Annotation

Юрий Даниилович Гончаров широко известен повестями и рассказами о Великой Отечественной войне. «Повесть о ровеснике», «Дезертир», «Неудача», «Трое с винтовкой», «Сто холодных ночей», «Нужный человек», «В сорок первом» и другие произведения писателя заняли прочное место в нашей советской литературе о войне. В них запечатлена историческая память народа о беспримерном мужестве и великом подвиге.

Повесть «Последняя жатва» написана Ю.Гончаровым с нравственной позиции сегодняшнего дня и является своеобразным призывом к совести потомков – в заботах мирного времени не забывать о том, какой ценой была добыта наша Победа.

«… Василий Федорович доехал до края пахоты, посмотрел на отвесный срез почвы: глубоко ли берут плуги. Он невольно залюбовался жирной, густой чернотой земли, под верхней сухой коркой сохранившей рассыпчатую рыхлость. Земля всегда была интересна, притягательна для Василия Федоровича, даже как-то вкусна ему, его глазам и чувствам. Совсем по-крестьянски, как делали его отец и дед, а до них, наверно, незнаемые им предки, Василий Федорович любил брать комья и разминать в ладонях, чувствовать совсем живое их тепло, улавливать пахучее их дыхание, снова и снова, как всю свою жизнь, восторженно и преклоненно думать – какое это богатство, вот эта простая, нехитрая с виду земля, как выше оно всех придуманных людьми сокровищ, потому что оно истинное, безусловное и ничем не заменимое: лишь пока она есть, земля, пока она жива, родит и кормит, живет и будет жить и сам человек…»

- Юрий Гончаров

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

Юрий Гончаров

Последняя жатва

1

С конца зимы Петра Васильевича Махоткина, механизатора колхоза «Сила», стал донимать кашель. Побаливала грудь, все в одном месте, у правого плеча. Он решил – простуда, зимой ремонтники перебаливали чуть не все подряд: как не подхватить ее в мастерской, если это просто холодный кирпичный сарай, с двух концов широкие ворота для проезда тракторов, постоянно тянет сквозняком, а человек от работы жарко разогрет, тело под ватником влажно от пота.

Он парился в бане, натирал грудь скипидарам, перемогался, ждал – вот сойдет снег, потеплеет, выедет он в поле пахать, сеять, дохнет сочного воздуха весны, и выгонит она из него хворь, как уже бывало не раз.

Однако и апрельское солнышко не исцелило. Кашель по-прежнему донимал, силы у Петра Васильевича странно убывали; всегда, сколько помнили его люди, сухопарый, костистый, он обтянулся кожей так, что выперли все мослы. Ничего не поделаешь, пришлось отпроситься у председателя, поехать в райцентр, в больницу.

У докторов Петр Васильевич не лечился с самой войны, с сорок третьего года, с ранения. В январе, когда по глубоким морозным снегам гнали немцев от Касторной за Курск, его в пехотной цепи, в поле, шарахнуло миной. Осколки пробили руку, правое бедро. Крови натекло много, полный валенок. Но раны только на вид были страшны, а затянулись быстро – всего три месяца пролежал он в госпитале. Молодой еще тогда был Петр Васильевич, здоровый, крепкий, – двадцати лет. И не такие ранения его организм тогда бы осилил…

В больнице он долго ждал в очереди, сидел на стуле в длинном коридоре, из которого еще не выветрился залах краски. Больница была новой, построенной недавно. Больных принимал молодой врач Виктор Валентинович – шустрый, живоглазый, в белой шапочке, белом халате с засученными по локоть рукавами. Его прислали в район с год назад, после института. Врачебное дело еще не надоело ему, он еще не научился спешить, осматривая больных, охотно с каждым разговаривал, отвечал на все вопросы, и по-серьезному, и с шуткой, и поэтому в него верили, даже больше, чем в других врачей, считалось, что повезло, если попал к Виктору Валентиновичу.

С Петром Васильевичем он тоже не спешил: послушал его, раздетого до пояса, и с груди, и со спины, помял всего так, этак. Подумал, пристально всматриваясь Петру Васильевичу в лицо, точно и в нем искал разгадку привязавшейся болезни.

– Давайте-ка на рентгене вас проверим. Валя, – сказал Виктор Валентинович медсестре, что находилась тут же, в кабинете, – отведите-ка товарища Махоткина, пусть Раиса Ильинична его без очереди пропустит…

Петр Васильевич, наспех одевшись, неся в руках свой пиджак, пошел за сестрой в другой конец здания. Там его ввели в темную комнату, в которой лишь слабо светился где-то в углу, над столом, красноватый фонарь. Какая-то женщина, которая была неразличима в темноте, попросила его раздеться снова, подойти ближе. Руки в резиновых перчатках коснулись его плеч, заставляя переместиться в сторону, куда-то стать. Спиной он ощутил холодную гладкую поверхность, и такое же неприятное, холодное, гладкое уперлось в его грудь.

– Ток! – послышалось в темноте.

Петр Васильевич ожидал неприятных ощущений и собрал всю свою волю выдержать их, но ничего не последовало, только что-то щелкнуло, слабо зажужжало и впереди той доски, что упиралась ему в грудь, возник пепельно-молочный свет, неясно обрисовавший женское, близко к этой доске придвинувшееся, сосредоточенно смотревшее лицо. Пепельный свет обесцвечивал краски, и неподвижное лицо казалось неживым, сделанным из гипса или мела.

Лицо качнулось, придвинулось к экрану еще ближе.

– Вас давно беспокоит ваше состояние? Повернитесь чуть влево… Теперь чуть вправо… Руки поставьте на пояс, локти вперед…

Бледный пепельный свет погас. Снова стало кромешно темно.

– Вы постойте так, мы посмотрим вас еще… Шура, сходите за Виктором Валентиновичем, позовите его сюда.

Виктор Валентинович пришел тут же, свет вспыхнул снова, Петр Васильевич увидел перед собой две гипсово-белые головы, склонившиеся из мрака к голубовато-пепельному экрану у его груди.

С минуту врачи смотрели молча, слегка поворачивая Петра Васильевича в разные стороны.

– Да… – произнес Виктор Валентинович негромко, озабоченно, как бы подводя какой-то не очень хороший итог.

– Видите, где уже верхняя граница… А в глубину – почти вся доля…

– Сделайте сейчас серию снимков в разных проекциях, на пленке рассмотрим подробней.

Петра Васильевича продержали в кабинете еще с полчаса. Вспыхивал и гас свет, ему приказывали дышать и не дышать, он устал от неудобных поз, в которых надо было застывать неподвижно, продрог от холода полированной стенки за спиною, от той тревожности, что уловил в репликах врачей, что была в долгой тщательности, с которой рентгенолог делала снимки, и когда наконец ему разрешили одеться, руки его заметно дрожали и едва справлялись с пуговицами и тугими необмятыми петлями новой рубашки и нового пиджака, которые он надел, собираясь в больницу. Ему хотелось спросить, что нашли у него, но женщина-рентгенолог писала при красноватом свете за столам, Петр Васильевич сробел отрывать ее от дела.

Медсестра Шура – точно Петр Васильевич был уже так плох, что не сумел бы дойти сам, упал бы по дороге, – проводила его к Виктору Валентиновичу в кабинет. Там был на приеме больной – счетовод райпотребсоюза Хрюкин. Пока он одевался, получал от Виктора Валентиновича рецепты и выслушивал, как и когда пить порошки, Петр Васильевич сидел у двери, на стуле.

Хрюкин ушел. Виктор Валентинович положил в стопку его больничную карточку, поднял на Петра Васильевича светло-голубые, как бы даже веселые глаза.

– Вот какое дело, Петр Васильевич… – сказал молодой доктор так, будто ему предстояло сообщить такое, что будет Петру Васильевичу только приятно. – Придется вам в больнице немного полежать… Не будем это откладывать, прямо сейчас вас и положим… Как, согласны?

Петр Васильевич, совсем не ожидавший от доктора таких слов, противоречащих его веселому тону и веселому, ясному выражению глаз, того, что так обернется его посещение больницы, опешил и растерялся.

– Как же это… Прям так вот… Дома бы предупредить надо, дочке сказать… На работе я только на день отпросился…

– Дочке мы сообщим, позвоним отсюда, и председателю вашему позвоним, насчет этого волноваться не стоит. Койка сейчас есть свободная, понимаете? А то проволыните день-другой – не будет койки, придется тогда ждать…

Про это Петр Васильевич слыхивал не раз – как дожидаются больные очереди, чтобы лечь на лечение. Хоть больница и новая, построили ее просторно, широко, а мест в ней все же не хватает – не по потребностям района оказалась.

– А надолго?

– Там посмотрим.

Тело Петра Васильевича под рубашкой покрылось испариной. На язык просилось сказать Виктору Валентиновичу: зачем же в больницу, ведь не так уж ему худо, может, порошки он просто попьет, как счетовод Хрюкин, да и обойдется?

– Надо, Петр Васильевич, надо… – как бы читая в мыслях у Петра Васильевича и опережая его слова, с мягкой, неотразимой настойчивостью сказал Виктор Валентинович. – Не надо бы – не предлагал.

Веселого блеска уже не было в глазах доктора. Теперь Петр Васильевич видел в них одну серьезность.

– Неужто так шибко застудился?

– И застудились, и кое-что еще… Словом, полечиться вам надо. Полежите, поисследуем вас. – Виктор Валентинович помолчал малость. – Может, операцию придется сделать…

– Вот даже как! – не спросил – для одного лишь себя произнес Петр Васильевич.

– Вы заранее не переживайте, может, еще и не понадобится, – успокоил Виктор Валентинович. – Покажем вас специалистам из города, – как они решат…

– А если – решат?

– Ну, если будут настаивать… Ну вот, вы уже и запаниковали! Зря! Да не думайте об этом пока, выбросьте из головы, это я так ведь сказал, лишь в порядке чистого предположения…

Как многим людям, далеким от медицины, Петру Васильевичу не казались большой важностью болезни, от которых лечат лекарствами – пилюлями, порошками. Но слово «операция» всегда пугало его, заставляло внутренне сжаться. За этим словом были жизнь и смерть, их роковая борьба, высший предел человеческих страданий, боли. Фронтовой госпиталь остался в нем памятью о тех, кого доставляли на операцию, памятью о муках, страшных ранах, увечьях, о безногих и безруких телах. Ему самому делали операцию – и не одну: когда извлекали осколки, щипцами выковыривая их из мяса и с железным звоном бросая в красный от крови таз, и когда у него начиналась газовая гангрена и все бедро его разрезали полосками и оставили так, не зашивая, чтоб из распухшего тела вытекал наружу гной. На операцию везли его жену Анастасию Максимовну три года назад, когда у нее случилось ущемление грыжи; было это в августе, в разгар уборки, не сразу доискались председателя, не сразу нашлась машина; операцию хотя и сделали, но она уже не помогла…

Совсем родниковый холод потек по жилам Петра Васильевича. Не просто рассудком – всем телом, так явственно, как ощущают на себе действие внешних сил – дождя, ветра, навалившейся на плечи тяжести, – Петр Васильевич ощутил, что, хочет он или не хочет, а в судьбе его что-то случилось, она круто ломается в эти мгновения, вот у этого белого докторского стола, сломалась уже непоправимо и невозможно удержать ее от этой перемены, поворота, – о чем бы и как бы ни стал от просить доктора Виктора Валентиновича. Он сник, смирился, как-то сразу упав духом, всем существом своим, и уже покорно дал проделать с собой все, что надо было, чтобы поместить его в больничную палату: коротко отвечал на вопросы о возрасте, месте жительства и прочем, когда заполняли различные карточки, покорно сдал кастелянше свою одежду – серый прорезиненный плащ, ботинки, новый, береженый, в первый раз, потому что не выпадало для этого других подходящих случаев, надетый для поездки в больницу костюм с ярлычком польской фирмы на подкладке. Покорно искупался по указанию сердитой нянечки под тепловатым душем, покорно, безропотно облачился потом в больничную пижаму, хотя брюки оказались ему коротки, выше щиколоток, а куртка – просторной, широкой, сползающей с его худых, острых плеч…

2

Его поместили в старый корпус, в котором располагалась вся районная больница, пока не построили новое здание. Корпус этот – одноэтажный, длинный по фасаду бревенчатый дом с резными наличниками, множеством пристроек, сарайчиков – стоял позади нового здания в старинном парке.

Деревья его подступали к самым окнам, затеняя свет, прямые и ровные, будто гранитные колонны.

Иные из них были неохватно-толсты и все еще отменно могучи, несмотря на видимый свой возраст, вобравший не одно столетие, другие уже дряхлы, дуплисты; век их, что тоже было видно глазу, подходил уже к концу, как случилось это с теми их собратьями, от которых в парке остались только трухлявые пни.

И все-таки, даже такой, поредевший, истоптанный беспризорно забредающей скотиной, неприбранный и неухоженный по недостатку рук в больничном персонале, парк в эту пору весеннего пробуждения все равно был хорош и полон разнообразной красоты. Окружая его, вдоль вала, выкопанного еще крепостными крестьянами, густо белели кусты терновника; с восхода и до заката в них слышался непрерывный гуд пчел, нетерпеливых, сноровисто-жадных после долгой голодной зимовки. На прямоугольных куртинах, пользуясь тем, что древесная листва еще сквозиста, прозрачна и тень ее еще жидка, из земли густо лезла трава, сочная, купоросно-зеленая, пробивая коричневую труху мертвых прошлогодних листьев. В ветвях сновали птицы, облаживали гнезда, тащили веточки, соломины; свист, щелканье, цвиканье – сотни различных звуков, сливаясь воедино, ни на секунду не замолкая, наполняли нагретый, медвяно-пахучий, перламутрово-сверкающий воздух парка. Одни дубы стояли еще голые, как бы не проснувшиеся, в серой морщинистой коре, желтея сухими старыми листьями, уцелевшими кое-где на ветвях. Казалось, они совсем безразличны к теплу и солнцу, вне праздника новой жизни, медлительно ждут какого-то своего дня, часа…

Утром по палатам проходил Виктор Валентинович, смотрел больных, иногда один, иногда с другими врачами. Петру Васильевичу давали таблетки, сестра колола его шприцем, а потом до самого вечера он был свободен от процедур. Другие больные от нечего делать играли в шашки, домино, в подкидного дурака; кто мог ходить – сидел в красном уголке перед телевизором.

Петра Васильевича не влекли ни шашки, ни экран телевизора. Надев поверх пижамы халат, в больничных тапочках со стоптанными задниками, которые до него перебывали уже на многих ногах, он выходил в парк, на солнышко, одиноко садился где-нибудь на пеньке или на стволе поваленного дерева, слушал птиц, гудение пчел в терновнике и томился, томился, тосковал. Наверное, такое испытывает безвинно заключенный, которого внезапно вырвали из круга его жизни, дел, разлучили с близкими и родными, и он не знает даже срока, сколько терпеть такую отлучку и чем она кончится…

Грудь у него уже не болела, кашель стих, вероятно, благодаря таблеткам, уколам, но по-прежнему не хватало сил, и если бы Петра Васильевича попросили рассказать, что он в себе чувствует, то он сказал бы, что никакой болезни в нем нет, а только одна усталость, – словно собралась она за всю его жизнь и труд – налилась чугуном в руки и ноги; выйти за сотню шагов в парк, до пенечка, – это ему почти уже предельный, отбирающий все его силы путь.

Он думал – да и как не устать ему, сколько потрудились его руки, тело… Тридцать лет, как пришел он с войны и сразу – в МТС, не знал он отпуска, передышки. Такое уж дело сельского механизатора – не отпускает от себя человека. Разные виды работ идут чередой, едва успел сладить с одним – тут же берись за другое, – перекурить некогда. Зима для многих в колхозе, особенно кто не при фермах, спокойное время, вдоволь можно наотдыхаться и нагуляться. А у механизаторов и зимой напряжение изо дня в день: ремонт машин, техники. Не наладишь ее как следует – сам же намучаешься после в поле… Сколько он вспахал на своем тракторе земли, сколько засеял, сколько покружил по полям на комбайне, сколько накошенного, намолоченного там хлеба пошло из его бункеров на государственные зернопункты, а потом – дальше, в города всей страны и неизвестным ему людям! Он стал считать, ради интереса, примерно, – гектары, тонны. Выходило много, так много, что это было даже неправдоподобно для одного человека. Но это действительно было так: чуть ли не полпланеты обработанной им земли, заоблачные горы хлеба, рожденные силою тех машин, которыми он управлял, силою двух его жилистых, в мозолях и заживших ссадинах рук…

На третий или на четвертый день пребывания Петра Васильевича в больнице, в понедельник, в свой выходной, приехала проведать его Люба.

Петр Васильевич сидел в парке, в конце его, на теплом, источенном короедами пёнушке, и вдруг увидел – от больничного корпуса по аллее торопливо идет, спешит Люба – в сером своем некаждодневном шерстяном костюмчике, с тяжелой сумкой в руке, в которой собраны для него гостинцы. Должно быть, она сначала искала его в палате, а нянечка или кто-нибудь из больных указали ей на парк.

Щекочущая влага омыла, затуманила на миг Петру Васильевичу глаза – такое чувство любви и благодарности к дочери, радости, что она приехала, наполнило его, когда он увидел Любу, торопящуюся к нему чуть не бегом и уже издали всматривающуюся в него с тем беспокойством и особой пытливостью, с какими навещающие своих близких в больнице смотрят в их лица, еще до слов, до вопросов и ответов стараясь угадать размеры случившейся беды, прочитать то, что не скажут, а, может быть, даже будут пытаться утаить последующие слова.

И еще что-то – как глухая боль или горечь – коснулось сердца Петра Васильевича, тесно сжало его – оттого, что так же остро, как наполнившую его любовь, радость, почувствовал он, что теперь, после смерти жены его Анастасии Максимовны, больше никого у него нет из близких, только Люба – вот эта маленькая, худенькая, торопящаяся к нему женщина, его дочь…

Она была у Петра Васильевича не единственной, был у него еще сын, Михаил, родившийся первым, в год окончания войны. Но сын давно оторвался от дома, от отца с матерью, от деревни. Неполных пятнадцати лет, из седьмого класса школы, уехал по набору в город, в техническое училище, и больше не вернулся под семейный кров. После училища его назначили в Ленинград, на судостроительный завод. Там он быстро женился и давно уже жил самостоятельно, своим домом, своей семьей. Родные края его не тянули – за все время он приезжал два раза, и то ненадолго. Один раз – вскоре после женитьбы, жену показать. Другой раз – проездом в Крым, в санаторий. Даже на похороны матери не приехал, прислал только телеграмму: «Обстоятельства не позволяют… скорблю…» и тридцать рублей – на венок…

Петр Васильевич даже про себя не корил, не осуждал Михаила. Это было в порядке вещей, у многих дети поступали так: уезжали, налаживали свою жизнь, все реже и реже вспоминали родных… Своя жизнь, своя работа были и у Михаила. Да и чем хорошим могла вспоминаться ему деревня, за что было ему ее любить? Тогда из нее стремились уехать все, кто только мог. На торфодобычу, на шахты, на лесосплав, – лишь бы вырваться. Взрослыми своими детьми, нашедшими жизненное устройство и заработок в городах, «на производстве», деревенские отцы и матери гордились, хвастались друг перед другом их достатком, успехами. Не хвастливый от природы, но не желая отставать от других, Петр Васильевич с отцовской гордостью за сына – что и он вышел в люди, не затерялся, как зря, – тоже при случае сообщал соседям и знакомым последние новости о Михаиле: «Уже мастером…», «Новую квартиру от завода получил…», «Жигули» собирается покупать!» Но долгая разлука все же делала свое дело, и у Петра Васильевича постепенно осталась только память, одно лишь знание, что у него есть сын, а живое ощущение его все больше утрачивалось, стиралось – как будто только по бумагам значилось их родство или кто-то ему рассказал о нем…

Люба тоже могла бы кинуть деревню, уехать, где лучше. Устроилась бы не хуже других: восемь классов образования и еще библиотечный техникум в Моршанске.

Но она после техникума вернулась в свою деревню пошла в сельсоветскую библиотеку на шестьдесят пять рублей в месяц, – чтобы быть возле родителей, не разлучаться с ними.

Никогда Петр Васильевич ей это не внушал, не просил ее об этом, даже разговоров таких между ними никогда не заводилось. Как Михаилу, так и дочери он не стал бы препятствовать в ее намерениях и планах насчет дальнейшей своей судьбы: пусть поступает, как хочет, как считает нужным, ей жить, а им с матерью довольно и того, что долг свой они выполнили – вырастили ее, выкормили, помогли получить диплом.

Решение свое Люба приняла, не объявляя о причинах, даже без всяких на этот счет слов, тихо, молчком. Петр Васильевич даже не сразу понял ее. А когда понял, уразумел, что это сказалась дочерняя привязанность, что это она не о себе, а о них подумала – хоть и на ногах они еще с матерью и вроде бы в полной силе, а все-таки уже стары и трудно, пусто им будет одним, – то этот поступок Любы отозвался в нем таким взрывом нежной, благодарной любви к ней, Словно бы то, что прежде было у него к дочери, это была еще не любовь, а полюбил он ее по-настоящему только вот теперь…

Сложением своим Люба не походила на деревенскую: всегда была тоненькая, легкая, мать даже опасалась посылать ее с ведрами к колодцу: несет их на коромысле, изогнется вся в стане – глядеть со стороны страшно: переломится… Привычки у нее тоже были не деревенские. Как будто кто-то учил ее этому. А ведь никто не учил, не воспитывал ее так – природа, видать, в нее сама вложила. Не сказать, что она чуралась деревенского труда, нет, – с детства умела делать всю крестьянскую, домашнюю работу, не ленилась, ни от чего не отказывалась, ходила за скотиной. Словом, как все ее сверстницы. А никогда не выскочит на улицу неряшливой, абы как одетой, босой, непричесанной… В Моршанске за годы ученья она еще больше привыкла к опрятности, порядку. Научилась одеваться красиво – по-модному, как на картинках рисуют. Моршанск – не чета их райцентру, все же город, там и улицы в асфальте, образованных людей много, – там было где всему этому научиться. К тому же и техникум Любин не какой-нибудь был – работников культурного фронта готовили… Все свои наряды Люба шила сама – и платья, и блузки, и костюмчики. Из дешевого материала, почти из ничего, задаром, а сделает – и выходит вещь, как самая дорогая. Когда Петру Васильевичу случалось видеть, как идет Люба по их деревенской улице на работу, причесанная гладко, ото лба назад, волосок к волоску, в кремовых паутинных чулочках, в белой глаженой кофточке, в костюмчике из шерстяной ткани, от которого она еще более стройна, тонка, изящна, или как в библиотеке, среди полок с книгами, говорит она с читателями, а среди них и школьные учителя, и колхозные агрономы, и все ей книги известны, и с каждым она может обстоятельно поговорить, и ее уважают, почтительно обращаются по имени-отчеству – Любовь Петровна – он тайком, про себя, любовался ею с тихим умилительным чувством, и ему не верилось, что это он, человек тяжелого, грязного труда, всю жизнь имевший дело с землей, с грубым железам, всегда с черными, не отмываемыми никакой баней руками, сумел вырастить такую дочь…

Этому его чувству к дочери, с тайной гордостью, тайным любованием ею, пришлось крепко страдать, когда несколько лет назад она вышла замуж, за местного, деревенского – Володьку Гудошникова, тракториста, а через недолгое время добрая, уступчивая, терпеливая Люба набралась решимости и, невзирая на стыд перед односельчанами, на их пересуды, ушла от Володьки назад, в родительский дом, с двумя малыми пацанами. Это случилось уже после смерти Анастасии Максимовны, и Петру Васильевичу было даже очень кстати, что вернулась Люба, что в доме появилась хозяйка и отпала ему нужда заводить кого-то для присмотра за домом, для стирки и стряпни. Но он нисколько не обрадовался этому, испытал только обиду за Любу, может быть, даже сильней, чем переживала она сама. Оттого, что не заслужила она, чтоб так у нее получилось, что без всякой ее вины поковеркана, испорчена у нее жизнь – и уже непоправимо, навсегда…

Деревенская молва устами бабок, выходящих вечерами полузгать семечки на скамейках у калиток, в такого рода историях всегда осуждала свою сестру – женщину. Осуждала она и Любу: дескать, мужа такого еще поискать надо, льет в меру, почетный передовик, с доски его фамилия не сходит, а уж заработки гребет – как никто в колхозе. Чего ей еще надо, строптива больно, и все, много об себе понимает.

Петр Васильевич знал, что оттолкнуло Любу от Володьки. Не надо было вообще им сходиться, слишком они разные, далекие друг от друга. Володька в школе учился едва-едва, не дотянул до конца – бросил. И с тех пор ни одной книжки в руки не взял. Пришел из армии – шофером работал. Калымить стал. ГАИ его раз с «левым» грузом засекла, другой. А на третий – отобрали права. Тогда он подался в механизаторы, на трактор. Вечно неумытый, в облепленных грязью сапогах, в провонявшем соляркой комбинезоне. И в будни такой, и в праздники. Не шибко привлекательный кавалер… Но за кого выйдешь в деревне-то? Других нет. Учительниц молодых пришлют, год, от силы – два, и бегут. И квартиры у них хорошие, в отдельных коттеджах, и школа-картинка, построенная по самому последнему образцу… Не находят тут по себе, жить дальше – значит, одинокой оставаться. А женщине семьи хочется, детей хочется. И Любе хотелось. Сначала ждала, а потом и выбирать уже некогда, возраст не девичий, к тридцати идет… Вот и развела их грубость Володькина. Грубость слов, обращения, вздорная заносчивость: «Как сказал – так и будет, я муж, мое слово главное!..» Особенно почему-то выводили из себя Володьку образованность Любы, ее привычка к чистоте, порядку. Это он воспринимал как что-то оскорбительное для себя, и спесивая его натура не могла смириться. Выпивший, он начинал куражливо Любе кричать:

– Ты ученая, я неученый, ладно! Я и такой получше вас, ученых, проживу. Ты вот диплом имеешь – а что? Шестьдесят пять рублей в месяц – вот вся твоя цена! А я двести сорок в среднем. А за уборку в прошлом году, за двадцать четыре дня, – тыщу восемьсот! Да из Ульяновской области тыщу двести привез. Три. Захочу – у меня что хошь будет! «Москвич», «Волга»! А ты вот как на шестьдесят пять присохла – так и будешь век сидеть со своими книжками. От культуры твоей ни обуться, ни одеться, ни выпить, ни закусить…

Как было объяснить бабкам, что одного заработка мало еще, чтоб семье в ладу да в мире жить!.. Никто из уличных судей, говорух, такого объяснения и не принял бы, наоборот, напали бы на Петра Васильевича: ну и правильно, мужик в доме голова, он главный работник, значит, за ним и слово, к нему надо прилаживаться, по его шагу равняться… Подумаешь, взгляды разные, ерунда какая! Ну и осталась теперь одна. Он-то себе баб сколько угодно найдет, парень молодой, здоровый, самостоятельный, на такого любая кинется, а вот пусть теперь она попробует себе мужа сыскать, с дитями…

И Петру Васильевичу оставалось только тихо и безучастно жалеть Любу, не в силах что-либо поправить в ее семейном разладе, как-либо ей пособить…

Люба запыхалась – так она спешила, так тяжела была ее сумка, с таким волнением шла она к отцу, и когда подошла – ни она, ни Петр Васильевич даже не смогли сначала ничего сказать друг другу от силы чувств, что были в душе у каждого. Люба поставила сумку, глубоко дышала и смотрела на отца, в его лицо; он поцеловал ее в щеку – неумелым, неловким поцелуем и тоже смотрел в ее лицо, белое, удлиненное, брови – тонкими дужками, с бисеринками пота на лбу, с легкими крапинками веснушек на переносье, с точечной родинкой на левом виске. Такая же родинка была у матери, Анастасии Максимовны…

– : Ну, давай, что ли, сядем… – проговорил Петр Васильевич, оглядываясь, ища, на что бы посадить Любу, так, чтобы и ему сесть рядом. Земля тепла, да еще сыровата… Неподалеку торчал другой пень, пошире того, на котором сидел Петр Васильевич, – на него он и устроил Любу. И сам присел возле, касаясь ее плеча, – так только в Любином детстве сиживали они иногда на пороге дома, в те редкие вечера, когда Петр Васильевич приходил домой пораньше и, поделав кое-что по хозяйству, садился перед сном выкурить последнюю цигарку. Работа отнимала его от семьи на полный день, с рассвета и почти дотемна, Люба скучала по нему, ластилась, когда он приходил, – отца ей не хватало. С ней бы посидеть, поиграть, рассказать что-нибудь, все равно что, она все бы слушала с любопытством и вниманием, по одному только, что это отец с ней говорит. А он не понимал ее тогда, – уставший, занятый завтрашними делами, уже налитый сном. Погладит по голове да и оттолкнет тихонечко от себя – иди, иди, дочка, поиграй сама, устал я…

– Ну, как там дома-то? Детишки как?

– В порядке. Ты вот как?

Люба вое смотрела на него – тревожными, пытливыми глазами. Петр Васильевич выглядел без перемен к худшему, и это слегка успокоило Любу, умерило ее тревогу.

– У меня прямо из рук все вывалилось: заходит в библиотеку сам Василий Федорович, говорит, из больницы звонили, оставили там твоего батю. Ты, говорит, не волнуйся, на обследование. Не волнуйся! Ничего с собой даже не захватил… Я тебе бритву привезла. Очки – может, почитать захочешь. И как назло – не вырваться! В тот день заседание исполкома по санитарно-бытовому состоянию, а я в комиссии, на другой день из райкультотдела с проверкой приехали, тоже весь день прокрутилась… Ну, что врачи говорят, какой диагноз?

– Да пока ничего… На рентгене снимали. Полежи, говорят, подлечись, пора тебе техобслуживание сделать… – Петр Васильевич хотел упомянуть про операцию, но сдержался – может, и не будет ее, сказал же Виктор Валентинович, зачем напрасно бередить Любе нервы. Наволнуется еще, успеет!

– Скушно тут! – пожаловался он.

– Уже и соскучиться успел! – ласково укорила Люба. Как еще могла она подействовать на настроение отца… – Грохота тракторного не слыхать! Не то не надоел он тебе? Вон сколько у вас тут развлечений: телевизор, шахматы, книжки… Смотри передачи, если скучно. Ты ж всегда сетовал – времени нет глядеть, а то б днями напролет сидел…

– А тут вот не глядится… – признался Петр Васильевич – как будто в какой-то своей действительной вине.

– Я тебе картошки печеной, любимой твоей, привезла, яиц два десятка, огурцов соленых в баночке… – Люба распустила на сумке замок-«молнию», показывая.

– Зря ты. Еды мне не надо никакой, дают тут всего. Хватает.

– Печеную же картошку не дают?

– Только что вот печеную…. Ладно, спасибо тебе. Только больше не носи ничего, не трудись. Дождя у нас не было? Заходило вроде вчера в нашей стороне…

– Заходило, верно, а потом разошлось. Земля уже трескается, совсем сухая. Посеяли вот, а взойдет ли?

– Да… – огорченно оказал Петр Васильевич. – Это прямо небыль какая-то – за всю весну ни одного дождя. И сразу такая вот теплынь в двадцать градусов. Озимые еще выдюжат, снег на полях все ж таки был, а вот яровые… Худо им придется. Картошку-то когда сажать будешь?

Огород Петр Васильевич оставил вспаханный и пробороненный. Как и в предыдущие весны, все личные огороды пахали колхозным трактором, за совсем малую плату – чтоб не гнуть каждой бабе спину, не мозолить об лопату рук, время на это дело не бить в ущерб работе на колхозном поле.

– На этих днях надо… Все, считай, уже посадили. Отпрошусь на один день, а то ведь когда ж? Так и без картошки останемся. А то, может, кого в помощь пригласить? Федоровна набивалась. У нее уже посажено, делать ей сейчас нечего, могла бы помочь. Но заплатить ей надо будет, рублей пятнадцать. За меньшее никто не пойдет.

– Ты это сама смотри… – мягко, с полным доверием к хозяйственным расчетам дочери оказал Петр Васильевич. – Конешно, зови Федоровну, чего тебе одной надрываться, пятнадцать рублей – не деньги… Ну, еще что там нового?

– Да вроде такого ничего… Пруд начали строить.

– Начали, значит?

– Пока только два бульдозера пришли, будку для рабочих поставили. Василь Федорович сердится: за два месяца можно было бы плотину насыпать, да ведь по-научному работать будут!

– Как так?

– Это у него сейчас поговорка такая. Как «Сельхозтехника» работает: восемь часов в день, два выходных в неделю – суббота, воскресенье…

Петр Васильевич усмехнулся: по-научному! Василий Федорович, председатель «Силы», остер на язык! По адресу «Сельхозтехники» и насчет такого трудового распорядка он проезжается частенько. Колхоз живет в ином ритме, чем государственные предприятия, от этого много разных неувязок, помех. Петру Васильевичу понятно злое пошучивание председателя. Сам он ни суббот, ни воскресений не знает, нормированного дня – тоже. Петр Васильевич всю свою трудовую жизнь работал тоже по-другому – не сколько положено, а сколько для хозяйства нужно. Какие выходные, какие часы, особенно в страду – на севе, на уборке! Одно в голове, как железный приказ: надо, надо сделать, надо успеть! И не начальство командует, есть другой командир, повыше, поважней – сама матушка-природа. Она такие сжатые сроки дает. Командир крутой: с ней не поторгуешься, к непроворным у нее снисхождения нет. Поднажал, управился, успел – ты победитель и щедрая тебе награда. Не успел, проворонил – лей слезы, пеняй на себя…. День весенний долог, но еще кусок ночи за счет сна прихватишь – лишь бы зерно скорей в землю легло. А в уборку и вовсе сутками не спишь, так только, урывками, минут по двадцать, по получасу, – чтоб скорей хлеб скосить, чтоб не перестоял он, не осыпался… Твердое нормирование труда в сельском хозяйстве. Оно, конечно, хорошо, чтоб люди не надрывались, да только получится ли? Колхозное поле ведь не завод, не фабрика, чтобы на выходной остановил да потом с того же самого места и начал… Вот, скажем, с плотиной. Летом в пять часов вечера солнце еще высоко, работать бы да работать. А они, «сельхозтехники», что же – бульдозеры на прикол и загорать? Это когда же, в самом деле, при таких темпах плотина будет готова?

Но Петр Васильевич только подумал все это про себя, а вслух ничего не стал говорить: что спорить, не самой «Сельхозтехникой» так придумано… Другая пришла ему мысль: увидит ли он этот пруд, что начал строить их колхоз? Давно собирались… Если даже и встанет к осени плотина, то нальется пруд только следующей весной, полыми водами. Задумано хорошо: протянется водная гладь по лощине километров на десять. И поля орошай, и рыбу разводи…

Птичий гомон в парке не умолкал ни на минуту, только менялся в тембре, в силе звучания. Прогретая солнцем земля источала сладкий, кружащий голову дух, – дивно хорош был мягкий весенний день, с ярким, но не жгучим еще солнцем, с порхающими бабочками, с легким пухом облаков, плывших в вышине, над деревьями парка…

Люба достала из сумки бутылку молока, заткнутую полиэтиленовой пробкой.

– Поешь, утрешнее…

Без Любы Петр Васильевич и Анастасия Максимовна не держали коровы. Нелегкое это дело – добывать корма. А как вернулась Люба – Петр Васильевич тут же купил корову. Ради детишек. Покупал заглазно, в соседнем селе, по чужому совету и очень был смущен, что так необычно для себя действует – неосмотрительно и скоро. Но корова и вправду оказалась хорошей, с добрым молоком.

Он распечатал пробку, глотнул – в рот потекли одни густые, сладковатые сливки. За корову заплатили дорого. Петр Васильевич снял с книжки почти все, что было прикоплено, но он не жалел. Порадовался и тут, что дом их с молоком. Что бы ни случилось дальше, пусть даже Люба останется на одной своей библиотечной зарплате – а детишки все же не оголодают, главная пища у них есть…

Протянулась минута какого-то хорошего, сердечного, семейного молчания. Он пил молоко, а Люба сидела рядом, и им было умиротворенно и светло – оттого, что они вместе, друг возле друга, отец и дочь; так они чувствовали себя сильней, уверенней, чем порознь, защищенней от невзгод; какой-то покой лился в их души – как будто все недоброе отступило от них далеко, хотя все так же точно оставалось с ними: и неприятности жизни, и болезнь Петра Васильевича…

– Володька приходил… – сказала Люба тихо, отводя глаза в сторону, на зелень травы, покрывавшую пустынную площадь парковой куртины.

Петр Васильевич задержал движение руки, подносившей ко рту бутылку.

– Пьяный?

– Нет, трезвый.

– Чего ему надобно?

Люба помедлила, не ответила сразу. Все в Петре Васильевиче напряглось в неприятном, тревожном внимании к тому, что она скажет.

– Мириться предлагал.

– Ну, а ты?

– А я прогнала.

– А он?

– Ушел.

– Так… – промолвил Петр Васильевич – через какую-то тесноту, вставшую в груди, под самым сердцем. – Это он опять придет… Так не отстанет… – сказал Петр Васильевич в раздумье. Он знал настырность Володьки. неотвязное его упорство: уж если чего захотел, надумал – будет домогаться, пока не добьется.

– Наверно… – согласилась Люба. Она сорвала травинку, стала крутить ее в пальцах. – Ты думаешь, с чего это он? Я ведь его насквозь вижу… Слух до него дошел, что я хочу развод оформлять. А это – плати на детей. Сейчас я с него не спрашиваю, не дает – и не надо. А если развод по суду – это уже закон. Ему это не интересно. А то бы он сам давно развод оформил. Он уже с полгода ходит к одной, тут, на станции она, пакгаузная весовщица… Была замужем, теперь безмужняя… У ней всегда и выпить, и закусить, – полночь, за полночь…

– И что ж он тебе говорил? – не выдержал Петр Васильевич.

– Давай старое забудем, дети у нас, надо об детях думать…

– Много он думал эти года-то! – с сердцем сказал Петр Васильевич.

– А пришел – хоть бы принес им что. Или приласкал, погладил… Они на кушетку залезли, сели напротив, глядят, испуганные такие, отвыкли ведь вовсе, знают только по названию – папа, а подойти боятся. И уходил – даже не глянул.

Пальцы ее шевелились нервно, мелко, она рвала травинки, не замечая, что делают ее руки.

– И все такой же самонадеянный, горделивый. «Пожалеешь, локотки кусать будешь! Кому ты что доказать хочешь?» По себе судит. Он когда что делает – так непременно не просто, а выставиться, что-то обязательно кому-то доказать. И думает, все люди такие…

Она стала говорить дальше – просто о Володьке, какой он, но это было уже то, что Петр Васильевич знал сам, слышал от нее и раньше. Потом она замолчала и долго сидела так.

И он молчал. Что было сказать ему Любе?

– А с другой стороны… – проговорила она вдруг, в каком-то трудном для себя размышлении, – Павлик и Андрюшка уже спрашивают, терзают просто: мам, а почему папа с нами не живет? Непонятно им. Играют на улице, в садике, у всех детей папы, – как им объяснить? Но опять же – подумаешь: что он им даст, чему научит? Какие привычки привьет? Плевать куда попало, мат через каждое слово вставлять? Он даже бравирует этим, хамством своим, это для него как доблесть какая-то мужская. Скажешь ему – вилку возьми, что ж ты руками мясо рвешь, о штаны их вытираешь! «Нам, татарам, один хрен!» Поговорка у него такая любимая. Он, конечно, еще хуже говорит, ты понимаешь… Просто бесит его, когда про его замашки скажешь, нарочно старается их выставлять, еще грубей, назло, – ах, так? так на ж тебе! Малолетками они сначала это переймут, а потом он их и другому научит – фальши своей, показушеству на людях. Он ведь для выгоды каким надо прикинется, умеет, ты это знаешь. И понимают люди, что врет, а проходят эти номера. Он и на собрании нужную речь скажет, не хуже штатного оратора, все идейные слова заучил, всегда они при нем, полный набор…

Она опять осуждала Володьку, но Петру Васильевичу уже было ясно, почему она упомянула про его приход, завела весь этот разговор, что за размышления скрывала она в нем: она словно бы советовалась с отцом, ждала, что он ей скажет, в какую сторону колебнет ее мысли…

Петр Васильевич дал ей выговориться. Они долго молчали, раздумывая каждый про себя. Угрюмая тяжесть ворочалась в сердце Петра Васильевича. Не надо Любе возвращаться назад, к порушенному. Не будет добра, не будет… Разбитую чашку не склеишь, а то – людские характеры…

Но ему представлялось что-то долгое, протянутое куда-то далеко вперед, куда и заглянуть-то не хватает зрения, – это Любина жизнь, и вот он, сидящий на этом пеньке, седой, старый, уже отбывший в мире свой срок. Как тут мешаться в чужие судьбы, есть ли у него право? Что ж, что дочь, что он добра ей хочет. Добро – оно ведь для всех разное, как посмотреть… А то б такого не было, как ныне в семьях сплошь да рядом: родители детям свое гнут, ради ихнего добра, а детям это вовсе не добро, у них на этот счет свои понятия, родительская воля им только обуза, путы…

Ему было трудно заговорить, так противоречиво было у него внутри, но он все же нарушил молчание, сказал, скрывая свою боль, тревогу:

– Ты, Люба, сама все решай… Тебе ведь жить-мучиться, твоим деткам… Советчики-то в стороне останутся. Володька, он, конешно… Да ведь и хуже него есть, – пьют без просыпу, дерутся… Он хоть, враг его расшиби, рук не подымает…

3

Спустя несколько дней, совсем неожиданно, заявился Митроша.

Было это среди дня, незадолго до обеда. Петр Васильевич лежал, никуда ему не хотелось, даже на чистый воздух в парк. Вошла нянечка, сказала:

– Вас там спрашивают. Сюда провести иль сказать, чтоб ждал?

Петр Васильевич запахнул халат, вышел.

У крыльца стоял Митроша – темно-лиловый от полевого загара, который не сходил с него никогда, даже зимой, в замаранном пиджачке, пыльных кирзовых сапогах. На лице – улыбка, так что все передние сточенные зубы, ржавые от курева, наружу.

– Василич, ну ты и залежался! Рад небось, что харчи даровые?

Он захохотал, еще шире выставляя обкуренные зубы. Митроша от природы был весельчак, неунывака, не много было надо, чтобы его рассмешить. Он и сам охотно смеялся своим шуткам – даже когда другие не смеялись.

– Откуда ты взялся?

– С Ильей Иванычем приехали, трубы какие-то на станции получить. А склад закрыт, перерыв. Ну, я к тебе…

– И хорошо сделал! – сказал Петр Васильевич, тоже улыбаясь. Он был рад Митроше, с удовольствием глядел на его плохо бритую, в прочном загаре физиономию, на его знакомую ухмылку.

– Тебя тут как – на цепи держат иль все же в кустики пущают? Пойдем, посидим. Я одно место укромное знаю…

Митроша хитро подмигнул. Больничный парк был ему знаком. В прошлом году в мастерской сорвалась цепь лебедки, зашибла ему плечо, и он пролежал в больнице, в этом же старом корпусе, недели полторы.

Он повлек Петра Васильевича вправо от дома, за сарайчики, кучи битого кирпича, штукатурки, – в густые кусты сирени с бледно-розовыми бутонами, готовыми через день-другой лопнуть, развернуть гроздья пахучих соцветий.

В кустах оказалось что-то вроде беседки, закрытой листвой со всех сторон. Шаткая лавка в одну доску, перед ней накидано окурков, две-три порожние бутылки, брошенные в глубь кустов, под ветки, даже без особого старания запрятать. Место, действительно, было удобное и, видать, посещаемое.

– Сейчас я тебя, брат, враз вылечу…

Митроша извлек из кармана широких грязных штанов поллитровку с зеленой наклейкой, из другого кармана – серый бумажный сверток с нарезанной колбасой, сыром, хлебом, предусмотрительно прихваченными в том же самом привокзальном ларьке, где брал он и поллитровку.

– Это ты, пожалуй, зря… – неуверенно проговорил Петр Васильевич, не зная, как ему быть с Митрошиным угощением – принимать или отказываться.

– А что?

– Да заругают меня… Все ж таки больница, режим…

– Ты ж не желудошный! Это которые желудошные – нельзя, а всем прочим – это, если хотишь знать, самое первое лекарство… Мы тут, вот на этой самой лавке, с дружками по палате знаешь сколько склянок подавили? Зато и леченье скорей шло, а то б, верно, еще месяц целый тюхался…

Митроша прикусил зубами язычок пробки из белой мягкой фольги, умело, одним движением сорвал ее. Закуска была уже развернута, лежала на лавке. Петр Васильевич подумал – а во что же разлить? Митрошу, видать, это не заботило. Откупорив бутылку, он уверенно, как будто доставал то, что положил сам, пошарил позади себя, под кустом, в древесном мусоре и палых листьях, и оттуда в обрывке газеты появилась стопка граненых стаканчиков. Митроша отделил от нее два, обтер руками, подул внутрь, выдувая лопавшие соринки. Наполнил водкой.

– Ну, – сказал он, поднимая стаканчик корявыми черными пальцами и чокаясь с Петром Васильевичем, – давай-ка за встречу… Чтоб тебя тут долго не морили…

Выпив, Митроша сморщился, крякнул, взял с бумаги по куску хлеба, колбасы, сыра, сложил их вместе, толсто, куснул во всю пасть и стал жевать с жадным аппетитом. Обе щеки его кругло выпятились желваками – так он полно, до отказа, набил себе рот.

– Что за трубы повезете?

– А хрен их знает! – безразлично ответил Митроша. – Поилки, что ль, на фермах будут делать.

Митрошу в самом деле это не интересовало. Он был такой: пошлют – поедет, надо что привезти – привезет, а зачем, почему – вникать в это у него никогда не было охоты. Стало быть, зачем-то нужно, раз посылают, и Митроше этого было вполне достаточно.

Петр Васильевич знал его столько же, сколько самого себя. С одной деревни, почти ровесники. В войну Митроша прокантовался где-то в трудармии, отощал там, обессилел, но зато остался жив и без царапины. Потом, как и Петр Васильевич, работал в МТС, пока они были. Он умел все, мог и слесарить, и токарить, и подменить сварщика, работал и на тракторах, и на комбайнах, в любом деле мог быть и на первой роли, но предпочитал вторую – подменным, помощником. Деньги – почти те же, а спрос меньше, и всегда есть кем заслониться. И, надо оказать, на этих своих вторых ролях Митроша всегда был на настоящем своем месте. На него можно было положиться: свое он срабатывал на совесть, не лентяйничал и ни в чем не подводил. Когда машинно-тракторные станции закрыли и технику передали колхозам, Митроша каждый уборочный сезон обычно работал с Петром Васильевичем на комбайне помощником, так что они считались как бы парой, и на Петра Васильевича Митроша смотрел, как на своего старшого. Выглядел он даже старей Петра Васильевича: на висках белела густая седина, глубокие морщины резали его выдубленное солнцем и ветром лицо; трое его сыновей давно уже выросли, выучились, жили от него далеко, женато, растили своих детей, но, благодаря легкому нраву Митроши, его склонности к балагурству, байкам, отсутствию в нем настоящей мужской серьезности, солидности, он для деревенских навсегда остался как бы в подростках, малолетках, его даже полным именем не называл никто, не то что с отчеством, так всю свою жизнь он и ходил Митрошей…

– Э-э! Вот же что у меня в припасе! – спохватился Митроша, когда выпили по второму стаканчику и опять потянулись к колбасе и сыру.

Он поспешно порылся в глубоком кармане брюк, рука его по локоть опустилась куда-то внутрь штанины, почти до голенища сапога. Из этой глубины он вытащил лилово-розовую луковицу, грызнул ее кривыми зубами, разделяя пополам.

– На, заешь, – протянул он половинку Петру Васильевичу. – Дело проверенное, никакой доктор не учует… – кивнул он на почти пустую бутылку. – А у нас – де-ла! – весело сообщил он, дожевав закуску и вытирая губы – сначала ладонью, потом о рукав пиджака. – Полный переворот. Эксперимент на нас ставят. Если в районе получится – по всему Союзу распространят.

Видя заинтересованность Петра Васильевича, он нарочно помедлил; глаза его, замаслившиеся от выпивки, озорновато блестели, в них было удовольствие – как он сейчас удивит Петра Васильевича.

– Мастерская теперь не наша, и которые в ней штатные были – тоже теперь не колхозники, забрали их от нас…

– Куда? – Петр Васильевич действительно сильно удивился.

– «Сельхозтехнике» все передали. Теперь это ихнее будет, как производственный участок. Все запчасти, матерьялы – тоже им сдали, до гайки, по описи. Три дня считали, описывали.

– Как же это – колхоз без мастерской?

– А так! Новый прогрессивный метод. Теперь «Сельхозтехника» будет наши трактора обслуживать. И техуход, и ремонт, словом – все. А мы с тобой этого и знать ничего не будем. Теперь это не наше дело, понял? Наша задача одна – производи колхозную продукцию и ни об чем больше не болей. Ну, как, окажем, купил ты телевизор. Твое дело – смотреть. Ты и смотришь. А поломалось что – ты техника зовешь. Он круть-верть, – пожалуйста… гляди дальше. Так и колхоз. Трактор твой стал, раньше ты сам ему в нутро лезешь, а теперь – к телефону, на производственный участок – дзынь! Оттуда «апээмка» с мастерами, все при них, все инструменты. Сейчас приборами диагноз – р-раз! То-то и то-то. Ага, ясно! Раз-два – починили и до свиданья. До новых встреч. А ты дальше работаешь. А колхоз только денежки за эти дела платит, и не надо этой мороки – запчасти доставать, железо, инструмент у шефов выпрашивать… Инженер-то наш Илья Иванович – он ведь эти все года кем больше для колхоза был? Доставалой, снабженцем! Что ни неделя – то в город. И клянчит там… А теперь эта забота с него долой. Колхоз договор на техобслуживание подписал, а инженер только следи, чтоб все законно было, чтоб «Сельхозтехника» свою обязанность выполняла…

– Да-а… Действительно, дела-а… – протянул Петр Васильевич. Голове его стало даже жарко – от усилия охватить мыслью перемены, совершившиеся в колхозе. – Значит, как же – «Сельхозтехника» весь машинный парк на себя берет?

– Точно. Трактора, комбайны, прицепные орудия. Уход, профилактика, текущий ремонт. Всю, словом, механику колхозную, – и что на фермах, и на току… Пруд вот сделают, орошение, – эти механизмы тоже… Ну и правильно! Они спецы, у них мастерские – целый завод, все станки, какие положено… Им это дело и в руки!

– А Тербунцов, Косякин? – назвал Петр Васильевич токаря, кузнеца, что работали в колхозной мастерской. – Другие? Они к этому – как?

– Х-хы! – усмехнулся Митроша так, как будто Петр Васильевич спрашивал совсем лишнее. – Они рады! Теперь они государственный рабочий класс, на полном законе… Рабочий день – от-до. Что ни сделал – все по точным расценочкам. Два дня выходных – хоть ты гори со своим тракторам. Оплаченные отпуска, премии, стаж, пенсия… И что колхозное раньше имели – тоже все при них остается: огород, выпас окота, заготовка кормов… Да мне б так пофартило – я б в пляс пустился! На первую свою зарплату ящик белой купил бы, поставил – подходи, пей! Шутишь?!

Всем своим видом Митроша вызывал Петра Васильевича на поддержку своего настроения. Но Петр Васильевич не спешил радоваться. В лице его были озабоченность и сосредоточенное размышление.

– Ты что так глядишь? – огорчился Митроша. – Иль не нравится, против?

Петр Васильевич даже о водке забыл, которую выпил, – ничуть она его не забрала.

– Так ведь вот какой вопрос… Как оно еще на практике получится! Дело это двоякое, две стороны имеет… Конечно, колхозу так бы легше, забот меньше. Занимайся одним своим сельским делом: расти хлеб, веди, словом, хозяйство, а технику тебе обеспечат… Планово колхозы не снабжают, а это партизанство – доставай сам, где знаешь, как сумеешь, – у одних оно выходит, у других не шибко, а хозяйство – страдай… Но с другого боку глянуть… Коль трактор на мне, я на нем работаю, каждый простой – мне по заработку, по нашему колхозному хлебу или чему другому… Я и стараюсь об нем: слежу, ухаживаю, починить что – семь потов пролью, чтоб только скорей… А у них-то, спецов этих, такая ли забота об тракторе будет, о нашем поле? Простой их по карману не бьет, вреда им никакого не делает, поспешать не заставляет… У меня вот на севе, да ты помнишь, – коснулся Петр Васильевич Митроши рукой, – нонешней весной радиатор потек. К ночи было. Я его – так, сяк… Текет, проклятый, нельзя работать! Я его снял, на плечо за девять километров пёхом… В деревне уже полегли все, мастерская на замке. Я Тербунцова поднял, да вдвоем с ним часа четыре мы курохтались: радиатор распаяли, негодные трубки выбросили, опять запаяли. К утру я на месте был, а рассвело – я уж работаю… Как и не бегал никуда. Ни одного светового часа не потерял. Как же – весна сухая, влага из почвы уходит, тут час какой-нибудь промедлил, зерно в почву не бросил – потом на урожае центнерами аукнется! Поедут спецы ночью ко мне в борозду радиатор паять? Дзынь, говоришь, и вот они? – Петр Васильевич покрутил сомнительно головой, усмехнулся. – Да у «Сельхозтехники» «апээмок» не хватит во все районные концы поспешать!

– Это верно! – охотно согласился Митроша, сразу меняя свою позицию. Он никогда не спорил с собеседником, соглашался на его доводы, потом тут же говорил опять свое, обратное, опять соглашался. С ним было легко разговаривать – никогда не взгорячишься, не поссоришься.

– Так что поживем – увидим… – сказал Петр Васильевич, как бы подбивая итог вестям, принесенным Митрошей. Жизнь научила его осторожности. Сколько за три десятилетия был он свидетелем всяких новшеств, будто бы обещавших немедленные и небывалые успехи. А потом они тихо, бесславно сходили на нет… Никто, конечно, мнение Петра Васильевича запрашивать не будет, без него решаются такие вопросы, но если бы его все-таки спросили, дали слово, он бы, наверное, сказал так: надо, чтобы порядок был, четкость, организация. Тогда любые правила хороши. Вот то взять, как было. Снабжали бы колхоз нормально, всем, что требуется, чтоб, к примеру, не в заводских отходах Илья Иванович стальные прутки для болтов откапывал, а по заявке, какого нужно диаметра, получал, чтоб станки в мастерской приличные были, – колхоз и сам сумел бы трактора и механизмы в лучшем виде содержать. Ведь они свои же, кровные, за колхозные деньги купленные, – как же о них не позаботиться, ради их сохранности не постараться?

– Допьем? – спросил Митроша.

Он разделил водку, бутылку сунул в куст. Кто-нибудь подберет, сдаст, спасибо еще окажет…

– Володька послезавтра в Панино уезжает, – сказал Митроша как бы между прочим, добирая с бумаги последние крошки сыра и хлеба и забрасывая их с ладони в рот.

– Чего?

– Межрайонное состязание пахарей. На быстроту и качество. За первые три места – премия.

– Большая?

– Ценный подарок. Часы иль транзистор. Ну и само собой – почет.

– А почему Володька?

– Хотели Козломякина послать. А тот сдрейфил. Это, говорит, напоказ, при комиссии, при зрителях, – я так не могу. В поле я один работаю, а если на меня глядеть – сразу и мотор барахлит, и трактор вилюшки пишет… Тогда Федьку Данковцева. Тот тоже не схотел. Мои гектары, говорит, и качество – вон, из окошка видать, чего меня испытывать? А тут Володька сам вызывается. Ну – его. Надо же кого-то. Разнарядка такая – чтоб от каждого колхоза по трактористу.

– А что ж, он, пожалуй, премию возьмет, – сказал Петр Васильевич, подумав. В прошлом году он видел такие соревнования. Молодежь одна, трактористы постарше, с опытом, почему-то уклоняются, может, осрамиться боятся. А молодежь смела, да уменья еще маловато. И Володька не больно умел. Зато хваток, в работе напорист, яр.

– Может, и возьмет, – согласился Митроша. И добавил убежденно: – А трактор загубит. Он новый выпросил, дескать, понадежней, а тот еще не обкатан как следовать. Что́ он работал – только на севе, ему еще и нагрузку не давали… А там-то, на чемпионстве этом, из машины ведь жми все до последнего…

– Не дурак же он, чтоб машину губить, – даже попытался защитить Володьку Петр Васильевич.

– А что она ему? Не то он об ней думать будет? Ему б только красную ленту на грудь да премию. Сколько он всякой техники уже покалечил! – сердито оказал Митроша. – Иль ты не знаешь, как он с ней? Ему одно – цифру дать! Вот опосля уборки он в Ульяновск с комбайном своим помогать ездил. Ты его машину глядел, какой она вернулась? Там хлеб густой был, соломы много, его косить надо с чувством, а он газовал – поболе гектаров и намолота нагнать… Сейчас его комбайн к уборке готовить – это самое малое полтора месяца ремонту… А он не дюже-то хочет на ремонте мараться. Услыхал вот – «Колос» в колхоз идет, так уже закидывает, чтоб ему дали…

– «Колос», говоришь? – внутренне напрягся Петр Васильевич.

– Сейчас вот ехали – сам Илья Иваныч сказал. Уже вроде отгруженный.

– Ну и что Илья Иваныч?

– Чего – что?

– Кому его определил?

– Такого разговора пока не было. Не пришел ведь.

Петру Васильевичу нестерпимо захотелось курить.

Он сунул руку в карман халата – пусто, спички и пачка «Севера» остались там, на тумбочке.

Это была мечта Петра Васильевича – «Колос»! Его ждали в позапрошлом году, в прошлом. Другие колхозы района уже получили этот комбайн, по одному, по два, а «Силе» все не давали, потому как считалось, что парк уборочных машин в «Силе» и так пока неплох, справляется. Прямого уговора на этот счет у Петра Васильевича ни с председателем, ни с главным инженером не было, но все же он ждал, верил, что если «Колос» придет – работать на нем будет он. Его потрудившемуся СК-4 уже двенадцатый год, и ползает он только потому, что в руках у Петра Васильевича, а был бы у кого другого – давно бы уже отправился в разборку, на запчасти. Да и само собой так напрашивается, по справедливости, – чтобы новая, самой последней, совершенной конструкции машина стала как бы наградой самому старому комбайнеру колхоза, неизменному передовику каждой уборочной.

И вот, значит, «Колос» уже везут по железной дороге, ярко-оранжевый, сверкающий свежей краской, стеклом водительской кабины – с мягким сиденьем, вентилятором над головой…

А Петр Васильевич – в больничной пижаме, халате, и неизвестно, когда он отсюда выйдет, возьмутся ли его руки опять за рычаги трактора, колхозных машин…

4

Больница не только место страданий, но и место сосредоточенных дум, долгих бесед с самим собой, воспоминаний. Чего только не переберет в голове, какие только картины не припомнит человек, лежащий на больничной койке, – и в ночную бессонницу, и в бесконечные дневные часы, не занятые делом. За всю жизнь столько не передумает иной человек, сколько за дни и неделя больничного заключения…

Вспоминал и Петр Васильевич. Не потому, что хотел, иное лучше бы и не помнить, забыть безвозвратно – просто все это само лезло ему в голову, всплывало перед глазами. Детство, отец с матерью, фронт… С какой натугой одолевали сотворенную войной разруху… Да еще сразу же, не дав отдышаться, хоть чуть окрепнуть на ногах, жестоко ударил сорок шестой, неурожайный год…

Москва ему вспоминалась, где был он всего раз – с экскурсией на Выставке народных достижений. Им еще Кремль показывали, музеи, по Москве-реке на пароходе провезли. В тот год район выдвинулся в области по всем показателям, сдал много хлеба, лучших колхозников и механизаторов наградили грамотами, орденами. Наградили «Знаком Почета» и Петра Васильевича, а потом и в Москву повезли, столицу смотреть, – тоже вроде как в премию…

Но чаще всего мысли Петра Васильевича были заняты другим. Вспоминалась ему покойная его жена Анастасия Максимовна, Тая, и с чувством какой-то своей вины перед нею Петру Васильевичу все хотелось понять, правильно ли они жили без малого тридцать лет, ни разу Петр Васильевич у нее об этом не спрашивал – не жалеет ли она, что такой вышла ее жизнь, – в голову тогда это не приходило. А теперь раздумывал, что ответила бы ему Тая на такой его вопрос, если, конечно, по чистой совести… Вроде бы все хорошо было – без ссор, без брани, ничем он ее не обижал и она его ничем ни разу не обидела. Люди даже их в пример ставили: вот как живут, никто на другого голоса не повысит…

А все же что-то не то…

Поженились они вдруг, даже и не гуляли нисколько. Он из госпиталя пришел, праздновали его возвращение, собрались все родичи, соседи. Мать поставила самогону, он бутылку спирта с собой принес: знал, что понадобится, по дороге домой выменял на одной станции на пару белья и новые портянки, что в госпитале при выписке дали.

– Живой, значит, ты остался, – как бы подтверждая этот факт, сказал в разгар застолья Савелий Платонович, Митрошкин дед, – махонький старичок с пушистым венчиком вокруг лысой макушки; бороденка у него местами вылезла, местами торчала сивыми клочьями. Выпил он всего граненый стаканчик, а уже захмелел, глаза заискрились, в них заиграло лукавство, озорство. – Теперь, Петруха, – продолжал Савелий Платонович с таким видом, словно бы открывал Петру Васильевичу что-то очень ему нужное, до чего он сам не сможет додуматься, – теперь, стало быть, тебе закон природы соблюсти надо… Жениться, деток заводить. Убыль народа какая, пополнять ее срочно требуется!..

Петр Васильевич к тому моменту выпил уже не один, а четыре или пять граненых стаканчиков, душа его окрыленно летела куда-то, восторженно, бесшабашно. Только тот, кого сто раз убивали и не убили, кто вот так, живой, возвращался с войны в свой дом, поймет, как было Петру Васильевичу в тот день, за столом.

– А что? – оказал он согласно и решительно. – Женюсь! Правильно, Савелий Платоныч, говоришь, мудрые твои слова!

На дальнем конце стола, на самом уголке, затиснутая среди взрослых, сидела Тая Фомичева, Максима Авдеича, колхозного конюха, дочь. Ей даже не полагалось тут быть, такую молодежь не звали, она сама, без спроса и зова, незаметно просочилась вслед за отцом. Интересно ж ведь – раненый фронтовик вернулся, свой, деревенский. Мало еще кому посчастливилось оттуда прийти, хотя бы и с тяжелой раной; одни похоронные извещения почта в село второй год подряд приносила…

Идя на праздник, Тая надела белую блузку, покрылась белым батистовым платочком в мелких горошинах. Белолицая, точно молоком умытая, кареглазая, брови – как углем кто две тонкие дужки провел. Она одна за столом была такая юная, чистая, свежая. Взгляд Петра Васильевича при его решительных громких словах попал на нее, и она показалась ему красавицей.

– А что? – повторил он. – Вот на Тае и женюсь! А ты, Платоныч, сватом будешь. Пойдешь, Тая, за меня? Ты не боись, что я покалеченный. Зато я живучий. Заживет, еще вприсядку плясать буду!

Вскинулся шум, галдеж. Тая ничего такого не ждала. Когда Петр Васильевич уходил в армию, она еще совсем девчонкой считалась, пацанкой, он ее и не замечал тогда. Взрослому, совершеннолетнему парню – и с такой мелюзгой знаться! Это уже за военные годы она подросла, оформилась в девушку, невесту. Она вспыхнула, растерялась. Конечно, шутка, да ведь от такой шутки кто не зардеется?

– Пойдет, она согласная! – закричал пьяненький Савелий Платонович, блестя лысиной, встряхивая клочьями своей щипаной бороденки. – Теперь девки женихам отказу не дают, забыли про это дело, женихи теперь что золото! И родитель согласный! Максим, чего сидишь, говори, чтоб тебя слыхать было!.. А ты, Петруха, верно, боевой солдат, хваткий, глаз у тебя вострый! Ишь как шустро действуешь – прям сразу на прицел и без промаху! Самую, можно оказать, сортовую девку! А ну, наливай, наливай, выпьем, значит, за сговор… Я, между прочим, сват знаешь какой? Ты не пожалеешь, у меня рука легкая! Век будешь жить – так век меня благодарить и будешь!..

Давно лежит на деревенском кладбище дедушка Савелий Платонович, уже и могилка его сравнялась, никому ее не сыскать. Но правду он кричал тогда за столом. Мир его праху, пухом ему земля…

Дня, помнится, три, а то и четыре тянулась гулянка. Сначала у Петра Васильевича в доме, потом у родичей догуливали, у знакомых.

Наконец все попили, отрезвели. И Петр Васильевич отрезвел. Но сказанные свои слова он помнил. И на трезвую уже голову подумал: жениться и вправду надо, свое он отвоевал, второй раз на фронт с такой ногой его уже не возьмут, стало быть, надо налаживать жизнь, как положено человеку… В самом деле, чем Тая ему не жена? Собой приглядна, никого у ней нет, и никого она не ждет, скромна, старательна, без всякого форсу. Такая в жены и нужна. Будут они жить в ладу, любить друг друга.

Так и жили, лад у них был полный. Но вот оглядывается Петр Васильевич – и вроде бы как где-то в стороне он все свои семейные годы прожил. Право, можно ли даже назвать их семейными? Все работа, работа… И все в отлучке, вдали от дома. А дома он – только редкие часы, считанные дни… Ранней весной, еще по снегу, его из МТС с бригадой в какой-нибудь дальний колхоз, на другой край района, ушлют – и до глубокой осени в поле, в фанерном вагончике… Домой – раз в неделю: в баньке отпариться, белье сменить. Вечером прискочил, а на рассвете уж унесся… Зима пришла – опять он дома только гостем, а постоянное его место в МТС, на ремонте, в неуютном общежитии, за восемнадцать верст… Даже если и время есть, не всегда поедешь: то метель, то трескучий мороз, то добраться не на чем…

Мать его долго не протянула. Дом, огород, хозяйство, дети – все почти сразу же оказалось на Тае, на ее плечах, а он в бесконечном своем отрыве от дома, от семьи даже в лицо ей не часто глядел, и однажды, лет уж двенадцать или пятнадцать такой жизни пронеслось, промелькнуло, помнит он, – страшно удивился, увидав, что Тая его уже старая, ничего от той, какой она за столом сидела в день его возвращения, в ней уже не осталось; прежде гладкое, белое, нежное ее лицо посечено морщинами, и на шее морщины, в волосах – нити седины, а руки – как у него, в синих венах, перетруженные, огрубелые, только что не в мазуте…

Не он был виноват, что такими были те годы, трудна была жизнь, столько брала от человека, от женщины, но он вспоминал, и его грызло сожаление, раскаяние, что он, сам он, ничего не сделал Тае хорошего – для души, для ее радости. Для утехи в ее несладкой доле матери, хозяйки и еще колхозной работницы, которой с восходом солнца уже надо быть в поле, а до этого встать на рассвете, а то и затемно, управиться с домашней скотиной, истопить печь, сготовить на целый день, постирать, накормить детей, отдать их в ясли, в садик… Как она все это только несла, этот безостановочный свой труд, нескончаемые заботы? Безропотно, как будто так и положено и по-другому не должно быть, – а они выпили ее всю, до капельки, в них ушла ее молодость, силы, здоровье – и сама жизнь… Ей и посмотреть-то вокруг было некогда, и ничего она не видела, только то, что ждало ее труда, ее рук…

Последние годы, когда уже выросла Люба, поехала в Моршанск учиться, полегче, посвободней стало. Домашнее хозяйство они сократили – много ли им надо двоим? Достаток появился, не то что в минувшие времена; колхоз за работу платил деньгами, помесячно, и платил хорошо. Можно было бы себе и отдых устроить, развлечение: поехать с Таей хотя бы в Москву, в которой она не бывала, купить ей там наряды. Она бы всему рада была. Или на курорт. Уже и на курорты стали колхозники ездить, не одни горожане.

Но – непривычно как-то!. И опять все дела, дела, работа, оторваться непросто.

Пока собирались, говорили об этом, назначали сроки: вот уж на будущий год непременно, – Таи и не стало. Так и не побывала она нигде, не повидала ничего…

От этих дум, от жалости к ней, от невозможности теперь что-либо поправить у Петра Васильевича начинало ныть сердце. Он нашаривал пачку «Севера», закуривал папиросу. Нянечка в коридоре сразу чуяла дым, появлялась в дверях, смотрела строго, укоризненно: опять! Сколько уж раз предупреждала!

Петр Васильевич конфузился, сминал папиросу в пальцах. Кожа на них была толстая, огрубелая, – ее даже огонь не прожигал…

5

Кончился май, тянулся уже июнь. Каждую неделю приезжала Люба, заходил еще раз Митроша – опять случай привел его в райцентр. Снова посидели они в кустах сирени, выпили четвертинку. Одни больные выписывались, исчезали, другие появлялись на их месте. Петр Васильевич был уже самым старым по стажу в палате. Лекарства давали ему какие-то новые, мудреных названий, несколько раз его подолгу смотрели врачи, целой группой, и больничные, и не больничные. Кто они, откуда эти чужие врачи – Петру Васильевичу было стеснительно опрашивать. В последний раз, отпуская его с такого осмотра, Виктор Валентинович сказал: «Ну, вот еще Юлии Антоновне вас покажем и тогда будем окончательно решать…»

Приезду Юлии Антоновны предшествовали суета и хлопоты всего больничного персонала. Уборщицы тщательно мыли полы и стены во всех палатах и коридорах, протирали мелом оконные стекла; все нянечки и медсестры получили новые халаты; по всей территории вокруг больницы прошлись метлы, скребки, грабли; дорожки парка зажелтели, посыпанные свежим песочком.

Юлия Антоновна оказалась низенькой, тучной пожилой женщиной с походкой враскачку, вперевалку. Несмотря на возраст, ее волосы под белой накрахмаленной шапочкой были черны как смоль, так же были черны и ее брови – совсем мужской густоты и ширины, сросшиеся вплотную и темным клинышком сбегавшие на начало ее крупного крючковатого, грузинского носа, которому по его величине и неизяществу тоже скорее было место на мужском, а не на женском лице. Смотрела она сурово, как будто приехала не консультировать, а с ревизией, и все ей в больнице не нравилось, все заслуживало критики и осуждения. С врачами Юлия Антоновна разговаривала тоже сурово, как будто уже наперед была уверена, что у каждого только промахи и ошибки. Но называла их – Таня, Катя, Лена, Витя… Иногда даже – Леночка, Витюша, – в минуты своего хорошего настроения, сохраняя, однако, во взгляде и на лице все ту же совсем мужскую суровость. Все они когда-то слушали ее лекции, сдавали ей экзамены в мединституте, каждый запечатлелся ей зеленым еще юнцом, с какими-нибудь мелкими студенческими грешками, неуклюжими хитростями, чтобы улизнуть с практических занятий в анатомичке на свидание или в кино, и хотя с тех пор пробежало немало времени – пробежало оно для молодых врачей, для старой же Юлии Антоновны бывшие ее ученики по-прежнему оставались как бы все еще студентами и студентками, полудетьми…

Петра Васильевича опять позвали в рентгеновский кабинет с зашторенными окнами. Опять погас свет, воцарился полный мрак; белые лица тесно сдвинулись перед экраном в слабом, пепельно-голубоватом телевизорном свечении.

Как всегда, врачи смотрели молча, но в этот раз эти минуты тянулись как-то особенно долго и томительно.

Потом Петру Васильевичу велели идти в палату. Он оделся, и когда уходил, прикрывал дверь, врачи уже громко совещались между собой, рассматривали на свет белого фонаря большие темные листы фотопленки.

– …болевые ощущения сняты, общее состояние укреплено… границы почти без изменений, процесс замедленный, вялый… Конечно, картина… Лаптев смотрел сам, здесь, Петрову мы досылали снимки…

– Милые мои, я бы рада, так ведь и я не господь бог! – разобрал Петр Васильевич среди других голосов густой голос Юлии Антоновны.

Юлия Антоновна провела в больнице два дня, ее торжественно проводили, и сразу напряженность всего персонала спала, все пошло старым своим чередом.

Еще через пару дней Виктор Валентинович при утреннем обходе лишь бегло взглянул на температурный листок Петра Васильевича и оказал, чтобы после завтрака Петр Васильевич зашел к нему в кабинет.

– Ну, как себя чувствуем? – спросил Виктор Валентинович с улыбкой – как спрашивают, когда наперед знают, что ответ может быть только один – хороший.

Окно кабинета было широко распахнуто, за окном зеленела старая липа, вся в цвету. Ее безжалостно обломали рабочие, когда строили больницу, ободрали на ней кору, но она поджила, выправилась и цвела, пышно, молодо, – откуда только взялись для этого силы, соки… Петр Васильевич давно приметил эту липу; казалось, она изранена безнадежно и непременно зачахнет, но она все же перемогала свои увечья, цвела, и эта стойкость старого дерева почему-то глубоко трогала Петра Васильевича, отзывалась в нем радостью, точно это как-то относилось и к нему, к его здоровью и силам.

– Да уж не знаю, какую вам благодарность оказать, – ответил Петр Васильевич. – Вроде как в санатории побывал. Ешь да спишь – и никаких больше забот.

– Значит, чувствуете себя крепче?

– И сравнить нельзя!

– Ну, прекрасно!

Виктор Валентинович помедлил, открыл и закрыл лежавшее перед ним на столе больничное дело Петра Васильевича, ничего при этом не прочитав. Чутье Петру Васильевичу подсказывало, что Виктор Валентинович вызвал его не для того, чтобы справиться о самочувствии, это он мог бы узнать и во время обхода, – что-то он хочет ему объявить, что-то новое, и просто ведет подготовку. И отчего-то он как будто при этом несколько смущен; вот эта его улыбка, веселый тон – все для того, чтобы спрятать свою неловкость, да по молодости Виктора Валентиновича это все же не очень у него получается.

– А как бы вы, Петр Васильевич, посмотрели, если бы мы вас выписали? Сколько могли, мы вас подлечили, сейчас ваши дела получше, – ну что вам в духоте тут валяться?

– Так, стало быть, как… мне домой?

– Ну а куда еще? – рассмеялся Виктор Валентинович; то неловкое, что ему мешало, оставило его, он глядел на Петра Васильевича теперь прямо, совсем ясным взглядом. – Если, окажем, самочувствие ухудшится, вернется к вам старое – опять приедете, опять вас подлечим…

– А операция…

– Она не нужна. Это я ведь так, предполагал… Подготавливал вас на этот случай.

– Значит, обошлось?

– Считайте так.

– Фу-у-х! – Пот выступил у Петра Васильевича на лбу – как полтора месяца назад, в этом же кабинете, когда Виктор Валентинович приказывал ему ложиться в больницу. – А ведь как я переживал это дело… Поначалу даже бессонница напала!

– Через месячишко приезжайте показаться. Посмотрим вас в порядке профилактического наблюдения. Режим – побольше на воздухе, побольше витаминов – овощей, фруктов…

– А насчет работы? Как мне теперь – чего можно, чего нельзя?

– Силы вам сами это покажут… Конечно, берегитесь, никаких чрезмерных напряжений… Значит, против выписки возражений нет? – Виктор Валентинович приподнял со стола больничное дело Петра Васильевича и подержал его в руке на весу, как бы в ожидании, что с ним делать, в какую сторону отложить, – к тем ли, кто уже вышел на волю, или к тем, кто еще в стенах больницы.

– Да что ж тут спрашивать? Домой! Да мне во сне это каждую ночь снится! – Петр Васильевич не заметил, как поднялся со стула, – какая-то посторонняя сила его подняла.

Проститься с больницей хватило полчаса.

Кастелянша выдала ему из кладовой одежду – измявшийся в узелке, на полке, костюм, который Петр Васильевич настолько уже позабыл, что взял в руки как чужую, незнакомую ему вещь, ботинки, плащ.

Он переоделся, чувствуя какой-то особый прилив сил, будто в два раза стал здоровее от одного того, что выписывается и сегодня опять будет дома. Сердобольные нянечки хором советовали ему зайти на кухню, поесть обед, подкрепиться в дорогу – ведь ему полагается, на него сегодня готовили. Но нетерпение гнало Петра Васильевича, он отказался. Не сумел только избавиться от котлеты с куском хлеба, которую завернула в газету одна из нянечек и, уже догоняя Петра Васильевича, сунула ему на ходу в карман плаща.

С плащом в руке он вышел на солнцепек, в жару июньского дня. Постоял, глядя на домики райцентра среди пыльной зелени садов и огородов, на темно-бурые крыши, телевизорные антенны, на светло-серый корпус завода железобетонных строительных конструкций в стороне станции, что заметно подрос за время, пока он лечился в больнице. Голова его слегка кружилась: он отвык от простора вокруг себя, от далеких горизонтов, от свободы ничем не связанного, ни к чему не прикрепленного человека.

Можно было бы позвонить из больницы в колхоз, председатель Василий Федорович, конечно же, не отказал бы, прислал за ним свою машину. Но неловко беспокоить председателя ради такого пустяка, своей личной нужды. Петра Васильевича не хватило бы на это, если бы даже до колхоза было вдвое, втрое больше расстояние. Доберется как-нибудь и так. Автобусы в их сторону не ходят, не на главном направлении районных дорог Бобылевка, но колхозные грузовички пылят постоянно. Подвернется же какой-нибудь попутный.

В центре городка, где на площади по одну сторону возвышалось новое двухэтажное бетонное здание райунивермага, а по другую – такое же новое серое бетонное здание столовой-ресторана – до пяти вечера столовая, с пяти – ресторан, с теми же блюдами, но с повышенной ценой и с продажей водки, – Петр Васильевич выпил у ларька кружку рыжего хлебного кваса, купил пачку «Беломора», – по такому случаю, как выписка из больницы, можно и шикнуть, вместо обычного «Севера» закурить «Беломор». Постоял еще, поглядел – может, углядит какого знакомого. Очень Петру Васильевичу хотелось встречи, знакомого лица. Но никаких знакомых не попадалось ему на глаза, хотя возле столовой и универмага стояло несколько грузовых колхозных автомашин и мельтешило немало всякого народа, мужчин и женщин, приехавших за покупками.

Солнце пекло с безоблачного, тускло-лилового неба, накаляло площадь, тротуар под ногами Петра Васильевича. Жарко будет идти в такой зной, ну да ему не привыкать к летнему зною, палящему с зенита солнцу. Он закурил, перебросил плащ на другую руку и пошел полегоньку той улицей, что выводила на дорогу в его Бобылевку.

6

Почему она называлась так – Петр Васильевич, хоть и родился, вырос в деревне, прожил всю жизнь, – а не знал. И никто не знал. Даже не интересовались этим. Может, от бобыля какого, первым поселившегося на этом месте, может, помещики такие когда-то в ней жили – Бобылевы…

От райцентра до нее считалось восемнадцать верст.

Серая дорога, слегка покатая к одному и к другому краю, ровною лентою стелилась вдаль, открытая плоская степь лежала по обе ее стороны.

Солнце нестерпимо блестело, плавилось в вышине; оно точно уже перестало быть шаром, бесформенно растеклось, заполнив собой половину небесного купола.

Никогда прежде Петр Васильевич не догадывался, какой может быть это радостью – просто ступать ногами по твердой, как асфальт, укатанной автомобильными шинами дороге с белеющими на обочинах россыпями мелких ромашек. Все, что видели его глаза после долгой разлуки с полями, степной ширью, небом, было ему как подарок, во всем вдруг появилась какая-то волнующая новизна, все было полно особой, тоже вдруг открывшейся, ценности, которую Петр Васильевич не замечал, не чувствовал раньше. Словно прояснившимися, промытыми свежей водой глазами смотрел он на убегавший вдаль большак и удивлялся про себя – как отрадно видеть ему эту серую знакомую наезженную ленту голой земли, нехлопотливо перелетающих впереди сизо-кофейных горлинок, почему он раньше не видел, не осязал этого так? Сколько случалось здесь ходить и ездить, и всегда он проскакивал этой дорогой без всякого чувства, останавливая свою мысль, свое зрение только на том, что касалось его труда, колхозных забот… Он смотрел на полоску лесных насаждений вдали, по левую сторону от большака: какая она изменчивая – то синяя, то зеленая, то снова синяя в слегка туманном, дрожащем от зноя воздухе, что-то совсем живое в этих переменах – как будто бы лес куда-то стремится, движется, и, если отвести глаза, а потом посмотреть опять, его уже не найдешь на старом месте… Он поднимал взор к небу, и все в нем даже замирало от восторга и нового ощущения: какой простор, какое окрыляющее чувство в груди от этой бездонной бледной сини! Почему он раньше не видел небо таким и не смотрел в него так, а все только затем, чтобы угадать на завтра погоду, сообразить с ней свои рабочие планы…

Привычные думы сельского жителя, работника земли все-таки не дремали в нем, – в своей радости возвращения к родным ему полям, в своем новом ощущении их красоты он вместе с тем видел и отмечал про себя, сначала с грустью, а потом и с горечью, как немилосердна к посевам засуха. Редки всходы кукурузы и свеклы, иные поля почти голы, лиловеют спекшимся в корку черноземом; чахлы, сквозят тонким стеблестоем посевы озимой ржи и ячменя, на полметра всего поднялись они от земли и уже выкинули колос, желты от корня, а колос – без налива, сохнет. Соломы будет совсем мало, и, стало быть, опять проблема, опять трудности колхозному животноводству – что запасать на зиму, чем кормить скот…

Дорога спускалась в балочку с бревенчатым мостиком и узкой речушкой. Она всегда была тощей: весенние смывы с полей заносили ее русло, а сейчас от засухи почти совсем пропала в ней вода – едва-едва струилась тонкой пленкой по морщинкам песчаного дна. Но берега были зелены, оторочены короткой, приятной глазу травой, и Петр Васильевич, завидев речушку, зелень травы, решил про себя, что тут он передохнет – посидит у мостика, омоет разгоряченные ходьбою ноги.

В жаркой, сонливой тишине степного безлесного лога он опустился на траву, не подстилая под себя плаща, чтоб лучше чувствовать телом ее живую бархатистую мягкость, наполняющую ее сочную нежную влагу, ее слабый, но явственный запах, тотчас же достигший его ноздрей, едва коснулся он травы, примял ее густую податливую щетинку. Скинул пыльные ботинки, носки, опустил ступни в приятно-щекочущий холодок водяных струй.

Он совсем еще мало прошел, не осилил и четверти пути до Бобылевки, но в теле его уже накопилась истома усталости, и ему показалось верхом блаженства, земного счастья сидеть вот так, на мягкой, слегка влажноватой траве, никуда не торопясь, полным хозяином своей воли и своего времени, слушать невнятное лепетание речушки, волнисто развевающей по своему течению в узких местах русла темно-зеленые травяные космы.

Еще мальчишкой сиживал он с матерью здесь, вот на этом самом бережку, у мостика, когда воскресной ранью ходили они к станции, на съезжавшийся и сходившийся со всего района базар, носили что-нибудь на продажу из своего крестьянского хозяйства, а потом, под вечер, непременно с какими-нибудь покупками, обновами для семьи, возвращались в Бобылевку. После долгого утомительного дня, жары, душной пыли, носившейся по базарной площади, толкотни в толпе, мелькания множества человеческих фигур и лиц было приятно передохнуть тут в тишине и безлюдье, пожевать ситного хлеба с хрусткой коркой, купленного у частника в его лавчонке-пекарне, да запить этот хлебушек речной водой. Речка тогда была глубже, по всей ее длине стояли запруды, водяные колесные мельницы, и чиста, вкусна, сладка была тогда ее водица, – пилась полными пригоршнями, не было силы от нее оторваться, так все и хотелось ее пить, пить, опускать в нее руки, припадать к ней всем лицом… Мать тоже, как лакомство, ела мягкий, пахучий хлеб, бережливо держа под ломтем ладонь, чтоб не утерять крошек, пила воду, потом, – она еще молодая тогда была, крепкая, проглядывала в ней ладная стать здоровой, сильной крестьянской женщины, – завернув подолы юбок, вместе с белой, исподней, подняв их до колен, входила у бережка в воду – прохладить, понежить ноги перед последней дорогой. Дальше, до самой Бобылевки, уже ни рек, ни ручейка, только сухая, пыльная степь…

Детство, в какой дали эти годы, а помнится – как вчерашняя явь!

Вспомнилось ему еще одно – давняя, давняя встреча, тоже вот здесь, у мостика, с босым мальчишкой лет десяти, сидевшим неподвижно, в бессилии и каком-то тупом оцепенении, даже не поднявшим головы на звук шагов Петра Васильевича по бревенчатому настилу. Было это в начале лета недоброго сорок седьмого года, оставшегося на сердце такой же тяжкой памятью, как и минувшая война. В сорок шестом весь урожай спалила засуха. Но настоящий голод жители деревни почувствовали на другой год, к весне, когда подъели все скудные, до последней возможности растягиваемые запасы. Как только подросла трава – стали печь лепешки из лебеды, крапивы и черт знает еще из чего, лишь бы обмануть желудок, сунуть жвачку в рот опухшим, с синевой на коже детишкам…

Как дня победы в годы войны – с таким же нетерпением в каждом доме, в каждой семье ждали нового урожая, нового хлеба.

Петра Васильевича – тогда его еще редко кто так называл, он был еще просто Петрухой, Петькой Махоткиным – райсобес вызвал на перекомиссию.

Доехать было не на чем, какой тогда транспорт ходил по районным дорогам? Он отправился рано утром пешком. Тая положила ему в холщовый мешочек кусок хлеба своей выпечки и литровую бутылку молока, – на весь день, до возвращения домой. В семьях трактористов кой-какой хлебушек еще водился.

Шорхая по сухому грейдеру сношенными, еще солдатскими сапогами, с холщовой сумочкой в руке, Петр Васильевич в восьмом часу дошел до лощины и, спускаясь с той стороны к мостику, на этом боку, вот здесь, где он отдыхал сейчас, увидел сидящего мальчишку. Сначала он не всмотрелся, ну, мальчишка и мальчишка, мало ли их шатается, может, рыбу ловит, раков или ракушки, – в то лето многие спасались тем, что, натаскав черпаком речных ракушек, жарили их тут же, на листе кровельного железа, и ели, выколупывая мясо из горячих раковин, без соли, лишь бы набить живот.

Но в позе, фигуре мальчишки было что-то, останавливающее внимание: какая-то ненормальная застылая неподвижность.

Петр Васильевич, перейдя мостик, не смог пройти мимо, окликнул:

– Эй!

Мальчишка не пошевелился. Подогнув под себя босые ноги, выставив черные, заскорузлые пятки, он сидел криво, свалившись на бок, опираясь одной рукой о землю; не спал, глаза его были открыты, смотрели – уныло, остановленно – на текущую воду.

Петр Васильевич сошел с дороги, приблизился к мальчишке. Он был не бобылевский – неизвестный, чужой.

– Чего сидишь-то? Ты чей, откуда?

Не поднимая головы, мальчишка невнятно, чуть слышно отозвался:

– С Катуховки…

– Заболел, что ль? Куда идешь?

Мальчишка не отвечал. На стриженой голове торчком торчали отросшие уже на палец, светлые, добела выгоревшие в кончиках волосы, закручиваясь на самой макушке спиралью, вокруг просвечивающего темечка; шея была грязна, грязны уши, рубашка – старая, заношенная, неопределенного цвета, штаны – мешковинные, обтерханные понизу в бахрому. Он выглядел беспризорником, только они такие запаршивевшие, неухоженные, неумытые.

– С Катуховки, говоришь? А чей ты? Мать-отец у тебя есть?

Мальчишка молчал. Петр Васильевич повторил свой вопрос и раз, и другой. Только тогда мальчишка вяло, как через силу, ответил, разлепив сухие, черные, спекшиеся губы:

– Мать…

– А отец?

– Он на войне убитый…

– Так куда ж ты идешь?

– На станцию…

Катуховка была далеко, верст двадцать пять. Даже если малый вышел оттуда затемно, он не мог дойти до этого места. Значит, ночевал где-то в поле. Может быть, вот здесь, у реки, на траве. При нем не было ни мешка, ни сумки – никаких вещей. Нагнувшись, Петр Васильевич вгляделся в его зеленовато-бледное, с водянистой отечностью лицо и понял, что мальчишка изнурен голодом.

Петр Васильевич развязал свой мешочек, отломил кусок хлеба, протянул мальчишке.

Тот взял без радости, даже без охоты; равнодушно, медленно стал жевать, на минуту, другую останавливаясь с набитым ртом, все так же тупо глядя перед собой ничего не выражающим взглядом на блестящую поверхность однообразно текущей, завивающейся маленькими неглубокими воронками воды.

– Ты чего ж из дома ушел? – спросил Петр Васильевич, когда мальчишка сжевал хлеб и как будто немножко окреп.

– Есть у мамки нечего…

– А сколько вас у нее?

– Еще трое…

– И куда ж ты наладился?

– На станцию.

– Зачем?

– К тетке.

– А где она?

– В городе…

– Адрес ее знаешь?

Спина и плечи мальчишки гнулись понуро, придавленно, точно под тяжестью, которую не могли держать.

– Знаешь?

Мальчишка сделал головой едва заметное отрицательное движение.

– Как же ты ее сыщешь?

– Я у ней был, помню…

– Кем она там?

– На стройке. В подвале живет…

– Одна?

– Колька еще и Манька…

– Дети ее, что ль?

– Угу…

– Вот, и ты еще припрешься… Поворачивал бы ты домой!

– Не, туда мне не дойти…

Мальчишка знал, что говорил, несмотря на полудремотное свое состояние, – до Катуховки его уже не дотащили бы ноги. Да и к чему бы он пришел, что его там ждало? Путь ему был только один – вперед, в город; он хоть и разрушен войной, люди ютятся в нем по землянкам, по подвалам, но там дают по карточкам хлеб и другие продукты, и там еще можно на что-то надеяться, на какую-то иную, лучшую судьбу, возле тетки, что нашла себе пристанище в каком-то подвале-общежитии и работает на стройке. Инстинкт жизни направлял его верно, вот только не хватило сил пройти последние километры до станции, до железной дороги, до поезда, который увез бы его в город.

– Ну, пойдем тогда вместе… – сказал Петр Васильевич, подымаясь с корточек.

Мальчишка встал и медленно побрел. Петру Васильевичу пришлось совсем сократить свои шаги, чтобы мальчишка не отставал, тянулся за ним. Но он все равно отставал, а пройдя сотни две метров, остановился и сел в пыль дороги.

– Ты что? – вернувшись, склонился к нему Петр Васильевич.

– Ноги не идут…

Мальчишка опять тупо, без выражения смотрел перед собой. Уйди Петр Васильевич – даже не поднимет головы, так и будет сидеть в этой позе, как сидел в ней у мостика, перед ручьем.

– Ах ты, боже мой! – сокрушенно вздохнул Петр Васильевич. В то лето сердце его устало болеть и мучиться. Садясь семьей обедать иль ужинать, он стыдился есть положенный Таей на стол хлеб, зная, что его нет в соседних дворах.

Он опять развязал свой мешочек, отломил еще кусок хлеба, в полный захват руки, дал мальчишке, потом дал ему хлебнуть из бутылки молока – сколько в него влилось.

Они пошли вперед и не скоро, но все-таки без остановки прошли версты две, и мальчишка, отставая, отставая от Петра Васильевича, снова сел на дорогу. Опять пришлось дать ему хлеба и напоить молоком.

И так он скормил малому весь свой хлеб и споил ему все молоко – полностью истратил свой запас на предстоящий день и на обратную пешую дорогу, но все-таки привел пацана на станцию. Нести пустую бутылку не было смысла, Петр Васильевич бросил ее в придорожную канаву, а мешочек, сложив, сунул в карман.

У самой станции они расстались. Петр Васильевич взял направление в центр поселка, к райсобесу. Он уже опаздывал к назначенному часу и озабоченно думал – примут ли его, а ну как заставят приходить назавтра, и, значит, путешествовать ему в район еще раз. Мальчишка, мелко перебирая босыми ногами, побрел к вокзальному зданию, платформе. Доехал ли он до города, что с ним стало потом? Имени его Петр Васильевич не спросил…

7

Какой-то человек опускался по дороге к мостику на другой стороне лощины. В белой рубашке, белой парусиновой фуражечке, из тех, что шьют для курортников, с тощим рюкзачком за плечами.

Петр Васильевич прищурился, вгляделся – кто же это? Идет не спеша, будто ничто его не торопит… И походка, и облик – все у человека такое, что не похож он на своего, местного.

Человек ступил на мостик, и тут только Петр Васильевич его узнал. Феоктист Сергеич! С самой весны не видал его он, даже соскучился!

Феоктист Сергеич тоже узнал Петра Васильевича. Добрая стариковская улыбка поползла по его обтянутому дряблой кожей лицу, растягивая ее в одних местах, в других нагоняя сухие, мелкие морщины.

– А я дружка вашего, Митрофана, сегодня допрашивал – что ж это Петр Васильевич-то, скоро ли увидим? – еще с моста заговорил Феоктист Сергеич. – Капиталку, говорит, ему делают, а это дело не скорое… Ну, как она – капиталка?

– В ажуре. И подшипники коренные перетянули, и поршня заменили… – в тон Феоктисту Сергеичу усмехнулся Петр Васильевич. – Может, и доживем, что человека, как машину, будут чинить!

– Нет, уж такого, я думаю, не настанет… Сердце, что ни говори, новое не пришьешь. Хоть такие опыты и делают.

У самого Феоктиста Сергеича пошаливало сердчишко, только жаловаться на это он не любил, помалкивал. Проглотит незаметно таблеточку, а сам держится, вроде как ничего ему, все в порядке…

Зной уморил его, хоть и тихо он шел, и, свернув на лужок, к Петру Васильевичу, скинув с плеч на траву рюкзачок, Феоктист Сергеич приподнял парусиновую фуражечку и платком стал вытирать под ней лысую, в остатках серо-седых волос голову.

– У нас были? – спросил Петр Васильевич.

– И у вас, и в «Маяке», и в «Верном пути». Ночевал в «Пути». Поглядел их поля. Сегодня на ваши взглянул.. Сколько времени сейчас, не скажете, Петр Василич? Я свои часы вчера не завел, а теперь они стоят. По солнышку вроде уже к полудню.

– Начало двенадцатого… – отогнув рукав рубашки, посмотрел Петр Васильевич на свои наградные, с поцарапанным стеклом часы.

– Значит, можно не спешить, на трехчасовой успею.

– Долго на этот раз гостевали? – спросил Петр Васильевич.

– И долго, и мало. Три дня. Жарко больно, просто-таки невмоготу… У вас на правлении я на градусник глянул – ровно тридцать в тени… Ну и летечко бог послал!

Феоктист Сергеич по-стариковски неловко опустился на траву – передохнуть рядом с Петром Васильевичем, вытянул ноги в пыльных сандалиях. Штанины задрались, обнажились его белые худые лодыжки в рельефных, как голубые шнуры, узловатых венах. Тяжко, должно быть, ему на таких ногах ходить, подумал Петр Васильевич, поглядев на синие вены. А вот же – не дает себе покою человек…

– Я вот табличку с собой одну любопытную прихватил… Количество осадков по годам…

Мелко дрожащими пальцами Феоктист Сергеич порылся в блокнотике, вынутом из брючного кармана, развернул небольшой листок.

– Для нашей климатической зоны нормальным считается пятьсот сорок миллиметров в год. А в натуре картина вот какая: в шестьдесят восьмом, например, году осадков поля получили на девяносто миллиметров меньше. В семьдесят первом – на двести четыре меньше. В семьдесят втором – на сто восемьдесят меньше. Семьдесят третий был удачный год, ничего не окажешь. А в прошлом – опять меньше нормы на восемьдесят миллиметров… Нынешний год, если сравнить с самым засушливым из предыдущих, семьдесят вторым, так в весенние месяцы осадков выпало даже меньше, чем тогда… Погода, погода, вот что каждый раз режет урожай… Обидно! Весной ведь как старались – все работы сделали вовремя, на лучшем уровне, а дождик не пошел – и вот такая картина… – Он повел головой на поля, окружающие лощину.

– Ничего, значит, не попишешь. Такое уж дело – сельское хозяйство, не над всем человек в нем волен. Сысстари так было, и так, должно, будет всегда…

– Нет, так себя не настраивайте! – горячо запротестовал Феоктист Сергеич. – Так смотреть – это значит сдаваться перед капризами природы. Не искать новых и верных путей. Просто сама жизнь подводит к выводу, что мы – зона поливного земледелия, – сказал он, как бы продолжая какие-то разговоры, которые у него были в его странствиях по колхозам, и все еще с кем-то споря – кто не согласен и утверждает обратное. – Дорого, конечно, искусственное орошение, слов нет, себестоимость культур на поливных площадях подскочит, но и другой выход – какой?

Он посмотрел на Петра Васильевича, будто тоже ожидал от него возражений на свои слова.

– Нет другого выхода! Я думаю, – продолжал он, – все-таки правы, кто ставит вопрос так: сделать все наше земледелие поливным. Это и ученые говорят, и практики. Не сразу, конечно, постепенно. Иначе так оно и будет всю дорогу – полная зависимость от погодных условий. А то – гарантированные высокие урожаи в любой год!

– Может, дожди еще пройдут, поправят… – с надеждой сказал Петр Васильевич.

– Может, пройдут, а может, нет… Гаданье! Скорей всего, что нет. Я прогнозы на будущие декады смотрел, перемен не обещают, все одно – устойчивая сушь…

Феоктист Сергеич аккуратно подравнял листки, торчащие из блокнота, бережно его спрятал. Блокнот был потертый, растрепанный. Он путешествовал с Феоктистом Сергеичем не один год, страницы его густо пестрили записи, сделанные в колхозах, нужная Феоктисту Сергеичу цифирь из агрономических статей и книг, которые он читал; потеряй он этот свой блокнот – горе его, наверное, не знало бы предела…

У Феоктиста Сергеича было прозвище, под которым в районе его знали даже те, кто ни разу не слышал его имени-отчества: внештатный районный агроном. Ему бы и быть агрономом – по всему своему складу, горячему интересу к этому делу, но жизнь рано увела его из деревни, от сельского хозяйства совсем в другую сторону – на армейскую службу. Служил он, видно, хорошо, потому что и орденами его наградили, и дослужился до подполковника. Когда вышел в отставку, годы его были хоть и пожилые, но еще не старые, здоровье позволяло работать, и его направили сюда, в район. Дело бы ему нашлось по силам и знаниям в любом колхозе, в любом совхозе. Феоктист Сергеич загорелся, помолодел даже, —наконец-то займется тем, к чему всегда тянулась его душа. Но встретилось препятствие: жена ни в какую не соглашалась уезжать из города. Менять городскую квартиру на деревенскую избу? Асфальт на пыль и грязь? Носить ведра от колодца? И Феоктист Сергеич спасовал, не хватило у него характера переломить несогласие супруги, настоять на своем. Остался в городе, в квартире на восьмом этаже, с коврами и полированным мебельным гарнитуром – и со скукой пенсионерского ничегонеделания. Однако земля, поля, сельский труд влекли его, без этого он не мог, и он стал ездить в район, где не довелось ему работать, просто так, из интереса, болел за колхозные дела, переживал районные успехи и неуспехи. Побывает в одном-двух колхозах, пройдет по полям, фермам, будто и впрямь внештатный районный агроном, поговорит с колхозниками, трактористами, бригадирами, при случае и с начальством покрупнее, – скоро его уже все узнали, а сам он в районе знал всех поименно, – посидит где-нибудь в сторонке на собрании полеводов, животноводов, птичниц, механизаторов, послушает горячие перепалки – как вести дела дальше, что мешает, какой перенять опыт. На людских сборищах, особенно при начальстве, Феоктист Сергеич голоса не подавал, помня, что он постороннее, никем не уполномоченное лицо и нет у него никакого права встревать в деловые разговоры колхозников. Но в беседе один на один, вот как с Петром Васильевичем, Феоктист Сергеич увлекался, хотелось и ему высказать свое мнение, поразмышлять вслух. Он был начитан, накопил дома целую библиотеку по сельскому хозяйству, был в курсе всех новшеств и последних достижений, памятлив на цифры, – их он особенно любил, старательно собирал и записывал в свой блокнотик, ибо, как он говорил, через статистику только и можно познать суть. В районе относились к нему по-разному. Одни смотрели на него как на странного чудака, не вполне нормального, другие – даже подозрительно: что это за человек такой, чего он ходит, смотрит, что, собственно, ему надо, кто разрешил? Петру Васильевичу поначалу он тоже показался не совсем понятным, ибо так уж, видно, ведется среди людей, что самое непонятное – это бескорыстие, но потом он разглядел добрые, всегда приветливо-внимательные глаза Феоктиста Сергеича, точно два ясных голубых фонарика, горящие из-под его седоватых бровей, застенчивую, почти постоянную на его лице, как бы тихо ласкающую каждого встреченного им человека улыбку. В прошлом году, осенью, пахали позднюю зябь, вздымали на всю глубину тракторных плугов. Было студено, дул северный ветер. Феоктист Сергеич, в старой своей армейской телогрейке, вот с этим рюкзачком за плечами – с термосом, куском городского хлеба в бумаге, круто сваренными яйцами, солью в аптечном пузырьке из-под сердечных пилюль, забрел на полевой тракторный стан. Как раз садились обедать, пригласили и его, накормили пшенным кулешом с салом. Феоктист Сергеич набродился уже по полям, смачный кулеш, подернутый пленкой, с рыжими шкварками, разжигал аппетит, и ел он с нескрываемой охотой, обжигаясь, по-крестьянски подставляя под деревянную ложку кусочек хлеба. Потом Петр Васильевич курил свою законную послеобеденную цигарку, а некурящий Феоктист Сергеич прихлебывал из термосной крышки горячий заваренный еще дома чаек, и они не спеша, как два старых товарища, разговаривали, – вспоминали войну, каждый вспоминал свой фронт: Петр Васильевич – как отступали из-под Чернигова и Курска к Дону, Феоктист Сергеич – калининские леса, коварные топи, как солдаты на себе, на своих спинах и плечах, за десятки километров подносили снаряды к пушкам и «катюшам», потому что никакому транспорту было не пробраться по бездорожью. Там, на Калининском, в одном из полков Феоктист Сергеич был начальником штаба. Ни разу не пересеклись с Петром Васильевичем их военные дороги, большие расстояния разделяли их фронты и воинские части, но они говорили – и казалось, будто они воевали вместе, плечо к плечу, такая одинаковая, в общем, была война, что на Дону, что под Калинином. Одинаково мерзли в снегах, в тесных продымленных землянках, хлебали один и тот же суп из горохового концентрата, заправленный «вторым фронтом» – консервированной свиной тушенкой, одинаково убивало рядом товарищей, с которыми еще за минуту до этого скручивали из одной газеты, из одного кисета цигарки…

Передохнув, Петр Васильевич и Митроша стали менять стертые лемеха на тракторных плугах. Несложная работа, но в борозде на холодном ветру ее быстро не сделаешь. Феоктист Сергеич помогал, испачкался в грязи, зашиб до крови палец и был очень доволен, что он пригодился для дела, хоть малость, но подсобил трактористам, капелька его труда тоже будет в этом поле, в будущем хлебе. И Петр Васильевич как-то родственно тогда его полюбил. Скольких не загонишь на этот грязный труд, в поле, к трактору, – а почти совсем уже старый человек, на десяток лет старше Петра Васильевича, не из чего, даже не за спасибо, по одной любви сердца надрывается слабыми своими силами – и рад, счастлив! Что на это скажешь, как такое объяснить? Истинная душа хлебороба!

Трехдневные впечатления Феоктиста Сергеича просились наружу, ему хотелось поделиться с Петром Васильевичем всем, что отложилось у него в мыслях и в сердце.

– А про эту беду вы знаете? – Лицо его сделалось тревожным. – Колорадский жук на картошку напал. Вот уж одно к одному! Свекла взошла – ее мотылек жрет, картошку – жук колорадский!

– Мне Люба говорила, – сказал Петр Васильевич без большого волнения. – Опылять надо – и капут всем жучкам-мотылькам.

– Нет, это не так просто! – быстро возразил Феоктист Сергеич. – С колорадским жуком не один год борьба, он к нам из Прибалтики, Белоруссии двигался, что только там с ним ни делали, а вот – дошел… Да и яды эти – оружие, сами знаете, обоюдоострое… Если бы они действовали только на одних вредителей, а то ведь их поглощает все живое – и гибнет скорей и раньше. Убавилось птиц, разного зверья в лесу, в поле. Помните, не вы ли сами мне рассказывали? – весной сошел снег, и по всем ярам дохлые зайцы, лисы… А почему рыба в реках переводится, только ли от заводских отходов? В колхозе «Маяк» на ихнем пруду никаких заводов нет, закрытый водоем, а рыба исчезла, мальков пускают – они не живут. А в том дело, что поблизости подсолнечник сеяли да опыляли, с сорняками химическим путем боролись, а дождевые стоки-то – прямехонько в пруд… Нет, нет, это не путь – ядохимическая защита! – затряс он решительно головой. – И правильно, что на яды сейчас запрет наложили, ищут другие меры. Я вот читал недавно и, знаете, вполне согласен, самое правильное решение – это установка на селекцию. Селекция должна дать такие новые сорта, чтобы растение само, без помощи человека, было вредителеустойчивым. Такие сорта уже есть, есть и подсолнечник такой, и свекла, и пшеница, да мало, мало они еще пока в практику внедрены, читаем о них только, а на полях что-то не видно… А принцип этот верный. Вот как, скажем, в борьбе с пожарами. Можно поступить как? Увеличивать противопожарные средства: побольше огнетушителей, пожарных шлангов, плакатов «Не курить», «Огня не разводить» и так далее. И все равно пожара не миновать: за каждой искрой не уследишь, рано ли, поздно, а не убережешься. А можно по-другому – перейти на негорючие материалы. Это гораздо надежней. И сразу же все отпадает: специальная охрана, опасность случайного огня…

– Ох, Феоктист Сергеич! – мягко перебивая, остановил старика Петр Васильевич. Всего не переслушаешь, что может он порассказать. Вытащив из воды ноги, Петр Васильевич обтер их о траву – чтоб скорей обсохли и можно было обуваться. – Пропадает в вас – не знаю, кто. Может, даже академик. И чего вы в городе сидите? Ехали бы сюда, хотя бы в наш колхоз, ну и претворяли бы все эти теории на практике. А то как-то получается не так. Столько вы знаете, читаете, а не при деле…

Феоктист Сергеич, примолкнув, улыбнулся сконфуженной, какой-то даже виноватой улыбкой.

– Поздно уже мне… Раньше надо было… Да вот, так вышло, не решился тогда…

8

Распрощавшись с Феоктистом Сергеичем, Петр Васильевич пошел дальше.

За мостом и лощиной долго тянулись земли «Родины», потом вытянутым своим краем дорогу перехватила земля «Верного пути», а уж за нею Петр Васильевич увидел поля своего колхоза.

Ему так хотелось поскорее узнать, какие они, сравнить их с тем, что он уже видел, что, приближаясь, Петр Васильевич незаметно для себя все ускорял и ускорял шаги, пока уже стал задыхаться от быстрого своего хода.

Посевы были не хуже и не лучше, чем у соседей. Такими же тонкими строчками зеленела сахарная свекла, даже не развернувшая по-настоящему своих листьев, – а уж в эту пору они должны были закрыть землю всплошь, без прогалов. Такие же редкие торчали былки кукурузы, без метелок, – а уж она тоже должна была бы вытянуться в полный рост, выкинуть курчавые султанчики, радовать глаз зреющими в тугих многослойных коконах початками.

Налево, в стороне, за полосой овса, к самому горизонту простиралось поле озимой ржи. Ее сеял Петр Васильевич, и, шагая по грейдеру, он до рези в глазах всматривался в то поле: что оно, как? Пропал иль не пропал его труд?

Мягкий шум машины послышался сзади. Петр Васильевич обернулся. Расстилая за собой шлейф пыли, несся синий «Жигуль» Василия Федоровича, председателя «Силы».

Петр Васильевич отступил с дороги, пропуская машину, но «Жигуль» стал тормозить и остановился рядом. Тут же накатило облако пыли, окутало Петра Васильевича, автомобиль. Приоткрылась дверца, Петр Васильевич увидел председателя. По-парадному: в черном костюме, белой рубашке с галстуком, с сине-красным значком депутата райсовета. Значит, был у начальства, в райкоме или райисполкоме.

– Лезь скорей! – раздался сквозь завесу пыли голос Василия Федоровича, как бы даже сердитого на Петра Васильевича. – Ты чего ж пешим топаешь, почему нас не разыскал, мы с самого утра в райцентре…

– Кабы я знал! – сказал Петр Васильевич, забираясь в тесное, жаркое нутро легковушки. – Вы ж мне не доложились. Ничего, мне ноги промять полезно!

– Хороша прогулочка! – без улыбки отозвался Василий Федорович. – Восемнадцать все-таки кэ-мэ! Так ноги промнет, что в стельку лежать будешь…

Кроме председателя в машине сидел еще главный колхозный инженер Илья Иванович, тоже принаряженный: в костюме, гластуке, светлой сетчатой шляпе. Только без значка.

– Ну, поехали! – сказал шоферу Леше председатель, удобнее умащиваясь на переднем сиденье и вытягивая ноги в домашних войлочных тапочках. Который год у него побаливают ноги, опухают, и тапочки – это его единственная, еще как-то терпимая им обувь. В тапочках он ездит и ходит по колхозу, сидит на бюро райкома, на исполкоме райсовета, – все уже привыкли, не обращают внимания.

«Жигуль» – на редкость уютная машина, это знает, ощущал каждый, кому приходилось в нем ездить. А Петр Васильевич, внезапно для себя, не рассчитывая на это и не ожидая, очутившись в его мягкой кабине, в тесной близости к своим, бобылевским, издавна привычным, а сейчас даже родным ему людям, почувствовал этот гостеприимный уют и удобство еще и так, точно бы, сев в машину, он уже наполовину оказался в Бобылевке, почти что дома.

– А я знал, что тебя сегодня отпустят, – как бы слегка похваляясь своей осведомленностью, оказал Василий Федорович.

– Как же вы это могли знать? – не поверил Петр Васильевич. – Я и сам-то это вдруг узнал…

– Ты – вдруг, а я – не вдруг.

– Сказал кто?

– По радио объявляли.

– Нет, верно?

– Виктору Валентиновичу вчера звонил, справлялся, – уже серьезней сказал Василий Федорович.

– Вот как!

Значит, не забывали его, беспокоились! Не просто так: выбыл человек, ну и ладно, бог с ним…

– А ты думаешь – почему? Соскучился по тебе? Уборка не за горами, должен же я знать, будет у меня комбайнер работать или ему замену искать?

Нарочитость этих слов не обманула Петра Васильевича, председатель частенько так притворялся: сделает что-нибудь доброе, человеческое и тут же спрячет свою доброту, – вроде бы не положено при его должности быть чувствительным…

Машина летела плавно и мягко. Горячий ветер врывался в опущенное стекло передней дверцы и через плечо Василия Федоровича бил Петра Васильевича в лицо упругими толчками, теребя его волосы, то залепляя ему глаза длинной, отросшей в больнице прядью, то откидывая ее в сторону.

– На бюро заседали, Василь Федорыч?

– Совещание было – председателей, агрономов, главных инженеров.

– Что-нибудь важное?

– Да все насчет кормов.

– Чего ж решили?

– В Запорожскую область будем людей посылать, – сказал Илья Иванович, мрачно глядя через очки в спину Леши, обтянутую вишневой трикотажной рубашкой.

– Аж в Запорожскую?! – удивился Петр Васильевич, хотя удивляться было нечему: и в прошлые годы колхозные бригады, случалось, тоже ездили косить траву в другие области.

– Это еще близко. Другим Ставрополье назначили, Ростовщину.

– Неужели у них там в такое лето травы избыток?

– А кто о траве говорит? О траве и речи нет. Об одной только соломе.

– Свежую они, конечно, не дадут, – сказал, не оборачиваясь, Василий Федорович в раздумье над директивами, что получил он в райкоме. – Дадут из прошлогодних скирдов. Прелую, мышами переточенную. Проку от такой – ноль целых хрен десятых… Конечно, когда скотинка с голоду заревет – и она пригодится, – добавил он с горькой усмешливостью. – Сейчас, как приедем, – слегка повернул он голову в сторону Ильи Ивановича, – ты мне сразу же списочек набросай, кого пошлем. Пригласи этих людей, поговорим. Отказываться, конечно, станут… Насчет вязальной проволоки подумай – где достать. Это дело срочно надо делать – в день, два.

– Во сколько же это каждый тючок соломы обойдется? – проговорил, размышляя, Петр Васильевич. – Бригаду надо человек из десяти, самое малое, меньше там не управятся. Билеты на поезд на всех – туда, обратно. Кормежка, жилье… Пресс тоже надо переправить. А возить оттуда, из такой дали! Железная дорога за платформы небось недешево возьмет…

– Вот то-то и оно – во сколько! – зло сказал Илья Иванович. – И в какую себестоимость потом центнер молока нам станет!

– Да рубликов по двадцать на центнер запорожская соломка потянет. А то как бы и не больше! – в тон инженеру заключил Василий Федорович. – Молочком нам эти расходы не перекрыть, даже если б у коров по второму вымени появилось… Ферма, считай, до новой травы теперь нам один сплошной убыток…

Председатель, не отрываясь, смотрел на бегущую навстречу дорогу, но, похоже, не видел ее. Брови его были насуплены, крепко сведены. Плечи Василия Федоровича словно бы явственно, зримо давила тяжесть. От них ощутимо веяло, передавалось, какой груз забот, неразрешимых задач, проблем наваливает на главу колхоза неудачное лето, предстоящая в зиму нехватка кормов. На молочнотоварной ферме четыреста дойных коров. А сколько молодняка! Как их сохранить всех, не уменьшить стада, прокормить всю зиму, весну, и прокормить так, чтобы удержать приличные удои, чтоб все-таки не допустить разорительного убытка или свести его хотя бы до минимума…

– Не везет вам, Василий Федорыч! – с коротким сочувственным смешком сказал Леша – мускулистый малый с огромными ручищами, небрежно, как бы лишь только для отдыха, лежавшими на тонком руле.

– Что не везет – то не везет! – согласился Василий Федорович.

Лешин намек был всем понятен. Уже который год Василий Федорович собирался уходить со своего поста. Хватит, семнадцать лет на нем, а до этого – десять лет в МТС замполитом. Скоро шестьдесят. Здоровьишко поизносилось, врачи категорически советуют ослабить нагрузки, придерживаться нормального режима: нормально спать, нормально, в положенные часы, есть, нормально отдыхать, а не крутиться как заведенный с рассвета до поздней ночи, забывая о пище, о себе, о том, что ведь не железный же он, а даже железо без отдыха устает, ломается. Василий Федорович давно уже решил насчет своей дальнейшей судьбы так: пусть колхозом руководит другой, помоложе, покрепче, кому еще нипочем такое каждодневное круговерчение, ночи без сна, нервотряски, когда «стружку» снимают, а он, поскольку совсем в сторону уходить вроде бы рано, можно еще годков несколько поработать, станет или замом, или кем-нибудь еще ниже – чтоб конкретные, четкие обязанности, не метаться из конца в конец огромного хозяйства в девять тысяч гектаров земельной площади, не быть разом специалистом в нескольких отраслях – в полеводстве, в животноводстве, в механизации, в строительстве, в вопросах культуры, быта деревни, даже местным судьей, разрешителем всевозможных споров, семейных конфликтов: ведь с любыми делами идут каждый день к председателю колхозники, иные женщины только затем, чтобы одернул, приструнил мужика, который не в меру стал выпивать и через то в семье рушатся мир и лад.

Но как уйти с председательства? Василий Федорович принял «Силу», когда в ней совсем никакой силы не было. Чего у колхоза было много – так это долгов государству, которые не из чего было покрывать. Медленно, долгие годы Василий Федорович вытаскивал колхоз из бедственного состояния – и все-таки сделал его силой не только по названию. Конечно, не его это только заслуга, многое помогло: и то, что государство совсем иначе стало платить за колхозную продукцию, и то, что колхоз сам стал владеть и распоряжаться техникой, наращивать машинный парк, и всякие другие перемены, что произошли за эти годы в колхозной жизни и были поддержаны сельским народом, потому что отвечали его ожиданиям и надеждам. Характером Василий Федорович был не без тщеславной струнки, и думал он так: уж если сдавать колхоз – то при самых высоких показателях, чтоб в каждой отрасли артельного хозяйства был полный блеск, чтоб ни у кого не могло зародиться подозрения: дескать, не вытянул Василий Федорович, не достиг, что сулил, обещал людям, записывал в планы, убоялся провала, стыда, да и в кусты. Нет, пусть останется память – хозяин был, на полную совесть поработал. Ни в чем нельзя упрекнуть, спасибо ему за все…

Но, сколько ни старался Василий Федорович, как ни напрягал свою энергию, а все не получалось такого положения, чтобы ему можно было оказать: ну, все сделано, всюду полный порядок, совесть чиста и теперь можно отдохнуть, пусть другие ведут колхоз дальше, к новым высотам. Все время что-то оставалось недоделанным, незавершенным, и хотелось непременно довершить, жалко было бросить на половине или у самого конца. Поставили, к примеру, новые кирпичные помещения колхозных ферм вместо прежних, плетневых и саманных сараев; само собой – надо одолеть и следующий этап: оснастить фермы механизмами, чтоб поменьше тратить непосильного людям ручного труда в уходе за окотом. Разгрузили доярок, уходчиков – другая проблема на очереди: что же это за современная молочнотоварная ферма без оборудованного кормоцеха, чтобы не куча народа, а всего два-три человека да умные механизмы в считанное время готовили бы корма для всего дойного стада, для молодняка? А там соседи механизировали свои тока, поставили мощные зерноочистительные агрегаты. Нельзя отставать от соседей, надо и в «Силе» это заводить! В «Маяке» поднатужились, в год отгрохали новую школу-десятилетку, отвалили на нее из бюджета четыреста тысяч. Как же «Силе» без такой школы, молодежь – надежда, будущее, выпускники колхозными стипендиатами в вузы поедут, вернутся потом в Бобылевку специалистами. И Василий Федорович хлопочет, бьется, чтоб в Бобылевке встала новая школа – с физкультурным залом, с коттеджами для учителей, пришкольным полевым участком, чтоб ребята с первого класса познавали земледелие, устройство и действие сельскохозяйственных машин.

В семьдесят втором году засуха спалила урожай, даже в северной лесной зоне все лето стояла небывалая сушь, сами собой возгорались торфяные болота, полтора месяца не рассеивался над всей европейской Россией дым. Недобрали с полей тогда много. Как же уйти в такое время, надо прежде выправить дела, и Василий Федорович сказал себе и правлению: ладно, проведу еще один год, чтоб быть и с семенами, и с кормом, и с приличными доходами. Год прошел неплохо, но итоги могли быть еще лучше, и Василий Федорович остался опять – уже совсем наладить дела… Нынешней зимой сказал определенно и категорически: сделаю последнее, построю пруд, чтоб оставлять колхоз с орошением; будет пруд мне памятником…

Что говорится на правлении – то знает вся деревня; до Петра Васильевича тоже дошли тогда эти решительные слова председателя, и он вспомнил их, когда Василий Федорович сказал, что ему не везет. Конечно же, не позволят ему душа, сердце, совесть оставить свой пост после такого лета, как нынешнее, даже если и выполнит он свое намерение, появится в колхозе пруд. И вообще такие люди не уходят на отдых, на пенсию, а тянут до последнего, до полного своего конца остаются в председательском седле. Вот как в «Верном пути» его старый вожак Никодим Никифорович Волков, из тех председателей-практиков, что начинали еще до войны, чуть ли не с рождением самих колхозов; теперь они уже перевелись, может быть, всего и осталось, что пяток на весь Союз. Тоже все говорил: уйду, уйду, врачи заставляют, вот только дострою дорогу, чтоб не тонуть в грязи, вот только соберем хлеб, завоюем районное знамя за самую высокую урожайность… Крутился, хлопотал, каждый день был облеплен, как репьями, сотней дел, глотал украдкой сердечные таблетки; всего было у него вдоволь – и поощрений, и взысканий. Провел вечером заседание правления, сказал, закрывая: «Ну, кажется, все…», потянулся к телефону – предупредить домашних, что выходит, чтоб ужин ему разогрели, да и упал с протянутой рукой, лицом на стол…

«Жигуль» с ровным шуршанием шин летел вдоль длинной лесополосы, серой от пыли. Дорога слегка повернула вправо и опять протянулась, как струна.

Закраснелись, забелелись вдали крыши – железные, шиферные, с крестами телевизорных антенн. Густой темной полосой обозначился колхозный яблоневый сад. Вон, по левый бок деревни, блестит стеклами широких окон новая школа. С правой стороны, за логом, на покатом косогоре, – машинный двор с кирпичным зданием ремонтного цеха; поодаль, за двором, точно приземлившиеся аэростаты, отливают скользким серебром округло-продолговатые баки заправочной базы.

Деревня ближе, ясней… Уже видна, показалась развесистая ветла у дома Петра Васильевича, притенившая своей листвой и крышу, и маленький палисадничек перед окнами.

Петр Васильевич жадно, напряженно глядел вперед. Что такое Бобылевка? – обычная степная деревня, каких не счесть, вот она вся, неказистая, растянутая по одной стороне лога, ничем не привлекательная на вид. А вот ему, Петру Васильевичу, ничего другого в целом свете не надо, нет для него ничего милее, дороже и ближе…

9

На доме висел замок. Мальчишки в детском саду, про Любу председатель оказал, что с утра поехала по окрестным деревням и деревенькам, повезла книги; летом, когда у людей не хватает досуга на библиотеку, Люба частенько навещает своих читателей сама, чтобы, не отрываясь от дел, они могли обменять книги, получить заказанные в прошлый раз.

Петр Васильевич заглянул под крыльцо, куда они с Любой обычно прятали ключ. Он лежал на месте. Значит, Люба его ждала, тоже знала, что он сегодня вернется из больницы.

Крашеные полы в доме были чисто вымыты, посуда на полке у печи перечищена, все половички простираны, кровати заправлены без единой морщинки, кружевные накидки на подушках накрахмалены, проглажены. По всему было видно, что накануне происходила основательная уборка, – чтоб ему было приятно войти в свой дом, чтоб он порадовал его уютом, прибранностью, чистотой. На окнах Люба повесила новые занавески из штапеля, желтенькие, с пестрой каймой. Солнце, пронизывая легкую, подсушенную зноем листву старой ветлы, ударяло снаружи в занавески, и живой, веселый, трепещущий свет наполнял горницу, играл на потолке, на подбеленной печи, на широких блестящих половицах.

На обеденном столе в простенке между уличными окнами лежал листок бумаги с рисунком, явно приготовленный в подарок Петру Васильевичу. На листке – три страшилища: одно побольше, два поменьше, по бокам у первого, растопырившие руки, похожие на вилы. Корявыми печатными буквами внизу выведено: «Первомай». Андрюшкина работа. Павлик еще мал, ни рисовать, ни писать не умеет. Первого мая, на праздник, Петр Васильевич гулял с внуками по селу, подходил к правлению, украшенному флагами, к витрине с портретами передовиков, завернули и на машинный двор – посмотреть на «дедушкин трактор», покупали в магазине конфеты. Вот этот памятный ребятам день и отобразил на бумаге Андрюшка. Петр Васильевич даже достал очки. Долго, улыбаясь, держал он рисунок в руках, бережно положил на место. Нестерпимо захотелось увидеть внуков, подержать их на руках – одного, другого. Коленки, должно быть, как всегда, сбиты, поцарапаны, ручонки грязны, рты и носы измазаны… Появление дедушки их обрадует, но только на миг, потому что оба они, тоже как всегда, целиком и полностью захвачены каким-нибудь очередным событием в детском саду, например, тем, что из леса принесли настоящего зайчонка и он живет в клетке, берет у ребят из рук морковку и капустные листья. Они примутся немедленно рассказывать про зайчонка, перебивая друг друга, с круглыми от восторга глазами, звать дедушку, чтобы он посмотрел на зайчонка сам.

Детский сад недалеко, идти туда десять минут, да ведь, встретившись с дедушкой, они там уже не останутся, запросятся домой – и переломается весь их дневной порядок, режим. Петр Васильевич решил сдержаться. Вот приведет их Люба к вечеру, тогда он и насмотрится на мальчишек, и наговорится с ними…

Выйдя из дома, Петр Васильевич заглянул в пустой коровник. Корова на выпасе, в стаде, навоз вычищен. На дворе – порядок, везде прибрано, подметено. И как только Люба сумела так – обремененная детишками, службой, общественными поручениями, одна управляться со всеми делами, домом, хозяйством…

Петр Васильевич вышел на огород, обегавший к зеленому логу с болотной травой на середине дна. Там сочатся скудные роднички – все, что осталось от существовавшей когда-то речушки. Эту лощину Василий Федорович намерен превратить в пруд, и тогда вода будет у самого огорода Петра Васильевича; вышел из дома – и купайся, закидывай удочки…

Петр Васильевич придирчиво осмотрел грядки картофеля, делянку, на которой среди длинных перепутанных плетей с жесткими, вяло опущенными листьями лежали светлые шары молодых тыкв. Нагнувшись, он поворошил картофельную ботву, разглядел колорадских жучков, серовато-зеленых, с продольными коричнево-красными полосками на выпуклых спинках. Каждый жучок походил на половинку крыжовной ягоды. И птицы их даже не клюют, не по вкусу они почему-то… Да, многовато! Пускай Феоктист Сергеич против химии, но завтра Петр Васильевич все же распустит в ведре хлорофос и обрызгает огород, – не оставаться же на зиму без картошки!

Он чувствовал в теле ломоту, бессилие, свинцовую усталость. Так бывало у него только на уборке, и то в иные, особо трудные дни, после восемнадцати часов на штурвальном мостике комбайна, на солнцепеке, в душной пыли, тучах половы, едкой вони моторных выхлопных газов. Ничего удивительного, с больничной койки – и сразу такой марш-бросок… Его так и тянуло, пригибало к земле, – прилечь, дать покой телу, хоть прямо тут же, среди картофельной ботвы…

В конце огорода, за межой, торчала низенькая, корявая, сучкастая груша. Когда-то ее всю густо обсыпали мелкие твердые плоды, терпкие на вкус и хорошие только тогда, когда уже опадут на землю, полежат, побуреют и тронет их прель, гнильца. А последние годы и таких плодов груша не давала, видно, пришла ее старость, иссякли ее родящие силы. Годилась она только на дрова, но Петр Васильевич ее не срубал – пусть стоит, живет, как-то нечестно ему казалось оборвать ее существование только за то, что перестала она быть полезной, нет от нее выгоды, проку, хоть малого, да прибытка. К тому же груша напоминала ему детство, когда еще все были живы: дедушка, бабушка, его отец и мать, вся их большая семья, когда у него были старшие братья, которые потом погибли на войне, один – под Москвой, другой – на Дунае. Тогда он был самым меньшим в доме, далеко его не пускали, кусочек улицы перед окнами, двор, огород – вот и вся доступная ему территория, да еще край обрыва над логом – с этой вот дикой, безродной грушей. Он залезал на нее, все знакомое с высоты ветвей было видно по-новому, и ему нравилось смотреть окрест, как сразу расширялась земля, отодвигались дали, на речушку внизу с пасущимися возле нее телятами, на огороды вдоль лога с растянутыми на палках старыми рубахами, бабьими кофтами, юбками – для отпугивания дерзких ворон.

Петр Васильевич сменил в доме костюм на свою обычную одежду, в которой не жалко сесть и лечь где придется, надел сношенные брезентовые полуботинки без шнурков – знать, внучата на что-то вытащили, – захватил с гвоздя в сенцах рабочий свой ватник, добрел до груши, кинул под ней ватник на короткую жесткую, хрусткую от сухости траву и лег – глазами в лиловатое, в туманной поволоке небо.

Застывший зной, тишина мягко, успокоительно, усыпляюще обняли его. Только с машинного двора, из кузни, минутами доносились негромкие звенящие удары молота о железо. Петр Васильевич знал, кто это бьет молотом, трудится у наковальни: немой Кирюша Косякин, кузнец. Мальчишкой, восьми лет, он мылся в бане с другими соседскими мальчишками; как водится, разыгрались, стали выбегать на стужу, бултыхаться в сугробе – и снова в парной жар. Кирюша выбежал, бултыхнулся, а над ним созоровали – затворили в баньку дверь. И недолго он прыгал, голый, на морозе, а в ту же ночь схватила его горячка, раздула горло, – не думали, что и выживет. И вот с тех пор, полвека, он глухой. Речь постепенно забыл, ничего говорить не может, мычит, но когда говорят ему, объясняют, что сделать, как, – понимает, по губам, по жестам…

Петру Васильевичу было сладко лежать, вытянувшись на ватнике, в светлой тени ветвей и мелкой, облитой глянцем листвы, сладко было чувствовать, что с ним опять все, без чего он словно бы только лишь часть себя, обломок, – все родные его места, старый дом, в котором он родился и родились, выросли его дети, даже вот это засыхающее, но все еще живое, с детства памятное ему дерево. И даже удары Кирюшиного молота было ему приятно слышать, ибо они тоже были родным, не хватавшим ему звуком, который порой мерещился ему среди сна на больничной койке.

Покой, тишина, густой неподвижный зной вконец сморили его, он задремал, но и дремота его не была бесчувственной, глухой, а наполненной все той же целительной для него отрадой счастливого своего возвращения.

Пробудил его стук калитки. Он приподнялся, жмуря от света глаза, – может, это вернулась Люба?

Какой-то мужчина, перешагнув сразу через все ступеньки низкого крылечка, прошел в дом, вышел спустя полминуты, никого там не найдя, остановился, оглядывая двор. Заметил Петра Васильевича, направился по огородной стежке к нему.

Это был Володька – в рабочем комбинезоне, сапогах, сбитой на затылок черной форменной фуражке с лакированным козырьком и двумя светлыми жестяными пуговицами на околыше.

Трактористу в поле нельзя без головного убора, и у всех механизаторов голова обязательно покрыта. Большей частью – дешевые кепки, но на некоторых можно увидеть береты, сетчатые капроновые шляпы. Володька же предпочитал носить только форменные фуражки, какие делают для железнодорожников, техников, лесников. Они из сукна, для сохранения фасона в них проложены вата, картон, стальной обруч, голова в такой обувке на жаре преет от пота, зато – нерядовой, выделяющийся, почти начальственный вид. Уже не посчитаешь за простого колхозника…

Володька шел крупным, размашистым, смелым шагом, как будто ничто его не смущало во встрече с Петром Васильевичем. Подойдя почти вплотную, он резко, внезапно остановился, словно на какой-то границе, широко и прочно расставив сапоги.

– Привет! – сказал он громко, даже с вызовом, как бы на пробу: что услышит от Петра Васильевича, как тот его примет?

Он всегда обращался к Петру Васильевичу, никак его не называя. Поначалу, когда они с Любой только поженились, он пытался звать его «батей», но получалась это у него ненатурально, отдавало скрытым смешком и резало Петру Васильевичу слух. Он оказал Володьке: «Ты это брось, какой я тебе батя?» Володька перестал, но замечание задело в нем самолюбивую струнку, и потом он уже подчеркнуто, с умыслом не звал Петра Васильевича никак: а то опять, мол, не угодишь, не понравится. Только выпивший, забывшись, иногда говорил: «Василич, друг!», но трезвый это не повторял.

Петр Васильевич поднялся с ватника. Порядочно не видал он Володьку. Полтора больничных месяца не видал вовсе, да и до этого все больше издали. Когда Люба ушла от него, им было не для чего и неловко подходить друг к другу. Весной еще сталкивались в мастерской, на машинном дворе, а выехали в поле, приступили к севу – тут уж Петр Васильевич почти не встречал его, работали на разных концах колхозных земель.

Володька еще раздался вширь, подюжел. Этих, молодых, нынешних, как наливает каким-то щедрым соком, все, как один, здоровяки, шеи красны, на кого ни посмотришь – что силой, что весом – хряк, да и только. В молодые годы Петра Васильевича такого не было. «Не те у нас были тогда корма! – сказал как-то по этому поводу Митроша. – И пили слабже. Водка – она тоже тело дает…»

– Здравствуй, Владимир! – сказал Петр Васильевич как можно спокойней, не окрашивая свои слова никаким отношением к Володьке. Он и сам не знал, как ему с ним быть: радоваться его появлению вроде бы нечего, встретить его недружественно, колко – тоже вроде нет причины, лично они между собой не ругались, не ссорились.

На большом скуластом лице у Володьки были маленькие, острые глазки. Они смотрели бойко, даже с веселостью: первый щекотливый момент он благополучно преодолел, неприятного не случилось, Петр Васильевич ответил вполне мирно, и Володька уже совсем не боялся тестя, к нему возвращалась его обычная самоуверенная смелость. Она не красила Володьку, напротив, с нею выступала, становилась отчетливо заметна его природная некрасивость, то, что лицо у него растянутое огурцом и все по нему тоже как-то ненормально, сверх меры, растянуто: длинный, без переносицы сходящий прямо со лба нос, клином опущенный подбородок. Не будь у Володьки ничего с Любой, Петр Васильевич, наверное, никогда бы не увидел этого в Володькиной внешности, – раньше он и не примечал, какая она у него. Обычная, как у всех. Но когда у них не заладилось, Петр Васильевич словно бы впервые рассмотрел Володьку и поразился тогда, как верно сказано, что глаза – зеркало души, а лицо – подноготная, правда всего человека, и зеркала эти не спрячешь: коли внутри тесан тупым топором, так и со стороны это видать…

– Ты что? – спросил Петр Васильевич с прежней выдержкой, стараясь не выдавать наружу ни капли из того, что вызывал в нем Володька, его нагловато-смелый, уверенный взгляд. – Если тебе Любу, так ее нет, вечером только будет.

– Где Люба – это я знаю, – ответил Володька, слегка усмехнувшись, приоткрыв крупные, неровно поставленные зубы. – Я к вам пришел. Поприветствовать с благополучным выздоровлением. Все ж таки мы родственники пока… – Он опять скользяще усмехнулся, сделав нажим на «пока», намекая на развод, что задумала Люба.

– Ну спасибо, раз так… – в неловкости, как-то неприятно для себя растериваясь перед Володькой, ответил Петр Васильевич. Он никогда не умел быть внутренне сильнее его, всегда пасовал, всегда его сбивала Володькина бесстыдность, прямо, смело, с вызовом глядевшая из его глаз. Вот это Петр Васильевич и его сверстники в своей молодости тоже не умели – так глядеть перед собой, на людей и вообще на жизнь, как умеют иные теперешние парни. А их самих редко что может сбить или вогнать в смущение. Там, где Петр Васильевич десять раз подумает про себя – удобно ли, по-людски ли это, есть ли у него такие внутренние права, и десять раз сам себя остановит, – там эти теперешние парни идут напролом, требовательные и хваткие, зная только одни свои желания, не утруждая себя сомнениями, обоснованием своей правоты.

Володька, похоже, почувствовал замешательство Петра Васильевича, и оно даже доставило ему какое-то победное довольство. Качнувшись своим тяжелым, крупным телом, он шагнул вперед, протянул Петру Васильевичу руку. Брать его руку не хотелось, но и отказаться Петр Васильевич тоже не сумел. Ему пришлось шагнуть навстречу Володьке, принять его рукопожатие. Оттого, что это было принужденным, вышло неловко: они не попали ладонью в ладонь, руки их сошлись косо и соединили они их на короткий миг.

– Ну как, полегчало? – спросил Володька, разглядывая тестя.

Он спрашивал, чтобы проложить себе мостки к тому, зачем он пришел сюда, что составляло его цель, и Петр Васильевич не стал отвечать попусту, сделал только легкий кивок головой:

– Как видишь…

– А к нам Илья Иваныч заходил, в семенное хранилище… Я там с ребятами ленточный транспортер перебираю, готовим склад к загрузке… Говорит, тесть-то твой – уже дома! Ну, думаю, пойду на обед – заскочу, проведаю…

Они стояли на юру, видные со всех сторон, с каждого двора. Петру Васильевичу было от этого неуютно, не хотелось, чтобы их так видели и потом судачили – об чем это был у них с Володькой разговор и какой, по-доброму или не по-доброму. Он подобрал с земли ватник, сказал:

– Пойдем в дом, чего тут, под солнцем…

Володька охотно пошел первым, грузно ставя ноги в больших сапогах, охлестывая голенища картофельной ботвой.

Под дворовой стенкой избы стояла скамья, на ней выжаривались на солнце ведерные чугуны, в которых Люба делала запарку для коровы.

– В дом – это в духотищу лезть, лучше тут присядем, – показал Володька на скамейку.

– Давай тут, – согласился Петр Васильевич.

Он составил на землю чугуны, перенес скамью в сторону, в короткую тень, что ровной полосой лежала под стеной хаты на дворовой, утоптанной земле.

Сели. Володька снял фуражку, отер ладонью пришитый изнутри клеенчатый ободок. Голова его была мокра, волосы спутаны, пряди их налипли на лбу.

– Тридцать градусов сегодня… – сказал он. – А мы на складе, под самой крышей… А она накаленная – хоть блины пеки…

Он повертел фуражку, смахнул с нее налипший сор.

– Ну, значит, с возвращением? – осклабился в улыбке Володька, будто в самом деле был рад, что больничное лечение помогло Петру Васильевичу и теперь вот он видит его перед собой. – По такому случаю полагается… Между прочим, магазин открыт. Мотнуться, а? Момент!

– Нет, Владимир, это отставим, – твердо сказал Петр Васильевич. – Врачи мне запретили. Да и вообще – чего это нам с тобой собутыльничать? Ты мне вот что скажи, – так же твердо продолжал Петр Васильевич, не обманываясь Володькиной фальшивой радостью, – ты ведь не так просто зашел, не об здоровье справиться…

Володька чуть помедлил, по глазам его угадывалось, что он про себя решает – открывать ли без дипломатии свои карты?

– Верно! – согласился он, принимая догадливость Петра Васильевича, позволявшую ему напрямую перейти к тому разговору, который его интересовал. Он сразу сделался еще свободней, вольней расположился на лавке. – Но, между прочим, вот тут вы все же не правы: я вашему здоровью рад. Я даже ждал вас, просто, можно сказать, с нетерпением.

– Что так?

– Да вот, так оно складывается, что помощь ваша нужна.

– В каких же это делах?

Петр Васильевич как бы не понимал, но ему было уже ясно, о чем заговорит Володька. От Любы он знал, что Володька приходил к ней еще два раза с тем же предложением и что пока ничем это у них не кончилось, ни он не склонил Любу, ни она не ответила ему так, чтобы он больше не делал своих попыток.

– Да вот… в наших. Сколько еще нам так тянуть? Ни ей от этого не хорошо, ни мне, ни дитям… Ну, позлилась, сколько надо, показала свой форс, – хватит. Все ж таки семья! Ячейка общества. Детей надо воспитывать, а то они вроде бы как беспризорные…

– Почему же – беспризорные? – не сдержался Петр Васильевич.

– А что – нет? Когда она их видит – утром да вечером? А день целый где, в садике? Их там, как цыплят, сорок штук на одну няню… Она одна за таким стадом углядеть может? И дерутся они там, и царапаются. В штаны, бывает, накакают, так та́к и ходят, пока няня уж носом не учует… А няни-то кто? Нюрка Блажова! Она телятницей была. А теперь – у детей воспитательница! Одно название – детский сад, а на деле самая что ни на есть беспризорщина… А семья есть семья. В семье – порядок. Нормальная обстановка. Кто за детьми лучше присмотрит – моя мать или Нюрка Блажова? Кому они дороже? Вчера поутру соседка зашла, бабка Фиса, сольцы у матери взять, а Люба как раз пацанов в садик мимо наших окон ведет. Фиса увидала и говорит: это при живой-то бабке – в чужие руки! Иль у ней сердца к своим дитям нет?

Володька приостановился, давая Петру Васильевичу время прочувствовать сказанные бабкой Фисой слова.

– Не пойму я ее, вот честное слово! – крутнул Володька головой, и по нему было видно, что он не представляется, недоумение его настоящее. – Ну что – бил я ее? Измены ей делал? Деньги не таил, все отдавал.. Не больной я, не хворый…

– Погоди, – перебил Петр Васильевич, – ты с того начал, что помощь моя нужна…

– Вот я и говорю, к тому и веду, – повлиять на нее надо!

– Как это повлиять?

– Чтоб семью не рушила. Вы ж ей отец. Вы же не можете в стороне стоять!

Петр Васильевич чувствовал, как тупая тяжесть давит ему на сердце и как мелко дрожат кисти его рук.

– Два года ты мимо нашего дома проходил-проезжал, головы не поворачивал… Детей ни разу не проведал… А теперь – повлиять? Чтой-то ты опомнился?

– А что тут непонятного? Обида была. Я ж тоже человек живой. Гордый. Но ведь руководствоваться мы все ж таки чем должны? Сознательностью. Моральным кодексом строителей коммунизма. А моральный кодекс про семью как говорит? Семья – это основа…

– Моральный кодекс и я читал, знаю, что он говорит. – Петр Васильевич искал в спичечном коробке спичку, чтоб прикурить, а непослушные пальцы все захватывали горелые, засунутые туда раньше. – Все-таки объясни ты мне, чего ж ты так долго в сознательность приходил? Два года – ни звука, и вдруг – как прижгло. С чего бы?

Володька шумно вобрал ноздрями воздух, уголки носа у него побелели, – они всегда белели у него, когда он нервничал, находила злость. Он скосил на Петра Васильевича глаза, взгляд его был продолжительным, недобро-всматривающимся. Володька точно что-то демонстративно разгадывал в Петре Васильевиче. Затем он понимающе кивнул, как будто полностью проник в нужный для себя секрет.

– А-а… И вас, значит, бабы обработали! У, ведьмины языки проклятые!.. Любе так же вот голову задурили, ну, так она ведь баба, ум у ней короток, а вы-то? Неужто поверили? Это ж плетушки брехливые, вы сначала узнайте, кто их пускает. Которые в девках позасели. Они Любе завидовали. И теперь ей помехи строят. А сами радоваться да вслед ей хихикать будут, что она тоже безмужней одиночкой осталась, с двумя пацанами… Это они, суки, и придумали – вроде из-за алиментов я! Испугался я этих алиментов! Слава богу, заработки мои такие, что на десять алиментов хватит.

– Однако ж ничего на детей ты Любе не давал.

– Не берет! Как не давал? Я предлагал. Не хочет. Гордая. Что ж мне делать? У порожка ей деньги класть? Ну, и я гордый, сказал раз, сказал два, не хотишь – твое дело. Значит, не больно нужно! По этой линии претензий ко мне быть не может. Все это знают. И Василь Федорыч, и парторг, и в сельсовете.

– Выходит, всем подряд трезвонил?

– И не думал. Просто спрашивали – я отвечал. Парторг спрашивал, комсорг спрашивал – как, дескать, Володя, в этом плане, семье материально помогаешь? Я говорю – что, сигналы на меня? Сигналов нет, просто обязаны сами интересоваться. Вот так, говорю… Что ж мне от них прятать, они – по-доброму, их должность такая, я пока еще член комсомола, комсоргу по уставу подотчетный… Меня и теперь они все пытают: ты, говорят, думаешь определять как-то свой семейный вопрос, иль так, иль этак? А то положение какое-то, не принято такому быть. И нам неприятно, нас сверху спрашивают, а мы ничего сказать не можем. По работе ты в передовиках, а теперь, можно сказать, даже наш знатный человек, первое место на состязаниях пахарей занял, в газете про тебя писали, районка портрет твой во всю страницу напечатала. А вот с моральной стороны полной ясности не наведено…

– Так ты – поэтому?

– Хм! – коротким горловым смешком ответил Володька. – Они меня когда пытали – вот уж, недавно совсем. А к Любе я вон аж когда приступил, чтоб сходиться, – вас еще, по-моему, в больницу не ложили… Не, это вы зря! Тут это ни при чем. Они мне даже помощь предлагали, а я их отшил. Может, говорят, помочь вам разобраться? Люди вы оба каждый в отдельности хорошие, достойные, просто обидно, что так. Я говорю – это дело семейное, чего в него посторонним лезть, сами разберемся. Я ее из дома не гнал и сейчас не против, лично я за семью, я ей сколько разов предлагал… Вот, говорю, тесть из больницы вернется, мы с ним по-свойски, по-родственному это дело обсудим, попрошу – пусть посодействует. По-родительски, по-отцовски… Я, конечно, понимаю, вам без Любы сейчас худо, одному – какая это жизнь… Так можно так договориться: детишки пусть у нас в доме, с бабкой, она свободная, ничем не занятая, ну а мы на два дома поживем, ничего не сделаешь… Я ведь вам не враг, всегда уважал и сейчас уважаю. Вот – не в партком ведь, a к вам вот с этим делом пришел…

Папироса искурилась, но Петр Васильевич это заметил, когда огонь уже переполз на мундштук и во рту стало жечь и горчить от горелой бумаги. Он сплюнул в ладонь, воткнул в слюну тлеющий мундштук, – по привычке всех трактористов и шоферов тушить так окурки, чтоб ненароком не наделать пожару.

– Вот что я тебе скажу… – медленно, с раздумьем проговорил Петр Васильевич, склоня голову, глядя перед собой в сухую, исчерченную трещинами землю. – Мешаться в это дело никому не след… У Любы свой ум есть. Не мне с тобой жить, не парторгу. Промеж себя и решайте… Как она.

– Значит, устраняетесь? – возмущенно, с гневом сказал Володька.

– Ничего я не устраняюсь… Есть промеж вас любовь, уважение, – значит, и семья будет. А коли нету – влияй, не влияй, не поможешь.

– Нет, устраняетесь! – Володька с размаху насадил на голову фуражку, выпрямил грудь, плечи. – Интересно! Развитой вроде человек, сознательный… Неправильную позицию вы занимаете. Неправильную!

– Какая уж есть. Позиция это иль что… А только силом не принудишь. Это так раньше бывало – выдали замуж, мил не мил, терпи. А теперь такого закона нет. Теперь закон один – любовь да добрая воля…

– Значит, по-вашему, что ж? В социалистическом обществе брак, семья, воспитание детей – на полный самотек? Я лекцию в клубе слушал о семье и браке, там лектор другое говорил. Зачем же тогда в газетах пишут про долг общественности, окружающих, старших? Случаи приводят, когда только по одному легкомыслию, молодости лет… Надо в таких случаях подсказать, разъяснить, предостеречь, пока не поздно? Я вот считаю, что у Любы это одно легкомыслие, – и больше ничего… А вообще-то я понимаю, почему вы так говорите! – Мелкие, бусинками, глаза Володьки засверкали как-то по-мышиному, неприязненно, зло. – Вы об себе думаете. С Любой, конечно, вам удобно, она вам и сготовит, и обстирает. Вы прежде всего свой интерес бережете. Не так разве? Но только она вас потом не поблагодарит!

Володька встал со скамейки, всем своим видом выражая, что говорить ему с Петром Васильевичем больше не о чем, но говорил еще долго и наговорил много. В конце махнул рукой, бросил хмуро и многозначительно: «Ладно!» – как бы ставя какую-то временную точку и при этом недобро что-то обещая, что заставит Петра Васильевича еще вспомнить этот разговор, раскаяться и пожалеть.

Ушел он не прощаясь, бухая сапогами по твердой, иссушенной земле.

Петр Васильевич остался на лавочке, выкурил подряд несколько папирос. Руки все не унимались, мелко тряслись.

Любу он решил не расстраивать, ничего ей про этот Володькин визит не говорить.

10

Утром разразился громкий плач.

Петр Васильевич, поднявшись еще на заре, – так приятно было встать при далеких и близких петушиных криках, вперекрест летевших над деревней, выйти из душных стен на вольный воздух, – выгнал корову в проходившее по улице стадо, полюбовался на багровое солнце, поднявшееся над ровной чертой степного горизонта, походил по двору, отмечая про себя, какие надо сделать приборки, починки, потом взялся за лопату – почистить в коровьем сарайчике.

Люба одевалась в доме перед зеркалом, собираясь отвести ребят в детский садик, а оттуда идти на работу. Шкрабая лопатой, Петр Васильевич услыхал, как сначала заголосил Андрюшка – низким, толстым басом, какой прорезывался у него, когда он плакал от сильного огорчения. Тут же к нему присоединился звонкий, тягучий голосишко Павлика. Они ревели дружно, согласно, от какой-то одной обиды, все больше и больше расходясь.

Петр Васильевич не мог слышать, как плачут внуки. Все в нем начинало страдать. Он оставил лопату, вошел в дом.

– Что тут у вас?

Мальчишки сидели за столом. В руках – кружки, надгрызанные бублики. Люба по утрам поила их молоком: чтоб не бегали с пустыми животами, пока их накормят в саду завтраком. Лица ребят блестят от слез.

– Забастовка. Не хотят в садик идти, – сказала Люба.

– Как так, почему?

– Сама виновата, – усмехнулась, отрываясь от зеркала, Люба. – Спрашивают – ты на работу? На работу. А дедушка – тоже на работу? Нет, говорю, дедушка дома останется. Тогда они сразу оба: и мы с дедушкой, не хотим в садик! Я им объясняю: дедушке сейчас не до вас, ему отдохнуть надо, полежать, а не с вами возиться. Ну, как видишь, слезы… Соскучились.

Пока Люба рассказывала, Андрюшка и Павлик примолкли, выжидая, как повернется теперь их судьба, реветь ли им дальше с новой силой или же исполнится по их желанию.

– Конечно, пускай со мной побудут, – оказал Петр Васильевич, тронутый, что внуки по нему скучали. Он подмигнул им с улыбкой: ладно, не голосите, уговорим мать!

– Для них и обеда никакого нет, не готовила я.

– К обеду я их в садик отведу. Мое время тоже только до обеда. На машинном дворе собрание назначено, Илья Иванович вчера говорил, надо пойти, послушать, чего там. А за полдня мы с ними вот как наиграемся! – снова подмигнул Петр Васильевич повеселевшим внукам. – Дедушка, чай, тоже соскучился!

– Ты только смотри, пожалуйста, если работу какую будут предлагать – не соглашайся. Тебе же еще окрепнуть после больницы надо. Как тебе врачи при выписке сказали?

– А я и не собираюсь пока, – заверил Петр Васильевич. – Просто пойду, послушаю. Ребят повидаю. Так оставляешь пацанов?

– Тогда ешьте быстрей, все до капли, чтоб до обеда хватило! – скомандовала Люба мальчишкам.

Те, с невысохшими слезинками на щеках, уткнулись в кружки и стали наперегонки, шумно тянуть молоко, в полной послушности, – чтоб мать не переменила свое согласие.

– Пить захотят – только кипяченую давай, из кувшина, – показала Люба отцу. – Сырую ни в коем случае, сейчас дизентерия ходит… На улицу пойдете – кепочки им обязательно надень, не забудь, а то солнце им враз головы напечет… Я сегодня опять с книгами поеду, но к обеду вернусь. Подожди меня до часу, не отводи. Если не опоздаю – я их сама отведу…

– Дедушка, а тебя больше в больницу не возьмут? – по-серьезному, озабоченно стал выпытывать Андрюшка, когда Люба ушла и мальчишки остались с Петром Васильевичем.

– А ты не хочешь?

– Очень ты долго! Мы тебя ждали, ждали, прямо дождаться не могли. А тебе там укол делали?

– Много раз.

– И мне в садике делали. От кори. А Павлик ревел.

– И ничего я не ревел, – оказал Павлик сумрачно. – Я совсем от другого ревел. У меня Вовка подъемный кран отнял…

Оба мальчика походили на Любу: личики нежным овалом, чистые, смугловато-бледные, пушистые темные ресницы, карие глаза, тонкие выгнутые бровки. За этим сходствам Петру Васильевичу виделись и другие черты – Таины. В иные моменты что-то проступало так живо, так явственно, что Петр Васильевич даже вздрагивал внутренне от этого чуда: сколько уже нет бабушки Таи, Анастасии Максимовны, зарыли ее в глубокую яму на сельском погосте, но не вся она умерла, не все унесла в эту яму смерть, власти ее все же не хватило: вдруг промелькнут Таины глаза в глазах ее внуков, тихая, всегда как бы немного робковатая ее улыбка в их беззаботном детском веселье, смехе, далеким отзвуком, то послышится ее голос в тоненьких ребячьих голосах… Может быть, начинал думать Петр Васильевич с глухим, скрытым волнением, и от него что-то перепало внукам, свои черты разглядеть нелегко, даже в Любе они ему не видны, – и так же вот, как от Таи, эта его часть, этот его отсвет останется в этом мире и будет жить, когда и его отнесут туда, где лежит бабушка Тая… Нет, все же это не полный конец человеку, если есть дети, внуки. Будут когда-нибудь и у них дети, а у тех – свои, и пока так будет повторяться – и тебе не будет конца, потому что все это – тоже ты, незримо, но твоя кровь, твоя плоть…

Андрюшка получился светленький, глаза широко распахнутые, безгрешно-ясные, одно безграничное доверие в них ко всему. В последний год, однако, как перевалило Андрюшке на пятый, все внешние перемены в нем стали сбиваться куда-то в Володькину сторону, пока еще слегка, не слишком заметно. Но все же уже не ошибешься, кто отец. Обнаруживать это Петру Васильевичу было огорчительно. А ну как если Андрюшка, а там и Павлик и характерами пойдут в отца? Вот это будет уже совсем горько, просто беда… Пока они растут не возле отца и нет перед ними его ежедневного примера, может, и минует их такое превращение. Из Любы понемногу и верно переливается в них хорошее, укрепляется в них, прорастает добрыми всходами. Но если Володька заслонит им Любу, станет для них главным авторитетом, и, как все мальчишки возле отца, они начнут ему подражать, впитывать его черты, привычки… Все малыши ведь одинаковы: каждое слово взрослого, жест, поступок сейчас же откликаются в них, как эхо. Хорошо, что Люба понимает все сама. Даже лучше и глубже Петра Васильевича, дальше его видит последствия. Вмешиваться Петр Васильевич не станет никогда, то, что сказал он Володьке, для него железно, он бы не выразил Любе своего горя ни словом, ни полсловом, но у него в молчаливом, беззвучном страдании разбилось бы сердце, если бы ей не хватило стойкости перед Володькой, если бы она сдалась его домоганиям. Когда-то он думал: родительское дело, родительский долг, страх и переживания за детей – только до совершеннолетия. Поднимутся дети, сравняется им восемнадцать и – летите, как птицы из гнезда, а душа его станет легка и свободна, очищена от забот и беспокойства о них… Нет, нескончаем родительский жребий, и не скажешь, когда он трудней: тогда ли, когда дети еще малы, проказят, болеют, приносят ссадины и шишки и приходится утирать им слезы, утешать в их недолгих обидах, или же когда они сами уже отцы и матери, и твоя родительская любовь и забота уже малы и бессильны, чтобы внести добро и успокоение в их жизнь, поправить их беды…

Присутствие в доме ребят меняло утренние планы Петра Васильевича. С хлорофосом при них возиться нельзя. Нужные починки во дворе тоже лучше отложить. Ребята ради дедушки остались, значит, надо отдаться в их полное распоряжение, устроить для них такое, чтоб были они довольны.

– Ну, команда, чем займемся, какие на этот счет будут соображения? – вроде бы деловито, по-серьезному спросил Петр Васильевич, не меньше внуков про себя радуясь, что их не увели в сад, впереди много времени и они вдоволь сумеют натешиться друг другом.

– А давайте… давайте… – вдохновенно предложил Андрюшка. Глаза его даже засветились изнутри. Но сказать ему было нечего, он еще только придумывал. – Давайте жуков в картошке собирать! Будем класть их в пузырьки. Мы так в садике на огородном участке собирали. Кто больше. А потом Татьяна Ванна развела костер и всех их сожгла. Они так трещали! Это вредные жуки, их не жалко.

– Пустое дело, – сказал Петр Васильевич. – С жуками не так воевать надо. В пузырьки их всех не засунешь. Пузырьков не хватит.

– А как?

– Как? Это, брат, сейчас и взрослые не знают…. – усмехнулся Петр Васильевич.

– Дедушка, покатай нас на тракторе, ты обещал, – сказал Павлик. Он выбрался из-за стола, влез на гладкий клеенчатый диван и прыгал на пружинном сиденье, не держась ни за что руками. Это было одно из любимых его занятий. Как только он научился стоять на ножках, он тут же научился и прыгать и мог предаваться этому хоть целый час подряд, пока его не останавливали или пока он сам не выбивался из сил.

– Неужели обещал? – Петр Васильевич напрягся, припоминая. Верно, сказал как-то мельком, а вишь – не забылось…

– Нет у меня сейчас трактора, – развел руками Петр Васильевич. – Моим трактором дядя Митроша сейчас командует. Покатаю вас потом. Давайте лучше сходим, поглядим, какую плотину на нашем логу строят.

– А мы видели, – сказал Андрюшка. – Нас Татьяна Ванна водила.

– Так то когда, давно небось. А сейчас плотина знаешь уже какая? Она ведь каждый день растет.

Петр Васильевич стал расписывать ребятам, что плотина уже выше дерева возле их дома, даже выше колхозной водонапорной башни. Его самого тянуло туда. Каждый раз, как приезжала в больницу Люба или навещал кто-нибудь из деревенских, он не забывал спросить, насколько подвинулось у строителей дело. Пока еще не взялся в полную силу зной – можно сходить и вернуться, не так уж и далеко. Самочувствие у Петра Васильевича сегодня было получше, чем вчера, настроение – бодрей, уже от одного того, что не больничным дышал он воздухом и не больничные стены были вокруг, а опять – родной его дом. А дом родной – это ведь, как известно, целебней всяких лекарств…

– Ну как, идем в поход?

– Тогда я шашку возьму! – срываясь с места, крикнул Андрюшка.

– На что она тебе?

– А если на нас кто нападет!

– Кто же на нас нападет? – засмеялся Петр Васильевич. – Шарики и Тузики все нас знают. Разве что коза какая-нибудь отвязалась. Так мы ее хворостиной!

– Шашкой лучше! – убежденно заявил Андрюшка, бросаясь плашмя на живот и заползая под кровать, где находился его и Павлика домашний арсенал: ружья, пистолеты, автоматы и даже солдатская каска – пластмассовая, со звездой.

Петр Васильевич надел мальчишкам на головенки полотняные картузики, закрыл дом на ключ. Через огород вышли к старой груше, возле нее повернули налево и пошли вдоль лога.

Под ногами хрустел войлок сухой, короткой, добела иссушенной травы. По левую руку, чередуясь, лежали огороды, наклонно сбегая к логу от протянувшихся длинным порядком деревенских изб. Зелень на них везде была одинаковой: пожухлой, серой от пыли. Только лопухи и репейники на межах и по канаве вдоль огородной земли чувствовали себя преотлично, сушь и зной были им явно на здоровье: вымахали все богатырями, малиновые их бутоны в колючих иглах горели ярко, с каким-то даже наглым, бессовестным торжеством. Андрюшка, бежавший впереди, беспощадно сек их своей шашкой, но репейники только вздрагивали, детская шашка была бессильна перерубить их древесно-жесткие стволы и отростки.

Павлик топал ножками в рыжих сандаликах рядом с Петром Васильевичем. А тому приходилось укорачивать свои шаги, нарочно их замедлять, чтобы Павлик успевал, не торопился. И как-то чудно, неловко было Петру Васильевичу, что он гуляет вот так с ребятишками – праздно, без дела, в виду всей деревни. За всю жизнь еще не было у него такого случая, чтобы среди трудового дня оказался он ничем не занятым, стал бы тратить время ради своего лишь интереса и развлечения.

Полевые дали, открывшиеся за селом, были уже лиловато-мутны, несмотря на ранний час, – их уже кутало мглистое марево, слегка дрожавшее в струении горячего воздуха, которым дышала совсем не остывшая за ночь степь.

Глубокая яма лога здесь, в степи, была совершенно пуста и гола, ни черноватой сухой грязи на дне, напоминающей об иссякших родниках, ни скудных, все еще пробивающихся на этой грязи гривок болотной травы, – как под самой деревней. Ни кустика, ни деревца на скатах. Только змеились по ним вверх-вниз узкие желто-серые тропинки, протоптанные в пастьбе скотом.

Сколько помнил Петр Васильевич, всегда края и скаты лога были такими – голыми, сухими и никчемными, без всякой пользы для людей, для деревни. Но хранилась память, даже не от дедов, а от прадедов или того дальше, что когда-то в старину вдоль всей лощины росли дубы, зеленели густые рощи. Сейчас и пенька уже не найти от тех деревьев. По лощине тогда текла настоящая река, не та чахлая, умирающая, больше похожая на ручей, которую захватил Петр Васильевич в своем детстве, а многоводная, чистая, во всю ширину нынешнего сухого лога. Была она многоводной не только сама по себе, такой еще ее делали стоявшие на ней во многих местах мельничные запруды. Подле мельничек река разливалась глубокими заводями, о которых тоже хранили старики предания: водилась в них в изобилии крупная рыба, аршинные щуки, что, случалось, живьем глотали плавающих уток. Незаметно сошли леса, уступая место пашням, не знали тогда, не догадывались, какую беду всему краю нес рубивший их топор, стало меньше воды, остались без дела, ветшали, пропадали одна за одной мельницы; без них оказались в забросе и запруды, некому и не для чего стало их чинить, содержать в порядке. Тоже одну за одной рушили их, омывали бурные весенние паводковые воды… Последние плотины разламывали сами местные крестьяне, те, которых сильней всего захватил буйный соблазн легкой поживы, ради рыбы, водившейся в заводях. Вода ушла, рыбу похватали и скоро пожалели о содеянном. Мимолетной, минутной оказалась добыча, а убыток – долгим, непоправимым, всеобщим. И с тех пор, тоже всю память Петра Васильевича, у бобылевских крестьян жила стойкая заветная мечта, без конца повторявшаяся в разговорах: эх, запруду бы, хоть какой, хоть самый малый водоем!.. Не потому только, что житейская, хозяйская нужда, – с прудом жизнь краше! Там, где в деревнях и селах они есть, там жители ими горды, отличают себя этим своим богатством перед соседями, а у безводных к ним открытая зависть, признание их преимущественного положения, удачливой доли…

И вот, значит, все-таки дождалась Бобылевка исполнения своей мечты!

С каким-то новым любопытством оглядывал Петр Васильевич знакомые ему каждой своей складкой, каждой морщинкой крутые и отлогие скаты степного лога и, равняясь, наверное, в этом с Андрюшкой, видел их уже берегами, отороченными зеленой щетиной камышей.

Павлику дорога была далековата. Он уже приустал, все чаще спотыкался на неровностях, но упрямо семенил сандаликами, отказываясь, чтобы Петр Васильевич взял его на руки.

Вдали слитно, мощно рокотали тракторные моторы.

Ложбина виляла, поворачивая из стороны в сторону, и вот с одним из поворотов показалась плотина из рыже-красной глины. Солнце светило прямо в нее, глина ярко горела, – точно полотнище плаката, протянутого поперек лога.

Плотину насыпали с одного и другого бока ложбины, двумя клиньями, навстречу друг другу; стена ее почти сомкнулась, только в середине остался неширокий проем с еще не законченным донным водосливом. На дне лога, возле плотины, лежали заготовленные для него железные трубы метрового диаметра, бетонные плиты с торчащими из них по краям жилами стальной арматуры; в проеме плотины чернел зубастой пастью своего ковша экскаватор, вздымалась стрела подъемного крана.

А наверху, на гребне, оглушительно треща моторами, в пелене синеватого дыма тяжело, неуклюже ворочались, ползали бульдозеры, толкая своими широкими ножами бугры глины, сдвигая их на самые края плотины, раскатывая, уминая гусеницами. На правом и левом берегах лога, изрытых, искорябанных, также краснеющих обнаженной глиной, урчали моторами, скрежетали гусеницами, грохали тяжким железом своих ножей другие бульдозеры, срезая грунт, нагребая его высокими кучами и двигая их к плотике.

Петр Васильевич совсем засмущался своей праздности, показалось неловко, стыдно без всякого дела подходить к работающим людям, торчать перед ними ротозеем. И он не пошел дальше, остановился от плотины в сотне шагов. И отсюда было все хорошо видно.

Прищурившись, он вгляделся в бульдозеристов. Машинами управляли незнакомые ему парни, но, видать, умелые мастера. Действовали они даже лихо – дух перехватывало, как накренялись бульдозеры на гребне плотины, как близко подползали они к краям, круто клонились вниз. Казалось, им осталось только кувыркнуться и полететь кубарем с десятисаженной высоты. Но в последний момент, взревывая моторами, окутываясь выхлопным дымом, они благополучно отползали назад, чтобы через минуту, толкая новую кучу глины, оказаться снова на самом краю в таком же критическом и как будто уже безнадежном наклоне. Гарь солярки щипала ноздри; казалось, лица Петра Васильевича даже касается жар стальных, отполированных до блеска бульдозерных ножей, нагретых в беспрерывном трении о грунт, до предела раскаленных моторов.

На Павлика плотина и грызущие землю бульдозеры не произвели впечатления, ему интересней были кузнечики, что один за другим, а то и по три сразу выскакивали у него из-под ног. Он бегал за ними, стараясь накрыть ладошкой, и каждый раз промахивался.

Андрюшка же пристально смотрел вместе с Петром Васильевичем и засыпал его вопросами: почему одни только тракторы и совсем нет людей? Откуда в лощину нальется столько воды? А можно будет плавать в пруду на лодке? «Дедушка, – допытывался он, – а ты сделаешь мне лодку? А как мы ее назовем?»

Петр Васильевич отвечал Андрюшке, но машинально, не очень вдумываясь в свои слова. А сам смотрел, не отрываясь, на черные от копоти и грязи тракторы, на их неторопливую, упорную возню среди куч нарытой земли. Давно же он не слышал их трудолюбивого лязга и грохота! Вот Люба над ним смеется, ей этого не понять, наверно, и не всякий это поймет, тоже посчитает его за ненормального, но когда вся жизнь, как у него, прошла на тракторе и столько был с ними разлучен, что даже поглядеть на этих чумазых работяг – и то это праздник для сердца!..

11

Колхозный машинный двор только назывался двором, на самом же деле никакого двора не было. На неогороженном пространстве плотно убитой, голой земли стояло, протянувшись, кирпичное, неоштукатуренное здание мастерской и было разбросано еще с полдесятка строений – склады, сторожка ночного караульщика. Машины, вытянувшись рядами, находились на своих площадках: отдельно комбайны, отдельно не нужные сейчас в работе колесные и гусеничные тракторы, прицепные орудия – плуги, сеялки, дисковые бороны, лущильники. В некоторой обособленности от общей территории, как бы объявляя этим нерядовое свое назначение, возвышался сборный деревянный дом под шиферной крышей; одну его половину занимали кабинет главного инженера Ильи Ивановича и диспетчерская с рацией, другую – большая, не слишком опрятного вида комната с шаткими стульями вдоль стен, бильярдом, шахматами и шашками на длинном фанерном столе, плакатами на стенах, призывающими механизаторов соблюдать технику безопасности и противопожарные меры. Комната эта называлась клубом, зимой и в ненастную погоду в ней собирались на планерки и всякие совещания. Уговаривались не курить, но терпения скоро не хватало, уже через полчаса дым выедал глаза, приходилось настежь распахивать окна и двери. Летом, в тепло, собрания проходили под открытым небом. Выносили те же клубные стулья, кому не хватало – садились на что придется: на деревянные чурки, кирпичи, порожние ящики, а то и просто на землю.

Памятен Петру Васильевичу этот колхозный машинный двор! Сейчас он оборудован, как надо, есть электричество, водопровод, душевые кабины, газосварочные аппараты, сжатый воздух в баллонах – для подкачки шин, продувки радиаторов. А той, далекой уже, зимой, когда привели из МТС старенькие тракторы, ставшие колхозной собственностью, тут ничего тогда не было, только одна вот эта голая, заснеженная земля. Даже какого-нибудь укрытия для трактористов – чтоб забежать погреться, хлебнуть глоток-другой кипятку. И первый ремонт колхозной техники трактористы делали просто на снегу, под открытым небом. А каково работать с металлом в мороз, на ледяном ветру, – это может понять только тот, кто сам это испытал, у кого до мяса срывало кожу от нечаянного прикосновения голой руки к железу, кто стыл до костей, лежа на тонком брезенте под трактором, чтобы снять масляной поддон, отвернуть болты и гайки, крепящие мотор к раме, кто через каждые полчаса совался в костер, протягивая в него бесчувственные руки, чтоб вернуть им движение, чтоб на очередные полчаса они получили силу держать гаечный ключ, молоток, зубило. Если бы Петру Васильевичу предложили припомнить, когда всего тяжелей пришлось ему в жизни, в труде, так, что и сейчас прохватывает дрожь при одном только воспоминании, при мысли – повторить, пережить такое снова, он назвал бы этот двадцатилетней давности ремонт на снегу. И, как нарочно, зима выдалась лютая, трескучая, без ростепелей; солнце если и сверкало, то холодное, морозное; казалось, от него только жестче холод, пронзительней пробирается он под одежды. Приходил председатель Василий Федорович, только что, в эту же зиму, заступивший на председательский пост, смотрел, ничего не говоря, – что мог он сказать в ободрение? Приходил, чтоб просто измерзнуть вместе с трактористами, – так, должно быть, его душе было легче… Распорядился давать в обед на человека по сто граммов спирта – зимнюю солдатскую фронтовую норму. Крыли его потом в райкоме за этот спирт, – дескать, нашел метод поддержки! А то они, трактористы, сами мало пьют! Петр Васильевич и не думал тогда, что дотянет он до конца, со дня на день ждал – свалится с жестокой простудой, воспалением легких, – как свалились Федор Данковцев, Мирон Козломякин, еще человек пять… Один Митроша не унывал, – ему, побывавшему в трудбатальоне, теперь все было вроде семечек. Приходил утром веселый, даже какой-то радостный, крепко, в долгий запас, разогретый домашней самогонкой. Скаля желтоватые зубы, выдавал какую-нибудь новую байку. Работая, тоже балагурил, все пугал Алешку Данковцева, Федорова брата, молодого паренька, первогодка в механизаторах, разными страшными историями, что будто бы видел сам, своими глазами. Например, как при запуске необкатанного двигателя на ХТЗ заводная рукоять, случается, бьет в обратную, и однажды так вот у одного раззявы-тракториста напрочь вырвало из плеча руку. Алешка делал вид, что не верит, не такой он простак, чтоб так дешево его «купить», но когда наступал момент провернуть коленвал рукояткой, сделать двигателю пробный пуск – его почему-то никогда не оказывалось на месте, и крутить рукоять доставалось кому-нибудь другому…

И какою же победою показались трактористам обычные их ремонтные дела, когда после двух месяцев мученической возни на зимнем холоде все тракторы снова были на ходу, в надежном здоровье, готовыми и пахать, и сеять!

Петр Васильевич зашел на машинный двор с того его края, где без особого порядка, а так, как пришлось их оставить в рабочей спешке, стояли разного рода машины, механизмы, орудия, приведенные для быстрых, срочных починок с бригадных производственных участков. Отдельно, своей группой, дожидались ремонта гусеничные ДТ, одинаково серо-черные от пыли и мазута, с налипшими на гусеницы и катки комьями земли и глины. Еще издали Петр Васильевич безошибочно узнавал, чья машина, кто ее хозяин. Он не видел эти тракторы с самой весны, и ему было интересно оглядеть их, по новому их виду, по присохшей к ним грязи, свежим царапинам и вмятинам на кабинах и ходовых частях угадывая, на каких полях и работах трудились они это время и получили свои увечья. Он даже замедлил возле тракторов шаг, а его пытливое, сочувственное внимание к ним было совсем сродни тому, как всматриваются после долгой разлуки в лица друзей и близких, стараясь угадать по переменам в их облике, по новым морщинам и сединам, как они жили и работали, легко или тяжело им досталось и насколько стали они старей, сколько убавилось их сил и здоровья. Колхозные тракторы… Тяжела их безостановочная, почти без передышек, работа и горька в конце жизни их судьба… Отслужившие, износившиеся, идут они в распыл, в разборку, снимают с них то немногое, что еще годно, а остальное попадает в лом, на переплавку, и ни следа, ни памяти не остается от них. А надо бы, наверное, их чтить, – как ветеранов беспримерного труда, наравне с самыми заслуженными колхозниками, оставлять их в деревнях навечно, в память об их верной службе, ставить на почетные пьедесталы и писать на металлических досках, сколько переворочено этими трудягами земли, какие трактористы водили их по полям, в паре с ними кормили хлебом народ… Один такой памятник Петр Васильевич видел на Украине, когда однажды ездил туда в гости в один из тамошних колхозов для обмена опытом. В той деревне возле правления вознесен на кирпичной тумбе колесный «Универсал» с длинной тонкой трубой, торчащей в небо. Нынешняя сельская молодежь, да что обычная молодежь, сейчас даже молодые механизаторы не знают, что был когда-то такой трактор, они уже и не сохранились нигде. А украинские колхозники не выбросили последнюю такую машину, сберегли – в память о годах коллективизации, о начале новой эры в жизни крестьянства…

Среди комбайнов Петр Васильевич отыскал глазами и свой СК. Жатка отделена, разобрана, части ее лежат на земле, на кусках старого брезента, тут же расстелено полотно планчатого транспортера. Значит, Митроша уже занялся ремонтом, налаживает машину.

Петр Васильевич не удержался, обошел комбайн кругом. Ему бы тоже уже на пьедестал, этому трудяге, самому старому из всех колхозных комбайнов. На вид он еще ничего, посторонний человек даже не догадается, что он так стар, что столько поработали его механизмы, но Петр Васильевич-то знает, сколько раз чинились все его узлы и сочленения, и жатка, и молотилка, и копнитель, и сердце всей этой умной машины, приводящее ее в движение и работу, – дизельный мотор. Железные поручни на штурвальном мостике вытерты добела – его и Митрошиными руками, ступени узкой железной лесенки, ведущей на мостик, тоже истерты – подошвами его и Митрошиных сапог… На всех выступах, во всех тазах и углублениях корпуса – плотно слежавшаяся, сероватая хлебная пыль и мелкая желтая, поблескивающая, как чешуйки слюды, полова. Комбайн простоял с конца прошлой уборки, мочили его осенние дожди, сыпало на него снегом, обдували ветры, а все еще пахнет он ржаным полем, как будто только что оттуда, сухой шуршащей соломой, сладковатым духом спелого зерна…

В широком проеме открытых ворот мастерской стояли и курили двое – Антон Федотыч Тербунцов, токарь, и кузнец Кирюша Костин. Немой Кирюша, длинный, худой, в прожженном фартуке, первым увидел Петра Васильевича, замычал, задергался радостно всем телом, и одной, и другой рукой показывая Антону Федотычу, кто к ним идет.

Почему-то считается, что немые – злые, недобрые, в отплату, что ли, людям за свое несчастье, а Кирюша был опровержением этому поверью: он всех любил, ко всем был радостно-доброжелателен, не жалея, любому мог отдать все, что у него ни попроси – и табак, и припасенный на завтрак хлеб, и одежду с себя. Добрей и отзывчивей его не было в Бобылевке, и многие люди этим пользовались – зазывали Кирюшу починить, поправить что-нибудь у них в хозяйстве: петли, запоры, крышу, печь; после работы он обязательно бежал куда-нибудь, где его ждали, возился там охотно, услужливо, часами, никогда не беря никакой платы. Накормят борщом иль окрошкой, поднесут стаканчик – и ладно!

Тербунцов Антон Федотыч был не местный и вообще не деревенский человек, из настоящих заводских рабочих. Лет пятнадцать назад, когда колхоз создавал мастерскую, каким-то ветром его занесло в Бобылевку, может, Василий Федорович его сманил, потому что нужен был настоящий токарь. Тербунцову и его жене дали домишко с огородом, по колхозной цене отпускали ему из кладовой продукты – мясо, масло, муку, крупу, он и прижился, и теперь люди даже уже забыли, что он со стороны, не свой. Маленького роста, тихий, спокойный, ко всем вежливый, он был искусным токарем, не спеша точил на своем станке все, что нужно. Даже удивительно было, что работа его отличается такой точностью, станок у него был старый, ДИП-300, списанный заводом за изношенностью, еще довоенный. А в войну на нем снаряды растачивали, в две смены по двенадцати часов, миллион штук, а может быть, и больше выточил этот станок снарядов, да еще потом сколько работал…

Серые глаза Тербунцова улыбчиво засветились. Лицо у него было бледное, и весь он выглядел болезненным, нездоровым; может быть, потому и уехал из города – ближе к деревенскому молоку, свежему воздуху. Но, тем не менее, он никогда не хворал, ни одного рабочего дня не пропустил с того времени, как стал за станок в колхозной мастерской. Всегда на месте, всегда без спешки занятый каким-нибудь очередным изделием, безотказно готовый вникнуть в любую беду механизаторов, выполнить для них на своем стареньком станке любой сложности работу…

Кирюшу и Тербунцова роднило то, что ни тот, ни другой не имел склонности к выпивке, не страдал этим грехом. А вот это – намаяв руки, покурить на просторе, вне прокопченных стен мастерской – было их любимым удовольствием.

Немой выбежал к Петру Васильевичу навстречу, схватил его за руки, затряс, радостно мыча, изгибаясь всем телом, вскидывая толовой. Это была его речь, кое-кто умел его понимать сразу и без труда. Тербунцов, например, и слушал, и разговаривал с ним свободно. Петр Васильевич тоже понял – Кирюша говорил, что он заждался Петра Васильевича, что болеть ему никак нельзя, они погодки, вот он, Кирюша, не болеет, все у него здоровое, он хлопал себя по груди, животу, сгибал руки, показывая мускулы, – и Петру Васильевичу ни к чему, рано еще, они еще должны пожить, поработать. Потом он стал показывать в сторону комбайна, гудеть, изображая вентилятор, раздувающий угли в кузнечном горне, махать рукой, как бы что-то отковывая, – Кирюша что-то мастерил для комбайна Петра Васильевича и хотел сообщить ему об этом.

Тербунцов тихо улыбался, глядя на них, сияя светлыми глазами. Он был неречистый человек, не умел словами выражать свои добрые чувства к людям. Но слова были и не нужны, Петр Васильевич так почувствовал все, что было в Тербунцове, его ласку, и привет, и радость, что он снова здесь, на машинном дворе, вместе с ними.

Обращаясь к Тербунцову, немой жестами, мимикой, оглаживая свое лицо ладонями, а потом и грудь, все тело, показывал, как похудел Петр Васильевич, качал сожалеюще головой и что-то энергично мычал – какие-то свои советы, как быстрее поправить Петру Васильевичу здоровье.

Тербунцов и Петр Васильевич пожали руки, и затем несколько мгновений прошли у них в обоюдной заминке; обычные расхожие фразы, какими привыкли обмениваться люди при таких встречах, не шли с их языка, но и других пока не было…

– А мы уж тут твой комбайн доканчиваем, последний он остался… – проговорил Тербунцов вместо всего, что полагалось бы оказать после такого долгого отсутствия Петру Васильевичу. Но это было как раз самое уместное, чтобы Петр Васильевич почувствовал себя на старом своем месте, в обычной своей колее.

– Ну и правильно! – ответил Петр Васильевич. – Митроша-то где?

– Да его все гоняют, то туда, то сюда. Все ему какие-то другие дела находятся. С утра он жатку собирал, а после обеда Илья Иванович услал его куда-то, и по сю пору нет… Ты там, в больнице, от курева не отвык?

Тербунцов приглашающе достал из нагрудного кармана пачку «Примы». Петр Васильевич в ответ вынул «Беломор».

– Ого, на какие ты перешел… Забогател!

Тербунцов осторожно вытащил темными пальцами за кончик папиросу. Кирюша тоже потянулся к пачке. Взял одну, затем другую. Вторую заложил за ухо, под край старой, грязной кепчонки.

Прикурили от одной спички, одновременно пыхнули синеватым дымком, так что на секунду всех троих окутало прозрачное, ароматное облачко.

– Значит, опять рабочий класс? – улыбнулся Петр Васильевич. Он рад был за Тербунцова. Ему скоро на пенсию, стало быть, теперь все оформится, как надо, по строгому закону.

– Да это еще пока так… – осторожно оказал Тербунцов. – Еще всякие перемены будут. Эксперимент только. Через год итоги подведут, плюсы-минусы… Тогда и решится окончательно – так оставить или по-старому. В колхозах пока не больно-то новой системе рады. Не верят, что будет удобней, выгодней. Известно, привычка… При таком обслуживании главное – оперативность. А с этим пока самое узкое место получается. Было у нас тут как-то собрание, управляющий «Сельхозтехникой» Степан Петрович Проценко присутствовал. Ему тут претензий набросали – отбиваться не успевал. Все, говорит, будет, дайте срок, это мы пока еще бицепсов не накачали… Вот в чем и вопрос – долго ли еще эта их раскачка потянется… И путаницы поначалу много всякой. Вот хотя бы сейчас, это взять – ремонт зерноуборочных машин. И участковые мастера-наладчики возле комбайнов крутятся, и сами комбайнеры. Комбайнерам косить, они, естественно, хотят машины наладить получше, на весь сезон. Еще это и заработок для них, другой работы им ведь сейчас нет. Вот и мешаем друг другу. Как сделанное учитывать? Наш нарядчик себе пишет, колхоз – себе, за одну и ту же гайку двойная плата идет…

Тербунцов говорил неторопливо, рассудительно. Он всегда так говорил, сколько знал его Петр Васильевич, – без спеха, толково, не случайными, только что пришедшими на ум словами, а как бы лежащими у него в каком-то заранее приготовленном, обдуманном запасе. Из карманчика его рабочей куртки, тоже по-всегдашнему, торчал кончик штангенциркуля.

Он рассказал и про хорошее. У «Сельхозтехники» в резерве тракторные моторы – на смену заболевшим. Если неполадки серьезны, скоро не поправить, мастера-наладчики с таким мотором не возятся, быстренько его долой, а на трактор – новый. Негодный мотор везут в центральную мастерскую, там его капитально лечат, а потом он снова идет на такой же обмен. Здорово ведь? Сразу по всему району избавили тракторы от длительных простоев.

Петр Васильевич согласился – конечно, здорово, что и говорить. О таком можно было только мечтать. Практически ведь это значит, что все колхозные тракторы постоянно в рабочем состоянии. Сами колхозы никогда бы этого ее добились. Он слушал, переспрашивал, вникая в подробности, и все больше освобождался от чувства своей оторванности от колхоза, нынешних его дел, товарищей, с каким он вступил на машинный двор.

Поговорив с Тербунцовым, он направился к главному на усадьбе дому, возле которого уже собирался народ, рассаживаясь на бревнах, на вынесенных из клуба стульях и лавках.

И когда Петр Васильевич пожал всем руки, перекинулся с каждым словами, испробовал табачку из одного и другого кисета, сам угостил старых друзей своим «Беломором», так что в одну минуту опустевшую пачку пришлось смять и кинуть в сторону, в нем и вовсе не осталось неудобного, неловкого, мешавшего ему чувства отторженности от всех.

Он присел на бревна в ряд с другими механизаторами, на то самое место, на которое садился на собраниях и прежде. Общее внимание от него скоро отвлеклось, разговор вернулся к тому, о чем шел до его прихода, и все для Петра Васильевича стало совсем по-старому, будто он и не отлучался никуда, не было у него такого долгого, полуторамесячного перерыва. Справа от него, тоже на своем обычном месте, согнув углом ногу, выставив острые колени, помещался Мирон Козломякин, худолицый, как всегда, небритый и, как всегда, хмурый, на что-то сердитый, чем-то недовольный. Похоже, что он и родился такой, открыл глаза, поглядел на свет солнца, скривился, сощурился потревоженно, недовольно, да так это и осталось в его лице на всю уже жизнь. Слева, посасывая размокший сигаретный окурок, Федор Данковцев – в плетеных сандалетах на босых ногах, в голубой трикотажной майке с разводами от соленого пота. И разговор меж комбайнерами тянулся примерно такой же, какой всегда вели они в эту предуборочную пору: как будут платить, кому сколько вывели в этом месяце за ремонт. Каждый считал, что мало. Так тоже было всегда, потому что заработок свой механизаторы меряли по тому, что получали на вспашке, на севе, на прополке, на косовице; это были хорошие деньги, а на ремонте столько не выходило, даже и половины тех заработков.

Людей подбавлялось. Из клуба вынесли еще две длинные скамьи. Было уже шесть, назначенное время.

На крыльце появился Илья Иванович, глянул на собравшихся, пальцем поддернул на переносице очки.

– Пора начинать! – крикнули ему.

Илья Иванович скрылся в доме, появился снова – с маленьким шахматным столиком в руках. В ящике под клетчатой крышкой столика погромыхивали деревянные фигурки. Поставил на землю, в середину между сидевшими на бревнах и теми, кто устроился на стульях и скамьях. Положил на столик тетрадку, еще какие-то бумажки, опять тычком пальца поддернул очки.

– Президиум выбирать будем?

– На кой он! – шумнуло сразу несколько голосов.

– Обойдемся! Докладай так!

– Как это без президиума? Не положено! – врезался голос Володьки Гудошникова. Он кинул свою реплику, еще только подходя к собранию и становясь за спинами тех, кто разместился на скамьях. Суконная фуражка набекрень, комбинезон расстегнут до пояса, обнажая грязную, в масляных пятнах майку и крепкую грудь с синими крыльями нататуированного орла. Лицо – невинно-серьезное, деловое, прячущее простое озорство. Крикнул он лишь для шума, а не потому, что ему было важно, как пойдет собрание – с президиумом или без.

Реплика, однако, подействовала. Выбрали президиум – с голосованием, поднятием рук. Минут десять ушло на эту процедуру. Председателем, по обычаю, назвали Николая Рыбкина, завскладом горюче-смазочных материалов. Секретарем – его помощницу Дусю Пономаренко. Рыбкин любил председательствовать на собраниях, просто обожал эту роль, сразу становился солидней, в голосе появлялся басок. Ни у кого другого не получалось так внушительно, раскатисто, торжественно: «Слово пр-р-редоставляется…» Толстую Дусю тоже всегда сажали секретарем, она умела быстро и грамотно писать протоколы, – не зря училась десять классов.

Николай Рыбкин, белокурый, красивый малый, в галстуке, – он наперед знал, что ему достанется председательствовать, и для этого принарядился, – встал у шахматного столика, застегнул на все пуговицы короткий пиджачок, кашлянул и не своим, обычным, а иным, басовитым, «председательским» голосом произнес:

– Предлагается следующая повестка дня. Первое. Доклад главного инженера колхоза «Сила» товарища Коростылева Ильи Ивановича…

– Да какой там доклад, никакого доклада, – становясь рядом, перебил Илья Иванович. – У нас сегодня так, полуофициальное, можно оказать, собрание, только своим коллективом. Настоящее предуборочное еще будет. Тогда и председатель придет, и парторг, и завучастками, и агрономы. Обсудим готовность техники, поговорим обо всех деталях уборочных работ. А сегодня я просто хочу проинформировать, какие меры поощрения установлены в этом году. И еще договоримся об уборочных звеньях. Чтоб вы уже сейчас знали, кому с кем работать, налаживали содружество. Помогнули бы друг другу в ремонте и советом, и делом, дней осталось не так уж много. Самому подчас не все в машине видать, а товарищ поглядит – да подскажет… В общем, так. Задача механизаторов на уборке и в этом году все такая же: убрать в сжатые сроки и без потерь…

– Вы что – начали? – опросил Рыбкин, недовольный, что не соблюдены принятые формальности и что он вроде бы обойден в своей роли председательствующего. – Ну, пожалуйста! – сказал он, вынужденно смиряясь и отходя на шаг в сторону. – Слово имеет товарищ Коростылев! – все же договорил он со своего нового места, из-за плеча Ильи Ивановича, уже под его слова.

– Ввиду того, что год трудный, засушливый и растягивать уборку никак нельзя, – продолжал Илья Иванович, – установлены премии тем, кто будет вести ее самыми ударными темпами. В первые десять дней на уборке зерновых расценки комбайнерам и помощникам увеличены на шестьдесят процентов – при условии выполнения сменных норм. Водителям автомашин на вывозке зерна тоже установлена повышенная оплата на пятнадцать процентов. Разумеется, опять же при выполнении сменных заданий…

– Да мы все это читали, знаем! – раздались голоса.

– Ну, раз знаете, так я дальше и перечислять не буду. Условия, как видите, хорошие, стимулы есть, остается только поработать на совесть. Кроме материального поощрения передовики уборки, – раз вы читали, это вам тоже известно, – будут отмечены почетными грамотами. А особо отличившиеся – представлены к награждению медалями и орденами.

– Неплохо бы – орденочек! – сказал кто-то в группе молодых парней позади Петра Васильевича.

– Сиди уж! Мало еще каши ел! – осадили его приятели.

– Поля наши и какой где получился хлеб, где какой стеблестой – это вы знаете, сами сеяли, наблюдали за ростом. Убирать, я думаю, будем теми же звеньями, что и в прошлом году: пять комбайнов, три грузовых автомашины. В наличном составе перемен больших нет, звенья у нас в основном сложившиеся, не один уже год, люди друг к другу притерлись, приспособились. Я сейчас зачитаю по списку, кто у нас в каком звене, а если кто не согласен, есть другие мнения, предложения, – после вы скажете…

Илья Иванович открыл тетрадку, завернул под нее обложечный лист, стал читать. И когда он говорил, и читая список, он все время переминался с ноги на ногу, точно ему жали ботинки или неловко, неудобно было стоять. При этом он беспрерывно поддергивал пальцем свои очки. И то, и другое он делал от нервности и от смущения. Начальственности – в смысле важности, солидности, уверенности перед народом, – в нем не было никакой, не приставала она к нему. Нехватку эту он чувствовал сам, но научиться держать себя по-командному не мог. Еще лет десять назад он был просто трактористом, рядовым колхозным механизатором, как все, что сейчас его слушали, заочно учился – сначала в техникуме, потом в институте. Учение давалось ему тяжким, упорным трудом, – известно, что такое заочник, который только вечером, вымотавшись за день на физической работе, садится за книги. И глаза слипаются, и голова тупа, и памяти нет… Особенно трудно давались ему чертежи. Черчение – дело тонкое, руки нужны как у скрипача, сорвался чуть-чуть рейсфедер – и все, лист испорчен, загублена работа нескольких вечеров. Не для загрубелых рабочих рук рейсфедер, которые привыкли действовать кувалдой, полупудовыми гаечными ключами, двигать неподатливые тракторные рычаги… На чертежах и за книгами Илья Иванович подпортил глаза, однако все премудрости одолел. По-честному, без скидок, одним своим упорством. И хотя не было у него начальственной осанки, важного вида, какой умеют придавать себе иные начальники, как будто посвящены во что-то значительное, чего не дано знать и понимать их подчиненным, колхозные трактористы его уважали даже больше, чем если бы прислали его откуда-нибудь со стороны, уже готового, дипломированного и без биографии простого тракториста, прошедшей у всех на глазах. Уважали за то, что он из самого низу выбился, своим старанием и охотой, той же породы, что и они все; каждый из них ведь мог бы так, да недостало отваги и упорства, а у него – достало… За то, что он инженер не по одному тому, что книжки выучил, не только умом технику знает, а и руками все может. Самому же Илье Ивановичу его должность главного колхозного инженера, там, где он должен быть администратором, стоять над людьми, как власть, приказывать и взыскивать, была неловка, точно чужая одежда, что не по плечу, не по размеру. Гораздо лучше чувствовал он себя там, где нужно было проявить знания, технический опыт – на прежних своих местах умелого механизатора, и охотно, с удовольствием лез всякий раз вместе с трактористами в незаладившую машину, марал руки, крутил гайки, искал и исправлял неполадки.

Петр Васильевич входил в звено вместе с Козломякиным, Данковцевым. На двух других комбайнах водители менялись, обычно ставили молодежь, нарочно подключали к «старикам», под их надзор, чтоб набирались в одной с ними компании опыта и дальше уже работали сами.

Слушая фамилии, Петр Васильевич ждал: назовет ли Илья Иванович его? Илья Иванович назвал Митрошу, но тут же скосил из-под очков на Петра Васильевича глаза:

– Ты не обижайся, Петр Васильевич, список мы писали, когда было еще неизвестно, успеешь ли ты на уборку. Но раз успел – стало быть, так с Митрошей, вдвоем, по-прежнему и будете…

Петр Васильевич промолчал – молчанием согласия и только потом вспомнил, что Люба предупреждала не запрягаться сразу в работу и такое же намерение было у него самого, шел он сюда, на это собрание, лишь повидаться с товарищами, послушать да посмотреть…

Едва Илья Иванович кончил читать по тетрадке, заспорили о составе звеньев. Неизбежно стали задевать и другое, что и не предполагалось обсуждать, и прежде всего подготовку комбайнов и всей остальной уборочной техники, почему задерживается ремонт, подсчитывать, что уже можно вывести на линейку готовности, а с чем еще возиться, проливать пот. Очень скоро разговор превратился в жаркий, многоголосый шум, как бывает, когда изрядно накопилось, наболело и каждому хочется сказать свое, самое себе близкое, важное. Уже никто не делал разбора – к месту, не к месту, спуталось, свалилось в одну кучу: разделение на звенья и нехватка запчастей, здравые предложения и всевозможные обиды; реплики, забивая друг друга, летели со всех сторон, – только успевай поворачивать голову к очередному оратору.

– …Почему это так – тем летом, и нынешним нашему звену ни одного «газона», одни только колесные тракторы с тележками? У них и емкость не та, и скорость, они нам темп задерживают. Опять посередь поля с полными бункерами стоять, дожидаться? Пускай с ними теперь другие помучаются, а нам автомашины давайте!

– …Ходовых ремней надо в запас на каждый комбайн. И цепей транспортерных. Чего жмотничать, в кладовке их держать? Им при комбайнах место! Случись что – все под руками, не надо никого звать, тут же в поле сам и починил…

– …Генератор у меня барахляный, с ним выезжать – только нервы портить. А электрик участковый одним глазом глянул – ничего, говорит, еще поживет. Поживет! При всех заявляю – я с ним косовицу не начну, пускай исправный ставят!

– …И в прошлом годе я говорил, и в этом говорю – надо на комбайн дополнительные баки с горючим установить, литров хотя бы на сорок. Какой это выигрыш на заправочном времени! Если по всем агрегатам подсчитать, так это все равно, что одним комбайном на уборке больше…

– Товарищи! Товарищи! – не выдержал, вступил в свои права Рыбкин. – Нельзя базар устраивать! Вопросов, понятно, много, но давайте по порядку. Просите слово, высказывайте, у кого что есть, будем обсуждать. Но сначала с этим надо закончить: устраивает названный состав звеньев?

– Устраивает!

– Принимаем, ладно!

– А меня не устраивает! На «газоне» к нам опять Митька Лопушонков назначен.

– Ну и что, чем он плох? Шофер второго класса, мастер безаварийной езды.

– Это, точно, мастер. На разные штуки. Прошлый сезон он такой номер отколол. Отвез с утра на ток зерно раз, другой, а потом говорит – клапана стучат, поеду к механику, отрегулирую. И нет его. Два часа. А он баб с картошкой набрал, которые к поезду, в город, да и чесанул на станцию глухой дорогой. Бутылку себе добывал! Мы за обязательства боролись, за красный вымпел передового звена, работали – себя не жалели, совсем уж показателями вышли, а он как раз и срезал… И еще случай был, похожий. Другого давайте, а Митька не нужон. Говорю от имени звена.

– Ладно, проведем с Митькой работу, – сказал Илья Иванович, ставя карандашом отметку в тетрадь.

– Не нужон он, и все. Старших не уважает, огрызается. А сам еще сопляк. Не нужон он в звене! Пускай помнит и выводы для себя делает.

– А кем заменить? Шоферов у нас в обрез, все уже раскрепленные.

– Из города шефы приедут, заводские. Они народ технический, подготовленный. Кого-нибудь на машину и сажайте. А Митьку давно пора с «газона» внять, хоть он и второй класс. Вот и вся с ним работа.

– Шефы-то приедут, да самое большее – только помощниками на комбайн. А машину случайному, временному человеку доверять нельзя.

– А ловчить на колхозном «газоне», как Митька, можно?

– Ну, ладно, подумаем… – примиряюще оказал Илья Иванович, переминаясь у столика.

В лице его, напряженном, покрасневшем, с блестками пота на лбу, под рассыпавшимися прядями густых черных волос, прибавилось хмурой сосредоточенности. Самые тяжкие это дела – вот такие, как с Митькой. Иную техническую закавыку в сто раз легче распутать. А что с Митькой придумаешь? Прогнать нельзя, шоферов не хватает, не поставишь же машину на прикол. Внушения – от него как от стенки горох. И страха у парня никакого нет, потому что знает: пожурят, пожурят, да так и сойдет ему, как не раз уже сходило…

– Какие будут еще замечания по составу звеньев? Есть у кого еще замечания?

Рыбкин освоился, утвердился у столика уже прочно смотрел орлом, высоко держа голову.

– Давайте заявлять все сейчас, чтоб не кроить в последний момент, когда уже в поле ехать, – добавил Илья Иванович.

Люди примолкли, секунда, другая пролетела в раздумье.

– Можно мне оказать?

Голос Володьки Гудошникова прозвучал сипловато, негромко, однако слышно для всех. Он стоял неподвижно, угловатый, кряжистый, руки в карманах, весь точно бы налитый какой-то решительной, тяжеловесной, устремленной силой. Озорства, шутейства уже ни капли не было в нем. Видать, специально готовился заявить свой голос, выбирал момент, – чтоб не в общем хоре, а отдельно, особо, когда бы все внимание обратилось на него.

– Хочу сказать о главном… Запчастя, тут говорили, ремни… Это все техника. Техника без людей мертва. Главное – это трудовой настрой. Борьба за высокие показатели.

– Погоди, Гудошников, не забегай. Сейчас закончим организационную сторону и поговорим про обязательства, – прервал Володьку Рыбкин.

– А я считаю, это на первое место надо ставить. Трудовой энтузиазм – основа успеха.

Володька напряг желваки. Он знал, что говорил слова, с которыми не спорят, и нажимал на них.

– При самой передовой технике решает все равно идейная сознательность. Социалистическое соревнование за высокие показатели. Равнение на маяки. – Володька облизнул сухие губы. – В прошлый сезон наш колхоз по темпам уборки вышел на третье место в районе. А в этом году мы должны взять курс на первое. Лично я намерен трудиться, как положено, с высоким энтузиазмом и передовой сознательностью. Двенадцатого августа прошлого года мной была достигнута самая высокая производительность труда в районе. За двадцать часов бесперебойной работы на своем комбайне я намолотил тыщу сто центнеров хлеба и завоевал районное переходящее знамя. В нынешнем году зерновые у нас не те, но я даю обязательство повторить свои рекорд непрерывной работы и намолотить даже больше. Чтоб опять знамя было у нас.

Володька на миг приостановился, опять облизнул сухие губы. Стоял он все так же кряжисто, по виду – спокойно, говорил без запинки, уверенно, но, видать, изнутри пекло его жаром волнения.

– Если, конечно, – добавил он сниженным голосом, но – как самое важное, – если руководство колхоза и партийная организация обеспечат условия и всю нужную поддержку…

Володька выдохнул из себя воздух, пошевелился и сразу вроде бы опал – и в росте, и в ширине плеч.

На скамьях и бревнах, заполненных народом, некоторое время длилось безмолвие, которое неизвестно как было понимать. Рыбкин стоял тоже застыло, соображая, видно, про себя, как ему, председателю, надлежит отреагировать на заявление Володьки и как теперь дальше вести собрание. Ничего не решив, он, ища помощи и подсказки, обратил свой взгляд на Илью Ивановича, но тут комбайнеры зашумели, все разом, со всех сторон, – точно что-то прорвалось.

– Условия ему подай! Ишь, какой! Рекорды ему понравились! Жаден ты, брат, на славу!

– А мы что – хуже? А нам как – условий не надо? Нет уж, условия – так всем поровну. Вот и ставь рекорд, коль ты такой умелец!

– Ты тогда рекорд бил, а сколько агрегатов в пол-нагрузки работали? Зерно хоть на землю сыпь, все «газоны» тебе одному пригнали. На хрена такие рекорды!

– Правильно! Я б тоже рекорд побил, если б столько обслуги подкинули!..

– Сегодня – рекорд новатора, завтра – норма для всех, – произнес Володька, напрягая желваки и темнея длинным лицом.

– Сегодня, завтра!.. Насобачился повторять! Вот станет в колхозе достаток автотранспорта, мы и без твоего рекорда сумеем по тыще центнеров давать. А то ишь – опять простаивай, заработок из-за него теряй, а он за наш счет будет в передовики выходить!

Собрание шумело бы и дальше, да Илья Иванович весомо сказал, комкая в руках свернутую трубкой тетрадь:

– Это, конечно, нужное дело – образцы, примеры настоящего труда, но таким искусственным способом мы их создавать больше не будем. Правление это обсуждало и решило: вместо отдельных рекордов, как бы эффектны они ни были, бороться за ритмичную, предельно уплотненную работу всех уборочно-транспортных звеньев.

– Защемляете почин! – насупился Володька. – Закрываете дорогу новаторам!

– Почему? Почин и новаторство – проявляй, пожалуйста. Приветствуем. Но каким путем? Ищи у себя скрытые резервы. Их много. Рациональное использование каждой минуты рабочего времени. Отличная подготовленность агрегата – тоже резерв производительности, бесперебойной работы…

– Коростылев, да что ты ему объясняешь, первогодок он, что ли? Сам все знает. Давай говорить по делу. Про звенья. Мы вот своим звеном подумали и вот что хотим оказать…

Расходились уже в сумерках. Когда Рыбкин объявил собрание закрытым и все поднялись, Илья Иванович протолкался сквозь толпу к Петру Васильевичу, оказал: «Погоди», отвел его в сторону. Кто-то сунулся к Коростылеву с вопросами, просьбами, он отмахнулся рукой: минутку, подождите! Направив на Петра Васильевича блестящие стекла очков, отражавших желто-малиновый закат, Илья Иванович торопливо, пока их опять не перебили, спросил:

– Я-то тебя уже на комбайне числю, а ведь не узнал: будешь ты работать иль как? Сил у тебя хватит?

У Петра Васильевича дрогнуло, захолонуло внутри: дело вроде бы уже решилось, но надо было отвечать прямо, и Илье Ивановичу, и самому себе. А правда, хватит ли сил, ведь это не что-нибудь – уборка, страда… Это целый месяц – от зари до зари, а то еще и ночью. Вкалывать придется – будь здоров, воловьи жилы – и те слабоваты. Будут на него рассчитывать, а он подведет в самый разгар… И колхозу неприятность, а уж ему-то каково?..

Секунду-другую длилось это колебание в Петре Васильевиче.

– Да вроде бы потяну… – проговорил Петр Васильевич и несмело улыбнулся: отвечать твердо, решительно не было у него права. А про себя подумал: до начала косовицы время еще есть, он еще успеет прикопить силенок, подправить себя.

– Тогда вот что… – сказал Илья Иванович. – «Колос» на станции, на платформе, сегодня пришел. Завтра же выезжай с Митрошей, берите его с платформы и гоните сюда. И будешь на нем работать. За него уже перечислено, бумаги в «Сельхозтехнике» завтра я дооформлю, но взять его надо прямо с утра, пока они его к себе на усадьбу не увезли. А то попадет к ним, а там знаешь ведь, какой народ. Отвинтят что-нибудь, а потом и скажут – таким, дескать, пришел, железная дорога виновата. Значит, понял? Рано-рано утречком с Митрошей выезжайте, на молоковозе. А я по телефону договорюсь, чтоб вам прямо с платформы взять…

12

Митроша постучал в окошко, когда рассвет еще только занимался.

Петр Васильевич вышел из дома, из одной духоты в другую – недолгой и вместе с тем от беззвучия, тягостной неподвижности горячего воздуха как бы нескончаемо растянувшейся ночи. На деревенских дворах еще все усыпленно молчало. Полумрак истаивал над землей неравномерно: открытые места быстро освобождались от него, а там, где были плетни, кусты, заросли бурьяна, низенькие сарайчики, клетушки, еще удерживались его сгустки, делая все, что они окутывали, скрывали, неопределенным, размытым, неузнаваемым. Эти темные и точно бы неуловимо шевелящиеся пятна казались зримыми волнами того сухого, мертвого зноя, что теснил дыхание, покрывал тело липкой влажностью.

– А ты не рано? – спросил Петр Васильевич.

– Да уж проехал молоковоз на ферму. До грейдера дойдем – он как раз и поедет.

Петр Васильевич перекинул через руку свой старый рабочий пиджак, – может, в райцентре они с Митрошей заночуют, так пригодится. Вдвоем они молча зашагали по улице, Петр Васильевич – в легких брезентовых полуботинках, Митроша – скребя сухую землю заскорузлыми сапогами.

Митроша зевал, широко раздирая рот. Не выспался. Вечером, когда Петр Васильевич зашел к нему уговориться о поездке, он сидел в кампании с каким-то своим родичем, крепко хмельной.

Небо на восходе тепло и нежно желтело.

Бортовой грузовик с молочными флягами, гремуче подпрыгивая на сухих кочках, вывернул от фермы на широкий грейдер.

– Садись с шофером, – приказал Петр Васильевич. – А то такой-то из кузова на первом ухабе вылетишь!

Грузовик набрал скорость. Тугой ветер засвистел вокруг Петра Васильевича, ухватил его за волосы, стал их трепать, дергать, будто в намерении вырвать совсем. Полные молока алюминиевые фляги побрякивали, толкаясь друг о друга, иногда грузно подскакивали и грохали о днище все разом – на каком-нибудь крутом ухабе или глубокой выбоине. Серо-лиловая пыль бешено вихрилась за грузовиком. Когда грейдер слегка поворачивал, становилось видно, что сзади дорога до самого горизонта вся застлана непроглядной клубящейся мглой.

Да, совсем не то, что в председательском «Жигуле»! Фляга, на которой сидел Петр Васильевич, ерзала, норовила выскочить из-под него, спиной он то и дело ударялся о железную стенку шоферской кабины, рука, державшаяся за борт, срывалась. Отвык от такой езды, за месяцы своей болезни даже как-то успел позабыть, какие они – для колес, для ездоков – районные сельские дороги. Один только вот этот их молоковоз – и уже пыли на всю степь, за десять километров видно! А что будет на районных дорогах недели через две, когда пойдет из-под комбайнов хлеб, повезут его на тока, с токов – на хлебоприемные пункты, к станции?

Митрошу дорога тоже протрясла до самых потрохов, но на пользу: разогнала его сонную хмельную дурь. Вылез он ожившим, с повеселевшим лицом – точно не полчаса жесткой тряски получил, а какое-то приятное, нужное для себя удовольствие.

– Погоди, Василич, дай свои части на место прилажу, желтки с белками перемешались, – состроил он озорную ухмылку, раскорячивая ноги и поддергивая, оправляя на себе пояс и брюки, закрутившиеся чуть не винтом.

– Гад какой, чертяка! – ругнул он уехавшего шофера. – Что ты гонишь так, говорю, убьешь ведь! А я, говорит, за тебя не расписывался, только за молоко…

Они слезли с грузовика как раз возле станции, желтого вокзального зданьица, и Митроша, одернув и поправив одежду, тут же повел глазами на то место, где всегда стояла желтая цистерна с пивом и краснолицая бабенка наливала пенящиеся кружки.

– Эх, пивка бы сейчас глохтонуть!

Цистерна стояла на своем месте, но на передней ее части, что открывалась в виде прилавка с фонтанным устройством для мойки кружек, висел большой черный замок. Было еще рано, жизнь в райцентре еще не началась, все было еще заперто: столовая в ряду уличных домов напротив вокзала, хлебный магазинчик, киоск «Союзпечати», почему-то поставленный на пустой площади оторванно от прочих строений, в каком-то сиротстве и одиночестве, и тот продуктовый райкоопторговский ларек, где Митроша покупал закуску, когда навещал Петра Васильевича в больнице.

Идти разыскивать в такой ранний час нужных людей было бесполезно, и, чтобы протянуть время, и еще потому, что Митрошу томила жажда, друзья побрели по булыжному шоссе в центр поселка.

Но и там на всех магазинах и ларьках висели замки, открыта была только закусочная неподалеку от универмага. Собственно, она еще не действовала, положенное ей время тоже еще не наступило, но буфетчица уже возилась внутри – мела веником пол между высокими круглыми столиками на железных ножках.

– Уже прут, уже прут, ну, народ! На ночь не закрывать – и ночью все бы перли, лишь бы насосаться…

Буфетчица с силой, раздраженно ширкнула веником, подкатывая под самые ноги Петру Васильевичу и Митроше мусор из сухих рыбьих голов, хлебных корок, мелкой яичной скорлупы, точно именно они были главными виновниками беспорядка в помещении.

– Валечка, красавица, нельзя сердиться, цвет лица потеряешь, – урезонил ее Митроша, нисколько не конфузясь от неприветливого приема. – Гостям радоваться надо, мы ж тебе товарооборот делаем, план перевыполняем. Ты ведь с нас премии получаешь. А ты вон как – ни ласки, ни привета!

– Все вы у меня вот уже где, алкоголики проклятые! Вам бы все хлестать да хлестать, утро еще не наступило, а вы уже как мухи на сахар…

Петр Васильевич отступил было назад, но Митроша, пошучивая и балагуря, настырно пролез в двери по мусору, что выметала буфетчица, как коротко, знакомый с ней человек, хотя знаком он был с ней не больше, чем все другие, что время от времени заходили сюда выпить кружку пива.

Буфетчица, продолжая браниться, вымела наружу сор, шумно обтрясла о порог веник, со скрипом стала двигать столики по цементному полу, ставя их на прежние места. Похоже, гнев ее не собирался меняться на милость и дожидаться от нее было нечего, но, подвигав тяжелыми столиками и вместе с энергией тела израсходовав в этой работе значительную долю своей раздраженности, она зашла за стойку и, поправляя короткими, пухлыми руками на голове косынку, выбившиеся волосы, – дородная, грузная, с оплывшим, подмазанным красками лицом, точная копия большинства буфетчиц, как будто их где-то подбирают по одному вот такому стандарту, – спросила, тоже недобро, резко, враждебно, не все же в ином уже тоне, своем обычном, какой у нее был принят с посетителями:

– Ну чего вам?

– Пивка бы, Валечка! – залебезил Митроша, зависимый от ее власти и воли. – Чуешь, погода какая, – сухмень, и внутри от нее сухмень, язык во рту не ворочается…

– Сухмень! – презрительно оказала буфетчица, сужая мелкие, зверушечьи глазки. – Нажрался вчера, как зюзя, оно и сухмень.

За стеклом буфетной витрины была выставлена закуска: холодные черноватые котлеты на зачерствелых ломтиках хлеба, круто сваренные яйца, какая-то жареная морская рыба, разломанная на куски.

Получив кружки, Петр Васильевич и Митроша отошли к столику с тарелкой мелкой соли.

Петр Васильевич отхлебнул пива; оно было теплым, без терпкости и горчинки, какие есть у настоящего, добротного пива, отдавало бочкой и еще какой-то затхлостью. Митроша жадно тянул из кружки, спеша залить иссохшее свое нутро, а Петру Васильевичу пить такое пиво не захотелось, он пригубил кружку еще раз да и поставил на стол, в сторонку от себя.

Петр Васильевич помнит райцентр, когда он был просто селом, разбросанным без плана и порядка, – как сами селились люди, ставили свои дома, проводили межи своим усадьбам. Даже больших кирпичных построек еще недавно не было. Слов нет, теперь райцентр совсем не тот, что двадцать, даже десять лет назад. Столько в нем всего построилось, прибавилось: Дом Советов, универмаг, больница, завод стройдеталей, консервный завод, десяток других производств. Микрорайон вырос из жилых двухэтажных домов – с газом, водопроводом, лоджиями… Все время что-то строится, еще большее – в планах, проектах. Может быть, когда-нибудь тут будут полное благоустройство, культура, как в других райцентрах области, что выглядят, как настоящие города, с автобусами и троллейбусами на улицах, с магазинами, где можно купить все, – не надо куда-то за самым насущным ехать. Ни в какую сторону из таких мест их жителей не потянет, даже в саму Москву. Но это в будущем, которое еще ждать. А ждать согласен не каждый, люди сравнивают свою сегодняшнюю жизнь и то, что есть там, куда уехали их родичи и односельчане, что имеет человек там и здесь. Петру Васильевичу подаваться в чужие края охоты нет, такой уж он породы; как бы ни было – убывающее это племя доживет на своих местах до конца. А те, у кого еще все впереди, кто нюхнул города, знает разницу городской и сельской жизни в смысле благ, удобств и устройства? Да одна такая вот закусочная способна спровадить отсюда верней, чем любой уполномоченный по набору рабочей силы в промышленные центры страны…

Митроша, опорожнив кружку, перебил размышления Петра Васильевича, спросил – где же будут они ночевать, если сегодня не управятся со всеми делами и не уедут на комбайне домой. Можно, конечно, попроситься к знакомым, можно в гостинице, но ведь комбайн будет уже числиться за ними, – как от него отойти? Видно, придется прямо при нем…

– Ну и переспим, впервой что ль? – усмехнулся Петр Васильевич. – Еще даже лучше, ночи вон какие душные, лежишь в постели, а простыня будто клеем намазанная, так вся и липнет…

Из опыта Петр Васильевич знал, что когда надо что-нибудь получать на складах, базах и это связано с бумажками, печатями, подписями, – никогда гладко не выходит, обязательно какая-нибудь канитель, волнения, долгая беготня по начальникам.

Точно так вышло и с «Колосом». По словам Ильи Ивановича, его должны были дать без промедления, но на деле пришлось дважды звонить со станции в «Сельхозтехнику», потом в колхоз, говорить с Ильей Ивановичем, самим ездить в «Сельхозтехнику» к управляющему Проценко и ждать его с час, пока он откуда-то вернется и поставит на бумажке свою подпись.

Время подходило уже к полудню, когда у Петра Васильевича оказались на руках все нужные документы со всеми визами и штампами.

Но и тогда еще нельзя было приступить к «Колосу», потому что маневрушка должна была вытащить железнодорожную платформу с ним из дальнего тупика и перегнать к разгрузочной площадке.

Маневровый паровозик трудился где-то в другом конце станционных путей и не спешил к платформе с «Колосом».

– Пойдем хоть поглядим на него! – предложил Митроша, заражаясь тем же нетерпением близкой встречи с долгожданной машиной, что жгло и Петра Васильевича, хотя он держался невозмутимо, как будто ничего особенного не происходило, событие это было совсем будничным, рядовым.

Они пошли вдоль длинных станционных пакгаузов по залитым мазутом, горячим от солнца шпалам. Митроша от волнения сбивался с шага, то и дело промахивался, попадая не на шпалы, а на мелкий хрусткий гравий между ними. Что-то совсем мальчишеское проснулось в нем. Вот так же точно торопились они в детстве по утрам на рыбалку в лог, к ручью, к заветному омуту, в предвкушении удовольствия, добычи, а добычей их тогда бывали мелкие пузатые карасики, в ладонь длиной, заманчиво, восхитительно сверкавшие на солнце золотисто-бронзовой чешуей в тот миг, когда леса выхватывала их из воды.

Ярко-оранжевый «Колос» был уже виден вдали на одной из платформ, стоявших в тупике.

Увидев комбайн, Митроша стал спотыкаться чаше, совсем не замечая, куда ступают его ноги, а подойдя к платформе, задрал голову, сбил на самые брови фуражку, прикрываясь от солнца, слепящей белизны неба, и даже приоткрыл свой щербатый рот.

– Вот это машинка, Василич! С иголочки! Что скажешь, а?

Петру Васильевичу не хотелось ничего говорить. Он созерцал и наслаждался молча. Свежая, без единой царапины краска сверкала на комбайне, как лаковая. Машина действительно была хороша – и сама по себе, и еще тем, что это был не просто комбайн, а его, Петра Васильевича, комбайн, и это рождало к нему уже какие-то особые добрые чувства, нежность. Еще даже не прикоснувшись к нему ни разу рукой, Петр Васильевич уже принял его сердцем, любил его хозяйской любовью.

Комбайн помещался на платформе без жатки; жатка, подборщик валков, ящики с другими комплектными и запасными частями, болтами и гайками для сборки находились тут же, рядом с ним, умело и прочно притороченные проволокой к бортам, чтоб не повредило дорогой. Везти их придется отдельно, и Петр Васильевич сразу же прикинул, какой грузовик вызывать, – если трехосный ЗИЛ, то, пожалуй, влезет все за один раз.

Водительская кабина приковывала к себе глаза. Ни один из комбайнов прежних марок не имел такой: большая четырехугольная будка, наполовину из прозрачной пластмассы; передняя стенка устроена с наклоном, так, чтобы, сидя за рулем, видеть полностью всю жатку, все ее рабочие механизмы. Вокруг будки – оперение из легких белых пластин, чтоб солнце не проникало внутрь, не жгло, не слепило комбайнера. С этой кабиной, белыми щитками, похожими на короткие крылышки, и весь комбайн приобретал совсем необычный вид, становился похожим на какой-то летательный аппарат, которому предназначено парить высоко в небе, может быть, даже в космосе, вместе с ракетами и спутниками.

Ни у Митроши, ни у Петра Васильевича не хватило терпения удержаться от соблазна тут же оглядеть весь комбайн поближе, потрогать его части руками. Ведь только так механик по-настоящему знакомится с машиной, узнает ее плоть и душу – через свои руки, которым управлять механизмами, держать и двигать рычаги.

С помощью Митроши Петр Васильевич вскарабкался на платформу, по железной лесенке поднялся на верх комбайна, к мотору с бензиновым пускачом, открыл дверь водительской кабины, обтянутую по краям толстой резиной. Из кабины пахнуло свежим, еще не обмятым дерматином сиденья, запахом нитрокраски. Черные циферблаты приборов, как глаза всего этого огромного, тайно живого существа, с доверием глянули на Петра Васильевича, – механическое существо точно ждало его и вот теперь, дождавшись и узнав своего хозяина, покорно отдавалось ему во власть и распоряжение.

Петр Васильевич сел на мягкое, пружинно осевшее под ним сиденье, положил руки на круглый черный руль с ямочками и бугорками на нижней его стороне, чтоб пальцам было удобней его обхватывать. Головой он не думал об этом, но руки, тело его сами примеривались, как будет ему на этом месте в поле, за работой. Да, верно говорят те, кто уже работал на «Колосе»: чудо-машина! Чего ни коснись – все толково, удобно расположено, все рычаги, педали. С правой стороны и с левой в станках бункеров – окна, чтоб все время видеть, сколько уже намолочено хлеба. Тронуть эту рукоять – и выгрузной шнек в минуту вынесет зерно наружу, в кузов идущего рядом с комбайном грузовика… А это что – наверху, под крышей кабины? А, вентиляторы! Включил – и подувает на тебя прохладный ветерок… Наконец-то подумали конструкторы и о комбайнерах, не только об одной механике, о быстроте обмолота, надежности узлов и передач. Дошло все-таки до них, что производительность не от одних поршней и шестерен зависит. В такой кабине – как, скажем, в «Волге» или в «Жигулях». Полная непроницаемость для пыли, чисто, какая ни будь наружи жара – а тебе прохладца, дыши свежим воздухом. И мягко, – тоже немаловажное дело. Комбайн не по асфальту катается, а по бороздам поля. Зубы изо рта от тряски выскакивают – так пугают комбайнеры новичков. Шутка, а ведь в самом деле: потрясешься весь день, и кажется, что все суставы в тебе разошлись, все кости со своих мест сдвинулись… Давно бы комбайнерам такую машину! А то взять те, на которых Петр Васильевич работал раньше. Он и «Коммунары» помнит, и «Сталинцы». Их тракторы на прицепе таскали. То трактор станет, то прицеп оборвется, то в самом комбайне неполадки. Самоходные, что пришли им на смену, избавили механизаторов от множества сложностей, забот, долгих простоев. Поначалу для новых машин просто не хватало хвалебных слов: маневренность такая, что хоть танцуй, кадриль на поле выделывай, производительность сказочная, легче управлять, меньше потери зерна. Но рабочее место комбайнера и на СК оставалось таким же: открытым со всех сторон. Только кусок брезента над головой. Пыль, полова – водителю в лицо, в глаза, в ноздри; солнце печет, раскаленный дизель ревет рядом, обдает вонью, душит выхлопными газами. А повернет комбайн на поле так, что ветер сзади, – совсем задохнуться. Поработаешь на мостике долгий летний день – и под конец в глазах муть, ноги не стоят. И высокому комбайнерскому заработку не рад. Сколько комбайнеров сменили профессию – не выдержали здоровьем, слаба оказалась жила. Таких, как Петр Васильевич, «стариков», в районе – единицы. Да даже если в масштабах области посчитать…

– Давай мотор распечатывать, поглядим, что, как. Чего время терять? – всунулся в кабину Митроша.

Петр Васильевич не оглянулся, не снял рук с руля. Он словно бы забыл, где находится, из глаз его исчезли станционные пакгаузы, рельсы, платформы с грузом. Перед ним как будто уже было желтое поле, тучная нива – колос к колосу, стебель к стеблю – плыла ему навстречу, под мелькающие лопасти мотовила…

13

Утро председателя колхоза редко начинается с радостей. Пробуждение ото сна, взгляд за окно – и первое же огорчение от погоды, которая всегда не та: если для каких-то полей и посевов хороша, подходяща, то обязательно неподходяща для чего-нибудь другого. Еще не съеден легкий утренний завтрак, не выпита чашка чая, а телефон уже несет на квартиру председателя со всех концов обширного хозяйства всякого рода известия.

А в правлении уже ворохом скопились, ждут его прихода другие вести, сообщения: там-то не сделано очень нужное, в другом месте не ладятся дела, а то и остановились совсем, по небрежности, забывчивости или неумению что-нибудь сделано совсем не так и надо переделывать, исправлять, снова тратить и время, и силы, и средства; кто-то напился не вовремя, что-нибудь поломал или натворил другую беду.

Василий Федорович старался себя учить, что такова уж доля главы колхоза, неприятности надо воспринимать спокойно и деловито, без нервов, как нормальные, текущие явления при его должности.

Но одно дело так думать и говорить себе, и совсем другое – так поступать, таким быть, замкнуть на замок нервы, потушить в себе волнения.

Агроном-овощевод на картофельном поле опечалил известием, что колорадского жука все больше и больше и даже химия не помогает, все меры против него бессильны. Илья Иванович, ответственный за подготовку тока, сообщил, что в ремонте зерноочистительного агрегата без автокрана решительно не обойтись. Автокрана в колхозе нет, у соседей и в «Сельхозтехнике» тоже. Есть только на заводе стройдеталей, в райцентре. Законно его не получить, инструкции запрещают заводу давать его на сторону для каких-либо работ, придется договариваться с крановщиком частным порядком.

Нагруженный такими размышлениями, Василий Федорович, закончив утренний объезд хозяйства, в половине девятого переступил порог своего кабинета.

И тут к его заботам добавилась еще одна: из райцентра приехала Варвара Кузьминична Батищева, закрепленная райисполкомом за колхозом «Сила». За окном раздалось знакомое фырчание ее старенького «козла», скрип тормозов и крепкий, громкий голос самой Варвары Кузьминичны, вылезающей та машины и уже вступившей в разговор с кем-то у крыльца правления. При солидном возрасте Варвары Кузьминичны и ее солидных размерах перемещение из тесной, неудобной машины на землю всегда составляло для нее непростой и нескорый труд.

Уполномоченных Василий Федорович вообще не любил. Как начинается какая-нибудь кампания, – сев ли, прополка, закладка силоса, предуборочная подготовка, сама уборка, – так обязательно райком, райисполком шлют в колхозы своих уполномоченных. Считается – для помощи, совета, контроля, подталкивания, информации районных органов. Люди они солидные, из районного аппарата, но в большинстве своем в сельских делах не специалисты. Колхоза же и его людей, действующих в нем пружин вообще не знают, пуд соли надо съесть, с каждым колхозником поговорить, у каждого в доме побывать, и не мимолетным гостем, а по-свойски, на именинах и на крестинах, на свадьбе и на поминках, прежде чем это постигнешь. Что они могут посоветовать Василию Федоровичу, правленцам, завфермами?

Одно время в колхоз в качестве уполномоченного наезжал заведующий райсберкассой, низенький, с брюшком, молчаливо-важный, в узких очечках. Первый раз его прислали прорывку свеклы контролировать. Бригадир повез его в поле, показал работающих женщин, назвал цифры – сколько прополото, сколько осталось. Завсберкассой аккуратно записал все в свою книжечку, спросил, указывая вдаль: «А там что у вас посеяно?» Там тоже была свекла, но в тот год на полях буйствовала сурепка, перла из земли, забивая все. Поле то перед посевом прокультивировали плохо, и все оно было ярко-желтым. Бригадир посовестился сознаться, что так подзапустили плантацию, и соврал: «А это у нас горчица». Завсберкассой после хвалил Василию Федоровичу это поле: «Вот горчица у вас удалась, дружные всходы, просто глаза радуют!»

Заведующего сберкассой сменил замначальника районной милиции. Вот от него все-таки была польза. К каждому его приезду Василий Федорович собирал факты пьянства, нарушений трудовой дисциплины и общественного порядка, и замначальника добросовестно работал с нарушителями, вразумляя их и стращая на будущее.

Теперь вот второй год за колхозом закреплена Варвара Кузьминична, председатель районного суда, женщина уже шестидесяти с лишним лет, крупная, тяжеловесная, с астматической одышкой, однако не поддающаяся ни болезням, ни возрасту, – всегда деятельная, шумно-подвижная, громкогласная. Пожалуй, в районном аппарате не найти другого такого «долгожителя», как она. К ее должностному положению уже так привыкли, что и она сама, и ее роль в районной жизни казались чем-то не имеющим конца, не подлежащим каким-либо переменам.

Но Варвара Кузьминична не всегда была районным судьей, и не только одну районную жизнь она знала. В войну, еще молодой, она служила в штабе фронтовой дивизии, попадала в сорок первом году на Брянщине в окружение, пробивалась оттуда с партизанами. Почти ни одна ее речь на собраниях не обходилась без того, чтобы Варвара Кузьминична не вспомнила, не упомянула, как умели вести себя настоящие советские люди в суровой, почти безвыходной обстановке: не сдавались, не падали духом, боролись и побеждали. Она вспоминала и говорила об этом не из тщеславия или похвальбы своим фронтовым прошлым, мысли ее были далеки от этого, просто это был дорогой ей пример, не из книг, газет или кинофильма, а из настоящей жизни, пережитой ею самой, все в этом примере было невыдуманной, полной правдой, и она, как свойственно пожилым людям, имела привычку и слабость, забывая о частом повторении, подключать его к любой теме, к любому разговору, даже если находилась в гостях у школьников и внушала им, что надо хорошо учиться, одолевать трудности наук. Когда она на каком-нибудь районном совещании, на сессии райсовета брала слово и начинала говорить, люди уже переглядывались, пряча улыбки, подмигивали друг другу: ну, сейчас обязательно услышим и про партизан! В районе за глаза ее так и называли – «Варя-партизанка».

Над ней пошучивали, для районных остряков она представляла излюбленную мишень, отдельные ее фразы повторяли наравне с анекдотами, чтобы повеселить друзей, собравшуюся компанию, но делалось это без настоящего зла: пережившая не одно поколение районных работников, в некоторых своих чертах безнадежно отставшая от изменившегося, ушедшего вперед времени, она все-таки имела в районе к себе давнее и прочное уважение, в популярности из районного начальства с ней не мог сравниться никто, ее знали все поголовно, и взрослые, и дети, а многие, кто сталкивался с ней поближе, ценили потом ее еще больше. А ведь, казалось бы, судья не может быть любим, не таков род его деятельности, чтобы вызывать к нему добрые чувства; к тому же Варвара Кузьминична была судьей строгим, нередко в своих решениях прямолинейно-крутой. Но внутренне, как человек, сердцем своим, Варвара Кузьминична была добра, даже мягка, сочувствовала людям в их бедах и трудностях. Бестрепетно осудив по закону, она могла потом на много лет взять под свой присмотр и попечение близких осужденного, заботиться и хлопотать, чтоб семья не терпела без кормильца нужды, чтоб не страдали дети. Многих она спасла еще в самом начале, когда человек только начал оступаться, предохранила, уберегла от уже непоправимых проступков. К ней привыкли идти за советами, особенно женщины несли к ней свои горести, верили в ее мудрость, в то, что Варваре Кузьминичне можно поведать без страха и стеснения все свое самое тайное, задушевное и она поймет, посодействует, как не поймет и не посодействует никто другой из начальства; власть и значение Варвары Кузьминичны в районе имели в глазах простых колхозных женщин, райцентровских работниц даже гораздо большие размеры, чем это было на самом деле. В конце концов Варвара Кузьминична и сама крепко вошла в эту роль, и у нее развилась и другая ее слабость, для одних – желательная и полезная, для других – неудобная и обременительная: чувствовать свое особое, как бы негласным народным избранием врученное ей старшинство надо всеми и право быть наставницей для всех и во всем.

Василию Федоровичу совсем не с руки был приезд Варвары Кузьминичны. По опыту он знал: если Варвара Кузьминична приехала в колхоз – другими делами уже не займешься, она привяжет его около себя на весь день. Сейчас в районе главное —заготовка кормов. Значит, надо будет водить ее по хозяйству, показывать ей силосные ямы, фермы, кормохранилища, отвечать на ее вопросы, угощать обедом. Чего доброго, Варвара Кузьминична еще пожелает побеседовать с членами правления и колхозным активом, находит на нее иногда такое желание, стало быть, еще морока – разыскивать людей, собирать, томить их полтора часа в кабинете… Но ничего не оставалось, как опять сунуть отдыхающие ноги в войлочные тапочки, выйти навстречу Варваре Кузьминичне.

– Забыли, забыли нас совсем, Варвара Кузьминична.

– Ох, милый мой, тебе бы мою загрузку, так ты бы, наверное, своих детей в лицо не узнавал!

Усилия выбраться из тесной машины на землю вызвали у Варвары Кузьминичны заметную одышку. Рыхловато-грузная, в обычном своем широком темном костюме с длинной, почти до щиколоток, юбкой, она промокательными движениями прикладывала к покрасневшему лицу, ко лбу и вискам платочек, взмахивала им, освежая себя воздухом. Шофер ее тоже вышел из машины и почтительно держал большой черный портфель Варвары Кузьминичны. Портфель был толст и тяжел от наполнявших его книг и бумаг. Варвара Кузьминична никогда не расставалась с пухлыми юридическими справочниками, сводами различных постановлений, чтобы всегда, в любую минуту, в любом деле и при любых обстоятельствах у нее под рукой было все нужное, можно было свериться с законом, найти требующуюся ссылку, справку.

– Мы там у себя как в сухой финской бане жаримся. Думала, хоть у тебя подышу. А у тебя тут еще жарче! Что ж это такое творится, Василий Федорович, дорогой мой? За что же это и почему не дает бог дождичка?

По своему обыкновению, Варвара Кузьминична говорила громко, как человек, привыкший быть центром внимания, обращаться не только к тому, с кем непосредственно идет разговор, но и ко всем вокруг в уверенности, что каждое слово – к месту и ладу, интересно окружающим и может вызвать только одобрение и поддержку.

– Так бог-то ведь отставник, на пенсии, Варвара Кузьминична! – подделываясь под ее тон, ответил Василий Федорович. – Его божеские функции у нас в колхозе мелиоративная бригада выполняет. Закончим вот пруд – и все дождички в ее руках… По корма к нам?

– Угадал, милый. Надо с вас стружечку стесать. Как же это так – в районной сводке на третьем от конца месте? Что же ты, Василий Федорович, а? А я-то, дура старая, еще за вас на бюро райкома ручалась! «Сила», говорю, не подведет, зеленых кормов посеяно сверх плана, всегда по сенажу были в передовых, не уронят свою марку и в этот год…

– Не удалась трава, Варвара Кузьминична, совсем худосочная вышла. Полив нужен. Был бы полив – были бы мы с травой. А кукуруза, что на силос сеяли, и вовсе не взошла. Нет, Варвара Кузьминична, в передовых нам нынче не ходить. На следующий год наверстаем, – покаянно, уже без всяких шуток сказал Василий Федорович.

– Так коровкам, милый, круглый год кушать надо, до следующего лета их ждать не заставишь! – произнесла Варвара Кузьминична, опять повышенно-громко, для всех, кто находился возле правления, и так, точно открывала Василию Федоровичу что-то неизвестное для него или такое, что он совсем упустил из виду.

Шофер Варвары Кузьминичны засмеялся первым: свое положение при Варваре Кузьминичне он понимал как тоже несколько возвышенное над всеми, для кого Варвара Кузьминична была вышестоящим лицом.

И Василий Федорович засмеялся – тоже как будто от удачной остроты Варвары Кузьминичны в его адрес, над тем, что он оказался таким незадачливым простофилей. Но, когда еще все смеялись: Варвара Кузьминична, ее шофер, два-три случайных человека у крыльца правления, – он, не прерывая своей улыбки, чуть сузил глаза, отчего от их уголков к седым его вискам сразу пролегли мелкие лучики морщинок, и сказал, как бы объясняя вполне по-деловому:

– Это точно, Варвара Кузьминична, ждать не захотят. Откинут хвосты и копыта. Но до этого не дойдет. В смысле кормов запасы у нас неограниченные: мы на сенаж директивы да указания пустим. Каждой корове на полгода хватит жевать…

Варвара Кузьминична догадалась, что своей шуткой Василий Федорович метит отчасти и в нее, но предпочла рассмеяться, как будто скрытая в словах Василия Федоровича насмешка совсем к ней не относится.

– Ну, заходите, милости прошу, – широким жестом руки пригласил Василий Федорович районную гостью в правление, а сам оглянулся, ища, кого бы послать за Михаилом Константиновичем Капустиным, парторгом.

Посылать за Михаилом Константиновичем было не нужно – он как раз подъезжал со стороны машинного двора на своем ярко-оранжевом «Москвиче».

Когда ради оперативности колхозного руководящего состава колхоз закупил ижевские легковушки, Василий Федорович распорядился, чтобы с базы взяли машины ярких и обязательно разных цветов, находя в этом нужное для дела удобство: чтоб уже издали, по цвету машины, видеть, кто едет, не гадать в поле понапрасну, чья это машина стоит, а точно знать, чья, кого там можно найти. Голубая – значит, главный зоотехник, желтая – главный агроном, красная – главный инженер Илья Иванович. Оранжевая, самая яркая, досталась парторгу. Эту машину называли «пожарной», – и за цвет, и за то, что Капустин всегда ездил быстро, будто и впрямь опешил куда-то на пожар.

– «Колос» еще не пригнали? – первым делом спросил у парторга Василий Федорович.

– Наверное, только завтра. Аккумулятор оказался поврежденный. Коростылев туда сейчас поехал. Заменит в «Сельхозтехнике». А жатку еще вчера привезли.

Михаилу Константиновичу Капустину не исполнилось еще тридцати, но выглядел он матерым мужчиной, представительно: крупный, широкий, с пепельно-курчавой шевелюрой. Глаза светлые, круглые, – таких людей называют волоокими. Костюм на нем тоже светлый, в пеструю клетку. Купил в ГДР, куда ездил недавно с группой районных животноводов знакомиться с опытом немецких сельскохозяйственных кооперативов.

Василий Федорович быстренько передал ему Варвару Кузьминичну, сказав: «Повелевайте этим молодым человеком, он в полном вашем распоряжении», соврал, что сейчас ему срочно надо ехать, но он постарается скоро вернуться, и покинул гостью, не дав Варваре Кузьминичне опомниться и спросить, куда так торопится Василий Федорович, что у него за срочность.

Капустин про себя вздохнул. Он надеялся запереться в своем кабинетике и поработать над статьей, которую у него просили из районной газеты. Но куда ж денешься от порученной ему миссии?

Михаил Константинович знал, с чего начинать с гостями из района и области, как формировать у них добрые впечатления о колхозе, о его делах и руководителях, и потому повел Варвару Кузьминичну сперва в правление – показать в коридоре длинный, красочно оформленный щит с портретами передовиков и ежедневными «молниями» о ходе борьбы за выполнение соцобязательств. Щит повесили с неделю назад, взамен старого, самодельного. Варвара Кузьминична способствовала тему, чтобы районная фотография вне очереди приняла заказ на изготовление художественных портретов, в этой наглядной агитации были и ее доля труда, и ее участие, и поэтому щит не мог не понравиться Варваре Кузьминичне и не привести ее в самое хорошее настроение.

Затем Михаил Константинович привел Варвару Кузьминичну в свой кабинетик с черно-золотой табличкой на дверях «Партком» и рассказал, какая новая дополнительная мера поощрения придумана на последнем заседании правления колхоза для тех механизаторов, кто будет работать на уборке с высоким качеством, до предела сократит потери. Комбайнеры, их помощники, трактористы, машинисты зерноочистительного агрегата, шофера получат перед началом уборки по три талона на общую сумму в пятьдесят рублей. Это – премия, выданная вперед только за честное и добросовестное старание. Деньги на это правление уже нашло, ассигновало. Если механизатор допускает брак, небрежность, недосмотр, например, комбайнер высоко срезает хлеб, оставляет в поле много стерни, или плохо следит за герметизацией своего агрегата, из-за чего много зерна попадает в полову, или шофера, возчики зерна, не подготовили как следует кузова своих машин, не укрывают при перевозках хлеб брезентом для полной его сохранности, или происходит еще что-нибудь подобное, наносящее колхозу, выращенному урожаю урон, – председатель колхоза, главный инженер, главный агроном или заведующий производственным участком штрафуют такого бракодела – отбирают у него один из талонов. Человек лишается части своей премии, которая уже лежит у него в кармане. Это более ощутимо, чем если бы не было таких денежных талонов, а премия за качество просто была бы обещана отличникам уборки. Если первый штраф не подействовал, человек продолжает работать спустя рукава – у него отбирают второй талон, а там и третий. А сохранил все талоны, показал себя на уборке сознательным, аккуратным, умелым тружеником, болеющим за общее дело – в день официального окончания уборочных работ сдавай свои талоны в колхозную бухгалтерию и вместе с тем, что начислено по расценкам, получай еще и свою премиальную полусотню.

Варвара Кузьминична слушала с интересом, такое в колхозах применялось впервые. Она спросила – советовались ли в райкоме, как смотрят на это там, первый секретарь? Михаил Константинович сообщил, что первый секретарь горячо одобрил и будет популяризировать такой метод борьбы за качество уборки. Рекомендовать его всем подряд нельзя, коль это связано с возможностями финансов, но те колхозы, где найдутся необходимые средства, пусть тоже попробуют. Варвара Кузьминична совсем посветлела лицом, профессионально-хмурые складки разгладились, сбежали с ее лба, глаза воодушевленно засветились. Она умела перенимать чужой энтузиазм, загораться им, сопереживать радость удачных планов, сохранив эту способность от времени далекой своей комсомольской юности. А тут, к тому же, инициатива, правления уже поддержана в райкоме и лично первым секретарем. И Варвара Кузьминична стала горячо хвалить партком и правление за удачную форму в использовании материальных стимулов. Конечно же, это даст плоды, каждый механизатор захочет сохранить свои три талона, полную премию. Колхоз на этом обязательно выиграет, ибо сбереженное сторицей окупит премиальные расходы, перекроет их с лихвой.

С разговора об уборке, о готовности к ней, о видах на урожай перешли на корма, на их уже наличный запас, потребности колхозного животноводства, на то, сколько удастся заготовить вообще. Михаил Константинович достал сводки, рапортички кормодобывающей бригады, но говорил с Варварой Кузминичной, не заглядывая в них, – тут он был в своей стихии: в прошлом, до избрания в партсекретари, он шесть лет работал колхозным зоотехником; все, что имела сейчас «Сила»: механизированные фермы, большое стадо мясо-молочного скота, – было создано при его непосредственном участии, его трудом. Хотя он и расстался с должностью зоотехника два года назад, переключиться на новую свою роль полностью он так и не сумел и внутри себя по-прежнему оставался животноводом. Текущие дела ферм были ему все еще ближе, чем его новые функции. В колхозе давно уже был другой зоотехник, неглупый, знающий малый, но животноводы по старой привычке продолжали при каждом затруднении обращаться к Капустину, как к верховному специалисту, и Михаил Константинович, тоже по привычке, ежедневно вникал во все дела на фермах, просто не мог без того, чтобы не поинтересоваться, что там происходит, какие новости.

Вышло, как и предвидел Василий Федорович: Варвара Кузьминична провела в колхозе весь день. Михаил Константинович показал ей закладку сенажа в бетонированные траншеи, свозил в поле, где тракторные косилки срезали и мельчили для этих траншей плохо удавшийся овес с горохом, а грузовые автомашины с наращенными бортами тут же увозили зеленую массу.

Был уже пятый час в начале, уставший Михаил Константинович ждал, что Варвара Кузьминична, записавшая в свою тетрадку все, что только можно, о кормах в колхозе «Сила», теперь попрощается и тронется в обратную дорогу, но она сказала:

– Еще у меня одно дельце есть маленькое. Побеседовать с Любовью Гудошниковой надо. Пусть кто-нибудь за ней сходит, а я пока у тебя в кабинете отдохну, покурю.

Варвара Кузьминична была завзятой курильщицей, с фронтовых еще лет, курила по-мужски – глубоко затягиваясь, и не могла долго терпеть без папиросы, но скрывала свою страсть, стеснялась курить открыто, на людях, видя в этом нарушение хоть и неписаных, но все же правил: во-первых, она женщина, во-вторых, курение считается вредной привычкой, почти пороком, а коль так, то и незачем его демонстрировать.

– И мужа ее надо позвать, Гудошникова Владимира. Разговор их семьи касается. Вот мы их вместе сведем и разом с двумя и поговорим. И ты, Михаил Константинович, при этом будь, твое влияние тоже понадобится.

Капустин вышел, остановил первую проезжавшую мимо правления автомашину, сказал шоферу, чтоб завернул на зерносклад, передал Володьке все бросить и прийти сюда.

Любы в библиотеке не оказалось, часы ее работы уже кончились. Дома ее тоже не нашли. Пока ходили, выясняли, где она, Варвара Кузьминична, еще более погрузневшая от усталости, с лицом, прочерченным тяжелыми складками, сидела в кабинетике Капустина, за его столом, держа в одной руке папиросу, а другой помахивая на дым, чтоб он сразу же плыл в открытое окно.

Толстый, массивный ее портфель, который за все время понадобился ей только затем, чтобы достать из него ученическую тетрадку и шариковую ручку для своих записей, да вот здесь, в кабинете, пачку «Беломора» и спички, стоял на столе возле нее, внушительно, начальственно, строго; все, кто заглядывал в кабинет, обязательно скашивали глаза на этот портфель и невольно стушевывались, робели.

Люба находилась в детском саду: привезли новые шкафчики для детской одежды, расставляли по комнатам, и Люба, закрыв библиотеку, пошла помочь; шкафчиков много, тяжелые, а персонал вместе с заведующей – всего несколько женщин, просто совестно, что надрываются одни.

Люба сразу же догадалась, зачем она нужна Варваре Кузьминичне Батищевой, и когда пришла в правление, весь ее вид выражал напряженную собранность и приготовленность.

На Любе была белая тонкая блузка, какие ей нравилось носить, с воротничком, отороченным кружевной каймой, – сама вязала эти кружева по рисунку в книге о старинных елецких мастерицах. В поездках по соседним деревням, по полевым станам, работая на своем огороде, на прополке колхозной свеклы – свеклу полоть пришлось всем сельским жителям, без различия профессий, званий и возрастов, и учителям, и врачам, и школьникам, не имеет еще село машин, чтоб избавить людей от этого нелегкого труда, – Люба сильно загорела, обнаженные по плечи худенькие руки ее стали кирпично-бурыми, как у всех деревенских женщин, тонкое, узкое лицо – дымчато-смуглым, а глаза от этого как-то высветились и стали как бы другими; волосы, как всегда зачесанные ото лба строго назад, лежали гладко, плотно, с глянцевитым блеском.

Варвара Кузьминична, хоть и порядком устала, была в хорошем, благодушном настроении. Выкуренная папироса, которую она так давно жаждала, совсем ее успокоила, словно бы умаслила ее изнутри. Когда же Люба переступила порог, Варвара Кузьминична собрала на лбу хмуроватые складки, приняла вид очень расстроенного, удрученного человека и сказала низким, крепким голосом, каким всегда говорила в должностном своем положении, за судейским столом во время судебных заседаний, в своем кабинете, принимая посетителей:

– Здравствуй, милая, садись… Антимонии разводить не люблю, я человек прямой, может быть, в чем и грубый, такой уж меня мать-природа создала, и так напрямик тебе свое мнение и выложу. Не обрадовала ты меня, не обрадовала своим заявлением… Написано хорошо, складно, да ведь на что ты решаешься – понимаешь ли ты сама? Прочитала я и подумала – нет, не буду назначать заседание, сначала поговорю с ней по-дружески, по-женски. Ты в мое дружеское отношение к тебе веришь?

Люба сделала легкое неопределенное движение.

– Так веришь или нет?

– Ну, верю… – тихо сказала Люба.

– Значит, поймешь меня, мою тревогу о тебе. Таких дел знаешь сколько через мои руки прошло? Разведутся вгорячах, порушат семью, не обдумавши спокойно, а потом и жалеют…

– Это не вгорячах, – так же тихо, но твердо сказала Люба.

– Ну, пусть не вгорячах, допускаю, что ты не один раз думала, взвешивала. Это по заявлению твоему видно. Но все равно, прежде чем семейные отношения окончательно рвать, надо себя еще и еще раз спросить, а все ли ты сделала, чтобы они опять стали нормальными, здоровыми? И если такой вопрос ты себе задашь или тебе его задать, разве ты сможешь утвердительно ответить? Каждый член семьи несет на себе долг по сохранению семьи, но в данном случае твой долг больший, чем на муже твоем, он обязывает тебя применить все средства…

– Почему же – больший?

– Да потому, милая, что у тебя образование выше, культурный уровень другой. Сознательность другая. Стало быть, и ответственности на тебе больше. Ведь это самый легкий выход, благо, закон наш советский, демократичный, почти никаких препятствий не ставит: повздорили, не поладили, он – об стол кулаком, она – тарелку об пол, трах, бах, – и в разные стороны. Да, наш гуманный закон дает людям в области любовных, семейных чувств и отношений полную свободу, но при этом предполагает высокое сознание ответственности за свои поступки, высокую моральную развитость. Ладно, пожалуйста, разбегайтесь, когда детей нет, никто вас привязывать друг к другу, неволить не будет. А когда дети? Тут уж, милая, разговор особый. Не подумать о судьбе детей можно только при полной безответственности за свои поступки, при полном равнодушии и к детям, и к обществу, в котором ты живешь. Я бы тебе порассказала, что сплошь да рядом в таких случаях из детей получается. Нет уж, раз дети – надо о своем родительском долге крепко помнить. Сознательно устранять из семейной жизни все конфликтные ситуации. Семейное счастье не с неба падает, его, милая, строят, создают. Ты хорошо про себя написала, про свои чувства, про духовную неудовлетворенность, одиночество, я тебя полностью поняла. А вот выводы ты не сделала. А вывод напрашивается сам собой. Раз так у вас складывается, главный пункт вашего конфликта – разница ваших культурных, образовательных уровней, значит, твой долг, долг передовой советской женщины, жены, матери двоих детей, поднять и мужа до своего культурного уровня. И тогда сгладятся противоречия, исчезнет почва для конфликтов, вы будете лучше понимать и соответствовать друг другу, у вас появится общий язык. Вот я тебе такой пример расскажу. Про Клавдию Елисеевну Сагунову из Пескавской школы ты, конечно, слышала. Заслуженная учительница, орденоносец, всегда на районной Доске почета, областная газета ее статьи помещает. А муж у нее – колхозный электротехник, в комбинезоне рабочем ходит. И живут – душа в душу, всем на удивление. Была я у нее однажды в школе, доклад для учителей делала. Потом она меня на обед к себе пригласила. Пообедали, разговариваем вдвоем, муж ее еще не приходил. Я не выдержала, спрашиваю, – как это вы, Клавдия Елисеевна, добились такого согласия в своей семейной жизни, поведайте секрет, не из любопытства спрашиваю, а по долгу профессии своей, может, других научу, как им свое счастье устроить. А она засмеялась: секретов тут никаких, просто я с самого начала, когда еще замуж готовилась, знала, что мне с Васей предстоит, какой упорный и долгий труд. У него ведь только неполных восемь классов за плечами было, да и то он все уже перезабыл. Учиться, повышать образование – никакой охоты. Перестарок, дескать, проживу и так. И правда, к тому времени он уже давно из мальчиков вышел, двадцать пятый год ему тогда уже шел. Привычки эти дурацкие появились – с дружками «застраиваться», во все праздники, выходные, под выходные выпивать. А я его настроения все же переломила, без шума, скандалов, исподволь, одними убеждениями. Подготовила за среднюю школу сдать. А уж получил аттестат – надо дальше, у самого интерес появился. Техникум заочно кончил. Вечерами, после тетрадок своих, глаза слипаются, а я сижу с ним до полуночи, задачки ему помогаю решать. Несколько лет на дому у меня вторая школа была… Как же ему не ценить меня, теперь-то он это вполне понимает – что он от учения приобрел. Он самолюбивый, его поначалу очень смущало, расстраивало даже, что он без диплома. Говорил – родные твои, знакомые не будут меня уважать. А теперь это уже забылось давно, многие вокруг нас даже не знают, что когда-то он только неполную восьмилетку имел, ни в разговорах наших, ни в чем никакой разницы между нами не заметишь. На курорт вот, в Сочи ездим, в Москву; наденет он хороший костюм, галстук модный, запонки золотые, туфли импортные, – кто, с нашей историей не знаком, спрашивают: ваш муж инженер, да? А иные смотрят и, по глазам видно, думают: повезло бабе, простая сельская учительница, шкраб, а какого видного мужика отхватила. Как же это он на нее польстился! Я, Клавдия Елисеевна говорит, приучила его и книги регулярно читать. Раньше он только в детективы заглядывал, и то редко, а теперь раздобуду что-нибудь интересное, новинку какую-нибудь принесу, – так он вперед меня торопится прочесть, чтоб не он, а я от него отстала. Вот так-то, милая, у разумных-то людей, которые семьей, уважением окружающих дорожат…

Говоря все это, Варвара Кузьминична неотрывно смотрела на сидевшую перед ней Любу. Той было неловко от такого взгляда, мешал ей, действовал на нее и портфель, стоявший на столе, но Люба не отводила своих глаз. Только взгляд их был какой-то стеклянный, странно неживой, так что ничего определенного нельзя было в них понять.

– Про себя я тебе расскажу, – продолжала Варвара Кузьминична. – Ты моего Антона Николаевича знаешь. Обыкновенный человек, рядовой работник. Когда-то таких винтиками называли. Всю жизнь конторским служащим на молокозаводе, – как начал там свою службу, так с той же должности и на пенсию перешел, никуда выше не продвинулся. Правда, в коллективе его всегда ценили, уважали за честность, порядочность. Как перевыборы – Антона Николаевича обязательно снова в члены месткома. Но все равно внешнее различие между нами налицо, всем оно бросается в глаза, у всех на языке, и я знаю, кому-то странно наше супружество, по существующим понятиям старшинство во всем полагается держать мужу. А мы между собой – можешь мне поверить, это я совершенно искренне говорю – дома и вообще в своих семейных отношениях совершенно не помним о нашем различии, как будто ничего этого абсолютно нет. Ну что ж, что Антон Николаевич простой конторщик, а сейчас и вовсе пенсионер, а я – дипломированный юрист, председатель райсуда, депутат и так далее, у нас общие интересы, общие цели в жизни, общее понимание общественных и политических вопросов, всегда во всем мы советуемся друг с другом. Конечно, у других людей могло бы выйти по-другому, жена могла бы оторваться от мужа, потерять к нему интерес, уважение. А там и вообще подумать: а не завести ли мне новую жизнь, с новым человеком, более подходящим по своим данным? Но я сознавала такую опасность и сознательно ее не допускала. Конечно, у Антона Николаевича в силу его скромного положения беднее кругозор, его работа, его служебное и общественное положение не развивают его так, как делает это моя работа, мое положение, но я всегда ему все рассказываю, стараюсь его обо всем информировать, чтобы у него было одинаковое со мною понимание, взгляды. И во внерабочее время мы всегда вместе – вместе в гости ходим по праздникам, вместе в кино, вместе смотрим телепередачи, обсуждаем прочитанное. Иногда спорим, не без этого, даже горячимся, но всегда приходим к единому мнению…

Антон Николаевич, муж Варвары Кузьминичны, был малорослый, тщедушный мужчина с впалой грудью, острыми плечиками и лопатками. Сутулость от канцелярского сидения еще более убавляла его рост. Рядом с крупной, на голову выше его Варварой Кузьминичной он выглядел настолько худо и мелко, что, когда они шли вдвоем по улице, издали его можно было принять за мальчика. Глаза его тоже пострадали от пожизненной возни с цифирью: воспаленно краснели, слезились, и он все время щурился и помаргивал. Семейное согласие, о котором говорила Варвара Кузьминична, состояло в полном согласии ее хилого, невзрачного мужа со всем, что говорила, думала и делала она сама. Это было давно известно всем окружающим, нетрудно было понять любому, кто хоть пять минут наблюдал супругов вместе. Не понимала и не знала этого одна только Варвара Кузьминична, как, впрочем, почти всегда бывает с сильной, главенствующей в супружеских или иных отношениях стороной. И потому, что истинная причина их добрых согласных отношений с Антоном Николаевичем была закрыта от Варвары Кузьминичны, она нисколько не кривила душой, говоря с Любой, и речь ее дышала неподдельным энтузиазмом.

Неподвижно сидевшая, неподвижно слушавшая Люба пошевелилась, ладони ее бессознательно огладили юбку, сгоняя к коленям складки, которых не было.

– У некоторых так получается, у других нет, – произнесла она отстраненно, словно обрывая нить, до этого момента еще связывавшую ее с Варварой Кузьминичной. – Примеры ваши хорошие, но они не подойдут. У нас не получилось и уже ничего не получится.

И, как бы закрепляя себя на этом, она отвела в сторону глаза, в пустой угол между Варварой Кузьминичной и Капустиным, сидевшим поодаль от стола, на одном из стульев для посетителей.

– Какой пессимизм! Милая, нельзя так безнадежно смотреть, надо попробовать, постараться!

– Пробовала. Старалась.

– Значит, недостаточно! Ради двоих детей, ради того, чтобы дети не теряли отца, чтобы воспитание их шло правильным путем, надо не посчитаться с самолюбием, обидами, отмести их в сторону, запереть на замок. Я вижу, чувствую, ты – волевая женщина, самостоятельная, это хорошо, такой и стремится сделать женщину наша советская жизнь, но помни, ты работник культурного фронта, тебя учили и воспитывали в духе нашей передовой морали, для всех других женщин ты должна являть собою пример и в личной жизни. Ты знаешь, как твое поведение может на других воздействовать? Так прояви же нужную в данной ситуации волю, выдержку, настойчивость! Пусть другим, менее сознательным, это послужит образцом. Ты понимаешь, ваши отношения не только лично вас касаются. То, как вы себя, а точнее, как ты себя поведешь, это скажется на всей морально-политической работе в вашем колхозе. Вот Михаил Константинович, парторг, твой односельчанин, – он тоже тебе это подтвердит. Правильно я говорю, Михаил Константинович?

Капустин качнулся на стуле.

– Правильно. – От долгого молчания голос у него прозвучал хрипло, неясно, он кашлянул, повторил громче: – Правильно.

Речь Варвары Кузьминичны до последней минуты была ровной, матерински-вразумляющей по тону, но сейчас она уже горячилась, – в Любе она чувствовала непонятную для себя глухоту к своим словам, замкнутость, какую-то отгороженность от себя, и это обидно задевало Варвару Кузьминичну, – она говорила так убедительно, так непременно должны были ее слова перестроить в Любе все ее мысли и настроения…

– Помню я своих сверстников и сверстниц, молодежь военных лет… Мы не так легко относились к семейному союзу. А ведь тоже были горячие, самолюбивые, неуступчивые. Войну прошли. У многих она души жестоко изрубцевала. А жили как? Кругом одни разрушения, полуголод, нехватка самого нужного. Теперь время совсем иное, можно сказать, нужды никто ни в чем не имеет, и одеться, и обуться, и сыты все, телевизоры и холодильники в каждом доме, – а в семьях неполадки, страшно даже цифру назвать, сколько молодых семей распадается! Наш район по количеству разводов скоро уже на первое место в области выйдет. А это прежде всего нам, руководителям, старшему поколению стыд. Не умеем, значит, воспитывать, влиять на молодежь. Но разве мы не стараемся, не делаем все от нас зависящее? Ну что ж, позорьте нас, будем краснеть, сквозь землю проваливаться. И вот что главное, – повернулась Варвара Кузьминична к Капустину, как будто, только с ним делилась этим обстоятельством, – с кем ни поговоришь, в чьи ссоры, споры ни вникнешь, – никаких серьезных, объективных причин. Одни мелочи быта, пустяшная борьба самолюбий, неуступчивость характеров. Пьянство я не беру, это случаи особые, их, в общем, мало… Вот вас с мужем взять, – теперь она уже опять говорила Любе, – что вам не жить? Молодые, здоровые, красивые… Всем обеспеченные. Я поинтересовалась, навела кое-какие справки…

Варвара Кузьминична щелкнула замками портфеля, порылась в нем, вынула бумажный лист.

– Вот. Справка колхозной бухгалтерии. Владимир Гудошников. Заработки за этот год, за прошлый, за позапрошлый. И дом построить, и машину купить – на все хватит… Характеристика правления. Хороший производственник, один из лучших механизаторов, аморальных проявлений не допускает, в антиобщественных поступках не замечен. Взятые на себя соцобязательства выполняет с честью. В прошлом году поставил рекорд суточной выработки на своем комбайне… Победитель межрайонного соревнования пахарей, награжден ценным подарком и денежной премией… Как видишь, в производственном, общественном плане твой муж на хорошем счету, полезный колхозу человек. Не лодырь, не прогульщик, не пропойца, не хулиган. О главном в человеке мы судим по его трудовым, общественным качествам. У твоего мужа тут все в порядке. Побольше бы таких людей. У нас в колхозах и дела бы шли лучше. А хороший работник – это и хороший семьянин, надо только найти к нему подход, подобрать ключик, проявить чуткость…

Люба смотрела в угол – с прежним отстраненным выражением лица. Казалось, она совсем не слушает, слова скользят мимо нее, а она думает что-то свое, далекое. Мелкая слезинка блеснула на краю ее глаза, она стерла ее ребром ладони, жестом, выдававшим ее простонародную русскую бабью природу.

– Заявление я свое все же не возьму, – не поворачивая головы, сказала она. – Вы о детях говорили… Так для детей лучше, если они такого отца знать не будут… Прежде чем я его перевоспитаю, он их на свой лад двадцать раз воспитает… Если хотите знать, из-за детей я это и делаю…

Варвара Кузьминична сдвинула брови, выражение ее широкого, оплывшего, в резких складках лица стало совсем обиженным, недовольным, как будто непреклонное решение Любы наносило страдание прежде всего ей. Варваре Кузьминичне остро хотелось курить, пачка папирос, коробка спичек в портфеле манили к себе, но закурить было нельзя. Варвара Кузьминична взглянула на Михаила Константиновича как человек, исчерпавший свои средства и призывающий на помощь, – пусть теперь колхозный парторг выскажет Любе свое мнение. Но тот не отозвался на призыв, как будто не уловил или не понял его. Местный человек, он знал Любу, Володьку и их жизнь не издали, а как сосед, односельчанин и понимал, что Люба права, а Варвара Кузьминична хочет формального, правильного лишь своей, внешней формой. И те слова, что он должен был произнести, как парторг, в поддержку Варваре Кузьминичне, не шли ему на язык.

– Люди меняются, парень он молодой, толковый, можно на него повлиять, – сказала Варвара Кузьминична, не сдавая своих позиций перед Любой. – Ну, а если мы с ним поработаем, поговорим по душам, объясним, в чем его ошибки? Парторганизация и лично товарищ Капустин возьмут его под свой контроль? Он – как, тоже решительно за развод?

– А вот он сам идет. Он вам и ответит.

В коридоре протопали сапоги, дверь без стука растворилась, на пороге возник Володька – в комбинезоне, распахнутом во всю ширь груди, в черной суконной фуражке, сбитой на самый затылок, с мокрым чубом, прилипшим к потному лбу.

Володька метнул быстрый взгляд на всех в комнате, ничуть не смутился, увидев Любу.

– Здрасте! Звали?

– Здравствуй. Проходи, садись, – пригласила Варвара Кузьминична.

Володька бухнул сапогами, шумно вдвинулся в комнату. Глянул, куда сесть, – свободный стул был только рядом с Капустиным.

– Что, жарковато? – доброжелательно глядя на Володьку, настраивающим на доверительность тоном спросила Варвара Кузьминична.

– Ничего, жар костей не ломит.

– Трудимся? Как успехи?

– На высшем уровне!

Володька улыбался, показывая крупные зубы, на него приятно было смотреть: добродушный, бесхитростный малый, простак-работяга. Он подкупал этой своей наглядной простотой, силой и здоровьем, что зримо распирали его плотную фигуру, плечи, грудь, тесно обтянутую под комбинезоном синей пропотевшей майкой.

Варвара Кузьминична выдержала небольшую паузу, контакт с Володькой она уже чувствовала, он ей нравился, она благоволила к таким парням, у которых все просто, открыто, понятно, которые живут не столько умом и рассудком, сколько отдавшись на волю своего природного естества. Дерзки иногда на язык, озорны, шалопутны, но все же с ними в общем не так уж трудно, рано или поздно они обстругиваются гладко, шалости их, озорство, выходки не так уж серьезны и страшны, не дальше выпивок и драк в своих компаниях. А как удержаться от них такому вот здоровяку, из которого энергия рвется, точно пар из кипящего котла?

– Настроение, я вижу, у тебя боевое, – одобрительно сказала Варвара Кузьминична. – На уборке как собираешься работать?

– Как? Нормально… Просил вот условия для нового рекорда.

– Значит, опять порадуешь нас?

– Я бы порадовал.

– А почему «бы» и так неуверенно?

– Отказали. А по радио, между прочим, каждый день передают: поддерживать почин новаторов, множить ряды передовиков, создавать условия для новых производственных достижений… Может, конечно, я ошибаюсь, не так, как надо, понимаю… Радио у нас хриплое, не все в точности слышно… – сказал Володька с самокритичным видом. Но глаза его сверкали откровенной издевкой.

Капустин смутился, заерзал на стуле, намереваясь что-то сказать, объяснить.

– Никто просто так трудовой энтузиазм не глушил и не глушит. Значит, есть причины. Ударно поработать можно и без особых условий, – поспешила заключить Варвара Кузьминична, по движениям Капустина понявшая, что лучше не развивать дальше эту тему, чтоб не затрагивать действий колхозного правления и чтоб не вышло какой неловкости для парторга. – Трудовым успехам твоим все мы рады, надеемся, что ты себя покажешь еще лучше, завоюешь еще не один рекорд и слава твоя будет греметь на весь район и на всю область; но вот на другом фронте, на семейном, у тебя не все ладно. Жена разводиться с тобой хочет. Что ж это ты, друг, ведешь себя так?

– Как – так? – состроил Володька на своем лице удивление. – Вполне нормально.

– Нормально, а жена в суд заявление принесла, написала в нем: ввиду отсутствия уважения со стороны мужа, грубости в быту, нежелания воспринимать культурные привычки…

– Написать все можно.

– Значит, это не так?

Володька неопределенно двинул плечом. Он уже не улыбался, в мелких глазах его, близко поставленных по сторонам длинного, вытянутого книзу носа, пока еще таясь, поблескивало что-то колючее, злое.

– Ты тоже считаешь, что жить вы вместе не можете и единственный у вас выход – это разойтись в разные стороны?

– Я, например, разводиться не собираюсь, никогда про это не говорил. Если она желает – пусть. А я не собираюсь. Я ей наоборот все время говорю: чего выпендриваешься, дуешься неизвестно чего. Забирай пацанов, возвращайся в дом – и точка.

– И сейчас можешь это повторить ей?

– И сейчас могу.

– Слышишь, Люба? Надо вам все-таки еще раз все обсудить, по-доброму, по-дружески, как близкие, родные люди. Не верю я, что вы не найдете общего языка, не договоритесь… Вот он перед тобой, твой муж, отец твоих детей. Посмотри на него, – ведь он же тебе не враг, он причинял тебе обиды, но не намеренно, не по сознательному умыслу, просто особенностями, недостатками своей натуры, характера. Он готов на примирение и сам об этом говорит, протягивает тебе руку. Недоразумения бывают в каждой семье…

Голос Варвары Кузьминичны опять креп, она опять говорила, не запинаясь, громко, как можно говорить только при полной внутренней уверенности в бесспорности каждого слова, в целительной нужности своих советов и наставлений…

14

Через полчаса Варвара Кузьминична отпустила Володьку и Любу, так и не добившись от нее согласия на мир, но многократно повторив ей наказ – не спешить, подумать все-таки еще. Суд подождет с разбором заявления.

Еще через четверть часа Варвара Кузьминична покинула колхоз, ехала назад в райцентр. Шофер, не первый год возивший свою начальницу по районным дорогам, вел машину осторожно, на самой малой скорости, притормаживая перед каждым ухабом. У Варвары Кузьминичны была больная печень, – она не терпела тряски, резких толчков.

Варвара Кузьминична была довольна результатом своего выезда. Она провела в колхозе полный день, ездила на поля, лично, наблюдала закладку сенажа в ямы, посетила фермы, разговаривала с бригадирами, начальниками производственных участков, заведующими фермами, шоферами, рядовыми колхозниками; фамилии этих людей, а также наиболее важное из того, что Варвара Кузьминична от них слышала, было занесено в ее тетрадку, и никто бы не смог после таких добросовестных трудов упрекнуть ее, что она знакомилась с порученным ей вопросом наскоком, верхоглядно, не вникая в детали. Материала для отчета о выезде в колхоз собралось достаточно, и, сидя в машине, под шум мотора и колес, Варвара Кузьминична обдумывала, что следует сказать в райисполкоме, в районном управлении сельского хозяйства, а что может хорошо, впечатляюще прозвучать в райкоме. Этим ее деловым, сосредоточенным размышлениям сопутствовало отрадное для Варвары Кузьминичны чувство, что теперь по крайней мере с полмесяца, пока не возникнут какие-нибудь сложности на уборке, ей не придется выезжать в колхозы, отрываться от дома, что при ее пожилом возрасте и расстроенном здоровье совсем нелегко и недешево ей обходится; на людях, забывая свои недуги, она держится бодро, даже удивляет своей неутомимостью, но после каждой поездки – несколько дней недомогания, разбитости, повышенное кровяное давление, таблетки, успокаивающие печень…

Люба Махоткина, Володька Гудошников, их нескладная жизнь, которой Варвара Кузьминична занималась с таким видимым жаром и заинтересованностью, уже отошли в ее сознании в сторону, – каждый день у нее такие беседы, и переживать их долго нет никакой физической возможности, как не может врач болеть и волноваться за каждого больного, которых ежедневно осматривает на приеме. Конечно, хорошо, если они придут к согласию, Варвара Кузьминична первая порадуется такому исходу этой истории, еще одно доброе дело прибавится к тому, что она сделала людям за долгую свою хлопотную службу в районе. Ну, а если и нет – она не виновата, со своей стороны она предприняла все ей положенное, колхозный парторг – свидетель ее стараний, она и тут честно исполнила свой долг, и ни в чем упрекнуть ее нельзя…

Михаил Константинович сидел в это время в своем кабинете за разложенными на столе бумагами, пытался писать статью, собирал мысли, но они тут же рассыпались, перескакивали на другое.

Состоявшийся в парткоме разговор и для него был уроком. Он много получил их с тех пор, как стал секретарем, – и явных, прямых, преподанных в порядке инструктажа, указаний, и неявных, от жизни и людей, таких, что только он сам знал, что ему предстоит подумать, осмыслить, понять, сделать выводы. Он вспоминал весь ход беседы, свое неловкое чувство, державшееся в нем с начала и до конца, которое он не мог назвать и объяснить ни тогда, ни сейчас, то, как из-за этого чувства спасовал, когда Варвара Кузьминична хотела, чтобы он оказал ей подмогу, и он был должен, обязан это сделать, и переживал это как некий свой провал в той роли, которую он нес на себе, как партийный секретарь.

Контрастом и образцом в этой ситуации была Варвара Кузьминична. Он вспоминал, как уверенно, не испытывая внутренних сомнений, сразу находя четкие фразы, формулировки, вела она себя в разговоре, как твердо держала она нужную линию, крепкую силу ее голоса, от которой ее формулировки делались еще разительней и напористей, и думал, что он никогда так не научится и никогда так не сможет. Не в первый раз он думал так о себе, подобное случалось с ним и прежде, в особенности после разбирательства таких вот личных, «персональных», дел, но сегодняшний стыд терзал его, как вонзившаяся заноза, и снова, совсем уже неотвязно, настойчиво просилась мысль, что надо откровенно признаться в своей непригодности, слабости да и вернуться к прежней своей профессии и должности – к коровам, телятам, овцам. Там ничто не заставляет испытывать такую сложность и раздвоенность чувств, там он каждую минуту, в любой ситуации был во всеоружии опытом выработанных знаний, в его руках были по-настоящему верные правила, и задача его состояла только в том, чтобы твердо и точно их применять…

Люба из правления пошла не домой, не за ребятами в детсад, не в магазин, где надо было купить сахару, подсолнечного масла, крупы, спичек, – пошла в библиотеку. Отперла замок, закрыла изнутри дверь. В глубине комнаты, между полками с книгами, был тесный уголок, где она вешала плащ или пальто, переодевалась в синий рабочий халатик, пила в свой перерыв чай, пристроившись возле маленькой тумбочки. В этом укромном уголке, в котором Люба бывала только одна, в котором она столько про себя передумала, который любила, как свое убежище, где ее никто не увидит, где в иные минуты можно скрыть от людей свое лицо, она прислонилась к стеллажу и заплакала, всхлипывая, вздрагивая плечами. Так выходила из нее душевная боль, которая не могла излиться никак иначе, только слезами.

О чем она плакала? Ошибка, что она пошла замуж за Володьку, сознавая, чувствуя, что делает не то, поддавшись одной бабьей боязни, что годы уходят, пусть хоть что-то, хоть так, чем совсем ничего, и этим уже навсегда лишила себя другой жизни, что могла бы у нее получиться, была уже пережита ею и много раз оплакана в одиночестве – и дома, и в этом вот уголке. Будущее не пугало – ребят она поднимет и сама. Выучатся, не пропадут. Плакала потому, что хотелось окончательно и скорей развязать все связывающие путы, чтобы уже все отошло назад и не давило, не мучало ее. Суд, конечно, аннулирует ту бумажную формальность, что еще соединяет ее с Володькой. Варвара Кузьминична хочет тянуть с судебным решением. Но это – слова, закон есть закон. Заявление подано, в положенный срок суд состоится. Уговорить себя она не даст и там, ее решение твердо… Но сколько лишней душевной муки, тягости в этих барьерах, которые надо преодолеть, чтобы получить освобождение от того, что сделалось только болью! Эти объяснения, когда надо выложить, вывернуть всю себя наизнанку… Когда простое, все исчерпывающее «не люблю», «не хочу» совершенно непонятно, недостаточно, несерьезно, не больше, чем каприз малого ребенка…

Она плакала, вздрагивала, слезы все лились и лились, но все-таки на душе ее уже не было прежнего тупого, безысходного чувства. Произошло главное – она решилась, время ее колебаний кончилось, и как бы какой-то еще неясный, но все-таки свет появился вместе с этим для нее вокруг…

15

Володька же покинул правление с совсем хорошим настроением. Когда его позвали к Варваре Кузьминичне, он шел не без тревоги: вызывала Батищева, народный судья, а к судье за добром не зовут. Да еще срочно! Он перебирал в памяти, где, когда и что он мог натворить, – и ничего не приходило на ум. Никаких провинностей за ним вроде бы не значится, в последнее время он себя держит в струне, без глупостей. Что ни прикажут, на какую работу ни пошлют – делает, не споря, без пререканий. Есть, правда, за ним одно совсем пустяшное дельце, комплект новых гаечных ключей, что выдали для ремонта комбайна, чужому шоферу за целковый загнал, не хватало с ребятами на бутылку. Но это такая мелочь, ерунда, что и говорить о ней не стоит, из-за нее ни в правление, ни к судье не позовут…

Только открыв в партком дверь и увидев Любу, Володька понял, почему он здесь понадобился, и сразу успокоился, вмиг у него полегчало на душе.

А дальше оказалось, что и в этом деле он без вины, ему даже не надо ни в чем оправдываться, виноватой Батищева считает Любу, и такой оборот чрезвычайно его обрадовал. А потом он хорошо, удачно показал себя перед Варварой Кузьминичной и парторгом, ответив, что он категорически против развода, и прямо глазами было видно, какую симпатию и расположение вызвал и утвердил он этими словами к себе.

Всегда после удачи в Володьке всплеском поднималась бурная волна торжествующей энергии и хотелось продолжить праздник, доставить себе что-то еще, в таком же духе, – радостное, необыкновенное. Но что? Обычно такой подъем, такой зуд в крови приводили к одному – к попойке с приятелями. Но сейчас момент был особый, просто бутылки было мало, хотелось чего-то большего.

Володька не вернулся на зерносклад, откуда его позвали в правление: какой смысл идти на работу на час-полтора, тем более, что его отлучка не самовольная, вполне законная и никто за нее не взыщет, не упрекнет. Он пошатался по деревне, по машинному двору – в надежде встретить кого-либо из своих дружков, кто мог бы составить компанию для еще не вполне ясного предприятия. Заглянул в мастерскую, но увидел там только Антона Федотыча Тербунцова, сметавшего с токарного станка стружку, да немого Кирюшу Косякина, калившего в оранжевых угольях горна какую-то железяку.

Наконец Володька понял, чего ему хочется, где можно вполне разгуляться душой, справить нечаянно выпавший ему праздник. Не раздумывая, как человек, нашедший свою цель, он скорым шагом окольными тропками вышел за деревню на грейдер; укрывшись за кустами, чтоб не торчать на виду у ненужных, случайных глаз, пропустил одну, другую колхозную машины; третья шла чужая, не из «Силы». Володька вышел на дорогу, поднял руку. Шофер взял его, и через полчаса Володька был уже в райцентре.

В столовой напротив вокзала качали из бочки свежее пиво. Знакомый парень, чья очередь уже подходила, взял и для Володьки пару кружек. Володька выпил их залпом, закусил крутым яйцом, мокнув его в рассыпанную на столе соль. На теле под комбинезоном сразу выступил липкий пот. Духота в столовой была плотная, такая же, как пот, липкая; из кухонного зала густо пахло щами, подгоревшим маслом. Гомонила толпа, грудившаяся у буфетной стойки, жаждущая пива; без отдыха скрипела, звякала рукоять насоса.

Володьке хотелось, чтобы Клавка сама увидела его, ненароком, вдруг, изумилась, обрадовалась неурочному его появлению. Но в кухонном зале, в дверях, что вели из него в тыловые помещения столовой, всё мельтешили другие женские фигуры в халатах, белых поварских шапочках и косынках. Володька поманил одну из подавальщиц, спросил про Клавку.

– – С Витько́м в совхоз «Ударник» за помидорами поехала. Теперь уж скоро вернется.

Витёк был шофер, разбитной малый, но Володька не ревновал его к Клавке. Во-первых, он моложе ее лет на десять, совсем перед нею пацан, прошлой осенью только армию отслужил. Во-вторых – женат, проживает у жены, на всем ее готовом. А та попалась ему – настоящий змей-горыныч, следит за ним в оба глаза, ухитряется вызнавать про каждый его шаг и наперед всем и каждому уже сто раз заявила, что если Витёк начнет путаться с бабами, она его растурит в момент и при этом разденет всего до трусов, потому что на нем все ею справлено, а он себе еще ничего не нажил.

Клавка давно стремилась найти себе такое место, чтобы оно давало ей бесплатно все харчи, а зарплата оставалась бы в чистом виде – на тряпки, домашнюю обстановку, поездки в Москву и на курорт. Известно, такое место так просто не добудешь, и Клавка приложила немало разнообразных стараний, чтоб обзавестись помощью нужных лиц. Подробности она не рассказывала. С тех пор, как исполнилась ее мечта и она перешла из станционных весовщиц в экспедиторы при райпотребсоюзовской столовой, жизнь у нее началась совсем иная – бойкая, деятельная, подвижная. Когда бы Володька ни приехал, никогда она не оказывалась на месте. То где-то на базе получает продукты, то в колхозе или совхозе – уехала за овощами, мясом, то укатит с утра и на весь день в Воронеж. Не у каждого есть способности быть на должности экспедитора. Чтобы все быстро добыть, отвесить, доставить на место, надо уметь ладить с причастными к этому делу людьми, знать, где какой использовать подход: к одному сладко подольститься, другому пообещать устроить что-нибудь ему нужное, с третьими поиграть глазами, улыбками, пустить в ход женские свои соблазны, позволить себя слегка полапать, притиснуть – будто шутя, играючи.

Что она имела весовщицей? Теперь у нее дома всегда какой хочешь харч – колбаса вареная и копченая, ветчина, куры, наисвежейшее мясо, селедка и прочая рыба, во всех видах, соленая и мороженая, а уж насчет выпить – в домашних ее тайниках и водка, и спирт, и самогон всех сортов. Денег она прикопила уже, должно быть, за тысячу, но – не дура, на сберкнижку не кладет и дома их не держит, а где – неизвестно, всей раймилиции не дознаться.

Сидеть в столовой было жарко, да и ни к чему этот спектакль – чтоб официантки и поварихи смотрели, как он сидит и дожидается Клавки. Не дело это для такого мужика, как Володька. Только честь свою ронять. Он посидел ровно столько, сколько и другие, что пили пиво, закусывали яйцами или пирожками с мясным фаршем и, тоже в закуску, поспешно, украдкой высасывали папиросу или сигарету, пуская дым под столы, чтобы не кричали официантки, – и пошел бродить по райцентру.

Это было даже кстати, что Клавки нет и у него в запасе время.

В голове у него сидела одна задумка, и, чтоб ее исполнить, он зашел на почту, где никого не было из посетителей, только телефонистки и телеграфистки болтали между собой за фанерной перегородкой с квадратным окошечком, сел к столу, на котором лежали телеграфные бланки, и долго писал на обратной стороне этих бланков вязкими фиолетовыми чернилами, блестевшими на пере мушиной зеленцой.

Исписанных листков получилась целая пачка. Никогда еще Володька не исписывал столько бумаги. Он сложил листки вчетверо и удовлетворенно засунул в нагрудный карман комбинезона.

За это время, что он сидел на почте, свечерело. Клавка, вероятно, уже дома.

Она жила за станцией, где образовался новый поселок, пока еще в виде одной длинной улицы из стандартных казенных домов серого силикатного кирпича, населенных семьями железнодорожников, рабочих и служащих молокозавода, хлебоприемного пункта, завода строительных конструкций и других районных предприятий. Домики были все одинаковые, разделенные на две половины и предназначались на две семьи. Возле каждого был участок под огород, сад. Планировщики задумывали хорошо, должны были получиться красивые, удобные жилища, красивая, в зелени, улица, вся из одинаковых фасадов: четыре окна в ряд, два окна мезонина, справа и слева каждого дома – одинаково выкрашенные веранды с крылечками. Но жизнь, как всегда, внесла свои конструктивные коррективы, и вся задуманная, запланированная красота погибла безвозвратно. Семей вселилось гораздо больше, и каждый дом был перестроен по-своему; все старались отгородиться друг от друга, иметь свои отдельные входы и выходы, даже калитки; вокруг каждого дома наросли разнокалиберные пристройки, клетушки, сарайчики, капитальные и на скорую руку; садовые и огородные участки превратились в переплетение заборов из штакетника и колючей проволоки на кольях, листов ржавого кровельного железа, подобранного на свалках, сосновых жердей и просто хвороста.

Володька, хотя и знал дорогу, но спотыкался впотьмах, вслух ругаясь: вдоль всей улицы громоздились кучи земли и глины, зияли глубокие траншеи и котлованы. Чужому, как он, человеку тут было легко угодить на дно какой-либо из ям, сломать ногу или руку. Это подводили в поселок водопроводную и канализационную сеть, и все чего-то не хватало, чтоб закончить работы и заровнять улицу – то труб, то коллекторов, то мастеров, то механизмов.

К Клавке надо было заходить со двора. У нее тоже было свое личное крылечко, свои сенцы с кладовкой, запертой на замок, крышкой погреба, тоже под крепким замком, – в поселке, случалось, пошаливали, лазали по погребам, обычно – пьянчуги, нагрести па закуску помидоров, огурцов или опохмелиться огуречным рассолом. А Клавке и кроме огурцов было что запирать.

Псы за заборами подняли остервенелый лай, зазвенели цепями, когда Володька, уже в полной тьме, подобрался к Клавкиному крыльцу. Кто-то прикрикнул на собак, еще кто-то спросил у невидимого соседа – кто это идет, к кому? «Да к этой…» – ответил в темноте голос.

В Клавкином зашторенном окне горел свет, в сенцах тоже, но дверь была заперта. Володька легонько постучал. С минуту было слышно, как внутри идет какая-то спешная возня, скрипят половицы, хлопают дверцы, запоры. Володькин стук, похоже, застал Клавку в момент, когда она прятала в свои домашние тайнички дневную добычу. Вот половицы скрипнули возле самой двери.

– Кто? – спросила Клавка настороженно.

– Свои, – сказал Володька тихо, зная, что за заборами слушают любопытные уши и псы от его голоса опять поднимут остервенелый лай.

– Володенька! – ахнула Клавка.

Звякнула задвижка, дверь распахнулась. Коренастенькая Клавка, переодетая уже в домашний халат без рукавов, пропустила Володьку через порог, защелкнула задвижку и тут же бросилась к нему, прихлынула своим мягким телом, до боли сдавила его шею полными крепкими руками.

– Володенька!

– Замараешься.. – выговорил Володька задушенно, высвобождая шею, чтобы можно было дышать. Каждый раз, встречая его у себя дома, Клавка вот так порывисто бросалась к нему, душила в объятиях сильных округлых коротковатых рук, впивалась в его рот мокрыми горячими губами и целовала с ненасытной жадностью. Клавкины ласки мгновенно зажгли его, Володьке тут же стало душно уже не от ее рук, а от тугой крови, застучавшей в нем. Сладко одурманенный, он обхватил ее льнувшее, подающееся навстречу каждому его прикосновению тело, тоже больно и крепко стиснул Клавку – в жарком запахе ее волос, помады, пудры. Клавка дала ему с полминуты сладко помучиться, все более опьяняясь своим желанием, и когда он захотел поднять ее и внести в комнату, бросить на кровать – она воспротивилась его попытке, оторвалась от него, отбросила его руки, полушепотом, обещающе говоря:

– Погоди, успеешь еще…

На полу сеней Володька заметил ее сумку, которую она брала с собой на работу. Сумка была пуста, только луковая шелуха желтела на дне, – успела Клавка ее опростать.

– Я приехала, а мне девчата говорят – был твой. Жду, думаю, к закрытию уж непременно подойдешь, – нет. Я еще жду, нарочно осталась, вроде счета подбить, – нет. Ну, думаю, с дружками распивает где-нибудь, а ты его, как дура, жди! Иду домой, решаю, – ну, если не придет, все, не прощу ему. Раз дружки дороже – ну и гуляй с ними, не буду о нем и думать, переживать… Значит, ничего серьезного у него нет, так просто, схотел, взошло в голову, – завернул по пути, а то и мимо пройдет, не вспомнит…

Черные, как бусины, глаза Клавки остро, возбужденно блестели; слова ее лишь по форме были выговором Володьке, в них была радость, что он пришел, и она даже не могла совладать с ней, умерить ее, чтобы не показывать себя так откровенно. Радость эта рвалась из нее и торопливой, перескакивающей речью, и блеском глаз, сиянием всего ее круглого, пухловатого лица, суетливыми ее движениями, с которыми она кинулась наливать для Володьки в тазик воду, а потом помогала ему стащить с себя комбинезон.

Володька, фыркая, плеща воду на пол, помылся до пояса, в новой воде омыл ноги, запревшие в сапогах.

Клавка подала ему войлочные тапочки, белую рубашку, легкие брюки из синей диагонали. Рубашка и брюки были его собственные; случалось, он живал в Клавкином доме и два, и три дня подряд, и у нее уже скопилась кое-какая его одежда. А тапочки Клавка купила ему на свои деньги, в подарок и чтоб он сильней чувствовал себя здесь как дома, как у жены.

Комната у Клавки была совсем маленькая, три на четыре метра, вся тесно заставленная: двуспальная никелированная кровать с горой подушек под кружевной накидкой, большой полированный гардероб, чешский сервант – за ним Клавка ездила в Воронеж, переплатила чуть не вдвое – со множеством посуды, хрустальными бокалами, рюмочками. Середину комнаты занимал круглый стол под цветистой скатертью; на стенах висели ковры; в углу, затиснутый между гардеробом и сервантом, поблескивал широким экраном телевизор «Горизонт».

Володьке нравилась Клавкина комната, ее тесный уют, наполнявшие ее вещи, красивые, дорогие – как в городских квартирах. Здесь ему всегда было покойно и удобно, Клавка кормила его вкусной едой, какую никогда не знал он в родительском доме и не умела готовить Люба. Не он создавал и построил этот уголок, не он вкладывал в него труд и деньги, кроме нескольких маек, рубашек и пары брюк, лежавших в шкафу, ничего ему здесь не принадлежало, он даже ни одного гвоздя не вбил тут в стены, но здесь у него было чувство хозяина, – так умела его принимать и держала себя с ним Клавка, чувство главного лица, которому тут все верно и преданно служит: и все эти приобретенные, накопленные Клавкой вещи, и сама она, готовно и предупредительно ловящая все его желания и запросы, даже самые мимолетные, незначительные. Он приходил – и Клавка тут же хлопотала подать, а зимой так и согреть для него на газовой плитке воду, чтобы он помылся; без всяких его просьб бросала в таз его грязные рубашки, чтоб простирать, пока он ест, спит или смотрит телевизор, и чтоб утром он надел на себя уже все чистое, выглаженное; он оставался ночевать – она всякий раз застилала постель свежим, крахмально-жестким, шуршащим бельем, потому что в первый раз сделала так и ему понравилась эта праздничность, белоснежная прохлада постели, располагающая к отдыху и покою, заставляющая потом о себе благодарно вспоминать. Из спиртного по деревенской своей привычке он любил простой самогон, «коньяк три свеколки», и Клавка, не переносившая даже его запаха, всегда имела его в припасе, добывая у местных бабок и при своих поездках в колхозы. Курил Володька все без разбора, но если заходила о куреве речь, говорил, что предпочитает ростовский «Беломор». Просто слышал однажды, как шофер одного начальника, приезжавшего в колхоз, сказал важно и гордо, отказываясь от папирос, которыми его хотели угостить: «Я курю только ростовские!» И Клавка знала эту Володькину прихоть, помнила и всегда припасала несколько пачек ростовского «Беломора», чтобы он мог всласть покурить у нее в доме и взять, уходя, с собой. Люба, например, никогда не проявляла к нему такого внимания; пойдет в магазин, сколько ни говори, обязательно купит что-нибудь не то или вовсе забудет… Из всех закусок к водке он предпочитал помидоры с луком и постным маслом, это было лакомство его детских голодноватых послевоенных лет, деревни пятидесятых годов; так у него и осталось это пристрастие, и Клавка даже зимой резала ему полные миски помидоров, неизвестно где, неизвестно каким путем их доставая…

Володька вытирался полотенцем, приглаживал перед зеркалом свои кудри, а Клавка уже хлопотала у стола, ставя тарелки, граненые стопки, готовя выпивку и закуску.

– Мы сейчас перекусим, лишь бы червячка заморить, я тоже голодная – ужас, за весь день куска не проглотила, а потом я тебя по-настоящему угощу. У меня мясо хорошее, повезло сегодня, тушку приличную завезли, – я тесто раскатаю, пельмени сделаю. А сейчас пока ветчинкой зажуем, сосиски отварю. Огурчики есть малосольные, ты любишь такие – в мизинчик, с хрустом…

Радостное волнение, приподнятость от Володькиных внезапных появлений всегда красили Клавку, делали ее привлекательной, очень даже недурной собой; скрадывались изъяны ее внешности – маленький вздернутый носик, мелкие редкие зубы, слишком выдвинутый вперед лоб, все искупали блеск ее темных, а при электричестве – совсем черных, круглых, как две вишни, глаз, ямочки на щеках и подбородке, глянцевитые, с каштановой искрой волосы, собранные в высокую, многоэтажную башню. Они были слишком густы и обильны, чтобы вырасти на одной человеческой голове, изощренный женский глаз мигом определил бы, что это парик, синтетическое волокно, модное в современной косметике. Но мужчины не постигали этой уловки. Не постигал ее и Володька. Для его глаз Клавка была совсем еще молодая, свежая женщина, хотя ей было уже за тридцать, дважды она выходила замуж, дважды разводилась и где-то в деревне, у матери, воспитывался ее семилетний сын. В жизни ее были еще какие-то мужчины, связанные с ними истории, неудачные попытки обзавестись семьей, склеить личную судьбу. Володька не вызнавал эти подробности. Все равно полной правды Клавка не расскажет, да и на что ему эту правду знать? Ему было вполне достаточно того, как Клавка каждый раз его встречает, того, что он находит у нее, как она старается ради него – как далеко не каждая законная жена старается для своего мужа. А больше ничего ему не надо было, ни о чем другом он не задумывался. Вот если бы он собирался на ней жениться! Тогда прошлое ее – замужества, связи, разрывы, ребенок – имело бы для него значение и интерес. Но жениться он не собирался, несмотря на то, что Клавка упорно этого добивалась, всё ее обихаживание происходило из-за этого, несмотря на все удобства и выгоды, которые он приобрел бы с такой женитьбой. Клавке же он об этом не говорил ни прямо, ни косвенно. Сказать – разрушить ее надежды, все оборвать. Пусть думает, что это у них еще может состояться.

– А у меня, между прочим, предчувствие про тебя было, – тараторила Клавка. – Правду говорят – сердце вещун. Сколько разов я про себя замечала: как с тобой свидеться, так я заранее как сама не своя хожу – и словно подо мною не земля, а пух лебяжий… Обратно едем, Витёк говорит – давай на этот хутор завернем, тут один дед из Воронежа с пасекой стал, я ему ульи перевозил, он не рассчитался еще, рамку с медом из улья даст… А я – ну вот чувствую, что надо мне домой скорей, словно мне на ухо кто нашептывает… Жми, говорю, Витёк, после к деду заедешь, мед еще слаже покажется, – милый мой меня дожидается, понимаешь, говорю, сердце мне весть подает…

Володька слушал рассеянно, со снисходительной улыбкой. Клавка, ясно, врала, каждый раз она рассказывала какую-нибудь схожую байку про свои предчувствия, ожидания, чтобы сделать ему приятное, показать, что она живет мыслями только о нем, мечтами о встречах.

Самогонка в этот раз была не простая – настоянная на тархуне. Целый пучок зеленых травинок просвечивал сквозь стекло большой литровой бутылки из-под молока.

Все на столе было уже готово, но прежде чем налить в стаканы, Клавка щелкнула кнопками радиолы, включила музыку, чтоб удовольствие было совсем полным, как в ресторане.

У Володьки уже слюна бежала из-под языка – так аппетитна была выставленная Клавкой на столе еда, так вожделенно-приманчив был прозрачный как слеза самогон.

– Ну, вздрогнем! – сказал он, беря граненый стакан, налитый Клавкой до краев. Себе она тоже налила, но не столько – половину.

Чокнулись. Володька на секунду задержал на весу руку со стаканом, выдохнул из себя воздух. Пить он не любил. Он любил то, что наступает спустя некоторое время после спиртного: ощущение легкости и силы во всем теле, беззаботности, уверенности, довольства собой, – когда отлетают все тягости жизни, только что, до стопки, до стакана, еще пригнетавшие своим присутствием, памятью о них, и сразу словно разгибаешься, приятно, освобожденно вырастаешь и чувствуешь себя таким, каким всегда хочется чувствовать и видеть: и умным, и безгрешным, и во всем правым. Но самый момент поглощения водки был ему отвратен, он преодолевал себя, насиловал – вздыхал, останавливал дыхание, как человек, который бросается в холодную воду или которому предстоит нечто донельзя противное его естеству, а выпив, зажмуривал глаза, сморщивался, еще шумней, во всю грудь, вздыхал и слепо тянулся рукой, искал закуску – огурец или помидор. И только через минуту-другую, когда внутри появлялось все сильнее разгорающееся тепло, для него наступало блаженство.

У Клавки мигом заалели щеки, красными пятнами покрылся лоб.

– Я уже пьяная, – смеясь, сказала она, блестя ярче прежнего глазами. – Я теперь и пельмени не слеплю.

Володька усмехался, – Клавка играла; сколько она в действительности может выпить и не запьянеть – это он знал.

– Что ж ты о себе ничего не расскажешь? Как жизнь идет, как работа? Приехал-то чего, дела какие иль по мне соскучился?

Последнюю фразу Клавка произнесла с вызовом, ей хотелось слышать от Володьки о его чувствах к ней. Как многие женщины, про себя она не верила в такие слова, но тем не менее хотела их слышать, хотела, чтобы их произносили почаще, ворковали над ее ухом нежно, ласкательно, как в некоторых кинофильмах; Клавка млела и умилялась от таких сцен, даже слезы капали из ее глаз. Володька же не баловал ее ласковыми словами, он вообще их не говорил, будто не знал ни одного такого слова, – даже в постели, когда самое время для нежности, воркования. Эта его сухость вызывала у Клавки досаду, порою даже злость.

– Допустим, соскучился, – с не сходящей с его губ усмешкой ответил Володька, будто говоря это только в шутку и не скрывая ее. С Клавкой он всегда держался так – без серьезности, свысока, снисходительно, точно одаривая ее своими посещениями и тем, что позволял Клавке любить себя, угощать, хлопотать возле него. Чтоб не зазнавалась, не вообразила, что он уже у нее в плену. С женщинами, как учили его товарищи постарше, только так и надо, не то сразу попадешь в капкан. – А жизнь, работа… – с ленцой, неохотно, растягивая слова, проговорил он медленно, с набитым ртом. – Чего про это рассказывать? Жизнь как жизнь, работа как работа, – нормально. Уборка вот скоро, придется вкалывать… Тогда уж не вырвешься, до самого конца.

– Я сама к тебе приеду! – смеясь, пообещала раскрасневшаяся Клавка.

– Я те приеду! – хмуро сказал Володька. – И так языками молотят больше, чем след…

– Ну и пусть молотят. Чего тебе бояться? Иль ты не вольный казак, жена с тебя отчета может спросить?

– Спроса с меня никому нет, а только соваться туда на глаза людям нечего!

– Я ж по своим делам приеду, не прямо вот к тебе.

– Все равно.

– А я приеду! – Клавка разыгралась, шутила.

– Давай, вали. А вот это – видала? – Володька поднял здоровенный кулак с черной шерстью на запястье. – Мигом назад вылетишь.

Володька понимал, что это только веселый разговор. Клавка, конечно, не поедет в Бобылевку. И все-таки не мог сдержать себя, злился, зная, что выглядит глупо и этим еще больше подзадоривает Клавку.

– Ух ты, какой грозный! Посмотрите на него – огонь из глаз и дым из ушей! – Клавка игриво ударила его по руке. – А, знаю, ты там себе кралю завел, потому и не пускаешь! На два фронта действуешь? Смотри, дознаюсь! Я ей, вражине, перья-то выщиплю! Такого красавчика, такого мужика отменного – да кому-нибудь отдать? Да никакая лиходейка от меня такого подарка не дождется. Я лучше в Хавке утоплюсь, чем без моего милого, любимого остаться…

Вскочив со стула, Клавка обежала стол, упала Володьке на плечо, обняла его, прижалась головой.

– Володенька, счастье мое… Кругом мужиков столько, один другого лучше, все липнут, чисто кобели, за подол чуть не хватают, а я тебя, золотце, выбрала, ни на какого больше смотреть не хочу, потому что ты для меня милей всех, лучше тебя во всем свете не найти…

Она терлась щекой, лицом о его плечо, руку. Потом стала порывисто целовать его – в губы, нос, брови, глаза, лоб, ухо, – куда только попадал ее рот. Она разом и ревновала Володьку, и изливала свою будто бы неистовую, безграничную любовь, и льстила ему, хваля, возвышая его качества. Губы ее сильно пахли луком, от громких чмокающих, вприсос, поцелуев все лицо Володьки стало мокрым, он отстранялся, но Клавка ловила его руки, зажимала, чтоб он не мешал ей целовать. Черт ее разберет, эту Клавку, сколько во всем этом настоящего, а сколько деланного, пьяного, все той же ее не слишком искусной, однако же могущей действовать на мужское сердце игры…

Два часа спустя Клавка уже не играла нисколько, в каждом слове, в каждом движении своих чувств, сопровождавших ночной их разговор, полностью была сама собой, настоящей, подлинной Клавкой.

Они лежали в темноте на кровати, устало-удовлетворенные друг другом, на смятых простынях и подушках. Оставалось только спать. «Ригонда» едва слышно мурлыкала полуночной музыкой. Клавка поглаживала Володьку по груди, потеребливая густые, жесткие волосы. Володька уже плыл куда-то на зыбких, укачивающих волнах. Вдруг она спросила, совершенно трезво, деловито, как будто ни капли не пила и долгие их ласки, объятия нисколько ее не разнежили, не погрузили в сладкое, туманное полузабытье:

– Твоя жена на развод подала, я слышала?

Володька почувствовал, что это известие она держала в себе весь вечер, – смеялась, пела даже, веселила Володьку, кокетничала, замирала в его объятиях, а сама каждую секунду помнила про этот слух и обдумывала, выбирала, когда лучше всего приступить к Володьке с разговором.

– Ну? – невнятно, полусонно, буркнул он, лицам в пуховую подушку.

– Подала?

– Кто тебе говорил?

– Люди. Так подала?

– Ну, подала.

– И ты мне об этом не говоришь?

– А чего говорить?

– Володенька, милый, мы ж с тобой так долго этого ждали!

Володька засопел, ответил не сразу:

– Еще неизвестно, разведут или нет.

– Почему же нет? Жена сама заявление написала. Два года вы уже как не живете, всем известно. Она тебя не ценит, не уважает…

Володька заворочался в постели. Ему хотелось одного – спать, он нагрузился и водкой, и едой, Клавкин допрос его только раздражал, и тем, что не вовремя, и своей назойливостью.

– Такая радость, нам бы вместе порадоваться, а ты от меня скрываешь!

– Ничего не скрываю. Просто еще неясно – выйдет, нет. Судья, например, против. Батищева Варвара Кузьминична. Бери, говорит Любке, заявление свое обратно, и все…

– А она?

– Вроде не хочет.

– Ну и правильно. Дура будет, если назад заберет, – убежденно сказала Клавка. От возбуждения она поднялась, села на кровати. – Чего у вас может быть дальше хорошего? Так же все и будет. Все равно разойдетесь. Вы с ней не пара, она тебя не любила и не станет любить. Ты это суду так и скажи. Чего им останется делать, если и жена, и муж – оба за развод? Твое место здесь, со мной. Володенька, родной мой, золотце, у меня прям дух захватило, как узнала про это! Не хожу, а будто на крыльях летаю. А в мыслях одно – мой, мой теперь Володька, ничто нам теперь не мешает. Все можем открыто, не таясь. Сколько мне в глаза тобой тыкали, за спиной шипели – у жены мужа, у детей отца, змея, отбивает Так нате ж вам, заткнитесь, – жена сама его бросила, сама в суд за разводом пошла! Тебе на суде вот как надо себя держать, я эти порядки знаю, ты уж меня слушайся. Чтоб они какую-нибудь волынку не придумали, а прям с первого раза развели. Спросит судья, признаете ли, что ваше решение расторгнуть брак окончательное? Тебе надо только одно слово сказать: признаю! И добавить: фактически целый год у меня уже новая семья. И я хочу оформить свой новый брак. Вот мое письменное согласие на развод по причине нового брака. И бумагу на стол. А заявление я тебе составлю. Секретарша суда составит, она мне знакомая, она в суде уже двадцать лет, так напишет – по всей ихней форме…

Володька почувствовал, что трезвеет. Он повернулся на спину, вытянулся на кровати, потер руками лицо, голову, сгоняя с себя хмельную сонную муть.

– Не буду я ничего подавать. Не время сейчас.

– Почему – не время? – встревожилась Клавка. – Столько про это говорили, столько я ждала… Ты по смотри, как у нас все хорошо получается. Переедешь ко мне. Получим другую квартиру, из двух комнат. Я к самому предрику пойду, так на него насяду! Я ради тебя все сделаю, зубами, а вырву! Мне и милиция вся знакомая. Вернут тебе права, устрою тебя в райпотребсоюз шофером. Знаешь, как заживем! Все у тебя будет. Через год машину заимеем, «Жигули». Неужто тебе охота и дальше в колхозе своем ковыряться? Кто ты там, – чумазик! С машины на трактор тебя уже согнали, а потом и с трактора сгонят, вилы в руки дадут. Что там тебе светит? А со мной будешь жить, как человек…

Клавка говорила горячим полушепотом, каждая подробность была припасена ею заранее, не раз обдумана, примеряна к их будущей совместной жизни. То и дело склоняясь к Володьке, она оглаживала его руками, такими же горячими, возбужденными, как и ее взволнованные слова, шелестящие над ним во мраке.

– Хоть что-нибудь хорошее Люба твоя для тебя сделала? Ославила только на всю деревню, опозорила. Пятно на тебя наложила, в самые никудышние произвела. Все хотела из тебя – не знаю кого, профессора сделать. А ей и профессора было б мало, с ее-то гонором… А мне ты и такой люб, какой есть. Мы с тобой год прожили – душа в душу, ни разу не поссорились. Мне прям радость, как праздник какой – тебе уважить, хорошее тебе сделать… Не хочешь шофером, я тебя на другое место устрою, куда только схочешь, какое глянется.

Володьке заманчивы были соблазны, что открывала перед ним Клавка, еще недавно, возможно, они разожгли бы его аппетит и, кто знает, может, он и дал бы Клавке завлечь себя, затянуть в свой сыто-пьяный омут: а что – ведь и в самом деле вкусно, что она сулит! Но он твердо помнил про свое и, обрывая поток горячих, пересыпанных поцелуями и ласками слов, сказал, как бы ставя решительную точку на Клавкиных стараниях:

– Ждали – и еще подождем. Сейчас мне все это не к месту. Понятно? И развод этот, и женитьба. Подождать с ними надо.

– Но почему, почему?

Володька тяжело, насупленно молчал. Как объяснить Клавке все то сложное сплетение желаний, замыслов, расчетов, надежд, что зародились в нем с некоторых пор и лежали беспокоящим душу грузом? Он и себе бы не смог изложить все это четкими словами. А Клавка и вовсе не поймет. Не захочет понять. Женщина, когда на что-то нацелилась, будто глуха, ты ей толкуешь, а она точно не слышит, у ней на уме одно – вынь да подай, что ей самой надо…

– Есть одно дело. Вот выгорит оно… Или уж если не выгорит.

– Какое дело?

– Рано про него говорить.

– Что-то ты темнишь… – Досада прорвалась у Клавки. – Ты мне ответь честно – бабу другую завел?

– Тьфу! – плюнул Володька в темноту перед собой. – И что у вас, женщин, мозги так набекрень устроены, обязательно бабу приплесть! Как будто на одних бабах мир вертится… Ладно, скажу тебе. Только не болтай. Орденок может выгореть мне за уборку. Или даже того больше… – Володька запнулся, язык не поворотился сказать про Звезду Героя. Уж слишком было это вожделенно. Дух даже захватывало. Но в мыслях она у него сверкала. – А моральный облик – он, знаешь, тоже на учете… Теперь понятно тебе? Так что ты это дело пока не торопи, запри свой язык на замок. Успеется. И Любке не на пожар, обождет, и ты за месяц-другой не слиняешь… И спи ты, наконец, ну тебя в трубу, мне завтра спозаранок подыматься, а ты это мутево развела…

16

Утром Володька действительно поднялся рано, но ушел из дому не сразу, в девятом часу. Старательно побрился, надел под комбинезон белую рубашку, помыл и надраил щеткой сапоги, туго затянул поверх комбинезона поясной ремень. Погляделся в зеркало – каков? Видом своим остался доволен: рабочий человек, не чистюля, и в то же время – аккуратен, собран. Настоящий сознательный передовик, какими они на фотографиях в газетах.

Клавка накормила его яичницей с салом, опять поставила бутылку, но пить Володька не стал, даже ради опохмелки. Передовик – так уж передовик…

По райцентру он шел не торопясь, но все же к редакции районной газеты пришел рано, – еще не было ни сотрудников, ни редактора.

Володька сел на лавочку в палисаднике, закурил и стал ждать.

В палисаднике на клумбе желтели чахлые цветы. Над ними вились пчелы, перелетали с венчика на венчик. Бедна была их добыча. И пчелам трудно приходилось в это лето.

Володька докурил папиросу, достал другую. Не потому, что волновался. Волноваться ему было нечего. Дело его верное, в этом он нисколько не сомневался. Дура все же Клавка, надумала – шофером его в райпо! Себе в помощники – в четыре руки тащить, обарахляться! Дорожка эта известная: годик, другой – и небо в клеточку… Нет, у него другой путь есть, чтоб все иметь и не прятаться, не дрожать, что в один день явятся, строгие люди и спросят: «А откуда у тебя, мил-друг, капиталы взялись на «Жигуль»? Нет, к нему все придет в открытую, да еще и слава, почет в районном, а может, и в областном масштабе…

Было время, когда он страстно, до бессонниц, до того, что ни на что вокруг не могли смотреть его глаза, хотел в город, хотел жить и работать там, как многие его сверстники, что выросли в Бобылевке и соседних деревнях. Он бывал у них в гостях, смотрел, как они живут, что имеют, чем пользуются, и все в нем вызывало зависть, острое желание жить так же – в такой же двух– или трехкомнатной квартире, обогреваемой водяным отоплением, без всяких забот о печке, об угле, о дровах; на кухне – газ, чиркнул спичку и ставь на синий огонек чайник или кастрюльку, вари борщ; белая ванна в кафельной комнатке, – хочешь, хоть пять раз на день мойся в свое удовольствие. В нижнем этаже дома продуктовый магазин, а на углу – другой, через дорогу – третий; хлеб, масло, молоко, сыр, колбаса, копченая рыба, крупа, сахар, вино, пиво – все рядом, все – вот оно, в двух шагах, рукой подать, и всегда в наличии, в любой день и час, не то что в бобылевском магазинчике. Товарищи его городские делились удачами: тому на заводе профком на всю семью путевку дал – прокатиться по Волге на туристическом теплоходе, тот дачку себе под городом построил, сад развел, теперь свои яблоки, огурцы, помидоры; третий – шариками ворочать горазд, рационализацию придумал, тысячную премию отхватил, решает теперь – куда ее истратить, на «Жигуль» отложить или на курорт съездить…

Володьке хотелось всего: и премий, и по Волге в компании заводских дружков, и такой, как у них, работы – точно по стрелкам, восемь часиков в день и ни минутой больше, и два дня в неделю совсем вольных, – куда хочешь, туда и девай, хоть насквозь проспи, или ходи в гости, или «козла» во дворе забивай в шумном кругу доминошников…

Сделаться заводским рабочим не представляло никакой сложности. Когда Володька подсчитывал, по скольким специальностям он может работать, то получалось их чуть не с десяток: и дизелист, и крановщик, и водитель автопогрузчика, и слесарь, и монтажник, и стропальщик, и фрезеровщик, и токарь. Каждому заводу требовались люди этих специальностей, на дверях каждой проходной висели объявления, предлагающие и станок, и, на первых порах, место в благоустроенном общежитии.

Но в такой же мере, в какой жизнь заводского рабочего соблазняла Володьку, она и пугала его. Внутреннее чувство говорило ему, что с его характером, с его привычками ему не ужиться в городе, не годен он для завода с его строгой дисциплиной, железным порядком. Это хорошо – нормированный труд. Но – приди минута в минуту, раньше времени не покинь цеха, а уж если пропустил день – так это прогул, «чепэ», держи ответ, клянись, что больше такого не повторишь. В Володьке же жила стихия, не подвластная даже ему самому. Загоревшись, он мог не слезать с трактора и двадцать часов или, как в прошлую уборку, косить без остановки почти сутки, загнав до полной потери сил всех своих помощников, шоферов, возивших его зерно на колхозный ток. И тут же случалось с ним и такое: нападала непонятная апатия – и он бросал трактор прямо в поле, отговариваясь потом какими-нибудь неполадками, а то и вовсе не выходил на работу и день, и другой, и третий, бражничал с приятелями. Пожурят его Илья Иванович, Капустин, иногда и сам Василий Федорович накричит, да и простят. А как не простить, если в колхозе механизаторов нехватка? И не такое простишь. А завод потерпит ли такого работника? Володька знал: нет, не потерпит, привычной воли там ему уже не будет, там живи не по душе, не по нраву, а как тебе диктуют часовые стрелки, заводской график. И это удерживало его от переезда в город, оставляло в колхозе.

Долгое время он жил и работал без какого-либо интереса, своей цели, как многие вокруг: просто зашибал деньгу, и величина заработка была единственной важной для него вещью. Выводили в ведомости хорошо – он был доволен и собой, и колхозом, и жизнью, выпивал на радостях с друзьями; выводили меньше – ворчал, сразу становился недовольным всеми колхозными порядками – и расценками, и учетом, вспоминал все прежние обиды, сравнивал с тем, что на «производстве», и грозил бригадиру, Илье Ивановичу, что уйдет и никто его не задержит. И тоже выпивал – с досады, залить свою злость.

Перелом в нем начался, когда однажды осенью в праздник Урожая он побывал на слете районных механизаторов. Слет был многолюдным, никакое помещение не вместило бы всех, и потому собрались не в райцентре, а за городом, в роще. Из досок была сколочена огромная сцена, убранная гирляндами цветов, красными полотнищами. Райпотребсоюз развернул под деревьями буфеты, ларьки с хорошими товарами. Гулянье длилось весь день. Но сначала была торжественная часть. На сцену, в президиум, посадили лучших мастеров уборки – комбайнеров, шоферов. Каждого выкликали полным именем, с указанием заслуг – убранных гектаров, намолоченных и перевезенных центнеров. Люди выходили празднично наряженные, в лучших своих костюмах, в орденах, медалях. Каждому оркестр играл туш. Тысячная толпа собравшихся хлопала в ладоши. На сцену, утопающую в цветах и кумаче, поднялось человек семьдесят. Сновали потные фотографы, снимали передовиков, знатных людей района. Телевизионщики из Воронежа целились в них длинными объективами своих телекамер: слет показывали всей области. Накануне в газете было написано, что телевизоров в области за миллион, – значит, на миллионе экранов повторялись лица сидящих на сцене передовиков.

Володька попал на слет случайно: встретился в райцентре с приятелями, они сказали, что райпотребсоюз повез в рощу целый грузовик чешского пива; тут кстати подвернулась машина, всей гурьбой они залезли в нее и поехали в рощу.

В толпе Володька отбился от приятелей; пива пока не продавали, пришлось стоять, смотреть на торжество. Среди знатных комбайнеров было много знакомых Володьке. Он привык видеть их в грязных спецовках, с черными руками и лицами. А тут смотрел и дивился – они или не они? Так возвысил, выделил их из прочих людей праздник. Стоял на сцене и тесть Володьки Петр Васильевич, смущенно прячась за спины товарищей.

И вдруг Володьку прожгло острой завистью, нестерпимо, до зуда какого-то, захотелось самому стоять вот так при сборище народа. Чтоб и ему играла музыка, и его снимали фотографы, чтоб и у него на пиджаке блестела награда – медаль, орден, хотя бы значок какой-нибудь. Чем он хуже любого из героев районного праздника, – думал про себя Володька. Такие же все точно, как он… У него даже есть преимущества. Большинство передовиков уже в годах, иные в очень даже солидных. Петра Васильевича, например, взять. А он – молод, крепок, здоров, сила в нем – бычья, нет ей конца и края. Знание техники? Верно, в книжки он почти не заглядывал, усваивал все в деле, на практике, хватал из уст других механизаторов, постарше, поопытней. Память у него острая, переимчивая, – ему и одного раза достаточно услышать или поглядеть. И с такими знаниями он не плох, не такая уж это мудреная штука – сельхозмашины, вовсе не надо инженером быть, с шестиклассным образованием – и те прекрасно всему научаются. Леноват он просто был до сих пор, безразличен, только и всего. Не ставил себе целей – отличиться, выдвинуться… А если захотеть…

Потом он пил с приятелями чешское пиво. Ничего в нем особенного не оказалось, на этикетке – двенадцать градусов, а не пьянило нисколько. Для крепости подливали «Экстру», в конце концов здорово напились, и Володька вроде бы позабыл мелькнувшую в нем зависть, желание сравняться с теми, кто поднимался на сцену, и, может быть, даже превзойти их в успехах и почете.

Но зернышко, однако, было заронено и незаметно, исподволь прорастало.

Все чаще Володька задумывался над тем, как хорошо, выгодно быть в знатных людях деревни. Взять хотя бы возможности: кому в первую очередь идут навстречу при всяких нуждах, просьбах? Кому легче добыть материалы на строительство дома, шифер или железо для крыши? Кому путевки в дома отдыха и санатории? Кого возят на казенный счет на экскурсии в Москву, Ленинград, на выставки достижений, на областные слеты и совещания? Даже за границу можно бесплатно поехать, с делегацией или туристом. Машину захотел, мотоцикл с коляской, мебель импортную, – опять же передовикам сначала уважат. А не передовик – жди-пожди, когда-то достанется…

Планы, намерения свои Володька не обдумывал обстоятельно, не вынашивал их в сознании. Настроившись на что-либо, он руководился в основном внутренним природным своим чутьем, которое работало вернее и скорее, чем мысль, которой еще требовалось время, чтобы созреть, оформиться словесно.

Володька начал с того, что заговорил на собраниях. Косноязычно, не всегда к месту, не всегда понятно, но – заговорил. Передовику надлежит проявлять себя в коллективе, быть на виду, поддерживать мероприятия. Своих мыслей и фраз у него не было, зато их в изобилии подсказывали ему речи приезжих докладчиков, радио каждой своей передачей, каждый газетный лист, попавший на глаза; Володька прислушивался, запоминал, откладывал про запас, – когда-нибудь да пригодится. Одновременно он подтянулся в работе, перестал прогуливать без причины, спорить и ссориться с бригадирами, учетчиками, отказываясь от заданий, невыгодных по оплате. Напротив, в нужных случаях он стал даже выступать этаким безотказным трудягой, у которого интересы колхоза на первом месте, выше собственных. Раньше он кричал бригадиру: «Что я, ишак, задарма работать! Нашел дурака! Садись на трактор да сам и вкалывай, чего ты мне это дело суешь?!» Теперь от него чаще слышали совсем другое: «Надо – значит надо, о чем разговор!» Постепенно накапливал моральный капитал. К тому же Володька знал, в накладе он не останется, бригадир, агроном не забудут его бескорыстия: заставив его потерять на одной работе, они поправят его убыток на другой, даже с превышением.

В прошлую уборку погода стояла сухая, убирать требовалось быстро, чтоб не осыпался хлеб. Комбайнеры начинали, лишь только обсохнет роса, и глушили усталые моторы уже в полной тьме. Районная газета завела на первой странице «Доску почета» для рекордсменов суточных намолотов. «Силе» тоже надо было показать себя. Старые комбайнеры осторожничали. Вызовешься на рекорд, а комбайны не новы, никакой страховки от поломок, – только опозоришься и колхоз подведешь. Да и не шутка это – не слезать с мостика день и ночь. Молодые тоже уклонялись – не чувствовали в себе уверенности. Володька вызвался. Попытка – не пытка, испыток – не убыток. И пофартило. Комбайн не подвел, выдержал без единой остановки. Правда потом Володька все же простоял двое суток: менял сегменты ножа, муфту сцепления, ходовые ремни. Но рекордная по району цифра была за ним. Через день-другой эту цифру перекрыли, другие колхозы, другие комбайнеры выдвинулись вперед, заняли место на «Доске почета». Но райгазета, как положено, написала о нем заметку, поместила большой портрет. Номер этот долго висел на щите возле колхозного правления. Володька получил поздравительную телеграмму от районного начальства, красивую грамоту. Он делал вид, что совсем не заинтересован своей славой, ему это все равно – телеграмма, портрет в газете, флаг на мачте на колхозном току, с надписью на большом фанерном щите: «Флаг поднят в честь передовика уборки комбайнера Владимира Гудошникова, намолотившего за 22 часа непрерывной работы 1200 центнеров зерна…» Но наедине с собой Володька упивался своей победой. Дома, в одиночку, доставал районную газету и смотрел на свое лицо, перечитывал, что про него написано, хотя текст этот он знал наизусть.

Слава мелькнула, прошумела, как птица крыльями, и улетела к другим; еще продолжалась уборка, а рекорд его уже остался в прошлом, стал забываться, заслоненный новыми делами и событиями, и Володька тоже будто обо всем забыл, не слишком горюя, что слава оказалась быстротечной. Но это – только внешне, для людей. А про себя он переживал, что о нем уже не говорят, не пишут. Червь тщеславия уже прочно поселился в нем, рос, точил его изнутри и требовал, требовал себе пищи…

И все-таки настал такой день – нового его триумфа, когда опять все смотрели только на него, фамилия его звучала из громкоговорителей, в его честь гремели медные трубы оркестра, а он стоял на возвышении над толпой, с широкой алой лентой через плечо, фотографы лезли прямо ему в лицо линзами своих аппаратов, и очень высокие люди, недоступные в другие дни, теснясь, в очередь, подходили к нему пожать руку, поздравить с успехом, сказать, что он гордость своего района. Кто может забыть такое, пережив такие минуты – остаться таким же точно, каким был прежде?

И Володьке никогда не забыть этот майский день, соревнование пахарей.

Победу он одержал легко. Он даже не рассчитывал, что так будет. Думал: ну, раз соревнование пахарей, каждый колхоз выставит наисильнейшего богатыря, соберутся асы, а он будет среди них, как щенок. Приехал, глянул – кто же соперники? И сразу душа его будто воспарила: одна молодежь! Умелые, ничего не скажешь, не первогодки. Задору показали они много, но все же для них состязания были вроде игры, веселой и беззлобной, когда главное – это сама игра, азарт, возбуждение, а не выигрыш, не результат. А Володька, на последнем этапе, когда дошла его очередь показать свое время на вспашке, когда махнули перед ним флагом, пуская секундомер, рванулся на своем тракторе, как в смертный бой, – люто, яростно, стиснув зубы. Одолеть всех, любой ценой, чего бы ни стоило, кровью – так даже кровью! На первых же минутах всем стало видно, кто будет победителем. Он еще и загонки своей не закончил, а к нему уже ринулась толпа, крича, размахивая руками, кепками…

И эта слава, как все торжества, оказалась быстролетна, не слишком живуча. Через неделю пожелтела, истерлась на сгибах газета, в которой написали про состязания и опять был напечатан его портрет. Красную ленту чемпиона Володькина мать положила в комод, ее даже мало кто увидел в Бобылевке: ведь не наденешь ее на себя, не станешь ходить в ней по деревне…

Но сладкая и неистребимая отрава этой славы осталась в Володьке, окончательно повернув его на такой лад: если уж к чему-то стремиться, чего-то хотеть, ибо без целей и стремлений нельзя, пусто, скучно и бессмысленно, то только к таким вот дням, к таким минутам – с оркестрами и флагами, и кумачовой трибуною над толпой…

Время было уже около девяти. Через скверик в дом редакции прошло уже несколько человек: высокий худой парень в спортивной куртке на «молнии», другой парень – с фотоаппаратом на груди, тонконогая девушка в очках, еще две девушки, – они мелькнули так быстро, что у Володьки в глазах осталось только пестрое цветное пятно их коротеньких платьев.

Высокий парень в спортивной куртке был Володьке знаком, это он приезжал в колхоз в прошлом году, когда Володька дал рекордный намолот. Володька даже помнил его фамилию – Гущин, она была подписана под заметкой. И другого, с фотоаппаратом, он узнал. Тот снимал его для газеты, ставил у комбайна и так, и этак, приказывая смотреть то вдаль, то ввысь, то радостно улыбаться, то быть сурово-серьезным.

Для приличия Володька подождал еще немного, чтоб стрелки часов перешли за девять, и направился в одноэтажный домик редакции.

Он попал в узкий коридор с табличками на дверях, нашел ту, на которой было написано «Редактор». Взялся за ручку, но в коридор выглянул худой парень в спортивной куртке, сказал:

– Редактора еще нет. А вы по какому делу?

Тут он узнал Володьку.

– А-а! – заулыбался он. – Колхоз «Сила», Гудошников! Виктор?

– Владимир.

– Правильно, Владимир! Помню, как же, мы писали. Здравствуй, здравствуй, друг! Ну, так заходи сюда.

Парень завел Володьку в узкую комнатушку, со столом, заваленным бумагами, указал на стул.

– Садись. Одно мгновение, я сейчас.

Он опять высунулся в коридор, крикнул кому-то, в одну из отворенных дверей:

– Лариса, сократи шесть строк – и пусть набирают. – Ну, как там у вас в «Силе»? – возвращаясь за стол, дружелюбно спросил у Володьки Гущин. – К уборке готовы? Какое настроение у механизаторов?

– Будем бороться за высокие показатели, – сказал Володька. – Уберем хлеб досрочно, без потерь. – Лоб у него слегка повлажнел от напряжения: он силился не забыть фразы, которые составил для разговора в редакции. – Мы, механизаторы, готовы отдать все силы, добиться новых рекордных достижений. Нужны только соответствующие условия от руководителей колхоза.

– Какие же?

Володька вынул из кармана листки, заготовленные вчера на почте, развернул.

– Вот я заметку принес. Прошу пропустить в газете. Тут все написано.

Гущин взял листки, стал бегло читать.

– Дельно! – сказал он, оживляясь. Крикнул в отваренную дверь, в коридор: – Борис!

Вошел черноватый мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами.

– Познакомься – механизатор из колхоза «Сила» Владимир Гудошников, мастер уборки, мы о нем писали. Смотри, какой материал он нам принес…

Гущин начал читать вслух, с выражением:

– «Новую технику – в надежные руки. Близится страдная пора. Во всех колхозах района механизаторы готовят к уборке свои агрегаты. От зари и до зари кипит работа на машинных дворах. Особенно старается молодежь. Она полна трудового энтузиазма поскорее выехать в поле и убрать урожай высокими темпами, не допуская потерь. Машинный парк нашего района, благодаря заботе партии и правительства, растет из года в год. Сейчас в настоящий момент в колхозы района прибывает немало различной новой уборочной техники. Правильно поступают руководители тех хозяйств, которые на новую технику ставят самых надежных механизаторов, показывающих образцы социалистического труда. В прошлом году, отвечая на призыв убрать хлеб в максимально сжатые сроки, по-комсомольски горячо взявшись за дело, на своем комбайне СК-4 я намолотил более девяти тысяч центнеров хлеба. В один из дней уборочной страды, благодаря рационализаторским приемам по методу Бочкарева, мной была достигнута рекордная цифра выработки: тысяча двести центнеров. Погодные условия этого лета требуют убирать еще быстрей, не считаясь со временем. Мы, молодые механизаторы, полны желания добиться еще больших показателей, чем в прошлом году. Для этого необходимо обеспечить нас соответствующими условиями. Мой комбайн СК-4 ввиду несовершенной конструкции и технических недостатков не позволяет развернуться в полную силу. На комбайне «Колос», который выделен колхозу, я даю обязательство ежедневно убирать не менее пятисот центнеров хлеба и вызываю всех механизаторов района по-боевому следовать моему примеру…»

– Подредактировать надо, – сказал черненький.

– Это мы отредактируем, пустяки. Главное, представляешь, как это можно развернуть? Пятьсот центнеров в день! Гудошникова в районе уже знают, в прошлом году он уже прогремел. Победитель весенних межрайонных соревнований пахарей, об этом мы тоже писали. Вся молодежь за ним потянется. Это обращение можно сделать запальной искрой для соревнования во всем районе!

По коридору мимо двери прошел низенький седоватый человек в больших выпуклых очках.

– Сергей Филиппович, редактор! – Гущин схватил листки, другой рукой – Володьку под локоть. – Пошли к нему.

Редактор стоял за широким столом, протирал платком очки. Под стеклами глаза его были круглыми, как у совы, а без стекол – маленькими, подслеповато-сощуренными. Ростом Володька был чуть не вдвое выше его.

– Сергей Филиппович, интересное дело! – громко, с порога заговорил Гущин, подталкивая впереди себя Володьку. – Здравствуйте! Это из колхоза «Сила» Гудошников Владимир, механизатор, мы писали о нем, помните – рекордист на уборке прошлого года, победитель межрайонного соревнования пахарей… А сейчас у него замечательная инициатива! По собственному почину он хочет выступить с призывом ко всем комбайнерам района давать ежедневно по пятьсот центнеров намолота!

Редактор надел очки и опять стал похож на старую сову. Воодушевленную речь Гущина он прослушал с бесстрастным выражением лица. Не говоря ни слова, он протянул руку к листкам и стоя принялся читать.

– Вы садитесь, – кивнул он Володьке на стул, не отрываясь от чтения.

Зазвонил телефон. Редактор, все так же не отводя от листков глаз, поднял трубку.

– Да, Скакунов. Да. Да. По этому колхозу мы уже давали, покажем теперь другой. Что ж все одних хвалить, хороших людей в районе много…

Он положил трубку, дочитал листки, вернулся к первому и опять прочитал все до конца. Посмотрел на Володьку – совиными глазами, а зорко, точно что-то прощупывая в нем.

– Так что с комбайном, тебе его дали или нет?

– Там написано… – кивнул Володька на бумажки.

– А я вот прочитал – и непонятно.

– Чего ж непонятно, написано – выделен…

– Значит, комбайна в колхозе еще нет?

– Пока нет. Скоро будет.

– Так кто на нем будет работать – ты или кто?

– Кого назначат.

– Вон как! И комбайна еще нет, и неизвестно, кого назначат, а ты уже слово даешь, обращение пишешь. Тебе что – «Колос» хочется? – напрямую спросил редактор.

Володька потупился. На стул он не сел, остался стоять, и в таком положении, столбом посреди кабинета, ему стало вдруг крайне неловко и неуютно. Маленький редактор с первого мгновения не понравился ему, а сейчас был и совсем противен – со своим двухаршинным росточком, чистенькими ручками, которыми он держал Володькины листки, щупающим взглядом, с этой своей въедливостью, которая была в его вопросах. Володька всегда терпеть не мог очкариков. Они казались ему людьми какой-то другой породы, против которой все его естество само собой, без всякой причины, сразу же настраивалось враждебно. Вгоняло в смущение еще и то, что он врал, говоря, что не знает, кому отдан «Колос». Еще с того вечера, когда на машинном дворе состоялось собрание, он знал, что за «Колосом» Илья Иванович посылает Махоткина. Ну, а кто принимает машину, тот, естественно, и работает на ней.

– Сергей Филиппович, я пойду, – сказал худой парень, подаваясь к двери. – Там с версткой не все в порядке, надо еще раз строки просчитать…

Худой просто сбегал, бросая Володьку одного.

– Так говори, чего ж молчишь, – сказал редактор, уже без сухости, а даже вроде бы с расположением к Володьке, дружески. – Раз уж принес такую статью, просишь, чтоб напечатали, – давай разберемся… Ну, так по совести, хочется тебе «Колос»?

Володька, покрытый испариной с головы до ног, опять промолчал.

– Конечно, хочется, – ответил за Володьку редактор. – Машина мощная, комфортабельная. На ней и работать легче, и результаты заметней, громче… Только ведь всех и каждого посадить на «Колосы» нельзя, мало их пока…

– О всех речь не идет, – насупленно проворчал Володька. – Только раз техника сложная, то и управлять ей должны специалисты. Которые себя на практике оправдали. Разве не так? Кто на «Колосе» больший производственный эффект может дать?

– Все правильно, – согласился редактор, – и насчет специалистов, и насчет эффекта. Уверен, руководители ваши не ошибутся в выборе, кому доверить «Колос». Они ведь тоже это понимают. Отдадут тебе – очень рад. Успехи твои мы знаем, в тебя верим. Вот тогда и поговорим о твоих планах на уборку.

– А это, по-вашему, тоже правильно, что инициативу глушат, условия для ударной работы не создают? – наступательно, сдерживая прущую из него злость, произнес Володька.

– Кто глушит? Конкретно. Председатель? Парторг? Все правление в целом? Какую инициативу?

– Какую, какую… – проворчал Володька.

– Не вижу, чтоб глушили. Дела ваши колхозные я знаю неплохо и людей всех ваших знаю. Изъявил ты желание в лрошлом году рекордную выработку показать – тебя поддержали, создали все условия. Отметили тебя достойно. На соревнование пахарей хотел поехать – послали тебя. И там ты награды получил. Не вижу глушения.

У Володьки зачесался язык сказать что-нибудь дерзкое, например: «А ты протри очки, мозгля!» Но он удержался, сказал другое:

– А вот было у нас собрание, я там выступил, говорю: примеры образцового труда нужны? Маяки нужны? Могу старый рекорд перекрыть! А главный инженер говорит – не надо!

– Ну, правильно. Было у нас такое увлечение – рекордами, отказались мы от него. Важнее построить уборку так, чтобы весь парк уборочных машин слаженно, с полной нагрузкой работал. Без простоев, аварий, рывков, штурмовщины. Напряженно, с предельной отдачей, но – спокойно, без ненужной нервозности. Вот почему бы тебе на своем «Эс-ка» не показать такой образец? Большинство комбайнов в районе – «Эс-ка», они будут решать судьбу урожая. За «Нивы» и «Колосы» можно не беспокоиться, все они новые, хорошо снабженные запасными частями, даже в обычных руках они дадут высокий эффект. А «Эс-ка» подношенные, ремонтированные не один раз. На них ударно убирать – не так просто, тут добрый пример мог бы сослужить полезную службу. Вот и возьмись, раз горишь намерением отличиться в уборке. А газета тебя поддержит. Я тебе это обещаю. Напишем о твоих приемах, методах. Твою статью дадим на всю полосу, с портретом. Под рубрикой: «Советы молодым комбайнерам»…

– Мой «Эс-ка» уже утиль почти. Если по-настоящему – его только на запчастя, в разборку…

– Многие могли бы так сказать, – возразил редактор. – Однако стараются, налаживают свои машины и работают потом весь сезон не хуже, чем те, кто на новых. Все зависит от мастера, от его любви к своей машине. Вот у вас же в колхозе есть комбайнер Махоткин Петр Васильевич. Который год в его руках комбайн, чуть ли не двенадцатый?

– А вы знаете, что такое ремонт?! – вскипел Володька. – На словах, конечно, все просто выходит. А сами небось в жизни гайки ни одной не открутили… Слезы – вот что такое комбайн или трактор в колхозе ремонтировать! Ничего нет. И сварку сам делаешь, и болты нарезаешь… Болт – его пятнадцать минут режешь, а плата – одна восьмая копейки… А решета, например, я сам сделать не могу. Они фабричные должны быть. Вот и ловчи, как хочешь. Хоть с другой машины воруй.

– Ну, не совсем так, – не согласился редактор. – Колхозных механизаторов все же значительно облегчили. Основные узлы они теперь не ремонтируют, снять да на место поставить – вот что за ними осталось. Да разные мелочи.

– А мелочь – она, бывает, хуже крупного. Гайки одной нет – и все, стоит машина, хоть ты об нее башкой колотись…

– Знаю, знаю все это, – огорченно сказал редактор. – Это верно, в снабжении еще немало прорех, «Сельхозтехнике» оперативности не хватает. Но комбайны все же наладим, все до одного выедут в поле. Так как – принимаешь мое предложение? Неплохо бы получилось. Мы бы и лозунг хлесткий для этого дела придумали. Скажем, так: «Не стареют труда ветераны!» Послужившие комбайны, тракторы. Или еще как-нибудь по-другому. Посерьезней, поделовитей.

Володька засопел, лицо его налилось краской, даже за ушами побагровело.

– Значит, мою заметку не пропустите? Тоже подрезаете крылья?

– Никто тебе крылья не подрезает. Если они есть – их на любом деле можно развернуть.

– А как же тогда это назвать?

– Как? Я тебя на настоящее дело наталкиваю. На то, что сейчас нам в районе действительно нужно. А это вот свое сочинение – ты с потолка написал. Фантазия все, полет воображения. Просто тебе новый «Колос» спать не дает. И пятисот центнеров за день намолотить нельзя. Даже «Колосом». Хлеба такого в этом году нет.

Володька потоптался, злыми глазами пронзая маленького очкастого редактора.

17

Когда за Володькой закрылась дверь, редактор еще раз полистал его писанину, подумал над ней и, хотя был известен как человек неулыбчивый, хмурый, широко усмехнулся, во все свое исчерченное резкими складками лицо. Более того, даже рассмеялся коротким, похожим на сухой кашель смешком.

Ему стало ясно, что Володька совсем не простак, каким он посчитал его поначалу, поступок его не такой уж наивный, за ним – целая обдуманная стратегия, хитрый расчет. Конечно, проверить нельзя, это только догадка, предположение, но редактор был опытен, и чутье ему подсказывало, что он не ошибается. Нет, совсем не беспочвенны были надежды этого дюжего колхозного парня, что в редакции его заметке дадут ход…

С Василием Федоровичем, председателем «Силы», у редактора много лет были неизменно хорошие, добрые отношения, но месяца два назад они, как говорится, «поцапались», и с тех пор, когда встречались, хотя и здоровались, и разговаривали, но – холодновато, натянуто, без прежней дружеской близости. Поводом послужила колонка «На контроле – производство молока», которая появлялась в газете из номера в номер. Весной из-за трудностей с кормами районное животноводство сбавило свои цифры, и колонке решили придать более острую, «действенную» форму: разделили ее на два столбца – «Идут впереди» и «Позорно отстают».

С молоком в «Силе» последние годы обстояло неплохо – и приличные надои на каждую корову, и высокая цифра ежедневной сдачи на государственный заготовительный пункт. Василий Федорович строил широкие планы на будущее, и прежде всего – улучшить породность стада. А то что же это за производительность, всего по полторы-две тысячи литров молока в год от коровы. Три, четыре, пять тысяч – вот какие должны быть надои. Неужели так уж хитро достичь таких цифр? К нынешнему лету, чтоб по первому же теплу вывести скот на пастбище, иметь солидный запас сочных зеленых кормов, Василий Федорович засеял травой большие площади. Но сухая весна перечеркнула его расчеты и ожидания. Выгонять на пастбища скот было бессмысленно, ничего не мог он там защипнуть. Дойное стадо тянуло на зимних запасах – на запаренной соломе, остатках силоса. Скот стал заметно худеть, надои неудержимо покатились вниз, и в один из дней Василий Федорович увидел свой колхоз в графе «Позорно отстают». За просто «Отстают» он бы не обиделся, это было действительно так, он сам с сокрушенным сердцем подписывал для райкома и райсельхозуправления эти невеселые ежедневные сводки. Но – «позорно»!

Скакунову, редактору, лучше было бы в этот день объехать «Силу» стороной, но он, не предвидя, что его ожидает, завернул на своем «козле» в Бобылевку.

Василий Федорович стоял с колхозниками у правления. Кормодобывающая бригада отправлялась на машинах в соседний район, на Битюг, подкосить там хоть сколько-нибудь травы среди приречных кустарников и на лужках местного лесхоза, – выпросил Василий Федорович эту подмогу «Силе»; колхозные машины должны были вот-вот подойти, и он давал последние указания людям.

Завидев подъезжающего редактора, он тут же отделился от толпы и пошел на Скакунова – не к нему пошел, а на него, именно так, рослый, отяжеленно-грузный от своей сердечной болезни, с отечными голубоватыми подпухлостями под плазами, шаркая по пыли войлочными тапочками.

– Что ж это вы нас срамить вздумали, позор на нас возводить? – не здороваясь, заговорил он с нешуточной обидой. – За что позор? Позор – если человек лодырь, бездельник, пьянчуга… А доярки наши затемно каждое утро встают. Семей своих не видят. Подоят – и не домой, к детишкам, а с косами, серпами по ложкам, яркам, – хоть щепоть свежей травы сыскать, коровушкам своим подкинуть. За это им – позор? Это беда, стихийное бедствие, вот оно – солнце, – ткнул он ввысь рукой, – жжет, как в аду, и ему не прикажешь… Вы там, в кабинете, черкнули перышком, а не подумали, что это как в лицо нашим женщинам плюнуть. Пришла газетка – они в слезы. С каким они настроением теперь на ферму пойдут? И пойдут ли? Не уверен. Могут завтра и не выйти, все, поголовно. И вот, как председатель, говорю – полное у них на это право. И уж если так случится, – надвинулся Василий Федорович на Скакунова, – тогда я всю вашу редакцию на ферму силком притащу. Кормите, поите, поднимайте удои! На своей шкуре испытайте, каково это в такую весну хотя бы такие удои удержать, позор это или слава…

Редактор смутился. Возражать было невозможно. Оставалось только согласиться, что в своем стремлении призвать, подтолкнуть районных животноводов газета действительно перехлестнула, не проявила должного такта.

Свидетелей горячей схватки колхозного председателя с редактором газеты было много: за Василием Федоровичем к редакторской машине подошли и все находившиеся возле правления колхозники, окружили их полным кольцом. Возможно, что и Володька присутствовал в толпе. А нет, так от других слышал, как крепко выбранил председатель редактора, а тот только краснел и давал заверения, что слово «позорно» в газете больше не появится.

Так или иначе, но Володька наверняка имел в виду эту стычку, когда сочинял свою заметку. Редактор, рассуждал он, в обиде на председателя, – каково это принародно выслушивать брань! Такого никто не простит и при подходящем случае сквитается за резкие слова. Так вот он, этот случай, пожалуйста! Как не шпильнуть председателя фактом, что в колхозе не поддерживают трудовой энтузиазм молодых механизаторов, не стараются, чтоб и дальше росли передовики, показывали новые высокие достижения! Да это просто неслыханное «чепэ», тут надо в самые громкие колокола бить, а таких руководителей – в тот же миг на бюро райкома да по шапке!

Кто-нибудь на месте Скакунова, может быть, и порадовался бы Володькиным листкам, поспешил бы использовать их для мести. Но Скакунов был не мстительный человек. К тому же он чистосердечно был согласен, что Василий Федорович абсолютно прав, даже в той резкости тона, с какой он отчитывал редактора. И правильно, что он сделал это при людях, громко, а не повел Скакунова шептаться куда-нибудь в сторонку. Доярок обидели в открытую, перед лицом всего района, перед всем народом, и народ слышал, как председатель так же в открытую за них заступился.

Полагалось бы кинуть Володькины листки в корзину. Но авторы – Скакунов знал это издавна – люди особой породы, иной свои каракули почитает чуть ли не сокровищем мира, документом величайшей важности. Упаси боже их утерять! Было однажды, не сберегли вирши одного пенсионера, так он замучил потом, в суд заявление носил.

И редактор отправил Володькины листки не в корзину, а в нижний ящик стола, куда клал все заметки, статьи, корреспонденции, непригодные для использования в газете.

18

Препятствия только разжигали Володьку, делали его упорней, злей. Если что-то не выходило, не получалось, куда-то Володьку не пускали, что-то ему не давали, страдало его самолюбие – желание настоять, вырвать, любой ценой добиться своего становилось таким властным, захватывающим, что он лез без всякой уже совести, совсем настырно, даже в тех случаях, когда то, чего он хотел, было ему не так уж нужно или даже совершенно не нужно.

Сейчас ему было не просто нужно, он не просто хотел, – «Колос» и все то, что мог он принести, сделались для Володьки такой приманкой, так уже вросли в его плоть, что он решительно не мог представить себя без «Колоса», расстаться с этой мечтой.

Через пятнадцать минут после того, как он покинул редакцию, он уже входил в здание райкома партии, на второй этаж, где находились кабинеты секретарей.

В райкоме Володьке бывать еще не случалось. Но он шел бесстрашно, без робости и размышлений. Неудача у редактора взвихрила в нем гневную решимость сокрушить перед собой все преграды. Сапоги его гулко грохали по ступеням лестницы, по коридору второго этажа, но он не старался шагать тише, в сознании, что здесь, в райкоме, он, простой колхозный механизатор в грязном рабочем комбинезоне, главный, первостепенный гость, все здесь заведено и существует как бы лично для него, Владимира Гудошникова: и само это просторное здание, и все райкомовские секретари и работники, и все эти двери, и эта красивая ковровая дорожка, протянувшаяся по коридору, которую он без смущения топчет своими сапогами.

Он вошел в комнату с целым столбцом табличек на двери: «Первый секретарь», «Второй секретарь», «Технический секретарь». На стульях вдоль стен сидели в ожидании люди сугубо служебного вида – с портфелями, папками в руках и на коленях. Володька, не останавливаясь на них взглядом, направился через комнату прямо к столу техсекретарши – миловидной девушки с модной высокой прической. Ничем не занятая, она, однако, имела крайне деловое выражение лица, как будто уже одно ее пребывание за столом с разноцветными телефонами было серьезной и важной работой.

– Мне к товарищу Елкину.

– Семен Петрович в Воронеже на совещании. Принимает Алексей Андреевич Ларионов, второй секретарь. Вот эти товарищи все к нему. Вы откуда, по какому делу?

– По неотложному, – сказал Володька с тем же чувством своей первостепенной важности, своего внеочередного права войти в любую дверь, потребовать к себе немедленного внимания любого райкомовского работника.

– У всех товарищей срочные дела. Вам придется обождать.

– Некогда мне ждать! – отрезал Володька. – Мне за это зарплату не начисляют, чтоб на стуле сидеть. Я работу бросил, меня работа ждет. Из колхоза «Сила» я, Гудошников моя фамилия. Механизатор. Ударник коммунистического труда, – само соскочило у него с языка, хотя он не собирался так себя называть, слов этих даже за мгновение, как выскочить, не было у него в уме.

– Хорошо, я сейчас доложу Алексею Андреевичу.

Девушка юркнула в двойные двери, обшитые черной клеенкой, устроенные в виде тамбура. Не прошло и минуты, как она так же ловко и бесшумно выскользнула обратно.

– Сейчас Алексей Андреевич закончит с товарищем, и вы войдете, – сказала она Володьке.

Очередь, ожидающая на стульях, промолчала, как бы признавая бесспорные Володькины права и преимущества здесь, – никто ни словом, ни движением не выразил недовольства или протеста.

– Присядьте, – пригласила техсекретарша. Она даже собственноручно выдвинула из угла комнаты свободный стул, переставила его поближе к Володьке. Но Володька не сел, остался на ногах, сохраняя свое отличие от тех, чья участь – покорно сидеть и ждать с портфелями и папками.

Черная клеенчатая дверь отворилась. Отстраняя с пути выходившего человека, Володька ринулся в глубину черного тамбура.

Ларионов выглядел полным, даже тучным – не столько потому, что таким был, больше оттого, что у него была короткая шея и широкое, одутловатое лицо.. Толстые очки в черной оправе еще больше увеличивали массивность его лысоватой головы, даже тяжелили всю его фигуру. Поговаривали, что он и первый секретарь не ладят, между ними серьезные трения, и Ларионова, видимо, переведут в другой район директором сельского профтехучилища. Но разговоры эти шли уже второй год, а Ларионов оставался на своем месте. Или слухи были не точны, или не так просто было снизить его до директора техучилища.

Второй секретарь поднялся из-за стола, вышел Володьке навстречу, сам протянул руку.

– Здравствуйте, Владимир Гаврилович! Рад вас видеть. Присаживайтесь, рассказывайте, что вас привело в райком.

«По имени, отчеству!» – отметил про себя Володька. А ведь и не встречались никогда, не разговаривали. Списки у них такие, что ли, в райкоме есть, куда они заглядывают? Володьке все равно стало лестно – если даже из списка вычитал Ларионов его имя, отчество. Значится, стало быть, и он. А ведь не все подряд в этих списках…

Ларионов, шумно двигая стулом, умостился на прежнее свое место за столом, отодвинул какие-то бумаги, оставшиеся, видимо, от предыдущего посетителя, как бы затем, чтобы ничто не отвлекало его сейчас, и показывая, что свое внимание он целиком и полностью отдает Володьке, его делам. Смотрел он сквозь очки пристально, цепко; глаза у него были серые, без тепла. Нелегко, наверное, приходится в этом кабинете тем, кто попадает сюда не по своей воле, а для ответа, накачки. Володьке вспомнилось, что колхозные председатели считают, лучше уж ехать на правеж к первому, чем отчитываться перед Ларионовым.

Володька сел у продолговатого стола, накрытого зеленым сукном, со стеклянной пепельницей на середине. Фуражку он снял, но не знал, куда положить. На стол казалось непозволительно, такая чинная строгость была в гладком, без единой соринки сукне, в хрустально сверкавшей пепельнице, в которой, должно быть, не побывал еще ни один окурок, – так была она девственно-прозрачна и чиста.

– Ничего, кладите, – сказал Ларионов, заметив Володькино затруднение с фуражкой. – Так какая вам нужна помощь, в чем? Я слушаю.

– А в том… – Зло, с каким шел в райком Володька, будто комком запирало ему горло, и он шумно выдохнул из себя воздух, стараясь вытолкнуть этот комок. – Инициативу у нас глушат, вот что! Не создают условий для ударной работы. Как это понимать, передовики не нужны стали? Вот я и пришел, объясните мне в райкоме. Я пока комсомолец всего, может, чего на данном этапе недопонимаю… Было у нас собрание предуборочное, я слово взял, говорю ответственно, от души: держу курс на рекордную выработку, хочу, чтоб по нашему колхозу весь район равнялся. А мне говорят – сиди, не вылезай, не нужны твои ударные показатели… У меня по прошлому году намолот в колхозе выше всех был, Почетную грамоту от райкома вручили, а «Колос» колхозу дали – его другому отдают. А передовикам, стало быть, никакого внимания и поддержки. Есть стимул при таком отношении работать, не жалея труда, не считаясь со временем? Я газеты читаю. Там пишут: новую технику в умелые руки. А на деле что получается? Я не про общий масштаб, я только за свой колхоз говорю. Второй у меня вопрос. Тоже, какую газету ни возьми, радио послушаешь – всемерно поддерживать инициаторов, застрельщиков соревнования, молодежь должна быть в первых рядах, раздувать огонек народной инициативы – и так дале, и так дале… Ладно, хорошо, написал я вызов, чтоб вся молодежь соревновалась на уборке, пятьсот центнеров в день – и не меньше, принес в редакцию, говорю – пропустите в газету. Не пропускают, фантазия, говорят, с потолка списал. А фантазия – это что, как понимать? Это – вранье, брехня, вот что. Вот так, стало быть, мой почин в редакции обозвали…

Володька говорил без пауз, на одном дыхании, валил все кучей, густо, подсознательно чувствуя, что так лучше, весомей. Ларионов слушал, не перебивая; глаза его даже перестали мигать, еще больше похолодели, напряглись.

– Вот такое положение, товарищ секретарь… В какую сторону ни ткнись – или глухое равнодушие или даже по морде… Остается только плюнуть, да и все. Но для дела ведь хуже! Дело ведь пострадает! И я себе определил вот так: пусть мне в райкоме подтвердят! – заканчивая свой монолог, сказал Володька с видом полной готовности к покорству. – Если подтвердят – я согласен, точка, все! Как комсомолец, будущий коммунист, для меня линия партии – это дело нерушимое, святое. Закон! Правильно, скажут, не рыпайся, не вылазь, сиди, где сидел, – я согласен, не буду. Скажут, не твоего ума дело, не рассуждай, кому технику давать, – все, молчу… Точно, скажут, брехня твоя инициатива, курам одним на смех, – хорошо, брехня, своими руками вызов рву… И пять сотен центнеров в день не надо, не мечтай про них, забудь, – тоже согласен, не мечтать – так не мечтать…

Ларионов посмотрел на наручные часы, где-то под столом нажал кнопку звонка. Вошла техсекретарша.

– Маргарита Семеновна, скажите тем, кто ожидает, что мне придется задержаться с товарищем. Пусть даром не сидят, время не теряют, идут по своим местам, после перерыва я с ними продолжу.

Черная дверь бесшумно закрылась.

– Ну, а теперь давайте детально, – сказал Ларионов Володьке. – Расскажите-ка все еще раз, с самого начала, обстоятельно, со всеми подробностями. Кто проводил то собрание предуборочное, о котором вы упоминали, колхозный ваш парторг присутствовал?

…Часа через полтора, проводив из кабинета Володьку, успокоив его и обнадежив, пообещав ему хорошенько все расследовать и принять меры, Ларионов стоял у окна и смотрел на по-осеннему желтую листву берез и осин в райкомовском скверике. Маргарита принесла ему стакан чая с бутербродом, он держал горячий стакан донышком на ладони, размешивал ложечкой сахар и размышлял. «Наглец какой! – думал он о Володьке. – Сколько вранья, как все извернул! Что же в нем преобладает, чего больше – славолюбия, желания быть на виду, получать почести? Или больше материального, жадности, расчета таким путем сорвать большие заработки? Всего с избытком!..»

Затем Ларионов стал думать – чего можно ожидать от Володьки. Он всегда старался это предвидеть и всегда об этом думал. В той науке обращения с людьми, которую он себе выработал за долгий свой опыт, которой руководствовался и которая способствовала его завидному долголетию на всех должностях, что случалось ему занимать, в числе первых пунктов стояло правило: решения свои – как поступить, что предпринять – увязывать всегда с возможными последствиями, с тем, чего можно в дальнейшем ожидать от человека, как и чем он может в том или ином случае ответить.

Гудошников, конечно, не успокоится, если не оказать ему поддержки, не удовлетворить его желаний. Пойдет со своими жалобами к первому, напишет в областную газету, в обком… Такой тип будет ломить до конца, до победы, не только в его дюжей внешности есть что-то бычье… К зажимщикам его трудового энтузиазма припишет и Ларионова… С первым отношения и так натянутые, да еще прибавится этот факт… Движет Гудошниковым, конечно, один только личный интерес, парень только рядится под общественника, болельщика за колхозные дела. А в действительности – просто рвач. Прежде они были попроще, погрубей, безыскусней, теперь – с демагогией, начитанные…

У Ларионова заныло под правой лопаткой, куда он был ранен снарядным осколком на войне. Всегда, когда он глубоко огорчался, расстраивался, накатывали такие вот невеселые, тревожные размышления, начинала у него ныть давняя рана.

Люди – не ангелы, и себя Ларионов не причислил бы к ним, но все же, когда он думал о себе, о своих товарищах, знакомых, людях своего поколения, устраивал мысленный суд, он приходил к выводу, что есть большая разница между тем, что сейчас, и тем, что было тогда, в пору его юности, молодости. Его сверстники были другими. Мальчишками побывали на войне, потом – скудный быт с карточными пайками, города, лежащие в развалинах… Учились впроголодь, многие одновременно еще и работали. Конечно, хотелось и хорошей одежды, и приличного жилья, и чтоб заметили, отличили. Но не это было главным, определяющим всю линию жизни, поступки, стремления. Умели наслаждаться и самой работой, тем, что творили руки, сердце, ум, помнить, что в этом мире ты не только для того, чтобы требовать, брать и при этом хотеть все большего, большего, и чтоб все легче, все проще доставалось…

Мысли уводили далеко, и Ларионов вернулся к Гудошникову. Всё так – свои, корыстные цели и не свои, расхожие слова… Но ведь нельзя и это сбросить со счетов, какой это стимул – личный интерес… Зато работать будет как черт, горы своротит!..

Мелкими глотками Ларионов выпил чай, поставил стакан на блюдечко. В нем уже сложилось решение, как ему поступить, как распутать завязанный Гудошниковым узел.

Ларионов сел за стол, придвинул телефонный аппарат, покрутил цифровой диск.

– Капустин слушает! – откликнулась трубка.

– Михаил Константинович? Привет! Вот хорошо, что застал. Ларионов говорит. Я вот с каким вопросом. «Колос» уже в колхозе? Сегодня пригонят? Вы как, утвердили уже официально, кому его поручите? Еще нет? Надо бы, конечно, в крепкие, надежные руки. «Колосы», «Нивы» должны себя на уборке показать, это ведь еще и демонстрация нашей современной техники, ее производительных возможностей… Я знаю, знаю, Махоткин, конечно, заслуживает, спору нет, но ведь он болел долго и сейчас еще не вполне здоров… Конечно, будет стараться, но как бы не надломился человек совсем, надо ведь и о человеке думать. И лет ему уже немало, и новая машина при освоении всегда больше труда и сил берет… На днях бюро у нас состоится, обсудим, как обстоит с обслуживающим персоналом уборочных механизмов, послушаем и вас, так что готовьтесь, продумайте детально, со всех сторон… У меня вот что мелькнуло, это в порядке предложения, конечно, вы там сами решайте, колхозной головкой, – не двинуть ли на новые машины лучшую молодежь из механизаторов? Доверие обязывает. Во-первых, ребятам расти надо, совершенствоваться, старики уходят, год-другой – и нынешняя молодежь наш основной костяк, наши основные кадры… Вот у вас Гудошников такой есть, Владимир. Парень как будто ничего, способный. В прошлом году рекордную выработку показал, вышел в лидеры на межрайонном соревновании пахарей. И сейчас, по нашим сведениям, полон желания ударно работать, обогнать всех на уборке. Как думаешь, если бы его на «Колос», а? Нет, нет, я не настаиваю, вы думайте там сами, вам ведь видней, своих людей вы лучше знаете… Да, да, обсудите с Василием Федоровичем, главным инженером… Ну, как там у вас дела, что новенького? Все в норме? Бригада художественной самодеятельности районного клуба в вашу сторону поехала, в пяти колхозах побывает. Завтра жди их в «Силе». Знаете уже? И обед заказали? Ну, молодцы. Надо их встретить приветливо. Аудиторию обеспечить. Пускай выступят на ферме перед доярками, в поле у свекловичниц, не только в селе…

Ларионов поговорил еще минуты три и попрощался с Капустиным.

Тут же, не кладя на телефон трубку, он позвонил в редакцию районной газеты Скакунову.

– Сергей Филиппович, привет еще раз. Догадываешься? Действительно, заходил ко мне этот парень, Гудошников. Сейчас я разговаривал с парторгом «Силы» Капустиным, взял у него самую свежую информацию. Парень не совсем в курсе, да и тороплив, видать, на обиду. Такую идею они как раз подрабатывают – на передовые участки в период уборки выдвинуть лучшую молодежь. «Колос» они Гудошникову поручают. Он уже прославился достижениями, жаждет новых рекордов. Что ж, к трудовой славе стремиться – это неплохо, и колхозу, и делу только на пользу. Тем более, что и других он своим примером хочет заразить. Он мне рассказывал, какое-то письмо свое он вам приносил, обращение, что ли. Ну, конечно, сам он писать не мастер, грамотешкой не богат, по нему видно. Но в принципе – ваше отношение, можно это как-то использовать? Дорого, что человек сам рвется. Значит, хочет работать, будет работать, пота не пожалеет. Может, дадим ему слово в газете? Ну, не призыв, не обращение, не будем из него делать героя, во главе движения ставить, не дорос он еще до такой роли. А просто – трудовое обязательство одного из молодых комбайнеров, получивших в руки новую современную технику, скрывающую в себе большие производительные возможности. Подать это обычно, особенно не подчеркивая, так, как в таких случаях делается: вот, мол, еще один из растущих мастеров, понимает сложность предстоящей уборки, свою ответственность перед колхозом, заинтересован, чтоб и товарищи его прониклись этим же чувством. А вот его планы, задумки, так сказать… Ага, и ты так собирался поступить? Ну, очень рад, значит, у нас с тобой единое мнение. Вот и договорились. Пока!

19

Жалея новый, необкатанный мотор, Петр Васильевич вел комбайн в Бобылевку медленно, на самой малой скорости. Мотор работал четко, ритмично, без всяких помех и перебоев, но опытному слуху Петра Васильевича в тугом его звуке была заметна излишняя жесткость, и он чувствовал внутреннюю натугу его еще не притертых частей: поршневых колец, подшипников, шестерен, передающих движение ходовому механизму. Невольно Петр Васильевич все время прислушивался к мотору, поглядывал на стрелки, показывающие температуру воды, давление масла. В дальнейшей судьбе комбайна эти первые часы, первые километры, отпечатанные на пыльном грейдере елочным следом его шин, – самые важные. Начал комбайнер обкатку правильно – и хватит у комбайна здоровья, выносливости на долгую жизнь. А можно и непоправимо его надорвать, даже еще до выезда в поле. И уж сколько потом ни старайся, сколько ни регулируй, а толку не добьешься, так и останется комбайн подранком с изначала, не проживет он своего нормального, положенного срока, будет своему хозяину только наказанием за небрежность и нечуткость, мукой во время полевых работ.

Уступив Митроше водительское место, Петр Васильевич выбирался из кабины на узкую площадку – постоять возле пышущего жаром дизеля, близко вслушаться в его мощный трескучий рев. Приборы – приборами, а свой глаз, слух, отточенное за долгие годы чутье скажут такое, чего не уловить никаким приборам.

Комбайн калило отвесное солнце, железные поручни жгли руки. Дизель мелко дрожал, еще чистенький, незапыленный, не измазанный в солярку и масло, в нем виделась, угадывалась радость работы, для которой он создан, рожден. Он охотно подхватил бы повышенную подачу топлива и взревел бы еще мощней, громче. Но день был все же слишком жарок, Петр Васильевич боялся перегреть двигатель, и, достигнув зеленой балки с ручьем, он остановил комбайн, заглушил мотор; пусть передохнет, торопиться некуда. Да и они с Митрошей пожуют. Из райцентра выехали не пообедавши, – не хотелось терять на столовую время.

Сошли к воде, ополоснули руки, лица. Тишина балки, лепет водяных струй нежили слух.

Митроша развернул газетный сверток. Перед самым выездом, зная, что нескорая езда продлится почти до вечера, а может, еще и постоять придется с какой-нибудь починкой, он смотался в коопторговский магазин, купил ветчины, банку кабачковой икры, круглый хлеб, баранок.

Митроша разложил все это на газете, накромсал складным ножом ветчину, хлеб, затем несмело, в некоторой нерешительности, присоединил к закуске бутылку черносмородиновой наливки.

Сговариваясь о покупках, бутылку не упоминали, это была уже личная инициатива Митроши, его творчество.

– Это ты зря… Потерпел бы уж до дома… – укоризненно произнес Петр Васильевич.

– Так это ж вроде ситра, какая в ней крепость? – с невинным видом сказал Митроша. – Выпил, дыхнул – и нету ничего, все испарилось. Машину-то надо обмыть? А то незаконно получается. Не будет она у нас исправно служить.

Митроша расправил помятые бумажные стаканчики, похоже, просто где-то подобранные, вероятно, возле мороженщицы, зубами сорвал с бутылки мягкую фольговую пробку. На запах черносмородиновой слетелись желтые осы, гнездящиеся в береговом обрыве, несколько штук тут же упало в стаканчики, в налитое вино. Митроша, вылавливая, поддевал их пальцем, а с пальца бросал в сторону, в ручей.

Не беря налитого стаканчика, Петр Васильевич потянулся к ветчине, хлебу, намазал ломоть кабачковой икрой.

– Василич, хучь малость, а прихлебни! – просительно сказал Митроша. – Все ж таки это… Новая, можно сказать, для нас жизнь начинается…

– Многовато за плечами годков – для новой-то жизни!

– Не то уж мы с тобой старики!

– А кто же мы?

Митроша не возразил, а, помолчав, выпив свой стаканчик, сказал даже совсем согласно с Петром Васильевичем:

– Да вообще-то – да… Эх, жизнь, – пролетела… Одно только и осталось – на пенсию. Сказать честно, позволял бы закон, – завтра же отчалил. Хватит, намаялся. Уже и силы нету изо дня в день до свету подыматься, беремя свое тянуть… А пенсию хучь какую-нибудь платили – и ладно. Детей на ноги поставил, сами живут, по своему направлению. Домишко есть, огород есть, картошку на зиму запасем, – чего еще нам с бабой нужно? Больших денег не наработал, так теперь, в такие-то свои годы, и подавно не забогатеешь… Дожить свое остатнее – да и конец, на вечный отдых…

Слова были о грустном, но Митроша говорил их без грусти и сожаления, Петр Васильевич даже подумал: завидный Митроша все ж таки человек, смерти и то легко ждет… Ведь так и умирать будет – запросто, буднично, не упираясь, а вроде бы исполняя должное: пришел срок, что ж поделаешь!

А жизнь-то, на поверку, действительно короткая, быстротечная штука. Ну что вот Петр Васильевич – заметил ее, может ли он сказать, что чувствует ее протяженность, что это немало – полста годов, которые он прожил? Он еще и не вкусил ее по-настоящему, все, что было, только вело к чему-то главному, так ему всегда казалось, что-то только должно открыться ему, распахнуться во всю ширь, а вот уже – и всё, о пенсиях, о вечном отдыхе разговор…

– Конечно, – сказал Митроша, наливая для себя новый стаканчик и о чем-то размышляя, – на таких бы машинах с самого начала работать, как сейчас в колхозы дают, нас бы с тобой подольше хватило… А то ведь как пришлось! Особенно после войны, вспомни. В эмтээсе нашем – что было, какое оборудование? Расточку цилиндров вручную делали, дрелью, ста потами исходили. Об точности и не спрашивай, лишь бы поршень влез… Трактора какие были, помнишь? Особенно те, из военных частей, списанные. Мучали их, бедняг, на фронте без всякой пощады, а потом мы их домучивали да сами муку от них терпели… Помнишь, как ты у оврага пахал, на самом краю, на «Удике» колесном, а полуось сваренная была, трах! – колесо в овраг, и ты за ним следом, с трактором, кутырмя… Как он тебя не раздушил-то, счастливо ты тогда отделался… А как у меня радиатор паром рванул, кипятком меня всего ошпарил, помнишь? Вот они – метки… – Митроша вытянул кисти рук с бледными, глянцевитыми пятнами на коже, следами давнего ожога.

– Что старое пересчитывать… – сказал Петр Васильевич. В мыслях у него, разбуженные воспоминаниями Митроши, тоже проходили разные картины прошлого. – Все то ушло, одни мы с тобой помним, да такие же вроде нас, старики… Такой период был. Так, значит, нам выпало – в такое время потрудиться… А то б того не было, что нынче.

– А кто это помнит, учитывает? Уважение за это хучь какое нам есть? – сердито взъерепенился Митроша.

– А какой тебе особый учет, уважение? Ты вот про себя знаешь, что не зря свой труд отдавал, и я знаю – вот это главное.

– А молодые нынешние, – они ведь это понимать не хотят! Они старого того ничего не видели, не нюхали, им даже в кино не показывают, а ведь на тебя во-о как сверху глядят! Иной без году неделя, как трактор-то заимел, а уже чванится: дескать, корочки, дипломированный, школу механизации кончил, а ты пред ним вроде лешак дремучий. Техническая революция, а у тебя этих корочек никогда не было и нету, вся твоя наука – семь классов, один коридор да месячные ускоренные курсы трактористов тыща девятьсот затертого года… Отсталый ты, батя, – так и норовит тебе почти в лицо сказать, на мусорку бы тебя пора…

– А ты свое дело делай! Работа – она сама показывает, кто чего стоит. Сама всех по местам ставит. С корочками ты иль без корочек. Молодые – они и есть молодые. Кабы все им, как надо, понимать, они б и молодыми не были…

– Да мне-то, в общем, наплевать… – успокаиваясь, сказал Митроша. – До пенсии я уж как-нибудь дотяну. Все равно, на какой работе. Сторожем поставят – я и сторожем согласен. Я человек не гордый. Дипломов, оно и верно, не имею. Чего нет – того уж нет…

Разговор, верно, пошел бы дальше, Митрошу, похоже, задело за какой-то живой нерв, но уединение их было нарушено. С противоположной стороны через мост переехал запыленный красный «Жигуль», остановился, скрипнув тормозами. Из него вышел Орешин, председатель «Маяка», самого дальнего в районе колхоза, его парторг, еще человек, тоже, видать, из колхозного начальства. Орешин, черноволосый, цыганисто-смуглый от загара, в легком парусиновом костюме, узнал Петра Васильевича, кивнул, здороваясь. Все трое повернулись к комбайну и с минуту глядели на него.

– Получили? – хмуро спросил Орешин.

– Гоним, – ответил Петр Васильевич. Он встал, – неудобно было разговаривать с председателем, сидя на земле, непочтительно.

– Ловок ваш Василь Федорыч, пробивной… – подвел Орешин итог своему осмотру. Слова его можно было понимать двояко: и как похвалу, и как осуждение.

Ничего больше не говоря, он и его спутники сели в машину и уехали.

– Ишь, как глазами лупил-то! Завидно! – сказал Митроша с откровенным довольством, что «Колос» так чувствительно уязвил чужого председателя. – Я знаю, он тоже себе «Колос» второй год рвет, да сорвалось, значит, у него. А уж какой хват! Чегой-то ему было нужно, да, эту, дождевальную установку без очереди хотел. В области отказали, так он прям в Москву, к министру в кабинет вперся. И ведь оттребовал, – во ведь какой!

На жаре не пилось и не елось, даже Митроше.

Комбайнеры попили тепловатой водички из ручья, Петр Васильевич опять омыл лицо, обильно смочил голову, не стал даже отжимать волосы, – пусть будут мокры подольше, так и всему телу прохладней.

Мотор запустился легко, готовно, как будто он уже не только отдохнул, но и соскучился в бездействии и теперь радовался, что снова начинается его шумная, жаркая работа.

В Бобылевку приехали уже на закатном солнце. Петр Васильевич медленно проехал по краю деревни, свернул направо, на плотно убитую, в старых, закаменевших колеях дорогу, что вела за лощину, на машинный двор. Никого не встретилось на пути. Пустынно было на краю деревни, через который они проехали, на ухабистой дороге через лощину, никто из деревенских не увидел, не поглядел на «Колос», кроме совсем малых пацанов, игравших на траве возле крайних хат. Но пацаны смотрели с безразличием, «Колос» был для них просто еще одной большой, шумной, громоздкой машиной, к движению которых они привыкли настолько, что уже не проявляли к ним интереса.

Поднялись из лощины на машинный двор. На полчаса пораньше – и сбежалась бы толпа, но все механизаторы уже разошлись по домам, на дворе тоже было пустынно и тихо, и некому было встретить «Колос», приветствовать его появление.

Петр Васильевич завел комбайн на стоянку, заглушил мотор. Осмотрел двигатель – не подтекло ли где масло, и уж когда спустился по трапу на землю, обтирая руки тряпкой, увидел в воротах мастерской зрителей: Тербунцова и немого Кирюшу.

А потом увидел и Илью Ивановича, идущего к комбайну от диспетчерской.

Илья Иванович был словно чем-то сильно озабочен и к тому же расстроен: не улыбался, и вообще в нем даже радости не виделось, что «Колос» на усадьбе.

– Прибыли? – спросил он у Петра Васильевича – совсем не похоже на то, как должен был он это спросить. – Все в порядке?

– Да вроде бы все… – отозвался Петр Васильевич.

– Ну, хорошо…

Подправив на переносице очки, Илья Иванович повел ими на комбайн, но взгляд его лишь скользнул, ни на чем не задержавшись.

– Документы вам сейчас отдать или когда? – спросил Петр Васильевич.

– Можно и сейчас… – рассеянно ответил Илья Иванович, принимая пачку бумаг и не глядя на них. – Значит, порядок? Ну, хорошо… – повторил он.

Он повернулся, как будто они с Петром Васильевичем уже обо всем переговорили и ему больше нечего здесь делать, можно идти назад, в свое помещение, но не отошел и трех шагов, замялся в неловкости.

– Тут, понимаешь ли, звонок был… – проговорил он, избегая смотреть Петру Васильевичу в глаза. – Словом, Василий Федорович такую команду дал… Твой «Эс-ка» еще потянет сезон. А «Колос» Володьке передай, он убирать на нем будет…

20

Володька вернулся в Бобылевку не в тот же день, хотя после райкома намерение у него было именно такое: на первую же попутную машину – и домой. Клавка рассчитывает, что он проведет у нее еще одну ночь, но это значит – болтаться в райцентре до вечера. Скушно. Да и прогуливать еще день. Дело не в том, что ему сделают выговор или замечание. Как говорится, выговор не туберкулез, от него не зачахнешь. Просто ему самому сейчас это совсем ни к чему – быть в прогульщиках…

С мыслями, как побыстрей бы уехать, Володька вышел из райкома и тут же, даже нисколько не отойдя, столкнулся со знакомым парнем. Имени его Володька твердо не знал, то ли Сергей, то ли Николай. Два года назад им случилось быть вместе в ГАИ. У Володьки тогда отобрали права совсем, а у Сергея или Николая – только на срок: нетрезвый за рулем попался. Теперь срок кончился, Сергей-Николай получил свои права обратно. Он рассказал, что совсем не горевал два года, пока был без прав, все равно так же работал в колхозе шофером, как и раньше: шоферов не хватает, – не стоять же исправной машине в бездействии? Только на большие трассы не выезжал и в райцентр не показывался, чтоб не попасться гаишникам. У них в колхозе, еще рассказал он, один старик выиграл на тридцатикопеечный лотерейный билет мотоцикл с коляской – «Иж-юпитер». Всучили ему в сельпо вместо сдачи, и вот – повезло. И не нужен ему мотоцикл совсем, а выиграл!

Чужая удача почему-то сильно волновала Сергея-Николая, должно быть, ему самому хотелось заиметь такой мотоцикл и теперь его просто как жгло, что кому-то он достался и даром, и совсем зря. А я вот, пожаловался Сергей-Николай, каждый месяц на трояк, не меньше, этих билетов беру, и хоть бы раз какая-нибудь чепуха досталась!

– Стой! – сказал Володька. – Да у меня тоже этих билетов – вагон!

Он стал шарить по карманам, выгребать мятые, скомканные бумажки – и давних, и недавних выпусков.

– Даже не проверял?! – изумился Сергей-Николай. – А может, тебе «Москвич» обломился! Или пианино!

Он тут же потащил Володьку в сберкассу.

В сберкассе, тесно сдвинувшись над лотерейными таблицами, шумно дыша, водя пальцами по мелкой печати, они долго сличали цифры, ошибаясь и поправляя друг друга. Три Володькиных билета выиграли по рублю.

Им выдали новенький, ничьими еще пальцами не засаленный трояк, который они взяли вроде как совсем даровой, точно он был случайной находкой – под ногами на улице валялся.

Естественно, просилось только одно: немедленно, без всякой жалости пропить даровой этот трояк, тем более, что полагалось обмыть возвращенные права Сергея-Николая, да и Володькина удача у Ларионова наполняла его чувством торжества и победы и настоятельно требовала устроить немедленный праздник, а уж потом направляться в свой родной колхоз.

Время уже было обеденное, оба хотели основательно есть, поэтому двинулись не в закусочную, а в столовую, где водку пришлось откупоривать и разливать под столом, а стаканы тут же пересунуть на соседний столик с грязной посудой. Сергея-Николая окликнули с дальнего конца зала какие-то его дружки. Он отошел к ним на минуту да там и прилип. Володька не стал его дожидаться. Один выхлебал гороховый суп, поковырял вилкой гуляш, оказавшийся костями, и ушел из столовой, обиженный, не прощаясь с Сергеем-Николаем. Два года не встречались – и еще сто лет он ему без надобности…

Мысли его снова повернулись к тому, что надо отчаливать в Бобылевку, но тут, на улице, ему опять встретился дружок, уже настоящий, Гоша Хомяков, – вместе в армии служили. Гоша сдал в «Сельхозтехнику» на ремонт колхозный трактор, получил на руки расписку и был свободен, как птица или ветер. Спешить с возвращением в колхоз ему совсем не хотелось, он был намерен попользоваться своей свободой и стал звать Володьку с собой в Усмань, к брату. Тот сторожем на прудовом хозяйстве: чужих с прудов гоняет, но сам, конечно, рыбку полавливает. У него и навялено, и бредень он даст – свеженькой на ушицу добыть. Володьку в его боевом, подпитом настроении не надо было долго уговаривать, Бобылевка тут же вылетела у него из головы, сейчас за хорошим дружком он бы на край света сманился, не то что в Усмань.

На площади возле закусочной нашелся липецкий ЗИЛ, путь он держал как раз в ту сторону, куда было нужно друзьям, и через час Володька нежданно-негаданно для себя очутился уже в Усмани, гостем Гошиного брата.

Рыбки у него в самом деле было «навалом» – и вяленой, и свежей. Широченные лещи, полосатые, в полторы ладони длиной, окуни, толстомордые сазаны с круглыми, выпученными глазами. Хорошую нашел он себе должность! Работы, в общем, никакой, а пользы для себя – только не ленись.

Гостям нажарили большую сковороду сазаньего мяса, но Гоша, разогретый братовым угощением, хотел непременно лично поучаствовать в рыбалке, без этого в рыбе ему не было вкуса.

Днем на пруд с бреднем не пойдешь. Стали дожидаться сумерек. Перед походом еще подкрепились, – для храбрости и чтоб не застыть в воде. Бреднем действовали азартно, но, видать, слишком шумно и бестолково: рыба в бредень не шла, одни раки.

Без пива – раки не раки. Братова жена стала их варить в большой кастрюле, а Гоша с Володькой отправились на вокзал, ибо по позднему времени только в вокзальном буфете можно разжиться пивом. Гошин брат дал им пластмассовую канистру на пять литров.

Пива в вокзальном буфете на этот раз не оказалась, но подошел поезд дальнего следования Москва – Баку, друзья залезли в вагон-ресторан, в котором одно пиво только и было. Гоша сказал небритому буфетчику: «Десять бутылок!» Володька предложил: давай сольем, и бутылки не тащить, и не платить лишнее. Они стали переливать из бутылок в канистру. Поезд вместо пятнадцати минут, наверстывая опоздание, простоял только пять и тронулся. Пока Володька и Гоша рассчитались с буфетчиком, выскочили в тамбур, – под колесами уже грохотали выходные стрелки и скорость была такая, что не спрыгнешь.

Они расстроились, но не очень: сойдут в Графской. Электрички на Усмань проходят там то и дело, и через час они будут уже возле своих раков. Но поезд из-за опоздания в Графской не остановился, пролетел станцию, не снижая хода, и вылезли друзья только в Воронеже. Гоша злился, как черт. Чуть зубами не скрипел. А Володька уже почти не переживал: он уже охладел к их затее, возвращаться в Усмань ради каких-то раков из такой дали было просто глупо. Но Гоша неудержимо рвался назад. Братова жена достала из погреба банку с малосольными огурцами, помидоры с луком нарезала, полжбана недопитого стоит, ждет их, а они ушли с Володькой на полчасика – и пропали, вон аж куда их занесло! Брат и жена его, конечно, уже волнуются, думают и гадают. Надо ехать!

Володька распрощался с ним, отдал канистру, а сам пошел к воронежским своим приятелям. Теперь он был даже рад, что его занесло в Воронеж: дружков повидает, давно их не проведывал.

Трамвай привез его на Плехановскую, к экскаваторному заводу. Здесь, в одном длинном доме, но в разных подъездах, жили сразу трое его земляков. Он начал свой обход с того, который жил на первом этаже, а заночевал уже у третьего, на пятом. У хозяина квартиры следующий день был нерабочий: взял себе отгул. Он строил в кооперативе гараж, договорился о бетонных плитах для пола, :их должны были утром привезти, положить краном. Володька остался помочь, – не по-товарищески было только переспать да уехать.

Покинул он Воронеж только во второй половине дня, на автобусе. В пути пересел на другой, идущий в Эртиль, – его маршрут проходил вблизи Бобылевки, и, сойдя в поле, на перекрестке дорог, Володька пришел в Бобылевку пешком, уже на закате, со стороны, совсем обратной той, в какую он уезжал. Кругосветное, в общем, получилось у него путешествие.

Он шел не спеша, развалистой походкой, скребя по пыли сапогами: руки в карманах, фуражка на затылке, на лице – рыжевато-черная щетина: оброс за два дня. В теле его была не то что усталость, но апатия: у Клавки не выспался, у приятеля на кухне, на полу возле отопительного радиатора, не выспался, колобродили эти два дня сколько… Другой на его месте, послабей, ног бы сейчас не волочил, а он – ничего, пять километров отшагал – ни разу не остановился. Поспать – и все с него как рукой…

Он нисколько не жалел, что так провел двое суток. Все законно, правильно. И нужное дело провернул, и погулял малость, поразвлекся. Как же без этого, человек не машина ведь, чтоб только одну работу знать… Если спросят за прогул – чем-нибудь отбрешется, найдет, как, – в первый, что ль, раз… Некоторая неловкость была только перед Клавкой: сказал, что вернется ночевать, она, конечно, ждала его, готовила ужин, старалась, а он не только не пришел, даже не заскочил в столовую предупредить, попрощаться. Ну да ничего, переживет! А надуется, начнет опять зудеть – сколько можно терпеть такие выходки, ты меня не уважаешь, совсем со мной не считаешься, давай в таком случае расстанемся, и так далее, и тому подобное, – ну и бог с ней, невелика потеря…

Он прошел мимо плотины в яру с застывшими в буграх глины и чернозема бульдозерами, подумал вяло, без особой зависти: вот у кого работка, у строителей этих! Уже кончили, сбегли! А деньги получают хорошие, не хуже, чем Володька. Может, и ему в строители перейти? Куда лучше вот так – культурненько, по часовым стрелочкам. И в клуб каждый день можно сходить, и на гулянье, и куда хошь…

За поворотом улицы открылся низенький дом с серой шиферной крышей, над которым простирала шатер своей легкой, сквозной листвы старая, дуплистая ива.

С детства памятен Володьке этот малоприметный, небогатый дом. Тогда он был еще невзрачней: просто хата под нахлобученной соломенной крышей, зеленеющей пятнами мха. Бегал Володька мимо, и ничто не шептало ему, что судьба повяжет его с этой хатой, с ее обитателями, и будет ему сначала радостно приходить сюда, потом, когда уйдет от него Люба с пацанами, трудно, не в охотку, а потом вроде и отболит все, успокоится, затянется в его душе, как затягивается рана, и опять ничем не станет трогать его этот дом, и, проходя, будет он смотреть на него вполне равнодушно, точно он не знаком ему или, если знаком, то не более, чем все другие дома деревни.

Так и сейчас он на него посмотрел. Но, поравнявшись с Любиным домом, он, однако, замедлил шаги, повернул к нему голову, – все-таки не смог пройти мимо, как чужой, посторонний, не глянуть на его окошки, крылечко, на маленький дворик за заборчиком из некрашеных узких планок. Бросилось в глаза, что заборчик совсем обветшал, да и сам дом заметно состарился с тех пор, как умерла Любина мать и усадьба, все домашнее хозяйство остались без ее заботы, присмотра и хозяйской руки. А у Петра Васильевича нет времени подправлять свою усадьбу, да и Любе некогда, дай бог управиться хоть с работой, с детьми, со стирками, стряпней, коровой, – вроде бы не так уж много с ней забот, весь день пасется в общественном стаде, под приглядом пастуха, а тоже ведь и на нее нужны и время, и труд…

Володька вспомнил, что, когда они поженились и жили еще хорошо, он в порыве великодушия, доброты, долга перед родителями жены не раз горячо, клятвенно даже, обещал тестю и теще, что поможет им перестроить дом – поднять низковатый потолок, расширить стены. С приходом достатка почти все в деревне благоустраивали свои жилища и усадьбы, кто ставил дома совсем заново, из кирпича, с большими верандами, ажурно выкладывая карнизы, кто только ремонтировал, но капитально, так, что старой избы становилось не узнать. Вот возьмутся, говорил Володька, они с Петром Васильевичем вдвоем – и враз, не хуже других, все состроят. Материал им добыть не хитро, подвезти еще проще, все нужные ремесла – в их руках, сами управятся с любой работой, никого не надо нанимать. Такой домишко отгрохают – на удивление и зависть всей Бобылевке…

Но проекты эти, Володькины горячие обещания так и остались проектами, обещаниями, – даже забор почему-то все некогда было ему поправить, все не находилось у него для этого времени. Ну, а уж когда у них нелады с Любой начались, – тогда он и совсем позабыл о своих намерениях и планах…

Во дворе, между домом и плетневым, обмазанным глиной сараем, он увидел Любу – в домашнем халатике, в тапках без задников, на босу ногу. Она сняла с веревки подсохшее белье и вошла в дом.

Что-то неуловимое, просто долголетнее знание Любы, быта Махоткиных, подсказало ему, что в доме она одна. Незадолго перед этим пришла с работы, торопится сготовить еду, постирать, погладить, а пацаны еще в садике, и Петра Васильевича тоже нет.

Володька совсем не думал о Любе, идя по деревне, не собирался к ней заходить, но, увидев мелькнувшую Любину фигурку, он приостановился на другой стороне улицы, а затем, еще без мысли, по одному лишь внезапному чувству, как многое, что он совершал в своем поведении, он круто повернул и решительно направился через дорогу к дому Махоткиных. Возле калитки в нем прорезалась и запоздавшая мысль – зачем ему нужна Люба, стал ясен порыв, что толкнул его к ней. Надо все-таки ей кое-что сказать после того их свидания у Батищевой, есть у него для нее кое-какие слова… Несладко сейчас придется его милой женушке. Ну да сама виновата, сама на них напросилась…

Люба гладила. На столе было расстелено старое байковое одеяло, на диване, на стульях грудами возвышалось постиранное белье; подогревался электроутюг, включенный в розетку.

Володька с нарочитой шумностью шагнул через порог, грохнул дверью, прикрывая за собой.

Люба обернулась. С тайным удовлетворением Володька увидел, как растерянно дрогнуло ее лицо, как в нем отразились досада, что он явился в дом, нежелание его видеть, слушать, вести с ним разговоры.

Это только подзадорило его, добавило ему дерзости. Улыбка растянула его губы, зажглась, заиграла в глазах – откровенно-вызывающая, нагловато-прямая. Он любил эту свою улыбку, умел даже вызывать ее нарочно, потому что знал ее силу, ее магическое действие на Любу. Эта прямо и неотрывно на нее направленная Володькина улыбка, в которой смешивались нагловатость, превосходство, издевка, вызов: «А что ты мне сделаешь?!» – всегда смущала Любу, она пасовала перед ней, ибо тому, что смотрело из Володькиных глаз, ей было нечего противопоставить, в такие моменты у Любы не было равного оружия.

Ничего не произнеся, Люба отвернулась; руки ее продолжали расправлять наволочку, которую она держала; она положила ее на стол, поверх одеяла, коснулась утюга – нагрелся ли. Но было видно, что все это она делала уже механически, а мысли ее, вся она, заняты другим – присутствием Володьки.

– Пламенный привет и низкое почтение, – изобразил Володька поклон. – Чтой-то вас не радует наша встреча? Или мне сюда уже и войти не дозволено?

– Вошел уж, чего ж теперь спрашивать… – сдержанно, спиной к Володьке проговорила Люба..

– А то мне ведь недолго и обратно за порог…

За порог, однако, Володька не вышел, сделал совсем обратное тому, что говорил: кинул вокруг беглый взгляд, в поисках, на что бы сесть, заметил позади табуретку, потянул ее к себе.

Люба ничем не ответила на его намерение прочней утвердиться в комнате, как будто это ее совершенно не касалось или совсем не интересовало. Взяв утюг, она принялась гладить белье. Она поглощенно занималась своей работой, со вниманием расправляя складки перед утюгом, но именно это выдавало, как она старается хоть частью себя уйти от Володьки.

А он сел на табуретку, расставил, вытянул ноги. Все-таки он притомился порядком; на ходу не чувствовал своей усталости, а сел, расслабился, и словно свинец влился в него. В кармане, в смятой, истерзанной пачке ростовского «Беломора» еще оставалось две-три папиросы. Он вытащил пачку; табак из папиросных гильз почти высыпался. Володька выбрал такую, что пострадала меньше, и все же закурил, затянулся едким дымом. Он ни с чем не спешил – ни с тем, как усаживался на табуретку, получше, посвободней на ней умащиваясь, ни в те минуты, когда возился с папиросами, не спешил и с разговором. Зачем и куда было ему спешить – ведь он был почти что в своем еще доме, законный муж у законной своей жены. И он вдруг ощутил особое, редкое, как-то необычно защекотавшее его удовольствие, которым он может себя потешить, которое может извлечь из того, что не нарушена, не разорвана еще законная, печатями засвидетельствованная связь между ним и Любой, и он еще ее муж, еще хозяин над нею, не случайный здесь, в этом доме, человек, есть еще у него над нею права, и он волен предъявлять их, пользоваться ими так, как он пожелает, найдет для себя нужным. И когда он так себя ощутил и так подумал, он утвердился на табуретке еще основательней и крепче и совсем уже не стал никуда спешить, даже мелькнуло; захотелось пойти в своем дерзком опыте на такое: взять да остаться у Любы в доме, попросить поужинать, дать ему помыться, а потом, как ни в чем не бывало, лечь спать, вон на той Любиной кровати, в глубине второй комнаты, с никелированными грядушками, под таким чистым, пенно-белым покрывалом, как будто до него еще ни разу даже не дотрагивались человеческие руки. А что – как она сможет ему воспрепятствовать, запретить? Даже с помощью Петра Васильевича. Не поволокут же они его к порогу, – и сил не хватит, и не такие они люди…

Он усмехнулся, представив, как все это было бы, какой бы досадой стало это для Любы. Она, хоть и стояла к нему спиной, уловила этот его смешок, искоса метнула на него быстрый взгляд, стараясь понять, но, конечно, не поняла, что это веселит Володьку.

Папиросы хватило на полторы затяжки. Володька затушил ее плевком, смял, бросил к порогу. Бросил и вспомнил, как не нравилось это Любе, что он швыряет окурки на пол; она завела несколько пепельниц, чтоб они всегда, в любом месте, где бы Володька ни закурил, оказывались под рукой, сразу же подставляла их, едва он доставал папиросы. А он, заметив, что ее раздражает это неряшество, нарочно дразнил ее, всякий раз швырял окурки куда попало. И в этом хотел переломить Любу: нет, все равно будет по-моему, как я желаю, ты мне не прикажешь.

Люба прогладила наволочку, взяла другую. Двигая утюг, она слегка нагибалась над столом, края ее халатика колыхались, обнажая ноги выше подколенных ложбинок.

Давно Володька не видел, не разглядывал ее так близко, так подробно. Во все прежние встречи, на улице и в других местах, даже когда он приходил к ней и они разговаривали, подолгу сидели друг против друга, Володька смотрел и видел ее совсем иначе, – точно перед ним была Люба, но лишенная облика, плоти.

Она осталась совсем такой же, как раньше: по-девчоночьи тонкой, сухой, нисколько не изменилась с тех пор, как они разошлись. «Ледащая! – называли ее деревенские бабы, охочие всех и вся судить и обсуживать, и только неодобрительно. – Ни жару, ни мяса, одна кожа с костями. С такой мужику пообниматься – потом в синяках ходить». Но Володьку в пору их близости всегда влекли и волновали в ней не что-нибудь, а именно тонкость, гибкость ее тела и слабость ее сил, совсем сникавшими перед ним, когда он жадным и решительным напором заявлял над ней свою власть. Невольно Володька задержался взглядом на смуглой коже ее щиколоток, скользнул глазами выше, по всей ее фигуре, до тонкой шеи с ямочкой под затылком в прозрачных завитках волос, вспомнил ее всю, хрупкую, с узкими бедрами, быстрым сердцем, колотящимся под слабыми, прогибающимися ребрышками, способными хрустнуть от его тяжести, то, какое острое возбуждение вспыхивало в нем, когда он ночью, в постели, обняв ее за тонкую талию, привлекал ее к себе и чувствовал, как покорно, безропотно сдается она его движениям, его воле. Враждою, борьбой, упорным состязанием неуступчивых характеров чуть не с первого дня была их совместная жизнь, но все же было и светлое, памятное, дорогое даже сейчас; все же любил он ее, не всю, а вот это ее ночное, тонкое, всегда прохладное тело, словно бы временно умиравшее в его объятиях. Ничем и никак не отвечала она ему в эти минуты, и, однако, непонятно как, непонятно почему ее безвольно распростертое, ждущее только конца, освобождения тело неизменно зажигало его такой долгой и жадной страстью, как не получалось это у него ни с одной из других женщин.

Володька отогнал некстати накатившие воспоминания, некстати поднявшееся в нем чувство: было да сплыло все это, не к чему бередить себя старым…

– Я знаю, чего ты зашел. Ну, так говори, чего ж! – негромко, как бы не только наперед все уже зная, но и заранее, приготовленно, принимая Володькины грубости, проговорила, не оборачиваясь, Люба.

– Скажу! – без торопливости, с уверенностью в себе, в своем праве на то, что он собирается бросить Любе в лицо, подтвердил Володька. На губах его вновь появилась улыбка – насмешливая, колкая.

Он выдержал паузу, тоже для яда, и затем, стараясь, чтоб вышло для Любы побольней, проговорил:

– Ну и чего ты добилась? Только шуму подняла на весь район. А что вышло? Не Володька, оказывается, плох, а тебе нотацию прочитали. А Володька, выходит, совсем не плох. Слыхала, чего Батищева-то про меня говорила? И все так говорят. Послушай по деревне. А ты просто психованная, – вот о тебе какое мнение…

– Как про меня говорят – меня это нисколько не волнует, – перебила Люба, продолжая гладить. – Пусть говорят. На всех не угодишь. Со стороны – что видно, хоть и говорится – видней… Суд все равно будет, и на разводе я настою.

– Ишь, какая прыткая! Настою! Суворов в Юбке. А я тебе развода не дам! – торжествуя над Любой, отрубил Володька. – Такие дела только по общему согласию решаются. А моего согласия нет и не будет. И все за меня. Сама Батищева за меня, это ты видала. Значит, и развода не будет!

– Зачем тебе это, для чего? – Люба, остановив руку с утюгом, укоризненно, с болью в глазах, посмотрела долгим взглядом на Володьку.

Володька выдержал взгляд, усмехаясь, прямо глядя в Любины глаза.

– А может, я тебя обратно люблю! Никого вот себе в жены больше не хочу, только тебя!

– Кураж это все твой, один кураж. Фокусы! – огорченно сказала Люба. – Забавляешься только!

– Кураж или что – это в суде разбирать не будут. Суду важно другое. Ты семью ломаешь, а наш советский суд всегда за семью.

Люба, не отвечая, водила утюгом – все по одному месту. Потом она поставила его стоймя, вынула из розетки вилку. С минуту она еще занималась бельем, что-то расправляла, перекладывала, но дело не слушалось ее рук, она прекратила бесполезную и бесцельную, механическую свою возню, села на диване напротив Володьки, сжала на секунду голову ладонями – виски, щеки, оторвала руки, хрустнула пальцами, сплетая их перед собой в комок.

– Слушай, ну давай хоть раз поговорим, как люди… – посмотрела она на Володьку упрашивающими глазами. – Не так вот, как сейчас – с обидами, враждой, чтоб поддеть, оцарапать. А спокойно, разумно, как должны разговаривать люди. Никто не застрахован от семейных бед. Но человек должен оставаться человеком, что бы ни случилась. Не опускаться мелко, не терять здравого смысла. Иначе на что же тогда рассудок, воля, зачем человеку дана речь…

Она снова хрустнула пальцами, тиская, сжимая их.

– Это что ж ты хотишь сказать – что я и на человека не похож? – задиристо начал Володька, про себя даже обрадованный, что за Любины слова удобно ухватиться, а дальше уже само пойдет, покатится, понесется и все остальное, что еще тогда, при Батищевой, накипало в нем против Любы и хотелось ей наговорить. – Значит, выходит, так, – повышая на каждом слове тон и громкость своего голоса и взвинчивая, разогревая себя этим, заговорил он, как гвозди вбивая в Любу эти свои слова, – ты, выходит, человек, а я, выходит, нет? Кто ж я тогда, обезьяна, что ль? Уж называй, не стесняйся. Договаривай!

– Ну, вот, тебе бы только вывернуть… Ну, подожди, послушай… – как-то совсем незащищенно перед тем, что раскручивал в себе Володька, попросила Люба. – Ну, подержи себя в руках! Давай не для ссоры, не для упреков, их уже много было, хватит, давай по-доброму подумаем, как нам быть. Решают же люди такие дела разумно, без лишних обид, терзаний. Для чего их добавлять, какой смысл, какая нужда? Почему и нам не расстаться мирно, без глупых взаимных обвинений, попреков? Ведь если в них пуститься, все припоминать, каждое лыко в строку, – конца им не будет… Зачем, к чему это твое самолюбивое упрямство, в нем тоже ведь никакого смысла, просто от гордыни, от позы: нет, я над ней еще покомандую, я ей еще раздокажу, будет меня помнить! Пойми, несовместимы наши характеры, и насильно их не скрепишь. Да, горько, но что же делать, плохо, значит, видели мы вперед, не понимали, что делаем ошибку… Но теперь это ясно. И мне, и тебе. И самое разумное поступить без ненужного мстительства. Ведь это упрямство твое – не для обиды тебе говорю, просто хочу назвать точно, – это же твоя месть мне, и только. За то, что это я пошла на разрыв, мой это шаг, мое желание. За то, что тебя «бросают», а не ты… Ну, откинь ты это свое мстительное чувство, это же не по-мужски даже… Я знаю, тебе еще и наговорили разного вздора, но можешь мне поверить, вот честное слово, я ведь ничего от тебя не хочу и никогда не потребую, никаких денег на детей, про это можешь не волноваться. Вся моя просьба – только одно: давай оформим наш развод, и все…

– А я вот как раз этого не желаю, – с упрямой, настойчивой силой подчеркнуто сказал Володька.

– Но почему, почему, что за резон тебе? Не понимаю. Объясни.

– Чего объяснять? Не желаю. Вот и все объяснение.

– Какое же это объяснение? – Волнуясь, Люба опять прикоснулась ладонями к вискам; должно быть, их ломило от напряжения, и она пыталась успокоить боль. – Если бы вот так зависело от меня, клянусь, я бы тебя ни минуты, ни секунды не неволила… Может, у тебя еще надежды какие-то… Насчет любви ты бросил, – это пустые слова, играешь ты ими только. Неужели ты вправду рассчитываешь, – пытливо, с недоумением взглянула она на Володьку, – что так вот, насильно, не считаясь с чувствами, можно чего-то достичь, сладить, скрепить? Ведь тогда это уже не семья, а рабство, плен, средневековье какое-то…

Она продолжала говорить, то – прямо Володьке, то – как бы размышляя вслух; тесно сжатые ее пальцы белели на сгибах, это была ее привычка – нервно мучить свои руки, когда она волновалась, говорила то, что было ей непросто, трудно сказать. Володька слушал, но как-то все отдаляясь от смысла, а затем и от звука ее слов. Его захватывало, забирало опять появившееся в нем чувство, что, как бы ни горячилась, сколько бы ни доказывала Люба, что ничего уже между ними не осталось, – все-таки не кончилась, существует его власть над нею, Люба все еще принадлежит ему, даже вот такая – отстраненная, все про себя уже с ним разорвавшая, полная непримиримой враждебности к нему, негодования…

Рукава ее штапельного халатика сдвинулись, обнажив худенькие запястья с голубизною жилочек, голые руки виделись в глубине широких рукавов почти до локтей; смуглые, в загаре, колени ее тоже были открыты Володьке, выступали из-под края халата. Они притягивали Володькин взгляд. Он совсем отключился от разговора, перестал слышать Любу – у него точно наступила какая-то глухота. В груди его стало душно, тесно… Он рывком вскинулся с табуретки и грузно опустился рядом с Любой на диван. Пружины громко заскрипели, продавливаясь до самого конца. Володька молча сдавил своими широкими, намозоленными, твердыми как камень ладонями тонкие Любины запястья. Она, осекшись, остановленная на полуслове его броском к ней, взглянула в его мелкие, суженные глаза, поняла, что у него за этим взглядом, что он предвещает, – ей было хорошо знакомо такое внезапное, решительное начало. Она отдернулась от Володьки, потянула к себе руки. Но он не отпустил.

– Ты что, сбесился? – сказала она, расширяя глаза, с испугом, возмущением, пытаясь встать с дивана, подняться на ноги. – Пусти! – дернула она свои руки изо всех сил.

Володька усмехнулся этим ее попыткам: против него она была слаба, бессильна, как ребенок: ни рук вырвать она не могла, ни даже отодвинуться от него, подняться с дивана; он держал ее без всякого напряжения, почти не затрачивая усилий.

– Пустые слова, говоришь?.. Ах ты, кошечка царапучая…

Володька резко обхватил Любу одной рукой за спину, сдавил так, что хрупнули ее ребра, притиснул к себе. Она задохнулась. Ухмылка играла на Володькиных губах. Он близко, не спеша приблизил свое лицо к ее лицу, жарко, с шумом дыша. В глазах его читалось: ну, что ты со мной сделаешь, хочу вот – и буду тебя целовать. И вообще все, что захочу…

Люба, перепуганная, с лицом, искаженным брезгливостью, гневом, выворачивала свою голову так, этак, дергалась из Володькиных рук.

– Ты сумасшедший! Ты же просто насильник! Ты…

Левой рукой Володька нащупал поясок ее халатика, дернул, поясок разорвался. Рванул борта халатика, обрывая пуговицы. Они со стуком посыпались на пол. Опрокидывая Любу, он бросил ее на скрипящий пружинами диван. Отдаленно, как будто бы даже не в его мозгу, на миг лишь мелькнуло – дверь не заперта, кто войдет, заглянет в дом, и вот они, прямо против двери…

21

Федор Данковцев наконец-то собрался покрыть веранду шифером. Он пристроил ее к дому пять лет назад, шифера тогда не достал, покрыл старым железом, но его надолго не хватило: крыша во многих местах текла, и латки уже не помогали.

Босой, в драных штанах, в голубой трикотажной майке на белом теле, – в буром загаре были только его голова, шея да кисти рук, так что издали казалось, будто Федор в перчатках, – он возился наверху, на досках решетника, укладывал шиферные листы, сверлил их дрелью, приколачивал гвоздями. Жена его Марья Матвеевна, повязавшись фартуком, стирала во дворе, в корыте, и, когда было надо, отряхнув руки от воды и мыльной пены, по зову мужа подавала ему с земли очередные шиферные листы.

Федор Данковцев выпросил себе у Ильи Ивановича этот день, чтоб поработать на своем дворе. Комбайн его налажен, прошел проверку на готовность, товарищам он тоже помог, – самый раз сейчас заняться крышей. А то как пойдет уборка да следом вспашка зяби, озимый сев, от работы уже не оторваться, и опять останется веранда на зиму с худой кровлей. Не дело это. Так и вся веранда пропадет.

– Гляди, Алешка! – сказала Марья, застывая над корытом, с руками, опущенными в пенную воду.

Серединой улицы, широко, весело шагая, к дому приближался Алексей, младший брат Федора, – с туго набитым рюкзаком за спиною. От духоты и полуденной жарищи лицо его было распаренным, красным, в поту. С ним рядом шагал незнакомый парень, ростом пониже и возрастом помоложе, с усиками, в рабочей куртке и тоже с вещевым мешком за спиной.

– А говорили, они только послезавтра приедут…

Марья принялась поспешно вытирать о нестираное белье руки.

Федор, вглядевшись, тоже оставил молоток, гвозди, стал слезать по приставленной лестнице на землю.

Про то, что из города приедут на уборку заводские рабочие, было известно давно. Они и в прошлом году приезжали, и в позапрошлом. Федор с Марьей знали, что в это лето рабочие будут с Алешкиного завода и Алешка приедет тоже. Сам напросился. Механизаторские навыки он еще не позабыл, потрудиться на свежем воздухе – это тот же курорт, – так объяснил он свое желание брату и Василию Федоровичу. После города поработать в поле, конечно, приятно. Но верней всего – Алешке просто хочется подкалымить. За посланными на уборку завод сохраняет бо́льшую часть месячного заработка, да еще колхоз будет платить от выработки, со всеми надбавками и премиальными, как своим людям. В прошлые годы заводские работали помощниками комбайнеров, и заработки вышли у них неплохие. А Алексею Василий Федорович обещал дать комбайн. Есть один без хозяина. Его уже совсем было бросили, стали потихоньку растаскивать, а потом председатель передумал, приказал это дело прекратить, комбайн наладить. Все-таки лишняя машина. Не помешает. Мало ли что случится на уборке. Бывает, вдруг – авария за аварией… Если слово свое Василий Федорович сдержит, то Алексей огребет очень даже приличные деньги. Вполне хватит на новый мебельный гарнитур. Алешкина жена мечтает сменить обстановку, поставить в квартире румынскую мебель. Все знакомые уже обзавелись, и она не хочет отставать.

Федор вышел навстречу брату за калитку. Виделись они не так уж давно. На майские праздники Алексей с женой приезжал в Бобылевку, гуляли два дня. Недели полторы назад Алексей еще раз появлялся в деревне: представитель заводского профкома приезжал договориться с колхозным правлением насчет посылки рабочих, а Алексей – с ним заодно, еще раз заручиться обещанием Василия Федоровича. Но все равно братья обнялись, поцеловались, похлопали друг друга по спинам и плечам, радуясь встрече. Алексей когда-то, до отъезда из деревни, был хлипкий шкетенок. Но про это уже все забыли. Теперь он головой возвышался над Федором. Но Федор все же был крепче, тяжелей. А Алексей – жидковат. Длинный просто, с длинной шеей, острым кадыком. Волосы свои он подвивал, они лежали надо лбом волнисто и были чем-то смазаны, закреплены – не рассыпались, даже ветер их не тревожил.

– Сериков Станислав, – протянул Федору руку коренастый, с усиками. – Или просто Стас.

– Знакомься, – сказал Алексей брату. – Из нашего цеха. Мой кореш.

– Чегой-то вы вперед времени?

– Ребята так схотели. Говорят, что ж это мы, с дороги – и тут же в работу? Надо оглядеться. Помочь, может, надо. Когда косить собираетесь?

– Да еще дня через три, а то и четыре. Сыровато еще зерно.

– Такое пекло – и сыровато?

– Не подошло.

– Ну, значит, отдохнем. Газеты сейчас пишут: уборочная техника в полной боевой готовности, мастера уборки ждут только сигнала для выезда в поле…

– Когда оно бывало, чтоб в полной боевой… – усмехнулся Федор. – Дай еще месяц сроку, и все равно б нашлось, чего подкрутить, чего приварить… Комиссия, конечно, приняла. Да комиссия – что! Вот в поле выедем, тогда и будет проверка, какая у нас готовность. Делов вам найдется, конечно. Помараете руки.

– А что тот «Эс-ка», который мне Василь Федорыч сулил?

– Подлатали. До поля доедет. А чтоб работал – самому его глядеть надо…

Федор снял с плеча брата рюкзак, пропустил Алексея и его приятеля в калитку, а уже за ними вошел и сам.

– Копаешься? – кивнул Алексей на развороченную крышу веранды. Оглядел сброшенное на землю железо, листы шифера, сложенные вблизи дома стопой. – Хватает же тебе работки, скучать не приходится!..

– Да поправляю… Надо, – ответил Федор как-то даже смущенно, точно дело его ничего другого не заслуживало, как только такой насмешливости. Он был старше Алексея на семь лет. Когда-то учил его водить трактор, слесарить, но с тех пор, как Алексей прочно закрепился в городе, роли их в отношении друг к другу переменились: не Федор, а Алексей держал себя как старший. А Федор, вообще-то скромный характером, не гордый и не самолюбивый, стушевывался перед ним и даже как-то робел. Приезжая в Бобылевку, Алексей ко всему деревенскому относился подчеркнуто свысока, с пренебрежением. Высмеивал колхозную расхлябанность, плохую дисциплину. Федор не спорил, внутренне признавая за ним право на все. В городах, на производстве, конечно, по-другому, что говорить, – несравнимо. Алексей – мастер, не колхозный самоучка, прошел производственно-техническое училище, имеет на руках диплом. В городе у него двухкомнатная квартира со всеми удобствами, цветной телевизор, три костюма, моторная лодка на реке, «казанка», с двадцатисильным движком. По воскресеньям Алексей уезжает с женой, дочкой и приятелями вверх по реке, в лесные места; купаются, удят рыбу. Отдыхают. Держит прицел на «Жигули». А он, Федор, как был двадцать лет назад, так в том же виде и остался, никуда не продвинувшись, на том же месте, ничего за эти годы особенно не приобрел, ни из обстановки, ни из вещей. Ни разу даже на курорт не ездил. Только вот дом с Марьей выстроили, взамен родительской хаты. Алексей прав, верно это – вечный он труженик, как заводной: все в работе, в работе. А ее вокруг столько – не переделать. Если и выпадет в колхозе свободный промежуток, так дома полно дел, давно уже скопились, ждут его рук. Собственная усадьба, хозяйство, – известно, что это такое. Плен, неволя. Каждый день поросячий хлевушек чисть, воды из колодца наноси; дом еще полностью не кончен, там доделать надо, здесь; печка зимой дымила, враг ее расшиби, непременно надо разобрать дымоходы, поглядеть, что там; забор подгнил, рухнуть собирается, тоже зовет – добывай материалы, строгай, пили, прилаживай… Весной вздумалось яблоньки возле дома посадить, из госпитомника сорта, пять рублей каждый саженец. А жара их губит, поливать надо, каждый день – ведра три под корень; жалко, если пропадут; не в деньгах дело, сорта хорошие, редкие, второй раз достанешь ли…

– Как добирались? – спросила Марья. За то короткое время, что мужчины провели возле калитки, она успела налить полный рукомойник, висевший на заборе, вынести из дома чистое полотенце.

– На заводском автобусе.

– Много вас?

– Десять человек. Там они, у правления. По квартирам разводят. Может, еще пару-тройку ребят сюда возьмем? Дом у вас просторный, места хватит.

– Нет уж, никого сюда больше не тащи! – отрезала Марья, не заботясь, что ее слова могут обидеть Алексеева приятеля. – Дом просторный, а готовить на такую ораву?

– Обед нам в поле дадут, а завтрак, ужин – много ли труда? Какая разница, на двоих, на пятерых? А нам бы в куче веселей.

– Разница! Ты сам-то готовил когда? Попробуй, а потом уж говори… Ишь, добрый какой – на чужой-то труд!

Марья, в отличие от Федора, с Алексеем не церемонилась, выкладывала все напрямки, без дипломатии. Характер у нее был резковатый, «неудобный», как признавала сама Марья.

Гости помылись. Молчаливый Сериков, ничего больше пока не сказавший, кроме своей фамилии, держался, однако, без стеснения, свободно. Так, бывало, вели себя солдаты в войну. Только зашел в дом, на короткий постой, и через пять минут он уже как давний, тутошний житель: знает, где топор лежит, каким ведром из колодца воду брать, как хозяйку зовут, как кошку, корову кличут… Раздевшись до пояса, Сериков, шумно фыркая, выплескал на себя весь рукомойник, затем достал из рюкзака безопасную бритву, приладил на заборе зеркальце и тщательно подправил свои усики. Еще добрый десяток минут смотрелся он в зеркальце, поворачиваясь к нему одной стороной лица, другой, срезая бритвой где волосок, где просто скобля уже по бритому месту.

Обеда Марья еще не готовила – гостей в этот день не ждали и не обеденное было еще время. Поэтому Алексей с приятелем, внеся в дом свои рюкзаки, выпили только по кружке молока с хлебом, а затем скинули рубахи и часа два помогали Федору крыть веранду. Помощь их пришлась очень кстати. Федор рассчитывал провозиться весь день, а в шесть рук в быстром и дружном темпе они в два часа покончили дело полностью.

Федор был доволен. До вечера еще далеко, день долог, он успеет вычистить погреб: там оставалось немного старой картошки, сейчас она превратилась в гниль. А к вечеру, на закате, когда спадет жара, поработает с Марьей на огороде, прополет грядки. А то все она одна на нем спину ломает. Марья ведь тоже не двужильная: каждое утро в шестом часу уходит на птицеферму. Это сегодня она отпросилась – из-за Федора: одному ему было бы несподручно.

Стол Марья накрыла на веранде. Постелила целлофановую пленку в розовых цветочках, поставила эмалированные миски, нарезала хлеб.

На первое она сварила борщ.

– Без мяса небось живете? – садясь за стол, сказал Алексей в своей снисходительной, насмешливой манере.

– Так откуда ж оно? – сердито сказала Марья, ставя на стол большую кастрюлю, помешивая в ней половником. – В магазине не бывает, в колхозе надо выписывать. А Федор мой разве пойдет просить? Ты ведь знаешь, какой он. На нем ездить будут, он и не пикнет, а чтоб о себе постараться – на это у него смелости нет, рта не раскроет…

– Ну, чего ты говоришь! – спокойно возразил Федор. – Несешь, что в голову взойдет. Не в этом же дело. Брали ведь все время. Просто нет его сейчас в колхозе, не режут. Уборки ждут. Шофера приедут, комбайнеры ростовские, городские вот прибыли. Всех надо обеспечить питанием в поле. Правление и решило: сейчас малость попридержим, чтоб потом иметь вволю. Будет мясо, еще надоест.

Алексей мигнул Станиславу, тот метнулся к рюкзакам, принес и выложил на стол круг краковской колбасы, четверть головки сыру, копченую рыбу в промасленной бумаге, консервные коробки с хеком и камчатской скумбрией. И заключил все это бутылкою «Экстры», небрежно бухнув ее на середину стола.

Федор, умывшийся после работы, с мокрыми, зачесанными ото лба назад волосами, надевший ради приезда брата свежую рубашку, дернулся было куда-то внутрь дома – достать свой припас, но Алексей сразу же остановил его:

– Погоди, и твоей попробуем, дойдет время. Давайте за встречу! – он первым поднял стакан.

– Чтоб успешно вам тут поработать! – сказал Федор, чокаясь.

– И заработать! – добавил Станислав негромко, но веско, как бы уточняя, что для них с Алексеем наиболее важно, ради чего они сюда приехали.

– Ну, конечно, и заработать! – согласился Федор. – Это само собой.

Марья только пригубила и поставила стакан на стол. Вообще-то она выпивала, но по праздникам, когда все сготовлено, прибрано, в доме и в хозяйстве полный порядок и у нее свобода от дум и забот. Сейчас же она не могла этого себе позволить, потому что у нее мокло в корыте белье, после обеда она собиралась достирывать, а к вечеру идти на огород, обирать с картошки проклятых колорадских жуков, которые всех замучили своим небывалым множеством. Надоело это занятие, конца ему нет, жуки вce лезут и лезут откуда-то, и ничто их не берет, но и не воевать с ними – как же? Без картошки зимой насидишься.

– А что ж это у вас – разгар лета, а ни огурчика малосольного, ни лучка, ни помидорчика? Деревня, называется! – с укором в адрес хозяев проговорил Алексей, цепляя на вилку колбасный кружок.

– Лук весь посох, – безнадежно махнула рукой Марья. – Огурцы жара тоже спалила. На них и завязей-то почти не было.

Мужчины выпили снова, Федор совсем мало, на донышке, – и стали смачно хлебать борщ. А Марья, только пожевав кусочек сыра с хлебом, наведалась в летнюю кухню, глянуть, как там картошка на сковородке, которую она сготовила на второе и залила яйцами, не подгорела ли, и, вернувшись, присела у стола, но не близко, а чуточку сбоку, на отдалении, в готовности подать, принести что понадобится. От этой женской обязанности и привычки – служить всем, кто за столом, поминутно мотаться то к печи, то к посудному шкафу, то в кладовку, – она даже есть вместе со всеми не умела, потом уж, когда все отобедают, разойдутся из-за стола, наступала ее очередь – налить и доесть то, что осталось.

– А за Борьку я тебя просто не знай как просить буду. В ноги поклонюсь, – заговорила Марья, заискивая перед Алексеем. Легко менялись ее настроения, ее тон: она могла сердиться, шуметь, говорить грубые слова – и тут же, через минуту, улыбаться, вести себя совсем наоборот. Она и Алексею улыбнулась. Большинство зубов у нее во рту были синевато-серые, железные. – Отпустят его с армии – пособи ему, подскажи, наставь, как и ему в городе пристроиться. Все ж таки родной племянник он тебе, не чужой человек. А мы уж тебя отблагодарим. Парень он смышленый, из школы одни хорошие отметки носил, плохих сроду не ставили. Ему только попервости направление дать, а там он и сам разберется, своими ногами пойдет…

– Об чем речь? – ответил Алексей снисходительно, с набитым ртом, добирая из уже почти опорожненной миски последние ложки борща. – Конечно, помогу. И расскажу, и покажу, и с нужными людьми сведу, познакомлю. Чужим помогаю, а то своему племяшу! Куда захочет, на любую специальность. Захочет к нам сверловщиком – пожалуйста, устрою. Заработки хорошие. Сварщиком, как я, – тоже пожалуйста. Еще проще. В свои ученики возьму. А там – две с полтиной в месяц, гарантия! На станках захочет – токарном, фрезерном, можно и на станках. Дело его. Два-три месяца учеником – и разряд. И дуй уже сам. Насчет жилья – можно и у нас с Веркой, не стеснит. Но лучше – в рабочем общежитии. Скорей свое жилье отхлопочет. А уж если женится – так еще скорей. Квартир сейчас много строят, не то что когда я выбивал. Главное, как напирать на начальство будешь…

– Борькино место тут, – не поднимая от миски головы, проговорил Федор. Он вроде бы не возражал Марье прямо, но свои слова высказал с тихой и твердой убежденностью, как сокровенное свое желание. – Там, в городе, и без него много. Чего ему дом бросать, где-то чего-то искать, когда тут для него все есть… С седьмого класса четыре лета подряд он мне на комбайне помогал. Подучится чуток, лето еще одно со мной поработает и сам комбайн получит…

Насчет дальнейшей судьбы сына Федор раздумывал постоянно, и чем ближе подходил срок его демобилизации, тем все напряженней становилось у Федора в душе. Ему очень не хотелось, чтоб сын отрывался от семьи, уезжал куда-то на сторону, где-то там, вдали от родителей, искал свое дело и счастье. Последние годы, когда сын подрастал, Федор ждал его возмужания одновременно с радостью и беспокойством. С радостью —потому что думал, предполагал, рисовал себе в мыслях, как будут они работать рядом, на глазах друг у друга, и как будет им хорошо от этого: двое взрослых мужчин в доме, уже вроде бы и не отец с сыном, а скорей близкие соратники и друзья… Утром, рано, их будет поднимать звонок будильника. Все утра хороши, чудесны, и радостно вставать на заре – и весной, когда воздух полон дыхания оживающей земли, и летом, когда с полей вокруг деревни плывет томительный запах зреющих хлебов, и зимой, когда на стеклах окон мороз нарисовал узоры и висит багровый шар солнца над синими степными снегами… Совместное умывание в бодрящей прохладе сеней, горячая картошка и молоко на столе, совместный путь на работу, шаг в шаг, плечо в плечо…

И тут же беспокойство сменяло эти радужные картины: а вдруг по примеру ровесников, под настойчивыми побуждениями матери сманится Борька в город, покинет деревню? Пустым станет дом, и все в жизни Федора обесцветится, потускнеет. Зачем тогда и сам этот дом, зачем он старался, строил его, отдал ему столько сил, если он не нужен сыну, некому будет его передать, не дождется он в этом доме внуков и внучек? Шумный, сутолочный город путал Федора скрытыми в нем опасностями. Из такой молодежи, что покинула Бобылевку, рассеялась по другим местам, жила в Воронеже, Липецке, Грязях, Мичуринске, забралась еще дальше – в Донбасс, в Ростов, в Подмосковье и даже в саму Москву, большинство довольно прочно встало на ноги, обзавелось профессиями, семьями, детьми, словом – попало на добрые, верные пути. Но Федор знал и другие случаи, и, к сожалению, были они не так уж редки, чтобы о них не помнить, сбрасывать со счета. Были и такие парни, кого город только испортил, они приучились там пьянствовать, пристали к дурным компаниям. Те, что не дошли еще до этого, но двигались теми же дорожками, уже усвоили, впитали в городах далеко не лучшее, – приезжали по праздникам, на выходные дни в Бобылевку и окрестные деревни проведать родню, главным же образом показаться, продемонстрировать себя – вот какие они ухари, модники: в неимоверных брюках-клеш, вызывающе-ярких, пестрых рубашках и куртках, с гитарами и визжащими транзисторами, длинноволосые, как дьячки. Деревенским порядкам они считали себя уже неподвластными, поскольку жительство их и прописка были в других местах, те же места были далеко, и потому парни чувствовали себя как бы вообще вне действия законов и власти и вели себя разнузданно, шатались пьяной гурьбой, орали, сквернословили. Их боялись одергивать, сказать им хоть слово, – обходили стороной, не вмешиваясь. Наблюдая таких «гостей», Федор испытывал грызущую боль в сердце. Кто поручится, что Борька, оказавшись в свои двадцать мальчишеских лет в пестроте городской жизни без родительского присмотра, совета, не спутается с такими, не станет на них похожим, не переймет их диких привычек? Борька мягок характером, не дружки к нему, а он всегда к кому-нибудь прибивается. Затянуть его, опутать, подчинить его волю ничего не стоит. Федор ждал, что служба в армии укрепит его характер, сделает самостоятельней, тверже. Да что-то не видно этого. Приезжал весной в отпуск – такой же во всем, какой был. Только что подрос заметно, стал шире в плечах.

Заговорив о том, что Борькино место в родной ему Бобылевке, рядом с отцом, Федор наперед знал, что Марья не даст ему изложить свои соображения, доказать, почему он так считает, сразу же забьет его быстрой своей скороговоркой. Знал он, какие именно доводы двинет она против него, потому что слышал их уже бессчетное число раз. И не ошибся. Марья, в привычном при этой теме раздражении на мужа, замахала руками и почти закричала на него через стол:

– Ну да, ну да! Изгубить парня хочешь! Погляди вон, как Алешка живет.

Продолжать этот спор Федору не хотелось, дальше легко могла выйти ссора. Он промолчал, вылил в стаканы оставшуюся водку, себе – как в прошлый раз, только на донышко. Чокнулись.

– Анекдот новый хотите? – предложил Станислав.

Анекдоты Федора не интересовали; мысль его стояла на будущем сына.

– Ты вот говоришь, Алексей, помогу, направлю, ничего, дескать, не стоит – и все прочее. Легко на словах-то получается. А на деле? Ты вот сам сколько бился, пока свое место нашел? Три завода сменил?

– Конечно, уметь надо! – подтвердил Алексей с некоторой горделивостью – вот он, к примеру, сумел. – У рабочего сейчас возможности ба-альшие. За хорошего рабочего знаешь как сейчас все держатся – и начальник участка, и начальник смены, и начальник цеха, и главный инженер, и весь треугольник с директором? Вот наш завод возьми. Станислав тебе подтвердит. У нас – двенадцать цехов, и в каждом – специалистов нехватка. Человек двести по всему заводу надо. И на каждом производстве такая петрушка. Мощности растут как на дрожжах, все вширь и вглубь прет, а кадры – узкое место. Потому не зря и говорится – «его величество рабочий класс»! Чуешь, как, почет какой? Потому что на производстве рабочий главная фигура.

Крупные капли пота блестели у Алексея на лбу. Еда уже больше не шла в него, картошку он только ковырнул слегка вилкой и отодвинул тарелку. Он сидел, выпрямленно держа грудь, корпус, руки его ходили над столом широко, размашисто, того и гляди – смахнут бутылку или тарелку, в голосе нарастала напористая громкость.

– Ты, к примеру, вот знаешь, что такое для цехового начальства рабочему не потрафить, специалиста потерять? Это – плану подножка, значит, прогрессивка, премии – тю-тю, тринадцатая зарплата – тю-тю. Хуже всякой аварии. К директору на ковер, в партбюро – на костоломку. Знаешь, какое колесо завертится? Вот и не будь промах. Знай себе цену и пользуйся. А что? Ты же не лишнее требуешь, а свое законное. Что тебе законом определено. Помнишь, я рассказывал, как у меня с квартирой было? Мне завком, когда жилье распределяли, однокомнатную квартиру хотел всучить. Извини-подвинься, давайте метраж, какой в законе написан, нечего финтить… Или совсем отказывайте, или давайте, как положено. Откажете, говорю, я вам тут же заявление на стол – и будьте здоровы, счастливо оставаться! На левом берегу новый завод построили, через месяц пускать будут. Я туда уйду. Там моя специальность вот как требуется. И квартиру – с ходу. Там пятиэтажные дома стоят, готовые. Завод закладывали и дома разом заложили, по-умному. Производство и сразу жилье – чтоб хороших мастеров прельстить, к себе собрать… Ну, помялись в завкоме, неохота им такого специалиста лишаться, лучше меня на сварке никого нету, всеми видами владею. Уйду – они мне замену не скоро сыщут. Выдали ордерок, никуда не делись! Понятно?

– Научишь же ты Борьку! – покачал головой Федор.

– Борьку я правильно научу! – с заметной обидой заявил Алексей. – Он у меня понимание текущей жизни узнает. Досконально и в полном разрезе. Чтоб он вот этим не был… – Алексей приставил к ушам ладони и помахал ими. – Щенком лопоухим. Ты, конечно, мне старший брат, я тебя уважаю, но только ты на своей орбите вращаешься. А орбита твоя – вот… – очертил Алексей над столом в воздухе небольшой кружок. – Колхоз «Сила»… А в общем масштабе…

Алексей протянул руку к бутылке; она была пуста, а ему хотелось выпить еще.

– Вся, что ль? – не поверил Алексей.

– А долго ль вам? – фыркнула Марья.

– У тебя ж есть! Федька ж хотел выставить! Давай, давай, нечего! Открывай-ка свои похоронки!

– Дай им, Марусь, – попросил и Федор.

– Обойдется.

Алексеевы повадки были известны. Меры он не соблюдал, а пьяный устраивал много шума. Начинал крикливо хвастать, что в городе у него в друзьях важные люди и через них он все может. Если не верили, сомневались – придирался и лез на ссору. Протрезвев, он уже ничего этого не помнил, кому что наговорил, кого как обидел, из его головы все это вылетало начисто, но праздник, застолье он полностью портил, и вспоминать его буйство было неприятно.

– Зажимаешь, Матвевна! Не-хо-ро-шо! Мы у тебя гости, значит, ты должна иметь к нам уважение.

– Да ты на рожу свою глянь, вон зеркало, позади тебя, на стенке. Тебе ж еще в правление идти, как ты пойдешь?

– И пойду! Давай, давай! Выпьем чуток, и я расскажу. Надо ж досказать!

– Выпьешь, так уж не доскажешь.

– Ладно, раз так… Раз ты такая… Мы сами в магазин сходим. Пускай все видят, как ты родню привечаешь… Стас, давай, сходи. Денег дать?

– Закрыт магазин днем, перерыв до пяти.

– Ну, тогда не жмись. А то я сам встану, найду… – решительно проговорил Алексей и попытался подняться из-за стола.

– Я те найду! – пригрозила Марья. – Сказала – хватит, значит, хватит. Все, точка. Коли налопались, больше не хотите, ступайте-ка лучше на двор, просвежитесь.

И, чтоб мужчины уже ни на что не надеялись, Марья решительными движениями стала прибирать со стола.

22

Последние часы перед началом уборки – это напряжение и ожидание, каких не бывает в пору других полевых работ. Жадно ловятся радиосводки – какие районы области уже захвачены страдой. Жатва поднимается с юга, с каждым часом она все ближе, ближе. День-два назад в сводках были Богучарский, Россошанский, Калачеевский районы. А вот уже и павловские, острогожские, бобровские колхозы повезли на элеваторы первые тонны своего нового хлеба… День-другой, и жатва перешагнет границу района.

В колхозных председателях борются разнородные чувства: каждому хочется начать первым, хоть на краткий миг, на день, на полдня обрести славу зачинателя, прозвучать по району, и в то же время боязно вылезать первым, хочется посмотреть на соседей – как пойдет у них, что покажут первые часы, а самому еще кое-что сделать, подладить в технике, потому что всегда кажется, что не все еще в полном порядке, хозяйский глаз все продолжает находить упущения и недосмотры. Так уж водится, из года в год, последний час – это всегда и нетерпение, и невольная оттяжка.

И все-таки наступает минута, когда широко и звучно, как удар колокола, разносится весть: такой-то колхоз уже начал! Обычно эта весть приходит с южных полей района, где созревание хлебов хоть на чуть, на самую малость, но опережает другие районные поля, и обычно эту весть разносят не радио и телефонные провода, а стремительная людская молва. Какой-то шофер ехал, видел, кто-то по делам в тех краях был, вернулся, к кому-то родич приехал, сказал…

Весть эта действует, как будоражащий сигнал, как команда, в которой заложена даже большая мобилизующая, подымающая сила, чем в настоящей команде из настоящих командных центров; она будит всеобщий дух колхозного люда, сплачивает, соединяет его в готовность действовать: соседи начали, пора и нам! Не отставать! И всё разом подтягивается, напрягается на каком-то одном общем нерве, обретает единую волю и направленное движение, – точь-в-точь, как происходит это на фронте с бойцами, которые слышат звуки боя, разгорающегося рядом, у соседей, справа или слева, и без команд и приказов, по одному тому, что ловит их слух, чувствуют и понимают, что сейчас настанет и их черед, сейчас и они вступят в такое же ратное дело…

Бобылевку тоже томило ожидание. У механизаторов, агрономов, всех колхозных командиров разговор был один – когда? По два раза на день Василий Федорович на своем синем «Жигуле» объезжал поля, смотрел пшеницу, ячмень, щупал, растирал на ладони колосья – нет, маленько рановато еще, рановато…

На неделе, думал воскресным днем в «Силе» каждый, жатву не начали, ну, теперь, значит, только не раньше понедельника…

Но вот именно в воскресенье, уже в середине дня, на крыльях народной молвы прилетела весть, что Орешин уже убирает.

«Маяк» не южный колхоз, он на западной границе района, на одной линии с «Силой». И там уже косят!

Василий Федорович не поверил, позвонил в «Маяк».

– Да пробуем только! – ответил Орешин в своей уклончивой манере.

Василий Федорович уловил хитринку: пробуем! Это же Орешин!. Он и завтра так скажет: пробуем, только еще прилаживаемся… А потом сразу ошарашит вестью в райком: скошено уже пятьсот гектаров, намолочено столько-то тысяч центнеров хлеба…

– Ну что пшеничка у вас? – поинтересовался Василий Федорович.

– Да бедноватая… – разочарованно сказал Орешин. – Больше двенадцати не даст.

Это значит, понял Василий Федорович, верных восемнадцать центнеров на гектаре… Что ж, в «Силе» тоже будет не хуже. Как ни палила землю сушь, а все-таки зерно родилось. Агротехника – спасительница. Лет десять-пятнадцать назад, когда еще не применяли весь комплекс теперешних приемов, в такой засушливый год и семян бы не вернули…

Говорил Василий Федорович с Орешиным спокойно, размеренно, никуда не торопясь, но у самого внутри было далеко не так спокойно, душа его вся уже бурлила в нетерпении.

– Давай-ка и мы начинать, – положив на телефон трубку, сказал он Илье Ивановичу, сидевшему возле стола. – Выдвигай технику. Ячмень я утром смотрел, по-моему, уже можно. Чего сидеть? Чуть упустим – зерно сыпаться начнет…

– Сложное поле… – заметил Илья Иванович. – Неровное… Я тоже ячмень смотрел. Что-то мне сомнительно, чтоб можно было его напрямую… Может, в валки сначала положим?

– Ты посылай туда Махоткина. Он лучше нас разберется – как… И мы подъедем. Сообща и решим.

Петр Васильевич привел комбайн на безлюдный полевой стан, заглушил мотор, спустился по лесенке вниз.

Полевой стан представлял небольшой островок целинной земли, с неглубоким, почти пересохшим, однако полным лягушек ставком, чахлыми кустами терновника, кучкой молодых пирамидальных топольков, посаженных, чтобы как-то оживить, украсить это скучное место среди голой степи, распаханных полей. На вдавившихся в землю колесах стоял фанерный вагончик для ночевок, невдалеке от него – дощатый, сколоченный на скорую руку, потемневший от времени и непогоды сарай, что-то вроде подручной мастерской и склада: в нем на широком срезе древесного ствола были укреплены большие слесарные тиски, на другой такой же колоде стояла кузнечная наковальня. Большая часть сарая была забита разным железным хламом, перепачканным землей и мазутом: всё, что ломалось на тракторах, комбайнах, жатках, прицепных орудиях, сваливали здесь; хлам этот лежал годами и бывал полезен: механизаторы рылись в нем в поисках нужных болтов и гаек, железных уголков, косячков, шестерен и прочего, когда надо было что-нибудь спешно приварить, подлатать в своих машинах.

Солнце уже клонилось с небосвода, но было еще довольно высоко над горизонтом и пекло сухо, резко, не в темя и плечи, а сбоку, в затылок и щеки. При зное это самые неприятные часы, когда солнце стоит вот так, в половину своей высоты: лучи его, кажется, греют жарче, блеск его слепит, как горящий магний, как ни повернись – оно всё в глаза, а если еще работаешь в эту пору – то просто мука: жмурься, насовывай пониже на лоб козырек, прикрывайся ладонью; даже темные очки не спасают.

В десяти шагах от комбайна простиралось ячменное поле.

Петр Васильевич зашел в ячмень. Ростом он не вышел – доставал всего до колена. И колос был щуплый, короткий, легкий, зерно в нем тоже легкое, морщинистое. Не хватило влаги для полного налива. Но как ни легки были колосья, они все-таки уже согнули верхушку стебля, держались уже не прямо, а параллельно земле и все вместе создавали над полем сплошной белесо-желтый покров. Поле, уходя вдаль, слегка подымалось и было видно на большое расстояние вперед; ни дуновения ветерка, ни хотя бы самого слабого движения воздуха не ощущало лицо, но легкий атласный блеск нежными переливами бежал по белесой глади поля, оно точно бы жило, дышало; едва уловимый шелест, шорох слышался на всем его накаленном зноем пространстве, – это в колосьях, в своих сухих легких одеждах невидимо шевелилось зерно, творя последнее таинство своего доспевания.

Петр Васильевич провел рукой сверху по колосьям, вдоль их наклона, – как бы погладил их; они пружинисто отвечали его руке, выскальзывая из-под нее и возвращаясь на прежние свои места, щекоча кожу ладони тонкими сухими усиками, которые казались живыми и чувствующими. Петр Васильевич трогал колосья, ощупывал их, и колосья, мнилось, в своих движениях тоже прикасались к нему, стараясь угадать, кто это пришел в поле, чья это рука протянулась к ним – праздная, случайная, или добрая рука хозяина и творца, та самая, что посеяла здесь их, на этом просторе, дала им жизнь и ее радости.

Никто не сочтет, да и Петр Васильевич не вспомнит и не подсчитает, сколько раз пахал он это поле, сколько раз волок здесь его трактор за собой сеялки, культиваторы, дисковые лущильники, сколько раз утюжил он его на своем «Эс-ка», наголо выбривая… В этом поле больше ста гектаров и самый неудобный рельеф, но Петр Васильевич мог бы водить здесь комбайн с закрытыми глазами, – так запечатлены в его мозгу все бугорки и ложбинки, все неровности, с какого конца ни начал бы и ни повел бы он гон. А всю колхозную землю разве знает он хуже? Тридцать лет бороздит ее вдоль и поперек! Колхозные агрономы не знают о земле, о полях то, что узнал и хранит в своей памяти он…

Разминая в руках сорванные колосья, Петр Васильевич вернулся на стан. В последний раз он был здесь весной. Он заглянул через дверной проем в сарай – и словно бы поздоровался взглядом с тисками, наковальней. Тиски он сам когда-то прибивал к колоде железнодорожными костылями, а если бы наковальня могла бы зазвенеть теми ударами молота, которыми он правил на ней железо, плющил заклепки – то звону этому не кончиться бы и в неделю…

Митроша не слез с комбайна, остался наверху; согнувшись, к чему-то присматривался в моторе.

– Чего ты там колдуешь? – окликнул его Петр Васильевич.

Митроша еще с минуту занимался своими наблюдениями, потом выпрямился, потер паклей руки.

– Ух и мастера! – – проговорил он со вздохом. – Мы б с тобой лучше сделали. В двух местах масло из-под прокладки выбивает. А греется! Как бы радиатор не потек. Вроде они ему совсем обкатку не давали. Собрали – и нате вам…

Митроша ругал ремонтников, у которых побывал комбайновый мотор. Его, по сути дела, заменили на новый. Но какой новый? Старый, снятый с комбайна, «Сельхозтехника» отправила за двести километров на специализированный ремонтный завод. Там все прибывшие в капитальный ремонт моторы разбирают полностью, до винтика, совсем сносившиеся детали отбрасывают, заменяют свежими, остальное доводят до нормы, отдают на сборку, и рождаются уже совсем другие моторы, из реставрированных и запасных частей. Быстро и было бы, должно быть, хорошо, если бы не экономили новые детали, делали дефектовку беспощадно и если бы не помнили своих и чужих. А то завод хоть и межрайонный, но для колхозов близких, своего района – одно старание, для дальних, чужих – другое, пониже. Свои заказчики рядом, им в глаза смотреть, они и мотор назад привезут, а те, что за сто, двести километров, выматерятся только, да и все. Да сами и доделают, что не так, не везти же мотор обратно, в такую даль?

Петр Васильевич смолчал. То, на что указывал Митроша, он уже заметил. Но что сейчас облаивать далеких незнакомых мастеров, какой толк? Делу не поможешь, мотор от твоей брани другим не станет. Поосторожней надо с ним на первых порах, побережливей. Притрется, обкатается, перестанет так греться. Прокладку можно затянуть посильней. Ну, а если неполадки проявят себя всерьез, что ж, придется им с Митрошей самим делать починку, поработать ключами ночку, чтоб не терять белый день…

Расстилая на полевой дороге серо-желтую пыль, с мягким шуршащим шумом на стан вкатил синий председательский «Жигуль». Из него выбрались Капустин с непокрытой курчавой головой, Илья Иванович в сетчатой капроновой шляпе, поправляя очки на круглом потном лице. Последним, осторожно выставляя ноги в войлочных тапочках, вылез Василий Федорович.

Все вместе, кучкой, они зашли по колени в ячмень и проделали то же самое, что делал Петр Васильевич, – потрогали, погладили колосья, сорвали по нескольку штук, покатали в ладонях, прислушиваясь к их шороху, хрусту, определяя, хорошо ли высох каждый колос, легко ли выпадают из своих ячеек ячменные зерна.

– Зеленца еще есть… – сказал Михаил Константинович Капустин, пересыпая ячмень в ладонях.

– В пальцах пружинит, – добавил Илья Иванович. Бросил зерна в рот, пожевал.

– Что, Петр Васильевич, скажешь? – взглянул Василий Федорович на Махоткина. – Напрямую, должно быть, все-таки не пойдет. Может, в валки положим? На земле досохнет быстрей, а следом же и подберем.

– Досохнет – и посыпется… Станем подборщиками ворошить – еще больше потеряем.

– А как же?

– Подождать надо чуток. До завтрева. А утром можно уже брать.

– Ну что? – поворотился Василий Федорович к парторгу, инженеру.

– Так и надо сделать.

– Комбайн назад можно не гонять, пусть тут почует. Ничего с ним не стрясется, – сказал Илья Иванович.

– Не, машину бросать не годится… – не согласился Петр Васильевич. – Покимарим тут с Митрофаном. Ночь короткая. А раненько, свет пробрезжит, уже и начнем. Роса не задержит, ночи вон какие сухие, совсем без росы…

– Тогда надо вам харчишек подбросить. И для спанья что-нибудь, матрасы, одеяла… Вот что, давай-ка, Митрофан, поезжай сейчас с нами, – сказал Василий Федорович, – заберешь, что нужно, а потом Лёха тебя сюда доставит.

Одна за другой хлопнули дверцы «Жигуля», Лёша крутнул машину, унесся.

Оставшись один, Петр Васильевич сначала поднялся к мотору, посмотрел те места, где подтекает смазка. Достал ключи, попробовал довернуть гайки, но они были закручены туго. Не в них, значит, дело, должно быть, это прокладка такая попалась, дефектная. Ладно, последим дальше. Заодно прошелся ключами по всем доступным ему болтам и гайкам – не ослабли? Мотор они ставили на комбайн сами, с Митрошей, и Петр Васильевич в своей работе был уверен, но мотор с тех пор поработал, потрясло его хорошенько, нагревался он и остывал, – проверить не помешает, полагается даже…

Солнце опускалось, лучи его стлались уже низко. Горбатая тень комбайна легла на светлый атлас ячменного поля, несколькими четкими параллельными полосами далеко протянулись в него тени от пирамидальных тополей. «Поть… поть…» – неуверенно и несмело подал откуда-то издали голос первый предвечерний перепел и оборванно замолк. Ему никто не отозвался, видно, еще не время было бить перепелам.

Петру Васильевичу никогда не скучно было одному в полях. Он и не чувствовал себя в одиночестве. Машина была для него таким же живым организмом, как и он сам, он мог даже мысленно, а то и вслух разговаривать с ней, обращать к ней свои вопросы, когда она проявляла неповиновение, ободрять ее, если она уставала или он угадывал в ней боль от перегруженности и долгой натуги. А если он не работал, внимание его не было занято машиною, механизмами и трудом, то он видел и слышал великое разнообразие жизни вокруг, суету несметного множества существ, вплоть до самых мелких, таившихся под каждой травинкой, в каждой земной по́ре. Порознь и сообща занимались они непонятными делами, но, если вглядеться, постичь скрытые цели и смысл, то, в сущности, одним и тем же – прокормлением себя и потомства, приготовлением зимних запасов. И это так походило на человеческое бытие, на труд и заботы самого Петра Васильевича, на его кропотливую неустанную возню на этой же земле, имеющую только другие, неизмеримо большие размеры, что он уже не мог считать себя в одиночестве, а чувствовал, ощущал себя одним из членов всего этого пестрого и единого в своей природе мира живых существ; душа его родственным откликом отзывалась жукам и муравьям, трудолюбиво волокущим какие-то нужные им крохи, быстрым птахам, порхающим с одного репейного куста на другой в поисках мошек и кузнечиков. Ему даже суслики были милы, хоть они расхитители зерна, и газеты пишут, что их надо поголовно истреблять. Но он любил смотреть, когда они, вытянувшись, как столбики, и замерев на задних лапках, с потешным любопытством разглядывают его движущийся трактор или комбайн, и ему хотелось, чтобы суслики все же не исчезали полностью, пусть оставят их хоть сколько-нибудь, а то без них и степь станет не степью, а только, как говорится на сухом, казенном языке специалистов, производственной площадью.

Надо было подумать о дровах для вечернего костра. Петр Васильевич обошел всю поляну, пошарил в кустах, в сарае, собирая все, что могло пригодиться: палки, сучья, магазинные ящики, завезенные сюда по разным поводам и случаям, обрезки досок и жердей. Все это он свалил кучей возле старого кострища. Делать стало больше нечего. Петр Васильевич опустился по соседству с черным угольным кругом на короткую суховатую траву, лег на спину, подложил под голову руки.

И кости, и тело его влекло к неподвижности, отдыху. Собственно, он так и не отлежался дома, не прибавил сил; как пришел из больницы – сразу же включился в работу. Да в какую! Когда оказалось, что «Колос» надо отдать, – что им оставалось с Митрошей? Только работать по десять, по двенадцать часов, чтобы оживить, наладить свой старый «Эс-ка». А уж когда возьмешься за дело и оно на тебе – где уж там оберегать себя, помнить о своих недугах, советах врачей? В груди, там, где когда-то болело, сызнова, моментами, появлялась глухая ломота. Что-то слышалось, ныло и сейчас. Петр Васильевич не хотел думать, что это прежнее; просто, наверно, оттого, что уж очень натрудил он себе плечи и спину, когда они с Митрошей снимали и опять ставили на место молотильный барабан, регулировали решета и надо было залезать внутрь комбайна и работать там в согнутом, неловком положении. Ничего, теперь уже так не придется; после того, с чем справились, что сделали, косьба – это отдых: только сиди у штурвала…

Бледная сиреневая мгла бесконечно высокого неба вливалась в глаза Петру Васильевичу. В детстве он любил лежать вот так запрокинуто и смотреть; уходила куда-то из-под него земля, казалось – сам плывешь в просторе неба, в его синеве, вместе с облаками и ветром, и все тело наполнялось светлой радостью этого полета в такой немыслимой, прозрачной чистоте.

Но сейчас только грустно было Петру Васильевичу.

Люба совсем невесела, сникшая, потухшая, на лице ее серая тень. Раньше она все же делилась с ним своими мыслями, переживаниями, – и ей становилось легче, и ему. А теперь замкнулась, молчит. Всего себя отдал бы Петр Васильевич, не задумавшись, чтобы только согнать с Любы эту хмарь, вернуть на ее лицо хотя бы одну ее прежнюю безоблачно-светлую, как в девчоночьи, дозамужние ее годы, улыбку… А он даже слов не может найти в себе таких, чтобы они оказались нужны Любе… И тоже молчит, только мучается от ее муки…

Андрюшка вчера потихоньку утащил из дома молоток, гвозди и стал забивать в лавочку. Игрушки уже мало занимают ребят, рабочий инструмент им интересней… Растут… Время – быстролетно, и ведь совсем недолго, когда подымутся они от земли, вымахнут в полный рост и тоже начнут свой путь, без опоры на старших. Как-то сложится их судьба, что им подарит? Этого ему уже не узнать, не увидеть… Не пожалеют ли они когда-нибудь, что родились в этот мир, чего больше придется на их долю – добра или зла, радостей или печалей?

Любе, как видно, уже не улыбнется судьба, жребий ее выпал – и вот таким оказался он…

А с какого счастья начиналось все когда-то… Война была еще в середине страны, вокруг было столько убито, растерзано, таких же молодых, сильных, здоровых, как он, так же хотевших жить, и много-много еще должно было умереть на дымных полях сражений, а он вдруг увидел, осознал, что он пощажен и будет у него долгая, бесконечная, как казалось тогда, в двадцать лет, жизнь впереди и все, что она означает, и дети, и внуки… Весной сорок третьего года, отпущенный из госпиталя, в солдатской шинели, с вещевым мешком, хромой, шел он в свою деревню на костылях, обмотанных бинтами там, где они упирались в подмышки, шел медленно, долго, несколько суток, от Таловой, где ему пришлось вылезти из вагона. Дальше, к Воронежу, еще не залатали как следует пути, и поезда ходили слабо, подолгу застревая на перегонах, станциях и полустанках. Петр Васильевич надеялся, что пристроится на какой-нибудь попутный транспорт, но подъехать было не на чем: на деревенских проселках, тонувших в грязи, не встречалось машин. Бабы, детишки, старики копали лопатами огороды, и каждый, завидев ковыляющего солдата, выпрямлялся, застывал, смотрел напряженно, гадая – кто это бредет, не свой ли, местный? А у иных, должно быть, заходилось сердце и холодели ноги – от сходства Петра Васильевича с тем, кто на фронте, кого ждут, от кого давно нет вестей… И во всех взглядах Петру Васильевичу виделось тогда, читалось одно и то же – что он счастливец, выпала ему редкостная удача: хоть такой, покалеченный, но все-таки он выжил, идет назад, несет в свой дом, в свою семью праздник, которого не всем дождаться…

Митроша появился уже в начале сумерек. Мягко, беззвучно подкатил «Жигуль», – Петр Васильевич услыхал его, когда он, горячий, пыльный, уже въезжал на стан.

Митроша выбросил из кабины на землю пару матрацев, одеяла, подушки без наволочек, в серых наперниках. Из багажника вынул ведро с картошкой.

– Испечем, – сказал он. – Я и сольцы захватил, и хлеба. Заждался небось? Да из-за барахла этого целая морока вышла. Ключ от кладовой затеряли!

Еще из багажника Митроша вынул молочную флягу с водой, сыпанул из плетенки прямо на землю яблоки, – видать, специально заворачивали с Лешей в колхозный сад.

Петр Васильевич не сразу заметил, что в машине с Митрошей приехал еще один человек – сухой и длинный, в белом картузике. Он скромненько выбрался из автомобиля и остался в сторонке, как гость, который еще не уверен, уместно ли его присутствие. И только еще раз глянув в его сторону, Петр Васильевич по-настоящему заметил его и узнал: да это же Феоктист Сергеевич, «главный районный агроном»! Со своим неизменным зеленым рюкзачком, в знакомых пыльных сандалиях, стоптанных на колхозных полевых дорогах.

– Не помешаю?

– Чем же вы можете помешать, Феоктист Сергеич! – Петр Васильевич пошел к нему навстречу, крепко потряс его сухую, костистую руку. – Как это вы сюда догадались?

– Митроша меня зазвал. Увидел, говорит – поехали, поглядите, как мы завтра косить начнем.

– И отлично, будете вроде как от общественности инспектором по качеству…

– На таком шарабане только качество и показывать. С другого конца! – отозвался Митроша. – Я Феоктисту Сергеичу уже рассказал, как нас с «Колосом» обставили… Как мы себя уже в королях видели, радовались – ну, хоть напоследок сладко поживем, поработаем!

– Ладно, не горюй, – оборвал друга Петр Васильевич. Сам он уже не горевал. Даже почти выбросил из памяти, что был у них «Колос», точно случилось это давно, много-много времени назад. Хотя, если совсем по-честному, на сердце все же горчило.

– Ну, счастливо! – сказал из-за руля Лёша и рванул с места с излишним газом, так что с пробуксовкой крутнулись задние колеса. С Василием Федоровичем он ездил аккуратно, а когда один – лихачил и машину нисколько не жалел.

– Так чего, запалим костерок? – предложил Митроша. – Пока уголья нагорят, пока картоха спечется… Люблю картошку из костра! И дух в ней богатый, и скус… В Москве, слыхал я, в ресторанах она самое почетное блюдо, иностранцам подают…

Он сгрудил ногами поплотнее дрова, что насобирал Петр Васильевич, бросил в середину промасленную паклю с комбайна, поджег. Затрещал огонь, потянул дым – ровным столбом вверх. И только уже на высоте он расходился в стороны, в пухлое рыжеватое облако.

Феоктист Сергеевич с любопытством оглядел комбайн, как старого знакомца; в лице его бродила удивленная полуулыбка – оттого, как долго служит эта машина, вся в швах и в шрамах, от чуда, которое творит Петр Васильевич, возвращая каждое лето комбайну жизнь и способность действовать, которое он совершил снова, и в этот раз.

– Зря вы старые звездочки закрашиваете, – сказал Феоктист Сергеевич с сожалением. – Надо бы оставлять. Так бы из года в год прибавлялись. И была бы полная картина – за весь рабочий стаж…

– Так куда ж бы их было лепить, звездочки эти, если с самого начала? – рассмеялся Митроша. – И был бы, к примеру, вот наш – весь в звездах, и на колесах даже…

– Зато вся трудовая биография налицо – какой это ветеран… Как на боевых самолетах в войну. Летчики, случалось, менялись, самолет и красили, и ремонтировали, совсем в другую часть он попадал, а на кабине – так весь его боевой счет.

– Там порядок, в армии, традиции… Там без этого нельзя. Летчик, скажем, на такой заслуженный самолет садится – ведь он уже как воевать будет? Ему надо марку держать. А мы что – вкалываем, и всё… – спокойно, почти безразлично сказал Митроша. – Конечно, оно приятно – напишут вот такими буквами «молнию» во всю фанеру, фамилию твою. Флаг на мачту вздернут… Но нам в это лето с Василичем на мачте не висеть. Заработать бы не хуже других – и ладно… А были года, – помнишь, Василич? – мы с ним от начала уборочной и до конца впереди всех, никто нас догнать не мог. Один Мирон Козломякин близко за нами шел, а все остальные только что едва норму выгребали…

– Это я помню, – сказал Феоктист Сергеевич с теплой улыбкой. И ему было приятно это воспоминание, приятно было опять порадоваться за Петра Васильевича и Митрошу. – Корреспонденты к вам без конца приезжали, снимали вас.

– Да, мешались только, – сказал Митроша. – Работаешь, поле кочковатое, тряско, на нож только гляди да гляди, а он, зараза, на мостик прям на ходу лезет. «Здравствуйте! Какими приемами обеспечиваете вы такую высокую дневную выработку?» Пихнуть его, дьявола, охота. Кричишь ему: «Пошел ты, мать твою, не отвлекай и не мешайся! После, вечером, разговаривать приходи». А он ни хрена из-за шума не слышит, ухо тянет: «Что, что? Повторите! В чем ваш метод?»

Митроша подсунул в огонь с краев костра чурки, что-то вспомнил, захохотал, крутя головой, довольный собою:

– Одному я ло-овко набрехал! Спрашивает: за счет чего сокращаете вы непроизводительные простои? А я ему с серьезной мордой говорю: вот то-то делаем, то-то, и еще, говорю, оправляемся на ходу. Поочередно. Он все это в свой блокнот пишет, спрашивает: и по-малому, и по-большому? Точно, говорю, и по-малому, и по-большому. Он и это пишет… – Митроша опять захохотал во все горло, и еще несколько минут после этого на него все накатывал смех, – так развеселила его давняя история с корреспондентом.

Поляна уже вся была накрыта пепельно-синеватой тенью, отбрасываемой кустами. Тусклый, грязновато-серый дым всплывал от костра и, поднявшись, выйдя из границ тени, вдруг ало вспыхивал, загорался в последних лучах закатного солнца. В ставке резко и сердито заквакала одна лягушка, к ней присоединилась другая, третья; через минуту кричал целый лягушачий хор, должно быть, все лягушки, сколько их было в осоке и тине, и покричав так, по неизвестной причине, хором, с минуту, они так же внезапно, все до одной, умолкли, и опять наступила покойная полевая тишина.

Феоктист Сергеевич, с ласковостью и умилением в лице, говорившими о том, как ему здесь все по сердцу, побродил по полянке, по краю ячменного поля, срывая в букет белые ромашки, голубовато-лиловые цветы цикория, вернулся к костру, сказал – не Петру Васильевичу и Митроше, а просто больше вслух, выражая приподнятое состояние своей души:

– Хорошо-то здесь как!.. – Он устремил взгляд на ровную линию полевой дали, повел освещенными изнутри глазами вокруг. – Эх, начать бы жизнь заново! Что может быть лучше – работать в деревне, дышать вот таким простором… Ночевать у костра, под звездами, вставать с зарею… В городе даже это не всегда видишь – как солнце встает, как оно заходит… Эх, старость проклятая! Что, главное, обидно – только в такие вот годы понимаешь, что, собственно, тебе нужно было, где твое настоящее место… А поправить уже ничего нельзя, поздно!

Он сокрушенно вздохнул, замолчал, но даже сокрушение над неосуществленными желаниями, не так истраченной жизнью не погасило в его лице восторженного умиления, которое он испытывал ото всего вокруг – от тихого покоя вечерней, засыпающей земли, закатных красок в небе, теплого хлебного духа, веявшего с полей и вкусно мешавшегося с горьковатым дымом костра, запахами печеной картошки, которую Митроша шевелил среди малиновых угольев палкой, чтоб она равномерно пропеклась со всех боков…

23

Среди ночи Петр Васильевич проснулся. Митроша размеренно храпел на верхней полке, неслышно спал Феоктист Сергеевич на подостланном одеяле, положив голову на свой тощий рюкзачок. Петр Васильевич поворочался на жестком матраце, в котором вата сбилась твердыми комьями, закрыл глаза, но понял, что лежать бесполезно, больше он уже не заснет. Ничто его не беспокоило явно, ничто ему не мешало, даже матрац, мало ли он спал на таких матрацах, а то и просто на дощатых нарах, укрывшись своим же ватником, совсем не думал он и о работе, что начнут они с рассветом, не новичок же он, чтобы по такой причине потерять сон. И все же что-то было в нем, неясное, скрытое даже от него, чувство какого-то напряженного ожидания, готовности, что мешало его сну, раньше времени подняло его на ноги.

Тихо ступая, чтоб не побудить товарищей, Петр Васильевич выбрался из вагончика.

В небе стояла круглая луна и светила ярко, – как в песне поется: «Хоть иголки собирай». Поля во все стороны от тракторного стана были видны во всю свою даль, до черты горизонта; голубовато-белый, холодный свет луны сделал и их белыми; казалось, это выпал и лежит снег, плотно и ровно покрыв степное пространство. На земле все молчало, и только вверху слышался один отдаленный рокочущий звук: где-то под луною, среди бледных звезд, красной мигающей искоркой плыл рейсовый самолет. Он пролетел, растворился в светлой тьме небесного купола, и стало совсем беззвучно, точно не только окрестные поля, но вообще вся планета замерла без движения и жизни и остановилось само время.

Но полного беззвучия все же не было. Слух привык к тишине, и она уже не казалась мертвой. Со стороны ячменного поля улавливался едва-едва различимый, легкий, осторожный, как бы стеклянный звон. Кто другой вряд ли бы даже его уловил, а уловив, не понял бы, что он означает, но Петр Васильевич знал, что это продолжается таинство, творимое природой с мириадами зерен, заключенных в глуби своих сухих, хрупких, шелестящих одежд.

Подернутый белесым пеплом костер еще дышал теплом, струил тонкие, как с кончика папиросы, дымные нити. Петр Васильевич шевельнул угли обгорелой хворостиной. Малиново зарделся тлеющий под пеплом жар. Петр Васильевич прикурил от уголька, сел на уцелевший ящик. Не хотелось смотреть на часы, узнавать, сколько до рассвета. Пусть подольше длится вот эта глубокая, покойная тишина, льется с высоты ровный свет луны, – а он посидит, покурит, без помех и спешки подумает надо всем, что так долго в нем собиралось, – ту главную думу, которую должен обдумать в итоге своей жизни каждый человек, но для которой почему-то все нет времени, и она бессознательно откладывается и откладывается на какой-то дальний конец.

Феоктист Сергеевич прав – человеку только тогда хорошо, когда он на своем месте и не грызут его напрасные сожаления. Тогда даже с последнего своего рубежа не страшно оглянуться назад, и жизнь не покажется ошибкой, не захочется пережить ее заново. Да, трудное было его место, те, кто пришел в машинное земледелие недавно, в последние уже годы, никогда даже этого не поймут, сколько им ни рассказывай, какое ни сделай для них кино, как хочет Митроша. Ничем это не передать, как и солдатские дни и ночи на войне, – это надо только на себе вынести, на своих плечах, терпением и силою своего духа одолеть…

Потревоженные Петром Васильевичем угольки от свежего воздуха вспыхнули короткими, заколебавшимися язычками, и, глядя на них, под свои мысли, Петр Васильевич вспомнил другой костер, бесконечно теперь уже далекий, тридцать с лишним лет горящий и не гаснущий в его памяти.

Было это тогда же, вскорости после возвращения Петра Васильевича из ташкентского госпиталя домой. Это тоже сейчас никто из молодых, деревенских, не представит себе и даже, возможно, не поверит, если рассказать, – какой была тогда Бобылевка, в тот сорок третий год. Фронт не докатился до нее на полсотню верст, даже ни одной бомбы не упало на деревню, но от войны она обеднела всем в край. Лошадей, телеги и сани сдали в армию еще в начале войны. В сорок втором, когда горел Воронеж и была угроза, что немцев под ним не удержат, район отправил на восток весь скот; со всеми немногими наличными машинами своим ходом, колонною, отправилась теми же дорогами МТС, а назад еще не вернулась, и было даже неизвестно, где она, что уцелело от тех людей и машин, что влились в поток беженцев, заполнивший дороги. То последнее, что еще оставалось в Бобылевке после летней эвакуации сорок второго года, добрали уже воинские части, проходившие к фронту, – деревня все отдавала им без жалости, лишь бы только послужило на пользу, для победы. Но когда совершилось желанное, война отодвинулась на запад – печальную картину являла собой Бобылевка, испытавшая участь всех деревень, оказавшихся в прифронтовой полосе. Никаких припасов в колхозе, никакого имущества, инструментов, орудий крестьянского труда, ни упряжи, ни телег. А были бы – так запрягать некого: только личные коровы кое у кого из колхозников. Лопаты даже крепкой не сыскать по всей деревне, их тоже позабирали на свои нужды солдаты.

А земля уже лежала сухая, готовая, теплая, надо было пахать, сеять, чтобы прокормиться самим, помочь хлебом фронту.

Доходили слухи, что за Доном, где зимой окружали немцев и в глубоких снегах погибла не одна их дивизия, осталось и все еще лежит немало всякого добра, инструмента, просто железа, пригодного в хозяйстве на разные нужные поделки. Молва утверждала, что не стоит особого труда отыскать там исправные немецкие военные повозки со всею сбруей, там будто бы даже все еще бродят одичавшие немецкие лошади, итальянские мулы. Побывавшие там люди возвращались и на колесах, и с лошадьми, и с целыми горами полезных для своих колхозов вещей.

В Бобылевке тоже стали собирать экспедицию. Молодых и здоровых в наличии не имелось, назначили Митрошиного деда Савелия Платоновича, Максима Авдеича, Таиного отца, попросили примкнуть и Петра Васильевича, – хоть он и на костылях, а военный человек, и его соображение там пригодится. Председатель дал свою лошадь, единственную в Бобылевке, и свой тарантас, на который троим и сесть-то было опасно, и потому посадили только Петра Васильевича и положили мешки со съестными припасами.

Вот так, совсем для себя нежданно, Петр Васильевич снова оказался в тех местах, где три месяца назад его полк вел с немцами жестокие бои, где его ранило на снегу, взрытом горячими осколками мин, гусеницами танков, тысячами солдатских сапог и валенок.

Только теперь вокруг лежала молчащая, безжизненная пустыня. Вместо деревень и хуторов траурно чернели угли. Война словно вымела это огромное пространство, оставив лишь редких жителей. Сырой холодный ветер налетал порывами, раздувал на пожарищах черные хлопья сажи. И, как сажа, тучами летало над холмами черное крикливое воронье. Садилось, расклевывало человечьи и лошадиные останки, дралось из-за них и снова взметывалось черной тучей, перелетало на другие места.

На каком-то пожарище остановились покормить лошадь. Пока лошадь хрупала овес, а Петр Васильевич и старики закусывали испеченным на дорогу хлебом и луком, вокруг кольцом собрались кошки – черные, серые, рыжие, полосатые, с глазами, горящими каким-то диким, непонятным огнем. Мороз продирал по спине от этих глаз, тесно сужающегося круга. «Слопать нас хотят!» – объявил Максим Авдеевич и во весь голос закричал на кошек, замахал кнутовищем. Но они только пятились и тут же снова наступали. Им бросили хлеб, куски домашних лепешек, но они даже не понюхали их. Они были не голодны, наоборот, все жирные, тяжелые, шерсть лоснилась – отъелись на крысах, расплодившихся среди трупов. Кошки соскучились по людям. Когда поехали дальше, они пошли за тарантасом, как собаки, и шли долго, версты две.

Ночевали тоже на пожарище. И от этой деревеньки остались одни печные трубы да кучи золы. Война разметала и ее жителей. Большинство, спасаясь, ушли еще при отступлении с нашими войсками, тех, что остались, рассчитывая на милосердие врага, немцы угнали в свою сторону на какие-то работы, и только один живой человек нашелся в деревне – старая бабка, оглохшая от стрельбы и все еще не пришедшая в полный рассудок от пережитого. Запрятавшись в погребе, она пересидела дважды накатывавший на деревню валом огня и железа фронт. Дом ее сгорел дотла, последние удиравшие немцы кинули бабке в погреб ручную гранату, но она не взорвалась. Бабка накрыла ее чугунком, и так она и лежала на том самом месте, куда упала. С бабкой спасалась в погребе и уцелела серая коза. Привязанная веревкой, она бродила рядом с пустым подворьем, щипала зелень первой тощей травки. Дымил костер. Около него, в запас, были свалены притащенные бабкой из соседних развалин обугленные бревна и доски, корявые ветки яблонь, срубленные снарядными осколками. Не имея спичек, ничего другого, чтоб разжигать огонь, бабка, еще тогда, когда ушли немцы и затих бой, взяла уголья от своей догорающей хаты, и с того зимнего январского дня не гас этот ее костер; на нем она варила свою скудную пищу, возле него грелась, к нему выходила несколько раз по ночам, боясь, чтоб не погас огонь, который уже не разжечь вновь. Она заботилась не только о себе, ее беспокоила дума о своих односельчанах, что вернутся на родные пепелища из тех далей, куда загнала их война. Пусть будет где им обогреться, найти искру и вздуть свои очаги.

В накрученных на себя обгорелых лохмотьях, замотанная в платки, в немецких соломенных валенках, немытая и нечесаная, с черным лицом, залезающая на ночь в подземелье, бабка вела жизнь совсем доисторического жителя.

Не в диво были Петру Васильевичу такие спаленные деревеньки, такие бабки и женщины, оставшиеся с детьми среди развалин, а все же перехватило ему горло от горечи и нестерпимой злости: вон аж куда отбросило русский деревенский народ фашистское нашествие, впрямь в первобытные времена, когда всего богатства и было то у людей, что один огонь, а потерять, лишиться его – означало потерять уже и саму жизнь…

Все годы потом Петру Васильевичу не забывалась эта деревенька, думалось ему о ней, тянуло поехать, посмотреть. Конечно, она давно уже отстроилась заново, выросли, живут в ней уже совсем другие люди, и наверное, как и всюду, уже совсем мало таких, кто пережил войну. Помнит ли там хоть кто-нибудь ту безвестную, безымянную бабку, чей костер горел на голом деревенском бугре и светил по ночам в окружающую мертвую тьму, как маяк, помнят ли там нынешние люди, что это от его тепла и света начиналось всё, что есть теперь на тех местах, чем они сейчас живы и богаты…

А то, что делали тогда все, в ком оставались вера и надежда и кто не опускал рук среди безмерного разоренья и бед и, полуживой сам, напрягал свои силы, чтобы тепло и свет жизни разгорелись ярче, одолели холод и мрак… Каждый был тогда таким костром, и от каждого из тех дней и лет есть сейчас, в нынешних днях, свет и тепло. И навсегда сохранятся они в мире, протянутся далеко вперед, даже когда люди совсем забудут их истоки и не станут их знать и помнить, как уже не знают, конечно, сейчас в той деревне ту старую бабку…

Сердце Петра Васильевича толкнулось от волнения. С этой мыслью ему открывался какой-то совсем новый взгляд и на него самого, на весь тридцатилетний его труд и на всю его жизнь, которую он всегда считал самой простой и обыкновенной, не отмеченной ничем значительным. Ему захотелось понять и обдумать это шире и глубже, уж очень новы и необычны были пришедшие к нему мысли, и самая сейчас была для этого минута – полной ночной тишины, свободы от привычных дневных забот, какой-то особой чуткости, с которой сейчас на все отзывалась его душа. Но помешал Митроша. Кашляя, он вышел из вагончика, помочился, потом, также с кашлем, подошел к костру, стал закуривать, заговорил:

– Комарьё проклятое закусало… Развелось на болоте… И вот ведь какие паразиты – не куда-нибудь, каждый непременно в нос или глаз жильнуть норовит…

Пусковой движок затрещал от первого же рывка заводного шнура. Митроша дал ему прогреться, набрать силенок, переключил на дизель, и дизель, не капризничая, раз-другой плюнув сгустками черно-бурого дыма, басовито, крепко, урчливо застучал, мелко сотрясая весь корпус комбайна.

Било низкое солнце, еще касаясь краем земли.

– Садись, Феоктист Сергеич, прокатишься! – крикнул Митроша «районному агроному», уступая ему свое сиденье рядом с водительским местом, а сам становясь за спиной Петра Васильевича.

Хорошо начинать в такой ранний час, вместе с солнцем, когда все так свежо, чисто и молодо вокруг и сам человек от этого тоже молод и свеж, как будто вернулись прежние его годы или не уходили никогда…

Петр Васильевич вывел комбайн по меже на угол поля, развернулся, нацелил машину по длинной стороне. Солнце теперь сверкало справа и сзади, а тень от комбайна косо убегала влево, в чащобу густого подсолнечника. Алые лучи ярко высвечивали ячменное поле, во всю его даль и ширь, сухой, искристый блеск перебегал по колосьям. Даже брала жалость нарушать такую красоту, вторгаться в эти чистые нежные краски на грубой, грохочущей машине.

Петр Васильевич опустил жатку на самый низкий срез, включил ее. Застрекотал, пока вхолостую, нож, плавно кружась, замелькали длинные планки мотовила. Комбайн двинулся вперед. Планка мотовила, опускаясь, ударила по первым колосьям, но только лишь встряхнула их. Тут же другая планка, захватывая стебли дальше и гуще, пригнула их длинный и плотный ряд, нож. мигом подсек их у корня, вращающиеся непрерывным винтом шнеки сдвинули их к середине жатки, на транспортерную ленту. Соломенная масса, сминаясь и переворачиваясь, мелькая колосьями, пружинно сопротивлялась захватившим ее механизмам, протестуя против такой своей участи, но торопливая лента транспортера уже несла ее внутрь комбайна, где сразу изменились все звуки, и прежде всего – звук молотильного барабана: из пустого, свободного, легкого он стал глухим, рокочущим – рабочим.

И еще один звук выхватил опытный слух Петра Васильевича и Митроши из общего гула и шума, Феоктист Сергеевич вряд ли даже его расслышал: мелкий, звонкий, частый треск – как будто где-то на железный лист струей сыпалась дробь. Это сыпалось в бункер, стучало о жестяные стенки первое вымолоченное зерно…

Петр Васильевич и Митроша глянули друг на друга, улыбнулись, – каждый из них понял, о чем подумал и что почувствовал другой.

Потом зерна будет много – центнеры, тонны, полные кузова автомашин, длинные вороха на току. Но все это будет уже обычным, таким, к чему уже заранее все привыкли, в чем ни для кого нет ни малейшего удивления.

Но звонкая дробь в бункере первых зерен нового урожая – к этому никому из хлеборобов не привыкнуть никогда…

24

Люба еще с вечера знала, что отец и Митроша остались в поле. К завтраку она не ждала отца, ради завтрака он не оторвется от дела, тем более такого – начала всей колхозной косовицы, но когда подошло обеденное время, а Петр Васильевич не появился, Люба забеспокоилась, в ней поднялась даже досада: опять с отцом старая история, опять дни напролет он на комбайне? В его ли годы, с его ли здоровьем! Чем же они там пообедают с Митрофаном? Никто больше из комбайнеров в поле не выехал, а для них одних из колхозной столовой не повезут. Значит, весь день всухомятку?

Она сказала в колхозном правлении, что немного задержится в свой перерыв, потому что надо отнести отцу еду, побежала домой – разогреть картофельный суп, налить в термос, и когда суетилась, укладывала в сумку миски, ложки, хлеб, соль в пузырьке, бутылку с молоком, оладьи, что пекла утром для ребятишек, да не поели они, ей стало даже радостно от этих забот, они напомнили ей давнее детство, когда она каждый день носила отцу плетеную корзинку, куда мать ставила глиняный горшочек, толсто обернув его для тепла тряпками, и клала другие харчи. Ей всегда было интересно идти в поле, хотя дорога была не близкая, три, а то и пять километров, но зато она каждый раз видела что-нибудь для себя памятное – полевых птиц и зверушек, цветы и травы, которые вчера еще не росли или она их не примечала, а теперь они ей вдруг открылись среди уже знакомых, привычных. И еще ей была приятна радость отца, с какой он ее встречал. Он издали угадывал ее тоненькую, слабую фигурку с непомерно большой для нее корзинкой, останавливал посреди весеннего поля трактор, глушил мотор. Они садились в прошлогодний бурьян, куда-нибудь в затишье, укрывшись от ветра: проголодавшийся отец вкусно хлебал деревянной ложкой борщ, разминал в молоке крутые куски пшенной каши, расспрашивал Любу – что в школе, по каким предметам ее вызывали, что поставили, делает ли Мишка уроки или опять зря гоняет по улице.

Она ходила к отцу бессменно в продолжение всей той весны, после ликвидации МТС, когда колхозы стали владельцами тракторов и разной другой техники и еще ничего не было оборудовано для механизаторов. А потом в поле появились кухни, колхоз назначил поварих, и носить обеды стало уже не нужно. Но Люба по привычке все-таки ходила иногда к отцу – посмотреть на него, поразговаривать, если позволяла ему работа. Она знала, что отец ее простой тракторист, такой же, как и его товарищи в черных замасленных ватниках, не бригадир, не механик, но она также улавливала, что среди механизаторов он все же занимает какое-то особое, выделенное положение: для окружающих его людей он почему-то выше и бригадира, и механика, все к отцу заметно уважительны, называют по имени-отчеству, с ним, а не с бригадиром или механиком, советуются при всяких сложных поломках, у него спрашивают, как лучше исполнить какую-нибудь непростую работу. Детская ее головенка не понимала тогда, почему это так, ей только было приятно, что у нее такой папа. Потом, став постарше, умней, почитав книги, она поняла, что это и есть то, что называется авторитетом, который совсем не зависит от должности или звания, а только от самого человека, от того, что стоит он на самом деле, каков он в работе, каковы ого действительные знания и каков он товарищ – щедр ли он или нет на поддержку, на помощь другим…

Люба собрала сумку, не забыла папиросы и спички, – а вдруг у отца уже вышли, без курева он не может, будет страдать, – защелкнула на замок дверь и тут подумала – взять с собой Андрюшку и Павлика. Пусть прогуляются. Им любая прогулка в радость. Пусть останется у них в памяти, как ходили они к дедушке в поле, носили ему обед. Пусть посмотрят они на комбайн, потрогают его железные части. Пригодится им это. Хранит она в себе детские свои воспоминания, чем-то дороги они ей, – будут когда-нибудь вспоминать и они.

Она зашла за ребятами в садик. Детей только что покормили, и по расписанию они должны были спать. Они лежали в кроватках во дворе, в тени полосатых тентов, но никто не спал, – разве заснешь в такую духоту? Ребята шалили, сбрасывали с себя простынки, задирали ноги, перекликались; те, что постарше, незаметно от воспитательниц толкали и щипали друг друга и, воткнувшись лицом в подушки, давились смехом. Усыпить их было безнадежное дело, и воспитательница лишь для порядка прохаживалась между койками и одергивала шалунов: пусть хотя бы просто полежат после обеда. Андрюшка мигом вскочил, увидев мать. Павлик тоже увидел Любу, сел на кровати. Люба быстро договорилась с воспитательницей, сказала ребятам: собирайтесь!

– А куда? – весь так и встрепенулся Андрюшка.

– Увидишь.

– Нет, ты окажи – куда?

Объяснять при других детях Люба воздержалась: ее пацаны, конечно, завопили бы от восторга и только бы добавили беспорядка. Сказала им, когда отошли от садика уже на приличное расстояние. Андрюшка тут же заорал и стал скакать по дороге в дикой пляске, вскидывая руки и ноги. Павлик отнесся спокойней: он еще не мог сразу взять в толк, что это значит: навестить в поле дедушку с его комбайном. Но тем не менее и он оживленно и охотно зашлепал своими желтыми сандаликами за братом, бежавшим впереди.

Пыльная дорога вошла в рожь, и сразу же обдало жаркой сушью, настоявшейся в хлебах. В ушах зазвенело от зноя и стрекотания кузнечиков. Мелкая серая птаха, притаившаяся на дороге, в горячей пыли, вспорхнула у Андрюшки из-под самых ног, напугала его внезапным шумом крыльев, стремительным своим взлетом. Андрюшка, пережив секундный столбняк, кинулся за ней вдогон. Следом – Павлик, и у них завязалась игра: Андрюшка убегал, как та птичка, а Павлик торопился его настичь. Андрюшка позволял ему приблизиться и снова убегал из-под его протянутых рук вперед по дороге. Павлик захваченно смеялся, оглядывался на мать. Люба поощрительно улыбалась. Павлик, радуясь поддержке, тому, что мать тоже вместе с ними в этой игре, опять азартно бросался в погоню – с громким криком, смехом, визгом. Любу веселили их визги, тихая радость нежно трепетала где-то глубоко внутри нее.

И вдруг, как никогда не случалось раньше, с силой, даже сжавшей горло, к ней прихлынуло ощущение счастья, которое у нее, несмотря ни на что, все-таки есть. Это счастье – вот эти ее два вихрастых смешных визжащих пацана, вот эта, до каждого своего бугорка и ямочки, знакомая ей дорога среди ржи, которой они идут, с ромашками и васильками у края, окрестный степной простор, ласково обнимающий ее и детей светом и теплом, старый ее отец, чье морщинистое, в загаре, лицо, светлые, серые, бесконечно родные глаза сейчас она увидит…

25

Зерноочистительный агрегат поломался опять. И это – когда жатва уже в разгаре, все уборочные звенья работают в полную силу, с полей идет густой поток зерна… Только что, совсем недавно, его чинили, заплатили сто рублей крановщику…

Василий Федорович редко выходил из себя, но тут не сдержался, дал главному инженеру крепкую нахлобучку.

С агрегатом вообще с самого начала получилось неладно. Его смонтировала в прошлом году бригада шабашников, взяла шесть тысяч. Принимая от них агрегат, следовало устроить серьезную проверку, а Илья Иванович был чем-то занят, отвлечен, посмотрел поверхностно и подмахнул акт. Когда же пришло время пускать агрегат в дело, выяснилось немало неисправностей, по шабашников тех уже и след простыл. Доделывали, направляли свои мастера, не зная толком электрооборудования, в спешке, потому что был уже самый канун уборочных работ. С прошлого лета, имея в запасе почти что год, агрегат можно было отлично наладить: пересмотреть все узлы, опробовать в работе, тщательно отрегулировать. Про это предколхоза напоминал Илье Ивановичу не раз, тот заверял, что помнит, меры принимает, к уборочной все будет в полном порядке.

И вот уборочная, и что же? Так агрегатом заблаговременно и не занялись, как следует не наладили, а теперь – опять пожарные темпы, лишь бы как-нибудь действовал, не тормозил обработку зерна. А если он опять станет, совсем выйдет из строя, – – тогда как? Сорвется все: засыпка в амбары семян, сдача зерна государству. Кто персональный виновник? По чьей вине столько лишних трат, убыток колхозу? По-настоящему следовало бы все эти расходы взыскать с главного инженера, да еще, в пример другим и в острастку, снять с руководящей должности…

Все это Василий Федорович высказал Илье Ивановичу на гладко утрамбованной, чисто выметенной площадке колхозного тока, возле высокой, на железных опорах башни молчащего агрегата, из которой слышался лязг инструментов возившихся там слесарей. Илья Иванович оправдывался, объяснял, что была договоренность с «Сельхозтехникой», это она подвела, тянула, тянула, да и отказалась в последний момент, но оправдание это звучало слабо, Илья Иванович сознавал, что непростительно прошляпил, надо было нажимать сильней, давно уже бить тревогу, председатель полностью прав. Он замолчал, удрученно угнул голову. Пряди черных волос повисли с его лба. Очки тоже сползли по хребтине потного носа – словно бы под тяжестью слов, что падали на главного инженера; Илья Иванович, сумрачно моргая, поддергивал их рукою.

Завтра утром, заключил Василий Федорович, предельный срок, агрегат должен действовать. И с гарантией, что больше не остановится, исправно отработает всю уборочную до конца. А если этого не будет – пусть Илья Иванович пеняет тогда на себя. Ни разу Василий Федорович еще не наказывал главного инженера, но – что заслужил, то заслужил…

С Ильей Ивановичем у председателя была многолетняя дружба. Это он, Василий Федорович, когда Илья был еще парнем, трактористом, заметил его техническую одаренность, сметливость, подал ему идею насчет института и потом всячески поддерживал и опекал его в учебных делах, старался, чтоб работа оставляла ему побольше времени для учебников и чертежей. И поэтому вести с главным инженером, которого он сам выпестовал, этот напряженный, резкий разговор и заключить его такой угрозой – Василию Федоровичу было тяжело и неприятно.

Он отошел к своей машине, сел, по прежде чем ехать, достал из кармана таблетку валидола и сунул под язык.

– Куда теперь? – опросил Леша.

– Поехали! – махнул рукой Василий Федорович вперед, просто в пространство.

Леша плавно тронул, поехал небыстро.

Василий Федорович, с отключенным лицом, с которого еще не сошла краска, более, чем обычно, отяжеленно покачивался в мягком кресле.

Навстречу пылил оранжевый «Москвич» Капустина.

– Останови, – сказал Василий Федорович.

Остановился и «Москвич», поравнявшись с «Жигулем». Вылез Капустин – широкогрудый, в клетчатой ковбойке, с буйной копной волос, выгоревших светлыми островками.

– Откуда?

– Проехал по полям, глянул, как работают. Простоев пока нет.

– Пшеницу не кончили?

– Добирают, – сказал парторг. – Быстро, в общем, скосили.

– Зерна много теряют?

– В полове зерна нет, я проверял, комбайны вымолачивают полностью. При выгрузке, бывает, чуток мимо кузова сыпанут… Но вообще-то, конечно, могли бы чище работать. Может, оттого, что еще не приладились…

– Поедем, поглядим.

Василию Федоровичу не хотелось появляться в правлении неостывшим. Там его наверняка ждут с какими-нибудь делами, просьбами, наверняка какие-нибудь происшествия. Он знал свою подверженность цепной реакции: подсунется под такую его руку какой-нибудь пустяк – и легко сорваться опять, накричать на безвинного человека. Лучше проветриться на степном ветерке, успокоить себя той отвлекающей отрадой, что есть в быстром лете машины по накатанным полевым дорогам.

Леша знал, что надо сейчас Василию Федоровичу, и разогнал «Жигуль». Засвистел ветер в квадратном проеме открытых боковых окон. Тусклое солнце вспыхнуло па пыльном капоте, заставляя сощурить глаза.

Сердце, несмотря на таблетку, продолжало ныть, и все тело Василия Федоровича было налито какой-то тупой усталостью.

Да, усталости в нем все больше и больше. И не проходит уже она с отдыхом, как раньше, а так и остается внутри, лежит и давит каменными своими пластами. Усталость не от работы, не от самих дел, за которые он отвечает, за которые с него спрос. Сами дела не могут так утомлять, они интересны, от них даже бодрость и новые силы, когда что-то выходит. Получается, усталость в нем оттого, что рядом с хорошей, радующей работой немало и такого, что тормозит и нарушает планы, подчас даже ставит их, а то и весь колхоз, в критическое положение. Вот хотя бы эта история. Сколько таких стычек приносит ему каждый день! Причем случай с Ильей Ивановичем не такой уж типичный. Илья Иванович не лентяй, не безразличен к делу, он как раз старательный, выкладывается, как только может. Но нет у него административной жилки, и еще он просто зашивается, слишком много на него взвалено, не умеет за всем досмотреть, всюду успеть. Гораздо чаще бывает хуже, вот как в случае с шабашниками, что схалтурили, только бы сорвать деньги. Или как поступили свои слесаря, что недавно занимались починкой агрегата и выполнили это спустя рукава, во время работы выпивали, тоже – те же шабашники… А сколько вокруг просто лени, всякого нерадения, расхлябанности, разгильдяйства, такого, с чем Василию Федоровичу приходится непрерывно и беспощадно каждый день воевать, потому что иначе нельзя, иначе и хорошая работа погибнет, сойдет насмарку, не принесет никакого проку. Вот куда тратится львиная доля его энергии, нервов, здоровья. А вовсе не годы виноваты, не трудности председательской должности. Если бы ничего этого не было, ничего этого не знать, будь все честны и добросовестны – сколь легче и радостней был бы его председательский труд. Ведь это – творчество, сродни любому другому, с такими же высокими взлетами воображения и волнующих страстей, в нем одновременно вдохновение художника и полководца: задумывать, намечать, видеть мысленно, каким через год, через три, через пять лет будет хозяйство, что оно будет давать, как облегчится труд, какими достатками наполнится каждый колхозный дом, и вести людей в эти желанные дали…

– Сверни-ка, – тронул Василий Федорович за локоть Лешу.

«Жигуль» погасил скорость, запрыгал по мелким бороздам чисто убранного поля. На нем сеяли горох, да он не получился, сушь не дала налиться стручкам; желто-зеленую ботву свезли коровам, а поле поднимали под зябь. По дальнему краю шел оранжевый «Кировец» на гигантских, выше «Жигуля», резиновых колесах, тащил за собой ленту черной как смоль земли.

Василий Федорович доехал до края пахоты, посмотрел на отвесный срез почвы: глубоко ли берут плуги. Он невольно залюбовался жирной, густой чернотой земли, под верхней сухой коркой сохранившей рассыпчатую рыхлость. Земля всегда была интересна, притягательна для Василия Федоровича, даже как-то вкусна ему, его глазам и чувствам. Совсем по-крестьянски, как делали его отец и дед, а до них, наверно, незнаемые им предки, Василий Федорович любил брать комья и разминать в ладонях, чувствовать совсем живое их тепло, улавливать пахучее их дыхание, снова и снова, как всю свою жизнь, восторженно и преклоненно думать – какое это богатство, вот эта простая, нехитрая с виду земля, как выше оно всех придуманных людьми сокровищ, потому что оно истинное, безусловное и ничем не заменимое: лишь пока она есть, земля, пока она жива, родит и кормит, живет и будет жить и сам человек…

Василий Федорович и в этот раз подержал земляные комья в руках, испачкал пальцы в их благородной черноте, посмотрел вслед трактору – как быстро и широко растут за ним бугристые борозды. Поговорил с Капустиным: неужели не переломится погода и дальше, до самой осени, будет все время только сушь да сушь? Может, не стоило бы сейчас поднимать поле, подождать бы с ним? А то ведь совсем иссохнет оно до посева, плохо придется семенам… Ну и год же несуразный! Все перекосил, весь порядок, и не знаешь теперь – как лучше, как выгадаешь, как прогадаешь…

А еще бы лучше – совсем не пахать, сделать только поверхностную дисковую обработку. И влага сохранится верней, и почвенная структура не пострадает, и от эрозии сохранней… А урожаи на непаханных полях даже выше. На Украине, в соседних областях, уже не первый год так делают на сотнях тысяч гектаров и убедились, что такой метод оправдан.

– А Елкин? – назвал Капустин первого секретаря. – У него же мания – сорняки. Как он постоянно твердит: первый враг земледельца – сорняк. И второй его постоянный девиз: пахать глубже и только с отвалом! Земля должна быть как пух! За безотвальную пахоту он такое устроит – головы не сносить!

– Что верно, то верно, – вздохнул Василий Федорович. В памяти его ожила прошлогодняя беседа с Елкиным – об этой самой безотвальной пахоте. Василий Федорович осторожно прощупывал секретаря – не попробовать ли? В газетах много про это пишут, хвалят метод, перенесенный с сибирских целинных земель.

– Читаю, читаю эти статейки… – сказал Елкин пренебрежительно. – Вот они у меня сложены, – кивнул он на нижнюю полку этажерки. – Все больше одни журналисты их пишут… Не спеши. Придет директива – и мы отвальные плуги закинем, никуда не денемся. А пока, – нажал он жестко голосом, – художественную самодеятельность не разводи, тебя не на драмкружок поставили…

…Еще через десять минут езды, перевалив пологий холм, увидели вдали желтую мглу от работающих комбайнов.

Пшеница занимала сто двадцать гектаров. Косить ее начали вчера. Шесть комбайнов, уступом, один за другим, с разрывом метров в десять – пятнадцать, шли по середине поля, срезая последнюю полосу пшеницы. Дойдя до конца полосы, до полевой дороги, по которой приближался «Жигуль», каждый комбайн поднимал жатку, выезжал на дорогу и поворачивал вправо, направляясь на другой участок, тоже с пшеницей.

Подъехав, Василий Федорович быстро, одним зорким взглядом оглядел пожню, и в нем заклокотала ярость. Несколько дней назад, в самый канун работ, созвав комбайнеров, он держал перед ними речь, что с хлебом в этом году недород, это знают все и каждый, поэтому собирать его надо особенно бережно, ответственно, еще раз просмотреть и подготовить комбайны так, чтобы зерно вымолачивалось полностью и ни грамма не терялось с соломой, помнить, что даже два колоска, оставленные на квадратном метре поля, это уже двадцать килограммов на гектаре, две тонны на ста. А в колхозе – почти пять тысяч гектаров под зерновыми. Только по два колоска – и это уже сто тысяч килограммов теряет колхоз, сто тонн! Посчитайте, сколько этим хлебом можно было бы накормить людей…

Комбайнеры, плотно сгрудившись, свои, колхозные, и приехавшие для помощи со Ставрополья и из Ростовской области, слушали с пониманием, разделяя беспокойство председателя, его требования. На лице каждого была написана готовность работать именно так, как говорит Василий Федорович.

И вот – первые дни, как они в поле…

Солома из копнителей сброшена – одна часть рядами, другая как попало, без всякого порядка, будет неудобно собирать ее волокушами в скирды, придется кружить по полю, тратить лишний труд и время. Стерня местами оставлена высокая, – на высоком срезе косить быстрей и безопасней, нет риска для машин. Но сколько соломы, сколько нужных животноводству кормов теперь пропадет! За такой же соломой из колхоза поехали за тыщу километров люди в Запорожскую область, а своя бесхозяйственно потеряна… На тех участках, где стеблестой был особенно низок, жатки прошли вообще поверх колосьев: кто-то из комбайнеров не захотел снижать скорость до самой минимальной, класть нож почти на землю, проходить эти метры с парикмахерской тщательностью… Некоторые такие участки к тому же привалены соломой: то ли случайно, то ли намеренно, чтоб скрыть их от глаз… Оттого, что комбайны следовали один за другим нестройно, шатко, по всему полю – гривки пропущенного, не срезанного жатками хлеба…

Старая, извечная, каждый год повторяющаяся история: все всё теоретически отлично понимают, никто хозяйству не враг, что такое настоящая, правильная работа – каждый из комбайнеров преподаст, как на уроке в механизаторской школе, но выехали на поля – и у половины все это из головы вон, мысли только о намолоте, скорей, скорей центнеры, рубли…

Василий Федорович посмотрел вслед вывернувшим на дорогу и удалявшимся комбайнам: кто скосил? Два – чужих, три – своих…

– Ты это видел? – указал Василий Федорович Капустину на огрехи: разбросанные в беспорядке копны, высокую стерню, оставленные гривки.

– И видел, и говорил им. А они в ответ хором одно: а нам вчера обед вместо часу в половине третьего привезли, ни лавки, ни стола, прямо на земле ели, рук помыть нечем… Знаете, как в таких случаях умеют отбиваться: ты им про Фому, а они тебе про Ерему, контратакуют в двадцать голосов, чтоб все претензии своими жалобами забить…

– Это же сознательный брак, просто хулиганство! Надо было заставить всех выкосить до колоска. Пока не сделают – не выпускать с поля.

– Я говорил. А они хором: такие участки надо крюками, вручную. Комбайновой жаткой рискованно, поломаешь ножи.

– Но солому зачем было сбрасывать? Теперь и косами не взять!

– Тоже говорил. Так получилось, говорят. Нечаянно.

Василий Федорович потемнел лицом.

Шестой комбайн подходил к дороге, добривая последний хлеб. Полоска пшеницы, которую он как бы втягивал на ходу в себя, слегка виляла, комбайнер не управлялся в точности повторять все ее изгибы, а кое-где ее ширина превышала ширину жатки, и за агрегатом оставались узкие гривки в метр-полтора шириной.

Плотное пыльное облако плыло вместе с комбайнам, окутывая его и не рассеиваясь в безветрии.

Василий Федорович вгляделся – кто за рулем?

Комбайн вел брат Федора Данковцева Алексей со своим городским товарищем. Как все городские, он должен был работать самое большее помощником, но еще загодя, до уборки, наезжая в колхоз, он неотвязно просил у Василия Федоровича дать ему комбайн. Клялся, божился, что сработает, как положено, за каждой фразой повторяя: «Вы ж меня знаете, Василий Федорович… Я ж у вас работал… Я же не подведу…» И Василий Федорович размяк, пожалел парня: ему интересен заработок, конечно, самостоятельно он выгонит больше, чем в помощниках…

Дойдя до конца полоски, Алексей переключил скорость, поднял в походное положение жатку и так же, как другие, стал выворачивать на дорогу.

– Стой! – взмахнул рукой председатель.

Алексей, длинный, мосластый, в кепке козырьком назад, в очках-консервах, черный от пыли, налипшей на потном лице, притормозил.

Шаркая по стерне, по натрушенной соломе войлочными тапочками, с заметной болезненностью ступая отекшими ногами, Василий Федорович подошел к комбайну.

– А это кому оставил? – протянул он руку в поле.

Алексей свесился со своего сиденья, посмотрел назад, как будто ему было невдомек, что там, о чем говорит, на что указывает председатель.

– Как вообще такую работу называть? – показал Василий Федорович на раскиданные в беспорядке копны, на брошенные островки низкорослой пшеницы.

По Алексею не видно было, чтобы его смутили, расстроили явные свидетельства небрежности и брака, на которые указывал председатель.

– Вернись и докоси, что бросил! – тоном приказа произнес Василий Федорович. – И подбери весь низкий хлеб. Без этого с поля не уедешь.

– А почему я? – взъерошился Алексей. Острый кадык дернулся у него на шее вверх-вниз. – Тут вон скольно работало, а я за всех отдувайся?

– Тех я тоже накажу. Отберу у всех первый премиальный талон. Но нельзя же в таком виде поле бросать! Сколько ж мы хлеба недоберем, если вот так работать будем?

– Пожалуйста, я могу тоже премиальный талон отдать. А только что ж это получается? – Алексей стащил с лица очки, обнажились его сердитые, сверкающие глаза в черных обводах грязи. – Почему я один за всех виноватый? Они там косить будут, а я тут остатыши вылизывай! Что ж мы так заработаем?

Лицо Алексея стало злым. Его напарник смотрел молча, но очень похоже на Алексея.

Василия Федоровича окончательно взорвало:

– Я полагал, вы действительно нам помощники! Когда ты комбайн просил – как ты хорошо говорил тогда: это же моя родная деревня, мой родной колхоз… А выходит что? Одни рубли в голове? Где ж совесть твоя? Брат же твой, Федор, эту пшеницу сеял… Ты ж не слепой, видишь, что этот год на полях сделал, как мы каждый килограмм хлеба считаем, каждую охапку соломы… Вы же сами этот хлеб в городе есть будете, дети ваши!

Василий Федорович даже задохнулся.

– Заворачивай комбайн! – приказал он Алексею, повернулся и пошел к «Жигулю».

Алексей, не исполняя приказа, нахохленно сидел за водительской баранкой. Дизель на комбайне негромко тарахтел на холостых оборотах.

– Я сказал – заворачивай! – обернулся Василий Федорович.

– Задарма работать… – ворчливо буркнул Алексей. – Своих-то небось не заставили б!..

– Как это – задарма? Что ты говоришь? При чем тут свои, не свои? Какое может быть различие! Малость я не успел, не захватил и тех на поле, а то бы всех заставил, не считая, свои это иль кто. Времени дорогого жалко, а то бы и вернуть полагалось. Хлеб надо собрать, вот что, до колоска, до зернышка! А ты последним шел, грив наоставлял – и хоть бы тебе что! Вон их сколько торчит!

– За все я не отвечаю.

– Тебя и свой брак не очень волнует.

– Подумаешь, беда! Ну, центнер со всех этих грив – больше не намолотишь… Из-за центнера час возиться? Такие остатки всегда вручную подбирают.

– Ты для чего на комбайн просился? Дискуссии с тобой вести?

Алексей насупленно, мрачно подумал, сказал:

– Ладно, гривы свои я сбрею, а больше ничего. Я свой низкостой выкашивал, не пропускал, вот Стас свидетель.

– Значит, еще и торговаться с тобой надо? В таком случае – уходи с комбайна!

Слова эти будто стегнули Алексея. Кадык у него дернулся.

– Пожалуйста!..

Он встал в рост, взял ватник, что лежал под ним на железном сиденье, сбросил вниз, на стерню. Выключил мотор.

– Только не очень красиво это получается: мы свой труд на машину затратили, полных два дня и две ночи… Ладно, пользуйтесь!

– А это красиво – как ты себя ведешь? Так вот с народным добром – красиво?

– Веду себя нормально.

Стас, товарищ Алексея, первым спустился с комбайна. Лицо у него было растерянное, обескураженное.

– Василь Федорыч! – вполголоса окликнул Капустин, как бы призывая председателя не горячиться, не брать так круто.

– – Помощники! – в сердцах сказал Василий Федорович, и видно было, что ему очень хотелось крепко выругаться. – От вас вреда больше, чем помощи.

– Уж какие есть! – отбрехнулся Алексей. Он поднял с земли ватник, сунул его под мышку. – Идем, Стас.

Однако пошел он не тут же, несколько помедлил, отряхнул ватник, свернул его по-другому. Видно, у него была надежда, что Василий Федорович еще передумает, оставит их на комбайне.

– Ну, раз так – до свиданья. Счастливо оставаться.

– Всего доброго! – бескомпромиссно сказал Василий Федорович. – Как тебя на заводе-то держат!

– А это уж, извините, не ваше дело.

– Жалко, что не мое.

Капустин достал папиросу, закурил. Минуту, а то и две протянулось молчание.

– Можно было бы лишить талонов, отругать их еще. Они бы вернулись, подчистили, – сказал Капустин, когда Алексей c товарищем отошли уже на порядочное расстояние и не могли слышать его слов. – Может, позовем, Василь Федорыч, а? А то как-то вразрез получается. Директивы, лозунги – уборку в максимально сжатые сроки, а мы исправный комбайн остановили… Дойдет до Елкина, будут неприятности…

– Пускай! – на все согласный, отрезал председатель. – Пусть лучше комбайн стоит, чем такие вот примеры… Неисполнение приказания руководителя хозяйства! Да если б это в армии вот так – с командиром части?! Председателя колхоза не слушать, – что ж тогда тут с ними завучастком, агроном сделают, они им вовсе ничто! Ни стыда, ни совести! Это так – с хлебом! В такой год! Хлеб, да это же… – Лицо Василия Федоровича даже задрожало от гнева. – Забыли, сукины дети, как в войну каждым ломтем дорожили, что он стоил тогда, хлеб… Как в сорок шестом лепешки желудевые пекли, с голодухи синели! И не уговаривай ты меня! Ты здесь ни при чем, могу даже не докладывать, что ты тут присутствовал. Это мое личное решение, все беру на себя!

26

Алексей Данковцев и приятель его Станислав, хотя и ушли гордо, обиженно, всем видом выражая, что председатель придрался к ним понапрасну, несправедливо, внутренне чувствовали себя совсем не так: каждому было стыдно, донельзя погано, и чем дальше они отходили от того места, где остался комбайн, и горячка их остывала, тем сквернее было у них на душе, и росло сожаление, что случилась эта глупая, вздорная ссора с Василием Федоровичем. Алексей, шатая по дороге, ждал, что сзади раздастся гудок «Жигуля» и он увидит, что Василий Федорович машет рукой, призывая их вернуться. Но гудок не прозвучал. Когда позади послышался нарастающий шум машин, Алексей не обернулся, но у него радостно екнуло в груди: ага, нагоняют! Но председательский «Жигуль» и оранжевый «Москвич» Капустина пронеслись мимо, обдав пылью, и сердце у Алексея упало: все!

Они прошли еще немного по дороге, остановились закурить. Идти было некуда: дальше, в километре, начинался участок, на который переехали комбайны. Там же сейчас и председатель, и парторг. Торчать под взглядами у всех не очень-то приятно. Идти в деревню – тоже не резон: тоже все будут глазеть, удивляться, опрашивать – чего это они тут, а не на работе. И не соврешь. А как признаваться, что их согнали с комбайна, – язык не повернется…

Приятели молча покурили, втоптали в землю окурки. Жара была томительна, паляща. В работе, в движении она еще не так чувствовалась, как на пыльной обочине, в бездействии. Под рубашками покалывало от набившейся мелкой соломенной трухи, тело зудело, чесалось.

Алексей вспомнил, что если напрямую пересечь выкошенное поле, то попадешь на земли уже другого колхоза, и там где-то недалеко в степной балочке должен быть пруд. Если он цел, вода в нем не иссохла, то можно помыться, простирать посеревшие, пропылившиеся рубашки.

Стае немедленно согласился, ему понравилась эта идея – искупаться в пруду, и они пошли через поле. Молчали, – что было говорить друг другу?

Память не подвела Алексея. Кончилось поле – и вправо, в полукилометре, заголубел в лощинке небольшой прудок с черно-рыжими берегами, истоптанными скотиной.

В другое время Алексей и Станислав не стали бы купаться в таком грязном пруду, где глубина была по пояс, а ноги засасывал вязкий черный ил, но тело у каждого было распарено зноем, жаждало прохлады и так хотелось смыть с себя колкую соломенную пыль, что им обоим показалось за благо, величайшее удовольствие залезть в эту лужу и поплескать на себя теплой мутной водой, по которой во множестве на длинных тонких ножках бегали юркие паучки.

Разложив на траве мокрые выкрученные рубашки, приятели растянулись возле них. Вокруг монотонно стрекотали кузнечики, солнечный зной действовал усыпляюще, и они незаметно уснули.

Разбудило их солнце же – немилосердными своими лучами, докрасна опалив их голые тела. Было часа три или четыре, – часы у Алексея стали, а Стас их не имел.

Долго еще до конца дня, до сумерек, когда можно отправиться в деревню, не привлекая внимания, пройти по улицам.

Оба уже проголодались, в кармане Алексеевой стеганки лежал кусок хлеба в бумаге, взятый просто так, на всякий случай. Но что хлеб, ломоть на двоих, наешься им разве?

В душе у обоих было скверно, это состояние так и не проходило, и только одно средство могло бы им сейчас помочь. О нем они, не сговариваясь, и подумали и, без слов поняли друг друга. При Алексее были деньги, он вынул из заднего брючного кармана трояк. Станислав достал свои – тоже трояк, рублевыми бумажками.

– Пошли!

– Туда? – с сомнением на лице кивнул Стас в сторону Бобылевки.

– Зачем туда… Тут до Марьевки недалеко, километра четыре, – указал Алексей через лощину, за пруд. – Там тоже магазин.

Четыре километра они прошли скоро, потому что чувствовали теперь себя живей: хоть такая, но у них появилась цель, появилось что-то вроде дела.

В Марьевке Алексей не был бог знает как давно, лет двадцать, но магазин оказался на прежнем месте и, что совсем обрадовало приятелей, дверь его была открыта.

Молоденькая продавщица в белом халате, одна в помещении, навалившись грудью на разложенные по прилавку бумажки, подбивала какой-то баланс, сосредоточенно передвигая на счетах застревающие кругляши.

– Ну, как дебет-кредит, сходится? – приветствовал ее Алексей, вступая в магазин.

Продавщица переложила еще несколько кругляшей, посмотрела на счеты, потом в бумажки, – лицо ее не просветлело. Дебет-кредит, видать, не сходился.

– Чего вам? – неохотно оторвалась она от своей арифметики.

– Злодейку с зеленой наклейкой, – игриво сказал Алексей.

– Ту самую, которая! – поддержал Станислав.

– Водки нет.

– Как это – нет? Может, ты, дорогуша, ослышалась? Мы ведь не икру черную спрашиваем…

– Говорю, водки нет.

– Вот это номер! С чего бы это?

– Запрещено. До конца уборочной.

– До конца! Почему?

– У начальства опросите.

– Дорогуша! – жалобным, подкупающим тоном почти пропел Алексей. И он, и Стас только сейчас разглядели, что на полках действительно нет ничего крепкого – ни водки, ни коньяка, ни наливок, только девятиградусное «Каберне» да большие, с осеребренными горлышками, бутылки «Донского игристого». – Ну пожалуйста! Ну миленькая, хорошенькая, я тебя расцелую, женюсь на тебе, – бутылочку! Одну всего-навсего!

– Вы ж видите, что нет.

– А ты – оттуда, – показал он глазами на дверь в складское помещение.

– Нету и там ничего.

– Не может быть!

– Проверьте.

– А начальство откуда же снабжается?

– Оно нам про это не докладает.

– Ну-у… – Алексей развел руками, искренне не понимая, как же это может быть с водкой такое неестественное положение.

– Девушка, слово джентельмена, мы ж никому не скажем! – включился Станислав. – Мы люди чужие, проходящие, пить тут не будем, возьмем, за пазуху, и в тот же миг нас нет…

– Вот «Донское игристое» берите.

– «Игристое»! Что им делать? От него только в животе играет.

– Ну «Каберне».

– Сроду не пил. Ты пил, Алексей?

– Что я, чокнутый? От него, говорят, зубы выпадают.

– Кто ж это додумался распоряжение такое издать – на водку запрет?

– Председатель колхоза.

– А он у вас, случаем, не того? – повертел Стае у виска пальцем.

– Да нет, не замечается.

– Надо бы его на медкомиссии проверить…

Тоскующими взглядами Алексей и Станислав еще раз оглядели полки: консервные банки друг на друге, вермишель и лапша в пачках, моршанские сигареты «Дымок»…

– Ну что? – спросил Алексей, с ненавистью глядя на «Донское игристое».

– Пускай его председатель колхоза сам лакает.

– Я тоже так думаю.

Вышли из магазина, постояли. Домики деревни разбросаны, не поймешь даже, есть тут в Марьевке улицы или каждый дом сам по себе. Людей не видно. Но за домами и садочками, на окружающем деревню полевом пространстве – моторный гул. Значит, тоже идет работа, косовица.

Проплыл грузовик с ворохом зерна в кузове. На ток. Навстречу ему, громыхая на рытвинах, поспешно пронесся опорожненный – с тока.

Алексей припоминал забытую им местную географию – какие деревни в какую сторону поблизости от Марьевки. Ближе всего выходила Бобылевка. Вчера там магазин торговал, никаких разговоров, что водку изымут из продажи. Сейчас он уже открыт, действует.

– Пошли! – сказал Алексей, кончая свои раздумья. Ладно, пусть на них глядят в Бобылевке, спрашивают, – наплевать! С кем не случается! Да и не за свою вину они, в общем, страдают. Характер Василия Федоровича в Бобылевке известен – у него и виноватый виноват, и тот, что рядом подвернулся… Если он и у остальных поотбирал талоны – так им даже сочувствие найдется…

Они вновь зашагали по полевой дороге, еще бодрее, чем шли в Марьевку, и через час, никого не встретив на пути, уже входили в двери бобылевского магазина.

Там у них повторился с продавщицей тот же разговор, с той лишь разницей, что в Бобылевке не было даже «Донского игристого» и «Каберне», а только газированная вода «Дюшес». Бобылевская продавщица была более осведомленной, чем марьевская, она сказала, что они могут больше никуда не ходить и не ездить, нигде в сельмагах ничего крепкого не найдут, распоряжение одно, по всему району. Теперь вот ломай голову, сказала она, как план выполнять. Водку сняли, а план остался тот же. За него спросят. А главное, не будет плана – не будет и месячной премии.

– Это же надо! – вконец расстроился Алексей, выйдя со Стасом из магазина. – И ведь, скажи, какую тайну соблюли, гады, – ни звука. Знать бы, я б вчера запас сделал. А теперь вот что?

Они доплелись до Федорова дома. Он был на замке, но ключ лежал в условленном месте. В холодильнике стояли большая кастрюля супа, полный судок нажаренного хека, можно было плотно поесть, но грызла досада, что желание их не осуществлено, а без этого пропадал аппетит, еда не шла в горло. Алексей пошарил во всех тех местах, где Марья могла держать водку и самогон, – и ничего не нашел, все, что было у брата припасено, они выпили за дни своего пребывания в Бобылевке.

– Сейчас я к одной мотнусь, неподалеку тут. У ней должно быть, она припасливая. Если только дома она…

Он ушел, почти убежал, и его долго не было. Появился разочарованный, злой.

– Той я не застал. К другим ходил. Нету ни черта! – сообщил он Стасу. – Да и кто в наше время водку про запас держит, что она, дефицит какой! Везде хоть залейся. И самогонки еще не варят, не из чего пока…

Он опять пошарил в доме по всем укромным уголкам, погремел бутылками за кухонным столиком.

– Слушай, – сказал он Станиславу, – я сейчас возьму мотоцикл, мотанем за Марьевку, в Лозовку. Там одна стерва самогоном всегда промышляла, у ней в любое время, ночь-полночь, бутылкой, а разживешься.

– А права у тебя с собой?

– У меня их вообще нет.

– Рискованно.

– Да я мотоцикл знаешь как вожу?

– А если остановят? Без документов, на чужой машине. Федору неприятности.

– Кто тут остановит? Участкового я знаю, и он меня знает, а другая милиция сюда раз в сто лет заезжает.

Алексей загорелся, его было уже не удержать, да Стас и не пытался. В самом деле, что такого – съездить по соседству за десяток километров? Не пьяные же они!

Алексей выкатил из сарайчика «Иж» с коляской, проверил – есть ли в баке бензин, подкачал его в карбюратор, толкнул ногой заводную педаль. Мотоцикл сразу же завелся, никелированные выхлопные трубы задрожали, выпуская синеватый дымок. Стас сел в коляску, Алексей в седло, крутнул ручку газа – и они лихо вылетели со двора на улицу.

В Лозовке из скособоченной избенки к ним вышла старуха с большими бородавками на лице – над бровью, возле носа и на подбородке. Она была чуть глуховата, и говорить с ней пришлось на ухо; впрочем, еще до разговора она уже сообразила, зачем, по какой нужде появились перед ее хибарой гости на мотоцикле.

– Нету, милые… – оказала она с виноватым видом, что не может услужить. – Стали мене тут прижимать, грозиться, мы тебе, бабка, под суд подведем, статью припишем… Ну я и бросила. Ну их!

– Кто стал-то?

– А эти… дружинники. Молодежь. Им повязки дали, надо им чтой-то делать, когой-то излавливать, а кого им тут излавливать? Вот они, значит, за мене уцепились…

– Неужели и бутылки не найдешь? – Алексей никак не мог поверить, что они ничем не разживутся у этой бабки, которая всегда была для всех прибежищам в таких вот крайних случаях.

– Не, милые, все ликвидировала, и приспособления свои, чтоб никакого даже следа… На одну только растирку себе оставила чуток. Против ревматизьму. Один старичок мене ха-ароший рецепт сказал. Муравьиных яиц горсть, тараканьих яиц горсть, куриного помету тоже горсть, сюргучом горлышко залить, переболтать и бутыль эту в теплое место. Она постоить, запенится, а как запенится – значит, готова. Лучшей любого лекарства помотает, я их все перепробывала… Я тебе отолью, мене не жалко, только как ты ее пить будешь, скус-то у ней не больно сладкий.

– Спасибо, бабуля, за доброту… Таракановку эту ты себе береги. Ладно, прощай!

– Доброго вам пути… А вы б у этой, у тетки Нюры спросили. В Люфаровке. Она, говорят, еще займается, не бросает. Да ей чего бояться, у ей один внук в райпо служит, другой в самом суде кем-то, они ее завсегда выручат…

– Это какая же такая тетка Нюра?

– Да в Люфаровке. Как въедешь, так сразу вправо забирай, там когда-то кузня стояла, да сгорела, а место это ты поймешь, оно бурьянистое, и железо ржавое набросано… А там увидишь, ее дом черепицей крытый, он один такой в Люфаровке…

До Люфаровки надо было ехать еще километров десять за Лозовку. Но, затративши столько усилий, Алексей и Стас уже не могли их прервать, найти водку стало для них чем-то непременным, от чего невозможно было отказаться.

Дорогу в Люфаровку Алексей точно не знал, в степи на развилках они сбились, заехали куда-то совсем не туда, но все же добрались, нашли и сгоревшую кузню, и дом под замшелой черепицей.

Тетка Нюра оказалась такой же старухой, как и та, что направила к ней в Лозовке: малорослой, тщедушной, без передних зубов. Она собирала на огороде с картошки в банку жуков, чтоб потом сжечь на огне. Алексея и Стаса она сразу же завела в дом – с глаз соседок, возившихся на своих огородах.

– Сколько вам? – спросила она.

– Три поллитра, – оказал Алексей. Раз спиртное в таком дефиците, надо прихватить с запасом. Придет вечером Федор, станут они обсуждать конфликт с председателем, – как же вести такой разговор всухую?

Он вынул три рубля, положил на стол.

Тетка Нюра как-то непонятно замялась. Она поглядывала на деньги, но не брала их, похоже, что-то хотела сказать – и не говорила.

– Мало, что ль? – спросил Алексей. – Рубль бутылка, цена известная. Иль у вас тут по-другому?

Продолжая мяться, тетка Нюра сказала, что цена и у них такая же, но за деньги она не хочет, ей это не интересно.

– А как же?

Тетка Нюра сбивчиво, невнятно заговорила, что у нее есть куры, поросенок, кормов не выписывают, не знаешь, где взять. За «этим самым» к ней обращаются, тоже ведь из чего-то делать надо, а еще ничего не поспело, до «буряков» далеко, запасы кончились… Минут пять нельзя было догадаться, к чему она клонит, но наконец Алексей и Станислав уразумели: за самогон она хотела бы натурой – или ячменю, или пшеницы. Алексей прибавил еще рубль, выложил все шесть, сколько у них было, давая двойную цену, но тетка Нюра стояла на своем: деньги ей не нужны, а вот два чувала зерна – и она нальет пять бутылок. Вино ее всем округ известное, хоть знак качества ставь: кто пьет – только хвалит, и запаху нет, и голова после не болит.

Алексей вышел в сени, позвал с собой Стаса.

День снаружи уже погасал, в сени свет пробивался только сквозь щели уличной двери, они почти не видели друг друга в темноте.

– Ну как?

Шепот Алексея был быстрым, жарким.

– Чего – как? – не понял Стас.

– Видишь, как уперлась… Мотанем, пару чувалов насыпем?

– Где? – Стас все еще ничего не соображал.

– Да из бункера! Если комбайн там стоит, не угнали его… Да стоит, куда ему деться, кто им будет заниматься, все занятые… Подождем в логу, стемнеет, подъедем, – это пара минут всего. Мешки она даст.

– А увидят?

– Кто там увидит, в пустом поле, в потемках.

– А если?

– Да брось ты бояться! Чепуха! Подумаешь, пару чувалов! Это ты просто в деревне не жил. Обычное дело! Шофера машинами продают, и то сходит… Ну?

– Лучше до райцентра доехать. Там-то уж найдем где-нибудь…

– Без прав? Ты что? На гаишников нарваться? И номера снимут, и мотоцикл арестуют… Да что ты дрейфишь, никакого риска, я тебе гарантию даю…

Шепот Алексея был решительным, напористым, ломающим всякие колебания.

Станиславу не хотелось показаться трусом, уверенность Алексея увлекала, и он сказал:

– Ну раз так… Тогда давай, проси у ней бутылку, аванс пускай ставит. Для бодрости духа.

Тетка Нюра радостно согласилась на условие, бутылка мигом, точно сама собой, из воздуха, явилась на столе, а с нею – и кусок сала, лук, хлеб. Суетливо торопясь, тетка Нюра стала разыскивать и доставать крепкие мешки.

– Только, упаси бог, к дому не подъезжайте, фарами не светите, скиньте подале, в огороде, я потом средь ночи сама перетаскаю…

Темноты ждать было уже недолго. Эта полчаса Алексей и Станислав пересидели в лоту, возле пруда, в котором купались. Алексей сходил в поле, посмотрел издали – стоит ли комбайн? Комбайн стоял на том же месте, одинокий, темный, посреди пустого пространства. Никого возле него не было. Нигде поблизости ни людей, ни машин. Только отдаленный собачий лай из деревень и слабый рокот все еще где-то работающих комбайнов и тракторов. Да по временам в тусклом небе с редкими звездами нарастал и прокатывался, быстро удаляясь, низкий басовитый гул реактивных лайнеров, и красный мигающий огонек пунктиром прострачивал с одного края на другой глухую небесную бездну.

Сначала дальние, а затем и ближние копны растворились в сумраке, совсем слились с полем, зрения уже не хватало и на полусотню шагов.

Алексей не стал светить фарой, поехали по стерне наугад. Пересекли пожню, выбрались на дорогу. Светлая ее, ровно тянувшаяся полоса была хорошо различима. Алексей из осторожности проехал по дороге сначала в правую сторону, развернулся, разведал и другой край. Дорога была шуста, никаких огней – ни поблизости, ни вдали.

Вернулись к комбайну, подрулили почти вплотную.

Гаечные ключи нужных размеров Алексей приготовил заранее, еще у пруда, выбрав их из сумки с мотоциклетным инструментом.

Пригнувшись у бока комбайна, втиснувшись куда-то в его глубь, он стал быстро отвинчивать какие-то гайки. Станислав не мог разглядеть, что он делает, и не знал, какие именно это гайки, устройство комбайна было известно ему слабо, он всего лишь пару недель походил в городе на курсы помощников штурвальных, да и то с пропусками, но догадывался, что Алексей открывает люк, ведущий в бункер с зерном.

– Давай мешки, – скомандовал Алексей.

Мешки Станислав держал наготове. Расправив горловину, он протянул мешок приятелю. Тот своими руками подвел руки Станислава куда-то дальше, сделал что-то еще – и с шуршанием в мешок хлынуло зерно, быстро наполняя его тяжестью.

– Другой давай, хватит!

Пока Станислав завязывал первый мешок и укладывал его в коляску мотоцикла, Алексей наполнил второй и сам оттащил его в сторону.

– Тьфу, черт! – ругнулся Алексей. – Ключ обронил!

Он опустился на корточки, стал шарить в потемках по земле, на том месте, где возился у комбайна.

– Куда ж он, гад… Как провалился!

– Да ладно, на что он нужен… Поехали! – заторопил Станислав. Самогон не придал ему храбрости, его почти трясло, и хотелось одного – поскорей и подальше убраться.

– Ты что! Они у Федора меченые, керненые… Сразу узнают, чей…

Продолжая ругаться, Алексей рылся в стерне, шлепал о землю ладонями. Станислав присоединился к нему, и сразу же ему под руку попал ключ.

– Вот он!

Алексей обрадовано схватил его, сунул в карман.

– Черт! Я уже хотел свет зажигать!

В коляске Станиславу теперь было не поместиться, он сел позади Алексея. Мотор с первого движения педали мягко, бархатно зарокотал, и Станислава этот звук сразу успокоил.

Алексей круто вывернул из-за комбайна на дорогу. Что-то темное, движущееся мелькнуло перед ними, на пути мотоцикла, отскакивая в сторону. Алексей затормозил, забыв выжать сцепление, мотор заткнулся, смолк. Совсем рядом с собой они услышали громкий, тревожный вскрик:

– Кто это? Алешка, ты?!

Голос был Федора.

Закончив работу, Федор уже в сумерках пригнал комбайн на машинный двор и тут только узнал про дневное происшествие – как испортили сто двадцать гектаров пшеницы и как председатель наказал Алексея.

– Надо комбайн привести, да все некого было послать. Может, сделаешь? – спросил Илья Иванович у Федора. – Нельзя его там на ночь оставлять, Марьевка рядом, могут и «раздеть».

Неприятно взволнованный услышанным, испытывая за Алексея мучительный стыд, Федор, не заходя домой, отправился за комбайном. В ту сторону как раз ехал «газон», подвез большую часть пути, а последний километр Федор шел пешком, напрямую, через поля. Он слышал шум остановившегося у комбайна мотоцикла и встревоженно решил, что так оно и есть, марьевцы, не напрасно беспокоился Илья Иванович.

Федор прибавил шагу, почти побежал. В руках его не было даже палки, но он и не вспомнил про страх, не думал – сколько их там, у комбайна, и что он будет делать один против нескольких человек, захваченных на месте преступления.

Почти уже возле самого комбайна он услышал, как мотоцикл затарахтел снова, и с удивлением, не понимая, как это может быть, узнал звук своего «Ижа», – только у него была такая мягкая отсечка, потому что Федор изменил, улучшил на нем глушитель. А в следующую секунду он разглядел надвигающийся на него из тьмы силуэт, Алешкину фигуру с длинными, расставленными на руле руками.

Вглядевшись, различив в коляске мешки, Федор тут же все понял.

Он растерялся, у него даже задрожали руки, голос.

– Да ты что, Алексей!.. Да что вы удумали, ребята?! Да разве ж это можно, да вы что!..

Первым овладел собой Алексей.

– Подумаешь! – сказал он с каким-то даже вызовом – как будто на нем не было никакой вины и ничего плохого он не сделал. – Да тут и центнера нету… По земле в сто раз больше рассыпано…

– Да как же ты мог, Алешка! Как же ты на такое решился! Я ж ведь просил за тебя, перед Василь Федорычем поручался!..

– Ты чего сюда шел, за каким делом?

– Как – за каким? Комбайн отогнать.

– Ты один?

– Один.

– А чего ты кричишь тогда? Крик поднял – на всю округу…

Алексей слез с мотоцикла, взялся за мешок в коляске.

– Договоримся так: ты нас не видел, нас тут не было… Доказывать же ты не пойдешь, в тюрьму же родного брата за два мешка не засадишь?

Он сбросил мешки на землю, опять сел в седло, запустил мотор, включил полный свет, от которого ярко вспыхнула впереди мотоцикла белая стерня, а окружающая тьма стала черней, рванул на полном газу с места…

В деревне он поставил мотоцикл на дворе Федоровой усадьбы, взял в доме свои и Стаса вещи. Марья доила в сарайчике корову и появления их не заметила.

Окольно, задами, уже в сплошной тьме они вышли на грейдер. Скоро их подобрал попутный автофургон, довез до станции, а в полночь они уже подъезжали к Воронежу, смотрели на городские огни, отражавшиеся в черном зеркале водохранилища, и сговаривались в первое же воскресенье поехать под Рамонь на рыбалку, – как сказал им в вагоне один старик, там снова стали брать на пареный горох крупные лещи.

27

Машина, если ее по-настоящему чувствовать и понимать, – как человек. За ночь она отдыхает, набирается сил, утром, в бодром свете встающего солнца, и она бодра, полна новой энергии, нетерпеливой охоты к работе. Но день зноен, труден и для человека, и для машины, мотор накален, в радиаторе, забитом половой, клокочет вода, и приходит час, где-то на перевале дня, в самой высокой точке зноя, когда и комбайну, и человеку нужна передышка, когда явственно чувствуется, видится прямо глазами, что и машина тоже утомлена, надо ей постоять, остыть, успокоить свое натруженное сердце – окутанный жаром, душной вонью солярки мотор.

В такой вот час, когда солнце палит отвесно, и опять оно будто бы не шар, а широко, расплавленно залило над головой небесный купол, а руки и тело одеревенели, непослушны, слух просит тишины, желудок, тоже зная свое время, свой час, ноет от голода, – Петр Васильевич остановил комбайн у жиденькой зелени лесополосы, чтоб было где укрыться в тень, устало спустился по лесенке на землю, выбил о колено фуражку, обмахнул ею с себя густо налипшую соломенную труху. Два других «Эс-ка», работавших на этом же поле, тоже повернули к тому месту, где остановился Петр Васильевич. Отдыхают и обедают комбайнеры всегда в куче, Не только удобней для поварихи, но еще охота и пообщаться, покурить вместе, обсудить свои рабочие дела. А если останется пяток минут, то и «потравить» анекдоты, – это тоже отдых, разрядка голове и телу.

– А что, Василии, недоглядел бы ты – поуродовали б жатку! – заговорил Митроша, тоже отряхиваясь от соломы. Он говорил про то, как час назад едва не наехали на борону в хлебе. Кто-то ее бросил, забыл еще во время сева или боронования озими. Благо, хлеб не густой, Петр Васильевич увидел ее перед жаткой, успел затормозить. А не успел бы, наехали – искрошился бы нож, затрещало бы мотовило, на клочья и щепки изодрался бы транспортер. Такие случаи бывали – и не однажды, когда каким-нибудь разгильдяем потерянная борона, заросшая густым хлебом, или плужное колесо, или еще какая-нибудь железяка попадались комбайну на пути. Не дай бог таких находок!

Подъехал Мирон Козломякин со своим напарником – сыном школьного учителя, девятиклассником. Парнишка напросился добровольно. Ему говорили, что работа мужская, взрослая, и теперь он стойко держал экзамен на мужчину. Мирон Козломякин, постоянно имевший хмурый вид, был еще более хмур: с утра, при начале работы, у него отказало сцепление. Дали знать на участок «Сельхозтехники», оттуда – на центральную усадьбу, приехала автопередвижная мастерская, оцепление наладили, но Мирон почти не работал первую половину дня и досадовал: пропало столько времени, ругал мастеров-наладчиков, что долго возились. Ворчание его было привычным, к нему даже никто не прислушивался, Мирон всегда бывал недоволен чужой работой, не доверял ей: перепробует потом каждую гайку, каждый болт, перепроверит до мелочи и, если даже все в полной норме, найдет, над чем поворчать…

А у Федора, наоборот, настроение радостное. От сына, Борьки, накануне пришло письмо. Не щедр он на такие подарки родителям, случается, по месяцу и больше – ни строчки, и потому, когда от сына приходят весть, для Федора это долгий праздник. К тому же и письмо не совсем обычное. Федор захватил его с собой и не удержался, прочитал вслух друзьям, когда раненько утром сошлись они у своих агрегатов на машинном дворе. Начинал Борис послание родителям, как всегда: «Здравствуйте, папа и мама, шлю вам свой горячий солдатский привет и наилучшие пожелания в вашей жизни, сообщаю, что служба идет нормально, без всяких чрезвычайных происшествий…». Но дальше Борис писал уже по-другому, вполне своими словами, интересовался, каков получился урожай, сетовал, что приедет домой поздно, когда с полей, верно, уберут все подчистую, и ему уже не поработать с отцом на комбайне. А ему это даже во сне видится, – так уже соскучился он по деревне, по сельскому труду. Товарищи по роте тянут после демобилизации на БАМ, – стройка века, романтика, героизм, почти что одна молодежь там, деньги платят – нигде больше таких не заработаешь, и на дальнейшее широкие перспективы. А Борису – хоть бы на денек очутиться в Бобылевке, дохнуть полями, новым хлебом… Раньше Борис так не писал, о будущих своих планах умалчивал, просто, видать, не составил их еще для себя, и вот в этих-то строках и была для Федора главная радость от письма сына, то самое, чем хотелось ему поделиться с друзьями. И Петр Васильевич, и Митроша, и Мирон Козломякин вполне разделили чувства Федора. Конечно, это каждому родителю праздник, любой из них тоже бы вот так радовался и гордился перед людьми, что вернется скоро из армии сын, чтобы жить и работать рядом с отцом, не сманили его другие края, не изменил он земле, что его вырастила и вскормила…

Петр Васильевич, по привычке обойдя комбайн, заглянув во все беспокоившие его места, отошел к преждевременно пожелтевшим от суши узколистным кленам. Он устал, но вместе с тем чувствовал, что уже втянулся в работу, от нее уже не так ломит плечи, как первые дни, и он, должно быть, выдержит всю уборочную, наравне со всеми, не сдаст. А первую неделю его частенько терзала горькая неуверенность, что, видно, не осилить ему до конца, переоценил он все же себя, свои силы. Но нет, он еще годится, он еще в строю, не весь еще вышел порох. И в этом году будут есть люди его хлеб, его пироги и пышки…

Поле, которое он убирал с товарищами, наполовину уже пустое, в копнах соломы, наполовину с еще стоящим хлебом, тоже было знакомо Петру Васильевичу до каждой рытвинки. Но давненько, с позапрошлой жатвы, не случалось ему сюда заезжать, в этот край колхозных земель, и он с интересом и любопытством оглядывал равнину, желтые покатые увалы вдали. Поля, их вид – в постоянной перемене, каждое новое лето они уже другие, их надо заново узнавать, заново осваиваться в знакомых местах. Петр Васильевич вспомнил, что неподалеку в овражке есть родничок, совсем крохотный, неприметный, даже мало кому известный. Когда-то в молодые годы Петр Васильевич случайно открыл его, и с тех пор каждое лето он поил Петра Васильевича чистой ключевой водой. Она была не только вкусна, вместе с нею что-то свежее, крепкое вливалось в тело, точно вода была не простой, обычной, а той самой сказочной, животворной, что даже убитого воина поднимает на ноги, опять делает молодцем и красавцем.

Петра Васильевича потянуло к роднику, лишь только он вообразил себе его холодную струю, блестящую в глубине узкого глинистого разреза. Не из одной жажды, явственно ожившего в нем ощущения воды, дарящей бодрость и здоровье, – ему захотелось с родником встречи, свидания совсем так, как тянет к близкому, старому другу после долгой разлуки.

Комбайнеры закуривали. Митроша приволок в лесопосадку охапку соломы с поля, растянулся на ней: руки под голову, ноги в пыльных сапогах врозь.

– Куда ты? – окликнул он Петра Васильевича. – Вон уже обед везут.

– Я поспею… – отозвался Петр Васильевич.

Он пошел вдоль лесной полосы, приглядываясь, где удобней перейти на другую сторону.

Там простиралась такая же песочно-желтая от созревших хлебов, лишь чуть холмистая вдали равнина. Здесь кончались земли колхоза, и не только колхоза – района, области. Та холмистая даль, дрожащая в мареве, была уже Тамбовщина, про которую местному человеку всегда кажется, что там уже и люди чуть другие, и коровы, и собаки по-своему лают, и в деревнях тамошних живут чем-то чуть-чуть непохоже, как в здешних, воронежских. Даже ветер, что дует оттуда, с той стороны, зимой – обжигающе-студеный, летом – шумный, влажный, пахнущий лесами и речными луговинами, бобылевские и другие здешние жители отличают особо, называют его «тамбовец».

Петр Васильевич прошел по меже через хлеба, последние хлеба колхоза. Здесь они всегда удавались почему-то лучше, и сейчас тоже стояли высокие, по пояс и выше. Открылась непаханая, густо забурьяненная, в осоте и репейниках земля, воронежская и тамбовская граница. Петр Васильевич осмотрелся, ища знакомый ему распадочек. Он без примет, ни кустика, ни деревца возле, и каждый раз искать его приходится так, будто он нарочно прячется от людей.

Вот пологая низинка. Вот нависающий над нею крутой бережок. А вот и узкий овражек, как трещина, расколовший этот бережок.

Но где же родник? На дне только влажно, мокрая черная земля, глина, щетинка зеленой травы – и нет той блестящей струи, обегающей из одной выемки в другую, точно из ладони в ладонь.

Петр Васильевич наклонился над овражком. Вот как – и родничок изнурила злая засуха, долгий, погибельный для всего живого, зной.

Он сошел на дно овражка, стал раскапывать руслице родничка. Пальцы сразу провалились в жидкую грязь.

Он стал отчерпывать ее ладонями и почувствовал живой холод воды, быстро, под его пальцами, наполняющей выкопанную им ямку. Родничок не пропал, не иссяк намертво, – слабо, но он пробивался из тела земли, кружа в ямке белесую пену, соринки, оборванные корешки трав.

Петр Васильевич подождал, пока вода очистится, посветлеет, проглянет в ямке дно. Он осторожно опустил в стекловидную влагу чистые ладони, поднял их ковшом. В ладонях была та же, что и всегда, вода, льдисто-холодная, пресновато-душистая, со вкусом талого снега.

Петр Васильевич выпил полную пригоршню, омыл лицо, грудь под расстегнутой рубашкой, намочил голову. Посидел над родником, глядя, как играют маленькие бурунчики на его дне, как блестит в его зеркальце голубое небо, опрокинутое над степью.

Живи, родничок! Пусть прилетают к тебе птицы, осторожно крадется днем и ночью всякая четвероногая тварь. Всем ты нужен. Одним ты радость, отрада, другим – сама жизнь, спасение… Пусть и люди помнят тебя сердцем, как помнил всю жизнь Петр Васильевич, приходят к тебе напиться твоей снеговой, сбереженной в подземных кладовых воды, посидеть рядом, послушать степную тишину, отдохнуть душой и, может быть, чему-то у тебя поучиться, порадоваться твоей пользе, тихому, незаметному, бескорыстному добру, что есть от тебя в мире…

28

Володька не устраивал перерывов в жаркие часы. Начавши с первыми лучами солнца, он, ни на минуту не приостанавливаясь, не снимая с руля каменно-твердых, в синей татуировке рук, жал весь день напролет, до той поры, когда уже разливалась вечерняя заря, тускнели земные краски и оставалось только светлых полчаса, чтобы вернуться на машинный двор. Его обеденная передышка длилась не больше десяти минут; тут же, у комбайна, не сводя его с поля, они с помощником наспех выхлебывали по миске супа, проглатывали куски мяса, и, еще дожевывая, вытерев руки о комбинезон, Володька уже снова поднимался в кабину.

В герметичной, из прозрачного плексигласа кабине два вентилятора непрерывно дули на него сверху сильными струями свежего воздуха. Толстая плексигласовая дверь на резиновой прокладке наглухо отгораживала его от накаленного дизеля, от его неумолчного грохота, выхлопных газов. Под сиденьем Володька поставил ящик с минеральной водой. Когда пересыхали губы и горло, он, не отрывая глаз от бегущих навстречу жатке колосьев, на ощупь вытягивал из квадратного гнезда бутылку, срывал об торчащий из ящика гвоздь металлическую пробку, жадно заглатывал шипучую воду, а пустую бутылку совал обратно.

Зато помощнику его доставалось, как грешнику в аду. Места в кабине для него не было, четырнадцать часов он пекся на горячем железе комбайна, возле мотора, щеткой счищая налипавшую на радиатор полову; при каждой выгрузке вымолоченной соломы ему надо было соскакивать на землю и бежать сзади комбайна, помогая полностью опорожниться копнителю, а затем в облаке удушливой пыли догонять комбайн, вскакивать на ходу на лесенку. С головы до ног он был мокр от обильного пота, серо-желт от пыли и половы. Но он не роптал, не просил передышки. Володька не стал брать себе помощником кого-либо из деревенских, зная, что с таким ему будет труднее поладить, выбрал из городских, каким-то верным чутьем определив, что этот скромный парень безропотно примет его начальствование, подчинится всем его условиям и приказам и выдержит, перетерпит достающийся ему труд. Чтоб больше было у него охоты и терпения, Володька ему сказал:

– Легкого не жди. Зато со мной заработаешь. Может, и зубами придется скрипеть, но поедешь домой веселый.

«Колос» просто удивлял.

Володька гнал его на самой большой скорости, мотовило вертелось так, что не углядеть лопастей, подрезанная пшеница, мелькая колосьями, пружинно, кучей вспухала на середине жатки; казалось – комбайну не проглотить такое обилие соломенной массы, у старых «Эс-ка» уже давно бы разлетелись вдребезги, на щепу, молотильные барабаны, сейчас и «Колос» подавится непременно, захлебнется соломой. Но комбайн без затруднений заглатывал ее в свое нутро, урчливо рокоча молотилкой, и по всей его работе, спокойному гудению чувствовалось – будь хлеб гуще, тяжелей в пять, в десять раз, и тогда бы ему было нипочем, он так же легко, без натуги, заглатывал бы его в себя, наполняя бункеры таким чисто вымолоченным, отвеянным зерном, что с ним больше ничего и не надо делать: сейчас же от комбайна – и на элеватор…

В первый же день жатвы Володька показал прикрепленным к нему шоферам, что работать с ним надо только серьезно, на всю катушку, другого он не потерпит. Ему пришлось стать с полными бункерами и простоять минут пятнадцать в ожидании «газона». Наконец без особой спешки подъехал «газон», остановился под выгрузным шнеком. Володька сбежал вниз, ноздри у него были белые, рванул дверцу кабины, рывком выдернул из нее шофера. Это был тот самый Митька Лопушонков, которого прогнали из старого его звена. Никто его не захотел к себе брать, все наотрез отказывались, а Володька согласился, взял, сказав при этом с усмешкой:

– У меня он не забалуется… Я его враз воспитаю. На всю жизнь.

Володька сграбастал Митыку своими дюжими лапищами, поднял, как котенка, в воздух, грохнул затылком о борт автомашины.

– Ты, курва, где полчаса засыхал?! – заорал Володька с бешеными, вылезшими из орбит глазами в самое лицо перепуганного Митьки. – Я с зерном стою, время теряю, а ты задницу себе чешешь? Тебе, сука, покойников на кладбище возить! Расшибу, гад, в лепешку, мордой об радиатор разотру! Еще раз с зерном из-за тебя, гада, стану – изувечу, стерва, одни сопли останутся!..

Володька затряс малого так, что голова его заколотилась о борт. Потом он швырнул его от себя. Полузадушенный, помертвелый от дикого Володькиного бешенства Митька Лопушонков плюхнулся и покатился по земле и не сразу поднялся. А когда встал, это был уже совсем другой Митька Лопушонков. Такого он уже больше не повторял. Поняли и другие шофера: с Володькой не шути, запросто можно понюхать его железных кулаков. С тока, назад, «газоны» летели опрометью, вздымая пыль; по одной этой скачке было видно, что машины мчатся к Володьке. Он еще только добирал доверху бункер, а очередной грузовик как прицепленный уже прыгал рядом с комбайном по кочковатостям поля, готовно подставив под шнек выстеленный брезентом кузов…

Вечером первого же дня Володька самолично проверил па току в весовой книге записи, сколько поступило от него хлеба, подсчитал итог, дождался, пока завтоком, неторопливый старик в очках, составил таблицу выработки всех комбайнеров. Как должное, без видимой радости, Володька принял ту разницу, что получилась между ним и другими. Терпеливо просидел в конторке еще полчаса, пока Капустин писал на фанерке красной тушью: «Флаг поднят в честь механизатора Гудошникова Владимира Гавриловича, намолотившего…»

Завтоком взял молоток, гвозди и стал прибивать фанерку к деревянному щиту рядом с мачтой, на которой уже висел новый, из алого штапеля, флаг. Володька отобрал у него молоток и стал забивать гвозди сам – густо и основательно, загибая их с другой стороны щита.

– Чтой-то ты так дюже стараешься… Как навечно! – усмехнулся завтаком.

– А так оно и есть. Других фамилий писать не придется, – сказал Володька.

29

С началом жатвы Василий Федорович спит только по пяти часов в сутки, глаза у него западают, их обволакивает смуглая тень. Каждый его день начинается и заканчивается звонками из районного штаба уборки: что, как, сколько? Сколько гектаров скошено, сколько центнеров на току, сколько засыпано семян? И уже все настойчивей, нажимистей напоминания: хватит стараться только о себе, о своих семенах и кормах, пора вывозить зерно на государственные хлебоприемные пункты, думать о районном плане…

В колхозе – бесконечная череда всякого рода представителей; каждый по своей линии, со своими интересами, вопросами. Нанесла очередной визит Варвара Кузьминична Батищева. Ее и в этот раз и встретили, и проводили хорошо: опять ей в жертву на весь день был отдан парторг Михаил Константинович Капустин, опять дипломатично и искусно сумел он устроить так, что Варвара Кузьминична уехала с приятным убеждением, что ее пребывание было не напрасным, она оказала колхозу нужную ему помощь и ее искренние старания благотворно скажутся на его делах.

Машины ломаются, как ломались они каждую уборку; без этого, видно, не обойтись. Василий Федорович уже устал по нескольку раз на день воевать с «Сельхозтехникой», ссориться по телефону из-за промедления с техпомощью, из-за небрежности мастеров. Он завел себе школьную тетрадку в линейку, записывает факты. Будет в райкоме заседание бюро, тогда он ее там раскроет, сквитается с «Сельхозтехникой» за все…

Что такое его деятельность – если побыть с ним рядом, проследить за каждым его шагом, каждым словом в течение дня, что представляют хлопоты, загружающие его с утра до вечера, заботы, волнения, заставляющие его подчас сильно нервничать, выходить из себя, устраивать трепку людям, украдкой глотать сердечные таблетки? Каждый его день, каждый его час – это тысячи всяких мелочей, наступающих со всех сторон, рвущих его на части, требующих быстрого, иногда – молниеносного решения, его командного, председательского слова. И частенько мелочи эти таковы, такую представляют собой загвоздку, что, верно, встал бы в тупик и сам министр сельского хозяйства. И все вместе, в целом, эти мелочи, малости, быстротечные моменты, стремительные решения и команды – с заглядом вперед, иной раз и на дальний, пятилетний срок, – это и есть руководство хозяйством, трудом сотен занятых в нем рабочих рук…

И все-таки, как ни шероховат каждый колхозный день и час, как ни много сучков и задоринок и подчас очень неласковы звучащие «сверху» голоса, как ни тяжел осадок, что остается у Василия Федоровича на дне души от каждого дня, – внутренне он уже спокойней, уверенней, тверже, чем до начала уборочных работ. Примерно такое же происходит с полководцем, который начал битву, что долго близилась, назревала, грозила ему, и который, пусть не все гладко, не все по планам и расчетам, то там, то здесь промахи и ошибки, упущения и ненужные потери, уже, однако, со своего высокого командного места видит, чувствует, предугадывает, что сражение проиграно не будет, усилия не напрасны, тяжело, напряженно, на пределе сил, но солдаты добывают победу, она будет вырвана у противника.

Как такого старого полководца, умудренного опытом, внутренним своим оком видящего, куда клонится чаша весов, что скрывают в себе пыль и дым, вставшие над полем сражения, Василия Федоровича тоже уже исподволь греет изнутри радость, что прожитый год и труд не впустую. Несмотря на страхи, неуверенность до самого последнего дня, самые мрачные прогнозы и расчеты, хлеб все-таки есть, он уже почти в закромах, колхоз и его руководители не оплошали. Не такой, конечно, хлеб, каким он мог быть, перепади, скажем, хотя бы один хороший дождик в конце июня, начале июля, в пору налива, но все же и не так уж худо, совсем не так уж худо… А тот «большой хлеб», что в мечтах и планах, что видится Василию Федоровичу на полях Бобылевки, – он по-прежнему впереди, и битва за него продлится снова – на будущий год. И будет, будет в конце концов на полях колхоза этот «большой хлеб», вырвут его у земли хлеборобские руки, заставят ее, покоренную и послушную, всегда отдавать его только таким…

Вечерами Василий Федорович на машинном дворе. Днем тихий, пустой и безлюдный, в вечерние часы машинный двор – самое живое, самое шумное, самое интересное место колхоза. С полей возвращаются люди и техника, привозят с собой все новости, все события и происшествия долгого трудового дня. Смех, разговоры, споры, жалобы, ругань, – намолчавшись в поле, за работой, механизаторы за весь день отводят здесь душу. Вползают комбайны – еще в зное калившего их солнца, с пучками соломы на жатках, на ободьях колес, на деревянных планках мотовила. В неторопливом, усталом движении этих неуклюжих великанов есть что-то похожее на возвращение танков из боя: каждый со своей новой боевой доблестью и победами, и каждый – в новых царапинах и ранах. На войне Василий Федорович был комиссаром танкового батальона, и ему не отделаться от такого сравнения, всякий раз оно само собой приходит ему на ум.

Пятый, шестой, десятый комбайн… Въезжают вереницею – звеньями, как раскреплены, как работали…

Вот звено Петра Васильевича Махоткина. Мирон Козломякин, Федор Данковцев, сам Петр Васильевич – замыкающим. На бункере у него уже три звездочки белой краской. Три тысячи центнеров. Опять один из лучших, в передовиках…

Серый, весь словно бы выжатый, в мелком соломенном мусоре, с косой прядью мокрых волос, прилипших ко лбу, поблескивая белками глаз, Петр Васильевич, поставив на место комбайн, подходит к председателю. Короткое, без слов, рукопожатие, – как встречаются просто два рабочих, соратника по труду.

Василий Федорович из поданных ему сводок уже знает, сколько сегодня скосило звено Петра Васильевича, сколько он сам лично, сколько центнеров хлеба принял от него сегодня колхозный ток.

– А старичок-то твой – все-таки неплох! – кивает Василий Федорович на комбайн Махоткина. – Тянет, да еще как!

– Это он пока что, поначалу… – устало усмехается Петр Васильевич. – А к концу – рассыпется!

– Пускай рассыпается, не жалко, – спокойно говорит Василий Федорович. – К той уборочной еще один «Колос» получим, будешь на «Колосе»…

– Один раз мне его уже сулили… – без обиды, без зла, без подковырки говорит Петр Васильевич.

– А теперь – председательское слово! Ты мне веришь?

Петр Васильевич закуривает с председателем, прощается за руку, идет со двора – ужинать, спать.

Когда он отходит, Василий Федорович оборачивается и смотрит ему вслед. Смотрит долго, прищуренными глазами.

«Колос»-то в колхоз придет. И слово Василия Федоровича – крепкое. Только уже не будет тогда Петра Васильевича… Кто-нибудь другой поведет на поля и этот новый «Колос»…

Table of Contents

Юрий Гончаров Последняя жатва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29