Глава 0 - Предисловие

Чжунхуа вывел в свет двух молодых и многообещающих генералов, которые были такими же разными, как огонь и лёд.

Того, кто подобен льду, зовут Мо Си. Он холоден в общении и сдержан в своих желаниях. И холост до сих пор. Ставки на то, когда же Мо Си пожертвует своей девственностью, накопились достаточно, чтобы любой бедняк стал богачом за одну ночь.

Горячего, подобно огню, звали Гу Ман. Он известен своей теплотой, улыбчивостью и добротой к девушкам. Если бы ему приходилось платить каждый раз, когда он целовал девушку, то он, вероятно, потерял бы все свое состояние, сдав в ломбард даже свое нижнее белье.

Давным –давно, прежде, чем Гу Ман совершил измену, его посетила внезапная идея, и он взял самостоятельно составленную рукопись, побежав к Мо Си, чтобы тот написал критику.

В то время Мо Си заполнял документы, занимаясь военными делами, поэтому просто спросил Гу Мана:

«Что ты написал?»

«Записал все о городах, - с волнением ответил Гу Ман, - еда, опыт, описания путешествий по горам и рекам, пророчества войн и мелочи жизни».

Взявшись за кисть, Мо Си обмакнул ее в чернила, чтобы написать комментарии.

Гу Ман, со смехом, закончил:

«Еще я написал о тебе».

Мо Си вдруг насторожился и замер, уставившись на него взглядом.

«…… Что ты написал?»

Гу Ман искренне ответил:

«Правду о прошлых событиях нашей жизни».

«О каких событиях?»

Гу Ман взъерошил волосы, довольно неловко рассмеялся, и быстро сказал:

«Обо всех».

"..."

Мо Си больше ничего не говорил, на минуту впившись в него взглядом. Он опустил длинные ресницы, и бесчувственно, в верхней части страницы рукописи, прямо над заголовком, написал две строчки резким, печатным почерком:

Это запрещенная книга. Прочитавшие ее будут наказаны.

Глава 1 - Пятна

К вечеру, на границе Чжунхуа выпал мелкий снег, который, постепенно скапливаясь, оставил на земле покров абсолютно белого цвета. Колеса повозки минули случайных путников, оставляя ряд глубоких следов на снегу.

Рыночный торговец Ван Эрмацзы, продающий паровые лепешки, кричал во весь голос, отчего белый воздух пара выходил из его рта:

«Подходите! Паровые лепешки из печи!»

Дважды ударив по одной из сторон гонга*, висевшего у печки, он продолжал зазывать покупателей на дороге:

«В этом мире нет ничего толще, чем наши лепешки! Разве что лицо* Гу Мана! Подходите и покупайте! Подходите и покупайте!»

Прохожие прислушивались и тайком посмеивались.

Этот ларек с лепешками стоял вот уже 10 лет. Первые несколько лет у Ван Эрмацзы были другие выражения слов, которые он выкрикивал:

«Взгляните-посмотрите! Любимая еда генерала Гу – лепешка на пару! После неё станешь неотразим, как генерал Гу, и поднимешься на вершину!»

В самой гуще метели, не спеша, шел ряд военных в полной военной выправке. Подойдя, можно было увидеть того, кто их возглавлял. Это был молодой юноша, приблизительно 17-18 лет, в роскошно-расшитой меховой шапке из соболя. Его прелестное, нежное лицо было слегка скрыто толстым слоем мехового воротника, выглядя крайне лениво.

Этого молодого человека звали Юэ Чэньцин. Он служил в пограничной армии и был помощником генерала.

Этот человек обладал двумя способностями, недоступными для других. Он держался благопристойно, при этом, как бы говоря: «Даже если другие будут сердиться, я не буду, ведь если я заболею, кому от этого польза? К тому же, это тратит силы и портит душевное состояние». Юэ Чэньцин настолько глубоко разбирался в этом, что почти никогда еще не сердился по-настоящему. У него был самый дурной нрав среди высокопоставленных людей.

Однако второй его способностью было – создать для себя собственное удобство, крайне возможный комфорт, отчего он никогда не сидел, когда можно было лечь. Любимой фразой Юэ Чэньцина была: «Если сегодня есть вино, нужно немедленно его выпить. Но если завтра не будет еды, можно задарма поесть с братом». Поэтому этот  человек никогда не оставлял что-то хорошее на ночь. В тот же день допивал вино, и спал с женщиной прежде, чем  поговорить.

Относительно патруля… Главное развлечься, затем можно и приступить к обязанностям.

На северной границе было много рынков, где по большей части продавались шкуры животных, лекарственные травы, духовные камни и рабы, которые не очень-то занятны, однако тоже были неплохи для того, чтобы скоротать время армии в это холодное время года.

«Я заберу эту циветту!»*

«Сходи и купи моей тете перо с хвоста птицы».

«Продаваемый там рогач* отличного сорта, из него несомненно можно сделать хорошие лекарства, принеси 10 корзин!»

Он всю дорогу шел, раздавая указания своим сопровождающим купить крупные или мелкие товары, таким образом, совершенно забыв о своих обязанностях. Солдаты в смятении и тревоге посматривали на него, но ничего не смели сказать заместителю генерала.

Прогуливаясь, Юэ Чэньцин почувствовал голод и искал вокруг что-то съедобное, как вдруг услышал доносившийся издалека, сквозь ветер и снег, крик Ван Эрмацзы и глухой звук гонга.

«Продаются паровые лепешки! Лепешки, такие же толстые, как лицо Гу Мана! Подходите и посмотрите!»

Когда Юэ Чэньцин услышал этот способ продажи, уголки его рта дернулись, и он сказал:

«Ай-яй-яй! Этот человек так спокойно использует имя Гу Мана! Это просто невозможно! Это навлечет на тебя неприятности!»

Не в состоянии забыть об этом, он немедленно дал волю коню устремиться вперед, собираясь решительно сделать выговор. Но в этот момент до его носа донесся запах обгоревшей лепешки, в результате чего, Юэ Чэньцин проглотил вырвавшуюся брань вместе со своими слюнями.

Выговор сменился на другую фразу:

«Дайте одну лепешку».

«С удовольствием! Ван Эрмацзы отточенными движениями, щипцами вытащил из печки обгоревшую, желтую лепешку, упаковал в бумажный пакет и вручил гостю. «Вот, будьте осторожны, не обожгитесь. Эту лепешку обязательно нужно есть горячей!»

Юэ Чэньцин взял лепешку и вцепился в нее зубами. Золотая, хрустящая корочка брызнула маслом, пока юноша продолжал с жадностью ее поглощать.

Он не мог не восхититься:

«Действительно вкусно!»

«А как же! Я неповторим во всей Поднебесной!» Ван Эрмацзы самодовольно, с полным убеждением расхваливался: «Даже когда Гу Ман, в свои лучшие годы возвращался после сражений, все равно непременно приходил к моему ларьку, чтобы поесть 5-6 штук!»

Похваставшись, он с ворчанием добавил:

«Но если бы я знал, что Гу окажется предателем, я бы подмешал немного яда в лепешки, которые ему продавал, чтобы избавиться от таких людей до того, как стало слишком поздно!»

Юэ Чэньцин, продолжая жевать, сказал:

«Не неси подобный вздор в будущем. И эти твои зазывы, их тоже нужно срочно сменить».

Глаза Ван Эрмацзы расширились в удивлении:

«Уважаемый господин, почему?»

«Не важно, когда господин из армии говорит, вы должны просто послушать его». Юэ Чэньцин откусил еще один большой кусок лепешки, отчего его щеки раздулись: «Скоро мы будем вести войну со страной Ляо, и боюсь, что наша армия будет располагаться здесь в течение трех-пяти лет, но если ты будешь продолжать кричать о Гу Мане весь день…» Он криво усмехнулся, продолжая полушепотом: «А-я лучше не трогать больное место одного господина».

Некий господин, о котором говорил Юэ Чэньцин, естественно, был их генералом Мо Си.

Мо Си стал главой Сихэ по указу правителя, являясь потомком знатной семьи Мо, в которой было четыре генерала: сам Мо Си, его дед по материнской линии, дед по отцовской линии и биологический отец Мо Си. С такой сильной родословной было неудивительно, что Мо Си обладал чрезвычайно страшным, духовным талантом, а с учетом того, что позже он учился у самых суровых старейшин Дворца Культивации, сейчас он был генералом номер один в Чжунхуа.

А ему было всего двадцать восемь лет.

Его отец предупреждал его, что он должен «остудить темперамент, став похожим на клинок, держать свое слово, редко приходить к женщинам, и много работать». А потому, Мо Си никогда не позволял своим желаниям затмить разум. Можно было с уверенностью сказать, что за двадцать восемь лет своей работы он не совершил ни одной серьезной ошибки.

Не считая Гу Мана.

В его жизни, Гу Ман был подобен разлившимся по бумаге чернилам, грязи на снегу и пятну крови, которое падает на аккуратную и белую простыню мужчины.

- Он был пятном всей его жизни.

Ночью.

В пограничном лагере, ясный звук разрывал песчаную бурю. Голос актрисы плавно разнесся во все стороны, словно на морозе осталась душа покойника.

«….Если есть песни о любви и вине, не прекращайте учиться. Видь безжалостных насекомых тоже заботит любовь.…»*

Солдат возле лагеря генерала смотрел во все стороны, словно перепелка, как вдруг увидел высокую, черную фигуру, приближающуюся издалека.

«Это нехорошо!»

«Нехорошо, что? Ах».

В палатке, на сиденье генерала, Юэ Чэньцин поднял взгляд, зевнув, и спросил, подперев рукой подбородок.

«А-я! Уже какой час, заместитель генерала, вам нужно поторопиться и отправиться в оборону! Заканчивайте слушать пьесу».

«К чему такая спешка". Юэ Чэньцин лениво ответил: "Еще не так поздно, можно и послушать".

Он сказал актрисе, находящейся в палатке: "Не стойте на месте, продолжайте петь".

И тогда нежный голос устремился к облакам, а мелодия пьесы казалась тусклым шелком, зависшим в вышине:

«Страна выходит из тени. И ветер расцвел в уголках глаз. Ци Сюань говорил об остатках священных писаний. Спрашивая, когда восточный ветер унесет сон».

«А-йо, заместитель генерала Юэ, уважаемый заместитель генерала, разрешите им закончить пение», - солдат торопливо приблизился. «Что это за дела..?»

«Человеческая жизнь слишком коротка, нужно ловить миг удовольствия». – Юэ Чэньцин довольно грыз ноготь. «Иначе эта жизнь была бы чересчур безвкусна».

«Если устроенное вами представление увидит глава Сихэ, он снова разгневается».

«Глава Сихэ опять отсутствует, почему ты так напряжен?» Юэ Чэньцин расплылся в улыбке. «К тому же, этот глава Сихэ целыми днями выглядит несчастным, не ищет удовольствий и ничем не наслаждается. В своем возрасте, услышав мои сальные шуточки, этот красавец сердится. Я устал».

«Заместитель генерала», - солдат глядел с украдкой, чуть ли не плача. - «Говорите тише».

«М-гм? Зачем?»

«Так как… Потому что…», солдат искоса взглянул на щель в занавеси, которая, колыхаясь, ударялась друг о друга. «Потому что….»

Юэ Чэньцин недовольно схватил верхнее одеяние из меха главы Сихэ, обшитое серебром, и, смеясь, надел его.

«Вы что, испугались главу Сихэ? Почему вы заикаетесь от его упоминания?»

«Ах да, такой уж человек этот глава Сихэ.» Продолжил Юэ Чэньцин. «Он воздерживается от собственных желаний и вплетает армию к собственной скуке. Взгляните на нашу армию, здесь нет ни одной суки».

«В прочем, это правда, что из всех войск Чжунхуа, самое жалкое, именно войско главы Сихэ».

Хотя с подчиненными Сихэ никогда не обходились жестоко, однако описание Юэ Чэньцина было верным. Этот человек был угрюм и строг, и даже если он не приближался к красоте, то и не позволял низшим рангам искать удовольствия с проститутками.

Юэ Чэньцин посчитал это довольно забавным, но, сдержав улыбку, притворился серьезным:

«Этот человек действительно хорош, но чересчур контролирует свою похоть. Вот смотрите, он маниакально брезглив, чрезмерный диктатор, к тому же, ни капли не имеет вкуса. Поистине бесполезная трата такой привлекательной внешности…»

У солдата было выражение полнейшего несчастья на лице, когда он быстро сказал:

«Молодой Юэ, не говорите больше…»

Юэ Чэньцин не остановился, а напротив, ощутил огромное воодушевление:

«Посмотрите на себя, вы терпите это все, да? Хе-хе, пользуясь его отсутствием, я сниму запрет на сегодняшний вечер, и позволю вам, братья, переспать с любой проституткой. Давай устроим конкурс красоты! Я вручу награду той, что заслуживает!»

«Какую награду?»

Неожиданно раздался низкий, суровый, мужской голос. Палатка зашумела, и в нее вошел высокий мужчина в латах, украшенных серебром, похожим на иней.

Его военная форма была выделяющейся, плечи широкими, а талия узкой. В придачу, на его длинных ногах была надета пара черных, кожаных, армейских сапог. Когда он поднял взгляд, черты его лица оказались четкими, изящными, но взгляд оставался равнодушным и жестоким.

Этот человек – никто иной, как глава Сихэ – Мо Си, над которым как раз насмехался, веселясь, Юэ Чэньцин.

Почему Мо Си вдруг вернулся?!!

До этого, Юэ Чэньцин остолбенел, затем немедленно задрожал, поспешно цепляясь за меховой халат и заворачиваясь в него.

«Генерал Мо», - заместитель Юэ изобразил жалостливый вид. «Почему вы не сказали, что вернетесь раньше? Ой!»

Мо Си ощутил тошноту от его звонкого голоса, поэтому вызвал духовный меч, который тут же полоснул по щеке Юэ Чэньцина.

Юэ Чэньцин едва не подставил свою голову, но тут же поднялся с сиденья и шлепнулся на пол, на коленях подползая к мужчине и крепко прижимая руку к  щеке. Он недовольно продолжил:

«Глава Сихэ, как вы могли ударить человека?»

«Ты спрашиваешь меня, не ответив на мой вопрос. Каким образом в моей армии появились женщины?»

Мо Си мельком оглядел молчаливых певиц, и повернул голову, чтобы посмотреть на Юэ Чэньцина:

«Это ты их привел?»

Юэ Чэньцин попытался нерешительно объясниться, но встретившись взглядом с парой выразительных глаз, тут же испугался:

«Не будьте таким. Я слушал песню и только. Это популярная песня страны Личунь, не хотел бы глава Сихэ послушать отрывок…»

Выражение лица Мо Си было жестким и бесчувственным, когда он поспешно сказал:

«Мошенники. Вон отсюда».

К счастью, он не сказал: «обезглавить».

Юэ Чэньцин, все более всхлипывая, держался за колени, отползая к основанию кресла, и скорбно горевал:

«Ты такой бесчувственный и безжалостный. Я скажу своему отцу, что ты нехорошо относишься ко мне».

Мо Си бросил на него взгляд:

«Ты тоже проваливай».

Юэ Чэньцин: "......"

После того, как Юэ Чэньцин убрался восвояси, Мо Си остался в палатке один, наконец, почувствовав себя непринужденно. Он сел за стол, снял кожаные, чешуйчатые наручни и с натиском прижал длинные, белые пальцы к вискам, после чего медленно закрыл глаза. В мерцании свечей его лицо отличалось мертвенной бледностью и болезненной усталостью, а жестокость, которая проявлялась в его взгляде в обычное время, казалась более изможденной.

Он выглядел весьма взволнованно.

Незадолго до этого он получил конфиденциальное письмо из императорской столицы Чжунхуа, написанное собственноручно нынешним императором. Получив письмо, Мо Си ушел в себя, трижды его перечитывая, прежде чем окончательно удостоверился, что не ошибся в прочитанном.

Гу Мана вернут в Чжунхуа.

В настоящее время, полученное письмо находилось в подкладке его одежды, прижатое к тяжело и энергично стучащемуся сердцу, и согретое за пазухой мужчины, - Гу Ман возвращается в Чжунхуа, - это известие казалось терновником, колющим его грудь, - чересчур болезненно.

Он внезапно открыл глаза, и его длинные ноги, обутые в черные, кожаные сапоги, с грохотом опрокинули стол перед ним.

«Ва-а».

«А-йя, генерал Мо», - солдат, охраняющий палатку, спешно вытянулся, со страхом входя внутрь. - «Умерьте гнев, младший Юэ еще молод, вполне естественно, что он еще подшучивает, и склонен к флирту. Это вина подчиненных, мы не препятствовали его прослушиванию музыки, если хотите бранить или наказать, только спросите, не ухудшайте состояние своего тела….»

Мо Си мгновенно обернулся. В темноте, его взгляд горел пламенем и всполохами молний.

«Убирайся».

«…..»

«Запрещаю входить без моего согласия».

«Да….»

Занавес снова опустился. И внутри, и снаружи, воцарилась ужасающее безмолвие, прерываемое только шумом северного ветра и снега за пределами палатки, движением солдат вдалеке, скрипом сапог по снегу и ржанием лошадей, которые были Духовными Зверями батальона.

Мо Си впился взглядом на высушенные, яркие ягоды тутовника, лежащие на полу, которые были весьма похожи на головы, собранные собственными руками Гу Мана.

Он удивлялся, как у человека может хватить смелости вернуться после того, как он совершил столько пороков, проступков и ошибок, предал свою страну, своих собратьев, своих близких друзей, и теперь носил знамя плохой репутации с кровавым долгом и глубокой ненавистью.

Каким образом у Гу Мана хватало совести вернуться?

Мо Си минуту приходил в себя, через силу успокаивая чувства, а затем достал письмо, которое он перечитывал снова и снова. Изысканный почерк императора был написан в достойной для него манере:

“Дабы показать свое искреннее намерение о перемирии, они устранили с должности генерала и препроводят мятежника Гу Мана обратно.

Гу Ман был членом моей семьи и пользовался моим доверием, но вместо того, чтобы преданно послужить своей стране, он перешел на сторону врага и предал по собственным, эгоистичным причинам. За последние пять лет он разграбил множество городов своей родины, разрушил мир, расправился со своими бывшими друзьями, и бросил братьев и семью. Это преступление, которое нельзя простить.

Через десять дней Гу Ман вернется в город с повинной головой и огромной ненавистью, так что я не смогу вынести приговор в одиночку. Несмотря на то, как вы далеко, прошу главу Сихэ, как доверенного ближнего, не уклоняться от участия в принятии решения о его наказании.

Уповаю на то, что вы позаботитесь о себе.”

Мо Си надолго уставился на письмо, и вдруг холодно усмехнулся. Постепенно, на его лице возникло выражение страдания и ненависти.

Была ли причина продолжать жить такому низкому человеку, предавшему собственную родину и совершившему столь тяжкие преступления?

Его нужно было разорвать колесницами, сварить, четвертовать или забить до смерти –

Он заслужил смерть!

С глубокой ненавистью думал он.

Заслужил.

Однако рука, взявшаяся за кисть, остановилась на этом слове и задрожала, а сырая тушь растеклась по белому, шелковому полотну.

Неожиданно донесся тихий звук окарины.* Неизвестно, какой чертенок затосковал по дому, - но печаль разнеслась по всему батальону, заполняя унынием и морозом.

Взгляд Мо Си, наполненный темнотой, вмиг замерцал, наполняясь неясным светом, и, в конце концов, он выругался, бросая кисть, и запечатывая письмо, в ладони генерала внезапно вспыхнуло пламя, мгновенно превращая конверт в горстку пепла.

Остатки пепла, словно капли воды, закружились в воздухе, а глава Сихэ поднялся на ноги и выдохнул. Генерал создал из пепла бабочку, способную передать сообщение на расстояние в тысячу ли*.

«В свое время, Гу Ман был выдвинут моими подчиненными, но, несмотря на старания в службе, едва ли можно оправдать государственную измену. Что касается суда, считаю необходимым оградить себя от подозрений и не вмешиваться». Сделав паузу, он продолжил низким, неторопливым голосом. «С северной границы, Сихэ просит императора о мире».

Сказав это, он закончил, а духовная бабочка улетела.

Он наблюдал за исчезновением бабочки, думая про себя, что, наконец, это неясное недоразумение, длиной в долгие 10 лет закончится. Гу Ман погубил так много солдат, принес вред народу и обрек на страдания их души. Но теперь, когда заяц убит*, собака устранена и послана обратно, было странно, что дворец императора и остальные чиновники не хотели поторопиться отомстить врагу.

Ему осталось всего два года охранять границу, и, по-видимому, смертной казни Гу Мана он не увидит.

Он медленно закрыл глаза. Его лицо было лишено эмоций, но ногти глубоко вонзились в его ладони.

Все закончилось.

Старые друзья идут разными дорогами, и вернуться назад невозможно.

Ныне, пути мужчин снова пересеклись, но все вокруг уже не то.

Что это за чувства? Пожалуй, посторонним никогда их не понять.

В этой опустевшей палатке, лицо Мо Си выглядело утомленным.

В конце концов, ему все равно не удалось бы спасти Гу Мана.

Соперники, противники, враги.

В будущем, именно так опишут их отношения в исторических записях.

Вероятно, кроме их самих, больше никто в мире не узнает эту крайне грязную, но очень обольстительную тайну.

Эти двое непримиримых противников цеплялись друг в друга не на жизнь, а на смерть.

И зашли слишком далеко, упав в постель.

Именно.

В прошлом, много лет назад, воздержанный глава Сихэ, крепко держал Гу Мана и бесчеловечно приминал к кровати, вторгаясь в него. Весьма осмотрительный и черствый мужчина нагромождался сверху, на Гу Мана, натягивая на себя, пока капли пота стекали по его груди и другой отражался в его зрачках.

А что на счет сильнейшего Гу Мана, купающегося в пожаре войны?

Тогда Гу Ман проливал слезы в постели главы Сихэ, открывая тонкие и мягкие губы, и умоляя генерала Мо, потворствуя крепкому оружию Мо Си, и оставляя темные, фиолетовые следы с кровоподтеками.

Сейчас они – враги, чья ненависть настолько глубока, что ей суждено разрешиться только смертью.

Но до этого, они еще не ходили по этому пути.

Эти молодые люди слишком страстно переплетались друг с другом.

Так или иначе, любили и вожделели. И были неразлучны.

*Гонг – медный, ударный, музыкальный инструмент в виде диска.

*идиома – у человека толстое лицо – отсутствует совесть

*Циве́ты, или виверры, — род хищных млекопитающих из семейства виверровых.

*Рогач песчаный, устели-поле — род однолетних травянистых растений семейства Амарантовые. Вильчато-ветвистые травы высотой от 5 до 30 см, формирующие подушки шаровидной формы, с линейными или линейно-ланцетными листьями, снабжённые заострёнными концами, прочными и колючими.

*Нань Кэцзи – пьеса, написанная драматургом Тан Сяньцзу во времена династии Мин.

*Окарина – духовой, музыкальный инструмент(свистулька)

*Тысяча ли – очень долгий путь, далекое расстояние.

*Когда заяц убит, из собаки варят похлебку – идиома, означающая уничтожить за ненадобностью.

Глава 2 - Стриптиз от сексуального Гу Мана у всех на виду

Вскоре после того, как Мо Си получил секретное письмо из императорской столицы, император Чжунхуа обнародовал вести о скором возвращении Гу Мана, одновременно огласив метод его наказания –

Его передадут в полное подчинение Ваншу.

Информация стремительно облетела весь Чжунхуа, а на третий день, даже многочисленная армия Мо Си на северной границе, уже знала об этом деле.

Войско северной границы вспыхнуло гневом.

Внешне, на их лицах можно было прочесть все такое же выражение холода и умиротворения, но при наступлении перерыва на постах, едва ли не все обсуждали обстоятельства этого дела. Мо Си наблюдал за ними, но не контролировал, исключая особенные случаи.

Он чувствовал, что их гнев вполне естественен - ведь предшественником северной армии была непобедимая армия семьи Гу. Большинство солдат в армии провели всю жизнь рядом с Гу Маном. Они, несомненно, когда-то давно были верны ему до самой смерти и искренне поддерживали своего командира Гу Мана, даже несмотря на то, что в то время он назвал их "Армия ублюдков".

Это не было всего лишь шуткой. До того, как Мо Си перенял этот пост, записи личных составов армии было записаны так:

Ублюдочный солдат армии Лю Дачжуан

Ублюдочный командир пятка Чжанда Янь

…….

И так далее.

Командир армии «Ублюдочный Гу Ман».

Как правило, войско с таким неприятным названием должно было стать таким, что никто не захотел бы туда вступить. Но этого не было. Гу Ман в то время был самым известным генералом в военных действиях Чжунхуа, а у большинства известных генералов были свои ограничения, связи и полки.

Однако Гу Ман не был таким. Он родился рабом и был круглой сиротой, без каких-либо привязанностей, репутации, и страха смерти.

Если бы все генералы Чжунхуа встали в ряд, то телосложение Гу Мана не было бы самым крепким, но именно его тело было бы покрыто самым большим количеством шрамов.

Он был хищным зверем священного, императорского алтаря.

В то время заместитель Гу Мана всегда смотрел на его раны с укором: "Почему вы, генерал, всегда мчитесь на первую линию фронта и не умеете уклоняться?"

В таких случаях Гу Ман улыбался, его глаза были яркими, губы очень мягкими, а голос был подобен шелковому атласу, когда он отвечал сердитому товарищу:

«Длинные ноги чересчур быстро бегут, вынуждая меня».

Пока он находился на поле боя, казалось, что там были не только холод и кровь, но и смех, наполненный сладостью.

Он знал каждого своего брата по оружию, и часто, после сражений водил монахов батальона в маленькие деревни и города, чтобы повеселиться и выпить, иногда сталкиваясь с жителями, которые просили неимоверно высокую цену за мясо и алкоголь.

В конце концов, он во весь голос кричал:

«Хорошо поешьте и выпейте, наполняйте свои желудки! Вы все мои драгоценные дети, которых я ценю всей душой, поэтому если вам не хватит военного содержания чтобы заплатить, ваш отец может предложить какие-то другие вещи!»

Гу Ман был верен своему слову, и однажды он снял свою военную одежду и доспехи, сбросив их в лавку, в обмен на вино, отчего солдаты-босяки со смехом подшучивали:

«Генерал Гу, мы хотим еще говядины, у вас есть еще что-нибудь снять?»

К тому времени он уже был одет в одно белоснежное, нижнее одеяние, но улыбнулся и кивнул им:

«Подождите».

«Ни за что! Генерал Гу, вы же не собираетесь заложить свое белье?»

«Они ничего не стоят».

Гу Ман не собирался быть трусом, но у него уже ничего не осталось, поэтому он подошел к изумленной и развеселившейся толпе и, воспользовавшись случаем, поцеловал в щеку симпатичную вдову, торгующую вином.

Солдаты вдруг замолчали, а вдова замерла, отчего вино из кувшина в ее руках закапало на землю, а через мгновение она среагировала, и стала гнать Гу Мана ковшом –

«Легкомысленный бесстыдник! Я же старуха!»

Все громко захохотали.

Вдова гоняла Гу Мана по ларьку, под смех и посвистывания, пока он умолял пощадить его:

«Правда! Искренне! У вас прекрасная внешность! Вы прекрасны!»

«Я знаю, что я красивая! Ты тоже красивый мальчик! Но ты не слишком бесстыден, чтобы прийти ночью одному за моим ароматом, не так ли? Тебе приходится делать это на глазах у стольких людей! Ты такой дурак!»

Оживленный сластолюбец, завоевав расположение, по-прежнему кричал:

«Да, да, да, я приду к тебе завтра вечером или останусь сегодня, лишь бы нас вознаградили еще двумя фунтами говядины, пожалуйста, добрая барышня».

«Фу! Ты трижды просил у меня говядину взаймы с тех пор, как вы разбили здесь лагерь, и сейчас это уже четвертый раз! Каждый раз, когда ты говоришь, что пригласишь меня на свидание, ты лжешь!»

Вдова закричала, ее маленький кулак ударил по гравировальной доске, отчего последняя покрылась трещинами.

Солдаты смеялись до упаду. Однако, несмотря на все разговоры, Гу Ман все же использовал свою привлекательную внешность и обещание "я позову тебя завтра", чтобы получить от вдовы еще около полутора килограмма говядины с соевой подливой для своих солдат.

«Генерал Гу, вы действительно можете морочить голову людям......»

«Само собой». Гу Ман с весьма довольным видом, почти плыл, покачиваясь в праздной походке: «Я был среди десяти тысяч цветов, не касающихся меня, и обо мне слышала вся Поднебесная*».

С таким генералом, неудивительно, что некоторые молодые люди в то время делали смелое заявление: «Даже если бы они назывались Хуёвая Армия, даже если бы они назывались Проститутошная Армия Восьмерок, я бы вступил в армию, и с оружием последовал за генералом Гу!»

Тогда друг рядом с ним говорил с отвращением: «О, твое чтение книг мудрецов было напрасным, раз ты стал таким вульгарным».

«Тогда как ты сможешь сказать это в пределах благовоспитанности?»

«Вместо того, чтобы называться Хуёвой Восьмеркой, думаю, тебе следует носить имя упавшего орудия генерала, что означает: «остановить сражение и починить оружие».

Юноша изумленно ахнул и воскликнул: "Красивое имя, мне оно нравится".

«...... Ты не можешь, я просто сказал это мимоходом, кому сейчас понравится такое название, как "упавшее орудие", не кажется ли тебе, что произносить его неловко? Не верю, что ты пытаешься подлизаться, словно псина».

Молодой человек рассмеялся и сказал:

«Каких только нет чудес в Поднебесной, если сейчас нет, это не значит, что не будет потом».

К счастью, Гу Ман не слышал этих замечаний, иначе, кто знает, может быть, он изменил бы свое имя на "Гу Ман, командир армии упавшего орудия", и все солдаты под его командованием тоже пострадали бы.

Война действительно сурова, но только такой маленький безумец, как Гу Ман, будет с ней шутить. Он не только придумал имя "Армии ублюдков", но и сам нарисовал знамя - бирюзовое, похожее на черепаху,* с маленьким ярким хвостом. Он произнес заклинание на знамя и заставил черепаху реветь каждую палочку ладана: "Ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок!

Это было, мягко говоря, очень стыдно.

В первый раз, когда он пошел на войну с этим флагом, это до смерти рассмешило вражеского генерала, но через полдня армию противника, состоящую из 100 000 культиваторов, преследовала армия королевского ублюдка Гу Мана, заставляя их взывать о помощи. После этой битвы, Гу Ман участвовал еще во многих сражениях, больших и малых, но каждый раз побеждал.

В результате этого, в те годы, когда он был лидером, страны, противостоящие Чжунхуа, боялись знамени черепахи, и последнее, что хотели увидеть эти соперничающие культиваторы, было - маленькое черепашье знамя, поднятое на дымном поле, и маршал Гу, выезжающий на своем коне, прочищающий горло для достойного объявления своей фамилии.

«Гм, привет, братья. Ваш покорный слуга, ублюдок - Гу Ман, генерал ублюдочной армии. Я пришел, чтобы получить наставление у уважаемого брата превосходному мастерству»0.

Было достаточно позорно, что он не смог победить этого молодого монаха, но еще более позорным было то, что он должен был с рыданиями докладывать своему государю:

«Охххх, я действительно некомпетентен, я даже не могу сражаться против королевской восьмерки!»

Это был кошмар.

Для солдат Чжунхуа, Гу Ман был очаровательным человеком, несмотря на его озорство и безрассудство. В те времена многие почитали его, а некоторые даже приняли за основу софистическую теорию Гу Мана о том, что "дешевые имена хороши для жизни", и многие дети, родившиеся в то время, к сожалению, получили от родителей презрительные имена.

Чу Крепкий Член

Сюэ Натурал

Цзян Больные Яйца

Поэтому первое, что сделал генерал Мо, возглавив Восьмую армию короля, это изменил название проклятой армии.

Он никогда бы не допустил, чтобы в его военном досье было написано: "Мо Си, генерал ублочной королевской армии". Ни за что!

Так королевская восьмерка была переименована в Северную армию и передана под командование Мо Си, и эта черная шутка, не поддавшаяся ни крови, ни дыму, исчезла так же стремительно, как и героическая репутация Гу Мана.

А те маленькие черепашки, которые кричали и шипели "Ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок, ублюдок", были как нелепая шутка в отражении воды, которую больше никогда не увидеть.

Все снова стало торжественным; не будет ни цветов, ни меда, ни попыток вспомнить даже самое незначительное имя, никто не будет вести генералов в бой, чтобы избавиться от их тяжелых рубашек ради мутного вина.

Война возобновилась с абсолютным хладнокровием и жестокостью.

И зима уже давно наступила.

Возможно, именно по этой причине, хотя сегодня большинство людей в Северной армии ненавидели Гу Мана, при его упоминании, их эмоции были не совсем такими, как у обычных людей.

Особенно у тех ветеранов "Восьмой армии короля", которые сражались бок о бок с генералом Гу. Всякий раз, когда они видели имя Гу Мана, их глаза тут же мутнели от воспоминаний прошлого.

«Увы, как неожиданно, что он оказался в таком состоянии».

«Известно, что Ваншу цзюнь жестокий чиновник, и я боюсь, что государя ждут плохие времена, когда он предоставит Гу Мана в его распоряжение».

«Он определенно уже мертв и похоронен.....»

Насильника не обязательно не любить, но предатель должен быть наказан всеми. Только когда ветераны батальона собирались вместе, они говорили о тех вещах, которые не имели ничего общего с "ненавистью".

В конце беседы, некоторые из старичков вдруг разочаровывались:

«Увы, какой хороший человек.... Если бы тогда этого не случилось, он бы не...».

«Шшш! Говорите тише! Как ты смеешь вспоминать эту старую историю, ты же не собираешься умирать!»

Ветеран вынырнул из своих мыслей, и когда он подумал о том, что только что чуть не сказал, опьянение тут же рассеялось из его взгляда, и он не мог не поморщиться.

Солдат рядом с ним все еще напоминал ему:

«Теперь мы работаем под началом генерала Мо, а человек, которого генерал Мо ненавидит больше всего, это Гу Ман. Ты не знаешь его характер, если он действительно услышит об этом, ты и я окажемся в беде сегодня же вечером!"

«Увы, увы, ты прав, посмотри на меня, эта выпивка сбивает с толку.....»

Сидевшие вокруг костра солдаты молчали, безучастно глядя на пламя, каждый о чем-то думал. Только спустя долгое время один из них вздохнул и сказал:

«Но ведь люди меняются, не так ли? Можно только сказать, что это судьба генерала Гу».

«Сколько лет прошло, почему ты до сих пор называешь его генералом Гу?»

«А, да, Гу Ман, Гу Ман».

В сумерках, на границе повисло безмолвие, костер трещал и вспыхивал каскадом золота, более ослепительным, чем свет звезд.

Слегка опьяневший ветеран лежал на земле, подложив руку под голову, и, когда он посмотрел на небо, где сияла Фиолетовая звезда,* в горле у него завязался узел, и он издал ворчание, которое мог слышать только он:

«Увы, если честно, тогда я пошел в армию из-за Гу Мана. Я даже пил с ним у костра, и в разговоре с ним не было ни одной заминки. Я...... смотрел на него и улыбался, и думал: "Если однажды я смогу умереть в бою за него, это будет хорошая смерть". Кто бы мог подумать, что в конце концов он действительно окажется......»

Он не мог поверить в такую судьбу.

Хищные птицы исчезли, рога спрятались.

Воспользовавшись Гу Маном, вражеская страна отправила его обратно в Чжунхуа для предложения о перемирии. Этот человек, наконец, прошел через все взлеты и падения, увидел все ветра и луны, но раз он совершил ошибку и стал предателем, у него не осталось сожалений, и не было пути назад.

Так что же это значит – наложить на себя ненужное ограничение? Что значит делать больше, чем одно дело?

Но опять же, хотя его судьба была трагичной, он также был виноват, и ему было больно находиться в этой неприятной ситуации. Некоторое время, почти все в Чжунхуа ждали, чем же закончится дело Гу Мана.

Будет закидан камнями, подвергнется линчи, отправится на суп, или будет расчленен лошадьми? Даже маленькая, желтоволосая девочка, которая только научилась говорить, знала, что нужно загибать свой маленький, мягкий язычок и туманно повторять вслед за взрослыми:

«Зачем говорить о том, кто погряз в грязи».

Так и прибыл Гу Ман, бывший героический полководец королевства Чжунхуа и суровый враг Мо Си. Этот легендарный человек когда-то был известен как "Божий зверь".

Окончательно оправдав свое имя, он стал – «грязью».

*Стихотворение династии Тан – автора Ли Бо

*Рисунок черепахи в сленге – хуй.

*Фиолетовая Звезда – Звезда Плейона, из созвездия Тельца.

Глава 3 - Старая вражда

В мгновение ока, минуло два года с тех пор, как армия тогда разместилась у северной границы.

На берегу, 100-тысячная армия разбивала лагерь на ночь, а завтра им предстоял еще один день пути, чтобы вернуться домой, в лучшей одежде и запасенной едой. Солдаты поставили горшки для приготовления риса, вода реки светилась в лучах заходящего солнца, освещая духовных зверей, отдыхающих на ее берегах, и людей, купающихся на мелководье, в свежей воде.

«Эй, потри мне спину. Завтра я поеду домой и выставлю себя грязной обезьяной. Моя мама отругает меня до смерти».

«Брат, позже побрей мне лицо, я не могу сам хорошо побриться».

Группа людей, сидящих друг напротив друга на мелководье, смеялись и хохотали, желая каждому из них добра.

Когда сыновья возвращались из странствия, в мечтах матерей они должны исполнить свой сыновний долг и жениться. И у каждого были свои надежды.

Изучив всю армию вдоль и поперек, вероятно, только Мо Си нечего было ожидать.

Его родители умерли, у него не было ни жены, ни наложницы. Вся империя Чжунхуа ожидала его возвращения, зажигая тысячи огней, но в его доме не было зажжено ни единой свечи для него самого.

Поэтому в его глазах не было теплоты, лишь тоскливые отголоски последних нескольких лет войны.

«Глава Сихэ, вернувшись завтра в город, вы сможете снова увидеть дочь императора, Мэн Цзэ». Юэ Чэньцин, который закончил купаться, вышел из воды, и, увидев Мо Си, сказал с улыбкой: «Я хочу поднять тост за нашу небольшую разлуку и победы...»

«Если хочешь, чтобы я вышвырнул тебя обратно в реку, продолжай говорить».

Юэ Чэньцин заткнулся и почтительно поклонился Мо Си: «...Генерал Мо, я думаю что вы, вероятно, сможете стать Буддой в этой жизни».

Мо Си не обратил на него внимания и стоял у реки, глядя на далекие горы с их холодным очарованием.

В течение этих двух лет службы на границе он не возвращался домой вот уже тысячу дней и ночей, действительно не зная, как дела у принцессы Мэн Цзэ.

И у Гу Мана…

Взгляд Мо Си слегка потемнел.

Два года назад Гу Ман был отправлен в их столицу в качестве подарка от государства Ляо для проведения мирных переговоров, но при его въезде в город вспыхнули беспорядки.

«Хахахаха, как только ворота открылись и вошла сопровождающая сторона, мы все были ошарашены, увидев, как выглядит знаменитый генерал Гу».

«Это было великолепно! Это была та сцена, которую я запомню на всю жизнь!»

Что именно это была за сцена, Мо Си было неясно, он понял только то, что с костями и телом Гу Мана, похоже, были какие-то проблемы.

Но что именно означало "какие-то проблемы"?

У него не хватает руки или ноги? Он ослеп или нем?

Он не знал этого.

Он был не в том положении, чтобы вникать в эти вопросы. Более того, он был настолько хладнокровен, что солдаты благоговели перед ним, как только он появлялся, а те культиваторы, что продолжали тараторить, вмиг замолкали и отдавали ему честь в самой дисциплинарной манере: «Генерал Мо».

Мо Си ничего не мог сказать, поэтому просто кивнул, постоял некоторое время, а затем ушел, как и всегда – чистый и холодный.

Юэ Чэньцин несколько раз пытался что-то пробормотать ему на ухо, но речь Юэ Чэньцина всегда была фальшивой. Содержание его десяти речей отличалось с каждым разом. Как и всегда, Мо Си был молчалив и замкнут, он никогда не проявлял инициативы, чтобы спросить, так что теперь он все еще не знал, что с Гу Маном. Какова же сейчас ситуация.

Все, что он знал, это то, что Гу Ман не умер.

И этого было вполне достаточно.

Ночью, Мо Си был один в палатке, слушая завывание ветра и щебетание птиц снаружи, и не мог уснуть.

В предыдущих походах он был, в основном, с Гу Маном. Даже если они не отправлялись вместе, каждый раз, когда он возвращался, Гу Ман приезжал, чтобы подождать его за городом.

Он не мог перестать думать о прошлом. Как все дошло до такого состояния?

На самом деле, теперь, когда он думал об этом, то понимал, что все уже давно было предрешено.

но у этого раба были доспехи и амбиции в груди.

Когда он впервые встретил Гу Мана, тот был еще рабом, но у этого раба уже была целая броня и амбиции в груди.

Гу Ман всегда хотел сделать что-то большее.

после похорон старого лорда новый монарх не воспринял всерьез Гу Мана, который был из “низкого” происхождения.

Хотя старый правитель из высшей родословной и сжалился над его талантом, и сделал для него исключение, чтобы дать ему крупную должность, после его похорон, новый правитель был не слишком высокого мнения о Гу Мане, который был "низкого происхождения".

Он относился к нему с подозрением, сомневался в нем и урезал его силу.

Он сделал даже то, чего Гу Ман больше не мог стерпеть.

Мо Си собственными глазами наблюдал, как тот падает в пропасть.

Когда-то он давал Гу Ману советы, как близкий друг, а однажды поссорился с ним, как с сослуживцем. В то время они оба работали в военном бюро, и Гу Ман был настолько подавлен, что целыми днями прогуливал работу. Когда Мо Си нашел его, тот слушал музыку и пил в борделе, отдыхая на мягких коленях танцовщицы. Когда он увидел приближающегося Мо Си, он прикрыл свои яркие, словно звезды, глаза и вновь посмотрел на него с улыбкой, говоря: "Глава Сихэ, вот вы и пришли".

Мо Си был взбешен. Он хлопнул дверью, широкими шагами вошел в комнату и, под всеобщее восклицание, отвесил Гу Ману пощечину, отвечая: «Ты так и собираешься просрать всю свою гребаную жизнь?»

Гу Ман был пьян, с улыбкой обнял его за шею и ласково спросил: «Да, Великий глава Мо, ты хочешь просрать ее вместе со мной?»

«Проваливай!»

Гу Ман громко рассмеялся.

И сказал: «Это не имеет значения, в конце концов, ты ученый, а я раб».

Я знаю, ты считаешь меня грязным.

Я также знаю, что независимо от того, как усердно работает эта армия под моим началом, сколько бы крови не было пролито и сколько людей убито, это не стоит и упоминания в глазах нынешнего императора. Мы недостойны практиковать Дхарму, но именно мы вынуждены это делать, несмотря на наше низкое происхождение.

Позже, император отослал Гу Мана из столицы, но тот так и не вернулся, чтобы вернуться к своим обязанностям.

Считали, что он погиб из-за несчастного случая, и многие девушки, в то время обожавшие его, плакали и горевали о нем.

Однако однажды, с передовой внезапно пришло военное донесение о том, что Гу Мана видели в строю Ляо.

Гу Ман перешел на сторону врага.

Скандал разошелся по всему Чжунхуа, словно лесной пожар, всеобщий гнев разгорался в сердце каждого, и только сердце Мо Си, казалось, замерло.

Он не верил в это.

Он ни секунды не верил в это. Пока не увидел собственными глазами.

Это было на туманном, бледном и огромном озере Дунгтинху, где бок о бок сражались могучие, водяные звери. Тактика войска Ляо была настолько знакомой, что он оказался в расстроенных чувствах - он уже видел этот дьявольский, коварный и смертоносный стиль битвы бесчисленное количество раз.

В мутной, как будто песочной проекции Гу Мана прошлых лет, в славных битвах Восьмой Армии.

Мо Си и главный генерал, руководивший армией в то время, сказали, что все они должны отступить и прекратить сражаться. В противном случае, весь фронт сегодня же будет похоронен на дне озера.

«Ты не противник Гу Ману».

Глава-командующий, однако, не слушал: «Гу Ман – ничтожество. Отродье, с кровью ничтожного раба, и как я, чистокровный, божественный потомок, все еще не могу быть ему противником?!»

Старый дворянин с длинной, седой бородой выглядел высокомерно, и он не воспринимал Гу Мана всерьез.

Так война вспыхнула по всей земле.

Впервые, императорская армия, которая до этого, под командованием Гу Мана была непобедима и в сотне сражений, рухнула перед военными кораблями страны Ляо. Одна за другой, духовные лодки взрывались, а со дна озера вскакивали водяные демоны-звери, чтобы укусить и убить культиваторов. Огонь опалил небо докрасна, и кровь отразилась в воде.

Среди волны жалобных стенаний поражения и боли, Мо Си прибыл на главный корабль Ляо в одиночку, с одним лишь императорским мечом.

Огонь горел, и черный дым продолжал подниматься вверх. Королевство Ляо - страна демонов-культиваторов, их заклинания ядовиты и злобны, и сотни из них хотели напасть и убить Мо Си...

«Прекратите все это».

Раздался знакомый голос. Изнутри каюты корабля, из мрака вынырнула фигура.

Он снова увидел Гу Мана.

У Гу Мана был загоревший цвет лица и более крепкое телосложение, чем раньше, но его глаза не изменились, они были все такими же, черными и блестящими, будто он мог увидеть насквозь все уловки мира. Он был обнажен, его тонкая талия была обмотана бинтами в несколько слоев, на плечах у него был черный плащ, а на лбу небрежно повязан окровавленный пояс – он был сорван с головы павшего солдата императорской дивизии Чжунхуа.

Он облокотился на борт корабля, прищурился, а затем улыбнулся: «Глава Сихэ, прошло много времени с нашей встречи».

Соленый ветер заволновался.

Мо Янь наконец-то встретил этого предателя лицом к лицу. Этого мятежника.

Как это возможно?

Когда-то тот считал, что Ляо – это страна, которая помешана на крайней жестокости, войне и боевых искусствах. Гу Ман, по своей природе, был чист и добр, поэтому, даже если бы он покинул Чжунхуа, ему не следовало идти на территорию страны Ляо.

Но теперь…

Он закрыл глаза, в его горле свернулся узел, отчего ему потребовалось некоторое время, после чего он выплюнул два слова: «Гу Ман.....»

«Да?»

Голос Мо Си был тихим, но в нем чувствовалась какая-то подавленная дрожь: «...ты просто запутался».

Гу Ман улыбнулся в яростном свете пламени, и черные волосы, спадающие на его лицо, слегка колыхнулись. Он в нахальном жесте развел ладони: «А что не так?»

«......»

«Я думаю, что это довольно хорошо, страна Ляо полна талантов. Даже если культивируемая демоническая практика неправедна, она справедлива для всех».

Сказал Гу Ман, указывая жестом на пояс с золотой каймой на синем фоне, у себя на лбу.

«Независимо от того, сколько бы раз не родился, не умер и какую бы славу ни снискал, я никогда не смогу получить такой поясок чистокровного дворянина. Тебе знаком такой вид истощения?»

Гу Ман улыбнулся.

«Я не в восторге от этого».

Мо Си сердито сказал: «Это пояс Хун, только для сыновей-мучеников, погибших во имя своих предков, сними его!»

Гу Ман с интересом прикоснулся к окровавленной, шелковой ленте: «Неужели? Его носил очень молодой культиватор. Мои люди ножом отрезали ему голову ножом, и я подумал, что этот пояс качественно сделан, красив и изыскан. Жалко было бы надевать его на голову мертвеца, поэтому я использовал его, чтобы поиграться. Что, ты тоже хочешь?»

Он сверкнул злой улыбкой: «У тебя самого должен быть такой, чего ты за мой хватаешься?»

Почти трясясь от ярости, Мо Си сурово сказал: «Сними его!»

Гу Ман был мил, но его тон стал очень опасным: «Глава Сихэ, будь вежлив, ты совсем одинок в этой осаде. Ты действительно думаешь, что я вспомню о прежних чувствах и не посмею убить тебя?»

Черный демонический штык, окутанный черным туманом, собрался в его руке.

Гу Ман сказал: «Сегодня, озеро Дунгтингху похоронило почти все передовые армии вашей страны. Мо Си, хотя ты и удивителен, в конце концов, ты генерал, и не можешь осадить этого старого дворянина, который настолько глуп, что плюется кровью. Теперь, когда погибло так много людей, из-за того, что он не пришел просить о пощаде, ты в опасности.”

«……»

Гу Ман улыбнулся и сказал: «Вы хотите похоронить солдат Чжунхуа, погибших в бою?»

Мо Си ничего не ответил, замолчав на мгновение, и направился к нему.

«............»

Боевые сапоги ступали по залитой кровью палубе, оставляя пятнистые следы. Мо Си, наконец, заговорил: «Гу Ман. Я знаю, что Чжунхуа у тебя в долгу, и я тоже у тебя в долгу».

“Ты слишком много сделал для меня, поэтому сегодня я не буду с тобой сражаться.”

Гу Ман усмехнулся: “Ты должен попробовать”.

«Ты спросил меня, хочу ли я похоронить солдат, погибших сегодня в бою..... Если я умру, и смогу обменять это на то, чтобы ты покинул страну Ляо». - Сделав еще один шаг, - «Тогда ладно. Моя жизнь для тебя».

Гу Ман перестал улыбаться, уставившись на него черными глазами: «...Я действительно убью тебя».

«......» Мо Куэн ничего не сказал на это, только посмотрел на лоб Гу Мана, где были пятна крови на сине-золотом, шелковом поясе, прежде чем его глаза медленно опустились к лицу Гу Мана: «Тогда убей. После этого. Не забудь оглянуться назад».

Это был последняя попытка, когда Мо Си пытался поймать его.

Белый орел пролетел над мачтой, и сверкнул штык.——

Раздался глухой стук.

Из раны хлынула кровь.

Холодное лезвие пронзило сердце насквозь – внезапно яростно и злобно разорвав!

«Я же сказал, что убью тебя».

Штык все еще был в окровавленной плоти Мо Си. Гу Ман помолчал немного, и вдруг, скривив губы, усмехнулся: «Кто ты такой, чтобы ставить мне условия? Неужели думаешь, я почувствую вину и оглянусь, если ты умрешь? Не говори глупостей!»

Он наклонил голову, посмотрел вниз и вздохнул: “Когда ты из генерала становишься солдатом, ты не можешь слишком ностальгировать по своим старым чувствам, если ты родился человеком.”

Сказав это, он медленно наклонился, опустился на одно колено, неторопливо положил локоть на колено и, держа окровавленный штык в другой руке, с усмешкой, медленно вытащил его.

Повсюду разбрызгалась кровь!

Гу Ман прижал к нему кончик окровавленного штыка и поднял лицо Мо Си.

«Не думай, что я не знаю, что именно ты задумал. Глава Сихэ, дело не в том, что ты действительно не хочешь со мной сразиться. Ты знаешь, что у тебя нет шансов на победу, поэтому ты и готов обменять свою жизнь на мою совесть».

Отворот медленно окрасился в ярко-красный цвет, и в этот момент Мо даже не почувствовал боли.

Он чувствовал только холод.

Действительно холодно……

Он закрыл глаза.

Это не так.

Если бы я мог, я бы никогда и не подумал о сражении с тобой.

Когда-то свет, что ты отдал, тепло что было отдано тобой, и вся кровь, текущая в моем сердце, были от тебя.

Без тебя меня бы сегодня здесь не было.

Гу Ман равнодушно сказал: «Мне жаль, что я разочаровал тебя».

«......»

«Мо Си. Если бы я был на твоем месте и оказался сегодня в таком отчаянном положении, я бы скорее поставил на то, чтобы погибнуть вместе, чем поступил бы как ты и наивно убеждал своего противника повернуть назад».

«Мы с тобой братья, и это последнее, чему я могу тебя научить».

Последнее, что запомнил Мо Си перед тем, как потерять сознание, было то, что культиватор из Ляо на мече перелетел через воду и резко закричал: «Генерал Гу, на северо-востоке подкрепление, армия культиваторов-медиков из Мэнцзе, смотрите...»

Не успел он договорить, как Мо Куен уже не мог держаться на ногах и, наклонившись вперед, рухнул на залитую кровью палубу.

В этой кровавой битве Чжунхуа подтвердил, что мятежный генерал Гу Ман переметнулся на сторону страны Ляо и работает на самую темную страну континента Кюсю. Старый командир и военачальник допустили ошибку, и армия понесла тяжелые потери. Из 10 000 военных, в живых осталось менее 100, а Мо Си несколько дней пролежал на больничной койке без сознания, прежде чем очнулся.

Гу Ман ударил его ножом в грудь, но не остановился на этом и повернул обратно к берегу.

Согласно словам, которые Гу Ман произнес давным-давно – до того, как покинул столицу...

«Мо Си, путь наверх для меня закрыт, и мне некуда идти, кроме как ощупью пробираться в ад».

Закончив говорить, он попросил у официанта кувшин вина.

Захлопнув печать, Гу Ман с улыбкой налил полный стакан, один для себя и один для Мо Си.

"Первое, что тебе нужно сделать, это купить еще один напиток, а твой брат Гу Манг отныне будет плохим парнем".

"Когда чаши и лампы соприкоснулись, хмель вина брызнул, глаза Гу Манга загорелись: "Я куплю тебе еще выпить. Твой брат Гу Манг отныне будет плохим парнем.”

В это время Мо Си все еще качал головой и думал, что тот был слишком нескромен, говоря так, будто разыгрывал его.

Этот брат, которого он знал столько лет, был настолько мягкосердечным, что не хотел даже затоптать муравья до смерти, как такой невинный ребенок стать плохим человеком?

Каков результат? Люди этого ребенка убили его солдат.

Этот невинный ребенок сам чуть не убил его.

«К счастью, принцесса Мэн Цзэ прибыла вовремя, чтобы спасти вас. Этот штык – божественное оружие страны Ляо, которое было окроплено закаленным демоническим ядом. Если бы не своевременная помощь, боюсь, ты бы не справился. У вас останется шрам на груди, и вам показан полный покой на несколько месяцев, чтобы восстановиться......»

Мо Си не слушал, что говорил ему в спину культиватор медицины, он смотрел вниз, на бинты, обмотанные вокруг его груди, гниющая плоть была вырезана, но вместе с ней, из кровавой грудной полости, было вырвано что-то еще, заставляя его чувствовать пустоту, боль, обиду и ненависть.

Только позже, Гу Ман был вознагражден за свои злодеяния и отправлен обратно, в старую столицу.

Мо Си чувствовал, что шрам на его груди наконец перестал кровоточить.

Но все равно было больно.

Спустя много лет, в ночь перед возвращением северной армии к императорскому двору, Мо Си, не в силах заснуть, сидел один в своей палатке, подперев пальцами лоб, и бессознательно тер кончиками пальцев немного влажные глаза.

Он повернул голову, и слабый свет свечи, льющийся из обтянутого шелком светильника, осветил его холодные, и жесткие черты лица сбоку, и он закрыл глаза.

Гу Ман…

Гу Ман.

Не было сомнений, что он был хорошим министром и генералом, а другой был предателем, и он ненавидел его со всей страстью и знал, что тот виновен.

Когда он был счастлив, он показывал тигровый зуб, и его глаза были ярче любой звезды, которую он когда-либо видел. .В то время светило солнце, и слова старейшин были долгими.А Гу Манг лежал на столе, тайно сочиняя самостоятельно отредактированный и самостоятельно сыгранный Хуан Шу, и гордился тем, что все девушки в Хуан Шу любили его.

Но между трепещущимися ресницами, он словно видел Гу Мана во времена научного дворца, улыбающегося, с лицом, одновременно праведным и злым, показывающего клычки, когда был счастлив, а его глаза были ярче любой звезды, которую он когда-либо видел. Тогда ярко светило солнце, и старейшины долго рассказывали. А Гу Ман лежал на столе, украдкой писал свою пошлую книгу и злорадствовал тому, что обрадует всех девушек содержанием этой книги.

Никто из них тогда не знал, каким будет их будущее.

Глава 4 - Сексуальный Мо Си в образе

На следующий день армия прибыла. Город был наполнен всеобщим ликованием, женщины, дети и старики заполнили улицы.

«Приветствуем возвращение Северной армии!»

Когда процессия въехала в город, по обе стороны главной дороги вдруг воцарилась какая-то странная атмосфера. Это было похоже на выливание ковша воды на горячую сковороду, на которую быстро набросили крышку. Толпа одновременно была готова взорваться и сдерживалась, гул нарастал.

Люди не поднимали головы, но их глаза то и дело устремлялись вперед, чтобы посмотреть на элиту королевской дивизии, проезжавшую мимо.

Мо Си был одет в традиционное армейское одеяние: закованные в железо сапоги в стременах, весь в черном, кроме пояса и перчаток, которые сияли холодным серебряным холодом.

«Господин Си-Си такой красивый, ах!»

«Я сейчас умру, умру!»

«Мне кажется, он только что посмотрел на меня!»

«Брось, не будь смешной, в его глазах не может быть никого, кроме принцессы Мэнцзэ, понятно?»

«Но он не женат на принцессе... ему тридцать в этом году, ни жены, ни невесты, ни наложницы, я не могу перестать думать об этом, правда!»

Что касается других офицеров и солдат, то они вели себя гораздо более мило, чем Мо Си.

Каждый из них радостно махал рукой людям, которые приветствовали их на улице.

Юэ Чэньцин, в частности, с радостью принял цветы, протянутые ему девушками, намереваясь воткнуть их в свои волосы.

Мо Си бросил на него предостерегающий взгляд, и только тогда он сдался, держа букет в руке и вдыхая его аромат.

Главная дорога была очень протяженной, и Юэ Чэньцин вел себя сдержанно совсем недолго, прежде чем снова расшалился, улыбаясь и одаривая окружающих ответными взглядами.

«Привет, детка!»

«Ты такая красивая~»

«Этот покорный слуга искренне ищет наложницу, с едой и кровом».

Мо Си сказал строгим голосом: «Юэ Чэньцин!»

Юэ Чэньцин тут же прикрыл рот рукой.

Доспехи северной армии отражали солнечный свет, их мечи и копья блестели, и армия была в полном расцвете сил, когда они маршировали, что совершенно отличалось от того настроения, которое было во время возвращения Гу Мана в город.

В конце концов, когда Гу Ман одерживал победу, он сам был впереди стаи, размахивая кошкой и дразня собаку. Солдаты, следовавшие за ними, были рады расслабиться, смеялись и принимали прохладительные напитки и вино, предлагаемые людьми.

В этот момент предводителем армии был князь Сихэ, который даже не улыбнулся ни разу, поэтому, естественно, остальные не осмеливались вести себя слишком развязно.

Путь от ворот до дворца занял полчаса, или около тог, верхом на лошади. Когда они прибыли во дворец, состоялась долгая церемония посвящения в сан, с преклонением колен, провозглашением почестей и благодарностями, что было чертовски утомительно. Через некоторое время наступило время начала банкета, но Мо Си все еще не находил покоя.

По словам Юэ Чэньцина, на банкете Мо Си оказался в окружении девиц и должен был вести себя с дамами «беспощадно целомудренно и непочтительно равнодушно».

Кстати, когда Юэ Чэньцин впервые пошутил над «целомудрием» Мо Си, он была наказан князем Сихэ, и за это он сто раз переписал трактат о женской добродетели.

Сихэ холодно сказал: «Юэ Чэньцин, ты не знаешь, что значит целомудрие? Давай, иди сюда, я дам тебе возможность вдоволь изучить этот вопрос».

Но сколько бы Юэ Чэньцин ни плакал над бесконечным переписыванием слов «женской добродетели нет предела, как женским обидам нет конца», шутка о том, что князь Сихэ «беспощадно целомудренный и непочтительно равнодушный», все равно тайно распространялась в армии.

«Этому не будет конца», - заключил Сихэ.

Все решили: «Так и есть, Мо Си хранит верность принцессе Мэнцзе и отказывается жениться, пока ему не исполнится тридцать лет. Посмотрите на званый ужин, где его окружают щебечущие дамы, но он даже не смотрит на них».

«Князь Сихэ, мы так давно не виделись».

«Князь Сихэ, кажется, вы немного похудели».

«Князь Сихэ, вам нравятся мои яшмовые подвески?»

Но самой популярной из этих благородных красавиц была принцесса Яньпин. Она приходилась младшей сестрой принцессы Мэнцзе, которая в этом году только достигла зрелости, но уже успела стать невероятно стройной, обладая женственностью и очарованием.

Девушка подошла к Мо Си с улыбкой на лице, ее губы были мягкими и нежными, словно сочные ягоды.

Наблюдая за этим издалека, Юэ Чэньцин даже не успел проглотить пирожное во рту и тут же схватил за руку одного из своих приятелей, которого давно не видел со словами: «Эй, эй, эй».

Друг воскликнул: «В чем дело?»

Юэ Чэньцин взволнованно сказал: «Давай, посмотри туда!»

«Разве это не принцесса Яньпин и господин Сихэ... Там не на что смотреть, принцесса Яньпин точно в пролете».

«Нет, нет, нет. Я покажу тебе, что значит быть беспощадно целомудренным и непочтительно равнодушным!»

Друг неуверенно спросил: «...Разве тебе еще не надоело переписывать «Женскую добродетель» снова и снова?».

Но правда в том, что стоило Юэ Чэньцину выполнить наказание, как он тут же забывал о своих страданиях. Улыбаясь, он потащил своего друга подслушивать дальше.

«Милый зять», - принцесса Яньпин улыбалась, стоя перед Мо Си, и была очень кокетлива, стоило ей открыть рот.

Мо Си опустил ресницы, на мгновение он замер, услышав это обращение, а затем повернулся и попытался «целомудренно» уйти.

Яньпин схватила его за руку и потянула назад.

«Милый зять, ты совсем не общаешься с другими девушками, просто стоишь здесь с суровым лицом. Неужели ты сердишься, что моя сестра не пришла?»

После паузы Мо Си ответил: «Принцесса ошибается, я еще не женат».

«Зачем же вы так сердитесь, я ведь просто так сказала».

Мо Си, сдерживая свой гнев, ответил «равнодушно»: «Это не тот вопрос, к которому стоит относиться легкомысленно».

«Ладно, ладно, не сердитесь, моя сестра плохо себя чувствовала в прошлом месяце и уехала во дворец Танцюань в Янчжоу, чтобы поправить здоровье. Она сейчас не в городе, иначе она непременно пришла бы повидаться с вами».

Мо Си знал, что здоровье принцессы Мэнцзэ ухудшилось, но это никак не повлияет на их отношения.

Поэтому он спросил «из холодной вежливости»: «С ней все в порядке?»

Юэ Чэньцин: «Хахахахахахаха! Что я сказал! Разве я был не прав?»

Брат почувствовал, что Юэ смеется слишком громко, и даже если на празднике было оживленно и люди шумели, была опасность, что князь Сихэ заметит. Даже если Юэ Чэньцин не придавал значения очередному наказанию «женскими добродетелями», его приятель не мог позволить себе потерять его из виду, поэтому он закрыл Юэ Чэньцину рот и оттащил его подальше.

Хотя эти двое уже скрылись, разговор между принцессой Яньпин и Мо Си еще не закончился.

Яньпин продолжала выпячивать губки и смеялась: «Неужели два года неся службу в ветреных степях за стеной, вы продолжали мечтать о моей сестрице? Не беспокойтесь, обострение ее давней болезни, легко лечится покоем и уединением. Просто ей нужно немного времени на восстановление».

Мо Си ничего не ответил.

«Но, честно говоря, тело моей сестры в таком состоянии, что она не сможет порадовать вас, пока не поправится».

Сказал это, Яньпин позволила своим восхищенным и жадным глазам скользнуть по длинным ногам Мо Си, а затем несколько раз мысленно прочертить линию по его красивому носу.

Такие длинные ноги, идеальный прямой нос, сексуальная шея и изящные, стройные кисти рук. Нетрудно догадаться, насколько силен этот человек, просто взглянув на него.

Она могла живо представить пылкость этого мужчины и пробирающие до костей ощущения, когда он вбивает кого-то в постель резкими движениями.

Яньпин вздохнула: «Если моя сестра останется болезненной до конца своих дней и не сможет вступить в брак, вы действительно хотите провести остаток жизни, храня себя ради нее?»

«......»

«Разве это не досадно...»

Она наклонилась очень близко к Мо Си, из-за чего запах от ее тела, приторный и сладкий, щекотал нос, в то время, как глаза слепил блеск, усыпанных жемчугом волос, но это не шло ни в какое сравнение с ярким румянцем, превосходящим по цвету пион.

Пока она нарочито улыбалась и склонялась к Мо Си, ее юная пышная грудь оказалась в поле зрения мужчины. При каждом вздохе она вздрагивала и трепетала.

«Почему бы вам не обратить внимания на меня? Я уже выросла, и ничуть не хуже моей сестры».

Сказав это, она протянули руки, попытавшись обнять Мо Си за талию.

«Это просто секс – ничего более. Не нужно драматизировать».

Улыбаясь, она облизнула губы кончиком нежного розового язычка: «Вам понравится».

Плохо дело.

«Не воспринимайте секс слишком серьезно» - эту фразу можно отнести к тройке самых ненавистных слов в жизни Мо Си.

Принцесса Яньпин не смогла увлечь его собой и даже с удивительной точностью ткнула его в самое больное место.

Мо Си бросил на нее презрительный взгляд и после паузы холодно сказал: «С дороги».

«Эй…ты, ты...!»

Пока она собиралась с мыслями, Мо Си прошел мимо, сильно нахмурившись, словно черная туча.

После того как за ним взметнулись вверх кисточки на занавесе, отделяющем нефритовые чертоги, Мо Си схватил на подносе слуги кувшин с янтарным напитком, как будто пронизанным светом, и остановился на краю террасы.

Длинные ноги, обутые в черные кожаные военные ботинки, немного расслабились, и Мо Си прислонился плечом к багряному столбу, глядя на огни раскинувшегося города.

Покинув зал, полный скуки, он перевел дух и отпил из немного ягодного вина, что заставило узел в его горле слегка вздрогнуть.

Уже много лет он является «любимчиком» девушек. Но ему все равно это не нравилось, и он не привык к этому.

Всем известно, что в прошлом Мо Си не был предметом обожания большинства людей, и не так много людей осмеливалось взглянуть ему вслед, если бы он прошел мимо.

В то время он был очень вспыльчивым. И до какой степени? По сравнению с ним, сегодняшний князь Сихэ может считаться нежным и добрым милашкой.

Когда его семья оказалась втянутой в смуту, многие считали, что Мо Си уже не сможет выбрать из этой ситуации. Никто из аристократов и духовенства не желали иметь с ним дела. И даже сыновья наложниц не решались протянуть ему руку.

Только Гу Ман, достаточно безумен и непредвзят, как будто не боялся смерти, был готов присоединиться к Мо Си в его злоключениях.

Только он взял на себя инициативу и решил сопровождать заблудшего дворянина, уверяя его, что все в порядке, даже если он больше не благородный господин.

«Ты все тот же, что и был, и в твоем собственном сердце есть огонь, который рано или поздно засияет. Это увидел я, и другие увидят это позже».

Впоследствии Мо Си пережил все тяготы и действительно вышел из тени «семьи Мо». Он сражался на севере и юге, а его военные достижения были даже лучше, чем у его предков, и никто больше не думал о нем как о единственном сыне семьи Мо, а только как о князе Сихэ.

Кроме того, он стал нравиться все большему количеству девушек.

А к моменту измены Гу Мана, вкусы девушек полностью изменились.

Они даже сетовали: «Мужчине лучше быть скучным».

Они ходили восхищаться Мо Си, а некоторые даже сетовали: «Лучше бы мужчины были скучнее, честнее и не разочаровывали, как Гу Ман».

«Хотя князь Сихэ имеет скверный характер, он откровенен, высказывает все, что думает, и не притворяется».

Хозяйка публичного дерзко хлопнула по столу и поклялась, что Сихэ - самый невинный человек, которого она когда-либо видела! Она готова ответить за свои слова! Если князь Сихэ придет гости, она не только не возьмет с него денег за вино, но даже заплатит ему сама!

На следующий день Сихэ действительно явился к ней в гости, но не для того, чтобы заниматься любовью, а чтобы закрыть бордель с непроницаемым лицом.

«Соблазняя праведного человека, вы не ведаете стыда. Вы будете наказаны, чтобы снова стать добродетельными женщинами». Мо Си в ярости опечатал сооружение, неистово выругался и ушел.

Он освободил из дома утех кучу девушек, которые кричали и били себя в грудь, обещая, что они никогда больше не станут проститутками, раз лорд Сихэ дает им возможность вести добродетельную жизнь.

Это просто необъяснимо!

Людям нравится находить кого-то, кто хорошо выглядит, и проецировать свои фантазии на этого человека, чтобы он стал для них их светом.

Но Мо Си не захотел быть этим скучным и неподвижным изваянием - он не настолько порядочный, как все думают.

У него также были невысказанные желания, о которых он никому не мог рассказать.

Просто его никто не мог бы понять.

Так же, как никто уже не помнит, в каком жалком состоянии жил Мо Си в прошлом.

Поэтому то, что сказал Гу Ман, было и правильным, и неправильным.

Он действительно стряхнул с себя тень семьи Мо и стал сиять в глазах всех собственными силами.

Но ему было ясно, что эта безупречная репутация принадлежала только идеальному и безупречному Сихэ, который существовал только в воображении людей, и не имел ничего общего с одиноким и беспокойным юношей из прошлого, который все еще обитал в нем.

С тех самых пор никто не говорил ему: «Давно не виделись, господин Мо, могу я сесть рядом с вами».

--

«Прошло много времени, могу я сесть рядом с тобой?»

Внезапно позади него прозвучала похожая фраза, и кончики пальцев Мо Си слегка дрогнули, а вино в стеклянном кувшине едва не пролилось.

Он повернул голову, как во сне, и увидел знакомую фигуру.

Под цветущими деревьями тунга на террасе нефритовых чертогов, в лунном свете, тихо стоял мужчина и смотрел на него.

Примечание автора: Мини-театр.

Мо Си: Юэ Чэньцин, быстро сюда!

Юэ Чэньцин: (дрожа) я пропал, я все объясню - вчера я сказал, что Мо Си сочетался браком и остепенился, это моя вина. Я просто пошутил, Мо Си не женился на принцессе Мэнцзе. Он останется холостяком и девственником на миллион лет...

Гу Ман: Ну, холостяк в данный момент - да, девственник - давно уже нет.

Юэ Чэньцин: …ой...

Юэ Чэньцин: Подождите? Похоже, я что-то не знаю, что????

Мо Си: Переписать «женскую добродетель» или заняться вышивкой, выбор за тобой.

Юэ Чэньцин: ......

Глава 5 - Положение Гу Мана

Он повернул голову, как во сне, и увидел знакомую фигуру.

Под цветущими тунгами на террасе, в лунном свете виднелся мужчина и спокойно наблюдал за ним.

Однако этот человек не был Гу Маном, естественно, это не мог быть Гу Ман, и Мо Си, пришедший в себя, почти фыркнул от того, о чем он сейчас невольно подумал.

Мужчина, молча наблюдавший за ним в тени деревьев, был мягкий на вид человек, сидящий в деревянном инвалидном кресле. Он был облачен в простое легкое пальто, а на его искалеченные ноги и ступни было накинуто тонкое одеяло пурпурного цвета.

Мо Си был слегка удивлен: "Старейшина Цинсюй?"

Старейшина Цинсюй, Цзян Есюэ. Этот доброжелательный мужчина приходился старшим братом Юэ Чэньцина.

В отличие от беззаботного, глупого мальчика Юэ Чэньцина, у Цзян Есюэ была очень тяжелая жизнь. Его мать умерла очень рано, а потом и его самого изгнали из семьи Юэ, потому что он настаивал на заключении брака с дочерью преступившего закон министра.

В то время ни у него, ни у девушки не было много денег, и их свадебная церемония была очень простой, а и из-за давления семьи Юэ только несколько человек настояли на участии в церемонии - в их число входили Мо Си и Гу Ман.

В честь свадьбы, Мо Си преподнес молодоженам небольшой дом и сад. Гу Ман долго смотрел на дарственную, а затем признался Цзян Есюе: «Брат, я очень беден и не смогу позволить себе подарить тебе такой же роскошный подарок».

В результате он всех рассмешил, а затем исполнил соло на зурне, под названием «Феникс в поисках супруги».

Но хорошие времена продолжалось недолго, так как Цзян Есюэ вместе с женой вступил в армию, и война была беспощадной, забрав сначала его жену, а затем и ноги.

Мо Си не знал, как этот человек выжил и остался собой прежним.

Цзян Есюэ, который был мягким внешне, но сильным внутри, со временем воспрянул духом и занял должность старейшины в Школе Сючжэнь, обучая искусству изготовления оружия.

Семья Юэ - кузнецы номер один в Чжунхуа, и Юэ Цзуньтянь использовал свое влияние, чтобы надавить на Школу Сючжэнь и уволить Цзян Есюэ с должности учителя...

"Этот мятежный сын, который был изгнан из семьи Юэ - его фамилия больше не соответствует нашей, какое у него право, чтобы опираться на славу и навыки семьи Юэ!"

Глава Школы не мог спорить с Юэ Цзуньтянем, и был вынужден вежливо отстранить Цзян Есюэ, хоть это решение и далось ему с трудом.

Мо Си посмотрел на эту ситуацию и принял решение предложить Цзян Есюэ должность в своем военном бюро. Таки верные люди везде нужны.

Но буквально на следующий день глава Школы Сючжэнь неожиданно попросил Цзян Есюэ вернуться к преподаванию.

На этот раз семье Юэ бесполезно было давить на главу Школы, потому что все угрозы были ничем по сравнению с «просьбой старого друга».

Что касается того, кем является этот старый друг, то это до сих пор остается загадкой в Чжунхуа.

Цзян Есюэ знал, что он и семья Юэ были неприятны друг другу, поэтому в прошлом он никогда бы не появился на таком большом банкете. Вот почему Мо Си был так удивлен, увидев его.

"Что привело тебя сюда?" – спросил Мо Си.

"Я… - сказал Цзян Есюэ, - я пришел повидать Чэньцина".

"..."

Когда Цзян Есюэ покинул семью, Юэ Чэньцин был еще молод, и многие вещи не так ясно помнил и понимал в тот момент. Но как старший брат, Цзян Есюе никогда не мог перестать опекать своего младшего брата.

Хотя Юэ Чэньцин отрекся от него, по правде говоря, он не создавал старшему брату столько проблем, как остальные члены семьи Юэ.

"А также я хотел встретиться с тобой".

Цзян Есюэ сделал паузу и улыбнулся:

"Я не увидел тебя в толпе, и предположил, что внутри для тебя было слишком шумно, и ты не мог этого вынести. Поэтому я пришел поискать тебя снаружи, и не ошибся, ты действительно здесь, выпускаешь пар".

"Если ты хотел найти меня, ты мог бы послать сообщение, зачем выходить самому? Твои старые раны не выдержит ветра и холода, давай я отвезу тебя обратно".

"Все в порядке, уже давно ничего не болит".

Цзян Есюэ добавил: "Я пришел поблагодарить тебя. Чэньцин еще несмышленый, поэтому спасибо тебе за то, что ты заботился о нем эти два года".

Мо Си помолчал некоторое время и сказал:

"Твой брат молод, но нет ничего плохого в том, чтобы любить веселье. Кроме того, он действительно сильно вырос за последние два года".

Цзян Есюэ мягко улыбнулся: "Правда? Он не создавал тебе проблем?"

"...разве что, совсем чуть-чуть, но пользы от него гораздо больше".

Цзян Есюэ вздохнул и кивнул: "Хорошо".

После нескольких мгновений тишины ветерок подхватил кисточки на занавеске террасы, и они медленно развевались.

Цзян Есюэ внезапно сказал: "Князь Сихэ, ты долгое время отсутствовал в империи, поэтому я уверен, что ты все еще не слишком хорошо понимаешь многие вещи, которые произошли в императорской столице за это время".

Как всегда, он был неизменно умным, проницательным и понимающим.

"В зале слишком шумно, и я не хочу возвращаться туда даже на некоторое время. Если господин Сихэ хочет что-то узнать, просто спроси меня здесь".

"Нет ничего особенного, что я... хотел бы узнать".

Мо Си повернул голову, чтобы посмотреть на императорскую столицу под луной. Десять тысяч огней в окнах сияли ярко, словно звезды:

"У меня нет никого в этом городе".

Цзян Есюе знал, что Мо Си не по себе и он не давил на него, просто кивнул и молчал.

Через некоторое время Мо Си слегка кашлянул и действительно начал спрашивать:

"Все эти годы ты был в порядке?"

Цзян Есюэ улыбнулся: "Вполне хорошо".

"А как Государь?"

"Для него все складывалось хорошо".

"Принцесса Мэнцзе?"

"Тоже хорошо".

Мо Си иссяк: "... Это хорошо".

В глазах Цзян Есюэ промелькнуло несколько мыслей:

"Есть ли еще что-нибудь, что ты хочешь знать?"

"Нет".

Но через некоторое время Мо Си отпил еще вина из своего кувшина, посмотрел на сияющую ночь и, наконец, не удержался и спросил:

"А как Гу Ман? ...Что с ним?"

Цзян Есюэ посмотрел на него, словно вздыхая: "Увы, ты избегал этой темы так старательно и наконец-то упомянул его. Естественно, сейчас у него не лучшее время".

Мо Си помолчал мгновение и слегка кивнул, его горло немного пересохло: "полагаю, да".

"Если хочешь, то лучше пойти и посмотреть на него, после того, как он так долго жил в таком издевательском месте, он... уже давно не тот Гу Ман".

Мо Си замер на мгновение. Он никак не реагировал, а затем нахмурился и все же спросил:

«В каком месте?»

Цзян Есюэ не ожидал такой реакции, его глаза удивленно расширились и он спросил:

«Ты не знаешь?»

«Что я не знаю?»

Цзян Есюэ от неожиданности замялся и замолчал.

Никто из них не проронил ни слова. Из главного зала раздался внезапный взрыв оживленного смеха, и между оконными решетками промелькнули пьяные мужчины и женщины, их силуэты накладывались друг на друга и смешивались.

Мо Си внезапно оживился, и его глаза сразу прищурились: "Его же не сослали в..."

"...Он пробыл в публичном доходном доме Ломэй в течение двух лет...", - Цзян Есюэ не ожидал, что Юэ Чэньцин за все время не раскрыл Мо Си столь важный вопрос. В результате, именно Цзян Есюэ пришлось сообщить эту неудобную правду, и он чувствовал себя неловко.

Услышав его слова, Мо Си ничего не мог сделать со своей реакцией и побледнел.

Ломэй - Сад опавших цветов...

Что это за место? Это место легальной проституции!

За одну ночь это место может высушить кости и кровь тех, кто туда продался. Те, кто обладает мягким темпераментом, становятся безвольными марионетками, полностью теряя свою душу, словно жалкое безвольное подобие самого себя в прошлом. Те, кто обладает сильным темпераментом, сдаются из-за непомерного унижения и физических страданий, их тела будто сожжены заживо. Недаром это место обладает дурной славой, словно преисподняя.

Как они посмели отправить его в это место?

Они действительно послали его... послали его...

Мо Си подавил комок в горле, и в первый раз не вырвалось ни слова, во второй раз он сказал с трудом: "... князь Ваншу устроил это?"

Цзян Есюэ сделал паузу и кивнул со вздохом: "Тебе прекрасно известна ненависть князя Ваншу к Гу Ману".

Мо Си замолчал, резко откинув голову и глядя в бледную ночь перед собой, не говоря больше ни слова, он с трудом подавлял свои чувства.

С тех пор как два года назад Гу Мана проводили обратно в Чжунхуа, он предвидел, что его постигнет множество бед.

В то время он не знал, какое именно наказание ожидает Гу Мана, и предполагал, что окажись Гу Ман в тюрьме, он, вероятно, решился бы и посетил его, чтобы затем снизойти до нескольких насмешливых слов в его адрес. А если бы Гу Ман превратился в развалину, он бы не стал его жалеть, а, возможно, даже подставил бы ему подножку.

Даже если между ними и были нежные чувства, после стольких лет ненависть накопилась в таком количестве, что невозможно уже примириться.

Единственная ситуация, в которой Мо Си мог бы спокойно выпить с Гу Маном, была возможна на кладбище, причем Гу Ман должен был тихо лежать в могиле.

Он мог говорить с ним, как раньше, и положить перед надгробием из зеленого камня букет красных цветов пиона, созданных из духовной энергии.

По крайней мере, это было бы последнее их расставание без ссоры.

Но с давних пор Гу Ман был человеком, который умел преподносить Мо Си всевозможные сюрпризы. Мо Си не ожидал, что и в этот раз будет то же самое – «Ломэй» - Сад опавших цветов сливы…

Эти четыре слова терзали разум Мо Си, и он думал о них снова и снова, пытаясь найти в них хоть немного удовлетворения.

Но, в конце концов, он напрасно пытался злорадствовать, мысль о том, где оказался Гу Е не приносила ему ни удовольствия ни чувства удовлетворения. Чем больше он об этом думал, тем сильнее чувствовал отвращение и злость.

Он не знал, откуда взялись эти чувства, разве не должно быть приятно видеть, как зло получает воздаяние?

"......"

Мо Си уперся локтями в резную рейку, он пытался разогнуть пальцы, но они стали онемевшими и жесткими. Он повернул голову, чтобы посмотреть на черты лица Цзян Есюэ, но почему-то его лицо казалось нечетким и расплывчатым.

Странное головокружение сопровождалось желудочным спазмом.

Гу Мана отправили отбывать наказание в Сад Опавших Цветов Сливы – «Ломэй».

Прошло два года.

Мо Си чувствовал, что в данный момент он должен безудержно смеяться, это было правильно, это соответствовало той ненависти, которая пропитала его кости и кровь, поэтому он все же искривил губы, пытаясь получить немного облегчения.

Но холодный, едва заметный оскал слишком быстро промелькнул на его лице, не принеся ему утешения.

В памяти вспыхнул яркий солнечный образ – свежее молодое лицо и темные улыбающиеся глаза в их первую встречу: «Приветствую, господин Мо».

Почти одновременно в памяти промелькнул великолепный облик Гу Мана после того, как он присоединился к армии. Окруженный толпой друзей и подчиненных, он стоит счастливый и разгоряченный и, поймав взгляд Мо Си, подмигивает ему. Уголки его глаз были вытянутыми и слегка вздернутыми вверх, и они всегда приобретали мягкий изгиб, когда он искренне улыбался.

Он также вспомнил слова Гу Мана, которые тот произнес после того, как стал маршалом.

Тогда раздался смеющийся, бодрый голос: «Давайте, идите все сегодня в мою ублюдочную армию – и уже скоро будете богаты»

А из моря трупов доносился его разъяренный крик: "Давайте, поднимайтесь, если вы не мертвы! Я отвезу вас домой!"

А упорно стоящий на коленях перед золотым дворцом, он просил императора не хоронить его солдат без разбору в одной могиле: "Я хочу попросить лекарей опознать тела… пожалуйста, это не бесполезное занятие, у каждого воина должно быть имя на надгробии, Ваше Величество, я не хочу, чтобы кто-то из моих братьев в итоге не вернулся домой".

«Они признали меня своим командиром и доверяли мне, будь то живые или призраки, я верну их обратно. Я обещал".

"Они не хотят ни скорби, ни славы, а лишь просят имя, которое должно быть у каждого из них от рождения. Умоляю, Государь, окажите милость!"

А потом был последний надрывный гневный вой, вырвавшийся перед золотым дворцом:

«Заслуживают ли рабы такой смерти? Разве рабы не заслуживают того, чтобы их похоронили? Они пролили свою кровь, они потеряли свои жизни! Почему семья Юэ, семья Мо или семья Мужун должны быть героями, когда они умрут, а у моих братьев после смерти остается только яма, которую нужно заполнить их телами? Почему?!»

Тогда Гу Ман впервые заплакал перед дворцом.

Он плакал не на коленях, а сжавшись, сгорбившись, на корточках.

Он только что закончил битву, его тело даже не было омыто от крови, лицо было еще покрыто следами дыма и огня, а слезы размывали грязные пятна на лице.

Бог войны, который всегда олицетворял надежду на поле боя, был отринут и отвергнут стоя на коленях у золотого дворца, словно он и сам безымянный труп.

Зал был полон достойно одетых государственных служащих, многие из которых с отвращением смотрели на бедного генерала, одетого в лохмотья и провонявшего гарью.

Он задыхался и выл, как умирающий зверь.

"Я сказал, что верну их обратно..."

"Помилуйте, прошу, дайте мне выполнить свое обещание..."

Но, по большому счету, он знал, что это бесполезно.

Больше он не стал ни умолять, ни плакать.

Его взгляд стал безжизненным, он шептал снова и снова, словно мог говорить с духами умерших:

«Простите… это моя вина, я не достоин быть вашим командиром… Я всего лишь подневольный…»

Когда эти фразы по каплям всплывали в памяти, Мо Си чувствовал лишь раскалывающую голову боль. Он не мог удержаться, чтобы не приложить руку ко лбу и не спрятать пылающее лицо в тени прохладной руки.

В сердце было сыро и холодно.

Цзян Есюэ сказал: "Сихэ... ты в порядке?"

Ответа не последовало, и только спустя долгое время из тени ладони бесстрастно прозвучали бесстрастные слова: "Я в порядке. Почему я должен быть не в порядке".

Цзян Есюэ посмотрел на него и вздохнул: "Мы с тобой знаем друг друга уже столько лет, ты же знаешь, что можешь не притворяться передо мной".

Мо Си: «…»

Медные колокольчики на карнизах звенели, а тонкие ярко-желтые кисточки трепетали на ветру.

"Когда-то давно ты и Гу Ман всегда упоминались вместе, вместе практиковали заклинания во дворце Школы Сючжэнь, вместе шли на войну, а позже вместе получали звания".

Цзян Есюэ сказал: "Теперь, ты все еще высоко в небе, а он превратился в пыль. Столько лет люди сравнивали и сопоставляли ваши имена, два нефрита империи, о которых говорили люди - но теперь остался только ты, и я не думаю, что ты можешь быть счастлив".

Он сделал паузу и повернул голову, чтобы посмотреть на Мо Си.

"Более того, когда-то он был человеком, с которым тебя связывала самая сильная дружба".

Мо Си опустил свои длинные, глубоко посаженные глаза и через мгновение ответил:

"...в юности я был слеп".

"Но после его измены ты все еще верил, что у него были на то горькие причины, и верил в это долгое время".

"Я не видел дальше своего носа" - сказал Мо Си, глядя на кувшин в своей руке, где еще оставались остатки вина, которые собирали редкие лучи света, и он больше не хотел продолжать этот разговор.

"Ветер усилился. Старейшина Цинсюй, давайте вернемся в Большой зал".

Через несколько дней после того, как он узнал о местонахождении Гу Мана, Мо Си все еще был не в себе.

Поначалу он пытался сдерживать эту эмоцию, но с течением времени его раздражение только усиливалось.

Мо Си знал, что страдает от сердечного недуга.

И только в Саду опавших цветов таилась единственная доза его сердечного лекарства.

Однажды вечером, на исходе дня, карета с задрапированной темной вуалью дверью, медленно ехала на север в сторону выезда из имперской столицы, пока не остановилась перед невзрачной постройкой.

Мо Си даже не открывал глаз внутри кареты. Хотя никто не в силах был увидеть мужчину, скрытого темнотой ночи и плотными занавесками, он все равно сидел с идеально ровной спиной. Только его неприлично красивое лицо было похоже на ледяную, лишенную тепла статую.

"Мой господин, мы прибыли на место".

Мо Си не стал сразу выходить из кареты, а приподнял занавеску и выглянул из тени кареты.

С наступлением темноты приходило самое оживленное время для этого ночного рынка. Два ряда вычурных фонарей, зажженных духовной энергией освещали двор и вход. Все они были сделаны в форме цветка сливы, и тем ярче в их мягком свете сияла алая вывеска высоко вверху: «Ломэй».

"На рассвете выпадает чистый снег - но он, рано или поздно, будет втоптан в грязь".

Ломэй отличался от другого публичного дома тем, что он был заполнен военнопленными. Сначала их духовное ядро было заблокировано, а затем они становились пленниками и послушными игрушками для любовных развлечений мужчин Чжунхуа.

"Господин, вы собираетесь войти?"

Мо Си огляделся и увидел несколько знакомых, все они были из тех, с кем ему обычно неловко общаться, поэтому он нахмурился и сказал: "Отправляйся к черному входу".

Затем карета и лошадь остановились у задней двери Сада опавших цветов.

"Не стой тут, возвращайся назад".

Отдав приказ извозчику, он остановился на месте и несколько раз осмотрел местность. Когда поблизости никого не было, он быстро оттолкнулся от земли и забрался на карниз, проникая внутрь здания.

Он видел планы Ломэй еще до своего приезда, поэтому найти, где живут опавшие цветы, было несложно, и вскоре он прибыл в Цветочный павильон во внутреннем дворе. Накинув плащ, он вошел через главную дверь Цветочного павильона как обычный гость, проходя мимо рядов комнат с лакированными дверями алого цвета.

"Ша Сиэжоу, жрица огненного культа Десяти Тысяч мертвых".

"Цинь Фэн, служанка огненного культа Десяти Тысяч мертвых".

"Тан Чжэнь, вице-генерал левого фланга армии Королевства Прерий".

"Линь Хуажун, женщина-офицер левого фланга армии Кровавого Дождя".

На каждой двери висела небольшая деревянная табличка с подробным описанием их бывших стран, их официальных должностей и имен, чтобы гости, у которых была обида на вражескую страну, могли найти подходящую мишень для выплеска своего недовольства.

Если в комнате находился гость для удовольствия, имя на табличке было красным, а если гостя в комнате не было, слова на табличке были черными.

Появляясь в публичном доме «Ломэй» местные аристократы были словно небо. Они пользовались всеми правами и благами, вытворяя все, что им вздумается и, воплощая в жизнь любые свои фантазии.

Улыбки, лесть, плоть мужчин и женщин. Даже жизнь каждого из них была в распоряжении императора и его двора.

Мужчина шел по коридору, обшаривая глазами двери в поисках нужной таблички. Звукоизоляция многочисленных комнат оставляла желать лучшего. То и дело до его напряженного слуха доносились неприличные звуки любовных утех мужчин и женщин, заставляя бороздку между его бровей становиться все глубже.

Стоны страсти и вздохи были чересчур наигранными, но они все равно заставляли сердце биться чаще. Вот только, почему он до сих пор не увидел комнату Гу Мана? Миновав уже десятки чужих комнат, он так и не встретил его табличку.

Поднявшись на второй этаж, он снова провел обыск и, наконец, в углу темного коридора, где не было видно ничего, Мо Си остановился.

Темная деревянная табличка с тонким, филигранным почерком гласила:

"Мятежный генерал Чжунхуа Гу Ман".

Единственная вывеска во всем это заведение, на которой было «Чжунхуа».

Взгляд Мо Си стал тяжелым, словно весил тысячу фунтов. Он упал на эту маленькую табличку, и на мгновение в его темных глазах, словно что-то зажглось и полыхнуло. Но этот свет быстро погас.

Он поднял руку, костяшки пальцев были в дюйме от двери, но потом остановился.

Он вдруг понял, что слова на табличке Гу Мана были написаны красным цветом.

У него был посетитель.

Автору есть что сказать:

Мо Си: Лучше увидеть его в таком месте, чем не увидеть вообще.

Ман-Ман: Заткнись, блядь!!! Я хочу уже выйти!!! Я хочу!!! Наконец!!! Появиться!!! Я хочу...!

Мо Си: ...Ладно, как хочешь, дело твое. Только прекрати повторять это…

Глава 6 - Воссоединение

В комнате Гу Мана был клиент.

Мо Си мгновенно разозлился до предела и почувствовал тошноту внутри.

В его груди клокотала кровь, настолько сильно, что его руки тряслись от ненависти.

Но что его так возмутило?

Должен ли он обижаться на того человека, который пришел перевернуть знак Гу Мана? Кто-то просто потратился на развлечения.

Он ненавидел за это князя Ваншу? Но тот лишь злоупотреблял своими министрами в соответствии со своими взглядами. Он имел полное право наказать изменника страны, как ему казалось правильным.

Поэтому ему оставалось только обижаться на Гу Мана.

Гу Ман сам виноват в том, что оказался в такой ситуации. Мо Си злился, что сам был невиновен, но ему приходилось быть втянутым в это и страдать вместе с Гу Маном.

Мо Си уставился на ярко-красные слова на вывеске, этот цвет был похож на какую-то заразную болезнь, которая проникала в каждую его клеточку и отражалась на дне его глаз.

Внезапно он почувствовал, как все это знакомо, словно кошмарный сон наяву.

Оглядываясь в прошлое…. тогда тоже был публичный дом, и тот же самый Гу Ман внутри дома, в то время как он стоял снаружи в агонии.

В то время он только что вернулся с приема, выполняя свой долг, но услышал, что Гу Ман был низложен новым правителем и проводил свои дни в борделе, выпивая, чтобы утопить свое горе - он не поверил этому и помчался туда узнать правду.

Но пока он стоял, задыхаясь, как дурак, в тусклом свете, пока вокруг шептались и показывали пальцем, он увидел за тяжелой сандаловой дверью комнаты знакомую фигуру.

Лицо было все тем же, но человек казался другим.

Гу Ман лежал в глубине на мягком ложе, среди женских побрякушек, а рядом с ним в кадильнице догорал дюйм за дюймом золотой дракон – почетный знак, врученный ему вместе с генеральским чином. Бледно-зеленый дым завивался, окутывая все вокруг. Услышав движение, он открыл свои затуманенные глаза, и метнул взгляд на Мо Си - но, словно не видя гнева и печали на лице своего дорогого друга, он просто поежился и рассмеялся.

Мо Си почувствовал, как внутри него что-то оборвалось от этой снисходительной улыбки Гу Мана. А затем он услышал обращенные к нему слова:

«Это просто секс, сойдет кто угодно. Какой смысл быть таким серьезным?»

Вот что сказал ему Гу Ман тогда.

Гу Ман никогда не заботился об этом, поэтому он без зазрения совести мог барахтаться и задыхаться в его объятьях, пока Мо Си грубо и неловко овладевал им. А затем держал в руках его обеспокоенное, пристыженное лицо, успокаивая, что все в порядке:

«Твой гэгэ* крепче, чем ты думаешь, так что ты можешь делать все, что тебе нравится. Все, чего хочет диди* – я выдержу и приму это. Даже… если… это будет еще… труднее».

*гэгэ – старший братец, диди – младший братец.

Это любовное безумие длилось для них обоих годы и месяцы. Они оба увязли в разврате, в котором не было ничего человеческого. Гу Ман все также шептал и выкрикивал его имя, пока Мо Си безжалостно трахал его, пока он уже не мог сдержать рыданий и тогда в бреду говорил ему «люблю тебя»…

Но он, вероятно, вовсе не это имел в виду и говорил это просто так…

Вот почему он, так беззаботно улыбаясь и смеясь, позабыл обо всем между ними и окунулся в разврат и удовольствия, оставив прошлое в прошлом, оставив там и Мо Си.

Князь Сихэ был дураком, когда, словно глупый мальчишка, воспринимал все эти слова любви всерьез.

«Что в этом такого?» – спрашивал Гу Ман, другими словами, - «ты переоцениваешь смысл постели».

Увидев, что новый монарх отверг его, Гу Ман выбрал кривую дорожку. Вместо того чтобы взять себя в руки, он просто скатился на самое дно. Вполне возможно, что жестокость монарха и гибель его солдат, подрезала его крылья и расколола душу на части, поэтому он собирался уничтожить себя, валяясь в грязи, опускаясь с каждым днем все ниже.

Скоро это был экстаз от опиума, выпивка и женщины…

Он с головой ушел туда, где мог высвободить свои фантазии, снова увидеть себя в кривом зеркале могучим генералом, где его братья и сестры по оружию никогда не умирали, и смело проливали кровь, но не свою, а врагов. Снова и снова погружаясь в эти фальшивые моменты, он находил в них утешение.

Мо Си вернулся в реальность, когда услышал слабые звуки голосов из комнаты Гу Мана. У него внезапно перехватило дыхание, он поспешно отошел от двери в конце коридора, буквально задыхаясь. Он остро нуждался в воздухе. Его длинные, тонкие пальцы сжимали оконную раму, и он даже смял часть решетки, чтобы образовалась трещина.

Сука!

Его глаза были красными, и он смотрел в непроглядную ночь перед собой, не говоря ни слова.

Впервые в жизни ему пришло в голову такое порочное слово для описания человека.

Гу Ман был гадкой, течной сукой!

Он думал, что знает Гу Мана очень хорошо, думал, что знает Гу Мана лучше, чем кто-либо другой, он был настолько глуп, что лелеял Гу Мана в своем сердце, как человека, которым он дорожил больше всего в своей жизни.

Он был настолько упрямым в своих взглядах на него. А ведь Гу Ман часто повторял ему, что секс ничего не значит, и даже регулярный секс – это просто потому, что они подходили друг другу на уровне инстинктов и тел.

Но Мо Си все равно не мог думать о другом мужчине как о своем любовнике, и алчно считал Гу Мана своим партнером на всю жизнь, которого он никогда не сможет отпустить. В этом отношении он был старомоден и упрям, упрям так, что никто не мог переубедить.

Поэтому он так слепо верил Гу Ману, даже когда Гу Мана обвиняли тысячи людей, он стоял в большом зале дворца Чжунхуа и говорил всем:

«Я, Мо Си, клянусь своей жизнью, что Гу Ман не предаст царство».

Но Гу Ман бросил его и предал свою страну, будто играючи.

Но, прежде всего, Гу Ман предал его.

Он снова и снова предавал его доверие, его ожидания день за днем.

В конце концов, он своими руками пронзил мечом его грудь и сказал ему, что пути назад нет.

Он думал, что ничего хуже быть не может.

Кто бы мог подумать, что и теперь Гу Ман все еще может разбить его и без того сокрушенное сердце...

Перед тем как отправиться в публичный дом «Ломэй», у Мо Си в сердце вилась слабая надежда. Он надеялся, что Гу Ман останется все тем же крепким, несгибаемым генералом, что он не сможет попрать свое достоинство перед сильными мира сего и заставить себя чувствовать счастливым, продаваясь, словно вещь.

В этом случае его сердце, израненное и избитое Гу Маном, могло бы получить хоть какое-то утешение. Если бы только Гу Ман сопротивлялся до последнего, если бы только он боролся…

Но Гу Ман не благоволил дать ему даже этого утешения.

Мо Си почувствовал, что внутри него клокочет ужасный, дикий гнев. Все его существо сотрясалось от желания уничтожать и убивать.

Как оказалось, Гу Ман продолжал жить… и чтобы жить, он согласился жить вот так…

«Бах» – он вздрогнул, и где-то позади распахнулась дверь.

Спина Мо Си внезапно вытянулась по струнке, словно он превратился в охотничьего ястреба и напрягся в ожидании момента, когда можно наброситься на добычу. Он не оборачивался, но ему было ясно, что звуки исходят со стороны комнаты Гу Мана.

С трудом держась на ногах, какой-то мужчина был зол, он грязно выругался, сплюнул на пол и, пошатываясь, начал спускаться на первый этаж, оставляя после себя отвратительный запах вина.

Мертвецки пьяный гость был недоволен.

Тошнота Мо Си усиливалась, пока он стоял на месте, пытаясь сдержать пламя гнева, бушевавшее в его груди.

Через некоторое время, когда запах алкоголя рассеялся, и он больше не чувствовал его, он смог вздохнуть. Только тогда он откинул голову назад и закрыл глаза. Затем, медленно открыв глаза, он вернулся в комнату Гу Мана без единого слова, с почти гротескным спокойствием.

Остановившись перед входом, он поставил свой черный кожаный армейский сапог на резную, покрытую киноварью дверь, которая была закрыта совсем недавно.

Наконец он вошел в комнату Гу Мана.

В комнате было тускло, ее освещала только масляная лампа, а вокруг все еще витал резкий запах алкоголя. Мо Си вошел с напряженным лицом и осмотрелся, но там никого не было.

Он прошелся еще раз и на полпути заметил тихий плеск воды за ширмой.

Гу Ман принимал ванну.

Это открытие поразило его, едва не сбив с ног. Он сходил с ума, кровь текла словно сумасшедшая, затуманивая глаза. Он прикусил губу и отвернул голову в сторону, его ногти давно впились в ладони, едва сдерживая чудовищную ярость.

Но какое отношение к нему сейчас имеет Гу Ман? Издевались ли над ним или пытали, даже если его принудили насильно, то, какое отношение это имеет к нему?..

Мо Си не думал, что так разозлится. Что со временем его обида, горечь и гнев не угаснут, а напротив, будут только расти.

Чтобы справиться со своими чувствами, он сел за маленький круглый столик и с усилием заставил себя закрыть глаза. В таком положении он ожидал возвращение Гу Мана, гадая, какое у него будет лицо, когда они встретятся.

Какие слова Мо Си должен был сказать ему, когда увидит Гу Мана?

Он был настолько погружен в себя и сидел так тихо, но все равно не заметил, что плеск воды прекратился.

Только когда в комнате зажгли еще одну свечу, он внезапно пришел в себя и, открыв глаза, посмотрел в сторону, увидев, что молодой человек в белой робе спокойно смотрит на него, стоя в ореоле света. Эта немая сцена длилась уже неизвестно сколько.

Лицо Гу Мана было все таким же, каким он его помнил.

Только теперь он исхудал.

Некоторое время никто не разговаривал.

Молодой мужчина стоял молча, одежда на нем была соблазнительно распахнута, от чего было хорошо видно на шее специальный магический манжет. Он стоял босиком, его темные волосы были расчесаны и послушно свисали на плечи, что делало его лицо бледным и худым, так что его глаза выглядели особенно ярко и выразительно.

Он только что вымылся, и влага на его волосах стекала, капля за каплей, с шеи, к ключицам, к груди... и вдруг скрывалась под слоем одежды, оставляя в неведении и пробуждая воображение…

Гу Ман.

Гу Ман...

Тишина в комнате была ужасно напряженной, и это делало звуки мужчины и женщины, занимающихся любовью в соседней комнате, еще более пронзительными.

Глаза Мо Си все еще были слегка красными, а костяшки его крепко сжатых пальцев подрагивали, когда он смотрел на мужчину, в его горле как будто образовался большой камень, он хотел что-то сказать, но ничего не выходило.

Он, наконец, увидел его. Увидел его еще хоть раз.

У него было так много вопросов, которые терзали его грудь, мучая изнутри каждый день, но сейчас ни один из них не приходил ему на ум.

Единственное, что промелькнуло перед его затуманенными глазами, это сцена на военном корабле, которую он помнил все эти годы назад. Гу Ман носил синий с золотой монограммой шарф, криво надвинутый на лоб. В его руке был обагренный кровью «своих» меч, он прижал его к щеке Мо Си и смотрел на него сложным взглядом, как бы говоря: «Я действительно убью тебя».

В тот момент Мо Си подумал, что, возможно, это конец для них обоих.

Но теперь Гу Ман снова стоял перед ним, его глаза были очень спокойными и умиротворенными, он смотрел на него, не издавая ни звука.

Разве не смешно? Мо Си испытывал настолько сильную и глубокую вражду в своем сердце, но вдруг расстроился, что он не заметил, как подошел Гу Ман и пропустил увидеть его первую реакцию…

А теперь Гу Ман уже взял себя в руки. Стоит невозмутим, как перед обычным гостем, который пришел к нему и перевернул табличку на двери. Как смотрел на всех в течение этих двух лет. Без каких-либо эмоций, которые были раньше знакомы Мо Си.

Это было такое мирное воссоединение.

Это было неправильно.

Они еще некоторое время смотрели друг на друга, затем Гу Ман подошел и сел рядом с Мо Си.

Вероятно, потому, что такое спокойное движение действительно превзошло ожидания Мо Си, хотя его лицо оставалось неподвижным под воздействием восьми ветров, мужчина подсознательно немного отодвинулся назад, оказавшись рядом с Гу Маном:

«Ты...»

Гу Ман неожиданно взял со стола небольшой сверток из бамбуковых дощечек и молча протянул ему.

Мо Си не знал, как к этому относиться, но все же взял его и при слабом свете свечи открыл бамбуковый свиток. Одним взглядом он просмотрел содержимое, и почувствовал одновременно жар и холод в крови – он смотрел на список услуг и цены.

В конце концов, он закрыл глаза и яростно швырнул бамбуковый свиток на стол!

Раздался треск.

Спокойствие было разрушено.

«...Гу Ман».

Мо Си уставился на него, все еще сдерживаясь, но в его глазах росла раскаленная лава, а костяшки его пальцев хрустели, пока он не крикнул: «Ты что, блядь, поехал?»

«Ты должен выбрать» - спокойно сказал Гу Ман, словно не видел бушевавшего в нем гнева.

Спустя столько времени, когда они снова встретились, его первыми словами были именно эти три слова. Удивительно, что он все еще мог говорить в такой немногословной манере, проявляя покорность судьбе.

Гу Ман снова поднял бамбуковый сверток и протянул его Мо Си: «Выбери что-то».

«Как ты думаешь, для чего я здесь?!» - спросил Мо Си, с недоверием глядя на него.

Гу Ман, казалось, мог произнести только одно слово: «Выбирай».

Мо Си был так зол, что был готов взорваться, его грудь вздымалась, темные зрачки были полны враждебности, красный цвет в его глазах разгорался все больше и больше, гнев, разочарование, ненависть и печаль - все это стало цвета крови, застилая ему глаза.

Он взял свиток и, подождав некоторое время, снова бросил его на стол.

Бамбуковый свиток открылся и внутри был виден перечень «особых услуг» борделя, от праздной беседы, распития вина, оскорблений и грубого…, от и до…

Мо Си не мог на это смотреть и внезапно отвел глаза в сторону.

«Если ты не выбираешь, то, что мне делать?» - спросил Гу Ман все так же спокойно.

Мо Си был практически вне себя от его самообладания и еле сдерживался, он был очень раздражен, но в то же время очень терпелив, слова были сказаны сквозь зубы:

«Что тебе делать?»

Гу Ман спокойно смотрел на него, его взгляд был похож на безмятежный колодец в лунную ночь:

«Разве ты здесь не для того, чтобы купить меня?»

«...»

Лицо Мо Си застыло.

Он не мог поверить, что однажды кто-то скажет ему такие слова.

Он даже почувствовал, что его желудок начинает сводить судорогой.

«Гу Ман, ты...»

«Каждый из них здесь для этого».

Гу Ман добавил: «Если ты не за этим, то, что ты здесь делаешь?»

Он в третий раз взял бамбуковый свиток, положил его и развернул перед Мо Си.

«Выбирай, или уходи».

«...»

Примечание автора: как ведут себя люди на публике и наедине.

Перед людьми -

Мо Си: Мне нет дела до Гу Мана.

Мо Си: Мы расстались.

Мо Си: Это не мое дело, мертв он или жив.

Наедине -

Мо Си: Ты предатель!

Мо Си: Ты играл моими чувствами!

Мо Си: Если ты был не серьезен, то зачем соблазнил меня?!!

Гу Ман: ...друзья, приготовьтесь усвоить важный урок, есть очаровательные мужчины с длинными ногами, которые красиво говорят и мягко стелят, но даже, если трахали вас, вам же придется брать и ответственность за это, поэтому, хорошо подумайте…

Глава 7 - Потеряв над собой контроль

Если бы можно было повернуть вспять эти три дня, и на пути Мо Си внезапно возник бы предсказатель, он бы шепнул ему:

«Эй, князь Сихэ, говорю тебе, что через три дня ты отправишься в бордель, чтобы купить продажную шлюху».

В ответ князь Сихэ непременно бы проявил свой крутой нрав, определенно выбив наглецу все зубы и впечатав кулак ему в лицо много раз.

Но сейчас он оказался в ситуации, где он должен был выбирать, но выбора не было.

Вглядевшись в бамбуковый свиток, он щелкнул костяшками пальцев на графе «сплетни» и его лицо посинело под мрачно сведенными бровями.

Мо Си сделал свой выбор.

Гу Ман без эмоций протянул к нему руку.

«Что?»

«Деньги вперед».

«…ты!» - Мо Си снова был так зол, что его глаза покраснели. Но, тем не менее, он был так подавлен и скован, что не мог даже выразиться несколькими словами: «Я…!»

Гу Ман ничего не сказал, только молча развел руками и ждал денег, он почему-то говорил очень мало, как будто понял, что не стоит тратить слова там, где этого можно избежать.

А Гу Ман, которого помнил князь Сихэ, много говорил. Когда он стоял, греясь под палящим солнцем, лицом к колоннам солдат на плачу, он всегда ходил взад-вперед чеканя двор шагами, гордый и внушительный, постоянно подбадривая солдат и выкрикивая какие-то лозунги.

Мо Си не мог забыть его яркое, вдохновляющее лицо, покрытое хрустальными бусинками пота, словно шерсть гепарда. Гу Ман всегда был с широкой улыбкой, сверкая темными глазами, обнажая аккуратные клыки тигра.

Мо Си подарил ему самую дорогую в стране монету из золотой раковины.

Не поблагодарив его, Гу Ман встал, подошел к полке, достал небольшой кувшин, аккуратно положил в него монету, а затем снова поставил его повыше.

Мо Си просто следил за его действиями холодными глазами, а в его сердце смешалось множество чувств: гнев, ненависть и обида, он посмотрел на спину Гу Мана и вдруг мрачно спросил:

"Сколько драгоценностей и денег ты скопил в этой банке?"

Другими словами… скольким людям ты позволил оскорблять, издеваться и топтать тебя.

…ты…

Со сколькими людьми ты спал?

Гу Ман ничего не сказал, он убрал банку и сел обратно перед Мо Си, в тусклом свете лицо Гу Мана было трудно рассмотреть, как следует.

Мо Си задумался, с момента, когда он увидел его, были ли на его лице хоть какие-то эмоции, даже самые слабые…

Гу Ман был слишком спокойным, безмятежным и даже немного порочным.

Неужели два года унижений уничтожили последние остатки его гордости?

Но Мо Си еще не взыскал с него долг, еще не слышал, как он признал свою ошибку... Как он посмел истратить свою плоть и кровь, оставив для Мо Си лишь пустую оболочку?

«Твоя плата больше, чем нужно».

«…не стоит из-за этого беспокоиться».

Гу Ман честно ответил: «Я не могу позволить себе наскрести сдачу».

Он сказал это и снова открыл бамбуковый свиток, передавая его Мо Си:

"Так что ты можешь выбрать еще несколько пунктов, точнее, ты можешь выбрать их все".

Мо Си: "…"

Он уставился на лицо Гу Мана, но на нем не было ни капли боли унижения, оно было просто тихим, спокойным и логичным, приглашая Мо Си взять и выбрать что-нибудь еще.

Мо Си повернул голову, злость вынуждала его стиснуть зубы - как странно, разве он не должен был ожидать этого? Слова "не воспринимай секс слишком серьезно" уже прозвучали из уст Гу Мана, а теперь он продавал свое тело, чтобы выжить - от сна с другими за деньги до того, чтобы за деньги спали с ним. Что в этом еще может удивить Мо Си?

"Я не хочу выбирать" - Мо Си становился все более раздраженным, ярость в его сердце, казалось, вот-вот прорвется наружу.

Он больше не мог этого выносить и резко встал, его лицо было ледяным и холодным.

"Забудь об этом, я ухожу".

Гу Ман, казалось, никогда раньше не сталкивался с такой ситуацией, и в его глазах, наконец, появился намек на беспомощность, он хотел что-то сказать, но не знал, что именно.

Мо Си уже повернулся, и Гу Ман, наконец, потянул его за рукав.

Мо Си был очень близок к своему пределу, пламя гнева опасно шипело, готовое вырваться наружу:

"Чего ты на самом деле хочешь?" – спросил он.

Гу Ман не ответил. Он вернулся к полке, достал маленький глиняный кувшинчик, в котором хранил деньги, достал одну золотую монету-ракушку и молча протянул ее обратно Мо Си.

"Тогда это возвращается тебе".

"..."

"До свидания".

"..."

Несколько мгновений мертвой тишины заставили их пристально смотреть друг на друга.

Вдруг раздался звук "вау", Мо Си стиснул зубы и поднес бамбуковый лист к глазам Гу Мана:

"Ты жил здесь последние два года, совершая эти постыдные и низкие поступки, что ты чувствуешь после этого? Ты когда-нибудь был счастлив, и чувствовал себя комфортно? Кто-то дает тебе пощечину и немного денег, и ты можешь так жить, не так ли?»

Раскаленный поток наконец-то прорвал границы, и долго подавляемая ярость выплеснулась наружу.

Мо Си задохнулся, его глаза светились алым, но глаза были влажными:

"Тот человек, за которым я следовал, это все еще ты, Гу Ман? Посмотри на себя сейчас, я действительно раньше дружил с таким человеком, как ты, я дрался с другими из-за тебя, я действительно относился к тебе как к своему... моему..."

"Мой..."

Он не мог продолжать, на его лице было ядовитое выражение, даже его губы дрожали от гнева. Под влиянием сильных эмоций, зажженные духовной энергией свечи в комнате задрожали, свет становился то ярче, то темнее, бросая неровные блики двух людей, смотрящих друг на друга.

Мо Си вцепился в воротник Гу Мана, и Гу Ман не мог избежать этого, поэтому он развел лацканы, и они оказались почти нос к носу, глядя глаза в глаза.

Грудь Мо Си поднималась и опускалась, когда он на мгновение уставился на Гу Мана, затем его взгляд опустился на обнаженное плечо Гу Мана.

Все синяки на нем были следами кнута...

Перед глазами поплыли красные круги, подогреваемые нарастающим гневом. Внезапно его захлестнули неведомые эмоции, сметая все на своем пути. Это гнетущее, невыносимое чувство заставило его поднять руку и яростно сжать лицо Гу Мана. Он прижал его к шкафу, все еще крепко удерживая его за подбородок, и навалился всем своим весом на хрупкое тело Гу Мана.

Пламя свечи трепетно боролось за свою жизнь, но в итоге оно не могло сравниться с безжалостным потоком бушующей духовной энергии, которая вырвалась из тела Мо Си и пламя внезапно погасло.

В темноте Мо Си пристально смотрел на лицо Гу Мана, его грубые, мозолистые пальцы яростно сминали щеки мужчины, его губы, его голос был одновременно гневным и приглушенным.

Он был настолько обижен и зол, что даже не заметил разницы в глазах Гу Мана, не заметил вспышки шока.

"Чтобы остаться в живых, за небольшие деньги, чего бы тебе это ни стоило, ты сделаешь что угодно, верно?"

Гу Ману, казалось, было слишком не по себе от удушья, его щеки постепенно краснели, и он, наконец, перестал быть таким равнодушным и даже начал сопротивляться рукам Мо Си.

Но к этому моменту рассудок Мо Си иссяк, и он не мог видеть боли в глазах Гу Мана. Вокруг было так темно, смертельно темно, а из соседних комнат по обе стороны доносились мужские вздохи и женские стоны - пронизывающее напоминание о том, что это за место, что здесь делает Гу Ман, и что им положено здесь делать.

Мо Си слегка испугался при мысли о том возбуждении, промелькнувшем в его сознании, так что кожу его головы покалывало.

Женщина в соседней комнате, казалось, была настолько взвинчена, что ее крики становились все громче и выше, звук столкновения плоти в темноте был настолько отчетливым, что не оставлял никаких иллюзий.

Борьба, которую Гу Ман вел под его натиском из-за возникшей у него одышки, не утихала, но была расценена Мо Си как бесстыдная попытка соблазнения.

Глаза Мо Си медленно темнели, а внутри кипело раскаленное железо, пугающе горячее, от гнева или от чего-то другого.

"Отпусти…"

Но он не послушал. Напротив, рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли облегчения, а скорее крайнее разочарование и зависть.

Он был охвачен ненавистью, а может быть, чем-то еще, и его голос, срывающийся и настолько хриплый, что казался чужим. Он наклонился и прижался к уху Гу Мана.

"Хорошо. Ты ведь не отпустишь меня. Тогда что ты хочешь, чтобы я выбрал? Хочешь, чтобы выбрал переспать с тобой? Позволишь мне выебать тебя?"

"..."

Внезапно, сквозь стиснутые зубы, он злобно сказал: "Разве я не достаточно тебя оттрахал?!"

Это было слишком импульсивно.

Слова вырвались из его рта, и он почувствовал себя потрясенным.

Он был человеком, который хмурился, когда слышал, как Юэ Чэньцин произносит грязные шутки. Но в этот момент он был доведен до такого состояния, что несколько вульгарных слов вырвались сами по себе... яростно, угрожающе и безжалостно.

Он оскалился, словно зверь.

Отчаяние нахлынуло внезапно.

Мо Си выругался и неожиданно нанес тяжелый удар в шкаф, где Гу Ман хранил деньги в маленьком глиняном кувшине. Хрупкий сосуд не удержался, свалился на пол и разлетелся на мелкие осколки.

Он подсознательно повернул голову, его глаза скользнули по черепкам и он не обратил на них особого внимания.

Только через мгновение он вдруг что-то понял, резко ослабил хватку на лице Гу Мана, выпрямился и повернул голову, чтобы посмотреть на землю.

Свет луны проникал через окно, слабо освещая комнату.

В этой маленькой баночке для хранения денег... ничего не было.

Гу Ману была недоступна даже самая маленькая и мелкая монета из белой ракушки.

Банка была пуста.

Автору есть что сказать:

Гу Ман (разгневанный тигр): «У тебя нет выбора – выбирай. Почему ты схватил меня за шею?!»

Мо Си (бросая взгляд на зад тигра): «Тогда где ты хочешь, чтобы я тебя ущипнул?»

Гу Ман: «…Эй, не пялься на меня таким взглядом!»

Глава 8 - Нелегкая жизнь Гу Мана

Что происходит? Почему его копилка... пустая?

Состояние Мо Си было такое, будто в бурлящий кипяток влили ледяную воду, и кипение на время погасло, зато повалил густой пар.

В этом головокружительном тумане Мо Си размышлял смутно:

Почему на полу не осталось ни одной монетки из ракушки, когда было ясно, что в его комнату только что заходил гость?

Этот человек издевался над ним и даже не заплатил ему?

Князь Сихэ - серьезный, холодный, хорошо владеющий собой человек, подобен неприступному городу, и ничто не может заставить этот город засветиться дымными маяками.

Ничто, кроме Гу Мана.

Так повелось уже давно, когда что-то было связано с Гу Маном, Мо Си не мог сдерживать себя, он становился раздражительным, импульсивным, вспыльчивым, до такой степени, что все границы были нарушены, и его рассудок был полностью потерян.

Позже, когда он стал главнокомандующим, он провел несколько лет, живя и умирая, словно окровавленный клинок, оттачивая свои навыки, чтобы стать все острее и острее, но он все еще не мог противостоять чарам Гу Мана, становясь перед ним обычным желторотым, влюбленным юнцом. Он переставал контролировать свои эмоции, и был не в себе.

По этой причине сейчас перед Гу Маном стоял не какой-то там первый командир Чжунхуа, а самый обычный юноша, который все больше не мог себя контролировать и все больше хотел узнать, как Гу Ман провел последние два года.

Почему он стал таким спокойным, можно даже сказать, равнодушным? Может ли человек действительно быть таким спокойным перед лицом позора и дискомфорта?

«Нищая сука!»

Внезапно снаружи раздался сердитый крик, прервавший мысли Мо Си, затем послышался звук шагов и ругань приближающейся женщины.

«Ничего не может сделать правильно, все, что умеет, это разозлить клиентов. Этого предателя нужно было повесить давным-давно, я не знаю, почему князь Ваншу все еще хочет пощадить его жизнь!»

Мо Си нахмурился.

Это была главная управляющая «Ломэй», сестра Цинь.

Давным-давно князь Ваншу пытался подружиться с ним и однажды послал сестру Цинь привезти в его отряд дюжину красивых женщин разного происхождения.

Она изо всех сил пыталась уговорить князя Сихэ оставить ее «подарок» у себя, поэтому много и красноречиво говорила, что на самом деле было утомительно и раздражало. Никто из девушек не остался. Но он запомнил ее пронзительный голос, который бесил до головной боли.

«Не умеет вовремя пустить слезу, не умеет флиртовать, не умеет умасливать, не умеет быть милым и каждый его клиент идет браниться со мной каждый раз, когда выходит из его комнаты. Никчемный, никудышный товар!»

Возмущенная женщина, тень которой уже отражалась в оконной бумаге, снова выругалась: «Ничтожная мразь!»

«...»

Мо Си не ожидал, что ему так не повезет. То, что князь Сихэ посетил бордель, уже было достаточной новостью, чтобы напугать всю Чжунхуа, но то, что князь Сихэ перелез через стену, чтобы посетить бордель, еще больше ошеломило бы людей.

А если бы стало известно, что князь Сихэ перелез через стену, чтобы пробраться в бордель, чтобы на самом деле встретиться со своим смертельным врагом – от этой новости, вероятно, столица могла бы взорваться.

Мо Си схватил лицо Гу Мана, его тяжелое дыхание коснулось лица мужчины, когда он понизил голос и спросил, «Как я могу выбраться отсюда?»

Гу Ман несколько раз кашлянул, чтобы перевести дух: «Слова за дверью меняют цвет, когда здесь появляется клиент. Она не войдет».

Мо Си сердито сказал: «Я не клиент!»

Глаза Гу Мана слегка расширились: «Тогда как ты...»

Пока они разговаривали, отражение Цинь уже показалось в дверном проеме, и когда она уже собиралась протиснуться внутрь, Мо Си молниеносно взглянул на нее и вдруг сказал Гу Ману:

«Не говори ей, что я здесь».

«......»

Дверь открылась. Почти в тот же миг Мо Си выпустил руку Гу Мана, увернулся и скрылся за ширмой.

Госпожа Цинь вошла в комнату, в ее руке была курительная трубка, она выдохнула своими пурпурными губами, и внезапно комната наполнилась насыщенным и резким запахом зеленого дыма.

Гу Ман не сдержался и негромко чихнул.

«Уже десятый раз я прихожу сюда, и ты постоянно кашляешь, будто при смерти. Я все надеялась, что ты уже как-нибудь подохнешь».

Сестра Цинь закатила глаза: «Но после стольких лет моих стараний, ты живее всех живых».

Она села перед круглым столом, сделала еще несколько сильных затяжек зеленого дыма.

«Великий генерал Гу» - мрачно сказала она: «В этом месяце осталось всего три дня до конца, и даже самые неприятные и уродливые шлюхи в этом месте, своими улыбками и стараниями принесли мне не меньше десяти тысяч раковин».

Ее глаза смотрели вверх.

«Что ты на это скажешь?»

«У меня... нет денег».

«Я знала, что у тебя нет денег!» Сестра Цинь потягивала зеленый дым: «Ни на что не годишься, кроме лица, которое все еще похоже на лицо, больше в тебе ничего приличного».

Гу Ман снова негромко чихнул.

«Для чего ты притворяешься слабым и жалким?» – госпожа Цинь все больше и больше приходила в ярость и повысила голос, чтобы упрекнуть его: «Посмотри на себя, что ты накопил в этой разбитой банке? Я терпела тебя весь год и теряла деньги вместо того, чтобы зарабатывать!»

«......»

«Если так пойдет дальше, мне придется убить собаку, которую ты держишь во дворе, даже если я не смогу тронуть тебя по приказу Ваншу!»

Гу Ман ничего не сказал, но когда услышал, что она собирается убить собаку, вдруг пробормотал:

«Я сделаю все, что вы мне скажете».

«Какого черта ты сделаешь? Ты думаешь, я дура набитая?»

«Это они мне не платят, ведь...», - Гу Ман сделал паузу, чтобы произнести эти два слова, - «я предатель».

Хотя Мо Си не мог видеть выражения лица Гу Мана, его голос был тихим, как будто он рассказывал о факте, который не имел большого значения, без намека на вину или стыд. Слово «предатель» было для него легким, как перышко.

«Предатели не должны просить денег».

Гу Ман сказал: «Они говорят, что все, что я делаю для них, я должен делать бесплатно».

Сквозь щель в ширме Мо Си видел одинокую и унылую фигуру Гу Мана.

«Я в долгу перед ними».

Сестра Цинь на мгновение поперхнулась и сказала без сочувствия: «Да-да, ты предатель, но какое отношение это имеет ко мне? Это правда, что ты должен им деньги, но я управляю борделем, а не благотворительным залом. Не сможет такое место выжить, если делать все бесплатно! Мало того, что ты теряешь деньги, так еще и каждый раз тебя ругают эти почтенные гости!»

Она добавила:

«Сколько раз я говорил тебе, что, служа благородным господам, я не могу просить денег, я должна полагаться на тебя, чтобы ты уговорил этих аристократов дать мне немного денег. Вот я всегда могу раскрутить клиента на любые деньги, но как насчет тебя? Генерал Гу, ты уговорил хоть одного?»

Гу Ман ничего не сказал, но через некоторое время раздался еще более резкий голос хозяйки Цинь, который пронзил облака: «Почему ты все еще смотришь на меня? Ты хоть что-то понимаешь?»

«Встань на колени!»

Мо Си самоуверенно полагал, что Гу Ман не встанет на колени, по крайней мере, не сразу.

Но снова все превзошло его ожидания, как будто Гу Ману было все равно, как будто он не чувствовал особого унижения, он фактически упал на колени перед этой женщиной.

«......»

Мо Си поднял руку, чтобы опереться о холодную стену рядом с ним, его уши гудели от притока быстро хлынувшей по телу крови.

Гу Ман он действительно ...

Не успел он закончить мысль, как вдруг с громким звуком на тело Гу Мана обрушился хлыст. Князь Сихэ точно был богом войны, который видел падение десяти тысяч лошадей и прошел сражения с тысячными армиями, но от этого звука вздрогнул, зрачки сузились, а его спина покрылся холодным потом.

Через узкую щель в ширме он увидел Гу Мана, стоящего на коленях перед сестрой Цинь. Женоподобная тварь встала, в ее ладони сгустилась духовная энергия, и алый хлыст яростными ударами обрушился на спину Гу Мана.

Женщина словно хотела выплеснуть весь свой гнев, который она никак не могла выразить ругательствами, истязая тело Гу Мана со всей силы.

Во время этого процесса Гу Ман не проронил ни слова, даже приглушенно хмыкнул, как будто его не волновали ни унижения, ни боль.

Когда с нее было достаточно, она убрала свой кнут и снова взяла трубку, сделав несколько затяжек, чтобы уравновесить дыхание:

«Ты знаешь, что предатель отвратительнее врага, не так ли? Тогда тебе следует приложить больше усилий, чтобы сделать клиентов счастливыми, развлечь их, чтобы они послушно платили тебе деньги!»

Гу Ман повторил, как будто пытаясь понять слово: «Развлечь...»

«Если ты не заработаешь денег в следующем месяце, обещаю, не только клиенты побьют тебя, но и я тебя не пощажу! Подумай об этом!»

Закончив свою речь, госпожа Цинь ушла в гневе.

Когда Мо Си вышел, Гу Ман все еще стоял спиной к нему на коленях посреди комнаты.

Его поза казалась безразличной. Воротник был широко распахнут, обнажая бледную кожу. Тело было испещрено разной давности шрамами, начиная от воротника на шее и дальше вниз. Было видно, что поверх старых ран ложились свежие, они были разной величины и цвета.

В голове Мо Си было столько противоречий, когда он смотрел на Гу Мана. Тот был слишком странным, слишком спокойным, слишком безразличным к жизни и смерти. Мо Си чувствовал, что хотел бы спросить его о многом, но, глядя на кровь, которая все еще медленно выступала из его ран, в конце концов, с его губ сорвалось самое простое:

«...Раны на твоем теле, все были нанесены ею?»

«Не все».

Гу Ман встал с земли: «Большинство из клиентов приходят сюда, чтобы избить меня».

«......»

«Она бьет больше всех».

Гу Ман сказал это, даже не глядя на Мо Си, и пошел к воде за ширмой.

Мо Си как раз собирался сказать что-то еще, когда увидел, как Гу Ман снял с себя окровавленную одежду, отбросив ее в сторону, а затем взял таз с водой и вылил его на себя.

Как будто на спине этого тела было какое-то заклинание, которое утянуло непобедимого Мо Си в его худший кошмар, он застыл перед ним.

В памяти князя Сихэ спина Гу Мана была прямой и широкой, с четкими линиями, как натянутая тетива. На его спине было мало шрамов; большинство шрамов были впереди - на груди, на талии и животе.

Однако в тусклом свете спина, которую знал Сихэ, была совершенно неузнаваема: следы от кнута, ножевые раны, выжженные и размытые ожоги от заклинаний - не было видно ни кусочка целой плоти, не говоря уже о кровавых шрамах после кнута, которые должны были причинять адскую боль.

Но Гу Ман, как сам не свой, просто использовал холодную воду, чтобы небрежно смыть собственную кровь, а затем хаотично вытереться полотенцем.

Мо Си испытывал смешанные чувства в своем сердце и не хотел говорить больше, но он не мог отвести взгляд.

Однажды в прошлом, во дворе Духовной школы Гу Ман подошел к нему и беспомощно вздохнул: «Ты слишком усердно тренировался, как ты еще можешь передвигать ноги? Пойдем, младший брат, я помогу тебе дойти до комнаты».

А еще однажды они стояли на песке, спина к спине, держа оружие перед собой и улыбаясь:

«Эта волна вражеских войск похожа на бешеных собак, если мы оба умрем сегодня, у нас не будет красивой девушки, чтобы составить нам компанию, только я могу разделить твое общество, так что будь снисходительнее».

Когда все эти прошлые события нахлынули на него, Мо Си сглотнул сухость в горле и, наконец, спросил:

«Где твои лекарства от ран?»

Взгляд Гу Мана показался пустым, как будто он не мог понять, что сказал Мо Си:

«Лекарство от ран?»

«Или где бинты?»

«Бинты?»

Мо Си не был уверен, что это было: гнев или ненависть, обида или необъяснимая боль.

«По крайней мере, у тебя должен быть флакон с лекарством для остановки кровотечения».

Гу Ман прекратил обмывать свои раны, и оглянулся на него, и через мгновение, наконец, понял, но покачал головой: «Нет, все будет хорошо».

Затем он сделал вид, будто ничего не произошло, небрежно смыл с себя кровь холодной водой, затем кое-как вытерся полотенцем и, наконец, подошел к низкому шкафу из камфорного дерева, достал из него скомканный халат и набросил его.

Когда Мо Си увидел его таким безразличным, волнение в его сердце усилилось.

Он видел многих военнопленных: свирепых, кротких, согбенных страданиями, тех, кто продал свою страну за похлебку…

Но Гу Ман был совсем не похож на тех заключенных, которых он видел раньше. Мо Си не знал точно, что не так с Гу Маном в данный момент, но в нем не было даже намека на знакомые ему черты, ни намека на человеческую доброту.

Не было ни слез, ни смирения, ни страха, ни обиды.

Казалось, что ему даже не больно.

После долгого времени Мо Си спросил: «Гу Ман, что именно ты хочешь?»

Он не ожидал, что Гу Ман ответит, ему просто было тоскливо.

Но кто бы мог подумать, что Гу Ман действительно ответит.

И он очень искренне сказал: «Мне нужны деньги».

«......»

«У других людей есть, а у меня нет. Никто не дает мне денег».

Мо Си молча наблюдал за поведением Гу Мана, когда он говорил это, на то, как он произносил одно слово за другим, и чувство несоответствия в его сердце усиливалось.

«Все говорили, что я не должен просить денег» - сказал Гу Ман, глядя на осколки черепичной банки на полу. Затем он подошел, собрал осколки и сложил их на стол, он все еще выглядел спокойным, но Мо Си постепенно заметил, что его лицо казалось застывшим и растерянным.

Гу Ман повернул голову и посмотрел на него: «Ты первый, кто подарил мне раковину».

Мо Си помолчал несколько мгновений, а затем жестко сказал: «Ты прекрасно знаешь, почему я отдал ее тебе».

Гу Ман не ответил сразу, он несколько раз оглянулся на Мо Си. Впервые с тех пор, как Мо Си вошел в комнату, Гу Ман смотрел на него серьезно, а не как на клиента.

Затем Гу Ман протянул к нему руку.

«Ты хочешь еще?» Мо Си посмотрел на него сверху вниз: «Разве ты не собирался вернуть мне ее обратно?»

«Да».

Мо Си был раздражен некоторое время, и чтобы перестать ворчать, чтобы не разозлить его еще больше, он взял новую монету из золотой раковины и дал ему.

Не поблагодарив его, Гу Ман взял монету, подержал в руках и некоторое время смотрел на нее, затем снова посмотрел на разбитую банку на столе. Подумав немного, он подошел к кровати, порылся под мягким матрасом и нашел мешочек с благовониями.

Он уже собирался открыть благоухающий мешочек и положить в нее раковину, когда Мо Си вдруг что-то понял и с холодком в сердце резко встал.

«Подожди».

«......»

«Что это у тебя в руке?»

Голос князя Сихэ был низким и опасным, каждое слово было пронизано злость, а сам он сжимал от ярости зубы.

«Покажи».

Это был маленький, изысканно вышитый мешочек для благовоний. Золотой шелк, расшитый тысячей миль облаков, серебряной нитью расшиты десять тысяч миль рек и гор, и красный камень оникс, украшающий нижнюю часть, - один взгляд на него говорил, что это был предмет большой ценности.

Мо Си долго смотрел на мешочек, гнев в его сердце схлынул, и он медленно выплюнул несколько слов: «Кто дал тебе это?»

Автору есть что сказать. Небольшая драма.

Мо Си: Кто дал тебе мешочек с благовониями?

Гу Мань: Попробуй угадать, исходя из действующих персонажей…

Мо Си: Как я могу угадать, если главных героев только двое?

Гу Ман (делает злодейское лицо): О, молодой человек, тогда вы навсегда останетесь растерянным и неуверенным!

Глава 9 - Быть пойманным

Мо Си долго смотрел на ароматический мешочек, необузданный прилив гнева бушевал в его сердце, и он медленно выплеснул несколько слов:

«Кто дал тебе это».

«......»

Гу Ман, казалось, почувствовал пламя гнева в его словах, и, испуганно сжал пальцы на вещице, а затем для пущей безопасности прижал его к сердцу, прежде чем промямлить два слова в ответ:

«Он мой».

Его?

Разве не абсурдно, что человек может позволить себе такой дорогой мешочек, когда он дошел до такого жалкого состояния и не имеет ни одной раковины в банке с накоплениями?

Мо Си был на грани отчаяния, его рассудок трещал.

«Откуда у тебя деньги?» – процедил он сквозь стиснутые зубы.

«Я обменял его».

«...на что?» -растерялся Мо Си.

Но Гу Ман лишь повторил: «Я обменял его».

Мо Си вдруг рассердился: «Чем ты торгуешь с людьми? Что у тебя вообще осталось? Ты...»

Наступила внезапная пауза…

Разве Гу Ман находится не в публичном доме, где клиенты и проститутки, единственные персоны, которых он может увидеть?

Что он может использовать в качестве разменной монеты в обмен на этот ароматический мешочек?

Ответ был очевиден, а он оказался достаточно глуп, чтобы все-таки спросить.

Полости его сердца словно терли наждачной бумагой, в груди было мучительно больно, словно от зияющей раны.

Закрыв глава, он пытался унять свой гнев, но его несчастное лицо не могло скрыть даже такую деталь как нервно стиснутые зубы.

Словно сдавшись, он резко открыл глаза, его голос был низким и опасным, словно сам ад:

«Зачем тебе что-то подобное!»

Гу Ман, похоже, тоже не знал, для чего нужен такой ароматный мешочек, он просто крепко сжимал его, а потом молча смотрел на Мо Си, не говоря ни слова.

«Он такой хороший?»

«Он тебе нравится?»

«У тебя должна быть причина, чтобы совершить такой нелепый поступок, верно?»

Вероятно, потому что он действительно не мог терпеть, когда князь Сихэ допрашивал его как пленника, Гу Ман, наконец, снова медленно сказал:

«Есть кое-кто, кто дал мне...»

«Разве ты не сказал, что обменял его? И ты собираешься лгать мне в этот момент?»

«Есть кое-кто...»

На мгновение Гу Ману показалось, что он хочет продолжить и сказать что-то еще, но что-то заставило его сделать паузу, он прикусил нижнюю губу и, наконец, решил промолчать. И это молчание стало последней каплей, которая разрушила рассудок Мо Си.

Его взгляд был похож на острый нож, вскрывающий раковину моллюска, и он внезапно стал безжалостным:

«Договаривай до конца!»

Он пристально посмотрел на лицо Гу Мана.

Возможно, потому что он был слишком зол, или потому что свет в комнате был слишком тусклым, Мо Си даже не заметил необычного изменения в глубине глаз Гу Мана.

«Что такого секретного, о чем ты  молчишь? Разве осталось в этом мире хоть что-то, ради чего ты так дрожишь, скрывая тайну?»

Узел в горле Мо Си перекатывался вверх и вниз, и каждое слово выдавливалось сквозь зубы:

«Продолжай, я слышал от тебя и не такой бред и мерзости. Ты...»

Гу Ман вдруг прямо сказал:

«Есть человек, который хорошо ко мне относится».

Это было как удар тараном по голове.

На этот раз настала очередь Мо Си онеметь и почувствовать колючую сухость в горле.

Был человек, который хорошо к нему относился?

Нелепо... Кто будет хорошо относиться к предателю?

Затем он подумал: когда в прошлом Гу Ман нуждался в его помощи, он использовал свой коварный язык, чтобы вовлекать его в неприятности и провоцировать на что угодно . Теперь, когда его дела в публичном доме идут неважно, неудивительно, что он будет жульничать и обманывать людей, чтобы заполучить человека, который согласиться помогать ему».

Просто... просто...

Он был так зол, что его глаза потемнели надолго, но он не мог думать ни о чем другом.

«Хорошо... очень хорошо...»

Мо Си на мгновение приостановился, его глаза светились алым светом от всепоглощающего гнева.

Прошло много времени, прежде чем он хрипло сказал:

«Гу Ман, Гу Ман... ты все-таки впечатлил меня».

Прислонившись к стене и глядя на сложное лицо Мо Си, Гу Ман не издал ни звука.

Мо Си встряхнул головой, словно пытаясь прогнать неприятное видение с глаз долой, он лишь на мгновение встретился взглядом с тихим человеком напротив, что вновь заставило его вспыхнуть от гнева. Он схватился рукой за лоб и фыркнул:

«Я действительно не знаю, за что я цеплялся все эти годы, я не знаю, ради чего я пришел к тебе этой ночью...»

Чем больше он думал об этом, тем грустнее становился, тем он больше злился, и, в конце концов, его голос слегка дрогнул.

Его рука внезапно ударилась о стену рядом с Гу Маном, ободрав костяшки пальцев и оставив на них отвратительное кровавое пятно.

Свет от свечи колебался взад и вперед между ними, а Мо Си прижал Гу Мана к стене, его лицо было таким ненавидящим, как будто он собирался разорвать его на части в следующий момент.

Он стиснул зубы: «Генерал Гу»

«......»

«Вы так благословенны и удачливы, что дошли до такой степени разложения личности, но находятся люди, которые все равно относятся к вам хорошо».

«Я...»

«Гу Ман!»

Внезапно раздался звук, и крик сестрицы Цинь прозвучал как раскат грома снаружи:

«Господин Чжоу здесь, поторопись и переоденься в чистую одежду, чтобы ты мог встретить его как следует!»

Звук резко вернул Мо Си к реальности, и он почти сразу же пришел в себя, неконтролируемая ярость в его глазах была задушена, хотя его грудь все еще неистово вздымалась, а на шее вздувались вены.

Мо Си слегка наклонил голову, его тяжелое дыхание раздавалось совсем рядом с ушами Гу Мана, и он закрыл глаза.

Когда они снова открылись, свирепый зверь, метающийся внутри, был смирен, а темные глаза, изящно подчеркнутые слегка влажными ресницами, тускло горели, словно мерцающие звезды в ночном небе.

«Господин Чжоу?»

«......»

«Это и есть тот человек, который подарил тебе ароматический мешочек?»

Гу Ман не мог понять сердечной ненависти Мо Си, как будто он все еще смотрел на лицо Мо Си слишком безмятежно, и покачал головой.

Чжоу ... Чжоу Гунцзы* - Мо Си мысленно произнес и вдруг вспомнил - это был младший сын семьи Чжоу, он знал этого человека.

*gōngzǐ - сын влиятельного человека, молодой господин

Самый безжалостный и распутный человек в имперской столице, с невыдающимися способностями, но потакающий одной злой идеей за другой.

Он посмотрел на Гу Мана, выражение лица которого не изменилось, но при этом он неосознанно поглаживал шрам на своей руке.

После нескольких мгновений молчания Мо Си хмыкнул, как будто обнаружил нечто забавное:

«Что, разве тому, кто хорошо к тебе относится, есть до этого дело?»

«......»

Гу Ман молча спрятал мешочек с благовониями и ничего не сказал.

Мо Си на мгновение замолчал, а затем снова спросил:

«Господин Чжоу тоже постоянный клиент?»

Гу Ман кивнул головой.

Мо Си пристально смотрел на него, красивые и глубокие черты лица казались зажатыми в клетку переменчивых эмоций.

Через мгновение он резко усмехнулся.

«Я думал, ты изменился однажды в прошлом. Теперь я думаю, что ты все еще точно такой же, как и раньше. Ты способен угодить самым разным людям».

Кромешная тьма в его глазах становилась все чернее, словно он тонул в прошлом.

«Береги себя».

Он договорил и вдруг резко отпрянул от круглого стола, к которому прислонился, накинул плащ и направился к двери.

«Ты уходишь?»

Мо Си повернул половину своего лица в сторону и холодно сказал:

«Ухожу, чтобы не мешать твоей работе».

«Но я...»

Мо Си остановился на своем пути: «Что?»

«Я взял твою монету...»

Мо Си сделал паузу:

«Считай, что я заплатил тебе за твою прежнюю любовь».

У Гу Мана в голове затуманилось от недоумения: «прежняя любовь...»

Несмотря на то, что Гу Ман вел себя странно, времени было мало, и когда господин Чжоу поднялся наверх, Мо Си не смог бы уйти, даже если бы захотел.

Мо Си взглянул на него в последний раз, повернулся и приготовился толкнуть дверь.

Но в этот момент Гу Ман вдруг тихо сказал.

«Ты щедрый. Богатый. Я хочу знать, кто ты».

Рука, уже коснувшаяся края двери, внезапно остановилась.

Спина Мо Си напряглась, и через мгновение он резко обернулся: «...что».

«......»

«Ты щедрый».

«А потом?!»

«...очень богат».

«А дальше?!»

Гу Ман был ошеломлен его реакцией и нерешительно повторил: «Я хочу... узнать, кто ты?»

Казалось, в это время в его ушах раздавался грохот тысяч бегущих лошадей, а перед ним с обрыва падали валуны.

Потемневшие от шока глаза были плотно закрыты, а в глубине души угас последний проблеск света.

«Гу Ман».

Его легкие как будто заледенели, но он все равно стиснул зубы и безжалостно сказал:

«Ты, блядь, развлекаешься со мной?»

Гу Ман недоумевал: «Ты гость и ты платишь, разве это не ты развлекаешься со мной?»

Черты лица Мо Си слегка исказились, но в голове промелькнуло воспоминание о странном поведении Гу Мана во время разговора, и его сердце заколотилось.

Однако в этот момент дверь позади них внезапно скрипнула и сдвинулась.

Вальяжный мужской голос раздался из-за дверного проема:

«Гу Ман, твой великодушный брат Чжоу заботится о твоем процветании, а ты не знаешь, что нужно открыть дверь и встать на колени, чтобы приветствовать клиента?»

Мо Си оглянулся, но было уже поздно.

Тщедушное ничтожество по имени Чжоу уже переступило порог комнаты, болтая на ходу. Он прищурился, шаря нетрезвым взглядом по комнате в поисках Гу Мана.

Даже для генерала Мо, такого серьезного человека, не ведающего страха и пощады, оказалось запредельно тяжело дважды за один час переживать такую невыносимо ужасную ситуацию, где на кону стояло его доброе имя.

В прошлый раз все закончилось хорошо, но в этот раз не было ни возможности сбежать, ни шанса спрятаться, поэтому он оказался во власти своего младшего по званию. Его вот-вот поймают на месте преступления.

Мо Си и так был поражен тем, что Гу Ман не узнал его и сказал те слова.

Но у него не было времени разбираться в этом, поэтому он просто выругался и прижал Гу Мана к стене.

Высокая фигура наклонилась и уперлась одной рукой в стену, скрывая их лица.

Глаза Гу Мана расширились в его объятиях: «Ты...»

«Молчать» - отдал приказ генерал

Мо Си склонил лицо и поднял подбородок Гу Мана, его пальцы были грубыми, обладая силой, которой нельзя было противостоять, повернул его лицо в сторону, он сам наклонился вплотную.

Тонкие, прохладные губы рядом с мягкими, горячее дыхание из приоткрытых губ вырывалось совсем близко.

Князь Сихэ поклялся больше никогда не прикасаться к этому предателю, поэтому, естественно, он не стал бы снова целовать губы Гу Мана.

Но чтобы гость ничего не заподозрил, он по-прежнему прижимался к нему очень близко, почти так, что кончик его носа указывал на кончик его носа, а губы прижимались к губам.

Небольшое расстояние между их губами, если оно вообще было, превратилось в тонкий лист, сорвавшийся с дерева и унесенный ветром.

Когда он прятался от хозяйки борделя, Мо Си был уверен, что его невезение достигло предела на сегодня и хуже уже не будет.

Он был слишком наивен.

Мо Си закрыл Гу Мана и сказал ему низким приглушенным голосом: «Не издавай ни звука».

Когда Гу Ман был прижат к нему, он не думал ни о чем другом, но просто потому, что подавляющая и контролирующая сила Мо Си была слишком велика.

Ему не хотелось усугублять свое положение, поэтому он почти инстинктивно кивнул головой.

«Наклонись».

Гу Ман наклонился к нему.

Для человека стоящего у дверей все выглядело так, что они похотливо целуются, а в следующее мгновение уже падают в постель, сжимая друг друга в жарких объятьях.

Любой, кто увидел бы эту сцену в комнате, вскрикнул бы и ушел.

Однако нельзя сравнивать обычных людей и подобного рода распутника.

Чжоу Гунцзы сначала замер, потом сделал два шага назад, вернулся взглядом к табличке, висевшей перед дверью Гу Мана, потер глаза и пробормотал:

«Это написано черными буквами, там не должно быть клиента...»

После того, как первоначальный испуг прошел, джентльмен стал более энергичным, продолжая приближаться, а затем рассмеялся и сказал.

«О, простите, но заклинание на табличке у двери, похоже, не работает, поэтому я не знал, что в комнате есть кто-то еще».

«......»

«Старший брат, ты действительно нечто, наш генерал Гу - самый шипастый цветок во всем доме Ломэй. А ты достиг такого успеха! Не могу поверить, что ты смог склонить его к поцелуям и объятьям. Я не могу упустить такой шанс и хочу поучиться у лучших, может и мне выпадет шанс получить удовольствие».

Он сказал это на одном дыхании, не прекращая распутно ухмыляться.

«С друзьями веселее развлекаться, чем одному. Давайте развлечемся вместе!»

***

Автору есть что сказать:

Что с тобой не так? Некоторые люди в комментариях написали, что тебя вынудили.

Гу Ман: А еще?

Мо Си: И там говорится, что твоя душа повреждена.

Гу Ман: А еще?

Мо Си: Здесь также говорится, что ты был поражен восемью невзгодами бытия*

Гу Ман: Что еще?

Мо Си: И что тебя пытали до потери памяти.

Гу Ман: Что еще?

Мо Си: Есть также люди, которые подозревают, что ты притворяешься сумасшедшим и глупым.

Гу Ман: А еще?

Мо Си：А... нет, действительно, что с тобой?

Гу Ман: Шиди**, один из вышеперечисленных вариантов правильный, пожалуйста, отметь ответ, который ты считаешь правильным на странице теста черным карандашом 2В~ Но не списывай у старшего брата!!!

*восемь страданий бытия (рождение; старость; болезнь; смерть; разлука с любимым человеком; встреча с ненавистным человеком; невозможность достижения цели; душевные и физические страдания)

**шиди – младший брат. Гу Ман настаивает на том, что он является старшим для Мо Си, как брат, как ученик.

Глава 10 - Сердечный огонь

Мо Си был страшно раздражен появлением нахального клиента. Мечтая лишь о том, чтобы избить его до смерти, он с трудом сдержался. Он не мог позволить ему увидеть свое лицо, иначе все было бы кончено. Он мог только грубо и мрачно рявкнуть в его сторону:

«Убирайся!»

«Эй, что за обращение?»

Улыбающееся лицо молодого господина Чжоу исказилось, и он вышел из себя:

«Ты знаешь, кто я?»

«Какое мне дело до того, кто ты? Разве ты не видишь, что я занят? Проваливай!»

Гу Ман, казалось, был заинтригован тем, как он играет роль разбойника, и немигающим взглядом смотрел в глаза Мо Си. Расстояние между ними было всего ничего, поэтому Гу Ман смотрел прямо на него, заставляя его чувствовать себя неловко.

Мо Си прошептал: «Не смотри мне в глаза».

Гу Ман повиновался, опустил ресницы и стал пристально смотреть на тонко очерченные губы Мо Си.

Мо Си: «...»

Видя, что они все еще заняты друг другом и не воспринимают его всерьез, Чжоу Гунцзы повысил голос и сердито сказал:

«Приказываешь мне убираться? Да кем ты себя считаешь?!»

Он сжал зубы и добавил:

«Твой старший брат Чжоу хочет составить компанию Гу Ману, почему у тебя не хватает порядочности уступить место своему брату Чжоу? Ты знаешь, откуда я? Из военного управления!»

Он не унимался.

«Князь Сихэ, маршал Мо - мой приятель! Ты уже напуган? Поверь, стоит мне шепнуть ему слово, и он переломает тебе ноги!»

Мо Си: «...»

Господин Чжоу был настолько пьян, что становился все более и более неистовым, когда говорил:

«Эй, Гу, ты, мелкая тварь, в прошлый раз ты сказал, что не позволишь мне поцеловать тебя, но ты готов сделать это с кем-то другим? Ты сказал, что твоя душа повреждена, а твой разум неполноценен. Раз ты не в своем уме, то, как можешь быть таким переборчивым?»

Сердце Мо Си забилось быстрее.

Душа повреждена ......

Неполноценный ум?

Он посмотрел на лицо Гу Мана, которое было совсем рядом, и все предыдущие странные сцены всплыли в памяти.

В голове шумело, словно в кипящем котле, и он на мгновение перестал дышать.

«Я думаю, что ты просто притворяешься сумасшедшим для пущей убедительности! Какой части души тебе не хватает? Что не так с твоим разумом? Ты просто жалкая сука! Никчемный предатель!»

Гу Ман нахмурился, как будто хотел заговорить.

«Не двигайся».

Мо Си вовремя среагировал, несмотря на шумный бег крови, оглушающей его изнутри. Он тут же пресек намерения Гу Мана и закрыл глаза, едва успокоив себя.

«Не двигайся...»

Их губы были так близко друг к другу, что когда Мо Си слабо произносил звуки, с каждым словом горячий воздух щекотал и обжигал губы предателя.

Гу Ман был взволновал этим горячим дыханием и инстинктивно попытался отодвинуться от него. Но Мо Си был невероятно силен и держал его одной рукой, шепча сквозь стиснутые зубы: «Слушайся меня!»

Гу Ман не хотел подчиняться, но и не мог сдвинуться с места. Поэтому его снова и снова касалось горячее дыхание мужчины над ним. Их дыхание смешивалось и вдыхалось ими, сплетаясь между собой.

Гу Ман пристально посмотрел на него.

Глаза Мо Си на некоторое время ослепительно вспыхнули, и узел в его горле дернулся, когда он медленно повторил про себя, что душа Гу Мана была повреждена. С трудом успокоившись, он открыл глаза и снова посмотрел на Гу Мана, боясь, что он все испортит. После минутного молчания он вдруг хрипло сказал:

«Я тебя когда-нибудь бил?»

«...» - Гу Ман был ошеломлен и покачал головой.

«Он когда-нибудь бил тебя?»

«...» - кивнул головой.

«Тогда слушай меня и не обращай на него внимания».

Расстояние между ними было настолько близким, что они делили одно дыхание на двоих, и словно собирались перейти к чему-то большему. Мо Си несколько нарочито избегал его ясных глаз:

«Я смогу прогнать его, пока ты делаешь то, что тебе говорят».

«...» - молча кивнул.

Чжоу Гунцзы увидел, что они по-прежнему обнимаются так тесно, что не ясно кто где, как будто он действительно мешал им предаваться удовольствию в постели. Он темнел на лице и становился все более раздраженным и насупленным, видя, что его игнорируют, как назойливую муху.

«В чем дело, Гу Ман, тебе нечего сказать?» - позвал он, все еще топчась на месте, - «обычно ты игнорируешь любого, кто приходит в эту комнату. Этот мужчина особенно красив или особенно хорош в постели? Или он выделился тем, что он не следует нашим негласным правилам и дает тебе, предательской суке, немного денег на твои нужды?»

Господин Чжоу сделал шаг ближе, его дыхание было тяжелым от выпитого алкоголя, но ему хотелось выговориться:

«Что заставляет тебя, маленькая сучка, так сильно хотеть забраться к нему в постель...»

Подвыпившие люди всегда говорят немного бессвязно, перескакивая с одного на другое, теряя нить рассуждения и логику.

После унижения Гу Мана, он без предупреждения набросился на Мо Си.

«Эй, братишка, в конце концов, ты кто такой? Повернись и покажись старшему брату. Выглядит так, будто ты не первый раз катаешься верхом на нашем Гу Мане».

После своих слов, пьяный Чжоу резко дернул Мо Си за рукав.

«Ну же, скажи, сколько раз ты трахал Гу Мана? Какой он на вкус этот «генерал Гу»? Он действительно горячий спереди и тугой сзади? Тебе понравилось?»

Мо Си больше не мог терпеть. Его буквально тошнило от потока похабщины, которую изрыгал Чжоу. Поэтому он внезапно залепил ему болезненную пощечину. Сила его руки была так велика, а сама рука такой твердой, что Чжоу, получил удар, тут же почувствовал острую боль и горячие ручейки крови, хлынувшей из носа. Он упал на землю.

Не дожидаясь, пока Чжоу посмотрит на него, Мо Си ударил его ногой, отчего его спина оказалась обращена к небу, а лицо - к земле. В таком положении он уже не мог ничего сделать.

«Говорил же тебе, чтобы ты отвалил». Взгляд Мо Си брызнул искрами, его сжатые зубы скрипнули: «Тебе, блядь, не доходит вообще?»

«Как ты смеешь бить меня! Как ты посмел ударить меня!» - господин Чжоу закричал: «Ты, мятежник! Ай!!! Кто ты, черт возьми, такой!?»

«...»

«Я хочу доложить государю! Нет! Я хочу доложить маршалу Мо! Я хочу пожаловаться перед отцом, я...»

Раздался тяжелый, приглушенный звук.

Мо Си бросил что-то в глаза гунцзы Чжоу, и когда тот посмотрел на это в оцепенении, его прошиб холодный пот. Он мгновенно протрезвел, жалобно взвизгнул и не шевелился в страхе.

Мо Си был настолько отвратителен сам себе после всего дерьма, что изрыгнул этот идиот, что его лицо исказилось, и он угрюмо сказал:

«Все еще собираешься донести на меня?»

«Нет, больше нет» – жалобно ответил Чжоу, прижимаясь к земле.

«Собираешься снова прийти сюда?»

«Больше не буду, никогда не приду к Гу Ману!»

Мо Си отпустил его и пнул ногой:

«Убирайся! Тебе лучше не показываться мне на глаза!»

Чжоу, пошатываясь, поднялся и, спотыкаясь, пошел прочь, не смея даже оглянуться.

Мо Си некоторое время стоял на месте с холодным лицом, но горящим сердцем. Чтобы успокоиться, он сначала привел в порядок дыхание, а затем наклонился и поднял с земли «Золотой жетон военной администрации Чжунхуа», засунул его обратно потайной карман рукава и повернул голову, чтобы проверить Гу Мана.

Гу Ман спокойно стоял у стены, спрятав руки за спину, и покорно наблюдал, не говоря ни слова.

Первоначальный шок уже прошел и Мо Си хотел спросить Гу Мана о чем-то еще, но когда он увидел безмятежное лицо Гу Мана, его сердце словно резануло ножом, а разум пришел в смятение.

Спрашивать было бесполезно, да и неизвестно, что может случиться снова.

И именно в этот момент тишины Гу Ман внезапно заговорил.

«Он боится тебя».

«...»

«Ты тоже его боишься».

Словно оскорбленный этим утверждением, Мо Си повернулся, и враждебно посмотрел на него:

«Чего это я его боюсь?»

«Боишься, что он тебя узнает».

«...»

Мо Си сделал небольшую паузу, его враждебность угасла, но его глаза все еще были раздражены:

«Какое это имеет значение для тебя».

«Узнал ли он тебя сейчас?»

«...нет» - голос Мо Си был холодным и жестким.

Словно и не было того обжигающего дыхания, которое раньше заставляло Гу Мана волноваться.

«Но он посмотрел на твой знак...»

«Это жетон, который есть у всех важных чиновников первого ранга в Департаменте военного управления, на нем нет моего имени».

Мо Си посмотрел на него, нащупав жетон в рукаве, и на мгновение замолчал: «...у тебя тоже был такой».

Гу Ман был немного удивлен: «У меня тоже был такой?»

Его недоуменная реакция растрогала Мо Си и стала последней каплей, после которой Мо Си больше не хотел с ним разговаривать, он не знал, что будет делать, если он продолжит оставаться в этой тесной и душной комнате. Поэтому он выскочил за дверь и покинул это место, не оглядываясь.

Холодный ночной ветерок обдувал его лицо, когда он выскочил на улицу, пытаясь успокоить себя, но постоянно терпя неудачу.

Душа повреждена... разум неполноценен... ха-ха-ха!.. разум неполноценен?!

Ночной ветер со свистом обдувал его все еще пылающее лицо, и уголки его глаз резало, как ножами.

Он так долго ждал расплаты, но и не думал, что расплачиваться придется им обоим.

Кто это сделал! Кто это сотворил с ним!?

Это земля прерий? Это Мужун Лянь? Или это... или это Гу Ман, который был настолько невыносимо унижен, что сам выбрал стать таким - чем больше он думал об этом, тем больше запутывался, и, в конце концов, ему действительно стало очень грустно.

Разум неполноценен.

Почему так... болит сердце? Да, да, Гу Ман подарил ему дружбу и спасение, и он отплатил ему всем, чем мог, и даже однажды чуть не лишил себя жизни, чтобы искупить его заблуждение!

Что еще он ему должен, чем еще он его обидел? Какое ему было дело до того, повреждена его душа или нет, сломлен его разум или нет?

Поздно вечером на опустевшей темной улице Мо Си остановился и перевел дух.

Столько лет одержимости, вопросов без ответов и вот… все закончилось пустотой.

Рука не могла сдержать дрожь, внезапно ладонь вспыхнула легким пламенем, зажженный огненный шар вместил в себя весь гнев, а затем с резким ударом, врезался куда-то далеко в темную неспокойную реку и послышался взрыв, поднимая облако дыма.

А Гу Ман даже не узнал его.

Бог знает, как сильно он жаждал услышать из уст Гу Мана:

«Я пожалел, что бросил тебя, оставил, обманул, я предал тебя».

Но он не смог получить даже этого! Все, что он получил - это сумасшедшего дурачка, который забыл о нем? Почему?!!!

Мо закрыл глаза от боли. После стольких лет он думал, что уже избавился от своей одержимости, но он обманывал себя. Гу Ман был слишком важен для него. Этот человек разделил с ним столько всего: первый бой с демоном, первый долгий разговор у костра, первое сражение на поле боя...

И в возрасте двадцати лет, в день своей слабости, именно в эту ночь - может быть, он перебрал немного вина, а может быть, то небольшое количество вина было ни при чем - он впервые лег в постель с Гу Маном.

Он все еще помнил выражение лица Гу Мана в то время; Гу Ман был хорош в этом и любил хвастать. Несмотря на то, что глаза у него тоже были влажные и губы распухли от жадных поцелуев, перемежающихся с укусами, он все равно был непоколебим, говоря, что он познал многочисленные любовные утехи. Поэтому не стоит так серьезно относиться к мужской любви, это просто постель. Он провоцировал его приступить, грозясь стать его учителем, если он будет медлить.

Но Гу Ману не следовало так говорить, у Мо Си в то время было мало ума и им правили необузданные желания.

Огонь в его сердце сжег все табу, которые ранее расставила их дружба и обычная субординация. Внутри себя Мо Си отчетливо знал, что согласился провести ночь с Гу Маном осознанно, а не потому что они оба перебрали с вином.

Он сделал это только потому, что у него было горячее желание и глубокая любовь, которую невозможно было скрыть.

Но Гу Ман в то время не понимал, Гу Ман лишь хотел спасти свое лицо от унижения, и говорил всякую чушь, в итоге своими руками уничтожив то немногое самообладание, что было у Мо Си.

После этого все потеряло значение. Было не важно, что он признавался в своем обмане, что исповедовался, что умолял его сбавить темп и быть нежнее. Залитое слезами лицо не трогало Мо Си, который уже не мог остановиться. Не важно, что Гу Ман не предполагал, что лечь под кого-то будет таким болезненным опытом, он своими руками спустил бешеного пса с цепи.

Только полностью спустив накопленную страсть, Мо Си стал замечать что-то вокруг и тогда он увидел крупные слеза в глазах Гу Мана, и что он даже не в состоянии вымолвить одно слово. Похоть, застилавшая его глаза, отступила, и его человечность понемногу возвратилась к нему.

Он дотронулся до лица Гу Мана и спросил: «Прости, тебе больно?»

На ресницах Гу Мана блестели капли слез, его лицо пылало красным в чужой ладони, его губы слегка дрожали, и он действительно получил ужасный урок от Мо Си. Но хуже всего то, что никто бы не поверил правде. Правде о том, что самый известный в Чжунхуа повеса, чей рот полон пошлости и провокаций… никогда не делил ни с кем постель.

Гу Ман не мог ответить и Мо Си наклонился к его дрожащим губам, чтобы запечатлеть на них еще один из тысячи поцелуев, которыми они обменялись в ту ночь.

Когда их влажные губы переплелись, слезы Гу Мана потекли по его щекам, а Мо Си сначала нежно вытер его влажные виски, сжал его в своих объятьях и… снова начал терзать его тело.

Распробовав сладость плотской любви, даже мудрец не смог бы остановиться. Кроме того, Мо Си вовсе не был мудрецом.

Он просто еще не встречал человека, который был бы настолько хорош, чтобы заставить его потерять контроль над собой.

Именно он первым влюбился в Гу Мана.

Поэтому все это время он хранил свои чувства в тайне, и никогда не осмеливался просить Гу Мана о первом разе, и лишь осторожно разделял с ним самые важные в его жизни вещи. Он не хотел говорить, насколько они дороги для него, он был слишком горд, но в глубине души он все еще с опаской надеялся, что Гу Ман будет бережно хранить эти моменты.

Но Гу Ман растоптал его сердце ногами.

Да, это правда, Мо Си не хотел препятствовать Чжунхуа судить предателя или даже казнить его. Он даже подумал, что если Гу Ману придется однажды умереть, он хотел бы быть тем, кто будет судить его последним, последним, кто будет пытать его, а затем раздавит его в своей ладони своими собственными руками.

Это будет сделано ради мести предателю.

Но если отбросить месть или государственные интересы, он никогда не желал смерти Гу Ману, он просто хотел услышать правду из уст Гу Мана, получить от него редкие слова искренности.

Так долго... на самом деле... на самом деле он просто хотел задать вопрос:

«Гу Ман, когда ты оставил Чжунхуа, оставил... меня, в конце концов, у тебя не было даже капли сожаления?»

Любовь и ненависть этих лет, дружба и вражда между ними – он был согласен поставить точку в их истории, если это принесет его сердцу долгожданный покой.

Но «душа повреждена, разум неполный» - Гу Ман попросту забыл обо всем и не испытывал сожалений.

Он обречен.

Никто не узнал о частной встрече Мо Си с Гу Маном публичной доме «Ломэй», но в течение следующих нескольких дней люди в Военном департаменте явно чувствовали раздражительность Мо.

Хотя обычно у него было хмурое лицо, и он всегда выглядел нетерпеливым, когда разговаривал с людьми, в последнее время это его настроение становилось все более очевидным.

Он был нетерпим к любому нарушению правил, одаривая болтающих во время заседания подчиненных, смертельным взглядом, так что все немедленно теряли дар речи и мысленно молили о снисхождении. Он стал еще более усердным в своей работе и невыносимо придирчив к другим.

Однако наибольшее недоумение у всех в Ведомстве вызвал случай молодого господина Чжоу, который провинился в чем-то и был вызван к маршалу Мо, где в смятении слушал получасовую лекцию о том, что он «сверх меры ленив и некомпетентен в военных делах».

«Перепиши правила Военной администрации сто раз и отдай их мне завтра» - потребовал Мо: «если ты оступишься еще хоть раз, твой отец заберет тебя домой».

Гунцзы Чжоу выслушал приказ со страхом и трепетом, и в смятении ушел переписывать правила.

Юэ Чэньцин подошел и спросил его, явно желая посплетничать:

«Эй, какую ошибку ты совершил?»

«Да я вообще без понятия…» – озадаченно ответил Чжоу.

«Подумай хорошо. Если бы ты не напартачил, то наш ледяной маршал не сыпал бы искры направо и налево, как сейчас» - Юэ закатил глаза и задумчиво улыбнулся, - «признайся честно, ты стащил у маршала портрет принцессы Мэнцзэ?»

Чжоу мгновенно изменился в лице:

«Пощади меня, брат, я не посмел бы такое сделать!»

Юэ Чэньцин погладил свой подбородок и посмотрел в сторону Мо Си, который уставился на бумаги перед собой и сказал:

«Это действительно странно, почему он выглядит так, будто порох проглотил…»

После двух дней притворного безразличия Мо Си, наконец, заговорил с управляющим в своем доме и поинтересовался, как Гу Ман провел последние два года.

Труд управляющего и так был нелегок, ведь нужно уметь прислуживать в господской комнате и спускаться на кухню, быть мудрым советчиком хозяина, успокаивать горе жены, утирать слезы наложницы и успокаивать возмущение сына.

Управляющего дома князя Сихэ звали Ли Вэй, и все его коллеги, живущие в домах других чиновников завидовали ему, говоря, что у господина Мо совсем легко работать. У него нет жены, нет капризных наложниц, поэтом и забот считай никаких. Только сам Ли Вэй знал, как трудно работать под рукой маршала Мо.

Дело в том, что маршал имел скверную привычку мучить управляющего внезапными вопросами. Сам он мог долго вынашивать вопрос в своем сердце, можно сказать, что он накалялся до предела, а затем кто-то другой, а точнее, Ли Вэй, должен был дать разумный, подходящий маршалу ответ. Разумеется, это было сложно, потому что маршал требовал ответ немедленно, поскольку долго обсасывая его внутри себя, уже не мог утерпеть.

Если бы управляющий Ли не обладал чутьем и умом, он бы не смог удержаться на этом месте и уже стал бы призраком в царстве живых. Чтобы этого не случилось, управляющий научился бдительно следить за изменением лица хозяина, даже строил догадки о вопросах, которые он вынашивает внутри и, безусловно, готовил варианты ответов на все случаи жизни.

Таким образом, он оказывался более-менее готов к моменту, когда хозяин взрывался очередным вопросом.

На этот раз все было так же.

Мо поджал губы и только слабо произнес слова «Гу Ман ......», и прежде чем он успел сказать что-нибудь о Гу Мане, дворецкий Ли быстро выдал ответ:

«Да, господин, личность Гу Мана, безусловно, сломлена!»

Мо Си удивился: «Разве я спрашивал тебя об этом?»

Иногда нехорошо быть слишком умным, и Ли Вэй безропотно заткнулся.

Мо Си повернул голову с холодным лицом, посмотрел на чай, нагревающийся на маленькой горелке, и после долгого времени спросил с невыразительным лицом:

«...как это случилось?»

***

Автору есть что сказать.

(Перед тем как отправиться в путешествие)

Гу Ман (бесстыдно улыбаясь): Я познал сладость любовных утех, перепробовал все прекрасные цветы на полях*

*цветы на полях – шлюхи в борделе

(На борту)

Гу Ман (плачущее от боли лицо): Я солгал тебе, я солгал тебе, я солгал тебе, не будь таким грубым, аххххх !!!

(Небольшой привал)

Гу Ман (опять с бесстыдным лицом): Познавая сладость любовных утех, я не пропустил ни одного из десяти тысяч цветов!

Мо Си: …до чего же плохая память у некоторых людей. Стоит ране затянуться, как воспоминания утрачены? Я научу тебя быть честным, раз уж на то пошло.

Глава 11 - Рабский ошейник

Ли Вэй всем сердцем чувствовал, что продолжать работать на такого человека, как князь Сихэ – выше его сил, даже не смотря на золотое сердце слуги.

Будь у него возможность повернуть время вспять, когда он только выбирал за кем следовать, то непременно бы пошел работать в дом Лю, где было восемнадцать наложниц. Ибо даже там, если сложить вместе капризы этих восемнадцати изнеженных женщин вместе взятых, их ум не был бы таким извращенным, как у этого хладнокровного генерала Мо, которому не знаешь, как ответить.

Но время, очевидно, нельзя повернуть вспять, поэтому Ли Вэю оставалось только прочистить горло и осторожно спросить:

«Господин, вы уже ходили к Гу Ману?»

«...Нет».

«О!» - Ли Вэй вздохнул с облегчением.  «Тогда лучше не ходить к нему».

«Почему?»

«Потому что... господин, Гу Ман, в его сегодняшнем состоянии, не говоря уже о вас, вероятно, даже не совсем понимает, кто он сам такой. Согласно диагнозу лекаря, в глубине души он считает, что он величественный самец волка».

Мо Си закатил глаза:

«Он думает, что он... что?»

«Величественный, величественный самец волка» – уточнил Ли Вэй, не оставляя места для сомнений.

Мо Си: «…»

Это было самое нелепое утверждение, которое он слышал в этом году.

Он некоторое время потирал свой лоб, прежде чем медленно произнести:

«Кто из лекарей сделал это заключение о состоянии Гу Мана?»

Управляющий Ли Вэй редко мог лицезреть столь высокую заинтересованность и даже шок у своего хозяина, поэтому не мог не рассмеяться, но стоило ему увидеть серое лицо Мо Си, как он поспешил стать серьезным.

«Господин, когда мы впервые услышали эту новость, то никто не поверил в это. Поэтому, стоило Гу Ману вернуться в город, многие аристократы отправились в тюрьму, чтобы отомстить ему и свести счеты, но он в ответ не смог произнести ни одного нормального слова, чем вызвал еще большую ярость людей».

Сделав небольшую паузу, чтобы все вспомнить, Ли Вэй продолжил:

«Позже Его Величество передал его в руки князя Ваншу, который всеми методами пытался пытать его и выведать, что да как, но даже у него ничего не получилось. Гу Ман просто ничего не знал».

Ли Вэй вздохнул и покачал головой: «У него действительно нет никакого представления о себе, как о человеке».

Мо Си некоторое время переваривал услышанное, затем его глаза посмотрели вверх и остановились на маленьком глиняном чайнике, в котором варился горячий чай, вода парила, клубы тумана поднимались вверх и переплетались друг с другом.

«...До меня также дошли слухи… что его душа была повреждена». Мо Си сделал паузу: «Как это случилось?»

Ли Вэй на мгновение замер, подумав, что его хозяин не из тех, кто будет искать подобную информацию и все разнюхивать, откуда ему это известно?

Но все же он быстро ответил: «Душа повреждена, но неясно, как именно это случилось. Мы только знаем, что это случилось еще до возвращения Гу Мана».

Мо Си нахмурился и повторил: «Так было, когда его отправили обратно...»

«Хм. Как только Гу Ман вошел в город, наши культиваторы из медицинской Школы исследовали его пульс. Оказалось, что его душа, сердце и даже духовное ядро повреждены. Это дело рук людей из Прерий. Никто из наших не знал, какую темную магическую технику они использовали, чтобы истощить две из трех его душ и семь духов, заставив его думать о себе как о животном».

«…»

Мо Си молчал, изображая равнодушие, а затем спросил: «Что будет с человеком, есть отнять у него две части души…»

«Во много зависит от того, каких именно духовных частей не хватает. Люди в Шэньнун сделали заключение, что у Гу Мана не хватает того, что связано с его памятью и разумом. Это значит, что у него будут определенные проблемы в этих двух областях, но прочие не так сильно затронуты».

Мо Си взмахнул ресницами и прошептал: «Получается…»

«Да, поскольку он потерял дух разума, то также утратил способность говорить. В самом начале все попытки выведать что-то были безуспешны. Поэтому князь Ваншу держал его в публичном доме Ломэй, где управляющая целых два года обучала его говорить и понимать слова. Он едва-едва чему-то научился за это время».

Ли Вэй вздохнул и добавил: «Увы, раньше о нем говорили, что он храбр и силен, как божественный зверь, ах, теперь он действительно ничем не отличается от животного… Это и была причина, по которой толпа, встречающая Гу Мана два года назад была ошеломлена».

Ворота города были широко открыты, и тюремная карета с мятежным Гу Маном медленно въехала на территорию Чжунхуа, и люди по обе стороны главной дороги увидели маршала Гу, запертого в клетке с несколькими волками.

Волки уже разорвали плоть оленя, проливая немало крови, но Гу Ман даже не спрятался, он просто тихо присел посреди волков, выглядя спокойным, и волки, казалось, относились к нему как к члену стаи, а одна самка даже подтащила оленью ногу к Гу Ману, чтобы выразить свою любезность. Гу Ман протянул руку, обмакнул ее в кровь, безразлично лизнул ее и, почувствовав, что она невкусная, снова уронил руку...

Мо Си слушал молча.

Тут Ли Вэй сказал и почесал голову: «Но, Господин, есть кое-что, чего я не могу понять».

Мо Си повернул свои темно-карие глаза и посмотрел на него со слабым интересом: «Хм?»

«Раз уж люди Прерий из Ляо отправили Гу Мана назад, то зачем было так утруждаться, чтобы лишить его двух частей души?»

«... Возможно, он знает слишком много тайн». Мо Си добавил: «Но забрав его душу, они заставили его молчать навсегда».

Ли Вэй заикался: «Ого, такие безжалостные, есть ли тогда возможность восстановить его нормальное сознание?»

Мо Си покачал головой, озабоченный, и больше не ответил.

Чтобы вернуть две части души, нужно произнести заклинание, но сначала, где найти эти две части души на всем белом свете? Кто знает, где душа Гу Мана?

Ли Вэй продолжил говорить:

«Говорят, что в те времена князь Ваншу оставил его в живых, потому что хотел дать ему почувствовать вкус жизни, что горше смерти». Ли Вэй добавил: «Но я слышал, что, несмотря на условия жизни он совершенно спокоен, поэтому урок не удался. Князь Ваншу явно промахнулся».

Ли Вэй вдруг вспомнил кое-что, и повернул голову, чтобы спросить Мо Си:

«Кстати, мой господин, вы встречались с князем Ваншу с тех пор, как вернулись в город?»

Мо Си покачал головой: «Нет».

Хотя князь Ваншу считался важным членом военной администрации, он был праздным человеком, который прожигал жизнь в ожидании смерти. Он происходил из знатного рода и гордился своим положением. Но в делах рабочих проявлял небрежность и лень.

Мо Си поднял глаза: «Почему ты вдруг спрашиваешь о нем?»

Ли Вэй сказал: «За эти несколько лет характер его становился все более и более гнилым. Если вы увидите его, пожалуйста, не будьте к нему слишком строги. Вам известно, что он пытался усложнить вам жизнь».

Мо Си не был удивлен этим.

В Чжунхуа есть три великих образца для подражания, характер которых свидетельствует о буддийском принципе «воздержания, решительности и мудрости». Цзян Исюэ, который спокоен сердцем и не боится стыда и унижения, известен как «Решительный», а принцесса Мэнцзе, благодаря своей высокой благожелательности и добродетели, почитается как «Мудрая». С другой стороны, есть три отъявленных греха, которые являются доказательством трех буддийских бедствий – жадности, гнева и невежества.

Самой важной из этих трех разновидностей является алчность. Под алчностью понимается желание владеть всем и всеми вокруг, но даже по достижению этого человек не был удовлетворен, ибо алчность не может быть утолена.

Подобный человек – князь Ваншу, о котором упоминал Ли Вэй.

Он был старым господином Гу Мана, и именно он выбрал Гу Мана своим учеником и привел его культивировать в Школу Сючжэнь.

В то время Мужун Лянь  (князь Ваншу) даже не подозревал, что этот ничтожный раб окажется настолько одарен, что за несколько лет сильно опередит его в культивировании. Поэтому он стал ревновать к нему и много возился с Гу Маном, ругая и наказывая его, когда тот совершал малейшую оплошность.

Все знали, что он был жестоким человеком, и что его имя не соответствовало его характеру.

Было время, когда Гу Ман пришел в деревню, чтобы усмирить демонов и помочь деревенским жителям, которые часто заражались эпидемиями, поэтому он использовал личность Мужун Ляня, чтобы войти в Имперскую аптеку в столице, чтобы частным образом приготовить противоядие. Хотя это и не соответствовало правилам, но, в конце концов, это был добрый жест, и если бы это был любой другой человек, выговора было бы достаточно.

Когда Мужун Лянь узнал, что Гу Ман осмелился использовать его имя для покупки императорских лекарств, он был так разгневан, что проклял Гу Мана и нанес ему 70-80 ударов плетью по телу и голове, а затем заставил его стоять на коленях на дорожке Школы в течение 20 дней.

В то время Мо Си еще не сводил знакомство с Гу Маном и не имел с ним общих дел, к тому же он обычно не ходил по этой аллее, поэтому не знал о ней.

Только когда однажды во время сильного дождя он случайно проходил мимо, он увидел фигуру и подойдя, увидел, что это был Гу Ман.

Тело Гу Мана промокло насквозь, его черные волосы прилипли к холодным щекам, дождь стекал по изгибу его челюсти. Он послушно стоял на коленях в потоке людей, сжимая в обеих руках деревянную табличку, на которой красным цветом были написаны восемь больших слов:

«Ублюдочный раб, бесстыдно выдающий себя за своего хозяина».

Мо Си остановился перед ним.

Хрустальные капли воды разбрызгивались по поверхности зонта и отскакивали, а другие собирались в ручейки и стремительно падали вниз.

Окружающие бросали любопытные взгляды, но при виде герба благородной семьи Мо Си на его одеянии, выцветшем от чернил, в ужасе склоняли головы и мчались прочь, не решаясь взглянуть еще раз.

«...ты...»

Гу Ман, кажется, уже давно промок, и даже когда появился большой зонт, распростертый над его головой, он уже даже не заметил, что кто-то остановился перед ним.

Поэтому, когда он вдруг услышал, что кто-то говорит так близко, он испугался и очнулся от своего оцепенения, откинув голову назад...

Перед глазами Мо Си предстало растерянное и холодное лицо, с синяками в уголках рта и следами от кнута по бокам лица, дрожащее от холода, словно выброшенная собака в грязи.

Этому жалкому виду соответствовала деревянная табличка из восьми символов с надписью «Ублюдочный раб, выдающий себя за хозяина, бесстыдник», но это было неописуемо смешно и жалко.

Хотя в то время Мо Си и Гу Ман не были близкими друзьями, он знал, что Гу Ман украл лекарство под ложным предлогом, потому что не мог вынести страданий жителей деревни от эпидемии, поэтому он обратился к Мужун Ляню, чтобы получить у него прощение.

В конце концов, он просто приказал позвать Гу Мана обратно на свое место и спросил его:

«Гу Ман, знаешь ли ты, почему этот благородный и несравненный господин Мо пришел ко мне сегодня?

По лицу Гу Мана стекали капли воды, он в недоумении покачал головой.

Мужун Лянь погрозил ему пальцем, приглашая подойти, протянула свои пугающе белые пальцы, чтобы погладить мокрое лицо Гу Мана, затем закатил глаза цвета персика и ухмыльнулся: «Он пришел за тобой».

Гу Ман на мгновение замер, повернул голову, чтобы посмотреть на угрюмого Мо Си, затем повернул голову, чтобы посмотреть на Мужун Ляня, и, наконец, он кое-как смахнул капли дождя с лица и усмехнулся:

«Господин шутит?»

Мужун Лянь все еще улыбался: «А ты что думаешь?»

«......»

«Ты становишься все более и более способным, если бы не господин Мо, отважившийся несмотря на дождь прийти, чтобы умолять за тебя сегодня, я бы даже не узнал, что ты связалась с чужим кланом».

Мо Си стиснул зубы и сказал: «Мужун Лянь. Я просто прошу о справедливости для него, не надо добавлять нечистые мотивы».

Гу Ман в оцепенении повернул голову и посмотрел на Мо Си, в его глазах, похожих на морскую воду, показался проблеск благодарности, но затем он слегка покачал головой, обращаясь к Мо Си, в то время как Мужун Лянь не смотрел.

Мужун Лянь взглянул на Мо Си, слегка хмыкнул, словно демонстрируя свое превосходство, затем повернул голову к Гу Ману и сказал приторным тоном: «Встань на колени».

Гу Ман сделал, как ему было сказано, опустив голову перед Мужун Лянем, он мгновенно стал униженным и покорным.

«Снимай все верхнее».

«Мужун Лянь!!!»

«Это мой дом, даже если господин Мо из благородной семьи, он не должен отчитывать меня в моих покоях, не так ли?» Мужун Лянь снова косо посмотрела на Гу Мана: «Снимай все».

Гу Ман сделал то, что ему было велено: снял верхнюю одежду, обнажив свое крепкое, подтянутое тело, и опустил ресницы, не произнеся ни слова.

Мужун Лянь медленно осмотрел его тело, от напряженных, строгих линий мышц до кожи цвета акации в свете свечей - Мужун Лянь был очень худым, и он рассматривал Гу Мана, как изможденный холодом юноша рассматривает прекрасную шкуру животного - как будто он мог оторвать всю плоть Гу Мана и обернуть ее вокруг себя, чтобы стать сильным.

В это время слуга подал Мужун Ляню горячий имбирный чай, и, попивая его, хозяин вздохнул: «Гу Ман, хорошо иметь духовное ядро, не так ли? Приятно, когда в Школе Сючжэнь можно перевернуть все вверх дном, не так ли? Ты счастлив, что смог подружиться с таким выдающимся человеком, как господин Мо, не так ли?»

«Я действительно не знаю, кто дал тебе смелость солгать, что ты «господин Мужун» только для того, чтобы сделать лекарство и спасти некоторых жалких изгоев, а?»

Тонкие пальцы легли на чашку, и он неожиданно поднял глаза.

«Неужели ты даже собираешься забыть о своем происхождении!»

Гу Ман зарылся головой еще ниже: «Я не смею забывать».

«Твои божественные боевые навыки, твоя одежда, твое духовное ядро, все, что ты имеешь сегодня - все это благодаря моей семье Мужун. Без дома Ваншу у тебя ничего бы не было!»

«Молодой господин преподал мне урок».

Мужун Лянь не сказал больше ни слова, и через некоторое время он вдруг фыркнул: «Но раз ты такой способный, я, естественно, не буду обращаться с тобой плохо, чтобы ты не улучил момент, когда твои крылья окрепнут, чтобы упорхнуть к другому хозяину».

Затем он холодно приказал слугам: «Идите и подайте молодому господину тот подарок, который я давно для него приготовил». Говоря это, Мужун Лянь намеренно растягивал и подчеркивал слова, саркастично высмеивая самонадеянный поступок Гу Мана, выдававшего себя за сына семьи Мужун.

Когда Мо Си услышал, что Мужун Лянь собирается передать Гу Ману «подарок», его лицо стало злым, и он посмотрел на Мужун Ляня взглядом, который почти можно было назвать «оскалом».

Мужун Лянь поднял руку и приказал слуге открыть шкатулку, пока все смотрели.

Толпа побледнела, а некоторые из них даже воскликнули.

«Это же ограничивающий ошейник раба!»

Когда Гу Ман услышал это, он также внезапно поднял голову, его глаза расширились, и он с некоторым недоумением посмотрел на поднос из сандалового дерева, который держали над его головой.

Лицо Мо Си также изменилось.

Ошейник надевали на шею самому непокорному и непокладистому рабу, чтобы дисциплинировать и наказывать его или ее.

Надев его, можно было снять только с разрешения хозяина, и, вероятно, он был так же эффективен, как собачий ошейник.

Если быть рабом уже было большим позором, то быть заклейменным рабским ошейником было вдвойне позором, который заставлял других рабов смотреть на него свысока.

«Надень его на себя». Мужун Лянь махнул рукой: «Должен ли я умолять вас, «господин Мужун»?»

***

Автору есть что сказать:

Критерии выбора супруга.

Мо Си: Никого не хочу, если выбирать, то жениться вторично на том же человеке.

Юэ Чэньцин: Она хорошо выглядит! Милая! Длинные белые ноги!

Цзян Исюэ: Я вдовец и не собираюсь еще раз вступать в брак.

Мужун Лянь: Все женщины в этом мире вульгарны, я их не замечаю. Что? О, на мужчин я тоже не могу смотреть.

Гу Ман (серьезное лицо): Требования? Хм, богатый мех, заостренная форма головы и нёба, стройные конечности, быстрая скорость бега, острый слух, сильное обоняние, предпочтительны самки, которые успешно произвели на свет 5 или более детенышей и вырастили их.

Мо Си…

Глава 12 - Мужун Лянь

«Надень его на себя». Мужун Лянь махнул рукой: «Должен ли я упрашивать вас, «почтенный господин Мужун»?»

Мо Си уже был в ярости, стоя рядом с ним: «Мужун Лянь, не заходите слишком далеко, ограничивающий рабский ошейник можно надеть только с разрешения императора...»

В середине разговора его прервал Гу Ман.

«Такой дорогой подарок». Гу Ман воскликнул, пересиливая голос Мо Си, не отвергая унижение, его руки поднялись, чтобы принять поднос: «Спасибо за награду, молодой господин!»

Толпа была обескуражена, но Гу Ман спокойно замкнул черное кольцо на шее и поднял свои темные глаза, чтобы посмотреть на Мужун Ляня, который сидел высоко перед ним. И в этих прекрасных глазах не было обиды, вместо этого они выглядели спокойными.

Мужун Лянь холодно сказал: «Застегни его».

Гу Ман пристально посмотрел на него и поднял руку. Не моргнув глазом, он нажал на застежку и ошейник затянулся.

«Надо же!»

Как будто он нашел что-то новое и интересное, Гу Ман с интересом коснулся своей шеи: «Не слишком большой, не слишком маленький, в самый раз».

Мо Си посмотрел на него недоверчиво распахнутыми глазами: «...»

А несколько сопровождающих рядом с ним, которые были близки к Гу Ману, выглядели так, будто были на грани слез.

Но Гу Ман такой, он, кажется, не раздувает проблему даже из самых страшных вещей в мире, и если на него будет падать небо, он со смехом укроется им как одеялом.

«Хорошо ли это выглядит?»

Лу Чжаньсин, ближайший друг Гу Мана не нашел, что ответить.

Тонкие, бледные пальцы Мужун Ляня потерли уголки его губ, когда он мрачно сказал:

«Выглядит великолепно».

Гу Ман искренне ответил: «Большое спасибо молодому господину за подарок».

«Не стоит благодарности». Глаза Мужун Ляня были мрачными, на мгновение он замолчал, затем внезапно поднял руку, и, когда из его ладони появился синий свет, Гу Ман упал на землю.

Лу Чжаньсин изумился, но мог только воскликнуть: «Гу Ман!!!»

Рабский ошейник внезапно выпустил несколько черных ремней, которые крепко связали верхнюю часть тела Гу Мана и его руки. Разряд молнии потряс тело Гу Мана до спазмов, он прижался к земле и бесконтрольно дрожал.

Мужун Лянь, казалось, почувствовал, что этого недостаточно, и переключился на другую печать заклинания, свет на его ладони стал красным, рабский ошейник зашипел, обхватывая тело медового цвета, острые шипы вонзились внутрь, и вдруг кровь хлынула и потекла ...

«Достаточно!» Мо Си не мог больше терпеть и стиснул зубы: «Мужун Лянь, зачем вы это делаете!»

«Какое дело господину Мо до того, что я наказываю своего собственного раба?» Мужун Лянь неторопливо сказал: «Это всего лишь ничтожный раб, не имеет значения, будет он жить или умрет, зачем господину Мо так беспокоиться?»

«Это Академия Сючжэнь! Вы пренебрегли правилами, надев рабский ошейник на ученика Академии в частном порядке. Остановитесь!»

Мужун Лянь повернул голову к Мо Си и улыбнулся: «Если я остановлюсь по вашему требованию, разве я не буду унижен? Господин Мо, хотя вы обычно холодны и молчаливы, сегодня вы попросили меня о помощи, и я не могу отказать вам в великодушии».

После паузы он добавил: «Но и вы должны преподнести мне что-то ценное».

Пока он говорил и смеялся, он сменил несколько дисциплинарных приемов, а рабский ошейник уже замучил Гу Мана до обильного кровотечения.

Мо Си остановил его руку от формирования новой печати, и его глаза потемнели от гнева:

«Что вы хотите взамен?»

«Ничего особенно примечательного». Мужун Лянь посмотрел на то, как Мо Си сжимает его запястье, и фыркнул: «Просто моя мать всегда жаловалась, что я ленив в боевых искусствах и что мои навыки уступают другим».

Его красивые персиковые глаза сузились, и она лукаво посмотрел на Мо Си: «Если вы проиграете мне на новогоднем состязании мастеров в Академии, то я верну свое достоинство».

«......»

Мо Си обернулся, чтобы посмотреть на Гу Мана, но увидел, что Гу Ман тоже смотрит на него, прикусил нижнюю губу и слегка покачал головой.

«Я слышал, что этот раб помог вам, когда вы раньше боролись с демоном».

«......»

«Ну, так что, вы согласны?»

Мо Си ответил: «...Хорошо. Я обещаю».

Мужун Лянь улыбнулся и взмахнул рукой, рассеивая дисциплинирующее заклинание рабского ошейника, и Гу Ман мгновенно оказался в луже крови, его губы, которые всегда кривились в улыбке, больше не могли издать ни одного приличного звука.

Мужун Лянь выразил соответствующее удовлетворение по этому поводу:

«Не так уж плохо».

Свет вокруг рабского ошейника, наконец, погас.

Мужун Лянь усмехнулся и сказал Гу Ману: «Просто лежи здесь, а когда кровь перестанет течь, надень свою одежду, чтобы не пришлось ее стирать. Я надеюсь, что этот подарок будет напоминать тебе о том, кто ты есть». Глаза Мужун Ляня были словно пчелиный яд: «Помни, кто ты, как грязно ты истекаешь кровью. Помни, кому ты принадлежишь и кому ты должен служить в будущем».

Мужун Лянь был настолько мерзким и извращенным ублюдком, что Мо Си долгое время испытывал к нему отвращение.

Однако Мо Си  не мог понять, почему, несмотря на то, что Мужун Лянь был настолько жесток, Гу Ман все еще следовал за ним с такой преданностью, в течение двадцати лет, без какого-либо неповиновения.

Гу Ман не мазохист, Гу Ман очень умен, очень бескорыстен, очень высокого мнения о себе, поэтому такая глупая преданность заставляет Мо Си недоумевать.

Он не мог разгадать, что происходит в голове Гу Мана, как и не знал, что произошло между Мужун Лянем и Гу Маном в прошлом, что остается загадкой и по сей день.

В этот момент, когда управляющий Ли Вэй снова напомнил о старом долге между ними, Мо Си не мог не подумать в своем сердце, что это напоминание было ненужным. Князь Ваншу и так уже был ужасным отбросом, как он может стать еще гнилее?

Но когда он действительно встретил этого человека, он был удивлен...

В этот день, после завершения служебных дел, несколько дворян предложили пойти отдохнуть в недавно построенную чайную в Восточном городе. К ним присоединились новички - несколько женщин из Департамента военной администрации, которые тоже захотели принять участие в веселье.

«Князь Сихэ, как насчет того, чтобы пойти с нами сегодня?»

«...Извините».

«Опять отказывает людям».

Одна из девушек ощетинилась и пробормотала низким голосом: «Я знаю, что у вас есть принцесса Мэнцзе, но неужели вы настолько упрямы, что никому не даете шанса?»

Прежде чем Мо Си  успел что-то сказать, Юэ Чэньцин вышел из-за спины девушки:

«Эй-эй-эй, князь Сихэ, что же вы делаете». Он вскрикнул и похлопал девушку по плечу, говоря: «Давайте повеселимся вместе, попьем чаю, побросаем стрелы в горшки или еще что-нибудь, что в этом плохого?»

Остальные тоже смеялись и уговаривали его.

«Да, идемте».

«Это весело – метать стрелы в горшки».

В этот момент снаружи внезапно раздался мужской голос. Он был похож на смех призрака, хриплый, расплывчатый, без следа тепла, и единственной эмоцией, которую он нес, была насмешка.

«Только глупцы буду прожигать вечер, бросая стрелы. Дураки и влюбленные идиоты».

С этими словами раздался шорох шагов у дверей тускло освещенного коридора.

Фигура мужчины была холодной и призрачной, словно одинокий дух, блуждающий в снежной ночи. Мужчина повернулся боком, убрал зонт, стряхнув с него снег, и поднял глаза, окидывая людей в зале тонкой саркастической улыбкой.

«Вот вы где».

Младшие чины Военного ведомства были поражены и поклонились: «Князь Ваншу».

«Младшие приветствуют князя Ваншу».

Мужун Лянь.

Этот, отсутствовавший годами на работе, человек действительно пришел.

Спустя много лет старый хозяин Гу Мана снова стоял здесь перед Мо Си, все такой же женственно красивый, как и тогда. Его глаза продолговатые и изогнутые к вискам, а лицо еще более тонкое и худое, чем в памяти Мо Си. Высокомерная и властная аура в его выражении лица также была немного более злобной, чем тогда.

Змееподобные глаза Мужун Ляня блуждали по лицу Мо Си, как будто он только что заметил его в толпе, он облизнул губы и улыбнулся: «О, князь Сихэ тоже здесь, извините, что сразу не заметил вас, много воды утекло...»

Юэ Чэньцин, молодой человек, который мог говорить с кем угодно, поприветствовал его с улыбкой: «Старший брат Мужун, я тоже давно вас не видел!»

Мужун Лянь презрительно проигнорировал его браваду, будто он прилюдно пустил газы и даже не одарил его взглядом.

Юэ Чэньцин: «...»

Мужун Лянь подождал некоторое время, но не получил ответа Мо Си, поэтому он снова холодно рассмеялся: «Князь Сихэ, мы с вами не виделись так много лет. Почему вы совсем не рады меня видеть? Вы совсем не изменились».

Мо Си равнодушно посмотрел на него: «А вот князь Ваншу изменился. Я думаю, что из-за тревог и волнений в имперской столице князь Ваншу сильно осунулся».

Мужун Лянь улыбнулся: «Да, в конце концов, я близок ко дворцу, не то что вы, перекати-поле, я должен разделять заботы Императора».

Мо Си холодно ответил: «Как трогательно».

Атмосфера внезапно стала напряженной, словно столкнулись гром и молния, или меч налетел на камень.

Из всех присутствующих в зале только Юэ Чэньцин, веселый и легкомысленный человек, все еще хотел поболтать.

«Князь Ваншу, уже так поздно, почему вы решили прийти в Военное ведомство именно сейчас?»

«...Мимо проходил».

На этот раз Мужун Лянь наконец-то ответил ему: «Так получилось, что мне нечем заняться, и я хотел бы пригласить вас всех на встречу в резиденцию Ваншу».

После этих слов его взгляд прошелся по людям с некоторой прохладой: «Выпейте вина или еще чего-нибудь».

Толпа не осмелилась легкомысленно отнестись к его предложению, не говоря уже о том, что среди присутствующих было несколько человек, которые хотели подружиться с Мужун Лянем, поэтому они сразу же сказали: «Так вот оно что! Раз уж господин Ваншу пригласил нас, конечно, мы почтем за честь».

Мужун Лянь взглянула на лицо Мо Си: «Князь Сихэ, вы с нами?»

Мо Си  посмотрел на Юэ Чэньцина, подумав, что тот еще молод, и что лучше поменьше ему общаться с Мужун Лянем, так как вокруг него всегда слишком много нездоровых искушений. Поэтому он сказал: «У нас с Юэ Чэньцином есть дела, поэтому сегодня мы не пойдем».

«Ничего себе, не может быть, чем еще можно заняться в столь поздний час!» Глаза Юэ Чэньцина расширились: «Я не собираюсь говорить с вами о военных делах! Я иду в дом князя Ваншу, чтобы выпить...»

Выпалив это, он поспешно побежал и встал за Мужун Лянем, выглядя так, как будто он не будет продолжать читать военные правила, даже если его убьют.

Он уже занял такую позицию, Мо Си  не мог его переубедить, он мог только слегка нахмуриться.

Мужун Лянь повернулся, скрестив руки на груди и посмотрел на сугробы снега за дверью зала. Внезапно она сказал: «Кстати, князь Сихэ. Вы с Гу Маном давно не виделись, не так ли?»

«......»

«Я знаю, что вы его ненавидите. Когда Гу Ман восстал, вы были единственным, кто защищал его, говоря, что он никогда не предаст страну». Он добавил: «Позже вы отправились на поле боя, чтобы лично встретиться с ним, пытаясь получить подтверждение из его уст. Но он ранил вас так сильно, что вы чуть не умерли».

Мо Си холодно заметил: «Нет необходимости снова вспоминать эту старую историю».

«О, если я не упомяну об этом, разве вы сами не будете думать об этом? Хотя мы и не ладим с вами, князь Сихэ, но, правда в том, что мы оба были обмануты, подведены и преданы Гу Маном». Мужун Лянь медленно сказал: «Поэтому, хотя я не хочу признавать это, боюсь, что вы единственный человек в мире, который может понять мою горечь и разочарование».

При этих словах Мужун Лянь повернул половину своего болезненно-бледного лица в сторону, в его глазах засиял необъяснимый свет.

«Раньше он был моим домашним рабом, а сейчас он находится под моей опекой в публичном доме «Ломэй». Он повернул голову в сторону, его взгляд был светлым: «Как насчет этого. Не хотите ли вы пойти с нами и посмотреть на него?»

Юэ Чэньцин невинно высунул голову из-за угла: «Эй, вы собрались в Сад Цветущей Сливы? Князь Ваншу должно быть шутит. У нас есть девушки в Военной администрации, поэтому не очень удобно сворачивать по пути в публичный дом».

Несколько девушек замахали руками: «Нет, мы не пойдем, князь Ваншу, развлекайтесь».

Юэ Чэньцин почесал голову: «Тогда даже если сестры не пойдут, князь Сихэ больше всего ненавидит такие места, как он согласится идти туда».

«И то правда».

Мужун Лянь холодно рассмеялся: «Господин Мо - первый ведущий маршал Чжунхуа, всегда честный и открытый, законопослушный и надежный. Он ни за что не опустился бы до уровня такого человека и не стал бы входить и выходить из места, которое не соответствуют его требованиям. Эта грязь и господин Мо несовместимы».

Мо Си: «......»

«Как насчет этого?»

Мужун Лянь сделал небольшую паузу, похрустел шеей, чтобы улучшить течение своей жизненной силы: «Ломэй находится недалеко от моего особняка, я прикажу кому-нибудь привести Гу Мана к нам, пусть он добавил веселья в особняке сегодня вечером, и это также мой способ позаботиться о ваших потребностях, господин Мо...»

Автору есть что сказать:

Мэй Ханьсюэ:

Меня и раньше называли жиголо и сутенером, и я думаю, с этим нет никаких проблем, но когда я сегодня увидел брата Мужуна в действии, то понял, что я не в том положении, чтобы оспаривать, что титул короля в этой сфере принадлежит только ему.

Мужун Лянь : ...Брат, ты ошибся местом.

Глава 13 - Сексуальный А-Лянь - сутенер за работой

«Эй, господин Ваншу, вы зовете одного лишь Гу Мана? Не мало ли, может, еще позвать людей?»

Глубокая неприязнь к Гу Ману объединяла князя Сихэ и Ваншу, поэтому некоторые люди бесцеремонно усмехались:

«Гу Ман сейчас в таком состоянии, что никакого удовольствия от превосходства над ним».

Мужун Лянь не стал ничего говорить, продолжая смотреть на Мо Си, но уголки его рта приподнялись в лукавой улыбке при этих словах.

Как только он улыбнулся, несколько молодых людей, которые заискивали перед ним, оскалились вслед за Ваншу:

«Ха-ха, да точно, от Гу Мана ничего не осталось. Как он может угодить нам всем? Выводить людей из себя - это больше похоже на его талант».

«Вероятно, князь Ваншу хорошо “заботился” о нем все это время?»

«Раньше у него была репутация распутника, поэтому мне было любопытно и хотелось немного развлечься с ним, а как вы знаете, он...».

Говоривший вдруг почувствовал холодок на шее и, оглянувшись, увидел, что Мо Си колючим взглядом впивается в него. Этот взгляд был подобен ледяному штыку в холодную ночь, он так испугался, что  мгновенно забыл последующие слова, у него запершило в горле, а спина покрылась холодным липким потом.

Что пошло не так?!

Мужчина задумался, но не успел он об этом подумать, как Мо Си отвел взгляд в сторону, и на этом задумчиво-строгом лице уже было спокойное и холодное выражение, без малейших признаков недавнего убийственного намерения.

Казалось, что безжалостность в его взгляде была лишь иллюзией.

Тем временем Мужун Лянь решил добавить красок вечеру:

«Когда-то Гу Ман был первым и лучшим генералом Чжунхуа, старшим братом для генерала Мо и моим старым рабом».

Мо Си: «......»

«Даже если он не сможет служить всем, можем ли мы обойтись без него на сегодняшнем банкете?» - сказал Мужун Лянь, его хищный взгляд метался вокруг и остановился на Мо Си:

«Теперь, когда генерал Мо вернулся и пришел в мою резиденцию на небольшое собрание, как я могу не исполнить свой долг хозяина и не разделить с ним все, чем владею?»

С каждым новым словом, которое он произносил, мрак в глазах Мо Си становился все глубже.

К концу его речи это уже было похоже на черные тучи, готовые обрушиться на город. Пламя гнева превратилось в десять тысяч лошадей и тысячу армий, все они убийственно неистовствовали с жаждой убивать, прячась за скромно опущенными длинными ресницами.

Он не желал видеть унижение Гу Мана перед этими людьми. Однако слова Мужун Ляня укололи его, словно вонзили нож в сердце.

Сказав эти слова, Мужун Лянь усмехнулся, демонстрируя ледяную улыбку.

«Маршал Мо, разве тебе не интересно, что случилось с твоим заклятым врагом, старшим братом Гу. Хочешь увидеть, чему я его научил за это время?»

В итоге группа из Военного ведомства все равно пошла к Ваншу.

Особняк Ваншу, расположенный к востоку от Чжунхуа, был великолепен, над ним круглый год висели защитные флаги с изображением летучей мыши - эмблема рода Ваншу, а большинство людей в особняке носили одежды с золотой отделкой на темно-синем фоне - таково было правило Чжунхуа .

Одежда знатных семей обычно отделана золотом, но цвет фона варьируется в зависимости от указаний императора. Например, дом Сихэ имеет черный фон с золотой отделкой, а дом Юэ - белый фон с золотой отделкой.

В этот момент 8000 изысканных бессмертных фонариков сияли в небе, а банкет был экстравагантным, полным разгула и вина. В середине пиршества все расслабились и стали вести себя свободно, даже те новички, которые раньше были сдержаны, стали оживленными и активными, пили и в шутку вызывались на бой друг с другом.

Мужун Лянь откинулся на спинку бамбуковой кушетки, его длинная, холодная белая рука держала серебряную курительную трубку, которую он наполнял смесью благовоний из курительницы.

Это вид благовоний, производимых в Королевстве прерий Ляо, был не вреден, если нюхать его на расстоянии, но когда вы вдохнете его непосредственно, вы почувствуете некое дрейфующее возбуждение, а после того, как эффект пройдет, вы будете вдвойне подавлены. Этот дурман был категорически запрещен во времена правления старой монархии...

Увидев его, Мо Си испытал лишь отвращение. Бледное, худое лицо было размыто за дымкой наркотических благовоний, как зеркало в облаках и тумане.

Юэ Чэньцин сидел рядом с Мо Си, и когда он увидела, что Мужун Лянь вдыхает дым, ему стало любопытно, и он хотел подойти и посмотреть, но Мо Си запретил ему:

«Сядь на место».

«Хорошо, но… что это там?»

Мо Си нахмурился: «Проплывающая мимо жизнь похожа на сон».

Юэ Чэньцин был ошеломлен: «Ах! Так это тот самый знаменитый дурман из страны Ляо?»

Он с трепетом оглянулся:

«...Князь Ваншу выглядит так, будто он пристрастился к этому, неудивительно, что когда я увидел его в этот раз, я почувствовал, что он в таком плохом расположении духа».

«Если ты хоть раз прикоснешься к такому благовонию, твой отец непременно закроет тебя в доме на три или пять лет и не выпустит».

Юэ Чэньцин сказал: «Мой отец? Самое большее, что он делал, это угрожал подвесить меня и избить. Идея запереть меня в доме на три-пять лет принадлежит вам, Мо Си, не так ли?»

Не дожидаясь, пока Мо Си рассердится, Юэ Чэньцин сказал с улыбкой: «Но вы не волнуйтесь. Я не хочу искать таких иллюзорных удовольствий, жизнь и так восхитительна, мне не нужен дурман для того, чтобы чувствовать счастье».

Последние несколько слов достигли ушей Мужун Ляня.

Мужун Лянь продолжал покуривать свою трубку, мягкая, холодная улыбка скользила на его лице, а голос был ленивым, как дым:

«Тебе это не нужно, ха! Даже если бы ты хотел его курить, ты бы не смог себе этого позволить, учитывая финансовые возможности твоей семьи».

Юэ Чэньцин не хотел с ним спорить и равнодушно сказал:

«Разумеется, князь Ваншу благородных кровей и богатство его не измерить, как я могу сравниться с вами?»

Удовлетворенный, Мужун Лянь повернул голову и спросил:

«Князь Сихэ, не желаешь немного?»

Увидев холодное лицо Мо Си, Мужун Лянь презрительно хихикнул:

«Чуть не забыл, Мо Си тоже привык быть экономным и никогда не любил расточительность. Похоже, что все это добро из Ляо доступно только этому князю во всем Чжунхуа».

Мо Си не хотел больше с ним разговаривать.

Мужун Лянь, которого он помнил, уже был пределом человеческих отбросов, но он никогда не думал, что после стольких лет ему все еще есть куда деградировать.

Этот человек гордился своим статусом чистокровного дворянина, но так и не приложил никаких усилий. Вместо этого он все глубже погружался в трясину, и теперь его можно назвать ходячим трупом, одурманенным и бесполезным. Ли Вэй был прав, он действительно был прогнившим до мозга костей.

«Мой господин». В этот момент вошел управляющий особняка Ваншу и доложил Мужун Ляню: «Как вы и приказали, те несколько человек из доходного дома “Ломэй” были доставлены сюда».

«О, это хорошо. Тогда пусть войдут».

Банкет был в самом разгаре, и все гости были навеселе, поэтому управляющий, получив приказ, естественно, повиновался и хлопнул в ладоши, чтобы лучшие мужчины и женщины из "Ломэй" вошли, чтобы поддержать праздник.

Мо Си повернул голову, и его темные глаза хищным взглядом устремились на вход в зал.

Занавески были задернуты, и несколько рядов мужчин и женщин разных форм и размеров были введены управляющим. Они были либо красивыми, либо невинными, смиренными или надменными, безвольными или заинтересованными.

Но Гу Мана нигде не было видно.

«Это лучшие молодые подстилки из дома Ломэй» - Мужун Лянь лениво махнул рукой: «Можете не сдерживаться, это просто дешевки, чьи жизни ничего не стоят. Праздник в моем доме должен остаться у вас в памяти навсегда, поэтому развлекайтесь в свое удовольствие».

Толпа сразу же начала восхвалять его...

«Князь Ваншу такой щедрый!»

«Вы действительно кузен императора, в ваших поступках и словах столько благородства и великодушия».

Группа людей похлопала Мужун Ляня по спине и стала тащить бедных угнетенных людей, чтобы выпить с ними для развлечения. Это была хаотичная и неприятная пьяная сцена.

«Красавица, как тебя зовут?»

«Идем, нальем этому брата вина».

Лицо Мо Си становилось все более темным, и он долго сдерживался, чувствуя, что это неприятно для ушей, он уже собирался встать и уйти, когда услышал, как Мужун Лянь сказал с улыбкой:

«Князь Сихэ, разве у вас нет никого, кто вам нравится?»

«Князь Ваншу перебрал с вином».

Мужун Лянь фыркнул: «Я не пьян, так что не спеши уходить. Человек, которого вы хотите увидеть, уже здесь, но он сейчас настолько эксцентричен, что прячется в страхе после того, как покинул доходный дом. Вот почему он стоит один за дверью и отказывается войти».

Он сказал, наполняя еще один бокал вина для себя и выпивая его одним махом.

«Если вы мне не верите, можете убедиться сами».

Мо Си повернул голову, чтобы заглянуть за дверь, и увидел, как в тени бисерной занавески просматривается неясная фигура, словно настороженный зверь прятался в тени, неуверенно выглядывая наружу.

«Видно его?» Мужун Лянь сказал: «Стоит его впустить, чтобы он составил вам компанию?»

Видя, что Мо Си не отвечает, Мужун Лянь улыбнулся и от предвкушения развлечения, на его щеках появился румянец:

«Эй, все вы подождите минутку!»

«Князь Ваншу, что случилось?»

Мужун Лянь сузил глаза, презрение и злоба на его лице почти мгновенно достигли высшей точки.

Он сказал: «Вы все такие неблагодарные, каждый из вас так стремится выхватить для себя красотку, но никто не заметил, что руки нашего благородного князя Сихэ все еще пусты?»

Мо Си: «...»

Лишь немногие из собравшихся имели дело с Мо Си на поле боя и знали его больше остальных. Прочие собравшиеся были потомственными, изнеженными бездельем дворянами, которые готовы были изображать умирающего от малейшей травмы и никогда не выходили на поле боя. Разумеется, никто в этом зале не посмел бы предлагать что-то Мо Си или спрашивать его о чем-то.

Кто-то сказал с широкой улыбкой на пьяную голову: «Князь Сихэ, императорская столица не похожа на военный лагерь, здесь повсюду красивые женщины, а те, что под началом князя Ваншу, еще красивее, так почему вы отказываетесь?»

«Сихэ находится в расцвете сил, но он всегда занят военными делами, ему следует время от времени расслабляться».

«Да, маршал Мо был в Зале Асуры бесчисленное количество раз, но ни разу не заходил в Зеленый шатер. Князь, жизнь слишком коротка, нужно уметь развлекаться, ха-ха!»

Юэ Чэньцин был самым трезвым из всех этих людей, и как только он увидел лицо Мо Си, он сказал:

«Эй-эй! Почему бы вам всем не заткнуться?»

Мо Си посмотрел на него и подумал: «Редко можно увидеть этого мальчика таким серьезным.

Неожиданно он изменил свое мнение, когда Юэ Чэньцин добавил: «Если вы, ребята, будете продолжать нести чушь, я буду первым, кто убежит, если маршал Мо сойдет с ума и убьет кого-нибудь!»

Мо Си: «...»

Толпа смотрела друг на друга, полупьяная, полубодрствующая, растерянная, с немного безумной ухмылкой на лице.

В этой мучительной мертвой тишине Мужун Лянь прищурил свои глаза цвета персика, его взгляд был очаровательным, но в то же время в нем чувствовался какой-то холодок:

«Князь Сихэ, вам не по душе эти десятки потрясающих женщин; и мужчины вам тоже не нужны. Увы, я вижу, что...»

Он злобно рассмеялся: «Единственный о ком вы можете думать – это ваш заклятый враг?»

Затем он крикнул в сторону занавеса: «Эй! Приведите мятежника Гу Мана для генерала Мо!»

***

Что хочет сказать автор.

Сердечная боль А-Ляня.

А-Лянь: Почему вы меня ненавидите? Смог бы этот маленький предатель Гу Ман выйти в сеть без моей онлайн-поддержки? Ни за что!

А-Лянь: Разве это не я откопал этого высокомерного ублюдка Мо Си из-под гнета работы, я так старался уговорить его прийти на эту вечеринку. Уверен, болван бы еще дней десять, а то и месяц не решался увидеть Гу Мана!

А-Лянь: Какой же я злодей, я - помощник!

А-Лянь: В сердце у меня горечь, когда чужие уста так дешево меня оценивают!

А-Лянь: Гу Ман, выходи и умри! Я так много работал, чтобы заполучить клиента, найти для тебя партнера, а меня все равно ругают! Ты немедленно выйдешь и возместишь мне моральный ущерб!

Гу Ман: (лицо кирпичом): Чтобы я вышел, там должна быть волчица.

Глава 14 - Двуличие князя Сихэ

В сопровождении управляющего Гу Ман поднялся наверх.

Каждый шаг заставлял металлическую цепь ведущую к кандалам на его шее противно греметь, пока он вышел из тени, где прятался все время.

Его поведение теперь отличалось от последнего раза, когда Мо Си встречался с ним. Тогда он был спокоен словно не испытывал ни малейшего беспокойства из-за того, что находился на территории, которая принадлежала ему.

И хотя Гу Ман в данный момент оставался спокойным, его мышцы были напряжены, а острый взгляд, скрытый за длинными ресницами, поочередно окидывал лица собравшихся, исполняясь опасного предчувствия. Глаза двух мужчин неожиданно встретились, и в глубине души Мо Си слегка вздрогнул.

Он знал, что находится в неловком положении, и если Гу Ман вдруг вспомнит о предыдущей встрече в доходном доме, это не сильно повлияет на него, но все равно не желательно для его репутации.

Но пока разум говорил одно, где-то внутри, в потаенном месте его души раздавался крик.

Он ожидал, что Гу Ман будет реагировать на него немного по-другому.

К сожалению, Гу Ман вызвал у него разочарование.

Гу Ман не проявлял к нему никакого интереса, казалось, что он просто рассматривает его как одного из  многочисленных и странных гостей.

Даже не задерживаясь особо на его лице, он просто ненавязчиво посмотрел на него и отвернулся, не обращая внимания.

«......»

С мрачным лицом Мо Си поставил чашу из нефрита на стол и стал молча играть с ней, опустив глаза.

«Ну, вот он - знаменитый божественный алтарный зверь прошлых лет».

Мужун Лян сказал, натянуто улыбаясь:

«Гу Ман, чего ты так нервничаешь. С юных лет ты служишь в моем имении, что такого страшного в том, чтобы вернуться на старое место?»

«Подойди»- потребовал он и позвал Гу Мана: «Иди сюда».

Гу Ман медленно сделал два шага вперед, и его взгляд упал на серебряную курительную трубку Мужун Ляня. Сразу же после этого он, казалось, поперхнулся дурманящим запахом клубящегося в воздухе благовония, чихнул, внезапно повернул голову и побежал.

Мужун Лянь не ожидал, что он сорвется, и ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, прежде чем он сурово сказал: «Поймайте его немедленно!»

Духовное ядро Гу Мана было повреждено, но его тело было по-прежнему мощным. Пара длинных ног пронеслась по земле, с силой сбив с ног трех или четырех человек.

Оттолкнувшись, он подпрыгнул в воздух, как гепард, увернувшись от слуги поместья, который пытался схватить его за руку, и твердо приземлился на землю.

По сути, это была вышколенная годами техника без каких-либо заклинаний.

Гу Ман отпихнул мужчину, оглянулся назад, почесал щеку, повернулся и продолжил бежать.

«...В конце концов, отощавший верблюд все равно сильнее, чем лошадь, и поверженный маршал Гу более способен, чем этот сброд.» Мужун Лянь сказал, взглянув на Мо Си: «Что скажет князь Сихэ?»

Мо Си сцепил руки и молча прислонился к спинке стула, не обращая внимания на Мужун Ляня, и наблюдая, как Гу Ман бегает взад и вперед по залу, чтобы избежать рук людей.

Боевое искусство Гу Мана было настолько прочным, что потребовалось много усилий, чтобы подчинить его, и каждый из преследователей уже был покрыт потом и опух.

«Ваша светлость, Гу Ман связан!»

«Посмотрите, как каждый из вас пыхтит, как бык, те, кто не знает, подумают, что это не он, а вы обнулили свое духовное ядро, идиоты!»

Слуги тут же опустили голову еще ниже и кто-то нервно сглотнул ком в горле. К счастью, Мужун Лянь не стал продолжать обвинять, а отмахнулся широким рукавом и нетерпеливо сказал: «Подведите его».

Гу Мана снова вывели в центр зала, а поскольку он отказался подчиниться, они должны были надежно связать его тело заклинанием и сопроводить его на место.

«На колени!»

Гу Ман отказался встать на колени, поэтому прислуга грубо ударила его ногой по коленной впадине и повалила на землю.

Его рот, нос, шея, живот и колени были туго перевязаны черными веревками.

Его глаза были растерянными и яростными, а и без того свободный халат был распахнут, обнажая впалую бледную грудь.

Мужрун Лянь поднялась с кушетки «Сянфэй», все еще держа в руке серебряную трубку, в которой колыхался ароматный порошок, и наклонился, чтобы пристально посмотреть на Гу Мана:

«Весь Чжунхуа - это мои реки и горы, принадлежащие семье Мужун... Генерал, куда ты собираешься бежать? Где ты скроешься?»

После этих слов он вдруг поднял руку и дал Гу Ману пощечину.

Пощечина была нанесена с одной десятой силы, но на его щеке появилось пять красных следов. От удара голова Гу Мана отклонилась в сторону, он ничего не сказал, но его ресницы слегка дрогнули.

«Два года мы обучали тебя правилам, а ты так ничему и не научился».

Мужун Лянь выпрямился, еще раз вдохнул дым из своей курительной трубки и вдруг перевел взгляд на Мо Си.

«Я слышал, что вы хорошо справляетесь с армией, князь Сихэ. Было много желающих восстать, но их всех убедила ваша воинская присяга. Если вы настолько способны, почему бы вам не обуздать этого бывшего командира Ублюдочной армии за меня? Пусть он тоже получит свой урок».

С этими словами он махнул рукой и дал знак домашним слугам оттащить мужчину к Мо Си.

«Кстати говоря, он первым ударил маршала Мо штыком в грудь, и пусть это будет запоздалым извинением во искупление вины, которую Гу Ман должен загладить перед маршалом Мо».

Мужун Лянь медленно сказал: «Теперь вы - разделочная доска, а он - рыба, пытайте его, как хотите. На здоровье».

Гу Ман не мог понять многие сложные предложения, и он ничего не понял бы о ноже и рыбе, но слово «пытка» для него было как для испуганной собаки услышать звук приближающейся палки, и его глаза внезапно широко раскрылись.

Он был скрючен на земле с ограниченным обзором и не мог видеть Мо Си, находящегося позади него.

Он пытался повернуться назад, пока двое слуг слева и справа от него удерживали его, но в результате, его сильнее душили веревки, удерживающие его голову на месте, цепи, застрявшие между его губами и зубами, почти душили его плоть, заставляя его задыхаться.

В мгновение ока почти все взгляды в зале сосредоточились на Мо Си и Гу Мане.

Юэ Чэньцин прикрыл глаза и посмотрел сквозь щели в пальцах: «Маршал Мо, у вас двоих обида, страшная обида, но не убивайте кого-то при мне, я еще юн, чтобы видеть такое».

«......»

Мо Си ничего не сказал, он медленно наклонился, поставил вперед одно колено, уперся на него локтем, а другой рукой в черной кожаной перчатке обхватил подбородок Гу Мана и поднял его.

Рот Гу Мана был зажат железными цепями, и он не мог никого проклясть, он мог только бороться, чтобы заставить цепи звенеть, яростно глядя на него.

На мгновение в сердце Мо Си поднялась необъяснимая дрожь, и он сам не знал почему, но при виде беспорядочной одежды Гу Мана, задушенного цепями, по его спине пробежали мурашки.

Это захватывающее ощущение от того, что ты наконец положил добычу под ноги и наблюдаешь, как она умирает держа ее за шею? Или это его гнев, который наконец мог вырваться наружу? А может, это подавленное желание?

Он не знал, да и не очень хотел знать.

Черные холодные глаза смотрели вниз искоса, и в колышущихся огнях его взор был заполнен свирепым и жалким видом Гу Мана.

«......»

После долгого времени, Мо Си закрыл глаза и отодвинулся: «Уберите это».

«Хм? Что имеет в виду князь Сихэ?»

Мо Си отвернул лицо: «Он меня не интересует».

Мужун Лянь усмехнулся «Значит, так оно и есть. Я думал, что где-то обидел князя Сихэ и расстроил его».

Сказав это, он добавил немного порошка в курительную трубку в своей руке, прищурил глаза и сделал жадную затяжку, после чего его глаза поплыли, и он удовлетворенно огляделся.

«Но я действительно восхищаюсь вами, князь Сихэ. После стольких лет службы в армии вы все так же благородны, как и тогда. Мужчины и женщины, бездарности и красавицы - все они не привлекают вашего внимания. Из любопытства я спрашиваю, на какую небесную красоту вам нужно иметь возможность смотреть, чтобы ваше сердце всколыхнулось?»

Мо Си ничего не сказал, его лицо потемнело.

Юэ Чэньцин увидел, что напряжение между двумя мужчинами растет, и, почесав голову, он не мог не подойти ближе к Ваншу, и не попытаться вмешаться.

Мо Си даже не повернул головы: «Отойди».

«...ох...»

Мужун Лянь закурил еще и хмыкнул.

«Князь Сихэ думает, что Юэ Чэньцин может стать зависимым, просто понюхав такой маленький дымок? Но успокойтесь, это никак не возможно».

«Тем лучше».

Блеск в слегка изогнутых глазах Мо Си был подобен сабле холодной ночью, когда он уставился на лицо Мужун Ляня сквозь дымку.

Причина в том, что Мужун Лянь извечно не в ладах с семьей Мо и с самого детства ищет с ним проблем, постоянно пытаясь выяснить, как его спровоцировать, или как его использовать. В первый раз она попытался выяснить, что у него на уме.

Мужун Лянь на мгновение рассмеялся и продолжил:

«Вы не ответили на мой вопрос. В этом огромном доходном доме Ломэй у меня сотни людей, женщин и мужчин, но неужели у господина Сихэ недостаточный выбор?»

«...Это мое личное дело, не приставайте с расспросами».

Мужун Лянь попыхивал своей серебряной трубкой, его мягкие пальцы, слегка постукивали по поверхности, пока он вдыхал облака дыма:

«О, нет никакой необходимости сдерживаться князь Сихэ. Я знаю, что вы дорожите своей репутацией, но, на мой взгляд, хорошо жить полной жизнью, а все эти неуместные моральные принципы и характер - лишь как мимолетные клубы дыма...»

Он сказал это, выдохнув туманную струйку дыма, словно улыбку, если таковая была в зеленой дымке, сдул дым и дымку и медленно сказал:

«Видите, он рассеивается в мгновение ока».

Мо Си холодно: «Репутация?»

«По какой причине князь Сихэ не сближается с мужчинами и женщинами, если не из-за репутации?»

Мо Си равнодушно ответил: «Из-за чистоплотности».

Мужун Лянь на мгновение не издал ни звука, сузив глаза и выдохнув тонкую струйку дыма сквозь зубы.

Они препирались некоторое время, прежде чем Мужун Лянь повернул голову и фыркнул, откинувшись на спинку дивана Сянфэй: «Монахи такие скучные». С этими словами она помахал рукой и привлек внимание других гостей.

«Эй вы, давайте все веселиться, наслаждайтесь этим вечером и забудьте о манерах».

«После сегодняшнего банкета, у кого на руках будет девушка в хорошем расположении духа и еще не пьяная, я буду считать, что у того половое бессилие и с этого момента Ломэй будет для него закрыт и он не сможет позволить себе развлекаться».

Подошел домашний раб и спросил, немного растерявшись: «Господин, тогда... этого Гу Мана нужно проводить обратно или поместить сюда?»

«Оставь, какой смысл возвращать его обратно». Мужун Лянь улыбнулся: «Хотя князь Сихэ не заинтересован в нем, но разве здесь не найдется еще кого-то?» Он взглянул на Мо Си: «Князь Сихэ, ты действительно не заботишься о нем, не так ли?»

«Если ты действительно не хочешь его, тогда я позволю другим воспользоваться им».

«......»

Видя, что Мо Си не стал беспокоиться об этом, Мужун Лянь улыбнулся, призрачный свет в его глазах вспыхнул, как чешуя змеи: «Хорошо».

Он кивнул головой и поднял руку, чтобы сказать: «Этот человек слишком уродлив, чтобы князь Сихэ снизошел до него, так что оставим это. Вы, ребята, можете делать с ним, что захотите, не отказывайте себе в удовольствии».

Остальные были рады этому. Возможно, им было немного неловко унижать обычного человека на публике, но все аплодировали и приветствовали унижение предателя Гу Мана.

Кто заставлял Гу Мана становится предателем?

Пьяные лица вокруг него смеялись, ища подлые способы унизить его.

Кто-то увидел, что он голоден, и бросил перед ним кость с остатками мяса «Ешь, если хочешь».

Звериная натура Гу Мана взяла верх, и, покружившись несколько раз, не в силах терпеть голод, он действительно схватил соленую кость и поднес ее к кончику носа, сначала тщательно обнюхал, чувствуя, что нет подвоха. Затем открыл рот, чтобы откусить немного и пожевать во рту, его глаза настороженно и пристально смотрели на человека перед ним.

Мо Си мельком взглянул на это зрелище, и его сердце сжалось, так что ему пришлось еще больше отвернуть лицо. Однако, когда лицо было отвернуто, голоса не удалось избежать, и он прозвучал резко и жестко.

«Хахахахахаха, маршал Гу, называя тебя свирепым зверем, ты действительно подбираешь кости и ешь их?»

Дворяне разразились хохотом.

«Разве ты раньше не был чистым человеком? Почему ты хочешь то, что упало на землю».

«Генерал Гу, где ваш стыд?»

Комната была полна презрения, которое могло бы опрокинуть черепицу, но Гу Ман не обращал на это внимания и просто молча грыз редкий кусок мясной кости в соусе, и в мгновение ока он прогрыз кость до основания.

Он облизал губы и поднял голову, обведя взглядом мрачные и насмешливые лица и остановившись на тарелках с едой.

Там возвышались небольшие башни из жареных костей в соусе, квадратные и большие, жирные и тощие, каждый кусок жареного мяса был покрыт насыщенным соусом, благоухающим маслом и все выглядело очень аппетитно.

Гу Ман некоторое время молча смотрел на него, а потом вдруг сказал: «Дай мне!»

Это был первый раз, когда он заговорил правильно с тех пор, как вошел в дом, и те, кто его провоцировали, были немного взволнованы, как будто увидели, что кошка, которая молчала, вдруг заговорила.

«Что тебе дать?»

Гу Ман был бесстрастен, с лицом зверя, выпрашивающего еду: «Дай мне мяса».

Толпа смеялась: «Хахахаха, смотрите, он просит мясо!»

«Я ничего не знаю, но я узнаю мясо. Это действительно божественный алтарный зверь».

Один из дворян, сидящих на сиденье, спросил: «Хочешь?»

Гу Ман кивнул головой.

Господин действительно взял кусочек, поддев его нефритовыми палочками и передал ему. Гу Ман взял его и уже собирался съесть, когда молодой господин вдруг громко рассмеялся:

«Ты крыса, предал свою страну и все еще хочешь есть мясо? Ты можешь только мечтать об этом!»

При этом кончики его пальцев слегка шевельнулись и от духовной энергии кусок жареного мяса, который держал Гу Ман, мгновенно обуглился и исчез, превратившись в облако зеленого дыма.

Гу Ман выглядел так, словно был поражен, он некоторое время растерянно смотрел на свою руку, затем перевернул ее снова и снова, и, наконец, некоторое время смотрел на пол, прежде чем, наконец, остановился взглядом на руке и покачал головой в некотором замешательстве: «Мясо пропало».

Вся толпа покатилась со смеху:

«Не удалось перекусить?»

Кто-то смешал уксус, вино, соус и жир в винной бутылке и принес ему: «Вот, попробуй это,  вкусное желе, хахахахаха».

Гу Ман, вероятно, давно испытывавший жажду и голод, взял бутылку, хотя и не очень доверял им, понюхал ее, подумал, что вкус немного странный, и осторожно лизнул.

После нескольких мгновений молчания он выплюнул смесь прямо в лицо мужчине с громким «пуф».

«......»

Некоторые люди с удовольствием хлопали в ладоши, другие возбужденно придумывали другие способы унизить его, а мужчина, которого облили, был так унижен, что взял платок и вытер лицо, затем схватил Гу Мана за лацкан и яростно ударил его, ругаясь: «Тебе дали пить, а ты все равно выплюнул, где твоя благодарность!»

Гу Ман принял удар и сразу же попытался нанести ответный удар, но когда царство прерий разрушило его рассудок, оно растворило и его сильную духовную силу.

Он не мог сравниться с этим культиватором, и в два удара он был задушен цепями на шее, задыхаясь и не в силах освободиться, и мог только свирепо смотреть на своего противника.

Глаза действительно были точно такими же, как у волка.

«Вы только гляньте на эту рожу! Избейте его!»

«Да! Избейте его!»

Кто не ненавидит Гу Мана? Тем более, что Мо Си и Мужун Лянь присутствовали сегодня и у дворян было намерение угодить двум великим князьям.

Каждый из них без жалости произносил заклинания, обрушивая их на Гу Мана, лишь бы не убить его, они выбирали самые сильные.

Гу Ман вскоре был осажден без передышки, но он не знал, почему эти люди так ненавидят его, и его рот был полон крови, когда он пытался говорить.

Несколько человек, все еще не удовлетворенные, просто подняли недопитую бутылку вина и по очереди плюнули в нее, затем заломили Гу Ману подбородок и закричали: «Открой рот! Проглоти это!»

«Пей! Ты не выйдешь из этой двери, пока не выпьешь все сегодня!»

Группа дворян окружала его и изводила своим стремлением угодить лорду Сихэ, когда в дальнем углу послышалось приглушенное «бах».

Толпа разом повернула головы и увидела, как Мо Си, который молча прихлебывал свое вино, резко поднялся, бросил нефритовый кубок на стол и поднял глаза, его лицо было крайне мрачным.

***

Автору есть что сказать.

А Лянь: О, ты должен отвечать за свои слова, так тебе все равно? Тогда почему ты уронил чашку?

Мо Си: скользкие руки.

Гунцзы A, B, C: Давай, давай, Гу Ман, съешь еще кусочек мяса!

Mo Си: ......

А Лянь (прищурившись): Мо Си, может, моя светлость должен подарить тебе не скользящую чашу?

Глава 15 - Взрослые не задают вопросы с множественным выбором

«Генерал Гу, я предлагаю вам два варианта, слушайте внимательно».

***

«Мо Си… князь Сихэ, это...»

Мо Си стиснул зубы, и на его белом лице появилось явное выражение гнева. Его лицо было действительно красивым, но ужасающим в этот самый момент. Его высокий рост позволял ему окидывать взглядом толпу сверху вниз, и когда его острый, словно нож, взгляд должен был остановиться на Гу Мане, он по непонятным причинам быстро отвел его в сторону.

«Князь Сихэ...?»

Мужун Лянь перевел взгляд на него. «О? Сихэ-Цзюнь*, вы только что были в полном порядке, почему вы вдруг вспыхнули?»

*Цзюнь - князь

Лицо Мо Си было угрюмым. Ему очень не нравилось видеть, как Гу Мана загоняют в угол и издеваются над ним, но он не мог объяснить причину этого чувства. Если бы он не сдержался и крикнул «Прекратите!» раньше, то не смог бы объясниться сейчас; к счастью, тогда он сдержался и ничего не сказал. Теперь он мог молча терпеть, стиснув зубы, и медленно произнести:

«...Что за нелепость, пить и искать удовольствия, растрачивая свои жизни в пьяном оцепенении в этом месте».

«...»

«Каждый из вас является ключевым сотрудником Управления по военным вопросам. Тем не менее, вы хороши только в таких подлых выходках».

Он разбил свое предложения на отдельные слова. «Где. Ваше. Чувство. Приличия?!»

«Сихэ-Цзюнь, о чем вы?» В тишине зала медленно произнес Мужун Лянь.

Изначально он лежал, но в этот момент он сел и сказал:

«Гу Ман - предатель, а все присутствующие здесь - дворяне. Они просто дворяне, играющие с предателем - как это может быть нарушением приличий? Разве это достойно презрения?»

Он сделал неторопливую затяжку и продолжил. «Табу князя Сихэ - это ваши собственные табу. Неужели вы собираетесь навязывать их своим подчиненным, ищущим развлечений? Кроме того, это поместье Ваньшу, и Гу Ман принадлежит мне, а эти люди сегодня здесь - мои гости. Даже если ваши достижения беспрецедентны, вы должны понимать, что значит «узнать хозяина собаки, прежде чем бить животное»?»

Его слова были впечатляющими - они не только метко целились в Гу Мана, но и унижали всех остальных до собак Мужун Ляня.

Толпа была довольно пьяна, но даже если бы они были трезвы, Мужун Лянь был двоюродным братом нынешнего императора. Можно было бы дать им смелость десяти человек, но они все равно не посмели бы сказать «нет» могуществу семьи Мужун.

Мо Си, однако, не проникся его словами. Скрестив руки, он встал и холодно сказал:

«Мужун Лянь, Управление военных дел предано не вам, а императору Чжунхуа. Я не хотел бы снова услышать, как вы сравниваете ключевых членов Управления со своими псами».

Он посмотрел прямо в глаза Мужун Ляна: «Держите себя в руках».

«Вы...»

Слова Мо Си, может быть, и были скупыми и прямыми, но они были сокрушительными по своей тяжести, как пара кинжалов, направленных прямо в его сердце.

Во-первых, сегодня высшее военное руководство Чжунхуа носило фамилию Мо. Сам Мужун Лянь тоже был офицером, но его ранг был ниже, чем у Мо Си. Военный закон Чжунхуа был непреклонен, как гора; если бы он действительно разозлил Мо Си, его сразу же привлекли бы к ответственности, даже если бы он был дворянином.

Во-вторых, поведение Мужун Ляня перешло все границы.

Это было еще более смертельно. Ходили слухи, что много лет назад отец Мужун Ляна участвовал в борьбе за трон - покойный император, к счастью, был достаточно великодушен, чтобы пощадить голову своего брата. В результате эта боковая ветвь семьи Мужун стала очень осмотрительной и не смела даже упоминать слова «суверенная власть».

Выражение лица Мужун Ляня изменилось, и только через некоторое время он с усилием успокоился.

«Хорошо. Отлично». Уголок его рта шевельнулся, выдавая намек на холодную улыбку. «Мо Си, у вас есть мужество».

Он пристально посмотрел в глаза Мо Си и через некоторое время внезапно поднял руку. Из его ладони с шипением вырвалось бесчисленное множество лучей света, а кроваво-красный кнут материализовался, как по велению, с треском рассекая воздух и поднимая тучи пыли.

«Считайте, что я оговорился».

Мужун Лянь взмахнул гибким кнутом и медленно обошел вокруг Мо Си, его глаза сияли презрительным и завистливым светом.

«Сихэ-Цзюнь несравненно строг со своими подчиненными, и его дисциплина в отношении них чрезвычайно суровая. Сегодня и я был просвещен».

«Итак...»

Он сделал паузу, в его глазах отразилось небольшое сияние от кнута.

«Я научусь этому, чтобы дисциплинировать этих глупых рабов!»

Как только он закончил говорить, кроваво-красный духовный хлыст внезапно вырвался и обрушился на нескольких нервных слуг, стоящих в углу!!!

«А-а!»

«Господин, господин, не сердитесь...»

Крики боли и мольбы достигли его слуха. В глазах Мо Си мелькнула тяжела эмоция, становясь все темнее.

Хотя он мог занимать высокое положение, Северная пограничная армия под его командованием представляла собой батальон крестьян, в обучение которых Гу Ман когда-то вложил всю свою жизнь. Эти крестьяне вели тяжелую жизнь без гроша в кармане и были в основном рабами по происхождению.

Мо Си рано подружился с Гу Маном, а после пережил смертельную опасность вместе с этими людьми. Он хорошо знал их тяготы, и именно поэтому, несмотря на свой высокий статус, он никогда не был жесток к тем, кто был ниже его по положению, не брал силой и не издевался над ними.

Тогда, после ранения Гу Мана, император, чтобы предотвратить появление еще одного предателя, подобного Гу Ману, хотел приказать уничтожить оставшуюся Ублюдочную армию, насчитывавшую семьдесят тысяч человек, и запретить рабам Чжунхуа обучаться совершенствованию в духовных школах.

Именно он тащил свое больное, еще не выздоровевшее тело, чтобы стоять на коленях в тяжелом снегу несколько дней и ночей подряд, только чтобы убедить императора пощадить эту армию, которую оставил Гу Ман, не уничтожать ее остатки, не лишать рабов Чжунхуа права на культивирование.

«Остальные рабы в армии не собираются предавать народ. Зачем императору семьдесят тысяч мертвых голов?»

Император был в ярости. «Они еще не стали предателями, но значит ли это, что они не станут предателями в будущем?! Все они были обучены Гу Маном! Кладка предательских яиц, которые только и ждут, чтобы вылупиться! Сихэ Цзюнь, ты уже забыл о боли, когда твоя рана затянулась?»

Она еще не зажила. Под повязкой, обмотанной вокруг груди, из раны сочилась кровь.

Но он все еще помнил Гу Мана в молодости, сидящего на стоге сена и хрустящего яблоком, который улыбался ему.

«В этих девяти регионах и двадцати восьми странах только пять стран, которые признают Чжунхуа столицей, готовы позволить нам, имеющим рабское происхождение, заниматься культивированием. Было бы хорошо, если бы в будущем их стало больше».

«Даже если в Чжунхуа нет ни одного раба, ставшего чиновником, до тех пор, пока император позволяет нам заниматься культивированием, всегда будет шанс на лучшую жизнь».

«Я хочу сделать себе имя, мы все этого хотим».

«Мы лишь умоляем того, кто на троне о снисхождении...»

Мо Си закрыл глаза и сказал:

«Прошу императора разрешить мне возглавить семидесятитысячную армию рабов».

Император усмехнулся.

«Позволить тебе, чистокровному дворянину, взять под свое командование кучку ублюдков Гу Мана? Как ты собираешься их обучать? Будут ли они подчиняться тебе? Кроме того, как ты можешь гарантировать, что эти волки и тигры не станут такими же, как их прежний хозяин, и не направят свои копья на дворец Чжунхуа в будущем?!»

Мо Си посмотрел прямо в глаза императору и сказал: «Я готов дать небесный обет!»

Император ахнул: «...Что ты сказал?!»

«Я готов принести небесный обет».

«......»

Небесный обет - это клятва, которая не может быть изжита временем, ее можно дать только один раз в жизни. Договор отнимал десять лет от жизни того, кто давал обещание. Если человек отступал от своего слова, он навлекал на себя беду и погибал. Но даже если бы он всю жизнь строго придерживался своего обещания, он никогда не смог бы вернуть десять лет своей жизни.

Именно из-за строгости правил очень немногие на этой земле давали небесный обет.

Но Мо Си поклялся.

Дав этот обет, он использовал десять лет своей жизни, чтобы пообещать никогда не позволить этому остатку армии рабов восстать, пообещать, что он останется верным императору и Чжунхуа на всю свою жизнь.

Только ради того, чтобы предательство Гу Мана не пролило еще больше невинной крови.

Только ради того, чтобы Чжунхуа мог сохранить за рабами право на культивацию духа.

Почти никто не знал об этой жертве, знали только, что императора посетило странное вдохновение, и он передал армию Ублюдков, оставленную Гу Маном, под командование чистокровного дворянина. Когда он только принял командование, солдаты Ублюдочной армии тайком называли его за спиной «отчимом», критикуя его излишнюю строгость, отстраненность, его привилегированное происхождение, что он даже не может понять страдания таких тяжелых людей, как они.

Но никто из них не знал, что сделал этот привилегированный молодой господин, который «не мог понять страдания тех, кому тяжело», чтобы оставить их в живых. Чтобы те, кто родился в таких же обстоятельствах, как Гу Ман, не были заклеймены клеймом, которое никогда не позволит им прославиться.

Десять лет его долголетия - обещание на всю жизнь.

Этот «отчим», которому пронзили сердце, жил между ними, как человек, не принадлежащий ни к той, ни к другой стороне.

По правде говоря, он сделал все, что можно было сделать.

Просто никто об этом не знал.

Однако Мужун Лянь был осведомлен об этом деле. Ведь он был рядом с императором.

Он лично видел, как Мо Си умолял пощадить тех рабов. Он лично слышал, как Мо Си давал клятву, кланяясь на снегу.

Он знал, что Мо Си сочувствует этим рабам.

Поэтому, когда Мо Си перечил ему, а он не мог выместить свой гнев на генерале империи, он стал крайне бесстыдным и жестоко бил беспомощных рабов. Он бил их до тех пор, пока кровь не брызнула во все стороны, а их крики не прекращались.

Мужун Лянь рассмеялся. Его бледное и худое лицо исказилось от презрения и ненависти. Он смеялся, хлеща своих слуг, и в его словах, обращенных к Мо Си, таился умысел:

«Жалкий раб всегда будет жалким рабом. Они с рождения были обречены на то, чтобы в их жилах текла грязная кровь; какое имя они могут себе создать?»

«......»

Сбоку Юэ Чэньцин тихонько прищелкнул языком. «Все-таки наркотический дурман - это страшно, я должен сказать своим братьям, когда вернусь, чтобы они не курили его, несмотря ни на что. Это были всего лишь слова, как князь Ваньшу может  настолько обезуметь?»

После порки своих слуг, ярость Мужун Ляня все еще не утихла, его взгляд остановился на Гу Мане, стоявшем в стороне.

Как его предыдущий хозяин, Мужун Лянь отслеживал все пересечения Гу Мана с Мо Си за последние годы. Хотя у него не было прямых доказательств, он чувствовал, что отношения Мо Си и Гу Мана были странными.

Подумав об этом, в сердце Мужун Ляня зародилась злая мысль, и он в мгновение ока перенаправил кнут и треснул им по оцепеневшему Гу Ману!

Бедный Гу Ман не успел среагировать, как хлыст Мужун Ляня обхватил его талию, зацепил его, когда он был застигнут врасплох, и легко подбросил его прямо перед Мужун Лянем.

Мужун Лянь схватила его за подбородок, заставляя повернуться лицом к Мо Си. Его длинные и узкие глаза феникса были полны злого умысла. «Давай, давай, Гу Ман, посмотри на этого человека перед тобой, ты все еще узнаешь его?»

Гу Ман моргнул со звериной настороженностью.

«Ничего страшного, если ты забыл, позволь мне сказать тебе. Ты тогда не говорил этого, но я могу сказать, что, хотя ты и называл меня господином, в глубине души ты действительно хотел оставить семью Мужун, чтобы припасть к ногам великого господина Мо и стать его верным псом».

Лицо Мо Си потемнело. «Мужун Лянь, что это за безумие?!»

«В каком смысле я безумен? Сегодня я встретился с князем Сихэ после долгой разлуки и не приготовил никаких подарков. Как насчет этого, я проверю его намерения, если он все еще хочет следовать за тобой, я подумаю о том, чтобы удовлетворить твои интересы и отказаться от этого своего любимого раба, ты не против?» Мужун Лянь обхватил плечо Гу Мана и повис на нем.

«Я даже придумал, как его проверить. Я поделюсь им с тобой сейчас...»

«Мужун Лянь!»

Мужун Лянь уже был в туманной дымке от дурмана; протянув палец, он приложил его к губам и продолжил ерничать. «Шшш, не сердись, дай мне закончить то, что я хочу сказать. На самом деле это очень весело».

Пока он говорил, он опустил голову, чтобы спросить Гу Мана: «Генерал Гу, я даю вам два варианта ниже, слушайте внимательно».

«Честно говоря, мне всегда было противно ваше лицо, и я очень хочу его изуродовать. Но если вы можете помочь мне с этим человеком». Он указал на Мо Си: «Если ты поможешь мне отрезать одну из рук этого человека».

Он приблизился к уху Гу Мана и со смехом сказал низким голосом, чтобы все слышали: «Я пощажу тебя».

Как только он это произнес, даже мертвецки пьяные люди очнулись и, открыв в шоке опущенные глаза, уставились на них троих.

«Что только что сказал князь Ваньшу...»

«Он хочет руку генерала Мо?»

Юэ Чэньцин все время бил себя по лбу, бормоча: «Я мог бы и не приходить», а потом закричал: «Ваншу-Цзюнь, старший брат Мужун!!! Вы выкурили слишком много дурмана! Ваш разум помутился! Есть ли лекарство, которое может вас отрезвить?! Я пойду и  принесу его!»

Повиснув на ничего не понимающем Гу Мане, Мужун Лянь полностью проигнорировал слова юноши, и ухмыльнулся. «Как насчет этого, Гу Ман, ты сделаешь это?»

С щелчком хлыст в его руке превратился в кинжал, сияющий холодным светом.

Он прижал его к щеке Гу Мана.

«Отруби ему руку или позволь мне изрезать твое лицо - разве твой мозг не поврежден? Хотел бы я посмотреть, какой выбор ты сделаешь?»

В сердце Мо Си закрался холод.

Мужун Лянь вовсе не была пьян!

Было очевидно, что с теми способностями, которыми Гу Ман обладал сегодня, он не представлял никакой угрозы, даже если бы он выхватил кинжал, он бы ни капли не пострадал. Этот ход Мужун Ляня был лишь для того, чтобы проверить, действительно ли Гу Ман потерял память, и посмотреть, насколько высоко Гу Ман о себе думает.

«Считаю до трех».

Кинжал с силой прижался к лицу Гу Мана; еще немного, и прольется кровь.

Гу Ман не издал ни звука, повернув голову, он почти равнодушно смотрел на кинжал Мужун Ляня.

«Один…»

Кровь Мо Си ринулась по телу быстрее по собственной воле.

Он действительно хотел немедленно остановить действия Мужун Ляня. Но с другой стороны, он не мог удержаться от желания узнать, что же сделает Гу Ман?

На самом деле у Мо Си были подозрения, и он думал, что повреждение мозга Гу Мана могло быть притворством.

Если бы мозг Гу Мана действительно был поврежден, он не мог бы колебаться из-за своей звериной природы. Если бы он действительно был таким, как сказал Ли Вэй, и его подсознание считало его волком, то между самозащитой и нанесением вреда другим, волк, несомненно, выбрал бы последнее.

Если это так, то почему Гу Ман не сделал никакого движения, чтобы напасть?

Атмосфера стала еще более напряженной.

Мужун Лянь хохотал. Юэ Чэньцин кричал. Толпа уговаривала его. В зале витал аромат благовоний, похожий на аромат дурмана. Перед глазами Мо Си быстро промелькнули лица Гу Мана из прошлого. Спокойное. Светлое. Озабоченное. Ледяное.

Они проносились мимо в мешанине красок, сверкая, словно чешуя большой рыбы, и в каждом луче света отражались прошлые личности Гу Мана.

Они всплывали, как прекрасные сны:

«Давно не виделись, Мо-шиди. Могу ли я сесть рядом с тобой?»

«Ты хочешь гнить вместе со мной?»

«Я действительно убью тебя...»

Эти воспоминания проносились мимо, громко, как ревущие пороги, каждое из них проносилось мимо него, пока голос Мужун Лянь, наконец, не пронзил его насквозь, вернув к реальности.

В этот момент перед глазами оставалось только спокойное, слегка нахмуренное лицо Гу Мана.

«Два...»

Невероятно, но Гу Ман все еще не двигался.

Почему он не хочет спасаться сам?! Разве он не был волком по своей природе и не мог ничего вспомнить? Тем более что в прошлом он был так жесток с ним, уже проткнул его штыком, он должен был, должен был...

«Три!»

«Прекратите!»

Мо Си сразу же отреагировал, свет и электричество сплелись в его руке. Магическая печать вырвалась из его ладони и устремилась к поднятому кинжалу Мужун Ляня!

Слишком поздно...

Кинжал вонзился в щеку Гу Мана, хлынула свежая кровь!

Глаза Мо Си расширились.

Глава 16 - Сомнение

Кровь сочилась, капля за каплей.

Мужун Лянь вцепился в свое плечо. Алый цвет просачивался сквозь щели между пальцами. Шелк его одежды быстро промок насквозь. Слуги слева и справа от него побледнели, заикаясь: «М-милорд...»

Никто и подумать не мог, что в итоге пострадавшим окажется Мужун Лянь. В одно мгновение в поместье Ваньшу воцарился хаос. «Быстро, принесите лекарство! Быстрее, принесите лечебную мазь!»

«Быстрее, быстрее! Бинты! Бинты!»

Лицо Мужун Ляня было зеленым. Он не знал как, но в ту же секунду, когда его кинжал вонзился, на шее Гу Мана появилась красная татуировка лотоса. За этим последовал взрывной всплеск духовной энергии, пучки световых мечей выстрелили наружу, не только выбив кинжал из его руки, но и отбросив его на несколько ярдов!

Мужун Лянь был временно не в состоянии что-либо сказать, он крепко прикусил нижнюю губу, его лицо попеременно становилось то белым, то красным. Он сделал небольшую паузу, его ладонь засветилась голубым светом, чтобы остановить поток крови, а затем он прорычал, униженный и разъяренный: «Гу Ман!!!»

Гу Ман, воспользовавшись хаосом, забежал за стол и в данный момент потирал голые подошвы ног, обнажая зубы с видом одновременно настороженным и невинным. Его глаза внимательно следили за Мужун Лянь, а световые мечи продолжали непрерывно излучать свет, окружая его и защищая в центре формации.

После некоторого молчания в толпе появился молодой мастер, который ранее навещал Гу Мана на доходном доме Ломэй, и закричал: «О нет, эта формация!»

«Какая формация?» Мужун Лянь рявкнул: «Выкладывай быстрее, если знаешь!»

«Этот массив... этот подчиненный тоже узнал о нем случайно, немного неловко говорить об этом...»

«Говори!»

«Так точно, все расскажу князю Ваньшу!»

Молодой господин увидел, что Мужун Лянь действительно разгневан, и поспешно ответил:

«Если использовать заклинания, чтобы атаковать его, или высокоуровневое оружие, то этот массив не будет активирован. Но если использовать обычный класс оружия или кулаки и заставить его испугаться, то из его тела вырвется множество световых лучей. Вот как теперь...»

До этого момента он был немного смущен, но заставил себя закончить фразу: «Это также причина, по которой Гу Ман так долго находится в Ломэй, но никто не может ничего с ним сделать...»

Ярость Мужун Ляня было трудно успокоить. Он с ненавистью посмотрел на Гу Мана на противоположной стороне стола. «Что это за ублюдский, смехотворный массив?!»

Молодой господин покачал головой. «Гу Ман был чертовым гением в заклинаниях. Никто не знает, сколько заклинаний он создал в те времена; многие из них были крайне бессмысленными, не имеющими других целей, кроме как заслужить улыбки девушек, они не служили никакой цели. Это может быть что-то, что он создал для развлечения в те ранние годы».

Как только он это сказал, все остальные тоже вспомнили об этом.

До сих пор в библиотеке академии культивирования хранились свитки, которые Гу Ман изрисовал в юности, на них были нацарапаны глупые заклинания - что-то о быстром разогревании холодного блюда, превращении в кошку за время, необходимое для того, чтобы догорела палочка благовоний, даже о вызове огненного шара, который можно носить в груди зимой, и тому подобное.

Самым известным из них было заклинание под названием «Генерал всегда прав».

Легенда гласила, что в начале своей военной карьеры Гу Ман любил пропускать долгие и скучные совещания. Чтобы генерал не узнал об этом, он устроил мозговой штурм и специально придумал заклинание, которое могло придать деревянной глыбе его собственный облик, чтобы она сидела и слушала болтовню генерала, а он в это время уходил бог знает куда, и наслаждался свободой.

«Если подумать, то это вполне возможно».

«Это также верно, защита от ударов и пинков, но не от магии, просто смехотворна. При одном взгляде на него можно понять, что это не настоящий защитный массив».

«Гу Ман, этот парень, любит нести подобную чушь. Но он действительно в чем-то сведущ, раз этот бессмысленный фокус действительно защищает его».

Кто-то засмеялся: «Иначе его бы уже давно затрахали до смерти в постели. В конце концов, не только небольшая горстка людей в Чжунхуа хочет его трахнуть. Просто, к сожалению, никто не смог пройти через этот массив».

Услышав это, Юэ Чэньцин почесал голову и пробормотал: «Черт, что это за массив? Неужели это неприкасаемый массив «Цветок на горной вершине»?»

«Да ладно, Гу Ман - неприкасаемый цветок на вершине горы?» Другой молодой господин засмеялся, понизив голос, чтобы пошутить с Юэ Чэньцином. «Мы могли бы составить из этого двустишие».

«Гу Ман - цветок горной вершины». Юэ Чэньцин взволнованно спросил: «Какой стих подходит?»

«Генерал Мо - дерзкий Казанова».

Юэ Чэньцин завыл от смеха и хлопнул себя по бедру. «Хахаха, хотя строки совсем не дополняют друг друга...»

«Над чем ты смеешься!» Он был внезапно прерван Мужун Лянем, который прорычал в униженном гневе: «Беззаконный и недисциплинированный, берегись, я заставлю твоего отца носить тесную обувь*!»

[*тесная обувь - создавать препятствия, ставить палки в колеса]

«Неправда! Я бы не посмел», поспешно сказал Юэ Чэньцин. «Кстати, пока Ваншу-цзюнь счастлив, не имеет значения, дадут ли моему отцу маленькие туфли, даже если ему дадут женские туфли!»

Мужун Лянь посмотрел на него. Вспомнив о том, как он не смог проявить себя на сегодняшнем пиру, получил рану и потерял свое респектабельное лицо, ему стало тяжело. Повернув голову, он с горечью прошипел: «Почему ты просто стоишь здесь?!»

«Жду приказа моего господина!»

Мужун Лянь взмахнул рукавом, указывая на Гу Мана. «Уведите эту тупую свинью. Я не желаю его больше видеть. Кроме того, приведи мне несколько умных и проницательных людей с виллы «Сад Ломэй». Что касается наказания...»

Он заскрипел зубами, его взгляд устремился на лицо Мо Си.

По неизвестной причине, выражение лица Мо Си было довольно странным после того, как он увидел этот массив, и он продолжал смотреть на шею Гу Мана.

«Генерал Мо Си, вам нечего сказать?»

«...» Мо Си пришел в себя, отвел взгляд от Гу Мана, обхватил себя руками и холодно сказал:

«Разве Ваньшу Цзюнь не собирался выполнить мое желание и расстаться со своим любимым Гу Маном в качестве подарка мне?»

Мужун Лянь поразился, а затем бесстыдно сказал: «Не воспринимайте мои слова так серьезно. Император приказал мне наказать его, как он может так легко менять хозяев?»

Мо Си знал, что он не сдержит своих обещаний; пословица «слово дворянина - его честь» была для Мужун Ляня полной чушью. Тем более что этот балаган с самого начала представлял собой нелепое шоу - если император лично не отменит свой приказ, никто не сможет изменить его по собственной воле.

Подняв глаза, он встретил властный взгляд Мужун Ляня и сказал: «Если так, то Ваньшу-цзюнь должен сам наказать своих людей. Ему не нужно спрашивать меня».

«Раз уж ты так сказал». Мужун Лянь усмехнулся и приказал: «Отведите его, лишите еды на месяц, а перед этим дайте восемьдесят плетей». Он сделал паузу, а затем ядовито добавил:

«Если он умрет от голода, то заслуживает этого».

«......»

Гу Мана увели под конвоем. Слуги поместья Ваньшу привели все в порядок, подали новые блюда, и пир продолжился.

В шумном, горячем шепоте молчал только Мо Си. Когда вокруг него снова подняли кувшины и кубки с вином, он снова поднял глаза и посмотрел на то место, откуда увели Гу Мана, и в его глазах загорелся сложный огонек. Его пальцы, спрятанные там, где никто не мог видеть, медленно сжались.

Мо Си не любил пить, а еще больше ненавидел похмелье.

Но в тот день, вернувшись из поместья Ваньшу, он сел в пустом и просторном дворе собственного дома и открыл бочонок старого вина отличного качества. Чашу за чашей он пил в одиночестве, пока не увидел дно бочонка. Он посмотрел на кривой серп, висящий в небе, на падающий снег и, ни с того ни с сего, спросил у стоящего рядом домоправителя: «Ли Вэй. Как давно ты живешь у меня?»

«Да, мой господин, уже семь лет».

Мо Си пробормотал: «Семь лет...»

Семь лет назад он преследовал дезертира Гу Мана в глубине вражеского лагеря и получил от него удар мечом в грудь, его жизнь тогда висела на волоске. Он лежал в постели без сознания, и Ли Вэй был отправлен императором в поместье Сихэ, чтобы позаботиться о нем.

Так что это было уже так давно - с досадой подумал Мо Си. Почему же тогда он сам не мог отпустить и забыть?

Выпив много вина, он не мог избавиться от привкуса пьянства. Он не хотел терять рассудок, поэтому, когда Ли Вэй спросил налить ли еще одну чашу, он покачал головой в знак того, что в этом нет необходимости. Ли Вэй подчинился - мало кто мог устоять перед лицом красоты, кто мог оставаться трезвым перед лицом хорошего вина, кто мог легко раскрепоститься и сдержаться перед лицом искушения, и Мо Си был одним из них.

«Что ты думаешь обо мне и Гу Мане?» - неожиданно спросил Мо Си.

Ли Вэй на мгновение остолбенел и, поколебавшись, ответил: «...Не... не слишком хорошая пара?»

«...Мы оба мужчины, что ты говоришь о паре? Я думаю, ты тоже слишком много выпил». Мо Си посмотрел на него. «Попробуй еще раз».

Ли Вэй только тогда понял, о чем он спрашивает, и рассмеялся: «О, отношения между вами? Все знают, что они ужасны».

«А как насчет прошлого?»

«В прошлом...» Ли Вэй на мгновение задумался. «В прошлом мне не посчастливилось дождаться милорда, но я слышал, что милорд и генерал Гу были шисюн и шиди в академии, а также братьями по оружию, двумя генералами империи, и.., я не знаю, я не могу вспомнить другое. Некоторые люди говорят, что вы с генералом Гу были довольно близки тогда, а некоторые другие говорят, что генерал Гу был солнечным светом на земле и тепло относился ко всем, так что он, возможно, не был особенно близок лично с вами, и это все».

Мо Си кивнул головой и не стал комментировать.

Шисюн и Шиди, братья по оружию, два генерала империи.

Таково было впечатление большинства об отношениях Мо Си и Гу Мана, и не похоже, что в них были какие-то недостатки.

Любопытный Ли Вэй спросил: «А как все было на самом деле?»

«Я и он?» Неожиданно Мо Си негромко рассмеялся, его длинные ресницы опустились, а за улыбкой скрывалось что-то горькое. «Все смазано, я не могу объяснить это как следует».

Он сделал паузу и медленно добавил: «И об этом не следует говорить».

Никто в Чжунхуа не поверил бы, что Гу Ман когда-то был для Мо Си как чистый источник для умирающего от жажды путника.

До встречи с Гу Маном у Мо Си были честолюбивые мечты и обязанности, он был непоколебим в своей решимости, не уклонялся от изнурительного и тяжелого труда, но большую часть его сердца занимала ненависть.

В юности он относился ко всем искренне, но что получил взамен? Его отец погиб в бою, мать предала его, дядя устроил переворот; слуги, каждый из которых лучше другого разбирался в ситуации, называли его Молодым господином, но втайне служили его дяде. Вокруг него не было ни одного человека, которому он мог бы доверять.

Тогда он не понимал, где он провалился, чтобы получить такое отношение от судьбы.

Именно в тот момент он встретил Гу Мана.

Гу Ман в те времена был таким добрым, таким праведным, и даже если он был рабом настолько низкого статуса, что сравнялся с пылью, он никогда не держал зла и ни в чем никого не винил. Когда Мо Си только начал истреблять демонов вместе с ним, он был ужасно вспыльчив и постоянно спорил с ним, но Гу Ман принимал все это с терпеливой ухмылкой - он всегда был внимателен к трудностям других, независимо от его собственной тяжелой жизни.

Он всегда усердно впитывал каждую крупицу доброты в жизни, а затем вкладывал все свои силы в то, чтобы расцвели маленькие цветы.

Он знал, что за то, что выдавал себя за Мужун Ляня, чтобы добыть лекарство, его накажут и даже лишат права обучаться культивированию в академии, но все равно упрямо делал это. Когда его разоблачили, и он стоял на коленях на Покаянном помосте в академии, Гу Ман не стал ничего объяснять, а лишь раздражающе толстокоже сказал, что ему это доставляет удовольствие.

Но какой раб пожертвует своим шансом прославиться ради одномоментного удовольствия?

Очевидно, потому, что он своими глазами видел, как эти жители круглый год страдают от чумы, мучаются от болей и болезней.

И он не мог этого вынести.

Но он занимал слишком низкое положение, настолько низкое, что даже если бы он прогнулся как можно ниже, прошептал самым легким голосом: «Я просто хотел спасти людей», над ним бы бессердечно посмеялись. Он мог бы вспороть свою живую, пылающую грудь, позволить заглянуть в свое сердце, которое почти умирало от мучительной боли, и они бы только посмеялись над его страстью, заподозрили его доброту в нечистоте, презрели его самоуверенность и посмеялись над его трепетной искренностью.

Он знал все это.

И поэтому он не защищался.

Говорили, что богатые должны направлять свои усилия на спасение мира, а бедные - на самосовершенствование. В таком положении, будучи ничтожным рабом в поместье Ваньшу, он не беспокоился о том, как обеспечить себе пропитание, как завоевать расположение господина, а взял на себя бремя помощи нуждающимся, играя роль клоуна, переоценивающего свои возможности.

Но именно эта переоценка своих возможностей в те времена, это пылкое сердце, горящее искренностью, вернуло Мо Си, основательно разочаровавшегося в человечестве, на праведный путь.

«Мой господин». В момент рассеянности Ли Вэй посоветовал ему: «Уже достаточно поздно, туман сгущается, вам следует отдохнуть».

Мо Си не сразу ответил. Его рука все еще поддерживала лоб, прикрывая глаза. Услышав голос управляющего, он слегка повернул голову, пальцы дрожали, как будто он что-то вытирал. Через некоторое время он сказал медленным и тихим голосом: «Ли Вэй».

«Здесь».

«...Скажи…» Он пробормотал: «Гу Ман, возможно ли, что он вовсе не потерял память? Что, если он притворяется?»

***

Автору есть что сказать:

«Фаворитизм маленького Юэ-Юэ».

Мужун Лянь: Посмейся с моей задницы! Я помогал гуну*, но все равно получил травму! Я ухожу! Над чем ты смеешься, Юэ Чэньцин?! Если ты будешь смеяться, я отдам твоего отца на растерзание!

Юэ Чэньцин: Если Мужун Дагэ будет счастлив, ты можешь даже дать моему отцу женские туфли!

Юэ Чжунтянь: Этот сын несправедлив!!!

Мужун Лянь: Конечно, ты достаточно бесстыден, что если я подарю твоему брату женские туфли?

Юэ Чэньцин: Если Мужун Дагэ будет счастлив, ты можешь дать моему брату даже детские туфли!

Цзян Есюэ: .... Ты наконец-то готов называть меня братом?

Мужун Лянь: Черт! Как насчет того, чтобы подарить твоему Четвертому дяде детские туфли?!

Юэ Чэньцин: Если это сделает Мужун Дагэ счастливым - подожди? Что?! Ты хочешь заставить моего Четвертого Дядю носить детскую обувь? Ни за что!!! Вам нельзя приближаться к моему Четвертому Дяде.

Таинственный Четвертый Дядя:...

[*гун и шоу - актив и пассив в однополых отношениях, китайская версия]

Глава 17 - Непревзойденная соблазнительница

Что за непревзойденная соблазнительница с исключительными уловками, должно быть, другая сторона!

****

Мо Си не поднимал взгляда, его хорошо очерченные брови оставались в тени руки. В его низком голосе звучали глухие нотки.

«Может быть, его разум совсем не поврежден, и он все еще помнит некоторые вещи. Он притворяется».

«Как такое может быть?» глаза Ли Вэя расширились. «Состояние Гу Мана было диагностировано Шэньнун-тай*. Целитель Цзян, лучший из Чжунхуа, также осмотрел его. Его ядро раздроблено, две части души потеряны, мозг поврежден, он считает, что он волк...»

[Шэньнун – бог и покровитель медицины, Шэньнун-тай - башня Шэньнун]

«Ты когда-нибудь видел волка, который скорее причинит вред себе, чем другим?!»

Ли Вэй ошеломленно молчал.

Неужели глаза его обманывают? Глаза князя Сихэ казались немного влажными и красными.

«Почему мой господин сказал такие слова...»

Мо Си закрыл глаза. Его гнев не был направлен на Ли Вэя, просто он больше не хотел слышать такие слова, как «Гу Ман ничего не помнит».

«В поместье Ваньшу, Мужун Лянь дала ему два варианта: либо отрубить одну из моих рук, либо порезать себе лицо». Мо Си отвернулся, уставившись на колышущиеся тени деревьев. Через полминуты он пробормотал: «Он выбрал последнее».

Ли Вэй: «...»

«Скажи мне, какой волк может принять такое решение?»

Ли Вэй подумал: «Сказать честно, что я думаю? Что я могу сказать?! С твоим ужасным характером, если я предположу, что, возможно, Гу Ман даже не понял вопроса Ваньшу Цзюня, ты просто вскочишь на ноги и забьешь меня до смерти????»

С того дня Мо Си стал немного одержимым.

Хотя Ли Вэй использовал любую возможность, чтобы деликатно объяснить: «Мозг Гу Мана сейчас не в порядке, он не понимает многих фраз, и общение с ним похоже на разговор с трехлетним ребенком, иногда приходится повторять фразу несколько раз». Однако Мо Си не мог избавиться от слабой надежды в своем сердце.

В конце концов, у Ли Вэя не осталось других вариантов, и он сказал: «Тогда, мой господин, почему бы не попросить подтвердить это у лекарей Шэньнун-тай?»

«......»

Шэньнун-тай была полна прислужников Мужун Ляня. Мо Си не хотел туда идти.

Ли Вэй предложил другой план. «Тогда посетите Императорскую лечебницу и спросите целителя Цзяна».

Целитель Цзян был суровым и отстраненным человеком, у Мо Си не сложилось о нем хорошего впечатления. Но, в конце концов, он не смог смириться с беспокойством в сердце и отправился нанести визит.

За пределами роскошного, экстравагантно украшенного дворца медицины, карнизы которого были вздернуты на углах крыши, как зубы кабана, мальчик-слуга сказал чрезмерно осторожно и тревожно: «Сихэ-цзюнь, господин Цзян ушел собирать лекарства».

«Когда же он вернется?»

«Продолжительность отсутствия господина не определена, это может быть от трех до пяти дней, или от трех до пяти месяцев».

«Он не сказал, куда идет?»

«Когда господин собирает лекарства, он отправляется во все уголки мира».

Мо Си потерял дар речи. Глядя на мальчика-слугу, который, казалось, был доволен своими ответами, он мог только кивнуть, развернуть лошадь и направиться обратно в поместье.

Возможно, из-за того, что его одержимость была слишком глубокой, и он весь день размышлял о Гу Мане, в ту ночь, после того как Мо Си заснул, ему приснился сон.

Во сне он вернулся на много лет назад, в тот день, когда он окончательно разобрался в причудах своего сердца, когда он не мог ждать ни минуты, чтобы как можно скорее признаваться.

Это случилось тихой ночью на северной границе.

Он был очень молод, ему не исполнилось и двадцати лет. В то время он еще не был Сихэ Цзюнем, чья репутация потрясла все четыре моря, а Гу Ман все еще был подмят под себя Мужун Лянем, не имея собственной репутации.

Они вели ожесточенную битву с царством Ляо, в которой многие погибли. Когда Мо Си приводил в порядок вещи своих погибших товарищей, он заметил старое любовное письмо, испачканное кровью. Он схватил это письмо, которое не было вовремя отправлено, и долго смотрел на него в оцепенении.

Семья Мо Си была далекой от счастья; с юности он видел только взаимный обман, предательство и манипуляции.

Он впервые увидел подлинную, страстную любовь.

Погибший в бою культиватор был хамоватым человеком, который обычно даже не любил читать книги, однако он с большой серьезностью записывал слово за словом, предложение за предложением, чтобы написать такое длинное письмо посреди огня и дыма. Он не писал в письме ни о тяготах битвы, ни о каких-то достижениях, только о родинке над бровью своей возлюбленной и о новой грядке побегов, которую он посадит во дворе.

«В следующем году, когда будут пышно цвести сады, Сяо Янь будет петь, а я сыграю на флейте».

…Неуклюжее, даже несколько грубоватое стихотворение, но такое нежное, что казалось, будто из него просачивается вода.

И это сочинил такой хамоватый человек.

Когда он писал его, он просто представлял себя, как спустя годы, вернувшись прославленным, будет петь и играть с девицей по имени Сяо Янь у цветочной клумбы, которую он собственноручно посадил, и ничего больше.

Но в итоге осталось только это письмо, на котором уже засохли пятна крови.

Мо Си не мог выразить, что он чувствовал в тот момент. Он долго сидел на краю циновки, сжимая в руке письмо.

…В следующем году, когда цветы распустятся, Сяо Янь будет петь, а я буду играть...

А если бы сегодня умер не этот человек, а Мо Си, то был ли у него кто-то, кого он не мог бы забыть даже в огне войны?

Он быстро вспомнил знакомую фигуру. Поначалу мысли были нечеткие и полное осознание пришло спустя мгновения. Он мгновенно замерз, холодный пот пропитал его спину. И в то же время было ощущение, что все это время пламя огня тихо освещало глубины его сердца, языки пламени мягко касалось его внутри, то терзая, то облизывая беспокойное сердце.

Просто раньше он не видел этого, не понимал, что это были за чувства, которые он подавлял.

Он сидел в оцепенении, но дикий огонь в его сердце пылал еще жарче. Что-то рушилось, и что-то быстро, с шумом, возводилось вновь.

Снаружи палатки раздавались плач убитых горем солдат, чьи братья по оружию погибли, слабая музыка окарины и завывание одинокого ветра.

Он сжал в руке лист бумаги. Кто умрет следующим?

Чье сердце завтра превратится в кровавое пятно?

Внезапно он больше не мог контролировать порыв своего сердца. Он дернул штору палатки в сторону, столкнувшись с лекарем, вошедшим обработать его рану, и напугал его. «Мо Гунцзы?»

Мо Си не ответил. Он вышел из палатки, его шаги ускорились, пока он убирал окровавленное письмо в складки одежды. Он вернет его «Сяо Янь», упомянутой в письме, но сейчас он срочно искал конкретного человека. Ему вдруг стало так тревожно, как будто если он не скажет сейчас, то завтра у него не будет возможности это сделать, как будто смерть настигла его.

«Мо-гунцзы! Мо-гун-цзы!»

Лекарь в белых одеждах с широкими рукавами преследовал его по пятам, крича ему: «Мо-Гунцзы, рана на твоей руке...»

Но он проигнорировал его, не желая заботиться об этом незначительном, ничтожном порезе. Он выскочил из лагеря, призвал духовного коня и поскакал вперед на полном скаку.

Ветер и снег, дующий с севера, встретили его; позади него раздавались звуки голубей, которых разводили в оборонительном лагере, обрывки звуков, которые метались все дальше и дальше от него.

В его сердце разгоралась страсть; он хотел излить свое сердце Гу Ману, стоявшему сейчас в ночном дозоре. Он чувствовал трепетное биение собственного сердца и его горящее, пылающее сердце. Вокруг него, очевидно, был только суровый ветер и снег, но даже его ладони были слегка влажными.

«Где Гу Ман?»

Прибыв в Северный военный лагерь, он, не сходя с места, спросил запыхавшегося культиватора из гарнизона.

«Я ищу его, где он?»

Видя, что он так взволнован, культиватор встревожился. «Неужели, Мо-гунцзы принес срочные новости?»

«Какие срочные новости, разве мне нужны срочные новости, чтобы встретиться с кем-то?» Из его рта повалил белый туман, его тон был взволнованным.

«Почему, тогда...»

Культиватор посмотрел на раненую руку Мо Си, на мгновение замешкался и больше не задавал вопросов, но Мо Си понял подтекст: «Почему ты не восстанавливаешься должным образом, а решил смело пробираться сквозь ветер и снег из Южного лагеря в Северный, чтобы искать безымянного и незначительного солдата?»

Мо Си был слишком встревожен.

И слишком импульсивен.

Он только что понял одно дело, очень важное дело, которое беспокоило его уже долгое время. Ему нужно было найти Гу Мана; если он не найдет его немедленно, то страсть в нем сгорит и иссякнет за ночь.

По своей природе он был чрезвычайно упрям. Решив что-то, он должен был крепко ухватиться за это. Тогда он был еще молод и не испытал горечи любви.

Он даже не думал о последствиях, не рассматривал моральные аспекты их отношений, не думал о том, что его отвергнут.

Он не знал абсолютно ничего, лишь самоуверенно, с искренним сердцем, импульсивно пришел к палатке Гу Мана. Он стоял перед палаткой, его пальцы слегка дрожали, кровь становилась все горячее, сердце билось быстрее. Наконец, его адамово яблоко покачнулось, он глубоко вздохнул и с размаху распахнул заслонку палатки.

«Гу Ман».

На него оглянулся слегка бледный человек. Это был Лу Чжаньсин, лучший друг Гу Мана в те времена.

Лу Чжаньсин также был слугой и учеником Мужун Ляня, у него был упрямый характер, который невозможно было исправить, и он вырос вместе с Гу Маном. В данный момент он ел в палатке фрукты, читая руководство. Увидев Мо Си, он удивленно уставился на него.

«Мо Гунцзы?»

«......»

«Почему ты здесь?»

«Где Гу Ман?»

«О, ты ищешь его». Лу Чжаньсин доел сочную грушу и вдруг захихикал, его брови заплясали. «Почему все ищут его сегодня?»

«...Кто еще его ищет?»

«Да никто, просто несколько наших друзей ищут его, чтобы порезвиться в соседней деревне, Мо-гунцзы их не знает. Я тоже собирался пойти с ним, но, как оказалось, моя нога еще не до конца зажила, поэтому я не могу идти...»

Пока Лу Чжаньсин продолжал болтать, беспокойство в сердце Мо Си становилось все сильнее. Он слегка прикусил нижнюю губу и спросил «Куда он пошел?»

Улыбаясь, Лу Чжаньсин открыл рот, готовый ответить на его вопрос.

Но как раз в тот момент, когда Мо Си собирался получить ответ, его пронзила боль.

…Как будто его сердце инстинктивно защищалось, не позволяя себе больше получать болезненные удары, и вот тяжелая тьма обрушилась на него со всей силы, разбив этот ответ вдребезги. Окружающий мир снов рассыпался, как мелкая пыль.

Тьма становилась все бездоннее, сон все тяжелее, и больше не было слышно ни звука.

В конце концов, не стало ни неба, ни земли.

Все превратилось в тишину.

На следующий день Мо Си проснулся от щебетания птиц во дворе. Он медленно моргнул глазами, постепенно приходя в себя, словно пробираясь к берегу среди разбитой иллюзии, отражающейся в воде.

«...Гу Ман...»

Он был заперт в остатках сна; подняв руку, он почувствовал, что его ладонь слегка теплая и покрыта бисеринками пота. Как будто он все еще мог ясно вспомнить жгучие эмоции своей юности, но содержание сна уже неуклонно затуманивалось.

«Мой господин!» Увидев, что тот проснулся, Ли Вэй мелкими шажками приблизился к нему и поклонился. «Господин Чан Фэн прислал гонца с утра пораньше с подарками. Их временно поместили в прихожей, должны ли мы принять их, мой господин?»

«Чан Фэн?»

Только что проснувшись и увидев во сне события прошлого, которые так тяготили его, даже благочестивый князь Сихэ на мгновение растерялся. Лишь спустя некоторое время, потирая лоб и слегка нахмурившись, он вспомнил...

Тот человек был позабытым старым аристократом; хотя он все еще сохранял свой статус, это было лишь именем. Прошло много-много лет с тех пор, как Чан Фэн в последний раз общался с другими людьми.

Мо Си был слегка угрюм от раздражения, поскольку ночные грезы еще не донца улетучились и тяготили его. Потирая пульсирующий висок, он спросил: «Чего это он вдруг присылает мне подарки?»

«Он не уточнил».

Мо Си привык жить чисто и добродетельно, поэтому он сделал паузу и сказал: «Верни их ему. Скажи ему, что я ценю его добрую волю, но поскольку сейчас не фестиваль и не праздник, мне они не нужны».

«Да».

После того, как Мо Си закончил собираться, он остановился в прихожей, чтобы взглянуть. Жемчуг, нефрит, шелк, драгоценные реликвии, эликсиры и прочее заполнили восемь коробок, что заставило его нахмуриться и позвать к себе занятого Ли Вэя.

«Чан Фэн попал в беду?»

«А?» Ли Вэй на мгновение остолбенел. «Нет».

«Тогда что он имеет в виду?»

«Это...» подумал Ли Вэй. Похоже, Чан Фэн в последнее время обижал многих вельмож  Школы культивации из-за своей дочери, и некоторые из них принадлежали к крупным влиятельным семьям. Посылать подарки князю Сихэ в данный момент, очевидно, означало проверить, сможет ли он склонить на свою сторону этого великого генерала, который недавно вернулся в столицу и еще ничего не знал о ситуации.

Но управляющий дома Ли был очень умен и понимал, что лучше не вмешиваться в дела семейных кланов, поэтому сказал: «Если мой господин не знает об этом, то я тем более не знаю».

Мо Си молча прошелся взглядом по этим вещам еще несколько раз, но так и не смог разгадать намерения собеседника и просто перестал беспокоиться об этом. Он поправил угол рукава и сказал: «Я ухожу, вернусь только к полудню, скажи на кухне, что им не нужно готовить обед».

«О...» Ли Вэй послушался приказа, но не мог остановить себя от того, чтобы поднять взгляд и украдкой посмотреть на Мо Си.

Его господин в эти дни был не в порядке.

Казалось, что с тех пор, как он вернулся из поместья Ваньшу, он каждый день куда-то уходил, если не было судебных собраний или военных дел. Иногда его не было полдня, иногда целый день, а иногда он возвращался только поздно вечером. И он не позволял своим сопровождающим следовать за ним.

Со стороны казалось, что он тайно встречается с красивой женщиной, как бы он на это ни смотрел...

Как только эта мысль всплыла, Ли Вэй едва не покрылся холодным потом...

Но-но-но!

Как это может быть, как это может быть?

Сначала была Мэнцзе, потом Яньпин, а потом и другие - от добродетельных дам из престижных семей до соблазнительных шлюх - все они пытались растопить ледяное сердце этого богоподобного мужчины, но до сих пор ни одна не преуспела.

Ли Вэй рассудил, что если князь Сихэ действительно мог совершить такой поступок - тайно встретиться с дамой, скрывая это от всех, то какой же непревзойденной соблазнительницей с исключительными уловками должна быть другая сторона?

Мо Си с угрюмым выражением лица сел в чайной на углу улицы и заказал зеленый чай. Яньсянь был подан очень быстро, к нему прилагались засахаренные фрукты. Мо Си медленно потягивал чай, элегантные длинные кончики его глаз время от времени изгибались вслед его взгляда, когда он поглядывал на другую сторону улицы.

На другой стороне улицы находился пруд с лотосами на заднем дворе виллы «Сад Ломэй».

И эта "непревзойденная соблазнительница" не появлялась уже очень давно.

Еще несколько дней назад Гу Ман каждый день проводил здесь в оцепенении; он ничем не занимался, только стоял в одиночестве на плавучем мосту и смотрел на рыб в лотосовом пруду, не издавая ни звука.

Его лицо было пустым, как снег, покрывший землю.

Поначалу Мо Си не знал, на какую часть рыбы так приятно смотреть, пока однажды не обнаружил, что Гу Ман попытался дотянуться и поймать одну из них - конечно, он ее не поймал, и поэтому сидел на корточках у края пруда, ошарашенно наблюдая, как кои уплывают прочь. В горле у него завязался узел, когда он сглотнул, глаза его остекленели.

Только тогда Мо Си понял, что он голоден.

На праздничном пиру Мужун Лянь сказал, чтобы Гу Ман не ел в течение месяца. К этому времени прошло уже более десяти дней. Гу Ман, чувствуя себя сильно обиженным, хотел поймать рыбу, чтобы поесть...

Но далее Мо Си не знал, что происходит: с того дня Гу Ман не появлялся. Мо Си приходил каждый день, но так и не смог разглядеть его сидящую на корточках фигуру в ожидании рыбы.

Сегодняшний день не стал исключением.

Постепенно чай был выпит до дна. Он попросил хозяина чайной заменить чайник на свежий, и посидел еще немного, но так и не увидел Гу Мана.

Этот человек не появлялся пять дней подряд, неужели на вилле «Сад Ломэй» опять что-то случилось?

При этой мысли, хотя лицо Мо Си оставалось безучастным, в его сердце зародилась тревога. Он молча терпел и допивал последний чай Янсянь в чайнике, но это не могло погасить огонь в его сердце. В конце концов, он все же поднялся и пошел в сторону противоположной стороны улицы.

Автору есть что сказать:

«Метод исповеди»

Исповедь двадцатилетнего Мо Си: Без раздумий отправился на его поиски.

Исповедь тридцатилетнего Мо Си: Я больше никогда не хочу исповедоваться.

Признание Гу Мана (нормальный стих): Я действительно хочу переспать с тобой.

Признание Гу Мана (волк): Твой мех выглядит очень красиво, ты позволишь мне потереться о него?

Признание маленького Юэ-Юэ: Ты более способный, чем мой Четвертый Дядя!

Признание Цзян Есюэ: Я говорил это много раз, я вдовец, который не собирается искать другую жену.

Признание Мужун Ляня: Барышня, вы готовы со мной встретить шквал комментариев, пока мы оба не станем как решето?

Глава 18 - Сигил

Взмах, взмах.

Невысокий культиватор возле виллы «Сад Ломэй» подметал опавшие листья с драконьего дерева на белом известняке.

Вдруг в поле его зрения появилась пара черных военных ботинок. Культиватор приостановил движение рук и улыбнулся, подняв голову, чтобы вежливо спровадить гостя в сторону:

«Еще не стемнело, господин, а наш двор открывается в полночь, так что если вы хотите прийти, сделайте это немного позже...»

Не успел он договорить, как его глаза расширились, когда он, наконец, смог разглядеть черты лица этого человека, от шока он выронил свою метлу.

У культиватора заплетался язык. «Си, Сихэ Цзюнь?!???»

Мо Си выделялся, высокий и внушительный, в своей военной форме; передняя часть его одежды была плотно перекрещена и многослойна, украшенный воротник ничуть не выделялся. Он выглядел так респектабельно, как только может выглядеть любой господин.

Он сказал: «Я ищу кое-кого».

«??!» У низкого культиватора от удивления чуть не отпала челюсть.

Это была публичный дом «Сад Ломэй», а Сихэ Цзюнь славился своей воздержанностью. Прийти в бордель по собственной воле, чтобы искать кого-то? Неужели солнце взойдет с запада?!

Выражение лица Мо Си было холодным, как глыба льда, а взгляд - ужасающим.

«Что ты смотришь. Я не могу войти?»

«Нет-нет», - культиватор поспешно повел его внутрь. «Сюда, сюда». Затем он спросил, заикаясь: «Кого ищет Сихэ Цзюнь?»

Мо Си замолчал на некоторое время, повернул лицо в сторону и без выражения сказал: «Гу Мана».

«О, о! Так вы ищете его...» Низкорослый культиватор опомнился и облегченно вздохнул.

Хотя посещение Сихэ Цзюнем борделя было для него необычайно странным, но то, что Сихэ Цзюнь ищет Гу Мана, было вполне разумно. В конце концов, эти двое питали друг к другу такую глубокую ненависть, что было совершенно нормально, если Сихэ искал Гу Мана, чтобы выместить на нем свой гнев, когда он был в плохом настроении.

Мо Си последовал за низкорослым культиватором и скрылся в тени виллы Ломэй. Пока они шли, низкий культиватор сказал Мо Си: «Сихэ Цзюнь, Гу Ман находится в запущенном и грязном доме на заднем дворе. Когда вы войдете в дом, через некоторое время, будь более внимательны к своей одежде, следите за тем, чтобы не испачкать ее».

Мо Си нахмурился. «Почему он должен быть там?»

«Эм, это долгая история. Разве Ваньшу-Цзюнь не назначил ему наказание раньше? Мы отправили его на каторжные работы во дворе, рубить дрова и тому подобное. Но несколько дней назад он, видимо, проголодался и пробрался на кухню посреди ночи, чтобы украсть мясные булочки».

«Что случилось потом?»

«Все было бы хорошо, если бы он украл одну или две баоцзы, его бы не обнаружили, но он стал воплощением голодного призрака и съел четыре лотка паровых булочек за один раз. Когда повар пошел проверить, он все еще был внутри, прижимал к себе булочки и уминал их. Конечно, повар был недоволен и решил сам уладить этот вопрос. В итоге...»

Мо Си прошелся взглядом по его внезапно испуганному выражению лица и сказал:

«Неужели повар использовал против него свои кулаки, и он использовал против него массив меча?»

«Ай! Да, а Сихэ Цзюнь тоже видел этот массив?»

Мо Си не ответил, но в его глазах вспыхнул непостижимый свет. Его ресницы затрепетали, и он опустил их.

«Тот повар переборщил с побоями и руганью. Гу Ман очень сильно сопротивлялся, но после активации массива мечей повар не смог вовремя отступить и был изрезан до крови».

Культиватор потирал мурашки на тыльной стороне ладоней. «Айо, это несколько сотен порезов, это страшно».

Мо Си помолчал немного, а затем спросил: «Он в порядке?»

«Он в порядке, он в порядке, массив меча не был слишком сильным. Даже если у него много ран, все они поверхностные». Он сделал паузу, затем сказал: «На самом деле, Сихэ Цзюнь не должен беспокоиться, этот повар тоже проклятый предатель, захваченный из царства Ляо. Его драка с Гу Маном подобна грызне двух собак».

«......»

«После этого случая госпожа пришла в ярость и заперла Гу Мана в сарае. Сначала мы каждый день давали ему кукурузный хлеб на пару, но госпожа сказала, что мы должны быть менее милосердными и давать ему только миску каши каждый день, чтобы он страдал».

Культиватор сделал паузу. «Сихэ Цзюнь, почему бы мне не позвать людей, чтобы они связали его для вас? Его массив слишком опасен. Раненый повар все еще лежит в своей комнате, полностью завернутый в бинты, как пельмень, он, вероятно, не сможет покинуть свою кровать в течение месяца или двух».

«Нет необходимости». Выражение лица Мо Си было неразборчивым. После паузы он сказал: «Я пойду искать его один».

Поскольку ему не нужно было принимать клиентов, Гу Ман поселился в самом заброшенном сарае на вилле Ломэй.

Говорили, что одинокий волк вряд ли сможет выжить сам, а тело Гу Мана было выковано с большим сходством с телом волка в дикой природе. Он боялся одиночества и часто бормотал себе под нос; испугавшись, жители виллы «Сад Ломэй» купили ему черную собаку, чтобы она была его компаньоном.

Сейчас эта черная собака сидела у входа в полуразрушенный сарай. Увидев незнакомца, она зашлась бешеным лаем. Взгляд Мо Си был острым, как нож; при одном взгляде на него собака замерла и сразу же поникла.

«Сихэ Цзюнь, эта собака боится вас, а?»

...Чушь. Он убил столько людей, а это всего лишь собака, как он мог не справиться с ней? Черные военные ботинки Мо Си поднялись по каменным ступеням, затем он отодвинул тяжелый занавес в дверном проеме и окинул взглядом темную, маленькую и узкую комнату.

В отличие от экстравагантной обстановки других помещений в доходном доме Ломэй, четыре стены этого небольшого сарая были голыми и убогими. Кроме кучи сена, дров и нескольких кувшинов, здесь больше ничего не было.

Гу Ман, словно дикий зверь, свернулся калачиком в глухом углу. Услышав, что кто-то пришел, он дернул ушами и молча поднял голову, чтобы посмотреть.

Сопровождающий культиватор поспешно сказал: «Сихэ Цзюнь, будьте осторожны, он сейчас затаил вражду ко всем, и будет очень сильно мстить».

Однако Мо Си, казалось, было все равно, он лишь слабо кивнул головой. «Ты можешь уйти».

Младший культиватор немного колебался, хотя Ваньшу Цзюнь всегда говорил, что ничего страшного, если кто-то прикончит Гу Мана, все знали, что не стоит воспринимать это всерьез. Если бы Гу Ман действительно умер, все они не смогли бы избежать последствий.

Глядя на то, как генерал Мо ненавидел Гу Мана, вряд ли он будет ждать незаметного и удобного момента, чтобы четвертовать его...

Мо Си сказал: «Я бы хотел немного побыть с ним наедине».

Низкорослый культиватор увидел мрачное выражение его глаз и не осмелился больше ничего сказать, только опустил голову и сказал: «Да».

После того, как культиватор покинул их, Мо Си разжал руку, державшую занавеску. Тяжелая и грязная штора упала за ним каскадом. В одно мгновение дом погрузился во тьму - здесь не было ни одной свечи или лампы.

В темноте светились только яркие глаза Гу Мана.

Мо Си нахмурился, внезапно почувствовав что-то неладное.

Что случилось с его глазами?

Как только он поднял руку, на его ладони зажегся огненный шар. Неся этот огненный шар, Мо Си направился к двум точкам света.

После пятидневного заточения разум Гу Мана несколько помутился, к тому же он слишком долго не видел такого яркого света. Сначала он издал низкий, угрожающий горловой звук; обнаружив, что другой не собирается останавливать шаги, он попытался убежать, как раненый зверь. Но он был слишком слаб, споткнулся и через два шага снова упал на пол.

Мо Си твердо стоял перед ним. Свет огня, наконец, пролился на ужасающе растрепанную ипостась Гу Мана. Видя, что надежды на спасение нет, Гу Ман повернул голову и посмотрел на него.

Все действительно было не так.

Во время двух предыдущих встреч, из-за тусклого света свечей и бурных эмоций, Мо Си не слишком внимательно разглядывал лицо Гу Мана. И только теперь, спокойно посмотрев, он обнаружил, что глаза Гу Мана были совсем другими, не такими чем раньше.

Темные глаза из его воспоминаний, в которых всегда был смех, исчезли. Вместо них появилась пара темно-синих глаз, сверкающих в полумраке.

Несомненно, это были глаза снежного волка.

Хотя он и знал, что в королевстве Ляо, Гу Ману каким-то образом привили звериный характер, но когда он лично увидел, как черты волка сменились на те, с которыми он когда-то был знаком, рука Мо Си все равно дрогнула.

Он грубо схватил Гу Мана за подбородок, пристально глядя в его глаза.

Кто ты?

Кто же ты?!

Пламя в его другой руке затрепетало еще опаснее от ярости своего хозяина, его свет стал почти белым, освещая лицо Гу Мана. Его взгляд, словно кинжал, пронзил тело Гу Мана.

Возможно, его взгляд был слишком жгучим, поэтому Гу Ман ни с того ни с сего собрал энергию, чтобы стряхнуть его руку, и с трудом сделал еще несколько шагов вперед.

Мо Си резко скомандовал: «Стой на месте!»

Огненный шар завис в воздухе. Одна из его рук уже плотно обхватила локоть Гу Мана.

Он наступал слишком яростно, и на этот раз действительно спровоцировал Гу Мана. Все, что он увидел, это несколько ослепительных лучей голубого света, промелькнувших мимо, когда массив мечей был запущен снова, и бесчисленные неясные световые мечи вырвались из тела Гу Мана. Все световые клинки, как один, развернулись и устремились к Мо Си - вот-вот кровь брызнет во все стороны!

Но в это шокирующее мгновение произошла странная вещь.

Как только световые мечи коснулись Мо Си, они превратились в кристаллические перья и медленно полетели к земле.

Гу Ман застыл на месте, оцепенев. Однако Мо Си, казалось, знал, что против него эти мечи бесполезны. Он применил силу и притянул к себе оцепеневшего человека.

«......»

Гу Ман был ошеломлен еще на мгновение, но потом вдруг понял, что его крепко обхватили, и начал брыкаться и извиваться.

Мо Си прорычал: «Не двигайся!»

Услышав его голос совсем рядом, Гу Ман резко поднял голову, его паника неожиданно удвоилась. Очевидно, ему было известно, что массив мечей был его последней линией обороны. И что если массив мечей не сработает, это будет равносильно тому, как если бы одинокий волк потерял все свои оставшиеся когти и зубы, и был бы брошен на заклание - перед этим человеком, сдерживающим свою ярость, у него не было сил сопротивляться.

«Не надо...» наконец произнес он, дрожа от страха.

Грудь Мо Си вздымалась, он опустил голову и посмотрел на человека в своих объятиях, с ненавистью процеживая сквозь зубы: «Что не надо?»

«Не...» Он уже потерял способность говорить, и в этот момент, пережив шок, его произношение вернулось к медленной неловкости «…убивай меня...»

Мо Си: «......»

Эти темно-синие глаза светились умоляющим светом звериной натуры. Он умолял с таким усилием, так неуклюже: «Я...»

Его губы разошлись и медленно сомкнулись. «Я... хочу жить...»

Сердце Мо Си затрепетало.

Мо Си встретил отчаянный взгляд Гу Мана, загнанного в угол, которому некуда бежать, и шрам на его груди, казалось, снова мучительно запульсировал.

«Я хочу жить! Что плохого в том, что я хочу жить со спокойным сердцем! Мо Си, ты меня понимаешь? А?! Я не могу продолжать жить, когда все так! Мне нет покоя!!! В моих снах, в моих видениях, лица всех тех, кто умер! Я вообще не могу жить в бодрствующем состоянии!!! Знаешь ли ты, как мучительно хочется умирать каждый день и каждую ночь! Тебе этого не понять!!!»

В тот раз, перед тем как Гу Ман действительно прошел точку невозврата, он завыл на Мо Си так безумно и с такой потерей приличия, что его глаза выпучились, посуда была перебита, пролилась свежая кровь.

Мо Си понимал его боль.

Но что еще оставалось делать? Тогда он мог только позволить Гу Ману реветь и кричать, когда он был пьян, сопровождая его, ожидая, пока он медленно придет в себя, пока раны постепенно заживут.

Гу Ман, действительно, больше не кричал, когда протрезвел. Однако, необъяснимым образом, Мо Си всегда чувствовал, что после того случая, хотя он всегда улыбался, под его улыбкой была какая-то ширма, скрывавшая то, что мог видеть Мо Си.

После этого Мо Си был отправлен из столицы по приказу императора. Перед отъездом Гу Ман снова угостил его выпивкой и весело сказал, что он собирается стать злодеем. Тогда он не поверил.

Но когда он вернулся, Гу Ман уже упал, окутался дымкой порока и стал неузнаваем.

Вскоре после этого Гу Ман предал свою страну.

По правде говоря, его рана так и не затянулась; рана за раной они добавлялись к его сердцу, новые раны наслаивались на старые.

Он хотел жить. Но каждый день и каждую ночь он мечтал умереть.

И так продолжалось день за днем, никогда не приходя в норму.

Синеглазый Гу Ман говорил тихо, печально. Это был основной животный инстинкт выживания. «Я хочу жить...»

«...»

Мо Си закрыл глаза. «Я не подниму на тебя руку».

Человек в его объятиях все еще мелко дрожал.

Он был истощен голодом до жалкого состояния, до того истощен, что его щеки впали. Его длинная черная челка свисала на лицо.

Он продолжал смотреть на лицо Мо Си, а Мо Си позволял ему смотреть. Гу Ман смотрел долго, его дрожь постепенно утихала.

Но стоило Мо Си убрать руку, как глаза Гу Мана снова расширились, зрачки беспокойно метались вправо и влево, словно он хотел убежать, но в то же время понимал, что бежать бесполезно.

«...Это я.»

«...»

Он явно был так разочарован, так противоречив и так сильно презирал его раньше. Было так трудно взять свои эмоции под контроль.

Но, увидев его панику, волнения в сердце Мо Си стихли, как короткая пауза в грозу. Он не стал поступать так, как предсказывал, а схватил Гу Мана и злобно допрашивал его, мучая и унижая.

«Ты все еще помнишь меня?»

Он сделал паузу, затем, словно сдерживая себя от чего-то, добавил: «...Если нет, то забудь».

Гу Ман промолчал. Как раз в тот момент, когда Мо Си снова заволновался из-за его молчания, Гу Ман вдруг сказал: «Ты уже приходил ко мне как к шлюхе».

«...»

«Слушай», - гнев вспыхнул в его сердце, и Мо Си сказал между стиснутыми зубами: «Никогда не произноси это слово при мне в будущем. В тот день я искал тебя, чтобы обсудить дела. А не... не как...» Несмотря ни на что, он не мог заставить себя произнести слово «шлюха». Мо Си отвернул лицо, выражение его лица было мрачным, и, наконец, он жестко сказал: «Запомни это, это было для обсуждения вопросов».

«Обсудить вопросы...» пробормотал Гу Ман и, наконец, слегка расслабился. Но его глаза все еще улавливали мелькающие на лице Мо Си эмоции.

Наконец, он медленно спросил: «…Но почему?»

«Что «почему»?»

«Почему мои...» Эмоции Гу Мана еще не успокоились. Он уже не был похож на себя в ту ночь воссоединения, когда он мог говорить спокойно и ровно; теперь он испугался голода, побоев, и поэтому в данный момент мог только выкидывать слово за словом: «Мои мечи... исчезли. Я ударил тебя, но они не били?»

Мо Си не ответил сразу, но его выражение лица медленно становилось холодным и мрачным.

«Почему?»

«......»

Почему?

В тот день на банкете у Мужун Ляня кто-то воскликнул, что хотя массив мечей Гу Мана был чудесен, в этом мире нет никого, кто знал бы его секрет. По правде говоря, они ошибались.

В тот день, на самом банкете, такой человек уже был. Он не только досконально знал секрет массива мечей, но и знал, для чего этот массив был создан.

Этим человеком был Мо Си, который тогда не произнес ни слова.

Мо Си перевел взгляд на лицо Гу Мана, одной рукой удерживая его, чтобы тот не дергался, а другой отпустил челюсть Гу Мана и скользнул вниз по шее.

Наконец, шершавые подушечки пальцев остановились на сигиле* лотоса в котором были заключены мечи.

[*сигил – знак, печать, тавро]

Поглаживая его шею, Мо Си молча смотрел на него сверху. Его глаза были неожиданно красными, как будто в следующее мгновение он нагнется и укусит сигил, прогрызет кожу, плоть и кровеносные сосуды Гу Мана и даст ему умереть в своих объятиях.

Казалось, что если он так поступит, то этот человек больше никогда не сможет ему солгать, больше никогда не сможет его предать, и больше никогда его не разочарует.

Наконец-то он стал бы послушным.

Возможно, именно потому, что его взгляд был слишком фанатичным, а эмоции, подавленные в нем, слишком навязчивыми, Гу Ман почувствовал что-то неладное. Его взгляд метался, губы слегка дрожали, словно он что-то бормотал себе под нос.

Мо Си, наконец, медленно открыл рот.

«Прекрати бормотать».

«...»

«Неважно, как ты пытаешься вызвать его, он не проявляется».

Гу Ман был шокирован. «Ты знаешь?»

«Я знаю». Взгляд Мо Си оторвался от лотоса и медленно, глубоко проник в глаза Гу Мана.

«Кроме того, что он срабатывает сам по себе, если ты действительно хочешь, чтобы этот массив мечей появился, ты можешь вызвать его на время, если только ты искренне попросишь об этом».

Лицо Гу Мана внезапно стало еще бледнее, его глаза расширились.

Выражение лица Мо Си было очень сложным, словно его сильная ненависть перешла в сильный конфликт, полностью поглотив его. Он не знал, к кому из них прислушаться.

«Но если я не позволю. Оно не появится». Мо Си сделал паузу, свет в его глазах потемнел, бледные губы разошлись и встретились, пока он медленно объяснял.

«Потому что оно слушает не только тебя, но и меня».

«…»

«Ты не единственный его владелец».

С каждым предложением Мо Си, лицо Гу Мана становилось все бледнее, пока он не побледнел, как лист тонкой бумаги, оцепенело глядя на лицо Мо Си в нескольких сантиметрах от него.

«Почему...»

Мо Си наклонил голову, чтобы посмотреть на него, его дыхание было тихим и глубоким. Несмотря на то, что он не хотел показывать много эмоций, в этот момент он больше не мог скрывать боль в своих глазах. Его ресницы дрожали, а адамово яблоко подрагивало.

«Гу Ман». Он сделал небольшую паузу и закрыл глаза. «Ты действительно забыл все это?»

Глаза Гу Мана расширились, в его голубых глазах отразилось красивое лицо Мо Си.

«Ты не мог бы заблокировать это». Он пробормотал, выражение его лица было по-звериному настороженным. «Зачем ему слушать тебя?»

Трудно было сказать, было ли выражение лица Мо Си отстраненным или болезненным. Его губы разошлись и сомкнулись, каждое слово было ледяным: «Конечно, оно меня слушает».

«......»

Тишина.

Мо Си закрыл глаза.

И, как давно скрытая лава, наконец, извергается, его глаза распахнулись, уже пылая пунцовым цветом!

Внезапно, словно не в силах контролировать себя, он закричал: «Конечно, оно будет слушать меня, потому что в твоем сигиле используется моя кровь, потому что это я пометил тебя, потому что... потому что тот, кто создал этот массив, был даже не ты, а я!»

Гу Ман, очевидно, не понимал услышанных слов.

Но он мог видеть и понимать гнев и душевную боль на лице стоящего перед ним человека. Его глаза расширились, и он тупо уставился на незнакомого мужчину.

Выражение лица этого человека было слишком сложным, словно в нем накопилось более десяти лет любви и ненависти, подавление более десяти лет горьких страданий, и, наконец, оно вырвалось наружу более чем десятилетним опустошением.

Он внезапно поднял руку и почти с силой рванул на себе сильно застегнутый воротник, обнажив стройную шею. Глаза Мо Си сверкнули холодным светом, пропитанные ледяным огнем, он оскалил зубы и сказал:

«Ты видишь это?»

Несмотря на то, что холодный свет в его глазах был резким, он был влажным. «Этот сигил, точно такой же, как и твой... Твоя кровь! Ты сделал это!»

«Помечен для тебя...»

Как только он заговорил, он внезапно оттолкнул Гу Мана, как будто он больше не хотел прикасаться к нему, не хотел признавать его.

Мо Си прикрыл рукой лоб.

Он поперхнулся словами.

Автору есть что сказать:

Сихэ: Я не думал, что сигил останется здесь после стольких лет, неужели царство Ляо не смыло его с тебя?

Ман-Ман: Смыло, но пятна грязи остались.

А Лянь: Я думаю, что у Мо Си и Гу Мана интрижка. Стража, идите и украдите для меня простыни Мо Си!

Подчиненный: Господин, Сихэ Цзюнь - микробофоб, он наверняка стирал свои простыни...

А-Лянь: Не верю. Обыщите все тщательно - должны остаться какие-то загадочные пятна грязи!

Юэ Чэньцин: О нет! Я испачкал свою одежду, когда слишком веселился! Что же мне делать!

Цзян Есюэ: Что еще ты можешь сделать, приходи в дом старшего брата, я помогу тебе отстирать их (вздыхает).

Таинственный Четвертый Дядя: Ты не умеешь стирать одежду, после стирки она все равно выходит грязной, с пятнами грязи.

Принцесса Мэнцзе: ...у меня болит от вас голова. Когда я вернусь в столицу, мне не нужно будет привозить никаких других сувениров, я просто принесу этим людям средство для удаления пятен.

Глава 19 - В ожидании

Гу Ман, не отрываясь, смотрел на этого человека, колеблясь и настороженно, в его глазах читались растерянность и недоумение.

В конце концов, он шагнул вперед, неуверенно поднял руку, чтобы коснуться шеи Мо Си.

Мо Си сразу же поднял голову и посмотрел на него красными глазами.

Он тяжело дышал из-за бурных эмоций, передняя часть его халата была слегка распахнута, а сигил лотоса на шее поднимался и опускался, пульсируя на артериях. Несмотря на то, что было очевидно, что он был человеком, который никогда не практиковался в демонических искусствах, его выражение лица в этот момент ничем не отличалось от звериного.

«Что ты делаешь?»

«Я...» Гу Ман затрясся от страха, «Но я не узнаю тебя».

«......»

«Почему у тебя тоже есть...»

Мо Си внезапно почувствовал укол боли; его эго и ненависть заставили его реагировать с такой жестокостью, что он отшлепал его руку и сурово сказал:

«Я никогда не нуждался в таких вещах, это ты настаивал на том, чтобы навязать их мне».

«......»

Гу Ман поднял голову и посмотрел на этого человека, чей рассудок рухнул.

В этом тускло освещенном месте, куда никто не мог заглянуть, перед Гу Маном взрослый мужчина, такой как Сихэ Цзюнь, потерял контроль над собой, как будто он был юнцом прошлых лет.

«Разве это не всегда был ты?»

В груди Мо Си заурчало, уголки его глаз слегка покраснели: «Это ты спровоцировал меня, ты пришел, чтобы найти меня?»

К лучшему.

Для худшего.

Богаче или беднее, неважно, что ждет нас в будущем.

Но всегда именно ты подходил ко мне, улыбаясь.

«Это ты заставил меня поверить...»

Поверить в то, что на этой земле все еще существует дружба, которая может игнорировать все другие вопросы, что все еще есть кто-то, кто будет добр к другому, независимо от того, будет ли это взаимно.

Верить, что в этом бренном мире все еще есть чистая добродетель, искренность, а также непоколебимая верность своей стране.

«Это ты потянул вернуться...»

Мо Си действительно потерял рассудок. Он подавлял это так долго, ждал так долго, ждал до самого этого дня; разве это все не для того, чтобы просто попросить Гу Мана сказать хоть слово правды?

Он просто хотел узнать, что именно хранилось в сердце Гу Мана.

Почему он не мог получить ни малейшего облегчения?

Он был обманут, брошен и предан им.

Когда он говорил, что нравится ему, это была ложь. Когда он говорил, что готов, все это было притворством. А когда он сказал, что никогда не уйдет, это была выдумка.

Не было ничего, и в итоге остались только два лотоса на их шеях, которые доказывали, что такое случалось между ними в прошлом, доказывали, что в молодости он был настолько глуп, что искренне не имел ни оговорок, ни страха, ни колебаний.

Доказывало, что существовал некогда невежественный, влюбленный юноша.

Что он был настолько глуп, что хотел вырвать все свое сердце и отдать ему.

Настолько глуп, что думал, будто все их обещания сбудутся.

Нелепо, что до сегодняшнего дня он все еще чувствует боль.

В голове у него шумело от переполнявших его эмоций, в глазах мелькали вспышки головокружения.

Мо Си смотрел на Гу Мана, стоящего перед ним, и в этом приступе головокружения его зрение начало постепенно разгораться и высыхать, размывая его четкость.

Ему показалось, что он снова видит того молодого человека, который стоял на палубе корабля. Такой далекий, но такой близкий, такой знакомый, но такой чужой; стоящий на фоне морского бриза, одетый в черную мантию, с бинтами, обмотанными вокруг талии, с кривой лентой на лбу, и усмехающийся.

«Я действительно убью тебя».

Мо Си схватил его одной рукой и прижал к стене, полностью погрузившись в туман:

«Правильно... я знал, что ты убьешь меня. Разве ты уже не ударил меня ножом раньше..? Почему ты отказался ударить меня во второй раз в поместье Ваньшу?!»

Он понимал, что позабылся и что ведет себя нелепо. Но для того, кто все это время стойко подавлял себя, как он мог остановиться, когда взорвался и потерял контроль над собой?

Тем более, что, в конце концов, все, чего хотел Мо Си, это просто узнать правду.

Только один ответ, и ничего больше.

«Это ты заставил меня доверять, а в итоге ты заставил меня потерять всякую веру».

«Ты сказал, что мне не о чем заботиться, что мне нечего терять, поэтому мне было все равно...» Его голос смягчился, задыхаясь от эмоций: «Но знал ли ты, что я потерял, когда ты пошел по этому пути?!»

Ты знал, что я потерял..?

Мо Си резко повернул лицо в сторону, опустил голову и, помедлив мгновение, выдавил из себя несколько слов, вырвавшихся сквозь зубы, перемолотых обидой, пока не остались лишь осколки.

«Тот, кому было на все наплевать, был не я».

«......»

«Это был ты».

«......»

«Я бы хотел, чтобы я мог...»

Конец его слов внезапно оборвался.

Потому что Гу Ман вдруг протянул руки, осторожно и нерешительно обхватил его лицо и сказал: «Ты... Не будь таким грустным».

Мо Си внезапно повернул голову и посмотрел в пронзительные, ясные голубые глаза, которые, казалось, были омыты морской водой.

«...Я не знаю, о чем ты говоришь».

«Но можешь ли ты не быть таким грустным?» Гу Ман сказал медленно, старательно, слово за словом, пусть и так неуклюже: «...Не печалься».

Словно лезвие, которое держали над огнем, готовое вот-вот расплавиться, вдруг погрузили в воду; оно зашипело, пар взвился вверх, и этот неистовый жар вмиг погас.

Мало-помалу его кровь начала остывать, и мало-помалу он начал возвращать себе рассудок.

Гу Ман посмотрел на него и медленно сказал: «Ты не плохой человек».

Он говорил осторожно, его ресницы дрожали, когда он продолжал: «Я не узнаю тебя, но ты не плохой человек».

«......»

«Так что... не грусти...»

Сердце Мо Си скрутило от дискомфорта; он не мог различить ненависть, нетерпение, гнев и что-то еще, что лежало там. Он посмотрел на знакомое лицо Гу Мана, затем заглянул в незнакомые голубые глаза.

Когда-то давно этот же человек с глубокими, черными глазами смотрел на него и, улыбнувшись, позвал его, сказав: «Мо Си».

«Ничего страшного, не грусти».

«Несмотря ни на что, мы всегда будем вместе, и я выдержу даже самое худшее».

«Давай, пойдем домой вместе».

Внезапный прилив усталости нахлынул на него, и Мо Си устало закрыл глаза. Как будто он был лысым орлом, приближающимся к смерти, он потратил последние силы, чтобы сохранить свою мужественность: «...Я не грущу».

Он явно ненавидел его и мечтал задушить его собственными руками до смерти.

Он хотел увидеть, сможет ли он снова сбежать, сможет ли он снова обмануть его, сможет ли он снова покинуть его.

Он жаждал увидеть своими глазами, как его череп разлетится на куски, пока Гу Ман не превратится в ошметки плоти и крови, что положит конец всем его надеждам и отчаянию.

Но когда Гу Ман осторожно утешил его и попросил не грустить, он вдруг вспомнил...

Много-много лет назад Гу Ман сидел у залитых кровью траншей, призвав свое небесное оружие - эту маленькую нелепую суону, которую он больше никогда не использовал после совершения предательства, и шумно дудел в нее, злясь как на людей, так и на богов.

Это была такая дрянная мелодия, что все закрывали уши, проклиная его:

«Какого черта ты играешь, мы же здесь скорбим!»3

Он лишь от души рассмеялся, раскачиваясь взад-вперед, затем надул щеки и заиграл песню

«Сто птиц поклоняются фениксу» для тех, кто погиб в бою; он играл ее так серьезно, с такими глубокими чувствами.

Когда он бросил взгляд в сторону, чтобы посмотреть на него, то заметил, что глаза Гу Мана были влажными.

Гу Ман был внимателен.

Он столько лет обманывал и людей, и призраков, но Мо Си знал, что он тактичен.

Он все еще хотел верить ему - что не все, что было тогда, было ложью.

С этой целью он мог подождать.

«...Забудь об этом. Если ты не можешь вспомнить, то просто забудь».

Голос Мо Си звучал так, будто он был на грани слез, а затем он, наконец, выдавил:

«Я сказал слишком много».

«То ли ты действительно все забыл, то ли просто притворяешься, что все забыл».

После долгого молчания, Мо Си встал прямо, и очень медленно расправил свои одежды, пока не осталось ни одной лишней морщинки, скрывающей знак лотоса на его шее: «Я буду ждать».

«Я буду ждать результата. Я буду ждать от тебя слова правды».

Его глаза все еще были немного красными, как и кончик носа.

Гу Ман сказал в оцепенении: «Ты будешь ждать меня?»

«Да, я буду ждать тебя».

«Я буду ждать тебя, несмотря ни на что. Я буду продолжать ждать, сколько бы времени это ни заняло».

«Но ты должен помнить, если ты снова обманешь меня, если ты позволишь мне узнать, что ты все еще обманываешь меня - я больше не могу быть пронзен в том же самом месте на моей груди во второй раз».

«Я дам тебе жизнь хуже смерти».

Их окутало молчание.

«......»

Гу Ман опустил голову, чтобы немного подумать, затем вдруг спросил в недоумении:

«Что такое жизнь хуже смерти?»

Этот смущенный и невинный тон заставил Мо Си опустить глаза, чтобы посмотреть на него, но из-за покраснения уголков глаз, которые были немного влажными, казалось, что ему не хватает его обычной резкости.

Гу Ман заметил его взгляд и тоже поднял голову, чтобы посмотреть на него. Он знал, что этот человек явно разрушил его массив мечей и заставил его потерять «когти», но при этом не откусил ему голову и не унизил его, как другие люди.

Поэтому Гу Ман неуверенно спросил: «Жизнь хуже смерти, значит ли это, что ты меня отпустишь?»

Мо Си: «... Нет».

«Но ты не убил меня и не ударил».

«...... Я не бью дураков».

Гу Ман молчал и продолжал смотреть на него. Но внезапно он подошел к Мо Си и принюхался.

Мо Си поднял руку и закрыл кончик его носа: «Что ты делаешь?».

Гу Ман облизал пересохшие губы и тихо сказал: «Запоминаю тебя».

«......»

Запоминает его? Что именно? Его лицо? Его запах?

Или это было для того, чтобы запомнить, что он был человеком, который не ударит дурака?

Но Гу Ман ничего не объяснил, и в это время он немного ослабил свою бдительность; или, возможно, дело не в том, что он хотел ослабить ее, а в том, что голодание в течение более десяти дней сделало его слабым и истощенным. Он больше не беспокоился о Мо Си, зная, что последние клыки перед ним бесполезны.

Гу Ман медленно опустил голову, свернувшись калачиком в своем углу. Его похожие на волчьи глаза, мерцавшие в темноте, устало моргали.

«Спасибо» Он сказал: «Только ты готов дать мне «жизнь хуже смерти».

Мо Си был застигнут врасплох этой фразой, отозвавшейся в глубине его сердца и вызвавшей боль.

Он немного постоял на месте, посмотрел на потрепанное состояние комнаты, на мягкий матрас, из которого торчал ватный наполнитель, и на фигурку, свернувшуюся в углу.

«......»

Мо Си закрыл глаза и отгородился от окружающего мира, его длинные ресницы слегка дрожали.

В конце концов, он вышел из сарая, затем принес несколько пирожков и горячий суп. Он накормил этим человека, который был на грани голодной смерти.

«Ешь».

«......»

Гу Ман быстро подошел к нему, чтобы понюхать, и, понюхав, он глотнул, но снова засомневался: «Но ты не шлюха...»

Как только прозвучало слово «шлюха», Мо Си нахмурил свои черные брови и, не говоря ни слова, шлепнул пирожок прямо его на лицо.

Когда он вернулся в свое поместье, была уже глубокая ночь.

«Милорд, вы вернулись... А! Что с вами случилось?»

«Ничего не случилось».

«Но почему ваши глаза...»

Почему они красные?

«В них попал песок». Сказав это, он оставил Ли Вэя и, не поворачивая головы, прошел в свою спальню.

Он провел все это время на вилле «Сад Ломэй», но ничуть не хотел спать. Он метался и ворочался в постели, боролся со сном, потом, наконец, сдался, надел черную шубу и вышел в коридор, глядя на участок земли перед своей дверью, блестящий под лунным светом.

И от начала до конца перед его глазами постоянно всплывало крайне изможденное лицо Гу Мана, от которого он никак не мог избавиться.

Действительно ли он был глуп?

Действительно ли королевство Ляо отправило его обратно только для того, чтобы заключить мир, или у него есть скрытые мотивы?

Он изо всех сил пытался разобраться в своих мыслях, но сколько бы раз он их ни бередил, в конце концов, все его мысли останавливались на этой паре голубых, похожих на волчьи, глаз.

«Спасибо тебе, только ты готов подарить мне жизнь хуже смерти».

Мо Си внезапно закрыл глаза.

После этого случая он долгое время не приходил на виллу Ломэй к Гу Ману.

Во-первых, потому что дел было невпроворот, а во-вторых, вилла Ломэй была территорией Мужун Ляня, и посещать ее часто было нежелательно.

Лишь однажды, возглавляя императорскую гвардию, патрулирующую город, он бросил взгляд на задний двор виллы Ломэй. Гу Ман снова сидел там, на корточках и смотрел на рыбу, за ним следовала грязная, большая черная собака. Все было так же, как и раньше.

В мгновение ока наступил конец месяца, и за окнами Бюро военных дел выпал первый за зиму сильный снег.

Был исключительно холодный вечер, и большинство офицеров Бюро вернулись домой пораньше, чтобы расслабиться в кругу семьи и отдохнуть.

Несколько молодых культиваторов также воспользовались тем, что небо еще не полностью потемнело, и небольшими группами вернулись в город, чтобы поесть и выпить.

Мо Си как раз готовился вернуться в свое поместье, как вдруг услышал робкий голос из-за кипы документов:

«Сихэ Цзюнь, могу ли я попросить вас об услуге?»

Глава 20 - Буйство Гу Мана

Перед ним стояла женщина-культиватор из Военного Ведомства, занимающая низкое положение, около сорока лет, которая обычно была тихой.

Мо Си был немного удивлен. «В чем дело?»

«Просто... из Школы только что прислали записку, в ней говорится, что моя дочь была избита драгоценной дочерью Чанфэн Цзюня, и получила некоторые травмы. Я беспокоюсь за нее и хочу приехать, чтобы взглянуть. Но у меня еще много дел, которые нужно уладить...»

Когда она говорила, неловкость и беспокойство расцвели на ее лице.

«Я, я умоляла нескольких своих коллег, но у них у всех дела, даже Юэ Гунцзы встречается со своими друзьями, чтобы выпить на Восточном рынке... поэтому я подумала, не могу ли я побеспокоить вас...»

Мо Си слегка нахмурился.

Он был совершенно не против помочь ей, только вот Чанфэн Цзюнь, имя, которое дремало много лет, казалось, теперь появлялось слишком часто.

«Травмы серьезные?»

«Я слышала, что она вывихнула руку», - сказала женщина-культиватор. «Хотя ничего серьезного, она продолжает плакать и суетиться, даже старейшины в растерянности».

«Тогда идите. Берегите себя по пути туда».

У женщины-культиватора изначально не было особой надежды на этого равнодушного командира. Она никогда не думала, что после уговоров стольких людей, он окажется тем, кто, в конце концов, согласится. Ее глаза непроизвольно расширились, а на щеках появился радостный румянец.

«Большое спасибо Сихэ Цзюнь! Свитки в корзинах, все на месте...» От радости она заикалась. «Я, я уже убрала большинство из них, мне очень жаль, что я должна беспокоить вас по такому незначительному поводу...»

«Все в порядке, ваша дочь имеет приоритет».

Женщина-культиватор еще раз поблагодарила его и поспешно ушла, оставив Мо Си одного в Бюро разбирать прошлые дела.

Он был высокого ранга, и в прошлом никогда не занимался такими пустяковыми делами. Теперь же, когда он начал разбираться с ними, он обнаружил, что это не так-то просто. Было много дел, которые нужно было отсортировать в соответствии с годом, в котором они произошли, и уровнем допуска; важные дела нужно было запечатать заклинанием, а бесполезные - уничтожить. Неопытный, он делал это медленно. Когда он почти закончил, была уже глубокая ночь.

Оставался последний ящик.

В этом покрытом пылью ящике находились документы выдающихся культиваторов за всю историю Бюро. Пробежавшись по нему взглядом, Мо Си заметил знакомое имя на боку ящика. Он замер на мгновение, опустив глаза, но все же не удержался и потянулся за записями о Гу Мане. Он смахнул с них пыль и медленно открыл.

Внутри было много информации.

Рождение Гу Мана, его рабское происхождение, его небесное оружие, его фирменные приемы.

Мо Си просматривал страницу за страницей. Это была толстая стопка, и он стоял и читал с самого начала. Вдруг из этих записей выпал кусок свитка.

Он уже пожелтел от старости. На нем крупно и прямо было написано: «33-й экзамен Академии Культивации по морали и этике».

Мо Си на мгновение остолбенел: это была работа Гу Мана, которую он сдавал в те времена?

Если посмотреть вниз, то почерк был действительно знакомым, беспорядочно разлетелся по всей странице, а содержание оставило Мо Си без слов.

[33-й экзамен Академии Культивации по морали и этике]

Кандидат: Гу Ман

Вопрос: «Я размышляю о себе три раза в день». Ученик должен размышлять о том, чего ему не хватает, и отвечать правдиво.

Ответ: «Мне не хватает денег».

В: «Как культиватор Чжунхуа, при истреблении демонов за пределами академии, каких трех основных вещей следует избегать? И как их избегать?»

О: «Во-первых, будьте осторожны с клиентами без гроша в кармане. Во-вторых, будьте осторожны с клиентами, которые пытаются бежать. В-третьих, будьте осторожны с клиентами, которые дают вам отмашку, не заплатив. Как их избежать: требуйте предоплату для душевного спокойствия при истреблении демонов, не «перекладывайте это на счет».

В: «Пожалуйста, назовите трех великих предков, которые были наиболее милосердны и добры в истории Чжунхуа».

О: «Не знаю. Но самых бессовестных трое».

После этой фразы разъяренный старец, читавший тогда его ответы, магией выжег в нем три дыры. В результате Мо Си не смог разобрать три имени, которые записал Гу Ман.

Мо Си посмотрел на содержание ответа. Знакомый почерк был еще незрелым. Его это позабавило, но в то же время он почувствовал меланхолию и долго смотрел на него, пока снаружи внезапно не раздался шум.

«О нет!!!»

«Кто-нибудь, кто-нибудь! Что-то случилось на вилле Ломэй!!!»

Доходный дом Ломэй?!

Мо Си вздрогнул - Гу Ман?!

Ситуация разразилась внезапно; когда он поспешил туда, прибыло всего около двадцати человек из дежурной группы охранников, которые устанавливали строй охотников на демонов и настороженно смотрели на ворота виллы Ломэй, которая была на грани краха.

Все они истекали кровью, а каменные плиты под ногами были разбиты в результате предыдущей схватки. В прилегающих переулках было не лучше: несколько магазинов рухнули, кирпич и черепица превратились в обломки, сломанное дерево дымилось.

Главный культиватор, увидев Мо Си, сразу же закричал: «Генерал Мо!»

«Что случилось?»

«Это Гу Ман! По неизвестной причине из него внезапно вырвалась сильная демоническая энергия, он впал в ярость!»

«Где он?»

«Мы только что ранили его, он сейчас прячется за тяжелыми воротами виллы Ломэй, не решаясь рисковать новым столкновением. Мы тоже, мы ждем подкрепления!»

Мо Си посмотрел в сторону скрипучих ворот, и действительно, увидел, что в тени за воротами скрывается смутное очертание человека, пара глаз тускло светилась в темноте.

Гу Ман, очевидно, тоже внимательно следил за происходящим снаружи.

Мо Си перевел взгляд на волчьи глаза и спросил: «Его духовное ядро не было удалено? Почему он вдруг смог сражаться?»

«Мы тоже не знаем!» Лидер, казалось, был близок к слезам. «Способности этого человека чрезвычайно демонические, если бы они казнили его в самом начале, как бы все было просто! Зачем им понадобилось держать его здесь, в саду Ломэй, как тигра, который, в конце концов, укусит!»

Культиватор рядом с ним сердито сказал: «Как я вижу, он ведет себя глупо! Какой-то «духовный стержень разрушен, разум поврежден», но то, как он сейчас сражался, разве он похож на кого-то беспомощного?»

«Именно так! Если у него действительно нет духовной энергии, то кто же оставил эту рану на моем лице?»

«Почему император все еще щадит его презренную жизнь!»

Пока они продолжали высказывать свои претензии, с близкого расстояния послышался стук лошадиных копыт. Мо Си повернул голову и увидел двенадцать высокоуровневых культиваторов на лошадях, сопровождающих карету с замысловатой золотой резьбой, которая подъехала к ним по тонкому снегу.

«Ваньшу-Цзюнь прибыл!»

Полог позолоченной кареты был открыт. Прислуга поспешила приготовить ступеньки, зонтик и благовония, и через некоторое время из салона кареты показалось худое, болезненное лицо.

«О боже, какая вечеринка!» Мужун Лянь заметил Мо Си. «И Сихэ Цзюнь тоже здесь».

Мо Си не собирался тратить на него слова и просто сказал: «Что-то случилось с Гу Маном».

Мужун Лянь холодно усмехнулся. «Конечно, я знаю, я пришел именно из-за этого».

Говоря это, он сделал несколько шагов вперед и встал перед красными воротами, не слишком далеко от них. Он пробормотал заклинание, и от его левой ладони исходил яркий синий свет.

«Идите. Арестуйте это отвратительное животное».

По его команде голубое сияние превратилось в цепь, которая на большой скорости понеслась к двери. С грохотом дверь толщиной в пять дюймов была пробита и с громким треском опрокинулась. Гу Ман, который прятался за дверью, был застигнут врасплох, и его мгновенно сковала синяя духовная цепь.

Мужун Лянь рявкнул: «Ко мне!»

Цепь мгновенно натянулась. Раздался звон, и Гу Ман споткнулся, упал на колени, и цепь быстро подтащила его к ногам Мужун Ляня.

«Не иначе, как бешеная собака сеет хаос».

Дорогая туфелька из шелковой парчи наступила Гу Ману на лицо.

Мужун Лянь холодно сказал: «Зачем беспокоить генерала Мо, чтобы он лично нанес визит?»

В глазах Гу Мана появился хаос, духовная энергия вокруг него загудела, а зубы заскрипели.

«Отпусти меня...»

«Отпустить тебя?» Мужун Лянь холодно усмехнулась. «С каких это пор твоя очередь отдавать мне приказы?» Как только он заговорил, он сжал пальцы, и цепь с лязгом втянулась обратно в его ладонь, увлекая за собой Гу Мана. Мужун Лянь воспользовался случаем и схватил его за волосы, заставляя посмотреть на себя.

Два одинаковых, необычайно бледных лица стояли друг против друга, почти нос к носу.

Мужун Лянь сказал: «Я твой хозяин, а ты - раб. Генерал Гу, как получилось, что ты до сих пор не вспомнил об этом, даже после того, как я морил тебя голодом целый месяц?»

Гу Ман: «...Отпусти...»

Прекрасное лицо Мужун Ляня сияло светом, близким к извращению. Как раз когда он собирался говорить, Гу Ман внезапно сузил глаза. Сердце Мужун Ляна ёкнуло, инстинкт культиватора заставил его немедленно отпустить Гу Мана и быстро отступить назад!

Почти в то же мгновение вокруг Гу Мана снова взорвался блестящий массив мечей. На этот раз массив был гораздо более сотрясающим, каждый из этих световых мечей был бесчисленных чжан в высоту. Ближайший к Мужун Ляню меч в мгновение ока вырвался из массива и ударил в сердце Мужун Ляня!

«Хозяин, осторожно!»

«Ваньшу Цзюнь, берегись!»

Прислуга вокруг задыхалась и кричала. Хотя навыки Мужун Ляня были невелики, он все еще был начеку. Он вскинул руку, и перед ним застыла стена льда; как только мечи столкнулись со стеной, кристаллический лед разлетелся вдребезги, превратившись в мелкий порошок. Используя это как буфер, Мужун Лянь уклонился в сторону. Световой меч не пронзил его, но прорезал щель на его одежде...

Мужун Лянь приземлился и посмотрел на Гу Мана.

Задыхаясь, Гу Ман сорвал цепь, которую Мужун Лянь закрепил у него на шее, и с грохотом бросил ее на землю. Он откинул голову назад и сглотнул, его руки крепко сжались в кулаки.

Интенсивная духовная энергия дико и непрерывно вырывалась из-под его ног, заставляя нескольких культиваторов вокруг с низким духовным уровнем неожиданно рухнуть на месте, кровь хлынула у них изо рта!

«О нет! Он снова выходит из себя!» Главный офицер запаниковал, его лицо побледнело. «Остановите его, быстро!»

«Соберите строй! Выступайте, выступайте!»

Но пульсирующая энергия вокруг Гу Мана стала слишком мощной; не только тела из человеческой плоти не могли приблизиться, но даже заклинания не могли проникнуть на территорию, охраняемую массивом мечей.

Видя, что Гу Ман вот-вот снова начнет буйствовать, Мужун Лянь материализовал на ладони талисман, наполненный голубым светом, и бросил его, скомандовав: «Водяные призраки, поднимайтесь!»

Завыл зловещий ветер. Около десяти водно-синих призраков выползли из-под земли и с воплями устремились к массиву мечей Гу Мана. Водяной призрак разлетался на куски от ударов световых мечей, но на смену ему быстро приходил другой; когда падал один, его сменяли другие, и так до бесконечности. Несмотря на то, что этот метод был трудоемким, они все равно постепенно приближались к Гу Ману.

Мужун Лянь приказал: «Приведите его ко мне!»

Водяные призраки поднялись, завывая и стоная, с визгом набросились на Гу Мана с ветром и снегом наперевес. Но Гу Ман только поднял руку - из кончиков его пальцев мгновенно вырвалась вспышка света, в мгновение ока разнесшая всех этих призраков в клочья!

Затем он вскинул голову, голубыми глазами взглянул на Мужун Ляня и понесся к нему, разбрасывая мелкий снег.

Ошеломленный Мужун Лянь подсознательно отступил на полшага и спросил низким ревом: «Что ты делаешь?!»

Гу Ман не ответил, но за его спиной внезапно возник фантом одинокого волка. Синий, как молния, он превратил Гу Мана из внушительного в угрожающего.

Заметив опасность, Мо Си закричал: «Мужун Лянь, отступай!»

Мужун Лянь тоже собирался отступить, но демоническая энергия, с которой он никогда раньше не сталкивался, приковала его к месту, лишив возможности двигаться. Гу Ман медленно, шаг за шагом, приближался по заснеженной земле. Глядя на него, Мужун Лянь вдруг почувствовал, что в этот миг Гу Ман был похож на волка, готового наброситься и убить, его безжалостности было достаточно, чтобы похолодеть от страха.

«...Гу Ман! ...Как ты смеешь! Что ты пытаешься сделать? У тебя кишка тонка!»

Конечно, Гу Ман «посмел». Он поднял руку, на его ладони с грохотом вспыхнуло скопление огненных шаров, и он бросил их прямо в Мужун Ляня!

Послышалось лишь несколько непрерывных взрывов, каждый огненный шар проделал в земле кратер глубиной в метр. В тот же миг во все стороны полетели осколки разбитой плитки, и Мужун Ляню ничего не оставалось, как оседлать ветер, укрывшись в воздухе, чтобы избежать его атаки.

Выражение лица Мужун Ляня становилось все более ядовитым, на побледневшем от употребления галлюциногенов лице расцвел красный от гнева след. Он завис в воздухе, скрежеща зубами на Гу Мана. «Ты неисправимый ублюдок...»

Гу Ман позволил ему говорить все, что тот хотел; ничего не выражая, он взмахнул рукой. На этот раз на всех пяти кончиках пальцев расцвели пять сгустков пламени.

«Я ударил тебя только что, потому что ты наступил мне на голову».

«......»

«Я ударил тебя сейчас, потому что я голоден».

Мужун Лянь удивленно спросил: «Из-за чего??»

«Ты не дал мне поесть». Гу Ман выделил каждое слово паузой, громко и твердо. «Я... ГОЛОДАЮ!»

Огонь вспыхнул, и рука Гу Мана опустилась, чтобы произнести заклинание - зрачки Мужун Лянь резко сузились!

****

Автору есть что сказать:

Одно предложение, чтобы спровоцировать буйство:

Гу Ман - «Предательская мразь, не получишь еды, умрешь с голоду!»

Сихэ - «Генерал Мо, Гу Ман снова бросил вас и сбежал!!!»

А-Лянь - «Ваньшу-Цзюнь, Чжунхуа ввел запрет на курение!!!»

Цзян Есюэ - «Старейшина Цзян, кто-то танцует диско на могиле вашей жены!!!»

Юэ Чэньцин - «Маленький Юэ-Юэ, твоего четвертого дядю бьют!!!»

Четвертый дядя еще не появился (холодно насмехается): «Хотел бы я посмотреть, кто сможет меня побить».

Глава 21 - Пощадите

[Предупреждения: экстремальное насилие, жестокость, смерть персонажей]

Мо Си зарычал в ярости: «Твой разум не поврежден!»

«Ты… не дал… мне…. еды».

Гу Ман произносил каждое слово с паузой, громко и твердо. «Я... ГОЛОДАЮ!!!»

Огонь вспыхнул, и рука Гу Мана опустилась, чтобы произнести заклинание - зрачки Мужун Лянь резко сузились!

Прежде чем кто-то успел среагировать, в этот критический момент из земли внезапно вырвался песчаный щит. Возникшие потоки опрокинули Мужун Ляня, блокируя бесконечное пламя, которое Гу Ман бросал в него.

Мужун Лянь закашлялся, поднимаясь на ноги и теряя самообладание. Он яростно смахнул пыль с лица, повернул голову и увидел Мо Си, который стоял на небольшом расстоянии от него, поддерживая защитную границу.

«...» Мужун Лянь стряхнул с себя грязь и мрачно спросил: «Князь Сихэ специально поставил мне подножку?»

Мо Си сказал: «Лучше отойти назад, сейчас Гу Мана не победить».

Мужун Лянь изогнул тонкие губы, собираясь заговорить, но услышал зловещий звук раскола. В одно мгновение толстая защитная стена разлетелась на куски! Среди песка и земли, осыпавшихся вокруг, вонзился кинжал, окутанный темной энергией, пробив последний барьер полупрозрачного щита, и стремительно направился к Мужун Ляню!

Этот кинжал был...

Сердце Мо Си сжалось в холодный кулак.

Это было... это было то самое демоническое оружие Ляо, которое Гу Ман вызвал на военном корабле и вонзил ему в сердце!

Но демоническое оружие было таким же, как и небесное - и то, и другое требовало от Гу Мана произнесения заклинания, чтобы вызвать его! По логике вещей, после того как Гу Ман потерял память, он уже не должен был быть в состоянии вызвать этот убийственный клинок, тем более с его разрушенным духовным ядром. Но почему он смог сделать это сейчас?!

Не успел он закончить свою мысль, как кинжал уже пробил его защиту, готовый убить, словно молния.

Зная тактику Гу Мана, Мо Си повернул голову и крикнул Мужун Ляню: «Уклонение влево!!!»

Мужун Лянь замер на мгновение. Кинжал был направлен влево, он должен был уклониться вправо, так почему Мо Си сказал ему уклониться влево?

И именно эта секунда колебаний не оставила ему возможности уклониться: кинжал летел прямо направо, но в последний момент резко отклонился влево, как коварная змея! В тот момент, когда казалось, что кинжал вот-вот ранит Мужун Ляня, Мо Си появился как тень и оттолкнул князя Ваньшу.

Кинжал вонзился ему в живот под ребрами, брызнула теплая кровь!!!

Выражения людей в толпе сразу же изменились. «Сихэ Цзюнь!»

«Сихэ Цзюнь, как вы себя чувствуете?!»

Но Мо Си уже не слышал их голосов.

Он выдохнул, его рука легла на рукоятку кинжала. Потянув, он выдернул кинжал, и кровь мгновенно полилась на землю.

Он поднял свой темный и тяжелый взгляд и посмотрел вдаль. Среди бури песка и камней Гу Ман все еще излучал сильную духовную энергию. Казалось, будто ветер с поля битвы много лет назад снова проносится мимо его уха, сопровождая жестокий взгляд Гу Мана и острый клинок, с которого капала кровь.

Тогда Гу Ман сказал ему...

«Как генерал или солдат, или как человек, ты не должен быть слишком сентиментальным».

«Это последнее, чему я могу научить тебя в конце нашего братского союза».

Внезапно Мо Си не смог сдержать желание рассмеяться, но то, что пришло после смеха, было глубокой ненавистью. Хахаха, в прошлом он уже почти умер от руки Гу Мана, как может сравниться эта маленькая рана на животе?! Мо Си крепко стиснул зубы и выпрямился во весь рост. На его ладони собрался яростный, бурный багровый цвет, и он шаг за шагом направился к Гу Ману.

Гу Ман, очевидно, почувствовал его убийственную ауру; когда Мо Си приблизился, духовная энергия вокруг него снова вспыхнула. Но Мо Си одним движением ладони смахнул световой массив, разнеся его в щепки.

Культиваторы, сражавшиеся рядом с ним, были поражены. «Ай! Слишком, слишком страшно...»

«Кровная линия Мо действительно сильна...»

Но кто-то все же пробормотал: «Но если Сихэ Цзюнь может так хорошо сражаться, то как он получил удар в сердце от Гу Мана годы назад?»

Услышав последнее предложение, Мужун Лянь слегка сузил глаза, глядя на этих двух противников, глубоко задумавшись.

С этой стороны Гу Ман собирался нанести еще один удар, но не успел он завершить сигил, как услышал рев Мо Си: «Шуайран! Иди!!!»

В ответ на его слова алая змееподобная плеть с визгом пронеслась по воздуху.

Мо Си наморщил нос, выражение его лица изменилось, и он прорычал: «Гу Ман! Неужели ты думал, что я никогда не буду сражаться с тобой в этой жизни?»

Как только он закончил говорить, Шуайран бросился к Гу Ману с быстротой молнии - искры разлетались, змееподобный хлыст прорывался сквозь ветер и снег, резко щелкая! Не сумев вовремя увернуться, Гу Ман задел плечо, и из него мгновенно хлынула кровь. Глядя на свою рану, помутнение в голове Гу Мана как будто немного прояснилось. Он покачал головой и бессознательно отступил на шаг.

«Оставайся на месте!»

Гу Ман: «....»

«Куда еще ты можешь пойти?» раздался его голос, и Шуайран полностью связал Гу Мана! Мо Си разжал руку, давящую на его рану, рука полностью окровавилась, а затем резко перехватил горло Гу Мана!

Мо Си зарычал в ярости: «Ты вовсе не беспомощен!»

«Ты все еще способен вызвать это демоническое оружие! Ты помнишь заклинание, ты все еще привык к своему прежнему стилю боя, ты все четко помнишь!»

Удушаемый Гу Ман был не в состоянии говорить. Его бледное лицо медленно покраснело, пальцы рук напряженно подергивались.

Мо Си стиснул зубы. «Говори! Что ты замыслил, вернувшись в Чжунхуа?!»

«......»

Гу Ман поднял руку, накрыв пальцы Мо Си на своем горле своими дрожащими пальцами. Голубые глаза встретились с черными. В черных глазах был бесконечный огонь, а голубые глаза были влажными - Гу Ман не мог дышать, и казалось, что он умрет вот так, задушенный до смерти.

«Я...»

Мо Си прорычал: «Говори!»

Вокруг, на лицах собравшихся был страх, они не решались заговорить. Но в этот момент издалека донесся торопливый стук лошадиных копыт, и кто-то крикнул:

«Сихэ Цзюнь! Пощадите!

«Юу...» Женщина-дворцовый чиновник, спешившая на землю, дернула поводья своего духовного коня, спрыгнула вниз и опустилась на колени на заснеженную землю, изо рта ее вырывались клубы белого тумана. «Сихэ Цзюнь, прошу, остановится и помиловать его!»

Затем она поклонилась Мо Си и Мужун Ляню соответственно:

«Ваншу-Цзюнь, Сихэ-Цзюнь, император узнал об этих новостях и специально послал этого подчиненного арестовать преступника Гу Мана!»

В этот момент у Мо Си, казалось, ослеп и оглох, а слова с трудом входили в его сознание.

В конце концов, Мужун Лянь обернулся, чтобы спросить: «Зачем? Куда вы его везете?»

«Отвечая Ваньшу-Цзюню, император приказал мне доставить его прямо во дворец Чжунхуа. Узнав об этом, он вызвал высшего медицинского чиновника в наших границах, который сейчас находится в зале и ждет, чтобы поставить Гу Ману диагноз во второй раз».

Когда она заговорила, она взглянула на руку, которой Мо Си схватил Гу Мана, и тут же добавила: «Это серьезное дело, вы не должны убивать его по своей воле!»

Мо Си даже не взглянул на нее, продолжая смотреть на лицо Гу Мана

«......»

Женщина знала, что у него злобный, жестокий характер, его действия непредсказуемы в минуты безрассудства, и не могла не воззвать к нему еще раз: «Сихэ Цзюнь!»

Мо Си все еще не издавал ни звука, как будто он тратил много усилий, чтобы подавить что-то. Спустя некоторое время он резко разжал пальцы, позволив Гу Ману рухнуть на колени в снег. Он повернулся и посмотрел на утихающий ветер и снег перед собой.

Женщина-чиновник наконец-то смогла вздохнуть с облегчением и снова поклонилась. «Большое спасибо Сихэ Цзюню за понимание и сотрудничество».

Мо Си стоял спиной к толпе, скрестив руки, и молчал.

Но как только чиновница подняла Гу Мана с колен, он слегка наклонил голову и низким голосом сказал: «Подождите».

«Какие инструкции у Сихэ Цзюня?»

Мо Си сказал: «Я поеду с вами».

«...» Женщина-чиновник на мгновение опешила, а затем сказала: «Когда в прошлый раз был осмотр Гу Мана, поблизости не должно быть слишком много высокоуровневых культиваторов. Это делается для того, чтобы предотвратить вмешательство духовной энергии. Даже если вы придете, вам придется подождать за пределами зала...»

«Конечно». Мо Си все еще не повернулся, его тон был пугающе решительным, и он отчеканил: «Я буду ждать снаружи!»

Поскольку он так сказал, женщина-чиновник не смогла больше ничего сказать. Она повезла Гу Мана во дворец Чжунхуа, а Мо Си следовал на шаг позади.

Примерно через два часа дворец внезапно выпустил сову-посыльного, срочно созвав всех ключевых чиновников на слушание.

Так получилось, что была глубокая ночь, и почти все ключевые чиновники были вытащены из своих постелей этим указом. Самым несчастным из них оказался старейшина Юй из Чэнтянь, который в данный момент искал удовольствия в борделе на севере города.

Как раз в тот момент, когда он приблизился к критическому моменту, жирная птица внезапно проделала кратер в окне, громко крича: «Вах-ва-хва!  Император передал приказ! Император передал приказ! Император приказал! Все чиновники первого ранга должны быстро собраться в Зале Высшей Гармонии, чтобы выслушать дело Гу Мана!»

Старейшина Юй мгновенно увял , ругаясь, он встал, чтобы одеться: «Разве его дело не было закрыто давным-давно?! Почему вдруг возникла проблема?»

«Айо, не сердитесь, мой господин». Раздетая женщина встала с циновки и помогла ему одеться. «Раз император срочно вызвал вас, значит, у него есть на то причины».

«Что за чушь! Он просто не хочет дать людям отдохнуть ночью!»

Женщина протянула мягкую и нежную руку, чтобы слегка прижать ее к его губам, лениво улыбаясь: «Мой господин не может говорить так непринужденно, он должен помнить о подслушивающих ушах в стенах».

«Чего мне бояться? Я говорю об этом только перед тобой». Старейшина Юй закатил глаза. «Нынешний император делает все, что хочет, и уже не раз вызывал нас посреди ночи. Он молод и мужественен, но думает ли он о нас, мешках со старыми костями, которые не могут пережить такое истощение?»

Женщина тихонько мурлыкнула: «О чем толкует господин, не понимаю. Вы так энергичны каждый раунд, доставляя мне столько удовольствия, если вы мешок со старыми костями, то кто я?»

Эти слова не могли быть более фальшивыми, и это звучало почти так же, как если бы старейшина Юй не увял раньше. Но старейшина Юй был умиротворен: он ущипнул ее за напудренную щеку, а затем поцеловал в шею и сказал: «Я ухожу, ухожу. Милая, завтра я снова приду тебя искать».

Женщина захихикала, провожая его, естественно, делая вид, что не может смириться с его уходом. Но как только дверь закрылась, ее лицо сразу же опустилось, и она насмешливо сказала:

«Старый пердун, с дряблым наконечником копья, похожий на дохлую жабу, пропитанную сточными водами. Если бы ты не был богат, эта госпожа даже не стала бы с тобой возиться».

Закончив издеваться над ним, она спряталась за ширму, чтобы помыться, надела сменную чистую одежду, а затем села за комод, чтобы обновить макияж.

Она проработала в этом борделе много лет и давно утратила свою уную красоту. Но ее навыки были хороши, и она готова была терпеть многое, готовая обслужить даже самых извращенных клиентов; она никогда не показывала покровителям ни малейшего намека на свой дискомфорт, и поэтому многие пожилые завсегдатаи до сих пор любят обращаться к ней.

«Сердца этих юных девушек слишком непостоянны. Они не говорят этого, но по их глазам видно, Ю-Нян, что ты по-прежнему лучшая, всегда такая искренняя».

Каждый раз, когда она слышала, как развратники вроде старейшины Юй говорили ей подобные вещи, она внутренне насмехалась.

Она не была искренней, просто после того, как она зарабатывала на жизнь в таком месте более десяти лет, ее лицо уже давно покрылось толстым слоем грима, который она никогда не могла снять, и она отработала свои техники до совершенства. Каждый кокетливый взгляд, каждая улыбка, даже если ее тошнило от этого и она глубоко ненавидела это, она никогда не позволит им заметить даже малейший намек на ее истинные эмоции.

Иначе как бы она могла соперничать с этими юными и нежными телами?

Повернувшись лицом к бронзовому зеркалу, она аккуратно подкрасила губы, с которых старейшина Юй содрал краску, взяла немного еще немного пудры и обновила свой вид. Затем она села и стала ждать, когда войдет второй клиент за вечер.

Ждать пришлось недолго: дверь с резьбой из желтого сандалового дерева со скрипом отворилась.

Юй Нян поспешно улыбнулась, подняв голову, чтобы кокетливо поприветствовать гостя: «Гунцзы, ты...». Ее слова резко оборвались, когда она увидела лицо гостя; через мгновение ее ярко-красные губы разошлись, и она издала леденящий кровь крик: «А-а!!!»

Перед ее дверью стоял залитый кровью человек!

Он был весь перебинтован, его глаза налились кровью, а руки окрасились в пунцовый цвет. Один из ногтей на его левой руке был погружен в липкое глазное яблоко. Он взглянул на нее и хрипло сказал,

«Не кричи».

После этих слов мужчина медленно подошел, поднял руку и засунул глазное яблоко в рот целиком, дважды прожевав, прежде чем проглотить.

Когда он съел это глазное яблоко, он словно получил эликсир жизни, на его лице появилось выражение огромного облегчения. Он облизал губы, его глаза медленно повернулись в ту сторону, чтобы посмотреть на смертельно бледную Юй Нян, и сказал:

«Принеси чайник».

«......»

Видя, что Юй Нян не двигается, его тон стал нетерпеливым. «Принеси мне чайник!»

Принеси чай, мать твою!

В ужасе Юй Нян упала с табурета, дрожа от страха. Она хотела отступить, но ее конечности замерли и не слушались ее команды, только дрожали.

Она дрожала некоторое время, а затем закричала как сумасшедшая, спотыкаясь, пытаясь встать, чтобы выбежать из комнаты: «Помогите! Помогите мне... там призрак... там призрак!!!»

Она подумала о старейшине Юй, который только что ушел; на этот раз она действительно верила от всего сердца, что старейшина Юй выше всех, могущественный и способный, истерично крича: «Старейшина!!! Старейшина Юй!!!»

Дверь с грохотом распахнулась, и она, пошатываясь, вышла наружу.

Странно, но человек, съевший глазное яблоко, стоял неподвижно, словно ему было все равно, что она выскочила на улицу. Его окровавленные губы разошлись, обнажив жестокий рот с белыми зубами, и он холодно усмехнулся.

«Старейшина! Ахахах!!!»

Юй Нян побежала к лестнице, увидела ситуацию внизу, и ее ноги подкосились. Она упала с грохотом, не в силах подняться.

От первого этажа... до деревянных ступеней... до сих пор неизвестные ей, были усеяны трупами...

В центре главного зала борделя оставалось всего три-четыре проститутки, окруженные и зажатые в ловушку, все они были напуганы до смерти, прижавшись друг к другу, их прекрасные лица были залиты слезами.

Старейшина Юй, ключевой чиновник первого ранга Чэнтяньской пагоды, действительно лежал под столом внизу в виде трупа. От его глаз остались лишь две кровавые дыры.

Юй Нян яростно покачала головой. «...Нет....нет......».

Почему императорская стража не заметила ничего неладного, когда произошел такой большой переполох?

Почему она не слышала криков и воплей снаружи, когда находилась в своей комнате всего в одной стене?

Словно уловив ее мысли, голос позади нее томно произнес: «В этом мире Чжунхуа - не единственная страна со своими секретными техниками. Если я не хочу, чтобы другие что-то слышали, у меня есть много способов добиться этого».

Звук его шагов был угрожающим.

Из тени вышел забинтованный человек, держа в руках заварочный чайник с узором из птиц и пионов. Он поднял голову, вылил большую часть напитка в рот журчащей струей, затем чмокнул губами и небрежно бросил чайник.

Он с треском разбился в пыль!

«Тебе не нужно бояться. Я не убью тебя до поры до времени». Мужчина неторопливо подошел, схватил ее за волосы и потянул за собой, медленно спускаясь по ступенькам, бросив ее к четырем счастливчикам, оставшимся в живых. Затем он пододвинул стул и неторопливо сел перед ними, оглядывая их налитыми кровью глазами.

Он помолчал с полминуты, а затем вдруг сказал: «Девочки. Внимательно рассмотрите лица друг друга, я дам вам на это время, необходимое для того, чтобы догорела палочка благовоний».

Закончив говорить, он поднял руку и издалека захлопнул входную дверь борделя.

Затем он взмахнул рукой, и из моря трупов поднялись три трупа. Среди них был старейшина Юй. Шатаясь и ковыляя, они направились к центру главного зала.

Среди этих женщин Юй Нян была единственной, кто еще мог говорить; остальные выглядели так, словно их души бежали от ужаса.

«Что... что... что... что... ты...»

«Ты пытаешься спросить, что я собираюсь сделать?»

Мужчина помог ей закончить предложение, затем холодно усмехнулся: «Разве я не сказал? Я даю вам время, необходимое для того, чтобы догорела палочка благовоний, чтобы внимательно изучить лицо друг друга».

«И... после этого?»

«После?» Мужчина рассеяно погладил подбородок, раздумывая, и на некоторое время замолчал.

Как будто этот вопрос, который не мог быть проще, поставил его в тупик.

В этот момент три трупа, которые он поднял, уже приближались к нему. Безглазый старейшина Юй протянул руку, чтобы потянуть Юй Нянь за руку. Юй Нян закричала, словно была на грани срыва: «Нет! Не трогайте меня!!! Не трогайте меня!!!»

«Ты напугал даму?» лениво спросил мужчина, повернувшись, чтобы посмотреть на старейшину Юй. «Старый пердун, как же ты, мертвый, до сих пор руки распускаешь».

Старейшина Юй поднял голову и издал квакающий звук, как будто он скорбно пытался что-то объяснить мужчине.

Но тот лишь дважды фыркнул и поднял руку. Вырвавшийся порыв темной энергии ударил старейшину Юя в лоб, и через мгновение старейшина Юй рухнул на пол, корчась от спазмов, и распластался в луже крови.

«Такой тупой. Это начинает раздражать».

Два других трупа, похоже, почувствовали это: их шаги стали еще более твердыми, а движения - более осторожными. Они медленно зашаркали, наконец, пододвинули шесть стульев, осторожно поставили их возле нескольких девушек из борделя, затем поклонились.

Мужчина сказал: «Пожалуйста, садитесь».

Если бы не кровь, заливавшая его с ног до головы, и не грехи, которые он только что совершил, его тон можно было бы назвать вежливым.

«Что, вам нужно, чтобы кто-то помог вам там?»

Хотя все девушки потеряли рассудок от испуга, они действительно впитывали каждое сказанное слово - просто они все замерли и отреагировали только через некоторое время. Сразу же вскочив на ноги, каждая из них села на стулья, не желая позволить забинтованному человеку или двум трупам прикоснуться к себе, несмотря ни на что.

Юй Нян всхлипывала: «Кто, кто... вы... на самом деле?»

«Не спеши», - сказал мужчина. «Когда ты сделаешь то, что я приказал, и ответишь на несколько моих вопросов, я, естественно, дам тебе знать».

Он сделал паузу, затем сказал: «О. Да. Кстати, позвольте напомнить вам, девочки: не надейтесь, что кто-то придет вас спасать. Я наложил на дверь пограничное заклинание, и некоторое время никто не сможет заметить ничего неладного».

Сказав это, он медленно повернул голову и посмотрел на плотно закрытый главный вход в бордель. Затем он облизал губы, пунцовые глаза потемнели, и он разразился радостным смехом. «Ну что, начнем?»

И действительно, как сказал этот человек в бинтах, или, возможно, потому, что вилла Ломэй уже приковала к себе внимание императорской гвардии на сегодняшний вечер, или даже, возможно, потому, что его секретная техника была действительно грозной, что такое серьезное дело, происходящее на севере города, могло оставаться незамеченным в течение длительного времени.

Сейчас во дворце Чжунхуа было спокойно.

Культиваторы первого ранга, занимающие различные ключевые должности, стекались к подножию императорских ступеней. Мо Си уже давно ждал снаружи; когда пришел Мужун Лянь, он решил не стоять больше нигде, а специально выбрал место, чтобы оказаться плечом к плечу с Мо Си, и встал так перед Залом Высшей Гармонии.

На фоне ветра и снега профиль Мо Си казался еще более холодным и суровым. Мужун Лянь дважды взглянул на него, перевел взгляд прямо перед собой и слегка насмешливо произнес,

«Сихэ Цзюнь, ты действительно заставил себя ждать здесь в такой сильный снегопад?»

Мо Си не издал ни звука, молча позволяя снегу тонко покрывать его плечи. Мужун Лянь сделал паузу и, не получив ответа от Мо Си, сказал,

«Раз уж мы заговорили об этом, позволь мне спросить кое о чем. Причина, по которой вы были так рассержены на вилле Ломэй, заключалась в том, что вы чувствовали, что Гу Ман на самом деле не является умственно неполноценным?»

Мо Си закрыл глаза, на его лице появилось мрачное выражение

«......»

Мужун Лянь был просто бестактным и продолжал высокомерничать. «Но исходя из моего представления о вас, я подозреваю следующее: если бы никто не остановил вас, вы бы действительно задушили его до смерти?»

«......»

«Что же вы чувствуете к нему...»

Мо Си мотнул головой и прорычал: «Мужун Лянь, может, хватит быть таким назойливым?!»

Снежная ночь была безмятежной, и перед Залом, они должны были быть в надлежащей торжественности. Внезапная вспышка Сихэ Цзюня испугала всех культиваторов на месте. Как один, они высунули шеи, чтобы посмотреть туда, где стояли двое мужчин.

Щеки Мужун Ляня, потерявшего лицо, побагровели. Как раз когда он собирался что-то сказать, в этот момент красная лаковая резная дверь открылась, и оттуда вышел гонец, поклонившись этим важным чиновникам.

«Многоуважаемые, император передал приглашение».

Мужун Лянь скрежетнул зубами и пробормотал: «Тот, кого зовут Мо, только подожди!»

Разозлившись, Мо Си шагнул вперед, кинжал, висевший у него на поясе, сверкнул и оставил Мужун Ляня позади.

Глава 22 - Увести человека

Большой зал был ярко освещен, в нем пылал массивный очаг. По обе стороны от него стояли два позолоченных зачарованных мифических существа. Одно из них сделало выдох, заставляя огонь гореть ярче и одновременно прокричало: «Могущество Вашего Величества сотрясает Девять Провинций!»

У другого существа тоже был открыт рот, и оно последовало за другим, крича «Удача Вашего Величества велика, как небеса!», при этом оно втягивало поднимающийся дым в свое брюхо.

Эти два золотых, лижущих сапоги зверя, были подарены Мужун Лянем и очень любимы императором. Но Мо Си считал, что такое дерьмо может понравиться только умственно отсталым. В этот момент эти два жополиза только что завершили цикл выдоха и вдоха, издав металлическую отрыжку, и неподвижно свернулись у костра.

Мо Си осмотрел внутреннюю часть зала. Почти все целители с Башни Шэньнун были здесь, а Гу Ман стоял в центре главного зала. Вокруг него стояли на страже лучшие культиваторы дворца. Кто-то загипнотизировал его, и он уже спал.

Нынешний император, одетый в официальные черные одежды и головной убор, сидел, опираясь на трон, обитый желтым королевским шелком. Его лицо было безупречным, как нефрит, а надбровные дуги - сдержанными. Сейчас его глаза были закрыты, он отдыхал.

Услышав шорох одежды и торопливые шаги, он открыл глаза и бросил взгляд вниз.

«Все присутствуют?»

Прислуга ответила: «Отвечая Вашему Величеству, старейшина Юй с уезда Тяньтай все еще не прибыл».

Император холодно усмехнулся. «Старик действительно стареет, если его не может разбудить даже посыльная сова. Как я вижу, он может уйти со своего поста чиновника первого ранга Тяньтай, чтобы дать место кому-то более достойному.»

«Ваше Величество, пожалуйста, не гневайтесь...»

«На что мне сердиться?» Император закатил глаза, сел прямо и подтянул свой королевский рукав. «Пожалуйста, присаживайтесь, господа».

Весь зал чиновников ответил: «Премного благодарны Ваше Величество».

«Я знаю, что вы, должно быть, недовольны в своих сердцах тем, что вас вызвали во дворец посреди ночи. Возможно, вы проклинаете меня наедине».

Зад старого дворянина только что коснулся скамьи, но, услышав это, он тут же опустился на колени с грохотом. «Ваше Величество, как это может быть?»

«Ладно, ладно, хватит стоять на коленях. Болтливая кучка долговязых правителей и чиновников, как надоели. Оскорбляйте меня сколько угодно, пока я об этом не узнаю, вы можете болтать что угодно».

Несколько старых вельмож в замешательстве посмотрели друг на друга.

У этого их молодого правителя был очень странный и упрямый нрав, который другим было трудно понять.

Хотя он явно был на стороне старой консервативной знати, даже избавился от одного из величайших генералов Чжунхуа из рода рабов вскоре после вступления на престол, его стиль поведения был неординарным, он постоянно создавал впечатление, что хочет совершить революцию и преобразовать мир.

«Я знаю, что вы хотите вернуться ко сну, хотите вернуться к удовлетворению своих женщин, а также к распутству», - устало сказал император, - «поэтому я перейду к делу».

Все: «......»

Это было слишком абсурдно. В девяти регионах и двадцати восьми странах, какой правитель мог бы так себя вести?

«Старейшина Башни Шэньнун».

«К вашим услугам!»

«Доложите мне о состоянии Гу Мана сегодня вечером и об окончательном диагнозе в полном объеме».

«Да!»

Главный культиватор Башни Шэньнун шагнул вперед, поклонился, рассказал о сегодняшнем эпизоде внезапного буйства Гу Мана, а затем добавил: «Духовное ядро Гу Мана действительно было разрушено. Внутри него нет духовной энергии, но...»

Император спросил: «Но что?»

Целитель опустил голову. «В его грудной полости присутствует интенсивная демоническая энергия».

Император задумался: «...Демоническая энергия...»

«Да, этот слуга заключил, что Гу Ман пришел в ярость из-за этой демонической энергии. Как известно, Чжунхуа всегда фокусировалась на правильных способах культивирования и держалась подальше от неправедных методов, поэтому Башня Шэньнун обладает самыми скудными знаниями в этой области. Единственное, что мы знаем, это то, что царство Ляо определенно что-то сделало с его сердцем, но если мы хотим определить это более подробно, боюсь, нам еще предстоит...» Его выражение лица было озабоченным, а голос постепенно прерывался.

Император сказал: «Не бойся, это не проблема, если ты скажешь об этом прямо».

Лекарь снова поклонился и сказал: «Боюсь, нам придется подождать, пока Гу Ман умрет, прежде чем мы сможем вскрыть его грудь и осмотреть сердце».

«Вы хотите сказать, что если мы хотим немедленно узнать, что с ним случилось, мы должны зарезать его прямо сейчас?»

«...Да».

Император внезапно выругался: «Бесполезный мусор!»

Старейшина Башни Шэньнун в испуге упал на колени. «Ваше Величество, этот слуга некомпетентен...»

«Ты некомпетентен! Зачем мне нужен мертвец? На нем столько следов техник и заклинаний Ляо, мы можем провести глубокое исследование его живым, что толку от мертвого? Чтобы мы могли похоронить его ради забавы?»

«Ваше, Ваше Величество...»

«Придумайте другой способ!»

Старейшина Башни Шэньнун сказал: «Но, но Гу Ман уже умственно недееспособен, а эти следы магии очень слабые. Я боюсь, что...»

В этот момент Мужун Лянь внезапно заговорил с ленивой ноткой в голосе.

«Старейшина, является ли Гу Ман умственно неполноценным или нет, еще предстоит выяснить». Его глаза скользнули в сторону, пристально глядя на Мо Си.

«Не так ли, Сихэ Цзюнь?»

Мо Си: «......»

Адамово яблоко старейшины Башни Шэньнун покачнулось. То, что император назвал его «бесполезным мусором», уже было достаточно страшно; затем его прервал Ваньшу Цзюнь, а теперь, что еще страшнее, в дело вмешался суровый и властный Сихэ Цзюнь.

Ему показалось, что он сейчас упадет в обморок от ужаса.

Он долго заикался, прежде чем смог с трудом выговорить: «Но это, этот слуга много раз осматривал его только что, Гу Ман действительно... действительно ничего не помнит, и его характер склоняется к звериному, почему... Си, Сихэ-Цзюнь считает, что он не умственно неполноценен?»

Мо Си сказал: «Гу Ман ранее вызвал демоническое оружие».

Услышав это, старейшина Башни Шэньнун вздохнул с облегчением и поспешно объяснил: «Сихэ Цзюнь ошибается. Говорят, что для вызова небесного и демонического оружия нужно произнести заклинание. Но это не совсем так - при обстоятельствах, когда хозяин переживает сильное эмоциональное потрясение, или в очень опасных ситуациях, оружие может быть вызвано и без заклинания. Так что это... это ничего не доказывает».

Мо Си слушал молча, его лицо застыло, но глаза неотрывно смотрели на бессознательного Гу Мана.

Внешне он выглядел спокойным. Однако никто не заметил, что под рукой Мо Си, крепко сжимавшей подлокотник кресла, вдоль дерева уже расходилась темная трещина.

В этот момент заговорил другой королевский родственник: «Ваше Величество, несмотря ни на что, Гу Ман слишком опасен. Если бы не вовремя подоспевшая стража, от его рук, скорее всего, погибло бы еще больше людей!»

«Именно, подумайте о грехах, которые он совершил. Зачем Вашему Величеству проявлять мягкосердечие! Лучше убейте его и покончите с этим!»

Как и Мужун Лянь, тех, кто считал, что разумнее оставить его в живых и медленно пытать, было меньшинство. Большинство все еще верили в примитивную логику «око за око, жизнь за жизнь»; среди знати Гу Ман был многим обязан кровным долгом, и они, естественно, не хотели упускать сегодняшнюю возможность.

На мгновение крик «Немедленно казнить Гу Мана!» прозвучал в толпе.

Император щелкнул молитвенными четками из нефрита и жемчуга в своей руке, затем резко бросил их на низкий стол из палисандрового дерева, крикнув: «Что вы тут шумите?»

Толпа мгновенно умолкла.

«Выкрикиваете без умолку, только гарем закончил перебранку, суд начинает спорить, у меня уже голова болит!»

«......»

Император указал на старейшину Башни Шэньнун. «Ты бесполезный кусок мусора! Если бы не нежелание Цзян Фули занять твою должность, я бы уже много раз уволил тебя!»

Старейшина Башни Шэньнун хотел заплакать, но у него не было слез. Он подумал, что эта должность трудна и мало вознаграждается, и если бы не нежелание Цзян Фули занять его место, то он сам бы уже много раз подавал в отставку.

Император немного успокоился, а затем, повернув голову, спросил у слуги: «Когда вернется Цзян Фули?»

Слуга с грохотом упал на колени. «...Отвечая Вашему Величеству, этот слуга тоже бесполезный кусок мусора, у этого слуги нет никакой информации о местонахождении целителя Цзяна...»

«Хорошо, вставай». Император нетерпеливо махнул рукой. «С другой стороны, ты не бесполезный кусок мусора. Цзян Фули всегда было трудно выследить, если ты не знаешь, забудь об этом».

Служитель чуть не заплакал от облегчения. «Моя глубочайшая благодарность Вашему Величеству».

Император поднял взгляд и сказал собравшимся чиновникам: «Если бы я хотел убить Гу Мана, чиновника-предателя, я мог бы убить его два года назад. Естественно, у меня есть причины оставить его в живых до сих пор».

Заметив, как несколько вельмож, казалось, хотели дать совет, император раздраженно сказал: «Не надо ворчать, дайте мне закончить речь».

«Я понимаю, что у всех вас много родственников и друзей, которые, к сожалению, погибли от рук Гу Мана, и что вы очень хотите избавиться от него, чтобы покончить с ним. Хотя вы и отомстите за это, но кроме мести за них, Чжунхуа не продвинется ни на йоту. Поэтому Гу Ман нужен мне живым. Следы магии на нем сейчас могут быть слабыми, и Башня Шэньнун не сможет извлечь из него никакой полезной информации о заклинаниях. Но то, чего не сможет добиться Башня Шэньнун, сможет сделать Цзян Фули. То, чего Цзян Фули не может достичь сейчас, он сможет сделать в будущем. Я могу подождать».

Он сделал паузу и сказал: «Отсутствующие воспоминания Гу Мана полезны. Проклятия на нем полезны. Гу Ман гораздо полезнее живым, чем мертвым!».

«Хотя Чжунхуа никогда не касался демонической культивации и последние сто лет использовал только ортодоксальные методы в качестве основы нашей культивации, если мы даже не осмеливаемся понять это и отказываемся прогрессировать, мы остаемся в неведении о положении вражеского царства Ляо». Он насмешливо произнес. «Как я вижу, Чжунхуа в конечном итоге не сравнится с царством Ляо!»

Император хотел провести исследование демонического пути царства Ляо?! На лицах собравшихся расцвели различные выражения.

«Это...»

«Как Чжунхуа может вмешиваться в демоническую энергию? Даже если речь идет о том, чтобы познать себя и познать врага, это все равно слишком опасно».

Присутствовавший здесь знатный родственник был братом любимой наложницы императора. Он был чрезвычайно глуп и не мог не спросить: «Ваше Величество, если вы хотите выяснить демоническую силу царства Ляо, не могли бы мы в будущем просто захватить больше заложников? Почему это должен быть именно этот предатель?»

Император закатил глаза. «Потому что королевство Ляо вложило в него огромные усилия, он отличается от остальных. Как вы еще не умерли от глупости?»

Все сразу же замолчали.

Спустя некоторое время Мужун Лянь внезапно встал и поклонился трону, сказав: «Поскольку Ваше Величество и все остальные чиновники заявили об этом так ясно, этот слуга, естественно, не будет иметь никаких разногласий. Просто...»

«Говорите».

Мужун Лянь сказал: «Сегодняшний инцидент на вилле «Сад Ломэй» показывает, что демоническая энергия в Гу Мане настолько сильна, что может даже прорвать защитные границы за пределами виллы. Больше не безопасно держать его там».

Он сделал паузу. «Если Ваше Величество может доверять мне, почему бы не разрешить этому слуге держать его в моем поместье? Этот слуга будет следить за ним более строго, считайте это моим наказанием за сегодняшнее несчастье».

Император обдумал это некоторое время, его выражение лица стало усталым, и он сказал:

«Мн... это тоже решение...»

Мужун Лянь сказал: «Моя глубочайшая благодарность Вашему Величеству, я тогда...»

Не успел он договорить, как его прервал другой низкий голос.

«Нет!»

Мо Си, который все это время молча сидел с закрытыми глазами на своем стуле из палисандрового дерева, наконец, заговорил.

Он поднял голову, посмотрел на Ваньшу Цзюня и повторил свой прежний отказ еще раз. «Нет. Ты не можешь забрать его».

Император на мгновение опешил, но потом удивленно и заинтересованно погладил подбородок, поглядывая то на Ваньшу-Цзюня, то на Сихэ-Цзюня.

Мужун Лянь напрягся, уголок его рта искривился, выдавая намек на холодную улыбку.

«Каких просветленных взглядов придерживается Сихэ Цзюнь? Разве не ты сейчас считал, что Гу Ман, возможно, все еще хранит свои воспоминания?»

«Я так и сказал». Мо Си поднялся. Его рост и выражение лица в этот момент были одинаково пугающими. «Вот почему я возьму его с собой».

Мужун Лянь сузил глаза. «На каком основании?»

Слова Мо Си были пугающе просты. «На том основании, что ты не сможешь победить его в бою».

«Ты...!»

Мо Си повернул голову к трону и сказал: «Ваше Величество, хотя Гу Ман обычно не обладает боевыми способностями, если он снова начнет буйствовать, его сила будет не ниже, чем сегодня».

«Вы правы...»

«Вы знаете о его боевых способностях. Один на один, во всем Чжунхуа вряд ли найдется человек, способный превзойти его в бою», - холодно сказал Мо Си. «Пусть Ваше Величество назначит Гу Мана в поместье Сихэ. Я буду следить за ним более строго и не позволю ему причинить вред Вашему Величеству или кому-либо еще в Чжунхуа».

«...»

Мужун Лянь замолчал на мгновение, а затем холодно усмехнулся: «Слова Сихэ Цзюня звучат красиво, но, как я посмотрю, все, что вы делаете, не направлено на защиту Чжунхуа или императора».

Мо Си сказал: «Что вы имеете в виду?»

«Что я имею в виду?» Бледное лицо Мужун Ляня приподнялось вверх, глаза сузились: «Только не говорите мне, что Сихэ Цзюнь не понимает, что я имею в виду?» Он наклонил подбородок, указывая в сторону Гу Мана. «Разве вы не пытаетесь заполучить его из-за своего личного желания защитить его?»

«Что за чушь вы несете!» Выражение лица Мо Си мгновенно потемнело. «Гу Ман чуть не погиб от моих рук. Я защищаю его?»

«А разве это было не просто «почти»?» Взгляд Мужун Ляня был холодным. «Разве он не выжил? Кроме того, я спросил Сихэ Цзюня, действительно ли он хотел задушить Гу Мана до смерти своими руками за пределами зала, разве Сихэ Цзюнь тоже не ответил?»

Мо Си подавил свой гнев и сказал: «Хочу я этого или нет, почему я должен сообщать вам об этом!»

«О, да, хочешь ли ты этого, согласен ли ты, почему ты должен сообщать мне об этом? Зачем тебе рассказывать посторонним о том, какие у тебя с ним отношения, или о том, что между вами произошло? Кха, мои коллеги, присутствующие здесь, похоже, очень забывчивы, так почему бы мне не напомнить всем присутствующим?»

Мужун Лянь сделал паузу, его глаза засияли неожиданным светом. «Разве Сихэ Цзюнь не был когда-то лучшим другом генерала Гу, несмотря на разницу в их статусе?»

Когда он произнес эти слова, остальные не только не удивились, но и растерялись.

Все знали, что Мо Си и Гу Ман в прошлом были близки до невозможности. Однако еще более известным был тот факт, что Гу Ман пронзил Мо Си почти до смерти после его предательства. Когда клинок пронзил его, отношения между ними уже прошли точку невозврата.

Толпа оказалась в неловкой ситуации: многие хихикали, не показывая согласия.

Некоторые говорили: «Ваньшу Цзюнь, все это уже в прошлом, о чем тут говорить...»

Однако Мужун Лянь, казалось, предугадал их реакцию. Он надул губы, изгиб его рта стал опасным. «Хорошо, я не буду поднимать эту тему».

Он снова встретил взгляд Мо Си и холодно усмехнулся. «Тогда позвольте мне спросить у Сихэ Цзюня. Ты всегда был нравственно правильным и воздержанным, никогда не осквернял себя этими развратными местами развлечений... Осмелюсь спросить, почему ты в одиночку посещал виллу «Ломэй», чтобы тайно искать Гу Мана?»

Сердце Мо Си сжалось. Слух о его визите на виллу «Ломэй», чтобы навестить Гу Мана, действительно просочился из-за мальчика-слуги.

Но он не собирался отрицать этого. Посмотрев на Мужун Ляня темными глазами, он сказал.

«Жажда мести, что же еще?»

«Если ты хотел отомстить, то почему ты лично кормил его водой и едой?» Слова застревали между зубами Мужун Ляня, прежде чем он выплюнул их, как ядовитая змея. «Только не говори мне, что при виде страданий Гу Мана-гэгэ у тебя болит сердце?»

Если бы они не находились во дворце Чжунхуа, где император все еще смотрел куда-то в сторону, Мо Си наверняка зажег бы восемнадцать огненных шаров и метнул их, и голова Мужун Ляня, вероятно, уже была бы разнесена.

«В чем проблема?» - прогремел Мо Си. - «Ты следил за мной?»

Мужун Лянь холодно усмехнулся. «Во-первых, вилла Ломэй - моя территория, это не может считаться преследованием. Кроме того, ты боишься, что люди узнают о том, что ты сделал?»

Увидев их ссору, некоторые вельможи не удержались и посоветовали: «Забудьте об этом, у Сихэ Цзюня всегда был морозный фасад, но доброе сердце. Он всего лишь дал умирающему от жажды человеку полный рот воды, зачем Ваньшу-Цзюню загонять его в угол...»

«Полный рот воды?» Взгляд Мужун Ляня засиял ледяным светом. «Как смешно. Когда обычный человек сталкивается со своим заклятым врагом, он редко когда может не дать ему пинка, но Сихэ Цзюнь помог ему, когда он больше всего в этом нуждался. Этот акт благородной благотворительности стал для меня настоящим открытием».

Закончив говорить, он поклонился трону. «Ваше Величество, ничего страшного, если я не возьму Гу Мана с собой сегодня, но он не может последовать за Сихэ Цзюнем в его поместье».

Мужун Лянь и Мо Си, спорящие в суде до такой степени, были редким зрелищем для императора; он перестал заботиться о своей головной боли и наблюдал за происходящим с большим удовольствием. В этот момент, когда Мужун Лянь неожиданно попросил, не дождавшись решения, он пробормотал: «Это...»

Увидев, что император колеблется, Мужун Лянь продолжил: «Когда Гу Ман был на вилле в саду Ломэй, Сихэ Цзюнь мог принять решение дать ему попить воды, если же он действительно переступит порог этого поместья, кто знает, какие еще решения примет Сихэ Цзюнь в отношении него?»

В его словах было семьдесят процентов злобы и тридцать процентов инсинуации; некоторые присутствующие дворяне почувствовали, что он перегнул палку, и бросили взгляды на Мужун Ляня, пытаясь заставить его замолчать.

В Чжунхуа не было ничего страшного в том, чтобы посещать бордели для мужчин-проституток, но романтические отношения между мужчинами были строго запрещены, особенно для чистокровных дворян, таких как Мо Си - духовная сила этого рода была слишком ценной. Правильным и праведным способом было передать ее будущим поколениям, поэтому Чжунхуа запретил им любые непристойные романы.

Кроме того, как мог Сихэ Цзюнь, такой чистый и возвышенный человек, связаться с таким грязным подонком, как Гу Ман? Все считали, что это слишком нелепо, и полагали, что Мужун Лянь, будучи конкурентом Мо Си, сходит с ума, пытаясь очернить его имя.

Только сам Мо Си, чье имя пытались очернить, знал, что его больное место действительно задето.

Мужун Лянь лениво сказал: «Сихэ Цзюнь, почему бы не избежать скандала и не перестать заботиться об этом вопросе?»

После нескольких секунд тишины Мо Си повернулся, его взгляд стал свирепым, он посмотрел на Мужун Ляня и сказал:

«Если я настаиваю на том, чтобы все было именно так, что ты можешь с этим поделать?»

Автору есть что сказать:

*У каждого свои мечты*

Мечта Мо Си: Гу Ман не убегает из дома.

Мечта Гу Мана: Убежать из дома еще раз.

Мечта А-Ляня: Успешно найти черную метку против Мо Си и полностью опорочить его имя! Сделать так, чтобы Мо Си не смог жить дальше честно и на равных с ним!

Мечта маленького Юэ-Юэ: Стать таким же великим человеком, как его Четвертый Дядя!

Мечта Цзян Есюе: Не существовать вечно только в мини-театрах (Мэй Ханьсюэ: Потерпи, братишка, я тоже был персонажем, который все эти годы мог существовать только в авторских заметках).

Мечта четвертого дяди: Не существовать вечно только в превьюшках.

Глава 23 - Ставка

[Предупреждение о физическом насилии и жестокости.]

«...»

Мужун Лянь ответил не сразу. Сначала он неторопливо закатил глаза, затем посмотрел на пустой пол перед собой и рассмеялся, не поворачивая головы: «Сихэ Цзюнь вполне может рассчитывать на размолвку с этим господином».

Его манера обращения изменилась, он явно ссылался на свою королевскую кровь, чтобы получить победу над Мо Си.

Мо Си ждал своего шанса одержать верх, выражение его лица было ледяным, аура - пугающей. Некоторое время в зале стояла тишина, никто ничего не говорил, прежде чем Мо Си заговорил.

«Запомни это: Гу Ман хранит на себе бесчисленные секреты и бесконечный долг крови, но из-за твоих эгоистичных желаний он попал в катастрофу, находясь под твоей опекой».

Мо Си сделал паузу, его взгляд потемнел, как преисподняя. «Я не позволю тебе забрать этого человека. Если у Ваньшу Цзюня есть, что сказать еще, я с нетерпением жду этого».

«Ты...!»

Между этими двумя, один из которых был королевским родственником, а другой - генералом армии, в тот момент, когда их взгляды встретились, словно летели искры.

Лицо Мужун Ляня было настолько бледным, что почти просвечивало, а движение скрежещущих зубов, было особенно пугающим. Он долго скрежетал зубами и вдруг громко рассмеялся: «Ну, конечно!»

«......»

«Ты все еще смеешь говорить, что не будешь его защищать? Ты все еще смеешь говорить, что ненавидишь его?»

Свет в глазах Мужун Ляня сверкал, как вино из ядовитых цветов. Его улыбка внезапно растянулась.

«Мо Си, ты понимаешь это? То, что ты сегодня сказал этому господину, в точности повторяет слова Гу Мана, который стоял и защищал тебя, когда ты был в тяжелом положении!»

Мо Си спокойно наблюдал за ним, на его лице был тонкий слой непостижимого выражения.

«Ты никак не можешь заставить себя ненавидеть Гу Мана. Если я отдам его тебе сегодня, то в будущем с Чжунхуа случится что-то ужасное!»

«......»

Внезапно Мо Си тоже рассмеялся.

Его красивая улыбка была великолепной, почти экстравагантной, но выражение лица было очень холодным. «Разве Гу Ман когда-нибудь защищал меня? ...Я знаю только, что он оставил на моей груди шрам, который никогда не исчезнет. Я помню только, что он хотел моей смерти».

«Я ненавижу его», сказал Мо Си, в конце концов, спокойно. Словно чистый, холодный снег отразился в его глазах. «Ты говоришь, что он защищал меня, но я прошу прощения, Ваньшу-Цзюнь, тот случай давно в прошлом. Этот генерал не может вспомнить».

Он повернулся и склонился перед троном, ресницы слегка опустились.

«Ваше величество, в Чжунхуа никто лучше меня не понимает заклинаний и техник Гу Мана. Кроме того, именно упущение в наблюдении Ваньшу-Цзюня привело к сегодняшней катастрофе. Прошу Ваше Величество разрешить мне удерживать его в моем поместье и усилить надзор за ним».

Мужун Лянь резко сказал: «Мо Си, почему ты потратил все свои силы на его защиту после возвращения! Каковы твои намерения?!»

Мо Си проигнорировал Мужун Ляня.

Император недолго размышлял над этим вопросом, но как раз в тот момент, когда он собирался заговорить, к двери снаружи подбежал капитан императорской гвардии. После короткого, но срочного разговора с сопровождающим посланником, выражение лица посланника резко изменилось, и он поспешно прошел в переднюю часть зала.

«Ваше Величество, срочные новости из города!»

Император едва не опрокинул свой низкий столик. «Это уже второе происшествие за сегодняшний день, в чем дело?»

Бледнолицый слуга ответил: «В борделе Хунъянь* на севере города произошло массовое убийство. Почти все проститутки и гости борделя мертвы, даже, даже старейшина Юй из уезда Тайтянь...»

[ПП: *hóngyán – «красное лицо» или «красавица»]

«Что?!»

Услышав это, толпа чиновников была единодушно шокирована.

Даже император резко встал с трона, широко раскрыв глаза. «Чьих это рук дело?!»

«Это, это неизвестно... к тому времени, как императорская гвардия заметила неладное, преступник уже скрылся, и даже уходя, оставил на стене какие-то слова...»

«Какие слова?!»

Остаточный шок слуги все еще не прошел, и он заикаясь ответил:

«Я одинокий мужчина и мне нужна жена и наложница».

«Я одинокий мужчина и мне нужна жена и наложница?»

Император повторил это дважды и сказал, расстроившись:

«Что это за история такая - что за развратный одинокий старик написал это, а потом убил целую кучу людей? Чего он хочет - убийства или женщин?»  Он сделал паузу, а затем стал еще более раздраженным. «Есть ли еще какие-нибудь зацепки?!»

«Нет, в данный момент нет».

Император выкрикнул свою коронную фразу: «Бесполезный мусор!!!»

Прислонившись спиной к трону, чтобы немного остыть, его ресницы затрепетали, когда он увидел Мо Си и Мужун Ляня. В сердце императора внезапно мелькнул план.

«Отложите дело Гу Мана на время», - сказал император, медленно выпрямляясь.

Хотя "дело Хунъянь" подоспело не вовремя, его действительно можно было использовать. В конце концов, из двух дерущимися за Гу Мана перед двором, один был королевским родственником, а другой - важным чиновником; отказ любому из них не был хорошим решением, и этот сценарий позволял императору переложить ответственность за решение на волю случая. От это император испытал облегчение.

«Крайне неприемлемо, что такое серьезное убийство случилось в столице. Я приказываю вам обоим немедленно расследовать это дело. Тот, кто первым поймает истинного преступника, может вернуться и забрать Гу Мана».

Мужун Лянь сказал: «Если так послушать, что предлагает Ваше Величество, значит ли это, что Ваше Величество собирается использовать Гу Мана в качестве ставки?»

Император посмотрел на него. «Только чтобы выяснить силу вас двоих, разве не поэтому вы ссоритесь. И что, Гу Ман не достаточно квалифицирован, чтобы быть наградой?»

Мужун Лянь улыбнулся: «Да. Но я делаю это ради мести, в то время как неизвестно, ради чего это делает Сихэ Цзюнь».

Мо Си: «...»

«Достаточно, Мужун Лянь. Сихэ Цзюнь  всегда вел себя как благородный человек. Хватит разбрасываться необоснованными обвинениями, чтобы отомстить за личные обиды».

Нетерпеливый император взмахнул рукой и прервал его. Он указал на Гу Мана, который спал глубоким сном в центре защитной формации Башни Шэньнун, и сказал: «Сихэ Цзюнь, я также хотел бы выяснить, кто из вас двоих более способный. Если у тебя нет возражений, то мы решим этот вопрос таким образом».

Мо Си согласился.

«Тогда начинайте». Император щелкнул четками в своей руке. «Тот, кто победит, заберет Гу Мана с собой».

Так Гу Ман неосознанно стал наградой в битве двух владык за решение дела.

Но Мужун Лянь желал, чтобы он страдал.

В то время как Мо Си желал, чтобы он...

Забудьте, он не мог предположить, что произойдет потом, если он действительно заберет Гу Мана в свое поместье. Это было не то, чем он должен был озаботиться в данный момент.

***

Мо Си стоял в черной одежде командира императорской гвардии посреди борделя Хунъянь, скрестив руки, и молча смотрел на скоропись, нацарапанную кровью на стене.

По приказу императора лекари из Башни Шэньнун занимались телами, встретившими довольно ужасную смерть внутри борделя. А ему и Мужун Ляню было поручено выяснить правду и арестовать преступника.

«Сорок одна куртизанка, тридцать семь клиентов и семь человек обслуживающего персонала мертвы», - доложил Мо Си лекарь. «Кроме того, после проверки записей, пять куртизанок пропали без вести».

Мужун Лянь тоже слушал в стороне. Услышав это, он нахмурился. «Пропали?»

«Да».

«После убийства целого борделя людей, где не пощадили даже старейшину Юй... эти пять проституток, конечно, не сбежали сами, а, скорее всего, были уведены убийцей», - размышлял Мужун Лянь. «Почему убийца забрал с собой только этих пятерых женщин? Неужели он похитил их, чтобы сделать своими женами и наложницами?»

Тем временем Мо Си приблизился к окровавленным ступеням, где несколько лекарей осматривали труп старейшины Юя. Увидев его, они поклонились.

«Сихэ Цзюнь».

«Мгм. Как обстоят дела со следами магии на теле старейшины Юя?»

«Отвечая Сихэ Цзюню, они, похоже, являются демоническими заклинаниями из царства Ляо, но не полностью идентичны. Пожалуйста, взгляните на это».

Пока он говорил, лекарь поднял угол простыни, покрывавшей труп, чтобы Мо Си взглянул.

«Оба глаза старейшины Юя были вырваны, а также было вырезано сердце. Плоть на его ранах разлагалась очень быстро, она не похожа на раны, нанесенные обычным оружием, а больше напоминает...»

Мо Си продолжил, нахмурившись: «Призрак, пожирающий плоть».

«Да. Это действительно похоже на следы, оставленные призраком, пожирающим плоть».

Взгляд Мо Си прошелся по жуткому виду старейшины Юя. Из двух отверстий его глаз начала сочиться черноватая жидкость, как и из полости в груди. Однако призраки обычно были не в себе, когда убивали; написать «Я одинокий мужчина и мне нужна жена и наложница» было непохоже на действия призрака.

Пока он размышлял, его взгляд опустился ниже и остановился на окровавленной груди старейшины Юя. «А другие тела тоже такие?»

Лекарь пролистал свои записи и покачал головой. «Нет, только у семнадцати человек были вырваны глаза и сердца».

«Покажите мне список имен».

Первым, кто умер подобным образом, был старейшина Юй. Мо Си не был полностью знаком с последующими именами, хотя четыре или пять имен, которые он узнал, действительно были именами молодых Гунцзы из крупных семей.

«Были ли все те, чьи сердца были вырваны, культиваторами?»

«В данный момент мы не можем этого утверждать, но, исходя из текущей ситуации, они вполне могут быть ими».

Духовное ядро находилось в сердце культиватора, а глазные яблоки были наиболее духовно богатыми сразу после сердца.

Опустив голову, Мо Си пробормотал себе под нос:  «Для призраков и всего сверхъестественного, потребление этих двух частей действительно принесло бы большую пользу их культивации».

В этот момент солдат императорской гвардии толкнул дверь и вошел внутрь. Он бежал в срочном порядке, на его лбу выступили капельки пота даже в зимний день.

«Сихэ Цзюнь! Ван… Ван… Ван...»

Полуприкрытые глаза Мужун Ляня окинули его взглядом, и он с некоторым интересом пошутил: «Почему ты лаешь? Ты оскорбляешь нашего Сихэ Цзюня, называя его собакой?».

Этот гвардеец проглотил полный рот слюны. «Ваньшу-Цзюнь!»

«...» Улыбка Мужун Ляня мгновенно померкла, и он с яростью сказал: «Контролируй свое чертово дыхание, прежде чем говорить!»

Тот гвардеец поспешно ответил: «Да, господин! Поступила новая информация: после буйства Гу Мана, удерживающая граница безопасности виллы «Сад Ломэй» была разрушена. Только что, когда хозяйка проверяла количество людей на вилле, было обнаружено, что на одного человека меньше!»

Потрясенный, Мужун Лянь шагнул вперед и схватил гвардейца за лацканы его одежды.

«Что происходит? Разве не было уже трижды проверено и подтверждено, что ни один человек не воспользовался хаосом для побега? Почему сейчас на одного человека меньше?!»

Прежде чем гвардеец успел ответить, отряд всадников галопом пронесся на своих лошадях сквозь снежную ночь. Это были его люди, доставившие госпожу Цинь, которая отвечала за виллу «Сад Ломэй». Сойдя с коня, она упала на колени, затряслась, упав лицом на землю. «Ваньшу-Цзюнь, эта слуга заслуживает смерти! Эта слуга заслуживает смерти!!!»

Мужун Лянь чуть не потерял сознание от гнева. «Если ты хочешь умереть, то умри после того, как все объяснишь! Ты слепая или тупая? Во время предыдущих трех проверок никто не числился пропавшим без вести, так почему вдруг стало на одного человека меньше? Говори скорее!»

«Да простит меня Ваньшу-Цзюнь, эта слуга сначала обратила внимание только на мужчин и женщина на вилле, несколько раз пересчитала их количество с большим вниманием к деталям, и убедилась, что все они, конечно, все еще там, но, но эта слуга не может поверить, что она забыла...»

«Что ты забыла!?!»

Госпожа Цинь завопила: «Эта служанка забыла, что в комнатах прислуги все еще находится прикованный к постели повар!»

«Повар?» Мужун Лянь был ошеломлен.

Госпожа зарыдала: «Да, около месяца назад вы посадили Гу Мана под замок, чтобы он задумался о своем проступке, и в наказание лишили его еды. Когда он не мог больше терпеть голод, он пробрался на малую кухню, чтобы украсть еду. Тогда повар столкнулся с ним, бил и ругал его, в итоге сработал массив меча, и он был весь изранен».

«......»

«Доктор сказал, что для заживления этих ран нужно как минимум два-три месяца постельного режима, так что вначале я не думала, что он сделает что-то подозрительное, но кто знал, что он воспользуется тем, что Гу Ман разрушил границы, чтобы сбежать, сбежать...»

«Ты бесполезное отродье!!!»

Мужун Лянь с яростью ударил ее ногой в грудь, указывая на нее, когда она упала на толстый снег на земле, и с яростью сказал: «Ты знаешь, какие серьезные неприятности ты вызвала?!»

Все слуги и проститутки на вилле «Сад Ломэй» были военнопленными, которые питали глубокую ненависть к Чжунхуа. Несмотря на то, что их духовные ядра были уничтожены до того, как они попали на виллу, магия каждой страны обладала своей уникальной изобретательностью: ходили слухи, что в царстве Ляо был темный культиватор, который мог заново собрать свое разрушенное духовное ядро. Поэтому за пределами виллы «Сад Ломэй» были установлены различные пограничные заклинания, слой за слоем.

Однако во время этого буйства Гу Ман фактически уничтожил все пограничные заклинания. Даже если не обращать внимания на это разрушение, все равно оставался «лежачий» повар, способный двигаться и бегать, который внезапно воспользовался шансом ускользнуть, и это обнаружилось только сейчас!

Еще более ужасающим был тот факт, что вскоре после побега этого повара в столице произошло серьезное убийство, в ходе которого было убито около сотни человек.

Если Император потребовал отчета за это, то чья это была ответственность?

Разве не Мужун Ляня?!

При этих словах на бледном лице Мужун Ляня непроизвольно проступили красные пятна, а перед глазами все поплыло.

«Гу Ман... Гу Ман...» прорычал он. «Что за фантастическую вещь ты сделал на этот раз!!!»

Он вскинул голову. «Чего ты ждешь, иди, проверь досье на этого повара!!! Его биографию! Сколько ему лет в этом году, все, что произошло в его жизни, даже со сколькими женщинами он переспал за эту жизнь, я хочу знать все это, иди скорее!!!»

«Да! Да!» Госпожа Цинь вскочила на ноги, села на лошадь и поспешно уехала.

Мужун Лянь с силой вытряхнул рукав и, взволнованный и разъяренный, вернулся в бордель Хунъянь. Подняв голову, он бросил взгляд на написанную на стене строку «Я одинокий мужчина и мне нужна жена и наложница».

Сопровождавший его слуга не удержался и произнес: «Мой господин...»

Мужун Лянь раздраженно сказал: «Что?!»

«Что-то здесь не так».

Дезориентированный от неожиданности, Мужун Лянь замер. «Что не так?»

«Гу Ман ранил повара месяц назад. Через месяц после этого повар воспользовался буйством Гу Мана, чтобы сбежать...» Голос слуги прервался, и он настороженно посмотрел на Мужун Ляня. «Не думает ли мой господин, что это слишком большое совпадение?»

Мужун Лянь некоторое время молчал, затем сузил глаза. «Ты хочешь сказать, что повар заранее планировал использовать Гу Мана в своих целях?»

«А может... Гу Ман не был использован? Раз уж такое случилось, мой господин может строить самые худшие предположения. Можете ли вы предположить, что Гу Ман мог заранее обсудить это с поваром и вступить в сговор?»

Сердце Мужун Ляня сжалось.

«Из какой страны этот раненый повар - заложник?»

Служитель был встревожен именно из-за этого. Опустив голову, он ответил: «Королевство Ляо».

......!!

Он тоже был предателем-отбросом из царства Ляо?!

Спина Мужун Ляня покрылась холодным потом, когда он вспомнил, что Гу Ман... в этот момент Гу Ман все еще был во дворце!

Из всех возможных вариантов развития событий его беспокоил именно этот: если Гу Ман действительно задумал какую-то тайную хитрость с этим поваром, они работали вдвоем, один отвлекал внимание всех на себя...

Выражение лица Мужун Ляня мгновенно исказилось. Он застыл, а затем направился к ветру и снегу снаружи. «Вызови моего златокрылого коня! Я должен немедленно вернуться во дворец, чтобы встретиться с императором!!!»

Глава 24 - Только потому, что он насильник, у него нет чувства собственного достоинства?

Пока Мужун Лянь спешил к нему, император, по сути, делал невозмутимый вид.

Он играл с двумя золотыми зверями у костра, слушая, как они наперебой поют ему дифирамбы: «Император красив и талантлив» и «Император одарен, как бог». В то же время он вскользь успокаивал Мужун Ляня несколькими словами, чтобы Мужун Лянь мог сосредоточиться на решении дела, не беспокоясь о других неприятностях.

«Дворец усиленно охраняется. Даже если Гу Ман действительно в сговоре с этим поваром, что он может сделать? Способен ли он посеять хаос?»

Мужун Лянь сказал, волнуясь: «Ваше Величество не может быть слишком беспечным. Это дело возникло по недосмотру этого слуги, и если Вашему Величеству будет причинен какой-либо вред...»

Император отложил золотые палочки, предназначенные для благовоний. «Достаточно, неужели ты думаешь, что я тебя не знаю? Этот человек сбежал с твоей виллы. Ты так нервничаешь только потому, что боишься, что я рассержусь и привлеку тебя к ответственности».

Он посмотрел на Мужун Ляня с намеком на улыбку. «А-Лянь, ты мой родной брат. Будь спокоен, как я могу возложить на тебя вину за подобное?»

После восшествия императора на престол, по традиции, он должен был обращаться к своим родным братьям и сестрам по их официальным титулам. Но наедине он все еще иногда называл Мужун Лянь «А-Лянь».

Особенно в такие моменты, когда ему нужно было его утешить, он, естественно, подчеркивал их близость как кровных родственников.

«Что касается Гу Мана, если ты действительно беспокоишься, я запру его в тюрьме. Даже если у него есть крылья, ему будет трудно сбежать».

Мужун Лянь успокоил себя, издал вздох признания и продолжил: «Ваше Величество, если дело потребует этого в будущем, вы позволите этому слуге допросить его?»

«Конечно, допросишь его, нет никого, кого нельзя было бы допросить».

«А как насчет пыток, которые разрешено применять этому слуге...»

Император посмотрел на него, усмехнулся, а затем легкомысленно хмыкнул себе под нос.

«Говорят «Сихэ - несгибаемая воля, а Ваньшу - безжалостный чиновник», эта поговорка действительно правдива. Пытки - это единственный метод, которым ты можешь вырвать у него правду?»

Мужун Лянь слегка кашлянул. «Этот Гу Ман не обычный человек, в конце концов».

«Хорошо, допрашивай его, как хочешь, но не перегибай палку. Я вижу, что Сихэ Цзюнь все еще одержим им; наблюдать за вашими перепалками в суде мне интересно в первый раз, но это раздражает во второй».

Император поиграл четками в своей руке и холодно сказал: «Знай границы и делай только то, что уместно, я не хочу, чтобы он подал на тебя официальную жалобу из-за этого дела».

Сказав это, он закатил глаза. «Один из вас - ключевой военный чиновник, другой - королевский родственник. Ради мести за личную обиду вы ведете себя как трехлетние дети, дерущиеся за игрушку. Неужели вы думали, что я не смогу догадаться?»

Мужун Лянь: «......»

****

С рассветом нового дня, когда утренний свет пробился сквозь тьму, горожане вставали с постелей и один за другим покидали свои дома, болтая и сплетничая. Новость о вчерашнем деле об убийстве в борделе Хунъянь просочилась за короткое время и быстро распространилась по столице, став самой горячей темой для обсуждения после еды среди жителей столицы.

В мгновение ока даже древние старики и зеленые юнцы смогли собраться и придумать объяснения.

«Всего за одну ночь почти все в этом здании погибли. Какая трагедия!»

«Айя-айя! Небеса! Убийцу поймали?»

«Он давно сбежал! Перед бегством он даже написал на стене стихотворение: «Золото и бесценные сокровища легко достать, а человека, который выдерживает семь раундов за одну ночь, трудно найти!»

«Почему в той версии, которую я слышал, было написано: «Тоскует этот скромный человек, усердно собирая жен и наложниц»?»

«Эмм... кто знает, в любом случае, бордель Хунъянь был полностью опечатан, кроме чиновников, расследующих это дело, никто не может войти. Но если вы спросите меня, неважно, «Золото и бесценные сокровища легко достать, мужчину, который выдерживает семь раундов за одну ночь, трудно найти» или «Одинокий этот скромник, усердно собирающий жен и наложниц», это похоже на случай изнасилования, а не ограбления».

«Это не может быть насильник с пристрастием к убийствам, не так ли?»

Слухи становились все более фантастическими по мере распространения новостей, пока один рассказчик не придумал невероятное объяснение: «Грязная энергия борделя Хунъянь была слишком сильной, что привлекла развратного призрака, который воспользовался благоприятными условиями, чтобы тайно проникнуть в здание, хе-хе, мужчин он сначала убивал, а потом насиловал! Женщин он насиловал, прежде чем убить! Этот призрак был необычайно мужественным, изнасиловал и убил семьдесят с лишним человек в борделе Хунъянь за одну ночь, без разбора, не пощадив даже старейшину Юя, который уже перешагнул пятьдесят лет!»

Толпа вокруг в шоке уставилась на него.

«Это слишком ненормально».

Кто-то среди клиентов разразился смехом. «Хахахаха!!!»

«Младший Юэ-гунцзы? Что, что за реакция?»

«Хахахаха!» Смеялся Юэ Чэньцин, которому нечем было заняться. Он радостно сказал: «Я слышал много версий, но твоя все равно самая смешная. Насиловать и убить семьдесят человек за одну ночь, брат, боюсь, что этот насильник не мужественный, а скорее скорострельный хахаха!!!»

С его словами, атмосфера, которая становилась пугающей, была мгновенно разрушена. Люди смеялись, качали головами. Даже девы прикрывали рты, чтобы похихикать. Рассказчик был крайне смущен, но другой человек был молодым господином семьи Юэ - его нельзя было прогнать или рассердиться на него, он мог только смеяться и говорить: «Да, да, младший Юэ-гунцзы прав».

С помощью пересказа Юэ Чэньцина, акт «Мужественный насильник изнасиловал семьдесят человек за одну ночь» стал «Насильник кончает слишком рано, и убивает клиентов борделя от злости».

Среди тех, кто не был настроен слушать эти рассуждения, были, вероятно, родственники и друзья погибших клиентов, императорская гвардия, занятая работой, служители башни Шэньнун, а также два почетных чиновника Сихэ-цзюнь и Ваньшу-цзюнь.

***

В поместье Ваньшу телохранитель опустил голову и сказал,

«Господин. Слуга из виллы «Сад Ломэй», которого вы хотели допросить, уже здесь».

Мужун Лянь только что закончил курить свой привычный дурман «Вознесение» и был полон сил. «Хорошо, пусть войдет».

Слуга поспешил в зал. Он встал на колени перед Мужун Лянем и доложил: «Этот слуга выражает почтение уважаемому Ваньшу-цзюню, пусть уважаемый Ваньшу-цзюнь наслаждается великим миром...»

«Ладно, ладно, хватит ерунды, хотел спросить, вы ведь жили в одной комнате со сбежавшим поваром?»

«Да.»

«Ну-ка, расскажи мне, как обычно выглядит этот повар?»

Слуга сказал: «Эээ... этого повара отправили на виллу Ломэй пять лет назад, и он обычно мало говорит. Он немного мнительный и всегда один».

Мужун Лянь спросил: «Не было ли у этого человека обиды на шлюх в прошлом?»

«У него не было никаких обид», - ответил слуга. «Но я слышал, что он был довольно развратным, когда был в царстве Ляо, и хотел заполучить в свои руки любую красотку, которую видел. Утверждают, что он даже спал с женой своего заклятого врага».

«...» Мужун Лянь вздохнул: «Значит, он развратник».

Вздохнув, он подумал, что народное объяснение может быть правильным: повар действительно был развратным насильником с каким-то извращенным фетишем. Иначе, зачем бы он держал возле себя этих пятерых женщин?

Мужун Лянь спросил: «А что насчет него и Гу Мана? Они как-то общались?»

«Похоже, что у них вообще нет никаких личных отношений».

«...» Мужун Лянь замолчал на некоторое время, а затем сказал: «Понятно, можешь идти».

После того, как слуга ушел, Мужун Лянь сказал своему телохранителю,

«Принеси мне мой самый теплый меховой плащ, из серебристой лисьей шкуры. Я нанесу визит в тюрьму, чтобы допросить Гу Мана».

Если Мужун Лянь делал упор на «допросить», то Мо Си был полностью сосредоточен на «расследовать».

Он изучал различные детали дела.

В деле о борделе Хунъянь было слишком много сомнительных моментов - если он был призраком, то, как он мог оставить после себя письмо? Если он был живым человеком, зачем ему понадобилось вырывать сердца?

Поэтому Мо Си приказал Башне Шэньнун продолжить детальный осмотр раны умершего, ожидая, что они смогут найти какие-то подсказки.

Действительно, после тщательного осмотра лекари обнаружили несколько замаскированных ран от меча. Но эти раны были неожиданными; они даже возвели дело в ранг загадки.

«Что было странного в этих ранах?»

«...» Лекарь замешкался и произнес три слова: «Техника меча Разделение Воды».

Мо Си поднял голову. «Техника Меча "Разделение Воды" Ли Цинцяня?»

«Да.»

Мо Си пробормотал: «Но... как...».

Ли Цинлянь, гуру фехтования, был культиватором, родившимся в Личуне.

Он был бедной, но доброй душой, более десяти лет путешествовал по миру с севера на юг, истребляя бесчисленных злых демонов, но был слишком наивным человеком. Много раз он рисковал своей жизнью, чтобы уничтожить зло, но его заслуги всегда присваивали себе другие культиваторы с гнусными намерениями. Таким образом, даже после более чем десятилетнего скитания по миру он оставался неизвестным и вел суровую жизнь.

До того года, когда он участвовал в битве на «Девичьем Плаче».

Девичий плач находился в пределах царства Ляо. Изначально это место называлось Гора Фэнъюй, но войска царства Ляо каким-то образом завладели партией женщин, сотни из которых были одеты в ярко-красные свадебные одежды, и похоронили их заживо среди моря их скорбных стенаний.

Императорский жрец царства Ляо дал объяснение: он «наблюдал за звездами, и горный бог потребовал жертву».

После того как невинные женщины, несущие в себе ненависть, были похоронены, их энергия негодования заполнила небо и не хотела рассеиваться. Многие странствующие культиваторы выходили, чтобы усмирить их, но все погибали от рук призраков-женщин, и поэтому напуганные жители деревни, живущей у горы Фэнъюй, назвали ее «Девичьим плачем».

«Горная невеста, которая скоро выйдет замуж, плачет по ночам,

Во-первых, она ненавидит свое горемычное существование,

во-вторых, несчастье ее красоты,

В-третьих, плачет о вечной разлуке с женихом».

«Красная свадебная шаль на ее плечах, золотая корона на ее голове,

Одно хихиканье искажает ее прекрасное лицо,

Два хихиканья - и слезы кровавые текут,

Три хихиканья - и ни один живым не пройдет».

Этот стишок был посвящен бесчисленным прекрасным девам, заживо погребенным под этой горой; если кто-то хотел пройти через эту гору, путешествие должно было быть завершено, когда солнечный свет был самым сильным в течение дня, и среди путников не должны быть дети, пожилые или больные люди.

В противном случае несколько сотен обиженных духов подстрекались к восстанию, и как только раздавались три хихикания, появлялись призраки-женщины, и все проходящие умирали на горе.

Услышав об этом, Ли Цинцянь пришел на Девичий плач, чтобы усмирить призраков. Хотя к тому времени он убил бесчисленное множество злых духов, о нем мало кто знал, так как он не умел афишировать свою репутацию.

Тамошние власти видели в нем лишь молодого даосского культиватора в рясах, местами залатанных, и считали, что он не обладает выдающимися способностями. Не желая его смерти, они сказали ему:

«Хотя награда щедрая, гора кишит сотнями чрезвычайно злобных женщин-призраков. Для этого культиватора важнее ценить свою жизнь и не рисковать ею ради этого».

Но Ли Цинцянь просто сказал, что он делает это не ради денег, и отправился на гору один со своим мечом.

Это путешествие заняло три дня, и как раз когда горожане вздыхали, что еще один культиватор потерял свою жизнь на горе, из Девичьего Плача вдруг донесся плач сотен женщин. Лазурный свет, который был виден на сотни миль вокруг, вспыхнул...

«Техника Меча Разделения Воды пронзает небеса и проникает в землю, преодолевая небеса».

Именно эти слова произносили люди, когда говорили об этой его технике, выражение их лиц было зачарованным и полным тоски.

Настоящий талант невозможно скрыть; прожив так долго в безвестности, Ли Цинцянь, в конце концов, прославился благодаря одной битве. До сих пор многие рассказчики с восторгом описывают ауру его стройной фигуры - развевающийся халат из лазурной ткани, меч в одной руке и собирающий души фонарь в другой, спускающегося по горной тропе.

Еще более редким было то, что в этой битве Ли Цинцянь поймал сотни призраков. Эти души были отличным материалом для изготовления реликвий; если бы он продал их, ему бы до конца жизни не пришлось беспокоиться о расходах на жизнь.

Однако Ли Цинцянь не мог этого вынести.

«Все они – несчастные девушки. Быть похороненными заживо в столь юном возрасте и превратиться в злобных призраков, причиняющих вред людям, было выше их сил. Если их превратить в артефакты, они никогда не смогут переродиться. Это слишком жестоко».

И тогда он принял решение отправиться на духовно изобилующий остров бессмертных в Донхай, чтобы рассеять души этих сотен умерших дев. Он знал, что их обиды слишком глубоки, и их слишком много; возможно, ему придется потратить до десяти лет, чтобы успешно выполнить эту задачу. Поэтому, прежде чем отправиться в путь, он оставил младшему брату руководство по мечу «Разделения воды», напомнив ему, чтобы он верно тренировался и использовал этот меч для творения добра как можно лучше.

Сам же он бесследно исчез в просторах этого мира.

Лекарь с башни Шэньнун осторожно сказал: «Несмотря на то, что мастер Ли имеет благородную репутацию, раны на этих телах, несомненно, нанесены техникой меча Разделения Воды. Может ли быть так, что слухи потеряли свою истинность?»

«Невозможно.» Мо Си закрыл глаза и сказал: «Мне посчастливилось однажды встретить Ли Цинцяня до того, как он стал знаменитым. Он действительно праведный человек, который не станет делать таких мерзких вещей».

«Тогда, может быть, это его младший брат?»

Мо Си покачал головой. «Технику Меча Разделения Воды очень сложно освоить. Невозможно овладеть им без десяти-двадцати лет суровых тренировок, а прошло всего несколько лет с тех пор, как Ли Хоудэ получил руководство по мечу своего брата. Это не укладывается во временные рамки».

После того как лекарь с Башни Шэньнун закончил доклад, Мо Си сел во дворе и закрыл глаза, нахмурившись, обдумывая связь между этими несколькими событиями.

Ли Вэй с любопытством спросил его: «Господин, сейчас на улицах сплетничают, что этот вор - насильник, который из-за какого-то особого пристрастия убил большинство людей в борделе, но оставил в живых пять прекрасных дам и увез их. Разве вы не разделяете ту же точку зрения?»

«Не разделяю».

Ли Вэй не ожидал, что Мо Си так прямо отвергнет самые горячие предположения присутствующих, и был ошеломлен. «Почему?»

Мо Си развернул на столе свиток духовного нефрита. На нем мгновенно появились имена и лица тех, кто погиб в этом инциденте, и тех пяти пропавших без вести.

«Подойди и посмотри на это».

Ли Вэй подошел и долго и серьезно рассматривал свиток, но не смог найти в нем ничего плохого и ответил с умилением: «Этот слуга глуп, и не способен постичь божественные тайны».

«......»

Мо Си сказал: «Выбери пять самых красивых из всех этих людей».

Оценивать других было занятием, которое Ли Вэй любил больше всего, и очень быстро он отметил несколько красавиц из борделя. «Эта, эта... ай, нет, эта не такая красивая, как та, что рядом с ней...»

Пока он радостно выбирал, он вдруг услышал, как Сихэ-Цзюнь спросил:

«Ты заметил, что среди тех, кого ты выбрал, ни одну не забрал насильник?»

«Ах...» Ли Вэй был поражен, его глаза расширились, когда он проверял. «Действительно...»

«Он игнорировал самых популярных куртизанок, обезглавил многих певиц прекрасной внешности. Но он оставил только этих пятерых». Мо Си смотрел на маленькие фигурки на нефритовом свитке, скрестив руки. Казалось, он объяснял Ли Вэю суть дела, но по мере того, как он говорил, казалось, что он снова погрузился в глубокую задумчивость.

«Он делает это не для того, чтобы изнасиловать их».

«......»

«Одинокий скромник, усердно собирающий жен и наложниц», возможно, не является его истинным мотивом».

В этот момент к ним подбежал мальчик-слуга из поместья Сихэ. «Мой господин, мой господин...»

«Что такое?» Мо Си повернулся и нахмурился. «Что случилось на этот раз?»

«Ранее вы поручили Сяо Ли-цзы следить за передвижениями Гу Мана в тюрьме. Сяо Ли-цзы только что прислал сообщение, в котором говорится, что, поскольку Ваньшу Цзюнь подозревает, что Гу Ман имеет связи с убийцей в деле Хунъянь, он, он...»

Выражение лица Мо Си мгновенно изменилось. «Что?»

«Он допрашивал Гу Мана в одиночку в Морозной камере, в этой камере нет окон. Сяо Ли-цзы ничего не знал о ситуации, и он не хотел тревожить вас без необходимости, поэтому он ждал, пока Ваньшу-цзюнь выйдет... и тогда он увидел, что... Гу Ман уже... он уже...».

Он судорожно сглотнул, набираясь смелости, чтобы продолжить.

Но Мо Си не стал дожидаться, пока он закончит, а бросил нефритовый свиток и, не оглядываясь, помчался к дворцовой тюрьме.

Глава 25 - Я хочу иметь дом

Морозная камера в тюрьме была герметичным помещением без света. Внутри она была меньше коровьего загона, но стены были толщиной в фут, и камера была зарешечена тремя воротами. Если в Чжунхуа по какому-то важному делу допрашивали преступников, совершивших одну из десяти мерзостей, то это происходило именно здесь.

«Нет богов над головой, и нет выхода. Дух один в пустынной камере; в полночь слышен плач тысячи призраков».

Неизвестно, сколько преступников трагически погибло на ледяном каменном ложе в Морозной камере, неизвестно, сколько крови прошлых лет затекло в щели между толстыми, тяжелыми, ледяными плитками.

«Поторопитесь, приведите все в порядок и остановите кровотечение. Император приказал, чтобы этот человек не умирал».

В тусклой камере тюремный офицер недовольно руководил лекарями. Целители под его командованием сновали туда-сюда по тюрьме, деловито принося лекарства и магические артефакты. Слуги старательно мыли камеру и вода постоянно мутнела от обильной крови.

Тюремщик то и дело хлопал себя по лбу, вздыхая: «Небось, Ваньшу-Цзюнь сегодня сильно не в духе, такой злой, что же это такое...»

В этот самый момент кто-то снаружи крикнул: «Сихэ Цзюнь прибыл...»

Тюремный офицер едва не прокусил себе язык.

Ваньшу прибыл, Ваньшу сделал свои дела, а после того, как Ваньшу ушел, прибыл Сихэ.

Они были солнцем и луной, которые по очереди восходили на востоке и заходили на западе, отказываясь уходить, пока не замучают Гу Мана до смерти?

Если бы он был обычным предателем, и они убили бы его, то так тому и быть; сколько тех, кто вошел в Морозную палату для допроса, смогли бы выйти оттуда живыми? Однако император ясно сказал, что у этого человека еще должно было остаться хоть немного дыхания, поэтому после того, как эти двое вельмож повеселились, не повезло тому, кто должен был убирать за ним!

Внутренне негодуя по этому поводу, он с улыбкой, полной беспокойства, поднялся и поприветствовал его. «Прибыл Сихэ Цзюнь. Простите, но у этого подчиненного заняты руки, прошу прощения, что не поприветствовал вас должным образом. Пусть Сихэ Цзюнь простит меня и не принимает на свой счет неуважение этого...»

Прежде чем он успел сказать «подчиненного», Мо Си поднял руку, чтобы прервать его. Его глаза даже не смотрели на него, а постоянно обращались к Морозной камере.

Тюремный офицер поспешил отговорить его. «Сихэ Цзюнь, вы не можете войти. Сейчас он весь изранен и без сознания, даже если вы хотите его допросить...»

«Я хочу увидеть его».

«Но, Сихэ-Цзюнь...»

«Я сказал, я хочу его видеть», - бушевал Мо Си, - «Ты что, не понимаешь?!»

«......»

«С дороги!»

Как тюремный офицер посмел остановить его? Он поспешно повернулся боком, чтобы освободить путь Мо Си, и двинулся следом за Мо Си.

В Морозной камере было холодно.

Призрачное голубое пламя мерцало в лампе - единственном источнике света в комнате. Гу Ман лежал на каменном ложе, его белое одеяние узника уже окрасилось в пунцовый цвет. Кровь стекала по кровавому желобу. Его лицо было пугающе бледным, а глаза широко раскрыты и расфокусированы.

Мо Си молча подошел к нему, но тот никак не отреагировал.

Сбоку от него тюремщик осторожно объяснял: «Ваньшу-Цзюнь подозревает, что он замешан в деле Хунъянь, поэтому он использовал зелье правды, и даже пытался использовать заклинание перемещения души, чтобы покопаться в его мозгу в поисках воспоминаний, но все было бесполезно».

Мо Си не издал ни звука и только смотрел на тело на каменном ложе. Вокруг Гу Мана несколько лекарей были заняты обработкой ран, оставленных заклинаниями, но у него было слишком много повреждений по всему телу, и раны были настолько глубокими, что лекари не могли сразу остановить кровотечение...

Тюремщик сказал с гримасой: «Видите, Сихэ-Цзюнь, я ведь не солгал вам, правда? Он больше не выдержит; если вы собираетесь допрашивать его сейчас, он точно не сможет ответить ни единым словом. Кроме того, Ваньшу-Цзюнь исчерпал все свои методы и все равно ушел в ярости. Если подумать, он должен был уйти с пустыми руками. Не хотите ли вы прийти еще раз...»

«Уходи».

«......»

«Убирайтесь все!»

Тюремщик отступил с гримасой. Видя, как Мо Си одного за другим прогоняет целителей из Морозной палаты, он набрался храбрости и крикнул в спину Мо Си:

«Сихэ Цзюнь, император хочет, чтобы он был жив, пожалуйста, пощадите его».

Сихэ Цзюнь уже быстро опустил трое ворот.

Тюремный офицер хотел заплакать, но у него не было слез. Он приказал своему ученику: «...Ты, как бы тебя ни звали, пойди принеси Небесный Душистый Эликсир Жизни, который этот господин спрятал на дне своего сундука. Как я понимаю, только этот эликсир жизни может спасти никчемную жизнь этого маленького предателя после того, как Сихэ Цзюнь выйдет наружу...»

В камере больше никого не было. Народная поговорка «Нет богов наверху, нет и выхода» воплотилась в этом маленьком и тесном мирке: стены толщиной в фут отгораживали их от всего остального в этой смертной пыли. Оставались только Гу Ман и Мо Си.

Мо Си подошел к краю каменной кровати и опустил глаза вниз, чтобы посмотреть на лицо Гу Мана. После нескольких мгновений гнетущей тишины он вдруг протянул руку, чтобы помочь ему подняться.

«Гу Ман».

Его губы слегка разошлись и сомкнулись. Его лицо было неподвижно, как мертвая вода, но рука дрожала.

«Проснись».

Единственным ответом ему были беспросветные глаза.

Будь то сыворотка правды или заклинание перемещения души, они оба наносили большой урон разуму. Если человек послушно признавался, все было в порядке; если же он сопротивлялся, его внутренности словно горели, доставляя ему сильные мучения.

Многие преступники выдерживали жестокие пытки и избиения, но, в конце концов, эти два приема, призванные заставить признаться, доводили их до безумия.

Мо Си также знал, что для предотвращения утечки секретной военной информации царство Ляо обычно накладывало на своих солдат заклинание «хранителя тайны».

Заклинание хранителя тайны царства Ляо, в противовес заклинания переселения душ Мужун Ляня - борьба между ними причиняла многократные мучения.

«...»

Узел в горле Мо Си подскочил. Это был первый раз, когда он лично видел, в каком состоянии был Гу Ман после допроса.

Это было больно.

Очень больно.

Гу Ман предал его, убил его. На его руках была кровь, его грехи непростительны.

Но все же...

Ведь именно этот человек когда-то бросил свою жизнь и военную карьеру перед Залом Высшей Гармонии, с яростью набросившись на императора, чтобы попросить о мирном погребении солдат, бывших под его командованием.

Именно с ним он однажды общался и жарил мясо у костра, смеясь над тем, как он пытался поддразнить угрюмого Мо Си.

Именно этот человек однажды в его постели признался ему в любви.

Это освежающе живое, сильное, мощное тело бога-воина, которое, казалось, никогда не остынет.

Этот молодой, яркий, пылающий юноша, который казался неувядающим источником света.

А теперь от него осталась только эта покрытая шрамами, изломанная оболочка...

Внезапно Мо Си остро осознал: он отсутствовал в столице целых два года - за эти два года сколько подобных допросов произошло? За эти два года столько людей хотели выпытать у Гу Мана информацию и выведать секреты царства Ляо, сколько раз происходили эти пытки хуже смерти и этот жалобный вой, на который не обращали внимания ни небо, ни земля?

Логика стремительно убывала, а боль проникала все глубже и глубже.

«Мы всегда будем вместе. Как бы тяжело ни было, я всегда выдержу».

«Шиди...»

Мо Си закрыл глаза, не в силах больше терпеть. Сжав зубы, он притянул человека в свои объятия. В ладони, которую он положил на спину Гу Мана, собрался яркий свет, и он направил чистую, почти непреодолимую духовную силу в это залитое кровью тело.

Он знал, что не должен этого делать, что это приведет к тому, что его обнаружат другие. Он не мог толком объяснить, почему поспешил сюда, чтобы лично исцелить Гу Мана.

Еще яснее он понимал, что должен передать Гу Мана лекарям в тюрьме. С приказом императора эти люди не допустят никаких ошибок при лечении Гу Мана. Мужун Лянь также не планировал наносить пленнику смертельный удар.

Но все же...

Он не мог сдержать этот порыв. Его сердце, казалось, вот-вот вырвется и разорвется на две части. Более десяти лет любви и ненависти - он желал, но не мог получить его; он отпустил, но не мог оставить позади. Это разъедало его.

Казалось, что если он не обнимет это тело, не направит духовную энергию своей рукой, то и сам умрет в этой Морозной камере.

Раны на теле Гу Мана были нанесены в основном небесным оружием Мужун Ляня, и заживали они очень медленно. Военная форма Мо Си почти полностью промокла, когда он помогал Гу Ману остановить кровотечение и вылечиться.

Позже, когда конечности Гу Мана начали постепенно заживать, он непроизвольно дрожал, а его залитая кровью рука безостановочно тряслась.

Спустя очень долгое время Гу Ман начал бормотать.

«Я... не знаю...»

«Я не знаю... вообще ничего...»

Мо Си молчал и, не говоря ни слова, продолжал обнимать его.

Он не осмеливался на слишком интимные действия, словно совершая их, он совершил бы смертный грех. И все же он не хотел отпускать его; казалось, что если он отпустит его, сердце не выдержит и остановится.

Закрыв глаза, он медленно вводил мощный непрерывный поток духовной энергии в тело Гу Мана.

Кроме бессознательного бормотания Гу Мана, в Морозной камере больше ничего не происходило. В конце концов, в наступившей тишине Мо Си вдруг услышал, как тот заговорил сбивчиво, словно боялся произнести:

«Я... хочу... иметь... иметь...»

Мо Си замер. «Что?»

Голос Гу Мана прервался. Едва слышный, как жужжание комара, сопровождаемый рыданиями, когда он дрожал.

«Дом...»

Последнее слово долетело, как легкий ветерок, но оно поразило ухо Мо Си, как молния.

Мо Си опустил голову, чтобы взглянуть на лицо Гу Мана, и увидел, что Гу Ман плотно закрыл глаза. Длинные темные ресницы прикрывали синяки под глазами, а слова, которые он только что произнес, он выдохнул во сне.

Много лет назад он в порыве страсти поцеловал пальцы Гу Мана и искренне сказал:

«Император даровал мне титул Сихэ Цзюня. Отныне я больше не должен подчиняться настроениям дяди. Никто больше не сможет контролировать мои поступки, и никто не сможет меня остановить».

«Все, что я тебе обещаю, я выполню в будущем».

«Подожди меня еще немного».

«Я говорю серьезно».

До этого он никогда не осмеливался говорить с Гу Маном слово «серьезно» и никогда не осмеливался говорить с ним о будущем, потому что Гу Ман всегда выглядел так, будто не строил планы и не верил в него.

Но в тот день он стал Сихэ Цзюнем. Он больше не был Сяо Мо-гунцзы, марионеткой, которой мог манипулировать его дядя. Он наконец-то набрался смелости и пообещал будущее тому, которого любил.

Словно на сбережения, накопленные за долгое время, он наконец-то смог купить сокровище, достойное быть подаренным, и бережно передавал его своей возлюбленной, надеясь, что та примет его с радостью в сердце.

Он отчаянно желал подарить Гу Ману свою искренность, отчаянно желал дать все обещания на свете, лишь бы получить от Гу Мана хоть одно слово одобрения.

Поэтому в тот день он рассказал Гу Ману много-много вещей в постели. Гу Ман гладил его волосы и улыбался, позволяя Мо Си трахать себя без отдыха, как будто он слышал все, что говорил Мо Си, и в то же время думал, что его маленький шиди очень очарователен, как кукла. Неважно, насколько он был способен сегодня, был ли он Сихэ Цзюнем или нет, его Гу Ман-гэгэ всегда будет опекать его, баловать его.

«Что тебе нравится? Чего ты хочешь?»

Гу Ман ничего не говорил, ни о чем не просил.

Но, в конце концов, когда он в десятый раз вошел в Гу Мана, Гу Мана оттрахали до слез. Он был в оцепенении. Мо Си не знал, было ли это потому, что его сознание было нарушено, или потому, что он не мог больше терпеть, как Мо Си изматывает его.

Глядя на черный полог палатки с узором, Гу Ман пробормотал: «...я... я хочу иметь дом...»

Мо Си замер. Ему казалось, что он никогда не забудет выражение лица Гу Мана, когда он это сказал, до тех пор, пока жив.

Этот человек, который всегда был таким веселым и спокойным, даже не осмелился посмотреть ему в глаза, когда он это сказал. Тот человек, который всегда был так уверен в себе, в этот момент был всего лишь обычным испуганным трусом.

Как будто он жаждал чего-то слишком дорогого, грезил о недостижимой вещи, которую никогда не сможет получить.

Сказав это, он закрыл глаза, по покрасневшим уголкам глаз скатились слезы.

Были ли это слезы, которые он обычно проливал из-за того, что они делали в постели, или нет, Мо Си не мог сказать.

Но в этот момент Мо Си как никогда ясно осознал, что непобедимый генерал Гу был, в конце концов, всего лишь осиротевшим рабом. Его избивали и унижали более двух десятилетий, у него никогда не было ни своего дома, ни родных.

Мо Си чувствовал лишь удушье в груди, которое стало трудно переносить, сердце сильно болело. Наклонившись, он приник к влажным и трепещущим губам Гу Мана, и в паузах между их вздохами он зарывался пальцами в волосы Гу Мана, бормоча:

«Да. Я дам это тебе».

Я дам тебе это.

Я подарю тебе дом.

Впервые ты добровольно просишь меня о чем-то. Даже если это шутка или просто чушь, которую ты несешь, я отнесся к этому серьезно.

Я знаю, что ты прожил трудную жизнь. Многие люди издевались над тобой, смеялись над тобой... поэтому ты не смеешь принимать то, что предлагают тебе другие люди, и не смеешь верить обещаниям, которые они дают. Но я не стану обманывать тебя. Жди меня.

Жди меня. Я буду очень много работать, поле боя залито кровью, достижения достигнуты, репутация создана; я возьму все свои заслуги, заработанные на войне, и обменяю их на то, чтобы быть с тобой законным образом.

Жди меня.

Я дам тебе дом.

Когда-то давно он так страстно, наивно обещал это в своем сердце.

Мне не нужно слишком много лет для этого, я не буду тянуть.

Я хочу дать тебе дом, я хочу быть рядом с тобой всегда.

Молодой Мо Си нежно погладил лицо Гу Мана-гэгэ, горячо умоляя его.

Гу Ман, подожди меня еще немного...

Глава 26 - Тайно слежу за тобой

К тому времени, как Мо Си вышел из Морозной камеры, душа тюремного офицера едва не рассеялась от испуга.

Ранее Ваньшу, безжалостный офицер, приходил допрашивать Гу Мана. Когда он выходил, его сапфирово-синий шелковый халат был чист, а кулон из лунного камня, висевший на груди, не был ни капельки неаккуратным. Но когда он вошел, чтобы взглянуть на пленника - что за достойный парень! Гу Ман был весь в крови.

Не испачкав себя, Ваньшу Цзюнь довел Гу Мана до такого плачевного состояния.

Теперь, когда одежда императорского чиновника Сихэ Цзюня была почти насквозь пропитана кровью, не означало ли это, что Гу Ман...

От этой мысли у него ослабли колени, и он чуть не рухнул на пол. К счастью, находившийся рядом с ним помощник вовремя подхватил его, так что он едва устоял на ногах, дрожа, и поклонился Мо Си.

«Пусть у Сихэ Цзюня будет безопасное путешествие обратно».

Лицо побледнело, губы плотно сжались, Мо Си молча вышел из мрачного, ледяного коридора тюрьмы, не оглядываясь. На фоне холодной плитки его окованные железом военные ботинки издавали хрустящий звон.

«Небесный Ароматный Эликсир Жизни!!! Быстрее-быстрее!!!»

Тюремщик нес в дрожащих руках чудодейственный эликсир, который мог регенерировать плоть и изгонять гниль, и повел группу в Морозную камеру с массой целителей. Даже не успев опомниться, чтобы прийти в себя, он замер.

Гу Ман лежал на каменном ложе, закутанный в черно-золотой меховой плащ, который не пропускал холод. Половина его тощего лица выглядывала из глубины подложенной шерстью опушки, но оно было чистым.

Его помощник замер. «Начальник, что, что это...»

Взгляд тюремного офицера скользнул по нему и остановился на сложном, переплетающемся золотом змеином узоре по краю рукава пальто. Его сердце защемило - не был ли это знак отличия Северной пограничной армии?

Другая мысль промелькнула в его голове. Ранее, когда Мо Си вошел в здание, на нем явно было теплое пальто, а вышел он в черном облегающем халате. Это пальто... не может быть...?

Он сглотнул, сделал несколько шагов вперед и осторожно отодвинул угол халата. Действительно, Гу Ман свернулся под ним во сне, его дыхание было ровным, раны на нем больше не кровоточили.

Тюремщик не мог избежать ошеломления; он отчетливо чувствовал, что здесь что-то не так, но как только он вспомнил обычное высокомерное и надменное поведение Мо Си, а также то, что Гу Ман однажды без всякой жалости пронзил его сердце насквозь, эта смелая искра мысли очень быстро погасла.

Его маленький помощник тоже заглянул туда, и после некоторого времени разглядывания он, наконец, понял.

«Айя! Разве это не верхняя одежда Сихэ Цзюня?».

«......»

«Начальник, разве не говорят, что Сихэ Цзюнь ненавидит грязь, и он никому не позволяет трогать свои вещи?»

Тюремный офицер безмолвно огляделся. «Как ты думаешь, он все еще захочет вернуть это пальто?»

«Ох...» Его маленький помощник стыдливо почесал голову. «Это правда».

Он сделал паузу, а затем спросил с любопытством, способным погубить кошку:

«Но разве Сихэ Цзюнь не пришел допросить его? Почему он так хорошо обращался с пленником?»

«Он не безжалостный чиновник».

Несмотря на то, что у тюремного офицера были свои собственные клокочущие внутри подозрения, он все же понимал, о чем можно строить догадки, а о чем не стоит. Поэтому он похлопал своего помощника по плечу и сказал мрачным тоном: «Не всем нравится видеть пролитую кровь так, как Ваньшу-Цзюню».

«О...»

«Все вы, будьте более осторожны в отношении сегодняшнего инцидента, не говорите о нем другим».

Тюремный чиновник проинструктировал остальных. Он мельком взглянул на мерцающий, реалистичный золотой змеиный узор на пальто уголком глаза и сказал низким голосом,

«Помните, болтливый язык рождает беду».

Мо Си шел по главной дороге под густым снегом, западный ветер хлестал его по лицу. На нем не было плаща, но он не чувствовал холода. Свет в его глазах горел неистово, сердце билось, как барабан. Та фраза, которую Гу Ман тихонько пробормотал, продолжала звучать у него в ушах.

"Я хочу... иметь дом..."

Казалось, будто искры огня упали на охапку сена в его сердце, прочертив дорожку от груди до краев глаз.

Он все больше убеждался в том, что Гу Ман, возможно, не пострадал умом, иначе зачем бы он пробормотал ему эту фразу среди всех остальных, находясь без сознания?

Пламя, прыгающее в его груди, было своего рода пыткой, но в то же время и надеждой. Прокручивая эту мысль в голове снова и снова, он даже не заметил, как его залитая кровью передняя часть одежды привлекает косые взгляды случайных прохожих.

По мере того как снег становился все тяжелее, свет в глазах Мо Си разгорался все ярче. Он думал о том, что после завершения нынешнего дела он, несмотря ни на что, заберет Гу Мана у Мужун Ляня.

Только так он сможет жить с Гу Маном и проводить с ним время изо дня в день. Только тогда у него появится возможность проверить, притворяется ли Гу Ман умственно отсталым или действительно сошел с ума.

Пока он был занят своими мыслями, вдалеке раздался резкий крик. «А-а!!!»

Мо Си остановился, подняв глаза, чтобы проследить источник звука.

Поскольку столица в настоящее время была в состоянии повышенной готовности, он мгновенно помчался к источнику крика. Он доносился из таверны; столы и скамьи были развалены, а несколько кувшинов с вином, сваленных у стены, разбиты вдребезги.

Посетители толкались, пытаясь выскочить за дверь. Только несколько культиваторов, которые случайно оказались здесь, чтобы выпить, в настоящее время собрались в отдельной комнате на втором этаже. Среди них был и Юэ Чэньцин.

Юэ Чэньцин зажимал все еще кровоточащую рану на руке и яростно ругался. Это было редкое зрелище, потому что у него был приятный характер, и его нелегко было вывести из себя. Однако в этот момент, словно пар валил из его ушей, и он пробормотал:

«Пугливые кошки! Маленькие черепашки! Ни о каком братстве не может быть и речи!»

У него был чистый и открытый характер, и обычно он редко ругался. Таким образом, он лишь повторял эти несколько фраз снова и снова, и даже считал «маленькую черепашку» вульгарностью.

«Это так больно!»

Мо Си очень быстро добрался до верхнего этажа, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Юэ Чэньцин пробормотал:

«Ты большая плохая собака!»

Он поднял голову, и так получилось, что выругался в сторону Мо Си.

Мо Си: «......»

Юэ Чэньцин замер, его глаза расширились, превратившись в блюдца.

«Сихэ Цзюнь? Почему вы здесь? Это, эм, я говорил не о вас...»

«Что случилось?» Мо Си взглянул на Юэ Чэньцина. «Ты получил травму?»

«Да, да! Только что здесь был опасный человек в черном, который внезапно впрыгнул через окно и хотел похитить сестрицу Сяо Цуй из этой таверны». Юэ Чэньцин был зол и болтал. «Сяо Цуй всегда очень милая, каждый раз, когда она продает вино, она дает нам, братьям, немного больше, а иногда бесплатно бросает несколько очищенных арахисов и пирожных из бобовой пасты. Хотя пирожные не такие уж и вкусные...»

«...Переходи к важной части».

«О, важная часть, важная часть». Юэ Чэньцин поразмышлял некоторое время и возмущенно сказал: «Важная часть заключается в том, что как только я увидел, что в ситуации что-то не так, мы с несколькими друзьями бросились наверх, чтобы остановить того человека в черном. Но тот парень использовал какую-то неизвестную и нетрадиционную технику, он ранил меня еще до того, как я успел коснуться уголка его рукава. Мои друзья, однако, как только увидели, что я ранен, все в испуге разбежались! Они все - маленькие черепашки!»

Он становился все более разъяренным по мере того, как говорил, словно вот-вот выплюнет кровь.

«Как могут наши Доблестные Господа Чжунхуа быть группой таких бесполезных трусов, они так подвели меня!»

«......»

«Доблестные Господа Чжунхуа» был небольшим клубом, который Юэ Чэньцин создал вместе с группой представителей молодого поколения.

Группа молодых мастеров, чьим любимым хобби было напускать на себя интеллигентный вид, целыми днями расхаживала на публике, выставляя напоказ свой престижный статус.

Они даже тайно присваивали себе титулы Цзяньху, такие как «Напыщенный небесный дракон» или «Тигр в парчовых одеждах».

Мо Си и так считал их полудурками, а в этот момент, услышав от Юэ Чэньцина такие слова, естественно, строго отчитал: «Я говорил тебе, чтобы ты поменьше времени проводил с этими людьми, но ты отказываешься слушать. Ты сильно ранен?»

«Я в порядке, я в порядке». На лице Юэ Чэньцина было такое выражение, будто ему больше не для чего жить. «Просто мое сердце пронзил холод, после того как меня предали мои братья. Сейчас я наконец-то могу понять чувства Сихэ Цзюня, тогда, когда вы...»

На полуслове он вдруг понял, что говорит то, что не следует говорить, и мгновенно остановился, глядя на Мо Си широко раскрытыми глазами.

Мо Си некоторое время молчал, а потом спросил: «В каком направлении побежал человек в черном?»

«Я не знаю. Он был слишком быстр, как будто он вообще не живой человек». Произошел удар, и я не успел даже мельком увидеть его тень. Мне жалко сестрицу Сяо... Сихэ Цзюнь, как ты думаете, это и есть тот жестокий скорострел из борделя...»

Мо Си нахмурился. «Кто?»

Юэ Чэньцин только тогда вспомнил, что Мо Си, который в последнее время был так занят, не пошел бы слушать этот нелепый рассказ сплетника о деле об убийстве, и объяснил: «А, тот убийца из борделя Хунъянь».

«Позволь мне посмотреть на твою рану».

Юэ Чэньцин жалостливо показал ему ее.

«...»

Мо Си внимательно осмотрел место ранения Юэ Чэньцина, и его прямые брови еще плотнее сошлись вместе.

«...Это Техника Меча Разделения воды...»

Юэ Чэньцин ахнул. «Великий мастер Техники Разделения Воды, Ли Цинцянь?»

Мо Си покачал головой, не подтверждая и не отрицая, и только сказал: «Сначала отправляйся домой. В последнее время в столице очень опасно. Не выходи на улицу без необходимости».

«Мой отец отправился на гору Бигуань, чтобы заниматься культивированием в уединении, а мой четвёртый дядя очень холоден - он игнорирует меня, и я не могу выносить, когда остаюсь в поместье в одиночестве».

«Тогда иди к своему старшему брату».

Юэ Чэньцин заколебался, затем ворчливо ответил: «Он мне не старший брат...»

Из-за подсознательного влияния членов клана Юэ с детства, впечатление Юэ Чэньцина о Цзян Есюэ на самом деле было не слишком хорошим. Он считал, что Цзян Есюэ - бесполезный добряк, который позорит клан Юэ.

Однако в присутствии Мо Си было неприлично поднимать этот вопрос, поэтому он сменил тему.

«Так, Сихэ Цзюнь, откуда вы взялись? Почему на ваших одеждах повсюду кровь?»

«...»

Мо Си опустил голову, чтобы взглянуть. Через полчаса он ответил: «Я кое с кем разобрался».

«Разобрался, разобрался с кем-то?»

Глядя на его покрытую кровью переднюю часть одежды, он надеялся, что Сихэ Цзюнь не забил этого человека до смерти.

«Больше никаких вопросов». Мо Си сказал. «Похищенная дева Сяо Цуй - ты можешь нарисовать ее портрет?»

«Конечно, дайте мне попробовать!»

Он попросил у хозяйки таверны бумагу и чернила, и очень скоро на листе появились черты юной девушки. Мо Си смотрел рядом с ним, но даже когда Юэ Чэньцин закончил последний штрих, он не мог понять, что особенного в этой девушке. Как раз в тот момент, когда он собирался расспросить начальницу о происхождении девицы, Юэ Чэньцин вдруг поднял отложенную кисть.

«Подождите! Еще чего-то не хватает!»

Он поспешно поставил точку в родинки в уголке глаза Сяо Цуй. Только после этого он удовлетворенно сказал:

«Да, правильно вот так».

Глаза Мо Си слегка расширились. «У нее тоже есть слезная родинка?»

«А? Что вы имеете в виду под «тоже»? У кого еще она есть?»

Мо Си сказал: «...Среди пяти куртизанок, которых забрали из борделя Хунъянь, у одной из них есть вот такая отметка в уголке глаза».

Объясняя это Юэ Чэньцину, он задумался, может ли эта слезная родинка быть очень важной уникальной чертой для «насильника», до такой степени, что она была золотой смертной индульгенцией для этой куртизанки?

Пока он глубоко задумался, он услышал, как Юэ Чэньцин нерешительно произнес:

«Сихэ Цзюнь, вообще-то, есть еще кое-что, что я хочу вам сказать».

«Говори».

«Это... Я не знаю, может быть, это мое воображение, но хотя я не видел его лица, когда только что сражался с тем человеком в черном, у меня было постоянное ощущение, что от него исходит запах, который мне очень знаком».

Мо Си спросил: «Что это за запах, и где ты чувствовал его раньше?»

«Я тоже не то чтобы чувствовал этот запах, это какая-то... эээ... не могу описать, некая атмосфера, которую, как мне кажется, я уже где-то ощущал. Но это был слишком скорый бой, и он ушел слишком быстро - прежде чем я смог различить это более четко, он уже исчез.» Юэ Чэньцин вздохнул. «Сихэ Цзюнь, как вы думаете, он тот самый убийца из борделя Хунъянь?»

«...Я не могу быть уверен». Мо Си сказал, коротко обдумал этот вопрос и сказал: «Мы сделаем это так. Юэ Чэньцин, сначала отправляйся в Башню Шэньнун, чтобы тебе обработали рану, а по пути зайди в Бюро общественной безопасности и передай им часть информации».

«Какую информацию?»

Мо Си посмотрел на портрет Сяо Цуй и сказал: «Если мои догадки верны, то этот насильник ищет женщин, обладающих определенными уникальными чертами. Слезная родинка должна быть одной из этих уникальных черт. Скажи Бюро общественной безопасности, чтобы они развесили по всей столице объявления, приглашающие девиц, подходящих под критерии, искать временное убежище в стенах Бюро».

«О, конечно, конечно». Юэ Чэньцин согласился. Как раз когда он собрался уходить, он вдруг вспомнил о чем-то и поспешно обернулся, чтобы сказать: «Ах да, Сихэ Цзюнь, я слышал, что Мужун Лянь получил мандат императора на допрос Гу Мана в любое время. Вы знали об этом?»

«...Мгм».

«Для вас, Сихэ Цзюнь, Гу Ман, похоже, тоже все еще полезен. Если Мужун Дагэ допросит его, он, вероятно, оставит его в состоянии, близком к смерти. Пока он не добрался до него, не хотите ли вы...»

«Это не проблема». Мо Си покачал головой, подсознательно прокручивая серебряно-черное кольцо на большом пальце, свет в его глазах медленно темнел.

Ранее, пока он лечил раны Гу Мана, он уже вживил в его тело уникальный для клана Мо талисман слежения. Пока он действовал, если с Гу Маном происходило что-то необычное, кольцо на его руке становилось горячим на ощупь. Оно также поможет ему определить местоположение Гу Мана и его состояние.

Он очень не хотел видеть, в каком состоянии будет Гу Ман после пыток других людей.

Мо Си сказал: «Я сделал свои приготовления. Независимо от того, что будет делать Мужун Лянь с этого момента, я буду знать об этом. Тебе не нужно беспокоиться».

Расставшись с Юэ Чэньцином, Мо Си вернулся в свое поместье и снова достал нефритовые свитки тех пяти куртизанок.

Он положил портрет Сяо Цуй рядом с портретом куртизанки со слезной родинкой и перевел взгляд на остальные четыре лица, чтобы просмотреть их.

Остальные четыре женщины не обладали какими-либо уникальными чертами, которые были бы слишком примечательны; на основании одного лишь портрета невозможно было обнаружить больше деталей.

Однако такая ситуация продолжалась недолго. По мере того как в городе росло число пропавших женщин, в поместье Сихэ также появлялось все больше и больше портретов. Разобравшись с ними, Мо Си обнаружил, что среди женщин были либо чрезвычайно похожие формы губ, либо странно одинаковые носы.

Таким образом, Мо Си использовал эти особенности в качестве ориентира и приказал Императорской гвардии в качестве меры предосторожности пригласить всех девиц, соответствующих требованиям, в Бюро общественной безопасности для охраны.

И действительно, вскоре случаи исчезновения женщин временно прекратились, за исключением редких похищений тех нескольких девиц, которые вовремя не попали в Бюро общественной безопасности. Вместо этого, именно культиваторы теперь были чрезвычайно обеспокоены...

«Даже старейшина Юй не сравнится с ним. Если он хочет вырвать наши сердца, что нам делать?»

«Ох, в последнее время я не решался отправиться в уединение, чтобы заниматься культивированием».

По мере приближения конца года изначально шумный город Чжунхуа вместо этого впал в тихую неподвижность. Горожане всегда выходили из своих домов группами и спешили вернуться, пока небо не потемнело. Продажа защитных пограничных талисманов клана Юэ никогда не была столь успешной.

Многие, кому не удалось приобрести талисманы, держали оружие при себе, не решаясь убрать его даже ночью, когда ложились спать.

Те, кто не мог себе этого позволить, причитали и умоляли поместье Юэ проявить милосердие, спрашивая, нельзя ли взять талисман в кредит и расплатиться когда-нибудь в будущем.

Юэ Чэньцин не мог принимать решения по этому вопросу, так как его отец отсутствовал, поэтому его дядя вышел и со злостью прогнал этих нищих низкоуровневых культиваторов, проклиная:

«Чего вы шумите! Разве у вас достаточно квалификации, чтобы устраивать беспорядки в поместье культиватора первого ранга? Талисманы поместья Юэ непробиваемы, а значит, стоят такой цены! У тебя нет денег, чтобы их себе позволить? Попроси занять денег у своих друзей!»

Сказочник перестал рассказывать истории; с ухудшением ситуации, кто еще осмелится прийти послушать его истории с веселым настроением?

Застряв перед чайным магазином «Юэлай», маленький клочок красной бумаги, на котором было написано «Клиент борделя в ярости убил семьдесят человек», постепенно смялся и порвался от ветра и снега. Дождь размочил чернила на нем, и теперь уже трудно было различить написанные там символы...

В эту ночь снег перестал падать. Чистый белый лунный свет освещал каждый уголок столицы.

Мо Си сидел во дворе поместья Сихэ, перелистывая свитки отчетов, накопившихся за последние несколько дней, и бессознательно вращал серебряное кольцо со змеиным узором на большом пальце.

В эти дни у него появился постоянный тик. Это кольцо слежения было как нить, которую он незаметно привязал между собой и Гу Маном по своему личному желанию; он мог быть спокоен только тогда, когда оно было невредимо.

Но именно в эту тихую и одинокую ночь, когда он уже собирался свернуть свитки и лечь спать, кольцо вдруг начало раскаляться добела!

Мо Си перевёл взгляд на кольцо и увидел, что змеевидный узор на нём начал закручиваться, медленно превращаясь в форму иглы, направленной на юго-западную сторону столицы. Серебристое тело змеи также постепенно начало менять цвет; после мгновения сияющего свечения все чешуйки наконец засияли зеленовато-голубым светом.

Когда чешуя приобрела такой цвет, это означало, что тот, за кем следили, был одурманен каким-то зельем. В этом не было ничего удивительного: Мужун Лянь обычно подмешивал различные галлюциногены заключенным, которых он допрашивал.

Проблема заключалась в координатах: юго-западный угол столицы был не тем местом, где находилась тюрьма, а скорее местом захоронения героев Чжунхуа. Гора Боевых Духов.

Почему Гу Ман внезапно покинул тюрьму, и почему его перенесли к Горе Боевых Духов?

Как только эта мысль сформировалась, все пограничные щиты в городе засияли золотым светом, и он услышал звон тяжелого городского колокола. Один низкий звон за другим, всего тринадцать.

Преступник сбежал из тюрьмы и находится в бегах!!!

Гу Ман сбежал из тюрьмы!!!?

***

Автору есть что сказать:

Как ругать других:

Юэ Чэньцин: Ты маленькая черепаха!!! Большая плохая собака!!!! Я так зол!!!

Цзян Есюэ: Ты не годишься даже для того, чтобы находиться под моим ботинком.

Гу Манг Ман: Даже ноги этого папочки пахнут приятнее, чем твой рот.

Князь Сихэ: Проваливай.

А-Лянь: Кеке, с такими характеристиками ты, уважаемый гость, даже не достаточно квалифицирован, чтобы мыть туалеты на вилле Ломэй.

Цзян Фули: Если ты психически болен, прими лекарство.

Четвертый дядя: ... (Этот человек не говорит, но его глаза транслируют пять больших, суровых слов: Не могу с тобой возиться).

ps. Рассматривая вышеприведенные варианты в целом, я выбираю спорить только с Юэ Чэньцином...= =

Глава 27 - Сновидец

Из-за срочности ситуации у Мо Си не было времени нанести специальный визит к императору, чтобы уведомить его. Он мог только послать во дворец бабочку звуковой передачи, а сам в одиночку поспешил вперед к подножию Горы Боевых Духов.

Дойдя до входа, он увидел, что два культиватора, охранявшие гору, умерли - их глаза были выколоты, а сердца забраны.

Точно так же погиб старейшина Юй.

Кольцо на его большом пальце пылало все жарче, указывая прямо на горную тропу, испещренную кровью. Мо Си пристально смотрел на кольцо, скрипя зубами: «...Гу Ман... это действительно ты?»

На сердце возник смертельный холод, и он помчался прямо к горе.

Рельеф горы Боевых Духов был чрезвычайно сложным. На ее вершине, среди плывущих, словно марля, облаков, были похоронены герои каждой династии Чжунхуа.

Ходили слухи, что глубокой ночью из горного массива доносилось ржание боевых коней и звон металла о металл, словно подтверждая слух: «Пока войны между Девятью Провинциями не прекратятся, героические духи Чжунхуа не переродятся».

Здесь многие навигационные артефакты страдали от вмешательства духовной энергии и не могли указать правильное направление. Даже серебряное кольцо Мо Си подверглось некоторому воздействию, но после внесения нескольких хороших корректировок оно снова повернулось.

Мо Си прибыл к подножию Горы Боевых Духов.

Достигнув ее, он остановился чтобы осмотреться. Глядя на слабый, прохладный туман, стелющийся по густому лесу, он пробормотал: «Сновидец...»

Действительно, этот туман был не обычным горным туманом, а «Сновидцем», который использовали только некоторые продвинутые культиваторы из королевства Ляо.

Это была своего рода иллюзорная техника, которая могла изменять реальность, окружающую человека, создавая вокруг него новый мир. Если человек разжигал свою похоть и терял от этого рассудок, то его разум мог быть легко разрушен. Однако Мо Си неоднократно сталкивался с культиваторами из царства Ляо, которые использовали «Сновидца». Для него противостоять этой технике было несложно.

Именно на это место указывал кончик иглы кольца, что также означало, что Гу Ман в настоящее время находился внутри тумана, созданного «Сновидцем».

Он должен был войти в него.

Мо Си на мгновение задумался, затем поднял руку и произнес: «Призрачная бабочка».

По его команде появилась бабочка, способная передавать информацию на расстоянии, даже голос.

Мо Си сказал: «Передай координаты и ситуацию Императору. Я сначала пойду, разведаю обстановку. Пусть он пришлет людей в качестве подкрепления».

Бабочка затрепетала крыльями. Еще мгновение спустя она исчезла в глубине горного леса. Мо Си, напротив, шагнул в этот густой туман, который невозможно было рассеять.

Вокруг него все было молочным, непроглядным, простирающимся во всех направлениях. Если бы он протянул руку, то ему было трудно различить свои пять пальцев.

«Гу Ман!» Он повысил голос. «Гу Ман, выходи!»

Его голос эхом отдавался в тумане. Через долгое время изнутри прохладного тумана раздался легкий смех человека. «Сихэ Цзюнь?»

Человек, который говорил, не был Гу Маном.

Этот человек вздохнул. «Я был неосторожен. У меня было постоянное чувство, что этот Жертвенный Зверь, которого я поймал, кажется, имеет следы чужой духовной энергии. Так это ты вживил в него следящий талисман».

«...Могу ли я узнать, кто ты?»

«Кто я? Разве у Сихэ Цзюня нет своих догадок после того, как он так долго расследовал дело о борделе?»

Эта смутная фигура выглядела такой бесплотной в тумане, мелькнув в поле зрения на короткое мгновение, а затем снова быстро исчезнув.

Это был не более чем краткий, поразительный проблеск, но Мо Си уже атаковал быстро и безжалостно, метнув горящий огненный шар, пронесшийся над ним со звоном.

«Айо». Изнутри плотного тумана донеслось хмыканье. После нескольких мгновений тишины этот голос вздохнул. «Сихэ Цзюнь, бог-воин неукротимой воли, действительно оправдывает свою репутацию». Внезапно он захихикал, темный и опасный: «У тебя действительно ужасный характер».

Мо Си стиснул зубы. «Где Гу Ман? Какие у тебя с ним отношения?!»

«У меня нет с ним никаких отношений. Что касается того, кто я такой, разве не много теорий витает в городе Чжунхуа?» Этот человек говорил сладко, как будто повествовал о чем-то, что показалось ему чрезвычайно интересным. «Насильник из борделя, повар, сбежавший с виллы Ломэй...»

Он насмехался, и этот звук эхом отдавался в сгущающемся тумане. «Это слишком весело. Я слышал много историй, и даже сам рассказывал одну».

Он даже сам рассказывал?!

Словно увидев слегка расширившиеся глаза Мо Си, этот человек весело затянул: «О да, мне было скучно, и я выдавал себя за сказочника, чтобы рассказывать гостям истории в чайной лавке. Я сказал, что за ночь убил семьдесят человек, но этот твой друг, младший Юэ-гунцзы, остался недоволен. Он выдвинул теорию об обозленном клиенте борделя, скоростреле, который убивает из ненависти, он действительно такой игривый».

«Ты осмелился... тогда, собственно, рассказчик...»

«Я убил его, конечно же». Человек был бесстрастен. «После того, как я убил его, я думаю, я бросил его в высохший колодец? Или бросил его в братские могилы? Прости, я убил слишком много людей, я сам не могу четко вспомнить».

Наконец, он усмехнулся. «Хотя, должен сказать, ты более надежен, чем этот Ваньшу-Цзюнь. Он изобрел несколько версий с помощью своего буйного воображения и тут же бросился выколачивать показания из подозреваемого. С другой стороны, ты знаешь, как правильно исследовать горстку ран от мечей на трупах».

Человек сделал паузу и сказал со значительным воодушевлением: «Итак, ты что-нибудь нашел?»

В голосе Мо Си прозвучал горячий гул. «...Ты действительно Ли Цинцянь?»

Второй молчал некоторое время в густом тумане, а затем внезапно рассмеялся. Этот смех становился все громче и жутче, разносясь по округе. Трудно было сказать, откуда он исходит.

«Ли Цинцянь... Ли Цинцянь, хаха, хахахаха...». Это имя, казалось, укололо больное место в сердце этого человека; долгий смех, вырвавшийся из его горла, был похож на орла, кружащего над головой и задерживающегося.

«Я не такой!» Внезапно его голос стал жестким. Среди эха своих слов он прорычал: «Первая глава «Руководства по мечу, разделяющему воды»: Героический меч разделяет воды, праведный меч следует за скорбью. Спасать человечество, несмотря на свою бедность; не отвергать призывы о помощи, даже когда в дом стучится бесконечная беда... как смешно, как жалко, как жалко! Мастер Ли - всего лишь нищий, бесполезный бездельник, полностью устаревший в своих убеждениях!»

Некоторое время он продолжал ругать его и бушевать, а через некоторое время постепенно успокоился. В безлюдной тишине прохладного тумана он вдруг сказал: «Я смотрю свысока на вас, лживые господа. Очевидно, что в ваших сердцах присутствуют все три порока - жадность, гнев и невежество. Однако в погоне за славой и чистой репутацией вы не осмеливаетесь ни признаться в них, ни оставить их».

Его слова изобиловали опасными намерениями.

Мо Си не мог быть более чувствительным к ауре человека, жаждущего крови; мгновенно его взгляд заледенел, и он скомандовал: «Шуайжань! Ко мне!»

Произошла вспышка красного цвета, и небесный хлыст с шипением оказался в его руке.

«О, Шуайжань!» Тот человек хмыкнул: «Это невероятно необычно. Он обладает мощью, которая потрясает небеса, но, к сожалению, я думаю, что ты, скорее всего, не сможешь использовать его здесь».

«.....»

«Я не могу превзойти тебя в бою, поэтому я не буду сражаться с тобой лоб в лоб. Однако мне посчастливилось подслушать некоторые секреты о тебе, чтобы заманить тебя в ловушку, у меня есть множество других методов».

«Например...» Он сделал паузу, а затем спросил с внезапным интересом: «Когда Гу Ман был в изоляции на вилле Ломэй, ты сказал ему, что... это ты пометил его сигилом лотоса?»

Холод охватил сердце Мо Си. Сжав зубы, он прорычал: «...Что, собственно, ты такое!»

«Не спеши спрашивать, кто я такой. Как насчет того, чтобы я спросил тебя вместо этого?»

Тот человек сказал с большим интересом: «Позволь мне спросить тебя - главного генерала Чжунхуа, отстраненного и безупречного Сихэ Цзюня. Он отдаляется от мужчин и женщин, сдерживая себя в течение тридцати лет. Бессердечный человек, чью холодность не смогли растопить даже терпеливые усилия принцессы Мэнцзе».

Его голос колебался между близким и далеким; в одно время он казался прямо у уха.

«Ты и этот генерал Гу; какие у вас двоих отношения?»

С размаху Шуайжань обрушился вниз, его ярость заставила искры разлететься по всей длине кнута.

Тем не менее, казалось, что привидение предвидело это. На этот раз он промахнулся мимо него, и он снова бесследно исчез.

«Господин, вы такой свирепый. Похоже, я угадал полностью верно?»

Мо Си не ответил, но приказал: «Отдай Гу Мана!»

«Отдать его? Я не глуп. Раньше он был самым свирепым генералом королевства Ляо. Хотя его золотое ядро было разбито, у меня есть свои способы контролировать его и возродить его боевую доблесть». Призрак продолжал улыбаться. «Раз у меня есть такой способный воин, почему я должен отдавать его?»

Он сделал паузу, и его улыбка стала более отчетливой. «В твоей империи Чжунхуа единственный, кто может сразиться с ним в одиночном бою, - это ты, Сихэ Цзюнь. Пока он помогает мне стоять на страже, остальные, кто придет, не смогут его победить. Что касается твоего прибытия, Сихэ Цзюнь...»

Сальная чрезмерная фамильярность в его словах стала еще более выраженной.

«У меня есть и другие методы».

Пока он говорил, последние его слова тянулись все дальше, как будто он намеревался исчезнуть вот так.

«Поскольку у тебя есть выдающаяся храбрость, чтобы шагнуть в эту иллюзию ради него, естественно, я должен выполнить свои обязанности гостеприимства и позволить ему развлечь тебя должным образом».

Тот человек слегка хихикнул. «Сихэ Цзюнь, поскольку хорошие времена, проведенные с возлюбленным, всегда коротки, пожалуйста, не забывай побаловать себя, пока есть возможность».

«Ты...!»

Словно в ответ на его намерения, вдалеке внезапно зажглась красная вспышка, сопровождаемая звенящим оперным тоном. Кто-то пел чистым голосом: «Белая камелия, омытая свежим дождем. Прозрачен золотой шатер. У меня есть песня о любви и вино. Даже муравьи подвержены чувствам...»

«.....»

Мо Си знал, что, войдя в иллюзию Сновидца, он не сможет разрушить ее изнутри и может только ждать, когда прибудет подкрепление императора. До этого иллюзия перед ним была неизбежна. Однако до тех пор, пока он сохранял осознанность, выдержать путь через нее не составляло труда.

Но именно в этот момент из глубины иллюзии раздался голос этого наваждения. «Сихэ Цзюнь, я знаю, что ты задумал. Ты думаешь заставить себя продержаться до конца, верно?»

Он хихикнул. «Как неудачно. Ты, может быть, и выдержишь, но Гу Ман, возможно, не сможет».

Беспокойство охватило сердце Мо Си. «Что ты имеешь в виду?»

«Все говорят, что самодисциплина Сихэ Цзюня поразительна, и трудно вмешаться в его силу воли. Конечно, я не буду настолько глуп, чтобы выбрать крепкий орешек для раскалывания. Теперь, когда Гу Ман лишился части своей души и стал не более чем бедной, психически ущербной тварью, конечно, мне будет легче с ним что-то делать».

Он проговорил: «Когда твое кольцо указывало тебе путь, оно также говорило тебе, что его накачали наркотиками?»

Кровь Мо Си мгновенно похолодела. Он прорычал: «Ты...!»

«Я, что? Я презренный?» Привидение рассмеялось. «Я лишь дал ему небольшое лекарство, которое стимулирует его бодрость, тем лучше, что он будет моим телохранителем. Добродетельный Сихэ Цзюнь, куда забрел твой разум?»

Сделав временную паузу, призрак с восторгом продолжил: «Хотя ты тоже не ошибся. Я действительно бесстыден. Потому что следующий наркотик, которым я намереваюсь его накормить, будет совсем другого рода».

«.....»

«Я вверг в эту иллюзию не только тебя, но и его». Голос наваждения был маслянистым. «Может быть, ты и сможешь продержаться благодаря своей высокой добродетели и самодисциплине, но сможешь ли ты вынести, если увидишь его... хе-хе, я больше не буду говорить, я больше не буду говорить».

Мо Си был разъярен настолько, что у него возникло искушение выругаться вслух. Но какова была истинная личность этого насильника? Был ли это Ли Цинцянь? Был ли это повар из царства Ляо? Или это был какой-то дикий безумный призрак?

«Человек - это не более чем похоть, данная плотью и кровью. Некоторых людей сдерживают от прогресса пороки, а другие стремятся к великой и безупречной репутации. Однако если плотское желание - это похоть, то разве стремление к безупречной репутации тоже не считается похотью?» Наваждение захихикало. «Какая разница?»

«.....»

«Продолжай идти вперед. Твой Гу Ман-геге ждет тебя впереди».

Его голос полностью исчез, но музыка усилилась в громкости, и плаксивая песня артиста почти взлетела в облака, скользнув к нему, как ядовитая змея. «Нация выковывается во мраке седьмого месяца. Флиртующие взгляды расцветают в благословенный брак». Все еще Цыцюань воспевает оставшиеся писания. Я задаю вопрос: если восточный ветер рассеивает сон - когда же они проснутся?»

С последним возгласом «Проснись!» окружающий туман разом рассеялся.

Мо Си обнаружил себя стоящим среди моря раскаленного света ламп. Была ночь, и люди спешили туда-сюда, сплетаясь в толпе, словно нити, плотно соединенные на рабочем ткацком станке. С галактикой звезд, сверкающих над головой, эта ночь была светлой, как день.

Двое охранников в синих мантиях культиваторов, подшитых золотым узором из облаков и грома, стояли у больших ворот белоснежного поместья с черновато-зеленой черепицей. Восемь ламп, выстроившихся вдоль дорожки, ведущей ко входу в поместье, пылали, а над перемычкой висел синий знак с голубой летучей мышью.

Знак отличия клана Мужун Лянь.

Почему это было... поместье Ваньшу?

Иллюзия, созданная Сновидцем обычно была связана с определенными воспоминаниями, от которых было трудно избавиться.

В данный момент он был не единственным, кто попал в ловушку этой иллюзии. Был еще Гу Ман, и поэтому этот сценарий должен был быть вызван не его навязчивой идеей, а таким же пойманным и одурманенным...

…Гу Маном.

Хотя воспоминания Гу Мана были неполными, навязчивые идеи его сердца можно было использовать. Однако почему это было поместье Ваньшу?

Поместье Ваньшу. Наркотик. Вожделение. Их прошлое. Эти фразы всплывали в его сознании одна за другой; при дальнейшем рассмотрении Мо Си вдруг вспомнил кое-что, и его элегантное лицо мгновенно побледнело.

Может ли быть так, что у Гу Мана перехватили... это воспоминание?

Беззвучно ругаясь, его фигура скользнула на черепичную крышу, украшенную парящими зверями и летучими мышами, и устремилась в определенный угол поместья Ваньшу.

Глава 28 - Их тайное место встречи

Правильно, это было в этом направлении.

Серебряная игла на кольце Мо Си светилась все ярче и ярче с каждым его шагом.

Мо Си остановился перед тесной комнатой для слуг, замедлив свое слегка торопливое дыхание. Он поднял бледный, изящный и тонкий палец, и игла снова превратилась в узор летящей змеи - Гу Ман был внутри.

Гу Ман был одурманен; в этот момент самым большим желанием его сердца была неизбежная похоть, и эта комната...

Адамово яблоко Мо Си покачнулось.

…В этой комнате они с Гу Маном проводили большинство своих свиданий.

В те времена Мужун Лянь был презренным и бесстыдным, и после первой великой войны он присвоил себе все достижения Гу Мана на полях сражений. В результате император одарил его самыми экстравагантными наградами, а Гу Ман остался маленьким безымянным рабом поместья Ваньшу.

После возвращения с поля боя его прятали глубоко в княжеской усадьбе, подальше от посторонних глаз. Поэтому Мо Си мог только сдерживать свои желания, молча терпеть - один месяц, два месяца, пока, наконец, не перестал сдерживаться. Похоже, Гу Ман тоже не смог его найти, поэтому Мо Гунцзы ничего не оставалось, как напустить на себя серьезный вид и снисходительно нанести визит в поместье Ваншу.

Изначально он хотел лишь использовать обсуждение военных дел с Мужун Лянем как предлог, чтобы взглянуть на Гу Мана.

Но управляющий сказал, что Мужун Лянь уединенно занимается культивированием в зале боевых искусств и не сможет выйти в ближайшее время. Он предложил, что если Мо Гунцзы не возражает, то он может прогуляться в заднем саду, а за ним будет ходить слуга и ждать его.

Мо Си сказал очень спокойно: «Тогда, пожалуйста, пригласи Гу Мана, он считается моим старым другом».

Это была не слишком грубая просьба, к тому же Гу Ман как раз оказался незанятым, поэтому управляющий приказал кому-то привести его.

Мо-гунцзы и Мужун-гунцзы не пересекались, словно огонь с водой; то, что Мо Си осчастливил своим присутствием поместье Ваньшу, было даже более неожиданно, чем личный визит самого императора.

Управляющий проинструктировал Гу Мана: «Молодому господину нужно два часа, прежде чем он сможет выйти, возьми Мо Гунцзы, чтобы он прогулялся по усадьбе, и составь ему хорошую компанию».

Гу Ман сказал: «...Понял...»

Мо Си взглянул на него, затем равнодушно перевел взгляд в сторону.

Поместье Ваньшу было разделено на семь павильонов. Первые пять были как проходной двор, а два последних в основном служили для декоративного двора, а также для посадки магических растений и ароматных трав. В обычный день большинство слуг не приходили сюда.

Мо Си шел впереди, а Гу Ман следовал за ним на привязи, и они прошли от переднего двора к заднему. По пути он знакомил Мо Си с пейзажами, расположением комнат и дворов поместья Ваньшу.

Они выглядели настолько отстранённо и вежливо, что императорские гвардейцы и слуги, проходившие мимо них, не могли сказать, что между ними есть хоть что-то странное, но только Мо Си знал, насколько он сам был взволнован в тот момент.

Он явно очень хотел поговорить с Гу Маном наедине, очень хотел заглянуть ему в глаза, очень хотел разорвать его на части и поглотить этого человека, который в то время еще принадлежал Мужун Ляню целиком, не оставив даже следа плоти или костей.

Но ему пришлось сдержать себя.

«Слева находится комната Цинь, и в свободное время наш Молодой Мастер будет ходить туда играть на Цинь. Там находится пятиструнный Цинь из массива драконьего дерева с опаленным хвостом, и это реликвия, оставленная принцем в прошлом...».

Чем глубже они заходили во двор, тем меньше становилось людей вокруг, и тем жарче горело его сердце, а кровь казалась пылающим огненным шлейфом.

Когда они, наконец, вошли в лекарственный сад, вокруг уже никого не было. Гу Ман сказал: «В лекарственном дворе посажено семьсот шестьдесят пять разновидностей лекарств, и среди них...»

Он так и не закончил говорить, что среди них, потому что молодой мастер Мо перед ним внезапно остановил свои шаги. Гу Ман не обратил на это внимания и продолжал идти вперед, поэтому, застигнутый врасплох, он наткнулся на широкий простор его спины.

Мо Си обернулся и молча посмотрел на него.

«...Чего тебе?»

«Ты...» Выражение лица Мо Си застыло. Он явно так сильно желал и лелеял его, но, стоя прямо перед Гу Маном и видя его безразличное отношение, он также чувствовал, что практически ничего не стоит. Не в силах снести это, он жестко сказал:

«Неужели ты ничего не хочешь мне сказать?»

Гу Ман некоторое время бормотал про себя, затем потер нос и сказал с улыбкой: «Гунцзы, давно не виделись?»

«......»

«Эй, хватит на меня пялиться, ты же знаешь, что я был очень занят. Мне нужно вытереть столы, а также нарубить дров, а еще поймать вредителей, атакующих цветную капусту, все это действительно важно...»

С каждым словом цвет лица Мо Си становился все темнее, на нем было такое выражение, будто его сердце душит ядовитый газ.

Но в те времена Гу Ман никогда не подтверждал, состояли ли они в подлинных любовных отношениях или нет, а когда они были в армии, он бесстыдно сказал, что случайным образом делиться с кем-то постель – в порядке вещей, поэтому, молодой человек, нет необходимости быть таким серьезным, когда спишь с кем-то.

Сердце того молодого человека было на грани того, чтобы вскипеть от этого старого грубияна. Так получилось, что этот грубиян все еще рассказывал о своих «важных делах» в поместье Ваньшу - как будто величественный старший молодой господин семьи Мо был не так важен, как потрепанный стол в резиденции Мужун-гунцзы. Это заставляло Мо Си кипеть ненавистью оттого, что он не может бросить огненный шар, чтобы уничтожить стол Мужун Ляня, и посмотреть, осталось ли что-нибудь для Гу Мана, чтобы вытереть!

Гу Ман продолжал бесконечно бубнить о том, как требователен был Мужун Гунцзы к столам, что-то о том, что столешницы из палисандра должны быть достаточно блестящими, чтобы видеть в них своё отражение. Как только он произнес половину фразы, мир закружился перед его глазами, и к тому времени, как он опомнился, его уже прижал к стене Мо Си.

«Ты...»

Ты что? Он не закончил то, что хотел сказать. Возвышающаяся фигура этого человека прижалась к нему, и его ледяное лицо склонилось к нему; одной рукой держа его за талию, а другой поддерживая за щеку у стены, он опустил голову, губы перекрыли его бормотание, заставив его немедленно замолчать.

Поцелуй Мо Си был настолько пылким, что казалось, будто он изливает все свои желания на мужчину в своих объятиях, но в то же время он словно пытался поглотить и захватить Гу Мана целиком, каждое его движение было наполнено удивительным желанием доминировать и контролировать.

Его дыхание было таким учащенным, а губы такими горячими, словно ледяной, отстраненный Мо-гунцзы, которого все знали, был совершенно другим человеком, не имеющим ничего общего с ним.

«Ты с ума сошел... Это поместье Ваньшу...» На фоне скольжения их губ и зубов Гу Ман пришел в себя и решительно вырвался из-под контроля Мо Си, его легкие задыхались: «Кто-то увидит!»

Гу Ман был слишком груб, и Мо Си не собирался сопротивляться. Он застонал, чужой толчок неожиданно вывихнул ему локоть.

«...Блять». Гу Ман не ожидал, что Мо Си не будет защищаться, и что он действительно преуспеет, и сразу же почувствовал себя очень смущенным. Его горло подрагивало, затем он сказал: «Ладно, ладно, ладно, ты сумасшедший, я сдаюсь. Я был неправ, хорошо? Давай я помогу тебе вставить его».

Он протянул руку, чтобы помочь Мо Си вернуть кость на место, но молодой мастер неожиданно повернулся, избегая его, и не позволил ему прикоснуться к кости, только свирепо посмотрел на него.

«...Брат, я уже стою на коленях, позволь мне вставить ее, хорошо? Если нет, то когда Молодой господин выйдет и увидит, что его гость ранен, и спросит меня, как это произошло, что я скажу?»

Гу Ман пробормотал: этот парень, который мог сметать всё на своём пути среди дыма войны, на самом деле был тем, кто мог вывести из себя любого, куда бы он ни пошёл с поля боя.

«Конечно, я не могу сказать, что это сделал я, верно?»

Мо Си не сказал ни слова, но его лицо оставалось холодным. Но при ближайшем рассмотрении из глубины его глаз хлынула определенная, чрезвычайно опасная эмоция. Просто в данный момент он все еще сдерживал ее.

Зайдя на некоторое время в тупик, он вдруг жестко повторил свой вопрос еще раз:

«Неужели ты ничего не хочешь мне сказать?»

«...Я хочу».

«Говори».

«Тебя поразило заклинание повтора?»

Он взглянул на цвет лица Мо Си, затем поспешно рассмеялся: «Ай, ай, ай! Я был неправ, я был неправ!»

Мо Си сердито сказал: «Не трогай меня! Я могу сделать это сам».

«Нет, ты не можешь! Твоя магия исцеления и навыки слишком дрянные!»

Выражение Мо Си потемнело еще больше.

Но он попал в ловушку Гу Мана, и Гу Ман рассмеялся, ликование от удачного розыгрыша пробивалось между его веселыми смешками. Затем он неожиданно придвинулся ближе и поцеловал Мо Си в щеку.

«......»

«Почему нет никакой реакции от моей принцессы, Ваше Высочество?» Гу Ман погладил свой подбородок и пробормотал: «Тогда я поцелую еще раз».

И снова он чмокнул его еще несколько раз, чтобы загладить свой предыдущий проступок, прежде чем, наконец, Мо Гунцзы неохотно позволил ему вправить свою кость. Когда кость была вправлена с лязгом, хотя это явно было не очень больно, глаза Мо Си, которые пристально смотрели на него, слегка увлажнились красным.

«Ох, ты...» Гу Ман хотел взглянуть поближе, но его лицо встретилось с ладонью Мо Гунцзы, отпихивая это лицо, непробиваемое, как городские стены. Он оттолкнул его, мешая ему ясно видеть.

После долгого молчания Мо Си наклонил голову и сказал: «Я не видел тебя уже два месяца».

«Не-а. Еще не хватает двенадцати дней».

Мо Си стремительно повернул голову назад и злобно уставился на него.

Гу Ман скрестил руки, невозмутимо прислонившись к побеленной стене. Он улыбнулся ему, слегка приподняв подбородок.

«Найди место, где никто не увидит». Молодой господин наконец-то сказал это, его лицо приобрело серьезное выражение.

На самом деле, после столь долгой разлуки не только он один не мог больше сдерживать себя, просто Мо Си маскировал это холодностью и высокомерием, в то время как Гу Ман лишь прикрывался нежностью и беспечностью.

И все же, когда они обнимались и терлись друг о друга, оба молодых человека сгорали от мучительной потребности, пока Гу Ман, наконец, не привел их в непримечательную хижину. Намек был слишком очевиден, и как только они вошли, Гу Мана сильно толкнули к двери, и все, что можно было услышать в темной хижине без окон, - это приглушенные, грубые мужские вздохи и звуки поцелуев...

Гу Ман открыл глаза, его шею кусали, сосали и целовали, и между волнами пылкого удовольствия он еще не забывал задыхаться: «Не кусай меня так высоко, это будет... это увидит мой Молодой Господин...»

Упоминание Мужун Ляня в такой-то момент, очевидно, было не самым мудрым решением; Мо Си сделал паузу на мгновение, как будто он яростно сдерживал какое-то ужасающее желание внутри себя. Гу Ман некоторое время пыхтел под ним, и после нескольких мгновений тишины его вдруг грубо перевернули, обнажив спину...

Расстегнув пояс, он прижал Гу Мана в таком положении к двери. Как будто Мо Си молча терпел какую-то колоссальную несправедливость, и, не говоря ни слова, он осыпал поцелуями щеки, шею Гу Мана, а затем, наконец, приземлился на рабский ошейник, которым его сковал Мужун Лянь.

Этот леденящий душу черный ошейник, казалось, колол Мо Си глаза, напоминая ему, что, как бы сильно он ни жаждал его, жаждал до боли, до того, что его сердце практически разрывалось на части, человек в его объятиях все еще принадлежал Мужун Ляню.

Мужун Лянь мог вызвать его, когда захочет. Он мог мучить его, как хотел, он мог даже диктовать, жить Гу Ману или умереть, получать ли ему милости или терпеть унижения - одни оковы, сковывающие его плоть и кости, контролирующие всю его жизнь.

Он обнимал человека, который принадлежал Мужун Ляню.

Такая ревность яростно жгла душу и глаза Мо Си, заставив его еще более безрассудно притянуть лицо Гу Мана к своему, заставив Гу Мана напряженно повернуть голову, чтобы поцеловать его, прижавшись к двери. Темнота заставила бушующий дикий огонь в его сердце интенсивно разгореться, их губы и языки страстно сплелись в липком, влажном противостоянии...

***

[Внимание, откровенная и грубая сцена 18+, читайте на свое усмотрение.]

***

Он быстро избавился от одежды Гу Мана, но его собственная осталась относительно целой. Возможно, почувствовав состояние одежды человека, стоявшего позади него, Гу Ман сказал с оттенком легкомыслия и юмора:

«Ты всегда подходишь ко мне, будучи полностью одетым, но на самом деле...»

Остальное осталось невысказанным, превратившись в приглушенный стон.

«Молодой господин выйдет через два часа, ты... должен поторопиться...»

Мо Си извлек свои скользкие пальцы, судорожно сжал талию Гу Мана, его горячий, толстый член терся между его ягодиц, прежде чем погрузиться внутрь без предупреждения.

«Ах...» Гу Ман едва не задохнулся, его талия внезапно стала податливой от проникновения, и все, что он мог сделать, это едва удерживать себя в вертикальном положении хватаясь за дверь. Он отчетливо чувствовал, как в нем пульсирует волнующе горячая длина Мо Си, такая обжигающая и толстая, словно она сожжет все внутри него.

Мо Си задыхался, и, держа Гу Мана за талию, они начали трахаться, стоя,  прижимаясь к двери. Хотя двор, в котором жил Гу Ман, был изолирован, не было никакой гарантии, что никто не пройдет мимо, а дверь была тонкой, поэтому он плотно прикусил губу и не осмеливался издать ни единого звука.

После толчков на некоторое время Мо Си повернул голову, чтобы захватить его влажные губы, его дыхание просачивались наружу только тогда, когда его губы расходились. Его пыхтение, казалось, возбудило Мо Си, и удары снизу начали ускоряться, звук шлепков плоти о плоть отдавался эхом.

Каждый толчок Мо Си, казалось, проникал в самые глубины Гу Мана, практически впихивая в него яйца в своем неистовстве. Под этим жестоким трахом Гу Ман был не в состоянии сдерживать свои вздохи: «Ах... ах...».

Он боролся, пытаясь остановить Мо Си, изо всех сил стараясь перевернуться, чтобы что-то сказать Мо Си, но Мо Си позволил ему перевернуться лишь едва заметным движением, снова прижав Гу Мана к земле в темной хижине, прежде чем он смог заговорить.

Спереди он высоко поднял ноги Гу Мана, не желая ждать ни секунды, прежде чем потереть толстый и горячий кончик своего члена о влажное, все еще свободное отверстие, а затем погрузиться внутрь.

«Ах…. А..х… ты слишком, ты слишком глубоко… Мо Си… Мо, Мо Си….  Аааах!...»

Подняв ноги, Гу Мана трахали жестоко и безжалостно, и от стонов и пыхтения в самом начале до постепенной неспособности произнести ни слова, его единственной мыслью было то, что его живот вот-вот проткнёт этот человек, у которого обычно не было никаких желаний, и его подвешенные ноги подсознательно напрягались.

Мо Си не любил разговаривать во время секса, но этой первобытной, раскаленной дикости и глубокого взгляда, который, казалось, поглощал Гу Мана целиком, было достаточно, чтобы заставить сердце трепетать, не говоря уже о том, что его толчки были такими жестокими, такими острыми, что каждый удар проникал глубоко во влажный проход, лихорадочно и быстро.

Возможно, именно сильное сотрясение двери окончательно вернуло Гу Ману сознание, и он, наконец, задыхаясь, произнес: «Нет, не здесь, пойдем внутрь... внутрь... там внутри кровать...»

Какая кровать? Это была практически собачья будка.

В этом мире он был единственным, кто мог уговорить страдающего сильной гермофобией Молодого Господина Мо спать с ним на этой позорно изношенной, маленькой деревянной кровати.

«Почему не здесь?»

«Вдруг…кто-то...» Гу Ман никогда не отличался чувством стыда и не был начитанным человеком, поэтому в тот момент, когда его эмоции приходили в смятение, его слова всегда были смущающе грубыми и прямыми. Он откинул голову назад, задыхаясь:

«Кто-нибудь услышит, как ты трахаешь меня».

«Ты боишься, что кто-то услышит?»

«К-конечно! Я все еще завишу от денег своего Молодого Хозяина, чтобы как-то жить......ах, aх, aх..... что ты делаешь?! Не так быстро..... ты т-слишком быстро.....ах......».

Мо Си только злобно сказал: «Будет лучше, если он выгонит тебя. Я поддержу тебя».

Но хотя он и сказал это, он также знал, что как только их отношения будут обнаружены, это вряд ли выльется в то, что Мужун Лянь просто выгонит Гу Мана, и вполне возможно, что с него живьем сдерут кожу. Он поднял Гу Мана на руки, его член вошел в него еще глубже, проникая в Гу Мана, пока тот почти не закричал, а затем, все еще находясь в нем, он понес Гу Мана и пошел глубже в дом.

Его руки были сильными и крепкими, и Гу Ман не был слабаком, его ноги крепко обхватили талию Мо Си. Пока он шел, член Мо Си оставался погребенным в нем, слабо потираясь о его внутренние стенки, ни слишком быстро, ни слишком медленно, но чрезвычайно мучительно.

Когда Гу Ман был доведен Мо Си до кровати, это мощное, огненное тело прижалось к нему, подняло его ноги и снова грубо и яростно вогнало в него, Гу Ман больше не мог этого выносить, задыхаясь, стонал: «Ах... ах... ах, шиди... шиди... трахни меня здесь... нн... да, вот здесь... чуть сильнее... аххх...».

Гу Ман всегда был таким, никогда ничего не скрывал, а может быть, именно потому, что он пытался что-то скрыть, он всегда делал наглый вид, говоря такие вещи, как «плевать, все нормально, ты еще молод, а поскольку я уважаю старших и забочусь о младших, я позволю тебе быть сверху. Мы оба мужчины, это нормально, пока нам обоим хорошо».

Но тело Гу Мана не могло выдержать такой стимуляции - у него непроизвольно оказалась высокая терпимость к боли, и раны, полученные им на поле боя, были для него сущим пустяком, однако он не мог вынести удовольствия, когда его трахали. В конце концов, он всегда плакал, и хотя он плакал, он все равно подставлялся и хотел сплестись с Мо Си.

Когда они занимались сексом, это часто было так - Мо Си не говорил много, но Гу Ман всегда бесстыдно говорил вещи, которые перевозбуждали его. "Ты такой большой, ты трахаешь меня так хорошо, что я не могу больше терпеть, если ты войдешь еще глубже, я сломаюсь, почему ты такой горячий, почему ты еще не кончил... ты... как долго ты собираешься...."

Мо Си провоцировали, усугубляли и дразнили, пока он вот-вот не вышел из себя, но он ничего не мог с собой поделать.

Гу Ман был бесстыжим грубияном, и его рот любил изрыгать всякую чушь. Гу Ман также был самым низким из рабов, так что, возможно, когда он спал с Мо-гунцзы, даже если он был на самом дне, это не было чем-то, что он не мог легко отпустить.

Он даже позволил, позволил... Мо Си не был уверен, было ли это его собственное ошибочное восприятие, но ему даже нравилось, когда Мо Си входил в него. Однажды Мо Си очень деликатно спросил его об этом.

Гу Ман рассмеялся и признался во всём, сказав: «Да, это приятно. Эти несколько ударов очень приятны, не хочешь попробовать сам? Тогда в следующий раз, почему бы тебе не поменяться со мной и - Мо Си не дал ему закончить, прежде чем снова поцеловать этот рот, который нуждался в дисциплине, его бедра зарылись между раздвинутых бедер Гу Мана, и он быстро и безжалостно вошел в него, превращая кокетливые шуточки Гу Мана в прерывистые стоны.

Мо Си был человеком, который вел себя прилично.

Но, как ни странно, ему нравилось слушать бессвязные, почти непристойные крики экстаза, которые Гу Ман издавал в постели; просто он не говорил об этом.

Наконец, они оба достигли кульминации, и Гу Ман был на грани истощения, его мокрое от пота тело лежало под Мо Си, его дырочка все еще конвульсировала, заглатывая член Мо Си, не давая вытечь всей сперме, которую Мо Си выпустил в него. Подтянутый живот Гу Мана поднимался и опускался, и никто не мог даже представить, что внутренности этого сильного, мускулистого мужского тела в этот момент щедро обкончал другой мужчина.

Гу Ман на некоторое время отключился, а когда его нежно поцеловал Мо Си, он вдруг рассмеялся. Он спросил: «Зачем ты пришел искать нашего молодого мастера?»

«......» Мо Си на мгновение замолчал, а затем с редким отсутствием высокомерия хмуро ответил: «Я скучал по тебе».

Гу Ман рассмеялся еще более безудержно. Глядя на юношу, лежащего напротив его тщательно промокшего тела, он сказал: «Какой благородный господин. Неужели ты не знаешь, как перелезть через стену, чтобы найти меня?»

Мо Си запнулся, подбирая слова.

Он действительно никогда не думал об этом раньше. Если он продолжал размышлять над этим, то казалось, что в словах Гу Мана было много смысла... Почему же он не думал об этом раньше?

Между этими мыслями рабский ошейник, застегнутый на шее Гу Мана, внезапно засветился.

Гу Ман: «...Молодой господин ищет меня».

«......»

«Тебе, наверное, тоже пора идти. Я здесь, чтобы сопровождать тебя на прогулке, а не сопровождать тебя как дырка «.

После этого их свидания, в течение последующего периода времени, пока они не получили приказ снова отправиться в бой, Мо Си часто приходил за ним. Хотя в поместье Ваншу были защитные печати, для Мо Си они были ничем.

Когда они спали вместе, иногда, пока Мо Си трахал Гу Мана до потери сознания, Мужун Лянь вызывала слугу по неизвестно какой причине, и рабский ошейник затягивался на его шее, в результате чего Гу Ман не мог дышать между пытками с обеих сторон, задыхался, когда кончал, заливая простыни грязью.

Мужун Лянь был очень нетерпелив, и когда он звал кого-то, то не желал долго ждать, поэтому Гу Ману часто не оставалось времени на то, чтобы привести себя в порядок, и он поспешно бросался вон, как только его одежда была надета должным образом. Когда он вставал на колени перед своим Мужун-гунцзы, телесная жидкость, которой Мо-гунцзы только что выстрелил в него, все еще была внутри него...

Те дни действительно были довольно абсурдными, и теперь, когда он вспоминал об этом, сердце Мо Си даже заколотилось в такт его юношескому безрассудству.

Не было никаких обещаний, никакого проблеска возможного совместного будущего.

И все же казалось, что они могут продолжать падать в объятия друг друга всю жизнь, имея сердце, которое никогда не остынет. У них ничего не было, и они могли только взять свою привязанность, собственничество и владение и превратить их в такого рода интенсивную, отчаянную близость.

Один был возвышенным, добродетельным молодым господином, а другой - слугой Ваньшу, с низостью, высеченной на его костях.

Самый душераздирающий из скандалов.

И в то же время это была самая искренняя первая любовь.

Это были лучшие дни их молодости.

В этот момент, в иллюзии, когда Гу Ман также был отправлен внутрь, «Сновидец» пробуждал скрытые желания в его сердце. Какую ситуацию он увидит, когда откроет дверь и войдет внутрь?

Мо Си стиснул зубы и посмотрел на дверь, которую он видел уже бесчисленное количество раз.

При таких обстоятельствах, если он откликнется на просьбы Гу Мана, провоцируя его искушение, «Сновидец» наберёт силу и ещё глубже затянет Гу Мана в себя.

Но если он вообще не реагировал, то этот призрак одурманивал Гу Мана, и ему даже не нужно было думать, чтобы понять, что это был за наркотик. Если он вовремя не получит облегчения или не примет противоядие, то, возможно, его всё равно замучает безумие.

...В ожидании помощи императора он мог лишь изо всех сил тянуть время и сохранять ясность ума Гу Мана.

Мо Си помолчал немного, а затем, подняв руку, толкнул дверь.

В долю секунды его резко толкнул на дверь тот, кто находился внутри. В темноте эти беспомощно-безумные голубые глаза встретились с его собственными, и прежде чем он успел произнести хоть слово, его губы были захвачены дрожащими губами.

Глава 29 - Неотвратимое желание

Сердце Мо Си учащенно забилось, а в мозгу пробежал гул; он попытался перевернуть руку, чтобы удержать его, но прежде чем он успел коснуться Гу Мана, руки уже обхватили его шею.

В кромешной тьме Гу Ман дрожал, словно на грани коллапса, его хриплый голос неразборчиво бормотал между поцелуями: «Скорее. Обними меня...»

Когда Гу Ман в прошлом отправлялся на войну, люди говорили, что он обладал характером волка. Он был свирепым, проворным, храбрым, выделялся своей способностью командовать, был почитаемым военным генералом империи Чжунхуа и поэтому получил прозвище «Алтарный зверь».

Но посторонние не знали о другой его дикой стороне.

Только Мо Си знал, каким именно Гу Ман был в постели - его сильные, подтянутые мышцы, точеная фигура и сильная шея, кипящая от напряжения. Когда они были неразлучны, Мо Си принимал бесчисленные поцелуи Гу Мана, а потом так глубоко погружался в его тепло, что не мог от него освободиться.

Но не в этот раз.

Сейчас, после того как прошел такой долгий период времени, разделенный предательством, жизнью и смертью, национальной враждой и личными обидами. И все же, внезапно, Мо Си был поражен сильными поцелуями, его сердце упало в огненную яму, его желание кричало, его уши горели.

Несмотря на это, он все же приложил максимум усилий, чтобы выдержать это, и одной рукой легко удержал Гу Мана, не дав ему возможности объясниться, он зарылся пальцами в пучок волос другого. Вкус крови во рту отчетливо напоминал ему о реальности, когда он прикусил губу.

Мо Си стиснул зубы: «...Не провоцируй меня».

Его ладонь внезапно засветилась огненным шаром, осветив пространство спальни, в которой они находились, - все было так, как и помнил Мо Си: тесная каморка раба без окна, вещи разбросаны в беспорядке, маленький глиняный кувшин, поставленный вверх дном у кровати в качестве прикроватного столика, а на нем - маленькая стеклянная бутылочка с круглым горлышком, в которой стояли полевые цветы.

Сознание Гу Мана, казалось, полностью помутилось; он некоторое время смотрел на Мо Си пустым, но тоскующим взглядом, словно не улавливая ни единого слова, сказанного Мо Си. Через некоторое время он снова наклонился, чтобы поцеловать бледные, тонкие и ледяные губы Мо Си.

Сердце Мо Си было одновременно горячим и беспокойным, и он яростно закричал: «Не трогай меня!»

Но это наваждение дало Гу Ману какой-то богом забытый наркотик, и скорость восстановления его тела была поразительной; если бы Мо Си хоть немного расслабился, он не смог бы его удержать.

Борьба между ними была настолько интенсивной, что когда Гу Ман споткнулся от неосторожного движения, он потащил Мо Си за собой, и они упали на кровать. Небольшая деревянная кровать опасно скрипела, когда Мо Си сильно прижимался к телу Гу Мана, заставляя Гу Мана издавать хриплый стон почти в то же самое время - движения трения о другого мужчину заставили свет в его глазах рассеяться, а после одурманивания афродизиаком все его тело горело, его голубые глаза кипели влажным блеском; было похоже, что поверхность реки загорелась и пыталась поглотить душу Мо Си.

Мо Си опустил голову и посмотрел на лежащего под ним человека, его кровь яростно закипала. Он воздерживался столько лет, и, кроме того, в самой глубине души он всегда испытывал сильную жажду к Гу Ману, и ему приходилось отчаянно сдерживать свои желания, чтобы не переступить черту.

И все же, даже если он мог контролировать свое поведение, его реакция не поддавалась контролю: дыхание Мо Си стало неровным, погруженным в жар, наполненным мужским напряжением. Пока он низким голосом приказывал Гу Ману не двигаться, его дыхание коснулось уха Гу Мана, заставив его вздрогнуть.

Горло Гу Мана дрогнуло, его влажные глаза на мгновение посмотрели на него, затем хриплым голосом он сказал: «Неудобно...»

«......»

«Так... горячо...»

Дыхание Мо Си было глубоким и низким, а в лазурных глазах Гу Мана он увидел собственное отражение, окутанное густой дымкой желания.

«Я чувствую себя очень... горячим...»

Не ты один чувствуешь жар - но это предложение Мо Си никогда бы не произнес. Его рука непреклонно сдерживала Гу Мана. Но поскольку Гу Ман постоянно сопротивлялся и терся о него, мало-помалу, как мог Мо Си никак не реагировать? Среди их спутанных конечностей Мо Си крикнул низким голосом: «Прекрати двигаться!»

Но Гу Ман почувствовал это: мужская твёрдость прижималась к нему, разделённая их одеяниями, и эта твёрдость, казалось, пробуждала какие-то воспоминания, похороненные в самых глубинах его сознания. Все его тело задрожало, а из горла вырвался тихий стон.

От одного только тихого стона Сихэ Цзюнь, который держался на расстоянии от всех женских прелестей, почувствовал, что он настолько тверд, что болит и набух до безумия. Это было просто невыносимо... не говоря уже о том, что в этот момент Гу Ман лежал на кровати, его одежда была растрепана, взгляд пуст, а грудь поднималась и опускалась, когда он задыхался.

У него было очень печальное выражение лица, он как будто обвинял Мо Си, спрашивая его, почему тот не прикасается к нему, но в то же время он как будто чувствовал только боль и пустоту.

«Я не могу этого вынести...»

Мо Си стиснул зубы и сказал: «Терпи».

«Опять...» сказал Гу Ман в мрачной дымке: «Снова трахни меня...».

От такого обнаженного, прямолинейного и практически бесстыдного предложения, вырвавшегося у Гу Мана, в груди Мо Си вспыхнуло пламя. Он резко закрыл глаза, внутренне выругался и отказался смотреть на лицо Гу Мана.

Но подобная ситуация не могла исчезнуть только потому, что она была вне поля зрения. Гу Ман поднял руку и погладил его лицо, дрожа, когда он пытался поймать его губы еще раз. Внезапно Мо Си открыл глаза.

Темные подводные течения зашевелились в глубине его черных глаз.

Было ясно, что внутри Мо Си скопилось столько горячего желания, но когда Гу Ман попытался поцеловать его, он поднял руку, чтобы закрыть лицо Гу Мана. Мо Си в ярости выплюнул:

«Я больше никогда... не прикоснусь к тебе!».

Гу Ман, очевидно, понял это; его большие глаза слегка расширились, и он выглядел так, словно его обидели, заставили страдать, в его голубых глазах нарастала влага.

Мо Си не мог ничего ему ответить, иначе, если его собственные чувства вызовут такие же чувства Гу Мана, эту иллюзию будет еще труднее разрушить.

Но он был не в состоянии избавить Гу Мана от афродизиака внутри него в этот момент.

Мелкие бисеринки пота выступили на лбу Гу Мана; на фоне его замешательства, словно не в силах больше терпеть, он боролся под Мо Си: «...Неудобно...»

«......»

Зрачки сузились от стимуляции, вызванной наркотиком, Гу Ман измучился до предела, словно десять тысяч муравьев пожирали его сердце. Он подавил всхлип: «...Не надо... Не надо так...»

Мо Си прижимал его к себе, а человек в его объятиях дрожал все сильнее и сильнее, пока, наконец, не оказался на грани конвульсий.

«Это так... неудобно...»

Гу Ман терпел, пока практически не развалился на части. Он был похож на рыбу, близкую к смерти, отчаянно задыхался, по его лицу полз необычный румянец. Он непрерывно боролся, задыхаясь от рыданий, представляя собой неразбериху и свирепость.

«Почему бы... тебе просто... не убить меня...»

Сердце Мо Си замерло: «Гу Ман...»

«Просто убей меня, сделай это быстро... убей меня...»

«...»

Мо Си понимал, что дальше так продолжаться не может. Он крепко стиснул зубы, одновременно сдерживая Гу Мана и с тревогой думая о решении, как вдруг в его голове зажегся луч света - если... если он на время лишит Гу Мана сознания, смогут ли они еще немного потянуть время?

Хотя он не знал, будет ли от этого толк, все, что он мог сделать, это попробовать.

Думая об этом, он выдохнул, затем резко встал и одним движением руки ударил Гу Мана по шее, прямо по акупунктурной точке, вызывающей обморок. Гу Ман тут же потерял сознание.

Нанеся ему удар, Мо Си приказал низким голосом: «Шуайжань! Выходи вперед!»

Гибкая плеть откликнулась на призыв, и Мо Си приказал небесному оружию связать Гу Мана, на случай, если он попытается сделать что-то, выходящее за рамки ожиданий Мо Си, после того как придет в сознание. Но как раз в это время он вдруг услышал звук шагов, доносившийся из-за двери.

Топ-топ-топ.

Кто это был...?

Внутри иллюзии было всего три человека. Он сам. Гу Ман. И последним был...

Это наваждение насильника.

Глаза Мо Си внезапно потемнели от свирепости, он заслонил Гу Мана собой и сформировал на кончиках пальцев дротики Духа Цветущей Сливы. Гнев глубоко засел в его сердце, и он ждал, когда этот человек войдет, чтобы разрезать его на десять тысяч кусочков.

Шаги прекратились. Дверь открылась.

Под лунным светом у входа стоял человек с кинжалом в руке, блестящий лунный свет освещал его лицо...

Кончики его глаз были длинными и стройными, глаза - тускло-голубыми, а переносица - прямой, но мягкой. Его волосы были заплетены в аккуратную косу, а одежда заключенного была слегка распахнута, обнажая небольшой кусочек его хорошо пропорциональной, мускулистой груди. На его плечи был накинут черно-золотой верхний плащ Мо Си, который он оставил на нем раньше, и на его лице не было ни малейшего выражения.

Выражение Мо Си тут же изменилось: «Гу Ман?!»

Значит, тот, кто лежит на кровати, это...

Он повернул голову назад. Словно в ответ на его изумление, вверх внезапно взметнулся клубок черного дыма, и тот человек на кровати неожиданно рассыпался в прах.

Резкий, психотический приступ смеха внезапно вырвался из всех четырех стен, раздаваясь из каждого угла: «Хаха... хахаха...».

Это снова заговорило то привидение!

Когда призрак вдоволь нахохотался, он сказал: «Сихэ Цзюнь, то, что ты оставил на кровати, было иллюзией, созданной Сновидцем».

«...»

«Ты знаешь, как он был создан?» Наваждение сказало, полное самодовольства: «Это было потому, что ты слушал то, что я говорил, и с самого начала тебя заставили поверить, что Гу Ман был накачан афродизиаком. Ты думал, что у тебя нет никакого резонанса с иллюзией, но в тот момент, когда ты сделал вывод, ты уже невольно передал ей свои мысли!»

Чем больше он говорил, тем более разнузданными становились его слова, и с дикарским высокомерием он продолжил.

«Ты думал, что все закончится только потому, что ты сохранил неподвижность своих мыслей? Ты думал, что только потому, что ты не верил в это, что не будет никаких пробелов? В прошлом то, с чем вы все столкнулись, было не чем иным, как Сновидцем, созданным обычными культиваторами Королевства Ляо. Как они могут сравниться с тем, что создал я! В моей иллюзии, если у вас нет абсолютно никаких мыслей, отбросьте все свои идеи, в противном случае, даже если в ваших мыслях произошел лишь небольшой сдвиг, возникла догадка, я все равно смогу воспользоваться ею, ха-ха-ха!»

Смех отдавался жестоким эхом, холодный воздух стал жутким.

«Давай, посмотри еще раз на Гу Мана перед тобой. В любой момент он собирается убить тебя. Он просто иллюзия, или он реален? Можешь ли ты их различить?» Его смех был наполнен восторгом дразнить кого-то: «Поверишь ли ты, что он иллюзия, и разобьешь его вдребезги? Или ты не поверишь, что он иллюзия, и проявишь к нему милосердие?»

Мо Си краем глаза глянул на Гу Мана, который стоял у двери. Этот Гу Ман стоял против света, и на его черном халате под лунным светом сверкала эмблема Северной Пограничной Армии.

«Настоящий культиватор Сновидца сможет угадать, что правда, а что ложь, заставь себя гадать: угадаешь правильно - будешь жить, угадаешь неправильно - умрёшь... Осмелишься ли ты сделать шаг?»

Пока он говорил, Гу Ман с размаху сбросил накинутую на плечи черную шинель и стремительно подошел ближе, держа в руке клинок. С резким звуком столкнувшихся лезвий кинжал и Шуайжань столкнулись, и через мгновение полетели красные и золотые искры!

Слова призрака еще звучали в его ушах, а Мо Си уже успел ловко парировать более десяти движений Гу Мана - на лице Гу Мана не было никакого выражения, его лицо было ледяным, точно таким же, каким он выглядел после предательства страны, когда он появился на коне перед армией Чжунхуа в качестве генерала королевства Ляо. Он не унес с собой и следы былых привязанностей.

Шуайжань обхватил черное лезвие кинжала, но ударом кончика кинжала духовный поток был прерван, и он легко нацелился на атаку Мо Си. Блеск лезвия отразился от лица Гу Мана, как полоска шелковой ленты, и случайно пронесся мимо его глаз.

Мо Си ругнулся, выдохнув, и легко уклонился от него, крикнув: «Формируй клинок!»

Шуайжань скользнул обратно в его ладонь; между мерцаниями красного света он трансформировался в кроваво-красный меч и с «лязгом» снова столкнулся с кинжалом.

Мо Си стиснул зубы и, отделенный ножом и мечом, посмотрел в сторону этого ледяного холодного лица всего в нескольких дюймах от него.

Было ли это иллюзией в Сновидце?

Или это был настоящий Гу Ман, которого послали сюда...

Наваждение нагло рассмеялось: «Да ладно, с твоими способностями, если ты действительно хочешь подарить ему смерть, это не будет невозможным. Просто сделай удар, прямо в его грудь... хахахахаха... просто сделай удар! Если он настоящий, то он просто умрет... чтобы он умер, разве это не было бы именно тем, что вы все ему желаете?»

«Мятежник, предатель страны... продолжай тогда, Сихэ Цзюнь, чего ты все еще колеблешься?»

«Убей его! Хахаха!!!»

Убей его, он предатель.

Он убил так много простолюдинов, убил так много солдат, заставил тех, кто когда-то глубоко верил в него, опуститься на самое дно.

Предал свою родину, склонился перед королевством Ляо.

Но разве не он в одиночку вывел нынешнюю Первую дивизию армии Чжунхуа? Своей кровью и слезами, даже собственной жизнью... он вывел этих людей обратно вместе с собой, выползая из дымного адского плена войны.

Именно Гу Ман привел с собой своих братьев и выполз обратно, вернулся с телами тех, кто погиб на войне. Он видел возможность жить и будущее, и поэтому он ревел, крича с настойчивостью: «Давайте, теперь все хорошо, вы назвали меня генералом Гу, я обязательно приведу вас всех домой».

Я приведу вас всех домой...

Группа грязных культиваторов, кучка осиротевших рабов. Для своих погибших собратьев они хотели выкупить надгробие, на котором были бы их имена и фамилии, и почетное погребение с их несгибаемой волей и верностью.

Но Чжунхуа не позволил этого.

Старые дворяне не позволили бы этого.

Они вошли в ад ради Чжунхуа, и, сражаясь у чертогов смерти, они тащили свои израненные тела и выползали из ада обратно. После этого отношение того человека, сидящего на троне, казалось, говорило: «Хм? Разве вы все не должны были умереть в аду? Почему вы вернулись? Что я должен делать с этим? Не могу же я позволить армии, сформированной из рабов, с рабом в качестве командира, быть похороненной на Горе Боевых Героев после смерти, а тех, кто выжил, одаривать титулами и наградами наравне с дворянами?»

Ад должен быть истинным домом для таких ничтожеств. Пустынный курган, где нет нужды в надгробиях.

Поэтому, когда Гу Ман предал их, и когда Гу Ман ушел, Мо Си не мог понять и не мог простить этого.

…Но почему именно королевство Ляо?

Люди царства Ляо были практически все безумцами; каждый раз, когда они завоевывали страну, они устраивали резню без ограничений, ели людей, пили кровь... Они были увлечены установлением гегемонии и без колебаний полностью уничтожали горы и реки страны.

Почему ему пришлось выбрать царство Ляо? Царство Ляо, которое убило его отца! Королевство Ляо, которое занималось каннибализмом, которое полагалось на варварские искусства, чтобы уничтожить всё под небесами и принести бедствие всем! Зачем?!

Ради мести? Из-за ненависти?

Или это было потому, что королевство Ляо было одной из немногих могущественных стран, которые могли соперничать с Чжунхуа? Что, только войдя в дьявольское гнездо, оставив все добродетельные идеи и пожертвовав своей верностью, он сможет в критический момент когда-нибудь спустить армию на город, захватить все еще бьющееся сердце императора и растоптать тех дворян, которые унизили их, превратив в кашу из мозгов и крови?!

На фоне его мыслей Шуайжань с лязгом выбил из рук Гу Мана кинжал.

Взмах, и кинжал уже был направлен прямо на грудь Мо Си.

Гу Ман молчал, и не было никаких признаков его следующего движения. Он просто равнодушно посмотрел на него и сказал:

«Ты проиграл».

Мо Си не стал говорить, а наоборот, это наваждение рассмеялось, и в том, что напоминало вздох, он сказал: «Сихэ Цзюнь, я предупреждал тебя, но у тебя все равно не хватило духу сразиться с ним всерьез».

«...»

«Ради этого твоего увлечения, я дам тебе знать». Он сделал паузу и сказал, полный энтузиазма: «Гу Ман, стоящий перед тобой, настоящий».

«Это счастье, что ты отказался причинить ему боль, иначе он не должен был бы тебе подойти. Но...» Он усмехнулся: «У тебя есть томительные чувства, а у него нет праведности. В данный момент Гу Ман подстегивается демонической энергией и будет слушать только мои слова. Если я захочу, чтобы он убил тебя, он не будет колебаться».

Голос затянулся и закружился вокруг него: «Чтобы было трудно определить, что реально, а что нет, и трудно принимать решения, это и есть настоящее использование Сновидца. А ты сам себя воспитал? Жаль, что даже если и так, то уже слишком поздно».

Наваждение усмехнулось, когда он отдал последний приказ:

«Тогда давай, убей его».

Лазурные глаза Гу Мана потемнели, и он тут же поднял руку с клинком, но быстро, как молния, татуировка в виде красного цветка лотоса на шее Мо Си внезапно засветилась, и десять красных мечей духовной энергии появились из его тела.

Гу Ман был слегка напуган и тут же развернулся, чтобы увернуться. Подняв руку, он разбил несколько летающих мечей, которые атаковали его. Пока он полностью сосредоточился на противодействии массиву мечей, его ноги были связаны веревкой, сделанной при превращении Шуайжаня в хлыст, и он потерял равновесие. Опустившись на колени, он уперся одной рукой в землю, поднял глаза и злобно посмотрел на Мо Си.

«Ты. Притворился, что проиграл». Он открыл рот.

Мо Си рассеял массив мечей, выражение его лица было чрезвычайно сложным. Он подошел к лицу Гу Мана, и духовная энергия выплеснулась из его ладони, заставив Шуайжань скрутиться вокруг Гу Мана еще плотнее. Затем с помощью двух пальцев он поднял подбородок, и из его дрожащих рук развеялось демоническое оружие.

Мо Си уставился в его пару глубоких, ясных голубых глаз, и с мрачным выражением лица холодно сказал: «...Это верно. Если бы меня так легко схватили, разве это не было бы предательством всех тех усилий, которые Наставник приложил к моему обучению?»

«...» Гу Ман был лишен выражения, как будто он не мог понять ни одного его слова.

Мо Си поднял глаза и сказал: «Если у твоего уважаемого Я еще остались какие-то порывы, почему бы не сделать их сейчас?»

Это наваждение усмехнулось: «Конечно, я...» Но прежде чем он успел закончить, иллюзия, окружавшая их, внезапно дрогнула.

Призрак был застигнут врасплох. Мо Си услышал тихий звук проклятий, раздавшийся вокруг иллюзии, но не остановил своего отступления. Он угрожающе сказал: «Мо Си, исход еще не решен, ты никогда не поймаешь меня, тебе еще рано успокаиваться!»

Спокойствие омрачило лицо Мо Си; казалось, что помощь, посланная Его Величеством, наконец-то прибыла.

Он увидел, что каждый кирпич и плитка здесь начали шуршать при падении, но они не могли их тронуть. Кто-то начал атаковать извне, и иллюзия больше не могла поддерживаться, извращая и искажая сцену перед его глазами. Внезапно, с «бах», поместье Ваньшу разлетелось в пыль, и все исчезло, не оставив после себя почти ничего.

«Сихэ-Цзюнь! Сихэ Цзюнь!» - подкрепление, разбившее границу на куски снаружи, состояло из двух человек. Одним из них был Юэ Чэньцин, который поспешно бежал к ним. Увидев Мо Си, он выдохнул с облегчением, но, увидев Гу Мана, он был поражен.

«Вы... вы в порядке?»

Мо Си снова вернулся к подножию Горы Боевых Духов, его рука все еще держала Гу Мана за пучок волос, контролируя этого человека, который в этот момент был крайне неспокоен. А сигил красного лотоса на его шее начал угасать, медленно, бесследно исчезая.

Прежде чем Мо Си успел что-то сказать, другой участник подкрепления открыл рот - император неожиданно отправил Мужун Ляня.

Мужун Лянь прислонился к дереву, его неспешная поза источала ауру: живешь ты или умираешь, меня не касается, если ты жив, я доложу, что миссия выполнена, а если ты умер, я устрою фейерверк и заберу твое тело. Его курительная трубка была в руке, он бесстрастно вдохнул полный рот дыма, затем выдохнул его тонкой струйкой.

«Что с ними может случиться? Разве они не просто стоят здесь в полном порядке?»

Юэ Чэньцин хотел что-то сказать, но его снова перебил Мужун Лянь. Он бросил пару взглядов на Гу Мана, а затем усмехнулся: «Этот бунтарь точно способный. Раньше я пытал его до последнего вздоха, и вдруг он жив и здоров, и даже может сбежать из тюрьмы».

«...»

«О Сихэ Цзюнь, этот лорд не может не испытывать некоторые сомнения. Была ли причина того, что он так быстро выздоровел, в том, что ты тайно заботился о нем?» Мужун Лянь сказал это с таинственным видом.

Мо Си не хотел обращать внимание на этого извращенца, поэтому он повернул голову в сторону Юэ Чэньцина: «Почему ты тоже здесь?»

«Его Величество сказал, что, в конце концов, я уже два года являюсь вашим вице-командующим, и поскольку у меня есть опыт работы с заклинаниями королевства Ляо, он заставил меня прийти». Юэ Чэньцин расширил глаза: «Сихэ Цзюнь, вы уже нашли того насильника?»

Мо Си бросил быстрый взгляд вперёд, и то, что лежало перед ними, было пещерой; реализация иллюзии требовала расхода чрезвычайно мощной духовной энергии, и её нельзя было проводить слишком далеко от заклинателя.

Он сказал: «Он там».

Терять время было нельзя, поэтому они втроем вместе вошли в пещеру. Юэ Чэньцин с любопытством несколько раз оглянулся на Гу Мана, затем внезапно сказал: «Сихэ Цзюнь, вы связали его с Шуайжанем, поэтому, когда мы столкнемся с насильником, что вы будете использовать для борьбы?»

«...Шуайжань - не единственное мое оружие».

«Но вы больше всего любите использовать Шуайжань. Как насчет этого, я поищу что-нибудь еще, чтобы связать его...». Юэ Чэньцин почесал голову, порылся в своем мешочке с цянькунем и достал блестящий золотой сдерживающий талисман.

«Используйте это! Его сделала моя семья, он может...»

«Убери вещь, которую сделал твой отец». Мо Си сказал: «Его контроль духовной энергии слишком нестабилен, и его трудно использовать»

«...Это не мой отец, его сделал мой Четвертый Дядя».

Видя, что Мо Си ничего не сказал в ответ, Юэ Чэньцин взял в руки сдерживающий талисман, как сокровище, и взволнованно подошел к Гу Ману.

Гу Ман уставился на него.

«...Айя, от этого у меня мурашки по коже, эти глаза такие же голубые, как у волков». Юэ Чэньцин почесал шею, не решаясь посмотреть в глаза Гу Ману, и, подняв сцепленные руки, поприветствовал его: «Пожалуйста, извини меня, старший брат Волк».

Гу Ман свирепо посмотрел на него, его глаза постоянно были тревожными, как будто говоря: Ты смеешь?!

Юэ Чэньцин был дерзок, несмотря на свое мастерство, и с шорохом он прямо воткнул талисман своего Четвертого Дяди в лоб Гу Мана.

***

Автору есть что сказать:

Друзья, мой редактор сказал, что название «Остатки грязи» недостаточно привлекает внимание, и рекомендовал мне сменить название на что-то более пикантное и сексуальное!!! Но я абсолютно не умею давать названия, вы, ребята, это знаете!!! Даже если я буду ломать голову, я не смогу придумать ничего более пикантного, что могло бы зацепить!!! Вы можете дать мне несколько предложений!!! Боссы, я всех умоляю!!! Иначе, если вы дадите мне слишком много свободы и позволите свободно выражать себя, я могу сменить название на что-то вроде 《ХХХ》 ==

Гу Ман: Мо Си, ты что, свинья?! Как я могу хотеть умереть от таких мучений?! Только ты можешь в это поверить! Человек с характером не будет опрометчиво пытаться умереть, а будет стремиться жить, ты понял?! Даже если мой мозг поврежден, я все еще мужчина! Ты свинья!

Мо Си: Но ты постоянно упоминал о смерти, снова и снова.

Гу Ман: ??? Как?

Мо Си: Разве это не ты постоянно говоришь, что умрешь каждый раз, когда мы занимаемся сексом?

Глава 30 - Комический отряд охотников на привидения

Гу Ман перестал двигаться.

«Ха-ха-ха!» Юэ Чэньцин рассмеялся: «Мой Четвертый Дядя слишком крут, этот талисман такой эффективный!»

Мужун Лянь раздраженно воскликнул: «Какая, черт возьми, была от этого польза? Он сейчас не может двигаться, ты планируешь просто оставить его здесь? Или ты намерен нести его на своей спине?»

«Все в порядке, мы можем просто оставить его здесь». Юэ Чэньцин сказал: «На этот ограничительный талисман наложено проклятие Небесного бедствия. Независимо от того, насколько другие сильны, они не смогут разрушить его в мгновение ока или прикоснуться к нему».

Но Мо Си сказал: «Мы не можем оставить его здесь одного».

«Но проклятие Небесного бедствия - это восхитительно, никто не сможет...»

«На всякий случай», спросил Мо Си: «У тебя есть еще какие-нибудь артефакты, которые можно использовать, чтобы увести его с собой?»

Юэ Чэньцин на мгновение задумался, затем издал «ах» и сказал: «Есть, есть! Подождите минутку!» Сказав это, он начал рыться в своем мешочке цзянькун и, покопавшись там некоторое время, вытащил маленького бамбукового человечка.

Мужун Лянь сказал: «Разве это не тот паршивый прибамбас, которым все дети в городе рубят друг друга?»

«Принцип тот же, просто на этот наложено заклинание», - ответил Юэ Чэньцин, затем положил маленького бамбукового человечка размером с ладонь на землю и пробормотал ряд заклинаний.

...Никакого ответа.

«Э? Похоже, я неправильно запомнил, давайте попробую еще раз. Мужун-Дагэ, Сихэ-Цзюнь, не волнуйтесь». Юэ Чэньцин почесал щеки, поломал голову, затем попробовал несколько разных заклинаний.

Как раз когда Мужун Лянь готовилась прервать его от досады, внезапно блеснул золотой свет, и бамбуковый человек поднялся с земли, превратившись из игрушки размером с ладонь в бамбукового воина в человеческий рост.

Юэ Чэньцин усмехнулся: «Ну вот!» Сказав это, он поддержал Гу Мана, который вообще не мог двигаться, и посмотрел в сторону Мо Си и Мужун Ляня своими круглыми глазами: «Поможете мне?»

С неискренней улыбкой на лице, Мужун Лянь сказал: «Я не буду его трогать. Я ненавижу грязь».

Мо Си изначально стоял в стороне со скрещенными руками, но в этот момент он шагнул вперед и, не показывая никакого выражения, спросил: «Что ты хочешь, чтобы я сделал?»

«Я собираюсь пристегнуть его руки и ноги к рукам и ногам бамбукового воина. На бамбуковом воине есть пряжки, видите?»

Мо Си сделал то, что ему было сказано. Хотя Гу Ман был ограничен талисманом и не мог двигаться или говорить, он прекрасно понимал, что происходит вокруг него, и фиксировал свой взгляд на двух людях, двигавшихся вокруг его рук и ног, и в один момент смотрел на Мо Си, а в другой - на Юэ Чэньцина.

После того как они привязали Гу Мана к бамбуковому воину, Юэ Чэньцин использовал веревку на талии бамбукового воина и обернул ее вокруг Гу Мана четыре или пять раз. Затем он свистнул и сказал: «Хорошо, попробуй сделать два шага вперед?»

Со гулким бамбуковый воин начал идти вперед, параллельно двигая руками и ногами, и поскольку Гу Ман был привязан к нему, он также был вынужден следовать за этим звуком, идя вперед, параллельно двигая руками и ногами.

Это был чрезвычайно изысканный и интересный артефакт, и если бы это был любой другой человек, то зрители были бы полны похвал. К сожалению, среди публики Юэ Чэньцина один был Сихэ Цзюнь, достаточно раздраженный, чтобы убить, и другой - Ваньшу Цзюнь, достаточно придирчивый, чтобы убить.

Сихэ Цзюнь скрестил руки и молча наблюдал за происходящим. Ваншу-Цзюнь фыркнул: «Это просто какая-то безделушка из поместья Юэ». Он сделал две затяжки своего дурмана, затем выдохнул, направив свою трубку в сторону Гу Мана: «Что еще оно может делать, кроме как ходить?»

«Сражаться, избегать обычных атак, оно может делать все это». Юэ Чэньцин не обиделся, оставаясь таким же довольным собой, как и раньше: «А еще оно может танцевать».

Мужун Лянь прикусил трубку, сузив глаза, он некоторое время размышлял над этим, а затем сказал: «Почему бы тебе не заставить его танцевать, чтобы мы увидели?»

Юэ Чэньцин свистнул еще раз, и, конечно же, бамбуковый воин начал резко двигаться из стороны в сторону, и Гу Ману тоже не оставалось ничего другого, как последовать за бамбуковым воином: он покачивался то влево, то вправо.

Хотя его движения были восхитительны, голубые глаза, похожие на глаза снежного волка, смотрели с предельной свирепостью; казалось, что если бы он мог двигаться, то непременно загрыз бы их до смерти и разорвал на части.

«Он также может исполнять танец кружащегося Ху, нужно просто...»

«Достаточно», Мо Си прервал его: «Пойдем».

После паузы он добавил: «Отдай приказ бамбуковому воину следовать сзади».

Пещера, в которой скрылось наваждение, была тусклой и чрезвычайно глубокой, а внутри большой пещеры множество расходящихся тропинок уводили в несколько меньших пещер. Трое мужчин... и бамбуковый воин, держащий Гу Мана, медленно пошли вглубь.

В глубине полой, уединенной пещеры раздавался лязг металлических сапог Мо Си, шаги Юэ Чэньцина и скрип суставов бамбукового воина.

Только шаги Мужун Ляня были беззвучны; его походка была неизменно грациозной, а благодаря тому, что на его ногах были надеты шелковые туфли высочайшего качества, он не издавал ни малейшего шума.

Чрезвычайно довольный собой из-за этого, Мужун Лянь сказал: «Я уже молчу о насильнике, но даже трехлетний ребенок, спящий как убитый, проснется из-за шума, который вы издаете».

Юэ Чэньцин был очень послушным: «Тогда я буду ходить тише».

Мо Си холодно сказал: «Ты думаешь, он не догадывается, что мы вошли в пещеру? Из этого места нет другого выхода, и эта пещера - его территория. Он просто прячется где-то и восстанавливает свою ослабленную духовную энергию, ожидая, пока мы подойдем к нему».

Юэ Чэньцин, снова принял другую сторону: «Тогда я буду идти громче».

Бамбуковый воин: «Скрип! Скрип!»

То, что сказал Мо Си, было очень верно; создание Сновидца потребляло много духовной энергии, а сам автор в данный момент прятался в пещере, восстанавливая свою энергию. Проходя все глубже и глубже внутрь, они находили все больше следов временного пребывания этого человека.

На земле главной тропы встречалась засохшая кровь, остатки одежды свисали с выступающих острых скал, которые, очевидно, были оставлены теми культиваторами, которые были убиты, или, возможно, похищенными девушками, когда они боролись - в трещине между камнями Юэ Чэньцин даже увидел вышитую туфлю.

Чтобы потянуть время, этот насильник установил в пещере несколько заклинаний. Однако из этих трех человек, которых послал император, Мо Си обладал отличными командирскими способностями и боевой мощью, Юэ Чэньцин происходил из влиятельной семьи производителей артефактов и имел при себе множество удивительных магических побрякушек, а Мужун Лянь был искусен в искусстве иллюзии и обладал базовыми знаниями о врачевании.

Поэтому таинственные ловушки, расставленные для них насильником, не представляли для них никакой проблемы, и они очень быстро наткнулись на длинный каменный мост в глубине пещеры.

«Он должен быть там». Мо Си заглянул в конец каменного моста. В дальнем конце его, казалось, была относительно пустая и просторная большая пещера, мерцающая слабым нефритово-синим светом заклинаний.

Но поскольку этот «каменный мост» был образован кальцитом, образовавшимся в естественной карстовой пещере, несмотря на то, что он соединял оба конца, на самом деле он состоял из нескольких духовных камней, выступающих из глубин озера, размер и расстояние между которыми варьировались, а их поверхности были чрезвычайно скользкими.

[Карстовая пещера, Гуйлинь, Китай.]

Мо Си заглянул под «мост» и увидел, что каменный столб возвышается примерно на сто метров, а под ним бурлит река с подводными течениями. Через такой разрушенный мост им было несложно перебраться, однако...

Он повернулся и спросил Юэ Чэньцина: «Бамбуковый воин хорош в цингуне?»

Юэ Чэньцин покачал головой.

Мо Си нахмурился и посмотрел на Гу Мана, который был привязан к бамбуковому воину с лицом, полным убийственного намерения.

«Хотя, возможно, я могу приказать ему сделать прыжок цзянши*, и он должен быть способен перепрыгнуть через расстояние между этими каменными мостами».

[цзянши - зомби или вампиры.]

«...»

Это был главный пункт противоречий, которые возникли у них за те два года, что Юэ Чэньцин и Мо Си находились на границе. Вице-командующий Юэ Чэньцин любил использовать «возможно», «может быть» или «вероятно», когда он говорил, но главнокомандующий Мо Си обычно принимал только «определенно», «конечно» и «абсолютно».

Как таковой, Мо Си взглянул на него, и, не ответив на его предложение «прыжок цзянши», он выплюнул единственное предложение:

«Следуй позади сам».

Затем он внезапно схватился одной рукой за переднюю часть халата Гу Мана, его халат развевался, когда он взмывал в воздух. С его неизмеримой силой и отличным фундаментом в цингуе, прежде чем его слова стихли, он уже пролетел более далеко вперед, как парящий черный змей.

Юэ Чэньцин был ошарашен этим: «Ух ты, как ловко!»

Мужун Лянь холодно фыркнул: «Что в этом удивительного?»

Вчетвером они преодолели несколько сотен метров каменного моста карстовой пещеры, и когда они обернулись, чтобы посмотреть на то место, откуда пришли, осталась лишь далекая тень. Мо Си опустил бамбукового воина на землю и, не взглянув ни разу на Гу Мана, сказал остальным: «Пошли».

Как и ожидалось, это была последняя каверна этой обширной пещеры. Сталагмиты каменного леса пересекались друг с другом, а из скопления каменных образований в самом центре исходил яркий нефритово-синий духовный свет.

Когда группа уже собиралась пройти внутрь, Юэ Чэньцин, который любил смотреть по сторонам, вдруг в тревоге сказал: «Эй, смотрите! Вон там есть слова!»

Мо Си зажег на своей ладони огненный шар, затем поднял руку и метнул его, позволив огненному шару зависнуть над возвышающимся каменным склоном карстовой пещеры, на которую указывал Юэ Чэньцин. Под светом огня на каменной стене действительно было видно несколько строк кривых, черновато-красных надписей, и казалось, что они были написаны свежей кровью...

«Несчастная горная невеста, о, как она плачет по ночам,

Во-первых, она ненавидит свою незадачливость,

Во-вторых, несчастье ее красоты,

В-третьих, вечную разлуку с ее женихом.

Красная свадебная шаль на ее спине, золотая корона на ее голове,

Одно хихиканье, и ее прекрасное лицо искажается,

Два раза хихикнет, и потекут кровавые слезы,

Три хихиканья, и ни один не уйдет».

Юэ Чэньцин пробормотал каждый слог по очереди. Когда он закончил читать, то не успел ничего сказать, как вдруг услышал сзади тихое хихиканье «хи».

Он резко повернул голову, и без единого предупреждения его нос резко столкнулся со смертельно бледным лицом, лишенным всякого цвета жизни!

«AAAAAAAA!!!!» Юэ Чэньцин тут же испустил леденящий кровь крик и подпрыгнул на три фута в воздух, отшатнувшись назад.

Он ясно увидел, что в какой-то момент из тени каменного леса вышло более десяти женских трупов, задрапированных в красные шали с золотыми коронами на головах. Он только что стоял перед сталагмитовым столбом, и поэтому, как только он повернул голову, перед ним возникло лицо одной из них.

«Г-г-г-генерал Мо! Спасите, спасите меня ааааааааааааа!!!»

Несмотря на то, что Юэ Чэньцин был культиватором, он слышал слишком много историй о призраках и ужасно боялся их. Он выл как призрак и завывал как волки в течение абсурдно долгого времени, и хотя он хотел переставлять свои две ноги, чтобы убежать, он был так напуган, что споткнулся о землю с грохотом, его глаза расширились, став круглыми как тарелки, его щеки впали, и он выглядел напуганным визжащим сурком.

Труп женщины смотрел на него и не двигался, ее халат, расшитый золотыми бабочками, трепетал на ледяном ветру пещеры.

Юэ Чэньцин несколько раз сглотнул, и вдруг в его застывшем неподвижном сознании мелькнула мысль, и он невольно воскликнул: «Вы, разве вы не... Цуй, Цуй цзе-цзе из чайного домика?»

У госпожи Цуй не было никакого выражения. На ее поникшем лице было какое-то жесткое спокойствие.

Через некоторое время она вдруг снова захихикала со звуком «хи-хи». За этим сразу же последовали две прямые линии кровавых слез, падающих из ее открытых глаз.

Одно хихиканье, и ее прекрасное лицо искажается,

Два хихиканья, и наружу потекут кровавые слезы,

Три хихиканья...

Когда Юэ Чэньцин вспомнил эти несколько строк слов, написанных на обрыве, его разум завибрировал, и он поспешно крикнул в сторону Мо Си рядом с ним, который уже начал сражаться с другими женскими трупами:

«Аааа! Сихэ Цзюнь!!! Вы должны поторопиться и не дать ей хихикнуть в третий раз! В противном случае она меня не отпустит!!!»

Что он получил в ответ, так это удар по голове из дымящейся трубки Мужун Ляня. Как оказалось, Мужун Лянь был недалеко от него, и поскольку крики Юэ Чэньцина почти пробили его барабанные перепонки, он был чрезвычайно зол, а под рукой была только курительная трубка, он использовал ее, чтобы ударить его несколько раз, оставив на голове Юэ Чэньцина горсть пепла.

Он бушевал: «Ты, имбецил, неужели ты сам не знаешь, как с ними бороться? Разве это не просто цзянши?!»

«Но я, я... я боюсь призраков!!!» Юэ Чэньцин проболтался и, не веря себе, вцепилась в бедро Мужун Ляня, не заботясь о приличиях.

Мужун Лянь: «...»

Именно в этот момент госпожа Цуй оттянула уголки своих алых губ и начала издавать третий звук смеха: «Хи... хи...»

«В задницу твое хи!»

Прежде чем женщина-призрак смогла закончить последнее «хи», Мужун Лянь без всякого стеснения воткнул свою курительную трубку ей в рот, затем опустил голову в сторону Юэ Чэньцина, который вцепился в его штанину, и сердито сказал:

«Чего ты все еще цепляешься за меня, собираешься отпустить или нет?!»

Глава 31 - Не прикасайся к нему

Душа Юэ Чэньцина была на грани того, чтобы покинуть его тело, и только после того, как Мужун Лянь несколько раз пнул его, он жалобно заныл и разжал руки.

Подобно слухам о том, как Ли Цинцянь усмирял призраков на Девичьем Плаче, группа женщин в красных одеждах с туфельками, расшитыми золотой нитью на ногах, непрерывно появлялась из темных теней, жутко ухмыляясь, когда они плакали кровавыми слезами. Их число росло, женские трупы скапливались в пещере, появляясь из тускло освещенных мест, из-за каменных столбов и даже всплывая из озера.

Мо Си и Мужун Лянь занимались каждый своей стороной, и Юэ Чэньцину нестерпимо захотелось плакать, глядя, как они отходят все дальше и дальше, пока они сражаются.

Его голос дрожал, когда он сказал: «Сихэ Цзюнь, Мужун Дагэ, что мне делать?»

Хотя с того места, где он стоял, не выскакивали новые трупы, местность вокруг него была пугающей; что, если там была пара странных, налитых кровью глаз, полных злого умысла, тайно смотрящих на него в темноте без его ведома?

Однако, как это обычно бывает, последнее, чего бы ты хотел, чтобы произошло, вместо этого становится наиболее вероятным. «А что, если» часто становилось реальностью.

Как раз в тот момент, когда Юэ Чэньцин прогнал эту страшную мысль, он вдруг почувствовал легкий холодок, пробежавший от основания шеи. Он медленно повернул голову, чтобы взглянуть, и из-за скрытой груды камней высоко над ним показалась часть смертельно бледного лица, с которого капали две полоски кровавых слез...

Женщина была за скалой и смотрела на него!

Все, что Юэ Чэньцин мог чувствовать, это то, что его голова взорвалась от «гула», когда он задрожал. Когда люди были наиболее напуганы, они обычно звали человека, которому доверяли больше всего, и поэтому слова, которые вырвались из его дрожащих губ, были:

«Ч...ч-четвертый дядя!!!»

Четвертого дяди не было рядом, и он, очевидно, не мог его спасти.

Только после того, как Юэ Чэньцин перестал дрожать, он подумал вот о чем - даже если он будет непрерывно кричать «Спаси меня, Четвертый Дядя!», в этой пещере были только бессердечная Мужун Лянь и Мо Си. Ему пришлось выбирать между ними двумя.

Затем он посмотрел налево и направо, и случайно увидел, что слева, ударом длинной ноги Мо Си сметал целый ряд женских трупов. Внезапно почувствовав, будто на землю спустился Бог, он поспешно начал бежать к нему.

Но как раз в этот момент женщина, прятавшаяся за скалой, преувеличенно вывернула уголки рта, обнажив ряд жемчужно-белых зубов. При одном хихиканье ее красивое лицо исказилось; два хихиканья, и наружу хлынули кровавые слезы; когда она медленно выползла из глубин скалы, она испустила страдальческое третье хихиканье: «Хи...»

Три хихиканья и ни один не может пройти!!!

Сразу же после третьего хихиканья негодование трупа женщины взрывным образом возросло. Ее глаза закатились в голову. В мгновение ока они полностью налились кровью, стали алыми, а ее ногти на всех десяти пальцах с лязгом выросли несколько раз в длину. Она пронзительно закричала в небо, а затем внезапно бросилась на Юэ Чэньцина!!!

«Ах...!» Невероятно, но Юэ Чэньцин забыл, как даже сопротивляться. Он больше всего боялся женщин-призраков, одетых в красное и в расшитые туфли, и, видя ее приближение, он не мог не испустить леденящий душу крик, практически плача, когда он позвал: «Четвертый дядя!!!»

Именно в этой критической ситуации жизни и смерти он услышал внезапный раскат грома; вспышка молнии ударила прямо перед Юэ Чэньцином, и нить красновато-золотого света заискрилась по земле, разгораясь в яростном пламени! Сразу после этого в воздухе появилась какая-то фигура, на которой отражались сверкающие лучи света, когда она опускался перед глазами Юэ Чэньцина.

Мужчина повернул голову в сторону, и огонь потрескивал. Этот его профиль был героически ослепительным, его зрачки холодно светились тусклым синим цветом.

Гу Ман?!

Юэ Чэньцин на мгновение остолбенел, придя в себя лишь через некоторое время. Нет, это не так, это бамбуковый воин. Бамбуковый воин его дяди пришел спасти его, а Гу Ман был просто привязан к бамбуковому воину и не мог двигаться сам. Прежде чем его мысли успели обостриться, бамбуковый воин поднял руку, и из центра его оружейного отсека высунулся черный железный нож, а затем стремительно, как молния, бросился к ухмыляющемуся женскому трупу.

Обе стороны сражались, как дракон против тигра, вступая в яростную схватку.

Наконец, Юэ Чэньцин почувствовал, что его страх утихает, и смог двигаться. Поспешив, он с энтузиазмом крикнул: «Вперед, вперед, Четвертый Дядя!»

Поразмыслив, он почувствовал, что что-то не так, затем крикнул: «Вперед, вперед, Бамбуковый Воин!»

Но не прошло и мгновения, как он увидел, что грязная кровь женского трупа брызнула на лицо Гу Мана. Выражение лица Гу Мана было убийственным, и казалось, что если бы он не был связан в данный момент, то он бы тут же отыгрался на этом женском трупе, и крикнул: «Гу....ух...вперед, давай Гу Ман!»

Бамбуковый воин был исключительно смелым и сильным, и после яростного противостояния живому трупу, он внезапно отпрыгнул назад, затем, сверкнув острием клинка, вскочил в воздух - все, что можно было увидеть, это порыв ветра мимо, и он уже убил женский труп, грязная кровь брызнула на несколько футов!

Женский труп застыл на месте, затем с глухим звуком разделился на две части и рухнул на землю.

Юэ Чэньцин: «...Фу, это отвратительно...»

После того как бамбуковый воин закончил разрезать женский труп, он все еще выглядел неудовлетворенным. Взяв в руки длинный клинок, с которого капала кровь, он тяжелыми шагами приблизился к Юэ Чэньцину. С размаху он приставил клинок к горлу Юэ Чэньцина.

Юэ Чэньцин: «...Большой Брат... Подожди, нет, Четвертый Дядя... эээ, или, может быть, Гу Ман?»

Перепробовав несколько разных способов обращения, но почувствовав, что ни один из них не подходит, он решил вообще не обращаться к нему. Осторожно он махнул рукой: «Ты направляешь свой меч не на того человека, я не женщина-призрак, не нападай на меня...»

Гу Ман опустил свою пару блекло-голубых глаз, глядя на него сверху вниз.

Через некоторое время лезвие ножа повернулось; все еще капая трупной кровью, оно постукивало по лицу Юэ Чэньцина не слишком сильно и не слишком легко, как будто наказывая младшего.

В этот момент сильный порыв ветра внезапно ворвался с высоты, и красные одежды пронеслись мимо его глаз, испугав Юэ Чэньцина. Прежде чем он успел что-то сказать, его оттолкнул бамбуковый воин!

Удар. Юэ Чэньцин избежал атаки, но Гу Ман, который был привязан к бамбуковому воину, получил царапину на лице от женщины-призрака.

«...» Гу Ман не мог ни двигаться, ни говорить, но по его глазам было видно, что он в гневе. Его взгляд снежного волка сверкал свирепостью, а из раны на щеке текла алая кровь.

Что касается женского трупа, который успешно совершил подлую атаку, то она все еще ухмылялась с того же места, словно празднуя свой успех. Но вскоре после того, как ее самодовольство улеглось, она, словно что-то почувствовав, внезапно опустила голову и уставилась на свою правую руку, с которой капала кровь, и была потрясена.

Вскоре после этого все ее лицо начало искажаться, став крайне встревоженным и испуганным. Затем она повысила голос и, держа руку, повернулась лицом к Гу Ману и испустила невнятный глубокий вой «Аххх».

Казалось, она умоляла Гу Мана о чем-то!?

Не успела Юэ Чэньцин поразиться этой сцене, как появилось еще более удивительное зрелище. Видя, что Гу Ман не реагирует, женский труп вдруг с грохотом опустился на колени, вытянул острые когти другой руки и неожиданно отрубил собственную правую руку!

«...О...О...Мой...Бог...» Юэ Чэньцин понятия не имел, должен ли он испытывать отвращение или шок. Тяжелая вонь гнилого трупа и крови была подавляющей, и от нее его чуть не стошнило.

Но этот труп женщины был еще более непредсказуем. Дрожа, она использовала свою единственную руку, чтобы схватить сломанную руку, лежащую на земле, и протянула ее Гу Ману, при этом она дрожала, наказывая себя и умоляя о прощении. Из ее рта вырвалось непрерывное хныканье «Ах, ах».

Голубые глаза Гу Мана переместились, и некоторое время смотрели на сломанную руку, с которой капала кровь. Юэ Чэньцин не мог сказать, показалось ли ему, но он почувствовал, что цвет зрачков Гу Мана становится тусклее с каждой минутой.

«Хм? Почему здесь ветер...» Юэ Чэньцин на мгновение опешил. «Порыв ветра начинает дуть?»

Ветер исходил от подошв ног бамбукового воина, то есть из-под ног Гу Мана, исходил как рябь. Хотя выражение лица Гу Мана было злобным, у него не было сильного убийственного намерения. Ветер также не был ужасно сильным, но где бы он ни проходил, эти женские трупы застывали на месте один за другим, и когда они реагировали, они вскрикивали и дрожали, один за другим, падали на колени, трясясь, и оставались неподвижными, склонив головы.

В мгновение ока все трупы оказались на коленях перед Гу Маном.

Юэ Чэньцин была совершенно не в состоянии отреагировать на такой поворот событий, а глаза Мужун Ляня расширились. Цвет лица Мо Си тоже изменился, но он смотрел не на женские трупы, а на лицо Гу Мана...

Иерархия таких вещей, как трупы, была очень определенной, и они боялись только трупов, злобных призраков и обидчивых духов более высокого ранга, чем они. Но в этот самый момент эти трагически погибшие женщины одна за другой склонялись перед Гу Маном в знак уважения и даже издавали низкий крик в унисон, безошибочно умоляя его о прощении.

Было ли это исключительно потому, что в Гу Мане находилось большое количество демонической энергии?

Гу Ман выглядел крайне раздраженным; его голубые глаза сверкали, и хотя он молчал, направление ветра изменилось. Крики женщин-трупов то поднимались, то опускались, из тел каждой из них вырывалось чёрное облако, и всё это собиралось в том месте, где находилось сердце Гу Мана.

Он поглощал их демоническую энергию!!!?

По мере того как всё больше и больше демонической энергии похищалось, женские трупы содрогались, как рыбы на грани смерти. Затем, одна за другой, они рухнули, их демоническая обида покинула их тела, и превратились в самые обычные трупы. Некоторые из них были уже давно мертвы и, освободившись от своей обиды, быстро гнили и разлагались, превращаясь в почерневшие, гнилые трупы, другие же были убиты совсем недавно, и в них были видны остатки их утонченности при жизни.

Юэ Чэньцин собрался с духом и с отвращением посмотрел на ближайшую из них. Похоже, она была той самой пропавшей Юй Нян из борделя...

Когда Мужун Лянь увидел, что произошло, он внезапно вышел вперед большими шагами, схватил Гу Мана за шею, стиснув зубы, когда сказал: «Я так и знал....Ты лжец! Ты действительно сговорился с тем человеком из королевства Ляо, который сбежал! Что ты пытаешься сделать?!»

Но в этот момент, проглотив столько демонической энергии от женских трупов, Гу Ман был похож на зверя, который набил себе полный рот; его голова тут же наклонилась в сторону, и неожиданно он закрыл глаза и задремал на бамбуковом воине, совершенно не замечая ярости Мужун Ляня.

«Да как ты...!» прорычал Мужун Лянь и уже собирался увеличить силу своей хватки, когда его удержали.

Он резко повернул голову и увидел лицо Мо Си в тени мрачной пещеры.

Мо Си схватил руку Мужун Ляня и, не говоря ни слова, медленно опустил ее.

Он казался очень вежливым, не говоря ничего, чего не следовало бы, но только Мужун Лянь знал, сколько силы он использовал, и его собственные кости были почти раздавлены сквозь кожу.

Мужун Лянь злобно прошипел: «Что ты делаешь?»

«Отпусти его».

Мужун Лянь сморщил нос и прорычал: «Он сообщник!»

Мо Си сказал: «Он не сообщник».

«Нет?! Что ты имеешь в виду? Разве ты не видел, как всего лишь каплей крови он заставил эти женские трупы отрезать себе руки, и как одним лишь взглядом он заставил их упасть на колени?! Разве ты не видел, что, просто дернувшись, он мог захватить всю их энергию и сделать ее своей?!»

Мо Си гневно сказал: «Если бы он действительно знал, как управлять ими, и был сообщником того человека из королевства Ляо, ты бы смог сейчас стоять здесь без единой царапины?!»

«...» На опровержение Мо Си, Мужун Лянь на мгновение потерял дар речи. Однако он все еще хотел что-то сказать; его лицо, побледневшее от обиды, медленно краснело.

Постояв немного, он сказал: «Ладно... ха-ха, ты правильно рассуждаешь, ты защищаешь его от его имени. Я не думаю, что ты хоть в малейшей степени помнишь, что он делал раньше, каким хитрым он был, какой... какой...». Он безжалостно выплюнул последние несколько слов: «Лжец он!»

«Нет необходимости напоминать мне, - сказал Мо Си, - какой он человек».

«Нет необходимости напоминать тебе?» Мужун Лянь громко рассмеялся, и после смеха выражение его лица можно было считать почти искаженным: «Даже если бы я напомнил тебе, ты уже обратился ко мне с глухим ухом! Ты даже смеешь говорить, что у тебя нет личных мотивов... Какой замечательный Сюэ Цзюнь, ты должен продолжать защищать его, тогда... боюсь, ты уже забыл, как умер твой отец!»

Прекрасно стоическое и справедливое лицо Мо Си тут же потеряло все краски, а его безжалостный взгляд практически пронзил Мужун Ляня насквозь.

Несмотря на это, Мужун Лянь был чрезвычайно рад - ведь никто не осмелился ткнуть пальцем в это больное место Мо Си или напомнить Мо Си о причине смерти его отца.

Однако Мужун Лянь упрямо осмелился затронуть эту тему, просто потому что мог. Он точно определил, что хотя Мо Си обычно был вспыльчивым человеком, он был тем, кто был тише других, когда сталкивался с чем-то важным.

Усмехнувшись, его манящие, похожие на снежную лису глаза бросили взгляд на Гу Мана, а затем снова упали на красивое лицо Мо Си. Он поднял подбородок и прошептал: «О праведный и справедливый Сихэ Цзюнь, как глубока братская любовь. Я молюсь, чтобы ты как можно скорее пошел по стопам своего уважаемого отца».

Пламя ярости Мо Си, казалось, в мгновение ока достигло потолка, но, как и предсказывал Мужун Лянь, он был не из тех людей, которые позволяют себе распаляться, а ярость ослепляет его рациональность.

Он некоторое время смотрел в глаза Мужун Ляню, затем поднял руку и оттолкнул его, его военные ботинки и клинок лязгнули, когда он зашагал в глубину карстовой пещеры, не оглядываясь.

«Мужун-Даге, вы... вы... вы... ай». Наблюдая за этой сценой со стороны, Юэ Чэньцин потерял дар речи. Он не хотел больше тратить время на разговоры с Мужун Лянем, поэтому с бамбуковым воином на буксире он погнался за фигурой Мо Си, лязгая при каждом шаге:

«Сихэ Цзюнь, подождите меня. Вам опасно идти одному...».

Шаги эхом разнеслись по всей пещере.

Мужун Лянь стоял на месте, подняв голову, и смотрел в бесконечную темноту пещеры, затем закрыл глаза, уголки его рта искривились в жестокой и сардонической усмешке. Затем он медленно пошел следом.

Они добрались до источника зеленого света и остановились там.

Это была последняя пещера в пещере, скрытая за каменным лесом. Этот мерцающий зеленый свет на самом деле был защитным барьером, установленным у входа в пещеру.

Мо Си бросил на него только один взгляд, а затем сказал: «Божественный Отталкивающий Барьер».

Все достойные страны в Девяти провинциях материка практиковали праведный путь культивирования, и названия их навыков обычно были «Отталкивание демонов», «Отталкивание призраков» или «Отталкивание зла». Само собой разумеется, что если защитный барьер назывался «Божественный Отталкивающий», то, скорее всего, он был из королевства Ляо.

«Его трудно развеять?»

«Не сложно». Мо Си ответил: «Но это требует времени».

Рассеивание Божественного Отталкивающего Барьера действительно занимало много времени и было сложным. Мо Си поднял левую руку, скованную наручами, закрыл глаза и молча медитировал в своем сердце. Прошло много времени, прежде чем зеленый свет начал понемногу тускнеть под ладонью, а световой массив медленно исчезал...

Когда единственный остаток света исчез, изнутри пещеры раздался тихий смех, а из самых глубин донёсся голос того самого существа: «Раз уж ты преодолел последнее препятствие...».

После паузы голос угрожающе произнес: «Тогда, пожалуйста, пусть три уважаемых господина войдут».

Глава 32 - Дух Меча

Холод в пещере ощущался тяжелым и плотным, пропитанный ароматом румян и смешанный с вонью гниющих трупов.

Пол был усеян фрагментами человеческих костей и тканей; в углу, в неглубоком белом фарфоровом блюде, валялось даже несколько недоеденных человеческих сердец и глаз.

Однако вместе с этой зловещей картиной в глубине пещеры находилась груда мягких малиновых простыней и подушек, задрапированных золотыми занавесками с разноцветными бабочками.

Внутри занавесей, свернувшись клубочком, рыдала женщина в одежде, настолько изорванной, что она не могла прикрыть ее тело. Ее душевное состояние было очень помутненным, она не подавала ни малейшей реакции, даже когда в пещеру вошли посторонние.

Юэ Чэньцин был потрясен. "Почему этот насильник - женщина?"

Как только Юэ Чэньцин сказал это, из мягкой кучи красных подушек и простыней вдруг высунулась рука и грубо схватила девушку! Прежде чем она успела закричать, рука потащила ее в красные волны.

Мужчина с бледной кожей быстро поднялся с простыней, прижал ее к себе и на их глазах жестоко схватил губы девицы не то целуя, не то кусая.

В мгновение ока душа несчастной была словно высосана из нее. Ее рука поникла, ослабла, пустые глаза широко раскрылись. Она была мертва...

После того, как этот человек поглотил ее душу, он поднял голову...

У этого человека было худое, ученое лицо. Его глаза были удлиненными и изящными, а лицо слегка запало под скулами. Несколько локонов длинных черных, как у ворона волос, свисали ему на лицо. Он выглядел необычайно худым.

Именно он был настоящим насильником.

На несколько тактов воцарилась тишина.

Мо Си сказал: "...Это ты".

Мужчина облизал свои влажные губы и улыбнулся. "Сихэ Цзюнь уже встречал меня раньше?"

"...Да."

Они встречались раньше.

Много лет назад, на поле боя вдоль Северной границы, Мо Си в одиночку оказался в опасной ситуации. В окружении демонических волков, обученных Королевством Ляо, он не мог освободиться.

В этот момент появился молодой культиватор в зеленых одеждах с мечом. Его техника была невероятно ловкой и несравненно блестящей; объединившись с Мо Си, которого он никогда в жизни не встречал, он вместе с ним отбивался от тысячной орды демонических волков.

Перед уходом неизвестного культиватора, Мо Си хотел оставить задержать его, чтобы отблагодарить. Но тот лишь повернул голову назад и улыбнулся, глядя на него ласковыми глазами. Зеленая лента, удерживающая его волосы, шумно развевалась на ветру.

"Я случайно проходил мимо. Помощь не доставила мне неудобств".

Морщинки смеха, образовавшиеся на его лице, были слабыми. "Это дело не стоит того, чтобы о нем вспоминал господин".

Чистый, как первый снег, праведный мастер меча.

…Это был Ли Цинцянь, с которым Мо Си когда-то лично встречался.

Несмотря на то, что после инцидента в борделе Хунъянь на трупах было обнаружено множество следов Меча Разделения Воды, Мо Си не мог быть уверен в этом, пока не встретился с этим человеком лично.

С другой стороны, Мужун Лянь однажды видел портрет Ли Цинцяня в Летописи Героев, и в этот момент сразу узнал его. Немного замешкавшись, он сказал резким голосом: "Почему это ты?"

"А кем еще ты меня представлял?" Ли Цинцянь поднялся. Небрежно отпихнув в сторону труп Девы Лань, он насмешливо сказал: "Думал, я тот сбежавший повар?"

Он холодно усмехнулся. "Этот бесполезный мусор - не более чем пешка в моих руках. Если бы у него была хотя бы половина моих способностей, разве он оставался бы запертым тобой столько лет?"

Когда дело доходило до подколок, Мужун Лянь никогда не признавал поражения. Оправившись от удивления, угол его рта приподнялся в усмешке, и он сказал: "Хаха, вот это странно. Ли Цинцянь и Меча Разделяющий Воды - героический мастер, чье имя волнует людей, и у него честная репутация добродетельного человека. Но встретив его сегодня, я увидел, что он не более чем насильник, который любит высасывать кровь и живую сущность из людей, или есть их плоть и вырывать их сердца. Для этого господина это стало настоящим открытием, надо же, как удивительно".

Однако после того, как эти слова были произнесены и Ли Цинцянь не успел ответить, Юэ Чэньцин вдруг сделал паузу и сказал: "Это ведь не так?"

"Что не так?"

Юэ Чэньцин сказал: "Он не Ли Цинцянь. Он... он явно..."

Он замешкался на мгновение, как будто не был уверен в своих суждениях, но в конце концов продолжил: "Он не живой человек, он всего лишь дух меча!"

Как только он произнес эти слова, неглубокая улыбка на лице Ли Цинцяня застыла.

Он медленно перевел взгляд на Юэ Чэньцина. Улыбка на его лице в этот момент еще не исчезла, но дикость в его глазах жаждала крови.

Юэ Чэньцин в страхе отпрянул назад и спрятался за Мо Си. Вместо этого Ли Цинцянь показал зубы и зловеще усмехнулся. "Этот младший брат не показывает свои истинные возможности на поверхности. Могу я узнать твое имя?"

"Я… я Юэ..."

Мо Си поднял свою длинную ногу и сильно пнул его, разъярившись: "Почему ты ему отвечаешь? Ты думаешь, что ты все еще студент академии культивации, который должен отвечать, когда ему задают вопрос?!"

Юэ Чэньцин покачал головой, как болванчик, поспешно открывая рот, чтобы поправить: "Я не Юэ".

Ли Цинцянь поднял голову, его ярко-красный халат распахнулся, и рассмеялся, прерывая его.

"Достаточно. Все, что мне нужно знать, это то, что твоя фамилия Юэ. Клан Юэ из Чжунхуа - лучший аристократический клан, изготавливающий артефакты среди девяти провинций и двадцати восьми стран. Неудивительно, что ты, сопляк, увидел недостатки, которые не заметили эти два почтенных чиновника Ваньшу и Сихэ".

На поле боя Юэ Чэньцин любил прятаться сзади, а сейчас, когда в пещере было всего три человека и еще один бамбуковый солдат, он оказался в центре внимания. Неизбежно, он был очень нервным и дрожал, как обычный перепел.

"Я, я, я..."

Пинать его было одно дело, но после пинка Мо Си все еще тянул Юэ Чэньцина назад и прикрывал его собой. Наклонив лицо назад, он спросил,

"Это он обменялся с тобой ударами в таверне?"

"Д-да..."

"Почему ты тогда не смог определить, что он дух меча?"

"Тогда я только почувствовал, что от него исходит знакомый запах..." Юэ Чэньцин пробормотал: "Сихэ Цзюнь, вы все еще помните? Я уже рассказывал вам об этом. Теперь я вспомнил, что это была аура духа меча, но..."

"Но тогда я намеренно скрыл ее".

Ли Цинцянь подхватил тему разговора и холодно усмехнулся. "К тому же этот младший Юэ-гунцзы парировал лишь несколько моих приемов. Он молод и, вероятно, еще не освоил все хитрости клана Юэ по проверке артефактов. Поэтому в тот момент он не смог придумать, что ответить".

Он сделал паузу, облизал губы и сказал: "Младший Юэ-гунцзы, мне кажется, что старейшины вашей семьи должны преподать вам урок не по изготовлению артефактов, а по чему-то другому".

Юэ Чэньцин тупо ответил: "А?".

"Даже, если знаешь правду..." Не успел он закончить фразу, как поднялся в воздух, вызвал железный меч и бросился на Юэ Чэньцина, отчеканив последние четыре слова: "Лучше притвориться что немой...!"

Юэ Чэньцин взвыл: "Сихэ-цзюнь, спаси меня!"

Толкнув Юэ Чэньцина к Мужун Ляню, Мо Си вышел навстречу атаке. Во вспышке красного цвета Шуайран превратился в длинный клинок и с лязгом столкнулся с клинком Ли Цинцяня.

Дух меча... дух меча...

Так это была правда!

Неудивительно, что некоторые раны на трупах были нанесены демонической энергией, а другие - обычным лезвием. Обычно злобные духи не использовали оружие для нанесения ран. Часто они также не могли сохранять ясное состояние ума, поэтому писать на стене было невозможно. Однако если это был дух меча, то все объяснялось.

На материке Девяти Провинций, чтобы сделать свое оружие более могущественным и универсальным, некоторые мастера приносили в жертву мечу живых людей, помимо обычного вливания духа.

Но этот способ был слишком жестоким, и двадцать стран, столицей которых была Чжунхуа, давно объявили этот вид кузнечного дела вне закона. В настоящее время эта техника чаще всего использовалась в королевстве Ляо.

Когда дух вселялся в оружие, он мог погрузиться в вечный сон и больше никогда не проснуться. Или наоборот, его одержимость было трудно рассеять, и он мог медленно восстанавливать свою человеческую форму.

Дух меча, восстановивший свою человеческую форму, по поведению и манерам был почти идентичен живому человеку, за исключением густой демонической энергии на нем.

Для поддержания такой формы требовалось большое количество духовной энергии, и если культивация была недостаточной, то для достижения своих целей можно было полагаться только на поедание сердца и плоти культиваторов, поглощая души слабых, как это делал Ли Цинцянь.

Духи меча, принявшие человеческую форму, часто были очень сильными, каждая их атака была сильнее, чем раньше. Однако у них была и фатальная слабость - именно по этой причине Ли Цинцянь был так взбешен после того, как Юэ Чэньцин разоблачил его, и жаждал убить Юэ Чэньцина.

Их оригинальный сосуд не мог попасть в руки врагов.

Другими словами, если бы они получили в свои руки оружие, которое служило истинным сосудом духа меча, чтобы либо сдержать его печатью, либо уничтожить - независимо от того, насколько силен был дух меча, он мог только сдаться!

Очевидно, Мужун Лянь тоже об этом подумал. Пока Мо Си и дух меча сцепились в схватке, он отвлек Юэ Чэньцина в сторону и спросил его: "Ты сказал, что этот Ли Цинцянь - дух меча. Есть ли у тебя какие-нибудь способы найти его первоначальное вместилище?"

"Я попробую!"

Пока он говорил, Юэ Чэньцин закрыл глаза, обеими руками создавая сигил формации. Через некоторое время он открыл глаза и посмотрел на Мужун Ляня с вялым выражением лица.

Мужун Лянь с любопытством спросила: "Что ты на меня так смотришь?"

"..."

Юэ Чэньцин сказал с некоторым недоверием: "Мужун Дагэ... его изначальный сосуд, его изначальный сосуд находится на вашем теле!"

"Что за чушь ты несешь!"

Трубка с грохотом ударилась о череп Юэ Чэньцина. Мужун Лянь прорычал: "Ты смеешь говорить, что я в сговоре с этим псом королевства Ляо?"

"Не смею, не смею! Я лишь говорю, что его изначальный сосуд находится..."

"Это не на мне!"

"...Хорошо."

Мужун Лянь жестко кивнул ему: "Попробуй еще раз!"

Юэ Чэньцин мог только пытаться снова, но в конце каждой из трех или четырех попыток он всегда открывал глаза и жалобно смотрел на Мужун Ляня, не смея произнести ни слова. Лицо Мужун Ляня слегка позеленело. Его губы дрожали.

Он хотел закурить, чтобы успокоить эмоции, но вспомнив, как он использовал свою трубку, чтобы проткнуть рот женскому трупу во время сражения, ему стало противно, и он много раз вытирал трубку об одежду Юэ Чэньцина.

Вытираясь, он вдруг о чем-то вспомнил. Его выражение лица застыло, а движения рук постепенно замедлились.

"Подожди." Он пробормотал: "...Это действительно может быть... возможно, со мной".

Он посмотрел на Ли Цинцяня, энергия меча которого пробивалась сквозь облака, и на Мо Си. Видя, что Ли Цинцянь не сможет проскользнуть мимо Мо Си и подойти к ним, он поспешно потащил Юэ Чэньцина за собой, намереваясь укрыться за горной скалой.

Ли Цинцянь не был глупцом: заметив их действия краем глаза, он ссутулился и повернул острие меча, пытаясь преследовать их.

Однако он проскочил всего несколько футов, когда услышал сзади глубокий и холодный голос Мо Си: "Шуайран, форма духа!»

Безмолвно потрясенный, Ли Цинцянь услышал позади себя звук взрыва. Красный свет озарил всю пещеру, превратив ее в море огня. Змеиный дух ростом с трех человек стремительно выскользнул из багрового пламени и бросился на Ли Цинцяня, чтобы преградить ему путь.

Повернув голову назад, Ли Цинцянь закричал в ярости:

"Мо Си, не переходи мои границы! Другие могут не знать о скандале между тобой и тем Гу, но я знаю их очень хорошо! Я знаю все, что ты сказал и сделал с ним на вилле в саду Ломэй после твоего возвращения! Если ты снова остановишь меня, я полностью уничтожу твою добродетельную репутацию!"

Неожиданно, но Мо Си лишь холодно взглянул на него. Держа в руке кожаный хлыст, который духовно резонировал с Шуайран, он взмахнул им и произнес одно слово, "Атакуй".

Шуайран бросился на Ли Цинцяня.

Ли Цинцянь закричал: "Мо! Неужели тебя не волнует, что я все раскрою?!"

"Меня волнует, что ты раскроешь?" Мо Си сузил глаза, выражение его лица было презрительным. "Поверит ли кто-нибудь твоим словам?"

"Ты..."

Но Ли Цинцянь знал, что слова Мо Си не были ложью. С юных лет Мо Гунцзы всегда был строгим, безупречным и правильным, и никогда не занимался порочными делами. Если ему попадались симпатичные мужчины или нежные и милые женщины, они его совершенно не интересовали.

Ли Цинцянь боялся, что Гу Ман был единственным пятном и единственным скандалом этого человека в этом мире. Даже если бы он смог красноречиво и подробно рассказать о случившемся, кто бы ему поверил? И даже если бы они поверили ему, что они могли бы сделать?

Тогда он стиснул зубы, крутанулся на месте и схватился с Шуайран.

Бамбуковый солдат бегал вокруг, скрипя суставами и желая помочь. Мо Си взглянул на Гу Мана, который все еще был привязан к нему и глубоко спал. Взмахнув рукой, он создал защитную границу и заключил его в клетку.

Бамбуковый солдат стучал в границу: "Да-да-да! А-да!!!"

Мо Си сказал: "Оставайся там и не двигайся".

Бамбуковый солдат, казалось, чувствовал меланхолию из-за своей неспособности внести вклад; его голова поникла, и он потянул Гу Мана вниз. Через некоторое время он широко раскинул руки, уныло выпрямился и стал подражать позе соломенного пугала.

[За каменным лесом]

Юэ Чэньцин сидел на корточках, уставившись широко раскрытыми глазами на груду уменьшенного, миниатюрного оружия. Сабли, мечи, палки, кнуты - все виды оружия, размером с ноготь, высыпались из мешочка Мужун Ляня, когда он встряхнул его.

"Все это было конфисковано у пленников на вилле "Сад Ломэй".

Мужун Лянь сказал: "Хотя их владельцы избавились от золотого ядра, их оружие, возможно, не захочет менять владельца и обладает огромной энергией негодования".

Юэ Чэньцин в шоке воскликнул: "Мужун Дагэ, брать с собой столько бесхозного небесного оружия очень опасно. Если их духовные формы выйдут на поверхность, это будет катастрофа!"

Мужун Лянь закатил глаза, расценив доброжелательность Юэ Чэньцина как ослиную печень: он полностью проигнорировал ее.

"Я не дурак. Этот мешочек был сделан твоим прадедом еще при жизни, на нем есть его печать. Неважно, что это несколько сотен единиц оружия, он сможет выдержать и несколько тысяч. Более того, я уже позволил твоему отцу извлечь духи всего этого оружия и подавить их в чистом источнике в саду виллы Ломэй, и даже вырастил в пруду сорок девять золотых кои, подавляющих духи. И это еще не говоря о том, что сама вилла Ломэй имеет границы, чтобы не дать злым духам вырваться наружу. Обычно..."

На этом месте он сделал резкую паузу.

Как будто он вдруг о чем-то задумался, выражение его лица постепенно становилось все более неприятным, и он пробормотал: "Теперь я понимаю..."

"Мужун Дагэ, что вы поняли?"

Мужун Лянь сказал: "Я понял, как дух меча Ли Цинцянь сбежал с виллы "Сад Ломэй".

Глава 33 - Хочу тебя

Мужун Лянь стиснул зубы и сказал: "Ты помнишь, что тогда я запер Гу Мана на месяц в качестве наказания?"

"Да, но какое это имеет отношение к делу?"

"Если кто-то подходит к пруду с чистым источником, когда он слаб и испытывает недостаток ци, есть вероятность, что в него могут вселиться злые духи". Мужун Лянь сказал: "Гу Ман был голоден, поэтому он присел у края пруда и даже использовал руки, чтобы поймать рыбу".

"...На вилле Ломэй нет ни одного события, о котором бы я не знал". Мужун Лянь прочистил горло, а затем продолжил: "Рыбалка Гу Мана привлекла внимание духа меча Ли Цинцянь, который был подавлен в пруду, поэтому Ли Цинцянь временно зацепился за Гу Мана..."

Юэ Чэньцин вздохнул: "Значит, Ли Цинцянь вызвал демоническую энергию в Гу Мане и заставил его бушевать?"

"Нет." Мужун Лянь сказала: "В то время он еще не был способен на такое. Кроме того, он был очень слаб и не мог долго владеть Гу Маном. Для долгосрочного вторжения нужно, чтобы цель была в самом слабом состоянии и на последне вздохе, но Гу Ман был просто голоден".

Он сделал паузу, затем сузил глаза: "Поэтому Ли Цинцянь использовал этот единственный кусочек времени, предоставленный ему, чтобы сделать одну вещь".

"Что?"

Мужун Лянь: "Он нанес кому-то серьезную травму".

"Ах, этот повар!"

"Именно." тон Мужун Ляня был мрачным, "Ли Цинцянь призвал Гу Мана использовать свой массив меча, чтобы ранить повара из королевства Ляо, но пощадил его жизнь, и таким образом у него появилась цель, которой он мог владеть долгое время. Затем он дождался удобного случая, вызвал демоническую энергию в Гу Мане, способствуя его буйству и разрушению барьера. Сам он использовал тело повара и скрылся среди хаоса".

Юэ Чэньцин сказал: "Если он так хорошо понимает Гу Мана, что смог вызвать демоническую энергию Гу Мана, то он точно из королевства Ляо!"

"Хотя Ли Цинцянь сам не из Королевства Ляо, по неизвестным причинам он стал духом меча, поэтому мы можем предположить, что он действительно является оружием культиватора Ляо". Мужун Лянь сделал небольшую паузу и добавил: "И, скорее всего, это оружие культиватора высокого ранга".

Закончив говорить, он опустил голову, подтолкнул уменьшившиеся лезвия своей трубкой и спросил Юэ Чэньцина: "Посмотри, сможешь ли ты определить, какой из них является его сосудом?"

Это была несложная задача, и ее можно было считать базовым навыком, передаваемым в семье Юэ. Юэ Чэньцин закрыл глаза и сосредоточился на некоторое время, а затем внезапно открыл глаза. Протянув руку, он поднял один из маленьких мечей: "Вот этот!"

"Хорошо." Мужун Лянь взял меч размером с фасолину и положил его на ладонь, тихо пробормотав заклинание. Его ладонь засветилась, и через мгновение меч размером с фасолину превратился в светлый полупрозрачный меч, покрытый тайными знаками, блестящий, как чистая вода. На мече была выгравирована надпись из двух стандартных иероглифов "Хун-Шао".

"Хм? Это явно меч нефритово-синего цвета, почему ему дали имя Хуншао?" Юэ Чэньцин задумался: "Кроме того, очевидно, что эти два символа были выгравированы самим духом меча после того, как кто-то принес его в жертву мечу. Ли Цинцянь был принесен в жертву мечу, но почему он называется не Меч Цинцянь, не Меч Разделяющий Воды, а Меч Хуншао?"

Мужун Лянь: "Не беспокойся о причинах, сначала тщательно уничтожь этот меч".

"Уничтожить меч?" Юэ Чэньцин испуганно замотал головой: "Не может быть, это слишком сложно, дезинтеграция реликвии, пропитанной духом, - это сложное заклинание семьи Юэ, я не смогу его использовать!"

Мужун Лянь выругался и спросил, "Тогда сколько времени тебе понадобится, чтобы вернуться в поместье Юэ и найти того, кто сможет?"

"Нет такого человека!" воскликнул Юэ Чэньцин, - "Это заклинание слишком опасно, мой отец не учит ему никого, да и сам он не в столице..."

"А как же тогда твой дядя?"

"Он не умеет!"

"...Твой четвертый дядя?!"

Юэ Чэньцин почувствовал себя обиженным: "Не то чтобы ты его не знаешь, он никогда не уделял мне внимания. Даже если он в столице, я не знаю, где он может быть..."

Мужун Лянь бушевал: "Мать твою, прекрати придумывать мне все эти отговорки. После всего, что ты сказал, у нас остался только ты, кусок мусора! Так что тебе просто придется это сделать!"

Он глубоко сожалел, что мало учился, когда знания были ему нужнее всего. В этой ситуации они уже поняли, что Ли Цинцянь - дух меча. Сейчас вопрос заключался в том, отпустит он их или нет. Даже если он действительно позволит им сбежать, если они не смогут немедленно уничтожить меч Хуншао, все будет напрасно.

Юэ Чэньцину ничего не оставалось, как с горечью произнести: "...Хорошо, тогда я попробую. Но если вдруг у меня не получится, вы можете..."

Мужун Лянь усмехнулся: "Будь спокоен, если у тебя ничего не получится, я обязательно похороню твою кишки".

Юэ Чэньцин: "..."

Все было именно так, как говорил Юэ Чэньцин: уничтожить обычное оружие было не так уж и сложно. Достаточно было найти грубого воина, способного разбивать камни своей грудью, и приложить немного силы, чтобы расколоть его на две части, но уничтожить оружие, пропитанное духом, было непросто.

Юэ Чэньцин разорвал кожу на большом пальце, прокусив его до крови, положил меч Хуншао на землю и начал рисовать сигил вокруг сосуда меча. Сигил был действительно слишком сложным, и он не мог вспомнить его четко, несколько раз исправляя его. Мужун Лянь был крайне недоволен.

"Ты уже закончил?"

"Не торопите меня, чем больше вы меня торопите, тем больше я напортачу".

"Поторопись, я хочу вернуться и покурить!"

"..."

Мужун Лянь испытывал дискомфорт. Его цвет лица ухудшался, ободок глаз слегка горел, и даже на бледном лице появился болезненный румянец. Он опустил голову, чтобы взглянуть на свою трубку, и, заметив, что с нее все еще не стерли немного грязной трупной крови, с отвращением закрыл глаза и отвернулся.

"Я закончил, я закончил! Я закончил рисовать! На этот раз ошибок точно не будет!» - крикнул Юэ Чэньцин. Он поспешно сел перед сигилом крови, скрестив ноги, закрыл глаза и сделал жест рукой.

Мужун Лянь сдержал раздражение, бурлившее в груди, и, сузив глаза, посмотрел на юношу, который начал читать заклинания с видом человека, знающего, что он делает. Пока он произносил слова, сигил на земле светился нежным белым светом, словно окутывая меч Хуншао тонкими нитями божественной энергии.

"В урну капает кровь твоя, из костей твоих выкован клинок".

Лучи света стали постепенно светиться ярче, а меч Хуншао издал резкий визг, слегка подрагивая.

"Блеск на ножнах: некогда возлюбленная в тоскливых снах".

Очевидно, Ли Цинцянь тоже почувствовал что-то неладное в пещере. Он повернул голову, его прямые брови напряглись от гнева, и он выплюнул сквозь стиснутые зубы: "Этот маленький негодяй из семьи Юэ! Разрушает мои грандиозные планы!"

Он хотел напасть на него с разбегу, но меч Мо Си заслонил его. Ярость Ли Цинцяня усилилась: "Уйди с дороги!"

В его руках техника меча Водяного Разрыва была настолько быстрой, что были видны только ее послеобразы, но он все равно не мог освободиться. Слышался лишь звон металла о металл, искры от трения разлетались по всей мрачной пещере.

В момент отчаяния Ли Цинцянь вдруг поднял голову и завыл, из его груди вырвалось огромное облако черного дыма. Черная дымка превратилась в шипящий талисман на его ладони, а затем он быстро бросил его в сторону Гу Мана.

Этот талисман был самым продвинутым Талисманом Вызова Демонов в Королевстве Ляо, и во всем Королевстве было меньше десяти человек, которые знали, как его использовать. Однако сейчас они увидели, как талисман распался на несколько сотен летящих стрел, вокруг которых в воздухе закрутилась демоническая энергия, и они все выстрелили в Гу Мана! Видя, что они вот-вот прорвут барьер, Мо Си подлетел к Гу Ману. Он держал меч Шуайран наперевес. С поворотом его лезвия свет озарил его лицо.

Мо Си скомандовал: "Развернись, Змеиный массив Лотоса!"

За долю секунды меч Шуайран в его руках раскололся на несколько тысяч осколков, и сквозь них засиял красный свет, преобразившись, как внезапно распустившийся тысячелепестковый цветок лотоса.

Все остатки света, оставшиеся от Шуайран, упали на землю и превратились в образ змей, их чешуя сияла светом; они яростно прыгнули в воздух и мгновенно разорвали зубами талисманы, выпущенные Ли Цинцяня, в клочья.

Но никто не мог подумать, что в это время сам Ли Цинцянь стремительно пронесся позади Гу Мана, сконцентрировал дух меча по всему телу и внезапно пробил брешь в защитном барьере! Мо Си тут же развернулся, поднял ногу и ударил в бок. От удара Ли Цинцянь выплюнул полный рот грязной крови, но в последнюю секунду он использовал всю свою энергию, чтобы безжалостно вонзить кусок Талисмана Вызова Демонов, который он держал в руке, в грудь Гу Мана.

Вызванный человек внезапно открыл свои ясные голубые глаза!

Демоническая энергия в его теле резко возросла.

Мо Си был поражен: "Гу Ман..."

"В урну капает кровь твоя, из костей твоих выкован клинок. Блеск на ножнах: некогда возлюбленная в мечтах тоски..." С другой стороны заклинание Юэ Чэньцина кружилось вокруг Ли Цинцяня, словно демоническое заклинание.

Ли Цинцянь задыхался, цвет его лица становился все более призрачно-белым. Тем не менее, он все еще хватался за грудь, дрожал, когда стоял, и со смехом запрокидывал голову назад.

"Хахаха, даже если ты используешь самые мощные средства, чтобы подавить его, - задыхался Ли Цинцянь, - ничто не сравнится с тем контролем, который имеет над ним Талисман Вызова Демонов Королевства Ляо!" Сглотнув кровь, выступившую у него изо рта, он крикнул с налитыми кровью глазами: "Гу Ман, выходи!».

С шумом вены на руках Гу Мана вздулись, и он полностью освободился от Бессмертных Связующих ремней бамбукового воина! Сразу же после этого из центра его лба вырвалось облако черного дыма, сжигая подавляющие чары, которые наложил на него Юэ Чэньцин...

Гу Ман поднял свои бледно-голубые глаза, похожие на волчьи, поднял руку и яростно разорвал последнюю, самую толстую веревку, завязанную вокруг его талии! Он большими шагами подошел к Ли Цинцяню и опустился перед ним на колени.

"По твоей команде!"

Ли Цинцянь стиснул зубы и указал на Мо Си: "Убей его за меня!"

"Да."

Талисман вызова демона был очень тяжел для его создателя, поэтому до этого Ли Цинцянь всегда использовал обычное заклинание пробуждения демонической энергии, чтобы контролировать Гу Мана. Однако в данный момент он находился в тяжелом положении, и неважно, какой ценой, Ли Цинцянь мог только поставить последние силы на Гу Мана.

Как и ожидалось, Гу Мана с ног до головы окутала демоническая энергия, синева его глаз была настолько яркой, что они практически светились белым, а позади него из пламени резко поднялся тотем в виде волчьей головы высотой с десяток человек, сложенных голова к голове.

Бамбуковый Воин: "Скрип-скрип!"

Гу Ману достаточно было поднять руку, чтобы бамбуковый воин, пытавшийся атаковать его, не успел даже пошевелить кончиками пальцев, как оказался вне зоны поражения и с силой врезался в каменную стену.

В голубых зрачках глаз Гу Мана отразилась темная тень Мо Си. После паузы он монотонно повторил свой приказ: "Убить его".

Резко он набросился на Мо Си!

Пока Мо Си сражался с Гу Маном, Ли Цинцянь воспользовался возможностью и стремительно бросился к задней части каменного леса. От ярости и волнения его лицо исказилось до неузнаваемости. Казалось, он намеревался свернуть Юэ Чэньцину шею и превратить его в кровавое месиво.

Мужун Лянь, естественно, почувствовал его движения; хотя он и не мог сравниться с Ли Цинцянем, Ли Цинцянь уже потратил много энергии и был стрелой в конце своего полета, так что Мужун Лянь не исключал возможности побороться.

Мужун Лянь сказал Юэ Чэньцину: "Поторопись, я его задержу!»

Сказав это, он быстро скрылся в глубине каменного леса и достал ряд талисманов водных призраков. Превратившись в отдельных водяных призраков, они просочились из-под земли и рванули к Ли Цинцяню.

"Душа твоя замурована в бездушном металле; я жажду быть проводником духа".

Заклинание, которое произносил Юэ Чэньцин, подошло к концу, и из тела меча Хуншао начало вытекать большое количество черной жидкости, сочащейся и растекающейся вокруг сигила крови.

С другой стороны, Ли Цинцянь смахнул стаю призраков, которые яростно вырвались вперед, и прыгнул прямо к Мужун Ляню. Первоначально сила его меча была потрясающе быстрой и яростной, но в этот момент он неожиданно вздрогнул, вместо этого Шуайран нанес ему резкий удар по запястью, и его меч с лязгом упал на землю.

Независимо от того, насколько силен был дух меча, если его главный сосуд был разрушен, он сразу же погибал. Естественно, Ли Цинцянь знал, о чем идет речь: он и раньше полагался на сердца культиваторов, чтобы укрепить себя, и несколько раз возвращался в Чжунхуа с единственной целью - найти возможность украсть обратно свой главный сосуд, который хранился на теле Мужун Ляня.

Однако охрана, окружавшая Мужун Лянь, была слишком сильной, и он никак не мог приблизиться к своей цели. К тому же меч Хуншао был запечатан, и сколько бы людей он не съел и душ не поглотил, он не мог стать единым целым с мечом и высвободить его истинную силу.

Именно поэтому он использовал заклинание, чтобы выманить Гу Мана из тюрьмы, чтобы с его помощью украсть меч Хуншао.

Но как он мог знать...

Несмотря на многочисленные расчеты и планы, он неожиданно не предусмотрел, что Мо Си может установить слежку за Гу Маном, и смог так быстро догнать их...

Глаза Ли Цинцяня вспыхнули красным цветом, его грудь неистово вздымалась, и он прорычал: "Я не могу умереть, и никто не сможет меня остановить! Даже не думайте об этом!!!"

После того, как он прокричал это несколько раз, его духовное тело больше не могло поддерживать его. Он слабо опустился на колени, поддерживая себя руками.

Черт, почему один из трех пришедших оказался потомком семьи реликвистов? ...Это серьезно... серьезно...

Подумав об этом, Ли Цинцянь вдруг разразился безудержным смехом, в котором сквозили неописуемые искажения и ненависть.

Подумать только, будь то добро или зло, придерживался ли он пути праведности или попал в логово демона, небеса никогда не были добры к нему - что он за "я хозяин своей судьбы"? Что вообще произошло от того, что он так боролся? Как нелепо! Как нелепо!

Мысли его неслись вскачь; он смотрел на меч Хуншао, болезненно дрожащий под ладонью Юэ Чэньцина вдалеке, на эти годы, утонувшие в борьбе, залитые кровью, и не мог не вспоминать их один за другим.

Он резко поднялся на ноги, и с острым недовольством своей участью, завыл: "Гу Ман!!! Иди сюда и принеси мне меч!!!"

Гу Ман, который снаружи вел ожесточенную борьбу с Мо Си, услышал этот призыв, раздавшийся практически по всей пещере; его голубые глаза переместились, и он сделал шаг в сторону Ли Цинцяня. Но Мо Си схватил его за плечо и удержал.

"Мне нужен меч". Гу Ман резко повернул голову и холодно сказал: "Ты мне не нужен".

Он имел в виду, что его миссия изменилась и теперь он не хочет убивать Мо Си, а хочет завладеть мечом.

Видя, что Мо Си все еще отказывается отпустить его, его выражение лица становилось все более яростным, а тон все более жестким: "Ты мне не нужен".

Гу Ман с парой голубых глаз с тусклым блеском нетерпеливо прикусил губу, но его слова прозвучали двусмысленно и капризно.

Несмотря на то, что он знал, что за словами Гу Мана не было другого смысла, он не мог побороть ярость, которая поднялась в его сердце. Мо Си практически не хотел видеть это лицо, и, протянув ладонь, чтобы закрыть его, он проворчал: "Ты сам решаешь, нужен я тебе или нет?!"

"Отпусти".

"Я тебе не нужен, но тебе нужен меч, так?"

Гу Ман: "Да".

Прозвучавшие слова Гу Мана подлили масла в огонь Мо Си, и он рассвирепел: "Разве тебе не приказано убить меня? Ты должен убить меня, прежде чем взять меч!"

"...?" Его голубые глаза остекленели.

Похоже, так и было?

Хотя человек, находящийся под контролем Талисмана Вызывания Демонов, мог подчиняться приказам, они редко обладали способностью различать информацию. Поэтому те немногие из Королевства Ляо, кто часто использовал подобные заклинания, очень четко формулировали свои приказы и обычно имели четкое начало и конец приказа. Но Ли Цинцянь, очевидно, выучил это заклинание втайне, и не знал наиболее подходящего способа управления.

Несмотря на то, что Гу Ман был силен, он был в замешательстве.

Он устремил свой взгляд снежных волчьих глаз на Мо Си, несколько раз прошелся по нему туда-сюда, словно оценивая, правильно ли то, что сказал Мо Си, взвешивая, хватит ли ему того, что он сказал.

Затем он пришел к выводу: "Хорошо. Сначала я хочу тебя. Потом меч."

--

"Гэгэ хочет тебя, почему бы и тебе не хотеть меня?"

Когда-то он улыбался Мо Си в темноте ночи черными глазами с росой, его выражение лица было ленивым и беззаботным. Его сильная рука тянулась к его шиди и брату по оружию, любовнику и гунцзы.

В лесу на краю поля боя Гу Ман спонтанно наклонился и притянул Мо Си к себе для нежного поцелуя, который постепенно накалялся страстью.

Тогдашнее "хочу тебя" породило украденный момент наслаждения.

Но сейчас за "хочу тебя" последовали не ласки, а обнажение демонического клинка, злобно и стремительно вонзившегося в Мо Си. Пара длинных ног, которые раньше цеплялись за талию Мо Си и дрожали от удовольствия, теперь были подняты высоко вверх и с безжалостной точностью внезапно ударили по Мо Си.

Неважно, сколько демонической энергии восстановил Гу Ман, в конце концов, его духовное ядро уже было разрушено.

Поэтому, несмотря на свою силу, он не мог сравниться с Мо Си, чистокровным потомком Богов, не говоря уже о том, что Мо Си был настолько хорошо знаком с каждым движением и маневром его боевой техники...

В результате, когда Гу Ман повернулся боком и поднял ногу для удара, он промахнулся, но Мо Си слегка повернул свое тело, поднял руку и схватил его за лодыжку. Его черные глаза сверкнули, и он без малейшего колебания поймал летящий клинок, брошенный в него Гу Маном. Духовная энергия в его руке загорелась ярким пламенем, мгновенно превратив тонкий нож в обломки.

"Какое совпадение!" Мо Си сделал небольшую паузу, а затем холодно сказал: "Я тоже хочу тебя".

Прежде чем Гу Ман успел отреагировать, он почувствовал, как мир перед его глазами закружился, а Мо Си повалил его на землю. Внушительная фигура мужчины нависла над ним, его поза была почти захватнической и тиранической, и он яростно прижал его к земле коленом, придавив бедро. Одной рукой он держал Гу Мана за руки, а другой схватил его за подбородок.

Мо Си был тем, кто лучше всех в Чжунхуа разбирался в царстве Ляо, и, кроме целителя Цзяна, он был, пожалуй, единственным человеком, который мог развеять Талисман Вызывания Демонов. Он прижал к себе Гу Мана, который упрямо извивался и сопротивлялся изо всех сил, наклонился и посмотрел в его голубые глаза, которые беспокойно метались вокруг.

"...Хочу тебя".

Несмотря на то, что лицо Гу Мана покраснело от его хватки, он все еще выдавливал из себя настойчивость сквозь стиснутые зубы.

Конечно, это был "приказ".

Но эта фраза была слишком...

Сердце Мо Си горело, он смотрел на Гу Мана, который боролся под ним, злобно, но беспомощно глядя на него.

Мо Си чувствовал в себе лишь импульс разорвать его на куски, заставить его страдать, причинить боль, заставить его страдать, заставить его молить о пощаде самым интимным образом.

За долю секунды Мо Си вдруг усомнился в простоте и бессердечии слов "Я тоже хочу тебя", которые он использовал для общения: выбрал ли он такие слова, потому что так Гу Ману было легче понять, или потому, что тоска, копившаяся в его сердце все эти годы, грозила просочиться из запертой груди?

От этих сомнений в сердце Мо Си зародился страх, но снаружи Гу Ман испытывал сильный дискомфорт от того, что его прижимали к себе, его голубые глаза рефлекторно запотевали. Его губы дрожали, как будто он пытался что-то сказать.

Чтобы не дать себе больше выдумать ничего страшного, Мо Си закрыл рот Гу Мана рукой и сквозь стиснутые зубы выплюнул: "Веди себя хорошо, я сниму с тебя проклятие".

Под ним Гу Ман яростно зарычал и даже попытался укусить Мо Си за палец.

"Будет больно".

С жарким дыханием, давящим на него, Мо Си в упор посмотрел ему в глаза. Он выплюнул два слова.

"Терпи".

Глава 34 - Укуси меня

"Будет больно".

Сдерживая горячее дыхание, Мо Си пристально смотрел ему в глаза с близкого расстояния. А затем произнес снова:

"Терпи".

Как и говорил Мо Си, освобождение от "Заклинания Призыва Демонов" было чрезвычайно болезненным, словно тысячи шипов должны были быть вырваны из плоти и крови человека.

Сначала голова Гу Мана была неподвижна, и он ничего не говорил, но когда Мо Си дошел до середины заклинания, он постепенно утратил способность терпеть, его напряженное тело размякло под Мо Си, он начал дрожать и корчиться в спазмах, и, наконец, слезы покатились из уголков его глаз, дрожа на висках.

Его глаза были красными от слез, а его рот все еще был закрыт рукой Мо Си, и он не мог издать ни звука.

Моргнув, отражение в его напряженных глазах распалось на крупные слезы, которые увлажнили и без того красные уголки его глаз.

Мо Си потребовались почти все силы, чтобы удержать его и не дать ему вырваться в бешенстве.

Это было больно. Очень больно. До боли в костях и в костном мозге...

То, как трепетали его ресницы, привлекло его внимание, и Мо Си внезапно почувствовал сердечную тоску, поэтому он не мог не ослабить хватку.

В тот момент, когда сила была ослаблена, Гу Ман с яростью вырвался из прикрывавшей его руки и откинул голову, задыхаясь и дико крича "ах-ах" хриплым и жалким голосом.

В отличие от его крепкого тела, голос этого человека был слабым, как весенний лист, когда он кричал.

На самом деле Гу Ман уже плакал подобным образом.

Просто никто больше не знал об этом, только Мо Си видел его таким в постели.

Мо Си прошептал ему: "...укуси меня".

Гу Ман больше не мог воспринимать приказы, он вообще не слышал, что говорил Мо Си. Сихэ глубоко вздохнул, с трудом подавляя в груди сложное намеЛяньие, и наклонился к нему ближе.

Под таким углом, согласно привычке Гу Мана, он мог укусить его за плечо, и он знал это.

Тигриные зубы Гу Мана были настолько острыми, что прокусывали его слишком много раз, настолько, что оставили шрамы, которые не исчезали все эти годы и, вероятно, никогда не исчезнут до конца его жизни.

Мо Си мысленно сказал: старая добрая традиция - я искусан тобой.

Он безжалостно прочитал заклинание освобождения еще раз.

За кратким облегчением последовала более глубокая боль, тело Гу Мана подскочило и напряглось, он издал хриплое "ах" ...коллапса и безумия, инстинктивно открыв рот и крепко вцепившись в плечо Мо Си...

Он был весь в поту, метался и дрожал в объятиях Сихэ...

Чем дальше снимается это заклинание, тем сильнее становится боль.

Когда он достиг конца речи, Гу Ман больше не мог даже укусить его за плечо, он с силой разжал рот, откинув голову назад и задыхаясь, лицо было покрыто бисеринками пота, глаза влажные, словно глубокое море во время шторма.

Он наконец произнес:

"Это больно..."

Это был первый раз с тех пор, как Мо Си вернулся домой и они воссоединились, и когда Гу Ман выразил себя таким неконтролируемым образом, полным эмоций.

"Мне... больно…" - повторил он в бреду.

Сердце Сихэ Цзюня усиленно билось; сердце, которое было пронзено и никогда уже не было прежним, бешено колотилось и жалило в груди.

Он посмотрел в глаза Гу Ману, все существо которого сломалось и ослабло.

Ему вдруг нестерпимо захотелось прижаться к влажному, прохладному лбу Гу Мана, как раньше, когда еще не произошло ничего необратимого. Вытирая его потный лоб, успокоить его приговаривая: все в порядке, просто расслабься, я с тобой... Я с тобой...

Но когда его лоб опустился над ним, замерев всего в двух шагах от него, ему жестоко напомнили, что нет пути назад от всего того, что произошло вчера и давным-давно.

Все дело в том, что Мужун Лянь и Юэ находятся поблизости, всего лишь за каменной стеной, и если не избавиться от заклинания Гу Мана как можно скорее, все будет более и более выходить из-под контроля.

Он резко пришел в себя, отвернул лицо, закрыл глаза и продолжил читать заклинание.

Последний раз...

Самый последний раз...

Внезапно в его шее возникла боль, и это был Гу Ман, который стал настолько слаб, что не мог больше кусать плечо Мо Си, его губы раскрылись, желая укусить что-нибудь помягче.

Он укусил Мо Си за шею.

Вернее, не кусал, сил у него оставалось не так уж много, он еле заметно сжимал зубы под влажными губами, только самые острые из тигриных зубов еще доставляли Мо Си некоторую боль, все остальные зубы оставляли самые легкие, нежнейшие прикосновения.

"…"

В его сердце рухнул последний участок города, окруженного стеной, и Мо Си закрыл глаза, внутренне говоря: "Всего раз... только один раз".

Не хочется заботиться о том, увидят ли их, не хочется заботиться о том, что подумают другие, когда увидят, даже не хочется заботиться о том, что было со всеми ними раньше, и какая глубокая ненависть и кровопролитие у них сейчас.

Он поднял руку, обхватил ею затылок Гу Мана и позволил Гу Ману укусить его. Он гладил волосы Гу Мана и нежно уговаривал: "Хорошо, хорошо... все в прошлом... это уже в прошлом... "

Боль проходила.

Было бы так хорошо, если бы вражда этих лет тоже была стерта, а пропасть, которая лежала между ними, прошла, как и эта боль.

Он касался и успокаивал дрожащего человека в своих объятиях, не замечая никого, даже самого себя. Он закрыл глаза и нежно поцеловал Гу Мана в копну волос.

Если бы только вся боль в мире могла пройти.

Как это было бы замечательно.

Когда Гу Ман погрузился в глубокий сон, Мо Си встал, подозвал к себе бамбукового воина и велел ему присматривать за ним, затем превратил Шуайран в духовного змея и оставил его сторожить. Сам он обошел каменную стену, чтобы помочь Мужун Ляню и Юэ Чэньцину закончить жестокую битву.

Но, похоже, они уже почти закончили и не нуждались в его вмешательстве или подмоге.

Магическая сила Юэ Чэньцина не была глубокой, поэтому ему пришлось произносить каждое предложение заклинания уничтожения меча тридцать раз, и с каждым повторением духовная сила Ли Цинцяня ослабевала на один раунд. К этому времени Юэ Чэньцин почти дочитал последнее заклинание, а Ли Цинцянь все больше и больше уступал Мужун Ляню.

"В урну капает кровь твоя, из костей твоих выкован клинок".

Все произнесенные духовные заклинания превратились в ослепительно белые клубы дыма, которые окутали Ли Цинцяня.

"Блеск стали в ножнах видит сны".

Дух Меча Ли Цинцянь был весьма крепок, его уже разбили на части, но он все еще был упорным и, пошатывался, сражаясь с Мужун Лянем. Чем больше Мужун Лянь сражался, тем сильнее ему доставалось: он снова и снова валил его на землю, а потом снова и снова наблюдал, как тот встает, из уголков его рта капает кровь, а одежда пришла в негодность.

Мужун Лянь усмехнулся: "За что ты так борешься? Поражение уже предрешено, но ты ведешь себя как дешевка. Тебе так нравится, когда я тебя пинаю?"

Ли Цинцянь не ответил, а только дико расхохотался, его губы скривились, из них хлынула ярко-красная кровь, в глазах светились необъяснимая настойчивость и безумие.

Казалось, что он должен жить ради чего-то.

Он не мог рассеяться, не достигнув этой цели, и не мог смотреть, как Меч Хуншао уничтожается Юэ Чэньцином.

Свет в его глазах говорил не: "Моя судьба зависит от меня, а не от небес", а скорее: "Я не могу победить небеса, но я должен делать то, что хочу, даже если я проиграю, если я умру, если я рассеюсь по ветру, я не смирюсь со своей судьбой".

Я ни за что не отступлю.

Он безумно смеялся, снова ощущая на своей щеке шелковые кровавые следы от руки Мужун Лянь, снова пытался встать и подойти к Юэ Чэньцину.

"Хахахаха, хахахаха..."

"…учитель Ли".

Однако крик Мо Си заставил дико хохочущего и бесноватого Ли Цинцяня резко вздрогнуть, его покрасневшие глаза повернулись и свирепо уставились на Мо Си, его лицо приобрело странное выражение, похожее на транс.

"Ты обратился в дух меча Хуншао после битвы у горы Девичьего плача, что именно произошло с тобой?"

Мо Си изначально решил рискнуть, но после того, как был задан этот вопрос, он был уверен, что попал в точку, потому что глаза Ли Цинцяня слегка сузились, а безумная улыбка медленно поплыла.

Меч Хуншао, надпись на стене, схожая внешность тех девушек, которые были взяты в плен, каменная пещера с одной призрачной девой в короне феникса...

Раз - она ненавидит свою слабость, два - свою несчастливую красоту, три - ошибку, которую она совершила с мужчиной.

Все это, похоже, связано с некой незнакомой им девушкой.

По причине чего?

Что произошло на горе плакальщиц?

Что случилось с выдающимся мечником и культиватором Ли Цинцянем, который, взмахивая зелеными рукавами, сражался мечом, истребляя зло. Что превратило его в злобного призрака, преисполненного жгучей обидой и заперев в мече, совершенно изменив его лицо?

Мо Си посмотрел на него: "Кто превратил тебя в меч, и кого ты явился найти... в Чжунхуа?"

Ли Цинцянь хотел рассмеяться, но узел в его горле на мгновение сдавило, а потом раздалось хриплое и насмешливое: "Кто такой учитель Ли? Ложь! Неправда!!! Этот идиот Ли Цинцянь давно уже умер!!! Он давно должен был умереть!!! Он жил слишком долго, жил слишком жалко, жил не ради славы, и поэтому он причинил вред другим и себе и оказался в такой ситуации! Он это заслужил!"

Дух меча свирепо выплюнул:

"Он заслужил это!"

"..."

Он кричал и кричал, скорчив гримасу.

"Кого мне искать?! Я ищу этих женщин! Ха-ха-ха! Я здесь, чтобы отомстить! Я пришел убить! Я пришел убить!!!"

Чем больше он ревел, тем злее становился, но из его тела начал исходить тонкий свет, и Юэ Чэньцину оставалось произнести последнюю строчку, после чего он бы забрал с собой свои секреты и скрылся в дыму.

Юэ Чэньцин сказал: "Божественное оружие - путь назад, время вернуться в Хуншао".

......

Ли Цинцянь вдруг сильно задрожал, а меч излучил слабый бирюзовый свет.

Юэ Чэньцин внезапно открыл глаза.

Мужун Лянь прислонился к каменному столбу, и в это время он тоже почувствовал, что что-то не так: "Что происходит? Что случилось с этим сломанным мечом?".

Юэ Чэньцин никогда раньше не сталкивался с подобной ситуацией, и в спешке и замешательстве он снова повторял: "Бессмертное войско близко, обратись же ты в прах!!!"

Меч внезапно перестал дрожать, а черная вода, вытекающая из него, снова вошла в меч с поразительной скоростью, Юэ Чэньцин воскликнул: "Нет! Он вырывается на свободу!!!"

Не успели эти слова вырваться из его рта, как он услышал громкий взрыв, и его тело отбросило на несколько метров воздушной волной, вызванной взрывом, он ударился о каменную стену и выплюнул полный рот крови.

Юэ Чэньцин в панике поднял голову и увидел, что в центре кровавой формации взлетает Меч Хуншао, испускающий ослепительный бирюзовый свет среди клубящегося черного дыма и освещающий ужасные белые лица Юэ Чэньцина и Мужун Ляня.

Мужун Лянь помог каменному пестику встать и сказал сквозь стиснутые зубы: "Что это еще такое....".

Юэ Чэньцин потерял дар речи: "Заклинание уничтожения меча не сработало, его сдерживающая граница нарушилась!!! Брат Мужун, скорее, скорее исправьте это!!!"

Что еще мог сказать Юэ Чэньцин? Из-за ошибки Юэ Чэньцина в последнем заклинании, Хуншао прорвался сквозь ограничение и был настолько силен и возмущен, что взорвался яростью Ци, сбив Мужун Ляня на землю, а затем полетел в сторону Ли Цинцяня.

Мужун Лянь выругался: "Юэ Чэньцин! Ты - кусок дерьма!!!"

Юэ Чэньцин обиделся: "Разве я не сказал, что это напрасно и я не сделаю этого? Это вы заставили меня сделать это!"

"Что именно пошло не так с твоим последним предложением!!!" Нос Мужун Ляня почти искривился от гнева.

"Это не ошибка!" Юэ Чэньцин сказал: "Бессмертное войско близко, обратись же ты в прах - как я мог запомнить это неправильно! Должно быть, должно быть что-то еще, чего я не понимаю! Либо это, либо кровавый сигил был нарисован неправильно с самого начала, я..."

Бесполезно было говорить что-то еще, Ли Цинцянь держал в руке сверкающий меч, дух меча и тело меча наконец воссоединились!

Но тут вспыхнул сильный свет, и Мо Си сурово крикнул: "Разверни Небесную Границу!"

Из его ладони вырвался луч золотого света и внезапно превратился в огромного кита, который проглотил небо, со свистом сметая все скалы и окутывая всех на своей стороне золотым светом.

За пределами границы, отделенной гигантским китом, человек, получивший в руки не запечатанный меч, пылал удивительной злой силой, парил в воздухе, окруженный бирюзовой Ци меча злого демона, бился о границу, защищавшую людей внутри, и отражавшую атаки удивительными духовными потоками.

Ли Цинцянь посмотрел на свою ладонь, шрамы на его руке заживали со скоростью, видимой невооруженным глазом. Он опустил рукава, и на его бледном лице появилась почти мрачная улыбка.

На полпути он снова повернулся к ним лицом, его глаза слегка сузились, когда он вопросительно посмотрел на Юэ Чэньцина внизу.

"Маленький господин Юэ плохо изучил свое искусство". Его лицо все еще было очень уродливым, а боль от того, что он только что был на грани рассеяния души, не утихала так легко. Но комфорт или дискомфорт - это одно, его сила резко возросла.

"Большое спасибо за вашу необдуманную помощь".

Видя, что дело становится все более и более серьезным, и что оно тесно связано с его владением, виллой Ломэй, Мужун Лянь пришел в ярость и повернул голову к Мо Си: "Почему ты не сражаешься, ты не можешь сразиться с духом меча?"

Мо Си сердито сказал: "Я буду сражаться с ним, а ты поддержишь защитную границу?"

"Я..." Мужун Лянь поперхнулся, а затем добавил, "Разве у тебя нет Шуайрана? Пусть Шуайран превратится в змею, чтобы схватить его!"

"Шуайран охраняет Гу Мана!"

Как будто Мужун Лянь проглотил небо, он чуть не задохнулся от его слов: "Хорошо, ты действительно..."

Мо Си прервал его возмущение разумным доводом: "Если Гу Ман сейчас сбежит, какими средствами ты сможешь остановить его?"

"Ты...!"

"Брат Мужун, это бесполезно". В это время Юэ Чэньцин заговорил, его маленькое лицо побледнело, и он объяснил: "После объединения тела меча и духа меча этого класса, он непобедим в течение ста приемов, только мастер по изготовлению оружия может одолеть его".

Он был почти на грани слез: "...плакала моя головушка..."

После этой опасной ситуации Ли Цинцянь не собирался оставаться с ними. Казалось, он решил, что должен как можно скорее избавиться от них в этот момент и пойти и закончить то, что хотел сделать. Поэтому, подняв руку, он установил границу духа меча невероятной силы, отгородив Мо Си и его группу от себя, а затем с помощью меча Хуншао он хотел вылететь за пределы пещеры.

Мужун Лянь сказал: "Быстро бегите за ним!"

Юэ Чэньцин заплакал: "Бесполезно гнаться, я только что произнес заклинание, сейчас его можно считать почти непобедимым, только самые сильные..."

Он не смог закончить мысль.

Ослепительный белый свет внезапно атаковал спину Ли Цинцяня! Бамбуковый воин поднялся в воздух, игнорируя границы духа меча как ничто, и приземлился перед Ли Цинцянем с переворотом, обнажив свой длинный меч и подняв его перед ним!

Не только Ли Цинцянь был удивлен, даже Юэ Чэньцин замер.

Он только что сказал, что дух меча был непобедим в течение ста приемов после слияния с духом меча, и единственным человеком, который мог нарушить эту непобедимость, мог быть только изготовитель оружия, чья сила была сравнима с ним.

Кто был мастером оружия?

Воин бамбука?

Это смешно!

Юэ Чэньцин обернулся и увидел человека в белой одежде, выходящего из устья пещеры.

Мужчина был одет в легкий белый халат, серебряная отделка на рукавах смутно поблескивала, а его длинные волосы были подвязаны небесной нефритовой короной, украшенной снежными шелковыми лентами, которые колыхались на ветру вместе с рукавами халата.

С широкими рукавами и развевающейся лентой, он был человеком с чрезвычайно утонченными чертами лица, но с величием, которое с трудом можно было скрыть в его нахмуренном взгляде, и холодным бесчувствием, которое было слабо заметно в его глазах. Это делало его природную элегантность далеко не нежной, а скорее леденящей душу холодностью и безразличием.

Бессмертный в белом опустил свой меч на землю и поднял свое прекрасное лицо без выражения.

Но брови мечника были суровы, а глаза величественны, он холодно окинул взглядом битву перед собой, его взгляд упал на Юэ Чэньцина, который находился в ужасном состоянии, и он холодно фыркнул. Затем он взмахнул рукавами халата и в руке его мелькнуло что-то с красной кисточкой.

…это же он, "безумец" из книги "Жадность, гнев и безумие" Чжунхуа.

Хозяином бамбукового воина был Мужун Чуи!

Глава 35 - Четвертый дядя

Он не различал добро и зло, правильное и неправильное, и был "глупцом" для остального мира. Более того, этот человек также известен как "кузнец оружия". Говорят, что у него нет ни семьи, ни друзей, и что он всю свою жизнь посвятил изготовлению оружия.

Было что-то настолько неземное в нем, его личности, его внешности и его развевающихся одеждах, что возникает отчетливое чувство некой обособленности.

Во всей империи за многие годы не нашлось ни одного человека, который захотел бы с ним поговорить, а он, конечно же, и сам не стремился ни с кем общаться. Единственным человеком, который упорно держался за него, был…

"Четвертый дядя!!!"

Юэ Чэньцин был настолько удивлён, что бросился к нему, пытаясь обнять.

"Бессмертный идиот", Мужун Чуи сделал шаг в сторону, не колеблясь, избегая своего молодого племянника, который мчался к нему. Последовал легкий взмах пыльника, зажатого в руке, и белый ветер и дым взметнулись вокруг Юэ, легко поймав его в ловушку.

"Четвертый дядя, четвертый дядя! Наконец-то ты здесь! Неужели, ты в Имперском городе! Прекрасно! Великолепно!"

Мо Си и Мужун Лянь исподволь сочувствовали Юэ Чэньцину, который выражал свое волнение и зависимость от Мужун Чуи, как маленький счастливый щенок. Но Мужун Чуи переключил свое внимание на духа меча, как будто ничего не слышал и не видел.

Эти остекленевшие глаза окинули Ли Цинцяня тусклым взглядом и он произнес:

"Отличный меч".

Это значит, что в его глазах Ли Цинцянь вообще не существует как личность, есть только меч Хуншао.

"Какая жалость".

Взмах рукой, и заклинание крови, на которое Юэ Чэньцин потратил силу девяти волов и двух тигров*, появилось из воздуха у ног Ли Цинцяня.

[нечеловеческая сила, огромные усилия; неимоверный труд]

Слова Мужун Чуи были бесчувственными и отчетливыми, когда он холодно произнес:

"Твоя кровь - в печи, твои кости - в мече. Блеск стали когда-то был мечтой. Твоя душа похоронена в холодном железе, я хочу быть светильником для подземного мира…"

Юэ Чэньцин, который уже давно привык к "любви" Четвертого дяди к нему, подошел к нему в это время и сказал: "Это то, что я только что прочитал, это не сработало…"

Не шевеля ресницами, Мужун Чуи прочитал тише: "Дьявольский клинок - это как обратный путь, почему бы не вернуться к красной пыли".

"!!!"

Юэ Чэньцин был поражен: "Разве это не божественное оружие?!"

Но Ли Цинцянь уже мучился в агонии, а Меч Хуншао в его руках был переполнен черной энергией. Он разлетелся на десять тысяч осколков!

Заклинание уничтожения меча, которое Юэ Чэньцин должен был произносить по тридцать раз, Мужун Чуи нужно было произнести только один раз…

Юэ Чэньцин отреагировал только в этот момент: "Ах... да... это... это оружие страны прерий, не божественное боевое искусство, а колдовское боевое искусство... так, вот почему последнее предложение должно…"

Светло-карие глаза Мужун Чуи слегка опустились вниз, глядя на остаточное тело духа меча Ли Цинцяня, и через мгновение его брови вдруг низко сошлись.

Так странно.

После уничтожения оружия, дух меча должен немедленно рассеяться, но дух меча Ли Цинцяня не рассеялся, а только из сущности превратился в иллюзию, а затем... до завершения этой мысли, облако черного газа внезапно поднялось к небу, неожиданно пронеслось сквозь толпу, и сбежало через отверстие наружу!

Юэ Чэньцин воскликнул: "Четвертый дядя! Он сбежал!

"Я не слепой, я видел".

"Тогда в погоню!"

Мужун Чуи бросил взгляд на черную Ци, убегавшую от него, и сказал: "Я не смогу догнать".

Юэ Чэньцин был потрясен простой, жестокой, прямолинейной честностью своего четвертого дяди.

С другой стороны, Мужун Чуи поднял руку и произнес заклинание, чтобы оставшаяся рукоять меча Хуншао воспарила, затем повернул ее двумя пальцами и опустил глаза, чтобы внимательно посмотреть на нее.

Юэ Чэньцин заговорил: "Что здесь происходит? Почему осталась часть рукояти? Разве она не должна была полностью исчезнуть? Почему этот дух меча не рассеялся сразу?"

Мужун Чуи изучил остатки меча и сказал: "Его одержимость настолько глубока, что он стал демоном меча. Если не снять одержимость, он не рассеется".

Юэ Чэньцин воскликнул: "О нет! Четвертый дядя! Он сказал, что хочет пойти и убивать людей! Тогда разве он не рассеется, пока не убьет человека, которого хочет убить?"

Мо Си также спросил: "Есть ли другое решение?"

"Есть". Мужун Чуи опустил маленький фрагмент Хуншао в свою белую шелковую атласную сумку, затем ответил:

"Постарайтесь сделать так, чтобы он почувствовал, что это больше не его собственная навязчивая идея".

Закончив, он повернулся и пошел к выходу из пещеры, а пройдя несколько шагов, остановился и сказал: "Если вы хотите остановить его, пожалуйста, следуйте за мной в дом Юэ на некоторое время".

Юэ Чэньцин неотступно следовал за ним.

"Четвертому дяде не нужно говорить "пожалуйста", я пойду домой с четвертым дядей".

Белый халат Мужун Чуи развевался, шелковая лента на короне трепетала, подобно виду бессмертного отшельника и он совершенно не обратил внимание на Юэ Чэньцина.

"..."

Мо Си посмотрел на ситуацию перед ним и вздохнул в своем сердце, потому что привязанность в мире - это действительно самая неразумная вещь.

Цзян Исюэ так хорошо относится к Юэ Чэньцину, своему сводному брату, нежен и щедр, думает обо всем ради Юэ Чэньцина, принимает Юэ Чэньцина во внимание, но Юэ Чэньцин никогда не относился к нему с должным почтением и еще больше его недолюбливает.

Что касается Мужун Чуи, его отношение к Юэ Чэньцину всегда было настолько плохим, что его можно было назвать "холодным" перед посторонними, но для Юэ Чэньцина он мог считаться "ужасным".

Но Юэ Чэньцин боготворит его и любит увиваться вокруг него, бегать за ним и разговаривать с ним.

После стольких лет удивительно, что это никогда не меняется.

Он сам не может не думать о том, настолько он разочарован Гу Маном, что уже сдался.

Но остались ли в его сердце те старые чувства, спрятанные в глубине души, он не может сказать сам.

***

Особняк Юэ - один из самых таинственных имений в Чжунхуа, и в таком таинственном особняке самыми загадочными местами являются владения Мужун Чуи, и если разделить эти владения по назначению, то они расположатся следующим образом…

Двор Мужун Чуи.

Кабинет Мужун Чуи.

Спальня Мужун Чуи.

Мастерская Мужун Чуи.

Мастерская настолько защищена, что никто, кроме самого Бессмертного, никогда не ступал в нее. Ходят слухи, что в мире есть два места, в которые нынешнему правителю трудно попасть: комната зелий Цзян Юйши и комната оружия Мужун Чуи.

Словно смертоносное обиталище духов.

Чтобы разгадать сложнейший замок потребовалось бы несколько сотен лет.

Мужун Чуи чрезвычайно искусен в кузнечном деле. Сам князь Юэ никогда не испытывал на прочность свою истинную силу.

Юэ Цзюньтянь хотел бросить ему вызов, но Мужун Чуи каждый раз закрывал ему дверь, поэтому через некоторое время Юэ Цзюньтянь не выдержал и сказал при посторонних: "Чуи, в конце концов, еще молод, поэтому понятно, что он не решится сразиться с мастером старого уровня".

Мужун Чуи следовал позади Юэ Чэнцина.

В любом случае, ему все равно, что думают или думали люди, не зря же его называют Безумным Бессмертным. Мужун Чуи до безумия любит только творения. Что касается славы, друзей и родственников, уезжайте как можно дальше.

Когда они подошли к дому, то случайно наткнулись на дядю Юэ Чэньцина, который выходил из дома. Он был немного суров и с первого взгляда издалека узнал Юэ Чэньцина, поэтому повысил голос и отчитал его: "Маленький сопляк! Какой позор! Где ты был? Я собирался искать тебя!"

Юэ Чэньцин деловито сказал: "Дядя, я получил поручение от Его Величества…"

"Ты еще даже не бреешься, к чему это..." - прежде чем он закончил свое предложение, он увидел Мужун Чуи, идущего под морозной луной, и уставился в недоумении: "Ты?"

Неудивительно, что он был удивлен. Хотя Мужун Чуи жил в резиденции Юэ, он почти ни с кем не встречался, и если бы он намеренно не вышел, вероятно свет не увидел бы его в течение двух или трех месяцев. И в этот момент появился не только он, за ним последовали Юэ Чэньцин и еще несколько человек, что было еще более невероятно.

Поэтому язык дяди Юэ свернулся в узел на полпути, прежде чем он в ужасе сказал: "А что это ты вышел на улицу?"

Мужун Чуи действительно обратил на него внимание, но не в хорошем смысле, и только холодно спросил в ответ: "Я под домашним арестом?"

"..."

Дядя Юэ - ветреный и прямолинейный человек, его лицо несколько осунулось: "Откуда ты это взял? Ты точно родственник, а не чужак? Дай тебе три цвета, ты действительно открыл бы красильню?!"

Юэ Чэньцин сказал: "Дядя, не сердись, благодаря тому, что Четвертый Дядя вовремя пришел сегодня, он спас меня, иначе тот сборщик цветов убил бы меня".

Рот мужчины дважды перекосило, прежде чем дядя Юэ издал сиплый, хрипящий звук, взглянул на Мужун Чуи, чей белый халат был подобен снегу, и сдержался.

Еще через мгновение, прищурив свои немного ошалевшие глаза, он напрягся, чтобы рассмотреть несколько теней позади него: "Это…"

Мужун Лянь усмехнулся: "Юэ Лао Эр, тебе стоит прекратить возиться с этими маленькими никудышними глазенками, ты не различаешь лиц людей даже с расстояния в несколько метров, так и до слепоты недалеко".

Дядя Юэ прислушался к голосу и опешил: "Ваншу цзюнь?!"

Мужун Лянь рассмеялся с досадой: "Ну, тут еще Сихэ Цзюнь".

“!!!”

Хотя дядя Юэ тоже был аристократом чрезвычайно высокого ранга, он все же был на ступень ниже вышестоящих Сихэ и Ваншу, поэтому он спустился по ступенькам, чтобы поприветствовать их.

"Простите, простите, но вы посмотрите на мои глаза, я действительно недалек от слепоты, простите за такое приветствие!"

Подойдя ближе, он понял, что в конце стоял высокий бамбуковый воин с привязанным к нему спящим Гу Маном.

Преступник нации предстал перед ним в такой странной позе, что дядюшка Юэ не мог не быть несколько ошарашенным, уставившись с открытым ртом на оцепеневшего алтарного зверя.

Мужун Лянь подцепил его за шею своей курительной трубкой, чтобы разбудить, и усмехнулся: "Юэ Лао Эр, не забудь сходить в Цзянскую аптеку к врачу, если у тебя есть болезнь, лечи ее на ранней стадии".

"Да, да, да! Позже я попрошу доктора Цзяна подобрать для меня очки!"

Мужун Лянь отпустил его и засмеялся: "Какой молодец. Кстати, я страдаю, не мог бы ты сбегать для меня в дом за новой курительной смесью и принести немного моего любимого дурмана?"

Юэ только успел дважды кивнуть, как услышал равнодушный голос Мужун Чуи: "В моем дворе запрещено разводить открытый огонь".

Мужун Лянь задался вопросом: "Почему?"

"Он взорвется".

"..."

В конце концов, Мужун Лянь не смог противиться своему любопытству и подумал, что если он отправится домой, то сможет все пропустить. В резиденцию этого "безумного бессмертного" даже императору нелегко попасть.

Подавив жар в груди, он последовал за Мужун Чуи по длинному коридору и прошел в самую глубину северо-западного угла дома Юэ.

Они остановились перед плотно закрытой металлической дверью с круглой луной. Мужун Чуи с помощью своего пыльника четыре раза постучала по семизвездочной формации Северной Медведицы, встроенной в дверь в таком порядке: Нефритовый Баланс, Небесный Узел, Дрожащий Свет и Небесная Сила, и четыре духовных камня издали щелкающий и хрустящий звук и медленно опустились вниз, после чего четыре маленькие деревянные фигурки размером с ладонь выплыли на свои места.

Они открыли свои маленькие ротики и спросили в унисон: "Кто пришел, чтобы войти?"

Мужун Чуи просто сказал: "Это я".

На ладони каждой из четырех маленьких деревянных фигурок появился ключ и снова прозвучал вопрос: "Какой выбрать?"

Мужун Чуи небрежно взял один из них, и маленькие деревянные человечки спрятались.

Юэ Чэньцин смотрел на это широко раскрытыми, как медные колокольчики, глазами, рот его бормотал, словно он запоминал что-то сложное. Мужун Лянь рассеянно вертел в руках курительную трубку и напевал рядом с ним: "Тебе бесполезно запоминать, в следующий раз это может быть не тот же самый шаг. Бессмертный-идиот, я прав?"

Мужун Чуи не ответил, он вставил ключ в замочную скважину, послышалось несколько приглушенных щелчков, и толстая дверь из розового дерева с грохотом открылась…

"Входите" - сказал он негромко.

Глава 36 - Взаимная любовь

Когда Мо Цзюнь впервые вошел и увидел двор, он понял, почему Мужун Чуи предупредил, что открытый огонь здесь запрещен, иначе все взорвется.

Двор действительно находился в критическом состоянии: по всему саду валялись обрезки дерева, сера и уголь, полуготовые доспехи, а под одной только верандой было разбито более десяти "бамбуковых воинов".

Элегантного и утонченного Бессмертного это не волновало, и он повел их к водоему в глубине двора. Вода в пруду была настолько прозрачной, что можно было рассмотреть, что в ней утонуло несколько мелких предметов, таких как перстень и застежка для волос из белого нефрита.

Юэ Чэньцину стало любопытно: "Что это - пруд богатства?"

Мужун Лянь сузил глаза: "Твой четвертый дядя похож на человека, который совершает разумные поступки?"

Юэ Чэньцин предпринял редкий шаг, чтобы возразить Ваншу Цзюню, скрестил руки на груди и вызывающе сказал:

"Почему мой четвертый дядя не может быть разумным?"

"Ты говоришь глупости, разве не знаешь, какая у него репутация, ты забыл?"

Юэ Чэньцин рассвирепел: "Мой четвертый дядя очень силен!"

Мужун Лянь любит наступать людям на хвост.

Раньше Юэ Чэньцин не сопротивлялся, но когда он возмутился, Мужун Лянь стал еще более агрессивным.

Он даже позабыл о своей привычке курить, дразня его.

"Величие и слава - две разные вещи". Он сказал, указывая на Гу Мана, который был привязан к бамбуковому воину: "Разве этот человек не силен? Но его слава разве не смердит до небес?"

"Вы... Вы...!"

Щеки Юэ Чэньцина надулись от гнева. Он действительно был самым темпераментным сыном Чжунхуа, и был один момент, который не стоило трогать, и это был его четвертый дядя.

Юэ Чэньцин боготворил своего дядю почти бездумно с самого детства, поэтому он придержал свой язык на полдня и крикнул Мужун Ляню: "У вас хватает смелости говорить, что другие люди смердят! Брат Мужун, ты сам воняешь!"

Мужун Лянь: "…"

Какая странная вещь: солнце вышло с запада, маленький князь Юэ может проклинать, и такие вот его проклятия?

Вероятно, удивление пересилило все остальное, и Мужун Лянь не отозвался ни словом в течение полудня.

И в этот момент Мужун Чуи повернул свое лицо в сторону и сказал: "Это Пруд Трансформации Сна. Бросьте в него предмет с духовной энергией, и вода в бассейне станет золотой".

Мо Си спросил: "А потом?"

"Затем возьмите нефритовые чаши у бассейна, и если человек выпьет чашу, то заснет и увидит сон о каком-то прошлом событии, связанном с этим предметом".

Когда Мужун Чуи закончил говорить, его два тонких белых пальца держали рукоять меча Хуншао.

Вероятно, он также подумал, что Ваншу Цзюнь и Юэ Чэньцин слишком шумные, и даже не спросил их, а посмотрел только на Мо Си: "Я брошу это".

Он думал, что Мо Си не был ворчливым человеком, и что это был всего лишь жест вежливости, чтобы сказать что-то.

Но неожиданно Мо Си оживился и остановил его.

Мо Си кивнул подбородком в сторону Гу Мана: "А что будет с ним, когда мы уснем?"

"Хорошая мысль".

Мужун Чуи взмахнул рукавом и слабо сказал: "Формация Сюань У, поднимайся".

Когда он произнес эти слова, трава во дворе внезапно зашуршала, и из бамбуковых деревьев и цветов, а также из тех, что упали на землю, поднялись бамбуковые воины, скрипя и двигая суставами, один за другим, выпрыгивая и окружая Гу Мана группой из более чем пятидесяти единиц, и их число все еще увеличивалось.

Мужун Чуи сказал: "Даже если бы он был богом, он точно не смог бы вырваться из этого окружения в течении одной палочки благовоний".

И Мужун Чуи, и Мо Си любят использовать слова "абсолютно", "точно" и "определенно" в разговоре с людьми, и раз уж он сказал, что пленник точно не сможет сбежать, то должен быть уверен на сто процентов.

Мо Си посмотрел на этих бамбуковых воинов, повернул голову, чтобы посмотреть на Пруд Трансформации Сна, и сказал: "Давайте начнем".

Когда Хуншао упал в пруд, вода мгновенно окрасилась в золотистый свет.

Мужун Чуи взял три нефритовых кубка в форме лепестков и листьев лотоса себе, Мужун Ляню и Мо Си соответственно.

Юэ Чэньцин была вне себя: "...Где мой? У меня его нет?"

Мужун Лянь задорно рассмеялся: "Эй, твой четвертый дядя смотрит на тебя свысока и не берет тебя на прогулку".

Юэ Чэньцин повернул голову, как глупая собака, и моргнул, глядя на своего дядю.

Его дядя проигнорировал его и сам одним махом выпил содержимое чаши. Вода в Пруду Трансформации Снов была настолько мощной, что он едва успел проглотить последний глоток, прежде чем заснул на краю бассейна с повисшими вниз руками.

"Четвертый дядя?»

Видя его несчастный взгляд, Мо Си снова зачерпнул нефритовый кубок, оставленный Мужун Чуи, и передал его Юэ Чэньцину, которого, наконец, взяли поиграть и он деловито взял его.

Он поблагодарил Сихэ Цзюня, булькнул и выпил всю золотую воду окунувшись с головой, а потом тоже опустился на четвереньки и заснул.

Мо Си и Мужун Лянь не стали медлить, и когда вода из пруда проникла в их тело, он также закрыли глаза и уснули…

Сначала все было темно, как будто в ловушке густой, темной ночи.

Вдруг в какой-то момент до их ушей донесся слабый звук свиста меча и песнопения.

Мо Си не нужно было даже смотреть, потому что этот звук был хорошо ему знаком. Именно такой звук издавал Ли Цинцянь, когда сражалась бок о бок со стаей демонических волков.

В то время Меч Разделяющий Воды не был таким совершенным, как позже, но каждое движение было таким же мощным и четким, как и его аура.

Под звон меча Разделяющего Воды постепенно начал проступать свет, и окружающий пейзаж постепенно становился полупрозрачным и ярким.

Первоначально это был небольшой деревенский дом, и поздней весной в саду цвели абрикосы.

Ли Цинцянь, которому, вероятно было около двадцати лет, танцует с мечом во дворе, его зеленая заплатанная одежда развевается и колышется от его движений.

Но он был не один: с ним сражалась юная девушка в грубом алом платье.

Она двигалась деликатно и легко, вращаясь и уклоняясь так, что трудно было разглядеть ее лицо.

И только когда ее сдержал острием меча Ли Цинцянь, она остановилась с улыбкой и надулась.

"Брат, сегодня я смогла выдержать на двадцать твоих ударов больше. Почему бы тебе не сделать мне комплимент?"

Ли Цинцянь сказал с легкой улыбкой: "Хун Шао* очень хороша".

[*красный пион]

...Так, Хун Шао было именем девушки.

Хун Шао не успокоилась: "Такими словами ты хвалил меня в прошлый раз, неужели нет других?"

Ли Цинцянь беспомощно рассмеялся: "Тогда... ты самая умная?"

"В прошлый раз ты уже говорил так, подумай еще раз!"

Он сказал: "Мне жаль, мне жаль".

Только тогда Мо Си смог хорошо рассмотреть ее лицо, но ей было около 17 или 18 лет, с кожей как цветок лотоса, тонкими ивовыми бровями и маленькой родинкой в уголке глаза.

Мо никогда не умел хорошо распознавать женские лица, но она показалась ему знакомой, и только спустя долгое время он понял, что эта девушка немного похожа на пропавших женщин.

Возможно, он должен сказать, что все пропавшие женщины немного похожи на нее: у некоторых такие же носы, у некоторых такие же губы, а у некоторых темные родинки на конце глаза.

Ли Цинцянь убрал меч, поднял руку и наморщил лоб: "Не могу думать, не хочу". Он сказал и повернулся, чтобы вернуться в дом.

"Эй, ты, стой! Ты просто не обращаешь внимания!!!"

Хун Шао погналась за ним, подпрыгивая и обижаясь:

"Ах!!! Старший брат Ли непоследователен! Ты больше не любишь меня!"

Во дворе за ней с лаем следовала маленькая юркая собачка, и непонятно, подбадривает ли она ее или соревнуется с ней за голос.

"..."

Мо Си никогда не чувствовал себя комфортно с женщинами, и если со спокойствием принцессы Мэнцзэ все в порядке, то такая девушка, как Хун Шао, может оказаться в десятке его самых страшных кошмаров.

Но глядя на нее, Ли Цинцянь думал, что она очень мила, и в его словах не было нетерпения.

Заглянув дальше Мо Си стало ясно, каковы их отношения.

Оказалось, что эта Хун Шао была молодой девушкой, сбежавшей из дикой местности, и Ли Цинцянь подобрал ее, когда путешествовал в провинции Фуйи. Когда он встретил ее, ему было восемнадцать, а ей пятнадцать. Они путешествовали вместе три с половиной года и теперь были близкой и неразлучной парой.

Но и Ли Цинцянь и Хун Шао не имеют опыта в любви, и Ли Цинцянь нуждается в помощи.

Хотя Хун Шао кажется шумной, на самом деле она очень чистая девушка, которая прячет свои признания в сердце и никогда не осмеливается их произнести.

И хотя их чувства друг к другу очевидны для всех, оба они глупы и не знают, как сказать друг другу об этом.

Однажды Хун Шао выпила слишком много вина и подняла глаза на стол, уставившись пустым взглядом на Ли Цинцяня, который читал свиток при свечах.

Глядя на руку Ли Цинцяня, лежащую на краю свитка, она вдруг не удержалась.

Он тихонько придвинулся немного, потом еще немного, и вдруг ее сердце и кровь всколыхнулись, и она собрала достаточно мужества, чтобы коснуться его руки.

Ли Цинцянь на мгновение опешил, не в силах говорить, и посмотрел на нее расширенными глазами. Но он увидел Хун Шао с раскрасневшимися щеками и жарким задором, которая смотрела на него глазами, полными звезд.

"Старший брат…"

Вполне логично, что один из них должен быть достаточно смелым, чтобы сломать стену, чтобы поделиться своими чувствами.

Но когда Хун Шао посмотрела на красивое и элегантное лицо Ли Цинцяня, она вдруг стала робкой.

Она задавалась вопросом, действительно ли она заслуживает его?

Три года назад, когда он подошел к ее замерзающей, голодной фигурке и протянул руку отвратительной, покрытой струпьями девочке, он стал ее братом, ее богом с небес, ее возлюбленным.

По ее мнению, брат Ли хорош во всем: симпатичный, добросердечный, хорошо владеет заклинаниями и имеет хороший голос.

Самый лучший во всем, кроме отсутствия денег.

Хотя внешность у нее неплохая, она глупая девочка, не умеет ни читать, ни писать, глупая и бестолковая, она много ест, и за один прием пищи может съесть в два раза больше, чем ее брат Ли.

Чем больше она думала об этом, тем печальнее становилась, а мужество, которое она успела набрать, растаяло именно в этот критический момент.

Смелость ушла, но рука все еще держит его руку.

Тогда должно быть соответствующее оправдание, верно? Ты не можешь сказать "извини, старший брат, я думала, что твоя рука - это чашка с чаем, и взял не то".

Поэтому Хун Шао действительно придумала паршивую отговорку, которая не смогла обмануть даже Мо Си - она улыбнулась и сказала: "Сыграй со мной в рукопашную!"

Ли Цинцянь: "..."

"Давай, давай играть! Давайте посоревнуемся, кто сильнее!"

Он выдернул свою руку из ее ладони, опустил ресницы, а затем беспомощно сказал: "Разве мы не устроили вчера соревнование, кто умнее?"

"Да, так что сегодня это будет, кто сильнее".

Ли Цинцянь напряженно улыбнулся: "Что за странная идея снова пришла тебе в голову? Каждый день? Тогда в чем ты хочешь соревноваться завтра?"

"Давай завтра сравним, кто красивее!"

Хун Шао сказала, внезапно вскочив и выхватив перо, лежащее у книги Ли Цинцянь, добавив два штриха на собственные губы: "Брат смотри, вот так!"

Ли Цинцянь смотрел на нее яркими глазами, делая вид, что поглаживает бороду, и ей было весело и тепло на душе.

Она ему тоже нравилась, но так же, как она считала себя глупой и слишком прожорливой, Ли Цинцянь считал, что он скучный и слишком мало зарабатывает, поэтому в душе он всегда думал, что такая умная и симпатичная девушка, как Хун Шао, не должна постоянно страдать с ним.

На самом деле, когда Хун Шао начала следовать за ним, это вызвало в нем чувство беспомощности.

"Девочка, я спас тебя только потому, что случайно увидел, как ты рухнула на обочине дороги, очень больная. Не то чтобы я хотел, чтобы ты мне чем-то отплатила…"

Голос Хун Шао был громким, как гонг, но она была такой маленькой, что когда Ли Цинцянь шел быстро, ей приходилось спотыкаться за ним в своих маленьких разбитых башмачках, объясняя на бегу:

"Старший брат, старший брат, я знаю, я знаю! Ты не хочешь, чтобы я отплатила, но я хочу отплатить сама…"

"Ты можешь остаться в медицинской школе, разве я не попросил лекаря? Он готов взять тебя в качестве младшего ученика. Если ты действительно хочешь отплатить мне, то следуй за ним и учись хорошо, ты также сможешь лечить и спасать людей в будущем, разве это не хорошо?"

"Это нехорошо!"

Хун Шао подпрыгивала от волнения.

"Я продала свое тело, чтобы похоронить отца! Ты похоронил моего отца, ты спас меня, ты даже оказал мне медицинскую помощь, мне все равно! Я хочу идти за тобой, я хочу идти за тобой, я хочу идти за тобой, я хочу идти за тобой, я хочу идти за тобой, я хочу идти за тобой, я хочу идти за тобой!"

К концу было похоже, что кричал маленький сумасшедший.

Когда Ли Цинцянь увидел, что с этой маленькой больной кошкой на самом деле так трудно справиться после того, как она восстановил свои силы, он не смог удержаться от головной боли и зашагал быстрее.

Она была настолько нетерпелива, но ее разбитые башмачки постоянно спотыкались и мешали ей бежать за ним.

Поэтому она просто сняла их и одной рукой бросила в Ли Цинцяня, присев на корточки и крича.

"Не уходи! Тогда я не буду тебе возвращать долг!"

Ли Цинцянь: "..."

Слезы катились по ее маленькому грязному личику: "Я не отплачу тебе! Я буду есть и пить, я буду зависеть от тебя, хорошо? Старший брат, не оставляй меня одну".

Говоря это, вытирая капли слез и подавляя рыдания.

"Ты оставил меня в медицинской школе, я тупая и неуклюжая, я ничего не могу делать... Через несколько дней, что если доктор снова продаст меня? Я уже была передана в три семьи, как невеста, маленькая служанка, дочь-крестница, я даже не знаю, кто я теперь…"

Чем больше она плакала, тем больше выла, ее сорванный голос дрожал, слезы катились по грязи, грязные ноги елозили по грязи.

"Не оставляйте меня, я не хочу, чтобы меня перевели в четвертый дом, ауууууууу…"

Когда она сказала это, что еще мог сделать Ли Цинцянь?

Он происходил из королевства Ли Чунь, одного из самых слабых королевств на Кюсю, и его страна была зажата между несколькими варварскими державами, часто страдая от напряжения войны.

И когда демоны и злые духи выходили наружу, не было великих культиваторов, которые пришли бы им на помощь, чтобы подавить их. Ли Цинцянь наблюдал, как насиловали и убивали его мать, а его отца зарезали.

Он был единственным в ветхом доме, ему едва исполнилось десять лет, он дрожал от страха в глубине шкафа со своим только что отнятым от груди братом на руках, слезы текли по его лицу, но он зажимал брату рот, чтобы тот не закричал.

Но эти люди были настолько духовно сильны, что как они могли не знать, что в доме прячутся двое детей?

Дверь шкафа открыли пинком, и он и его брат были вытащены двумя большими, крепкими руками, когда полетели щепки. Он держался за брата и не хотел отпускать, но его били и проклинали со смехом.

"Можно ли забрать этих двух мальчиков, чтобы сделать из них лекарства?"

"Не похоже, что они унаследовали от своей старой матери родословную бабочки, и слезы, которые они проливают, не того цвета…"

"Тогда просто убей его! Срезай траву и не оставляйте следов!"

В то время Ли Цинцянь даже не понимал, о чем они говорят, и не понимал, что такое дар бабочки.

Он только видел, как обнаженное тело его матери завернули в атлас какие-то люди и унесли его неизвестно куда.

Он плакал и кричал, хотел пойти за трупом матери, но не мог отпустить своего младшего брата на руках.

Горячий дым, пахнущая кровью жижа, смех негодяев - все плясало перед ним в безумном танце и посреди хаоса раздался внезапный "бах".

Бирюзовый свет меча одним ударом уничтожил нескольких культиваторов, забрызгав их кровью пол дома на несколько метров!

Затем в дверях появился человек в зеленом, покрытый золотой маской. Против света дня он перешагнул через тела погибших от меча и вошел в дом.

Глава 37 - Перемены в сердце

Ли Цинцянь запомнил только, что у этого человека была пара узких миндалевидных глаз, которые были слегка вздернуты, как будто в них упала река дыма и дождя. Он обвел взглядом холодный дом, убедился, что больше никто не выжил, и только потом посмотрел на Ли Цинцяня и его брата.

Ли Цинцянь поднял голову и пристально взглянул на культиватора в зеленой одежде, в то время как его младший брат, слабый и маленький, с лихорадкой, лежал с громким плачем на его руках.

Ребенок был так мал, что, кажется, не знает, что его постигла участь его страны и его семьи, и что у него больше нет отца, который делает ему бамбуковых стрекоз, и матери, которая всегда щиплет его маленький носик…

Облаченный в зеленую одежду мужчина с минуту смотрел на них и подошел к ним, его глаза за золотой маской смотрели вниз.

После минутного молчания он достал из кармана пузырек с лекарством и немного серебра.

"Это лекарство может вылечить все болезни, оставь его для своего брата".

Затем, не сказав больше ни слова, он повернулся и ушел.

Ли Цинцянь надолго застыл на месте, прежде чем неожиданно среагировал, схватил бутылочку с лекарством и серебро и бросился наружу, чтобы увидеть деревню, уже заполненную телами убийц в черных одеждах, а человек в зеленом, казалось, проверял от двери к двери, не осталось ли злодеев.

Ли Цинцянь опустился на колени перед ним и закричал: "Старший брат!

Человек в зеленом повернул глаза в сторону и посмотрел на него из-под золотой маски.

"Старший брат, пожалуйста, пожалуйста, забери нас!"

Мужчина молчал.

Глаза Ли Цинцяня покраснели, и он, задыхаясь, сказал:

"Мы убегали, спасались... но мама и папа больше ... они уже...", всхлипывая до потери голоса, "старший брат, пожалуйста…"

Но в итоге человек в зеленом не забрал двух детей, а лишь отдал старшему копию руководства по мечу, сказав, что оно слишком слабое и больше ему не пригодится.

Однако, если Ли Цинцянь изучит его должным образом, он сможет использовать его для понимания своего собственного дао меча, чего будет достаточно для самозащиты.

И потому, когда Ли Цинцянь смотрел, как Хун Шао стоит на коленях в грязи и пыли, плача и умоляя не уходить, в его глазах на мгновение появилось состояние оцепенения, вспомнив свое собственное беспомощное и отчаянное состояние души в те времена.

Наконец он вздохнул и вернулся к Хун Шао:

"Вставай".

"!!!"

Когда она увидела, что он вернулся, она несколько раз всхлипнула и посмотрела на него со слезами на глазах.

"Но учти, что я возьму тебя с собой только на время, а если по дороге встретится город, где можно найти хорошее место, то не стану тебя задерживать".

Хун Шао было все равно, она вытирала слезы с лица, улыбалась и выражала свою благодарность словами - она привыкла видеть разные вещи и знала, что у Ли Цинцяня доброе сердце и он не бросил ее в это время, значит, он точно не сможет бросить ее и в будущем.

Поэтому она кивала головой так сильно, словно клевала рис:

"Послушаюсь старшего брата!"

Будет послушной, черта с два.

В первый день она следовала за ним и была хорошей девочкой, а на третий день она начала прыгать, лазить по деревьям и носиться по всей округе.

К третьему году она уже была беспредельщицей, и ей приходилось с трудом следовать всему, что говорил Ли Цинцянь, и в отличие от того, что она говорила, у нее был огромный аппетит, и она много ела.

Каждый раз, когда Ли Цинцянь видел, что в банке снова заканчивается рис, а затем поворачивал голову, чтобы посмотреть на Хун Шао, бегущую по двору за собакой, он вздыхал от умиления и хорошего настроения, и качал головой.

К счастью, его брата в раннем возрасте взял в ученики добросердечный старый ученый, иначе, если бы у него был еще один рот, который нужно было кормить, Ли Цинцянь действительно беспокоился бы.

Хун Шао уже спрашивала его:

"Старший брат, ты так силен и убил демонов, почему ты не берешь больше денег у других?"

Ли Цинцянь вздохнул: "Потому что у этих людей тоже нет денег…"

"Тогда ты можешь пойти и изгнать демонов для богатых людей".

В то время у Ли Цинцяня еще не было техники меча Разделяющего Воды, и он мог только следовать безымянной технике дао, оставленной тем человеком в зеленом одеянии, поэтому он рассмеялся и сказал:

"Во-первых, у меня недостаточно навыков, а во-вторых, их так много..."

Он сделал очень преувеличенный жест в сторону Хун Шао.

"Так много людей стремятся побеждать демонов для богатых людей. Но не многие готовы отправиться в такую маленькую страну, как Ли Чунь, чтобы уравнять шансы".

Хун Шао кивнула, откусывая кусочек баоцзы: "Ну да! Ты молодец!"

"Тот, кто спас меня в самом начале, тоже был хорошим человеком".

Ли Цинцянь улыбнулся немного смущенно и сказал:

"Я не знаю, кто он, но я всегда хотел стать культиватором, как он. Но... я определенно не так хорош. И я думаю, что... тоже останусь таким же бедным".

Хун Шао была недовольна, пережевывая паровую булочку и сравнивая его навыки с другими, она сказала туманно:

"Нет, старший брат самый могущественный, старший брат имеет... так... так..." она сильно растянула руки, чтобы сделать круг больше, "вот столько силы!"

Ли Цинцянь громко рассмеялся и погладил ее по голове: "Если ты повторишь это еще раз, булочка выпадет".

Две ноги радостно покачивались, а на ногах красовалась пара желтых туфель с вышивкой в виде гуся, которые Ли Цинцянь купил для нее на свои монеты из ракушек.

Она бережно носила их столько лет, так что, хотя они были старыми, но редко пачкались.

Ли Цинцянь и Хун Шао просто шли рядом, совершая добрые дела, которые они хотели сделать, и вместе упражняясь в искусстве владения мечом.

В иллюзорном мире Хун Шао скачет на дереве, дико сотрясая непослушные плоды, а Ли Цинцянь стоит под деревом, глядя на нее с укором и умилением, но такой спокойный и тихий день длится недолго.

Мо Си знал, чем все закончится для этих двоих, поэтому, когда он снова оглянулся назад, ему показалось, что все эти яркие улыбки были похожи на отражение в зеркале.

Эта девушка покинет Ли Цинцяня, который потом станет знаменитым, умрет и превратится в обиженного духа меча.

И что все это значит в связи с тем, что произошло?

По мере того как иллюзия продолжает меняться, слои загадки постепенно исчезают, как песок, обнажая бледную, голую правду, скрытую под песком и грязью.

Переломный момент начался в один день поздней весной, когда Хун Шао заболела.

В то время они проходили через деревню вблизи королевства Ляо, расположенную в регионе с сильной демонической энергией, и демонические миазмы в деревне были наиболее густыми весной и летом.

Хун Шао случайно заразилась злыми миазмами и тяжело заболела, была прикована к постели, быстро похудела и осунулась.

Ли Цинцянь ходил по округе в поисках медицинской помощи, но лекарства от этой болезни были настолько дорогими, что даже обычные люди не могли себе их позволить, не говоря уже о таком скромном человеке, как Ли Цинцянь.

Ему то и дело отказывали, а практикующие врачи грубо кричали на него.

"Если бы все были такими же, как ты, и хотели облегчить жизнь, как могло бы хватить трав на всех?"

Мо Си знал, что хотя отношение этих практиков медицины было плохим, их слова не были ложью.

Лекарства от такого рода миазмов действительно были в большом дефиците, и каждая страна ужесточала их расход по-своему.

В Чжунхуа, например, лекарство могли купить только дворяне, а для бедных жителей деревни или города Гу Ман выдавал себя за Мужун Ляня и отправился в Императорский дом медицины, чтобы купить лекарство.

Государство Ляо чуть более снисходительно, и смотрит не на родословную, а на деньги.

Но у Ли Цинцяня нет денег.

Он сел на край кушетки Хун Шао, которая уже была похожа на увядший и поникший цветок, у нее не было сил танцевать и кричать, как обычно. Она только смотрела на него красными и опухшими глазами, ее губы слабо открывались и закрывались.

Ли Цинцянь спросил тихим голосом: "Что ты хочешь сказать?"

Хун Шао снова открыла рот.

Затем Ли Цинцянь наклонил к ней свое ухо. Через некоторое время он услышал ее слова. Она улыбнулась и сказала:

"Эй, теперь, когда я ем меньше, я могу сэкономить старшему брату немного денег…"

В тот день, когда она уснула, Ли Цинцянь вышел из хижины и некоторое время сидел на корточках на ступеньках, потом вдруг не смог больше сдерживаться, сгорбился и закричал.

Он не осмеливался плакать слишком громко, во-первых, это было неприлично для мужчины, а во-вторых, он боялся разбудить Хун Шао, которая так поверхностно заснула.

Что ему делать, подумал он.

Что он должен делать?

Он был так силен, как говорила Хун Шао, но он не стал таким, как тот мужчина в зеленой одежде, он даже не мог защитить маленькую сестру, которая сопровождала его, и после всех этих лет он все еще только пустословил о своих амбициях.

Мо Си не мог смотреть на это, но он знал, что это правда, и ее нельзя изменить.

Сцена в иллюзорном мире продолжает меняться. Молодой Ли Цинцянь беспомощно шел по шумному рынку страны Ляо, заложив последнее, что мог, чтобы обменять семь пилюль для Хун Шао и потянуть время.

Теперь, когда в доме остался только последний столб, что будет после сегодняшнего дня?

"Эй вы все! Смотрите внимательно! Требования жесткие! Не пытайтесь подделать!"

В одном из уголков города внезапно раздался грохот барабанов и гонгов. Хун Шао любила наблюдать за подобными забавами, и всякий раз, когда она приходила в какое-нибудь место, она всегда тащила его туда, чтобы посмотреть на это.

Возможно, это было потому, что он был в оцепенении и не привык проходить мимо, он чувствовал, словно Хун Шао болтала и дергала его за рукав, вскакивала, тревожно кричала, что она ничего не видит, все заблокировано.

Ли Цинцянь был ошеломлен на мгновение, опомнился и уже собирался уходить, когда услышал крики из толпы.

"Неужели так много платите!?"

"Повелитель слишком щедр, как завидно".

Раньше слово "деньги" было для Ли Цинцяня лишь шепотом, но теперь, когда он это услышал, его словно укололи иголкой, и он повернулся, сверкая глазами.

На высоком помосте культиватор высокого ранга из Королевства Ляо ходил взад-вперед, стуча в гонг, чтобы привлечь внимание.

За ним - портрет красивой женщины со слезящейся родинкой на краю глаза, выполненный в трех экземплярах на большом шелковом полотне.

На портрете изображена красивая женщина со слезной родинкой на конце глаза, которая при ближайшем рассмотрении имеет поразительное сходство с Хун Шао.

Ли Цинцянь был слегка шокирован, когда услышал, как культиватор из Ляо повторил:

"Повелитель страны в ночи наблюдал за знаками неба, и выяснил, что женщина с таким лицом принесет процветание нации! Любой, кто согласится с условиями, может быть отправлен во дворец!"

Мужчина постучал еще два раза в гонг, затем крикнул.

"Если ее выберут, девушка станет Святой Девой королевского дворца, а ее семья будет вознаграждена тысячей монет из золотых раковин".

"Это дело добровольное, поэтому если вы заинтересованы, пожалуйста, приходите на проверку!"

Ли Цинцянь на мгновение уставилась прямо на помост, затем внезапно отреагировал на что-то и энергично пошел в сторону культиватора Ляо, который отвечал за проверку девушек, его голос дрожал, когда он спросил:

"Если девушка будет точно такой же, как на портрете, то ее выберут их всех?"

"Если достаточно похожа, то выберут!"

"Для чего ее выберут?"

"Ты глухой!"

Монах не был добродушным.

"Вы будете благословлены, приняв путь астрологии, гадания и жертвоприношения от Повелителя! Тебе все ясно, неужели ты не понимаешь человеческого языка?"

Ладони Ли Цинцяня вспотели, горло свернулось узлом, глаза широко раскрылись, снова болезненная и цепкая надежда, словно, не заботясь о том, насколько плохое отношение у другой стороны, продолжая задавать вопросы.

"Тогда, если у девушки есть магические миазмы, вы... также готовы…"

"Разве мы не говорили, что возьмем ее, если у нее будет достаточно сходства?! Что такое демонические миазмы? Несколько таблеток, и вы снова будете живы! Что это за дерьмовый вопрос? Если у вас есть совпадение, приведите девушку мне! Если нет, уходите! Отбор очень строгий!"

Культиватор выругался: "Нищий ублюдок, проваливай и не неси чушь!"

Ли Цинцянь застыл на месте.

Да…

Что за проблема у него была? Демонические миазмы не являются болезнью, которую нельзя вылечить, и, как сказал этот культиватор, все, что на самом деле необходимо, это всего лишь несколько приемов очищающего дух лекарства.

Но эти несколько таблеток, которые были доступны для Повелителя, были тем, что он не мог получить, даже если бы ему пришлось вырезать себе сердце и легкие.

Правильно сказано.

Он неудачник, который даже не может спасти жизнь девушки, которая ему нравится.

С самого начала Хун Шао не стоило следовать за ним.

Он был тем, кто заставил ее страдать.

Ли Цинцянь медленно шел обратно к домику, где они ютились, как будто много думал по дороге, и в то же время не думал ни о чем. На обочине рынка торговал владелец ларька.

"Нефритовый жемчуг, золотые инкрустации, румяна и пудра - все по доступной цене".

Он остановился возле ларька, чтобы рассмотреть его поближе, но постеснялся подойти к нему.

Продавец заметил его и улыбнулся: "Младший брат, купи что-нибудь для своей возлюбленной?"

Три слова "для своей возлюбленной" были как острие иглы, вонзившиеся в душу.

Ли Цинцянь был в оцепенении, когда его с энтузиазмом подтащил торговец:

"Смотри, прекрасная золотая шпилька из жадеита, материал из Суйе Чэнлай, она легка, как воздух…"

"У меня... нет таких денег…"

"Не так много денег?"

Продавец замер на мгновение, разинул рот, но все же улыбнулся:

"Ничего, ничего, тогда посмотри на дешевые, вот эти румяна, крем нежный и ароматный, это ремесло предков моей бабушки, цена тоже очень справедливая, всего двадцать монет из белой ракушки".

В мешочке для денег Ли Цинцяня есть только три монеты из белой ракушки.

Продавец перестал болтать от смущения, осмотрел его с ног до головы, увидел заплатки на его одежде, и улыбка на его лице медленно угасла.

Но все же, лениво выбрав из киоска маленький старый уродливый шелковый цветок, качество изготовления и шелковая ткань были очень плохими, он небрежно бросил его перед Ли Цянцянем.

"Тогда как насчет этого, пять монет из белой ракушки".

Он сказал, подняв заплывшие глаза, чтобы посмотреть на него.

"Если ты хочешь доставить удовольствие девушке, ты должен быть готов заплатить немного денег, верно?"

Ли Цинцянь смутился и молча хотел уйти, склонив голову.

Торговец был потрясен, думая, что он потратил полдня впустую, но этот человек не заплатил даже пяти монет из белой ракушки. Он был в ярости и кричал в спину худому Ли Цинцяню, не обращая внимания на взгляды окружающих.

"Да что с тобой такое? Ты не тратишь ни копейки и хочешь подцепить женщину, заслуживаешь ли ты этого? Если у тебя нет денег, не торчи здесь! Ты мешаешь моему делу! Не показывайся больше!"

Ли Цинцянь только почувствовал, что его лицо горит как огонь, когда он встретился с потоком изумленных взглядов и бросился прочь, опустив голову.

Когда он добрался до окраины города, на него уже никто не смотрел, но его голова была словно разбита, и у него больше не было сил ее поднять.

Пошатываясь, он дошел до павильона на окраине города, чтобы отдохнуть, и сел, зарывшись лицом глубоко в ладони.

Просидев так несколько часов, он вернулся в свой маленький ветхий домик уже в сумерках.

Хун Шао лежала на боку на больничной койке, ее лицо было обращено в сторону двери. Она спала некрепко, ее щеки горели красным, и как только она услышала звук возвращающегося Ли Цинцяня, она внезапно открыла глаза, ее пытливые глаза оглядели его, и она попыталась громко позвать:

"Старший брат…"

Глава 38 - Принесенная в жертву на горе

Ли Цинцянь вошел в комнату, в его теле ощущался легкий холодок, в руках он держал цветок алого пиона, срезанный на обочине дороги.

Когда Хун Шао увидела цветок, ее глаза загорелись, и она улыбнулась:

"Ух ты, какой красивый! Это для меня?"

Ли Цинцянь кивнул, не смея поднять на нее глаза.

Хун Шао была вне себя от радости, даже болезнь не изменила ее непоседливый нрав. Она с трудом поднялась с кушетки, взяла цветок, понюхала его и усмехнулась:

"Жаль, что у меня такие спутанные волосы, а то я бы приколола его себе на голову!"

"...Я расчешу их для тебя".

Она всегда просила его заплетать ей волосы, поэтому не стала долго раздумывать, села и позволила Ли Цинцяню уложить ее длинные волосы в обычный пучок, а нежный и блестящий цветок пиона аккуратно приколоть к ее отливающим чернилами волосам.

Хун Шао коснулась лепестков, улыбнулась, слегка кашлянула и попросила:

"Брат, принеси мне зеркало, я хочу посмотреть, хорошо ли я выгляжу".

Ли Цинцянь сказал: "...встань с кровати, подойди к столу и посмотри".

Сказав это, он принес ее единственную пару вышитых туфель и поставив их у кушетки.

Все это время он не смотрел ей в глаза, избегая ее взгляда.

Только сейчас Хун Шао, наконец, почувствовала, что что-то не так, и медленно повернула лицо, чтобы посмотреть на Ли Цинцяня.

Звонкий гонг, который громко шумел весь день напролет, теперь стал не громче маленького котенка.

Она пытливо посмотрела на него.

"...Брат?"

"..."

"Брат, у тебя что-то на уме?"

Его пальцы сжались в кулак, а ладони вспотели, но Ли Цинцянь наконец-то рассказал ей о том, что Повелитель выбрал Святую Деву.

Когда он сказал это, он очень низко опустил голову. Он, вероятно, думал, что таким образом он не сможет увидеть выражение лица Хун Шао, и он не сможет заставить себя все больше и больше винить себя и грустить.

Правда, он не видел лица Хун Шао, но видел несколько капель слез, стекающих, и бесшумно расплывающихся по ветхим покрывалам.

"Я... я..., - голос маленького гонга был мягким, как у кошки, - я не хочу уходить..."

"...Хун Шао…"

Хун Шао закричала громким голосом:

"Я не хочу идти! Я не хочу! Меня продавали с самого рождения, а теперь гэгэ тоже не хочет меня? Ты тоже меня бросаешь! Продаешь меня в четвертые руки!"

"Даже кошка и собака не выдержит, если у нее будет четыре хозяина, уууу...."

Хун Шао вцепилась в его колени и жалобно завыла.

"Я человек... Я глупая, хотя и глупая... но у меня тоже есть чувства..., мне тоже будет трудно, я не смогу не скучать по тебе... Я не хочу уходить! Я не хочу идти! Просто позволь мне умереть от болезни, я просто хочу быть со своим старшим братом каждый оставшийся день!"

Что бы ни говорил Ли Цинцянь, она просто не слушала.

Как Ли Цинцянь мог спокойно смотреть, как она умирает от болезни? Видя, что ее не переубедить, Ли Цинцянь не выдержал и надменно поднялся, повернулся и сказал, вкладывая в слова все сердце:

"Если ты пойдешь к Повелителю, твоя болезнь может быть излечена, а я смогу получить тысячу золотых монет. Ты можешь спасти свою жизнь, а я могу получить деньги, это хорошо для нас обоих. Пожалуйста, помоги мне".

Хун Шао была ошеломлена, с каплями слез в глазах, ошеломленно глядя на него.

Ли Цинцянь вытер ее лицо рукавом и сказал: "Пойдем".

Хун Шао замерла, но все же сказала: "Ты... не сделаешь…"

"Что не сделаешь?!"

Ли Цинцянь резко обернулся к ней, его глаза покраснели, он стиснул зубы и сказал:

"Я умоляю тебя, я забочусь о тебе уже три года, и я довольно устал от этой заботы, я продаю тебя, чтобы я мог хотя бы хорошо поесть, зачем ты ходишь за мной? Если ты и дальше будешь так следовать за мной, что в конце концов с нами будет?"

Глаза Хун Шао были широко открыты, и кровь немного отхлынула от ее исхудавших щек.

Что будет с нами в итоге?

Сможем ли мы пожениться, или станем мечниками и будем сражаться за правое дело?

Обещание одного человека другому и общий путь в течение всей жизни - дело, которое не может быть простым и легкомысленным, здесь не хватит ни страсти, ни желания двух сердец.

Для этого нужны деньги, доверие, способ найти выход и надежда.

И им не хватает всего.

В течение трех лет он мог бродить по миру и составлять ей компанию, но какая у него была причина составлять ей компанию до конца своей постылой жизни?

.......

Торговец был прав, он не мог купить для нее даже самый уродливый, самый изношенный шелковый цветок.

Их отношения в данный момент были похожи на пион в волосах Хун Шао, нежный и несравненный, когда его только сорвали, как будто завтра все будет бесконечно лучше.

Но он погибнет.

Вместе они не будут иметь вечного шелкового цветка. Только одну ночь красный пион благоухает, а через мгновение он падает на землю.

Многие пары в этом мире в конечном итоге проигрывают деньгам, статусу, здоровью и даже самой любви.

Ли Цинцянь знал из-за чего потерпел поражение. Если говорить поверхностно, то все упирается в деньги. А если говорить о высоком, то он уже любил Хун Шао и проигрывал ее болезни, потому что не мог смотреть, как она медленно умирает на его руках. Невыносимо смотреть, как ты теряешь свою любовь и ничего не в силах сделать.

Но, несмотря ни на что, она уже была потеряна.

У него не было другого выбора, кроме как отослать ее.

"Бедный мужчина с бедной женщиной, и, наконец, бедный старик с бедной старухой на руках? Думаешь, я хочу так жить?! Ты когда-нибудь задумывалась об этом для нас?"

Хун Шао уставилась на него пустыми глазами - впервые с тех пор, как она его знает, старший брат был так зол на нее.

Она подняла голову, цветок пиона был в ее волосах, а на лице пролегли дорожки от слез.

Я думала об этом - гласил ее взгляд.

Я никогда не смела быть жадной, я никогда не смела думать о богатстве и наживе. Лучшее, что я могу придумать в этой жизни, - это два бедных старика, идущих вместе в свете сумерек.

Старуха каркает, как гонг, старик добродушно смеется рядом с ней - за исключением волос и морщин, они выглядят точно так же, как в молодости.

Оказывается, такой финал - тоже результат того, что она слишком красиво мыслит, жадно требует слишком многого, а на самом деле не может получить.

Она была просто рабыней, продавшей свое тело, чтобы похоронить отца. Три года назад Ли Цинцянь исполнил ее желание и купил ее. Сегодня он хочет продать ее, что она может сказать?

Хун Шао - не девушка, Хун Шао - просто маленькая вещь, безделушка, которой суждено всю жизнь скитаться и распыляться, потому что она родилась с низким положением.

Она была сиротой и компаньонкой, служанкой в большой семье и приемной дочерью, купленной фермером. Она думала, что до конца жизни сможет называть Ли Цинцяня своим старшим братом, и на этом все закончится.

Но это оказалось не более чем ветром, взметнувшим землю, и ей снова не на что было опереться.

В конце концов она приняла свою судьбу.

В сумерках, когда облака едва были тронуты исчезающим светом, Хун Шао следовала за сопровождающим, шаг за шагом, к высокой платформе, к недосягаемой вершине в конце многочисленных ступеней, чтобы отдать дань уважения своему пятому хозяину.

Ветряные колокольчики на углах карниза тихо звенели, а за углом высокой платформы она повернулась и посмотрела вниз на городскую башню.

Ли Цинцянь забрал тяжелую сумку, наполненную деньгами, поблагодарил служащего и медленно пошел прочь. Она смотрела на его спину издалека, она думала, можешь ли ты обернуться хоть раз, ах... можешь ли ты попрощаться со мной должным образом.

Не мог бы ты хотя бы помочь мне проститься с прекрасной мечтой, в которой я жила три года?

Но потом она подумала: лучше все так, как оно есть.

Ее горло душила такая горечь и привязанность, что она боялась, что если он оглянется на нее, то она сорвется.

Она боялась, что снова будет безумствовать, как тогда, когда впервые увидела его, плакать и безрассудно приставать, умоляя его взять ее с собой.

Дул ветер, заставляя лепестки пиона на ее висках распускаться, а одежду развеваться. Ее глаза были затуманены влагой, но она не могла не улыбнуться.

На одну тысячу золотых монет можно купить много-много паровых булочек.

Брат больше никогда не будет голодать, верно?

Лучше было не поворачивать назад и не брать ее с собой. Три года назад она просто хотела жить, поэтому так безрассудно кричала ему в спину.

Но теперь ей страшно.

Она боялась, что ее крик не заставит его остановиться, и тогда ей будет слишком больно, чтобы сделать еще хоть один шаг.

Она все еще должна двигаться вперед.

Идти дальше…

Она поспешно отвернулась, пока на глаза не навернулись слезы, опустила голову сквозь шелк и медные колокольчики, звенящие вокруг, и продолжила подниматься по лестнице.

Вышитые туфли на босу ногу, пион в волосах.

Они вдвоем были настолько бедны, что смогли скопить за три года только много мыслей.

Под занавесками высокого помоста королевской семьи раздается слабый звук шелка, бамбука и струн, и поет певец.

"По ночам грустят озябшие птицы, но пруд с ивами свеж и зелен. Если бы в мире было меньше разлук, стало бы меньше седых волос".

На черепичных карнизах сияли золотые отблески сумерек, и с террасы открывался великолепный вид на земли вокруг. Именно с этими мыслями Хун Шао и идет вперед.

Шаг за шагом, все дальше и дальше.

«Мои внутренности разрываются, а слезы невозможно собрать, и я снова вспоминаю любовь в маленьком красном домике. Я знаю, что нас разделили горы, всматриваясь вдаль, я все еще несвободен".

Кровавое солнце поглотило ее силуэт, и сцена вокруг нее померкла, как после смерти...

… расстались на долго.

С тех пор Ли Цинцянь был сам по себе и никого не брал с собой.

Его тысяча монет была почти полностью рассеяна среди страдающих людей, и он не потратил ни одной из них сам.

Через много лет, когда во дворе цвели пионы, он, наконец, научился своей собственной технике меча, Разделяющего Воды - его звук напоминает скорбный гонг.

Воет ветер, сверкает молния - сила, которую не одолеть.

Все подвиги прошлого подобны огням фейерверков, которые угасли раньше, чем высохли чернила.

К тому времени, когда эта бешеная скорость событий замедлилась, настало время достичь безмолвной, бесплодной горы с белыми костями - битвы на горе, известной миру как гора Девичьего Плача.

На самом деле, когда Мо Си увидел, как Хун Шао идет к городской башне и становится избранной святой девой Королевства Ляо, в его сердце появилось что-то смутно тревожное.

Мо Си не был так невинен, как Ли Цинцянь, он был слишком хорошо знаком с этими безумцами царства прерий, особенно с Повелителем, который редко показывал свое лицо и был еще безумнее, чем дикая собака.

Что касается "обучения астрологии и молитв за судьбу страны", другие бы поверили, но Мо Си так не думал.

Страна прерий ест людей и пьет кровь, сея отчаяние, и Мо Си почти уверен, что Хун Шао придется несладко, когда она отправится в этот край.

Тут же в памяти всплыла легенда о тайне горы Девичьего Плача. По слухам сто девушек, облаченных в брачные одежды, были принесены в кровавую жертву божествам. Связав эти два события между собой, Мо Си понял правду…

И правда в том, что его подозрения относительно того, как действуют безумцы в стране прерий, часто оказываются верными.

На горе Девичьего Плача было много злых духов, и Ли Цинцянь устроил засаду, поймав их всех. Но он был настолько добросердечен, что, получив души этих девушек, не позволил никому причинить им вред, а решил оставить свое Руководство по мечу Разделяющему Воды младшему брату на хранение и практику, а сам взял сотни душ и отправился далеко на остров, желая потихоньку переправить их в загробный мир.

Естественно, они должны были приходить этот путь по очереди, чтобы один за другим освободиться от враждебности и чтобы их души могли вернуться в следующую жизнь.

За каждым из них Ли Цинцянь наблюдал, как духи перевоплощались и уходили на запад от моря Хань.

Все девушки, погибшие на горе, были облачены в красный цвет; они были без сознания, когда были враждебны, а когда враждебность рассеивалась, они теряли воспоминания о своих прежних телах.

Каждый день он наблюдал, как из лампы выплывает мертвая душа и уходит в мир иной в забытьи.

И так день за днем.

Все больше и больше душ пересекалось с Ли Цинцянем, но трепет в его сердце становился все глубже и глубже - потому что он обнаружил, что все эти девушки слишком похожи на одного человека.

Как та, что бежала за ним и которую он продал.

Прежде чем женщины-призраки разрешали свою обиду, их рот бессознательно повторял фразу, о которой они думали, когда умирали.

Ли Цинцянь слышал многих из них, некоторые кричали от боли, некоторые звали своих родителей, а некоторые бормотали:

"Не хорони меня... не лги мне... я не хочу умирать ..."

Не хорони меня.

Не лги мне ......

Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

Эти слова и сходство внешности женщин-призраков заставили тревогу в сердце Ли Цинцяня усилиться - откуда в в земле Ляо взялись эти девушки? Почему они все так похожи внешне?

Ответ был совсем рядом, но он не смел верить в него, не смел думать о нем.

Количество обиженных призраков в его духовном светильнике уменьшалось с каждым днем, и Мо Си видел, что рука Ли Цинцяня дрожала с каждым выпущенным духом.

И его дрожь прекратилась только тогда, когда он увидел, что женщина-призрак выглядит не так, как брошенная им Хун Шао.

Как будто вернул чью-то жизнь, он вздохнул с облегчением.

Пока он не перешел к последнему призраку.

Ранним утром Ли Цинцянь, как обычно, нес свой духовный светильник, и Мо Си заметил, что его походка была намного легче, чем обычно, последний из призраков Горы Девичьего Плача все еще оставался, и Ли Цинцянь вдруг подумал, что, возможно, он слишком много об этом думал.

Его Хун Шао все еще должна быть во дворце Государственного Магистра, заниматься изучением неба, молиться о благе народа, оставаясь святой девой для процветания нации. Никогда в его самом смелом воображении она не…

Последняя душа, как одинокая струйка дыма, слабо выплывает из лампы и приобретает форму.

Девушка-призрак была невысокого роста, облаченная в свадебный наряд. В ее прекрасных волосах сверкал гуань, а на плечах была накидка феникса, все как и обычно, но, но… Ли Цинцяня словно разбила молния, его кости и кровь похолодели насквозь.

Он почти прокричал: "Хун Шао?!!!"

Полупрозрачное видение было похоже на ночной кошмар, который наконец-то проходил.

Призрак Хун Шао безмолвно повис перед ним, с той же самой внешностью, которую он видел бесчисленное количество раз в своих снах, даже с воображаемой тенью цветов пиона у ее висков и желтыми вышитыми туфлями... на ступнях ее ног, но она не смеется, не прыгает, не кричит и не вопит на него, как маленький гонг.

Она такая же, как и все суровые призраки, которые были преданы смерти, ее разум и воспоминания исчезли, остался лишь остов души, парящий перед ним, ни к чему не привязанный.

Даже самые простые и недалёкие люди уже должны были понять, что Государственный Магистр им солгал. Те женщины, которых приносили в жертву, не становились святыми девами, а становились объектами жертвоприношения горе, погребенными в месиве сухих костей.

Коварство сильных и богатых лишило жизни тех, кто находится в отчаянии.

Хун Шао все еще парила в воздухе, бормоча последние слова, за которые она цеплялась перед смертью, ее глаза были пусты, когда она говорила:

"Обернись...брат... Я хочу попрощаться с тобой как следует…"

Обратись назад, я не жду, что состарюсь с тобой; я не жду, что ты снова дашь мне руку и уведешь меня далеко-далеко, чтобы сражаться бок о бок.

Мне кажется, это я всегда бегала за тобой, это я всегда смотрела на твою спину, когда мы расставались, мог бы ты проводить меня до городской башни, мог бы ты посмотреть на меня как следует?

Я не хочу так умирать, брат.

Я никогда в жизни не прощалась с тобой...

С этого ракурса Мо Си не мог видеть, как выглядело лицо Ли Цинцяня в этот момент, и в мертвой тишине не было слышно ни звука.

Спустя долгое время, как будто поток наконец прорвал плотину, из горла Ли Цинцяня внезапно вырвался крик, почти как вой дикого зверя, хриплый и не в такт, слова бессвязные, всхлипы и потоки слез, эхом отдающиеся в мире снов, каждый болезненный крик, казалось, вырывался из горла вместе с кровью.

Он сказал: "...не надо было тебя отсылать... Я не должен был тебя отсылать…"

Я не мог исцелить тебя, не отсылая тебя, но я мог остаться с тобой, видя твои страдания.

Но я был настолько эгоистичен, настолько слаб, что оттолкнул тебя от себя и сбежал сам, оставив тебе всю боль.

Он встал на колени перед мертвой душой Хун Шао, как она стояла в грязи и пыли, когда он впервые увидел ее, дрожа и трепеща, скорбя и плача.

"У меня даже не хватило смелости попрощаться с тобой, попрощаться с тобой от чистого сердца".

Весь этот день, от самого рассвета до затянутого дымкой неба.

Это было последнее общение одного человека и одной души.

Окончательно стемнело, и призрак, покинувший светильник души, не мог больше оставаться, и она либо впала бы в вечное проклятие, либо должна была уйти.

Поэтому Ли Цинцянь только и мог, что собрать все свои силы, в немоте и слезах повторяя заклинание для загробной жизни снова и снова.

Он посылает ее прочь, он переправляет ее в лучшее место.

Ли Цинцянь бормотал на санскрите, провожая душу, наблюдая, как она уходит.

"Заботам божества вручаю твой дух, не тьме..."

Снова и снова.

"Очистись от зла…"

Хун Шао в шепоте мантры загробного мира, бессознательно повторяла:

"Старший брат... ты обернулся назад, ах... ты снова смотришь на меня…"

"Я хочу попрощаться с тобой как следует..."

"Старший брат..."

И внезапно...

Черный поток воздуха вырвался наружу.

Облака на небе густые и яркие, и десять тысяч золотых огней входят в морской прилив. Губы Ли Цинцяня дрогнули, когда он прочитал последнее слово, и он медленно поднял голову.

Душе Хун Шао стало легче, а ее глаза стали бесцветными и пустыми.

Она замолчала, казалось, не понимая, почему она здесь, в этом огромном мире пыли. Затем она повернула голову, чтобы посмотреть на последние отблески сумерек на краю моря, и, не колеблясь ни секунды, повернулась и уплыла.

Я хочу попрощаться с тобой, как следует.

Ли Цинцянь наконец всхлипнул, он посмотрел на ее спину, он бежал за ней и хрипло выкрикивал ее имя... вброд в море... вода не достигала его коленей, она не достигала его талии... Но когда волны ударили, он споткнулся, упал на колени, но не склонил голову.

Он смотрел, как она исчезает в золотом великолепии на границе неба и земли.

Когда ты шла к городской башне, я не оглянулся, на этот раз я буду наблюдать за тобой... вместо этого я переправлю тебя...

Мы никогда не сможем попрощаться с ней должным образом в этой жизни. Но я отправляю тебя, я переправляю тебя обратно, я отправляю тебя далеко.

Хун Шао. Хун Шао.

В этом случае ты сможешь простить меня за то, что я был бедным и слабым.

Простишь ли ты меня, можешь ли ты простить меня...

Небо и земля пусты и туманны, а убывающее солнце подобно крови и требует расплаты...

Сумерки были глубокими, последние капли света поглотило море, тьма опустилась на одинокий остров, и долгая ночь катилась под его скорбные крики.

Мо Си не двигался, он не подошел посмотреть, как выглядит Ли Цинцянь.

Он видел такое несчастное лицо бесчисленное количество раз за полжизни своей военной службы, и это был последний образ, который он хотел увидеть.

Вскоре после этого Ли Цинцянь отправился в Королевство Прерий. Он собирался обратиться к этому Повелителю за разъяснениями - какая еще "святая дева", использовал ли он это прикрытие, чтобы тайно пронести девушку в человеческую жертву богам?

Ведь это была жертва! Жертвы!!!

Он достиг пика своего меча Разделяющего Воды и был настолько полон ненависти и негодования, что легко мог разделаться с тайной стражей столицы Ляо.

Он прошел по стропилам крыши.

В конце концов, он легко приземлился перед Залом Повелителя и в три движения убил двух охранников, охранявших боковой вход.

Затем он пинком толкнул дверь в зал...

Двери шумно открылись.

Глава 39 - Гоши

Взору предстало огромное пространство великолепного золотистого убранства.

Во внутреннем зале виднелись резные балки и расписные опоры, украшенные золотой пылью, низко висели занавески из желтой ткани. Пол был покрыт циновками, а мягкие подушки были расшиты золотым шелком, что придавало залу величественный вид.

В этом золотом светящемся великолепии находился человек в дорогих одеждах с широкими рукавами. Он сидел у окна спиной к Ли Цинцяню, склонив голову, и играл на гуцине.

Инструмент был обтянут человеческой кожей, струны сделаны из волос, а корпус инструмента украшен девятью человеческими глазами, которые пляшут в такт его жестам, когда он перебирает струны.

Услышав удар в дверь, мужчина без промедления доиграл последние три ноты на своем инструменте и, уняв дрожь струн, спокойно сказал:

"Уже поздно и безлюдно, чем я могу вам помочь?"

Ненависть в голосе Ли Цинцяня была глубокой, и с мечом в руке, истекающим кровью, он выкрикнул четыре слова:

"Я пришел, чтобы отомстить!"

"Хаха..." - Гоши* тихо рассмеялся.

[国师 (guóshī): Гоши - наставник (учитель) государя, Государственный Наставник.]

"На всем небе и земле есть много людей, которые хотят отомстить мне, не важно, живые они или возмущенные призраки. Однако есть и те, кто способен в одиночку проникнуть во дворец и прийти в мой зал".

Он медленно и осознанно повернул голову назад и сказал:

"Их не так много".

Когда он поднял голову, в зале засияли лампы и свечи.

Гоши Королевства Ляо носил золотую маску, и его темные глаза мерцали за ней.

Он издал легкий смешок:

"Бессмертный, какой мести ты жаждешь?"

Ли Цинцянь с горечью ответил: "Кровной мести!"

Гоши с интересом поднялся и спросил: "Кого же из всех я убил?"

Зная, что бесполезно сообщать ему имя Хун Шао, Ли Цинцянь стиснул зубы и сказал:

"Девушку, принесенную в жертву на горе... ты сам знаешь, что натворил. Ты... лжец!"

Гоши на мгновение замолчал и фыркнул:

"Итак, этот бессмертный гневается из-за красавицы…"

Ли Цинцянь почти дрожал от ярости, его глаза покраснели.

"Ты сказал, что искал женщин с похожей внешностью, чтобы сделать их святыми и обучить астрологии, но правда в том, что ты похоронил их заживо на горе Девичьего плача и принес в жертву богу горы! Не так ли?"

Однако Гоши ответил: "Нет".

"...!"

Ли Цинцянь всегда был разумным человеком. Как только он услышал, что тот категорически отрицает вину, он подавил переполнявшую его ненависть и уставился на него широко раскрытыми глазами, а его грудь вздымалась вверх и вниз.

Гоши вздохнул:

"То, что бессмертный сделал такой вывод, на самом деле оскорбляет меня".

"Я... Я..."

Ли Цинцянь выглядел так, словно хотел спросить: "Чем я вас оскорбил", но он был так взволнован, а слова Государственного Наставника были настолько неожиданными, что он растерялся, как задать вопрос.

Государственный Наставник сказал:

"Это правда, что я приютил этих женщин, но ты ошибаешься, говоря, что я похоронил их заживо, чтобы принести в жертву горным богам. Маленький бессмертный брат, позволь спросить тебя, что за горный бог может быть на горе Фэнъюй?"

"..."

"Даже духи Пяти Злых Гор не могут получить сотню девиц в жертву, что уж говорить о горе Фэнъюй?"

"Но, но..."

"Она совершенно лишена духовной силы и не имеет никакой ценности с точки зрения расположения. Ты послушал людскую молву и внушил себе мысль, что я желал принести живую жертву горным богам, поэтому без всякой причины столкнул ту сотню девушек в закрытую погребальную яму и позволил им погибнуть здесь".

Государственный Наставник сделал паузу и сказал:

"Мне не настолько скучно".

Ли Цинцянь явно не хотел верить словам Гоши, но эти слова были обоснованными, в них не было ничего агрессивного, поэтому он выглядел крайне озадаченным.

Из-за этого недоумения он выглядел очень усталым и крайне жалким, как будто небеса лишили его огня мести, оставляя его холодным, пустым скелетом.

Глубокие, горящие глаза Государственного Наставника просто смотрели на него, наблюдая, как он склоняет голову, как он бормочет, как его взгляд ослабевает, а воли не хватает.

Спустя долгое время, Государственный Наставник поднял свои тонкие пальцы, прикрыл свое лживое лицо и вдруг тихонько засмеялся.

Ли Цинцянь внезапно вскинул голову, ее лицо побледнело, когда он посмотрел на этого человека, который вел себя странно.

В его недоуменных глазах, Гоши, однако, смеялся все сильнее и сильнее, как мальчишка, дразнящий птицу, взрыв смеха, словно окатил Ли Цинцяня ледяной водой, заставляя его волосы вставать дыбом:

"Хахахаха... хахахаха…"

"Над чем ты смеешься?!"

"Пфф, я смеюсь над тобой, ты просто слишком смешной - учитель Ли, владеющий техникой меча Разделяющего Воды, я много слышал о тебе, неужели, все бессмертные в этом мире такие же наивные, как ты?"

Ли Цинцянь был ошеломлен: "Как ты узнал, что это я...".

"Ты думаешь, я не слышу звон меча?"

Ли Цинцянь был ошеломлен: "Так ты только что все врал?!"

Гоши откинулся на спинку скамьи, положив одну руку на корпус инструмента, а другую на колено, его глаза ярко блестели, а улыбка была сладкой:

"Хм? Зачем мне врать тебе? То, что я сейчас сказал - правда".

"Я не приносил в жертву горе сто девушек, но они действительно были погребены мною. Не ради государственной жертвы, просто...", - он сделал паузу и разразился смехом, - "просто так".

Ли Цинцянь был ошеломлен: "Ты...!"

"Догадываешься ли ты, почему я выбрал этих женщин?"

Гоши снова перебирал струны на своей гуцинь, издавая бессмысленные звуки стаккато, а затем слегка улыбнулся, опустив глаза.

"На самом деле, они не виноваты ни в чем другом, кроме как в том, что все они суки".

Он вздохнул.

"Эта сука научила меня так сильно ненавидеть" - темные глаза сверкнули, - "это делает меня несчастным".

"Ты... сумасшедший... человек".

"Верно, я сумасшедший".

Государственный Наставник нахально рассмеялся,

"Но поверишь ли ты мне, если я скажу, что на самом деле я тоже влюбленный мужчина?"

"Ты..."

"Разве тебе не интересно, на кого похожи эти женщины?"

Ли Цинцянь не ответил, Гоши тоже было все равно, он просто неторопливо набил трубку и сказал:

"Они подобны одной девушке, о которой я заботился всем сердце и в результате вырасти… суку. Я относился к ней великодушно, но она не оказала мне должной почтительности, вместо этого предала меня и пошла наперекор моему сердцу, а затем сбежала."

"Я интересовался ее местонахождением, но не смог ее найти. Только много лет спустя я услышал, что в Чжунхуа вышла замуж женщина несравненной красоты. Это была она".

Гоши говорил самым небрежным тоном о чудовищной обиде в своем сердце:

"Тц, как трогательно. Люди говорят, что эта женщина, с ее юной красотой, была безумна, выйдя замуж за такого подлого и холодного человека. Ее красота такая, что не сыщешь во всей столице, ее лицо прекрасно словно лотос, но она оказалась в руках куска льда. Какое расточительство ее красоты!"

Под его руками закаленные до блеска струны гуцинь издавали леденящий душу звук.

Государственный Наставник усмехнулся: "Я тоже так думаю".

Он указал на свой висок: "Я думаю, что она вышла замуж за этого человека, потому что он был болен здесь".

"Смотри, она такая непослушная, она не быть святой Государственного Наставника, она пожелала быть женой для кого-то другого, айя, как это меня раздражает".

Государственный Наставник говорил это с улыбкой на лице все время, как будто болтал о каких-то несущественных пустяках.

"Но что я могу сделать? Хоть я настолько велик и могуч, но не могу же я пойти и похитить ее? Так что…"

Его губы снова разошлись в звериной гримасе, два ряда зубов оскалились:

"И мне пришла в голову блестящая идея. Чтобы избавиться от своего несчастья".

Он посмотрел на Ли Цинцяня с белым лицом, улыбнулся и легкомысленно сказал:

"Я тоже женился".

"Разве она не великая красавица, редкая в мире соблазнительница? Я женюсь на десятках и сотнях девушек, похожих на нее. Если эта сука возвысится, то я втопчу ее в пыль и грязь, что за очаровательная дурочка... хахахахахаха, я могу найти столько, сколько захочу! Что такого в том, чтобы жениться на ней!"

"...!"

На этот раз, не говоря уже о Ли Цинцяне, даже Мо Си почувствовал, что этот человек должен быть болен какой-то болезнью, чтобы быть таким сумасшедшим.

"Посмотри на меня, сотни невинных девушек явились по моему призыву, и каждая из них имеет свой божественный облик. Кем она себя возомнила?"

Гоши говорил с волнением, его глаза ярко блестели:

"Если я хочу жениться на них, я могу надеть на них золотую корону и накинуть на них плащ феникса. Я заставлю их преклонить колени перед моим троном одну за другой…"

Ли Цинцянь была опустошен и безмолвен, и ничего не ответил, но когда он услышал последние его слова, он сказала строгим голосом:

"Хун Шао не преклонит перед тобой колени!"

Неожиданно Государственный Наставник взглянул на него и на самом деле не отрицал этого, а улыбнулся и сказал:

"Одна не преклонила колени".

"..."

Он облизнул свои белые, острые клыки и сузил глаза, сладко и угрюмо.

"Но всех, кто осмеливается сопротивляться, тех, чьи сердца не покорны, этих шлюх...", - он дважды усмехнулся, - "просто убивают, чтобы другие были послушными".

"Ты! Ты просто...!"

Ли Цинцянь был зол и печален, его тело дрожало, он никогда не матерился, и хотя в этот момент он ненавидел человека перед собой всем сердцем, он не знал, какие слова сказать, поэтому его лицо покраснело, а губы слегка задрожали.

"Ты..."

Гоши только рассмеялся, его глаза вспыхнули ненасытным удовлетворением и жестокостью:

"Разве они не должны быть гордыми и несокрушимыми? Хорошо сказано, тогда я похороню их всех в горе Фэнъюй, пусть он станут после смерти злыми духами!!!"

"Прекратите это..."

"В этом мире есть много вещей, которые мне не по душе, и не все могут иметь то, что я хочу. Хотя я не могу делать то, что хочу, я могу дать миру понять, что значит жить, если слушаешься меня, и умереть, если противишься мне!"

"Ты просто сумасшедший... ты безумец!!!"

Ли Цинцянь больше не мог этого выносить. Он вытащил свой длинный меч и, сверкнув светом, направился прямо к голове Государственного Наставника!

Мо Си видел бесчисленное количество противников, и сейчас он уже видит, что это движение действительно является уникальной способностью Ли Цинцяня.

Он настолько силен, что сокрушает небеса и землю, заставляет сходит лавину и разбивает скалы, и в мире найдется не более трех мечников, способных сравниться с ним.

Однако Гоши не изменил своей позы, а сидел, вытянувшись во весь рост, и только слегка коснулся гуцини кончиками пальцев.

Гуцинь из человеческой кожи издала звук, а свет меча померк от движения его пальцев. Мгновение спустя он взорвался и превратился в небытие!

"Как..."

Ли Цинцянь был ошеломлен, даже Мо Си не мог представить, что этот удивительный меч будет сломан так легко - этот Государственный Наставник рассеял свет меча, встал, поднял два пальца, его фигура была быстрой, как призрак.

Когда Ли Цинцянь пришел в себя, меч из его руки уже был выхвачен Гоши и зажат между двумя пальцами.

При небольшом усилии он вдруг разлетался на тысячи осколков!

"Ты …"

Ли Цинцянь внезапно сделал шаг назад, качая головой в ужасе,

"Как ты смог...".

Государственный Наставник рассмеялся:

"Как я мог легко сломать твой меч?"

"..."

Глаза под золотой маской светились жутким огнем, и тогда Гоши небрежно отбросил рукоять меча, медленно подойдя к Ли Цинцяню.

Внезапным рывком он поднял руку и уперся в балку позади Ли Цинцяня, приближаясь к нему, как гепард с полным ртом крови, устремив прямо взгляд ему в глаза.

"Меч, Разделяющий Воды".

Голос мужчины был низким и спокойным: "Что я не могу сделать с ним?"

Последняя капля крови исчезла с лица Ли Цинцяня, и он не мог отступить. Он прислонился к тяжелому, толстому столбу из верескового дерева, его зрачки резко сузились, когда он уставился в глаза, скрывающиеся за покрытым золотом маской.

Он вдруг удивился.

Это... были глаза из его воспоминаний?

Миндалевидные глаза человека, который спас его и его брата от дыма и пламени войны, словно благодатный дождь.

Он не был уверен, да и не мог быть уверен, он чувствовал холод, каждая капля крови, каждый дюйм мышц и костей замерзали...

Его техника меча была получена из руководства, оставленного тем культиватором в зеленом одеянии, кто еще в мире мог с легкостью сломать его технику меча, как не тот человек?

Но как мог этот безумный, извращенный, порочный и жестокий Гоши оказаться тем самым человеком, который в свое время спас его?

Как, как это может быть? Единственное, что их объединяет, - это золотая маска…

В мире есть много культиваторов, которые предпочитают прятать свои лица за масками, чтобы никто не мог увидеть их истинное лицо, так как же этот безумец перед ним мог быть его бывшим благодетелем?

Как это может быть?!!!

У него больше нет Хун Шао, он потерял свое будущее.

Теперь, когда небо и земля стали жестокими, они хотят уничтожить даже его прошлое, все вместе?!

Ли Цинцянь вздрогнул, "Нет... не.. ты не…"

Глаза Гоши, словно нож, двигались по его лицу, мало-помалу.

Разрывая плоть, отслаивая кость и кровь, они легко заглядывали в его трепещущее сердце.

"О, эта техника меча не идеальна, но я искренне любил ее, когда был молод".

Государственный Наставник легкомысленно рассмеялся и сказал:

"Послушай, пять лет менять весну и осень, десять лет идти против превратностей жизни... Только по этим двум фразам заклинания меча можно понять, насколько ты был молод и легкомыслен".

Ли Цинцянь медленно покачал головой и внезапно пришел в ярость: "Нет! Ты никогда не сможешь стать им! Ты никогда не сможешь стать им!!!"

Гоши не ответил, а лишь опустил ресницы и холодно улыбнулся, показав зубы.

"Ли Цинцянь. Поскольку ты изучил это руководство по мечу, ты, по крайней мере, наполовину мой ученик. Мой хороший ученик, я знаю, что ты ненавидишь меня, но я еще не достаточно повеселился в этом мире, поэтому я не могу умереть легко. Я могу только отправить в путь тебя".

Лицо Ли Цинцяня стало белым.

Государственный Наставник негромко рассмеялся и сказал:

"Увы, я намеревался использовать злых призраков с горы Девичьего плача для улучшения меча, но все испортил ты, маленький негодяй. Ты просто попал в ловушку, и я могу поиграть с тобой. Не волнуйся, после твоей смерти я обязательно превращу тебя в божественное оружие. Ты должен быть послушным и не плакать. "

Ли Цинцянь не боялся смерти, он боялся человека перед ним... Может ли это быть тот мечник в зеленом, который спас его тогда, тот, за кем он гнался?!

"Меч, Разделящий Воды твой... Ты передал его мне... еще тогда, когда этот человек... был тобой…"

Его голос оборвался.

Гоши не ответил прямо, а просто улыбнулся.

"На самом деле, я вовсе не хотел передавать его. Но... забудь об этом, нечего говорить, когда все сказано и сделано".

С этими словами он выпрямился, и в его глазах вспыхнул холодный свет.

"Пойдем, пойдем, я дам тебе почувствовать, каков на самом деле настоящий Меч Разделяющий Воды! Твой Шифу преподаст тебе урок!"

Мо Си: "!!!"

В конце фразы перед его глазами вспыхнуло бирюзовое сияние, стремительное, как летящая звезда, враждебное, как гром, пробивающий девять небес, и через мгновение хлынула кровь!

Свет и тени перед глазами яростно задрожали, и Мо Си увидел, как Ли Цинцянь упал в лужу крови, а Государственный Наставник лезвием своего меча вспорол грудную клетку Ли Цинцяня, голыми руками вырвал сердце, печень и легкие, легкие, которые еще бились и трепетали, голыми руками, забрызгав кровью покрытый золотом пол…

В багрово-красном свете Государственный Наставник слизнул кровь, брызнувшую на уголок губ, и облегченно рассмеялся, сказав:

"Ли Цинцянь, девушка, которая тебе нравится, не должна быть такой, как она. Что касается тебя, то ты не должен был учиться этой технике меча".

Он посмотрел на труп Ли Цинцяня и равнодушно сказал:

"Это ты не знаешь, как себя вести, и ты не можешь винить меня, умирая".

В заключение Государственный Наставник встал и окровавленной рукой сдавил шею Ли Цинцяня.

Таща его за собой, он вышел из золотого Зала и направился в глубокую ночь, где мириады звезд освещало тысячи спящих домов.

На золотых камнях проступила полоса свежей, горячей крови, а труп Ли Цинцяня постепенно увлекал за собой Государственный Наставник.

Когда они исчезли за углом двери зала, внезапно раздался неконтролируемый, хриплый смех Гоши, вздыхающего от боли и безумия.

"Пять лет с мечом, чтобы сменить весну и осень, десять лет с мечом, чтобы противостоять превратностям жизни. Этот меч настолько острый, что может рассечь воду ... "

После паузы он закричал с огромной радостью и болью, прорвавшись сквозь долгую ночь:

"…но не мое сердце, которое не может быть разбито в течение всей моей жизни!"

Дикая песня была подобна водовороту во сне, и все вернулось к тишине. Мо Си внезапно провалился в темную бездну.

Когда он снова открыл глаза, первое, что бросилось ему в глаза, было ясное ночное небо, в котором ослепительно сияли звезды. Несколько редких веток тянулись высоко в небо, а увядшие листья на ветках были сворачивались от холода.

Воспоминание закончилось, и он вернулся во двор Мужун Чуи.

Мо Си лежал на земле, а в его ушах все еще звучали слова:

"Этот меч настолько острый, что может рассечь воду, но не мое сердце, которое не может быть разбито в течение всей моей жизни".

Сцены из сна все еще стояли перед ним. От танца с мечами перед хижиной до пятен крови в Зале Государственного Наставника.

Он посмотрел на ночное небо, и его адамово яблоко дернулось. Он не знал, что должен чувствовать. Но спустя долгое время ему вдруг пришла в голову одна мысль.

Он подумал, а что если Хун Шао не была больна тогда?

Если бы она была благословлена небесами и здорова, они бы всегда были вместе? В мире стало бы на одного демона-мечника меньше, а влюбленных - на одну пару больше. Сяо Хун превратилась в старуху, и она всегда шумела вокруг Ли Цинцяня.

Была ли такая возможность?

Мо Си не был уверен. Когда он был молод, он очень мало знал о любви. В то время он думал, что если он будет стараться изо всех сил, то влюбленные смогут пожениться.

Позже он узнал, что это не так.

Оказалось, что в этом мире существует нечто, называемое судьбой.

Если любовь была глубокой, судьба швыряла ей в лицо в бедность, ненавистную старость, болезни и так далее. Все, о чем нельзя было мечтать или догадываться, было нанизано на их сцепленные руки.

Некоторые люди останавливались, когда им было больно.

А те, кому было больно, но они не сдавались, скорее всего, закончили бы, как Ли Цинцянь, будучи вбитыми в кровавое месиво, с обнаженными сухожилиями и костями. Их кости были разбиты, сухожилия не выдержали, а кровь пролилась.

Упрямые до конца, но все же сломленные.

Это также привело к их собственному страшному концу.

Он встал. Остальные еще не оправились от действия зачарованной воды и все еще находились в глубоком сне.

Он окинул их взглядом одного за другим и наконец его взгляд упал на Гу Мана - тот все еще был без сознания.

Сердце Мо Си заскулило. Он не мог отделаться от мысли, что они с Гу Маном находятся в таких же отношениях: классовая пропасть, семейная ненависть, наложенная друг на друга. Гу Ман не мог выносить боль, поэтому он оставил его.

В конце концов, именно он был отвергнут.

Но, возможно, на самом деле чувства между ними не могли сравниться с чувствами Ли Цинцянь и Хуншао. Возможно, с самого начала их пальцы не были переплетены. Возможно, это было его собственное желание, его собственная фантазия, когда он держал пальцы Гу Мана, удерживая Гу Мана, не позволяя Гу Ману уйти.

Все эти годы, когда Гу Ман говорил "Я люблю тебя", Мо Си не знал, насколько это правда.

Мо Си закрыл глаза, держась за пульсирующие виски, и медленно отошел от осадка от иллюзии и душевной боли.

В это время остальные тоже начали шевелиться, один за другим пробуждаясь от иллюзии.

Юэ Чэньцин не испытывал ни тягот мира, ни беспомощности любви. Поэтому, хотя ему и казалось, что Ли Цинцянь жалко закончил, он ничего не почувствовал. Последняя сцена вызвала у него лишь отвращение, и как только он встал, то снова упал на землю и его вывернуло.

"Этот Гоши Страны Прерий... Он, должно быть, извращенец!"

Юэ Чэньцина вырвало несколько раз, он задыхался и слабо сказал:

"Зачем он без причины вырывал у людей органы? Он что, перевоплощенный волк?!"

Оба господина Мужун были относительно спокойны. Мужун Чуи был без выражения, его глаза были закрыты.

Мужун Лянь прислонил голову к скале и сказал: "С духом меча всегда так, чем он несчастнее, тем сильнее. В прошлом были такие мастера оружия, которые любили покрывать людей липким клеем, сдирать с них кожу, смазывать ее сахарной водой и бросать в пчелиный улей..."

Юэ Чэньцин махнул рукой, призывая его замолчать. Он прикрыл живот, и его снова начало тошнить.

Мужун Лянь, вероятно, нашел рвоту Юэ Чэньцина отвратительной, поэтому он замолчал. Он встал, опираясь на скалу, потянулся и усмехнулся:

"Но теперь я знаю, что Меч Разделяющий Воды Ли Цинцяня не его собственный, а из руководства по мечу, которое дал ему Гоши страны Ляо".

Мужун Чуи сказал: "Но это не одно и то же".

"Почему они больше не похожи?"

"Меч Разделяющий Воды - это новый прием, который Ли Цинцянь создал после того, как обрел просветления. Принцип меча таков: "Меч доброжелательности рассекает воду, меч справедливости рассекает печаль, меч бедности помогает миру, а меч трудностей не уклоняется".

Однако суть меча человека из страны Ляо в том, что "этот меч может разрезать воду, но не может рассечь сердце Правителя". Один владеет мечом ради праведности, другой - ради любви. Они идут разными путями".

Мужун Лянь был поражен, а затем усмехнулся: "Идиот бессмертный, ты действительно сумасшедший".

Юэ Чэньцин очень хотел защитить своего дядю. Тошнота от рвоты еще не прошла. Когда он услышал, что Лорд Ваньшу так говорит о Мужун Чуи, она не мог не рассердиться.

"Вы не имеете права оскорблять моего четвертого дядю!"

Мужун Лянь прищурился и сказал: "Почему я не могу оскорблять его? Во всем Чжунхуа, кроме правителя, есть кто-то, кого я, Мужун Лянь, не могу ругать?"

"Брат Мужун, вы…вы неразумны! Я скажу правителю!"

Мужун Лянь недовольно сказал: "Сяо Юэ, в таком случае, почему бы тебе не пожаловаться своей мамочке?"

Лицо Юэ Чэньцин побледнело, и он был так зол, что все его тело дрожало. Как раз когда он собирался что-то сказать, он вдруг увидел как мелькнула бела одежда, и раздался четкий звук "па".

Мужун Чуи поднял руку и дал Мужун Ляню сильную пощечину!

На этот раз все были ошеломлены. Мужун Ляна били так, что он долго не мог прийти в себя. Он закрыл лицо в гневе и шоке.

"Эй, да как ты смеешь!?"

Широкие рукава Мужун Чуи трепетали на ветру как и его лента для волос. Под острыми бровями его глаза были холодны, как нож.

"Почему бы мне не осмелиться?"

Мужун Лянь был готов взорваться, а его глаза цвета персика были красными от гнева.

"Ты ублюдок! Этот принц..."

Мужун Чуи дал ему еще одну пощечину.

"Кем ты себя возомнил?"

Мужун Лянь никогда в жизни не был унижен кем-то из своего поколения. Он был зол до звезд в глазах, а рука, держащая табачную трубку, дрожала.

"Ты... как ты смеешь... Я собираюсь доложить об этом правителю. Ты оскорбил свое начальство..."

Мужун Чуи слегка сузил свои глаза феникса, а его тонкие синие губы открылись и закрылись. Он холодно ответил на слова Мужун Ляня.

"Почему ты бежишь докладывать об этом правителю? Почему бы тебе не пойти и не рассказать своей мамочке?"

При этих словах лицо Мужун Ляня мгновенно покраснело! Вены на его шее вздулись, и он сразу же захотел броситься на Мужун Чуи!

Мужун Чуи двинулся в сторону, чтобы избежать его, и, взмахнув широкими рукавами, холодно сказал,

"Покажите ему, чтобы он убирался".

Юэ Чэньцин не ожидал, что его Четвертый Дядя прикажет ему что-то сделать. Его глаза внезапно расширились, и он кивнул в оцепенении.

"О... о, хорошо..."

Неожиданно Мужун Чуи сказала: "Я не с тобой разговариваю".

"Ах?"

Деревянная толпа заскрипела, и бамбуковые воины, окружавшие Гу Мана, внезапно пошевелили конечностями, и все они двинулись к Мужун Ляню.

Мужун Чуи стоял, заложив руки за спину, и стоял позади деревянной машины. Он холодно посмотрел на Мужун Ляня и сказал:

"Проведите гостя".

Владыка Ваньшу имел высокий статус, и где бы он ни был, ему поклонялись. Но в это время Мужун Чуи послал группу деревянных людей, чтобы прогнать его. Более того, судя по их намерениям, если Мужун Лянь не уйдет, они собирались повалить его на землю и вынести силой.

Мужун Лянь был так зол, что все его тело дрожало. Он указал на Мужун Чуи и гневно сказал:

"Ты, не смей!"

Белый наряд Мужун Чуи был как снег, и он холодно сказал:

"Вышвырните его вон".

Бамбуковые воины закричали "Ада-Ада-Ада", выполняя приказ, и выгнали Мужун Ляня, словно рой пчел.

Выгнав Мужун Ляня, Мужун Чуи повернулся с безразличным выражением лица.

Он сел за каменный стол во дворе и сказал Мо Си, как ни в чем не бывало:

"Князь Сихэ, садитесь".

Мо Си: "..."

Этот бессмертный действительно был сумасшедшим...

Юэ Чэньцин, казалось, привык к личности своего дяди, и он серьезно спросил:

"Четвертый дядя, можно мне тоже присесть?"

Мужун Чуи даже не взглянул на него: "Ты стой".

Юэ Чэньцин удрученно сказал: "... О...".

Мужун Чуи подняла палец, и из веранды вышли два бамбуковых воина с чайником и тарелкой в руках и поставили их на стол.

Налили две чашки чая, и Мужун Чуи негромко сказал:

"Давайте перейдем к делу. Теперь, когда прошлое Ли Цинцяня прояснилось, что думает Сихэ-цзюнь о Демоне Меча, который сбежал?"

Мо Си посмотрел на Гу Мана еще несколько раз, а затем отвернулся и сказал:

"Он должен быть в Чжунхуа, и он не уйдет. Он также отправится на поиски несравненной красавицы, о которой упоминал государственный наставник."

Юэ Чэньцин вмешался:

"Но этот Дух Меча такой странный. Великий Мастер Ли, которого мы видели в наших воспоминаниях, был таким добродушным человеком. Почему же сейчас он..."

Мо Си сказал:

"Ли Цинцянь - это Демон Меча, а не Дух Меча. Он трагически погиб и был превращен в Меч Хуншао. Сначала его сознание еще можно было сохранить, но Хуншао долгое время находился у Государственного Наставника, и он должен был впитать много крови обиженных духов. При таких обстоятельствах его разум и поведение будут все больше и больше походить на разум и поведение его хозяина."

Юэ Чэньцин был потрясен: "Значит, Ли Цинцянь, которого мы встретили, по темпераменту ближе к государственному наставнику?"

Мужун Чуи ответила: "Да".

Юэ Чэньцин задумался на некоторое время:

"Понятно... тогда меч Хуншао должен был быть передан государственным наставником кому-то другому, верно? Если он все еще принадлежал Гоши, то он не должен был попасть в руки Мужун Ляня."

Мо Си покачал головой:

"Неважно, кому принадлежит Меч Хуншао. Важно то, кого он найдет следующим."

Мужун Чуи сказала:

"Верно. После того как Ли Цинцянь преобразился, он намеренно подражал действиям Гоши. Его одержимость настолько глубока, что он сошел с ума, и его нельзя судить по действиям обычных людей. Однако его одержимость нетрудно угадать. Он хочет найти "несравненную красоту", о которой говорил Государственный Наставник."

Мо Си согласился со словами Мужун Чуи.

Ли Цинцянь не хотел убивать девушек сразу после их поимки. Вместо этого он хотел, чтобы они рассказали ему, где находятся другие такие же девушки. Затем он схватит их одну за другой и унизит до смерти, основываясь на информации, которую они сообщат.

Ли Цинцянь, вероятно, думал, что если бы государственный наставник не ненавидел эту девушку за то, что она вышла замуж за другого, Хуншао не умерла бы.

Ли Цинцянь уже сошел с ума.

Мо Си подумал об этом и спросил:

"Юэ Чэньцин, ты знаешь, кто была самая красивая девушка в Чжунхуа около десяти лет назад?"

Глава 40 - Рейтинг первых красавиц Чжунхуа

Юэ Чэньцин улыбнулся и сказал:

"Князь Сихэ, вы спросили правильного человека! Каждый год люди в Чжунхуа составляют рейтинги. Списки бывают самые разные, и я люблю их читать! Если вы хотите поговорить о самой красивой девушке десятилетней давности, то это должна быть Су Юйжоу."

Мо Си мало что знал о женщинах, и его не интересовали эти популярные красавицы.

Поэтому он лишь припомнил смутно, что уже слышал имя Су Юйжоу, но не мог вспомнить, кто она такая.

"Ты видел ее лицо? Похожа ли она на госпожу Хун Шао?"

Юэ Чэньцин покачал головой и сказал:

"Госпожа Су всегда закрывала лицо вуалью. Мало кто видел ее лицо. Я младше ее, поэтому, конечно, не знаком с ее красотой."

В этот момент он с сожалением вздохнул. Мо Си спросил:

"Тогда она и правда вышла замуж за человека с холодным характером, как сказал Гоши?"

"О? Да, так и было."

Юэ Чэньцин немного подумал и удивленно сказал:

"Характер ее мужа действительно такой. Может ли быть, что Гоши говорил о ней?!"

Мо Си и Мужун Чуи посмотрели друг на друга.

Женщина, которую мог легко вспомнить Юэ Чэньцин... Очевидно, узнать о ней было несложно. Ли Цинцянь, должно быть, уже спрашивал о ней у других. Но почему он не поймал ее?

Мо Си спросил: "За кого она вышла замуж?"

"..."

Юэ Чэньцин хлопнул себя по лбу и сказал:

"Не может быть... Я дал уже так много подсказок. Я думал, вы уже знаете, чья она жена! Четвертый дядя, Князь Сихэ, вы, разве, никогда не читали 'Записи о красавицах Чжунхуа'?"

Мо Си: "..."

Юэ Чэньцин беспомощно сказал:

"А как насчет "Записей магнатов Чжунхуа"?"

Мо Си нетерпеливо спросил: "За кого она вышла замуж?"

"Аптекарь Цзян, Цзян Фули!"

Юэ Чэньцин потерял дар речи.

"Она жена самого богатого торговца лекарствами в Чжунхуа. Разве вы не знаете?"

Глаза Мо Си потемнели. Неудивительно.

Двумя самыми недоступными местами в Чжунхуа были комната инструментов Мужун Чуи и комната пилюль Цзян Фули.

Мо Си мало что знал о госпоже Су, но немного слышал о госпоже Цзян. Говорили, что тело госпожи было очень слабым, и она проводила большую часть времени в уединении в Комнате Пилюль поместья Цзян, чтобы восстановить силы. Она ничего не знала о том, что происходит снаружи.

Ли Цинцянь и раньше был осторожен и не решался напасть на семью Цзян. Но теперь, когда его меч был поврежден и осталась только его яростная демоническая аура, он непременно попытается ворваться в резиденцию Цзян.

Подумав об этом, Мо Си немедленно встал. Посмотрев на Гу Мана, который спал среди бамбуковых воинов, он сказал:

"Я иду в дом Цзяна. Господин Мужун, мне придется побеспокоить вас, чтобы..."

Не успел он закончить, как вдруг раздался оглушительный взрыв. Все трое одновременно подняли головы и увидели, что восточный рынок Чжунхуа охвачен пламенем. Густой дым и пламя поднимались в небо. Юэ Чэньцин был потрясен.

"Что, что происходит?!"

Мо Си сказал: "Пойдемте, посмотрим".

Юэ Чэньцин кивнул и последовал за Мо Си. Но когда он обернулся, то увидел, что Мужун Чуи не сдвинулся с места. Он по-прежнему сидел за каменным столом и, подозвав к себе бамбукового воина, давал ему указания. Юэ Чэньцин остановился.

"Четвертый дядя, вы не идете?"

Мужун Чуи посмотрела на Гу Мана и спокойно ответил:

"Разве ты не слышал, что князь Сихэ попросил меня позаботиться о преступнике? Я не могу уйти."

Юэ Чэньцин подумал и согласился, что это правильно, поэтому не стал настаивать. Как только они покинули особняк Юэ, Мо Си и Юэ Чэньцин столкнулись с большим количеством людей, которые в панике бежали кто куда.

Среди них были женщины, дети, старики и немощные. Императорские гвардейцы направляли их с обеих сторон.

"Идите в Бюро Безопасности! Отведите их всех в Бюро Безопасности!"

Огонь на востоке разгорался все сильнее и сильнее. Он уже охватил большую площадь домов. Императорские гвардейцы неслись по ветру на своих мечах. Они, как падающие звезды в ночном небе, сновали туда-сюда, спасая людей из огненного моря.

Хотя они были далеко, они уже могли слышать крики и возгласы императорских гвардейцев.

"Схватить его!"

"Вызывайте подкрепление! Схватить этого демона!"

Нет нужды говорить, что этот демон - Ли Цинцянь, Демон Меча.

Юэ Чэньцин был потрясен.

"Почему Ли Цинцянь не пошел в особняк Цзян? Почему он убивает людей в других местах?"

Мо Си подумал:

"Дело не в том, что Ли Цинцянь не пошел в особняк Цзян, а в том, что он не увидел того, кого хотел увидеть".

Он сказал: "Давай сначала отправимся на Восточный рынок".

Когда они прибыли на Восточный рынок Чжунхуа, то обнаружили, что ситуация оказалась хуже, чем ожидалось. Весь рынок был подожжен демоническим огнем. Алые языки пламени, словно пионы, закрывали небо и солнце.

Густой дым поднимался в небо. Время от времени из огненного моря на мечах вылетали несколько императорских гвардейцев. Они несли тяжелораненых людей, которые не могли свободно передвигаться.

"Огонь становится все больше и больше. Поторопитесь и потушите огонь!"

"Если так пойдет и дальше, то Огнеупорные чары не смогут его сдержать..."

Толпа была в хаосе. Армия, расквартированная в столице, уже спешила на помощь. Многие солдаты из Северной Пограничной Армии также были там.

Увидев Мо Си, эти люди, изначально принадлежавшие к ублюдочной армии, радостно воскликнули:

"Маршал Мо!"

Кто-то прошептал: "Он здесь, отчим здесь".

Даже спустя столько лет, бывшие подчиненные ублюдочной армии все еще любили называть Мо Си "Отчим" наедине. Однако из первоначальной неприязни оно превратилось в теплое прозвище.

Их "отчим" был одет в черную мантию расшитую золотом, и развевающуюся на ветру. Его длинные ноги направились к месту задымления.

Пламя на Восточном рынке отражалось в его темных глазах.

"Отчим... О, нет, маршал Мо, здесь злой дух создает проблемы..."

Мо Си кивнул и сказал: «Позаботьтесь о своей безопасности а я разберусь с остальным.»

Все были слегка удивлены. Они не знали, что собирается делать их "отчим". Мо Си был культиватором Огненной стихии. Сможет ли он потушить огонь?

В этот момент они услышали, как Мо Си сказал низким голосом:

«Да явится Пожиратель Неба!"

Словно крик кита, пронзивший воздух из морской пучины, в руке Мо Си появился чистый белый скипетр. Кончик скипетра был окутан золотом и серебром и инкрустирован роскошным и ослепительным Камнем Китовой Души. Синий блеск переливался через край.

Юэ Чэньцин был потрясен - Зверь, Пожирающий Небо?!

Этот Зверь был самым мощным божественным оружием Мо Си. Обычно по команде он мог явить силу, способную сдвинуть горы и наполнить моря.

Поскольку Пожирающий Небо Зверь был слишком властным, Мо Си обычно использовал барьер в качестве защиты. Он редко вызывал этого зверя. Причина была очень проста. Если в качестве защиты использовалось тело души гигантского кита, то этого было достаточно.

Но чтобы призвать скипетр, нужно было подготовиться к произнесению заклинания.

Тонкие и холодные пальцы Мо Си держали скипетр. Он указал на бушующее море огня и произнес,

«Пусть прольется дождь".

Некоторые солдаты были шокированы и могли только прошептать: "Что... бл*ть...".

Независимо от того, был ли он биологическим отцом или отчимом, твой отец был твоим отцом. Как культиватор огненного типа мог погасить огонь?

Из скипетра вырвался луч голубого света и взмыл в небо. В одно мгновение он превратился в огромного кита, достигшего небес и земли. Он взмахнул хвостовыми плавниками и открыл огромную пасть, чтобы наброситься на огонь!

В одно мгновение поднялся сильный ветер, и в воздух полетели песок и галька. Многие культиваторы не выдержали сильной духовной волны и упали на колени на землю, их лица были искажены болью.

Даже Юэ Чэньцин задыхался и кашлял. Она прищурил глаза, его зрение было затуманено.

Синее тело души гигантского кита и огненное море дракона столкнулись, создавая волны воды и воздуха. Волны и пламя разлетелись на сотни миль. Долгая ночь мгновенно превратилась в день!

Шшшшш! Проливной дождь мгновенно пронесся над всем королевством Чжунхуа.

Под проливным дождем лицо Мо Си было холодным, как нефрит. Его глаза отражали голубой свет воды и яростный красный свет огня. Его черный кожаный плащ императорской армии развевался на ветру.

В мгновение ока Божественный Зверь успокоил волны, и языки пламени опустились перед ним на колени, словно тысячная армия людей и лошадей. Море пламени превратилось в дымящиеся руины, больше не способные вздымать волны.

Культиваторы, которым посчастливилось стать свидетелями этой сцены, смотрели ему в спину и были настолько потрясены, что не могли произнести ни слова. Они могли только вздыхать с разными эмоциями в сердце.

Мужчины-культиваторы подумали:

"Все кончено. Женщины Чжунхуа сойдут с ума по этому парню".

Женщины-культиваторы подумали: "А-а-а-а!!!"

Культиваторы из ублюдочной армии подумали:

"Наш отчим такой тиранический и страшный, когда злится!"

Руины обнажились. В клубах дыма медленно повернулась фигура. Ли Цинцянь и впрямь разжигал пожар!

В этот момент злая аура уже переползла на его лицо. Его глаза были красными, как будто по ним ползали сотни красных пауков. Его выражение лица стало еще более извращенным и безумным, чем раньше.

Мо Си больше не мог видеть на этом лице прежний образ 'Благосклонного Меча, Рассекающего Воду' Мастера Ли.

Духи меча часто ассимилировались со своими мастерами меча. Ли Цинцянь был полностью поглощен аурой государственного наставника Ляо.

Когда Ли Цинцянь увидел Мо Си, он оскалил зубы и холодно крикнул:

"Мо Си! Ты можешь защитить Чжунхуа один раз, но сможешь ли ты защищать его каждый раз? Можешь ли ты не спать день и ночь и постоянно охранять этот город?! Выдайте эту сучку по фамилии Су! Иначе я сделаю так, что в твоем Чжунхуа не будет ни дня покоя!"

Юэ Чэньцин закричал:

"Вот как, значит, у тебя нет возможности проникнуть в резиденцию Цзян! Поэтому ты устраиваешь трагедию с невинными людьми!!! Ты такой бесстыжий!"

Ли Цинцянь поднял голову и рассмеялся:

"Я бесстыжий? Разве эта сука по фамилии Су не бесстыжая? Она роковая женщина, из-за которой когда-то погибло столько девушек в горах. А теперь она, как трусиха, прячется в резиденции Цзян и отказывается показываться, хотя город горит! Хахаха... Хун Шао... Хун Шао умерла напрасно, потому что она выглядит также как эта сука! Эта сука - поганая трусиха!"

Среди присутствующих культиваторов были и культиваторы-медики из резиденции Цзян. Услышав его слова, они не могли не сказать:

"Чушь! Наша госпожа занимается культивированием в уединении и не знает, что происходит снаружи. Она не из тех, о ком ты говоришь! Тебе лучше следить за своими словами!"

"Она не такой человек? Тогда кто она?"

Ли Цинцянь дико рассмеялся, "Я бы хотел увидеть ее своими глазами! Какая у нее красота?! Почему государственный наставник Ляо так беспокоится о ней?!"

"Ты не заслуживаешь появляться перед госпожой!" - сердито сказал культиватор медицины.

"Госпожа... Хаха, какая госпожа! Она просто сука!"

Ли Цинцянь, казалось, сошел с ума. Его слова сочились ядом и безумием.

"Я бы хотел посмотреть, как выглядит эта женщина. Я бы хотел уничтожить ее внешность и бросить ее государственному наставнику страны Ляо".

Когда он упомянул государственного наставника страны Ляо, его искаженное и свирепое выражение лица стало еще ярче, чем бушующий огонь.

"Этот зверь... Хахаха, перед этим влюбленным дураком я хотел бы разорвать ее на части. Я бы хотел разорвать ее прекрасное лицо на куски!!!"

"Он убил мою Хун Шао, так что я хочу заставить женщину, которую он любит, страдать от участи, худшей, чем смерть!!!"

Его гневный рев пронзил облака и солнце. Его эмоции были подобны барабану, который вот-вот должен был разразиться, накопившись до предела. Мо Си напомнил окружающим:

"Будьте осторожны".

Тело Ли Цинцяня было окружено черным газом. Видя, что он вот-вот снова впадет в ярость, Мо Си сделал шаг вперед. Скипетр Пожирателя Неба ярко засиял. Остальные люди тоже были начеку, ожидая драку!

Однако в этот момент с конца улицы донеслись слова, похожий на дым.

"Остановитесь!"

Это был чрезвычайно мелодичный голос. Даже не глядя на внешность, можно было понять, что говорит красивая и элегантная женщина.

Все в шоке обернулись. Таким образом, образовалась тропинка. В конце тропинки стояла красивая фигура, укутанная словно бы в снег. Ее лицо было закрыто легкой вуалью. Она держала фиолетовый бамбуковый зонтик под завесой дождя, который еще не рассеялся.

Она парила, словно божество, вышедшее из воды. Зрачки Ли Цинцяня внезапно сузились. Люди в резиденции Цзян были потрясены.

"Госпожа? Почему вы здесь?"

"Госпожа, это опасно! Если с госпожой что-нибудь случится, как мы объясним это хозяину, когда он вернется?"

Госпожа Цзян сказала:

"Если бы не сообщение из резиденции Юэ, я бы не узнала, что произошло такое важное событие. Как долго вы собирались скрывать это от меня?"

Пока она говорила, она спокойно шла от конца длинной улицы к Ли Цинцяню, который был заключен в теле Демона Меча.

Юэ Чэньцин был шокирован.

"Резиденция Юэ...? А, это должно быть сообщение от Четвертого Дяди".

При мысли об этом в его сердце возникло неописуемое чувство.

Все говорили, что его Четвертый дядя был хладнокровным и бессердечным. Он не мог отличить добро от зла и заботился только о том, чем все закончится. Он также знал, что это правда. Четвертый дядя попросил госпожу Цзян выйти, потому что хотел, чтобы она не дала Ли Цинцяню сойти с ума.

Хотя это был самый эффективный способ, он, несомненно, толкал госпожу Цзян в огненную яму.

"…Чтобы достичь своей цели, он не заботится о том, сколько ему придется заплатить. Боюсь, что он даже не позаботится о жизни своих родственников", - Таково было мнение всех в Чжунхуа о Мужун Чуи.

Юэ Чэньцину было неприятно это слышать. Он всегда думал, что его Четвертый Дядя был вдумчивым человеком и всегда имел свои причины для поступков.

Но такой трезвый подход был на самом деле жестоким.

Госпожа Цзян остановилась перед Ли Цинцянем и спокойно посмотрела на него.

"Вы..."

Глаза Ли Цинцянь вспыхнули.

"Вы Су Юйжоу?!"

"Да, это я", - сказала госпожа Цзян. "Ты пришел за мной, чтобы отомстить государственному наставнику страны Ляо. Я права?"

Ли Цинцянь скрипнул зубами и сказал:

"Да! Я хочу увидеть... как ты выглядишь. Из-за тебя столько девушек были заживо похоронены!"

Все думали, что госпожа Цзян откажется. Неожиданно она замолчала на мгновение, а затем сказала:

"Раз ты хочешь увидеть мое лицо, я покажу его тебе. Но…"

"Но что?"

Госпожа Цзян сказала:

"Сначала я хочу тебе кое-что сказать. Я могу сказать это только тебе. Я не хочу говорить никому другому. Это не имеет никакого отношения к ним."

Ли Цинцянь закатил глаза и посмотрел на нее сверху вниз. Казалось, он хотел проверить, есть ли у нее при себе магическое оружие. В конце концов, он стиснул зубы и сказал:

"Я не боюсь, что ты обманешь меня. Если ты это сделаешь, я вырву твое сердце, разорву его пополам и съем".

"У меня нет ничего, кроме этого зонтика" - сказала госпожа Цзян. "Но если ты услышишь это, я боюсь, что твой разум разрушится, и ты не сможешь устоять. Подумай, хочешь ты это услышать или нет."

Ли Цинцянь был поражен. Затем он рассмеялся и сказал:

"Не нужно меня провоцировать! Просто скажи!"

Госпожа Цзян сказала: "Тогда подойди ближе".

Таким образом, все увидели, как Ли Цинцянь наклонил голову, а госпожа Цзян наклонилась к нему. Под развевающейся вуалью она лишь слегка пошевелила губами и произнесла несколько слов. Безумное и свирепое лицо Ли Цинцяня внезапно застыло.

Когда мадам Цзян снова встала и спокойно посмотрела на него, холодный свет, хлынувший из его глаз, и шок заставили окружающих оцепенеть.

"Что она ему сказала?" - тихо пробормотал кто-то.

"Я не знаю..."

Ли Цинцянь посмотрел на госпожу Цзян, как будто увидел привидение. Через некоторое время он сделал шаг назад с бледным лицом.

"Нет... нет... как это возможно?"

Госпожа Цзян ответила: "Я не лгу".

После минутного молчания Ли Цинцянь вдруг закричал во всю мощь своих легких: "Ты лжешь!

"Сука! Ты лжешь! Ты полна лжи! Ты... ты..."

"Разве ты не хотел увидеть мое лицо? После того, как ты его увидишь, ты поймешь, лгу я или нет. "

Госпожа Цзян подошла к Ли Цинцяню. С этого угла, кроме самого Ли Цинцяня, никто не мог видеть ее лица. Она подняла свою мягкую белую руку и осторожно приподняла вуаль, закрывающую ее лицо.

Не было слышно ни звука. Было так тихо, что казалось, будто она находится в глубине моря.

Вдруг, в какой-то момент, словно струны цитры были натянуты до предела.

"Ты, ты действительно..."

Госпожа Цзян сказала:

"Теперь ты мне веришь? То, что ты ненавидишь, неправильно с самого начала."

Ли Цинцянь вдруг сделал два шага назад и громко рассмеялся. Он сказал:

"Хахаха..."

"Глупо! Я такой идиот! Я всегда... на самом деле... на самом деле думал..."

Ли Цинцянь внезапно опустил голову и выплюнул полный рот черной крови. Кровь окрасила его губы и зубы, и он упал на землю. Казалось, что все его существо было разбито вдребезги. Он одновременно смеялся и плакал. Указывая на госпожу Цзян, его грудь сильно вздымалась, а глаза налились кровью.

"Так... вот оно как! Хахаха! Хахаха!"

"Я знаю... Великий Наставник на самом деле делает это, потому что ... потому что …"

Ли Цинцянь не закончил предложение. Его зрачки быстро сужались, а с губ капала черная кровь. Внезапно он откинул голову назад и громко рассмеялся.

"Нелепо! Это просто смешно! Хахахаха! Это действительно смешно..."

"Я так долго ненавидел, но это все неправильно! Это все неправильно!"

Демон Меча встал на колени и посмотрел на небо. Он непрерывно выл и кричал. Каждый крик был громче предыдущего. Наконец, он упал на землю. Все его тело дергалось, а из тела выходил черный газ! Ли Цинцянь закрыл глаза руками и пробормотал:

"Это все неправильно..."

Его наваждение рассеялось, и он лег на землю. Его маниакальный смех постепенно затихал, как насмешливое эхо старого ворона, кружащего над деревом перед смертью. Постепенно он стал тусклым и хриплым.

Наконец он свернулся калачиком на земле, словно в конце неудачного выступления.

Никто не мог подумать, что Демон Меча, наполненный убийственной аурой, потеряет свою пожизненную одержимость и превратится в лужу грязной крови только из-за слов госпожи Цзян...

Ли Цинцянь исчез вот так просто.

"Как, как это может быть..."

"Какого черта..."

Все молчали. Все в шоке и удивлении смотрели на госпожу Цзян. Как будто они хотели сорвать с нее вуаль и увидеть ее тайну.

Что за историю эта женщина нашептала на ухо Ли Цинцяню? Всего несколько слов, и она была более жестокой, чем несравненное божественное оружие, легко лишив его жизни.

Что госпожа Цзян сказала Демону Меча?!

Под этими шокированными и удивленными взглядами госпожа Цзян была очень спокойна. Она без всякого удивления смотрела на распадающееся тело Демона Меча на земле. Она опустила вуаль и медленно повернулась.

"Господа..." - сказала госпожа Цзян, - "Он потерял свою одержимость и больше не может вернуться в человеческую форму. Сегодня я вовлекла в это всех вас. Я чувствую себя виноватой."

Говоря, она поклонилась присутствующим культиваторам.

"Когда мой муж вернется, я подробно расскажу ему об ущербе на Восточном рынке и заглажу свою вину... А сейчас я удаляюсь."

Она сделала паузу, посмотрела на слуг в своем особняке и сказала:

"Все вы, возвращайтесь со мной".

"Пойдемте. Ничего не случится".

"Но госпожа..."

"Пойдемте."

Она ушла с мягкой и хрупкой фигурой, как будто скользила по воздуху. Под завороженными и удивленными взглядами толпы она постепенно исчезла.

В мокрых и разрушенных руинах Восточного рынка одни люди безучастно смотрели на спину госпожи Цзян, другие горько плакали над своими сожженными домами, третьи безучастно смотрели на пятна крови оставшиеся от Ли Цинцяня...

Юэ Чэньцин пробормотал:

"Как прекрасно ее лицо! Почему Ли Цинцянь стал таким, когда увидел ее? Почему его одержимость исчезла? Неужели госпожа Цзян намного красивее госпожи Хун Шао?"

Мо Си молчал. Он нахмурился и посмотрел на пятна крови на земле.

Он знал, что все не так просто. Причина, по которой госпожа Цзян смогла разогнать внутреннего демона Ли Цинцяня в одно мгновение, точно не в ее красоте. Должна быть какая-то другая причина.

Иначе он не стал бы повторять: "Ненависть - это неправильно".

Что же он ненавидел?

Юэ Чэньцин увидел, что его выражение лица было обеспокоенным, и попыталась его разгадать.

Князь Сихэ Мо Си покачал головой.

"У каждого есть свои секреты. Без крайней необходимости, не заглядывай в них."

"О... хорошо…"

"Ты можешь вернуться в резиденцию Юэ. Я доложу Его Высочеству".

Юэ Чэньцин согласился. Как раз когда он собирался уходить, он увидел что-то краем глаза. Он внезапно остановился на месте.

Он стоял перед маленьким домом в Восточном городе, от которого шел дым. Этот маленький дом был ветхим и обшарпанным. Было очевидно, что это не резиденция богатой семьи. Однако на его двери и окне был наклеен яркий золотой талисман. Это был Талисман клана Юэ.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что такой же талисман был не только в этом доме. На многих домах в окрестностях был наклеен такой же талисман. Возможно, именно благодаря защите талисмана эти дома были на грани обрушения из-за пожара, но устояли.

Однако, по крайней мере, они не были поглощены в одно мгновение. Находившиеся в них жители также были успешно спасены. Однако…

Юэ Чэньцин поднял два пальца и надавил на золотой талисман, который уже исчерпал свою духовную силу. Он слегка нахмурился.

Как странно. Талисман Непобедимой Ваджры был самым дорогим талисманом в семье. Все хотели купить его, когда появился насильник, но не все могли себе это позволить. Его дядя даже прогонял людей в центре города, которые умоляли продать талисман в долг.

Его четвертый дядя тоже был слишком ленив, чтобы заботиться об этом. Тогда эти талисманы... кто дал им эти талисманы? Подумав немного, Юэ Чэньцин вспомнил об одном человеке.

Болезненная и хрупкая белая фигурка сидела на деревянном кресле-каталке, колени его укрывало мягкое одеяло - Цзян Исюэ.

Именно так. Цзян Исюэ всегда был не прост. Он был настолько мягкосердечным, что даже не мог позаботиться о больном человеке. Талисманы этих бедняг, должно быть, были сделаны им.

От этой мысли Юэ Чэньцину стало немного не по себе. С одной стороны, он чувствовал, что манера четвертого дяди и отца поступать так, будто они не имеют к Цзян Исюэ никакого отношения, была немного жестокой. Однако, с другой стороны, он слышал, как люди в резиденции презрительно отзывались о Цзян Исюэ еще в юности.

Они говорили, что Цзян Юэ не обладает никакими выдающимися способностями и умеет лишь продавать секретные техники клана Юэ, чтобы завоевать сердца людей и прославить свое имя.

Однако, если бы Цзян Исюэ не дал этим простолюдинам талисманы Непобедимой Ваджры, кто бы знал, сколько невинных людей в Восточном городе погибло бы в сегодняшней катастрофе...

В этих двух противоречиях Юэ Чэньцин на мгновение перестал понимать, что чувствует. Однако шум вокруг него не прекращался, отчего его мысли стали еще более хаотичными.

Он смутно подумал, что между его четвертым дядей и Цзян Исюэ в этот раз, может быть, его четвертый дядя действительно был неправ...

Глава 41 - Сожительство

Хотя инцидент с Ли Цинцянем на данный момент был исчерпан, Мо Си знал, что это далеко не конец.

Не говоря уже о том, что люди гадали, что именно мадам Цзян сказала Ли Цинцяню.

Даже другие детали заставляли Мо Си чувствовать, что это только вершина айсберга.

Однако, как он и говорил, у каждого были свои секреты, и у него тоже. Поставив себя на место мадам Цзян, он не хотел искать неприятностей и расспрашивать о ее прошлом. Кроме того, ему еще нужно было уладить дело Гу Мана.

Ранее Цзюнь Шань сказал, что тот, кто первым поймает настоящего преступника, будет иметь право следить за Гу Маном. Однако наваждение Ли Цинцяня было развеяно загадочными словами мадам Цзян, и это не имело никакого отношения ни к Сихэ, ни к Ваншу. Цзюнь Шань был очень расстроен этим:

"Должен ли я отдать Гу Мана в поместье Цзян?"

Чрезвычайно богатое поместье Цзян послало кого-то ответить:

"Мы не можем позволить себе вырастить его, а у хозяина нет лишней еды, так что нет".

Поэтому Цзюнь Шань подумал, что раз госпожа Цзян была приглашена Мужун Чуи, то егр следует передать Мужун Чуи.

Мужун Чуи ответила только одним словом: "Нищий".

Цзюнь Шань был так зол, что упал на спину. Эти две семьи, одна из которых продавала лекарства, а другая занималась созданием оружия, были одними из самых богатых в Чжунхуа.

Теперь, когда обе стороны отказались принять Гу Мана, было очевидно, что они не хотели быть вовлеченными в борьбу между князьями Ваншу и Сихэ. В конце концов, они могут непроизвольно оскорбить их.

После тщательного обдумывания Цзюнь Шань, наконец, отдал приказ позволить Мо Си забрать человека и "алтарный зверь" переехал в новое жилище.

Поэтому Мо Си отправился в поместье Юэ, чтобы забрать человека.

Когда он пришел, то увидел Мужун Чуи, который стоял у перил водоема и смотрел на падающие цветы, заложив руки за спину. Его белые одежды были подобны лунному свету, изящные и элегантные, но бессердечные.

Увидев прибывшего, он взглянул на него и не проявил никаких эмоций. Он просто сказал:

"Он в спальне восточного крыла".

Мо Си кивнул и поблагодарил его. Когда он уже собирался направиться в восточное крыло, его остановил Мужун Чуи:

"Князь Сихэ, пожалуйста, подождите".

"В чем дело?"

Мужун Чуи задумался на некоторое время и спросил:

"Господин Сихэ когда-нибудь сомневался, действительно ли Гу Ман потерял память?"

"... Почему вы вдруг спросили об этом?"

Мужун Чуи ответил:

"Когда я проверял его прошлой ночью, я слышал, как он разговаривал во сне".

Это был не первый подобный случай. В то время в ледяной тюрьме Гу Ман также говорил, что хочет иметь дом. Тем не менее, сердце Мо Си учащенно забилось. Он заставил себя сохранять спокойствие.

"Действительно? Что он сказал?"

Мужун Чуи ответил: "Он назвал имя: Лу Чжаньсин. "

"..."

Мо Си сжал кулаки, его меридианы вздулись.

Лу Чжаньсин был старым другом Гу Мана. Он также был одной из непосредственных причин предательства Гу Мана. Хотя он знал, что Лу Чжаньсин любил только красивых женщин, из-за слишком близких отношений с Гу Маном у Мо Цюэ никогда не было хорошего впечатления об этом человеке.

Теперь, когда он услышала, как Гу Ман назвал его имя во сне, его сердце не могло не остановиться, а зрение немного поплыло.

Однако обычно он был очень сильным. Хотя его кровь была холодной, он все равно кивнул и холодно сказал,

"Это действительно подозрительно".

"Хотя это могут быть просто остатки его памяти, - сказала Мужун Чуи, - раз уж князь Сихэ хочет забрать его в свою резиденцию, вам все равно следует быть осторожнее. В конце концов, он был сообщником Страны Ляо. Если он действительно притворился глупым и задумал что-то другое… то с неприятностями, которые он причинил, будет гораздо сложнее справиться, чем с Ли Цинцянем. "

Мужун Чуи не нужно было этого говорить. На самом деле, Мо Си и сам был очень обеспокоен. Будь то ради Чжунхуа или по собственным эгоистичным причинам, он хотел выяснить все как можно скорее.

Мо Си в сопровождении Мужун Чуи отправился в комнату восточного крыла. Открыв дверь, они обнаружили, что в комнате никого нет. Только бамбуковый воин стоял у кровати в оцепенении.

Выражение лица Мо Си изменилось: "Где он?"

Бамбуковый воин поднял руку и указал под кровать.

Они подошли и посмотрели. Они увидели, что Гу Ман свернулся калачиком под кроватью и смотрит на них голубыми глазами.

Увидев, что они смотрят на него сверху вниз, он свирепо спросил:

"На что уставились?"

Мо Си: "..."

Мужун Чуи приказал бамбуковому воину: "Вытащи его".

Получив приказ, суставы воина хрустнули, и он с грохотом упал на кровать. Как мог Гу Ман просто сидеть и ждать смерти? Он отбросил руку бамбукового воина, которая собиралась схватить его, и быстро выскочил из-под кровати.

Поддерживая себя одной рукой, он собрался выбежать наружу. Но не успел он пробежать и двух шагов, как с грохотом врезался в твердую грудь.

Мо Си сказал с мрачным лицом: "Иди со мной".

Гу Ман изначально имел хорошее впечатление об этом человеке. Но в последнее время он его либо избивал, либо связывал. Когда он встречался с ним, он всегда был не в состоянии сопротивляться.

Даже знак заклятия на его шее был бесполезен. Поэтому он, естественно, не хотел, чтобы Мо Си контролировал его. Он посмотрел на Мо Си и поднял ногу, чтобы ударить его.

Мо Си даже не моргнул, схватив Гу Мана за лодыжку одной рукой. Темная аура на его лице стала еще темнее:

"Ты уже пинал меня так однажды. Ты хочешь сделать это снова?"

Гу Ман сказал: "Уйди с дороги".

Его вторая нога взлетела в воздух, намереваясь использовать силу, чтобы пнуть Мо Си на землю.

Но кто знал, что, хотя он и изменил свой следующий шаг, Мо Си все еще был знаком с его движениями. В тот момент, когда он подпрыгнул в воздух, Мо Си уже уклонился в сторону, а затем подставил локоть под колено Гу Мана, потратив на это большую часть своей силы.

Затем его движения стали необычайно быстрыми и безжалостными. В мгновение ока Гу Ман оказался у него на плече.

Гу Ман был скован и не мог освободиться. Но он не хотел смириться с этим и все еще кричал:

"Отпусти меня...".

Мысли Мо Си уже были в беспорядке. Что за Лу Чжаньсин? Что за настоящее безумие? Теперь, когда он увидел, что Гу Ман сопротивляется, он был в еще большей ярости. Но поскольку он не мог выплеснуть свой гнев в резиденции Юэ, он подавил его с мрачным лицом.

Но он все равно сказал Мужун Чуи,

"У вас есть пояс?"

"Я не могу связать его".

"Это не требуется".

"Тогда что вы хотите сделать?"

"Заткнуть ему рот".

Мужун Чуи: "..."

Естественно, Мужун Чуи не стала бы этого делать, да и Мо Си не мог отпустить. Таким образом, они могли только попросить Бамбуковых Воинов помочь. Бамбуковый воин в оцепенении поднял руку и встал перед Гу Маном. Он подождал, пока Гу Ман откроет рот, и обмотал рот Гу Мана тканью.

Этот способ связывания был чрезвычайно эротичным, но у Мужун Чуи не было опыта в постели, поэтому он не чувствовал ничего плохого в этом. Он даже спокойно сказал:

"Князь Сихэ, отправляйся с миром".

Поэтому, когда Мо Си выносил Гу Мана, он все еще не знал о шедевре бамбукового воина.

Только когда он бросил мужчину на свою повозку, он понял, что тот был связан таким образом. Он не мог не удивиться.

Подсознательно он сказал: "Ты...".

Гу Ман не мог ни говорить, ни полностью закрыть рот. Грубая ткань застряла у него между зубами, а руки были связаны за спиной. Его глаза были наполнены гневом, и казалось, что он вот-вот умрет от злости, но в этот момент он не мог ни выругаться, ни пошевелиться.

Он мог только лежать в карете в растрепанной одежде и смотреть на Мо Си, задыхаясь.

Глаза Мо Си внезапно потемнели.

Он не мог не думать о плохом, ведь его старший брат Гу всегда был очень сильным человеком. Он не мог легко расплакаться от грусти, но в постели это было совсем другое дело.

Тело Гу Мана всегда было чувствительным, и когда его сильно возбуждали, он инстинктивно плакал.

В прошлом он беспомощно говорил Мо Си:

"Не думай, что я плачу, потому что несчастен. На самом деле, я не могу себя контролировать..."

Он имел в виду: "Старший брат, я плачу не потому, что ты меня трахнул, а потому, что мое тело слабое".

В это время Мо Си сдержал смех и сказал: "Хорошо, я знаю".

На самом деле ему очень нравилось видеть, как Гу Ман плачет в постели, особенно когда он был таким упрямым и изо всех сил пытался сдержаться, но все равно захлебывался от рыданий. Кончики его глаз были длинными, губы мягкими, а слезы катились по горячим щекам и стекали на виски.

Каждый раз в этот момент он был уверен, что у свирепого и яростного зверя, его непобедимого старшего брата Гу Мана, тоже есть мягкое место, которое он не может тронуть и не может вынести.

Раньше Мо Си был так нежен и влюблен в своего старшего брата в постели.

Он был так увлечен, что даже спустя столько времени, когда он думал о Гу Мане, ему казалось, что он уже попробовал самый экстремальный секс в мире, и с тех пор он не мог смотреть ни на кого другого.

В это время Гу Ман был таким же, как во время их глубокой любви, крепко связанным тканью. Его рот был влажным, глаза слегка ошарашены, а голубые зрачки были влажными, как кучевые облака...

Надвигалась буря, и старые желания было трудно развеять.

Мо Си словно ошпарило паром, и он внезапно отвернул лицо.

Он испугался собственного ужасного желания, и ему стало стыдно - как он мог так увлечься предателем и забыть о нанесенной ему ране?!

То, что он делал сейчас, было не ради похоти, а ради того, чтобы покончить со старой ненавистью.

Как он мог испытывать желание к этому телу и мечтать погрузиться в него?

Но какая-то часть его тела не устояла и стала такой горячей, что почти обжигала. Столько лет, с тех пор как Гу Ман уехал, он не паниковал даже перед лицом красоты...

Он не мог не вспомнить, как прижимался кожей к коже, а волосами терся друг о друга.

В прошлом Гу Ман был под ним, его кусали за серьгу и сильно издевались, но он все еще не покорялся и говорил:

"Как твой старший брат Гу Ман мог так легко сдаться? Ты можешь проникать глубже".

Но в конце концов он всегда ломался, задыхаясь и просил: "Младший брат, ты заходишь слишком глубоко, ты слишком большой, я больше не могу".

Дело не в том, что он не мог больше терпеть.

Дело было в том, что они оба измучили друг друга до такой степени, что не могли больше терпеть, сжигаемые огнем и терзаемые любовью.

Даже сейчас было трудно избавиться от затянувшегося очарования.

Мо Си тихо выругался и просто взял мягкую подушку в карете и бросил ее на лицо Гу Мана, чтобы закрыть его. Он повернул голову, чтобы посмотреть в окно.

Всю дорогу они молчали.

Когда они вернулись в свою резиденцию, карета остановилась. Кучер снаружи сказал:

"Мой господин, мы прибыли".

Мо Си изначально хотел утащить Гу Мана вниз, но он поднял мягкую подушку, посмотрел на Гу Мана и быстро бросил подушку обратно.

Он не хотел, чтобы кто-то еще видел Гу Мана в таком состоянии, даже кучер. Поэтому он запечатал бессознательную точку Гу Мана, ослабил веревки и с мрачным лицом потащил его вниз по карете.

Но неожиданно сзади раздался холодный голос:

"О, князь Сихэ, вы так быстро его вернули?"

Мо Си подсознательно притянул Гу Мана в свои объятия, но потом почувствовал, что что-то не так, и оттолкнул его.

Мужун Лянь держал в руке трубку с опиумом и смотрел в их сторону нежными глазами.

"..."

Мо Си подавил злой огонь в своем сердце, вздохнул и холодно сказал,

"Что ты делаешь перед моим домом?"

"Я просто прохожу мимо".

"Тогда ты можешь продолжать проходить мимо. Я не буду сопровождать тебя".

"Ты!"

Мужун Лянь сузил глаза и стиснул зубы: "Ты, по фамилии Мо, давай подождем и посмотрим! Если ты хочешь приютить это злое существо, ты пожалеешь об этом!"

Трудно сказать, пожалеет он об этом или нет, но неприятность была реальной.

Мо Си думал о том, как поступить с Гу Маном с тех пор, как он покинул дворец. Нельзя было позволить ему жить комфортной жизнью, но и нельзя было бросить его на службу другим, как Мужун Лянь. Поэтому, пока он не вернулся в свою резиденцию, Мо Си так и не придумал подходящего решения.

В комнате для письма Мо Си закрыл глаза, чтобы отдохнуть. По случайности, один из его подчиненных зашел поменять свечи, поэтому он позвал его.

"Ли Вэй, не уходи пока. Я хочу тебя кое о чем попросить".

Хотя Ли Вэй был разговорчивым и суетливым, он обладал железной преданностью. Он был необычайно смел и всегда предлагал новые идеи. Он также был очень щепетилен в своей работе.

А иногда, как, например, сейчас, он был неумелым военным советником Мо Си.

"Господин."

Неумелый военный советник вернул абажур на место и отдал честь:

"Господин, пожалуйста, спрашивайте. Я весь внимание".

Мо Си пробормотал:

"Как ты думаешь... если человек притворяется, в какой ситуации его скорее всего разоблачат?"

Ли Вэй: "..."

Почему бы тебе просто не сказать, что ты все еще не хочешь сдаваться и хочешь проверить, не притворяется ли Гу Ман?

Разве этот вопрос не достаточно очевиден?

Но все знали, что Мо Си был гордым и высокомерным. Если бы его внутренние мысли были раскрыты, молодой генерал был бы так зол, что не разговаривал бы несколько дней.

Ли Вэй мог только притвориться, что ничего не понимает, и сказал:

"Если он притворяется, то должен быть все время начеку".

"Да."

"Такой человек не может быть проверен намеренно. Он как чрезвычайно осторожный зверь. Он принюхивается по одному шагу за раз. Для него почти невозможно попасть в ловушку".

Мо Си кивнул: "Продолжай".

Ли Вэй предложил:

"Поскольку он всегда начеку, почему бы вам не позволить природе идти своим чередом и не испытывать его постоянно?"

"...Что ты имеешь в виду?"

"Пусть он делает больше вещей".

Ленивый маленький абак Ли Вэя громко трещал в его голове:

"Стирать одежду, готовить, вытирай пол, рубить дрова, спать, есть, купаться, заниматься боевыми искусствами - словом, дай ему занятие. Чем больше дел он будет делать, тем больше подробностей он раскроет своему господину. Если он притворяется, его будет легче разоблачить. Это как поставить ловушку. Зверь может вовремя ее избежать, но ловушки есть везде. Он неизбежно попадет в них, если будет неосторожен. "

Мо Си молча смотрел на него.

После нескольких мгновений мертвой тишины Ли Вэй начал чувствовать себя немного виноватым. Может ли быть так, что князь Сихэ узнал, что он слишком ленив, чтобы работать, и хотел вырастить способного помощника?

Но в этот момент Мо Си отвернул лицо и встал спиной к нему у окна,

"Хорошо, на этом все. Но я раздражаюсь, просто глядя на этого человека. Иди и устрой его".

Если бы это был кто-то глупый, он бы точно согласился и сказал:

"Хорошо, лорд Сихэ, я сейчас же все устрою".

Но неумелый военный советник Ли Вэй был явно не глуп.

Он до конца притворился невежественным и сказал в пустоту:

"А? О ком говорит господин Сихэ? Кого вы собираетесь устроить? "

Мо Си пришел в себя и сухо кашлянул, после чего сказал:

"О, я забыл тебе сказать".

Ли Вэй смиренно попросил совета.

Мо Си сказал:

"Это Гу Ман. Я уже привел его обратно и ударил по его бессознательной точке. Он все еще ... спит в моей комнате. Я не забочусь о нем. Найди ему место для ночлега и найди себе занятие."

Ли Вэй сначала был шокирован. Он подумал: "Неужели в спальне его господина спит другой человек? Разве он не страдает мизофобией?»

Но, подумав немного, он быстро все понял.

Его господин когда-то воевал с Гу Маном. В то время они оба не были известными людьми. Предположительно, они жили не очень хорошо и, скорее всего, ютились в одной палатке. Так что теперь Гу Ману не кажется неуместным снова спать в постели его господина.

Поняв это, Ли Вэй вздохнул с облегчением. Он тайком закатил глаза и критически заметил:

"Все знают, что вы с господином Ваньшу поссорились и вернули зверя в гнездо. Почему вы все еще притворяетесь таким безразличным?"

Но он притворился испуганным: "Ах, это, это тот Гу, Гу, Гу..."

Мо Си нетерпеливо сказал: "Да, Гу Ман. Когда ты начал заикаться?"

"Да, да, да! Гу Ман!»

Ли Вэй был просто реинкарнацией мастера драмы.

"Небеса, это действительно он! Кто в Чжунхуа не знает, что он умеет драться? Я боюсь, что он убьет меня!"

"..."

Мо Си сказал:

"Я уже наложил на него Воющее Проклятие. Если у него будут колебания духовной силы, я сразу же узнаю. Ты можешь не волноваться. Иди."

Ли Вэй несколько раз подтвердил и обильно поблагодарил его, пока брови Мо Си не загорелись, а пальцы не сжались в кулаки. Только тогда он покорно сказал:

"Да, тогда я буду действовать смело".

Мо Си уже потерял всякое терпение. Он махнул рукой, прогоняя его:

"Убирайся".

Ли Вэй тут же ускользнул и начал обустраивать жизнь Гу Мана в резиденции Сихэ.

Глава 42 - Преследуй меня, если поймаешь...

Ли Вэй определил Гу Ману условия на несколько дней - никаких условий.

Мо Си был очень недоволен этим и сказал с мрачным лицом:

"Зачем я привел его в резиденцию? Я не собирался его приводить в резиденцию Сихэ, чтобы он отдыхал. Дай ему сегодня какое-нибудь занятие."

Ли Вэй поспешно ответил: "Не сегодня".

"Почему? Ты принял от него взятку?"

"Как я мог?"

Ли Вэй сказал: "Кроме того, Гу Ман не знает, что такое взятка".

Видя, что отстраненное и красивое лицо лорда Сихэ застыло, как глыба льда, замороженная на всю зиму, Ли Вэй беспомощно объяснил:

"Мой господин, хотя Гу Ман и выучил некоторые правила в доме Ломэй, в душе он все еще зверь. Он был в невыгодном положении, когда вы сражались с ним раньше, и уже тогда опасался вас. Теперь, когда он переехал в новую резиденцию, вполне естественно, что он чувствует себя неспокойно."

"Ты говоришь о человеке или о кошке?"

Мо Си был явно рассержен, но Ли Вэй воспользовался возможностью польстить ему. Он хлопнул в ладоши и сказал:

"Ах, Господь мудр, вы правы! Теперь вы должны обращаться с ним как с кошкой."

"..."

Неужели кто-то умел льстить лучше, чем Ли Вэй?

Но у Мо Си не было причин продолжать ругать его. Мо Си мог только смотреть на него и позволять ему говорить.

Ли Вэй сказал:

"Господин, подумайте об этом. Кошки боятся незнакомцев, когда их приводят в дом. Только повзрослев, они будут охотно выходить на прогулку и ловить мышей. То же самое и с Гу Маном. Видите ли, он здесь недавно и не знает ни одного человека. Он уже давно прячется

где-то. Вчера я потратил два часа на его поиски. Угадайте, где он спрятался?"

Мо Си холодно ответил:

"Мне не интересно знать, где он спрятался".

"О, короче говоря, я наконец-то нашел его. Но прежде чем я успел что-то сказать, он выскользнул и убежал".

Мо Си помолчал некоторое время и спросил с прямым лицом:

"Где он спрятался?"

Стоявшие вокруг слуги не могли больше слушать. Они начали восхищаться Ли Вэем от всего сердца. Неожиданно уголки его глаз слегка дернулись, а затем он спокойно сказал:

"В емкости для риса в зернохранилище".

После небольшой паузы он добавил:

"После того, как он спрятался внутри, он даже накрыл себя деревянной крышкой".

Мо Си приложил руку ко лбу, словно его голова разрывалась от боли.

Ли Вэй сказал:

"Итак, мой господин, даже если я захочу поговорить с ним и что-то ему поручить, я не смогу его найти. Даже если мы его найдем, он убежит, как только увидит меня."

Мо Си: "..."

Слуга был прав, но почему он чувствовал себя таким недовольным?

"Этот подчиненный считает, что мы должны оставить его в покое на ближайшие несколько дней и не пугать его. Когда он появится во дворе, чтобы погреться на солнышке, я пойду и поработаю возле него".

Мо Си подумал и согласился. Это был единственный выход.

Тогда он недовольно сказал: "Поручи ему самую тяжелую работу".

"Конечно, конечно".

Мо Си чувствовал, что Ли Вэй был немного подхалимом, но в его словах часто был смысл. Сейчас звериная натура Гу Мана была слишком очевидна. Его поведение было похоже на животное, которое только что привели в резиденцию Сихэ.

В эти дни он специально обращал внимание на Гу Мана. Как и говорил Ли Вэй, Гу Ман находил темный и укромный уголок, где прятался днем. Он показывал пару темных и блестящих глаз и бдительно смотрел на всех, кто проходил мимо.

Мо Си обнаружил, что Гу Ману больше всего нравились два укромных места. Одним из них был рисовый бак в зернохранилище. Однажды он не удержался и с мрачным лицом отодвинул угол деревянной крышки рисового бака.

И тут он увидел, что изнутри на него смотрят два тусклых огонька. Мо Си и два тусклых огонька некоторое время смотрели друг на друга, потеряв дар речи и смутившись, после чего он вернул деревянную крышку.

Но Гу Ман, очевидно, решил, что "рисовый резервуар" больше не является полноценным убежищем. Не успел Мо Си сделать и двух шагов, как снова услышал звук отодвигаемой крышки.

Обернувшись, он увидел, как Гу Ман бесшумно вылез из "рисового бака". Но прежде чем приземлиться, Гу Ман прислонился к краю бака и повернул голову, чтобы встретиться взглядом с Мо Си.

Гу Ман: "..."

Мо Си: "..."

После минутного молчания Гу Ман внезапно и быстро заполз обратно в резервуар и откинул деревянную крышку. Из любопытства Мо Си намеренно вернулся обратно, чтобы попробовать. На этот раз крышка, казалось, застряла и не могла открыться.

Казалось, что Гу Ман прятался внутри и держал деревянную крышку, тайно соревнуясь с ним снаружи.

Мо Си был зол и весел одновременно. Он дважды постучал по крышке и спросил:

"Что случилось? Ты больше не хочешь быть алтарным зверем и хочешь быть хищником из бака для риса?"

Гу Ман издал какой-то звук изнутри, делая вид, что его там нет. Но он ничуть не ослабил хватку на крышке.

Снаружи Мо Си произнес еще несколько слов, но ответа не последовало. Постепенно он начал выходить из себя. В конце концов, он взмахнул рукавами, и ему стало лень говорить глупости с Гу Маном. Он сказал:

"Ты сумасшедший".

Затем он повернулся и ушел.

Когда на следующий день он пришел в зернохранилище, Гу Ман уже оставил рисовый бак в качестве своего укрытия.

Другим "гнездом", которое нравилось Гу Ману, был винный погреб. После рисовой цистерны это было его любимое место, где он прятался днем. Но в этот раз у Мо Си не было настроения видеть его снова.

В любом случае, в винном погребе было так темно, что он мог видеть только пару светящихся голубых глаз. Это было совсем неинтересно.

Но однажды ночью, когда он читал при свете лампы, он услышал шорох снаружи. Кончиками пальцев он открыл небольшую щель в деревянном окне и выглянул наружу. Он увидел Гу Мана, который прогуливался под лунным светом.

Его лицо было спокойным, но глаза были настороженными. Его голубые глаза двигались, осматривая незнакомое место то слева, то справа.

Так продолжалось несколько следующих ночей. Иногда Гу Ман садился на каменную скамью и в оцепенении смотрел на луну. Выражение его лица было очень спокойным, а глаза всегда туманными.

Иногда он в оцепенении смотрел на рыб в озере. Время от времени он протягивал руку и быстро возился с ними. По поверхности озера пробегала рябь, и холодный свет освещал его спину.

Но чаще всего - и это заставило Мо Си потерять дар речи - Гу Ман выходил на поиски пищи.

Мо Си не знал, насколько велик аппетит Гу Мана, но, судя по тому, что он видел своими глазами, он был несколько чрезмерен. Например, сегодня Гу Ман пробрался на кухню полчаса назад. Через полчаса он, наконец, с трудом выбрался наружу. Под ярким лунным светом фигура этого "вора" казалась особенно большой.

Разумеется он в одночасье стал очень «крупным», потому что на плечах у него висела бамбуковая корзина, полная баоцзы. На шее у него висело несколько ниток колбасы, а во рту лежал блинчик с луком и мясом - Мо Си не сомневался, что он выбрал самый большой блинчик в корзине. В руках он держал охапку вареных кукурузных початков, а на руках у него даже было несколько кукурузных початков.

Мо Си посмотрел через щель в окне комнаты и пробормотал:

"…да это же медведь".

Алтарный медведь огляделся и убедился, что вокруг никого нет. Он изо всех сил старался двигаться к подвалу так быстро, как только мог. Но он двигался слишком быстро, и несколько кукурузных початков выкатились из его рук.

Гу Ман был ошеломлен. Он остановился и некоторое время стоял на месте. Затем он опустился на корточки, чтобы поднять кукурузные початки. Он поднял початки на земле, но когда поднял руку, кукурузные початки которые он держал локтем снова выпали.

Гу Ман снова был ошеломлен. Он немного подумал и положил кукурузные початки, которые только что подобрал, обратно под руку. Затем он спокойно подобрал кукурузные початки на земле.

Он поднял кукурузные початки на земле, затем кукурузные початки из его руки снова выпали... Он снова поднял их, снова поднял, снова уронил, снова поднял, снова уронил...

Если Гу Ман притворялся, то Мо Си чувствовал, что ему не нужно много работать, чтобы стать генералом. Он может пойти в Грушевый сад и петь оперу.

С другой стороны, Гу Ман стоял во дворе. Он был совершенно ошеломлен и некоторое время не знал, что делать. Затем он снова протянул дрожащую руку и осторожно попытался поднять лежащие на земле кукурузные початки.

Хорошо! Он поднял их!

Кукурузные початки под его рукой снова выпали.

Гу Ман не понимал, что происходит. Он почесал голову в замешательстве.

Неважно, почесал ли он голову, но еще несколько кукурузных початков выкатились из его рук.

Мо Си: "..."

Возможно, это было потому, что он действительно не мог вынести такой глупой сцены, или, возможно, он чувствовал, что Гу Ман действовал слишком идеально, или, возможно, это было потому, что он слабо чувствовал, что Гу Ман действительно может быть идиотом и вовсе не лгал.

В любом случае, в груди Мо Си поднялся злой огонь, заставивший его открыть окно и выругаться:

"Ты идиот? Ты что, свинья? Неужели ты не можешь положить несколько кукурузных початков в корзину позади себя?"

Слуги, крепко спавшие в окрестных покоях, были разбужены. Они открыли окна с сонными глазами. Некоторые из них даже закричали:

"Что происходит? Что происходит?"

"Там чудовище? Там чудовище?"

В конце концов, они увидели эту сцену.

В одно мгновение воцарилась полная тишина.

Гнев Мо Си был безграничен:

"Ты даже не знаешь, как собирать кукурузные початки. Я раздражаюсь, просто глядя на тебя!"

"..."

Гу Ман даже уронил мясной блин, который держал во рту. Он повернулся и широко раскрытыми глазами уставился на Мо Си. Он увидел, что выражение лица Мо Си было недобрым и свирепым. Он действительно...

С холодным лицом он поднял кукурузный початок и прямо бросил его в Мо Си, который ругался с открытым окном!

Мо Си сердито сказал: "Ты смеешь бить меня?!"

Гу Ман промахнулся, развернулся и побежал с грузом на спине. В конце концов, из-за того, что он бежал слишком быстро, он чуть не споткнулся и не упал. Но в этот момент он внезапно показал свою основу кунг-фу.

Прежде чем его лицо ударилось о землю, он подтянулся на одной руке и быстро нырнул в погреб. Вся серия движений протекала плавно, как текущая вода. Это было чрезвычайно аккуратно.

Под лунным светом земля была усыпана золотыми кукурузными початками.

Все слуги, "..."

Мо Си, "..."

Реакция Ли Вэя была самой быстрой. Он тут же захлопнул окно и молниеносно выключил свет в своей комнате, притворившись, что ничего не видел.

Остальным не так повезло. Все они получили строгий выговор от генерала Мо.

"Что вы смотрите! Почему вы не спите?!"

Гнев от того, что его прилюдно били кукурузными початками, так просто не рассеялся. Мо Си был зол всю ночь. На следующий день он бросал огненные шары и сжег десять корзин кукурузных початков, прежде чем смог подавить свой гнев.

Но он все еще был немного недоволен. Когда он стоял у пруда, чтобы покормить рыбу, он стиснул зубы и сказал Ли Вэю:

"Как он посмел ударить меня?"

Ли Вэй вздохнул и посетовал в своем сердце. Их господин Сихэ был хорош во всем, но он был слишком неловким и имел плохой характер.

Поэтому он почистил для Мо Си немного фруктов и ворчал:

"О, мой господин, не сердитесь. Если вы заболеете от гнева, никто о вас не позаботится. Это всего лишь кукурузный початок. Кроме того, в мире существует круговорот кармы. Сегодня он бьет вас,

завтра вы ударите его. Просто потерпите немного. Ну же, мой господин, съешьте несколько груш."

Мо Си задумался на некоторое время. Похоже, другого выхода не было. Он мог только взять груши с ледяным лицом и молчать.

Подобно воспитанию животных, со временем бдительность Гу Мана по отношению к людям в резиденции Сихэ постепенно ослабевала. Изредка он выходил днем и искал уголок, чтобы в тишине внимательно наблюдать за растениями и деревьями. Когда во дворе никого не было, он садился у пруда и некоторое время тихо грелся на солнце.

Одним прекрасным днем Мо Си медитировал под деревом. Однако на дереве, скорее всего, сидела белка, запасающая еду на зиму. Шелестели не только листья, но и время от времени падали косточки от фруктов.

Сначала Мо Си не обратил на это внимания. Он был просто раздражен. Однако внезапно, со звуком "дуц", фруктовая косточка ударила Мо Си по голове.

Он никогда не видел такого дерзкого негодяя! Мо Си внезапно открыл глаза и в гневе поднял голову.

Высоко на стволе, среди трепещущих листьев, сидел Гу Ман, обняв ствол. Он был занят тем, что запихивал ягоды в карман и засовывал одну в рот.

Он был немного неуклюж и хватал по горсти. Иногда ягоды проскальзывали сквозь щели между пальцами и падали на землю, как маленькие коралловые бусинки. Возможно, именно так и попала ягода в голову Мо Си.

Мо Си потерял дар речи и разозлился одновременно. Он был безмолвен и зол, поэтому он просто поднял свою длинную ногу и пнул ствол.

С грохотом упало множество ягод. Мо Си стоял под дождем ягод и сердито кричал:

"Гу Ман!"

Гу Ман, который с удовольствием собирал ягоды, понял, что под деревом кто-то есть. Он сразу же опустил голову, и его глаза встретились с глазами Мо Си.

Они долго смотрели друг на друга. Гу Ман молчал. Вдруг его щеки зашевелились. На щеках появился небольшой бугорок - казалось, что во рту у него не одна ягода.

Мо Си холодно сказал: "Спускайся!"

Гу Ман снова пошевелил щеками и вдруг повесил на шею маленький матерчатый мешочек, в котором хранил ягоды. Затем, используя и руки, и ноги, он забрался повыше в густые ветви и тщательно спрятался.

Мо Си был так зол, что чуть не упал в обморок:

"Хорошо. Ты очень хорош. А ты не боишься разбиться насмерть?"

В ответ Гу Ман уронил еще несколько ягод со звуком "дуц".

Мо Си: "..."

Он стиснул зубы и долго терпел, пока не наступили холода. Однажды утром Мо Си встал с постели и увидел, что Ли Вэй уже ждет его снаружи. Увидев, что Мо Си открыл дверь, он поклонился ему и сказал:

"Господин".

Мо Си взглянул на него. Сегодня у Чжунхуа был выходной. Ли Вэй не стал бы ждать его снаружи без причины, поэтому он спокойно спросил:

"Что-то не так Военном министерстве?"

Ли Вэй льстиво улыбнулся:

"Нет, есть еще одна хорошая новость, о которой я хочу вам сообщить".

Глава 43 - Ты пользуешься мной

Когда Мо Си прибыл в главный зал, Гу Ман уже был там.

"Я говорил с ним сегодня утром. Хотя он был равнодушен, но, по крайней мере, не сбежал", — с гордостью сказал Ли Вэй.

"Похоже, он уже привык к этому. С завтрашнего дня я организую для него какое-нибудь занятие".

Высокая и холодная фигура Мо Си некоторое время молча стояла у входа в зал. На его лице не было радости. Через некоторое время он холодно спросил:

"Почему этот человек сидит на моем месте?"

Стол из желтого палисандра в главном зале был местом, где Мо Си обычно трапезничал. Хотя там было два места, второе место всегда пустовало. Никто никогда не садился на него. Ранее плохо соображающий слуга хотел убрать пустое место, но князь Сихэ был крайне недоволен.

У слуг было два предположения на этот счет. Во-первых, это место было зарезервировано для принцессы Мэн Цзэ. Во-вторых, князь Сихэ был просто помешан на симметрии. Конечно, даже Ли Вэй не знал правильного ответа.

Что касается другого места, то его всегда занимал Мо Си.

Но в данный момент Гу Ман с чистой совестью сидел на месте Мо Си. Он даже повернул голову и равнодушно посмотрел в сторону хозяина дома, словно кот, которому на все плевать.

Выражение лица Мо Си было ледяным, и он сказал:

"Вставай".

Ли Вэй тихонько кашлянул и поспешно сказал Гу Ману:

"Быстро вставай, князь Сихэ сердится".

"..."

Гу Ман слегка нахмурился. Он не совсем понимал, что значит "князь". В борделе Ломэй были только слуги и управляющие. Он некоторое время смотрел на Мо Си и подумал, что Мо Си зовут "князь". Поэтому он спросил:

"Вас зовут князь Сихэ?"

Глядя на его неспешную небрежность, брови Мо Си взлетели еще больше. Он не ответил и подошел к нему. Он холодно посмотрел на Гу Мана и сказал:

"Я же сказал тебе встать".

Гу Ман не двигался, поэтому Мо Си просто протянул руку, чтобы схватить его. Но не успела его рука коснуться лацкана Гу Мана, как тот, словно тень, спрыгнул со стула и встал сбоку.

Хотя Мо Си и ненавидел Гу Мана, он не стал бы задирать его слишком сильно. Это было потому, что этот человек изначально был очень холодным и прямолинейным.

Если его не доводить до крайности, он не стал бы делать ничего ужасного. Более того, он не хотел поступать как Мужун Лянь, который мог довести кого угодно до смерти.

Однако, проснувшись сегодня, он все еще пребывал в плохом настроении, поэтому его отношение к Гу Ману было хуже, чем обычно. Увидев это, Ли Вэй испугался, что они вдвоем создадут еще больше проблем, поэтому он поспешил отчитать Гу Мана:

"Посмотри на себя! В таком большом особняке, где бы ты ни сидел, тебе вздумалось сесть на место князя Сихэ. Кем ты себя возомнил? В будущем учись у меня правилам! Глупец! "

Мо Си нахмурился в раздражении: "Уведи его".

"Да."

Однако Гу Ман настаивал: "Я хочу сидеть здесь".

Когда он заговорил, он выдвинул стул напротив Мо Си, намереваясь сесть на него.

Глаза Мо Си слегка дрогнули, как будто его коснулось что-то в глубине души. Он вдруг сердито сказал:

"Это... это не то, на чем можно сидеть. ... Почему ты хочешь оставаться здесь? "

Гу Ман указал на стол: "Еда."

"Я видел это. Еда будет появляться здесь каждый день".

Гу Ман сказал: "Кто-то принесет ее тебе. Это вкусно".

Он спокойно встретил холодный взгляд Мо Си: "Я буду ждать еду".

Мо Си сказал с мрачным лицом: "Ты будешь ждать здесь еду?"

Гу Ман кивнул.

Мо Си некоторое время молча смотрел на него, а затем внезапно усмехнулся.

"Гу Ман, кем ты себя возомнил?"

С этими словами он повернулся и сел. Поправляя спрятанный в рукаве чехол с оружием, он сказал, не поднимая глаз:

"Ли Вэй, скажи ему, чтобы проваливал".

"Да, господин".

Ли Вэй сделал паузу, затем нерешительно спросил: "А как насчет еды?"

"Разве в его подвале нет кучи кукурузных початков? Скажи ему, чтобы он провалил и жрал их."

На этот раз, прежде чем Ли Вэй успел заговорить, Гу Ман сказал: "Нет".

Мо Си: "Хм?"

Гу Ман сказал: "Я закончил".

Мо Си поднял голову. "Ты даже стащил две корзины булочек, четыре или пять сосисок и семь блинов".

"Бесполезно."

"Я не знаю людей на кухне. Там слишком много людей, поэтому я не могу войти".

Гу Ман сказал медленно, его глаза были ясными и холодными.

"Я могу прийти только сюда".

"... Почему ты можешь прийти сюда?"

"Потому что я знаю тебя. Ты дал мне воды. Ты даже научил меня жить жизнью, которая хуже смерти. Ты даже шлюху..."

"Бах!"

Кубок с вином вылетел и ударился о стену, прервав "выбрал шлюху вроде меня" Гу Мана.

Глаза Мо Си вспыхнули. Он стиснул зубы и сказал: "Заткнись".

Гу Ман ничего не сказал.

Ли Вэй стоял в стороне и смотрел то на одного человека, то на другого. Впервые он не знал, как сгладить ситуацию.

Мо Си скрестил руки и сидел за столом с холодным лицом. Он смотрел на Гу Мана с неуверенным выражением лица. Через некоторое время он вдруг поднял подбородок и медленно спросил:

"Ты помнишь что-нибудь еще?"

Гу Ман наклонил голову и задумался на некоторое время, затем покачал головой.

Мо Си опустил ресницы и вдруг усмехнулся. Он поднял голову и равнодушно сказал:

"Тогда проваливай".

Гу Ман не растерялся. Он спокойно смотрел на лицо Мо Си. Он не выглядел так, будто умолял или просил указаний. В его тоне не было никаких эмоций. Он просто сказал Мо Си то, что знал.

Он так и стоял перед Мо Си, его взгляд был прямым и почти грубым. Он упрямо сказал:

"Я голодный".

Они смотрели друг на друга некоторое время, как будто тайно соревнуясь друг с другом. В конце концов, Мо Си заговорила первым:

"... Хорошо. Но ты уже два года живешь в борделе Ломэй. Ты должен знать, что бесплатной еды не бывает. Если ты хочешь есть, ты должен что-то делать."

Он слегка наклонился вперед, его острый взгляд, как нож, резал бледное лицо Гу Мана. Внезапно в его глазах сверкнул острый клинок, словно готовящийся вонзиться в толстую кожу Гу Мана, чтобы добраться до самой его глубины, куда никто не мог добраться.

Мо Си говорил медленно и тихо:

"Старший брат Гу, я дам тебе шанс убедить меня. Скажи мне, что ты можешь сделать для меня?"

Его черные глаза уставились в голубые глаза. В черных глазах блестела подавляемая ненависть:

"Что ты хочешь сделать для меня? Что ты можешь для меня сделать? Если ты правильно ответишь, я соглашусь на твою просьбу. Скажи это сам."

Гу Ман смотрел на него, не говоря ни слова. Через некоторое время он вдруг протянул руку.

Глаза Мо Си слегка дрогнули: "Что ты имеешь в виду?"

"Я позволю тебе побить меня. Я все равно не умру", — сказал Гу Ман без выражения, — "но ты не можешь просто бить меня и не кормить".

"..."

Мо Си ответил: "Это тоже правило Ломэй?"

"Да."

Мо Си выпрямился и отвернул лицо. Затем он сказал: "Запомни. Это резиденция Сихэ, а не резиденция Ваньшу, и уж точно не Ломэй. Я не заинтересован в том, чтобы унижать тебя. "

"Тогда что тебя интересует во мне?"

На красивом лице Мо Си появилась странная рябь, как будто он вспоминал что-то из прошлого, о чем ему было трудно говорить. Однако он быстро взял себя в руки и с холодным и высокомерным выражением лица сказал:

"Откуда мне знать? Можешь сам себя порекомендовать. "

Гу Ман был озадачен: "Мао Суй*…"

[*Мао Суй (285 г. до н.э. - 228 до н.э., олицетворяет тип людей, которые способны сами вызываться на трудные дела и сами себя рекомендовать]

Лицо Мо Си потемнело: "Ты сам это сказал".

Гу Ман подумал некоторое время и продолжил показывать свою "пользу":

"Тогда может тебе, нравится ругать людей?"

... Почему было либо бить, либо ругать?

Мо Си внезапно почувствовал себя немного рассерженным тем, что на него смотрят таким образом. Он сердито обернулся:

"Разве я похож на такого человека?".

Ли Вэй: "..."

Гу Ман задумался на некоторое время. На этот раз он думал очень долго. Затем он, казалось, растерялся:

"Я не знаю. Я не знаю, что еще я могу сделать. "

Он посмотрел на Мо Си своими честными и немного раздражающими голубыми глазами. Его красивое лицо, которое всегда было спокойным, сейчас немного нервничало.

"Но я не хочу возвращаться в Ломэй".

"Я не хочу возвращаться".

Видя его таким, Мо Си был в ярости, но он не знал, как его отругать. Как раз когда он подавлял свой гнев, он вдруг услышал, как Гу Ман порекомендовал себя:

"Я также могу спать и есть. Тебе интересно?"

Видя, что Мо Си не ответил, Гу Ман продолжил: "Я также могу...".

Он опять изо всех сил пытался придумать, что он может сделать. Его лицо покраснело, но он не знал, что еще он может сделать.

Раньше он был таким доблестным, таким умным. Он был самым выдающимся молодым генералом в Чжунхуа. Он был словно пылающий огонь, в нем постоянно бурлили вдохновение, сила, надежда и любовь. В глазах Мо Си бывший Гу Ман был практически всемогущ.

Но его душа была разрушена, разум поврежден, а огонь погас.

Он был просто куском выжженной земли, оставшейся после того, как Гу Ман превратился в пепел.

"Я больше ничего не могу сделать", — медленно произнес он. Он посмотрел на Мо Си, как будто смирился со своей участью:

"У меня есть только это".

Гу Ман был похож на бедного ребенка, который жаждет купить паровую булочку, но может найти только монету из пестрой ракушки. Он не знал, будет ли она полезна, но все же прикусил губу и протянул монету дрожащими руками.

"Ты будешь использовать меня?"

Он немного подумал и решил, что лучше будет добавить "имя" Мо Си, поэтому он искренне добавил.

"Мой князь?"

Мо Си все еще возился с чехлом со скрытым оружием на манжете. Услышав это, он чуть не порезал палец.

"..."

Он долго не мог говорить. Он чувствовал, что где-то в глубине его сердца что-то заныло и зачесалось. Что-то было не так. Он смутно понимал, что это за чувство. Оно было опасным, поэтому он сразу же отвернулся от лица Гу Мана и угрюмо сказал:

"Не называй меня так. Раньше ты меня знал. Меня зовут Мо Си."

Подумав немного, он нетерпеливо сказал: "Зови меня просто князь Сихэ".

Мо Си застегнул чехол со скрытым оружием. Через некоторое время он снова посмотрел на лицо Гу Мана и прямо сказал:

"Слушай внимательно. Резиденция Сихэ отличается от Ломэй. Здесь тебя никто не будет бить или ругать, но ты преступник. Все зависит не от тебя. Если ты хочешь есть, ты должен что-то сделать."

"Но я не знаю..."

"Раньше ты знал".

Мо Си сказал: "Если ты не помнишь, Ли Вэй научит тебя снова. Ты просто должен делать то, что он говорит. Как только закончишь, можешь прийти и поесть".

"Я получу еду после того, как закончу?"

"Да, но ты не должен лениться. Понимаешь?"

Гу Ман кивнул.

"Тогда можешь идти".

Мо Си посмотрела на слив воды на столе. "После того, как он закончит сегодняшнюю работу, он может прийти и поужинать здесь".

Ли Вэй поспешно спросил:

"Милорд, не хотите ли вы добавить еще один стул?"

"Что?"

Мо Си посмотрел на него безучастным взглядом.

"Разве здесь нет готового пустого стула?"

"…"

Но этот стул всегда был бесхозным. Разве вы не оставили его для принцессы Мэн Цзэ, как гласили слухи?

Хотя Ли Вэй был озадачен, он все же согласился. Он приготовился уйти вместе с Гу Маном, но не успели они дойти до двери, как Мо Си снова позвал его.

"Подожди, иди сюда".

"Мой господин, у вас есть еще какие-нибудь распоряжения?"

Мо Си задумчиво посмотрел на Гу Мана, затем сказал Ли Вэю:

"Иди на кухню и скажи главному повару, что у меня есть просьба по поводу сегодняшнего ужина".

Когда он говорил, он понизил голос и сказал Ли Вэю несколько слов, а затем сказал:

"Это все. Делай, как я сказал. Иди".

Первое задание, которое Ли Вэй поручил Гу Ману, было очень простым, но и очень утомительным - нарубить дров.

"Хотя князь Сихэ - бессмертный, многие слуги в резиденции - обычные люди. Они не могут просто поднять руку и вызвать огненный шар, поэтому в нашей резиденции до сих пор не хватает дров на зиму".

Ли Вэй указал на гору дров перед собой.

"Руби их все. Только после того, как ты их порубишь, у тебя будет еда".

Гу Ман уставился на кучу дров перед собой, затем повернулся и посмотрел на Ли Вэя, не говоря ни слова.

Ли Вэй спросил: "Ты понял? Если нет, то спроси!"

Видя, что он все еще молчит, Ли Вэй засучил рукава и сделал несколько рубящих движений.

"Рубить. Дрова. Ты понимаешь, как рубить дрова? Руби все эти дрова."

Гу Ман не совсем понимал, но он все же уловил самое важное слово - "рубить". Он больше ничего не сказал, а пошел вперед, чтобы поднять топор, который был воткнут в землю. Он повернулся к Ли Вэю, чтобы уточнить:

"Рубить все это?".

"Да, порубить все".

"Все?"

"Все".

"Я смогу поесть только после того, как порублю их?"

"Ты можешь есть только после того, как порубишь их".

Гу Ман закончил разговор, повернул голову и начал молча рубить дрова своим топором.

В этой работе не было особой хитрости, но она отнимала много времени и была утомительной. Никто в особняке Сихэ не любил этим заниматься. Однако Гу Ман делал это без единого слова или жалобы. Он слегка поджал губы, а его длинные ресницы были мокрыми от пота.

Он со всей силы рубил топором ствол дерева, как будто испытывал глубокую ненависть к этим дровам. Он был очень целеустремленным. Каждый раз, когда куча дров уменьшалась, он чувствовал, что стал немного ближе к своему пайку.

Когда наступили сумерки, куча дров окончательно превратилась в гору поленьев. Гу Ман отбросил топор и даже не потрудился вытереть пот со лба. Он направился прямо в зал, чтобы получить свою "награду" за сегодняшний день.

Хотя за окном шел снег и было даже жутко холодно, главный зал был ярко освещен свечами. На столе из палисандра для преступника уже стояли блюда, накрытые крышкой. Также на маленькой печке из красной глины кипел в кастрюле суп. Из кастрюли вырывались клубы пара.

Мо Си сидел там и ждал его.

Глава 44 - Хрустящий гусь

"Присаживайся".

В главном зале больше никого не было, поэтому Мо Си говорил спокойно.

Гу Ман не стал церемониться. Он выдвинул другой стул и сел. Затем он поднял крышку над едой.

Восемь блюд включали запеченного морского огурца с весенним луком, жареную желтую рыбу с весенним луком, стейк оленя на гриле с весенним луком, говядину с весенним луком, тофу с весенним луком, яичный суп с весенним луком и лепешки с весенним луком - казалось, что все блюда были одержимы весенним луком.

Единственной едой, который не пострадала от лука, был жареный гусь, поставленный на угли у стола.

После целого дня махания топором Гу Ман был голоден как волк. Его совершенно не волновало присутствие Мо Си. Он сел и начал есть руками.

Не обращая внимания на нефритовые тарелки на столе, он схватил желтую рыбу и откусил большой кусок. Однако, прожевав некоторое время, он выплюнул ее.

"Это отвратительно", — сказал Гу Ман.

Мо Си и глазом не повел. Он скрестил руки и сел на другой конец стола. Он сделал элегантный жест и предложил:

"Попробуй другое блюдо".

Гу Ман перешел к другому блюду. Он взял кусок жареной оленины с луком и стал его жевать. Однако, прожевав некоторое время, он снова выплюнул его.

"..."

"Это тоже отвратительно?"

"Да".

"Тогда попробуй другое блюдо".

На этот раз Гу Ман колебался. Он несколько раз посмотрел на тарелки на столе. Затем он протянул руку и осторожно достал из корзины блинчик с луком.

Он не стал есть его сразу, как в первые два раза. Вместо этого он подержал лепешку в руке и понюхал ее. Он сморщил нос и снова понюхал ее. Наконец, он высунул язык и лизнул.

Мо Си смотрел на него, как он облизывает лепешку. Казалось, он о чем-то задумался. Его карие глаза слегка дрогнули, и на серьезном лице появилось мрачное выражение. Он повернул лицо в сторону.

"Мне не нравится эта зелень", — сказал Гу Ман с бледным лицом, попробовав еще несколько раз. "Я не могу это есть".

Мо Си подумал: Было бы странно, если бы тебе понравилось.

Возможно, в этом мире было много людей, которые приглашали Гу Мана на ужин, но не многие знали о табу Гу Мана. С самого детства Гу Ман подвергался строжайшей дисциплине в семье Мужун.

Он был очень добрым по натуре, поэтому всегда улыбался и благодарил других за их доброту. Он никогда не указывал на блюда на банкете, которые ему не нравились.

Даже Мужун Лянь, который так долго его воспитывал, не знала, что его рвет, когда он пробует лук, но Мо Си знал.

"Как называется этот зеленый овощ?"

Мо Си равнодушно ответил: "Зеленый лук".

Гу Ман поджал губы: "Значит я не люблю зеленый лук".

Мо Си ничего не ответил. Вместо этого он поднял палец, и с помощью небольшого заклинания разжег огонь в мангале. Брюхо гуся в мангале было ягодами. Его нанизали на шампуры из веток и медленно обжарили на огне, разведенном фруктовыми дровами.

В это время мясо гуся уже было золотистым и хрустящим. Мо Си посыпал его солью, затем взял маленький нож, медленно отрезал кусок бедра от жареного гуся и протянул ему.

"Попробуй это."

Гу Ман взял его. После кошмара с "зеленым луком" он был очень осторожен с едой. Он взял в руки жареную гусиную ногу и долго смотрел туда-сюда. Видя, что она жирная, золотистая и все еще дымится, от аромата мяса и дыма фруктового дерева, его адамово яблоко задвигалось вверх и вниз. Но он все равно осторожно спросил,

"Зеленого лука нет?"

"Нет".

И он откусил кусочек. Золотистая кожица мгновенно издала хрустящий звук в его губах. Горячий соус и масло пропитали текстуру гусиного мяса, и в тот момент, когда оно попало на кончик языка, он чуть не захлебнулся от слюны.

Гу Ман доел гусиную ногу за несколько укусов и облизал пальцы. Затем он уставился блестящими глазами на жареного гуся в костре.

"Еще," — попросил Гу Ман.

Мо Си сегодня был на редкость весел. Он не возражал, когда ему приказывали, как повару, и даже заботливо пододвинул к Гу Ману чашку с соусом для жареного гуся, приготовленным из зеленых слив.

Он протянул Гу Ману тарелку, полную кусочков жареного гуся. Наблюдая за тем, как Гу Ман с удовольствием ест, он не съел ни кусочка.

"Тебе нравится этот жареный гусь?"

Гу Ман надул щеки и неопределенно ответил: "Да".

Мо Си легкомысленно сказал: "Очень вкусно. Все остальные блюда на столе были приготовлены другими поварами. Это единственное блюдо, которое приготовил я. "

"Ты молодец".

Гу Ман небрежно сказал нечто, чтобы похвалить шеф-повара Мо, а затем продолжил зарываться головой в жареного гуся. Очевидно, голос Мо Си не был таким же очаровательным, как хрустящая кожа жареного гуся.

"Ерунда. Я ничего не знаю о кулинарии. Этому жареному гусю меня научил старший боевой брат, когда мы отправились в поход на пограничную крепость в наши первые годы. "

Снег за окном шуршал и плавал на оконной решетке, накапливаясь слоем хрусталя.

В комнате Гу Ман зарылся головой в мясо. Голос Мо Си был необычайно спокоен, словно зверь, попавший в ловушку воспоминаний, не способный на ярость.

"В то время мы с ним были всего лишь культиваторами низкого уровня, которые заботились друг о друге в армии... Надо сказать, что он заботился обо мне больше. Он был на три года старше меня, раньше меня познал мир и был более искусен в магии, чем я. В то время мне казалось, что в мире нет ничего такого, чего бы он не знал. От тайн призраков и богов до самого низкого уровня в виде жареного гуся, он мог говорить обо всем четко и логично."

"В то время тоже была зима. Во время осадной битвы враг атаковал путь по которому двигалось снабжение и отрезал наши запасы. Армии не хватало еды, и она была распределена в соответствии с рангами культиваторов."

Мо Си посмотрел на Гу Мана, его обычно холодный взгляд был немного рассеянным. Он тихо сказал:

"Ни у него, ни у меня не было достаточно еды".

"Однажды ночью мы вместе несли ночное дежурство, патрулируя две стороны лагеря. И я не знаю, как он это сделал, но он охотился на жирного гуся в плотном снегу. Он мог бы съесть его в одиночку, но вместо этого он с радостью позвал меня. Ты должен знать, что в то время у меня был перерыв, и мой аппетит был гораздо больше, чем у него."

Когда Мо Си сказал это, он вдруг увидел, что Гу Ман напротив него сделал паузу и посмотрел вверх.

"... Что случилось?"

Гу Ман облизал губы и пододвинул к себе тарелку.

"Дай мне еще одну ногу".

Мо Си слегка приподнял брови и отрезал для него оставшуюся ножку гуся. Затем он продолжил рассказывать свою историю, не обращая внимания на то, слушает его Гу Ман или нет.

"Он собрал несколько ягод с дерева".

Гу Ман снова поднял голову и уставился прямо на него, как и раньше.

Мо Си поджал губы.

"Нет. У гуся только две ноги. Кроме того, ты еще не доел то, что лежит у тебя на тарелке".

Гу Ман вдруг сказал без всякой причины: "Ягоды очень вкусные".

"..."

Мо Си задумчиво посмотрел на него некоторое время и сказал:

"Ты прав, ягоды очень вкусные. Тот человек тоже любил есть ягоды. Он часто забирался на дерево, чтобы собрать их, но он говорил, что между ягодами, сбитыми с помощью магии, и ягодами, собранными вручную, есть огромная разница."

"Он научил меня жарить гуся. Ингредиенты были очень простыми. Кроме гуся, нужно было только немного соли и горсть свежих фруктов."

Гу Ман спросил: "Его ели с фруктами?"

"Нет, их запихивали в брюхо очищенного гуся. Гусиное мясо нанизывали на шампуры из веток, а затем жарили на сосновых и липовых дровах".

Мо Си сказал: "Мы сидели у костра, и он время от времени добавлял ветки. Когда гусь зажарился до золотисто-коричневого цвета, он посыпал его солью. Сняв его с огня, он удалил ягоды и съел зажаренное мясо прямо на месте. В то время он также сказал мне, что я должен быть очень осторожен, когда ем его."

"Осторожным в чем?"

"После того, как я так долго ждал в стороне, так долго вдыхал аромат и наблюдал, как гусь постепенно становится золотисто-коричневым от огня и капающего масла, было неизбежно, что я очень проголодаюсь. В это время я не мог дождаться момента, когда смогу откусить кусочек."

Мо Си легкомысленно сказал: "Было неизбежно, что я обожгу язык."

"Тогда ты обжог язык?"

"Как я мог?"

Глаза Мо Си были немного пустыми. "Но ты..."

Гу Ман пожевал гусиную ножку и облизал губы.

"Видишь, я тоже не обжег свой язык".

"... Я не это имел в виду. Забудь об этом, это ерунда. Притворись, что я ничего не говорил."

Гу Ман продолжал есть мясо в одиночку. Он съел половину целого гуся, а затем некоторое время тупо смотрел на то немногое, что осталось на костре. Он перестал есть.

Мо Си спросил: "Ты больше не ешь?"

Гу Ман кивнул.

Мо Си смутно чувствовал, что это странно. Аппетит этого человека нельзя было недооценивать. Как он мог насытиться половиной жареного гуся сегодня вечером? Но прежде чем он успел подумать об этом, он услышал вопрос Гу Мана:

"Этот ваш старший, как его зовут?"

Его слова были как стрела, пронзившая сердце Мо Си.

Он внезапно поднял голову и встретился взглядом с Гу Маном.

Когда Гу Ман задал этот вопрос, его глаза были ясными, а в выражении лица читалось нескрываемое любопытство. Что касается Мо Си, то под таким взглядом он постепенно почувствовал удушье и дискомфорт.

Гу Ман... Ты притворяешься?

Если ты притворяешься, то как ты можешь быть таким спокойным и уравновешенным...?

"Этот человек". Мо Си сделал паузу. "Его зовут..."

Как его зовут?

Но последние два слова застряли у него в горле, и он не мог их произнести. Мо Си задохнулся от этого имени. Он произносил это имя столько раз, но в этот момент оно было похоже на нежный и хрупкий сон, разбившийся много лет назад. Имя человека пронзило его сердце и легкие, пока они не наполнились кровью.

Он не мог произнести имя Гу Мана, но из-за крайнего напряжения его глаза постепенно становились красными.

Мо Си внезапно повернул лицо в сторону, и его тон стал еще более свирепым, чем прежде.

"Зачем спрашиваешь? Какое отношение это имеет к тебе?"

Гу Ман: "..."

После того как Гу Ман ушел, взгляд Мо Си упал на зеленый сливовый соус для макания рядом с локтем Гу Мана. Он не объяснил Гу Ману, как использовать его во время еды, поэтому соус остался нетронутым и был полностью проигнорирован.

Мо Си закрыл глаза, и ему показалось, что он слышит знакомый голос.

"Шиди, просто есть жареного гуся неинтересно. Попробуй этот соус из слив. Он кисло-сладкий, и когда ты вгрызаешься в него с хрустящей кожей... Вау," — в голосе мелькнула улыбка, — "это так вкусно, что хочется проглотить язык."

Мо Си все еще мог ясно вспомнить некоторые детали того времени. Там был белый и бескрайний снег, слегка витающий пепел дров и мерцающий костер.

Рядом с ним сидел Гу Ман, который смеялся и возился с ветками сосны.

Гу Ман повернул голову. Его глаза были такими темными и яркими в теплом оранжевом свете костра.

"Подойди, попробуй этот мой кусок. Этот кусок покрыт зеленым сливовым соусом. Ну как? Вкусно?"

"Хахаха, конечно. Когда еще твой брат Гу Ман лгал тебе? Я самый честный человек в мире. Я никогда никому не лгал."

Мо Си сжал кулаки. Его ногти глубоко вонзились в плоть.

Он специально нарезал жареного гуся очень тонко и на много ломтиков. Он также специально разговаривал с Гу Маном, потому что знал, что люди всегда отвлекаются, когда делают два дела подряд.

Когда Гу Ман ел такого жареного гуся в прошлом, каждый кусочек должен был быть покрыт кисло-сладким соусом из зеленой сливы. Если он случайно забывал, то, даже откусив кусочек, он должен был положить его обратно в соус. Это была глубоко укоренившаяся привычка.

Мо Си уже думал, что если Гу Ман притворяется, то ему будет очень трудно слушать его, сохраняя бдительность и не выдавая себя. Гу Ман, скорее всего, хотя бы по привычке будет прислушиваться.

Но он этого не сделал.

Гу Ман, похоже, не знал, для чего это нужно. Остывший сливовый соус для макания был так же хорош, как и тогда, когда Мо Си впервые поставил его на стол. Однако Мо Си уже не надеялся на то, что у него получится, когда он поставит его на стол.

Он стоял в зале. За окном бушевала метель, а внутри зала стоял опустевший стол, который был еще холоднее, чем снег.

Он не знал почему, но внезапно почувствовал сильное негодование. Он был так зол, что поднял руку и перевернул стол с остатками еды! Когда Ли Вэй услышал шум и поспешил туда, он увидел Мо Си, стоящего перед окном. Он зарылся лицом в ладони и опустил голову. Как будто его надежда была уничтожена, и он больше не видел свет.

"Господин..."

"Убирайся".

"Хозяин, почему вы должны это делать? Помнит он прошлое или нет, притворяется или нет, результат один и тот же. Почему вы должны..."

Нет, это не одно и то же.

Гу Ман, которого он хотел, Гу Ман, которого он ненавидел, старший брат Гу, которым он восхищался, все они должны быть полноценными. Они должны быть в состоянии конкурировать с ним, их острота отражала друг друга.

Только так он мог с облегчением избавиться от ненависти к тому, кто его предал. Только тогда у него была цель, только тогда он мог утешиться местью, только тогда у него была надежда.

Это не было чувство растерянности и бессилия, как будто он ударил кулаком по вате. Будь то ненависть или обида, ему некуда было ее излить.

"Хозяин, хозяин!"

В это время снаружи внезапно ворвался слуга. Ли Вэй сразу же повернул голову и посмотрел на него. Он шикнул:

"Что ты кричишь? Разве ты не видишь, что Господин Сихэ в плохом настроении?"

Слуга выглядел так, словно оказался в затруднительном положении. Поколебавшись мгновение, он опустил голову и сообщил:

"Господин, пришел гонец Его Величества. Он ждет снаружи".

Мо Си слегка повернул лицо и нахмурился: "Посыльный?"

"Да".

Слуга сглотнул и сказал:

"Это очень срочно. Он сказал, что Император хочет видеть вас из-за... важного дела!"

Глава 45 - Ты снова будешь связан

Как только слуга сказал "это важное дело", Мо Си сразу же все понял.

У Чжунхуа был чрезвычайно шокирующий секрет. Во всем королевстве, вероятно, было не более пяти человек, которые знали об этом. И князь Сихэ был одним из тех, кто был посвящен в тайну.

Преодолевая ветер и снег, он прибыл в зал Цичэнь и последовал за слугой в глубину спальни.

В зале яростно пылал костер из углей. У мангала лежали два маленьких золотых зверька, поедающих дым, и, как обычно, пели хвалу императору:

"Ваше величество благословлено великой удачей!"

"Да здравствует Ваше Величество!"

Все слуги и сопровождающие были уже отпущены. Только Его Величество все еще сидел один на диване. Его лицо было странно бледным.

"Цзюнь Шан*", — обратился Мо Си.

["Государь]

"Холу*, ты наконец-то здесь".

Император слабо произнес: "Если бы ты не пришел, я бы умер".

[*Холу - печь/камин]

Мо Си: "..."

Хотя Цзюнь Шан немного преувеличил, это действительно являлось великой тайной Чжунхуа - у Цзюнь Шана была болезнь.

Цзюнь Шан был правителем страны, но он страдал от холода, который временами болезненно сковывал его тело.

Такая болезнь не поддавалась лечению. Хотя это и не угрожало его жизни, но в зависимости от телосложения и судьбы пациента, он мог быть парализован через десять-двадцать или тридцать-пятьдесят лет.

Другими словами, даже если бы Цзюнь Шан очень старался выздороветь, он был бы обречен стать парализованным уже в пятьдесят лет.

Мо Си посмотрел на усталое выражение лица Цзюнь Шана и вздохнул:

"Ваше Величество, отдыхайте. Я помогу вам пережить холод".

Император редко показывал такую усталость. Он кивнул и откинулся на мягкую подушку.

Когда болезнь вспыхивала, она была болезненной и невыносимой. Только бессмертные огненной стихии могли разогнать его кровь, чтобы преодолеть холод и вернуться к нормальной жизни. Именно поэтому Цзюнь Шан иногда называл Мо Си "печкой".

Цзюнь Шан закрыл глаза и позволил Мо Си передать ему духовную энергию огненного элементаля. Спустя долгое время, синева на его губах, наконец, уменьшились.

Он все еще не открывал глаза, но вздохнул:

"К счастью, ты здесь. Иначе я бы пострадал. Хотя у мастера медицины Лина тоже есть духовное ядро огненного элементаля, его духовная энергия намного слабее твоей. Он не сможет помочь мне справиться с этой трудностью за короткое время".

Маленький золотой зверек все еще кричал у Мангала: "Великая удача! Живите так же долго, как Южные горы!"

Цзюнь Шань дважды фыркнул и усмехнулся:

"Какая великая удача и долголетие — чушь собачья. В последние несколько месяцев болезнь проявлялась все чаще, и я не знаю, как долго продержится это тело. Если о моей болезни узнают при императорском дворе…"

Он усмехнулся.

"Хе-хе, я думаю, что тигры и волки сойдут с ума. Они вырвут мое сердце и легкие и съедят все."

В этот момент он наконец слегка приоткрыл веки и оглянулся на Мо Си:

"Если наступит такой день, князь Сихэ будет охранять для меня вход во дворец".

Мо Си был человеком, который не любил ходить вокруг да около. Он знал, что Цзюнь Шан проверяет его намерения, поэтому он прямо сказал:

"Клятва небесной скорби уже дана. Что еще беспокоит Цзюнь Шана?"

Цзюнь Шан улыбнулся: "Этот монарх просто говорил без разбору".

Но Мо Си знал, что он не просто болтал.

Положение Цзюнь Шана было нелегким, поэтому он всех опасался.

В тот год родная мать Цзюнь Шана подкупила императорского лекаря, чтобы сохранить это в тайне. Но когда Старый Государь собрался уходить из жизни, это дело снова стало известно.

Покойный император беспокоился о нации Чжунхуа. Он беспокоился, что если этот сын будет слаб, находясь на троне, то ему будет трудно избежать внешних и внутренних неприятностей.

Но покойный император был слаб. У него был только один сын, а также две дочери, Янь Пин и Мэн Цзэ. Может ли быть так, что, находясь на смертном одре, он бы захотел сделать свою дочь королевой?

Это было слишком абсурдно. В Цзючжоу было двадцать восемь стран, и никто никогда не слышал, чтобы в стране была женщина-монарх. Что касается усыновления других детей с фамилией Мужун, то покойный император тоже рассматривал такую возможность.

Говорили, что в то время он хотел испытать этого ребенка, Мужун Ляня. Но прежде чем он успел что-либо предпринять, болезнь покойного императора обострилась, и вскоре он скончался.

Никто не знал, почему покойный император перед смертью вдруг решил упразднить наследного принца. Они думали, что это произошло потому, что Старый Князь был в бреду из-за болезни.

А на тех немногих, кто знал правду, было наложено самое страшное тайное защитное заклинание. С тех пор тайна болезни нового императора была похоронена глубоко в их сердцах.

Теплое дыхание пламени струилось по телу, медленно рассеивая боль, вызванную холодной болезнью.

Цзюнь Шан закрыл глаза, и некоторое время отдыхал. Вдруг он сказал:

"Кстати говоря, печка, Гу Ман уже несколько дней находится в твоей резиденции. Все ли идет хорошо?"

"Все идет хорошо".

Цзюнь Шан промолчал. Через некоторое время, когда Мо Си подумал, что он не будет продолжать эту тему, он сказал:

"Я все еще помню, как два года назад я писал тебе и спрашивал о наказании для Гу Мана. Ты тогда ничего не ответил. Но я вижу, что после твоего возвращения в город твое мнение изменилось."

Мо Си промолчал. Он лишь молча разгонял сковывающий Цзюнь Шана холод.

Цзюнь Шань также не оглянулся на него. Он лег на низкую кушетку и сказал:

"Печка, я знаю, что ты человек, который ценит отношения. Когда ты не видишь его, ты помнишь только то, что Гу Ман не очень хорошо к тебе относился. Но когда ты увидел его, ты не смог пренебречь тем, что он твой брат. Разве это не так?"

Вода в зале стекала в канализацию.

После того, как холодный воздух рассеялся, его тело уже не испытывало такого дискомфорта. Цзюнь Шань вздохнул:

"На самом деле ты все еще страдаешь. Я вижу это".

"Ты помнишь его зло, но не можешь забыть его добро. Ты ненавидишь, что не можешь позволить ему умереть, но когда ты действительно видишь кровь, твоему сердцу нехорошо."

"Цзюнь Шан..."

"А-йя, это человеческая природа."

Цзюнь Шан вяло сказал:

"На самом деле, с того дня, когда ты без колебаний присягнул Гу Ману, чтобы защитить Северную Пограничную Армию, я понял, что в твоем сердце ты все еще дорожишь старой дружбой с ним. Этот нож разрезал твое сердце, но он не смог выковырять прошлое из твоей плоти и крови. Нет ничего плохого в том, что ты вспоминаешь старую дружбу."

После того как холодный яд рассеялся, Цзюнь Шан поднялся с дивана. Он опустил голову и привел в порядок свою одежду. Его лицо вновь обрело былую надменность.

Разгладив мелкие морщинки на одежде, Цзюнь Шан поднял глаза и посмотрел на Мо Си:

"Однако сначала я должен тебе кое-что сказать".

Мо Си на мгновение замолчал, а затем сказал:

"... Цзюнь Шан, вам не нужно больше ничего говорить. У меня уже нет с ним дружбы".

Цзюнь Шан усмехнулся:

"Если бы у тебя действительно не было с ним дружбы, ты бы не пришел просить меня об этом человеке".

Закончив говорить, он взял в руки браслет, лежащий на прикроватной тумбочке из красного сандалового дерева, и медленно поиграл им в своей ладони.

"Тогда ты без колебаний использовал десять лет своей жизни и пожизненное обещание, чтобы защитить остатки войск, которые он оставил. Ты даже вытерпел их ненависть и стал "отчимом" Северной Пограничной Армии. Теперь ты делаешь это, чтобы защитить его - разве это ненависть? Скажи, ты считаешь меня дураком или слепцом?"

Его улыбка померкла, и он продолжил:

"Меня не волнуют другие вещи. Я хочу напомнить тебе, что Гу Ман совершил преступление - государственную измену. Я оставляю его в живых не потому, что хочу сохранить достоинство твое или его. А потому, что он все еще полезен."

Он пристально смотрел на Мо Си:

"Гу Ман - враг, его преступление непростительно. Все жители Чжунхуа вытягивают шеи, чтобы увидеть, как его голова упадет на землю. Однажды, когда я его использую его полностью, или он больше не сможет быть под контролем, я обязательно отдам приказ казнить его."

Услышав это, ресницы Мо Си слегка дрогнули.

"Когда наступит этот день, я не хочу, чтобы ты потерял рассудок и встал на сторону Гу Мана".

Мо Си не согласился так прямолинейно, как в прошлом. Он по-прежнему молчал.

Цзюнь Шань слегка приподнял брови:

"Если тебе есть что сказать, князь Сихэ, почему бы тебе не сказать это мне".

Мо Си сказал: "Ничего особенного".

"Правда?"

"Он виновен в этом, и больше нечего сказать".

"Эх, почему ты такой скучный?"

Князь Сихэ сделал все, как он хотел, но Цзюнь Шан был несколько недоволен:

"Ты должен хотя бы символически просить о его пощаде, чтобы я мог отказать тебе. И тогда ты можешь умолять снова, и я могу снова отказать. И тогда я могу быть в ярости, чтобы наш двор был живым и интересным, а не мертвым..."

"..."

Мо Си сделал паузу, затем поднял глаза: "Тогда у меня есть просьба."

"Ну наконец-то".

Мо Си сказал: "Я хочу сделать это сам".

Цзюнь Шань был шокирован: "Что?"

"Когда наступит день казни Гу Мана, я хочу сделать это сам".

"... Позвольте мне сделать это медленно".

Цзюнь Шан схватился за лоб и пробормотал низким голосом:

"... Почему это отличается от того, что я ожидал?"

"Пожалуйста, исполните мое желание, Государь".

Цзюнь Шан на мгновение потерял дар речи. Он сидел неподвижно некоторое время, затем откинулся на диване и хлопнул в ладоши:

"Любовь, переходящая в ненависть — вы оба такие интересные".

Светло-карие глаза Цзюнь Шана слабо шевельнулись, и он снова сказал:

"Но я боюсь, что ты не сможешь этого сделать".

"Тогда, если я действительно не смогу этого сделать, я позволю Цзюнь Шану решать".

Цзюнь Шан некоторое время пристально смотрел на лицо Мо Си, как будто хотел что-то отыскать что-то в глубине его глаз, но в итоге ничего не нашел. Поэтому он внезапно вздохнул:

"Князь Сихэ, почему ты должен это делать? У тебя есть только один брат, с тех пор как ты был молод, и ты хочешь смотреть, как он живет, и смотреть, как он умирает. Ты... ты..."

Мо Си сказал:

"В моей жизни есть только один брат. Любовь и ненависть исчерпаны, и нет никакой одержимости. У меня есть только одна просьба, и я надеюсь, что Цзюнь Шань ее выполнит."

Цзюнь Шан повертел нитку бус, закрыл глаза и задумался на мгновение, а потом вдруг усмехнулся:

"Я так не думаю".

"Как говорится, джентльмен держит свое слово. Меня не так-то легко обмануть, чтобы я кивнул".

Он открыл глаза и положил нитку бус: "Давай поговорим об этом позже".

Мо Си, казалось, ожидал такого ответа и без удивления сказал:

"Хорошо".

"…"

Цзюнь Шань слегка рассердился:

"Разве ты не собираешься продолжать спрашивать? Если ты попросишь еще раз, я откажусь. Если ты снова попросишь, я снова откажусь. Тогда я буду в ярости, и наш двор будет оживленным... "

Мо Си не стал поддаваться чужому дурному вкусу и поклонился:

"Похоже, что Цзюнь Шань полностью выздоровел. Я не останусь на ночь, до свидания".

Рот Цзюнь Шана дернулся: "... Хорошо. Проваливай. С тобой совсем не весело."

Когда Мо Си вернулся в резиденцию, была уже глубокая ночь, и большинство людей в резиденции спали. Мо Си шел по коридору, выражение его лица было не очень хорошим.

Он чувствовал, что они с Цзюнь Шаном не подходят друг другу. Всегда, когда они двое оставались вдвоем, в итоге они делали друг друга несчастными.

Он был раздражен и с мрачным лицом открыл дверь в свою спальню. Он собирался умыться и лечь спать, но в тот момент, когда он поднял голову, он замер...

"Ли Вэй!"

Гневный рев раздался по всей резиденции Сихэ, цветы и листья зашуршали, а рыбы в пруду погрузились в воду.

"Иди сюда!!!"

Ли Вэй забеспокоился о своей собачьей жизни и подбежал поприветствовать его:

"Айя, хозяин вернулся. Этот подчиненный кормил лошадей в конюшне и пришел поздно. Хозяин великодушен, пожалуйста, не вините меня".

Мо Си мрачно повернул голову, и пара глаз, похожих на ножи, холодно окинула тело Ли Вэя и, наконец, упала на его лицо.

Он повернулся боком, чтобы Ли Вэй мог ясно видеть ситуацию в его комнате.

"Объясни."

Выражение лица Мо Си было мрачным, и он холодно сказал:

"Я только что вернулся из императорского дворца, что происходит?"

Ли Вэй вытянул голову, чтобы посмотреть. Вот это да! Вся комната... Что он должен сказать?

Нужно понимать, что у Мо Си было сильное обсессивно-компульсивное расстройство и легкая мизофобия, и место, в котором он жил, всегда было предельно чистым и все вещи лежали в строгом порядке. Не говоря уже о бессистемно расставленных вещах, даже края и углы сложенного постельного белья были идеально подогнаны.

Но сейчас столы и стулья были опрокинуты, занавески на кровати в беспорядке, подушки лежали на полу, а ваза стояла на кровати. Короче говоря, было похоже, что в комнату пробрался вор, а потом крутился, танцевал и сходил с ума.

Ли Вэй вздрогнул, повернув голову, и увидел бледное лицо Мо Си. Он не мог не почувствовать холодок на шее. Он заикался:

"Тогда я пойду, и разведаю обстановку".

Мо Си стиснул зубы и сказал: "Убирайся".

Ли Вэй быстро ушел, и меньше чем через минуту он быстро покатился обратно.

В это время Мо Си стоял в комнате и в оцепенении смотрел на свою кровать. Увидев, что он вернулся, он повернулся и жестко сказал:

"Что ты узнал?"

"Призрак".

Ли Вэй вытер пот со лба и пробормотал:

"Я действительно видел призрака".

Пока он говорил, он сглатывал, его адамово яблоко покачивалось вверх-вниз. Несколько раз он хотел заговорить, но когда слова доходили до его рта, он не знал, что сказать. В конце концов, прежде чем Мо Си снова готов был взорваться, он шлепнул его по бедру и сказал:

"Все, что ты говоришь - бред!"

"Господин, пойдемте со мной, посмотрим, это действительно призрак!"

Мо Си не выдержал его преувеличенного тона и пошел за ним в дровяной сарай на заднем дворе.

Если это еще можно было назвать сараем для дров.

Мо Си, "..."

Ли Вэй все еще вздыхал: "Действительно призрак!"

Он увидел, что возле обычного домика было навалено более десяти кусков камня Тайху. Несколько из них показались Мо Си очень знакомыми, как будто они были взяты из рыбного пруда.

Поверх этих камней лежали столы, стулья и скамейки подходящих размеров, собранные со всего дома Сихэ. Четыре ноги были обращены к небу, что делало вход похожим на ежа с острыми иглами по всему телу.

За такой короткий промежуток времени кто-то насильно превратил дровяной сарай Сихэ в непроницаемое логово зверя. Не требовалось даже ложки мозгов, чтобы догадаться, кто сотворил этот шедевр!

Глаза Ли Вэя были испуганными. Он указал на толстое одеяло, висевшее у входа, и с любопытством спросил:

"А? Разве это не постель князя Сихэ..."

Да, конечно, ранее это одеяло мирно лежало на его кровати.

Это было снежное шелковое одеяло, которое он аккуратно складывал каждый день после пробуждения!

В этот момент оно превратилось в теплый занавес, закрывающий вход в деревню Хайфэн!!!

Ли Вэй испугался, что заболеет от гнева, поэтому поспешно сказал:

"О, господин, это хорошо".

Мо Си почувствовал головокружение. Он стиснул зубы и спросил:

"Что в этом хорошего?".

"Подумайте, Гу Ман раньше искал рисовые чаны и погреба, чтобы спрятаться в них. Что это значит? Это значит, что он готов ускользнуть в любой момент и не готов слушать ваши приказы. Господин, вы не могли приказывать ему."

"Тогда сейчас?"

"Сейчас".

Ли Вэй прочистил горло и серьезно сказал: "Гу Ман потратил много усилий, чтобы обустроить спальню в резиденции Сихэ в соответствии со своими предпочтениями".

Мо Си схватился за лоб и перебил его: "...Когда ты стал слепым?"

"Ах, да, это не спальня".

Ли Вэй посмотрел на похожие на крепость камни Тайху и ненадолго задумался, подбирая более подходящее слово:

"Гнездо. Он построил для себя гнездо."

"Животные строят гнезда, птицы строят гнезда, это то же самое, что люди строят дома - им приходится жить в одном месте долгое время".

Ли Вэй анализировал:

"На первый взгляд, Гу Ман был приручен мудрым и великим господином. С этих самых пор он осознает, что живет под чужой крышей. Если господин велит ему идти на восток, он не смеет идти на запад. Если господин говорит ему остановиться, он не смеет идти дальше, даже если господин сломает ему ноги".

Пока он льстил Мо Си, он вдруг услышал шорох позади себя.

Обернувшись, они увидели Гу Мана, который нес по двору большую стопку матрасов. У его ног волочилась большая черная собака. Она была похожа на ту собаку, на которую он полагался на вилле Ломэй. В какой-то момент эта собака выскользнула из публичного дома и вернулась к Гу Ману после долгих поисков хозяина.

Они вдвоем с собакой неожиданно столкнулись с хозяином дома. Гу Ман, укравший матрасы, был ошеломлен.

Мо Си тоже стоял на том же месте.

После нескольких минут молчания Гу Ман расправил матрас и накрыл им голову. Затем он спокойно спросил:

"Ты еще видишь меня?"

Мо Си: "... А как ты думаешь?"

Человек под матрасом беспокойно зашевелился. Внезапно он повернулся и побежал. Черная собака также радостно бежала рядом с ним, лая на бегу.

Увидев, что человек и собака вот-вот исчезнут за углом, Мо Си рассердился и потерял дар речи. Он закричал:

"Вернись!"

Но его не послушали. Гу Ман побежал еще быстрее.

Мо Си холодно посмотрел на Ли Вэя, который наслаждался зрелищем. Он стиснул зубы и сказал:

"... Если я скажу ему идти на восток, он не пойдет на запад. Если я скажу ему остановиться, он не пойдет?"

Ли Вэй виновато сказал:

"Хехе, это... Эх, в конце концов, Гу Ман был алтарным зверем в прошлом. Даже если его мозг поврежден, он все еще немного дикий. Но господин, вы видите, он уже очень хочет поговорить с вами, не так ли?"

В ответ на это Мо Си сердито сказал:

"Да, молодец! А теперь катись и приведи в порядок мою комнату!"

Ли Вэй поспешно ответил: "Да!".

Пока он говорил, он пошел вперед, чтобы поднять матрас, который Гу Ман бросил на камень у озера.

Мо Си остановил его: "Что ты делаешь?"

"Я несу его стирать".

Мо Си задохнулся от гнева. Он стиснул зубы и сказал:

"Думаешь, я все еще хочу матрас, который Гу Ман использовал, чтобы построить гнездо? Иди в кладовую и возьми новый!"

Ли Вэй немедленно кивнул и убежал.

Мо Си стоял на месте. Он посмотрел на спину Ли Вэя, затем на то место, где исчезли Гу Ман и собака. Наконец, он повернулся и посмотрел на "конуру", оставленную Гу Маном.

Он поднял руку, чтобы потереть затылок, который пульсировал от боли. Он чувствовал, что весь гнев, который он накопил за свою жизнь, исчезнет за эти несколько дней.

Проклятье, он мог бы вернуться на границу. Если бы он продолжал так раздражаться, то, возможно, стал бы Буддой!

Однако Мо Си и Цзюнь Шан, вероятно, были еще слишком молоды. Он был прямолинейным человеком, который не любил долго говорить. Его эмоции были написаны на его лице. Двор отличался от армии.

Здесь железная кровь и верные сердца рассеивались подобно приливу. То, что шло против течения, было интригами и заговорами друг против друга. Раздражение после возвращения в столицу только нарастало.

Всего через несколько дней последовал новый виток неприятных дел.

Несколько старых дворян, обычно робких как мышки, решили, что князь Сихэ занят официальными делами и не может следить за Гу Маном целыми днями. Что если этот ублюдок использовался людьми вроде Ли Цинцяня или имел скрытые мотивы? Это было бы слишком опасно.

Поэтому старые дворяне написали прошение на имя Его Величества, надеясь, что Гу Мана посадят в Ледяную тюрьму. Мо Си холодно сказал:

"Он был в Ледяной тюрьме. Разве у Ли Цинцяня не было способа помочь ему сбежать?"

"Это потому, что охрана была недостаточно строгой. Если мы усилим охрану, то точно сможем..."

"Что именно?"

Его Величество прервал:

"Я уже согласился на просьбу князя Сихэ. Если бы я так легко нарушил свое слово, что бы я был за человек?"

Однако эти старые дворяне пылали от гнева и не давали императору покоя. Они снова ныли и жаловались. Его Величество был раздражен и свирепо сказал:

"Ладно, ладно, ладно, вы такие надоедливые! Тогда почему бы нам не сломать его? Господин Сихэ, возьмите Гу Мана с собой на другой день и наложите на него рабскую печать, чтобы он не смог сбежать. Это также даст им некоторое облегчение."

Услышав о печати раба, сердце Мо Си учащенно забилось. Он посмотрел на сидящего на троне человека.

Его Величество слегка приподнял брови:

"Что? Князь Сихэ, вы хотите что-то сказать?"

"Нет."

Мо Си ответил низким голосом и закрыл глаза.

Так называемая печать раба должна быть наложена на него через рабский ошейник.

Согласно правилам Чжунхуа, будь то надевание ошейника на раба или его снятие, оно должно было быть одобрено Его Величеством и проводиться палачом. Поэтому, когда Мужун Лянь надел ошейник на Гу Мана без разрешения, это было фактически против правил.

Позже, когда Гу Ман сделал большой вклад в дела страны, Старый Владыка издал указ о снятии с него рабской печати. Естественно, рабский ошейник на его шее также был снят. За это Мужун Лянь был даже отруган старым императором.

В тот день именно Мо Си сопровождал Гу Мана к палачу, чтобы снять ошейник с его шеи.

Он был искренне рад за своего старшего боевого брата. Он думал, что его старший боевой брат был настолько хорош, что заслуживал быть свободен до конца своих дней.

В то время Мо Си и подумать не мог, что однажды он станет хозяином своего старшего брата, и что однажды он станет причиной, по которой рабский ошейник снова вернется в его жизнь, как символ "унижения" и "подчинения".

Глава 46 - Хозяин

На следующий день императорский двор был закрыт. Мо Си привел Гу Мана, чтобы зарегистрировать его как раба.

В большинстве стран рабы были низшим сословием. Они не могли заниматься земледелием или учиться, и их называли "бесправными".

Хотя Чжунхуа ничем принципиально не отличался от других, по крайней мере, отношение к рабам было немного мягче.

С тех пор как покойный император унаследовал трон, Чжунхуа отменил суровый термин "бесправные" и позволил рабам с достойной квалификацией входить в Школу Культивации и развивать свое духовное ядро. Покойный император даже назначил рабов генералами и позволил им сформировать армию, чтобы служить стране.

Все это вызвало большой переполох в Чжунхуа . Все старые дворяне возражали, говоря, что это урок, извлеченный из ошибок прошлого, и что амбиции волков непостижимы. Если император даст рабам власть, они будут желать большего.

Подразумевалось, что если позволить рабам развиваться и самоутверждаться, то трудно гарантировать, что они не возжелают трона и не свергнут правительство. Кто хотел, чтобы его топтали ногами?

Но старый император не слушал. Он чувствовал, что в Цзючжоу повсюду разгорается пламя войны. Войны между странами становились все более интенсивными. Все, у кого есть возможность, должны быть мобилизованы. В противном случае внутренние дела будут стабильными, но внешние беды будут неизбежны.

Гу Ман и его ублюдочная армия поднялись в этих условиях.

Однако у нового монарха были свои чиновники. После того как новый монарх взошел на престол, он решил, что "внутренние дела" важнее "внешних бед", поэтому привел Гу Мана в пример, урезав его власть и понизив его в должности, чтобы умиротворить старую знать.

Это привело к сегодняшней ситуации.

"Мы на месте".

Карета остановилась возле небольшого здания рядом со школой культивации. Мо Си прошел вперед и постучал в полузакрытую дверь.

Это был старый лавку с тесным входом. Она уже давно находилась в запустении. Снаружи магазина была лениво брошена деревянная доска с надписью "Плавильный цех Цысинь". Красная краска рядом со словом "плавильный" уже отвалилась.

Гу Ман спросил: "Где это?"

Мо Си не ответил. Он просто открыл старую, шаткую деревянную дверь и провел Гу Мана внутрь. Освещение в магазине было не очень хорошим, и солнечный свет снаружи долгое время не попадал внутрь. В магазине стоял сильный запах гнилого дерева. Однако в целях экономии хозяин лавки не стал зажигать лампу и полагался только на свет от печи.

Перед плавильной печью сидел сгорбленный старик и медленно вдувал в печь воздух. Когда он дул, появлялись красные искры и фиолетовый дым, а из желобков вытекало ослепительно-оранжевое расплавленное железо, словно лава, вытекающая из-под земли.

Мо Си сказал: "Дядя Сун".

Старый кузнец был так поглощен своим творением, что не слышал, что происходит позади него, потому что у него был плохой слух. Мо Си повысил голос и снова позвал:

"Дядя".

Только тогда старик отреагировал. Он медленно повернул голову назад. Свет костра отразился на его морщинистом старом лице, отчего оно стало похоже на перезрелый апельсин, сморщенный и желтый.

Он посмотрел на Мо Си и на мгновение остолбенел. Затем он посмотрел на Гу Мана и все понял. Он быстро встал и шатко поклонился, бормоча:

"О, о... это маршал Гу".

Гу Ман не понимал, что происходит. Увидев, что старик кланяется ему, он последовал его примеру и поклонился старику.

Мо Си некоторое время молчал.

"Он больше не маршал Гу".

Дядюшка Сун был в замешательстве. "Это так? Тогда кто же он теперь?"

"Пленник".

Дядюшка Сун был очень удивлен. Он долго смотрел на Гу Мана.

"Пленник... пленник..."

Он медленно подошел и взял Гу Мана за руку своей морщинистой рукой. После некоторого ошеломления он вдруг улыбнулся и начал нести какую-то чушь.

"О, малыш Гу, тебе повезло. Послушай, я ведь не солгал тебе, правда? В этом мире еще много хороших людей. Отныне ты больше не раб семьи Ваньшу."

Говоря это, он радостно похлопал Гу Мана по руке.

"Пойдем, я расплавлю рабский замок на на твоей шее".

Услышав невнятные слова старика, глаза Мо Си вспыхнули глубокой болью.

Он закрыл глаза, и его адамово яблоко слегка шевельнулось. Как раз когда он собирался что-то сказать, он вдруг услышал приглушенный звук сверху. Скрипнула деревянная лестница. Раздался нежный голос.

"Лорд Сихэ, почему вы здесь?"

Мо Си повернул голову и увидел человека в простом белом халате, опирающегося на деревянный костыль, с трудом спускающегося по лестнице.

Это был Цзян Есюэ.

Цзян Есюэ был владельцем этой плавильни. Дядя Сун был мастером плавильного дела в семье Юэ. Его можно было считать наставником Цзян Есюэ. После изгнания Цзян Есюэ из семьи Юэ, единственным человеком, который согласился его принять, был этот старик из семьи Юэ.

Мо Си сказал: "Я привел его сюда, чтобы зарегистрировать как раба".

Цзян Есюэ был слегка удивлен. "Кого?"

Мо Си повернул свое высокое и прямое тело, чтобы показать позади себя Гу Мана, который смотрел налево и направо.

Цзян Есюэ пробормотал: "... Это маршал Гу...".

Дядюшка Сун, стоявший рядом с ним, не хотел оставаться в стороне. Он протянул руку, похожую на засохшую ветку, и похлопал ученика по спине. Он весело сказал:

"Сегодня действительно хороший день. Есюэ, смотри, наш Сяо Гу подает большие надежды. Он первый из Чжунхуа , которого зарегистрировали как раба, верно? Это действительно нелегко. "

"..."

Цзян Есюэ вздохнул.

"Господин, то, о чем вы говорите, произошло много лет назад".

Дядя Сун был озадачен. "Неужели я опять неправильно вспомнил?"

"Да. В то время я еще мог бегать и ходить."

Цзян Есюэ опустил ресницы и улыбнулся старику.

"Учитель, вы, наверное, устали. Идите и отдохните."

Цзян Есюэ утешил старика и вернулся к двум людям.

"Простите, господин Сихэ. Учитель все эти годы говорил бессвязно. Надеюсь, вы не станете меня винить".

Мо Си сказал: "Все в порядке".

Гу Ман моргнул и последовал его примеру. "Все в порядке".

Мо Си посмотрел на него. То, как он смотрел на Гу Мана сегодня, не было свирепым, но немного странным. Как будто он был окутан тенью прошлого.

Цзян Есюэ все это понял. Он тихо вздохнул и сказал: "Если ты хочешь, чтобы тебя зарегистрировали как раба, пожалуйста, следуй за мной наверх".

Мо Си спросил: "Но твои ноги...".

"Я использую свои костыли".

Цзян Есюэ улыбнулся. "Все в порядке. Я могу ходить".

Они поднялись наверх. На втором этаже плавильного цеха было намного светлее. На полках висели всевозможные виды оружия и доспехов, сотворенных с помощью духовной силы.

В этом мире большинство оружия, используемого бессмертными, было сделано из духовных тел. Они шли в различные плавильни, выбирали понравившееся им оружие и позволяли плавильщикам сплавлять оружие с их собственными духовными ядрами. Когда они хотели его использовать, им нужно было только произнести заклинание, и оружие призывалось.

Хотя это оружие не было таким мощным, как духовное оружие, оно было создано на основе схожих принципов и было очень сильным.

Чтобы создать мощное оружие, плавильщики отправлялись на охоту за всеми видами духовных тел - клювом огненного феникса, когтями зеленого дракона, зубами пожирающего небо белого слона... Чем свирепее духовный зверь, тем мощнее духовная сила, которую он содержал, и тем мощнее было изготовленное из него оружие.

Некоторые плавильщики даже использовали обиженных духов для создания оружия, которое могло вызывать мстительных духов, чтобы помочь им в битве. Самым типичным примером был Талисман Водяного Призрака, передававшийся в семье лорда Ваньшу. Говорили, что в нем было девять тысяч утопленных злых духов, которые были полны обиды. Также существовал дух меча Ли Цинцянь, который использовал тот же принцип.

Но плавильня Цзян Есюэ была совсем другой. Зрение старика было настолько плохим, что он вот-вот умрет. Что касается самого Цзян Есюэ, то он был настолько мягкосердечным, что не мог даже муравья убить. Просить его сражаться с фениксами и драконами было просто глупой мечтой.

"Духовная сила, которую я использую для изготовления оружия, берется из цветов и растений".

Он повернул голову и увидел, что Мо Си смотрит на его подоконник. Он не мог не почувствовать себя немного неловко. Духовные тела, которые он развесил сушиться на подоконнике, были мягкими и пушистыми. При одном взгляде на них можно было понять, что они не очень полезны.

"Дети Академии Культивации... придут сюда, чтобы купить оружие. Они не смогут легко ранить людей".

Мо Си сказал: "В этом нет ничего плохого".

Цзян Есюэ улыбнулся.

Хотя его навыки принадлежали семье Юэ, его образ действий полностью отличался от образа действий семьи Юэ. Юэ Чжунтянь стремился к тирании при обработке оружия, в то время как Мужун Чуи было все равно, жестоко это или нет. Поэтому в молодости Цзян Есюэ часто конфликтовал с отцом из-за различий в идеологии.

Очень трудно было изменить мнение человека, если только он не страдал от невыносимой боли.

На самом деле, даже если бы инцидент с его мертвой женой не произошел, Мо Си чувствовал, что Цзян Есюэ в конце концов все равно бы разошелся с семьей Юэ.

Цзян Есюэ взял с полки железный ящик, в котором были сложены материалы для изготовления. Он смахнул с него пыль и подошел к ним.

Мо Си когда-то сопровождал Гу Мана, чтобы снять рабское кольцо, поэтому он был хорошо знаком с этим железным ящиком. Цзян Есюэ посмотрел на него с некоторым колебанием и сказал:

"Господин Сихэ, я собираюсь произнести заклинание. Не хотите ли вы отойти?"

Лицо Мо Си было очень спокойным. Он посмотрел на черный ящик без лишнего выражения и сказал,

"Нет необходимости".

"Хорошо, тогда я начну".

Он положил коробку на землю и сказал Гу Ману:

"Гу...".

Слова были на кончике его языка, но он не знал, как к нему обратиться. Он только вздохнул и сказал:

"Пожалуйста, садись".

"Закройте глаза".

"Положи руку на коробку".

Гу Ман спокойно выполнил первые два пункта, но от последнего отказался. Он снова открыл глаза и некоторое время смотрел на коробку, бормоча:

"... Мне не нравится эта вещь".

Затем он посмотрел на Мо Си и сказал:

"Я ухожу".

"Садись".

"Я ухожу".

Мо Си сказал: "Если ты все еще хочешь остаться в резиденции Сихэ, ты должен делать то, что он говорит".

Гу Ману ничего не оставалось, как скривить губы. Он выглядел немного обиженным и немного настороженным. Но после некоторого колебания он все же положил руку на коробку.

Мо Си сказал Цзян Есюэ: "Произнеси заклинание".

Цзян Есюэ кивнул. На самом деле было неправильно поступать так, как поступил Мужун Лянь в прошлом. Кольцо для раба было очень мощным. Если его небрежно застегнуть, то духовный поток владельца мог сойти с ума и даже привести его к смерти.

Но в то время группа молодых людей не понимала этого принципа.

Мастер Цзян Есюэ опустил глаза и тихо произнес заклинание. Вскоре из отверстия в железном ящике хлынул темный духовный поток. Этот духовный поток, словно змея, поднялся по руке Гу Мана: от предплечья, к плечу, к ключице... Он обогнул его шею и, наконец, сгустился в черное железное кольцо. С затяжным очарованием дыма, он превратился в маленький жетон, висящий на железном кольце.

"Готово".

Гу Ман открыл глаза и коснулся своей шеи. После первого прикосновения он промолчал. Но вскоре он коснулся ее во второй раз. На этот раз он заговорил. Он повернул голову и задумчиво пробормотал:

"... Ожерелье...".

Мо Си прислонился к окну своими длинными ногами и узкой талией. Услышав, что он сказал, он был поражен.

"Что?"

Гу Ман удивленно спросил: "Ты подарил мне ожерелье?"

Мо Си не ответил, но Цзян Есюэ было невыносимо видеть его таким. Он кивнул ему.

Гу Ман получил подтверждение. Его голубые глаза вспыхнули рассеянным светом. Он несколько раз коснулся ожерелья раба. На его лице, которое выглядело таким же мягким и добрым, как и раньше, появилась осторожная радость. Затем он повернул голову и сказал Мо Си:

"Спасибо".

Из окна подул влажный ветер, раздувая растрепанные волосы на висках Мо Си. Он стоял недалеко от него, скрестив руки, и смотрел на профиль Гу Мана, не говоря ни слова.

Нынешний Гу Ман был похож на фрагмент прежнего Гу Шуая. Он хотел увидеть в нем тень своего старого друга, но в итоге единственным результатом стало то, что один из его глаз покраснел от этого осколка.

Почти когда никто не обращал на него внимания, он в смущении закрыл глаза, и его горло перехватило - Много лет назад, на втором этаже плавильного цеха Цысинь, в этой комнате, молодой Гу Ман тоже трогал ожерелье раба с яркой улыбкой на лице. В то время это ожерелье снял дядя Сун.

"Все кончено, старший брат Гу. С этого момента ты больше не принадлежишь Мужун Ляню".

В это время Мо Си посмотрел на лицо Гу Мана и торжественно сказал:

"Ты свободен".

В это время ожерелье упало. Гу Ман улыбался. Время летит, и обстоятельства меняются.

В этот раз ожерелье было застегнуто. Гу Ман все еще улыбался. Казалось, ничего не изменилось.

Но Мо Си чувствовал себя так, словно в горле у него застрял горький шип. Он не мог его проглотить, как ни старался. Эта горечь, казалось, хотела преследовать его до конца жизни.

"Подожди."

Цзян Есюэ обратился к Гу Ману.

"Это еще не конец. Мне еще нужно написать несколько слов на этом... ожерелье. "

"Какие слова?"

"Твое имя, идентификационный номер".

Он пролистал записи о рабах Чжунхуа , проверяя, скольким рабам в этой стране Гу Ман прикрепил ожерелье.

"Есть. Семьсот девяносто".

Гу Ман не знал, что это значит. Он просто слушал его, как будто не понимал.

Цзян Есюэ использовал свою духовную силу, чтобы выгравировать слова на этой стороне ожерелья. После гравировки этой стороны он повернулся к спине. Он снова поднял голову, но на этот раз он не смотрел на Гу Мана. Вместо этого он посмотрел на Мо Си, который стоял против света у окна. Его выражение лица было трудно прочитать.

"Лорд Сихэ, посмотрите на эту сторону..."

Мо Си сказал: "Нет необходимости гравировать ее".

"Но я боюсь, что это против правил. Даже если это не имя человека, это должно быть имя семьи или название дома."

"Нет необходимости".

Мо Си сделал паузу и отвернул лицо.

Цзян Есюэ вздохнула: "Но ...".

"Ты все еще хочешь выгравировать другую сторону?"

Гу Ман внезапно спросил: "Что ты хочешь выгравировать?"

"Да."

Цзян Есюэ сказал ему: "Ты хочешь выгравировать имя своего хозяина".

Гу Ман нахмурился и задумался на некоторое время. Как раз когда Мо Си собирался сказать ему, чтобы он уходил, он вдруг сказал:

"Я знаю, кого выгравировать".

Он повернулся и посмотрел на Мо Си: "Тебя".

Мо Си: "... Что за чушь ты несешь?"

"Ты - господин. Многие люди называют тебя так".

Мо Си закрыл глаза и нахмурился:

"Ты слишком много говоришь. Вставай и пойдем со мной".

"Разве я не могу выгравировать твое имя?"

Мо Си сурово ответил: "Нет".

Он не знал почему, но от одной мысли об ожерелье с гравировкой его имени на шее Гу Мана у него закипела кровь. Он нетерпеливо тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть комара, нарушившего его покой. Затем он схватил Гу Мана за воротник и поднял его.

Он сказал Цзян Есюэ: "Старейшина Цин Сюй, до свидания".

Цзян Есюэ ответил: "Я провожу вас".

"Ты не можешь нормально ходить. Нет нужды".

Цзян Есюэ улыбнулся: "Ничего страшного. Я привык к этому. Кроме того, я иду на Западную улицу, чтобы купить немного соснового масла. Подождите меня. Я захвачу немного денег ... "

Мо Си сказал: "А как же твоя инвалидная коляска? Я принесу ее для тебя."

"Нехорошо все время сидеть. Подойдет деревянный костыль".

Цзян Есюэ положил несколько монет в свою сумку Цянькунь, "Пойдемте".

Они втроем пришли к продуктовому магазину на углу Западной улицы. Цзян Есюэ попросил продавца принести ему два горшка соснового масла. В тот момент, когда они ждали, что продавец вернется с горшками, занавеска магазина открылась и закрылась. Вошел молодой человек и крикнул,

"Хозяин лавки, хозяин лавки! Прибыли ли вещи, которые заказала моя семья? "

Затем раздался другой холодный и величественный голос: "Юэ Чэньцин, не прыгай вокруг, как неразумный плут".

Обернувшись, они увидели входящего Юэ Чэньцина, за которым следовала Мужун Чуи в белом халате. Когда две группы людей встретились лицом к лицу, они были удивлены и ошеломлены. Особенно Мужун Чуи. Его острые глаза упали на Цзян Есюэ и слегка сузились.

Мужун Чуи, "..."

Цзян Есюэ: "..."

Атмосфера была довольно странной.

Сестра Мужун Чуи была первой женой Юэ Цзюньтяня, а мать Цзян Есюэ была наложницей Юэ Цзюньтяня.

Теперь, когда обе женщины скончались, они не забыли о своем прошлом. Цзян Есюэ прошептала: "Чуи...".

Мужун Чуи не сказал ни слова. Он внезапно повернулся и ушел. Юэ Чэньцин поспешно попытался уговорить его: "Четвертый дядя...".

Но Мужун Чуи уже поднял занавеску и ушел. Снаружи раздался его холодный и сердитый голос:

"Юэ Чэньцин, каждый раз, когда я выхожу с тобой, ничего хорошего не происходит".

Юэ Чэньцин был так встревожен, что не обратил внимания на присутствие Цзян Есюэ. Она топнул ногой и закричал:

"Четвертый дядя! Я не знал, что он здесь... Не уходи, подожди меня... "

Мужун Чуи сказал: "Не ходи за мной!"

Он сказал не следовать за ним, поэтому Юэ Чэньцин не посмел ослушаться. Она мог только стоять и смотреть на остальных. На мгновение воцарилась тишина.

Цзян Есюэ вздохнул и наконец решила нарушить тишину:

"... Чэньцин, Чуи... Он все еще так с тобой обращается?"

Глава 47 - Важный человек

Было бы лучше, если бы он ничего не сказал. Как только он это сделал, Юэ Чэньцин стал злым и встревоженным. Его сердце словно пронзили ножом. Он гневно закричал:

"Нет! Мой четвертый дядя очень добр ко мне! Я уважаю его независимо от того, как он себя ведет! Не тебе это говорить!"

"Я не это имел в виду..." — Цзян Есюэ увидел, что его лицо покраснело, а шея стала толстой. Он не знал, что делать, — "Я просто ..."

"Ты просто что! Если бы не ты, мой четвертый дядя не ушел бы! Он обещал научить меня собирать камни духа сегодня! Это все твоя вина! Он сбежал из-за тебя!"

Юэ Чэньцин был явно настроен против Цзян Есюэ. После крика он отвернул лицо и скрестил руки.

Он не хотел больше смотреть на этого человека.

Цзян Есюэ, несомненно, был задет его отношением. Он заставил себя улыбнуться, но все же попытался снять напряжение между ними.

"Ты уже начал учиться собирать духовные камни?"

"Хмф!"

"Это очень сложно. Это действительно требует тщательного руководства. Если хочешь, я тоже могу..."

Юэ Чэньцин надулся и сказал:

"Ты не можешь. Я не хочу, чтобы ты меня учил. Ты не можешь сравниться с моим четвертым дядей!".

Цзян Есюэ ничего не ответил. Он опустил глаза и через некоторое время сказал:

"Ты прав. Я не могу сравниться с Чуи...".

"Хмф!"

Цзян Есюэ мягко сказал: "Мне жаль".

Юэ Чэньцин не был плохим человеком. В порыве гнева он не слишком тщательно подбирал слова. После того, как он выплеснул свой гнев, он немного успокоился. Услышав влажный и грустный голос Цзян Есюэ, Юэ Чэньцин, вероятно, почувствовал, что его слова были немного резкими. Он тайком взглянул на Цзян Есюэ.

Однако он почувствовал отвращение и быстро отвернулся.

В этот неловкий момент из внутреннего зала вышел хозяин магазина с двумя горшками соснового масла. Клан Юэ был самым крупным клиентом магазина. У него не было времени доставить товар Цзян Есюэ, поэтому он бросился к Юэ Чэньцину с льстивой улыбкой и сказал:

"О, молодой господин Юэ. Уважаемый гость, уважаемый гость. Проходите, проходите, пожалуйста, присаживайтесь. То, что вы заказали, уже давно прибыло. Пожалуйста, подождите немного, я пошлю кого-нибудь за ними".

Юэ Чэньцин нашел выход из неловкой ситуации. Ему не нужно было больше обращать внимание на Цзян Есюэ, поэтому он подошел к стойке и достал лист бумаги. Она прочистил горло и сказал:

"Мы бы хотели добавить еще несколько вещей. Это все вещи, о которых всегда мечтали мой отец и четвертый дядя. Не могли бы вы отправить их и ко мне домой?"

"Хорошо, хорошо".

Владельцу магазина нравились такие покупатели, которые в последнюю минуту хотели получить дополнительные товары. Он сразу же взял бумагу и с улыбкой взглянул на нее. Вдруг его улыбка стала какой-то вялой.

Юэ Чэньцин положила руки на прилавок и удобно устроился. Он спросил:

"Что случилось? Опять нет в наличии?"

"Почему в последнее время всегда нет в наличии?" — Юэ Чэньцин был несколько недоволен.

"Каждый раз я не могу купить все сразу. Четвертый дядя думает, что я бесполезен. В прошлый раз он уже был недоволен. Если сегодня опять не будет в наличии, то он...".

От одной мысли об этом у нее волосы встали дыбом. Юэ Чэньцин вздрогнул и сказал:

"Думаю, мне лучше пойти в другой магазин".

Владелец магазина сразу же забеспокоился и поспешно сказал:

"Ах, нет! Молодой господин неправильно понял. У нас просто есть несколько товаров, которые нужно проверить. Пожалуйста, присаживайтесь. Мы подготовим все, что вам нужно".

Пока он говорил, он повернул голову и сказал: "А-Ду, подойди сюда на минутку. "

А-Ду из бакалейной лавки подбежал. Хозяин магазина затащил его в темный угол и что-то прошептал ему на ухо. Когда он снова вышел, на его лице была теплая и приветливая улыбка.

"Молодой господин Юэ, пожалуйста, сначала пройдите на задний двор. Если вы довольны товаром, я загружу его и отправлю в вашу резиденцию как можно скорее".

Таким образом, ему не пришлось бы оставаться с Цзян Есюэ. Юэ Чэньцин ничего не сказал и последовал за хозяином магазина на задний двор. Как только опустилась теплая занавеска, его фигура исчезла.

Это было чье-то семейное дело. Мо Си не хотел вмешиваться. Цзян Есюэ опустил ресницы. Его худое и слабое тело незаметно стояло в углу. Он изо всех сил старался выглядеть достойно, но смущение и уныние на его лице невозможно было скрыть, как бы он ни старался.

Хозяин магазина последовал за Юэ Чэньцином. Продавец А-Ду вышел из внутреннего зала с двумя горшками масла и передал их Цзян Есюэ.

"Старейшина Цинсюй, мне очень жаль, что я заставил вас так долго ждать. Пожалуйста, возьмите эти два горшка с тунговым маслом."

Цзян Есюэ был поражен: "Что?"

"Два горшка тунгового масла. Ваше масло. Пожалуйста, возьмите его".

Цзян Есюэ сказал: "Но я заказывал сосновое масло...".

"Удивление" на лице А-Ду было крайне неуклюжим. Вероятно, он не умел лгать. На полпути его слов, его лицо покраснело.

"Неужели? Только что продавец четко сказал "тунговое масло". Неужели я ослышался?"

Цзян Есюэ не понял и сказал: "Тогда мне придется попросить вас поменять его снова".

А Ду выглядел обеспокоенным. "А... вам нужно сосновое масло? Сегодня мы все продали. Почему бы вам не купить его в другой день..."

"С его ногами, сколько раз вы хотите, чтобы он бегал?"

Внезапно глубокий и холодный голос прервал его. Мо Си подошел сзади и уставился на него с сердитым выражением лица.

"Си, Лорд Сихэ ..."

Глаза Мо Си были холодными. Он холодно сказал: "Ты ослышался, или резиденции Юэ понадобилось сосновое масло, и ты продал его ему?"

"..." Продавец не осмелился солгать Мо Си. Его лицо становилось все краснее и краснее, и он ничего не говорил.

В этот момент Цзян Есюэ не мог ничего понять. Он вздохнул и сказал Мо Си:

"Забудьте об этом. В любом случае моя лавка находится недалеко отсюда... Я отдам масло Чэньцину, чтобы он не бегал вокруг. Погода слишком холодная. Ему будет нелегко прийти сюда. Кроме того, я знаю нрав Чуи...".

Гу Ман посмотрел налево и направо. Он потрогал рабский замок на шее, как будто думал, что Цзян Есюэ был хорошим человеком, который помог дать ему "ожерелье". Затем он внезапно побежал на задний двор и вытащил Юэ Чэньцина, пока никто не успел его остановить.

Лицо Юэ Чэньцина покраснело, когда его потянули за воротник шубы. Он закашлялся и сказал:

"Ах, кашель-кашель! Что ты делаешь! Ты, маленькая черепаха, отпусти меня!"

Гу Ман потащил его к Цзян Есюэ, а потом отпустил.

Юэ Чэньцин потер шею и грустно сказал: "Что ты делаешь...".

Гу Ман скопировал его и сказал: "Я хочу сосновое масло".

"Ты хочешь сосновое масло?"

Гу Ман показал на смущенного Цзян Есюэ и сказал:

"Он хочет его. А я не хочу."

Юэ Чэньцин не мог не посмотреть на Цзян Есюэ. Но после взгляда он отвернулся и пробормотал:

"Нет, это то, что хочет мой четвертый дядя...".

Гу Ман сказал: "Он пришел первым".

"Покупатели, которые пришли первыми, стоят впереди".

Хозяин магазина тоже выбежал. Увидев ситуацию, он растерялся и не знал, что делать. Он неловко улыбнулся и не знал, что сказать. Юэ Чэньцин, наконец, отреагировал. Он не был неразумным человеком. Он сразу же повернулся и уставился на хозяина магазина:

"Хозяин, вы же не шутите? Вы уже обещали продать ему сосновое масло, но вы боитесь, что я уйду, если его не хватит, поэтому вы забрали свое слово назад?"

Лавочник поспешно сказал: "Нет, нет, я просто ослышался...".

Юэ Чэньцин увидел, что он смущен, и все понял. Он сердито сказал:

"Ты все еще лжешь! Ты большая злая собака!"

Цзян Есюэ не любил создавать проблемы. Он покачал головой и сказал:

"Это не имеет значения, я не спешу его использовать. Молодой ... Молодой господин Юэ, можете оставить его себе. Я уйду первым."

Сказав это, он поднял костыль и медленно вышел, опустив голову.

Заставив Цзян Есюэ вынести столько обид, совесть Юэ Чэньцина не выдержала. Некоторое время он стоял в оцепенении. Выражение его лица было не очень хорошим. Увидев, что Цзян Есюэ собирается открыть дверь и уйти, он не удержался и крикнул:

"Эй!"

Как только он крикнул, Юэ Чэньцин пожалел об этом. Проклятье, его отец и дяди не любили этого человека. Если бы они узнали, что он слишком много с ним разговаривает, то содрали бы с него кожу живьем.

Однако Цзян Есюэ уже остановился на своем пути.

Юэ Чэньцин только и мог, что заикаться:

"...Это... Это... Для чего нужно это сосновое масло?".

"Чтобы сделать талисманы".

"О..."

Юэ Чэньцин наклонил голову. Через некоторое время он не удержался и с любопытством спросил:

"Это... Когда Ли Цинцянь создавал проблемы, те талисманы в городе, это ты отправил их бедным…?"

Цзян Есюэ ничего не ответил.

Юэ Чэньцин неловко посмотрел на него.

Цзян Есюэ вздохнул и сказал:

"Становится холодно. Не бегай больше. Ты должен вернуться пораньше. Не зли четвертого дядю. "

Сказав это, он поднял занавеску и вышел из магазина. Только Юэ Чэньцин остался стоять на месте в оцепенении.

Встретившись взглядом с Мо Си, Юэ Чэньцин почувствовал себя виноватым и пробормотал:

"Господин Сихэ, я...".

Мо Си было неудобно вмешиваться в дела семьи Юэ, поэтому он ничего не сказал. Он только покачал головой и ушел вместе с Цзян Есюэ.

Они проводили Цзян Есюэ до плавильни. Когда они попрощались, был уже почти вечер. На обратном пути Гу Ман вдруг спросил:

"Мо Си, этот Цзян Есюэ, почему он отдал сосновое масло Белой Птице?"

"Белой Птице?"

"Тот, кто назвал меня маленькой черепашкой".

Мо Си понял, что Гу Ман говорит о Юэ Чэньцине. Юэ Чэньцин был одет в толстую белую шубу с кругом пуха вокруг воротника. Поэтому Гу Ман назвал его Белой Птицей.

Мо Си объяснил: "Потому что Цзян Есюэ - его старший брат".

"Значит, он отдал масло кому-то другому, потому что он его старший брат?"

Мо Си помолчал некоторое время и сказал:

"Нет. Он считает его важным человеком, поэтому и отдал масло другому."

"Прямо как тот старший, который подарил тебе жареного гуся?"

Сердце Мо Си заколотилось. "... Ты думаешь, этот старший считал меня важным?"

Гу Ман немного подумал и сказал: "Жареный гусь очень вкусный. Он дал его тебе. Ты важный. "

Мо Си странно посмотрел на него и ничего не сказал. Через некоторое время он сказал:

"Тогда человек, который дал тебе саше, как ты думаешь, он важен для тебя?"

Гу Ман без колебаний ответил: "Он важен".

Лицо Мо Си потемнело. Он стиснул зубы и сказал:

"Ты думаешь, что он важен, но это не значит, что он заинтересован в тебе. Я так долго принимал тебя, но никто в Ломэй не заботился о тебе".

Гу Ман опустил голову и ничего не сказал.

Мо Си было больно от удара, поэтому он в ответ укусил того, кто его ударил,

"Ты слишком высокого мнения о себе. Одного пакетика достаточно, чтобы послать тебя подальше. Если этот человек действительно считает тебя важным, он должен был прийти, чтобы найти тебя. Ты несколько раз попадал в беду, он должен был прийти, чтобы спасти тебя. Он пришел?"

Гу Ман сухо ответил: "Нет".

"Если он не пришел, значит, ты все еще считаешь его важным?"

"Да... он важен".

Мо Си помолчал некоторое время и обиженно усмехнулся.

"Интересно. Какой же он герой? Почему бы тебе не представить его мне?"

На этот раз Гу Ман удрученно покачал головой. Он опустил глаза и больше не спорил. Он выглядел обиженным. Двое больше не разговаривали друг с другом. Некоторое время они шли бок о бок. Когда они уже почти дошли до центра города, Мо Си наконец снова заговорил с ним. Он сказал:

"Здесь слишком много людей. Накинь свой плащ".

Гу Ман сделал то, что ему сказали.

Пока они шли, Мо Си все еще думал о словах Гу Мана. Ему было неспокойно. Когда они проходили мимо чайной лавки, он купил чашку травяного чая и стал пить.

Постепенно вокруг них стало раздаваться все больше и больше шорохов.

"Айя, смотри, это господин Сихэ..."

"Мой муж, вувуву!"

"Ерунда! Он явно мой муж!"

Хотя это Королевский город, и Мо Си не тот, кто не выходит на улицу весь день, девушки, проходящие мимо, не могут на него насмотреться.

Мо Си был от рождения красив, особенно его губы. Хотя они были тонкими, форма его губ была очень сексуальной. Это был такой идеальный цвет, который вызывал желание поцеловать его.

К сожалению, несмотря на такие привлекательные губы, у него были холодные глаза, словно покрытые снегом. Он выглядел нетерпеливым и имел лицо воздержанного человека.

Но даже это не могло утолить желание девушек к нему. Кроме того, в Чжунхуа любили говорить так: Лорд Сихэ выглядит холодным и высокомерным, но посмотрите на его широкие плечи, узкую талию и длинные ноги, а затем посмотрите на его безжалостность, которая не противоречила его словам, когда он выходил из себя...

Тц-тц-тц. Они просто догадывались, как он может заставить людей желать умереть в постели.

Например, в этот момент на втором этаже борделя на улице собралась группа симпатичных женщин. Они принимали гостей только по ночам, а днем были ленивы. В данный момент они ели закуски и болтали под верандой на втором этаже. Когда они увидели Мо Си, то не удержались и прошептали друг другу.

"Я могу сказать, что когда этот мужчина окажется в постели, он не будет вежливым человеком", — управляющая борделя рассуждала об этом, поедая дынные семечки и обмахиваясь веером.

Девушки вокруг нее хихикали. Одна из девушек сказала: "Хозяйка, ты говоришь ерунду. Господин Сихэ держит себя в чистоте и никогда не заходит в бордель. Откуда тебе знать, каков он в постели?"

"Тц, ты слишком молода и мало знаешь о людях. Может я не разбираюсь в других вещах, но у меня острый глаз на мужчин."

Она указала на девушек вокруг себя и пошутила: "Если у вас будет шанс переспать с ним, боюсь, вы потеряете из-за него полжизни".

Когда девушки, которые были пьяны в смертном мире, услышали это, они посмотрели друг на друга и засмеялись еще более счастливо.

"Хозяйка, я не могу дождаться, когда потеряю из-за него свою душу".

"Ты только и умеешь, что выпендриваться".

Женщина закатила глаза и издалека направила свой веер на фигуру Мо Си.

"Посмотри на его ноги, плечи, спину, талию - думаешь, он больной?"

"Если ты действительно ляжешь с ним в постель, он будет тебя драть до слез!"

"Хи-хи, это все равно лучше, чем мягкотелая креветка, которую можно поиметь в два счета".

Чем больше она говорила, тем невыносимее становилось для ушей. На фоне этих прекрасных лиц это было неописуемо грустно и жалко.

Все они знали, что хорошие мужчины не будут спать на их кроватях.

И сколько бы нежности и искренности ни было в их сердцах, они могли предложить ее только тем старикам, уродам и распутным мужчинам, которые придут, чтобы воспользоваться ими. В конце концов, их возненавидят жены этих мужчин и будут презирать девушки из невинных семей.

Когда они смеялись и веселились, они чувствовали себя немного одинокими.

Хозяйка издалека посмотрела на спину Мо Си и тихо вздохнула. "Увы".

Она ничего не сказала, но девушки вокруг нее постепенно замолчали.

В этом мире флиртующий красавец не был достаточно соблазнительным, а холодный красавец не был достаточно сексуальным. А такой мужчина, как Мо Си, который, очевидно, обладал горячей кровью и темпераментом, был все же серьезным и холодным. Вот что действительно вызывало жажду в сердце девушки.

Но кому принадлежало его сердце?

"Я действительно завидую принцессе Мэн Цзэ". Вдруг певица прикрыла рот веером и прошептала.

"Во всем Чжунхуа кто не завидует принцессе Мэн Цзэ?"

Другая девушка рядом с ней скривила губы и сказала: "Повезло родиться с хорошей внешностью. Хорошо, если она нравится другим, но я слышала, что лорд Сихэ не женится ни на ком, кроме нее. Он женится на ней, как только она поправится. Айо, я так завидую другим".

"Эй, эй, эй, кому еще она нравится? Давайте послушаем. "

"Она нравится всем этим молодым господам: Цзинь Юньцзюню, Фэн Яцзюню, лорду Ваньшу..."

"Пфф, как может она нравиться лорду Ваньшу, он любит только себя".

"Я слышал, что Гу Ману она тоже нравилась".

"... Это, наверное, чушь. Гу Ман любит всех, у него нет конкретного интереса."

Тем не менее, эти девушки все еще были немного взволнованы при упоминании Гу Мана. Одна симпатичная девушка сказала,

"Кстати говоря, я слышала от других, что когда вы были в армии, Гу Ман всегда посылал за вами".

Девушки снова засмеялись.

Их хозяйка была одной из лучших красавиц в Чжунхуа. Она была порочной и сварливой, и люди называли ее Перец. Теперь, когда ей было уже за тридцать, она все еще сохраняла очарование маленького перца, когда смотрела на других.

"Ты опять надо мной смеешься, зачем меня упоминать?"

"Мне просто любопытно. Хозяйка, ты можешь научить меня некоторым навыкам?"

"Да, это все потому, что хозяйка так кокетлива, что она нравится генералу Гу".

Хозяйка закатила глаза.

"Гу Ман? Давайте не будем о нем говорить. Что говорить о плейбое, который меняет девушек каждые три дня?"

Она сделала паузу, а затем продолжила: "Если бы он не рассорился с Чжуншань, если бы он не стал предателем, если бы он все еще был знаменитым генералом Гу, я гарантирую, что он мог бы играть со всеми вами".

Подумав некоторое время, она сказала: "Он действительно кобель".

Они не знали, что "кобель", о котором говорила их хозяйка, был человеком в плаще, который покорно стоял рядом с Мо Си.

Гу Ман посмотрел, как Мо Си пьет третью чашку травяного чая, и сказал:

"Ты все еще хочешь пить?"

Мо Си холодно посмотрел на него. "Что?"

Гу Ман сказал: "Уже вечер, пора ужинать".

Он действительно знал, как обратиться с просьбой.

Мо Си все еще был недоволен. "Иди и найди своего благодетеля".

Гу Ман упрямо сказал: "Я спросил тебя".

Мо Си рассердился. "... Я в твоем распоряжении? Ты думаешь, я твой раб?"

Неожиданно Гу Ман показал на себя и сказал: "Я - раб, ты - хозяин".

"Но ты не мой хозяин".

Он выглядел немного смущенным.

"Цзян Есюэ сказал вырезать имя. Но ты сказал, что не нужно вырезать имя. Почему?"

Мо Си стиснул зубы. "Потому что ты мне не нужен".

Гу Ман снова был ошеломлен. Его взгляд был растерянным. Он повторил:

"Ты не хочешь меня. Я никому не нужен. Никто не хочет Гу Мана... никто не хочет Гу Мана?"

"Да."

Он явно уязвлял и принижал собеседника, но Мо Си не знал, почему именно он чувствует себя все более и более неловко. Он вернул чайную чашку владельцу ларька.

"Ты никому не нужен. Пойдем."

"Куда мы идем?"

Мо Си недовольно сказал:

"Разве ты не голоден? Я отведу тебя на ужин."

Глава 48 - Правда о бабнике

В последние годы национальная мощь Чжунхуа стремительно росла. В столице один за другим появлялись рестораны всех размеров. Однако Мо Си привел Гу Мана в явно старый ресторан — "Лебедь".

Когда-то этот ресторан был одним из лучших в столице. Только дворяне могли позволить себе пойти туда, и цены были шокирующе высокими. Однако в последние годы отношение к ресторану "Лебедь" смягчилось.

Вероятно, почувствовав конкуренцию, старый лебедь не мог не последовать примеру других мелких воробьев. Цены на блюда уже не были такими агрессивными, и обычные бессмертные тоже могли зайти отобедать.

Однако, несмотря на это, удача старого лебедя постепенно уменьшалась. Сейчас было время обеда, но за пределами ресторана все еще стояла пустынная сцена с заброшенными каретами и лошадьми.

Мо Си вошел в ресторан, а Гу Ман последовал за ним. Управляющим был немного крупный и тучный мужчина по фамилии Лю. Он поспешно поприветствовал их:

"Айо, господин Сихэ, давно вас не видел. Хотите поесть?"

"Отдельную комнату".

"Хорошо, старая?"

Мо Си сделал паузу на мгновение, затем сказал: "Да".

Управляющий Лю пригласил их в отдельную комнату в конце второго этажа. Там были тонкие занавески из бамбука, а пол был покрыт толстым ковром, на котором были вышиты солнце, луна и звезды. Мо Си до сих пор помнил, как он впервые привел Гу Мана в эту комнату.

Тогда Гу Ман следовал за ним и был настолько потрясен подавляющим благородством, что потерял дар речи. Через некоторое время он схватил Мо Си и спросил с бледным лицом:

"Старший брат, ты собираешься меня угостить? Иначе я не смогу себе этого позволить, даже если продам себя."

Однако, как и великолепное убранство этого ресторана, золотые нити на ковре, которые первоначально сияли разрозненным светом, теперь потускнели и покрылись пылью.

Мо Си перелистывал блюда, но из-за беспорядка в голове он не мог ни на чем сосредоточиться. В конце концов, он бросил на красиво расшитый стол меню и подтолкнул его к Гу Ману.

"Ты сделай это".

Гу Ман все еще возился с маленьким бронзовым кулоном на шее. Он был поражен, когда услышал вопрос.

"Я не знаю, как читать".

Мо Си сказал:

"Здесь есть рисунок. Этот шелк был пропитан духовной энергией. Ты можешь увидеть картинку".

Услышав его слова, Гу Ман открыл свиток, прижал его к груди и внимательно посмотрел на него.

"Я хочу это... это... и это..." Он ткнул пальцем в меню, а затем прикусил палец. "Я так голоден".

Мо Си ничего не сказал. Она отвернул голову и не смотрел на него.

Гу Ман почувствовал это и спросил: "Ты все еще злишься?"

"Нет."

Гу Ман задумался на мгновение и вдруг сказал:

"Не злись. Ты тоже важен".

Сердце Мо Си заколотилось, но он сохранил спокойное выражение лица и холодно сказал:

"... Зачем ты мне льстишь? У меня нет саше, чтобы дать тебе".

Гу Ман рассмеялся: "Но ты подарил мне ожерелье".

Если изначально глаза Мо Си были наполнены ревностью и ненавистью, то как только он это сказал, ревность и ненависть тут же померкли и стали тусклыми.

Он взглянул на черный металлический ошейник раба на шее Гу Мана и больше не мог сердиться.

В конце концов, главный поворотный момент в его жизни подарил ему Гу Ман. Если бы не Гу Ман из прошлого, Мо Си не стал бы тем, кем он был сегодня.

Если отбросить национальную вражду, в чем еще он мог винить Гу Мана?

Когда его семью постигло несчастье, именно Гу Ман протянул ему руку помощи. Когда он был неизвестен, именно Гу Ман сопровождал его. Когда он был беспомощен, Гу Ман улыбался и подбадривал его. Гу Ман был его благодетелем.

"Не волнуйся. Все будет хорошо".

"Ну и что, если будет хуже? Даже если дядя тебя сильно обманул, ты все равно благородный. Посмотри на меня, я раб. Я не волнуюсь, так о чем же ты беспокоишься?"

"Если однажды дядя действительно загонит тебя в угол, я отдам тебе половину своего дома и половину своей еды, хорошо?"

"У тебя все еще есть я".

Сколько всего Гу Ман сделал для него?

Когда будущее Мо Си было неопределенным, и его подвергали насмешкам, только Гу Ман обращал внимание на его настроение и на то, достаточно ли ему еды.

У Мо Си был холодный и упрямый характер. В то время все дворяне, жившие рядом с ним, смотрели на него свысока. Они считали, что положение Мо Си будет крайне плачевным, когда его мать забеременеет, потому что он потерял отца в раннем возрасте, а его мать вышла замуж за другого, несмотря на скандал.

Они даже специально портили его пайки.

Гу Ман не мог спокойно смотреть на издевательства над молодым господином, поэтому всегда делился с ним своими пайками. Однако пайки рабов-солдат были невкусными. Гу Ман видел, что, хотя Мо Си ничего не говорил, ему было очень неприятно это есть.

Поэтому он задумался. Время от времени, под предлогом покупки украшений и румян для девушки, он просил у братьев немного денег. Затем он молча покупал еще несколько закусок для своего младшего брата, чтобы утешить этого маленького жалкого мальчика.

В то время все в армии говорили, что Гу Ман ужасный бабник. Его братья также насмехались над ним за его непостоянство.

"Позавчера он сказал, что хочет купить нефритовую заколку для Сяо Лань. Сегодня он снова просит денег, говоря, что хочет купить цветочную заколку для Сяо Ди. Ох, ну и бабник."

Лучший друг Гу Мана в то время, Лу Чжаньсин, также сказал:

"Ах Ман, что с тобой? Я никогда не видел тебя таким неустанным. Неужели ты стал диким после того, как попал в армию?"

В ответ Гу Ман бесстыдно протянул руку: "Брат, не мог бы ты дать мне вознаграждение? Я буду стирать твою одежду целый месяц. "

Лу Чжаньсин был шокирован: "Какая девушка тебе приглянулась?!"

Гу Мань придумал историю: "Дочь старого Вана из соседней деревни".

"... Ей всего шесть лет!!! Ты с ума сошел! "

Никто не знал правды.

Никто не знал, что Гу Ман, который был "настолько сумасшедшим, что тратил деньги, чтобы преследовать девушек", на самом деле пробирался на заднюю кухню маленького захудалого ресторанчика в соседнем городе, чтобы помыть посуду под видом посещения борделя.

Гу Ман использовал свою маскировку и переоделся так, чтобы никто не мог сказать, что он военный офицер гарнизона, и вымыл кучи мисок с супом и рисом.

"Молодой человек, не хочешь ли ты поступить ко мне на работу в качестве постоянного работника? Я заплачу тебе сколько скажешь".

Яркие глаза Гу Мана все еще были глубокими и сияющими, как звезды летней ночи:

"Спасибо, хозяин, но у меня обычно есть другие дела, и я не могу уйти...".

"Увы, очень жаль".

Хозяин ресторанчика погладил его по голове: "Редко встретишь такого прилежного подростка, как ты".

Чтобы заботиться о нем, его старший брат Гу терпел невыразимые лишения и неимоверно изнемогал.

Но Мо Си сначала даже не знал об этом.

Позднее, когда он увидел окровавленный кусок письма своего однополчанина и понял, что на самом деле обожает этого человека, который был на три года старше его самого. Он пробирался сквозь снег и ветер, чтобы признаться Гу Ману, но в палатке был только Лу Чжаньсин, который и рассказал ему.

"Гу Ман, да? Гу Ман потащился в публичный дом в городе, чтобы развлечься! Когда ты молод не надо тратить время понапрасну! Хахахаха!"

В этот момент Мо почувствовал удар по голове. Он долго медлил, но не смог сдержаться и галопом поскакал туда, куда сказал Лу Чжаньсин, но друзей Гу Мана он не нашел.

Не останавливаясь, с огнем, пылающим в груди, который он не мог остановить, он ходил из лавки в лавку в городе, расположенном недалеко от его квартала.

Наконец, на задней кухне небольшого ресторана он увидел Гу Мана, который "развлекался в публичном доме".

Гу Ман изменил свое лицо, поэтому изначально Мо Си не должен был его узнать. Однако он не терял бдительности, и как только Гу Ман поднял глаза от таза с водой, Мо Си поймал его взгляд, столкнувшись с ним.

С одного взгляда Мо Си узнал в нем того, кого искал.

От разочарования, когда он узнал, что Гу Ман отправился в бордель, до шока, когда он увидел его моющим посуду.

В это время сердце Мо Си сильно болело.

Он вдруг не нашел, как выразить свои чувства, и его сердце было настолько переполнено страстью, что он смотрел на Гу Мана с горячим и огненным взглядом в глазах.

Но, как говорится, боевой дух, пробужденный первым ударом барабанов, истощается вторым и иссякает третьим. Когда он впервые захотел признаться в любви, он пошел в его палатку и не нашел там человека.

Когда он в ярости побежал в городской бордель, его собственнические чувства кипели, когда он пытался вытащить Гу Мана, но он все еще не нашел того человека.

Когда он все-таки нашел его, стремление сделать это было не таким импульсивным.

Задыхаясь от ветра и снега, он одним большим движением распахнул деревянные ворота ограды, отчего цыплята на заднем дворе ресторана разбежались во все стороны, и направился прямо к Гу Ману, который находился в неположенном месте.

Он увидел руки Гу Мана, погруженные в воду. В холодный день, чтобы хозяин ресторана не узнал, что он культиватор и не может использовать заклинания, руки Гу Мана были обморожены.

У Мо Си внезапно встал ком в горле, он не знал, насколько имеет право сказать о чувствах, или попросить Гу Мана о большем, учитывая его нынешнее положение.

Он молча поднял Гу Мана со скамьи, опустил длинные ресницы, сжимая холодные пальцы Гу Мана.

Он взял руку старшего брата в свою ладонь и потер ее, мягко спросив:

"Тебе больно?"

Гу Ман, однако, улыбнулся и сказал, что все в порядке.

"Небольшое обморожение - это ничего, мужчина должен быть мужчиной, немного коричневого цвета - это хорошо".

Гу Ман почесал голову рукой, которая распухла, как репа, и усмехнулся, показав маленький тигриный зуб:

"Твой брат Гу Ман самый красивый".

Никому не покажутся красивыми два обмороженных пальца в виде репы.

Но Гу Ман не слушал. Он говорил:

"Поскольку ты в армии, ты в одной команде со мной, и ты мой брат, я не могу позволить тебе страдать".

Он сказал ему, что Гу Ман дал ему слишком много, и что его будущее неопределенно, поэтому он, возможно, не сможет отплатить за эти услуги.

Но брат Гу, алтарный зверь, только рассмеялся, на его длинных ресницах зимней ночью появилась изморось:

"Кто хочет, чтобы ты расплатился? Если ты пришел в мой отряд, ты мой брат, я должен тебя прикрывать".

Мо Си сказал: "Но я....".

"Не будь таким злым, тогда, если для тебя это слишком, возьми свиток и запиши все, что ты мне должен, а потом верни мне с процентами, когда разбогатеешь".

Гу Ман рассмеялся и стал потирать голову: "Айя, мое высочество такой расчетливый дурак".

Мо Си наблюдал, как эта молодая и яркая улыбка свободно росла на свету. В это время он втайне решил, что в будущем не только вернет Гу Ману самое лучшее, но и подарит ему все экзотические сокровища и цветы в мире.

Он будет хорошо относиться к нему до конца его жизни.

Но что в итоге?

Гу Ман дал Мо Си искупление, но Мо Си вернул ему черные кандалы на шею.

По иронии судьбы, это было лучшее, что он мог дать Гу Ману сейчас. После такого предательства, ненависти и холодного, как железо, сердца.

Это было последнее, что он мог ему дать.

Оказалось, что это и была уготованная им жизнь.

После того, как блюда были заказаны, Мо Си все еще сидел в тишине, скрестив руки. Он был в оцепенении. Гу Ман вдруг сказал:

"Ты все еще не счастлив".

Мо Си поднял на него глаза. "... Правда, не в этот раз".

Гу Ман настаивал: "Почему ты не счастлив?"

"Тебе не нравится здесь? Тогда пойдем в другой ресторан."

Мо Си вздохнул и вытащил себя из воспоминаний.

"Почему мы должны менять? Блюда в этом ресторане очень вкусные. Есть несколько блюд, которые раньше тебе нравились, но я не знаю, правильно ли ты их заказывал".

"Я в прошлом..." — пробормотал Гу Ман, - "очень любил их?".

"Я сказал, что мы были знакомы".

Гу Ман ненадолго задумался и сдался. Но все же сказал:

"Ладно, раз ты говоришь, что мы были знакомы, значит, так тому и быть".

В этом ресторане подавали много блюд из Шу. Гу Ман был не чужд острых блюд. В конце концов, Сишу был союзником Чжунхуа. В год войны с Сишу Гу Ман отправился на помощь союзникам. С тех пор он прошел путь от неспособного даже прикоснуться к острой пище до способного съесть целую тарелку пряной курицы в красном масле, не пошевелив и глазом. Но хотя он мог есть, Мо Си знал, что Гу Ману по-прежнему нравятся блюда его родного города.

Но он не знал, скучал ли он по паровым булочкам из родного города, когда предал их и перешел на сторону врага. Жалел ли он когда-нибудь об этом, глядя на виноградное вино на столе?

В отличие от обычной нежной кухни Чжунхуа, в этом ресторане все было очень теплым. Кухня была наполовину открыта, лишь матерчатая занавеска закрывала обзор. Люди внизу могли слышать сердитое шипение горячего масла, хрустящий и жесткий звук сталкивающихся кастрюль и лопаточек. Время от времени из вока с шумом поднимался огонь, освещая всю кухню яростным красным цветом.

"Баклажаны с чесночным соусом, куриный салат и рулет. Пожалуйста, ешьте, пока горячо".

Официант держал блюда в обеих руках, а одно даже поставил себе на голову.

"Это будет невкусным, когда остынет".

Гу Ман протянул руку и молча снял бамбуковую корзину с головы официанта.

Рулет был наполнен салом и мясом. Когда его заворачивали, то наполнили свиным фаршем, перцем и зеленым луком. Обе стороны смазывали салом и запекали в печи. От него исходил горячий обугленный аромат.

Гу Ман не любил зеленый лук, но после удаления лука рулет ему очень понравился. Он держал его в руках и серьезно ел. Остальные блюда подавались одно за другим. Дважды приготовленную свинину держали между палочками.

Мясные ломтики с ярким соусом слегка подрагивали и блестели от масла. Обжаренный ливер нарезали ножом на красивые порции. До этого его тщательно обжаривали в масле с перцем. Когда его подали на стол, в нем даже осталось послевкусие искр. Оно было хрустящим и нежным.

Аромат блюда был простым и сильным. Когда палочки касались его, сразу текли слюнки. Онемение от перца стимулировало носовую полость и рот. В блюдах на столе не было дорогих ингредиентов, но они были вкусными благодаря изысканному мастерству. Это также было причиной того, почему цена была такой высокой в прошлом.

"Это вкусно", - сказал Гу Ман, а затем пробормотал про себя: "Кажется, я уже ел это раньше?"

Услышав слова Гу Мана, изначально не очень сильный аппетит Мо Си стал еще более подавленным. Он положил палочки и повернул голову, чтобы посмотреть на улицы и переулки снаружи.

Гу Ман облизал крошки на губах. "Принцесса, что с тобой?"

Мо Си сначала не двигался, но через мгновение он вдруг отреагировал и поднял голову.

"Как ты меня назвал?"

Глава 49 - Ненависть к тебе

Гу Ман был немного напуган внезапной переменой в выражении его лица. Он на мгновение замешкался, прежде чем сказать:

"Принцесса..."

Как будто вся кровь в его теле прилила к голове. Это слово было подобно огромному камню, упавшему в море. У Мо Си зазвенело в ушах, и он не мог произнести ни слова.

"Ты, почему ты... почему ты..."

"Почему что?"

Кончики пальцев Мо Си были холодными. Чтобы скрыть дрожь, ему пришлось поднять руку и схватить стоящую на столе чашку с чаем. Он хрипло сказал:

"Почему ты меня так назвал?"

"О, Ли Вэй научил меня. Он сказал, что принцесса - это очень благородный человек, о котором нужно хорошо заботиться".

Гу Ман улыбнулся: "Я думаю, что ты именно такой. Что с тобой?"

Он словно упал со скалы на дно долины. Дрожь еще сохранялась, но волнение улеглось.

Мо Си стиснул зубы, отвернул лицо и сказал: "... ничего".

Через некоторое время он увидел несколько растерянное выражение лица Гу Мана. Мо Си закрыл глаза, терпя боль в сердце, и сменил тему низким и хриплым голосом.

"Ешь. Не беспокойся обо мне. "

Гу Ман посмотрел вниз на вареную капусту в миске. "Но суп закончился".

Он оглядел стол, а затем уставился на миску острого супа с фрикадельками перед Мо Си.

"Хочешь попробовать?"

Гу Ман кивнул.

Мо Си был в плохом настроении, но его эмоции были сложными. Он не хотел терять самообладание, поэтому просто подтолкнул миску с супом к Гу Ману.

"В нем есть целые горошины перца. Вкус очень сильный. Будь осторожен".

Гу Ман взял миску, отломил последний кусочек рулета и обмакнул его в пряный суп. Он дул в миску и орудовал ложкой, тщательно избегая дрейфующих перчинок. Но уберечься от них было невозможно. Одна все же проскользнула и попала ему в рот. Сначала он не отреагировал и даже похрустел твердой оболочкой перца.

Результат был очевиден. Через некоторое время Гу Ман начал выплевывать перечные оболочки. Его глаза были влажными, а кончик языка онемел и покраснел. Он оттолкнул миску с супом.

"Здесь яд".

Мо Си был ошеломлен. Разве Гу Ман не ел раньше острую пищу?

Но потом она вспомнил, что Гу Ман научился есть острую пищу позже. Вначале он не хотел прикасаться к пряному. Когда Страна Ляо разрушила его сознание, она, вероятно, уничтожила терпимость, которую Гу Ман культивировал годами.

Это осознание заставило его еще больше встревожиться. До сих пор у него оставался проблеск надежды, что замешательство Гу Мана было притворством. Но после стольких дней, проведенных вместе, каждое движение Гу Мана говорило о том, что это не так.

Свирепый зверь прошлого действительно был мертв.

Единственное, что было у Мо Си, единственное, что он мог ненавидеть и пинать - это истлевшие угли перед ним.

Мо Си безмолвно смотрел на него.

"Здесь нет яда".

Гу Ман открыл рот и высунул язык. Он выглядел обиженным.

"Я отравлен".

Не было смысла объяснять ему. Мо Си налил чашку жасминового травяного чая и протянул ему.

"Пей его медленно. Яд будет излечен".

Гу Ман с подозрением взял чашку. Он нахмурился и стал пить понемногу.

"Ты чувствуешь себя лучше?"

"Да".

Гу Ман кивнул, но нерешительно посмотрел на весь стол с блюдами.

"Я больше не хочу есть".

Мо Си сказал: "Все хорошо, пока ты не ешь "ядовитую" пищу".

Гу Ман вдруг скривил губы и недовольно сказал: "Это нехорошо. В следующий раз я сюда не приду".

Мо Си посмотрел на его губы, которые покраснели от онемения. В его сердце зародился необъяснимый импульс. Он вдруг сказал:

"... Гу Ман".

"А?"

"Был только раз, когда я пригласил кого-то на ужин. Ты знаешь, кто этот человек? "

Гу Ман задумался на некоторое время. "Это я?"

Глаза Мо Си на мгновение загорелись, но вскоре он увидел замешательство в глазах Гу Мана. Он услышал вопрос в голосе Гу Мана.

Гу Ман сказал: "Я правильно угадал?"

Мо Си больше не говорил. Он молча закрыл глаза, тихо вздохнул и ничего не ответил.

После ужина два бывших друга, которые теперь были врагами, гуляли ночью у озера. На крытом мосту висели красные фонари, отбрасывая на гладь воды мечтательное мягкое свечение.

Гу Ман шел рядом с Мо Си, нетерпеливо жуя булочку, которую Мо Си купил для него на обочине дороги. Его щеки были пухлыми.

Мо Си остановился и посмотрел на воду. Через некоторое время он вдруг, казалось, ухватился за последний проблеск надежды, но также казалось, что это был всего лишь бессмысленный шепот.

"... Если бы Лу Чжаньсин не умер, ты бы пошел на этот шаг..."

"На какой шаг?"

"..."

Мо Си посмотрел на искрящуюся воду и сказал:

"Ничего. Не имеет значения, если ты не помнишь. В любом случае, ты все еще жив. Всегда будет поворот к лучшему. "

"Да."

"Что значит "да"?"

"Хозяйка на вилле Ломэй сказала, что когда я говорю "да", это значит, что я соглашаюсь с кем-то другим. Если я соглашусь с кем-то другим, этот человек будет счастлив".

"..."

Мо Си сказал: "Почему ты хочешь сделать меня счастливым?"

Гу Ман откусил еще кусочек булочки и сказал: "Потому что ты хороший человек".

Мо Си был ошеломлен, а затем равнодушно сказал: "Ты действительно не знаешь, как читать настроение человека".

Гу Ман проглотил булочку и посмотрел на Мо Си чистыми и невинными глазами.

"Да."

"... Ты можешь даже согласиться с этим?"

"Да."

"... Забудь об этом".

Через некоторое время он неохотно повернулся обратно.

"Что во мне такого хорошего?"

"Подожди."

Как только Гу Ман сказал, он приблизил свой нос и обнюхал лицо, шею и уши Мо Си, как щенок. Если бы женщины, которые обожали Мо Си, увидели эту сцену, они были бы ошеломлены. Неприступный лорд Сихэ позволил кому-то подойти к себе так близко и совершил такое странное и интимное действие. Разве он обычно не наносил людям удары в спину и не ломал им ребра?

Но они знали только одно и не знали другого. Мо Си не любил, когда к нему прикасались незнакомцы, но Гу Ман должен был быть исключением. Дело было не только в том, что Гу Ман был слишком прост. У него не было цели во всем, что он делал.

Он просто следовал своей детской природе: если ему было что-то интересно, он брал это в рот, чтобы попробовать на вкус. Если он хотел что-то понять, он подходил ближе, чтобы почувствовать запах.

Это было также потому, что Мо Си и Гу Ман были самыми близкими людьми с давних времен. Он уже давно привык к нему.

"У тебя есть запах", - наконец сказал Гу Ман, - "Он отличается от других".

Мо Си взглянул на него. "Какой запах?"

Гу Ман покачал головой. "Я не знаю. Но... "

Он сделал паузу, словно пытаясь найти достойные слова, чтобы описать это в своем жалком сознании. Но, очевидно, ему это не удалось.

Он сказал: "Это очень сладко. Ты пахнешь как ложка меда".

Мо Си явно хотел продолжать с ним этот странный разговор. Он спросил:

"Что еще?"

Гу Ман держал полусъеденную булочку обеими руками.

"Только ты мог купить это для меня".

Когда он говорил, он смотрел на Мо Си с некоторым замешательством.

"Почему тебя это так волнует?"

Мо Си был слегка ошеломлен.

Оказалось, что забота на его лице была настолько очевидной.

В тени фонаря на него смотрели большие и удлиненные глаза Гу Мана. Они были такими спокойными и умиротворенными.

Мо Си покачал головой и ничего не ответил. Он просто сказал:

"Ты второй человек в мире, который говорит, что я хороший".

"А кто первый?"

Мо Си некоторое время молча смотрел на него и сказал:

"Это тоже ты".

Гу Ман был немного удивлен.

"Меня двое?"

"... Я не об этом. Забудь об этом, бесполезно тебе говорить."

Гу Ман удивился и сказал:

"Тогда тебе нужно спросить больше людей. Найдется много людей, которые скажут, что ты хороший".

Больше никого не было. С давних пор он не говорил так с другими людьми, и никто не мог так открыть ему свое сердце.

Его безразличие и отчужденность были леденящими до костей. Он уже подталкивал одного за другим людей, пытавшихся приблизиться к нему, к краю обрыва.

Мо Си подумал о себе, когда он был подростком. Он думал о Гу Мане, который мыл посуду в маленьком ресторане. Он думал о Сяньцзюнь и Мэн Цзэ. И наконец, он вспомнил тот год, когда на озере Дунтин была война. Он стоял на коленях в дыму, как нищий, и умолял Гу Мана повернуть назад. Он так много думал, что старый шрам на его груди начал болеть. Те, кто предал его, или те, кого предал он, в этот момент омывались осенней водой Румяного озера.

Он закрыл глаза и почувствовал сильную горечь в сердце. Когда он заговорил, его голос был настолько хриплым, что даже он сам был потрясен.

"Гу Ман, ты знаешь? На самом деле между нами есть много секретов, которые мы никому не рассказывали".

Он внезапно замолчал. Он не делал этого почти десять лет, поэтому слова застряли у него в горле, и он не мог их выплюнуть. Постепенно его решимость исчезла.

Он был похож на злобного призрака, у которого вырвали язык, потому что он совершил много злых дел. Всю горечь можно было только проглотить, и он привык глотать ее.

В этот момент он вдруг услышал, как Гу Ман сказал,

"Не говори. Я не хочу слушать".

Мо Си поднял голову: "Почему?".

Под вечерним ветром Гу Ман небрежно взмахнул растрепанными волосами перед глазами. Он прислонился к деревянной опоре крытого моста и посмотрел на Мо Си:

"Потому что ты не хочешь мне говорить".

"А если я действительно знаю тебя, то, возможно, в будущем я и сам вспомню об этом. Так что в этом нет необходимости. "

Он закрыл уши: "Я не хочу слушать".

"..."

Мо Си смотрел на него. После минутного молчания он вдруг рассмеялся. Это был первый раз за долгое время, когда он действительно смеялся, вместо того, чтобы "усмехаться", "ехидничать", "кривить губы" или "изображать фальшивую улыбку". Мо Си прислонился к деревянному столбу и долго смеялся. Гу Ман посмотрел на него.

Медленно, нерешительно он опустил руки, закрывавшие уши, но затем снова поднял их. Но на этот раз он поднял руки, чтобы коснуться лица Мо Си.

Оно было слегка холодным на ощупь.

По логике вещей, Мо Си должен был бы отпрянуть и уклониться.

Но в тени крыши, в шуме весел, в боли, которая мучила его целый день, а может, и больше, чем целый день, с тех пор как Гу Ман предал его, его ресницы лишь слегка дрогнули, но он не мог сказать ничего резкого.

Он даже почувствовал, что уголки его глаз немного увлажнились.

"Принцесса."

Наконец, Гу Ман вдруг сказал низким голосом:

"Можно ли ваше имя написать на обратной стороне ожерелья?"

"Потому что я кажусь хорошим человеком?"

Неожиданно Гу Ман покачал головой: "Нет".

Он сказал: "Потому что я, кажется... действительно знаю тебя".

Мо Си почувствовал, что все его сердце сжимают острые когти. Даже дышать стало трудно.

Гу Ман сказал: "Я не знаю, что такое хозяин. Но... звучит неплохо. Я хочу, чтобы ты стал хозяином".

Мо Си долго смотрел на него. Он не мог понять, что тот чувствует. Его сердце было в тысячу раз сложнее, чем бутылка с пятью различными эмоциями. В конце концов, он, вероятно, использовал более чем в тысячу раз больше сдержанности, чтобы медленно сказать:

"Ты далеко не квалифицирован".

"Что ты подразумеваешь под квалификацией?"

Мо Си просто изменил свои слова: "Я имею в виду, что ты не можешь".

Гу Ман задумался на некоторое время:

"Тогда что я должен сделать, чтобы стать квалифицированным?"

Мо Си не смог ответить. Он смотрел на него некоторое время и только спросил:

"Разве ты не видишь, что я тебя ненавижу?".

Гу Ман ошеломленно спросил: "Что такое ненависть?".

"Посмотри в мои глаза. Я ненавижу то, что не могу питаться твоей кровью, сдирать с тебя кожу и лично пытать тебя, пока ты не окажешься между жизнью и смертью. Я хочу, чтобы тебе было так больно, чтобы ты хотел умереть".

Мо Си посмотрел на него холодными глазами и сказал слово за словом:

"Это ненависть".

Гу Ман действительно смотрел ему в глаза. Расстояние между ними было очень близким. Их глаза смотрели друг на друга, а дыхание задерживалось друг на друге.

Мо Си смутно чувствовал, что что-то не так. Как раз когда он собирался оттолкнуть его, он услышал, как Гу Ман сказал:

"Но... ты выглядишь очень неловко... очень болезненно".

"Ненависть ко мне заставляет тебя чувствовать себя очень болезненно?"

________

Гу Мааааааааан, пощади!

Мы с Мо Си скоро не выдержим….

Глава 50 - Ты останешься со мной

Ненависть ко мне причиняет тебе боль?

Мо Си внезапно закрыл глаза. Он чувствовал себя так, словно его сердце пронзил невидимый нож, и кровь прилила к его груди. Мир вокруг покрылся пятнами хаотичных красок.

С тех пор как Гу Ман вернулся в Чжунхуа, он видел только лица, полные ненависти, гнева и проблем. Он никогда не видел такого выражения, как у Мо Си. Он поспешно сказал:

"Тогда я больше не хочу, чтобы ты был моим хозяином. Не будь несчастным".

"Не надо меня ненавидеть. Если ты не будешь меня ненавидеть, тебе не будет больно?"

От воды на озере расходилась мелкая рябь, и изломанные тени фонарей мерцали как звезды.

"... Уже слишком поздно".

Спустя долгое время Мо Си хрипло ответил ему:

"Гу Ман, однажды ты умрешь у меня на руках... Нам с тобой не суждено быть вместе, я поклялся".

Он повернул голову. Его красивое лицо расплывалось в красном свете колышущихся фонарей.

"И я совсем нехороший человек. Старший боевой брат с самого начала неправильно оценивал меня."

Гу Ман слушал его. Он съел последний кусочек булочки за два укуса, а затем протянул руку, чтобы коснуться своего тела. Мо Си посмотрел на его странные действия и спросил:

"Что ты делаешь?"

Гу Ман потрогал свои лацканы, а затем поднял голову и сказал:

"Тут сухо".

Затем он потянул Мо Си за руку, желая, чтобы Мо Си тоже потрогал его. Мо Си, естественно, отказался. Он отдернул руку и нахмурился.

"Что ты делаешь?"

"Странно. Я сухой. Почему ты назвал меня мокрой грудью?"

Мо Си: "..."

[*Мо Си сказал старший брат "shīxiōng", но Гу Ман услышал два слова с другим значением "shī" и "xiōng" - мокрая грудь...]

Вообще-то, Мо Си был прав. Он не был идеальным человеком. Гу Ман своими глазами видел его дикие амбиции, импульсивность, нерешительность и потерю контроля. Он не только видел это, но и терпел.

Но теперь Гу Ман похоронил их прошлое, и только он один стоял в этом городе, обнесенном стеной, обиженный, потому что ничего не мог с собой поделать.

"Тогда почему ты ненавидишь меня?"

"... Потому что в прошлом я совершил много ошибок из-за тебя".

На обратном пути в тот день, когда они болтали без дела, Мо Си сказал Гу Ману:

"Это было неправильно, черт побери".

Но когда Гу Ман спросил его, что он сделал не так, тот ничего не ответил.

На самом деле, он не делал "много" вещей, как он сказал. Когда речь заходила о Гу Мане, он считал, что сделал неправильно только одну вещь.

Он влюбился в Гу Мана.

Это было преступление, за которое не следовало наказывать, но он повторял ошибку много раз. Как безнадежный глупец, он с яростью напоминал себе, что больше так поступать нельзя, но в то же время бесчисленное количество раз вешался на одном и том же дереве.

В ту ночь Мо Си лежал на кровати и смотрел на темные шторы. Почему он просто не убил Гу Мана? Почему он просто не разрубил гордиев узел? Чего он хотел добиться таким образом?

Позже он все обдумал. Он надеялся, что Гу Ман сможет вспомнить прошлое. Возможно, он не только хотел, чтобы Гу Ман объяснил предательство, но и хотел услышать, как Гу Ман жалеет о том, что сделал.

Возможно, он также хотел, чтобы Гу Ман расспросил его о каких-то секретах, которые знали только они двое. Чтобы он злобно кричал на него, рычал на него, даже если им придется драться до смерти. Это было лучше, чем нести воспоминания двух людей на своих плечах.

"Гу Ман".

В этой тихой и пустой комнате вздох был почти неслышен.

"В конце концов, ты все равно более безжалостен, чем я".

Так прошло несколько дней. Мо Си обращал внимание на все, но не видел никаких следов притворства Гу Мана. Его надежда становилась все более и более неопределенной. Он постепенно разочаровывался и все больше и больше раздражался на Гу Мана.

"Раньше, когда Гу Ман появлялся, господин смотрел на него. Теперь, когда Гу Ман появляется, хозяин отворачивает лицо".

Управляющий Ли Вэй заключил: "Господин очень встревожен."

Нет нужды говорить, что весь особняк Си Хэ чувствовал беспокойство Мо Си.

Говорили, что репрессии делают людей ненормальными. Мо Си долгое время подавлял свое недовольство, и его резкая критика Гу Мана постепенно стала ненормальной.

"Почему ты должен есть руками?"

"Ты не знаешь, как стирать одежду, тогда откуда ты знаешь, как носить одежду?"

"Ли Вэй трижды учил тебя варить кашу из корня лотоса, но ты до сих пор не можешь отличить соль от сахара. Ты слепой или у тебя испорчен язык?"

На Гу Мана наваливалось все больше и больше обязанностей, но его требования становились все выше и выше.

Чем больше Мо Си чувствовал, что Гу Ман не сможет прийти в себя, тем больше он раздражался. В конце концов, даже слуги, которые раньше служили Мо Си, почувствовали, что это немыслимо.

"Хотя Господин обычно равнодушен, он никогда не сердится на нас без причины, и никогда намеренно не усложняет нам жизнь... Но он относится к Гу Ману..."

"Ах, похоже, что он действительно ненавидит Гу Мана".

Через некоторое время все слуги Мо Си остались почти без работы. Это было не из-за чего-то другого, а потому что их извращенный господин Си Хэ поручил все личные дела Гу Ману. Надо сказать, что Гу Ман был очень умен.

Хотя его сознание было повреждено, его способности не пострадали. Спустя месяц он уже мог выполнять все задания, которым его обучил Ли Вэй, в порядке живой очереди.

Кроме того, он обладал хорошей выносливостью и быстротой. Он выполнял работу десяти человек, не жалуясь, и даже ни разу не произнес слова "устал".

"Посмотрите, какие дни он проживает", — слуги собрались вместе и роптали.

"Он встает посреди ночи, чтобы нарубить дров, разжигает огонь, чтобы приготовить пищу еще до рассвета, а когда господин просыпается, убирает комнату. Как бы хорошо он ни убирал, его будут ругать. После ругани он завтракает. Во время завтрака его все равно будут ругать. Потом, когда Господин уйдет в Ведомство, ему придется стирать и сушить одежду, чистить до блеска напольную плитку в зале и на кухне, потом идти на задний двор кормить рыбу и полоть траву, готовить ужин..."

"Боже мой, как он себя чувствует?"

Что он чувствует?

Никто бы не поверил, если бы он сказал это вслух. На самом деле Гу Ман вообще ничего не чувствовал.

Его словарный запас был слишком беден. Когда Мо Си ругал его, он мог понять только простые слова вроде "ты свинья?". Более того, поскольку он не понимал этикета, справедливости, честности и стыда, он не чувствовал, что есть причина для злости хозяина.

Его животная натура заставляла его смотреть на вещи как животное. Хотя Мо Си не всегда относился к нему хорошо, но и когда он ворчал, Гу Ман не испытывал к нему неприязни. Ведь Мо Си каждый день давал ему хорошую еду.

В глазах Гу Мана, резиденция Сихэ была похожа на территорию стаи волков. Мо Си был очень силен, и он был альфа-волком. Он каждый день выходил на улицу, а потом получал "зарплату", которую можно было обменять на еду и одежду.

Поэтому Гу Ман считал, что Мо Си — хороший волк, который особенно проворен в охоте, просто он не совсем похож на волка внешне.

Однако видя, что он такой способный, Гу Ман решил не испытывать к нему неприязни.

Разделение труда в волчьей стае было четким. Поскольку Мо Си хотел выйти на охоту, не было ничего плохого в том, чтобы позволить ему патрулировать, убирать и чистить территорию. Также было приготовление пищи.

Хотя готовка была немного сложной, и ему потребовалось более десяти дней, чтобы запомнить слова на бутылках и банках, он был очень горд, потому что теперь он не только знал слова "сахар" и "соль", он даже знал, как писать "рис", "лапша" и "масло".

Он чувствовал себя очень хорошо, и все это благодаря "рычанию" Мо Си.

Что касается "уксуса" и "соуса", то они были слишком сложными. Он не знал, как их написать, и не собирался их учить. В любом случае запах уксуса был настолько сильным, что он морщил нос всякий раз, когда чувствовал его. До конца жизни он никогда не перепутает этот запах.

Каждый день он делил добычу с Мо Си, и постепенно в душе он стал считать Мо Си своим партнером.

Каждый раз, когда Мо Си ругал его, хотя он ничего не говорил, он чувствовал легкое беспокойство. Он чувствовал, что плохо настроенный волк легко попадет в ловушку.

Даже если он не попадет в ловушку, он легко потеряет много шерсти из-за гнева. Если он потеряет слишком много шерсти, то легко заболеет, а если заболеет, то легко умрет.

Он не хотел, чтобы Мо Си умер, потому что Мо Си был единственным, кто был готов разделить с ним добычу после того, как он пришел в Чжунхуа.

Несколько раз он хотел успокоить Мо Си и попросить его не злиться, но после того, как он дважды обошел Мо Си, он не знал, как его успокоить.

В итоге он мог только стоять в стороне и слушать, как Мо Си ругает его, и молча желать Мо Си долгой жизни. Только тогда у него будет еда.

Таковы были мысли Гу Мана.

К счастью, Мо Си не знал об этом. Иначе он был бы разгневан до смерти.

Был конец года, и Военное Ведомство было очень занято. Несколько дней подряд Мо Си возвращался домой очень поздно. В этот день, когда он вернулся с банкета, была уже глубокая ночь. Даже Ли Вэй уже лег спать.

Мо Си поднял свою тонкую и холодную белую руку, расстегнул туго застегнутый воротник и на уставших ногах вошел в дом. Он только что выпил немного вина на банкете, и выражение его лица было немного усталым.

Его глубоко посаженные глаза выглядели еще более нетерпеливыми, чем обычно. Однако он всегда был самодисциплинирован. Он пил только из вежливости, а не для удовольствия, и не предавался пьянству. Просто в груди у него немного жгло, и это было не очень удобно.

Изначально он планировал помыться и уснуть, но когда он проходил мимо зала Османтуса, то увидел Гу Мана, который сидел на корточках у колодца и, закатав рукава, купал большого черного пса.

"Хороший мальчик, ты будешь выглядеть лучше, когда будешь чистым".

Однако черный пес не был послушным, как только увидел Мо Си. Он вырвался из рук Гу Мана и мгновенно исчез. Гу Ман встал, с его руки капала вода.

Гу Ман поднял руку, чтобы вытереть лицо. Он не вытер его до конца, и на носу все еще оставались капельки пены. Он усмехнулся и сказал:

"Ты вернулся".

Мо Си закрыл глаза. Через некоторое время он не удержался и выругался:

"Ты что, свинья?"

Он посмотрел на его руки, которые покраснели от холода. Он подумал о Гу Мане, который мыл посуду за спиной у всех, чтобы заработать деньги на лучшую еду для него. Он почувствовал еще большее раздражение.

"Разве ты не знаешь, как сходить за дровами, чтобы вскипятить воду перед мытьем?"

"Мой Фаньдоу* не любит горячую воду".

"Кто?"

Гу Ман использовал свой рукав, чтобы вытереть капли воды, которые стекали вниз.

"Мой Фаньдоу".

[*fàndōu - рисовый мешок или карман, в духе Гу Мана так назвать пса]

Мо Си понял, что он говорит о черной собаке, которая была с ним со времен Ломэй. Мо Си на мгновение потерял дар речи. Гу Ман всегда заботился в первую очередь о том что нравится другим. Он привык угождать другим и терпеть всевозможные неудобства, связанные с этим.

Теперь эта собака была ему братом. Поэтому он был терпим к эмоциям этой собаки, как и к людям.

Под холодным ночным небом Мо Си смотрел на лицо Гу Мана. Он смотрел на яркую луну, которая освещала его чистое лицо, его чистое выражение и спокойные голубые глаза. Мо Си хотел сказать:

"Почему ты должен это делать?"

Однако пошевелив губами, он лишь сказал:

"Ты действительно святой".

Он ушел к себе, вымылся и лег на кровать, не снимая одежды. Однако он метался и ворочался, не в силах заснуть. Мо Си чувствовал, что становится все более и более одержимым.

Тот, кто не мог получить ответ, был подобен злобному духу, который никак не мог выйти из чистилища. Его сердце горело все больше и больше.

Иногда он даже думал, что для Гу Мана было бы лучше умереть. Для него было бы лучше умереть. Это было бы лучше, чем день и ночь гадать и ворочаться.

Во второй половине ночи пошел снег. Мо Си открыл красные глаза и уставился в бесконечную ночь. Его пальцы бессознательно впились в одеяло.

Внезапно его кровь бросилась вверх. Он больше не мог ее сдерживать. С громким звуком он откинул занавеску и вышел на улицу. Он даже не потрудился надеть обувь и ступил на белый и мягкий снег.

"Гу Ман!"

Стоя у "дыры", сделанной из камней Тайху, Мо Си чувствовал, что ему, вероятно, действительно нужно найти лекаря, чтобы тот осмотрел его.

"Гу Ман, выходи!"

С шелестом теплого занавеса вышел Гу Ман. Его лицо было сонным и ошеломленным. Он потер глаза.

"Что случилось?"

Мо Си долго скрежетал зубами и жестко ответил:

"Ничего".

Гу Ман зевнул и сказал:

"Тогда я пойду обратно".

Мо Си сказал: "Стой!"

"... Что случилось?"

"Есть кое-что".

Гу Ман моргнул.

"В чем дело?"

Мо Си сказал с мрачным лицом: "Я не могу заснуть".

После паузы он стиснул зубы и сказал:

"Если я не могу заснуть, то и ты не можешь".

Если бы это был любой другой нормальный человек, он бы точно побледнел от испуга и закричал "Ты сумасшедший!", как будто увидел привидение.

Однако Гу Ман явно не был нормальным человеком. Поэтому некоторое время он просто смотрел в пустоту. Его глаза все еще были немного расфокусированы. Затем он спокойно сказал:

"... Ох".

Его "ох" было спокойным, как вода в древнем колодце. Однако вода упала в кипящее масло, и в одно мгновение повсюду полетели искры.

Мо Си резко разжег необъяснимый огонь. В мире льда и снега его босые ноги совсем не чувствовали холода. Вместо этого он почувствовал сильный жар. Он уставился на Гу Мана, его глаза были полны огня.

Он внезапно схватил Гу Мана за руку. Его сила была настолько велика, что на руке Гу Мана мгновенно остался красный след. Он притянул Гу Мана к себе и уставился ему в лицо.

"Слушай, у меня сегодня очень плохое настроение".

"Тогда что мне делать?"

Гу Ман безразлично предположил: "После растирания будешь в порядке?"

"Ты...!"

Мо Си на мгновение потерял дар речи. Затем он стиснул зубы и медленно сказал:

"Хорошо... Разве ты не глуп? Разве ты не имеешь ни достоинства, ни стыда, ни памяти о чем-либо? Разве ты не пошел против правил?"

Он посмотрел на пару растерянных и расслабленных глаз в снежной ночи. В этих голубых глазах он увидел свое лицо, которое несколько дней контролировал до такой степени, что чуть не сошел с ума.

Ему казалось, что он ведет себя нелепо. Его адамово яблоко подрагивало, когда он пытался сдержать свой гнев, который шел против течения. Однако дыхание, которое он выдохнул, было горячим и обжигающим.

"Хорошо".

Он крепко сжал его руку и посмотрел на него сверху вниз.

"Сегодня ты останешься со мной".

Глава 51 - Не обнимай меня

Искры летели из угольного мангала, а светло-зеленые шторы в спальне были задернуты.

Мо Си сидел на краю кровати и смотрел на Гу Мана своими черными глазами.

Он сказал: "Встань на колени".

Стоять на коленях — это поза, которой Гу Ман научился в саду Ломэй, но она ему не нравилась. Это было не из-за гордости, а потому что он не понимал, чего хотят от него те, кто ставит его на колени.

Почему каждый раз, когда он становился на колени, как они его учили, свирепость на их лицах не исчезала, а наоборот, становилась еще сильнее от гнева? Он не знал, что в этой позе у него получается недостаточно хорошо.

Гу Ман на мгновение замешкался, посмотрел на Мо Си и сразу опустился на колени. Он встал на колени рядом с кроватью хозяина резиденции Си Хэ, у ног этого человека.

Его мало волновало, довольны ли им другие, но человек перед ним был его миской для риса, связанной с курицей, уткой и рыбой на завтрашнем столе, поэтому он всегда надеялся, что тот может быть счастлив. Но Мо Си тоже не выглядел таким уж довольным.

"Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что значит стоять на коленях?" — Мо Си внезапно сузил глаза и холодно спросил.

Гу Ман покачал головой.

"Когда ты преклоняешь колени, это означает покорность, смирение и уважение".

Мо Си уставился на его лицо: "Но у тебя на лице нет ничего из этого. Ты просто согнул колени, но спина у тебя прямая".

Гу Ман ничего не ответил, как будто не знал, что сказать. Он просто продолжал стоять на коленях, моргая в замешательстве и беспомощности. Он был настолько послушен, что это было почти больно.

Да, именно по этой причине он разозлил всех, кто хотел, чтобы он встал на колени. Потому что, хотя он и стоял на коленях, на его лице не было смущения. За последние два года так много людей хотели увидеть его в жалком состоянии, увидеть его "жизнь хуже смерти". Но никто не смог получить этого.

Гу Ман был похож на чистый лист бумаги, спокойно принимая все проклятия и оскорбления. Его невинность стало его самым большим грехом.

Мо Си внезапно разъярился. Он схватил Гу Мана за щеки и наклонился, чтобы заглянуть ему в глаза. Его агрессивность была подобна мечу, который почти пронзил все тело Гу Мана.

"Гу Ман, ты действительно думаешь, что я ничего не могу тебе сделать?"

Гу Ман некоторое время смотрел на него, прежде чем ответить:

"Ты... пил?"

Мо Си был ошеломлен. Затем, словно что-то вспомнив, он резко отпустил два пальца, которые сжимали Гу Мана, как будто его ошпарили.

Его сила была настолько велика, что на фарфоровых щеках Гу Мана появились два ярко-красных пятна от его безжалостности. Мо Си повернулся к нему лицом и мрачно сказал:

"Как это касается тебя?"

Гу Ман потрогал свои щеки.

"На вилле Ломэй было много пьющих людей. Они много пили, а потом им стало очень плохо".

"Это называется быть пьяным", — холодно сказал Мо Си.

"Тогда ты пьян?"

Мо Си обернулся и посмотрел на него.

"Могу ли я разговаривать с тобой нормально, когда я пьян?"

"Тогда ты когда-нибудь был пьян?"

Снаружи зашуршал снег и завыл северный ветер. На мгновение он потерял дар речи, и было слышно только потрескивание углей.

Я никогда не был пьян.

Я только немного перебрал. Просто в тот раз ты увидел меня, поднял шум и не стал терпеть.

С тех пор ты был строг со мной и никогда не позволял мне пить. Как ты мог забыть? Как ты мог забыть? Как ты посмел забыть!!!

Эти слова кипели в глубине его сердца. Пар поднялся, но когда он произнес их, они превратились в безжалостный приговор.

"Мои дела тебя не касаются".

Гу Ман ничего не сказал.

Два человека в комнате молча смотрели друг на друга. Мо Си продолжал смотреть на Гу Мана, как будто он мог заглянуть прямо в сердце Гу Мана через эти ясные голубые глаза.

Тогда Мо Си подумал, что было бы здорово, если бы он действительно мог заглянуть прямо в сердце Гу Мана. Было бы здорово, если бы он смог разорвать его на части, пронзить насквозь, проткнуть насквозь, увидеть секреты в его костях, течение его крови и его грязную душу.

Если бы он мог ясно видеть, насколько грязен человек, стоящий перед ним на коленях, он бы не отказался уйти.

Гу Ман пошевелил пальцами босых ног и внезапно спросил: "Ты хочешь, чтобы я остался с тобой сегодня и мы просто смотрели друг на друга?"

Мо Си посмотрел на него.

"Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал?"

Мо Си начал серьезно и злобно размышлять, и намеренно перестал смотреть на Гу Мана.

"Сегодня ты останешься со мной".

Это предложение, очевидно, было немного интимным и звучало не так серьезно.

Но два человека в комнате не думали об этом в таком ключе.

Мо Си очень не хотел, чтобы Гу Ман уснул, потому что он не мог заснуть. Гу Ман также действительно придерживался дружеского духа спать вместе, чтобы сохранить свою работу.

"Как насчет этого, ты читай, а я буду спать".

Мо Си некоторое время смотрел на книжную полку и бросил ему томик "Небесного бедствия Фучжоу".

"Я не умею читать..."

"Разве Ли Вэй не учил тебя в течение месяца?" — Мо Си раздраженно махнул рукой и лег на кровать.

"Ты можешь читать те слова, которые знаешь".

"О."

Гу Ман взял книгу и начал читать название вслух.

"Клыкастый воин".

Мо Си чуть не бросил подушку ему в лицо.

После того как Гу Ман читал всю ночь, он пришел к выводу, что не понимает ни слова из "Записей Небесной Смуты Фучжоу", которые Гу Ман запомнил с пяти лет.

Гу Ман читал ее так, словно это была книга, о которой он никогда раньше не слышал. Во второй половине ночи Мо Си, который все еще не мог заснуть, встал с двумя темными кругами под глазами.

Он долго смотрел на Гу Мана с убийственным выражением лица и вдруг протянул руку, чтобы подтянуть его к себе.

Гу Ман: "Куда мы идем?"

Мо Си: "В кабинет".

Гу Ман долго стоял на коленях. Когда его внезапно подняли, его ноги онемели, и он не мог пошевелиться. Пошатываясь, он сделал два шага и начал заваливаться.

Падая, он инстинктивно хотел за что-нибудь ухватиться. В панике он увидел, что ближайшим человеком к нему был Мо Си. Поэтому он обнял Мо Си за талию.

Хотя была середина зимы, уголь в спальне горел хорошо. Му Cи был человеком с сильной и здоровой кровью, поэтому он носил очень тонкую одежду. Объятия Гу Мана были похожи на тонкий слой нижнего белья, обхватывающий его узкую и стройную талию.

Мышцы живота Мо Си двигались вверх и вниз, когда он дышал. Его обычно аккуратный халат неловко растянулся, обнажив хорошо очерченную грудь. Мо Си повернулся и посмотрел на него с мрачным выражением лица.

На самом деле, будь на месте Гу Мана любая нормальная женщина или даже мужчина, они были бы ослеплены мощной аурой и телосложением лорда Си Хэ.

Но прежняя любовь Гу Мана ушла, а сам он, как волк, похоже, еще не полностью пробудился. Поэтому он не чувствовал, что на тело стоящего перед ним мужчины имеет смысл засматриваться.

Если бы ему пришлось описывать свои ощущения, то, скорее всего, они были бы такими: твердое и горячее, и смутно давало ему ощущение опасности.

Мо Си выдавил из себя два слова: "Отпусти меня".

Гу Ман обнял его за талию, посмотрел на него своими голубыми глазами и честно сказал: "Я не могу стоять".

Он снова указал на свою ногу: "Она сломана".

Выражение лица Мо Си становилось все более мрачным: "Она онемела, а не сломана. Я же сказал тебе отпустить меня!"

Гу Ман увидел его недружелюбное выражение лица и подумал, что этого человека очень легко разозлить. Он совсем не знал, как заботиться о своих товарищах. Он был не так хорош, как его Фаньдоу.

Подумав об этом, он молча отпустил его руку и с трудом поднялся с земли. Мо Си открыл дверь почти сразу, как только отпустил его руку, и, не оглядываясь, пошел к кабинету под верандой.

Кабинет был тихим и уединенным, с небольшим количеством декораций. Что касается Мангала, то о нем и речи быть не могло.

У Мо Си изначально было ядро духа с атрибутом огня, и с его горячей кровью и энергией холод его совершенно не волновал. Он надел только один слой одежды и подошел к столу.

Он посмотрел на Гу Мана, который расхаживал взад-вперед у двери, и сказал: "Катись живее!"

Гу Ман на мгновение замешкался, затем лег на пол.

"... Что ты делаешь?"

Гу Ман начал кататься по порогу, один круг, два круга...

Красивое лицо Мо Си исказилось от гнева: "Я сказал тебе катиться, и ты действительно это сделал?"

Гу Ман поднялся с земли и вздохнул: "Тогда скажи мне, чего ты хочешь?"

Если бы не спокойное и умиротворенное выражение его лица, Мо Си мог бы подумать, что это старый негодяй из армии ублюдков смеется над ним. Мо Си подавил раздражение и сказал:

"Иди сюда".

Гу Ман, похоже, не хотел провоцировать своего взрывного товарища, поэтому он спросил:

"Ты же не хочешь кататься здесь, верно?"

"... Иди сюда".

Гу Ман встал с земли и подошел к Мо Си. Он спокойно смотрел на него, ожидая продолжения.

Мо Си осмотрел книжный шкаф, но не нашел ни одной подходящей книги, чтобы научить людей читать и писать. Нахмурившись, он достал кисть, тушь, бумагу и чернильный камень и разложил их на столе из розового дерева.

"Скольким словам научил тебя Ли Вэй?"

Гу Ман посчитал пальцами. После того как он использовал все десять пальцев, его босые ноги подергивались. Он даже считал пальцами ног. Проделав это, он обнаружил, что на самом деле знает больше слов, чем все пальцы на его руках и ногах вместе взятые. Он не мог не сказать с гордостью:

"Очень много".

Мо Си отодвинул стул и сказал:

"Садись".

Гу Ман сел и посмотрел на него в замешательстве.

Мо Си скрестил руки и облокотился на край стола из розового дерева. Он посмотрел на него сверху вниз, а затем взмахнул рукой. Пламя на его ладони зажгло все лампы в кабинете:

"Я собираюсь провести инспекцию".

"Что ты имеешь в виду, говоря "инспекция"?"

"Это значит, что я буду говорить, а ты будешь писать".

Гу Ман, вероятно, все еще помнил плохие привычки Ломэй. Гу Ман неуклюже поднял кисть, обмакнул ее в большое количество туши, а затем спросил:

"Если я закончу, меня наградят?"

"Если ты напишешь плохо, то будешь наказан".

Ожидающие глаза Гу Мана вдруг стали очень нервными. Он беспокойно спросил:

"Никакой еды?"

"..."

Мо Си взглянул на него. Под теплым желтым светом тонкое лицо Гу Мана было так близко к нему. Голубые глаза, казалось, омытые морем, смотрели на него. За эти дни, что они провели вместе, трудно было разглядеть оцепенение и отчуждение в этих глазах, когда они впервые встретились в саду Ломэй.

Постепенно Гу Ман приобрел живой человеческий вид.

Но сколько бы Мо Си ни пытался, ему не удавалось уловить ни малейшего следа оставшейся памяти Гу Мана.

Мо Си сказал: "Мы поговорим об этом позже".

Гу Ман настаивал: "Должна быть еда. Иначе я буду голоден. "

Мо Си пристально посмотрел на него: "Какое право ты имеешь торговаться со мной? Пиши".

Неуклюжий почерк расплылся на рисовой бумаге. Когда Мо Си произносил слово, Гу Ман писал слово. Когда он писал правильно, Мо Си ничего не говорил. Когда он писал неправильно, он ругал его за глупость.

Сначала он просил Гу Мана написать один, два, три, четыре, пять. Позже он попросил Гу Мана написать его имя и его собственное имя.

Затем, несмотря на то, что он был ненасытно жаден и рассеян, он попросил Гу Мана написать:

"Я вернусь в жизни и буду думать о тебе в смерти".

И еще произнес: "Если ты спросишь меня, как долго я буду тосковать, то лишь до новой встречи с тобой".

В конце концов, он использовал слова, которые Гу Ман определенно не знал. Но он не отпустил его. Он настоял на том, чтобы пригвоздить его к стулу и не дать ему уйти. Гу Ман почти чувствовал себя обиженным:

"Я не знаю...".

Свет был тусклым, а снег мрачным. Мо Си смотрел на кривые слова на бумаге. Одно предложение о тоске было неправильным. Он закрыл глаза и встал позади Гу Мана. Он взял ручку и сказал:

"Я научу тебя".

В окно били снежинки. Гу Ман сидел на стуле. Высокая фигура Мо Си наклонилась. Каждый штрих был красивым и длинным. Когда он писал, Гу Ман следовал его примеру. На полпути он вдруг не удержался и тихонько чихнул. Мо Си перестал писать и посмотрел на него:

"Простыл?"

Гу Ман не хотел создавать проблемы для других. Кроме того, другая сторона была мужчиной, и он тоже был мужчиной. У него был инстинкт соперничества. Поэтому он покачал головой и снова чихнул. Мо Си сказал:

"Иди назад и возьми одежду. Если ты замерзнешь до смерти, я все равно должен о тебе позаботиться".

Гу Ман потер нос и сказал: "Немного. Это не плохо".

Поскольку Гу Ман так сказал, Мо Си не стал настаивать. Если бы он настаивал, это выглядело бы так, будто он заботится о нем.

Поэтому он продолжил учить Гу Мана писать.

Но пока он писал, Гу Ману стало невыносимо холодно. Он не стал долго раздумывать и инстинктивно подвинулся к единственному источнику тепла вокруг — Мо Си. Затем он прильнул еще ближе.

Мо Си был погружен в писанину и сначала не заметил маленького действия Гу Мана. Когда он понял это, Гу Ман уже прижался к нему, как стая волков. Он был всего в нескольких сантиметрах от него. Если бы он слегка пошевелился, то смог бы спрятаться в его объятиях.

"..."

Глаза Мо Си потемнели. Он положил ручку и внезапно ущипнул его за подбородок, заставив посмотреть на него. Он мрачно сузил глаза и проворчал.

"Я сказал тебе вернуться и переодеться. Ты не переоделся. Чего же ты хочешь теперь?"

Глава 52 - Бессознательное обольщение

Гу Ман смотрел на него, его босые пальцы ног беспокойно потирались взад-вперед под столом.

Вдруг он сказал: "Мы с Фаньдоу так греемся вместе".

Мо Си равнодушно посмотрел на него: "Что?"

Гу Ман продолжил:

"У тебя мало одежды, поэтому тебе холодно. У меня мало одежды, поэтому мне холодно. Тебе холодно, мне холодно. Когда мы будем вместе, будет жарко."

Мо Си был геем, а Гу Ман был его старым любовником. Даже если стены разума были достаточно высоки, чтобы не переступать границы, невозможно было заблокировать некоторые инстинкты тела.

Он ясно осознавал, что у него возникает очень сильная реакция на Гу Мана. Если бы они действительно были вместе в тонкой одежде, это было бы не просто жарко.

Мо Си был зол из-за этого, как будто его намеренно соблазнили. Хотя это "соблазнение" можно было бы назвать его диким воображением, его лицо явно потемнело.

Он некоторое время смотрел на Гу Мана и вдруг разжал пальцы, сжимавшие его подбородок. Почти с отвращением он вытащил кусок рисовой бумаги и вытер его. Он холодно сказал:

"Не думай о себе слишком высоко".

"А разве я не могу?"

"Кем ты себя возомнил?"

Услышав это, Гу Ман совсем не выглядел грустным. Он просто смотрел на Мо Си, и все его эмоции были четко написаны на его лице. Мо Си мог легко увидеть растерянность, замешательство и страх в его глазах... но не было ни одной эмоции, которая заставила бы его чувствовать себя счастливым.

Если бы Гу Ману было больно от его резких слов, даже если бы это было совсем немного, Мо Си чувствовал, что он был бы менее раздраженным.

Гу Ман ответил: "Я думал, что я компаньон. Твой спутник… "

Мо Си ничего не сказал. Через некоторое время он поднял палец и одним пальцем зацепил рабский замок на шее Гу Мана. Кончик пальца медленно двинулся вниз и стал возиться с железной деталью, висящей на черном железном замке.

Он опустил голову и сказал:

"Ты думаешь, я стану спутником того, кто носит эту штуку?"

"Ты предатель, а я твой заклятый враг", — мягко сказал Мо Си.

"Это не изменится. Гу Ман, мы никогда не сможем вернуться назад."

…………………

По мере приближения церемонии окончания года Мо Си все больше убеждался, что Гу Ман не притворяется. Он действительно потерял все свои воспоминания и разум из-за потери двух частей души.

Мо Си долгое время мрачно думал об этом.

Однажды Мо Си вернулся из императорского двора с новостями о том, что Цзян Яоши* наконец-то вернулся из своего путешествия. Цзян Фули была лучшим алхимиком в Чжунхуа.

[Аптекарь и лекарь Цзян Фули, упоминаемый ранее.]

Он занимался самыми разными сложными и запутанными болезнями. Гу Ман не мог рассчитывать ни на кого другого, но на Цзян Фули все еще можно было рассчитывать. Поэтому Мо Си ухватился за последний проблеск надежды и привел Гу Мана в резиденцию Цзян, чтобы нанести визит.

Личность Цзян Фули была очень непокорной и эксцентричной. Он был жадным, злым и сумасшедшим. Жадным как Мужун Лянь, а сумасшедшим как Мужун Чуи. Что касается гнева, то он означал злость и ненависть к мятежному государству. Он выходил из себя, если не получала желаемого.

Цзян Фули был Цзян Яоши.

Этот Цзян Яоши был необузданным из-за своего таланта. Он никогда не говорил лестно и делал все по-своему.

"Я слышал, что после того, как он вернулся домой, он узнал, что его жена видела Ли Цинцяня. Он был так зол, что целый день не разговаривал с женой. Он даже спросил жену, все ли в порядке с ее головой, и если да, то не нужно ли ей принять лекарство".

"Айя, почему он так поступил?"

"Я не знаю подробностей. Возможно, он подумал, что его жена слишком опрометчива. Он также, кажется, пошел в резиденцию Юэ, чтобы отругать Мужун Чуи. Он сказал, что Мужун Чуи не следовало вмешиваться в чужие дела и вмешивать в них его жену."

"Хаха, разве Мужун Чуи не ругался с ним?"

"Мужун Чуи вообще не было в резиденции. Цзян Фули разбил более десяти чайных сервизов в резиденции Юэ, прежде чем сердито уйти. Он сказал, что если Мужун Чуи посмеет снова вмешивать его жену, то он лично свяжет его и бросит в котел для приготовления пилюль. Я слышал, что он даже ругал молодого мастера Юэ до слез."

"Ух ты, какой он свирепый..."

Вот и все.

Мо Си не то чтобы не встречал Цзян Фули раньше, но его впечатление об этом человеке было очень плохим. Если бы не тот факт, что ему не к кому было обратиться, он действительно не посетил бы резиденцию Цзяна.

Однако когда он повернул голову и увидел Гу Мана и его пса во дворе, он почувствовал, что он должен совершить это путешествие.

В главном зале резиденции Цзяна два фонаря со сплетенными ветвями горели ярко. Тысячи свечей из китового жира освещали ночь, как днем. Все украшения в зале были высокого качества и изысканной работы. Они были в сотни раз изысканнее, чем в резиденции обычных культиваторов. Их даже можно было назвать экстравагантными.

После трапезы управляющий приготовил щедрое количество чая и закусок и приказал сообщить об этом хозяину дома семьи Цзян, Цзян Фули, который находился в задней части резиденции.

Изначально они думали, что Цзян Фули появится сразу же, но неожиданно оказалось, что они ждали некоторое время. Мо Си закрыл глаза, чтобы отдохнуть, а Гу Ман продолжал есть, держа в руках тарелку. Зеленая фарфоровая тарелка была наполнена персиковыми пирожными и цукатами.

Он запихнул их все в рот. Покончив с тарелкой, он облизал губы и почувствовал, что ему хочется еще, поэтому он протянул руку, чтобы взять тарелку Мо Си. Он также тайком взглянул на Мо Си. Увидев, что тот даже не дрогнул ресницами, он почувствовал облегчение и погрузился в еду. Неожиданно Мо Си вдруг спросил:

"Ты очень голоден?"

Гу Ман был поражен и неопределенно ответил:

"Хочешь немного? Там еще осталось немного. Я думал, что ты не хочешь есть…"

Мо Си беспечно ответил: "Я не хочу есть".

"Хорошо, хорошо, тогда я позабочусь об этом для тебя".

Последние два слова было очень трудно различить, потому что Гу Ман запихнул в рот еще один большой кусок орехового торта. Несмотря на то, что его выпуклые щеки изо всех сил пытались двигаться, он мог издавать только странные булькающие звуки.

Хотя Мо Си ничего не сказал, его прямые брови слегка нахмурились. Он не хотел больше смотреть на неприглядные манеры Гу Мана за столом, поэтому он повернулся, чтобы спросить управляющего:

"Почему так долго? Может быть, у вашего хозяина есть какие-то дела, и он не может выйти в это время?"

Управляющий ответил:

"Господин Цзян сейчас лечит дочь лорда Чанфэна. Она должна скоро поправится".

Мо Си нахмурился и сказал: "Я недавно слышал о лорде Чанфэне. Что за болезнь у его дочери?"

"Болезнь сердца берсерка".

Управляющий сказал: "Духовное ядро дочери лорда Чанфэна слишком буйное. Она слишком молода и не может себя контролировать. Она уже причинила вред многим молодым мастерам и девушкам в Школе Культивации. Ах…"

Когда он говорил, ему было невыносимо вспоминать ее такой. Ей всего семь лет. Когда ее болезнь не проявляется, она очень тихая и ведет себя хорошо. Она также очень вежлива, но никто не хочет с ней общаться. Она очень жалкая.

"Вы можете ее вылечить?"

"Ее нельзя вылечить за короткое время".

Управляющий сказал:

"Школа Культивации приняла решение, что если она снова причинит кому-нибудь вред, ее духовное ядро будет уничтожено, и она будет исключена из школы".

Услышав это, Мо Си замолчал на мгновение, а затем спросил:

"Разве это не значит, что она не сможет заниматься культивированием с этого момента?"

"Она не только не сможет заниматься культивированием, очень опасно разрушать ее духовное ядро. Если она не будет осторожна, это может повредить ее разум и превратить ее в дурочку".

"Лорд Чанфэн и его жена родили дочь в преклонном возрасте, но они не ожидали, что она окажется в такой ситуации. Их слезы высохли. Ах, на самом деле дочь лорда Чанфэна изо всех сил старается сдерживать себя. Она хочет научиться контролировать силу своего духовного ядра... Она постоянно становится лучше, но…"

Управляющий вздохнул.

"Господин Сихэ знает, что большинство учеников в школе — дети дворян. Никто не захочет рисковать и находиться рядом с сумасшедшим ребенком. Лорд Чанфэн долго умолял и дергал за ниточки, прежде чем неохотно разрешил ей остаться до сегодняшнего дня — но у других старых дворян очень плохое настроение. Если она снова кого-нибудь обидит, боюсь, она не сможет остаться, независимо от того, чьего ребенка она ударит."

Мо Си тут же вспомнил, что лорд Чанфэн как-то прислал ему подарки. Значит, это было из-за этой причине.

Он уже собирался заговорить, когда услышал достойный мужской голос из внутреннего зала.

"Лао Чжоу, ты такой болтливый. Кто позволил тебе бездумно сливать информацию о пациенте?"

Управляющий тут же закрыл рот.

Мо Си повернул голову и увидел, как из-за золотой ширмы вышел мужчина лет тридцати. Этот человек был одет в изысканный и роскошный светло-зеленый халат с вышивкой.

Лацканы халата были внахлест, а поясной ремень был застегнут. Взмахнув широкими рукавами, он бесцеремонно развернулся и сел на почетное место. Затем он поднял свои бледные миндалевидные глаза. Его лицо было холодным, а брови — надменными.

Мо Си приветствовал его: "Лекарь Цзян".

Цзян Фули положил пальцы на кресло и посмотрел на посетителя. Его тонкие губы шевельнулись и сомкнулись. Не произнеся ни слова приветствия, он прямо сказал:

"Вы здоровы. Нет необходимости лечить вас. "

Мо Си спросил: "А что с ним?"

Цзян Фули снова взглянул на Гу Мана.

"У него все пять видов яда. Лекарства нет".

Хотя Мо Си уже потерял надежду на память Гу Мана, когда он услышал отрицание Цзян Фули, его сердце не могло не упасть.

Мо Си закрыл глаза, но не сдался. Он спросил:

"Нет никакой возможности восстановления?"

"Есть".

Цзян Фули слегка приподнял брови и усмехнулся.

"Отправляйтесь в рай или ад, найдите две его рассеянные души, и все будет решено. Проблема в том, знает ли лорд Сихэ, где их найти?"

Обычно, если бы с Мо Си так разговаривал кто-то другой, Мо Си бы рассердился. Но сила Цзян Фули была в том, что никто в Чжунхуа не стал бы смотреть на него и ругать за то, что он спекулянт, чернокнижник и наживается на мертвых. Но никто в Чжунхуа не мог ничего сделать с ним. Даже Цзюнь Шан не мог ничего с ним сделать.

Ведь он был редким в мире божественным врачом.

Мо Си взглянул на Гу Мана, который безучастно смотрел на тарелку с закусками, и спросил у Цзян Фули:

"... Лекарь Цзян, есть ли еще какой-нибудь способ заставить его хотя бы немного вспомнить?"

"Если вы хотите, чтобы он только немного вспомнил, то не нужно ничего делать".

Цзян Фули сказал прямо: "Часть его памяти была отнята, но это не значит, что он забыл все. Со временем он, естественно, немного восстановится".

Сердце Мо Си внезапно подпрыгнуло.

"Насколько он сможет восстановиться?"

"Это зависит от его удачи".

Цзян Фули сказал: "Но если две пропавшие души не будут восстановлены, он не сможет вспомнить большинство вещей".

Увидев, что глаза Мо Си на мгновение затуманились, Цзян Фули усмехнулся и сказал:

"Вообще-то, когда речь идет о таких вещах, как память, лучше всего полностью восстановить ее, либо полностью забыть. Остаются только разрозненные фрагменты. Это самое мучительное. Если бы я был на его месте, я бы предпочел потеряться вот так и избежать сильной боли."

Огонь свечи потрескивал. Цзян Фули передвинулся в более удобное положение и прислонился к подушке. Он лениво сказал:

"Кроме того... божественное чувство человека непостоянно. Кто знает, какое прошлое он вдруг вспомнит?"

Слова Цзян Фули заставили сердце Мо Си учащенно забиться.

Именно так. Если он только случайно восстановит какие-то неполные воспоминания, кто знает, что это будет?

У Гу Мана было слишком много секретов в первой половине его жизни, и он также слишком много страдал. Проще говоря, у него был роман с Мо Си, его унижал Мужун Лянь. Также были некоторые военные секреты армии ублюдков и несправедливое отношение правителя.

Если Гу Ман вдруг вспомнит эти разрозненные фрагменты, что он будет делать?

Мо Си задумался об этом лишь на мгновение, но уже почувствовал пронизывающий до костей холод.

Цзян Фули, очевидно, разгадал его мысли. Она злобно улыбнулся.

"Разве это не очень страшно?"

"Если он вспомнит, как правитель обошелся с ним тогда, без причины и следствия, то, вероятно, станет еще более безумным и неуправляемым. В то время, Владыка Сихэ, вам будет очень трудно навести порядок."

Мо Си взглянул на Цзян Фули. Посмотрев на его спокойное лицо в свете свечи, он сказал: "У вас есть лекарства".

Он утверждал, а не спрашивал.

Цзян Фули усмехнулся. "Вы такой умный. У меня нет способа помочь ему восстановить воспоминания, но я могу прописать много лекарств, чтобы он не вспоминал эти темные воспоминания."

У этого красивого мужчины было лицо спекулянта. Он повертел нефритовое кольцо на руке, как охотник, который ждет зверя, чтобы бросить его в клетку.

"Берете?"

Мо Си, естественно, был человеком, не испытывающим недостатка в деньгах. Его длинные ноги, обутые в черные кожаные ботинки, были скрещены, а один локоть опирался на спинку стула. Он даже не поднял глаз, когда сказал:

"Назовите свою цену".

"Хорошо".

Деньги немного улучшили выражение лица Цзян Фули. Он сказал:

"Вы более прямолинейны, чем правитель".

"Правитель также знает, что он может восстановить свои воспоминания?"

"Почему я должен скрывать это от него?"

Цзян Фули сказал: "Но он надеется, что Гу Ман больше ни о чем не заботится и сделает все, что ему придет в голову".

Мо Си на мгновение замолчал.

"... Вы можете выписать лекарство".

Цзян Фули сказал:

"Позвольте мне сначала прояснить. Это лекарство предназначено для успокоения ума. Хотя оно может помочь подавить темные эмоции, оно не может абсолютно повлиять на выбор воспоминаний Гу Мана. Если однажды он вспомнит что-то горькое и мстительное, а вы, открыв глаза, обнаружите, что он приставил нож к вашей шее, я не стану возмещать вам ущерб."

Закончив говорить, он постучал по деревянному столу своими белыми, как нефрит, пальцами. Он высокомерно поднял подбородок и указал на вывеску резиденции аптекаря:

"Все будет сделано в соответствии с правилами резиденции Цзян".

Мо Си даже не удосужился взглянуть на потрепанную вывеску Цзян Фули. Когда он впервые увидел эту вывеску в молодости, она оставила глубокую тень в его сердце. С тех пор его представление о фармацевтах, помогающих миру, сильно изменилось.

Неважно, насколько плохи были другие лекари, они все равно должны были вывешивать объявления, такие как "Практикую Медицину в помощь миру", или "Обманывают и стар и млад" на своих дверях.

На лавке Цзян Яоши висели восемь неукротимых слов.

"Я убью того, кто посмеет со мной шутить".

Цзян Фули спросил довольно несдержанно: "Вы поняли?"

Выражение лица Мо Си не изменилось, и он ответил:

"Пропишите лекарство".

Цзян Фули сказал:

"Хорошо, один курс лечения стоит семьдесят тысяч золотых раковин".

"Пфф..."

Даже управляющий Чжоу из резиденции Цзян не смог вынести эту цену, но тут же закашлялся.

"Кха, кха, у меня простуда, простуда."

Цзян Фули посмотрел на него и усмехнулся своими белыми зубами.

"Хорошо, я дам вам лекарство позже".

Управляющий Чжоу: "..."

Мо Си достал из сумки ракушки и золотые банкноты. В этот момент оживился Гу Ман. Он так долго прожил в публичном доме Ломэй, что слово "ракушки" было для него самым понятным.

Теперь его компаньон хотел потратить деньги.

Он не просто потратил золотые ракушки, он потратил семьдесят тысяч золотых ракушек... Сколько времени ему понадобится, чтобы заработать столько денег?

Увидев, что Мо Си собирается отдать деньги свирепому мужчине с миндалевидными глазами, Гу Ман больше не мог этого выносить. Он внезапно протянул руку и схватил Мо Си за запястье, торжественно покачав головой.

"Не отдавай их ему".

Мо Си взглянул на него и сказал: "Это мои деньги".

"Отпусти".

Гу Ман задумался на некоторое время, но не смог придумать никакой причины, чтобы остановить его. Он только вздохнул и молча отпустил его руку. Затем он спросил:

"Денег нет. Мы будем голодать?"

Мо Си проигнорировал его и положил на стол семь банкнот из ракушечника достоинством в десять тысяч золотых.

Он подтолкнул их к Цзян Фули своими длинными пальцами.

Цзян Фули, вероятно, даже на свою жену не смотрел добрым взглядом. Он взял банкноты и приказал управляющему принести перо и бумагу.

Затем он достал из стола изящную шкатулку из красного сандалового дерева и вынул из нее прозрачный хрустальный монокль. Он поместил его перед левым глазом и начал писать кистью для письма.

Возможно, именно потому, что после ухода с Виллы Ломэй дни перестали быть такими мрачными, кровожадность Гу Мана начала постепенно восстанавливаться. Он больше не находился в том безразличном состоянии. Его любопытство также вернулось к этому старому и покрытому шрамами телу.

Поэтому, когда он увидел Цзян Фули в хрустальных очках, он спросил:

"Что это?"

Цзян Фули спокойно ответил: "Очки".

"Почему ты их носишь?"

"У меня ночная слепота".

"Что такое ночная слепота?"

"Это значит, что я не могу ясно видеть ночью".

"Тогда почему ты носишь очки только на одном глазу?"

"Я слеп только на левый глаз".

Гу Ман ответил "ой", но потом подумал, что это неправильно, и сказал:

"Ночные слепые люди не могут видеть вещи в темноте. Но твоя комната так блестит".

"Магическая порча не является распространенной болезнью. Мой левый глаз слеп по ночам. Сколько бы светильников ни было зажжено, это может сделать лучше зрение только для моего правого глаза."

Холодный взгляд Цзян Фули выглянул из-за хрустальных очков и сказал:

"У вас есть еще вопросы, маршал Гу? Я не люблю, когда меня беспокоят, когда я выписываю рецепт."

Гу Ман искренне ответил: "Нет".

В рецепте было более семидесяти видов трав. Цзян Фули приказал кому-то принести золотой абак. Его белые пальцы быстро двигались по абакусу. Он сверился с прейскурантом и проверил, нет ли опасности конфликта между травами.

"Это рецепт — соблюдайте его".

Цзян Фули сказал: "Приходите ко мне завтра за травами".

Мо Си взял рецепт. Больше говорить с Цзян Фули было не о чем. Им пора было уходить. Но в это время Цзян Фули остановил его и сказал:

"Подождите минутку".

"У лекаря все еще есть инструкции?"

"Есть еще кое-что".

Цзян Фули посмотрел на слуг вокруг него и сказал:

"Вы можете уйти."

"Да."

Все ушли, и в зале остались только они трое. Цзян Фули медленно допил чай в своей чашке, затем поднял голову и сказал:

"Господин Сихэ, я просто задам банальный вопрос. В тот день, когда Дух Меча Ли Цинцянь пришел искать мою жену, вы были там?"

Мо Си кивнул.

Выражение лица Цзян Фули на мгновение стало неестественным. Он спросил:

"Вы слышали, что моя жена сказала ему?"

"Голос госпожи Цзян был очень тихим. Я ничего не слышал".

Цзян Фули, казалось, был весьма неудовлетворен таким ответом. Его тонкие губы слегка шевелились, как будто он втайне проклинал кого-то. Выругавшись, он снова спросил:

"Есть ли оставшиеся части меча Хун Шао?"

"Есть рукоять меча".

Глаза Цзян Фули внезапно заострились.

"У кого она?"

"У Мужун Чуи. Почему вы спрашиваете об этом?"

Цзян Фули не ответил. Но когда он услышал имя Мужун Чуи, он выругался. Он подумал некоторое время с мрачным лицом и сказал:

"Забудьте об этом. Нечего дальше расследовать".

Сказав это, он встал и привел в порядок свою одежду. Затем он указал кончиком подбородка на Гу Мана и сказал:

"Кстати, господин Сихэ, я должен вам кое-что сказать. Если вы не хотите, чтобы этот человек помнил грязное прошлое, кроме своевременного приема лекарств, есть еще кое-что, что очень важно. Пожалуйста, прислушайтесь к Яоши".

Цзян Фули поднял палец и дважды помахал им. Он сказал:

"Не позволяйте ему встречать ничего, связанного с прошлым. Мысли человека сложнее всего понять. Возможно, воспоминания, которые невозможно воскресить, как бы ты ни старался, можно найти с помощью запаха. Вы должны запомнить мои слова."

Глава 53 - Я тебя накормлю

Гу Ман не любил пить лекарство, прописанное Цзян Фули.

Причина была проста: оно было слишком горьким — Цзян Фули действительно прописал чрезвычайно неприятное лекарство, которое заставляло людей выплевывать его, как только они его выпивали. Он также сказал, что вкус не может быть изменен, и что он не будет работать, если его изменить.

Ли Вэй был очень озадачен:

"Разве вы не говорили, что ароматное лекарство растворяет застой крови? Следует принимать сладкое лекарство, когда у вас депрессия. "

Когда Цзян Фули услышал, что он сказал, ее реакция была такой:

"Ты ни черта не знаешь. Ты фармацевт, или я фармацевт?"

Таким образом, сцена, которую можно было видеть каждый день в особняке Сихэ — Ли Вэй бегал за Гу Маном и умолял его выпить лекарство. Это был бесконечный хаос, и он не прекращался, по крайней мере, в течение часа.

Мо Си любил мир и покой и ненавидел шум, поэтому Ли Вэй обычно давал Гу Ману лекарство, когда Мо Си был в суде. Но сегодня Гу Ман яростно сопротивлялся. Ли Вэй и более десяти слуг не смогли поймать его. Вместо этого они получали от него удары ногой в грудь, а банка с лекарством чуть не разбилась.

Увидев, что Гу Ман собирается выбежать со двора, Ли Вэй закричал:

"Ловите его, ловите его! Используйте связующую веревку! Твою мать!"

Он погнался за ним. Гу Ман оглянулся назад, когда бежал, и вдруг с "бах" ударился о твердую и горячую "стену".

"Ай ..."

Гу Ман прикрыл свой пульсирующий лоб, поднял голову и встретился с глубокими черными глазами Мо Си, холодно смотрящими на него сверху вниз.

"Что ты делаешь?" - холодно спросил Мо Си.

Ли Вэй подбежал, задыхаясь, и закричал:

"Мой господин! Гу Ман не принимает лекарства!"

Мо Си только что вернулся с утреннего суда, и его тело все еще покрывал холодный воздух. Некоторое время он молча смотрел на Гу Мана. Как раз когда Гу Ман собирался убежать, он схватил Гу Мана за запястье.

Уставившись на Гу Мана, он вдруг протянул руку и сказал низким голосом:

"Ли Вэй".

"Да, да!"

"Дай мне бутылочку с лекарством".

Гу Мана затащили в комнату. Мо Си закрыл дверь и своими черными кожаными сапогами прижал Гу Мана к стене. Комната была тускло освещена бамбуковыми занавесками. Глаза Мо Си светились в темноте. Он некоторое время смотрел на Гу Мана, затем вдруг стиснул зубы и сказал:

"Все хорошие привычки ушли, но плохие остались".

В прошлом у Гу Мана была та же проблема. Он предпочитал болеть дольше, чем принимать лекарства.

Все было точно так же, как и раньше!

Мо Си до сих пор помнил, как в то время он зашел к нему. Он стонал и свернулся калачиком в палатке, завернувшись в одеяло, обнажив хохолок мягких черных волос. Услышав, что кто-то вошел, Гу Ман подумал, что это Лу Чжаньсин. Он даже не открыл глаза, пробормотав:

"Чжаньсин, не приноси мне больше лекарство. Я не хочу его пить... Меня тошнит от одного запаха..."

Молодой Мо Си подошел к нему и поставил горячее лекарство на стол. Затем он сел рядом с его кроватью и сказал низким голосом:

"Это я".

"Проклятье!"

Гу Ман внезапно высунул голову из-под одеяла. Его лицо было сонным, а из-за высокой температуры его щеки горели красным. Он сказал в оцепенении:

"Почему ты здесь?"

Мо Си не ответил. Он только поднял руку и коснулся его лица, сказав:

"Прими лекарство".

"Я не хочу его принимать!"

Гу Ман закатил глаза и хотел зарыться обратно в одеяло, но Мо Си выкопал его. Мо Си сказал:

"Если ты не хочешь его принимать, ты сгоришь".

"Сгорю, не сгорю. Вместо это я могу съесть себя. В любом случае это лекарство слишком отвратительно. Я не хочу даже прикасаться к нему".

Мо Си нахмурился и сказал:

"Ты вообще мужчина?..."

Когда Гу Ман услышал это, он был сердит. Он внезапно повернулся и широко раскрыл глаза. Он пробормотал:

"Тебе неизвестно, мужчина я или нет? Разве ты не определил это, когда спал со своим братом? Ты, маленький ублюдок, я, твой брат, служил стране и народу. Я уже, блядь, отдал все, что имел. Это нормально, если ты не хвалишь меня и не преподносишь цветы, но ты фактически ставишь под сомнение мой пол, мелкий ублюдок... "

Его разум не был ясен с самого начала. Он сопел и бормотал, и все, что он говорил, было бессмыслицей.

Когда Мо Си увидел это, он почувствовал себя смущенным и немного развеселился. Его темные глаза были глубокими и нежными, когда он смотрел на своего старшего, который свернулся калачиком в скомканном одеяле.

Щеки Гу Мана покраснели, когда он сказал:

"Тебе легко так говорить. Ты даже не знаешь, насколько горьким является это собачье лекарство...".

Он просто ныл. Если бы его разум был ясен, он бы сказал это высокомерным и хулиганским тоном. Но в тот момент он был не в том состоянии. Его глаза были красными, а губы влажными. Когда он открывал и закрывал рот, чтобы сделать выговор Мо Си, у него вообще не было никакой прежней властной ауры.

Вместо этого осталась только мягкость.

В то время у Мо Си было чувство, что если он скажет это вслух, Гу Ман определенно взорвется от гнева и задушит его до смерти. Он чувствовал, что Гу Ман ведет себя мило как избалованный ребенок. Это поведение заставляло его сердце гореть и зудеть.

Он опустил глаза и посмотрел на своего старшего, который завернулся в одеяло, валяясь с растрепанными волосами. Некоторое время его глаза не двигались. Он просто уставился на лицо Гу Мана и поднял руку, чтобы взять миску с лекарством на столе.

Гу Ман подумал, что он собирается силой запихнуть лекарство в его горло, и сердито выругался:

"Мо Си, убирайся отсюда! Я сказал, что не буду его пить, значит, я не буду его пить! Я..."

Остаток его слов оборвался у него во рту. Его младший брат Мо действительно положил лекарство ему в рот, опустив голову, чтобы поцеловать его. Горечь лекарства распространилась между ними двумя, но их чувства были полностью подчинены горячим дыханием Мо Си и грубым вторжением его языка. Под такой стимуляцией Гу Ман действительно почувствовал, что хмелеет.

Он широко открыл глаза. Лекарство было очень густым, и его было не так много, но Мо Си поцеловал его не менее десяти раз, прежде чем почти закончил кормить его лекарством. Под конец Гу Ман, наконец, пришел в себя. Он хотел отругать его за то, что он настолько сумасшедший. Но после того, как он скормил ему лекарство, шершавый язык вторгся в его рот снова и он яростно зашипел.

В уголках губ Гу Мана стекало немного лекарства...

В то время он был молод и порывист. Его юная любовь была настолько огромной в его сердце, что он ничего не боялся. Его любовь была такой бесстрашной, что его не заботило вдруг кто-то откроет палатку и увидит их.

Когда Мо Си отпустил Гу Мана, кончик его носа нежно потерся о щеку старшего.

Он пристально посмотрел на Гу Мана. Его глаза были очень глубокими и отражали горящее лицо под ним. Как будто он хотел построить самую неприступную в мире тюрьму в своих глазах и навсегда заключить в нее это единственное отражение.

Голос Мо Си был немного хриплым. Он поднял руку и нежно погладил влажные и припухшие губы Гу Мана. Его магнетический голос был низким, когда он сказал:

"Это горько? Почему я чувствую, что ... старший такой сладкий?"

Гу Ман скрипнул зубами и сказал:

"Я не конфетка! Сладкая моя задница!"

Мо Си посмотрел ему в глаза. Расстояние между ними было слишком близким. Когда их ресницы трепетали, они почти касались друг друга. Мо Си мягко сказал:

"Если ты по-прежнему будешь отказываться пить лекарство, а я узнаю об этом, то я буду кормить тебя так каждый раз. Таким образом, ты не сможешь сказать, что я болтаю впустую".

"Горечь, которой ты боишься, я попробую ее вместе с тобой".

Гу Ман закатил глаза и сказал:

"Я боюсь горечи? Ха-ха, что за шутка. Твой брат Гу Ман боится горечи? Ха-ха-ха ... "

Ответом Мо Си было легкое прикосновение к его лбу. Затем он встал и поднял руку, чтобы стереть пятно от лекарства на уголке губ.

Гу Ман сузил глаза и посмотрел на него. Через некоторое время он вдруг злобно рассмеялся и сказал:

"Я понял, ты не настолько серьезен. Хотя ты выглядишь угрюмо, у тебя есть много трюков в рукавах. "

Молодой Мо Си, в конце концов, все еще оставался мнительным. Хотя он заставлял себя сохранять спокойствие, его уши были немного красными.

Гу Ман сказал:

"На ком бы ты ни женился в будущем, это будет счастье для девушки".

Мо Си внезапно повернул голову и уставился на него.

В это время он хотел сказать Гу Ману — нет, если я положил на кого-то глаз, то это должен быть один человек до конца моей жизни. Будь то в жизни или в смерти, будь то в бедности или в богатстве, я буду идти только по его стопам. Мне нужен только он, ты понимаешь?

Но его губы только шевельнулись. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы знать, что Гу Ман даст ему уклончивый или формальный ответ. Он научит его какой-нибудь пронзительной для уха чепухе вроде "мужчины по природе своей непостоянны".

Гу Ман не понимал. Сердца некоторых людей нельзя было изменить. Они никогда не умели притворяться. Они холодно охраняли свои чистые чувства. У них была только эта маленькая толика личных чувств. За всю их жизнь этого было достаточно, чтобы принять одного человека. У Гу Мана было изобилие эмоций, как горы и реки. Ему было не понять.

В этот момент в тускло освещенной комнате Мо Си уставилась в голубые глаза Гу Мана. Почему даже после того, как его кости и сухожилия были раздроблены, а душа похищена, он все еще отказывался изменить эту свою раздражающую привычку?

Мо Си сказал: "Открой свой рот".

Гу Ман уставился на него. Было очевидно, что он отказывается.

Мо Си ущипнул его за подбородок и с силой надавил на горло, не давая ему возможности говорить.

Гу Ман сначала отказывался поддаваться, но Мо Си был действительно грубым. Он закрыл Гу Ману рот и нос так, что тот не мог дышать. Когда лицо Гу Мана стало красным, и он боролся, он внезапно отпустил свою руку. Гу Ман тут же открыл рот, чтобы сделать вдох. Затем Мо Си надавил на его подбородок и заставил выпить лекарство.

Гу Ман подавился и неоднократно кашлял. Его глаза были красными. Он хрипло сказал:

"Почему ты заставил меня выпить это?"

Мо Си стиснул зубы и мрачно ответил:

"Потому что ты болен".

"В будущем, когда Ли Вэй даст тебе лекарство, тебе лучше послушно выпить его".

Мо Си сказал:

"Если ты снова будешь суетиться, и мне придется тебя кормить, тогда я насильно засуну лекарство себе в глотку".

Закончив говорить, он посмотрел на пятно от лекарства на губах Гу Мана.

"Вытрись сам".

Он вышел из комнаты, не оглядываясь.

После этого Гу Ман стал гораздо более послушным. Ведь после того, как Ли Вэй заставлял его выпить лекарство, он давал ему миску молока или конфету. Однако Мо Си не дал ему ничего.

Он насильно запихнул лекарство ему в горло и странно посмотрел на него. Гу Ман не понимал значения этого взгляда. Он лишь почувствовал холодок на затылке.

Пропив лекарство некоторое время, Мо Си отвез Гу Мана в резиденцию Цзян на осмотр за три дня до церемонии окончания года.

Дворецкий Чжоу из резиденции Цзяна провел их в главный зал. В роскошном зале Цзян Фули разговаривал с мужчиной средних лет. Мужчина был одет в пурпурную колдовскую мантию с золотой вышивкой по краям, что указывало на его благородное происхождение. Однако глаза мужчины были полны усталости, а тело согнуто. Он совсем не выглядел бодрым.

Рядом с мужчиной стояла хрупкая девушка. Она также была одета в фиолетовый наряд с золотой вышивкой. Она держала голову опущенной и молчала. В руке она держала маленькую бамбуковую стрекозу. Она выглядела послушной и милой.

Когда Мо Си впервые увидел этого смущенного благородного человека, он не вспомнил, кто он такой. Однако когда он увидел эту маленькую девочку, Мо Си понял — это лорд Чанфэн и его сумасшедшая дочь.

Когда они вошли, лорд Чанфэн вытирал слезы из уголков глаз и заикаясь благодарил Цзян Фули.

Цзян Фули сказал ему:

"Вы можете вернуться в резиденцию. Ваша дочь временно поживет у меня. Я получил деньги и, естественно, буду хорошо заботиться о ней. Вам не нужно беспокоиться. "

"Это действительно ... действительно хлопотно, господин Цзян. Церемония окончания года через три дня. Меня не будет в столице. Если Лань-эр останется одна дома, я не смогу быть спокоен ..."

"Я получил деньги, поэтому я позабочусь обо всем. Вы мне ничем не обязаны. За что же меня благодарить?"

Лорд Чанфэн погладил по голове свою дочь Лань-эр. Он изо всех сил старался изобразить улыбку на своем усталом лице.

"Девочка, отец последует на церемонию через несколько дней. Путешествие будет горьким и холодным, поэтому я не могу взять тебя с собой. Ты должна вести себя хорошо и остаться в резиденции мастера Цзяна. Не создавай проблем доктору, ты поняла?"

Хотя Лань-эр была молода, она явно подвергалась остракизму и издевательствам из-за своей болезни. Она была исключительно разумной и послушной, как будто постоянно беспокоилась, что ее бросят и она принесет вред другим. Поэтому ее действия и слова были мягкими.

"Как долго отца не будет?"

"Очень недолго. Самое позднее — семь дней. Отец вернется, чтобы забрать тебя".

Глаза Лань-эр чуточку слезились, но она ничего не сказала. Она выдержала это и кивнула.

Лорд Чанфэн снова поблагодарил Цзян Фули. Когда он обернулся, то увидел, как Мо Си и Гу Ман вошли в резиденцию. Возможно, из-за того, что он подвергался остракизму со стороны других дворян, этот мужчина средних лет с седыми волосами был похож на птицу, испуганную звоном лука. Со страхом, который совершенно не соответствовал его возрасту и статусу, он робко опустил голову.

"Лорд Сихэ..."

Мо Си было невыносимо видеть его таким, но он не умел выражать свои мысли, поэтому лишь поприветствовал его.

По его воспоминаниям, лорд Чанфэн всегда был очень честным и послушным человеком. Именно потому, что он был слишком честен и стоял в стороне от мирских дел, влияние его благородного рода постепенно снижалось. В конце концов, даже некоторые из обычных культиваторов в имперской столице не воспринимали его всерьез. После того как лорд Чанфэн поприветствовал Мо Си, он поднял свой дрожащий взгляд и посмотрел на Гу Мана.

В этот момент Мо Си тоже перевел взгляд в сторону и посмотрел на Сяо Лань-эр, которая стояла рядом с Цзян Фули.

Вероятно, почувствовав, что другая сторона смотрит на пациентку, которую они привезли, эти двое почти одновременно использовали защитный тон.

Мо Си сказал:

"Ей ничего не угрожает.".

Лорд Чанфэн ответил: "Ей ничего не угрожает.".

Эти двое погрузились в короткое, неловкое молчание.

Наконец, Мо Си сказал:

"Я понимаю. Вам не нужно беспокоиться".

В эти дни лорду Чанфэну приходилось объяснять болезнь своей дочери всем, куда бы он ни пошел. Ему также пришлось умолять дворян не исключать его дочь из академии и не уничтожать ее ядро духа.

Он пережил слишком много унижений. Когда он вдруг услышал довольно доброжелательный тон лорда Сихэ, его сердце сжалось от боли, и он готов был расплакаться. Он поспешно склонил голову и поблагодарил Мо Си. Затем он снова посмотрел на Лань-эр. Он беспокоился, что чем дольше он будет оставаться здесь, тем неохотнее ему будет оставлять свою дочь. Поэтому он повернулся и покинул резиденцию.

Цзян Фули измерил пульс Гу Мана и снова скорректировал рецепт. Затем он встал и посмотрел на Гу Мана и Сяо Лань-эр. Он сказал:

"Лорд Сихэ, давайте поговорим на заднем дворе".

Мо Си нахмурился.

"Оставить их здесь?"

Дворецкий Чжоу улыбнулся.

"Лорд Сихэ, не беспокойтесь. Я буду здесь наблюдать. Ничего не случится".

"Если мой пациент сможет доставить неприятности в моей резиденции, какое право я имею называться лекарем".

Пока Цзян Фули говорил, она взглянула на черный браслет на шее Гу Мана. Его слова были полны презрения к подобным вещам.

"Более того, разве Гу Ман все еще не носит ошейник раба, который дал ему лорд Сихэ?"

На самом деле Мо Си знал, что резиденция Цзян была так же хорошо защищена, как и резиденция Юэ. За такое короткое время ничего не произойдет.

Однако он ощутил необъяснимое чувство тревоги и беспокойства, когда Гу Ман ушел из поля его зрения. Это чувство не уменьшилось после того, как он провел время с Гу Маном. Наоборот, оно становилось все более параноидальным и интенсивным.

Если бы так продолжалось и дальше, Гу Ман был бы не единственным, кто приходил бы к Цзян Фули на лечение.

Ему пришлось бы самому попросить лекарства.

На заднем дворе резиденции Цзян было посажено множество экзотических цветов и деревьев. Духовная энергия циркулировала в течение всего года, и цветы цвели круглый год.

Цзян Фули и Мо Си болтали, пока шли по извилистому коридору. Цзян Фули сказал:

"Послезавтра будет праздник окончания года, и все вы, чистокровные дворяне, должны будете отправиться с монархом в Бездну Зова Душ для жертвоприношения, верно?"

Мо Си кивнул. "Это ежегодная практика".

"Лорд Чанфэн доверил свою дочь мне. А что насчет вас? Что вы планируете делать?"

"Гу Ман слишком опасен. Я доложу владыке и приведу его с собой".

Цзян Фули сказал:

"Я подозревал, что лорд Сихэ так скажет. Однако мне есть что вам сказать. "

Он остановился и развернулся в тени облаков, заложив руки за спину.

"Пульс Гу Мана стабилен, и он выздоравливает. Ты должен быть осторожен. Он определенно вспомнит некоторые фрагменты через пять дней или месяц."

Сердце Мо Си дрогнуло. Он сжал свои кулаки.

"Я дам вам еще семь рецептов и постараюсь отложить это до его возвращения в город. Если его память заставит его плохо относиться к Чжунхуа, вы сможете вовремя заблокировать его."

Цзян Фули сказал:

"Однако, все непредсказуемо. Лорд Сихэ, его первое восстановление памяти произойдет скоро. Вы должны быть готовы".

Глава 54 - Банный вечер

После получения лекарства Мо Си пришло время отвести Гу Мана обратно. Он и Цзян Фули бок о бок вернулись в зал и увидели Гу Мана, сидящего со скрещенными ногами на полу и разговаривающего с Сяо Лань-эр. Если быть точным, то это была Сяо Лань-эр, которая учила Гу Мана говорить.

"Стрекоза".

Она прошептала ему, держа в руке бамбуковую стрекозу.

Гу Ман кивнул и сказал: "Стрекоза".

"Будет дождь, если стрекоза полетит низко".

Гу Ман снова кивнул, его голубые глаза, не мигая, смотрели на бамбуковую стрекозу.

Сяо Лань-эр увидела его тоскующий взгляд, наклонила голову и немного подумала, затем протянула ему бамбуковую стрекозу:

"Старший брат, если тебе нравится, то это для тебя".

Глаза Гу Мана расширились, и он был ошеломлен:

"Для меня?"

Эта маленькая девочка давно ни с кем не разговаривала, и на ее нежном личике появилась нежная и застенчивая улыбка, а на щеках появились ямочки:

"Да, да, это для тебя".

Глаза Гу Мана загорелись, и он взял бамбуковую стрекозу с удивлением и радостью, как будто получил редкое сокровище. Он подержал ее на ладони и некоторое время рассматривал, затем поднял вверх и сделал полетное движение перед Сяо Лань-эр. Оба рассмеялись.

Они были настолько поглощены игрой, что не заметили, что вернулись Цзян Фули и Мо Си. Гу Ман улыбнулся и положил бамбуковую стрекозу в волосы Сяо Лань-эр, сказав:

"Она очень хорошо смотрится в таком виде".

"На голове старшего брата она тоже хорошо смотрится".

Гу Ман действительно надел его ей на голову, и оба некоторое время смеялись. Гу Ман немного подумал и всё же вернул бамбуковую стрекозу в руку Сяо Лань-эр:

"Я закончил с ней играть и верну её тебе".

Сяо Лань-эр была ошеломлена: "Почему?"

"Я не могу брать вещи у других людей. В моем доме есть очень свирепый ... очень, очень свирепый человек."

Гу Ман несколько раз жестикулировал руками, как будто хотел с помощью своего крайне бедного языка и телодвижений доказать, насколько свирепым был этот человек.

"Очень свирепый. Я нахожусь на его территории, поэтому должен его слушаться. Когда я не слушал его, он кормил меня очень горьким лекарством. И еще он кричит на меня".

Mo Си: .....

Маленькая Лань-эр была вынуждена показать жалостливое выражение лица. Она протянула свою маленькую руку и погладила Гу Мана по голове.

"Старший брат такой несчастный".

Она сделала паузу на мгновение, затем продолжила:

"Но эта стрекоза маленькая и не дорогая, поэтому он не будет винить тебя. Я отдам ее тебе. В следующий раз ... э-э, ты можешь прийти и поиграть со мной снова?"

Гу Ман искренне ответил:

"Мне нравится играть с тобой. Однако я не могу принять стрекозу."

Когда маленькая девочка услышала первую половину фразы, она была очень счастлива. Однако когда она услышала вторую половину, на ее лице появилось некоторое разочарование. Она прошептала:

"Это действительно не дорого ...".

"Для того чтобы обмениваться вещами, нужно что-то делать. Это правило резиденции Сихэ."

Гу Ман сказал:

"Или, ты должна сделать меня шлюхой, только тогда ты сможешь..."

Не успел он закончить, как его остановил Мо Си. Мо Си посмотрел на него и сердито сказал:

"Ты хочешь, чтобы семилетняя девочка сделала тебя шлюхой? У тебя есть хоть капля стыда? Пошли, поднимайся и иди за мной".

Позади них двоих Цзян Фули одернул рукава и неторопливо сказал:

"Лорд Сихэ, не забывайте, что я вам сказал".

Церемония окончания года в Чжунхуа касалась выражения почтения мученикам прошлых династий.

На юго-восточной границе Чжунхуа находилась пропасть. На дне пропасти протекала глубокая и тихая река, которая шла до самого Города Белого Императора Сишу. Люди говорили, что эта река будет продолжать течь вперед, через континент Цзючжоу, вплоть до глубин Реки Души в подземном мире.

Это была единственная связь между миром мертвых и миром живых.

Чжунхуа была страной, которая придавала большое значение трауру и чести, и ее правила были строгими. Каждый год перед Новым годом император вел чиновников к этой реке-пучине, чтобы выразить почтение, и этот год не стал исключением.

В ночь перед отправлением Ли Вэй нашел церемониальные одеяния Мо Си в соответствии с правилами и постучал в дверь кабинета Мо Си.

"Входи".

Ли Вэй вошел в комнату. У окна из фиолетового бамбука под полной луной Мо Си читал книгу — сколько бы раз Ли Вэй ни смотрел, он с умилением вздыхал, что его господин обладал редкой красотой.

Не было сомнений, что Мо Си был очень высоким и героическим. Острота, исходящая от его фигуры, была чрезвычайно агрессивной. Но если отбросить все это, то, судя по чертам лица, внешность Мо Си была очень нежной и красивой. Хотя ему было уже 30 лет, он выглядел очень элегантно и молодо, когда снял свою форму имперской армии и надел обычную одежду, чтобы почитать при свете.

Однако в этом не было ничего удивительного. Он был Богом Войны Империи и всегда поддерживал самую эффективную закалку. Он был строг к себе, и искушение пьяного оцепенения никогда не вторгалось в его глаза. Поэтому он всегда был полон энергии, с ясной головой, высокий и прямой как сосна.

Этот человек вызывал у людей ощущение, что он находится на пике своего состояния, и что он будет пребывать в этом состоянии вечно.

Ли Вэй не восхищался мужчинами, но когда он смотрел на него, то часто бывал ошарашен его красотой.

Мо Си перевернул страницу и просканировал две строки. Прежде чем Ли Вэй успел заговорить, он обернулся и спросил, нахмурившись:

"Что случилось?"

"О-о-о, о-о-о!"

Ли Вэй поспешно тряхнул головой и пришел в себя.

"Мой господин, уже поздно. Придется проснуться в три утра. Вам следует пораньше принять ванну".

Мо Си взглянул на песочные часы. Действительно, было уже поздно, поэтому он встал и сказал:

"Хорошо".

После паузы он вдруг вспомнил о чем-то и спросил:

"Куда пошел Гу Ман?"

"Мой господин, разве вы не хотели привести его на церемонию почтения? Этот подчиненный отправил его немного привести себя в порядок. "

Мо Си кивнул. Ли Вэй всегда был дотошным, поэтому ему не нужно было слишком беспокоиться.

В глубине двора резиденции Сихэ находился горячий источник, в котором Мо Си обычно купался. В Чжунхуа было много горячих источников. Почти в каждой резиденции знати был свой. Говорили, что горячий источник резиденции Ваньшу был самым экстравагантным.

В нем была кушетка для сна, ступенька, столик для ароматерапии и так далее. На углу в скале горячего источника был даже вырезан тотем летучей мыши. Он был покрыт золотом и ослепительно сверкал.

У Мо Си хватило ума не перегибать палку. Его горячий источник был самым естественным во всем Чжунхуа. Он был сделан из камней, родников, цветов и деревьев. Он был таким, каким был, когда его выкопали. Он не утруждал себя его ремонтом.

Более того, горячий источник в резиденции Сихэ сильно отличался от других благородных — там не было слуг.

Другие хозяева купались, а им прислуживали слуги, лекарь или кто-то играл на пипе.

Однако Мо Си никогда не позволял никому входить вместе с ним, чтобы прислуживать ему.

Годы войны сделали его инстинктивно настороженным по отношению к "людям". Пока кто-то был рядом с ним, он не мог полностью расслабиться, даже если это был верный слуга, который служил ему много лет.

В саду горячего источника стоял туман. Падающие цветы лежали на голубой каменной дорожке.

Мо Си прошел к фиолетовому бамбуковому павильону, где переоделся. Обстановка в павильоне была крайне простой. Здесь был только стол, каменная скамья, бамбуковая вешалка для одежды и большое бронзовое зеркало, сделанное в резиденции Юэ. Оно было высотой с рост человека.

Мо Си поднял руки и одну за другой снял с себя одежду. Он аккуратно сложил их на столе, затем снял шелковую ленту и завязал волосы в высокий хвост. Он подошел к горячему источнику.

Вода была прозрачной, а ночь была тихой. Луна была белой, а цветы благоухали. Он нырнул в горячий источник, вызвав рябь которая распространилась во всех направлениях. Горячий источник был наполнен духовной водой для поддержки гибискуса. Некоторые из цветов были красными, как закат, а другие — белыми как нефрит.

Однако ни один из них не мог сравниться с ясным лицом Лорда Сихэ. Не говоря уже о том что пар сделал его лицо еще более ясным. Он медленно расслабил мышцы и прислонился к камню горячего источника. Он слегка закрыл глаза.

Вокруг было очень тихо. Только звук текущей воды, мягкий звук цветов, падающих на воду, и...

"Гуллплплпллп — пфу!"

Мо Си резко открыл глаза, застигнутый врасплох, вода забрызгала все его лицо. Он не мог поверить в то, что видит. Гу Ман выплыл из ниоткуда и с плеском вынырнул из воды. Его голубые глаза были темными и влажными, как атласная парча. На его голове гнездился лист лотоса.

Увидев почти бледное лицо Мо Си, Гу Ман вытер воду с лица и спокойно сказал:

"Господин, ты тоже пришел искупаться?"

"Ты ...!"

Мо Си почувствовал, как его грудь сжалась. На мгновение он не смог ничего сказать.

Он уставился на человека перед собой. Его уши гудели. Он был чрезвычайно зол, но не знал, что делать. Через некоторое время он стиснул зубы и сказал:

"Почему ты здесь?!".

"Ли Вэй хотел, чтобы я искупался".

Гу Ман ответил: "Я искал место, где можно искупаться, и нашел это место".

"Немедленно убирайся отсюда!"

Гу Ман невинно моргнул: "Но я еще не закончил купаться ...".

"Убирайся!"

Гу Ман знал, что тот был зол, и не хотел с ним спорить. Поэтому он больше ничего не сказал. Он вышел из озерца с листом лотоса на голове и пошел вверх по лестнице. В отличие от Мо Си, у которого была привычка оставлять на себе нижнее белье, когда он отмокал в горячем источнике, Гу Ман снял с себя всю одежду.

Мо Си увидел, как он выходит из воды, и мельком взглянул на его длинные и крепкие ноги в теплом тумане... его будто чем-то ошпарило, Мо Си отвернул лицо. Даже кончики его ушей покраснели.

"Быстро надевай свою одежду!"

"Ох".

Гу Ман вышел на берег, и его шаги стихли вдали. Возможно, потому что он не был психически здоров, он всегда был забывчив, когда делал что-то. После того как он сошел на берег, он забыл, где оставил свою одежду. Он огляделся и увидел церемониальные одеяния Мо Си, аккуратно разложенные в павильоне Пурпурного бамбука.

Его одежда была одеждой, и одежда Мо Си тоже была одеждой. Он нигде не мог найти свою, "так что с таким же успехом он мог бы подобрать готовое и надеть одежду Мо Си".

Гу Ман подумал так, почесал голову и подошел.

Его белые халаты развевались, когда он надевал их один за другим. Внутренние халаты, поясной ремень, шелковый пояс.

После того как он надел их все, взгляд Гу Мана упал на шелковый пояс. Он держал шелковый пояс в руке и был немного ошеломлен. Он не знал, куда его применить.

Шелковый пояс ... шелковый пояс ... куда его надеть?

Он стоял перед тусклым бронзовым зеркалом и жестикулировал с поясом в руках. Он попытался использовать его в качестве пояса, но он был слишком тонким. Он попытался повязать волосы, но они казались слишком толстыми.

Пробыв некоторое время в оцепенении, Гу Ман вдруг почувствовал резкую боль в височной части головы. Он поднял руку, чтобы сжать лоб, но перед его глазами промелькнули какие-то разрозненные фрагменты, связанные с шелковым поясом.

Это была знакомая сцена. На палубе перед ним стоял человек с размытым лицом и хрипло говорил:

"Гу Ман, поворачивай назад".

Повернуть назад ...

Он не знал, почему такая странная сцена вдруг возникла в его сознании, но смутно почувствовал, что на лбу у него сине-золотой платок.

Он слышал, как он усмехнулся и в отчаянии сказал человеку, который пришел его искать:

"Это платок аристократа чистой крови. Неважно, как тяжело я сражался в вашей стране, неважно, сколько достижений и славы я принес, он никогда не будет принадлежать мне. Из-за моего семейного происхождения я никогда его не получу. "

Голос мужчины был полон крови, печали и гнева. Это было действительно странно. Человек, который сдерживал столько эмоций и нес в себе столько противоречий, все еще мог говорить так спокойно и упрямо.

Мужчина сказал:

"Это пояс, который могут носить только сыновья героев, чьи предки принесли себя в жертву. Сними его".

"Неужели? Это носил молодой Сяо Сю. Мой подчиненный отрезал его голову ножом. Я думаю, что этот пояс изысканный и красивый. Жаль оставлять его на голове мертвеца, так что... "

Что? Сцена промелькнула мимо, и Гу Ман пришел в себя. С одной стороны, он был удивлен разговором, который внезапно возник в его сознании, а с другой стороны, его поразила знакомость этого шелкового пояса. Некоторое время он смотрел на бронзовое зеркало, колеблясь.

Наконец, перед зеркалом он надел пояс в кривом виде на лоб. Да, именно в таком положении. Казалось, в его сердце было дремлющее желание, неописуемая горечь и настоятельная необходимость.

Казалось, он с нетерпением ждал возможности надеть этот шелковый пояс очень, очень долгое время.

Во время этого процесса Мо Си не оглядывался. Когда Гу Ман закончил одеваться, он вернулся к бассейну и спросил:

"Я закончил. Мне подождать тебя?"

Мо Си поджал губы, и повернул лицо в сторону с мрачным выражением.

При одном этом взгляде он был ошеломлен. Сразу же после этого всплеск гнева и ненависти, смешанный с неописуемым пылающим током, устремился прямо к его голове, как ветер и дождь!

"Гу Ман..."

В лунном свете Гу Ман был одет в длинную мантию даоса, пронзающую снег, с рукавов свисало золото. Три слоя поясов были завязаны вокруг талии, и мантия волочилась по земле. Но это были сущие пустяки. Что заставило глаза Мо Си покраснеть, так это сине-золотой платок на лбу Гу Мана. Это, это было формальное украшение сына героя Чжунхуа ...

Орнамент духа!!!

А семья Мо совершала заслуженные деяния на протяжении многих поколений. Естественно, это была важная часть церемонии. Тот, который Гу Ман носил в частном порядке, был реликвией, оставленной его отцом.

Сердце Мо Си словно пронзили острым ножом. Боль от того, что его плоть была разорвана на части, нахлынула на него.

Мо Си был почти в ярости: "Ты ... как ты смеешь!"

Гу Ман на мгновение был ошеломлен: "Что?"

"Кто позволил тебе прикасаться к этим вещам?" Мо Си сурово сказал:

"Сними украшение на своей голове!"

Но Гу Ман не знал почему, но впервые он почувствовал такое сильное сопротивление. Он внезапно сделал шаг назад и выплюнул два слова человеку в горячем источнике.

"Не сниму".

Эти два слова были как искра в кипящем масле, взорвавшаяся с бумом. Гу Ман ясно увидел, как глаза Мо Си в одно мгновение стали очень яркими. Гнев в его глазах сжег небо и проглотил солнце.

Это делало красивое лицо этого человека чрезвычайно устрашающим. Гу Ман мог почти видеть, как город разума сгорает в руины в глазах Мо Си. Горящая обугленная древесина трещала и взрывалась в его глазах, выплескивая языки огня.

Мо Си с плеском выбрался из воды. Его белоснежное нижнее белье было обнажено, и капли воды парили на его сильной груди. Его глаза яростно горели, а все тело окутывал неописуемый злой дух.

Темные тучи давили на город.

Гу Ман повернулся и хотел бежать. Мо Си еще не вышел на берег. Половина его тела стояла в горячем источнике. Он поднял руку и схватил Гу Мана за запястье. Внезапно вода брызнула повсюду!

Гу Ман был брошен им в горячий источник.

Автору есть что сказать:

Карточка персонажа ~

Цзян Фули

Рост: 179 см

Личность: Медицинский смутьян

Человеческим языком: Чрезвычайно высокомерный доктор

Титул: Великий король демонов, который получит то, что хочет

Человеческим языком: Гнев Чжунхуа

Хобби: Деньги

Отвращение: Бедность

Любимый цвет: зеленый

Ненавистный цвет: красный

Любимая еда: Мандариновая рыба с кедровыми орешками

Ненавистная еда: Утка

Оружие: Загадка. До сих пор известно, что единственным оружием Цзян Фули были деньги.

Глава 55 - Знаешь ли ты, насколько ты грязный?

Застигнутый врасплох, Гу Ман даже не смог устоять на ногах, прежде чем упал в глубину горячего источника. Он хлебнул несколько глотков родниковой воды, прежде чем его поднял Мо Си одной рукой и прижал к краю горячего источника.

Мо Си протянул руку, чтобы снять ленту со лба Гу Мана. По какой-то причине это действие вызвало сильный страх в сердце Гу Мана. Он начал яростно бороться. Его церемониальные одеяния полностью промокли. Под Мо Си он был похож на зверя, попавшего в ловушку, или умирающую рыбу.

"Нет ... не надо ... не надо ...".

В глубинах его памяти, казалось, был кто-то, кто хотел забрать это у него с такой ненавистью. Однако Гу Ман не мог вспомнить, кто это был. Он даже не мог сказать, была ли это его иллюзия или что-то, что произошло на самом деле.

Он лишь чувствовал боль в сердце.

Он лишь смутно понимал, что эта лента принадлежит ему... то, что он заслужил... то, чего он жаждал, чего хотел, но мог лишь смотреть на нее издалека...

"Отдай ее мне".

"Нет ... не надо!"

Эти двое мужчин действительно боролись в горячем источнике за эту вещь. Вода в горячем источнике плескалась, а лунный свет подпрыгивал, отражаясь в хаотичном порядке. В спешке Гу Ман укусил Мо Си за руку!

Его духовное ядро было разбито, его духовная энергия ушла, его тело было испещрено шрамами и рубцами. Он уже не был таким сильным, как раньше. Он не мог сравниться с Мо Си, которого тщательно готовили и закаляли.

Теперь у старшего брата Гу Мана больше не было никакой возможности соревноваться с младшим братом Мо. Он был вынужден идти до конца и мог выбрать только такой нелепый и абсурдный звериный поступок. Чтобы защитить свою одержимость, которая не могла быть реализована, даже если бы он умер.

Мо Си был очень возмущен. В его сердце это было табу, которое он абсолютно не мог трогать. Он мог терпеть, когда Гу Ман наносил ему удары и предавал его, но это было наследие его отца.

Это была последняя вещь его отца, который погиб в бою, чтобы защитить народ Чжунхуа.

Как Гу Ман мог быть достойным коснуться этой вещи!

Гу Ман злобно укусил его. Тыльная сторона его руки была прокушена, и из нее потекла кровь. Однако Мо Си не почувствовал ни малейшей боли. Вытекшая кровь, казалось, вернулась в его глазницы, превратившись в кровеносные сосуды, которые пересекали стороны его глаз... Ему было все равно. Он яростно выдернул руку изо рта Гу Мана, выхватил ленту, а затем яростно ударил Гу Мана по лицу!

"Паф"

Раздался резкий звук. Эта пощечина была тяжелой и безжалостной, как будто он хотел этой пощечиной отплатить за всю ненависть последних семи лет. После пощечины Мо Си почувствовал жгучую боль в ладони.

Кончики его пальцев слегка подрагивали из-за сильных эмоций.

В его глазах была ненависть, но по мере того, как поднимался туман, дно его глаз становилось влажным.

Адамово яблоко Мо Си покачнулось, когда он заставил себя открыть рот. Впервые его губы шевельнулись, но из них не вырвалось ни звука. Он закрыл глаза и сделал паузу на некоторое время, прежде чем заговорить снова.

Но его голос уже был невероятно хриплым.

Он сказал хрипло:

"... Гу Ман. Знаешь ли ты, насколько ты грязный!"

Лицо Гу Мана было повернуто в сторону. Его уши гудели от пощечины, но он не издал ни звука. Его щеки были опухшими, а уголки губ все еще были испачканы кровью, когда он укусил Мо Си. На самом деле он не совсем понимал, что говорит Мо Си.

Он лишь почувствовал слабую боль в сердце.

Казалось, что много лет назад он уже боялся услышать эти слова от этого человека, стоящего перед ним.

Знаешь ли ты, насколько ты грязен?

Знаешь ли ты, что ты собой представляешь?

Насколько ты достоин?

... Казалось, он всегда был готов к тому, что Мо Си скажет ему эти слова. Несмотря на то, что его память была украдена, его инстинктивная защита и вызванная ею жгучая боль все еще были на месте.

Мо Си глубоко вздохнул, ослабил хватку на руке Гу Мана и низким голосом сказал:

"Убирайся. Я не хочу тебя больше видеть. "

Шелковый пояс был стянут, а на его лбу все еще оставался забавный красный след. Гу Ман шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но в итоге так ничего и не смог произнести. Он лишь молча посмотрел на Мо Си красными глазами и забрался на бортик источника, избитый и обессиленный.

Да, он никогда не мог соревноваться с ним... он никогда не мог соперничать ни с кем.

Он редко чего-то хотел, но с ним так обращались.

Прежде чем покинуть виллу с горячим источником, Гу Ман обернулся, чтобы посмотреть на Мо Си, который держал в руках синий и золотой шелковый пояс, и сказал низким голосом:

"Мне... жаль. Но..."

Но я действительно чувствую, что эта вещь очень важна для меня.

Я действительно ...

Мо Си не обернулся и сказал хриплым голосом: "Убирайся".

Гу Ман знал, что сказать больше нечего. Он закусил свои окровавленные губы, опустил голову и медленно вышел со двора.

Когда Ли Вэй увидел, что Гу Ман появился в зале Мин, он был настолько потрясен, что даже не мог говорить. Дворецкого Ли нельзя было обвинить в невежестве. Он действительно не знал, что произошло такого, что заставило Гу Мана надеть рясу и медленно идти холодной зимней ночью.

Как блуждающая душа.

Как дикий призрак, выживший в этом мире.

"Гу Ман ... Эй, Гу Ман!"- позвал он его, но когда Гу Ман услышал его голос, он лишь на мгновение приостановился, а затем продолжил идти с опущенной головой к своему маленькому гнезду.

Ли Вэй быстро подошел, чтобы оттащить его назад:

"Что ты делаешь? Почему ты надел рясу? Ты знаешь, насколько важна эта мантия? Ты знаешь... "

"Знаю. Дао. "

Гу Ман, наконец, открыл рот. Его мозг был поврежден. Как только ему становилось грустно, он не мог сформировать связное предложение.  Он изо всех сил старался выразить себя, но все, что он мог сделать, это выдавить несколько отрывистых слов из промежутков между зубами. Это казалось таким смехотворным, таким глупым.

"Я могу ... понять. Я буду стараться ... понять .... "

Зимняя ночь была слишком холодной. Его промокшая одежда прилипла к телу, а когда подул ветер, стало холодно до костей. Он не знал, как долго он шел босиком, но когда он поднял лицо, чтобы посмотреть на Ли Вэя, его губы были бледными и дрожали.

"Я ... хочу понять ... Я хочу вспомнить ..."

Гу Ман болезненно прикрыл голову:

"Но я не могу ... Я не знаю, где я ошибся ... Я продолжал идти не туда ... Я продолжал ошибаться ... Вот почему он ... обращается со мной так ..."

Ли Вэй был ошеломлен.

Что, что произошло...

Почему на его лице был красный след, кровь на губах и зубах, и при этом он сказал такие слова ...

Ли Вэй вздрогнул и непроизвольно сказал:

"Я сказал тебе принять ванну, ты побежал к горячему источнику позади, чтобы принять ванну?!"

Гу Ман ничего не сказал, и его губы были плотно сжаты.

"Ты с ума сошел?! Это место, где господин принимает ванну. Разве я не говорил тебе, что он одержим чистотой? Знаешь ли ты, какова твоя сущность? Знаешь ли ты, насколько ты... "

Гу Ман, казалось, боялся снова услышать это слово из чужих уст, и внезапно задрожал. Он схватил Ли Вэя за руку и прервал Ли Вэя. Гу Ман задрожал. Он пытался сохранить твердое лицо, как альфа-волк, пытающийся восстановить свое достоинство после кровавого поражения.

Но когда он моргнул своими голубыми глазами, в них появились слезы.

Гу Ман задрожал,

"Да ... я знаю. Я грязный. В будущем я больше не буду попадаться. Но ... "

Его глаза колебались, а ресницы трепетали. Внезапно он задохнулся.

Он даже не знал, почему ему было так грустно.

Он внезапно опустился на корточки и свернулся в маленький клубок. Спустя столько лет он побеждал, проигрывал, был верен и предавал, но он все еще не мог изменить свою низменную природу.

Кроме тела, полного шрамов, и мира, полного преступлений, у него по-прежнему ничего не было. Он все еще испытывал бы самое болезненное унижение, если бы даже прикоснулся к ленте, символизирующей кровь мучеников.

Он зарылся в пыль, и его шея втянулась так глубоко, как будто его раздавило что-то, о чем он забыл.

Гу Ман задыхался:

"Ты не понимаешь, ты не понимаешь .... Я должен был …"

Ли Вэй был в полной растерянности. Хотя он был немного сплетником и имел плохой язык, его сердце всегда было теплым. У него не было прямой ненависти к Гу Ману. Поэтому, когда он увидел, как этот несчастный свернулся перед ним калачиком и вдруг заплакал, он не знал, что сказать.

Его руки и ноги долгое время были неспокойны, и он не мог удержаться, чтобы не спросить Гу Мана,

"Что ты должен был?"

Но Гу Ман не мог внятно объяснить.

Эту ленту, что она означала, что символизировала, он не помнил.

Он также знал, что она принадлежала Мо Си, но не понимал, почему ему было так больно.

"Что с тобой?"

Ли Вэй беспомощно сказал:

"... Каждая травинка и каждое дерево в резиденции Сихэ принадлежат хозяину. Даже я, даже ты — все мы принадлежим хозяину. Что мы с тобой можем иметь?"

Он вздохнул и похлопал Гу Мана по плечу:

"Вставай, быстро иди и переоденься из этой одежды. Если другие люди увидят тебя в церемониальном одеянии чиновника первого ранга, у резиденции Сихэ будут проблемы."

Гу Ман вернулся в "гнездо", которое он сделал из рваного матраса, старого стола и стула. У него не было навязчивой мысли о холодной одежде на своем теле. Он вошел внутрь и снял с себя всю одежду, переоделся в свой единственный помятый хлопковый халат и вернул церемониальный халат Ли Вэю.

Ли Вэй взял одежду и первоначально хотел сказать ему еще несколько слов, но, увидев его лицо, он почувствовал, что действительно не знает, что сказать. Он мог только вздохнуть, повернуться и уйти. Пока он шел, он бормотал:

"К счастью, у нас есть два комплекта церемониальных одеяний... иначе ты бы натворил бед...".

Гу Ман сел в темной комнате. Фаньдоу проснулся, и большая черная собака подошла к Гу Ману. Словно почуяв его печаль, она подтолкнула его теплой головой, поскуливая, и лизнула в щеку.

Гу Ман обнял его и сказал низким голосом:

"Ты не считаешь меня грязным. Я прав?"

Фаньдоу вильнул хвостом и положил лапы ему на ногу.

Гу Ман открыл глаза в темной ночи. Это был первый раз, когда он почувствовал "отвержение" и "боль" с тех пор, как пришел в сознание. Но он не знал, что происходит с этими двумя чувствами. Он чувствовал, что из-за них ему было очень некомфортно, как будто он был болен. Это была боль, которая была хуже, чем от порки кнутом.

Гу Ман закрыл глаза, коснулся головы Фаньдоу и сказал низким голосом,

"Фаньдоу, я не думаю, что ты грязный".

"У-у-у-у-у!"

"Мы братья, и у нас здесь есть еда".

Гу Ман потер свой прохладный и влажный маленький нос.

"Значит, немного больно. Я могу это вытерпеть. Всё нормально. "

"У-у-у-у!"

Гу Ман прижал руку к груди и задыхался:

"Все хорошо, эта небольшая боль, я могу ее вытерпеть ... Я могу это вытерпеть..."

Как только ты привыкнешь к боли, она перестанет терзать.

"Перетерпи, и все закончится... все закончится".

Рано утром следующего дня Мо Си толкнул дверь и вышел из спальни.

Он уже успел переодеться в церемониальный халат. Каждый год люди в резиденции с нетерпением ждали этого дня. Они считали, что лорд Сихэ выглядит особенно красивым и одухотворенным, когда надевает церемониальную мантию.

Но в этом году, когда он пришел в зал, слуги, ожидавшие там, были слегка испуганы, увидев его.

Лорд Сихэ явно не спал всю ночь. Его выражение лица было очень плохим, а в глазах был даже легкий намек на старость. Он сел за стол. Ли Вэй уже приготовил блюда. Как обычно, он не хотел быть экстравагантным.

Там было два котелка с клецками, миска запеченной рыбной каши, тарелка кисло-сладкой хрустящей рыбы, маринованная редька в уксусе, холодный маринованный папоротник в кунжутном масле, кристаллический тофу и тарелка разноцветных закусок.

Мо Си некоторое время сидел за столом и не ел.

Ли Вэй неуверенно спросил: "Господин?"

Мо Си посмотрел на пустое место напротив себя и ничего не сказал. Через некоторое время он зачерпнул ложку каши и молча съел ее.

Мо Си съел не много, а затем перестал есть, как будто его аппетит был не очень хорошим. Он поднял глаза на Ли Вэя и сказал:

"Уже время. Нам нужно идти к Восточным городским воротам и готовиться к отъезду. Ты ... "

Он сделал паузу, а затем жестко сказал:

"Вызови его и пусть он идет с почетным караулом резиденции Сихэ. Я пойду первым."

Ли Вэй согласился, но в душе он подумал, что Гу Ман, должно быть, сделал вчера что-то, что разозлило господина, и сильно возмутило его. Согласно первоначальному намерению князя Сихэ, Гу Ман бы получил должность личного охранника, чтобы можно было постоянно присматривать за ним.

Но сейчас Мо Си, казалось, было всё равно, и он не так уж сильно хотел видеть Гу Мана. Он был случайно зачислен в почетный караул, лишь бы не создавать проблем под носом у князя Сихэ.

Неужели он мог так разозлиться только из-за того, что тот зашел в горячий источник?

Сердце Ли Вэя билось как барабан, но он не осмеливался гадать. Он был умным человеком и прекрасно понимал, что есть некоторые вещи, знать которые было бы больнее, чем не знать.

Любопытство не было самой невыносимой вещью в мире.

Хранить секреты — да.

Ли Вэй придерживался менталитета, что он готов быть дураком, и отбросил эти необъяснимые дикие и причудливые мысли на задворки своего сознания. Он отправился в задний двор, как было приказано, и вызвал Гу Мана из его "гнезда".

Гу Ман выслушал его уговоры и никак не отреагировал на новые проблемы. Быть умственно отсталым тоже имело свои преимущества. После ночи он сильно успокоился. Когда он услышал, что Ли Вэй сказал ему идти с почетным караулом, он сделал это без возражений.

Однако Ли Вэй не был спокоен. Приведя его в караул, он дал несколько указаний капитану караула, а затем передал флягу с отваром капитану караула. Он напомнил ему:

"Это успокаивающее лекарство, прописанное аптекарем Цзяном. Я полагаю, что господин будет следить, пьет ли Гу Ман лекарство, а может и нет. В любом случае ты здесь главный. Если Гу Ман не будет его пить, насильно вливай ему в глотку. Эта штука — не шутка. "

Капитан охраны согласился и взял флягу.

Затем группа отправилась в путь.

Глава 56 - Обниму тебя

Шествие императорской армии было торжественным и достойным. Они направились на восток от столицы в сторону Бездны Зова Душ.

Путешествие должно было занять около трех дней. Вечером первого дня они прибыли к реке. Слуги начали разбивать лагерь и приводить в порядок жилые помещения для своих господ. Вельможи были созваны в шатер императора на ужин.

Когда Мо Си вошел, большинство дворян уже прибыли. В огромном шатре, созданном с помощью магии, было накрыто более сотни столов. Слуга провел его к своему месту. Он оглянулся и увидел, что Мужун Лянь смотрит на него через проход.

Как и все остальные вельможи, Мужун Лянь тоже был одет в церемониальные одеяния. Его замысловатые сапфирово-синие церемониальные одеяния были расшиты тотемами в форме летучей мыши. Сине-золотой шарф был аккуратно повязан вокруг его шеи, отчего его лицо выглядело болезненно бледным.

Особняк Ваньшу и семья Мо были известными семьями, которые произвели на свет множество героев. С благословением предков Мужун Ляня было понятно, что он имел право носить шарф. Однако у каждого из присутствующих в сердце был свой правитель. Потомок какой семьи был достоин славы мучеников, а потомок какой семьи посрамил кровь предков? Все ясно понимали это.

Подождав, пока все придут, Цзюнь Шан открыл рот и сказал:

"Вы были в дороге целый день поэтому, наверное, устали. Подайте блюда."

Дворцовые слуги внесли тарелки и чашки и грациозно опустились на колени перед соответствующими вельможами. Они стали разливать вино и подавать блюда. Они были в дороге. Хотя еды было не так много, было четыре холодных блюда и четыре горячих. Главное блюдо было изысканно приготовлено.

Четыре холодных блюда были хрустальная свинина, хрустящая с тремя соусами, сладкий корень лотоса с корицей и морозная рыба. Четыре горячих блюда были жареная рыба с соусом из лук-шалот, жареный угорь с креветками, краб на пару с уксусом и жареный корень лотоса. Что касается главного блюда, то это были фирменные суповые клецки императорского шеф-повара с крабовой начинкой.

Мо Си вчера поссорился с Гу Маном и был в плохом настроении. Он вообще не мог ничего есть. Вместо этого он выпил на несколько чашек вина больше, чем обычно.

На самом деле ежегодная церемония окончания года Чжунхуа была не столько формой поклонения, сколько объяснениями с усопшими — сколько битв они выиграли в этом году, какое магическое оружие получили, и была ли страна процветающей, а люди — в мире.

Если бы прошедший год не миновал гладко, то атмосфера в конце церемонии была бы очень тяжелой. Если бы Чжунхуа был процветающим, то это было бы больше похоже на утешение душ павших героев. Все присутствующие на банкете были бы очень счастливы.

"В этом году я перестал сражаться и восстановился. Хотя были некоторые повороты, это все равно был хороший год".

"Ха-ха, это верно. Восточный регион также вернул себе кусок потерянной земли. Это счастливый год".

Юэ Чэньцин, с другой стороны, приставал к своему дяде неподалеку. Он сказал:

"Четвертый дядя, четвертый дядя, этот сладкий корень лотоса — твой любимый. Если его не хватит, я могу дать тебе то, что у меня есть!"

Его отец, Юэ Цзунтянь, не так давно вернулся в город. Естественно, он также должен был присутствовать при завершении церемонии. Когда он увидел, что его сын пристает к Мужун Чуи, чтобы добиться благосклонности, он не мог не почувствовать себя немного смущенным. Он дважды кашлянул и бросил на Юэ Чэньцина предостерегающий взгляд.

Когда Мо Си увидел эту сцену, он не мог не вспомнить, как Гу Ман впервые участвовал в подобной церемонии. В то время Гу Ман только что получил титул от Старого Лорда. Он был в приподнятом настроении и даже сделал исключение, позволив ему принять участие в этой церемонии, на которой изначально разрешалось присутствовать только родственникам и знати.

В то время Гу Ман был вне себя от радости из-за этой особой чести. Его место было прямо рядом с Мо Си. Он не мог не быть взволнованным и продолжал разговаривать с Мо Си. В то время он также был взволнован, как и Юэ Чэньцин. Он сказал:

"Это сашими действительно очень вкусное. Я слышал, что оно приготовлено из кусочков свежего карпа, которого императорский повар выловил сам. Попробуй и посмотри, понравится ли тебе".

Мо Си закрыл глаза и выпил крепкий ликер. До самого конца банкета он не притронулся к Морозной Небесной Рыбе на столе.

Вернувшись на свою собственную территорию в палатке, Мо Си готовился отдохнуть и поспать. Однако он увидел, что капитан охраны, которого он взял с собой, беспокойно ходит взад-вперед по ветру.

Увидев его, он тут же подошел и встревоженно сказал: "Господин!"

Мо Си поднял глаза и сказал: "Что случилось?"

"Я ... Дворецкий Ли приказал мне присмотреть за Гу Маном и дать ему лекарство. Но я просто пошел в его палатку, чтобы поискать его. Я не смог его найти. Он даже не ужинал с нами. Я не знаю, куда он пошел".

Мо Си не слишком нервничал. Ошейник раба был на теле Гу Мана. Он мог чувствовать, что Гу Ман находится в этом лагере. Он вздохнул и сказал:

"Дай мне пузырек с лекарством. Иди и отдохни".

"Но, но вы ..."

Вы хотите лично позаботиться о таком пустяковом деле?

Мо Си не хотел больше ничего говорить. Он только повторил: "Иди".

Поскольку он уже сказал это, даже если капитан охраны посчитает, что это неуместно, он больше ничего не возразит. Он почтительно передал пузырек с лекарством Мо Си и ушел, как было приказано.

Ночью, у реки, ветер был очень сильным. Мо Си некоторое время постоял на месте, чтобы протрезветь. Затем он обошел лагерь, который принадлежал ему.

Гу Ман действительно был все еще здесь. Он сидел за деревом секвойи, свернувшись в клубок, и дремал.

Мо Си некоторое время смотрел на него сверху вниз. Затем он медленно наклонился и встал перед ним на колени. Гнев прошлой ночи еще не утих. Атмосфера между ними была очень неловкой. Мо Си долго молчал. Затем он сказал:

"...Проснись. Возвращайся в палатку и спи."

Он действительно не понимал, почему у всех есть палатка и они уже установили ее. Но Гу Ману пришлось идти под дерево и использовать небо как укрытие, а землю как коврик.

"Проснись!"

Он позвал несколько раз, но Гу Ман не двигался. Мо Си не мог не чувствовать себя немного раздраженным.

Он поднял руку и толкнул его.

Но неожиданно, от этого толчка Гу Ман упал на землю как пугало. Лунный свет пробился сквозь раскидистые иглы леса секвойи и осветил лицо Гу Мана.

Его лицо было полностью покрыто болезненно-мрачным румянцем, а изначально бледная кожа выглядела так, словно ее распарили в теплом тумане. Его глаза были плотно закрыты, а длинные ресницы трепетали. Его влажные губы были слегка приоткрыты, потому что он не мог дышать, а брови подсознательно нахмурились от боли. Мо Си был шокирован.

"Гу Ман?"

Он поднял руку, чтобы коснуться его лба. Он был шокирующе горячим.

Он быстро помог Гу Ману, который был без сознания от лихорадки, подняться и донес его до самой маленькой палатки, которая принадлежала Гу Ману. К счастью, лагерь Сихэ располагался в отдаленной местности. Люди, которых он привел с собой, тоже отдыхали. Эту сцену никто не видел. Мо Си открыл занавеску и положил Гу Мана на кровать.

Гу Ман немного пришел в себя. Он открыл заспанные глаза и посмотрел на Мо Си затуманенным взглядом.

Внезапно он, казалось, что-то понял. Он изо всех сил попытался встать и перевернуться, чтобы слезть с кровати. Мо Си удерживал его одной рукой. Подавляя беспокойство в своем сердце, он стиснул зубы и низким голосом сказал,

"Лежи. Что ты делаешь?"

Гу Ман прикусил свою мокрую нижнюю губу. Синева в его глазах, казалось, вот-вот превратится в водяной пар и перельется через край. Сердце Мо Си внезапно забилось быстрее под его взглядом. Он не мог не сжать пальцы и выпрямить свое тело, чтобы оставить между ними некоторое расстояние.

Но Гу Ман по-прежнему смотрел на него в оцепенении. Возможно, он смотрел не на него. Глаза Гу Мана были больше сосредоточены на шелковом поясе, который носил Мо Си.

Больной открыл рот и хотел что-то сказать. Но когда он действительно открыл рот, он не знал, что сказать. Поэтому он снова прикусил губу. Через некоторое время он вдруг снова захотел встать. Мо Си удержал его.

"Что ты делаешь?"

Гу Ман был в оцепенении от лихорадки. Он схватился за одежду Мо Си и упрямо хотел спуститься на землю.

Мо Си сурово сказал: "Гу Ман!"

Его имя, казалось, вернуло часть его сознания. Гу Ман задрожал, и его тело стало еще более скрюченным. Его даже можно было назвать жалким. Он был почти как комок грязи, цеплялся за край кровати и скатывался вниз.

Но его сдерживал Мо Си.

Некоторое время он находился в оцепенении. Внезапно он пробормотал:

"Отпусти меня .... Я прошу тебя, отпусти меня ...".

"У тебя жар. Ложись."

"Отпусти меня, я не хочу ... Я не хочу быть здесь".

Сердце Мо Си было наполнено болью и ненавистью. Он был раздражен и разгорячен. Он снова помог Гу Ману подняться и попытался заставить его лечь. Но Гу Ман не слушался. На этот раз Гу Ман крепко схватил Мо Си за одежду и прижался горящим лбом к талии Мо Си.

"Я не хочу спать здесь..."

Его шейный позвонок, который никогда не желал по-настоящему гнуться, теперь выглядел так, будто сломается в любой момент. Гу Ман лежал на нем сверху. Он был в оцепенении от лихорадки. Он хотел оттолкнуть Мо Си, но ему казалось, что он обнимает что-то теплое.

Это было похоже на то, как человек, дрейфующий в замерзшей реке, вдруг обнимает кусок коряги. Он толкался, но в итоге беспомощно обнимал. Гу Ман обнял Мо Си за талию и прижался лицом к талии Мо Си. Он хрипло прошептал:

"Твоя постель ... слишком чистая ..."

Мо Си на мгновение был ошеломлен. "Что?"

Гу Ман внезапно задохнулся.

"Я ... грязный ..."

Мо Си почувствовал, как будто его грудь ударили тупым предметом. Это было так болезненно.

Но человек, обнимавший его, все еще прерывисто дрожал. Он не знал, было ли это из-за боли от жара или потому, что он боялся чего-то другого. Он обнял его, и его голос был почти сломанным и плачущим.

"Я не знаю ... Я не знаю, как спать ... чтобы не ... испачкать ... так ...".

"Отпусти меня ... отпусти меня ..."

Мо Си сказал мягко: "Куда ты пойдешь ...".

Гу Ман, казалось, был поражен этим вопросом. Он посмотрел пустым взглядом, и его голос стал почти рыдающим.

"Я, я не знаю ..."

Горло Мо Си, казалось, подавилось. Он опустил голову и посмотрел на него. На мгновение он не мог ничего сказать.

Я грязный и покрыт нечистотами. Я не знаю, куда мне следует идти.

Я не знаю, куда мне идти ...

Сердце Мо Си пульсировало. Он опустил голову и посмотрел на Гу Мана. С этого угла он мог смутно видеть половину щеки Гу Мана и красноту от вчерашней пощечины. Он действительно совсем не сдерживался.

"Ты знаешь, какой ты грязный?!"

Этот вопрос все еще звучал в его ушах.

Жалел ли он об этом?

Нет... нет. Его сердце было твердым как скала. Он не сожалел об этом.

Просто ...

Он не знал, почему перед ним вдруг возникло светлое улыбающееся лицо. Это было в тот год, когда они были еще молоды.

В то время между ними еще не возникло нежной любви. Они были обычными товарищами.

Он попал в засаду и оказался в ловушке на территории врага. Он изо всех сил ждал подкрепления.

Он ждал очень долго, пока смерть не стала близка. В конце концов, мир окрасился в алый цвет. Это был его старший брат Гу в серебряных доспехах. Доспехи ярко сияли, когда он скакал к нему.

Гу Ман бросил свою лошадь и крепко обнял своего раненого младшего брата. Тело Мо Си было покрыто ядом злобных зверей Страны Ляо. Его сухие губы то открывались, то закрывались.

Он хрипло сказал: "Отпусти...".

"Младший брат!"

Мо Си задыхался.

"Не прикасайся ко мне. Я ... грязный ... полон ядовитой крови ...".

Она очень грязная. Она испачкает и тебя.

От этого ты тоже заболеешь.

Ты и я, мы просто сражались вместе. Мы не являемся родственниками. Почему ты ... должен пострадать вместе со мной?

Но что Гу Ман сказал ему в тот момент?

Это пыльное, далекое воспоминание, на которое он всегда не хотел оглядываться, захлестнуло его как безумие.

Гу Ман сказал: "Не бойся. Старший Брат будет рядом."

Всегда будет кто-то, кто не боится смерти, чтобы спасти тебя от ядовитой крови.

Все нормально. Я не боюсь. С тех пор как я выбрал этот путь, с тех пор как я ступил на поле боя, я не планирую вернуться целым и невредимым. Неважно, кто я — благородный, раб или простолюдин, мы с тобой — товарищи. В этой катастрофе я буду жить и умру вместе с тобой.

Я, Гу Ман, — раб. Впервые у меня есть такой шанс проявить себя. Я не боюсь смерти. Я просто хочу, чтобы Чжунхуа увидел, чтобы Цзюнь Шан увидел, чтобы вы все поняли... даже ничтожный раб — такой же, как и вы.

У нас у всех одинаковая страсть и преданность, и мы говорим о верности в жизни и смерти.

Я достоин того, чтобы ты называл меня Старшим Братом, называл меня Братом.

Запятнай мое тело своей кровью. Дай мне свою руку.

Если ты снова испачкаешься, я все равно обниму тебя.

Если тебе снова будет больно, я буду рядом.

Если ты будешь ранен, я верну тебя домой.

Сердце Мо Си, казалось, было пронзено невидимым когтем и разорвано на части. С одной стороны была национальная вражда, с другой — глубокая благодарность. Почему? Почему получилось так, что человек, который подарил ему больше всего боли и любви, был одним и тем же человеком?!!!

Он был вынужден зайти в тупик. Он не мог дышать.

В тусклом свете свечи он уставился на лицо Гу Мана. Столько ненависти, столько любви, столько .... ТАК МНОГО.

Так много, что лучше было умереть.

Обними меня. Все в порядке. Я не боюсь.

Я не боюсь.

Мо Си внезапно закрыл глаза. Воцарилась мертвая тишина. Внезапно огонек свечи замерцал. Он наклонился и понес Гу Мана на руках. Он вышел из маленькой палатки и вошел в свою собственную палатку.

Он осторожно положил старшего брата Гу, который был без сознания от лихорадки, на свою просторную, мягкую и высокую кровать.

Он поднял руку и на мгновение заколебался. В конце концов, он все же коснулся горячей щеки Гу Мана.

Это было лишь легкое прикосновение, но Гу Ман, казалось, был напуган вчерашней пощечиной. Он закрыл глаза и инстинктивно задрожал.

"..."

Мо Си медленно убрал руку. Он сел на край кровати. Спустя долгое время он зарыл лицо между своими стройными ладонями. Свет свечей в палатке струился. Его фигура была такой усталой, как будто его вот-вот разорвут на части бесчисленные тяжелые и противоречивые чувства.

Через некоторое время Гу Ман не смог больше держаться и заснул. Мо Си повернулся, чтобы посмотреть на человека, свернувшегося калачиком и спящего рядом с ним. Он долгое время находился в оцепенении.

Ему казалось, что он сошел с ума.

Жертвенная церемония ... для принесенных в жертву душ. Для душ умерших, которые погибли от руки Гу Мана.

Но он... что он делал?

Заботился о предателе?

Он закрыл глаза, встал и вышел из палатки. Пузырек с лекарством все еще стоял рядом с ним. Изначально он хотел дать Гу Ману выпить его прямо сейчас, но теперь... лучше было подождать, пока Гу Ман немного поспит, прежде чем давать ему лекарство...

Мо Си стоял снаружи и некоторое время ощущал ночной ветер. Его сердце было в смятении. Хотя он не хотел испытывать нежных чувств к Гу Ману, он все еще не мог забыть слова капитана охраны о том, что Гу Ман даже не ужинал. Он долго колебался, но в конце концов пошел в сторону лагеря, где находился императорский повар.

Глава 57 - Ночь совершеннолетия

Мо Си не умел готовить, поэтому он попросил императорского повара приготовить для него какую-нибудь еду.

Место, где они расположились, оказалось близко к воде, поэтому там было много свежего карпа. Повар не посмел проявить небрежность. Он тщательно приготовил для лорда Си Хэ миску рыбной каши и сварил на пару порцию крабовой икры. Когда он собирался добавить еще блюд, Мо Си сказал:

"Не нужно, я не могу съесть слишком много".

Когда он вернулся в палатку, в руках у него был деревянный поднос. Он откинул толстый полог палатки и использовал пару щипцов, чтобы разжечь теплые угли в палатке. Затем он подошел, чтобы разбудить Гу Мана.

Гу Ман медленно открыл глаза и увидел холодное лицо Мо Си. Он изо всех сил пытался что-то сказать, но был остановлен Мо Си:

"Достаточно. Не говори о том, что ты грязный. "

Затем он не пожелал дожидаться ответа Гу Мана и придвинул к нему деревянный поднос, приказав:

"Ешь".

Его тон не был мягким, но по сравнению с тем сердитым человеком в горячем источнике в тот день, он был намного лучше.

Гу Ман не хотел усложнять себе жизнь. Он почувствовал аромат еды, поэтому сел и протянул руку, чтобы взять миску. Он с головой зарылся в еду, не произнося ни слова.

Каша была мягкой и легкой, а полупрозрачные кусочки белой рыбы таяли у него во рту. Гу Ман закончил еду одним махом и немного восстановил силы, поэтому он потянулся, чтобы снова схватить суповые клецки.

Мо Си остановил его: "Палочки для еды".

"..."

Гу Ман не любил пользоваться палочками для еды. Он не мог хорошо ими пользоваться. Но поскольку "хозяин" уже сказал, у него не было другого выбора, кроме как неуклюже взять палочки и настойчиво тыкать ими в суповые клецки.

От этого тычка бумажная тонкая кожица маленькой клецки лопнула, и весь суп вытек наружу. Он долго возился, наводя беспорядок внутри миски, но так и не смог ухватить разорванное тесто. Он подцепил только немного оболочки, а мясная начинка покатилась в сторону.

Мо Си не мог больше терпеть. С угрюмым лицом он взял нефритовые палочки из рук Гу Мана и сам съел жалкие суповые клецки. Затем она взял еще одну пухлую и поднес ее к губам Гу Мана.

Вероятно, он думал, что этот человек болен. Обращаясь с ним так свирепо, он в то же время кормил его едой. Умственных способностей Гу Мана не хватало, чтобы обработать информацию. Он пустым взглядом уставился на него. Мо Си нетерпеливо сказал:

"Открой рот".

Гу Ман действительно был голоден. Поколебавшись некоторое время, он слегка приоткрыл рот и вгрызся в маленькую корзинку, которую протянул ему Мо Си. Со звуком "пу" горячее масло выплеснулось наружу.

Мо Си не смог вовремя увернуться, и суп брызнул ему прямо на лицо. Что касается самого Гу Мана, то он был не лучше. Его губы были обожжены, и он выплюнул суповую клецку, от которой откусил половину. Он задыхался.

Конечно, Мо Си ненавидел его и хотел причинить ему боль... Прежде чем Гу Ман успел закончить свои мысли, его лицо поднял кто-то, держа его за подбородок. На мгновение ему показалось, что Мо Си снова разозлился и хочет дать ему пощечину. Его голубые глаза беспокойно метались из стороны в сторону.

Но ожидаемой боли не последовало. Он прищурил глаза, его ресницы затрепетали, когда он посмотрел на лицо Мо Си. Но он обнаружил, что Мо Си просто смотрит на его губы.

Взгляд Мо Си был нечитаемым. Через некоторое время Гу Ман услышал, как он стиснул зубы и пробормотал,

"Ты, почему ты всегда ...".

Всегда что?

Больше он ничего не сказал.

Но Гу Ман вдруг почувствовал боль в голове. Несколько размытых образов вспыхнули хаотично и быстро.

Казалось, что в какой-то момент времени произошло то же самое. Он слишком быстро поел и ошпарил язык — что произошло потом?

Затем, казалось, кто-то также взял его за подбородок и приподнял его лицо, чтобы внимательно рассмотреть. Пока он смотрел, он ругал себя за беспечность.

"…разве ты не можешь откусить маленький кусочек сначала? Никто не собирается выхватывать его у тебя".

"Дай-ка я посмотрю, не ошпарил ли ты свою кожу".

Позже, по какой-то причине, этот человек вдруг наклонился и без всякого предупреждения поцеловал его в губы. Его прохладные губы обхватили его горячий и чувствительный язык.

От этой сцены сердце Гу Мана заколотилось, и он подсознательно облизнул губы. Это действие, казалось, разожгло огонь в сердце Мо Си. Огонь ярко горел в его груди, но его глаза потемнели.

Мо Си на мгновение замолчал, затем медленно ослабил хватку на подбородке Гу Мана.

Он отвернул свое честное и красивое лицо.

После еды он пристально посмотрел на Гу Мана и заставил его выпить лекарство. Гу Ман знал, что не может отвергнуть его, поэтому быстро выпил лекарство. Он думал, что на этом все закончится, но он не ожидал, что Мо Си даст ему еще одну чашу с лекарством.

Глаза Гу Мана расширились.

"Жаропонижающее", — равнодушно сказал Мо Си. "Я только что попросил сопровождающего аптекаря приготовить его. Выпей".

У Гу Мана не было выбора, кроме как выпить всю чашу с лекарством. Его выражение лица было очень уродливым. Мо Си прибрал вещи и сказал: "Ложись спать".

Гу Ман медленно сказал: "Это твоя кровать. Вчера ты сказал, что я ... "

"Я не хочу говорить о том, что произошло вчера", — прервал его Мо Си.

"Я забочусь о тебе не потому, что чувствую себя виноватым. Если ты заболеешь, у меня будут проблемы. А я не хочу быть в беде. "

Гу Ман не произнес ни слова.

"Ты понимаешь?"

Гу Ман кивнул.

"Тогда иди спать".

Мо Си вернул вещи на императорскую кухню. Когда он вернулся, Гу Ман действительно заснул. Однако, вероятно, потому, что прошлой ночью он был напуган им у горячего источника, Гу Ман не осмелился быть слишком самонадеянным. Он свернулся калачиком в углу кровати.

Мо Си некоторое время смотрел на него без выражения. Затем он поднял войлочное одеяло и развернул его, чтобы накрыть Гу Мана.

Вероятно, потому что он спал на кровати Мо Си, Гу Ман чувствовал его запах каждый раз, когда просыпался.

Гу Ман нахмурился. Он плохо спал. Некоторые сцены продолжали периодически мелькать в его голове.

Сначала эти сцены были очень размытыми и разрозненными. Однако, в конце концов, это было похоже на беспокойную реку, рвущуюся наружу. Яркое мгновение прошлого вернулось в пышущий жаром мозг Гу Мана.

Это было воспоминание.

Оно было связано с тем днем, когда Мо Си исполнилось 20 лет.

Это воспоминание было неполным. Оно началось с того момента, когда он бродил по рынку в одиночестве. Затем сцены в его сознании постепенно прояснялись. Гу Ман медленно вспоминал ...

В тот день он накопил мешок звонких монет из ракушек и отправился на близлежащий рынок, чтобы купить кувшин белого вина из цветущей груши и две порции еды.

Ночью дул холодный ветер. Он отнес кувшин с вином и коробку с едой в палатку Мо Си.

"Шиди, Шиди!"

В его памяти молодой Мо Си был одет в белое и читал книгу у подсвечника. Он поднял глаза и увидел его. Он был явно испуган.

"Уже так поздно. Что ты здесь делаешь?"

Он улыбнулся и положил вещи. Он размял свои больные конечности и сказал:

"Я здесь, чтобы составить тебе компанию. Через несколько часов тебе исполнится 20 лет. "

Лицо Мо Си вспыхнуло от удивления. "Я забыл ..."

"Хахахаха! Я знаю, что тебя не волнует ничего, кроме заклинаний. Ты можешь забыть даже это."

Пока он говорил, он отодвинул небольшой столик в палатке. Приведя его в порядок, он весело сказал:

"Но это не имеет значения. Даже если ты забыл, твой Шиди вспомнит это за тебя".

Мо Си закрыл книгу и встал. Он сказал тихим голосом: "Спасибо".

"Почему ты благодаришь меня? Это только раз в жизни. Тебе так тяжело быть вдали от дома. Пойдем, пусть твой Шиди сопровождает тебя."

Он нахально улыбнулся.

"Я буду сопровождать тебя от маленького сопляка до взрослого."

Когда он говорил, он подмигнул и прочистил горло. Он притворился серьезным.

"Я буду сопровождать тебя, когда ты молодой и легкомысленный. Я буду сопровождать тебя, когда тебе будет 20 лет".

Он достал коробку с едой. Она была наполнена обычными блюдами. Гу Ман расставил их одно за другим. Он также подогрел на плите горшок с хорошим вином. Два брата болтали, пока ели. Не успели они оглянуться, как наступила глубокая ночь.

Гу Ман вспомнил, что в то время он относился к Мо Си только как к приветливому Шиди. Он совсем не опасался его. Он выпил слишком много, и крепкий алкоголь ударил ему в голову. Таким образом, он тянул Мо Си и подшучивал над ним.

Мо Си, с другой стороны, выглядел вполне трезвым и сдержанным. Хотя он выпил две чашки, он определенно не был полностью пьян. Перед лицом своего Шиди, который все больше и больше выходил из-под контроля, он, казалось, чувствовал, что продолжать в том же духе неуместно. Он сказал, что проводит Гу Мана обратно в его палатку.

Гу Ман хорошо проводил время и не желал уходить. Он улыбнулся и положил руку на плечо Мо Си. Он интимно наклонился к нему и сказал:

"Нет, нет, нет. Брат, зачем мне возвращаться так рано?"

Мо Си ответил: "Ты слишком много выпил".

Пока он говорил, он вырвался из руки Гу Мана и попытался помочь Гу Ману подняться из-за стола.

Гу Ман сотрудничал и встал. Однако у него не было намерения уходить. Он дважды обошел вокруг стола. Внезапно он рассмеялся и бросился в объятия Мо Си. Он начал поглаживать спину Мо Си.

"Шиди, мы хорошие братья. Хорошие братья. Хаха, хахаха ..."

Когда он смеялся, его горячие щеки повернулись и потерлись о шею Мо Си.

"Когда я впервые увидел тебя в Академии, ты даже не был таким высоким, как я. У тебя было непроницаемое лицо".

Гу Ман хихикнул. Он не обратил внимания на покраснение на шее Мо Си.

"В мгновение ока ты стал человеком, который сильнее и выше своего старшего брата".

Пока он говорил, он изо всех сил пытался встать и держал лицо Мо Си.

Он улыбнулся и сказал: "Да, но черты твоего лица не изменились. Когда ты не свирепствуешь, ты очень нежный и красивый".

К счастью, он был настолько пьян, что не заметил, насколько сложным было выражение лица Мо Си в тот момент. Казалось, это была самая всепоглощающая похоть, самая голодная страсть, самое глубокое желание…

... Все это поднималось одно за другим, но было силой подавлено самой холодной сдержанностью.

Мо Си отвел взгляд в сторону. Он не хотел смотреть на лицо Гу Мана. Он лишь сказал низким голосом:

"Старший брат, пора спать. Я помогу тебе вернуться. "

"О, о, спать, спать, спать, спать ..."

Гу Ман улыбнулся. Он очень старался встать прямо, но прежде чем Мо Си смог увести его, его талия снова обмякла. Как пьяный краб, он наклонился вбок и снова упал на Мо Си.

На этот раз Мо Си был застигнут врасплох и упал, не удержавшись на ногах. Они оба зашатались, и Мо Си был придавлен к походной кушетке. Гу Ман сильно прижался к его груди и неопределенно сказал:

"Мне лень идти пешком. Мой лагерь так далеко отсюда ...".

"Я буду спать здесь".

Гу Ман привык быть беззаботным с Лу Чжаньсином и остальными. Однако младший брат Мо Си был красив и благородного происхождения. У него всегда был ледяной нрав, поэтому, когда Гу Ман взаимодействовал с ним в прошлом, он всегда проявлял 30% сдержанности и 70% защиты.

Он боялся обидеть этого благородного молодого господина, который был младше его на три года.

Если бы он был трезв, то определенно не был бы таким озорным. Даже если бы ему было лень двигаться и он хотел бы здесь переночевать, он бы обязательно спросил с улыбкой:

"Младший брат, можно я сегодня здесь переночую?"

Но в то время он был пьян и не имел угрызений совести. Ему даже не нужно было спрашивать. Он решительно отбросил эти слова вежливости. Он громко зевнул и отшвырнул Мо Си в сторону, на лице которого появилось странное выражение. Вот так просто он закрыл глаза и заснул.

Лицо Мо Си стало зеленым. Он стиснул зубы и посмотрел на голову на своей груди. Он сказал: "Вставай...".

Гу Ман действительно поднял голову с груди. Он внезапно протрезвел.

"Нет, нет! Теперь я вспомнил! Я еще не могу спать!"

Пока Гу Ман говорил, он внезапно скатился с тела Мо Си и порылся в складках одежды на груди. Он пробормотал:

"Я чуть не забыл. Я купил тебе подарок на совершеннолетие .... Эй, куда он делся?"

Он бросился на кровать Мо Си и долго рылся. Наконец, он достал из халата помятую книгу. Он держал ее в руке и смотрел на нее с удовлетворением. Затем он притянул Мо Си к себе. Он выглядел как типичный старший брат, который сбил с пути своего младшего брата.

"Эй, эй, ты уже взрослый. Твой брат Гу Ман знает, что ты любишь читать. Я не могу позволить себе дать тебе другие дорогие книги. Эту я купил в старом ларьке каллиграфии и живописи. Хотя она дешевая, но от нее совершенно захватывает дух...".

Старший брат похвалил себя. Закончив, он с энтузиазмом сунул книгу ему в руки.

"Посмотри, посмотри!"

Мо Си не понимал смысла его слов и не понимал выражения его глаз. Он действительно думал, что он подарил ему очень интересную книгу. Он взял ее и открыл.

С первого взгляда он ничего не понял.

Он посмотрел на нее еще раз. Ему показалось, что там было много загадочных узоров, но он все еще не мог их понять.

Гу Ман лежал на кровати бок о бок с ним. В это время он наклонился к нему и улыбнулся.

"Что ты думаешь? Неплохо, да?"

Подождав некоторое время, он не услышал, как Мо Си что-то сказал. Вместо этого он увидел, что красивое лицо молодого человека было покрыто слоем замешательства. Гу Ман был немного удивлен.

"Не может быть. Тебе не нравится что-то такое захватывающее? Я потратил много времени, чтобы выбрать. "

Пока он говорил, он проследил за взглядом Мо Си.

"... Шиди".

Мо Си: "Да?"

Гу Ман вздохнул. Он положил одну руку на плечо Мо Си и поднял другую руку.

"Ты держишь его вверх ногами".

Закончив говорить, он взял книгу из тонкой руки Мо Си и перевернул ее вверх ногами. Он прочистил горло и сказал низким и магнетическим голосом:

"Давай, будь хорошим. Позволь мне указать тебе правильный путь".

Он сказал преувеличенно: "Вау — смотри...".

При одном только взгляде, честное и красивое лицо Мо Си мгновенно покраснело!

Это, это чертова эротическая книга!!!

Автору есть что сказать:

"Ночь совершеннолетия".

Гу Ман: Я дам тебе кувшин грушевого вина!

Мо Си: Я не люблю пить.

Гу Ман: Я подарю тебе эротическую книгу!

Мо Си: Я напишу донос.

Гу Ман:(???). Ты вообще взрослый?

Мо Си: Ты узнаешь, взрослый ли я, если сделаешь со мной то, что делают взрослые.

Глава 58 - Старший брат, научи меня

Мо Си выглядел так, словно его испачкали чем-то грязным, или как кот, которого огрели кочергой. Его чёрные глаза расширились, и он хотел закрыть книгу от стыда и гнева.

Гу Ман, однако, смеялся как сумасшедший. Он обнял Мо Си с плохими намерениями и не только не позволил ему закрыть книгу, но даже выхватил помятую старую эротическую книгу и заставил его читать ее.

Двое из них долго дурачились на кровати, и в разгар хаоса книга оказалась на лице Мо Си.

Эротическая сцена была намалевана на его лице. Все волосы на теле Мо Си встали дыбом, как будто на него плеснули тазиком грязной воды. Он внезапно вскочил и откинул Гу Мана в сторону.

Мо Си сел. Его обычно элегантное и холодное лицо теперь раскраснелось. Он не смел смотреть на Гу Мана и еще больше не хотел прикасаться к книге. Его грудь яростно поднималась и опускалась, и он отвернул лицо.

Он одернул свою грязную одежду, его адамово яблоко покачнулось, а затем он сказал низким голосом:

"Больше не шути со мной так".

Это было предупреждение.

К сожалению, Гу Ман был слишком глуп в то время. Он был просто свиньей со свиными мозгами. Он действительно думал, что его младший младший брат стесняется и кокетничает. Это также была его вина в том, что он не был хорошим знатоком характера.

Гу Ман, очевидно, был злобным и кровожадным плотоядным зверем, но он был обманут холодным и серьезным видом Мо Си и думал, что Мо Си - это потусторонний красногрудый журавль, который останется равнодушным, сколько бы он его ни дразнил.

Позже, когда он вспоминал об этом, он на самом деле был слепым и выпрашивал, чтобы его как следует оттрахал Мо Си.

Слепой Гу Ман был околдован пьянством. Он чувствовал, что холодный и высокомерный вид Мо Си был неописуемо забавным и интересным, и он не хотел отпускать его. Таким образом, он поднял книгу, которую Мо Си безжалостно выбросил, и слегка пьяно улыбнулся:

"Ты действительно не хочешь ее?"

"Если ты не хочешь, тогда я прочитаю ее сам".

Сказав это, он действительно лег на кровать Мо Си и начал листать. Переворачивая страницу, он воскликнул "Вау, о!"

Даже кончики ушей Мо Си были красными. Он закрыл глаза и терпел какое-то время, но чувствовал, что его сердцебиение было громким, как барабан в этой тихой палатке.

Мгновение спустя он встал и сказал низким голосом: "Я собираюсь убрать посуду".

Гу Ман улыбнулся из-за книги, обнажив пару черных, пьяных глаз.

"Ты хочешь сбежать?"

Мо Си проигнорировал его. Он собрал свои вещи и вышел из палатки, чтобы помыть посуду.

Гу Ман не знал, как долго он пробыл снаружи и как давно успокоился. Он только чувствовал, что Мо Си был действительно забавным и милым. Как среди молодых господ аристократических семей мог вырасти такой недозрелый цветок? Ему уже было двадцать лет. Даже когда кончики его пальцев касались эротической книги, его уши становились красными от смущения.

Как глупо.

Он подумал про себя: этого не может быть. Он уже такой взрослый. Через несколько лет он, возможно, даже женится. Он не может противостоять здравому смыслу Инь и Ян. Быть таким тонкокожим - это болезнь. Ее нужно лечить.

Иначе, что он будет делать, когда заведет жену? Должен ли он оттолкнуть невесту и холодно сказать:

"Извини, я не могу делать такие неподобающие вещи?"

Гу Ман, вероятно, был очень пьян и позволил своему воображению разгуляться. Чем больше он думал об этом, тем смешнее ему это казалось.

Чем больше он думал об этом, тем больше чувствовал, что он - идеальный старший брат. Он практически беспокоился о сердце своего младшего брата, как старая мать.

Размышляя об этом, он пролистал книгу.

Изображения, которые попадали в его глаза, были развратными и хаотичными. Они были чрезвычайно преувеличенными и эротичными. Пока он смотрел, он стал немного рассеянным. Он был слишком ленив, чтобы заботиться о семени огня, которое он посеял в Мо Си.

Он также был слишком ленив, чтобы заботиться о том, что Мо Си думает о жизни на холодном ветру. Он расслабился. Грушевое вино, казалось, смягчило его обычно напряженные мышцы и кости.

Он наслаждался "подарком", который не нравился Мо Си. Чем больше он смотрел, тем больше чувствовал, что Мо Си просто не знает, что для него лучше.

С такой превосходной книгой, будь на его месте Лу Чжаньсин, они бы уже собрались вместе, чтобы поболтать о том, какая поза хорошая, какая девушка красивая, и злобно посмеяться друг над другом.

Это был обычный человек.

У младшего брата Мо не должно быть никаких проблем...

Воображение Гу Мана разгулялось, но его мысли постепенно затуманились. Тонкая работа кисти была более стимулирующей и соблазнительной, чем предыдущая. Пока он смотрел, образы в книге заставляли его сердце гореть еще сильнее.

Он не мог не почувствовать легкую жажду. Его тело, пропитанное вином, легко воспламенялось от желания, воспламеняя его кровь до жара.

На самом деле, он уже давно не выпускал пар. Когда он ходил в бордель со своими братьями, он мог обнимать девушек и радостно болтать с ними. Однако он не мог преодолеть последнее препятствие.

Сам Гу Ман не мог объяснить почему. Возможно, это было потому, что он чувствовал, что секс без любви не приносит такого удовлетворения. А может быть, дело было в том, что в молодости он осиротел. В глубине души он всегда с нетерпением ждал стабильности и спутницы на всю жизнь.

А может быть, все эти причины были неправильными и слишком лицемерными.

Он просто чувствовал, что девушки, которых он обнимал, были слишком мягкими, как хрупкий фарфор. Он, несомненно, восхищался их красотой, но не мог испытывать слишком сильного желания.

Например, на этой порнографической картинке, хотя женщины на ней были очаровательны и соблазнительны. Но он скорее был готов восхищаться мужчинами, которые занимались с ними сексом. Этими твердыми и сильными телами, которые невозможно было сломать.

Думая об этом, Гу Ман чувствовал, что он, вероятно, болен.

Страницы постепенно переворачивались. Хотя он и перелистывал книжку с картинками, он не рассматривал их внимательно одну за другой. Дойдя до определенной страницы, Гу Ман на мгновение был ошеломлен. Затем его ошарашенный мозг зажужжал, и кровь прилила к голове.

У него даже не было времени отреагировать на то, почему кровь прилила к голове. Это была просто инстинктивная стимуляция, которую дала ему картинка.

После бурной стимуляции он понял, что эта картина не такая, как остальные. Возможно, художник хотел гнаться за новизной и чувствовал, что чистый половой акт между мужчиной и женщиной был недостаточно возбуждающим, поэтому он нарисовал чрезвычайно смелую сцену.

В Эротическом дворце Инь Ян, естественно, были женщины. Женщина на рисунке имела беспорядочные черные волосы и лежала на кровати с приподнятой красивой шеей. Мужчина набрасывался на ее трепещущее тело. Но не это было ключевым моментом. Что заставило кровоток Гу Мана внезапно ускориться, а все его тело нагреться, так это то, что позади этого мужчины был другой мужчина, который обнимал мужчину со спины. Со спины...

Глаза Гу Мана пронеслись над этой позицией. Его лицо, которое обычно было таким же непробиваемым, как городская стена, внезапно покраснело.

Он только почувствовал головокружение, как будто ответ, который беспокоил его долгое время, прорвался сквозь толщу воды наружу. Это вызвало рев Синего Дракона в его сердце, заставив кровь в его теле устремиться вниз.

Гу Ман внезапно стал твердым и набухшим.

"Проклятье..." — пробормотал Гу Ман и выругался.

У него слишком кружилась голова и он был пьян. Он просто долго смотрел на изображение. Он даже не знал, когда Мо Си вернулся.

Только когда Мо Си подошел к его постели, он услышал звук. Он повернул голову и увидел красивое лицо, белое, как фарфор. Оно уже давно обдувалось ночным ветром.

Ресницы Мо Си были очень длинными. Его губы были сексуальными и тонкими, слегка поджатыми. Эти смоляно-черные глаза смотрели на него сверху вниз. Казалось, в них были какие-то неописуемые эмоции.

Оба они потерялись в собственных мыслях. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Гу Ман, казалось, впервые заметил эту эмоцию в глазах Мо Си.

Он не был уверен, что это было, но знал, что это заставило его сердце встрепенуться.

"Старший брат, я..."

Снаружи Мо Си, казалось, набрался смелости, чтобы сказать что-то Гу Ману, но он успел произнести лишь несколько слов, прежде чем Гу Ман внезапно поднял руку и потянул его вниз.

Мо Си был застигнут врасплох этим рывком. Его высокое и тяжелое тело упало вниз, прочно приземлившись на Гу Мана. Он тут же подпер себя руками. Его уши были красными.

"Ты …!"

Одежда Гу Мана была слегка распахнута. Он облизал губы и улыбнулся.

"А как насчет меня? Что насчет тебя? Если ты не можешь сказать это четко, тогда я скажу первым. Я только что нашел очень интересное содержание в этой книге."

Он хихикнул. "Хорошие вещи нужно разделить с хорошими братьями".

Мо Си сказал: "Слушай, я не могу смотреть на это с тобой. Потому что я ... "

"Из-за чего?"

"Из-за того, что я ..."

Выражение лица Мо Си становилось все более неловким и нервным. Он повернул лицо в сторону и не смотрел прямо в глаза Гу Ману. Но благодаря этой позе Гу Ман легко увидел, что вся его шея и уши покраснели. Краснота все еще распространялась.

"Мои чувства к тебе..."

Гу Ман моргнул. Если бы это был любой другой день, он бы определенно понял, что имел в виду Мо Си. Но он был пьян. Его разум не был ясным, но его руки и ноги были проворными.

"О, я знаю. Это потому, что ты держишь себя в чистоте. Но это естественно для мужчин и женщин любить друг друга. Желтый Император и Таинственная Дева даже практиковали Двойную Культивацию".

Гу Ман рассмеялся и прервал его. "Почему ты покраснел?"

"Я не это имел в виду. Я хочу сказать тебе кое-что другое".

"Что ты хочешь сказать? Я жду тебя уже долгое время, а ты до сих пор ничего не сказал. Ну-ка, ну-ка, ну-ка. Сначала прочитай книгу!"

Поэтому он не заботился ни о чем другом и донимал Мо Си. Небрежно отмахиваясь от него, он настойчиво показывал ему эротические картинки.

Он сказал: "Если тебе есть что мне сказать, у меня есть картинки, которые я тебе покажу. Сначала послушай меня, чтобы посмотреть на картинки, а потом я тебя выслушаю. Это честная сделка."

В конце концов, Мо Си не мог выиграть у него. Он мог только лежать с ним и смотреть на книгу.

Даже если он родился в благородной семье, как солдату низкого ранга, кровать в армии не была просторной. На ней теснились двое крупных мужчин. Неизбежно было немного тесновато. Мо Си лежал позади Гу Мана и вместе с ним рассматривал эротические картинки. Если быть точным, его «заставили» смотреть на эротические картинки.

Гу Ман время от времени оглядывался, чтобы "проверить" состояние Мо Си. Он сурово сказал:

"Ты снова закрыл глаза! Поторопись и открой их! "

Мо Си:

"Это не считается, если ты закрываешь глаза. Твой брат учит тебя, как спать с девушкой. Ты должен учиться у него."

"..."

Он был пьян, но все еще заставлял брата смотреть непристойные картинки вместе с ним.

Гу Ман не собирался позволять ему смотреть на самую возбуждающую страницу с самого начала. Он просто медленно перелистывал страницы. Время от времени он оглядывался, чтобы "проверить", не смотрит ли Мо Си в сторону.

В палатке было очень тихо. Гу Ман знал, что страница становится все ближе и ближе. Однако он не знал, было ли это потому, что он дразнил ледяную красавицу, или по какой-то другой причине, но его сердце билось все быстрее и быстрее.

Вероятно, потому что он чувствовал, что состояние Гу Мана было немного странным, дыхание Мо Си постепенно становилось глубже. Его горячее дыхание коснулось уха Гу Мана. Его твердая и упругая грудь прижималась к спине Гу Мана. Это было похоже на бурю, которую ни один из них не мог контролировать.

Было очень жарко.

Поскольку свиток продолжал прокручиваться, Гу Ман знал, на какой странице происходит половой акт этих двух мужчин. Изначально он не мог дождаться момента, когда сможет перелистнуть на эту страницу и насладиться ею вместе с Мо Си.

Однако по мере того, как атмосфера между ними постепенно становилась странной, казалось, что между их телами струится невидимое тепло. Изначально дерзкое подшучивание вдруг стало казаться немного слабым.

Бесстрашная личность Гу Мана окончательно струсила в этот момент.

"... Почему бы нам не остановиться здесь?"

"Ты хочешь показать мне что-то особенное?"

Почти в то же время Гу Ман обернулся. Кончик его носа почти коснулся лица Мо Си.

На мгновение воздух в палатке показался раскаленным. Он был настолько горячим, что он не мог двигаться, и настолько густым, что не мог рассеиваться. Гу Ман вдруг ощутил чувство опасности, как будто он попал в ловушку собственного авторства. Он пошевелил губами, словно хотел что-то сказать, но из них не вырвалось ни звука.

Голос Мо Си был немного хриплым, потому что он слишком долго подавлял какие-то эмоции.

Он пристально посмотрел на него и спросил низким голосом:

"Есть что-то особенное, верно?"

"Что особенного может быть? Хахаха, хахаха".

Следующей была та самая страница. Адамово яблоко Гу Мана зашевелилось. Он подсознательно хотел закрыть книгу.

Однако Мо Си, который до этого презирал ее как грязь, внезапно протянул свою стройную и сильную руку и выхватил книгу в момент слабости Гу Мана.

Его длинные пальцы перевернули страницу на следующую.

Гу Ман закрыл глаза, как будто ему предстояло столкнуться с катастрофой.

Не было никакого движения. Никто не издавал ни звука.

Через несколько мгновений тишины Гу Ман не выдержал ощущения ожидания смерти. Он попытался немного приоткрыть глаза и увидел непостижимое лицо Мо Си. Он смотрел на фотографию мужчины, трахающего другого мужчину, со сложным выражением.

Его взгляд был полон недоверия.

В ауре этого молодого человека было что-то не так. Несмотря на то, что Гу Ман был пьян, он не мог не вздрогнуть, когда увидел его таким. Он принудительно улыбнулся и попытался встать:

"Что ж, поздравляю, младший. Уже становится поздно. Я вернусь первым, я…"

Прежде чем он успел закончить, его придавили.

Он все еще лежал на боку. Мо Си все еще прислонялся к нему сзади. Однако только что Мо Си сознательно сохранял некоторую дистанцию. Только спина и грудь Гу Мана были прижаты друг к другу.

Однако на этот раз Мо Си почти сжимал его в своих объятиях. Гу Ман мгновенно почувствовал, как чрезвычайно твердый предмет прижимается к нему, даже немного подталкивая его вперед.

"Хмм ..."

Гу Ман внезапно застонал. Пьянство, незнакомая стимуляция, ужасающие табу и накопившееся желание. Эти вещи сделали его таким чувствительным.

Горячий и влажный голос прижался к задней части его уха. Хриплое и глубокое желание в голосе почти заставило его мягкое тело дрожать. И он, и этот голос были очень незнакомы.

Глубокое дыхание Мо Си было совсем рядом с его ухом.

"Старший брат, ты это имеешь в виду?"

Ощущение того, что к его спине прижимаются, было слишком жутким, и его позвоночник обмяк. Гу Ман в панике закричал:

"Ты что, блять, охерел!? Ты же пьян! Отпусти меня!"

"Это Старший Брат заставил меня прочитать это".

Гу Ман произнес всего несколько слов, прежде чем мочку его уха схватил горячий и влажный рот. Затем шершавый язык проник в мочку его уха, посасывая и облизывал. Талия Гу Мана внезапно стала мягкой. Стимуляция, которую он никогда не чувствовал раньше, заставила его непроизвольно вскрикнуть:

"Ах ...".

Этот крик, казалось, придал молодому человеку, лежащему позади него, много смелости. Молодой человек вдруг крепко обнял его. Его сильные руки обвили его талию и крепко сжали его в своих объятиях. Он сдерживал себя, но казалось, что он сдерживал себя слишком долго. Вместо этого его желание ринулось в беспорядке. Он сосал все глубже и глубже, все горячее и горячее, посасывая мочку уха.

"Значит, ты готов это сделать, да?"

"Нет ... Мо Си ... это не то, что я имел в виду".

Но что бы он ни говорил в это время, его голос был беспричинно слабым. Как ни посмотри, он звучал так, будто хотел оттолкнуть, но на самом деле приглашал. Мо Си, очевидно, неправильно понял его. Он обнял его сзади одной рукой, а другой гладил его впереди. Почувствовав восставшее желание Гу Мана, он внезапно остановился.

На мгновение атмосфера стала чрезвычайно опасной.

Даже если Гу Ман был толстокожим, он не мог не чувствовать стыда и злости. Мо Си опустил голову, чтобы посмотреть на реакцию Гу Мана. Его глаза внезапно загорелись.

Как будто он получил какое-то подтверждение, он с силой задрал подбородок Гу Мана и на мгновение уставился в его глаза при свете свечи. Затем он внезапно поцеловал его.

Он был похож на человека, который испытывает сильную жажду. Он почти яростно присосался к губам Гу Мана и приоткрыл его рот.

Его язык вихрем пронесся внутри. Этот поцелуй был действительно слишком интенсивным. Между губами и зубами этих двоих раздавался звук пыхтения и борьбы Гу Мана.

Этот звук заставил Мо Си почувствовать себя так, словно он принял афродизиак. Он обнял тело Гу Мана, которое пыталось вывернуться, и крепко притянул его в свои объятия. Он ущипнул его за лицо сбоку и страстно поцеловал. В то же время он инстинктивно терся нижней частью тела об одежду Гу Мана.

Голос Мо Си был уже хриплым. Он целовал губы Гу Мана, пока они не стали влажными и красными. Они разошлись с мокрыми губами и тихонько задышали. Его глаза были чрезвычайно темными.

"Старший брат сказал, что проведет со мной ночь моего совершеннолетия. Тогда сопровождай меня".

Гу Ман ненавидел мысль, что не может вернуться назад и зашить свой собственный рот. Он сломался и сказал:

"Я, блядь, не это имел в виду!"

"Уже слишком поздно".

Мо Си встал и перевернул его. Он сильно надавил на его тело. Его одежда была беспорядочно распахнута, обнажая нефритоподобную нежную, но упругую грудь.

"Я дал тебе шанс уйти. Ты был единственным, кто не захотел этого".

Он отбросил эротические картинки в сторону, ущипнул Гу Мана за подбородок и поднял лицо.

Ее тонкие черные глаза смотрели на него в оцепенении, расфокусированные.

"Мо Си, ты ... ты же просто ... дурачишься ...".

Горло Мо Си зашевелилось. Он потянулся вниз и развязал пояс Гу Мана. Он сказал низким голосом:

"Да, дурачимся. Только старший брат тут опытный".

Цвет его глаз был пугающе темным. Он дюйм за дюймом рассматривал покрасневшую кожу Гу Мана под собой.

Наконец, он наклонился и выплюнул четыре слова приглушенным голосом: "Старший брат, научи меня?"

Глава 59 - Первые воспоминания

"Старший брат, научи меня?"

Гу Ман внезапно открыл глаза. Его голубые глаза светились влагой в темной ночи.

В палатке было очень тихо. Его грудь яростно поднималась и опускалась, а спина была мокрой от пота.

Он слышал, как его собственное сердце громко стучит в тишине ночи.

Он сглотнул горлом. Что ему снилось только что?

Последним образом был образ Мо Си, прижимающийся к нему и сосущий его губы. Кипящий жар полностью отличался от обычного холодного поведения этого мужчины. Он почти чувствовал переполняющие эмоции, изливающиеся из сна, застилающие небо и покрывающие землю, когда они поглотили его.

Но что это были за чувства? Он не понимал. Он только чувствовал, что они обладают удивительным жаром и ужасающей цепкостью. Они действительно могли пересечься между бодрствованием и сном, заставляя его сердце дико биться, а кровь кипеть.

Это было слишком сладко и слишком опасно.

Гу Ман подсознательно поднял руку, чтобы коснуться своих губ, а затем перевернулся.

Он увидел Мо Си, который сидел на стуле возле своей кровати и спал, повернув лицо набок. Его лицо явно отличалось от молодого человека в его сне.

Он уже не был таким молодым и наивным. Он уже не был таким безрассудным.

Он даже уже не был таким искренним.

Время не лишило его красоты черт лица, но оно лишило легкомыслия и наивности его юношеского облика. Гу Ман посмотрел на него и вспомнил, что когда они впервые встретились, Мо Си сказал:

"Раньше мы были знакомы".

Раньше Гу Ман не воспринимал эти слова всерьез, но теперь он вдруг оказался в растерянности. Они ведь раньше знали друг друга, верно?

Казалось, что они были очень близки. Они вместе обнимались и смеялись, катались по кровати. В то время Мо Си был похож на его пса и совсем не возражал, что он грязный.

Были ли все эти воспоминания реальными ...

И последнее - близость прикосновения губ к губам.

Он не знал, что это значит, но когда он думал об этом чувстве, его сердце становилось очень горячим, хотя в этом жаре была и боль. Но ему было очень любопытно, что это за чувство и что произойдет дальше после того, как их губы соприкоснутся.

Он жаждал узнать, но, очнувшись от сна, уже не мог ничего вспомнить.

Ясные голубые глаза Гу Мана моргнули. Он действительно не мог осмыслить эти слишком тонкие штуки. В конце концов, он протянул руку и потянулся через кровать.

Он колебался мгновение, затем с любопытством коснулся кончиками пальцев тонких губ Мо Си. Как странно... Почему они были такими холодными? Было не так жарко, как во сне. А может, сон был ненастоящим?

Не успел он закончить свои мысли, как увидел, что Мо Си пробудился от его прикосновения. Его ресницы затрепетали, и он слегка приоткрыл глаза. Мо Си, вероятно, все еще находился в глубоком сне. Его глаза были расфокусированы, и он некоторое время смотрел на Гу Мана. Когда он опустил глаза и увидел, что Гу Ман касается его губ, он почувствовал, что все еще видит сон.

Он тихо вздохнул, почти горестно. Он взял руку Гу Мана, поднес ее к своим губам и нежно поцеловал.

"Старший брат ... Ты снова мне приснился..."

"Это только во сне ты не будешь сердиться на меня и останешься со мной послушно, как сейчас ...".

Мягкие и прохладные губы Мо Си потерлись о тыльную сторону его руки. Он опустил голову и, казалось, задыхался.

Гу Ман пустым взглядом уставился на него. С тех пор как они познакомились, этот человек никогда не был таким мягким и нежным. Глядя на него таким образом, Гу Ман не знал почему, но его сердце внезапно горестно заныло от боли…

Почему оно так сильно болело? Этот человек только вчера ударил его, прогнал и сказал, что он грязный.

Но он просто чувствовал, что что-то не так. Он чувствовал, что их сердца не были такими. Эти двое ... не должны ... не должны быть такими ....

Гу Ман колебался некоторое время и мягко сказал:

"Ты мне снился".

"..." Мо Си был ошеломлен и медленно поднял глаза.

Туманное чувство, принесенное светом свечи и долгой ночью, улетучивалось. Темные глаза Мо Си постепенно сфокусировались и стали ясными. Гу Ман беспомощно наблюдал, как смятение и нежность в его глазах исчезают. То, что обнажилось, было большой областью шока и боли.

Он внезапно отпустил руку Гу Мана.

Мо Си проснулся.

Он встал и некоторое время смотрел на Гу Мана. Его лицо было полно разных мыслей, но он заговорил не сразу. Он схватился за лоб и закрыл глаза. Через некоторое время он стиснул зубы и сказал:

"Прости, не воспринимай это всерьез. Мой разум не был ясен только что, я ... "

Гу Ман прервал его: "Ты мне приснился".

Мо Си, вероятно, подумал, что он говорит о беспорядочном сне, поэтому ему было все равно. Видя, что тот настаивает на разговоре об этом, он спросил, "...Что тебе снилось обо мне?"

Гу Ман сел. Он встал на колени на кровати и посмотрел на сидящего перед кроватью мужчину, который был намного выше его. Его взгляд невозмутимо блуждал по губам Мо Си и, наконец, упал на глаза Мо Си.

"Когда я спал, чтобы ты была теплым, ты даже улыбался".

"Когда я спал, ты не был таким грустным, как сейчас".

"Ты назвал меня "старшим братом"".

Зрачки Мо Си внезапно сузились. Кончики его пальцев задрожали. Он держал затылок Гу Мана, заставляя его не поворачивать голову, заставляя его смотреть на него только так, заставляя его принести все мельчайшие осколки правды в жертву его глазам.

Голос Мо Си яростно задрожал: "Что ... ты сказал?"

"Ты был молод. Я тоже молодой. Вместе, в палатке… " Гу Ман подумал некоторое время и мягко сказал: "Тебе 20 лет, я разделю с с тобой твой праздник. "

Лицо Мо Си стало пугающе бледным.

Гу Ман мягко произнес фразу, которую он помнил: "Я буду сопровождать тебя, когда ты будешь молодым и легкомысленным, я буду сопровождать тебя, когда тебе будет 20 лет".

Внезапно он почувствовал, как будто молния ударила в его тело, его мышцы и кости задрожали. Кровь, казалось, прилила к его голове. Волны были настолько сильными, что его зрение почернело, а конечности стали ледяными.

Глаза Мо Си были пугающе яркими, но выражение его лица было пугающе мрачным. Казалось, он был разорван на противоречивые части стремительным течением.

Помнил ли Гу Ман? Было ли это первым воспоминанием Гу Мана, когда он вернулся?

Он вспомнил ночь, когда ему было 20 лет, когда они рисковали всеобщим осуждением и делали такие вещи.

"Я буду сопровождать тебя".

Мо Си сделал шаг назад. Эмоцией, которую он должен был почувствовать, был шок, или, возможно, он должен был испустить вздох облегчения. Но он не ожидал, что будет застигнут врасплох и услышит эти ласковые и нежные слова из тех времен.

Он думал, что больше никогда в жизни не услышит этого ... Он думал, что больше никогда в жизни не услышит этого! Ему приходилось полагаться на свои жалкие воспоминания, чтобы подавить боль от того, что он не смог получить в своей жизни то, что хотел.

Почему Гу Ман сказал это?

Сладкие слова прошлого были подобны тяжелому молоту, ударившему по его сердцу так сильно, что он почти подсознательно согнулся. Этот несокрушимый человек был побежден этими простыми словами до такой степени, что больше не мог стоять. Он сел обратно в кресло и зарыл лицо глубоко в ладонях. Он не мог произнести ни слова.

Он уже давал Гу Ману пощечины, и слов Гу Мана было достаточно, чтобы разбить его сердце.

Гу Ман посмотрел на него. Гу Ман изначально хотел спросить, действительно ли это был сон. Или он наконец-то вспомнил немного прошлого? Но, видя нынешнее состояние Мо Си, как бы ему ни было все равно, он тоже понял.

Это было на самом деле.

У них действительно было такое время, но оно было заброшено в прошлое, когда они были еще молодыми и бесстрашными.

Той ночью Мо Си торопливо покинул палатку, словно убегал.

И в течение следующих двух дней Мо Си, казалось, намеренно избегал его.

В прошлом его лицо было полно презрения, но теперь казалось, что он не знает, как встретить его спокойно. Гу Ман несколько раз хотел спросить, но Мо Си не хотел оставаться с ним наедине. Он всегда видел его и уходил.

Мо Си действительно не знал, как смотреть в лицо Гу Ману. Он не знал, как много Гу Ман помнил. Помнил ли он только первую половину ночи, когда он был подростком, или он также помнил те нелепые вещи, которые произошли после этого? Он хотел спросить, но не решался.

Кроме того, какой смысл было спрашивать?

Их отношения уже были разрушены до такой степени, и не было никакого способа их починить. Почему он должен подбирать осколки тепла и взращивать свою собственную печаль? Он все еще носил на голове ленту доблестного наследного принца. Как он мог забыть кровную вражду между Гу Маном и Чжунхуа?

По дороге они не разговаривали. На третий день они, наконец, прибыли на место.

Это была пропасть с трещиной в земле. Нельзя было увидеть, где она начинается, и нельзя было увидеть, где она заканчивается. На дне пропасти было быстрое течение, текущее с востока на запад.

Когда прибыла армия, уже рассвело. Восходящее солнце пронзило темную ночь, торжественно поднимаясь из-за горизонта. Ослепительный, но не слепящий золотой свет окропил землю Цзючжоу.

Цзюнь Шан выехал из армии императора на прекрасном коне с золотыми крыльями. Его стремена были золотыми, а длинный халат ослеплял сильнее снега. Вслед за ним один за другим сошли все вельможи и приближенные. Восходящее солнце освещало золотые края их одеяний, делая их похожими на небесных королей, величественных и внушительных.

Церемониймейстер запел: "Держите жертвенный лотос…".

Каждый благородный сопровождающий представил фонарь, горящий китовым жиром, и передал его своему господину. Эти фонари представляли жертвоприношение каждой благородной семьи. Мастер каждой семьи держал их обеими руками и следовал за Цзюнь Шанем в Бездну Зова Душ.

Мужун Лянь, Юэ, Мо Си... эти дворяне Чжунхуа шагнули вперед один за другим. Их одеяния были сапфирово-синими с узором летучей мыши, белоснежными с изображением секиры, чисто черными с узором парящей змеи...

Церемониальная мантия каждого господина была чрезвычайно экстравагантной и торжественной. Только одного вида темного узора, вышитого на спине, было достаточно, чтобы вызвать благоговение у окружающих. Более того, эти вельможи, обладающие верховной властью, были расставлены в ряд. Их широкие мантии и широкие рукава развевались на ветру. Золотые края рукавов мерцали великолепным светом.

Они были внушительными, не будучи при этом угрожающими.

Церемониймейстер сказал: "Преклоните колени...!"

Сопровождающие встали на колени позади них, как прилив, образуя золотую волну разных цветов.

"Поставьте фонарь...!"

Мо Си и остальные поставили фонари на край пропасти. На фонарях было легкое заклинание перьев. Под ярким светом фонарей они очень медленно падали, медленно погружаясь в бездну.

Небо просвечивало насквозь, мир был великолепен.

Господа из благородных семей также последовательно опустились на одно колено.

Голос жертвенной песни отдавал эхом. Бесчисленные искрящиеся и полупрозрачные световые пятна поплыли вверх из Бездны Зова Душ. Это были, по слухам, остатки сознания усопшего, переполнившие мир.

Под поклонение старых друзей они полетели в сторону безграничного золотого света.

Гу Ман смотрел на эту сцену, слушал непрерывные песнопения и наблюдал, как опускаются названные фонари. Души клана Юэ, клана Мо, клана Мужун ... все они были в памяти людей. Они неоднократно вспоминались в Песнях Зова Душ и были выгравированы в их сердцах.

Но то, что застряло в его сердце, казалось, было какими-то другими неприглядными именами.

Он не мог вспомнить, но в этот момент они, словно прилив, омывали его сердце. Эти имена, большинство из них не были приятными. Они были очень простыми. Некоторые даже были просто фамилией с номером.

От имен исходило ощущение неполноценности.

Их было так много, и они печально кружили в его ушах. Как мертвые безымянные пешки, взывающие к нему со дна бездны, ругающие его, жалующиеся на него.

Гу Ман, Гу Ман.

Ты сказал, что если мы будем звать тебя Гу Ман, ты выведешь нас из ада.

Ты вернёшь нас домой... Ты дашь нам имя...

Но ты солгал.

Даже ты не помнишь, как нас зовут, даже ты не помнишь, кто мы такие ... Сломанные конечности сгнили, наша кровь высохла... Ничего не осталось.

Есть ли фонарь души, принадлежащий безымянным мученикам? Направь нас обратно на старую землю, которую мы когда-то защищали, чтобы увидеть, где старые друзья, горы и реки на поверхности.

Гу Ман ... Гу Ман ...

Меня зовут ... Меня зовут ...

В его ушах стоял гул, а глаза стали почти красными. Гу Ман не мог дышать.

В оцепенении он увидел бесчисленное количество мертвецов, выползающих из бездны. Эти размытые лица стремительно приближались к нему.

"Гу Ман?"

Последнее, что он помнил, это как капитан стражников рядом с ним воскликнул низким голосом.

Он хотел ответить, но его горло было настолько заблокировано, что он не мог издать ни звука. Это были все те имена, которые он не мог вспомнить, которые душили его, требуя его жизни.

В оцепенении он действительно услышал оглушительный рев. Это был его собственный голос, пронзающий воздух из густого дыма войны.

"Вперед! Те, кто не умер, вставайте!!! "

"Зовите меня Гу Ман. Те, кто мертв, я воздвигну вам памятник. Те, кто жив, я верну вас домой!!!"

"Вперед!"

Глава 60 - Человек из воспоминаний

На этот раз Гу Ман пролежал без сознания пять или шесть дней, прежде чем очнулся. В течение этих пяти или шести дней он смутно чувствовал, что лежит в конной повозке. Солнечный свет пробивался сквозь светло-зеленые занавески, а Мо Си устало караулил рядом с ним.

Затем он вспомнил некоторые разрозненные фрагменты прошлого. Некоторые из них были связаны с Мо Си, а другие — с размытыми лицами из армии. Он смеялся и шутил. Кубки с вином звенели друг о друга, и вино разбрызгивалось повсюду.

Время от времени он слышал слова "маршал Гу". Затем он слышал как Мо Си мягко вздыхал, и называл его "старший боевой брат".

Во сне в его сознании проплывала жертвенная песня зова душ.

… Давным-давно один человек скончался с мечом в руках. Его кровь нефритового цвета канула в песок, а кости с трудом возвращались на место. Этот скелет был все так же прекрасен, как и прежде. Это тело смеялось и болтало прошлой ночью ....

Да, эти кости у реки, казалось, собрались вокруг него вчера. Они смотрели, как он указывал на реки и горы, слушали его страстные слова, слушали, как он говорил, что у рабов тоже могут быть амбиции и будущее.

Эти благоговейные, страстные и доверчивые лица... Почему он не мог ясно вспомнить их? Эти имена, которые он так старательно пытался выгравировать в своем сердце. Те имена, на которые никто не обратил бы внимания в море людей. Почему он не мог их вспомнить?

Он забыл обо всем.

Но чувство вины невозможно было стереть. Оно почти иссушало его сердце.

Верное сердце Цзюнь И, Благородный дух Цзюнь И, Героический дух Цзюнь И, Героический дух Цзюнь И, День, когда героический дух вернется на родину...

Он не осмеливался слушать дальше.

День, когда героический дух вернется на родину... Но сам он не мог вернуться. Не могли вернуться и его братья. Все они были безымянными блуждающими призраками. Их головы были отрублены, и они не могли найти дорогу домой.

Его грудь болела так сильно, что он не мог дышать. Те братья, которых он так старался запомнить, были все свалены в кучу в его груди. Его сердце вот-вот должно было разорваться на части, и он готов был сойти с ума от их сетований.

Он был похож на человека, который вот-вот утонет в груде мертвых душ. Он свернулся калачиком и захлебнулся рыданиями.

…Не ненавидь меня ... Я старался изо всех сил ... Я на самом деле ... Я действительно старался изо всех сил ...

Я умоляю тебя.

Я прошу тебя простить меня... Я прошу тебя не идти в армию в следующей жизни. Я надеюсь, что ты родишься в королевской семье и проведешь свою жизнь, сражаясь с петухами и катаясь на лошадях...

Я прошу тебя в следующей жизни не работать под началом такого генерала, как я...

Я слишком труслив, слишком наивен, слишком глуп, я действительно слишком глуп. Это я стал причиной твоей напрасной смерти. Это я был недостаточно силен и стал причиной твоей смерти.

... Я умоляю тебя ... Я умоляю тебя.

Он плакал над движущимися тенями в своем сне, и в этих тенях он вдруг увидел фигуру человека. Высокий, яркий, непокорный и всегда блистающий. Он повернулся и улыбнулся ему.

Сердце Гу Мана внезапно обожгло, и забытое имя вдруг всплыло из его горла. Он встал на колени в сонме небес и земли и крикнул своему умершему брату:

"Чжаньсин!"

Лу Чжаньсин улыбнулся и ничего не сказал. Он только подмигнул ему, развернулся и исчез в спешащей толпе. Гу Ман хотел догнать его. Он хотел задержать его. Он хотел много говорить с ним.

Но, как и каждая мертвая душа, Лу Чжаньсин тоже в конце концов исчез. Огромный простор заливала беспросветная тьма. В этой всепоглощающей ночи тихо пели песню зова душ Чжунхуа, оплакивая души, которые никогда не вернутся.

В прошлом был человек, который ушел из жизни с мечом. Его кровь была глубоко в песке, и его кости было трудно вернуть. Этот скелет все еще прекрасен, как нефрит. Это тело смеялось прошлой ночью ....

Гу Ман во сне стоял на коленях на земле, свернувшись в клубок, а из его горла доносился хриплый зов. Он звал своих друзей, свою армию, свою решимость и энтузиазм, когда он был молод.

В трансе кто-то держал его за руку, касался его волос, тихо вздыхал, чтобы утешить его, и шептал ему на ухо:

"Не плачь, Гу Ман, не плачь".

Он не знал, кто был этот человек, но чувствовал, что рука была такой теплой и такой сильной. Держа его, он как будто хотел выплыть на берег из мертвого моря своей души.

Гу Ман задохнулся. Он держал руку и смутно чувствовал, что легкое прикосновение кожи было таким знакомым. Этого было достаточно, чтобы он доверился.

Поэтому он крепко держал руку, крепко сжимал пять пальцев и плакал:

"Они не могут вернуться, они не могут вернуться".

Из-за их происхождения.

Его люди, его солдаты, в конце концов, не дождались ни слова.

В тот день, когда героические души вернулись в свой родной город, в мире не было места, которое не было бы зеленым.

Но они не могли вернуться.

"Почему ты оставил меня одного ..."

Гу Ман горько заплакал. Он держал руку так, как будто тонул и хватался за соломинку. Он всхлипывал:

"Почему ты вынудил меня на этот шаг .... Почему ... Почему ..."

В трансе эта особа также крепко держала его руку.

Она сжимала его руку так крепко и сильно.

Было похоже, что он использовал эту силу, чтобы прошептать что-то, о чем он никогда больше не сможет говорить.

У тебя все еще есть я.

У тебя все еще есть я ...

Я буду с тобой.

Так Гу Ман пребывал в оцепенении до пятого дня, когда он изо всех сил пытался проснуться от тяжелого сна.

Его ресницы затрепетали, и он медленно открыл глаза. Они вернулись из Бездны Зова Души, и Жертвоприношение было закончено.

Он лежал на большой кровати, покрытой толстым одеялом из лисьего меха. Отделенный тонким слоем кисейной занавески чернильного цвета с узором в виде облаков, он мог видеть пышное небо снаружи и потрескивающий угольный огонь в комнате.

Это был особняк Си Хэ.

Он вернулся в особняк Си Хэ.

Гу Ман встал, протянул руку, чтобы поднять занавес, и некоторое время сидел на большой кровати в оцепенении. Он вспотел, а грустное чувство во сне не рассеивалось. Он уставился прямо на горящие угли костра, пробормотав имя, которое вспомнил.

Лу Чжаньсин.

Он помнил, что это его брат, но не мог вспомнить ничего другого, например, как они познакомились, или как Лу Чжаньсин в конце концов ушел. Его мозг был похож на хлопковую пряжу, из которой отжали воду, и ничего нельзя было выдавить. А фигуры во сне… Его армия.

Раньше у него была армия, не так ли?

Гу Ман схватился за больную голову и сел на край кровати. Впервые он чувствовал себя таким растерянным и подавленным. Пока он пребывал в оцепенении, дверь боковой комнаты вдруг со скрипом толкнули и открыли.

Вошел Ли Вэй с лекарствами и едой. Когда он увидел, что Гу Ман держится за голову и сидит в оцепенении, он удивленно сказал:

"О, ты очнулся".

Гу Ман прошептал: "Да".

"Раз уж ты очнулся, выпей лекарство".

Ли Вэй подошел к нему с деревянным подносом: "Вот, две чаши, одна для снижения жара, а другая для успокоения сердца".

Гу Ман взглянул на две чаши с густым лекарством, но его внимание привлекла маленькая тарелка рядом с чашей с лекарством.

В фарфоровой тарелке лежали два куска розовых цветочных пирожных. Розовая клейкая рисовая мука и поверхность были блестящими и мягкими, обволакивая начинку из бобовой пасты внутри.

Ли Вэй увидел, как он уставился на два цветочных пирожных, и с улыбкой сказал:

"Господин приказал мне приготовить это для тебя. Твое тело было слишком слабым в последние несколько дней, и тебя рвет каждый раз, когда ты пьешь лекарство. Прими цветочные лепешки, чтобы избавиться от горечи, и ты сможешь их выпить. "

"Господин?" Гу Ман был поражен, "... Мо Си?".

Улыбка Ли Вэя исчезла, и он уставился на него: "Дерзкий. Как ты смеешь произносить имя господина?"

Затем он сказал: "Давай, прими лекарство".

У Гу Мана не было сил спорить с ним, и его сон не рассеивался. Его сердце было в смятении, поэтому он послушно принял лекарство. Одна чаша была чрезвычайно горькой, а другая — чрезвычайно острой. Он ущипнул себя за нос и выпил их все. Когда он закончил, он засунул в рот цветочную лепешку.

Вероятно, чтобы ему было легче глотать в его состоянии, цветочные лепешки были необычайно мягкими, как снег. Они легко таяли во рту, не нужно было даже жевать.

Гу Ман съел одну, облизал губы и поднял голову, чтобы спросить:

"Где он?"

Ли Вэй был поражен: "Кто?"

"Его здесь нет?"

Ли Вэй наконец понял, что Гу Ман спрашивает о местонахождении Мо Си. Он не мог не почувствовать злости и выругался:

"Что значит "он" или "его"? Называй его Господин, или Господин Си Хэ. Сколько раз я учил тебя правилам?"

Он сделал паузу и с любопытством спросил: "Почему ты спрашиваешь, здесь ли господин? Ты ищешь его?"

Гу Ман кивнул: "Я отдам ему половину цветочных пирожных".

Ли Вэй рассмеялся: "Господин не хочет есть такие вещи. Почему ты хочешь дать ему половину? "

"Я..."

Гу Ман задумался на некоторое время. С тех пор как он вспоминал церемонию, он думал о Мо Си, и в его сердце всегда возникало необъяснимое чувство. Гу Ман сказал:

"Я останусь у него, поэтому дам ему то, что он заслуживает".

Ли Вэй потер подбородок и с интересом пробормотал:

"Как странно, может ли это быть вызвано иерархией волчьей стаи? Пытаются ли волки добиться благосклонности альфа-волка?"

Не успел он закончить бормотание, как услышал позади себя холодный голос. "Какой еще альфа-волк?"

Ли Вэй обернулся и увидел, как Мо Си, одетый в черную военную форму, толчком открыл дверь и вошел.

Ли Вэй тут же виновато сказал: "Ах-ха, ах-ха-ха, ничего. Господин вернулся с утреннего суда? Так рано сегодня. "

"Сейчас почти канун Нового года, так что все еще довольно неторопливо".

Мо Си взглянул на Гу Мана, который сидел на краю кровати, и сказал Ли Вэю, не поворачивая головы:

"Выйди, я хочу немного поговорить с ним наедине".

Резная деревянная дверь открылась и закрылась, и Ли Вэй вышел.

Мо Си подошел к кровати Гу Мана, пододвинул стул и сел.

Гу Ман нерешительно открыл рот: "Ты?"

Прежде чем он успел закончить, Мо Си поднял руку и коснулся его лба. Это было действительно странно, раньше он имел много физического контакта с этим человеком, щипал его за подбородок, толкал его к стене, валил на пол. Прикосновение к его голове было ничем. Почему он вдруг почувствовал, что орган в его груди яростно затрепетал?

На самом деле он был немного взволнован.

"Она больше не горит".

Мо Си не заметил легкой ненормальности Гу Мана. Он опустил руку, и его выражение лица было таким же холодным и безразличным, как и раньше:

"Скажи это. Что ты думаешь об этих последних нескольких днях?"

Гу Ман неуверенно ответил: "Я не ...".

"Тебе лучше не лгать передо мной", — сказал Мо Си. В это время Гу Ман заметил несколько темных кругов под глазами Мо Си, очевидно, вызванных тем, что он слишком поздно ложился спать.

"Я был рядом с тобой последние несколько дней. Я более или менее слышал немного из твоих разговоров во сне."

После того как Мо Си закончил говорить, он повернул свое холодное и белое лицо невыразительно в сторону, ожидая ответа Гу Мана.

Гу Ман подумал некоторое время и сказал: "Я не знаю. Это просто какие-то банальные вещи."

Мо Си не произнес ни слова. Казалось, он изо всех сил пытался что-то сдерживать и подавлять, но это сдерживание и подавление достигло критической точки, и внезапно он больше не мог подавлять это.

Он внезапно поднял глаза, и его острый взгляд пронзил сердце и лёгкие Гу Мана, как будто он хотел содрать кости и плоть этого человека и разложить его перед своими глазами. Он некоторое время смотрел на Гу Мана, как охотник, и вдруг стиснул зубы и сказал:

"Я слышал, как ты назвал его имя".

Гу Ман: "..."

Следующее предложение Мо Си было почти выдавлено сквозь зубы, с неописуемым нежеланием и ненавистью.

Гу Ман не знал, была ли это иллюзия, но в ней был намек на ревность.

Мо Си мрачно сказал: "Ты все еще не можешь забыть его, ты все еще не можешь забыть Лу Чжаньсина. Я прав?"

Глава 61 - Пустое место

Его голос не был громким, но он был полон мрачности и давления.

"Лу Чжаньсин ..." Гу Ман пробормотал: "Чжаньсин ...".

Этот слишком интимный способ обращения к нему разжег огонь в сердце Мо Си. Его брови, похожие на мечи, были подняты в гневе. Он стиснул зубы и сказал низким голосом:

"Гу Ман, в твоем сердце он действительно намного важнее меня".

Гу Ман порылся в своих жалких воспоминаниях и ответил:

"Он мой брат".

Мо Си почувствовал внезапный укол боли. "Да. Он твой брат".

Когда он сказал это, его голос был очень низким, как будто он сдерживал свое отвращение и изо всех сил пытался признать правду, которая заставляла его чувствовать тошноту. Он тихонько вздохнул и поднял руку, чтобы поддержать свой лоб. Он потер его и сказал низким голосом:

"Ты абсолютно прав. Лу Чжаньсин — ничтожество. Эта импульсивная тупая свинья — твой брат".

Гу Ман почувствовал дискомфорт в глубине своего сознания. Он нахмурился и сказал:

"Ты не можешь ругать его. Он не тупая свинья и не ничтожество".

Мо Си ничего не ответил. Он перестал тереть лоб, но его рука все еще поддерживала лоб, из-за чего было трудно разглядеть эмоции на его лице. Через некоторое время он сказал:

"Твой мозг поврежден, но ты все еще не забываешь защищать его?"

Он не знал почему, хотя он не говорил громко и у него не было никакого искаженного или сердитого выражения, Гу Ман услышал его голос и почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику.

"Маршал Гу, ты действительно праведный и верный. Ты такой добрый".

Мо Си отпустил руку и поднял взгляд. Его глаза были темными и глубокими, вспыхивая светлыми пятнами. Он пристально смотрел на Гу Мана в течение долгого времени, не говоря ни слова. На его лице было непостижимое и неуверенное выражение. Он вдруг сказал:

"Расскажи мне об этом. О твоем хорошем брате, что ты помнишь о нем?"

Взгляд Мо Си был слишком тяжелым. Гу Ман опустил голову и посмотрел на свои колени. Он подумал некоторое время и сказал:

"Я впервые увидел много людей, и все они обвиняли меня".

"Они обвиняли меня в том, что я не сделал то, что обещал, и говорили, что я забыл их имена".

Гу Ман был в оцепенении.

"Затем, я увидел Чжаньcина".

Сердце Мо Си сжалось, но его лицо оставалось спокойным.

"Что он сделал с тобой?"

"Он ... он улыбался мне. Он повернулся и улыбнулся мне. Потом... потом он развернулся и ушел. Я хотел побежать за ним, но не смог. Он исчез в тени", — сказал Гу Ман, — "затем я вспомнил, что у меня когда-то был такой брат."

Мо Си оставался безмолвным.

Гу Ман поднял голову и нерешительно спросил: "Была ли у меня в прошлом такая армия, как у тебя?"

"Этот Чжаньсин, он тоже из армии ...".

Мо Си сказал без выражения: "Да. Он твой вице-маршал".

Глаза Гу Мана вспыхнули желанием. "Где он? Он тоже Чжунхуа?"

Мо Си повернул лицо, чтобы посмотреть на окно. За окном щебетали птицы.

Небо было ярким и пробивалось сквозь оконную решетку. Он сказал:

"Ты больше никогда его не увидишь. Не думай о нем".

Гу Ман был ошеломлен. "Почему?"

Выражение лица Мо Си было холодным и суровым. Он легкомысленно сказал: "Он мертв".

После минутного молчания Гу Ман спросил в пустоту: "Что?"

"Он мертв. Он был обезглавлен и казнен в Восточном городе. Его тело висело три дня".

Гу Ман не знал, какая ненависть сделала этого человека, который всегда был прямолинейным, таким злобным. Яд бурлил из глубины его сердца и задерживался между губами и зубами.

Мо Си не смотрел на лицо Гу Мана. Он продолжал смотреть на окно и рассеянные пятна света под окном. Он сказал:

"Мне жаль, но этот человек давно исчез из мира. Ты напрасно размышляешь. Ты зря тратишь свои чувства и разум".

Глаза Гу Мана расширились.

Теперь он знал много слов, поэтому понимал все слова Мо Си.

Но в этот момент он вдруг пожелал, чтобы он уже не был тем человеком на вилле Ломэй, который мог понимать только самые простые предложения. Он совсем не хотел понимать смысл слов Мо Си.

Губы Гу Мана шевельнулись. Он хотел что-то сказать, но его сердце разрывалось на части.

Он не был слишком шокирован. Казалось, он подсознательно знал, что Лу Чжаньсин мертв. Казалось, что он пережил подобную разлуку и боль много-много лет назад.

Но он не ожидал, что эта старая рана будет вскрыта Мо Си и безжалостно разорвана на части.

Он внезапно опустил голову. Его зрение было немного размытым.

Мо Си внезапно повернулся к нему лицом. Он стиснул зубы и сказал:

"Почему ты плачешь?"

"Я не знаю ..."

"Прошло столько времени. Почему ты все еще грустишь по нему?»

Грудь Мо Си налилась кровью. Он все еще подавлял себя, но его глаза налились кровью.

"Гу Ман, ты чертов безумец!"

Гу Ман просто подпер голову рукой и пробормотал:

"Ты не понимаешь. Ты не понимаешь ..."

"Что я не понимаю?!"

Инстинктивная защита Гу Мана заставила сердце Мо Си остановиться. Он внезапно разозлился. Он смахнул миски и чашки с кровати. Разбитый фарфор разлетелся по всему полу.

Мо Си внезапно встал. Он схватил Гу Мана за волосы и заставил его поднять голову и посмотреть на него.

"Ты знаешь, что за человек Лу Чжаньсин?"

Он почти скрежетал зубами. "Ты знаешь, какой он мусор?!"

"Да, он твой брат".

Взгляд Мо Си проник почти в нутро и пронзил сердце и легкие Гу Мана. Он хотел раздавить его в своих руках, чтобы не испытывать боль.

Он был так зол, так жаден и так растерян.

Настолько, что его руки дрожали. Мо Си сердито сказал низким голосом:

"Но ведь это твой добрый брат импульсивно убил послов на поле боя. Именно он вызвал катастрофу и разжег гнев двух других нейтральных стран. Именно он привел катастрофу в Чжунхуа. Из-за него погибло много невинных людей!!!"

"Ты не можешь вспомнить все это, верно? Отлично! Позволь мне напомнить тебе! Позволь мне рассказать тебе!"

"Твои! Мои!!! Наши товарищи были в осаде из-за его гнева! Миллионы людей Чжунхуа были уничтожены из-за его гнева!!! Твой брат!!! Это все потому, что ты испортил его! Ты защищал его!!!"

Гнев Мо Си, который был подавлен в течение стольких лет, воспламенился в одночасье. Гнев почти прожег Гу Мана насквозь.

"Какой брат... ради минутного удовольствия он пренебрег твоими приказами и убил посланников, которые пришли на переговоры. Разве это брат?!!! Он столкнул тебя в огненную яму и стал причиной что ты попал в ловушку. Разве это брат?!!! Твое давнее желание в жизни — будучи рабом иметь возможность сделать себе имя. Ты так долго трудился, сквозь ветер и дождь, витая между жизнью и смертью. Он разрушил все твои усилия под влиянием импульса. Что это за брат?!!!"

Пока Мо Си говорил, вены на его руках вздулись. Его лицо налилось кровью, а кровеносные сосуды на шее пульсировали.

Он уставился в глаза Гу Мана, изливая на него всю свою ненависть и возмущение. Он гневно закричал:

"Гу Ман, тебе лучше четко запомнить это. Если бы не этот ублюдок, ничего бы тогда не случилось! У знати не было бы никаких улик против тебя, а у правителя не было бы возможности лишить тебя власти! Столько невинных культиваторов ... простых людей ... не погибло бы!!! Ты бы не ... ты бы не ..."

Он задыхался и не мог продолжать говорить.

Он медленно ослабил хватку на затылке Гу Мана. Его глаза были наполнены ненавистью и бесконечными слезами. Он отвернул лицо и быстро вытер слезы на глазах.

Горечь в его горле заблокировала остаток его фразы.

Эти годы было слишком тяжело выдержать. Было слишком тяжело терпеть ... это действительно было слишком тяжело.

Если бы не было Лу Чжаньсина.

Тебя бы не загнали в угол.

Ты бы не сдался врагу Страны Ляо и не принес себя в жертву Пути Дьявола.

Мы бы не ... мы бы не дошли до этого момента.

"Вот так ... ты все еще не можешь забыть его. Ты все еще относишься к нему как к брату".

Лицо Мо Си покрылось тонким слоем сарказма, подавляя всю его печаль. Он пробормотал:

"Ты все еще не позволяешь мне ругать его".

"Хорошо, я знаю".

Мо Си опустил веки и мягко усмехнулся: "В прошлом, сейчас и в будущем, неважно когда, неважно, что он делает неправильно или правильно, неважно, жив он или мертв, я... Я не могу сравниться с ним".

Его губы задрожали и внезапно сжались. Он был лишен дара речи. Он был так высокомерен и уже излил свое сердце, чтобы отдать все, но его все равно бросили. Он все равно стал пешкой в жизни Гу Мана. Как он мог набраться смелости, чтобы сказать Гу Ману о своих настоящих чувствах?

Мо Си изо всех сил старался подавить свои пляшущие эмоции. Он боялся, что если продолжит говорить, то потеряет контроль. Его адамово яблоко зашевелилось. Через некоторое время он медленно и хрипло выплюнул предложение, почти как вздох:

"Гу Ман. Он твой брат, тогда как насчет меня... А как же я?"

Кто я такой в твоем сердце?

Однажды ты бросил меня ради своего брата.

Ради своих идеалов ты бросил меня.

Ради своего товарища ты толкнул меня в глубины ада.

Прошло уже семь лет.

Я блуждаю в этом аду уже семь лет. Думал ли ты когда-нибудь обо мне, когда рисковал всем ради него?

Ты хочешь, чтобы я сражался с людьми, которых когда-то любил больше всего, или чтобы я уехал с тобой далеко-далеко и оставил позади Чжунхуа, который семья Мо охраняла на протяжении многих поколений?

Когда ты уходил в гневе из-за него, ты хоть раз подумал о том, что мне делать?!

Только потому, что я забочусь о тебе и лелею тебя, ты без колебаний причинял мне боль снова и снова и ставил меня на самое дно своих ценностей.

Неужели это так?

Гу Ман посмотрел на мужчину, который изо всех сил пытался сдержать себя, но выражение его лица было почти сломленным. Он не знал, что чувствовать.

Он просто чувствовал себя очень печальным.

Ему было очень грустно, когда он услышал, что Лу Чжаньсин умер. Ему было очень грустно, когда он слышал, как солдаты в его сне называли его маршалом Гу. Но глядя на нынешний облик Мо Си, в его сердце появилась боль иного рода.

Этот вид боли заставил его неконтролируемо поднять руку. Он колебался, но в конце концов все же дрогнул и обхватил лицо Мо Си:

"Нет. Ты мой ...".

Мой что?

Ответ, казалось, был на его губах, но он не мог его произнести.

Как будто интимное воспоминание о вчерашнем дне было в его сердце, но он не мог его оттуда достать.

Мо Си повернул лицо, как бы ожидая, что Гу Ман закончит это предложение. Но после долгого времени разглядывания друг друга, горло Гу Мана все еще было блокировано, и он ничего не сказал.

В такой тишине и ожидании глаза Мо Си медленно покраснели от слез.

Он оттолкнул руку Гу Мана и сказал:

"Тебе больше не нужно так сильно думать. Я скажу это за тебя".

"Я для тебя ничто. Раньше у нас ничего не было. Ты просто развлекался, а я был глуп и молод".

Он выплевывал слово за словом, глядя на лицо Гу Мана красными глазами. Его тон и выражение лица были такими свирепыми, но каждое слово пронзало его собственное сердце.

"Лу Чжаньсин — твой брат, я — нет".

"Это твоя мечта — сделать себе имя, я — нет".

"Тысячи товарищей — это кровь твоего сердца, твоя навязчивая идея, прошлое, от которого ты никогда не сможешь отказаться и не сможешь отпустить, я — нет".

Гу Ман слегка покачал головой. Он смотрел на этого чрезвычайно сильного, но чрезвычайно одинокого человека, и боль в его сердце становилась все глубже и яснее.

"То, что ты сказал, неправильно ... Все не так ...".

Мо Си внезапно схватил его за запястье, его глаза задрожали, и пристально посмотрел ему в лицо.

"Тогда что еще это может быть?".

Он с огромной силой потянул руку Гу Мана на себя.

Он с силой прижал руку Гу Мана к левой стороне его груди, рядом с местом, где билось его сердце.

"Ты знаешь? У меня здесь шрам. Ты оставил его для меня".

Гу Ман слегка расширил глаза.

Мо Си хихикнул почти смеясь над болью: "Гу Ман, я всегда хотел спросить тебя, если бы человек, который остановил тебя тогда, был не я, а Лу Чжаньсин, ты бы все равно смог ударить его мечом?"

"Я... причинил тебе боль?"

Мо Си наклонил свое лицо близко к его уху и прошептал:

"Ты почти лишил меня жизни".

Только потому, что тогда я любил тебя без страха смерти.

Гу Ман почувствовал себя так, словно его ошпарили, он хотел отдернуть руку, но Мо Си так сильно сжал ее, что он не смог ее убрать. Он мог только чувствовать биение его сердца под ладонью.

Как он мог хотеть убить его...

В своих воспоминаниях он ясно видел, насколько они были близки. Как он мог просто разыгрывать спектакль? Хотя он многого не мог вспомнить, он все еще мог заново пережить радость и тепло той ночи. Как это могло быть фальшивым?

"Ты очень смущен, не так ли?"

Мо Си наклонился близко к его уху, его дыхание было горячим и влажным.

"На самом деле, я тоже не понимаю. Семь лет назад ты столкнул меня в ад. Я думал об этом целых семь лет, до сегодняшнего дня я все еще не понимаю, как ты мог быть таким жестоким."

Его голос был таким низким, но ненависть в его стиснутых зубах была такой высокой.

"Я не понимаю тебя, Гу Ман. Ты растоптал меня, потому что думал, что я буду прощать тебя снова и снова без края. Или потому что ..."

Он сделал паузу, его горло перехватило.

"На самом деле, меня вообще нет в твоем сердце.Поэтому ты можешь топтать мое сердце, как грязь под ногами. Неважно, что на меня нападают с двух сторон, я растерян, и я не могу отплатить тебе".

Гу Ман был загнан в угол этими проклятыми вопросами. Он чувствовал, что его бедный мозг вот-вот будет перемолот. У него была малая мера воспоминаний, но Мо Си хотел вычерпать из него море чувств.

"Я не знаю...", — пробормотал он. "Я действительно... действительно не знаю...".

"Знаешь, ответ зарыт в твоем сердце".

Мо Си сказал низким голосом.

"Я буду держать тебя здесь до того дня, когда ты вспомнишь. Я заставлю тебя встать передо мной на колени и дать мне ответ, извиниться".

После того как он закончил говорить, холодная и белая рука Мо Си ослабила хватку на волосах Гу Мана. Затем он угрожающе похлопал Гу Мана по спине.

"Мое терпение на самом деле не намного лучше, чем у Мужун Ляня".

"Так."

Он медленно отстранился от Гу Мана. Вечная Ночь пристально посмотрел на лицо Гу Мана и постучал пальцем по лбу Гу Мана.

Он сказал низким голосом:

"Старший, не заставляй меня ждать тебя слишком долго".

Автору есть что сказать:

"Соревнование по трагедии"

Гу Ман: Привет всем, меня зовут Гу Ман. Я человек, который попадает в тюрьму, как только появляется.

Мужун Лянь: Привет всем, меня зовут Мужун Лянь. Я человек, который попадает в тюрьму, как только появляется.

Принцесса Цянь-Цянь: Привет всем, меня зовут Мо Си. Я человек, чья жена сбегает, как только я появляюсь.

Цзян Есюэ: Привет всем, меня зовут Цзян Есюэ. Я человек, чья жена умирает, как только я появляюсь.

Лу Чжаньсин: Привет всем, меня зовут Лу Чжаньсин. Я человек, который умирает до своего появления.

Все: ... Брат Лу, ты по-прежнему самый жалкий. Брат Лу в лидерах. Брат Лу побеждает.

Лу Чжаньсин: Но победа в соревновании совсем не заставляет меня чувствовать себя счастливым ...

Глава 62 - Принцесса Мэн Цзэ

После этого дня Гу Ман по-новому понял Мо Си.

Мо Си всегда источал холодную и мощную ауру, и он всегда был спокоен перед лицом важных событий. Но по мере того как они всё больше и больше общались, Гу Ман всё чаще вспоминал прошлое, он смутно чувствовал, что все совсем не так.

Мо Си подавлял в себе множество эмоций. Все эти эмоции были под его контролем, но он не мог от них избавиться. В результате нрав Мо Си всегда был очень тревожным. Когда он стоял один под верандой и в оцепенении смотрел на снег, выражение его глаз было пугающе сложным.

Не говоря уже о том, как время от времени менялся его тон, когда он разговаривал с Гу Маном. Противоречие между показной и истинной его личиной было просто как у смертельно больного безумца, который вот-вот будет замучен до смерти собственным демоном, но все еще натягивает на лицо маску, на самом деле очень хрупкую

Из-за этой интуиции он даже не мог сохранять ненависть к Мо Си за то, что тот ударил его и презирал раньше. Казалось, у него была неизгладимая привычка, запечатленная в его костях. Эта привычка позволяла ему легко улавливать едва заметную боль в интонации Мо Си. Эта привычка заставляла его инстинктивно хотеть защитить его. Это было действительно странно.

Мо Си явно был человеком настолько сильным, что невозможно было представить, чтобы он потерпел неудачу. Он был выше его, сильнее его, благороднее его и умнее его.

Насколько высокомерным он был, чтобы иметь такое самоуверенное желание защитить его?

Из-за этих сложных мыслей Гу Ман, который немного восстановил свою память, казалось, чувствовал себя намного хуже, чем бессердечный Гу Ман раньше.

Он часто сидел на куче дров и в оцепенении смотрел на свои ладони. Каждый день и каждую ночь он думал о том небольшом кусочке прошлого, которое он вернул. Он думал о том, что Мо Си сказал ему снова и снова, повторяя это снова и снова.

Мо Си предупредил его, чтобы он никому не рассказывал о той ночи, поэтому он ничего не сказал. Он надеялся на себя, чтобы разобраться в прошлом, но у него было слишком мало воспоминаний. Он не мог связать прошлое воедино. В итоге он мог только напрягать голову и долгое время оставаться во внутреннем дворе.

Он также пытался спросить у Ли Вэя, что за человек Лу Чжаньсин, каким он был раньше и какие отношения были между Мо Си и ним - но Ли Вэй держал это в секрете.

Он лишь сказал: "Не спрашивай о том, о чем не следует спрашивать. Иногда знать слишком много - это не очень хорошо. Посмотри на себя. Раньше ты был таким глупым, но не считал это злом".

Вот так, в таком состоянии замешательства наступил конец года и канун Нового года. В этот день особняк Си Хэ был украшен фонарями и цветными знаменами. Слуги были заняты тем, что меняли персиковые талисманы и развешивали фонари. Пар на кухне не прекращался с утра до вечера. Гу Ман тоже был занят. Он рубил фарш, лепил пельмени и готовил угощения. Оживление продолжалось полдня, и он был очень занят.

Гу Ман, запутавшийся в собственных воспоминаниях, проявил свою первоначальную наивность в этом мире. Он присел на корточки у ямы для костра и набил в нее стебли риса.

Затем он взмахнул маленьким веером и раздул огонь внутри.

Вид горящих в печи стеблей риса заставил его глаза заблестеть. Для того чтобы увидеть это еще несколько раз, он много раз добавлял дров. Однако в этом не было необходимости.

Кухонная служанка обернулась и испуганно закричала: «Семь-девять -ноль! Что ты делаешь!!!"

Семь девять ноль - это был номер раба, висевший на шее Гу Мана. Эти слуги не привыкли называть его по его прежнему имени, поэтому они называли его семь девять ноль.

Гу Ман высунул голову из печи. Его лицо было покрыто пеплом, и он чихал, как кошка.

Из-за того, что он небрежно добавил дров, кастрюля с весенними роллами повара была испорчена. Женщина с большой талией сердито подтащила его к Ли Вэю и сказала:

"Дворецкий Ли, не могли бы вы поменять для него место? Если он останется у плиты, мы сможем съесть только несколько больших тарелок угля для нашего сегодняшнего новогоднего ужина!"

Когда эта женщина злилась, она была похожа на тигрицу. Дворецкий Ли тут же струсил. После того как он долго утешал ее, он повел Гу Мана, лицо которого было покрыто пеплом, на задний двор. Он дал ему метлу и сказал:

"Можешь подмести здесь".

Подметание пола было самой простой работой, но Гу Ман в этот раз справился с ней не очень хорошо.

Согласно обычаю Чжунхуа, в канун Нового года каждая семья бросала на землю немного сухофруктов, чтобы получить богатство и благоприятную удачу. Ли Вэй был так занят, что забыл напомнить об этом Гу Ману. Когда он вернулся, Гу Ман подмел все благоприятные вещи, которые они разбросали в саду.

Он не только подмел, но и выбросил их все.

Лицо Ли Вэя стало зеленым. Он подумал про себя:

"Это, это зловещий знак".

Он боялся, что Гу Ман снова попадет в неприятности из-за незнания правил, поэтому просто дал ему копию "Классики трех символов". Он купил его на улице, чтобы научить Гу Мана читать.

Ли Вэй потянул его в кабинет и попросил послушно сесть за стол. "Я умоляю тебя не ходи никуда. Ничего не делай. Просто оставайся здесь и читай. Просто жди ужина".

Гу Ман был очень послушным: "Я должен кое-что сделать".

Ли Вэй не знал, что делать. Он протянул ему стопку бумаги: "Переписывай. Просто копируй книгу - это нормально, верно? Ты можешь сделать это. После того, как закончишь копировать сто страниц, приходи, чтобы поесть".

Гу Ман кивнул: "Хорошо".

Пристроив этого нарушителя спокойствия, Ли Вэй вздохнул с облегчением и вышел, чтобы продолжить свою работу. Сегодняшние блюда были роскошными, и все они предназначались для слуг, чтобы те наслаждались. Лорд Си Хэ сегодня вечером собирался во дворец на новогодний банкет, поэтому его с ними не будет. Когда тигр отсутствовал, царем становилась обезьяна. Ли Вэй, естественно, был очень счастлив.

Как раз когда он напевал какую-то мелодию, он столкнулся за углом с человеком в черном халате.

Ли Вэй был похож на утку, которую душат. Он подавил мелодию в горле и быстро нацепил льстивую улыбку: "Милорд, вы готовы к выходу?"

"Уже почти время. Я должен идти во дворец".

Мо Си не переставал идти. Пока он шел, он поправил складки своих рукавов: "Подготовь карету".

"О, хорошо", — ответил Ли Вэй. Когда он уже собирался уходить, его остановил Мо Си.

"Подожди".

"Мой господин, у вас есть еще какие-нибудь приказы?"

"Позови Гу Мана и пусть он идет со мной".

Когда Ли Вэй услышал это, он сначала слегка удивился, а потом обрадовался.

Он был слегка удивлен, потому что, хотя каждая знатная семья берет с собой одного или двух личных охранников, он не ожидал, что Мо Си согласится взять с собой Гу Мана. Он был вне себя от радости, потому что Гу Ман много ел. Если бы он остался в поместье, он бы дрался с ними за еду. Если бы он забрал его, они бы спасли целую гору еды.

Однако такие эгоистичные мысли были однобоки. В конце концов, дворецкий Ли был компетентным управляющим. Он не забыл лояльно попросить:

"Милорд, сейчас Новый год. Если вы приведете с собой... предателя, разве другие семьи не будут недовольны?"

Брови Мо Си потемнели: "Император попросил меня привести его вчера, чтобы посмотреть, как его дисциплинируют. Думаешь, у меня есть право отказать ему?"

"О, о, понятно".

Мо Си нахмурился и сказал:

"Где он? Скажи ему, чтобы он пришел ко мне в главный зал, когда оденется, и пошел со мной во дворец".

Ли Вэй поспешно ответил: "Да!"

Таким образом, прежде чем Гу Ман смог скопировать больше, чем несколько предложений, он был оттащен Ли Вэем, чтобы причесаться и переодеться. Затем его запихнули в карету лорда Си Хэ. Движения дворецкого Ли были ловкими и проворными.

Слишком счастлив! Господин и его нахлебник отправлены прочь!

Сердце Ли Вэя разразилось ярким фейерверком, но его лицо было почтительным. Он спокойно сказал вслед отъезжающей карете:

"Всего вам наилучшего, господин!"

Вот это здорово! Каждый может наслаждаться новогодним ужином в свое удовольствие!

Новогодний ужин в Чжунхуа не имел много правил. Блюда уже были приготовлены на кухонном столе. Не имело значения, рано или поздно пришли вельможи. Когда Мо Си прибыл, в главном зале было не так много людей, но дворцовые слуги уже украсили тронный зал, сделав его чрезвычайно великолепным. Тысячи фонарей Фушу освещали долгую ночь, а пол был покрыт толстым красным ковром, расшитым пионами.

Разноцветные бабочки и воробьи, сформированные духовной силой, порхали в воздухе, рассеивая лучи света на своих крыльях.

Хотя Мо Си появился в сдержанной манере, у него были широкие плечи, узкая талия и длинные ноги. Рядом с ним стоял предатель Гу Ман, который был центром внимания. Естественно, он привлекал к себе много внимания. Все дворяне в главном зале один за другим подходили поприветствовать его.

"Лорд Си Хэ, вы сегодня рано".

"Лорд Си Хэ, с Новым годом".

Хотя по этикету все слова предназначались Мо Си, девять из десяти пар глаз смотрели на Гу Мана.

Эти глаза были либо любопытными, либо полными ненависти, либо отвращения, что заставляло Гу Мана чувствовать себя несколько неуютно. Пока Мо Си приветствовал их одного за другим, появился и Юэ Чэньцин. Когда он обернулся и увидел Мо Си, то сразу же подбежал к нему...

Сегодня он выглядел хорошо. Он носил золотую корону, а его белоснежный халат клана Юэ был аккуратно выглажен. Благодаря этому юноша выглядел героическим и энергичным.

"Несравненный Мо! Вы здесь! С Новым годом, с Новым годом!"

Когда Мо Си увидел его возбужденный и энергичный вид, он понял, что его четвертый дядя, должно быть, тоже приехал. Иначе Юэ Чэньцин, этот ленивый парень, не стал бы так радостно бегать вокруг него. Как и ожидалось, когда он посмотрел мимо Юэ Чэньцина, то увидел недалеко Мужун Чуи. На нем был белый халат с серебряными краями и серебряный пояс. Он стоял у столика с напитками, держа в руках кувшин с османтусовым вином и прихлебывая его.

Почувствовав взгляд Мо Си, он слегка повернул голову и кивнул Мо Си. Это можно было считать приветствием, после чего он пошел выбирать себе вино.

Он был холоден и необуздан. Он действительно оправдывал свою репутацию.

Как раз когда Мо Си думал об этом, он внезапно услышал, как Юэ Чэньцин говорит:

"О, точно! Сестра Мэн Цзэ тоже здесь!"

Когда два слова "Мэн Цзэ" вошли в его уши, это было похоже на мягкий шип, пронзивший сердце Мо Си. Сначала он был поражен, а затем сказал: "... Она вернулась?"

"Она вернулась. Она вернулась несколько дней назад". Юэ Чэньцин моргнул и странно сказал: "А? Она не сказала вам?"

Этот мягкий шип все глубже и глубже пронзал его сердце. Принцесса Мэн Цзэ означала для Мо Си особенное чувство.

Он не мог сказать, что это было, но, вероятно, это была смесь вины и сентиментальности. Когда оно достигло своего пика, оно стало своего рода дружбой, которая текла дольше, чем любовь. В этом мире было два человека. Стоило им сказать хоть слово, и Мо Си отдал бы свою жизнь. Одним из них был его старший брат Гу.

Другим была Мужун Мэн Цзэ.

Старший брат Гу был человеком, которого он глубоко любил, но в итоге тот подвел его. А Мужун Мэн Цзэ была человеком, который глубоко любил его, но он подвел ее. Теперь, когда у Мо Си больше не было старшего брата Гу, у него осталась только одна слабость: старшая принцесса Мэн Цзэ.

Мэн Цзэ нравилась Мо Си с давних пор, но в то время Мо Си был молод и легкомыслен. Он не понял ее чувств и отверг ее очень прямолинейно. Его слова были жесткими, и он совсем не заботился о ее достоинстве. Он вообще не дал ей никакого тепла.

К счастью, Мэн Цзэ была хорошо образованной и воспитанной женщиной. Она была очень сильной, и когда ей было больно, она не жаловалась и не приставала к нему. Она лишь отступила в угол, где не беспокоила его, и молча относилась к нему хорошо в течение десяти лет.

Личность Мо Си была холодной, но его сердце не было сделано из железа.

Он видел все чувства, которые она испытывала к нему на протяжении многих лет.

В прошлом, когда она была в добром здравии, она хотела пойти с ним на поле боя, даже несмотря на то, что она была золотой ветвью и нефритовым листом. Она не хотела говорить, что это было потому, что она не могла отпустить его. Она лишь сказала, что хочет набраться опыта.

Она лечила его травмы и доставала для него лекарства. Под тусклым светом ей всегда хотелось сказать несколько теплых слов. В это время Мо Си лишь одарил ее холодным взглядом. Она видела это в своем сердце и больше ничего не сказала.

Мужун Мэн Цзэ была слишком терпеливой и сдержанной. В то время она даже создала у Мо Си иллюзию, что он ей больше не нравится. Как будто ее любовь была очень поверхностной и после того, как ее несколько раз отвергнут, она исчезнет.

Но в тот год он был серьезно ранен Гу Маном. Гу Ман проткнул мечом кровавую дыру в его сердце. Его ядро духа разрушилось. Именно Мужун Мэн Цзэ побудила бессмертных медицины действовать.

Именно эта девушка, которая, как он думал, нравилась ему очень поверхностно, крепко схватила его за руку и вернула его с грани смерти. Раньше он думал, что он и Гу Ман глубоко любят друг друга, а любовь Мужун Мэн Цзэ была очень поверхностной.

Но это было совсем не так.

Он отдал всё Гу Ману, но в обмен Гу Ман не дал ему ничего.

Она не хотела ничего. Она отдала ему всю силу своего ядра духа, надеясь лишь на то, что он сможет жить.

Тогда, чтобы спасти его, она получила тяжелую травму. Для того чтобы его сердце не остановилось, а его духовное ядро не разрушилось, она фактически использовала всю свою жизненную силу в обмен. С тех пор у нее больше не было здорового тела. Она больше не могла произносить мощные заклинания. Однажды она с улыбкой сказала, что хотела бы: "Как юная девица, сражаться по всем девяти государствам и очистить весь мир".

Такая мечта уже никогда не сбудется. "В этом мире еще много прекрасных вещей и людей, которым можно радоваться. Однажды ты встретишь их."

В тот год, после того как Мо Си проснулся и узнал, что Мэн Цзэ использовала свое собственное ядро духа, чтобы защитить его, он отправился к ее больничной койке. В то время он действительно сломался. Его предал человек, которого он глубоко любил, и он не смог оправдать её глубокие чувства. Он действительно не знал, что делать. Он не знал, почему Гу Ман может быть таким безжалостным, и почему Мэн Цзэ может быть так глубоко влюблена.

Он спросил Мэн Цзэ, почему она была такой неразумной у ее постели.

Ее губы были бледными, но она все равно улыбнулась. "Не будь таким импульсивным, не дорожа своей жизнью. Я не прошу тебя любить меня".

Она подняла руку и коснулась груди Мо Си. "Я только прошу, чтобы в следующий раз, когда ты будешь импульсивен, ты подумал о моем сердце. Этого будет достаточно".

Она действительно сделала так, как сказала. С тех пор она никогда не упоминала о том, что дала Мо Си свое ядро духа.

"Тебе не нужно заставлять себя из благодарности и чувства вины. Я знаю, что ты все еще не любишь меня. Я все читаю по твоим глазам".

Поэтому после того, как она оправилась от болезни, она, как и раньше, пряталась в незаметном месте, тихо заботилась о нем по-своему и следовала за ним. Несмотря на то, что все в Чжунхуа считали, что Мо Си должен быть тактичным и жениться на ней, сама Мэн Цзэ всегда сохранял ясную голову. Она никогда не тревожила его и без того беспокойное сердце.

Но чем больше она терпела, тем больше он жалел ее.

Хотя она не стала человеком, которого он любил, и не вышла за него замуж как его жена, за эти десять лет любящей преданности она стала единственной девушкой в мире, которую лорд Сихэ лелеял, единственной девушкой, которую он жалел.

В конце концов, она была особенной.

Юэ Чэньцин увидел, что он выглядит разочарованным, и спросил: "Лорд Си Хэ, что случилось?"

Мо Си пришел в себя. "... Ничего. Где она? "

"Она пошла в павильон Фэйяо. Она сказала, что фонари на сцене красивые, поэтому она смотрит на фонари там".

Мо Си нахмурился. "Сегодня такой холодный день. Она человек со слабой духовной силой. Почему ..."

Он не стал больше задерживаться в зале. Он направился прямо в павильон Фэйяо и сказал: "Я пойду к ней".

Глава 63 - Предательство

На павильоне Фэйяо в живописном беспорядке висели фонари. Они были сделаны из бамбука и бумаги, словно река звезд, текущая в долгой ночи.

Мелкий снег шуршал и падал в ярком свете фонарей, покрывая тонким слоем резные перила цвета вермильон (киноварь).

В свете фонарей стояли две женщины. Одна была одета в красное платье, расшитое бабочками. Она мило улыбалась и что-то говорила. Другая была одета в светло-желтое платье, расшитое цветами сливы и бамбука. Она стояла у киноварных перил и смотрела вверх на светлый фонарь в форме рыбы.

Хотя он и потерял память, Гу Ман почти сразу смог распознать, что последняя и есть та самая Мужун Мэн Цзэ.

Только сейчас, в главном зале, он почувствовал, что выражение лица Мо Си было неправильным. Он знал Мо Си так долго, но никогда не видел его таким внимательным к кому-либо. В то время Гу Ман думал, что эта легендарная "Принцесса Мэн Цзэ" должна быть чрезвычайно красивой женщиной. Но теперь, увидев ее в свете летящего снега, он почувствовал, что использование слова "красивая" для описания этой особы кажется слишком поверхностным.

Фигура Мужун Мэн Цзе не была выдающейся, но она была высокой и элегантной, сочетая в себе чистоту снега и нежность весны. Фонари освещали ее нежное белое лицо, придавая ему нефритовый блеск. Не говоря уже о ее белой, как нефрит, шее, которая тянулась от воротника, как стебель цветка. Благодаря своей стройной шее она выглядела еще более элегантно.

"... Мэн Цзэ".

Мужун Мэн Цзэ обернулась и была поражена. Затем она улыбнулась и сказала: "А, брат Мо. Давно не виделись."

Женщина в красном рядом с ней была ее личной горничной Юэ Нян. Юэ Нян также сделала реверанс Мо Си и с улыбкой сказала: "Приветствую лорда Си Хэ".

Мо Си подошел к Мэн Цзэ. "Почему ты стоишь здесь? Разве тебе не холодно?"

"Я только что пришла из Дворца Горячих Источников. Такие красивые фонари бывают только раз в году", — с улыбкой сказала Мэн Цзэ. "Все в порядке."

Поскольку она так сказала, Мо Си не знал, как ее переубедить. Но в этот момент рука вдруг потянулась вверх и коснулась ее уха.

"Давай вернемся назад. На улице холодно".

В конце концов, тело Мэн Цзэ было бесценным. Никто не смел так оскорблять ее. Она подсознательно сделала шаг назад. Но когда она увидела, кем был человек, стоящий за Мо Си, выражение ее лица изменилось.

"Маршал Гу..."

Как бывший мужчина из Чунхуа, который лучше всех умел покорять сердца девушек, Гу Ман все еще сохранил в своих костях нежность к женщинам.

Поэтому, несмотря на то, что он был смутно недоволен тем, что Мо Си был так близок с этой женщиной, он все же сказал:

"Идет сильный снег. Твои уши красные от холода".

Мужун Мэн Цзэ растерялась, не зная, что сказать. Даже если она уже знала о ситуации Гу Мэна до своего возвращения, она все равно не могла смириться с тем, что находится так близко к этому предателю.

Юэ Нян была вспыльчивым человеком. Она не могла терпеть, когда ее задевают. Она гневно сказала Гу Ману:

"Ты, предатель, как ты смеешь трогать мою госпожу своими грязными руками? Если бы не ты ... "

"Достаточно", — Мужун Мэн Цзэ мягко прервала ее: "Не говори больше".

Юэ Нян поджала губы: "Принцесса, почему вы всегда такая добродушная... Я, я чувствую себя обиженной на вас!"

"Что за чушь ты несешь?" — Мужун Мэн Цзэ сказала мягко, но с некоторым нажимом: "Юэ Нян, хватит дурачиться. Иди внутрь и согрейся".

"... Да ..." Юэ Нян неохотно согласилась.

Но прежде чем уйти, она свирепо посмотрела на Гу Мана. Ее щеки были надуты от гнева. Мужун Мэн Цзэ отослала Юэ Нян и повернулась, чтобы спросить Мо Си: "Он ... живет сейчас в твоей резиденции?"

Было совершенно очевидно, кого она имела в виду. Мо Си кивнул в знак согласия.

Мужун Мэн Цзэ опустила веки и вздохнула: "... Я не хочу много говорить. Ты - человек, который получил травму. Есть некоторые вещи, на которые тебе нужно обратить больше внимания".

"Я знаю."

Гу Ман не совсем понимал смысл слов Мэн Цзэ. Он только чувствовал, что она должна быть хорошим человеком, раз она не позволила этой свирепой девушке продолжать издеваться над ним. По случайному совпадению, со стороны нефритового столика упал цветок сливы и приземлился на волосы Мэн Цзэ. Гу Ман протянул руку, чтобы убрать его для нее...

Но прежде чем его рука успела коснуться Мэн Цзэ, ее схватил Мо Си.

Гу Ман сказал: "У нее на голове цветок ...".

Мо Си прервала его. Ее голос был спокоен: "Это принцесса Мэн Цзэ, опомнись."

Мэн Цзэ ответила: "Забудь об этом. Его душа повреждена. Не имеет значения, соблюдает он приличия или нет. "

Гу Ман ничего не сказал. Его голубые глаза метались между ними. Он посмотрел на Мэн Цзэ, а затем на Мо Си. Наконец, он медленно опустил голову:

"Я просто хочу помочь ...".

"..." Мо Си сделал паузу и решил закончить разговор. Поэтому он сказала: "Пока вернись в главный зал. Мне нужно кое-что сказать принцессе. "

Она прогнала ее, а он прогнал его.

Таким образом, он был таким же, как и Юэ Нян. Их обоих собирались прогнать?

Гу Ман смотрел на Мо Си и Мэн Цзэ, ничего не говоря. Через некоторое время он молча отвернулся.

Он всегда был нежен и терпим к девушкам. Он был таким до того, как потерял память. Сейчас он не сильно изменился.

Он всегда чувствовал, что они слабые, нежные и красивые. Они заслуживали самой лучшей защиты. Он был мужчиной. Он должен давать им лучшее и быть с ними обходительным.

Поэтому он чувствовал, что Мо Си был прав. Мэн Цзэ была принцессой. Она была очень выдающейся женщиной. Она заслуживала уважения и заботы. А он был грязным. Он был рабом. Он действительно не должен был прикасаться к ней.

Но по какой-то причине он чувствовал себя очень печальным в своем сердце. Вернувшись в главный зал, он потер покрасневшие от холода пальцы и закрыл уши ... В это время в главном зале было много гостей, но когда он огляделся вокруг, то не увидел ни одного знакомого лица.

Эта ситуация заставила Гу Мэна ощутить сильное чувство беспомощности. Это было похоже на брошенную собаку в дикой местности. Он инстинктивно обернулся назад, чтобы поискать Мо Си, единственного надежного человека, на которого он мог положиться. Но как только он обернулся, то понял, что именно Мо Си отослал его прочь.

Идти ему было некуда. Поэтому он мог только стоять у двери балкона и смотреть на двух людей в свете фонарей.

Под фонарями Мо Си опустил голову и разговаривал с Мэн Цзэ. Мэн Цзэ продолжала смеяться. Иногда она кашляла. Позже Мо Си показалось, что он спросил ее о чем-то. Мэн Цзэ прикрыла рот и закашлялась. Затем она покачала головой. Гу Ман не мог ничего услышать, потому что они были слишком далеко. Но черты лица Мо Си были выразительным. Он мог ясно видеть его настроение. Мо Си явно вздохнул. Затем он снял свой военный плащ и передал его Мужун Мэн Цзэ.

Он не стал лично надевать одежду на Мэн Цзэ, как и делать что-то еще. Но по какой-то причине, когда Гу Ман увидел эту сцену, его сердце внезапно заболело.

Гу Ман нахмурился и прижал руку к сердцу... прежде чем он успел понять, что это за эмоции, в его голове промелькнули странные слова.

"Старший брат, ты мне очень нравишься".

Это был голос Мо Си. Он был таким же юным и искренним, как и во сне.

"Его Величество назначил меня Лордом Сихэ. В будущем мне не придется унижаться перед другими людьми. Я сделаю то, что обещал тебе. Я хочу быть вместе с тобой на законных основаниях".

"Гу Ман, я дам тебе дом. Жди меня, хорошо?"

"Поверь мне ..."

Его сердце болело все сильнее и сильнее. Словно колючка пустила корни и проросла, а затем была внезапно выдернута.

Слова в его ушах не исчезли, но красивое лицо перед ним превратилось в туман.

На мгновение тело Гу Мана согнулось из-за боли. Он ухватился за раму балконной двери и опустил голову, чтобы перевести дыхание.

Он не мог до конца понять значение этих слов, которые он внезапно вспомнил. Он также не мог вспомнить причину и следствие того времени, сцену обещания. Но эта боль ... И его чувства в то время были так четко выгравированы в его костях. Настолько, что даже его дыхание стало немного неровным.

Подсознательно он чувствовал, что эта боль не была без оснований. Как будто в прошлом он уже предвидел, что этот день наступит. Как будто он никогда не воспринимал обещание Мо Си всерьез.

Несмотря на то, что будущее, которое Мо Си описал ему, было таким хорошим, молодой человек в его памяти, казалось, в один миг пообещал всю свою жизнь, свое сердце, свою страсть и всю свою любовь.

Гу Ман чувствовал, что когда-то ему очень хотелось в это верить.

Когда он думал о боли, трепете, раздробленности, ему хотелось взять Мо Си за руку. Он хотел отбросить осторожность и верить в него, любить его, не заботясь ни о чем.

Но когда дело дошло до конца, он все еще боялся.

Мо Си был гордым сыном Бога, потомком аристократии Чунхуа, потомком четырех поколений генералов. А он был всего лишь маленьким рабом. Эта любовь была слишком тяжелой. Он не мог ее вынести.

Он знал, что Мо Си однажды вырастет. Он поймет, что его чувства к нему были лишь минутным порывом в юности. Целая жизнь была очень длинной. Человек, который мог бы сопровождать его до конца жизни, не был бы паршивым и ничтожным рабом. Но тогда он, кажется, не сказал эти слова Мо Си. Но теперь он вспомнил - оказалось, что тогда он был напуган.

Казалось, что если бы он сказал это, то проиграл бы слишком сильно. У него было не так много в жизни. Он не мог потерять еще и свое сердце.

Его сердце могло не значить много для аристократов. Они могли причинить ему боль, играть с ним, бросить его или даже размолоть в порошок.

Однако для него это крошечное сердечко было ценностью всей его жизни.

Поэтому Мо Си мог любить его. Он мог потерять голову и играть с ним.

Но он не мог позволить себе любить его. Хотя он не хотел этого признавать, жизнь была такой. Он не мог избежать правды, просто закрыв глаза. Его жизнь была слишком короткой.

Он не мог позволить себе дать Мо Си то, что он хотел.

Лучшей позицией для него было стоять на краю Нефритовой сцены, в темном и незаметном углу. Он мог взглянуть на романтику, которая не имела к нему никакого отношения. Тогда он мог бы улыбнуться ...

Но Гу Ман не мог улыбнуться. Существовал глубоко укоренившийся инстинкт, который защищал его. И, в конце концов, он больше не был Гу Маном из прошлого. Он не мог улыбнуться.

Он отвернул голову. Он не осмеливался смотреть на ситуацию на террасе. Он повернулся и пошел к краю банкетного стола. Он стоял там и успокаивал свое пульсирующее сердце.

Через некоторое время все больше и больше людей приходили на банкет. Гу Ман, осужденный преступник, стоял там в одиночестве. Было неизбежно, что он привлекал к себе много внимания. Несколько человек, у которых была кровная вражда с Гу Маном, уставились на него. Если бы не тот факт, что они находились в таком торжественном месте, они, вероятно, бросились бы вперед, чтобы съесть Гу Мана живьем.

После того как Гу Ман медленно успокоился, он почувствовал, что что-то не так. Он огляделся вокруг. Все, что он увидел, были холодные и полные ненависти лица. Поэтому он поспешно схватил что-то с банкетного стола. Как крыса, которую все хотят побить, он поспешно бежал. Наконец, он нашел неприметный угол и присел на корточки.

Только тогда он понял, что вещи, которые он схватил, не были вкусными.

Его способности к выбору были действительно ужасны. Стол был полон блюд, но он взял только два куска лепешки с кунжутом из лука-шафрана.

Там были гребешки, и они были холодными ....

Но в данный момент он не мог быть разборчивым. Гу Ман опустил голову и сделал маленькие укусы. Пока он молча ел, позади него вдруг раздался теплый голос.

"Гу Ман? Почему ты здесь?"

Гу Ман обернулся с кунжутным пирожком во рту. Он увидел Цзян Есюэ, сидящего в деревянном кресле-каталке. Тот смотрел на него со слегка удивленным выражением лица.

Это был тот самый человек, который надел на него "ожерелье" ...

Гу Ман вздохнул с облегчением. Он не испытывал особой злобы к этому человеку. Он даже чувствовал, что тот настроен дружелюбно. Поэтому он откусил от пирога и прошептал: "Это не очень заметное место".

Цзян Есюэ знал, какое отношение к нему будет у других людей. Он вздохнул: "А где лорд Сихэ?"

"Он с принцессой".

"Понятно. Неудивительно, что он оставил тебя одного ... "

Гу Ман проглотил полный рот кунжутной лепешки и спросил тихим голосом:

"Почему ты здесь? Разве тебе нужно прятаться?"

Цзян Есюэ улыбнулся и ответил: "Можно и так сказать".

Он бросил взгляд вдаль. Юэ Чэньцин с улыбкой разговаривал со своим четвертым дядей. Он выглядел сияющим, но Мужун Чуи, как обычно, игнорировал его.

На его лице было безразличное выражение. Он не знал, слушает он или нет.

Цзян Есюэ некоторое время смотрел на него, затем отвел взгляд в сторону и сказал: "Я тоже не вызываю симпатии".

Гу Ман подвинулся, чтобы освободить для него место.

Они вдвоем молча смотрели на мелкий снег за окном. Гу Ман вдруг посмотрел на свои ноги и спросил: "Почему ты так сидишь?"

"... Я был ранен во время войны. Я больше не могу стоять".

Гу Ман не стал говорить сразу. Он откусил еще несколько кусочков от лепешки с кунжутом. Он не мог выносить вкус масла гребешка, поэтому неожиданно передал лепешку Цзян Есюэ:

"Хочешь поесть?"

Цзян Есюэ: "...".

После нескольких мгновений молчания Цзян Есюэ вздохнул: "Ты все такой же, как и раньше".

Гу Ман слегка расширил глаза: "Ты знал меня раньше?"

Цзян Есюэ улыбнулся: "... Кто тебя не знает?"

Гу Ман ответил: "Я ... не понимаю".

"Я действительно знал тебя раньше. Я, ты, Лорд Си и Лу Чжаньсин часто боролись вместе, чтобы завоевать север и юг."

Цзян Есюэ посмотрел на кунжутную лепешку в руке Гу Мэна: "Ты также любил давать нам то, что не мог съесть в те времена".

Гу Ман ошарашенно посмотрел на него: "Так ты хочешь сказать, что ты тоже мой старый друг?"

"Да." Цзян Есюэ сказал: "Мы вместе прошли через жизнь и смерть".

Он тихо вздохнул: "Поэтому я не могу тебя ненавидеть".

Гу Ман опустил глаза и сказал: "Но Мо Си ненавидит меня".

Цзян Есюэ мягко улыбнулся. Его черные глаза смотрели на ночное небо с безмятежным и прозрачным блеском:

"Хотя ты прав, боюсь, что он больше всех в этом мире не хочет тебя ненавидеть".

"... Это так?"

Снежинки на оконной решетке замаячили оранжевым светом в зале.

Цзян Есюэ поправил холодную одежду на плечах и некоторое время любовался снегом вместе с Гу Маном, сказав:

"Он действительно хорошо относился к тебе в прошлом."

Гу Ман ничего не ответил.

Голос Цзян Есюэ был медленным и глубоким: "Когда ты оказался в ловушке, он хотел спасти тебя, даже если это означало рискнуть своей жизнью. Когда ты был тяжело ранен и без сознания, он несколько дней и ночей не отходил от кровати, чтобы присматривать за тобой. Когда ты получал награду, он был счастливее, чем когда сам получал ее. Когда ты рассказывал анекдоты... он был таким серьезным человеком, но он сидел среди солдат и наблюдал за тобой. Когда ты заканчивал рассказывать шутки, он первым начинал смеяться. "

"Но ты ничего этого не помнишь".

В конце концов, он был человеком, который прошел через трудности и видел жизнь и смерть. К нему не примешивались тяжелые эмоции. Он просто говорил о прошлом спокойно, как будто разговаривал со старым другом. Его тон и выражение лица были легкими.

Но Гу Ман впал в транс от его слов. Казалось, он уловил какие-то смутные тени, какие-то фрагменты прошлого - в переполненной и оживленной таверне, атмосфера была теплой, а солдаты шумными.

Он стоял на стуле, смеясь и болтая с людьми внизу.

Его взор быстро перемещался. Он не мог запомнить веселые и шумные лица внизу. Но когда он поднял глаза, то увидел молодого человека, сидящего рядом с винным шкафом. Его спина была прямой, а взгляд - мягким. Он пристально смотрел на него через оживленную толпу. В этот момент сердцебиение вновь пробудилось в нем.

И те клятвы, которые он только что вспомнил. Хотя в прошлом он решил не верить им, по крайней мере, он мог чувствовать, что Мо Си был искренен, когда произносил их...

"Ты мне действительно нравишься".

"Я дам тебе дом".

"Подожди меня..."

Гу Ман закрыл глаза. Некоторое время он ничего не говорил.

Цзян Есюэ сказал: "Если бы ты не бросил его, не причинил ему боль, не предал его, он бы не стал тебя ненавидеть. Он защищал тебя все это время. Он был готов оградить тебя от бури снаружи. Но ты вонзил нож ему в сердце. "

Сердце Гу Мана дрогнуло.

Неужели это было так?

Было ли это так ...

Он вспомнил, как Мо Си крепко держал его руку, прижимал ее к своей груди и шептал.

Мо Си сказал: "Ты почти лишил меня жизни".

"Сердца людей сделаны из плоти. Он защищал тебя слишком долго. Он отдал все, что мог. Он аристократ, один из принцев с самым высоким статусом в Чунхуа. Его предки совершали заслуженные деяния на протяжении многих поколений, и слава его семьи незапятнанна. Но для тебя он сделал почти все, что должен и не должен был делать."

"Это был последний удар, который ты нанесл ему, из-за которого он не смог защитить тебя".

Никто и никогда не говорил таких вещей Гу Ману. Даже если бы кто-то сказал это несколько лет назад, он бы не поверил. Но в этот период общения с Мо Си, Гу Ман вспомнил прошлое, и слова Цзян Есюэ упали на плодородную почву. Голубые глаза Гу Мана мерцали.

"Зачем ты мне это рассказываешь?"

Цзян Есюэ ответил: "Я был твоим товарищем, а также его".

Он колебался мгновение, и его взгляд был сложным. "Я не хочу, чтобы вы снова причинили друг другу боль".

Гу Ман некоторое время находился в оцепенении, как будто хватался за последнюю соломинку, чтобы объяснить свои прошлые ошибки. Он беспомощно сказал:

"Но он также... также был очень свирепым. Он говорил, что я грязный ...".

"Это потому, что ты не знаешь, что больше всего в жизни он ненавидит предательство".

Гу Ман был ошеломлен. "Почему он ненавидит это больше всего?"

Цзян Есюэ на мгновение замолчал и сказал: "Я просто хотел поболтать с тобой сегодня вечером, но..."

Он сделал паузу и вздохнул. "Забудь об этом. Я уже рассказал тебе половину истории, так что все в порядке. Позволь спросить, знаешь ли ты, как его отец, Фу Линцзюнь, пожертвовал собой?"

Гу Ман покачал головой.

"Это было из-за предателя", — сказал Цзян Есюэ и повернулся, чтобы посмотреть на него. "Фу Линцзюнь сражался против армии Ляо, но неожиданно заместитель командующего перебежал к врагу и осадил лагерь. Он сдался предателю, чтобы позволить людям эвакуироваться."

Глаза Гу Мана расширились. "А потом?"

"Чтобы угодить лорду Ляо, предатель своими руками убил Фу Линцзюня, отрубил ему голову, взял ядро его духа и предложил его вражеской стране. За это он был сильно вознагражден - и тогда, как и ты, ему напрямую присвоили звание генерала".

Каждое слово было кровавым и пронзало сердце. Руки Гу Мана слегка дрожали.

"Что еще более иронично, так это то, что в письме, которое Фу Линцзюнь не успел отправить, он фактически похвалил предателя за верность и праведность, и сказал, что с таким братом его семье не нужно беспокоиться".

Цзян Есюэ посмотрел на свои колени и вздохнул. "Он также сказал: "У Ци Юэ нет одежды, и он делит один халат со своим сыном. Фу Линцзюнь отдал свою жизнь предателю, но его брат даже не оставил целым труп для его семьи. Когда гроб вошел в город, кости и кровь Фу Линцзюня были размозжены, а его конечности разделены. Его тело было уничтожено."

Цзян Есюэ повернулся, чтобы посмотреть на бледного Гу Мана.

"В тот год Мо Си было всего семь лет".

Гу Ман, казалось, был придавлен камнем и не мог произнести ни слова.

"Гу Ман, теперь ты знаешь, почему Лорд Сихэ так ненавидит предательство?"

Цзян Есюэ сделал паузу и сказал.

"Ты сделал почти то же самое, что и убийца его отца".

Гу Ман уставился на него пустым взглядом, и только почувствовал холодок в костях.

"Спроси себя сам".

Цзян Есюэ тихо вздохнул. "Каким святым он должен быть, чтобы не иметь на тебя обиды?"

Глава 64 - Тосты

Когда Мо Си и Мэнцзэ вернулись извне, зал уже был полон гостей. Принцесса Янь Пин мельком увидела их и тут же подбежала к ним. Она улыбнулась и ласково сказала:

"Сестра, шурин! Мир и радость!"

Мэнцзэ тихонько кашлянула и сказала: "Маленькая девочка, не говори ерунды".

Мо Си взглянул на принцессу Янь Пин.

В тот день, когда они вернулись в город, вопрос о том, что Янь Пин соблазнила его, все еще стоял на повестке дня. Теперь эта девушка делала вид, что ничего не произошло. Ее кожа действительно была шокирующе толстой.*

[*толстокожий, или толстые щеки - человек, которому не ведом стыд]

Янь Пин очаровательно подмигнула ему. "Хе-хе, лорд Сихэ всегда думает о моей сестре. Вам двоим не хватает только обручения. Что плохого в том, что в том, что я буду называть тебя Шурином?"

Мэнцзэ повысила голос: "... Янь Пин!"

"Хорошо, хорошо, я больше не буду тебя беспокоить".

Затем Янь Пин подмигнула Мо Си. "Прекрасный шурин, до встречи".

Она исчезла, взмахнув рукавом, оставив Мо Си и Мэнцзэ неловко смотреть друг на друга. Мо Си сделал паузу, посмотрел на принцессу и сказал:

"Цзюньшань* скоро будет здесь. Я проведу тебя на твоё место".

[*император, кто забыл]

Мэнцзэ улыбнулась и сказала: "Не нужно. Мне еще хотелось поговорить с сестрами и поприветствовать их. Лорд Сихэ, иди и займись своими делами".

С этими словами она ушла. Мо Си некоторое время стоял и смотрел по сторонам, но не увидел фигуры Гу Мана. Он не мог не нахмуриться. Куда делся этот человек?

Хотя он мог использовать кольцо раба, чтобы вызвать его, Мо Си это несколько отталкивало. Таким образом, он прошелся по залу своими длинными ногами и, наконец, нашел Гу Мана, который разговаривал с Цзян Есюэ в укромном уголке.

"Почему ты здесь?"

Цзян Есюэ обернулся и увидел его. Он мягко ответил: "Мы случайно встретились. Мы просто болтали".

"... Какие у вас могут быть общие темы?"

Цзян Есюэ улыбнулся и прямо сказал: "Мы говорили о тебе".

Взгляд Мо Си упал на Гу Мана. Он увидел, что голова Гу Мана была опущена, а его пальцы беспокойно теребили уголки рукавов. Он уже собирался сказать что-то, как вдруг услышал, как дворецкий позади него повысил голос и крикнул:

"Цзюньшань прибыл!"

Мо Си не стал затевать беседу. Он спокойно обратился Гу Ману:

"Пойдем. Следуй за мной на наши места".

Как только Цзюньшань прибыл, новогодний банкет официально начался. Естественно, это был блестящий и роскошный пир. Тосты с вином восхваляли императора, приглашенные музыканты и танцоры развлекали гостей, и повсюду слышались веселые беседы.

После ряда формальностей банкет стал шумным и оживленным. Все произносили тосты и болтали друг с другом. У многих людей были опьяненные улыбки на лицах.

Цзюньшань неторопливо прислонился к спинке трона и лениво улыбнулся. "Господа, сегодня у меня к вам только одно слово — мы счастливы."

Министры подняли тост и поблагодарили его, пожелав стране процветания. Это была гармоничная и радостная сцена.

После трех кругов вина гости стали расхаживать и приветствовать друг друга.

Мужун Лянь откинулся в кресле и закурил кальян. Его глаза цвета персика были опущены, а лицо несло на себе отпечаток пьянства и усталости. Когда Мо Си повернул голову, чтобы посмотреть на него, он обнаружил, что тот тоже смотрит на Гу Мана сузившимися глазами. Эти туманные глаза, казалось, скрывали какие-то неописуемые и странные эмоции.

"Давайте, лорд Сихэ, позвольте мне поднять за вас тост".

Лорд Чанфэн привёл с собой свою младшую дочь, которая не так давно вызвала немало проблем. Мо Си отвёл взгляд и предложил тост за лорда Чанфэна.

Как обычно, он сказал несколько слов поздравлений лорду Чанфэну, прежде чем спросить: "Вашей дочери лучше?"

Лорд Чанфэн погладил по голове свою маленькую дочь Лань-эр и улыбался до тех пор, пока уголки его глаз не сморщились.

"Ей уже лучше. С тех пор как аптекарь Цзян вернулся в город, он стал заботиться о ней. Это все благодаря аптекарю Цзяну".

Маленькое тело Лань-эр было примерно одного роста со столом, когда она стояла перед ними. Когда она увидела Гу Мана, ее глаза загорелись, и она радостно сказала тоненьким голоском:

"Старший брат!"

Голубые глаза Гу Мана моргнули, а его брови вытянулись, как весенние листья. Он улыбнулся.

"Маленькая стрекоза".

"Хехе, меня зовут Лань-эр. Я..."

Но она не смогла закончить свою фразу. На банкете было слишком много людей, и нехорошо было слишком много разговаривать с таким публичным врагом. Лорд Чангфен надавил на голову своей маленькой дочери, показывая, чтобы она прекратила говорить.

Лань-эр была в растерянности. "Отец?"

Гу Ман уже не был таким невежественным, как раньше. Теперь он понимал, что он "предатель" и что быть предателем позорно. Не говоря уже о словах, которые Цзян Есюэ сказал ему только что.

В прошлом у него не было глубокого и прямого понимания слова "предатель". Он знал только, что когда все упоминали его при нем, их глаза заволакивала неописуемая ненависть. А когда Мо Си упоминал это слово, кроме ненависти, в нем, казалось, была боль, более глубокая, чем море.

7 лет.

Подобно волчонку, который не знает, как охотиться, его отец оказался в трагической ситуации из-за "предательства" брата.

Он сделал то же самое, что и тот человек. Неудивительно, что все испытывали к нему отвращение и отторгали его. Волк-предатель заслуживал того, чтобы быть съеденным живьем.

"Старший брат, ты несчастлив ..."

Глаза Гу Мана потемнели. Он опустил голову и погрузился в глубокую задумчивость. Больше он ничего не сказал.

Лань-эр была молода и ничего не понимала в делах взрослого мира. Она подумала, что он не хочет с ней разговаривать из-за ее безумия. Её глаза не могли не наполниться слезами.

"Старший брат, мы раньше играли вместе, я..."

"Довольно, Лань-эр".

Лорд Чанфэн принудительно улыбнулся и прервал ее. Он привлек ее к себе.

"Лорд Сихэ, позвольте и мне произнести тост. Пусть лорд Сихэ будет благополучен и ему ничто не грозит".

Сказав это, он поспешно ушел вместе с дочерью, которая все время оглядывалась на Гу Мана. Мо Си почувствовал, что с Гу Маном что-то не ладное. Он повернулся, чтобы посмотреть на него.

"Что с тобой не так?"

"Ничего".

Гу Ман фыркнул и сказал Мо Си:

"С Новым годом. Я тоже ... "

Он подражал остальным и поднял со стола кубок с вином.

"Я также хочу поднять тост за тебя".

"Мо Си: "..."

Цзян Есюэ, этот вредный добряк, должно быть, что-то сказал Гу Ману.

Мо Си не стал брать вино у Гу Мана. Вместо этого он уставился в голубые глаза Гу Мана, как будто хотел заглянуть прямо в кости и плоть Гу Мана.

Он стиснул зубы и сказал: "Что ты услышал?"

Но прежде чем Гу Ман успел заговорить, другая группа людей подошла, чтобы поднять за него тост. Мо Си не мог обсуждать с ним личные дела в присутствии других, поэтому ему пришлось сначала развлечь их.

Он был знатным генералом во главе Чжунхуа. В тот вечер многие люди пришли пообщаться с ним. После того как одна группа ушла, пришла другая. Хотя Мо Си хотел расспросить Гу Мана о подробностях, он постепенно понял, что его идея была слишком наивной.

"Да будет лорд Сихэ в безопасности и счастлив".

"Идите, идите. Выпейте это вино. Давайте пожелаем лорду Сихэ больших успехов в наступающем году".

В Чжунхуа было очень много вельмож. Они приходили один за другим. Одного кубка на каждого человека было достаточно, чтобы пить до головокружения. Переносимость алкоголя у Мо Си была неплохая. В отличие от него Мужун Лянь был уже пьян. Он откинулся в кресле и присосался к мундштуку с мутным выражением в глазах.

Но во второй половине банкета Мо Си уже не мог держаться. А старые вельможи, которые пришли поднять за него тост все не исчезали. Все они были старшими и почтенными людьми с белыми бородами. Мо Си должен был уважать их чин и старость, поэтому он терпел неудобства и пил вместе с ними.

Несколько высокопоставленных офицеров Северной пограничной армии за столом героев смотрели издалека и не могли удержаться от шепота: "Они собираются споить его, пока он не потеряет сознание".

Некоторые засмеялись и сказали: "Пфф, в прошлом, когда лорд Сихэ сражался, он проводил новогоднюю ночь в лагере. Он все решал. Он не принимал ничьих тостов. В один год он даже запретил алкоголь. Теперь, когда он вернулся в столицу, у него нет выбора. Небеса никого не щадят, да, ахахахааха?"

Некоторые люди не обращали внимания на суматоху и с сияющими глазами спрашивали: "Как ты думаешь, лорд Сихэ сегодня напьется?"

"Вау! Это, должно быть, увлекательное будет зрелище!"

"Я никогда не видел, чтобы Мо Си напивался до потери сознания. Как ты думаешь, он сойдет с ума?"

"Думаю, он прямо вырубится!"

"Да ладно, давай заключим пари! Спорим, что наш главный заснет сразу после того, как потеряет сознание!"

"Тогда спорим, что он бросит в кого-нибудь огненный шар, когда напьется!"

"Решайте большой или маленький. Как только примете решение, предоставьте его мне!"

У этой группы военных грубиянов не было добрых намерений. Старые аристократы, которые заставили Мо Си выпить, также не имели добрых намерений. Хотя они тоже были аристократами, как и Мо Си, и не имели классовых противоречий, ненависти и ревности в их сердцах было ничуть не меньше.

Все они были благородных кровей, так почему же Мо Си был намного могущественнее их сыновей и внуков? Отец этого человека давно умер. У его матери даже был роман с братом её покойного мужа. Семейные скандалы возникали один за другим.

С семьей Мо давно следовало покончить. Но кто знал, что упрямство Мо Си сможет выдержать все эти тяготы и выстоять до тех пор, пока не достигнет того положения, в котором он находился сейчас?

Почему?

Ещё больше их раздражало то, что Мо Си не только обладал выдающимися военными достижениями, но и имел чрезвычайно прямолинейный характер. По сравнению с его сверстниками, которых с детства баловали и портили, он был далеко как небо и земля.

Не говоря уже о старом императоре, даже новый был полон похвал при упоминании о нем. Кого из молодых господ из аристократических семей не сравнивали с лордом Сихэ? Даже когда эти старики и старухи сравнивали своих детей, они в конце концов упоминали Мо Си.

Кто-то сказал: "Айя, мой сын становится все более и более красивым".

Другой человек кисло отвечал: "Хаха, он не так красив, как Лорд Сихэ".

Кто-то сказал: "Талант моего сына просто потрясающий. В 13 лет он побил рекорд духовного тестирования школы. Хахаха!"

Другой человек кисло отвечал: "Хаха, Лорд Сихэ поставил рекорд, когда ему было 10 лет. Все десять столпов сгорели в пепел. Сможет ли твой сын сделать это?"

Кто-то другой сказал: "Мой сын не очень хорош в других вещах, но у него элегантный характер. Только что его похвалил император. Как его отец, я тоже очень счастлив".

Другой человек кисло сказал: "Хахаха, разве его можно сравнить с гибискусом чистой воды Лорда Сихэ?"

Это было очень странно. Этот человек не был божеством. Но он всегда выглядел так, будто не ест пищу смертных. Может ли быть так, что на нём действительно не было никакой грязи на нём и он не совершит никаких ошибок?

Таким образом, со временем Мо Си стал камнем преткновения в сердцах этих старейшин, который невозможно было разбить. Хотя многие из них льстили ему, в глубине души они не могли дождаться, когда он совершит несколько ошибок и устроит скандал. Таким образом, драгоценный любимчик страны и двора мог бы наконец свалиться с пьедестала, освободив место другим.

Только тогда они смогли бы вздохнуть с чувством и высокомерно сказать: "Хаха, я уже говорил это раньше. Этот небожитель Сихэ - всего лишь обычный человек, в конце концов".

Это также было причиной, по которой они спешили заставить Мо Си выпить. Первоначально эти старые твари просто хотели устроить сцену. Однако после нескольких раундов у них появились нехорошие намерения.

Старые твари считали, что, когда человек напивается, ему легко совершать ошибки и говорить неправильные вещи. Они не могли уловить большие грехи Лорда Сихэ, но было неплохо разоблачить некоторые его мелкие недостатки.

Зачем притворяться благородным и добродетельным?

Старые лисы посмотрели друг на друга. Ничего не говоря, они все молчаливо поняли друг друга и начали один за другим поднимать тосты за Мо Си.

"Лорд Сихэ, выпейте еще одну чашу. Хахаха, вас ждет стремительный рост, повышение по службе и богатство!"

"Я наказал своему сыну всегда учиться у лорда Сихэ. Ну же, ну же! Наполните чашу Лорда Сихэ! "

Мо Си действительно больше не мог этого выносить. Если бы это был кто-то из того же поколения или младшего поколения, он мог бы естественно отказать ему. Однако, эти люди были одного возраста с его отцом, и у всех них на лицах были теплые улыбки. Логически рассуждая, он не мог их отвергнуть.

После нескольких раундов уголки его глаз покраснели от алкоголя.

Ублюдки из Северной пограничной армии шептались: "Думаю, отчим потеряет сознание после еще двух чашек".

"Две чашки? По-моему, достаточно и одной чашки. "

"Похоже, отчим действительно больше не выдержит..."

Однако Мо Си держался и выпил еще шесть чашек. Когда была опрокинута седьмая чашка, его лицо позеленело, и его чуть не стошнило. «Извините, дядя Цинь, я…"

Маленькие глазки дяди Циня сверкнули, когда он ласково сказал:

"Сяо Мо Си, мы с твоим отцом были братьями и делили одну пару одежды. Мы вместе прошли через огонь и воду. Этот кубок вина - за твоего отца! Ты не должен отказываться выпить за него!"

Остальные тоже присоединились и сказали: "Пейте, пейте! Как отец, как сын!"

"Выпей чашу за своего отца и его старых друзей!"

В этот момент как Мо Си мог не знать, что они по очереди заставляют его пить, чтобы увидеть, как он выставляет себя дураком? Однако у Мо Си был упрямый характер.

Ничего страшного, если он не разглядел их намерений, но как только разглядел, признать поражение стало еще более невозможным для него. У него закружилась голова. Все, что он видел - это ухмыляющиеся жирные лица и взгляды, похожие на стервятников, набрасывающихся на свою добычу.

Кровь бурлила в его груди.

Его отец ... как у этих людей могло хватить ума упомянуть его отца в его присутствии?

После того как его отец скончался, его дядя попытался захватить власть, а его мать снова вышла замуж. Как эти люди относились к нему? Каждый из них избегал его, желая раздавить его, как грязь под ботинками. Но теперь они продолжали называть его "старым другом" и "старым приятелем". Они даже говорили, что носили его на руках, когда он был молод, и учили его ездить на лошадях и охотиться...

Сердце Мо Си яростно пылало. Его глаза стали красными, и в нем поднялось сильное пламя гнева и упрямства.

"Пить - пить!"

"Хахаха, переносимость алкоголя у семьи Мо никогда не была хорошей. Это напоминает мне покойного лорда Фу Лина. Он тоже был человеком, который не мог прикоснуться к алкоголю".

"Сяо Мо Си и Фу Лин слишком похожи".

Как можно было упоминать их меня вместе!

Эти лица были похожи на увядшую траву. В его сердце было ощущение будто в кипящее масло влили воду, но вместо того, чтобы погасить все, вспыхнул настоящий пожар!

Мо Си внезапно встал и уставился на стоящих перед ним мужчин. Возможно, это было связано с тем, что его налитые кровью глаза были слишком пугающими, но лица старейшин слегка изменились, а их улыбки немного застыли.

Если бы Мо Си разозлился, они бы все равно испугались. Тут же кто-то заставил себя успокоиться и сказал: "Лорд Сихэ, если вы не хотите пить, то не пейте. Ваш отец тоже не любил пить. Вы с ним ..."

Не успел он закончить, как раздался "бах"!

Мо Си одной рукой шлепнул на стол кувшин с крепким вином. Его взгляд не отрывался от лица собеседника ни на мгновение. Вены на его руке вздулись, когда он с силой поднял кувшин с вином и толкнул его в руки собеседника. Сам он открыл другой кувшин.

Лицо старого аристократа дернулось. Он заставил себя улыбнуться и сказал:

"Лорд Сихэ, что вы хотите этим сказать?"

"Дяде Цинь это от имени моего покойного отца".

Мо Си скрипнул зубами, поднимая пустую руку и похлопывая по морщинистому лицу собеседника. Он сказал мягко:

"Я сделаю это. Дяде Циню лучше не упускать ни капли. Кто трус, тот трус. "

Закончив говорить, он поднял кувшин и с закрытыми глазами выпил весь до дна!

На этот раз не только люди вокруг лорда Сихэ, но и почти все в зале были привлечены этим зрелищем. Они поворачивали головы, чтобы посмотреть на это соревнование по выпивке, ошарашенные.

Дядя Цинь наблюдал за тем, как Мо Си пьет из кувшина, а затем посмотрел на вино в своей руке, кувшин больше походил на таз для умывания. Он не мог не сглотнуть слюну и почувствовал холодок по позвоночнику. Но поскольку окружающие наблюдали за ним, он не мог позволить себе потерять лицо. У него не было другого выбора, кроме как поднять голову и выпить. Но, в конце концов, у него не было такого сильного сердца, как у Мо Си. Выпив половину, он больше не мог этого выносить. Он наклонился и его вырвало.

Послышался звук разбивающегося фарфора. Кувшин с вином разбился о землю.

Дядя Цинь с трудом поднял голову и встретился со свирепым взглядом Мо Си. Он был одурманен запахом алкоголя. Его глаза, похожие на глаза феникса, были красными, но он все еще мог полагаться на свою силу воли, чтобы оставаться вменяемым.

Эти глаза были похожи на пару острых кинжалов.

Влажные губы Мо Си были слегка поджаты. "Дядя Цинь, ты все еще хочешь выпить?"

Дядя Цинь внезапно вздрогнул. "Больше нет, больше нет ..."

Он не стал пить, но остальные чувствовали, что Мо Си будет уничтожен, если выпьет еще немного. Они приняли вызов с мыслью о том, что они не смогут сдаться на полпути. Увидев, что доставлен очередной кувшин с крепким вином, Мо Си хотел снова взять его, но его руку остановил другой человек.

У Мо Си закружилась голова. Его глаза покраснели, и он посмотрел в сторону.

Он увидел, что Гу Ман встал. Выражение его лица было ясным и твердым. Трудно было сказать, кто он - прежний старший брат Гу или сломленный пленник сейчас.

Гу Ман поднёс кувшин с вином и сказал: "С какой целью вы, люди, издеваетесь над ним?"

_____________

Автору есть что сказать:

"Каков запрет, которого все хотят больше всего?"

Лорд Сихэ: Запрет на алкоголь.

Гу Ман (Недоумевающий): Запрет на жестокое обращение с животными.

Цзян Есюэ: Запрет на издевательства над инвалидами.

Мужун Чуи: Запретить Юэ Чэньцину ходить за мной хвостом.

Юэ Чэньцин: Запретить Четвертому Дяде игнорировать меня

А-Лянь: Делайте, что хотите. Только не запрещай курить ==.

Цзян Фули: Мне всё равно, какой будет запрет. В любом случае, я справлюсь с этим. Лишь бы страна дала мне снижение налогов. (Вздох) Слишком много денег - это так раздражает.

Глава 65 - Он - мой хозяин

У Мо Си раскалывалась голова, но он стиснул зубы и оттолкнул его, сказав низким голосом:

"Это не твое дело. Садись назад".

"Почему вы обязательно должны упоминать его отца во время праздника?"

Гу Ман не слушал. Мо Си не знал, показалось ему или нет, но эти обычно пустые голубые глаза сейчас были наполнены гневом, которого он никогда раньше не видел.

Гу Ман крепко схватил Мо Си за запястье, как будто он был виноват, но в то же время как будто он хотел искупить свои грехи. Он не отпускал его.

"Разве вы не знаете, что его отец давно скончался? Зачем вам нужно заставлять его грустить?"

Старики не могли сдержать свой гнев, злобно говоря: "Ты, отвратительная тварь, как ты смеешь оскорблять благородного человека во дворце?!"

"Ты думаешь, что можешь вести себя зверски, если твой мозг поврежден? Проваливай! Здесь нет места, где ты можешь говорить!"

Гу Ман не стал теряться. Он уставился на них, затем внезапно поднял руку и расстегнул воротник, обнажив рабскую цепь на бледной шее.

Он носил такой позорный знак, но стоял перед Мо Си с таким доблестным отношением.

Глядя на него, зрители на мгновение даже остолбенели.

Словно свирепый зверь на божественном алтаре, который в прошлом проглатывал горы и реки, вернулся в эту разбитую оболочку. Гу Ман сказал:

"Я слуга резиденции Сихэ. Он — мой хозяин."

У Мо Си так закружилась голова, что он чуть не упал на землю. Он едва стоял на ногах благодаря своей силе воли. Он закрыл глаза и сказал глухим голосом: "Гу Ман..."

Прежде чем он успел сказать "отвали", Гу Ман прервал его.

"Я выпью за него этот кувшин вина".

Говоря, он подражал Мо Си и с угрюмым лицом вскрыл печать. Но прежде чем он успел выпить, его ударил ногой в грудь разгневанный старый дворянин.

"Ты что, не выучил правила?!"

Кувшин с вином упал на землю, разбившись вдребезги.

Сын старого дворянина погиб в стычке с Гу Маном, поэтому он был так зол, что его лицо покраснело. Дрожащей рукой он указал на Гу Мана:

"Ты, предатель! Десяти тысяч смертей не хватит, чтобы искупить твои грехи!!! Какое право ты имеешь стоять здесь и говорить?!"

Ситуация уже вышла из-под контроля, но никто не знал, как его переубедить. Что касается Цзюньшаня, этого извращенца, который желал лишь того, чтобы в мире царил хаос, он, вероятно, считал, что Новый год - это скучная еда и выпивка, и пришел в восторг, увидев спорящих людей.

На самом деле он не сразу остановил их, а даже подпёр подбородок, с интересом разглядывая происходящее.

Гу Ман также был безжалостным человеком. Когда он ничего не помнил, он еще мог не обращать на это внимания.

Но теперь, когда он восстановил часть своих воспоминаний и знал, что в прошлом был обязан Мо Си, его сознание смешалось с инстинктами, позволяя ему быть на одном уровне с Мо Си в плане ауры, хотя это и было позорно.

Гу Ман указал на Мо Си и сказал:

"Я был неправ. Но он этого не сделал. "

"Вы, ребята, издевались над ним. Вы бесстыдники".

Зрение Мо Си все более и более теряло фокус. Он остановил его низким голосом. "Гу Ман, не надо ..."

Гу Ман повернулся и посмотрел на него своими ясными голубыми глазами.

"Прости меня. Я знаю, почему ты раньше говорил, что я грязный. Ты хороший человек. Я не позволю им издеваться над тобой."

Сказав это, он повернулся и свирепо уставился на этих старых тварей.

"Ну же, вы, кучка ..."

Он на мгновение задумался, но не смог подобрать подходящего слова. Поэтому он небрежно сказал:

"Насильников!"

Цзюньшань: "Пффф…!"

Изначально ситуация была напряженной, но когда окружающие услышали, что Гу Ман действительно произнес такое слово, они не могли не рассмеяться вслух.

Юэ Чэньцин даже выплюнул вино, которое было у него во рту, и, хлопнув по столу, громко расхохотался. "Хахахахахаха!!!"

Но лица этих стариков становились все более и более неприглядными, и они подняли руки, чтобы ударить его. Эти люди действительно были в бешенстве. Их эмоции и алкоголь ударили им в голову, и они не знали, как контролировать свою силу. Мо Си изо всех сил пытался моргнуть глазами и тряс головой.

В его мозгу царил беспорядок, и в нем был только один вид инстинкта - нить интеллекта. Он подумал о Кровавом Проклятии Красного Лотоса на шее Гу Мана, а затем увидел, как Гу Ман был избит этими людьми. Он вдруг ощутил сильное чувство отрицания и боли. Почему?

Почему каждый человек, который ему нравился, оказался в таком ужасном состоянии? Его отец рано умер, Мэнцзэ была тяжело больна, а Гу Ман уже не был таким, как раньше...

Был ли он хозяином своей жизни, этот старший брат Гу?

"Не бейте его ..."

Глаза Мо Си налились кровью, а из его горла вырвалось приглушенное бормотание. К счастью, его бормотание было очень тихим, и никто его не услышал.

Подобно тому, как он когда-то умолял о вечной любви, он не мог достичь небес и не мог достичь земли. В его искренность никто не верил, и никто не знал. "Вы, послушайте ... не бейте ... его".

Почти задыхаясь от рыданий, он защищал Гу Мана, который обнимал его за голову и был почти вынужден жалко бежать. Его руки дрожали, его голос не слушался, а мир в его глазах был шатким и подернутым влажной поволокой.

Он был немного пьян, и намерения его действий тоже были весьма туманны. Хотя он подсознательно защищал Гу Мана, остальные не видели ничего странного. Они лишь подумали, что здесь происходит драка, и в ней также участвует лорд Си Хэ.

На мгновение их выражения изменились. Но когда они подняли глаза на Цзюньшаня, император все еще не останавливал их. Он держал в руке ягоду, искоса поглядывая на беспорядок, и, казалось, о чем-то размышлял.

Первыми, кто потерял самообладание, были несколько высокопоставленных офицеров Северной пограничной армии.

Что за шутки, отчим тоже был отцом, и они вместе прошли через жизнь и смерть. Как другие могли усложнять им жизнь?

Им было лень играть в азартные игры, и они поспешно бросились к ним, одновременно смеясь и пытаясь остановить драку.

"Айя, лорд Йон Лэ, успокойтесь".

"Лорд Син Хе, не сердитесь, ведь сегодня Новый год".

Уговаривая, они устроили нескольким старым вельможам хорошую взбучку.

Как эти старые дворяне могли сравниться с этими военными ублюдками? Они были подавлены всего за несколько приемов. Но оставшиеся несколько человек, у которых была кровная вражда с Гу Маном, в это время совершенно потеряли рассудок. Им было наплевать на свой статус и ситуацию, и они били Гу Мана, при этом

злобно кричали:

"Ты заслуживаешь смерти! Почему бы тебе не умереть!"

Принцесса Мэнцзэ больше не могла этого выносить. Она беспокоилась, что Мо Си будет ранен в этом хаосе, поэтому она проигнорировала совет Янь Пин и подошла к нему, чтобы остановить драку. Но как эти старики могли услышать ее?

Боль от потери сына, кровная вражда ... Они изо всех сил старались подавить её, когда были трезвыми, но сейчас она внезапно воспламенилась.

Им уже было наплевать на принцессу.

"Ты, по фамилии Гу, послушай меня! Никому нет дела до твоего ума, и он бесполезен, даже если ты забыл! Ты маньяк-убийца! Предатель!!! Гореть тебе в аду без перерождения!!! Все мертвецы смотрят на тебя!!! Они все смотрят на тебя…!!! "

Сердце Гу Мана внезапно затрепетало.

Все мертвецы смотрели на него... точно так же, как когда он вызывал Бездну Душ, верно? Все они смотрели на него, требуя его жизни.

"Почему бы тебе не умереть!!! Я ждал, что ты умрешь раньше времени!!!"

"Ты безотцовщина, ублюдок без матери!"

Все они потеряли самообладание.

Лишенные статуса, роскошных одежд, чести и стыда.

Инстинкты человека были такими же, как у зверя.

Гу Мана сильно толкнули, и он не устоял на ногах. Он внезапно упал на пол, опрокинув стоявший за ним стол. Вино разлилось по одежде

и осколки вонзились в кожу на его спине.

Кровь просочилась наружу, но Гу Ман не почувствовал особой боли. Он смотрел на свирепых и пылающих ненавистью стариков и не мог произнести ни слова. Он видел, что кувшин с вином поднят и вот-вот разобьется о его голову, но тяжелый предмет вдруг разбил кувшин в воздухе! Осколки посыпались на пол, и вино разбрызгалось повсюду.

Гу Ман поднял руку, чтобы закрыть лицо, прищурив глаза, чтобы избежать сильного потока крепкого вина. Когда он открыл глаза, то увидел, что рядом с ним упала трубка с опиумом.

Именно эта опиумная трубка только что разбила кувшин с вином.

Он был поражен и повернул голову. Тот, кто помог ему выжить, был Мужун Лянь? Мужун Лянь вышел из-за стола и схватил за запястье потерявшего контроль над собой старого аристократа.

Он был довольно пьян, протянул руку, чтобы потрепать старика по голове, и сказал с ленивой улыбкой: "Что случилось, мой дорогой? Ты хочешь воспользоваться хаосом, чтобы нанести удар и отомстить? Да кем ты себя возомнил? Я еще не отомстил. Займи, блядь, очередь!"

"Мужун Лянь! Ты…! Ты действительно смеешь называть меня так! Ты за это, ты за это ..."

"О, тебя не устраивает, когда тебя называют мой дорогой?" Мужун Лянь облизнул губы и улыбнулся: "Ты действительно такой избалованный. Хорошо, хорошо, а как насчет сладкий, детка, малыш?"

"Ты…!!!"

Теперь, когда в дело вступили Сихэ, Ваньшу и Мэнцзэ, Цзюньшань не мог продолжать наблюдать за этим шоу.

Император, наконец, прочистил горло, сидя на троне, как будто только что заметил переполох среди смертный, и сказал достойным почтения голосом: "Что вы творите? Сегодня канун Нового года, ничего страшного, если вы не пожелаете мне удачи. Но вы еще устраиваете здесь сцену? Имперская гвардия!"

"Да!"

"Наведите порядок!"

"Да!"

Гу Ман наконец-то вырвался из хаоса. Его схватили императорские гвардейцы и оттащили от старых аристократов. Он внезапно задыхался и подсознательно посмотрел на Мо Си, но увидел, что Мо Си уже помог сесть Мэнцзэ.

Мо Си только что был ранен. Кто-то оставил глубокую рану на его плече, и из нее обильно текла кровь. В это время, поскольку рукопашный бой закончился, ему больше не нужно было держаться изо всех сил. После того как он перестал быть таким упрямым, он выглядел очень уставшим из-за крепкого алкоголя. Мэнцзэ сказала:

"Наклонись, дай мне взглянуть на твою травму".

Мо Си закрыл глаза и медленно прислонился к каменному столбу. Мягкая рука Мэнцзэ похлопала его по плечу, и она прошептала:

"Почему ты не предотвратил это?"

"Я в порядке".

Длинные ресницы Мо Си опустились вниз: "Я не мог".

"Почему ты не смог..." Мэнцзэ не была глупа: "Ты увидел, как он хотел выпить вместо тебя, поэтому ты снова действовал импульсивно... Он предатель! Почему ты снова и снова не можешь увидеть очевидное?! Не говори, что ты забыл!"

Ресницы Мо Си дрогнули, и он сказал низким голосом:

"Я сделал это не для него".

Мэнцзэ больше ничего ему не сказала. Она знала его характер, если он действительно упрям, то даже десять волов не смогут его сдвинуть с места.

Таким образом, она просто прикрыла его рану рукой.

"Я остановлю кровотечение за тебя".

Гу Ман, который был недалеко, видел всё это. Во время этого процесса Мэнцзэ ни на кого больше не смотрел, как и Мо Си... Он вдруг понял, почему Мо Си так хорошо к нему относился. Каждый человек жаждал тепла и был благодарен за нежность. Он же подарил Мо Си только рану и боль. А Мэнцзэ дала ему заботу и защиту.

Изначально он хотел искупить свои грехи. Изначально он хотел извиниться перед Мо Си за те вещи, которые он не мог вспомнить. Но теперь в горле стоял ком, и он не мог ничего сказать.

Так называемый предатель. Так вот что значит предать свой народ и приносить вред другим?

Гу Ман больше не смотрел на Мо Си и Мэнцзэ. Он отвернул лицо и поднял руку, чтобы вытащить острый кусок разбитого фарфора, который глубоко впился в его руку и бросил его на землю. Ранее он расстегивал воротник и говорил, что он слуга Мо Си, поэтому может помочь Мо Си выпить и разделить ее заботы. Это была просто великолепная ирония, и она заставляла его краснеть, когда он думал об этом. Он медленно, почти жалко скрючился в углу - свернулся в клубок и обнял себя, надеясь избежать любопытных и критических взглядов людей в зале.

Но он не мог их избежать. Только что он импульсивно встал перед Мо Си и громко, как дурак, заявил о своей позиции. Все это слышали.

Теперь он создавал проблемы для Мо Си. Он не осмелился подойти к Мо Си, и Мо Си тоже не хотел его видеть.

Никто его не простил, и никому до него больше не было дела.

Он мог только сдерживать себя и свернуться калачиком в одиночестве, опустив голову и выдерживая эти пронзительные взгляды.

"Он даже сказал, что лорд Сихэ его хозяин ..."

"Хаха, разве он не всегда был таким самоуверенным? Думаю, именно поэтому он когда-то был так хорош в бою, но все равно обрек себя на неудачу. Человек, который не знает своего места, не имеет мозгов, обладает плохой родословной и амбициозен. Он совершенно бесполезен. В прошлом он смог стать генералом благодаря своему таланту духовного ядра. Теперь, когда его духовное ядро бесполезно, ещё более очевидно, насколько он жалок."

"Он действительно не знает своего места и является нарушителем спокойствия. Из-за него даже лорд Сихэ пострадал. "

"Это возмутительно ..."

Гу Ман потерял ту мощную ауру, которую он только что вновь обрел посреди этих разрозненных дискуссий. Он снова ссутулился.

________

Автор хотел что-то сказать: Мотивы

Гу Ман в замешательстве (любопытное лицо): Почему ты дрался?

Мо Си (высокомерное лицо): Я сделал это не ради тебя.

Гу Ман в замешательстве (любопытное лицо): Тогда что насчёт тебя? Почему ты помогала?

Мэнцзэ (упрямое лицо): Я сделал это не для лорда Сихэ.

Гу Ман в замешательстве (любопытное лицо): Тогда что насчёт тебя? Почему ты вмешался?

А-Лянь (усмехающееся лицо): Я просто хотел уменьшить свою собственную ненависть.

Юэ Чэньцин (смущенное лицо): Четвертый дядя, почему ты не помог? Почему ты не помог, когда увидел несправедливость?

Мужун Чуи (холодное лицо): ... Какое отношение это имеет ко мне?

Цзян Есюэ (нежное лицо): Твой четвертый дядя слишком много пил и был пьян. В противном случае он бы помог.

Глава 66 - Как ты думаешь, будет ли будущее у нас с тобой?

В тот вечер именно Мэнцзэ проводила Мо Си домой.

Изначально это было неподобающе для принцессы страны, но Мэнцзэ и её брат были одинаковыми. Они оба были людьми, которых не волновали мирские взгляды. Гу Ман открыл для неё занавеску кареты и хотел помочь Мо Си забраться в карету. Мэнцзэ посмотрела на него и сказала:

"Что это было".

Гу Ман нерешительно сказал:

"Прости меня. Я сделал это не специально. Я просто хотел чтобы он больше не пил вино."

Мэнцзэ не была с ним свирепой, но и доброй её назвать было нельзя. Она презрительно посмотрела на него и ничего не сказала.

Юэ Нян усмехнулась и резко сказала:

"Забрать вино? У тебя есть на это право? Забыл кто ты?"

Гу Ман сделал паузу и сказал:

"Я только что узнал о некоторых вещах ... Я хочу загладить свою вину".

Юэ Нян резко сказала:

"Загладить вину? Ты совершил столько ошибок и столько раз причинял боль другим. Теперь ты решил, что хочешь исправиться. Но какая нам польза от твоего свиного сердца! Что ты можешь загладить?!"

Юэ Нян не сдавалась и сказала:

"Ты проклятый лжец! Ты..."

"Не говори больше".

Мэнцзэ подняла руку и прервала ее. Затем она повернулась, чтобы посмотреть на Гу Мана.

Под ярким лунным светом выражение лица Мэнцзэ было холодным. Она не задирала его, но её глаза были холодными.

"Маршал Гу, я знаю, что у тебя сегодня добрые намерения, но, пожалуйста, не создавай проблем брату Мо. Ты и так причинил ему слишком много боли." Мэнцзэ сказала: "Отпусти его. "

Она не сказала, что он был нарушителем спокойствия. Мэнцзэ не могла произнести такие слова, но Гу Ман уже понял, что она имела в виду. Он посмотрел на травму на плече Мо Си и некоторое время молчал. Он ничего не сказал и повернулся, чтобы идти к задней части повозки. Мэнцзэ и Мо Си вошли в карету, и он молча последовал за ними.

При возвращении в особняк, Ли Вэй, который уже слышал о сложившейся ситуации, подвел группу слуг к двери. Как только они увидели Мэнцзэ, то поспешно опустились на колени и сказали:

"Подчиненный Ли Вэй выражает почтение принцессе Мэнцзэ. Пусть принцесса живет тысячу лет и имеет десять тысяч благословений и мира!"

Хотя Мэнцзэ не была хозяйкой резиденции Сихэ, почти все относились к ней как к таковой. Он почтительно и тепло проводил ее в дом.

Все украшения в резиденции Си Хэ были расставлены по парам. Ли Вэй был тем, который помог устроить Мо Си в спальне. Затем он вышел, чтобы польстить Мэнцзэ:

"Принцесса, мой господин так скучает по вам, что зарезервировал для вас особое место. Я просто ждал, когда ты придете."

Мэнцзэ вздохнула: "Он просто ленивый человек. Ему просто нужна пара для всего. Что тут резервировать для меня?"

"Как такое может быть? Как слуги, мы все знаем, как сильно господин заботится о принцессе", — сказал Ли Вэй и выдвинул в зал желтое кресло из палисандра.

"Принцесса, пожалуйста, присаживайтесь и выпейте чашку чая перед уходом".

Мэнцзэ не стала отказываться. Юэ Нян улыбнулась и сказала:

"Раз так, то мне придется побеспокоить дворецкого Ли".

"Это совсем не хлопотно!"

Ли Вэй поспешил попросить слуг приготовить для Мэнцзэ восемь десертов, восемь засахаренных слив и чайник лучшего чая. Он улыбался и ластился к ней:

"Принцесса, посмотрите, в этом чайном наборе только пара чашек. Хозяин обычно любит пользоваться этим набором. В будущем вам стоит почаще приходить пить с ним чай и играть с ним в шахматы".

Мэнцзэ взглянула на чайный набор. Это действительно был чайный набор с двумя чашками, изготовленный на фабрике императорских печей Чжунхуа. В комплект входили только один чайник и две чашки. Обычно его использовали для развлечения близких друзей или семейных пар. Императорская печная фабрика сделала такой стандартный чайный набор для того, чтобы порадовать людей.

Это означало: "Мы с тобой глубоко влюблены, и больше никого нет".

Мэнцзэ отвернула лицо и тихонько кашлянула:

"Дворецкий Ли, не говори ерунды. Мне никогда не нравился сервиз, сделанный из сосны, бамбука и сливы. Если ты продолжаешь случайно угадывать чувства своего хозяина, будь осторожен. Я скажу ему об этом, когда он проснется. Посмотрим, не накажет ли он тебя. "

Ли Вэй сказал: "Айо, тогда я не посмею. Я не посмею".

Хотя он и сказал это, улыбка в его глазах не уменьшилась. Угадать чувства девушки было несложно. Мэнцзэ отругала его словесно, но в глубине души ей нравилось слышать, что Мо Си скучал по ней, хорошо к ней относился и обращался с ней не так, как с другими.

Как раз в тот момент, когда он подавал принцессе чай и закуски и болтал с ней, он мельком заметил человека, который стоял в темном углу и молча наблюдал за ними.

Сердце Ли Вэя учащенно забилось. Обычно место Мэнцзэ занимал Гу Ман. Чайным сервизом Мэнцзэ также пользовался Гу Ман... но... но всё это происходило потому, что Гу Ман не понимал этикета.

Его хозяин был слишком ленив, чтобы заботиться о нём, поэтому ему было позволено делать всё, что он пожелает. В этот момент Гу Ман же не думал о том, что Мэнцзэ оккупировала его территорию и не хотел поссориться с Мэнцзэ, верно?

Ли Вэй бил в барабан с треском и уже собирался найти причину, чтобы отослать Гу Мэна. Однако он увидел, что Гу Ман некоторое время пристально смотрит на Мэнцзэ. Его взгляд был наполнен не ненавистью, а печалью.

Он был похож на волчонка, который осознал свое положение и судьбу в стае. Постояв так некоторое время, он повернулся и ушел.

Многие вещи не имели значения, когда человек их не понимал, но как только он понимал, он осознавал, почему у других была такая реакция. Теперь Гу Ман наконец понял, почему Мо Си был так недоволен, когда он захотел сидеть там. Он сказал ему:

"Это место зарезервировано не для тебя".

У волков были свои подчиненные в стае, как и у людей.

Он подумал, что место рядом с Мо Си пустое, и бессовестно сел туда. Оказалось, что это не так. Это место уже давно было занято.

Просто она не приходила, и он оставил его для нее.

Это он бессовестно занял место Мэнцзэ.

Он чувствовал, как горят его щеки.

"Кажется, Гу Ман стал гораздо более послушным в последнее время".

Через несколько дней после Нового года Ли Вэй потирал подбородок, стоя в коридоре и глядя на прилежно работающую фигуру.

"Он не создает проблем, не отнекивается и не сидит где попало ..." Он прищелкнул языком, а затем с улыбкой заключил:

"Лекарство Цзяна действительно эффективно".

Мо Си несколько раз спрашивал его о том, что сказал ему Цзян Есюэ, или о том, вспомнил ли он что-нибудь позже, но Гу Ман не очень охотно отвечал.

Пока однажды после начала весны Мо Си не переоделся в простой белый халат и не сказал, что идет на гору Чжаньхун, чтобы сжечь благовония для своего отца. Услышав это, в глазах Гу Мана промелькнула нотка грусти.

Мо Си нахмурился: "Что случилось?"

За последние несколько месяцев Гу Ман много работал, и теперь его речь была гораздо более связной. За исключением нескольких слов или когда он был особенно эмоционален, он мало чем отличался от обычного человека.

Гу Ман сказал: "Я хочу пойти с тобой. Можно? "

"А что ты собираешься делать?"

Гу Ман опустил глаза и сказал низким голосом:

"Я тоже хочу отдать дань уважения".

Тонкие пальцы Мо Си, которые поправляли воротник, остановились. Он поднял глаза и уставился на него, как будто о чем-то размышляя. Через некоторое время он сказал:

"... Переоденься в белый халат. Я буду ждать тебя в парадном зале."

Весной гора Чжаньхун была покрыта буйной растительностью и свежими цветами. Горький холод зимы прошел, и журчал незамутненный ручей. Теплое апрельское солнце освещало реку, сверкающую и прозрачную. Время от времени по растительности проносились только что проснувшиеся от спячки животные.

Вдвоем, один впереди, другой позади, они молча пошли в гору.

Чтобы показать свою искренность, они не использовали свои мечи или навыки легкости. Они лишь шли шаг за шагом, весь путь от подножия горы до самой вершины. Им потребовалось больше часа, чтобы наконец достичь вершины горы Чжаньхун.

Снаружи Гробницы Героев стояли два охранника гробницы. Увидев Мо Си, они склонили головы и отдали честь, красные кисточки на их капюшонах зашуршали.

"Приветствую вас, владыка Сихэ!"

Мо Си кивнул им и повел Гу Мана в гробницу. Внутренний двор был окружен соснами и кипарисами. Было очень тихо, как будто они боялись потревожить вечный покой героев. Даже щебетание птиц казалось бесконечно неземным. Вдвоем они поднялись по длинным ступеням из белого нефрита. Гу Ман смотрел направо и налево, и все, что он видел, были нефритовые надгробия, начертанные золотыми словами.

Су Хуайцзюнь и Чжоу Цзинъюэ, Герои Покоятся в Вечном Покое.

Юэ Фэн Клиф лорд Хань Шаня, Герои Покоятся в Вечном Покое.

Чем выше они поднимались, тем великолепнее были надгробия и тем больше хвалебных слов о жизни героев на них было выгравировано.

Шаги Гу Мана не могли не остановиться, когда он проходил мимо огромного нефритового надгробия. Перед надгробием еще лежали свежие булочки и фрукты. Пепел и бумажные деньги совсем недавно растаяли и не были развеяны ветром в Бассейне Возрождения. В горелке для благовоний тихо горели три ароматных растения.

Он не мог не поднять глаза на слова, написанные на надгробном камне.

Строка крупных слов была видной и изящной. На ней были глубоко выгравированы слова:

"Седьмой лорд Ваньшу, Мужун Сюань, Герои Покоятся в Вечном Покое".

Когда светило солнце, она была золотой и великолепной.

Заметив его движение, Мо Си оглянулся и сказал: "Это гробница отца Мужун Ляня".

После того как он закончил говорить, его взгляд прошелся по подношения и горелку с благовониями. Он вздохнул:

"Похоже, что Мужун Лянь только что ушел".

Это тоже было хорошо. Если бы Мужун Лянь и Гу Ман встретились здесь, у них неизбежно началась бы словесная битва. При таком количестве мучеников, наблюдающих за происходящим, это было

неуместно.

Гу Ман некоторое время смотрел на надгробие Мужун Сюаня, а затем повернулся, чтобы спросить Мо Си:

"Где находится могила твоего отца?"

"Она находится на вершине горы. Давай пойдём. "

Вдвоем они отправились на вершину горы. Глядя вверх, облака задерживались, а небо и земля были огромны. В море облаков смутно вырисовывался город Чжунхуа. Он был так далеко, что казался сном. Если оглянуться назад, то горный путь, с которого они пришли, был похож на длинную реку, соединяющую светский мир у подножия горы с мертвым городом на вершине. На вершине Горы Духа Войны смерть была гораздо реальнее жизни.

Мо Си подошел к надгробию, высота которого достигала трех человек, и поставил рядом с ним корзину с подношениями в руке.

"Отец, я пришел к тебе".

Горный ветерок раздувал его белый халат. Вершина казалась такой близкой к Девятому небу, а восходящее солнце, казалось, светило прямо сверху. Золотые слова на нефритовом надгробии плыли. Длинные ресницы Мо Си мягко трепетали. Столкнувшись с ослепительным светом, он дюйм за дюймом вглядывался в слова.

Могила Фу Линцзюня Героический Дух находится в вечном сне.

Мо Си опустился на колени и зажег горелку с благовониями. Он разложил подношения одно за другим. Золотые бумажные благовония горели, и зеленый дым источал аромат сломанных сосновых и кипарисовых веток.

Гу Ман также опустился на колени рядом с ним. Он нерешительно протянул руку и вопросительно посмотрел на Мо Си. Видя, что Мо Си сделал паузу, но не остановил его, он тоже взял несколько бумажных денег и бросил их в мангал.

Пламя внезапно взметнулось вверх, и поднялась волна жара. Гу Ман прищурил глаза и тихонько кашлянул.

Мо Си с помощью щипцов перекладывал бумажные купюры, воспламеняя их все. Одна за другой они превращались в пепел. В его сердце возникло неописуемое чувство - много лет назад он надеялся привести Гу Мана на могилу своего отца, чтобы выразить ему почтение. Он хотел позволить единственному уважаемому им старейшине увидеть единственного человека, которому он отдал свое сердце.

Но в то время Гу Ман не желал этого.

Гу Ман всегда улыбался и отказывался:

"Не надо. Ну, с нашими отношениями, если мы пойдем выразить почтение дяде Мо, он точно будет недоволен. Он будет ругать тебя с небес за то, что ты дурачишься".

Или он беспечно говорил: "Шиди, будь хорошим мальчиком. Я могу сопровождать тебя в других делах, но не в этом. Это слишком серьёзно. Твоя жена будет ревновать в будущем. Как я могу заставить девушку грустить?"

Он знал, что не может ранить сердце девушки, поэтому изо всех сил наступал на истинные чувства Мо Си.

Теперь Гу Ман послушно следовал за ним. Никто не учил его, но он послушно бросал в огонь бумагу. Это было похоже на то, как будто его давнее заветное желание исполнилось.

Но Мо Си был совсем не рад.

После того как бумажные деньги были сожжены, Мо Си вздохнул и сказал: "Пойдем".

Гу Ман не двинулся с места. Он посмотрел на него сбоку и вдруг сказал:

"...Мне очень жаль".

Мо Си замер. Его глаза по-прежнему были устремлены на надгробный камень. Через некоторое время он сказал:

"В канун Нового года то, что тебе сказал Цзян Есюэ, было про моего отца?"

"Ты догадался?"

"Глядя на твое поведение в последние несколько месяцев, я более или менее понял это в своей сердце".

Гу Ман повторил: "Я очень сожалею".

Мо Си посмотрел на него.

Что ж, это был счастливый конец. Он хотел выразить почтение этому человеку как своему отцу, и тот пришел. Он хотел услышать эти извинения, и он их произнес. Но все не должно быть так - тот, кто пришел выразить почтение, должен быть его возлюбленным, а не пленником-предателем. Извинения должны быть ясными и не такими невежественными.

"Я действительно... действительно не могу вспомнить, почему я предал тебя тогда".

Гу Ман искренне сказал: "Но в будущем я этого делать не буду".

Адамово яблоко Мо Си подпрыгнуло. Он закрыл глаза и сказал:

"Гу Ман, как ты думаешь, будет ли будущее у нас с тобой?"

Гу Ман не знал, что ответить. Он мог только сказать: "Не грусти..."

"Почему ты думаешь, что я грущу? Времена, когда я грустил из-за тебя, давно прошли. Что касается твоего предательства ... это потому, что у тебя были свои амбиции и жажда мести."

"Ты - гений в войне, безумец, наводящий ужас на врага. Мечта твоей жизни - вести свою армию к свершениям и галопом скакать по полю боя. Когда ты слышишь о войне, твои глаза загораются. Тебе не нравится кровопролитие, но война приводит тебя в восторг. Потому что это единственный выход для тебя изменить свою судьбу."

Мо Си сделал паузу и повернулся, чтобы посмотреть на него.

"Но для меня это не так".

"Я ненавижу поле боя. Потому что оно постоянно отнимает у меня важные вещи и даёт достижения, которые мне безразличны. Гу Ман,

когда-то мы с тобой были товарищами, но, возможно, мы никогда не были на одном пути."

Он перевел взгляд на исчезающий дым и сказал:

"Так что наши последующие пути, вероятно, предначертаны".

Глава 67 - Доверься мне еще раз

Гу Ман ничего не сказал. Его голубые глаза смотрели на черные глаза. Пепел от благовоний пролетал мимо. Вздох Цзян Есюэ, казалось, снова зазвенел в его ушах. Цзян Есюэ уже рассказывал ему раньше - "Мо Си было всего семь лет, когда лорд Фу Линцзюнь погиб".

"Его предал заместитель командира. Его голова была отделена от тела, а духовное ядро вырезано. В неотправленном письме было написано, что отец с заместителем были очень близки, так что делили пару одежд. "

"Ты сделал почти то же самое, что и он. Как Мо Си может простить тебя?"

Пепел от благовоний был сдут ветром. Гу Ман прошептал:

"Мо Си, я думаю, я тоже ... не хочу идти на войну".

Когда он говорил это, то сам не знал почему, но его сердце и горло болели, и он чуть не задохнулся. Хотя он не мог вспомнить всего, он чувствовал, что был искренен. Мо Си не понял его. Мо Си неправильно его понял.

Как ему могло понравиться идти на войну ... Столько людей погибло. Горы трупов и море крови. Успех генерала строился на тысячах костей. Как ему могло это нравиться?

Он сражался не для того, чтобы изменить историю. Он сражался не ради славы. Он не сражался за свой собственный интерес. Иначе он не увидел бы столько призраков. Он бы не видел, как они расспрашивают его и обвиняют. Он всегда жил в чувстве вины.

"Я знаю ... что ты чувствуешь".

Я знаю, что ты чувствуешь, когда потерял отца.

Я знаю ...

Мо Си не произнес ни слова.

Перед могилой отца он не хотел спорить. Раньше он верил, что Гу Ман ценит человеческую жизнь и человеческие отношения. Но сейчас он чувствовал только то, что слова Гу Мана были нелепыми. Как мог человек, который говорил "не думай слишком много о старых отношениях", который мог направить острый нож на своих бывших братьев ради мести, понять его чувства?

Он отличался от Гу Мана. Он не мог отказаться от старых отношений. Даже сейчас ему все еще не нравился сладкий аромат цветущего османтуса.

Это было подобно тому, как он никогда не мог забыть жизнь своего отца, хотя тогда он был еще так юн. Но пока он хотел, он мог видеть прошлое, когда закрывал глаза. Он увидел Мо Цинчи*, стоящего под лавровым деревом с прямой и высокой спиной.

[*Вероятно домашнее имя Фу Линцзюня, но могу ошибаться]

Ему даже не могло нравиться собственное оружие, потому что спустя столько лет он все еще не мог забыть вопрос, который задал своему отцу:

"Отец, из чего сделано твое оружие?"

Это было как проклятие.

Мо Си уставился на строчку золотых слов: "Фу Линцзюнь Мо Цзинчи, Вечно покоится здесь его героический дух".

Он легко представил себе каждую травинку и каждое дерево на заднем дворе дома Мо. Там же находилось и соглашение между ним и его отцом. Он закрыл глаза и сказал:

"Ты не понимаешь".

С тех пор как ему исполнилось семь лет, он понимал, что означает пламя войны. Он заплатил самую жестокую цену - жизнь своего отца.

В то время Мо Си был еще молод и неопытен. Поначалу он не понимал, что значит война. Он думал только, что это потрясающе. Он думал только о том, что острые ощущения от сражений и убийств неописуемо привлекательны. Поэтому он приставал к отцу с расспросами об оружии. Ему нравилось, как отец выглядел в своей военной форме. Это было красиво и пронизано достоинством.

Ему нравилось, когда отец отправлялся на поле боя. В глубине души он верил, что его отец никогда бы не проиграл. Пламя войны принесло бы семье Мо только высшую славу.

В конце концов, он все еще был слишком наивен.

Он не знал, что пламя войны отнимет у него.

Что касается Мо Линцзюня, то в то время он, вероятно, чувствовал, что говорить о жизни и смерти слишком серьезно из-за его юного возраста. Поэтому он улыбнулся и ответил:

"У меня их два оружия. Одно было сделано из ядра души кита. Это фамильное оружие семьи Мо. Оно будет передано тебе в будущем. Другое было получено, когда я только поступил в Школу Культивации, когда я был молод."

Глаза Мо Си были полны восхищения. Он поднял голову и схватил отца за рукав, говоря: "Я хочу увидеть это, я хочу увидеть это!"

Мо Линцзюнь стоял под лавровым деревом и сорвал прекрасные цветы на лбу Мо Си. Затем он поднял ладонь и с улыбкой сказал:

"Призываю Сяоюэ*".

[*Сяоюэ - хотя мы слышим привычное сяо, но иероглифы совсем другие и значение тоже - «кричать, свистеть, рычать». Сяоюэ 啸月 - воющая луна, например.]

Из его руки вылетел золотистый свет и преобразился в форму кашалота. Он неторопливо поплыл сквозь лавровое дерево. По взмаху его хвоста двор был усыпан дождем из листьев. Маленький ребенок стоял у ног отца и удивленно смотрел вверх широкими черными глазами.

"Трансформируйся в оружие".

По команде Мо Цинчи душа кашалота быстро трансформировалась в золотой щит и оказалась в руке. Мо Линцзюнь опустил голову и улыбнулся сыну:

"Сяоюэ был создан из ядра души кита. Превратившись в оружие, она стала щитом. Это второе оружие отца."

В это время он испытывал одновременно зависть и любопытство. Он протянул руку и осторожно потрогал щит.

"Значит, оружие, используемое бессмертными, все создано из ядра души?"

"Почти все". Мо Цинчи улыбнулся: "Оружие, сделанное из меди и железа, часто не выдерживает духовной энергии. Кроме того, их нельзя призвать с помощью контракта. Они должны постоянно находиться рядом с тобой. Поэтому никто не будет выбирать обычное железо."

Мо Си не совсем понял. Он растерянно моргнул и снова посмотрел на щит.

"Отец, а у меня тоже будет такой?"

"Ты - единственный сын семьи Мо. В будущем ты поступишь в Школу Культивации. Конечно, у тебя тоже будет такой щит".

Настроение Мо Си внезапно стало возбужденным. Будучи новорожденным теленком, он не испытывал никакого благоговения перед оружием или смертью. Он лишь чувствовал, что это очень

круто. В будущем он тоже хотел оседлать боевого коня, как его отец, и сражаться по всему миру.

В то время он не переживал жизнь и смерть. Он лишь безрассудно и невежественно думал, что ему обязательно понравится такая кровавая жизнь. Длинный лук рассекает ветер и снег, а кожа лошади обтянута тленом.

Какая героическая мечта.

Мо Си не мог не прикоснуться к щиту своего отца. Его глаза вспыхнули, и он спросил: "Тогда каким будет мой? Будет ли это большая рыба, как у отца?"

Мо Цинчи опустил свое тело и изо всех сил старался быть на одном уровне с сыном. Он улыбнулся и погладил его мягкие черные волосы:

"Старейшины академии дадут тебе задание. В этой миссии ты вызовешь Божественный Боевой Меч, наиболее близкий к твоей душе. Да, ты можешь получить большую рыбу, как отец, или это может быть что-то другое. Птицы, звери, духовные растения, цветы - всё возможно."

"А я получу его сразу же, как только поступлю в Школу?"

"Что-то вроде этого". Мо Цинчи улыбнулся.

"Тогда давай быстро отправимся в Школу Культивации!" Он стянул с отца одежду и с нетерпением посмотрел на него. "Мы можем пойти завтра?"

"Хаха, только не завтра. Ты должен подождать, пока тебе не исполнится хотя бы семь лет. Академия не будет принимать детей младше семи лет."

Мо Цинчи терпеливо сказал: "Когда тебе исполнится семь лет, я попрошу Его Величество разрешить тебе поступить в академию. Тогда ты сможешь принять назначение. А после этого наш Мо Си станет полноправным культиватором. "

Не обращая внимания на мирские дела, он демонстрировал счастливое выражение лица. Вдруг ему показалось, что он о чем-то задумался. Он был поражен и замешкался.

"Отец..."

"Хм?"

"Эта проверка, она сложная? Не провалю ли я ее, не отвергнут ли меня? "

Дети четырех-пяти лет всегда нервничали. "Пройдешь".

Мо Цинчи улыбнулся. "Даже дурак может пройти проверку. Ты можешь пройти ее лежа или закрыв глаза. Тебе не нужно бояться". После паузы он вдруг похлопал себя по голове. "Правильно, тебя будет сопровождать старший брат или сестра. Если у тебя возникнут трудности, они помогут тебе".

Только тогда он почувствовал облегчение. Слова отца заворожили его. Казалось, что он не может дождаться, когда быстро вырастет, чтобы у него появилось собственное оружие. Отец сказал, что возьмет его, когда ему исполнится семь лет.

Поэтому он с нетерпением ждал этого каждый день. Он считал дни до того момента, когда ему исполнится семь лет. Он даже взял календарь Чунхуа. Каждый день перед тем, как лечь спать, он серьезно делал штрих на календаре.

Каждый раз, когда он делал штрих, он как будто становился на шаг ближе к своей мечте - стать Богом Войны. Ему нравилось сражаться. Он не мог дождаться, когда получит оружие, улучшит свою культивацию, вырастет, а затем будет сражаться бок о бок со своим отцом. Как это восхитительно! Позже произошло вторжение в страну Ляо. Мо Цинчи, как обычно, принял командование и поспешил на поле боя. В тот год Мо Си наконец достиг своего седьмого года.

Однако то, на что он надеялся, было не славой и не поступлением в школу. Это было военное донесение. Прежде чем он успел отреагировать на смысл жизни и смерти, поместье Мо уже было покрыто белым шелком, а колокол королевского дворца зазвонил.

"Фу Линцзюнь мертв!"

Весь город стенал и скорбел. Бумажные деньги опускались на землю, как тяжелый снег, который не таял много лет.

Все рыдали. Они знали друг друга, они не знали друг друга, они были знакомы друг с другом. Волна за волной люди приходили в поместье Мо, чтобы пролить слезы и предложить вина. Его мать уже несколько раз плакала до потери сознания. Его безжалостный дядя тоже устроил акт лицемерия, скорбя о похоронах своего брата. Все были одеты в траурные одежды. Даже Цзюнь был одет в белое, когда он подошел.

"Потерять Фу Линцзюня - это как потерять мою печень и желчный пузырь ..." Лорд прислонил голову к гробу. По его лицу потекли слезы. Он всхлипывал,

"Небеса, почему вы так жестоки ко мне?"

Все чиновники опустились на колени на землю и заплакали.

Снаружи главного зала были высоко навалены золотые и серебряные слитки. Верховный жрец дунул в рог яка, и из гроба выплыл луч золотого света. Золотой свет превратился в плывущего кита, несколько раз покружил вокруг зала, а затем выплыл из него.

На османтусовых деревьях за пределами зала больше не было цветов османтуса. Большая рыба проплыла мимо. Это уже не была сцена османтусового дождя. Она устремилась в небо и вернулась из моря облаков.

"Проблема Шэнь У решена". Верховный жрец нараспев произнес. Он опустился на колени и поклонился. "Душа обрела покой".

Все плакали и кланялись. "Фу Линцзюнь умер героической смертью".

"Возвращение героического духа".

Среди этой группы белых демонов и монстров только Мо Си не плакал. Он молча стоял на коленях и безучастно смотрел на происходящее. Кто ушел? Кто умер ...

Кто погиб героической смертью?

Кто стал героическим духом?

Героическая смерть, что это значило? Он слышал это слово с самого раннего детства. Внезапно оно стало таким незнакомым из-за смерти его отца. Раньше ему казалось, что эти слова ослепительны. Раньше он тосковал по полю боя. Что это было?

"Возвращение героического духа. Душа обрела покой".

Нет, нет. Он внезапно задрожал. Он не хотел умирать героической смертью. Он не хотел, чтобы его отец был героем. Он хотел только, чтобы его отец стоял во дворе. Осенью он хотел, чтобы отец взял его с собой собирать цветы османтуса и готовить горшок сладкого вина.

Он хотел только, чтобы его отец вернулся. Он хотел, чтобы отец вернулся и взял его за руку. Он опустил голову и с улыбкой сказал: «Маленький Файербол, в этом году тебе исполняется семь лет. Отец приведет тебя в школу. Ты должен быть послушным и хорошо воспитываться у старших".

Подумав это, он как будто действительно увидел своего отца, стоящего в дверях. Тот обернулся и улыбнулся ему.

"Маленький Мо", - обратился он к нему. "Доброе дитя, иди сюда. Пусть отец снова увидит тебя".

Мо Си рассеянно подошел к фигуре, отраженной в солнечном свете.

Внезапно взорвались погребальные петарды. Треск, казалось, пробудил глубины его души от сна.

"Отец?" Он был в растерянности. "Отец, где ты?"

Ты, где ты?

За дверью никого не было. Была только белая шелковая ткань, висевшая низко.

Его пальцы были холодными. В этот жестокий момент он смутно понял, что означает слово "смерть".

Он вдруг закричал и стал звать отца. Он выбежал из зала. Чиновники, увидев это, были еще больше потрясены и опечалены. Они продолжали вытирать слезы. Его дядя поспешно вышел и подхватил сопротивляющегося Мо Си. Его глаза были красными, когда он говорил: "Сяо Си, послушай меня. Подойди к дяде, подойди к дяде ...".

"Я видел отца! Я видел его! " - кричал он. Внезапно он потерял дар речи и бросился в объятия дяди. Наконец он разрыдался. "Я видел его ... Почему он ушел? Почему он ушел? Почему я ему больше не нужен? "

Семилетний ребенок хрипло кричал, каждый крик громче предыдущего, слезы текли по его лицу.

В конце концов, его губы задрожали, когда он пробормотал: "Почему он не хочет меня ...".

Ему было семь лет.

Он с нетерпением ждал звезд и луны. Он с нетерпением ждал семилетнего возраста со своим отцом.

Так вот на что это было похоже.

Так что это была война. Это также была цена славы.

Более чем через полгода наступил его день рождения. Он все еще носил одежду траура. Это был тончайший шелк и самая изысканная работа. Траур семьи Мо был славным, и их статус был еще выше, чем раньше. Но что с того?

Он подошел к окну. Цветы османтуса снаружи снова распустились. Зеленый павильон был заполнен золотыми звездами. Каждая звезда была как отражение прошлого года. Он вдохнул душистый аромат и достал календарь Чжунхуа, который он зачеркивал уже более двух лет. Он уже был покрыт толстым слоем пыли.

"Сколько еще дней осталось до моего седьмого дня рождения?" Его голос, прозвучавший много лет назад, казалось, был рядом с его ухом.

В это время Мо Цинчи надавил рукой на его голову и любовно погладил ее. "Торопиться некуда".

"Но я тороплюсь, отец", — пробормотал он. "Я очень хочу пропустить эти два года. Когда я открою глаза, мне будет семь лет".

Мо Цинчи рассмеялся. Его смех переходил от ясного к неясному и, наконец, превратился в мягкий шелест листьев за окном.

Мо Си не знал, каким будет будущее. Он только чувствовал, что эти два года были долгими и скучными. Ему хотелось поскорее проскочить их, чтобы достичь своего седьмого дня рождения и приблизиться к полю боя, которого он так жаждал. Но он не знал, что эти два года, которых он с нетерпением ждал, станут последним временем в его жизни, когда у него будет отец.

Отныне, как бы он ни сожалел и каким бы разумным ни стал, он не мог вернуться назад - к тому, кого презирал и ненавидел. Последние семьсот дней.

Он обнял календарь. Строки календаря навсегда остановились на новогодней ночи 16-го года по календарю Чжунхуа. День, когда они получили отчет о гибели отца.

"Отец ...", - мягко сказал он. "День, о котором мы договорились, наступил. Я могу пойти в школу. "

Он подождал некоторое время, но ему никто не ответил.

Никто не ответил ему снова.

Мо Си глубоко опустил голову и свернулся калачиком перед столом. Его плечи слегка дрожали. В конце концов он беззвучно заплакал.

"Отец ... давай больше не будем ссориться, хорошо ... не уходи ... вернись ...".

Вернись...

Слово 'героический' слишком жестокое. Я просто хочу, чтобы ты стоял в зале Мин и вместе со мной смотрел, как осенью распускаются цветы османтуса. Возвращайся...

Когда я вырасту, позволь мне отправиться на поле боя, хорошо? Я больше не хочу славы и богатства. Я больше не люблю сражаться. Я просто хочу защищать тебя. Я хочу быть рядом с тобой.

Я хочу, чтобы ты вернулся домой.

Отец ...

"... Ты никогда не поймешь меня".

На вершине горы Мо Си, который уже прибыл, медленно открыл глаза. Его взгляд на некоторое время задержался на нефритовой скрижали Фу Линцзюня, затем повернулся к Гу Ману.

Он равнодушно сказал Гу Ману: "Если ты не потакал войне ради себя, то я не понимаю, почему ты дезертировал во вражескую страну Ляо".

"Чжунхуа подвела тебя. Мы в долгу перед тобой. Но перед тобой не один путь. Также есть более чем одно место, где ты мог бы предать свою страну. Но ты выбрал Страну Ляо."

Черные глаза Мо Си были холодными. "Ты думаешь только о мести. За свои амбиции, за своих товарищей, за свой собственный уход. Тебе плевать на кровь других людей".

"Мо Си..."

Мо Си был почти самоуничижительным. "Мне очень жаль. Я бесполезен. Даже если бы я использовал свою жизнь в качестве заложника, я все равно не смог бы заставить тебя повернуть назад. "

Гу Ман посмотрел ему в глаза. Эти глаза были слишком черными, слишком холодными, слишком глубокими. В них было семь лет разочарования. Это было так ясно видно в ярком небе на вершине горы воинов. Сердце Гу Мана внезапно всколыхнулось. Он не знал, что это была за эмоция. Он знал только, что не хотел видеть Мо Си в таком состоянии. Он не хотел, чтобы Мо Си всегда видел его таким. Когда его кровь закипела, он прошептал:

"Можешь ли ты довериться мне еще раз?"

Это предложение было подобно холодной стреле. И тот, кто говорил, и тот, кто слушал его, были застигнуты врасплох.

Глаза Мо Си слегка расширились. На его красивом лице появилось удивление. Кроме того, на нем было редкое выражение недоумения. Он был даже немного рассеян. "Что?"

Гу Ман покусал губы. Он встал и посмотрел на него на фоне неба. "Я не знаю, кем я был раньше. Я совсем забыл о прошлом. Но сейчас я

думаю, что то, что ты сказал, правильно. Мне не нравится сражаться и убивать. А еще мне не нравится, когда меня предают."

Его белый халат развевался на холодном ветру. По небу медленно двигался толстый слой облаков. Тысячи золотых лучей выстреливали вниз позади Гу Мана, словно стрелы, пронзающие лес. Казалось, что они собираются убить кого-то из прошлого. Или словно собирались пронзить чье-то сердце.

Чудовище прошлого стояло перед Мо Си. В тени Мо Си не мог четко разглядеть его лицо. Но голос, который достиг его ушей, был таким же твердым, как и до того, как он потерял память.

"Я хочу искупить свои грехи. Я не хочу разочаровывать тебя", — сказал Гу Ман. В его голосе была природная сила, которая поражала душу. "Можешь ли ты довериться мне еще раз?"

Его одежды затрепетали.

Гу Ман наполовину опустился на колени перед Мо Си. Впервые он по-настоящему опустил голову. Уважительно, виновато, с надеждой и страстью, неся бремя крови и холода, он сказал низким голосом:

"Мастер, пожалуйста, научите меня".

Некоторое время Мо Си не мог ничего сказать.

В этот момент раздался внезапный хлопок, и голос, холодный как дым, донёсся совсем недалеко.

"Как трогательно. Что происходит? Блудный сын, перевернувший новый лист, ценнее золота? Тц, тц, тц. Я действительно тронут до смерти."

Глава 68 - Хочу показать тебе свое сердце

Обернувшись, они увидели белый халат Мужун Ляня, развевающийся на ветру, который лениво вышел из тени с трубкой в руке.

На вершине горы, кроме памятников героям, стояли восемь нефритовых статуй высотой в десять человек. На них были высечены семь королей Чжунхуа с момента основания Чжунхуа, а также самый выдающийся государственный учитель.

Мужун Лянь только что прятался за одной из статуй, поэтому никто не заметил его присутствия. Мо Си встал и презрительно посмотрел на него сверху вниз. Он холодно сказал:

"Лорд Ваньшу, неужели тебе обязательно промышлять такой нудятиной?"

"Этот принц поклонялся покойному отцу. После церемонии я желал обозреть прекрасные пейзажи мира и подумать, что жизнь похожа на сон. Поэтому я стою здесь и смотрю на горы, воду и облака. "

Мужун Лянь сузил глаза, сделал затяжку и медленно выдохнул.

"Иначе, лорд Сихэ, неужели ты думаешь, что я готов слушать такой нелепый разговор? Что 'я хочу искупить свои грехи', хаха, это действительно заставляет меня смеяться сквозь зубы".

Его белые шелковые туфли наступили на зеленую нефритовую мостовую, когда он шел прямо перед ними. Он со злобой посмотрел на Гу Мана.

"Дорогой, ты знаешь, каким человеком ты был раньше?"

Спокойствие Гу Мана было почти на грани. Гу Ман ответил:

"Знаю. Я - предатель".

Мужун Лянь выпустил кольца дыма и усмехнулся.

"О, так ты знаешь. Я думал, что ты живешь хорошей жизнью в резиденции Сихэ и почти забыл о своей собственной личности и статусе".

Мо Си спокойно сделал шаг вперед и загородил Мужун Ляня и Гу Мана своими длинными ногами. Мо Си сказал:

"Мужун Лянь, ты перегибаешь палку".

Мужун Лянь саркастически рассмеялся.

"Я вырастил собаку, неужели я не могу сказать даже пару слов?"

"Теперь он один из моих подчиненных".

Тон Мо Си был недружелюбным. Тонкий слой маскировки на лице Мужун Ляня упал.

"Тебе не нужно это подчеркивать. Я и так могу сказать, что ты относишься к нему как к человеку. Только людям из Чжунхуа разрешено выражать свое почтение у Горы Духа Войны".

Мужун Лянь внезапно придвинулся ближе к Мо Си. Его глаза вспыхнули, когда он скрипнул зубами и сказал: "В чем дело, лорд Сихэ? Ты всё ещё считаешь Гу Мана своим братом? Раз уж он не может отличить друга от врага, почему бы нам просто не растелить красную ковровую дорожку, не пострелять из пушек и не посыпать цветами, и не привести монарха страны Ляо в мавзолей героев Чжунхуа на экскурсию?"

Мо Си проигнорировал его агрессивный настрой, но Гу Ман сказал:

"Я здесь, чтобы извиниться".

Мужун Лянь, казалось, услышал отличную шутку.

"Извиниться?"

Гу Ман подумал, что объяснил не совсем понятно, и ответил:

"Я здесь, чтобы извиниться перед ними".

Он оглянулся на возвышающийся Монумент Героев.

"Я здесь, чтобы извиниться перед ними", — повторил он.

На этот раз Мужун Лянь громко рассмеялся. Кисточки на кальяне слегка покачивались от его смеха. Мужун Лянь смеялся все громче и громче.

"Хахаха . . . хаха, извиниться? Извиниться?"

Его глаза, похожие на лисьи, уставились на Гу Мана. Улыбка с его лица не исчезла, но безжалостность в его глазах была очевидна. Его бледное лицо выглядело особенно свирепым.

"Как ты собираешься извиняться? Как ты хочешь извиниться? Не смейся надо мной до смерти, Гу Ман. Неужели ты думаешь, что стоять на коленях перед могилой отца Мо Си и жечь какую-то бумагу - это твое извинение? Десятки тысяч душ Чжунхуа не могут быть растоптаны тобой!"

"Мужун Лянь!" - сердито сказал Мо Си.

"Что случилось? Ты не позволяешь другим разговаривать с ним? Ты не позволяешь мне критиковать его?"

Мужун Лянь внезапно обернулся. "Сихэ, у нас с тобой не было отца, когда мы были молодыми. Чем моя семья Ваншу уступает тебе? Как ты можешь так приказывать мне?! Наши отцы похоронены на этой горе! Ты не против, чтобы он приходил, а я против! Разве я не могу?!!!"

Сказав это, он поднял руку и указал на Гу Мана.

"Посмотри на него! Как его небрежный вид можно считать извинением?!"

Гу Ман внезапно сделал несколько шагов вперед. Он прошел мимо Мо Си и остановился перед Мужун Лянем. Он сказал: "Я не говорил, что это извинение. Я не столь умен, но я знаю, что этого далеко не достаточно".

Мужун Лянь сердито ответил: "Чушь! Ты не глупый. Ты слишком умный. Ты притворился послушным и смирился со своей судьбой в павильоне Ломэй. Теперь, когда ты в руках нашего генерала Мо, ты притворяешься, что раскаиваешься и сжигаешь какие-то бумажные деньги, чтобы завоевать сочувствие! Гу Ман, неужели ты думаешь, что мучеников Чжунхуа, погибших в бою, легко подкупить? Неужели ты думаешь, что двух бумажек будет достаточно, чтобы стереть все свои прошлые ошибки и отпустить все свое прошлое? Думаешь ли ты, что потомков мучеников Чжунхуа так же легко подкупить, как и твоего господина Сихэ?"

Гу Ман посмотрел прямо на него и ответил: "Не думаю".

"Тогда тебе, ублюдок, не стоило приходить сегодня!"

Сказав это, Мужун Лянь вдруг зацепил своей трубкой заднюю часть шеи Гу Мана. Труба была очень горячей, настолько горячей, что Гу Ман внезапно вздрогнул. Однако Гу Ман не вырвался, как будто выражал какую-то решимость. Он молча смотрел на лицо Мужун Ляня своими ясными голубыми глазами. Пепел из фильтра трубки падал на его широкий лацкан, и искры обжигали его плоть. Он не уклонялся, но Мо Си не мог больше терпеть - будь то ради Гу Мана или ради торжественности могилы героя, он не хотел видеть, как Мужун Лянь продолжает этот фарс.

Он схватил Мужун Ляня за руку и отодвинул трубку от шеи Гу Мана. Кожа в месте попадания трубки была обожжена, обнажив ярко-красную плоть. Мужун Лянь все еще не был удовлетворен и сердито сказал:

"Мо Си, черт возьми, отпусти меня!"

"Мужун Лянь, ты хочешь вести себя зверски на горе Духов Войны?!"

"Ты тот, кто привел предателя, чтобы опозорить мучеников Чжунхуа! У тебя еще хватает лица, чтобы говорить обо мне?"

"Он пришел извиниться!"

"Почтил твоего отца!!! А других он почтил?! Он преклонил колени вместе с остальными? За что тут извиняться?! Он просто пытается угодить тебе и хочет жить комфортно! Я думаю, что он уже достиг своей цели! Что ты планируешь делать дальше? Будешь просить награду у Его Высочества? Знаешь ли ты, что он задумал?!!!"

Посреди бушующего пламени не было никакой возможности избежать толкотни и драки. Однако следует сказать, что Мужун Лянь ударил Мо Си, а Мо Си сдержался от применения насилия на кладбище Духов Войны. Гу Ман увидел, что Мужун Лянь толкает и тычет Мо Си, и хотел остановить драку, но неожиданно Мужун Лянь вдруг развернулся и ударил его по лицу.

"Па!"

Красная печать лотоса на шее Гу Мана внезапно загорелась, но сдержалась, чтобы не взорваться. Поскольку он понимал их разговор, он знал, что здесь не следует применять насилие, и тем более не следует проливать кровь.

Пощечины Мужун Ляня все равно было недостаточно, чтобы выпустить его гнев. В его глазах это лицо было неописуемо гадким и отвратительным. Поэтому он злобно ударил Гу Мана ногой в грудь. Гу Ман не смог вовремя увернуться и был отброшен на землю. Он упал на длинные нефритовые ступени и выкашлял полный рот крови.

"Гу Ман!!!"

Гу Ман яростно вытер кровь с уголка рта и поднял голову, чтобы посмотреть на Мужун Ляня. В его глазах вспыхнула звериная сущность, но он яростно подавил ее. Он запыхался, опустил ресницы и оттолкнул руку Мо Си, которая пыталась помочь ему подняться.

Мужун Лянь сузил глаза, кончики его пальцев задрожали от гнева.

"Что ты делаешь?"

"Мне не следовало осквернять это место".

После того как Гу Ман закончил говорить, он снова поднял голову.

"Когда я сказал, что хочу искупить свои грехи, это была правда".

". . . "

Мужун Лянь: ". . . "

"Я не лгал".

Окровавленные губы Гу Мана слегка шевельнулись.

"То, что я сказал, стоя сегодня на коленях, было правдой".

Эти голубые глаза были слишком чистыми и ясными. Мужун Лянь не мог не сделать шаг назад. Под рукавом его рука потерла сапфирово-синее кольцо на большом пальце. Дрожь его мышц и костей становилась все более и более неконтролируемой. Как будто он хотел силой подавить эмоции в своем сердце, Мужун Лянь сделал паузу на мгновение и вдруг стиснул зубы.

"Ладно. Ты хочешь извиниться, поклониться и начать все сначала, так?"

Гу Ман твердо сказал: "Да. "

Мужун Лянь поднял голову и поморщился. Когда он снова посмотрел на Гу Мана, его глаза вспыхнули чрезвычайно сложными эмоциями. Его пальцы под рукавом почти сжимали сапфирово-синее кольцо на его ладони.

"Тысячи могил на кладбище, старые или новые, умерли ли они из-за тебя, ты должен преклонить колени перед каждым усопшим. Каждый раз, преклоняя колени, ты должен повторять слова: "Предатель Гу Ман, десяти тысяч смертей недостаточно, чтобы искупить вину кровью. Только если ты встанешь на колени перед каждой могилой на этой горе, ты едва ли будешь иметь право говорить это".

Мужун Лянь наклонился, его лицо приблизилось к уху Гу Мана.

"Если у тебя есть искренность, ты должен искупить свои грехи перед всеми душами".

Сказав это, Мужун Лянь выпрямился и взглянул на Мо Си, как будто уже ожидал, что Мо Си не согласится. Поэтому он сказал Гу Ману:

"Однако, в конце концов, ты теперь один из людей лорда Сихэ. Сделаешь ты это или нет, я не могу тебе ничего приказать. Все зависит от того, насколько сильно ты раскаиваешься".

Гу Ман не колебался и даже не делал паузы. Он поднялся с земли. Золотые солнечные лучи освещали его красные и опухшие щеки и пятна крови в уголках губ. Он сказал:

"Я сделаю это. Я сказал, что я искренен. Пока я делаю то, что хочу, я никогда не поверну назад".

Когда Мужун Лянь услышал, как он так быстро согласился, трудно было сказать, было ли выражение на его лице больше похоже на ухмылку или больше на шок. Или, возможно, в его выражении лица были скрыты какие-то тайны, которые никто, кроме него самого, не мог разгадать.

Глаза Мужун Ляня вспыхнули. Он мягко сказал:

"Не жалей об этом. Десятки тысяч могил, даже трех дней и трех ночей может не хватить".

Гу Ман сказал: "Тогда четыре дня и четыре ночи, десять дней и десять ночей".

Он даже повернулся, чтобы посмотреть на Мо Си.

"Я хочу показать тебе свое сердце".

Мо Си уже сжал кулаки, но ничего не сказал. Он слишком хорошо знал Гу Мана. Когда он увидел свет в глазах Гу Мана, он уже знал, что если он не позволит Гу Ману сделать это, то это будет похоже на то, как если бы он не позволил зверю жаждать крови.

Гу Ман определенно не захочет этого делать. Более того, то, что сказал Мужун Лянь, действительно было правдой. Даже если маленькое зло повернет назад, все равно придется заплатить. Более того, Гу Ман нес на себе груз трупов и тысячи миль крови. Но Мо Си все равно сказал низким голосом:

"Гу Ман, подумай хорошенько. Даже если ты встанешь на колени, никто не сможет тебя простить. Неважно, будет ли это три дня и три ночи или десять дней и десять ночей, даже если ты поклонишься до смерти на этой горе, ты все равно останешься грешником в Чжунхуа. Ничего не изменится".

Гу Ман только повторил: "Я хочу показать тебе свое сердце".

Грудь Мо Си словно ударило огромным камнем. Повторив это дважды, он вдруг понял смысл слов Гу Мана. Гу Ман не питал экстравагантной надежды, что так называемые грех и предательство будут списаны на него. Гу Ман также знал, что грех и предательство не могут быть стерты просто так. Он просто хотел жить не так, как раньше. Он просто чувствовал, что его прежнее "я" было неправильным. Он просто, просто хотел…

"После того как ты увидишь это, если ты готов мне поверить, можешь ли ты научить меня, что я должен делать? На этот раз я не хочу пойти по неправильному пути".

Мо Си не мог ничего сказать. Его сердце болело так сильно, что он чуть не упал на колени. На холодном ветру на вершине горы его лицо было таким бледным, а кровь такой холодной. Он смотрел на поднятую голову Гу Мана, его лицо по-прежнему оставалось совершенно невежественным. Через долгое время он услышал, как кто-то заговорил. Голос был очень хриплым. Позже он понял, что говоривший - это он сам. Он вздохнул:

"Гу Ман, не будь глупцом. У тебя не может быть пути".

Глаза Гу Мана слегка расширились, а выражение лица Мужун Лянь изменилось:

"Мо Си - не надо…"

Но Мо Си не слушал. Его сердце словно резали ножом. Кровь капала из его горла, но он всё равно произносил каждое слово холодно и безжалостно.

"У тебя нет пути. Цзюнь Шань приговорил тебя к смерти. Единственная причина, по которой ты жив, - это возможность в любой момент быть использованным для темных испытаний."

Мужун Лянь сердито сказал: "Мо Си!!! Ты с ума сошел? Ты сказал ему это?! Тогда чего ты хочешь? Пусть он искупит свои грехи предвидением и попросит прощения в день своей смерти. То, что ты делал раньше, было бесполезно?"

…Мо Си перевёл взгляд назад и сказал Гу Ману: "Раз уж ты хочешь этого, я скажу тебе правду. Это может быть завтра, может быть в следующем году. В конце концов, ты все равно умрешь. Что бы ты ни делал, у тебя не будет возможности начать жизнь сначала".

Гу Ман молчал. Его расширенные глаза медленно сузились. Его длинные ресницы опустились, отбрасывая слабую тень на его глубокие голубые глаза. Как раз когда Мужун Лянь и Мо Си подумали, что он сдастся, он вдруг сказал низким голосом:

"Я знаю".

Горный ветер засвистел, как звук золотого барабана или плач мертвой души.

"Но это не имеет значения. Потому что я думаю, даже если я смогу начать все сначала, даже если я смогу прожить хороший день, это все равно будет правильно".

Он поднял голову, выглядя совсем как пылающий юноша, который встретил смерть даже перед лицом безвыходной ситуации. Гу Ман сказал:

"Я пойду так далеко, как только смогу. Если я умру завтра, я буду хорошим человеком в течение одного дня. Если я умру в следующем году, я буду хорошим человеком в течение одного года — это последнее, что я могу сделать".

Это последнее, о чем я могу просить после того, как столько лет скитался с нечистой совестью.

Страница книги Остатки грязи в интернете

Table of Contents

Глава 0 - Предисловие

Глава 1 - Пятна

Глава 2 - Стриптиз от сексуального Гу Мана у всех на виду

Глава 3 - Старая вражда

Глава 4 - Сексуальный Мо Си в образе

Глава 5 - Положение Гу Мана

Глава 6 - Воссоединение

Глава 7 - Потеряв над собой контроль

Глава 8 - Нелегкая жизнь Гу Мана

Глава 9 - Быть пойманным

Глава 10 - Сердечный огонь

Глава 11 - Рабский ошейник

Глава 12 - Мужун Лянь

Глава 13 - Сексуальный А-Лянь - сутенер за работой

Глава 14 - Двуличие князя Сихэ

Глава 15 - Взрослые не задают вопросы с множественным выбором

Глава 16 - Сомнение

Глава 17 - Непревзойденная соблазнительница

Глава 18 - Сигил

Глава 19 - В ожидании

Глава 20 - Буйство Гу Мана

Глава 21 - Пощадите

Глава 22 - Увести человека

Глава 23 - Ставка

Глава 24 - Только потому, что он насильник, у него нет чувства собственного достоинства?

Глава 25 - Я хочу иметь дом

Глава 26 - Тайно слежу за тобой

Глава 27 - Сновидец

Глава 28 - Их тайное место встречи

Глава 29 - Неотвратимое желание

Глава 30 - Комический отряд охотников на привидения

Глава 31 - Не прикасайся к нему

Глава 32 - Дух Меча

Глава 33 - Хочу тебя

Глава 34 - Укуси меня

Глава 35 - Четвертый дядя

Глава 36 - Взаимная любовь

Глава 37 - Перемены в сердце

Глава 38 - Принесенная в жертву на горе

Глава 39 - Гоши

Глава 40 - Рейтинг первых красавиц Чжунхуа

Глава 41 - Сожительство

Глава 42 - Преследуй меня, если поймаешь...

Глава 43 - Ты пользуешься мной

Глава 44 - Хрустящий гусь

Глава 45 - Ты снова будешь связан

Глава 46 - Хозяин

Глава 47 - Важный человек

Глава 48 - Правда о бабнике

Глава 49 - Ненависть к тебе

Глава 50 - Ты останешься со мной

Глава 51 - Не обнимай меня

Глава 52 - Бессознательное обольщение

Глава 53 - Я тебя накормлю

Глава 54 - Банный вечер

Глава 55 - Знаешь ли ты, насколько ты грязный?

Глава 56 - Обниму тебя

Глава 57 - Ночь совершеннолетия

Глава 58 - Старший брат, научи меня

Глава 59 - Первые воспоминания

Глава 60 - Человек из воспоминаний

Глава 61 - Пустое место

Глава 62 - Принцесса Мэн Цзэ

Глава 63 - Предательство

Глава 64 - Тосты

Глава 65 - Он - мой хозяин

Глава 66 - Как ты думаешь, будет ли будущее у нас с тобой?

Глава 67 - Доверься мне еще раз

Глава 68 - Хочу показать тебе свое сердце

О книге