Annotation

Варткес Тевекелян в последние годы своей жизни задумал ряд автобиографических рассказов, но успел написать лишь их часть. Рассказы эти могли бы показаться результатом богатой фантазии автора, однако это был как бы смотр его собственной жизни и борьбы. И когда он посвящал в свои замыслы или читал рассказы, то как бы перелистывал и страницы своей биографии…

- Варткес Тевекелян

Варткес Тевекелян

Лишь памятью коснусь

В те годы бурного роста промышленности работников часто перебрасывали с одного места на другое, чтобы хочь как-нибудь заполнить образовавшуюся то там, то здесь брешь, – кадры готовить не успевали. Люди подчинялись приказам, думая – значит, так надо, и порою брались за такие дела, о которых имели весьма отдаленное представление. Этот порядок не миновал и меня.

Я родился в семье текстильщиков, отец был красильщиком, мать ткачихой, родители мои, будучи сами малограмотными, хотели, чтобы их единственный сын получил образование и вышел в люди. Отказывая себе во всем, они определили меня в реальное училище. По этому поводу много судачили в фабричных казармах, рабочие осуждали поступок моих родителей, говоря, что фабричному человеку не пристало учить детей в гимназиях и реальных училищах, лезть в бары.

Учиться в реальном училище мне пришлось недолго, началась война, отца мобилизовали в армию и отправили на фронт защищать веру, царя и отечество. Платить за учение из заработка матери и думать было нечего, мне пришлось уйти из третьего класса реального училища и поступить на фабрику красильщиком, вместо отца.

Потом жизнь пошла с головокружительной быстротой: революция, гражданская война, фронт, ранение, госпиталь и опять фронт.

Должен признаться, что за эти годы, куда бы ни забрасывала меня судьба, я не переставал мечтать об учебе, хотелось получить гуманитарное образование. В этом, видимо, сыграло определенную роль то обстоятельство, что в армии я был политработником и демобилизовался в звании комиссара стрелкового полка.

Мечта моя сбылась, и я окончил Коммунистический университет имени Свердлова, а после этого сменил множество профессий: был штатным пропагандистом, лектором, руководил домом партийного просвещения, даже дипломатом стал, работал советником нашего посольства в одной восточной стране. По возвращении домой заведовал оргинструкторским отделом райкома партии.

Признаюсь, я был доволен своей судьбой, работа у меня была интересная, разнообразная. К тому времени завел семью, и по случаю рождения ребенка дали мне двухкомнатную квартиру, взял к себе мать (отец так и не вернулся с фронта) и усердно готовился к поступлению в Институт красной профессуры.

Однако, как говорится, человек полагает, а ЦК располагает; вместо Института красной профессуры я очутился на хозяйственной работе. Меня мобилизовали и в числе десяти партийных работников направили в распоряжение наркома тяжелой промышленности товарища Серго Орджоникидзе.

Нарком принял нас в своем небольшом и очень скромном кабинете на пятом этаже. Он беседовал с нами как со старыми знакомыми, откровенно и задушевно, и мы сразу почувствовали себя свободно. До этой встречи я знал Орджоникидзе только по портретам, а тут передо мной сидел живой Серго, простой и доброжелательный. Потом Серго сам зачитал приказ о нашем назначении на работу в системе Наркомата тяжелой промышленности. Меня назначили заместителем по общим вопросам начальника одного крупного главка. Пока Серго зачитывал приказ, у меня голова пошла кругом. Я – и хозяйственник!

Когда все вышли из кабинета, я улучил минуту и обратился к наркому:

– Товарищ Серго, я гуманитарий и о хозяйственной работе не имею ни малейшего представления, боюсь, что произошла ошибка, на этой новой работе я провалюсь и подведу вас. Освободите меня, прошу вас.

Серго не рассердился, как я опасался. Он насмешливо оглядел меня с ног до головы и сказал:

– Нужно справиться… Да, нужно. К сожалению, у нас нет готовых кадров и по щучьему велению они не явятся. Понимаю, тяжело, и не только вам одному. До нас еще никто не занимался тем, чем занимаемся мы. Строим и учимся на ходу, иногда ошибаемся. Говорите, вы гуманитарий. Что ж, это хорошо, значит, в политике хорошо разбираетесь, меньше ошибаться будете. – Серго умолк и, глядя в окно, задумался. После непродолжительной паузы повернулся ко мне и продолжал своим приятным акцентом. – А вы знаете, кто я по специальности? Фельдшер, понимаете, фельдшер, к тому же лошадиный, иначе – ветеринар. Вместо того чтобы лечить животных, приходится руководить такой махиной. – Серго показал на большую карту, висящую на противоположной стене, где были отмечены предприятия тяжелой индустрии и стройки – заводы, шахты, обогатительные фабрики и многое другое. – Ничего не поделаешь, надо, партия поручила. Мне тоже тяжело, еще как! Но я стараюсь изо всех сил, постарайтесь и вы.

Поняв, что зря затеял этот разговор, я, понурив голову, ушел от наркома.

Главк, где мне предстояло работать, оказался огромным, отделения и филиалы во всех союзных и автономных республиках, краях и областях, шестьдесят восемь действующих и двадцать три строящихся предприятия в разных концах страны. Огромный аппарат, свыше ста высококвалифицированных специалистов. В общем, было от чего прийти в отчаяние.

Прежде чем приступить к работе, я долго думал над тем, как вести себя с работниками главка, которыми отныне мне предстояло руководить. Сделать вид, что все знаю, и всячески стараться скрыть свое невежество или признаться во всем и просить у них помощи? Выбрал последнее и с замирающим сердцем переступил через порог главка. Нелегко ведь признаваться в своем невежестве кому бы то ни было. А тут еще вопрос, как отнесутся подчиненные к своему ничего не знающему руководителю? Могут запросто высмеять.

Мои чистосердечные признания, видимо, произвели впечатление, и специалисты не только отнеслись ко мне доброжелательно, но взялись даже помочь: они составили график для практических занятий – три часа на неделю в главной бухгалтерии и по два часа с начальником планового отдела и трудовиком. Благо тогда были в моде ночные бдения, сидели, вернее, отсиживались в кабинетах до рассвета, независимо от того, было что делать или нет. Горит свет в окнах кабинета наркома, значит, сидит у себя начальник главка, а вдруг он понадобится наркому, за начальником главка тянется целый хвост замов, помов и прочих ответственных работников. Все бывали заняты единственной мыслью – чем бы заполнить время, пока погаснет свет в кабинете наркома, чтобы разойтись по домам. Одни читали увлекательные романы или рассказывали окружающим смешные истории, другие – любители шахмат, закрывшись на ключ, подолгу думали над ходом, спешить ведь некуда.

Вот эти часы мы и выбрали для занятий, и я постепенно научился понимать смысл специфических бухгалтерских терминов: дебет-кредит, актив-пассив, ажур и сальдо, разбираться в принципах планирования производства и нормирования труда, а спустя некоторое время свободно читал баланс.

По мере того как я осваивал дело, работы у меня прибавлялось. Теперь главный инженер главка отпихивал ко мне все, что не относилось к технике, работники аппарата обращались ко мне по всякому поводу, а у меня и без того накапливались за день ворохи всяких бумаг, требующих ответа пли подписи, а еще текущая почта, телеграммы, запросы. Мне приходилось заниматься и финансированием, и снабжением предприятий, рассматривать балансы и давать заключения к ним, подготавливать квартальные отчеты правительству, не говоря уже о бесконечных совещаниях и заседаниях, в которых нужно было участвовать.

Обычно мы устраивали перерыв от шести до восьми-девяти вечера, чтобы пообедать и немного вздремнуть, но, перегруженный работой, я почти никогда не успевал пользоваться этим перерывом. Перекусив на ходу, занимался текущими делами; приглашал к себе стенографистку и диктовал ей письма, телеграммы, ответы на многочисленные запросы (писать самому было некогда), потом связывался по селектору с предприятиями, узнавал у них ход выполнения плана или строительства, выслушивал многочисленные просьбы, главным образом по снабжению.

Бывали, конечно, и досадные случаи, когда я по незнанию попадался впросак. Однажды директор крупной стройки позвонил по телефону и попросил срочно отгрузить ему сорок тонн труб согласно заявке. Наутро я приказал начальнику отдела снабжения отправить стройке трубы, на что тот ответил, что на центральном складе имеются в наличии только чугунные трубы большого диаметра.

– Отгрузите, что есть, – сказал я начальственным тоном и повесил трубку.

Через несколько дней получил от директора стройки грозную телеграмму такого содержания: «В вашем снабе сидят безголовые работники тчк Нам нужны стальные трубы зпт спецификация давно послана тчк Чугунные трубы отправляем обратно».

Безголовые работники сидели не в снабе, а за моим собственным столом. Я долго потом краснел, вспоминая историю с трубами.

Или другой случай.

Примерно месяцев через шесть, после того как я приступил к работе в Наркомтяжпроме, мне представился случай узнать поближе характер Серго Орджоникидзе. Строительство шло у нас из рук вон плохо, главным образом из-за нехватки цемента, а тут стало известно, что один цементный завод в Новороссийске перевыполняет план чуть ли не на десять процентов. Вот бы получить тонн пятьсот цемента за счет этого перевыполнения! Я к Серго, так, мол, и так, товарищ нарком, срывается строительство, прикажите, пожалуйста, заводу отгрузить в наш адрес хотя бы эшелон цемента в счет перевыполнения плана. Выслушав меня, Серго улыбнулся.

– Говоришь, хотя бы один эшелон… Молодец, хорошо соображаешь! Я буду снабжать тебя дополнительным цементом, а ты будешь руководить главком! Нет, дорогой, так не пойдет, завод отгружает столько, сколько полагается тебе по плану, и я ничего приказывать ему не могу. Не маленький, сам думай, свяжись с директором, найди к нему подход, договорись. Ты же большой купец, весь ширпотреб наркомата в твоем распоряжении, заинтересуй рабочих, специалистов, чтобы они еще больше перевыполняли план и тогда… – Серго развел руками, как бы говоря – пусть отгружают вам, мы вмешиваться не будем.

Вечером того же дня я уже качался в поезде Москва – Новороссийск.

Директор завода оказался симпатичным человеком. Он встретил меня приветливо, предложил даже остановиться у него. Разумеется, я отказался, не желая обременять человека, хотя номер в гостинице обещали только к вечеру, и то предположительно.

Я приступил к делу сразу, без предисловий.

– Тридцать велосипедов, пятьдесят карманных часов (ручных тогда мы не умели производить) и пять патефонов, разумеется за деньги.

– Вот это разговор, – ответил директор и тут же созвал своих ближайших помощников; главного инженера, заместителя по общим вопросам, плановика и снабженца. Передав им мое предложение, попросил у них совета.

Предлагаемые мною предметы были остродефицитными и не могли не произвести впечатление на работников завода. Мы быстро договорились обо всем. Директор приказал отгрузить в адрес наших строек сверхплановый цемент, а я, в свою очередь, дал телеграфное распоряжение отправить заводу обещанное и в гот же день пустился в обратный путь.

В Москву вернулся с радостным чувством победителя, шутка ли сказать, такая удача! К сожалению, радость моя была недолгой. Не прошло и двух недель, как меня вызвали в ЦКК. Следователь, довольно жесткий товарищ с бледным лицом аскета, постриженный бобриком, разговаривал со мной как с человеком, совершившим тяжкое преступление.

– Значит, вы не отрицаете факта передачи директору Новороссийского цементного завода значительного количества фондируемого ширпотреба? – спрашивал он меня.

– Не передал, а дал распоряжение отправить, к тому же не директору, а коллективу, – попытался я поправить его. Но напрасно, пропустив мое замечание мимо ушей, он продолжал гнуть свое:

– Итак, вы ему ширпотреб, а он вам цемент, полнейшая анархия…

Мы разговаривали с ним в таком духе целый час и, разумеется, так и не сумели понять друг друга. Конечно, у меня и в мыслях не было сказать ему, что сам нарком в курсе дела. Мы, сотрудники Серго, слишком любили его и никогда ни в чем не подводили. Окончательно убедившись, что мои попытки оправдаться ни к чему не приведут, я встал и, прежде чем уйти, спросил следователя:

– Скажите, пожалуйста, если, конечно, можно, какое наказание ждет меня, если вы действительно считаете, что я виновен?

– Хоть и не полагается, но так и быть, скажу. За грубое нарушение государственной дисциплины, за разбазаривание фондируемого ширпотреба в лучшем случае строгий выговор с предупреждением, снятие с работы и запрещение в течение трех лет занимать ответственные посты. Это мое мнение, – отчеканил он, – в худшем…

Продолжения я не стал выслушивать. И так все было ясно.

В ожидании вызова на заседание парткомиссии я ходил как в воду опущенный, плохо спал, потерял аппетит и похудел до такой степени, что скулы выпирали на лице, а пиджак висел на мне как на вешалке. Не переставая думать о своем положении, искал выход, но так и ничего путного придумать не смог. Наконец решил обратиться к самому Серго.

Помощник наркома Семушкин посмотрел на меня так, словно видел в первый раз.

– Ты что, с луны свалился? Как это я пропущу тебя к Серго без вызова, когда у него каждая минута на счету? – возмутился он.

– Очень важно, необходимо, – бормотал я бессвязно.

То ли мой вид, то ли интонация произвели впечатление, только Семушкин, добрый и отзывчивый, кажется, догадался, что со мной что-то неладно, и предложил явиться к концу рабочего дня, часа в два или в полтретьего.

– Может, появится окошко, и я пропущу тебя, – добавил он.

Ровно в два часа ночи я сидел в приемной. Посетителей было мало, и я начал надеяться, что попаду к Серго.

Серго имел привычку время от времени выходить в приемную и смотреть, кто его ждет. На мое счастье, он вышел и на этот раз. Увидев меня, Серго остановился, спросил:

– А ты что делаешь здесь в такой поздний час?

– У меня к вам неотложное дело, уделите, пожалуйста, минут десять.

– Ладно, скоро освобожусь, приму тебя. – Серго скрылся за массивными дверьми кабинета.

Вскоре я сидел против Серго и, боясь отнять у него много времени, скороговоркой излагал суть своего дела.

– Здорово. Значит, в лучшем случае строгий выговор и снять с работы, – засмеялся Серго и вдруг лицо его преобразилось и стало суровым. – А что ты думаешь, так и надо, работай осторожно, правила и инструкции не нарушай, тогда можешь спать спокойно, никто тебя не тронет, а что план не выполняется, строительство срывается, до этого никому дела нет. – Серго поднял трубку вертушки – правительственного аппарата – и набрал номер.

– Здорово, Емельян, Серго говорит, – сказал он. – Скажи, пожалуйста, с каких это пор твои сотрудники решили работать за меня, что, по-твоему, я даром получаю зарплату? Конкретно? Пожалуйста. Вызывают моих работников в ЦКК и давай допрашивать, как преступников, обещают в лучшем случае снять с работы да еще объявить строгий выговор… Речь идет о… Он сидит против меня и слушает наш разговор. Учти, он попал к нам по партмобилизации, быстро приспособился и хорошо работает… Подумаешь, разбазарил ширпотреб! По-твоему, было бы лучше, если бы эти предметы купили в магазине всякие спекулянты? А так они попали передовикам производства… Вам легко так рассуждать, по-вашему, такие невиданные планы, как у нас, выполняются так, между прочим?… Нет, товарищ Ярославский, так дело не пойдет, ты пришли материал ко мне, а я уже разберусь, нужно наказывать или нет. Не бойся, рука у меня тоже тяжелая… Отлично, договорились, спасибо.

Серго бросил трубку на рычаг и обратился ко мне:

– Все в порядке, отправляйся домой и ложись спать.

А когда я поднялся, он спросил:

– Постой, у тебя есть машина?

– Какая машина, товарищ Серго, в такое время?

– Действительно, уже поздно, скоро рассвет. Ты подожди меня немного в приемной, подпишу несколько бумаг и подвезу тебя.

– Не беспокойтесь, я сам доберусь.

– Нет, нет, поедешь со мной.

Минут через десять, спускаясь по лестнице, Серго внимательно разглядывал меня.

– Ты совсем худой стал, больной, что ли? – спросил он.

– Нет, просто устал.

– Почему же не отдыхаешь?

– Вы же сами запретили ответственным работникам пользоваться отпуском в летний период, – ответил я.

– Чудак, это для тех, кто не нуждается в отдыхе.

В автомашине Серго долго молчал, потом, как бы отвечая на свои мысли, заговорил:

– Люди не понимают, что мы очень отстали и нам нужно не только догонять, но и перегонять во что бы то ни стало, иначе нам хана. Это трудная задача, недаром в народе говорят: хуже нет ждать да догонять, только ничего не поделаешь, надо.

Когда мы доехали до Спасских ворот Кремля, Серго предложил мне зайти к нему и вместе поужинать.

– Зачем тебе беспокоить жену, когда моя Зина все равно бодрствует. Такая уж женщина, пока я не вернусь, она не ляжет, – сказал он.

Жил Серго со своей женой Зинаидой Гавриловной в небольшой трехкомнатной квартире, обставленной простой мебелью.

Не успели мы вымыть руки и сесть за стол, как Зинаида Гавриловна уже поставила на стол вареное мясо, творог, черствый хлеб и два стакана чаю. Глядя на все это, Серго покачал головой.

– Зина, ты подала бы товарищу что-нибудь существенное и бутылочку вина. Понимаю, у меня больные почки и я вынужден соблюдать диету, но во имя чего должен страдать здоровый человек? – подмигнул он мне.

Как я ни отказывался, ничего не помогло, на столе появились ветчина, копченая колбаса, сыр и бутылка кахетинского. Пока Серго нехотя, без всякого аппетита ковырялся в своем твороге, я, основательно проголодавшись, уплетал еду за обе щеки и запивал красным вином. После ужина Серго проводил меня до автомашины и попросил шофера отвезти домой.

Накрапывал мелкий дождик, дул холодный ветер.

Проезжая мимо Александровского сада, я впервые заметил, что листья на деревьях пожелтели, наступила осень.

В тот вечер мне стало ясно, почему люди, знавшие Серго, так горячо любили его.

Через несколько дней мне позвонили из управления делами и сообщили, что по личному распоряжению наркома мне предоставляется месячный отпуск, а также выдана путевка в санаторий в Кисловодск.

1968

Table of Contents

Варткес Тевекелян Лишь памятью коснусь