- Лайош Мештерхази

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

Лайош Мештерхази

Мартон Андришко, бургомистр

Альбин Штюмер запрокинул голову и, прикрыв глаза, начал:

– А теперь, мои дорогие друзья, разрешите осушить этот бокал за возвращение на родину нашего горячо любимого, дорогого друга и коллеги. – Он нетвердо стоял на ногах, чуть покачивался, да и по речи его чувствовалось, что он уже порядком выпил. Посмотрев на стол и медленно повертев в руке бокал, Штюмер продолжал:

– Кровавый смерч военной грозы оторвал от нас нашего друга Йожи. Оставив пост, который на радость всем нам и ко всеобщему удовольствию граждан города занимал много лет, он отправился туда, куда призывал его долг. Да, дорогие друзья! – Штюмер повысил голос и обвел всех взглядом. Если бы не на редкость белесые ресницы да розовое мясистое лицо, взгляд его мог бы показаться почти угрожающим. – Да, дорогие друзья! Это не было ни бегством труса, ни даже простой осмотрительностью обывателя и буржуа. Поступок Йожефа Сирмаи продиктован был только долгом. Мы знаем Йожи с детских лет! – Штюмер поставил бокал и забарабанил костяшками пальцев по столу. Здорово наловчился ораторствовать Альбин Штюмер с тех пор, как его избрали председателем национального комитета! Вот и теперь: мог ли кто-нибудь ожидать, что услышит на этом ужине, в узком кругу друзей, такой тост?! Отбивая на столе дробь, Штюмер подчеркнул:

– Только долг, ничто кроме долга!

Голос его зазвучал глубже и проникновеннее:

– И наш Йожи вернулся. Мы знали, что он вернется, ждали его возвращения на родину с теплотой и верностью настоящих друзей. Он вернулся и привез с собою из вверенных ему городом ценностей все, что только удалось спасти от варварского разрушения, вырвать из этого ада и бешеного разбоя. Он привез с собою запасной насос пожарной команды!..

Некоторые присутствующие встретили эти слова возгласами одобрения.

Альбин Штюмер обвел всех взглядом и снова повысил голос:

– В наши дни этой вещи цены нет, дорогие друзья! Он привез домой также зубоврачебное кресло, сорок семь простынь, принадлежавших больнице, и… трудно перечислить все ценности, которые он вернул городу. Там, на далеком Западе, куда его забросил кровавый смерч войны…

Фери Капринаи, сидевший на другом конце стола, коснулся коленом ноги Гитты.

– Ей-богу умру! – шепнул он ей. – Не могу сдержать смеха!

Гитта улыбнулась и тихонько шикнула на него.

– Так что же вы делали до сих пор в Слазбурге? – спросил Фери. – Как жили?

Отмахнувшись от вопроса, которого ей, видимо, не хотелось касаться, девушка продолжала смотреть на оратора, но вскоре, склонившись к уху молодого человека, зашептала:

– Первое время проживали то, что захватили с собой. Позже… Только смотрите не проговоритесь моему отцу – убьет, если узнает, что я проболталась… Работали в гостинице. Мать – на кухне, отец… – девушка усмехнулась, – был швейцаром, и то потому, что знал языки. Представляете, как он выглядел в форме швейцара, в фуражке с надписью золотыми буквами…

– А вы?

– Была горничной в той же гостинице для офицеров союзнических войск…

Альбин Штюмер закончил свою речь. И мгновенно сменил торжественный тон на приятельский:

– Братец мой Йожи! Наконец-то ты снова здесь! – Он похлопал Сирмаи по спине. – Наконец-то ты снова с нами!

Гости пили, провозглашали тосты. Деревенская девушка в широкой юбке, внимательно следившая за знаками, которые одними лишь глазами подавала ей хозяйка, собрала со стола остатки ужина, принесла чистые тарелки и слоеный пирог на блюде.

– Слоеный пирог! Вот это да! Честное слово, давно уж не видели подобного! Скажите, уважаемая, где вы достали такую муку?

– Привезли с собой. Это еще из запасов. Послать вашей супруге?

– И это там можно свободно достать?

– Конечно! Там все можно достать!

– И сахар?

Перегнувшись через стол к главному прокурору, хозяйка зашептала:

– Там все можно достать. А какой там шоколад, какое масло – мы в жизни такого не ели! Что говорить, – американцы! Сами понимаете! Одним словом…

Слева от Сирмаи сидел хлебозаводчик Гутхабер.

– Поверь, Йожика… – начал он, отправляя в рот сразу два куска слоеного пирога с маком. Прожевав немного, он продолжал с набитым ртом: – Поверь, без тебя мы чувствовали себя здесь сиротами!

– Пошел к черту! Ведь у вас одних только вице-бургомистров целых три! Да еще бургомистр! – засмеялся Сирмаи.

Гутхабер принял его иронию всерьез.

– Допустим, что с Имре Токачем еще можно договориться. Но у него же нет никаких полномочий! Да он и не может их иметь. Ты ведь знаешь, что это за человек!

– И куда столько вице-бургомистров? Не понимаю!

– По вице-бургомистру от каждой партии. Партия мелких хозяев, соцдемы, крестьянская – каждая потребовала себе этот пост, когда бургомистром стал коммунист.

– Вот это уж мне совершенно непонятно! В нашем городе!.. Да ведь здесь никогда не было коммунистов!

– А на кирпичном…

– Ну, разве что на кирпичном… А где еще?

– В сорок пятом, понимаешь ли, обстановка резко изменилась. Всюду были только они, только они и действовали. Остальные партии… – Он махнул рукой. – Не говоря уж о нас. Но теперь ты непременно вступишь в нашу партию, правда? И тогда у нас тоже будет представитель в городской управе…

Хотя Альбин Штюмер был занят слоеным пирогом, этот разговор он не пропустил мимо ушей.

– Нет уж! Не выйдет! Место Йожи – у нас. И только у нас!

– Что ты мелешь! С каких это пор Йожи стал мелким хозяином? Может, ты считаешь хозяйством его два хольда виноградника?

– Партия мелких сельских хозяев, сельхозрабочих и буржуа, дружище! Бур-жу-а!

– А мы – буржуазно-демократическая партия, без всяких там мелких сельских хозяев и сельхозрабочих!

– Чего вы шумите! Никуда я не вступлю. Не хочу ни с кем из вас ссориться.

Теперь они начали атаковывать его сразу с двух сторон.

Сирмаи повысил голос:

– Проклятая привычка венгерских господ! Вместо того чтобы быть вместе, в одной связке, как хворостины в венике… Нет уж, увольте меня!

Фери Капринаи с другого конца стола заметил:

– Вот, вот! Верно говорит дядюшка Йожи! Именно – проклятая привычка венгерских господ!

– А ты-то что?! Ты же сам в нашей партии! – оборвал его Штюмер.

– Потому и вступил, что сейчас нужно усилить именно эту партию.

– Об этом и речь идет!

Но Сирмаи не сдавался.

– Не хочу ни с кем из вас ссориться. Не для того я вернулся, чтобы распылять наши силы. Наоборот, их надо сплачивать, надо объединять вокруг себя всех, кого только возможно… А те, кто теперь разбрелись по партиям…

Фери Капринаи снова шепнул Гитте:

– Но вам, очевидно, было очень неловко? Интересно, заметили те офицеры, что они имеют дело со светской дамой, хотя она и служит горничной?

Гитта махнула рукой.

– Ах, да что там! Оставим это!.. – Но, встретившись с вопрошающим взглядом молодого человека, добавила: – Там все больше французы были! Конечно, вам этого не понять. Американцы – совсем другое. У них деньги. А иметь дело с французским офицером… – и презрительная улыбка скользнула по ее лицу. Она рассмеялась.

Фери Капринаи слегка присвистнул.

– Ну и классная же девочка получилась из вас, Гитта! Честное слово, эта прогулочка пошла вам на пользу. Серьезно, я еще сегодня после обеда хотел сказать вам об этом. Ваши движения, голос – все изменилось!

– Что, подурнела?

– Что вы! Наоборот!..

Хозяйка дома поднялась из-за стола и пригласила гостей в соседнюю комнату. Мужчины, столпившись у двери, вежливо уступали друг другу дорогу. Альбин Штюмер с Гутхабером и главным прокурором, перебивая один другого, рассказывали Сирмаи городские новости.

– Соцдемы сначала хотели заполучить себе место главного прокурора и готовили на эту роль адвоката Марковича…

– Марковича? А как же ты, Кальман Халас?

Главный прокурор рассмеялся.

– Я всего лишь месяц как снова у дел. В августе прошлого года комиссия по чистке и проверке вынесла решение лишить меня места. Ты еще не знаешь, что здесь творилось. Однако народный суд отменил это решение.

– Понимаю.

– Семь месяцев в городе вообще не было главного прокурора.

– Точно так же, как и главного санинспектора. Его функции выполнял заместитель. В общем, о чем говорить! До сих пор только тридцать семь решений комиссии по чистке и проверке были отменены народным судом. Теперь ты представляешь, что здесь было!

Сирмаи покачал головой.

– Сегодня утром я зашел в городскую управу, чтобы поприветствовать своих старых коллег. Новых лиц почти не видно – по существу, все остались на своих местах.

– Если бы ты заглянул туда несколько месяцев назад, ты не узнал бы своей управы! Боже мой, сколько там было разных перемещений и увольнений!

Гости с наслаждением вдыхали аромат крепкого черного кофе. Сирмаи из-под опущенных век наблюдал за всеми. Левой рукой он машинально приглаживал начинавшие уже седеть виски.

– Ну, а как распределены полномочия? Ведь три вице-бургомистра…

Альбин Штюмер махнул рукой. Гутхабер деланно засмеялся, тряся обвисшими щеками. Взяв двумя пухлыми пальцами чашечку с кофе и держа ее от себя на расстоянии, чтобы не капнуть на костюм, он произнес сквозь смех:

– Ха-ха! Полно-мочия!

Альбин Штюмер деловито откашлялся и начал:

– Так вот, изволите ли видеть, между нами говоря, у них нет полномочий. Или, если сказать точнее, у них такие же полномочия, как у любого из референтов городской управы. Токач, например, занимается вопросами социального обеспечения.

– И это все! – сказал Сирмаи, выразив на своем лице неподдельное удивление, и поставил чашку на стол. – Вице-бургомистр от соцдемов, по существу, заведует городским загсом, и не больше.

– Тогда кто же… кто решает все вопросы?

– Бургомистр Андришко. Общественные работы, промышленность, жилищные вопросы, налоги, коммунальные предприятия, кадры… Одним словом, все, все в его руках.

Все замолчали. В наступившей вдруг тишине хозяйка на цыпочках вышла из комнаты.

– Гм, – промолвил наконец Сирмаи. – Это уж слишком… Однако что же, собственно, за человек этот Андришко?

– Я же говорил тебе. Работал механиком на кирпичном заводе. Из металлистов.

Сирмаи презрительно улыбнулся.

– The right man on the right place![1] Я думаю, что в рамках этой пословицы он и разбирается в делах.

А Штюмер, Гутхабер и прокурор, стараясь перекричать друг друга, начали объяснять ему:

– Ты, наверное, думаешь, что специальное образование и опыт теперь что-нибудь значат?! Ты здесь и кое-что похлеще встретишь. Знаешь, кем был в прошлом наш начальник полиции? Сапожником. А начальник политической полиции? Маляром! В общем, ты еще насмотришься чудес!

Они чокались и, покрякивая, пили крепкую домашнюю водку. Сирмаи закурил сигарету и тут же нетерпеливо, с силой вытолкнул изо рта клуб дыма.

– Три вице-бургомистра, которые ничего не решают… – Он задумался. – А теперь к ним подсядет еще четвертый… Ведь в конечном счете об этом и идет речь. Кем я был? Вице-бургомистром! Зато единственным! Я был настоящим заместителем бургомистра. Это совсем другое дело! И все же… – он говорил это больше для себя, не ожидая ответа собеседникоз.

Потом заговорил Альбин Штюмер. И снова официальным тоном председателя национального комитета.

– Заместитель бургомистра, – сказал он. – По существу, речь идет только об этом. Именно заместителем и был тогда вице-бургомистр.

В этот момент Гутхабер, вернувшись из столовой с новой порцией слоеного пирога, стоя в дверях, заметил:

– Точно! Заместителем бургомистра! Если бы ты мог все уладить с Андришкой, Альбин!

– Нечего тут улаживать. Сделаем это в рабочем порядке – и все. Завтра же, на заседании национального комитета. Проведем его по персональному списку… И то, что ты, Йожи, беспартийный, даже лучше.

– Тебя просто сам бог нам послал, Йожи, – вздохнул в дверях Гутхабер, стряхивая пальцами с лацканов пиджака крошки пирога. – Честное слово, сам бог послал тебя нам… А я вот все никак не могу забыть распоряжения бургомистра о ремонте крыш. Да от такого распоряжения все наши домовладельцы станут нищими! Подумать только! Теперь получается так: у кого есть дом, тот нищ. Это распоряжение грозит такими денежными штрафами, что волосы встают дыбом. Или система откупа общественных работ – полное самоуправство! А жилищный вопрос? Достаточно, чтобы этому Андриш-ке заблагорассудилось, – и в любую из квартир лучших, благороднейших семей города он вселяет голодранца с кучей его щенков… А кто знает, что еще у него на уме?… Все в его руках!

Альбин Штюмер прикрыл глаза и поднял голову, как бы желая показать этим, что ничего не слышит, ничего не видит, – он полностью выключился из разговора. Пусть другие говорят (каждый сам с собою или с тем, кто его слушает). Он же бесстрастно, без всякого интереса воспринимает факты, только голые факты!

«Неслыханная власть, несомненно! Беспрецедентная, неслыханная власть!..» – думал он.

Бургомистр Мартон Андришко, сидя за письменным столом в своем кабинете, внимательно изучал документы, собранные в папке с делом часовщика Яноша Чика.

Сам часовщик, худой, долговязый человек, изнывая, сидел напротив и прятал под стул длинные ноги, обутые в поношенные солдатские ботинки. Время от времени, желая увидеть, какую именно бумагу просматривает в этот момент бургомистр, он приподнимался на локтях и вытягивал свою длинную, с острым кадыком, шею.

Мартон Андришко, прищурившись, молча читал. Он не был стар, только рано начал седеть. Его широкое скуластое лицо было моложавым и энергичным. Мозолистые руки с остро обрезанными ногтями спокойно лежали по обе стороны папки с документами. Он сидел неподвижно и наклонялся лишь для того, чтобы перевернуть страницу. На нем был цвета спелой сливы костюм в полоску, когда-то праздничный, а теперь ставший рабочим. Спереди пиджак уже морщил, но костюм всегда был аккуратно почищен и имел хороший вид. Когда-то, еще до войны, Андришко купил его в Париже.

Мартон Андришко был шестым сыном в семье шаль-готарьянского забойщика После него родилось еще трое. На металлургическом заводе он приобрел специальность слесаря-механика, потом попал в Пешт, и больше ему уже не пришлось побывать дома. Из Шальго-тарьяна, кроме «акаюшего» диалекта, он ничего не вынес, да и акцент-то можно было заметить лишь тогда, когда Андришко горячился. Правда, это бывало довольно часто, так как он был вспыльчивым, хотя и быстро остывающим человеком, как, впрочем, большинство сильных и крепко скроенных людей. После падения советской республики его заключили в концентрационный лагерь, затем ему пришлось уехать за границу. Сначала он жил в Вене, потом в Париже. Девятнадцать лет проработал на заводах Рено. И все это время активно участвовал в венгерском революционном движении. Во время оккупации Франции немцами Андришко был снова арестован, а в 1942 году вместе с женой и дочерью его совершенно неожиданно отправили на родину, в Венгрию.

Здесь он жил под надзором полиции, долго не мог найти себе работы, хотя военная промышленность остро нуждалась в квалифицированных рабочих. В этот город они приехали к одному из родственников жены. Сначала работали в его хозяйстве, и только в последние месяцы войны Андришко устроился механиком на кирпичный завод.

– Н-да! – проговорил он, приводя в порядок бумаги, и устало вздохнул. Перелистав дело еще раз, он снова вернулся к первой странице и сказал: – С июля прошло уже восемь месяцев!

Худой, оборванный человек с мольбой протянул к нему руки.

– Вы только подумайте, господин бургомистр: жена больна, второй год не встает с постели, пятеро детей, и уже не маленькие… Всех нужно накормить, одеть, обуть… И все это на мне… Слова бы я не сказал, если б это помещение действительно нужно было бы Гутхаберу для пекарни. Но ведь оно ему, поверьте, вовсе не нужно. На улице Шаш он открыл булочную, в центре города у него еще два магазина, в Заречье он сдал свои лавки под жилье. А эту вообще не открывал с сорок пятого года…

– Закрыта, говорите? Железные жалюзи и замок?

– Так точно, закрыта. Поэтому я и пришел к вам. Но занять это помещение нельзя до решения министерства. Вернее, до нового решения, так как первое мое прошение там отклонили. Даже не знаю почему… Говорят, что господин Гутхабер это дело уладил с кем-то в министерстве. А я, признаюсь вам… только, пожалуйста, не сердитесь, я сказал, что заплачу ему, вот соберу кое-что и продам… Ведь мне же просто негде работать, вы же знаете, в каких условиях я живу!

Мартон Андришко посмотрел в окно.

На площади чернели голые деревья, в парке кое-где сохранились пятна снега. Напротив на большой вывеске магазина господина Виды рекламировалась колбаса «пик». От рекламы осталась половина – вторую половину унесла война.

Вдруг бургомистр заговорил:

– Так вот, господин Чик! Вы получите разрешение на занятие помещения. И сегодня же его займете…

На лице измученного и исстрадавшегося человека появилась недоверчивая улыбка.

– А как же с обжалованием в министерстве? Ведь господин Гутхабер сказал… До тех пор пока имеет силу…

– Потом придет и решение министерства, и оно будет иметь силу. Но, не дожидаясь его, располагайтесь и начинайте работать. А тогда, если даже решение будет в пользу Гутхабера, пусть он сколько угодно добивается вашего выселения и ордера на занятие площади. – И Андришко потянулся за телефонной трубкой.

В этот момент Чик неожиданно поднял руку.

– Но, господин бургомистр…

– Да, слушаю вас…

– Я… Я же не состою в коммунистической партии… Я, изволите ли видеть…

– А я и не спрашивал у вас партбилета! Верно? – И он улыбнулся, поймав радостный и благодарный взгляд часовщика.

Беспокойство Чика было не напрасным. Через четверть часа после того, как с помощью полиции он занял помещение, Гутхабер явился в городскую управу. Он побежал прямо к Сирмаи.

– Ну, знаешь, Йожи, такого еще не бывало… никогда не было!.. До сих пор я в какой-то степени верил, что в нашем государстве есть законность… Но чтобы такое! Вот, смотри! Черным по белому написано решение министерства – так? И, несмотря на это, он на основе решения нижестоящего органа, вынесенного еще в сентябре прошлого года, разрешил занять мое помещение! Ну, знаешь ли, такого, знаешь ли… Я… я просто не нахожу слов! У меня голова идет кругом! Если бы мне кто-нибудь рассказал… я не поверил бы!..

Сирмаи с серьезным видом потянулся через стол.

– Ну-ка, покажи! – И, посмотрев исполнительный лист и донесение полиции, вернул бумаги. – Сами его выбирали! – пожав плечами, хмуро сказал он.

– Но послушай, Йожи!.. – вскочил Гутхабер в растерянности.

Сирмаи отмахнулся:

– Чего уж там! Ты считаешь это чем-то чрезвычайным? – Он закурил сигарету и уже другим тоном продолжал: – Я просмотрел несколько дел. Известная логика, несомненно, имеется в тех решениях и постановлениях, которые за это время издал бургомистр. Известная! – это слово он подчеркнул и, неожиданно повысив голос и показывая на документы в руках Гутхабера, не горячась и довольно сухо, пояснил: – Но совсем особая логика! Разве ты не видишь? Логика босяков!..

Гутхабер все еще не мог прийти в себя от волнения.

– А вот когда ты поглубже разберешься во всем…

Не обратив внимания на его слова, Сирмаи продолжал:

– Я просмотрел «Официальный бюллетень» за прошлые месяцы и кое-какие документы. И вижу, что с точки зрения законности здесь все гладко. Я не заметил ничего, что выходило бы за рамки прав, предоставленных бургомистру…

– Но позволь, если бы ты знал…

– Но ведь вы-то здесь были, в конце концов! Вы же – национальный комитет! Разве не так? Мне не его поведение непонятно, а ваше!

– В октябре с трех моих домов на улице Фё полностью растащили черепицу…

– Вот я и спрашиваю: вы-то где были?

– …бургомистр издал распоряжение, которым под свою личную ответственность разрешал безвозмездно использовать черепицу с крыш разрушенных домов…

– Не этого… не этого механика считаю я ответственным за сознательное и довольно хитрое нарушение целого ряда законов… Однако продолжай! Это уже интересно: средь бела дня растаскивать уцелевшую черепицу!

– …для того, чтобы покрыть поврежденные крыши домов, годных для жилья. Он сказал, что тот, кто до наступления зимы…

– А ну-ка, расскажи, расскажи подробнее! Я тебя слушаю. Это очень интересно!

Служащий городской управы Руди Янчо свернул с улицы Фё на проспект Ракоци в тот самый момент, когда Гитта выходила из дверей магазина мод. Молодой человек с девичьим лицом и очень светлыми волосами густо покраснел, не смея тронуться с места. Гитта уже сделала движение, чтобы пройти мимо, но, заметив его беспомощность и какое-то детское замешательство, она, осененная внезапной мыслью, пошла прямо на него. Мило улыбаясь и уже издали протягивая ему руку, Гитта сказала:

– Сервус,[2] Руди!

Молодой человек не сразу смог ответить на это приветствие и едва слышно прошептал:

– Сервус…

А Гитта щебетала. Не сводя глаз с Янчо, она улыбалась ему своей обворожительной улыбкой.

– Ай-яй-яй! Вот, значит, как! Ты даже не рад! А если бы мы с тобой случайно не встретились? Ну, погоди же, вот я намылю тебе за это твою белобрысую голову! Эх, ты! Видишь, как я рада нашей встрече? Пойдем! Проводишь меня в салон, к барышням Петраши. Согласен? По дороге поговорим. Если хочешь, подождешь меня, а потом проводишь до дому. И, может, зайдешь к нам, хорошо? Нет, обязательно зайдешь! Ты что, разве не знал, что мы приехали? Только не лги!

Молодой человек неуклюже потянулся к ее свертку.

– Разреши, я тебе помогу.

– Не надо! Это не мужское дело. Оставь!

Некоторое время они шли молча. Глядя сбоку на молодого человека, Гитта время от времени кокетливо щурила глаза.

– Итак?…

Руди Янчо чуть отстал. Потупив голову, он сказал хриплым голосом:

– Я знал, что ты уже дома. Три дня ждал, что ты… Но я словно… боялся… Даже очеяь боялся того…

– Что такое? Может быть, я уже кому-нибудь нос откусила?

И, запрокинув голову, Гитта звонко рассмеялась.

– Нет, нет… Не то, Гитта!.. Перестань смеяться!

– А почему бы мне и не посмеяться? Ха-ха! Если мне смешно! Может, мне уж и смеяться нельзя?

Но, увидев серьезное и печальное лицо молодого человека, она изменила тон:

– Ну хорошо, не буду, не буду. Честное слово, Руди, не буду! Не хочу, чтобы ты обо мне плохо думал… Наоборот! Посмотри, какая я паинька, иду впереди тебя и тем самым облегчаю твое положение. В общем… Ты любишь ту девушку, не так ли?

– Какую? Я не понимаю, о чем ты?…

– Я всего три дня дома, но уже все знаю. Мир не без добрых людей, которые всегда спешат сообщить такие новости.

– Однако…

– Дочь нового бургомистра, некая Марта. Или как там ее зовут?

– Магда.

– Ах да, Магда! Я все путаю ее имя. Одним словом – да?

– Гитта! Но ведь это совсем, совсем другое! Я даже не могу объяснить тебе…

– И не нужно объяснять! К чему? «Совсем, совсем другое». Ну и прекрасно!

Смущенный Янчо растерянно развел руками.

– Мы с ней просто хорошие друзья. Серьезно, очень хорошие друзья…

– Ха!

– Эта девушка – интересный и очень… умный человек…

– Та-ак!

– Она не похожа на других… Да я и не смотрю на нее как на женщину. У меня даже в мыслях не было…

– Вот оно что!.. Ну и…

– Для меня открылся совсем иной мир, непохожий на тот, в котором мы жили до сих пор. Благодаря ей я, по сути дела, познал смысл этого нового мира.

– Великолепно! Значит, ты уже познал его, этот смысл?! Ну что ж, как-нибудь и меня познакомишь с ним, хорошо?

– Эта девушка с детских лет принимает участие в рабочем движении. Она очень много читала…

– Как, она даже читать умеет? Восхитительно!

– Она окончила партийную школу…

– Что такое? Ах, да! Ну, и что ей поставили по истории партии?

– Не язви! Она действительно мой хороший друг. Но не больше. И она не могла бы стать для меня большим, ведь…

– Что ведь?…

– Ведь ты хорошо знаешь, как… какие чувства у меня были к тебе…

– Были?

– Они и сейчас те же… И ты это знаешь!

– Что? Откуда же мне это знать?

– Гитта!

Девушка сразу стала серьезной.

– Да, ты говорил. Не раз говорил мне о своем чувстве… Но доказал ли ты чем-нибудь свою любовь? Говорить легко, и мужчины очень щедры на это. Это известно.

– Не притворяйся, Гитта! Ты ведь знаешь… что у нас только официальной помолвки не хватало до свадьбы… И не делай вид, будто ты все забыла!

Девушка остановилась, резко повернулась к нему и почти со злостью сказала:

– Выходит, я притворяюсь? Здорово! Нечего сказать! Уж лучше бы ты не притворялся!

– Я не притворяюсь и по-прежнему… Но ты так внезапно уехала, что мы даже не успели поговорить…

– Русские не соблаговолили ждать, пока мы с тобой нежно простимся… И поэтому у меня не было времени даже отказаться от своего единственного обещания. Разве не так?

– Но с тех пор… Могла же ты как-нибудь дать весточку о себе или…

– Как? – почти крикнула Гитта.

Некоторое время они молча шли рядом. Потом молодой человек тихо и робко заговорил:

– А теперь, когда вы приехали… Я знаю, что у вас был прием. Вы приглашали служащих из управы.

– Никого мы к себе не приглашали! Просто тот, кто сам чувствовал, что нужно прийти, пришел. И нечего злиться. – Ее тонкие брови сошлись у переносицы. – И вообще я попрошу тебя воздержаться от упреков в мой адрес… Тем более, что не успела я сойти с поезда, как мне уже рассказали про тебя и про твою девицу! Может, ты думал, что после этого я побегу за тобой? Соперничать с какой-то Андричек, или как там ее… Это было бы уж слишком…

– Гитта! Ради бога!

– Но ведь не бог же влюблен в Марту Андришко!

– Гитта, ты рассуждаешь сейчас так… – И вдруг он коротко рассмеялся. – Я даже не знаю, как это объяснить, но, говоря по правде, я рад этому. Да, рад. Ведь я думал, что ты уже забыла все… И потому боялся показываться тебе на глаза, не смел прийти к вам…

– А я ждала тебя.

В этот момент они подошли к салону. Прощаясь, Гитта подала молодому человеку руку.

– Я зайду с тобой и подожду тебя там, – сказал он.

Пока Гитта примеряла за ширмой платье, Руди перелистывал старые иллюстрированные журналы и журналы мод. За ширмой слышался тихий воркующий говор, перешедший затем в шепот; потом вдруг раздался громкий смех. Вслед за этим из-за ширмы танцующей походкой вышла Гитта и повернулась на каблучках перед молодым человеком. На ней было темно-синее шерстяное платье, которое у талии она придерживала руками.

– Я вижу, ты очень изголодался, бедняжка, за это время.

За ширмой послышался смешок старшей из барышень Петраш. Руди с любопытством и удивлением посмотрел на Гитту, которая продолжала смеяться.

– Разве не видишь? – и она, оттянув в талии платье, которое было ей слишком широко, сказала: – ты, видимо, решил, что если на твоем столе не хватает жира и мясца, то…

Она снова рассмеялась. При этом в ее руках заколыхался кусок материи, который она раньше прижимала к талии.

– Ты не догадываешься, кому принадлежит это платье?

Смеясь, она посмотрела на удивленное лицо молодого человека.

– Ну и не трудись! Это платье твоей симпатии. Я примерила его ради любопытства. – Осмотрев себя в чужом платье с головы до ног, она добавила: – Впрочем, вкус у нее неплохой. Гм… Хотя, конечно, и не такой уж тонкий. Я как-нибудь дам ей несколько советов.

После примерки Гитта направилась домой. По пути она рассказывала Руди о Германии и о своей жизни за последние полтора года. Потом, как бы невзначай, спросила:

– Ну, и дает что-нибудь эта «чистая дружба» твоей карьере? По правде говоря, я не вижу в ней прока. Насколько мне известно, ты все еще клерк. Ах, да! Ты же не был подмастерьем парикмахера, иначе наверняка стал бы уже советником!

– Гитта, я прошу тебя… Ты ведь не знаешь положения дел и потому несправедлива.

– Гм!.. Ну хорошо, мой дорогой, не сердись! Я просто не могла сдержать себя…

Янчо рассказал о вынесенном ему дисциплинарном взыскании. Дело в том, что рабочим городских предприятий продовольствие, закупаемое в деревне, доставляли на пожарных машинах. Это было не совсем законно, однако в городе имелось три пожарных автомашины, и нужда заставила бургомистра разрешить это. Машинами ведал Янчо. Вскоре на двух шоферов поступила жалоба, что они не столько возят на этих машинах продукты для рабочих, сколько обделывают свои делишки и выполняют заказы частных лиц. Мошенничество подтвердилось при проверке на шоссе. В машине обнаружили вино, свинину и другие продукты. Янчо не чувствовал себя виновным, но от работы был отстранен, и против него тоже начали следствие.

– Старик у нас – человек твердого характера, – объяснял он девушке. – Я верю, что со мной ничего не случится, потому что он очень справедливый человек. Достаточно сказать, что, зная о наших хороших отношениях с Магдой, он все же не отменил своего решения. Очень порядочный человек! Вот погоди, скоро все узнают его…

Девушка, сохраняя внешне ледяное спокойствие, молчала.

– Слушай, Гитта, – сказал Руди после паузы. – Я вижу, ты не одобряешь моей дружбы с Магдой. Поверь, что между нами нет ничего такого, что опошляло бы мои чувства к тебе… Но если хочешь, я не буду больше встречаться с ней…

– Не думаешь ли ты, что я собираюсь вмешиваться в твои личные дела?

– Но ведь… У тебя есть на это право. Я так смотрю на эти вещи, и мне хотелось бы, чтобы ты считала себя вправе… Я не хочу делать ничего, что тебе обидно…

Девушка покачала головой, потом, чуть сдвинув брови, посмотрела перед собой и холодно сказала:

– Но это действительно твое личное дело…

К счастью, зима в том году не была суровой, она только очень затянулась. Природа словно понимала, что люди и без того терпят лишения, и мороз не слишком хватал за окоченевшие пальцы рук и ног. Но, что ни говори, зима есть зима, и она всегда берет свое.

Центральное отопление в городской управе не работало. Железные печки-времянки были установлены только в наиболее важных и больших помещениях. Их трубы через заколоченные досками и прессованным картоном окна были выведены наружу. В комнатах, где были такие печки, собирался весь персонал управы. В те дни трудно было достать даже плохой, засоренный породой уголь. Дома, если они вообще отапливались, чаще всего обходились угольной крошкой. В марте погода немного улучшилась, все возвещало о приближении весны. Однако вскоре небо снова покрылось грязными облаками, и на улицах стояли лужи.

Несмотря на это, пятнадцатого марта, в соответствии с постановлением, топить прекратили. Служащие в учреждениях сидели в пальто, писали в перчатках с обрезанными пальцами, а лысые не снимали шляп.

Сирмаи довольно скоро втянулся в ритм привычной для него деловой жизни. Каждый день утром, ровно в девять, под бой часов, он, в своем зимнем пальто с меховым воротником, быстро поднимался по широкой лестнице, не обращая внимания на выстроившихся в ряд и приветствовавших его сослуживцев. Он вдыхал в себя по-домашнему знакомый воздух, насыщенный пылью, пропитанный запахом еще не просохших полов, человеческих тел и овчин. Для него это стало таким же привычным, как утром стаканчик виноградной палинки, после которого человек крякнет, потянется и весь будто оживет.

Все больше и больше посетителей из общей комнаты секретариата сворачивало к его двери. Среди них были не только хорошо одетые господа, но и обладатели овчинных тулупов. Сирмаи старался, чтобы каждый, кто обращался к нему с просьбой, тут же, из его рук, получал и решение. С другой стороны, он воздерживался от самостоятельных действий, обсуждал все с Андришкой и в зависимости от его мнения делал вывод. Он заранее решил, что в первый месяц ограничится лишь позицией наблюдателя, и строго придерживался этого. Он затребовал много старых дел и постепенно втянулся в общественную жизнь города, посещал подряд все собрания и конференции различных партий, побывал даже на собрании Демократического союза венгерских женщин. Он прочитывал все газеты, ездил на предприятия.

С Андришкой он установил сугубо официальные отношения, старался держаться от него подальше, избегал трений. Это устраивало и Андришку, который считал такие отношения наиболее правильными и, чтобы не изменять их, не признавался даже в том, что уважает в своем заместителе (превращение Сирмаи в заместителя бургомистра произошло без особого труда) его богатый опыт, замечательную память, глубокие юридические знания и навыки администратора. Со своей стороны и Сирмаи, сохраняя на лице маску безразличия, в душе вынужден был согласиться, что бывший механик с кирпичного завода разумный, способный, энергичный и безусловно честный человек. И если бы не коренные противоречия, которые разделяли их, хотя, правда, пока еще и не прорывались наружу, Андришко был бы даже симпатичен Сирмаи.

Часто случалось, особенно в первые дни, что кое-кто из служащих городской управы, выражая свою радость по поводу возвращения Сирмаи на родину, старался прямо или косвенно очернить и унизить в его глазах бургомистра. Большинство делало это от души, некоторые же лишь для того, чтобы доказать Сирмаи свое усердие или отвести от себя подозрения, тем более что перед выборами в сорок пятом они слишком уж «красным» представляли себе будущее демократии и поэтому несколько настойчивее, чем следовало бы, рассказывали эпизоды из жизни своего «дяди», служившего в 1919 году в Красной Армии. А были и такие, кто пытался затевать подобные разговоры просто для того, чтобы очередной сплетней накалить атмосферу в управе.

Сирмаи, как правило, пропускал эти разговоры мимо ушей, а кое-кого даже ставил на место. Он осторожно выбирал себе сторонников – тех, на кого мог бы положиться, однако даже им не открывал своего истинного лица.

Месяц тактики выжидания подходил к концу, когда Сирмаи пригласил на беседу узкий круг своих друзей, причем каждому из них было сказано: «Будешь только ты, и никому не говори об этом!»

А вечером, тем, кто удивился, оказавшись вовсе не единственным гостем, он объяснил, что, дескать, кто-то, видно, с кем-то поделился и разговор стал известен другим.

– Не умеете конспирировать, как любят говорить коммунисты, и это главная ваша беда. Поэтому прежде всего прошу принять во внимание: о нашем разговоре ни сейчас, ни потом – ни звука даже друг с другом. Я связываю вас честным, благородным словом…

Его несколько резковатый тон никого не задел; более того, все в нетерпении и радостном ожидании поерзывали на своих местах. Гутхабер, громко выразив свою готовность молчать и требуя того же от остальных, способен был, кажется, в этот момент принести какую-нибудь кровавую клятву. И только Альбин Штюмер, прикрыв глаза, холодно и равнодушно воспринимал происходящее. Но каждый понимал, что ему, как беспартийному председателю национального комитета, нужно быть особенно осторожным. В свое время из двух кандидатов от партии мелких сельских хозяев Штюмера сочли более левым, и голоса коммунистов определили его назначение.

– Прежде всего я хотел бы сразу же получить прямой и честный ответ на один вопрос, – начал Сирмаи, удобно расположившись в кресле и словно собираясь излагать свое политическое кредо. – Считаете ли вы нормальным нынешнее положение в городе, в частности то, что бургомистром у нас Андришко, и т. д. и т. п.? Или же, исходя из ясно наметившихся теперь изменений в общем курсе развития страны (лучшее доказательство этому – результаты осенних выборов!), вы хотите своей работой содействовать нормализации жизни в стране?

– Вот именно! Наконец-то! – загорелся Гутхабер.

– Должен вам сказать, что я могу еще долго и так же спокойно и согласованно работать с бургомистром, которого вы избрали. Если хотите, могу даже угождать ему. Я могу сидеть и ждать, а перемены в стране произойдут и без вашего участия.

Он говорил ровно, с еле заметной холодной иронией в голосе, и этим еще больше разжигал страсти у своих слушателей. Все зашумели:

– Конечно, пора действовать!

– Нужно все менять!

Тут уже и Альбин Штюмер рискнул заявить:

– В нашем городе ни в коем случае не должно быть места чужеродному телу, мешающему развитию страны…

– В таком случае я хотел бы обратить ваше внимание, – продолжал уже несколько более уверенно Сирмаи, – на вашу основную тактическую ошибку. Вы оцениваете людей по их партийным значкам, и именно в этом – грубая ошибка. Я же сначала смотрю на человека, и только потом – на его значок. Возьмем, к примеру, сына Ловаша: он вступил в компартию. Я же его знаю давно как юношу, который все видит… в несколько розовом свете. Между нами говоря, именно это я и написал в свое время в его характеристике. И сегодня я ничего иного в нем не вижу. Из сына Фрици Ловаша никогда не получится коммунист, даже если он сам и считает себя коммунистом. Совсем иное, Альбин, помощник редактора вашей газеты… этот, как его… Дюла Шипои. Он был самым настоящим коммунистом еще во время стачки жнецов, и сейчас он для нас самый опасный элемент, даже если сто раз состоит в партии мелких хозяев. Ясно?

– Беда в том, – вмешался в разговор Фери Капринаи, – что у коммунистов сын Ловаша никогда и не мог бы стать редактором газеты или каким-либо другим партийным деятелем.

Сирмаи одобрительно кивнул головой, но тут же усомнился:

– Как знать! Однако речь не об этом. Сейчас эта сторона вопроса не представляет для нас особого интереса. Речь идет о другом: существует левый блок. Он уже создан и в нашем городе. Несомненно, это маневр коммунистов. А вы спасовали перед этим. Вообще говоря, в том и состоит сила коммунистов, что они занимаются политикой, а вы – нет. Венгр не понимает политики. – Он повысил голос. – Но он обязан в ней разобраться! Ведь что, собственно, представляет собой левый блок? Это, скажете вы, союз коммунистов, соцдемов и национально-крестьянской партии против так называемого правого крыла – партии большинства. Вижу, что вы так думаете! Но это не верно!

Комната постепенно наполнялась густым дымом сигарет и сигар. Все слушали Сирмаи, затаив дыхание.

– Левый блок, – продолжал он, – это союз коммунистов с открытыми или скрытыми сторонниками коммунистов (назовем их просто «левыми» внутри социал-демократической партии) и с левым крылом национально-крестьянской партии. И не больше! Им же, сознательно или нет, помогают прокоммунистически настроенные элементы и внутри партии мелких хозяев, то есть ее «левое крыло», такие, как Дюла Шипои! Вы меня понимаете?

– Гениальный анализ! – воскликнул Фери Капринаи. – Признаюсь, я бы не смог сформулировать это так точно. А как это правильно!

– Возьмем, к примеру, адвоката Марковича, – продолжал уже более спокойно Сирмаи. – Вы, наверное, скажете: он-де соцдем, он в левом блоке, он враг!.. Безусловно, что он соцдем, к тому же еще и старый. Был даже прокурором профсоюзов. Но является ли Маркович коммунистом? Или другом коммунистов? Нисколько!

И да будет вам известно, что скорее он примкнет к любому антикоммунистическому движению, нежели к левому блоку, выступающему за коммунистов. Ясно? Есть в этой стране и правый блок. Пока еще он существует неофициально, негласно, но он посильнее любого левого блока!

Альбин Штюмер поднял руку.

– Не сердись, Йожика, что прерву тебя, но твой анализ обстановки был настолько весомым… таким глубоко содержательным, что нам нужно немного передохнуть, прежде чем продолжать слушать дальше.

– Какая удивительная политическая интуиция! – восторженно произнес Гутхабер

– Поразительно! Только прибывший из-за границы человек может так трезво оценить обстановку, так…

– Пока, может быть, выпьем? – предложил кто-то из гостей, и Фери Капринаи обошел всех с подносом, на котором стояли рюмки с водкой. Завязался оживленный разговор: «В сорок пятом мы действительно съехали влево. Это мешает нам видеть истинное положение вещей!» – «В то время и сам Йожи, возможно, скатился бы влево…» – «Йожи? Никогда!» – «йожи даже не был нилашистом, хотя при его видном положении…» – «Что и говорить, Йожи крупная фигура!» – «Крупная, это надо признать». Альбин Штюмер тоже не остался в стороне: «Вот это, ребята, анализ!.. Со времени в бозе почившего дядюшки Берната Строчани ничего подобного не слыхал! Прямо надо сказать: настоящий Ференц Деак…»

– Продолжай, йожи! Мы тебя слушаем! – послышались голоса.

– Я смотрю так, – заговорил Сирмаи. – Что это за человек? Венгр ли он, благородного ли происхождения? И бог с ним со значком, который он носит в петлице своего пиджака! Ждет ли он чего, боится ли коммунистов – вот что решает. Только на этой основе и можно проводить конструктивную политику. Все остальное означало бы распыление сил, а от этого выиграли бы только коммунисты.

Тут Сирмаи назвал ряд имен служащих городской управы и членов национального комитета, а также представителей разных партий, которые могут быть полезны. Многие возражали, спор принял более острый характер.

Чтобы подать гостям черный кофе, в комнату на минуту заглянула хозяйка дома.

– Надеюсь, я вам не очень помешала? – сказала она и тут же вышла.

– Возьмем теперь наш город! – перешел Сирмаи к самому важному. – Здесь ключевая позиция – Андришко. И ее мы должны занять в первую очередь.

– Тяжеленько будет, нелегкий случай! К тому же он довольно корректный человек, и многие его распоряжения город одобрил. За ним стоит серьезная сила… – стали выражать свои сомнения некоторые.

– Прошу тишины! Не нервничайте, немного терпения! – Сирмаи закурил, потом, насупив брови, негромко и медленно заговорил: – Каждое ваше «но» нужно рассмотреть по порядку. Я и сам вижу, что при таком отношении Андришки к людям не так-то просто подобрать к нему ключи. Вообще говоря, с известной точки зрения его распоряжения даже правильны, толковы. Но это только с одной точки зрения. Не так ли? А вот знает ли он свое дело? Может ли полностью справиться со всем тем, за что взялся? Если говорить о внешней стороне вопроса и опять-таки с определенной точки зрения, то – да. На самом же деле давайте посмотрим: эту работу в свое время выполняли несколько опытных и образованных специалистов. Так вот, стоит лишь подумать, и станет ясно, что этот сбежавший с завода дилетант не в состоянии отвечать за все. Я ознакомлю вас только с несколькими его распоряжениями. На первый взгляд они, возможно, и покажутся вам справедливыми. Однако если этот вопрос рассмотреть с юридической стороны и процитировать на сей счет соответствующие законы, постановления, директивы, то мы вскроем потрясающие факты. Пусть потом наш общий друг Гутхабер соблаговолит рассказать нам о своем случае, об этом вопиющем примере беззакония, а заодно сообщит, какие шаги им уже предприняты в министерстве. Это будет очень интересно…

Было уже далеко за полночь, когда гости стали расходиться по домам. Возбужденные, они столпились на улице, прощаясь. Те, кому было по пути, упорно подыскивали темы для разговора, соблюдая заповедь – даже между собой не упоминать об «этом».

Фери Капринаи задержался у Сирмаи.

– Дядя Йожи, – сказал он, – разреши называть тебя так! До сих пор у нас не было правого блока, а теперь он есть. Твое возвращение на родину означает для нас целую эпоху. У нас появился вождь! – И он в восторге потряс его руку. – Я тоже попробую собрать кое-какие факты, показывающие, к чему привели распоряжения Андришки. Встретимся в конце недели!

– Итак, до субботы. И остальные тоже. Как решили…

– Только так! Теперь мы его утопим! Это уж наверняка. Иного выхода нет. На какой-нибудь авантюре его не очень-то поймаешь.

– А может быть, все-таки попытаться?

– Ты думаешь удастся, дядя Йожи? Не верится что-то. Был я однажды у него на квартире: ведет самый скромный образ жизни… К сожалению, это так…

Положение бургомистра, по существу, ничего не изменило в жизни Мартона Андришки. Он по-прежнему жил в одноэтажном многонаселенном домике, в рабочем квартале города. Только от бомбежки на стенах его комнаты появились трещины и местами обвалилась штукатурка. Окна Андришко наполовину заложил кирпичом, наполовину заклеил бумагой. Рано утром он уходил на работу и возвращался домой только поздно вечером, потому что со службы всегда заходил в комитет партии. Дома он садился в кухне ужинать – это была его' первая горячая еда за весь день.

И в тот вечер, когда у Сирмаи проходило тайное совещание, Андришко ел подогретый суп. На другом конце стола, уже поужинав, сидела Магда. Лицо девушки было усталым. Глядя в одну точку, она грустно рассказывала:

– С тех пор я его не видела… Он все избегает нас… Не надо было сразу отстранять его от службы. Ведь ты же сам говорил, что это не такое уж серьезное дело… Временное отстранение от должности он перенес тяжелее, чем взыскание…

Андришко молча ел суп, только на мгновение наморщил лоб.

– Он мог быть нашим, – продолжала Магда, – ведь он уже встал на правильный путь. Умный, честный молодой человек… Так, пожалуй, мы от себя всех людей отпугнем… Если будем жестоки и слишком строги к ним… Теперь…

Андришко положил ложку и посмотрел на дочь; на какой-то миг взгляд его встретился с ее печальным взглядом. Задумавшись, возможно даже не обращая внимания на слова дочери или, наоборот, напряженно размышляя о них, он слушал Магду, по-прежнему не поднимая глаз от стола.

– Он такой… искренний, и у него действительно… был горячий интерес к нашей политике, к теории. Знаний, которые я получила в Дебреценской партшколе, было уже недостаточно, чтобы ответить на все его вопросы… Ведь ни о чем другом, по существу, мы с ним и не говорили… И я охотно занималась с ним, потому что видела в нем умного, честного человека с хорошими намерениями. Нет, он будет нашим! Обязательно будет. Но вот теперь… Я даже не знаю…

А для Андришко все уже было ясно. В глазах дочери, в ее голосе он увидел и почувствовал больше, чем просто опасение за судьбу своего ученика. Ему так хотелось рассказать ей, что следствие подходит к концу, что за слабый контроль Янчо получит всего только предупреждение и его восстановят в должности. А не заходит к ним Янчо потому, что с Запада приехала девушка, которую он считает чуть ли не невестой…

И все же Андришко ничего не сказал. Он встал из-за стола и положил руку на плечо дочери.

– Да, понимаешь ли… Конечно… – проговорил он. – Разумеется… – И погладил Магду по волосам. – Янчо честный человек. Я это знаю. И умный. Вопрос только в том, не слаб ли он, не поддается ли легко чужому влиянию. Одним словом… именно так испытывается, каков человек на самом деле… Не сразу… – Ему что-то пришло в голову, он тихо рассмеялся, снова сел и, улыбаясь, почти весело начал рассказывать: – Слушай, ты помнишь Мориса из Монружа? И его Полин… Эту высокую миловидную девушку из полировочного? Морис долго с ней встречался. И вдруг девушка ни с того ни с сего передумала и вышла замуж за мясника из Витри. Помнишь? – и он снова рассмеялся. – Ну, решили мы, не повезло Морису!.. Но на другой день, после смены, заходит он к нам и приглашает: «Пошли, ребята, пропустим по стопочке, плачу!..» – «Какая муха его укусила?» – подумали мы. И тогда, у стойки в пивной, он рассказал: «Слушайте, друзья! Походил бы я с ней еще немного – и еще сильнее втюрился бы в этого цыпленка, может быть, даже женился бы на ней. Да чего говорить, обязательно женился бы! И вот – вы только представьте себе! – вдруг после свадьбы ей пришло бы в голову, что все-таки лучше было бы стать супругой почтенного мясника!» И он заказал нам еще по стопке…

Андришко некоторое время улыбался своим воспоминаниям, потом перевел разговор на серьезную тему. – Возможно, я был строг к нему, но это именно потому, что он бывал у нас и я тоже полюбил его… К сожалению, в городской управе не так уж много честных людей… – Он задумался. – Я представляю там партию. В стане врагов. И я не могу допустить, чтобы они сделали меня своей мишенью… Ну, да это еще не беда, поверь мне! Не беда! Ты говоришь, что он был бы нашим человеком… Я тоже видел в нем такие задатки. А вот теперь, именно теперь будет ясно, действительно ли он стал бы нашим. Если же нет – тоже хорошо. По крайней мере не… – он запнулся, подыскивая слова. – По крайней мере, ты не будешь напрасно тратить время, пробуя его перевоспитать. Он слаб по натуре. Нет, из такого не сделаешь нашего человека. Потому что… – Андришко покачал головой и, глядя в одну точку, закончил: – …нелегкая это борьба. – Сжав лежавшую на столе руку Магды, он добавил: – Мне тоже нелегко, поверь, дочка, совсем нелегко. Но что поделаешь, раз ты коммунист… Ну, иди ложись, девочка, и обязательно усни! И не грустить у меня!

Магда покраснела.

– Я не грущу…

– Но у тебя такой кислый вид. А я этого не люблю!

– Нет, только… только я устала немного.

– Ну, если только это, то марш спать, живо!

Еще долго после того, как Магда ушла в свою комнату, Андришко слышал, как она ворочалась на кровати. Сам он тоже не мог заснуть. Теперь довольно часто случалось, что он часами лежал в постели, а сон не приходил. Андришко готовился к экзаменам, нужно было изучить административное дело, право, бугхалтерию. А ему уже стукнуло сорок шесть, и учеба давалась нелегко; она подтачивала здоровье, отражалась на нервах. Надо было крепко держать себя в руках, чтобы не оказаться сломленным столь непривычной и большой нагрузкой.

Заседания национального комитета обычно проводились в кабинете бургомистра. На этих заседаниях место за письменным столом бургомистра занимал Альбин Штюмер. Вдоль стены на стульях и в креслах, кто где успел захватить место, располагались члены национального комитета, бургомистр, начальник полиции и те из служащих городской управы, кого пригласили участвовать в обсуждении повестки дня.

Все до мельчайших деталей удалось сохранить в тайне. Инсценировку «дела» Мартона Андришки начали разыгрывать, заранее распределив роли. Перед тем, как приступили к обсуждению повестки дня, слово попросил Гутхабер. Он ознакомил присутствующих с последним распоряжением бургомистра о передаче помещения магазина часовщику, а также со своим ходатайством, поданным в министерство промышленности.

– Мне не хотелось бы утруждать уважаемый национальный комитет слушаньем моего дела, – повысил он голос. – Ведь могут подумать, что я, мол, пришел сюда защищать свои личные интересы… Хотя, надо сказать, что и личные интересы граждан заслуживают внимания нашего уважаемого комитета… Речь, видите ли, идет о том, что одно весьма… весьма ответственное лицо в министерстве промышленности крайне неодобрительно высказалось и по этому делу, и вообще о порядке рассмотрения дел в нашем городе, и особенно… о самой персоне нашего бургомистра, который… Впрочем, письменное заключение по этому делу комитет увидит через несколько дней. Пока же я хотел бы только сказать… Словом…

Он очень волновался, беспокойно ерзал на своем месте, и Альбин Штюмер уже начал опасаться, что не обладающий большим умом хлебозаводчик не справится со своей ролью.

– Одним словом, – продолжал Гутхабер, – это лицо применило такие выражения, как «злоупотребление служебным положением», «превышение власти» и тому подобное. Поэтому я посчитал важным…

Штюмер равнодушным взглядом оглядел присутствующих.

– Считает ли нужным уважаемый национальный комитет обсудить этот вопрос? – спросил он.

Андришко попросил слова. Улыбаясь, Альбин Штюмер наклонился к нему и тихо сказал:

– Я бы посоветовал тебе, Марци, выступить в конце, поскольку, как видно, есть еще желающие высказаться.

И верно, рука Фери Капринаи уже маячила в воздухе. Фери начал громко и решительно:

– Уважаемый национальный комитет! Мне хотелось бы, чтобы этим делом действительно занялись, и занялись в срочном порядке, именно теперь, здесь. Злоупотребление служебным положением – это очень серьезное обвинение, и в отношении господина бургомистра оно выдвигается не впервые. Печально, конечно, что этот вопрос до сего времени обсуждался не на таком демократическом форуме, а в приватных беседах да шепотком. Я могу сообщить, что один из членов руководства нашей партии, могу даже назвать его фамилию, – инспектор по садоводству Дюла Шароши, – еще прошлой осенью заявил, что по распоряжению бургомистра из городской оранжереи и парников известной вам большой селекционной станции, принадлежащей городу, были вывезены все стекла. Уважаемому национальному комитету понятно огромное народнохозяйственное значение оранжереи… И это было сделано на пороге зимы!

Поднялся шум, кто-то из депутатов-коммунистов крикнул:

– Стекла нужны были городской больнице! А это на пороге зимы важнее оранжереи!..

Стуча левой рукой по столу, Альбин Штюмер поднял правую, призывая к порядку. Когда ему удалось добиться тишины, он сказал:

– 'Я очень прошу уважаемый национальный комитет отнестись к делу со всей серьезностью, соблюдая при этом должный порядок. Злоупотребление служебным положением – весьма серьезное, а для государственного служащего, пожалуй, самое тяжелое обвинение…

Тут его неожиданно прервал короткой репликой доктор Маркович, сидевший в группе социал-демократов:

– До пяти лет тюремного заключения!.. Статья четыреста семьдесят шестая Уголовного кодекса!

На какое-то мгновение внимание присутствующих обратилось к Марковичу. В наступившей мертвой тишине Штюмер спокойно и уверенно продолжал:

– …Сегодня, когда наше демократическое правительство ведет энергичную борьбу за проведение в жизнь своих постановлений и распоряжений, стремясь в зародыше ликвидировать перегибы и злоупотребления властью, к сожалению еще имеющиеся на местах, такие обвинения в нашем комитете позволительно выдвигать только после самого серьезного рассмотрения. Поэтому я настоятельно прошу уважаемых коллег внимательно и с максимальной ответственностью подойти к разбору этого дела. Ведь речь идет о бургомистре Мартоне Андришко, о первом гражданине нашего города, и не только о первом гражданине, но и о человеке, который завоевал всеобщую любовь и уважение, о нашем испытанном друге. Я прошу, чтобы в своих выступлениях вы учитывали это.

– Пардон, – сказал Капринаи, – я еще не закончил. Как-то к нам обратился с жалобой даже не член нашей партии… Этот случай произошел еще летом. Жалобщица – некая Палне Сарка, вдова совладельца лесного склада «Сарка и Сомораи». Поскольку владелец склада, боясь военных действий, как известно, уехал на Запад, склад был опечатан соответствующими органами власти. В начале лета по распоряжению бургомистра склад вскрыли и находившиеся там в довольно большом количестве строительный лес и доски были вывезены к столяру Шандору Хиршу. Я не знаю точно, для какой цели…

Снова поднялся шум, послышались выкрики с мест. Теперь было уже совершенно ясно, что комитет раскололся на несколько лагерей. Буржуазные демократы и представители партии мелких сельских хозяев с нескрываемым злорадством слушали выступавших. Коммунисты сначала открыто возмущались обвинениями в адрес Андришки, но потом стали тихо переговариваться между собою. Представители национально-крестьянской партии и социал-демократы после реплики Марковича сидели неподвижно, с непроницаемыми лицами; нельзя было определить, какую они занимают позицию или какую заняли бы, если бы их не связывали условия договора о левом блоке. Альбин Штюмер снова постучал по столу, требуя тишины. При этом он откинул назад голову и закрыл глаза. Голос его звучал мягко и увещевающе:

– Мне хотелось бы, уважаемые члены национального комитета, чтобы это дело обсуждалось нами в совершенно спокойной, свободной от страстей атмосфере. И было бы желательно, чтобы вы отказались от узко партийных позиций. Вопрос поставлен на обсуждение. Будем рассматривать наш комитет как единый, сплоченный, дружный орган, каждый член которого, ничего не скрывая, может высказать все, что у него на душе. Личность бургомистра – это внепартийное дело. Я ведь тоже никогда не отрекался от своей партии, но, исполняя функции председателя, всегда стремился быть беспартийным членом этого важного форума, человеком, ставящим интересы национального комитета превыше партийных. Поэтому прошу вас высказываться именно в таком духе– Пожалуйста!

Слова попросил адвокат Маркович. С чувством тревожного любопытства и плохо скрываемого удивления слушал Альбин Штюмер его выступление.

– Я считаю, что господин председатель прав, и тот факт, что об этом деле мы будем говорить в дружеском кругу, не с узкопартийных позиций, позволяет и мне сказать несколько слов. К сожалению, я должен признать, что реальность инкриминированных здесь товарищу Андришке обвинений в злоупотреблении своим служебным положением не вызвала у меня сомнений. – Как бы прося извинить его, Маркович посмотрел в сторону коммунистов. – Ведь мы же здесь все свои люди, не так ли? Еще в прошлом году, когда он отдал хорошо известное вам распоряжение относительно черепицы, я предупреждал его… Правда, официально изданного распоряжения на этот счет, по существу, не было, однако оно прозвучало из уст бургомистра на совещании уполномоченных по домам. Я сказал ему тогда, что у меня у самого есть пара домишек, один из которых – развалина. И, конечно, черепицу с его крыши немедленно растащили. Да черт с ней, с черепицей! Пусть пропадает! Я всю свою жизнь трудился на благо общества. Будем считать, что я ее сам отдал. Но есть ведь и такие, кто вовсе так не думает, и с их мнением тоже нужно считаться. Более того, надо прямо сказать, – распалялся Маркович, – что они правы. Да-с! Как с формальной точки зрения, так и по существу! Куда бы мы докатились, если бы сейчас, сразу…

Замешательство и возмущение овладели одними; чувство веселого возбуждения и ожидания было написано на лицах сторонников другого лагеря. Это еще больше подогрело Марковича.

– Если факты злоупотребления служебным положением вызывают прямые обвинения, то это действительно серьезное дело. В свое время существовала практика, при которой на период следствия такого служащего отстраняли от должности. Я не знаю, были ли выдвинуты официально подобные обвинения в адрес нашего бургомистра или нет. Думаю, что нет. Тем лучше, ибо мы сможем, прежде чем это дело получит огласку, обсудить его здесь, в дружеской среде и, вероятно, тем самым спасти от позора и город, и товарища Андришку, и партию, братскую нам партию, из рядов которой…

В воцарившейся напряженной тишине слова попросили сразу двое: бургомистр и опять Фери Капринаи. Но Андришко уже встал. Он был бледен, голос его, то ли от волнения, то ли от гнева, звучал глухо. Он говорил быстро.

– Я хотел бы, чтобы уважаемый национальный комитет, прежде чем обсуждать этот вопрос дальше, выслушал и меня. Возможно, что по уголовному кодексу за такие дела и впрямь полагается пять лет, но, по-моему, если бы я вовремя не отдал всех тех распоряжений, меня следовало бы повесить. – Эти слова Андришко произнес со своим «акающим» акцентом. – Каждому в нашем городе известно, что стекло с Шарошской оранжереи потребовалось для нашей больницы. Во всем городе не было стекла, и достать его было негде. Убыток, причиненный оранжерее, мы возместили. На месте погибших растений вырастут другие. А жизнь человека – для нас самое дорогое сокровище. Этому меня учили, и этому я буду всегда следовать. Что касается досок с лесосклада, то и это дело хорошо известно моим коллегам, если они не забыли, конечно: доски нужны были для гробов. Не мог же столяр Хирш делать гробы без досок, а ждать было невозможно… Ведь в городе ежедневно умирало по четыре-пять человек… Хоронить без гробов родственники не соглашались. Те, кто был тогда здесь, знают, каково было положение… То же самое и с черепицей для крыш. За три недели было покрыто двести домов, и лишь потому, что я разрешил, взяв на себя ответственность за это. Приближалась дождливая пора, и для нас были важнее двести домов, в которых живут люди, чем развалины. К тому же город возместит убытки тем, кто предъявит претензии, а похоронное бюро возместит ущерб, причиненный лесному складу.

Обрамленное седыми волосами лицо его было красным, глаза холодно сверкали.

– В то время никто не сказал мне, что это нехорошо. Даже товарищ Маркович ни слова не сказал…

Маркович что-то промычал.

– Да, да, ничего не сказал. Не помню такого. Сегодня, конечно, все это выглядит иначе. Но тогда я поступил правильно и готов доказать это, если нужно…

– А что вы скажете насчет пекарни Гутхабера? – выкрикнул Капринаи.

– И на это отвечу. Решение первой инстанции было вынесено в пользу часовщика Чика на основе предложения национального комитета. И странно, что член национального комитета Гутхабер обратился с жалобой в министерство.

– Меня не было на том заседании! – вскочил Гутхабер. – Прошу занести это в протокол!

– Итак, он обратился с кассационной жалобой в министерство, хотя национальный комитет установил, что вопрос о помещении для многодетного бедняка, которому негде работать, был вопросом жизни или смерти! А в пекарне Гутхабера больше года даже и жалюзи не поднимались…

– По нынешним временам у меня пока еще не было возможности…

– Однако вы нашли возможность открыть все свои булочные и пекарни в центре города. Почему же именно там, в рабочем квартале, вы не сумели этого сделать?

– Дело вовсе не в том, рабочий это квартал или нет…

– Прошу вас, уважаемые господа! – Альбин Штюмер постучал по столу вечной ручкой. – Прошу прекратить эту словесную дуэль! Давайте соблюдать порядок. Пожалуйста, попросите слова и выступайте!

Не успел Андришко сесть на место, как Капринаи, воспользовавшись паузой, снова поднял руку.

– Уважаемый национальный комитет, – заговорил он. – Если уж речь зашла об этих вопросах, то я должен сделать одно сообщение. Мне стало известно, что по указанию городской управы один из старших служащих областной сберкассы способствовал закупке большой суммы валюты. В связи с этой операцией называли и имя господина бургомистра. Пожалуй, было бы целесообразно, чтобы господин бургомистр соизволил дать нам некоторые разъяснения и по этому вопросу…

– Это было сделано вовсе не по указанию городской управы, а по моей личной просьбе. И, следовательно, никоим образом не относится к делу! – вспылил Андришко.

– Я слышал о сумме в сто двадцать долларов. Если учесть материальные затруднения самого господина бургомистра, во всяком случае, если говорить о видимости…

– Тогда уж уважаемому господину, члену национального комитета, наверняка известно, что это за деньги и для какой цели они предназначены?!

– Вот, вот, насчет этого и хотелось бы получить разъяснение. Ибо совсем не безразлично, что именно в нынешние времена совершается столько махинаций с общественными деньгами…

Изумление отразилось на лицах представителей всех партий. Альбин Штюмер с печальной озабоченностью опустил голову. Но вдруг он быстро вскинул глаза и предотвратил дискуссию.

– Я думаю, не повредит, если я обращу внимание присутствующих на совершенно секретный характер нашего совещания. О таких делах ни слова нельзя говорить за пределами этого помещения до тех пор, пока расследование обстоятельств не подойдет к той стадии, когда станет возможным проинформировать общественное мнение. Прошу вас, господин бургомистр!

– Эти деньги, – сказал Андришко в гробовой тишине, – собрали рабочие кирпичного завода для закупки продуктов. Их поездка за продуктами на прошлой неделе была неудачной. Вот они и передали мне деньги, чтобы я положил их к себе в сейф. Снова поехать в деревню рабочие сумеют не раньше чем через две недели. А тогда на эти деньги и пары яиц не купить.

– Я говорил с заместителем председателя завкома, но он и понятия не имеет о каком-либо спекулятивном поручении… – Фери Капринаи тоже встал; на лице его было написано неподдельное возмущение. Он словно воплощал собою любовь к чистоплотности в вопросах общественной морали.

– На основе взаимной договоренности и взвесив все должным образом… – продолжал Андришко.

– Я назвал своего свидетеля по этому делу. Было бы неплохо, если бы и господин бургомистр…

– Об этом может дать справку господин референт, доктор Янчо, ответственный по закупкам, – ответил бургомистр.

– Не знаю, какой интерес для национального комитета могут представлять свидетельские показания запутавшегося именно в такого рода махинациях и отстраненного за это от должности служащего! Тем более что он, как поговаривают в городе, состоит в близких отношениях с…

– Ну, это уж совсем не относится к делу! – Да, это действительно лишнее!

Среди депутатов-коммунистов поднялась волна возмущения.

– Любой ценой хотят подкопаться под бургомистра, и в этом все дело!

– Такие вещи выискивают и так их здесь преподносят, что…

– Разумеется, щекотливые дела!

– Бургомистр на все вопросы уже ответил!

– А на этот – нет!

– На недоказанные обвинения и личные выпады нет нужды отвечать!.. Все это было подстроено заранее! Это тесто замешано на Гутхаберовой муке!..

– Прошу! Прошу! Прошу вас, господа! – С большим трудом удалось Альбину Штюмеру прекратить этот спор, принимавший все более бурный и острый характер. Сделав небольшую паузу и окинув недоумевающим взглядом сидевших полукругом членов комитета, он глухо, с дрожью в голосе заговорил:

– Уважаемый национальный комитет! Здесь прозвучал целый ряд серьезных обвинений в адрес такого человека, к которому мы питали полнейшее доверие безотносительно к партийной принадлежности… И нельзя обижаться на то, что у членов комитета все это вызвало большие, чем дозволено, страсти. Однако, если обсуждение этого вопроса и дальше пойдет в том же духе, это не принесет пользы тому делу, которое так близко принимает к сердцу каждый демократически настроенный гражданин нашего города, а тем паче наш комитет. Да и господину бургомистру Андришке это тоже повредило бы. Поэтому я предлагаю: создать из узкого круга лиц комиссию для расследования данного дела, обязав ее на ближайшем заседании, не позднее чем через неделю, доложить нам о результатах, чтобы мы могли вынести соответствующее решение.

Делегаты-коммунисты один за другим запросили слова. Председатель сидел с опущенной головой, словно не замечая их. Тогда один из них встал и предложил:

– Пусть через неделю сам бургомистр доложит. Нет никакой необходимости в проведении расследования! Нет причин для этого! Нам уже все ясно из его ответов… Расследование понадобилось бы только для того…

Альбин Штюмер закатил глаза и укоризненно покачал головой.

– Прошу проголосовать мое предложение! – он доверительно кивнул коммунистам, как бы желая этим сказать: «Положитесь на меня и откажитесь от своего предложения». – Нет смысла ни продолжать, ни возобновлять сейчас эту дискуссию!

Потом он бросил взгляд на Андришку. Бургомистр скорее для себя, чем для протокола, сказал лишь следующее:

– Моя совесть чиста, за каждое свое распоряжение я готов нести ответственность и могу спокойно предстать перед любой комиссией.

Большинством в два голоса прошло предложение председателя. Перед самым голосованием Маркович, как бы невзначай, бросил в сторону социал-демократоЕ и членов национально-крестьянской партии:

– Речь ведь идет не о вынесении приговора, а всего лишь о проведении расследования! И за это нельзя не голосовать!

Поднялся шум, голоса членов левого блока разделились, и таким образом был достигнут этот результат.

В момент, когда Альбин Штюмер диктовал секретарю для протокола принятое решение, поднялся Фери Капринаи и заявил:

– Выступавший ранее господин адвокат Маркович весьма правильно заметил, что в таких случаях принято отстранять от исполнения служебных обязанностей.

Это было подано под таким соусом, будто предложение внесли сами социал-демократы. К тому же результаты голосования теперь уже обязывали подчиниться и тех, кто еще колебался. Коммунисты протестовали; Андришко заявил, что отстранение его от должности может быть осуществлено только по распоряжению министра внутренних дел. Тогда Альбин Штюмер предложил:

– Из-за необходимости этого небольшого расследования будет, пожалуй, и впрямь лучше, если мы на основе чисто внутренней и доверительной договоренности временно освободим бургомистра от исполнения его обязанностей. – И, обратившись к Андришке, добавил: – А вышестоящим органам мы можем сказать, что ты заболел или взял недельный отгул за неиспользованный отпуск – ты ведь еще и к экзаменам готовишься… Одним словом…

Большинством в два голоса прошло и это предложение.

На третий день после заседания из областного комитета коммунистической партии прибыл товарищ Мере. Сначала он переговорил с секретарем городского комитета партии. К сожалению, секретарь горкома не мог присутствовать на заседании национального комитета: в тот день бюро первичной партийной организации кирпичного завода проводило важное совещание. На кирпичном не совсем благополучно обстояли дела с завкомом и правыми соцдемами. Словом, нужно было поехать туда. Он считал, что на заседание комитета вместо него может поехать кто-нибудь другой, так как на повестке дня комитета было лишь несколько дел комиссии по чистке и проверке, доклад бургомистра и разное. В результате же левый блок, по существу, остался без руководителя. Товарищ Мере внимательно прочитал протокол заседания и задал несколько вопросов секретарю райкома, присутствовавшему на заседании национального комитета.

– Ведь председатель фактически лишил коммунистов слова! – воскликнул Мере.

Секретарь райкома задумался.

– До сих пор Штюмер был порядочным человеком, и мы могли с ним сотрудничать, – проговорил он, немного помолчав. – В руководстве партии мелких хозяев он, пожалуй, единственный, с кем можно договориться… Я бы не поверил, что… По нашей информации, именно из-за сотрудничества с нами он не популярен у правого крыла ПМСХ…

Мере снова углубился в чтение протокола, потом сказал, нахмурившись:

– Эта информация может быть либо просто ошибочной, либо умышленно дезориентирующей. Смотрите, товарищи: вот тут у него уже был повод сразу объявить дело, не относящимся к повестке дня, или же, в худшем случае, немедленно передать его на рассмотрение специальной комиссии. И что значат все эти его выражения: «не как партийное дело…», «дружеский орган…», «беспартийный, стоящий выше партийных интересов…» Он самым откровенным образом подал соцдемам и «национальным крестьянам» сигнал к антипартийным выходкам, к тому, чтобы они нарушили условия соглашения! Он ни разу не выразил протеста против самых наглых выпадов и подлых подозрений. Только как милостыню вымаливал: «желательно, чтобы в спокойной атмосфере…», «большой важности дело…» Да ведь, по существу, он-то и раздул все это дело!.. Нет, товарищи, этот человек не с нами, он против нас! Ну ладно, посмотрю сам, что это за птица.

Альбин Штюмер в мягких выражениях рассказал товарищу Мере о деятельности Андришки. Несколько раз он упомянул о той «атмосфере дружеского взаимопонимания», в которой они вместе работали, и о том, что «при своем несомненном дилетантстве» бургомистр проявляет «отличное, трезвое и острое чутье, бескорыстное усердие и руководствуется безусловно добрыми намерениями». «В чрезвычайных условиях сорок пятого года, – объяснял Штюмер товарищу Мере, – конечно, нельзя было обойтись без известных злоупотреблений; к тому же иные факты могут быть превратно истолкованы с точки зрения строго бюрократических норм. И очень жаль, что все это именно теперь всплыло на поверхность». Он сказал также, что, по его мнению, у Андришки, у этого достойного человека, есть личные враги даже в левом блоке. «Лес рубят – щепки летят, не так ли?» – пояснил он свою мысль.

– Уверен ли господин председатель в том, что это дело, по крайней мере в ближайшее время, не будет предано огласке?

– Разумеется! В этом случае наш комитет… – затараторил Штюмер. – О, что вы! Безусловно, все будет в порядке…

– Каков, по вашему суждению, может быть исход дела?

– Как вам сказать… – уклончиво проговорил Штюмер, пожав плечами. – Видите ли, очень многое будет зависеть от того, какую оценку даст отдельным фактам комиссия…

Беседуя с секретарем райкома компартии, товарищ Мере попросил его подробно рассказать о каждом члене этой специальной комиссии. От социал-демократов в нее вошел доктор Маркович. От национально-крестьянской партии – директор школы Чордаш. Присяжный оратор на всех торжествах, он любил пересыпать свою речь патриотическими фразами, но, вообще-то говоря, весьма мало разбирался в политике. Поговаривали также о том, что несколько позднее комиссия будет пополнена экспертами без права решающего голоса; полагали, в частности, пригласить в нее заместителя бургомистра и главного прокурора как представителей «беспартийных».

Во второй половине дня товарищ Мере беседовал с Сирмаи в его кабинете. Заместитель бургомистра умывал руки: он не был на этом злополучном заседании, а более близко познакомиться с бургомистром ему пока не удалось. Их сотрудничество до сих пор было «образцово корректным».

– Мне хотелось бы задать господину заместителю бургомистра один вопрос, но при условии, что это останется между нами.

– Извольте!

– Как вы, старый специалист, оцениваете сущность предъявленных обвинений и их тяжесть?

После нескольких секунд раздумья Сирмаи с протокольной точностью перечислил обвинения, предъявленные бургомистру. Комментарии, которые он давал к ним, мало интересовали товарища Мере.

– Дело было заранее подстроено, – сказал Мере секретарю райкома компартии. – Сирмаи удивительно хорошо проинформирован об этом «строго секретном» заседании.

Секретарь покачал головой.

– Так неожиданно и так случайно свалилось все это на нас!..

– Случайно? Гм! Так ли?…

Вечером у секретаря райкома социал-демократической партии состоялось совместное заседание комитета коммунистической и социал-демократической партий. На заседание был приглашен и товарищ Мере. Секретарь социал-демократов, бывший сапожник, человек лет пятидесяти, с большими усами и маленькими, как у поросенка, глазками, говорил торопливо, но в то же время весьма холодно и рассудительно.

– И в наших рядах есть запутавшиеся люди и есть люди с благими намерениями, но непригодные к борьбе. Такие люди есть в обеих рабочих партиях, И здесь, у нас, тоже. Этого я никогда не отрицал. Никогда! Зачем закрывать глаза на свои слабости? Это было бы недостойным настоящего пролетария.

– А этот Маркович, – спросил Мере, – настоящий пролетарий?

Секретарь соцдемов расценил этот вопрос как выпад.

– Да, он адвокат. Но, по-моему, если бы каждый коммунист имел за спиною хоть половину того революционного опыта, каким обладает Маркович, за рабочее единство можно было бы быть спокойным.

– Обе наши рабочие партии должны обязательно занять общую позицию по делу Андришки, основываясь только на материале партийного расследования.

– Мы дали указание товарищу Марковичу, чтобы он в этом деле строго руководствовался своими профессиональными знаниями, не отступая от принципов демократического правопорядка и общественной морали. Мы не можем не доверять человеку лишь потому, что он социал-демократ или коммунист. Пролетарская мораль не должна брать примера с морали буржуазной, где господствуют протекция и кумовство.

– Вы говорите так, будто речь идет об организованном заговоре правых.

– Факты всегда останутся фактами, будь то заговор или нет!

– По-вашему, товарищ, выходит, что подлинные, истинные факты – это то же, что казуистика отживших законов и постановлений?

– А дело с валютой?

– Вы считаете, что Андришко руководствовался в этом случае жаждой наживы и дурными побуждениями?

– Товарищ секретарь еще очень молод! Если бы вы были таким же ветераном рабочего движения, как я, вы бы так не говорили! Каждый может поскользнуться, товарищ! Святых нет, а если и есть, то даже им своя рубаха ближе к телу! Мы должны быть твердыми, строго взвешивать факты и только факты. Особенно теперь, когда речь идет о члене рабочей партии, о нашем товарище!

В тот же день, поздно вечером, Мере побывал у бургомистра. Андришко был бледен, глаза говорили о бессонных ночах. Прежде всего Мере расспросил его о том, как проходило заседание национального комитета. Андришко рассказал.

– Товарищ Мере, – сказал он в заключение, – немало трудностей мне пришлось испытать в своей жизни. Испания… Лагеря интернированных в Южной Франции… Война, падение Франции… Был на строительстве военных объектов. В Байонне нас погрузили в старые барки, чтобы перебросить в Англию. В это время немцы были уже в Бордо. В семи километрах от берега на нас налетели немецкие штурмовики. Трудно описать, товарищ Мере, что там творилось. Старые солдаты причитали и скулили, как необстрелянные щенки. Когда стала приближаться вторая волна самолетов, один из кадровых французских офицеров на глазах у всех выстрелил себе в рот из пистолета: помешался от страха. Барка наша была разбита в щепки. Мы цеплялись за доски, лишь у некоторых были пробковые пояса. Я уже не помню, сколько все это продолжалось. Нам на помощь вышло английское судно, но орудийным огнем немцы заставили его вернуться. Потом французские рыбаки подобрали тех, кто был еще жив и кого сумели найти. В море нас так разбросало, что мы уже не слышали друг друга… Вот так и попал я в немецкий плен… И я скажу вам, товарищ Мере: тогда, на барке во время воздушного налета, я не потерял головы. Не потерял я ее и в открытом море. Но здесь, на заседании национального комитета, меня совсем сбили с толку.

– Я вас понимаю, товарищ Андришко.

– Они поставили мне в вину то, что сам я искренне считал нужным и правильным. Теперь, конечно, все изменилось, но тогда нельзя было делать иначе. Законы и постановления не были рассчитаны на тяжелую обстановку, которая сложилась в то время. Я знаю законы и постановления. Знаю, изучил их. Изучал и старые, плохие законы, пока не было новых. Только зря я их учил, они все равно были неприменимы к тем условиям. А теперь все, что я делал тогда, считают злоупотреблением властью… И к тому же еще приплетают мою личную жизнь, мою дочь… Одним словом…

Спокойный, товарищеский тон Мере, его четко сформулированные вопросы, теплый ободряющий взгляд, располагающий к откровенному разговору, умное и честное лицо – все это понемногу успокоило Андришку. Он заулыбался, глаза его загорелись, и он по порядку рассказал подоплеку каждого обвинения.

– А дело с валютой? – спросил Мере серьезно.

Андришко рассказал и об этом.

– Собственно говоря, закон этого не запрещает, и это делает каждый, у кого есть деньги. Так почему же одним можно, а месячный заработок трехсот рабочих должен пропадать?

– Партия борется с валютными махинациями и спекуляцией, – сказал Мере скорее для того, чтобы услышать, что ответит на это Андришко.

– Мы тоже боремся. Но это не было спекуляцией. Просто не удалось вовремя сделать закупки. Так что ж теперь, отдать рабочим через три дня деньги, которые наполовину потеряли свою стоимость? Что бы тогда сказали рабочие и работницы? Или, может, оставить деньги в сейфе еще на две недели, пока они совсем не обесценятся?

– Нужно было посоветоваться с товарищами. Решить этот вопрос по-партийному. Как видите, товарищ, мы ничего не можем делать на свой страх и риск.

– А я думал – лучше умолчать. Об этом знал только референт, которому я доверял…

– Это он дружит с вашей дочкой, товарищ Андришко?

– Раньше они встречались. Но молодой человек был женихом дочери Сирмаи, перед тем как им уехать на Запад. По-видимому, теперь, когда они вернулись, снова вспыхнула старая любовь.

– У него, кажется, есть какое-то дисциплинарное взыскание?

– Дело не серьезное. Оно скорее произошло по неосмотрительности, чем из-за нарушения закона. Честный человек. И хотя он из буржуазной семьи, бывший чиновник, но благонадежный…

– Вы в нем уверены, товарищ?

На другой день утром снова заседала комиссия, теперь уже в помещении райкома компартии. Мере подытожил результаты расследования дела Андришко.

– Разве вы не понимаете, товарищи, – сказал он в заключение, – что если бы даже товарищ Андришко и был неправ, то и тогда следовало бы постоять за него? Ведь речь идет о несущественных, о формальных ошибках! Можно ли нам из-за этого сдавать позиции и терпеть поражение от правых?

Секретарь соцдемов вынужден был раскрыть карты.

– Да… Да… – подтвердил он, часто моргая, и усы его смешно зашевелились. – Мы тоже думали об этом. Позиции рабочих партий нельзя сдавать. Это было бы серьезным тактическим промахом. Очень серьезным!

– Так в чем же дело?

– Могли бы помочь, могли сделать так, чтобы товарищ Андришко вышел из этого дела сухим и держал бы ответ только перед партией. И в этом случае, мы думаем, что за два-три месяца прекратились бы всяческие разговоры и домыслы, не так ли?… Одним словом, ссылаясь на болезнь или еще на что-нибудь, он должен добровольно отказаться от своего поста в пользу другой рабочей партии.

Секретарь умолк, как бы ожидая ответа, потом продолжал:

– А на его место мы хотели бы поставить товарища Марковича. Мы его хорошо знаем – замечательный товарищ, старый деятель рабочего движения…

Сразу после обеда начало темнеть. Гитта расчесывала волосы в ванной комнате. Она уже много раз провела редким черным гребнем по своим светлым, спадающим на плечи волосам; ей нравилось, как потрескивают электрические разряды. Потом, быстро сбросив халат, она перешла в гостиную, надела новый костюм. Некоторое время она рассматривала себя в темноватом от сумерек зеркале, примерила несколько безделушек, прикалывая их по очереди на лацкан жакета, и наконец остановилась на желтом янтарном кулоне. Позвонили. В передней послышались шаги, и дверь в гостиную отворилась. В зеркале она увидела входившего Фери Капри-наи. Пружинистым, широким и уверенным шагом спортсмена он прошел через комнату, мягко ступая по толстому ковру.

– Я не рано?

– Нет, нет! Сейчас должны прийти и папа с мамой.

Говорили о погоде, о городских сплетнях. Гитта повесила в гардероб платье. Фери Капринаи рассматривал в углу у стола граммофонные пластинки.

– Новые?

– Несколько штук привезли с собой. Английские и немецкие. Погодите… – Она совсем близко подошла к молодому человеку. – Этот английский вальс очень мил. Я достала его в Вене.

Два-три оборота игла тихо прошуршала по пластинке, потом зазвучал низкий, страстный женский голос.

– Разрешите?

Они начали танцевать на полоске пола всего в один шаг, между окном и большим ковром.

– Я вижу, Руди Янчо теперь снова стал усердно похаживать к вам?

Девушка не отвечала. Вся отдавшись танцу, она тихо напевала мелодию песни.

Светлые, подкрученные усы молодого человека саркастически поползли в стороны, на полном и широком лице появились маленькие складки.

– Видно, большая любовь?

– Откуда мне знать! – коротко ответила девушка, продолжая напевать. Она не улыбнулась и даже не бросила кокетливого взгляда на Фери.

– Ну, конечно, вы только о себе можете знать!

Как будто не слыша его слов, она пела. Потом, повернув голову в сторону, бросила скучающий взгляд в окно. Фери едва заметно привлек ее к себе за талию. Не сопротивляясь, Гитта дала обнять себя, словно так полагалось по танцу. Она уже чувствовала у своего виска его дыхание.

– А сильную бы я получил пощечину, если бы сейчас поцеловал вас?

Девушка как-то странно рассмеялась.

– Как знать!

Его полные выпяченные губы уже коснулись левого виска Гитты. Он запрокинул ее голову. Некоторое время они танцевали молча. Но едва подошли к оконной нише, Фери остановился и прильнул к губам девушки. Сначала они обменялись коротким поцелуем, потом застыли в долгом, перехватившем дыхание…

– Гитта! – прерывающимся голосом заговорил Фери. Лицо его покраснело. – Милая, дорогая! Ты будешь моей, я никому не отдам тебя!

– Но-но! – резко запротестовала она. Потом ее глаза игриво засверкали, и она тихо, подчеркнуто просто сказала: – Это все потому, что вам пришелся по вкусу поцелуй. Не желаете ли вы теперь, чтобы я тут же, как пишется в романах, «страстно отдалась вам»?

– Гитта!

– Тс-с! – она кивнула головой в сторону граммофона и опять стала подпевать низкоголосой певице:

Leg mir nur vertraulich

das Herz zu meinen Fьssen

und wart, wir werden's einmal noch

wirklich geniessen, – doch jetzt hab'ich noch Spleen,

habe'ich noch keine Laune…[3]

Вы понимаете по-немецки?

– Да…

Открылась дверь, и вошел Янчо. Танцующие отпрянули друг от друга.

– Скажите пожалуйста! Я только сейчас заметила, что стало совсем темно, – сказала Гитта. – Руди, зажги свет!

Вице-бургомистр опаздывал. Сначала появилась госпожа Сирмаи. Молодые люди по очереди танцевали с Гиттой, а в перерывах беседовали с ее мамашей у большой, выложенной коричневыми изразцами печки. Янчо был не в настроении и говорил мало.

– Гитта, – начал он во время второго танца, – я не хотел бы ревновать тебя… Это так унизительно!

– Что такое? Что ты мелешь?

– Только то, что я… я не хочу делить свою любовь. Я вижу, как Фери Капринаи…

– Не понимаю, на каком основании ты предъявляешь мне ультиматум… У тебя что, температура? Ты, может, не здоров?

– Ты же знаешь, как я люблю тебя…

– Ну и что же? – с наивным удивлением взглянула она на него.

– Ты сказала, что не отказываешься от своих обещаний…

– У тебя хорошая память! Тогда, может, ты вспомнишь, что я тебе обещала?

– Мы встречались с тобой, об этом говорил весь город…

– Ты хорошо знаешь – мне нет дела до того, что говорит город!

– В сорок четвертом, однажды вечером, в день святого Иштвана…

– …ты сказал, что хочешь жениться на мне. Ну и что?

– Но ты же тогда поцеловала меня, вернее, ответила на мой поцелуй.

– А я и не знала до сих пор, что поцелуи что-либо говорят! Так что же я сказала?

– Тогда ничего. Но потом ты сказала, что…

– Что подождем еще, – не это ли я сказала?

– Но ты добавила: обязательно.

– Да, я и это сказала. Потому что тогда я так чувствовала. Правда, я сказала еще: может быть. Я и теперь говорю: может быть. Давай подождем… Откровенно говоря, меня ничто не заставляет спешить с замужеством. И я не понимаю, почему мне нельзя танцевать с тем, с кем я хочу?

– Он влюблен в тебя?

– Ну, и что ж тут такого? В меня влюблялись и другие. Ты тоже увлекался этой Матильдой… или как ее там. Наверное, и она говорила тебе «может быть», наверняка говорила! Или по крайней мере думала так.

Усталым и печальным голосом Янчо сказал:

– С тех пор как ты здесь, я только ради тебя не встречался с нею…

– Ради меня? Не понимаю! Если тебе хорошо с ней, то почему вы не встречаетесь? А если нет, то какую жертву ты приносишь этим мне? Разве я говорила, чтобы ты с ней не встречался?… Если ты считаешь возможным каждый день просить моей руки и в то же время встречаться с ней… Я ничем не связывала тебя и не связываю!..

Янчо молчал. Фери Капринаи, заметив, что «общество впало в меланхолию», поставил быстрый фокстрот и пошел танцевать с Гиттой. К восьми часам пришли Сирмаи и Альбин Штюмер. Госпожа Сирмаи угостила мужчин в курительной комнате водкой и пригласила отужинать. Штюмер вежливо отказался, сказав: «У нас совсем небольшой разговор». Вскоре пришел Гутхабер. Совещание началось.

Насупив брови, Янчо смотрел только на Гитту. Девушка сидела впереди, рядом с Фери Капринаи. Янчо видел поблескивающий в свете электрической лампы ее узкий лоб, ее волосы, четкий, удлиненный профиль, уголок ее глаза. Гитта была красива, и Янчо казалось, будто каждое ее движение, каждый жест отзываются в нем нестерпимой, страшной болью. Внезапно им овладело беспокойство. Речь зашла об адвокате Марковиче. Альбин Штюмер сообщил, что соцдемы любой ценой хотят выдвинуть его кандидатуру на пост бургомистра, и коммунистам трудно будет отклонить их предложение.

Сирмаи задумался.

– Хорошо! Очень хорошо. На это можно согласиться. Я никогда не был антисемитом. В конце концов, это наш человек, и я наверняка знаю, что он ненавидит коммунистов. К тому же Маркович не сторонник этого знаменитого рабочего единства. Англофил…

– На первое время он безусловно будет хорош. Но впоследствии, само собой разумеется, бургомистром должен стать дядюшка Йожи, – вмешался в разговор Фери Капринаи.

– На это можно пойти, мы не ошибемся.

Янчо придвинулся со своим стулом вперед, к Альбину Штюмеру.

– О чем, собственно говоря, идет речь? – спросил он у него.

Председатель национального комитета удивился его неосведомленности.

– Ведь об этом весь город говорит!

– А я думал, что господин бургомистр болен…

– Как же! Кстати, ты знаешь, что твои данные пришлись ко двору?

Слово взял Сирмаи.

– Настоящие сторонники Андришки, по существу, только на кирпичном заводе представляют собою организованную группу. Вот ее-то и надо будет обезоружить. Нужно как-то решить все их наболевшие и не терпящие отлагательства проблемы. Я уже беседовал с заместителем председателя завкома. Честный, лояльно относящийся к нам человек. Социал-демократ. У них трудности с продовольствием… Они было наняли какую-то машину… Завтра по этому вопросу там будет собрание. Очень своевременно Гутхабер собирается продавать свой грузовичок «темпо»…

– И мне хорошо, что город его покупает, – вставил Гутхабер. – Я как раз хочу приобрести «додж» из списанного американского военного имущества.

– Завтра на собрании соцдемы уже могут сообщить рабочим о подарке городской управы. У них будет теперь своя машина, которую они в любое время смогут использовать. Решится вопрос со снабжением столовой продуктами. Потом, попозже, я как-нибудь и сам наведаюсь к ним, – в конце концов это предприятие находится в ведении города. Пообедаю с ними, словом…

В ту ночь Янчо спал мало. Полночи он взволнованно, словно спеша куда-то, бродил по улицам. На рассвете холод загнал его в дом, и он, как был, в одежде, повалился на постель. Но не пролежав, наверное, и двух часов, встал.

Еще не было восьми, когда он пришел в райком коммунистической партии. Около получаса ему пришлось подождать. Но вот к нему подошел дружинник и спросил:

– Ну, видал этого черного, маленького, который сейчас зашел в кабинет? Это товарищ Мере из обкома…

Янчо даже не поздоровался, не представился, а дрожащим голосом сразу начал излагать тысячу раз продуманные и повторенные про себя за ночь слова: «Меня, помимо моей воли, подло и низко использовали…»

Мере сидел молча, спокойно, почти не двигаясь, и не сводил глаз с молодого человека. Он молчал и тогда, когда Янчо торопливо, взволнованно говорил, и тогда, когда ему уже почти нечего было сказать. Потом Мере начал спрашивать. Он расспрашивал обо всем, попросил даже повторить кое-что из того, о чем ему только что, наспех и не совсем связно, рассказал Янчо. Затем он спросил, какое мнение высказывали о Марковиче участники встречи у Сирмаи; спросил даже о грузовичке-хлебовозе Гутхабера, о его «темпо».

Незадолго до десяти часов Мере неожиданно встал, сказав, что ему нужно идти, полол Янчо руку и как будто даже улыбнулся ему.

Молодой человек почувствовал облегчение, и если бы не острая боль, которую он испытывал всякий раз, когда вспоминал о Гитте, ему было бы даже весело.

С двенадцати до шести вечера заседал завком: никак не могли прийти к общему мнению. Уже на протяжении нескольких недель наблюдались перебои в снабжении, и это отражалось на производстве. Многие предъявляли тяжелые обвинения в коррупции генеральному директору; обвинения эти служили поводом для нападок на него во время открытых партийных собраний, а также в стенной газете. И вот в один прекрасный день генеральный директор вступил в социал-демократическую партию. Теперь соцдемовское большинство в комитете стало отчаянно защищать его от рабочих. «Так ли было на самом деле, – говорили они, – или это вам только показалось?» Завком отрицал, рабочие настаивали и приводили факты. Затруднения с продовольствием настолько подорвали авторитет завкома, что рабочие, в том числе и члены социал-демократической партии, открыто выступали за его отставку. Перевыборов комитета требовали и члены завкома – коммунисты. Однако соцдемы цепко ухватились за тот довод, что подаренная заводу городской управой автомашина сразу изменит положение и разрядит обстановку на заводе. В конце концов решили вынести этот вопрос на обсуждение рабочих, при условии, что заводской комитет, в соответствии с решением его большинства, попытается отстоять свою позицию.

В шесть часов вечера в одном из пустующих сушильных цехов было собрано производственное совещание рабочих завода. Зимой это продуваемое со всех сторон помещение было кое-как приспособлено под зал для собраний, но оставалось холодным. Рабочие в пальто, кепках и меховых шапках, разбившись на группы, возбужденно обсуждали вопрос, вынесенный на повестку дня. Настроение стало еще более боевым, когда начали петь.

Заместитель председателя выступил в защиту заводского комитета.

– Пока кое-кто только демагогию разводил да языки чесал, у нас тут несколько человек ходили, пороги обивали и добились результата…

Затем он перешел в нападение:

– Потому что у нас, к сожалению, занимаются болтовней и сами же в нее верят. Ворчат себе под нос, заботятся только о своем брюхе и не замечают тех, кто работает во имя их интересов…

Под конец он заявил:

– С получением автомашины решена и проблема снабжения…

В своей речи он, как бы невзначай, мимоходом, упомянул тех, кто на деньги, собранные рабочими для закупки продовольствия, занимается валютными махинациями. Некоторые решили, что он имел в виду генералы ного директора, и зашумели, однако большинство уже знало о деле Андришки и молчало. Люди любили Анд-ришку, он был для них своим человеком, и они не могли поверить, что он обманывает их.

Заместитель председателя был хорошим оратором, а сейчас он говорил особенно тонко и хитро. Когда он закончил свою речь сообщением о покупке автомобиля, многие зааплодировали, и аплодисменты постепенно прокатились по рядам. Тот боевой дух, с которым люди пришли сюда, решив провалить завком, казалось, начал таять.

Сидевший за столом президиума секретарь соцдемов наклонился к уху Мере.

– Видите, товарищ? Глас народа – глас божий!

В этой-то изменившейся обстановке и начались прения.

Многосемейные, пожилые рабочие и работницы говорили о своих заботах в связи с ухудшающимися условиями жизни, о высоких ценах на рынке. Из мелочей складывалось недовольство общим положением в стране: инфляция, спекуляция… И никто не коснулся выступления заместителя председателя, никто не потребовал отставки завкома.

Попросил слова и секретарь социал-демократической партии. Все знали, что он выступать будет обязательно, так как подобных случаев он никогда не упускал.

– Слушая ваши жалобы, товарищи, я словно слушал свои собственные, слышал плач моей жены. Потому что сегодняшний день для каждой пролетарской семьи одинаково тяжел. Однако…

И он предложил, чтобы собрание проголосовало за вынесение благодарности заводскому комитету и руководству города, которые помогли решить проблему обеспечения заводских рабочих продовольствием, в результате чего еще до конца недели рабочие получат по полкилограмма муки, по килограмму ячменя и какого-нибудь растительного масла. Он говорил звучным, сильным голосом, отчетливо произнося каждое слово, при этом усы его шевелились в такт речи. В заключение он сказал, что «крепкий пролетарский кулак, который, если нужно, ударит, как молотом, может распрямить пальцы для честного рукопожатия в знак благодарности…»

Ему зааплодировали.

После него на трибуну поднялся товарищ Мере.

– Я считаю, – начал он, – что зампредседателя неправ, говоря, что пролетарий занимается болтовней и сам ей верит… Я вот шестнадцать лет работаю в родственной вам области – рабочим-строителем – и, кажется, знаю, чем дышит пролетарий. Он недоверчив. Но видите ли, товарищи, это извечная пролетарская недоверчивость, и иногда она даже нужна! Ведь до сих пор трудящихся всегда и всюду обманывали, и очень часто обманывали именно те, кого они считали своими руководителями. И много есть еще таких, которые и ныне хотели бы надуть рабочих… Сегодня у нас на повестке дня, – продолжал он, повысив голос, – стоит отчетный доклад заводского комитета, одобрение его или неодобрение. Иными словами, нужно поставить на голосование судьбу завкома, решить, окажем мы ему доверие или нет. За три дня мне удалось в какой-то мере ознакомиться с делами города, завода, и я предлагаю вам, товарищи, – не торопитесь с решением! Если сейчас вам еще не все ясно, перенесите лучше это совещание на другое время. Не вредно будет с той самой пролетарской недоверчивостью – некоторые склонны, очевидно, считать ее «демагогией» – поглубже ознакомиться с положением дел. Особенно перед тем, как от лица трудящихся выносить кому-то благодарность.

Он поднял руку и, загибая пальцы, начал перечислять аргументы.

– Во-первых, в докладе зампредседателя ничего не было сказано о производстве, а без него погибнет предприятие и рабочие окажутся выброшенными на улицу. Для нужд производства завод подал заявку на десятитонный грузовик с прицепом из числа списанного военного имущества. Можно ли заменить его грузовичком «темпо» грузоподъемностью всего в полтонны? И что это за машина? Все в городе знают, что она принадлежит Гутхаберу. Он приобретает себе машину большей грузоподъемности, а свое старье хочет всучить городу за солидную сумму. Но деньги города – это деньги трудящихся!.. Вот!

Тут он загнул на руке второй палец.

– Здесь было сделано заявление о том, что будто бы с деньгами рабочих, собранными на продукты, совершены валютные махинации. Я расскажу вам, как это было, – мне и по этому вопросу кое-что известно.

И Мере кратко ознакомил собрание с тем обвинением, которое выдвигают против Андришки. В качестве свидетеля он назвал Янчо, и это произвело неплохое впечатление, так как этого скромного приветливого «маленького доктора» из городской управы рабочие любили.

– А теперь посмотрим, – загнул Мере третий палец, – кто те люди, что фабрикуют такие обвинения против бургомистра, выходца из нашей среды, и для чего они пошли на обман рабочих.

Он говорил о господах из старой администрации, о том, как они обращались с народом, как низкопоклонничали перед капиталистами и помещиками. Напряжение в зале достигло кульминации. Мере продолжал гово рить. Он назвал и проанализировал все остальные обвинения, выдвинутые против бургомистра.

– Ясно, что этот человек стоит у них поперек пути, потому что он больше заботится о нуждах тех, кто остался без кровли, о больных в больницах, о санитарном состоянии города, о бедных кустарях, чем об интереса) домовладельцев, хлебозаводчиков, владельцев лесоскладов и прочих господ. Так на чьей же стороне должнь быть мы, товарищи? Чьи интересы нам ближе?

Все чаще и чаще из толпы раздавались возгласи одобрения.

– От кого мы должны ждать добра – от наших врагов или от человека из нашей среды?

И Мере загнул на руке четвертый палец.

– Теперь посмотрим, стоит ли нам разжимать кулак, чтобы пожать руки тем, кто хочет так подло убрать со своей дороги нашего человека, защитника наших интересов, и посадить на его место – кого бы вы думали? Рг зумеется, защитника своих интересов! Не так ли?

Продолжая развивать свою мысль, он вдруг разжал кулак, показав собранию сразу всю ладонь.

– И это еще не все, товарищи! Чтобы подорвать изнутри единство наших рядов, они бросили на приманку общественности имя одного адвоката – дескать, вот кто будет хорош на этом посту.

Сидевший рядом с Мере секретарь социал-демократов громко присвистнул от волнения.

– Этот товарищ, к слову сказать, член социал-демократической партии и, возможно, совсем неплохой человек. Я его не знаю. Но разве нам недостаточно того, что он угоден нашим врагам и реакции? Уже из одного этого мы со всей очевидностью можем сделать для себя вывод, что данный товарищ, то ли из-за своей слабости, то ли из-за плохих побуждений, то ли по каким-то иным причинам, не подходит нам. Не так ли? Нельзя быть, товарищи, одновременно полезным и нам и реакции! Таких людей нет!

– И, видите ли, – сказал он в заключение, – они обещают сохранить все это в тайне, требуют молчания и от других, чтобы тем временем иметь возможность беспрепятственно распространять свои клеветнические измышления. Они говорят о валютных махинациях, чтобы отвратить рабочих от той надежной опоры, какой является для них городская управа. Каким-то старым, разбитым драндулетом они хотят замазать глаза рабочим, перетянуть их на свою сторону и использовать для своих низких целей… Вот так обстоит дело. По крайней мере я так его себе представляю и потому предлагаю, чтобы и вы, товарищи, хорошенько и основательно призадумались… А уж потом решайте, выносить ли вам благодарность, переизбрать ли состав заводского комитета и так далее. Сабадшаг![4]

Только теперь, впервые за все собрание, бурно и единодушно вылились наружу чувства рабочих. Товарищ Мере высказал то, что интересовало каждого, что чувствовал и носил каждый в своей душе. Когда он закончил, в зале поднялось сразу тридцать рук. Выступления были страстными, и теперь уже не нужно было никого уговаривать взять слово, не осталось таких, кто сомневался бы и предпочитал молчать.

Собрание продолжалось до десяти часов вечера. Судьба заводского комитета была решена. Секретарь соцдемов выходил из себя от злости, глаза его метали молнии.

– Товарищ Мере, я… я просто не нахожу слов! Вы вели себя непартийно, ваше выступление было направлено против рабочего единства. Я сообщу об этом в ЦК. Не знаю, не знаю, что и сказать!

– А скажите то, что вы недавно сказали: глас народа – глас божий!

В тот вечер, когда на заводе проходило собрание, у Сирмаи собрались друзья, чтобы отметить день его рождения и свою победу. Молодежь танцевала в гостиной, мужчины в комнате Сирмаи настраивались на сытный ужин. Они выпили, наверное, уже по второй, если не по третьей рюмке, и язык у Альбина Штюмера начал заплетаться.

– Йожика! – расплылся он в широкой, до ушей, улыбке и поднял рюмку. – Дай бог тебе доброго здоровья и многих, многих успехов в…

Сирмаи оставался серьезным.

– Мне хотелось бы, чтобы вы, господа, не усыпляли себя тем, что теперь все пойдет гладко. Предстоит борьба, и эта борьба будет нелегкой. Уж больно привыкли «проли»[5] понимать под хорошим только то, что им хорошо… Одним словом… предстоит еще упорная борьба!

– Мы всегда будем с тобой, дорогой Йожика, не подведем!

– Соцдемы уже ставят на Марковича. С расследованием дела тоже все будет разыграно как по нотам! Можно считать, что с Андришкой покончено. С крестьянской партией не должно быть особых трудностей…

– Хороший парень этот Чордаш, хороший! Вот увидите, снова восстановится порядок. Каждый получит место, к руководству придут знающие свое дело, надежные и опытные люди. Все будет как надо! Маятник у часов, видите ли, качается и вправо и влево, но в конце концов он все-таки останавливается и окончательно повисает посредине. Такая буря…

В этот момент в дверях появился Фери Капринаи с Гиттой. Они танцевали.

– Это хорошо сказано, дядюшка Альбин! – рассмеялся Фери. – Насчет маятника. Повиснет! Качается! Это точно! В конце концов все они будут висеть. Вон там будут висеть! – Он показал на деревья, видневшиеся за окном на небольшой площади. – Только, когда нужно будет их вешать, не забудьте меня! – и он громко, возбужденно захохотал.

– Этот Маркович поздравляет меня с днем рождения, – улыбнулся Сирмаи, взяв одно из писем, лежащих на столе.

Фери Капринаи снова зашумел:

– Маркович?! На первый случай сойдет! Пока здесь русские, о большем желать не приходится. Потом уберутся и Марковичи! Только – выдержка! Обо мне никто не может сказать, что я любил немцев, – никто! Я их ненавижу! Ну их к чертовой матери! При них и вовсе вздохнуть нельзя было! Но эти… этих, всю эту банду я…

Он немного рисовался перед Гиттой, потому что девушка, казалось, была сегодня не в духе, Руди Янчо, сославшись на простуду, отказался присутствовать на ужине и коротко, всего в двух строках, поздравил Сирмаи.

– Не о нем ли вы печалитесь, Гитточка?

– Ну, вот еще, печалиться! Меня просто бесит – такой щенок, а уже так нахально ведет себя! Простуда! Он, наверное, считает меня дурочкой! Меня просто выводит из себя его наглость и мое бессилие…

– Ну, теперь уже скоро… – Капринаи угрожающе усмехнулся. – Успокойтесь, Гитточка! У нас еще будет возможность расквитаться с этим сопляком!..

А Янчо ночью твердо решил, что не пойдет на ужин и порвет с Гиттой. Позже он немного пожалел о своем зароке. В иные минуты Гитта не представлялась ему в таком уж мрачном свете; вспомнилось и другое, – не только обиды, нанесенные ему девушкой. От сознания того, что больше он никогда ее не увидит, не услышит ее голоса, не почувствует поцелуя ее холодных, влажных губ, Янчо пронзила острая боль. Необходимо было кому-то излить свою печаль.

И после нескольких недель он неожиданно зашел к Андришке и пригласил Магду погулять.

Девушка не обнаружила особой радости, увидев его, но ни в чем его не упрекнула. Они вышли на окраину города и широкими, быстрыми шагами, будто и не гуляли, пошли вдоль берега. Здесь, за чертой города, у реки, было не холодно, таял снег, дул тепловатый, мягкий ветер. Девушке нравилась эта быстрая ходьба, а молодого человека подгоняло переполнявшее его чувство. Перескакивая от одной мысли к другой, обрывочными фразами, он рассказал ей все, что случилось с ним за последнее время, начиная от первой встречи с Гиттой после ее возвращения с Запада и до своей исповеди перед товарищем Мере. Он рассказал ей, как они втянули его в свою компанию, как использовали в своих целях. Все это он рассказывал очень подробно. Но снова и снова возвращался к Гитте. Янчо вспомнил то время, когда полюбил ее…

Уже прошел не один час. Магда немного устала и слушала Янчо, сосредоточенно нахмурив брови.

– Я вернулся к ним, думая, что… Хотя я как будто и знал их – ведь я никогда целиком не причислял себя к их кругу… Среди них я всегда чувствовал себя… бедным родственником… Я был доверчив, как ребенок. Только теперь я узнал их по-настоящему, после того как мне стало известно, какую подлую интригу затеяли они против твоего отца. Против человека, честность и порядочность которого им просто не дано постигнуть! Мне стыдно даже вспомнить, как они использовали мою непростительную глупость, когда я проболтался об этом деле… Но разве я думал, что они настолько подлы?… Конечно, – продолжал Янчо после небольшой паузы, – для того, чтобы узнать их, мне нужно было узнать тебя, это ты открыла мне глаза. Когда я отошел от них, я ясно представил себе то, о чем ты мне часто говорила: «Нельзя останавливаться на полпути, человек должен быть или здесь, или там». И я решил, что буду здесь, с вами… Может быть, откровенно рассказав обо всем товарищу из области, я немного исправил свою ошибку, возместил тот ущерб, который причинил… И Гитта тоже, – вернулся он снова к той же теме, – одного с ними поля ягода. Это стало мне ясно прошлой ночью. Она легкомысленный, расчетливый и дурной человек. Однако… даже после этого она все еще у меня на уме… Видишь ли, вот и вчера вечером, после того, как Гитта обидела меня, она подошла ко мне и сказала: «У тебя плохое настроение, мальчик! Надеюсь, не из-за меня, не правда ли? Ты же меня изучил! Болтаю сама не знаю что!» Вот какой она человек!.. Теперь я даже не могу сказать, действительно ли она так же плоха и зла, как все они, или только… Ах! Трудно сказать. Я даже не знаю, как это вы умеете с такой уверенностью оценивать людей.

– Мы смотрим на то, – сказала Магда тихо, – каковы их поступки.

Янчо был удивлен простотой ее ответа и после короткого молчания сказал:

– Да, конечно… Пустая, никчемная жизнь… Бесполезный человек… И все это из-за общества, которое ее окружает! Но разве обязательно должно быть так? Ведь и ее жизнь могла быть такой же содержательной и красивой. Ее только нужно оторвать от них. Окружить другими людьми…

Не договорив фразы, он замолчал, потом смущенно и тихо продолжал:

– Вот я говорю все это, а ведь… я и не заметил того, как за каких-нибудь несколько недель меня самого испортило общество Гитты. Куда уж там было исправлять ее!.. Больше того, я даже радовался, когда… когда в угоду ей перестал встречаться с тобой. Я думал тогда, что все это из-за ревности, оттого, что она меня любит… Потом… в конце концов я сам чуть было не попал под их влияние… Но нет, у меня нет ничего общего с ними и не может быть! Ни одна нить не может меня связать с ними! Ни одна!

Плотно сжав губы, Магда слушала и все ускоряла шаг.

– Правда, это не простое дело, – сказал Янчо. – Это будет нелегко…

Он замолчал и взглянул на Магду. Девушка кивнула ему в знак согласия.

– Конечно, нелегко…

В этот момент они проходили мимо домика рыбака. Свет из окон упал на них. На какое-то мгновение Янчо задержал свой взгляд на умном, спокойном лице девушки. Какой силой и уверенностью дышало это красивое лицо! И он почувствовал, как это хорошо – быть с нею, иметь возможность все ей рассказать.

– Да, нелегко, – повторил он, – и… вот теперь снова, понимаешь, я как-то приблизился к вам, лучше узнал вас… Не просто быть честным человеком! А ведь я до сих пор считал, что… Но вы мне поможете, правда?… И потом, скажи, ты на меня не сердишься за то, что я так не по-мужски разнылся перед тобой, показал свою нерешительность?… Но ты еще увидишь, что я не такой, это только сейчас, когда все как-то сразу свалилось на мою голову. Ты поможешь мне, правда, чтобы и я тоже стал таким человеком, как вы, коммунисты…

«Да… Это будет нелегкой задачей», – подумала Магда, посмотрев на Янчо. Выражение беспомощности и какой-то напряженности делало его лицо почти смешным, и вместе с тем на нем было написано столько честных и добрых намерений, столько раскаяния, что Магда от души рассмеялась бы, если бы не боялась обидеть Янчо.

– Конечно, помогу, обязательно помогу! – сказала она наконец. – Только… разумеется, тебе тоже надо будет постараться…

И быстрыми, широкими шагами они направились домой.

Товарищ Мере обсудил с городским партийным руководством свое донесение в обком и собрался ехать на вокзал, спеша попасть на девятичасовой поезд. Но тут до него дошел слух, что рабочие с кирпичного к чему-то готовятся – кажется, собираются идти к зданию городской управы. Прибывший с завода молодой рабочий сообщил эту весть взволнованно и радостно. Так и отразились оба этих чувства на его лице.

Секретарь городского комитета партии взглянул на товарища Мере.

– Мне нужно торопиться на поезд, – сказал Мере. – Да, как это выразился тот «старый боец» с сомьими усами: глас народа – глас божий.

И они рассмеялись.

Веселье у Сирмаи затянулось. Вице-бургомистр даже не ложился спать; утром он принял ванну и побрился.

С сонным и позеленевшим лицом вошел Сирмаи в свой кабинет. Отовсюду поступали сообщения, что колонна рабочих движется по улице Ракоци к Главной площади. Впереди шествует группа из двадцати человек, sa нею – заводские рабочие, к которым присоединились жители окраины и крестьяне. Они идут и поют.

Многие несли красные знамена и транспаранты. На свет были извлечены и давнишние плакаты, такие, например, как «Землю, хлеб и свободу!», «Долой фашистов!». Здесь было и «Лицом к железной дороге!» и «Спекулянтов за решетку!». Многие плакаты призывали: «Зарабочее единство!». Несли также эмблему коммунистической партии и красную фигуру человека с молотом в руках.[6] А впереди колонны качался большой, еще не просохший транспарант, на котором было написано: «Да здравствует бургомистр Мартон Андришко!». Демонстранты пели «Смело, товарищи, в ногу», «Марш венгерских рабочих» и другие песни. Но поскольку путь был долог, а запас знакомых революционных песен иссяк, они затянули народную песню «Высока ты, высока ты, тополя верхушка…» Пели дружно, шагали уверенно, настроение у всех было приподнятое. Даже в переулках, прилегающих к улице, с улыбкой оглядывались прохожие, открывались окна, и многие жители подхватывали песню.

На Главной площади, перед городской управой, шествие остановилось, и толпа, следуя указаниям заводских дружинников, разбилась на группы. Первая группа, двадцать человек, прошла в здание управы. Среди этих двадцати был и слесарь с кирпичного завода товарищ Шанта, крепкий крупный мужчина. Он пел таким громким голосом, что окна, казалось, сами собою распахивались настежь. Шанта был умным, не без хитрецы, человеком, умел складно говорить на собраниях. Он состоял в социал-демократической партии, членом которой был и раньше, еще до 1945 года. Но в свое время Шанта несколько раз открыто схватывался с генеральным директором, после чего… Впрочем, он и прежде не считал обидным, когда его называли коммунистом.

За участие в забастовке и распространение листовок Шанта отсидел в тюрьме в общей сложности полтора года.

В эту первую группу вошли также товарищ Дере, доверенное лицо от механического цеха, один служащий и четыре женщины. Группу подобрали так, чтобы она в то же время показывала, каким хотели бы видеть рабочие новый состав заводского комитета. Позаботились и о том, чтобы в число делегатов попали наиболее волевые, твердые, с крепкой хваткой.

И вот все двадцать человек поднялись в приемную к бургомистру.

Секретарь, испуганно замигав, спросил:

– Как разрешите доложить?

Делегаты переглянулись и рассмеялись, хотя все это время были весьма серьезны. Они сняли шапки и с интересом стали рассматривать стены, картины, надписи.

Шанта выступил вперед.

– Не нужно докладывать, мы войдем без доклада. Это его кабинет?

Он отворил дверь, вошел, поздоровался:

– Сабадшаг! Баратшаг![7]

Сирмаи встал. За спиною Шанты толпились остальные девятнадцать. Все были в праздничных, хотя и заношенных до блеска костюмах. Основная часть рабочих вышла на демонстрацию в фартуках, в спецовках, то есть в том, в чем пришли утром на работу. Но делегатов отправили домой переодеться.

В течение нескольких секунд ничего особенного не происходило: Сирмаи стоял и молча смотрел на делегатов, а они – на этого сухопарого, седеющего, очень бледного и скверно выглядевшего господина. Все будто замерло, и только на краю пепельницы дымилась сигарета.

Сирмаи собирался уже было спросить: «Чем могу служить?» – но Шанта опередил его.

– Вы вице-бургомистр?

– Да.

– Тогда мы пришли к вам, чтобы сказать: одевайтесь, забирайте свои вещички и отправляйтесь домой. И больше сюда не возвращайтесь, иначе мы снова придем, но тогда уже с оружием.

– Но позвольте, это… – Сирмаи стал еще бледнее. – Это мое служебное место!..

– Было. А теперь – нет. Не задерживайтесь…

– Позвольте, это неслыханно! Вы что же думаете, – государственный служащий… – Внезапно ему в голову пришла спасительная идея: – С этим местом я связгн присягой!

Шанта подошел к окну и посмотрел вниз.

– Хотя это только второй этаж, но все же вы можете повредить себе место, на котором сидите. К тому же внизу наши люди… Пока я сойду туда, чтобы заступиться за вас, они могут нанести вашей особе ущерб… – И Шанта многозначительно посмотрел на Сирмаи. Впрочем, он говорил все это спокойно, пожалуй, даже мягко и добродушно. Обращало на себя внимание лишь отсутствие почтительности в голосе и то, что он не называл Сирмаи «господином».

– Позвольте… позвольте… Как это понимать? Как акт насилия?

– Я сказал вам по-хорошему, но вы можете понимать это даже так! Мне все равно… – И, акцентируя каждое слово, он произнес: – Пожалуйста, скорее! Нам нужно возвращаться на работу, не можем же мы здесь торчать полдня.

В дверь проскользнул перепуганный секретарь. Сирмаи тихонько спросил его:

– Где же полиция?

Секретарь только пожал плечами.

– Она не вмешивается в это дело, – шепнул он едва слышно, – знает и не вмешивается. Я уже звонил по телефону. Отвечают, что, насколько им известно, никакого нарушения порядка не произошло. Уличные демонстрации разрешены…

Шанта открыл окно. Голос его гудел:

– Я же сказал, что вы можете разбиться, если я вышвырну вас отсюда. Да и внизу вам подбавят… Вы что, по-хорошему не понимаете?

Секретарь что-то шепнул Сирмаи и торопливо накинул ему на плечи пальто. Сирмаи порылся в ящике письменного стола, взял портфель и, не прощаясь, поспешно вышел из кабинета.

– Н-но! – сказал ему вслед Шанта и весело обратился к остальным. – Ну как?!

Заметив секретаря, Шанта спросил:

– Еще кто-нибудь в этом роде здесь есть?

В ответ секретарь пробормотал что-то невнятное.

– Если есть, то скажите им, пожалуйста, что мы почти соседи и в случае необходимости не поленимся прийти снова.

Он огляделся и заметил на вешалке шляпу.

– Это его? – Шанта снял шляпу с вешалки и поднес ее почти к самому носу секретаря.

– Да, это шляпа господина вице-бургомистра.

Шанта подошел к окну. Сначала он помахал шляпой в воздухе, потом изящным жестом метнул ее вниз. Шляпа полетела, описывая круги, то вправо, то влево. Толпа следила за ее полетом, пока она не плюхнулась на мостовую.

– Пусть кто-нибудь отнесет ему шляпу! – крикнул Шанта. – Эй, послушайте, товарищи, догоните его, отдайте!

Он повернулся к тем, кто был в комнате, и сказал:

– А то как бы не надумал еще, чего доброго, вернуться за ней.

Помолчали, потом снова заговорил Шанта. Он считал своим долгом довести дело до конца.

– А теперь пойдем за Мартоном Андришкой!

Шанта захлопнул окно, и это словно послужило сигналом: внизу, на площади, запели «Интернационал».

notes

Примечания

1

Каждому свое место! (англ.)

2

«Сервус!» (венг.)– приветствие, предполагающее обращение на «ты».

3

Положи, но только доверчиво,

сердце к моим ногам и жди,

мы когда-нибудь будем счастливы,

но сейчас мне грустно,

у меня нет никаких желаний… (нем.)

4

«Свобода!» (венг.) – приветствие венгерских коммунистов.

5

«Проли» – презрительная кличка рабочего в буржуазной Венгрии.

6

Эмблема социал-демократической партии.

7

«Братство!» (венг.) – приветствие венгерских социал-демократов в период 1945–1948 годов.

Table of Contents

Лайош Мештерхази Мартон Андришко, бургомистр

Примечания

1

2

3

4

5

6

7