- Эптон Синклер

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- Глава восемнадцатая

- Глава девятнадцатая

- Глава двадцатая

- Глава двадцать первая.

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

Эптон Синклер

Столица

Глава первая

— Приедешь за мной к половине одиннадцатого,— сказал своему шоферу генерал и вошел с Монтэгю в вестибюль отеля.

Монтэгю озирался по сторонам; от охватившего его волнения он даже почувствовал легкую дрожь. Ему, только что приехавшему из провинции, этот солидный отель, расположенный в верхнем секторе Нью-Йорка, мог бы показаться великолепным. Но он не замечал ни мраморных колонн, ни золоченой резьбы; он думал о предстоящих встречах. Так много впечатлений за один день: сначала — зрелище этого бурлящего, взбудораженного города, куда стремились все его мечты, а вечером — собрание людей, одни лишь имена которых пробуждали в нем самые дорогие, волнующие воспоминания.

В коридорах отеля стояли группами мужчины в выцветших военных мундирах. Генерал Прентис раскланивался направо и налево, пока они шли к лифту, который поднял их на верхний этаж, где помещались парадные комнаты. У входа они встретили низенького коренастого мужчину с щетинистыми седыми усами.

— Здравствуйте, майор! — обратился к нему генерал.— Разрешите представить вам мистера Аллена Монтэгю. Монтэгю — майор Торн.

Майор с живым интересом взглянул на Аллена.

— Сын генерала Монтэгю? — воскликнул он, обеими руками пожимая руку Монтэгю.— Мальчик мой, как я рад тебя видеть!

Монтэгю выглядел далеко не мальчиком. Это был тридцатилетний мужчина; в его манере держаться чувствовалась спокойная уверенность; а его роста в шесть футов хватило бы на двух таких кругленьких румяных майоров. И все же это обращение показалось ему вполне естественным. Сегодня вечером он перенесся в годы своего детства; да и вообще всякий раз, когда упоминалось имя Торна, он чувствовал себя мальчиком.

— Ваш отец, наверно, рассказывал обо мне? — с живостью спросил майор.

— Тысячу раз! — ответил Монтэгю.

Его так и подмывало добавить, что он всегда представлял себе майора в образе маленького джентльмена, барахтающегося среди виноградных лоз под артиллерийским огнем противника, который избрал беднягу своей мишенью.

Может быть, это было и непочтительно, но именно в таком виде представлял себе Монтэгю майора с тех пор, как впервые услышал так насмешивший его рассказ отца. Произошло это в один из январских дней, во время жестокой битвы в лесах под Чанслорсвиллем; отец Монтэгю был еще в то время молодым штабным офицером, и на его долю выпало передать майору Торну приказ, пожалуй самый страшный из приказов, какой когда-либо приходилось получать кавалерийскому офицеру. Момент был критический. Потомакская армия стремительно откатывалась под бешеным натиском полков Стонуолла Джексона. Некому было их остановить, а это надо было сделать во что бы то ни стало, так как под ударом оказался весь правый фланг армии. И вот кавалерийский полк понесся во весь опор, прорвался сквозь чащу леса и на полном ходу врезался в сплошную стену пехоты и артиллерии противника. Под ошеломляющий грохот орудий рвались на куски и взлетали в воздух люди и кони. Лошадь майора, с оторванной челюстью дико метнулась в сторону, а всадник повис, запутавшись в виноградных лозах. Когда после отчаянных усилий майор высвободился, он оказался в центре сражения; обезумевшие лошади и потерявшие рассудок люди метались под градом пуль и картечи. И среди этого неописуемого ада, отважный майор вскочил на одну из лошадей, собрал остатки своего расстроенного полка и удерживал позиции, пока не подошло подкрепление; но и после этого он весь день, вечер и ночь, отбивая атаку за атакой, помогал отражать натиск противника.

И, глядя теперь на толстенького красноносого человечка, трудно было себе представить, что он-то и есть герой тех славных событий!

Монтэгю еще пожимал ему руку и говорил, как рад его видеть, а майор уже заприметил кого-то в другом конце зала и радостно крикнул:

— Полковник Эндерсон, полковник Эндерсон!

Так вот он — герой Джек Эндерсон... «Пастор Эндерсон» — как прозвали его солдаты за его привычку всегда молиться, прежде чем взяться за какое-нибудь дело. Он молился вместе со своими солдатами перед каждой едой и вечерами, и ходили слухи, что он молился даже и в то время, когда солдаты спали.

Со своей артиллерийской батареей, прошедшей блестящую трехлетнюю выучку, полковник Эндерсон доблестно сражался под Колд-Харбором. При одном упоминании о Колд-Харборе в памяти вставала страшная картина: противник, внезапно рванувшись из укреплений, оттеснил всю линию фронта и оказался в тылу батареи Эндерсона; атакуемая с обеих сторон батарея стояла как утес среди бушующего океана; а полковник Эндерсон в течение получаса, пока не подоспела пехота, медленно объезжал верхом свою батарею, повторяя спокойным и проникновенным, будто на молитве, голосом:

— Поддайте-ка им жару, молодцы, поддайте жару. Теперь протянутая рука полковника дрожала, а голос дребезжал и срывался, когда он говорил, какое удовольствие доставила ему встреча с сыном генерала Монтэгю.

— Но почему мы не встречались раньше? — спросил майор Торн. Монтэгю ответил, что жил до сих пор в штате Миссисипи,— его отец после войны женился на южанке Раз в год генерал приезжал в Нью-Йорк на съезд Легиона лойялистов [1] и оставался дома с матерью.

В зале было около сотни людей; Монтэгю переходил от одной группы к другой. Многие лично знали его отца. Ему просто не верилось, что он видит их наяву, таких старых и слабых, поседевших, покрытых морщинами. В его памяти они все еще оставались героями — сильными, молодыми, овеянными славой, не подвластными разрушающей силе времени.

Люди на больших плантациях жили очень уединенно. Особенно тоскливой должна бы казаться подобная жизнь уроженцу юга, сражавшемуся в рядах федеральной армии. Но генерал Монтэгю не тяготился ею; самым боль-шим его удовольствием было, усадив на колени обоих своих мальчуганов, предаваться воспоминаниям о Минувших боевых делах.

Он собрал все, что было написано о его корпусе,— целую библиотеке Едва научившись читать, Аллен с головой ушел эти книги. Без преувеличения можно сказать, что он воспитывался на военной литературе. Он мог часами лежать, погрузившись в чтение какой-нибудь иллюстрированной военной истории, пока его не отрывали насильно. Он изучал карты походов и планы кампаний; и былое оживало перед ним, наполнялось борьбой и человеческими страстями. В Потомакской армии он знал каждую бригаду, дивизию, имена командиров, их привычки и лица; ему даже казалось, что он слышит их голоса; одно только упоминание их имен наполняло его трепетом.

И вот он увидел этих людей воочию — и все былые видения бурным потоком нахлынули на него. Не удивительно, что он был несколько растерян, когда к нему обращались, и не сразу находил слова для ответа. Голос генерала вернул его к действительности:

— А это судья Эллис.

Судья Эллис! Слава о его тонких остротах и блестящих речах достигла даже Миссисипи, да и был ли хоть один самый отдаленный уголок Америки, где бы не слыхали о красноречии судьи!

— Поухаживай за ним! — смеясь, посоветовал Аллену его брат Оливер, узнав, что судья будет на собрании. — Поухаживай, он тебе пригодится.

«Ухаживать» за таким любезным человеком, как судья Эллис, было нетрудно. Он стоял в дверях, гладко выбритый, с безукоризненной прической, выделяясь среди военных своим фраком. Это был плотного сложения добродуш-

ный человек с лицом, сияющим улыбкой и холеными бакенбардами.

— Сын генерала Монтэгю! — воскликнул он, пожимая руку молодого человека.— Какая встреча! Почему вас не видно было раньше?

Монтэгю объяснил, что он только шесть часов назад приехал в Нью-Йорк.

— Вот как! И надолго?—спросил судья.

— Навсегда,— ответил Монтэгю.

— Ну и отлично,— сердечным тоном сказал судья,— значит, будем часто встречаться. Чем собираетесь заняться?

— Я юрист,— сказал Монтэгю,— и надеюсь получить здесь практику.

Острый взгляд судьи скользнул по фигуре высокого красивого молодого человека с гладкими иссиня-черными волосами и серьезным лицом, который стоял перед ним.

— Что ж, испытаем ваши силы,— сказал он и, видя, что к ним подходят, ласково положил руку на плечо Монтэгю и шепнул с лукавой улыбкой:— Я говорю вполне серьезно.

Сердце Монтэгю учащенно забилось. Он вовсе не собирался следовать совету брата: низкопоклонство было не в его характере; но он действительно хотел работать и добиваться успеха и понимал, что значило для него расположение такого человека, как судья Эллис. Судья слыл кумиром нью-йоркских дельцов и политической аристократии, одно его слово могло решить судьбу человека.

В зале отеля, где рядами были установлены стулья, собралось около трехсот человек. По углам стояли боевые знамена. Для знатока, подобного Монтэгю, каждое из этих знамен было целой летописью трагических событий. Он обводил их взглядом, пока секретарь знакомил присутствующих с порядком собрания. Потом он стал разглядывать собравшихся. Среди них были и инвалиды: кто без руки, кто на одной ноге. Мимо прошаркал девяностолетний солдат, совсем слепой; друзья вели его под руки.

Легион лойялистов был организацией офицерской и, следовательно, до известной степени аристократической, но общественное положение здесь не принималось в расчет. Некоторые из его членов едва сводили концы с концами, живя только на пенсию, хотя и пользовались в легионе таким же большим почетом, как генерал Прентис —председатель одного из крупнейших городских банков и богатый человек даже по нью-йоркским масштабам.

Председательствующий офицер объявил, что «полковник Роберт Селден сейчас прочтет «Воспоминания о Спотсильвании». Услышав это имя, Монтэгю вздрогнул: «Боб» Селден был однополчанином его отца и воевал с ним плечо к плечу в течение всей кампании на полуострове.

Селден — высокий человек с орлиным профилем и седой эспаньолкой — встал, и в комнате воцарилась тишина. Он поправил очки и начал читать. Он напомнил обстановку в Потомакской армии весной 1864 года: уже три года она была в походах и битвах, поражение следовало за поражением, не было человека, способного возглавить эту могучую силу. И вот, наконец, такой человек явился; он повел людей в бой и дал им возможность сражаться. Они прошли за ним сквозь дикие лесные чащи, и там генерал Ли нанес им сокрушающий удар. Целых три дня пробирались они, как слепые, в дремучем лесу, то и дело схватываясь врукопашную с противником среди облаков удушливого дыма. Полковник читал спокойным бесстрастным голосом, но слушателей захватил его рассказ. Это было видно по тому, как озарились их лица, когда полковник рассказывал, как, оправившись после потрясения, армия пришла в себя; дикая радость овладела людьми, понявшими, что, продвигаясь влево, они уже не отступают. И вот настал первый день Спотсильванского сражения, которое длилось двенадцать суток. Они все еще не выбрались из чащи; линия фронта противника простиралась почти на восемь миль и по форме представляла собой так называемую подкову. Передний край дуги был укреплен брустверами из бревен, скрепленными и засыпанными землей, а перед брустверами проходил ров и были беспорядочно навалены деревья. Это место было ключом всей фронтовой дуги конфедератов, и его называли «Кровавым углом»!

Монтэгю услышал, как сидевший возле него человек судорожно втянул воздух, словно его пронзила боль.

На заре две бригады овладели позицией. Противник предпринял встречную атаку. И обе армии сражались двадцать часов, бросая на окопы полк за полком, бригаду за бригадой. Шел проливной дождь; все утопало в облаках густого черного дыма; и только видно было, как при вспышках орудийных залпов мелькали бледные лица врагов. Далее полковник подробно описал движение своего полка: на несколько секунд они залегли в болоте, над их головами, словно пчелиный рой, жужжа, проносились пули, рассекая траву; затем по команде наступающие поднялись и по залитой кровью земле бросились в атаку. В окопах как попало, друг на друге лежали убитые и умирающие люди. Атакующие втаптывали их ногами в грязь.

Солдаты, прячась за укреплениями, поднимали ружья над головой и стреляли наугад в гущу противника. Один за другим карабкались люди на брустверы и тут же, едва успев выстрелить, падали, смертельно раненные. Они втаскивали пушки, пробивали в бревнах зияющие бреши и картечью дробили землю.

Полковник читал мерным, бесстрастным голосом, а сидящие в зале слушали, сжав кулаки, стиснув зубы и подавшись вперед от напряжения. Они-то знали. Случалось ли когда, чтобы артиллерия шла в атаку на брустверы? Двадцать четыре человека в орудийном расчете — и только двое уцелели! Тридцать девять пробоин в одной железной баклаге для банника! А потом на окопы обрушился ураган картечи, рвущий на куски сотни живых и мертвых людей! И в эту адскую бойню вступали походным строем по четыре в ряд все новые и новые полки. Неприятельские солдаты карабкались тем временем по пропитанным кровью укреплениям в отчаянной попытке сдаться, но с тыла их безжалостно расстреливали их же товарищи! Огромные бревна разлетались в щепки! Исполинские дубы — был среди них гигант двадцати четырех дюймов в диаметре — падали прямо на людей, насквозь источенные пулями! Ну, когда еще с сотворения мира так сражались!

Затем полковник рассказал, как он был ранен в плечо, как в сумерках отполз в сторону и сбился с направления, как попал в руки противника и как его с группой пленных отправили в тыл. Он описал ночь, проведенную вблизи полевого госпиталя; сотни раненых и умирающих, сложенных на. размытой проливным дождем земле, корчились и кричали, умоляя, чтобы их пристрелили.

Пленных погнали дальше,— был приказ доставить их к линии железной дороги. От перенесенных страданий и слабости полковник ослеп; он споткнулся и упал.

Когда полковник рассказывал о том, как конвоиры заставляли его идти, в комнате стало так тихо, что можно было услышать звук упавшей булавки. Если он не поднимется, его пристрелят. Таков приказ. Но у них не хватало духа. В конце концов это поручили одному из конвоиров; тот стоял над ним и для храбрости проклинал офицера, но под конец все-таки выстрелил в воздух и ушел, оставив его лежать на дороге.

Затем полковник рассказал, как нашел его старый негр и как он лежал в хижине без памяти, пока, наконец, проходившая поблизости армия не забрала его с собой.

Он закончил свой рассказ простой фразой: «Только к началу осады Питерсберга я смог вернутся в свой полк».

По залу прошел шепот одобрения; потом снова наступила тишина. И вдруг кто-то запел: «Глаза мои узрели бога грядущего во славе». Старинный боевой гимн как нельзя лучше передавал настроение, охватившее собравшихся. Все присутствующие подхватили его и пропели до конца стих за стихом. Заключительные строки гимна прозвучали, как мощные и гармоничные аккорды органа:

И раздался глас могучий грозной царственной трубы,

И сердца людей забились в час решенья их судьбы.

Пусть душа ответит богу, пусть ликует в этот час:

Сам господь в походе трудном ныне возглавляет нас.

Снова наступила тишина. Председатель поднялся с места и объявил, что ради почетного гостя собрание отступит от установленного обычая и предлагает сказать несколько слов судье Эллису. Судья вышел вперед и кивком поблагодарил присутствующих. Затем, вероятно почувствовав необходимость разрядить создавшееся после тяжелого рассказа напряжение, судья извинился, что осмеливается выступать перед испытанными воинами, и очень умело перевел разговор на потешный случай с армейским мулом, а это напомнило ему другую историю, и к концу выступления из всех углов зала снова раздались восторженные аплодисменты.

После собрания все пошли обедать. Монтэгю сидел рядом с генералом Прентисом, а тот — рядом с судьей. Последний во время обеда рассказал немало комических историй, и все сидевшие поблизости смеялись. Под конец и Монтэгю решился рассказать об одном старом негре в Миссисипи, который выдавал себя за индейца. Судья был чрезвычайно любезен; он счел историю очень забавной и попросил даже разрешения рассказать ее при случае самому. Несколько раз он наклонялся к Монтэгю и заговаривал с ним, и каждый раз при этом Монтэгю чувствовал легкий укор совести, вспоминая циничный совет брата: «поухаживай за ним». Однако судья сам проявлял к этому такую готовность, что совесть мало-помалу успокоилась. Потом все вернулись в зал, где происходило собрание. Стулья теперь были расставлены по стенам. Общество разбилось на небольшие группы; задымили сигары и трубки. Драгоценные боевые знамена выдвинули вперед, кто-то притащил трубу и два барабана, и стены дома задрожали от мощных голосов:

Возьмем свой старый добрый рог и песню запоем,

Чтобы весь мир услышать мог, как в битву мы идем.

Ведь с этой песней побеждать вся наша тысячная рать

Шла грозным походом по Джорджии.

Воодушевление, с которым исполнялась эта бравурная песня, было поистине достойно удивления,— мы утратили этот пыл, потому что слишком часто слышим эту песню. Они не были хорошими музыкантами и могли только громко петь, но их глаза горели, и они покачивались в такт песне.

Монтэгю поймал себя на том, что невольно наблюдает за старым слепым солдатом, который сидел, отбивая такт ногою, лицо его сияло воодушевлением; перед слепым проходили видения былого.

Потом он обратил внимание на -другого человека, маленького краснолицего барабанщика ирландца. Казалось самый дух барабана вселился в него, в его руки, ноги, в его глаза, голову и во все его маленькое круглое тело. Между куплетами он выбивал длинную дробь, и в такие моменты казалось, что он вот-вот, как на невидимых крыльях, унесется вместе с ним. Поймав взгляд Монтэгю, он кивнул ему и улыбнулся. И после этого они не раз встречались взглядами, как бы приветствуя друг друга.

Спели «Верный легионер», и «Тело Джона Брауна», и «Трам-та-та-там, идут солдаты», и все время отбивал дробь и гремел барабан и смеялся и пел маленький барабанщик— само воплощение беспечного солдатского духа.

Когда пение на время прекратилось, маленький человек подошел к Монтэгю и представился ему. Это был лейтенант О'Дэй; генерал Прентис рассказал о нем Монтэгю следующую историю:

— Этот славный малый,—сказал он,—еще мальчишкой служил барабанщиком у меня в полку и всю войну оставался в моей бригаде; а два года назад я встретил его на улице в морозный зимний вечер. Он был худ, как я сам сейчас, дрожал в своем летнем пальтишке. Я затащил его пообедать и, глядя, как он ел, решил, что тут дело неладно. Я напросился к нему домой, и, представьте себе, человек буквально помирал с голоду! У него была маленькая табачная лавочка, но ему не повезло, трест отобрал эту лавчонку. А на руках остались больная жена и дочь, которая служила в конторе за шесть долларов в неделю.

Генерал рассказал, как трудно ему было заставить маленького человека принять помощь —взять в долг несколько сот долларов от него, банкира Прентиса!

— За всю жизнь я не припомню, чтобы меня что-нибудь так обидело, как его отказ. В конце концов я взял его к себе в банк, и, как видите, уж теперь-то он, во всяком случае, сыт.

Пение возобновилось, а Монтэгю сидел и, раздумывал над этой историей. Она показалась ему типичной для того духа братства и содружества, который, по-видимому, здесь царил и делал собрание этих людей столь прекрасным. Они спели «Мы разбиваем сегодня лагерь на старом пепелище», «Бенни Хэвенс, о!», «Я больше не солдат!» и другие песни, в которых звучали нежность и грусть, и голоса их дрожали, а глаза туманила слеза.

Монтэгю сидел словно зачарованный.

Эти люди были окружены чудесной тайной, которая редко открывается простым смертным, и то лишь тем, кто умеет мечтать и дерзать. Им нелегко было выполнять свой долг; у них были жены и дети, свой дом, друзья и насиженные места — и все это они оставили ради служения Республике. Они приучались жить по-новому, они подчинили себя железным законам войны. Покрытые пылью, в холоде и зное, в проливной дождь и бурю, в туман и метель шли они вперед и сражались; они становились людьми сурового и непреклонного духа, твердыми, как сталь, способными дни и ночи напролет маршировать и ездить верхом, спать на голой земле в грозу и снежный буран, готовые вскочить по первому слову и, схватив винтовку, броситься навстречу пушечным жерлам. Они научились смотреть смерти прямо в лицо, выдерживать ее огненный взгляд, они шли в поход, ели, спали, смеялись, веселились и пели, играя своей жизнью, как жонглер играет мячом. И все ради Свободы, ради этой увенчанной звездами богини с пылающим взором, которая парит над вершинами гор и взывает к ним в разгаре битвы. Сквозь облака пыли, орудийный огонь готовы они были следовать за ее скользящим по земле одеянием.

Они готовы были проводить долгие ночи без сна, лишь бы только взглянуть ей в лицо, а утром бросаться в атаку на извергающие смерть орудия противника. Ради прикосновения к ее сверкающим одеждам они гибли в тюрьмах, где свирепствовали голод, эпидемии самых отвратительных болезней и безумие.

А теперь эта армия-освободительница с развевающимися знаменами, гарцующими конями и грохочущими пушками отошла в мир теней. Сама земля, по которой ступали освободители, была священной, и тот, кто листал пыльные тома с летописью их деяний, не мог не почувствовать благоговейного трепета и страха перед жизнью, такой быстротечной и так мало понятой людьми. Перед Монтэгю проносились юношеские воспоминания, когда, весь во власти нисходивших на него видений, он сидел, охваченный волнением, закрыв лицо руками.

Эти люди страдали ради Республики, ради него, ради грядущих поколений, ради того, чтобы правительство, созданное народом, из представителей народа и для блага народа, не исчезло с земли. И тогда, повторяя про себя слова торжественной речи, произнесенной в Геттисбурге [2] над могилами павших героев, юноша дал обет принести всю свою душу на алтарь служения Республике. Они так много сделали для него, сможет ли он что-нибудь сделать? С тех пор прошло двенадцать лет, а сердце Монтэгю было по-прежнему полно стремлением оправдать доверие тех, кто отдал свою жизнь за Республику. Это чувство было сильнее всех других его помыслов: о богатстве, славе и власти.

Пение кончилось. Перед ним стоял судья Эллис. Он уже собрался уходить и, прощаясь, приветливо говорил, что вскоре надеется снова повидать Монтэгю. Генерал Прентис также встал, и Монтэгю, стряхнув с себя овладевшие им чары, пожал на прощанье руки маленькому барабанщику, Селдену, Эндерсону и всем другим героям своих грез. А через несколько минут он уже шел по улице, глубоко вдыхая прохладный ноябрьский воздух.

Вместе с ними вышел и майор Торн. Узнав, что генерал направляется к центру, майор предложил пройтись Монтэгю пешком до отеля. По дороге Монтэгю поведал майору о джентльмене, застрявшем в винограднике, майор от души посмеялся и рассказал, как это было в действительности. Оказалось, что с ним произошли тогда еще и другие приключения: гоняясь за лошадью, он набрел на двух мулов с грузом боевых припасов; животные запутались упряжью в ветвях дерева. Он бросился было к ним, но в это мгновенье в дерево угодил снаряд; припасы взорвались, и бедные животные взлетели на воздух, разорванные на куски.

За этим последовал рассказ о ночной атаке, вернувшей ранее потерянную ими территорию. Здесь-то и настигла Стонуолла Джексона его трагическая смерть. Затем майор рассказал об Эндерсонвилле и о побеге из тюрьмы. Монтэгю готов был всю ночь бродить с майором по улицам и слушать его рассказы о боевых временах.

Поглощенные беседой, они подошли незаметно к кварталам, где ютилась беднота. Здесь над головами с грохотом проносились поезда надземной железной дороги, вдоль улиц тянулись ряды лавчонок. На углу Монтэгю заметил большую толпу и спросил, что там происходит.

— Какой-то митинг,—ответил майор.

Подойдя ближе, они увидели над толпой факел и стоявшего рядом с факелом человека.

— Очень похоже на политический митинг,— сказал Монтэгю,— но едва ли это возможно сейчас, сразу после выборов.

— Социалисты, наверное,—сказал майор,— они толь ко этим и занимаются.

Оба пересекли улицу и теперь лучше могли все разглядеть. Оратор был тощий человек с изможденным лицом. Он резко размахивал длинными руками, возбужденно ходил взад и вперед и наклонялся к окружавшей ее густой толпе. За грохотом поезда майор и Монтэгю не могли расслышать его слов.

— Социалисты! — воскликнул Монтэгю с удивлением.—А чего они хотят?

— Как бы это вам сказать,— ответил майор,— вероятно, они хотят свергнуть правительство.

Поезд прошел, и до них донеслись слова:

— Вы строите для них дворцы, а сами живете в битком набитых жилищах. Они заставляют вас ткать тончайшие ткани, а самих ходить в лохмотьях. Они вас заставляют строить тюрьмы, а потом вас же в них и сажают! Вас заставляют изготовлять орудия и вас же из них расстреливают. Они крепко держат в своих руках политические партии, сами намечают кандидатов, обманом заставляют вас голосовать за них и называют это законом! Они сгоняют вас в армии, посылают вас убивать ваших же братьев и называют это порядком! Они берут цветную тряпку, называют ее знаменем, учат вас жертвовать за нее жизнью, и это называют патриотизмом! И всю свою жизнь, с рождения до самой смерти, вы должны работать, а они загребают всю прибыль, они — хозяева, господа, а вы — дураки, дураки, дураки!

Голос человека перешел в пронзительный крик, он вскинул руки и разразился злобным смехом. В это время прогрохотал другой поезд, Монтэгю не мог больше ничего расслышать, но он видел, что оратор яростно продолжает свои обличения.

Монтэгю стоял как пригвожденный, он был потрясен до глубины души и едва владел собой. Ему хотелось броситься к этому человеку, схватиться с ним, перекричать о, осадить перед всей толпой.

Майор, вероятно, заметив его возбуждение, взял его под руку и повел в сторону от толпы, говоря:

— Идемте, идемте, с этим ничего не поделаешь.

— Но... но полиция должна арестовать его! — возмутился Монтэгю.

— Иногда так и поступают,— сказал майор,— но все толку.

Они продолжали свой путь, и мало-помалу резкие выкрики замерли вдали.

— Скажите,—задумчиво спросил Монтэгю,—часто это бывает?

— За углом дома, где я живу, такие митинги устраиваются каждую субботу вечером.

— И всегда находятся люди их слушать?

— Иногда собирается такая толпа, что приостанавливается уличное движение.

Некоторое время шли молча. Наконец Монтэгю спросил:

— Что же все это значит? Майор пожал плечами:

— Быть может, еще одна гражданская война..

Глава вторая

Отец Аллена Монтэгю умер около пяти лет назад. Года два спустя его младший брат, Оливер, заявил, что намерен попытать счастья в Нью-Йорке. У него не было ни профессии, ни определенных планов, но друзья отца были богатыми и влиятельными людьми, и он рассчитывал на их покровительство. Обратив свою часть имения в деньги, он пустился в путь.

Оливер был жизнерадостным юношей, любившим пожить в свое удовольствие, и обладал всеми задатками блудного сына. Его брат почти не сомневался, что через год-два он вернется с пустым кошельком. Но Нью-Йорк» видимо, пошел ему на пользу. Он никогда не рассказывал о том, чем занимается, но писал, что кое-как сводит концы с концами. Однако в его письме проскальзывали намеки на то, что он ведет широкий образ жизни. А к рождеству и ко дню рождения кузины Элис он посылал ей подарки, приводившие в изумление всю семью.

Монтзгю считал, что сам он останется провинциальным адвокатом и владельцем плантации. Но два месяца назад пожар уничтожил дотла все фамильное поместье, а вдобавок тут же подвернулся покупатель на их землю. И при активном участии Оливера, присылавшего по нескольку телеграмм в день, было решено покончить с делами и перебраться в Нью-Йорк всей семьей, состоявшей из Монтэгю, его матери, девятнадцатилетней кузины Элис и старенькой «няни Люси», служанки миссис Монтэгю.

Оливер встретил их в Джерси-сити, сияя от радости. Он выглядел еще юношей и был все так же красив, только чуть бледнее; Нью-Йорк совсем его не изменил. Вскоре появился человек в ливрее, который занялся их багажом, и большой красный туристский автомобиль, чтобы отвезти их в отель. И вот наконец, с помощью Оливера, взявшего на себя роль советчика и гида, они уютно расположились в квартире семейного отеля.

Монтэгю предстояло налаживать жизнь с самого начала. Он привез с собой деньги, которые намеревался вложить в какое-нибудь дело, рассчитывая жить на проценты до тех пор, пока не начнет зарабатывать. Он серьезно го-товился к предстоящей деятельности и надеялся, что сможет найти практику и пробить себе дорогу в Нью-Йорке. б этом городе он имел очень смутное представление и теперь на все смотрел широко раскрытыми, как у ребенка, глазами.

Жизнь здесь сразу брала в оборот. Монтэгю почувствовал, словно его подхватил бурный поток. Сначала суетливая людская толпа на пароме, потом крики извозчиков мальчишек-газетчиков, тревожные трамвайные звонки; лавирующий между фургонами и экипажами вихрем мчавший их автомобиль, круто сворачивающий на перекрестках, где рослые полисмены регулировали движение людского потока; затем Пятая авеню с рядами модных магазинов и высоченными отелями; наконец еще один неожиданный поворот за угол — и вот их дом.

— Я подыскал для вас спокойный семейный отель,— казал Оливер; это сообщение обрадовало брата. Но, войдя в этот блестящий «семейный отель», в котором жили две-три сотни представителей самой избранной городской аристократии, он обратил внимание на огромные массивные, украшенные бронзой двери, на вестибюль, отделанный итальянским мрамором и кайенским камнем, на высокий сводчатый потолок, расписанный лучшими современными художниками. Ливрейные лакеи несли их одежду и с поклонами указывали дорогу. На огромном, также отделанном бронзой лифте они мигом взлетели на свой этаж и по коридору, стены которого были облицованы темно-красным мрамором, а полы устланы мягкими коврами, направились к своему номеру. В их распоряжение было предоставлено шесть роскошно отделанных огромных, как во дворце, комнат с коврами, драпировками и великолепной мебелью. Все это привело Монтэгю в ужас.

Как только вышел сопровождавший их лакей, Аллеи повернулся к брату.

— Оливер, сколько же все это будет нам стоить? — спросил он.

Оливер улыбнулся.

— Это не будет вам стоить ничего, дружище. Вы мои гости. Два-три месяца, пока ты не устроишься.

— Ты очень добр, но об этом после, а сейчас скажи мне все-таки, во что обойдется эта квартира?

И тут Монтэгю получил первое нью-йоркское боевое крещение:

— Шестьсот долларов в неделю,— спокойно сказал Оливер.

Монтэгю вздрогнул, словно брат нанес ему удар.

— Шестьсот долларов! — шепотом повторил он.

— Да,— спокойно подтвердил Оливер.

Прошла почти минута, прежде чем Монтэгю опомнился.

— Послушай, ты с ума сошел!

— Это еще недорого,— улыбнулся Оливер,— дело в том, что я пользуюсь здесь некоторым влиянием.

Снова наступило молчание. Монтэгю словно утратил дар речи.

— Оливер,— произнес он наконец,— я не верю тебе: как мог ты думать, что мы в состоянии столько платить?

— А я и не думал этого,— сказал Оливер,— я же сказал, что намерен платить за все сам.

— Но разве можем мы допустить, чтобы ты за нас платил? — воскликнул Аллен.— Как ты думаешь, смогу я когда-нибудь зарабатывать столько, что мне будет по карману такой расход?

— Разумеется,— ответил Оливер.— Будь благоразумен, Аллен, ты сам увидишь, что в Нью-Йорке не так уж трудно зарабатывать деньги. Предоставь все мне и немного подожди.

Но уговорить брата было нелегко. Он уселся на покрытую вышитым шелковым покрывалом кровать и резко спросил:

— Сколько, по-твоему, смогу я зарабатывать в год?

— Не знаю, право,— засмеялся Оливер,— никто здесь не тратит время на подсчет своей прибыли. Но как бы там ни было, хватит на все, и кое что даже останется. Помни лишь одно: чем больше ты потратишь, тем больше сможешь получить.

И видя, что озабоченное выражение не сходит с лица брата, Оливер уселся, заложив ногу на ногу, и продолжал развивать свою парадоксальную философию расточительности. Его брат приехал в город миллионеров. Здесь существует избранный круг «привилегированных», как их называл Оливер, и денег у них куры не клюют. Он сам увидит, что в Нью-Йорке ничто не обходится для начала карьеры дороже бережливости. Если он не будет жить как джентльмен, его исключат из круга избранных, и тогда трудно даже представить себе, как он сможет существовать.

Поэтому он сразу должен настроить себя так, чтобы ничему не удивляться; делать все, что делают другие, и платить столько, сколько платят другие, и главное—проделывать это с полной непринужденностью, будто никогда иначе и не жил. Он быстро завоюет соответствующее положение. А пока от него требуется одно: чтобы он предоставил все заботам брата.

— Со временем сам увидишь, что в моих руках все связи; относись к жизни полегче и дай мне возможность познакомить тебя с нужными людьми.

Все это звучало очень заманчиво.

— Но понимаешь ли ты,— допытывался Монтэгю,— для я чего я сюда приехал? Я вовсе не желаю попасть в число «четырехсот». Я хочу заниматься юридической практикой.

— Прежде всего,- ответил Оливер,— тебе не следует говорить о четырехстах семействах, это вульгарно и глупо, и вообще все это выдумка. Второе. Ты намерен обосноваться в Нью-Йорке, и тебе необходимо знакомство в деловых кругах,— тогда ты сможешь получить практику в качестве юриста, практику в игре на бильярде, вообще любую практику в чем бы тебе ни заблагорассудилось. Но без этих связей ты с таким же успехом можешь практиковать в Дагомее. Ты мог бы, конечно, приехав сюда, начать свою карьеру и самостоятельно, без моего содействия, но тогда за двадцать лет ты не добился бы того, что с моей помощью получишь в течение двух недель.

Монтэгю был почти на пять лет старше брата, и дома он всегда относился к нему почти по-отечески. Однако теперь их роли переменились. Он нашел это положение даже забавным и с легкой улыбкой снисхождения решил принять на себя роль прилежного ученика, познающего тайны столицы.

Братья условились, что никто не должен знать о их соглашении. Миссис Монтэгю, которая почти совсем ослепла, будет продолжать здесь свою обычную тихую жизнь, довольствуясь обществом «няни Люси». Что касается Элис, то она, как почти всякая женщина, едва ли станет интересоваться экономическими проблемами; если добрые феи вздумают осыпать ее своими дарами, она охотно их примет.

— Элис создана для жизни во дворце,— заявил Оливер.

Увидев ее, он даже вскрикнул от восхищения. Когда он уезжал, она была высокой и худенькой шестнадцатилетней девушкой. А теперь ей исполнилось девятнадцать, и на лице ее и в волосах заиграли нежные отсветы зари. В автомобиле Оливер повернулся к кузине, внимательно поглядел на нее и загадочно произнес:

— Из тебя выйдет толк.

Элис переходила из одной комнаты в другую, громко выражая изумление.

Все здесь на первый взгляд было спокойным, ничто не бросалось в глаза. Все было простым, но какой-то странной, озадачивающей простотой, тщательно обдуманной. Это была роскошь, но роскошь, проникнутая такой самоуверенностью, что едва снисходила до самой себя в своем аристократическом высокомерии. Даже человек с примитивным вкусом поневоле начинал через некоторое время это ощущать и проникался чувством благоговейного трепета. Нельзя было долго оставаться в этих комнатах, отделанных драгоценным ореховым деревом и обитых шелком с ручной вышивкой, не почувствовав какого-то волнения, даже если вы знали, что обстановка каждой комнаты обошлась в восемь тысяч долларов, а вывезенная из Парижа ткань, которой затянуты стены, стоила семьсот долларов ярд.

Монтэгю стал все оглядывать. Он обратил внимание на бронзовые рамы огромных двойных окон, на огнеупорные бронзовые двери, на бронзовые электрические канделябры, зажигавшиеся одним прикосновением к кнопке и заливавшие комнату мягким сиянием; на стулья стиля marquise и duchesse с такой же обивкой, как и стены, на огромное кожаное кресло-кушетку с прикрепленной к изголовью поворачивающейся во все стороны лампой. Когда отворялись дверцы гардероба, он автоматически освещался изнутри. Был здесь и подвижной трельяж, позволяющий видеть собственную фигуру со всех сторон. У кровати находился небольшой бронзовый стенной шкафик, куда ставилась обувь и противоположная дверца которого выходила в переднюю; коридорный мог взять обувь и, вычистив, поставить ее обратно, никого не потревожив.

Каждая из ванных комнат была величиной с гостиную, с полом и стенами из белоснежного мрамора и дверью из заграничного зеркального стекла. Перед огромной фарфоровой ванной были прикреплены к фаянсовой трубке стеклянные ручки, облегчающие выход из ванны, а вокруг душа висели льняные занавеси, которые каждый день менялись. Тут же стоял специальный мраморный стол для массажа, и достаточно было нажать кнопку, чтобы появился массажист.

Монтэгю решил, что чудесам не будет конца. Исключалась, например, всякая возможность, чтобы старинные бронзовые часы показывали неверное время, так как они постоянно контролировались специальным электрическим прибором, соединенным с конторой отеля. Не следовало открывать окна и напускать с улицы пыль: комната вентилировалась автоматически, температуру регулировал выключатель, с обозначениями «тепло» и «холод». Администрация предоставляла в ваше распоряжение гида, который демонстрировал перед вами все оборудование отеля. Вы могли наблюдать, как при помощи электричества замешивается для вас хлеб на специальных плитах из матового стекла, как проверяется электрическим светом доброкачественность подающихся к столу яиц. Можно было заглянуть и в огромный электрический холодильник, где красовались маленькие отбивные бараньи котлеты, каждая на отдельной подставке. На вашем этаже помещалась буфетная с холодильниками и духовками, обслуживаемая «немым официантом» — пневматическим лифтом. Вы могли иметь свое отдельное столовое белье, столовую и чайную посуду и, при желании, своего дворецкого. Но детей ваших сюда не допустили бы, находись вы даже при смерти, это было небольшой уступкой владельцу отеля, который вложил в одну только меблировку полтора миллиона долларов.

Через несколько минут зазвонил телефон; Оливер подошел.

— Пришлите его наверх,— сказал он.

Вот и портной,— сообщил он, вешая трубку.

— Чей портной?—спросил брат.

— Твой,— ответил он.

— Разве я нуждаюсь в новых костюмах?

— Сейчас у тебя нет никаких костюмов,— последовал ответ.

Монтэгю как раз в это время стоял перед сложным трельяжем, который назывался «костюмер». Он оглядел себя, потом взглянул на брата.

Одежда Оливера была под стать здешней обстановке; сначала казалось, что она проста и даже слегка небрежна, и только мало-помалу вы начинали понимать, что она оригинальна, изысканна и очень дорога.

— Неужели твои нью-йоркские друзья не окажут мне снисхождения, хотя бы потому, что я только что из провинции? — насмешливо спросил Монтэгю.

— Может быть, и окажут,— последовал ответ,— я, например, знаю по крайней мере сотню людей, которые одолжили бы мне деньги, и все же я не попрошу.

— Но, в таком случае, когда я смогу появиться в обществе? — спросил Монтэгю, представляя себе, что ему целую неделю, а то и две придется сидеть взаперти.

— Женэ обещал, что завтра утром ты будешь иметь три костюма,— сказал Оливер.

— Костюмы по заказу! — ужаснулся брат.

— Женэ и слышать не желает о других костюмах,— с упреком заявил Оливер.

Мсье Женэ осанкой напоминал русского великого князя, а манерой держаться — дворцового камергера. Он пришел с помощником, который снимал мерку с Монтэгю, в то время как сам Женэ изучал его «цветовую гамму». Из разговора Монтэгю заключил, что наутро им предстоит загородная прогулка и что ему потребуется фрак, охотничий костюм и костюм для улицы. Остальное может подождать до его возвращения. Портной с помощником обсуждали его по «статьям», как беговую лошадь. Он узнал, например, что имеет свою «индивидуальность», что им стоит позаняться и, если приложить старания, из него получится толк. Монтэгю не владел французским языком свободно, но мог понять из замечаний мсье Женэ, что все мужья в Нью-Йорке будут трепетать, когда он появится в свете.

Портной удалился, и вошла Элис со свежим после холодной ванны лицом.

— Вот как,— воскликнула она,— вы заняты нарядами! А я как же?

— Ну, с тобой будет потруднее,— смеясь, ответил Оливер,— но после обеда возьмемся и за тебя: за тобою заедет Рэгги Мэн, чтобы подобрать тебе несколько платьев.

— Как,— ужаснулась Элис,— мужчина будет подбирать мне платья?

— Конечно,— ответил Оливер,— добрая половина нью-йоркских женщин советуется с Рэгги Мэном о том, как одеваться.

— Кто же он? Портной?

Оливер сидел, заложив ногу на ногу, на краю канапе При этом вопросе он перестал покачивать ногой, уставился на девушку и, откинувшись на подушки, тихо рассмеялся.

— О господи! —произнес он сквозь смех.— Бедный Рэгги! — Но поняв, что Элис необходимо все растолковать с самого начала, он объяснил, что Регги вовсе не портной, а дирижер котильона и кумир женской части общества. Он — особый любимец и протеже всемогущей миссис де Грэффенрид, о которой Элис, конечно, слыхала,— миссис де Грэффенрид, по общему признанию, первое лицо в высшем обществе Нью-Порта; несомненно, ей предстоит занять первое место и в Нью-Йорке. Оливер и Рэгги были закадычными друзьями. Рэгги ради него даже специально остался в городе, чтобы заняться туалетами Элис. Увидя ее фотографию, он поклялся, что превратит ее в шедевр искусства. А потом миссис Робби Уоллинг устроит для нее бал, и весь мир падет к ее ногам.

— Мы с тобой завтра едем в «Блэк Форест» — охотничий дом Уоллингов,— обратился Оливер к брату.— Ты встретишь там миссис Робби. Надеюсь, ты слыхал об Уоллингах?

— Да,— ответил Монтэгю.— Я не такой уж медведь, как ты думаешь.

— Ну и отлично,— сказал Оливер.— Поедем в автомобиле. Я повезу тебя на своей гоночной машине, для тебя это будет хорошим уроком езды. Отправимся рано утром.

— Хорошо, встану,— сказал Монтэгю. А когда его брат заявил, что будет ждать у входа в одиннадцать часов, он пополнил свои сведения о нью-йоркцах еще одним забавным наблюдением.

Оказывается, в плату за отель включались услуги лакея или горничной для каждого члена семьи, и поэтому, когда был доставлен багаж, приехавшим не пришлось им заниматься. Они отправились завтракать в одну из столовых отеля: зал с высокими колоннами из темно-зеленого мрамора и целым лесом пальм и цветов. Оливер начал составлять меню; брат заметил, что самый скромный завтрак стоит около пятнадцати долларов, и задал себе вопрос, неужели им и дальше придется тратить на еду такие деньги.

Монтэгю сказал, что перед выходом из отеля получил телеграмму от генерала Прентиса: генерал приглашал его поехать вечером на собрание легиона. Монтэгю полушутливо спросил брата, можно ли пойти в старом костюме, на что Оливер серьезно ответил: в данном случае не важно, что он наденет. Там не будет никого заслуживающего внимания, кроме самого Прентиса.

Генерал и его семья занимали видное положение в свете, и это требовало соответствующего с ними обращения. Но Оливер благоразумно воздержался от дальнейших советов, зная, что брат, конечно, заговорит с Прентисом о былых временах и это несомненно будет вернейшим способом завоевать расположение генерала.

После завтрака явился веселый, щеголеватый Рэгги Мэн, очень миниатюрный и стройный, с маленькими ручками, нежным женственным голоском и легкой семенящей походкой. Он был одет для прогулки, в петлице горела ярко-красная орхидея. Пожимая Монтэгю руку, он приподнял ее чуть не до плеча, но когда вошла Элис, с ней он не стал здороваться за руку, а принял позу, воззрился на нее и долго, долго смотрел, потом, подняв от избытка волнения руки, воскликнул:

— О! совершенство, само совершенство! Ну, Олли, ведь я говорил тебе,— прибавил он с живостью,— она достаточно стройна, чтобы носить атлас. К ней пойдет бледно-голубое платье в стиле ампир — и у нее будет это платье, даже если бы мне самому пришлось заплатить за него! Ее волосами можно любоваться без конца! А как сложена! Реваль просто с ума сойдет!

Рэгги тараторил без умолку, затем, взяв девушку за руки, стал поворачивать ее во все стороны, разглядывая фигуру; Элис краснела и смехом пыталась скрыть свое смущение.

— Дорогая мисс Моитэгю, я добьюсь того, что весь Нью-Йорк будет у ваших ног. Олли, ты победил! Победил без единого выстрела! Я знаю человека, будто нарочно созданного для нее,— его отец умирает, и он скоро станет обладателем четырех миллионов в одних только трансконтинентальных. Он красив, как Антиной, и чарует, как Дон-Жуан! Allons! [3] Мы сегодня же можем начать готовить приданое!

Глава третья

Оливер с ними не поселился. У него была при клубе собственная квартира, и он не захотел ее покинуть. На следующее утро, минут на двадцать позднее назначенного часа, он подъехал к отелю, и Монтэгю спустился к нему.

Гоночная машина Оливера была вывезена из Франции и представляла собой сооружение весьма предательского вида: низенькое, длинное и только с двумя сиденьями — открытым впереди и откидным, для механика, сзади. Где бы и когда бы она ни останавливалась, -вокруг мгновенно собиралась толпа.

На Оливере была длинная, до самых пят, черная медвежья шуба, меховые перчатки, шапка и огромные, сдвинутые на лоб защитные очки.

Точно такое же одеяние, предназначенное для брата, лежало на соседнем сиденье.

Чемоданы с заказанными костюмами уже прибыли, и лакей вынес их к машине вслед за Монтэгю.

— Мы не можем взять их с собой, придется доставить поездом,— сказал Оливер. И пока брат застегивал шубу, он дал лакею адрес; затем Монтэгю уселся в машину. Оливер бросил на него через плечо взгляд, включил мотор, и они вихрем помчались по улице.

Дома, в Миссисипи, иногда затевались автомобильные поездки, но обычно они кончались поломкой машины и портили всем настроение.

До вчерашнего дня Монтэгю ни разу не приходилось ездить в автомобиле.

Поездка в этой машине напоминала путешествие во сне. Автомобиль плавно скользил по дороге, стремительно несся вперед, резко сворачивал вправо или влево, потом замедлял ход и останавливался словно по своей воле; казалось, шофер вовсе не управляет им. 'Когда машина пересекала трамвайные пути, пассажиры совсем этого не ощущали, а глубокие выбоины на дороге вызывали едва заметное покачивание. И лишь когда автомобиль рывком, как живое существо, бросался вперед, можно было почувствовать его силу, которая прижимала сидящего к спинке сидения.

Монтэпо казалось, что они мчатся по улицам с бешеной скоростью, лавируя между грузовиками, экипажами, чуть не задевая трамваи, делая самые рискованные повороты.

Оливер будто заранее знал, как поступит тот или иной встречный. Но одна только мысль, что его расчет может оказаться неверным, вызывала у Монтэпо болезненное сердцебиение. Один раз он даже вскрикнул, когда человек бросился в сторону почти из-под колес машины. Оливер рассмеялся и, не поворачивая головы, сказал:

— Ничего, со временем к этому привыкаешь.

Они проехали по Четвертой авеню и свернули к Бауэри.

Поезда надземной железной дороги громыхали над головой, мимо проносились длинные ряды пивных, иллюзион-автоматов, дешевых меблированных комнат и магазинов готового платья. Раза два острый взгляд Оливера замечал впереди синий мундир полисмена, и ом сразу сбавлял ход до установленной скорости. Тогда Монтэпо имел возможность разглядеть жителей этой части города. Был холодный ноябрьский день — пора безработицы, и жалкие бездомные люди бродили по улице, ссутулившись и глубоко засунув руки в карманы.

— Да куда же это мы едем наконец? — спросил Монтэпо.

— На Лонг-Айленд,—ответил Оливер.— Дорога мерзкая, во всяком случае эта ее часть. Но другой пока нет. Со временем у нас будет собственная быстроходная на; земная дорога и нам не придется тащиться сквозь такую толчею.

Не доезжая Вильямсбургского моста, они свернули, по оказалось, что из-за ремонта улицы проезд закрыт. Пришлось обогнуть еще целый квартал, и машина, резко повернув, нырнула в самый центр бедняцкого района. Узкие грязные улицы-ущелья с рядами мрачных домов; ржавые пожарные лестницы, беспорядочно разбросанные повсюду ящики из-под мыла, деревянные корыта, развешенное для просушки белье; малыши, ползающие по ступенькам, узкие крылечки с оравой прыгающих ребятишек, бакалейные лавки, магазины готового платья, пивные и нагромождение вывесок и плакатов на английском, немецком и еврейском языках.

Нетерпеливо сдвинув брови, Оливер гнал машину в толпе, то и дело сердито сигналя.

— Потише,— запротестовал Монтэгю.

— Вот еще! — пренебрежительно отозвался тот. Дети, испуганно взвизгивая, бросались в стороны, мужчины и женщины хмуро оборачивались и что-то сердито бормотали им вслед. Когда из-за скопившихся на мостовой повозок и тележек им пришлось остановиться, со всех сторон сбежались ребята, по их адресу посыпались насмешки, а несколько слонявшихся у пивной хулиганов принялись осыпать их отборной руганью. Но Оливер, не оборачиваясь, сосредоточенно глядел вперед.

Наконец въехали на мост.

«Тихоходному транспорту держаться правой стороны» — гласило объявление. Машина мчалась в гору с такой быстротой, что холодный ветер бил в лицо, как ураган. Далеко внизу виднелась река. Баржи и паромы рассекали рябую от ветра серую воду, а по обоим берегам простирался город — вереница крыш с трубами, извергающими белые клубы дыма.

Затем понеслись под гору и въехали на Бруклин.

Отсюда шла асфальтированная дорога с маленькими коттеджами по сторонам. Они тянулись квартал за кварталом, миля за милей,— никогда еще Монтэгю не видел такого скопища домов, выстроенных к тому же почти сплошь по одному стандарту.

Этой дорогой, стараясь обогнать один другого, мчалось множество автомобилей. Тому, кого обгоняли, доставалась вся пыль и угар от выхлопных газов; поэтому, как правило, те, кто оказывался позади, старались поймать момент, когда дорога станет посвободней, и, наддав скорость, проскочить вперед. Но случалось и так, что только вы разгонитесь, как слева от вас, поднимая клубы пыли, появлялся ваш соперник, а когда в вас загоралось злое упорство, вы могли заставить его сдаться, если он не желал налететь на встречную машину. Оливер придерживался единственного правила — обгонять решительно всех.

Они выехали на большое Приокеаиское шоссе. Здесь также было много автомобилей, почти все ехали в одном направлении и почти все мчались наперегонки. Две машины упорно шли наравне с Оливером, все время нагоняя его и перегоняя друг друга поочередно: раз—два — три, раз — два — три.

Поднятая ими пыль ослепляла, а от запаха выхлопных газов начинало тошнить. Оливер плотно сжал губы, маленькая стрелка на спидометре поползла вверх, и машина их вихрем понеслась вперед.

— А ну-ка нагони теперь! — пробормотал он. Прошло несколько минут, и вдруг Оливер вскрикнул от неожиданности. С угрожающим возгласом к ним ринулся скрывавшийся в кустах полисмен; он вскочил на мотоцикл. Тогда Оливер крикнул механику: «Подтяни веревку!» Встревоженный Монтэгю обернулся в полном недоумении и увидел нагнувшегося ко дну машины механика. Полисмен еще некоторое время гнался за ними, а потом исчез в облаках пыли.

Минут пять они мчались вперед в напряженном молчании и с такой бешеной скоростью, которая превышала даже скорость экспресса. Встречные машины, мгновенно вырастая впереди, летели, казалось, прямо на них и проносились, чуть не задевая их. Монтэгю, готов был принять решение, что одной такой поездки ему хватит на всю жизнь, но тут он заметил, что машина сбавляет ход.

— Можешь отпустить веревку,— сказал Оливер,— теперь ему нас не догнать.

— Что это за веревка? — спросил Монтэгю.

— Она привязана к дощечке с номером; когда ее натянешь, дощечка поднимается и номера не видно.

Машина в это время сворачивала на боковую дорогу. Монтэгю откинулся и хохотал до слез; сквозь смех он спросил:

— Это что же, обычный трюк?

— Ну конечно,— ответил брат.— А у миссис Робби, например, заготовлена в гараже целая бадья грязи, и перед поездкой шофер облепливает этой грязью номер. Надо же как-нибудь выходить из положения, иначе всегда будешь попадать в беду.

— А тебя забирали когда-нибудь?

— До суда только раз дошло, а попадался раз десять.

— И что же делали в таких случаях? Ограничивались предупреждением?

— Какое там предупреждение! Просто усаживались со мной в машину, отъезжали на один-два квартала от толпы зевак, а затем я совал им в руку десятидолларовую бумажку, и они вылезали.

— А-а-а, вот что! — откликнулся Монтэгю.

Они свернули на широкую, мощенную камнем дорогу. Здесь было еще больше машин, еще больше пыли и еще большая гонка. То и дело приходилось пересекать трамвайные и железнодорожные рельсы, перед которыми всегда были вывешены предостерегающие сигналы, но Оливер обладал, видимо, какой-то сверхъестественной способностью узнавать, что путь свободен, и никогда не сбавлял скорость.

Время от времени проезжали деревней, и тогда приходилось несколько сбавлять ход; но жителям деревни и такая скорость казалась невероятной.

Потом случилось еще одно происшествие. В одном месте дорога ремонтировалась и была в таком плохом состоянии, что они с трудом по ней пробирались. Неожиданно какой-то молодой человек, шедший по боковой дорожке, обернулся к ним, вытащил из кармана красный носовой платок и помахал им. Оливер пробормотал какое-то проклятие.

Что случилось? — спросил брат.

— Мы арестованы! — воскликнул Оливер.

— Как? Да ведь мы же сейчас едва ползем,— изумился брат.

— Знаю; и все-таки мы попались,— сказал Оливер. Видимо, сразу решив, что этот случай безнадежен, он

даже не пытался прибавить скорость и позволил молодому человеку вскочить на подножку машины, когда они приблизились.

— Что такое? — спросил Оливер.

— Я послан Ассоциацией автомобилистов предупредить вас, что в ближайшем селении вам готовится ловушка, так что глядите в оба,— сказал незнакомец.

Оливер с облегчением вздохнул и ответил:

— Благодарю вас!

Молодой человек соскочил, а они поехали дальше; Оливер, откинувшись назад, трясся от беззвучного смеха.

— Часто это случается? — спросил брат, когда тот немного успокоился.

— Как-то раз уже было,— сказал Оливер,— но я совсем забыл.

Ехали очень медленно, а подъезжая к селению, стали и вовсе двигаться со скоростью похоронной процессии. Казалось, будто машину передергивает от возмущения.

У дверей деревенской лавчонки они увидели кучку зевак, наблюдавших за ними. Оливер сказал:

— Это первая часть ловушки. У них здесь телефон, а где-то немного дальше человек у другого телефона, а еще чуть подальше человек с веревкой, которую он должен протянуть нам поперек дороги.

— И что же они хотели сделать с тобой?

— Потащили бы в суд и содрали штраф от пятидесяти до двухсот пятидесяти долларов. Это самый настоящий грабеж на большой дороге. Есть селения, хвастающие тем, что не облагают жителей налогами. Все необходимые средства они выкачивают из нашего кармана.

Оливер взглянул на часы.

— Из-за всех этих задержек мы опаздываем к завтраку,— сказал он и добавил:

— Все условились встретиться в «Ястребином гнезде», сборном пункте автомобилистов.

Миновав селение, снова «поднажали» и через полчаса, подъехав к огромной вывеске: «Ястребиное гнездо», свернули в сторону. Машина, взяв небольшой подъем, неожиданно очутилась на опушке соснового леса, и их взору представилось примостившееся на самом краю крутого обрывистого берега залива здание гостиницы. На просторном дворе перед ней разворачивались и пыхтели машины, выстраиваясь длинными рядами под навесом.

Когда подъезжали к крыльцу, навстречу им выбежало с полдюжины слуг. Все они знали Оливера, двое бросились чистить ему шубу, один занялся шапкой, а механик тем временем ставил машину под навес.

Каждому из них Оливер дал на чай.

Монтэгю заметил, что в Нью-Йорке надо всегда иметь при себе полный карман мелочи и раздавать ее направо и налево, куда бы ты ни пошел. Они дали на чай человеку, несшему их шубы, и мальчишке, открывшему перед ними дверь. В туалетной одарили чаевыми мальчиков, наливавших в умывальники воду, и слуг, еще раз почистивших их одежду.

Крытые веранды были переполнены автомобилистами в странных костюмах.

Монтэгю нашел, что большинство из них люди дурного тона: лица мужчин были красны, а женщины разговаривали чересчур громко. Одна была одета в небесно-голубое пальто с ярко-красной отделкой. Монтэгю пришло в голову, что если бы женщины не носили такие огромные шляпы, им не понадобились бы эти яркие вуали, которые они либо накручивали на шляпы, либо подвязывали под подбородком, или же предоставляли им развеваться по ветру.

Ресторан, построенный на вершине скалы, был как бы разделен на секции. Одна из его стен, вся стеклянная, выходила на залив и по желанию могла разбираться. Потолок был украшен лучеобразно расходящимися от центра цветными лентами и японскими фонариками. Среди апельсиновых деревьев и пальм журчали искусственные ручейки и били фонтаны. За столиками было тесно. Звон посуды, громкий говор и смех, грохот негритянского оркестра, состоящего из банджо, гитар и мандолин,— все это в первый момент ошеломляло и оглушало. Кругом сновали негры-официаты, а толстый высоченный метрдотель, который с важностью прохаживался, лавируя между столиками, вдруг заметил Оливера и поспешил к нему, рассыпаясь в улыбках и любезностях:

— Да, сэр. Только что прибыли, сэр? — говорил он, ведя их в глубь зала, где в углу стоял стол, сервированный на шестнадцать — восемнадцать персон.

— А вот и Олли!— Под звон стаканов и хор приветствий раздались восклицания: «Здорово, Олли!», «Почему опоздали?», «Олли, что случилось — авария с машиной?!»

В компании было одинаковое количество мужчин и женщин.

Монтэгю заранее подготовился к мучительной церемонии быть представленным шестнадцать раз подряд, но, к счастью, обошлось без этого. Он пожал руку Робби

Уоллингу — молодому человеку с впалой грудью и маленькими желтыми усиками, и миссис Робби, которая, приветливо с ним поздоровавшись, представила его сразу всей компании.

Затем его усадили между двумя дамами, и над ним склонился официант, ожидая, какое он закажет вино. Монтэгю выразил желание выпить виски, потому что сильно промерз в пути, но девушка, сидевшая справа, заметила:

— Попробуйте лучше коктейль с шампанским, действует гораздо быстрее,— и, обращаясь к официанту, добавила:— Два коктейля, да поживей!

— Немудрено, что вы продрогли в этой машине,— обратилась она к Монтэгю.— Почему же вы опоздали?

— Нас несколько раз задерживали, а под конец мы решили даже, что арестованы,— ответил он.

— Арестованы! — воскликнула его собеседница.

— Олли! Расскажите же нам об этом! — подхватили другие.

Пока Оливер рассказывал, Монтэгю мог осмотреться. Компания была довольно молодая, здесь он, пожалуй, был старше всех. Одеты они были довольно просто, и все же с первого взгляда каждый видел, что у этих людей водятся деньги.

Все уже слегка подвыпили и повеселели. Гости были близко между собою знакомы и звали друг друга просто по имени. Имена произносились уменьшительно: Робби, Фредди, Огги, Клэрри, Берти, Чеппи. Если к именам нельзя было прибавить уменьшительного окончания, то вместо этого давались какие-нибудь прозвища.

Олли рассказал, как они удирали от полицейского, а Клэрри Мэйсон (один из младших сыновей некогда могущественного железнодорожного короля) поведал и о своем подвиге в этом же духе. Потом молодая особа, сидевшая рядом с Монтэгю, рассказала о толстой ирландке, которая просто чудом выскочила из-под их автомобиля на повороте, после чего, стоя на углу, долго посылала им вслед проклятия.

Официант принес коктейль, и Монтэгю поблагодарил свою соседку мисс Прайс. Ее полное имя было Энебел Прайс, но присутствующие звали ее «Билли»; она была высокого роста и превосходно сложена; позднее он узнал, что она известная спортсменка. Девушка, видно, догадалась, что он растерялся в этой ораве друзей, и старалась помочь ему освоиться. Правда, эти старания оказались: не совсем успешными.

Она спросила, любит ли он охоту. Монтэгю ответил, что да. Дальше в разговоре он упомянул, что охотился главным образом на оленей и диких индеек.

— Так, значит, вы настоящий охотник! — воскликнула мисс Прайс.— Боюсь, что вы с презрением отнесетесь к нашей охоте.

— А как вы охотитесь? — спросил он.

— Подождите, увидите сами,— ответила она и как бы невзначай добавила.—Вот возьмете повод покороче, тогда смекнете, что мы идем совсем не тем аллюром!

Монтэгю, озадаченный, даже приоткрыл слегка рот, затем, придя в себя, неуверенно пробормотал, что он так и предполагал. И, наконец, когда после соответствующих расспросов он понял, что ему следовало ответить, то уже успел позабыть, что именно ответил.

Молодая леди, сидевшая слева от него, заметила, что Робби снова заказал «завтрак шиворот-навыворот». Он осведомился, какой же это завтрак, и она сказала, что Робби называет такой завтрак «тренировкой пищеварения».

Это было единственное замечание, с которым мисс де Милль обратилась к нему за все время завтрака. Мисс Глэдис де Милль, прозванная «Бэби»,— дочь банкира, полная, круглолицая девушка, была всецело занята завтраком. К концу его она уже с трудом дышала и ее круглые на выкате глаза казались еще больше.

За столом шел общий разговор; принимать в нем участие было не так-то легко: он состоял в основном из шуточек и намеков и касался интимных особенностей собеседников и связанных с ними событий. В ходу были и жаргонные словечки, которые держали новичка в постоянном напряжении. Монтэгю утешался, однако, тем, что все его промахи с лихвой восполнялись братом, остроты которого сопровождались оглушительными взрывами смеха. Сейчас он вновь напоминал прежнего Оливера,— Монтэгю уже заметил происшедшую в нем перемену. Когда они жили дома, не было конца веселью и шуткам Оливера; трудно было заставить его относиться к чему-нибудь серьезно. Теперь же, в Нью-Йорке, все свое остроумие он сберегал для общества, а оставаясь один, становился возмутительно серьезным. Видимо, он здорово трудился над своими шутками.

Монтэгю начинал понимать, каким образом так получается. Кто-то, например, немало поработал над составлением этого завтрака, призванного произвести самый ошеломляющий эффект. Завтрак начинался с мороженого, отлитого в самые фантастические формы и покрытого сбитыми белками, подрумяненными в печи, затем следовал суп из черепахи, густой, зеленый и жирный, а за ним — о ужас! — в облаках пара появился огромный плюм-пуддинг, поданный на странном блюде с шестью высокими серебряными ножками. Официант поставил его перед Робби Уоллингом и широким жестом поднял крышку, потом снова взял блюдо и обнес им присутствующих. Монтэгю решил, что уже конец завтрака, хотел было дополнить его бутербродом, как вдруг на сцену явилась холодная спаржа, поднесенная каждому на отдельной подставке, напоминающей таганок. А когда аппетит был достаточно возбужден, подали перепелок в маленьких горячих кастрюлечках. За ними — разрезанные пополам грейпфруты, наполненные вином и замороженные во льду, затем плавающих в жиру утят и артишоки, за ними — cafe parfait, и наконец, как бы завершая всю дерзость этого меню, появился нарезанный огромными толстыми кусками ростбиф! Монтэгю давно и счет потерял нескончаемому потоку яств. Блюда чередовались с ценнейшими винами, но без всякой последовательности: херес вперемежку с портвейном, шампанское — с красным вином и ликером. Уголком глаза Монтэгю наблюдал за бедной Бэби де Милль и ему было от души ее жаль,— она была неспособна противиться искушению съедать решительно все, что бы перед ней ни поставили, хотя и страдала от этого. Он подумал даже, не попытаться ли ему отвлечь ее разговором, но у него не хватило смелости.

Завтрак окончился только в четыре часа. Большинство гостей было к этому времени уже на полпути к Нью-Йорку, и ресторан почти опустел. Наконец они уселись в автомобили и помчались к «Блэк Форесту».

Монтэгю объяснили, что «Блэк Форест»—это название охотничьего домика. Он представил себе небольшую, грубо сколоченную хижину и даже подумал, сможет ли там уместиться столько народу. Но когда свернули с главной дороги, брат заметил:

— Вот мы и приехали.

Монтэгю увидел довольно большое гранитное здание и сводчатые ворота. Но каково же было его удивление, когда они, промчавшись под аркой, понеслись еще дальше.

— Куда мы едем? — спросил он.

В «Блэк Форест»,— отвечал Оливер.

— А мимо чего же мы только что проехали?

— Это домик сторожа,— ответил Оливер.

Глава четвертая

Проехали еще около трех миль по широкой, прямой как стрела, мощенной камнем дороге, проложенной в лесу. Потом до них донесся гул морского прибоя, и в надвигавшихся сумерках пред ними предстало мрачное величественное гранитное здание с четырьмя зубчатыми башнями. Его окружал глубокий ров, через который был перекинут разводной мост. «Блэк Форест» был скопирован с знаменитой древней крепости в Провансе, с той лишь разницей, что в крепости было сорок маленьких комнат, а в «Блэк Форесте» семьдесят больших, и окна каждой сияли ярким светом.

Человека трудно дважды провести на одном и том же: побывав в охотничьем доме стоимостью в три четверти миллиона долларов и окруженном заповедником в десять тысяч акров, Монтэгю был подготовлен к «лагерям Адирондека, которые стоили полмиллиона, и к «коттеджам» Ныо-Порта, стоившим от одного до двух миллионов.

Лакеи приняли их машину, открыли перед ними дверь и сняли с них шубы. Первое, что привлекло внимание всех, был огромный камин футов двенадцати длиной, сложенный из громадных каменных глыб. В нем полыхали большие сосновые бревна. Полированный паркет был устлан медвежьими и бизоньими шкурами. Блики пламени вспыхивали на щитах, палашах и секирах, прикрепленных к дубовым колоннам. За колоннами на стенах висели гобелены, изображающие эпизоды Ронсевальской битвы из «Песни о Роланде».

Колонны подпирали сводчатый стеклянный потолок, пылавший кроваво-красным заревом заката. Широкая лестница вела на хоры, расположенные над залом.

Монтэгю подошел к камину и стоял, потирая руки у благодетельного огня.

— Шотландского или ирландского, сэр? — спросил вынырнувший откуда-то лакей. Едва он успел ответить, как распахнулась дверь и к огню поспешила вторая партия. Через несколько минут все были в сборе и уже надрывались от хохота, слушая рассказ Бэби де Милль, машина которой переехала таксу.

— Нет, вы только подумайте,— кричала Бэби,— она просто-напросто лопнула!

Тотчас же засновали официанты, и вскоре на столах в холле засверкали графины и сифоны. При их содействии скоро все разогрелись и группами рассеялись по дому в поисках развлечений. В доме был большой зимний теннисный корт и с полдюжины скуошкортов. Монтэгю не знал этих игр; он заинтересовался водным поло в одном из бассейнов, потом стал осматривать всю спортивную часть здания. Весь бассейн, его стены и пол были выложены мрамором, а вокруг бассейна шла бронзовая галерея, откуда можно было любоваться зеленой глубью воды. Рядом помещались роскошные мужские и женские туалетные комнаты с горячими и холодными душами Франклина, с паровыми банями и всегда готовыми к услугам массажистами, весы, силомеры, целые электросооружения, излучающие ультрафиолетовые лучи, и электросушилки для дамских причесок.

Он понаблюдал за несколькими играми, в которых принимали участие и мужчины и женщины, а затем, когда группы теннисистов и других игроков пришли на галерею, он присоединился к ним, чтобы искупаться. Затем Монтэгю поднялся на лифте в отведенную для него комнату. Его чемодан был уже распакован, а фрак разложен на кровати.

К девяти часам все собрались в столовой, которая соединялась с гранитной террасой, обращенной к морю. Зал был отделан редчайшим сортом черного дерева, Монтэгю не знал его названия. Ровный мягкий свет разливался по залу. Столы освещались электрическими свечами в серебряных канделябрах с шелковыми абажурами.

Огнями искрились хрусталь и серебро среди декоративно разбросанных орхидей и тончайшего папоротника.

Дневное пиршество было, как оказалось, лишь легким завтраком, а теперь им предстояло заняться основательным обедом, приготовленным знаменитым шеф-поваром Робби Уоллинга, платившего ему десять тысяч долларов жалованья. В отличие от шума и гама ресторана, здесь царила монастырская тишина, бесстрастные лакеи двигались тихо, будто в войлочных туфлях; блюда появлялись и исчезали словно по волшебству. Монтэгю добросовестно старался приучить себя к платьям дам, декольте которых было гораздо ниже, чем ему когда-либо случалось видеть, и все же каждый раз, когда ему приходилось обращаться к молодой леди, сидящей рядом с ним, он смущался, не решаясь взглянуть на столь откровенный вырез, и ему трудно было уяснить, что она совсем не возражает против этого.

Разговор шел в том же духе, что и утром, но теперь он стал общим для всей компании и еще более шумным.

Под влиянием дорогих вин, щедро лившихся из погребов Робби Уоллинга, гости почувствовали себя свободно и всеми овладело «приподнятое» настроение.

Справа от Монтэгю сидела мисс Винсент — внучка одного из «сахарных» королей. Она была смугла, стройна и на состоявшемся накануне под открытым небом маскараде появилась в костюме индианки. Теперь компания забавлялась, подыскивая для нее подходящее индийское имя. Предлагались всякие нелепые прозвища, намекающие на разные интимные подробности, касающиеся жизни этой молодой особы, и на ее привычки. Все рассмеялись, когда Робби предложил назвать ее «Росинкой»,— дело в том, что как-то раз ее застали за сочинением стихов о росе. Еще кто-то предложил дать ей прозвища «Дождевая капля». И когда Олли во всеуслышание провозгласил: «Дождевая капля в грязной луже», это вызвало целую бурю восторга. Взрывы смеха следовали один за другим; общество долго не могло успокоиться. Чтобы оценить соль этой остроты, следовало знать о том, что во время последней охоты клуба охотников Лонг-Айленда мисс Винсент «скувыркнулась» с лошади и была извлечена из трясины глубиной в несколько футов.

Все это Монтэгю объяснила молодая леди, сидевшая слева от него,— та самая, декольте которой привело его в такое смущение. Ей было около двадцати лет, и ее сияющее детской наивностью лицо обрамляла целая копна золотистых волос. Имени ее он еще не знал; все окружающие называли ее «херувим». Через некоторое время она обратилась к сидевшей напротив Бэби де Милль па каком-то странном тарабарском языке, очень похожем на английский и все-таки не английском. Мисс де Милль ответила ей, к ним присоединилось еще несколько человек, и завязался непонятный разговор.

Херувим пояснила Монтагю, что этот секретный язык, основанный на перестановке букв, изобрела Бэби и что Олли и Берти просто из кожи вон лезут, чтобы найти к нему ключ, но у них ничего не получается.

Обед затянулся до позднего вечера. Бокалы то и дело опорожнялись и, как по волшебству, наполнялись вновь. Смех звучал все громче, то там, то здесь слышались обрывки песен, женщины свободно откинулись на спинки кресел. Какой-то красивый мальчик, сидевший напротив Монтэгю, глядел на него сонными глазами. Он то закрывал, то снова открывал глаза, но каждый раз все медленнее. Лакеи, такие же бесстрастные, как и раньше, бесшумно сновали вокруг стола. Казалось, никто из присутствующих и не замечал их. Но Монтэгю невольно за ними наблюдал и спрашивал себя, что они думают обо всем происходящем.

Наконец гости поднялись, да и то лишь потому, что любители бриджа начали готовиться к игре. Остальные устроились перед камином, курили и болтали. Дома у Монтэгю перед охотой все укладывались пораньше спать и вставали с рассветом; но здесь дичь, видимо, была в изобилии и охотникам не о чем было заботиться, кроме собственного комфорта.

Карточная игра происходила в «оружейном» зале со сводчатым потолком. Монтэгю оглядел стоявшие по стенам стеклянные шкафы с огнестрельным охотничьим оружием всех видов. Вспомнив, что предлагал взять сюда свое ружье, он почувствовал неприятный укол уязвленного самолюбия.

Монтэгю подошел к группе гостей в углу и, оставаясь в тени, стал изучать Билли Прайс, разговор которой так его озадачил. Билли, дочь банкира, оказалась страстной любительницей лошадей. Это была настоящая амазонка, которой владела единственная страсть — тщеславие. Наблюдая за тем, как она сидит в этой компании, курит папиросы, пьет виски с содовой водой и равнодушно слушает рискованные анекдоты, нетрудно было составить о ней дурное мнение. Но в сущности Билли была чем-то вроде мраморной статуи, и мужчины, вместо того чтобы в нее влюбляться, смотрели на нее как на поверенную своих тайн, делились с ней своими неудачами, искали ее сочувствия и совета.

Все это рассказала Монтэгю молодая особа, которая через некоторое время подошла и уселась с ним рядом.

— Меня зовут Бетти Уимен,— сказала она,— и мы с вами должны быть друзьями, потому что Олли — мой партнер.

Монтэгю ничего не оставалось, как принять ее предложение; у него не было времени даже обдумать, что подразумевала она под словом «партнер». Бетти была сияющим молодостью миниатюрным существом. На ней было темно-красное платье из какой-то полупрозрачной мягкой ткани, в волосах красная роза, на щеках играл живой румянец. Яркая и быстрая, как бабочка, она была полна причуд и порывов, в глазах ее мелькали озорные огоньки, а на прелестных, ярких, как вишня, губах играла лукавая улыбка. Странный аромат, исходивший от воздушного платья, окончательно околдовал намеченную жертву.

— У меня рекомендательное письмо к мистеру Уимену в Нью-Йорке,— сказал Монтэгю,— может быть, это какой-нибудь из ваших родственников?

— А кто он? Председатель железнодорожного правления?— спросила она; и когда Монтэгю ответил утвердительно, она прошептала с притворным благоговением:— Да ведь это железнодорожный король! Он богат... богат, как царь Соломон, и ужасный человек — он ест людей прямо живьем!

— Да,— сказал Монтэгю,— должно быть, это он.

— Отлично,— сказала Бетти,— он удостоил меня чести быть моим дедом; но я не советую вам являться к нему с вашим рекомендательным письмом.

— Почему же? — удивился Монтэгю.

— Потому что он вас непременно съест. Он терпеть не может Олли.

— Неужели! — воскликнул Монтэгю.

— А разве Олли ничего не говорил обо мне? — удивилась Бетти.

— Нет,— сказал Монтэгю.— Думаю, что он решил предоставить это вам самой.

— Чудесно! Совсем как в сказке. Вы читали когда-нибудь сказки? Жила-была принцесса, самая прекрасная! Понимаете?

— Да,— сказал он,— и в волосах у нее была красная роза,

— И жил был юный придворный,— продолжала девушка,— очень красивый и веселый. И они полюбили друг друга. Но противный старик король потребовал, чтобы его дочь ждала, пока он не покорит всех своих врагов и не выберет ей в женихи какого-нибудь принца, а может быть, просто людоеда, который опустошал его землю,— вы понимаете?

— Отлично понимаю,— сказал он,— и тогда прекрасная принцесса зачахла от тоски.

— Мм! Нет,— сказала Бетти, надув губки,— но ей приходилось очень много танцевать, чтобы совсем не оставалось времени думать о себе.

Но тут же она засмеялась:

— Боже мой, кажется мы впадаем в поэзию!— И затем, внимательно поглядев на него, добавила:

— А знаете, ведь я побаивалась говорить с вами. Олли считает, что вы ужасно серьезный. Это правда?

— Не знаю,— начал Монтэгю, но она, смеясь, перебила:

— Вчера за обедом мы говорили о вас. Нам подали сбитые сливки такими смешными загогулинками, и Олли сказал: «Вот если бы здесь был мой брат Аллен, он бы непременно подумал о человеке, который приготовил эти сливки, и о том, сколько у него ушло на это времени, и что лучше бы он почитал вместо этого «Жизнь в простоте». Правда?

— Ну, это уже из области литературной критики,— сказал Монтэгю.

— О, я совсем не хочу говорить о литературе! — воскликнула она.

В сущности она вообще хотела только одного: подметить его слабые места, чтобы при случае можно было его подразнить.

Монтэгю вовремя заметил, что прелестная мисс Элизабет принадлежит к разновидности весьма колючих роз и, пожалуй, больше похожа не на бабочку, а на ярко расцвеченную осу с хищными повадками.

— Олли говорил, что вы намереваетесь поселиться в нижней части города и работать,— продолжала она,—-по-моему, это очень глупо. Гораздо приятней жить хотя бы в таком подобии замка, как этот, и веселиться.

— Возможно,— сказал он,— но у меня нет никакого замка.

— Вы могли бы его получить,—отвечала Бетти,—вот побудете здесь некоторое время, и мы женим вас на какой-нибудь милой девушке. Увидите, все они будут у ваших ног, у вас восхитительно мягкий тембр голоса и романтически волнующая внешность. (Монтэгю тут же решил про себя выяснить, является ли в Нью-Йорке общепринятым говорить такие вещи прямо в лицо.)

Тем временем Бетти в раздумье оглядывала его.

— Нет, знаете, девушек вы, пожалуй, отпугнете. В вас будут влюбляться замужние женщины. Зато с ними только держись!

— Мне говорил уже об этом мой портной,— рассмеявшись, сказал Монтэгю.

— Можно и еще быстрей обзавестись состоянием,— сказала она,— только, по-моему, для роли домашнего кота вы не подходите.

— Как вы сказали?! — воскликнул Монтэгю; мисс Бетти засмеялась:

— Так вы не знаете? Боже, какая очаровательная наивность! Пусть лучше Олли вам объяснит.

Разговор коснулся жаргона, и Монтэгю в неожиданном порыве откровенности попросил Бетти объяснить загадочную фразу, произнесенную мисс Прайс.

— Она сказала обо мне: когда я возьму повод покороче, то смекну, что она идет не тем аллюром.

— Ах, вот что,— улыбнулась мисс Уимен.— Она просто хотела сказать, что когда вы ее узнаете поближе, вы разочаруетесь в ней. Теперь она подхватывает все ипподромные жаргонные словечки. С этим уже ничего не поделаешь. А в прошлом году она побывала в Англии и притащила оттуда весь английский жаргон. Так что теперь даже нам трудно ее понять.

Затем Бетти перешла к беглой характеристике присутствующих. Монтэгю был поражен, как бесцеремонно в Нью-Йорке люди судят друг о друге.

В сущности здесь редко занимались чем-нибудь другим, и никого не беспокоило, если тот, о ком сплетничали, был из вашей же компании, пользовался вашим, а вы его гостеприимством; развлечение состояло в том, что вы рассказывали о нем самые нелестные, унизительные, просто ужасные вещи.

Вот, например, бедняга Клэрри Мэйсон: он сидел за бриджем, бледный, взгляд его был лихорадочно-напряженным. Клэрри постоянно проигрывал, и это ранило его в самое сердце, хотя у него и был «запасец» в десять миллионов долларов. Но ведь Клэрри по целым дням оплакивал своего похищенного брата.

Разве Монтэгю не слыхал о похищении? Правда, газеты называли это женитьбой, но в действительности это было самое настоящее похищение. Бедный брат Клэрри Мэйсона, Лэрри Мэйсон, был добрым слабовольным созданием, и вот его утащило страшное чудовище почти втрое больше его и с таким характером... О! нет слов, чтобы описать этот характер! Она была раньше актрисой, а теперь захватила Лэрри в свои когти и строит огромный замок, чтобы держать его там, ибо у Лэрри — увы! — тоже имеется «запасец» в десять миллионов долларов.

Или вот Берти Стьювесент, красивый, обаятельный, тот самый юноша, который сидел за обедом напротив Монтэгю. Отец Берти заправлял какими-то делами, связанными с углем, и никто не знает, сколько миллионов он оставил ему в наследство. Берти любит повеселиться. На прошлой неделе он пригласил всех на форелей. Вообразите: форели в ноябре. Потеха! Кто-то сказал ему, что форели вкусны, только когда их поймаешь сам, и Берти решил, что ему необходимо наловить их самому.

— В Адирондеке у них большой заповедник,—сказала Бетти.— Берти заказал свой личный поезд и вместе с Чеп-пи де Пейстером и еще с кем-то в тот же вечер отправился в путь. Не знаю, сколько миль им пришлось проехать, но они наловили кучу форели и на следующее утро нам ее подали к завтраку! Но забавно, что Чеппи клянется, будто они были так пьяны, что не могли удить и ловили форель сетями. Бедняга Берти, вот и сейчас следует разлучить его с графином.

Из зала донесся громкий смех, приглушенные звуки борьбы и крики «отдайте!»

— Это Бэби де Милль,— сказала мисс Уимен,— она всегда старается перевернуть все вверх дном. В прошлый раз, когда она была здесь, Робби очень обозлился, потому что она стала кидаться диванными подушками и опрокинула вазу.

— А это здесь не принято? — поинтересовался Монтэгю.

— Во всяком случае не у Робби. Вы еще не беседовали с ним? Вам он понравится,— он так же серьезен, как вы.

— В каком отношении?

— В отношении траты денег,— ответила Бетти.— Это единственная вещь, к которой ему действительно следует относиться серьезно.

— А что, у него их так много?

— Тридцать или сорок миллионов, к тому же большая часть их вложена в разные компании его собственной железнодорожной сети, и это приносит ему фантастические прибыли. Да и у жены его тоже куча денег. Она бывшая мисс Мэйсон — вы, конечно, знаете, ее отец один из «стальных» тузов. У нас в ходу поговорка, что есть просто миллионеры, есть архимиллионеры и, наконец, есть питсбургские миллионеры. Во всяком случае, супруги тратят весь свой доход на пышные приемы. Одна из причуд Робби — строить из себя идеально гостеприимного хозяина. Он любит, чтобы у него был полон дом гостей. Он и в самом деле умеет хорошо принимать, но только делает это с такой торжественностью и у него столько предубеждений насчет того, что прилично и что неприлично! Я подозреваю, что большинство из его компании предпочли бы провести этот день у миссис Джек Уорден. Да и я сегодня была бы там, если бы не Олли.

— А кто такая миссис Джек Уорден? — спросил Монтэгю.

— Как! Вы не слыхали и о ней?— удивилась Бетти.— Она была раньше миссис ван Эмбридж, а потом получила развод и вышла за Уордена, крупного лесопромышленника. Она, бывало, устраивала молодежные вечера «по-английски», и мы вытворяли там все что заблагорассудится, играли по всему дому в салки, бросались подушками, устраивали налеты на шкафы и устраивали маскарады! Миссис Уорден добродушна, как старая корова. Вы ее, вероятно, встретите, только не заблуждайтесь относительно ее нежных взглядов: она просто любит, когда ее окружают красивые мужчины.

В час ночи кое-кто из гостей Робби отправился спать; в их числе и Монтэгю. Внизу остались неподвижно сидевшие за двумя столами любители бриджа; у женщин раскраснелись лица и руки лихорадочно дрожали, а мужчины сидели с давно погасшими папиросами в зубах. У каждого из карточных столов стояли подносы с графинами. Проходя по залу, Монтэгю встретил трех юношей, которые, обнявшись, брели нетвердым шагом и слабыми голосами напевали отрывки из фривольных песенок. Он увидел удалявшихся куда-то Олли и Бетти.

В книге заказов Монтэгю написал, чтобы его разбудили в девять часов утра.

Разбудивший его утром лакей принес на серебряном подносе кофе со сливками и спросил, не хочет ли он чего-нибудь покрепче. При желании он мог бы позавтракать у себя в комнате, но предпочел спуститься вниз, стараясь приучить себя свободно двигаться в этом замысловатом охотничьем костюме.

В зал еще никто не спускался; от беспорядка после вчерашнего «веселья» не осталось и следа, и стол был сервирован к утреннему завтраку. На буфете, по английскому обычаю, стояли чай и кофе. Важного вида дворецкий и его помощники смотрели на Монтэгю в ожидании, готовые выполнить любой его приказ, любую пришедшую ему в голову фантазию.

Но Монтэгю предпочел пройтись по террасе и полюбоваться морем, искрящимся в солнечных лучах. Утро было прекрасное.

Все вокруг сияло такой красотой, что он с удивлением подумал, как это живущие здесь мужчины и женщины могли оставаться к ней равнодушными.

Вскоре явилась Билли Прайс. На ней был охотничий костюм защитного цвета с короткой шотландской юбкой, нашивными карманами по бокам, приспособленной для ружья подушечкой на плече и с казачьим патронташем. Она присоединилась к нему, и они спустились к самому берегу. Билли рассказала о предстоящем зимнем сезоне с его знаменитостями и событиями, об открывающейся на той неделе выставке лошадей, о новых операх и о первом приеме миссис де Грэффенрид.

Когда они вернулись, было уже одиннадцать часов, почти все гости уже собрались, все они выглядели при ярком дневном освещении побледневшими и чувствовали себя неловко. Они вошли в тот самый момент, когда Берти, стоя у буфета, залпом выпивал свой коньяк.

— Берти провозглашает тост «Долой завтрак!»,— с иронической улыбкой проговорила Билли.

Наконец началась охота. В систему оборудования «Блэк Фореста» входило гранитное здание с паровым отоплением, в котором приехавший из Англии эксперт вместе со своим штатом помощников выращивал специально привезенных из-за границы фазанов — великолепных птиц бронзовой окраски с длинными пышными черными хвостами.

Перед открытием сезона откормленных птиц, прирученных настолько, что их кормили чуть ли :не с рук, сгоняли тысячами в лесную чащу. И вот являлись «охотники».

Сперва тянули жребий на партнеров по охоте, так как охотиться должны были парами: мужчина и женщина. Монтэгю досталась мисс Винсент — «Дождевая капелька в грязной луже». Затем Олли, назначенный руководителем церемонии, выстроил всех в ряд и указал направление, и вот по сигналу «охотники» вступили в лес. Каждого из них сопровождало двое егерей, которые несли запасные ружья и заряжали их, а слуги, шедшие впереди, должны были вспугивать птиц и поднимать их в полет.

До сих пор Монтэгю представлял себе охоту следующим образом; он пробирается сквозь заболоченный лес, состязаясь в зоркости с дикими утками, и с первого выстрела сносит им головы. Поэтому, когда прямо у него перед носом поднялась одна из птиц, он выстрелил, и фазан упал. «Так может продолжаться до бесконечности,— подумал Монтэгю,— это не охота, а просто безжалостное истребление птиц!» Ему стало противно. Но вспомнил он также, что фазаны все равно обречены в зимних снегах на гибель и что говорили, будто Робби отсылает убитых птиц в больницы. А сверх того на каждого охотника велся счет убитых фазанов, и мисс Винсент с искренним волнением следила за ним, так как сама неплохо стреляла и положительно сходила с ума от желания побить счет Билли Прайс и Чеппи де Пейстера, считавшихся первыми стрелками. Слева от Монтэгю была Бэби де Милль, которая совсем не умела стрелять, она делала один промах за другим, пыхтела и с завистью поглядывала в их сторону; а слуги позади него восторженным шепотом встречали каждую его удачу. Поэтому он продолжал стрелять до конца охоты и даже на обратном пути, когда шли по другому участку. Иногда фазаны взлетали парами, и он укладывал сразу обоих. А дважды, когда вспугнутая стая, смешавшись, полетела прямо на него, он успел схватить вторую винтовку и сбить две пары. К концу охоты счет Монтэгю превышал на пятнадцать птиц счет его ближайшего соперника, и он со своей партнершей оказались победителями.

Все окружили его, поздравляя; первой, конечно, поздравила партнерша, за ней соперники, затем хозяин и хозяйка дома. Монтэгю почувствовал, что он неожиданно занял в этом кругу определенное место. Те, кто прежде просто не замечал его присутствия, теперь словно впервые его увидели. Гордые светские красавицы удостаивали его своим разговором, а Клэрри Мэйсон, ненавидевший де Пейстера, воспользовался случаем, чтобы досадить своему противнику. Что касается Олли, то он сиял от восторга.

— Я знал, что, когда дело дойдет до лошадей и охоты, ты проявишь себя,— шепнул он брату.

Предоставив слугам собирать дичь в телеги, компания вернулась домой, где победителям были вручены призы. Монтэгю преподнесли бритвенный прибор в тяжелом золотом футляре, украшенном бриллиантами, что его просто смутило. Эта вещь стоила никак не меньше одной-двух тысяч долларов. Он не считал себя вправе принимать столь ценный подарок как простой акт гостеприимства; едва ли от когда-нибудь сможет ответить тем же. Позднее Монтэгю понял, что Робби только и жил ради этого удовольствия — ставить в унизительное положение других.

После второго завтрака гости стали разъезжаться. Некоторые тем же путем, каким приехали, а другие, получившие приглашения к обеду, отправились вместе с хозяином дома в его специальном вагоне, поручив своим шоферам доставить машины домой. В числе последних был и Монтэгю с братом. Когда уже смеркалось и толпы рабочих хлынули из города, они переправились паромом на другой берег, а затем сели в кеб и вернулись к себе в отель.

Глава пятая

Квартира Монтэгю выглядела так, будто через нее только что пронеслась цветная метель, в которой перемешались вихри красного, зеленого, желтого и всех других цветов и оттенков. Дело в том, что весь день у их подъезда останавливались экипажи от самых модных портных, модисток, и пакеты доставлялись прямо в комнату Элис. Пол был по щиколотку покрыт обрывками оберточной бумаги и веревками, а кровати, диваны и стулья заставлены коробками, в которых сквозь полупрозрачные обертки виднелись самые поразительные сочетания цветов, настоящие симфонии красок. Посреди комнаты стояла девушка с сияющими от радостного волнения глазами.

— Ах, Аллен! — воскликнула она, когда братья вошли,— как мне благодарить тебя?

— Меня благодарить не за что,— ответил Монтэгю.— Все это сделал Оливер.

— Оливер!—воскликнула девушка, обернувшись к нему,— как же ты сумел это сделать? Откуда ты возьмешь деньги, чтобы за все расплатиться?

— Это уж предоставь мне,— смеясь, ответил молодой человек.— И лучше позаботься о том, чтобы выглядеть красивой.

— Если у меня это не получится, то уж во всяком случае не из-за недостатка в нарядах,— сказала девушка.— За всю свою жизнь я не видела столько чудесных вещей, как сегодня.

— Настоящая выставка,— согласился Оливер.

— А Рэгги Мэн! Я чувствовала себя очень неловко, Аллен! Мне ведь никогда не приходилось ездить за покупками с мужчиной. И он такой деловой. Знаешь, он покупал мне... ну решительно все!

— Он делал, как ему поручили,— сказал Оливер.— А понравился он тебе?

— Не знаю,— ответила Элис.— Он странный какой-то, мне еще не приходилось встречать таких мужчин; но очень любезен. И приказчики выворачивали для нас наизнанку все свои магазины, нас обслуживали сразу по несколько продавцов!

— Скоро привыкнешь к этому,— сказал Оливер и, направляясь к кровати, добавил: — А ну-ка посмотрим, чего ты накупила.

— Большая часть вещей еще не доставлена,— заметила Элис.— Все платья нужно переделать по фигуре. А вот это я одену сегодня вечером,— добавила она, приподнимая какое-то прелестное изделие из розового шифона.

Оливер внимательно осмотрел платье, поглядывая на девушку.

— Думаю, оно тебе пойдет, а какое манто к нему?

— Ах, манто! — воскликнула Элис.— Я до сих пор не могу поверить, что оно действительно мое. Я не представляла себе, что кто-нибудь, кроме принцесс, может носить такую прелесть.

Одна из горничных принесла манто из комнаты миссис Монтэгю. Это было манто для выездов — из серебристой парчи, подбитое каракульчой, такое великолепное, что у Монтэгю буквально захватило дыхание.

— Видали вы когда-нибудь что-либо подобное? — воскликнула Элис.— Да, Оливер, неужели правда, что мне надо иметь к каждому платью перчатки, чулки, туф ли и шляпу?

— Конечно,— ответил Оливер.— Кроме того надо иметь для каждого бального платья особое манто.

Это просто невероятно,— сказала девушка,— мыс-лимо ли тратить столько денег на наряды?

Но Оливер не собирался обсуждать с ней вопросы этики. Он рассматривал гарнитуры цветного белья из крепдешина и трикотажные изделия ручной работы из крученого шелка.

Коробки, нагроможденные одна на другую, ящики и полки шкафов и гардеробов были полны вещами с отделкой из кружев и ручной вышивкой: ночные сорочки из тончайшего батиста, кружевные носовые платочки и вуали, корсеты из французского кутиля, шелковые пеньюары самых нежных оттенков, капоты из тончайших тканей, отороченные валансьенскими кружевами и даже мехом.

— Наверное, вы потратили на это целый день,— сказал он.

— Никогда в жизни не приходилось мне пересматривать такое множество вещей,— сказала Элис,— а Мэн ни разу даже не справился о цене.

— А я и не подумал сказать ему об этом,— засмеялся Оливер.

Девушка пошла одеваться; Оливер обернулся и увидел, что брат сидит и пристально смотрит на .него.

— Скажи ты мне,— воскликнул Монтэгю,— ради всего святого, скажи, сколько все это стоит?

— Не знаю,— равнодушно ответил Оливер,— я еще не видел счетов. Думаю, тысяч пятнадцать — двадцать.

Монтэгю невольно сжал кулаки и выпрямился.— Надолго ей этого хватит? — спросил он.

— Как тебе сказать,— ответил тот,— когда она купит все, что требуется, хватит до весны, если, конечно, она зимой не поедет на юг.

— Во сколько же обойдутся наряды на весь год?

— Тысяч в тридцать или сорок, я полагаю,—последовал ответ.— Я не собираюсь подсчитывать расходы.

Некоторое время Монтэгю сидел молча.

— Ты же не собираешься держать ее дома взаперти?— спросил наконец Оливер.

— Ты хочешь сказать, что и другие женщины так же много тратят на наряды? — спросил Монтэгю.

— Ну конечно,— сказал Оливер,— сотни женщин. Некоторые тратят на это по пятьдесят тысяч, и я знаю нескольких, которые расходуют больше сотни тысяч в год.

— Но это чудовищно! — возмутился Монтэгю.

— Вздор! —заявил брат.— Тысячи людей только этим и живут; что бы они стали делать, если бы у них не было этого занятия?

Монтэгю ничего не ответил и только спросил:

— Достаточно ли у тебя средств, чтобы Элис неограниченное время могла конкурировать с другими?

— Я и не намеревался предоставлять ей все это до бесконечности,— я хочу только дать ей возможность попытать счастья. Когда она выйдет замуж, счета будут оплачены ее мужем.

— Значит, цель ее нарядов — показать товар лицом?

— Можешь называть это как угодно, если тебе нравится говорить глупости. Ты ведь отлично знаешь, что родители, вывозя своих дочерей в свет, не рассчитывают, что им всю жизнь придется вести такой широкий образ жизни.

— Мы и не собирались выдавать Элис замуж,— сказал Монтэгю.

На это брат ответил, что лучшие врачи больше всего уповают на природу.

— Порешим, пожалуй, на том, что мы только выведем ее в свет и предоставим ей полную свободу пользоваться всеми светскими удовольствиями. И не будем забегать вперед.

Монтэгю сидел нахмурившись, погруженный в раздумье. Кое-что для него начинало проясняться.

— Оливер,— вдруг спросил он брата,— а ты уверен, что ставка не слишком велика для этой игры?

— То есть как это?

— Сможешь ли ты продержаться до конца? До того момента, пока Элис или я сможем оправдать твои расходы?

— Да ты не беспокойся,— ответил, смеясь, Оливер.

— Лучше бы уж ты посвятил меня в свои планы,— настаивал Монтэгю.— Сколько недель ты в состоянии оплачивать стоимость этой квартиры? Хватит ли у тебя денег уплатить за все туалеты?

— Денег-то у меня хватит,— засмеялся брат,—но из этого еще не следует, что я собираюсь платить.

— Как, тебе не надо оплачивать счета? Значит, мы можем покупать все в кредит?

Оливер снова засмеялся.

— Ты допрашиваешь меня прямо как судебный следователь,— сказал он.— Боюсь, что тебе придется навести о твоем брате некоторые справки и научиться хоть немного его уважать.

Затем он прибавил уже серьезно:

— Видишь ли, Аллен, такие люди, как Рэгги и я, имеем возможность привлекать для торговых фирм большое количество покупателей, и потому фирмы охотно идут нам навстречу. Кроме того, нам причитаются всякого рода комиссионные, поэтому не может быть и речи об оплате наличными.

— Ах, вот оно что! — воскликнул брат, удивленно раскрыв глаза.— Значит, этим путем ты зарабатываешь деньги?

— Нет, таким образом я их только сберегаю,— сказал Оливер,— что в конечном счете сводится к тому же.

— И люди знают об этом?

— Конечно. А почему бы нет?

— Как бы тебе сказать. Все это как-то странно.

— Нисколько,— возразил Оливер.— В Нью-Йорке этим занимаются люди из высшего общества. Те, кто попадает впервые в столицу, хотели бы знать, куда им обратиться, чтобы приобрести ту или- иную вещь, и я их направляю. Или, например, Робби Уоллинг; у него пять или шесть дворцов, домов и загородных вилл, на которые он тратит несколько миллионов в год. Он не в состоянии следить за всем один. Если бы он стал всем этим заниматься сам, у него больше ни на что не хватило бы времени. Почему же ему не попросить друга помочь? Или, скажем, открывается новый магазин, и фирма хотела бы ради рекламы стать поставщиком миссис Уоллинг,— ей они предлагают скидку, а мне комиссионные. Почему бы, спрашивается, мне ее не уговорить?

— Все это очень запутанно,— проговорил брат,— значит, в магазинах нет одной определенной цены на вещи?

— У них столько же цен, сколько покупателей. Нью-Йорк кишит разбогатевшими невеждами, которые судят о качестве той или иной вещи по цене, которую за нее платят; почему бы не дать им возможности платить втридорога и чувствовать себя счастливыми? Вот, например, вечернее манто Элис: Реваль обещала взять за него с, меня две тысячи, но держу пари, что у каких-нибудь покупательниц из Монтаны или другого места она сорвала бы за точно такое же по крайней мере три с половиной тысячи.

Монтэгю внезапно поднялся.

— Хватит,— заявил он, махая руками,— ты сдуваешь всю радужную пыльцу с крыльев бабочки!

Монтэгю опросил брата, куда они пойдут вечером, и Оливер сказал, что они приглашены на неофициальный обед к миссис Уинни Дюваль. Он добавил, что миссис Уинни — молодая вдова, которая недавно вышла замуж за основателя известной банкирской конторы Дюваль и К0; она его близкая приятельница, и у нее обычно собирается интересное общество. Она пригласила к обеду своего кузена, Ча.рли Картера, чтобы познакомить его с Элис.

— Миссис Уинни вечно старается пристроить Чарли,— с веселым смехом закончил Оливер.

Он распорядился по телефону, чтобы лакей принес ему фрак, и братья стали переодеваться. Затем вошла Элис, похожая в своем великолепном розовом туалете на богиню утренней зари. Румянец на ее щеках горел ярче обычного; низко вырезанное декольте платья привело ее в смятение; она боялась, как бы не совершить faux pas [4], появившись на вечере в таком виде.

— Посоветуйте, как мне быть,— произнесла она, слегка даже заикаясь от смущения,— няня Люси говорит, что надо бы приколоть кружева или букетик цветов.

— Няня Люси не парижская портниха,—сказал Оливер, находивший все это очень забавным.— Вот подожди, посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь миссис Уинни!

Миссис Уинни очень любезно послала за ними свой лимузин. Фыркая и вздрагивая, он уже стоял у входа в отель, и его ацетиленовые фонари отбрасывали далеко вдоль улицы яркие лучи. Дом миссис Уинни помещался на Пятой авеню против парка и занимал полквартала. Его постройка и меблировка обошлись в два миллиона долларов. Он весь был из белого мрамора, и его прозвали «Снежным дворцом».

У подъезда ливрейный лакей открыл дверцу автомобиля, другой лакей с поклоном провел гостей в вестибюль. При входе стояли выстроенные в ряд почтенного вида мужчины в напудренных париках, облаченные в ярко-красные жилеты с золотыми пуговицами и бархатные бриджи до колен, и в лакированных парадных туфлях с золотыми пряжками. Эти пышно разодетые существа сняли с гостей верхнюю одежду и затем поднесли Мон-тэгю и Оливеру на серебряном подносе по букетику цветов, а на другом подносе — маленькие конверты с именем дамы, которую каждый из них поведет к столу на этом «неофициальном» обеде. Затем ряды слуг расступились, дав им возможность любоваться всей ослепительной роскошью вестибюля «Снежного дворца». Широкая мраморная лестница посредине вела к высокой галерее, выложенной резным мрамором; внизу под лестницей был мраморный камин. Для украшения этого особняка хозяева купили и вывезли древний дворец из Пенджаба с изумительными по красоте мозаиками из нефрита и черного мрамора, редкими сортами дерева и причудливой, сложной резьбой.

У входа в салон главный дворецкий громко докладывал о прибывающих гостях. А в салоне, у дверей, стояла сама миссис Уинни.

Монтэгю никогда потом не мог забыть первого впечатления, произведенного на него этой женщиной; ее вполне можно было принять за настоящую принцессу из пенджабского дворца.

Это была яркая брюнетка с великолепным цветом лица, черными глазами, пунцовыми губами, полной шеей и грудью. Одета она была в платье из серебряной парчи и белые, расшитые цветами из драгоценных камней туфли. Всю свою жизнь она собирала бирюзу. Лучшими из этих камней были украшены тиара на ее голове, колье и набедренный пояс. Каждый камень, окруженный алмазным венчиком, был прикреплен к тончайшему проволочному стебельку и при малейшем движении вздрагивал и мерцал. Все это производило странное впечатление и поражало своим прямо-таки варварским великолепием.

Миссис Уинни, видимо заметив, что Монтэгю ошеломлен ее видом, пожала ему руку немного крепче обычного и сказала:

— Я так рада, что вы приехали. Олли много рассказывал мне о вас.

От наряда ее веяло холодной торжественностью, а в голосе звучала мягкая ласка.

Монтэгю представили поочередно каждому из гостей: Чарли Картеру — красивому молодому человеку с темными волосами, с классическим лицом греческого бога, но болезненно-неприятным, желтым цветом лица; майору Винэблу—плотному низенькому краснолицему джентльмену с тяжелой нижней челюстью; миссис Френк Лэндис—молоденькой краснощекой вдове с веселыми глазами и каштановыми волосами; Уилли Дэвису — в прошлом знаменитому хавбеку, а ныне — младшему компаньону банкирской конторы; и двум парам молодоженов, имена которых он не расслышал.

На карточке, которую ему вручили, значилось имя миссис Олдэн. Она явилась почти вслед за ним — почтенная дама лет пятидесяти, внушительной внешности, со склонностью к тому, что именовалось еще не знакомым ему словом embonpoint [5]. Миссис Олдэн носила парчу с тех пор, как овдовела, и на ее пышном бюсте красовалась брошь величиной с мужской кулак, вся из сверкающих бриллиантов— самая внушительная драгоценность, какую когда-либо видел Монтэгю.

Подавая ему руку, она, нисколько не стесняясь, оглядела его с головы до ног.

— Обед подан,— объявил внушительного вида дворецкий. Сверкающая процессия проследовала в столовую — огромный зал, отделанный панелями полированного черного дерева и украшенный великолепной стенной росписью, представляющей сцены из «Романса о розе» [6].

Стол, накрытый скатертью с французской ручной вышивкой, был заставлен искрящимся хрусталем и золотой посудой, на обоих концах его красовались массивные золотые канделябры, а посредине целые охапки орхидей и ландышей в тон с абажурам-и канделябров и тонкой росписью обеденных карточек.

— Ваше счастье, что вы попали в Нью-Йорк, уже имея некоторый жизненный опыт,— говорила миссис Ол-дэн.— Большинство наших молодых людей пресыщаются жизнью прежде, чем успеют дожить до того возраста, когда были бы способны вообще что-либо оценить. Послушайтесь моего совета, не спешите, сперва осмотритесь вокруг и не позволяйте вашему веселому братцу верховодить над вами.

Перед миссис Олдэн стоял графин с шотландским виски.

— Не хотите? — спросила она, берясь за графин.

— Нет, благодарю вас,—сказал он и тут же подумал, что, может быть, следовало согласиться, а его дама тем временем уже выбрала из стоящих перед нею строем полдюжины рюмок самую большую и наливала в нее добрую порцию виски.

— Что вы успели осмотреть в Нью-Йорке? — спросила она и, не сморгнув, опрокинула рюмку.

— Не много,— сказал он,— у меня еще не было времени. Меня увезли за город, к Роберту Уоллингу.

— А-а,— протянула миссис Олдэн; а Монтэгю, чтобы поддержать разговор, спросил: — Вы знакомы с мистером Уоллингом?

— Знакома, и очень близко,— спокойно ответила миссис Олдэн.— Видите ли, я ведь сама была миссис Уоллинг.

— О! — растерянно отозвался Монтэгю. И снова спросил:—До замужества?

— Нет,— еще спокойнее сказала миссис Олдэн,— до развода.

Наступило гробовое молчание. Монтэгю был смущен. Услышав легкий сдержанный смешок, который перешел в откровенный смех, он нерешительно взглянул на миссис Олдэн, увидел в ее глазах озорной огонек и сам расхохотался.

Они так громко и весело смеялись, что на них стали в недоумении оглядываться.

Итак, лед был сломан, и Монтэгю почувствовал облегчение. Правда, его все еще не оставляло неясное чувство благоговейного трепета, так как он понял, что это, должно быть, та самая знаменитая миссис Билли Олдэн, чья помолвка с герцогом Лондонским была теперь в центре внимания всей страны. А ее огромная бриллиантовая брошь, видимо, представляла собой часть приданого, в котором одни только драгоценности расценивались по крайней мере в миллион долларов!

И эта знаменитость сама обещала, что не выдаст его, и великодушно добавила, что, когда он приедет к ней обедать, она даст ему необходимые сведения, касающиеся людей их круга.

— Я понимаю, новичку приходится здесь очень трудно,— сказала она и, помрачнев, добавила: — Когда люди разводятся, всего чаще это случается из-за глупой ссоры, и даже расставшись, они иногда не могут мирно договориться. А бывает, что люди, и не связанные браком, могут ссориться так же, как женатые. Не раз хозяйки дома губили свою репутацию только тем, что не учитывали всего этого.

Итак, Монтэгю сделал открытие, что такая на первый взгляд недоступная, знаменитая миссис Билли при желании могла быть очень добродушной и обладала недюжинным умом. Эта женщина обо всем имела собственное мнение и обладала решительным характером. Она сумела подчинить себе окружающих и занять главенствующее положение в обществе, считая себя достаточно значительной персоной, чтобы поступать так, как ей заблагорассудится; в течение обеда она не раз бралась за графин шотландского виски, предлагая Монтэгю к ней присоединиться, и, когда он отказывался, невозмутимо наполняла свою рюмку.

— Ваш брат мне не нравится,— заявила она ему несколько позднее,— он долго не продержится. Но он говорил мне, что вы совсем на него не похожи, так что вы, может быть, и понравитесь. Зайдите как-нибудь ко мне, и я расскажу вам, чего не следует делать в Нью-Йорке.

После этого Монтэгю, чтобы уделить внимание хозяйке дома, сидевшей справа, повернулся к ней.

— Вы играете в бридж? — своим нежным, приятным голосом спросила миссис Уинни.

— Брат дал мне руководство по этой игре,— ответил Монтэгю,— но если он и впредь будет возить меня по-всюду день и ночь, право не знаю, когда я смогу его прочитать.

— Приезжайте к нам, я сама буду учить вас,— предложила миссис Уинни.— Нет, серьезно,— добавила она,— мне положительно нечего делать; вернее говоря, нет занятия, которое бы мне не опротивело. Только я думаю, вам не потребуется много времени, чтобы выучиться всему тому, что я знаю о бридже.

— Вам не везет в игре? — спросил он с сочувствием.

— Я думаю, никто- не хочет, чтобы я научилась играть как следует,— сказала миссис Уинни.— Они предпочитают приходить ко мне и обыгрывать меня. Правда, майор?

Сидевший по другую сторону от хозяйки майор Винэбл задержал на полпути ко рту ложку с супом и рассмеялся коротким гортанным смехом, от которого затряслись его жирные щеки и шея.

— Что ж,— ответил он,— я знаю людей, которых это status quo вполне удовлетворяет.

— Включая и вас,— с гримасой сказала миссис Уинни.— Вчера вечером этот бессовестный человек обыграл меня на тысячу шестьсот долларов. А сегодня провел весь день у окна своего клуба только для того, чтобы иметь возможность дразнить меня, когда я проеду мимо. Сегодня я, пожалуй, не стану играть. Лучше постараюсь не давать скучать мистеру Монтэгю, а вам для разнообразия предоставляю обыгрывать Вирджинию Лэндис.

Тут майор снова прекратил свое наступление на суп и сказал:

— Милая моя миссис Уинни, на тысячу шестьсот долларов я смогу прожить больше, чем один день!

Майор был известен как завсегдатай клубов, бонвиван, о чем Монтэгю узнал позднее.

— Он дядя миссис Робби Уоллинг,— сказала ему на ухо миссис Олдэн.— И, кстати сказать, оба смертельно ненавидят друг друга,

— Это чтобы я снова не попался со своими неуместными вопросами? —спросил, улыбаясь, Монтэгю.

— Нет, они встречаются, но и вы не должны показывать, что вам об этом известно. Хотите виски?

Монтэгю был настолько поглощен наблюдением за гостями, присутствующими на этом обеде, что почти не обращал внимания на самый обед. Однако он успел заметить, что к столу подали свежего молодого барашка,— и это в середине ноября! Монтагю, разумеется, не знал, что шестимесячных ягнят специально для этой цели выращивали в вате и выкармливали с ложечки молоком и что за фунт этого мяса платили по полтора доллара! Но когда через некоторое время перед ним поставили слегка подрумяненное пирожное на золотом блюдечке, он переключил свое внимание на еду.

У миссис Уинни был герб; он видел его на автомобиле, а также на огромных бронзовых воротах «Снежного дворца», и на ливреях лакеев, и еще на графинчике с шотландским виски.

И вдруг — он едва поверил своим глазам! — герб четко вырисовывался на чуть подрумяненном пирожном.

После этого ну кто бы на его месте не заинтересовался этим обедом? На столе стояли огромные блюда с ред чайшими фруктами; закутанные в вату, они прибыли из-за океана в холодильниках со всех концов мира. Здесь были персики из Южной Африки (по десять долларов за штуку), гроздья темно-красного крупного гамбургского винограда, выращенного в теплицах под бумажными мешочками, диковинный сорт гладких персиков и слив и гранаты и персимоны из Японии, а позднее подали на блюдцах выращенную в горшках сочную землянику. Здесь были и перепелки, вывезенные из Египта, и какое-то замысловатое блюдо под названием «мусс из крабов а-ля Дьюи», запеченный в электрической кастрюле, с гарниром из грибов, растущих в заброшенных шахтах Мичигана. Здесь был выращенный под электрическим светом салат, и бобы «лима», привезенные из Порто-Рико, и артишоки из Франции по доллару за штуку. И все эти изысканные яства запивались восемью или девятью сортами вин из погребов человека, который в течение последних тридцати лет специально занимался их коллекционированием; у этого человека были во Франции свои виноградники для изготовления шампанского, двадцать тысяч кварт бордо, в запасе ренвейн из погребов германского императора, по цене двадцать пять долларов за кварту!

За столом сидело двенадцать человек. По окончании обеда гости уселись за двумя карточными столами, чтобы играть в бридж, предоставив Чарли Картеру беседовать с Элис, а миссис Уинни, как она обещала, занимать Монтэгю.

— Все охотно осматривают мой дом. Может, и вы тоже пожелаете? — И миссис Уинни повела его в огромный зимний сад, представляющий собою внутренний двор со стеклянной крышей. Она нажала кнопку, и откуда-то сверху хлынул поток мягкого света прямо на миссис Уинни, которая в своем сверкающем драгоценностями наряде была похожа на богиню огня.

В этом саду Монтэгю охотно бы провел весь вечер; здесь было изобилие самых необычайных видов растений.

— Они собраны со всего мира,— сказала хозяйка, заметив, с каким интересом он их разглядывает,— муж нанял специалиста, который исколесил в их поисках весь свет. Желая меня порадовать, он подготовил все это еще до нашей свадьбы.

В центре сада бил фонтан вышиною в двенадцать— четырнадцать футов, окруженный бассейном из каррарского мрамора. Достаточно было нажать кнопку, и бассейн заполнялся потоками скрытого света и из глубины выплывали причудливые рыбы изумительной красоты.

— Как это прекрасно! — сказала миссис Уинни и с оживлением добавила:—Знаете, иногда ночью, когда мне не спится, я прихожу сюда и просиживаю здесь часами, наблюдая за рыбками; какие это удивительные существа, у некоторых прямо человеческие лица, и даже взгляд человеческий. Хотела бы я знать, о чем они думают и не кажется ли им, как и мне, что жизнь—странная штука.

Она присела на край бассейна и наклонилась, вглядываясь в воду.

— Видите этих рыб? Их подарил мне двоюродный брат, Нэд Картер. Его прозвали «Бэззи». Вы еще не встречались с ним? Ну конечно, нет. Он брат Чарли и занимается коллекционированием редкостей — самых невероятных. Одно время, уже давно, он безумно увлекался золотыми рыбками; ведь, знаете, есть очень редкие и необычайно красивые породы этих рыбок,— приходится платить по двадцать пять, а то и пятьдесят долларов за каждую такую рыбку. Он приобрел все, что мог найти у торговцев, а когда обнаружилось, что некоторых пород ни у кого из них нет, отправился за ними сам в Японию и в Китай. Видите ли, там их разводят, а некоторые породы считаются священными: их не дозволено ни продавать, ни вывозить из страны. Он обзавелся разными сосудами из резной слоновой кости специально для рыб и привез их сюда, у него был также великолепный мраморный бассейн длиною около десяти футов, похищенный у самого императора.

В том месте, где они сидели, прямо над плечом Монтэгю свешивалась орхидея, изумительный цветок, похожий (на вспышку ярко-красного пламени.

— Это odonto glossum,— сказала миссис Уинни.— Вы о нем слыхали?

— Никогда,—признался он.

— Ах, вот она судьба славы! — промолвила молодая женщина.

— А что, этот цветок чем-то прославился? — поинтересовался Монтэгю.

— И даже очень,— ответила она.— Об этом столько писалось в газетах. Видите ли, Уинтон — так зовут моего мужа — заплатил человеку, который вывел этот цветок, двадцать пять тысяч долларов; и это стало предметом всяких глупых толков,— к нам отовсюду приезжают люди, чтобы только посмотреть на него. Мне хотелось иметь этот цветок, потому что у него такая же форма, как у короны на моем гербе. Вы заметили?

— Да,— сказал Монтэгю,— это любопытно.

— Я очень горжусь своим гербом,— продолжала миссис Уинни.— Конечно, случается и так, что какие-то выскочки-богачи делают их на заказ, но это же нелепо! Наш герб — настоящий. Он идет по моей линии, а не по линии мужа. Дювали, правда, старинная французская фамилия, но только они не принадлежали к титулованной знати. Я урожденная Моррис, и наш род ведет начало от старинного герцогского рода Монморанси. А прошлым летом во время автомобильного путешествия я отыскала в одном из замков Монморанси и привезла сюда вот это. Посмотрите!

Миссис Уинни указала на рыцарские доспехи, которые стояли в коридоре, ведущем в бильярдную.—Я провела сюда специальное освещение,— добавила она и нажала кнопку: весь сад погрузился в темноту, и только рыцарь в доспехах озарился неярким красноватым светом.

— Совсем как живой, правда?—сказала она (забрало у рыцаря было спущено, а алебарду он держал в руке, покрытой стальною броней).— Мне нравится воображать, будто это один из моих далеких предков; я иногда прихожу, усаживаюсь здесь, смотрю на него, и невольно меня пробирает дрожь. Подумать только — какое было страшное время, когда человеку приходилось надевать на себя такие штуки. Прямо в краба превращаешься.

— Вы, кажется, любительница странных ощущений,— сказал, смеясь, Монтэгю.

— Возможно,— ответила она,— мне нравится все и романтическое и древнее; это помогает забыть о нашей глупой светской жизни.

Несколько мгновений она задумчиво глядела на рыцаря и вдруг спросила:

— Что вам больше нравится — картины или плаванье?

— Как вам сказать,— ответил он, смеясь и несколько озадаченный.— Я люблю и то и другое.

— Не знаю, что показать вам сначала,— пояснила ему хозяйка дома,— картинную галерею или бассейн для плаванья? Боюсь, вы устанете, прежде чем успеете хоть что-нибудь осмотреть.

— Мне кажется, следует начать с картинной галереи,— сказал он.— Что в бассейне? Вода и все.

— У нас он особенный,— сказала молодая женщина,— как-нибудь, если вы будете хорошо себя вести и обещаете никому не рассказывать, я покажу вам свою ванну. Может быть, вам успели уже сообщить, что ванна, которая находится на моей половине, высечена из цельной глыбы чудесного зеленого мрамора.

Монтэгю не преминул выразить надлежащее изумление, как от него и ожидалось.

— Это, конечно, дало нашим ужасным газетам лишний случай посплетничать,— жалобно сказала миссис Уинни.— Разузнали, сколько я за нее заплатила. Вообще невозможно приобрести ни одной красивой вещи, чтобы вам не задали вопроса, сколько это стоит.

Последовало молчание: миссис Уинни ожидала, что и Монтэгю задаст ей этот вопрос. Но поскольку он не полюбопытствовал, она сама добавила:

— Ванна стоила пятьдесят тысяч долларов.

Они направились к лифту, у которого стоял готовый к услугам маленький мальчик в роскошной бархатной ливрее ярко-красного цвета.

— Иногда,— продолжала она,— мне кажется, что платить такие деньги просто безнравственно. Вы никогда не задумывались над этим?

— Иногда случалось.

— Это, конечно, дает людям возможность заработать, и мне думается, не может быть лучшей работы, чем изготовление таких красивых вещей. Но когда я думаю о том, сколько на свете нищеты, я чувствую себя несчастной. На юге у нас есть зимний дворец — один из загородных особняков, похожих на выставочные здания; в нем отдельные комнаты для сотни гостей. Время от времени я разъезжаю одна в автомобиле по стране, бываю в фабричных поселках, беседую с детьми. Некоторых я уже хорошо знаю — жалкие маленькие создания.

Они вышли из лифта и направились к картинной галерее.— Я приходила в отчаяние,— продолжала она,— я пробовала говорить об этом с мужем, но он и слушать не хотел. «Не понимаю, почему ты не можешь быть такой, как все»,— отвечал он, и так каждый раз. Что же мне оставалось делать?

— А вы бы спросили его: почему, наоборот, другим людям не быть такими, как вы? — спросил, улыбаясь, Монтэгю.

— Не сообразила,— сказала она.— Знаете, женщине очень тяжело, когда ее никто не понимает. Однажды я отправилась в сеттльмент посмотреть, что он собой представляет. Вы знаете что-нибудь о сеттльментах?

— Решительно ничего,— сказал Монтэгю.

— Ну, такие поселки в бедных кварталах, где живут люди, поставившие себе целью перевоспитать бедняков. Для этого, я думаю, требуется много мужества. Время от времени я даю им денег, но я не уверена, что это приносит какую-нибудь пользу. Главное несчастье бедняков в том, что их бесконечное множество.

— Да, их действительно очень много,— сказал Монтэгю, вспомнив о том, что видел во время поездки с Оливером в гоночной машине.

Миссис Уинни присела на маленький диванчик у входа в неосвещенную галерею.

— Я давно уже там не бывала,— продолжала она.— И боюсь, что нашла занятие гораздо более подходящее. Меня все больше влечет к оккультизму и мистике. Вы когда-нибудь слыхали о бабитах? [7]

— Нет,— сказал Монтэгю.

— Это религиозная секта, кажется из Персии, теперь этим увлекаются решительно все. Они священники, понимаете? Они читают лекции об имманентности, о божественном начале, о перевоплощении и о Карме и все такое. Вы верите в это?

— Затрудняюсь сказать, я просто об этом ничего не знаю.

— Это прекрасно и необычайно,— прибавила она,— и это помогает понять, как устроен мир. Они учат тому, что вселенная — единое целое, а душа единственная реальная сила и что поэтому все материальное не имеет никакого значения; мне кажется, будь я бабиткой, я могла бы чувствовать себя счастливой, даже если бы мне пришлось работать на прядильной фабрике.

Вдруг миссис Уинни встала.

— Однако вы, наверное, предпочитаете посмотреть картины,— сказала она и нажала кнопку; сводчатая галерея озарилась мягким ровным светом.

— Это наша семейная гордость,— сказала она.— Мой муж задался целью собрать коллекцию картин, в которой было бы по одной выдающейся работе каждого из великих художников. Мы» приобретаем их где и как только возможно. В том углу — старые мастера. Не хотите ли взглянуть?

Монтэгю хотелось, только он предпочел бы смотреть один, не в присутствии миссис Уинни. Очевидно, миссис Уинни не раз уже приходилось показывать эту галерею; мысли ее сейчас были всецело поглощены персидскими трансценденталистами.

— Эта картина с изображением святого принадлежит кисти Ботичелли,— сказала она.—А знаете, его оранжевое одеяние всегда напоминает мне о Суоми. Знаете, Суоми Бабубанана — это ведь мой учитель. У него удивительно красивые тонкие руки и огромные карие глаза с таким мягким, кротким взглядом, точно у газелей в нашем южном поместье!

Так миссис Уинни, не умолкая, переходила от картины к картине, а сверху со стен в глубоком молчании на нее взирали души великих старых мастеров.

Глава шестая

Согласно авторитетному заявлению Портного, Монтэгю мог считать теперь, что гардероб его вполне соответствует требованиям высшего света; и Реваль уже прислала Элис первое платье для визитов; оно было изысканно-простым, но поражало совершенством линий и соответствующей ценой. Итак, на следующее утро они были готовы отправиться с визитом к миссис Дэвон.

Монтэгю, разумеется, слыхал о миссис Дэвон, но еще недостаточно хорошо ориентировался, чтобы понять все значение полученного приглашения. Однако, когда рано утром явился Оливер и стал тщательнейшим образом оглядывать и оправлять его костюм и затем настоял, чтобы Элис сейчас же переменила прическу, Монтэгю понял всю важность этого события. Оливер был в невероятном волнении. После того как они вышли из отеля, сели в автомобиль и помчались по авеню, он стал объяснять, что этот визит определит их дальнейшую судьбу в высшем свете. По американским понятиям, побывать у миссис Дэвон было событием не меньшего значения, чем быть представленным ко двору. Эта всемогущая леди в течение двадцати пяти лет была полновластной владычицей высшего столичного общества. Если они ей понравятся, то их пригласят на ее ежегодный бал в январе, и тогда их положение в свете будет упрочено навеки. Бал миссис Дэвон считался одним из крупнейших общественных событий в году. Приглашения на него удостаивались около тысячи избранных, тогда как остальные десять тысяч скрежетали зубами от зависти. Все это привело Элис в полное смятение.

— А вдруг мы ей не понравимся! — сказала она.

На это брат ответил, что Рэгги Мэн — один из любимцев миссис Дэвон — постарался подготовить для этого почву.

Сто с лишним лет назад в Америку прибыл глава рода Дэвонов. Он вложил все свои сбережения в земли Манхэттен-Айленда. Другие люди построили там город, а Дэвоны из поколения в поколение сидели у себя и собирали арендную плату за землю; теперь их состояние достигало уже четырехсот— пятисот миллионов долларов. Это было самое богатое и самое известное из всех старинных семейств Америки; и миссис Дэвон — старейшая представительница рода — как бы олицетворяла собою все величие и могущество, которыми наделило их общество. Она вела церемонный, полный достоинства образ жизни; подобно королеве, она восседала только на своем высоком, похожем на трон, кресле и даже к завтраку надевала фамильные драгоценности. Она была вершительницей светских судеб, тем волнорезом, о который разбивались надежды новоиспеченных богачей.

Рэгги Мэн рассказывал изумительные истории о содержании обширной почты, которую она получала; о женах, дочерях могущественных богачей, которые униженно выпрашивали ее расположения, которые месяцами осаждали ее дом, интриговали и ничем не брезгали, лишь бы проникнуть к ней, покупали даже расположение ее слуг! Если верить Рэгги, здесь происходили великие финансовые битвы, и не раз эти битвы вызывали потрясение фондовой биржи; а женщины, богатые и прекрасные, готовы были продаться за ту привилегию, которая так легко далась Монтэгю и его кузине.

Машина остановилась возле старого родового особняка; вышедший на звонок почтенный дворецкий провел их по великолепной парадной лестнице, пригласил в парадную гостиную и попросил подождать. Минут через пять он снова вошел и распахнул двери; они увидели перед собою старую леди, лет около восьмидесяти, сухую и поблекшую, всю в бриллиантах, восседавшую на чем-то вроде трона. Они приблизились. Оливер представил их, и старая леди протянула им свою безжизненную руку. Затем они сели.

Миссис Дэвон спросила, что они успели поглядеть в Нью-Йорке, как он им нравится и с кем они познакомились. Но большую часть времени она просто рассматривала их, предоставив Оливеру поддерживать разговор.

Монтэгю сидел со смешанным чувством неловкости и недоумения, спрашивая себя: неужели все это происходит в Америке?

— Видите ли,— объяснил Оливер, когда они снова очутились в автомобиле,— ее умственные способности начинают сдавать, и приемы становятся ей действительно не под силу.

— Я очень рада, что не придется больше ехать к ней с визитом,— заметила Элис.— А когда мы узнаем свой приговор?

— Когда получите карточку, на которой будет сказано: «Миссис Дэвон принимает»,— ответил Оливер и продолжал рассказывать им о целой буре, потрясшей общество, когда эта могущественная дама заявила о своем праве именоваться «Несравненная миссис Дэвон» и никак не иначе. Он рассказал им также о чудесном китайском обеденном сервизе, стоившем тридцать тысяч долларов, хрупком, как крылышки колибри. На каждом из фарфоровых предметов сервиза красовался ее герб, и она держала специалиста по фарфору, единственной обязанностью которого было следить за этой посудой, убирать ее и мыть,— рукам простых смертных прикасаться к ней не дозволялось. Рассказал он и о том, сколько трудов стоило экономке миссис Дэвон приучить горничных расстанавливать мебель в больших парадных залах именно так, как указала миссис Дэвон; был сделан целый набор фотографий, по которым горничные расстанавливали мебель, руководствуясь ими как планом.

Элис вернулась в отель: за ней должна была заехать миссис Робби Уоллинг, чтобы отвезти ее к себе завтракать. А Монтэгю и его брат пошли к Рэгги Мэну отчитаться, как прошел визит.

Рэгги принял их в розовой шелковой пижаме, разукрашенной лентами и бантиками, в расшитых шелком и жемчугом туфлях — подарок какой-то поклонницы. В довершение всего Монтэгю заметил, что у него на руке красовался золотой браслет! Рэгги объяснил, что накануне вечером он дирижировал котильоном на балу, затянувшемся до утра. Вернулся он только в пять часов, был очень бледен и выглядел утомленным; на столе Монтэгю заметил остатки завтрака — коньяк и соду.

— Ну, повидали старушку?—спросил он.— Как она выглядит?

— Молодцом,— оказал Оливер.

— Чертовски трудно было протащить вас туда,— заметил Рэгги,— это с каждым днем становится все труднее. Вы извините, я буду продолжать одеваться при вас,— добавил он,— у меня днем свидание.— И он повернулся к туалетному столику, сплошь заставленному всевозможными флаконами и баночками с разной косметикой и духами, и с серьезнейшим видом принялся подкрашивать лицо; а тем временем вокруг бесшумно сновал лакей, готовя ему костюм для дневного выезда.

Монтэгю невольно стал наблюдать. Припасов, содержащихся в комодах и туалетных столиках, надолго хватило бы для любого модного галантерейного магазина. Одежда хранилась в соседней комнате. Монтэгю, сидевший недалеко от двери, мог видеть гардеробы из розового дерева, каждый из которых имел свое специальное назначение и устройство. Гардероб для рубашек, например, был снабжен наклонными полками; рубашки из всевозможного материала самых разнообразных цветов и оттенков лежали рядами, стопа над стопой. Один из шкафов имел вид маленького обувного магазина — ботинки, туфли черные, коричневые и белые, каждая пара на специальных колодках, безупречно сохраняющих форму обуви, которая была сделана по специальному заказу и рисунку самого Рэгги. Три-четыре раза в гол производилась «чистка» шкафа, и обувь, вышедшая из моды, доставалась лакею. В одном из гардеробов был вделан сейф, где хранились драгоценности Рэгги.

Туалетная комната была обставлена, как дамский будуар, мебелью, обитой превосходным шелком с ручной вышивкой; из той же материи были и занавеси у кровати. Огромный букет роз посреди стола наполнял комнату сильным ароматом.

Лакей стоял навытяжку, держа в руке подставку с галстуками, в то время, как Рэгги критически перебирал их, стараясь подобрать в тон рубашки.

— А вы возьмете к Хэвенсам Элис? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Там будет Виви Паттон, у нее опять дома был скандал.

— Что ты говоришь! — воскликнул Оливер.

— Да, представь себе, Фрэнк прождал ее целую ночь, рыдал, рвал на себе волосы и поклялся, что убьет графа. Виви послала его к черту.

— Бог ты мой,— сказал Оливер,— кто же тебе все это рассказал?

— Мой верный Альфонс,— ответил Рэгги, кивнув на лакея.— Он узнал обо всем от ее горничной. И Фрэнк клянется, что потребует развода. Я нисколько не удивлюсь, если об этом появится сообщение в утренних газетах.

— Вчера я встретил Виви на улице,— сказал Оливер,— она была беспечна, как всегда.

Рэгги пожал плечами.

— Ты видел последний еженедельник? — спросил он.— Там напечатано еще одно из запрещенных стихотворений Изабель.— Рэгги повернулся к Монтэгю и стал объяснять ему, что «Изабель» — псевдоним одной молодой начинающей поэтессы, которая подпала под влияние Бодлера и Уайльда и издала сборник стихов столь эротического содержания, что ее родители скупают по баснословной цене все оставшиеся в продаже экземпляры сборника.

Затем разговор перешел на предстоящую выставку лошадей, и они довольно долго обсуждали вопрос, кто в каком появится наряде. Наконец Оливер встал, говоря, что, перед тем как они поедут к Хэвенсам, им надо еще подкрепиться.

— Вы отлично проведете там время,— сказал Рэгги, — я бы и сам охотно с вами поехал, но обещал миссис де Грэффенрид помочь составить план обеда. Итак, до скорой встречи!

Монтэгю еще ничего не слыхал об этом визите к Хэвенсам; и теперь, пока они прогуливались не спеша по авеню, Оливер стал объяснять ему, что они приглашены в замок Хэвенсов провести там конец недели. В пятницу днем туда собирается большая компания, и в распоряжение гостей предоставят собственный вагон Хэвенса. До отъезда они свободны, так как упаковкой вещей займутся лакеи, а Элис со своей горничной присоединятся к ним па вокзале.

— Замок Хэвенсов — одна из достопримечательностей Америки,— добавил Оливер.— Там ты увидишь вещи, действительно достойные внимания.

И, пока они завтракали, Оливер стал описывать все подробности, касающиеся замка и его владельцев. Львиная доля колоссального состояния Хэвенсов досталась Джону, который орудовал в «Стальном тресте» в качестве прямого наследника отца. Придет день, когда кто-нибудь из крупных дельцов его проглотит, а пока что он забавляется тем, что встревает в каждую мелочь административной работы треста. Миссис Хэвенс вдруг почувствовала влечение к сельской жизни, и они построили огромный замок среди Коннектикутских холмов. Она пишет стихи, в которых изображает себя простой пастушкой, и всякий прочий вздор в том же роде. Но в сущности против этого никто не возражает; место в самом деле великолепное, и там не соскучишься. Они держат, например, сорок или пятьдесят пони специально для игры в поло, и весной туда устремляются все любители поло.

Около вокзала они увидели Чарли Картера в большом красном автомобиле, предназначенном для дальних туристских путешествий.

— Вы к Хэвенсам? — спросил Картер.— Скажите им, что мы по дороге прихватим Чоунси.

— Чоунси Винэбл — племянник майора,— пояснил Оливер брату, пока они шли к поезду.— Бедняга Чоунси теперь в ссылке!

— Как это в ссылке? — удивился Монтэгю.

— Да вот так, он не осмеливается показаться в Нью-Йорке,— ответил брат.— Ты разве не читал в газетах? Он проиграл в одну ночь двести тысяч в каком-то игорном доме, и местный судебный прокурор его разыскивает.

— Так его хотят посадить в тюрьму? — спросил Монтэгю.

— О, господи! Ну, конечно, нет! Винэбла — в тюрьму! Он нужен как свидетель против владельца игорного притона; и теперь бедный Чоунси мечется по всей стране, скрываясь у своих друзей, и больше всего сокрушается о том, что ему придется пропустить выставку лошадей.

Они вошли в вагон, обставленный с дворцовой роскошью, и были представлены другим гостям. Среди них оказался и майор Винэбл; Оливер погрузился в чтение свежего номера светского журнала с фантастической обложкой, в котором было опубликовано стихотворение эротической Изабель, а Монтэгю тем временем разговорился с майором. Тот сразу проникся симпатией к высокому красивому молодому человеку, для которого все в столице было ново и интересно.

— Как вам понравился «Снежный дворец»? — спросил майор.— Кажется, вы произвели впечатление на миссис Уинни. Берегитесь, молодой человек, она заставит вас расплачиваться за свои обеды, прежде чем вы успеете опомниться!

Когда поезд тронулся, майор окружил себя целой батареей аполлинариуса и шотландского виски и, откинувшись в кресле, приготовился наслаждаться жизнью.

— Вам не встретился на пароме «спившийся младенец»? — спросил он,— так называет наш трезвенник прокурор моего драгоценного юного и законного наследника. Вы увидите его в замке; Хэвенсы очень добры к нему. Я думаю, они знают, как должен чувствовать себя человек в его положении; когда Джон был еще мальчишкой, его дядюшка, страдающий пиратскими наклонностями, был вынужден около шести месяцев прожить в вооруженном лагере в Джерси, чтобы избегнуть карающей руки правосудия. Вы не знаете об этом? — продолжал майор, потягивая из стаканчика.— Sic transit gloria mundi[8].

— Это было в те годы, когда знаменитый капитан Кидд Хэвенс сколачивал те миллионы, которые с такой очаровательной беспечностью транжирят теперь его наследники. Он обобрал железнодорожную компанию, и когда прародитель Уоллингов пытался скупить все акции, чтобы взять управление в свои руки, Хэвенс в один вечер накануне дня ареста выпустил новые акции на десять или двадцать миллионов и затем удрал, прихватив с собой почти всю кассу.

Это похоже на фарс, но, знаете, ведь у них был разбит по ту сторону реки настоящий военный лагерь, и это продолжалось месяцев шесть. Наконец капитану Кидду удалось перебраться в Олбэни и с помощью пятисот тысяч долларов склонить судебные власти к тому, чтобы они признали его авантюру законной. Это произошло вскоре после войны, но я помню все так хорошо, будто все случилось только вчера. Даже странно подумать, что есть люди, которые об этом ничего не слыхали.

— В общем-то я кое-что знаю о Хэвенсах,— сказал Монтэгю.

— Да вы-то знаете вообще, а я — в частности, потому что у меня тоже оказалось несколько этих дутых акций, и за все эти годы я ни разу не получал по ним дивидендов. Потому-то моя признательность за щедрое гостеприимство Джона пропала.

Монтэгю напомнил изречение римского императора о том, что деньги не пахнут.

— Возможно, это и так,— сказал майор,— но если вы суеверны, то невольно задумаетесь о судьбе, постигшей некоторых членов семьи Хэвенса. Взять хотя бы эту несчастную девушку, которая вышла замуж за графа.

И майор описал печальную развязку международного брака, который в свое время был сенсацией на обоих континентах. Все высшее общество присутствовало на пышной церемонии бракосочетания, венчал сам архиепископ, и целые страницы в газетах были посвящены описанию великолепных туалетов, драгоценностей, свадебных подарков и прочего. А граф оказался ничтожным дегенератом; он бил жену, издевался над нею, хвастался перед нею своими любовницами и в течение двух лет пустил на ветер четырнадцать миллионов долларов ее состояния. Уму непостижимо то, что рассказывают об этом полупомешанном субъекте. На один из своих банкетов он истратил двести тысяч долларов, а за черепаховый гардероб, в котором Людовик XVI держал свою одежду, заплатил сто тысяч долларов. Он купил жене бриллиантовое ожерелье на ее же деньги, но, прежде чем преподнести ей этот «подарок», из четырех рядов бриллиантов два ряда украл. Он платил жокею, пользовавшемуся популярностью в Париже, тысячу долларов в год; он отдал целое состояние за дворец в Вероне и вскоре до основания разрушил его и вывез только несколько расписных плафонов. Затем майор рассказал об одном устроенном графом празднике под открытым небом: десять тысяч венецианских фонариков, десять тысяч метров ковров, три тысячи золоченых стульев и двести или триста лакеев, наряженных в маскарадные костюмы; два дворца, построенных посреди озера, с морскими коньками и дельфинами, шесть оркестров и несколько сотен хористок из Большого оперного театра в Париже. А на досуге, в промежутке между приключениями, ему взбрело в голову купить себе место в палате депутатов, он стал произносить речи, дрался на поединках в защиту святой католической церкви и строчил статьи для американской желтой прессы.

— Вот какова участь моих потерянных дивидендов!— мрачно заключил майор.

У вокзала компанию ожидало несколько автомобилей. Гости расселись, и машины вихрем помчали их по широкой дороге, которая вела через долину мимо небольшого озера прямо к воротам замка Хэвенсов.

Замок представлял собою громадное здание около двухсот футов длиной. От входных дверей шел центральный холл шириной футов в пятьдесят, с громадным камином и широкой лестницей из мрамора и бронзы, с золоченой мебелью, обитой ярко-красным плюшем, и росписью на трех стенах, изображающей завоевание Перу. Каждая из комнат дворца была строго выдержана в определенном стиле: одна — в стиле Людовика XIV, другая— в стиле Людовика XV, третья —в стиле Марии-Антуанетты и т. д. Там имелась гостиная, великолепный концертный зал, столовая в стиле короля Георга, бильярдная — также в староанглийском стиле, с высокими панелями и балками на потолке. Были там и библиотека, и комната для отдыха, и зимний сад.

В одной из парадных комнат верхнего этажа стояла королевская кровать, которая, по слухам, стоила двадцать пять тысяч долларов. О богатстве всей обстановки можно судить хотя бы по тому факту, что стильную мебель из редчайшего драгоценного ореха покрывала еще позолота.

Все это было прекрасно, но больше всего, заметил майор, гостей привлекало казино. В сущности это был скорее частный спортивный клуб со своим ипподромом, круг которого занимал пространство, равное площади Мэдисон Гарден-сквера. Над ипподромом была возведена стеклянная крыша, а по вечерам он освещался тремя или четырьмя десятками дуговых фонарей. Здесь были кегельбаны, бильярдные с салонами для отдыха, теннисные и волейбольные корты и залы для игры в пинг-понг; великолепно оборудованный гимнастический зал, тир, бассейны для плавания с турецкими и русскими банями. В одном только казино было сорок комнат для гостей.

Вот что представлял собой замок Хэвенсов. Он стоил около четырех миллионов долларов. За высокой оградой, окружающей территорию замка, жили двое утомленных жизнью людей, больше всего на свете боявшихся одиночества. Здесь постоянно кто-нибудь гостил, а в особых случаях собиралось около шестидесяти—восьмидесяти человек. Они носились в автомобилях по окрестностям, скакали верхом и разъезжали в экипажах; они играли в спортивные и азартные игры, отдыхали, сплетничали или слонялись просто так, без всякой цели. Их пребывание здесь отличалось от жизни в большом отеле разве только тем, что здесь было «избранное общество» и что, вместо того чтобы платить по счетам, они, уезжая, оставляли двадцать—тридцать долларов прислуге.

Это был великолепный увеселительный дворец, куда собирались изящные, красивые мужчины и женщины, чтобы развлекаться красивыми и полезными играми и забавами. По вечерам здесь ярко пылали целые бревна в камине большого холла, и в любой момент можно было потанцевать, благо оркестры были всегда под рукой. Время от времени владельцы замка устраивали парадные балы, где гости щеголяли друг перед другом роскошными нарядами и драгоценностями. И тогда весь парк сиял огнями, гремели оркестры, а из города прибывали специальные поезда с гостями. Иногда сюда привозили целиком какую-нибудь театральную труппу, которая давала спектакли в замковом театре, иногда заходили бродячие музыканты, или цирковые акробатические труппы, или прибывал зверинец с дрессированными животными. Случалось, что приезжал какой-нибудь знаменитый пианист, хиромант или спиритический медиум. В сущности здесь ценили всякого, кто мог возбудить новые острые ощущения у пресыщенных людей; а то, что подобные развлечения обходились иногда по несколько сот долларов в минуту, для хозяев ничего не значило.

Монтэгю поздоровался за руку с хозяином, хозяйкой и еще кое с кем; среди гостей оказалась и Билли Прайс, которая тут же вызвала его на состязание по стрельбе и потащила в тир. Взяв ружье, он стал демонстрировать свое искусство. На него обратил внимание находившийся в тире Зигфрид Харвей — прославленный наездник и отличный игрок в поло. Его отец, владелец медных рудников, назвал так сына в честь любимой скаковой лошади. Зигфрид — широкоплечий высокий молодой человек — был всеобщим любимцем; на следующее утро, увидев, как ловко Монтэгю сидит в седле, он пригласил его к себе в имение на Лонг-Айленд принять участие в охоте на лисиц.

Переодевшись к обеду, Монтэгю сошел вниз и встретил там Бетти Уимен, блиставшую в своем наряде, подобно Авроре в золотисто-розовых облаках. Она представила его Виви Паттон, очаровательной женщине, высокой и стройной, той самой, которая послала к черту своего супруга.

Черные глазки миссис Виви так и горели, и вся она была подобна бьющему неиссякаемому гейзеру жизнерадостности.

Монтэгю подумал: могла бы она так весело болтать, если бы знала, что ему все известно о ее семейных неурядицах?

Гости перешли в столовую, где их ждал один из тех изысканных и невообразимо дорогих обедов, которыми, как заключил Монтэгю, ему теперь придется питаться до конца жизни. На этот раз вместо Билли Олдэн рядом с ним оказалась миссис Виви, которая вместо шотландского виски поглощала шампанское в таком же невероятном количестве, а после обеда снова последовала неизбежная группировка энтузиастов бриджа вокруг карточных столов.

Среди гостей обращал на себя внимание длинноволосый, довольно дикого вида иностранец—гвоздь сегодняшнего вечера; он сидел окруженный поклонницами, а затем его торжественно повели в концертный зал: он оказался скрипачом-виртуозом. Он исполнил несколько произведений так называемой «салонной музыки»—музыки, предназначенной для нежного слуха леди и джентльменов, отдыхающих после обеда,—и очень замысловатый музыкальный опус под названием «concerto», сочиненный с единственной целью—дать возможность музыканту в кратчайший срок продемонстрировать пальцами максимальное количество различных гимнастических трюков. Чтобы научиться этому искусству, ему надо было, подобно цирковому акробату, посвятить всю жизнь одним лишь техническим упражнениям, благодаря чему духовная сторона постепенно атрофировалась, уступая место наивному и примитивному тщеславию.

С любопытством посмотрев на него, Монтэгю отошел. Его внимание привлекли сидевшие в концертном зале гости, которые болтали и смеялись без всякого стеснения в продолжение всего концерта. Потом он перешел в бильярдную, где шла ожесточенная борьба между Билли Прайс и Чоунси Винэблом, а оттуда—в курительную, где толстый маленький майор, собрав вокруг себя молодежь, затеял игру в «Клондайк». Это была безумно азартная и рискованная игра, тем более что играли без «лимита»; игроки были молчаливы и бесстрастны, зато собравшиеся вокруг зрители следили за ними с самым напряженным вниманием.

На следующее утро Чарли Картер увез в своем автомобиле Элис и Оливера с Бетти на прогулку; а Монтэгю остался, чтобы испытать скаковых лошадей Хэвенса. В понедельник в Нью-Йорке открывалась выставка лошадей, и в ожидании этого события в обществе чувствовалось скрытое возбуждение. Миссис Кэролайн Смит, прелестная молодая вдова, пожелавшая сопровождать Монтэгю на прогулке, рассказала ему все и об этой выставке и о тех, кто будет в ней участвовать.

А днем майор Винэбл повел его осматривать сады и парки, и он, конечно, узнал от майора, каких огромных денег все это стоило. Но по сравнению с тем, что предстало его взору, цифры не производили впечатления. Холмы, склоны, необъятные зеленеющие долины и цветущие сады, среди которых сверкал белоснежный мрамор фонтанов, лестниц и статуй. Широкая итальянская аллея с эспланадами вела к электрическому фонтану. Посреди бассейна шириной в шестьдесят футов возвышалась бронзовая колесница с мраморными конями. За бассейном виднелись висячие сады с вывезенным с юга Франции фонтаном, дальше шла греческая колоннада с мраморными скамейками, вазами и другими шедеврами искусства.

Затем осмотрели конюшни и огромное здание в стиле Возрождения с великолепно оборудованным театром.

Рядом помещалась образцовая ферма с молочным хозяйством, за нею лужайки для игры в поло и детский манеж, а дальше шли псарни, голубятни, оранжереи и олений заповедник; недоставало только медвежьих берлог и зверинца.

На обратном пути, когда они проходили мимо казино, раздался мелодичный бой башенных часов, отбивавших каждые четверть часа. Монтэгю остановился и взглянул наверх.

Он не мог отвести изумленных глаз. Крыша здания состояла из множества фронтонов в стиле королевы Анны, а среди них возвышалась восьмиугольная массивная башня в духе английской архитектуры XII века; она была разукрашена белыми лепными гирляндами и кистями, вроде тех, какие бывают на тяжелых плюшевых занавесях. А над всем этим высился купол турецкой мечети. На вершине купола было сооружение, похожее на голубятню, от которого тянулся вверх тонкий шпиль сельской методистской церкви, увенчанной статуей Дианы.

— Что это вы разглядываете?—спросил майор.

— Да ничего, так просто,— ответил Монтэгю, и они пошли дальше.

— Скажите, не было ли в семье Хэвенсов душевнобольных?

— Не знаю,— ответил несколько озадаченный майор,— говорят, что старик страдал бессонницей и по ночам бродил в одиночестве по парку. Видно, что-нибудь да было у него на совести.

И пока шли дальше, майор продолжал свою нескончаемую вереницу сплетен. Личным секретарем у Хэвенса был один старый нью-йоркский коммерсант — человек высокого роста и весьма внушительной внешности, Хэвенса вечно преследовал страх, что его убьют; поэтому во время путешествий он и его секретарь менялись для вида ролями.

Невозможно было без смеха слушать о том, как он вместо Хэвенса принимал посетителей и на него были обращены все взоры, в то время как маленький, невзрачный Хэвенс суетился, стараясь получше сыграть роль секретаря. А однажды в контору Хэвенса вошел довольно дикого вида субъект с каким-то свертком в руках и стал срывать с него обертку. Когда из-под бумаги блеснул металл, Хэвенс и его секретарь ничком бросились на пол. Однако никакого взрыва не последовало, они отважились взглянуть наверх и увидели изумленное лицо незнакомца, который, наклонившись через барьер, с любопытством их разглядывал. Он держал в руках металлическую маслобойку собственного изобретения, на которую рассчитывал с помощью Хэвенса найти покупателей.

Монтэгю не отказался бы пробыть здесь вместо двух дней еще одну-две недели. Его заинтересовала здешняя жизнь и обитатели замка; все, кого он встречал, занимали видное положение в светском обществе, а некоторые и в деловом мире, и трудно было представить себе лучшую возможность их изучить.

Монтэгю осмотрительно и не спеша обдумывал дальнейший план действий. Принимая участие в играх, слушая сплетни и болтая, он ни на минуту не упускал из вида своей настоящей цели— завоевать место в деловом мире. И он выискивал людей, которые могли бы дать ему представление об этой стороне нью-йоркской жизни. Поэтому, когда миссис Смит заметила, между прочим, что среди гостей находится Вэндэм — руководитель одной из крупнейших страховых компаний, его это очень заинтересовало. «Фредди» Вэндэм, как называла его эта леди, имел большой вес в финансовом мире; и Монтэгю решил, что знакомство с ним будет определенным сдвигом в осуществлении его планов.

Первоклассные стрелки, игроки в поло и знатоки лошадей, умеющие править запряженной четверкой, все это прекрасно, но ему необходимо позаботиться и о своем заработке. Он начинал уже опасаться, что это не так-то просто, поэтому страшно обрадовался, когда случай неожиданно столкнул его с Вэндэмом и Зигфрид Харвей их познакомил. Тут Монтэгю пришлось испытать потрясение, самое сильное за время пребывания в столице.

Фредди Вэндэм интересовался выставкой лошадей; он сам представил на эту выставку несколько превосходных экспонатов из своих конюшен, и не было ничего удивительного, что с Монтэгю он разговаривал преимущественно о лошадях. Монтэгю обратил внимание не на это.

Его манеры, весь его облик поразили Монтэгю. Вэндэм оказался модным светским щеголем с утрированными и жеманными минерами денди, как его изображают в юмористических журналах. На нем был фатовской, бросающийся в глаза костюм, в руках он вертел тросточку, волосы были причесаны и завиты в стиле помпадур, шелковистые усы и бородка аккуратно подстрижены и заострены на концах, и он то и дело подкручивал их. Речь он пересыпал французскими фразами, и в каждом его слове было преклонение перед французским; Вэндэм воспитывался за границей и от души презирал все американское, даже свои деловые письма он диктовал по-французски, предоставляя стенографистке переводить их на английский язык. На его рубашках были вышиты фиалки, и надушены они были фиалками, а когда он ехал в экипаже, то и головы лошадей украшались фиалками, чтобы он все время мог вдыхать их аромат.

По адресу Фредди Вэндзма ходила довольно ядовитая поговорка: говорили, что, если бы ему прибавить хоть немного мозгов, он вполне сошел бы за полоумного. Глядя на его ужимки, слушая его бессвязную болтовню, Монтэгю был в полной растерянности, почти в отчаянии. Наконец он поднялся и вышел, унося с собою более отчетливое представление об ожидающих его трудностях.

Кто мог дать ему ключ к этой непостижимой загадке, кто мог растолковать ему, что это за общество, в котором человек, подобный Фредди, мог распоряжаться четырьмя или пятьюстами миллионами долларов, доверенных вкладчиками страховой компании?

Глава седьмая

Но бесполезно было и пытаться заводить с кем-нибудь серьезный разговор: всю эту неделю общество интересовалось только лошадьми. В воскресенье утром люди по дороге в церковь говорили исключительно о лошадях; а толпы зевак, собравшиеся у церковной ограды поглазеть на подъезжавших в собственных автомобилях людей и посудачить о роскошных дамских нарядах, читали во всех воскресных газетах о тех же лошадях и о дамских туалетах в дни выставки.

Кое-кто из компании вернулся в город еще в воскресенье вечером, а Монтэгю вместе с остальными гостями уехал только в понедельник утром. Он с Оливером и Элис завтракали у миссис Робби Уоллинг. А потом его нарядили в цилиндр, сюртук, модные «гетры» и повезли на выставку, где усадили в ложу Робби, в первом ряду.

Большой, покрытый опилками ипподром, на котором демонстрировали лошадей, был отгорожен решеткой и перилами от широкого прохода для зрителей.

Дальше, на возвышении в несколько футов, начинались ложи, в которых размещался весь «высший свет». Последнее время выставка лошадей стала для всех большим общественным событием. В прошлом году приехавший в Америку иностранный принц удостоил ее своим посещением, и вот теперь на ней желали побывать решительно все.

Монтэгю быстро освоился. Он с улыбкой отметил про себя, что начинает уже принимать как должное окружающую его роскошь: вышитое постельное и столовое белье, фрески, собственные автомобили и золотую посуду. Сначала ему было неловко принимать услуги белых женщин и казалось совершенно немыслимым видеть в качестве слуг белых мужчин. Но мало-помалу он стал привыкать к постоянному присутствию молчаливых лакеев, на лицах которых нельзя было прочесть ничего, кроме готовности выполнять любые его приказания. Так он, пожалуй, даже свыкнется с тем, что у лошадей коротко подстрижены хвосты, а срезанные гривы торчат, словно щетки, и лошадей обучают каким-то странным, неестественным аллюрам, и что им вкладывают мундштуки с шипами, которые терзают их и заставляют гарцевать «веселее».

На выставке были представлены беговые, упряжные, верховые, охотничьи лошади, пони для игры в поло, кровные рысаки— словом, все виды и породы, свыше сотни различных «классов» лошадей, единственным назначением которых было служить забавой этим людям; каждую из них проводили своим аллюром по кругу, и специально созданный для этого комитет давал им оценку, присуждая, в зависимости от их достоинств, синие или красные значки. Видимо, их искусственно выработанные качества очень высоко ценились участниками выставки: зрители с волнением следили за всем происходящим и встречали бурными аплодисментами завоевавших популярность лошадей-победителей. Тут установилась целая система условностей, понятных только посвященным, возник даже свой особый жаргон.

Вам, например, поясняли, что такой-то «выезд» имеет вполне «приличный», «порядочный» вид; а были и «щегольские», и «шикарные», и «отменные» выезды.

Но в сущности лошади играли на выставке лишь второстепенную роль. Монтэгю очень скоро понял, что вся эта церемония была скорее выставкой туалетов высшего света. В течение шести или семи часов широкий проход перед ложами буквально был забит толпой; и все эти люди лишь изредка посматривали на арену, зато они почти не отрывали глаз от лож. В основном это были представители средних классов.

Неудовлетворенные своей судьбой, миллионы таких людей в течение всего года были вынуждены довольствоваться лишь описанием жизни «избранного общества»; и вот им представился случай собственными глазами увидеть это общество, да еще разодетым в самые роскошные туалеты. Здесь был весь grand monde [9], восседавший в нумерованных ложах, и в программах было точно указано, кто в какой ложе будет сидеть, так что их сразу можно было узнать. Десять тысяч человек приехало в Нью-Йорк из других городов с единственной целью — хоть одним глазком взглянуть на них.

Женщины, которые жили в меблированных комнатах и сами себя обшивали, пришли сюда, чтобы «схватить» последний крик моды. С этой же целью съехались сюда и все портнихи и портные столицы. Явились репортеры «светской хроники» с блокнотами в руках; и на следующее утро подражатели высшего света могли прочесть примерно следующее: «На миссис Чоунси Винэбл было прелестное платье-костюм розовато-лилового цвета с облегающим фигуру коротким жакетом, отделанным шелковой тесьмой и кружевной вставкой. Шляпа в тон платью была отделана тюлем того же и оранжевого оттенков и перьями паради. Черно-бурая лиса завершала туалет».

Заметки в таком духе появлялись лишь в более солидных столичных газетах, что же касается «желтой» прессы — ее страницы заполняли целые дискуссии относительно костюмов и платьев, написанные «экспертами», и целые полстраницы занимали фотографии привлекавших всеобщее внимание светских модниц.

Пока Монтэгю сидел в ложе, беседуя с миссис Уоллинг, по крайней мере полдюжины фотографов щелкали аппаратами, а какой-то молодой человек с альбомом для зарисовок уселся прямо перед ложей и преспокойно принялся за работу. В таких случаях чувства светской дамы преломлялись в трех различных аспектах: первое — предназначенное для публики — чувство пренебрежительно-скучающего равнодушия; второе—для друзей — чувство бурного, но беспомощного негодования; и, наконец, третье — которое она действительно испытывала — чувство ликующего торжества над соперницами, фотографии которых не появились и описания туалетов не печатались в газетах.

Это был подлинный парад туалетов светских дам. Желающие занять в нем надлежащее место должны были за одну только неделю потратить по меньшей мере десять тысяч долларов на свои наряды. Совершенно необходимо было иметь на каждый день хотя бы по два платья: вечернее и дневное; а некоторые любительницы разнообразия переодевались по три-четыре раза и очень этим гордились,—таким дамам необходимо было обзавестись для выставки по крайней мере двумя дюжинами новых платьев. И, разумеется, к каждому платью, требовались соответствующие шляпа, туфли и перчатки.

Накидки из ценнейших мехов в тон туалету обычно были небрежно переброшены через барьеры лож, а по вечерам здесь сверкал целый фейерверк драгоценных камней.

Скромные на вид жемчужные серьги миссис Вирджинии Лэндис стоили, как она сама сообщила газетным репортерам, двадцать тысяч долларов; на других двух дамах были бриллиантовые безделушки стоимостью в четыреста тысяч долларов. Обеих дам охраняли специально для этого нанятые сыщики, которые вертелись в толпе, не спуская с них глаз.

Не следует, однако, думать, что лошади не представляли большой ценности, только потому, что им уделяли мало внимания. Так, например, за четырех вороных жеребцов, запряженных цугом, человек, который управлял ими, заплатил сорок тысяч долларов. Здесь были лошади-экспонаты, стоившие по сорок тысяч долларов каждая.

По скромным подсчетам, некоторые выставочные «конюшни» оценивались по крайней мере в полмиллиона долларов. Разумеется, кроме выставок и разведения породы, эти лошади ни к чему больше не были пригодны. Многие из них выводились из конюшни только для тренировки на треке. А кареты, громоздкие, огромные, нигде, кроме выставки, не находили себе применения; даже когда требовалось переправлять их с места на место, их чаще всего на чем-нибудь транспортировали.

Здесь были также и люди, для которых основной целью жизни стало получение призовых значков.

У них были специальные имения для лошадей и частные выставочные манежи. Как раз к такой категории людей принадлежали Робби Уоллинг и Чоунси Винэбл. Прошлым летом один из представителей семьи Уоллингов переправил через океан целую выставочную конюшню, чтобы показать лондонскому обществу, что такое настоящий конский спорт.

Под наблюдением эксперта и двенадцати помощников он повез туда двадцать или тридцать лошадей, шестнадцать различных экипажей, две огромные кареты и целую тонну упряжи и различного снаряжения. Все это добро совершенно заполонило палубу парохода, и экспедиция облегчила этого человека на шестьсот тысяч долларов.

Робби весь день провел на ринге с тренерами и лошадьми, а Монтэгю сидел в его ложе с миссис Уоллинг. В ложу устремлялся непрерывный поток посетителей, чтобы поздравить миссис Робби с одержанными победами и заодно посочувствовать миссис Чоунси Винэбл в связи с испытаниями, которые постигли се мужа — несчастную жертву ревностного прокурора.

Из разговоров посетителей Монтэгю заключил, что выставка страдала одним серьезным недостатком: слишком широкой доступностью для всякой публики, причем не было никакой возможности воспрепятствовать нежелательным лицам принимать в ней участие.

Оказалось, что Нью-Йорк наводнен богачами, не принятыми высшим обществом, о существовании которых в свете и знать не желали. А здесь эти люди могли не только выставлять лошадей и получать призы, но даже покупать ложи и демонстрировать свои туалеты. Они могли даже склонить репортеров, чтобы о них писали в газетах, и, разумеется, невежественный народ не делал никакого различия и пялил на них глаза с таким же любопытством, как на миссис Робби или миссис Уинни. И целую неделю эти люди чувствовали себя так, словно они действительно принадлежали к высшему свету.

— Скоро это окончательно погубит выставку,— заявила Виви Паттон, сверкнув черными глазками.

Вот хотя бы, например, Иветт Семпкинс: при одном упоминании ее имени в обществе все положительно кипели от негодования. Она была племянницей богатого биржевого маклера и считала, что принадлежит к обществу, а невежественная толпа тоже так думала. Эта Семпкинс особенно напрактиковалась на газетных рекламных сообщениях: всюду можно было увидеть ее фотографии с надписью: «мисс Иветт Семпкинс одевается лучше всех в Нью-Йорке», или: «мисс Иветт Семпкинс—лучшая наездница высшего света». Рассказывали, что маленькая толстушка мисс Иветт с румяным немецким личиком платила по пять тысяч долларов за свои фотографии в новых туалетах, и ее фотографии десятками рассылались по разным газетам. Мисс Иветт была обладательницей бриллиантов на целый миллион долларов, и, судя по газетным сообщениям, это были лучшие бриллианты в стране. В этом году она истратила на свои наряды сто двадцать шесть тысяч долларов и дала репортерам пространное интервью, которое сводилось к тому, что современная женщина не может хорошо одеться, не. истратив по крайней мере сто тысяч долларов в год! Иветт с гордостью заявляла, что никогда в жизни не ездила в трамвае.

Монтэгю навсегда сохранил что-то вроде симпатии к бедняжке Иветт, которая так усердно трудилась, чтобы стать звездой первой величины; случилось, что именно в тот момент, когда она демонстрировала на арене свое искусство править цугом, в его жизни произошла роковая встреча. Позднее, когда он оглядывался назад, вспоминая дни молодости, ему казалось странным, что он мог так беспечно идти своим путем, ничего не замечая, а судьба тем временем плела вокруг него свои причудливые сети.

Это произошло во вторник днем. Он сидел в ложе миссис Винзбл, невестки майора. Там находился и сам майор—беззаботный холостяк, и Бетти Уимен, награждавшая проходивших мимо людей насмешливыми замечаниями. В ложу вошел Чеппи де Пейстер в сопровождении какой-то молодой девушки.

За это время столько людей входило и выходило и его со столькими перезнакомили, что Монтэгю лишь мельком взглянул на нее. Он успел заметить, что она высока, изящна, и уловил ее фамилию — мисс Хэган.

По кругу мчались запряженные цугом выезды один за другим, и Монтэгю старался понять, что могло побудить человека запрягать и погонять лошадей таким несуразным способом. Разговор коснулся мисс Иветт, которая находилась в это время на ринге, и Бетти обратила внимание на то, с какой показной грацией она размахивает длинным бичом.

— А вы читали, что напечатали о ней утренние газеты?— спросила она.— «На мисс Семпкинс было изысканного покроя бархатное платье пурпурного цвета» и так далее! — «Она была подобна Венере, сошедшей на ипподром!»

— А почему она не принята в обществе?— полюбопытствовал Монтэгю.

— Она! — воскликнула Бетти.—Да ведь это пародия какая-то!

На мгновение воцарилось молчание, прерванное только что вошедшей в ложу молодой девушкой:

— А я думаю, что она просто слишком любила своего старого отца.

Монтэгю взглянул на девушку, которая пристально смотрела на ринг. Майор усмехнулся, а Бетти, как показалось Монтэгю, презрительно фыркнула. Вскоре девушка поднялась и, сказав миссис Винэбл несколько любезных слов о ее туалете, вышла из ложи.

— Кто это?—спросил Монтэгю.

— Это Лора Хэган, дочь Джима Хэгана.

— А-а,— только и смог вымолвить Монтэгю, чувствуя, что у него перехватило дыхание. Джим Хэган — «Наполеон» финансового мира, безраздельный властитель всей гигантской сети железных дорог, тайная политическая пружина за спиною многих государственных деятелей.

— И к тому же единственная дочь,—добавил майор,— лакомый кусочек для каждого.

— И кем бы он ни был, она заставит его дорого расплачиваться за все полученное,— с неприязнью заметила Бетти.

— Вы ее недолюбливаете? — спросил Монтэгю; и Бетти решительно подтвердила:—Да, не люблю!

— Ее отец на ножах с дедушкой Бетти,—попробовал вставить майор, но Бетти его прервала:

— Это не имеет никакого отношения к ссорам дедушки, с меня хватит моих собственных забот.

— Так чем же провинилась мисс Хэган?—спросил Монтэгю смеясь.

— Она вообразила, что слишком хороша для этого бренного мира,— заявила Бетти.— Когда с ней говоришь, то испытываешь такое чувство, будто стоишь перед страшным судом.

— Да, чувство пренеприятное,— снова вставил майор.

— Она ведь ничего не скажет просто, обязательно шпильку подпустит. Во всем, что она изрекает, надо искать скрытый смысл, а моя жизнь слишком коротка, чтобы разгадывать ее ребусы. Я люблю, когда человек открыто выражает свое мнение, тогда по крайней мере можно решить, согласна я с ним или нет.

— И в большинстве случаев, конечно, оказывается, что нет,— угрюмо заметил майор и тут же добавил: — Во всяком случае, она красива.

— Возможно. Юнгфрау тоже ведь красива. Но я предпочла бы что-нибудь поуютнее,— ответила Бетти.

— Кажется, Чеппи де Пейстер увивается вокруг нее. Уж не метит ли он к ней в избранники?—спросила миссис Винэбл.

— Наверно, долги его совсем одолели,— проговорила мисс Бетти.— Он, должно быть, в отчаянном положении. А вы слыхали, что Джек Одэбон сделал ей предложение?

— Джек сделал предложение? — переспросил майор.

— Ну да,—сказала девушка,—мне рассказывал его брат,— и, обернувшись к Монтэгю, она пояснила: —Джек Одэбон — племянник майора. Он коллекционирует жуков, а все остальное время проводит зарывшись в книги.

— Так как же он сделал предложение? — заинтересовался майор, находя эту историю презабавной.

Вообразите,— сказала Бетти,— он прямо так и заявил, что она его не любит, это ему известно, но зато она знает, что его нисколько не интересуют ее деньги; так что, может быть, она согласится выйти за него замуж, чтобы другие мужчины оставили ее в покое.

— Каково! — воскликнул почтенный джентльмен, хлопнув себя по колену.— Просто шедевр!

— А что, у нее очень много поклонников?—спросил Монтэгю.

— Милый мой юноша,— ответил майор,— ведь у нее со временем будет сто миллионов долларов!

В этот момент появился Оливер, который зашел за Бетти, чтобы пригласить ее пройтись по выставке. Когда они ушли, Монтэгю допросил разъяснить ему замечание мисс Хэган относительно Иветт.

— Она сказала сущую правду,— ответил майор,— хотя это и рассердило Бетти. Среди наших прелестных дам немало таких, которые, пустившись в плавание по океану светской жизни, упрятали своих старых родственников в корабельный трюм, подальше от любопытных глаз.

— А что такое со стариком Семпкинсом? — спросил Монтэгю.

— Он просто чудак. У него куча денег, и единственная радость в жизни — божественная Иветт. В сущности ведь это он и сделал ее посмешищем. Он специально для нее нанял репортера, и каждый раз, когда ее фотография попадает в газету, Семпкинс задаривает его драгоценностями и чеками.

Майор на минуту умолк, раскланиваясь с кем-то из знакомых, а затем продолжал свой рассказ. О ком бы он ни заговаривал, казалось, он мог тут же сообщить интимные подробности из жизни этого человека.

Старик Семпкинс провел детство в страшной нищете, и это, видимо, наложило отпечаток на всю его жизнь. Мисс Иветт с легким сердцем выбрасывала по пятьдесят тысяч на парижские туалеты, а ее старый дядюшка ежедневно припрятывал куски сахара, который вместе с завтраком ему подавали в конторе. И накопив несколько фунтов сахара, он отправлял его с посыльным домой!

Вся сложность мира, в который он попал, предстала теперь перед Монтэгю в новом свете.

Мисс Семпкинс была «не принята» в обществе, и в то же время там охотно принимали, например, миссис Лэндис, с которой Монтэгю познакомился у миссис Уинни Дюваль. Несколько раз он встречал ее и здесь, на выставке. Он слышал, как смеялись майор и его невестка, читая в одном из светских журналов о том, что миссис Вирджиния ван Ренселер Лэндис только что вернулась с дальнего Запада после удачной охоты. Монтэгю не- видел в этом ничего смешного, во всяком случае до того момента, пока ему не показали другую заметку, появившуюся еще раньше, в которой сообщалось, что миссис Лэндис переехала в Южную Дакоту вместе со своими тридцатью пятью сундуками и пуделем и что «Лини» Хопкинс, молодой красивый биржевой маклер, дал обет в течение шести месяцев вести скромную, целомудренную и смиренную жизнь.

И все же миссис Лэндис была принята в обществе. Далее: она тратила на наряды почти столько же, сколько мисс Иветт, и носила такие же кричащие туалеты. И если газеты не посвящали ей целые страницы, это происходило отнюдь не потому, что она этого не желала. А накрашена она была не менее откровенно, чем любая хористка на сцене. Она очень много и слишком громко смеялась, и анекдоты, которые рассказывала она и ее друзья, вызывали у Монтэгю желание поскорее куда-нибудь скрыться.

Миссис Лэндис почему-то прониклась симпатией к Элис и во время выставки дважды приглашала ее к себе на завтрак. Вечером дома, после визита к ней, Элис, еще не сняв манто, усаживалась на кровать и принималась рассказывать Монтэгю, его матери и няне Люси о своих впечатлениях.

— Мне кажется, эта женщина ничем не занимается и ни о чем, кроме нарядов, думать не может,— сказала она как-то.— У нее даже есть специальные подвижные зеркала на шарикоподшипниках, чтобы со всех сторон видеть свои юбки! Все свои платья она получает из Парижа четыре раза в году; она говорит, что теперь будет вместо двух четыре сезона! А я-то думала, что мои наряды чего-то стоят, но, боже мой, разве могут они равняться с ее туалетами!

Затем Элис рассказала, как при ней распаковывали четырнадцать сундуков, прибывших в этот день с таможни. У ее французской портнихи была фотография миссис Вирджинии Лэндис, портрет, сделанный красками, и манекен, в точности повторяющий ее фигуру. Потому-то все туалеты и сидят на ней безукоризненно будто она их примеряла. Все платья набиты папиросной бумагой и прикреплены к коробке целой системой тесемочек, чтобы они не мялись, и к каждому платью пришит образчик материи или кожи, из которой сапожник должен сделать туфли или ботинки. В сундуках прибыли и костюмы для улицы, и оперные манто, и вечерние туалеты, и утренние платья, и костюмы для приемов и визитов, и роскошные бальные наряды. Бальные платья украшались фальшивыми драгоценностями, которые перед самым одеванием предстояло заменить настоящими. И все эти наряды были из настоящих кружев либо расшиты ручной вышивкой. Человеческий разум отказывается верить ценам, которые были за них заплачены. Некоторые платья сшивались из таких нежных кружев, что кружевницам приходилось работать в сырых подвалах, потому что от солнца тончайшие нити, из которых их плели, могли пересохнуть и стать ломкими.

На плетение одного ярда таких кружев уходило copoк рабочих дней. Одно из платьев было из шелкового батиста, с вышитыми шелком цветами в стиле помпадур. Оно стоило тысячу долларов, а шляпа к нему — сто двадцать пять долларов, и серые туфли из кожи антилопы, застегивающиеся перламутровыми пряжками,— сорок долларов. Там было еще роскошное, украшенное бриллиантами бальное платье очень сложного фасона из светло-зеленого шелкового шифона с вышитыми темным серебром орхидеями и длинным шлейфом. Одно платье, не считая драгоценностей, стоило шесть тысяч долларов! Было там и авто-мобильное пальто ценою в три тысячи долларов; и лейпцигское оперное манто из белой каракульчи, подбитое горностаем, стоившее двенадцать тысяч долларов; шляпа к нему — тысячу долларов. Миссис Лэндис не задумываясь платила тридцать пять долларов за кружевной носовой платочек, или шестьдесят долларов за пару шелковых чулок, или двести долларов за отделанный шифоном зонтик с ручкой, украшенной жемчугом и золотом. Причем и зонтики и шляпы заказывались отдельно к каждому туалету.

— Она утверждает, что такие вещи действительно стоят потраченных денег и в них ценится не столько материал, сколько сама идея. В каждый туалет вложена мысль так же, как в картину художника. «Я плачу за творческий гений художника,— заявила мне миссис Лэндис,— за его способность схватывать мои идеи и сочетать их с моей индивидуальностью, моим цветом лица, волос и глаз. Иногда я сама делаю эскизы для своих костюмов, поэтому знаю, как это трудно!»

Миссис Лэндис — представительница одного из старинных нью-йоркских семейств — была очень богата. Она имела дворец на Пятой авеню, и, после того как изгнала оттуда своего мужа, ей, кроме нарядов, нечего было в нем держать. Элис рассказывала, как они хранятся. Прямо-таки как музейные редкости! Для платьев существует особая, непроницаемая для пыли комната, облицованная полированным дубом. Через комнату рядами протянуты длинные брусья со специальными вешалками для юбок. Во всем соблюдается определенный порядок и система. Каждая юбка пронумерована, и в ящике шифоньера под тем же номером хранится к ней корсаж; по такой же системе разложены шляпы, чулки, перчатки, обувь и зонтики. В стенных шкафах на полках лежат кипы тончайшего белья, отделанного кружевами и лентами; два шкафа наполнены одними шляпами, и три шкафа — обувью.

Когда она уезжала на Запад, одна из ее горничных пересчитала всю обувь, и оказалось, что у нее свыше четырехсот пар! У нее целое бюро с картотекой, в которую занесен каждый предмет туалета и по которой можно быстро и точно определить местонахождение любого из этих предметов. Каждая полка переложена шелковыми надушенными саше, и крошечные надушенные саше вшиты в каждую юбку и лиф; у нее свои особые духи,— миссис Лэндис дала Элис флакончик. Она их назвала «Coeur de Jeanette» [10], и она сказала, что сама составила эти духи и взяла на них патент!

Затем Элис принялась описывать комнату горничной: стены там обшиты полированным дубом и непроницаемы для пыли. Комната снабжена специальным балконом для чистки одежды, с металлическими брусьями, на которых ее развешивают, водопроводом с горячей и холодной водой, большим гладильным столом и электрической плитой.

— Но миссис Лэндис никогда не надевает одно платье больше двух-трех раз, так что работы у горничной не очень-то много,— смеясь, добавила Элис.— Подумать только: платить несколько тысяч за костюм, который надевается всего два раза, а потом отдается кому-нибудь из бедных родственников! И главное — она не видит в этом ничего особенного и считает, что так поступают все, кто занимает видное положение в обществе. Она говорит, что некоторые женщины даже хвастают тем, что никогда не появляются в одном и том же платье больше одного раза. Миссис Лэндис рассказывала об одной ужасной женщине в Бостоне, которая, надев платье один-единственный раз, торжественно предает его кремации при помощи своего лакея!

— Но это же просто безнравственно,— заметила ста-рая миссис Монтэгю, когда Элис кончила.— Не понимаю, что люди в этом находят хорошего.

— Я так и сказала ей,— ответила Элис.

— Кому это ей? — спросил Монтэгю.— Миссис Лэндис?

— Нет,— ответила Элис,— ее двоюродной сестре. Эта девушка вошла, пока я ждала внизу миссис Лэндис, мы с ней разговорились, и когда коснулись этого вопроса, я сказала, что не знаю, смогу ли свыкнуться с подобными вещами.

-— И что же она тебе ответила?—спросил Монтэгю.

— Она ответила довольно странно,— сказала девушка,— и, знаешь, она такая величественная, высокого роста, стройная. Я даже немножко оробела. Она сказала: «Привыкнете. Все так поступают. Если вы попробуете делать по-своему, это сочтут за оскорбление. А остаться без друзей у вас не хватит мужества. Каждый день вы будете принимать решение поступать иначе, но никогда его не осуществите. И так до самой смерти».

— А ты что ей ответила?

— Ничего; в этот момент спустилась миссис Лэндис, и мисс Хэган ушла.

— Мисс Хэган? — переспросил Монтэгю.

— Да,—сказала Элис,—ее зовут Лора Хэган. Ты с ней знаком?

Глава восьмая

Выставка лошадей происходила в помещении на Мэдисон Гарден сквер, занимающем целый квартал.

За три-четыре дня Монтэгю познакомился с таким множеством людей, что ими можно было заполнить все здание до самого выхода. И каждый из этих изысканных леди и джентльменов, протягивая ему затянутые в перчатки руки, неизменно говорил о том, какая прекрасная стоит погода, и спрашивал, давно ли он в Нью-Йорке и какое впечатление произвел на него город. Затем начинался разговор о лошадях, о публике на выставке и о том, кто как одет.

В эти дни он мало видел Оливера, который почти все время посвящал дамам из компании Уоллингов; Элис тоже редко бывала с ним, потому что кто-нибудь всегда брал ее под свою опеку. Но Монтэгю никогда не оставался один, какая-нибудь из дам изъявляла желание, чтобы он' сопровождал ее в экипаже, и приглашала его к себе на обед или завтрак.

Он не раз задавался вопросом: почему все эти люди так добры к нему, мало известному им человеку, который не может ничем отплатить за их любезность? И вот однажды сидевшая с ним в ложе миссис Олдэн разъяснила ему, что кто-то же должен восхищаться затеями этих дам, иначе перед кем же им хвастать?

— Вам здесь все кажется необычным, все для вас ново,— сказала она,— ваша милая непосредственность действует освежающе, и этим дамам начинает казаться, что, пожалуй, это все не так уж утомительно и скучно! Например, представьте себе, одна из дам купила прекрасную картину; ей сказали, что она прекрасна, но сама-то она ничего в живописи не смыслит; она только знает, что заплатила за нее сто тысяч долларов. И вот являетесь вы и видите, что это действительно великое произведение искусства; подумайте сами, как ей это должно быть приятно.

— Оливер постоянно твердит мне, что выражать свое восхищение — признак дурного тона,— смеясь, возразил Монтэгю.

— Ах, вот что! Смотрите, как бы ваш братец вас не испортил. У нас и так хватает этих «пресыщенных» людей. Будьте хоть вы самим собой.

Он поблагодарил за комплимент, но тут же добавил:

— Боюсь, что я наскучу им всем, как только от и ко мне привыкнут.

— Вы найдете и место для себя и людей по душе, которые будут к вам расположены,— сказала миссис Олдэн. И стала объяснять, что теперь он имеет возможность знакомиться с различными «кругами» общества, самых разнообразных вкусов и направлений. Общество последнее время раскололось на такие «круги», или «слои», и все они относятся друг к другу либо с завистью, либо с презрением. Но поскольку эти «круги» отчасти соприкасаются друг с другом, он сможет познакомиться здесь со многими людьми, которые не только никогда не встречаются, по даже и не подозревают о существовании друг друга.

Миссис Олдэн постаралась дать ему представление о различиях между этими «кругами» общества, начиная с самых фешенебельных и до так называемых «желтых», граничащих с кругом богачей сомнительной репутации; этими последними столица буквально наводнена. Сюда входят спортсмены, работники театров и политические деятели (некоторые из них очень богаты), а эти последние в свою очередь тесно граничат с уголовным элементом и полусветом, где люди очень быстро, становятся богачами. Надо будет как-нибудь попросить брата, сказала миссис Олдэн, чтобы он рассказал подробней об этих людях. Он сам некогда занимался политической деятельностью, и у него своя конюшня скаковых лошадей.

Миссис Олдэн стала рассказывать о чуть приметных, тончайших различиях в условностях, существующих между разными кругами общества. Например, вопрос о курящих женщинах. Теперь курят все женщины, но одни курят только дома, в обществе приятельниц, другие прячутся для этого куда-нибудь в укромный уголок, а третьи курят и у себя в столовой и повсюду, наравне с мужчинами. Но все они сходятся в одном: никто никогда не курит на глазах у «публики», то есть там, где их могут увидать люди не их круга. Во всяком случае, таково было до сих пор общее для всех негласное правило, хотя 'некоторые уже отваживались его нарушать.

Правила такого рода весьма суровы, но они зависят исключительно от условностей и не имеют ничего общего с вопросами этики. Миссис Олдэн со всей свойственной ей прямотой так и сказала. Женщина, замужняя или незамужняя, может путешествовать с мужчиной по всей Европе, и об этом все могут знать, лишь бы она это проделывала не в Америке. Одна молодая женщина поразительной красоты, с которой Монтэгю, вероятно, еще познакомится, на каждом званом обеде неизменно напивается до такого состояния, что не может добраться до своего экипажа без помощи лакея. В самых фешенебельных кругах общества, где она вращается, к этому относятся как к милой шутке. Подобные неприятные истории решительно никого не тревожат, пока не выйдут за границы своего круга, то есть пока не возбудят скандального процесса в суде и не попадут в газеты.

У миссис Олдэн была кузина (которую, кстати сказать, она терпеть не могла); разведясь с мужем, она тут же вышла замуж за своего любовника и за это была изгнана из общества. Когда однажды эта дама появилась на каком-то вечере, все пятьдесят светских дам, присутствовавших на нем, немедленно поднялись и покинули комнату! Она сколько угодно могла жить со своим любовником и до и после развода, и все знали бы это, и никого бы это не беспокоило; но строгие правила светских условностей требовали, чтобы она не вступала в новый брак раньше чем через год после развода.

На основании своих житейских наблюдений миссис Олдэн могла прийти к определенному заключению: все эти законы и условности заметно теряют свою власть и уступают место новому веянию — «делать все что угодно». Каждому ясно, что власть таких женщин, как миссис Дэвон — типичной представительницы старого режима,— обладающих чувством собственного достоинства, суровых и замкнутых в своем кругу, отступает под напором людей нового типа, эксцентричных фантазеров, неустойчивых и шумливых. И эта молодежь ни с кем и ни с чем не считается и думает только о том, как бы повеселей провести время в самых нелепых и бурных развлечениях. В прежнее время, бывала, приглашения к обеду рассылали на -изящных карточках в официально установленной форме, а теперь миссис Олдэн получила на днях такое приглашение по телефону: «Пожалуйста, приезжайте обедать, но только с условием, что привезете с собой кавалера, иначе нас будет за столом тринадцать».

А вместе с этим растет и погоня за роскошью, неслыханная расточительность.

— Вас все здесь удивляет,— сказала она,— но поверьте, если бы вы приехали сюда лет через пять, то на-шли бы, что нынешние понятия устарели, а все законодатели современного общества отстали от жизни. Вы увидели бы новые отели и театры и убедились бы, что все стало втридорога — и наряды, и еда, и обстановка. Еще недавно собственный автомобиль был роскошью, а теперь — такая же необходимость, как ложа в опере, а все видные люди в обществе имеют уже собственные поезда.

— Я еще помню времена, когда наши девушки носили летом хорошенькие муслиновые платья, которые прекрасно стирались. А теперь носят простенькие кисейные платьица a la Princesse с ручной вышивкой шелком и с отделкой из лент и настоящих кружев; эти платьица стоят по тысяче долларов каждое, и их нельзя стирать. В старину, когда на обед приглашалось человек десять — двенадцать, мой повар сам его готовил, а подавали мои служанки. А теперь я вынуждена платить десять тысяч долларов в год управляющему, и все-таки у меня нет ничего хорошего. Теперь мне приходится приглашать на обед по сорок — пятьдесят человек; я вызываю поставщика, который приносит все необходимое, а мои слуги уходят со двора и напиваются.

Раньше хороший обед обходился в десять долларов на персону и только в особых случаях по пятнадцати. А теперь задают обеды, которые стоят по тысяче долларов на каждого человека! И если стол украшен красивыми цветами — это теперь считается недостаточным, надо еще сооружать целые декорации. Обед должен происходить на фоне какого-нибудь сельского ландшафта, в полоскательнице для рук должны плавать золотые рыбки, стол должен быть усыпан вывезенными из Флориды орхидеями по крайней мере на пять тысяч долларов, и гостям необходимо преподносить розы, которые обходятся по сто пятьдесят долларов за дюжину.

В прошлом году я была в Уолдорфе на обеде, который стоил пятьдесят тысяч долларов. И когда я приглашаю этих людей к себе, я обязана ответить им таким же приемом. На днях я заплатила тысячу долларов за скатерть!

— Зачем же вы это делаете? — отрывисто спросил Монтэгю.

— Бог его знает зачем,— ответила она.— Я и сама иногда задаю себе этот вопрос. Может быть потому, что мне больше нечего делать. Это напоминает мне историю с моим братом; в Саратоге он проигрывал большие деньги в каком-то «горном доме, и его кто-то спросил: «Дэви, зачем ты ходишь туда, разве ты не знаешь, что там шулера?»— «Конечно знаю,— ответил он,— но, черт побери, это единственное место в городе, где можно играть!»

Да, никто не может противостоять этому напору,— сказала миссис Олдэн, немного подумав.— Это все равно, что пытаться плыть против течения: приходится держаться на поверхности ,и делать то, чего от вас ожидают все — ваши дети и ваши друзья, ваши слуги и ваши поставщики. Весь мир будто сговорился против вас.

— Это ужасно,— сказал молодой человек.

— Да,— ответила она,— и этому нет конца. Вы думаете, вам уже все известно, и вдруг оказывается, что в сущности вы знаете очень мало. Подумайте, какое множество людей бьется из последних сил, чтобы только не отстать от других! Говорят, в Америке семь тысяч миллионеров, а я утверждаю, что в одном Нью-Йорке их по крайней мере тысяч двадцать, и даже если не у всех имеются миллионы, они все тратят столько же, сколько миллионеры, что в конце концов одно и то же.

Вы и сами должны понять, что если человек расходует десять тысяч долларов только на аренду дома, он будет тратить на жизнь не меньше пятидесяти тысяч. А ведь существует еще Пятая авеню, которая тянется на две мили; есть еще Мэдисон авеню и еще кварталы, примыкающие к ней, да еще гостиницы и пансионы, не считая Вэст-Сайда и Риверсайд-Драйв. Вы встречаете толпы этих людей в магазинах, отелях, театрах, и все они хотят быть одетыми лучше, чем вы.

Сегодня я видела женщину, которую никогда прежде не встречала, и слышала, как она сказала, что заплатила две тысячи долларов за один только носовой платок из кружев; и это вполне вероятно, потому что и с меня запросили недавно десять тысяч за кружевную шаль. Теперь никто не удивится, встретив на Пятой авеню женщину, одетую в меха стоимостью в двадцать — тридцать тысяч долларов. Сейчас нередко платят за соболью шубу пятьдесят тысяч, а недавно я слыхала о шубе стоимостью в двести тысяч долларов. Я знаю женщин, имеющих по десять — двенадцать меховых манто: горностай, шиншилла, черно-бурая лиса, каракульча, норка, соболь. Я знаю человека, шофер которого отказался у него работать потому, что он не захотел ему купить меховую шубу за десять тысяч долларов! Было время, когда люди хранили свои меха упакованными, берегли их. А теперь меха носят на улице или на морских курортах; мех прямо на глазах выцветает, фасоны меховых манто часто меняются, и вышедшие из моды заменяют новыми.

Над этим стоит призадуматься. Сегодня вы ужасаетесь этой расточительности, но завтра вас ожидает другой, еще более разительный пример.

Узнав впервые, что можно заплатить двести тысяч долларов за меховое манто, Монтэгю был потрясен; а вскоре после этого в столицу приехала одна знатна: англичанка, обладающая манто в миллион долларов (практичные страховые общества оценили его в пятьсот тысяч). Оно было сделано из нежного оперения гавайских птиц, и его мастерили целых двадцать лет. Перья были уложены таким образом, что каждое из них имело форму полумесяца, и они образовали поистине чудесный узор из красных, золотистых и черных тонов. Ежедневно из разговоров со знакомыми можно было услышать о подобных, уму непостижимых вещах. Маленький старинный персидский коврик, который помещался в кармане пальто, стоил десять тысяч долларов; набор из пяти «художественных вееров», у которых каждая пластинка была разрисовала знаменитым художником, стоил сорок три тысячи долларов; хрустальный кубок — восемьдесят тысяч; роскошное издание произведений Диккенса стоило сто тысяч; рубин величиной в куриное яйцо — триста тысяч.

В некоторых дворцах нью-йоркских миллионеров били фонтаны, которые обходились им по сто долларов в минуту, а в гавани стояли яхты, содержание которых стоило до двадцати тысяч долларов в месяц.

В этот же день Монтэгю познакомился и с другим видом сумасбродного мотовства. На завтраке у миссис Уинни Дюваль он встретил Кэролайн Смит, ту самую, с которой разговаривал в замке Хэвенсов, жену известного дельца с Уолл-стрита, рыхлую тучную даму, склонную к пространным словоизлияниям. Она пригласила Монтэгю к себе на обед, прибавив: — Я вас познакомлю с моими крошками.

По своим наблюдениям Монтэгю мог пока заключить, что дети играли очень скромную роль в жизни светских женщин, поэтому он заинтересовался и спросил:

— А сколько их у вас?

— В городе только двое,— сказала миссис Смит,— я ведь недавно вернулась в город.

Монтэгю любезно спросил, какого они возраста; и когда она ответила, что им около двух лет, он заметил:

— Разве они в это время не спят?

— О нет, что вы! — воскликнула миссис Смит,— милые крошки всегда дожидаются моего прихода. И тотчас же начинают скрестись у моих дверей и радостно помахивать хвостиками.

Тут Уинни Дюваль рассмеялась и сказала:

— Ну зачем ты его дурачишь?

И она объяснила Монтэгю, что «крошками» Кэролайн называла брюссельских грифонов. Слово «грифон» вызвало у него смутное представление о драконах, единорогах и химерах, но, ничего не сказав, он только поблагодарил за приглашение. А вечером получил возможность воочию убедиться, что брюссельские грифоны — просто маленькие собачки с длинной лохматой желтой шерстью и что для своих бесценных сокровищ миссис Смит держит опытную няньку, которая получает по сто долларов в месяц, а также лакея. Для собачонок была сооружена специальная кухня, где им готовились всякие замысловатые блюда. Их регулярно осматривали дантист и врачи, ели они из золотой посуды. У миссис Смит были еще два длинношерстных сенбернара редкой породы, свирепый датский дог и очень толстый щенок бостонской породы бульдогов. Этот щенок был приучен выезжать на прогулку в экипаже в сопровождении кучера и лакея.

Монтэгю, ловко заведя разговор на тему о домашних животных, выяснил, что это самое обычное явление. Многие светские женщины искусственным образом обеспечивали себе бесплодность из-за неудобств, сопряженных с беременностью и материнством, и все свои нежные чувства изливали на кошек и собак. Некоторые из этих животных носили костюмы, которые по своим ценам могли соперничать со стоимостью туалетов их приемных матерей. У них были крошечные сапожки по восемь долларов за пару, домашние туфли и высокие шнурованные ботинки; у них были домашние халатики, уличные пальто, пыльники, свитеры, шубки, подбитые горностаем, автомобильные манто с капюшонами и автомобильные очки, а каждое пальто было снабжено маленьким карманом, в котором лежал крошечный носовой платок из тонкого полотна или кружевной! Ошейники украшались рубинами, жемчугом и бриллиантами,— у одной из собачонок ошейник стоил десять тысяч долларов! Иногда их костюмы подбирались в тон туалету хозяйки. Существовали собачьи ясли и комнаты отдыха, где собак можно было оставлять на «некоторое время. Существовал специальный салон маникюра для кошек, во главе которого стоял врач. А если «милые крошки» умирали, их увозили на специально отведенное для них очень дорогое кладбище в Бруклине. Их бальзамировали и клали в обитые плюшем гробики, а на могилах ставили дорогие памятники. Когда один из любимцев миссис Смит заболел ожирением печени, она приказала усыпать мостовую перед своим домом опилками; а когда, несмотря на все, собака околела, она разослала своим друзьям карточки с траурной каймой, приглашая на погребальную церемонию.

Миссис Смит показала Монтэгю множество роскошно изданных книг в дорогих переплетах, где рассказывалось о красоте и бессмертии душ кошек и собак.

Чувствительная миссис Смит готова была говорить о своих любимицах в течение всего обеда, так же как и ее тетушка — тощая старая дева, сидевшая слева от Монтэгю. А он выразил полную готовность их слушать; ему хотелось знать обо всем. Для собак заказывали специальные зонтики, которые в дождливую поводу прикреплялись у них на спине. Для них изготовлялись специальные маникюрные и туалетные приборы, серебряные аптечки и плеточки, украшенные драгоценными камнями. У них были визитные карточки; больные кошки и собаки вывозились на прогулку в специальных больничных креслах на колесах. Выставки кошек и собак с указанием родословной этих животных и выдачей призов привлекали почти так же много народу, как выставка лошадей; сенбернары миссис Смит стоили по семь тысяч долларов каждый, но были бульдоги, стоившие вдвое дороже. Одна женщина проделала путешествие от побережья Тихого океана только для того, чтобы специалист сделал операцию горла ее йоркширскому терьеру! Другая велела выстроить для своей собаки маленький коттедж в стиле королевы Анны, с комнатами, оклеенными обоями, и украсила его коврами и кружевными занавесями на окнах! Один светский «молодой человек приехал в отель Уолдорф и попросил вписать в книгу приезжающих его и «мисс Эльзи Кочрэйн», и когда клерк задал ему обычный вопрос, кем приходится ему эта мисс, оказалось, что мисс Эльзи была собака, одетая в аккуратное домашнее платьице, и что для нее требовалась отдельная комната.

Рассказывали также о коте, который унаследовал пожизненно имение с ежегодным доходом в сорок тысяч долларов. У него был двухэтажный дом, несколько слуг; он ел, сидя за столом, крабов и итальянские каштаны; для дневного отдыха у него была бархатная кушетка, а ночью он почивал в специально обшитой мехом корзине!

Монтэгю решил, что с него вполне хватит и четырех дней лошадиной выставки; поэтому, когда в пятницу позвонил Зигфрид Харвей и пригласил его и Элис к себе в имение, он с радостью согласился. Чарли Картер тоже туда ехал и предложил отвезти их в своем автомобиле.

Итак, они снова проехали через Вильямсбургский мост и повернули к Лонг-Айленду.

Монтэгю очень хотелось выяснить, что собой представляет Чарли Картер. Он не ожидал, что этот молодой человек так быстро окажется у ног Элис. Это было настолько очевидно, что все посмеивались над ним; он пользовался каждой минутой, чтобы побыть возле нее, и неизменно появлялся всюду, куда бы ее ни приглашали. И миссис Уинни и Оливер относились к этому вполне благосклонно, чего отнюдь нельзя было сказать о Монтэгю. Чарли производил впечатление добродушного, но слабохарактерного юноши, склонного к меланхолии. Он никогда не расставался с папиросой и, судя по всему, не избежал расставленных обществом силков в виде графинов и бокалов; хотя в атмосфере, где аромат вин постоянно щекотал ноздри и где люди пили по любому поводу, а то и просто без всякого повода, нелегко было устоять перед искушением.

— Вы не найдете у нас ничего похожего на замок Хэвенса,— предупредил Зигфрид Харвей,— самая настоящая деревня.

Монтэгю пришел к заключению, что это самый привлекательный из домов, в которых ему пришлось до сих пор побывать: большое деревянное здание из неотесанных бревен, выстроенное в чисто деревенском стиле, с внутренними стропилами и винтовой дубовой лестницей, ведущей на верхний этаж. Повсюду множество чуланчиков и уютных уголков, широкие подоконники с горами подушек на них. Было предусмотрено все, чтобы обеспечить максимальный комфорт: и бильярдная, и курительная комната, и библиотека с интересными книгами и большими креслами — такими глубокими, что человек в них почти утопал. Повсюду ярко горели камины, по стенам висели картины со сценами из спортивной жизни, ружья, оленьи рота и другие охотничьи трофеи. Но эта тщательно продуманная сельская простота не исключала услуг ливрейных лакеев и гордого своим непревзойденным искусством шеф-повара и богато сервированного стола, сверкающего хрусталем и серебром и украшенного орхидеями и декоративными растениями. И хотя хозяин называл свое поместье «Курятником», он пригласил в него двадцать человек гостей, и в конюшнях для каждого из них стояла лошадь.

Но самая изумительная особенность этого «Курятника» заключалась в том, что достаточно было нажать кнопку, и стены комнат нижнего этажа исчезали, поднимаясь вверх, а нижний этаж превращался в один огромный зал, освещенный ярким пламенем каминов, и при звуках настраиваемых скрипок ноги сами просились в пляс. Плясали здесь не жалея сил. Танцы длились иногда До трех часов утра, а с рассветом все уже были одеты и мчались верхом по заиндевелым полям вслед за гончими, которых если егеря в красных камзолах.

Монтэгю уже приготовился к тому, что сейчас появятся ручные лисицы, но на сей раз судьба смилостивилась над ним. Здесь, как видно, предстояла настоящая охота. Вскоре гончие подали голос, и травля началась. Это была самая бешеная скачка — через рвы и ручьи, через бесконечные проволочные изгороди, сквозь лесные чащи и по тесно застроенным деревенским задворкам; и эта скачка захватила его целиком. Элис, к величайшему восхищению всей компании, неслась всего в нескольких шагах позади него. Монтэгю казалось, будто он впервые почувствовал настоящую жизнь, и он подумал, что все эти полные сил, жизнерадостные мужчины и женщины составляют именно тот «круг», к которому он хотел бы принадлежать, если бы не то обстоятельство, что ему надо заботиться о заработке, а у них этой заботы нет. После обеда снова скакали на лошадях и бродили пешком, наслаждаясь свежим ноябрьским воздухом. А потом играли дома в бридж и пинг-понг, нашлись и азартные любители рулетки, причем банк держал сам хозяин.

— Похож я на профессионального крупье?—спросил он у Монтэгю; и когда тот ответил, что среди его нью-йоркских знакомых еще не попадалось ни одного крупье, молодой Харвей рассказал, как он приобретал рулетку (продавать рулетки запрещено законом) и торговец спросил его, на какой рулетке он предпочитает работать: на «тугой» или «послабее»?

Вечером снова танцевали, а в воскресенье утром опять отправились на охоту. В последний вечер накануне отъезда всей компанией словно овладел демон азарта: за двумя карточными столами уже играли в бридж, а в соседней комнате шла игра в покер, самая отчаянная, в какой когда-либо приходилось участвовать Монтэгю. Игра закончилась к трем часам утра, и один из гостей выписал ему чек на шесть с половиной тысяч долларов. Но даже это не могло примирить его с совестью и успокоить лихорадку в крови. Однако самое важное для него было то, что во время карточной игры ему удалось уяснить, что представлял собой Чарли Картер. Чарли не участвовал в игре по той лишь причине, что был пьян; один из компании так прямо и заявил ему об этом и отказался с ним играть; бедному Чарли не оставалось ничего другого, как окончательно напиться, что он и сделал. Затем он снова вернулся к играющим и, поочередно вешаясь на шею то одному, то другому, принялся изливать им свою душу.

Монтэгю вполне допускал, что юноша, располагавший неограниченными средствами, мог поддаться многим искушениям. Но то, что он открыл в этом юнце, ему еще никогда в жизни не приходилось слышать и даже не снилось такое. Целых полчаса бродил Чарли от стола к столу, изливая нескончаемые потоки непристойностей. Его мозг, подобно грязному болоту, кишел самыми отвратительными, гнусными змеями, которые всплывали по ночам на поверхность, вытягивая свой плоские головы, и отвратительно извивались скользкими телами. Для него не существовало ничего святого ни на земле, ни в небесах; не было ничего слишком уж омерзительного, такого, о чем он не решился бы говорить. А в компании к этой сцене отнеслись как к давно всем надоевшей истории; мужчины, смеясь, отталкивали юношу и говорили:

— Да ну тебя, Чарли, убирайся к черту!

Когда наконец комедия кончилась, Монтэгю отвел одного из присутствовавших мужчин в сторону и спросил, что он об этом думает. Тот ответил с удивлением:

— Бог ты мой, неужели вам никто не рассказывал о Чарли Картере?

Оказывается, Чарли был одним из представителей «золотой молодежи», скандальным героем Тендерлойна [11], снискавший себе своими «подвигами» сомнительную славу во всех газетах.

После того как лакеи спровадили Чарли в спальню, кое-кто из мужчин устроился у камина, потягивая пунш и вспоминая о самых нашумевших приключениях юноши. Монтэгю внимательно слушал.

Чарли исполнилось двадцать три года. Десяти лет он осиротел. Отец оставил ему в наследство восемь или десять миллионов долларов, назначив его опекуншей бедную и придурковатую тетку. Чарли совершенно с ней не считался, делал все, что ему было угодно. В двенадцать лет он стал заправским курильщиком и познал толк в винах. Когда его отправили учиться в дорогую частную школу, он взял с собой целые чемоданы папирос, однако из школы вскоре удрал в Европу, чтобы завершить свое образование в парижских публичных домах. Затем он вернулся домой и стал завсегдатаем кабаре и мюзик-холлов. Возвращаясь однажды в три часа утра после очередной попойки, он прошел сквозь стеклянную витрину; газеты подхватили этот случай, и вот перед Чарли открылись новые перспективы — погоня за славой; повсюду, куда бы он ни шел, за ним следовали газетные репортеры и толпы зевак. Он таскал с собою толстые пачки кредитных билетов и раздавал по сто долларов чаевых чистильщикам сапог; однажды за один только вечер он проиграл в покер сорок тысяч долларов. А как-то среди лета устроил пирушку с рождественской елкой, украшенной драгоценностями, на которую пригласил весь полусвет; затея обошлась в пятьдесят тысяч долларов. Но самую большую сенсацию вызвала его затея построить подводную яхту и до отказа набить ее хористками.

Время от времени Чарли исчезал на целые сутки; он забирался в какой-нибудь ночной клуб и, как свинья в грязи, барахтался в шампанском.

Монтэгю прекрасно понимал, что брат не мог не знать обо всем этом. А ведь он не сказал ни слова! И только потому, что Чарли, когда ему исполнится двадцать пять лет, должен получить восемь или десять миллионов!

Глава девятая

Утром они вместе с другими гостями вернулись в город поездом. Чарли с его автомобилем ждать не стали — в понедельник открывался оперный сезон, и подобного события никто не мог пропустить. Здесь общество должно сверкать во всем своем великолепии, такой выставки драгоценностей не увидишь во всем мире.

Генерал Прентис с супругой начали уже принимать в своем городском доме. Монтэгю были приглашены к ним на обед, а затем — в оперу. В половине десятого Аллеи вошел в одну из многочисленных лож театра, расположенных в форме огромной подковы. В них сидело несколько сотен самых состоятельных людей столицы. Над балконом шел еще один ярус лож, а над ним три галереи. Внизу, в партере, сидело и стояло больше тысячи людей. На большой сцене разыгрывалась под аккомпанемент оркестра какая-то сложная драма, действующие лица которой не говорили, а пели.

Монтэгю очень любил музыку, но ему еще ни разу не доводилось слышать оперу. Когда он вошел, только начался второй акт; он сидел словно зачарованный, вслушиваясь в восхитительные мелодии. Миссис Прентис все это время разглядывала сквозь украшенный драгоценными камнями лорнет публику, сидевшую в других ложах, а Оливер не умолкая болтал с дочерью Прентисов.

Но когда окончилось действие, Оливер, выйдя с ним из ложи, прошептал:

— Ради бога, Аллеи, не строй из себя такого дурака.

— В чем дело? — спросил брат.

— Ну что подумают люди, когда увидят, как ты сидишь словно одурманенный!—воскликнул Оливер.

— А что же тут такого?—рассмеялся Монтэгю.—Они просто поймут, что я слушаю музыку.

— Но в оперу ходят вовсе не для того, чтобы слушать музыку,— возразил Оливер.

Это звучало шуткой, но в сущности дело обстояло именно так. По светским понятиям, посещение оперы было чрезвычайно важным событием, еще более важным, чем выставка лошадей, поскольку здесь собирались люди более изысканного круга и выставлялись напоказ еще более великолепные туалеты и драгоценности. Хозяевами здесь были представители великосветских кругов, так как в сущности оперный театр являлся полной их собственностью. Приходившим в театр подлинным ценителям музыки приходилось либо стоять где-нибудь в последних рядах, либо забираться на пятый ярус, под самый потолок, где было душно и жарко. О том, как мало значения придавали в свете самому спектаклю, можно судить хотя бы по тому, что опера обычно исполнялась на каком-нибудь иностранном языке и слова произносились так небрежно, что даже те немногие из зрителей, которые знали языки, не могли их разобрать. В свое время один великий поэт посвятил всю жизнь тому, чтобы опера стала подлинным искусством, и, борясь во имя этого с обществом, едва не умер с голоду. Теперь, полвека спустя, его гений восторжествовал, и общество милостиво согласилось просиживать в темноте по нескольку часов и слушать семенные пререкания древнегерманских богов и богинь. Но в сущности общество интересовал только сам спектакль, эффектные костюмы, декорации, танцы, красивые арии, которые можно было слушать вперемежку с болтовней; от сюжета требовалось, чтобы он был несложный; чем больше пылких чувств, понятных без слов, тем лучше: ну, например, трагическая любовь красивой куртизанки, наделенной благородной душою, к блестящему светскому юноше или что-нибудь в этом роде.

Почти у всех зрителей в опере имелись бинокли, при помощи которых молодые люди могли приблизить к себе любую из этих роскошно одетых дам и спокойно и обстоятельно ее рассматривать. По слухам, в одном только Нью-Йорке было на двести миллионов долларов бриллиантов, и, по всей вероятности, все они были выставлены напоказ, за исключением тех, которые оставались еще в ювелирных магазинах. Ибо именно здесь они и выполняли единственное свое назначение — красоваться перед теми, кто пришел на них поглядеть. Среди находившихся здесь светских дам девять наиболее выдающихся носили драгоценные украшения общей стоимостью в пять миллионов долларов. Широкие колье, напоминавшие кольчугу, состояли сплошь из сверкающих бриллиантов. Здесь можно было увидеть выставленные напоказ бриллиантовые, изумрудные и жемчужные тиары (то есть украшения в форме венцов и корон), подставкой для которых служила обычно голова какой-нибудь почтенной матроны. Эти украшения ввела в моду одна из представительниц семьи Уоллинга, и теперь их носили все знатные светские дамы. Одна из них, которой представили в этот вечер Монтэгю, признавала только жемчуг; у нее были: черные жемчужные серьги стоимостью в сорок тысяч долларов, нитка жемчуга в триста тысяч долларов, брошь розового жемчуга в пятьдесят тысяч и два ожерелья, по четверти миллиона долларов каждое!

В этом постоянном упоминании стоимости вещей было что-то весьма тривиальное и грубое, но Монтэгю пришел к выводу, что от этого никуда не уйдешь. Люди из общества делали вид, будто они выше расчетов, будто их интересует только красота и художественные достоинства самой вещи; но получалось так, что они постоянно говорили о ценах, которые платили другие, и каким-то образом другие в свою очередь всегда знали о том, сколько платили они. В то же время эти люди умели позаботиться, чтобы публика и газеты были поставлены в известность и о ценах, которые они платили, и вообще обо всем, что они делали. Например, в программах оперного театра печатался план лож с именами владельцев их абонементов, так что любой мог узнать, кто в какой ложе сидит. Эти блестящие дамы в великолепных туалетах на виду у любопытной толпы выходили из своих экипажей, а кругом сновали сыщики. И сердце каждой из этих дам трепетало при мысли о том чудном мгновении, когда она войдет в свою ложу и все присутствующие, забыв и думать о музыке, устремят на нее свои взоры, а она откинет меха и ослепит их блеском своего великолепия.

Среди драгоценностей этих дам были и фамильные сокровища, известные в Нью-Йорке не одному поколению; в этих случаях стало входить в обычай оставлять настоящие драгоценности в сейфе, а надевать их точную имитацию из поддельных камней. Те дома, где хранились сокровища, никогда не оставались без присмотра сыщиков, а нередко бывало и так, что сыщики находились под контролем других сыщиков; и все же время от времени в газетах появлялись сенсационные сообщения об ограблениях. Тогда всех несчастных, на кого падало подозрение, без разбора хватала полиция, и их подвергали так называемым допросам «третьей степени», состоявшим из пыток, не менее изощренных и жестоких, чем во времена испанской инквизиции. Некоторые известные актрисы, учитывая, что эти сенсационные происшествия служили могучим средством рекламы, также обзаводились драгоценностями и время от времени сами инсценировали похищение своих драгоценностей.

В этот вечер, вернувшись домой, Монтэгю решил поговорить со своей кузиной о Чарли Картере. И тут обнаружилась несколько своеобразная ситуация.

Элис, оказывается, уже знала, что Чарли «испорченный» человек; но теперь он почувствовал отвращение к этой жизни и был очень несчастлив: ее красота и невинность тронули его, ему стало стыдно за самого себя, и он намеком признался ей, что был до сих пор во власти пагубных страстей...

Монтэгю начал понимать, как удавалось Чарли казаться интересной, привлекательной личностью: для этого он драпировался в мантию таинственной романтики.

— Он говорит, что я совсем не такая, как все девушки, которых он знал до сих пор,— сказала Элис.

Услышав столь «оригинальное» признание, Монтэгю не мог скрыть улыбки.

Элис отнюдь не была влюблена в Чарли и далека от мысли об этом; она сказала, что не будет принимать его приглашений и не будет оставаться с ним наедине. Она только не знала, каким образом возможно избежать встреч с ним в тех домах, куда их обоих приглашали. И с этим Монтэгю пришлось примириться.

Генерал Прентис любезно расспрашивал Монтэгю, какие достопримечательности Нью-Йорка он успел осмотреть и как его дела. Он добавил, что беседовал о нем с судьей Эллисом; когда Монтэгю будет готов приступить к работе, судья, вероятно, сможет что-нибудь ему предложить. Он одобрил намерение Монтэгю сначала как следует оглядеться и обещал ввести его в два-три наиболее видных клуба.

Монтэгю принял все это во внимание, но сейчас ему было не до этого. Приближался день Благодарения [12], а с ним и бесконечные празднества в загородных особняках. Берти Стыовесент затевал поездку в свой Адирондекский лагерь и пригласил с собой человек двадцать молодежи, в том числе молодых Монтэгю. Это была еще одна особенность столичной жизни, с которой стоило познакомиться.

Сначала все отправились в театр. Берти взял четыре ложи, и все собрались там приблизительно через час после начала спектакля. Да в сущности это и не имело большого значения, потому что пьеса, подобно опере, состояла из кое-как связанных между собою куплетов и танцев, а ее фабула служила только предлогом для показа причудливых декораций и костюмов. Из театра поехали прямо на Центральный вокзал, и около двенадцати часов ночи собственный поезд Берти с гостями тронулся в путь.

Поезд этот представлял собою превосходно оборудованный отель на колесах. Здесь были багажный вагон и вагон-ресторан, кухня и гостиная, вагон-библиотека и спальный вагон, оборудованный не обычным образом, а с комфортабельными спальнями, снабженными водопроводом и электричеством и обставленными мебелью из белого акажу. Вагоны были стальные и с автоматической вентиляцией; а обстановка их отличалась характерной для Берти Стьювесента подчеркнутой роскошью. В библиотеке весь пол покрывали плюшевые ковры, мебель была из южноамериканского красного дерева, а стены расписаны знаменитыми художниками, которые годами работали над ними.

Повар и слуги Берти не дремали, и в столовой был уже сервирован для прибывших ужин; сидя за столом, они могли наслаждаться видом залитого лунным светом Гудзона.

Утром прибыли к месту назначения — па маленькую станцию среди поросших лесом гор. Поезд был переведен на запасный путь; все не спеша позавтракали, а потом, закутавшись в меха, вышли на свежий воздух, насыщенный ароматом соснового леса. Земля была покрыта снегом, у станции их ожидали восемь больших саней. День выдался морозный, солнечный, целых три часа ехали по изумительно красивой горной местности. Большая часть пути пролегала через владения Берти; дорога также принадлежала ему, о чем свидетельствовали крупные надписи, встречающиеся чуть ли не каждые сто ярдов.

Наконец остановились у вьющегося змеей среди высоких отвесных гор озера. На скалистом берегу стоял высокий замок. Это построенное в виде крепости здание и было так называемым «лагерем».

Замок выстроил еще отец Берти; но сам отец за всю жизнь побывал здесь не более пяти-шести раз. Берти, по собственному его признанию, был здесь тоже всего два раза. Здесь развелось такое множество оленей, что зимой они гибли десятками. И тем не менее тридцать егерей охраняли от посторонних охотников десять тысяч акров покрытой лесом земли. В этих Адирондекских лесах, как объяснили Монтэгю, существует множество таких частных «заповедников». Один из их владельцев приказал обнести железной изгородью целую гору, покрытую лесом, где водятся лоси, олени и даже дикие кабаны. А что касается «лагерей»,— их здесь так много, что для них изобрели особый архитектурный стиль; было здесь немало замков, построенных, как и замок Берти, в подражание старинным. Один из приятелей Берти воздвиг здесь большое швейцарское шале; [13] а один из Уоллингов — японский дворец, в котором владелец ежегодно проводил весь август.

План этого дворца был спроектирован в Японии и строили его специально вывезенные оттуда японские рабочие. Все убранство дворца — ковры, мозаика и обстановка — было также вывезено да Японии, и хранители дворца до сих пор с изумлением вспоминают о странных маленьких смуглых молчаливых существах, целыми днями трудившихся над резьбой небольших деревянных плиточек, из которых они затем выстроили крошечный чайный домик наподобие пагоды; этих резных плиточек было столько, что один человек не смог бы их пересчитать за целую неделю.

Перед выездом вся компания еще раз позавтракала свежей олениной, флоридскими перепелками и форелью, и затем все отправились на охоту.

Наиболее предприимчивые молодые люди пошли выслеживать оленей по следам на снегу, остальные поджидали на берегу озера; тем временем егеря спустили в горах собак. Травля оленей собаками запрещена законом, но Берти признавал только собственные законы; да к тому же в худшем случае это грозило лишь небольшим штрафом, который наложили бы на егерей.

Охотники согнали к самой воде около десятка оленей, и так как в каждого оленя стреляли по крайней мере раз двадцать, все были в большом оживлении. С наступлением сумерек возбужденные и довольные гости вернулись в замок и провели вечер у пылающего камина, рассказывая о своих приключениях.

Они провели в «лагере» у Берти два с половиной дня. На второй день был праздник Благодарения. За обедом подали традиционную индейку, подстреленную Берти еще за неделю до этого в Виргинии. После обеда перед гостями выступала специально привезенная накануне вечером из Нью-Йорка театральная труппа.

А на следующий день вся компания покинула замок и поехала на станцию к ожидавшему ее поезду.

Утром, по возвращении в город, Элис получила от миссис Уинни Дюваль записку с приглашением на обед и на лекцию Суоми Бабубанана, который должен был рассказать им о перевоплощениях душ. Они отправились туда, хотя дело не обошлось без протеста со стороны старой миссис Монтэгю, которая заявила, что это «еще хуже, чем Боб Ингерсолл».

А вечером они должны были ехать на бал к миссис Грэффенрид, которым открывался зимний сезон. Это было значительным событием в жизни общества. Монтэгю так закрутился, что у него не было времени об этом задумываться, но зато у Рэгги Мэн и у самой миссис де Грэффенрид одна подготовка бала заняла несколько недель.

Монтэгю приехали в особняк на Риверсайд, отделанный в мавританском стиле, который был теперь превращен в настоящие джунгли тропических растений.

По просьбе Рэгги они прибыли пораньше, и он представил их миссис де Грэффенрид — высокой худощавой даме с увядшим, чрезмерно накрашенным лицом. Ей было уже лет пятьдесят, но, как все светские женщины, она гримировалась под тридцатилетнюю. Однако в самый последний момент произошли, видимо, какие-то неполадки: на лбу у нее выступили крупные капли пота, и Рэгги, который обещал им показать призы за котильон, не смог этого сделать за неимением времени.

Было приглашено около ста пятидесяти человек. Ужин сервировали в огромном зале на маленьких столиках; после ужина, пока убирали столики и устраивали зрительный зал, гости разошлись по дому.

Труппу одного из театров на Бродвее было приказано после окончания спектакля погрузить в экипажи и к двенадцати ночи доставить в особняк миссис Грэффенрид, чтобы актеры повторили здесь свое представление. Монтэгю, случайно оказавшийся около актеров, заметил, что гости, собравшиеся в зале, оставили слишком мало места для сцены. Распорядителю пришлось разместить актеров в маленькой, смежной с залом приемной; но миссис де Грэффенрид набросилась за это на распорядителя, не уступая в ругательствах заправскому драгуну, и растерявшимся актерам предложили немедленно перейти в зал.

Но это было как бы зрелище из-за кулис, а Монтэгю полагалось смотреть из зрительного зала, и он переключил свое внимание на сцену. Давали «музыкальную комедию» вроде той, которую он видел накануне; только в тот вечер сидевшая возле него сестра Берти Стьювесента без умолку болтала. Теперь же его никто не отвлекал, и он мог посмотреть весь спектакль.

Пьеса была очень популярная; она шла уже долгое время, и в газетах писали, что автор получил с нее около двухсот миллионов дохода. Сейчас спектакль разыгрывался перед аудиторией, состоящей из самых богатых и влиятельных людей в столице, и все они смеялись, аплодировали и, очевидно, веселились от души.

Называлась эта пьеса «Камчатский калиф». Ни о какой фабуле в ней не могло быть и речи. Калиф имел семнадцать жен, а какой-то американец-барабанщик хотел продать ему восемнадцатую, но в сущности рассказывать обо всем этом незачем, потому что из этого ровно ничего не последовало. В пьесе не было ни одного персонажа, наделенного хоть сколько-нибудь определенным характером, ничего похожего на реальные человеческие чувства; не произошло ни единого события — во всяком случае ни одного такого, которое оказалось бы чем-то связанным с другим. Каждое явление было обособленным и отрывочным, подобно судорожным подергиваниям на лице идиота. Таких действий и явлений в пьесе насчитывалось великое множество. Словно по сигналу, всеми одновременно овладевало это состояние идиотских подергиваний. Люди метались, кричали, хохотали, издавали какие-то бессвязные восклицания; актеры все время были взбудоражены и неистовствовали без всякой видимой причины и смысла. Поэтому, глядя на сцену, вы видели в них не действующих лиц, а лишь актеров с трагической участью: голод вынуждал мужчин и женщин раскрашивать лица, наряжаться и, выйдя на сцену, топать, плясать, прыгать из стороны в сторону, вертеть руками, строить гримасы — одним словом, всячески проявлять свою «жизнерадостность.

Костюмы актеров были двух категорий: одни — фантастические — должны были изображать Восток, другие — своего рода reductio ad absurdum [14] последнюю моду. Главный герой пьесы носил аккуратный, «с иголочки», модный костюм для улицы и важно выступал, вертя в руках тросточку; его актерский аксессуар состоял из небрежно-развязных мин преуспевающего человека и непрестанных подмигиваний, имеющих целью тонко намекнуть на то, что в нем таится лукавый сатир.

Героиня спектакля переодевалась по нескольку раз в каждом акте, но во всех ее костюмах неизменно сохранялись обнаженные руки, грудь и спина, юбочка выше колен, яркие шелковые чулки и туфли на каблуках по крайней мере в два дюйма высоты. При каждом удобном случае она делала небольшой пируэт, во время которого обнажалась верхняя часть ног, окруженная массой кружевных оборочек. Человеку свойственно довершать воображением все не раскрытое до конца. Если бы эта женщина вышла на сцену просто в одном трико, она вызвала бы так же мало интереса, как реклама в журнале дамского белья; но это то и дело повторяющееся неполное обнажение тела слегка интриговало. Оркестр в перерывах наигрывал какой-нибудь «судорожный» мотив, и две «звезды» выводили гнусавыми голосами куплеты, выражающие пылкую страсть, а герой в это время обнимал героиню за талию, танцевал с нею, кружился, раскачивал ее во все стороны и наконец, запрокинув ее назад, глядел ей в глаза; все эти движения туманно намекали на сексуальные отношения. К концу последнего куплета на сцене, плавно выступая, появились накрашенные хористки, одетые в самые разнообразные костюмы, но все соответствующего цвета, с соответствующим образом обнаженными ногами. Ни единого мгновения не постояли они спокойно, и если не танцевали, то все время покачивались из стороны в сторону, вертели ногами, кивали головой и вообще всеми возможными способами проявляли свою «оживленность».

Но Монтэгю был поражен не столько внешней непристойностью, сколько самим текстом пьесы. Все диалоги были что называется «с перчиком», иначе говоря, полны намеков на то, что между актерами и публикой существует тайное согласие, как бы договоренность в отношении к пороку. Было бы, пожалуй, ошибкой утверждать, что пьеса не имела никакой идеи; идея в ней несомненно была, на ней-то и зиждился весь интерес публики. Монтэгю старался проанализировать и как-то сформулировать эту идею. Существуют определенные жизненные принципы — можно сказать, аксиомы морали,— которые сложились в результате человеческого опыта на протяжении многих веков; от их наследования зависит продолжение человеческого рода. А люди, сидевшие здесь, бок о бок с ним, не то чтобы сомневались в этих принципах или оспаривали, отрицали их,— нет, они просто не желали их признавать. И это стало для них аксиомой, чем-то таким, о чем, по их понятиям, заявлять прямо было бы просто банальным, а остроумно и модно было делать вид, что все само собою разумеется. Среди этой публики были пожилые люди, семейные мужчины, женщины, юноши и молодые девушки; и все они буквально надрывались от смеха во время разговора между героем и героиней пьесы о какой-то замужней женщине, которую бросил любовник, женившись на другой.

— У нее, наверное, сердце разрывалось от горя,— сказала героиня.

— Она была в полном отчаянии,— ответил, ухмыляясь, герой.

— И что же она сделала? Застрелилась? — спросила героиня.

— Гораздо хуже,— ответил герой,— она вернулась к мужу и родила ребенка!

Чтобы целиком понять, что собой представляла эта пьеса, следует принять во внимание, что ее нельзя было назвать пьесой в строгом смысле слова; это была так называемая «музыкальная комедия», что заключало в себе вполне определенный смысл; такие произведения появлялись на свет целыми сотнями, «театральные критики» ходили их смотреть и вполне серьезно их обсуждали, а тысячи людей, играя в этих пьесах и гастролируя с ними по всей стране, зарабатывали себе на жизнь. Для таких представлений строились солидные театры, и каждый вечер сотни тысяч людей платили деньги, чтобы их смотреть. И все это было не шуткой, не дурным сном, а действительностью. Все это совершалась реальными людьми из плоти и крови.

Монтэгю в недоумении задавал себе вопрос: что за человек был актер, играющий фата с тросточкой в руках, который строил гримасы и кривлялся на сцене? Позднее, когда он ближе познакомился с Тендерлойном, он повстречался как-то с этим актером и кое-что о нем узнал: он вырос в большом мрачном доме вместе с матерью ирландкой; не раз она спасала проказливого мальчишку от гнавшегося за ним полисмена. В один прекрасный день он сделал очень важное открытие: его шутовские выходки могли стать для него средством существования; когда он вернулся с этой вестью домой и рассказал матери, что ему в каком-то цирке предложили двадцать долларов в неделю, мать не поверила и задала ему основательную трепку за вранье. А теперь он получал три тысячи долларов в неделю — больше, чем президент Соединенных Штатов Америки вместе со своим кабинетом; но он признался Монтэгю, что это вовсе не приносит ему счастья,— он остался неграмотным, и это является причиной его постоянных унижений. Сокровенной мечтой этого маленького актера было играть в пьесах Шекспира; он просил, чтобы ему читали вслух «Гамлета». И в то самое время, когда с тросточкой в руках он кривлялся на сцене со своими ужимками и гримасами, он обдумывал как бы он исполнил эту роль. Случилось, что однажды в театре вспыхнул пожар. Он был в это время на сцене и стал свидетелем того, как пламя пожрало более пятисот человек. Напрасно умолял он публику сохранять спокойствие и оставаться на своих местах, все было тщетно. Страшное зрелище стояло с тех пор у него перед глазами; ему казалось — будь он образованным человеком, ему удалось бы успокоить объятую паническим страхом публику.

Представление закончилось к трем часам утра, и гостей снова пригласили к столу. К Монтэгю подсела миссис Виви Паттон, и они славно посплетничали. Едва дело доходило до обсуждения ее собратьев, язык миссис Виви начинал работать, как ветряная мельница.

Вот хотя бы этот Рэгги Мэн со своей глупой улыбочкой, который вечно кого-нибудь обхаживает. На вечерах миссис де Грэффенрид он всегда в почете. Ведь это все его работа — он составлял программу вечера, делал заказы, договаривался о приезде актеров. Можно смело побиться об заклад, что он и с них тоже получал комиссионные, хотя иногда актеры играли у миссис де Грэффенрид бесплатно, ради рекламы, которую создавало ее имя. Комиссионные — это специальность Рэгги. Ведь он начал свою карьеру в качестве автомобильного агента. Монтэгю не знает, что это такое?

Автомобильный агент — это человек, который всегда упрашивает своих приятелей пользоваться автомобилями определенной марки и этим зарабатывает себе на жизнь; таким путем Рэгги добывает тысяч тридцать в год. Он приехал сюда из Бостона, где прославился тем, что, возвращаясь как-то рано утром с какого-то празднества, уговорил молодую даму высшего света снять чулки и туфли и побродить в бассейне фонтана среди улицы, что она и сделала, а он последовал ее примеру. Шум, поднятый вокруг этого эпизода, привлек внимание миссис Дэвон; появившись однажды на каком-то балу в белом платье, она спросила Рэгги, что он скажет о ее туалете.

— До совершенства недостает только вот этого,— ответил Рэгги и приколол к ее корсажу красную ро'зу. Эффект был поразительный, отовсюду послышались восторженные восклицания, и с этого дня за ним навеки упрочилась репутация знатока дамских туалетов. Теперь он стал правой рукой миссис де Грэффенрид, и они вместе изощрялись в самых различных затеях.

Как-то оба прошлись по улице Нью-Йорка, держа за руки большую тряпичную куклу. В другой раз Рэгги дал обед, почетным гостем которого была обезьяна. Монтэгю, конечно, слышал об этом? Ведь это было сенсацией целого сезона. В самом деле, что можно придумать забавнее: обезьяна в мужском костюме из тонкого сукна, с манжетами и воротничком; она пожимала каждому гостю руку и вела себя совсем как настоящий джентльмен, с той только разницей, что не напивалась допьяна.

Затем миссис Виви принялась за миссис Ридгли-Кливден, сидевшую рядом с одним из своих фаворитов — серьезным чернобородым джентльменом, который получил наследство в пятьдесят миллионов долларов и сразу стал знаменитостью. Миссис Ридгли взяла его под свое покровительство, заказала ему книжку для записи визитов, и он принялся торжественно выполнять свою роль восходящей звезды на великосветском горизонте. Он приобрел в Нью-Йорке старинный особняк, потратив на его убранство три миллиона долларов. И когда он приезжал из Таксидо по делам, то собственный поезд целый день стоял под парами, ожидая его. Миссис Виви рассказала забавную историю об одной женщине, которая объявила себя его невестой и на этом основании успела, прежде чем было напечатано его опровержение, набрать повсюду в долг большие суммы денег. Это привело в неописуемый восторг миссис де Грэффенрид, которая мучительно завидовала миссис Ридгли.

Слушая все эти истории и анекдоты, Монтэгю пришел к выводу, что миссис де Грэффенрид принадлежит к категории светских женщин нового направления, склонных, как говорила ему миссис Олдэн, ко всяким фантазиям и причудам. Миссис де Грэффенрид тратила полмиллиона долларов в сезон только ради того, чтобы играть главенствующую роль в своем кругу в Ныо-Порте, и от нее всегда можно было ожидать самых неожиданных затей. Однажды у себя на балу она раздала всем участникам котильона в виде сувениров маленькие стеклянные шары с золотыми рыбками, в другой раз устроила бал-маскарад, на котором каждый был одет каким-нибудь овощем. Ей нравилось как бы невзначай пригласить к завтраку гостей человек тридцать — сорок и поразить их нежданным великолепным банкетом. Она любила также, пригласив гостей на официальный обед, попотчевать их совсем не «по форме»— отличными домашними блюдами, которые они ели действительно с удовольствием.

— Видите ли,— пояснила миссис Виви,— на официальных обедах обычно принято подавать зеленый суп из черепахи, омлет в водянистом соусе, тушеные грибы и какой-нибудь десерт. А миссис де Грэффенрид отваживается подать к столу запеченный окорок с картошкой или даже настоящий ростбиф. Вот, например, сегодня здесь угостили свежей кукурузой,. а ведь вы знаете, что ее можно получить из Порто-Рико не раньше января, поэтому хозяйке пришлось позаботиться об этом за несколько месяцев; а эта земляника была, вероятно, пересажена и выращена в теплице, и прежде чем погрузить ее на пароход, ее укутали, каждую ягоду отдельно.

Благодаря своим непрестанным стараниям миссис де Грэффенрид удалось завоевать большое влияние в свете. Она очень зла на язык, и все ее опасаются, добавила миссис Виви, однако и ей случалось встречать достойных противников. Однажды она пригласила к себе опереточную звезду, которая должна была выступать перед ее гостями; все мужчины обступили актрису; миссис де Грэффенрид пришла в бешенство и стала их разгонять; тогда актриса, непринужденно откинувшись на спинку кресла и томно взглянув на миссис де Грэффенрид, сказала: «Да ведь она на десять лет старше самого господа бога!»

Бедной миссис де Грэффенрид не забыть этого до конца жизни!

В тот же вечер Монтэгю привелось наблюдать сходную картину. Около четырех часов утра миссис Виви пожелала поехать домой и попросила Монтэгю разыскать ее провожатого, графа Сент Эльм де Шампиньона,— кстати сказать, того самого, которого собирался застрелить ее муж. Монтэгю обошел весь дом и наконец спустился вниз,— там в специально отведенной для них комнате отдыхали и закусывали актеры. Несмотря на то, что секретарь миссис де Грэффенрид охранял входную дверь, кое-кому из молодых людей удалось пробраться в комнату, и все они уже распивали шампанское и назначали свидания хористкам. Там была и сама хозяйка дома; она собственноручно выталкивала из комнаты мужчин, которых набралось туда человек двадцать, а среди них и графа — кавалера миссис Виви!

Монтэгю передал то, что ему было поручено, снова поднялся наверх и стал ожидать своих, чтобы вместе отправиться домой. В курительной собралось несколько мужчин, так же, как он, кого-то ожидавших. А среди них оказался и майор Винэбл, беседовавший с незнакомым Монтэгю человеком.

— Идите сюда,— позвал его майор; и Монтэгю подошел, вглядываясь в лицо незнакомца.

Это был высокий широкоплечий человек могучего сложения, с небольшой головой и очень выразительным лицом: крепко сжатые губы, слегка опущенные углы рта, орлиный нос, глубоко сидящие проницательные глаза.

— Вы незнакомы с мистером Хэганом? — сказал майор.— Хэган, это мистер Аллен Монтэгю.

«Джим Хэган!»— Монтэгю сделал над собой усилие, чтобы отвести от него любопытный взгляд, и опустился в предложенное кресло.

— Хотите сигару?—сказал Хэган, протягивая свой портсигар.

Мистер Монтэгю совсем недавно переехал в Нью-Йорк,— сказал майор.— Он тоже южанин.

— Вот как?—откликнулся Хэган и поинтересовался из какого он штата.

Монтэгю ответил и добавил:

— Я имел удовольствие познакомиться на прошлой деле на выставке лошадей с вашей дочерью.

Завязался разговор. Оказалось, что Хэган был уроженцем Техаса, и когда он узнал, что Монтэгю разбирается в лошадях — настоящих лошадях, конечно,— он сразу почувствовал к нему симпатию. Майора отозвал кто-то из его компании, и Монтэгю с Хэганом продолжали разговор вдвоем.

С Хэганом было очень легко болтать, но все же в глубине души Монтэгю ощущал какой-то смутный трепет от сознания, что беседует с сотней миллионов долларов. Он был еще неискушенным новичком в столичной игре и воображал, что человек, являющийся хозяином дюжины железных дорог и политической жизни шести штатов, должен быть окружен особой атмосферой благоговения и таинственности.

Хэган был прост и любезен в обращении; самый обыкновенный человек, интересующийся самыми простыми вещами. Когда он говорил, на его лице проскальзывало иногда какое-то застенчивое, почти виноватое выражение, которое озадачило Монтэгю. Поразмыслив об этом на досуге, он понял, что это, вероятно, связано с тем, что Хэган был сыном бедного фермера в Техасе— «белый бедняк». И Монтэгю недоумевал, как это возможно, чтобы спустя столько лет в этом человеке все еще сохранился инстинкт, заставлявший его относиться с почтением к подлинному джентльмену старого юга и чувствовать себя чуть ли не виноватым в том, что у него сто миллионов долларов.

И вместе с тем в Хэгане была какая-то необыкновенная сила.

Когда он разговаривал, он в то же время внимательно наблюдал за собеседником. И что самое странное — Монтэгю почудилось за этим улыбающимся лицом другое — угрюмое и сосредоточенное. Странное это было лицо—с широкими изогнутыми бровями и опущенными углами рта; оно долго после преследовало Монтэгю, вызывая в нем чувство тревоги.

Подошла мисс Хэган и приветствовала их с присущей ей строгой сдержанностью, и миссис Хэган, шумная, живая, одетая en grande dame[15].

— Заходите как-нибудь,— пригласил Хэган,— иначе мы вряд ли когда-нибудь увидимся, я редко выезжаю.

Хэганы уехали, а Монтэгю остался один. Он сидел и курил в раздумье; перед ним все еще маячило лицо этого человека, и внезапно, как при вспышке яркого света, он разглядел то, что таилось за этим лицом: голова хищной птицы — голова гордого и одинокого орла! Вам приходилось, вероятно, видеть эту птицу в зоологическом саду: забравшись куда-нибудь повыше, она терпеливо сидит, выжидая своего часа. Но душа ее далеко. В широких просторах парит она мечтой, готовая с быстротой молнии ринуться вниз и вонзить когти в намеченную жертву!

Глава десятая

На следующей неделе у молодых Монтэгю оказалось уйма дел. Вернулись в город Уоллинги, и у них открывался зимний сезон; подходило время бала, на котором Элис будет официально представлена обществу. Для такого случая у нее, разумеется, должен быть новый и самый прекрасный из всех туалетов. Ее кузен подсчитал, что каждая минута на этом балу обойдется ей почти в пять долларов!

Во что это обойдется самим Уоллингам, страшно было и подумать. Их бальный зал превратится в цветущий сад. Ужин будет сервирован на сто человек, и второй ужин — после танцев; и после каждой фигуры котильона все гости получат дорогие призы. Приобретение призов было поручено Оливеру, и Монтэгю, услышав, сколько они должны стоить, пришел в ужас.

— Робби не допустил бы, чтобы у него оказалось что-либо второсортное,—заявил младший брат в ответ на его восклицание.

Элис приходилось теперь делить время между Уоллингами и портнихами; каждый вечер по возвращении домой она рассказывала о своих новых успехах в подготовке к балу. Элис была совершенный новичок в светской игре, и ей, конечно, охотно прощалось все ее волнение; миссис Робби нравилось видеть сияющее личико девушки и снисходительно улыбаться на ее нетерпеливые расспросы. Сама миссис Робби ограничилась тем, что сделала распоряжения, касающиеся бала, своему управляющему, декоратору и секретарю и продолжала вести обычный образ жизни, забыв и думать о предстоящем вечере.

Так поступали все светские дамы.

Дом, или, вернее, дворец, Уоллингов занимал целый квартал на Пятой авеню; это был один из шести особняков семьи Уоллингов, принадлежащих к достопримечательностям столицы. Для того чтобы получить представление обо всех их владениях, пришлось бы составить целый каталог: одно имение находилось в Северной Каролине; другое—в Адирондеке, несколько поместий на Лонг-Айленде и в Нью-Джерси; было их несколько также и в Нью-Порте; из последних одно почти всегда пустовало, за что миссис Билли Олдэн прозвала его «трехмиллионным пустынным замком».

Монтэгю два или три раза провожал Элис к Уоллингам и таким образом имел возможность познакомиться с жизнью миссис Робби в домашней обстановке. У нее было тридцать восемь слуг. Настоящее маленькое государство, королевой которого была она сама, а премьер-министром— ее экономка; затем следовали другие ранги, классы и касты, которых было не меньше, чем в любом феодальном княжестве. Здесь было шесть отдельных столовых для слуг различных рангов, причем каждый из них с презрением смотрел на стоявших ниже его по рангу. Здесь существовала прислуга для прислуги и подсобная прислуга для этой последней. Хозяйка дома давала распоряжения только троим: старшему дворецкому, управляющему и экономке; а имен остальных слуг даже не знала — слуг так часто меняли, что, как она заявила, можно предоставить сыщикам разбираться, кто служит в доме, а кто просто забрался в дом с целью ограбления.

Миссис Робби была еще молода, однако ей нравилось играть роль женщины, утомленной жизнью и той высокой ответственностью, которую возложило на нее общество. Непосвященные, глядя на нее, воображали, что она пребывает в постоянной праздности и покое; в действительности же последняя судомойка чувствовала себя гораздо свободней; миссис Робби буквально изнемогала под бременем своих обязанностей. Этот огромный механизм хозяйства требовал мудрости Соломона, терпения Иова и постоянно грозил развалиться. Жалованье, которое она платила своему управляющему, могло составить целое состояние, и несмотря на это, он грабил направо и налево и вечно ссорился с шеф-поваром. На дворецкого пало подозрение, что он напивается, выкрадывая для этого вина самых дорогих, редчайших марок, а новая горничная оказалась репортершей одной воскресной газеты. Часовой мастер, который в течение десяти лет ежедневно ходил заводить все стенные часы в доме, внезапно умер, а слуга, ведавший всякими безделушками, заболел; и экономка впала в отчаяние, предвкушая, что теперь ей придется обучать нового человека.

А если бы в конце концов вам и посчастливилось избежать всех осложнений, говорила миссис Робби, перед вами стояло столько неразрешенных реальных жизненных проблем: недостаточно было просто жить и поддерживать свое существование,— возникал вопрос о долге, о ваших светских обязанностях как видной общественной фигуры. Ежедневно приходила огромная корреспонденция с жалостными письмами от людей, которые умоляли о денежной помощи; фактически за одну неделю приходило таких просьб приблизительно на два миллиона долларов. Тут были и гении, изобретавшие патентованные инкубаторы, и .изобретатели механических плит. Кроме того, каждый раз, когда вы давали бал, вас осаждали анархисты и всякого рода фанатики. А были и такие письма, на которые надо было писать ответы. И такие приглашения, на которые приходилось отвечать визитом. Этих последних было так много, что людям, живущим поблизости, пришлось договориться между собой принимать в один день: так, например, если вы жили на Мэдисон авеню, вы все принимали по четвергам, но даже и при этом усовершенствовании у вас уходил целый день, чтобы только оставлять свои визитные карточки.

И еще вам надо было рассылать приглашения и принимать, и тут вечно происходили какие-нибудь ошибки и вечно кто-нибудь оставался в обиде; за один только вечер добрые знакомые могли превратиться в смертельных врагов, и наутро об этом знал весь мир. К тому же это невероятное количество разводов и повторных браков с переменой фамилий,— причем одни мужья знали, что у их жен есть любовники, и относились к этому с полным безразличием; другие были далеко не безразличны к этому, но совсем и не подозревали о их существовании. Так что хозяйка чувствовала себя как шахматист на сеансе шахматной игры на двенадцати досках одновременно, причем передвижение фигур приходилось производить по памяти.

А тут еще все эти парикмахеры, маникюрши, массажистки, портной, сапожник, ювелир.

Да необходимо еще хоть наспех просмотреть газету и хоть изредка заглянуть к собственным детям.

Все это миссис Робби объясняла за завтраком. Вот какое тяжкое бремя лежит на плечах богатых людей, а простая публика не имеет об этом ни малейшего понятия. Человек, обладающий большим состоянием, словно бочка с патокой: мухи, жужжа, так и льнут к нему со всех сторон.

Трудно даже вообразить, на что решаются люди, лишь бы добиться вашего приглашения. Мало того, что они осаждают вас письмами, умоляют вас, они пытаются вредить вам в делах и подкупать ваших друзей, И наоборот: когда люди чувствуют, что они вам нужны, сколько надо потратить сил, чтобы уговорить их к вам зайти!

— Представьте, что вам, например, надо пригласить к себе на обед английскую графиню, а она пытается кое-что получить с вас за свой визит! И, как ни странно, находятся люди, которые соглашаются принять ее на таких условиях, а это омерзительное создание корчит еще из себя представительницу светской знати, зарабатывая в течение сезона солидный куш. Низость прихвостней, примазывающихся к титулованной знати, не имеет границ.

Поношение всех этих пороков звучало в устах миссис Робби очень поучительно, и все же—увы, уж так неустойчива человеческая натура,— когда Монтэгю следующий раз приехал в дом миссис Робби, блестящая дама пылала гневом по поводу событий, разыгравшихся вокруг приезда в Америку какого-то нового иностранного принца. Оказывается, миссис Ридгли-Кливден «перехватила» принца у миссис Робби, опередив ее, взяла под свою опеку и окончательно им завладела; теперь все лавры победы достанутся этой выскочке! И миссис Робби в отместку стала рассказывать про нее самые ужасные вещи, какие только могла придумать, и в заключение заявила, что если миссис Ридгли-Кливден будет вести себя с принцем так, как вела себя с русским великим князем, то миссис Робби перестанет раскланиваться с этой дамой. Подробности, которые приводила в своем рассказе миссис Уоллинг, недвусмысленно намекали на то, что гостеприимство ее соперницы воскрешало примитивные обычаи дикарей.

Такого рода разговоры постоянно велись в доме Уоллингов. Возможно, что виною всему были, как заявила миссис Робби, их миллионы, накладывавшие отпечаток на отношения Уоллингов с другими людьми. Как бы то ни было, но, чем ближе их узнавал Монтэгю, тем неприятнее они ему становились. Постоянно здесь поднимались бури в стакане воды из-за очередных происков их врагов. Люди, окружавшие их, всячески льстили им, в надежде поживиться за их счет. Их осаждали целые варварские полчища людей, пытающихся прорваться в магический круг высшего света. Некоторых из них Уоллинги иногда допускали к себе просто для потехи: у этих людей были огромные ноги и вставные зубы; они ели кашу с патокой, носили готовые галстуки и говорили: «ежели желаете, будет сделано». Их деды были мясниками, торговцами, а то и еще кем-нибудь похуже.

Монтэгю прилагал все усилия, чтобы быть полюбезнее с Уоллингами,— ведь они столько сделали для Элис,— но сидя с ними за завтраком и слушая все эти разговоры, он чувствовал единственное желание поскорее встать и выйти на свежий воздух.

И тогда он задумался над тем, какова же его собственная роль в доме Уоллингов. Обсуждая за глаза каждого из своих знакомых, они, разумеется, и для него не делали исключения. Почему же тогда они старались, чтобы он, не в пример другим, чувствовал себя у них запросто, как дома, и что побуждало их тратить деньги, чтобы обеспечить Элис успех при ее вступлении в свет? Вначале он предполагал, что они поступали так по доброте душевной, но теперь, заглянув в их души, должен был отказаться от этого предположения. Не в их натуре было осыпать подарками посторонних людей. Обычное отношение Уоллингов к чужим напоминало позицию лондонского хулигана при виде «чужака»: за-пущу-ка я в него кирпичом! Они считали, что само провидение предназначило их для охраны общества от всяких вульгарных нуворишей, которые совсем заполонили столицу, 'добиваясь признания и славы. Они гордились тем, что стоят на страже «избранного» общества; и в младшем поколении Уоллингов эта идея дошла прямо до какой-то мании.

Красота и привлекательность Элис также не могли быть причиной их щедрот. Это предположение, пожалуй, еще можно было бы допустить, будь на месте миссис Робби, скажем, такая женщина, как миссис Уинни Дюваль. Можно вполне допустить, что миссис Уинни вдруг загорелась бы к девушке симпатией и истратила на нее половину своего состояния,— это было в ее характере.

Однако, судя по бесчисленным мелочам, которые Монтэгю приходилось наблюдать, он понял, что, несмотря на все свое богатство, власть и величие, Уоллинги в сущности очень скупы. В то время как весь мир видел в них людей, швыряющих на ветер целые состояния, в действительности они учитывали каждый доллар. На Робби находили припадки экономии, доходящие до абсурда. Монтэгю сам однажды слышал, как он торговался с кебменом из-за пятидесяти центов. При всем своем расточительном гостеприимстве Уоллинги никогда не потратили бы ни цента, если бы это не согласовалось с конечной целью всех их поступков — поддержанием престижа и могущества дома Уоллингов.

Все это делается из чувства дружбы ко мне,— говорил Оливер, в надежде, что брат удовлетворится таким ответом. Однако это лишь переключило внимание Монтэгю на Оливера и Робби Уоллинга и заставило задуматься о том, что могло лежать в основе их взаимоотношений. Возникал очень серьезный вопрос. Оливер приехал в Нью-Йорк сравнительно бедным человеком, а теперь стал богат, во всяком случае вел образ жизни вполне состоятельного человека. И Монтэгю, чутье которого за время пребывания в Нью-Йорке значительно обострилось, был почти убежден, что эти деньги брат получает от Робби Уоллинга.

Но и этот вопрос разрешался бы просто, будь на месте Робби кто-нибудь другой: Монтэгю мог бы тогда допустить, что брат подвизается здесь в роли прихлебателя. Существовало много богатых семейств, чьи дома кишели такого рода паразитами. Зигфрид Харвей, например, был постоянно окружен по крайней мере 'пятью или шестью молодыми людьми; они обладали привлекательной внешностью и веселым нравом, они охотились, играли в бридж и развлекали дам, мужья которых были заняты делами, и стоило им намекнуть «а материальные затруднения, как им тут же предлагали чек.

Но если Робби Уоллинг выписывал чек, значит он ждал какой-то услуги. В чем же могла состоять эта услуга?

Олли был своего рода божком в среде этих ультрамодных людей. Присущий ему хороший вкус считался чуть ли не вдохновением свыше; и все же, как заметил Монтэгю, в вопросах вкуса брат всегда сообразовывался с Уоллингами. Да и Уоллинги отнюдь не принадлежали к людям, которых можно было убедить, что они нуждаются в руководстве по вопросам вкуса. Опять же Олли был самим демоном остроумия, и люди не на шутку боялись попасться ему на язычок; но Монтэгю обратил внимание, что брат никогда не позволял себе шуток по адресу Робби и всегда относился с полным почтением ко всем кумирам дома Уоллингов. Монтэгю остановился было на предположении, что Робби так щедр к брату за его способность ставить людей в неловкое положение, но тут же сообразил, что Уоллинги, по крайней мере с их собственной точки зрения, нуждались в его остроумии не больше, чем броненосец—в детских пистолетах.

В их присутствии поведение Оливера говорило скорее о том, что он временами даже воздерживается от острот, чтобы не возбуждать недовольства своего завистливого приятеля.

Все это выглядело весьма загадочно и вызывало старшего брата тревожное чувство. Элис была молода, неопытна, и приятно было ей покровительствовать. Но он, человек, умудренный жизненным опытом, должен был сам позаботиться о ней. До сих пор он всегда жил независимо, сообразуясь со своими возможностями, и ему претило то, что приходится одолжаться у этих Уоллингов, которые были ему неприятны и которые, как он инстинктивно чувствовал, его тоже недолюбливали.

Но сейчас он, разумеется, ничего не мог поделать. День бала уже назначен, Уоллинги приветливы и любезны, а Элис положительно трепещет от радостного волнения.

Наконец наступил этот торжественный вечер, на который, сверкая драгоценностями и роскошью туалетов, явились все враги Уоллингов. Их пришлось пригласить, они были слишком влиятельны, чтобы их можно было обойти; а они явились потому, что Уоллинги были слишком могущественны, чтобы их приглашение можно было отклонить.

Они уничтожали в отместку в невероятном количестве тонкие дорогие яства, любезно улыбались Элис, пожимая ей руку, и тут же у нее за спиной обсуждали ее так, словно она была выставленной в витрине магазина французской куклой. И пришли к единогласному заключению, что старший брат — просто «сухарь», а все семейство — пронырливые, беззастенчивые авантюристы, но, разумеется, поскольку Уоллинги нашли возможным ввести их в общество, придется их приглашать.

Во всяком случае, так все представлялось Монтэгю, погруженному в мрачное раздумье. А для Элис этот вечер был великолепным празднеством, на которое собрались очаровательные люди, чтобы насладиться обществом друг друга. Какие роскошные туалеты! Как ярко сверкают драгоценности! Настоящие симфонии ароматов и золотые потоки музыки опьяняют чувства! Повсюду смеющиеся голоса, восхищенные взгляды; танцы с красивыми партнерами, с которыми чувствуешь себя как в волшебной сказке!

А на следующее утро во всех газетах описания бала и туалетов и даже меню ужина, воскрешавшие воспоминания о чудесном вечере.

Теперь они были действительно введены в высший свет. К Элис явился репортер, чтобы сфотографировать ее для воскресного выпуска. На них нахлынул целый поток приглашений и все те заботы и осложнения, о которых говорила миссис Робби. Часть приглашений пришлось отклонить, но было необходимо знать, кого можно обидеть отказом, ничем не рискуя. Пришло длинное письмо от обездоленной вдовы и формальное предложение руки и сердца от какого-то иностранного графа. У секретаря миссис Робби был целый список в несколько сот имен всевозможных профессиональных попрошаек и шантажистов.

На балу всеобщее внимание привлекала миссис Уинни в своем изумительном шелковом платье цвета электрик. Она погрозила Монтэгю веером и кокетливо сказала:

— Негодный вы человек, вы же обещали навестить меня!

— Я уезжал за город,— оправдался Монтэгю.

— Ну хорошо, жду вас завтра на ужин. Соберется компания для бриджа.

— Но вы же знаете, что я не умею играть,— возразил он.

— Все равно приезжайте. Мы вас научим. Я и сама неважный игрок; будет мой муж — он славный, и мой брат Дэн; ему придется приехать, хочет он или нет.

Итак, Монтэгю снова посетил «Снежный дворец» и познакомился с хозяином дома, банкиром Уинтоном Дювалем, человеком лет пятидесяти, с военной выправкой, высокого роста, с густыми нависшими бровями, большими седыми усами и львиной головой. Ему принадлежал один из крупнейших банков города, и он был тесно связан со всеми финансовыми рычагами Уолл-стрита. В последнее время Дюваль занялся мексиканскими и южноамериканскими рудниками и очень редко бывал дома. Он был взыскателен и требовал, чтобы все считались с его привычками; возвращаясь без предупреждения после целого месяца отсутствия, он считал, что и дома и в конторе все должно быть постоянно в таком виде, словно он выходил всего на минуту.

Монтэгю заметил, что после каждого поданного к столу блюда он делал какие-то пометки на меню и к концу обеда отослал их повару. Он редко бывал в гостях и в те дни, когда у них к обеду ожидались гости, отправлялся обедать в клуб.

После обеда, сославшись на деловое свидание, Дюваль сразу ушел. Брат Уинни, Дэн, так и не явился, и Монтэгю не пришлось обучаться бриджу. Четверо гостей уселись за карточный стол, а Монтэгю и миссис Уинни устроились в большом холле у камина и стали беседовать.

— Вы видели Чарли Картера? — был ее первый вопрос.

— Нет, давно уже,— ответил он.— Мы встретились в последний раз у Харвея.

— Об этом я знаю. Мне говорили, будто он там напился.

— Боюсь, что это верно,— сказал Монтэгю.

— Несчастный мальчик! — воскликнула миссис Уинни.— И Элис видела его в таком состоянии! Наверное, он совсем упал духом!

Монтэгю ничего не ответил.

— Знаете,— продолжала она,— Чарли совсем неплохой человек. У него честное, отзывчивое сердце.

Она помолчала, и Монтэгю нерешительно сказал:

— Возможно.

— Он вам не нравится,— сказала она,— я вижу. И Элис тоже теперь, вероятно, отвернется от него. А ведь я так старалась все наладить, чтобы она повлияла на него и помогла ему исправиться.

Монтэгю невольно улыбнулся.

— О, я знаю,— продолжала она,— это не так легко. Но вы не представляете, какой чудесный мальчик был Чарли, пока все женщины словно сговорились его испортить.

— Могу себе представить,— сказал Монтэгю, не проявив никакого интереса к этому вопросу.

— Вы такой же, как мой муж,— печально сказала миссис Уинни.— У вас нет ни малейшего сочувствия к слабым и несчастным.

Наступило молчание.

— И я думаю,—добавила она, помолчав,—что вы тоже станете дельцом, у которого ни для кого и ни на что не будет времени. Вы еще не приступили к своим делам?

— Пока нет,— ответил он,— я все приглядываюсь к здешним порядкам.

— Я тоже совсем не представляю, как ведутся дела,— призналась она.— Как к ним приступают?

— Да я и сам пока не знаю,— сказал, смеясь, Монтэгю.

— А хотели бы вы быть протеже моего мужа? —спросила она.

Это предложение выглядело несколько неожиданным, но он ответил с улыбкой:

— Я бы не возражал. Но что бы он стал со мной делать?

— Ну, уж этого я не знаю. Он в деловых кругах может сделать все, что захочет; если бы я попросила, он бы вас научил, как стать богатым.— И тут же миссис Уинни быстро добавила: — Нет, я серьезно — он в самом деле это может.

— Ничуть не сомневаюсь,— ответил Монтэгю.

— А главное,— продолжала она,— не стесняйтесь пользоваться теми возможностями, которые вам представляются. Вы сами увидите, что в Нью-Йорке ничего не добиться, если не идти напролом и не захватывать все, что можешь. А иначе люди станут пользоваться вами для своей выгоды.

— До сих пор все были очень добры ко мне,— сказал он,— но когда я возьмусь задела, я постараюсь забронировать свое сердце.

Миссис Уинни сидела некоторое время задумавшись.

— Все эти дела мне кажутся просто ужасными,— сказала она,— столько труда и беспокойства! Почему люди не могут обходиться без них?

— Существуют счета, которые необходимо оплачивать,— ответил Монтэгю.

— И все это наш ужасный, расточительный образ жизни! — воскликнула молодая женщина.— Иногда я думаю, что лучше бы у меня вовсе не было денег.

— Вам бы очень скоро надоело такое положение,— сказал он.— Вы бы, вероятно, скучали по этому дому.

— Нисколько,— с живостью возразила миссис Уинни.— Поверьте, я говорю правду, меня совсем не беспокоят такие вещи. Мне бы хотелось жить самой обыкновенной жизнью, без всех этих забот и ответственности. И, право же, в один прекрасный день я так и сделаю, поселюсь где-нибудь подальше от города, на маленькой ферме, буду там разводить кур, сажать овощи и цветы, сама за ними буду ухаживать, поливать. Все будет славно и просто...— Но тут она прервала сама себя, воскликнув: — Вы надо мной смеетесь!

— Вовсе нет,— сказал Монтэгю,— но я невольно вспомнил о газетных репортерах...

— Ну вот видите,— проговорила она,— из-за этих газетных репортеров нельзя даже и помечтать о чем-нибудь прекрасном или попытаться предпринять что-нибудь разумное!

Если бы Монтэгю видел впервые миссис Уинни Дюваль, ее стремление к простой жизни несомненно произвело бы на него определенное впечатление; он бы счел это серьезным знамением времени. Но — увы! —за это время он успел убедиться, что у этой очаровательной хозяйки дома было больше всяких взбалмошных фантазий и причуд, чем у всех, кого ему приходилось до сих пор встречать. Миссис Уинни курила папиросы, специально сделанные по ее заказу, и когда она их вам предлагала, вы видели на них герб старинного герцогского рода Монморанси. А если вам случалось получить от миссис Уинни письмо, на конверте неизменно' красовались трехцентовые марки, так как фиолетовый цвет был ее любимым, а марки в два цента были вульгарного красного цвета! Поэтому можно было не сомневаться, что если бы она занялась разведением кур, то цыплят для этого ей привезли бы из Китая или из Патагонии, а курятники были бы копией тех, которые она видела во владениях замка Монморанси.

Но миссис Уинни была красивой женщиной и хорошей собеседницей, поэтому Монтэгю выслушивал ее пасторальные фантазии с почтительным сочувствием.

Потом она стала рассказывать ему о миссис Кэролайн Смит, которая созвала своих друзей на собрание в одном из столичных отелей, и они основали общество призрения бездомных кошек под названием «Приют для малюток». И тут же миссис Уинни перешла к вопросам психиатрических изысканий и рассказала, как была приглашена на сеанс материализации духа, на котором присутствовали профессора и какие-то дамы в очках. Миссис Уинни была новичком в таких вещах и волновалась, как ребенок, который только что нашел ключ от шкафа с вареньем.

— Я просто не знала, смеяться мне или трепетать от страха. А что вы об этом думаете? — спросила она.

— Для этого надо, чтобы я с вашей любезной помощью составил себе обо всем этом какое-то представление,— сказал Монтэгю смеясь.

— Ну так слушайте: сначала все сели вокруг стола и... Нет, вы не представляете себе, как жутко, когда стол начинает прыгать по комнате! А потом послышался стук— и так странно было смотреть на людей, которые в самом деле верят, что с ними говорят духи. Меня стал мороз по коже подирать. А потом эта женщина, мадам... не помню ее имени, стала впадать в транс!.. После сеанса я беседовала с одним из присутствовавших, и он рассказал мне о том, как ночью к нему явился его отец и сообщил, что он утонул в море. Слыхали вы когда-нибудь о таких вещах?

— В нашей семье тоже существует такое предание,— сказал Монтэгю.

— Да, наверное, такие вещи бывают в каждой семье,— проговорила миссис Уинни,— но, боже мой, какое это тревожное чувство, я всю ночь не сомкнула глаз, все ждала, что увижу своего отца. Он, знаете ли, страдал астмой, и вот мне все казалось, что я слышу его дыхание.

Они встали я, продолжая разговор, направились к зимнему саду. Миссис Уинни взглянула на рыцаря в доспехах.

— Мне даже стало казаться, что ко мне может явиться дух этого рыцаря,— сказала она.— Я, пожалуй, не буду больше ходить на эти сеансы. Моему мужу сообщили, что я обещала им денежную поддержку, и он пришел в ярость: он очень боится как бы это не попало в газеты.

Монтэгю едва сдерживал смех, представляя себе, какая беспокойная жизнь должна быть у этого аристократического банкира, который приходит в ярость от одной мысли, что его жена попадет в газеты со своими затеями!

Миссис Уинни включила в фонтане свет и, усевшись на край бассейна, стала рассматривать рыбок.

Монтэгю ожидал, что сейчас она его спросит, существуют ли духи. Но обошлось без этого, и беседа приняла другое направление.

— Я расспрашивала об этом доктора Пэрри. Вы с ним знакомы? — спросила она.

Доктор Пэрри был священником церкви св. Цецилии на Пятой авеню; эта церковь считалась самой «фешенебельной» в столице, и ее посещало большинство знакомых Монтэгю.

— Я еще не провел в городе ни одного воскресенья,— отвечал он,— но Элис с ним познакомилась.

— Мы как-нибудь поедем туда вместе,— сказала миссис Уинни.— Так вот, относительно духов...

— Да, что же вам сказал доктор Пэрри?

— Ему как будто неловко было говорить о них,— смеясь, ответила миссис Уинни,— он сказал, что это может завести на опасный путь. Ах, я и забыла, ведь я спрашивала об этом и моего Суоми, и его это ничуть не смутило. Они все привыкли к духам; знаете, они верят, что души людей после смерти возвращаются на землю. Я думаю, что я не испугалась бы его духа,— у него такие прекрасные глаза. Он дал мне книгу индусских легенд, там есть дивный рассказ о молодой принцессе, которая полюбила без взаимности и умерла с горя; ее душа переселилась в тигрицу; а ночью она пришла к костру, у которого спал ее возлюбленный, и унесла его в страну теней. Это очень страшная история, и когда я читала ее, мне отчетливо представилась ужасная тигрица, пробирающаяся в тени кустов; я отчетливо различала при свете костра блестящие полосы на ее шкуре и горящие зеленые глаза. Помните стихотворение, которое мы учили в школе:

Тигр, тигр,

Блеск огня!

Представить себе тигрицу в зимнем саду миссис Уинни было не так легко, разве только в иносказательном смысле. Да, в душе человеческой дремлют необузданные, дикие существа, иногда они вдруг зашевелятся, грозно рыча и потягиваясь, и тогда человек вздрагивает и у него леденеет кровь.

На миссис Уинни было платье из легкой, падающей мягкими складками ткани, отделанное красными розами, бледнеющими рядом с яркими природными красками миссис Уинни. От нее исходил странный экзотический аромат каких-то особенных, сделанных по ее специальному заказу духов, который вызывал целый рой воспоминаний. Увлеченная разговором, она наклонилась к Монтэгю, положив нежные белые руки на край бассейна. Нельзя было смотреть равнодушно на такую красоту; Монтэгю почувствовал, как по телу его прошла легкая дрожь, словно ветер по глади пруда. Может быть, дуновение этого ветра коснулось и миссис Уинни, потому что она вдруг смолкла и устремила взгляд куда-то в темноту. На одну-две минуты воцарилось молчание, слышался только' ритмичный плеск фонтана, и, как бы в такт ему, поднималась и опускалась ее грудь.

А утром Оливер спросил:

— Где ты был вчера вечером? — и, когда брат ответил

— У миссис Уинни,— он улыбнулся и протянул: — О-о...— и затем, уже серьезно, добавил:

— Поухаживай за ней, ничего лучшего сейчас и придумать нельзя.

Глава одиннадцатая

Монтэгю принял предложение своего друга миссис Уинни воспользоваться местами на ее скамье в церкви св. Цецилии и в воскресенье утром отправился туда вместе с Элис. Миссис Уинни была уже в церкви и сидела рядом со своим кузеном. Бедный Чарли был выскоблен и начищен до лоска как в физическом, так и в нравственном отношении. Он был готов умолять, чтобы ему «еще хоть раз» дали возможность исправиться. Здороваясь с Элис, он с немой мольбой смотрел на нее; казалось, он был бесконечно благодарен ей уже за то, что она не отказалась сидеть с ним на одной скамье.

Церковь св. Цецилии представляла собой интереснейшее место. Посещение церкви являлось еще одним светским обычаем, который по своей значительности приравнивался к таким важным общественным функциям, как присутствие в опере. Великолепный храм был выложен плитами резного мрамора и украшен деревом редких пород. Освещенные неяркими церковными огнями, поблескивали драгоценные украшения. У входа в храм останавливались экипажи со светскими дамами; они входили в храм, шурша новыми шелковыми юбками и накрахмаленным, надушенным бельем, в безукоризненных перчатках и шляпках, словно только что сошли с картинки, неся в руках скромные маленькие молитвенники. За ними неторопливо следовали мужчины в новых фраках и блестящих шелковых цилиндрах. Мужчины высшего света всегда свежевыбриты, аккуратно причесаны и в новых перчатках, но теперь от них так и веяло праздничной атмосферой. Горе неверным и еретикам, не приявшим очищения и пребывающим во тьме кромешной; горе тем, кому неведомо блаженное чувство радостного воскресного покоя,, когда, умытый, приглаженный и надушенный, чистый, спокойный и добрый, отдыхаешь душой после поистине ужасных шести порочных дней светской жизни.

А после этого прогулка по авеню вместе с прихожанами нескольких десятков других церквей — настоящий парад самых элегантных туалетов; сюда стекалась половина столицы, чтобы только посмотреть на них!

Среди избранного общества прихожан церкви святой Цецилии революционные доктрины христианской религии не вызывали ни смущения, ни тревоги. Случайного посетителя, пожалуй, могло бы привести в смятение торжественное провозглашение анафемы или притча о богаче и игольном ушке. Но прихожане церкви святой Цецилии давно уже поняли, что к подобным вещам следует относиться как к подвигам благородного рыцаря Ламанчского; они придерживались точки зрения французского маркиза, который считал, что всемогущий не раз призадумается, прежде чем предать анафеме такого, как он, джентльмена.

К подобным поучениям привыкли с детства, и они воспринимались как нечто само собою разумеющееся. В конце концов ведь доктрины эти исходили из уст людей, посвятивших себя слову божию, а для простого смертного подражать им было бы неподобающей самонадеянностью. Истолкование их — дело богословов и служителей церкви. Поэтому у простых людей, когда они их слышали, сердца обретали покой, ибо среди них не было ни паникеров, ни фанатиков; а просто очень тактичные, культурные джентльмены к епископу этого района столицы относились с почтением,— он вращался в избранном обществе и состоял членом самых привилегированных клубов.

Скамьи в церкви святой Цецилии арендовали, и на них постоянно был большой спрос. У тех, кто всеми силами пытался пролезть в высшее общество, вошло в привычку являться в эту церковь каждое воскресенье; они раскланивались, заискивающе улыбались и вопреки рассудку все надеялись на какой-нибудь благоприятный случай. Ненароком зашедший в церковь посетитель зависел от гостеприимства постоянных' ее прихожан, но если этот посетитель имел достаточно представительную внешность, то обычно около него тотчас же появлялись корректные, бесшумно двигающиеся младшие церковные служители и находили для него место. Однако «непредставительные» лица здесь появлялись редко,— пролетариат отнюдь не кишит у ворот церкви святой Цецилии. Часть дохода от щедрых даяний прихожан шла на поддержание «миссии» Ист-Сайда, в которой молодые священнослужители вели борьбу с врожденными пороками людей низших классов, упражнялись в умилительных проповедях, не теряя в то же время надежд заполучить местечко в «настоящей» церкви. Обществ пившее своих религиозных пастырей, было бы глубоко шокировано одним только предположением, что оно может оказывать на них давление. Но молодые священники на собственно? горьком опыте убедились в существовании системы «неестественного» отбора, по которому из-за отсутствия приятных манер и хорошего костюма им приходилось надолго застревать в трущобах. Однажды произошла забавная оплошность: в Нью-Порте построили новую прекрасную церковь и назначили в нее молодого красноречивого священника; все высшее общество, собравшееся на первое богослужение, сидело и слушало в полном оцепенении изливавшиеся из уст юного ревнителя церкви яростные обличения их собственных безумств и пороков! Надо ли говорить, что в следующее воскресенье туда не явился ни один из представителей высшего общества и что не прошло и полугода, как церковь пришлось закрыть из-за отсутствия средств и здание было продано!

В церкви св. Цецилии богослужение сопровождалось изысканной музыкой, которая привела Элис в некоторое смущение: она ее нашла уж слишком возвышенной. Миссиc Уинни посмеялась над ней и предложила сходить на дневную службу в ближайшую церковь; там у них был и оркестр с арфой, и оперная музыка, и ладан; прихожане молились стоя на коленях и исповедовались в особых исповедальнях. Были, видимо, люди, которым эта игра з обрядность католической церкви, доведенная, до грани безнравственности, щекотала нервы; точь-в-точь как ребенок с замиранием сердца испытывает себя, подходя к самому краю обрыва. На «отце» этой церкви было богатое облачение с треном -в несколько ярдов, украшенное драгоценностями и стоившее невероятное количество тысяч долларов. Во время службы он то и дело прохаживался в сопровождении внушительной процессии по широким проходам между рядами скамеек, чтобы все прихожане смогли хорошенько разглядеть его великолепие. По этому поводу в церкви возникали самые бурные пререкания, были написаны горы памфлетов, пускались в ход всяческие интриги, дело доходило до крупных общественных конфликтов.

Но Монтэгю с Элис не присутствовали на службе, они разрешили себе весьма плебейское удовольствие — проехаться в «подземке». До сих пор они еще не успели познакомиться с этой достопримечательностью столицы. Люди, принадлежащие к высшему свету, видели только Мэдисон и Пятую авеню, на которых среди отелей и церквей находились их дома; им приходилось бывать в расположенном поблизости районе магазинов, куда они ездили за покупками, а также в районе театров и парка, расположенного к северу. Если не считать автомобильных прогулок, это было все, что они видели в столице, и когда приезжие интересовались Аквариумом, фондовой биржей, музеем искусств, Таммани-Холлом и Эллис-Айлендом, куда приезжали провинциалы, то коренные жители столицы глядели на них в изумлении и восклицали:

— Боже мой, неужели действительно вы хотите все это осматривать? Я живу в Ныо-Иорке с самого рождения и ни разу там не был!

Приезжающим в столицу полчищам туристов обычно предоставлялся специальный туристский автобус, в котором могли разместиться от тридцати до сорока человек. Автобус этот совершал рейс от Бэттери до Гарлема, и сидевший у мегафона молодой гид выкрикивал названия и достопримечательности мест, которые они обозревали. Народ без всякого почтения прозвал этот автобус «брехуном», и многие утверждали, что туристская компания содержит в китайском квартале бутафорский притон для курения опиума и такой же подвальный кабачок в Бауэри, где сидят наемные «опасные субъекты», на которых глазеют доверчивые экскурсанты из Оклахомы, Каламазу и прочих мест. Разумеется, новоиспеченным членам высшего общества не к лицу было разъезжать в «брехуне»; катание в подземке еще куда ни шло. И вот они уже мчатся по длинному туннелю из камня и стали, оглушенные невообразимым грохотом. Как все прочие смертные, они вышли из подземки, взобрались вверх по крутому склону холма и остановились у надгробного памятника генералу Гранту. Это было громадное мраморное сооружение, воздвигнутое на вершине холма, с которого открывался вид на Гудзон. По своей архитектуре памятник не отличался особой красотой, но, поразмыслив, можно было утешиться тем, что и сам герой не стал бы слишком об этом тревожиться. Памятник был похож на ящик из-под мыла, на который поставили коробку из-под сыра. И эти скромные, всем знакомые предметы домашнего обихода не были в противоречии с образом скромнейшего из всех великих людей, когда-либо живших на земле.

Открывавшийся отсюда вид на реку был поистине великолепен; пожалуй, самый прекрасный во всей столице, если бы уродливый газовый резервуар, построенный посреди прелестного пейзажа, не нарушал его очарования. Но и это было типичным для всего облика столицы.

Ведь город вырос как бы случайно, без чьей-либо заботы или помощи. Он был огромным, нескладным, нелепым и причудливым. Ни одного красивого вида, на котором человеческий взгляд мог бы отдохнуть, не обнаружив тут же рядом что-нибудь безобразное. У подножья склона от Риверсайд-Драйва, например, тянулась уродливая железнодорожная товарная магистраль; а на другом берегу реки взрывали прелестные палисады: понадобился камень для мощения, и повсюду были расклеены объявления и рекламы компаний по продаже земельных участков. Если где-нибудь стояло прекрасное здание, то непременно рядом с ним торчала реклама какой-нибудь табачной фирмы; если встречалась красивая улица, то по ней непременно тащился фургон, который тянули измученные клячи. Если вы заходили в прекрасный парк, в нем оказывалась уйма жалких, бездомных людей. Ни в чем не было ни порядка, ни системы. Все боролись в одиночку, каждый за себя, сталкиваясь и мешая друг другу. Все это нарушало чудесное впечатление могущества и силы, которыми призван был поражать каждого этот город-титан; он вместо того представлялся чудовищным кладбищем впустую растраченных сил, горой, то и дело порождающей на свет бесконечное количество мышей-недоносков. В этом городе изнемогали от мучительного труда мужчины и женщины, над ними словно тяготели злые чары, и все их усилия рассеивались в прах.

Выходя из церкви, Монтэгю встретился с судьей Эллисом, который сказал ему:

— В ближайшее время нам с вами надо будет кое о чем переговорить.

Монтэгю оставил ему свой адрес и дня через два получил от него приглашение позавтракать вместе с ним в его клубе.

Клуб этот занимал целый квартал Пятой авеню и выглядел весьма внушительно. Он был основан в дни гражданской войны; изголодавшиеся герои возвращались после войны и принимались за дела; те, кому повезло, проводили теперь здесь свой досуг отдыхая. Глядя на них, дремлющих в глубоких кожаных креслах, трудно было представить их себе исхудавшими от голода. Некоторые из них стали дипломатами и государственными деятелями, некоторые— епископами и адвокатами; а иные — крупными коммерсантами и финансистами, представителями правящего класса.

На всем здесь лежала печать благопристойности и солидности, вокруг бесшумно двигались лакеи.

Монтэгю поговорил с судьей о Нью-Йорке, о том, что успел здесь увидеть, с какими людьми познакомился. Побеседовали и об отце Монтэгю, и о войне, и о прошедших недавно выборах, и о перспективах в деловых кругах. Тем временем подали завтрак, а когда дошло до сигар, судья откашлялся и сказал:

— А теперь потолкуем о деле. Монтэгю приготовился слушать.

— У меня есть друг,— начал судья,— очень близкий друг, и он просил меня подыскать ему адвоката, который взялся бы вести очень важное для него дело. Я переговорил с генералом Прентисом, и он со мною согласен, что хорошо было бы поручить это дело вам.

— Очень вам признателен,— сказал Монтэгю.

— Дело щекотливое,— продолжал судья,— и оно имеет отношение к страхованию жизни. Знакомы ли вы с деятельностью страховых компаний?

— Нет, совсем незнаком.

— Так я и предполагал,— сказал судья,— там создалось положение, которое, мягко выражаясь, я бы назвал не совсем благополучным. Мой друг имеет полисы на крупные суммы денег в нескольких страховых компаниях, и он далеко не удовлетворен тем, как там ведутся дела. Но самое деликатное заключается в том, что я директор одной из наименее благополучных в этом отношении страховых компаний. Вы поняли меня?

— Да, вполне,— сказал Монтэгю.— Какая же это компания?

— «Фиделити»,— ответил судья, и в мыслях его собеседника мгновенно возник образ Фредди Вэндэма, с которым он познакомился в замке Хэвенсов! Этот самый Фредди и возглавлял страховую компанию «Фиделити».

— Первое, о чем я хочу вас просить,— продолжал судья,— независимо от того, согласитесь вы вести дело или нет, это чтобы мое вмешательство осталось строго между нами. Моя позиция заключается в следующем: на собрании директоров компании я протестовал против того, что, на мой взгляд, является безрассудной политикой, но мои протесты были оставлены без внимания. А когда мой друг попросил у меня совета, я дал ему совет; но в то же время, принимая во внимание положение, которое я занимаю, мое имя не должно упоминаться в связи с этим делом. Вы меня понимаете?

— Понимаю,— сказал Монтэгю.—Я исполню вашу просьбу.

— Прекрасно. Итак, короче говоря, положение заключается в следующем: в компаниях накопляются огромные излишки, которые, согласно закону, принадлежат держателям полисов, но правления страховых компаний придерживают эти дивиденды для банковских операций, которые они и связанные с ними лица могут производить благодаря сосредоточенным в их руках фондам. По-моему, это явное нарушение законности и крайне опасно для всего положения дел.

— Еще бы! — воскликнул Монтэгю.

То, что он узнал, да к тому же еще из такого источника, привело его в изумление.

— Но как же все это могло продолжаться до си. пор? —спросил он.

— Это уже давно тянется,—ответил судья.

— Но как удалось скрыть такое дело?

— В страховых компаниях об этом отлично знают,— ответил судья.— Вся история не предается огласке по очень простой причине: лица, в нем заинтересованные, пользуются слишком внушительной, широко простирающейся властью. Никто не отважится выступить против них.

Монтэгю слегка наклонился вперед, не спуская глаз с судьи.

— Пожалуйста, продолжайте,— проговорил он.

— Таково положение вещей,— сказал судья.— Мой друг, мистер Хэсбрук, решил все же возбудить дело против страховой компании «Фиделити», чтобы принудить их уплатить причитающуюся ему часть дивиденда. Он желает немедленно начать процесс и довести его до высшей судебной инстанции.

— И вы хотите сказать, что в Нью-Йорке трудно найти адвоката, который взялся бы за это дело? — спросил Монтэгю.

— Нет,— сказал судья,—не совсем так. В Нью-Йорке найдутся адвокаты, готовые взяться за любое дело. Но, чтобы найти адвоката с положительной репутацией, способного противостоять давлению, которое несомненно попытаются на него оказывать, потребуется некоторое время.

— Вы удивляете меня, судья.

— Финансовые интересы города довольно тесно переплетены между собою, мистер Монтэгю. Есть, конечно, и такие юридические конторы, интересы которых могут совпасть с интересами противников страховой компании. Нетрудно было бы заполучить адвоката для ведения этого дела из их' числа. Но, как вы сами понимаете, в этом случае моего друга обвинили бы в том, что он возбудил процес в их интересах, в то время как он желает, чтобы дело выглядело именно таким, каково оно в действительности, а именно: чтобы оно было судебным иском независимого лица, добивающегося установления прав большинства держателей полисов. Вот почему он хочет найти адвоката, стоящего вне интересов страховой компании или ее противников, который мог бы посвятить делу все свое внимание. Потому я и подумал о вас.

— Я берусь за это дело,— не колеблясь сказал Монтэгю.

— Мой долг предостеречь вас: вы решаетесь на весьма серьезный шаг,— внушительно проговорил судья.— Готовьтесь оказаться лицом к лицу с могущественными и, боюсь, неразборчивыми в средствах врагами. Может статься, что этим вы лишите других, и притом весьма желательных для вас клиентов возможности обращаться к вашей помощи. Может статься, что будут затронуты ваши деловые интересы, если у вас таковые имеются, что ваш кредит пошатнется и так далее. Вы должны быть готовы подвергнуться ожесточенным нападкам, причем ваши истинные побуждения будут извращены прессой. Вы почувствуете, что и в обществе на вас стараются оказать давление. Словом, это шаг, перед которым отступило бы большинство молодых людей, начинающих карьеру.

Монтэгю слушал, и лицо его постепенно бледнело. — Судя по изложенным вами фактам, имеет место незаконная практика,— сказал он.

— Совершенно верно.

— Но тогда и говорить не о чем: я берусь за это дело.— Монтэгю опустил на стол сжатую в кулак руку.

Некоторое время оба молчали.

— Я устрою вам свидание с мистером Хэсбруком,— сказал наконец судья.— И чтобы все было начистоту, должен вас предупредить, что он человек богатый и в состоянии оплатить ваши труды. Требует он от вас многого, значит и вознаградить должен соответственно.

Монтэгю сидел, размышляя. Потом сказал:

— Сказать по правде, я еще не освоился в Нью-Йорке.

Мне кажется, лучше всего будет, если вы сами решите, какой мне назначить гонорар.

— На вашем месте,— ответил судья,— я потребовал бы вперед пятьдесят тысяч долларов. Уверен, что он никак не рассчитывает на меньшее.

Монтэгю чуть не привскочил. Пятьдесят тысяч долларов! От этой цифры у него закружилась голова. Но он тут же вспомнил полушутя принятое им решение вести деловую игру всерьез. Он медленно наклонил голову и сказал:

— Я согласен и очень вам признателен. Погодя он добавил:

— Надеюсь, я окажусь на высоте и ваш друг будет удовлетворен тем, как я поведу процесс.

— Это уж ваше дело доказать ему свои способности,— заметил судья.— Я мог его только уверить в вашей добропорядочности.

— Конечно, он должен учесть,— сказал Монтэгю,— что я здесь человек новый и что мне понадобится некоторый срок, чтобы изучить обстоятельства.

— Само собой, он это знает. Но скоро вы убедитесь, что мистер Хэсбрук и сам прекрасно разбирается в законах. Очень многое он уже сделал. Заметьте: получить юридический совет по такому делу очень легко; тут нужно другое — нужен смельчак, готовый взяться за подобный процесс.

— Понятно,— ответил Монтэгю. А судья с улыбкой добавил:

— Смельчак, который вскочил бы на коня и открыл огонь по врагу!

Тут великий человек, по своему обыкновению, припомнил какую-то интересную историю, потом еще несколько, и припоминал их до тех пор, пока они не поднялись из-за стола, и, обменявшись деловым рукопожатием, расстались.

Пятьдесят тысяч долларов! Пятьдесят тысяч долларов! Идя по улице, Монтэгю едва сдерживался, чтобы не выкрикнуть этих слов во всеуслышание. Временами ему даже не верилось, что это правда, и, если б предложение исходило от лица менее солидного, чем судья Эллис, он заподозрил бы, что над ним вздумали подшутить. На родине многие адвокаты за всю жизнь не заработают пятидесяти тысяч долларов, а здесь — это всего-навсего аванс за один процесс! Проблема заработка тяжким грузом легла ему на душу с первого же дня его пребывания в столице, и вдруг она сразу разрешилась; в какие-нибудь несколько минут перед ним открылся широкий путь. Он мчался домой будто на крыльях.

К тому же его приятно волновала мысль о радостной вести, которую он несет домашним. Однако, подумав, что брат может встревожиться серьезностью предстоящего процесса, он просто сказал, что судья доставил ему богатого клиента и что дело касается страховых компаний. Оливер, совсем не знакомый с юриспруденцией и ничуть ею не интересовавшийся, не стал расспрашивать о подробностях и удовольствовался замечанием:

— Я ведь говорил тебе, что в Нью-Йорке очень легко добыть деньги,— надо только иметь связи с нужными людьми!

Что до Элис, то она всегда была уверена, что ее двоюродный брат — замечательный человек и что клиенты явятся к нему, как только он вывесит свою дощечку.

А между тем дощечки с фамилией у него еще не было и об этом следовало как можно скорее позаботиться. Он теперь же должен открыть собственную контору, обзавестись нужными книгами и заняться чтением страховых законов; и вот на следующее утро ни свет ни заря он отправился подземкой в деловую часть города.

И только тут Монтэгю впервые увидел настоящий Нью-Йорк. Все виденное до сих пор было слабым его отражением: там люди отдыхали и развлекались; здесь они в жестокой схватке боролись за свое место в жизни. Свирепая беспощадность этой борьбы резко бросалась в глаза: он увидел опустошение и разруху — жалкие обломки, результат игры слепого случая.

Это был город, загнанный в тупик, притиснутый к берегу узкого маленького острова. Никто не подумал о том, что когда-нибудь он непременно перерастет отведенное ему пространство; и теперь люди рыли десятки туннелей, чтобы выпустить его на волю, но принялись они за это только тогда, когда теснота сделалась нестерпимой и дошла наконец до предела. В банковском районе земля продавалась ни больше, ни меньше, как по четыре доллара за квадратный дюйм. За каких-нибудь несколько месяцев в небо взметнулись чудовищные громады зданий в пятнадцать, двадцать, двадцать пять этажей, не считая той полдюжины этажей, что были прорублены в крепком скалистом грунте; одно здание предполагалось выстроить в сорок два этажа — шестисот пятидесяти футов высоты. Между зданиями проходили узкие глубокие ущелья улиц, где спешащие толпы переливались через край тротуаров. Другие улицы были запружены грузовиками, тяжелыми фурами и вереницами медленно ползущих трамваев, между которыми там и сям стремительно перебегали дорогу кучки людей.

Эти гигантские здания были как ульи, кипевшие жизнью и деятельностью, и, прорезая их снизу доверху, с умопомрачительной быстротой проносились бесчисленные лифты; повсюду царила атмосфера горячки; дух спешки овладевал здесь всяким, и вы начинали торопиться, даже если вам некуда было спешить. Медленно идущий и озирающийся по сторонам человек мешал всем: его задевали и толкали, на него оглядывались с недоумением и раздражением.

В других частях острова люди работали для столицы. Здесь они работали на весь мир. Каждая комната в бесконечных лабиринтах зданий была клеточкой могучего мозга, телефонные провода — нервами, и посредством этого гигантского организма здесь осуществлялась мысль и воля всего континента. Для физического слуха чело-века место было шумное; для слуха духовного — его рев был подобен реву тысячи Ниагар. Здесь находилась биржа, где к сведению всей страны отмечались колебания курсов акций. Здесь была расчетная палата, где ежедневно обменивались сотни миллионов долларов. Здесь были крупнейшие банки — эти резервуары, в которые вливались потоки национального богатства. Здесь были центры железнодорожной, телеграфной и телефонной сетей, центр шахт, рудников и заводов. Здесь было сердце управления всей промышленностью страны: в одном месте—судостроения, в другом — добычи драгоценных минералов; центры бакалейной и кожевенной торговли. Поближе к центру города расположился квартал готового платья, — судя по вывескам, можно было подумать, что тут скопилось евреев больше, чем их когда-либо вмещал весь Иерусалим; в соседних кварталах сосредоточились редакции газет и центры журнального и книгопечатного дела всей страны. Взобравшись на какой-нибудь гигантский «небоскреб» и взглянув вниз, вы увидели бы нагромождение домов, крыши которых были столь же бесчисленны, как деревья в лесу, а люди казались крошечными насекомыми. Но если бы поздним зимним вечером вы пошли в гавань—перед вами предстал бы город миллиона огней, словно волшебством вставший из моря. Сплошным кольцом его опоясывали доки, повсюду сновали паромы, буксиры и суда, пришедшие со всех концов света, чтобы вывалить грузы в ненасытное чрево Столицы.

И все это создалось без всякого плана! Все куда было кинуто, так и осталось там лежать, и люди, как могли, применялись к беспорядку и напрасно тратили силы. Здесь в огромных сводчатых стальных подвалах хранилось на миллиарды долларов ценных бумаг — все финансовое обеспечение страны; рядом, через каких-нибудь два квартала, находились пакгаузы и винные погреба, а за столько же кварталов в другую сторону — дома с дешевыми квартирами и мелкими ремесленными предприятиями, где в поте лица трудились рабочие. В определенные часы вся эта гигантская машина останавливалась и миллионы людей сломя голову устремлялись по домам. Тогда на спусках мостов, у перевозов и поездов возникали сцены безумия и ужаса; толпы мужчин и женщин метались и шарахались, давя и толкая друг друга, крича, ругаясь, а иногда, под влиянием внезапной паники, вступая в ожесточенные драки. Всякое приличие забывалось, пассажиры, сшибаясь, как футболисты, в кучу, втискивались в трамваи по нескольку человек сразу, а полисмены и кондукторы накрепко захлопывали Дверцы, чтобы их самих не унес напирающий, рычащий, крутящийся клубок человеческих тел. Женщины лишались сознания, и их затаптывали насмерть; мужчины выходили из свалки с изорванной в клочья одеждой, а то и с поломанными руками или ребрами. Мыслящие люди глядели на это и содрогались, гадая, сколько может просуществовать город, если в массах его населения изо дня в день систематически вызывать первобытного зверя?

В этом обширном деловом районе Монтэгю почувствовал бы себя совершенно потерянным и беспомощным, если б не пятьдесят тысяч долларов и та уверенность в себе, которую они ему придавали. Он разыскал генерала Прентиса и с его помощью выбрал помещение в несколько комнат, приобрел меблировку и книги. А дня два спустя к нему в условленный час явился мистер Хэсбрук.

Это был жилистый нервный человечек, не производивший впечатления личности особенно значительной; но страховые законы он знал как свои пять пальцев, и, по-видимому, они порядком-таки ему надоели. Если даже только половина того, что он утверждал, соответствовала истине, то суду уже давно было пора вмешаться.

Монтэгю совещался с ним весь день; он всесторонне рассмотрел вопрос и изложил свой план действий. После этого, уже под конец разговора, мистер Хэсбрук заметил, что им следует заключить какое-нибудь финансовое соглашение. Монтэгю взял себя в руки и, стараясь не выдать волнения, спокойно сказал:

Принимая в расчет важность дела, а также связанные с ним обстоятельства, я полагаю, что мне следует получить пятьдесят тысяч долларов аванса.

Человечек и глазом не моргнул.

— Это меня вполне устраивает,— объявил он.— Я сейчас же отдам распоряжение.

У Монтэгю замерло сердце.

И действительно, на другой день утренняя почта принесла ему деньги в виде чека на один из крупнейших банков. Монтэгю положил их на текущий счет и почувствовал себя так, будто весь город уже принадлежит ему!

Затем он с увлечением погрузился в работу. Каждый день он ездил в контору, а по вечерам запирался у себя в комнатах. Миссис Уинни была в отчаянии, что он не приходит учиться играть в бридж, а миссис Виви Паттон тщетно разыскивала его повсюду, чтобы пригласить на свою виллу, где большая компания собиралась провести конец недели. Утверждать, что он трудится до глубокой ночи, пока другие спят, он не мог — это было бы неточно, так как другие тоже не спали по ночам; но сказать, что он роется в страховых законах, пока другие пируют и пляшут,— на это он имел право. Тщетно доказывал ему Оливер, что он не может век существовать на гонорар от одного клиента и что юристу не менее важно блистать в свете, чем выиграть свой первый крупный процесс. Но Монтэгю был так поглощен своими занятиями, что ничуть не взволновался, вскрыв однажды утром конверт с пригласительным билетом и прочитав сакраментальную формулу: «Миссис Дэвон имеет честь просить вас...», означавшую, что в то решающее утро он выдержал экзамен и теперь окончательно и бесповоротно принадлежит обществу!

Глава двенадцатая

Теперь Монтэгю стал капиталистом и, следовательно, стражем у врат капища наживы. Алчущие впуска, должно быть, проведали об этом каким-то оккультным путем, ибо тотчас же принялись осаждать его.

Не прошло и недели после получения чека, как к нему позвонил майор Торн, которого он встретил сразу по приезде в город на собрании Легиона лойялистов, и попросил свидания; он явился к Монтэгю в тот же вечер и, поболтав некоторое время о былых временах, приступил к изложению своего дела. Оказалось, что у майора есть внук, молодой инженер-механик, несколько лет проработавший над изобретением очень важного механизма для погрузки угля на суда с одновременным автоматическим его взвешиванием. Задача не из легких; но молодой человек успешно разрешил ее, получил патент и сконструировал рабочую модель. Однако неожиданно выяснилось, что заинтересовать этим приспособлением представителей крупных пароходных компаний очень трудно. В целесообразности выпуска таких машин и в экономии, которую они дадут, никто не сомневался, но почему-то заправилы компаний стали выдвигать всякие нелепые возражения, чинили препятствия и предлагали смехотворно мизерные цены. И вот молодому изобретателю пришла мысль создать компанию по производству таких машин, которые отдавались бы напрокат на условиях отчисления процентов с прибыли.

— Не знаю, может быть лично у вас денег и нет,— сказал майор Торн,— но я подумал, что, наверное, вы встречаетесь с людьми, которых могло бы заинтересовать такое предприятие. Ведь это дело для всякого, кто за него возьмется,— настоящее золотое дно.

Монтэгю с любопытством просмотрел чертежи и описания, которые его приятель захватил с собой, сказал, что поглядит модель в действии и обсудит его предложение со сведущими людьми. На этом они распрощались.

Первый, с кем поговорил Монтэгю, был Оливер. Они случайно встретились за завтраком в его клубе под названием «Ночь напролет». Это было сборное место молодых светских кутил и миллионеров, имевших обыкновение ложиться в постель при дневном свете и избравших своим девизом слова Теннисона:

Люди приходят, и люди уходят,

Но я остаюсь неизменно.

Оливер считал, что для его брата это совсем неподходящий клуб; сфера Монтэгю — люди солидные, респектабельные, и ввести его к ним должен генерал Прентис. Однако Монтэгю получил разрешение позавтракать здесь по протекции Оливера и Рэгги Мэна, который забежал в клуб под свежим впечатлением спора с миссис Ридгли-Кливден о маршруте иностранного принца и сверх того принес забавное известие о том, как миссис Ридгли-Клив-ден подралась со своей горничной.

Монтэгю упомянул об изобретении мимоходом, вовсе не рассчитывая, что его брат будет иметь об этом какое-либо собственное суждение. Но Оливер его имел и притом весьма решительное.

— Боже милостивый, Аллен, неужели ты дашь втянуть себя в подобное дело?

— Почем знать? — сказал тот.— А вдруг ему предстоит блестящая будущность?

— Дожидайся, как же! — воскликнул Оливер.— Разве ты что-нибудь смыслишь в этом? Ты будешь просто игрушкой в чужих руках, и тебя наверняка ограбят. И с чего это вдруг тебе вздумалось рисковать без надобности — скажи на милость?

— Надо же мне куда-нибудь поместить свои деньги,— сказал Монтэгю.

— Ему не терпится спустить свой первый гонорар,— вставил со смехом Рэгги Мэн.— Отдайте его мне, мистер Монтэгю, и позвольте истратить его на роскошный праздник для Элис; это подымет ваш престиж и даст столько процессов, что вы с ними за всю жизнь не управитесь!

— Уж лучше б он весь его потратил на содовую воду, чем покупать какие-то скаты для угля,— сказал Оливер.— Погоди, я найду, куда тебе вложить деньги, и ты убедишься, что это можно сделать без всякого риска.

— Да я и не собирался вступать в дело, пока не уверюсь в его надежности,— возразил Аллен.—И то лишь при условии, что те, кто отзовется о нем положительно, вступят тоже.

Младший брат на минуту задумался.

— Кажется, ты обедаешь сегодня с майором Винэблом? — спросил он. И когда брат ответил утвердительно, Оливер продолжал: — Ну вот и проси его. Майор Винэбл уже сорок лет как стал капиталистом; если тебе удастся его залучить, можешь быть спокоен: дело верное.

Монтэгю пользовался особой симпатией майора Винэбла — возможно, почтенный джентльмен любил поболтать с человеком, для которого его анекдоты еще были новинкой. Он поддержал кандидатуру Монтэгю в «Клубе миллионеров», где сам был завсегдатаем и куда пригласил сегодня молодого человека, чтобы познакомить его с другими членами. Прощаясь с братом, Монтэгю обещал обсудить свой план с майором.

«Клуб миллионеров» был самым фешенебельным из городских клубов, куда сказочно богатые люди допускали только равных себе. Он помещался у самого парка, в великолепном беломраморном дворце, обошедшемся в миллион долларов. Увидав здесь майора, Монтэгю почувствовал, что только теперь узнал его по-настоящему. Майор был всегда и везде бесподобен, но здесь он превращался в edition de luxe [16] самого себя. Это была его штаб-квартира— он круглый год держал тут в своем личном пользовании несколько комнат, и самая атмосфера клуба и вся его обстановка составляли как бы часть его самого.

Монтэгю показалось, что за несколько дней лицо майора еще больше покраснело, а синие жилки на нем еще резче обозначились; или, может быть, это просто так представлялось по контрасту с крахмальным пластроном старого джентльмена, особенно ярко сверкавшем при ослепительном вечернем освещении? Майор встретил его в величественном, площадью в пятьдесят квадратных футов, холле из сплошного нумидийского мрамора, с золотым потолком и широкой бронзовой лестницей, которая вела на галерею второго этажа. Майор извинился за свою прихрамывающую походку и бархатные ночные туфли — его снова одолевает эта проклятая подагра. Однако, знакомя своего приятеля с другими миллионерами, он бодро ковылял по залу и тут же за их спиной рассказывал о них всякие грязные истории.

Майор был типичный старый аристократ «голубой крови». Он был воплощенный noblesse oblige [17] с людьми, входившими в заколдованный круг его близких знакомых, но горе тем, кто оказывался вне этого круга. Монтэгю никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь так грубо обращался с прислугой, как это делал майор.

— Эй вы! — кричал он, заметив на столе малейший непорядок.— Как у вас хватило ума подать мне это блюдо в таком виде? Убирайтесь вон и пошлите человека, который умеет прислуживать за столом.— И удивительно, слуги почему-то признавали за ним право так их третировать и с отчаянной поспешностью исполняли его приказания. Монтэгю заметил, что стоило появиться майору, как весь персонал клуба приходил в движение; а тот, едва усевшись за стол, уже начинал командовать:

— Ну-с, два сухих мартини. И чтобы мигом. Ясно? Не копаться с разными там масленками и полоскательницами! Два коктейля в мгновенье ока. Все!

Обед для майора Винэбла был событием чрезвычайной важности — важней всего в жизни. Его молодой приятель скромно уклонился от собственных пожеланий в области меню, он молча сидел и наблюдал, как тот заказывает кушанья. Им подали крошечные устрицы и луковый суп, шотландских куропаток со спаржей, вино из личных запасов майора и наконец салат ромэн. Относительно каждого блюда майор делал особые указания и пересыпал свою беседу замечаниями:

— Это прекрасный густой суп — в луковом супе пропасть питательности. Тут еще осталось. Хотите? А вот бургундское, по-моему, слабовато. Настоящая крепость для бургундского—шестьдесят пять градусов. А херес ниже шестидесяти вообще никуда не годится. Вечно они пережарят птицу. Я знаю только одного повара, который никогда не портит дичь,— это шеф Робби Уоллинга.

Все это, конечно, говорилось вперемежку с комментариями по адресу собравшихся здесь миллионеров.

— Вот Хоукинс — юрист корпорации. Тонкая штучка, но бесчувствен, как труп. Намечают в посланники — очень влиятельный человек. Когда-то был конфиденциальным советником старого Уимена и покупал для него голоса членов городской управы. А тот, что сидит с ним рядом,— это Харрисон, издатель «Стар»; газета солидная, здорового направления, консервативная, Харрисон метит в министры. Малый умнейший—уж он им покажет в Вашингтоне, что значит красноречие. Высокий мужчина, что сейчас вошел, это Кларк — стальной магнат; а вон там стоит Адаме, тоже крупный юрист и известный реформатор — ратует за чистоту нравов и тому подобный вздор. Был негласным представителем нефтяного треста, отправился однажды в Трентон выступать против каких-то нововведений, да и прихватил с собой в чемодане пятьдесят тысяч долларов в чеках треста. Мой приятель пронюхал об этой проделке и вывел его на чистую воду.— Тут майор весело расхохотался, вспоминая ответ знаменитого юриста: «Почем я знал, во что мне здесь обойдется мой завтрак!» — Видите толстяка, который с ним? Это Джимми Фезерстоун, парень, унаследовавший громадное состояние. Бедный Джимми разваливается на части,— заявил майор.— Время от времени он еще ездит на заседания правления. Про него и про Дэна Уотермена рассказывают такое, что волосы дыбом становятся. Однажды на заседании Джимми встал и принялся пространно излагать какую-то свою точку зрения, как вдруг его перебил Уотермен: «Позвольте, мистер Фезерстоун, на прошлом заседании вы говорили совсем противоположное».— «Неужели! — воскликнул Джимми смущенно.— Интересно, как это могло у меня получиться?» — «Хорошо, мистер Фезерстоун, уж раз вы меня спрашиваете, я скажу,— ответил старый Дэн (он ведь свиреп, как дикий кабан, и не терпит на заседаниях ни малейших проволочек).— Суть в том, что прошлый раз вы были еще более пьяны, чем сейчас. Если бы, посещая заседания директоров этой дороги, вы придерживались всегда одного и того же градуса, ваши дела пошли бы куда быстрее».

Тем временем обед значительно продвинулся, и наконец дело дошло до салата ромэн. Лакей подал соусник с заправкой, при виде которой почтенный джентльмен забыл про Джимми Фезерстоуна.

— Зачем вы принесли эту бурду! — вскричал он.— Я не желаю, сейчас же уберите вон и подайте уксусу и прованского масла!

Перепуганный лакей со всех ног бросился за требуемым, а майор продолжал что-то ворчать про себя. В это время за его спиной раздался голос.

— Что это с вами творится сегодня, Винэбл? Чего вы брюзжите?

Майор оглянулся.

— А, это вы старый обжора,— сказал он.— Как поживаете?

«Старый обжора» ответил, что «поживает» прекрасно. Это был плотненький, лицом похожий на мопса, морщинистый человек.

— Мой друг мистер Монтэгю — мистер Симз,— представил майор.

— Очень рад познакомиться с вами, мистер Монтэгю,— сказал мистер Симз, разглядывая Аллена поверх очков.

— Что вы поделывали эти дни? — спросил майор. Тот расплылся в сияющей улыбке и ответил:

— Да ничего особенного. Как всегда, соблазнял жен своих приятелей.

— И кто же последняя жертва?

— Почитайте газеты, узнаете,— расхохотался Симз.— Говорят, за мной установлена тайная слежка.

И, тихонько посмеиваясь, он двинулся дальше. Майор сказал:

— Это Моултби Симз. Слыхали?

— Нет,— ответил Монтэгю.

— Его имя часто попадает в газеты. На днях против него возбудили судебное дело — он, видите ли, не мог уплатить по счету за вино.

— Это член-то «Клуба миллионеров»? — рассмеялся Монтэгю.

— Да. Газеты прямо изощряются в остротах на его счет,— сказал майор.— Он промотал несколько состояний; последним было состояние его матери — что-то около одиннадцати миллионов. В свое время он был парень не промах.

Но тут подоспел уксус, прованское масло, и майор занялся заправкой салата. Это была настоящая церемония, и, наблюдая за ней, Монтэгю немало позабавился. Прежде всего майор поставил перед собой все необходимые составные части этого блюда и критически их оглядел. Затем размешал в столовой ложке уксус с перцем и солью и окропил этой смесью салат. Далее, очень медленно и осторожно, он полил его прованским маслом, а листья хорошенько перемешал и перевернул, чтобы они как следует всем этим пропитались. В то же время достойный старец продолжал с увлечением повествовать о проделках Моултби Симза,— может быть, поэтому он так долго и провозился с салатом; он хлопотал над ним, как куропатка над своими цыплятами, и прерывал свой рассказ через каждые две-три фразы.

— Была у него некая Ленора, оперная звезда, и он подарил ей около двухсот тысяч долларов железнодорожными акциями... В сущности говоря, ромэн нужно подавать не в салатнике, а па четырехугольном плоском блюде, чтобы кончики оставались совершенно сухими... Ну, а когда они поругались, она обнаружила, что старый хитрец ее надул: на ее имя акции вовсе и не были переведены... Вилкой, знаете ли, тут пользоваться не полагается... Ленора стала угрожать ему судом, и кое-как они все-таки поладили... он отдал ей половину суммы... Если этот салат заправить как следует, то на дне не останется ни капли масла.

Последнее замечание означало, что процесс приготовления достиг высшей точки и длинные хрустящие листья будут сейчас любовно перевернуты в последний раз. Лакей замер в почтительном ожидании, а майор сам положил на серебряную тарелочку два-три листочка для пробы Монтэгю.

— Ну как?— спросил торжествующий хозяин.— Салат хорош только в том случае, если он не сладок и не горек, а заправлен в самый раз.— И, с беспокойством следя за выражением лица Монтэгю, майор добавил: — Если он хоть чуточку горчит—скажите, и мы его отошлем. Это им не впервые.— Но салат не горчил, и майор наложил порцию себе, после чего лакей подхватил со стола пустой салатник.

— Я слышал, будто этот салат — единственная столовая зелень, полученная нами в наследство от римлян,— заметил старичок, пережевывая сочные курчавые листочки.— О «их еще Гораций упоминает, помните? Но все, о чем я рассказал, происходило с Симзом в молодости. Однако, когда его сын стал уже взрослым, он вторично женился на какой-то хористке.

Вслед за салатом майор проглотил еще один коктейль. Вначале обеда Монтэгю заметил, что у него трясутся руки и слезятся глаза; но сейчас, после обильных возлияний, майор снова был полон сил и — если это только возможно — еще более неистощим на анекдоты. Монтэгю подумал, что наступило самое подходящее время, чтобы завести речь об интересующем его вопросе, и когда подали кофе, он сказал:

— Вы не возражаете против небольшого делового разговора после обеда?

— Если с вами, то нет,—ответил майор.— Но какие у вас там дела?

Монтэгю сообщил ему о предложении своего приятеля и описал изобретение. Майор внимательно выслушал до конца; подождав, Монтэгю спросил:

— Что вы об этом думаете?

— Изобретение ровно ничего не стоит,— решительно буркнул майор.

— Почему же?

— Да потому что, если б оно чего-нибудь стоило, компании давно пустили бы его в ход, а вашему приятелю не заплатили бы ни гроша.

— Но у него патент!— возразил Монтэгю.

— А черта им в этом патенте! — воскликнул майор.— Что для юриста большого концерна какой-то патент? Изобретение возьмут и пустят его в ход от Майями до Техаса, а если он вздумает подать в суд, они так запутают дело всякими техническими премудростями и увертками, что и в десять лет не распутаешь, и пока он его будет распутывать, то сто раз разорится на процессе.

— Неужели так бывает?—спросил Монтэгю.

— Бывает!—вскричал майор.—Это случается так часто, что можно сказать, только так и бывает.— А вас, по-видимому, просто хотят поймать на удочку.

— Вряд ли,— ответил тот,— этот человек мне друг...

— У меня есть прекрасное правило: никогда не вступать в деловые отношения с друзьями,— угрюмо проговорил майор.

— Но послушайте,— возразил Монтэгю и привел множество доказательств, пытаясь убедить майора в своей правоте. Тот минуты две сидел молча и размышлял; вдруг он воскликнул:

— Все ясно! Я понял, отчего никто не желает этого изобретения.

— Отчего же?

— Виноваты угольные компании! Они обвешивают пароходы на угле, и, конечно, им невыгодно правильно взвешивать уголь.

— Нет, в данном случае дело не в этом,— сказал Монтэгю.— Ведь приспособления не желают брать сами пароходные компании.

— Еще бы,—воскликнул майор,—вполне понятно: с ними делятся выручкой.— И он от души расхохотался, глядя на озадаченного Монтэгю.

— Вам что-нибудь известно об этом доподлинно? — спросил Монтэгю.

— Ровным счетом ничего,—сказал майор.— Я вроде того немца, который так погрузился во внутреннее созерцание, что из отвлеченных принципов дедуцировал вид слона. Но мне вдоль и поперек известны приемы большого бизнеса, и уж поверьте, если изобретение действительно стоящее, а компании почему-то от него отказываются, то причина тут может быть только одна; держу пари, что если бы вы начали расследование, то непременно натолкнулись бы на что-нибудь в этом роде! Прошлой зимой я плыл пароходом на юг, и когда мы приближались к порту назначения, я увидел, что за борт выбросили тонну, а может быть и две, совершенно доброкачественных продуктов; я навел справки и выяснил, что кто-то из заправил компании держит ферму и поставляет на пароход разную снедь — и каждый рейс отдается приказ избавляться от определенного количества припасов!

Лицо Монтэгю омрачилось.

— Как же майору Торну бороться с такими махинациями?— спросил он.

— Не знаю,—ответил, пожав плечами, майор,—в таких случаях обращаются к юристу, и притом к хорошо ориентированному. Вот Хоукинс — тот мог бы вам посоветовать. Наверное, он рекомендовал бы подстрекнуть к забастовке портовых: грузчиков; это парализовало бы пароходные компании и заставило бы их прийти к какому-нибудь соглашению.

— Ну, это уж вы шутите! — воскликнул Монтэгю.

— Во-все нет,— сказал майор, снова рассмеявшись.— Так всегда делается. У нас в городе есть один строительный трест, который систематически избавляется от своих конкурентов тем, что вызывает на их предприятиях забастовки.

— Как же это делается?

— Ничего на свете нет легче! Рабочий лидер — это человек, обладающий большой властью, но живущий на ничтожное жалованье. Если он даже и неподкупен, то всегда найдутся способы его прижать. Я мог бы познакомить вас здесь же в этой комнате с человеком, на предприятии которого случилась крупная забастовка в самый неудобный для него момент; тогда он подстроил так, что 'председателя профсоюза как бы случайно застали в номере гостиницы с какой-то женщиной. Бедняга сдался и прекратил забастовку.

— Но, я думаю, забастовщики могут иногда и упереться,— заметил Монтэгю.

— Бывает, бывает,— улыбнулся майор,— но на такие случаи существует испытанное средство. Нанимаются сыщики, провоцирующие вооруженное столкновение, а затем вызывают полицию и главарей забастовки сажают в тюрьму.

Монтэгю не нашелся, что возразить. Видимо, программа действий была разработана компаниями досконально.

— Послушайте,— приняв серьезный тон, продолжал майор.— Советую вам как друг и как человек, имеющий в кармане деньги. Они у меня всегда и прежде водились, но мне приходилось употреблять огромные усилия, чтобы их сохранить. Всю жизнь я был окружен людьми, желавшими мне добра, однако добро это они почему-то представляли себе в виде обмена моей звонкой монеты на их бумажки с напечатанными на них орлами, флагами и прочими финтифлюшками. Это одна сторона дела. Но, конечно, если вам больше нравится смотреть с другой, то извольте: изобретение это совершенно гениально, наша промышленность — в полном расцвете, мы — великая страна, и единственное, чего ей недостает,— это достойных людей, все же прочее пребывает в должном порядке. Вся суть в том, продаете вы» лошадь или вы ее покупаете,— это разница капитальнейшая!

Монтэгю с недоумением замечал, что подобные зажигательные речи были характерны для людей высших сфер. Это была одна из вольностей, которые они себе позволяли благодаря своему высокому положению. Журналисты, епископы, государственные люди и все прочие, состоящие у них на жалованье, обязаны были верить а солидность их поведения даже в стенах их клубов, хотя, увы, в последнее время слух у людей ужасно как обострился! Однако, попав в среду гигантов промышленного мира, всякий невольно подумал бы, что очутился в обществе революционеров; они подрывали все основы и бросали друг другу в лицо чудовищные обвинения. Стоило подстегнуть какого-нибудь из этих старых боевых коней, как он тотчас пускался в рассказы о таких дьявольских кознях, которые ошарашили бы даже заядлого любителя скандалов. Героем этих разоблачений, конечно, всегда являлся кто-нибудь другой; однако, если вам удавалось взяться за такого рассказчика всерьез, то — при условии полного к вам доверия — он признавался, что не раз и сам бивал врага его же оружием!

Но, разумеется, весь этот радикализм существовал только на словах. Тому же майору, например, никогда и в голову не приходило препятствовать злу, о котором он рассказывал; если заваривалась какая-нибудь каша, он продолжал поступать точно так же, как поступал всю жизнь, то есть еще крепче усаживался на своей кучке денег. И для обучения такому образу действий лучшего места, чем «Клуб миллионеров», трудно было найти.

— Видите, вон там в углу сидит старый денежный мешок? — сказал майор.— Этого человека вам следует запомнить — это старый Генри С. Граймз. Слышали о нем?

— Что-то слыхал,— ответил Монтэгю.

— Он дядюшка Лоры Хэган. Лора и его денежки когда-нибудь загребет, но, боже мой, как он пока что над ними дрожит! Если вникнуть как следует, это сущая трагедия,— он даже собственной тени боится. Ему принадлежит множество домов-трущоб, и, я думаю, за один только месяц он выбрасывает на улицу людей больше, чем могло бы поместиться в этом здании!

Монтэгю взглянул на одиноко сидевшего за столом человека с повязанной вокруг шеи большой салфеткой и лицом, сморщенным, как мордочка принюхивающегося хорька.

— Это он для того, чтобы сохранить на завтра чистым свой пластрон,— пояснил майор.— Ему нет и шестидесяти, а выглядит он на все восемьдесят. Три раза в день он съедает по миске размоченных в молоко сухих бисквитов, а потом выходит и целый час сидит в кресле, как истукан. Это ему врачи прописали такой режим — силы небесные, да минует нас чаша сия!

Почтенный джентльмен примолк, но вдруг его румяные щеки затряслись от смеха.

— Подумать только!—сказал он.— Они и со мной пытались проделать такую же штуку! Но нет, шалишь,— если Боба Винэбла заставят есть бисквиты с молоком, он подсыплет в них вместо сахара мышьяку. А ведь в подобном положении находятся очень многие из этих богачей; люди воображают, что если человек богат, значит он вечно пребывает в капуанской неге, тогда как ,на самом деле у него печень больная и желудок слаб, и его в десять часов укладывают спать с грелкой и во фланелевом ночном колпаке.

Оба встали из-за стола и направились к курительной, как вдруг раскрылась боковая дверь, и в зал вошла группа мужчин. Во главе ее двигался человек необычайной наружности — с могучим громоздким телом и мрачной физиономией.

— Ого! — сказал майор.— Кажется, здесь сегодня собрались все тузы! Должно быть, только что закончилось какое-нибудь заседание директоров.

— А кто это? — спросил его спутник, и майор ответил:

— Как, вы не знаете? Да это сам Дэн Уотермен. Дэн Уотермен! Монтэгю вгляделся и узнал в великане человека, портреты которого ему часто приходилось видеть. Уотермен, колосс финансового мира. Крез, разбогатевший на меди и золоте! Какое количество трестов создал Уотермен! И для скольких каламбуров послужило основой его имя!

— А остальные кто? — спросил Монтэгю.

— Так, миллионеришки разные,— последовал ответ. «Миллионеришки» поспевали за Уотерменом, словно отряд телохранителей; один из них, коротенький и плотный, почти бежал, чтобы не отстать от тяжело и размашисто шагавшего Уотермена. В гардеробной они оттеснили служителей; один подавал великому человеку пальто, другой держал наготове его шляпу, третий — трость, остальные двое что-то робко ему говорили. Уотермен между тем обстоятельно застегнулся, выхватил у кого-то из рук шляпу и трость и молча скрылся за дверью.

Монтэгю во всю жизнь не видел ничего более потешного и хохотал всю дорогу до курительной. А майор Винэбл устроился поудобнее в большом кресле, откусил кончик сигары, зажег ее, и какие потоки воспоминаний полились тогда из его уст!

Ведь Уотермен и он, майор, принадлежат к одному поколению; майор знает всю его жизнь и давно привык к этим замашкам Дэна. Уотермен всегда был такой, каким его видел сейчас Монтэгю: напористый, властный, грозный, он не задумываясь затаптывал в грязь всех, кто осмеливался идти против него. Влиятельнейшие люди столицы трепетали от одного его сверкающего гневом взгляда. Бывали времена, что банки Уолл-Стрита трещали, не выдерживая последствий яростных схваток между Уотерменом и кем-нибудь из самых могущественных его противников.

И майор пустился рассказывать об одном из этих противников Уотермена и о его образе жизни. Это был старый Уимен — его креатура — король городского транспорта. Среди политиканствующих финансистов он был звездой первой величины и возглавлял демократическую партию в своем штате и во всей стране. Он, не смущаясь, кидал боссам Таммани-Холла по четверти миллиона и тратил миллион долларов на каждую избирательную компанию; однажды районные лидеры, явившись в «день кормления зверей» за денежными средствами, увидели стол в сорок футов длины, весь заваленный стодолларовыми кредитками. Он был бы богатейшим человеком Америки, если бы не тратил деньги с такой же быстротой, с какой наживал их. У него была самая прославленная в Америке конюшня скаковых лошадей, а про его дом на Пятой авеню говорили, что это прелестнейший в мире итальянский дворец. На его отделку он потратил более трех миллионов; все потолки были целиком вывезены из разных европейских и азиатских дворцов, которые он покупал и разрушал. Майор привел один случай, доказывающий, насколько этот человек утратил всякое представление о ценности денег. Однажды майор с ним завтракал, и вдруг входит редактор одной из его газет и говорит ему: «Я вам докладывал, что понадобится восемь тысяч долларов, а вы прислали чек на десять».— «Знаю,—ответил тот, улыбаясь,— но цифру восемь мне что-то показалось труднее писать, чем десять!»

— Впрочем,— продолжал майор.— Уж если на то пошло, старый Уотермен тоже мастер швырять деньги. Однажды он мне признался, что его ежедневный расход составляет пять тысяч долларов. И это не считая миллионной яхты и издержек на ее содержание.

— Вспоминается мне еще один мой приятель,— так тот просадил миллион долларов на постройку гранитной пристани, чтобы высаживаться с яхты у самого парка своей любовницы, когда ему приходит охота ее навестить! Это такая же истина, как то, что меня создал господь бог! Она была женщина из общества, очень известная, но бедная, а он, опасаясь скандала, не решался сделать ее богатой. И вот ей приходилось жить в жалкой вилле, стоившей всего каких-то пятьдесят тысяч; и когда чужие дети дразнили ее ребятишек, что они живут в дешевой вилле, те отвечали: «А у вас зато нет своей собственной пристани!» Если не верите...

Но тут майор обернулся и заметил юнца, который принес ему сигары и остановился у стола, делая вид, будто прибирает газеты.

— Эй, голубчик! — закричал майор.— Ты что, чужие разговоры подслушиваешь? Вон отсюда сейчас же, этакий ты негодяй!

Глава тринадцатая

Опять пришла суббота, а с нею — приглашение от Лестер-Тоддсов провести конец недели у них в поместье в Нью-Джерси. Монтэгю сидел взаперти, кругом обложившись книгами, но Оливер с возмущением накинулся на него и извлек на свет божий. Будь проклят этот процесс— уж не собирается ли он ради одного процесса загубить всю свою карьеру? Он должен встречаться с людьми — во всяком случае, с людьми «стоящими». А Тоддсы весьма и весьма «стоящие» — целая компания денежных тузов, крупная сила в страховом мире; и если Монтэгю собирается быть юристом по страховым делам, то отклонить их приглашение просто безумие. У них будет Фредди Вэндэм и, как слышно, также и Бетти Уимен. Монтэгю улыбнулся, услыхав эту новость. Он уже заметил, что его брат всегда «случайно» проводит воскресенье там, где бывает Бетти, но где никогда не бывает ее дедушка.

И вот лакей Монтэгю уложил его чемоданы, а горничная— сундуки Элис, и в собственном вагоне Тоддсов они вместе с другими гостями доехали до отдаленного предместья Джерси, откуда автомобиль помчал их по широкой гоночной дороге к видневшемуся на вершине горы дворцу. Здесь жил чванливый Лестер-Тоддс, а по окрестным холмам разбросаны были виллы других ультрабогачей — как и он, удалившихся от городского шума в эту уединенную местность. Публика здесь была самая что ни на есть «избранная»; все эти люди делали вид, будто смотрят на столичное общество свысока, и круглый год развлекались как могли в своем замкнутом кругу: летом устраивали выставки лошадей под открытым небом, а осенью—охоту на лисиц, на которую выезжали в самых фантастических костюмах.

Сами Тоддсы тоже принадлежали к числу страстных охотников на всевозможного зверя, рыская то по охотничьим угодьям своих клубов, то по частным заповедникам, кочуя, в зависимости от сезона, между Флоридой, Северной Каролиной и Онтарио, заглядывая иногда в Норвегию, Новый Брауншвейг или Британскую Колумбию. А здесь, дома, у них была целая собственная гора, поросшая тщательно охраняемым девственным лесом, и на вершине ее дворец в стиле ренессанс, который они небрежно называли «охотничьим домиком»; он заключал в себе такие articles de vertu [18], как, например, стол в десять тысяч долларов, стулья к нему, по две тысячи долларов каждый, а также совсем простенькие с виду коврики, стоившие от десяти до двадцати тысяч долларов штука. Во всех этих ценах -можно легко было удостовериться, просмотрев разложенные в холле альбомы с газетными статьями, в которых описывался их дом. В субботние дни миссис Тоддс встречала приглашенных в серебристо-сером платье, на котором спереди был вышит шелками павлин с драгоценными камнями в каждом пере и крупным солитером вместо глаза. По вечерам происходили танцы; тогда она появлялась в туалете, усыпанном сотнями бриллиантов, и приветствовала гостей, стоя на ковре, украшенном камнями в тон платью.

Оглядевшись, Монтэгю пришел к выводу, что таких развращенных людей, как Тоддсы и их друзья, ему еще не приходилось встречать: у них еще больше ели и пили и еще откровеннее, чем где бы то ни было, вели любовные интриги. Он до некоторой степени уже усвоил принятый в обществе особый жаргон, но тут употреблялось столько условных словечек, что он опять почувствовал себя крайне неловко. Беседовавшая с ним молодая леди, перемывая косточки присутствовавших, сказала про одного юношу, что он сущая «судорога», и, увидав на лице Монтэгю недоумевающее выражение, воскликнула: «Уверена, вы ничего не поняли!» Монтэгю позволил себе высказать предположение, что этот юноша ей просто не нравится.

Была здесь и миссис Харпер — недавно вернувшаяся из Лондона уроженка Чикаго. Десять лет назад она наводнила Нью-Йорк миллионами от доходов своего громадного универсального магазина и затем, движимая мечтой о покорении новых миров, отправилась дальше. В то время она еще изъяснялась более или менее нормальным языком, но, побывав в Англии, стала говорить «тюалет» и опускать звук «р»; когда Монтэгю на лету убил при ней какую-то птицу, она снисходительно обронила: «Я вижю, в стьельбе вы пьосто хюдожник!» Однажды, сидя в автомобиле рядом с шофером, он слышал, как эта «знатная» дама назвала «хамьем» почтенных джерсейских фермеров, предки которых когда-то с боем изгнали с территории своего штата британцев и их наемников.

Иметь миссис Харпер в числе гостей считалось необыкновенной честью; дома ее передвижения сопровождались помпой, которая была бы под стать самой королеве Виктории: путь ее следования украшался гирляндами и флагами, и толпы школьников приветствовали ее восторженными криками. На родине она владела несколькими поместьями, а в Шотландии у нее было сто тысяч акров земли под охотничьим заповедником. Миссис Харпер занималась коллекционированием драгоценностей, принадлежавших самым романтическим и прекрасным королевам прошлого. На бал она пришла в каком-то подобии бриллиантового нагрудника, который покрывал всю ее грудь, так что казалось, будто она одета в сверканье и свет. С нею явилась ее приятельница — англичанка миссис Перси, сопровождавшая ее в триумфальном шествии по дворам и замкам Европы. Миссис Перси выставляла напоказ свою знаменитую цепочку для лорнета, в которой было собрано по одному из всех редчайших и красивейших драгоценных камней. На миссис Перси было платье из легкой золотой ткани, отделанное целым состоянием венецианских кружев; успех она имела потрясающий, но лишь до тех пор, пока не распространился слух, что платье переделано из туалета, который миссис Харпер надевала на бал к одной лондонской герцогине. Сама леди из Чикаго никогда не появлялась в одном и том же одеянии дважды.

Элис провела у Тоддсов восхитительный вечер; мужчины были от нее без ума, и в особенности один — молодой человек по фамилии Файет; он чуть не бросился к ее ногам. Файет был состоятелен, но, к несчастью, приобрел капитал благодаря тайной женитьбе на одной богатой девице (она тоже присутствовала на этом балу), и потому с практической точки зрения его знаки внимания не могли быть особенно желательны для Элис.

Забота о выяснении этих подробностей легла целиком на Монтэгю, так как его брат был весь поглощен ухаживанием за Бетти Уимен. Они то и дело куда-то скрывались вдвоем, появляясь лишь когда гостей звали к столу, что служило предметом шуток для всего общества; поэтому, возвращаясь домой, Монтэгю счел нужным отечески поинтересоваться намерениями Оливера.

— Мы объяснились друг другу в любви, но пока не решаемся объявить о нашей помолвке,— ответил тот.

— Когда ты думаешь жениться?

— Бог знает,— ответил Оливер.— Старик не даст ей ни цента.

— Разве ты не в состоянии сам обеспечить жену?

— Я? Помилуй, Аллен, неужели ты думаешь, что Бетти согласится жить в бедности?

— А ты ее спрашивал? — осведомился Монтэгю.

— Благодарю покорно! И не подумал. У меня нет ни малейшего желания прозябать в хибарке с девушкой, которая выросла во дворце.

— Что же вы станете делать?

— Видишь ли, у Бетти есть богатая тетка, которая сидит в сумасшедшем доме. Я тоже помаленьку сколачиваю капиталец, и старику в конце концов придется смягчиться. А пока что мы с Бетти очень недурно проводим время

— Ну, видимо, не очень-то сильно вы влюблены,— заметил Монтэгю, на что его брат весело ответил, что влюблены они ровно настолько, насколько это им нравится.

Разговор происходил в поезде, в понедельник утром. Заметив, что брат стал по-деловому серьезен, Оливер сказал:

— Ты, кажется, снова собираешься зарыться в свои книги. Но один вечер на этой неделе ты все-таки пожертвуешь ради обеда, на котором тебе важно присутствовать.

— У кого обед? — спросил Монтэгю.

— О, это длинная история,—ответил Оливер.— Я расскажу тебе после. Сначала мы еще должны условиться насчет будущей недели,—надеюсь, ты не забыл, что это рождественская неделя и что тебе все равно не придется работать.

— Это невозможно! — воскликнул Монтэгю.

— Это более возможно, чем что бы то ни было другое,— твердо сказал Оливер.— Элдридж-Дэвоны зовут нас прокатиться к ним на виллу вверх по Гудзону, и я принял их приглашение.

— Как! На всю неделю?

— На всю. Поверь, визит к ним для тебя важнее всех прочих дел. Миссис Уинни заедет за нами в своем автомобиле, и у Дэвонов ты завяжешь уйму необходимых знакомств.

— Оливер, я прямо не представляю, как мне быть,— в отчаянии воскликнул Монтэгю и принялся горячо спорить с братом, перечисляя предстоящие ему многочисленные дела. В ответ на это Оливер лишь ограничился замечанием, что была бы охота, а возможность найдется; и кто же это отказывает Элдридж-Дэвонам, если они пригласили провести у них рождество!

И действительно, возможность нашлась. На прошлой встрече мистер Хэсбрук сказал, что очень много для процесса им уже сделано и что он перешлет Монтэгю имеющиеся у него бумаги. Приехав утром в контору, тот нашел их у себя на столе. Это была целая кипа в несколько тысяч страниц, проглядев которые, Монтэгю к величайшему своему огорчению увидел, что они содержат не только исчерпывающий судебный иск со всеми необходимыми ссылками и цитатами, но и краткий предварительный набросок его речи,— словом, весь подготовительный материал, собранный самым основательным и добросовестным образом. Проделанная уже работа стоила никак не менее, чем десять или пятнадцать тысяч долларов, и Монтэгю сидел смущенный, перелистывая аккуратно отпечатанные на машинке страницы. Да, если все клиенты будут поступать с ним, как мистер Хэсбрук, он сможет позволить себе проводить рождественские праздники в гостях!

Монтэгю ощутил даже некоторую досаду, ибо кое-какие из пунктов он уже отметил про себя и намеревался щегольнуть ими на суде. Но, видимо, в данном процессе ему предстояло играть лишь роль подставного лица. Он взял телефонную трубку, вызвал мистера Хэсбрука и спросил, как он предлагает ему поступить с. этими бумагами. Ведь в них изложено подробнейшим образом все дело, и не надлежит ли ему просто использовать их в том виде, как они есть?

Никто не сумел бы ответить деликатнее, чем ответил ему мистер Хэсбрук. Бумаги переданы в полное распоряжение Монтэгю — он может поступать с ними по своему усмотрению: может использовать их в том виде, как они есть, может полностью их отбросить, может положить их в основу собственной работы — словом, как ему будет угодно; и любое его решение вполне удовлетворит мистера Хэсбрука. После этого разговора Монтэгю с легким сердцем написал Элдридж-Дэвонам, что с удовольствием принимает полученное от них официальное приглашение.

А среди дня ему позвонил Оливер и сказал, что обед, на котором должен присутствовать Монтэгю, будет завтра и что он заедет за ним в восемь часов вечера.

— Обед у Ивэнсов,— добавил Оливер.—Ты их знаешь?

Монтэгю слышал о Джеке Ивэнсе — председателе правления западных железных дорог.

— Это тот самый Ивэнс? — спросил он.

— Тот самый,— ответил Оливер.— Большой чудак, но с деньгами. Я приеду заблаговременно и все тебе объясню.

Однако объяснение последовало раньше, чем приехал Оливер. На следующий день Монтэгю посетила дама — и не кто иная, как сама миссис Уинни Дюваль. Она объяснила, что кто-то ей оставил наследство, получение которого сопряжено с некоторыми формальностями, и ей хотелось бы поручить это дело новоиспеченному юристу. При этом она надеется, что в виде самопоощрения он потребует с нее возможно более крупный гонорар. А впрочем, все это сущие пустяки: какая-то сотня тысяч от давно забытой тетки, умершей где-то там на Западе.

Когда с деловым разговором было покончено, миссис Уинни спросила, где сегодня Монтэгю обедает; этот-то вопрос и дал ему повод упомянуть Джека Ивэнса.

— Бог ты мой! — воскликнула, рассмеявшись, миссис Уинни.— Неужели Олли потащит вас к ним? Вот будет потеха!

— Вы с ними знакомы?— спросил Монтэгю.

— Избави боже! — ответила она.— С ними никто не знаком, но все о них знают. Конечно, муж встречается со старым Ивэнсом в деловых сферах и даже считает его добрым малым, но семейство — это сплошной кошмар!

— Семья большая?

— Нет, только старая леди, две взрослых дочери и сын. Сын, говорят, славный парень, но папаша крепко прибрал его к рукам и послал работать на свой завод. А управиться с дочерьми ему, должно быть, показалось непосильной задачей, и он отдал их в пансион, где обучают изысканным манерам; поверьте, более утонченных особ вы, наверное, не встречали никогда в жизни!

Подобное предисловие сулило Монтэгю много забавного.

— Но для чего все-таки они понадобились Оливеру, хотел бы я знать?— спросил он с недоумением.

— Не они ему понадобились, а он им. Дело в том, что их заедает честолюбие — это у них настоящая мания. Они и в Нью-Йорк приехали только для того, чтобы попасть в общество.

— Вы, по-видимому, хотите сказать, что они платят Оливеру?— спросил Монтэгю.

— Ну этого я не знаю,— ответила она со смехом.-Спросите у Олли. Они богаты, и возле них вечно вертится куча любителей подцепить шальной кусочек.

По лицу Монтэгю скользнула тень неудовольствия; миссис Уинни заметила это и порывисто протянула ему руку.

— О, я обидела вас! — воскликнула она.

— Нет,— сказал он.— Что мне обижаться? Но мой брат тревожит меня.

— В каком отношении?

— У него завелись большие деньги, и я не знаю их источника.

Женщина сидела минуту молча, не сводя с него задумчивого взгляда.

— А разве у него не было денег, когда он приехал сюда?

— Не очень-то много,— ответил он.

— Я потому спрашиваю,—продолжала она,— что если у него их не было, то он очень ловко сумел себя повести — мы все думали, что он богач.

Оба снова примолкли; потом миссис Уинни вдруг сказала:

— Знаете, вы совсем иначе смотрите на деньги, чем мы тут. в Нью-Йорке. Верно?

— Не знаю, право,— сказал он.— В каком смысле?

— У вас на них какой-то старомодный взгляд. По-вашему, человек должен их зарабатывать, для вас наличие денег это знак того, что он сам чего-то достиг. Я только сейчас это поняла —меня словно осенило! А мы к деньгам не так относимся. Никто из нас не зарабатывал их— мы просто их получили. И нам и в голову не приходит требовать, чтобы другие их зарабатывали, нам вполне достаточно знать, что они существуют.

Монтэгю не сказал своей приятельнице, что ее замечание весьма тонко: ведь, согласившись с ней, он бы совершил бестактность. Ему припомнилась история про негра, который, сидя на «скамье исповедников», усердно каялся в своих грехах, однако ужасно вознегодовал, когда остальные прихожане слишком горячо ответили ему «аминь!»

— Раньше Ивэнсы были еще забавнее, чем сейчас,— сказала, помолчав, миссис Уинни.— Когда они здесь появились в прошлом году, они были просто невозможны. У них состоял секретарем некий молодой англичанин — младший отпрыск разорившейся старинной фамилии, он обучал их хорошему тону. У моего брата есть один знакомый, который часто бывал у них на Западе, так он говорит, что просто жалко было смотреть, как этот молодчик командовал ими за столом: «Вилочку для мороженого надо держать в правой руке, мисс Мэри.— Никогда не просите второй порции супа, мастер Роберт.— А вы, мисс Анна, когда кушаете суп, двигайте ложку от себя, а не к себе,— так изящнее!»

— Я, кажется, начинаю им сочувствовать,— улыбнулся Монтэгю.

— О, это лишнее,— ответила она живо.— Эти люди добьются своего.

— Вы думаете?

— Конечно добьются. Деньги у них есть; за границей они побывали и понемногу обучаются обращению в свете. Теперь это их главное занятие, а при таком упорстве успех обеспечен. Муж говорит, что старый Ивэнс становится у нас на Востоке силой и что очень скоро его уже нельзя будет оскорблять безнаказанно.

— Это здесь тоже учитывается? — спросил Монтэгю.

— Еще бы,— рассмеялась миссис Уинни,— а особенно с недавних пор.— И в пояснение она рассказала, как одна высокопоставленная дама оскорбила дочерей крупного промышленного магната и как этот магнат в отместку согнал ее мужа с какого-то важного поста. В деловом мире часто случаются подобные казусы; принято думать, что борьба — дело чисто мужское, однако толчком к ней нередко является женская интрига. Бывает, например, что на бирже внезапно поднимется целая буря, а потом выплывает наружу, что это двое каких-нибудь воротил отбивали друг у друга любовницу; или вдруг кто-то начинает быстро идти в гору, а причина оказывается та, что жена этого человека продалась ради карьеры мужа.

Миссис Уинни подвезла Монтэгю в своем автомобиле. Пока он одевался к обеду, пришел Оливер. Монтэгю спросил его:

— Правда, что ты взялся ввести Ивэнсов в свет?

— Кто тебе об этом сказал?— полюбопытствовал Оливер.

— Миссис Уинни,— ответил Монтэгю.

— Что же она про них говорила?

Монтэгю передал ее рассказ, и Оливер, видимо, не нашел его преувеличенным.

— Только все это гораздо проще,— ответил он.— Время от времени я им кое в чем помогаю— вот и все.

— Например?

— Да так, пустяки; чаще всего советы даю: куда им пойти или что надеть. Ведь они, когда приехали в Нью-Йорк, одевались, как попугаи. А главное,— тут Оливер расхохотался,— я воздерживаюсь от насмешек на их счет. А если слышу, что кто-нибудь позволяет себе в этом отношении лишнее, то ставлю на вид, что в скором будущем они безусловно свое возьмут и станут опасными врагами. Раза два я уже кое-где нажал и расчистил им дорогу.

— Они тебе платят за это?

— Ты это, наверное, назвал бы платой, но разве это плата? Просто старик дает мне иногда перехватить на бирже малую толику,— ответил Оливер.

— Перехватить на бирже? — удивленно переспросил Монтэгю, и Оливер ему растолковал, что под этим подразумевается; в обществе, где людям не приходится зарабатывать, такие сделки вошли в обычай. Принимающий подобную услугу сам ничего не вкладывает и ничем не рискует; предполагается, что приятель покупает для него акции и, когда они повышаются, посылает ему чек на выигрыш. Очень многие, стесняясь брать прямо деньгами, с удовольствием принимают предложение какого-нибудь могущественного друга «отхватить для них сотенку акций». Такой способ давать на чай распространен в высшем свете. Это очень удобно, например, в отношении газетчиков, когда надо, чтобы они высказались положительно о надежности тех или иных акций; удобно это и с политическими и финансовыми деятелями, голос которых может оказать решающее влияние на судьбу курса. Если человек ставит себе целью попасть в свет, он должен быть готов к тому, что придется направо и налево раздавать такого рода чаевые.

— Конечно,— добавил Оливер,— заветное желание Ивэнсов, чтобы я уговорил. Уоллингов взять их под свое покровительство. Если б мне это удалось, я, пожалуй, мог бы получить с них полмиллиончика.

На все это Монтэгю ответил только:

— Да, да, понимаю...

Ему вдруг все стало ясно. Так вот, значит, каким образом делаются дела! Вот почему Оливер платит тридцать тысяч в год за номера в отеле и может выложить еще тридцать на туалеты кузины! Теперь понятно, отчего провести рождественскую неделю у Элдридж-Дэвонов куда выгоднее, чем корпеть над сводом законов!

— Еще один вопрос,— сказал Монтэгю.— Почему ты хочешь нас познакомить?

— А почему бы и нет? — ответил Оливер.— Тебе это не повредит — развлечешься. Видишь ли, они узнали, что у меня есть брат, и просили тебя привезти. Не могу же я вечно прятать тебя, как ты думаешь?

Разговор происходил по пути к Ивэнсам. Они жили на Риверсайд-Драйв, и когда Монтэгю вышел из кеба и разглядел смутно вырисовывающиеся в полутьме громоздкие очертания их дома, он не мог сдержать восклицания:

— Ну и махина — точь-в-точь тюрьма!

— О да, места у них достаточно,— со смехом ответил Оливер.— Это я им удружил. Ведь это, знаешь, старый дворец Лэмсонов.

Места и впрямь было довольно, довольно было и всяких причуд роскоши,— Монтэгю подметил это с первого взгляда. Были тут и лакеи в коротких штанах, с красными лентами и золотыми галунами, были и мраморные галереи, и камины, и фонтаны, были и картины французских мастеров и настоящие фламандские гобелены. Лестница в их дворце поднималась полукружиями и была устлана вытканной на заказ белой бархатной дорожкой, которую часто приходилось менять; на верхней площадке покоился шестивековой древности белый кашмирский ковер — и так далее, все в том же роде.

Наконец появилось и семейство: тощий, гигантского роста мужчина со смуглым обветренным лицом и торчащими седыми усами — сам Джек Ивэнс; рядом с ним миссис Ивэнс — низенькая и пухлая, с симпатичным лицом и умеренным количеством бриллиантов; тут же и две мисс Ивэнс—обе с горделивой осанкой, стройные и безупречно одетые. «Что ж, они вполне приличны»,— мелькнуло у Монтэгю.

Однако мисс были «вполне приличны», пока не открывали рта. Но стоило им сказать два слова, как всякий тотчас же вспоминал, что Ивэнс — бывший шахтер, а его супруга служила когда-то кухаркой на ранчо; голоса у Энн и Мери были грубые, и все,что они говорили или делали, казалось неестественно.

Оливера и Монтэгю провели в пышную столовую, отделанную в стиле Генриха II, с достопримечательным камином — его облицовка в точности воспроизводила каминную доску во дворце Фонтенбло — и с четырьмя большими аллегорическими изображениями Утра, Вечера, Полдня, и Полночи на стенах. Других гостей не было; стол, представлявшийся в этой просторной комнате игрушкой, был накрыт на шестерых. И вдруг мгновенная -вспышка воображения — с такой яркостью, что он чуть не вздрогнул от ужаса,— открыла Монтэгю, что значит не быть допущенным в общество. Обладать таким великолепием — и не иметь близких, с которыми им поделиться. Владеть столовыми в стиле Генриха II, гостиными в стиле Людовика XVI, библиотекой в стиле Людовика XIV — и всегда видеть их пустыми! Не иметь никого, с кем поехать на прогулку или просто побеседовать: ни единого человека, которого можно было бы навестить или с которым поиграть в карты; ездить в театр и в оперу, но и там ни с кем не перемолвиться словом! Мало того: чувствовать на себе дерзкие и насмешливые взгляды! Жить в этом громадном дворце и сознавать, что вся орава слуг, выказывая в лицо раболепную преданность, скалит за вашей спиной зубы! Терпеть это изо дня в день и не иметь возможности от этого избавиться! И, наконец, вне дома встречать надругательство и презрение общества и всех его бесчисленных прихвостней и паразитов, подражателей и поклонников!

А между тем кто-то из членов этого маленького семейства дерзнул бросить вызов — поднял меч и смело двинулся вперед, чтобы преодолеть и сломить окружающую враждебность! Монтэгю стал приглядываться к каждому из четверых, стараясь разгадать, кто же был движущей силой в этом отчаяннейшем из отчаянных предприятий!

Пользуясь методом исключения, он мало-помалу открыл секрет. Это не мог быть сам Ивэнс. Сразу было видно, что, со светской точки зрения, старик абсолютно безнадежен; никакая сила не изменит его больших волосатых рук и тощей жилистой шеи или его неодолимой склонности сползать со стула и вытягивать скрещенные длинные ноги. Лицо и речь Джека Ивэнса были так характерны, что на ум сами собой приходили горные тропинки, разведчик с его вьючным мулом, дым лагерных огней и запах свиной грудинки с бобами. Семнадцать долгих лет этот человек шагал по пустыням и диким горным кряжам, и природа наложила глубокий отпечаток на его тело и душу.

За обедом он заметно стеснялся, но со временем Монтэгю удалось с ним сойтись. И когда Ивэнс убедился, что Монтэгю не принадлежит к числу осаждавших его вымогателей, он сам открыл ему свое сердце.

Напав когда-то на богатую жилу, Ивэнс не выпустил ее из рук; он расправился с соперниками, хотевшими ее отнять, скупил железные дороги, владельцы которых старались свести на нет его труды,— и теперь пришел на Уолл-стрит, чтобы сокрушить людей, пытавшихся разорить его железные дороги. Но эта суровая борьба не ожесточила его нежное, как у женщины, сердце, и вид истинного горя был ему невыносим. Он принадлежал к тем людям, которые не задумываясь вынут из заднего кармана пачку десятитысячных кредиток и отдадут нуждающемуся, если уверены, что это его не оскорбит. С другой стороны, про него рассказывали, как однажды, увидав, что проводник на его железной дороге позволил себе грубость по отношению к женщине-пассажирке, он вскочил, дернул рычаг тормоза и среди ночи, в тридцати милях от ближайшего города, высадил этого субъекта на полотно.

— Нет, это все мои бабы,— говорил он Монтэгю, мрачно усмехаясь.— Меня называют нуворишем, и пусть; когда мне приходит охота встряхнуться, я удираю к себе на приволье — и дело с концом. Но вот бабы — те и впрямь забрали себе в голову невесть что.— И старик с грустью добавил, что нежданное обогащение плохо тем, что оставляет женщин совсем без дела.

Это не могла быть и миссис Ивэнс. «Сэри» — как называл ее глава дома — сидела за обедом рядом с Монтэгю, и он скоро заметил, что достаточно самого легкого поощрения, чтобы эта добрая леди сделалась простой и естественной. Воспользовавшись своим положением новичка в Нью-Йорке, Монтэгю помог ей в этом, посетовал, как трудно выбиться в люди там, где процветает бесшабашная расточительность. Миссис Ивэнс живо подхватила эту тему, и сразу же обнаружилось, что она самое добродушное и безобидное создание в мире, истомившееся по каше с черной патокой, оладьям, хлебе, поджаренном на свином сале, и прочим сытным кушаньям, тогда как повар заставляет ее есть какие-то pates de foie gras[19] в желе, выкормленных молоком цесарок и Biscuits glaces Tortoni [20].

За столом миссис Ивэнс, конечно, не высказала этого,— она мужественно выдерживала свою роль, чем и доставила Монтэгю случай посмеяться про себя.

Миссис Ивэнс рассуждала о том, какое ужасное место для молодых людей эта столица и как она опасается вызвать сюда своего сына.

— Мужчины здесь совсем безнравственные,— провозгласила она и глубокомысленно добавила: — Я Даже пришла к выводу, что на Востоке они попросту амфибиозны!

Увидав, что Монтэгю изумленно поднял брови и его лицо выражает полнейшее» недоумение, она спросила:

— Вы со мной не согласны?

Он поспешил ответить, что ему как-то еще не приходилось над этим задумываться.

И только часа два спустя, во время разговора с мисс Энн, он понял наконец, в чем дело.

— Сегодня мы завтракали с леди Стоунбридж,— сообщила эта юная особа.— Вы ее знаете?

— Нет,— ответил Монтэгю, который никогда о ней и не слышал.

— По-моему, у этих английских аристократок отвратительный язык,— продолжала Энн.— Вы замечали?

— О да,—согласился он.

— И они так циничны! Знаете, леди Стоунбридж положительно шокировала мою мать: она сказала, что совершенно не верит в брак и что, по ее мнению, все мужчины от природы полигамны!

Впоследствии Монтэгю сдружился с миссис Сэри и однажды, как-то сидя днем в ее гостиной стиля Petit Trianon [21], спросил напрямик:

— Скажите на милость, чего ради вы так стремитесь попасть в общество?

Бедная леди напыжилась было, желая изобразить негодование, но, увидав, что он не смеется над ней и ей не миновать откровенного ответа, сразу обмякла и тихонько призналась:

— Я не стремлюсь, это всё девчонки.— Вместе с непринужденностью к ней вернулась и свойственная ей вульгарность речи.— Это Мери, а главное Энн.

И миссис Сэри доверчиво излила перед ними свои горести, что принесло ей большое облегчение, ибо она была отчаянно одинока. Что касается ее лично, то не так уж ей хочется пролезть ,в общество, а просто обидно то, что общество не желает ее принимать. И, вся вспыхнув от внезапного гнева и сжав кулаки, она воскликнула:

— А я говорю вам: Джек Ивэнс ничуть не хуже всех этих мужчин, разгуливающих по улицам Нью-Йорка, они еще это узнают, и даже гораздо раньше, чем он с ними навсегда разделается, вот что! Ну, а потом я мирно засяду у себя дома и буду штопать мужу носки.

Затем миссис Сэри стала рассказывать, как тяжек путь к признанию. Сотни людей искали здесь их знакомства, но что это было за отребье! Им ничего не стоит наполнить свой дом толпой прихвостней и пройдох, но — нет!—лучше уж дождаться своего часа. Пребывание здесь их многому научило. Однажды одна в высшей степени аристократическая дама позвала их на обед. Каких они только надежд на этот обед не возлагали, но — увы!—когда они сидели у камина, кто-то из гостей залюбовался изумрудным кольцом в тридцать тысяч долларов на пальце миссис Ивэнс; она его сняла, оно пошло по рукам и под конец бесследно исчезло! Другой раз Мери пригласили на партию в бридж, и хотя она почти совсем не играла, хозяйка дома преспокойно объявила ей, что она должна тысячу долларов. А знаменитая леди Стоунбридж — так та вызвала ее недавно и сказала, что может ввести ее в самые высшие круги, но лишь при условии, если она согласится всегда проигрывать. У миссис Ивэнс была до замужества самая простецкая ирландская фамилия; и вот леди Стоунбридж выманила у нее пять тысяч долларов, чтобы с помощью одного влиятельного лица в Королевской коллегии геральдики установить ее происхождение по прямой литии от старинного дворянского рода Медженнисов, лордов Айви, известных еще в четырнадцатом столетии. А теперь Оливер уверяет, будто эта внушительная грамота ни капельки им не поможет!

Итак, метод исключения оставил под вопросом только обеих мисс Ивэнс. Приятели Монтэгю, узнав, что он бывает в этой семье, изощрялись в шутках, допытываясь, уж не собирается ли он жениться. Майор Винэбл пошел еще дальше, утверждая, что любая из этих девиц, без сомнения, тотчас же примет его предложение.

Монтэгю, хохоча, отвечал, что Мери совсем недурна: она добродушна и миловидна. Только ведь она моложе Энн, и он никак не может отделаться от мысли, что через два года она превратится во вторую Энн.

Ибо движущей силой в семье была именно Энн! Это она замыслила грандиозный поход на общество, это она остановила свой выбор на дворце Лэмсонов и оторвала семью от родных первобытных скал Невады. Она была холодна, как айсберг, совершенно неутомима и столь же безжалостна к другим, как и к себе самой: если ее отец семнадцать лет мог скитаться по горам и, как крот, рыть в них ходы, то и она, если понадобится, будет семнадцать лет вести подкоп под твердыню общества!

После беседы по душам с ее матерью, Монтэгю заметил, что мисс Энн Ивэнс стала держать себя с ним очень высокомерно; он понял, что старая леди проболталась о своей с ним откровенности и дочь возмущена его вмешательством. Однако Оливеру она изливала свою душу, и тот приходил и рассказывал брату, что еще она затевает и что обдумывает, какие плетет интриги и каким новым проектом поделилась с ним на этой неделе. Она уже залучила на свою сторону кое-кого из «настоящих» людей, и они ей втайне сочувствовали; если же ей надо было добиться особо высокого покровительства, она пускала в ход своего добродушного старика отца, и нужному лицу делалось солидное денежное одолжение. Все люди света были у нее на заметке — она изучала их слабости и изнанку их жизни и, терпеливо подбирая ключ к разрешению своей задачи, упорно отыскивала семьи, безупречные в смысле общественного положения, но настолько запутавшиеся материально, что не отвергли бы предложения поддержать Ивэнсов и решительно ввести их в высший круг. Монтэгю взирал на все это с изумлением и насмешкой — до того сравнительно скоро наступившего дня, когда в газетах вдруг появились полученные по телеграфу описания туалетов герцогини Арденской, урожденной Ивэнс, которая ярче всех прочих звезд заблистала этой зимой в лондонском обществе.

Глава четырнадцатая

Как это ни было неприятно Монтэгю, но он все же оказался вынужденным написать майору Торну, что ему никого не удалось заинтересовать его предложением и что сам он тоже не может им воспользоваться. Затем, уступая настояниям брата, он поло-жил деньги в банк и стал ждать. «Лед скоро тронется»,— обещал ему Оливер.

Когда они ехали от Ивэнсов, Оливер уверенно заявил, что событий надо ждать со дня на день. При этом он соблюдал необыкновенную таинственность и не пожелал ответить ни на один вопрос; сказал только, что все это не имеет никакого отношения к людям, от которых они сейчас возвращаются.

— Надеюсь, ты понимаешь,— заметил Монтэгю,— что при первой возможности Ивэнс не постесняется тебя надуть.

— Не постесняется! —расхохотался Оливер и рассказал про одного крупного строителя железных дорог на Западе, который выдавал замуж свою дочь. Несколько молодых людей, присутствовавших на устроенном по этому случаю необыкновенно роскошном торжестве, вообразив, что па-паша находится в чувствительном настроении, обратились к нему с вопросом, как он смотрит на существующее в данный момент положение на бирже и не предстоит ли, по его мнению, чего-либо интересного? Он посоветовал им купить акции его железных дорог; они сложились и стали покупать, и чем больше они покупали, тем больше он продавал, а все кончилось тем, что эта маленькая спекуляция вскочила мальчикам в семь с половиной миллионов!

— Нет, нет,— воскликнул Оливер,— я и доллара не вложил в предприятия Ивэнса и ни за что не вложу. Ивэнсы для меня — временное подспорье, вот и все,— добавил он небрежно.

Дня через два утром, когда Монтэгю еще завтракал, позвонил Оливер и сказал, что сейчас он заедет и они вместе отправятся за город. Монтэгю сразу понял, что начинается что-то серьезное: насколько ему было известно, его брат без причины никогда не поднимался так рано.

Они сели в кеб, и Оливер приступил к объяснению. Настал момент глубоко нырнуть и выплыть на поверхность с состоянием в руках. Он сейчас не станет входить в подробности, ибо дал слово хранить все в абсолютном секрете. Об этом знают только четыре человека во всей стране. Такой случай бывает раз в жизни, и через каких-нибудь четыре-пять часов он может оказаться навсегда упущенным. Оливеру трижды выпадала подобная удача, но он каждый раз значительно увеличивал свой капитал, и если до сих пор не загреб миллионов, то потому только, что никогда не располагал достаточным количеством денег. Брат должен положиться на его слово и следовать всем его указаниям.

— Чего ты от меня хочешь? — обеспокоенно спросил Монтэгю.

— Я хочу, чтобы ты взял из банка все свои деньги до последнего доллара и, кроме того, достал бы еще сколько можешь достать за одно утро, и передал бы их мне, а я куплю на них акций.

— На все без остатка?

— Разумеется,— ответил Оливер и, увидав, что брат хмурится, добавил:—Пойми, мне совершенно точно известно, как эти акции поведут себя сегодня.

— В таком деле мнение даже самых опытных биржевиков бывает ошибочно,— сказал Монтэгю.

— Я основываюсь не на чьем-то мнении,— последовал ответ,— а на точных сведениях. Сделано будет так, что акции непременно пойдут на повышение.

— Но почему ты знаешь, что лицо, от которого зависит их курс, не обманывает тебя?

— Я получил эти сведения не от того лица, а от другого, которому нет смысла меня обманывать,— напротив, этот человек действует со мной заодно и выигрывает только в том случае, если выигрываю я.

— Иными словами, полученная тобою информация — краденая?—спросил Монтэгю.

— На Уолл-стрите все краденое,— отрезал Оливер. Последовало длительное молчание, а кеб между тем

быстро катился вперед.

— Ну? — спросил наконец Оливер.

— Я допускаю,— сказал Монтэгю,— что кто-то действительно намерен повысить такие-то акции и способен сделать это, и тем не менее он может ошибиться. Тут действует столько различных сил и столько надо учесть случайностей, что, боюсь, ты очень рискуешь.

Оливер расхохотался.

— Ты рассуждаешь, как младенец,— возразил он.— Представь себе, что в моем ведении находятся дела какой-нибудь компании и я желаю воспользоваться своей компетенцией для биржевой игры; неужели ты думаешь, что я заранее почти наверняка не буду знать, как и когда будут стоять акции этой компании?

— Да,— задумчиво произнес Монтэгю,— если только это вообще возможно...

— Если возможно! — смеясь, подхватил Оливер.— Ну конечно же возможно!.. А теперь предположим, что у меня есть доверенное лицо — секретарь, скажем,— и я плачу ему двадцать тысяч в год, и он узнает, что тогда-то представится случай нажить за какой-нибудь час сотни тысяч,— как, по-твоему, воспользуется он этим случаем или нет?

— Да, воспользуется,— сказал Монтэгю.— Но какое это имеет отношение к тебе?.

— А ты выслушай до конца: если он собирается произвести выгодную операцию, то ему нужен капитал, верно? Едва ли он станет искать денег по банкам Уолл-стрита, где за ним следят тысячи глаз. Не естественнее ли ему будет обратиться к человеку из общества, имеющему вес среди частных лиц, располагающих любым количеством наличных?

Монтэгю сидел, глубоко задумавшись.

— Я начинаю понимать,— сказал он тихо.— Все ясно! — И, устремив на Оливера пристальный взгляд, он вдруг воскликнул: — Еще один вопрос!

— Ничего больше не скажу,— ответил тот раздраженно.— Я же говорил тебе, что связан словом.

— Одно ты мне должен сказать,— настаивал Монтэгю,— известно об этом Робби Уоллингу?

— Нет, не известно.

Но Монтэгю слишком давно и слишком хорошо знал своего брата; он научился читать в его глазах и сразу понял, что это ложь. Наконец-то загадка разъяснилась!

Монтэгю сознавал, что стоит на распутье. Все это сильно ему не нравилось: он вовсе не затем приехал в Нью-Йорк, чтобы играть на бирже! Но как трудно было прямо сказать это брату, и вообще как неприятно очутиться перед таким выбором и быть вынужденным в несколько минут, тут же в кебе, принять окончательное решение.

Он целиком доверился Оливеру и теперь находился в неоплатном долгу перед ним. Оливер взял на себя все его расходы — он делал для него все решительно. Его затруднения он принимал к сердцу как свои собственные, и относился к нему так искренне — в полной уверенности, что брат разделяет его замыслы. И вдруг теперь, в критический момент, он отвернется от него и скажет: «Мне эта игра не по душе. Я не разделяю твоего образа мыслей». Какое это мученье иметь более высокие моральные принципы, чем у твоего ближнего!

Он понимал, что отказ приведет его к полнейшему крушению: он будет вынужден покинуть общество, в которое уже принят. Сначала пятьдесят тысяч представились ему огромным гонораром, но довольно было каких-нибудь двух-трех недель, чтобы этот гонорар уже стал казаться недостаточным. Ему потребуется множество таких гонораров, если они и впредь будут жить так же широко, как живут сейчас, и если Элис желает занять место в свете и развлекать своих друзей. А просить Элис отказаться от всего и удовольствоваться домашним кругом было для него еще труднее, чем сейчас же объясниться с братом.

А тут еще явилось искушение. Жизнь — это борьба,— подумал он,— и ведется эта борьба именно такими средствами. Если он отвергнет представляющуюся ему возможность разбогатеть, за нее тотчас ухватятся другие; в сущности, отказавшись от успеха, он только уступит его другим. Вот этот всесильный заправила — кто бы он там ни был — производит в личных целях какие-то манипуляции с акциями; и найдется ли здравомыслящий человек, который упустил бы случай урвать у него часть добычи? Монтэгю почувствовал, что первое побуждение отказаться понемногу слабеет.

— Ну, так как же? — нетерпеливо спросил брат.

— Оливер,— сказал Монтэгю,— не кажется ли тебе, что мне следовало бы знать побольше, чтобы разобраться в этих делах самому?

— Разобраться ты все равно не сможешь, даже если я тебе скажу все,—ответил Оливер.— Чтобы научиться разбираться в этих тонкостях, как разбираюсь в них я, тебе потребуется очень много времени. Поверь мне на слово: дело верное и безопасное.

Быстрым движением он вдруг расстегнул пальто, порылся в бумагах и протянул брату телеграмму. Она была из Чикаго и гласила:

«Ждите гостя немедленно.— Генри».

— Это надо понимать: покупайте сегодня утром Трансконтинентальные,— пояснил Оливер.

— Так,— сказал Монтэгю.— Значит, этот человек в Чикаго?

— Нет,— ответил Оливер,— там его жена. Он телеграфирует ей.

— А сколько у тебя денег? — опросил немного погодя Оливер.

— Пятьдесят тысяч почти не тронуты,— ответил Монтэгю,— и есть еще около тридцати — из тех, что мы привезли с собой.

— Сколько ты можешь пустить в дело?

— Можно бы и все, конечно; но часть денег принадлежит матери, и их я не трону.

Младший брат хотел что-то возразить, но Монтэгю остановил его:

— Я ставлю пятьдесят тысяч, которые заработал,— сказал он.— Большим рисковать я не смею.

Оливер пожал плечами.

— Как хочешь,— сказал он.— Может быть, тебе уже никогда не подвернется такой случай.

И он перевел разговор на другое, или, вернее, попытался его перевести. Однако минут через пять он снова вернулся к прежней теме и на этот раз добился того, что, когда они подъезжали к банковскому району, Монтэгю дал наконец согласие вложить в дело шестьдесят тысяч.

Они остановились у его банка.

— Банк еще закрыт,— сказал Оливер,— но кассир окажет любезность. Объясни, что тебе необходимо иметь деньги на руках к открытию биржи.

Монтэгю зашел в банк и получил всю сумму — шесть новеньких, хрустящих десятитысячных кредиток. Он запрятал их в самый дальний карман и, застегивая пальто, подивился мимоходом великолепию обстановки и той невозмутимости и привычной быстроте, с которой клерк сделал нужный подсчет и выдал столь крупную сумму; затем оба поехали в банк Оливера, и тот взял сто двадцать тысяч, после чего, расплатившись с кебменом, они пошли по Бродвею в направлении Уолл стрита. До открытия биржи оставалось четверть часа, и со всех трамваев и перевозов на Уолл-стрит вливался густой поток зажиточного вида людей, спешивших в свои конторы.

— Где помещаются твои маклеры? — спросил Монтэгю.

— У меня маклеров нет — по крайней мере на такие дела,— сказал Оливер. Он остановился у одного из высоких зданий.— Вот здесь, во втором этаже налево, находится контора Хэммонда и Стритера,— сказал он.— Зайди туда и спроси кого-нибудь из компаньонов фирмы; представься под вымышленным именем...

— Что?! — воскликнул Монтэгю.

— Ну, дружок, и не воображай открывать им свое настоящее имя. Не понимаю, какая тебе разница!

— Мне и в голову никогда не приходило делать подобные вещи,— ответил Монтэгю.

— Так пусть придет сейчас. Но Монтэгю покачал головой

Я не сделаю этого,— сказал он.

— Хорошо,— ответил Оливер, пожав плечами.— Тогда скажи просто, что не желаешь себя называть. Они особой щепетильностью не отличаются и деньги примут.

— А вдруг нет? — спросил тот.

— Тогда подожди меня на улице, и мы пойдем в другое место.

— Что мне покупать?

— Десять тысяч акций Трансконтинентальной компании по цене открытия; и скажи, пусть покупают, имея в виду повышение, и не останавливаются на какой-либо цифре, пока не получат от тебя распоряжения о продаже по телефону. А потом сиди и жди, я за тобой зайду.

Скрепя сердце Монтэгю пошел исполнять приказание. Когда он открыл дверь с дощечкой «Хэммонд и Стритер», навстречу ему поднялся молодой человек с приятным лицом и, осведомившись, что ему угодно, направил его к седовласому и очень любезному джентльмену, оказавшемуся мистером Стритером. Монтэгю отрекомендовался приезжим с Юга и выразил желание приобрести акции. Мистер Стритер провел его в свой кабинет, уселся за конторку и разложил перед собой несколько бланков.

— Будьте любезны, как ваша фамилия? — обратился он к Монтэгю.

— Я не хотел бы ее сообщать,— ответил тот. Мистер Стритер положил перо.

— Не хотели бы сообщать своей фамилии? — удивился он.

— Да,— спокойно ответил Монтэгю.

— Но почему же?— возразил мистер Стритер.—Не понимаю...

— Я в этом городе человек посторонний,— сказал Монтэгю,—и с биржевыми операциями дела никогда не имел. Я предпочел бы остаться неизвестным.

Тот проницательно посмотрел на него.

— Откуда вы приехали? — спросил он.

— Из Миссисипи,— последовал ответ.

Но в Нью-Йорке вы остановились где-нибудь?

— В отеле,— сказал Монтэгю. Какое-то имя все-таки придется дать.

— Я думаю, можно любое,— ответил Монтэгю.— Джон Смит, например.

— Это не допускается в нашей практике,— сказал маклер.— Мы требуем, чтобы наши клиенты называли свои подлинные имена. На бирже существуют известные правила...

— Тогда прошу извинить за беспокойство,— ответил Монтэгю.— Но позвольте добавить: предполагаемую сделку я намерен совершить за наличные.

— Сколько акций вы желаете купить?

— Десять тысяч.

Услыхав этот ответ, мистер Стритер стал гораздо внимательней.

— Это крупная операция,— сказал он. Монтэгю промолчал,

— А что именно вы хотели бы купить? — снова спросил мистер Стритер.

— Акции Трансконтинентальной компании,— ответил Монтагю.

— Хорошо,— сказал после некоторой паузы маклер,— мы постараемся исполнить ваше поручение. Но вам придется рассматривать его как... гм...

— Строго конфиденциальное,— подсказал Монтэгю. Мистер Стритер выправил необходимые документы, проглядев которые, Монтэгю увидел, что в графе «сумма» проставлено сто тысяч долларов.

— Тут ошибка,— сказал он,— у меня только шестьдесят тысяч.

— О! — воскликнул мистер Стритер.— Мы ведь накидываем десять процентов сверх себестоимости.

Монтэгю не предвидел такого обстоятельства; он быстро произвел в уме подсчет и спросил:

— Что стоит акция в настоящий момент?

— Пятьдесят девять и пять восьмых,— ответил тот.

— Но в таком случае шестьдесят тысяч даже перекрывают десять процентов с продажной цены,— сказал Монтэгю.

— Совершенно верно,— согласился мистер Стритер.— Но, заключая условие с иногородними, мы обязательно присчитываем четыре гарантийных пункта сверх номинала; при этом вам в обеспечение остаются лишь два пункта, что безусловно недостаточно.

— Понимаю,— сказал Монтэгю и внутренне ужаснулся, так как только теперь во всем объеме представил себе, какому риску брат подвергает его своим прожектерством:

— Между тем если накинуть десять процентов,— продолжал убедительно разъяснять мистер Стритер,— то вы получите шесть гарантийных пунктов.

— Хорошо,— сказал Монтэгю, быстро решившись,— в таком случае купите мне, пожалуйста, шесть тысяч акций.

Итак, сделка была совершена, бумаги подписаны и шесть новеньких, хрустящих кредиток Монтэгю, достоинством в десять тысяч каждая, перешли в руки мистера Стритера.

После этого он проводил Монтэгю в общее помещение конторы, шутливо заметив на ходу:

— Надеюсь, ваш советчик хорошо осведомлен. Лично мы не очень-то полагаемся на Трансконтинентальные — они крайне неустойчивы.

Словам мистера Стритера была грош цена, но Монтэгю не знал этого, и у него болезненно сжалось сердце. Однако он беспечным тоном ответил, что хочет попытать счастья, и сел на первый попавшийся из предназначенных для клиентов стул. Приемная Хэммонда и Стритера напоминала небольшую аудиторию: стулья стояли рядами и на стене висела большая классная доска, на которой колонками были выписаны) начальные буквы названий наиболее ходовых акций с заключительными ценами вчерашнего дня, проставленными на маленьких, прикрепленных вверху каждого названия зеленых картонах. Сбоку у доски помещался аппарат биржевого телеграфа, и возле него двое служащих ожидали сигнального звонка, возвещающего об открытии биржи.

В приемной сидело двадцать или тридцать человек, старых и молодых; большинство из них были здешние завсегдатаи — жертвы биржевого ажиотажа. Монтэгю приглядывался к ним, изредка улавливая обрывки шепотом произносимых фраз, состоявших главным образом из маловразумительных и неприятно звучавших специфических словечек. У него было скверно на душе, и он чувствовал себя глубоко униженным, ибо уолл-стритовская горячка уже проникла в его жилы и он не мог ее одолеть. По спине пробегала противная дрожь, и руки были холодны.

Как завороженный, не сводил он глаз с мелких цифр на черной доске: они выражали ту великую сокрушительную внешнюю силу, которую не только удержать, но даже и постичь невозможно,— силу беспощадную и уничтожающую, вроде молнии или урагана. И он добровольно отдал себя на ее произвол, она могла сделать с ним все что угодно! На табличке стояло: «Тр. К. 59 5/8»,— а у него было всего только шесть гарантийных пунктов. В любую минуту дня эта цифра может измениться — хотя бы на «53 5/8» — и тогда все до единого доллара из его шестидесяти тысяч ухнут навсегда! Знаменитый гонорар, ради которого он столько потрудился и которому так искренне радовался, исчезнет без остатка, а с ним и доля его наследства!

Мальчик-рассыльный сунул ему в руку четырехстраничную газетку — один из бесчисленных листков, бесплатно распространяемых различными торговыми и банкирскими домами в рекламных и иных целях; в разделе «События дня» среди прочих параграфов ему бросился в глаза заголовок «Трансконтинентальные». Он прочел: «Заседание директоров Трансконтинентальной железнодорожной компании состоится в 12 часов дня. Можно с уверенностью сказать, что дивиденд за последнюю четверть будет объявлен такой же, как и за прошедшие три четверти года. Среди держателей акций наблюдается сильное недовольство. Акции обнаружили явную неустойчивость и, видимо, не имеют реальной опоры: вчера, перед самым закрытием, они упали на три пункта, вследствие известия о дальнейших взысканиях со стороны западных властей, а также широко распространившегося слуха о разногласиях директоров и возобновившейся оппозиции против опеки над капиталами Хопкинса».

Пробило десять часов, и с первой минутой одиннадцатого телеграф начал свое бесконечное отстукивание. В отношении «Трансконтинентальных» замечалось большее оживление, многие тысячи акций переходили из рук в руки, и цена на них сильно колебалась, то повышаясь, то снова падая. Когда через полчаса пришел Оливер, они стояли на 59 3/8.

Ничего страшного,— сказал он,— наше время наступит только после полудня.

— А вдруг еще до полудня с нами будет покончено?

— Это невозможно,— ответил Оливер.— Покупать будут все утро — и еще как!

Некоторое время оба сидели молча, тревожась и нервничая. Затем, чтобы развеять скуку ожидания, Оливер предложил брату пройтись поглядеть на Уолл-стрит. Они свернули за угол и очутились на Брод-стрите. Здесь над всей улицей господствовало здание государственного казначейства, в котором хранилось все национальное золото Соединенных Штатов; на его башне был установлен пулемет Гатлинга; простая публика, разумеется, не знала об этом, но финансисты были хорошо осведомлены, и казалось, будто свои конторы, банки и сводчатые подвалы с сейфами они сознательно сосредоточили под его защитой. Здесь же, глубоко под землей, в гигантском шестисоттонном стальном подвале, дверь которого была так искусно прилажена, что распахивалась настежь от самого легкого нажатия пальцем, хранилось на двести миллионов долларов ценностей «Нефтяного треста». Напротив возвышалось белое, в греческом стиле, здание фондовой биржи. Дальше по улице, на оцепленном канатом пространстве, кишела толпа орущих, толкающихся, куда-то пробирающихся людей: это была «черная биржа», где можно было продать и купить небольшие количества ценных бумаг, а также всякие случайные акции мелких горнорудных и нефтяных предприятий, не зарегистрированных фондовой биржей. Лил ли дождь, светило ли солнце — эти люди всегда были здесь; а в окнах соседних зданий стояли другие люди, выкрикивавшие в мегафоны котировку или сигнализировавшие руками по способу глухонемых. На иных из маклеров были цветные шляпы, чтобы их можно было различить в толпе; у некоторых маклеров конторы помещались довольно далеко, и там их коллеги целые дни просиживали на подоконниках, направив на толкучку полевые бинокли. Во всем чувствовалась атмосфера спекуляции— быстрые, лихорадочные взгляды, беспокойные, нервные движения, истомленные, озабоченные лица. Ибо в этой игре всякий рыл яму другому и кости были подобраны фальшивые, так что девять человек из десяти заранее были обречены на гибель и разорение.

Оливер и Монтэгю добыли посетительские пропуска на галерею биржи. Отсюда был виден зал внизу площадью в сто или двести квадратных футов, усеянный клочками рваной бумаги, словно здесь только что пронеслась снежная буря; в воздухе стоял гул от разноязычных восклицаний и выкриков. Здесь толпились тысячи две пожилых мужчин и юношей; некоторые из них медленно прохаживались, разговаривая между собой, но большинство толпилось у различных «бюро продажи», толкаясь, налезая друг на друга, подпрыгивая, размахивая руками и что-то громко выкрикивая. «Место» на этой бирже стоило около девяноста пяти тысяч долларов,— следовательно, никто из этих людей не был бедняком; и тем не менее они каждый день являлись сюда, чтобы сыграть свою роль на этой арене корысти и «в море скорбей поймать свое жалкое счастье» — то изобретая тысячи мелких уловок, в надежде перехитрить и обмануть другого, то радуясь тысячам ничтожных побед; и жизнь их проходила так же бесследно, как бесследно скатываются с берега волны прибоя — этот символ человеческой суетности. Время от времени на них налетал как бы внезапный приступ беснования, и тогда они превращались в разъяренных демонов: все они разом лезли в одно и то же место, вопили, задыхались и в клочья раздирали друг на друге одежду; и зритель содрогался от ужаса, предполагая в них жертву какого-то страшного таинственного колдовства, обрекшего их терзать и мучить друг друга до полного изнеможения.

Но человек ощущает подобные вещи весьма смутно, если и у него весь капитал вложен в Трансконтинентальные. Ибо и он тоже продал свою душу дьяволу, и над ним также тяготеет заклятие, и он также надеется, и трепещет, и отчаивается вместе со всей этой дерущейся толпой. Монтэгю не пришлось спрашивать, где находится его «бюро продажи», так как человек сто сбилось перед ним в плотную кучу, вокруг которой вертелись небольшие юркие группки и тянулись хвостики очередей. «Сегодня непременно что-нибудь да произойдет»,— шепнул ему на ухо какой-то субъект.

Смотреть на все это было интересно, но одно было плохо: зрителям не полагалось сообщать котировки. А потому зрелище этого буйного оживления только доводило до предела тревогу братьев—они видели, что с их акциями что-то безусловно сейчас происходит! Даже Оливер заметно нервничал; ибо как ни верна была ставка, а игра все-таки всегда дело рискованное! Мало ли что может случиться—банкротство, убийство, землетрясение! Братья кинулись из биржи в ближайшую маклерскую контору, где, только взглянув на доску, сразу успокоились: Трансконтинентальные стояли на 60. У обоих вырвался глубокий вздох облегчения, и они снова уселись ждать.

Было уже около половины двенадцатого. Без четверти двенадцать Трансконтинентальные поднялись на одну восьмую, потом на четверть, потом опять на восьмую. Оба в волнении схватились за руки. Неужели час настал?

Кажется, он и вправду настал. Спустя минуту курс подскочил до 61—наверное, сильно увеличился спрос. Через некоторое время прибавилось еще три восьмых. По залу прошел шум возбуждения. Старые биржевики выпрямились на своих стульях. «Трансконтинентальные» поднялись еще на четверть.

Монтэгю услышал, как кто-то позади него сказал своему соседу:

— Что бы это значило?

— А бог его знает,— послышался ответ. Но Оливер прошептал брату на ухо:

— Я понимаю. Это значит, что покупают члены компании.

Да, кто-то покупал и покупал неистово. Телеграф, казалось, отложил все прочие дела и все свое внимание обратил на Трансконтинентальные. Это было как в игре в бейсбол, когда одна сторона выигрывает раз за разом, и человек на судейском месте завывает от восторга, и даже самые безучастные зрители чувствуют, что их забирает за живое, ибо нет таких людей на свете, которые могли бы остаться равнодушными к успеху. И, по мере того как поднимался курс, поднималась в зале и волна возбуждения, по рядам пробегал прерывистый шепот и от одного к другому передавалась дрожь азарта. Одни приглядывались, медля и стараясь угадать, долго ли это продлится и не купить ли им тоже немного; а тем временем набирался еще один пункт, и они уже начинали жалеть, что не сделали этого раньше, но опять колебались, взвешивая, не купить ли сейчас. Для других же, у которых, как у обоих Монтэгю, «кое-что было», это означало победу, чудесную и опьяняющую; сердца их бились все чаще при каждом новом изменении цифр, а в промежутках они подсчитывали свои выигрыши, трепеща от страха все потерять и не смея отдаться надежде на новые выигрыши, которые уже предчувствовались, но еще не были видимы.

Наступило маленькое затишье, и мальчики, обслуживавшие доску, получили возможность передохнуть. Бумаги стояли выше 66; при этой цене, благодаря девизу «ставь последнее», Монтэгю, по образному выражению биржевиков «пребывал на седьмом небе». Его барыш достигал шестидесяти тысяч долларов, и, даже если бы курс вдруг упал и ему пришлось продать свои акции все до единой, он все равно ничего бы не потерял. Ему не терпелось поскорей их продать и получить прибыль, но брат силой удержал его за руку.

— Нет! Нет! — сказал он.— Еще не время! Некоторые отправились завтракать в ресторан, где

на столиках стояли телефоны и вы могли закусить, не теряя связи с событиями. Но братьям Монтэгю было не до еды; они остались, пытаясь представить себе, что сейчас происходит на заседании директоров, и прикидывая бесконечные варианты. Мало ли какая беда может стрястись, и тогда, подобно хлопьям раннего снега, растает их выигрыш, а с ним и все их состояние. Оливер дрожал как лист, однако не сдавался.

— Игра верная! — шептал он.

Он вынул часы и посмотрел время. Шел третий час.

— Так может затянуться и до завтра! — пробормотал он. И вдруг разразилась буря.

Было раскуплено пять тысяч акций, и телеграф отметил подъем Трансконтинентальных сначала на полтора пункта, затем — на полпункта: это купили еще две тысячи. А потом он уже работал безостановочно. С каждым ударом курс повышался на один пункт; за пятнадцать минут он подскочил на десять пунктов. Безумие охватило контору, прокатилось по тысячам других контор Уолл-стрита и от них перекинулось в конторы всего мира. Монтэгю встал и начал прохаживаться взад и вперед: напряжение становилось нестерпимым; проходя мимо дверей кабинета, он услышал, как кто-то умолял в телефон:

— Ради бога, узнайте же, наконец, что происходит!

Минуту спустя, в контору влетел запыхавшийся человек с выпученными глазами и на всю контору провозгласил: «Директора объявили дивиденд за последнюю четверть в три процента и еще экстрадивиденд — в два!»

Тогда Оливер схватил брата за руку и бросился с ним к выходу.

— Беги к своему маклеру! Если акции перестали подниматься, сейчас же продавай. И во что бы то ни стало до закрытия продай все! — крикнул он, а сам помчался в свою штаб-квартиру.

Оливер прибежал в контору Хэммонда и Стритера около половины четвертого; он едва переводил дух, волосы его были всклокочены и одежда растерзана, но на всей фигуре было написано торжество. Монтэгю умаялся не меньше брата и чувствовал себя совершенно разбитым после пережитого нервного напряжения.

— По сколько ты продал? — спросил Оливер.

— Примерно по семьдесят восемь и три восьмых. Под колец опять произошло резкое повышение, и Монтэгю продал все свои акции, не дождавшись последнего скачка.

— А я — по пять восьмых,— сказал Оливер.— О, господи! Наконец-то!

Были, однако, в конторе и такие, что «промахнулись»,— и среди них сам мистер Стритер. С досадой и горечью глядели эти люди на сияющие лица двух счастливчиков, а те между тем даже и не замечали их. Они ушли, чуть не приплясывая от радости, и в ближайшем ресторанчике пропустили рюмочку-другую, чтобы угомонить расходившиеся нервы.

Раньше завтрашнего дня получить деньги на руки было нельзя, но Монтэгю уже вычислил свой барыш: он составлял без малого четверть миллиона. Из этой суммы двадцать тысяч уйдет на долю неведомого осведомителя; однако и остаток был щедрым вознаграждением за сегодняшнюю шестичасовую работу.

Его брат выиграл вдвое больше, чем он. Но когда они ехали домой и, потрясенные, шепотом обсуждали происшедшее, обещая друг другу хранить все в глубочайшей тайне, Оливер вдруг с сердцем ударил себя кулаком по колену:

— Черт возьми! — воскликнул он.— Не будь я дурак и не старайся застраховать себя на какой-то лишний пункт — мне достался бы миллион!

Глава пятнадцатая

После такой победы у кого угодно появится рождественское настроение: захочется музыки, танцев — всего, что вносит в жизнь радость и красоту.

Естественно поэтому, что Монтэгю весело приветствовал миссис Уинни, которая заехала к нему в своей лучшей «автомобильной» шубке из белоснежного горностая — такой роскошной, что где бы миссис Уинни ни появлялась, люди оборачивались и, затаив дыхание, провожали ее глазами. И сама миссис Уинни — с горячим румянцем на щеках и блестящими черными глазами — была воплощением здоровья и счастья.

Разъезжая в громадном туристском автомобиле, можно было позволить себе наряжаться в горностай. Это был маленький отель на колесах; в нем помещалось шесть кресел-постелей, письменный столик и умывальник; по вечерам автомобиль освещался красивыми электрическими канделябрами. Стенки его были отделаны южноамериканским палисандром, а кресла обиты испанской кожей и сафьяном; здесь был и телефон для переговоров с шофером, и холодильник, и шкафик, в котором хранились припасы и сервировка для завтрака,— словом, в этом волшебном автомобиле можно было провести целый час и не открыть всех заключавшихся в нем сюрпризов. Он был сконструирован специально для миссис Уинни два года назад и, как писали газеты, стоил тридцать тысяч долларов; тогда ом был совершенной новинкой, но теперь такими автомобилями обзавелись «решительно все». В нем можно было с полным комфортом сидеть, смеясь и болтая, как в гостиной, и в то же время мчаться со скоростью экспресса, ни разу не ощутив ни толчка, ни сотрясения, ни малейшего шума.

Улицы проносились мимо с магической быстротой.. Миновали парк и Риверсайд-Драйв и выехали -на проложенную вдоль реки дорогу, которая начинается у Бродвея и бежит до самого Олбэни. Это был шоссированный проспект, застроенный по обеим сторонам богатыми, внушительного вида особняками. Проехав еще немного, путешественник оказывался среди больших загородных поместий, под которые отошел целый округ в сотни квадратных миль. Были тут и леса, и озера, и реки; были сады и оранжереи, изобилующие редкими растениями и цветами, были парки с оленьими пастбищами и аллеями, где расхаживали павлины и птицы лиры. Склоны холмов, по которым вилась дорога, представляли один сплошной необъятный луг, а на вершинах наиболее крупных возвышенностей стояли дворцы самых удивительных стилей и форм.

Эти обширные имения — их было двести или триста — были разбросаны повсюду вокруг города на расстоянии тридцати — шестидесяти миль, и на их украшение тратились невообразимые суммы. Тут можно было увидеть искусственные озера площадью в десять тысяч акров, выкопанные в земле, стоившей несколько сотен долларов за акр; сады с десятками тысяч розовых кустов и вывезенными из Японии лилиями, за которые было заплачено четверть миллиона долларов; в одном имении было посажено на миллион долларов редчайших, собранных со всего света деревьев. Иные из богачей, которые не знали уже, чем бы еще позабавиться, время от времени заново перепланировывали свои поместья, меняя вокруг дома пейзаж, как в театре меняют декорацию. В Нью-Джерси Хэганы выстроили себе замок на вершине горы и для подвоза материалов провели к нему специальную железную дорогу. По соседству с ними табачный король завел себе поместье, на устройство которого ушло три миллиона долларов раньше, чем был даже начерчен план дворца; здесь были искусственные озера и реки, причудливые мосты, всевозможные статуи и десятки небольших образцовых плантаций и парков, разбитых по прихоти владельца. А в Покантико-Хиллс находилось имение нефтяного короля; оно занимало пространство в четыре квадратных мили, и во всех направлениях его прорезали тридцать миль идеально содержавшихся автомобильных дорог; редкие садовые цветы ввозились сюда вагонами, и для того чтобы поддерживать в имении порядок, требовалось шестьсот человек служащих. Здесь была площадка для гольфа и маленькие игрушечные Альпы, на которых богатейший человек мира гонялся за своим утраченным здоровьем под охраной вооруженной стражи и сыщиков, целые дни патрулировавших по его имению; а по ночам он нажимал кнопку — и установленный на башне прожектор заливал сады потоками света.

В одном из подобных имений жил наследник знаменитой династии Дэвонов. Его двоюродный брат обосновался в Европе, заявив, что джентльмену совсем не подобает жить в Америке. У каждого из братьев было в Нью-Йорке на сто миллионов долларов недвижимого имущества, и дань, взимаемая ими с труда миллионов бедняков, которыми кишела столица, стекалась к ним в виде квартирной платы. Верные издавна взятому семейством курсу, они продолжали покупать все новые и новые недвижимости. Они были директорами крупных железных дорог, ведущих в столицу, держали связь с политическим аппаратом страны и вообще всячески были осведомлены о том, что предстоит в ближайшем будущем; таким образом, если строилась, например, новая пригородная линия с целью разгрузить столицу от лишних жителей, то эти жители находили окрестную землю всю уже скупленной и новые многоквартирные дома для них уже построенными — и все это принадлежало Дэвонам. В городе Дэвоны были хозяевами десятков шикарных отелей, а также трущоб, где ютилась нищета, публичных домов и кабаков в Тендерлойне. Им не нужно было даже знать, что у них есть; им вообще ничего не нужно было знать и ничего не нужно было делать. Они жили в Америке или за границей в собственных дворцах, а мощная, выжимающая арендную плату в их столичных конторах машина вертелась бесперебойно сама собой.

Забавляться имением, забавляться автомобилями было единственным занятием Элдридж-Дэвона. Он только что продал всех своих лошадей и обратил конюшни в гараж, где уже стояло множество всевозможных автомобилей; но он покупал все новые и новые и с жаром обсуждал их достоинства. Что до Гудзон-Клиффа (так называлось его имение), то Дэвону пришла блестящая мысль устроить в нем образцовое помещичье хозяйство, которое вполне окупало бы себя,— то есть поставляло бы к столу владельца все продукты, простые и изысканные, и они обходились бы ему не дороже, чем покупные. Если принять во внимание обычные цены, то затея была немудреная, но Дэвон радовался ей, как ребенок: он показывал Монтэгю оранжереи, полные редчайших цветов и плодов, и свою образцовую молочную ферму с мраморными стойлами и никелированными насосами, и рабочих в белых халатах и резиновых перчатках. Сам Дэвон был низенький плотный господин с красными щеками, отнюдь не блиставший остроумием.

В Гудзон-Клифф съехалось много прежних знакомых Монтэгю, но были и совершенно для него новые люди. Гости развлекались так же, как и в других домах, где Монтэгю бывал раньше; как везде и всюду, в сочельник тут был устроен детский праздник, а в рождественскую ночь — костюмированный бал, нарядный и блестящий. Очень многие приехали на этот бал из Нью-Йорка, остальные — из соседних поместий, и Монтэгю, принявший несколько приглашений, имел возможность осмотреть не один из этих возвышавшихся на вершинах гор дворцов.

Самое же большое и самое важное место среди рождественских развлечений — как, впрочем, и на других торжествах, в которых Монтэгю уже доводилось принимать участие,— занимала игра в бридж. Но на этот раз Монтэгю не удалось отвертеться: он попал под властную руку миссис Уинни, которая, шутливо пригрозив, что отстранит Оливера и сама будет его светской руководительницей и наставницей, решительно заявила, что никакие отговорки больше не принимаются; вследствие этого он два утра просидел с ней в одной из залитых солнцем гостиных, прилежно изучая правила игры. Так как учеником он оказался способным, то ему было предложено рискнуть испытать свои силы в настоящей партии.

И вот Монтэгю пришлось соприкоснуться еще с одним явлением светской жизни; из всех явлений, которые общество уже продемонстрировало перед ним, это было, пожалуй, наиболее знаменательным и тревожным. Он только что проделал опыт приобретения большого количества денег, не зарабатывая их своим трудом, и неприятное воспоминание об этом — дрожь ожидания, нетерпеливая страстная алчность, мучительное, изнуряющее нервы напряжение—еще было свежо в его душе. Он надеялся, что ему не скоро придется вновь переживать подобные ощущения, но оказалось, таких ощущений перед ним бесконечная череда!

Ибо в том и заключалось предназначение бриджа: он служил в качестве наказания людям, приобретающим деньги не своим трудом. Отрава азарта понемногу проникала им в кровь, и они уже не могли жить без радости выигрыша или надежды на него. Покончив со своими хлопотами и суетой, они вместо отдыха или настоящего веселья собирались и мучили друг друга искусственной борьбой, подражая мрачному и грозному деловому соперничеству. Еще на Уолл-стрите Оливер показал брату знаменитого игрока, которому случалось выигрывать за один день шесть — восемь миллионов; этот человек по утрам играл на бирже, днем — на скачках, вечером — в игорных домах миллионеров. Так же проводили время и все его партнеры по бриджу.

Бридж был прямо-таки общественным бедствием; этой игрой заражено все общество — от низших до высших его слоев. Он уже свел на нет мирную беседу и товарищеские отношения, а кончит, наверное, тем, что уничтожит даже элементарное чувство приличия и превратит лучших людей в вульгарных картежников. Так рассуждала миссис билли Олдэн, которая была в числе гостей Дэвона,— и Монтэгю подумал, что кто-кто, а уж она-то знает об этом доподлинно, потому что и сама играет не отрываясь.

Миссис Билли не любила миссис Уинни Дюваль и свой разговор с Монтэгю начала вопросом: зачем он позволяет этой женщине себя совращать. Потом добрая леди пустилась толковать о том, как моден стал теперь бридж: люди играют в поездах — всю дорогу от Нью-Йорка до Сан-Франциско; у себя в автомобилях они понаставили ломберных столиков и даже во время кругосветных путешествий тоже играют в бридж!

— Однажды,— сказала она,— я собрала компанию, и мы поехали в Сэнди Хук на парусные гонки — разыгрывался приз «Кубок Америки»; когда мы уже возвращались на пристань, один мой приятель спросил: «А кто же победитель?» Ему ответили: «Миссис Билли идет первая, но вечером мы посмотрим». Другой раз мне вздумалось прокатиться с друзьями по Средиземному морю и вверх по Нилу; мы проплывали мимо Венеции, Каира, и пирамид, и Суэцкого канала, но они глаз ни разу не подняли — они все время играли в бридж! Вы думаете, я шучу? Ничуть, это сущая правда. Я знаю человека, который, отправившись из Нью-Йорка в Филадельфию, в дороге засел играть с какими-то посторонними пассажирами и нечаянно доехал до самого Палм-Бича — не мог же он бросить партию!

Впоследствии Монтэгю рассказали про одну очень известную светскую даму, чье здоровье совершенно расстроилось из-за игры в бридж, которой она чрезмерно предавалась эту зиму в Нью-Порте; к концу сезона ее послали лечиться в Хот-Спрингс и Палм-Бич, но, как слышно, она и там играет в бридж! В бридж играют даже в санаториях, до которых людей доводит крайнее нервное истощение. На женские организмы увлечение бриджем действует настолько разрушительно, что врачи даже научились различать его симптомы и, прежде чем поставить диагноз, спрашивают: «Ну, в бридж вы, конечно, играете?» Эта игра уничтожила даже последнюю хорошую традицию — по-семейному праздновать воскресенье; ее заменил повсеместно утвердившийся обычай проводить воскресный день за карточными столами.

Чтобы играть в бридж так, как играли в обществе, нужно было иметь очень большие деньги; за один вечер можно было свободно проиграть или выиграть несколько тысяч долларов, но далеко не всем это было по средствам. А отказаться было нельзя — вас тогда вообще вычеркивали из списка приглашаемых; раз начав игру, вы уже не могли встать из-за стола, пока игра не кончится,— этого требовал этикет. Ходили рассказы о молоденьких девушках, которые закладывали семейное серебро или продавали свою честь, чтобы заплатить карточные долги; один юнец — его все знали в светском обществе — украл и заложил драгоценности хозяйки дома, а потом принес ей квитанции и в оправдание сказал, что ее гости ограбили его. Иные дамы, принятые в высшем кругу, жили, как самые отъявленные авантюристки, на доходы с нечистой игры; хозяйки лучших домов приглашали к себе богатых людей специально с целью их обобрать. Монтэгю никак не мог забыть своего изумления, чуть не испуга, когда сначала миссис Уинни, а потом его собственный брат предостерегали его, советуя не играть с дамой, с которой он встречался в одном из самых аристократических домов, ибо она — заведомый шулер!

— Милый друг,— засмеялся Оливер, видя его недоверие,— у нас даже есть выражение: «плутует, как женщина».— И он рассказал Монтэгю о своем первом карточном опыте в обществе: он играл в покер с несколькими прелестными, только что начавшими выезжать барышнями; так они, не открывая своих карт, преспокойно объявляли, что его карта бита и забирали кассу, а он был слишком галантен, чтобы их проверять. Потом он узнал, что это самый обычный прием, и теперь никогда не играет с женщинами. И Оливер указал глазами на одну из этих девиц — она сидела, хорошенькая, как картинка, и неприступная, как мраморное изваяние, положив на край стола недокуренную сигарету, а перед ней стоял стакан виски с содовой и вазочка с дробленым льдом. Другой раз, когда Монтэгю читал газету, брат нагнулся к нему через плечо и обратил его внимание еще на один симптом этого повального помешательства — характерное объявление под заголовком: «Счастье может вам изменить». В этом объявлении сообщалось, что в салоне Розенштейна, недалеко от Пятой авеню, всегда можно получить ссуду под залог дорогого платья и мехов.

В течение десяти дней, проведенных в гостях у Дэвонов, миссис Уинни всячески заботилась о том, чтобы Монтэгю не соскучился. За столом она всегда садилась рядом с ним, словно между ними был уговор, по которому он, само собой разумеется, неизменно должен состоять при ней. Пока еще никто не сказал ему об этом ни слова, но он знал, как пристально здесь следят за чужими поступками и как безудержно их обсуждают, и начинал испытывать все большую и большую неловкость.

Наконец наступил момент, когда он почувствовал, что еще немного — и миссис Уинни окончательно его одолеет; и вот сразу после завтрака он потихоньку скрылся и один отправился в дальнюю прогулку. Во время этой прогулки с ним случилось удивительное происшествие.

Тонкий слой выпавшего за ночь снега ярко блестел на солнце. Воздух был свеж и прозрачен; вдыхая его полной грудью, Монтэгю целый час бродил по холмам. Дул резкий ветер, на вершинах он чуть не сбивал с ног, и река, видная отсюда, вся была покрыта белой пеной. Но внизу, в долинах, по-прежнему царила тишина.

Монтэгю шел густым лесом, когда его внимание внезапно привлек странный звук — какой-то тяжелый удар, от которого, казалось, дрогнула земля. Это было похоже на далекий взрыв, и Монтэгю, немного постояв, пошел дальше, внимательно глядя вперед. Скоро он выбрался из леса и заметил лежащее поперек дороги, которая в этом месте делала крутой поворот, большое поваленное дерево.

Решив, что он слышал звук его падения, Монтэгю не спеша пошел дальше. Однако, сделав еще несколько шагов, он увидел, что ошибается. За деревом лежал еще какой-то предмет, и Монтэгю пустился туда бегом: это была пара торчащих в воздухе автомобильных колес.

Он вспрыгнул на ствол дерева и с первого взгляда понял, что здесь произошло. Громадная, мощная машина вынырнула из-за поворота и, резко свернув в сторону, чтобы избежать неожиданное препятствие, перекувырнулась и опрокинулась в канаву.

Монтэгю задрожал от ужаса: под корпусом машины лежал пригвожденный к земле ее тяжестью человек. Монтэгю рванулся было к нему, но вид крови, хлынувшей у того изо рта и пропитавшей вокруг весь снег, заставил его остановиться. Грудь неизвестного была совершенно расплющена, и глаза, наполовину вылезшие из орбит, страшны.

Несколько мгновений Монтэгю стоял словно окаменев, не в силах отвести глаз. Но тут с другой стороны машины послышался стон, и Монтэгю бросился на этот звук. В канаве, делая слабые попытки шевельнуться, лежал еще кто-то. Монтэгю поспешил на помощь.

На пострадавшем была тяжелая медвежья шуба. Подняв его, Монтэгю разглядел, что он очень стар. На лбу у него была небольшая рана, а лицо бело, как мел. Монтэгю посадил его, прислонив спиною к стенке канавы; тот открыл глаза и застонал.

Монтэгю опустился возле него на колени и прислушался к его дыханию. Он чувствовал себя бессильным чем-либо помочь и не мог придумать, что тут можно сделать,— разве только расстегнуть шубу и стирать с лица кровь.

— Каплю виски,— простонал незнакомец.

У Монтэгю не было виски, но незнакомец сказал, что у него есть немного в автомобиле.

Почти отвесный скат канавы позволил Монтэгю подползти под машину, нащупать в обивке карман и в нем бутылку. Старик отпил несколько глотков и на его щеках появился легкий румянец. Наблюдавшему за ним Монтэгю лицо старика показалось знакомым, только он никак не мог припомнить, где он с ним встречался.

— Сколько человек было с вами? — спросил Монтэгю, и старик ответил:

— Один.

Монтэгю обошел вокруг машины и удостоверился, что другой человек — очевидно, шофер — уже мертв. Тогда он побежал по дороге и, вырвав с корнем куст, бросил его на середину дороги, чтобы он был заметен издали для любой приближающейся машины; после этого он вернулся к незнакомцу и повязал ему лоб своим носовым платком, стараясь унять сочившуюся из раны кровь.

Старик сидел, крепко сжав губы, будто перемогая острую боль.

— Конец мне пришел,— время от времени бормотал он со стоном.

— Вы сильно ушиблись? — спросил Монтэгю.

— Не знаю,— проговорил тот, задыхаясь,— но это меня доконало. Я чувствую — это последняя капля.

И, закрыв глаза, он откинулся на спину.

— Не могли бы вы добыть мне врача? — спросил он.

— Поблизости нет жилья,— сказал Монтэгю,— но я могу сбегать...

— Нет, нет,— перебил, встревожившись, старик.— Не оставляйте меня одного! Кто-нибудь скоро подъедет. О, этот шофер, этот болван! Не мог ехать медленней, как я велел! Вечно они так — им непременно надо задавать форсу.

— Он умер,— сказал Монтэгю тихо. Старик приподнялся на локте.

— Умер,— прошептал он чуть слышно.

— Да,— сказал Монтэгю,— он лежит под машиной.

В глазах старика отразился животный страх, он схватил Монтэгю за руку.

— Умер! — повторил он.— О боже, а ведь это мог быть и я!

Наступило короткое молчание. Прерывисто дыша, незнакомец снова забормотал:

— Я конченый человек! Я этого не вынесу! Это выше моих сил!

Поднимая старика с земли, Монтэгю заметил, что он очень легкий и на редкость слабого сложения. Пальцы, ухватившие его за руку, дрожали мелкой непрерывной дрожью. Монтэгю подумал, что, может быть, у старика не было особых повреждений, а просто не выдержали нервы.

Минуту спустя Монтэгю уже не сомневался в этом: незнакомец вдруг наклонился вперед и, с удвоенной силой вцепившись в его руку, уставился широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Понимаете ли вы, что значит бояться смерти! — с усилием выговорил он.— Да, знаете ли вы, что это такое?

И, не дожидаясь ответа, быстро продолжал:

— Нет, нет! Вы этого не можете знать! Не можете! Ни один человек не знает этого так, как знаю я! Подумайте! За последние десять лет я не упомню минуты, когда бы я не боялся смерти! Она так и ходит за мной по пятам и не дает мне покоя! Она подстерегает меня и набрасывается неожиданно в таких местах, как вот это! А когда мне удается от нее ускользнуть, я слышу, как она хохочет,— ей-то ведь известно, что мне все равно от нее не уйти!

Старик хотел вздохнуть, но из груди его вырвалось рыдание. Он прижался к Монтэгю, как испуганный ребенок, глядя на него отчаянным взглядом затравленного зверя. Монтэгю сидел потрясенный.

— Да,— без удержу говорил тот,— и, видит бог, это святая истина! Я высказываю это первый раз в жизни. Я должен скрывать свой страх, чтобы люди не смеялись надо мной,— ведь они только делают вид, будто им не страшно! А я ночи напролет лежу без сна, и она, мой лютый враг, сидит у моего изголовья! Я лежу и прислушиваюсь к своему сердцу, я чувствую, как оно бьется, и думаю: какое оно слабое, и какие у него тонкие стенки, и как все мы несчастны и жалки, что зависим от такого вздора! Вам, я думаю, никогда не приходят такие мысли!

Монтэгю отрицательно покачал головой.

— Я понимаю,— сказал тот,— вы еще молоды и здоровы. У всех оно есть — это здоровье, у всех, кроме меня! И все ненавидят меня. В целом свете у меня нет ни единого друга!

Монтэгю был совершенно ошеломлен этой неожиданной исповедью. Он пытался остановить старика, потому что считал неприличным слушать человека в момент его душевного упадка, пользоваться его откровенностью. Но незнакомца невозможно было остановить — он потерял всякое самообладание, и его голос становился все громче.

— Каждое мое слово — истинная правда! — кричал он в каком-то исступлении.— И больше я этого не могу выносить. Я уже вообще ничего не могу выносить. Когда-то я был молод и силен и ни от кого не зависел; и я сказал себе: вот разбогатею и буду командовать другими! Но я был дурак — я забыл о своем здоровье. И теперь все деньги мира мне ни к чему! Я сейчас отдал бы десять миллионов, чтобы иметь здоровое тело, а у меня — вот что у меня!

И он стал бить себя кулаками в грудь.

— Глядите! — вскрикнул он истерически.— Вот в какой оболочке мне приходится жить! Мой организм не принимает никакой пищи, и я ничем не могу согреть своего тела — решительно все пришло в нем в расстройство! Понравилось бы вам, мучаясь бессонницей, лежать ночами и говорить себе: у тебя гниют зубы, и ты не можешь этому помочь, волосы твои выпадают, и никто не в состоянии этого остановить? Ты стар, изнурен и разваливаешься на части; и все тебя ненавидят, Все только и ждут, когда ты умрешь и уберешься с дороги! Приходят доктора, но все они шарлатаны. Они качают головами и говорят ученые слова, а сами отлично знают, что проку от них ни на грош — им лишь бы загребать гонорары. Что они умеют действительно — это запугать до полусмерти, так, чтоб уж вы никогда не оправились.

Монтэгю ничего не оставалось, как сидеть и слушать эти жалкие излияния. Его попытки успокоить старика не достигали цели: он только приходил в еще большее возбуждение.

— И почему всё это должно было на меня обрушиться? — сетовал он.— Я хочу быть, как Другие, я жить хочу! А вместо этого я уподобился человеку, которого обступила стая голодных волков,— да, да, вот на что это похоже! Так оно и бывает в природе — ненасытной, беспощадной, свирепой! Вам кажется, вы знаете, что такое жизнь; она представляется вам и красивой, и приятной, и манящей,— но всё это пока вы в расцвете сил! А я теперь на склоне лет, и я понял, что она такое: она как тот кошмар, когда снится, будто к тебе тянется что-то страшное и хочет тебя схватить и уничтожить! А ты и двинуться не можешь, ты бессилен, как загнанная в угол крыса, ты проклят, ты проклят!

Крик несчастного перешел в дикий вопль отчаяния, и, содрогаясь от плача, он беспомощным комком свалился на землю. Монтэгю сидел пораженный ужасом.

Наступило долгое молчание; потом незнакомец поднял залитое слезами лицо, и Монтэгю помог ему сесть.

— Выпейте еще чуточку виски,— сказал он.

— Нет,— ответил тот слабым голосом,— лучше не надо. Доктора говорят, что мне нельзя пить виски,—добавил он погодя,— из-за печени. У меня столько этих всяких «нельзя» — пришлось даже записную книжку завести, чтобы в них не запутаться. А пользы все равно никакой. Подумайте, ведь я сижу на одних бисквитах в молоке и целых два года буквально ничего в рот не брал, кроме этих самых бисквитов с молоком.

Монтэгю даже вздрогнул, ему разом припомнилось, где он видел это старое, морщинистое лицо. Перед ним был дядюшка Лоры Хэган, которого майор показал ему в столовой Клуба миллионеров! Тот самый старый Генри С. Граймз, которому только шестьдесят лет, а выглядит он на все восемьдесят; владелец трущоб, ежемесячно выбрасывающий на улицу больше народу, чем могло бы поместиться в здании клуба.

Но Монтэгю и виду не подал, что знает старика; он продолжал сидеть, заботливо поддерживая несчастного. Тоненькая струйка крови выбежала из-под платка и поползла по его щеке; старик, притронувшись к ней пальцем, весь затрясся.

— Рана большая? — спросил он.

— Не очень, но два-три шва, может быть, наложат,— сказал Монтэгю.

— Пошлите за моим домашним хирургом,— добавил старик.— Если я потеряю сознание или случится еще что-нибудь, вы найдете его адрес и фамилию в футляре с моими визитными карточками. Но что это, слышите?

С дороги до них донесся шум голосов.

— Хелло! — крикнул Монтэгю.

Минуту спустя к ним подбежали двое одетых в автомобильные костюмы мужчин и застыли в неподвижности перед открывшимся их взорам зрелищем.

По просьбе Монтэгю они поспешили разыскать бревно, с помощью которого общими силами приподняли корпус машины и вытащили из-под него уже окоченевший труп шофера.

Покончив с этим, Монтэгю вернулся к старому Граймзу.

— Куда вы хотели бы, чтобы вас отвезли? — спросил он.

Тот, казалось, был в нерешительности.

Я направлялся к Харрисонам,— сказал он.

— К Лесли Харрисону? — переспросил Монтэгю. (С Харрисонами он познакомился у Дэвонов).

По выражению его лица старик понял, что Монтэгю знает их.

— Вы с ними знакомы? — спросил он.

— Да.

— Это недалеко,— сказал старик.— Пожалуй, мне лучше всего поехать именно к ним.

Он, видимо, хотел еще что-то сказать и не решался* но вдруг, поймав руку Монтэгю, притянул его к себе и зашептал:

— Обещайте... что вы... что вы никому не расскажете... Догадавшись, на что он намекает, Монтэгю ответил:

— Все останется между нами.— Но в нем снова поднялась волна отвращения к этому бесконечно жалкому существу.

Старика отнесли в машину, но так как, укладывая и накрывая одеялом тело шофера, люди несколько замешкались, то он уже брюзгливым тоном стал спрашивать, почему так долго не едут.

В течение десяти-пятнадцатиминутного переезда он сидел, крепко уцепившись за Монтэгю, и замирал от страха всякий раз, когда машина делала поворот.

Наконец доехали до Харрисонов; им отворил ливрейный лакей; при виде упакованного в медвежью шкуру длинного свертка, покоившегося на руках Монтэгю, с его лица на миг соскочила заученно бесстрастная мина.

— Пошлите за миссис Харрисон,— сказал Монтэгю и положил сверток на диван в холле.— А вы,— приказал он другому слуге,— немедленно вызовите врача.

Вошла миссис Харрисон.

— Это мистер Граймз,— сказал Монтэгю.

За его спиной кто-то испуганно ахнул; он обернулся и увидел Лору Хэган в костюме для прогулок, свежую и раскрасневшуюся, видимо только что с мороза.

— Что случилось?— воскликнула она.

Монтэгю в двух словах рассказал ей, и пока она поспешно раздевала и утешала старика, он стоял рядом. Потом отнес его наверх и, спустившись обратно в холл, стал дожидаться приезда врача.

Только на пути домой он нашел наконец время подумать о Лоре Хэган и о том, как хороша она была в своих зимних мехах. Неужели всегда, подумал Монтэгю, ему суждено встречаться с ней только при таких обстоятельствах, когда ей не до него и она его совсем не замечает.

Дома он рассказал о своем приключении и неожиданно для себя сделался героем дня. До позднего вечера ему пришлось давать интервью репортерам различных газет, и одному из них он был вынужден отказать в просьбе сфотографироваться. У Дэвонов среди гостей не было, кажется, человека, который не знал бы старого Генри Граймза, и если шутки, отпускаемые на его счет собравшимися здесь людьми, являлись отголоском общего к нему отношения, то, подумал Монтэгю, бедняга был прав, говоря, что на белом свете у него нет ни единого друга.

Сойдя на следующее утро вниз, Монтэгю прочел в газетах пространные описания происшествия и выяснил, что Граймз особенно не пострадал, отделавшись легкой раной на голове и сильным нервным потрясением. Несмотря на это, Монтэгю счел своим долгом нанести визит, чтобы лично справиться о состоянии его здоровья, и незадолго до завтрака поехал к Харрисонам.

Лора Хэган сошла к нему в белом утреннем туалете.

Она подтвердила сообщенные газетами добрые вести, добавив, что дядюшка сейчас спокойно почивает. Не упомянула она только о том, что врач примчался сюда как на почтовых с двумя сестрами милосердия и поместился в доме и что бедного старика миллионера лишили даже его сухого печенья и молока. Зато она сказала, что он с особенной теплотой вспоминал, как внимателен был к нему Монтэгю, и от души просил его поблагодарить. Но Монтэгю был достаточным скептиком, чтобы этому поверить.

Впервые Монтэгю разговаривал с мисс Хэган с глазу на глаз. У нее был мягкий, ласковый голос, в котором слышалась едва уловимая южная интонация, и вся ее манера говорить не нарушала чар ее гармоничной, благородной внешности. Монтэгю оставался у нее ровно столько, сколько дозволяло приличие.

Всю дорогу домой он думал о Лоре Хэган. Он впервые встретил женщину, с которой ему хотелось бы сойтись ближе; женщину сдержанную, обладающую чувством собственного достоинства, способную размышлять. Но ему нечего и мечтать подружиться с ней — она так богата!

Обойти этот факт было невозможно, да Монтэгю и не пытался. Он достаточно насмотрелся на женщин с большим состоянием и знал, как они относятся к самим себе и как к ним относятся окружающие. Может быть, в глубине души они бы и хотели быть чем-нибудь другим, а не только хранительницами своих сокровищ, но желание их было напрасно: деньги шли с ними об руку, и им приходилось охранять их от многочисленных посягательств. Монтэгю одну за другой припоминал богатых наследниц; только что начавших выезжать девушек, внешне обворожительных и нежных, как бабочки, но с сердцами непроницаемыми, как стальная кольчуга. С детства их приучили считать себя представительницами финансовой силы, а всех прочих людей авантюристами, покушающимися на их деньги. Это отношение проскальзывало в каждом произносимом слове, в каждом взгляде, в каждом движении. И он снова подумал о Лоре Хэган и об огромном состоянии, которое предстояло ей унаследовать; он представил себе ее жизнь — всех этих осаждающих ее лизоблюдов, паразитов и льстецов, и плетущих вокруг нее свои сети мамаш, и любящих сестриц и кузин, придумывающих, как бы втереться в ее доверие! Какой же вывод из всего этого мог сделать человек бедный, да к тому же с чувством собственного достоинства. Один единственный — Лора Хэган для него недоступна.

Глава шестнадцатая

Вернувшись в город, Монтэгю ревностно принялся за прерванные занятия, а Элис каждый свободный от светских обязанностей час посвящала наблюдению за тем, как подвигается шитье нового платья, в котором ей предстояло поддержать честь фамилии на открывающем сезон балу миссис Дэвон. До этого великого события оставалась неделя, и общество ожидало его с таким же нетерпением, с каким дети ждут рождества. Приглашены были все, кого знал Монтэгю, и все собирались, за исключением тех, кто в это время случайно был в трауре. Отвергнутые вознаграждали себя сплетнями, вкладывая в них всю горечь своей досады и зависти.

В этот знаменательный вечер двери особняка миссис Дэвон открылись спозаранку, но лишь немногие приехали раньше полуночи. Вся фешенебельная публика считала обязательным побывать сначала в опере, а кроме того, в тот же день в нескольких домах состоялись большие званные обеды. Счастливы были те, кому после столь обильной еды и питья не напомнила о себе печень, ибо в час ночи у миссис Дэвон подавался первый солидный ужин, а в четыре часа — второй. Для приготовления этих трапез в дом Дэвонов задолго до бала вселилась дюжина дополнительных поваров: гордость миссис Дэвон не допускала, чтобы угощенье для ее гостей закупалось на стороне, у какого-нибудь поставщика готовых блюд.

Монтэгю так и не удалось разгадать, что же представляет собой удивительное явление светской жизни, известное под именем миссис Дэвон. Он приехал на ее бал и получил там ровно столько удовольствия, сколько его можно получить, толкаясь в толпе приглашенных; и, если не считать, что раза два он ввязывался в случайные разговоры с многочисленными сыщиками, которых он принимал за гостей, то все обошлось более или менее благополучно. И все время, пока его к кому-то подводили и с кем-то знакомили или кого-то заставляли вертеть в танце, он с удовольствием озирался вокруг. Широкая лестница, холл и все гостиные были превращены в тропический сад с пальмами, вьющимися виноградными лозами, азалиями, розами и громадными вазами, полными красных понсеттий, сквозь которые просвечивали сотни сверкающих огней. (Передавали, что этот бал истощил цветочные запасы страны вплоть до самой Атланты.)

Дойдя до парадной приемной, гость наконец оказывался перед маленькой старой леди, стоявшей в беседке из ниспадающих орхидей. На старушке было одеяние цвета королевского пурпура, обшитое каймой из серебряной парчи и с твердым поясом, вытканным из жемчуга. Если верить газетам, то на одном из балов миссис Дэвон стоимость бриллиантов присутствующих дам доходила до двадцати миллионов долларов.

Непривычного человека просто ошеломлял весь этот блеск. Котильон танцевали двести кавалеров и двести дам в роскошных нарядах, и это зрелище было столь очаровательно, что казалось, будто перед твоими глазами проходит волшебная сказка или сцена из какого-нибудь рыцарского романа. Во время танца четыре раза раздавали сувениры. Безделушки и драгоценности сыпались дождем, как по мановению магического жезла. Сама миссис Дэвон вскоре удалилась, но музыка продолжала греметь и гости веселились почти до утра, и все это время залы и гостиные обширного особняка были так забиты народом, что едва можно было повернуться.

И лишь по возращении домой гостю приходило на ум, что все это великолепие, все затраченные на него усилия оставили по себе лишь мимолетное воспоминание! Правда, это утверждение скоропалительно. Ведь минувший праздник являлся одним из тысяч ему подобных — простым образцом, которому все непременно старались следовать, устраивая у себя какое-нибудь торжество. Это был как бы удар гонга, объявлявший миру, что «сезон» начался, что шлюзы расточительности открылись и теперь поток увеселений хлынет неудержимой волной. Начиная с этого дня пойдут непрерывные празднества и иные любители в один вечер смогут присутствовать на трех банкетах, ибо в свете повелось посещать в порядке развлечения обед и два ужина. Остальные часы дня заполнялись приемами, чаями и концертами, но, какое бы из этих бесчисленных сборищ вы ни выбрали,— вы неизменно оставались в кругу все тех же лиц, с которыми встретились у миссис Дэвон. А между тем вне этого круга в городе существовали еще десятки тысяч чающих в него попасть и не меньшее количество подражателей; и в других городах также жили тысячи праздных женщин, озабоченных лишь тем, как бы поискусней перенять тон столицы. Трудно охватить мыслью размеры этого океана расточительности; это было нечто притупляющее чувства и оглушающее, как рев Ниагары.

Ближние такого образа жизни сказывалось не только на тех, кто его ввел в обычай; его результаты можно было проследить на облике всей страны. Бесконечное множество торговцев и промышленников поставляли «свету» ходовой товар, измышляя всяческие способы, чтобы заставить людей покупать побольше. Они изобретали так называемые «моды» — незначительные, но завлекательные новшества в покрое и тканях, благодаря которым всякая вещь очень быстро устаревала. Когда-то было только два «сезона», теперь их стало четыре, и при помощи нарядных витрин и бесчисленных реклам публику заманивали в рас-ставленные ей сети. «Желтая» пресса отводила целые страницы описаниям того, «как одеваются 400», и некоторые журналы, насчитывавшие по многу миллионов читателей, занимались исключительно распространением этих сведений. Везде, во всех классах общества, мужчины и женщины истощали свои умы и сердца и напрягали все силы, чтобы угнаться за призраком моды; из-за этого призрака массы народа прозябали в нищете и молодежь — надежда человечества — предавалась обманчивым иллюзиям. В деревнях жены бедных фермеров, чтобы выглядеть «помодней», переделывали свои чепчики, городские служанки рядились в шубы из поддельного котика, а приказчицы и швеи продавали себя в публичные дома ради лишней ленточки и дешевых украшений.

Нормальное влечение к красоте извращалось жаждой наживы. В столице единственным мерилом превосходства были деньги, а обладание деньгами являлось свидетельством власти, и всякое, самое естественное желание мужчин и женщин мерилось только деньгами. Стремление к прекрасному, гостеприимство, наслаждение музыкой и танцами, любовь — все превратилось в повод для демонстрации богатства. У мужчин было одно занятие — нахватать побольше денег; но их праздным женам уже решительно нечего было делать в жизни, кроме как наперегонки щеголять безумным мотовством. Это привело к тому, что женщина, которая умела особенно эффектно расточать богатства и тем самым являлась наиболее совершенным орудием поглощения труда и жизней других,— именно такая женщина и заслуживала всеобщее признание и оказывалась в центре внимания.

Самой поразительной чертой столичного общества был его абсолютный, слепой материализм. Ожидания Монтэгю, когда он ехал в столицу, имели своим источником, европейскую литературу; в «большом свете» он рассчитывал встретить дипломатов и государственных деятелей, ученых и исследователей, философов, поэтов, художников. Но о таких людях в обществе даже и слышать не приходилось. Интересоваться интеллектуальными вопросами считалось признаком эксцентричности, и можно было неделями вращаться среди людей «большого света» и ни разу не встретить человека, которым владела бы хоть какая-нибудь идея. Если светские люди брались за книгу, это был приторно-слащавый романчик; если они шли в театр — это была оперетта. Единственный продукт интеллекта, которым общество могло похвалиться как своим собственным, были грязные, скандальные листки, служившие главным образом средством шантажа. Время от времени какая-нибудь честолюбивая юная матрона из числа «избранных» пыталась завести у себя нечто вроде «салона» на манер Старого света, и некоторое время ей действительно удавалось собирать вокруг себя компанию пошлых остряков. Но истинные труженики ума большей частью держались в стороне, и «общество» состояло лишь из ничтожной кучки людей, прославившихся быстротой обогащения; они собирались друг у друга во дворцах, наедались до отвала, играли в карты и сплетничали, искусственно окружая себя ореолом таинственности и величия.

Мало-помалу Монтэгю пришел к выводу, что, может быть, их и не приходится в этом винить. Не они сделали богатство основной и конечной целью своего существования, а таков был весь жизненный уклад страны, частицу которой они составляли. Не их вина, что им досталось большое могущество, а употребить его им было не на что; не их вина, что их сыновья и дочери являлись в мир на все готовое, не имея ни нужды, ни возможности делать что-либо полезное.

Особенно жалким казалось Монтэгю это «второе», выходящее на сцену поколение, жизнь которого была уже заранее насквозь пропитана отравой. Какое бы зло они ни делали миру, оно никогда не сравнится с тем злом, которое мир причинил этому поколению, дозволив его представителям сорить незаработанными деньгами. Они с рождения были оторваны от действительности и не имели даже элементарного понятия о жизни. Сильные, здоровые физически, они не знали, на что употребить свою жизненную энергию. В этом-то и заключалась истинная причина всей этой оргии разнузданности или «вихря света», как его называют,— сумасшедшая погоня за новыми развлечениями, за чем-нибудь поострее, чтобы возбудить чувства людей, которых не интересовало уже ничто на свете. Потому-то они и строили дворцы, и сорили деньгами, задавая умопомрачительные балы и банкеты, и носились по стране в своих автомобилях и путешествовали по свету на паровых яхтах и в собственных поездах.

Однако все попытки рассеяться не давали результатов, и эти люди могли извлечь из своих тщетных усилий лишь тот единственный урок, что притупленные нервы уже ничем не расшевелить. Тому, кто наблюдал «общество», больше всего бросалась в глаза царящая в нем невыразимая, смертельная скука. Какая-нибудь бедная продавщица со жгучей завистью читала описания торжественных празднеств, а женщины, принимавшие участие в этих празднествах, изнывали от скуки, скрывая зевоту за осыпанным драгоценностями веером. Типичным примером пресыщенности была для Монтэгю устроенная миссис Билли Олдэн прогулка на яхте по Нилу: ее гости зевали в лицо сфинксам, играли в бридж в тени пирамид и считали крокодилов, предлагая «ради большей остроты ощущений» броситься в самую их гущу!

Люди не могли прервать увеселений просто потому, что боялись одиночества. Они кочевали с места на место, следуя, как стадо баранов, за любым вожаком, посулившим им новое развлечение. Можно было заполнить целый том перечнем их «забав». Каждую неделю изобреталось что-нибудь новое, если не самими членами общества, то «желтыми» журналами. Одна дама, например, вставила себе в зубы бриллианты; другая ездила в коляске, запряженной парой зебр. В Ныо-Порте, говорят, устраивались обезьяньи обеды и обеды, па которые приглашенные являлись в пижамах; в Нью-Йорке пировали сидя верхом на лошадях и танцевали в костюмах, изображающих овощи. Ходили слухи об альбомах и веерах для собирания автографов, о говорящих воронах, каких-то редкостных орхидеях и жарком из оленьего мяса; вошли в моду ручные браслеты для мужчин и женские ножные браслеты; шкатулки для грима по десяти—двадцати тысяч долларов за каждую; фантастические и отвратительные домашние любимцы— хамелеоны, ящерицы и королевские удавы; одна молодая женщина носила на шее в виде ожерелья кошачью змею, а некий джентльмен пристрастился хлебать коньяк ложкой, другой — втягивать его через нос; кто-то накрывал стол скатертями, сплетенными из роз, а еще кто-то носил костюм из ароматной фланели по шестнадцати долларов за ярд, один затеял в августе катанье на коньках, другой учредил класс для изучения Платона, третий устраивал теннисные состязания в купальных костюмах, четвертый играл после обеда в чехарду; были люди, испросившие себе у папы разрешение иметь собственную часовню и личного духовника; а иные забавлялись «походными» обедами — то есть объезжали по очереди все рестораны: коктэйль пили и закусывали у Шерри; суп ели, запивая его мадерой, у Дельмонико; черепахами и амонтильядо угощались у Уолдорфа и так далее.

В результате этого неистового прожигания жизни здоровье людей быстро разрушалось и для его восстановления придумывалось множество нелепейших способов. Одному предписывали не есть ничего, кроме шпината, другой, напротив, питался какой угодно травой. Этот тридцать два раза должен был пережевывать ложку супа; тот ел каждые два часа, а еще кто-нибудь — всего раз в неделю. Одни вставали рано утром и расхаживали босиком по траве, другие скакали на четвереньках по полу, чтобы спустить жир; существовало «лечение отдыхом», «лечение водой», «лечение «новой мыслью», «лечение метафизическое», а также с помощью «христианской науки». Для комнатной верховой езды была изобретена автоматическая лошадь со специальным счетчиком, отмечавшим пройденное расстояние. Монтэгю был знаком с обладателем электрической машины, стоившей тридцать тысяч долларов, которая, ухватив его за руки и за ноги, заставляла его проделывать гимнастические упражнения, пока он безвольно отдавался ее действию. Одна приятельница рассказывала Монтэгю, что она катается на электрическом верблюде!

Куда бы вы ни поехали, вам везде встречались все новые и новые субъекты, находившие невиданные доселе и самые невероятные способы тратить деньги. Один, например, богач, купил церковь и переделал ее в театр, он нанял профессиональных актеров и уговаривал своих друзей приехать посмотреть, как он играет в одной из пьес Шекспира. Была дама, во что бы то ни стало желавшая одеваться по картинам великих мастеров, украшая свои наряды гирляндами из роз и вишневых листьев, венками из лавра или плюща, причем ее собачки тоже были одеты в костюмы соответствующих эпох и стилей! Вот джентльмен, который ежедневно платит по шесть долларов за цветок красной гвоздики в четыре дюйма диаметром; вот молодая девица — она ходит в шляпке, отделанной свежими вьюнками, а ее бальное платье украшено роем прикрепленных к нему шелковой ниточкой трепещущих бабочек; а вот и другая: у этой шляпа сплетена из серебра и украшена сорокадюймовыми страусовыми перьями, сделанными из тончайших серебряных нитей. Некий джентльмен нанял однажды роту солдат и заставил их целый день производить в своем саду учение, чтобы утоптать площадку для танцев; а еще один соорудил за тридцать тысяч долларов помещение для бала, на котором должна была впервые явиться в свет его дочь, и на следующий же день сровнял его с землей. Кому-то вздумалось разводить в Северной Каролине гремучих змей и тысячами выпускать их на волю, в результате чего все люди, жившие в имении одного из Уоллингов, обратились в повальное бегство. Кто-то выстроил яхту с образцовой фермой и пекарней на борту, с французской прачечной и духовым оркестром. У кого-то была гоночная яхта, обошедшаяся в миллион долларов с моторными лодками на борту, взводом вооруженных стрелков, китайцами-прачками и двумя врачами, которые пользовали ее полоумного хозяина. Наконец кто-то еще приобрел за три четверти миллиона древний замок на Рейне, столько же потратил на его реставрацию и, наняв толпу слуг, нарядил их в костюмы четырнадцатого столетия. Был и такой, у которого хранилась стоившая пять миллионов долларов коллекция произведений искусств; она была скрыта от всех взоров, и никто никогда не мог ею полюбоваться.

Всего губительнее эти безумства отражались на молодых представителях светского общества. Одни гробили себя и своих приятелей, гоняя автомобили со скоростью ста двадцати миль в час. Другие увлекались состязаниями на моторных лодках—легких, как скорлупки, и узких, как лезвие ножа, рассекавших воду с быстротой сорока миль в час. Иные нанимали профессиональных боксеров и предоставляли им себя для нокаутов. Другие тешились собачьей или медвежьей борьбой и боксерскими матчами между кенгуру. Монтэгю зазвали однажды в дом молодого человека, который всю жизнь посвятил охоте на диких зверей во всех уголках земли и пускался не раз в кругосветные путешествия только ради того, чтобы прибавить лишний экземпляр к коллекции своих трофеев. Прослышав, что барон Ротшильд предлагает тысячу фунтов за бонго — огромное травоядное животное, не виданное еще ни одним белым человеком,— он целый год провел в центре Африки в сопровождении отряда из ста тридцати туземцев и привез оттуда головы сорока пород различных диких зверей, в том числе и бонго, которого барон так никогда и не увидел! Познакомился Монтэгю и с человеком, организовавшим на свои средства клуб воздухоплавателей и осуществившим две прогулки в облака, длившиеся по двадцать четыре часа. (Кстати, этот вид спорта был последним криком моды — в Таксидо устраивались состязания между воздушными шарами и автомобилями, и Монтэгю встретил молодую даму, хваставшую, что она поднималась в воздух пять раз.) В обществе был известен один юный миллионер, который терпеливо преподавал в воскресной школе, окруженный множеством репортеров; и другой, который основал ряд распространявшихся по всей стране газет и объявил войну своему классу. Были и такие, что шли работать в колонии для бедных и ратовали за русских революционеров, были даже называвшие себя социалистами! Это чудачество казалось Монтэгю особенно странным, и, встретив однажды за вечерним чаем одного из таких парней, он с недоумением глядел на него, вспоминая человека, разглагольствовавшего на улице в день его приезда в Нью-Йорк.

Так обстояли дела со «вторым» поколением. И как ни страшно было думать об этом, а уже подрастало и третье, готовившееся занять свое место на арене жизни. Богатства накоплялись теперь быстрее, чем когда-либо, и трудно было предвидеть, до чего это третье поколение дойдет. Пока что в обществе еще сохранилось небольшое число мужчин и женщин, зарабатывавших деньги своим трудом и понимавших, каких усилий и напряжения это стоит; но все они умрут или будут забыты к тому времени, когда вступит в свои права третье поколение; между ним и действительностью не останется тогда ни одного связующего звена!

Этот факт заставлял каждого мыслящего человека пристально приглядываться к детям богачей. Иные из них еще в колыбели унаследовали десятки миллионов долларов; время от времени кому-нибудь из них дарили ко дню рождения дом, стоивший миллион долларов. Когда такое дитя появлялось на свет, газеты посвящали целые страницы описаниям его «приданого»— детских платьиц по сто долларов каждое, кружевных платочков по пять долларов штучка и туалетных приборов с крошечными золотыми щеточками и пудреницами; тут же помещались и фотографии драгоценного чада, лежащего в «Моисеевской корзине» и укрытого редкостными, красивейшими валансьенскими кружевами.

Ребенок рос в атмосфере роскоши и поблажек; в шесть лет он уже покрикивал на слуг, в двенадцать— говорил сальности и курил папиросы. Его баловали, им любовались, восхищались и выставляли его напоказ, разодев, как французскую куклу; снобизм и человеконенавистничество он впитывал в себя вместе с воздухом, которым дышал. В богатых домах можно было видеть еще не достигших десятилетнего возраста детей, которые только и говорили, что о ценах на вещи да о том, насколько их соседи ниже их по социальному положению. Для этих детей не существовало ничего не доступного. Они разъезжали по окрестностям в маленьких собственных автомобилях; у них были кровные арабские пони и кукольные дома, обставленные игрушечной мебелью в стиле Людовика XVI; дома эти освещались крошечными электрическими лампочками, а полы в них были устланы ковриками, осыпанными драгоценными камнями. У миссис Кэролайн Смит Монтэгю представили' бледного, анемичной наружности юнца лет тринадцати, который, обедая в торжественном одиночестве, когда остальных членов семьи не было дома, требовал, чтобы ему прислуживали все лакеи; его злосчастная тетка навлекла на свою голову бурю отборных ругательств тем, что запретила буфетчику подавать в детскую шампанское перед завтраком.

У Монтэгю остался в памяти один короткий разговор, характеризующий отношение общества к вопросам воспитания детей. Майор Винэбл однажды шутя заметил, что нынешние дети слишком много понимают для своего возраста и поэтому дамам следует в их присутствии быть осторожнее. На это миссис Виви Паттон с неожиданной серьезностью ответила: «Право не знаю... вы находите, что у детей есть нравственное чувство? У моих по крайней мере его нет совсем».

И обворожительная миссис Виви открыла ряд печальных истин относительно своих детей. Они —прирожденные дикари, и этим все сказано. Они делают решительно все, что им заблагорассудится, и никто не может с ними сладить. Майор возразил: нынче все на свете делают что кому заблагорассудится, и положить этому предел, по-видимому, невозможно; разговор принял шутливый оборот, и собеседники перешли к другим темам. Но Монтэгю молчал, обдумывая слышанное и задавая себе вопрос, что станется с миром, когда он попадет под власть поколения балованных детей и окончательно примет догму: делай, что тебе заблагорассудится.

Сначала все эти люди просто поступали не думая, как им подсказывало минутное желание, теперь же — Монтэгю это видел ясно — привычка настолько укоренилась, что сделалась своего рода жизненной философией. Возник новый культ, адепты которого намеревались перестроить мир на собственный лад, по принципу абсолютного своеволия. Благодаря тому что приверженцы новомодного течения располагали богатством и, следовательно, могли подчинить своим вкусам таланты всего мира, течение это выдвинуло своеобразное технически совершенное искусство, а также литературу, изящную, утонченную и волнующую. В Европе такая литература существо-вала уже столетие, в Англии—на протяжении одного или двух поколений. А теперь она появилась и в Америке!

Монтэгю немало позабавился, заглянув в недра этой культуры на одном из «художественных вечеров» миссис Виви Паттон, куда он получил приглашение. Миссис Виви была связана с некиим кружком людей, занимавшихся предметами интеллектуального порядка. В него входило несколько любителей богемы и несколько «гениальных» личностей.

— Если вы собираетесь издеваться или вам будет неприятно, то лучше не приезжайте,— сказала она,— потому что у меня будет Стрэскона.

Монтэгю к этому времени уже насмотрелся всякого и считал себя способным вытерпеть что угодно. Он поехал и застал миссис Виви в обществе ее графа (мистер Виви, очевидно, не был приглашен) и одного молодого поэта, певца сатанизма, произведения которого вызывали тогда в городе громкие толки. Это был высокий стройный юноша с бледным лицом, меланхолическими черными глазами и длинными черными волосами, ниспадавшими ему на уши; он сидел в «восточном» уголке гостиной; в руках его были перевязанные алой лентой, исписанные бисерным почерком листки нежно-ароматной «художественной» бумаги. Возле него сидела девица в белом платье, и пока он читал по рукописи свои неопубликованные (за невозможностью их опубликовать) стихи, она держала перед ним зажженную свечу.

В промежутках между чтением молодой поэт говорил. Говорил он о себе и о своей работе, ради чего, наверное, сюда и приехал. Его слова текли, словно стремительный ручей —неиссякаемый, прозрачный, сверкающий; не задерживаясь ни на чем, они едва касались предмета— неуловимые и быстрые, как игра света на воде. Монтэгю силился проследить его мысль, но скоро все завертелось у него в голове, и он оставил свои попытки. Впоследствии, вспоминая об этом, он сам над собой смеялся, ибо мысли Стрэскона не имели в себе ничего определенного, основанного на истине; это был беспорядочный набор афоризмов, кое-как склеенных вместе, чтобы ошеломить слушателя, упражнения в парадоксах, имеющие не большее отношение к жизни, чем имеет к ней фейерверк. Он брал общую сумму накопленного человечеством нравственного опыта, выворачивал его наизнанку и, все перемешав, как перемешивают в калейдоскопе осколки разноцветного стекла, подносил слушателям. А те, чуть дыша, восторженно шептали: «О, как это сатанично!»

Лозунгом этой школы поэтов было утверждение, что нет ни добра, ни зла, но что все существующее — «интересно». Послушав Стрэскона с полчаса, вы совершенно теряли голову и решительно отказывались верить, что когда-либо имели хоть какую-нибудь добродетель; в мире, где все так шатко, было бы самонадеянностью воображать, будто знаешь, что такое добродетель. Человек способен быть только тем, что он есть; а раз это так, не означает ли это, что он должен поступать, как ему заблагорассудится?

Чувствовалось, что дерзость оратора вызывает в собравшихся трепет восхищения, а хуже всего было то, что просто со смехом отмахнуться от всего этого было невозможно, ибо мальчик был несомненно поэтом — в его стихах были огонь, и страсть, и мелодичность. Ему исполнилось всего лишь двадцать лет, но за свою краткую, как полет метеора, жизнь он овладел всей гаммой людских переживаний, постиг все тончайшие движения человеческой души в прошлом, настоящем и даже будущем. О чем бы ни упомянули в его присутствии — его разуму все было доступно: и религиозный восторг святых и исступленный экстаз мучеников — да, он понимал и это; но он погружался также и в бездны порока и блуждал по самым темным закоулкам преисподней. Все это было очень интересно—в свое время конечно; теперь же он томится по новым категориям чувств — ну хотя бы по неразделенной любви, которая довела бы его до безумия.

Именно в этом месте Монтэгю окончательно потерял надежду доискаться какого-нибудь смысла в речах юного поэта и занялся изучением внешней структуры его словоизвержений. Стрэскона с презрением отвергал существование нравственного начала, но на деле целиком от него зависел: рецепт, по которому он стряпал свои афоризмы, заключался в том, чтобы, взяв нечто, внушающее уважение моральному чувству других людей, отождествить это с чем-либо таким, что их моральное чувство с отвращением отвергает. Примером подобной манипуляции мог послужить его рассказ об одном из членов его кружка— родственнике известного епископа. Однажды, отчитывая сего юнца за распутную жизнь, почтенный священнослужитель попрекнул его в своем наставлении тем, что он живет, прикрываясь добрым именем отца; ответ последовал уничтожающий: «Может быть, и худо жить, прикрываясь добрым именем отца, но все же это лучше, чем жить, прикрываясь добрым именем бога». Замечание весьма коварное, над которым стоило призадуматься. Бог ведь умер, а достойный епископ и не знает этого! Так пусть же он обзаведется новым богом, еще не имеющим репутации, пойдет с его проповедью в мир и заработает его именем кусок хлеба!

Потом Стрэскона обратился к литературе. Он отдал дань «цветам зла» и «песням пред рассветом»; но больше всего, по его словам, он был обязан «божественному Оскару». Этот английский поэт, умевший принять любую позу и не чуждый известных пороков, был осужден законом и брошен в тюрьму; а так как закон всегда жесток и несправедлив и всякий, по кому он ударит, благодаря этому становится мучеником и героем, то и вокруг памяти «Оскара» создался настоящий культ. Все нынешние поэты подражали его стилю и образу жизни; таким образом, на самые гнусные извращения накидывался покров романтизма, им давались длинные греческие и латинские имена, и о них рассуждали со всем парадом учености как о возрождении эллинских идеалов. Молодые люди из кружка Стрэскона называли друг друга «мой возлюбленный»; а если кто-либо выражал при этом недоумение, на него смотрели не то чтобы с презрением—испытывать презрение считалось неэстетичным — а так, чуть приподняв бровь, что означало высшую степень иронии.

Нельзя, конечно, забывать, что эти молодые люди все же были поэтами, и поэзия защищала их от их же собственных доктрин. Не сама жизнь увлекала их, а создание красивых стихов о ней; некоторые из этих поэтов жили беззаботными аскетами на чердаках, перелагая свои «сатанинские» эмоции в звучные строфы. Но, с другой стороны, на каждого поэта приходились тысячи не поэтов, а самых простых людей, для которых жизнь была реальностью. И эти люди, взяв на веру их проповедь, губили свою жизнь и с помощью волшебных чар поэзии, ее дивных мелодий и божественного огня губили жизнь всякого, кто входил с ними в соприкосновение. Новое поколение юношей и девушек черпало духовную пищу в стихах Бодлера и Уайльда и со всем жаром юности бросалось в расставленные для них торговцами порока ловушки. Сердце обливалось кровью при виде этих детей с раскрасневшимися от возбуждения щеками и пылающим взором, которые, цепляясь за подол Музы, искали поэзию в публичных домах и притонах.

Глава семнадцатая

Светская мельница вертелась не переставая уже второй месяц. Монтэгю уклонялся от приглашений, насколько Оливер дозволял ему это, но Элис была нарасхват и отсутствовала все вечера и ночи напролет. Оливер продал приятелю свой гоночный автомобиль: он стал теперь человеком семейным, говорил он, и на прошлых сумасбродствах поставил крест. Взамен гоночного автомобиля он приобрел лимузин для Элис, хотя она и уверяла, что не нуждается в нем, потом что, если ей нужно куда-нибудь поехать, машина Чарли Картера всегда к ее услугам. Чарли был по-прежнему настойчив в своих ухаживаниях, и это очень раздражало Монтэгю.

Подготовка к большому судебному процессу подвигалась успешно. После многих недель изучения и расследования Монтэгю почувствовал наконец, что вполне овладел материалом; он взял за основу конспекты мистера Хэсбрука и построил на них свой собственный проект, гораздо более обстоятельный. Углубляясь в предмет, Монтэгю мало-помалу установил, что как в компании «Фиделити», так и вообще во всем страховом деле и связанных с ним банковских и финансовых сферах происходят вопиющие вещи. Он был не в состоянии представить себе, каким образом подобное положение могло существовать, оставаясь не известным широкой публике, когда на Уолл-стрите каждый, с кем ему приходилось разговаривать, видимо отлично об этом знал и считал почему-то само собой разумеющимся.

Документы, присланные его клиентом, были снабжены многочисленными ссылками на юридическую литературу, и, воспользовавшись этими, сухими данными, Монтэгю составил резюме, в которое вдохнул искру жизни. Он работал над ним с глубокой убежденностью в правоте своего дела; в его трактовке этот процесс выражал не только справедливую борьбу одного человека за отнятые у него несколько тысяч долларов,— он был призывом на защиту миллионов беспомощных людей, доверие которых было нагло обмануто. Это был первый шаг в длительной борьбе, которая, как полагал молодой адвокат, наперекор интересам сильных выведет на свет божий одно из крупнейших зол современности.

Он обсудил работу с мистером Хэсбруком и порадовался, видя, что его труд произвел на него впечатление. Его клиент даже немного встревожился, найдя некоторые аргументы чересчур радикальными (со строго юридической точки зрения, поспешил он тут же оговориться). Но Монтэгю решительно успокоил ею на этот счет.

И вот наступил день, когда грозный корабль готов был к спуску на воду. Весть об этом распространилась с необыкновенной быстротой, ибо не прошло и нескольких часов после предъявления документов в суд, как к Монтэгю уже явился газетный репортер и рассказал о волнении в финансовых кругах, где это событие произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Монтэгю объяснил ему, какую цель преследует процесс, и сообщил ряд фактов, которые, по его твердому убеждению, должны были привлечь к процессу всеобщее внимание. Однако, проглядев на следующее утро газету, он с изумлением обнаружил, что делу Хэсбрука посвящено лишь несколько строк, а интервью с ним заменено интервью с каким-то административным лицом из «Фиделити» (имя не было названо) с явным намерением уверить читателей, что дело, возбужденное против компании, является чистейшим шантажом.

Только эту легкую рябь на поверхности омута и вызвали труды Монтэгю; однако на самом дне среди крупных рыб происходило бурное волнение, о чем Монтэгю и узнал очень скоро.

Вечером, когда он сидел углубившись в работу, ему позвонил брат.

— Я еду к тебе,— сказал Оливер,— жди меня.

— Хорошо,— ответил Монтэгю.— Но мне казалось, ты приглашен на обед к Уоллингам...

— Я у них,— последовал ответ,— и сейчас уезжаю.

— Что случилось? — спросил Монтэгю.

— Черт! Хлопот не оберешься! — послышалось в трубке, и наступило молчание.

Оливер появился через несколько минут и на ходу, не остановившись даже, чтобы снять шляпу, воскликнул:

— Аллен, во имя неба,— что ты натворил?

— Но в чем дело? — спросил тот.

— Как в чем? В процессе!

— Ну так что?

— Боже милостивый! — вскричал Оливер.— Неужели ты в самом деле не понимаешь, что ты сделал?

Монтэгю пристально поглядел на него.

— По правде говоря — нет,— сказал он.

— Да ведь ты же все вверх дном перевернул! — крикнул тот.— Все, кого ты знаешь, просто с ума посходили.

— Все, кого я знаю! — повторял Монтэгю.— А какое им до этого дело?

— Как какое? Ты нанес им удар в спину! — закричал Оливер.— Я собственным ушам не поверил, когда мне сказали. Робби Уоллинг буквально в ярости. Ну и часок я у него провел, в жизни не испытывал ничего подобного!

— Я все еще не понимаю,— сказал Монтэгю, изумляясь все больше,— он-то тут при чем?

— Помилуй! — воскликнул Оливер,— Да ведь его родной брат — один из директоров «Фиделити»! А его собственные интересы!.. А интересы других компаний! Ведь ты ударил по всему страховому делу!

Монтэгю глубоко вздохнул.

— Ах, вот оно что! —сказал он.

— И как это тебе в голову пришло? — кричал Оливер вне себя.—Ты обещал во всем советоваться со мной.

— Я же сказал тебе, что берусь за это дело,— поспешно вставил Монтэгю.

— Да, но ты говорил в общих чертах, откуда я мог знать? — возразил брат.— Я надеялся, что здравый смысл не даст тебе ввязаться в подобное дело.

— Мне очень жаль,— проговорил Монтэгю задумчиво.— Но я и не предвидел, что это может привести к такому результату.

— Так я и сказал Робби,—ответил Оливер.— Но, боже! Что мне пришлось вытерпеть!

Он кинул пальто и шляпу на кровать и, сев на нее, сам начал рассказывать, как все произошло.

— Насилу я ему втолковал, что тебе, как новому человеку, трудно разобраться в сути дела,— сказал он.— Мне кажется, он вообразил, будто ты нарочно втерся к нему в доверие, чтобы действовать против него наверняка. Думаю, это миссис Робби его так настроила — ты ведь знаешь, все ее деньги вложены в страховые предприятия.— Оливер вытер пот со лба.— Ох! Воображаю, что сейчас говорит старый Уимен! И каково-то бедной Бетти! А Фредди Вэндэм — да к нему теперь и близко не подступишься! Надо послать ему телеграмму и убедить его, что все это недоразумение и что мы из него выпутаемся.

И Оливер поднялся, чтобы осуществить свое намерение.

— Постой,— услышал он, когда уже был на полдороге к письменному столу.

Оливер оглянулся и увидел, что Монтэгю стоит бледный.

— По-видимому, под словами «из этого выпутаться» ты разумеешь, что я брошу процесс?—сказал он.

— Разумеется,— последовал ответ.

— Так вот что,— медленно продолжал Монтэгю.— Я знаю, все это будет тяжело тебе, и я очень огорчен. Но ты должен был с самого начала понять, что процесса я никогда не брошу.

Оливер даже рот раскрыл от удивления.

— Аллен! — только и мог он выговорить. Наступило короткое молчание, и вдруг разразилась буря. Оливер хорошо знал брата; ему было ясно, что слова эти сказаны не на ветер и тот как сказал, так и поступит. И Оливер дал волю гневу. Он бесновался, осыпал брата ругательствами, заламывал руки, ораторствовал, обвинял брата, что тот его предал, разоряет и топит не только самого себя, но и всю семью. Над ними будут глумиться, их будут оскорблять, их занесут на черную доску и вышвырнут из общества. Судьба Элис будет испорчена — перед ней закроются все двери. И его собственная карьера тоже рухнет, не успев расцвесть; его не примут ни в один клуб, он превратится в парию, его ждут банкротство и нищета. Оливер снова и снова обрисовывал сложившееся положение, называя по именам всех, кто сочтет себя уязвленным, и высказывая предположения, кто из них что предпримет; помянул он и Уоллингов, и Винэблов, и Ивэнсов, и Вэндэмов, и Тоддсов, и Уименов — все они одна когорта, и Аллен бросил бомбу в самую их гущу!

Монтэгю мучительно было глядеть на ярость и отчаяние брата; но перед собой он видел прямой и ясный путь и знал, что не свернет с него.

— Очень печально слышать, что все наши знакомые— воры,— сказал он.— Однако моего отношения к воровству это ничуть не меняет.

— Господи боже! — воскликнул Оливер.— Ты что, приехал в Нью-Йорк проповеди читать?

— Нет, я приехал заниматься юридической практикой. А юрист, который уклоняется от борьбы с беззаконием,— изменник своей профессии.

Оливер в отчаянии схватился за голову: ну как говорить с человеком, у которого такой образ мыслей?

Потом он снова перешел в наступление: должен же брат понять, в какое неловкое положение он поставил себя перед Уоллингами! Он пользовался их гостеприимством, они ввели его и Элис в общество, они все на свете для них сделали,— этого не оплатишь никакими деньгами. И вдруг он наносит им такой удар!

Но уговоры Оливера не произвели желаемого действия: Монтэгю только выразил сожаление, что вообще знался с Уоллингами. А если они рассчитывали своей дружбой связать ему руки, то от таких людей он предпочитает держаться подальше.

— Сообрази хоть то, что ты губишь не одного себя! — вскричал Оливер.— Подумай, что ты с Элис-то делаешь?

— Знаю, и для меня это всего тяжелей,— ответил тот,— но я уверен, что Элис не заставит меня бросить начатое.

Оливер прекрасно видел, что решение Монтэгю непреложно, только никак не хотел этому верить. Временами он как будто сдавался, но, представив себе того или иного из своих друзей и то нестерпимое положение, которое неминуемо для него создастся, он с отчаянием в голосе снова и снова обрушивался на брата. Он умолял, упрекал, даже плакал; потом, взяв себя в руки, вскакивал и, усевшись против Монтэгю, начинал доказывать ему его неправоту.

Они просидели почти до рассвета; в глухой час ночи Монтэгю, бледный и расстроенный, но по-прежнему непоколебимый, следил за картиной, которую перед ним разворачивал его брат. То была картина столицы такой, как он ее понимал. Город, управляемый могучей силой — силой денег, главную роль здесь играли знаменитые богатые семьи, которые несколько поколений подряд держали власть в своих руках и привыкли рассматривать город со всем его многомиллионным населением как свою родовую вотчину. Они им полностью владеют — он весь зажат у них в кулаке. Железные дороги, телеграф и телефон, банки, страховые общества и тресты — всё принадлежит им; они же заправляют политической машиной и законодательными органами, судами и .прессой, церквами и учебными заведениями. Цель их правления — грабеж; в их сундуки потоком стекаются все Доходы. Всякий посторонний человек, являющийся в их город, достигает успеха лишь в том случае, если потакает их интересам, и неминуемо обречен на неудачу, если не дает использовать себя им на пользу. Крупный издатель, популярный епископ — это люди, проповедующие их доктрины; знаменитый государственный деятель — это человек, составляющий угодные им законы; хороший юрист — это юрист, который помогает им обманывать публику. Любого, кто осмелится им противодействовать, они вышвырнут и растопчут, оклевещут, высмеют и разорят.

И Оливер стал приводить примеры — он их называл, этих могущественных людей, одного за другим и рассказывал, на что они способны в своей мести. Если бы только его брат согласился стать деловым человеком и взглянул на вещи здраво! Ведь что такое преуспевающие юристы? — Оливер перебрал их всех поименно.— Это ловкие изобретатели профессиональных трюков, каждый с доходом в сотни тысяч долларов в год. А вот назвать хотя бы одного, который отказался бы участвовать в нечистой игре, Оливер не мог, ибо о таких никто никогда и не слыхивал. Но и так совершенно ясно, что последует, если подобный человек объявится! Друзья от него отшатнутся; его собственный клиент выжмет из него что можно, а потом бросит на произвол судьбы и сам же еще посмеется над ним!

— Если ты не согласен действовать в принятых рамках,— орал в исступлении Оливер,— то откажись тогда от этой карьеры совсем! Есть сколько угодно других способов заработать деньги. Позволь только, и я сам о тебе позабочусь. Это будет лучше, чем подвергать меня позору. Говори — согласен ты или нет? Откажешься ты от юридической карьеры?

Монтэгю вскочил на ноги и с силой ударил кулаком по столу.

— Нет! — крикнул он.— Клянусь богом, нет! Пойми меня раз и навсегда,— продолжал он стремительно.— Ты показал мне Нью-Йорк в том виде, как он представляется тебе. Я не верю, что это правда,— ни единой секунды не верю! И вот что я тебе скажу: я здесь останусь и сам разберусь во всем; и даже если все окажется правдой, это не остановит меня. Я останусь и брошу вызов этим людям! Я останусь и буду с ними бороться до смертного часа. Пусть они разорят меня; если придется, я буду жить на чердаке, но не остановлюсь до тех пор, пока не открою всем глаза на их беззакония. Это так же верно, как то, что меня создал бог!

Монтэгю стоял перед братом вытянувшись во весь рост, пылая гневом; Оливер невольно отшатнулся: ему никогда еще не приходилось наблюдать у него такого взрыва ярости.

— Понял ты меня наконец? — крикнул Монтэгю. И Оливер жалким голосом ответил:

— Да, да!.. Я вижу, что все кончено,— добавил он безнадежно.— Нам с тобой не по пути.

— Да, нам не по пути! — воскликнул тот страстно,— Лучше и не пытаться. Тебе нравится приспосабливаться и льстить, но это не по мне! Ты думаешь, я ничему не научился за время, что здесь нахожусь? Так вот послушай, друг: прежде ты был умен и отважен, а теперь и дохнуть не смеешь, не подумав сначала, понравится ли это твоим богатым снобам. И ты хочешь, чтобы Элис продалась им в рабство, ты хочешь, чтоб я ради них пожертвовал своим делом!

Наступила долгая пауза. Оливер стал бледен, как полотно. Монтэгю вдруг опомнился и сказал:

— Прости. Я не хотел ссориться, но ты слишком долго испытывал мое терпение. Я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделал, и отплачу при первой возможности. Но дальше так продолжаться не может. Я порываю все связи, а ты отрекись от меня перед своими друзьями; скажи им, что я просто сошел с ума, и посоветуй им забыть, что они когда-то были со мной знакомы. Вряд ли они тебя осудят за это — они слишком хорошо тебя знают. А что до Элис, то завтра утром я с ней поговорю, и она решит сама: если ей хочется блистать в обществе, пусть доверится твоим заботам и я уйду с ее пути. Если же она одобрит мой образ действий, мы уйдем оба, и тебе не придется возиться ни с кем из нас.

На этом они и расстались; но, как большинство решений, принятых сгоряча, это решение не могло осуществиться. Монтэгю было очень тяжело поставить Элис перед таким выбором, а у Оливера, когда он вернулся домой и все заново продумал, мелькнули некоторые проблески надежды. Ведь ему ничего не стоит убедить всякого, что он не отвечает за профессиональные чудачества своего брата, а там уж будет видно, что ему делать дальше. И кроме того, внутри любого общественного механизма имеются другие механизмы, и если Уоллинги пожелают с ним поссориться, что ж — врагов у них достаточно. Быть может, найдутся даже люди, для которых взятый Алленом курс только выгоден, и они сами его поддержат.

Монтэгю решил в письменной форме отказаться от всех принятых им приглашений и единым ударом порвать все связи с обществом. Но на следующий день брат опять пришел к нему, вооруженный запасом новых компромиссов и новыми доводами. Какая польза впадать в крайности? Он, Оливер, поговорит с Уоллингами начистоту, а потом каждый пойдет своей дорогой, как если бы ни-чего не случилось.

Итак, Монтэгю выступил в роли рыцаря без страха и упрека. Много сомнений пришлось ему пережить, и при встречах с людьми не раз внутренне поежиться, не зная еще, как каждый из них ко всему этому отнесется. Следующий вечер, согласно давнишнему обещанию, он провел в театре с Зигфридом Харвеем; после театра они ужинали в отдельном кабинете у Дельмонико; туда явилась миссис Уинни, нарядная и свежая, как яблонька в раннем цвету, и взволнованным шепотом спросила:

— Ужасный человек, что вы натворили?

— Разве я посягнул и на ваши владения?—спросил он живо.

— На мои — нет, но...— сказала она и остановилась в нерешительности.

— Так, может быть, на владения мистера Дюваля? — спросил он.

— Нет, и не на его,— ответила она,— на владения всех прочих. Сегодня он мне рассказал. Вокруг этого подняли такой шум, просто ужас! Он просил меня разузнать, чего вы добиваетесь и кто стоит за вашей спиной.

Монтэгю слушал с удивлением. Неужели миссис Уинни хочет сказать, что ее муж просил выведать его профессиональные тайны? Кажется, именно на это она и намекает.

— Я ответила ему, что никогда не говорю со своими друзьями о делах,—сказала она.— Пусть, если хочет, спрашивает сам. Но что же все-таки значит ваш поступок?

Монтэгю улыбнулся ее наивной непоследовательности.

— Да ничего не значит,— сказал он,— кроме того, что я хотел бы добиться справедливого решения в деле одного моего клиента.

— И вы не боитесь бросать вызов стольким могущественным врагам? —спросила она.

— Я рискнул пойти на это,— ответил Монтэгю. Миссис Уинни ничего не ответила, только взглянула на него с изумленным восхищением.

— Вы совсем не такой, как все они здесь,— заметила она погодя, и по ее тону Монтэгю понял, что перед ним человек, который намерен остаться на его стороне.

Но мнение миссис Уинни Дюваль не было мнением всего общества. Монтэгю даже смешно стало — до чего резко пошел на убыль поток приглашений; Элис пришлось не раз пересмотреть список лиц, которым ей предстояло нанести визиты. Фредди Вэндэм давно обещал пригласить их к себе на Лонг-Айленд, но, само собой, приглашения так и не последовало, равно как не суждено им было вновь увидеть дворец Лестер-Тоддсов на вершине горы в Джерси.

Все ближайшие дни Оливер употребил на разъезды по знакомым, которым счел нужным объяснить свое затруднительное положение. Он тут совсем ни при чем и решительно умывает руки, говорил Оливер; точно так же и его друзья — если они хотят, конечно,— могут не делать его ответственным за поступки брата. С Уоллингами Оливер выдержал столь бурные полчаса, что предпочел как можно меньше распространяться об этом с остальными членами своей семьи. Робби не порвал с ним окончательно лишь из-за их общих биржевых интересов; но миссис Робби, по словам Оливера, так ожесточена, что Элис лучше некоторое время совсем с ней не видаться. Оливер имел с Элис длинный разговор и растолковал ей все относительно Уоллингов. Девушка была совершенно убита, потому что не только чувствовала глубокую признательность к миссис Робби, но была и сердечно к ней привязана; ей просто не верилось, что ее приятельница может быть так жестоко несправедлива к ней.

Кончилось все это весьма прискорбным эпизодом. Спустя несколько дней Элис встретилась с миссис Робби на одном рауте; отведя эту леди в сторону, Элис попыталась уверить ее, как она огорчена и как беспомощна. В ответ миссис Робби разразилась гневом и, осыпав ее бранью, заявила в присутствии посторонних, что Элис воспользовалась ее доверчивостью и злоупотребила ее гостеприимством. Бедная Элис вернулась домой вся в слезах, чуть не в истерике.

Все это, конечно, только подлило масла в огонь! Сами небеса, казалось, готовы были воспламениться от разгоревшегося пожара. События быстро развивались, и следующим их этапом явилась заметка в хронике светской жизни, с необыкновенным смаком повествовавшая о том, как одна ультрафешенебельная дама, подобрав семейку явившихся из отдаленного штата бездомных проходимцев, ввела их в высший круг, причем простерла свою любезность столь далеко, что даже устроила в их честь великолепный бал; далее рассказывалось, как было обнаружено, что глава этой семьи втайне готовился нанести ущерб деловым интересам дамы, и какой за этим открытием последовал шум и гам и скрежет зубовный, завершившийся грандиозным скандалом в публичном месте. Заметка заканчивалась предсказанием, что пришельцы, несомненно, будут причиной забавной светской войны.

Оливер первый показал своим эту газетку. Но, чтоб они как-нибудь случайно ее не пропустили, с полдюжины неизвестных друзей были так добры, что прислали им по почте свои экземпляры, заботливо отметив нужные строки. Потом явился Рэгги Мэн; этот был в стороне от свалки и, как досужий собиратель сплетен, от души наслаждался потехой; набросив на свой откровенный восторг легкий покров сочувствия, Рэгги поспешил выложить перед ними последние новости со всех концов поля сражения. Таким образом, они были точно осведомлены, кто что про них говорит, кто намерен с ними раззнакомиться и кто хочет их поддержать.

Монтэгю слушал некоторое время его разглагольствования, но скоро ему надоело; чтобы избавиться от всего этого, он пошел прогуляться — и попал в еще худшую западню. Было темно, он шел не спеша по улице, как вдруг из ярко освещенного ювелирного магазина вышла, направляясь к своей коляске, миссис Билли Олдэн. Увидев Монтэгю, она приветствовала его громким окликом:

— А ну-ка, милейший! Что это вы там напроказили? Он попытался отделаться шуткой и улизнуть, но она властно схватила его за руку и приказала:

— Садитесь и рассказывайте.

И вот Монтэгю очутился в коляске, медленно двигавшейся по улице в веренице других экипажей; миссис Билли бросила на него лукавый взгляд и спросила, не чувствует ли он себя, как гиппопотам, который попал в лягушачий пруд!

На ее подшучивание он ответил вопросом, к какому лагерю она принадлежит? Но об этом не стоило и спрашивать, ибо всякий, кто был врагом любого из Уоллингов, ipso facto [22] становился другом миссис Билли. Она сказала Монтэгю, что если его общественному положению будет угрожать опасность, то ему достаточно сделать только одно: обратиться к ней. Она тотчас наденет свои доспехи и ринется в бой.

— Но все-таки, что же вас на это толкнуло? — спросила она. Он ответил, что в сущности и рассказывать-то нечего. Просто он взялся вести одно явно справедливое дело и совсем не подозревал что это вызовет такую бурю.

Собеседница смотрела на него острым взглядом.

— Так вы решительно утверждаете, что sa этим ничего не кроется?

— Конечно утверждаю,— ответил он с недоумением.

— Видите ли,— последовала неожиданная реплика,— я прямо не знаю, как мне к вам относиться. Из-за вашего брата я и вам боюсь доверять.

Монтэгю смутился.

— Не понимаю,— сказал он.

— Все говорят, что этот процесс неспроста затеян,— ответила она.

— А! Вот оно что! — сказал Монтэгю.— Впрочем, скоро все объяснится. Но если это может вас успокоить знайте, что ссор у меня с братом было более чем достаточно.

— Охотно верю,— добродушно ответила миссис Билли.— Но как-то странно, что человек может быть до такой степени слеп и совсем не разбираться в обстоятельствах! Мне просто стыдно, что я вам вовремя не помогла!

Коляска остановилась у подъезда, и миссис Билли пригласила его обедать.

— Кроме брата, никого не будет,— сказала она,— сегодня вечером мы отдыхаем. И я могу вознаградить вас за свою нерадивость!

Монтэгю был свободен и принял приглашение. Он осмотрел особняк миссис Билли, декорированный в стиле Дворца дожей, и познакомился с мистером «Дэви» Олдэном, кротким человечком с мягкими манерами, беспрекословно исполнявшим все приказания сестры. Им подали прекрасный обед из шести блюд, после чего все перешли в уютную гостиную, где миссис Билли погрузилась в громадное кресло, рядом с которым уже стоял наготове графинчик с виски и кусочки колотого льда. Взяв себе с подноса толстую черную сигару, миссис Билли задумчиво откусила кончик, зажгла ее и, спокойно откинувшись на спинку кресла, начала рассказывать Монтэгю о Нью-Йорке, о знаменитых семьях, которые им управляют, о том, где и как они нажили свои деньги, кто их союзники, кто — враги и какие кого снедают тайные горести.

Чтобы послушать миссис Билли с глазу на глаз, стоило приехать даже издалека; мысли у нее были смелые, язык образный. Про Дэна Уотермена она выразилась, что это дикий кабан, роющийся между корнями в поисках желудей.

— Но он вполне терпим, пока вы случайно не оказались под его дубом,— сказала она.

— А который же дуб его? — спросил Монтэгю.

— Тот, под которым он в данный момент находится,— ответила она.

Затем миссис Билли обратилась к Уоллингам. Ей пришлось заглянуть в самые недра этой семьи, и оказалось, нет ничего такого, что бы она про них не знала. Миссис Билли извлекала на свет божий одного за другим членов этой семьи и, разобрав по косточкам, подносила в назидание Монтэгю.

— Они типичные мещане,— сказала она.— Настоящие бюргеры. Не было случая, чтоб они когда-нибудь проявили интерес к предметам духовного порядка,— только едят, пьют и знай себе сталкивают с дороги всех, кто может им быть помехой. Старики были неотесанными мужиками, а эти — просто-напросто хамы.

И миссис Билли сердито задымила своей сигарой.

— Известна ли вам, например, история их семьи? — спросила она.— Родоначальником ее был грубый старый паромщик. Он так ловко расправился со своими конкурентами, что в конце концов все суда перешли в его собственность; потом кто-то догадался подкупать власть имущих, чтобы получать концессии на постройку железных дорог, и старик занялся этим. В то время Уоллинги действовали на правах захватчиков, и если поинтересуетесь, то увидите, что и сейчас они наживают свои капиталы на привилегиях, которые старик когда-то урвал и сумел сохранить за своей семьей. В Олбэни, например, есть мост, на который они не имеют ни малейшего права; так вот — моему брату это в точности известно — они заключили со своей же собственной железной дорогой контракт, по которому с каждого пассажира за проезд через мост взимается плата, и теперь их ежегодный доход с этого моста намного превышает всю его стоимость.

Когда я вошла в их семью, ее главой был сын старика; я узнала, что одному из своих сыновей он собирается завещать тридцать миллионов долларов, а моему мужу — всего десять. Это надо было изменить и —могу вас уверить — я не теряла времени даром. Я стала ходить за ним по пятам, щекотала ему за ушком, всячески его ублажала и старалась, чтоб ему всегда было со мной хорошо. Конечно, вся семейка с ума посходила от злости,— боже, как они меня возненавидели! Чтобы отстранить меня, они пустили в ход старика Эллиса.... Встречали судью Эллиса?

— Встречал,— сказал Монтэгю.

— Берегитесь! Этот старый лицемер с кошачьими ухватками обернет вас вокруг пальца так, что вы и не заметите,— сказала миссис Билли.— В те дни он был у семьи Уоллингов лакеем на побегушках — передавал от них кому надо взятки и вообще следил, чтобы колеса машины были смазаны вовремя. Первым долгом я заявила старику, что если я не прошу его водить знакомство с моим буфетчиком, пусть и он не заставляет меня знаться со своим камердинером, и преспокойно запретила Эллису переступать порог моего дома. А когда я увидела, что он пытается стать между стариком и мною, я пришла в ярость, отодрала его за уши и выгнала вон из комнаты.

При этом воспоминании миссис Билли весело расхохоталась.

— Само собой, старику это страшно понравилось,— продолжала она, вдосталь насмеявшись.— Уоллинги, хоть убей, не могли понять, как это я умудряюсь добиваться от него, чего хочу; а удавалось это мне потому, что я была с ним честна. Они приходили, чтобы только вынюхивать, притворяясь, будто беспокоятся о его здоровье; а мне были нужны его деньги, и я так прямо и говорила ему.

Отважная леди потянулась к графину.

— Хотите шотландского?—спросила она и, налив себе немного, продолжала:

— Когда я впервые попала в Нью-Йорк, дома богачей были все на одно лицо: скучные, из темного камня фасады, втиснутые в один, много — два городских участка. Я решила, что вокруг моего дома будет простор, и положила начало тем дворцам, на которые теперь ходит глазеть весь Нью-Йорк. Трудно поверить, но тогда это вызвало общее возмущение! Однако старику льстило, что мой дом производит такую сенсацию. Помню, пошли мы с ним однажды на улицу взглянуть, как подвигается стройка; о,н показал своей толстой палкой на второй этаж и спрашивает: «Что это такое?» — «Это сейф, который я приказала вделать в стену,— отвечаю (в те времена это тоже было новинкой).— Я собираюсь держать в нем свои деньги». А он проворчал в ответ: «Ба! Когда вы достроите этот дом, у вас в сейфе вообще не останется никаких денег».—«Так ведь я намерена попросить вас наполнить его»,— сказала я. И, знаете, старик хохотал всю дорогу!

Миссис Билли устроилась поудобнее, тихонько про себя посмеиваясь,

— Да, в те давно прошедшие дни приходилось воевать не на шутку,— сказала она.— Помимо всего прочего, мне еще надо было ввести Уоллингов в общество. Когда я приехала, они только ползали вокруг да около и лизали пятки другим богачам, ежеминутно ожидая пинка. Я подумала: этому необходимо положить конец, я всех поставлю на место! И я закатила бал — да такой, что все только ахнули; сейчас, пожалуй, он бы и замечен не был, но тогда подобное великолепие никому и не снилось. Я составила список лиц, с которыми хотела бы поддерживать знакомство в Нью-Йорке, и сказала себе: «Если ты придешь — ты мне друг, не придешь— враг». И, представьте, они все пришли до единого! Конечно, после этого не возникало и вопроса, принадлежат ли Уоллинги к обществу, или нет.

Миссис Билли замолчала; и Монтэгю с улыбкой заметил, что теперь она, должно быть, жалеет о своем поступке.

— О нет,—ответила она, пожав плечами,— Я нахожу, что главное в жизни — терпение; когда я кого-нибудь ненавижу — я готова отравить его, но подождешь немного — и глядь, с этим человеком случается что-нибудь гораздо худшее, чем мне бы даже хотелось. Поверьте, придет время, и судьба отомстит за вас Уоллингам.

— Но я не жажду никакой мести,— ответил Монтэгю.— Я не зол на них, а только жалею, что пользовался их гостеприимством. Мне и в голову не приходило, что они такие мелочные людишки. Даже не верится.

Миссис Билли ядовито усмехнулась.

— А вы что же думали? — сказала она.— Про себя-то они отлично знают, что только деньгами и держатся. Деньгам конец—и им конец: ведь им снова ни за что столько не нажить.

И с коротким смешком она добавила:

— Это мне напомнило один случай с Дэви, когда ему вздумалось стать членом конгресса! Ну-ка, Дэви, расскажи нам об этом!

Но, видимо, подобная тема отнюдь не вдохновляла мистера Дэви, и он предоставил рассказывать сестре.

— Ежели желаете знать, Дэви был демократом,— начала она.— Однажды он отправился к своему лидеру и заявил, что хотел бы попасть в конгресс. Ему ответили, что это обойдется в сорок тысяч долларов. Он так и подскочил. «Другим не приходится выкладывать подобные суммы,— сказал он,— почему же я должен платить?» А старик и буркни ему: «Другим есть что предъявить взамен денег: один может привести хоть целый союз почтальонов, за другого внесет деньги его корпорация. А вы что можете? Какой от вас прок, кроме денег?» Ну вот Дэви и заплатил. Не так ли, Дэви?

Вместо ответа Дэви только глупо ухмыльнулся.

— И все-таки он еще дешево отделался,— продолжала она,— Дэвону много хуже пришлось. С того вытребовали пятьдесят тысяч, а потом взяли да и провалили, и в конгресс он так и не попал! Тогда-то он и пришел к выводу, что для джентльмена — Америка не место.

И миссис Билли принялась за Дэвонов! А потом пошли Хэвенсы, и Уимены, и Тоддсы,— пробило полночь, прежде чем она успела перебрать их всех.

Глава восемнадцатая

Газеты больше не упоминали о процессе Хэсбрука, но благодаря ему Монтэгю приобрел значительную известность в финансовых кругах, и ему стали поручать всё новые и новые дела.

Но, увы, пятидесятитысячных клиентов уже не попадалось! Первой обратилась к нему неимущая вдова, владевшая актом, который давал ей право на изрядную часть одного из больших городов Пенсильвании, только, к несчастью, акт был почти восьмидесятилетней давности. Потом явился бедный старичок, пострадавший в уличной катастрофе, которого обманным образом принудили дать расписку, что он отказывается от своих прав на компенсацию; наконец, какой-то житель Нью-Йорка, кипя негодованием, захотел возбудить сто судебных исков против транспортного треста за отказ в транзите каких-то грузов. Все это были сомнительные дела, с весьма слабыми шансами на успех. И Монтэгю заметил, что к нему прибегают лишь в последней крайности, по-видимому прослышав о нем как о человеке альтруистических наклонностей.

Один случай особенно заинтересовал его, ибо он увидел в нем зловещее подтверждение мрачных предсказаний Оливера. Его посетил пожилой джентльмен, благородство и утонченность обращения которого располагали к себе с первого взгляда, и рассказал совершенно потрясающую историю. Лет пять-шесть назад он изобрел аккумуляторную батарею, наиболее эффективную из всех существующих. Для производства этих батарей он организовал компанию с капиталом в три миллиона долларов и, выговорив для себя за свой патент треть дохода, сделался ее директором. Через некоторое время группа лип, намеревавшихся основать автомобильный завод, предложила ему заключить соглашение, которое давало бы им исключительное право на пользование его батареями. Но изобретатель не пожелал иметь дела с этими людьми — это были транспортные и газовые магнаты, недобросовестность которых была широко известна. Он отклонил их предложение и вместо этого решил создать собственную автомобильную компанию. Только успел изобретатель приступить к этому, как стало известно, что его враги предприняли ряд мер с целью присвоить его изобретение. Между тем друг изобретателя, владелец другой трети доходов, заложил свои акции, чтобы помочь ему в организации новой компании, а тут банк вдруг присылает требование на дополнительное обеспечение, и тому приходится продать свою часть акций. На ближайшем собрании акционеров обнаружилось, что эта часть уже приобретена их врагами, равно как и акции, находившиеся в свободной продаже; так мало-помалу враги стали забирать компанию в свои руки и, вытеснив его окончательно с поста директора, заключили контракт со своим собственным автомобильным заводом на поставку батарей, причем по такой низкой цене, что предпринимателям не оставалось вообще никакой прибыли! В результате за два года изобретатель не получил и доллара дивиденда со своих стоящих миллион долларов акций; и в довершение всего враждебная компания отказалась продавать батареи принадлежавшему изобретателю автомобильному заводу, который пришлось закрыть, в результате чего и его друг также потерпел банкротство!

Монтэгю тщательно обследовал дело и убедился, что все это правда. Особенно пикантным показалось ему то обстоятельство, что некоторых из этих грабителей с большой дороги он сам встречал в свете; с сыном и наследником одного из них он близко познакомился у Зигфрида Харвея. Этот представитель золотой молодежи через несколько дней собирался жениться, и в газетах сообщалось, что свекор преподнес невестке чек на миллион долларов. Монтэгю пришло на ум: уж не тот ли это миллион, который он украл у его клиента?

Накануне свадьбы в «Клубе миллионеров» должен был состояться «мальчишник», и Монтэгю с Оливером были оба на него приглашены. Но Монтэгю решил взяться за этот процесс и потому счел нужным съездить к брату и предупредить его, что хотел бы отказаться от приглашения; однако Оливер, к которому с каждым днем возвращалась его прежняя самоуверенность, заявил, что сейчас более чем когда-либо важно — если не лично для Монтэгю, то во всяком случае для Элис,— чтобы он твердо стоял на своих позициях и не избегал встреч с противниками. Таким образом, Монтэгю попал-таки на этот «мальчишник» и с головой окунулся в атмосферу краденых миллионов.

Поначалу все выглядело чудесно: большой, роскошно убранный отдельный кабинет, струнный оркестр, скрытый в беседке из живых растений. Но повсюду стояли коктейли — даже на буфете у самых дверей, и к тому времени, когда подали кофе, гости были уже пьяны, весело шумели и после каждого тоста бросали через плечо бокалы. Суть «мальчишника» заключалась в прощании с былой свободой и друзьями-собутыльниками, и потому на этот случай были сложены сентиментально-комические песенки, которые присутствующие встречали дружными взрывами хохота.

Внимательно вслушиваясь и читая между строк, можно было восстановить по этим песенкам картину бурных похождений молодого хозяина. О чем только в них ни поминалось: и о каком-то доме в Вест-Сайде, и о яхте, на которой во всех частях света происходили оргии; и про летнюю ночь в нью-портовской гавани, когда кому-то пришла в голову счастливая мысль замораживать золотые монеты в кусочках льда и спускать их за шиворот девицам! Пелось в них и о банкете в таинственном нью-йоркском ателье художника, где был подан гигантский пирог, из которого вдруг выскочила полуголая красавица с порхавшей вокруг нее стайкой канареек! И про некую мамзель, имевшую обыкновение танцевать во время ужина на столе в прозрачных одеждах; как явствовало из песенок, эта мамзель, напившись однажды после театра, разгромила известный ресторан на Бродвее. И про кузена из Чикаго, специалиста по ресторанным дебошам, юного повесу, купавшего своих любовниц в шампанском. Видимо, в городе существовало множество таких злачных местечек — частных клубов и студий художников,— где постоянно происходили подобные оргии; проскальзывали намеки и на какую-то башню, но Монтэгю не понял их. Многое, однако, пояснил ему пожилой господин, сидевший от него справа и остававшийся трезвым, сколько бы он ни пил. Между прочим, он всерьез рекомендовал Монтэгю сойтись с одной из любовниц их молодого амфитриона, «умопомрачительной» дамочкой, которая как раз сейчас ищет нового покровителя.

Ближе к утру начались состязания в борьбе: молодые люди скинули фраки, а стол, чтоб не мешал, разобрали на части и сдвинули как попало в угол, переколотив при этом чуть не всю посуду. В промежутках между раундами пили шампанское, с маху отбивая горлышки бутылок. Так продолжалось до четырех часов утра, когда большинство гостей оказалось лежащими вповалку на полу.

Домой Монтэгю ехал в одном кебе с пожилым господином, сидевшим за обедом рядом с ним; по дороге он спросил его: обычное ли это явление — такие попойки? В ответ его спутник — «стальной делец» с Запада — рассказал о нескольких оргиях, которых был свидетелем у себя на родине. Тот раз в театре с Зигфридом Харвеем Монтэгю видел одну очень известную актрису в музыкальной комедии, имевшей наибольший успех из. всех пьес, которые шли тогда в Нью-Йорке. Билеты на нее расхватывали за несколько недель вперед, и после утренних спектаклей вся улица перед актерским подъездом бывала забита народом, ожидавшим выхода этой актрисы. Она была гибка и грациозна, как пантера, и носила плотно облегающие платья, подчеркивавшие стройность ее форм. Казалось, пьеса, в которой она участвовала, была поставлена с единственной целью узнать, до каких пределов можно довести непристойность на сцене, не опасаясь вмешательства полиции. Спутник Монтэгю рассказал ему, как однажды эту самую актрису пригласили петь на банкете, устроенном магнатами одного могущественного треста; после полуночи она приехала в фешенебельнейший клуб города и спела свою излюбленную песенку «Не хотите ль поиграть со мной?» Подвыпившие магнаты поняли приглашение буквально, и в результате актриса бежала из комнаты в наполовину содранном с нее платье. Немного спустя один из администраторов треста вздумал разойтись с женой, чтобы жениться на какой-то хористке; и когда общественное негодование вынудило директоров попросить его подать в отставку, он ответил угрозой, что огласит происшествие на банкете!

На другой день, или, вернее, в то же утро, Монтэгю и Элис присутствовали на торжественном бракосочетании. Газеты единодушно провозгласили, что за текущую неделю это самое значительное событие светской жизни, и полдюжины полисменов насилу сдерживали запрудившую улицу толпу. Обряд венчания происходил в церкви св. Цецилии, и совершал его величественный епископ в пурпурно-багряном облачении. Внутрь храма допущены были только избранные; восхитительно одетые и причесанные, они источали смесь таких дивных благоуханий, с какими не сравнятся ароматы всех долин Аркадии. Жених, свежевыскобленный и напомаженный, выглядел красавцем, хотя и был слегка бледен; но при виде неприступно-важного шафера Монтэгю не мог сдержать улыбки, вспомнив, как несколько часов назад он же, шатаясь, брел пьяный, в разорванной на спине бледно-голубой рубашке.

К этому времен и семейство Монтэгю уже знало, кого им следует избегать. Миссис Элдридж-Дэвон, на недвижимостях которой не отражались последствия страховых передряг, милостиво приняла их под свое крылышко, и на следующее утро они имели удовольствие прочесть свои имена в списке присутствовавших на свадьбе, причем даже туалету Элис было посвящено несколько строк. Об Элис всегда упоминалось как об «известной мисс Монтэгю»; ей было очень приятно быть этой «мисс Монтэгю» и думать о множестве других мисс Монтэгю в городе, жаждавших такого же почета, но с пренебрежением оттесняемых газетными заметками на задний план. В «желтых» журналах появились подробные сообщения о приданом невесты, о полученных ею удивительных подарках и о блаженном медовом месяце, который она проведет в Средиземном море, на яхте своего мужа «Не будут ли только преследовать ее призраки прежних обитательниц этой яхты? — подумал Монтэгю.— И была бы она так же счастлива, знай она столько, сколько знает он?»

Банкет доставил ему обильную пищу для размышлений. Среди сведений, почерпнутых им из песенок, был намек на какие-то тайны Оливера, которыми тот не считал нужным делиться с братом. Содержать любовниц вошло, видимо, в обычай у «меньших братьев» богачей, как, впрочем, оно было в обычае и у большинства «братьев старших». Вскоре Монтэгю довелось взглянуть одним глазком на жизнь этого «полусвета». Однажды вечером ему случилось позвонить по делу некоему финансисту, с которым он был близко знаком,— человеку семейному и члену церковной общины. Монтэгю необходима была его подпись на ряде неотложных бумаг, спешно отправлявшихся с пароходом, и секретарь этого важного лица ответил Монтэгю, что постарается его разыскать. Минуты через две секретарь позвонил и спросил, не будет ли Монтэгю добр поехать по такому-то адресу в центре города, недалеко от Риверсайд-Драйв; Монтэгю отправился и нашел своего знакомого в компании нескольких столь же видных деловых людей, занятым в гостиной приятным разговором с одной из обаятельнейших женщин, каких когда-либо встречал Монтэгю. Прелестная внешне, она, кроме того, принадлежала к тем немногочисленным жительницам Нью-Йорка, беседа с которыми могла доставить удовольствие. Монтэгю провел у нее очаровательный вечер и, прощаясь, сказал, что очень хотел бы познакомить с ней свою кузину Элис. Но тут он заметил, что она слегка покраснела и смутилась. Потом к своему ужасу Монтэгю узнал, что эта милая, красивая женщина не принята в обществе.

И это вовсе не было исключением; напротив, если бы кто-нибудь взял на себя труд поинтересоваться, то легко убедился бы, что побочные связи повсеместно считаются вполне нормальным явлением. Монтэгю имел об этом разговор с майором Винэблом, и почтенный джентльмен, порывшись в своей кладовке сплетен, привел ряд фактов, от которых волосы вставали дыбом. Он рассказал, например, об одном всесильном магнате, который, питая страсть к жене знаменитого врача, пожертвовал миллион долларов на постройку госпиталя, снабдил его лучшим в мире оборудованием, а самого врача отправил на три года за границу изучать больничные учреждения Европы. Для этого старика не существовало никаких приличий: если какая-нибудь женщина возбуждала его чувственность, он заявлял об этом без стеснения, и светские женщины считали даже за честь быть его любовницами. В то же время человека, бывшего выразителем страданий великого народа, несколько раз изгоняли из отелей Нью-Йорка лишь на том основании, что он не венчан по законам Южной Дакоты, тогда как этому старику можно было приехать с женщиной в любой отель города, и никто не осмелился бы ему препятствовать!

Другой старик — транспортный король — содержал любовниц в Чикаго-, Париже и Лондоне, не считая Нью-Йорка; одна из них жила за углом его царственного жилища, откуда в ее апартаменты вел специально устроенный подземный ход. Захлебываясь от смеха, майор рассказал, как однажды изобретательный любовник показал этот ход своему приятелю, и тот огорченно воскликнул: «Но я слишком толст, чтобы здесь пролезть».— «Знаю,— ответил миллионер,—если бы ты был тонкий, разве бы я привел тебя сюда?»

Подобных примеров было множество. Один из богатейших людей Нью-Йорка, чудовищный развратник, имел одновременно по нескольку любовниц. Он посылал им чеки, и эти женщины пользовались ими, чтобы его же шантажировать. Его молоденькую жену мать только тем и принудила к браку с ним, что на двадцать четыре часа заперла ее в темный чулан. Общеизвестна была очаровательная история, как, уехав однажды с дипломатическим поручением за границу, этот богач писал оттуда длинные послания, полные нежных уверений в любви, и передавал их газетному корреспонденту для отправки по телеграфу «жене». Корреспонденту это показалось таким трогательным образцом супружеской верности, что по возвращении домой он рассказал об этом на одном званом обеде и чрезвычайно удивился, когда вокруг него внезапно воцарилось гробовое молчание. «Письма-то ведь посылались по условному адресу,— хохотал майор.— И за столом все до единого знали, кому они предназначались».

Через несколько дней Зигфрид Харвей позвонил Монтэгю и сказал, что хотел бы поговорить с ним по делу. Зигфрид пригласил его завтракать в клубе «Полдень». И Монтэгю поехал, хоть и не без волнения. Дело в том, что клуб этот помещался во вражеской штаб-квартире: в беломраморных, богато украшенных бронзой залах великолепного здания страхового общества «Фиделити». Монтэгю знал, что где-то в этом здании люди строчат ответ на его обвинения, и старался представить себе, что такое они придумали.

Приятели позавтракали вдвоем, толкуя о предстоящих в обществе событиях, о политике и войне; когда был подан кофе и официант вышел, Харвей откинулся всей своей широкой фигурой к спинке стула и качал:

— Прежде всего должен вас предупредить, что мне нужно сказать вам нечто, к чему чертовски трудно приступить. Я ужасно боюсь, что вы поспешите с ложными выводами прежде, чем я доберусь до сути. И мне хотелось бы, чтобы вы минуты две просто слушали, не делая никаких заключений.

— Хорошо,— ответил Монтэгю, улыбаясь.— Валяйте. Зигфрид сразу же стал серьезен,

— Вы взялись вести процесс против «Фиделити»,— сказал он.— Из слов Олли, который много со мной говорил об этом, я решил, что с вашей стороны это исключительно смелый шаг, и легко могу себе представить, как вам надоело слушать приставанья всяких трусов, настаивающих, чтобы вы этот процесс бросили. Я был бы очень огорчен, если бы вы хоть на секунду причислили меня к ним; прежде всего вы должны знать, что я ни на йоту не заинтересован в делах этого общества, а если б и был заинтересован, это ничего не изменило бы. Я не привык пользоваться дружескими связями в деловых целях и не строю отношений с людьми на денежном расчете. Я рискнул говорить с вами об этом процессе только потому, что мне известны кое-какие связанные с ним обстоятельства, о которых, как я думаю, вы и не подозреваете. Если это действительно так, вы находитесь в весьма невыгодном положении; но во всяком случае, поверьте, мною руководят только дружеские побуждения и потому прошу извинить маня, что я вмешиваюсь в ваши дела.

Разговаривая, Зигфрид Харвей смотрел своими ясными голубыми глазами прямо в глаза собеседника, и усомниться в его правдивости было трудно.

— Я очень вам признателен,—сказал Монтэгю.— Пожалуйста, скажите все, что хотели.

— Хорошо,— ответил тот.— Это не займет много времени. Вы согласились вести процесс, который требует от вас большого самопожертвования. Меня интересует, не приходила ли вам когда-нибудь мысль, что кто-то воспользовался вашей неосведомленностью?

— То есть как? — удивился Монтэгю.

— Знаете ли вы людей, которые затеяли этот процесс? — снова спросил Зигфрид.— Достаточно ли вы их знаете, чтобы быть уверенным в их мотивах?

Монтэгю помолчал, размышляя.

— Нет,— сказал он,— этого я не могу утверждать.

— Так я и думал,— ответил Харвей.— Я давно приглядываюсь к вам; вы честный человек и из самых благих побуждений подставляете себя под бесчисленные неприятности. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что вас сделали своим орудием непорядочные люди, с которыми вы не стали бы сотрудничать, если бы знали их цели.

— Но какие же могут быть у них цели?

— Самые различные. Во-первых, не лишено вероятности, что этот процесс служит просто «ширмой» для кого-то, кто рассчитывает сорвать крупный куш в виде отступного. Так, между прочим, думают почти все. Но, по-моему, дело не в этом; скорей всего кто-нибудь внутри самой компании копает яму нынешней администрации.

— Кто ж это может быть? — воскликнул удивленно Монтэгю.

— Я не знаю. Я недостаточно знаком с положением в «Фиделити» — оно то и дело меняет. Но я точно знаю, что существуют борющиеся за руководство группы, которые бешено ненавидят друг друга и готовы пойти на все, лишь бы нанести противной партии урон. Сами понимаете, сорок миллионов дохода — могучая сила, и всякий предпочтет пустить в биржевую игру эти сорок миллионов, чем рисковать хотя бы десятью собственными. Вот гиганты и сражаются между собой за контроль над. делами страховых компаний, и уж тут никто не разберет, кто чью руку держит, и никогда никто не доищется, в чем истинный смысл происходящих в этой борьбе событий. Уверенным можно быть только в одном: вся эта игра от начала до конца фальшивая, и что бы там у них ни совершилось — на самом деле это вовсе не так, как они хотят представить.

Монтэгю слушал, и у него голова шла кругам и почва ускользала из-под ног.

— Что знаете вы о людях, которые поручили вам это дело?

— Очень немногое,— сказал он растерянно.

— Не поймите меня, пожалуйста, превратно,— сказал Харвей после минутного колебания.— Я вовсе не желаю соваться в ваши дела, и если вы не захотите мне ответить, я это превосходно пойму. Но я слышал, будто все дело затеял судья Эллис.

Тут Монтэгю в свою очередь замялся в нерешительности, но потом сказал:

— Да. Но это, конечно, между нами.

— Само собой,— сказал Харвей.— Вот имя-то Эллиса и заставило меня насторожиться. Вы что-нибудь знаете о нем?

— Раньше ничего не знал,— ответил Монтэгю,— но с тех пор как познакомился, кое-что слышал.

— Понятно,— сказал Харвей.— Могу вам сообщить, что Эллис самым сложным и двусмысленным образом связан с делами по страхованию жизни. Мне кажется, вам следует быть особенно осторожным именно потому, что вы движетесь в его фарватере.

Монтэгю сидел стиснув руки и нахмурив лоб. Слова его друга, как вспышка молнии, осветили в окружающем его мраке гигантские очертания чего-то страшного и угрожающего. Все здание его надежд зашаталось, готовое рухнуть: его процесс, над которым он столько поработал, его пятьдесят тысяч, которыми он так гордился! Неужели он введен в обман и дал провести себя, как последний дурак!

— Как же мне, наконец, в этом разобраться?!—воскликнул он.

— Вот уж этого я не могу сказать,— ответил Харвей.— Да и вообще вряд ли сейчас можно что-нибудь исправить. Единственное, что было в моей власти,— это предупредить вас, на какой опасной почве вы стоите, чтобы вы были осмотрительнее в будущем.

Монтэгю сердечно поблагодарил Харвея за его услугу и, вернувшись в свою контору, провел остаток дня в размышлениях над услышанным.

Сообщение Харвея произвело громадную перемену в его отношении к процессу. Раньше все казалось ему просто, теперь — все стало неясно. Сознание совершенной бесплодности всех усилий ошеломило его; здание, над которым он столько трудился, оказалось построенным на песке. Не было надежного места, куда бы он смело мог поставить ногу. Нигде не было правды — были только соперничавшие между собой силы, прикрывающиеся для достижения собственных целей словами правды. Теперь он и сам смотрел на себя теми же глазами, какими смотрели на него все,— как на соучастника грязного мошенничества, такого же подлеца, как все остальные. Он понял, что на первом же шагу его карьеры ему подставили ножку.

Кончилось тем, что на другой день под вечер он сел в поезд и отправился в Олбэни, а на следующее утро уже беседовал с судьей. Монтэгю сознавал необходимость действовать осторожно, ибо в конце концов неопровержимых данных для подозрений у него не было; поэтому он весьма тактично и обиняками сказал судье, что до его слуха дошло мнение многих компетентных лиц, будто за процессом мистера Хэсбрука скрываются заинтересованные группы, а так как он ничего не знает о своем клиенте, это сильно его тревожит. К судье он приехал, чтобы посоветоваться с ним на этот счет. Никто не сумел бы отнестись к сомнениям Монтэгю благосклоннее, чем отнесся к ним этот великий человек; он был воплощенная доброжелательность и чуткость. Прежде всего, как Монтэгю, вероятно, помнит, сказал судья, он сам заранее предостерегал его, что враги будут предпринимать всяческие попытки его атаковать и порочить его репутацию и что в ход будут пущены все самые тонкие приемы, чтобы повлиять на него. Монтэгю должно быть ясно, что эти слухи также входят в план борьбы с ним; и даже если они были переданы ему самым близким другом, то это ничего не значит,— ибо откуда Монтэгю может знать, кто сообщил их этому близкому другу?

Судья осмеливается выразить надежду, что, какие бы слухи ни распространялись, это не заставит Монтэгю поверить, будто он, судья, может советовать ему совершить неблаговидный поступок.

— Нет,— сказал Монтэгю,— однако, можете ли вы поручиться, что за спиной мистера Хэсбрука не стоят заинтересованные лица?

— Заинтересованные лица? — переспросил тот.

— Я подразумеваю людей, связанных с «Фиделити» или с другими страховыми компаниями.

— Что вы! — сказал судья.— Конечно я не могу за это поручиться.

На лице Монтэгю изобразилось удивление.

— То есть вы хотите сказать, что не знаете?

— Я хочу сказать,— последовал ответ,— что даже если бы я и знал, то все равно не счел бы себя вправе разглашать это.

Монтэгю глядел на него в полном изумлении: он никак не ожидал такой откровенности.

— Мне и в голову не приходило,— продолжал тот,— что это может иметь для вас какое-нибудь значение.

— Позвольте...— перебил Монтэгю.

— Потрудитесь меня понять, мистер Монтэгю,— прервал судья.— Этот процесс представлялся мне несомненно справедливым, таким же представлялся он и вам. Единственное, в чем вы, на мой взгляд, имеете право требовать ручательства, это в том, был ли он возбужден с действительно серьезными намерениями. В этом я был абсолютно уверен. И, думаю, не важно, стоят за спиной мистера Хэсбрука какие-то заинтересованные лица или нет. Допустим однако, что имеются группы, считающие себя обиженными администрацией «Фиделити» и ищущие предлога проучить ее. Судите сами, можно ли было бы оправдать юриста, который отказался бы вести явно справедливое дело потому только, что ему известно, будто кто-то руководствуется в этом деле частными мотивами? Наконец, возьмем чрезвычайный случай — наличие борьбы партий внутри общества, на что, как вы говорите, вам намекали. Что ж, тогда это была бы потасовка между ворами, и, здраво рассуждая, я не вижу никакой причины, почему бы остальной публике не пожать плодов такой ситуации? Те, кто является членами общества, первыми узнают о происходящем, и если б вам самому подвернулся случай воспользоваться в оравой борьбе таким преимуществом, скажите, разве вы упустили бы его?

Судья говорил и говорил—очень мягко, успокоительно, с вкрадчиво-усыпляющей убедительностью! За его плавно текущими фразами Монтэгю ощущал присутствие какой-то важной задней мысли; она не была выражена ни словом, ни намеком, однако насквозь пронизывала всю его речь, как в музыке тональность пронизывает мелодию. Молодой юрист получил большой гонорар, ему попалось приятное, легкое дело; и, как человеку светскому, ему, право же, не пристало доискиваться подоплеки этого дела. Он услышал какие-то сплетни, и забота о своей репутации заставила его проявить беспокойство; но приехал он просто для того, чтобы его погладили по спинке, обнадежили и помогли сохранить гонорар, не потеряв при этом уважения к самому себе.

Монтэгю распрощался с судьей, поняв, что от беседы с ним все равно толку не будет. В конце концов его имя уже связано с этим процессом, и, расторгнув договор, он ничего не выиграет. Но свидание с судьей помогло ему установить две вещи: во-первых, что его клиент — подставное лицо и что действительно процесс сводится к склоке между ворами; и во-вторых, что у него нет никакой гарантии в любой момент не быть выкинутым за борт, кроме одной трогательной уверенности судьи в добропорядочности каких-то неведомых ему лиц.

Глава девятнадцатая

Когда Монтэгю вернулся домой, в его уме окончательно сложилось убеждение, что теперь ничего уже поделать нельзя, остается только в другой раз быть осмотрительнее. А за эту ошибку ему придется заплатить дорогой ценой.

Какова эта «дорогая цена», ему еще предстояло узнать. На следующий день после его возвращения к нему явился посетитель — мистер Джон С. Бэртон, как гласила его визитная карточка. Он оказался агентом, собирающим материал для бульварной газетки, в которой публиковались светские сплетни. Сейчас редакция подготовляла к печати парадный справочник видных нью-йоркских семей — роскошное издание, стоимостью в полторы тысячи долларов за экземпляр, рассчитанное на самых избранных подписчиков. Быть может, мистер Монтэгю хотел бы, чтобы в этот справочник были включены также сведения и относительно его семьи?

Мистер Монтэгю вежливо разъяснил, что в Нью-Йорке он человек более или менее чужой и потому, в строгом смысле слова, не принадлежит к означенной категории. Однако агент не удовлетворился таким ответом. Как бы там ни было, для мистера Монтэгю есть все основания подписаться; мало ли что может случиться. Как человек посторонний, он, возможно, не вполне уясняет себе всю важность подобного предложения, но, посоветовавшись с друзьями, наверное изменит свое мнение — и т. д. и т. д. Выслушав эти прозрачные намеки, Монтэгю понял их истинную сущность, и кровь бросилась ему в голову. Он резко поднялся и попросил своего посетителя выйти.

Посидев в одиночестве, Монтэгю мало-помалу успокоился; гнев утих, осталось лишь недовольство собой и какая-то смутная тревога. И не зря: когда дня три-четыре спустя он купил очередной выпуск газеты, в ней действительно оказалась новая статейка!

Он остановился на углу улицы и прочел ее. Великосветская распря в полном разгаре, сообщал автор, присовокупляя при этом, что миссис Грэффенрид грозит перейти на сторону приезжих. Далее шло описание, как некий очаровательный молодой щеголь мечется из дома в дом, принося своим друзьям извинения за бестактности, совершенные его братом. Тут же говорилось, что одна блистающая в обществе дама — супруга знаменитого банкира — решила также взяться за оружие. Затем следовали три фразы, заставившие Монтэгю вспыхнуть от негодования: «Подозрительный пыл упомянутой дамы вызывает множество толков. Было замечено, что после появления этого романтической внешности южанина ее горячий интерес к бабистам и медиумам заметно упал; теперь общество с нетерпением ожидает развязки столь увлекательной ситуации».

На Монтэгю эти слова произвели впечатление пощечины. Он шел по улице, почти не замечая окружающего. Ничего более отвратительного и позорного Нью-Йорк до сих пор еще перед ним не демонстрировал. Сжимая на ходу кулаки, он шептал про себя: «Мерзавцы!»

Монтэгю вполне понимал свое бессилие. У себя на родине он попросту отколотил бы издателя такой газетки; но здесь, в самом волчьем логове, он ничего не мог сделать. Монтэгю вернулся в свою контору и сел за стол.

«Дорогая миссис Уинни,— писал он.— Я только что прочел прилагаемую к этому письму заметку и не могу выразить, как глубоко огорчен тем, что ваше дружеское расположение к моему семейству сделало вас жертвой столь низкого оскорбления. К сожалению, единственное, что я могу сделать,— это помочь вам избежать дальнейших неприятностей. Прошу верить, что все мы вполне вас поймем, если вы найдете нужным не встречаться с нами некоторое время, а также, что это ни в коей мере не изменит нашего к вам отношения».

Отправив письмо с посыльным, Монтэгю вернулся домой. А уже через десять минут, зазвонил телефон — и это была миссис Уинни.

— Я получила вашу записку,— сказала она.—Вы приглашены куда-нибудь вечером?

— Нет,— ответил он.

— Тогда приходите ко мне обедать.

— Но, миссис Уинни...— запротестовал Монтэгю.

— Пожалуйста, приходите,—настаивала она.—Прошу вас.

— Но я не хотел бы подвергать вас...— начал было Монтэгю.

— Я хочу, чтобы вы пришли,— в третий раз сказала миссис Уинни.

И Монтэгю вынужден был ответить:

— Хорошо, приду.

Он поехал. В холле его встретил дворецкий, который, проводив его к лифту, доложил:

— Миссис Уинни просит вас подняться, сэр.

Миссис Уинни вышла к нему, вся разрумянившись от нетерпеливого ожидания.

Она была красивее, чем обычно, в своем легком кремовом платье с алой розой на груди.

— Сегодня я одна-одинешенька,— сказала она,— и мы пообедаем на моей половине. В этой огромной комнате внизу нам будет очень неуютно.

Она повела его в свою гостиную, где целые охапки свежих роз наполняли воздух нежным благоуханием. Перед ярко пылавшим камином стоял сервированный на двоих стол и два глубоких кресла. Когда она жестом указала Монтэгю на одно из них, он заметил, что у нее слег-ка дрожит рука. Вся ее фигура выражала волнение — она бросала вызов своим врагам!

— Сначала пообедаем, говорить будем после,— произнесла она торопливо.— Так или иначе, хоть недолго, а повеселимся.

И, приняв наигранно-веселый тон, миссис Уинни со свойственной ей нервной возбужденностью стала рассказывать — сначала о готовящейся постановке новой оперы, затем о предстоящем у миссис Грэффенрид вечере, о бале миссис Ридгли-Кливден, потом о госпитале, который она собирается выстроить для детей-калек, и о предполагаемом разводе миссис Виви Паттон, о котором ходит столько слухов. Между тем лакеи с невозмутимыми, как у сфинксов, лицами, бесшумно двигались вокруг стола, и обед шел своим чередом. Кофе пили, сидя в тех же глубоких креслах у камина; наконец стол был убран и слуги ушли, затворив за собою дверь.

Монтэгю отставил чашку и погрузился в мрачное созерцание огня. Миссис Уинни внимательно глядела на него. Они долго молчали.

Вдруг Монтэгю услышал ее голос.

— По-вашему, так легко отказаться от нашей дружбы?— спросила она.

— Я не думал о том, легко это или трудно,— ответил он.— Я хотел только оградить вас от нападок.

— Вы, наверное, считаете, что друзья для меня — ничто? спросила она.— А разве у меня их так много? — В горячем порыве она крепко сжала руки.— Неужели вы действительно воображаете, будто эти ничтожества способны меня до того запугать, что я сделаю, как им нравится? Нет, я не поддамся, что бы там Лелия ни замышляла!

На лице Монтэгю выразилось недоумение.

— Лелия? — переспросил он.

— Миссис Робби Уоллинг! — воскликнула она.— А вы и не догадались, что заметка составлена по ее наущению?

Монтэгю вздрогнул.

— Вот их метод борьбы! — взволнованно продолжала миссис Уинни.— Они платят этим мерзавцам, чтобы те их не трогали, а сами сообщают им грязные сплетни о людях, которых желают оскорбить!

— Не может быть! — вскричал Монтэгю.

— Даже очень может! — ответила она.— Мне известно, что это именно так! Мне известно, что Робби Уоллинг заплатил им пятнадцать тысяч долларов за то, чтобы они выпустили какие-то скверные книжонки! Иначе откуда же газета берет все эти сплетни?

— Не знаю,— сказал Монтэгю,— но я никогда не предполагал...

— Да что там! — воскликнула миссис Уинни.— Редакционная почта полна конвертов с синими и золотыми монограммами! Я сама видела, как, сидя в гостях, люди строчат пасквили на хозяйку дома. О, вы и вообразить не можете, до чего доходит человеческая подлость!

— Отчасти могу,— возразил Монтэгю, помолчав.— Потому-то я и хотел уберечь вас от неприятностей.

— Я не желаю, чтобы меня оберегали! — с жаром возразила она.— Я не уступлю им ни на волос. Им надо, чтобы я порвала с вами, но я не сделаю этого, пусть говорят обо мне что угодно!

Монтэгю, нахмурив брови, глядел в огонь.

— Когда я прочел эту заметку,— сказал он медленно,— всего ужаснее была для меня мысль о тех неприятностях, которые она причинит вам. Я подумал, что она может нарушить покой вашего мужа...

— Моего мужа! — как эхо откликнулась миссис Уинни, и в ее голосе он уловил жесткую нотку.— Ну, с ними-то он управится,— сказала она,— это он умеет. Больше уже ничего не будет напечатано, можете быть уверены.

Монтэгю помолчал. Он ожидал не такого ответа и был несколько смущен.

— Если все дело только в этом...— сказал он нерешительно.— Я не знал. Я опасался, что заметка огорчит его по другой причине... что она может послужить поводом для недоразумений между вами и им...

Миссис Уинни долго не отвечала.

— Ах, вы не понимаете,— сказала она наконец.

Не поворачивая головы, он видел ее лежащие на коленях руки. Она нервно шевелила пальцами.

— Вы не понимаете,— повторила она.

Когда она снова заговорила, голос ее прерывался и был чуть слышен.

— Придется мне самой рассказать вам,— прошептала она.— Я давно подозревала, что вы ничего не знаете.

Последовала новая пауза. Она, видимо, делала над собой усилие, ее руки дрожали; и вдруг она быстро заговорила:

— Но мне надо, чтобы вы знали. Я не люблю своего мужа. Нас ничто не связывает. Мои дела вовсе его не касаются.

Монтэгю сидел неподвижно, будто окаменев. Ее откровенность потрясла его. Он чувствовал на себе упорный взгляд миссис Уинни; вдруг жаркая краска залила ее шею и щеки, и ему инстинктивно передалось ее волнение.

— И вы, вы не догадывались...— прошептала она.

Ее голос замер, и снова наступила тишина. Монтэгю не в силах был нарушить молчания,

— Что же вы молчите? — с трудом переводя дыхание, спросила миссис Уинни, и в ее голосе послышалось страдание. Он обернулся и взглянул на нее: руки ее были крепко сжаты, губы болезненно кривились.

Монтэгю был настолько ошеломлен, что не мог произнести ни слова. Грудь миссис Уинни часто вздымалась, на глаза навернулись слезы. Вдруг она опустила голову, закрыла лицо руками и разразилась отчаянным плачем.

— Миссис Уинни,— воскликнул он, вскакивая.

Она продолжала плакать, и все ее тело содрогалось от рыданий.

— Видно, вы не любите меня,—с трудом вымолвила она.

Он стоял дрожа, совершенно растерянный.

— Простите! — прошептал он.— Миссис Уинни, я никак не думал...

— Да, да! — вскричала она сквозь слезы.— Я сама виновата! Ах. как это глупо! Ведь я давно это вижу. Но я все надеялась... я воображала, что, может быть, если вы узнаете...

Слезы душили ее; она плакала от обиды и горя.

Монтэгю растерянно, с отчаянием глядел на нее. Она судорожно ухватилась за ручку кресла, и он положил на ее руку свою.

— Миссис Уинни...— начал он успокаивающе. Но она отдернула руку и спрятала ее.

— Нет, нет! — с ужасом крикнула она.— Не трогайте меня!

Вдруг она подняла глаза и протянула к нему руки.

— Неужели вы не понимаете, что я вас люблю? — воскликнула она.— Вы презираете меня за это, неправда ли? Но что мне делать? Я все-таки скажу. Только это мне и осталось. Я давно полюбила вао! Я думала... я думала — вы так сдержанны, потому что не догадываетесь... Я готова была бросить вызов всему свету — мне было безразлично, что моя любовь замечена, что о ней уже все болтают. Мне казалось, мы будем счастливы, я надеялась, что наконец-то освобожусь... О, вы не представляете себе, как я несчастна, как одинока, как я жажду вырваться отсюда! И я верила, что вы... что, может быть...

Миссис Уинни не могла сдержать рыданий, и голос ее звучал по-детски умоляюще.

— Неужели вы не могли бы меня полюбить? — робко спросила она.

Тон, каким были произнесены эти слова, до глубины души взволновал Монтэгю, но лицо его сделалось еще более строгим.

— Вы презираете меня! Ах, зачем я открылась вам!— воскликнула она.

— Нет, нет, что вы, миссис Уинни! — ответил он.— Как я могу...

— Тогда... но тогда почему же! — прошептала она.-Разве так трудно меня полюбить?

— Очень легко,— сказал он,— но я никогда не позволю себе этого.

Она взглянула на него с мольбой.

— Вы так холодны, так безжалостны! — воскликнула она.

Он ничего не ответил, и она тяжело вздохнула.

— Вы любили когда-нибудь?—спросила она. Монтэгю опустился в кресло и долго молчал.

— Выслушайте меня, миссис Уинни,— проговорил он. наконец.

— Не называйте меня так! — попросила она.— Зовите меня просто Эвелин, пожалуйста!

— Хорошо,—ответил он.— Эвелин, я не хотел огорчать вас; если б я влюбился в вас, я постарался бы никогда не встречаться с вами. Я расскажу вам. Я расскажу вам то, о чем никому еще не рассказывал. И тогда вы поймете.

Несколько секунд он сидел погруженный в тягостное раздумье.

— Однажды,— сказал он,— я был тогда юношей... я полюбил одну девушку... она была цветной. У нас в Новом Орлеане такие случаи не редкость. Цветные живут своим мирком, и мы заботимся о них и об их детях,—там на это глядят просто. Я был очень молод, всего восемнадцати лет, а ей было и того меньше. Но уже тогда мне довелось узнать, что такое женщины и что для них значит любовь. Я видел, как они могут страдать. Потом она умерла в родах, ребенок умер тоже.

Монтэгю произнес последние слова еле слышно; миссис Уинни сидела сложив на коленях руки и устремив на него взгляд.

— Я был около нее, когда она умирала,— продолжал он.— Так все и кончилось. Я до сих пор не забыл этого. Я понял тогда, что поступил дурно, и поклялся, что никогда больше не отвечу на любовь женщины, если не могу посвятить ей всю жизнь. Как видите — я боюсь любви. Я не хочу так ужасно страдать или заставлять страдать других. И когда кто-нибудь говорит со мной, как сейчас говорили вы, былое снова встает в моей памяти — я весь невольно сжимаюсь, и я не знаю, что отвечать.— Он умолк; миссис Уинни подавила вздох.

— Поймите меня,— сказала она дрожащим голосом.— Я не потребую от вас никаких обещаний, меня совсем не пугает расплата за мою любовь — страдать мне не впервой.

— Я не хочу, чтобы вы страдали,— ответил он.— Я не желаю пользоваться женской слабостью.

— Ведь я не дорожу ничем на свете! — воскликнула она.— Я бы уехала отсюда, я все бросила бы, лишь бы мне быть с вами. Моральные узы, обязанности — у меня их нет...

Он остановил ее.

— У вас есть муж,— напомнил он. Она с неожиданной злобой крикнула:

— Муж!.. Неужели никто не говорил вам о моем муже? — спросила она, помолчав.

— Никто.

— Ну, так спросите кого угодно! — воскликнула она.— А пока — верьте слову: я ничем ему не обязана.

Монтэгю не отводил глаз от огня.

— Но вы забываете обо мне,— сказал он.— У меня-то есть обязанности — мать, сестра...

— Ах, не говорите, пожалуйста! — воскликнула она, и голос ее дрогнул.— Скажите лучше, что не любите меня — и кончено! Теперь вы навсегда потеряли уважение ко мне! Какую глупость я сделала — я все погубила сама! Я разрушила нашу дружбу, которую могла сохранить!

— Нет,— сказал он.

Но она не в силах была остановиться и продолжала с нарастающей страстностью: — По крайней мере я была честна — это вы должны признать! Вот откуда идут все мои беды: я говорю, что думаю, а потом расплачиваюсь за свою неосторожность! Но я не холодна и не расчетлива, и вам не за что так уж сильно меня презирать!

— За что же вас презирать? — сказал Монтэгю.— Мне просто больно, что из-за меня вы чувствуете себя несчастной. Я меньше всего хотел этого.

Миссис Уинни сидела, печально глядя перед собой.

— Не думайте больше об этом,— сказала она с горечью.— Я пересилю себя. Я не стою того, чтобы обо мне тревожились. Не воображайте, что для меня тайна, как вы относитесь к среде, в которой я живу. Да, я ее частица, и сколько бы я ни хлопала крыльями и ни старалась вырваться — все будет напрасно. Она меня держит, и я так и останусь, пока смерть не придет; незачем в сущности и стараться. Мне почудилось, будто я могу украсть у жизни хоть немного счастья,— вы и представления не имеете, как я изголодалась по счастью! Вы не знаете, как я одинока! И как пуста моя жизнь! Вы говорите — какая это злая шутка! — что боитесь сделать меня несчастной; но я разрешаю вам это — не бойтесь! Я ничего от вас не прошу — ни обещаний, ни жертв! Я беру весь риск на себя и покорно приму любое страдание!

И она вызывающе усмехнулась сквозь слезы. Он взглянул на нее, она тоже обернулась; глаза их встретились; он увидел, как кровь снова прилила к ее щекам. И тотчас же в нем самом зашевелился древний инстинкт дикого зверя. Он понял, что чем меньше он будет заниматься утешением миссис Уинни, тем будет лучше для них обоих.

Он хотел встать и уйти, и слова прощанья уже готовы были слететь с его губ, как вдруг раздался неожиданный стук в дверь.

Миссис Уинни вскочила.

— Кто там? — крикнула она.

Дверь отворилась, и вошел мистер Дюваль.

— Добрый вечер,— весело сказал он, направляясь к ней.

Миссис Уинни вспыхнула от гнева и устремила на него грозный взгляд.

— Почему вы входите ко мне без доклада? — воскликнула она.

— Виноват,— ответил он,— но в моей корреспонденции я нашел вот это...

Поднимаясь, чтобы с ним поздороваться, Монтэгю увидел у него в руке вырезанную из газеты оскорбительную заметку. По тому, как Дюваль вздрогнул, Монтэгю понял, что тот лишь сейчас заметил его присутствие в комнате.

Дюваль перевел взгляд с Монтэгю на свою жену и только тут обратил внимание на ее слезы и возбуждение.

— Прошу извинить,— сказал он,— очевидно, я здесь лишний.

— Разумеется,— ответила миссис Уинни.

Дюваль сделал движение, чтобы удалиться, но не успел ступить и шага, как она быстро скользнула мимо него и вышла, громко хлопнув дверью.

Дюваль посмотрел ей вслед, взглянул на Монтэгю и расхохотался.

— Ну и ну! — сказал он.

Потом, умерив свою веселость, добавил:

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер,— ответил Монтэгю.

Монтэгю слегка дрожал, и это не укрылось от Дюваля; он добродушно улыбнулся.

— Вполне подходящая ситуация для семейной сцены,— сказал он.— Но, прошу вас, не беспокойтесь — сцен между нами не будет.

Монтэгю не нашелся, что на это ответить.

— Я обязан Эвелин своим извинением,— продолжал Дюваль.— Видите ли, это вышло совершенно случайно — из-за газетной вырезки. Как правило, я никогда не вторгаюсь к своей жене. В дальнейшем можете располагаться здесь как дома.

Монтэгю вспыхнул до корней волос.

— Мистер Дюваль,— сказал он,— смею вас уверить, что вы ошибаетесь.

Тот удивленно на него уставился.

— Э, бросьте!—рассмеялся он.—Будем разговаривать как светские люди!

— Повторяю, вы ошибаетесь,— снова сказал Монтэгю. Дюваль пожал плечами.

— Пусть так,— ответил он примирительно.— Как вам угодно. Я только хочу, чтобы вам было ясно положение вещей, вот и все. Желаю вам счастья с Эвелин. Не буду говорить о ее характере — вы ее любите. Она принадлежала мне — и с меня довольно; я от нее устал и охотно уступаю вам свои позиции. Но постарайтесь не доводить ее до беды и по возможности не позволяйте ей делать глупости на людях. А также не давайте ей слишком много тратить — она уже и так стоит мне миллион в год. Всего, хорошего, мистер Монтэгю.

И он вышел. Монтэгю стоял как каменное изваяние, и все время, пока Дюваль спускался по лестнице в холл, до него доносилось его ироническое посмеивание.

Наконец и Монтэгю собрался уходить, но, заслышав шаги миссис Уинни, решил подождать. Войдя, она затворила за собой дверь и остановилась перед ним.

— Что он вам сказал? — спросила она.

— Он... он был очень любезен,— ответил Монтэгю.

— Я нарочно вышла,— сказала она.— Мне хотелось, чтобы вы побыли с ним наедине и сами убедились, что он за человек и могут ли у меня быть по отношению к нему какие-нибудь «обязанности». Думаю, вы убедились.

— Да, вполне,— ответил Монтэгю.

Он снова сделал попытку уйти, но она взяла его за руку.

— Останьтесь, поговорите немного со мной,— попросила она.— Пожалуйста!

И повела его обратно к пылавшему камину.

— Слушайте,— сказала она.— Он больше не придет. Он сегодня уезжает; я думала, он уже уехал. Он вернется не раньше, чем через месяц или два. Нам никто не будет мешать.

Миссис Уинни подошла к нему и близко заглянула ему в лицо. Она успела вытереть слезы, и на ее лице играло прежнее счастливое выражение; она была хороша, как никогда.

— Мое признание было для вас неожиданностью,— сказала она, улыбаясь,— вы не знали, что и думать. А мне было так стыдно — мне показалось, будто вы меня возненавидели. Но я никогда больше не буду при вас печальной— к чему? Я даже рада, что сказала.

Миссис Уинни протянула руки и взяла его за отвороты фрака.

— Я знаю, что вы меня любите,— сказала она.— Я заметила это по вашим глазам — перед самым его приходом. Вы просто не даете себе воли. У вас столько сомнений и столько страхов! Но увидите, что я права; вы научитесь меня любить. Это придет само собой — я буду такая добрая, такая хорошая! Только не уходите...

Миссис Уинни так приблизилась к нему, что ее дыхание коснулось его щеки.

— Обещайте мне, милый,— шептала она,— обещайте, что будете по-прежнему приходить ко мне, что вы полюбите меня. Я не могу жить без вас!

У Монтэгю трепетал каждый нерв; он чувствовал, что попался в сети. Миссис Уинни привыкла получать от жизни решительно все, чего бы ей ни захотелось; и сейчас ей нужен был он! Это желание завладело ею совершенно, и ей невыносима была даже мысль, что может быть иначе.

— Выслушайте меня,— начал он увещевающим тоном. Но она прочла в его глазах сопротивление и воскликнула:

— Нет, нет, не надо! Я не могу без вас! Подумайте: я вас люблю! Что больше может сказать женщина? Не верю, что я вам безразлична,— вас ко мне влечет, я это видела по вашему лицу. Но вы меня боитесь — почему? Поглядите на меня — разве я не хороша? И. разве любовь женщины такой пустяк, что ее можно отвергнуть и растоптать не задумываясь? Почему вы хотите уйти? Поймите, никто не знает, что мы здесь вдвоем, никому нет до нас дела! Вы можете приходить сюда, когда хотите,— я здесь у себя, это мой дом.! Никто ни о чем не догадается. Так делают все. Нам нечего с вами бояться!

Она обвила его шею руками, тесно прильнула к нему, и он ощутил у себя на груди биение ее сердца.

— О, не оставляйте меня одну в этот вечер! — вскричала она. Ее слова отозвались в душе Монтэгю, как удары набата.

— Я должен идти,— сказал он.

Она откинула голову и посмотрела на него, и в ее глазах он увидел отчаяние и ужас.

— Нет, нет! — воскликнула она.— Не говорите так! Я этого не выдержу!.. О, что я над собой сделала! Взгляните на меня! Имейте ко мне сострадание!

— Миссис Уинни,— сказал он,— это вы должны пожалеть меня!

Но в ответ она только еще. крепче к нему прижалась. Он взял ее за руки и мягко, но решительно разжал ее объятия; ее руки безжизненно повисли, и. она остановила на нем полный муки взор.

— Я должен идти,— сказал он снова и направился к двери. Она. молча проводила его взглядом.

— Прощайте,— сказал он.

Он понимал, что слова бесполезны; его уговоры лишь подливали масла в огонь. Миссис Уинни шагнула было за ним, но когда он открыл дверь, она бросилась в кресло и разразилась безудержными рыданиями. Он молча затворил за собой дверь и пошел прочь.

Не замеченный никем, Монтэгю спустился с лестницы, надел шляпу, пальто и вышел на улицу.. Он шел по авеню, и вдруг перед ним возник гигантский темный силуэт церкви св. Цецилии. Монтэгю остановился, пораженный: ее взлетевшие в небо контуры показались ему застывшим страстным порывом мятущейся человеческой души. И впервые зa свою жизнь он — как ему показалось — понял, зачем люди воздвигли эту грозную каменную громаду.

Он вернулся домой.

Элис одевалась к балу; Оливер поджидал ее. Монтэгю прошел в свою комнату и снял пальто; Оливер вошел вслед за ним и, неожиданно протянув руку, снял с его плеча «трофей». Осторожно расправив его, он измерил длину и, озорно улыбаясь, поднес к лампе, чтобы рассмотреть цвет.

— Черный. Как вороново крыло! — вскричал он и, весело подмигнув, поглядел на брата.— Браво, Аллен!— И Оливер расхохотался.

Монтэгю ничего не ответил.

Глава двадцатая

С начала поста прошло около недели; в столичных увеселениях наступало некоторое затишье — общество переносило арену своей деятельности в загородные клубы,— Калифорнию, Хот-Спрингс и Палм-Бич. Миссис Кэролайн Смит пригласила Элис принять участие в устраиваемой ею поездке в Палм-Бич, но Монтэгю не пустил Элис: развлекаясь день и ночь три месяца подряд, она подорвала здоровье — изнервничалась и побледнела. Кроме того, поездка во Флориду влекла за собой неизбежный расход в десять — пятнадцать тысяч долларов на новые платья, которые к лету потеряют свежесть, выйдут из моды и уже не будут годиться.

Итак, Элис настроилась сидеть дома и отдыхать; но она пользовалась слишком большим успехом, чтоб ее совсем оставили в покое; через неделю пришло новое приглашение— на этот раз от генерала Прентиса и его семьи. Прентисы задумали совершить железнодорожное путешествие сроком на месяц. У них был собственный поезд, и собралась компания в двадцать пять человек; предполагалось посетить Калифорнию, завернуть по пути в Мексику и — как тогда говорили — «описать полный круг». Элис загорелась желанием ехать, и Монтэгю дал согласие. 'Вскоре к своему крайнему удивлению он узнал, что среди отъезжающих находится Чарли Картер; Монтэгю пробовал отговорить Элис, но она и слышать не хотела. У него не хватило духу настоять на своем.

Такие прогулки по железным дорогам были последним изобретенным состоятельной публикой развлечением; еще год назад никто о них и не слыхивал, а теперь из Нью-Йорка ежемесячно отправлялось до пятидесяти совместных экскурсий. В Палм-Биче можно было видеть сразу десять — двенадцать поездов-отелей; некоторые путешественники так и жили в поезде, который отводился на отдельную ветку, специально для них построенную в том живописном уголке, где им хотелось остановиться. Один богач выстроил себе громадный, похожий на таран, вагон-автомобиль, рассчитанный на шестьдесят пассажиров. Поезд Прентисов состоял из четырех вагонов; в одном из них — «вагоне-библиотеке», отделанном красным деревом из Сант-Яго, находился орган. Кроме того, в поезде были ванные комнаты и парикмахерская, а в багажный вагон были погружены два автомобиля, предназначенные для экскурсионных целей.

После эпизода с миссис Уинни Оливер, видимо, решил, что теперь Монтэгю можно считать принадлежащим к числу посвященных. На этом основании он вскоре позволил ему заглянуть в ту область своей жизни, намеки на которую содержались в песенках, распевавшихся его приятелями на «мальчишнике».

Однажды Оливер собрался в театр с Бетти Уимен, но неожиданно с Запада вернулся ее дедушка, и Оливер, заехав за братом, взял его в театр вместо Бетти.

— Я хотел над ней подшутить — сегодня играет одна из моих старых пассий,— сказал он.

Шел переводный французский фарс, в котором супружеская неверность двух молодых пар служила поводом для бесконечных перипетий. Среди действующих лиц фигурировала преследуемая одним из молодоженов служанка, влюбленная в красивого солдата. Роль была второстепенная, однако исполнявшая ее совсем юная девушка, еврейка, отличалась такой милой грацией и таким заразительным смехом, что на этой роли сосредоточилось все внимание публики. Когда кончился первый акт, Оливер спросил брата, чья игра ему понравилась больше всего, и Монтэгю назвал эту актрису.

— Пойдем, я тебя представлю ей,— сказал Оливер.

Он открыл дверь по соседству с их ложей. «Здравствуйте, мистер Уилсон!»,— приветствовал он какого-то господина во фраке, попавшегося им навстречу. Затем, повернув к артистическим уборным и пройдя коридор, постучался в одну из дверей. Ответил женский голос: «Войдите!» Оливер распахнул дверь, и они очутились в крохотной комнатке, где повсюду были разбросаны принадлежности дамского туалета, а перед зеркалом, в корсете и нижней юбке, сидела молоденькая девица.

— Хелло, Розали! — окликнул ее Оливер.

Она выронила из рук пушок и пудру и с криком «Олли!» вскочила со стула. Через секунду она уже висела у него на шее.

— Какой же ты гадкий мальчик! — восклицала она.— Почему ты больше не приходишь ко мне? Разве ты не получал моих писем?

— Несколько писем получил,— ответил Оливер.— Но я был занят. А вот мой брат, мистер Аллен Монтэгю.

Она кивнула Монтэгю и сказала ему «здравствуйте», но Оливера из объятий не выпустила.

— Так почему же ты не приходил? — вскричала она снова.

— Ну, ну, будет,— добродушно посмеиваясь, сказал Оливер.— Видишь, я нарочно привел брата, чтобы ты вела себя как следует.

— Какое мне дело до твоего брата! —даже не взглянув на Монтэгю, горячо проговорила девушка. Потом, не снимая руки с плеча Оливера, она отступила на шаг и прямо посмотрела ему в лицо.— Как ты можешь быть со мной таким жестоким? — спросила она.

— Говорят же тебе, я был занят,— ответил он беззаботно.— И кроме того, я честно тебя предупредил... А как поживает Тудльс?

— О, Тудльс блаженствует,— сказала Розали.— У нее новый друг! — И, вдруг повеселев, затараторила:— Ах, Олли! Он подарил ей бриллиантовую брошку! Она выглядит теперь совсем как графиня и ждет не дождется, когда ей можно будет надеть эту брошку на сцене!

— Тудльс ты видел,— сказал Оливер брату.— Помнишь, в «Камчатском калифе».

— На следующей неделе они отправляются в поездку,— сказала Розали.— Я остаюсь совсем одна.— И жалостным голосом она попросила:—Пожалуйста, Олли, будь добрым мальчиком, свези нас сегодня куда-нибудь, а? Я была такая примерная все это время, что сама себя не узнаю в зеркале. Ладно, Олли?

— Хорошо,— ответил он.— Может быть, свезу.

— Нет, я не отпущу тебя!—воскликнула она.— Я прыгну к тебе через рампу!

— Одевайся лучше,— сказал Оливер,— а то опоздаешь. Он отодвинул в сторону поднос со стаканами и сел на сундук; Монтэгю стоял в углу наблюдая за Розали; она пудрилась и гримировалась, не переставая болтать о Тудльс, Флосси, Грэйс и других своих подружках. Через несколько минут из коридора донесся громкий воз-глас: «Второй акт!» Тут начались новые объятия. Оливер стряхнул пудру с фрака и, смеясь, вышел из уборной.

Монтэгю немного задержался за кулисами, чтобы посмотреть, как рабочие заканчивают последние приготовления к следующей сцене, в действующие лица занимают назначенные места. Наконец, они уселись в своей ложе,

— Ну, не прелесть ли она? — спросил Оливер.

— Да, очень хорошенькая,— согласился Монтэгю.

— А ведь она из самых что ни на есть трущоб —прямо с Ривингтон-стрита,— сказал Оливер.— Такие метаморфозы не очень-то часто случаются.

— Как ты с ней познакомился? — спросил его брат.

— О, я сам же и откопал ее. Она тогда пела в хоре. Я устроил ей первую самостоятельную роль.

— Неужели? — сказал Монтэгю удивленно.— Каким образом?

— При помощи небольшой суммы денег,— ответил тот.— Деньги что угодно сделают; а я был в нее влюблен. Вот так она мне и досталась.

Монтэгю промолчал и задумался.

— Повезем ее ужинать, пусть повеселится,— добавил Оливер, когда занавес начал подниматься.— Должно быть, она здорово соскучилась. Как видишь, я стараюсь сдержать данное Бетти обещание исправиться!

Весь этот акт и следующий Розали играла только для них: она была полна огня и задора, так что в зале стоял гул восхищения и ее несколько раз награждали дружными аплодисментами. Наконец пьеса кончилась, она вырвалась ив объятий красивого молодого солдата и побежала в свою уборную. Когда пришли Оливер и Монтэгю, Розали была уже почти готова.

Они отправились вверх по Бродвею; у артистического подъезда другого театра из кучки выходивших отделилась молоденькая девушка — воздушное создание с лицом фарфоровой куколки, в громадной шляпке, украшенной торчащим вверх ярко-красным пером. Это и была Тудльс, известная под именем Злен Гуинн, Присоединившись к ним, она взяла Монтэгю под руку, и оба двинулись вслед за Оливером и его приятельницей.

Монтэгю был в затруднении, не зная, о чем полагается говорить с хористкой, когда ведешь ее ужинать в ресторан. Потом брат рассказал ему, что Тудльс была замужем за агентом по продаже земельных участков в маленьком городишке штата Оклахома, но,, не выдержав тамошней чинности и скуки, сбежала от мужа с труппой странствующих актеров. Сейчас Тудльс довольно успешно справлялась со своей партией в музыкальной комедии, которую Монтэгю видел у миссис Лэйн, а между делом завоевала сердце одного молодого смазливого виноторговца. Она призналась Монтэгю, что ей очень хотелось бы, чтобы тот увидел ее сегодня с ними в ресторане,— его давно пора немножко помучить ревностью.

«Великий старый путь»—так прозвали нью-йоркцы эту часть Бродвея; первое место здесь занимал громадный сверкающий огнями отель; драгоценный мрамор и бронза украшали; его великолепно расписанные стены и потолки. В этот час все многочисленные залы ресторана были до отказа переполнены ужинающими, в воздухе стоял смех, звон посуды и звуки музыки сразу нескольких оркестров, героически, выводивших свои мелодии среди оглушительного гама. Пока Оливер, найдя свободный столик, заказывал замороженные яйца-пашот и заливных перепелок, Монтэгю смотрел на царившее вокруг него веселье и слушал болтовню бывшей швеи с Ривингтон-стрита.

Она «досталась» брату благодаря тому, что Оливер, как он сказал, купил, ей самостоятельную роль в какой-то пьесе. Монтэгю припомнились оргии, о которых ему рассказывали на «мальчишнике», и он понял, что тут он находится у самых истоков питающего эти оргии буйного разгула. Соседний столик занял молодой еврей, про которого Тудльс сообщила, что он сын и наследник крупного торговца готовым платьем. Этот молодой человек содержал нескольких любовниц, говорила Тудльс, а его vis-a-vis, царственного вида особа,— это хористка, участвующая в «Девушках из Мандалая». Немножко подальше сидел юноша с лицом херувима и манерами принца крови; унаследовав миллион, он бросил школу и уже успел стяжать себе славу в Тендерлойне. Девушка в зеленом, которая ужинает с ним,— известная Вайолет Файн; она играет натурщицу в новой, недавно нашумевшей пьесе. Ее фотография во всю страницу была помещена в воскресном приложении к боевой газетке, которую все здесь читают, заметила Розали.

— Почему ты ни разу не устроил мне этого? — спросила она Оливера.

— Может быть, еще и устрою! — смеясь, ответил он.— Во сколько это обойдется?

И, узнав, что такой чести можно удостоиться всего за полторы тысячи долларов, добавил:

— Сделаю непременно, если будешь паинькой! Личико Розали в тот же миг прояснилось, и в ее обращении с Оливером не осталось и тени обиды.

После коктейлей из шампанского между ними завязался интимный разговор, а Монтэгю обратился к Тудльс, рассчитывая узнать от нее подробнее, какими средствами представители второго поколения завоевывают благосклонность актрис.

Хористка получает от десяти до двадцати долларов в неделю, сказала Тудльс, а этого едва хватает на то, чтобы одеться. Работа не обеспечивает ей постоянного заработка: на репетиции уходят недели, а между тем если пьеса проваливается, то она не получает ничего. Собачья жизнь! Независимости и Достатка можно добиться, только попав на содержание кого-либо из богатых мужчин, посещающих театры и гоняющихся за актрисами. Они посылают им записочки и бросают букеты, в которые вложены визитные карточки, а иногда—деньги. Миллионеры — любители сцены, и вообще люди богемы имеют на премьерах постоянные места в первых рядах; они держат открытые счета у цветочников, каретников и кондитеров и предоставляют carte blanche десяткам девушек, уступающих их притязаниям. Случается, что они входят в соглашение с директором труппы, и тогда девушка, которая дает им отпор, рискует остаться без роли. Иногда эти богачи даже финансируют целые спектакли, чтобы дать своей фаворитке возможность блеснуть. Сообщив все это Монтэгю, Тудльс присоединилась к беседе Оливера сего приятельницей, а Монтэгю откинулся на спинку стула и занялся наблюдениями над тем, что делается вокруг. Рядом с ним за длинным столом, заставленным ведрами с замороженным шампанским и бесконечно сменяющимися фантастического вида кушаньями, сидело человек двенадцать; он видел красные от возбуждения лица и лихорадочно сверкающие глаза пирующих, слышал их громкий смех. Весь этот шум покрывали звуки оркестра, однообразно-назойливые, как рев бури в горах; музыка была дикая, хаотическая и вызывала непередаваемое ощущение тоски и какого-то нервного зуда. Сообразив, что точно такой же безудержный кутеж идет и в тысяче других ресторанов, нетрудно было прийти к выводу, что здесь поток расточительства, пожалуй, превосходит все происходящее в высшем обществе.

Говорят, что если поставить в ряд все отели Нью-Йорка, то они покроют расстояние до Лондона; в течение дня в них обслуживаются сотни тысяч народу — несметные толпы, стекающиеся сюда со всех концов света в поисках удовольствий и дразнящих впечатлений. Здесь можно встретить туристов и провинциалов из сорока пяти штатов, хозяев ранчо из Техаса, королей лесопромышленников из Мэйна и владельцев рудников из Невады. У себя на родине им приходится считаться со своей репутацией, а может быть, и с семьей; но, окунувшись в водоворот Тендерлойна, они уже оказываются скрытыми от всех глаз. Они являются сюда с туго набитыми кошельками; отели и рестораны, игорные дома, притоны, публичные дома — все к их услугам! Конкуренция по этой части приняла за последнее время столь острый характер, что было, например, мужское ателье и был банк, работавшие круглый год без перерыва, кроме воскресений.

Всюду под ногами раскинуты были сети разврата. Метрдотель гостиницы, в которой вы останавливались, «поставлял в то же время для ближайшей «забегаловки» охотников выпить; местный сыщик «нащупывал» посетителей для игорного дома. Красивая женщина, улыбавшаяся вам в кегельбане «Павлин», была так называемая «мадам» — содержательница дома терпимости; молодой человек с приятным лицом, вступавший с вами в разговор у стойки бара, выискивал очередную жертву для помещавшейся рядом конторы ростовщика. Однажды в ресторане— таком же караван-сарае, как этот,— Монтэгю три раза кряду недодали сдачи, и он познакомился таким образом еще с одним видом грабежа. Он был поражен количеством кишевших вокруг него лакеев в ливреях, которым за каждую ничтожную услугу он должен был Давать на чай. Но он не обратил внимания, что мальчики в туалетных комнатах и гардеробных почему-то ни слова не говорят по-английски; он не знал, что их каждый вечер обыскивают и все у них отбирают и что за эту привилегию нанимающий их грек платит отелю пятнадцать тысяч в год.

Специализация в торговле пороком продвинулась настолько, что некоторые публичные дома работали исключительно по телефонным вызовам, доставляя женщин в кебах по любым адресам; кроме того, функционировали первоклассные дома свиданий, где гостям предоставлялись роскошные апартаменты и услуги лакеев и горничных. В этом мире разврата полностью признавалась современная доктрина о равноправии полов; для женщин были открыты особые игорные дома, клубы и курильни опиума; некоторые бары обслуживали только особ женского пола. В «оранжевой комнате» одного из больших отелей можно было видеть состоятельных женщин всех рангов и положений, просматривающих карты вин, изящно переплетенные в кожу с золотым тиснением. В одной лишь этой комнате спиртных напитков продавалось на сумму свыше десяти тысяч долларов, и отель ежегодно выплачивал Дэвонам ренту в размере миллиона долларов. У тех же Дэвонов неподалеку были негритянские кабачки, где в поздние часы ночи пьянствовали богато одетые белые женщины.

В этом кипящем котле стяжательства существовало много своеобразных способов наживать деньги и попадалось много странных, неожиданных человеческих типов. Раз как-то в «обществе» Монтэгю показали даму, которая прежде подвизалась в цирке в качестве «татуированной женщины»; другая в прошлом была сообщницей шайки шулеров, промышлявшей на океанских пароходах; а еще однa — судомойкой, перемывавшей некогда миски в лагере рудокопов. Владелец крупнейшего столичного отеля когда-то успешно занимался кражами со взломом, а хозяин одного универсального магазина начал свою карьеру со скупки краденого. В любой компании ресторанных кутил нашлись бы самые удивительные персонажи: мультимиллионер, торгующий гнилым вареньем; столь же богатый аптекарь, придумавший успокоительный сироп с примесью опиума для грудных младенцев; старый джентльмен, мастер выпить, растративший бешеные деньги, предназначенные управлениями железных дорог для подкупа политических деятелей; красавец шофер, бежавший с богатой наследницей. Когда-то один известный ученый изобрел новый вид нижнего белья, намереваясь принести его в дар человечеству, а тут жуировал субъект, перехвативший его изобретение и заграбаставший на нем миллионы! Здесь можно было увидеть и спирита-медиума, который выкачал целое состояние из карманов впавшего в детство престарелого промышленника; здесь же был и владелец популярной газеты, где по доллару за строчку печатались объявления о любовных свиданиях; был фабрикант сигар, чья самодовольная физиономия красовалась на всех уличных афишах; этот начал с добычи олова и, чтобы избежать уплаты пошлины, отливал сырье в форму статуй и ввозил его в качестве произведений искусства!

Но, как ни ужасны и ни грязны были источники, из которых возникли все эти состояния, они были не грязнее и не ужасней тех удовольствий, на которые тратились. Миссис Виви Паттон намекала Монтэгю на некий клуб «Декамерон», члены которого, собираясь друг у друга, соревновались в выдумывании непристойных историй; а Стрэскона рассказывал ему про кружок утонченных леди и джентльменов, которые устраивали изысканные вечера и, нарядившись в старинные костюмы, изображали прославившихся своей порочностью исторических лиц, воспроизводя придворные забавы и оргии минувших эпох. Много слухов ходило о «ночах Клеопатры» на борту яхт в Нью-Порте. На Уолл-стрите все знали одного профессионального биржевого игрока, который в прежние времена владел приисками на Западе; когда его бывшие клиенты приезжали в Нью-Йорк, он нанимал вместительный автобус и, прихватив ящики с шампанским и нескольких' проституток, ночи напролет гонялся как угорелый по окрестностям города. Сейчас этот человек квартировал в шикарнейшем отеле города; в его апартаментах происходили состязания в боксе на приз, петушиные бои и пробуждающие кровожадные инстинкты безобразные потасовки, участники которых, лягая друг друга, старались содрать у противника кожу с голени; иногда он затевал так называемое «королевское побоище»: к потолку подвешивали бриллиантовую булавку для галстука, и полдюжины негров, без всяких ограничительных правил борьбы, вступали в ожесточенную драку между собой за этот соблазнительный приз.

Но, как бы добросовестно мы ни описывали нравы столицы, читатель не получит о них полного понятия, если хотя бы отчасти не представит себе ту степень распространения, какую получили в обществе новоизобретенные отвратительные виды порока. Не будет преувеличением сказать, что среди состоятельных классов самые гнусные его формы свирепствовали, как поветрие. Десять лет назад от них гадливо отворачивались даже убежденные развратники, а теперь последняя проститутка принимала их как неизбежное условие своего ремесла. Не было такой ступени общества, на которую бы они не проникли,— высшие государственные деятели отдавали им дань, они заправляли судьбой состояний и событиями общественной жизни. В Вашингтоне был аккредитован посол, незаконная дочь которого усердно обучала людей высшего света изощренным приемам разврата до тех пор, пока не разразился такой скандал, что посла пришлось отозвать. Некоторые извращения были столь пагубны по своим последствиям, что здоровье их жертв разрушалось очень быстро, и врачи, научившиеся распознавать симптомы, с ужасом обнаруживали их появление в кругу своих друзей.

Из Нью-Йорка — центра благосостояния и культуры страны — порок распространялся до самых отдаленных ее уголков. Его заносили совершавшие турне театральные труппы и коммивояжеры, а приезжие коммерсанты и туристы приобщались к нему на месте. Торговцы-разносчики продавали порнографические открытки и книжки, производство и импорт которых превратились теперь в своего рода промышленность; каталоги этих изданий печатались за границей на английском языке, и содержание их было таково, что буквально мороз подирал по коже. Выходили дешевые еженедельники — с годовой подпиской в десять центов,— их со двора бросали в окна горничным, а невообразимо развращающие французские романы в желтых обложках предназначались для хозяйки дома. Любопытная и характерная для нравов общества подробность: в поездах, соединявших столицу с некоей церковной общиной, посещавшейся ультрафешенебельной публикой, мальчишки-газетчики весьма бойко торговали такого рода литературой; и когда пастор сей великосветской церкви сбежал с одной девицей из «общества», вину за этот казус епископ публично возложил на своих прихожан, отнеся ее за счет их безнравственности!

Теоретически было принято считать, что существуют два мира, строго отграниченных друг от друга. И два рода женщин: одни — которыми поиграют и бросят их, и другие— которых охраняют и уважают. Проститутки и содержанки, разумеется, существуют, на приличные люди о них не говорят и не имеют к ним никакого отношения. Однако Монтэгю припомнил по этому случаю поговорку про цепь, один конец которой держит раба, а другой находится в руке хозяина, и он не сомневался, что когда-нибудь Тендерлойн отомстит Пятой авеню. И дело не только в том, что богатые мужчины заражают своих жен и детей дурными болезнями, но и в том, что они прививают им идеалы и приемы полусвета.

Монтэгю был поражен тем, что ему пришлось наблюдать в высшем свете Нью-Йорка: куреньем и пьянством женщин, их увлечением азартными играми, их грубым и циничным взглядом на жизнь, их пристрастием к сальным анекдотам. Здесь, в ресторане, в нижнем этаже общества, он оказался у истоков разврата, и перед ним сама собой открылась истина: преграды между двумя мирами рушатся!

Он отчетливо представлял себе пути, по которым шел этот процесс. Вот, например, Бетти Уимен. Его брат собирался мило позабавиться — повести ее в театр и показать ей Розали! Само собой, Бетти знала о его эскападах, как и об эскападах других молодых людей его круга: она и ее приятельницы шептались и шутили между собой на эту тему. Циничный и улыбающийся Оливер сидел здесь сейчас с Розали, играя с ней, как кошка с мышью; но завтра он будет с Бетти,— и приходится ли после этого уди-вляться, откуда у Бетти взялось ее отношение к жизни? Поведение, к которому он приучал ее, пока она была его невестой, будет таким же, когда она станет его женой; и, быть может, впоследствии ему захочется удержать ее при себе, но всегда найдутся люди, чьи интересы будут заключаться как раз в обратном.

Монтэгю помнил и другие случаи, свидетелем которых он был или о которых слышал в обществе; можно было поручиться, что причиной их было влияние полусвета. И чем больше он размышлял над всем этим, тем больше раскрывал для себя тайн. Теперь он мог дать полную характеристику обществу, которое вначале так его поразило: в этом обществе царили обычаи и жизненные идеалы, какие, по его мнению, могли быть присущи лишь самой разнузданной актерской среде.

Общество это в основном составляли женщины: именно они задавали тон; а женщины высшего света ничем не отличались от актрис. Они были актрисами по своему стремлению обращать на себя внимание и выставляться напоказ; по своим вкусам в одежде и драгоценностях; по своей приверженности к папиросам и шампанскому. Они красились, как актрисы, употребляли их обороты речи и усвоили их образ мыслей. Единственная «несомненная разница между ними заключалась в том, что на подмостках женщины были все как на подбор и по крайней мере удовлетворяли простейшим требованиям физического совершенства, тогда как среди женщин общества были всякие: и слишком тощие, и слишком толстые, и удручающе невзрачные и неряшливые.

Монтэгю случалось бывать на спектаклях в частных домах, где оба разряда женщин встречались друг с другом. Вошло в моду приглашать артистов в светский круг, и Монтэгю знал, как охотно сходилась с ними молодежь. Только пожилые женщины чуждались этого общения, с высоты своего величия взирая на актрис, как на представительниц низшей касты,— потому только, что те вынуждены были зарабатывать себе на хлеб. Но Монтэгю казалось, что бедную хористочку, с которой он сейчас сидит и разговаривает, продающую себя ради ничтожного удовольствия, легче простить, чем женщину, рожденную и живущую в роскоши и презирающую тех, кто создал ее богатство.

Однако наибольшее сочувствие вызывали в нем девушки, не принадлежавшие ни к той, ни к другой категории: девушки, которые не продавались, а, несмотря на бесчисленные соблазны разврата, боролись за свое существование. Даже в театральном мире были тысячи женщин, не утративших чувства собственного достоинства,— и в их числе была некогда та же Тудльс.

— Я долго оставалась честной,— беззаботно смеясь, рассказывала она Монтэгю,— а жила всего на десять долларов в неделю! Изредка мы ездили в турне, и тогда мне платили по шестнадцати; но попробуйте-ка прожить на шестнадцать долларов в неделю, когда иные пьесы идут по одному разу, и надо кормиться, платить в гостиницах, шить костюмы для сцены, причем шесть месяцев вообще сидишь без работы! Все это время... вы знаете Сирила Чэмберса, знаменитого церковного живописца?

— Слыхал о нем,— ответил Монтэгю.

— Так вот, одну зиму я выступала здесь, на Бродвее, и в течении полугода он каждый вечер присылал мне букет орхидей, который никак не мог стоить меньше семидесяти пяти долларов! Он говорил, что откроет для меня счета во всех магазинах, где я только пожелаю, если я соглашусь провести с ним следующее лето в Европе. Он предлагал взять с собой мою мать или сестру, а я была так наивна, что воображала, будто это означает, что у него нет на мой счет дурных намерений!

При этом воспоминании Тудльс улыбнулась.

— И вы поехали? — спросил Монтэгю.

— Нет,— ответила она,— осталась здесь и играла в саду, на крыше одного ресторана, в аттракционе, который вскоре провалился. Я пошла к своему старому антрепренеру просить работы, а он мне сказал: «Могу платить вам только по десять долларов в неделю. Что вы так глупо себя ведете?» — «Глупо?» — спросила я, и он ответил: «Почему вы не подцепите богатого любовника? Тогда я мог бы платить вам по шестидесяти». Вот что приходится выслушивать девушке, выступающей на сцене!

— Не понимаю,— сказал Монтэгю удивленно.— Неужели он стал бы вымогать у него деньги?

— Не прямо вымогать — тут все дело в билетах и рекламе,— сказала Тудльс.— Как же! Если мужчина интересуется какой-нибудь артисткой, он покупает места в первом ряду на весь сезон и приводит своих приятелей, чтобы им ее показать. О ней начинают говорить, и она, из такого же ничтожества, как я, вдруг превращается в важную персону.

— Значит, это действительно помогает сценической карьере? — спросил Монтэгю.

— Еще как! — воскликнула Тудльс,— Господи! Я знаю девушку, которая побывала за границей с одним шикарным молодым человеком — доказательством тому были ее платья и драгоценности! — а когда она вернулась, ей сразу же дали место в первом ряду хора с оплатой сто долларов в неделю.

Тудльс была весела и беспечна, но в глазах Монтэгю это еще больше усугубляло трагизм ее положения. Он сидел погрузившись в мрачное раздумье, забыв о своих спутниках, не замечая окружающего шума и блеска.

Посреди ресторанного зала возвышался конусообразный стенд, на котором была устроена выставка кушаний; проходя после ужина к выходу, Монтэгю остановился на нее поглядеть. На полках были разложены украшенные цветами и зеленью блюда с жареными индейками и запеченными свинными окороками, с заливным мясом всех сортов и дичью в желатине, с пудингами, пирожными и тортами из мороженого — словом, с самыми фантастическими яствами, какие только способно изобрести причудливое воображение. Перед этой выставкой можно было простоять целый час, изучая ее сверху донизу, и не найти ничего простого, ничего естественного. Индейки были утыканы бумажными завитушками и розетками, ветчина залита прозрачным желе, приправленные пряностями крабы — желтым майонезом, и все покрыто рисунками из розовой, зеленой и черной глазури, изображающими сельские ландшафты и морские пейзажи с «кораблями, и сапогами, и сургучом, и капустой, и королями». Мясным студням и пудингам была придана форма плодов и цветов, а рядом красовались замысловатые произведения искусства из бело-розовых кондитерских изделий — например, какой-нибудь скотный двор с лошадьми и коровами, с водокачкой и скотницей и даже парочкой аллигаторов в придачу.

И такие выставки менялись ежедневно! Каждое утро можно было видеть процессию из двадцати лакеев, несущих наверх новый запас всякой снеди. Монтэгю припомнил, как при первом их знакомстве Бетти Уимен сказала, что накануне ужинала с Оливером, и когда им подали сбитые сливки в виде крошечных спиралек, его брат заметил: «Если б Аллен был здесь, он непременно стал бы думать о человеке, который приготовил эти сливки, и о том, сколько времени у него на это ушло, и насколько было бы лучше, если бы он вместо этого почитал «Жизнь в простоте».

Теперь Монтэгю и впрямь над этим задумался; стоя здесь и разглядывая выставку, он представил себе не видевших солнца рабов, прислуживавших в этом чудовищном храме роскоши. Он смотрел на лакеев — бледных, изнуренных, с впалой грудью, и воображение рисовало ему толпы работников еще более низкого ранга, которые никогда не выходят на дневной свет,— людей, моющих посуду, выносящих кухонные отбросы, подкидывающих уголь в топки печей,— Всех, кто обеспечивал в этих залах тепло, свет и комфорт. Запертые глубоко под землей, в сырых темных подвалах, они были обречены на вечное служение чувственности,— и как ужасна должна была быть их участь, как невыразимо их нравственное падение! И все это были иностранцы —те, что приехали сюда, надеясь обрести свободу, а хозяева новой родины схватили их и заключили в подвалы!

Потом Монтэгю подумал о несметных тружениках всего мира, которым выпала доля быть творцами благ, уничтожаемых слепыми расточителями; о женщинах и детях, в поте лица вырабатывающих ткани на бесчисленных фабриках; о всех, кто кроит и шьет одежду; о девушках, изготовляющих искусственные цветы, набивающих папиросы и собирающих виноград; о рудокопах, добывающих уголь и драгоценные металлы; о рабочих, несущих вахту у десятков тысяч машин и сигнальных вышек; о всех тех, кто борется со стихиями на палубах десятков тысяч кораблей, доставляющих1 диковинные товары, которые будут истреблены столичными прожигателями жизни. По мере того как нарастала волна расточительности и человеческая энергия все больше направлялась на создание бесполезных предметов роскоши, мало-помалу увеличивалось обнищание и деградация несчастных слуг маммоны. И кто знает, что придет им в голову, если они когда-нибудь над всем этим задумаются!

И вдруг Монтэгю припомнилась речь, которую он слышал в первый день своего пребывания в Нью-Йорке. Он снова услышал грохот поездов воздушной железной дороги и резкий голос оратора; он увидел его изможденное, голодное лицо и плотную людскую толпу, не сводившую с него глаз. И ему припомнились слова майора Торна:

— Это пахнет новой гражданской войной!

Глава двадцать первая.

Со дня отъезда Элис прошло две недели, и уже близился день, на который было назначено слушание дела Хэсбрука. В последнюю перед этим субботу, третью субботу поста, когда в Лонг-айлендском охотничьем клубе должен был состояться традиционный бал, Зигфрид Хэрви созвал, у себя гостей. Монтэгю принял его приглашение; все это время он усиленно работал над окончательной отделкой своей речи и теперь, перед выступлением, считал полезным немного отдохнуть.

Он поехал к Зигфриду вместе с Оливером, и первая, кого он там встретил, была Бетти Уимен, с которой он давно не виделся. Бетти многое хотела ему сказать, и это свое желание исполнила. Так как Монтэгю никогда больше не появлялся в обществе вместе с миссис Уинни после эпизода у нее в доме, все заметили разрыв между ними; догадкам и слухам не было конца; естественно, милейшая Бетти горела желанием узнать доподлинно, что же такое произошло между ними и каковы их отношения сейчас.

Однако Монтэгю не удовлетворил ее любопытства; обидевшись, Бетти задорно воскликнула, что зато и она не скажет ему того, что о нем слышала. Пока они разговаривали, Бетти не сводила с него насмешливого взгляда, и было ясно, что она не только верит самым скверным сплетням на его счет, но и что именно благодаря этим сплетням он стал в ее глазах гораздо интереснее, чем прежде. Бетти Уимен производила на Монтэгю странное впечатление: она была прелестна, обворожительна, почти неотразима, но вместе с тем так житейски рассудительна.

— Я же говорила вам, что для роли ласкового котенка вы не годитесь! — сказала она ему.

Потом она перевела разговор на процесс и начала поддразнивать Монтэгю сообщениями о том переполохе, который он произвел.

— Знаете,— заявила она,— мы с Олли были просто в ужасе; мы боялись, что дедушка страшно разгневается и нам не сдобровать. Но каким-то образом вышло иначе. Вы только никому не говорите, но мне почему-то кажется, что он на вашей стороне.

— Хорошо, если бы это действительно было так,— ответил Монтэгю, рассмеявшись,— я давно стараюсь выяснить, кто за меня и кто против.

— На днях,— продолжала Бетти,— я слышала, как он говорил одному человеку, что читал ваше резюме и нашел его очень убедительным.

— Рад слышать,— сказал Монтэгю.

— Я тоже была рада,— ответила она.— Я потом ему сказала: «Вы наверное не знаете, что Аллен Монтэгю — брат моего Олли». И вообразите, какую он вам сделал честь! Он сказал: «Вот уж никак не думал, чтобы у кого-нибудь из членов семьи Олли было столько здравого смысла!»

Бетти в это время гостила у своей жившей неподалеку тетки и должна была возвратиться туда к обеду. За ней, по дороге из города, заехал в автомобиле сам старый Уимен, и так как неожиданно поднялась метель, он зашел погреться у огня, пока его открытую машину заменяли закрытой из гаража Зигфрида. Монтэгю не подошел к тему представиться, а, оставшись в неосвещенном уголке холла, занялся наблюдениями. Уимен был крошечный человечек с энергичным, подвижным, изборожденным морщинами лицом. Трудно было поверить, что в таком маленьком теле живет один из сильнейших и деятельнейших умов страны. Он был очень нервен и раздражителен, жесток и неумолим, и можно с уверенностью сказать, что на всем Уолл-стрите не было человека, которого бы так ненавидели и боялись. Он был быстр в решениях, повелителен и зол, как шершень. Монтэгю передавали его любимую поговорку: «На заседаниях, в которых я участвую, директора сначала голосуют, а обсуждают потом». Глядя, как Уимен сидит у камина, потирая руки и шутливо разговаривая, Монтэгю испытывал такое чувство, будто проник за кулисы театра, или, вернее, что ему дарована недоступная простым смертным привилегия созерцать царственную особу в ее обыденной обстановке!

Вечером, после обеда, Монтэгю беседовал в курительной с хозяином дома о деле Хэсбрука; он рассказал ему о своей поездке в Вашингтон и о свидании с судьей Эллисом.

У Харвея тоже нашлось, что сообщить.

— У меня был разговор с Фредди Вэндэмом,— сказал он.

— И что же? — спросил Монтэгю.

— Известно, что,— ответил тот со смехом,— негодует конечно. Ведь отец Фредди, ежели хотите знать, с детства приучил сына рассматривать «Фиделити» как своего рода собственность. Тот иначе и не называет ее, как «моя компания». Он мнит себя в ней главным и влиятельнейшим лицом и всякий выпад против нее принимает за личное оскорбление. И тем не менее для меня было очевидно, что он не имеет и понятия о том, кто затеял это дело.

— А про Эллиса ему известно? — спросил Монтэгю.

— Да,— ответил Харвей,— тут он вполне осведомлен. Он-то первый и сказал мне про Эллиса. Фредди говорит, что Эллис годами выжимает из компании громадные суммы: во-первых, он, ничего не делая, получает большое жалованье, а сверх того ухитрился вытянуть что-то около четверти миллиона в обеспечение ничего не стоящих бумаг.

Монтэгю невольно ахнул.

— Да, да,— расхохотался Харвей.— Но в конце концов все это не так важно. Беда в том, что Фредди Вэндэм замечает только мелочи и поэтому не способен разобраться в тайной подоплеке происходящего. Он знает, что та или иная клика внутри общества ради личных выгод строит время от времени какие-то козни или же старается использовать в своих интересах его самого, но понять, каким образом крупные дельцы производят свои закулисные махинации, ему не под силу. Придет день, когда его вообще выкинут за борт, и тогда-то наконец он сообразит, что им играли, как пешкой. Знаете, с какой целью возбужден, по-моему, процесс Хэсбрука? Попросту Вэндэма хотят пугнуть: судебное разбирательство и предание дел общества гласности — угроза для него серьезная.

Монтэгю молчал, весь уйдя в свои мысли.

— А что вы думаете относительно позиции Уимена в этом деле? — спросил он наконец.

— Не знаю, право,— ответил Харвей.— Считается, что он поддерживает Фредди, но ведь это все такая путаница, что сказать наверняка ничего невозможно.

— Действительно ужасная неразбериха,— заметил Монтэгю,

— Это какая-то пропасть бездонная,— подтвердил тот.— Заглянуть и то страшно! Вы только послушайте, что рассказал мне сегодня Вэндэм,

И Харвей назвал имя одного из директоров «Фиделити», прославившегося своей филантропической деятельностью. Услыхав, что у жены одного младшего служащего компании неблагополучно прошли роды и врач предупредил, что, если ей придется рожать еще, она умрет,— директор спросил этого человека: «Почему вы не застрахуете ее жизнь?» Тот ответил, что пытался, но все компании отказываются наотрез. «Я вам это устрою»,— пообещал директор. Они вместе написали новую просьбу, директор подал ее Фредди Вэндэму и провел полис «по особому распоряжению»! Через семь месяцев женщина умерла, и «Фиделити» полностью выплатила ее мужу всю сумму — не то сто, не то двести тысяч долларов!

— Вот какие дела творятся в страховом мире! —заключил Зигфрид Харвей.

Этот разговор оставил в душе Монтэгю тяжелый осадок и помешал ему насладиться весельем в охотничьем клубе. Праздник был необыкновенно роскошный, но Монтэгю — быть может, в этом было виновато его мрачное настроение — остался совершенно равнодушным и к цветам, и к музыке, и к великолепным туалетам; он видел только всеобщее обжорство и пьянство, которые на этот раз показались ему еще более неумеренными, чем обычно.

Вдобавок ему пришлось пережить одну неприятность. Среди гостей он увидел Лору Хэган и, памятуя, как она была добра с ним во время его визита, направился к ней, радостно ее приветствуя. Она ответила ему церемонно-ледяным поклоном и, бросив две-три отрывистые реплики, так резко от него отвернулась, точно хотела его осадить. Монтэгю отошел совершенно уничтоженный. Но потом, вспомнив про сплетни, которые ходили о нем и миссис Уинни, сообразил, чем объясняется странный поступок мисс Хэган.

Этот эпизод набросил тень на все его пребывание у Зигфрида Харвея. В воскресенье он отправился на прогулку по окрестностям и долго шагал один сквозь метель и бурю, исполненный жгучего отвращения к прошлому и дурного предчувствия к будущему. Он ненавидел мир, где властвуют деньги и всплывает на поверхность все худшее, что есть в человеке; он ненавидел этот мир и горько сожалел, что решился ступить в его пределы. И лишь набродившись до полного изнеможения и утратив способность что бы то ни было ощущать, он наконец сумел с собой справиться.

Монтэгю возвратился домой, когда уже стемнело, и нашел у себя на столе пересланную из Нью-Йорка теле-грамму.

«Встречай меня на Пенсильванском вокзале, Джерси-сити сегодня в девять вечера. Элис».

Само собой, это известие сразу вытеснило у него из головы все другие мысли. Ему даже некогда было предупредить Оливера — не медля ни минуты, он вскочил в машину и помчался на станцию, чтобы поспеть на ближайший поезд в город. И весь долгий путь до Пенсильванского вокзала, замерзая на перевозах и в кебах, он ломал голову над этой загадкой. Компания знакомых, с которой уехала Элис, предполагала вернуться не ранее чем через две недели, и два дня назад пришло письмо из Лос-Анжелеса с сообщением, что, по всей вероятности, они задержатся на неделю дольше намеченного срока. И вдруг Элис уже здесь!

На вокзале он узнал, что в указанный в телеграмме час с Запада прибывает экспресс; следовательно, Элис возвращается вовсе не с поездом Прентисов. Экспресс на полчаса запаздывал, и Монтэгю стал расхаживать по платформе, всячески стараясь унять свое беспокойство. Наконец многовагонный состав подкатил к перрону, и он увидал идущую ему навстречу Элис. Она была одна.

— В чем дело? — были его первые, обращенные к ней слова.

— Это длинная история,— ответила Элис.— Просто мне захотелось домой.

— Неужели всю дорогу от побережья ты ехала одна? — спросил он с ужасом.

— Да,— сказала она,— всю дорогу.

— Но, ради бога, что это значит?..— снова начал Монтэгю.

— Я не могу говорить здесь, Аллен,— сказала Элис,— подожди, пока доберемся до спокойного места.

— Однако,— настаивал он,— как же Прентисы? Как они могли допустить, чтобы ты уехала?

— Прентисы и не подозревали об этом,— ответила Элис,— я сбежала.

Монтэгю был окончательно сбит с толку. Он хотел продолжать расспросы, но Элис тихо положила ему на плечо руку и сказала:

— Пожалуйста, Аллеи, подожди. Мне сейчас неприятно говорить. Это все из-за Чарли Картера.

— Так вот оно что! — У Монтэгю даже дух захватило, и он насилу мог выговорить: — О боже!

Больше он не произнес ни слова, пока они не сошли с переправы и не сели в кеб.

— Ну, рассказывай теперь,— сказал он. И Элис начала:

— Говоря откровенно, я тогда была очень расстроена,— призналась она.— Но не забудь, Аллен, с тех пор прошла почти неделя; за это время я все обдумала и совершенно успокоилась. Так что ты не волнуйся, будь добр; бедный Чарли не виноват — он просто не умеет держать себя в руках. Я сама виновата. Я должна была послушаться тебя и давно прекратить с ним всякое знакомство.

— Говори же, что произошло,— сказал он; и Элис рассказала все по порядку.

Прентисы поехали со своими гостями осматривать окрестности, а у нее разболелась голова, и она осталась в вагоне. Тут пришел Чарли Картер и начал объясняться ей в любви.

— Он еще в начале путешествия просил меня выйти за него замуж,— говорила Элис,— но я ответила отказом. После этого он мне уже не давал покоя. А на этот раз с ним сделалось что-то ужасное — он бросался на колени, рыдал, кричал, что не может жить без меня. Как я его ни уговаривала — ничто не помогало. Наконец он схватил меня в объятия и не хотел выпускать. Я страшно испугалась и рассердилась. Мне пришлось даже пригрозить, что, если он меня не отпустит, я позову на помощь. Видишь, до чего дошло.

— Так,— сказал мрачно Монтэгю.— Что же дальше?

— А дальше я решила, что мне нельзя оставаться там, где я не могу избежать встречи с ним; я понимала, что добром он от меня не отстанет. Если же я попросила бы миссис Прентис удалить его, то получился бы скандал и путешествие было бы для всех испорчено. И вот я незаметно вышла, справилась, когда будет поезд на Восток, и, узнав, что скоро, быстренько уложила свои вещи, оставив миссис Прентис записку. Мне пришлось выдумать целую историю — будто я получила телеграмму, что заболела твоя мать, что я не хочу своим дурным настроением отравлять им удовольствие и поэтому уезжаю. Лучше я ничего не могла придумать. Ехать одна я не боялась, так как была уверена, что Чарли не удастся меня догнать.

Монтэгю ничего не сказал — он лишь крепко сжимал кулаки.

— Может быть, с перепугу я поступила безрассудно,— продолжала Элис, волнуясь.— Но, видишь ли, я была очень расстроена и несчастна, мне там все опротивело и захотелось скорей домой. Понимаешь?

— Конечно понимаю,— сказал Монтэгю,— и я рад, что ты здесь.

Приехав домой, Монтэгю тотчас позвонил Зигфриду Харвею и, вызвав брата, рассказал ему о случившемся. Он услышал, как Оливер вскрикнул рт неожиданности.

— Ничего себе, милая историйка! — проговорил он и, оправившись, добавил со смехом: — Боюсь, что теперь шансы Чарли упали окончательно!

— Я рад, что наконец-то и ты пришел к этому выводу! — сказал Монтэгю, вешая трубку.

Это происшествие явилось новым ударом для Монтэгю Но ему некогда было задумываться над ним: на следующий день в одиннадцать часов ему предстояло выступать в суде по делу Хэсбрука, и все его мысли устремились в эту сторону. Последние три месяца его единственным настоящим интересом был этот процесс; он был сейчас его целью, и ради него он мирился со всем, что его здесь возмущало. Он готовился к своему выступлению, как атлет готовится к ответственному состязанию; он чувствовал себя в полной готовности и собрал все силы, чтобы во всеоружии встретить решающий момент своей жизни.

В это утро он отправился в город, ощущая какой-то особенный прилив бодрости — каждый фибр его существа, казалось, дрожал от напряженного ожидания. Он приехал в свою контору и тут среди прочей корреспонденции вдруг увидал письмо от мистера Хэсбрука. Вскрыв его, Монтэгю прочел записку — сухую, краткую, но поразившую его в самое сердце, как меткий удар кинжала:

«Уведомляю вас, что я получил от компании «Фиделити» вполне удовлетворяющее меня предложение. Таким образом, между нами все улажено и я желал бы изъять из суда мое дело. Выражая признательность за оказанные вами услуги, остаюсь преданный вам...»

Для Монтэгю эта записка была как гром среди ясного неба.. Силы разом покинули его, руки его безжизненно опустились, и письмо упало на стол.

Когда миновало первое оцепенение, он схватился за телефон и велел своему секретарю соединить его с мистером Хэсбруком. Затем сел и стал ждать. Наконец раздался звонок; Монтэгю взял трубку, надеясь услышать голос мистера Хэсбрука и решительно потребовать у него объяснения. Но вместо голоса Хэсбрука он услышал голос своего секретаря:

— Сэр, центральная говорит, что этот номер не работает.

Он повесил трубку и снова застыл в неподвижности. Подставное лицо испарилось!

Для Монтэгю это событие означало полную ломку жизни и крушение всех надежд. Теперь ему не над чем было работать, не о чем было думать; основа, на которой он рассчитывал построить карьеру, рухнула!

Он весь пылал от негодования. Его провели и одурачили, использовали в своих интересах и вышвырнули, как ненужную тряпку. И он ничего не мог предпринять, он был абсолютно бессилен что-либо сделать. Его больше всего угнетало сознание подавляющего могущества тех неведомых властителей, которые сделали его своей игрушкой, сознание совершенной бесплодности борьбы с ними — как его личной, так и вообще всякого другого человека. Они были подобны стихийным космическим силам, они держали в кулаке весь мир, и простой смертный был так же бессилен против них, как бессильна против бури гонимая ветром былинка.

Весь этот день он просидел в конторе, отдавшись своим черным мыслям и разжигая в себе злобу. Временами на него находило желание все бросить, стряхнуть с йог прах столицы, немедля возвратиться на родину и там вернуть себе утраченное достоинство джентльмена. Но потом его вновь охватывало боевое настроение и хотелось всю жизнь мстить людям, которые так нагло воспользовались его доверчивостью. Он еще разыщет какого-нибудь обладателя полисов «Фиделити» — человека, на которого можно положиться; он безвозмездно будет вести его дело — и доведет его до конца! Он заставит газеты кричать об этом, он всех заставит прислушаться к своим словам!

К вечеру он вернулся домой раздраженный и до предела измученный. В кабинете, ожидая его прихода, сидел Оливер.

— Здравствуй,— сказал Монтэгю, скидывая пальто и внутренне подготавливая себя еще к одному унижению,— ибо так или иначе, но придется рассказать Оливеру о своей неудаче и выслушать его неизбежный ответ: «Я же говорил тебе!»

Но оказалось, что Оливер сам должен был сообщить нечто не терпящее отлагательства и тотчас приступил к брату с вопросом:

— Скажи, пожалуйста, Аллен, что такое произошло между тобой и миссис Уинни?

— Я не понимаю тебя,— резко ответил Монтэгю.

— Помилуй,—сказал Оливер,— все говорят о какой-то ссоре.

— Никакой ссоры не было,— сказал Монтэгю.

— А что же было?

— Ровно ничего.

— Нет, что-то да было! —воскликнул Оливер.— Иначе откуда взялись бы эти разговоры?

— Какие еще разговоры?

— О вас с ней. Я только что видел миссис Виви Пат-тон, и она под величавшим секретом рассказала мне, будто миссис Уинни кому-то жаловалась, что ты в своих ухаживаниях за ней перешел границы приличия и она была вынуждена отказать тебе от дома.

Монтэгю пошатнулся, как от удара.

— О! — простонал он.

— По крайней мере миссис Уинни так говорит,— сказал Оливер.

— Ложь! — вскричал Монтэгю.

— Я так и сказал миссис Виви,— ответил тот.— Слишком не похоже на тебя...

Монтэгю вспыхнул от негодования.

— Я не про то! — крикнул он.— Ложь, что миссис Уинни это сказала,— не может этого быть!

— Как знать! — буркнул Оливер, пожав плечами.— Впрочем, все возможно,— добавил он.— Однако мне известно, что она страшно зла на тебя,— это говорят все. Она трубит направо и налево, что даже и разговаривать с тобой больше не станет. Но мне хотелось бы знать другое: почему это так получается, что ты непременно создаешь себе врагов, с кем бы ты ни столкнулся?

Монтэгю ничего не ответил; он весь дрожал от гнева.

— Скажи же мне, чем ты задел ее? — продолжал Оливер.— Неужели ты мне не доверяешь...

Монтэгю вдруг вскочил.

— Ах, Оливер! — воскликнул он.— Оставь меня, в покое! Уйди!

Он выбежал в соседнюю комнату, хлопнул дверью и, как зверь в клетке, принялся ходить взад и вперед.

Это ложь! Ложь! Ничего подобного миссис Уинни сказать не могла! Никогда он. этому не поверит — это подлая, пущенная кем-то из тайных его врагов сплетня!

Но тут его охватил новый прилив бешенства. Какая в конце концов разница — правда это или нет, и вообще, какая разница — что правда и что ложь? Разве так уж важно, совершил ли в действительности человек тот гнусный, отвратительный поступок, который ему приписывают, или нет? Важно то, что все говорят об этом. Важно то, что все этому верят и всем хочется, чтобы так было на самом деле! Взаимные пересуды — вот чем целиком исчерпываются интересы общества, вот что им по плечу! Эти люди проводят жизнь в грязных россказнях друг о друге, в атмосфере подозрений и цинизма, вечного перешептывания и подглядывания, упиваются вымыслами самых низких интриганов.

В нем поднялась волна ярости, подхватила его и по несла! Ярости против мира, в который он вступил, и против себя самого за ту роль, которую он в этом мире играл. Казалось, все вдруг разом достигло своего предельного напряжения; и он все возненавидел: возненавидел людей, с которыми сошелся, и их поступки, и то, на что они его толкали. Он возненавидел способ, каким добыл свои деньги и как он их тратил. Он возненавидел праздность и расточительность, пьянство и разврат, душевное убожество и снобизм.

Монтэгю вдруг круто повернулся и распахнул дверь в соседнюю комнату, где все еще сидел Оливер. Он остановился на пороге и воскликнул:

— Оливер, я ставлю на этом крест! Оливер смотрел на него в изумлении.

— Ты о чем? — спросил он.

— О том,— крикнул его брат,— что с меня довольно так называемого «общества»! Я решил все бросить. Ты иди своей дорогой, но я тебе не попутчик больше. Я натерпелся достаточно,— думаю, что и Элис тоже. Мы освободим тебя от забот о нас, развяжем тебе руки и отойдем в сторону!

— Что же ты намерен делать? — испуганно вскричал Оливер.

— Прежде всего я намерен выехать из этих дорогих номеров, выехать завтра же, когда истекает наш недельный срок. Затем я намерен прекратить швырять деньги на то, что мне не нужно. Я намерен раз и навсегда отказаться от приглашений и встреч с людьми, которые не нравятся мне и которых я не желаю знать. Я пытался стать партнером в твоей игре, старался изо всех сил, но это не по мне, и я решил отступить, пока не поздно. Я найду место, где можно прилично и скромно прожить свою жизнь, я дознаюсь наконец, правда ли, что в Нью-Йорке нельзя честно заработать кусок хлеба!

notes

Примечания

1

Офицерская организация армии федералистов США, основанная в 1865 г.

2

Речь, произнесенная 18 ноября 1863 г. президентом Линкольном.

3

Вперед! (франц.).

4

Ложный шаг (франц.)

5

Дородность (франц.).

6

«Романс о розе» — средневековая французская поэма.

7

Бабизм — религиозное движение, возникшее в Персии в начале XIX в. и получившее распространение на западе Европы и в Северной Америке.

8

Так проходит земная слава (лат.).

9

Высший свет (франц.).

10

Сердце Жаннеты (франц.).

11

Район увеселительных заведений в Нью-Йорке.

12

Официальный американский праздник в честь первых колонистов Масачузетса (последний четверг ноября).

13

Сельский домик (обычно в горах).

14

Доведенный до абсурда (лат.).

15

Как знатная дама (франц.).

16

Роскошное издание (франц.).

17

Знатность обязывает (франц.).

18

Ценности (франц.).

19

Паштет из гусиной печенки (франц.).

20

Облитый сахаром бисквит от Тортони (франц.).

21

В стиле Малого Трианонского дворца (франц.).

22

Тем самым (лат.).

Table of Contents

Эптон Синклер Столица

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая.

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22