Annotation

Автор «Простой истории» нередко заставляет нас смеяться, последним же смеется он сам, смеется над тем, как ловко он нас провел. В своей «Простой истории» он зачастую как бы посмеивается над изображаемыми в ней персонажами, посмеиваясь одновременно и над нами. «Вы, мои читатели, — кажется, говорит он, — считаете людей, о которых я пишу, комичными. Но уверены ли вы, что сами не попадаете впросак?» Нам приходится подходить к героям его книг с мерками ХХ века, а они, возможно, столь же нелепы и смешны, а может быть, еще более нелепы, чем сами герои. Несомненно, Агнон — великий мастер дурачить, но не всегда ясно, кто остается в дураках.

- Шмуэль-Йосеф Агнон

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- XXIV

- XXV

- XXVI

- XXVII

- XXVIII

- XXIX

- XXX

- XXXI

- XXXII

- XXXIII

- XXXIV

- XXXV

- XXXVI

- XXXVII

- К роману Шмуэла-Йосефа Агнона

- notes

- 1

- 2

Шмуэль-Йосеф Агнон

Простая история

I

Вдова Мирл не вставала с постели много лет. На врачей ушли все ее средства, но это не принесло ей облегчения. Бог, который видел, как она страдает, решил взять ее к Себе.

Умирая, Мирл сказала своей дочери Блюме:

— Я знаю, что мне уже не подняться. Не сердись, что я не оставляю тебе ничего. После моей смерти обратись к Боруху-Меиру, нашему родственнику, уверена, что он тебя пожалеет и приютит.

Произнеся эти слова, Мирл повернулась к стене и вручила свою душу Господу.

Так Блюма стала круглой сиротой. Пришедшие утешить ее соседи увидели, что в доме пусто, и вспомнили:

— Ведь у них есть в Шибуше богатый родственник, владелец лавки Борух-Меир Гурвиц. Он должен взять Блюму к себе.

Блюма кивнула:

— Да, и мама говорила то же самое.

Как только кончились семь дней траура, соседи Блюмы в складчину наняли извозчика, дали ей кое-что из еды в дорогу и отправили ее в Шибуш.

— Этот твой родственник — очень богатый человек, его в городе все знают, — сказали они ей. — Ты просто спроси, когда приедешь, и тебе сразу покажут, где он живет.

Оказавшись в доме своего родственника, Блюма села на стул в прихожей и поставила рядом с собой свои пожитки.

Вечером из лавки пришла Цирл, жена Боруха-Меира, и увидела у себя в доме новое лицо. Она взяла Блюму за подбородок и спросила:

— Кто ты, дорогая? И что ты здесь делаешь?

Блюма встала.

— Я — дочь покойного Хаима Нахта, — ответила она. — Мама моя умерла. Вот я и приехала к вам, ведь вы мои родственники.

Цирл поджала губы и ничего не сказала. Блюма опустила голову и взялась за свои узелки, как если бы это было все, за что ей оставалось держаться в этом мире.

Цирл вздохнула:

— Нам грустно услышать о смерти твоей матери, да успокоит Всевышний ее душу. Я ее никогда не видела, но слышала, что жизнь у нее была нелегкая. Отец твой тоже ушел на тот свет раньше времени, и очень жаль, потому что лучшего еврея не сыскать было. Рассказывали, что он всю свою жизнь провел за книгами. Надо думать, часть своих знаний он передал тебе. Я сама в книжных премудростях не сильна. Надеюсь, однако, что ты обучена и кое-чему из того, что должна знать каждая женщина.

Изменив тон, она продолжала:

— Ну ладно, сегодня тебе обратно все равно не вернуться, а завтра поговорим, посмотрим, что тут можно сделать.

Она показала Блюме комнату, где та может устроиться на ночь. Блюма, уставшая за день, сразу же уснула, но среди ночи в испуге проснулась. Где она? И кровать, и комната не ее. Ей показалось, что в этом чужом для нее месте она не сомкнет глаз всю ночь. Никогда раньше она так не боялась, что ей не удастся заснуть. Второй раз она проснулась на рассвете. Попыталась понять, почему она так беспокойно спала, и вспомнила, что ей приснилось, будто она сидит в повозке на улице своего городка и ей стыдно, потому что все могут ее там видеть. Она слезла с повозки, и тут лошади понеслись, а она осталась посреди улицы с протянутыми руками в смутной надежде, что появится хозяин лошадей и остановит их, пока они кого-нибудь не задавили. Однако никто не шел, и, уверенная, что вот-вот произойдет несчастье, она закрыла лицо руками, чтобы не видеть того, что должно случиться.

В доме еще никто не вставал. Блюма лежала в постели, обдумывая свое положение. На улице под ее окном громыхали повозки. Железнодорожная ветка соединяла Шибуш со Станиславом, и два раза в сутки в городе останавливался поезд. Его встречали извозчики, которые одних пассажиров доставляли на вокзал, а других — с вокзала домой.

Блюма проснулась еще раньше, чем проехал первый извозчик. Она привыкла вставать рано: при больной матери, прикованной к постели, вся домашняя работа лежала на ней.

Блюма и здесь поднялась по своей привычке спозаранку, но все вокруг было для нее непривычно. И звуки, доносившиеся с улицы, и стены чужой комнаты. Потолок был гораздо выше, чем в доме ее родителей, из-за чего Блюме казалось, что комната парит в воздухе. Всю свою жизнь она прожила в одноэтажном домике и сейчас, лежа в постели на втором этаже, чувствовала себя так, как если бы она взобралась на какой-то ненадежный насест.

Она не могла больше лежать в постели, потому что было уже светло, но и встать боялась, чтобы не разбудить кого-нибудь в доме. Так она пролежала некоторое время, думая о матери, которая всю жизнь болела и с трудом сводила концы с концами, однако никогда не обращалась за помощью к своим богатым родственникам. Когда соседи спрашивали, почему бы ей не напомнить им о себе, она с улыбкой отвечала: «Знаете, самое хорошее в богатых родственниках — это то, что им не надо помогать». Каждый год, перед праздником Рош а-Шона, от Гурвицев приходило новогоднее поздравление. Блюма хорошо помнила эти открытки из твердой белой бумаги с надписью золотыми буквами. Обычно их ставили на маленькие лесенки, которые мама плела из соломки, лежа в постели, и вешали эти лесенки на стену. Со временем золото с букв осыпалось, бумага желтела, и открытки в конце концов выбрасывали. Сейчас мать лежала в земле, а дочь — в чужой кровати.

Тут кровать показалась Блюме тесной, она встала, умылась и спустилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. В той же посуде, которой пользовалась накануне Цирл, она подогрела молоко, сварила кофе, накрыла на стол, нарезала хлеб, от большого куска масла из маслобойки отрезала небольшую часть. Затем она развязала свой узел, достала оттуда маленькие пирожки и выложила их на блюдо.

Когда Цирл сошла вниз, чтобы приготовить завтрак, она обнаружила, что он уже ждет ее. Вскоре в столовую спустился и Борух-Меир. Потирая руки, он пожелал Блюме доброго утра, поднял фалды сюртука и сел за стол. Налив себе кофе, он с одобрением посмотрел на родственницу и на ее пирожки. Затем в столовой появился сын хозяев Гиршл, который тут же заметил:

— А эти пирожки выглядят очень аппетитно!

Он взял один из них, съел и добавил:

— Они заслуживают особой благодарности!

— Кто их пек? — спросила Цирл, отламывая маленький кусочек пирожка и пробуя его. — Не ты ли?

— Нет, — призналась Блюма и тоже попробовала пирожок. — Но я умею печь не хуже!

— Слава Богу, что мы не поклонники пирогов и пышек, — сказала Цирл изменившимся тоном. — Для нас хорош и простой хлеб.

Блюма опустила глаза. Все продолжали поедать пирожки.

— Мамочка, дорогая, — наклонился к матери Гиршл. — Должен тебе кое-что сообщить.

Цирл посмотрела на сына.

— Ну говори! — предложила она.

— Это секрет, — улыбнулся Гиршл.

Цирл склонилась в его сторону, подставив ухо. Сын прикрыл рот рукой, делая вид, что не хочет, чтобы его слышали, и громко произнес:

— Признайся, мама, что пирожки — объедение!

Цирл нахмурилась:

— Ладно, признаюсь.

Блюма убрала со стола посуду и прошла на кухню. Цирл последовала за ней и показала, где что расположено: раковина для молочных продуктов, стол для них, разделочный стол для мяса, тазы, полотенца.

— А вырезку ты сумеешь приготовить? — спросила Цирл.

— Да, — ответила Блюма.

— Пока вымой посуду, — распорядилась Цирл, — а там придет мальчик от мясника. Вот лапша, рис, другие крупы, здесь — все остальное.

Блюма кивнула, как будто она уже во всем сориентировалась и больше в указаниях не нуждается. Цирл, понаблюдав, как она действует на кухне, вышла, потом вернулась, снова вышла и больше уже не возвращалась до середины дня. Придя во втором часу домой, она обнаружила, что обед готов и стол уже накрыт.

Был месяц май, первый еврейский месяц ияр, когда принято возобновлять годичный контракт с прислугой. Незадолго до приезда Блюмы домашняя работница Гурвицев ушла от них, и предстояло найти новую. Когда агент по трудоустройству привел к Цирл претендентку на это место, хозяйка посетовала:

— Скажите на милость, куда мне ее поместить? У нас гостит родственница, которая спит в комнате для прислуги.

Так Блюма стала работать в доме своих родственников. Господь давал ей силы, и ее маленькие ручки справлялись с любым делом: она готовила еду, мыла, шила, штопала. В доме не было уголка, где не сказалось бы ее присутствие. Работа была ее природной стихией, ведь она выросла при больной матери, и навыки, приобретенные ею раньше, пригодились ей теперь. Цирл быстро поняла, что Блюма действительно обучена всему, что следует уметь женщине. К тому же, поскольку она была членом семьи, можно было не платить ей за работу.

— Ведь Блюма — одна из нас, не так ли? — спросила она мужа. — Тот, кто награждает нас, наградит и ее.

Могло показаться, что Гурвицы пользуются безвыходным положением родственницы. Однако если вдуматься, придется признать, что это не так. Можно ли допустить, что, когда Блюме придет пора выходить замуж, Цирл обратится к какой-нибудь местной благотворительной организации с просьбой выделить сироте приданое? Безусловно, она вознаградит девушку за каждый год, что та проработала в ее доме, а если жених заслужит одобрение Цирл, то она даже удвоит причитающуюся Блюме сумму. Кроме того, на какое жалованье могла рассчитывать Блюма? Она никогда не работала ни прислугой, ни горничной, всему училась у Цирл, и, значит, ее можно было рассматривать как подмастерья, который первые три года работает на хозяина, не получая вознаграждения.

Так и жила Блюма у своих родственников, отрезанная от остального мира. Девушки из бедных семей, служившие у соседей Гурвицев, не искали ее общества — нечего и говорить, что и она не испытывала желания сблизиться с ними. Агенты по трудоустройству, с которыми стремилась водить компанию прислуга, были не настолько бесстыдны, чтобы привлечь к себе ее внимание. Они ее, естественно, не интересовали. Таким образом, круг знакомых Блюмы составляла семья Гурвиц, а развлечения в этом кругу практически отсутствовали. Члены семьи весь день хлопотали в своей лавке, откуда они приходили только поесть или лечь спать. В субботу или в праздник, отправляясь на прогулку или в гости, они никогда не брали ее с собой. На кого же оставить дом, как не на нее? Блюма была предоставлена сама себе, лишена тех развлечений, которые обычно имеет прислуга, и тех, что скрашивают досуг девушек из более состоятельных семей.

Блюма жила у своих родственников довольно долго. Цирл не баловала ее, но и не придиралась. По правде говоря, эта женщина умела ладить с людьми. Она отлично управлялась в лавке, где у нее был полный порядок, знала привычки каждого покупателя и даже на самых бедных из них никогда не смотрела сверху вниз.

— Сегодня он купил на копейку, — говаривала она, — а завтра может выиграть в лотерею и потратит рубль.

Даже с каким-нибудь малышом, который приходил в лавку за сущей ерундой, она обращалась ласково, гладила его но головке и всегда давала ему леденец или что-то другое.

— Сейчас он маленький, и нужды у него маленькие, а с возрастом и потребности у него возрастут, — рассуждала она. — Если я с ним сегодня ласкова, он и потом будет приходить сюда. Много богачей в этом городе мальчишками раз в год делали небольшие покупки на Ту би-шват, у моего отца. А сейчас те же люди бывают у нас каждый день и покупают миндаль или изюм целыми пакетами.

Лавка Гурвицев была не единственной в Шибуше. Целый ряд лавок, тесно прижавшихся друг к другу, выстроился на Большом рынке. Было их достаточно и на Малом рынке, и на разных улицах городка. Каждая из них знала свой пиковый и свой мертвый сезон, хорошие и плохие дни. К Гурвицам же это не относилось: в их лавке от покупателей не было отбою никогда. Наверное, люди затруднились бы объяснить, почему они предпочитают эту лавку.

К Гурвицам шли даже за нюхательной солью, прописанной врачом, хотя такая соль продавалась в любой аптеке. Шли, потому что обходительная речь Цирл сама по себе была хороша при любой болезни.

Обходительная со всеми, Цирл была обходительна и с Блюмой. К примеру, если ей случалось, разбирая вещи, найти старое платье или туфли, видавшие лучшие дни, она отдавала их девушке. Выбрасывались лишь те вещи, которые носить уже было невозможно.

— Я сама бережливо отношусь к вещам, — любила говорить Цирл, — не то что наша Блюма: она выбрасывает все, что ей не по вкусу.

Кому-то может показаться, что Цирл придиралась к родственнице, но тот, кто ее знал, понял бы, что она просто констатирует факт.

Борух-Меир был не менее обходителен с Блюмой, чем его жена. По правде сказать, он рассыпался в благодарностях за малейшую услугу, оказываемую девушкой. Он не только не забывал сказать «до свидания» или «здравствуйте!», когда уезжал по делам или возвращался домой. Был случай, когда он, вернувшись из Карлсбада, вместе с подарками тестю и супруге привез какую-то безделицу Блюме.

— Большинство мужчин, — заметила Цирл, — понятия не имеет, что по вкусу женщине. Мой Борух-Меир не такой! Он привез Блюме именно то, что ей нужно. Возможно, родственные чувства ему подсказали.

Даже Гиршл относился к Блюме по-дружески, никогда не забывал, что у них общие корни. Он не жаловался, если воротничок его сорочки оказывался не так тщательно отглажен, и, уж конечно, никогда не просил Блюму почистить ему обувь. Гиршл не обладал талантом даже критические замечания превращать в комплимент, как это умела делать его мать, не умел он и доброжелательно подмигнуть, как его отец. Он был еще молод и не понимал, что доброе слово и ласковый взгляд способны обернуться выгодой. Однако в свои шестнадцать лет он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что жизнь — не идиллия. Кое-кто утверждал, что все беды в мире связаны с его разделением на богатых и бедных. Гиршл не мог бы объяснить, почему он испытывает такую боль. С момента появления на свет он не знал нужды ни в чем: ни в еде, ни в одежде, ни в отношении к нему людей — все охотно выполняли любое его желание. Возможно, он замечал, что те самые люди, которые так добры к нему, не всегда добры к другим, и это огорчало его.

II

Гиршл был у Гурвицев единственным ребенком, и появился он на свет, когда его родители были уже немолоды и совсем отчаялись иметь детей. Но Бог даровал им мальчика, которого в честь деда но матери назвали Шимон-Гирш. Первое из этих двух имен опустили, когда ребенок еще находился в колыбельке, a второе приобрело ласкательно-уменьшительное окончание.

Как только стало возможным отнять ребенка от груди, Цирл вернулась и лавку. Она не рассчитывала иметь еще детей. Не то чтобы она была решительно против их появления, но и не испытывала большого желания обзаводиться ими. Тем более что никогда не знаешь заранее, кому повезет на этом свете, а кому лучше бы и не родиться. Боясь испортить единственного сына, она старалась не проявлять особой любви к нему. Зато Борух-Меир компенсировал сухость матери даже чрезмерной любовью к сыну, балуя его сверх меры.

Борух-Меир сам был баловнем судьбы. За что бы он ни брался, все складывалось у него удачно. Все, что попадало в его руки, приумножалось. Он никогда не задумывался над тем, заслуживает ли он такого успеха, и фортуна, всегда благосклонная к нему, казалось, тоже не задумывалась над этим. Бессознательно он был уверен, что всякий, кто усердно трудится, в конце концов должен быть вознагражден. Сам Борух-Меир начинал в лавке рассыльным, а женившись на дочери хозяина, стал богатым предпринимателем.

Улыбка фортуны так и сияла в его бороде, искрилась в глазах, неизменно веселых, даже когда он оставался один. Жизнь была ласкова с ним, и это передавалось также его внутреннему миру. Если обычно совесть не позволяла ему поддаваться соблазнам, то из самоуважения он не упрекал себя чрезмерно, когда случалось ему соблазниться. По субботам, праздникам и в дни новолуния Борух-Меир регулярно ходил в синагогу. Скажи ему кто-нибудь: «Такому человеку, как вы, следует почаще молиться на людях», — он стал бы ходить в синагогу ежедневно, потому что охотно прислушивался к советам и не возводил свое мнение в принцип. Особой щедростью он не отличался, но, если его просили пожертвовать на благотворительные цели, давал более или менее крупные суммы на нищих. Цирл попросту отругала бы их, посоветовав заняться каким-нибудь полезным делом и не приставать к честным людям.

— Ничего в мире не изменится, если какой-то бездельник что-нибудь и сделает, — говорил Борух-Меир жене, — а я не разорюсь, если дам ему гривенник.

Он ладил с миром, предоставляя тому идти своим путем, лишь бы ему не мешали сосредоточиться на своем деле. Ладил он и со своими работниками, которым никогда не давал почувствовать, кто здесь хозяин. В то же время он запрещал им отщипывать кусочки от продуктов, выставленных на продажу, потому что это делало товар непривлекательным для покупателей.

С первого дня своей работы в лавке Борух-Меир почувствовал симпатию к своему хозяину, Шимону-Гиршу. Его прежде всего покорила привычка старика купаться в реке чуть ли не до самых заморозков и то, как он отказывался от посторонней помощи, утверждая, что в состоянии сам о себе позаботиться. Борух-Меир затруднился бы сказать, что его больше поразило в отце Цирл — отсутствие заботы о том, как относятся к нему окружающие, что они скажут о нем, или же то, что Шимон-Гирш знал все обо всем, не проявляя ни к чему видимого интереса. Стоило ему зайти в лавку, как он, даже не поднимая глаз, точно знал, сколько чего продано, и это касалось даже таких товаров, которые не имели упаковки, продавались насыпью или в розлив. Ходили слухи, будто старик каждую ночь пересчитывает свои запасы, перевешивает все товары, проверяет каждую коробку или корзину, каждый ящик. Борух-Меир не верил этим слухам, но дать рациональное объяснение всеведению Шимона-Гирша не мог, и это только усиливало его изумление. Что касается самого Шимона-Гирша, то он не давал себе труда пускаться в объяснения. Надо сказать, что его служащие практически не слышали от него и слова, но время от времени он издавал звук «хммм», причем протяжное «хммммм» означало, что он доволен ими, а короткое выражало недовольство. И все же среди них не было лодырей: всякий, кто получал место у Шимона-Гирша, быстро постигал науку выполнять распоряжения хозяина.

Борух-Меир прослужил в лавке Шимона-Гирша Клингера шесть с половиной лет, при этом хозяин разговаривал с ним не чаще, чем с другими приказчиками. Но как-то обоим случилось заночевать в придорожной гостинице. Борух-Меир в приподнятом настроении возвращался из своего родного городка, где он получил освобождение от воинской повинности и решил жениться на весьма привлекательной двоюродной сестре. В одной комнате с ними находился постоялец, который складывал цифры в своей записной книжке и произносил результаты вслух настолько громко, что не давал никому заснуть. Наконец, почувствовав на себе взгляд Боруха-Меира, этот человек поинтересовался:

— Я вас беспокою?

— Нисколько! — вежливо ответил Борух-Меир, подошел к столу и задул лампу.

Среди тех, кто расположился на ночлег в этой же комнате, был и Шимон-Гирш Клингер.

— Мне это понравилось, — признался он чуть позже Боруху-Меиру. — Раньше я считал вас ягненком, а теперь вижу, что вы человек с характером.

Они дружески поболтали еще кое о чем, а перед тем, как каждому отправиться своей дорогой, договорились о свадьбе Боруха-Меира с дочерью хозяина.

На первых порах Борух-Меир не был уверен, что молодая жена видит в нем нечто большее, чем законного мужа. Он ухаживал за ней так, будто они только что встретились, однако какая-то часть ее всегда оставалась не принадлежащей ему. Глядя на нее, он часто задумывался: что же она прячет от меня? И даже то, что в ней открывалось, казалось ему таинственным. Каждое движение ее тела, каждое платье, которое она надевала, превращали ее в другого человека. Он чувствовал, что его любовь к ней растет с каждым днем, но чем больше он ее любил, тем больше она ставила его в тупик. А это, в свою очередь, озадачивало и ее, заставляло спрашивать себя: чего же он еще хочет от меня такого, чего еще не получил?

Только с рождением сына Борух-Меир наконец почувствовал, что ему дано все, что самое дорогое из сокровищ Цирл теперь принадлежит ему. Разве он не держал мальчика на руках, не прижимал его к сердцу, не играл с ним даже в ее отсутствие? С тех пор он стал любить Цирл еще больше за сына, а мальчика — за мать. И хотя Борух-Меир никогда не чурался работы, теперь он стал трудиться вдвое усердней. Не проходило дня, чтобы он не внес какое-то усовершенствование в лавке. Не было дня, чтобы там не появился какой-то новый товар. Нюхательные соли и дубильные кислоты, масляные краски и краски, которыми рисуют вывески, — Шибуш шел в ногу с веком. Раньше, если человек заболевал, ему пускали кровь, а теперь он принимал ванны с разными солями. Раньше стены домов принято было белить известкой, а теперь раскрашивали узорами по трафарету. Раньше вывеску над магазином никогда не меняли, а теперь магазины то и дело терпели банкротство и то и дело открывались новые, для которых требовались новые вывески; иногда на них красовалось имя первой жены владельца, иногда второй. Но каждый, кто хотел купить хороший товар по самой низкой в городе цене, по-прежнему отправлялся к Боруху-Меиру. Дошло до того, что владельцы других магазинов стали заказывать товары у него, потому что Борух-Меир закупал весь товар прямо у производителей, без посредников: ему делали скидку, и он делал скидку своим покупателям.

III

В семнадцать лет Гиршл стал работать в лавке родителей. Он не соображал так быстро, как его мать, не был так подвижен, как отец, хотя следует отметить его безусловную исполнительность. Пока сын посещал хедер при Малой синагоге, родители надеялись, что его ждет будущее раввина, однако им пришлось испытать разочарование: юноша потерял всякий интерес к такой карьере.

По правде говоря, изучение Торы уже перестало быть столь престижным, как в былые времена; многие молодые люди, отложив в сторону религиозные книги, переключались на более полезные, как им казалось, занятия. Одни поступали в университеты, чтобы приобрести хорошо оплачиваемую профессию, другие, менее способные, шли в торговлю или предпринимательство. Была и третья категория — тех, кто не изучал Священного Писания, не делал ничего полезного, а, оставаясь на содержании у своих родителей, тратил время на участие в таких несолидных вещах, как сионизм или социализм. Надо сказать, что в Шибуше не пользовались популярностью ни сионисты, ни социалисты: первые вызывали насмешки, ко вторым относились с опаской.

Сионизм имел сторонников среди людей старшего поколения, которые посещали все сионистские мероприятия, устраивали для заезжих сионистских ораторов приемы с кофе и пирожными, показывали им местные достопримечательности: Большую синагогу с изображением солнца, луны и 12 знаков зодиака на потолке, медной люстрой, на стеклянных панелях которой было выгравировано благословение Новолуния, а также старую школу, где хранилась иллюстрированная Библия на древнееврейском языке с латинским комментарием на полях, написанным каким-то кардиналом, и копия оригинального венецианского издания «Млехес Махашевес» с изображением на фронтисписе портрета его автора — раввина Моше Хефеца, не по-раввински длинноволосого и безбородого.

Таких людей можно было встретить в клубе сионистов даже в будни: они либо читали там газеты, либо, если возникала необходимость, проповедовали тем, кто еще не был обращен в их веру. Это были преимущественно достаточно обеспеченные евреи, уже успевшие «выстлать пухом свое гнездышко и снести яичко», люди, которым не приходилось ломать голову над тем, как свести концы с концами.

Гиршл, обладавший достаточно хорошими способностями, мог бы посещать и среднюю школу, и университет, мог бы даже получить докторскую степень. Однако страхи его матери исключали подобное направление его развития. Дело в том, что у Цирл был когда-то брат, которого учение довело до безумия. Все попытки родителей излечить сына не дали результата. Они рвали его книги, а он находил другие. В конце концов они выгнали его из дома. Он ушел в лес, где питался ягодами и кореньями, как дикий зверь, пока силы не оставили его и он не умер. Поэтому, как только Цирл поняла, что изучение Талмуда сыну наскучило, она поспешила запрячь его в работу, прежде чем у него появятся другие интересы. Сначала Гиршла привлекали к работе в лавке день-другой в неделю, но с течением времени он стал трудиться в ней полную неделю. По мнению Цирл, ничто так не помогает человеку сохранять здоровье и богатство, удерживая его от всякого вреда, как торговля. Не то чтобы она уважала религию и духовных лиц меньше, чем другие женщины. Однако карьера раввина, равно как и всякие иные занятия, практическая ценность которых была сомнительной, казалась ей не дотягивающей до идеала. Конечно, бывали раввины, чьи доходы обеспечивали им весьма приличное существование, но сколько их? Меньше одного на город, тогда как товары купца всегда пользуются спросом. И коль скоро Гиршл не стал больше изучать духовные книги, лучшего занятия для него, чем лавка, трудно было придумать.

По правде сказать, даже тогда, когда Цирл хотелось, чтобы ее сын стал раввином, это объяснялось не столько ее благочестием, сколько желанием искупить грех ее прапрадеда, который однажды обвинил раввина своего местечка в избытке религиозного рвения. То есть, когда однажды этот раввин сделал что-то такое, что было воспринято окружающими как указание на расстройство его умственных способностей, прапрадед сказал своим согражданам: «Боюсь, что наш раввин свихнется!» На что раввин возразил: «Если кто-то и свихнется, то это будет вот этот человек и его потомки». И хотя предок Цирл говорил совершенно беззлобно, но мстительное предсказание раввина сбылось, ибо даже в самом отвлеченном споре всегда присутствует элемент личной неприязни. С тех пор в семье Цирл не было ни одного поколения без своего сумасшедшего. Вот почему, когда родился Гиршл, родителям хотелось, чтобы он посвятил себя изучению Священного Писания и тем самым загладил проступок своего предка. Однако не все планы людей встречают одобрение Провидения, в особенности если их мотивы небескорыстны.

В первый раз Гиршл пришел поработать в лавке, когда его отец, отправившись на воды в Карлсбад, оставил лавку на Цирл и двух помощниц.

— Давай-ка приходи, помоги нам до возвращения отца, — сказала ему Цирл.

Уходя в лавку, Гиршл загнул уголок страницы Талмуда, как если бы он собирался вскоре вернуться к чтению. Ему и в голову не приходило, что это уже не случится. Аромат корицы, имбиря, изюма, вина и всяких других вкусных вещей оказался притягательней, чем Талмуд, а покупатели, которых он обслуживал, нравились ему больше его товарищей по хедеру. Кто в те дни еще продолжал ходить в хедер? Юнцы, которым до смерти надоело учение, прямая противоположность лавочникам и их клиентам, большинство которых производило впечатление людей знающих и деятельных. К тому времени, когда Борух-Меир вернулся из Карлсбада, его сын сделался заправским лавочником. Вместо того чтобы учить Тору в хедере, он торговался с покупателями в лавке. Скоро он вообще стал посещать Малую синагогу только по субботам, в праздники и дни Новолуния.

Подобно другим юношам из зажиточных семей, которые учились в ешиве, чтобы стать раввинами, а потом передумали, Гиршл вступил в Сионистское общество. Общество размещалось в большой комнате, куда его члены приходили почитать газеты и журналы, сыграть в шахматы — шахматная доска находилась тут же на угловом столике. Не все газеты и журналы пропагандировали сионизм, и не всякий, кто их читал, был сионистом. Были и такие, кто приходил в клуб просто пообщаться с людьми, — так или иначе, там никогда не бывало скучно. Порой, в зимние сумерки, когда в душе просыпалось неопределенное томление, кто-нибудь запевал печальную песню о своем стремлении к Сиону, и она трогала все сердца. В такие минуты молодежь, казалось, преображалась, подобно тому как прежде она преображалась, изучая Тору.

Гиршл принадлежал к посетителям клуба, не имевшим ничего общего с Сионом. Трудно сказать, почему он не был сионистом, — сыновья всех более или менее состоятельных евреев городка ими были. Возможно, что-то ему не нравилось в этом движении и его последователях, или он попросту не продумал еврейскую проблему до конца, а может быть, пришел к заключению, что сионизм не решит ее.

Родители Гиршла не возражали бы против того, чтобы он вступил в Сионистское общество. Это не мешало бы ему выполнять свою работу в лавке, так что пусть по вечерам заходил бы в клуб полистать газеты. Если молодой человек, который слывет завидным женихом, будет в курсе того, что творится в мире, это никак не повредит ему. А если он, упаси Бог, почувствует влечение к социалистам? Старшему поколению, уже не способному контролировать поведение своих детей, приходилось помалкивать. В сети этих радикалов попали уже не один хорошо воспитанный юноша, не одна девушка, и их родителям не оставалось ничего другого, как вздыхать и бить себя кулаком в грудь.

Один-два раза в неделю Гиршл заходил в Сионистский клуб, где можно было выкурить сигарету и поболтать с друзьями, просмотреть свежие газеты. По четвергам, когда библиотекарь открывал свой книжный шкаф, Гиршл брал у него три книжки: одну для серьезного и две для легкого чтения. Зимними вечерами по пятницам, после праздничного ужина, когда родители уходили спать, Гиршл читал одну из этих книг за столом, на котором еще горели три свечи, по одной на отца, мать и сына, пока его не начинало клонить ко сну. Еще одна свеча горела в комнате Блюмы, сама она тоже сидела за столом и читала книгу, взятую у Гиршла. Блюма любила читать, чтение открывало ей новые миры и напоминало о тех далеких днях, когда она и ее отец, да упокоится душа его в мире, читали друг другу вслух.

Хаим Нахт, отец Блюмы, женился на Мирл, которая была помолвлена со своим двоюродным братом Борухом-Меиром. Последний, ослепленный богатством своего хозяина, лавочника Шимона-Гирша Клингера, женился на его дочери Цирл, нарушив слово, данное бедной девушке. После того как брат Цирл сошел с ума и умер, Шимону-Гиршу было трудно найти хорошую партию для единственной дочери. Какой семье было бы легко перенести подобный позор — сумасшествие ее члена? Из всех несчастий в нашей жизни этот недуг, вероятно, единственный, к которому нечувствителен сам больной. Для его же родственников беда является вдвойне тяжелой. Если всякую другую можно как-то одолеть и забыть, то эта передается из поколения в поколение. Хронических больных обычно помещают в специальные санатории, но никто не желает взять на себя заботу о тех, кто лишился ума. Люди либо убегают при виде сумасшедшего, либо издеваются над ним, пугают им своих детей.

Отец Цирл видел, что дочь не становится моложе, а сваты не спешат к его двери. В Борухе-Меире он усмотрел большие способности к торговле, трудолюбие и безупречную честность. К тому же молодой человек носил фамилию Гурвиц, и это тоже говорило в его пользу. Хотя он и не был прямым потомком знаменитого в XVI веке раввина Иешаи Гурвица, фамилия давала ему право на уважение.

Даже после того, как Борух-Меир женился на Цирл, родители Мирл продолжали поддерживать с ним отношения. Пожалуй, они даже стали больше его уважать за то, что он женился на деньгах. И он поддерживал с ними связь, регулярно посылая им поздравление с Новым годом. Ежегодные поздравления получали также Мирл и Хаим Нахт, когда они поженились. Как повелось в отношении отца и матери, так продолжалось и в отношении дочери и ее мужа.

Хаим Нахт не был так обеспечен, как Борух-Меир Гурвиц. И особым уважением людей он не пользовался, хотя и слыл начитанным, культурным человеком, способным к языкам. Но, увы, практические успехи мужа Мирл значительно уступали его образованности. Разумеется, Мирл вышла за него замуж с разрешения отца, тем не менее старик не упускал случая напомнить ей, что, не сумев удержать жениха — преуспевающего торговца, она вынуждена мириться с мужем-ученым, который не заработал ни копейки.

Что касается Мирл, то она никогда не попрекала своего мужа. Каким бы неудачником он ни был, это не роняло его в ее глазах. Она была благодарна судьбе за то, что та освободила ее от опеки чрезмерно строгого отца, дала ей семью и собственный очаг. Даже когда им особенно не везло и в доме не оставалось ни копейки, она не переставала любить мужа. Неужели, спрашивала она себя, я должна отравлять ему жизнь только за то, что у него неважно идут дела? Она жалела его и любила еще больше такой любовью, которая не ищет земной награды. Что бы он ни делал, ей все казалось хорошо и правильно. Если бы все остальные были такими же честными, как ее Хаим, и он преуспевал бы. Вся беда заключалась в том, что в этом мире людям приходилось выбирать: либо оставаться честными, либо преуспевать. Разве Хаим был виноват в том, что доверял людям, которые бессовестно обчистили его как липку и сбежали с его деньгами? А поскольку человек, потерявший деньги, лишался и кредита, Хаим Нахт утратил всякую возможность когда-либо возместить свои убытки. Из большой лавки ему пришлось перейти в маленькую лавочку, а просторную квартиру напротив рынка поменять на тесную квартирку, в окна которой никогда не заглядывало солнце. Какое-то время он не терял надежды поправить свои дела и хватался то за одно, то за другое, но в конце концов у него опустились руки. Он понял, что ему не суждено преуспеть в житейских делах, и уединился со своими книгами в надежде стать учителем в государственной школе для еврейских детей. Однако и здесь ему повезло только отчасти: он выдержал экзамены, но места так и не получил. Всякий раз, когда появлялась вакансия, она доставалась какому-нибудь недоучке, сумевшему дать взятку директору школы. Хаим Нахт был не такой человек, который мог обойти кого-то лестью, а тем более с помощью взятки, даже если от этого зависело благополучие его семьи.

Убедившись, что ему не устроиться на работу в государственную школу, отец Блюмы открыл собственную школу, т. е. нашел несколько учеников и стал обучать их у себя на дому. Однако скоро никого из учеников у него не осталось, времена были уже не те: стремление к чистому знанию исчезло, родители хотели лишь того, чтобы их дети преуспели в жизни. Если тратить деньги на обучение, то уж на обучение чему-то, что может принести практическую пользу, например бухгалтерии, а не литературе и философии, которыми Хаим Нахт забивал головы учеников. Правда, он, как никто другой в городе, умел написать письмо, но к чему его изысканный стиль, коль из его увесистых фраз нельзя понять ни словечка?

К тому времени Блюма была уже достаточно взрослой, чтобы понять происходящее. Она видела, как мать ставит заплату на заплате, прикрывая их бедность, а отец сидит у окна с непрочитанной книгой в руках, закусив зубами шелковистую бороду, и глаза его заволакивают слезы. Иногда он брал Блюму за руку и говорил:

— Я знаю, доченька, любимая, что такой человек, как я, который не может обеспечить жену и дочь, заслуживает ссылки в Сибирь.

Как он плакал, когда читал ей сказку про вора, которого привели к халифу!

— Зачем ты воровал? — спросил халиф.

— Потому что моей жене и детям нечего было есть! — отвечал вор.

— Обвинение в воровстве снимается с него, — объявил халиф, — а теперь повесьте его за то, что он допустил, чтобы его семья голодала.

Когда Блюме пришла пора учиться, отец стал сажать ее рядом с собой и вместе с ней читать книги.

— Я знаю, — говорил он, — что не оставляю тебе никакого богатства, но, по крайней мере, я научил тебя читать. И какой бы тяжелой ни была твоя жизнь, ты всегда найдешь лучший мир в книгах.

Блюма была очень способным ребенком. Однако ее отца, проливавшего столько слез над книгой, что от них, казалось, размокнут ее страницы, поражало отсутствие особой чувствительности к прочитанному у дочери. Злоключения героев, над которыми он плакал или вздыхал, их страдания и печали, по-видимому, нисколько не трогали девочку. Отец мог рыдать над какой-нибудь трагической историей, тогда как глаза дочери оставались совершенно сухими.

— Ах, папа, — говорила она, когда он пытался объяснить ей трагизм ситуации, в которую попал герой произведения, — но ведь это его собственная вина! Если бы он не сделал того, что сделал, с ним ничего не случилось бы.

— Блюма, Блюма, — повторял Хаим Нахт. — Я поверить не могу, что это говорит моя дочь! Человек поступает так, как вынуждают его обстоятельства. Все, что мы делаем или не делаем, заложено в нашей судьбе с самого рождения. И подумать только, что моя дочь…

— Лучше я пойду помогу маме, — прерывала его Блюма.

— Иди же, — говорил отец. — Пусть тебя направляет твое сердечко. Иди, помогай маме, пока я тут сижу и закрываю лицо руками от стыда, что обе вы надрываетесь, а я ничего не делаю и только дрожу при мысли о Судном Дне. Да, мне страшно при мысли, что придется за все ответить. Что я скажу, что предъявлю в свое оправдание, когда предстану перед Судом Всевышнего?

Нисколько не сомневаясь, что ему придется отвечать за свою беспомощность перед Господом, Хаим Нахт опускался на стул, закрывал лицо руками и плакал. Однажды он так вот сел и больше не встал: горе и унижения убили его до времени.

Блюма и ее мать остались одни, без всяких средств к существованию. Сначала они продавали книги покойного, его одежду, затем настала очередь стола и постели. Из своей маленькой квартирки им пришлось переселиться в еще более крошечную. Денег, оставшихся после смерти отца Мирл, едва хватало на жизнь впроголодь. А затем, то ли оттого, что она была хрупкого телосложения, то ли от горя, то ли от сырости в каморке, где они ютились, а может быть, от всего этого вместе, заболела и Мирл. Несколько лет она не вставала с постели. Врачи и прописываемые ими лекарства съели все их сбережения, но не вылечили ее. Бог увидел, как она страдает, и взял ее к Себе.

Соседи отправили сироту к ее родственникам в Шибуш, и те приютили ее — отчасти потому, что она приходилась им родственницей, отчасти потому, что ей можно было поручить работу по дому. Если бы человеку не было свойственно всегда оставаться недовольным своим положением, могло бы показаться, что Блюме не на что жаловаться: Всевышний наделил ее силой, красотой и умом в количестве, достаточном, чтобы утешить даже самого несчастного человека.

IV

Итак, Блюма сидела одна в своей комнате и читала. На столе, покрытом белой скатертью, горела свеча. Накануне Гиршл принес из библиотеки три книги, две оставил себе, а третью дал ей. Ум, которым обладала Блюма, позволял ей радоваться, когда выдавалась минутка посидеть за книгой.

По сути, вся жизнь родителей Блюмы была сплошным умиранием. Она много плакала, пока они были живы, а теперь в ее глазах, осененных длинными ресницами, можно было уловить лишь следы былой печали.

Книга, с которой она сидела в доме своих родственников, открывала перед ней другую жизнь. Она научилась ограничивать свой мир четырьмя стенами, когда ухаживала за больной матерью. Привыкла она и читать, потому что с детства книги стали частью ее существования. Пророческими оказались слова отца:

— По крайней мере, я научил тебя читать. Как бы тяжело ни пришлось тебе в будущем, в книгах ты всегда найдешь другую, лучшую жизнь.

У Блюмы не было ничего своего. Собственными она могла назвать разве что две свои руки, да и те она отдавала внаем. И только ум ее был свободен и мог уноситься куда заблагорассудится. Субботняя свеча скрашивала комнатку целомудренной девушки, и при свете ее она отдыхала от повседневных трудов. Кто из вас усомнился бы в том, что ей повезло? Бог осенил ее Своею благодатью, но никто ей не завидовал, все были о ней хорошего мнения. Никогда ее ни за что не ругали. Борух-Меир был добродушным человеком, и глаза его всегда ласково смотрели на Блюму, когда он наблюдал за ее работой. По правде говоря, он умел быть обходительным со всеми, не говоря уж о тех, кому выпало служить ему. Порой ему приходило в голову, что дочь Мирл заслуживала лучшей доли. А если уж ей суждено быть служанкой, то Бог нашел ей такого хозяина, который никогда не давал ей почувствовать зависимость ее положения, не задевал ее самолюбия.

Цирл была довольна Блюмой. Ей долго не везло с прислугой. После свадьбы дочери мать отдала ей свою кухарку, и старая женщина взяла на себя все хозяйство. Цирл охотно держала бы ее до самой смерти, но та вскоре получила письмо из далекого города. Муж, бросивший ее сорок лет назад, извещал бывшую жену, что умирает и хочет до этого увидеться с ней. Связав свои вещички, накопленные за долгую службу в чужих домах, она отправилась в путь. Неизвестно, застала ли она в живых своего бывшего мужа и долго ли прожила еще сама. Раввин того города, куда уехала женщина, которому написал сам Борух-Меир, никогда ничего не слыхал о ней. С тех пор Цирл не знала покоя. Никакая прислуга не могла ей угодить. Одна была недостаточно бережливой, у другой обнаружился сварливый характер, третья не умела вкусно готовить. Сама же Цирл была не особенно хорошей хозяйкой и только портила дело своими указаниями. Прислуга, удостоверившись в некомпетентности хозяйки, делала все по-своему.

— Если вам не нравится, — дерзко заявляла она, когда Цирл выражала свое недовольство, — делайте, пожалуйста, сами!

С прислугой была еще одна беда: она стала претендовать на полную свободу в вечернее, нерабочее время. Работницу, которая ни о чем не помышляла бы, кроме заботы о своих хозяевах, и готовую трудиться круглосуточно, теперь было не найти. В Шибуше народилась новая порода прислуги, ни в грош не ставившей своих хозяев. Уже не слышно было пения за работой — вместо этого воцарился дух враждебности, как если бы дом оккупировали вражеские солдаты.

Кто был в этом виноват? Не кто иной, как здешний обитатель д-р Кнабенгут, провозгласивший, что все люди равны и никто не вправе считать себя лучше других. Это он проповедовал во всеуслышание на общественных собраниях, в результате чего во многих головах завелись глупые идеи. Попробуй обругать служанку — она тут же отправится к Кнабенгуту, и тот подаст на тебя в суд за «диффамацию». Горничная перестала быть неотъемлемой частью дома. Она находила развлечения на стороне, а заработок относила в банк. Некоторые не стыдились называть себя социалистками или вели себя так, будто не они должны был служить хозяевам, а те им. Если бы Цирл не была занята целый день в лавке, она наняла бы какую-нибудь украинскую девушку, и только отсутствие возможности следить за тем, чтобы в кухне все было абсолютно кошерно, вынуждало ее нанимать заносчивых евреек.

Однако с того дня, как в дом вошла Блюма, все изменилось к лучшему. Не было такой работы, за которую не бралась бы девушка. Она делала все, что ее просили, и еще многое сверх того. Она готовила еду, варила варенье, стирала белье, чинила одежду, поддерживала чистоту в доме, и все это без шума и суеты. Если верить пословице «самая хорошая хозяйка не лучше того, кто ей помогает», то Цирл могла снова считать себя самой лучшей из хозяек. Как бы хорошо ей ни жилось за широкой спиной старой кухарки ее матери, с появлением в доме Блюмы стало еще лучше. Семь пар рук за семь дней в неделю не смогли бы переделать все то, что она успевала за день.

…Цирл уже вступила в возраст, когда женщину больше всего волнует, что ей приходится есть и пить. Она не была похожа на некоторых своих подруг, которые целый день грызли то миндаль, то изюм, а если натыкались на маринованную селедку, то с удовольствием обгладывали ее до самого хвоста. Нет, Цирл любила настоящую еду: хорошее жаркое, тушеное мясо, предпочтительно говяжью вырезку, печеночку, фаршированные гусиные шейки, яичные фарфелах, запеченные в духовке и политые соусом, которые так и таяли во рту, фаршированного кашей цыпленка… Еще до наступления обеденного времени она усаживалась за стол, с трудом помещаясь на стуле, и прикидывала, что должно быть подано на стол.

Огорчало Цирл, что не все блюда были такими, как она требовала. Еда могла быть хорошо приготовлена, но не так, как она любила. Или так, как ей нравилось вчера, но не так, как ей хотелось бы сегодня. Или же так, как она хотела сегодня, но без соответствующего сезону гарнира. Пока в доме была старая кухарка, все всегда было хорошо: кисло-сладкая подлива к мясу в горшочке, горячий соус с хреном к жаркому. Сегодня жареное мясо, завтра мясо в горшочке, сладкие тушеные сливы к первому и кисленькие тушеные — ко второму. Казалось бы, кухарка могла это сделать, по крайней мере такая кухарка, которой небезразлично, кого она будет кормить. Но сколько бы трудов ни тратила Цирл, чтобы научить прислугу тому, как угодить хозяйке, всегда что-то было не так. Нельзя было понять, что на дворе — лето или зима, весна или осень. Круглый год, и в жару, и в холод, и по субботам, и в будни, на столе было одно и то же: каша с соусом или соус с кашей.

Однако с того дня, как в доме появилась Блюма, времена года пошли своим чередом, как будто календарь висел прямо над плитой. Каждому сезону соответствовало свое блюдо, а каждое блюдо имело свой вкус. Одному Богу было известно, где Блюма всему этому научилась.

V

Блюма вошла в жизнь Гиршла, когда он был еще подростком. Они были ровесники, родились чуть ли не в один день. Блюма расцвела, как ландыш, выросший в укромном месте. Ею нельзя было налюбоваться. В Шибуш она приехала худышкой, но со временем округлилась, и каждое ее движение было полно грации. Работа сделала ее подвижной. Она двигалась стремительно, как вспугнутая птица: только что была здесь — и уже ее нет, разве что одна тень осталась.

Гиршл не сводил с Блюмы глаз. Он ощущал ее присутствие даже тогда, когда ее и поблизости не было. Казалось, искусный художник запечатлел в его мозгу портрет девушки со всей ее яркой красотой.

Тем временем Бог одной рукой день ото дня прибавлял Блюме красоту, а другой все шире открывал на нее глаза Гиршлу. Молодой человек придумывал множество предлогов, чтобы часто видеть девушку. Но стоило ему остаться с ней наедине, как ноги его делались ватными, и он не мог произнести пару слов, не заикаясь. Он не отдавал себе отчета в том, что говорит ей, да и Блюма мало понимала его речи. Однако сердце способно услышать то, что не сказано вслух.

Однажды Гиршл вошел в комнату Блюмы. Не успел он и слово вымолвить, как почувствовал, что земля под его ногами разверзлась, открыв перед ним спрятанное в ней сокровище; ему стоило только протянуть руку, чтобы взять его. Но он замер, его будто парализовало. Блюма тоже казалась ошеломленной. Появившаяся было на ее лице улыбка исчезла. Она быстро поправила прическу и показала Гиршлу на дверь. Но он не только не ушел, но и взял ее руку, которую не спешил отпускать. Оба покраснели, как если бы их застали за чем-то постыдным. Наконец Блюма вырвала свою руку и убежала из комнаты.

Сколько оставался Гиршл в комнатке Блюмы? Не очень долго. Но достаточно для того, чтобы успеть подумать о том, для чего в обычных условиях не хватило бы и многих часов.

О чем же он думал? О том, что фактически они ничего не совершили, но между ними что-то произошло. «Нельзя допустить, чтобы это повторилось, — внушал он себе. — Хотя, собственно говоря, ничего и не было…»

Возможно, и не было. Возможно, это и явилось причиной его волнения. Он не обнял ее, не погладил ее волос, хотя ему легко было это сделать, и, когда она в конце концов вырывала свою руку из его руки, он не сделал попытки удержать ее. Но сколько ни думай, он чувствовал, что чудесный свет в глазах Блюмы и блеск ее волос с каждой минутой становятся все притягательней. Благоразумие же подсказывало Гиршлу, что брать Блюму за руку не следовало. По сути дела, если бы она сама не поспешила выйти из комнаты, уйти пришлось бы ему.

Когда Гиршл понял, что в состоянии контролировать себя, что он не раб своей страсти, на душе его сделалось легче. Он ощущал то, что ощущает человек, очнувшийся от тяжелого сна, вызванного приемом снотворного. Пока снотворное еще действовало, члены его тела были скованны, но стоило сонливости развеяться, как он снова стал вполне нормальным человеком.

Итак, Гиршл вернулся к работе в лавке. Нельзя сказать, что это занятие ему очень нравилось. И тогда, когда он изучал Тору, карьера раввина по-настоящему не привлекала его, и теперь, когда он работал в лавке, профессия делать деньги также не привлекала его. Отцу когда-то хотелось, чтобы он стал раввином; мать предпочла бы видеть его коммерсантом. Однако ни то ни другое не вызывало у него интереса. И если, расставшись в тот день с Блюмой, он с жаром принялся за дела в лавке, то лишь потому, что понимал: если не загрузить себя работой, окажешься игрушкой своих капризов.

Цирл доставляло глубокое удовлетворение то, что она наблюдала. Гиршл никогда раньше так усердно не занимался лавкой. Хотя именно мать привлекла его к работе в лавке, она никогда не обольщалась относительно того, что из него выйдет хороший коммерсант. Ее устраивало уже то, что лавка удерживает его от вредных и опасных занятий. А сейчас ей стало казаться, что у него появились задатки делового человека.

— А знаешь, — сказала она мужу, — из мальчика еще может что-то выйти!

— А как же! — откликнулся Борух-Меир.

Сам он никогда не тревожился насчет своего сына. Стоит ли заниматься предсказаниями? Господь Бог, который заботится обо всех Своих созданиях, позаботится и о Гиршле. Кто знает, что ждет его в будущем? И даже если бы мы знали, то как можно на него повлиять? Цирл, кстати, хотела изменить Гиршла, не понимая, что никого изменить нельзя. Сын в конце концов стал бы делать, что ему захочется, но за ее спиной! Борух-Меир догадывался, что делового человека из сына не получится, и поэтому тем более важно заботиться о его воспитании, не допустить, чтобы в его характере возникла предательская трещинка, которая могла бы повлечь за собой фатальные последствия. Гиршл был бы лучшим раввином, чем коммерсантом, и коль скоро ему суждено стать лавочником, пусть это будет хороший лавочник. Пусть даже рядовой, думал Борух-Меир, — не всем же быть такими, как я. В городе, где полным-полно лавочников, всегда найдется место еще для одного.

Цирл пребывала в отличном расположении духа. Нельзя сказать, что раньше у нее имелись какие-то основания быть недовольной сыном, теперь же она наконец-то разглядела у него коммерческую хватку. Правда, потребовалось несколько лет, чтобы он встал на ноги и можно было бы утверждать, что он твердо стоит на них. Это заметили даже оба приказчика, которые и воспринимали его уже более серьезно. Гецл Штайн, сын городского шойхета, отстраненного за какую-то провинность от должности, считавший до прихода в лавку Гиршла, что все держится на нем, и даже позднее не проявлявший к сыну хозяев особого уважения, изменил тон и стал то и дело советоваться с ним, как и подобает хорошему служащему. Или помощник Гецла — Файвл, который старше и образованней Гецла и постоянно с ним пререкался. Если раньше Файвл вел себя с Гиршлом точно так же, как с Гецлом, то теперь он прислушивался к каждому его слову и обращался к нему, добавляя к его имени слово «хозяин».

Сам Гиршл всего этого не замечал. А осознав перемену, воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся. Голова его была занята совершенно другим, и не все, что может показаться странным приказчику, воспринимается как странное хозяином.

Гиршл не был склонен ломать голову над тем, что другие считают странным. Зато его озадачивали такие вещи, которые никому не представлялись странными. Так, однажды в лавку вошла покупательница и попросила что-то ей взвесить. Казалось бы, что тут особенного — продать что-то женщине? Но ведь вы — не Гиршл! «Подумать только, — отметил он для себя, когда та покинула лавку, — я взвесил товар, отдал его женщине, нисколько не интересуясь, красива ли она. А почему? Да потому, что я не допустил эту мысль в свою голову, как не впускаю в нее мысль о Блюме. То, о чем не думаешь, не может тебя привлечь: если не думать о девушке, она не будет для тебя существовать». И, полагая, что Блюмы нет у него и в мыслях, он тем самым вызывал ее образ.

Блюма же сделалась нервной и невеселой. Находясь в плохом настроении, люди обычно стараются уединиться. А куда скрыться горничной — ведь она каждую минуту может понадобиться хозяевам! И как бы ты ни скрывал свое настроение, люди его непременно заметят.

Блюма была прислугой в доме Гурвицев, Гиршл — их сыном. Все, что требовалось от девушки, она выполняла безукоризненно — просто потому, что не умела сидеть сложа руки. Однако если ее две руки принадлежали хозяевам, предоставлявшим ей кров, стол и одежду, то лицо и сердце принадлежали только ей, нравилось это кому или нет! Возможно, что принадлежали они даже и не ей, а Тому, Кто был более велик, чем ее хозяева. Как бы то ни было, Блюма не могла заставить себя казаться счастливой, не будучи ею. Она входила безмолвно, подавала Гиршлу еду, не поднимая на него глаз. Выходила так же безмолвно. Такта у девушки было достаточно.

Гиршл завтракал. Белая скатерть прикрывала половину стола, но он не замечал ни этой половины, ни другой. Перед его глазами была Блюма, которая только что молча вышла из столовой.

«Вижу, что у тебя ко мне счет, — подумал Гиршл. — Если ты затеяла игру в молчание, поверь мне, в нее можно играть вдвоем. Я тоже стану молчать». На самом деле счет вел именно он, сын и внук лавочников, людей, привыкших взвешивать и отмеривать всякий товар. И напрасно он надеялся, что может играть в ту же игру, которую придумала Блюма, — при первой же возможности слова хлынули сами собой. У Блюмы был такой страдальческий вид, что он просто обязан был что-то сказать, и он последовал за ней в ее комнату.

— В чем дело, Блюма? — спросил он.

Блюма сидела на стуле, продолжая молчать.

Стул этот был единственным в комнате, поскольку не предполагалось, что в ней будут принимать гостей. Гиршлу ничего не оставалось, как стоять посреди комнаты. Губы его дрожали, будто он хотел что-то добавить, но одному Богу известно, что именно. Ему казалось, что стены комнаты сдвигаются и давят на него. Как близок он был к ней, и как далека от него она. Однако не так уж и далека! Стоило только протянуть руки, и она станет ближе, чем когда-либо.

В конце концов он подчинился своему сердцу, протянул руку и попытался примирительно взять ее за руку. Но прежде чем он успел это сделать, девушка выскользнула из комнаты.

Сам он еще некоторое время стоял в замешательстве. Блюмы здесь не было, но тем явственней он ощущал ее присутствие. В комнате сохранялся ее запах, запах яблока, только что упавшего с дерева.

Мир перестал существовать: возможно, прошла тысяча лет. Он не двигался, всем своим существом впитывая сладость меда. Трудно сказать, сколько это продолжалось. Вдруг чья-то рука коснулась его головы, погладила волосы. Кто из вас не догадался, что это была Блюма? Гиршл пришел в себя и поспешил выйти из комнаты.

Он стал молчаливым. Оставаясь один в лавке, смотрел пустым взглядом в пространство и не видел ничего вокруг себя. Лавка, набитая товаром, принадлежавшим его родителям, со временем будет принадлежать ему, их единственному наследнику, но это не вызывало в нем ни гордости, ни радости. В голове его теснились другие, более тревожные мысли.

Гиршл не разговаривал и с Блюмой. Оказываясь с ней наедине, он терялся. Бывало, они не сталкивались друг с другом по нескольку дней. Золотой лучик надежды, сверкнувший из-под ее ресниц, когда она смотрела на него, не давал ему покоя.

Блюма, как обычно, выполняла свои обязанности по хозяйству: пекла, жарила, мыла, штопала. Она делала все в доме, разве что не скребла полы — нельзя же требовать этого от родственницы! Одним словом, она была членом семьи. Многие девушки с радостью поменялись бы с ней местами, она же, казалось, не понимала, как ей повезло в жизни. Улыбка исчезла с ее лица, губы были полуоткрыты, будто она что-то говорила и ее внезапно прервали или она вот-вот вскрикнет.

Отец Небесный, наблюдая горе Блюмы, подсказал Гиршлу, что ему следует приблизиться к девушке. Господь сотворил его честным человеком. В натуре Блюмы тоже не было лукавства. Наконец они оба сбросили с себя обет молчания. Гиршлу надо было много сказать Блюме, а она охотно его слушала. Он говорил о самых тривиальных, ничего не значащих вещах, и ей доставляло удовольствие слушать его. Пусть соловей поет что угодно, подруга никогда не устанет слушать его. И хотя Гиршл по-прежнему начинал всякий тет-а-тет со вздоха, этот вздох означал лишь одно: Отец Небесный милостив и не станет чинить нам препятствий, тем не менее мы должны соблюдать осторожность, чтобы не огорчить родителей.

Собственно, скрывать им нечего было. Но Гиршл был приличным юношей, и чем честнее он относился к порядочной еврейской девушке, тем больше он считал себя обязанным не обнаруживать своих чувств к ней.

(Это замечание требует, по-видимому, разъяснения и даже иллюстрации на конкретном примере. Беда в том, что любая иллюстрация опять вернет нас к Гиршлу и Блюме.)

И все-таки Цирл стала что-то замечать. Если бы Гиршл не пытался скрыть свою влюбленность, она никогда не придала бы ей значения. Но Тот, Кто вселил в сердце Гиршла любовь к кузине, не снабдил его сообразительностью, отличавшей его мать.

VI

Цирл видела, что происходит с сыном, и молчала. Тот же здравый смысл, который внушал ей: «Мальчик не сумасшедший, чтобы серьезно влюбиться в сироту-бесприданницу», заставлял ее хранить молчание. Пусть себе пока флиртует с Блюмой, думала она, вырастет — подыщем ему подходящую пару. Поэтому она делала вид, что ни о чем не догадывается, не обсуждала этот вопрос с Гиршлом и не пыталась держать его подальше от Блюмы. Напротив, она была даже благодарна Блюме за то, что та удерживает ее сына вдали от других девушек, ибо даже в Шибуше, как ей было известно, нравственность молодежи уже не та, что прежде. Пока Гиршл не нашел себе спутницу жизни, пусть будет Блюма, по крайней мере, не попадет в плохие руки!

Когда же прошел слух, что в Шибуш очень скоро прибудет призывная комиссия, Цирл решила: если попадется представляющая интерес девушка, она не станет откладывать свадьбу до отъезда комиссии из города. Прощаясь с побывавшим в ее лавке Йоной Тойбером, она ему сказала:

— Между прочим, у Гедальи Цимлиха есть дочка Мина. Вы не считаете, герр Тойбер, что над этим стоит подумать?

Йона Тойбер вынул бумагу и табак, свернул себе папиросу, разломал ее пополам, одну половину спрятал во внутренний карман своего пальто, другую воткнул в маленький мундштук, вышел из лавки, вновь показал свою голову в ней, зажег папиросу и ушел окончательно.

Цирл потерла руки, как это делал ее муж, когда у него появлялась причина быть довольным собой.

…Йона Тойбер был посредником по брачным делам. Непосвященному могло показаться, что он никого никогда не сватал, в действительности же никто в Шибуше не женился и не выходил замуж без его помощи. Правда, если кто-либо в его присутствии упомянет, что у него сын достиг брачного возраста и что он подумывает о дочери такого-то и такой-то, Тойбер не снисходил до ответа, как будто такие занятия были ниже его достоинства. На следующий день он как бы случайно обязательно попадется навстречу тому молодому человеку, о котором шла речь, и, прежде чем они расстанутся, между ними установятся такие приятельские отношения, что сердце юноши станет мягким воском в руках Йоны. Не то чтобы Йона когда-либо кому-то что-либо предписывал — достаточно было проронить словечко-другое, а уж остальное складывалось само собой. И не имело значения, если молодой человек считал, что влюблен в другую девушку. Йона умел внушить ему любовь к той, которую, по мнению родителей, следовало любить. В конечном итоге юноша как бы сам определял свой выбор, а Йона попросту одобрял его.

В Шибуше некоторые образованные люди высмеивали обычай устраивать браки, при этом они не подозревали, что их собственные семьи являлись творениями рук Йоны.

Когда-то Йона Тойбер был одним из тех способных молодых людей Шибуша, обучавшихся на раввина в старой ешиве. Однако, направляясь в Лемберг для сдачи экзамена, чтобы получить ученую степень, он остановился в гостинице, где увидел человека, читавшего книгу по географии. Йона заглянул в книгу и был потрясен: сколько же в мире городов и стран, названий которых он даже не слыхал! Пока он читал этот труд по географии, у него кончились все деньги, и ему пришлось вернуться домой, так и не повидав Лемберга.

Приобретенные знания не подорвали в нем благочестия, а благодаря им сумела проявиться новая сторона его натуры. Проснувшись ночью, он взял перо, чернильницу, бумагу и стал писать, писал он до самого утра. В тот день в Шибуш прибыл какой-то человек, которому Йона показал написанное. Проезжий прочел материал и отправил его в Лемберг Йосефу Коен-Цедеку, и тот напечатал его в еврейском обозрении «Орел».

Статья Тойбера была в некотором смысле загадкой. Если имелась в виду география, то к чему была вся эта доморощенная философия? А если она задумывалась как философская, зачем было приводить факты из области географии? Однако в те дни, когда Йона Тойбер был молод, а редактором «Орла» был Йосеф Коен-Цедек, философия пробивалась в самых неожиданных местах. Если бы Йона жил среди хасидов, они, вне всякого сомнения, сожгли бы его писанину.

Однако в старой шибушской ешиве, где традиционно интересовались теми временами, когда в благочестивых евреях, даже если они и занимались мирскими делами, благочестие преобладало над практицизмом, когда, молясь, старались произносить каждую букву святого языка правильно, а не глотать отдельные буквы, а то и целые слоги, как это делает большинство евреев, и сами ангелы не разберут что к чему, — в статье Йоны Тойбера не было замечено ничего предосудительного. Напротив, экземпляры статьи раскладывались на партах в ешиве, и ученики разбирали в ней фразу за фразой. Когда было установлено, что со стороны грамматики придраться не к чему, Йоне стали публично воздавать хвалу.

Хотя с тех пор Йона Тойбер ничего больше не опубликовал, прочная слава его сохранилась. Со временем поникли и сложились крылья «Орла», репутация же Йоны не поколебалась. И до него в Шибуше жили известные ученые, чьи труды создали имя им самим и городу, однако никто из них так не прославился, как Йона. Особенно уважала его молодежь, ибо в этом городе старшее поколение считало для себя унизительным якшаться с молодыми неженатыми людьми и любой женатый человек, уделив внимание юнцу, мог легко завоевать его сердце. Что касается Йоны Тойбера, то ему доставляло искреннее удовольствие пройтись с юношами по рыночной площади и дружески беседовать с ними.

Женившись, Йона Тойбер некоторое время существовал на средства тестя. Когда тот перестал поддерживать его, он оказался в затруднительном положении. Первое приданое, полученное им за женой, промотали его зятья, занявшие у него деньги, чтобы пустить их н оборот от его имени, а второе, выданное ему для компенсации этой потери, он спустил сам. Правда, если бы не тот труд по географии, он мог бы легко найти место раввина и прекрасно жить на общественные средства. Наконец то, на чем споткнулся, и спасло его. Случилось так, что ученость Тойбера произвела сильное впечатление на одного из шибушских богачей, который хотел выдать свою дочь за человека из другого местечка. Он попросил Иону написать несколько писем с запросами относительно перспективного жениха и заплатил ему за это гонорар, обычно выплачиваемый посредникам по брачным делам. Коль скоро ему заплатили деньги за подобную услугу, Йону стали считать сватом, и, став им на самом деле, он устроил немало браков. Вот почему Цирл, заметив нежные чувства, возникшие между Гиршлом и Блюмой, сказала Йоне:

— Если бы нашлась хорошая пара для моего Гиршла, я тут же его женила бы.

При этом она намекнула на дочь Гедальи Цимлиха, которая, как ей казалось, заслуживала внимания в этом плане.

Гиршлу шел девятнадцатый год. Пусть по физической силе его нельзя было сравнить с Самсоном, а по храбрости — с Давидом, он, безусловно, был достаточно хорош, чтобы служить кайзеру. Юноши помоложе его и более слабого телосложения уже носили мундиры и хлебали солдатские щи. Но Гиршлу нечего было бояться, потому что Тот, Кто послал в Шибуш офицеров призывной комиссии, наделил их пороком жадности, так что всякий, кто мог им вручить сумму, достойную внимания, получал освобождение по состоянию здоровья. Одно время комиссию возглавлял д-р Кнабенгут-старший (его сын д-р Кнабенгут-младший, социалист, все еще жил с ним). Когда Кнабенгут состарился, его место заняли другие, но и этих можно было подкупить, надо было только знать, во что они себя ценят. Почему же, если Цирл не волновал предстоящий приезд призывной комиссии, она решила женить Гиршла еще до ее прибытия? Только потому, что это было расхожее мнение: прибытие в Шибуш комиссии стало той вехой, от которой жители города привыкли отсчитывать события…

Гедалья Цимлих приезжал в Шибуш раз в неделю. Деревня Маликровик, где он жил, находилась недалеко от города, и здесь жители деревни сбывали выращенную ими пшеницу, выплачивали налоги и покупали нужные им товары. Семья Гедальи состояла всего из трех человек — его самого, жены Берты и дочери Мины, так что ему не нужно было делать большие закупки. Тем не менее в Шибуше у него всегда находились важные дела: приходилось умасливать уездных начальников, которых было не так легко подкупить, как их подчиненных. Подкупить начальника департамента совсем не то, что подкупить письмоводителя: мелкий чиновник никогда не возражал против того, чтобы ему подмазали руку, тогда как высокопоставленный чиновник, каким бы корыстолюбивым он ни был, мог внезапно разволноваться, и тогда за все твои труды ты мог угодить в тюрьму. Поэтому существовал обычай, по которому перед Новым годом жены таких лиц выделяли в своем доме комнату, куда можно было принести скромное подношение. Гедалья Цимлих обычно подносил начальникам корзины всякой вкусной еды и на этой почве подружился с Гурвицами. Если он делал у них в лавке покупки на крупную сумму, они брали на себя упаковку и доставку его даров. Со временем оба, Борух-Меир и Гедалья, сошлись довольно близко, и всякий раз, когда Гедалья приезжал в Шибуш, он обязательно заходил в лавку Гурвицев. И не только в лавку! Не все, что им хотелось сказать друг другу, можно было сказать публично или на голодный желудок. Поэтому они иногда поднимались наверх, в комнаты Гурвицев, чтобы выпить чашечку кофе. Когда-то к кофе подавались ломтики поджаренного хлеба — с появлением Блюмы кофе стали пить с пирожным. Порой Гедалья оставался у Гурвицев на обед. А поскольку, за исключением свадеб и других празднеств, в Шибуше не было принято приглашать к обеду, это считалось торжественным событием.

В тот год, когда Цирл намекнула Йоне Тойберу, чтобы он подыскал Гиршлу подходящую невесту, Мина Цимлих стала появляться в Шибуше самостоятельно и тоже заезжала к Гурвицам. Если Борух-Меир и Гедалья были так дружны, как могла дочь последнего по приезде в город не получить приглашения побывать у Гурвицев? Она прибывала в коляске, запряженной парой лошадей и доверху нагруженной разными свертками и коробками; в одних были ее платья, шляпы и туфли, в других — масло, сыр и фрукты для Гурвицев. Цирл приветствовала ее в дверях лавки и справлялась о здоровье родителей, после чего кучер Стах сгружал вещи и Мина входила в дом. В квартире Гурвицев имелась пустая комната, окна которой никогда не открывались: летом — чтобы от солнца не выцвели обои, зимой — чтобы не выстудить помещение. Там сильно пахло нафталином, и на мебели были белые чехлы, предохраняющие обивку от пыли. Туда и шла Мина, чтобы освежиться одеколоном перед тем, как отправиться с визитом к своей подруге Софье Гильденхорн.

VII

Незачем подвергать критике Мину, чтобы подчеркнуть положительные качества Блюмы. Мина тоже была весьма привлекательной и благовоспитанной девушкой. Выросшая в деревне, она обладала всеми достоинствами городской барышни, так как воспитывалась в пансионе в Станиславе, где научилась говорить по-французски, вышивать, играть на пианино. Никто не угадал бы в ней дочь местечкового еврея. Когда она сопровождала своих родителей в их поездках из Маликровика в Шибуш, ее элегантный костюм представлял собой такой контраст их простой одежде, а ее неторопливая манера ходить — их проворной походке, что она вполне могла сойти за дочь польского шляхтича, к которой пристали два еврейских разносчика. Воспитание, полученное в пансионе, ее совершенно преобразило, отдалило от собственных родителей. Не то чтобы она их стыдилась, но нельзя сказать, что она ими особенно гордилась. У нее были другие интересы, и больше всего ее волновало, как долго ей придется пробыть еще в Маликровике, прежде чем можно будет вернуться в Станислав.

Необходимость проводить лето в деревне всегда ее угнетала. Подобно другим ученицам из обеспеченных семей, проводившим каникулы на даче или в деревне, Мина приезжала в свой Маликровик, но все там было ей не по вкусу. Возможно, она чувствовала бы себя лучше, если бы сменила свои городские платья на простенький деревенский сарафан. Возможно, она успела привыкнуть к шуму и суете большого города, так отличавшегося от тихой деревни, где, кроме как на кур, коров и деревья, не на что было и посмотреть, а ветерок, доносивший здоровый запах навоза и молока, сдувал с головы шляпку и трепал тщательно уложенные волосы. Не было дня, чтобы Мина не мечтала о скорейшем окончании каникул. Она старалась почаще ездить в Шибуш, которому далеко до Станислава, но, по крайней мере, это был уездный город.

Мина случайно услышала, как родители обсуждали вопрос о ее замужестве. Она не стала высказывать своего мнения, хотя полагала, что ее личная жизнь принадлежит ей, и только ей. К тому времени некоторые из ее подруг, даже более молодые, чем она, уже вышли замуж; правда, были и другие, постарше, незамужние. Она не знала, чей удел лучше, но понимала, что нельзя вечно жить в пансионе и рано или поздно ей тоже придется обзавестись семьей. Сколько ни оттягивай, это должно произойти, и какая уж разница, раньше или позже. Мина ничего не имела против молодого Гиршла Гурвица, за которого прочили ее родители. Судя по тому, как он одевался, это был достаточно современный молодой человек, казался он и достаточно хорошо воспитанным. Ее только несколько удивляло, что он ни разу, когда она бывала в его доме, не говорил с ней ни о чем сколько-нибудь далеком от самых обыденных вещей. Какой интеллигентный молодой человек предоставляет родителям выполнять за него ритуал ухаживания?

Даже если не совсем правильно было утверждать, что Гиршл отвечал идеалу Мины, нельзя сказать, что он ему не соответствовал вовсе. В юноше было что-то привлекательное. Мина не понимала, что ощущает ауру невысказанной любви, окружающую человека, сердце которого уже отдано другой.

Так проходили дни, и каждый из них приносил что-то новое, положительное. Единственное, что могло вызвать возражение, — это деятельность д-ра Кнабенгута, убедившего всех приказчиков города прекращать работу в лавках в восемь вечера и не вести себя как крепостные.

Гецл Штайн и его помощник, конечно, не были завербованы Кнабенгутом в его легионы, но и они, будучи не в силах сопротивляться нажиму социалистов, стали ровно в восемь покидать лавку Гурвицев. Лишь из сострадания можно было не расхохотаться им в лицо, ибо раннее возвращение домой не сулило им никакой радости. Трудно было найти более унылые места, чем их жилища.

Но не бывает худа без добра, когда Бог на твоей стороне! Сколько бы Цирл ни ругала Кнабенгута за то, что он подбил ее помощников бросать работу так рано, в конечном счете она была даже рада этому. Когда оба приказчика уходили домой, а Гиршл — в клуб сионистов, ей и ее супругу наконец удавалось побыть наедине. На всякий случай они наполовину опускали железную штору на двери. Люди, желавшие что-то приобрести, научились не откладывать покупку до столь позднего часа, а те, кто шел с целью просто поболтать, вынуждены были отправляться в другое место.

Итак, ставни прикрыты, а кассовый аппарат открыт. Борух-Меир и Цирл сидят перед ним, подсчитывая дневную выручку, складывая бумажные банкноты в пачки, а серебро и медь — в столбики по десять монет.

Нет большего удовольствия в жизни, чем сидеть вечером в своей лавке и считать деньги. На прилавке растут столбики монет, в мире все обстоит как нельзя лучше. По улице мимо проходят молодые пары. При хорошем слухе по их шагам можно судить, как сильно бьются их сердца. А ты сидишь со своей женой в собственной лавке, благоухающей корицей, гвоздикой, инжиром и изюмом, которые, казалось, хранят в себе след солнечного тепла, не утраченный даже после того, как их высушили и уложили в корзины.

Цирл и Борух-Меир сидели молча и прислушивались. Зачем они напрягали свой слух? Что хотели услышать? Отрывок песни, пропетой в далекой южной стране теми, кто сажал эти виноградные лозы и финиковые пальмы?

В Шибуше считали высшим проявлением любви поведение богатой дамы, которая убежала со своим дворецким и отказалась вернуться к мужу, который умолял ее об этом. Отказалась, несмотря на то что новый возлюбленный бил ее. Другие говорили, что только человек, лишившийся рассудка из-за любви, является ее истинным служителем.

Как бы то ни было, Цирл и Боруху-Меиру некогда было отвлекаться от дел. Борух-Меир никогда не претендовал на то, чтобы быть возлюбленным Цирл, и не терял рассудка из-за любви. Он просто был счастлив с Цирл, как и она с ним. Дни их проходили за деланием денег, а если они и позволяли себе изредка отдохнуть от этого занятия, то делали это обычно молча.

И все же иногда молчание нарушалось. После напряженного трудового дня порой хочется отвести душу за беседой.

— Знаешь, — произнесла как-то Цирл, складывая столбики из монет, — сколько ни заглядывай в будущее, все равно далеко не заглянешь. Если тебя интересует, что я имею в виду, могу сказать: дочку Гедальи Цимлиха. Думаю, она — подходящая партия для Гиршла. Как по-твоему?

Борух-Меир не имел привычки противоречить жене. Порой он ограничивался тем, что повторял слово в слово то, что она говорила, иногда добавлял пару слов в знак согласия. Однако сейчас, когда она подняла столь важный вопрос, касавшийся судьбы их сына, Борух-Меир помедлил, играя золотой цепочкой от часов, прикрыл глаза и некоторое время обдумывал ее слова. В отличие от своего тестя, способного думать без посторонней помощи, Боруху-Меиру, чтобы сосредоточиться, требовалась цепочка. Цирл посмотрела на мужа. Это тоже было знамением времени. Ее отец мог читать мысли собеседника с завязанными глазами, а дочь предпочитала видеть лицо того, с кем она разговаривала. Это позволяло ей изучить мнение собеседника, не подозревающего, что за ним наблюдают.

Наконец Борух-Меир открыл глаза, выпустил цепочку и сказал:

— Посмотрим, что думает об этом Тойбер.

— Конечно! Зачем лишать Тойбера средств к существованию? — сказала Цирл. — Однако мне хотелось сначала узнать твое мнение.

— У Цимлиха есть деньги, — продолжил Борух-Меир. — Этого нельзя отрицать.

— А Мина? — спросила Цирл.

— Мина — очаровательная девица. Этого тоже нельзя отрицать. Вот только…

— Что только? — спросила Цирл.

— Вот только в таких делах, — твердо сказал Борух-Меир, — я тебе, по существу, не нужен. Ты в них лучше разбираешься, чем я.

— Ну что ж, я с тобой вполне согласна, Борух-Меир, — поддержала его Цирл.

— Итак? — спросил Борух-Меир.

— Итак, — ответила Цирл, — пришло время обратиться к Тойберу.

— А что я говорил? — снова спросил Борух-Меир.

— Конечно, конечно, Борух-Меир, — снова поддержала его Цирл. — Я только хотела сначала узнать, что ты думаешь на этот счет.

— Вот мы и пришли к полному согласию, Цирл, — обрадовался Борух-Меир.

— Всегда надо посоветоваться, прежде чем принять важное решение, — рассуждала Цирл. — Не следует полагаться только на свое мнение. Один человек подскажет тебе одно, другой — другое, и так мало-помалу вырисуется правильный путь. Но чтобы ты не подумал, будто я действую за твоей спиной, хочу тебе сообщить, что уже поговорила с Тойбером.

— И что же он тебе сказал? — спросил Борух-Меир.

— Можно подумать, ты не знаешь Тойбера!

— И все же, что он сказал?

— Да ничего! Он ушел, не проронив ни слова.

Борух-Меир, довольный, потер руки.

— Так Тойбер не проронил ни слова? Стоял и молчал?

— И ушел из лавки!

— А куда он отправился?

— Лично я за ним следом не шла, — призналась Цирл, — но слышала, что он отправился в Маликровик.

— И что же он там делал, тоже молчал? — поинтересовался Борух-Меир.

— А вот это мы можем спросить у него самого, когда он придет получать гонорар за посредничество.

— Обязательно спросим, — засмеялся Борух-Меир, потирая руки.

…Блюма видела все, что происходит, и сделала свои выводы из визитов Мины. Ничего определенного она не слышала, но чувствовала, к чему идет дело. Она даже сама удивлялась, что не испытывает ни гнева, ни горечи. Бессмысленно ругать себя за то, что не действовала более активно, когда судьба, казалось, еще была в ее руках, и столь же бессмысленно горевать теперь. Как ей поступать в этих условиях? Прежде всего надо сделать так, чтобы ей не пришлось прислуживать семье Мины на церемонии предстоящей помолвки. Это значит, что надо искать другую работу…

Однажды, когда Гиршл спустился в погреб нацедить вина из бочонка, мать последовала за ним.

«Она шпионит за мной, хочет посмотреть, не подстроено ли у нас с Блюмой свидание в погребе», — подумал Гиршл. Это его взбесило, ему было стыдно за мать, и он сделал вид, что не замечает ее. «Как ни жаль, но придется ее разочаровать», — решил он сердито.

Цирл закрыла за собой дверь погреба.

— Гиршл, — обратилась она к сыну, — мне надо с тобой поговорить.

Пробираясь ощупью в темноте, она подошла к нему и спросила:

— Почему ты ничего не говоришь?

— Мне кажется, это ты собиралась говорить, — ответил Гиршл. — Я приготовился слушать.

— Хорошо сказано, — заметила Цирл, поджала губы, вздохнула и продолжила: — Ты знаешь Цимлиха. Думаю, мне не надо говорить тебе, какой это человек.

Гиршл почувствовал некоторое облегчение оттого, что мать не шпионит за ним, а явилась для делового разговора, и не понимал, почему ей так трудно перейти к делу.

— Цимлих, — решилась Цирл, — богатый человек, и у него образованная дочь. Что ты о ней думаешь, Гиршл? По-моему, она — то, что принято сейчас называть современной девушкой. Что же касается приданого, которое дадут за ней, дай нам Бог столько заработать в нашей лавке за год! Да что говорить о приданом, ведь ей достанется все, что принадлежит ее отцу. Холостой человек, конечно, волен следовать зову сердца, но что произойдет с миром, если молодые люди не позабудут своих романов, когда подойдет время жениться, завести семью? Что будет твориться в мире, если каждый станет слушаться только своего сердца? Такому миру не позавидуешь! Я не могу ничего сказать против Блюмы. Таких, как Блюма, немного! Но нельзя закрывать глаза на то, что у нее нет ни гроша! По своей доброте мы приютили и пригрели ее. Я уверена, что она понимает свое место и не захочет встать между тобой и твоим счастьем. Не для того мы тебя растили, Гиршл, чтобы отдать бесприданнице. Ты достоин лучшей пары, чем Блюма.

Гиршл молчал. Его мать и не рассчитывала услышать что-то в ответ. Она просто стремилась направить его мысли в надлежащее русло.

Руки Гиршла онемели. Все, на что он был способен, — это постараться не уронить кувшин. Хоть он не выпил ни капли, голова его шла кругом, как будто там бродила целая бочка винограда.

Весь день Гиршл смотрел, не покажется ли Блюма. Ему нужно было сказать ей очень много. Даже если сын ничего не возразил матери, в душе он чувствовал себя способным на героический поступок. Но Блюма как в воду канула! Нигде не было слышно ее легких шагов. А когда он наконец наткнулся на нее, она шла с закушенной нижней губой, и видно было, что с ней что-то случилось. Он боролся за нее — а она в упор его не видела! Сердце его упало. Разве он причинил ей что-ни-будь дурное? Видит Бог, ничего!

Если Гиршл встречал Блюму реже, чем ему хотелось бы, то мать свою он видел достаточно часто, хотя избегал ее, подобно тому как Блюма избегала его. Он нежно любил Блюму, а она не только не поощряла его, но фактически отвергла.

У Гиршла возникло смутное ощущение, что если он поколеблется в своей решимости, то лишь потому, что Блюма бросила его на произвол судьбы. Его отношение к ней никогда не изменилось бы, не произойди перемена в ней самой. Нельзя сказать, чтобы он перестал любить Блюму, но им овладело чувство обиды.

Между тем Цирл не теряла времени. Она больше не заговаривала с Гиршлом на эту тему и никоим образом не докучала ему. А молчание, которое он хранил, она расценила как признание им своего заблуждения и желание исправиться.

VIII

Что касается Блюмы, то она присутствовала только в мыслях Гиршла, ибо в доме ее больше не было! Она нашла себе другое место, собрала свои вещи и без всякого предупреждения ушла из дома Гурвицев.

В комнатке, отведенной ей новыми хозяевами, она разложила свои немудреные пожитки и над кроватью повесила фотографию отца. Фотография уже поблекла, и светлая растительность, курчавившаяся вокруг лица изображенного на ней человека, придавала ему неземной вид. В детстве между Блюмой и отцом не было особой близости. Она жалела мать, изнурявшую себя непосильной работой, тогда как отец целыми днями вздыхал над своими книгами. Мертвый, он стал дорог дочери, и все, что напоминало о нем, трогало ее. Теперь, глядя на фотографию, единственное, что у нее осталось от него, дочь думала, что отец, вероятно, был очень хорошим человеком.

Сложив руки, Блюма смотрела на свою новую кровать, вторую, в которой ей предстояло спать после того, как она покинула родительский дом. Она чувствовала себя как бы осиротевшей во второй раз. Неужели ей суждено всю жизнь оставаться горничной? Неужели, уйдя из дома Цирл, она оставила позади себя все, на что могла надеяться? Ей вспомнился день приезда к Гурвицам. Вряд ли тогда у нее были какие-то основания для радужных надежд, но насколько лучше был тот день, чем горький день ее ухода!

«Разве то, что Гиршл цепляется за юбку матери, — достаточная причина для того, чтобы рушился весь мой мир? — думала Блюма. — Пусть он маменькин сынок, но я-то свободна!» Кто мог подсказать ей, как следовало воспользоваться этой свободой — самой уйти куда-то или попытаться освободить и Гиршла?

Раздался стук в дверь. Вошла хозяйка, Тирца Мазл.

— Тебе помочь? — спросила она и взглянула на фотографию, висевшую на стене. — Это твой отец?

— Да, — ответила Блюма, — это мой отец.

Г-жа Мазл с любопытством посмотрела на нее, но ничего не сказала.

— Я похожа на маму, — поспешила сообщить Блюма и покраснела, будто ее уличили во лжи.

Обе молча глядели на фотографию. Лицо человека на ней было печальным и в то же время спокойным: если у него и были какие-то претензии к судьбе, к ним не следовало относиться слишком серьезно.

Блюма опустила глаза, хозяйка тихонько вышла.

…Как-то Гиршл услышал шум, доносившийся из комнаты с зачехленной мебелью. Он нашел там Мину Цимлих, которая сидела в кресле и вышивала.

— Извините, — пробормотал он, — мне следовало постучать.

— Если кто-то и вторгся в этот дом, так это я, а не вы, — сказала Мина, откладывая вышивку в сторону.

Гиршл впервые присмотрелся к ней. Конечно, он видел ее и раньше, но не проявлял при этом никакого интереса, внимания. Сейчас же, стоя перед ней, он даже потерялся, не мог придумать, что бы такое еще сказать. «Вот ведь она нашлась, что ответить мне, а я стою перед ней, как дурак, неотесанный болван. Она живет в городе, учится в пансионе, знает французский язык, ходит в театр и концерты, а я за всю свою жизнь никуда из Шибуша носа не высунул, если не считать одной поездки в Пичериц, который еще меньше Шибуша».

Как роняет тебя в собственных глазах то обстоятельство, что кто-то повидал свет, а ты нет! Если бы человек знал, насколько он вырастает в мнении окружающих только из-за того, что видел еще что-то, кроме своего медвежьего угла!

…Дни шли. Гиршл быстро забыл о смущении, испытанном им при встрече с Миной. В конце концов, она не была центром его жизни, и ни к чему было об этом думать! Если уж о ком-то думать, то лишь о Блюме. И чем больше Гиршл думал о ней, тем меньше он понимал, что делает ее такой особенной. Может быть, самый факт ее ухода?

Но если он пришел к такому выводу, то ошибался. Где бы ни была Блюма, это ничего не меняло: для него она всегда оставалась особенной. Его тянуло к ней с тех пор, как он стал юношей. Он горевал о ней, как горевал бы один из близнецов, внезапно лишившийся другого.

Гиршл был далек от реальной жизни. Он постоянно думал о Блюме, но ему ни разу не приходило в голову, что она может работать совсем рядом. Ему представлялось, что она исчезла и живет где-то на другой планете. Он ломал голову над тем, что могло случиться с ней, но ни разу не заподозрил, что ей нужна крыша над головой.

Даже узнав, где она находится, он не перестал фантазировать насчет нее. Новый дом Блюмы он видел в романтическом свете, что в значительной мере было связано с его хозяйкой, Тирцей Мазл, которая влюбилась в бывшего учителя своей матери и вышла за него замуж. Гиршлу даже казалось, что он знает, о чем беседуют обе женщины: Тирца рассказывает Блюме о своей любовной истории, а Блюма Тирце — о Гиршле.

Блюме следовало понять, что первый шаг должна сделать женщина, Гиршл был уверен, что она его сделает. Когда же ничего подобного не произошло, он удивился, а затем поставил это ей в вину. «Если она не предпримет чего-нибудь, и как можно раньше, будет слишком поздно», — думал он.

А Блюма держала себя в руках. Нянчиться со своими обидами было для нее слишком большой роскошью. Если бы сам Ангел Грез шептал ей на ухо нежные обещания, она рассмеялась бы ему в лицо. С утра до ночи она хлопотала по дому, занимаясь множеством разных дел, чтобы не углубляться в свои переживания. Напрасно супруги Мазл ругали ее за то, что она взвалила на себя слишком много работы. Она ухитрялась быть в семи местах одновременно. Не было такого труда, которого она чуралась бы. За ребенком Тирцы она ухаживала так нежно, что мать жаловалась:

— Не знаю, чей это ребенок — мой или Блюмы.

…А что Гиршл? Он добросовестно выполнял свои обязанности в лавке, которая всегда была полна покупателей: взвешивал, завертывал и вручал покупки. Товар был хорошего качества, весы показывали правильный вес, и ни у покупательниц, ни у кайзера не было причин жаловаться. Цирл продолжала превозносить Мину, но справедливости ради надо сказать, что и Гиршл заслуживал доброго слова. За что бы он ни брался, все у него ладилось.

В отсутствие покупателей Гиршл стоял у весов, устремив взор в пространство, и задавал себе вопрос: почему он мирится со всем, что выпало на его долю, почему не протестует? Возможно, потому, что заранее уверен — из его протеста ничего не выйдет.

Между тем с тех пор, как Цирл поговорила с сыном в погребе, случилось многое, и еще больше намечалось. Гиршла самого удивляло, почему он не возненавидел Мину за то, что она встала между ним и Блюмой. Смутно он сознавал, что не она, а сама Блюма была виновата в том, что они расстались. Отнесись к нему Блюма нежнее, о Мине не было бы и речи.

Настроение Гиршла непрерывно менялось. Сегодня он удивлялся тому, что не сердится на Мину, а завтра его уже не удивляло, что он сердится на Блюму. «Все из-за того, что она предала меня, предоставила мне одному бороться с родителями и со всеми, кому вздумается управлять моей жизнью, — думал он. — Почему я мирюсь с этим? — спрашивал он себя. — Потому что из этого все равно ничего не получится!»

Однако кое-что уже получилось: активность матери принесла кое-какие результаты. Родители Гиршла и Мины уже встретились и договорились о приданом. Оставалось только соединить молодых людей под свадебным балдахином.

…Цирл не сердилась, когда Гиршл бывал печален и дулся на нее. Она просто вздыхала вместе с ним и говорила:

— Никто не выбирает себе судьбу. Лучше жениться на девушке, уважающей тебя, чем бегать за той, которой ты безразличен.

Цирл была достаточно умна, чтобы понимать, что живет в такое время, когда никакие родители не могут заставить сына подчиниться их воле даже в пустяках, не говоря уж о женитьбе против его воли. Если бы Цирл повела себя как большинство матерей, она только восстановила бы Гиршла против себя. Она же продолжала проявлять любовь, понимание и могла вить из сына веревки.

Близости матери было достаточно, чтобы у Гиршла увлажнялись глаза. Какая бы кошка ни пробежала между ними, мать оставалась для него самым близким человеком. Однажды, он был еще мальчишкой, другой мальчик обманул его, и мать, увидев, как он расстроен, обняла его, осыпала поцелуями, заставила быстро забыть обиду. Сейчас история повторялась.

Была середина зимы. Дома занесло снегом. Над каждой крышей вился столб дыма, над дальними — ниже и более расплывчатый, над ближними — выше и плотнее. Река замерзла и была такой же плоской, как небо. Над прорубью возвышался ледяной крест. Приближалось Рождество, все лавки и магазины были забиты товарами и заполнены покупателями. По улицам сновали санки, запряженные лошадками с бубенчиками под дугой, чистый и холодный звон бубенцов разносился далеко. Это ехали в город богатые помещики, тепло укрытые медвежьими и волчьими полостями. В Шибуше царила суета, особенно много дел было у лавочников, потому что перед Рождеством, когда поляки и украинцы делали друг другу подарки, торговля шла весьма бойко. Товары во всех лавках шли нарасхват.

Однажды к Гурвицам приехал Гедалья Цимлих. Цирл, которая в лавке грела руки над жаровней с горячими угольями, встретила его с приветливой улыбкой. Вышел Борух-Меир, вручил будущему родственнику лист бумаги и что-то тихо ему сказал. Гедалья стал читать бумагу вслух, стряхивая сосульки с бороды. Ею добрые усталые глаза светились радостью от мысли, что столько чиновников и их жен скоро будут есть и пить за его счет.

Гиршл стоял в стороне, насмешливо скривив губы и барабаня пальцами по прилавку. Как различны понятия людей о том, что хорошо, а что плохо! Ему было досадно, что люди, обязанные блюсти законы, берут взятки. Особенно противно было то, что берущие взятки христиане считали дающих взятки евреев ниже себя, а сами дающие взятки были довольны собой, как будто жертвовали на благотворительные цели, достойные поддержки. Однако на подобные мысли настраивали Гиршла не социализм и не еврейское самолюбие, а всего лишь неприязнь к этому человеку из Маликровика.

Цирл видела выражение лица сына и постаралась изменить тему разговора. Отодвинув жаровню, она спросила Цимлиха:

— Как поживает барышня Мина?

Хотя вопрос о приданом был уже решен, она по-прежнему называла Мину барышней.

— Мы ждем ее домой со дня на день, — откликнулся Гедалья, положив на стол врученный ему лист.

— Будем рады видеть ее у себя, — сказал Борух-Меир, потирая руки.

— А после каникул она вернется в Станислав? — поинтересовалась Цирл.

— Нет, больше она в пансион не вернется! — заявил Гедалья.

— Почему? — продолжала интересоваться Цирл.

Гедалья глубоко вздохнул:

— Потому что директриса пансиона взяла и вышла замуж за поляка!

— За поляка! — воскликнули Борух-Меир и Цирл в ужасе. — Подумать только!

Гедалья кивнул и снова тяжело вздохнул. Цирл прикрыла рот рукой и опустила глаза. Борух-Меир в раздумье закрутил бороду левой рукой, пригладил ее правой, ухватился за цепочку от часов и произнес:

— Молодой барышне, наверное, скучно проводить свои каникулы в деревне!

— А ты подумал, как счастливы ее родители, что она будет с ними? — возразила ему Цирл.

— Ну, если так посмотреть на дело, то все в порядке!

— Однако я надеюсь, — обратилась Цирл к отцу Мины, — что вы не будете держать свою дочь взаперти и мы все сможем ее видеть.

— Думаю, она чаще будет находиться в Шибуше, чем в Маликровике, — ответил Гедалья. — Софья уже пригласила ее к себе. Эта Софья совсем настроит ее против Маликровика.

— Ах, — заговорил Борух-Меир тоном человека, которому дружба дает право вмешиваться в чужие дела, — вы, должно быть, говорите о мадемуазель Гильденхорн, дочери Айзи Геллера?

Гедалья Цимлих кивнул:

— Именно о ней. Она так привязана к Мине! Как только наша дочь приезжает из Станислава, Софья забирает ее в Шибуш. По ее мнению, коровы в Маликровике не станут хуже доиться, если Мины там не будет.

— У Гильденхорнов большой дом, — заметила Цирл. — У них всегда веселье. Может быть, и неплохо, что Мина там бывает.

— И я так думаю, — согласился Гедалья. — Но ее мать думает иначе. Когда ребенка столько времени не было дома, матери хочется, чтобы он находился больше рядом с ней.

— Ну что же, — сказала Цирл, — мы будем рады видеть мадемуазель Мину, когда она появится в Шибуше. Ты не знаешь, Гиршл, намерены ли сионисты в этом году устраивать вечер по случаю Хануки?

Цирл не было дела ни до сионистов, ни до их вечеров, но она подумала, что Гиршлу будет приятно, что мать живет его интересами.

…Софья Гильденхорн была на два года старше Мины, а выглядела на столько же моложе. Муж ее, коммивояжер Ицхок Гильденхорн, беззаботный молодой человек, хорошо зарабатывал, продавая страховые полисы легковерным провинциалам. В доме бывало тихо, когда хозяин отсутствовал, но стоило ему вернуться из поездки, как там становилось очень оживленно. Все шибушские гуляки собирались у Гильденхорнов и до утра веселились, ели, пили, играли в карты и рассказывали анекдоты. Иногда эти весельчаки награждали жителей города прозвищами и даже сочиняли о них сатирические скетчи; тексты которых расклеивали на рыночной площади, предоставляя желающим вносить в них что-то от себя. Не один брак расстроился из-за этих пасквилей, не щадивших репутации даже всеми уважаемых семей. Падение старых шибушских патрициев началось с того самого дня, когда в город приехали Гильденхорны, — в Шибуше не осталось ничего святого. Каждый бездельник мог безнаказанно паясничать, и с этим ничего нельзя было поделать, поскольку одна половина жителей города боялась Гильденхорна, а другая была на его стороне. Известно, что всякий, кто сулит веселое времяпрепровождение и бесплатное угощение, может быть уверен, что у него не будет недостатка в друзьях. Каждый, кто приходил к Гильденхорнам, мог встретить там тех, кого никак не ожидал увидеть.

IX

На последний вечер Хануки Гильденхорны пригласили Гурвицев к себе. Поводом явился выигрыш Софьи в лотерею.

Пора было выходить из дому, но Цирл сказала Гиршлу:

— Мы с отцом еще не готовы. Не жди нас, отправляйся сам, а мы подойдем позже. Ты же знаешь, кто там будет, жалко пропустить что-то интересное. Судя по количеству вина, закупленного Гильденхорнами сегодня в лавке, будет пир горой. Для такого торжества стоит надеть свежую сорочку.

Когда Гиршл пришел к Гильденхорнам, хозяин дома уже сидел со своими друзьями за карточным столом. Гиршл был одет весьма прилично, но, не привыкший бывать в обществе, он то и дело ощупывал себя, проверяя, на месте ли галстук, не сползли ли носки. Так он и стоял, неуверенно проводя рукой по одежде.

У Гильденхорнов собралось много народу. Здесь были: Лейбуш Чертковер, симпатичный, но легкомысленный человек, истый хасид и не менее истый картежник; Гимпл Курц, тот самый, который учил ребят Талмуду в школе; одноногий Мотши Шайнбард, модно одетый и веселый, от костыля которого пахло свежим лаком; тесть Гильденхорна Айзи Геллер. Обменявшись с Гиршлом приветствием, они вернулись к своим картам. Из многих других половину Гиршл не знал.

Гиршл остался в одиночестве, но тут к нему подошла Софья. Заверив, что счастлива его видеть, она спросила, когда придут его родители. Однако, не дождавшись ответа, она исчезла, потому что ей надо было присматривать за пирогами в духовке — как бы они не подгорели. Оставшись снова один, Гиршл стал следить за Ицхоком Гильденхорном, в присутствии которого он всегда чувствовал свою незначительность. Гильденхорн был человеком, который каждого ставил на место — нравилось оно тому или нет. И не потому, что он был так уж умен — встречались люди и поумнее. В отличие от большинства жителей Шибуша, поглощавших столько мучных изделий и картофеля, что раздавались в ширину, он был необыкновенно высок. Бог добр, но бережлив: если кто-то хочет округлиться, пусть себе растет в ширину, зато роста ему не будет дано, — другим Он дает рост, но обделяет дородностью.

Гиршл стал размышлять о тех, кто сидел за карточным столом. Человек, которого звали Чертковером, казалось бы, должен быть чертковским хасидом, а Лейбуш был бобовским хасидом. Иногда имя никак не гармонировало с характером человека. Гимпл Курц, фамилия которого означала «короткий», был действительно маленьким и толстеньким человечком, однако у Мотши Шайнбарда, фамилия которого означала «пышная борода», подбородок был гол как колено. Фамилия Шайнбард подошла бы больше Лейбушу Чертковеру, который на самом деле был вовсе не из Черткова. Или взять, например, Балобана, курильщика, сидевшего рядом с Айзи Геллером. Что могло означать имя Балобан?

Наблюдая за тем, как Балобан курит сигарету за сигаретой, молодой Гурвиц тоже почувствовал потребность закурить. Он вынул сигарету, но у него не оказалось спичек. Гиршл не был особенно привержен к курению, но полагал, что человеку его возраста следует курить, нравится ему это или нет. Впрочем, он никогда не брал с собой спичек: неприятная необходимость просить у кого-то спичку удерживала его от курения.

На этот раз Гиршл подошел к Балобану, чтобы прикурить от его сигареты. Тот, поглощенный картами, вынул ее изо рта и передал Гиршлу — так бросают монетку надоедливому нищему. Гиршл покраснел, сердито затянулся и закашлялся, отчего настроение его испортилось. Выкурив одну сигарету, он зажег от нее вторую. Чем больше он курил, тем глупее себя чувствовал, а чем глупее себя чувствовал, тем больше курил. Табачный дым и аромат сигарет смешивались с запахами, доносившимися из кухни, и Гиршл почувствовал, что ему необходим глоток свежего воздуха. Он боялся, что его стошнит и он покроет себя позором. Карты настолько быстро переходили из рук в руки, что сами руки как бы исчезали. Потом и карты исчезли. Гиршл уже ничего не различал, кроме маленьких красных и черных человечков, которые издевательски плясали перед ним.

Он встал. Голова его кружилась. Зная, что таких маленьких человечков не бывает, он оглядел комнату. От табачного дыма у него кружилась голова. Он вознамерился выйти на улицу, но вспомнил историю о человеке, который ушел со званого обеда, не попрощавшись с хозяевами, а на следующий день его обвинили в том, что он украл в этом доме какую-то ценную вещь. Гиршл знал, что с ним такое не произойдет, но на всякий случай вынул руки из карманов, чтобы продемонстрировать — он ничего не стащил.

В этот момент дверь открылась и вошла Мина. Гиршл собрался с мыслями и направился навстречу, поздороваться, помочь снять пальто и перчатки.

Через минуту они уже беседовали как старые друзья. Гиршл ни на минуту не умолкал, чтобы поддержать разговор. Он боялся, что Мина оставит его одного, и говорил с ней о чем угодно. Никогда он так много не разговаривал. С одной темы он перескакивал на другую.

Мина, с которой никто так оживленно еще не беседовал, стояла как приросшая к месту. Она ловила каждое слово Гиршла, уши ее пылали. Взглянув через плечо и убедившись, что картежники не обращают на него ни малейшего внимания, Гиршл принес два стула, для себя и Мины. Затем он возобновил свой монолог, а Мина молча слушала. Молчание девушки не произвело на него большого впечатления, но ее внимание льстило ему.

У Мины почти не было знакомых молодых людей, если не считать четырех или пяти учителей в пансионе, из которых одни были холостыми, другие женатыми. Она никогда не была любимицей педагогов, тем более не приходилось ей гулять с кем-нибудь из учителей в парке. Для них она была всего лишь одной из учениц, плата за учебу коих служила источником их жалованья. Они не уделяли ей особого внимания, сводя к минимуму тот объем знаний, которые им надлежало передать ей. Так что, сидя возле Гиршла, она была удивлена вдвойне — и тем, что он не устает от ее общества, и тем, что ей так интересно с ним. Сначала она задавала себе вопрос, были ли те мужчины, которыми увлекались ее подружки, столь же обаятельными, как Гиршл. Отказавшись в конце концов от сравнений, она всецело сосредоточилась на беседе.

Гиршл же старался не ударить лицом в грязь. Он разглагольствовал на самые разные темы, говорил хорошо модулированным голосом и не заикался, как с ним случалось, когда он разговаривал с Блюмой. Этому способствовала и Мина, которая не смотрела на него недоверчиво, как Блюма.

Так Гиршл сидел и разговаривал, не пытаясь при этом произвести впечатление на Мину, как прежде на Блюму. Мина и Блюма были такие разные, по-разному следовало и разговаривать с каждой из них. Но поскольку в последние дни он вообще ни с кем не разговаривал, теперь он с радостью поговорил бы и с той, и с другой.

Вдруг Гиршл заметил, что на них смотрят. Он покраснел, забыл, о чем говорил, и замолчал на полуслове.

Именно в этот момент Гильденхорн, все еще с картами в руке, засмеялся и воскликнул:

— Посмотрите на этих двух голубков, как они воркуют!

Гиршл смутился. Ему было страшно стыдно: публично оскорбили не только его, но и Мину. Обида, нанесенная их чести, которую он не сумел парировать, привела его в бешенство. Ему было стыдно взглянуть на людей. Но, подняв голову, он увидел, что все дружески и ободряюще улыбаются. Ему в жизни не приходилось видеть столько пар ласковых глаз, глядевших на него с одобрением. Прежде чем он мог понять, что происходит, Гимпл Курц подошел к нему, взял за руку и процитировал несколько стихотворных строк о юноше в прекрасном саду, которого автор поэмы подстрекает сорвать растущие там плоды. При этом он так подмигнул, что ни у кого не осталось сомнений: под юношей имеется в виду не кто иной, как Гиршл, под садом — Мина и т. д.

Что должна подумать Мина о человеке, поведение которого так опозорило ее? Гиршл не смел взглянуть на нее. Он как бы окаменел, и, пожалуй, только пожар или война могли вернуть ему способность двигаться.

Однако у Провидения были совсем другие планы. Когда Гиршл был еще искоркой в глазу своей матери, ангел небесный провозгласил:

— Гиршл, сын Боруха-Меира, предназначается Мине, дочери Гедальи.

И когда Гиршл наконец поднялся со стула, в руке у него была рука Мины. Глаза девушки сияли. Казалось, она ожидала этого мига с тех самых пор, как ангел провозгласил предначертание Всевышнего.

Что заставило Гиршла взять руку Мины? Он только хотел сказать ей:

— Прошу вас, не считайте, что я в этом виноват!

Но прежде чем он успел промолвить эти слова, Ицхок Гильденхорн подошел к нему, хлопнул по плечу и произнес:

— Вот молодец! Теперь ты мужчина среди мужчин!

Придя в ужас, Гиршл выдернул свою руку из руки Мины. Гильденхорн схватил ее и провозгласил:

— Их гратулире!

Сказать жениху «Их гратулире!», конечно, не то же самое, что «Мазл тов!». «Их гратулире!» подобает говорить тому, кто сорвал куш в карточной игре. Однако тот же ангел, объявивший на небе об их обручении, решил заговорить на земле голосом Гильденхорна, и никто из гостей не усомнился, что Гиршла поздравляют с помолвкой.

Софья подбежала к Мине, крепко обняла ее и громко чмокнула в губы. Потом улыбнулась и сказала:

— Я в абсолютном восторге! Ты обязательно расскажешь мне, как господин Гурвиц сделал тебе предложение. Он притворялся таким невинным, что никто и не догадывался о его чувствах к тебе. Недаром говорят: в тихом омуте черти водятся!

При этих словах она схватила Гиршла за руку и стала трясти ее так, что сама раскраснелась. Все столпились вокруг молодой пары, наперебой жали обоим руки и желали им счастья.

Лейбуш Чертковер, взяв деньги со стола, послал кого-то за шампанским. Чашку, в которой лежали эти деньги, он разбил о стену.

Мотши Шайнбард, стуча костылем по полу, кричал:

— Мазл тов! Мазл тов!

— Надо бы сообщить родителям жениха и невесты, — сказал Айзи Геллер Гимплу Курцу.

Однако не успел Гимпл выйти из дому, как на пороге появились они сами. Шестое чувство подсказало им, что происходит.

Гедалья Цимлих приложил руку к грудному кармашку, в котором он держал деньги, будто тут же хотел вручить приданое. Борух-Меир от удовольствия потирал руки и повторял: «Друзья! Друзья!» — будто хотел дать понять, что он считает ответственными за происшедшее всех присутствующих. Цирл протянула руку Гедалье. Тот взял ее левой рукой, поскольку правой по-прежнему придерживал левый карман.

— Почему ты держишься за сердце правой рукой? — спросила его жена Берта. — Левой было бы удобнее!

Гедалья заметил допущенную им ошибку и поменял руку.

— Где… — начал он.

— Где жених, ты хочешь спросить? — прервала его жена.

Гедалья кивнул головой, как безъязыкий, радующийся, что его поняли.

— И Мина?

Хотя ему только что сообщили о помолвке, он все еще не верил своим ушам.

X

Софьин выигрыш в лотерею реализовался на столе в виде вкусной еды и выпивки. Она выиграла довольно скромную сумму, но, судя по количеству съестного и бутылок, никто бы этого не подумал.

Ицхок Гильденхорн встал, поднял бокал, произнес тост за здоровье гостей и двух семей, которым предстояло породниться, предложил выпить также за здоровье собственной супруги, чьи пироги с мясной начинкой, скрытой под хрустящей корочкой, могли служить идеальным символом любви Гиршла, которая до поры до времени скрывалась от посторонних глаз. За Гильденхорном взял слово Курц. Начав свою речь цитатой из Шиллера и закончив ее цитатой из Гейне, он подчеркнул, что все поэты единогласно признавали любовь юных сердец наиболее достойной темой для поэтического произведения.

— Поэтому, — сказал он в заключение, — я прошу вас встать и выпить за прекрасную молодую пару, которая вносит здесь сегодня вечером свой вклад в великую поэзию.

Лейбуш Чертковер снова наполнил свой бокал и обратился к Курцу со словами:

— На тот случай, если ты спросишь, почему я сижу, объясняю. В Библии сказано: «Не стой на пути у великих!»

Мотши Шайнбард, постучав костылем об пол, воскликнул:

— Послушайте, как здорово умеет шутить старый сук!

Гиршл, сидя среди них, задавал себе вопрос, что он здесь делает? Ошеломленный и подавленный, он пытался понять, что с ним случилось. Но его мысли перепрыгивали с одного предмета на другой, пока не вспомнилась ему история о человеке, который, оказавшись на свадебном пиру, вдруг заметил, что невеста и жених сделаны из соломы, гости — тролли и все в доме заколдовано. Он решил, пока не поздно, сбежать и прихватить с собой обручальное кольцо. Как только он взял кольцо, невеста протянула ему пальчик для него. Тролли покатились со смеху, и сам от тоже захохотал. Будущая жена схватила его за фалды фрака, и он стал ее вечным пленником.

Цирл, уловив взгляд своего сына, провела рукой по лбу. Она хотела дать ему понять, чтобы он перестал хмуриться. Гиршл, однако, отказался понять ее намек. Мать улыбнулась, как бы заявляя: «Ну что ж, хочешь упрямиться, пусть будет так».

Когда гости наелись так, что больше не могли проглотить ни кусочка, они запели шуточную песню на мотив старых пасхальных песнопений. Мине показалось странным, что люди могут так хохотать над словами, не имеющими смысла. Ее отцу пришлось не по душе, что молодежь настолько отошла от обычаев предков: сидят за столом с непокрытыми головами, осмеливаются делать пасхальную службу предметом шуток. Но при виде того, что новая родня нисколько не шокирована и веселится от души, он успокоился. Ведь Борух-Меир был богобоязненным евреем, который никогда не позволил бы себе смеяться там, где смеяться не следует.

Борух-Меир обнял сына и весь сиял от радости. То, что Гиршл сидит рядом с Миной, а сам он и Цирл сидят рядом с Цимлихами, что на столе много вкусной еды, с удовольствием поглощаемой присутствующими, наполнило его благодарностью к сыну. До самого последнего времени он серьезно опасался, что затеянные им переговоры о приданом окажутся напрасными, что свадьба не состоится.

А Цирл не сводила глаз с Боруха-Меира. Другие женщины, вероятно, не позволяли бы себе на помолвке сына смотреть только на своего мужа. Но и Борух-Меир не был обыкновенным мужем! В свои 47 лет он оставался молод и телом, и душой. Цирл была под стать ему. Ей нельзя было дать ее 48 лет. Лицо ее казалось умытым свежей дождевой водой, а глаза — очищенными свежим белком. Как могли мы до сих пор ничего не сказать о глазах Цирл? Их у нее была всего пара, но сила, заключавшаяся в ее взгляде, была очень велика, особенно сейчас, когда она не сводила глаз с Боруха-Меира. В то же время она держала в поле зрения Мину, к которой прониклась особой симпатией за то, что та согласилась стать ее невесткой, спасая тем самым Гиршла от Блюмы.

«Подумать только, — размышлял Гиршл, — я всегда был убежден, что никакие свахи не поймают меня в свои сети. Вот я и попался! Как я теперь смогу разговаривать с Блюмой, как взгляну ей в лицо? О, если бы ускользнуть сейчас домой, закрыть лицо руками и прислушиваться к ее шагам в соседней комнате!» Конечно, ее уже там нет, но когда Гиршл думал о ней, ему казалось, что она все еще живет в их доме.

Веселье между тем становилось все более шумным. Борух-Меир уже послал в свою лавку за миндальной настойкой и изюмным вином. Пьющие пили, непьющие ели. Уже мало кто мог вспомнить, что явилось причиной этого пира.

Гимпл Курц, разглядывая свой стакан, сказал Софье:

— Знаете, я не возражал бы против того, чтобы мой стаканчик был побольше.

— Дело поправимое, — возразила Софья. — Надо чаще его наполнять. К чему вам больший стакан?

Курц кивнул, как будто его вера в человеческий разум была восстановлена, и подтвердил:

— Действительно, Софья, к чему?

— Дело в том, — вмешался Лейбуш Чертковер, — что, если бы у него была посуда побольше, ее можно было бы использовать как банную шайку.

— Шайка у меня уже есть, — заявил Курц. — Единственное, что мне еще нужно, — это березовый веник!

Мотши Шайнбард постучал костылем об пол и сказал:

— Береги бороду, Лейбуш,

— Отпусти собственную, — отреагировал Лейбуш, хватаясь за подбородок, — чего тебе от моей понадобилось?

— Сделать из нее банный веник.

— Пусть твой костыль сгниет в аду, Мотши, если Гимплиных усов не хватит на десять мужиков его комплекции.

— Мой костыль тут ни при чем, — сказал Мотши. — Черт найдет ему лучшее применение. С помощью моего костыля он раскочегарит адское пламя для таких святош, как ты.

— Выпьем, господа! Пьем до дна! — воскликнул Гильденхорн, щелкая пальцем по стоявшему перед ним графину с вином.

— За твое здоровье, Гимпи! — поднял свой бокал Лейбуш.

— И за твое, Лейбуш! — откликнулся Курц. — Да позволено нам будет…

— …испить райское вино, не пролив ни капли, — закончил Лейбуш.

— Аминь, во имя всех евреев, — сказал Айзи Геллер.

— Аминь и еще раз аминь! — поддержал его Мотши Шайнбард.

— За ваше здоровье, — обратился Курц к Гедалье.

— Да позволено нам будет…

— …чтобы, — подхватил Лейбуш.

— …чтобы Господь смилостивился над нами, грешными!

— …и над нашим дорогим Гиршлом! — закончил Гильденхорн.

— Гиршл, налей себе вина, — предложил жениху Лейбуш.

…«Что делать? — думал Гиршл. — Надо терпеть до конца. Вероятно, брат моей матери был не совсем сумасшедшим, когда сбежал в лес. Возможно, он сделал это сознательно, находясь в здравом уме!»

Балобан осмотрел Гиршла с головы до ног и заявил:

— Я читаю ваши мысли, господин Гурвиц. Я читаю каждую вашу мысль. Вы у меня как на ладони.

Гиршл покраснел.

— Знаю, — продолжал Балобан, — что день, когда вы признались в своей любви, — самый счастливый в вашей жизни. Я испытывал то же самое, когда сделал предложение моей покойной жене. И так каждый из нас! Но говорю вам, это еще ничто по сравнению с тем, что вы испытаете в день свадьбы. Посмотрите, как он краснеет. Это сама невинность! Я за невинность! Она так же идет молодому человеку, как… как… к сожалению, не могу подобрать хорошее сравнение. Но зачем искать сравнения, когда у нас есть готовые клише? Невинность идет молодому человеку, как подвенечное платье невесте! Поэтому я утверждаю, что самое главное — это день свадьбы, а не день помолвки. Поверьте мне, господа, все наши сегодняшние тосты — всего лишь репетиция. Так выпьем за тот день, когда господин Гурвиц и мадемуазель Цимлих будут стоять вдвоем под свадебным балдахином!

Балобан нежно смотрел на Гиршла. Подумать только, этот галантный человек, умеющий читать чужие мысли, — тот самый человек, который бросил ему сигарету, как нищему. Но такова природа: когда мы поступаем так, как всем того хочется, даже наши мысли становятся интересны другим. Если же происходящее не устраивает их, они не уделят нам ни минуты своего драгоценного времени.

— За здоровье жениха! — Множество рук тянулось к Гиршлу.

Ему пришлось пожимать все эти руки и благодарить каждого за поздравление. Бокалы звенели, в комнате становилось все жарче. Цирл, раскрасневшись после обеда, улыбалась Берте, а Берта улыбалась ей.

Борух-Меир, в который раз наполнив свой бокал, предложил:

— А теперь выпьем за здоровье невесты!

— Вот это правильно! — одобрил Курц.

— Пусть у меня рука отсохнет, если я не хотел давно уже поднять тост за невесту, — признался Мотши Шайнбард.

— Почему же ты этого не сделал? — поинтересовался Айзи Геллер.

— Потому что его бокал не был пустым, — объяснил Лейбуш. — При каждом новом тосте следует поднимать полный бокал, а он никак не допьет того, что было налито раньше.

Быстро освободив свои бокалы, гости выпили за невесту.

Софья была сильно возбуждена. Потом она несколько поостыла, хотя и не могла понять почему.

— А теперь давайте выпьем за жениха! — предложила она, поднимая свой бокал.

Голос ее дрожал, но она храбро сжимала ножку бокала, одним глотком опустошила его, стукнула им об стол и поставила вверх дном.

— О, мужественная женщина! — отметил Лейбуш Чертковер.

— Теперь пора выпить за отца жениха! — поднял свой бокал Цимлих.

— А теперь за мать невесты, — сказал Борух-Меир.

— И за отца невесты… — сказал Гильденхорн.

— И за всех евреев, где бы они ни были, — провозгласил Лейбуш.

— И за весь мир! — добавил Айзи.

— Лехаим, Хозяин мира! Ай-ай-ай! Лехаим! Лехаим! Лехаим!

Был второй час ночи, когда Гиршл и его родители отправились домой. Гиршлу пришлось даже несколько раз остановиться по дороге. Ноги были у него тяжелые, как камень. Сам он не выпил ни капли, но пары алкоголя и запахи кушаний опьянили его, вызвали слабость во всем теле.

— Снег тает, — заметила Цирл.

Гиршл посмотрел на небо, затянутое тучами.

Цирл зевнула:

— Слава Богу, вот мы и дома.

— Воспитание детей сопряжено с испытаниями! — сказал Борух-Меир с улыбкой.

— Почему ты не открываешь? — недоумевала Цирл.

Борух-Меир сунул ключ в дверь и удивился:

— Что такое? Не открывается!

— То есть как не открывается? — насторожилась Цирл.

Борух-Меир заглянул в замочную скважину.

— С той стороны вставлен ключ, — сообщил он.

— Кто же мог вставить ключ с той стороны? — не понимала Цирл.

— Вероятно, прислуга заперла дверь, не сообразив, что нас нет дома! — предположил Борух-Меир.

— Какая прислуга? — спросила Цирл.

— Новая горничная.

Цирл стала стучать в дверь и громко звать прислугу.

— Кто там? — спрашивала горничная, спускаясь по лестнице.

Цирл продолжала стучать в дверь.

— Долго ты будешь разговаривать? Открывай!

— Это хозяйка? — спросила девушка, нащупывая дверь. — Сию минуту открою.

— Это хозяйка, и хозяин, и молодой хозяин, и они хотят, чтобы их впустили в их дом. Будь любезна, открой дверь! — попросил Борух-Меир.

— Минуточку, я только надену платье, — сказала горничная.

Хозяева пришли в ярость и стали еще громче барабанить в дверь.

— Послушайте-ка ее! Она хочет надеть платье! Можно подумать, что пришли гости с визитом.

— Как это выразился Лейбуш Чертковер? — вспоминал Борух-Меир. — Пусть мой костыль сгниет в аду, если дверь немедленно не откроется.

— Я хочу спать, — простонала Цирл, — а он тут шуточки шутит.

— Ну вот и открыто! — обрадовался Борух-Меир, потирая руки.

В прихожей тускло светил ночник. Перед тем как раздеться, Цирл осмотрела дом. Борух-Меир завел часы и положил рядом с собой. Глубоко вздохнув, Гиршл растянулся на своей постели.

Цирл потушила свет и легла в постель. Через некоторое время она повернулась к кровати мужа и спросила:

— Ты спишь?

— Нет, — ответил Борух-Меир, — не сплю.

— Я тоже не сплю.

— Знаю, — сказал Борух-Меир.

— Каким образом? — удивилась Цирл.

— Если бы ты спала, ты не разговаривала бы.

— Просто поразительно, сколько люди могут выпить! Над чем ты смеешься?

— Над анекдотом, который я вспомнил.

— Среди ночи ты в состоянии думать об анекдотах?

— Это о человеке, который пьет горькую. Его жена, решив проверить, чем он занимается, идет в кабак и видит, что он там сидит с друзьями. Они уговаривают ее выпить рюмку, другую. Вскоре она так напивается, что сползает со стула прямо под стол. «Вот так-то, дорогая, — говорит муж. — Теперь ты сама убедилась, что у меня нелегкая жизнь».

— Ты в отличном настроении, — сказала Цирл, — а я очень взвинчена. Мне так хочется спать, что я не могу заснуть.

— Ты скоро заснешь, — пообещал Борух-Меир. — Спокойной ночи.

— Кто там храпит? Из-за этого храпа я не могу заснуть, — стала ворчать Цирл.

— Я ничего не слышу, — прислушался Борух-Меир.

— Наверное, это новая горничная.

— Минуту назад она готова была примерить все свои платья, а сейчас храпит, как свинья. Блюма никогда не храпела. Посмотри на меня, я вся иззевалась, а сна ни в одном глазу! Уже, наверное, два часа ночи. Ох, как я устала! Надо заснуть.

XI

Гиршл спал спокойно, но проснулся в неопределенном настроении. С одной стороны, он не находил свое положение особенно плохим, с другой — не видел в нем ничего хорошего. «Что сделано, то сделано, — подумал он, вспоминая все, что произошло накануне. — Надо забыть Блюму и начать думать о Мине».

Примирившись с судьбой, он стал анализировать ход событий, которые привели к его помолвке с девушкой, значившей для него не больше, чем пустое место: вечеринка у Гильденхорнов, толпа гостей, сигарета Балобана, облегчение, испытанное им, когда пришла Мина и у него наконец нашлось с кем поговорить. «Этого никогда не случилось бы, если бы Блюма позволила расцвести нашей любви», — думал он. Ему представилось личико Блюмы, ее щечки, не круглые, но и не впалые, выразительный взгляд синих-пресиних глаз, не счастливый, но и не несчастный… Он отдал бы многое за то, чтобы еще раз вдохнуть исходивший от нее аромат, благоухание, которое он вдыхал в тот день, когда зашел к ней в комнату.

Гиршл не был безответственным человеком и понимал, что пути назад нет. Нужно было изгнать мысль о Блюме из головы и освободить там место для невесты, для Мины. Но была ли она его невестой? Однажды, еще мальчиком, он спросил кого-то из взрослых, как полагается делать предложение девушке. Ему ответили, что молодой человек становится на колени и целует руку той, которую он любит всем сердцем. Сейчас, взрослым, он должен бы лучше понимать жизнь. Однако нарисованная ему картина запечатлелась в его мозгу, и, поскольку он не стоял на коленях и не целовал руку любимой девушки, их помолвка казалась ему не вполне реальной.

Раньше Гиршл не хотел и думать о Мине, теперь он уже не мог выбросить ее из головы. Пусть она не была близким ему человеком, но факт ее существования нельзя было зачеркнуть. Он, упаси Бог, не желал ей никакого зла, однако больше всего ему хотелось как-нибудь отвертеться от этого брака. Он молился, чтобы кто-нибудь спас его. Например, чтобы его семья в одночасье разорилась, и это заставило бы Цимлиха отменить свадьбу, а самому Гиршлу переехать в другой город и наняться куда-нибудь приказчиком. Однажды Гиршлу, никогда не слышавшему, что покойные родители Мирл, дедушка и бабушка Блюмы, любили перечитывать письма Боруха-Меира к их дочери и делали это, пока Борух-Меир не стал женихом Цирл, приснилось, что это он сам написал эти письма. «Если другого выхода не будет, — думал он, — я всегда могу сбежать в Америку». Однако он сознавал, что, будучи единственным сыном, не вправе сделать что-либо подобное; тем не менее эта мысль спасала его от отчаяния.

Некоторые молодые люди Шибуша действительно уезжали в Америку. Рабочие ехали туда, чтобы получше устроиться, обанкротившиеся лавочники бежали от преследования закона. У Гецла Штайна, приказчика Боруха-Меира, в Америке были два брата. Эмигранты вскоре начинали присылать домой письма и журналы, а некоторые даже сами приезжали погостить и рассказывали чудесные истории: о том, как они плыли несколько недель на пароходе, лавировавшем, чтобы избежать столкновения с огромными айсбергами; о пароходных винтах, разрывавших на части морских чудовищ, способных целиком проглотить целую лодку с пассажирами. Гуляя по улицам Шибуша с золотыми цепочками, свисавшими из жилетного кармашка, с золотыми зубами во рту, пересыпая речь английскими словами, они смеялись над своими земляками, томившимися в нищете, вместо того чтобы ехать в Новый Свет, где каждый может стать президентом (это нечто вроде кайзера сроком на четыре года). Но как только их спрашивали, как конкретно живется им там, их рассказы становились несколько туманными. Может быть, они размышляли над тем, что им пришлось пережить; может быть, в чем-то раскаивались. Тем не менее они ходили по городу, заглядывали в гости к знакомым, обедали то у одних, то у других, с аппетитом уминали пироги с кашей, которыми славился Шибуш, и разные другие вкусные вещи, рассказывая хозяевам дома о «золотых горах» в Америке, где каждый, у кого в руках есть кирка, может накопать себе столько золота, сколько душе его угодно. Вся беда в том, что эти золотые горы очень далеко от Нью-Йорка, а именно в этом городе проживает большинство американцев, и добираться до тех гор надо несколько месяцев. В самом же Нью-Йорке имелись длинные зеленые банкноты, называемые долларами, каждый из которых равен двум с половиной австрийским гульденам. Это разжигало воображение шибушцев, и люди начинали отказывать себе в самом необходимом, лишь бы накопить денег на дорогу в Америку.

Однако приезжие настолько привыкали к шибушской еде, что в конце концов лишь немногие возвращались в Америку. И вовсе не из-за морских чудовищ — ведь их размалывал пароходный винт, и не из страха перед айсбергами — он нейтрализовался соблазном золотоносных гор. Просто привычка к вкусной шибушской пище отбивала у них охоту снова пускаться за океан. Те, у кого еще оставалось несколько долларов, меняли их на гульдены у местных жителей, желавших приобрести несколько иностранных банкнот для свадебных подарков. Те же, у кого долларов не было, продавали свои золотые цепочки и открывали в городе какую-нибудь торговлю, после чего жили в такой же нужде, как и все остальные. Если у кого-то из них ломался золотой зуб и не было денег вставить новый (общеизвестно, что ренегата, бросившего Америку, преследует проклятие Колумба), этот человек ругал себя за то, что вернулся на родину, но тут же в утешение себе говорил, что «с другой стороны, нельзя не признать, что воздух в Америке не идет ни в какое сравнение со здешним воздухом».

Будто нечто, столь несущественное, как воздух, могло удержать человека от отъезда из Шибуша! Более весомая субстанция, например одеяло или подушка, оказывала еще более могущественное воздействие. Сколько бы Гиршл ни думал о бегстве в Америку, стоило ему натянуть на себя одеяло и устроиться поудобнее на подушке, как он понимал, что никуда никогда не поедет.

XII

В субботу вечером Гедалья Цимлих прислал свою коляску за Гурвицами, приглашенными в Маликровик на ужин. Приглашение было получено еще в пятницу, но, когда коляска остановилась перед их домом, Борух-Меир и Цирл изобразили такое изумление, будто ничего об этом не знали.

Гиршл в это время был погружен в чтение разложенных перед ним на столе страниц непереплетенной книги. Оторвавшись от чтения, он достал специальную бумагу, свернул себе папиросу, зажег ее и взглянул на кнут в руках Стаха, цимлиховского кучера.

Борух-Меир налил Стаху стаканчик водки. Тот отложил кнут и залпом выпил.

— Еще? — спросил Борух-Меир.

Стах посмотрел на пустой стакан.

— Ну, может быть, еще один маленький за ваше здоровье, пан.

Цирл оглядела одежду сына, расправила собственное платье и сказала:

— Хорошо, что я еще не сняла субботнее платье, не надо переодеваться. Я не задержу вас.

Борух-Меир снял субботний штраймл, надел будничную шляпу и сказал:

— Гиршл тоже еще в выходном костюме.

Сложив руки, он стал ждать.

Цирл осмотрела стол, заперла кладовку, где хранились продукты, и поинтересовалась:

— Вы готовы?

— Вполне, — ответил Борух-Меир.

Стах принес из повозки три шубы, помог Гурвицам одеться, усадил их в коляску и положил им на колени медвежьи полости. Цирл повернулась к дому.

— Запри дом, да не забудь вынуть ключ из замочной скважины, слышишь? — крикнула она в открытую дверь.

Прислуга кивнула. Затем, подумав, что хозяйка могла не увидеть кивка, вышла на улицу и заверила ее:

— Не беспокойтесь, я сейчас же вытащу ключ.

Цирл удобно устроилась в коляске, подняла меховой воротник и распорядилась:

— Ну, поехали!

— Поехали! — поддержал ее Борух-Меир, пряча руки под медвежью полость.

— Ты хорошо укрыт, Гиршл? — спросила Цирл. — Подними воротник!

Гиршл, укутанный до подбородка в Цимлихову шубу, проворчал что-то, сунул руку в карман, вынул платок и закрыл им рот.

Цирл шепнула мужу:

— Похоже, наш возница очень воодушевился!

Борух-Меир, поглядев на кнут в руках Стаха, произнес:

— Смею заметить, что он размахивает этой своей пальмовой ветвью, как еврей во время «ойшанойс».

Цирл одобрительно отнеслась к реплике Боруха-Меира, а он, в свою очередь, оценил ее тонкое чувство юмора.

Стах гикнул, и лошади рванули, отчего коляска несколько накренилась. Дорога была хорошо накатана, стоял бодрящий морозец, лошади бежали ровной рысью. Через час они увидели ожерелье огней и услышали лай собак. Стах стал вращать свой кнут так, что кожаная плеть обвилась вокруг кнутовища, натянул волоки и крикнул:

— Тпруу!

Лошади сделали еще несколько шагов и встали.

— Почему мы остановились? — обратилась Цирл к Боруху-Меиру.

— Мы остановились, потому что приехали на место, называемое Маликровик, — объяснил ей муж.

— Уже? — удивилась Цирл.

— Уже! с гордостью произнес Борух-Меир, как будто это было невесть какое достижение.

— Выходит, это недалеко? — высказала предположение Цирл.

— Попробуй дойти пешком, тогда узнаешь, далеко ли это, — предложил Борух-Меир.

— Ты шутишь? С моими-то ногами! — отозвалась Цирл. — Гиршл, мы приехали!

Гиршл подобрал платок, упавший на медвежью шкуру, сунул его в карман.

Дом Гедальи Цимлиха стоял в окружении сараев и конюшен, полузанесенных снегом. Он был обсажен деревьями и кустарниками. Как только коляска въехала во двор, собаки залились лаем, при этом тенором они приветствовали Стаха и альтом — гостей.

Стах слез с облучка и пнул одну из собак в брюхо, отчего она отлетела в снег. Нагнувшись, он схватил ее и кинул в кучу других псов. Собака встряхнулась, освобождаясь от снега, и посмотрела на него невозмутимо, как бы заявляя: «Чего ожидать от дубины с железными заклепками?» «Дубина с железными заклепками» — это была кличка, которую собаки дали Стаху, носившему сапоги с железными подковками.

Выпрыгнув из коляски, Борух-Меир подал руку жене. Цирл подала руку сыну, помогая ему выйти из коляски. Гиршл протер глаза мокрой рукавицей и взглянул на ярко освещенный дом. Ему показалось, что в деревне можно жить беззаботно. Но как только он вспомнил, зачем здесь, дом Цимлихов потерял всю свою прелесть.

Гедалья и Берта поспешили навстречу гостям и стали хлопотать вокруг них, освобождая от шуб. Борух-Меир натянул свою на голову и прорычал:

— Осторожно, медведь! — чем развеселил деревенских и служанок.

Цирл встала в своей шубе в величественную позу. В дверях показалась Мина, Борух-Меир пожал ей руку и весело сообщил:

— Медведи привезли для вас из лесу маленького олешка![1]

В камине горел огонь, в ярко освещенных комнатах приятно пахло смолистым деревом и жареным мясом. И гости, и хозяева были нарядно одеты. Лица у всех сияли. Даже прислуга была в приподнятом настроении.

Затем Гурвицы разделились. Борух-Меир и Цирл вместе с Гедальей и Бертой прошли в глубь дома, а Гиршл и Мина остались в первой комнате. На Мине было длинное бархатное платье с широкой юбкой на китовом усе, с облегающим фигуру корсажем и воротничком стоечкой, отделанным кружевом шириной в два пальца. От люстры, висевшей под потолком, на лицо девушки падал теплый свет, на щеках играл румянец. Волосы ее, неопределенного цвета, были заплетены в косу, свернутую узлом на затылке. Она выглядела иначе, чем летом, и даже не так, как в вечер помолвки. Гиршл не знал, что и думать. Он испытывал к ней уважение в сочетании с каким-то другим, непонятным ему чувством, и это придавало ей какую-то повышенную значимость. Однако разговор у них не получался, Гиршл не мог выдавить из себя и двух слов. Всякий, кто видел его на вечеринке у Гильденхорнов, задался бы вопросом, он ли это. Мина, конечно, не могла не заметить изменения, но не усмотрела в этом ничего особенного. «Собственно говоря, чего я от него жду? — подумала она. — Чтобы он читал наизусть Шиллера или Лессинга?» Эта мысль пришла ей в голову, потому что в те времена было принято, чтобы молодой человек и девушка, оказавшись вместе, читали друг другу стихи. Каждый из них по очереди читал одну строфу за другой, это занимало много времени, но такова была цель. Над такими вещами легко шутить, хотя те, кто высмеивает подобное времяпрепровождение, когда были молоды, вели себя точно так же.

«Как странно, — размышлял Гиршл, — всего несколько дней назад она спасла меня от конфуза на вечеринке, а сейчас я жду, чтобы меня кто-нибудь спас от нее!» Он давно уже не чувствовал себя так неловко — пожалуй, с тех пор как вошел в комнату с зачехленной мебелью в своем доме в надежде найти там Блюму и увидел Мину! «Все, что от меня требуется, — думал Гиршл, — это сказать ей что-ни-будь дерзкое, обидное, и я навсегда избавлюсь от нее!» Однако он был слишком хорошо воспитан, чтобы совершить такой поступок, и поэтому разразился потоком неконтролируемой речи. Его и самого удивляло, что он знает все то, о чем говорил. Мина же смотрела на него широко раскрытыми глазами, а в ушах ее сверкали большие серьги.

Мина, которая училась в Станиславе, даже не знала, когда был основан этот город, и, конечно, понятия не имела о том, что в 1692 году он был разорен татарами, что в нем жили великие ученые, что он затмил Тясмин как центр еврейской научной жизни в Галиции, что там жил известный еврейский поэт, который занимался переводами по заданиям самого кайзера. И хотя все это не могло иметь особого значения для девушки, Мина с восхищением слушала Гиршла и после каждого нового сообщенного им факта восклицала: «О!», что подхлестывало красноречие молодого человека.

Можно знать что-то, не отдавая себе в этом отчета. Или знать понаслышке и желать узнать более подробно. Или узнать, не вполне понимая значение узнаваемого! Можно представить себе благодарность человека, когда приходит кто-то и расставляет все на свои места, восполняя пробелы в его образовании. Предстаньте себе, например, что когда-то слышали историю о группе еврейских беженцев из Румынии, которая прибыла в Станислав еще до вашего рождения, а глава общины отказался пустить их, боясь, как бы они не стали бременем для местных евреев. Пришельцам пришлось расположиться бивуаком перед городскими воротами со своими женами и детьми и сидеть там до тех пор, пока их плач не достигнет небес. Представьте себе их бедственное положение! Возможно, вы всегда сожалели о том, что в свое время не поинтересовались их дальнейшей судьбой и в повседневной суете забыли эту историю. Или, наоборот, не в состоянии были ее забыть, и вдруг вам рассказывают все, что вы хотели знать, хотя это случилось очень давно и теперь уже ничем нельзя помочь тем бедным людям, которые либо погибли от голода и холода, либо отправились бродяжничать по дорогам, и слишком поздно требовать реституции у жестокосердного главы общины. Разве рассказ Гиршла показался бы вам менее интересным, чем исторический роман? И даже если подобный случай — а таких случаев было много в истории еврейства — не вызывал особого интереса у Мины, не задумывавшейся над судьбой этих несчастных, во всяком случае не больше, чем о других мировых проблемах, самый факт, что Гиршл рассказал об этом, заставил ее посмотреть на него с удивлением и интересом. «Как любопытно, — думала она, — а ведь я бывала в доме этого жестокого человека, в гостях у его внучек, и совсем не находила его жестоким. Однажды он даже ласково потрепал меня по голове. И разве то, что у него щеки отливают синевой и он всегда выглядит небритым, свидетельствует о его жестокости?»

Гиршл продолжал говорить, когда в комнату с веселой улыбкой вошла Цирл. Он сразу же замолчал и почувствовал раздражение. Только что он видел в Мине не барышню, которую навязывали ему родители, а просто девушку, с которой он интересно проводил время. И надо же было войти матери! Он пожал руку Мины, будто она была его единственной поддержкой в мире. Через минуту вошла служанка и сообщила, что ужин подан.

XIII

— Как, и вы здесь? — с удивлением обратился Йона Тойбер к Гиршлу.

— Похоже, что так, — откликнулся Гиршл.

Борух-Меир потер руки от удовольствия. Подобный ответ не пришел бы в голову даже приговоренному к повешению, которому задал такой же вопрос палач. Борух-Меир пребывал в слишком хорошем настроении, чтобы заметить, что сравнение Гиршла с приговоренным к смерти — дурное предзнаменование.

Тойбер прикрыл глаза, как будто ему снилось что-то приятное.

Гости совершили омовение рук и сели за стол.

На столе красовались витые халы и три сорта спиртного: обычная водка, перцовка и наливка для дам. На закуску были поданы маринованные грибы. Все выпили за здоровье друг друга и преломили хлеб.

Цирл и Борух-Меир не привыкли есть грибы зимой и съели их столько, что хозяйка испугалась, как бы гости не отказались есть остальные блюда. Получилось бы, что она зря трудилась, а ведь гвоздем ужина были жаркое и цесарка. Эта птица, которую евреи в той местности опасались есть из-за ее странных размеров и формы, несла яйца с одним тупым концом и другим остреньким, как предписывается Законом. Ведущие раввины Галиции, обнаружив в ней все три признака куриного племени — гребешок, шпоры и второй желудок, — провозгласили ее кошерной. К тому же употребление ее в пищу было санкционировано традицией, после того как было подмечено, что она спаривается с обычными петухами и откладывает яйца, из которых выходят обыкновенные цыплята. Заслуживающие доверия очевидцы рассказывали, что евреи в Святой земле едят цесарок с большим удовольствием. Тем не менее в Шибуше цесарок не продавали, и раздобыть их можно было только у богатых помещиков. Вот почему Берте так хотелось, чтобы Гурвицы оставили место для этой птицы в своих желудках.

— Посмотрите на меня, — попросила Цирл. — Летом, когда в лесу полно грибов, я на них и смотреть не хочу, а сейчас не могу оторваться от ваших грибочков.

— На здоровье, сватья, на здоровье, — говорила Берта. — Ешьте, сколько вашей душе угодно! У меня в кладовке стоит еще несколько банок.

— У меня есть двоюродный брат, — сообщил Борух-Меир, — который так боится отравиться, что никогда не ест грибов в тот день, когда их готовят. Он всегда выжидает, чтобы посмотреть, не умрет ли кто-нибудь из членов семьи, отведавших грибы накануне.

— Так ты думаешь, что я по этой причине не ем грибов летом? — спросила Цирл.

— Нет, я полагаю, все дело в том, что зимой грибы кажутся намного вкуснее.

Пока они так беседовали, вошла служанка с фарфоровой гусятницей. Берта сняла крышку и разлила соус по тарелкам. Обнажилась цесарка с сердито раскрытым клювом, как будто возмущенная тем, что у нее отняли еду. Над гусятницей поднимался горячий вкусный пар.

Гиршл второй раз за эту неделю ел в гостях. В первый раз, у Гильденхорнов, он как-то не задумался над этим. А сейчас ему показалось странным, что люди едут так далеко, в чужой дом, просто для того, чтобы поесть.

Гедалье Цимлиху доставляло удовольствие, что гости нахваливают кушанья. Он и сам ел с аппетитом, но с каждым проглатываемым куском у него возрастало беспокойство, останется ли хоть что-то на завтра.

— Вы, горожане, — сказала Берта, — привыкли к более изысканной еде. Но раз уж вы сюда приехали, надеюсь, вы не жалеете об этом.

Не то чтобы она на самом деле думала, что могла не угодить гостям, — она действительно радовалась тому, что Гурвицы приехали в Маликровик.

Цирл от всякого блюда отведывала дважды. Поездка по свежему воздуху и хорошее настроение способствовали росту аппетита. Даже самые обыкновенные блюда из тех, что стояли на столе, казались ей вкуснее, чем дома, и она то и дело просила хозяйку дать ей рецепт. Берта чувствовала, что Цирл нравится ей все больше и больше.

Йона Тойбер, скрытый супницами и салатницами, много ел. С тех пор как заболела его жена, он ел очень мало, боясь объесть детей, и сейчас он вознаграждал себя за вынужденный пост. В продолжение всего обеда он сидел с полуприкрытыми глазами, как бы размышляя о чем-то самом сокровенном.

Ужинали не спеша. Никто никуда не торопился, все просили добавки. Наконец последняя вилка была положена на тарелку и последний из сидящих за столом вытер губы салфеткой.

Борух-Меир поглаживал бороду, завивая ее внутрь. После такого вкусного и обильного обеда, думал он, приличия требуют завести приятную беседу. Заметив, что Гиршл почти ничего не ел, он сказал:

— Судя по твоей тарелке, можно подумать, что у нас сегодня постный день.

Повернувшись к Мине, он добавил:

— Как у вас здесь уютно, мадемуазель.

Берта посмотрела на него с удивлением.

— По-моему, вы могли бы называть свою невестку по имени, — сказала она.

Йона Тойбер приоткрыл один глаз и посмотрел на Мину, которая промолчала. Борух-Меир бросил на него взгляд и потер руки, как бы в ожидании. Йона сделал вид, что этого не замечает, а может быть, действительно не заметил всеобщего выжидательного настроения, но в конце концов прочистил горло и принялся говорить:

— Позвольте мне рассказать вам кое-что. Кое-что, достойное внимания. Однажды мне случилось провести день в одном Богом забытом местечке. Если не считать стаи гусей на базарной площади, нигде не было и признака жизни. День выдался невероятно жаркий, и я умирал от жажды. Оглядевшись, заметил то, что могло сойти за бакалейную лавку, зашел туда, чтобы купить лимон и приготовить себе питье. Продавец посмотрел на меня так, как если бы никогда о лимонах не слышал. Тогда я попросил пива, и он опять посмотрел на меня с удивлением. Можно было подумать, что я прошу у него луну! Тогда я попросил дать мне стакан воды. Не стану утверждать, что мне отказали и в этом, — воду принесли, но не в стакане, а в черной, ржавой жестянке. Пока я решал, стоит ли пить ее, безопасно ли это, я взглянул на ту, которая принесла эту воду. И если это была не принцесса, то только потому, что принцессы на такой свалке не живут.

Очевидно, Йона Тойбер хотел что-то сказать иносказательно, в виде притчи, но ему не удалось донести ее смысл до присутствующих. Столовая в доме Цимлихов отнюдь не напоминала бакалейную лавку, а Мине, при всей ее воспитанности и привлекательности, было далеко до принцессы. Однако уже то, что Йона рассказал случай из своей жизни, разрядило атмосферу. Очень неудобно, когда после торжественной трапезы все замолкают.

Гиршл который почти ни к чему не притронулся, смотрел на компанию, выглядевшую после трудов праведных несколько сонной. Он был рад, что чувствует себя легким и бодрым. За несколько дней до этого он прочел брошюру, в которой осуждалось употребление в пищу мяса, рыбы, вина и прочих излишеств. Сейчас, при виде такого количества сытых людей, он подумал, что его покойный дядя, вероятно, был никем не понятым вегетарианцем и бежал в леса, чтобы вести здоровый образ жизни. Возможно, автор брошюры был прав, думал он, осуждая обжорство, и безмерная жадность — корень всякого зла. Если бы моей матери не вскружили голову деньги Цимлихов, мне не пришлось бы сидеть за этим столом. Он поглядел, не осталось ли что-нибудь из той мерзости, от запаха которой у него текли слюнки, и поймал на себе взгляд Мины. Ей тоже, казалось, было не по себе. Возможно, и ей в голову пришли те же мысли. Ему захотелось спросить ее, о чем она думает.

Неправда, думал Гиршл, что голод туманит голову. Напротив, чем более свободен желудок, тем яснее работает мозг. Именно голодный я понял, что пора как-то реализовать себя, свои возможности. Но как это сделать, когда я полностью завишу от родителей? Он посмотрел на Мину и задал себе вопрос, не читает ли она его мысли.

Мина же хотела одного — быть где-нибудь в другом месте. Ее душил корсет. «Бедная девочка слишком туго затянулась», — подумала Берта, увидев дискомфорт, испытываемый дочерью. «Слава Богу, — думала Цирл, — что в мое время такие пытки еще не были изобретены».

Вошла служанка с большим пирогом, испеченным из кукурузной муки в виде мужской шляпы, именуемой «котелок», с начинкой из слив и грецких орехов, покрытым сахарной глазурью. Все, кроме Гиршла, уже буквально трещали по швам, но аромат, исходящий от пирога, был так соблазнителен, что никто не мог устоять. Даже Гиршл взял большой кусок и съел его, облизываясь.

— Признайся, Гиршл, — обратилась Цирл к сыну с улыбкой, — что пирог замечательный.

Гиршл покраснел: только что он хвалил себя за умение сдерживать свои низменные чувства, и вот он — такая же свинья, как и все остальные. И это еще было не самое худшее! А худшее было то, что с теми же словами, которые сейчас произнесла мать, он обратился к ней в день приезда в Шибуш Блюмы, выложившей на стол свои домашние пирожки.

…После благодарственной молитвы все перешли в гостиную, где стоял столик с сигаретами и конфетами. Это было нововведение, привезенное Миной из Станислава.

— Гедалья, — повернулась к мужу Берта, — почему ты не расскажешь, откуда эти сигареты?

Гедалья казался озадаченным.

— А что тут рассказывать?

— Давай, давай, — настаивала Берта. — Это интересная история.

Цирл ласково посмотрела на Гедалью и сказала:

— Давайте, сват, рассказывайте, откуда у вас такие сигареты.

— У нашего графа, — вздохнул Гедалья, — есть младший брат, порядочный мот, который привозит эти сигареты каждый раз, когда приезжает в Маликровик.

— Что же ты не расскажешь самое интересное, Гедалья? — подстегивала его жена.

— Он еще не закончил свою историю, — вступилась за него Цирл.

Гедалья вытер лоб и продолжал:

— А история этих сигарет такова. Изготавливаются они специально для брата нашего графа одной табачной фабрикой в Париже по особой рецептуре. И поскольку наш граф держит своего брата на коротком поводке, зная его страсть к мотовству, этот братец за неимением денег расплачивается со всеми сигаретами. Если слуга снимет с него пальто, если кучер подвезет куда-то, он вместо чаевых дает им сигареты. Вчера графский кучер остановился выпить стаканчик водки в нашем кабачке, расплатился этими сигаретами, а хозяин кабачка продал их мне.

— А тебя, Гиршл, не интересует, что курит брат графа? — спросил Борух-Меир, потирая руки. — Возьми сигарету. Мы с матерью простим тебе, что ты куришь в нашем присутствии.

Тойбер вынул сигарету из коробки, внимательно осмотрел ее и сунул в рот. Затем, еще не зажигая ее, положил руку на плечо Гиршла и увлек его в сторону от всей компании. То ли потому, что ему уже нечего было сказать Мине, то ли ему приятно было размять ноги после длительного сидения за столом, но Гиршл был рад этому.

— Культурная барышня, — высказался Тойбер с непроницаемым лицом.

Он пожал руку Гиршла и продолжал:

— А теперь, господин Гурвиц, позвольте пожелать вам доброй ночи. Здоровье мое не из лучших, мне нужно поспать.

С этими словами он зажег сигарету и удалился.

Гиршл остался в одиночестве. Его рука еще ощущала тепло руки Тойбера, и голос брачного посредника все еще звучал в его ушах.

Дедовские часы стали отбивать время. Борух-Меир подавил зевок и заметил:

— Десять часов.

— Пора домой, — сказала Цирл, вставая.

— Куда вам торопиться? — забеспокоилась Берта.

— Завтра утром надо открывать магазин, — с улыбкой объяснила Цирл.

— До утра еще далеко, — возразил Гедалья. — Где Йона?

— Тойбер уже отправился спать, — сообщила Берта. — Если бы у тебя были такие же привычки, ты бы дожил до ста лет.

— Пусть доживет до стa двадцати, и пусть каждая минута его жизни будет приятной, — пожелал хозяину дома Борух-Меир.

Борух-Меир, Цирл и Гиршл опять надели цимлиховские шубы и уселись в коляску. Собаки залаяли, замолкли и снова залаяли. Стах щелкнул кнутом, и лошади тронулись.

Путь прошел и молчании. Пушистый снег, падавший, когда они ехали н Маликровик, подмерз и блестел слева и справа от дороги. Только цокот копыт и позвякивание поддужных колокольчиков нарушали тишину.

Борух-Меир вдруг фыркнул.

— Что смешного? — полюбопытствовала Цирл.

— У меня когда-то была старуха соседка, — сказал Борух-Меир, — которая плакала, когда хлестали лошадь. «Оставьте ее, — говорила она. — Быть лошадью и без того тяжело».

Гиршл, закутанный в меховую шубу, пытался вспомнить, о чем он думал. Может быть, о том, чтобы вести здоровый образ жизни и чего-то добиться. Да, я думал о том, что надо что-то с собой делать. Какая мягкая рука у Тойбера. Человек с его привычками мог бы легко дожить до ста лет. Но пока я живу с родителями, у меня нет даже собственных привычек.

XIV

Жители Шибуша положительно относились к предстоящему браку Гиршла с Миной, радовались за Гурвицев. Надо сказать, что нельзя себе представить Шибуш без Боруха-Меира и Цирл, как фаршированную щуку без перца. Порой о Гурвицах распространялись смешные истории — но если кто-то и смеялся над ними, то исключительно беззлобно. Когда Господь покровительствует тебе, то и твои сограждане, скорее всего, будут на твоей стороне. Начинал Борух-Меир младшим приказчиком, а стал богатым человеком. Все его движения, неторопливые и, уж конечно, далекие от импульсивности, даже его борода, не короткая, но и не длинная, свидетельствовали о его добропорядочности, достоинстве. Такому человеку нечего бояться поехать и в другой город, пусть даже в самый Карлсбад. Он никогда ни с кем не ссорился, никого не обижал, если не считать того случая, когда на местных выборах он решил поддержать Блоха вопреки желанию самого видного из жителей Шибуша, Себастьяна Монтага, стоявшего за Бика. Однако в этом Борух-Меир был не одинок: фактически почти весь город проголосовал за Блоха; другое дело, что выбранным оказался все-таки Бик… Но этой истории мы здесь касаться не будем.

С тех нор много воды утекло в Стрый. Борух-Меир и Себастьян Монтаг помирились, деликатесы, появлявшиеся на столе в доме Монтагов, происходили из лавки Боруха-Меира. В книге доходов и расходов, которую вел Борух-Меир, была особая страница, озаглавленная «Подарки для Р.З.», то есть для реб Занвила (так звали первоначально Монтага). Когда реб Занвил — Себастьян Монтаг появлялся в лавке, Цирл тут же подносила ему рюмку водочки и закуску, а товары доставлялись ему на дом — без всякой просьбы с его стороны. И большое счастье, что так оно было, иначе г-же Монтаг, возможно, пришлось бы умереть с голоду. Себастьян был страшный мот и кутила, тратил все свои деньги на карты и дам полусвета, с которыми проводил все свое время. Себастьян Монтаг, будучи самым щедрым из людей, всегда мог быть уверен, что и ему подкинут деньжонок в случае его неплатежеспособности: нельзя же допустить, чтобы один из самых богатых евреев города был посажен в долговую яму. Нечего и говорить обо всех его друзьях и родственниках, которые могли повести себя хуже самого дьявола, если их не подпитывать молоком человеческой доброты. Да и рядовым шибушцам тоже надо было чем-то питаться. Из восьми тысяч евреев, проживавших в городе, далеко не все были обеспеченными людьми. У тех из них, кто жил в больших домах и по утрам пил какао с белой булочкой, не было оснований для жалоб. Однако существовали и такие, которые не всегда имели черный хлеб с луковицей для завтрака и крышу над головой. Борух-Меир никогда не отпускал бедняка, не подав ему гроша; помнил он и о тех, кто прежде был богат, но впоследствии разорился. Пусть другие кричат нищему, чтобы он искал себе работу. Борух-Меир придерживался того мнения, что, если какой-то один нищий даже станет работать, мир от этого не изменится. А о тех, кто обанкротился, он говорил:

— Возблагодарим Господа, что этот человек больше не занимается коммерцией. Кто знает, кого бы он еще потянул с собой на дно, если бы продолжал ею заниматься.

Дом Гурвицев стоял в ряду других домов и магазинов в центре города. Он был не больше остальных и выделялся только тем, что на крыше его торчала заброшенная голубятня: отец Цирл был заядлым голубятником. На втором этаже дома располагалась просторная квартира Гурвицев, а внизу находилась длинная и узкая лавка, где и трем-четырем покупателям было тесно, но всегда толпилось пять-шесть человек. На прилавках стояли весы, на полках лежали товары. У входа сидела Цирл. Сама она не прикасалась к товарам — ее дело было разговаривать с покупателями. В отличие от своего отца, который считал, что лавка — не синагога и нечего в ней рассиживаться, заниматься болтовней; в отличие от своего мужа, всегда занятого счетами, от Гиршла, всегда что-то отмеривавшего или взвешивавшего, и от приказчиков, без конца что-то заворачивавших, у Цирл было время поболтать с каждым покупателем. Это она и делала, подавая одновременно знак кому-нибудь из приказчиков, чтобы он подошел и продал человеку что-нибудь такое, чего у того и в мыслях не было покупать.

Конечно, лавка не могла бы обойтись без Боруха-Меира, который вел бухгалтерские книги, куда он вписывал доходы и расходы, своевременно заказывал товар у поставщиков. Не смогла бы она обойтись и без Гиршла, фактически сбывавшего товар, и без приказчиков, распаковывавших прибывший товар, обслуживавших покупателей, упаковывавших покупки и доставлявших товар на дом. Но уж никак она не смогла бы обойтись без Цирл, которая благодаря своему умелому обхождению с людьми знала финансовое положение каждого покупателя. Она знала, что нужно каждому из них и сколько тот в состоянии потратить. Возможно, в те времена, когда жил еще ее отец, мир был устроен проще. Яснее было, кто богат, а кто беден, и чтобы разгадать это, не требовалось большого ума. Однако в наше время, когда бедные делают вид, что они богаты, рассчитывая получить кредит, а богатые предпочитают казаться бедными, чтобы не давать ничего в кредит, приходится гадать, что собой представляет человек. И в этом деле Цирл не было равных. Человек мог быть одет как вельможа, мог держать руки в карманах, будто там полно золотых монет, мог стряхивать крошки белого хлеба с бороды и жаловаться, что слишком много съел. Но рано или поздно правда всплывала наружу: что у него кредиторов больше, чем рубах, что в карманах у него одни только дыры и что он охотно отдал бы руку за луковицу или редиску. Могло происходить и обратное: в лавку заходил человек в потертом костюме, в нечищеных ботинках, в старой шляпе, с карманами, вылезшими из отведенных им в брюках мест. Попробуй заставить его расстаться с копейкой — сразу начнет так стонать, будто у него отбирают последнее. Но стоило Цирл прислушаться к этому стону, как ей становилось ясно, что он притворный. Не обладай она способностями все выведать, как бы она узнала, что у Цимлиха имеется знатный капиталец в 20 тысяч гульденов? Уж конечно, не по его внешности и не по одежде! Но деньги человека имеют собственный голос: стоит ему заговорить, как они дают о себе знать.

Определив истинный вес Гедальи, Цирл стала всячески его обхаживать, приглашать наверх на чашечку кофе, а если дело было к полудню — то и на обед. На второй этаж дома Гурвицев вела узкая скрипучая лестница, ступеньки были в пятнах от пролитого масла и керосина, засорены просыпавшимся сахаром или рисом, сломанными спичками, раздавленным изюмом и кофейными зернами. В прихожей стояли коробки со свечами, банки с краской и скипидаром, ящики с перцем и солью. В самой же квартире Блюме удавалось поддерживать безукоризненную чистоту, а когда ее сменила новая прислуга, Цирл приняла меры к сохранению заведенного порядка, ведь она была достаточно умна и не так стара, чтобы ничему не научиться.

Что касается Гиршла, то он был весьма симпатичным и добродушным малым, никогда не напускал на себя важности. Казалось бы, сыну и внуку состоятельных коммерсантов не пристало оспаривать распространенное мнение, что умение делать деньги — признак ума. Гиршл же поступал именно так.

— Чтобы взять что-то с полки и продать, большого ума не требуется, — утверждал он.

Никто в Шибуше не верил этому, но социалистические идеи выглядят более привлекательно, когда за ними стоит авторитет богатства.

Цимлихам в Шибуше симпатизировали не меньше, чем Гурвицам. Гедалья был известен как человек, который и мухи не обидит. Его зажиточность не вызывала зависти у людей, потому что он не был тщеславен и не кичился своим состоянием. Щедро жертвуя на благотворительные цели, он не подчеркивал этого и предпочитал, чтобы его деньги распределяли другие, дабы не создалось впечатление, что он жертвует в целях саморекламы или желая перещеголять других. По правде говоря, репутация филантропов у некоторых богатых евреев создалась только благодаря щедрости Цимлиха.

История благополучия Гедальи могла бы показаться обыкновенной историей о том, как вознаграждаются трудолюбие и бережливость, но в ней был элемент чудесного. Отец его, молочник, никогда не преуспевал, ибо в те времена всякое уважающее себя хозяйство имело собственных коров и мало кто покупал молоко на стороне. Его столь же невезучие братья, родные и двоюродные, покинули окрестности Шибуша в поисках более зеленых пастбищ, где некоторые из них умерли с голоду, а другие пропали без вести. Один добрался в поисках счастья до Германии, где и обрел его в безымянной могиле.

Если Гедалья не был полностью счастлив, то не потому, что не был удовлетворен тем, чего достиг, а потому, что боялся потерять нажитое и снова впасть в нужду. Он прекрасно сознавал, что лично он ни в чем не нуждается, живет в хорошем доме и ездит в собственной коляске. Но есть другие, отнюдь не менее достойные, чем он, евреи, которые прозябают в жизни. Вот почему он неукоснительно выполнял свои обязанности перед Богом и людьми, пребывая в вечном страхе от мысли, что если фортуна до сих пор милостива к нему, то это лишь уловка с ее стороны, чтобы сделать его падение более драматичным. Он опасался, что рано или поздно настанет день, когда она осуществит свой замысел. Его страх перед будущим был настолько велик, что при всяком стуке в дверь его дома незнакомого человека у него падало сердце: он считал, что пришли его выселять! Гедалья никогда не забывал, как его семья и он сам ложились спать без ужина, вставали без завтрака и на обед у них были только черствый хлеб и пара луковиц. Нельзя сказать, чтобы их коровы не давали молока, однако это молоко Цимлихам не доставалось. Тем не менее Гедалья с нежностью вспоминает те дни, когда, можно сказать, еще ангелы не проснулись на Небесах, а он с отцом уже были на ногах, с бидонами за плечами, разносили молоко по домам клиентов. Но никогда они не начинали свой рабочий день, не побывав на утренней молитве в шибушской синагоге.

В конце концов Гедалья вырос и женился на Брандл, дочери владельца деревенского кабачка. Он помогал тестю в его деле, а после его смерти сам стал хозяином этого заведения. Гедалья не возражал бы против того, чтобы ограничиться этим делом, так как не был честолюбив и довольствовался тем, что посылала ему судьба, принимая все как знак расположения к нему Бога. Однако Провидение помогло ему сколотить небольшой капиталец: от рождения он был бережлив и откладывал каждую копейку. Позднее он стал управляющим графским имением, и высокая, ответственная должность только укрепила в нем опасение, что его преуспевание ниспослано ему в качестве своего рода испытания. Кто же испытывал его? Он не мог поверить, что Всемогущий проявляет такой интерес к нему, особенно если учесть, что у Него, вероятно, имеются на земле верные слуги, которым поручено ведать Его финансами. Затем Гедалье пришла в голову мысль, что граф специально сделал его своим управляющим, чтобы впоследствии разоблачить и с позором изгнать. Ребенком в деревянной лачуге с протекавшей крышей, щелями в полу и с морозными узорами на стенах, где постоянно плакали голодные дети, Гедалья читал истории о святых, которые чудесным образом помогали бедным евреям избавиться от нужды. Его радовало, что Господь заботится о Своем народе, сам же он никогда не рассчитывал, что Бог сотворит чудо ради него. Когда это чудо произошло и граф сдал ему в аренду землю, Гедалья, вместо того чтобы принять это как знак вмешательства и заступничества Небес, усмотрел в этом хитрость графа, который только и ждет подходящего момента прогнать его с позором.

Вот почему должность графского управляющего не заставила Гедалью возгордиться. Дом его по-прежнему был открыт для богатых и бедных, он лично прислуживал каждому гостю. В свободное время, если оно у него выпадало, он читал псалмы, а по понедельникам и четвергам ездил в шибушскую синагогу слушать чтение Торы. Не будучи от природы завистливым человеком, он завидовал разве что тем евреям, которые могли удвоить свою заслугу, надевая по две пары тфилин по утрам — одну по версии Раши, другую по версии рабейну Тама. И если Гедалья не подражал им, то не из-за отсутствия времени, а из скромности: ведь столько благочестивых и ученых евреев довольствовалось одной парой тфилин, и с его стороны было бы тщеславием настаивать на двух парах. Он очень заботился о своих тфилин, постоянно осматривал их и никогда не пускался в праздные разговоры, когда их надевал. Обычно перед каждым праздником он покупал новый талес и обменивал его на старый талес какого-нибудь бедного, но благочестивого ученого. Безмолвные тфилин и рваный талес могли служить символом самого Гедальи, который никогда никому не рассказывал, какие сомнения и страхи раздирают его душу. Одевался он соответственно своему положению не потому, что любил хорошо одеться, а единственно чтобы не компрометировать графа. По правде говоря, если бы не жена, одежда Гедальи очень напоминала бы его талес.

Не меньше, чем благосклонность к нему Всевышнего, Гедалью удивляло, что его жена так естественно восприняла их богатство, могла кричать на прислугу за разбитую тарелку или другую провинность. Ведь Бог может легко поменять нас местами, так что завтра Берте и мне придется прислуживать этим людям! Неужели она думает, что они забудут, как она с ними обращалась, какой мелочной была? Если ему самому удавалось прожить неделю, ничего не разбив, он задавал себе вопрос: не означает ли его везение в этой жизни, что после смерти его пошлют прямо в ад без права апелляции?

Когда родилась Мина, страхи Гедальи перед будущим несколько уменьшились. Он так беспокоился, как бы его дочь не упала, не сломала ручку или ножку, как бы ее не укусила собака, что у него не оставалось времени тревожиться о себе или видеть в своем благополучии дурное предзнаменование. Кроме того, ему пришло в голову, что даже если Бог не пожалеет его ради него самого, то может пожалеть ради дочери. Когда состоялась помолвка Мины с Гиршлом Гурвицем, Гедальей снова овладело сознание, что он не достоин такой милости Божьей. Страх, примешивавшийся к его радости за счастье Мины, стал еще больше терзать его: если раньше он боялся только за себя, то теперь он тревожился и о Борухе-Меире, как бы тот не разорился вместе с ним. Каждый день без катастрофы он воспринимал как чудо.

Вы можете решить, что такой человек, как Гедалья, находился под башмаком у своей жены. На самом деле этого не было, потому что Берта была простая женщина и не считала себя выше мужа. Ее характер сформировался до того, как они стали богаты, к тому же она была приспособлена к любым условиям жизни, разница состояла лишь в том, что она не подозревала Бога в каком-то умысле в связи с улучшением их материального положения. Берта ежедневно засучивала рукава и приумножала то, что Он дал им, и делала она это не из жадности, а просто потому, что не могла сидеть без дела, будучи с детства трудолюбивой. И уж конечно, не по ее вине этот труд, который когда-то приносил им маленький доход, сейчас давал значительно больше. Слава Богу, у них всего хватало, и она могла даже поделиться с собственными родственниками и родственниками мужа. Гедалья охотно помогал своей родне, когда она обращалась к нему с какой-то просьбой, но редко вспоминал о ней сам. Он даже не помнил, где живут его родственники, и вообще не знал, где находится почта. Если бы не Берта, которая взяла на себя обязанность посылать им деньги и подарки, все они голодали бы, а Гедалья, узнав об этом, стал бы рвать на себе волосы от сознания своей вины.

Правда, Берта порой кричала на прислугу, но, по сути дела, она отнюдь не зазналась и не давала повода на нее обижаться. Когда она решила сменить имя Брандл на Берту, местные длинные языки шутили: «Разбогатеть — все равно что заболеть!»[2] Со временем все привыкли к новому имени, ее стали звать «Берта» или даже «г-жа Цимлих», а за глаза — «хозяйка Маликровика».

Что касается Мины, то ее в Шибуше знали мало, а поскольку училась она в Станиславе, то и редко видели. Иногда кто-нибудь из ее шибушских подруг закажет портнихе скопировать ее модную шляпку или пальто, но к тому времени, как заказ выполнялся, о самой Мине уже забывали.

XV

Гиршл никогда не был так популярен, как теперь, когда стал образцовым женихом. В доброе старое время шибушские евреи женили своих сыновей на местных девушках, и некоторые семьи, вовсе не поддерживавшие отношений друг с другом, могли бы проследить родство между собой через браки, заключенные много поколений назад. Однако впоследствии установился обычай искать невесту за пределами родного Шибуша, и чем дальше, тем лучше. Новобрачные ходили по улицам города, как граф с графиней. Все, что они делали и говорили, пространно комментировалось и повторялось, пока к ним не привыкали и они не превращались в обыкновенных шибушцев.

Не было семьи в Шибуше, которая не рассказывала бы о приключениях, случившихся с ней по дороге на свадьбу в дальнюю деревню, о разбойниках и мошенниках, повстречавшихся ей в пути, о родственниках и сватах, с которыми довелось повидаться на месте. С наступлением тяжелых времен, когда подобрать подходящую пару стало довольно трудно, пришлось расширить радиус поисков и относиться к найденному менее разборчиво. Таким образом, помолвка Гиршла как бы объединяла все лучшее из старого и нового. С одной стороны, он женится на землячке, с другой стороны, можно утверждать, что он нашел невесту за пределами города, потому что хотя Маликровик и не был Шибушем, расстояние между ними не превышало двух миль.

…Когда поспела клубника, Цимлихи стали заезжать за Гурвицами в своей коляске, чтобы они могли полакомиться ягодой в Маликровике. Обычно это происходило в то время, когда крестьянки с песнями гнали коров домой с пастбища, а на небе появлялись первые звезды. Обе семьи усаживались под деревом, перед ними ставили каравай аппетитного, пахнущего дрожжами черного хлеба, чашки с маслом и сыром, кувшин пахтанья и огромное количество клубники, плавающей в сливках. Слуги, от которых пахло дегтем и сосновыми стружками, готовы были выполнить любое желание Гиршла, приносили ему все новые и новые блюда, наполняли его пустой стакан. Жениха баловали так, как балуют заботливые сиделки выздоравливающего больного. От подобного внимания даже здоровый человек мог сделаться больным.

Гиршл и Мина мало разговаривали друг с другом. Летние вечера не располагают к беседе. Молодые люди были погружены в свои мысли или просто, ни о чем не думая, наслаждались природой. Порой Мина поглядывала на звезды. Раньше, еще до помолвки, она знала названия некоторых из них, а теперь забыла или, точнее, не знала, какая как называется. Если бы здесь присутствовал ее учитель, она не сумела бы ответить на его вопросы.

Но Гиршл не был учителем Мины и сам не интересовался астрономией. Он лениво сидел на высокой деревянной скамейке и бездумно прислушивался к голосам, доносившимся из деревни. Крестьянские девушки пели песню о русалке, вышедшей замуж за князя. Интересно, что сделал князь, когда обнаружил, что его невеста — полурыба? Девушки были далеко, и голоса их постепенно затихали.

…Гурвицы приехали в Маликровик засветло. С наступлением вечера Гиршл и Борух-Меир отправились в дом для вечерней молитвы. Гедалья Цимлих молился с первой звездой, но, всегда готовый молиться, он присоединился к гостям. В отличие от отца, который молился быстро, Гиршл не торопился. Возможно, ему было о чем попросить Господа, но не исключено, что его отвлекали от молитвы собственные мысли. Он еще не кончил молиться, когда появился Стах, чтобы отвезти его с родителями в Шибуш.

Через час после наступления сумерек они выехали из Маликровика. Стах щелкал кнутом по спинам лошадей и пел грустные песни. Казалось бы, для Гиршла все складывалось как нельзя лучше, но и он испытывал какую-то печаль. В распоряжении человека может быть вкусная еда, богатство, собственность, его могут окружать самые приятные люди, он обладатель славы, у него есть все, кроме чего-то одного, составляющего истинное счастье.

Что же это было такое, отчего ускользает счастье? Если этого не знали отец и мать Гиршла, вряд ли кто-нибудь мог сказать ему, что это такое.

Йона Тойбер, уже получивший гонорар за сватовство, при встречах с Гиршлом по-прежнему обнимал его за талию и разговаривал с ним о разных вещах. Неизвестно, сообщил ли он Цирл о том, что случилось в его первое посещение Маликровика, но то, что Тойбер рассказывал Гиршлу, не являлось секретом. В Шибуше, помимо могил на кладбище, всякий раз, когда начинали копать землю под фундамент нового дома, обнаруживали много других захоронений. Акавия Мазл даже написал об этом книгу, рецензия на которую была опубликована в венской газете «Нойе фрайе прессе». Тойбер не читал ни книги, ни рецензии, но не был невеждой в этом вопросе. Когда Гиршл затронул данную проблему, он сказал:

— Да, пару могил нашли даже под старой школой во время ее ремонта. Где бы в Шибуше ни копнуть заступом, всюду наткнешься на захоронение.

Если Мазл написал одну книгу, Тойбер мог написать две такие книги, и Гиршлу никогда не надоедало разговаривать с ним. Возможно, он мог бы узнать то, что его интересовало, от Мазла. Однако последний жил на окраине города, а Гиршл — в центре, и Провидение никогда не сводило их вместе. Зато оно постоянно соединяло Гиршла с Тойбером. Жаль, что Мазл не был знаком с Тойбером, представлявшим собой кладезь знаний. Гиршлу было интересно, как бы Мазл отозвался о Тойбере.

Итак, Мазл и Тойбер никогда не встречались. Если бы отец Блюмы Нахт был жив, богат и искал богатого жениха для своей дочери, Тойбер, безусловно, разыскал бы Мазла, ведь Блюма жила в его доме. Но дело обстоит таким образом, что Блюма — всего лишь бедная сирота, которая когда-то была прислугой в доме Гурвицев, а сейчас — у Мазлов.

Тойбер и Гиршл с сигаретами во рту гуляли по Шибушу. Сигарета Тойбера едва горела, а Гиршл по рассеянности вообще забыл зажечь свою. Гиршла удивляло, как его собеседник мог курить сигарету так долго, что огонек чуть ли не касался его губ. Всякий раз, когда Гиршл собирался предупредить Тойбера об опасности, тот уже хватал горящий окурок двумя пальцами, бросал на землю и останавливался, глядя на него, будто это была недодуманная мысль. Например, мысль о том, что, получи он сигарету не от Гиршла, а от Цимлиха, на ней бы красовался графский герб.

В разговоре с Миной Тойбер воздерживался от плохих отзывов о Шибуше, с Гиршлом же он был более откровенен. Ни тот ни другой не были сионистами и тем не менее признавали правоту сионистов, утверждавших, что никакая нация не может существовать куплей-продажей и евреи должны вернуться к своему изначальному занятию — возделыванию земли. Это, кстати, побуждало Тойбера с уважением относиться к Гедалье Цимлиху, который успешно занимался сельским хозяйством.

…К свадьбе Гиршлу заказали новый гардероб. Еще до завтрака являлись портные, чтобы обмерить его в длину и ширину, в пройме, плечах, горловине и груди. Цирл готовила ему одежду не только для Бога и для людей, то есть не только для субботы и будней, но и на любой другой случай. Так, если Гиршлу вздумается прогуляться в субботу днем, он не должен оказаться в положении шибушских молодых франтов, у которых всего-навсего два костюма и они не могут надеть ни того ни другого, потому что их праздничное платье слишком официально для обычной прогулки, а будничная одежда слишком проста для субботы. Им ничего не остается, кроме как сидеть дома, будто у них траур.

Мина тоже была занята приданым. Берта хотела заказать все в Станиславе, но Гедалья объяснил ей, что никто из жителей Станислава не приезжает за покупками в Шибуш, и кому, как не им, поддержать своими заказами местных купцов. Прежде чем приобрести какую-то крупную, дорогую вещь, она консультировалась с Цирл — не потому, что нуждалась в ее советах, а чтобы показать матери жениха, что деньги для нее не имеют значения. По сути дела, никто из Цимлихов не скупился на расходы: Берта — потому что стремилась устроить пышную свадьбу, Гедалья — потому что хотел отблагодарить судьбу, столь благосклонную к нему. Ежедневно в дом приходили портные с образцами бархата, атласа, тонких шелков и лучших твидов, которые Берта привередливо выбирала. Гедалья, наблюдавший все это, не мог себе представить, как его дочурка, у которой косточки были такими хрупкими, что, казалось, с трудом могли вынести вес ее тельца, будет надевать на себя такие горы одежды.

Поскольку по еврейскому обычаю жениху и невесте не следует часто встречаться, Мина перестала ездить к Гурвицам с визитами. Наведываясь в Шибуш, она останавливалась у Софьи Гильденхорн, которая была рада гостье. Муж ее опять надолго уехал из города, и обе они в сопровождении матери Мины проводили время в хождении по магазинам.

Дом Гильденхорнов отдыхал от хозяина и его многочисленных собутыльников. Красивые цветы, стоявшие в горшках на подоконниках, испускали нежное благоухание, перебивавшее запахи спиртного и табака, оставленные мужчинами. Отдыхала и Софья, лежавшая в постели в своей старой девичьей ночной рубашке. Отдыхала Мина, уставшая после лихорадочного дня, заполненного примерками платьев, кофточек, пальто. Часы громко тикали, после отъезда Гильденхорна они с каждым днем тикали все громче и громче.

Софья перевернулась на бок, чтобы поглядеть на Мину.

— Уже десять часов! — воскликнула она.

— Неужели?

— Разве ты не считала удары? — удивилась Софья.

— Нет, — призналась Мина.

— Должно быть, ты задумалась.

— У меня ни единой мысли в голове.

— Ну, не говори, — усомнилась Софья. — Я даже могу сказать тебе, о чем ты думала.

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю! Ты думала о нем!

— О ком?

— Подвинься ближе, и я прошепчу тебе на ухо.

— Ближе некуда.

— Ты думала о нем!

— Ты это уже сказала.

— Это правда!

— Я не знаю, кого ты имеешь в виду.

— Если нужно сказать по буквам, я скажу!

— Я совсем о нем не думала.

— О ком?

— Да о Генрихе Гурвице.

— Так о ком же ты думала?

— Ты не даешь мне спать!

— Я тебе хочу что-то показать.

— Давай отложим до завтра.

Был уже двенадцатый час ночи. Часы тикали громче обычного. Но подружки не слышали их — одна крепко спала, другая погрузилась в свои размышления.

Думы Софьи были преимущественно интимного характера. Ей было 18 лет, когда она вышла замуж за Гильденхорна, который мог поднять ее одной рукой и так носить из комнаты в комнату. Как ей нравились его модные брюки в клетку, как она любила слушать его голос! Однако со временем голос Ицхока стал хриплым из-за того, что ему приходилось напрягать его, убеждая клиентов приобрести страховой полис, а стоило ему вернуться домой, как тут же являлась толпа дружков. Софья была хорошей женой и хотела сделать мужа счастливым, но он сам не всегда знал, чего хочет. Вначале Софье казалось, что у нее есть все, о чем можно только мечтать, вскоре же это чувство сменилось другим — у нее нет ничего! Прошло два года после замужества, а у нее еще не было детей.

Не будучи эгоисткой, Софья не могла думать только о себе. Иногда, даже если ей приходилось делать для этого усилие, она отвлекалась от своих проблем, чтобы подумать о проблемах других людей…

Часы неуклонно отсчитывали время. Они были единственной вещью в доме, которая никогда не отдыхала. Вот они уже бьют двенадцать. А Софья не спит, оставшись наедине со своими мыслями, плавное течение которых ей не хотелось нарушать. Рядом спокойно спала Мина. Ее ничто не тревожило.

Прошел еще час. Софья посмотрела на подругу. Та спала так спокойно, как иногда спят люди накануне больших перемен, о которых они и не подозревают.

…Гиршл был вполне современным молодым человеком, однако придерживался старых обычаев. В субботу перед свадьбой его друзья собрались у него дома, и вместе с ними он отправился в синагогу. Там Борух-Меир произнес благословения над свитком Торы, а когда наступил черед жениха, его с галереи для женщин осыпали миндалем и изюмом, хазан и ведущие певцы запели: «Он, благословивший наших отцов Авраама, Исаака и Яакова…» Затем всех присутствующих пригласили в дом Гурвицев на праздничную трапезу. Друзья оставались с Гиршлом до наступления ночи, а музыканты все это время услаждали их слух музыкой. После исхода Субботы явился синагогальный служка, ведающий сбором пожертвований, и получил крупную сумму на благотворительность. Пришли поздравить Гиршла его бывшие учителя, и каждый из них получил подарок.

«Еще не написан такой брачный контракт, чтобы обошлось без споров», — говорили мудрецы. В данном случае этого, можно сказать, не случилось. Подобие спора, впрочем, возникло, и вот по какому поводу. В Малой синагоге, в восточном ее углу, находилось почетное место, обращенное в сторону Иерусалима, которое часто резервировалось для женихов. Это место не принадлежало синагоге, оно было собственностью одного старика, всегда охотно уступавшего его женихам. На этот раз, взглянув на Гиршла, старик отказался предоставить ему свое место.

— Он не похож на жениха! — заявил он.

Владелец места имел в виду, что у Гиршла не было штраймла — традиционной круглой, обшитой мехом бархатной шапки, обычно надеваемой на свадьбу. К счастью, стоявший рядом умный, ученый еврей напомнил старику:

— Послушайте, как вам известно, в Писании сказано, что с женихом надо обращаться как с царем. Разве же царей учат, что им надевать?

А взволнованный служка добавил:

— Будьте уж так добры, извините, что на женихе нет штраймла. Я уверен, что господин Гурвиц будет рад пожертвовать синагоге новый ковчег для Торы. — Борух-Меир утвердительно кивнул, и старик сдался.

Серьезней оказался спор между двумя семьями насчет того, где играть свадьбу. Цирл настаивала на том, чтобы это происходило в доме Гурвицев, что противоречило обычаю. Ее поддержали несколько видных жителей Шибуша: в тот день в городе должно состояться еще несколько свадеб, и они не смогут на них присутствовать, если им придется отправиться в Маликровик, — это бы обидело другие семьи. Раввин и хазан были того же мнения, тем более что они не представляли себе своего участия в проведении свадебной церемонии в один и тот же день в Маликровике и Шибуше.

— Кроме того, — вставил служка Большой синагоги, — я не могу разрешить увезти из города единственный свадебный балдахин в день, когда намечены и другие свадьбы.

Таким образом, Берте и Гедалье пришлось согласиться, чтобы свадьба их дочери была сыграна в Шибуше.

XVI

Свадьба Гиршла и Мины все же оказалась особенной. И на других свадьбах были певцы, музыканты, гости из разных мест, но лишь на их свадьбе присутствовал гость из-за границы. Хотя в Шибуш порой и заезжали евреи из Германии, они редко появлялись на свадьбах.

Деньги нигде не растут на деревьях, даже в Германии. Но если требовалось доказательство, что человек умный и деятельный в состоянии заработать там капитал, таким доказательством мог служить богато одетый сын двоюродного брата Гедальи Цимлиха, того самого, который отправился на поиски счастья и нашел его в безвестной могиле. Молодой Цимлих, или герр Цимлих, как его называли, наконец набрел на свое счастье. Он занимался оптовой торговлей курами и яйцами, имел представительства во многих городах. Собравшись по делам в Галицию, он очутился в Шибуше. В тот день до его слуха дошло, что еще один Цимлих выдает замуж свою дочь. «Любой Цимлих должен быть моим родственником», — решил приезжий и отправился на свадьбу.

Гедалья и Берта, конечно, счастливы были познакомиться с богатым родственником, из чего отнюдь не следует, что они стыдились своих менее состоятельных родственников. Напротив, Берта разослала приглашения на свадьбу всем бедным членам семьи, отправив при этом каждому новый костюм и свадебный подарок. Ведь и у Гурвицев не все гости были богачи. Если на то пошло, даже самые богатые из них были далеко не Ротшильдами! Все существенные свадебные подарки получены Гиршлом от купцов и предпринимателей, которые вели дела с Гурвицем, — что касается родственников Боруха-Меира, то их подарки можно было сложить с подарками, поступившими от членов семьи Цирл, и все привязать к хвосту мыши, при этом кошка не получила бы сколько-нибудь заметного несправедливого преимущества. Единственное исключение составил длинный зеленый банкнот, называемый долларом, который стоил многих других вместе взятых подарков. Правда, курс его обмена не превышал пяти австрийских крон, зато к подарку было приложено стихотворение.

Монета всегда остается монетой, какой бы кайзер ни отчеканил ее, — портрет того или иного президента на долларовой банкноте не делает ее ни на цент дороже, тогда как несколько рифмованных строк, несомненно, повышают ценность подарка. Поскольку брат Боруха-Меира Мешулам не мог сам приехать на свадьбу племянника, он прислал вместо себя подарок в виде доллара с прикрепленным к нему стихотворением собственного сочинения.

Надо сказать, что общее между братьями исчерпывалось только тем, что были они братьями. Если Борух-Меир всегда был занят с покупателями, то у Мешулама лавка часто пустовала, и в свободное время, которого у него было в избытке, он писал стихи к праздникам и разным торжественным случаям.

В еврейском молитвеннике нет места для новых молитв, зато сердце еврея бесконечно велико, и, когда он изливает свою душу в стихах на святом языке, херувимы и серафимы перестают петь и несут новые стихи к престолу Всевышнего, который, читая их, преисполняется доброты, изливаемой Им на Свой народ.

Короче говоря, даже если у Мешулама Гурвица не было такой лавки, как у брата, он, весь поглощенный поэзией, был занят не меньше его взвешиванием слов и отмериванием стихотворных форм на святом языке. Стихи Мешулама не появлялись на страницах «А-магида», «Оцар а-Сафрута» или какого-либо другого еврейского издания. Они накапливались у автора и хранились в плетеной корзинке под кроватью. Жена его, собираясь на базар, чтобы купить на несколько копеек овощей, находила их в корзинке, вынимала оттуда, прятала под подушку, а вернувшись, снова укладывала в корзинку, которую отправляла под кровать. Единственными стихами Мешулама, удостаивавшимися внимания признательной аудитории, были его новогодние поздравления. Рядовому человеку, возможно, больше понравились бы поздравительные открытки Боруха-Меира с надписью золотом и золотой рамкой, но знатоки литературы предпочитали поздравления его брата Мешулама, пусть даже написанные на простой бумаге обыкновенными чернилами.

Мой дом от вас так далеко,

живу я давно за границей

Есть радость, однако же, весть

услышал — ты хочешь жениться.

Шикарную свадьбу устрой,

(в письме я послал вам банкноту).

Услышьте вы в слове моем надежду,

любовь и заботу,

Ликуйте, примите мои

от чистой души поздравленья.

А мне не забудьте послать

в корзиночке банку с вареньем.

Дорога ложка к обеду. Вот удивительно: сколько всего понаписал Мешулам, но никто никогда этого не увидел! А несколько строф, посланные на свадьбу племяннику, заставили всех говорить об их авторе. И непросто говорить, — обсуждать и комментировать. Например, а куда делась последняя «М» в имени автора. Одни говорили, что она убежала и стала первой буквой имени невесты, другие говорили, что она попала в начало слов «Мазл тов». Иные не соглашались ни с теми, ни с другими: «Он, — говорили они, — спрятал последнюю букву своего имени, сделав его последней буквой стихотворения».

…Гиршл не знал своего дяди Мешулама, не думал о нем ни до, ни после свадьбы. Если он и вспоминал о ком-нибудь из своих родственников, то, скорее всего, о том брате матери, который сошел с ума.

На свадьбу Гиршла и Мины собралось много гостей: в штраймлах и в котелках, известных в городе людей и не столь известных, искренних друзей и не столь искренних. Дом не мог вместить всех гостей. Для торжественного случая пришлось открыть даже комнату с зачехленной мебелью (чехлы с нее сняли), и запах нафталина смешивался с запахом кушаний. Официанты бегали взад-вперед, внимательно вглядываясь в присутствующих в надежде угадать, от кого можно ждать чаевых. Гости сидели группами и разговаривали. Гильденхорн обсуждал на диване всякие важные проблемы с молодым Цимлихом из Германии. На немце была бобровая шапка, на Гильденхорне — обыкновенная шляпа, и, поскольку он был на голову выше собеседника, ему постоянно приходилось наклоняться к нему. Однако и немец не производил впечатления мелкого человечка: один факт, что он прибыл из Германии, придавал ему значительность в глазах окружающих.

— Знаете, я еще помню дедушку Гиршла по матери, того самого, в честь которого он получил свое имя, — стал вспоминать тесть Гильденхорна Айзи Геллер, который был примерно того же возраста, что и Цирл, и в детстве жил по соседству с ней. — Он был со странностями. Казалось, жизнь ему не в радость, а в тягость, хотя он никогда не жаловался и, надо заметить, вообще людей сторонился. По-моему, у него не было ни одного настоящего друга. Он любил только своих голубей, которых держал на крыше дома. Видели бы вы, как он о них заботился. Однажды при мне он полез наверх с кормом и водой для птиц, и в это время один голубь упал с крыши. Я ждал, что старик попросит меня поднять голубя и принести ему. Но он молчал, и тогда я сам предложил принести ему птицу. Он даже не дал себе труда ответить, просто посмотрел на меня, сполз вниз по лестнице, поднял птицу, разгладил ей перышки и снова вскарабкался наверх вместе с ней.

— Вы уверены, что так все и было? — поинтересовался Хаим-Иешуа Блайберг.

Почему-то в этот день Блайберг пребывал в дурном настроении, и рассказ Геллера вызвал у него недоверие.

— Конечно, уверен, — ответил Айзи.

— Мне кажется, что это вам приснилось, — настаивал Хаим-Иешуа.

— С чего бы?

— А вот что-то мне подсказывает — это вам приснилось.

— С каких это пор вы заметили за мной, чтобы я что-нибудь придумывал?

— Уж очень странную историю вы только что рассказали нам.

— Что же в ней странного?

— Если бы она не была странной, вы не стали бы трудиться ее рассказывать.

— Но это истинная правда!

— Истинная правда, — сказал Хаим-Иешуа, — что наш жених как-то не похож на жениха.

— А невеста?

— И она тоже мало похожа на невесту.

— В жизни не видел ничего подобного, — вмешался Лейбуш Чертковер. — Единственная дочь выходит замуж за единственного сына!

Действительно, и Мина, и Гиршл были единственными детьми у своих родителей, которые ничего не пожалели, чтобы устроить им пышную свадьбу. Даже если бы жители города ничего не знали о торжестве, они поняли бы, в чем дело, увидев, что магазин Боруха-Меира закрыт, ставни спущены, как в субботу или в праздник, а на двери висят два сияющих на солнце замка. Однако прохожих не было, потому что все, кто не присутствовал на двух других свадьбах, находились на свадьбе Гиршла и Мины. Оба рассыльных Боруха-Меира, которых можно было бы оставить в лавке, также присутствовали на свадьбе. По сути дела, Борух-Меир пригласил всех своих знакомых. Был на свадьбе и Гецль Штайн, принаряженный, хотя и не очень веселый: он надеялся встретить здесь Блюму, а ее не было.

Блюма знала о свадьбе Гиршла, но не выглядела ни удрученной, ни печальной. Весь день она оставалась дома, возясь, как обычно, с малышом хозяев, разве что уделяя ему чуть больше внимания, чем всегда. Было бы неправдой, если бы сказали, что она равнодушна к Гиршлу, — нет, она любила его, но уж коли он женится на другой, не стоило думать о нем!

…Гиршл стоял под свадебным балдахином рядом с невестой. Мина была бледна, как восковая свеча, а Гиршл — как ее отражение в зеркале. (Что родило у автора это сравнение? Вероятно, свечи, зажженные под балдахином в честь жениха и невесты.)

Белые свечи с ореолом красного пламени напоминали глаза, покрасневшие от слез. Внезапно порывом ветра одну из них задуло, что следовало бы считать плохой приметой. К счастью, ни родители Гиршла, ни родители Мины не заметили этого, не говоря о самом Гиршле — его мысли блуждали где-то далеко, ни на чем не сосредоточиваясь. Он переводил взгляд с раввина на сосуд с вином в руках его помощника, потом на медленно оплывавшие свечи… Он вспомнил, что не то читал, не то слышал об индуистской секте, в которой разводившихся мужа и жену сажали в комнате, где горели две свечи, по одной на каждого из них, и ждали, какая свеча погаснет первой. Если это была свеча мужчины, он немедленно уходил, чтобы больше никогда не вернуться, оставляя дом и все имущество жене. Точно так же поступала женщина, если первой гасла ее свеча.

И тут Гиршл перевел глаза на свечи под балдахином. Подруга невесты, которая держала погасшую свечу, покраснела и поспешно зажгла ее снова от другой свечи. Гиршл отвел глаза и задумался над тем, почему девушки обвязали свечи синими лентами — то ли потому, что они были сионистками, то ли это было сделано безо всякого умысла. «Наверное, если бы они обвязали их красными лентами, я решил бы, что они социалистки, — пришло ему в голову. — Видимо, они все-таки сионистки. Однако красные ленты пришлись бы мне больше по душе».

Раввин благословил молодых, после чего жениха и невесту повели в большую комнату, где было много людей. Мина почти никого не знала и не поднимала глаз. Гости принялись за суп, и раздалось чавканье. Еще будут поданы мясо, десерт. Всю свою жизнь Мина жила в уютном мирке, где никто никогда не чавкал. Свадебная церемония истощила ее силы, она нуждалась в отдыхе. Однако, хорошо воспитанная, она стала подходить то к одному, то к другому из приглашенных. Заиграли скрипки, и под их музыку гости продолжали весело есть. Раввин произнес свадебную речь, а Мина, сидевшая возле Гиршла, недоумевала, почему все твердят: «Любовь, любовь»… Нет, она ничего не имела против Гиршла, отнюдь. Но и до его появления ей жилось совсем неплохо.

После торжественного обеда была произнесена благодарственная молитва и каждому из гостей полагалось пройтись с новобрачной. Первым белый платочек взял раввин и, держа его за один конец, второй передал Мине, пританцовывая. Далее платок перешел в руки Боруха-Меира, затем Гедальи, почетных гостей и всех остальных. Потом мужчины танцевали с мужчинами, женщины с женщинами, пока не ушел раввин, и тогда все, мужчины и женщины, стали танцевать вместе. Свадебный шут слагал смешные вирши, музыканты играли на скрипках, Гильденхорн, Курц, Мотши Шайнбард, Лейбуш Чертковер и другие гости подшучивали друг над другом.

Вот уже бледный рассвет просочился сквозь оконные стекла. Свечи стали гаснуть, а гости — вставать и уходить. Последними поднялись Мина и Гиршл. Хазан и хор спели им прощальную песню, а Гильденхорн проводил новобрачных до их нового дома.

XVII

Квартира молодоженов состояла из двух комнат и кухни, в которой спала прислуга. В комнате побольше бок о бок стояли две кровати, комод с большим настенным зеркалом над ним, круглый стол и шесть стульев, а также два шкафа — для одежды Гиршла и Мины. Кроме венских стульев с сиденьями из плетеной соломки, вся мебель была орехового дерева. Комната поменьше не имела специального предназначения и приберегалась для того времени, когда Бог даст супругам детей. По правде говоря, молодые вполне могли поселиться у Гурвицев, как и предлагала Цирл.

— Дом и стол, которые были достаточно хороши для Гиршла, — сказала она как-то в разговоре с Цимлихами, — должны быть хороши и для Мины.

Однако Софья Гильденхорн, которая присутствовала при этом разговоре и знала, что Мина не хочет жить с родителями мужа, заметила:

— Там, где хорошо двум, третий — лишний.

Цирл поняла намек и сняла для Гиршла и Мины небольшую квартирку.

Через неделю после свадьбы Гиршл вернулся в лавку. Он все еще не пришел в себя от перемены в его жизни. Ему было трудно сосредоточиться на работе, он рассеянно зевал прямо при покупателях, и те с улыбкой комментировали его поведение. Весь день проходил в ожидании вечера, а когда рабочий день кончался, он оставался в лавке, пока Цирл не напоминала ему, что пора домой.

— Вот, — говорила она, вручая ему пакетик с конфетами, — отдай это Мине.

Отнюдь не лишенная житейской мудрости, Цирл ничего не жалела для своей невестки.

Мина, судя по всему, обычно была рада Гиршлу, когда он возвращался из лавки, но порой ему казалось, что она сторонится его. Он знал, что женское сердце непостоянно, но так и не понимал, что заставляет ее сегодня радоваться, а завтра замыкаться в себе и дуться на него. В такие моменты он сам приходил в дурное настроение, на что она реагировала грустным молчанием. «Если ей так нравится, — думал Гиршл, — посмотрим, сколько она выдержит!» Он принимался испытывать ее: то вставал, то садился, противно скрипя стулом, но Мина становилась все печальнее, и вся комната наполнялась безысходной болью. Испуганный Гиршл против своего первоначального намерения возобновлял разговор с женой. Мина отвечала сначала неохотно, потом оживляясь и, наконец, с облегчением.

Иногда, возвращаясь с работы, он заставал у Мины Софью Гильденхорн, которая обычно тут же исчезала. Время от времени заезжала мать Мины. Берта оживлялась при виде Гиршла, и он тоже тепло к ней относился, отвечал на ее вопросы, сам задавал их ей. Нельзя сказать, что это общение увлекало Гиршла, но одно то, что Берта проявляла к нему интерес, побуждало его раскрыться, поддерживать беседы с ней.

Гедалья редко наведывался в Шибуш. Все лето он был занят полевыми работами, год выдался на редкость урожайный, и если навещал дочь, то лишь между делом, чтобы спросить ее и зятя, как они поживают, недолго посидеть, сказать «С Богом!» и уехать. Уходя, он не забывал коснуться мезузы на дверном косяке и попросить Господа благословить дом дочери.

Шли дни. И хотя двух совершенно одинаковых дней никогда не бывает, жизнь Гиршла и Мины текла на редкость однообразно. Настроение каждого могло за день тысячу раз измениться, но быт их оставался прежним: Гиршл обслуживал покупателей в лавке, а Мина, сидя дома, вязала или вышивала. Порой она отправлялась навестить Софью и по пути заходила в лавку к мужу, чтобы приветствовать его. Она больше не приезжала к Гурвицам в коляске, доверху заваленной свертками и сумками. Бог дал ей собственный дом, и в том доме она уже не нуждалась. Теперь весь ее багаж состоял из сумочки и зонтика, носить которые было необременительно.

Софья, обычно свободная днем, всегда рада была Мине. Могло показаться странным, что у обеих находилось столько тем для разговора, но, как известно, из десяти мерок разговора, которые Бог отпустил человечеству, девять достались женщинам. Так, по крайней мере, считали мудрецы. Рассказы Софьи интересовали Мину больше, чем все, что говорил ей Гиршл. Всякий раз, когда Генрих, как она звала его, сообщал ей о каком-нибудь происшествии в лавке, ей было странно, зачем он вообще давал себе труд рассказывать об этом. С Софьей все было по-другому. Если бы Гиршл интересовался дамскими модами, у них с Миной был бы хоть какой-то общий интерес. У Мины было много элегантных платьев, она только и делала, что переодевалась. К несчастью, в глазах Гиршла все платья были одинаковы, и что бы ни было надето на Мине, все устраивало его. Даже если бы его больше интересовало портняжное дело, это не играло бы сколько-нибудь значительной роли, потому что элегантность Мины была следствием не столько ее хорошего вкуса, сколько возможности покупать все самое модное и пользоваться услугами лучшего портного.

Гиршл мог бы беседовать с женой о книгах, которые он прочел, но после двух-трех попыток ему пришлось от этого отказаться. Как только Мина рассталась со школой, она утратила всякий интерес к каким бы то ни было знаниям. Гиршл не знал, улыбаться ему или хмуриться, когда видел, что все сказанное им входит в одно ее ухо и тут же выходит из другого. В конце концов он перестал делиться с ней своими впечатлениями от прочитанных книг и своими знаниями. Правда, порой Мина спрашивала его, что он читает, но стоило ему начать объяснять ей, как она начинала зевать. Становилось очевидным, что у них нет ничего общего. Но, как показывает жизнь, интеллектуальная совместимость — это еще не все!

Заведенный порядок жизни Гиршла практически не изменился. Дни он проводил в лавке, а вечера дома с женой. Даже Берта и Софья в последнее время будто сговорились оставлять их как можно больше наедине: Берта — потому что у нее было много дел по хозяйству, а Софья… Одному Богу известно, почему она вела себя так. Гиршлу даже показалось, что она приходит к ним в гости с единственной целью — исчезать, как только он появляется! Итак, он был вынужден проводить все вечера с Миной.

Гиршлу было не по душе, что его общество ограничивалось одной только Миной. Иногда он сердито думал, как она не понимает, что это вредно для них обоих, в то же время его раздражало, когда она держалась отчужденно. Мине тоже приходило в голову, что лучше бы они меньше находились вместе, однако сила привычки оказывалась сильнее силы рассудка. Отсутствие общения с другими людьми делало и ее несчастной.

Как поступают более опытные люди в таких случаях, Мина не знала. Если бы Софья дала ей хоть малейший повод, она с радостью поделилась бы с ней своими проблемами. Но та самая Софья, которая настойчиво вызывала на откровенность Мину до свадьбы, теперь не проявляла большого интереса к ее личной жизни.

Желанные перемены пришли оттуда, откуда их не ждали. Наступил месяц элул с его покаянными молитвами, и, хотя, не считая первого и последнего дня этого месяца, Гиршл не вставал рано утром, чтобы пойти в синагогу, настроение мягкой сдержанности, охватившее город, затронуло и его, и Мину. Возможно, бессознательно оно заставило их отдать себе отчет в том, что в мире есть более важные вещи, чем разговоры между супругами.

Прошли лето и Дни Трепета, а также первые четыре дня праздника Суккос.

Легкие облака на небе порой заслоняли солнце и, отбрасывая быстро бегущую тень на землю, образовывали на небе странные нагромождения. Птицы призывно кричали в оголившихся полях, и сочные желтые груши свисали с веток. В Маликровике молодые крестьянки, сидя на крылечках своих домов, вязали косы чеснока и лука, чтобы затем разложить их на солнце для просушки. Птицы, готовящиеся к отлету, ежедневно взмывали в небо для пробы сил. Облака над головой то сливались вместе, то расходились каждое своей дорогой. Если дождя еще не выпадало, то, без сомнения, лишь потому, что праздник Суккос еще не закончился и евреи в Святой земле и во всем мире еще не молили Бога о нем.

Для Гедальи Цимлиха это был год изобилия, превосходный урожай принес ему большие деньги. Цены на домашнюю птицу и яйца на рынке возросли. Если Господь решает проявить щедрость, Он не останавливается на полумерах. Трудно поверить, но те же куры, еще недавно копавшиеся в мусорной куче на ферме Гедальи, сейчас с большими почестями принимались на железнодорожной станции проводником в островерхой кайзеровской фуражке, который отправлял их, а также их яйца в Германию. Даже во времена Мишны, когда был сочинен трактат «Бейца», что на иврите означает «яйцо», яйца не были в таком почете. И пусть они всегда хорошо раскупались в Шибуше, никогда от них не получали такой прибыли, как сейчас. Арнольд Цимлих, кузен Гедальи, завел даже специального агента, который скупал их для отправки за границу, в Германию.

Конечно, многие обвиняли г-на Цимлиха в том, что он вздувает цены на яйца, и в то же время не меньше людей были благодарны ему за то, что он дает им средства к существованию. Это были не только продавцы кур, но и плотники, которые изготавливали курятники и ящики для укладки яиц, крестьянки, сортировавшие яйца и перекладывавшие их соломой, конторщики, оформлявшие документы на экспорт. Не то чтобы в Германии не было кур или яиц — но разве можно сравнить вкус немецкой курицы или немецкого яйца с вкусом галицийской птицы или яйца! Если до появления Арнольда Цимлиха шибушские ребятишки сбегались отовсюду поглядеть на одну-единственную немецкую почтовую марку, то теперь в городе не было мальчишки, который не собрал бы коллекции марок. И даже если цена на яйца повысилась, люди ведь не перестали их есть! А между тем старожилы города еще помнили времена, когда яиц было так мало, что за одну штуку надо было выложить целую крону, и хозяйки не позволяли себе смазать яичным желтком субботние халы, хотя до этого даже хлеб, который семья ела в будни, обязательно смазывался яйцом.

Гиршл и Мина проводили праздник в Маликровике. Их там встретили с радостью и угощали как дорогих гостей. Разместили в девичьей комнате Мины, в ней никто не жил со дня свадьбы ее хозяйки. Пол в комнате был натерт и блестел, как зеркало, а стены свежевыкрашены. Пока Гедалья строил праздничное сукко, Берта и служанки готовились к приему гостей: чистили, скребли, удаляли паутину. Нежилую комнату нелегко привести в должный вид; хотя мезуза, прибитая к двери, не впускала туда злых духов, ничто в мире не могло помешать проникновению туда пыли. Так Небо выражало свое неодобрение в связи с тем, что некоторые евреи допускают, чтобы у них в доме пустовали комнаты, тогда как другим негде жить.

Кровать Мины снова была чисто застелена и пахла одеколоном. Рядом поставили кровать для Гиршла, и он мог бы обонять исходивший от нее запах свежего дерева, если бы его не перебивал запах одеколона. Каким образом плотник Бендит, который сам никогда не спал на кровати и ночи проводил, свернувшись калачиком на полу, сумел соорудить такую отличную кровать — кровать для использования в течение трех-четырех дней, было одной из задаваемых нам Богом загадок. Правда, Гиршл проводил на этой шикарной кровати не так уж много времени, поскольку вставал еще до рассвета. День и ночь бывают везде, но не везде они одинаковы. Гиршлу нравилось смотреть, как просыпаются дома, сараи, стойла, деревья и кусты, как они освобождаются из-под окутывавшего их, подобно одеялу, белого тумана, через который тускло светит луна и сияют звезды. Проснувшиеся первыми крестьяне выходят из своих изб задать корм скоту, встречающему их радостным мычанием и блеянием. Гиршл вскоре возвращался в цимлиховский дом.

Мина обычно спала до девяти утра.

— Ты что, уже встал, Генрих? — спрашивала она с удивлением, потягиваясь.

Чтобы не нарушать мирный покой утра, Гиршл отвечал кивком головы. Потом приходила старая няня с тазиком горячей воды, чашкой кофе, наполовину состоявшего из сливок, и ватрушками с изюмом.

— Какой сегодня день? — спрашивала Мина, слизывая скопившиеся поверх кофе сливки и откусывая ватрушку.

Затем заходили взглянуть на нее родители: Гедалья со свежими листиками ивы в бороде — он ходил на речку наломать ивовых веток для праздничного лулова — и Берта с тарелкой желтых груш.

— Хорошо спалось? — спрашивала Берта.

Мина, зевая, смотрела на часы, стоявшие на тумбочке.

— Если тебя интересует, сколько я проспала, то отвечаю: более чем достаточно. Если же ты спрашиваешь, выспалась ли я, то скажу, что здешние ночи слишком коротки для меня.

— Тогда переворачивайся на другой бочок и поспи еще, — советовала мать. — До обеда еще далеко. Идем, — обращалась она к Гедалье, — пусть ребенок еще поспит.

И оба уходили.

Гиршл шел посмотреть на сукко, которое Гедалья поставил в уютном месте, украсил гирляндами плодов и колосьями. Легкий ветерок приподнимал разрисованные простыни, служившие стенками, позволяя видеть простиравшиеся вокруг леса и поля, где молча трудились мужчины и женщины — для песен о русалках или о чем-нибудь подобном было еще слишком рано. Завернутый в талес, Гиршл читал утреннюю молитву, в которой благодарил Господа за то, что Он оберегал его душу, пока он спал, сохранил ее до утра. Он чувствовал себя отдохнувшим морально и физически, как чувствует себя человек в собственном доме, где каждая комната чисто прибрана. В самом умиротворенном состоянии духа он читал «Псукей дезимра», «Шма», «Шмоне эсре», «Алел» и «Мусаф». Гедальи не было дома, он совершал обход усадьбы. Берта занималась на кухне, а Мина еще лежала в постели, лениво раскидав руки и ноги, нисколько не тяготясь бездельем. До Шибуша было всего час ходу. Там уже в это время открывались лавки и люди показывали друг другу свои луловы и эсроги, причем каждый был уверен, что ему досталось лучшее, что можно купить.

Вид сукко, сооруженного тестем, создавал у Гиршла праздничное настроение. Ничего подобного нельзя было встретить в узких улицах Шибуша — там каждый праздничный шалаш выглядел как горб на спине у человека. Не раз в Суккос Гиршл предпочитал пропустить обед, чем есть его в таком сукко. Может быть, евреи, которые жили на окраине города, такие, как Акавия Мазл, строили себе более просторные сукко?

Гиршл давно уже не вспоминал Акавию Мазла. Было время, когда он много думал об этом человеке, который влюбился в дочь своего бывшего ученика Тирцу и женился на ней, Тирцу, беседовавшую со своей подругой Блюмой о своем муже и о молодом Гиршле Гурвице. Но однажды Гиршл принял твердое решение гнать от себя такие мысли.

Между тем Гедалья вернулся домой, Берта накрыла стол в сукко, Мина пришла туда в утреннем халате. Если бы дело касалось ее одной, она бы, вероятно, поспала еще немного, задерживать же других ей не хотелось.

— Доброе утро, Генрих, — приветствовала она мужа, подойдя к нему так близко, что их носы почти соприкоснулись.

Однако Гиршл не был французом, ему не нравился запах духов Мины, и он отвернулся.

— Пойду-ка я переоденусь, прежде чем мы сядем за стол, — продолжила Мина.

Она вышла из сукко, где снова утвердилось благоухание, исходившее от свежесрезанных ветвей и плодов. Фрукты, гирлянды которых украшали сукко, начинали уже подгнивать и темнеть. Ветерок покачивал выдолбленную тыкву со свечой внутри, подвешенную к потолку шалаша на цепочке из грецких орехов. Гиршл не испытывал чувства голода. Родители Мины хорошо его кормили. Если бы можно было сидеть в сукко и только грызть орехи, он бы с радостью провел там целый день.

Мужчины хранили молчание. Гиршл молчал, потому что на душе у него было покойно и не хотелось нарушать это умиротворенное состояние духа словами, а Гедалья считал, что сукко — не место для будничных разговоров. Он сидел перед открытым молитвенником и просил Бога сделать весь мир Своим домом, подобно тому как Его народ сделал своим домом сукко. Листочки веток, из которых была сплетена крыша сукко, шевелил ветерок, и они распространяли приятный аромат.

Вернувшись в нарядном платье, Мина села возле Гиршла, обмакнула в мед кусочек хлеба и произнесла благословение. Служанка внесла блюдо жареной рыбы. Гедалья отложил молитвенник и с удивлением смотрел на блюдо.

— Я заказала рыбу, как обычно, на последний день праздника, но ее привезли сегодня. Я хотела замариновать ее и подать в последний день, потом решила, что рыба под маринадом — слишком кислое блюдо для праздничного стола, и распорядилась приготовить ее сегодня, — объяснила Берта.

— Благодарение Богу за каждый день, — пробормотал Гедалья, подвязал салфетку под подбородок и, обмакивая хлеб в заливное, стал медленно жевать.

Гиршл ел много, благодаря свежему воздуху и кулинарному искусству тещи у него пробудился аппетит. С момента приезда в Маликровик он потерял интерес к вегетарианской пище и простой жизни.

— Твоя мать оценила бы такой соус, — заметила Берта, когда Гиршл накладывал себе вторую порцию рыбы.

Он ел молча, не отводя глаз от сердитого клюва фарфоровой гусыни. В какой-то момент, подняв глаза, он увидел Мину и подумал: «Что она здесь делает?»

Мина, хрупкая и бледная, ела мало, да и то, что она съедала, не прикреплялось к ее костям. Неужели она решила ограничивать себя всю жизнь из страха, что не сможет надевать свои модные платья? Нельзя сказать, что Гиршлу не нравилось, как одевается его жена. И все же он предпочел бы, чтобы она была несколько полнее. Выросший в богатом доме, где еду подавали три раза в день и ему никогда ни в чем не отказывали, Гиршл не был одержим мыслью о хлебе насущном. Но он не мог не видеть, что Мина большую часть еды оставляет на тарелке. В конце концов она была его женой, и ему полагалось заботиться о ее здоровье.

Прислуга убрала грязную посуду и принесла пирог со сливами. А Мина даже не съела хлеба, который обмакнула в мед в начале обеда. Можно ли ожидать, что она съест пирог? Гиршл подозревал, что во всем виноваты духи, это они отбивают ей аппетит.

Вдруг в Минином хлебе с медом увязла муха. Освободившись, она решила отдохнуть на ее сливовом пироге. Заслонив лицо рукой, Мина отодвинула от себя тарелку.

Залаяли собаки. Кто-то, по-видимому, приехал. Берта вышла успокоить собак и вернулась с гостями из Шибуша. Она поставила на стол угощение, предложила им благословить еду и отведать пирог. Очевидно, гости имели представление о том, куда приехали. Они не отказались от того, что принесла хозяйка, хотя уже пообедали, и произнесли благословение сукко.

Правда, по мнению некоторых раввинов, благословение можно произнести, и не отведав еды, главное — это пребывание в сукко, гости же объяснили Гедалье, что лучше перестраховаться. Хозяин Маликровика не раз слышал споры по этому вопросу, однако его уважение к учености было так велико, что он внимал гостям с почтением, как будто не знал ничего.

— Божественной тишине этого места — вот чему я завидую! — признался один из гостей. — Если бы не лай собак, можно было бы подумать, что здесь земной рай.

Для Берты эти слова звучали как музыка, а Гедалья опустил глаза и подавил вздох, молясь, чтобы его дом действительно был достоин рая. Его снова стал одолевать страх, что, коль скоро жизнь так добра к нему, на том свете он может оказаться и в аду. В то же время его радовал приход гостей. Известно, что духам семи цадиков, посещающих сукко каждого еврея в праздник Суккос, ничто так не импонирует, как гостеприимство!

Солнце садилось. Тень, которую сукко отбрасывало в восточную сторону, делалась все длиннее. Гости, помолившись, встали из-за стола и, возведя глаза к небу, воскликнули:

— Какой у вас прекрасный праздник, какая замечательная погода! Смотрите: когда евреи сидят в своих сукко, Бог посылает им солнечные дни!

Гедалья вышел из сукко, посмотрел на небо и с удовлетворением отметил:

— Никаких признаков дождя. Такого Суккоса у нас не было уже много лет. Поистине велика милость Господа к нам, грешным.

После вечерней молитвы семья опять села за стол в сукко. Гедалья открыл молитвенник, шепотом благословил души цадиков, как человек, которому поручено приветствовать почетных гостей и он боится быть слишком фамильярным.

Во время ужина несколько евреев из деревни пришли засвидетельствовать свое почтение молодоженам. Им тоже было предложено угощение. Отведав его, они скоро ушли.

Затем Мина удалилась в свою комнату, а Гиршл пошел прогуляться к сараям. Стах чистил лошадей и разговаривал сам с собой.

— Что я говорю, — продолжал он, увидев Гиршла. — Должно быть, Бог очень любит вас, что дает вам на праздник такую хорошую погоду… Вы, часом, не курите, хозяин?

Гиршл вытащил сигареты, дал одну Стаху, другую взял себе. Стах вернулся к своему занятию, рассуждая:

— Луна, пожалуй, далековато, чтобы нам прикурить от нее!

Он вытащил трут и кремень, высек искру и зажег обе сигареты.

XVIII

Закончился праздник Суккос, и Гиршл с Миной вернулись домой. Гедалья отправил с ними воз дров, картошки, капусты, снабдил их фасолью, бобами, свежими и сушеными фруктами и копченым мясом в таких количествах, чтобы им хватило на всю зиму. Цирл была права, когда сказала, что Мине нужен собственный дом, хотя бы для того, чтобы складывать подарки отца.

На окнах уютной квартиры висели белые занавески с красной полоской посередине, внизу подхваченные лентой. Таким образом, ее обитателям открывался треугольный мир за окнами. Мину, однако, он не интересовал. Зачем смотреть в окно, когда внутри так уютно? Они с Гиршлом, возможно, были не совсем счастливы, но и несчастными их назвать нельзя было. Жили они с комфортом и ни в чем не нуждались.

Однажды вечером приехал отец Мины. Дочь, сидя за столом, на котором горела лампа, вязала свитер. Гедалья посмотрел на нее и подумал: «Не прошло и трех месяцев, как она получила богатое приданое, и уже что-то вяжет себе». Он виновато спросил ее:

— Вам чего-то не хватает?

Мина положила вязанье на колени.

— Из лавки нам доставляют какао, кофе, сахар, рис, гречку, растительное масло, керосин. От вас мы получаем сливочное масло, сыр, яйца, кур. Что нам еще нужно?

Отец поглаживал свою бороду. Впервые за многие месяцы ему не нужно было никуда торопиться. Мало-помалу борода его распушилась веером и стала похожа на бороду императора Франца-Иосифа, только у того она была раздвоенной, а у него — лопатой.

Гедалья, у которого много накопилось на душе, не мог заставить себя высказать это. Как ни доволен он был Гиршлом и Миной, его не покидала тревога. Рано или поздно, не сегодня, так завтра, Великий Кредитор потребует, чтобы он вернул Ему долг.

Появилась Цирл, считавшая необходимым ежедневно узнавать, что у детей на ужин.

— В чем вы нуждаетесь, — заявила она, услышав разговор Мины с отцом, — так это в новом замке для кладовой, чтобы уберечь съестные припасы от вашей прислуги и ее друзей.

Когда Гедалья собрался уже уходить, пришли Гиршл и Берта. Зять пригласил родителей жены поужинать с ними.

— Почему бы не пригласить также родителей мужа? — предложила Мина.

Послали за Борухом-Меиром, и все вместе сели за стол. С тех пор всякий раз, когда Цимлихи приезжали к молодым Гурвицам, к ним присоединялись Цирл и Борух-Меир, и они хорошо проводили время в семейной обстановке.

Эти ужины действительно доставляли всем удовольствие. Сидя на новых стульях вокруг стола, беседуя друг с другом, родители Гиршла и родители Мины чувствовали, что хотя дома у них стало как-то пусто, зато семья их в целом увеличилась. И пусть обитые бархатом стулья в доме Боруха-Меира и Цирл выглядели более богато, чем плетеные венские стулья Гиршла и Мины, плетеные обладали тем преимуществом, что их легче передвигать.

— Обратите внимание, в какое время мы живем, — говорил Борух-Меир, просовывая пальцы через спинку стула. — В нынешних стульях больше дырок, чем соломы. Меня не удивит, если в конце концов их вообще станут выпускать без спинок.

Гедалья кивнул головой. У этого Боруха-Меира всегда найдется остроумное словцо!

Гиршл курил, развалясь, как герцог, а Мина возле него отмахивалась от дыма. Борух-Меир попросил у сына сигарету, несколько раз затянулся, поморщился и с презрением заявил, что никогда не мог понять курильщиков. Он стал осматривать свою бороду, не закоптилась ли она от сделанных затяжек.

— Как поживает брат графа? — поинтересовалась Цирл.

Гедалья с удивлением взглянул на нее, будто не понимая, о чем тут можно спрашивать.

— Я имею в виду того, которому сигареты крутят в Париже, — напомнила Цирл.

— Они поссорились, — обнаружила осведомленность Берта.

— Значит, графы тоже ссорятся? — удивилась Цирл.

— Братья — да! — поясняла Берта. — Говорят, граф был возмущен расточительностью брата, который зажег одну из своих парижских сигарет от спички, тогда как на столе стояла зажженная свеча. Вспыхнула ссора, в результате которой граф поклялся завещать свое имение церкви.

Борух-Меир опять просунул пальцы в дырки плетеной спинки стула:

— Держу пари, что эти спинки были сплетены из целой соломы, а дырки в них прорезали потом.

— Неужели, если братья не помирятся, имение действительно достанется священникам? — задумалась Цирл.

— Священники получат свою долю независимо от того, помирятся братья или нет. Уж о них-то, дорогая, не беспокойтесь.

— Мне, слава Богу, хватает собственных забот, — заверила Берту Цирл. — Скажи, Мина, когда же ваша прислуга подаст ужин? Пойду-ка я посмотрю, чем она занимается.

Прислуга готовила картофельные оладьи, латкес, которые Цирл, должно быть, ела тысячу раз. Но она смотрела на латкес так, будто это был величайший деликатес, попросила дать ей их рецепт.

— Эти оладьи очень любит господин Гильденхорн, — сообщила прислуга.

— Этот Гильденхорн много путешествует и, наверное, каждый день ест что-то новенькое. — Глаза Цирл приобрели задумчивое выражение: да, в мире, возможно, полным-полно замечательных вещей, но не каждому дано насладиться ими.

Борух-Меир с любовью смотрел на жену. Ее круглое розовое лицо, увенчанное копной черных вьющихся волос, казалось ему незнакомым. Каждый раз, глядя на нее, он открывал в ней что-то новое. Он перевел взгляд на Гиршла, который оставался таким же худым, как и до свадьбы.

Берта, по-видимому, прочла мысли Боруха-Меира.

— Если бы Гиршл пожил с нами в Маликровике, — сказала она, — мы бы его откормили!

Гиршл покраснел. Неужели теща вела счет съеденному им в ее доме? Он взглянул на Мину и заявил:

— А я знаю человека, который родился в Маликровике и все же весит меньше мушиной ноги.

— Автоматическая ложка пока еще не изобретена, — улыбнулся Борух-Меир. — Однако тот, кто не ленится подносить ложку ко рту, может быть уверен, что в доме твоей тещи не оголодает.

— Ваша прислуга, — сказала Цирл, не прекращая есть, — прекрасно готовит и вообще замечательная девушка. Внимательно следи за ней, Мина, потому что у некоторых людей есть привычка, уходя, что-то уносить с собой.

Мина изумилась. Всю жизнь окружающие следили за ней, а теперь за кем-то должна следить она.

В комнате появилась прислуга. Цирл благосклонно посмотрела на нее и спросила, не хочет ли она угостить их еще чем-то вкусным.

— Пришел господин Курц, — сообщила девушка.

— Ах, Боже мой! — радостно воскликнула Цирл. — Входите же, господин Тойбер, входите, пожалуйста!

— По-моему, был назван Курц, — заметила Берта.

— Я так рада, что это Тойбер, — настаивала Цирл. — Если бы это был кто-то другой, я не пустила бы его, поскольку у нас здесь чисто семейная встреча. Но Тойбер — все равно что член нашей семьи.

— Я зайду в другой раз, — решил Курц и удалился.

— Бедняга, — расстроилась Берта, — какое унижение для него!

— Ну как вы можете это говорить, дорогая? — не понимала Цирл. — Разве я не сказала, что рада его приходу?

— Но это был не Тойбер, а Курц, — напомнил ей Гиршл.

— Не говорите мне, что вы не рады были бы Тойберу, — продолжала Цирл.

— Но мы говорим о Курце! — воскликнул Гиршл.

— Ах, вы имеете в виду того молодого человека, который танцевал на свадьбе с платочком, — стала припоминать Цирл. — Что же с ним случилось?

— Неужели ты воображаешь, что я знаю, как он танцевал, с платочком или без него? — сердито спросил Гиршл.

— Мне показалось, что он превосходно танцует, — отметила Цирл. — Другого такого танцора на свадьбе не было!

Откровенно говоря, Берта тоже была рада, что Курц ушел. Когда люди собираются в тесном семейном кругу, посторонние ни к чему, особенно если дело происходит в середине октября и на улице уже холодно, а печки в доме еще не топят. Пока вся семья в сборе, холод почти не чувствуется, но посторонний напустил бы его.

Гедалья насторожился.

— Слышу наших лошадок, — сообщил он.

— Почему это Стах так торопится? — недоумевала Берта, зевая и прикрывая рот рукой.

— Ничего не слышу, — решительно заявила Цирл.

— Я тоже, — поддержал ее Борух-Меир. — Копыта не цокали, однако минутку, вот слышу ржанье! Но чья лошадь ржет? Как вы можете знать, что это ваша лошадь?

— Отец и его лошади узнают друг друга, — поведала всем Мина.

Гедалья взглянул на нее с нежностью.

— Но это когда они видят друг друга. А как он может узнавать их по звуку, находясь в помещении? Я этому не верю! — усомнился Борух-Меир.

Стах слез с коляски и стал хлопать в ладоши, чтобы согреть руки. Зима была не за горами.

Действительно, она не заставила себя ждать. Теплое, яркое солнышко стало бледным и холодным, веселые летние поездки в деревню сменило томительное сидение в четырех стенах. Дождь и снег сопровождались сильными ветрами. Настало самое время сидеть с друзьями у веселого огня в ярко освещенном доме.

Гиршла будто подменили. Он любил бывать среди людей, и надо сказать, что в компании его любили. Даже людям вовсе не его типа нравилось захаживать к нему и к Мине, поодиночке или группами. Тот же Курц, которого Гиршл недолюбливал, а Мина просто терпеть не могла, довольно часто наведывался сюда. Привычка Курца отщипывать кусочки хлеба и делать из них катышки раздражала Мину, хотя она помнила, что в свое время он первым поздравил ее с помолвкой. Если Мина не способна была перебороть свою неприязнь к этому гостю, то Гиршл чувствовал себя обязанным относиться к нему доброжелательно.

Гиршл очень изменился, перешел на «ты» с Софьей Гильденхорн, которая звала его Генрихом. Она постоянно торчала у них в доме, желая находиться в обществе «молодежи». Сама она была всего на два года старше Мины, но, выйдя замуж первой, казалась себе гораздо старше подруги. Тем не менее, когда Гиршл возвращался из лавки, она всегда быстро уходила. Почему? Одному Богу известно! Может быть, чтобы оставить Гиршла и Мину наедине?

Иногда Мина уютно устраивалась поближе к Гиршлу и шептала ему что-то на ухо. Тогда ему казалось, что его загнали в угол. Как известно, никакая музыка не покажется сладкой человеку, загнанному в угол. «Неужели она мне мешает? — спрашивал он себя. — Не больше, чем все остальные. Только от нее никуда не деться. Это все равно что заставить человека вечно носить пальто, которое его не греет».

XIX

Одному Богу было известно, что происходило с Миной. Хорошее настроение у нее то и дело сменялось дурным, и во всех случаях она не давала Гиршлу покоя. Внезапно, часто в самое неподходящее время, когда он собирался уходить или был погружен в чтение, она обращалась к нему с требованием:

— Поклянись, что ты никогда никому не расскажешь, и я кое в чем тебе признаюсь.

Гиршл клялся и выслушивал какую-нибудь ерунду из ее жизни до замужества. Мину удивляло, что секреты ее школьных подруг и ее собственные переживания оставляют его абсолютно равнодушным, а он, в свою очередь, не понимал, как можно придавать значение таким пустякам. Кончалось тем, что она обвиняла его в полном равнодушии к ее прошлому и отсутствии любви к ней в настоящем.

Хуже всего дело обстояло по утрам. Проснувшись, Мина испытывала потребность немедленно рассказать Гиршлу свой сон, но не успевала это сделать, так как забывала его конец. Однако, как только Гиршл отправлялся в лавку, она вспоминала если не этот сон до конца, то какой-то другой, поскольку она всегда видела сны многосерийные. И сны-то у нее были не очень длинные, раздражала ее манера пересказывать их. Если ей, например, снились муравьи, она подробно описывала муравья за муравьем, пока Гиршл не начинал чувствовать их своей кожей и даже слышать запах муравьиной кислоты, напоминавший ему запах лосьона, который Мина употребляла в ванной. Когда он в синагоге засучивал рукав, чтобы наложить на руку тфилин, ему казалось, что каждый стоящий рядом с ним ощущает этот запах.

Трудно сказать, то ли Мина отяжелела, то ли, наоборот, сделалась более хрупкой, чем была. Она отказывалась от своих любимых блюд, иногда ей хотелось того, что она никогда не пробовала. Ее тошнило, она падала в обморок, страдала головной и зубной болью. Хотя она и затягивалась в корсет, чтобы беременность оставалась незаметной, живот ее рос и все части тела наливались. Толстенькая добродушная прислуга, которая теперь спала рядом, подавала ей горячее питье, часто обтирала ее одеколоном и постоянно возилась с ней, разговаривала тихим голосом, стараясь не волновать ее, — известно, что чрезмерные эмоции вредны и для матери, и для ребенка.

Цирл находилась в приподнятом настроении. Казалось, только вчера она нянчила собственного малыша и вот, пожалуйста, скоро станет бабушкой! Берта тоже не могла привыкнуть к мысли, что у ее малютки-дочери появится собственный ребенок. А Софья, так та просто хлопала в ладоши и говорила такие вещи, которых Мина никогда от нее не слышала. Софье тоже хотелось иметь детей, но пока ее мужа где-то носило, откуда им было взяться? Однажды она вообразила, что беременна; в другой раз действительно забеременела, но цыпленок, на которого она так рассчитывала, так и не вылупился. Мина же округлялась день ото дня…

Берта почти переехала жить к молодой чете, проводила в городе больше времени, чем в деревне. Весь день она занималась Миной и спала рядом, в комнате, предназначенной для будущего ребенка. Гиршл мог теперь дышать свободнее, потому что Мина, просыпаясь в своей постели, звала не его, а мать, которая бегом бежала на зов дочери. Последняя и днем дремала среди пышных одеял и пуховых подушек в чересчур натопленной комнате, благоухавшей туалетной водой. Берта и прислуга готовы были выполнить любой ее каприз. Она напоминала больного ребенка, которого две знахарки лечат всякими зельями, притираниями и окуриваниями, слушаясь каждого ее слова.

Мина была далеко не слепа! Пусть сама она никогда еще не влюблялась, но соображала, что никак не назовешь любовью. Однажды, когда они вдвоем ждали Софью, она сказала Гиршлу:

— Я отлично знаю, что у тебя на уме. Ты думаешь о Софье!

— С чего ты взяла?

— А вот знаю, и все! Тебе хочется, чтобы она поскорей пришла.

— Почему бы мне этого хотеть?

— Чтобы не быть вдвоем со мной. Тебе скучно со мной!

— Это тебе только кажется.

— За кого ты меня принимаешь? Тебе хотелось бы, чтобы я умерла!

— С чего ты взяла? Зачем мне желать тебе смерти?

— Да уж я вижу!

— Кто же станет желать смерти собственной жене?

— Кто любит свою жену, тот действительно не желает ей смерти!

— Выходит, тот, кто не любит свою жену, желает ей смерти?

— А вот это я хочу услышать от тебя, дорогой!

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Что ты меня не любишь!

— Не люблю?

— Разве ты только что не сказал, кто любит свою жену, не станет желать ей смерти?

— Предположим, сказал. Разве из этого следует, что я тебя не люблю?

— Если бы ты меня любил, ты не сказал бы этого.

— Чего именно?

— Если бы ты любил меня, — настаивала Мина, — тебе бы это и в голову не пришло. Что, скажешь, я не права и ты все-таки чуть-чуть меня любишь? Ты умный человек, Генрих, и знаешь, что я не хуже любой другой женщины, и даже если я умру, тебе другой такой не найти! Слышишь меня, дорогой? Но я не намерена умирать, даже ради тебя! Потому что с другой женой ты все равно счастливее не будешь. Думаешь, Софья лучше меня? Не лучше! Она, конечно, может понравиться, но если бы ты знал ее, как я, ты бы понял, что это только на поверхностный взгляд она так мила. Она научилась очаровывать людей, когда помогала своему папаше продавать лотерейные билеты. Я же никогда не опустилась бы до этого, потому что происхожу из такой семьи, которая свое состояние заработала честным трудом, а не вкрадчивой лестью. Вспоминая, что мой отец в свое время разносил молоко по домам, я горжусь им! И мои собственные дети тоже не станут искать легкой жизни, они будут зарабатывать себе на пропитание, как их дед, никому не кланяясь, ни перед кем не унижаясь. Какая же я несчастная! Иди сюда, Генрих, поцелуй меня. Да не в лоб, дорогой, что я, вдовствующая императрица? В губы! Что это у тебя — последний в запасе поцелуй? Посмотреть на тебя, можно подумать, что каждый поцелуй обходится тебе в целое состояние!

Как и каждый порядочный житель Шибуша, Гиршл гордился своим происхождением. Пусть Гурвицы не были потомками прославленного Иешаи Гурвица, тем не менее это были уважаемые люди. Намек Мины на его отца задел его за живое. Вряд ли, однако, это произвело на нее большое впечатление, возможно, потому, что он быстро переключился на брата своей матери, о котором его удивленная жена никогда не слышала:

— Если ты хочешь знать мое мнение, то я скажу тебе, что мой дядя был абсолютно здоров и только притворялся сумасшедшим. Иначе бы его отец, мой дед Шимон-Гирш, женил его на какой-нибудь женщине, которую он не любил, и всю свою жизнь он вынужден был бы посвятить ей и многочисленным детям, рожденным ею, зарабатыванию денег, в конце концов стал бы омерзительно богатым и отвратительно респектабельным. Может быть, в этом нет ничего плохого, но я понимаю, что от него осталась бы одна видимость человека, вроде яичной скорлупы, а сущность пропала бы. Если бы дяде удалось как-то реализовать себя самостоятельно, все восхищались бы его умом. Поскольку этого не произошло, его сочли свихнувшимся. Ничто никогда не получается так, как нам хочется! Наша жизнь не принадлежит нам, другие формируют ее по своей воле. Тебе кажется, что ты остался прежним, но внезапно оказывается, что ты все делаешь неправильно, несмотря на то что ты все делаешь точно так, как прежде. Беда в том, что никому нет дела до твоей истинной сущности. Сегодня тебе велят сделать одно, завтра другое, и ты повинуешься, делаешь то, что от тебя требуют, и теряешь всякое уважение к себе, которое все другие давно уже потеряли. Я много думал об этом, Мина, и много мог бы тебе сказать, только тебе давно пора спать. Скажу лишь одно: если от меня осталась одна скорлупа, а внутри пусто, все остальное ни к чему! Ты так печально смотришь! Клянусь, я не хотел тебя огорчить. Мне тоже грустно думать о своем дяде, хотя это и случилось много-много лет назад. Давай-ка я посмешу тебя немного. Видишь в книжном шкафу ту толстую книгу? Это словарь иврита. Человека, составившего его, в свое время женили на девушке, которую он даже не знал, таков был обычай! И знаешь, что он сделал? Приняв решение избавиться от нее, он как-то утром надел на кошку свои тфилин. Ты только представь себе, Мина! Его жена и ее родители так перепугались, что тут же дали согласие на развод. После этого он женился на девушке, которую сам себе выбрал, и жил с ней счастливо до конца своих дней. Не знаю, по-прежнему ли он ежедневно надевает тфилин, но уверен, что кошку он больше не трогает!

Однако Гиршл ошибался, если думал, что эта история развеселит Мину. В отличие от Гиршл а она получила образование в пансионе, а еще до пансиона брала уроки у польских учителей, и ее не интересовали словари святого языка. Однажды, когда ей нужно было вынуть из шкафа какую-то книгу и словарь этот случайно упал на пол, она ногой подтолкнула его и толкала до тех пор, пока он не исчез под шкафом.

Гиршлу надоело, что в доме у них вечно кто-то толчется. В течение некоторого времени после свадьбы он был рад гостям, ему нравилось, что у него появился свой дом, где он мог играть роль хозяина. Теперь этот дом утратил для него всякую привлекательность, и ему не хотелось больше изображать любезного хозяина.

Надо признаться, что и вначале Гиршл не обладал безусловным гостеприимством, так как Мине и ему нравились совершенно разные люди. Некоторых он приветствовал не столько потому, что они были ему по душе, сколько из духа противоречия: они не нравились Мине, из-за чего он считал себя обязанным проявлять по отношению к ним удвоенное радушие. Мину это раздражало, она считала, что Гиршл подобострастен, и оказывала этим людям еще более холодный прием. Со своей стороны, Гиршл отвечал ей тем, что свысока относился ко всем ее друзьям, за исключением Гильденхорнов. Вокруг Ицхока оба прямо-таки танцевали: Мина заботилась, чтобы прислуга готовила для него блинчики, которые он любил, а Гиршл угощал его своим лучшим вином и сигаретами. Гиршл был любезен и с Софьей. Не так уж он восхищался ею, но не хотел давать Мине повод обвинить его в том, что он обижает ее лучшую подругу, которая вместе со своим мужем — как напомнил им Ицхок — способствовала тому, чтобы они с Миной поженились.

Итак, люди перестали бывать у них; случалось, никто не заглядывал к ним по нескольку недель. Все началось с Лейбуша Чертковера. Так как у Лейбуша всякий разговор сводился к еде и питью, можно было ожидать, что он не откажется посещать дом, где есть то и другое в избытке. Однако он первый прекратил свои визиты к молодым Гурвицам. Человеческая природа непредсказуема: Лейбуш Чертковер был уроженцем Западной Галиции, а Шибуш находился в восточной части этого края, да и происходил он из семьи бобовских хасидов, неизвестных в этом городе, и чувствовал себя в нем очень одиноким. Его подобрали Гильденхорны, в доме которых всегда шла карточная игра, царило веселье и было что выпить. С Гиршлом же он так и не подружился. По-видимому, его все-таки привлекало нечто более важное, чем еда и питье.

Следующим скрылся Мотши Шайнбард.

— Понимаете, Гиршл, я охотно приходил бы к вам чаще, но старому костылю становится все труднее взбираться по лестнице, — объяснил он.

Это, разумеется, был предлог! Истина же состояла в том, что борода Лейбуша и усы Мотши как бы составляли одно целое — они были неотделимы друг от друга.

Все реже появлялся и Гимпл Курц. Пока в доме Гиршла и Мины собиралось много гостей, Гимпл как-то смешивался со всеми и не ощущал какой бы то ни было неловкости, а оставшись в единственном числе, почувствовал свое присутствие неуместным. Выходец из зажиточной семьи, он и сам мог стать обеспеченным человеком, если бы не увлечение Шиллером, — к сожалению, немецкая поэзия оказалась неспособной добывать средства к существованию. Правда, знание религиозных книг помогло Курцу получить должность учителя в местной школе. Должность эта была совсем не завидной, даже сам Гимпл знал, что введена она была для того, чтобы администрацию школы не обвинили в антирелигиозной настроенности. Изучение его предмета считалось потерей времени, и это рождало у Курца ощущение своей ненужности. В том же его неуверенность убеждала и других. Если бы он только мог держать голову высоко, к нему, может быть, относились бы с большим уважением. Но и тогда его рост не превышал бы пяти футов — что толку стараться?

Теперь к Гиршлу и Мине никто не приходил, кроме их родителей и Софьи. Через треугольный просвет в оконных шторах им виделся молчаливый мир. Иногда Гиршл стоял у одного окна, а Мина — у другого. Трудно было сказать, куда они смотрели и что лицезрели…

— Если бы ты действительно хотел их видеть, они бы приходили, — отвечала Мина, когда Гиршл обвинял ее в том, что она прогнала его друзей.

Гиршл понимал, что она права, но предпочитал взваливать вину на нее, вместо того чтобы попытаться привлечь их обратно. Как бы желая компенсировать себе потерю друзей, он стал лучше относиться к Софье, как будто она являлась к ним сейчас исключительно ради него. И все же, хотя ему было досадно, если ее не было, когда она забегала, он по-прежнему сидел поодаль, погруженный в книгу.

Визиты Софьи всегда вносили живую струю в их дом. Она знала, что творится в Шибуше, как домашняя хозяйка знает, что варится в кастрюле ее соседки. Болтая о том о сем своим нормальным голосом, она не обнаруживала заметного возбуждения, когда же ее голос снижался до шепота, они с Миной страшно оживлялись.

Гиршл, сидя над книгой, поглядывал на Софью. Всего на два года старше Мины, она выглядела на столько же моложе и напоминала подростка. Как если бы ее единственной целью было развлечь подругу, она говорила и говорила до тех пор, пока Мина позволяла ей это. Мина слушала ее с полуоткрытым ртом, глаза ее были затуманены, ушки розовели, серьги поблескивали в свете лампы.

Удивительно, как Гиршла раздражало то, что еще недавно, каких-нибудь полгода назад, доставляло ему удовольствие. Теперь все изменилось! Честно говоря, глядеть на Мину ему становилось все труднее. Часто ее лицо казалось ему белым, как вата, иногда — как алая вата. Очевидно, что в том и другом случае сравнения были малоприятными, хотя неизвестно, для кого больше — для мужа или для жены. По-видимому, для обоих.

Нельзя сказать, чтобы Гиршл только и делал, что придумывал такого рода сравнения. Большую часть дня он проводил в лавке, а по утрам молился в Большой синагоге. Он очень любил это высокое, красиво украшенное здание со сводчатым потолком. Ему нравилась прохладная лестница внутри него, потолок, не имевший опоры в виде колонн, как бы паривший в воздухе. Еще больше ему нравились двенадцать окон из цветного стекла, по одному в честь каждого из двенадцати колен Израиля, особенно восточное окно, через которое проникал луч света, падавший на завесу Священного Ковчега. Но больше всего нравилась ему каменная бима, возвышение, где лежал старинный молитвенник, написанный на пергаменте из оленьей кожи, молитвенник, которого когда-то давно, во времена преследований евреев, касались руки праведников, погибших за веру в Бога.

Акавия Мазл посвятил шибушской синагоге целую главу в своей книге, но больше того мог рассказать о ней Йона Тойбер. Гиршл теперь избегал Тойбера. Он предпочитал оставаться наедине со своими мыслями, не стремился с кем-либо делиться ими. А мыслей у него было столько, что лишь Бог на небесах мог знать их число.

XX

Гиршл не видел Блюму с тех пор, как она покинула дом его родителей. Он надеялся рано или поздно увидеть ее в лавке, поскольку семья Мазл принадлежала к постоянным клиентам Гурвицев. Тем не менее она не появлялась, а Гиршл не переставал думать о ней. Он представлял себе ее в перерывах между обслуживанием покупателей; порой, продавая им какое-нибудь лакомство, даже воображал, как преподносит такое же лакомство ей в подарок. Проходил месяц за месяцем, но Гиршл не отчаивался. «Если она сама не идет, — решил он, — надо заставить ее прийти!»

Как же это сделать? «Надо изо всех сил думать о Блюме, и тогда она обязательно придет», — считал Гиршл. Но как бы упорно он ни думал о ней, она не приходила. «Не надо отступать, — твердил себе Гиршл. — Должно быть, я недостаточно напрягаю свои душевные силы. Буду думать о ней еще более напряженно». Дошло до того, что никто не мог отвлечь его от мыслей о Блюме. Он обслуживал покупателей нехотя, с трудом выдавливая из себя любезное слово.

Гиршл, который так изменился после женитьбы, вернулся к своему прежнему состоянию. Никому не удается долго быть не тем, кто он есть на самом деле. Дом его, когда-то полный гостей, опустел. Появлялась только Софья Гильденхорн, а поскольку она приходила к Мине, он не чувствовал себя обязанным ее развлекать и сидел сам по себе. В день рождения Блюмы ему пришло в голову, что единственный человек в мире был создан совершенным и ему не разрешено его видеть! Гиршл, которому вот-вот предстояло стать отцом, по существу, еще сам оставался ребенком.

Цирл замечала, что с Гиршлом творится неладное. Обсудив это между собой и не подозревая, что их женатый сын тоскует по Блюме, родители решили послать его отдохнуть в Маликровик.

Очевидно, что пребывание Гиршла в Маликровике вместе с Миной не могло принести пользу. Деревенская тишина и старания Берты откормить зятя до слез ему надоели. Либо он сидел, лениво перелистывая молитвенник у печки, либо, зевая, перед Миной. Прогулки по зимнему снегу могли бы сотворить чудо, но снег был на улице, а Гиршл дома, так что чуда не происходило. Зимние дни, как известно, короткие, а ночи длинные. В деревне, где день тянулся долго-долго, ночь казалась нескончаемой. Это усугублялось тем, что Гиршл не знал, куда себя девать. Родители скоро поняли, что с их стороны было ошибкой отправить его в Маликровик, замечательное место было не для него, и привезли его обратно в Шибуш.

Гиршл стал снова посещать клуб Сионистского общества, который за время его отсутствия был отремонтирован и размещался уже не в одной комнате, а в двух: первая служила читальней, вторая — для общения членов клуба и шахматной игры. Появился и маленький буфет, где можно было перекусить. Не успеешь сказать «Йоселе!», как сын плотника Бендита уже нес кофе, чай, пиво, сладости или заказанный вами горошек с перцем.

Друзья Гиршла тепло приветствовали его возвращение. Пусть он не был сионистом, но с каких это пор членами общества являлись только сионисты? Люди приходили в клуб по самым разным причинам, в частности потому, что не хотели сидеть по вечерам в синагоге или в компании социалистов.

Сделавшись опять членом клуба, Гиршл взял на себя и соответствующие обязанности. Как и прежде, он платил членские взносы, а когда его просили, то и сверх того на различные нужды клуба. Надо сказать, что с такой просьбой к нему обращались нередко. Дело в том, что между Россией и Японией вспыхнула война, гнусное царское правительство призывало еврейских юношей на военную службу и отправляло их на фронт. Некоторым удавалось уклониться от призыва и бежать из города, часто в одной рубахе. Пожалуй, не было такого города в Австрийской Галиции, где нельзя было бы встретить молодых еврейских беженцев. Естественно, многим евреям хотелось бы помочь им, но не у всех было для этого достаточно средств. У Гиршла возможность помочь была, и он это делал, давал столько, сколько у него просили.

Гиршл обладал еще одним прекрасным качеством: он не был честолюбив и не стремился занять какой-нибудь официальный пост, а потому не расталкивал других локтями, расчищая себе дорогу к такому посту. Когда Сионистское общество устраивало ежегодный ханукальный ужин, он не настаивал на особом месте среди присутствующих на празднестве. Его скромность проявлялась и в его сдержанности. Если его дед Шимон-Гирш Клингер редко удостаивал кого-то разговора, считая, что в его окружении нет людей, достойных беседы с ним, то молчаливость Гиршла объяснялась скорее тем, что он не претендовал на чье-либо внимание, считая себя не заслуживающим этого.

Так или иначе, Гиршл снова был окружен товарищами, сидевшими рядом с ним в школе, в Талмуд-Торе, пока не занялись предпринимательством, одни — войдя в дело родителей, другие — открыв собственное дело. Большинство из них отказались от традиционной черной одежды и одевались по современной моде.

Люди приезжали из других городов за покупками в Шибуш, который превратился в торговый центр и привлекал купцов даже из Германии. По приезде сюда они не давали себе труда ни посетить Большую синагогу с ее украшениями в виде солнца, луны и знаков зодиака, ни старую Талмуд-Тору, ни ознакомиться с другими достопримечательностями, а заключали сделки, ели и пили в тавернах и отдыхали в клубе Сионистского общества, где просматривали заголовки газет и объявления, не удостаивая своим вниманием колонку политического обозревателя.

Было бы преувеличением утверждать, что Гиршл получал удовольствие от посещения клуба. Во всяком случае, это расширяло границы его мирка, и по вечерам, если Мина не рассчитывала на него, он шел туда прямо из лавки. В этом он был не одинок, ибо состав членов клуба изменился — в него сейчас входили преимущественно женатые люди, такие, как Гиршл, то ли потому, что сионизм сделался более популярен, то ли потому, что прежние члены стали старше… Правда, пели в клубе теперь реже, чем в былые времена. Юноши, которые когда-то весь вечер изливали сердце в песнях, были уже взрослыми людьми, отягощенными детьми и заботами, а новое поколение не обнаруживало музыкальности и предпочитало говорить о политике или играть в шахматы.

Иногда в клуб заходил Йона Тойбер. Он обычно снимал шляпу, клал ее на стул перед собой, тщательно делил пополам сигарету и, отложив про запас одну половинку, вторую вставлял в мундштук. Так он посиживал, покуривая и наблюдая за шахматной игрой. Не то чтобы он сам увлекался шахматами или был болельщиком, хотя и знал наизусть весь учебник этой игры, написанный на иврите Яковом Эйхенбоймом, — просто он изменил свой метод вести дела. Раньше отец молодого человека, достигшего совершеннолетия, сообщал Тойберу, какая девушка устроила бы его семью, и Тойбер уже делал все остальное. Теперь Тойберу надо было выслушать самого молодого человека и только потом убедить его родителей.

(Читатель может спросить: разве, когда состоялась помолвка Гиршла с Миной, инициатива исходила не от Цирл? Да, так оно и было. Значит, мир быстро менялся или помолвка Гиршла была совершена по канонам, уже тогда считавшимися старомодными.)

Как и когда-то в прошлом, Гиршл по понедельникам и четвергам брал из никогда не запиравшегося клубного библиотечного шкафа три книги, но не читал их, а предоставлял им пылиться у себя на столе. Как и многие другие образованные молодые люди, Гиршл после женитьбы забросил чтение. Даже если Мина и брала изредка в руки его книгу, он никогда не обсуждал ее с ней. В доме его родителей зажигали четыре субботние свечи — одну за Боруха-Меира, другую за Цирл, третью за Мину и четвертую за него, Гиршла; в комнатке, которую раньше занимала Блюма, свеча теперь не горела. Блюма зажигала свою свечу в другом месте, а новая прислуга уходила домой до зажигания свечей. Гиршл стал так же молчалив, как комната Блюмы без ее легких шагов.

Вскоре и клуб ему надоел. Не странно ли было искать общества и не делать ни малейшей попытки поддерживать беседу, а именно так поступал Гиршл, сидевший в клубе, погрузившись в свои мысли. Единственной разумной альтернативой оставалось идти в синагогу и, завернувшись в талес, сидеть молча весь день.

Только сила привычки заставляла Гиршла два-три раза в неделю приходить в клуб, где он порой просматривал газету, не отдавая себе отчета в том, что он уже читал ее раньше. На следующий день, когда какой-нибудь покупатель рассказывал ему те же самые новости, он старался вспомнить, где уже слышал об этом.

Постепенно Гиршл стал все реже посещать клуб. Иногда он отправлялся туда и с полпути возвращался обратно. В конце концов он вообще перестал туда ходить.

XXI

По мнению рассудительных друзей Цирл, не все люди любят общаться с себе подобными и тем, кто предпочитает одиночество, рекомендуется регулярно совершать прогулки. Этой точки зрения придерживалась, в частности, мать нового городского врача, которая делала покупки в лавке Гурвицев. Когда к ее сыну обратился молодой человек возраста Гиршла, он посоветовал ему:

— Свежий воздух — вот лучший рецепт. Никакое лекарство, прописанное мною, и вполовину не поможет вам так, как свежий воздух!

Цирл, обдумав услышанное от матери врача и других людей, заговорила на эту тему со своим сыном.

Гиршл не был ни за, ни против этой идеи. Теоретически она показалась ему интересной, но он не очень ясно представлял себе, что под ней подразумевается. На картине, висевшей в доме Гильденхорнов, был изображен изящный кавалер в ярком сюртуке, фалды которого раздувал ветер, в розовом цилиндре и с тросточкой в руке. Подняв одну ногу, он, по-видимому, собрался в путь. Подпись под картиной гласила: «На прогулку!» «Если мама имеет в виду именно это, — думал Гиршл, — то где и когда, по ее расчетам, я должен гулять?»

Цирл, однако, не оставляла его в покое.

— Гиршл, почему бы тебе не пройтись? — предложила она ему однажды вечером, вручая тросточку. — Надень пальто и пойди подыши свежим воздухом, нагуляй себе аппетит к ужину.

Гиршл послушно оделся, взял трость и вышел на улицу. С тех пор всякий раз незадолго до закрытия лавки мать вручала ему трость и говорила:

— Пойди прогуляйся!

Сначала Гиршл находил оздоровительный моцион довольно утомительным и скучным занятием. Стоило ему выйти на улицу, как у него начинали болеть руки и ноги, кололо в боку. Привыкшему постоянно ощущать над собой крышу, ему было трудно приноровиться к булыжной мостовой; особенно тяготила его бесцельность этого занятия.

Со временем прогулки Гиршла стали приобретать для него какой-то смысл. Он отправлялся на окраину города, иногда напрямик, иногда кружным путем. Когда впереди появлялся кто-то из его знакомых, он делал все, чтобы уйти в сторону. Если избежать встречи не удавалось, он шел с этим человеком обратно на рыночную площадь, там прощался с ним и устремлялся по прежнему маршруту. Боясь, что его обнаружат, он искал укромное место, где мог бы остаться незамеченным.

На улице, которая называлась Синагогальной, вовсе не было синагоги. По преданию, когда-то на месте католической церкви стояла первая в Шибуше еврейская молельня. Одна из стен церкви, облупившаяся и просевшая, была ниже трех других и более древнего происхождения; она, как говорили, осталась от здания молельни. Согласно легенде, стена просела и согнулась, оплакивая свой печальный удел, и в ночь на Девятое ава на ней выступали настоящие слезы, как на Стене Плача в Иерусалиме.

Шибуш был древним поселением — евреи жили там с незапамятных времен вплоть до разрушения города в 1648 году сподвижниками Богдана Хмельницкого, которые сожгли синагогу дотла. Польский граф Потоцкий отстроил город и не только разрешил евреям вернуться в него, но и на двенадцать лет освободил их от налогов. По истечении этого срока они обязаны были вносить по одному талеру с дома и полталера с очага ежегодно. Мясникам-евреям разрешалось не резать свиней, зато они должны были каждую пятницу доставлять в графский замок ведро сала для свечей и половину говяжьей туши. Аккуратно выполнявшие эти обязательства евреи имели право покупать дома, варить пиво, изготавливать водку и вино, заниматься любым ремеслом, торговать, выбирать своих собственных раввинов и руководителей в соответствии с иудейским законом. Спорные дела разбирал графский суд.

Не случайно евреи стали селиться на Синагогальной улице, верхний конец которой упирался в развалины графского замка, впоследствии разграбленного татарами, а нижний конец — в реку. Именно страх перед набегами татар привел их сюда: замок защищал их с суши, и там же они могли просить убежища, если татары приплывали по реке.

Сейчас, однако, на этой улице евреи не жили, исключение составляла семья Акавии Мазла. В низких домиках, крытых соломой, с садиками и огородами, обитали преимущественно мелкие чиновники, которых Гиршл не знал или знал поверхностно. Если они и приходили в лавку его родителей за покупками, он не обращал на них внимания, вероятно, потому, что им не отправляли больших коробок с подарками на Рождество, а вручали мзду из рук в руки. Подмаслить мелкого чиновника гораздо легче, чем дать взятку начальнику департамента. После работы обитатели Синагогальной улицы запирали двери своих домишек, так что, не считая одной-двух женщин, выходивших за водой к колодцу, или одной-двух девушек, ускользнувших от родительского глаза на свидание, Гиршл никогда не встречал там никого.

Городскому человеку глубокая тишина ночи могла показаться здесь даже страшной, Гиршл же ее не замечал. Если ему попадалась навстречу парочка влюбленных, он отворачивался, да и молодые люди предпочитали остаться незамеченными. Собаки, которые сначала лаяли, когда он проходил мимо, теперь только глухо ворчали в знак того, что они узнают его.

О чем думал Гиршл, когда тихо, как мышь, шел по Синагогальной улице? Ему было о чем подумать. На этой улице когда-то немало пережили его предки. Например, незадолго до рождения его прапрадеда местный помещик сбросил телегу с евреями, направлявшимися в месяц элул в синагогу для покаянной молитвы, прямо в реку, воды которой каждой осенью поднимались так высоко, что только молитва Ташлих в Рош а-Шона спасала город от наводнения.

Но Гиршл не был историком, составляющим летопись человеческих страданий, — этим пусть занимается Акавия Мазл, в доме которого жила Блюма. Как-то ей там живется? С того дня, как она ушла из дома его родителей, он не вымолвил с ней ни слова. Как он мог это сделать, если у них не было возможности встретиться? А сейчас, когда он стоял перед домом, где она жила, что мешало ему увидеть ее?

Итак, каждый вечер перед закрытием лавки Цирл вручала Гиршлу трость и предлагала ему погулять. Прогулки больше его не тяготили, они вошли у него в привычку. Порой он обходил весь город, прежде чем отправиться на Синагогальную улицу, порой шел прямиком к дому, в котором жила Блюма, изученному им в мельчайших подробностях. Гиршл ни разу не был внутри этого дома и не знал расположения комнат в нем, но что-то подсказывало ему, что там, где в самом северном окошке горит свет, находится комната Блюмы. Как человек, который ждет, чтобы разверзлись небеса, он стоял под этим окном. О чем он умолял небеса? О том, чтобы Блюма выглянула и увидела его!

Теперь Гиршлу доставляло удовольствие тихим летним вечером прогуливаться в одиночестве, позабыв о лавке с ее коробками и ящиками, о покупателях, подобострастно добивавшихся его внимания, о матери, которая сидела у входной двери и вела с ними приятные разговоры, о Мине, которая ждет его дома… Конечно, он мог бы пойти в клуб Сионистского общества, почитать там газеты и поболтать с людьми, но предпочитал ходить по тихой улочке, где в просветах между деревьями сияли звезды, где ночной ветерок овевал его лицо, тихо текла вода в реке, а с противоположного берега доносился приятный лесной дух. Даже дождь не был для него помехой: чем сильней он лил, тем дольше Гиршл стоял под его струями.

Цирл удивляло, что сын так любит гулять под дождем. Однако, зная, что он — раб однажды заведенного ритуала и, если пропустит хоть одну прогулку, может вообще отказаться от них, она не возражала против этого. В такие вечера Гиршл надевал плащ, поднимал воротник, брал зонт и отправлялся на улицу. Монотонная дробь дождя соответствовала его мыслям, заглушала все другие звуки, гарантировала полное уединение и ничем не нарушаемый ход мыслей. Он все еще верил, что силой воли можно соединить двух людей. «Если упорно думать о Блюме, — говорил он себе, — она должна будет появиться! Это еще не произошло только по той причине, что покупатели в лавке постоянно отвлекают его от мыслей о ней». На улице, в глухую дождливую ночь, ничто не могло помешать ему сосредоточиться на Блюме.

Но вот появилось новое препятствие на его пути к цели — Гецл Штайн. Гиршл уже два раза заставал его стоящим у дома Акавии Мазла. Ему и в голову не приходило, что Гецл следит за ним, но на всякий случай он поспешил уйти оттуда.

XXII

Гецл Штайн, о котором пойдет речь дальше, работал в лавке Гурвицев рассыльным и так же, как Гиршл, грезил Блюмой. Эти грезы, как и все, чему не суждено сбыться, были окрашены грустью. Официально Гецл именовался продавцом, что звучало более респектабельно. Сам молодой человек не нуждался ни в каких титулах, потому что и без них он был достаточно деятелен и вынашивал честолюбивые планы на будущее. Он уже принял участие в одном историческом событии — учреждении местной фракции партии Трудящихся Сиона. Эту партию поддерживали студенты и даже их родители: студенты — потому, что если бы они вступили в польскую ПСП, то слуги их родителей оказались бы их товарищами по партии, а родители — потому, что если их дети решили быть социалистами, то лучше пусть они принадлежат к партии трудящихся-сионистов, чем к ПСП.

Большинство жителей Шибуша не интересовалось политикой и новую партию просто высмеивало. Но далеко не каждый стал бы открыто смеяться над Гецлом и его друзьями. В городе народилось новое поколение, горячо уверовавшее в то, что ему суждено изменить мир. Некоторые из этих молодых людей присоединились к польским социалистам, другие поколебались и примкнули к еврейскому лагерю — то ли благодаря полученному ими религиозному воспитанию и запомнившимся им, услышанным в детстве чудесным историям о Земле Израиля, то ли в силу сохранившегося у них уважения к родителям, учителям и старшим. Многие склонялись в пользу Трудящихся Сиона, а кое-кто даже вступил в эту партию. Бог на небесах не допустил, чтобы мечтания сбили их с пути истинного.

Фракция сочувствующих Трудящимся Сиона не ограничивалась разговорами; она избрала руководящий комитет и пригласила выступить на собрании главу региональной организации — кузена Себастьяна Монтага, который с легкостью мог бы возглавить всех сионистов Галиции, если бы не его пролетарская сознательность. Это выступление не явилось единственным запланированным мероприятием. Было решено провести гала-вечер, который открывал такие возможности, как украшение зала, выступление хора, участие в организационной работе. Известно, что стоит лишь раз приобщиться ко всему этому, как человек навсегда приобретает интерес к политической деятельности.

Гецл вел двойную жизнь между лавкой и Трудящимися Сиона. С одной стороны, пренебрегая своей работой рассыльного, он рассердил бы Гурвицев, родственников Блюмы, с другой — реши он манкировать делами партии, что бы с ней стало? К гала-вечеру он даже выучил несколько стихотворений, посвященных тяжелой доле еврейского народа и эксплуатации трудящихся. Но товарищи дали ему понять, что чтение стихов — традиционное занятие для девиц. Отыскать же подходящую для этого девицу было нелегко. Если она происходила из достаточно обеспеченной семьи, которая могла дать ей образование, родители ни за что не позволили бы ей выступить перед социалистами. А какое впечатление могла произвести необразованная девушка? По рекомендации Гецла выступить с декламацией предложили Блюме Нахт, для горничной весьма начитанной девушке.

Одному Богу известно, почему Блюма отклонила это предложение. Гецл настойчиво просил ее согласиться выступить, но девушка не хотела отнестись к этому серьезно. И вообще, что заставляло ее держать на расстоянии такого представительного молодого человека, зарабатывающего себе на жизнь честным трудом? Многие горничные были бы рады его обществу, а Блюма не только не поощряла его, но и прямо гнала от себя. Неужели она в сердце своем все еще хранила верность Гиршлу, несмотря на то что он женат? И всякий раз, когда она прогоняла Гецла, на лице у нее появлялась необыкновенная улыбка, которая, казалось, говорила, что все для нее не имеет значения.

Однако если Гецл не представлял интереса для Блюмы, виноват в этом был, пожалуй, не он сам, а его семья. Глава этой семьи, бывший резник, т. е. человек, имеющий лицензию на то, чтобы резать кур, вовсе не проявляющих желания быть зарезанными, ходил из дома в дом в поисках работы. Он жевал бороду, теребил себя за пейсы и в конце концов возвращался домой без гроша. Мать Гецла, занимавшаяся торговлей на рынке, также ничего не зарабатывала. Семью, по существу, содержала дочь-горбунья, злое и мстительное создание. Кроме нее, у Гецла были еще две сестры, подлинное проклятие его жизни. Обе были настолько же легкомысленны, насколько красивы.

— Где девочки? — спрашивал Гецл каждый вечер по возвращении из лавки.

На это горбунья желчно отвечала:

— А где, по-твоему?

Да, он знал, что ежедневно с заходом солнца обе они отправлялись в гости к Виктору, агенту по продаже швейных машин «Зингер», холостяку, который жил в меблирашках. И все же каждый вечер Гецл задавал один и тот же вопрос, потому что если не он, то кто будет интересоваться судьбой девочек. Уж конечно, не отец, который не видел ничего дурного в том, что его крошки получают какую-то радость в жизни. Гецл и сам много бы дал, чтобы радоваться жизни, но он слишком хорошо знал ее изнанку. Сегодня агент по продаже зингеровских швейных машин был здесь, а завтра — ищи его, свищи… Попробуй привлечь его к ответственности за нарушение обещания. Да и как могли две женщины одновременно подать на него в суд?

Расти в нищей семье, не знать ни дня без забот и тревог — где уж тут говорить о радостях жизни! Гецл зарабатывал достаточно и мог бы позволить себе обзавестись семьей, собственным домом, но ему приходилось каждую копейку отдавать родителям. Между тем жизнь в родительском доме была сущим адом! Мать постоянно либо ссорилась с мужем, либо ругалась с дочерьми, которые, в свою очередь, бранились друг с другом или с Гецлом. Как он завидовал обоим своим старшим братьям, в свое время сбежавшим в Америку! На просьбы отца пожалеть семью и прислать немного денег американские сыновья ответили, что Колумб не для того открыл Новый Свет, чтобы они тащили на своем горбу Старый.

Гецл со страдальческим видом ужинал и одновременно читал социалистическую брошюру. Он болезненно ощущал собственное невежество и стремился пополнить свое образование. В школе его не слишком многому научили, и что бы он ни читал, все было для него новым.

Небольшая керосиновая лампа со скривившимся на сторону коптящим фонарем давала мало света. Горбунья сидела за своей швейной машинкой и шила себе белье. Можно подумать, не хватало того, что она губила зрение, работая целый день на других. По вечерам же она была сама себе хозяйкой и могла шить то, что ей хотелось. Машинка, казалось, была при последнем издыхании, колесо ее скрипело и буквально стонало. Сестра заметила, что Гецл в попытке сосредоточиться заткнул уши, и стала нажимать ногой на педаль так, чтобы заставить машину скрипеть еще громче.

Мать кончила громыхать кастрюлями и, надев галоши, мыла пол. Вернулся отец в непривычно хорошем настроении и уже с порога принялся посмеиваться над сыном:

— Ну и ну, мой социалист дома? Скажи, почему бы тебе не создать для меня совершенно новый мир, в котором цыплята становились бы ко мне в очередь, чтобы их резали? Боюсь только, что в том мире, который ты создашь, кошерного цыпленка не будут отличать от свиньи!

Терпеть эту пытку Гецлу было невыносимо. Он отдал бы все за спокойный уголок, который он мог бы делить с такими же людьми, как он сам, которых интересовало бы только одно: почитать в мире и тишине книжку или газету, сохраняя уважительное отношение друг к другу.

Гецл мечтал о том счастливом времени, когда он с друзьями по Сионистскому обществу сможет сидеть в собственном клубе и разговаривать как подобает людям. Он прошел в свой угол и откинул занавеску, прикрывавшую его одежду.

— Не ищешь ли ты свой новый галстук? — спросила сестра.

— Как ты догадалась?

— Можешь не трудиться!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ищи, пожалуйста, если тебе нечего делать.

— Где мой галстук? — закричал Гецл.

— Салчи отправилась к Виктору показать, какой у тебя хороший вкус. Она любит одеваться как мужчина.

Отец уселся во главе стола и принялся за ужин. Мать, питавшаяся одними лекарствами, варила себе какой-то отвар и с неприязнью смотрела на мужа, аппетитно поглощающего еду и полностью игнорирующего жену. Ее распирала обида. Из всех разнообразных методов добывания средств к существованию Господь дал ей наименее прибыльный и чреватый наибольшими огорчениями: она торговала сережками, пуговицами, запонками, иголками, булавками. Несмотря на переполнявшее ее чувство обиды, она молча помешивала свой отвар и никак не могла дождаться, пока он закипит. Сырые дрова в печи шипели, как картошка в горячем масле, но не горели. Голос надо щадить: он еще пригодится ей для привлечения покупателей на рынке.

Горбунья, сидевшая у окна, на подоконнике которого стояла ее швейная машинка, со странным чувством удовлетворения посматривала на отказывавшиеся гореть дрова. Отец, стремясь избежать ссоры со своей благоверной, снова обратился к Гецлу:

— Почему бы тебе не почитать страничку из Мишны, вместо того чтобы читать эту ерунду?

Он сгреб книги сына, закапав их жиром и слюной, и поглядел на свою супругу, как бы говоря: «Видишь, как я стараюсь ради тебя».

Однако жена не оценила его действий.

— Похоже, ты боишься, что после твоей смерти он не будет учить Мишну за упокой твоей души? — заявила она мужу. — Даже если бы он знал Талмуд, тебе это на том свете мало помогло бы. А тебе, Гецл, — обратилась она к сыну, — давно пора бросить эту дыру, этот вертеп убийц и убежать в Америку, как твои братья, и не губить свою жизнь здесь, как это делала я! Посмотрите только на него! — указала она в сторону мужа. — Этот человек делает вид, что режет кур, а на самом деле он без ножа зарезал собственную жену и собственных детей.

Мать хорошо знала, что такое целый день просидеть на рынке. Не хуже этого знала она, как тяжело работает ее сын в лавке Гурвицев, как он чуть не падает с ног от усталости к концу дня и как дома отец и сестры с удивительной жестокостью сыплют соль на его раны. Мать и сын понимали друг друга. Ежедневно, направляясь в лавку, Гетцель видел, как она сидит на рынке, укутанная в рванье, ожидая, кто бы поинтересовался ее товаром. Жалкое зрелище являла она собой в отсутствие покупателей и, пожалуй, еще более жалкое, когда ей приходилось выжимать на своем морщинистом лице заискивающую улыбку. И даже смех ее казался стоном. Если бы Гецл так не жалел мать, то давно последовал бы ее совету и убежал в Америку. Но что бы делала бедная женщина без него? Ах, если бы с Божьей помощью он смог найти себе жену, зажить собственным домом и взять к себе мать!

Но и в этом случае разве смогла бы она наслаждаться миром и покоем, пока не устроена жизнь ее дочерей? О горбунье можно было не беспокоиться. С ее физическим недостатком и дурным характером вряд ли кто на нее польстится, хотя какой-нибудь старый вдовец или разведенный человек не проиграл бы, вздумав посвататься к ней. Ее сундук был полон одежды, которую она шила себе по вечерам, и денег, заработанных днем. Но что сказать о двух других дочерях? Какая судьба ждет их?

Такова история Гецла Штайна, которого Гиршл обнаружил возле дома Акавии Мазла. Гиршлу и в голову не пришло, что Гецл мог быть подослан его матерью, Цирл, чтобы шпионить за ним. Тем не менее он решил, что поступает мудро, убираясь отсюда подальше. Пусть рассыльный пришел к дому Мазла не по распоряжению своей хозяйки, однако оказался он здесь не случайно! Очевидно, будет лучше, если Гецл не увидит, что Гиршл дежурит у этого же дома.

XXIII

Прошло немного времени, и Гиршл пошел туда же, где он привык прогуливаться. Его мир настолько сузился, что от него почти ничего не осталось, кроме улицы, на которой жила Блюма.

И снова он стал кружить вокруг дома Акавии Мазла, не отрывая глаз от свечи, горевшей в окне комнаты на северной стороне. Лишь Богу было известно, кто жил в этой комнате. Не исключено, что свечу зажигал сам Акавия, который писал свои сочинения, ночами просиживая за письменным столом. Сердце, однако, подсказывало Гиршлу, что это комната Блюмы. А ведь разбитое сердце не внемлет рассудку.

Вот и ходил Гиршл взад-вперед, взад-вперед, и чем дольше, тем короче становился его маршрут. Не могла же Блюма вечно сидеть дома, рано или поздно она должна была выйти!

Но когда Бог позаботился о том, чтобы она вышла, радости Гиршлу это не принесло. Однажды, когда он кружил вокруг заветного дома, он услышал, как распахнулась садовая калитка. Ее раскрыл ветер, а Блюма вышла, чтобы покрепче запереть ее.

— Кто там? — спросила она, увидев, что кто-то стоит на улице.

— Это я! — откликнулся Гиршл.

Блюма быстро скрылась за дверью дома.

Он чувствовал себя совершенно уничтоженным, раздавленным. «Что же я делаю, что?» — стонал он, сжав голову руками. Стал накрапывать дождь, потом полил сильно. Гиршл весь промок, но не уходил. В нем теплилась надежда, что Блюма снова выйдет, чтобы утешить его, и он боялся оставить свой пост.

Туман был такой густой, что Гиршл сам себя не видел, но образ Блюмы вырисовывался перед ним так же четко, как и в тот день, когда она погладила его по голове в своей комнатке и ушла, а потом все-таки вернулась. Он прислонился головой к задвижке калитки, заплакал и плакал долго.

В ботинках его хлюпала вода, зонтик выскользнул из рук, а он все стоял безвольно, насквозь промокший. Дождь шел бесшумно, затем перестал, тучи рассеялись, и на небе появилась луна. Гиршл вытер глаза и собрался домой, но у него не было сил пошевелиться. Так и стоял он, печальный, промокший до костей, перед домом, где жила Блюма. В северном окне, которое он принимал за Блюмино, горела свеча. Прошло какое-то время, и дом уже окутал мрак. Он вспомнил свечу, погасшую на его свадьбе; вспомнил и о секте индуистов, в которой было принято при разводе зажигать по свече для мужа и жены, чтобы определить по первой погасшей свече, кто из них должен покинуть дом. Как грустно ему было думать об этом!

Ни разу за время своих прогулок к дому Блюмы Гиршл не был в таком подавленном настроении. В горле у него стоял ком, губы обметало. Он не понимал, то ли ему холодно, то ли, наоборот, у него жар. Было очевидно, что эта ночь не пройдет ему даром. Однако мысль о возможной болезни угнетала его меньше, чем необходимость идти домой, к Мине.

От земли и травы, как всегда после дождя, исходил приятный запах. Наконец Гиршл все-таки покинул свой пост. Когда он дошел до дома, часы пробили двенадцать. Он остановился на крыльце, обдумывая, что сказать Мине, если она спросит, где он пропадал. «Скажу ей, что был у Блюмы», — решил он.

— Кто такая Блюма? — спросит Мина.

— Ты что, не знаешь Блюму? — удивится Гиршл.

— Вашу бывшую прислугу?

— Да, нашу бывшую прислугу!

— Но что ты там делал?

— Я люблю ее.

— Как странно, никто мне об этом не говорил.

— Никто?

— Никто!

— Ну, давай тогда я расскажу тебе с самого начала.

— Начало меня не интересует. Я хочу знать, кто она тебе теперь?

— Ты хочешь знать, кто она мне теперь?

— Вот именно, кто она тебе теперь?

— Но я сказал тебе, что иду оттуда, где она живет.

— Неужели?

— Да, Мина.

— Ты туда ходил сегодня впервые?

— Я хожу туда каждый вечер.

— Каждый вечер?

— Да, каждый вечер. Когда я бодрствую, я иду туда сам, а когда сплю, переношусь мысленно.

— Генрих, ты путаешь себя с раввином Йосефом дела Рейна, которого дьявол каждую ночь переносил к греческой королеве Елене.

— Нет, Мина, я ни с кем себя не путаю. Это совсем другой случай. Но уж поскольку ты упомянула Йосефа дела Рейна, то скажи, откуда ты знаешь о нем? Уж конечно, в вашем пансионе не учили историю еврейского народа!

— Откуда я о нем знаю? Что ж ты думаешь, если моя классная наставница приняла католичество, то я ничего не знаю об иудаизме?

— Твоя классная наставница приняла католичество?

— Да, поэтому меня и забрали из пансиона.

— И вот почему тебя выдали за меня замуж?

— Уж этого я не могу тебе сказать.

— Нет, ты можешь мне это сказать, Мина, ты просто не хочешь!

— Я ничего от тебя не скрываю. Если кто-то здесь что-то скрывает, то, во всяком случае, не я!

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты мне никогда ничего не говоришь!

— Ты имеешь в виду Блюму?

— Блюму? Кто такая Блюма?

— Как ты можешь спрашивать, кто такая Блюма, если мы именно о ней говорим!

— Я не желаю подглядывать в щелку, Генрих!

— Ах, не желаешь?

— Нет!

— Тогда скажи, что заставило меня рассказать тебе о ней?

— Наверное, тебе самому захотелось это сделать.

— Мне захотелось? Что это означает?

— Тебе лучше знать!

— Не странно ли: ты знаешь, что мне известно, если я сам этого не знаю. Но сейчас мне лучше пойти спать, я вижу, что и ты хочешь спать.

Гиршл снял ботинки, мокрые носки и на цыпочках прошел к кровати. Окна были плотно закрыты, и от Мины исходил теплый сонный дух, она крепко спала. Значит, весь этот разговор ему просто померещился? Гиршл лег, свернулся калачиком и сразу заснул.

Он мог бы проспать тысячу лет. Отец наш небесный слил его тело воедино с постелью. Даже когда его будил какой-то звук, он не поднимал головы с подушки, наслаждаясь ощущением тепла и уюта. Ему казалось, что он лежит здесь со дня сотворения мира. Но в зеркале на противоположной стороне комнаты он увидел лицо своей тещи, улыбавшейся спящему зятю.

После сна он чувствовал себя отлично. События предыдущей ночи казались ему чем-то давно прошедшим и забытым. Он так сладко спал и так хорошо выспался, что во всем теле у него было замечательное ощущение благополучия. Поспать бы еще один час, и он стал бы новым человеком!

Вдруг Гиршл почувствовал на себе взгляд Мины. По знаку дочери мать вышла из комнаты. Гиршл встал, умылся, надел чистую сухую одежду, выпил чашку кофе и отправился в синагогу. С тех пор как выяснилось, что Мина беременна, он каждый день ходил туда молиться — это было способом проводить с женой как можно меньше времени.

«Вот решение всех проблем, — размышлял он по дороге, — спать как можно больше!» Он думал о том, что ему приснилось, пока не вспомнил, как Блюма убежала при виде его, и снова стал печален.

Как безрадостна человеческая жизнь! Всю ночь человек спит, чтобы проснуться утром, и целый день мечтает о том, как бы снова забыться сном, не видеть окружающего мира.

Блюма обычно носила серое, скрывающее фигуру платье. Что заставило ее выбрать такое платье? Его выбрало сердце, которое оно прикрывало.

Однако красота Блюмы была видна и в строгом сером платье. Один Бог знает, почему она не стала женой Гиршла. Хотя Блюма и отрицала, что похожа на отца, во многом она напоминала его. Ей достался характер Хаима Нахта, разница была лишь в одном: когда отцу казалось, что вокруг кромешный мрак, он впадал в уныние и жаловался на судьбу, а дочь никогда на судьбу не роптала. Падая, она вставала на ноги, и ее голубые глаза, ни счастливые, ни печальные, заставляли окружающих замечать в ней что-то необыкновенное.

Гецл Штайн пробовал писать Блюме письма, в отчаянии каждый раз рвал написанное и быстро отказался от этой идеи. Но вовсе не из-за своего скверного почерка. Даже д-р Кнабенгут, случайно встречаясь с Блюмой, не разговаривал с ней, как с другими девушками. Пусть Блюма не была социалисткой, хотя для этого, казалось, у нее были все основания, Кнабенгут делал все, чтобы как можно чаще видеть ее, и, когда ему это удавалось, забывал об общественном благе, всегда говорил ей что-то, носившее достаточно личный характер. Она внимательно слушала его некоторое время, затем, внезапно пожав плечами, как бы отметала все сказанное. В такие минуты она напоминала спасенного утопающего, который, будучи выловлен из воды и еще откашливая воду, попавшую ему в легкие, встает и уходит прочь от своих изумленных спасителей. Отвергнув Гецла Штайна, Блюма не проявляла интереса и к д-ру Кнабенгуту.

Кого же она ждала? Неужели верила, что явится какой-нибудь молодой богатый человек и женится на ней? Нет, поскольку ей не посчастливилось однажды с подобным человеком, она больше не хотела иметь дело с маменькиными или папенькиными сынками, о чем бы они ни мечтали — о Сионе или о наступлении золотого века. Ее сердце принадлежало Гиршлу Гурвицу, и не потому, что один из них так решил, а потому, что в свое время он оказался под рукой — тот человек, который мог бы быть ей близок. Каждый, кто их знал, и Цирл в том числе, невольно задавался вопросом: как это случилось, что они, будто созданные друг для друга, были разлучены? И каждый, много уступавший по уму Цирл, не мог не испытывать чувства жалости к ним. Мы уже знаем, чем это кончилось для Гиршла. Другой вопрос, чем это кончилось для Блюмы. Всякий, кто с ней разговаривал, видел тень улыбки на ее лице, которая как бы говорила: «Возможно, мне не посчастливилось в жизни, но я удержалась на ногах».

XXIV

Прибытие призывной комиссии откладывалось с месяца на месяц, а потом с недели на неделю. Трудно было понять, приносило ли это обстоятельство кому-то в Шибуше облегчение или неизвестность была еще хуже.

Гиршл чувствовал, что отношение к нему изменилось. Он уже не был всеобщим любимцем. Прежде всего в собственной семье. Теща, которая раньше всем рассказывала, какой у нее замечательный зять, теперь смотрела на него холодно. Он стал для всех обузой. Еще год-два назад ему нечего было бояться армии. Однако сейчас была создана комиссия, которая не берет взяток. Это означало, что его призовут!

Нервы Гиршла были напряжены. Он потерял сон и аппетит. И даже если спал, то утром просыпался нисколько не отдохнувшим.

Он страдал от невралгических болей. Уже с утра у него болела голова, ноги и руки были тяжелые, его то знобило, то бросало в жар. Бывали ночи, когда Гиршл совсем не мог сомкнуть глаз. Прислушиваясь к дыханию Мины, он лежал не шевелясь, чтобы не разбудить ее, так как боялся, что, проснувшись, она захочет поговорить. Звуки ее голоса по ночам действовали на него как вбиваемый в стену гвоздь.

Первая ночь, проведенная им без сна, была странной. Она тянулась очень долго, каждый нерв его тела был напряжен, мысль часто отключалась. Несколько раз у него появлялось ощущение, будто случилось нечто важное. Когда же он пытался вспомнить, что именно, оказывалось — ничего! Услышав крик петуха, он встал, чтобы посмотреть, который час. Весь мир, кроме него, спит, думал Гиршл.

Встал он бледный и утомленный. Можно было бы оставаться в постели, но нервы у него были слишком напряжены, и сама кровать не обеспечивала желанного отдыха. На улице его поразили широко раскинувшееся небо над головой и посвежевшие за ночь земные просторы. Люди с румянцем на щеках, блестящими глазами и, вероятно, умиротворенной душой шли в синагогу. Автоматически Гиршл побрел за ними.

Пришедшие раньше уже закончили молитву, собиралась вторая группа молящихся. Через открытые окна старой синагоги веял свежий утренний ветерок. Открыв Талмуд, Гиршл заметил, что уголок одной страницы загнут. Он сам загнул его в тот день, когда впервые стал работать в лавке. Из попытки читать текст ничего не выходило. Несколько лет назад никакой сложный отрывок не затруднил бы его, а сейчас он не мог вспомнить значение самых простых арамейских слов.

Гиршл не стал обращаться к врачу. Ведь бессонница — не болезнь, не медицинская проблема! Он не искал докторов, они искали его. Все старались дать ему совет. Кто-то рекомендовал выпивать перед сном сладкий чай с коньяком, кто-то — чистый ром. Иногда он пробовал первый рецепт, иногда — второй, иногда — оба: пил чай с коньяком перед тем, как лечь спать, и ром — когда просыпался ночью. Утром он отвратительно себя чувствовал и, если бы не кофе, вообще не держался бы на ногах.

Когда бодрствуешь ночью, слышишь самые разные звуки: то лают собаки, то телеги с грохотом проезжают мимо дома, то раздается пьяная песня или тишину нарушает громкий разговор людей, возвращающихся из кабака. Однако рано или поздно шум прекращается, и только время от времени поют петухи. Ложась в постель, Гиршл чувствовал себя скорее мертвым, чем живым, но одной мысли о пронзительном крике этой отвратительной птицы было достаточно, чтобы отогнать всякий сон.

Он смотрел в потолок и явственно чувствовал, как ползут минуты и часы, зажмуривал глаза в надежде задремать. Именно тогда и начинали нагло кукарекать петухи, а теплый запах, исходивший от постели Мины, вместо того, чтобы усыпить его, только заставлял думать, что она забрала себе весь сон и не оставила ему ни капельки! Может быть, она научилась спать в пансионе?

«Господь узрел, что Лия была нелюбима…» У Яакова были две жены, одну он любил, другую — нет. Возникает вопрос: если он уже нашел ту, которую полюбил, зачем Бог дал ему другую, чтобы ненавидеть ее? И почему он должен был сначала жениться на той, которую не любил? Неужели для того, чтобы было кого ненавидеть? В конце концов через семь лет Яаков получил свою любимую. И что же та сделала? За мандрагорово яблоко отдала его своей сестре.

«А Ханне он давал двойную долю…» У Эльканы тоже была любимая жена, которой он давал вдвое больше, чем Пнине. Что остается человеку, который не может дать любимой женщине ничего, потому что уже все отдал нелюбимой?

Такие мысли имели как дурную, так и хорошую сторону. Дурными они были для Мины, хорошими — для Гиршла, они уводили его от других проблем. Однако ему не удавалось забыться ни на минуту: только он погружался в размышления на библейские темы, как начинали петь петухи. Он смотрел на жену и завидовал тому, что она так крепко спит.

Мина спала очень тихо. Ее узкая кровать стояла рядом с кроватью Гиршла, и он мог слышать ее дыхание. Она ему не мешала, но тот факт, что она сама спала, не давал ему мыслить. Стоило ему подумать о чем-то, как звук ее дыхания заставлял его переключаться на другое. Это напомнило ему рассказ о двух деловых партнерах, отправившихся в совместную поездку, в которой один из них был убит.

Никто не знал, кто же убийца. Партнер, оставшийся в живых, человек религиозный и богатый, был вне подозрений. Однажды, когда он писал жене письмо из гостиницы, где он остановился, вскочивший на стол петух оставил на письме пятно. Этот человек вскочил на ноги и в бешенстве разорвал птицу надвое. Присутствовавший при этом вельможа воскликнул:

— Это ты убил своего товарища!

Возобновившееся следствие действительно признало его виновным.

Человек, теряющий самообладание, не способен контролировать себя. Он может растерзать всех петухов на свете. Хорошо, что Гиршл убирал на ночь свой перочинный нож подальше. Если он забывал это сделать, то ночью специально вставал, чтобы спрятать его: незачем напрашиваться на беду.

Короче говоря, ни чай с коньяком, ни чистый ром не помогали Гиршлу заснуть. Он мог пить их по капле, мог выпить залпом — никакой разницы!

Пока он лежал с закрытыми глазами, ум его бодрствовал; тело было неподвижно, а мысли блуждали. Все, что он видел или слышал днем, вновь представало перед ним ночью. Вещи, которых он не понимал раньше, внезапно прояснялись. Хотя Гиршл никогда не видел даже фотографии сумасшедшего брата своей матери или ее деда, пившего чай через дырочку, просверленную в куске сахара, по ночам они рисовались ему так отчетливо, как если бы стояли возле его кровати.

На улице шумела гроза. Ветер раскачивал деревья, птицы и лесные звери попрятались, ни один жук не рисковал покинуть свое убежище. Лишь один человек находился на улице в такую непогоду, потому что у него не было пристанища. Кто же это был? Конечно, дядя Гиршла, выгнанный родителями из родного дома за непослушание.

Но не всегда воображение Гиршла рисовало ему бури и грозы. Порой деревья стояли спокойно, нежась в мягком солнечном свете, и птицы щебетали, перелетая с ветки на ветку. В воздухе носился приятный запах травы и грибов, дядя Гиршла лежал на спине, счастливый своим никем не нарушаемым одиночеством. Голодный, он собирал ягоды и ел их, жажду утолял из ручья. Его не интересовали дома, лавки, покупатели и смертные женщины.

Когда Гиршл метался и жаловался, что у него нестерпимо болит голова, Мина смачивала ее одеколоном. Это помогало, но ему был отвратителен запах одеколона. Он пытался внушить себе, что Наполеон даже купался в одеколоне, однако все восхищение императором не могло победить его отвращение к этому запаху.

Узнав, что Гиршл мучается бессонницей, Берта и Цирл занялись его постелью. Надо было видеть, как они стараются сделать ему ложе поудобней, меняют простыни, взбивают подушки, чтобы понять, что такое истинная материнская любовь. Увы, их заботы нисколько не помогали! Только один человек мог ему помочь — Блюма. В те времена, когда постели в доме стелила она, Гиршл спал спокойно.

Он пробовал обмакивать ватку в камфарное масло и затыкать таким тампоном уши. Слух делался менее чувствительным, но тем чувствительнее становилось его тело. Всякий раз, когда мимо дома проезжала телега или кукарекал петух, он вздрагивал, как от взрывной волны, бежавшей через мозг к коленям, будто в них находились его слуховые центры. Руки и ноги стали настолько непослушными, что он с трудом поднимал их. Для малейшего движения требовалось неимоверное усилие. Суставы не подчинялись ему, а в голову вонзались шипы.

После длительных страданий Гиршл пошел наконец к врачу.

XXV

Приемная доктора имела форму длинного коридора. Посередине стоял круглый стол, на котором лежало несколько пахнущих дезинфекцией рекламных брошюр немецких санаториев. На стене висела картина, изображающая врача и его помощников, оказывающих помощь больному. Вместе с Гиршлом в приемной сидели три женщины, переговаривавшиеся шепотом, и худой раздражительный мужчина, мявший между пальцами негоревшую сигарету. Он, казалось, страдал многими болезнями, о которых Гиршл и не слышал. Вынув сигарету, чтобы дымом перебить дурной запах, исходивший от этого человека, Гиршл немедленно положил ее обратно в карман, боясь, что тот может попросить у него прикурить. Он закрыл рот, дышал через нос и даже отвернулся, чтобы не вдыхать бациллы, распространяемые соседом. Но мужчина сурово смотрел прямо на него, как бы заявляя: «Если ты считаешь, что когда-либо раньше видел человеческое горе, погляди-ка лучше на меня!» Дверь кабинета открылась, и оттуда вышла привлекательная женщина, на лице которой было написано явное облегчение, как будто она избавилась от тяжелой болезни. «Если доктор вылечил ее, — подумал Гиршл, — он вылечит и меня!»

Врач снял очки, протер их краем белого халата и спросил:

— Кто следующий?

Три женщины встали одновременно.

— Кто же из вас первая, — пытался выяснить доктор.

— Первый — я! — недовольным голосом объявил мужчина, вставая.

«Что же я хотел сделать? — спросил себя Гиршл, когда дверь кабинета закрылась. — Ах да, выкурить сигарету!» Но сигарета, лежавшая у него в кармане, оказалась смятой, так что ему пришлось скрутить новую. Однако тут же он подумал, что дым может быть неприятен трем сидевшим с ним женщинам. Должно быть, они сделали замечание худому мужчине за то, что он курил в их присутствии, и заставили его потушить сигарету, которую тот держал в руке. А может быть, у этого человека просто не было спичек? Да, надо всегда иметь при себе коробку спичек — никогда не знаешь, когда они могут тебе понадобиться! Ну и странно же я, наверное, выглядел в тот вечер у Гильденхорнов, когда пошел искать спички. Если бы тогда не приехала Мина… Но о чем же я думал? Ах да, современный человек всегда должен иметь при себе спички. Пещерные люди никогда не допускали, чтобы у них погас костер, и мы тоже не должны оставаться без огня. Спичка — это наш костер…

Дверь кабинета открылась, и худой мужчина вышел с подавленным видом. Вероятно, узнал, что неизлечим. Неужели доктор не мог сказать ему что-то обнадеживающее? Нет, видно, этот врач принадлежит к числу тех, кто не станет лгать ни при каких обстоятельствах. «Я пришел именно к тому человеку, который мне нужен, — думал Гиршл. — Если кто-то и может помочь мне, то это только он! Ай-яй-яй, сколько мне еще ждать? Передо мной три человека. Если на каждого доктор потратит десять минут, придется ждать не меньше получаса!»

Снова в приемной появился врач, снова протер очки и спросил, кто следующий. Как и в первый раз, три женщины вскочили все вместе. Выяснилось, что больна лишь одна из них, а две другие, родственницы, ее сопровождают.

Доктор улыбнулся Гиршлу и пригласил женщин в кабинет. Вскоре две из них вернулись в приемную, а третья осталась у врача. Через некоторое время все услышали, как она вскрикнула. Либо врач слишком сильно нажал на больное место, либо он сказал ей горькую правду. Много правды не снести никакой женщине, особенно если эта правда исходит от врача! «Хотя, если бы какой-нибудь врач сказал мне, что я не проживу больше года, — размышлял Гиршл, — разве я отнесся бы к этому спокойнее? Как тут тяжело сидеть! Так душно… Я засыпаю. Я не хочу заснуть, не могу заснуть, но и держать глаза открытыми нет сил! Что-то в этой комнате одурманивает. Я не сплю. Не сплю. Я просто должен закрыть глаза…»

И тут Гиршл вздрогнул: он проснулся оттого, что всхрапнул, и снова закрыл глаза. Хороший врач может усыпить вас даже тем, что заставит ждать. Можно ли видеть сны среди бела дня? Можно, если ты в состоянии заснуть, но я ведь не в состоянии… Должно быть, я это вообразил. Должно быть, я подумал, что мне это приснилось…

О чем я думал? Что мне снится? Что от моего пиджака оторвалась пуговица и Мина пришивала ее, а я жевал нитку. Но что заставило меня думать, будто это укрепляет память? Лучше бы мне ее выплюнуть. Нет, это не нитка, это храп. Должно быть, я заснул и не заметил, что пришел еще один пациент. Они будут приходить, пока доктор не уйдет домой, так и не узнав, что я был здесь. Надо издать какой-нибудь звук, чтобы он меня услышал… Но вместо звука у него получился храп…

Доктор выслушал Гиршла, не прервав его ни разу, как если бы никогда не слышал о подобном медицинском казусе. Он посоветовал ему совершать длинные прогулки, много дышать свежим воздухом, и это укрепит его тело, успокоит дух, улучшит аппетит, наладит пищеварение и сон. Кроме того, он рекомендовал ему делать холодные обтирания, перед сном выпивать чашку горячего молока и не принимать снотворных, которые отравляют организм, вызывают привыкание, лишают человека силы воли.

Советы врача не произвели впечатления на Гиршла. Разве он недостаточно гулял и недостаточно пил горячего молока на сон грядущий и до того? Он пришел к выводу, что самым лучшим лекарством было ожидание в приемной, по крайней мере оно его усыпило!

Врач, наблюдавший Мину, узнав о проблеме Гиршла, прописал ему снотворное. Он объяснил, что организм просто разучивается спать и задача состоит в том, чтобы снова научить его этому. Когда Гиршл снова станет спать, пусть даже со снотворным, он сумеет заснуть и без него. Бессонная ночь приносит больше вреда, чем любое снотворное.

Гиршл выслушал первого врача, выслушал и второго. Вечером он пришел домой из лавки, приготовился ко сну и к девяти часам был уже в постели. Забежала Цирл убедиться, что сын в постели и принял свой порошок. Пожелав ему спокойной ночи, она ушла, предоставив Мине задуть свечу. Окна плотно закрыты шторами, в комнате темно, как в могиле. Гиршл закрыл глаза и стал себе внушать, что засыпает, что ничто не заставит его в эту ночь не спать… Внезапно ему пришло в голову, что в комнате так темно, потому что он ослеп. В испуге он открыл глаза — кругом была кромешная тьма. В панике он сел в постели и стал вглядываться, пока не различил слабый свет, проникавший сквозь шторы, и силуэт настольной лампы. Таким образом он убедился, что зрение не покинуло его. Однако все происшедшее отогнало наползавшую было дрему — сна не было ни в одном глазу!

Гиршл решил, что впечатлительным людям его типа нельзя спать в темноте. Но не успел он встать, чтобы раздвинуть шторы, как все предметы в доме стали поблескивать. И не только в доме. Все, что было снаружи, на улице — люди, фонари, лошади, телеги, — все раздражало его сознание.

У него появилось ощущение, что два проглоченных им порошка снотворного застряли в горле. Правда, постепенно они как будто рассосались. Гиршл лежал в постели и задавал себе вопрос, когда же наконец подействуют порошки и не должно ли его больше тревожить то, что он принял их вопреки указанию первого врача, чем то, что они не способны усыпить его. Отказавшись от порошков, он мог бы взять книгу и почитать. Сколько же времени требуется, чтобы лекарство возымело действие? Снотворное проникло в организм, оставалось только ждать…

Прошло полчаса, но сон не приходил. Судя по всему, лекарство не действовало. Или, может быть, он уже спит и ему только снится, что он не спит, как это происходило в приемной врача?

Гиршл вспомнил, как заснул в ожидании приема у врача, и это утешило его: значит, он все-таки еще умеет спать. Спать! Спать! Спать! Это было единственное, чего он желал. Заснуть и все забыть. Глаза его закрыты, тикают часы, отсчитывая время, и остается уверенность, что ночь опять пройдет без сна. Если бы сознание Гиршла не было отуманено снотворным, он бы остановил часы, чтобы они не тикали, это действовало ему на нервы.

То, что он стал принимать снотворное, имело одну хорошую сторону: Мина вела себя тихо, как мышь, стараясь не беспокоить его. Часы пробили очередной час. «Я даже не заметил, как пробежал этот час, — порадовался Гиршл. — Какое счастье, что часы не будут бить еще целых шестьдесят минут — шестидесяти минут достаточно, чтобы поспать и восстановить силы. Кто сказал, что человеку нужно спать не час, а больше? Те несколько минут, которые я дремал в приемной врача, принесли мне больше пользы, чем целая ночь».

Едва он закрыл глаза, как пропели первые петухи.

Его ноги и руки весили по тонне каждая, а горло, казалось, обметала смесь теста с песком. То ли часть снотворного еще не растворилась, то ли он простудился, вспотев в постели. Что ему нужно, чтобы встать на ноги, так это чашка хорошего кофе! При мысли о кофе он явственно почувствовал его запах, а этот запах заставил его представить себе чашку горячего кофе и кофейные зерна до того, как их поджарили, затем мешки с кофейными зернами на плечах носильщиков, тащивших эти мешки с вокзала в лавку. Подумав о мешках с кофе, он вспомнил о мышах, которые иногда прятались в них. Предположим, в одном из мешков была мышь, а ему надо было бы открыть его, и мышь прыгнула бы ему в горло, он поскорее закрыл бы рот, и мышь осталась бы наполовину во рту, наполовину снаружи, длинный хвост ее торчал бы и щекотал ему нос, пока он не заснет…

Утром Гиршл чувствовал себя так, как, вероятно, чувствует себя курильщик опиума, очнувшись от дурмана. Тяжелый туман наполнял его голову, опускался на глаза. Он практически не слышал, что ему говорили, слова звучали в его ушах, как далекое эхо. Единственной надеждой прийти в себя оставалась чашка крепкого кофе, но где его взять? За кофе в его доме сходило молоко кофейного цвета. Однажды после свадьбы он побывал в Станиславе и пил там настоящий кофе в кофейне. И в Шибуше были кофейни, но уважающие себя люди туда не ходят.

«Время утренней молитвы, а я думаю о кофейнях. Однако что в них грешного? Возможно, в Шибуше порядочные люди не посещают таких мест, а ведь есть города, где пить кофе в кофейне вполне принято».

Между прочим, Гиршл ошибался насчет кофе, который подавали в его доме. Софья Гильденхорн, умевшая сварить кофе так, что аромат его мог бы поднять мертвого, научила Цирл, Берту, Мину и ее горничную готовить напиток по своему рецепту.

От горячего темно-коричневого кофе в голове его сразу просветлело. Выпив чашку, Гиршл, все тело которого было как налитое свинцом, почувствовал себя легким как птица. Ах, видела бы его в этот момент Блюма!

Но Блюма, в отличие от Гиршла, не сидела сиднем, думая о нем, а тем более о том, как бы его увидеть. Нельзя сказать, чтобы она забыла его! Нет, она просто-напросто выкинула из головы всякую мысль о нем и обо всем доме Гурвицев. Что касается Гецла Штайна, то он ее вовсе не интересовал, его письмо к ней осталось без ответа. Когда Гецл дождался ее на улице и спросил: «Как насчет ответа?» — она ему сказала, что ответа не будет.

Неужели Блюма рассчитывала, что за ней приедет принц на белом коне? Отнюдь нет, даже если бы принца звали д-р Кнабенгут (ведь одно время он очень интересовался ею). Сейчас Кнабенгут питал к Блюме не больше романтического чувства, чем она к нему: его преданность народному благу была столь велика, что он собирался жениться на богатой девушке исключительно для того, чтобы продвигать свою политическую карьеру, не выпрашивая денег у отца. Блюма, имея в виду прежде всего себя, решила, что не каждой женщине нужно выходить замуж.

Мина лежала в постели. Перспектива стать матерью не приводила ее в восторг. Да и можно ли было ожидать восторга от женщины с таким угнетенным мужем, как Гиршл? Они редко разговаривали между собой о ребенке. Будущий отец никогда не думал о нем, не задавался вопросом, каким тот окажется.

Гиршл, который начал пить кофе, приготовленный по рецепту Софьи, целый день и добрую половину ночи находился в повышенно деятельном состоянии духа. Он перестал рано ложиться и возобновил длительные прогулки, хотя на окраину города больше не ходил. Единственной целью его прогулок было отдалить время, когда надо укладываться в постель — наименее спокойное место из всех для него возможных. Отчаявшись вернуть себе сон, он только хотел, чтобы ночи длились как можно меньше.

…Мина лежала, не раздеваясь, в полудреме. Этим вечером она чувствовала себя настолько слабой, что даже не вышла к ужину. Гиршл ужинал в одиночестве, прочел молитву, потом поставил возле своей кровати стакан воды, накрыл его блюдцем, на которое положил двойную дозу снотворного, надел пальто, прикрутил фитиль лампы и приготовился уйти.

— Куда ты идешь? — спросила Мина.

— Куда я иду? Как будто ты не знаешь, что я иду туда, куда ты и все мои доброжелатели посылают меня, — на прогулку!

Гиршл был уже у двери, когда Мина заговорила:

Поступай, как тебе угодно. Но знай, что так больше продолжаться не может. Я тебе обещаю, что переживу тебя. Не подумай, что я желаю тебе короткой жизни, но хочу тебе сказать, чтобы ты не рассчитывал быстро от меня избавиться. Меня интересует, как ты представляешь себе нашу дальнейшую жизнь. Ради Бога, не молчи, отвечай! Твое молчание убивает меня. Ты достаточно умный человек и должен понимать: так больше продолжаться не может! Я давно собиралась поговорить с тобой, но все откладывала в надежде на какие-нибудь перемены. Но ничего не меняется. Ты хочешь прогуляться? Иди, у тебя будет много времени обдумать то, что я тебе сказала. И пожалуйста, передай горничной, что сегодня она мне больше не понадобится. Я разденусь сама. Как ты думаешь, почему моя мама сегодня не пришла? Спокойной ночи, Генрих! И незачем входить на цыпочках, когда ты возвращаешься, и, если хочешь, зажигай лампу. Не бойся разбудить меня. Хотела бы я, чтобы ты мог спать так же крепко, как я.

XXVI

Гиршл встал, как обычно, чтобы прочесть утреннюю молитву. Он чувствовал себя необыкновенно бодро, в глазах появился блеск. О его хорошем состоянии свидетельствовало и то, как он одевался, умывался. Даже головная боль не смогла отравить ему настроение — она просто доказывала, что при всех его недомоганиях с головой у него все в порядке. Чтобы отдать себе отчет в том, что в организме что-то не ладится, требовался ясный рассудок.

Он уже собрался выходить из дома, когда проснулась Мина, и он понял, что ему не удастся ускользнуть незамеченным. Мина открыла глаза, зевнула и спросила:

— Тебе удалось хоть немного поспать, Генрих?

Хорошего настроения как не бывало, в глазах его сверкнула ярость, которая могла бы испугать Мину, если бы она ее заметила. Он тут же постарался сдержать себя и отвечал достаточно дружелюбно:

— Что ты, Мина!

— Ну как твоя голова, все болит? — продолжала она спрашивать.

— Что бы я делал, если бы она у меня не болела? Как бы я знал, что все еще жив? — отвечал он.

Мина протянула Гиршлу флакон одеколона:

— Не хочешь ли ты потереть виски?

— Может быть, это и помогло бы, — сказал Гиршл, глядя на нее с одобрением, — но я лучше воздержусь. Люди в синагоге не привыкли к запахам одеколона, им покажется, что от меня как-то странно пахнет… Что я могу сделать для тебя, пока я не ушел?

— Спасибо, Генрих, мне ничего не нужно.

— Ну, тогда я пошел.

— До свидания, Генрих.

— Пока.

— Пока, — повторила Мина. — По пути скажи, пожалуйста, горничной, что я уже проснулась.

— Вот видишь, — заметил Гиршл, — сначала ты сказала, что тебе ничего не нужно, а теперь, как выясняется, тебе все-таки что-то нужно. Кто знает, что тебе еще может прийти в голову, если ты дашь себе труд подумать… Однако за разговорами я уже забыл, о чем ты просила. Пожалуйста, не сердись, что я должен все-таки передать горничной?

— Если тебе не трудно, скажи ей, что я уже встала.

Выражение лица у Гиршла было такое, как будто он услышал интересную новость. Глаза его странно блестели.

— Ты встала, Мина? Неужели? Обязательно сообщу это девушке, хотя, должен признаться, меня удивляет, что ты встала так рано. Но это не причина, чтобы не передать ей в точности то, что ты просила. Полюбуйся, однако: я тебе обещаю не забыть, а сам чуть было не оставил дома свой талес. Кстати, я вспомнил кое-что и расскажу тебе сейчас же. Г-н Кукарекин опять не давал мне спать всю ночь. По-моему, нам пора избавиться от него. Надо бы отнести его к резнику. Чик — и некому будет больше кукарекать!

Гиршл провел пальцем по горлу и засмеялся.

— Ты хочешь зарезать петуха? — уточнила Мина.

— Мина, какая великолепная идея! — воскликнул Гиршл.

— Это твоя, а не моя идея!

— Моя идея, Мина? Я, кажется, ни слова не сказал о петухе. Как же ты можешь называть это моей идеей? Даже если у меня мелькала такая мысль, я ничего не говорил. Ты, видимо, умеешь читать мысли! Ну ладно, ухожу. Ты, случайно, не знаешь, который час? Мои часы стоят. Они все тикали-тикали и внезапно перестали.

— Сейчас половина восьмого, — сообщила Мина.

— Половина восьмого! Пора идти, это уж точно. Меня удивляет оптимизм некоторых людей. Если им нужно где-то быть к определенному времени, они полагаются на свои часы, а часам, как ты сама только что видела, может вдруг прийти в голову остановиться. Смотришь на них, а они стоят, вертишь их туда-сюда, трясешь — ни звука. Им до тебя нет дела! А человек привык полагаться на них, как на собственных родителей, носит их всегда с собой, покупает для них золотую цепочку — они же останавливаются и посмеиваются над тобой. Как ты думаешь, Мина, золотая цепочка, которой они прикованы, недостаточная честь для них? Это я все говорю образно, потому что у часов нет собственного разума. Это тебе не петух, который кукарекает, когда ему вздумается. Хочешь сказать, что человеку на всякий случай следует иметь две пары часов — вдруг одни остановятся? Но поверь мне, это уж слишком, тем более что вторые часы можно где-нибудь забыть. Ведь у нас нет двух мозгов в голове, чтобы следить за теми и другими часами. Ну, пока, Мина, я скажу горничной, что ты встаешь. Но если хочешь знать мое мнение, тебе лучше поспать. Если бы я мог спать, то спал бы до скончания века.

На улице к Гиршлу вернулось хорошее настроение. Все, что он видел по пути в синагогу, — служанок, болтавших друг с другом на рынке, детей, умывавшихся на крыльце своего дома, — только улучшало его настроение. Особенно приятен ему был вид голубя, сидевшего на спине у лошади.

Проходивший мимо Йона Тойбер поздоровался с ним. Гиршл покраснел и, слегка запинаясь, сказал:

— Я иду в синагогу. Хороший денек, не правда ли, герр Тойбер?

Йона Тойбер искоса взглянул на него, достал из кармана свернутую сигарету и поинтересовался:

— Где сейчас ваш тесть?

— Он не часто приезжает в город. Его жена почти все время проводит у нас, кому-то надо следить за хозяйством, не так ли, герр Тойбер?

Тойбер кивнул, пожал руку Гиршлу и пошел своей дорогой.

Наверное, было бы очень неприлично, подумал Гиршл, когда они расстались, если бы я поцеловал ему руку, как мне того хотелось. О чем это я думал? Да, о том, почему голубь так смело сел на спину лошади. Не потому ли, что лошадь была привязана и он это знал? А какие мягкие у Йоны Тойбера руки…

Не только Гиршл забыл сказать прислуге, что Мина хотела встать, — она и сама забыла это сделать, снова задремала, потом с испугом проснулась и вспомнила разговор с Гиршлом. Она никогда не видела его таким, как этим утром. Вроде бы ничего не случилось, но у нее возникло нехорошее предчувствие.

Берта застала дочь чем-то подавленной.

— В чем дело, — обратилась она к ней, — что-нибудь случилось?

— Как будто ничего, — ответила Мина. — Только Генрих показался мне сегодня каким-то необычным, говорил странные вещи.

Берта испугалась:

— Что ты имеешь в виду?

— Мне трудно объяснить тебе, мама, — сказала Мина. — У него в глазах был какой-то странный, счастливый блеск. Вообще…

— Почему это тебя тревожит? — прервала ее мать. — Он счастлив, что скоро будет отцом.

— Нет, мама, — настаивала Мина. — Не о том счастье я говорю!

— Ах, Мина, вечно ты преувеличиваешь. У мужчины может меняться настроение. Даже камень не всегда одинаков. На солнце он кажется вполне счастливым, в тени — печальным. Камень все тот же, а вид у него меняется, так же и человек…

Мина не стала делиться с матерью своими тревожным мыслями. Берта вздохнула и продолжала:

— Все беды случаются из-за недостатка веры. Люди нынче так поглощены собой, что забывают о Боге. Если молодая женщина не прихорашивается перед зеркалом, желая понравиться мужу, то спрашивает его, нравится ли ему ее наряд, а потом опять бросается к зеркалу… Муж и зеркало, для Господа у нее времени не остается. Она даже не понимает, что у мужчины может быть разное настроение. Скажи на милость, какая тебе разница, как Гиршл посмотрел на тебя? Вы — муж и жена! Бог соединил вас, так что же раздувать дело из-за какого-то взгляда? Если бы я поднимала шум из-за всякого взгляда твоего отца, где бы мы были сегодня?

Гиршл пришел в Малую синагогу, надел свой талес, тфилин и присоединился к другим молящимся. Собирался он в Большую синагогу, где мог бы стоять в уголке, не привлекая ничьего внимания, но встреча с Тойбером почему-то заставила его изменить планы, пойти сюда.

В середине службы он почувствовал резкую боль в голове, как если бы его стукнули головой об стенку. В следующий момент — новая резкая боль. Ему показалось, что голова у него разорвалась. Он посмотрел на пол, потом ощупал лоб, на месте ли тфилин. Придя в себя, он накинул на голову талес и возобновил молитву. Тысяча мыслей плясала в его голове, но он не мог сосредоточиться ни на одной. Небольшой сквозняк шевелил страницы молитвенника, который он бесцельно перелистывал. Он почувствовал запах табака — человек неподалеку от него, нюхавший табак, чихнул и пробормотал заклятие от дурного глаза. Два еврея, уже отмолившиеся, обсуждали текст из Талмуда о гребешках зарезанных петухов. Вдруг в синагоге стало тихо, все поднялись для молчаливой молитвы. Был день новомесячья, из ковчега извлекли свиток Торы, чтобы читать его вслух. Когда свиток несли мимо тех, кто молился, Гиршл откинул свой талес и вместе с другими вышел вперед, чтобы его поцеловать. Бездумно он отщипнул от свечи кусочек воска и стал мять его пальцами, тихо повторяя благословения на Тору на случай, если ему дадут «алию». Потом он засунул руку с воском в карман, чтобы продолжать мять его незаметно для других, а когда восковой шарик выпал у него из рук, он продолжал автоматически двигать пальцами. Вдруг он обнаружил, что сам себя щиплет и мнет, а тело его ничего не ощущает. Это его испугало: то ли пальцы онемели, то ли он умер? Чтобы проверить, жив ли он, Гиршл обхватил свою голову руками и решил, что все-таки не умер, если голова сохраняет чувствительность. Хорошо, что я не вскрикнул, потому что мог закукарекать и все подумали бы, будто я сошел с ума. Интересно, если человек вскрикнет человеческим голосом, его называют беднягой, а закукарекай он, его сочтут сумасшедшим. Ведь петух, который кукарекает, вовсе не сумасшедший, он просто говорит на своем языке. Вот если бы он залаял, как собака, его бы приняли за сумасшедшего, как и меня, если бы я вдруг закукарекал. Хорошо, что я кричу, как человек, а не кукарекаю.

XXVII

Покидая синагогу, Гиршл чувствовал себя легким, как перышко. Он мог бы в три прыжка добраться до леса, но заставлял себя идти медленно, ибо человек, вполне владеющий собой, думал он, не должен делать ничего такого, что со стороны могло бы показаться неподобающим.

Так он шел вперед с целеустремленным видом, конвульсивно сжимая бархатный мешочек, в котором находились его талес и тфилин. Если бы кто-то из знакомых увидел его в эту минуту, то счел бы погруженным в размышления. Но никто его не видел. Вскоре Гиршл дошел до скотного рынка, остановился там передохнуть и затем огородами направился в лес.

В лесу было тихо-тихо, ни один листочек не шевелился. От земли исходило множество приятных запахов. Держа мешочек в левой руке, Гиршл приложил правую к шляпе, как будто проходил перед трибунами, хотя в лесу не было никого, кроме него и деревьев. Пусть думают, что я отдаю честь, сказал он самому себе, и тогда никакой беды не будет. Как глупо, что это не пришло мне в голову перед домом Блюмы. Если не хочешь попасть в беду, очень полезно отдать честь. Так же как снять ботинки, когда ты поздно вечером возвращаешься домой и не хочешь, чтобы тебя услышали. Сниму-ка я их и сейчас!

Снимая второй ботинок, он подумал: еще недавно я совсем не чувствовал своего тела, а теперь вновь ощущаю его. Или это мне просто показалось, как только что представилось, будто все эти деревья — австрийские офицеры, а не просто деревья! Правда, в Торе сказано, что человек — это дерево в поле, но подразумевается-то совсем другое. Человек не может расти на дереве. Однако повеситься на дереве может! А если повесится — будет ли он тогда слышать, как кукарекает петух? Нет, он будет тогда слышать кваканье лягушек на болоте. Внезапно Гиршл стукнул себя по голове и громко крикнул:

— Я ведь не схожу с ума?

Он осмотрелся и подумал: вы говорили, что я сумасшедший, потому что кукарекал, а теперь — слышите? — я не кукарекаю, а кричу га-га-га, по-гусиному: значит, я не сумасшедший!

— Бог мой! — Гиршл с тревогой взглянул на небо. — Который час?

Он вынул часы и принялся их изучать, потом лег на травку, а часы свешивались у него из кармана. На одной ноге у него был ботинок, на другой его не было. Он счастливо смеялся и кричал: га-га-га! Как чудно здесь, думал он, глядя на небо. И вдруг в ужасе вскочил и воскликнул:

— Половина восьмого!

Вместо улыбки на губах его появилась пена. Он выплюнул ее в воздух, а она упала ему на лицо; снова плюнул вверх, и плевок попал ему в глаза. Тогда он побежал. Шляпа слетела у него с головы. Солнце жгло его, на лбу напряглись вены. Он стал колотить себя кулаками по лбу, потом запрыгал на одной ноге, пока не наступил на камушек и упал.

Как ни странно он себя вел, Гиршл все еще соображал, что делает. У него не было сомнений, что в отличие от дяди по матери, который убежал в лес и там жил, он рано или поздно вернется домой. Почему же он не возвращается? Потому что потерял шляпу, а без нее по солнцу идти нельзя.

— Странно, Гиршл почему-то сегодня не пришел в лавку! — сказала Цирл, когда пробило одинадцать часов.

Она отправилась к молодым домой узнать, не случилось ли что, и нашла свою невестку в постели с компрессом на голове. Возле нее хлопотала Берта.

— Где Гиршл? — спросила Цирл.

Обе женщины повернулись к ней с тревогой.

— Надо организовать поиски, — немедленно решила Цирл.

— Да, конечно, пожалуйста! — забеспокоилась Мина.

Цирл кинула на нее одобрительный взгляд.

— Он, наверное, уже в лавке, — высказала предположение Берта, поправляя компресс на голове дочери.

Но взгляда на Мину было достаточно, чтобы понять: Гиршла там нет. Сначала этот утренний разговор, потом исчезновение — все это ошеломило Мину. Несколько раз она пыталась рассказать Цирл, что произошло утром, но ее болезненное состояние мешало ей говорить связно.

Прошел еще час, но Гиршл не появлялся. К тому времени родственники уже обегали весь город. Сначала они не афишировали его отсутствие, тем не менее не прошло и двух часов, как весь Шибуш уже был в курсе события.

Поступали сведения, что Гиршла видели в разное время дня в разных местах, но никто не знал, где он сейчас. Даже те, кто видел его, расходились в своих описаниях: одни говорили, что он вел себя странно, другие ничего необычного не заметили. Из тех, кто молился вместе с ним в синагоге, одни утверждали, что сразу обратили внимание на что-то неладное в его поведении, другие настаивали, что ничего такого не происходило.

Борух-Меир опрашивал всех спокойно, но был бледен, борода его растрепалась. Хотя ничего конкретного не произносилось вслух, все подсказывало ему, что дела плохи.

На заходе солнца Гиршла обнаружили лежащим в поле с одним башмаком на ноге и другим на лбу. В глазах его было выражение сильного страха. На него было тяжело смотреть, сам он смотрел прямо в глаза людям, нашедшим его, не произнося ни слова. Потом он закричал:

— Не режьте меня, я не петух, я не петух!

— Что вы, г-н Гурвиц? — успокаивали они его.

— Я ничего не скажу, — говорил им Гиршл, — ничего! Вы знаете Блюму Нахт? По ночам я буду сидеть в болоте и квакать, ква-ква!

Его привели домой и сдали с рук на руки родителям. Он осмотрелся и никак не мог понять, почему все так печальны. Когда Мина подошла к нему, он улыбнулся ей, но стоило ей протянуть руку, чтобы погладить его по голове, как он вдруг расплакался. Отшатнувшись, он сказал:

— Блюма, я не сошел с ума, я просто немного не в себе. Ты же видишь, я не пою петухом, я только квакаю…

Мина упала в обморок, и ее сразу же уложили в постель. Гиршл поднял руку, как бы отдавая честь, и произнес: «Га-га-га».

— Надо отправить его в Олеск, — посоветовал кто-то.

Это еще больше напугало родственников. Цадик из Олеска был известен способностью излечивать сумасшедших. Один Гедалья отнесся ко всему спокойно. Всю ночь он ждал несчастья, и когда ударил гром, он нисколько не удивился.

Шибуш весь вечер судачил о том, что случилось с Гиршлом, но к утру все успокоились. Если бы кто-то спросил: «Вы слышали — Гиршл Гурвиц сошел с ума?» — ему наверняка ответили бы: «Если кто-то сошел с ума, так это ты и твоя прабабка. А что ты хотел, чтобы он отрубил себе палец? Или выколол себе глаз? Это бы тебя больше устроило?»

Говорить так сограждан Гиршла побуждало то обстоятельство, что молодой человек вскоре должен был предстать перед призывной комиссией, небывало строгой и неподкупной, а физически он был абсолютно годен для воинской службы. По общему мнению, он притворился сумасшедшим, чтобы избежать призыва в армию.

Года два назад для беспокойства не было бы никаких причин: когда прибывала призывная комиссия, шли к соответствующему человеку, и тот брался все уладить с членами комиссии, которые давали освобождение от армии. Нельзя, правда, утверждать, что все шибушцы избегали солдатчины таким путем. Встречались и подлинные инвалиды, которых все же призывали в армию, но только для того, чтобы вскоре отослать домой, ибо кайзеру такие солдаты не нужны были. Бог знает, почему нынешняя комиссия взяток не брала. Вначале в Шибуше решили, что это просто слух, распространяемый посредниками, желающими набить себе цену. Вскоре же из других городов стали поступать сведения о расстрелах за взяточничество.

Доктор, которого пригласили к Гиршлу, спросил его, сколько лет кайзеру.

— Половина восьмого, — ответил Гиршл.

— А как вас зовут?

— Половина восьмого, — повторил он.

Врач подумал, что Гиршл не знает немецкого, и задал ему тот же вопрос на идише.

— Половина восьмого, — твердил Гиршл. Так он отвечал на все вопросы.

Врач осмотрел глаза Гиршла, пощупал его пульс, выписал рецепт и заявил:

— Если это не поможет, попробуем что-нибудь еще.

Но и второй, и третий рецепты не вернули Гиршлу рассудка. Не лучший результат дали и лекарства, прописанные другими врачами, приглашенными для консультаций. В конце концов было решено везти его к специалисту в Лемберг.

Итак, через два дня, после того как Гиршл заболел, его родители отправились с ним в Лемберг, взяв с собой платного компаньона, который должен был следить за больным. Компаньон оказался ненужным. Гиршл никому не причинял хлопот, не кукарекал и не квакал. Всю дорогу он молчал и одному Богу известно, о чем думал. Родители называли ему все станции по пути следования поезда, но он не давал себе труда поднять глаза, посмотреть. Время от времени Цирл доставала корзиночку и предлагала ему поесть. Если рука его была сжата в кулак, он не разжимал ее, чтобы взять еду, если она была свободна, он не сжимал ее, чтобы удержать кусок, а тот, который мать положила ему в рот, он не стал жевать.

Когда поезд остановился в Станиславе, Цирл удвоила свои усилия.

— Смотри, Гиршл, мы в Станиславе, — сказала она, надеясь увидеть какую-то реакцию на название города, где когда-то училась Мина.

Гиршл проявил к этому городу не больше интереса, чем к любому другому из городов, которые они уже проехали.

Цирл впала в отчаяние. Мысль о лавке только усугубляла ее горе. С тех пор как она отняла Гиршла от груди, она не оставляла лавку практически ни на день. А если бывали такие очень редкие случаи, то она не тревожилась, полагаясь на мужа и сына. Сейчас все трое уехали из Шибуша. Не воровства она боялась: Гейл заслуживал полного доверия, а за Файвлом он уж присмотрит. Никакое торговое заведение не должно оставаться без хозяйского глаза, не говоря уже о доме. Если бы прислугой была Блюма, Цирл не беспокоилась бы. Но с той, которая пришла на смену Блюме, дело обстояло иначе. По пути в Лемберг Цирл перебрала в уме людей, на кого можно было бы положиться, но Мины в их числе не было.

На станции неподалеку от Лемберга в вагон сел отец Гецла Штайна. Он возвращался из Белзы, куда ездил к тамошнему Ребе просить его, чтобы он рекомендовал шибушским евреям покупать кур у него, Штайна-старшего. Борода его была нечесана, воротник рубашки не застегнут, как принято у белзских хасидов. Белзер Ребе не пользовался большим влиянием в Шибуше, где евреи в большинстве своем не были хасидами. Те немногие хасиды, которые там жили, обычно обращались со своими проблемами в Чортков, Гусятин, Садигору, Вижниц, Утыню. Не получив поддержки у цадиков этих мест, Штайн в конце концов отправился в Белзу. Пока он рассказывал Гурвицам о своих злоключениях, в вагон вошел Себастьян Монтаг. Он ехал разведать, нельзя ли заменить призывную комиссию, которая должна была прибыть в Шибуш, другой, более податливой. Монтаг путешествовал первым классом, но внезапная тоска по еврейской речи побудила его покинуть свой вагон и обследовать соседние.

— С польским паном, — объяснил он, — хорошо пить и играть в карты, разговаривать же с ним — пустое дело. За то время, пока до него дойдет, что вы ему сказали, еврей мог бы дважды прочесть все свои молитвы. Разница в том, что, когда еврей молится, Бог порой дает ему уместный ответ, о поляке этого не скажешь.

Себастьян Монтаг очень расстроился, узнав, что случилось с Гиршлом. Он погладил его по голове, поцеловал и прочел два стиха из псалмов: один — против болезней, другой — против одержимости злыми духами, потом вернулся в свой вагон первого класса, чтобы сыграть с польскими панами в карты.

XXVIII

Прибыв в Лемберг, они сразу же направились к д-ру Лангзаму, пожилому невропатологу, который лечил многих душевнобольных в Галиции. Говорили, что в молодости он учился на раввина, но, явившись свидетелем плохого обращения польского врача с больным евреем — нередкий случай для тех времен, когда врачи-неевреи лечили тело евреев и вредили их душевному здоровью, — принял решение стать врачом. Очень скоро он приобрел репутацию первоклассного доктора, и люди ездили к нему отовсюду. Со временем он специализировался на нервных болезнях, которые, если сразу не принять мер, могут привести к стойкому безумию.

В отличие от тех врачей, с которыми уже встречался Гиршл, д-р Лангзам не подвергал его никаким «тестам», не задавал ему загадок, не спрашивал, сколько лет кайзеру. Он просто поздоровался с ним и спросил, как бы не понимая, зачем такой на вид здоровый молодой человек пожаловал к нему в санаторий:

— Ну-с, в чем дело?

Осмотрев Гиршла, он велел уложить его в постель, распорядился принести ему еду и питье и так заботился обо всех его нуждах, будто имел дело с гостем, нуждающимся в отдыхе после утомительного путешествия.

Д-р Лангзам ни о чем не расспрашивал и родителей Гиршла. Для него не имело значения, рассказывают они ему о сыне всю правду или нет, его не интересовали ни предыстория, ни прежнее лечение пациента. Важно было не допустить, чтобы больного поместили в сумасшедший дом, потому что там даже здорового человека могут довести до сумасшествия. Держать его следовало подальше от Шибуша, где местные ребятишки будут дразнить его сумасшедшим и бросать в него камнями, так что он никогда не поправится. Заметив в лице Гиршла сочетание кротости, покорности судьбе и печали, старый доктор немедленно проникся к нему симпатией.

Д-р Лангзам не делал попыток пробудить в родителях надежду или же, наоборот, подготовить их к худшему.

Я никогда не держал здесь никого, кто не был бы болен, — заявил он Боруху-Меиру и Цирл, — и никогда не отказывал никому, кто был действительно болен. Когда ваш сын сможет вернуться домой, я вас извещу.

Он сообщил им, во что обойдется лечение, попросил уплатить вперед за три месяца и обязался обеспечить Гиршла кошерной пищей.

Д-р Лангзам скупо применял лекарства. Он давно забыл большинство рецептов, выученных им в медицинском институте, и не утруждал себя знакомством с новинками. Чтобы хоть что-то прописать больному, поскольку от него этого ждали, он иногда назначал ему пять капель десятипроцентного водного раствора опия. Рецепт микстуры он нашел в старом медицинском журнале и пользовался им весьма неохотно. Два раза в день он давал Гиршлу в стаканчике смесь равных частей воды с водкой. Другим лекарством, которое Гиршл получал от д-ра Лангзама по понедельникам и четвергам, было слабительное, регулирующее работу желудка.

Гиршл безропотно принимал лекарства, не жаловался на горький вкус опия и тошнотворно-сладкое слабительное, похожее на отраву для тараканов. Время от времени слабительным служила касторка, иногда в сочетании с «тараканьей отравой».

Борух-Меир и Цирл вернулись в Шибуш в подавленном настроении. Поглощенные устройством Гиршла, они не сразу могли осознать свой позор. Но сейчас, по дороге домой им открылось полное значение того, что произошло. Они были в купе одни, Борух-Меир сидел в одном углу, Цирл — в другом, откуда доносились ее тяжкие вздохи. Они долгие годы ждали, пока у них родится сын, наконец-то дождались, вырастили его и женили только для того, чтобы на них свалилась такая беда. Древнее проклятие, которое раввин обрушил на прапрадеда Цирл, еще не исчерпало себя. Может быть, если бы Гиршл остался в ешиве и сам стал раввином, оно утратило бы силу.

В Станиславе они пересели со скорого поезда на местный, который шел неторопливо, останавливался на каждом полустанке. Одни пассажиры сходили, другие садились. Среди попутчиков были и шибушцы, знавшие Боруха-Меира и все, что с ним стряслось, лучше, чем он сам. Подняв воротник пальто и глубоко надвинув шляпу, он надеялся, что его не узнают, но это не помогало. Нельзя сказать, чтобы люди радовались его несчастью. Отнюдь нет! Если они и радовались, то, скорее всего, тому, что хоть на несколько дней вырвались из дому.

Борух-Меир и Цирл тихо и униженно пробрались к себе домой. Каждая улица, каждый перекресток, казалось, кричали об их несчастье и позоре. По этой улице Гиршла вели домой из лесу. Здесь он кукарекал, гоготал гусем, квакал лягушкой.

Вскоре к ним прибежала Берта.

— Ну и напугали же вы нас! — воскликнула она. — Ведь Мина на восьмом месяце. Вы бы подумали, как это волнение может сказаться на ней и на ребенке, упаси Бог!

Цирл с удивлением смотрела на нее:

— Клянусь вам, Берта, я не знаю, о чем вы говорите.

— Но я-то знаю! Только не понимаю, почему вы скрыли это от нас!

— Что мы скрыли от вас?

— О Гиршле.

— Мы не сказали вам о Гиршле? Вы хотите сказать, что вам неизвестно, где он находится?

— Конечно, известно.

— Так что же мы скрыли от вас?

— А вы не считаете, что нам-то следовало рассказать все?

— Разве мы не рассказали вам, что едем в Лемберг?

— Конечно, да, но только не рассказали зачем!

— Ах, Боже мой, Берта, по-моему, весь Шибуш знал зачем!

— Цирл, — вмешался Борух-Меир, — позволь мне поговорить с Бертой.

— Да, уж лучше Борух-Меир, — согласилась Берта. — Мне хотелось бы получить объяснение.

— Объяснение чего, Берта? — спросила Цирл.

— Как вы могли разыграть такую шутку с молодой женщиной? Ведь она не какой-то приблудный котенок, она — член семьи!

— Какую шутку? — снова вмешался Борух-Меир.

— Вы думаете, я не знаю, что все это подстроено?

— Что «все»? — не понимала Цирл.

— Ну, сумасшествие Гиршла!

— Подстроено? — спросили одновременно Борух-Меир и Цирл.

— Ну, хватит притворяться, — сказала Берта. — Вы думаете, мне неизвестно, что все это подстроено, чтобы избежать призыва в армию?

— Подстроено, чтобы избежать призыва? — задумчиво повторил Борух-Меир.

— Всему миру это известно, кроме нас. Мы чуть не умерли от тревоги, пока они не пришли и не рассказали нам.

— Кто они? — недоумевала Цирл.

— Все: Йона Тойбер, Софья Гильденхорн и этот коротышка, не знаю, как его зовут.

— Курц, — подсказал Борух-Меир. — Она имеет в виду Курца.

— Правильно, Курц, именно так его зовут, — вспомнила Берта. — Этот лилипут, который танцевал на свадьбе. Даже он знал, что Гиршл сделал это, чтобы не пойти в солдаты.

Борух-Меир смотрел на Берту с удивлением. Цирл наклонилась к ней и прошептала:

— Ш-ш, сватья! А Мина уже знает?

— Страшно подумать, что могло бы случиться с ней, если бы она не знала, в чем дело.

Цирл задумалась, а Борух-Меир произнес:

— Не сердитесь на нас, Берта. Дело требовало большой секретности.

— Берте не нужно долго объяснять, — сказала Цирл. — Она прекрасно знает: чем меньше об этом говорить, тем лучше. Пойдем, навестим Мину и передадим ей привет от Гиршла.

По дороге они встретили Йону Тойбера. Он первым увидел Гиршла в тот день, когда его нашли на поле, и тотчас же заметил, что тот был не в себе.

— Ну, реб Йона, — обратилась к нему Берта, — что вы думаете о событиях?

Тойбер вздохнул:

— Не всем выпадает такое везение — жить в стране, где нет воинской повинности!

Когда он задел, Борух-Меир заметил:

— Какой умный человек! Его слова могут как бы не относиться к делу, но, если вдуматься, покажется, будто он прочел ваши мысли. Как обстоит дело с его женой? Мне говорили, она тяжело больна.

XXIX

Проведя три дня в постели, Гиршл все еще изнемогал от усталости. Он уже не отвечал на любой вопрос: «Половина восьмого», но изъяснялся непомерно длинно, забывал слова, названия предметов и потому вынужден был прибегать к излишне пространным описаниям. Умолкал на середине и возвращался к началу.

Гипотеза Ригера гласит, что невропатологи могут диагностировать легкие повреждения в мозгу больного, только если он был знаком им еще здоровым, что во всяком ином случае распознать недуг затруднительно. Эта весьма серьезная гипотеза, должно быть, абсолютно верна в отношении врачей и больных в принципе, но в случае Лангзама и Гиршла не срабатывает. Лангзам не исследовал разум Гиршла, к «тестам» не прибегал, а всего лишь сидел и рассказывал ему разные истории, чтобы «пробудить» его душу.

Жители маленького местечка, переехав в большой город и получив там блага и удобства, которых прежде знать не знали, все равно вечно будут помнить родные края и превозносить их до небес. Вот уже 40 лет, как уехал Лангзам из своего местечка, но все еще не перестает вспоминать про него, все еще говорит о нем при каждом удобном случае. Местечко давно изменилось, оно уже совсем не такое, каким было во времена его юности, в пору, когда он его покинул, но доктор помнит его прежним. Прежним и описывает. Каждый день, придя к Гиршлу, Лангзам садится на край его кровати и говорит с ним. И любая беседа начинается и заканчивается повествованием о родном городишке. Он рассказывает о рынке, о крохотных, похожих на курятники, домиках, что со всех четырех сторон света облепили торговые ряды. А ряды стоят пустынные все дни недели, кроме четверга. Люди разошлись учиться. Если кто знает хотя бы главу из Мишны — сидит и повторяет ее, а кто даже этого не знает, читает Псалмы. И лишь в четверг город пробуждается от спячки, ибо в этот день деревенские жители приезжают туда торговать. И тогда горожане бегают, точно ненормальные, от повозки к повозке, от крестьянина к крестьянину, чтобы заработать несколько грошей на Шабос. Порой Лангзам начинает рассказывать про свою синагогу: стены ее накренились и вот вот могут упасть, потолок почернел от копоти, но, тем не менее, весь дом светится от того, что в нем изучают святую книгу. А что они ели? Что пили? Когда спали? На эти вопросы Лангзам отвечает коротко: «Ну, если вы желаете знать, можно ли существовать таким образом, я вам скажу, что, согласно всем медицинским теориям, нельзя. Несмотря на это, многие поколения так жили и не видели в этой жизни никаких недостатков». Кроме, пожалуй, раввина. Этот раввин всю жизнь мечтал купить книгу «Махацис а-Шекель» и никак не мог наскрести на нее денег.

Он почти безотрывно сидел над книгой; никто ему не мешал и от учения не отрывал, поскольку судебные дела в городе были редки. Денег нет — нет и имущественных споров. Нечасто возникали и сомнения по вопросам, связанным с мясным и молочным. Это понятно: всю неделю человек ест хлеб да лук, и только в четверг, когда режут скотину к субботе, раввину приносят на проверку какое-нибудь дырявое легкое или проколотый пищевод. Тогда он, как положено, покрывает книгу платком, вынимает нож и соскребает верхнюю пленку, чтобы посмотреть: сквозной прокол или нет. «Когда я вспоминаю его нож, — говорил Лангзам, — все на свете кажется мне ничтожным в сравнении с этой нехитрой вещью, с помощью которой он долго ковырялся во внутренностях животного, чтобы разрешить бедняку съесть кусок мяса или запретить, признав мясо трефным».

Был у раввина еще один инструмент — гусиное перо, которым записывал он свои мысли о Торе. Чернила он готовил себе сам из свечной копоти и, бывало, когда перо его ломалось и он не мог найти себе другого, потому что никто в тот момент не резал гуся, он делал отметки в книге ногтем — мол, вот здесь есть, над чем поразмыслить, а к этому месту нужно сделать примечание. Лангзам говорил, что народ Израиля получил от Всевышнего два великих дара — Тору и Шабос, и если бы не они, непонятно, как вообще могли бы существовать евреи в том поколении.

Спроси кто-нибудь Гиршла: «А как он тебя лечит?» — тот бы искренно удивился: «Да разве он меня лечит?» Тем не менее, он чувствовал, что от рук Лангзама исходит нечто целебное. Эти сильные руки, которыми доктор касался его, здороваясь и прощаясь, касался, словно ненароком, были совсем не похожи на мягкие руки Тойбера. Руку Лангзама ему и в голову не могло прийти поцеловать. Часто, когда доктор сидел рядом и говорил с ним, точно с закадычным другом, Гиршл спрашивал себя: «А знает ли он, что я, кричал петухом, что, как сумасшедший, носился в зарослях травы, катался в снегу? Конечно же, он ничего этого не знает, потому что если бы знал, то наверняка запер бы в клетку и лил на голову холодную воду».

О тысяче разных вещей беседовал доктор с Гиршлом, а вот о недуге его никогда не заговаривал. Тысячу вещей рассказал Гиршл доктору, но никогда ни словом не обмолвился о Блюме.

Постепенно он перестал о ней думать; образ ее все еще витал перед его мысленным взором, но взор этот уже не был прикован к ней неотрывно. Когда же глаза Блюмы ловили его взгляд, когда он все-таки погружался в их таинственную синеву, тогда появлялась на его губах легкая улыбка, — тень звонкого смеха Блюмы. И не было ничего удивительного в том, что Гиршл мог в любой миг увидеть, чем занята Блюма: он знал ее с детства, и каждое ее движение давно отпечаталось в его памяти. И хотя, на первый взгляд, все это звучит глупо, но так оно и было на самом деле.

Однажды доктор вошел к Гиршлу, взял его за руку и спросил, как тот себя чувствует, потом, не дожидаясь ответа, присел на край постели и начал говорить с юношей, как обычно, держа его руку и считая пульс. Уходя, он спросил, не хочет ли Гришл выйти в сад, и получил согласие. Некоторое время спустя зашел санитар Шренцель по прозвищу «отец всех больных», одел Гиршла, вывел его в сад, усадил там на стул, а сам встал в некотором отдалении. По прошествии часа он отвел его назад, в комнату, помог раздеться и уложил в кровать. С тех пор каждый день Шренцель обязательно выводил Гиршла гулять — сперва на час, потом на два, потом на три и больше.

Сад у доктора был великолепный: деревья, кусты, цветы… Еще там стояли скамейки и кресла, чтобы больные могли отдохнуть. Гуляя в саду, Гиршл всякий раз встречал старика, который ковырялся в земле и говорил сам с собой. Старика этого звали Пинхас Гертлебен. Когда-то были у него дом и кусок земли в Бориславле, но в один прекрасный день разверзла земля уста свои и поглотила его жену и детей, и тогда он продал и дом, и землю, ибо в тот час никто еще не знал, что земля эта, которую проклял Всевышний проклятием Содома и Гоморры, скрывает в себе нефть. Тот, кто купил землю Пинхаса, нашел эту нефть, разбогател и стал миллионером, а тот, кто продал ее, остался бедняком. И вот теперь Пинхас переползал с места на место и ковырял в земле пальцами, пытаясь отыскать нефть, и говорил со своей женой и с детьми, которые умерли. «Сейчас, сейчас, — повторял он, — сейчас найду я великие залежи нефти, и тогда все мы оденемся в золото». Когда он состарился, добрые люди пожалели его и отправили лечиться.

Был у доктора еще один пациент по имени рабби Занвл. Отец его и брат считались известными мудрецами и праведниками, да и сам он руководил общиной хасидов. Но сердце его ныло от одиночества, а разум отказывался постигать низменное и повседневное. Он вообще не заботился о собственных нуждах: забывал поесть и относился к себе так, будто уже завершил свой жизненный путь и лежит бездыханный. А всякого, кто приходил к нему попросить благословения, он называл вопрошающим мертвых.

Люди стали проявлять к нему внимание, считая, что он отказывается от себя ради Отца Небесного. Сам же раби Занвл тем временем совсем перестал есть и пить, перестал выполнять супружеские обязанности и даже пренебрег заповедями Торы, объясняя это тем, что «мертвый неподсуден».

Понемногу вокруг начали шептаться, что рассудок рабби помутился. Когда же стало ясно, что дело совсем плохо и пора принимать меры, близкие посовещались и решили отвезти его к доктору Лангзаму. Странно, конечно, что они не отвезли его к рабби Шлоймеле из Сасова, который пытался оказывать помощь безумным и даже прослыл большим специалистом в этой области. Но причина в том, что отец рабби Занвла был в ссоре с рабби Шлоймеле. Впрочем, он еще и для того отвез сына именно к доктору Лангзаму, чтобы показать всем, что уважает закон. Ибо закон считает, что душевнобольного должен лечить врач-профессионал.

Гулял в саду у доктора еще один пациент. Звали его Файвиш Винклер. Это был тощий и длинный молчун, всегда погруженный в себя. Правда, он то и дело бегал за водой, чтобы совершать омовение рук, а еще постоянно ругал Шлоймо Рубина. Когда имя этого писателя упоминалось в его присутствии, он дрожал от гнева, поскольку Шлоймо Рубин создал искусственного пса и вставил ему в пасть специальный механизм. Желая узнать мысли другого человека, Рубин подсылал к нему этого пса, и пес становился против человека и начинал лаять. От его лая мысли выпадали у человека из головы и попадали в пасть к псу. И пес бежал и относил их своему хозяину, а тот уж делал с ними, что душа захочет: иногда возвращал мысли хозяину, иногда заменял их другими, а иногда не делал ни того, ни другого, и тогда мозг человека оставался пустым.

Вот и мысли Файвиша он заменил, а тот не мог этого вынести. Но как же удалось этим двум людям встретиться? Ведь от места, где жил один, до места, где жил другой, — огромное расстояние, и Файвиш никогда не бывал в городе, в котором жил Шлоймо. Излишне говорить, что и пес, который ворует чужие мысли, отродясь не существовал. А дело все в том, что книги Рубина попали в руки Файвиша и свели его с ума.

Файвиш торговал солью. Лавка его, очень маленькая, была до отказа забита брикетами, аккуратно уложенными в штабеля, отливавшими серо-белым блеском, вечным светом «солевого союза» — союза соли и нашего мира.

От первых поколений и до последних всем была и будет нужна соль. Без нее не может существовать земля. Родился человек — нужна соль, умер человек — слезы, которые о нем льют, тоже соленые, садится человек есть — солит свой кусок, готовит женщина пищу — употребляет соль, месит тесто вместе с солью, посыпает солью мясо. Все, что мы едим, требует соли, даже сладкая выпечка. Если бы сладкое тесто не сдабривали солью, человек не мог бы его есть. Деликатесы к царскому столу изготавливаются при помощи соли. При всем том нам неизвестно, для чего нужна в мире соль: может быть, затем, чтобы напоминать о грехах Содома. Ведь вся земля содомская полна была соли и серы. А может, она нужна, чтобы мы помнили: Всемилостивый однажды вернет нам служение в храме, где каждая жертва приносилась вместе с щепоткой соли… В прошлом, бывало, цари засыпали солью вражеские города, а сегодня вводят на нее специальные налоги. Но с царем спорить невозможно, указы его не обсуждаются, а выполняются.

У торговца солью, однако, разговор с покупателями тоже короткий. Файвишу поэтому не приходилось уделять торговле слишком много времени. Он так и стоял себе посреди лавочки, прислонившись к столу и сунув руки в глубокие складки одежды. А перед ним лежала какая-нибудь раскрытая книга — Ялкут Реувени или Мидраш Талпийос. В книгах тех — тайны Торы и мира. Но порой читал он книги других народов, пытаясь проникнуть и в их тайны. Все дни своей жизни исполнял он заповеди, хранил наследие отцов, и за то уважали его гораздо больше, чем следовало бы за один только его заработок. И никогда не вел он пустых разговоров. Что может рассказать смертный тому, перед кем открыты тайны миров? Тот, кто проник в глубины высшей мудрости, не соблазнится суетой окружающего мира.

Есть местечко в Галиции, называется оно Величко. В нем — подземная шахта, где добывают соль. Размеры шахты огромны, она похожа на целый город, в котором улицы из соли и комнаты из соли, и дома из соли, и конюшни для лошадей тоже из соли. Из соли высечены даже статуи царей. И добывают оттуда несметное количество белого вещества. В книге «Пути мира», книге не про Африку, а про Европу, и не в той, которую написал Шимшон Блох, а в той, которую написал Авроом-Мендл Моер, сказано, что вот уже 600 лет не прекращается там работа, и каждый год появляются в этой шахте новые галереи.

Именно оттуда привозил Файвиш соль и торговал ею в своем городе. Но мысли его при этом блуждали в иных мирах. Файвиш мог бы жить себе и наслаждаться почетом, который оказывали ему горожане. Но был в синагоге один шкаф, куда складывали книги с разными исследованиями по истории. Они остались еще с тех дней, когда исследование истории считалось разумной вещью. Долго Файвиш ходил и смотрел на этот шкаф, а потом не выдержал и поджег его. И тогда охватил огонь и шкаф, и всю синагогу, и почти весь город. Город просто чуть было не сгорел. За такие дела следовало бы посадить Файвиша в тюрьму, но, считаясь с его благочестивым прошлым, решили отправить его к доктору Лангзаму.

Гиршл вел себя со своими соседями по-доброму, глядел на то, что ему показывали, слушал, что рассказывали. С Пинхасом Гертлебеном и Файвишем Винклером он не разговаривал. Эти двое были заняты каждый своим: один ковырянием в земле, другой — собственными мыслями. Да и Шренцель, «отец больных», предупреждал Гиршла, чтобы тот не приближался к Винклеру, ибо недуг этого человека весьма тяжел. И когда одолевают его черные мысли, то начинает он буйствовать, не узнает окружающих и плюет людям в лицо. И при этом не разбирает ни старого, ни малого, ни правого, ни виноватого.

А вот с рабби Занвлом Гиршл сблизился, да и сам рабби Занвл его привечал и даже называл родственником, поскольку неправильно расслышал его фамилию и счел за кого-то из своей семьи. Несмотря на то, правда, что Гиршл ему прямо сказал, что ни в каком родстве они не состоят.

Рабби Занвл следил за годовщинами смерти великих праведников и в день, на который выпадал йорцайт, день памяти кого-то из них, всегда рассказывал что-нибудь из чудесных его деяний.

Воздавая дань уважения умершим праведникам, он не только помнил йорцайт каждого, но, упоминая его имя, обязательно прибавлял: «Пусть заслуги этого человека охранят нас, пусть душа его пребудет в святилище небес».

Так и стоял рабби Занвл, согбенный, со сдержанной усмешкой на устах, в белой ермолке на голове — такой, какие носят посланцы земли Израиля, с обрезанными пейсами и бородой (ее ему тоже подрезали в санатории), стоял и повествовал о разных святых людях. А в день, когда, по подсчетам, выпадал его собственный йорцайт, он рассказывал истории о себе самом. Никогда еще Гиршл не слышал таких захватывающих историй, и в каждом слове сквозила любовь к Всевышнему и любовь к Израилю. До сих пор Гиршлу не приходилось слышать ни про хасидов, ни про хасидских ребе ничего хорошего, потому что вырос Гиршл среди людей, которые не произносили слово «хасид» иначе как в насмешку. Самих хасидов он в глаза никогда не видел, за исключением музыкантов которые одевались в хасидское платье. А в те времена уже публиковались хасидские истории и труды хасидских ребе — ради того, чтобы воссиял перед человечеством свет хасидизма. Те самые истории и труды, которые хасидам казались откровениями, а деятелям Гаскалы — загадкой.

Несмотря на то, что доктор относился к Гиршлу, как к здоровому человеку, юноша очень хорошо понимал, что ворота санатория для него заперты и за порог ему ступать нельзя. Но Гиршл не обижался и не огорчался; напротив — испытывал к доктору чувство благодарности как человек, который был один на всем белом свете, таком огромном и негостеприимном, и которого кто-то подобрал и поселил в своем доме.

Да и вообще у Гиршла были веские причины считать Лангзама своим благодетелем: никогда в жизни к нему не относились так хорошо. У него была великолепная комната с окнами в сад, никто ему не мешал, никто не будил его посреди ночи; он спал себе спокойно до семи утра, пока не приходил Шренцель, не обтирал его мокрой губкой и не приносил ему стакана молока или кофе (или какао, или чаю, или шоколаду, или фруктового соку). А еще ему полагался легкий завтрак, весьма полезный для здоровья. В обед же выдавался стакан вина для возбуждения аппетита. Когда шел дождь, Шренцель сидел у него в комнате, играл с ним в шахматы. А потом приходил доктор, и они разговаривали. Беседы «пробуждали» сердце Гиршла. Они пробуждали и сердце самого доктора. Лангзам увлекался и начинал очередной свой рассказ. Казалось бы, так ли уж много лет провел доктор в своем местечке? Ну, двадцать, не больше. А ощущение было такое, что и ста лет ему не хватит, чтобы описать все, что там с ним произошло. Иногда он возвращался к вещам, о которых уже рассказывал, иногда добавлял к сказанному новые подробности. Университеты, где он учился, города, где жил, оперные театры и концертные залы, которые посещал, — они точно стерлись из его памяти, точно никогда не существовали. Но родной городишко, такой маленький и такой далекий, стоял у него перед глазами, как живой, и он снова и снова возвращался к нему, описывал узкие улочки, магазинчики, в которых сидят евреи и повторяют Мишну, и произносят псалмы. Он вспоминал про городского раввина, ногтем делавшего отметки на страницах книг, когда у него портилось перо, и про учеников раввина, долго ломавших головы в попытках уяснить смысл его отметок. Лангзам говорил, что в мире много тайн и много ученых, пытающихся эти тайны раскрыть. Они, должно быть, значительнее нас, — повторял он, потому что поглощены тайнами мира, а мы — повседневными и пустыми вещами. Только все, что попадает к ним в руки, оказывается, как правило, чем-то несущественным, а вот если б нам удалось понять, о чем думал наш раввин, который сейчас в саду Эдена пишет свои примечания вечным пером и которому больше не нужны гусиные перья… Что же касается «Махацис а-Шекель», о которой он мечтал, не переставая, всю свою жизнь, — улыбался доктор, — то я уверяю вас, что сейчас он сидит вместе с тем, кто написал эту книгу, и тот объясняет ему все непонятные места в своем сочинении и толкует комментарии Моген Авроома, которому эта книга посвящена. А то и сам автор комментариев, Моген Авроом, сидит с ними порой. Поначалу я сильно жалел, что не успел исполнить желание раввина и послать ему денег на покупку «Махацис а-Шекель». И даже не в том суть, что у меня не нашлось бы нескольких злотых, чтобы его порадовать, просто все время, пока он был жив, я как-то откладывал да откладывал и забывал о нем, а когда он умер, ему уже ничего не было нужно. Не каждому человеку удается отплатить добром своим благодетелям, с него довольно и того, что он не отплатил им злом. Может, так оно даже и к лучшему. Вот, бывает, пытается человек ответить добром на добро, и все никак это у него не получается. Тогда берет он и делает добро третьему человеку — не своему благодетелю, а тот еще кому-то, а тот дальше, и так доброта расходится по миру, так она в нем существует.

Доктор любил рассказывать и о слепых певцах, что сидели на мешках своих на рыночной площади и перебирали скрюченными пальцами струны инструментов, наигрывая песни, у которых не было ни начала, ни конца. А ты стоишь себе и слушаешь, и на сердце становится так хорошо и спокойно. И хотя голос доктора был уже старческим, скрипучим, но в нем звучала какая-то нежная печаль; она изливалась из его уст и окутывала Гиршла мягким покрывалом, — как могли бы окутать его те детские песни, которые ему не довелось слышать в колыбели. Цирл хорошо знала, что у нее нет голоса и поэтому никогда не пела, даже сыну своему не напевала, как это делают все матери. А вдова, что прислуживала в доме и помогала по хозяйству, то занималась неотложными делами, то готовила себе похоронные одежды. В общем, она тоже никогда не пела. Еще Лангзам приносил Гиршлу всевозможные романы, а потом задавал смешные вопросы насчет прочитанного: «А на какой лошади скакал прекрасный принц, когда юная девушка стояла у окна?» Или: «А как назывался тот цветок, который подарила принцесса рыцарю, что ради нее пошел на войну и там ослеп на оба глаза?» Сам доктор не очень-то читал романы. Объяснял он это так: «Ну и о чем эти книжки написаны? Что в них есть? Все про разные платья и украшения… Вот, ежели, кто портной или сукном торгует, тот пусть этими романами и занимается, а кто не портной, кто сукном не торгует, драгоценности не покупает, — ему-то зачем эти романы?»

Книги на самом деле принадлежали жене доктора; та покончила с собой, впав в безумие. Мягкая грусть светилась в глазах Лангзама, когда он смотрел на Гиршла, читающего те же книги, что некогда читала она. Порой доктор отворачивался к стене и напевал себе под нос те песни, что наигрывали слепые нищие, сидя на своих мешках.

Гиршл не понимал окружающего мира. Нынешняя жизнь юноши шла вразрез с его представлением о том, что мир разделен на богатых и бедных и что богатым в нем живется хорошо, а бедным плохо. И хоть не о бедных скорбела его душа, он не переставал удивляться, глядя на Лангзама, ибо на лице доктора лежала печать горя. А ведь не пропитание его заботит, — ведь доктор-то богат…

Господь в небесах знает дела человека и замыслы его. Вот доктор излечил от безумия стольких больных, а жена его покончила с собой в результате душевной болезни. Один низкий человек, которого Всевышний выделил среди других евреев, дав ему вместо обычной ноги деревянную, смутил дух бедной женщины и запутал ее разум до того, что она наложила на себя руки. А этот нечестивец по-прежнему ходит себе и стучит костылем, и ухмыляется в усы, и гордится перед окружающими, словно завоевал хорошо укрепленный город.

XXX

Горе, тревога, унижение и другие переживания легко могли повредить Мине во время беременности, однако она все победила и благополучно родила здорового мальчика.

Гиршла известили об этом событии телеграммой из десяти слов, в которой его уведомляли, что мать и сын чувствуют себя хорошо. Сначала он не мог понять, зачем ему знать, как чувствует себя Мина и зачем ей ребенок, потом положил руку на сердце — оно странно трепыхалось, будто зажатое в тиски.

Он не испытывал ни радости, ни печали. Его собственный отец совершенно иначе воспринял известие о рождении сына. Как счастлив был тогда Борух-Меир! Как пышно отпраздновал он это событие! Ему было двадцать шесть лет, он еще считался новым человеком в Шибуше, но шибушцы уже знали его, знали, пожалуй, лучше, чем впоследствии Гиршла, который родился и вырос среди них.

Было бы естественно, если бы Гиршл постарался представить себе жену и новорожденного сына, но он почему-то видел перед собой своего отца, который казался ему очень большим, так что в сравнении с ним он, его сын, выглядел очень маленьким. В первую половину своего пребывания в заведении д-ра Лангзама Гиршл старался не думать о прошлом. Если в его мыслях возникал Шибуш, он старался быстро переключиться на что-то другое, выбрасывал из головы все, что могло напомнить ему родной город. Однако он являлся ему во сне, а затем, когда это прекратилось, заставлял думать о себе. Мысли о Шибуше пугали его меньше, чем сны, — они раздражали его, как и сам этот город. В переселение душ он верил не больше других образованных людей своего времени, а необходимость вернуться в лавку родителей была ему отвратительней любого перевоплощения.

Расстояние между Лембергом и Шибушем было достаточно большим, воображение же Гиршла покрывало его мгновенно. Он знал своих сограждан если не по имени, то по внешнему виду, если не по фамилии, то по кличке, мог вспомнить каждого из них. При мысли об этих людях мурашки бегали у него по коже. Пусть д-р Лангзам, который уехал из своего родного города сорок лет назад и не собирался туда возвращаться, испытывает ностальгию! Гиршл, покинувший Шибуш не так давно, не желал ничего и слышать о нем.

У Гиршла возобновилась бессонница — что-то с ним случилось, он опять не мог заснуть всю ночь. Это повергало его в отчаяние. Он уже стал забывать, что такое бессонная ночь и утро после такой ночи, — и вот он снова мечется в постели, поворачиваясь с боку на бок, не в состоянии устроиться поудобней, чтобы забыться сном хотя бы на короткое время. Здесь не было Мины, раздражавшей его своими разговорами и способностью крепко спать, не было лая собак и крика петухов, не было даже разговоров, доносившихся с улицы, а Гиршл все лежал, как сломанные часы, не показывающие больше время. Перед его мысленным взором проходили разные видения: долины, ложбины и холмы Шибуша уменьшились до размеров его собственной руки, а на руке у него сидел крошечный слепой нищий и пел нескончаемую песню о снеге, падавшем на болото, где квакали лягушки. Потом появилась женщина в плаще, она склонилась над ним и отрезала ему кусок пирога, но не успела отдать ему этот кусок, как неизвестно откуда возникший мужчина бросил ему пригоршню монет прямо в лицо, и этих монет становилось все больше, они застилали ему глаза, так что он не мог их открыть. Он кричал, звал на помощь, но скрип колес все заглушал.

Гиршл превратился в комок нервов. Головные боли, являвшиеся следствием бессонных ночей, терзали его целый день. Какая-то огромная печаль преследовала его, мучила опустошенность. Правда, он уже больше не кричал петухом, не квакал лягушкой и не пел песню о снеге на траве, но жизнь его превратилась в сплошную агонию. Д-р Лангзам видел все, но не подавал виду.

— Может быть, это книги так дурно повлияли на него? — высказал предположение санитар Шренцель.

— Несколько стоп бумаги или даже целые аршины шелка и бархата, которые там описываются, вполне безвредны, — отклонил предположение д-р Лангзам.

Он велел давать Гиршлу железо и мышьяковистые соли, прописал ему теплые ванны. Молодой отец послушно глотал пилюли и позволял купать себя три раза в день. Довольно скоро его глаза приобрели здоровый блеск, прекратились головные боли, вернулся сон. Он снова стал играть в шахматы со Шренцелем, делать гимнастику, ел и пил с аппетитом, гулял в саду, где помогал санитару полоть сорняки на клумбах, поливал цветы и щипал лучину.

Ему нравилось трудиться в саду. От деревьев и кустов исходил запах свежести, рабочие инструменты блестели на солнце, вокруг носились насекомые. Занимаясь своим делом, Шренцель уголком глаза наблюдал за Гиршлом, который молча вытирал пот со лба. Выполняя довольно тяжелую работу, он имел законное право поворчать, но не делал этого. Неподалеку Пинхас Гертлебен скреб ногтями землю разговаривал со своей покойной женой и детьми. Он еще не нашел нефти, но верил, что обязательно найдет ее. Рабби Занвла и Файвиша Винклера не было видно. То ли они поправились и их выпустили, то ли, наоборот, состояние их ухудшилось и д-р Лангзам велел им не выходить из комнат. Гиршл не спрашивал, а Шренцель не проявлял желания просветить его на этот счет.

XXXI

Элул — последний, самый лучший месяц года по еврейскому календарю. Если выдается жаркое лето, в элуле не так жарко, как в тамузе. Облака, порой закрывающие солнце, навевают то тепло, то прохладу, деревья в саду купаются в оранжевом солнечном свете. Гиршл пробыл в Лемберге два с половиной месяца, но совсем не видел города. Однажды, услышав историю о том, как Йоне Тойберу учебник географии помешал добраться до Лемберга, он не мог удержаться от смеха. Сам же он, пробыв в Лемберге все лето, повидал в нем не больше Тойбера. Возможно, думал Гиршл, сидя в одиночестве, я буду здесь пленником до самой смерти. А то и после нее, вроде трупа, найденного в цепях в подвале Маликровика. Никто не обращает на меня внимания, никто не сообщает мне новостей из дому. Можно подумать, что не существует никакой призывной комиссии, сына, которого нужно воспитывать, лавки, требующей хозяйского глаза.

Гиршлу вспомнились: длинная узкая лавка Гурвицев с весами на прилавках и большими напольными весами — возле них любила сидеть его мать; маленькая конторка, где держал свои конторские книги отец; покупатели, которых обслуживали Гецл и Файвл. Внезапно он почувствовал острую ненависть к Гецлу. Не завидовал ли он его бурной деятельности в лавке, пока он, сын хозяина, целый день ничего не делает, только ест, пьет, играет в шахматы и слушает россказни д-ра Лангзама? Гиршл вдруг подумал, что ему вряд ли удастся уйти отсюда при жизни д-ра Лангзама. Сколько лет доктору и сколько он еще проживет? Пока он умрет и его похоронят, умрут и все его подопечные! Никогда в жизни Гиршл не ощущал реальности смерти так явственно. Но разве одна только лавка приходила ему на память? Нет, родительский дом тоже и все в нем, даже заброшенная голубятня, комната с зачехленной мебелью, где Мина, бывало, приезжая в Шибуш, приводила себя в порядок. Пусть это не было его любимым местом — одно то, что оно стало ему недоступно, заставляло Гиршла вспоминать о нем.

Гиршл чувствовал, что приходит в нормальное состояние. Глядя на других пациентов, он казался себе скорее гостем в санатории д-ра Лангзама, чем больным. Он не рыл землю в поисках нефти, не рассказывал историй о собственной смерти, не проклинал Шлоймо Рубина за то, что тот изобрел механическую собачку, способную красть чужие мысли. Чтобы поверить в возможность такого изобретения, надо быть сумасшедшим. Гиршл это отлично понимал и в то же время задавал себе вопрос, что могла бы рассказать ему такая собака (если бы она действительно существовала) о том, что думают о нем люди в его родном Шибуше. Сам он чувствовал себя очищенным и здоровым и надеялся, что его жена и сын тоже здоровы.

У Мины возникли трудности с кормлением ребенка, и Берта привезла из деревни здоровенную кормилицу, которая ни разу в жизни ничем не болела. Она не только кормила грудью младенца, но и помогала по дому. Берта и Цирл были очень довольны ею. Хотелось бы им быть столь же довольными и своим внуком!

Но Мешулам родился таким хрупким, что обряд обрезания был совершен не через восемь дней, как положено, а лишь месяц спустя. Гиршл, отец первенца, должен был, согласно предписанию Торы, выкупить его у коэна. Поскольку его не было в Шибуше, ребенку повесили на шею медный амулет с буквой «эй», пятой буквой еврейского алфавита, как напоминание о том, что его отец должен коэну пять золотых крон.

XXXII

В пятницу перед праздником Рош а-Шона пришло письмо от д-ра Лангзама, в котором сообщалось, что Гиршл может вернуться домой. Доктор просил кого-нибудь из близких приехать за ним.

Сразу же после исхода Субботы Цирл упаковала чемодан Боруха-Меира, и тот отправился на извозчике на вокзал. На станции было пусто, если не считать нескольких железнодорожников. Борух-Меир купил билет, нашел местечко у окна, поставил свой чемоданчик и присел.

Ночь была безлунная. Темное небо сливалось с темной землей, мир был невидим и безмолвен. Поезд стоял на путях, как бы вглядываясь с нервной дрожью в бесконечную ночь, потом тяжело вздохнул и тронулся в путь. В купе, кроме Боруха-Меира, никого не было, так что он мог растянуться на скамейке поудобней и спать.

На ближайшей станции в купе вошел солдат, возвращающийся на место своей службы, и сел напротив Боруха-Меира.

— Ну, лето кончилось, — обратился к нему Борух-Меир.

— Да, герр, — подтвердил солдат.

— Скоро зима, — продолжил разговор Борух-Меир.

— Да, герр, — поддержал его солдат.

— Но еще не сейчас! — заметил Борух-Меир.

— Не сейчас, — согласился солдат.

— У нас еще будет бабье лето, будут теплые денечки, — сказал Борух-Меир.

— Да, герр, — снова согласился солдат.

— А ты, Никифор, как поживаешь? — поинтересовался Борух-Меир.

— Хорошо, герр, не жалуюсь, — ответил солдат.

— Никифор, а тебе не хочется знать, как я узнал твое имя? — спросил Борух-Меир.

— Да, герр, хочется, — сказал солдат.

— Да, герр, нет, герр, да, герр, — передразнил Борух-Меир солдата. — Почему же ты не спросишь, как я это узнал?

— Как же вы узнали, герр? — проявил наконец интерес солдат.

— Ага, — обрадовался Борух-Меир, — значит, я правильно отгадал!

— Вы отгадали неправильно, герр, — разочаровал его солдат.

— Так как же тебя зовут?

— Если вы так хорошо отгадываете, герр, можете еще попытаться.

— Ну и забавный же ты парень, Иван!

— Нет, не Иван!

— Ты думаешь, Петр, у меня только дел, что отгадывать, как тебя зовут?

— Думаю, что да, — признался солдат.

— Так ты ошибаешься, Андрей, — заявил Борух-Меир, открыл свой молитвенник и приступил к чтению покаянной молитвы.

Солдат растянулся на своей скамейке, закрыл глаза и тут же захрапел.

«Удивительная способность у этих христиан, — подумал Борух-Меир, — засыпать, как только их голова найдет себе какую-то опору».

Он вынул часы, произнес про себя: «Двенадцать!», зевнул и положил часы обратно в карман. Ровно в полночь его единоверцы собирались в синагоге, хазан надевал талес и приступал к «ашрей».

Настроение у Боруха-Меира было самое грустное. Если бы отец Гиршла подождал до следующего поезда, он мог бы сейчас молиться вместе с остальными евреями. Но в своем стремлении как можно скорее увидеть сына он забыл, какая сегодня ночь. Его охватил стыд, такой стыд, что он даже покраснел. Мысль о том, что он сидит в вагоне железной дороги, тогда как другие молят Господа простить им их грехи, заставила его почувствовать себя отщепенцем.

Поезд остановился на следующей станции. Борух-Меир встал и снова выглянул в окно. За окном была густая тьма. Никто не сел на поезд на этой станции. «Дела кайзера нынче ночью не блестящи», — подумал Борух-Меир.

Поезд задышал-задышал и покачнулся. Борух-Меир и солдат по-прежнему оставались одни в купе. Борух-Меир подавил зевок и начал читать молитвы по памяти. Не будучи ученым евреем, он не был уверен, нужно ли, когда молишься в одиночестве, читать хвалебное обращение: «О Господь, Господь милостивый и добрый, исполненный благодати…» В конце концов он пошел на компромисс и, встав на ноги, прочел эту молитву так, будто это и не молитва вовсе, а цитата из святой книги. Только он закончил, как поезд опять остановился. Он перевернул страницу молитвенника и загадал, что будет раньше — следующая станция или следующая молитва?

Поезд снова пришел в движение. Борух-Меир посмотрел на спящего солдата и подумал: «Надо было спросить его, куда он едет, а то проспит свою станцию и попадет на гауптвахту за самовольную отлучку». Вошел проводник, проверил билет у Боруха-Меира, разбудил солдата, посмотрел на свет его отпускной билет и вышел.

Прежде чем солдат снова заснул, Борух-Меир решил выяснить:

— Ну как, нравится служить кайзеру?

— Да, герр, — ответил солдат.

— Но и дома тебе тоже нравится? — продолжал спрашивать Борух-Меир.

— Да, дома хорошо! — не стал скрывать солдат.

«Гиршл чуть было не стал солдатом», — вспомнил Борух-Меир. Не случись несчастье, он сегодня тоже мог бы спать в солдатском обмундировании. Услышав последнее признание солдата, Борух-Меир осознал, как повезло Гиршлу, что его не было в Шибуше летом, когда туда прибыла призывная комиссия. «Велико правосудие Твое, Господи, — прошептал он, — неисповедимы пути Твои».

Только он закончил покаянную молитву и приготовился заснуть, как в купе вошло несколько пассажиров. Один из них был похож на его брата Мешулама или по крайней мере напоминал его. Прошло двенадцать лет, как они не виделись. Даже переписки между ними не было, если не считать новогодних поздравлений, которыми они обменивались. А ведь его сыновья, наверное, выросли и уже в таком возрасте, что пора женить их. Помнится, там есть и дочка, которой тоже надо подыскать жениха. За кого он хочет ее выдать — за какого-нибудь молодого раввина? Он со странностями, этот Мешулам. Рассказывали, будто он вступил в Союз сионистов в Тарнове и собирается переселиться в Палестину, чтобы возделывать там землю. Хорошенький из него будет земледелец! Кончится тем, что общине придется его содержать. Но почему я о нем вспомнил? Этот человек совсем на него не похож.

Прислонившись к окошку, Борух-Меир задремал. Поезд мчался вперед, в ночь, останавливаясь, трогаясь в путь и снова останавливаясь. Когда Борух-Меир проснулся, было уже утро и поезд добрался до Лемберга.

…Гиршл провел в Лемберге целое лето. Его лицо окаймляла бородка, он пополнел и загорел. Страх и потерянный взгляд исчезли, нервное переутомление прошло. Он был такой, как прежде, движения его были спокойными. Три месяца здоровой жизни в заведении д-ра Лангзама, физический труд на свежем воздухе, долгий спокойный сон поставили его на ноги. И все же он чувствовал какую-то неловкость, представ перед отцом, который принес с собой запах Шибуша, что повергло Гиршла в уныние. Ему хотелось съежиться, как бы извиняясь за то, что причинил семье столько волнений. В глубине души он надеялся на прощение.

Борух-Меир обнял сына, расцеловал его и задал несколько простых вопросов, как будто не произошло ничего необычайного. Так же тактичен он был и в поезде, по пути домой, и, осознав это, Гиршл в порыве благодарности схватил отца за руку, но, боясь заплакать, сдержался и не произнес ни слова.

Борух-Меир пожаловался доктору на шибушцев, убежденных в том, что безумие Гиршла было инсценировано, чтобы избежать воинской повинности.

— Нет худа без добра, — успокоил его д-р Лангзам. — Вашему сыну, когда он вернется домой, по крайней мере не придется никому ничего объяснять.

…В отсутствие Гиршла в его родном городе произошло много разных событий. Глядя на сына, Борух-Меир раздумывал, с чего начать рассказ. С аптекаря ли, подавшего на Гурвицев в суд за то, что они продавали нюхательные соли без лицензии? Борух-Меир не был уверен, что выиграет дело, но даже если он вынужден будет снять с продажи нюхательные соли, дела в лавке не очень сильно пострадают. Остается, в частности, торговля красками, которая идет более чем успешно. Маляр Шляйен, неожиданно вернувшийся из Америки, заставил весь город заново покрасить свои дома и обновить вывески. Маляр был таким артистом в своем деле, что некоторые лавочники разорились, заказывая ему новые вывески. Он обновил и внутренние стены Большой синагоги к большому неудовольствию Хаима-Иеошуа Блайберга, возражавшего против закрашивания старых стен и потолка. Однако Борух-Меир решил не упоминать Блайберга в беседе с Гиршлом, что должно было свидетельствовать о его скромности, — пришлось бы признаться, что он пожертвовал синагоге необходимое количество краски. Борух-Меир не любил хвастаться своей щедростью, тем более что пожертвование было сделано с единственной целью — убедить Небо излечить его сына.

Так или иначе, развлекать Гиршла не было никакой необходимости, потому что поездка поездом в Шибуш, особенно в месяц элул, сама по себе была развлечением. Пассажиры разделились на четыре лагеря. К первому относились воинственно настроенные торговцы эсрогами, возвращавшиеся из Греции. Подумать только, они несколько недель мотались по стране бессовестных головорезов, лишенные настоящей еврейской кухни и возможности слушать еврейскую молитву, чтобы доставить эсроги к празднику Суккос, — и смотрите, как сионистская печать нападает на них! Присутствовавшие в поезде сионисты, в свою очередь, кричали, что евреи, покупающие или благословляющие эсроги из Корфу, тогда как еврейские земледельцы в поте лица выращивают такие же в Палестине, — самые закоренелые антисемиты. Тут к перепалке подключилась группа хасидов — одни возвращались с «вод», другие ехали к своему Ребе на Грозные дни. Тот, кто покупает эсрог из Палестины, кричали они, сам имеет дело с антисемитами: как иначе назвать еврейских земледельцев, чуждых религии вообще? Были и такие, кто не принадлежал ни к торговцам эсрогами, ни к сионистам, ни к хасидам. На каждой станции они выбегали из вагона, покупали у местных продавцов яблоки, груши и сливы, ели сами и угощали других. Конечно, этим фруктам было далеко до эсрогов с греческих островов, но Бог и их сделал душистыми, сочными, не запрещал вкушать их. Постепенно поезд наполнился ароматом осенних плодов, и споры утихли. Поезд то останавливался, то шел дальше; одни пассажиры сходили, на их места садились другие. Гиршл не успел доесть яблоко, как показался Шибуш!..

XXXIII

Дома Гиршла встретила Мина с ребенком на руках, который напомнил ему плачущий сырой бифштекс. Он поздоровался с женой, вид сына оставил его равнодушным, как и недавно известие о его рождении. Две голубые капли блестели на личике малыша, и Гиршл знал, что он смотрит на него. Губы отца задрожали. Он почувствовал потребность извиниться перед ребенком за то, что произвел его на свет без любви и вообще не способен его любить.

Но у другого Отца, более великого, чем Гиршл, были иные намерения. Пусть появившийся отец старался не смотреть на своего сына, даже не думать о нем, нежность к нему вкралась в его сердце. Немного времени потребовалось, чтобы он уже обнимал и целовал того самого ребенка, которого, он был уверен, никогда не сможет полюбить. Еще вчера Гиршл мрачно твердил себе: «Я должен смириться с его существованием, поскольку являюсь виновником его рождения», — а сегодня ему уже казалось, что сам существует только ради него. Так Господь, Отец наш Небесный, играет с нами в «отцов и сыновей». Как ни занят Он сотворением и разрушением космосов, у Него находится время даже для маленького лавочника и для младенца в колыбельке.

Что заставляло Гиршла бросать лавку и не только бежать домой к своему ребенку, но и хлопать в ладоши, прыгать, как лягушка, свистеть, как птичка, — и все для малыша? Может быть, радость видеть первые признаки улыбки на его лице? Все, что требуется человеку, думал Гиршл, — это немножко радости в жизни! Если мне не суждено быть счастливым, пусть по крайней мере будет счастлив мой сын. Сам лишенный такого детства, как хотелось бы, я могу постараться, чтобы у моего сына оно было хорошее.

Но может ли быть счастливое детство у ребенка, родители которого не любят друг друга? Гиршл задавал себе вопрос: возможно ли, чтобы еврей ненавидел свою жену? Нельзя сказать, что он действительно ненавидел Мину, но он не любил ее, и это было почти так же плохо. Сердце молодого отца принадлежало другой, и, вероятно, это мешало его счастью с той, что стала его женой. Не один человек, которому не удалось жениться на любимой женщине, в конце концов утешался и не жаловался на судьбу. Гиршл же потерял сердце, так что ему нечем было поделиться с какой бы то ни было женщиной…

…Блюма все еще была не замужем. Бог знает, кого она ждала. Отвергнув Гецла Штайна, она не проявляла интереса ни к кому. Может быть, ее внимание привлек Йона Тойбер, у которого недавно умерла жена? Йона был еще нестарым человеком. Если не случится война или холера, такой человек с размеренными привычками, безусловно, мог бы дожить до весьма преклонного возраста.

Нет, Блюму не интересовал Тойбер, и Тойбер не мечтал о Блюме. Йоне нужна была расторопная хозяйка, способная топить печь, стелить постели, стирать белье и заботиться о его маленьких сиротках, пока он занимается своим делом. Поэтому, когда он женился на горбунье — дочери бывшего шойхета Штайна, шибушцы ошибочно посчитали, что это Божье наказание Йоне за все несчастные браки, которым он способствовал. На самом деле Йона Тойбер хорошо знал, что делает. Он понял, что многочисленные достоинства сестры Гецла перевешивают ее безобразие, ибо не было дня после их свадьбы, чтобы в доме не оказалось горячей воды, еды, поданной в надлежащее время, чтобы печь не была вытоплена, на постелях не было бы чистых простыней и на детях чистых рубах. Мать новобрачной не могла поверить своим глазам, когда увидела, как ее горбунья обмывает и обстирывает детишек Тойбера, надевает на них чистую одежду, каждое утро готовит им завтрак и ведет в школу. Мать даже стала регулярно навещать дочь — не потому, что та нуждалась в помощи, а чтобы люди не говорили, будто она не хочет ей помогать. Кроме того, это давало ей возможность оторваться от собственной домашней работы, которой стало слишком много. Сестры Гецла, раньше мечтавшие избавиться от горбуньи, теперь были весьма огорчены. При ней, во всяком случае, в доме была горячая еда, а теперь та еда, которая нечасто появлялась на столе, обычно была уже холодной. И пожаловаться было некому, кроме их собственной матери. Гецл все время проводил в новом клубе сионистов, а отец разъезжал, добиваясь помощи светочей еврейства в своей «куриной войне». Он не мог похвастаться успехами, потому что трудно было перешагнуть порог дома цадика, не умаслив сначала его секретарей, а Гецл, как утверждал старик, был скуп и прятал свои деньги, отказываясь дать ему в долг хотя бы копейку.

На самом деле Гецл вложил свои сбережения в банк. Сумма на его счету была небольшой, но достаточной для того, чтобы обеспечить ему репутацию умного человека, знающего все о капитале, о сложных процентах и о том, как заставить деньги работать на их хозяина. Он перестал покупать цветные галстуки, тем более что его сестра Салчи перестала их надевать, отправляясь к Виктору или к кому-то еще. Салчи либо сглазили, либо любовные зелья, которые она варила, чтобы удержать Виктора, дурно повлияли на нее: девушка лежала в постели, обложенная горчичниками, пила травяные отвары и с каждым днем становилась все более желтой и худой. Что касается Виктора, то он уехал из Шибуша, а у агента по сбыту зингеровских швейных машин, занявшего его место, были другие подружки.

Мрачная тишина воцарилась в доме Гецла. Если бы не стоны Салчи и не попытки Бейлчи утешить ее, можно было бы подумать, что в доме пусто. Горбунья увезла с собой швейную машину, и не стало слышно сердитого скрипа ее колеса. Да и колесу не приходилось теперь сердиться, потому что хозяйка хорошо обращалась с ним, не перетруждала его, часто смазывала маслом и даже пела за работой. Молодое поколение шибушцев уже забыло старые песни, а жена Тойбера пела те же печальные и нежные любовные баллады, которые слышала в детстве от матери и соседок. Простого упоминания о смерти было достаточно, чтобы на ее серые глаза наворачивались слезы. Что ее тревожило? Неужели она боялась, что Йона Тойбер долго не проживет, — ведь он был в расцвете сил и со своими привычками мог дожить до ста двадцати лет? А может быть, испытав столько на своем веку, она не верила, что в ее жизни больше не будет горя?

Однако горбунья пела не для того, чтобы излить обиду на жизнь, она просто изливала душу, после чего, успокоившись, дошивала новый китл для мужа, талес-котн с оборкой для пасынка, блузку для падчерицы. Родная мать детей, упокой Господи ее душу, тяжело болела и запустила дом. Но то, что Бог отнимает одной рукой, Он возвращает другой, и все, что не успела сделать первая жена Йоны Тойбера, с лихвой наверстала вторая.

XXXIV

У Гиршла было много дел в лавке. Особой инициативностью он, прямо скажем, не отличался, хотя обязанности свои выполнял добросовестно. Правда, и до женитьбы он работал в лавке усердно, но тогда его голова была занята совсем другими предметами, теперь же работа целиком поглотила его. Он уже не сравнивал покупательниц одну с другой, не задумывался, какая из них более привлекательна. Цирл больше не советовала ему пойти погулять. У такого занятого человека, как Гиршл, не было времени для частых прогулок. Раз в неделю, субботним вечером, он выходил подышать свежим воздухом, но никогда не шел в направлении Синагогальной улицы. Человеку полезно разнообразие — всегда одно и то же может наскучить! То обстоятельство, что на Синагогальной улице жила Тирца Мазл, не могло служить причиной, чтобы менять свое решение, ибо Тирца жила на этой улице лишь из-за своего мужа, а Блюма Нахт работала там только из-за Тирцы.

Когда-то у Блюмы была работа в центре города…

Человеку, отягощенному своими мыслями, лучше оставаться одному. Как только его горести уходят в прошлое, он начинает сознавать, что является членом общества, тем более если он может совершить прогулку со своей женой. Не каждый день мужу удается уделить время жене.

После праздника Суккос особое удовольствие доставляли субботние прогулки. По чуть влажной земле было легко ходить. Небо висело так низко, что, казалось, его можно тронуть рукой; солнце испускало уже не жар, а тепло — пыль была прибита пролившимися дождями. Чувствовалось приближение зимы. Если милосердный Бог отдалял наступление холодов, то только ради того, чтобы люди успели выкопать в поле последнюю картошку и наколоть дров на зиму.

Когда-то Гиршлу нравилось гулять с Тойбером. Потом он гулял в одиночестве. А теперь стал прогуливаться с женой.

На Гиршле был костюм, специально сшитый для субботнего вечера, — не слишком парадный и не слишком простой. Как мудро поступила Цирл, заказав ему такой костюм, жаль только, что стал он ему узковат: за время, проведенное у д-ра Лангзама, Гиршл несколько раздобрел, и даже Борух-Меир не мог больше пожаловаться, что после женитьбы его сын нисколько не поправился. Мина тоже не была так аристократически худа, как прежде, талия ее увеличилась по меньшей мере на дюйм. Может быть, это явилось следствием того, что она родила ребенка, или она стала чаще подносить ложку ко рту? Так или иначе, лишь человеконенавистник мог без удовольствия глядеть на эту молодую пару.

Гиршл и Мина гуляли далеко не в одиночестве. Многие шибушские мужья по субботам выходили прогуляться со своими женами. Среди них были и деловые люди, и рабочие — первым не улыбалось провести целый день в синагоге, да и вторые тоже не стремились всю субботу выслушивать проповеди д-ра Кнабенгуга. Надо признаться, что те, кто принадлежал к среднему классу, больше заботились о телесных нуждах, чем о духовных. Это же относилось и к рабочему классу. Рабочий мог бы кое-что узнать от д-ра Кнабенгуга, но звук собственных речей был ему больше по вкусу, чем грандиозные идеи доктора.

Гиршл под руку с Миной совершал променад по улицам Шибуша, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться несколькими словами со знакомыми. Общительность Гиршла Гурвица, которого уже списали со счетов как отшельника, только доказывает, что общественному мнению свойственно ошибаться. Даже самый большой сноб в Шибуше, корреспондент местной газеты Вови Чертковер, в свое время обвинявший Гиршла в заносчивости, сейчас признал, что разговаривать с ним — одно удовольствие! Хотя далеко не все, что приходилось слушать Гиршлу, ему было интересно, он умел оставаться вежливым и внимательным собеседником.

Проходя с Миной мимо строящегося дома, Гиршл пожелал войти внутрь, посмотреть на новые комнаты, стены, пороги, оконные рамы. Ему, родившемуся в доме, где все было уже на месте, все хорошо пригнано, было любопытно поглядеть на самый процесс строительства. Когда-то, размышлял он, когда мир был еще молод, люди возводили целые города, а теперь строительство одного дома считается событием! Вскоре появились еще какие-то люди, которых интересовало, как подвигается строительство. Дрейфус был уже оправдан и перестал быть единственной темой разговоров, так что шибушцы могли разговаривать и о других предметах, например: о местной и государственной политике; о здоровье кайзера Франца-Иосифа, большого друга евреев; о католических священниках, якобы заманивающих еврейских девушек в монастырь; об «Израильском Альянсе», отделение которого недавно открылось в Вене. Большинство шибушцев с энтузиазмом отзывалось об этой организации, созданной с целью содействовать прогрессу еврейского народа и возглавляемой еврейскими баронами и плутократами, чувствующими себя как дома при дворах королей европейских стран и тем не менее не стыдившимися своего происхождения. Среди противников «Альянса» в Шибуше был Хаим-Иеошуа Блайберг, утверждавший, что от него больше вреда, чем пользы.

— Посмотрите только на антисемитизм в Румынии, — заявлял Блайберг, — Если бы Ротшильд и компания не предоставили румынам финансовый заем, румынское правительство давным-давно бы пало, а сейчас оно воспрянуло духом и преследует евреев. Это только доказывает, что Ротшильды мира сего ставят свою выгоду выше блага своего народа.

Блайберг был чудаком и придерживался странных взглядов. Когда в отремонтированной Большой синагоге заново покрасили стены, все шибушцы были в восторге, и он один поднял скандал из-за того, что с потолка синагоги исчезли луна и двенадцать знаков зодиака — Шляйен закрасил их и нарисовал вместо этого нечто, напоминающее раскрытый зонтик. В конце концов, те фрески, за которые Блайберг был готов сражаться с оружием в руках, были созданы двести пятьдесят шесть лет назад, и с тех пор их не подновляли! Представители имперского управления, приезжавшие в Шибуш поздравить от имени кайзера жителей города с еврейским праздником, вполне справедливо могли бы обвинить шибушцев в том, что им не хватает благочестия, чтобы содержать в достойном виде собственный молитвенный дом! Какая удача, что удалось пригласить Шляйена, пусть даже он расписал внутренние стены синагоги в золотой и серебряный горох, как в пристанционном буфете. Но ведь в буфете стены были покрашены дешевыми водноэмульсионными красками, а в синагоге Шляйен использовал настоящие масляные краски, пожертвованные Борухом-Меиром и Цирл, и это гарантировало, что труд его сохранится для будущих поколений.

Осенью субботние вечера короче. Шибушцы все еще прогуливались и беседовали между собой, когда прибыла вечерняя почта.

Раздался отрывистый звук рожка, и во двор почтового ведомства въехала крытая повозка, из которой вскоре вышел почтальон с почтовым мешком на шее. У него были проницательные и холодные глаза, как у казначея благотворительного общества. Он обладал властью вручить или не вручить людям известия, от которых, возможно, зависела их судьба.

Жители городка молча стояли вокруг почтальона. Каждый прислушивался, не прозвучит ли его имя. Иногда почтальону приходило в голову пошутить, и он выкрикивал чье-то имя, а потом говорил: «Извините, но сегодня для вас ничего нет; может быть, завтра вам повезет». Когда человек разочарованно поворачивался, чтобы уйти, он вручал ему пачку писем! Но письма были запечатаны, и как было знать, что в них? Оставалось ждать появления на небе трех звезд, возвещающих о том, что Божья Суббота закончилась. Господь, однако, не спешил зажигать Свои звезды. Вероятно, последний час Субботы был Ему больше по душе, чем все шесть дней творения, или Он испытывал досаду из-за того, что Его дети с таким нетерпением ждут появления новой недели.

Так или иначе, запечатанные письма не вскрывали до исхода Субботы, а вот почтовые открытки и газеты можно было прочесть сразу.

В Шибуш приходило много разных газет — одни на немецком, другие на польском языке, некоторые на идише, часть из них шибушцам посылали родственники из Америки. Там, за тысячи миль от Шибуша, жили энциклопедически образованные люди, мечтавшие об одном — чтобы жители Шибуша могли узнать то, о чем их прадеды не имели представления. Пусть отец каждого из них прочел тридцать шесть томов Талмуда семь раз, а дед — семью семь раз. Что они знали в итоге? Множество волшебных сказок, только и всего, тогда как, посвятив всего час чтению газеты, человек сам становился источником знаний.

Кроме немецких и польских газет, газет на идише, почтальон привозил и газеты на иврите. Когда-то в Шибуше было довольно много подписчиков на последние, теперь же в город доставлялось всего два экземпляра газеты на иврите — один для Сионистского общества, другой для молодого человека, писавшего стихи на священном языке. Одному Богу известно, что внушило шибушскому юноше любовь к ивриту. Неужели он считал, что это выигрышный билет, который обеспечит ему богатство и славу?

Времена изменились. Веками евреи любили язык предков и берегли его, как драгоценность в своей короне. Не один Йона Тойбер, но и Себастьян Монтаг, самый замечательный гражданин города, в молодости написал статью на иврите. Он до сих пор расплывается в улыбке, вспоминая эту статью в журнале «А-магид», название которой представляло собой цитату из пророка Ишайи: «На Его великодушии человек держится». Но кто из молодых знает сейчас иврит? Ведь нынче все, как сионисты, так и социалисты, изучают только то, что может принести практическую пользу.

Популярность сионизма возрастала. Тем не менее со стороны Себастьяна Монтага не было тактической ошибкой цепляться за свои универсалистские взгляды: даже если предположить, что лет через пятьдесят или сто появятся сионистские политические деятели, столь же значительные, как он сам (один из которых, несомненно, будет его вторым или третьим перевоплощением), — обеспечивает ли сионизм простор его талантам на данном этапе? Эти соображения не мешали ему вести дружбу с сионистами, пить с их лидерами кармельское вино, доставленное из Палестины, шутить с ними, рассказывать им анекдоты, с которыми не сравниться их собственным, поскольку анекдоты Монтага были пронизаны еврейской ученостью и произносились звонким голосом. Себастьян был так музыкален, что иногда выступал в роли кантора в Большой синагоге, и это, как поговаривали в Шибуше, тешило его тщеславие даже больше, чем все его «небахлах». Короче говоря, если Себастьяну и было кого бояться, то скорее социалистов, чем сионистов.

Маленький и живой, как эльф, гладко выбритый д-р Кнабенгут носился по городу, организуя рабочих. После того как его подержали под арестом за распространение нелегальной пропаганды, он преисполнился отчаянной дерзости. Однажды, наткнувшись на Себастьяна Монтага, он сказал ему:

— В Шибуше есть два человека, по которым тюрьма плачет, — я и вы. Единственная разница между нами в том, что меня следует посадить за стремление сделать мир лучше, вас же — за жульничество в картах.

Кнабенгут не щадил никого в Шибуше. Зажиточных он бил весьма ощутимо, а бедных — нежно и ласково. Заканчивая свои субботние лекции в клубе социалистов, он любил пройтись по городу в сопровождении своих последователей, которые не сводили с него глаз. Его собственные глаза тем временем все подмечали, потому что, глядя одним на свою свиту, он другим смотрел во все стороны. Порой, увидев интересную девушку, шедшую в одиночестве, он покидал своих учеников и присоединялся к ней. Кому-то могло показаться, что это его последовательница, поскольку она была горничной, а значит, пролетаркой. Однако, если бы кто-то действительно так подумал, он ошибся бы.

…Гиршл смотрел перед собой, прервав на полуслове оживленный разговор с Миной. Прошло шесть месяцев с тех пор, как он в последний раз видел Блюму, — и вот она перед ним! Мина тоже, хотя у нее не было привычки обращать внимание на незнакомых людей, остановилась, чтобы посмотреть на девушку, которая шла в сопровождении д-ра Кнабенгута. Ей хотелось спросить, кто эта девушка, но губы ее дрожали, и она не могла произнести ни слова.

Гиршл стоял как вкопанный, будто ангел махнул перед его глазами своей волшебной палочкой. Так мужчина, который долго не видел любимую женщину и мечтал о встрече с ней, увидев ее, воспринимает это как видение или сон.

Софья Гильденхорн, присоединившаяся к совершавшим прогулку Гиршлу и Мине, тоже обратила внимание на Блюму с Кнабенгутом. Находясь в своем обычном состоянии, Софья не преминула бы прокомментировать увиденное, но сегодня она чувствовала себя очень скверно. Что могло привести ее в такое подавленное состояние? В последнее время она не могла решить, что хуже — одиночество, когда мужа нет в Шибуше, или этот кавардак, возникавший с его появлением дома. У кого хватит сил переходить от одной крайности к другой? Мина делала все, что было в ее силах, для своей бывшей советчицы, которая теперь сама нуждалась в такой помощи. Софья проводила много времени в ее доме — она уже не боялась помешать новобрачным, ведь Гиршл и Мина были женаты больше года. Правда, она уже больше не сообщала подруге городские новости, от которых у той широко раскрывались глаза. Все, что ей было нужно, — это побыть с ребенком Мины. Хотя Отец Небесный не дал ей собственного ребенка, Он по крайней мере дал ребенка ее лучшей подруге, так что она могла играть с ним и отводить тем самым свою душу.

Наконец на небо высыпали звезды, и открылись лавки. Мина и Гиршл пошли домой, затем Гиршл отправился в лавку, чтобы передать отцу полученную почту. Это были деловые письма, счета, просьбы о пожертвованиях, официальные и личные письма, приглашения на свадьбу и, сверх всего прочего, еще два письма — одно из Шибуша, другое из-за границы. Одно письмо, адресованное Гиршлу, было написано на иврите. Его автор, прежний раввин Шибуша, который сейчас занимал эту должность где-то еще, написал книгу о еврейских законах и один экземпляр ее прислал Боруху-Меиру с просьбой сделать пожертвование, чтобы помочь покрыть расходы на ее издание. Увидев эту книгу у отца, Гиршл заказал еще один экземпляр, приложив пожертвование лично от себя, и сейчас автор благодарил его за уважение к науке и финансовую поддержку ученого. Нельзя сказать, чтобы Гиршлу требовалась еще одна книга, посвященная еврейским законам. Он не мог бы вспомнить содержание и тех книг, которые читал раньше. Просто ему хотелось помочь достойному делу, а появление нового юридического комментария было, безусловно, делом достойным.

Что касается письма из-за границы, то его автором был Арнольд Цимлих, кузен Гедальи. Сомневаясь в том, что Маликровик имеет почтовое отделение, и даже не зная, как правильно пишется слово «Маликровик», он просил Боруха-Меира сообщить отцу Мины о своем намерении приехать к нему на зимние праздники. В отличие от Цирл, Борух-Меир был уверен, что кузен выполнит свое намерение, ведь всякий немец всегда держит слово и, можете не сомневаться, сделает то, что сказал.

Оставалось одно последнее письмо, посланное из Шибуша в Шибуш же. Никогда в истории этого города ни один шибушец не писал другому, но, как продемонстрировал сумасшедший аптекарь, что-то всегда бывает впервые. Несколько месяцев назад он подал в суд на Гурвицев за то, что они продают нюхательные соли без лицензии, и вот он уведомляет их по почте, что решил взять назад свой иск. Возможно, Себастьян Монтаг мягко намекнул ему, что так будет приличней, а может быть, он не надеялся выиграть дело. Во всяком случае, одной тревогой меньше для Боруха-Меира, который был этим очень доволен.

Одна крупная неприятность с плеч долой — и одна мелкая! Сколько он пережил, боясь, что к Гиршлу никогда не вернется рассудок, и вот его сын снова поглощен делом, ведет себя как нельзя лучше: знает, когда быть в лавке и когда дома, когда заниматься делами, а когда отложить их в сторону ради дружеской беседы.

XXXV

Снова дом молодых Гурвицев был полон гостей. Но если раньше Гиршл приглашал их, чтобы проявить гостеприимство, сейчас он делал это ради того удовольствия, которое доставляло ему их общество.

Вернулась, однако, не вся компания.

Однажды, когда Гиршл спросил Мотши Шайнбарда, почему он перестал бывать в его доме, тот ответил, что старому костылю стало трудно подниматься по лестнице. Тогда это, конечно, была шутка, а сейчас Мотши подводит уже и оставшаяся нога. Он все еще частенько появлялся у Гильденхорнов, которые жили на первом этаже. Да и без Мотши Шайнбарда у Гурвицев было достаточно оживленно. В городке с численностью населения пятнадцать тысяч человек, более половины которых составляли евреи, ног хватало.

Перестал ходить к Гиршлу и Лейбуш Чертковер. Правда, место Лейбуша занял его сын Вови, газетный корреспондент, — это благодаря ему Шибуш попал на географическую карту. Что делал Шибуш на карте? Ведь он был такой же городишко, как и многие другие, по улицам которых шествовали гуси и бедняки. Но в Шибуше жил человек по имени Кнабенгут, чья деятельность давала прекрасный материал для печати: не проходило месяца без того, чтобы Вови не посылал о нем корреспонденцию в свою газету. Дружба Гиршла с Вови тревожила Цирл. Возможно, она боялась, что ее сын превратится в опасного радикала. Борух-Меир, наоборот, относился к Вови с уважением, и не потому, что боялся, как бы тот не написал о нем в газете, а потому, что придерживался правила ладить со всеми.

Раз в неделю друзья Гиршла собирались в его доме. Зажигалась большая лампа, на стол стелили чистую вышитую скатерть. Кормилица и Мина подавали кофе с большим количеством сливок, печенье в виде сердечек и полумесяцев. В кругу друзей, с чашечкой кофе в руке, каждый чувствовал себя весьма уютно. На головах у мужчин были шляпы или ермолки, и следовало ожидать, что они будут говорить о Божественном, но они предпочитали такие темы, как открытие новой лавки местным католическим священником, стремившимся подорвать еврейскую торговлю, назначение нового судьи, г-на Шмулевича, караима, который брал взятки, как христианин, но раз в неделю посещал синагогу.

Кофе, приготовленный кормилицей, был менее крепким, чем тот, который пил Гиршл до своего пребывания в Лемберге. Этот кофе оказывал успокаивающее действие, человек как бы впадал в приятное дремотное состояние. Хочешь — разговаривай, хочешь — слушай, хочешь — съешь печенье в виде полумесяца или сердечка. Изумительное печенье пекла когда-то Блюма, но и это было очень недурное!

Если Гильденхорн бывал в городе, он приходил повидаться с Гиршлом. В его честь Гиршл откупоривал две-три бутылки своего лучшего вина, и муж Софьи потягивал из рюмочки то одно, то другое, ничего не выпивая до дна. Говорят, требуется семь лет, чтобы вкусы мужчины сформировались. Но с тех пор как Гильденхорн начал прикладываться к бутылке, семи лет еще не прошло. Скорее всего, делать это он стал совсем не потому, что считал наливку такой уж вкусной.

Гиршлу Гильденхорн больше не казался очень высоким. Может быть, он выглядел высоким только рядом с Курцем, а когда тот покинул Шибуш, Гильденхорн укоротился на несколько дюймов. Недаром существует поговорка: «Чтобы сделать великана, требуется карлик».

Что же произошло с Курцем? Он влюбился в последнюю прислугу Гурвицев, творившую чудеса на кухне, и женился на ней. Однажды барон де герш послал комиссию проинспектировать школу его имени в Шибуше, и члены этой комиссии пришли к выводу, что Курца следует немедленно уволить. Тогда его молодая жена пригласила главу комиссии на обед и своим кулинарным искусством произвела на него такое сильное впечатление, что он тут же назначил Курца директором школы имени того же барона в своем собственном городе. Не все в Шибуше верили в чудеса, но скептикам было бы трудно объяснить, каким образом Курц, самый плохой учитель, какого только можно себе представить, вдруг был назначен директором школы исключительно благодаря способностям его жены вкусно готовить.

Закрыв лавку, Борух-Меир и Цирл порой заходили к Гиршлу и Мине посмотреть, как поживает маленький Мешулам, и услышать, что нового в мире. Борух-Меир сидел в плетеном кресле, держась за свою цепочку от часов. То ли от постоянного умственного напряжения, то ли от судороги, которая появлялась у него в руке, он теперь всегда держался за цепочку. И уже не потирал руки от удовольствия. Может быть, мир не воздавал ему по заслугам или Борух-Меир со временем изменился.

Да, время сказалось на нем! Он отяжелел, округлился, и, хотя он не был уроженцем Шибуша, слово «Шибуш» было прямо-таки написано на нем. Из-за того что он целыми днями сидел в лавке со своими гроссбухами, ему некогда было «совершать моцион». Надо сказать, что ни он, ни Цирл не любили гулять. Когда служащие и Гиршл расходились по домам, супруги оставались, чтобы подсчитать содержимое своей кассы. Это было занятие поинтересней прогулок!

Они сидели молча, понимая друг друга без слов. И Отец Небесный не беспокоил их, не требовал благодарности за то, что Он вернул им сына здоровым. Лавка — не синагога, в ней не надо молиться или читать псалмы. Достаточно того, что они пожертвовали краску на обновление святого дома. Бог дал знак, что их приношение угодно Ему, вернув здоровье Гиршлу. Ведь даже д-р Лангзам сказал, что опасности рецидива нет. Доказательством этого была реакция сына на сообщение в газете о том, что разыскивается сбежавший из больницы душевнобольной Файвиш Винклер. Гиршл прочел это сообщение совершенно равнодушно, хотя родители боялись, что оно пробудит у него неприятные воспоминания. Гиршл был полностью озабочен делами в лавке, рассыльные привыкли к его поведению, и оно удивляло их не больше, чем поведение Боруха-Меира или Цирл.

Ничто в мире не остается неизменным. Если раньше Гиршл стоял, углубившись в свои мысли, тогда как приказчики трудились, то теперь он делал свою работу, а они вокруг него размышляли. Размышлял по крайней мере один из них, помощник приказчика Файвл. Разве мало того, думал он, что в этом мире богатые угнетают бедных, так еще некоторые бедняки угнетают себе подобных! Гецл, например, ведет себя так, будто он стоит выше его, а работают они в одной лавке. К тому же он основал собственный клуб и добился того, чтобы его избрали председателем. Сын хозяина, Гиршл, относился к Файвлу лучше, чем к Гецлу, но это не могло служить для него полной компенсацией.

Гецл, поглощенный совсем другими мыслями, не обращал на Файвла никакого внимания. Разве не был Борух-Меир приказчиком, как он, Гецл, и разве не женился он в конце концов на дочери хозяина? Конечно, Гецл знал, что история не повторяется, так ведь и он желал жениться не на дочери хозяина, а всего лишь на его родственнице. Он даже не был уверен, что уступает ей по своему социальному происхождению. Его, например, пригласили на свадьбу Гиршла, а Блюму либо не пригласили вообще, либо усадили вместе с прислугой на кухне. В жизни так много загадок!

Гецл зарабатывал больше, чем Блюма, у него были сбережения, хранившиеся в банке, и сам он был председателем шибушского отделения Сионистского общества трудящихся. Несмотря на все это. Блюма даже не хотела смотреть в его сторону. Ну не странный ли она человек? Чем больше кто-то интересовался ею, тем меньше она интересовалась им! Гецл не мог добиться от нее ни одного доброго слова.

Наступила осень, и ученики вернулись в школу. Руководство Сионистским обществом целиком легло на Гецла. Клуб не мог существовать без присмотра: стоило ему, Гецлу, отсутствовать даже один вечер, как наутро все стулья оказывались вышвырнутыми из помещения, а газеты валялись смятыми на полу. Гецл был очень занят, но у него находилось время навестить сестру-горбунью. Черт, который когда-то портил его взаимоотношения с сестрой, исчез, и между ними воцарился мир.

К сестре он приходил с карманами, набитыми сладостями.

— Вы, сладкоежки, — обращался он к своим «племянникам» и «племянницам». — Кто из вас отгадает, что здесь у дяди Гецла, получит вдвое больше, чем остальные!

Дети напрягали свой умишко, но отгадать загадку дяди Гецла было не так-то легко, потому что Борух-Меир постоянно обновлял свой ассортимент. Однако Гецл был щедр, и в конце концов все сладкоежки получали вдвое больше, чем ожидали, даже если никто из них не отгадывал, что находится в его карманах. Сам он не очень любил сладкое, научившись у Боруха-Меира ограничивать себя, и не смог бы сказать детям, какие конфеты надо жевать, а какие сосать.

Йона Тойбер подсаживался к своим сыновьям и дочерям, рассматривал какую-нибудь конфетку, а жена его стояла рядом, сияя от удовольствия. Йона доказал, что он отнюдь не простак, женившись на сестре человека, работающего в таком серьезном деле. Каждую конфету, прежде чем ее съесть, он внимательно осматривал — не шоколадная ли она. Шоколад он остерегался употреблять, прослышав, будто брежанский раввин подозревает, что его готовят с животным жиром. Проявляя терпимость к другим, в отношении собственной религиозности Тойбер был весьма строг.

Типичным сватом Йона Тойбер не был. Картотеки потенциальных женихов и невест он не вел. Возможно, будь у него подобная картотека, он понял бы, что его новому родственнику пора жениться. Гецл, как всякий молодой человек его времени, в жилах которого течет красная кровь, не полагался на свата. Лишь скромность мешала ему признаться, что он мечтает о вполне определенной девушке.

В мрачном состоянии духа, с опустошенными карманами, Гецл покинул дом Тойбера. Он снова разыграл доброго дядю с конфетками, а что получил взамен? Абсолютно ничего! Может быть, вместо этого ему следовало принести еду и лекарства двум другим своим сестрам? Его очень смущало то, что Йоселе, сын плотника, буфетчик из Сионистского клуба, сам недоедал, чтобы покормить Салчи и Бейлчи.

Ни Гецл, ни Йоселе не принадлежали к тем, кого считают центром мироздания. Оба существовали для того, чтобы служить Гиршлу — один в лавке, другой в клубе. Пусть сам Гиршл тоже не был центром мироздания, но он происходил из богатой семьи, владел собственным домом и был женат на дочери состоятельных родителей. Правда, Гиршл любил Блюму, но Бог на небе и Цирл с Йоной Тойбером на земле решили, что его женой должна быть Мина.

— А Блюма не спешила выходить замуж. С того дня, как она рассталась с Гурвицами, Гиршл видел ее всего два раза — один раз тогда, у дома Мазлов, и второй — на улице, с Кнабенгутом. О ней практически ничего не было известно.

— Не странно ли, — заметила как-то Цирл, — что мы никогда не видим Блюму.

Действительно, со стороны Блюмы было черной неблагодарностью совершенно не интересоваться своими родственниками. Как это обычно бывает, когда все обстоит благополучно, в собственном поведении Гиршл не видел ничего дурного. Если кто-то вел себя неправильно, так это Блюма, которая даже не пришла посмотреть на родившегося у него ребенка! Гиршл остепенился. Даже мысли о Блюме больше не расстраивали его. Может быть, он наконец стал взрослым? Но все же, думал он иногда, если бы Мина умерла, согласилась бы Блюма выйти за него замуж? Боже упаси, он не желал смерти своей жене. И все-таки, овдовей он когда-нибудь, ему придется снова жениться, и на ком, если не на Блюме? Она не вышла за него замуж по любви, должна же она будет согласиться стать его женой из жалости? Он представил себе, как он и его сынишка остаются одни в целом мире, и сердце его преисполнилось жалости к самому себе и к нему.

…Мешулам развивался довольно медленно. Слабенький от рождения, ребенок становился все более болезненным в результате добрых намерений тех, кто ухаживал за ним, пеленал его так туго, во столько пеленок и одеялец, что он всегда потел и легко простуживался. Кормилица, демонстрируя свою преданность, давала ему грудь всякий раз, когда Мина, Берта или Софья входили в комнату, даже если для этого приходилось будить его. В присутствии Гиршла, Боруха-Меира или Гедальи она ставила малыша на ножки, чтобы показать, какой он сильный, но тельце его еще не было готово к такой нагрузке, и от этого у него изгибался позвоночник. Сама она питалась грубой пищей и любила попивать водочку, что также вредно отражалось на ребенке. Над изголовьем колыбельки она развешивала сонные травы, чтобы он не плакал, поскорее засыпал и она могла бы поскорее отправиться на свидание со своим возлюбленным.

Скоро пришлось приглашать врачей. Они прописывали Мешуламу лекарства, мало помогавшие ему, и здоровье ребенка продолжало ухудшаться. Берта и Цирл приводили своих подруг, специалисток в области воспитания детей, но советы их были противоречивы, и воспользоваться ими не представлялось возможным.

Гиршлу, который наблюдал, сколько людей безрезультатно суетится вокруг его сына, время от времени приходила в голову мысль: если бы о ребенке заботилась одна Блюма, он не болел бы. По одну сторону колыбели он мысленно видел Блюму, по другую — себя, а между ними — выздоравливающего сына. Богу известно, что он думал только о благе Мешулама, отношения его с Миной были вполне нормальными. Но, очнувшись от фантазий, он понимал, что думал только о себе. Это его пугало, он кусал губы, чтобы не дразнить Судьбу.

В конце концов было решено отвести Мешулама в Маликровик. Это делалось не столько ради ребенка, сколько ради Мины, которая была слишком истощена, чтобы заботиться о нем. Официальной причиной было объявлено, что Мешуламу требуется парное молоко, прямо из-под коровы.

Берта приехала за ребенком в коляске. Она уселась в ней с ребенком на коленях рядом с кормилицей. Стах взмахнул кнутом, коляска покатила, и Мина, стоящая на пороге, заплакала. Гиршлу хотелось обнять ее, но беспокойство за сына так подействовало на него, что у него не было сил протянуть руки к жене.

XXXVI

После того как Мешулама увезли в Маликровик, дом опустел. Гиршл курил одну сигарету за другой, чтобы успокоиться; он чувствовал себя выбитым из колеи. Мина, утомленная сборами ребенка в дорогу, рано ушла спать, Гиршл прилег позднее. Ему всегда было трудно засыпать, но в эту ночь он никак не мог найти удобное положение и в конце концов встал.

Мина проснулась.

— Тебе не спится? — спросила она.

— Мне показалось, что Мешулам плачет, — ответил Гиршл.

— Но ведь он в деревне.

— Я сказал, что мне показалось.

— Это потому, что ты привык к его плачу.

Да, — согласился Гиршл. — Привычки формируют нас.

Мина не откликнулась, и Гиршл стал двигаться как можно тише, чтобы не беспокоить ее. Она тоже старалась дышать тихо, прислушиваясь к его движениям.

…После отъезда Мешулама жизнь Мины и Гиршла изменилась. С ребенком уехала также кормилица, и, не найдя ей подходящей замены, Мина сама выполняла всю работу по дому. Она не была образцовой хозяйкой. Многие женщины вели свой дом гораздо лучше. Но между ней и мужем установился лад, и что бы она ни делала, все было хорошо для него.

Хозяйство отнимало у Мины много времени, так что скучать ей было некогда. Исчезла ее бледность, на щеках появился румянец, а на губах улыбка. Гиршлу нравились даже первые морщинки у нее за ушами, он называл их «поцелуйными черточками» и гордился ими, как будто сам их сотворил. Каждое утро он помогал жене готовить завтрак и в это же время истолковывал ей ее сны. Возможно, д-р Фрейд в Вене сделал бы это лучше, но она была довольна.

Гиршлу доставляло удовольствие помогать Мине по утрам на кухне. Мина не особенно нуждалась в его помощи, но ему нравилось смотреть на нее в ее красивом домашнем платье. Если бы молочник не появлялся каждый раз именно в тот момент, когда ему хотелось обнять жену, он мог бы считать себя живущим в раю. Мина уговаривала его выпить кофе, пока тот не остыл.

— Нет, ты первая отпей, — просил Гиршл.

— Но зачем мне пить из твоей чашки, у меня ведь есть собственная? — не понимала она.

— Чтобы я мог отпить из твоей, — объяснял Гиршл.

И так он вел себя за каждой едой.

Порой, когда они бывали вместе, Гиршлу приходила мысль о Блюме. Она не только меня не любила, говорил он себе, она вообще не любила никого. Должно быть, потому и замуж не выходит, чтобы не доставить какому-нибудь мужчине радость.

Глаза Мины светились таким светом, какого Гиршл никогда не видел. Стоило ей положить руку на его плечо, как от нее к нему текло блаженное тепло. Он видел, что она пополнела. Она чувствовала на себе его взгляд и краснела. Он смотрел пристальней: неужели он прав и она просто не хотела ему ничего говорить? Сияние материнской радости в ее глазах все ему сказало.

Мина прибавляла в весе, но при этом стала куда более проворной. Руки ее ни минуты не отдыхали. Справившись с домашней работой, она бралась за вязание детских чепчиков. Нет, не для Мешулама, он был уже слишком большим для них.

Гиршл, который никогда не замечал, в чем одета Мина, еще меньше внимания обращал на детскую одежду.

Приближались рождественские праздники, и в лавке шла бойкая торговля. Уже готовились коробки с подарками для жен высокопоставленных чиновников. Эту работу можно было доверить Гецлу с Файвлом, но хороший купец не спускает глаз с приказчиков.

Однажды в лавке появился Гедалья Цимлих. Борух-Меир вручил ему листок бумаги, а Цирл кивком головы показала на приготовленные коробки. Гиршл стоял рядом с тестем, лицо его не выражало ни радушия, ни особого неудовольствия. По-видимому, он примирился с тем, как устроен мир, поняв, что ему не под силу его изменить. Многое менялось само собой. Так, например, если раньше дом молодых Гурвицев служил пристанищем для их друзей, то теперь стоило мужу Софьи вернуться в Шибуш, как все они шли к Гильденхорнам.

Гиршл и Мина не заметили этой перемены, а если и заметили, то не переживали из-за нее. Мина скоро должна была уехать в Маликровик, чтобы побыть с сыном. Поскольку власти запретили евреям торговать в лавках в рождественские праздники, когда христианские лавки закрывались, у Гиршла появилась возможность сопровождать ее.

Мешулам все еще был недостаточно развитым для своего возраста ребенком. Естественно, в деревне ему было лучше, чем в городе. Благодаря неусыпным заботам бабушки он начинал наверстывать отставание.

Гиршл играл с сыном, изобретал для него всякие забавы. Нисколько не напоминая своего дядю по отцовской линии, в честь которого назвали его ребенка, он все же сочинил для него и напевал такой стишок:

Любимому Мешуламу подарочек несут

Ангелы небесные, а мы его ждем тут.

Мы с нетерпеньем ждем его,

И радостно ждать нам.

Мальчик или девочка, кто бы ни был там.

Прав был Шиллер, когда сказал, что нет в мире человека, который не писал бы в молодости стихов. Шиллер, возможно, имел в виду нечто более талантливое, но лучше сочинять такие стишки, чем называть собственного сына сиротой.

Иногда Гиршл заглядывал на конюшню к Стаху, который ухаживал за лошадьми или награждал пинками собак. Собаки понимали, что у Стаха бывают свои неприятности, и позволяли ему вымещать их на себе. Этого нельзя сказать о кормилице, отвесившей ему пощечину, когда он позволил себе фамильярности. Раньше между ней и Стахом существовало полное взаимопонимание, но с тех пор как она пожила в городе, вкус ее стал более утонченным.

Мина много времени проводила с матерью. Берта отлично готовила, и Мине хотелось поучиться у нее. Однако в какой-то момент она решала, что ей нужно проветриться, и выходила на прогулку с Гиршлом.

В Маликровике выпал снег, воздух был свежим и бодрящим. Ушки у Мины порозовели, простуды она не боялась.

Снег хрустел у них под ногами и будто пел. Вскоре выяснилось, что это поет не снег, а скрипочка слепого музыканта, сидевшего прямо на снегу, скрестив ноги. Конечно, это никак не мог быть один из тех нищих, о которых в свое время рассказывал д-р Лангзам (Гиршл всегда представлял себе их сидящими на солнцепеке). Его мелодия, грустная и нежная, как бы не имела ни начала, ни конца. Гиршл и Мина стояли, не шевелясь.

Внезапно Гиршл схватил Мину за руку и странным резким тоном потребовал:

— Пойдем!

Сделав несколько шагов, он вернулся и бросил музыканту монету. Если бы нищий мог видеть, он удивился бы щедрости Гиршла: никто никогда не подавал ему такой крупной монеты.

Бог знает, почему Гиршла вдруг охватывало беспокойство. Порой он был счастлив, порой печален и во всем доходил до крайности. Постепенно он успокаивался.

Однажды Гиршлу пришло в голову, что Мина училась игре на фортепьяно, но ни разу не просила его купить пианино, чтобы она могла продемонстрировать ему свое умение. Мало интересуясь музыкой, он был благодарен ей за то, что она пощадила его.

XXXVII

Дважды в Шибуше останавливался поезд, привозивший в город новых людей. Надо сказать, особых различий между ними не существовало, если не считать, что кто-то был одет побогаче и почище, а кто-то победней и погрязней, один говорил «цва» вместо «цвай», другой — «цвай» вместо «цва». Изредка на станции выходили пассажиры, прибывшие из-за границы, хорошо одетые и говорившие с иностранным акцентом.

Арнольд Цимлих не был новым человеком для шибушцев — они уже видели его на свадьбе у Мины с Гиршлом. Предприятие Цимлиха в Шибуше расширялось, что, впрочем, неудивительно, если посчитать, сколько кур рылось в здешних мусорных кучах. Куры не задумывались над тем, что заставляет их рыться на свалках и нести яйца. Зато те, кто их выращивал, прекрасно знали, что каждое яйцо снесено для герра Арнольда Цимлиха, проживающего в Германии. Покупатели этих яиц были столь же нелюбознательны, как и куры: ведь для того, чтобы съесть яйцо, совсем необязательно знать, где оно снесено. Хотя, если бы немец стал есть яйца, снесенные, допустим, в Китае, у него мог бы появиться косой разрез глаз. Яйца из Шибуша такой опасности в себе не таили, у шибушцев глаза были преимущественно большие и голубые.

Как уже было сказано, Арнольд Цимлих написал Боруху-Меиру, что в Рождество, когда магазины будут закрыты, он навестит Гедалью в Маликровике. Как истинный немец, он сдержал свое слово.

В доме Гедальи царило веселье. Борух-Меир и Цирл приехали в Маликровик повидаться с его обитателями и их гостем. Берта на этот раз превзошла сама себя, продемонстрировав свои кулинарные таланты. На стол был выставлен лучший фарфор, включая соусницу в виде гуся, сердитым клювом грозившего Арнольду Цимлиху. Соус был отличным, и оставалось загадкой, почему гусь выглядел так угрожающе.

Гедалья извлек из буфета несколько бутылок «бренди» собственного приготовления. В Германии пьют водку, разбавленную водой, пригодную только для того, чтобы смочить губы. Напиток Гедальи имел достаточно высокий градус и легко развязывал языки. Правда, это относилось только к первому стакану. Действие второго и третьего стаканов было прямо противоположным: они парализовали голосовые связки, речь становилась бессвязной.

Ну и ну, размышлял Борух-Меир, я-то думал, что сват Гедалья — главный из Цимлихов, на самом деле первенство переходит к Арнольду Цимлиху. Единственная дочь Гедальи носит теперь фамилию Гурвиц, тогда как в Германии полным-полно маленьких Цимлихов. Наступит день, когда в Маликровике не останется ни одного Цимлиха, а ведь все они пошли именно отсюда, в Германии же их будет целая куча. Не соединить ли нам Цимлихов и Гурвицев брачными узами? Пусть мой внук Мешулам женится на одной из дочерей Арнольда Цимлиха, или Мина родит дочку, которая сможет выйти замуж за сына Арнольда…

Боруху-Меиру нравились немецкие евреи, он полюбил их после первой поездки на воды в Карлсбад.

Цирл молчала и почти ничего не ела, она вообще перестала находить вкус в еде. Если бы Берта заметила, что мать Гиршла ни к чему не притрагивается, она очень расстроилась бы, но ее занимал только гость из Германии. Гиршл выглядел весьма элегантно в своем парадном костюме, но тоже был почему-то невесел. А между тем его ждала большая радость, которую готовил ему Сам Господь, Отец наш Небесный. Всем было ясно, что Мина вот-вот подарит семье сына или дочку.

Глаза Цирл сузились. Нет, она ничего не имеет против иностранцев, но к чему вся эта суета вокруг Арнольда? По правде говоря, он не более чем сын человека, захороненного в безымянной могиле.

Однако визит Арнольда Цимлиха имел уже то достоинство, что еще раз соединил в Маликровике Гиршла, Мину, Боруха-Меира, Цирл, Гедалью и Берту. Не хватало разве что Йоны Тойбера. Собственно, его присутствие и не требовалось — ведь Гиршл и Мина были уже женаты, а Мешулам еще не достиг брачного возраста. Чтобы Мешуламу было не скучно расти в одиночестве, они собирались дать ему братишку или сестренку.

Братишка Мешулама родился с улыбкой на личике. Это был прекрасно сформированный ребенок. Мина быстро оправилась от родов и стала идеальной матерью. Они с Гиршлом находили в младенце тысячу прелестей и придумывали для него тысячу имен. Некоторые из них имели смысл, другие нет, но их было такое множество, что вскоре его настоящее имя как-то позабылось.

Много раз в день Гиршл и Мина подходили к колыбельке полюбоваться на малыша. «Посмотри, он только что улыбнулся!» — «Ты слышал, как он чихнул!» — «Какой у него чудный носик!» — «Поправь ему подушку, у него ушко загнулось!»

Ребенок лежал в колыбели, весьма довольный собой и ими, а в часе езды подрастал его старший братик. Гедалья и Берта очень любили Мешулама, но все же его не так баловали, как брата, потому что родители Мины были уже немолоды и не помнили, как надо разговаривать с ребенком. Нельзя сказать, чтобы Мешуламу жилось плохо, но его братику жилось лучше.

— Мина, о чем ты думаешь? — спросил Гиршл, когда они оба стояли возле колыбельки.

— О его брате.

— Это хорошо, что он с твоими родителями.

— Я такого же мнения.

— Но по другой причине!

— А у тебя какая причина?

— Любовь нельзя делить!

— Я думаю, природа любви такова, что в сердце всегда находится место еще для одного любимого человека! — возразила Мина.

Гиршл опустил глаза и произнес:

— Нет, это не так. Любовь приходит только тогда, когда между нами и ею никто не стоит.

Одному Богу известно, что при этом он думал не о своих детях.

История Гиршла и Мины подошла к концу. Однако история Блюмы еще не окончена. Того, что случилось с Блюмой Нахт, хватило бы еще на одну книгу. А если бы мы взялись описывать и то, что случилось с Гецлом Штайном, который был упомянут здесь как бы мимоходом, и с другими персонажами нашей простой истории, пришлось бы извести еще много чернил и перьев.

…Бог знает, когда это произойдет.

К роману Шмуэла-Йосефа Агнона

ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ

Насколько она проста — «Простая история»? Можно поставить вопрос и несколько иначе: насколько иронично ее название? От того, каким будет ответ на этот вопрос, зависит наша оценка книги.

На первый взгляд история действительно нехитрая, достаточно простая. Однако в одном важном аспекте она отличается от других аналогичных историй. После прочтения первых глав книги можно утверждать, что в ней заложены все атрибуты обычного романа: юноша встречает девушку, он любит ее, она отвечает ему взаимностью, но их любовь наталкивается на кажущиеся непреодолимыми препятствия. Представляется, что с этого момента сюжет будет развиваться по одному из двух вариантов. По первому из них, «варианту Рапунцеля», влюбленных разлучают жестокие люди, героям приходится пройти через множество испытаний, требующих от них большой стойкости, и в конце концов они счастливо воссоединяются. Из подобной ткани создаются волшебные сказки, театральные комедии, голливудские фильмы, комиксы для женщин и не так уж мало серьезных романов, от «Памелы» до «Любовника леди Чаттерли». Если в первом варианте любовь торжествует, то у второго, который может быть назван «вариантом Тристана и Изольды», конец трагический: все завершается разбитыми сердцами и нередко смертью. Этот вариант мы встречаем в мифологии (история Орфея), драматической трагедии («Ромео и Джульетта») и более современных романах («Страдания молодого Вертера» и др.).

На протяжении почти всей «Простой истории» Агнон ничего не делает для того, чтобы лишить нас иллюзии, будто его роман — это очередная история торжествующей или трагической романтической любви. Напротив, практически все от него зависящее направлено на поддержание этого заблуждения. На первых порах мы склонны поверить в «вариант Рапунцеля»: скорее всего, Гиршл и Блюма вместе покинут Шибуш еще до намеченной свадьбы молодого Гурвица с Миной Цимлих, а дальнейшая история будет посвящена их борьбе с лишениями и осуждением со стороны общественного мнения, которое неминуемо обрушится на них. К середине книги выясняется, что Гиршл и Мина вступили в брак и, как следовало ожидать, несчастливы в этом браке. Тогда мы начинаем подозревать, что история продолжится по «варианту Тристана и Изольды». Либо Гиршл бросит Мину и убежит с Блюмой. В этом случае позор, который они навлекут на себя, может быть так ужасен, что оба не перенесут его; либо — возможность, которая становится все более реальной по мере того, как выясняется, что Блюма отвергла авансы Гиршла и тот оказывается на грани безумия, — он навсегда потеряет рассудок и, не исключено, даже жизнь… Единственное, к чему мы не готовы, и это единственное, чему не место в романтической истории, поскольку оно нарушает все каноны, — это то, что к несчастному влюбленному вернется рассудок, он забудет Блюму, свою истинную любовь, и будет счастливо жить до конца своих дней с женщиной, навязанной ему родителями.

Автор «Простой истории» нередко заставляет нас смеяться (роман богат замечательными смешными местами), последним же смеется он сам, смеется над тем, как ловко он нас провел.

К нашему большому удивлению, «Простая история» оказывается антироманом. Внимательно перечитав его, задаешься вопросом: не удивила ли развязка самого Агнона? Увы, нам не суждено это узнать. Примечательно, что с развитием сюжета роль Блюмы становится все меньше, более того — и автор вынужден расстаться со своей героиней. Правда, он дает косвенное обещание, так и не выполненное им, посвятить ей отдельную книгу. Параллельно с этим происходит сдвиг от романтического, чуть ли не сентиментального тона, в котором написано начало романа, в сторону комического, хотя и по-прежнему нежного к его героям.

Каждый из этих регистров использовался Агноном и ранее. Так, в романтическо-сентиментальном тоне написана повесть «Расцвет молодости» (1921 год), в которой рассказывается история Акавии и Тирцы Мазл, в «Простой истории» фигурирующих в качестве второстепенных персонажей. Комическо-бурлескный регистр использован в социальной сатире «Молодость и старость» (1923 год). В «Простой истории», опубликованной в 1935 году, когда Агнон находился в расцвете творческих сил, автор начинает в первом регистре, затем все больше переключается на второй, но особое очарование роману придает именно то, что до самого конца в нем противопоставляются оба тона. И чем дальше, тем более юмористической становится история.

То ли тон романа меняется в связи с уходом Блюмы Нахт на задний план, то ли она отступает на задний план и образ ее бледнеет из-за желания автора придать сюжету другое направление — именно исчезновение Блюмы открывает шлюзы для его великого комического таланта. Ведь Блюма — один из двух персонажей в этом густо населенном многими типами романе, в которых отсутствует комическое. Второй — старый д-р Лангзам, излечивающий Гиршла от безумия.

Блюма и Лангзам представляют собой два полюса, между которыми существует Шибуш. Блюма — воплощенная чистота, хотя и далеко не наивна (во всяком случае, в гораздо меньшей степени, чем Гиршл, поскольку получила свою долю тяжелых ударов от жизни и вынесла из каждого урок). Она таинственным образом сохраняет эту зачарованную чистоту, как принцесса из волшебной сказки. К Лангзаму, воплощающему жизненный опыт, просто нельзя подходить иронически, потому что он сам весьма ироничен, но ирония его смягчена состраданием. Что касается обитателей Шибуша, то их не назовешь ни наивными, ни опытными. У них достаточно здравого смысла, чтобы не сохранять наивность, в то же время они слишком ограниченны, что не позволяет им стать по-настоящему мудрыми. Способные прекрасно распознавать лицемерие других, они не подозревают о собственном лицемерии, и это дает повод над ними посмеяться, чем автор не упускает возможности воспользоваться.

Можно ли считать мир шибушцев только комическим? Закончив чтение романа, мы снова ощущаем себя на распутье. Если в жизни городка не происходит ничего такого, что свидетельствовало бы в его пользу, примирение Гиршла с Шибушем, нашедшее выражение в подчинении навязанному ему браку, — всего лишь жалкая капитуляция, жертва своей человеческой значимости на алтарь нелепой социальной респектабельности. Тогда это был бы антироман, в котором вся беда происходит не от безнадежной романтической любви, а от трусливого неумения выступить в ее защиту. Предположим, однако, что цель автора — заставить нас воспринимать ценности шибушского общества как нечто позитивное и пафос «Простой истории» в том, что, нацеленная на разоблачение слабостей ее персонажей, она в конце концов демонстрирует нам их несомненные достоинства. Тогда перед нами совсем другая история. Мораль последней, возможно, заключается в том, что принесение своего чувства в жертву общественным условностям, пусть приходится платить за это дорого, является одной из ступеней той лестницы, по которой восходит незрелый юноша, становясь настоящим мужчиной. Так или иначе, прежде чем мы сможем вынести определенное суждение о Гиршле, нам придется составить свое мнение о Шибуше.

Город Бучач, в котором в 1888 году родился Агнон (в своих романах он шутливо называет его «Шибуш», что на иврите означает «ошибка», «неразбериха»), расположен в восточной части Австро-Венгерской империи, в 100 милях восточнее Станислава и в 200 милях к юго-востоку от главного города провинции Лемберга. Галиция, в которой он располагался, при первом разделе Польши была аннексирована Австро-Венгрией. Жители Бучача говорили на четырех языках — немецком, польском, украинском и идише. Немцы, составлявшие меньшинство населения Восточной Галиции, были в основном имперскими чиновниками, осуществлявшими управление краем. Две крупнейшие группы населения, поляки и украинцы, постоянно враждовали между собой, причем украинцы занимались сельским хозяйством, а поляки, как и евреи, сосредоточились преимущественно в городах и местечках. Евреи — на них приходилась, возможно, лишь десятая часть жителей Галиции — среди городского населения преобладали, и кое-где весьма существенно. Это были мелкие лавочники, торговцы и ремесленники, экономическое положение которых не отличалось слишком высоким уровнем, особенно на крайнем востоке провинции, наиболее отдаленном и отсталом уголке империи.

И все же галицийским евреям, как бы бедны и презираемы своими польскими и украинскими соседями они ни были, жилось гораздо лучше, чем миллионам их собратьев в царской России и Польше. Традиции же еврейской восточноевропейской культуры были общими для тех и других. В конце XIX — начале XX века, когда в Российской империи обычным и частым явлением стали жестокие еврейские погромы и проживание евреев ограничивалось чертой оседлости, а также рядом антисемитских законов, в Галиции евреи, при благожелательном и длительном правлении императора Франца-Иосифа, пользовались полной безопасностью и равноправием. Нет, не всегда они жили здесь столь спокойно. Несмотря на изданный в 1782 году императором Иосифом II указ о веротерпимости, освобождавший галицийских евреев от многих ограничений, в первой половине XIX века они еще часто подвергались дискриминации со стороны правительства. Положение евреев стало неуклонно улучшаться с восшествием на престол Франца-Иосифа в 1848 году. К 1868 году были отменены последние антиеврейские законодательные акты и проведены радикальные конституционные реформы. От евреев не требовали особых налогов, они могли жить, где пожелают, и ездить, куда им заблагорассудится, открывать свои предприятия, заниматься любой профессией, давать образование детям в собственных школах, голосовать и баллотироваться на выборах в местные и муниципальные органы власти. А главное, им не надо было бояться насилия и преследований, они чувствовали себя в безопасности и знали, что могущественный, просвещенный и законопослушный режим оградит их от произвола враждебных сил.

Вероятно, не случайно русскими и польскими евреями был изобретен термин «галицианер ид» — галицийский еврей, под которым подразумевался человек, довольный собой и своим положением в обществе. Этот термин таил в себе и дополнительные смысловые оттенки: подлинный галицианер ид должен обладать природным и практическим складом ума, коммерческой хваткой, чувством юмора и склонностью позлорадствовать над неудачами других, внешней религиозностью.

Разделяя глубокое уважение к теологической учености, которой отличалось восточноевропейское еврейство, галицийские евреи вследствие своей удаленности от крупных центров изучения Талмуда в Литве не знали высокоинтеллектуального подхода к религии и религиозным текстам, существовавшего там. Их старинные династии, подвергшиеся хасидскому возрождению в конце XVIII — начале XIX века (Баал-Шем-Тов, основатель хасидизма, начал свою деятельность в Галиции), проповедовали консервативный пиетизм — благочестие, менее смелое теоретически и менее духовное эмоционально, чем в Польше и России. Они были едва затронуты влиянием таких ведущих культурных центров, как Варшава и Вильно на севере или Одесса на востоке; жизнь их, насыщенная коммерческими интересами, была лишена той почти крестьянской патриархальности, которую можно было встретить среди евреев в Карпатах, на юге. При этом, будучи австрийскими гражданами в условиях либеральной монархии Франца-Иосифа, они в своей тихой провинциальной заводи испытывали чувство превосходства над своими единоверцами, живущими под властью царя, ощущали себя больше западноевропейцами, причастными к прогрессу. В конечном счете они практически не отличались от других евреев Восточной Европы, но ими была создана собственная субкультура.

Это была и субкультура Шибуша. Немало персонажей «Простой истории», в первую очередь родители Гиршла — Борух-Меир и Цирл, являлись «гапицианере ид» до мозга костей. Имеются в виду практичные, с трезвым умом и хитрецой люди, стремящиеся воздать должное и Богу, и кесарю, всегда готовые посмеяться над ближним, хотя в них самих было достаточно много смешного. Столпы общества и его типичные представители, честные, трудолюбивые и преуспевающие в коммерческих делах, терпимые, доброжелательные и не забывающие о своих обязанностях перед обществом, они почти что воплощали идеал европейской буржуазии. К местечковой системе ценностей шибушских евреев примешивалось немало австрийской «гемютлихкайт» (добродушия). Поэтому, несмотря на всеобъемлющую «местечковость» окружения Гиршла, столкновение между ним и миром его родителей — не просто столкновение между старинной религиозной традицией устраивать браки с помощью сватовства и чувством юноши, который полюбил девушку, не отвечающую требованиям его отца и матери. На самом деле это часть того самого конфликта между буржуазной цивилизацией и Эросом, который играет столь видную роль в романах Манна, Пруста и других современных европейских писателей. При соответствующем изменении декораций эта история могла бы стать вполне обыденной как в Шибуше, так и в Вене или Париже начала XX века. (В «Простой истории» не упоминается никаких дат, однако несколько исторических ссылок, в частности упоминание о русско-японской войне, дают основание считать, что действие происходит в первом десятилетии XX века.)

Мы решили не торопиться с заключением, как это делают некоторые критики, что симпатии Агнона в этом конфликте в основном на стороне Эроса. Признавая, что в обществе, с которым примиряется Гиршл, нет места сильной страсти, что оно зачастую мелко, мелочно, жадно и двулично, мы тем не менее, в отличие от Боруха Гохмана, автора прекрасной статьи «Вымыслы Ш. Агнона», не стали бы утверждать, будто эта «среда, отрицающая все, что представляется нашей молодежи неоспоримой ценностью, враждебна аутентичной традиции» и, «примирившись с перспективой прожить жизнь, подобную той, какую прожили его родители…», Гиршл обрекает себя на «ужасное» будущее.

По нашему мнению, такая оценка проистекает из неправильного прочтения «Простой истории» — критик проецирует наши современные, антибуржуазные взгляды на прошлое. Если же мы будем читать книгу, оставив в стороне собственные культурные пристрастия и предубеждения, то увидим, что Агнон относится с любовью к созданным им персонажам, изображает их с нежностью и живостью. Пусть это не наш «идеал», их ограниченность очевидна, но и привлекательные черты неоспоримы. Как правило, эти люди сообразительны, остроумны, добродушны, редко способны сознательно совершить неблаговидный поступок. Они обладают таким прекрасным качеством, как социальная и семейная солидарность, способны наслаждаться простыми радостями жизни. Даже наиболее неприятные из них изображены автором не без определенной симпатии. Так, Мина, которая вначале производит на нас впечатление пустой местечковой девицы с претензиями, оказывается молодой женщиной с немалой долей мужества и находчивости, а эгоистичная, самодовольная, властная и порой жестокая Цирл в то же время умна, предприимчива, располагает к себе, т. е. сочетает все то хорошее и дурное, что свойственно шибушскому обществу. Вероятно, в Цирл Агнон отразил самого себя в большей степени, чем в остальных персонажах романа.

Если это утверждение покажется читателям небесспорным, можно подкрепить его историей, рассказанной израильским писателем Амосом Озом. В бытность свою студентом Иерусалимского университета Оз отправился к Агнону, чтобы выразить свое восхищение его творчеством. Агнону было тогда под семьдесят. Он принял студента любезно, поговорил с ним о своей литературной работе, которая интересовала Оза, а затем спросил, какие другие еврейские писатели нравятся его посетителю. Оз назвал Хаима Хазаза, современника Агнона и его главного соперника, оспаривавшего у него титул старейшины еврейской литературы.

— А кто это такой? — к своему удивлению услышал гость. — Никогда не слыхал о таком.

Думая, что Агнон не расслышал его, Оз повторил имя и фамилию писателя. Хозяин же, твердя, что не знает такого писателя, направился к книжному шкафу, извлек из него тяжелый справочник, полистал его и заявил ошеломленному студенту литературного факультета, что никакого Хазаза там нет. Разговор перешел на другие предметы, но, когда Агнон на минуту удалился из комнаты, Оз подошел к справочнику и обнаружил, что был он издан в XIX веке, задолго до рождения Агнона и Хазаза. Не является ли этот эпизод почти точной копией сцены в «Простой истории», где Цирл высказывается о Курце и его нежеланном визите, притворяясь, будто не знает, что этот человек стоит за дверью.

Очевидно, что Агнон, лауреат Нобелевской премии, писатель, переведенный на десятки языков, сам был «галицианером» со склонностью дурачить людей. В своей «Простой истории» он зачастую как бы посмеивается вместе с нами над изображаемыми в ней персонажами, посмеиваясь одновременно и над нами. Вы, мои читатели, кажется, говорит он, считаете людей, о которых я пишу, комичными, и, возможно, они действительно комичны. Но уверены ли вы, что, находя их комичными, вы сами не попали впросак? Вы подходите к ним с мерками своей эпохи, с критериями XX века, а они, возможно, столь же нелепы и смешны, может быть, еще более нелепы. Несомненно, Агнон — великий мастер дурачить, но в его произведениях не всегда ясно, кто остается в дураках. Вспомним рассказчика в «Простой истории» с его благочестивыми возгласами «Отец наш небесный», «Господь на небесах». Являются ли они всего лишь предписанными ритуалом сентиментальными восклицаниями, как думает Борух Гохман, по утверждению которого они «могут только подорвать веру в то, что Бог имеет какое-то отношение к происходящему на земле», в результате чего «ирония Агнона направлена настолько же против рассказчика, насколько и против мещанского мира, изображенного в романе»? А не над нами ли это автор посмеивается за то, что мы так реагируем, не умеем видеть повсюду руку Божественного провидения, как это делали наши менее утонченные предки, и потому нетерпеливо отмахиваемся от всякого упоминания о Боге? Если в области изобразительного искусства одним из лозунгов модернизма было «эпатировать буржуазию!», т. е. скандализировать людей, рабски придерживающихся условностей, то Агнон любит поступать как раз наоборот: ему нравится скандализировать читателя, склонного к модернизму. Его рассказчик, человек, вышедший из толщи народа, напоминает шаблонную фигуру неказистого деревенского простака, которому в конце концов удастся перехитрить самого большого хитреца в городе. Издевательски-наивный антимодернизм, по сути дела, является излюбленным художественным приемом Агнона: прибегая к нему, он часто складывает его как бы пополам — сначала насмехается над нашей эпохой, противопоставляя ее предшествующей, затем смеется над этой последней с помощью еще более отдаленного прошлого. В «Простой истории» он саркастически изображает современную медицину, Кнабенгутов и Гецлов Штайнов, желающих изменить мир, а также Гильденхорнов и Шлайенов, реально изменяющих его. Рассказчик часто дает понять, что сам мир сильно деградировал по сравнению с миром наших предков, людей во всех отношениях более стойких и серьезных. «Чем старше, тем лучше» — таким мог бы быть его лозунг. Агнон пишет о мире, в котором провел свою галицийскую молодость и детство, с ностальгией, непривычной для современной литературы на иврите, чаще склонной вспоминать этот период через призму вечно тяготевшей над евреями грозной тени враждебного окружения, но в своих произведениях неоднократно упоминает Золотой век (место существования которого указывается весьма туманно) и оплакивает то время. Трудно сказать, литературная ли это поза или точное отражение воззрений на историю. Но можно не сомневаться, что сам он, наблюдательный еврей, всю жизнь, за исключением короткого периода в подростковом возрасте, неукоснительно соблюдавший традицию, отличался глубоко консервативным складом ума. Политика, судя по всему, сама по себе никогда его особенно не интересовала. Агнон редко писал о политических деятелях прямо, и его отношение к ним может быть передано словами жившего в I веке раввина Ханины Сган а-Коаним, преставленными в «Этике наших праотцев»: «Молитесь за благополучие государства, потому что только страх перед властями удерживает человека от того, чтобы проглотить своего соседа живьем». Глубокий страх писателя перед анархией был выше всех моральных и культурных соображений, а косвенный смысл почти всех его произведений сводится к тому, что без социальной системы и индивидуальной дисциплины, позволяющих удерживать в узде животные инстинкты людей, и дисциплины, которую прекрасно обеспечивают предписания иудейской религии, — человеческому «я» и отношениям человека с окружающим миром грозит сползти в хаос. Современность для Агнона — практически синоним хаоса, и в той или иной форме его произведения решительно отвергают ее. К сожалению, этот аспект его манеры письма почти невоспроизводим на других языках, однако неприятие Агноном существующей действительности находит отражение даже в стиле его прозы на иврите. Опираясь на свою эрудицию, изобретательность и способность адаптировать классическую раввинскую дикцию к современному ивриту, он упорно, даже вызывающе, отказывался делать какие-либо уступки огромным переменам, происшедшим в иврите в процессе его возрождения в XX веке.

Поскольку романтическая любовь с ее сильным иррациональным компонентом является потенциально хаотичной и беззаконной силой, старозаветный Шибуш в порядке самозащиты должен стремиться нейтрализовать ее или удержать в рамках дозволенного. И нам, и Агнону известно то, чего ни Гурвицы, ни Цимлихи пока не знают, хотя и предчувствуют: Шибуш и все, что он олицетворяет, исторически обречены, и защищать их нет смысла. Это добавляет еще одно ироничное измерение к роману, но не является его центральным вопросом. Враг № 1 в Шибуше — отнюдь не сексуальность сама по себе, не такое уж пуританское шибушское общество, и не об этом пишет Агнон. Враг № 1 — это социальный беспорядок! Мир Шибуша не развалился бы, если бы Гиршл женился на Блюме, но ведь речь идет о мире, который покоится на родительском авторитете, семейных узах и преемственности традиций. И всему этому создалась бы угроза, если бы Гиршл соединился с Блюмой. Находясь на пересечении всех названных факторов, брак остается самым священным из институтов. Когда он перестает быть таковым, возникает угроза социальной стабильности. Помимо всего прочего, как известно Боруху-Меиру и Цирл из собственного опыта, даже если человек женится не по любви, она может родиться в последующем, в браке.

Является ли в таком случае «Простая история» антиромантичной комедией, в которой незрелая глупость, влюбленность юноши, вовремя пресечены и социальный порядок к общему удовольствию восстановлен? Не обязательно! В любви Гиршла и Блюмы нет ничего глупого, да и описывается она как искреннее, сердечное и чистое чувство. По существу, Гиршл мог бы жениться на Блюме без риска погибнуть, если бы только решился бороться за свое чувство. Его родители в конце концов примирились бы с этим. Почему же он не стал бороться? Рассказчик «Простой истории» предлагает нам не менее четырех объяснений, которые можно принять каждое в отдельности или все вместе. Первое из этих объяснений: Гиршл оказывается помолвленным с Миной случайно, в результате ряда нечаянных и комичных ошибок. Второе объяснение — его слабохарактерность. Не будь Гиршл «маменькиным сынком», он расторг бы помолвку или, что более вероятно, не допустил бы ее вовсе. Третье объяснение: глубоко скрытое и бессознательное отождествление сыном себя с отцом: Борух-Меир увлек и затем предал свою кузину Мирл, мать Блюмы, чтобы жениться на Цирл. Гиршл поступает так же, следуя часто встречающейся у детей загадочной склонности копировать жизнь и поступки своих родителей даже в том случае, когда они их не одобряют. И наконец, еще одно объяснение: судьба или, если хотите, воля Провидения. Гиршл женится на Мине, потому что их брак предрешен на небесах, а все остальное — просто осуществление Божественного замысла в отношении этого юноши. То, что он любит Блюму, может сорвать этот замысел, но в самой его любви нет ничего предосудительного.

Нам предоставлено самим попытаться объяснить возникновение нервной болезни у Гиршла. Возможно, она проявилась генетически по линии матери. Временное помутнение разума могло быть вызвано и совокупностью эмоционального напряжения, тревоги, бессонницы, физического истощения, приема слишком большого количества барбитуратов (снотворных средств). Не исключено, что это был выход из неразрешимого конфликта в его жизни, а то и результат отождествления себя со своим мужским началом (символизируемым петухом, несколько раз именуемым писателем «гевер», что на архаичном иврите означает «мужчина»), сопровождаемого убеждением, что он должен пожертвовать им, «зарезать» его. Такая решимость психологически нередко встречается в жизни. Это также один из типично агноновских способов насаживания наживки для читателей: он вынуждает их обнажить свои склонности, домысливать историю так, как она им представляется вероятной.

В глубине души Гиршл, по-видимому, побаивается того желания, которое Блюма пробуждает в нем. В его глазах она воплощение не только земной красоты, но и тайны. Даже ее имя и фамилия подчеркивают эту двойственность: на идише «Блюма» означает цветок, а «Нахт» — ночь. Блюма для Гиршла действительно «ночной цветок», и сможет ли он сорвать его, зависит от того, хватит ли у него смелости проникнуть в неизведанные области своего «я» — сексуальную, эмоциональную и социальную. А к тому времени, когда он обретет необходимое мужество или дойдет до той степени отчаяния, чтобы сделать это (во время своих ночных бдений возле дома Мазлов), Блюма решит, что должна отвергнуть его. Нам приходится строить догадки насчет того, что случилось бы, если бы она не сделала этого или Гиршл вовремя предложил ей руку.

В «Простой истории» присутствуют две пары второстепенных персонажей, которые как бы расставляют для нас указательные знаки. Первая пара — это Акавия и Тирца Мазл, о браке которых нам известно — хотя в книге на их историю намекается лишь косвенно — как о счастливом завершении добрачного романа. Выше было упомянуто, что история Тирцы и Акавии изложена в повести «Расцвет молодости». Тирца влюбляется в Акавию, холостяка средних лет, в свое время любившего ее покойную мать и годящегося ей в отцы. Этот брак в высшей степени противоречит общепринятым условностям, поначалу против него возражал не только отец Тирцы, но и сам Акавия. В конце концов любовь Тирцы победила, но то ли потому, что они так поглощены друг другом, то ли они больше не вписываются ни в какую приемлемую социальную форму, брак выключает их из жизни города, на пустынной окраине которого они живут. Вторая пара — это Мотши Шайнбард и жена д-ра Лангзама, которая, как говорят, покончила самоубийством из-за несчастной любовной связи с Шайнбардом.

Итак, нам позволено взглянуть на два романтических варианта того устройства судьбы, которого избежали герои «Простой истории». Утверждает ли Агнон, что невинный роман должен увенчаться счастливым концом, тогда как связь, сопровождаемая супружеской изменой, обречена на трагический исход, или же он просто напоминает нам, что в жизни может произойти и то и другое, — в любом случае нам внушают, что романтическая любовь сопряжена с риском для общественного положения человека и даже для его жизни, риском, на который и Гиршл в решающий для него момент, и Блюма в другой момент идти не хотят. Однако не намекает ли «Простая история» на то, что им следовало пойти на риск? Или, напротив, автор полагает, что герои поступили мудро, проявив благоразумие? Ни то ни другое! На эти вопросы нам предоставляется отвечать самим.

Д-р Лангзам — единственный персонаж «Простой истории», не только искушенный в своем деле, но и умный человек, который не дает себе труда задаваться этими вопросами. Возможно, с Блюмой Гиршл был бы счастливее и жизнь его была бы более полноценной, чем с Миной; возможно, роман между близкими родственниками закончился бы печально, подобно браку самого д-ра Лангзама. Но он врач, а значит, должен исходить из того, что есть, а не из того, что могло бы быть, и никакое из этих предположений не имеет для него значения. Факты же таковы, что Гиршл вольно или невольно связал свою судьбу с Шибушем, а не с Блюмой, и нужно помочь ему примириться с происшедшим. Чтобы добиться этого, старый доктор прибегает к весьма хитрой стратегии, ведущей к цели окольным путем. С одной стороны, обращаясь к помощи историй, рассказываемых на первый взгляд без всякой задней мысли, он воссоздает для своего пациента позитивный облик маленького галицийского местечка, заставляет его поверить, что скованное условностями общество этого местечка, среди которого ему суждено жить, имеет свои ценности и свои достоинства и не следует стыдиться того, что ты к нему принадлежишь, не нужно бунтовать против этого. С другой стороны, создавая имитацию материнского тепла и заботы, т. е. того, чего не хватало Гиршлу в детстве, он освобождает его от бессознательной обиды на своих родителей, особенно на мать. Подобно писателю Агнону, психолог Лангзам, со своим неодобрением современных методов лечения, не так-то прост, как это может показаться. В его внешне безыскусных методах, которые дают положительный результат именно потому, что больной не понимает их тайной цели, скрыто много житейской мудрости.

Успех лечения, применяемого д-ром Лангзамом, при всей болезненности отречения и смирения, на которых он основан, подтверждается эпизодом со слепым музыкантом в конце романа. Гиршл очарован нежной мелодией скрипки нищего, но в какой-то момент она становится нестерпимой для него, ее красота безотчетно напоминает ему о навеки потерянной для него Блюме. Резкий тон Гиршла, когда он уводит Мину подальше от этого места, вызван болью, возникшей от ощущения, что он в последний раз прощается с той частью своего «я», которой уже не суждено реализоваться. Вдруг он оборачивается и бросает нищему крупную монету. Это не механический жест: щедрый дар, вне всякого сомнения, явится прецедентом для будущих даров. Вряд ли Гиршл когда-нибудь станет тем, кем мог бы быть, но, как и отец, он будет активным и ответственным членом гуманного, пусть и мещанского общества, главными принципами которого служат благотворительность и забота о тех, кому меньше повезло в жизни. Ему запомнились рассуждения д-ра Лангзама о существующей в мире «эстафете добра», хотя самого доктора, который его излечил, он вскоре забыл. Теперь Гиршл сам помогает кому-то другому. В масштабах всего мирового устройства это может показаться незначительным, однако не такая уж это и мелочь.

Комедия, которая разыгрывается на сцене, убеждает нас, что, невзирая на многие западни, расставляемые нам жизнью, все оборачивается к лучшему. Часто она заканчивается веселой разбивкой персонажей по парам так, чтобы каждый что-то получил.

«Простая история» — не исключение. В конце истории Гиршл и Мина обретают друг друга и еще одного сына, Цимлихи получают Мешулама, Йона Тойбер — горбунью, сестру Гецла Штайна, Курц — бывшую горничную Гурвицев, д-р Кнабенгут — богатую жену, на средства которой он будет жить, Арнольд Цимлих — давно утраченных родственников в Маликровике. А Борух-Меир уже планирует свадьбу представителей семей Цимлихов и Гурвицев, брак между кузенами, не удавшийся ни ему, ни его сыну. И только Гецл Штайн и Блюма остаются в одиночестве. О Гецле нечего беспокоиться: этот практичный и трудолюбивый молодой человек, несомненно оправится от своего разочарования в любви и найдет себе подходящую пару. Другое дело Блюма. Как для Гиршла, так и для нас она остается зачарованной красавицей, в конце романа мы знаем о ней не больше, чем в его начале. Мы оставляем ее в неуверенности насчет того, что ждет ее в будущем. Возможно, отказавшись отдать яркое ядро своей души, которое выпустил из рук Гиршл, Блюма как человек будет продолжать расти и развиваться, а со временем встретит человека, равного себе, — Гиршл им не был. А может быть, она еще больше замкнется в защитной броне гордости и независимости, уже окружающей ее. В любом случае легко представить себе, что она станет искать свою судьбу где-то еще, потому что, как она ни бездомна, ее домом должен стать весь мир, подобно тому как домом шибушцев является только Шибуш.

Роман начинался с Блюмы и кончается ею, напоминая нам, что в жизни больше страданий и одиночества, больше вариантов, чем можно разместить на сцене театра комедии. И если, думая о Блюме — хотя мы и знаем, что она существует только на страницах книги Агнона, — мы не можем не желать ей счастья и удачи, то это наша дань восхищения способностью не столь уж простой истории вызывать сочувствие и задерживать на себе внимание.

Гилел Галкин

Памяти своей матери Любови Марковны Вольфовской посвящает это издание Ю.А. Глоцер, при финансовой поддержке которого выпущена книга.

notes

Примечания

1

На идише «Гиршл» означает «олененок».

2

Существует поверье, что болезнь отступает, когда заболевшему изменяют имя.

Table of Contents

Шмуэль-Йосеф Агнон Простая история

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

К роману Шмуэла-Йосефа Агнона ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ

Примечания

1

2