Annotation

С парохода можно было увидеть блеск выстрелов, но звук не долетал — все терялось в реве бури. Кто знает, чего хотели эти двое. Может быть, они требовали, чтобы за ними послали шлюпку. А может быть, только хотели напомнить про себя, чтобы после шторма им поскорее прислали помощь.

- Николай ТРУБЛАИНИ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НЕМОЙ ПАРОХОД

- Г л а в а I

- Г л а в а II

- Г л а в а III

- Г л а в а IV

- Г л а в а V

- Г л а в а VI

- Г л а в а VII

- Г л а в а VIII

- Г л а в а IX

- Г л а в а X

- Г л а в а XI

- Г л а в а XII

- Г л а в а XIII

- Г л а в а XIV

- Г л а в а XV

- Г л а в а XVI

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОСТРОВ ЛУННОЙ НОЧИ

- Г л а в а I

- Г л а в а II

- Г л а в а III

- Г л а в а IV

- Г л а в а V

- Г л а в а VI

- Г л а в а VII

- Г л а в а VIII

- Г л а в а IX

- Г л а в а X

- Г л а в а XI

- Г л а в а XII

- Г л а в а XIII

- Г л а в а XIV

- Г л а в а XV

- Г л а в а XVI

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЭЛЬГАР

- Г л а в а I

- Г л а в а II

- Г л а в а III

- Г л а в а IV

- Г л а в а V

- Г л а в а VI

- Г л а в а VII

- Г л а в а VIII

- Г л а в а IX

- Г л а в а X

- Г л а в а XI

- Г л а в а XII

- Г л а в а XIII

- Г л а в а XIV

- Г л а в а XV

- Г л а в а XVI

- ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОРАЖЕНИЕ СТАРОГО БРАКОНЬЕРА

- Г л а в а I

- Г л а в а II

- Г л а в а III

- Г л а в а IV

- Г л а в а V

- Г л а в а VI

- Г л а в а VII

- Г л а в а VIII

- Г л а в а IX

- Г л а в а Х

- Г л а в а XI

- Г л а в а XII

- Г л а в а ХIII

- Г л а в а XIV

- Г л а в а XV

- Г л а в а XVI

- ИСТОЧНИК ПОЛУЧЕНИЯ ТЕКСТА И ИЛЛЮСТРАЦИЙ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

Николай ТРУБЛАИНИ

«ЛАХТАК»

Рисунки А. Лурье

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НЕМОЙ ПАРОХОД

Г л а в а I

Ветер налетел неожиданно. С неимоверной быстротой запенились волны. Они приближались к пароходу, стоявшему в миле от берега. Между реями мачт и в надстройках капитанского мостика слышался отрывистый, грозный визг.

Волны качали пароход с бока на бок, поворачивая его носом против ветра. Якорная цепь натянулась. Внезапный шторм походил на гром среди ясного неба. Штурман Кар взбежал по широким ступенькам трапа на капитанский мостик и взглянул на горизонт.

С норд-веста шел бешеной силы шторм. Море неистовствовало, но сила волн еще отставала от силы ветра. Ветер рвал пароход с якоря. Он разорвал флаг на корме, снес с палубы пустые ящики, веревки, куски парусины. Штурман Кар засвистел.

Но это оказалось ненужным: возле него уже стояли боцман Лейте и два вахтенных матроса.

— Боцман, на брашпиль![1] Готовься! — крикнул Кар в рупор.

— Есть на брашпиль! — долетело сквозь ветер.

Через минуту боцман и матрос Котовай очутились на полубаке. Укрываясь от ветра, они присели на корточки. На мостик выскочил второй механик Торба в замасленной робе.

— Отто Рудольфович, — взволнованно спросил он, — что случилось?

— Крикни в машину, чтоб приготовились… Немедленная готовность! — прокричал ему штурман, наклоняясь против ветра.

— А капитан?

В ответ Кар, словно подтверждая что-то, тряхнул мохнатой шапкой и поднял руку, чтобы потянуть за веревку.

Из тоненькой трубки, расположенной около дымовой трубы, с хрипом вырвался пар. Сначала было слышно только шипение, а потом, покрывая рев бури и разлетаясь по ветру, загудел гудок. Это был долгий, тревожный сигнал.

Штурман не выпускал из рук каната. Ветер нес гудок далеко на холмы острова. На палубу из кубриков и кают выбегали люди.

Тем временем механик припал к свистку машинного телефона и, дунув туда изо всех сил, закричал в трубку:

— Машину на немедленную готовность!

Оставив телефон, он бросил взгляд на вспененные валы, которые уже долетали до кормы, и с криком: «Полундра!»[2] — стремительно скатился вниз по трапу. Он спешил в глубину парохода, в машинное отделение.

Штурман задергал за шкертик[3] — гудок стал прерывистым.

Наконец штурман выпустил из рук шкертик, и снова свист ветра в снастях покрыл все звуки на пароходе.

Кар обернулся к подвахтенному матросу Соломину:

— Немедленно известите всех, чтобы приготовились к авралу. Всех на палубу!

Васька Соломин побежал по кубрикам и каютам.

Кар поднял большой морской бинокль и, облокотившись на фальшборт,[4] припал к стеклам объективов.

Он смотрел на остров, отыскивая там людей.

Обрывистый берег ломался и песчаной косой выбегал в море. Угрюмостью веяло от серых, пустынных холмов. Кое-где по овражкам белели остатки прошлогоднего снега. На косе, у самой воды, чернела шлюпка.

В шлюпке стояло двое людей. Один из них прижимал к плечу ружье, целясь вверх.

«Наверное, стреляет, чтоб спешили к лодке», — догадался Кар.

Его беспокоило, все ли на острове слышали гудок. Он пересчитал людей на острове. Штурман видел девятерых. Сколько всего съехало на берег, он не знал, но был уверен, что больше девяти. В бинокль упорно разыскивал остальных… Его взгляд пробегал по деревьям на берегу, по изогнутым щелям овражков и возвращался в маленькую лагуну. Там, где берег поворачивал на запад, виднелось какое-то живое существо, двигавшееся в противоположном направлении от шлюпки. Кар внимательно следил за этим существом. Глаза его начали слезиться от напряжения. Он вытер их и перевел бинокль в другую сторону. Справа с холма спускались еще два человека. Из шлюпки их, наверное, не видели, потому что толпившаяся возле нее кучка людей собиралась отплывать.

А ветер неистовствовал. Волны всё выше и выше поднимали свои гребни, словно мчались к берегу, и разбивались там, где была шлюпка.

Люди, стоявшие у шлюпки, воспользовались набежавшей волной и столкнули свою посудину в море. Забежав в воду, кто по колена, кто по пояс, хватались за борта. Волна откатилась, отбросив шлюпку в море. Спасаясь от могучего прибоя, гребцы изо всех сил ударили веслами.

Кар с тревогой взглянул на двух людей, которые вышли из оврага и бежали к берегу.

Г л а в а II

Подхваченная волнами шлюпка вылетела в море. Ее сперва подняло на пенистый гребень громадного вала, а потом бросило в пропасть между двумя высокими волнами. Шлюпка скрылись из глаз Кара. Штурман побледнел, наблюдая ее борьбу с волнами. Вот ее снова вынесло на гребень водяной горы, чтобы через мгновение еще раз бросить в пропасть полярного моря.

Ощущая, как волны бьют в борт парохода, Кар боялся за судьбу маленькой шлюпки. Судьба двух людей, подходивших уже к морю, беспокоила его меньше. На берегу они должны были чувствовать себя в сравнительной безопасности. Штурман даже жалел, что дал тревожный гудок. Он должен был сняться с якоря и сразу же выходить в море. Пускай все остались бы на острове на время шторма. В худшем случае им пришлось бы немного поголодать, пока пароход возвратится на остров.

Такие мысли промелькнули в сознании штурмана, потому что все его внимание было обращено на подпрыгивавшую на волнах шлюпку.

У людей в шлюпке было шесть весел, и, хотя обычно она ходила под четырьмя, теперь гребцы налегали на все шесть. Ветер заливал шлюпку дождем брызг, срывая их с гребней волн.

На фоне выступавшего из полярного моря угрюмого острова девять человек сражались за свою жизнь с разъяренными волнами. Тот, кто сидел на корме, вцепившись руками в руль, направлял шлюпку к пароходу. Но вряд ли нашлась бы такая железная рука, которая смогла бы направить шлюпку против бешеного ветра. Был одиннадцатибалльный шторм.

Тем временем двое отставших выбежали на берег. Когда они увидели шлюпку уже на полпути между островом и пароходом, их, должно быть, охватило отчаяние.

Прижимая к плечам приклады, они стреляли в небо.

С парохода можно было увидеть блеск выстрелов, но звук не долетал — все терялось в реве бури. Кто знает, чего хотели эти двое. Может быть, они требовали, чтобы за ними послали шлюпку. А может быть, только хотели напомнить про себя, чтобы после шторма им поскорее прислали помощь.

Кар перестал на них смотреть. Стиснув зубы, он с неослабным вниманием следил за шлюпкой.

Шторм переходил в ураган. Пароход подбрасывало все сильнее. Каждую секунду можно было ожидать, что якорь не выдержит, судно сорвется, его понесет прямо на берег и разобьет о прибрежные камни.

Лейте и Котовай лежали на полубаке, вцепившись руками в брашпиль. Они приготовились пустить пар, чтобы лебедка потащила якорную цепь. Море уже заливало полубак волнами, но Кар не давал знака поднимать якорь. Штурман ожидал шлюпку, где должен был быть капитан и почти половина команды.

Напрасно Торба свистел в свисток переговорной трубки. Механик хотел сказать, что пар поднят и машина наготове, но никто не подходил к телефону. Только когда шлюпка прошла уже приблизительно две трети тяжелого пути, Кар обернулся к матросу Соломину и хриплым голосом прокричал сквозь ветер:

— Всех свободных — к шлюпбалке![5] Принимайте шлюпку!

Нос парохода все выше заливало волнами. Боцман и матрос, лежавшие на полубаке, промокли насквозь, несмотря на резиновые плащи. Оба бросали беспокойные взгляды на Кара и молча поглядывали друг на друга.

Шлюпка все медленнее приближалась к пароходу.

Противный ветер, поднимая гигантские волны, отгонял ее назад к берегу. Людей в шлюпке уже можно было различить невооруженным глазом. Гребцы напрягали все силы, рулевой застыл у руля. Два человека вычерпывали воду, потому что, несмотря на всю ловкость рулевого, волны уже заливали небольшую посудину. Взлетая на высокие гребни волн или проваливаясь между ними, шлюпка, казалось, стояла на одном месте.

Но вот со свистом пушечного ядра рванул ветер, да так, что, казалось, затрещали мачты на пароходе. Боцман и матрос прижались к брашпилю. Вся поверхность моря покрылась пеной, и штурман Кар почувствовал, как пароход внезапно рванулся кормой вперед.

Лейте наклонился к Котоваю, дико блеснул глазами и прокричал ему на ухо:

— Беги!

Оба метнулись на спардек.[6]

Все поняли, что пароход сорвало с якоря.

— Право руля! — закричал Кар, подбегая к Соломину.

Он рванул рычаг машинного телеграфа, перевел его на «полный вперед». Паровая машина заработала. Торба не терял времени. А Кар давал частые тревожные гудки, чтобы известить шлюпку о несчастье. Но там, наверное, уже поняли, и от этого руки гребцов сразу ослабели. Шлюпка затанцевала на месте, и ее начало сносить ветром.

Теперь для парохода настала страшная минута. Шторм подхватил его и, заливая волнами, понес к берегу.

Напрасно Торба призывал кочегаров держать пар выше красной черты манометра, напрасно, рискуя взорвать котел, боролся он с ветром и волнами.

Единственное, что оставалось, — это направить пароход вдоль берега в открытое море. Соломин стиснул ручки штурвального колеса. К счастью, пароход прекрасно подчинялся рулю. Кар стоял около матроса и показывал, куда править, думая: «Девяносто девять против ста, что разобьемся…»

Он оглянулся на шлюпку, которая уже повернула к берегу, и тут же увидел, что огромная волна нагнала ее и подняла высоко вверх. В то же время другая волна с неимоверной силой ударила в шлюпку и наполовину затопила ее. Не заставила себя ждать и третья волна. Она опрокинула шлюпку вверх дном. Двое или трое ухватились за опрокинутую шлюпку, и вместе с нею их высоко подняла новая грозная волна.

Кар побледнел. И не только он — содрогнулись все на палубе. Только Соломин, крепко сжимая штурвал, не спускал глаз с курса. Штурман бросился к бортовой надстройке — сбрасывать спасательные круги. То же самое делали на спардеке машинист и боцман. А ветер и волна несли и пароход и шлюпку на прибрежные камни.

Г л а в а III

В Архангельск вступила пасмурная осень. В городском саду ветер обрывал последние листья, дождь беспрерывно поливал город. Обычно темно-зеленая вода Северной Двины приобретала темно-серый оттенок и, казалось, тяжелела.

К архангельской пристани причаливали пароходы с далекого Севера. Это были последние пароходы, возвращавшиеся из далеких и опасных рейсов в Арктику. Пришел «Ломоносов» с Земли Франца-Иосифа, с Новой Земли прибыли «Русанов» и «Сибиряков», с Карского моря вернулись «Таймыр» и «Малыгин». Ледокол «Ленин», проведя из устья Енисея в Баренцево море последний караван иноземных лесовозов, зашел в Архангельский порт.

В кабинете начальника порта все чаще появлялись опытные ледовые капитаны. Прибыв в Архангельск, они брились, подстригали усы, сбрасывали двухпудовые кожухи, надевали пальто лучших фасонов, с золотыми нашивками на рукавах, и фуражки с большими гербами торгового флота, шутливо называемые матросами «капустой».

В кабинете начальника порта их встречали не только веселые приветствия, но и тревожный вопрос:

— Не встречали ли вы «Лахтака»? А может быть, слышали что-нибудь про него?

Но никто не мог ничего сказать, кроме того, что уже знал начальник порта. Четыре недели назад капитан «Лахтака» передал по радио: «Подошел к острову Уединения. Думаю сегодня закончить съемку и возьму курс на Архангельск».

Вечером того же дня в Карском море начался сильный шторм. Он отнес к югу «Малыгина», выбросил на мель шхуну «Белуху». Несколько дней электрические разряды в атмосфере не позволяли береговым радиостанциям связываться с судами. Но вскоре заработали все радиостанции. Один за другим откликались пароходы. Молчал только радист «Лахтака».

Всем радиостанциям было поручено вызывать «Лахтак» и внимательно слушать, не отзовется ли он. Всем пароходам, плавающим на Севере, приказано следить, не увидят ли «Лахтак». Но никаких сведений об этом пароходе не было.

Последняя радиограмма от капитана «Лахтака» Гагина была датирована 10 сентября. С тех пор никто не слышал и не видел этот пароход.

Ровно через месяц, 10 октября, в Архангельском порту было созвано совещание лучших ледовых капитанов и штурманов-полярников.

Их собралось человек двадцать: коренастые люди разного возраста, с лицами, дубленными ветром, солнцем и морской водой. Пожилых было больше. Начальник порта кратко информировал:

— Месяц с небольшим назад пароход советского торгового флота «Лахтак» с паровой машиной в восемьсот лошадиных сил под командой капитана Гагина покинул восточный берег Новой Земли. Там он высадил группу охотников и персонал метеорологической станции. «Лахтак» имел задание подойти к острову Уединения и, если будут благоприятные условия, произвести картографическую съемку этого острова. Десятого сентября было получено по радио сообщение от капитана Гагина, что он подошел к острову Уединения. Самое позднее через два дня они должны были закончить работу и направиться к Архангельску. С того дня мы не имеем от них никаких сведений. Но мы знаем, что десятого, одиннадцатого и двенадцатого сентября в Карском море, особенно в его северной части, бушевал сильный шторм. Это вызывает опасение, не погиб ли пароход. Правда, никто не слышал сигнала «SOS». Если у береговых радиостанций в те дни была очень плохая слышимость, то радисты пароходов, плававших в Карском море, на это не жалуются. Они все время поддерживали связь между собой, но ни просьбы о помощи, ни какого-либо другого сигнала с «Лахтака» не слышали. Все это и заставило меня собрать вас, чтобы посоветоваться, что нам нужно сделать для розыска «Лахтака» и его экипажа.

Несколько минут длилось молчание. Только кое-кто сдержанно покашливал.

Против начальника порта сидели два старика, прославленные на Белом море капитаны, — высоченный Иван Федорович Шеболдаев и низенький, горячий Федор Иванович Мамуев. Ивану Федоровичу было лет шестьдесят, а Федору Ивановичу, наверное, семьдесят. Они были старинные друзья, но никогда и ни в чем не соглашались друг с другом.

Начальник порта решил спросить их мнение:

— Федор Иванович, что вы скажете?

Маленький старичок выплюнул черную табачную жвачку, обернулся к Ивану Федоровичу и сказал:

— Наверное, разбило о камни. Нужно искать на юге, у восточного берега Новой Земли. Только теперь там темно.

Иван Федорович приготовил на ладони нюхательного табаку и, видимо, ожидал, когда его спросят.

— А вы что нам скажете, Иван Федорович? — спросил начальник порта.

Высокий старик втянул правой ноздрей табак, сощурился и громко чихнул, словно показывая, что чихал он на мнение своего друга. Потом он вытащил большой платок, высморкался и только после этого сказал:

— Вряд ли найдете кого-нибудь. Наверное, взорвало котел. Но, если хотите искать, ищите на севере, у восточного берега Новой Земли. Только теперь там штормы.

Больше старые капитаны ничего не сказали. Зато сказал молодой капитан Кривцов:

— Нужно немедленно отправить в Карское море спасательный пароход с самолетом. Он должен попытаться подойти к острову Уединения, а после этого попробовать пройти вдоль восточного берега Новой Земли и с помощью тамошних охотников обследовать все побережье.

С мнением Кривцова согласились начальник порта и большинство капитанов.

Только старики что-то недовольно бубнили, но и они не возражали.

Г л а в а IV

Начальнику порта Архангельск.

Рейсовый отчет капитана шхуны «Белуха» Кривцова Д. П.

12 октября с. г. шхуна «Белуха» под моим командованием, взяв на борт самолет № 6 с пилотом Барилем, вышла из Архангельска, имея назначением западную часть Карского моря. Нашей задачей было пройти к острову Уединения, когда это позволят лед и погода, обследовать этот малоизвестный остров, чтобы разыскать пароход «Лахтак» или его обломки, а также экипаж этого парохода. Если бы нам не удалось ничего там найти или если бы неблагоприятные обстоятельства не позволили нам подойти к острову Уединения, мы должны были взять курс на мыс Желания и оттуда пройти на юг вдоль восточного берега Новой Земли, разыскивая этот же пароход и его экипаж. «Белуха» взяла трехмесячный запас горючего, полуторамесячный запас воды и десятимесячный запас провианта для экипажа на тот случай, если бы нас затерли льды.

16 октября, преодолевая шторм в Баренцовом море, мы подошли к Новой Земле против пролива Маточкин Шар. Пройдя бухту Самойловича, мы чуть было не наскочили на камни у мыса Бараньего. С большими трудностями удалось разглядеть в тумане знак Пахтусова и войти в пролив, где мы нашли защиту от штормового ветра.

В проливе, в бухте Белужьей, шхуна стояла два дня. Когда ветер упал до пяти баллов, я поднял якорь и вышел в Карское море. Пришлось поторопиться, чтобы использовать последние короткие дни. Перед выходом в море я отдал якорь против радиостанции Маточкин Шар. На шхуну прибыл начальник геофизической обсерватории и сообщил, что никаких сведений о «Лахтаке» они не имеют. Из бухты Примета, где «Лахтак» высаживал зверобоев, недавно приезжал охотник. От него узнали, что «Лахтак» оставил Примету еще 7 сентября и больше не возвращался.

Выйдя в Карское море, я взял курс на ост, к острову Уединения. 19 октября утром встретили первую льдину. Погода стояла хорошая. Абсолютное отсутствие облаков и ветра. В первом часу дня пилот Бариль с бортмехаником Зеленцом вылетели на разведку льда. Ввиду того, что на самолете не было радио, я предложил им не удаляться от шхуны за пределы видимости. Но, очевидно, они не обратили внимания на мое предостережение и исчезли из виду.

Тем временем с норд-оста поднялся туман и через десять — пятнадцать минут окутал все вокруг.

Не более чем через два часа совсем стемнело. На протяжении всей долгой осенней ночи мы через каждые десять минут пускали со шхуны ракеты. Утро следующего дня было таким же туманным. Туман был такой густой, что с капитанского мостика нельзя было разглядеть, что делалось на носу или на корме. В конце того же дня подул зюйдовый ветер и начал сгонять туман. Обледенение моря доходило до шести-семи баллов. Я решил простоять на месте всю ночь, чтобы 21-го идти искать самолет № 6. Однако ночью начался шторм силою около девяти баллов, который погнал к северу шхуну вместе со льдами. Боясь быть затертым льдами, я взял курс на вест, к берегам Новой Земли. 23 октября шторм начал стихать, но ненадолго. На следующий день он снова разбушевался, достигая десяти баллов. К шторму присоединился мороз, и шхуна начала обледеневать от волн и брызг. На протяжении шести дней весь экипаж был на ногах. Как могли оббивали и обрубали лед на бортах, фальшбортах, полубаке и мачтах. Палубная и машинная команды работали с большой отвагой, несмотря на то что при тридцатипятиградусном размахе качки каждую минуту можно было поскользнуться и упасть в море. Привязывали себя к мачтам, бортовым поручням, кнехтам[7] паровой лебедки. Особенно отличились матросы Сосновый и Клаб, которые во время большого размаха качки по нескольку раз взлезали на мачты и оббивали лед на реях и самих мачтах. Машинист Рачок шесть суток не отходил от машины и на седьмые потерял сознание. Его пришлось поместить в судовой лазарет. Антенна обрывалась несколько раз, и у нас зачастую не было возможности сообщить о себе. 30 октября шторм стих. Льды прижали нас к Новой Земле. Воспользовавшись относительно спокойной погодой, я прошел по разводьям к бухте Примета, где и отдал якорь 1 ноября. Там я нашел отряд охотников и метеорологическую станцию. От них узнал, что на «Лахтаке» было два пассажира: научный работник гидролог Запара и охотник Юрий Вершомет. По моему совету 2 ноября охотники бухты Примета отправили две санные партии на розыски обломков «Лахтака» или его экипажа, а также самолета № 6. Одна партия пошла берегом на север, другая — на юг. Такие же партии, как я узнал по радио, вышли им навстречу с Маточкиного Шара и с мыса Желания. 3 ноября, несмотря на полярную тьму, я снова попробовал пройти на восток, в Карское море. Приблизительно в восемнадцати милях от берега попал в торосистый лед, повредил винт, обломав лопасть. Получив от вас распоряжение вернуться, с большими трудностями выбрался из льдов и прошел до пролива Маточкин Шар. Там простоял до 23 ноября, когда возвратилась разведывательная партия, которая ходила оттуда навстречу партии, шедшей из бухты Примета. Ни одна из этих партий ничего не нашла. 28 ноября снялся с якоря и 5 декабря пришел в Архангельск. Считаю, что шхуну нужно немедленно послать в Мурманск на ремонт, чтобы успеть принять участие в весенней зверобойной кампании.

Считаю необходимым возбудить ходатайство о награждении за самоотверженную работу матросов Соснового и Клаба и машиниста Рачка и о назначении пенсий семьям погибших летчика Бариля и бортмеханика Зеленца.

Хочу еще обратить ваше внимание на сообщение с Северной Земли, перехваченное по радио моим радистом. В сентябре во время шторма с островов далеко в море наблюдалось какое-то судно. Возможно, это был «Лахтак», но, скорее, какой-нибудь норвежец, который забрался так далеко на охоту.

5 декабря. Капитан Кривцов.

Г л а в а V

Сбросив резким движением спасательные круги, штурман Кар перестал смотреть на шлюпку, подпрыгивавшую вверх дном на волнах. Он должен был сберечь свое судно или спасти хотя бы тех, кто остался на пароходе. В его распоряжении было пять-шесть, максимум десять минут.

— Боцман! — прогремел штурман, пересиливая бурю. Его голос изменился и стал звонким, а обычно мягкие серо-голубые глаза потемнели. — Всех наверх! Надеть пробковые пояса — и в шлюпку.

Лейте двадцать лет был боцманом, и ни разу не случилось, чтобы он не плюнул перед тем, как выполнить какой-нибудь приказ. Однако на этот раз боцман съехал по трапу на нижнюю палубу, прежде чем язык его успел пошевелиться во рту.

Кар наклонился к телефону, свистнул в машину, а потом закричал:

— Полный вперед! И все наверх!

Котовай выхватил из небольшого сундука пробковый пояс, подошел к штурману и обвязал его. Кар этого не заметил. Оставив незакрытой трубку телефона-свистка, он, облокотившись на фальшборт и прищурив глаз, казалось, вычислял, когда нос парохода ударится в берег. Котовай, взяв другой пояс, подошел к Соломину. Матрос оставался неподвижным. Только время от времени он быстро перебрасывал из руки в руку колесо штурвала, держа курс на мысок, расположенный на зюйд-остовой оконечности острова. Только бы проскочить мимо этого мыска, и пароход будет спасен. Но шторм сбивал пароход с курса и быстро относил к берегу.

— Два градуса на себя! — крикнул Кар Соломину, наклоняясь к нему.

— Есть! — Соломин быстро крутнул штурвальное колесо.

На палубе собрался весь экипаж, оставшийся на пароходе. Лейте насчитал одиннадцать моряков. Не хватало только механика Торбы и кочегара Павлюка.

— Где механик? — налетел Лейте на машинную команду.

— Остался в машине.

— Черти бы его там оставляли! — выругался боцман и прыгнул в машинный люк.

Через полминуты он стоял в машинном отделении. Паровая машина так грохотала и дрожала, что казалось, вот-вот вылетит из своего крепления. Механик дал полный пар. Но, очевидно, этого было ему еще мало. Лейте увидел, как Торба и Павлюк, побагровев от напряжения, нажимали на какой-то рычаг. Они закрывали пару буквально все выходы, чтобы направить всю его силу на вал, вращающий винт парохода. Из-за грохота машины Лейте не слышал, как механик говорил кочегару:

— Вместо семидесяти максимальных мы дадим сто двадцать оборотов винта…

Может быть, механик сказал бы еще что-нибудь, но Лейте не дал ему закончить, потому что знал, что жить им оставалось вряд ли более пяти минут.

— К черту отсюда! — заорал боцман, хватая их за плечи. Наверх!

По выражению лица боцмана механик понял всю опасность положения и крикнул:

— Павлюк, наверх!

— А ты? — И боцман схватил механика за руку.

— Я оставлю машину последним! — крикнул Торба.

Разъяренный боцман мигнул Павлюку. Немедля четыре сильные руки подняли низенького механика и, не обращая внимания на его возмущенные выкрики, потащили по трапу наверх. Машинное отделение опустело, только гулко гремела машина. Подходила последняя минута. Пароход приближался к зюйдовому мыску острова.

Обвязавшись пробковыми поясами, люди готовились спустить шлюпку в тот момент, когда «Лахтак» ударится килем о берег. Только Котовай, который всем раздавал пояса, забыл обвязать себя самого. Грустными глазами глядел он на корму, которую заливали волны, и на вспененное бурливое море. Рядом с ним стал юнга Степа. Взгляд юнги скользнул по борту парохода и остановился на канате лага,[8] тянувшемся по воде.

Он возбужденно обернулся, толкнул Котовая и показал рукой туда, куда смотрел сам. Матрос выпрямился и нахмурился.

— Ого! — Он взмахнул кулаком над головой и, подбежав к группе людей, ожидавших на спардеке своей последней минуты, закричал: — Боцман, человек за бортом!

За кормой в волнах боролся за жизнь человек. Он ухватился за лаг, и пароход буксировал его за собой. Волны заливали голову тонущего, не давая его рассмотреть. Да в тот момент никто и не пытался это сделать. Лейте забыл, что через минуту ему самому придется спасаться от разбушевавшихся волн берегового прибоя, и смело бросился на корму. Волны гуляли по корме, заливая людей до колен. Котовай и боцман потянули за лаг-линь.[9] Корма подпрыгивала на волнах, словно мяч. Моряки едва стояли на ногах. Человек, которого подбрасывало волнами на конце лаг-линя, напоминал большую рыбу на крючке. Матросы боялись, чтобы не оборвался линь, тогда человек безусловно погибнет. Но вот он уже около самой кормы. Самое страшное, самое опасное место: здесь волна может убить, ударив его о борт. Кроме того, пароходный винт образует здесь водоворот. Если человека затянет туда, его могут изрубить острые лопасти.

Но этот сумасшедший великан — кочегар Павлюк! Он вытащил длинный флагшток, торчавший из кормы, обвязал себя и лаг-линь пробковым поясом и прыгнул за корму, держа один конец флагштока. Остальные моряки держали другой конец. Именно в этот момент решилась судьба парохода. Но теперь это видели только Кар и Соломин да еще, пожалуй, кок,[10] от страха забравшийся под дымовую трубу парохода.

Пароход отнесло к самому мыску и промчало метрах в ста от берега. Кару казалось, что он слышит, как киль чиркнул по дну. Штурман махнул рукой, и Соломин круто повернул руль. Зюйдовый мысок острова остался далеко позади. Здесь берег шел в юго-восточном направлении.

Теперь остров ослаблял ветер, и волны относили пароход от берега. Штурман вздохнул с облегчением и повернулся к рулевому. Глаза Соломина светились радостью, а руки на штурвале совсем ослабли.

— Рулевой, не спать! — крикнул Кар. Глаза и губы его смеялись.

В этот момент они совсем забыли о несчастье — гибели шлюпки.

Кар взял курс в открытое море.

В то же время на корме Павлюк вытаскивал из воды утопающего.

Здесь тоже почувствовали ослабление ветра, хотя волны все еще прыгали на палубу. Спасенный потерял сознание, но не выпускал из рук лаг-линя. Руки его, казалось, одеревенели. Боцман ножом разрубил линь и подхватил на руки пловца. Все увидели его лицо и узнали охотника Вершомета, выезжавшего на берег в шлюпке. Значит, он был в шлюпке, когда та опрокинулась.

Боцман подумал, что Вершомет, наверное, наглотался воды, и вместе с Котоваем потащил охотника на спардек. За ним поспешили остальные.

В это время среди них появился Кар:

— Эй, там! На места!

Этот крик заставил всех оглянуться. Моряки увидели, что пароход быстро отдаляется от острова. Его относило на восток.

Г л а в а VI

Все вернулись на свои места. Шло время второй вахты, но никто не отдыхал. Вся подсменная вахта съехала с капитаном на берег. Кое-кто там остался, а большинство погибло во время аварии шлюпки. Перед Каром и Торбой стояла задача распределить людей таким образом, чтобы часть из них немедленно пошла отдыхать. Штурман отослал в кочегарку кока и юнгу, чтобы усилить машинную команду.

Тем временем боцман и Павлюк так протрясли охотника, что вся вода вылилась из него, и он пришел в себя. Охотник тихо стонал. Штурман приказал перенести беднягу в кают-компанию, положить на диван и дать немного вина из аптечного запаса.

Охотник выпил, облизнулся и попросил еще. Котовай, сидевший возле больного, усмехнулся и хитро подмигнул:

— Ну, не пропадешь, жить будешь!

Вершомет улыбнулся в ответ и хотел было подняться, но слабость не позволила ему сделать это. Он снова положил голову на кожаную подушку и, закрыв глаза, прислушивался к глухим ударам волн в борт парохода. Иногда он вздрагивал. Ему казалось, что волны накатываются и давят на него.

— Выздоровеешь, — ободряюще сказал ему матрос и вышел из кают-компании.

А море все бушевало. Грозные валы, поднимаемые ураганным ветром, становились еще грознее. Ветер безумствовал. Он срывал с гребней волн ливень брызг и поднимал их в воздух. Этот дождь заливал палубу «Лахтака».

Кар надел резиновый плащ и зюйдвестку. Он спрятался в надстройку на капитанском мостике и думал о том, как защититься от напора волн, мчавшихся вдогонку за пароходом. Он решил минут двадцать — тридцать держаться этого курса, а потом для безопасности повернуть и идти в противоположную сторону.

Ветер, неожиданно налетевший два часа назад, наконец пригнал тучи и начал заволакивать горизонт завесой серых полярных туманов. За клочьями туманов исчезли берега острова Уединения. Вокруг виднелся только бушующий морской простор.

Над головой штурмана с шумом вырвалось облако пара.

«Пар выпускают», — догадался Кар.

Действительно, Торба велел выпустить лишний пар, потому что механик все-таки боялся, как бы не взлетели в воздух старые котлы вместе со всем пароходом.

Кар спокойно оглянулся на море и поднес к глазам большой двенадцатикратный бинокль. Но и с помощью бинокля разглядеть что-либо сквозь клочья тумана было невозможно. Он медленно обернулся, не отводя глаз от бинокля, и взглянул в противоположный угол капитанского мостика. Перед ним возникла какая-то фигура, прижимающая к лицу бинокль. Напротив него, на капитанском мостике, стояла знакомая фигура гидролога Запары.

Запара немного удивленно смотрел на Кара.

— Отто Рудольфович, разве сейчас ваша вахта? — спросил гидролог.

Но Кар смотрел на Запару с еще большим удивлением:

— Дмитрий Петрович, откуда вы?

— Я откуда? Из каюты. Чего вы так удивляетесь?

— Разве вы не были на берегу?

— Да в том-то и дело. Гордей Иванович, наш любимый радист, обещал меня разбудить, когда поедут на берег… Но где остров? — Запара оглянулся. — В тумане?

Кар молча смотрел на гидролога. Он понял, что гидролог не был на берегу, все время спал и понятия не имеет о трагедии, которая разыгралась несколько часов назад у вестового берега острова Уединения.

Кар посмотрел на море, а потом пригласил гидролога в штурманскую рубку.

В маленьком помещении рубки он рассказал Запаре обо всех событиях. Они показались гидрологу тяжелым сном.

Охваченный ужасом, сидел Запара перед штурманом, слушая его рассказ. Значит, он никогда не увидит этих прекрасных людей — капитана Гагина, радиста Гордея Ивановича, второго штурмана Михайлова, кочегаров, матросов, охотника Вершомета.

— Неужели все погибли?

— Нет, не все. В шлюпке было девять человек, остальные остались на острове. Кто именно, об этом нам, наверное, расскажет Вершомет.

— Он? Не понимаю… Как?

Штурман рассказал о чудесном спасении охотника. Когда он кончил, гидролог схватился руками за голову и замер.

Кар вышел из рубки на мостик.

Наступала ночь. Туман и темнота стеной окружили пароход. За бортом ревело море, и пароход содрогался от ударов волн. Когда они заливали палубу, он, казалось, задыхался, как живое существо. На просторе малоизвестного моря в невыразимой тьме еле заметно то поднимались, то падали, то клонились с боку на бок топовые огни на мачтах.

Определить, где находится пароход, не было возможности. Если бы на небе была хоть одна звезда, Кар сумел бы это сделать. Ведь астрономию он знал прекрасно. Если бы был радист, они вдвоем сделали бы то же самое с помощью радиопеленгации,[11] но сам он в радио не смыслил. Внезапно в мыслях его мелькнуло, что «Лахтак» следовало бы назвать «Немой корабль».

Не надеясь больше определить местопребывание корабля, Кар позвал боцмана и, приказав заменить рулевого, оставил его на вахте вместо себя, а сам, завернувшись в плащ, бросился на диван в капитанской каюте.

Он заснул сразу же как убитый. У штурмана Кара были железные нервы. Но период несчастий еще не закончился. Через полтора часа его разбудил Лейте:

— Испортилась штурвальная машина. Руль не работает.

Г л а в а VII

Кар обмакнул перо в синие чернила и начал записывать в судовой журнал:

«12 октября. Северо-восточная часть Карского моря. Точно координаты местопребывания парохода установить невозможно — третий день в густом тумане. Сегодня шторм стих. Попали в девятибалльные льды. Управлять пароходом во время шторма после того, как испортился руль, стало почти невозможным. Поставили временный деревянный руль. Управлять этим рулем очень трудно. Дано распоряжение механику подробно выяснить, в чем состоят повреждения руля, чтобы, пользуясь тихой погодой, сделать требуемый ремонт.

Сегодня охотник Вершомет вспомнил фамилии тех, кто был в шлюпке во время ее гибели. По его словам, это: 1) капитан Гагин, 2) штурман Михайлов, 3) радист Соловей, 4) машинист Содин, 5) матрос Деревянко, 6) матрос Панин, 7) кочегар Зубко, 8) кочегар Ботман.

Итак, на острове Уединения осталось пять человек, а именно: 1) механик Столяренко, 2) машинист Гей, 3) матрос Орлов, 4) кочегар Лип, 5) кочегар Фурман. У них есть ружья, небольшой запас патронов и запас хлеба, консервов и шоколада на два-три дня».

Штурман положил ручку и задумался. Подумав немного, он снова начал писать. Писал твердо, как всегда, словно что-то давно обдуманное. Закончив, два раза перечитал написанное:

«Сегодня мною дан такой приказ по судну:

Ввиду того, что капитан парохода «Лахтак» т. Гагин погиб, считать, что я принял на себя исполнение обязанностей капитана судна с 13 часов 10 сентября. Своим первым помощником назначаю механика корабля т. Торбу. Вторым помощником назначаю боцмана т. Лейте. Юнга Черлак переводится в машинное отделение.

Гидролог т. Запара и охотник т. Вершомет включаются в состав экипажа. Первый назначается штурманом-практикантом, а второй — боцманом.

На судне объявляется авральное положение. Всем товарищам предлагаю соблюдать дисциплину и проявлять максимум энергии и инициативы, чтобы сберечь пароход, который является государственным имуществом.

Исполняющий обязанности капитана парохода «Лахтак» штурман дальнего плавания Кар».

Сознавая большую ответственность, которая легла теперь на него, Кар созвал общее собрание команды, где и объявил этот приказ. Утомленная команда встретила его тихим гулом одобрения.

— Товарищи, — обратился к экипажу Кар, — положение наше чрезвычайно серьезно. С поврежденным рулем мы попали в такие льды, выбраться из которых нашему пароходу было бы тяжело и с исправным рулем. Как только прояснится, я определю, где мы находимся. Затем по разводьям между льдинами постараемся подойти к ближайшей земле и стать там на якорь. Самая страшная для нас опасность — попасть в ледяные тиски. В этом случае льды могут так стиснуть «Лахтак», что он лопнет, как орех. А если его и не раздавит, то какая радость быть предоставленным воле морских течений и непостоянных ветров? Они могут носить нас вместе со льдами и два и три года. Чего доброго, занесет до самого полюса. Чего бы это ни стоило, мы должны ударными темпами отремонтировать руль. Нас осталось мало, а поэтому и работы на каждого придется вдвое больше. Нужно все силы направить на то, чтобы спасти пароход, чтобы спасти свою жизнь, а если удастся — и тех пятерых товарищей, которые остались на острове Уединения. Вы знаете, что погиб председатель нашего судового комитета матрос Орлов и некоторые члены комитета. У меня есть предложение избрать новый судовой комитет. Это должен быть боевой комитет, или, как можно назвать его в данном случае, авральный. Такому комитету мы поручим распоряжаться общественными делами на пароходе.

— Согласны! — сказал Павлюк.

— Вылезем из этой заварухи, Отто Рудольфович, — уверенно добавил Котовай.

У Соломина уже было конкретное предложение, кого выбрать в судком. Васька Соломин на пароходе отличался тем, что никогда не вступал ни в какие споры, но всегда выступал с предложениями. Ему даже дали кличку Васька Предлагатель.

— Я хочу предложить, — начал он, высоко задирая голову и поднимая руку, — не терять времени на разговоры и выбрать в судком Шелемеху, Лейте и Черлака.

— Подожди! — закричали одни.

— Какой быстрый!.. — возражали другие.

— А кого ждать? — выступали на защиту Соломина третьи.

Голосовали недолго. Против кандидатов, выставленных Соломиным, никто не возражал, только кок запротестовал против семнадцатилетнего Степы Черлака, с которым был в давней размолвке. Но кока никто не поддержал.

Проголосовали, и собрание было объявлено распущенным ввиду авральной работы по ремонту руля.

Торба обнаружил, что около самого руля в воде оборвался штуртрос.[12] В обычных условиях исправить такое повреждение можно только с помощью водолаза. Но водолаз парохода матрос Деревянко погиб, а кроме него никто не мог спуститься под воду.

По мнению Торбы, был только один способ помочь горю. Он предлагал перенести все грузы с кормы в носовой трюм. Тогда нос парохода погрузится в воду, а корма, наоборот, поднимется, и руль выступит из воды. Только после этого его можно исправить.

Кар согласился с предложением Торбы. Разделившись на две смены, по семь человек в каждой, команда немедленно начала работу. Во главе одной смены стал Вершомет, а во главе другой — Павлюк. В сменах не работал только Кар: он не покидал капитанского мостика.

Г л а в а VIII

Павлюк объявил пятиминутный перерыв на курение. Бригада постановила делать такие перерывы каждые два часа, потому что бригада Вершомета курила через каждый час.

— Когда же мы осилим этот груз? — спросил Котовай и сам же ответил, недовольно покачав головой: — Здесь работы на месяц.

— Вот уж и на месяц! Это для таких увальней, как ты, на месяц! — огрызнулся Степа Черлак.

Степа лежал на мешках с углем, стараясь во время отдыха не двигать ни руками, ни ногами. По его глубокому убеждению, это был наилучший способ сберечь энергию. Лицо юнги было вымазано жирным углем. Только зубы блестели, когда он скороговоркой рассыпал слова.

— Закуришь, Степа? — предложил ему папироску Котовай.

— Нет. Охота была легкие портить!

Из всего экипажа «Лахтака» только Степа и Павлюк не курили и курение не поощряли. Бригада даже подозревала, не по этой ли причине они предлагали сократить перерывы «на перекур». Павлюк, горячо выступая против курящих, всякий раз ссылался на свое прекрасное здоровье и свои мускулы. А мускулы у кочегара и в самом деле были геркулесовские. На здоровье он тоже никогда не жаловался, потому что, сколько помнил себя, не знал, что это за штука — головная боль. К сожалению, Степа не мог похвастаться такими качествами. Но и он был не из слабеньких — всегда мог постоять за себя и от работы не отлынивал.

Чувствуя на себе ответственность, как член судового комитета, Степа решил доказать Котоваю необоснованность его утверждения, будто на работу, за которую они взялись, нужен целый месяц.

— У нас на корме, — сказал Степа, — есть триста тонн угля, в кормовой цистерне — сто двадцать тонн воды. Разного груза, который нужно перенести, тонн двести. Всего шестьсот двадцать тонн. Из них сто двадцать тонн воды механик перекачает помпами. Это нас не касается… Значит, пятьсот тонн. Работает нас тринадцать человек. Сколько это выходит на каждого? А? Мм… Почти сорок тонн на каждого… Почти два с половиной вагона. Так, по-твоему, я буду месяц перегружать?

— А разве нет? — уперся Котовай.

— Да ты разжуй как следует то, что я тебе говорю! Сорок тысяч кило. Если каждый из нас каждые пять минут будет переносить по шестьдесят кило, то за час это составит семьсот двадцать. Мы решили работать по двенадцати часов в день, это значит восемь тысяч шестьсот сорок кило. Таким образом, всего выходит лишь немногим более чем на четыре дня. Так неужели мы не сделаем за пять дней?

— Может быть, — начал было сдаваться Котовай, но сразу нашел новый аргумент: — А потом назад нужно будет тащить.

— Ну, назад не так срочно, — успокоил его Павлюк и закричал, поднявшись: — Кончать перерыв! Подымайся!

И моряки, соревнуясь, кто скорей отнесет свою ношу, брались за работу. Набирать больше чем по шестьдесят — семьдесят килограммов Павлюк никому в своей бригаде не позволял:

— Еще надорвется кто-нибудь. Лучше меньше, да быстрее. — Но сам брал двойную норму. — Я некурящий, мне можно носить за двоих, — шутил он.

Все работали с увлечением. Но Кар, наблюдая, как постоянный дрейф сносил пароход на восток, и видя, что льда вокруг парохода становилось все больше, боялся, что через пять дней ремонтировать руль будет уже поздно.

Через две ночи после начала аврала из тумана неожиданно выплыл кусочек звездного неба.

Гидролог разбудил Кара. Штурман увидел созвездия обеих Медведиц. Опасаясь, чтобы туман или тучи не закрыли звезды, он бросился к ящику, в котором лежал секстант.[13] Вытащив прибор, он взбежал на мостик. Рука слегка дрожала от волнения. Запара стал возле хронометра.

— Есть?

— Есть!

Оба переглянулись, когда Кар поймал секстантом Полярную звезду. Он взял углы нескольких звезд и, записав необходимые данные в блокнот, засел за вычисления.

Через час, проверив себя несколько раз, он торжественно обратился к стоявшему около него гидрологу:

— Можете кричать «ура» и поздравить себя с тем, что вовремя меня разбудили.

Действительно вовремя: пока штурман решал задачи, звезды скрылись не то в тучах, не то в тумане. Тьма снова поглотила все вокруг.

— Так где же мы? — Запара вопросительно глянул на штурмана.

— Если верить звездам, секстанту, компасу, картам и моим вычислениям, то место, на котором мы сейчас находимся, — семьдесят восьмая параллель тридцать четыре минуты сорок секунд северной широты и девяносто третий меридиан пятьдесят шесть минут тридцать пять секунд восточной долготы.

— То есть, насколько я понимаю, мы где-то возле Северной Земли?

— Да, эта уже не таинственная после экспедиции Шмидта и Ушакова земля должна быть у нас под носом. Если я не ошибаюсь, нас несет в пролив Шокальского, который соединяет Карское море с морем Лаптевых.

В этот момент в дверях штурманской рубки появилась маленькая, коренастая фигура Торбы.

— Ура! — захрипел механик (последние дни ему пришлось столько кричать, что он даже охрип).

— В чем дело? Разве ты уже знаешь? — спросил сбитый с толку Запара.

— Конечно, знаю.

— Кто тебе сказал?

— Да он же!

— Отто Рудольфович? — показал гидролог на Кара, потому что он был уверен, что разговор идет об определении координат местонахождения парохода.

— Да нет: наш чертенок, юный комитетчик, Степка…

— А откуда он знает?

— То есть как — откуда? — На этот раз очередь удивляться пришла механику.

— Кто ему сказал? — допытывался Запара.

— Никто не сказал. Он сам додумался. Вычислил.

— Ты о чем?

— О том, что корма уже полезла вверх. Воду уже выкачали. А у нас в носовой части есть пустая цистерна на сто пятьдесят тонн. Степа додумался накачать ее водой. Это займет три-четыре часа. Сразу же пароход наклонится на нос. Завтра утром сможем ремонтировать руль. Поняли?

— А я думал, про координаты.

— При чем тут координаты? Степка про координаты ничего не говорил. Может, он вам что-нибудь говорил? Вот, хитрец, догадливый!

Слушая этот диалог, Кар смеялся, опершись руками о стол. Запара объяснил Торбе, в чем дело, и механик обрадовался еще больше.

Г л а в а IX

Готовясь к ремонту руля, Вершомет искал тонкий стальной трос. Лейте посоветовал ему заглянуть в боцманскую кладовую. Кладовая помещалась на носу парохода, под матросским кубриком. Новый боцман, не теряя времени, прямиком пошел на бак. Протопавши под окнами кают-компании, он спустился в кубрик. Там за полуосвещенным столом сидели кок Аксенюк, кочегар Шор и машинист Попов.

— Чего вас, духов, сюда, к рогатым, принесло? — удивился Вершомет.

«Духи» и «рогатые» — это старые насмешливые прозвища, которыми еще и теперь изредка перебрасываются палубная и машинная команды. «Духами» называли кочегаров, а «рогатыми» — матросов. Вспомнив эти прозвища, Вершомет шутя употребил их. Его и в самом деле несколько удивило, почему кочегары и машинист очутились в матросском помещении.

— А, новый начальник, наше вам почтение! Очень рады! — с хорошо скрытой иронией приветствовал Вершомета кок, намекая на назначение охотника боцманом.

— Ну-ну, — добродушно ответил на это охотник. — Может быть, хотите ко мне в палубную команду?

— Нет, покорнейше благодарю. Нам и в кочегарке хорошо. Там хоть для себя борщ можно сварить.

— Эх, камбузная[14] кошка! Кому что, а у него борщ в голове.

— А у тебя, дядя Юрий, всё шутки. Лучше скажи, что это за порядки вводит новый капитан! Где это видано, чтобы кока переводили в кочегары? А команда что, сухари будет грызть? Где это видано, чтобы мальчишку юнгу выдвигали в судовой комитет? Что он соображает? Да скажи еще: нужно ли было делать помощником капитана этого придурковатого Лейте? Не лучше ли было назначить на эту должность тебя, уважаемого нами опытного полярного охотника? Ну, опять же и я, не один год плаваю, тоже мог бы дать совет… а меня не спросили.

Кок выкладывал свои обиды. Его глаза блестели, он брызгал слюной от злости.

Кочегар и машинист дружно поддакивали коку.

— Разве из меня вышел бы плохой механик? — обиженно спросил Попов.

Выслушав жалобы, Вершомет протяжно свистнул и ответил:

— Очевидно, штурман решил, что лучше несколько дней грызть сухари, чтобы через несколько дней нас не сгрызли полярные крабы.

— Ты тоже его руку держишь? — прошипел разъяренный Шор.

— Нет у меня времени с вами пререкаться!

Новый боцман открыл люк в кладовую, где лежал всякий шкиперский припас, в том числе и нужные ему стальные тросы. Включив переносную электрическую лампу-летучку, он медленно спустился по сходням в кладовую.

В узком промежутке между сходившимися здесь бортами лежала куча разнообразного шкиперского добра: бухты добротного манильского каната, стальные тросы, бочки с известью, цементом, каустической содой, банки с краской, ящики со столярным инструментом и тысяча разных вещей, которые часто бывают нужны на пароходе и найти которые можно только в боцманской кладовой.

Вершомет выбрал трос необходимой толщины и длины, смотал его и уже выпрямился, чтобы лезть наверх, когда внезапно над его головой что-то хлопнуло, и все вокруг погрузилось в темноту. Вершомет покачнулся от неожиданности и оперся плечом о железный столб.

— А, чтоб тебе зубы выбило! — выругался охотник. — Что за хулиганство!

Он понял, что люк закрыли, а электрическую лампу выключили. Это мог сделать только один из тех, кто сидел в матросском кубрике. Держа одной рукой стальной трос и погасшую лампу, охотник другой рукой нащупывал дорогу между бочками, ящиками, канатами и железом. Ступив на маленькую лестничку, он начал подниматься вверх, пока не стукнулся головой о дверцы люка. Он попробовал поднять их руками, но это ему не удалось. Что-то их крепко держало.

«Неужели закрыли на засов?» — подумал охотник и, толкнув дверцы еще несколько раз, убедился, что так оно и есть.

«Хотел бы я знать, какой негодяй это сделал!» — сказал себе Вершомет и вспомнил о коке Аксенюке. Он попробовал постучать в дверцы кулаком, но звук был такой слабый, что он сразу же перестал. Спустившись вниз, он положил на пол трос и лампочку. Потом зажег спичку. Пламени не хватило, чтобы хорошо осветить помещение. Вершомету показалось, что он сидит в глубоком погребе. Рассердившись, он топнул ногой и бросил спичку. Свет погас, и снова воцарилась темнота. Вершомет прислушался, но услышал только писк крыс и глухое шуршание льдов.

Он решил поискать какой-нибудь тяжелый железный предмет, которым можно было бы постучать. Он начал внимательно осматривать помещение. Между железным ломом и обломками ящиков нашел фонарь и подумал, что в боцманской кладовой обязательно должны быть свечи. В одном углу на полочке нашел то, что искал. Теперь, вооруженный фонарем, в котором горела толстая стеариновая свечка, он стал искать тяжелый предмет, которым можно было бы колотить по железным дверцам. На глаза ему попались топор, молоток и лом. Он выбрал молоток и лом. Лом, правда, был тяжеловатый и не совсем удобный, но охотник с его помощью хотел попробовать поднять дверцы.

Через несколько минут он стоял на сходнях и прислушивался, нет ли кого-нибудь в кубрике. Вершомет слышал, как кто-то прошелся над ним, да еще притопнул ногой, когда наступил на дверцы люка.

Стиснув молоток, он поспешил ударить несколько раз по дверцам. Но дверцы не открывались. Охотника охватил приступ бешеной злости. Что было силы — а было ее немало — он так застучал в дверцы молотком, что у него самого затрещало в ушах. Но шум, который он поднял, не давал никаких результатов. Немного успокоившись, охотник взялся за лом. Он пытался загнать его между дверцами и порожком люка. Пот лил с него в три ручья, но ничего не выходило.

Г л а в а X

Пароход как-то странно опустился носом в воду, а корму задрал кверху. Неприятный резкий, словно в осеннюю слякоть, ветер свистел вдоль левого борта и, подхватывая дым, выходящий из дымовой трубы, относил его в море. Корма так высоко поднялась кверху, что руль выступил из воды на три четверти. Окруженный всей машинной командой, Торба осматривал повреждение.

— Часа за три почините? — спросил его Лейте.

— Посмотрим, посмотрим… Может быть, и скорее. А где наш новый боцман?

— Пошел за тросом.

— Я знаю, что пошел, потому что сам его просил, но почему он не возвращается?

Слушая этот разговор, Аксенюк, Шор и Попов незаметно для остальных переглянулись.

— Аксенюк, — обратился к коку механик, — пойди позови Вершомета.

— А где я его буду искать? — недовольным тоном отозвался тот.

— В боцманской кладовой.

Кок более не возражал. Повернулся и пошел. Только по лицу Шора пробежала усмешка. Степа заметил эту усмешку, но не понял ее значения. Еще он заметил, как Шор подмигнул Попову.

«Что это должно означать?» — задумался Степа.

Ожидая Вершомета с тросом, Торба приказал принести несколько досок и начал мастерить помост и лестницу за кормой. Несколько больших досок бросили за борт, на маленькую льдину. На этих досках один человек смог бы в крайнем случае удержаться.

Шло время, а Вершомет все еще не являлся. Не возвращался и кок. Когда Торба обратил на это внимание, Шор и Попов снова переглянулись. Их поведение не укрылось от зорких глаз Степы. Мальчик уже следил за кочегаром. Для него оставались непонятными эти перемигивания, но теперь он был уверен, что это неспроста. У Степы были основания подозревать этих людей. Он знал, что они и кок — люди не очень честные, а к тому же плохие моряки. В Архангельске им только случайно удалось попасть на пароход. Перед выходом в море «Лахтак» имел неполную команду. Свободного моряка в то время в Архангельске найти было невозможно. Огромное количество новых пароходов поглотило все кадры лучших моряков. Капитан Гагин с большой неохотой взял к себе этих троих. Ни одна организация не хотела их рекомендовать. Ходили слухи, что их не раз списывали с пароходов за контрабанду, пьянство и расхищение имущества.

Когда начали переносить доски, Степа слышал, как Попов вполголоса сказал Шору:

— Пусть посидит в хлеву, свинья моржовая!

А тем временем Аксенюк, пройдя в матросский кубрик, услышал, как Вершомет колотит молотком в дверь. Кок тихонько засмеялся и закурил. Он слышал, как под полом бесновался охотник.

Потом кок догадался, что тот хочет чем-то приподнять двери, но, взглянув на засов, ухмыльнулся: засов был крепкий, ничего не сделаешь. Выкурив папиросу, он подумал, что слишком уж долго «ищет» боцмана, и кинулся к двери. Он отодвинул засов и деланно-испуганным голосом закричал:

— Кто там? Что такое?

В то же мгновение дверцы подскочили и упали от удара лома. В люке появилась голова разъяренного Вершомета. Он был готов стереть в порошок негодяев, заперших его в трюме. «Штучки проклятого повара», — подумал Вершомет. Но какое же удивление и возмущение увидел он на лице Аксенюка! Казалось, сам Вершомет не был так возмущен.

— Кто это тебя туда запаковал, дядя Юрий? Что за негодяи!

— Это ты сам, мерзавец! — закричал Вершомет.

— Да что ты говоришь, дядя Юрий! Неужели я бы себе это позволил?

— Значит, твоя хулиганская команда, с которой ты здесь сидел.

— Да нет, мы все трое, как только ты спустился в кладовую, вышли отсюда.

Охотник смотрел недоверчиво. Уверенность его поколебалась.

— Я, наоборот, пришел сюда тебя искать, — уверял кок.

— А зачем ты меня искал?

— Тебя зовет Торба.

Охотник вспомнил, для чего, собственно, он спускался в кладовую. Пришлось снова лезть за тросом. Приказав коку подождать, он соскочил вниз и быстро вышел оттуда с тросом. Пока шли на корму, Вершомет беспрерывно ругался и по временам недоверчиво поглядывал на кока. А тот тоже возмущался и сладким голосом успокаивал охотника.

— Где ты пропадал, новый боцман? — с криком встретил их Торба. — Я думал, что тебя черти в гости забрали.

Охотник с возмущением рассказал всем про свое приключение. Когда он рассказывал, Степа снова заметил, как переглянулись трое подозрительных приятелей. Но все трое решительно возражали против предположения Вершомета, что в кладовой его заперли они. Они доказывали, что не меньше других возмущены этим поступком. Что все это были только слова, Степа окончательно убедился, когда через несколько минут услышал шепот Шора.

— Ты его рано выпустил, — сказал он коку. — В другой раз попадется, так скоро не дадим вылезть.

— Еще бы!.. Путь спасибо скажет, чучело!..

Кок хотел сказать еще что-то, но внезапно запнулся, потому что перед ним появилась фигура Степы. Юноша с размаху ударил кочегара в лицо, а потом бросился на кока и начал его избивать. На помощь коку поспешили Шор и Попов.

Степа кричал:

— Эти негодяи заперли дядю Юрия!

На корме началась общая свалка, потому что Вершомет, вмешавшись в драку, так ударил кока, что тот полетел за борт; его приятели вцепились в Вершомета. Пришлось вмешаться Павлюку, и его сильные руки быстро навели порядок. Тем временем Лейте вытащил из холодной воды визжавшего не своим голосом кока. На корму примчался Кар, и все стихло.

— Что за скандал? — прогремел железным голосом капитан. Казалось, зарокотала буря.

Все оправдывались, а Степа доказывал, что трое негодяев заперли Вершомета.

— Хватит! — крикнул Кар. — Потом разберемся, а сейчас все за работу.

Г л а в а XI

После исправления руля пароход медленно пробивался сквозь льды. Погода стояла ветреная, но ясная. Туман был виден только на востоке, над краем небосклона. Ветер дул с запада и гнал льды, а с ними и пароход к берегам Северной Земли. Кар взял курс в том же направлении. Его план предусматривал использование всех возможностей, чтобы выйти из льдов, опередить их, найти защищенную местность у берегов какого-нибудь острова и стать на якорь. Там он будет выжидать подходящего момента, когда льды позволят вернуться на запад.

Дни быстро сокращались, и солнце едва поднималось над горизонтом. Изредка над пароходом пролетали чайки и кайры.

В этот день на «Лахтаке» увидели необычайно белых, так называемых снеговых, чаек. Может быть, они собирались лететь на юг. Присутствие птиц свидетельствовало о том, что земля должна быть где-то очень близко. Действительно, сразу же после полудня Лейте заметил в тумане на востоке что-то вроде берега. Через полчаса ветер поднял туман, и в пяти-шести милях от парохода показался гористый берег, покрытый белыми полотнами снега и льда.

— Северная, Северная! — радостно крикнул гидролог. — Не будь я Запара, если это не она!

Все, кроме механика, машиниста и двух кочегаров, оставшихся в машинном отделении, вышли на палубу. Никто из них еще никогда не видел этой земли. Ведь пароходов, которым посчастливилось дойти до нее, насчитывались единицы. Кар, не выпуская из рук бинокля, осматривал берега, то и дело заглядывал в карту, сверял компас, поглядывая на солнце, и, наконец, велел рулевому закончить курс.

— Собственно, где мы, Отто Рудольфович? — спросил гидролог.

— Если не ошибаюсь, то перед входом в пролив Шокальского. Правда, я не совсем уверен в этой карте, а тех данных, которые имеются в лоции,[15] для меня очень мало.

— Как можно сомневаться в карте? — удивленно сказал Запара. — Ведь исследования Ушакова, Урванцева, гидрографов с ледоколов «Русанов» и «Таймыр»…

— Но, к сожалению, у меня только так называемая радиокарта, составленная еще до этих плаваний. Выходя в плавание, мы не собирались сюда и не захватили с собой карты этих островов.

Кар еще раз посмотрел на свою карту, на компас и задумчиво произнес:

— Ничего не понимаю! По карте выходит, что этот мысок должен лежать прямо на север от нас, а получается, если это действительно он, что он лежит на восток…

— Отто Рудольфович, это очень просто, — проговорил гидролог: — на Северной Земле много магнитных аномалий. Поэтому в некоторых местах на этих островах стрелка компаса скачет по-разному и всегда обманывает…

— Тьфу! — Кар от раздражения сплюнул. — Я и забыл про возможность аномалий.

Степа, услышав разговор между гидрологом и штурманом, спросил Запару:

— А что это за радиокарта?

— Друзья мои, — ответил гидролог, подходя к группе моряков, — хотите я расскажу вам историю открытия и исследования этой земли, а также про радиокарту?

— Просим, просим! — закричали все.

— Я кое-что знаю, но и мне хочется послушать, — придвинулся к разговаривающим Вершомет.

Запара, показывая рукой на берег, начал свой рассказ:

— По ту сторону этой белокурой красавицы лежит одно из наименее исследованных морей — так называемое море братьев Лаптевых. Оно названо так по имени братьев Харитона и Дмитрия Лаптевых, которые двести лет назад исследовали северный берег Сибири. В 1913 году в это море прошла экспедиция Вилькицкого на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач». Экспедиция была гидрографическая, и ее главной задачей было исправление старых и составление новых карт, необходимых для плавания в этих полярных морях. «Таймыр» и «Вайгач» пытались пройти вдоль берегов Сибири из Тихого океана в Атлантический. Задача эта трудная, и до тех пор путешествие удалось совершить только шведу Норденшельду, который шел из Атлантического океана в Тихий на пароходе «Вега». У мыса Челюскин ледоколы встретили тяжелые льды и повернули на север, ища там, вдали от берега, свободный проход.

Неожиданно моряки увидели берег неизвестной земли. Берег этот простирался на север. Два дня шли пароходы вдоль этого берега и наконец повернули назад. Землю назвали именем царя Николая Второго, хотя царь не имел на это никаких прав.

— Тоже мне великий мореплаватель! — усмехнулся Лейте.

— На следующее лето, — продолжал Запара, — ледоколы снова подходили к этой земле, но не открыли ничего нового. Не удалось тогда увидеть ни того, где именно на севере кончается эта земля, ни ее западного берега, который сейчас перед нами. Исследователи несколько раз пытались с разных сторон подойти к этой земле, но не смогли. Не удалось это и знаменитому полярнику Руальду Амундсену. В тридцатом году советский полярный исследователь Ушаков заявил, что, если пароход доставит его на эту землю, он останется на ней и изучит ее. Ледокольному пароходу «Седов» удалось пройти сквозь льды к маленькому островку Домашнему, что на запад от этой земли. Остров этот, километра в полтора длиной и в треть километра шириной, — голая скала. На нем ничего не растет. Нет там даже пресной воды. На эту скалу высадили Георгия Ушакова с тремя товарищами: геологом Урванцевым, радистом Ходовым и охотником Журавлевым.

Пробыли они там два года. Это были два года героической жизни. Радист Вася Ходов целые месяцы оставался один в маленьком домике на острове. Охотник Журавлев запрягал собак и выезжал по льду охотиться на островах. Он запасал пищу для собак и людей, добывал мех белого медведя и песца. А Ушаков и Урванцев выезжали в далекие исследовательские путешествия. От Северной Земли их островок отделял пролив в сорок километров шириной. Исследователи проезжали через этот ледяной мост, несмотря ни на штормовой ветер, ни на снегопад, ни на метель. Добравшись до Северной Земли, строили провиантские склады и двигались вдоль берегов. Они решили объехать ее вокруг, в нескольких местах пройти ее поперек и занести ее берега на карту.

Как-то весной после двухмесячного путешествия Ушаков с Урванцевым возвращались на свой островок. Солнце уже стояло над Северной Землей круглые сутки. Снег таял, с гор сбегали ручьи. Льды в море чернели и трескались. Поверх льда стояли лужи талой воды. Усталые собаки едва тянули нарты. Эти преданные животные то тонули в глубокой воде, то резали пятки и калечили лапы на остром льду. Путешественники шили собакам сумки на лапы, но через час-другой эти сумки, изорванные в клочки, оставались за нартами. Шли по морскому льду. Но вот глубокая расселина полностью отделила путешественников от берега. Воды на льду становилось все больше, а темно-серое небо над горизонтом свидетельствовало, что там, вдали, совершенно чистое от льдов море. Товарищи попали в такое место, где вода доходила им до пояса. Нарты и собаки всплывали над водой. С большими трудностями путешественники выбрались на льдину, которая еще оставалась крепкой и почти не имела на себе воды. На этой льдине продержались целые сутки. Под вечер прихватил морозец, и им удалось выйти на берег. Они спешили на свой остров, а дорога становилась все тяжелее. Наконец им удалось попасть на берег острова Домашнего. В конце пути уже не собаки их, а они сами везли собак на нартах. Раны на лапах у собак затягивались очень медленно. Путешественникам еще повезло: на другой день вся льдина между островом и Северной Землей растаяла, раскрошилась и превратилась в рыхлую кашу.

— Значит, всегда нужно торопиться, — сказал Лейте.

— Иначе говоря, — ответил ему Запара, — не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Но слушайте дальше. В 1932 году пароход «Русанов» снял с острова Ушакова и его товарищей. В результате работы этих исследователей было установлено, что Северная Земля — это четыре больших и несколько маленьких островов. На этих островах бывает много медведей (они убили сто четыре). Есть там немало пушистых песцов. На южном острове попадаются олени. В водах вблизи острова встречается много моржей, морских зайцев, нерпы и белухи.

В 1932 году с севера эту землю обошел ледокольный пароход «Сибиряков». Тогда же пароход «Русанов» впервые прошел заливом Шокальского, к которому мы сейчас приближаемся. Вот видите, слева остров Октябрьской Революции, а справа — остров Большевик. Дальше на север — остров Комсомолец, а самый маленький из четырех — остров Пионер. Через несколько дней после «Русанова» сюда пришел ледокол «Таймыр». Это тот самый ледокол, который когда-то первым открыл Северную Землю. «Таймыр» двенадцать дней исследовал и измерял пролив Шокальского. Измерения показали, что это достаточно широкий и глубокий пролив…

Кар не дал гидрологу закончить рассказ:

— Боцман, лот![16] Штурман Запара, к пеленгатору.[17]

Г л а в а XII

Миновав маленький островок, «Лахтак» входил в пролив. Большие горы, словно часовые-великаны, стояли вдоль пролива. Льда встретили мало. Казалось, пароход шел увереннее и смелее, чем раньше.

Вершомет промерял лотом глубину. Лот ни разу не достал дна. Запара, наклонившись над пеленгатором, помогал Кару определить расстояние между пароходом и берегом. А слева на берегу зоркий глаз Степы заметил какое-то строение.

— Смотри! — обратился он к Павлюку и показал пальцем.

Павлюк тоже увидел что-то похожее на маленький дом. Степа в ту же минуту оказался на капитанском мостике и, протягивая руку, спросил Кара, что это такое.

Кар в бинокль внимательно осмотрел берег около дома, надеясь заметить присутствие хоть какого-нибудь живого существа. Но ничего такого, что свидетельствовало бы о присутствии людей, он не видел. Вся команда заинтересовалась таинственным домиком.

Кар приказал рулевому приблизиться к берегу и крикнул Вершомету, чтобы тот приготовился отдать якорь… Соломин начал измерять глубину лотом.

На расстоянии четверти километра от берега, на глубине двадцати метров «Лахтак» отдал якорь.

Сразу же спустили лодку. На берег поехали Лейте, Запара, Павлюк, Степа, Шор, Аксенюк и Соломин. Мелко искрошенный лед, подхваченный сильным течением, проносился мимо них. Ближе к берегу застряло на мели несколько айсбергов.

Едва лодка коснулась носом земли, Степа и Павлюк выскочили и вытащили ее на берег.

Под ногами была влажная почва и камни. По камням ручейками сбегала в море вода. На камнях кое-где чернели лишайники и мох.

В полутораста шагах от берега стоял маленький дом. Его стены были обиты досками и снизу обложены камнем, очевидно, для того чтобы домик мог противостоять ветру, а крыша покрыта толем. Окно было забито досками. Когда подошли к дверям, то увидели, что и они забиты и на них крест-накрест закреплены лом, лопата и топор.

Около дома лежала куча дров.

Моряки обошли кругом это одинокое строение.

— Зайдем? — спросил Запару Лейте.

— Давайте заглянем.

Через пять минут тем же самым ломом, который висел на дверях, сорвали доски, открыли окна и двери и вошли в маленькие сени. Здесь нашли кучку каменного угля. Через другие двери вошли в комнату. Там увидели печку, стол, табурет и топчан. Тут же был маленький бочонок, несколько ящиков, бутылки и узелки. На столе стоял примус. С потолка свисало несколько хорошо прокопченных окороков. В доме нашли записку. В ней прочитали: «1932 г. экспедиция ВАИ.[18] Ледокольный пароход «Русанов». Этот склад построил коллектив ленинградских рабочих-строителей под руководством инженера Бановича. Оставляем запас продуктов, керосина, одежды, патронов. Начальник экспедиции».

— Ну, все понятно! — заявил Запара.

— Почти, — сказал Лейте и добавил: — А вы расскажите подробнее.

— Этот склад, — начал гидролог, — построила экспедиция, ехавшая на пароходе «Русанов». Я вам уже про нее рассказывал. Вместо Ушакова и его товарищей «Русанов» оставил на острове новый отряд исследователей. На этот раз также осталось четыре человека. Начальником станции Северная Земля была намечена женщина — биолог Нина Демме. Это была первая женщина — начальник полярного острова. Чтобы облегчить отряду Демме проведение исследовательских работ, в проливе Шокальского построили дом и оставили в нем запас продуктов. Этот дом мог бы пригодиться Демме или кому-либо из ее товарищей, если бы они проходили через эту местность или захотели связаться с полярной станцией на мысе Челюскин.

— А что в ящиках и бутылках? — заинтересовался кок.

— В ящиках, наверное, консервы, шоколад и сахар, а в бутылках спирт и вино, которые могли бы понадобиться тому, кто отморозил бы руки, ноги или щеки… Только смотрите мне, — крикнул Лейте, — если кто-нибудь потащит с собой что-нибудь на пароход, голову оторву!

— Ну, я думаю, среди нас таких нет, — отозвался Павлюк. — Каждый понимает, что на островах это вроде пункта скорой помощи для путешественника, которого занесло бы сюда несчастье.

— Да… — протянул кок и пробормотал: — Нас как будто бы тоже несчастье сюда занесло.

— А тут и зимовать хорошо. Может быть, наш капитан около этой избушки порт устроит? — заметил Степа. — Я не против. Здесь, наверное, можно хорошо охотиться на белых медведей.

— Ну, хватит тары-бары разводить, — положил конец разговорам Лейте. — Забивайте окна и двери. Дмитрий Петрович оставит записку о нашем посещении — и поехали.

Запара дописал на записке: «Пароход «Лахтак» под командой ст. штурмана Кара. Посетили склад: Лейте, Запара, Павлюк, Соломин, Аксенюк, Шор и Черлак».

Когда ехали назад, Степа спросил Запару:

— Дмитрий Петрович, вы так и не рассказали нам про радиокарту.

— А вот что, — начал Запара, — в 1932 году, прежде чем отправлять в эти края полярные экспедиции, составили карту Северной Земли. Когда ее составляли, то пользовались неполными данными, которые собрал дирижабль «Граф Цеппелин», пролетавший над этой землей в 1931 году. Туман укрывал тогда большую часть островов, но кое-что удалось сфотографировать с воздуха. Основной же материал для карты передал Ушаков по радио, а так как по радио всей карты передать нельзя, то она и вышла немного путаной.

Г л а в а XIII

Сквозь голубое кружево мелких льдин из воды выставил голову зверь. Это была круглая черная блестящая голова. Глазки глядели сонно и неподвижно. Морской заяц интересовался пароходом. Видел ли он уже когда-нибудь такое чудовище? Пароход немного напоминал айсберг, а люди на нем выглядели удивительными зверьками, слегка напоминающими медвежат. На этом айсберге что-то треснуло, и одновременно черная круглая голова услышала шипящий свист в воздухе и плеск воды в двух шагах от своего носа. Это были незнакомые звуки, а все незнакомое может быть небезопасным, и голова в тот же миг спряталась в воду.

Прошло две-три минуты, и на палубе уже успели поспорить, попал Котовай или нет. Абсолютное большинство — все, за исключением самого стрелка, — считали, что зверь испугался и спрятался. Сам же Котовай настаивал на том, что убитый зверь сразу же потонул.

Любопытство — большая сила. «Что это за странный айсберг, нужно взглянуть на него», — подумал, наверное, зверь, и голова снова высунулась из воды.

— Ну, теперь я буду стрелять, — попросил Степа, потянувшись за ружьем к Котоваю. — Ты одного уже утопил, а теперь позволь мне.

Вокруг засмеялись, потому что все поняли, что это тот же самый заяц. Котовай отдал ружье Степе. Юноша долго целился. Заяц вместе со звуком выстрела подпрыгнул над водой и замер.

— Попал! Попал!

Степа радовался. Его похвалил Лейте, наблюдавший охоту с капитанского мостика. На звук выстрелов вышел Вершомет.

— Кто это? — спросил он и, когда ему показали на Степу, одобрительно хлопнул парня по спине. — Так всегда бей, с одного выстрела — в голову, — сказал Вершомет, — потому что иначе, если зверь не очень жирный, то ударит раза два хвостом по воде и потонет.

Шлюпка прибуксировала тушу зайца к борту, и ее подняли на палубу.

— Ну и зайчик! — покачал головой кок.

Действительно, этот зайчик был около полутора метров в длину и весил двести пятьдесят килограммов.

— А знаете, — сказал Запаре Кар, показывая на морского зверя, — это же наш шеф.

— Как — шеф?

— А вы знаете, что значит слово «Лахтак»?

— Нет.

— Лахтак — это одно из названий морского зайца, или иначе — бородатого тюленя. Так его называют на востоке, в Беринговом море. Там давным-давно начинал свое плавание этот пароход.

— Чудесное место для охоты! И в самом деле неплохо перезимовать в этом домишке, — философствовал Вершомет. — Дичь вокруг непуганая, должны быть и песцы. Капканы у нас есть. Можно взять большую добычу. Целый трюм мехом, шкурами, салом наполнили бы.

— Ты думаешь, — спросил кок, — на этом берегу много песцов?

— Ручаюсь, что одними капканами набрал бы за зиму не меньше сотни, а то и полторы.

— А голубых песцов тут не может быть? — настойчиво допытывался Аксенюк.

— Почему же… не знаю… Наверное, есть…

— За границей мех такого песца — целое состояние, — вздохнул кок. — Белый там тоже не дешев.

— Я бы не возражал отвезти туда несколько шкурок, продать и положить деньги в карман, — с хриплым смехом сказал Шор.

Разговор о мехах прервал Лейте. Он пришел с приказом, чтобы кок вместе с ним и Павлюком шел осматривать камбузную кладовую. Кар хотел точно подсчитать запасы продовольствия на пароходе. Неизвестно, сколько времени придется им провести в вынужденном плавании. Он знал, что запас продуктов на пароходе невелик, так что, наверное, придется уменьшить порции и строго их соблюдать. Но, прежде чем определять размер порции, Кар хотел знать, сколько на пароходе продуктов и каких именно. Он поручил Лейте сделать это немедленно и, вызвав к себе Торбу с Запарой, советовался с ними, что делать дальше.

— Товарищи, — сказал он, обращаясь к механику и гидрологу, — по моему мнению, имеются три варианта нашего дальнейшего путешествия: один — стоять, где мы стоим; собственно, не на этом самом месте, а подыскать какую-нибудь бухточку в проливе Шокальского. Стоять до тех пор, пока с нашего пути не сгонит тяжелые льдины. Очень возможно, что в этом случае нам придется пробыть здесь всю зиму и выйти отсюда только на следующее лето…

— Если будут благоприятные условия… — вставил Запара.

— Совершенно верно, ответил Кар, — потому что может статься, что следующее лето будет холодное, льды не растают и мы не вылезем отсюда, а просидим между этими горами еще зиму. Конечно, если хватит продуктов, не появится цинга или еще какая-нибудь напасть. Второй вариант — немедленно повернуть назад, в Карское море. Попробовать пробиться через льды, пользуясь щелями и разводьями. Дело это необычайно трудное. Это значит возвратиться в те самые льды, от которых мы убегали. Скорее всего, в Карском море пароход затрет льдами и зимой его раздавит в ледяных тисках. А если нет, то куда-нибудь отдрейфует, и неизвестно, сколько времени будет дрейфовать. Наконец, третий вариант — идти через пролив в море Лаптевых и если там не очень толстый лед, то повернуть на юг, вдоль берегов острова Большевик, и выйти в пролив Бориса Вилькицкого. Через этот пролив нам, может быть, удастся вернуться домой. Если же возвращаться домой будет поздно, то зазимуем около Мыса Челюскин, где есть достаточно глубокие бухты.

— А самое главное, — добавил Запара, — научная база и радиостанция Арктического института.

— Совершенно верно. Ваше мнение, товарищи? — спросил Кар.

Слово взял механик Торба.

— За нашей кормой, — сказал он, — такой лед, что не только наш пароход, но и «Красин» вряд ли справится. Зимовать здесь нет смысла. Угля очень мало. Зимой нам нужно согреваться, а летом на обратный путь топлива может не хватить. Радио у нас фактически нет, и вызвать помощь мы не можем. Нужно идти в море Лаптевых.

Запара поддержал мнение механика:

— Если нас затрет льдами в море Лаптевых и мы там зазимуем, все-таки больше будет пользы, чем дрейфовать в Карском море. В Карском можно хоть приблизительно вычислить, куда нас занесет. А вот в море Лаптевых еще никто не зимовал, да и далеко от берегов, ничего не вычислишь и ничего не угадаешь. Мы сделаем очень ценные исследования.

Но доводы Запары не совсем понравились Кару и особенно Торбе.

— Да… вы наговорите, — сердился Торба, — еще действительно захотите зимовать.

Как раз в это время в каюту Кара, где проходило совещание, зашел Лейте. Его коротко проинформировали о том, что там говорилось. Он тоже считал, что нужно идти через море Лаптевых в пролив Вилькицкого.

На том и порешили.

После этого Лейте рассказал о положении с продовольствием. Продуктов, если выдавать их по прежней норме, должно было хватить на семьдесят дней. По мнению Лейте, эту норму можно было бы безболезненно уменьшить, чтобы растянуть продукты на девяносто дней.

Кар написал приказ о том, что пароход выходит в море Лаптевых, что паек уменьшается и что охотники должны обеспечить команду продовольствием. Вершомету поручалось отобрать лучших стрелков и организовать из них охотничью команду.

Г л а в а XIV

Ночью полярное небо чудесно сияло звездами. Туманы, наверное, спрятались за горами, над арктическими озерами, в ледяных расселинах. Ритмично работала паровая машина, и еле заметно дрожали палубы «Лахтака». Винт бурлил за кормой, и на воде мерцала пенистая тропка. «Лахтак» уверенно шел вперед средним ходом, иногда то отталкивая, то подминая под себя небольшие льдины. На тысячу миль вокруг над темным безлюдьем светились звезды полярного неба. Впрочем, нет: если пойти напрямую на север через горы, котловины и проливы, на острове Домашнем можно найти маленький домик. А если пройти сто двадцать миль на юг, можно встретить большой дом. Это станция на мысе Челюскин. Вот и всё.

Красота полярной ночи баюкает мечтами и фантазиями. Не мечтают только Кар, Лейте и Соломин. Они на капитанском мостике. Матрос крепко держит в руках штурвальное колесо и настороженно ждет, не будет ли приказаний от Кара, а Кар вместе с Лейте, не выпуская из рук биноклей, хоть и мало пользы от бинокля ночью, стоят, опершись на фальшборт, и всматриваются в темноту, чтобы случайно не наскочить на берег или айсберг.

— Луна взойдет позднее, — говорит Кар, обращаясь к Лейте, — а пока что крикни, чтобы дали самый малый.

Лейте переводит ручку машинного телеграфа — где-то в глубине пароходных помещений раздается звонок. Движение парохода замедляется.

Кар и Лейте всматриваются в темноту.

— Лейте, — говорит Кар, — я пойду подремлю. Когда луна взойдет, разбудите меня.

— Есть! — прогудел басом Лейте.

Кар зашел в капитанскую каюту и, не раздеваясь, повалился на диван, подложив под голову кожаную подушку.

Тихонько плескали о борт волны, мерцали огни на мачтах — морским зайцам они, наверное, казались плавучими звездами.

Лейте ждал появления луны.

На корме тоже не спало трое людей. Завернувшись в кожушки, они сидели на канатном ящике и разговаривали шепотом. Это были Аксенюк, Шор и Попов.

— Этот приказ не предвещает ничего хорошего, — хрипел Шор. — Паек урезали…

— Чепуха это, а не приказ! — ответил кок. — Все равно продуктов хватит только на три месяца, а может быть, и еще меньше.

— Да… да… — задумчиво бормотал Шор. — Нужно, братцы, бежать, — предложил он.

Очевидно, для кока эта мысль не была новой, потому что он только тихо поддакнул:

— Да… да…

Зато Попов встрепенулся:

— Куда бежать? Ты с ума сошел?

— Почему — сошел? — промолвил кок.

— Мы же пропадем…

— Чего боишься? — презрительно спросил машиниста Шор.

— Он тебе расскажет, куда бежать, — кивнул кочегар на Аксенюка.

— Слушай, — прошептал Аксенюк, — ты же видел за несколько миль отсюда прекрасный домик с хорошим запасом продуктов на трех зимовщиков. Есть спирт, вино, шоколад, консервы мясные, рыбные, овощные и молочный порошок. Есть мясо. Мы захватим с собой свой паек, винтовки, патроны, песцовые капканы и хорошо перезимуем. А иначе затрет нас, чего доброго, во льдах моря Лаптевых и погибнем мы, спасая это корыто. Нет, пускай дурни заботятся о государственном имуществе, а я буду заботиться о себе.

— И опять-таки, — говорил Шор, — мы набьем за зиму горы песцов. Тогда нам останется только встретить летом норвежца, и золото будет бренчать в наших карманах во всех портах — от Тромсе до Марселя.

— Но где мы встретим норвежца? — колеблясь, спрашивал Попов.

— Летом они бывают в Карском море, а нет — так переберемся в Баренцево. Не так страшен черт, как его малюют. Карское море — не ледяной подвал. Наконец, если и не встретим, то доберемся до Архангельска вместе с зимовщиками с острова Домашнего. А они сюда наведываются.

— Ну, — спросил Попова кочегар, — согласен?

— Э, была не была! А когда?

— Сейчас, — ответил Аксенюк. — Мы уже кое-что заготовили.

И правда, на камбузе лежало несколько ящиков с продуктами, большие жестянки с маслом, четыре ружья, из них два — с судна, одно — погибшего капитана и одно — Запары. Здесь же ящики с патронами, порохом и дробью. Над бортом свисала на приспущенных талях самая лучшая шлюпка — та, в которой сегодня ездили на берег. Оставалось перенести все вещи из камбуза в шлюпку, спустить ее на воду, потихоньку отплыть и спрятаться за одним из айсбергов, а потом, пересидев какой-нибудь час, смело двигаться к берегу. Нужно только действовать тихо и осторожно, чтобы не разбудить кого-нибудь из команды и не всполошить вахтенного матроса, который каждый час бегал на корму смотреть на циферблат лага, много ли прошел за час пароход. Три фигуры одна за другой входили и выходили из камбуза, таская ящики в шлюпку. Три вора грабили пароход, и никто этого не видел и не слышал. Да и могло ли кому-нибудь прийти в голову, что под 78° северной широты, среди пустынного ледяного моря могли ночью обокрасть пароход? Крадучись двигались по палубе три фигуры. Наконец, перетаскав все, что было нужно, еще раз проверили, все ли спят. Да, спят все, кроме механика и кочегара в машинном отделении и Лейте и Соломина на капитанском мостике. Матрос только что вернулся с кормы, где смотрел на лаг и отметил, что за час прошли две мили. Теперь он снова не выпускает из рук штурвала, переданного ему Лейте. А Лейте дожидается луны и пристально вглядывается в темноту, чтобы не наскочить на айсберг.

Никто не видит, как покачивается приспущенная на талях лодка, как она медленно спускается на воду. Вот она уже на воде. Трое людей спускаются в нее по талям, и лодка тихонько отделяется от парохода, чтобы через десять минут спрятаться за небольшой айсберг. Лейте видит, как на востоке бледнеют звезды, как, наконец, над снежной вершиной горы навстречу пароходу поднимается полная луна. Черные ущелья и серебряные скатерти покрывают горы над заливом — и на много миль вперед серебрится чистый водяной путь.

Лейте будит Кара.

Штурман жмурится, трясет головой, потягивается так, что трещат кости, и выходит на мостик; посмотрев на простор пролива, звонит по машинному телефону и кричит:

— Полный вперед!

Г л а в а XV

Утром, когда в тумане всходило солнце, вокруг «Лахтака» шумели волны моря Лаптевых. Свежий нордовый ветер дул морякам в спину, иногда бросал на палубу несколько брызг и подгонял пароход на юг. Справа, вдоль берега острова Большевик, простиралась узкая полоса льда, и Кар приказал рулевому немного отклониться к востоку, чтобы обойти этот лед.

Но Кар успокаивал себя тем, что полоса была неширокая.

Утром менялись вахты. Степа вышел будить смену. В холодном воздухе на палубе дышалось легко. Внимание Степы привлекло стадо моржей. С десяток зверей плескались в волнах почти у самого парохода. Они то перегоняли друг дружку, то ныряли, выделывая в воде какие-то странные фигуры, то, высунув голову, поглядывали на пароход и тяжело сопели.

«Прямо как дельфины», — подумал Степа.

К юноше подошел Вершомет, застегивая кожаную куртку.

— Ого, сколько зверья! Остановил бы наш капитан на полчаса пароход, как ты думаешь?

— Сам знаешь, что не остановит, — ответил Степа.

— Да, он изо всех сил спешит убежать от зимы и льда. Но, наверное, придется нам зазимовать, если не здесь, то в Карском море.

— Зазимовать так зазимовать, — словно давая свое согласие, сказал Степа. — Зазимуем — не погибнем.

— А зачем же гибнуть? — удивился Вершомет. — Ты не смотри, что я рыжий, — пошутил он, намекая на отсутствие седины на своей голове, — а я, братец, пять раз тонул, два раза горел, раз под медведем был, морж меня ранил, восемь дней без еды в ледяной щели сидел, а живой остался и теперь гибнуть не собираюсь.

— Ого!

— Вот тебе и «ого»!

Оба они несколько минут смотрели на моржей, которые отплывали от парохода к прибрежному льду. Когда моржи исчезли в тумане, Степа снова обратился к охотнику:

— Дядя Юрий, а как же мы будем с пищей, если зазимуем во льдах?

— А охотничью команду для чего капитан приказал организовать? Только остановимся во льду, сразу же и возьмемся за ружья. До зимы успеем освежевать нескольких моржей и нерп. Ну, а самый основной зверь — это, безусловно, медведь. Если возьмем десятка два медведей, то еды у нас хватит. Тебя я первым зачисляю в охотничью команду. Не возражаешь?

— Я с большим удовольствием. Павлюк тоже пойдет, он хороший стрелок.

— А каждый медведь — это десять — двадцать пудов очень вкусного мяса… Морж — сорок или шестьдесят пудов. Хотя, правда, мясо уже не такое… Ласты у него хороши, мне нравятся.

— Заговорился я с вами, дядя Юрий! Нужно идти будить сменную вахту к машине и в кочегарку. — И Степа пошел в кубрик, где спали Попов и Шор.

Сейчас их очередь становиться на вахту. С ними же должен идти и Аксенюк, спавший в маленькой каюте возле камбуза.

Не ожидая никаких сюрпризов, Вершомет двинулся по палубе, осматривая свое хозяйство. Он знал, что боцман — это хозяин палубы, и потому втайне очень гордился доверием Кара.

Кар не ошибся, назначая боцманом охотника. Вершомету было сорок два года. Двадцать девять из них он жил на севере — то на островах, то на побережье Полярного моря. Он много плавал на пароходах, а еще больше — на парусных лодках, охотясь весной во льдах на гренландских тюленей. Большой знаток охоты, он хорошо разбирался и в матросском деле.

Боцман собирался вытащить шланг и вымыть палубу. Но внезапно его взгляд остановился на опустевших шлюпбалках с правого борта на корме. Мокрые тали свисали над самой водой, словно кем-то оборванные. Висевшая здесь шлюпка исчезла. Растерянный боцман подбежал к поручням, заглянул за борт с одной стороны кормы, кинулся к противоположной стороне и, ничего не найдя, метнулся к лагу. Но его последняя надежда, что шлюпка, может быть, буксует за кормой, под лагом, исчезла.

Стремглав бросился он на капитанский мостик — известить о пропаже вахтенного помощника капитана. На мостике стоял Запара.

— Запара! — заорал Вершомет. — С правого борта пропала кормовая шлюпка.

— Куда же она пропала?

— Моржи, наверное, стянули!

— Ты что, смеешься?

— Да нет, факт! Нет лодки! Была и нет!

Запара подошел к борту и посмотрел на корму. Действительно, на правом борту шлюпки не было. Запара подозрительно посмотрел на охотника. «Шутит. Наверное, сам отцепил лодку», — подумал гидролог, зная, что моряки любят самые оригинальные шутки. Когда-то давно, когда он впервые попал на пароход, к нему обратились с просьбой почистить якорь и наточить его, как бритву, потому что он, видите ли, затупился. А после того, как он принял эту просьбу всерьез и пошел точить толстенные лапы якоря, над ним много смеялись. Но, взглянув еще раз на лицо Вершомета, гидролог решил сам пойти на корму.

— Не верит! — возмущенно сказал Вершомет, обращаясь к Котоваю, стоявшему рулевым.

Но через пять минут Запара убедился в справедливости слов Вершомета, а через десять его совсем сбил с толку Степа.

Юноша скорым шагом приблизился к нему и взволнованно отрапортовал:

— Дмитрий Петрович, где Попов, Шор и Аксенюк? Мы обшарили весь пароход — их нигде нет.

Запара совсем растерялся. Он выругался:

— Что за несчастное утро! — и пошел будить Кара.

Вершомет поднял с кровати Лейте. Вместе зашли в помещение кока, в кочегарский кубрик. Выяснили, что вместе с людьми пропали все их вещи и кое-какие судовые. Всем стало ясно: трое негодяев убежали, захватив самую лучшую шлюпку, самые лучшие продукты, причем больше, чем приходилось на их долю, и большую часть оружия. Из оружия остались только пароходный манлихер и винчестер Кара. У штурмана был еще револьвер, а у Степы — мелкокалиберная учебная винтовка, но их нельзя было считать охотничьим оружием. Двенадцать моряков, оставшихся на пароходе, были охвачены возмущением.

— Найти их и наказать! — закричал кто-то.

— Я знаю, где они, — заявил Вершомет: — в доме в проливе Шокальского. Там им и будет каюк!

Но Кар прекратил все эти разговоры:

— Некогда их догонять! Нужно спешить спасать пароход. Работы станет еще больше. Теперь палубная команда будет работать и в кочегарке. Все на места. Механик, заново разделите людей на вахты!

Г л а в а XVI

Сам Кар пошел на вахту к котлам. Когда моряки увидели, как искусно забрасывает он лопатой уголь и каким ровным слоем рассыпается уголь на колосниках, они прониклись к нему еще большим уважением. Только механик, машинист Зорин и Запара были освобождены от кочегарки. Первые два потому, что почти без отдыха работали в машинном отделении, а Запара потому, что работал только на палубе, где одновременно проводил и научные наблюдения. Он измерял температуру воды, воздуха, направление и силу ветра, брал пробы воды для химического анализа и выполнял ряд других работ.

Все больше приходилось «Лахтаку» уклоняться к востоку от своего курса. Прибрежное ледяное поле расширялось в виде треугольника. Пароход шел от вершины этого треугольника, словно по гипотенузе. Северная Земля исчезла за туманом. Температура воды по измерениям Запары падала медленно, но беспрерывно. Это означало, что льда вокруг «Лахтака» становилось все больше.

Когда гидролог указал на это Кару, тот нахмурился и, словно спрашивая совета, сказал:

— С норда в спину нам дует ветер, вот он, наверное, и гонит лед. Спереди похоже на то, что льды загораживают дорогу в пролив Вилькицкого. Что же делать? — И, посмотрев на молчавшего гидролога, сам себе ответил: — Попытаться пройти к устью Хатанги или Лены, используя их теплые воды, и там зимовать…

— Это чудесная мысль! — И Запара начал сыпать аргументы в защиту предложения Кара. Гидрологу очень хотелось провести зиму в каком-нибудь малоизвестном краю.

— Да, — сказал Кар, — если мы не попали в ледяной мешок.

Запара ничего не ответил, но, проанализировав свои наблюдения за последние несколько часов, подумал, что они, наверное, уже в мешке. Когда стемнело, пошли малым ходом. Запара отметил в дневнике: «Ветер утих, а луна спряталась в тумане».

Кар, Лейте и Запара сидели в штурманской рубке и курили, разглядывая карту того моря, по которому они плыли. Это был почти чистый лист бумаги с едва намеченными пунктиром контурами берега на юге и западе. Несколько цифр в южной части моря показывали, как мало пароходов посетили это море. В северной же его части не плавал никто. Карта побережья показывала, что оно совершенно безлюдно и почти не исследовано. Никто как следует не знал течений моря Лаптевых и его ледового режима. Только в его южной части были кое-где измерены глубины. Вот об этом и разговаривал со своими помощниками Кар.

На мостике, в рулевой рубке, Соломин не спускал глаз с компаса и с линии курса, которая указывала почти прямо на восток.

Это льды с правого борта заставили их взять такой курс.

— Лена и Хатанга, — говорил гидролог, — вливают в море Лаптевых много теплой воды, текущей с юга. Это дает основание предполагать, что ледовый режим южной части этого моря не так суров, как, скажем, в Восточно-Сибирском море и даже соответствующей части Карского. Впрочем, никто не может сказать точно, на сколько повышают температуру моря воды этих рек. Научные экспедиции этого моря еще не изучали. Это большой пробел в гидрологии Полярного бассейна.

— Снова завел свое! — усмехнулся Лейте. — Ему таки хочется зимовать в этом проклятом море.

— Мне — да, но я совсем не хочу, чтобы вы, дорогой Лейте…

Запара не кончил. Его прервал удар парохода обо что-то такое, от чего все судно содрогнулось и задрожало. Как вихрь вылетел Кар из штурманской рубки. За ним, позабыв шапку и рукавицы, выскочил Лейте. За Лейте бежал Запара. Штурман прыгнул к телеграфу и приказал: «Стоп!»

— Лево руля! — кричал рулевому Кар, перегибаясь через борт и всматриваясь в темноту перед носом парохода, где что-то серело.

Кар немного успокоился: это была льдина, а не мель или подводный камень. Как ни была она велика, но «Лахтак», ударившись о нее на тихом ходу, не мог причинить себе большого вреда.

Лейте с Вершометом уже стояли на носу. Они осматривали льдину и проверяли, нет ли повреждений.

— Нет, удар был мягкий, — сказал Соломин, понимая волнение Кара.

Торба уже остановил машину. Все стихло: не дрожала палуба, не волновали воду лопасти винта за кормой. На море тоже стояла тишина, и только перегнувшись через борт, можно было услышать, как тихо-тихо вода плескалась о льдину.

— С востока тоже льдина, — сказал Кар.

По его приказу рулевой круто повернул влево, на северо-восток, и Торба снова пустил в ход машину.

Кар искал в темноте чистую воду. Но через двадцать минут «Лахтак» снова наткнулся на льдину. Тогда остановили машину и решили ждать утра. Немного подумав, Кар поручил вахту Запаре и лег спать. Он уже несколько ночей или совсем не спал, или спал по два-три часа. Запара приказал и Соломину идти спать. Матрос тоже переутомился за эти дни. Но он не пошел спать в кубрик, а, постелив около штурвала тулуп, лег на него, укрылся другим тулупом и, шутливо бросив Запаре: «Буду спать на боевом посту», — захрапел.

Запара пожелал матросу спокойной ночи и медленно зашагал по мостику от левого борта к правому и назад — от зеленого фонаря к красному. Эти фонари вместе с топовыми лампочками были единственными огнями на судне. Все спали. Только Запара ходил, протирая носовым платком стекла очков. Он раздумывал о судьбе «Лахтака», вспоминал погибших товарищей и трех дезертиров. А потом вспомнил Ленинград, где осталась его жена с двумя детьми. У них нет никаких вестей о нем. «Лахтак», наверное, запишут в число пропавших судов, а семью известят, что Запара погиб.

Он так любил Север, столько лет посвятил ему, исследуя море! Гидролог взглянул на Соломина, вспомнил других моряков и подумал, что эти его товарищи также посвятили морю всю жизнь, тоже, наверное, любят его и что у них тоже есть семьи; их матери, жены и дети тоже тоскуют по ним… Зато какая радость будет, когда они возвратятся! Но возвратятся ли?..

Наступало утро. Сквозь рассветный туман расплывался, ширился горизонт. Перед глазами расстилалось ледяное поле. Холод, усиливаясь, заползал за воротник и в рукава тулупа. Все спали. Дремота охватывала и гидролога. Неподвижно лежал возле штурвала Соломин. Но вот послышались чьи-то легкие шаги. Кто-то поднимался по трапу на мостик. Это шел Степа. Розовый после крепкого сна, юноша приветствовал Запару.

— Что хорошего, мой друг? — спросил вахтенный.

— Товарищ помкапитана, вокруг нас лед.

Гидролог содрогнулся: он услышал подтверждение той мысли, которая всю ночь тревожила его. Именно это предвидел и Кар: «Лахтак» попал в западню, в ледяной мешок. Выберутся ли они когда-нибудь из этой западни?.. Лед окружал пароход тесным серым кольцом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОСТРОВ ЛУННОЙ НОЧИ

Г л а в а I

Конец зимы был отмечен лютыми морозами. В устье Белого моря вмерзали в лед норвежские мотопарусники. Посылая по радио «SOS», они звали на помощь советские ледоколы. Их спасали «Сибиряков», «Русанов» и «Малыгин». Из советской охотничьей эскадры, которая охотилась на гренландских тюленей, обмерзали только «Ломоносов» и «Белуха» — дряхлые шхуны норвежской постройки. На «Ломоносове» капитаном был Иван Федорович Шеболдаев, а «Белухой» все еще командовал Кривцов.

Пять месяцев не был Кривцов дома, в Архангельске, а перед этим, в декабре, еле успел выскочить из Двины до ледостава.

Охота на тюленей проходила удачно. Как-то «Белуха» очутилась среди ледяного поля с многотысячным лежбищем тюленей. Не извещая никого о своей находке, Кривцов выслал всю команду на лед бить тюленей и велел радисту передать тревожное сообщение: «Шхуна «Белуха» затерта льдами! Прошу на помощь ледокол!»

— Прибавьте наше местонахождение и мою фамилию, — сказал Кривцов радисту. «Для одного ледокола и для нас здесь вполне хватит зверя», — думал он.

Действительно, большое ледяное поле, километра в три длиной и в два шириной, было усеяно черными головами тюленей. Сильный мороз запаял все проруби на этом поле, и зверям некуда было бежать от окруживших их со всех сторон охотников. На «Белухе», кроме команды, была еще артель зверопромышленников в двадцать пять человек. Через два часа после того, как радист послал сообщение, он получил ответ, что на помощь «Белухе» идет «Малыгин».

Кривцов знал, что на «Малыгине» сто двадцать охотников. «Малыгин» был недалеко и должен был скоро подойти.

Стрелки с «Белухи» надели белые балахоны и сошли на лед. Они окружали тюленье стадо и, боясь испугать зверя, бесшумно ложились за торосами и прицеливались.

Прежде всего они должны были застрелить сторожевых тюленей. Большинство зверей спало, греясь на солнце. Под мартовским солнцем могли греться только звери с большим запасом сала под кожей, потому что в это же время у охотников от мороза коченели ноги.

Сторожевые тюлени не спали. Время от времени они поднимали морды и нюхали воздух: не приближается ли опасность.

Стрелки подползали к стаду против ветра.

Но вот над льдиной затрещали первые выстрелы. Они не испугали тюленей, потому что были похожи на легкий треск льда в морозные дни. Сторожевые тюлени остались неподвижно лежать на своих местах. Только морды их припали ко льду, а из голов тоненькими ручейками вытекала кровь.

Как раз в это время над горизонтом показался дым, и вскоре среди плавучих льдин появился пароход. Это приближался «Малыгин». Через час он уже был на расстоянии мили от «Белухи». Но что это за пароход идет почти в кильватере за «Малыгиным»? Кривцов пытался разглядеть его в бинокль, но ледокол закрывал от него этот пароход.

— Кто это может быть? — спросил Кривцов у своего помощника Зеленина, показывая на пароход.

— Во всяком случае, что-то небольшое, — ответил Зеленин, внимательно разглядывая пароход в бинокль.

Кривцов приказал радисту взять сигнальные флажки и подняться на бочку на фок-мачте.[19] Радист должен сигнализировать «Малыгину»: «Все в порядке. Большое лежбище тюленей. Охотимся. Приглашаем вас. Подходите осторожно».

На фок-мачте «Малыгина», очевидно, их радист. Также с помощью двух флажков он отвечает по азбуке Морзе: «Поняли. Благодарим. Подойдем борт к борту».

«Кто с вами?» — спрашивает радист с «Белухи».

«Старый черт увязался», — ответили с «Малыгина».

— Узнал, — говорит Кривцову Зеленин. — Нас посетил Иван Федорович.

И правда, это была шхуна «Ломоносов».

— Вот старый хитрец! — смеется Кривцов. — Никто его не приглашал — нюхом почуял, что «Малыгин» на лежбище идет. Ну, ничего, — продолжает он, — хватит и для него.

Теперь, когда прибыли еще полтораста охотников, началась отчаянная стрельба.

Только на пятый день кончились охота и свежевание тюленьих туш. Моряки-охотники были переутомлены, но не отдыхали, спеша перетащить добытое сало и шкуры в трюмы своих пароходов. На льду для чаек они оставили только горы тюленьего мяса.

В последний вечер три капитана собрались пить чай в кают-компании «Белухи». С ними были их ревизоры.[20] Трюмы «Малыгина», «Белухи» и «Ломоносова» заполнились жиром и шкурами. «Малыгин» добыл двадцать тысяч тюленей, «Белуха» — семь тысяч и «Ломоносов» — пять тысяч. Суда готовились идти в Мурманск, чтобы там сдать добычу на салотопенный и кожевенный заводы.

Подсчитав свои трофеи, капитаны заговорили о Мурманске и о подготовке к предстоящему рейсу на зверобойный промысел. Потом стали вспоминать разные случаи за долгие годы их зверобойной практики.

Кто-то сказал:

— Эх, были бы тут капитан Гагин и штурман Кар — эти бы порассказали! Вот с кем бывали приключения, да какие!

— Где-то они? — грустно промолвил капитан «Малыгина». — Не нашла их «Белуха». Наверное, летом тебя, Кривцов, снова пошлют искать.

— Нечего искать, — пробасил Иван Федорович. — Погибли. Вот только как погибли? Безусловно от взрыва котлов, что бы там ни говорил Федор Иванович.

— Кто знает, погибли ли. Пока это не доказано, трудно отказаться от розысков, — задумчиво ответил Кривцов.

— Погибли, — стоял на своем старый капитан.

В кают-компанию вошел радист Валя. Сев на свое место у стола, он обратился к Кривцову:

— Дмитрий Прокофьевич, только что слышал передачу радиограмм с мыса Желания в Архангельск. Есть интересная новость. Там вместе со льдами принесло к берегу опрокинутую вверх дном шлюпку. На шлюпке сохранилась надпись «Лахтак».

Капитаны молча посмотрели на Валю.

— Очевидно, вы не ошиблись, Иван Федорович, — грустно сказал Кривцов, — следует считать — погибли капитан Гагин, штурман Кар и с ними еще двадцать пять моряков.

Г л а в а II

С визгом и свистом налетал северо-восточный ветер, рассыпал снег над торосами, сметал его с ровного ледяного пространства и снова наметал сугробы.

На ледяной равнине на сотни, а может быть, и тысячи километров вокруг он не встречал ни одного препятствия. В темноте полярной ночи миллиарды кубометров воздуха, перемешанные при пятидесяти градусах ниже нуля с миллионами затвердевших, как дробь, снежинок, мчались и выли в гигантском урагане.

Над морем Лаптевых вторую ночь ревела бешеная полярная буря. В такую бурю даже вечные странники полярных льдов — белые медведи не отважились отправляться в путешествия. Пережидая непогоду, они закапывались в снег под каким-нибудь небольшим торосом.

Особенно дико и зловеще в такую ночь во льдах пустынного моря Лаптевых. В сотнях километров от суши, среди моря, в эту ночь содрогается от ветра обледенелый, засыпанный снегом пароход. Полярная ночь над морем тянется месяцами. Сейчас как раз середина этой многомесячной ночи. Уже несколько недель по палубам парохода или по льдинам вокруг него на протяжении двадцати четырех часов в сутки можно ходить только с фонарем. Если сбросить весь снег и сколоть лед с бортов парохода, то на носу можно прочитать: «Лахтак», а на корме — «Порт Архангельск». Во тьме мелькает свет электрического фонарика. На крыше капитанского мостика возятся два человека. Оба в неуклюжей меховой одежде. Эта одежда — словно большие мешки. Люди осматривают метеорологическую будку.

—…О-о-о! — слышится голос сквозь ветер. — Барометр идет вверх. Запиши: температура воздуха 51,6, направление ветра — ост-норд-ост, ветер — 6 баллов.

— Стихает! — кричит другой. Но из-за ветра его не слышно. Он становится спиной к ветру и ощупью записывает что-то в тетради. Люди заканчивают свои измерения, спускаются вниз по трапу, под мачтой проваливаются по колено в снег и прямиком идут к люку, ведущему в верхний трюм. Открывают двери и скатываются под свет электрической лампы.

— Ура! — кричит один из них. — Барометр идет вверх, ветер стихает. — Он снимает меховой капюшон, и появляется голова Степы Черлака.

Рядом с ним Запара.

В большой трюмной комнате — длинный стол, стулья и две маленькие печки.

Вокруг стола за обедом вся команда «Лахтака».

В одних тарелках дымится какая-то мясная похлебка, в других — жареное мясо. Возле каждого лежат только два маленьких сухарика.

— Раздевайтесь, садитесь за похлебку и рассказывайте, что на дворе, — приглашает Торба.

Сегодня почетные обязанности повара исполняет механик. За несколько месяцев пребывания среди льдов лица людей заметно изменились. Все немного побледнели, у всех, кроме Степы, поотрастали бороды и усы. Вообще среди моряков выделяются двое. Это безусый бойкий юнга с живыми карими глазами и Кар, с мужественным гладко выбритым лицом. Выражение его глаз свидетельствует о твердости характера.

Четвертый месяц стиснутый льдами «Лахтак» дрейфовал по морю Лаптевых. Неизвестные течения несли его то на север, то на восток, то возвращали обратно на юг, а иногда понемногу относили к западу. В январе «Лахтак» снова понесло на север.

С сентября до начала октября охотничьей бригаде посчастливилось убить трех моржей, двух морских зайцев, двух нерп и девятерых медведей. Половина этих охотничьих трофеев была добыта благодаря сметке и опыту Вершомета. Моряки сберегали хлеб и особенно картофель, потому что этих продуктов у них было очень мало. Они налегали на медвежье сало, держа в запасе моржовое и заячье. Надеялись, что не придется переходить на моржатину, но пока что шансов на это почти не было. В ноябре медведей не видели, а в декабре Вершомет застрелил только одного тощего медвежонка. Жили в верхнем трюме, разгородив его на столовую и общую спальню. Там же выделили каморки: отдельную для Кара и одну общую — для Торбы и Запары. Столовую торжественно называли кают-компанией. Только Павлюк не жил в трюме. Этот чудак говорил, что испортит себе легкие, потому что там много курят, хотя Кар выдавал только по две папиросы на курящего. Кроме того, Павлюк устроил наверху ветряной двигатель, соединил его с динамо-машиной и осветил пароход дешевым электричеством. Он считал, что ему нужно чаще бывать на палубе, чтобы смотреть за ветряками. Поэтому-то он и устроился в одной из кают на палубе. Он сильно мерз там и часто прибегал греться в трюм. Сколько его ни уговаривали бросить свой «ледник», как называл Лейте каюты на верхних палубах, он не соглашался.

Чтобы люди не скучали без дела, Кар разделил всех на три бригады. Работали по десять дней. Одна бригада работала на камбузе и хозяйничала в пароходных помещениях, другая заготовляла лед для воды и распоряжалась на палубе, третья отдыхала и занималась охотой. Кроме того, у каждого была индивидуальная нагрузка. Степа стал помощником Запары в научных наблюдениях. Павлюк заботился об электричестве, Котовай ведал библиотекой, шахматами и музыкальным кружком, то есть скрипкой, балалайкой, стареньким граммофоном. Все остальные также имели нагрузки.

Каждый день читались лекции. Кар преподавал штурманское дело, математику и астрономию. Запара — метеорологию, гидрологию и химию. Оба они выступали в роли географов. Торба проводил беседы о паровой машине, и излагал кое-какие сведения по физике. Машинист Зорин преподавал обществоведение и часто проводил открытые партийные собрания, хотя членами партии были только он, Кар и Шелемеха. Степа представлял комсомол.

Огромная радость охватила всех, когда однажды Павлюк наладил радиоприемник и выставил в трюме громкоговоритель. Правда, настраивал его Павлюк наобум, не зная этого дела, и часто вместо пения, музыки и речей был слышен треск азбуки Морзе.

Г л а в а III

Каждые четыре часа Запара и Степа делали метеорологические наблюдения. Обычно они чередовались, но дважды в сутки, когда нужны были особенно подробные наблюдения, выходили вместе, и тогда Степа помогал Запаре.

В тот день в восьмом часу вечера юнга готовился выйти для наблюдений на палубу, поэтому одевался особенно тепло: надел меховые брюки, меховые носки, чулки и пимы — сапоги из оленьей шкуры мехом наверх. Затем застегнул на груди жилетку из меха нерпы и нырнул в широкий совик — шубу из оленьего меха, которую надевают через голову. Чтобы защитить от лютого мороза руки, их пришлось запрятать в две пары перчаток, а сверху натянуть еще гигантские рукавицы. Вооружившись электрическим фонарем и анемометром,[21] Степа вышел на палубу.

Ветер был очень слабый, но и этого было достаточно, чтобы при сильном морозе обжечь лицо. Юноша осторожно прошел в темноте по палубе и, не зажигая фонаря, сошел по трапу; он экономил электрическую энергию батареи. Взобравшись на крышу штурманской рубки, юнга принялся за работу. Нажав пружину, он поднял анемометр высоко над головой. Анемометр легонько затрещал. Через минуту Степа включил фонарь, чтобы посмотреть на циферблат. Не теряя времени, записал показания. После этого быстро спрятал прибор в сундучок, натянул рукавицы и стал бить руками по плечам, как это делают извозчики, когда у них замерзают пальцы.

Согрев руки, Степа полез в метеорологическую будку. Там он записал показания барометра. Отметив, что стрелка барометра пошла вверх, записал показания гигрометра,[22] термометра и начал спускаться на нижнюю палубу. Из-под ног посыпался снег, и Степа подумал, что завтра у палубной бригады будет работа. Раз шторм прекратился, Кар безусловно пошлет их счищать снег.

Пройдя несколько шагов, он остановился у того места, где в борт «Лахтака» уперся большой торос, и посмотрел в темноту над замерзшим морем.

«Так и шел бы до самого полюса!» — подумал Степа.

Стряхнув рукавицей снег и облокотившись на перила, юноша напряженно и в то же время мечтательно всматривался в едва сереющее ледяное поле. Ни разу не упрекнул Степа судьбу, забросившую его сюда. Печальным становилось лицо юнги только тогда, когда он вспоминал товарищей, погибших у берегов острова Уединения. Он был любознательным и энергичным парнем. Тайны Арктики, с которыми он сталкивался и о которых рассказывал Запара, еще больше разжигали его любопытство.

Не прошло и полминуты, как какое-то существо появилось на торосе, поднялось над бортом, и Степа от сильного удара в спину растянулся на палубе.

«Медведь!» — промелькнуло в голове у юнги, но он не испугался. Он лежал, сжимая одной рукой футляр анемометра, а другой — фонарь. Тем временем зверь, положив передние лапы на борт, вытянул голову и понюхал воздух, словно интересовался, на кого же он наткнулся и можно ли извлечь из этого какую-нибудь пользу. Юноша, поджав под себя ноги, подскочил и припал к стене кают-компании. Зверь перескочил через борт на палубу, и его морда оказалась на расстоянии десяти сантиметров от Степиного лица. Мальчик ощутил на себе дыхание медведя. Зверь лязгнул зубами, то ли от голода, то ли от злости, и еще ближе подошел к Степе. Юнга опрометью метнулся вдоль стены, но, не сделав и двух шагов, чуть было не упал навзничь. Это медведь схватил зубами за полу мохнатого совика. На какой-то момент совик спас юношу. Медведь прокусил одежду, но не достал зубами до тела. Мальчик снова рванулся, но медведь грозно зарычал, не выпуская совика из зубов. Вылезти из него Степа уже не успел бы — каждую минуту мохнатое страшилище могло навалиться на него своей тушей или ударить лапой по голове.

Стиснув зубы, Степа повернулся к зверю. Медведь выпустил из зубов олений мех и поднял вверх лапу.

Степа не дожидался страшного удара. Он сам размахнулся и треснул фонарем по медвежьей морде. По-видимому, этот отпор, как он ни был слаб, сбил медведя с толку. Степа не стал ждать, пока хозяин полярных льдов опомнится от его решительного нападения и снова цапнет его за олений мех или опустит ему на голову свою деликатную лапку. Он помчался по палубе, напрямик к капитанскому мостику, потому что медведь отрезал ему дорогу в трюм. Когда Степа добежал до трапа, который вел на капитанский мостик, медведь догнал его снова. Теперь, казалось, спасения не было. Степа стал по другую сторону трапа. Чтобы достать мальчика, медведь должен был или обнять лапами трап, или обежать его кругом. Для полярного медведя это было несложно. Но Степе пришла в голову новая спасительная идея. Он протянул к медвежьей морде руку с фонарем и нажал кнопку. Электрический свет ослепил медведя. Степа потушил фонарь, снова зажег его и снова погасил. Медведь, напуганный незнакомым и неприятным явлением, отступил немного назад. Степа прыгнул на трап и, топая изо всех сил, взбежал на капитанский мостик. Здесь он оглянулся. Медведь, по-видимому, уже пришел в себя и лез за ним по трапу.

Полярный мишка не годится в матросы: не очень он ловко лазает по трапам. Пока он вскарабкался наверх, прошло секунд двадцать.

За это время Степа вбежал в штурманскую рубку и закрыл двери на крючок. Он стал искать, чем бы защититься. Медведь уже топал под окном рубки и тыкался мордой в тонкую деревянную стенку.

Г л а в а IV

Одного мощного удара медвежьей лапы было бы достаточно, чтобы сорвать дверь штурманской рубки со слабенького крючка, на котором она держалась. Но медведь почему-то не спешил громить деревянную крепость, а юнга не шевелился. Он надеялся, что медведь, не слыша шума, уйдет восвояси. В то же время Степа старался придумать новые способы обороны. Темнота не давала разглядеть, нет ли поблизости какого-нибудь тяжелого предмета, который мог бы служить оружием в схватке с непрошеным гостем.

Медведь поднял голову к оконцу, но, очевидно, ничего не разглядел сквозь стекло. Тогда он начал раскапывать снег под стенкой. Степа начал припоминать, какие вещи можно найти в штурманской рубке.

«Если бы он умел читать, я бы ему пока что сунул в зубы книжку по мореходной астрономии», — подумал Степа, и эта мысль развеселила его.

Внезапно он вспомнил, что в рубке должны быть ракеты и ракетный пистолет. В настоящее время пароходам, вооруженным радио, приходится очень редко пользоваться ракетами. Но каждый пароход должен обязательно их иметь.

В нижнем ящике штурманского стола Степа нашел пистолет. Нужно искать ракеты. Степа уже представил себе, как прыгнет на лед перепуганный медведь, когда он выпустит ему заряд прямо в морду.

Тем временем медведь начал стучать в стенку все сильнее и сильнее. Степа торопливо ощупывал рукою стол, стены, полки, но ракет не было. Он наткнулся на телефонный аппарат, соединявший штурманскую рубку с радиорубкой.

Деревянная перегородка, отделявшая мальчика от медведя, начала трещать. Степа ухватился за телефонный аппарат и хотел уже оторвать его от стены, чтобы защищаться этой самой тяжелой из вещей, бывших под руками, но мальчика остановила новая мысль: «Если бы там, в радиорубке, кто-нибудь был…» Он покрутил ручку телефона и поднес трубку к уху. Никто не отвечал. Он еще раз покрутил ручку. Телефон зазвенел. Медведь услышал звонки и притих, но тут же перешел к другой стенке и начал опять разгребать снег.

— Кто там? — вдруг услышал Степа в трубке чей-то знакомый голос.

— Спасайте! Я сижу в штурманской рубке, а медведь ломает стену.

— Что?

— Медведь напал. Я в штурманской рубке.

— Степа?

— Да, да! Скорей… спешите!

Голос больше не отвечал. Скоро товарищи появятся здесь. Но не придут ли они слишком поздно? Ведь медведь подошел к дверям. Это самое слабое место — крючок на двери слишком мал.

Степа быстро сбрасывает под двери книги, карты, линейки. Но это, конечно, его не спасет.

Медведь, услышав в рубке шум, толкнул дверь. Крючок слетел, и двери приоткрылись. Голова медведя просунулась в дверь. Вооружившись циркулем, Степа прыгнул на стол. Мишка полез вперед, и двери затрещали.

«Медведь погибнет, но я раньше…» — промелькнула мысль у Степы, когда он вспомнил, что товарищи уже знают, в какой он опасности.

«Вооружаются… минут через пять будут здесь… чтобы увидеть, как медведь меня грызет».

Зверь наполовину уже влез в рубку. Степа зажег фонарь. Перед ним стоял страшный, разъяренный, хотя и несколько озадаченный светом зверь.

Юнга поднял руку с циркулем, собираясь в последнюю секунду ударить медведя в глаз.

Но внезапно зверь, вместо того чтобы прыгнуть на Степу, повернул голову, яростно заревел и отодвинулся назад. Он хотел выйти из рубки, но это нелегко было сделать из-за узких дверей.

Степа услышал, как кто-то пробежал по палубе и затем по маленькой лесенке вылез на крышу рубки. Медведь бросился за неизвестным.

«Наверное, Запара выскочил без оружия, угостил чем-то медведя, а теперь прячется на крыше», — подумал юнга.

В ту же минуту кто-то спрыгнул с крыши и вскочил в рубку. Мальчик осветил его фонарем.

— Степа, ты еще живой?

Перед юнгой стоял Павлюк с топором в руках.

— Винтовки у меня нет, — пояснил кочегар, — я схватил топор и айда сюда на разведку — узнать, что здесь за медвежья осада. Вижу — дела плохи: враг уже ворвался в твою крепость… Я не стал терять времени, ударил зверюгу по ногам — и в сторону. Только прыгнул на крышу, а он уже около меня. Но я его угостил по морде, правда легонько… Слышишь, как воет?

И в самом деле, медведь, завывая, карабкался на стену.

— Ну, сейчас я его раза два стукну топором, и хватит с него, — заявил Павлюк, подойдя к дверям. — Что это ты здесь понабросал? — спросил он, наступая на книги. — Ну-ка, посвети.

Медвежья голова хрустнула под сталью топора. Двумя могучими ударами кочегар прекратил агонию зверя.

— Павлюк, — обратился к своему спасителю Степа, выйдя из рубки и освещая фонарем мертвого медведя, — как ты очутился в радиорубке?

— Я… так, — неохотно забормотал Павлюк и сразу же перевел разговор: — Пойдем расскажем поскорей о медведе, и пусть наш боцман принимается за свежеванье.

Г л а в а V

В ту ночь на небе особенно сильно блестели звезды, а воздух как бы замер. Силуэт парохода поднимался над льдиной таинственным привидением, протягивающим в небо обледенелые мачты. Человек, который осмеливался высунуть нос на палубу, чувствовал, как у него слипались губы и тяжелели веки от невидимой морозной пыли.

За столом трюмной столовой две партии играли в домино. Торба с Соломиным мерились силами в шахматы. Стол освещался электрическими лампочками, но светили они, словно какие-нибудь плошки, — в углах комнаты оседала темнота, и оттуда тянуло сыростью и холодом. Раскаленная докрасна железная печь нагревала воздух около стола. Место у печи заняли шахматисты. Партия в шахматы была приравнена к трем партиям в домино. Кто раньше кончит, тому и достанется «лежбище», как называли на пароходе теплое место.

Степа протестовал против условия, что одна партия в шахматы приравнивается к трем партиям в домино.

— Они, — кивнул он головой на шахматистов, — не так интересуются игрой, как тем, чтобы поскорей кончить партию… Нужно установить: партию за партию.

— Верно, — поддержал Степу Вершомет. — Хватит морочить нам голову.

— Обратитесь к Павлюку, — смеясь, отвечал механик, — это его обязанность рассудить нас. Он же председатель товарищеского суда.

— Да, к Павлюку! — недовольно бурчал Котовай. — А где он? Понесло же его в такой мороз на палубу…

— Это не наше дело. Мы тут ни при чем, — насмешливо отвечал Соломин, радуясь, что взял у Торбы коня.

— М-м… — замычал механик, но тут же, заметив недосмотр Соломина, снял его ферзя и продолжал уже бодрее: — И что за чудак этот Павлюк! В такую холодину сидеть наверху, в нетопленной каюте…

Степа, который как раз в это время должен был положить дубль-шесть, услышав слова механика, задержал дубль в руке и задумался.

— Степа, шесть есть? — спросил Котовай.

— Что? Шесть… Да, есть.

Степа вспомнил, как он наткнулся на Павлюка в радиорубке и как тот не ответил ему, что он там делает.

— Но он молодец, братцы, — похвалил Павлюка Вершомет.

— Я его спрашивал, почему он не возьмет туда маленькую печурку, чтобы протопить хоть иногда. Говорит — неудобно, топлива у нас очень мало. Замерзает парень, а держится.

Кар поставил на стол дубль-четыре и обратился к Торбе:

— Андрей Васильевич, выдайте Павлюку пудов десять — пятнадцать угля, а то и в самом деле замерзнет.

Торба посмотрел на Кара и поморщился. Ему было жалко угля. Но без возражений ответил:

— Хорошо.

Открылись двери, и, сопровождаемый облаком пара, вошел одетый в меха гидролог.

— Чего вы здесь скучаете, друзья? — спросил он, подходя к столу. — На палубе прекрасный воздух, и главное, небо чудесное. Товарищ капитан, сейчас будет всходить луна, и есть возможность определить наше местонахождение. А вы, физкультурники, лыжи у вас приготовлены? Неужели испугались мороза?

— Ура! — закричал Степа. — Мы сейчас же на лыжи — и вокруг парохода. Долой это осточертевшее домино!

Повеселели и остальные моряки.

Кар, по-видимому, полностью согласился с предложением гидролога. Он приказал всем хорошо одеться и с лыжами выходить из помещения. Пока одевались, готовили лыжи и договаривались, кому остаться смотреть за печкой, прошло около часа. Когда наконец вышли на палубу, над горизонтом уже поднималась блестящая луна.

От лунного света побледнели звезды, а у мачт легли длинные тени. Люди, бегая вокруг парохода, дивились своим собственным теням. Услышав шум и смех, Павлюк вышел из своей каюты. Его приветствовали выкриками:

— Слава полярному пустыннику!

— Павлюк, не мечтаешь ли ты стать Робинзоном?

Вершомет подскочил к кочегару, обнял его за плечи:

— Радуйся, друг! Общими усилиями выхлопотали тебе четверть тонны угля.

Охотник позвал Торбу, чтобы тот лично подтвердил эту новость.

Павлюк поблагодарил товарищей и, взяв лыжи, присоединился к ним. Этот великан всегда был компанейским парнем. Правда, некоторым морякам казалось, что он иногда любит почудить. Таким чудачеством все считали и его нынешнее постоянное пребывание на палубе и в радиорубке. Только у Степы шевелилось неясное подозрение, что это не просто чудачество. Юнга любил Павлюка, но ему не нравилась таинственность, которая окружала кочегара.

— Степа! — крикнул ему Павлюк, сбегая с палубы на лед. — Айда наперегонки! Кто скорее вокруг парохода!

— Есть! — ответил Степа и, подбегая к нему, закричал товарищам: — За нами, ребята!

Сухой, перемерзший снег зашуршал под лыжами. Это была первая массовая лыжная прогулка. Большинство участников, непривычных к лыжам, падали на снег под громкий смех товарищей.

Кар предложил организовать соревнование. Его ученики должны были разбиться на три партии, в зависимости от умения. Для каждой партии было назначено по три премии: пачка папирос, килограмм сухарей и коробка шпрот. Каждая партия состоит из четырех человек. В первую вошли лучшие лыжники. Это были Павлюк, Степа, Вершомет и Кар.

— Отто Рудольфович, — предложил Торба, — переходите лучше к нам, в слабую партию. С ними останетесь без премии.

Но Кар загадочно рассмеялся и свистнул — это был сигнал начала соревнований.

Все двинулись с места.

Несмотря на лютый мороз, разогрелись. Нужно было трижды обежать вокруг «Лахтака».

Вершомет был уверен, что первым придет к финишу. Он не очень напрягался. Но Степа стал опережать его. Пройдя от носа до кормы, юнга немного опередил охотника. Вершомета это не беспокоило. Он думал, что все равно опередит всех в последнем круге. Но через несколько минут он забеспокоился. Во втором круге его и Степу опередил Павлюк. Вершомет рванулся вперед, не давая кочегару опередить себя. Как раз в этот момент они обгоняли третью партию, которая закончила только первый круг. Торба зацепил лыжей за выступ льдины, полетел вверх тормашками и, растянувшись, преградил дорогу Вершомету и Степе. Вершомет замедлил бег и обошел механика. Степа же, как квалифицированный спортсмен, воспользовался небольшим уклоном, перепрыгнул через Торбу. Тем самым он намного опередил Павлюка. Вершомет прилагал все усилия, чтобы обогнать передних лыжников. Он приблизился к ним на несколько сантиметров, но догнать не смог. Охотник не оборачивался и не знал, что почти рядом с ним шел Кар. Но вот на последнем круге Вершомета опередил еще один лыжник, и охотник увидел спину штурмана. На последнем полукруге Кар сравнялся с Павлюком и за несколько метров от финиша уже летел на целую лыжу впереди Степы.

— Сто-о-о-оп! — крикнул Торба. — Слава капитану, ура!

На соревнованиях победил Кар. Это поразило всех, потому что никто не знал, что он лыжник. Правда, Вершомет ссылался на «недостойный поступок» Торбы, который не вовремя упал и загородил им дорогу.

Не получили премий Вершомет, Торба и Запара.

Пока Вершомет пререкался с Торбой и Степой, Кар и Запара, отвязав лыжи, полезли на капитанский мостик, чтобы взять инструменты и определить координаты.

Но внезапно все вздрогнули от громкого крика Степы:

— Берег! Земля, земля!

Все повернулись к мальчику. Он смотрел на северо-запад. Там, приблизительно в полумиле от парохода, луна осветила черные крутые скалы на фоне покрытых снегом холмов.

Г л а в а VI

Представьте себе радость моряков, неожиданно увидевших неизвестный берег. Их радость равнялась, быть может, радости матросов Колумба, когда те увидели берега Америки, потому что, если бы льды раздавили «Лахтак», то лучше бедствовать на какой-нибудь, пусть безрадостной, земле, чем вверяться изменчивой судьбе на плавучей льдине.

Но какая это была земля? Берег ли неизвестных Новосибирских островов, или берег Северной Земли, или, может быть, новый неизвестный остров? После стольких темных дней дрейфа, когда небо было закрыто метелью и облаками и поэтому не было возможности определить местонахождение парохода, сразу ответить на этот вопрос было трудно.

— Не будь я Запара, если это не новый остров.

Моряки собрались на палубе под капитанским мостиком, а на мостике Кар и Запара вычисляли по луне географическую широту. Скоро удалось выяснить необходимые данные. «Лахтак» был на широте 82°35 . Хуже обстояло дело с долготой. В настоящее время ее вычисляют с помощью особых радиосигналов, которые ежедневно в определенный час подают специальные радиостанции. Эти радиосигналы сверяют по хронометру с местным временем и, высчитав разность между числами, определяют географическую долготу. Штурман абсолютно ничего не смыслил в радио. Зато, как хороший математик и астроном, он определял меридианы с помощью наблюдений небесных светил.

Люди порядком намерзлись, пока Запара объявил долготу, определенную Каром. Они находились на 127°58 16 ' восточной долготы. На всех картах, которые были на «Лахтаке», это место обозначалось белым пятном. Неизвестные течения моря Лаптевых несомненно придрейфовали вмерзший во льды пароход к неведомому острову. Если бы не светлая лунная ночь, они вряд ли и узнали бы про этот остров.

Павлюк предложил дать острову имя. Степа, ссылаясь на то, что первым увидел остров, требовал права первым предложить название. С ним согласились.

Юноша нахмурился и стал напряженно думать, но ни одно хорошее название, как нарочно, не приходило в голову.

— Назовем его островом Лунной Ночи, — крикнул наконец юнга.

Все подхватили так дружно, словно ожидали именно этого крика:

— Пусть будет островом Лунной Ночи!

— Слава острову Лунной Ночи! — закричал Вершомет.

Высоко в небе холодно-стального цвета равнодушно плыл лунный диск. Над бескрайным ледяным полем спала замороженная тишина. Бледный, едва заметный столб северного сияния мерк над небосклоном. А вдали чернел обрывами скал берег острова Лунной Ночи.

Степа и Павлюк жадно всматривались в него. По-видимому, их обуревало одно и то же желание, потому что они вместе обернулись к штурману и сказали одно и то же, хотя и разными словами:

— Отто Рудольфович, этот остров совсем близко. Вот бы узнать, что там!

— Товарищ капитан, разрешите махнуть туда на разведку.

Все моряки повернулись к штурману.

Кар ответил не сразу. Он задумчиво смотрел на остров.

— Думаю, что можно пойти туда, пока светит луна. И следует поторопиться. Здесь, наверное, не больше мили. Кто хочет двинуться в разведку? Поднимите руки.

Вверх поднялось одиннадцать рук, потому что Степа поднял обе.

— В таком случае, я назначаю лучших лыжников: Вершомета, Павлюка и Степу.

— А меня? — выпрямляясь, спросил гидролог.

Это заявление было встречено громким смехом, потому что все вспомнили, что во время соревнования он не получил премии.

Не смеялся только Кар. Он подождал, пока перестанут смеяться, и сказал серьезно:

— Я не считаю вас лучшим лыжником, но надеюсь, что товарищи помогут вам. Поскольку в эту экспедицию нужно включить и научную часть, присоединяйтесь.

Обрадованный гидролог сразу стал перечислять, что нужно взять в экспедицию:

— Фотоаппарат, бинокль, компас, барометр, психрометр, шагомер…

—…ружья, сухари, медвежий окорок, тюлений жир… — перебил гидролога Вершомет.

Наконец договорились. Кар приказал вернуться не позже чем через три часа.

Был одиннадцатый час, когда экспедиция отправилась на берег. Кар никому не разрешил провожать экспедицию.

— Увлечетесь и забежите кто знает куда, — ответил он на просьбу позволить пробежать несколько сот метров с товарищами.

Начальником разведывательной партии Кар назначил Запару, а главным проводником — Вершомета.

Охотник захватил с собой карманный компас и выверил направление от парохода на остров.

Наконец двинулись.

Идти первые несколько минут было легко. Гигантская льдина, в середину которой вмерз «Лахтак», была почти ровной. Устланная снегом, она представляла собой прекрасную дорогу. Но, пройдя эту льдину, сразу же попали в торосы. Вокруг, словно волны, замерзшие во время шторма, торчали обломки льдин. Торосы обходили, а иногда приходилось и перелезать через них.

Чем ближе подходили к берегу, тем пароход становился все менее заметным среди льдов. Немного погодя уже нельзя было различить мачты, дымовую трубу, корму и бак, — на их месте над льдинами чернело пятно.

— Не попасть бы нам в полынью, — сказал Запара, спускаясь с невысокой ледяной скалы, через которую пришлось перелезать, потому что она преграждала дорогу на несколько сот метров.

— Разве в такой мороз можно думать о полынье? — удивился юнга.

— В Полярном море есть трещины и полыньи даже в самые сильные морозы, — ответил Запара. — Это доказано наблюдениями многих выдающихся путешественников по Арктике. Но мы можем спросить Вершомета. Скажи, охотник, встречаются ли в полярных морях даже в сильные морозы трещины и полыньи?

Вершомет, слышавший их разговор, ответил, обращаясь к Запаре:

— Степан молодой парень, в полярных льдах он не бывал, а когда побывает — перестанет удивляться. Открытую воду среди льда мне самому приходилось встречать в самые трескучие морозы.

Идти становилось все труднее, и Степа почувствовал, что разогрелся. Они шли уже полчаса и берег был совсем близко, но теперь разведчики продвигались вперед очень медленно.

Наконец утомленный юнга заметил в нескольких метрах от себя береговые скалы. Степа с волнением побежал к этим скалам и первым оказался на берегу.

Четыре лыжника стояли на никому не ведомом острове.

Г л а в а VII

Толстый слой снега покрывал остров. Из снега торчали обледеневшие скалы — единственные свидетели того, что здесь начинается берег. В трехстах — четырехстах метрах от лыжников поднималась гряда холмов, закрывающая внутреннюю часть острова. Кто знает, какой величины этот остров? Запара думал, что он небольшой. Милях в пятидесяти или ста к югу от этого места много лет назад продрейфовал во льду пароход «Фрам» и не встретил никакой земли.

— Пойдем на вершину холма, — предложил гидролог.

— А я советую поспешить на «Лахтак», — серьезным тоном ответил Вершомет.

Три товарища удивленно повернулись к нему.

— Смотрите! — сказал охотник и показал рукой на запад.

Все посмотрели в этом направлении. Западный край неба помрачнел — не то от туч, не тот от тумана. Темнота быстро затягивала бледные звезды и двигалась навстречу луне. Повеял легкий ветерок.

— С запада идет ветер, — сказал охотник. — Будет пурга.

Если она захватит их на льду между островом и пароходом, то вряд ли они найдут «Лахтак» в снеговой мгле. Если же ветер достигнет силы урагана и разобьет ледяное поле, а потом понесет его обломки в океан, тогда их безусловно ожидает гибель. А если случится так, что они останутся на острове, ветер может далеко отнести ледяное поле, а вместе с ним и «Лахтак». Пусть метель и стихнет через несколько дней — они останутся одинокими среди ледяных просторов, обреченными на смерть от голода и холода. Продуктов у них, даже если экономить, только на два дня. Два ружья и пятьдесят патронов вряд ли помогут им на этом острове в обстановке полярной ночи.

— А может быть… — сказал Павлюк, словно отвечая на общий вопрос, и показал под ноги.

При лунном свете на снегу виднелись отпечатки какого-то небольшого зверя.

— Песцы, — пояснил Вершомет. — Ими не прокормишься, если не будет хлеба, масла или хотя бы медвежатины.

Решили возвращаться на пароход. Делать это нужно было немедленно, не теряя ни единой минуты. Ураганы в Арктике поднимаются быстро и продолжаются долго. Запара и его товарищи поняли, какая страшная опасность им угрожает.

— Двигаемся! — скомандовал охотник.

И все молча повернули во льды.

А ветер усиливался, и уже слышалось скрежетанье первых льдинок, которые он срывал и катил по снеговому настилу.

Поглядев на свой компас и выверив направление к пароходу, очертания которого становились совсем неясными, Вершомет подбежал к гидрологу:

— Дмитрий Петрович, сверьте-ка свой компас с моим. Когда начнется вьюга и пароход исчезнет из глаз, нам придется идти только по компасу.

— Идти на пароход по компасу? — Запара остановился и скептически покачал головой.

— Это лучше, чем без компаса, — коротко ответил охотник.

И они начали сверять направления стрелок компасов. Степа и Павлюк были метрах в тридцати впереди.

Юнга сказал кочегару:

— Павлюк, пойдем с гидрологом — ты с одной стороны, а я с другой. Лыжник из него плохой. Вершомет будет показывать дорогу, а мы — помогать Запаре.

Начиналась вьюга. Засвистел ветер, поднимая тучи снега. В снеговой мгле померкла луна. Снег бил в лицо и скрывал от взглядов пароход. Вершомет чувствовал всю ответственность, которую он нес в качестве проводника. Приходилось идти против ветра, и это мешало лыжникам. Запара несколько раз спотыкался, его поддерживали юнга и кочегар. Но ученый не падал духом и подбадривал своих спутников. Он следил и за компасом и за шагомером, чтобы определять, сколько они уже прошли. Шагомер, висевший у него на поясе, показал от парохода до острова две с половиной тысячи шагов. Показания эти были неверны, потому что шагомер рассчитан на измерение расстояния во время ходьбы, а не во время бега на лыжах. Впрочем, он давал возможность определить, куда ближе — к пароходу или к острову. Когда шагомер показал, что от острова прошли тысячу триста шагов, Запара решил, что они приблизительно на полдороге до «Лахтака».

Но теперь из-за ветра и пурги идти было труднее, и их шаги были безусловно короче, чем тогда, когда они шли к острову.

Вершомет подсчитывал свои шаги сам: через каждую сотню он завязывал узел на шнурке, свисавшем с его пояса. По его подсчетам, они прошли более половины дороги. Боясь пройти мимо парохода, охотник пошел медленнее, напряженно всматриваясь в снежную пелену. На расстоянии нескольких метров уже ничего не было видно.

Иногда он оглядывался и ждал товарищей. Наконец, когда ветер достиг силы шторма, Вершомет достал из своего мешка тонкую, но длинную и крепкую веревку и предложил всем обвязаться. Ветер мог отбросить кого-нибудь в сторону, а в таких условиях человека найти трудно, потому что даже голос его не долетел бы до товарищей.

Теперь шли один за другим. Впереди всех, как и раньше, — охотник, за ним — Степа, затем — Запара, а в арьергарде — Павлюк. Кочегар должен был поддержать гидролога сзади, если бы тот упал. Но ученый держался чуть ли не бодрее всех и достаточно твердо стоял на лыжах.

По мнению охотника и гидролога, они уже должны были быть где-нибудь поблизости от парохода.

Вокруг них бушевала метель, свистел ветер, шуршал снег, и где-то вдали с шумом трескался лед. Время от времени из снеговой вуали выглядывала луна. Она едва освещала четырех отважных путешественников. Охотник несколько раз стрелял из ружья, но сухой треск выстрелов почти бесшумно расплескивался в хаосе урагана. От пурги и встречного ветра у людей подгибались колени. В глазах мелькали миллионы снеговых мотыльков. Если бы у охотника было что-нибудь вроде палатки, он уже давно дал бы сигнал остановиться. Но он знал, что такая остановка без палатки или меховых спальных мешков безусловно будет последней остановкой в их жизни. Борясь за жизнь, он вел своих товарищей против снежного самума. Люди жмурили глаза, падали, с помощью товарищей вставали и шли, шли в ледяную неизвестность.

Г л а в а VIII

Только Вершомет ни разу не поскользнулся и не споткнулся. Он шел медленно, но почти не останавливаясь, и тащил за собой товарищей.

Иногда они тонули в снежных сугробах под каким-нибудь торосом, иногда же, согнувшись, с большим трудом продвигались по чистому льду против ветра.

Но вот Запара потянул веревку, подзывая к себе Степу. Гидролог остановился и крикнул, чтобы все подошли к нему. Запара осветил фонарем циферблат шагомера. Стрелки показывали, что они прошли три тысячи шагов и, следовательно, должны были находиться возле парохода или уже прошли мимо него.

— Мне кажется, — прокричал в ухо охотника Запара, — что не следует углубляться далеко в море. Если не найдем пароход, повернем к острову.

Бесспорно, сидеть на острове было целесообразнее, чем оставаться на льду, хотя и там не было почти никакой надежды на спасение. Но кто знает, может быть, на острове хоть кто-нибудь из них выживет. А может быть, ветер подгонит льдину с пароходом к самому берегу. До острова же они доберутся с помощью компаса и ветра, который будет подгонять их в спину. Вершомет предложил следующий план: еще сто шагов вперед, а потом пятьсот шагов вправо, а потом тысячу шагов влево. И возвращаться лишь в том случае, если ничего не найдут. План Вершомета приняли и двинулись вперед.

Пройдя сто шагов, они выбились из сил, но ничего не нашли. Повернули влево, и сразу же идти стало легче. Ветер дул с правой стороны. Хотя он и сбивал их с дороги, но преодолевать боковой ветер было не так трудно.

Неожиданно для себя охотник сбился со счета. Он было остановился попросить Запару посмотреть на шагомер, но, решив, что остается немного, решительно двинулся вперед. Сзади на него наседал Степа. Вершомет попытался ускорить бег, рванулся вперед и в ту же минуту упал на лед и почувствовал, что у него сломалась лыжа.

Степа налетел на Вершомета, растянулся рядом с ним в снежном сугробе и потянул за собой задних. Не устоял и Запара. На ногах остался один Павлюк. Он наклонился над товарищами, чтобы помочь им подняться. Протягивая руки Запаре, кочегар неожиданно нащупал предмет, бывший причиной катастрофы. Это была натянутая веревка. За нее-то и зацепился охотник.

«Что за диво?» — подумал Вершомет. Веревка свидетельствовала, что на этой льдине были люди. Быть может, они и сейчас где-нибудь поблизости и эта веревка приведет к ним.

Найденная веревка радостно взволновала четырех лыжников. Но теперь возникло новое осложнение: Вершомет остался без лыж, а запасных у них не было.

Охотник предложил разойтись по двое в обе стороны, держась за веревку, чтобы проверить, где она кончается. Тот, кто найдет конец, вернется обратно. Дальше чем за триста шагов не отходить. Пройдя триста шагов, нужно подождать десять — пятнадцать минут товарищей и, если их не будет, возвращаться назад.

Все согласились с охотником. Вершомет и Степа пошли в одну сторону, а Запара и Павлюк — в другую. Шли, как и прежде, связанные друг с другом. Вершомет шел впереди, держась за таинственную веревку. Лыжи он оставил на том месте, где случилась авария. Они должны были служить вехой. Степа шел на лыжах. Веревка была натянута на железных колышках и деревянных столбиках. Над льдом она поднималась приблизительно на полметра. Утомленные пургой охотник и юноша изо всех сил спешили вперед. Но идти было нелегко: приходилось брать с бою каждый шаг ледяного пространства, каждый метр веревки. У Степы мелькнула мысль, что в то время, как они движутся медленно, Запара и Павлюк, подхваченные ветром, дующим им в спину, мчатся очень быстро. Еще десять шагов — и веревка оборвалась. Остановились, посмотрели, нет ли поблизости ее продолжения, но ничего не нашли. Можно было возвращаться назад. Это неудачное завершение поисков их даже обрадовало. Ведь веревка могла закончиться и на двести или на триста шагов дальше, а как тяжело было бы пройти эти шаги! Теперь же они возвращались, подталкиваемые ветром и с надеждой, что тайну веревки, может быть, раскрыли их товарищи. Чтобы вернуться к поломанной лыже Вершомета, времени понадобилось втрое меньше. Решили идти дальше, вслед за товарищами.

Стали по обе стороны веревки и пошли рядом.

Теперь идти было легче — и потому, что ветер дул в спину, и потому, что лед стал ровнее. Торосы встречались редко. Ветер мешал разговаривать, относя слова вперед.

Внезапно в нескольких шагах от них в темноте мигнул огонек. Охотник изо всех сил закричал. Огонек заплясал, закачался в ответ. По-видимому, ветер донес туда звук голоса. Вершомет и Степа догадались, что слышать звуки, идущие оттуда, им мешает противный ветер.

Еще минута — и перед ними появилось несколько фигур. Две из них держали фонари. Это были Соломин и Котовай. Возле них стояли Павлюк и Запара. Ветер не давал говорить — он выкрадывал слова, обрывал фразы, глушил или искажал звуки речи. Но все поняли, что матросы разыскивали четырех лыжников и что пароход где-то недалеко. И действительно, через какие-нибудь десять минут все они были у борта «Лахтака».

Там их радостно приветствовали Кар и Торба.

Оказывается, когда поднялась вьюга, Кар, беспокоясь за экспедицию, приказал протянуть канаты на несколько сот метров от парохода. Штурман правильно рассчитал, что когда лыжники будут возвращаться, то обязательно зацепятся за канат, даже если не попадут на пароход. Зная опытность и ловкость Вершомета, он был уверен, что охотник пройдет где-нибудь неподалеку от «Лахтака».

Держась за канат, люди с фонарями беспрерывно ходили поблизости от парохода, надеясь встретить разведчиков с острова Лунной Ночи.

Пурга усиливалась. Все вернулись на пароход. Разведчики разместились около печки, согревались чаем и рассказывали свои впечатления от острова и путешествия.

Г л а в а IX

Это случилось через два дня после их путешествия на остров Лунной Ночи.

Когда Павлюк проснулся и высунул голову из-под тулупа, его удивил огонь, освещавший окно радиорубки.

«Пожар!» — подумал он и кинулся на палубу.

На корме, словно огромный костер, пылало несколько бочек из-под смолы. Пламя освещало палубу, дымовую трубу и мачты, выступавшие на фоне окружающей их глубокой темноты. Возле огня темными пятнами таял снег, и белое снежное покрывало палубы становилось серым от воды.

Единственное, что нарушало тишину, — это слабый треск раскаленных клепок.

Кочегар понял страшную опасность, грозившую им.

Товарищи, по-видимому, спокойно спали или отдыхали в общем помещении.

«Будить!» — промелькнуло у него в голове. Но в тот же миг с полубака, где висел пароходный колокол, послышались быстрые, энергичные звуки пожарной тревоги.

«Вахтенный! — догадался Павлюк. — Но услышат ли в трюме? Мой номер — семь: огнетушитель и топор», — вихрем мчались мысли.

На случай пожара между моряками команды были заранее распределены обязанности. Каждый числился под определенным номером, и каждый номер имел свой противопожарный инструмент и определенные обязанности.

Павлюк знал, что огнетушители лежат в общем кубрике, — их спрятали там от мороза. Топор лежал здесь, на корме, в пожарном ящике.

Сильным ударом кочегар сбил с ящика дверцы, выхватил топор и кинулся к люку, который вел в общий кубрик. Открывая дверцы, он снова с тревогой подумал, что в кубрике, наверное, ничего не слышат. Но, когда он открывал дверцы, там, по-видимому, услышали.

Все вскочили и бросились к своим местам. Павлюк первым схватил огнетушитель и с криком: «Огонь на корме!» — раньше всех оказался на палубе.

Именно в этот момент замолчал колокол на полубаке.

Освещенные пламенем, стояли на палубе Вершомет, Павлюк, Степа, Котовай и Торба. Через несколько секунд к ним присоединились остальные товарищи. Растерянность длилась только одно мгновение.

Но вот прозвучала команда Кара:

— Огнетушители на огонь!

И моряки направили на огонь несколько шипящих струй.

— Маты!

В огонь полетели большие веревочные маты, смоченные водой.

— Брандспойт![23]

Но насос не работал. Пока Торба выяснял причину этого, огонь вспыхнул с прежней силой. Теперь занялась уже палуба. Это было очень опасно, потому что под палубой, в глубине кормового трюма, лежал динамит. Было его немного, но вполне достаточно, чтобы уничтожить «Лахтак».

Кар и его товарищи понимали всю серьезность положения. Они могли оставить «Лахтак» и искать спасения на льду, а потом на острове Лунной Ночи. Но очутиться на незнакомом суровом острове, среди полярной ночи, с минимумом запасов продовольствия и без радио — непривлекательная перспектива.

Они решили любой ценой спасти пароход.

Оставив Торбу и Котовая возле брандспойта, Кар схватил топор и вместе с другими моряками бросился к пылающим бочкам. Их разрубали и выбрасывали за борт. Вокруг сыпались искры. Люди обжигали брови и бороды. Кое у кого была обожжена и кожа. Отступившее от кают пламя охватывало маленькую надстройку под кочегарским кубриком. Победить пожар без воды казалось невозможным. Моряки с беспокойством оглядывались на Торбу и Котовая. Но брандспойт по-прежнему отказывался подавать воду.

Уже опустели огнетушители. Уже были брошены на огонь все мокрые маты.

И вот внезапно Степе пришла в голову блестящая идея.

— Товарищ капитан! — обратился он к Кару. — Снегом потушим!

— Снегом? — вскрикнул Кар. Он сразу понял юнгу.

Ведь только потому, что палубу и надстройки парохода покрывал снег, огонь и распространялся так медленно: снег таял от жара, и вода заливала огонь.

— Лопаты! Ведра! Брезенты! Давайте снег! — скомандовал Кар.

Моряки быстро поняли, в чем дело. Нужно было сгребать снег откуда только можно и бросать его в огонь. Вершомет выскочил на лед с лопатой и большим брезентом в руках. За ним прыгнули Степа и другие товарищи. Кто лопатой, а кто ведрами сгребали снег на брезент. Потом подавали брезент на палубу. Там стояли Кар и Павлюк. Они поднимали брезент и ссыпали снег на огонь. Обгорелые, с ободранными до крови руками, вспотевшие моряки работали, сдерживая огонь. Но обуздать его они не могли.

Торба не бросал помпы. Он знал, что, если ее удастся исправить, у них будет радикальнейший способ борьбы с пожаром.

И вот он почувствовал, как что-то чавкнуло: это клапан набрал воды.

— Котовай, давай брандспойт! — приказал механик.

Котовай подтянул шланг и направил на огонь медную трубку. Как раз в это время Кар и Павлюк, приблизившись к огню, высыпали из брезента кучу снега. Воздух над палубой прорезала струя морской воды, вырванная помпой из-подо льда. Поднявшись высоко вверх, струя упала на огонь, одновременно обливая с ног до головы Кара и Павлюка.

Над огнем поднялся густой пар.

Моряки побежали на пароход, чтобы с топорами в руках помочь наступлению воды на огонь.

Пожар быстро уменьшался. Через полчаса залили и вырубили последние тлеющие доски.

Под палубу, в глубь парохода, огонь не дошел.

«Лахтак» был спасен.

Г л а в а X

Совершенно измученные, моряки спустились с обгорелой палубы в свой трюмный кубрик.

На палубе остались Кар, Лейте и Павлюк. Они определяли ущерб, причиненный огнем.

Штурмана интересовали причины пожара. Горело на значительном расстоянии от дымовой трубы. На месте пожара не было электрических проводов, которые давали бы основание предположить, что загорелось из-за замыкания.

— Кто первый увидел огонь? — спросил Лейте штурман.

— Нужно спросить Павлюка, — ответил тот. — О пожаре я услышал от него. Ведь он все время был на палубе. Кроме того, кто-то прозвонил пожарную тревогу.

— Павлюк! — позвал кочегара Кар.

Кочегар подошел.

— Кто первый заметил пожар?

— Или я, или Котовай. Он стоял на вахте, — ответил кочегар. — А может быть, одновременно, — добавил он, подумав.

Павлюк рассказал, как он, проснувшись, увидел в окне свет, как выскочил на палубу, услышал пожарную тревогу и удивился, что вахтенный звонит, а люк закрыт.

— Позовите Котовая, — сказал Кар.

— Есть! — ответил кочегар и пошел звать вахтенного.

Лейте с фонарем в руке еще раз внимательно осмотрел обгорелую палубу.

Кар стоял неподвижно и смотрел в темную даль. Он думал: «Почему вспыхнул пожар? Откуда мог взяться огонь возле бочек с горючим?» По его подсчетам, пожар начался вскоре после того, как зашла луна, и пароход был окутан густой темнотой; быть может, кто-нибудь, проходя по палубе, светил спичкой или факелом и нечаянно поджег бочки?

— Вы меня звали? — спросил Котовай, подойдя к Кару.

— Да, — повернулся к нему штурман. — Вы сегодня вахтенный?

— Я.

— Когда вы заметили огонь?

— Я сидел в общем кубрике, когда туда влетел Павлюк и закричал, что пожар. Я выбежал на палубу и увидел огонь.

— Вы били в колокол тревогу?

— Нет.

— А кто же бил?

— Не знаю.

— Но вы слышали?

— Вот не знаю… в этой суматохе у меня все перепуталось.

— Когда вы оставили палубу?

— За полчаса, а может быть, за сорок минут до пожара. Перед этим я выходил вместе с Запарой. Он делал наблюдения, а я осматривал лед вокруг парохода. Это было перед заходом луны. Мы вместе вернулись в кубрик.

— Вы не видели, после вас кто-нибудь выходил на палубу?

— Нет, я все время сидел возле дверей. Все спали, а я чистил винтовку.

— Могло быть, чтобы вы не заметили, как кто-нибудь вышел?

— Нет. Этого не могло быть.

— Итак, на палубе не было никого?

— Там мог ходить только Павлюк.

Кар задумался. Разговор с Котоваем не дал ничего, чтобы выяснить причину пожара. Напротив, становилось непонятным, кто бил в колокол тревогу. Штурман позвал Лейте.

— Вы слышали, как били в колокол? — опросил Кар.

— Конечно, — ответил старый моряк.

— Котовай говорит, что он не бил и что в это время на палубе не было никого, кроме Павлюка…

—…или того, кто курил здесь трубку, — прибавил Лейте, протягивая что-то штурману. — Я нашел это возле пожарища.

Это была короткая, с загнутым вниз мундштуком трубка. Кар поднес ее к носу и понюхал. Трубка слегка пахла ароматическим табаком. Штурман знал, что никто на пароходе не курит трубки. Когда-то трубка была у Вершомета, но он потерял ее в море. Такого ароматического табака Кар тоже не видел ни у кого из команды «Лахтака».

— Насколько мы все знаем, — сказал Лейте, словно дополняя мысли Кара, — Павлюк не курит.

Помолчав, старый боцман прибавил:

— Трубка потеряна недавно.

В этот момент к ним снова приблизился Котовай. Штурман показал матросу трубку и спросил:

— Чья это трубка?

Матрос осмотрел трубку, пожал плечами и, возвращая ее, медленно сказал:

— Не знаю… Это норвежская трубка… Я видел такую же у нашего покойного радиста. Он купил ее при мне в Тромсе. — Матрос присветил фонарем и прибавил: — Такая же точно трубка.

Кар и Лейте молчали.

— А где вы ее взяли, Отто Рудольфович? — спросил Котовай.

— Да вот Лейте нашел.

— Это, наверное, осталась от радиста.

— Гм… гм… — пробормотал Кар и повернулся к Лейте: — Установить с сегодняшнего дня морские вахты. Вахтенному матросу не покидать палубы. В случае непогоды или большого мороза пусть сидит в штурманской рубке. Штурманскую вахту стоять вам, Запаре, Торбе и Вершомету. Каждый день один из вас будет отдыхать. Вахтенный штурман должен каждый час наведываться к вахтенному матросу. Кроме того, пересмотрите вместе с механиком противопожарный инструмент и вообще позаботьтесь о противопожарных мероприятиях.

— Есть! — ответил Лейте и пошел.

Кар прошелся по палубе, подошел к борту и оперся на планшир.[24]

Неясные силуэты торосов исчезали в темноте полярной ночи. Темнота висела вокруг парохода, окутывала мачты, нос и корму, словно пряча от глаз моряка причины пожара.

У Кара из головы не выходила мысль о норвежской трубке.

Если поверить Котоваю, что такая трубка была у радиста, то, значит, она могла попасть к Павлюку, который все время жил в каюте радиста рядом с радиорубкой. Когда вспыхнул пожар, на палубе не было никого, кроме кочегара. Но кто же бил в колокол? Кар хорошо помнил тревожные удары, которые он услышал вместе с криком Павлюка. Слышал эти удары и Лейте и Павлюк. Правда, Котовай не был уверен в том, что слышал их.

— Кто же бил в колокол?..

Возникают подозрения. И в сознание глубоко западает мысль: «Почему Павлюк одиноко живет наверху, в нетопленной каюте? Что он там делает? Почему так неохотно принимает тех, кто к нему заходит?»

Внезапно около радиорубки что-то словно бы взвизгнуло. И снова тишина. Кар выпрямился и стал напряженно прислушиваться. Но вокруг царствовала тишина.

Г л а в а XI

В километре от парохода, между ним и островом, поднимались огромные ледяные скалы. Запара сказал Степе, что это, очевидно, застрявшие на прибрежной мели айсберги. Эти скалы поднимались над поверхностью моря на семь-восемь метров. Когда на небе блестело северное сияние или светила луна, они казались развалинами средневекового замка. Вообще гигантские торосы очень украшали суровый ландшафт обледенелого моря.

Степа избрал эти льдины конечным пунктом своих экскурсий на лыжах. Отходить от парохода дальше Кар решительно запретил.

Однажды юнга обратил внимание на то, что на снегу возле ледяных скал есть много таких следов, которые они видели на берегу острова Лунной Ночи, — то есть следов полярной лисицы, или, как ее иначе называют, песца.

Степа видел следы, но этот пушистый длиннохвостый зверь еще ни разу не попадался ему на глаза.

Вершомет предложил поставить на песца капкан. Степа охотно принял это предложение. На следующий день после пожара они захватили два капкана и двинулись к ледяным скалам.

— Интересно, какие здесь песцы? — говорил Вершомет. — Есть ли здесь голубые?

— А вы думаете, что могут быть? — спросил Степа.

— А почему же нет! Мне дважды приходилось встречать их на Новой Земле. Говорят, что на малых островах, которые лежат далеко в море, они встречаются чаще, чем на суше или на больших островах.

— А скажите, — заинтересовался юнга, — их мех действительно голубой?

— Нет. Он скорее пепельный. Если бы они были в самом деле голубыми, им было бы очень трудно спрятаться в тундре или среди льдов. Даже с пепельным мехом они слишком заметны в условиях севера. Другое дело — белые. Те прекрасно маскируются в снегах и во льдах.

Обходя небольшие торосы, охотники быстро бежали на лыжах.

Погода стояла тихая, приятная. В небе светила луна. Она заливала светом запорошенную снегом ледяную пустыню.

— А как охотятся на песцов? — спросил Степа.

— Расскажу, когда будем ставить капкан, — ответил охотник, — а сейчас давай поспешим.

Наконец приблизились к ледяным скалам. Едва свернули в узкий проход между двумя огромными торосами, как «Лахтак» сразу пропал из виду. Вокруг царил хаос ледяных нагромождений. Кое-где они расступались, и между ними появлялись ровные ледяные площадки, на которых можно было кататься на коньках или играть в мяч.

— Меня интересует, — сказал охотник, останавливаясь и показывая след песца на снегу, — почему их здесь так много.

— А что, разве они не заходят на лед?

— Нет, напротив, они часто забегают в море, но здесь, среди этих торосов, их следов особенно много, словно около кормушки.

Но через пять минут охотник разгадал причину этого явления.

Когда они прошли за острый выступ одного из торосов, перед ними заблестело черное пятно большой полыньи. На снегу возле полыньи отпечатались следы лап большого зверя. Эти следы, похожие на следы огромной человеческой ноги, остановили товарищей.

— Ага, — сказал Вершомет, — понял! — И осторожно оглянулся.

— Что такое? — спросил Степа.

— В этой полынье водятся нерпы. На них ходит охотиться белый медведь, а следом за ним бегают песцы. Они кормятся объедками, которые оставляют медведи. Удивляюсь, как ты раньше не заметил этой полыньи и следов беляка.

— Во-первых, потому, что я не заглядывал в этот уголок, а во-вторых, не всегда луна светит так ярко и можно все заметить.

— Ну, теперь, — сказал Вершомет, — смотри внимательно, чтобы случайно не наскочить на этого ворюгу.

— А он на нас не может наскочить?

— Сейчас у него перед нами преимущество. В это время он видит лучше, чем мы. Кроме того, он, видимо, кое-что чувствует нюхом, а вот ты ничего не чуешь. И, наконец, он молчит, а мы разговариваем.

В этот момент поблизости что-то треснуло.

— Эге, заговорил, — тихо сказал охотник.

Над гигантским торосом поднялся большой зверь. Выставив морду, он, казалось, нюхал воздух. Но он ничего не мог почуять, потому что у белых медведей слабо развит нюх. Медведь медленно спустился с тороса, подошел к полынье и лег возле воды.

Охотники не двигались. Вершомет присел и не шевелясь следил за зверем.

Медведь не смотрел на них. Он медленно водил мордой, всматриваясь в полынью. Зверь выжидал, не появится ли нерпа.

— Мы охотимся, и он охотится, — прошептал Вершомет своему юному другу. — Ну-ка, подползем поближе.

Пригнувшись, охотники начали приближаться к медведю. Зверь, по-видимому, заметил их, но остался равнодушным.

Когда до него оставалось шагов тридцать, Вершомет стал на колено и начал целиться. Медведь поднял голову и снова опустил ее, всматриваясь в прорубь.

— Степа, это должен быть твой медведь, — сказал Вершомет.

Обрадованный Степа прыгнул на два шага вперед, поднял ружье и крикнул:

— Эй, беляк, берегись. Ге-ге-ге-е-е-е!

Этот крик испугал медведя, и он, сразу поднявшись на ноги, медленно двинулся на охотников. Степа выстрелил.

Медведь со стоном упал на передние лапы, и в то же мгновение охотники услышали отчаянный человеческий крик.

Г л а в а XII

Луна заканчивала свой путь по небу, когда на палубу вышли Кар, Лейте и Запара. Они ожидали Вершомета и Степу и разговаривали о том, что так беспокоило Кара последние сутки: о причинах пожара и о том, кто бил в колокол тревогу.

Штурман все время избегал поднимать этот вопрос, и Лейте следовал его примеру. Теперь же Кар решил рассказать о своих подозрениях и тревоге Запаре и посоветоваться с ним и с Лейте. Вахту в это время нес Котовай. Он выглянул из окна штурманской рубки, проводил взором моряков и ученого, которые прошли на нос.

Три фигуры в мохнатых кожухах стояли на фоне покрытого снегом полубака и, освещенные лунным светом, напоминали заговорщиков.

Котовай взошел на капитанский мостик и перегнулся через фальшборт.

— Вахтенный! Не замерз? — крикнул ему Лейте.

— Нет. В такую погоду и три вахты можно выстоять! — ответил Котовай.

Матрос прошелся по мостику. Капитан и его помощник тихо разговаривали между собой.

Кар рассказывал Запаре о норвежской трубке, о том, что Котовай видел такую трубку у радиста, о непонятном поведении Павлюка и о том странном звуке, который ему пришлось вчера услышать.

Запара, выслушав все это и помолчав, сказал:

— Если так, то я также должен рассказать вам одну странную вещь. Недели две назад, а может быть и немного больше, в полночь я вышел на палубу, чтобы делать метеорологические наблюдения, и влез на крышу штурманской рубки. Когда я поднял анемометр и начал следить за секундомером, послышались какие-то странные стрекочущие звуки, идущие откуда-то не то с палубы, не то из-за дымовой трубы, а может быть, из какой-нибудь шлюпки. Кстати, мне они показались очень знакомыми. Закончив наблюдения над анемометром, я перегнулся через борт и начал прислушиваться. Но звуки стихли, и ничто не нарушало тишины. Эти звуки, повторяю, показались мне очень знакомыми. Я стал припоминать, где я мог слышать что-нибудь похожее. Но, сколько я ни припоминал, ничего не приходило в голову. Знаете, так бывает во сне: что-нибудь приснится, а потом вспоминаешь и не можешь вспомнить. Сойдя с капитанского мостика и подойдя к дверям, ведущим в наш кубрик, я встретил Павлюка. Я спросил, не слышал ли он что-нибудь. Павлюк ответил, что он абсолютно ничего не слышал, и сказал это таким веселым, даже насмешливым тоном, что у меня пропала охота говорить об этом еще кому-нибудь. Я решил, что мне показалось. Боясь за свои нервы, я решил почаще ходить на лыжах.

Выслушав Запару, Кар повернулся к Лейте и сказал:

— А вы слышали что-нибудь похожее?

— Нет, — ответил Лейте, — мне никогда ничего не чудится. И, если бы я когда-нибудь услышал что-нибудь похожее, я бы немедленно уведомил капитана.

— Вы поразительно самоуверенны, мой друг! — заявил ему Запара.

— А все же, что вы думаете обо всей этой истории? — спросил Кар. — Говорите, Запара.

— Я думаю, — растерянно сказал метеоролог, — что об этом нужно спросить Павлюка. Вызвать сюда, рассказать о наших подозрениях и спросить.

Услышав ответ Запары, Лейте засмеялся.

— Вы, кажется, не разделяете этого мнения, — сказал ему Кар. — Прошу высказаться.

— Я почти согласен с товарищем штурманом, — кивнул на Запару Лейте, — только, по-моему, прежде чем разговаривать с Павлюком, надо его арестовать и сделать обыск в радиорубке, в каюте радиста, где он живет, а также в других палубных надстройках.

В эту минуту Кар поднял голову и увидел на крыше штурманской рубки Котовая; он стоял и внимательно смотрел куда-то.

Штурман выпрямился и, ничего не сказав своим помощникам, крикнул матросу:

— Вахтенный!

— Есть!

— Что случилось?

— Вроде выстрелы послышались с торосов, куда ушли наши звероловы.

— А мы ничего не слышали, — сказал Кар и повернулся к помощникам: — Да-да. Вот так именно и вы, Лейте, в хлопотах не услышали тех звуков. — Помолчав, штурман добавил: — Так вот, я считаю, что с сегодняшнего дня мы должны внимательно следить за тем, что делается на палубе. Вы понимаете теперь, почему я установил беспрерывное дежурство вахтенных на палубе и почему, когда на вахте стоит Павлюк, я прошу вахтенного штурмана палубы не покидать.

Луна спряталась за горизонтом, берега острова исчезли из виду, мгла окружила пароход. Только звезды мерцали в небе и в синеватом мраке прятались заснеженные ледяные просторы.

— Что-то наши охотники задержались, — встревожился Кар. — Не заблудились бы в темноте. Лейте, зажгите огни.

Лейте пошел выполнять приказ. Но, прежде чем он успел зажечь фонари, моряков встревожил крик Котовая:

— Отто Рудольфович! На берегу огонь!

Кар и Запара посмотрели в сторону острова.

Там сквозь ночную мглу светился огонь. Большое пламя то разгоралось, то гасло, как будто кто-то время от времени подливал в него керосин. Стоявшие на палубе замерли. Но вот чуть поодаль вспыхнул новый огонек, а за ним еще один и, наконец, еще один. Четыре огня пылали на берегу острова Лунной Ночи.

Г л а в а XIII

Если бы Степа за минуту до того, как выстрелить, повернулся и посмотрел на высокий десятиметровый торос, торчавший поблизости, он бы очень удивился. На верхушке этого тороса он увидел бы освещенную луной фигуру высокого человека. Теперь этот человек лежал у подножия тороса. Он поскользнулся и упал на мелкие обломки льда.

Остроглазый Вершомет первым увидел распростертого человека.

— Кто это? — спросил Степа.

— Кто-то из наших товарищей, — встревоженно ответил Вершомет.

Но, наклонившись над человеком, он никак не мог узнать, кто это.

— Ростом с Кара, — бормотал он, — шапка вроде Запары, но что за тулупчик? Из песцового меха. Такого нет ни у кого из наших.

— Что он, мертвый? — спросил Степа.

— Сейчас узнаем, — не спеша ответил Вершомет и, перевернув человека на спину, засунул ему руку за пазуху.

— Живой, — сказал он, вглядываясь в его лицо.

Чтобы рассмотреть его, было еще достаточно светло от луны. Лицо было залито кровью, и, возможно, это изменило его выражение. Во всяком случае, Вершомет никак не мог понять, кто это.

— Здорово разбился, — сказал охотник. — Нужно было бы сделать перевязку. Или, может быть, просто потащим его на пароход?.. Но кто же это?

Степа тоже внимательно рассматривал лицо лежавшего. Помолчав несколько секунд, он заявил:

— Дядя Юрий! Этот человек не с «Лахтака».

— Правильно, — ответил охотник, поднимая ружье, — таких ружей у нас нет.

И правда, на «Лахтаке» было только три ружья, и Вершомет прекрасно знал каждое из них. К тому же два из трех были с ними.

— Это, кажется, американское, — сказал Вершомет, осматривая ружье.

Мысль, что перед ними посторонний человек, еще более взволновала обоих. Они совсем забыли про медведя. Забыли и про капканы, которые принесли с собой.

— Может, здесь есть еще кто-нибудь? — предположил юнга.

— Ну-ка, взлезь на торос, только не слети оттуда, как этот молодец, и крикни, а еще лучше — выстрели. Может, кто-нибудь откликнется.

Степа начал взбираться на льдину, а Вершомет тем временем расстегнул неизвестному воротник, снял шапку и стер с его лица кровь. Голова, казалось, была цела. Крови, по крайней мере, не было видно. Охотник побоялся раздевать незнакомца на морозе. Но, заметив у него на боку, там, где одежда была порвана льдом, кровь, он разрезал это место ножом и, найдя рану, начал останавливать кровь, наложив платок и привязав его куском случайно оказавшегося у него старого бинта. Ему казалось, что человек повредил ноги. Когда он потянул одну из них, незнакомец застонал.

Степа взлез на льдину, с которой упал незнакомец.

Там действительно было очень скользко. Но оттуда, словно с капитанского мостика, было удобно наблюдать арктический пейзаж. Луна уже стояла над горизонтом. С одной стороны Степа видел черное пятно парохода, с другой — неясные очертания острова. Вокруг простиралась пустыня. Нигде не было видно ни одного живого существа. Юнга несколько раз крикнул и, не услышав никакого ответа, закричал Вершомету:

— Дядя Юрий, я буду стрелять!

— Стреляй!

Спустившись на полметра ниже, юнга выстрелил. Это был тот выстрел, который услышал Котовай.

Ответа на него не было. Напрасно Степа несколько минут прислушивался. Потом он сполз с тороса вниз, к Вершомету. Тот тем временем, сняв куртку, делал для незнакомца носилки.

— Снимай, Степа, и ты куртку. Согреемся, когда будем его нести.

— Давайте, дядя Юрий, еще постреляем: может быть, с «Лахтака» придут помочь.

— Да нет, давай уж сами. А то ждать…

— Медведя так и бросим?

— Ничего не поделаешь, нет времени с ним возиться. Я думаю, что вернусь сюда с товарищами раньше, чем песцы успеют его испортить. А этого парня нужно отнести поскорее.

Степе надолго запомнилась такая картина: длинные тени от торосов затемняют проход между ними. Полынья кажется черным пятном, а медведь лежит возле нее бесформенной грудой. Дядя Юрий стоит без куртки, опершись на ружье, а около него лежит неизвестный человек. Он тихо стонет. Глаза у него закрыты. Вокруг снег и льды. Мороз крепчает и щиплет нос и щеки. Небо темно-синее, звезды разгораются все ярче, а луна клонится к горизонту.

— Пойдем, — говорит Вершомет.

Они наклоняются и поднимают неизвестного. Степе трудновато, но охотник старается, чтобы большая часть тяжести пришлась на его долю.

Они обходят торосы, стараются обогнуть каждый ледяной выступ и размеренным шагом движутся к пароходу. Под ногами скрипит снег.

Г л а в а XIV

Когда луна зашла, Вершомет и Степа были не более чем в полутораста шагах от окружавших полынью торосов. Степа чувствовал, что ноша тяжеловата для него, но не признавался в этом и, держа неизвестного за ноги, старался твердо ступать по льду. Впрочем, иногда он спотыкался на неровных выступах ледяного поля.

Прокладывая дорогу, Вершомет боялся, как бы не заблудиться в темноте. Когда луна зашла и пароход скрылся из глаз, он остановился.

— Отдохнем, — сказал охотник.

Они положили человека на лед.

— Что, может быть, выстрелить несколько раз? — спросил Степа.

— Думаю, что не стоит. Они должны зажечь топовые огни.

Вершомет не ошибся: действительно, через несколько минут в темноте заблестели два огонька: это Лейте поднял фонари под клотики[25] мачт.

Ни старый охотник, ни его юный друг ни разу не обернулись назад и не посмотрели в сторону острова. Сделав это, они увидели бы те огни, которые так удивили и взволновали моряков на «Лахтаке».

Когда на мачтах зажглись фонари, оба сразу же поднялись и двинулись прямиком к пароходу. Но не прошли они и ста шагов, как над «Лахтаком» вспыхнула ракета. Она поднялась так высоко, что, казалось, долетела до звезд. Несколько секунд в небе ярко горела новая звезда. Но вот она метеором покатилась вниз и рассыпалась яркими искрами.

За первой ракетой полетела вторая. Одновременно до охотников долетели звуки выстрелов.

— Неужели они думают, что мы не видим топовых? — удивился Степа.

— Вот еще расстрелялись!.. — засмеялся Вершомет. — Из дробовика и нагана. Но… — Он помолчал. — Здорово бухает! Наверное, стреляют холостыми с двойным зарядом. Беспокоятся, что мы заблудимся. Если бы не встреча с этим незнакомцем, досталось бы нам, наверное, от Кара за такое опоздание. А впрочем, чтобы они не волновались, давай и мы сделаем несколько выстрелов.

И снова они осторожно положили на лед незнакомца. Степа снял ружье, но, прежде чем выстрелить, обернулся назад и посмотрел в сторону острова. Там он увидел огни.

— Дядя Юрий! — крикнул мальчик. — Это не нам пускали ракету. Посмотрите!

Удивленный охотник посмотрел туда, куда показывал Степа. Увидев огни, он опустил ружье, которое уже поднял, чтобы выстрелить.

Четыре огня горели, словно лагерные костры.

— Что это? Гм! Понимаю: это, по-видимому, разгадка, откуда этот гражданин, которого мы тащим. Наверное, это его товарищи зажгли огонь, а наши заметили и начали пускать ракеты.

Любопытство Вершомета и Степы еще возросло. А идти быстро, чтобы немедленно присоединиться к экипажу «Лахтака», который, по-видимому, старался связаться с людьми на острове, они не могли.

— Слушай, парень, — обратился к юнге Вершомет, — ты был прав, когда предлагал позвать помощь с парохода. Вдвоем мы будем нести его долго. Давай сделаем так: ты беги на пароход, скажи про этого найденыша и зови людей на помощь. Там есть мои нарты. Тащите их сюда, а я посижу здесь.

— Есть! — ответил юнга и быстро двинулся к пароходу.

— Смотри не заблудись! — крикнул вслед ему Вершомет.

Но заблудиться юноша не мог. Это видел и старый охотник. На мачтах горели топовые огни. Одна за другой взлетали вверх ракеты. Гремели выстрелы. Вскоре на льду возле парохода вспыхнул костер. Вершомет видел, как на фоне этого костра чернели фигуры моряков. Охотник наклонился над незнакомцем. Дыхание его ослабело, но он был жив и иногда чуть слышно стонал. Вершомет зажег папиросу и начал сгребать вокруг человека снег, чтобы он не замерз и не простудился. Да он и сам согревался за этой работой. Время от времени он посматривал то на огни, то на костер у парохода и думал о том, кто же там, на острове… Может быть, там есть какая-нибудь станция? Но как же, в таком случае, Кар мог говорить, что это совершенно неизвестный остров? Может быть, что-нибудь испортилось в штурманских приборах и они сами не знали, куда их занесло? А может быть, какой-нибудь пароход тоже зимует возле этого острова? Пароход с исправной радиостанцией и радистом, который сможет завтра же сообщить о «Лахтаке» в Архангельск. Это предположение было особенно приятным.

Впрочем, приглядываясь к человеку, лежавшему у его ног, он все сильнее удивлялся его одежде и чертам его лица. Неизвестный, по мнению Вершомета, не был ни русским, ни ненцем, с которыми он чаще всего встречался.

«Неужели иностранец — немец, англичанин, американец?» — гадал охотник.

Он начал высчитывать, когда должен возвратиться Степа с подмогой. Выходило, что уже пора. Чтобы его легче было отыскать, он несколько раз выстрелил. И вот в ответ откуда-то издалека долетело несколько выстрелов. Стреляли с берега. Стреляли из нескольких винтовок.

— Ого! — сказал себе охотник. — Они хорошо вооружены.

В это время совсем близко послышалось: «Го-го-го! Вершомет!» — и через несколько минут показались нарты и четверо моряков во главе со Степой.

Г л а в а XV

На льду в нескольких метрах от «Лахтака» пылал костер. Здесь распоряжались Торба и Лейте. Первый, экономя топливо, пререкался из-за каждого полена, а второй, напротив, тащил в огонь все что можно, лишь бы горело поярче. И, хотя механик доказывал, что топлива у них очень мало, боцман не обращал на это внимания. Лейте хотел, чтобы их огонь был хорошо виден на острове.

Кар собирался немедленно послать разведку, но решил подождать возвращения Вершомета и моряков, которых он послал с юнгой. Сообщение Степы, что они нашли на льду человека, потерявшего сознание, его не очень удивило. Если бы не огни на берегу, то оно показалось бы ему чрезвычайно странным, но теперь он убедился, что на острове Лунной Ночи были люди. Правда, он не мог понять, как они туда попали. Ведь район, где находился «Лахтак», не посещал еще ни один пароход, ни один самолет. В Архангельске Кар не слышал, чтобы туда посылали какую-нибудь экспедицию.

Удивлялся Кар и тому, как на острове могли развести такие большие костры. По-видимому, там нашлось немало плавника. Хотя странно, что он так быстро разгорелся. Особенно его удивляло, что пламя иногда взметалось вверх, словно в него подбрасывали сухой соломы.

Из темноты послышался шум, и вскоре на льдине у костра показались моряки. Нарты шли пустыми. Незнакомца, который не приходил в сознание, Павлюк нес на руках, как ребенка. Богатырская сила позволяла ему без труда нести человека весом не менее шестидесяти пяти — семидесяти килограммов. Кочегар взял его на руки, потому что ехать на нартах было не совсем спокойно.

Неизвестного внесли в кубрик и положили на койку. Запара, который немного разбирался в медицине, открыл ему рот и влил несколько граммов спирта. Потом с помощью моряков раздел его. На теле оказалось несколько ран. Запара смазал их йодом, положил ваты и перевязал бинтами.

Выяснив, что неизвестный вывихнул правую ногу и левую руку, гидролог начал их вправлять. Он сделал это так ловко, что ему могли бы позавидовать немало опытных врачей-специалистов.

Не прошло и сорока минут, как неизвестный, весь в бинтах, лежал на койке под присмотром кочегара Ковягина.

Вскоре у больного повысилась температура и начался бред. Он выговорил несколько слов, которые никто не понял. Это был иностранец. Но он говорил не по-английски, не по-немецки, не по-французски. Кар знал английский и немецкий языки, Запара — французский, но они не понимали иностранца.

Устроив больного, решили связаться с берегом. Кару очень хотелось сходить туда самому, но он считал, что ему ни в коем случае нельзя бросать пароход. После гибели капитана он дал себе слово, что во время этого вынужденного плавания будет покидать «Лахтак» только в самом крайнем случае.

И, хотя он надеялся, что люди с берега придут сами, он все-таки решил послать туда разведку — Лейте и охотника. Первого он посылал как своего помощника, опытного человека и знатока английского языка, наиболее распространенного языка среди моряков всех наций, а Вершомета — как самого выдержанного и опытного среди моряков, охотника-полярника. Каждый из моряков хотел бы пойти с Лейте и Вершометом, но Кар больше никому не позволил.

Степе тоже очень хотелось пойти на остров, хоть он и чувствовал усталость. Но он понимал, что запрет Кара носил категорический характер. Впрочем, юнга попросил позволить ему провожать разведчиков хотя бы двадцать — двадцать пять минут и вернуться, если они никого не встретят.

— Хорошо, — согласился Кар. — Но пойдешь ты не один. С тобой пойдет и… Котовай.

Степа думал, что Кар назовет Павлюка. Все присутствующие думали то же самое. Этот великан более всех подходил в спутники мальчику. Наверное, в первый момент у Кара было намерение назвать Павлюка, но он передумал. Лейте и Запара поняли его.

— Лейте, — сказал Кар, — у вас есть часы. Через пятнадцать минут матрос и юнга должны возвратиться назад. Они помогут вам нести ружья и мешки с припасами. Когда дойдете до острова и установите контакт с теми людьми, дайте нам сигнал. Один из огней перенесите вправо. Узнайте, что это за люди, в каком они положении. Можете сказать им, как мы сюда попали. Немедля же возвращайтесь назад.

— Есть! — ответил Лейте.

Как только разведывательная партия двинулась в путь, три огня погасли. Зато четвертый разгорелся еще ярче.

Вершомет и юнга почти забыли об усталости, хоть они и много ходили в этот день. Любопытство подгоняло их. Это было очень естественно. Остававшиеся на пароходе провожали их с завистью.

Едва исчезли очертания парохода — а они исчезли буквально через две минуты, потому что костер на льду был бессилен победить тьму, — неровность льда дала себя знать разведчикам. Котовай упал. Вершомет помог ему подняться.

— Я рад, что на острове мы встретим людей, — спеша вперед, сказал Степа. — Досадно только, что остров этот, по-видимому, уже имеет название, а мне очень нравится то, которое мы ему дали.

— Ничего, сынок, это не страшно. Есть острова, которые имеют по нескольку названий, — ответил Степе Лейте. — Например, я слышал, что остров Врангеля назывался Новой Колумбией, островом Пловера, островом Келлета, островом Давыдова.

Вокруг них неподвижно лежала темнота. Казалось, что они плыли в ней. Два огонька — один спереди, а другой сзади — нарушали своим светом эту темноту ночи.

Внезапно впереди послышался шорох, и перед разведчиками появились две фигуры на лыжах.

Послышался незнакомый голос:

— Гу даг![26]

Г л а в а XVI

Коренастый человек среднего роста, стоя на лыжах перед Лейте, протянул ему руку и что-то сказал на непонятном языке.

— Привет! Привет! — поздоровались разведчики с «Лахтака».

— Мы очень спешили, чтобы встретиться с вами, — сказал Вершомет.

Коренастый человек опять что-то сказал.

Другой стоял около него молча.

Так же молча стоял первое время и Лейте. Он прислушивался к языку и не понимал его. Ясно, что это не англичанин. Но это еще не значит, что он не знает английского языка. И старый моряк обратился к незнакомцу по-английски:

— Мы советские моряки. Во льдах стоит наш пароход. Кто вы?

Незнакомец сразу же перешел на английский язык.

— Я капитан Олаф Ларсен, норвежец. Моя шхуна «Исбёрн» погибла, раздавленная льдами. Экипаж выбрался на этот остров.

— От имени капитана «Лахтака» — так называется наш пароход, — пояснил Лейте, — и всего экипажа прошу пожаловать к нам. До парохода всего пятнадцать минут ходьбы.

Его товарищ кашлянул, словно присоединяясь к разговору.

Все шестеро моряков двинулись к пароходу.

По дороге норвежец расспрашивал, давно ли они во льдах, что за пароход «Лахтак», сколько на нем людей. Лейте отвечал кратко, потому что идти на лыжах в темноте было трудно.

— Оскар Петрович, — обратился к Лейте Степа, — спросите их, как называется этот остров.

Лейте исполнил просьбу юнги и через минуту ответил:

— Они не знают, как он называется, потому что у них нет карты этой части моря. Но они называют его островом Полярной Ночи.

— Оскар Петрович, — вновь заговорил юнга, — разрешите мне опередить вас хоть на две-три минуты и известить товарищей о нашей встрече.

— Хорошо, беги вместе с Котоваем, — позволил боцман, который был рад случаю известить Кара хоть на несколько минут раньше. — Скажите: норвежцы. Неразговорчивые. Один знает английский. Шхуна погибла. Экипаж зимует.

Юнга и матрос поспешили обогнать остальных лыжников. Это легко удалось, потому что Лейте и Вершомет двигались медленно, а норвежцы шли в ногу с ними.

Они опередили своих гостей почти на пять минут.

Степа подробно доложил Кару о разведке, и Кар приказал приготовить ужин и все необходимое для встречи нежданных гостей.

Но вот из темноты вынырнули Лейте, Вершомет и норвежцы.

— Ура! — приветствовали гостей моряки с «Лахтака».

Кар отрекомендовался, пожал гостям руки и пригласил их на пароход.

Норвежцы ответили на приветствие и что-то сказали друг другу. Ларсен представил Кару своего спутника, ледового лоцмана Ландруппа.

— Мы, видимо, нашли одного из ваших товарищей, — сказал Кар Ларсену и рассказал о человеке, упавшем с тороса.

— О! Эльгар! Это наш матрос-охотник Эрик. Он ходил охотиться. Когда луна зашла, мы разожгли огонь, чтобы помочь ему вернуться назад. Он говорил вам о нас?

— Нет. Он лежит без сознания. Помощь ему уже оказана.

Норвежцы сразу же пошли к товарищу. Как раз в это время раненый открыл глаза и пришел в сознание. Капитан Ларсен сказал ему несколько слов по-норвежски.

Ларсен обернулся к Кару:

— Матрос очень признателен своим спасителям. Он просит перенести его в наш лагерь на острове.

Услышав это, Запара стал решительно возражать:

— При его состоянии это невозможно. Ему нужно по крайней мере неделю пролежать неподвижно здесь, у нас. А может быть, и больше. Спросите, — обратился гидролог к Кару, — есть ли у них доктор. Если есть, пусть поскорей приходит сюда.

Ларсен ответил, что доктора у них нет, и согласился оставить матроса на пароходе.

За чаем норвежец кратко познакомил Кара со своей историей. Лейте переводил рассказ норвежца товарищам.

Шхуна «Исбёрн» два года назад вышла из Норвегии в Полярное море промышлять морского зверя. Пройдя мимо южных берегов Земли Франца-Иосифа, «Исбёрн» попал в Карское море. Ларсену удалось пройти далеко на север, но вскоре шхуну затерло льдами. Это произошло северо-восточнее острова Шмидта. Целый год бедных мореплавателей не выпускали льды. В конце следующего лета во льду появилось много расщелин и полыней. Шхуне удалось воспользоваться расщелинами, и она двинулась на юго-восток, чтобы пройти к берегам Азиатского материка. Но вскоре начались морозы, и шхуна снова остановилась в непреодолимых для нее льдах. Она начала дрейфовать. Поздней осенью морские течения занесли ее вместе со льдами к берегам этого острова, и здесь льды раздавили шхуну. Экипаж в составе двенадцати человек высадился на острове. В северо-западной части острова они устроили лагерь, построив небольшой дом и поставив палатки. Им удалось спасти провиант и одежду, а также шлюпку. Теперь они ожидали лета, чтобы пешком или в шлюпке двинуться на юг.

Вчера норвежцы решили выйти поохотиться.

Матрос-охотник Эрик Олаунсен сошел на лед и отстал от них. Когда луна зашла, они зажгли огонь, чтобы показать ему дорогу. Неожиданно увидели ответный огонь и ракеты.

Кар, в свою очередь, подробно проинформировал норвежца о приключениях «Лахтака» и предложил объединиться, чтобы общими усилиями вырваться из ледяного плена.

Норвежец кратко и сухо поблагодарил.

Одновременно выяснилось, что радиостанции нет и у норвежцев.

Отдохнув немного, Ларсен и его спутник попрощались с экипажем «Лахтака» и исчезли в темноте. Степа не вышел на палубу, чтобы проводить их: он сидел возле матроса-охотника Эрика Олаунсена.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЭЛЬГАР

Г л а в а I

С каждым днем рассвет становился все продолжительнее. С одиннадцати часов утра на небе исчезали звезды. Моряки нетерпеливо ожидали солнца. Полярная ночь кончалась.

Весной в Арктике бывают особенно свирепые морозы, но, ожидая солнца, экипаж «Лахтака» уже не обращал на них внимания. Утомленные темнотой люди радовались этим морозным рассветам.

И вот наконец пришел долгожданный день. Это было в начале марта. Кар задолго предупредил, что в этот день, если будет ясная погода, они увидят солнце.

Около полудня на палубе собралась вся команда «Лахтака». Эрику Олаунсену тоже помогли выйти из кубрика. Впервые после болезни он выходил на палубу. Норвежца посадили на ящик из-под тросов. Он вдыхал свежий воздух и ожидал радостного события: восхода солнца. Олаунсену можно было дать около сорока лет. Лицо у него заросло бородой. Меховая шапка сдвинулась на лоб. Глаза из-под нее смотрели твердо и безусловно честно. Бросалась в глаза истощенность этого человека.

Возле норвежца стоял Степа. Он не отрываясь следил за горизонтом.

На капитанском мостике Кар и Запара готовились к астрономическим наблюдениям.

Торба собрал вокруг себя остальных моряков и весело рассказывал о своем давнем приключении — как он и его приятели продавали в каком-то порту медведя.

— Плавал я тогда на маленьком ледоколе «Свистун». Летом стояли мы на ремонте. И вот на второй или на третий месяц, — солидно и негромко говорил механик, — команда подводной лодки, стоявшей в доке рядом со «Свистуном», пригласила нас на вечеринку. Там наши ребята разошлись и начали выступать с речами. Вот один и говорит: «Взаимно приглашаем наших хозяев в следующий выходной к себе в гости». Все зааплодировали, закричали «ура». Подводники поблагодарили и обещали прийти.

Вернулись мы на «Свистун» и на следующее утро начали думать о встрече с подводниками. Денег у нас тогда было только что на папиросы. А нужно было угостить, ужин предложить такой, чтобы гостеприимство наше долго помнили и другим о нем рассказывали. У судового комитета тоже денег не было. А на берег, в комитет, не ходили, потому что прорыв у нас тогда был и в такой момент просить неудобно.

Плавал с нами на ледоколе молодой рыжий медведь. В эту трудную минуту решили мы его продать. Выбрали двух продавцов — одного кочегара и одного матроса — и послали с медведем на берег. Хоть и жалко было расставаться с Рыжим, но другого выхода мы не видели.

Вскоре возвратились наши продавцы без медведя, но с деньгами. Ну ладно. Только вот через какой-нибудь час после их возвращения слышим на палубе шум. Выскакиваем, а это матросы и кочегары кричат от радости, а среди них с боку на бок медленно переваливается наш Рыжий. На шее у него веревка, и конец ее по палубе волочится. Выходит, убежал наш мишка от своего нового хозяина. Сообразили мы тогда: рыжим мишкой можно торговать сколько угодно. Повели его снова на продажу. На этот раз и я пошел. Вышли на базар, где собаками торгуют. Как увидели собаки нашего Рыжего — такой шум подняли, что прибежал комендант базара и прогнал нас оттуда. Перешли мы тогда в тот ряд, где продают живую птицу. С одной стороны петухи поют, гуси гогочут, а с другой — какие-то старички канареек в клетках предлагают. Стоим мы с нашей «птицей». Подходит высоченный гражданин с огромным животом, в зеленом пиджаке и синем картузе. Осмотрел нашего Рыжего и купил. Заплатил, потянул за веревку и пошел. Медведь охотно побежал за ним. А мы тоже — следом. Интересно, вырвется Рыжий или нет. Прошли базар, два переулка, перешли через сквер, где сидели няньки с детьми, и остановились на центральной городской площади. За медведем бежала толпа мальчишек. Но, едва зазвонил трамвай, проезжавший мимо нашего покупателя, как Рыжий изо всей силы рванулся в сторону. Его новый хозяин шлепнулся и выпустил из рук веревку. Мальчишки, которые шли за медведем, с криком бросились наутек. Убегая, Рыжий толкнул какую-то гражданку с зонтиком. Гражданка выронила зонтик и закричала не своим голосом от страха. Рыжий, по-видимому, испугался и помчался еще быстрей. Народ на улице разбегался во все стороны, а мы смеялись, словно смотрели в кино Игоря Ильинского или Пата с Паташоном. Через минуту Рыжий пропал из виду. Возвратились мы на пароход, а мишка наш уже дома. Прошло немного времени, и повели мы его в третий раз продавать…

— Эй, ребята, — крикнул с мостика Кар, — солнце всходит!

Все отвернулись от Торбы и впились глазами в горизонт. Над краем ледяного поля гасло красное зарево. Вот из-за моря выплыл огненный шар. Вокруг него на снеговых сугробах заиграли золотые брызги. Солнце победило полярную ночь.

Моряки закричали «ура». Котовай заиграл на трубе, а Вершомет ударил в самодельный бубен.

— Мы ликуем, словно древние дикие племена, — сказал метеорологу Кар.

Тот притопнул ногой и ответил хриплым от волнения голосом:

— Мне самому танцевать хочется!

Г л а в а II

Солнце светило недолго. Через несколько минут оно спряталось за горизонт.

Моряки, не обращая внимания на мороз, возбужденно толпились на палубе.

— Продолжайте, товарищ механик, — обратился к Торбе Котовай. — Я слышал, что во Владивостокском порту был случай вроде этого.

— А мне рассказывали, что это случилось в Одессе, — вставил Лейте.

— История, друзья мои, любит повторяться, — смеясь, ответил Торба. — А делать такие замечания невежливо. Поэтому я своего рассказа не кончаю, догадывайтесь сами.

Механик подмигнул, засмеялся и пошел на кубрик. За ним двинулись и другие.

Степа помог Эрику Олаунсену спуститься в помещение.

После озаренных солнцем просторов кубрик выглядел неприветливо. Как ни боролись моряки с сыростью, она давала себя знать. Как ни проветривали кубрик, но здесь было душно. А когда удавалось нагнать чистого воздуха, становилось холодно, приходилось спешно затыкать все щели и кутаться поверх меховой одежды еще и в одеяла.

Койки Эрика Олаунсена и Степы стояли рядом. Юнга очень старательно ухаживал за норвежцем, и тот был очень благодарен мальчику. С берега к нему приходили только два раза: один раз капитан Ларсен, а другой раз — Ландрупп. Между прочим, Кара удивляло, что норвежцы никого из них не пригласили к себе на остров. Капитан Ларсен ничего не ответил ему и на его предложение весной вместе покинуть остров. Кар думал, что причиной первого были, наверное, какие-то внутренние дела норвежской команды, а причиной второго то, что капитан принял его предложение, но не хотел благодарить заранее: мол, не о чем говорить, пока по-настоящему не начнется весна. Из деликатности Кар не поднимал больше этот вопрос. Ларсен хотел забрать Эрика Олаунсена, но Кар уговорил его оставить больного на пароходе до полного выздоровления. Олаунсена, по-видимому, угнетало вынужденное молчание. Иногда он начинал говорить, но никто его не понимал. Объяснялись с ним, как с глухонемым: мимикой и жестами. Теперь Эрик садился есть за общий стол, играл с моряками в шашки и домино и даже выучил несколько русских слов. За день до того, как впервые появилось солнце, Запара посоветовал Степе, разговаривая с Эриком, изучать норвежский язык, а норвежца — учить русскому.

Каждое утро, когда норвежец просыпался, он говорил: «Гу мор'ен!»

Это очень похоже на немецкое «гут морген» и было сразу расшифровано как «доброе утро». Степа же приветствовал Эрика словами: «Доброе утро!»

Теперь уже норвежец по утрам говорил: «Доброе утро!», а юнга, наоборот: «Гу мор'ен!»

Возвратившись в кубрик, Эрик и Степа разместились на своих койках. Эрик полулежал. На тумбочке между койками горела лампочка. При ее свете юнга начал рассматривать карту Арктики, которую незадолго перед этим получил в подарок от Запары. Норвежца тоже заинтересовала карта, и он наклонился над нею. Надписи на карте были сделаны по-русски и по-английски. Эрик не знал ни того, ни другого языка, но, по-видимому, был неплохо знаком с картой, потому что, трогая спичкой какой-нибудь остров или полуостров, называл их почти всегда правильно.

— Степа, — обратился норвежец к юнге и, показывая то на себя, то на карту, сказал: — Эрик… Гронланд… Эрик… Свальбард… Эрик… Франц-Иосиф… Эрик… Америка… Аляска… Беринг… эскимос… чукча… Эрик… Эльгар…

Следя за спичкой, которой норвежец водил по карте, и прислушиваясь к его словам, юнга понял, что Эрик был в Гренландии, на Свальбарде, на Земле Франца-Иосифа, а также на Аляске, видел эскимосов и чукчей…

Для норвежского моряка это вполне возможно. Ведь норвежских матросов можно встретить не только на севере, но и в морях всего света, на пароходах под любыми флагами.

— Эрик Арктик о Антарктик… — Норвежец сделал такой жест, как будто он держал в руках глобус, и показал сверху и снизу.

Очевидно, Эрику Олаунсену приходилось плавать в южных полярных морях на норвежских, а может быть, и на других китобоях, которые каждый год отправляются туда за добычей.

— Эльгар? — спросил Степа. — Что такое Эльгар? Остров такой? Или название парохода? Эльгар…

Норвежец не понял и только радостно повторял, показывая на себя:

— Эльгар, Эльгар, Эльгар!

Г л а в а III

— Дмитрий Петрович, я только что разговаривал с Эриком. Оказывается, он плавал почти во всех арктических и антарктических водах, — рассказывал во время чая своему ученому шефу юнга.

Здесь же, за общим столом, сидел и Эрик. Он опирался на стол руками и с интересом рассматривал советских моряков. С тех пор как он пришел в себя и узнал, что находится на советском пароходе, этот интерес все время светился в его глазах.

— Особенно часто, — продолжал Степа, — он повторяет слова «Эльгар» и «Беринг». Может, он плавал на пароходе «Эльгар» в Беринговом море?

— Я,[27] Эльгар, я, я! — словно подтверждая, проговорил норвежец.

— Эльгар? — переспросил Кар. — Мне приходилось плавать между Петропавловском-на-Камчатке и Номом, что на Аляске. Мы встречали там много разных пароходов, но парохода «Эльгар» не припоминаю.

Лейте обратился к Эрику:

— Беринг… Эрик Олаунсен… Шип?

Норвежец, по-видимому, понял вопрос. «Шип» — это по-английски «пароход». По-норвежски пароход будет «дампшиб».

— Шип, — сказал Эрик, поднимая брови. — Навалук… Ном…

Кар прищурил левый глаз, прислушиваясь к норвежцу.

— Лаврентий, Провидение, Уэллен, — говорил он Эрику, называя местности на побережье Берингова моря.

На губах норвежца появилась радостная улыбка.

— Я, Уэллен, я!

— Эльгар — это не пароход, — пояснил Кар, — он плавал на шхуне «Навалук». Про такую шхуну я действительно слышал и даже, кажется, видел ее.

— Значит, Эльгар — это какая-то местность… Может быть, остров, — заявил Степа.

— Вряд ли, — усомнился Кар. — Если остров, то, наверное, из тех, которые даже в лоции называются скалой. На Беринговом море я знаю почти все острова. Хотя должен сказать, что слово «эльгар» я где-то слышал. Но где, не припоминаю.

Разговор продолжался, но Кар уже не принимал в нем участия. Молча допив чай, он пошел в свою каюту. Эрик Олаунсен все так же внимательно присматривался к собеседникам. Он догадывался, что Торба — механик и старший помощник Кара, и что Запара — ученый, а остальные — матросы и кочегары. Его удивляла простота взаимоотношений между советскими моряками. Он видел, что, несмотря на товарищеские отношения между начальниками и подчиненными, на пароходе была твердая дисциплина.

Ему были приятны теплая заботливость, с которой все эти люди относились к нему, и дружба между ними. Ему очень нравилось, как проводили время советские моряки в ледяном плену. Он не мог рассказать то, что думал, не мог спросить о многих интересных и непонятных для него вещах. Он внимательно прислушивался к словам, которыми они перебрасывались между собой, и, когда разгадывал значение хотя бы одного, старался запомнить его, повторяя по нескольку раз.

Его желание изучить русский язык полностью соответствовало желанию Степы изучить норвежский.

После чая Степа, машинист Зорин и кочегар Шелемеха принялись решать алгебраические задачи. На следующий день была назначена очередная лекция Кара по математике, и они готовились к ней.

— Что, будешь с нами решать? — спросил Зорин у норвежца, когда тот сел возле них. — Давай, давай!

Эрик покачал головой. Алгебры он не знал; иксы, игреки и зеты были для него таинственной магией. То, что ими занимались машинист, кочегар и юнга, еще более поднимало в его глазах авторитет советских моряков.

На противоположном конце стола Котовай и Ковягин занимались арифметикой. Когда Эрик подошел к ним и посмотрел в их тетради, операции с цифрами, которые он увидел, показались ему вполне понятными.

Видя, что ни у одного из них задача не выходит, он наклонился над тетрадью Котовая и постепенно понял ее смысл.

Эрик взял бумагу и карандаш и начал считать, пригласив кочегара и машиниста следить за тем, что он пишет.

Он решил задачу.

Это сразу сблизило с норвежцем обоих математиков. Втроем они вскоре решили все задачи.

Наконец время учебы закончилось. Шелемеха торжественно завел граммофон. У этого инструмента был едва ли не столетний стаж. По крайней мере, так уверял Торба. И, хотя механик, машинист и кочегар прилагали немало усилий, чтобы починить его, он отчаянно свистел и хрипел. А впрочем, моряки не обращали на это внимания.

Приближалось время ужина. В кают-компанию вошел Кар.

— А знаете, — сказал он товарищам, — впервые я услышал слово «эльгар» от капитана Ларсена. Но к чему он это сказал?

Г л а в а IV

Вечером Лейте вышел на палубу проведать вахтенного Соломина.

Мороз стал мягче, но дул четырехбалльный ветер и падал снег. Вокруг густела темнота. Тучи плотно окутали небо, не было видно ни одной звезды.

Лейте застал вахтенного на нижнем мостике. Соломин наклонился через фальшборт и к чему-то настороженно прислушивался. Рядом с ним тускло горел фонарь.

— Как дела, вахтенный? Спать не хочешь? — спросил Лейте. — Нет ничего интересного?

— Есть, — ответил матрос.

— А именно?

— Слышно, как лед ломает. Все чаще грохочет.

Словно в подтверждение этих слов, с моря долетел отдаленный рокот.

— Двигается, — проговорил Лейте. — Сжимается,

— Я уже хотел спуститься вниз и сообщить, но задержался, что-то застрекотало на палубе. Вроде какая-то машинка.

— Что такое? — с трудом сдерживая волнение, спросил Лейте. Одновременно у него промелькнула мысль: «Снова».

— Трудно сказать что, но я безусловно слышал, как что-то стрекотало и что-то, я бы сказал, звенело…

Издалека снова долетел грохот, похожий на пальбу множества пушек.

В этом грохоте слышалось что-то зловещее. Прислушиваясь к нему, моряки вспомнили пароходы, которые, зимуя в полярных морях, погибали от сжатия льда. Хотя грохот шел издалека, но движение льдов должно было безусловно отразиться и на том ледяном поле, в которое вмерз «Лахтак».

— Оставайся на месте, — сказал Лейте Соломину. — Я сейчас вернусь.

Он побежал в каюту, чтобы предупредить капитана.

Кар принял сообщение очень спокойно. Встал с койки, оделся и приказал:

— Распорядитесь, чтобы люди были наготове. Позовите ко мне на мостик механика.

Кар вышел из каюты и, пройдя через столовую, поднялся на палубу. В лицо ему ударило снегом; из темноты донесся отдаленный грохот. В случае объявления ледового аврала каждый моряк знал свое место. На лед должны выносить запас провизии, одежду, необходимые инструменты и шлюпку.

Кар вглядывался сквозь тьму в окружавшие пароход льды, прикидывая, где придется выгружаться, и старался угадать, в каком направлении будет наступать лед.

Потом он пошел на капитанский мостик. Там, кутаясь в большой, тяжелый кожух, стоял Соломин. Через несколько минут на мостик поднялись Торба и Лейте. На палубу выходили матросы и кочегары.

Степа и Зорин помогли подняться Олаунсену.

Норвежец сначала не понял, почему его разбудили. Люди выходили из кубрика так бодро — ему и в голову не пришла мысль о какой-нибудь опасности. Выйдя на воздух и услышав грохот, который время от времени долетал с моря, он встревожился. Но в темноте никто не увидел этой тревоги на его лице.

Взяв фонарь, Эрик знаками пригласил Степу спуститься на лед. Юнга кивком головы дал согласие. Норвежец заковылял вниз по трапу. Кроме Степы, его сопровождал Шелемеха.

Когда они очутились на льду, Эрик пошел вокруг парохода. Ни юнга, ни кочегар не понимали, чего хочет норвежец, но пошли за ним, стараясь ему помочь. Он обошел корму и остановился у правого борта, которым пароход был обращен к морю.

Кар заметил на льду фонари.

— Лейте, что за недисциплинированность? Кто это полез на лед? Соломин, пойдите узнайте, что там такое. Скажите, чтобы без моего разрешения никто не покидал пароход.

Матрос поспешил выполнить приказ.

Кар с помощниками прислушивался к звукам тревожной ночи. Ни он, ни Лейте, ни Торба не знали, когда начинать выгрузку.

Норвежец и его спутники стояли на льду. Моряки, которые были на палубе, подошли поближе к ним. Отойдя в сторону на несколько шагов, Эрик Олаунсен наклонился и приложил ухо ко льду, словно прислушиваясь. Внезапно подо льдом загрохотало. Степе стало ясно, что норвежец хочет что-то выяснить. Но способ, которым он пользовался, был непонятен юнге. Но вот Эрик поднялся. Свет фонаря упал на него. На лице его блуждала веселая улыбка.

— Ней, ней! — громко сказал он и, показав рукой на море, покачал головой с презрительным выражением на лице.

Казалось, он хотел сказать: это наступление нам ничем не грозит.

Степа сразу понял Эрика и сказал Соломину:

— Скажи капитану, что норвежец произвел экспертизу нашей льдины и уверяет, что можно быть спокойным.

Когда Соломин рассказал об этом на капитанском мостике, Кар удивленно пожал плечами.

— Может быть, — сказал он, — я где-то читал, будто в Гренландии эскимосы определяют направление движения льда таким способом. Я лично считаю это фантастикой. Впрочем, — прибавил он подумав, — с авралом немного подождем. Начнем выгружаться, когда льды зашевелятся поближе. Очень возможно, что у этого берега нас защищают айсберги, которые, может быть, стоят на месте.

Никто не уходил с палубы. Все прислушивались к отдаленным взрывам, и каждый представлял себе, что творится на просторах обледенелого моря.

А там, в темноте, по морю, шел ледяной вал. Он со страшной силой нажимал на торосы и ломал их. Трескались ледяные поля, и в щели вливались бесчисленные тонны морской воды. Ломались ледяные перегородки между полыньями. С огромной силой давили друг на друга два огромных ледяных поля, а под ними бушевала гигантская приливная волна.

Ледяной вал поднялся на тридцать метров, прокатился несколько сот метров и, протянувшись на многие километры, остановился.

В третьем часу ночи сжатие льда прекратилось.

Г л а в а V

Кочегар Павлюк, наверное, и не догадывается, в какую сеть подозрений он попал. Украдкой разговаривают об этом моряки. Почти половина экипажа знает о таинственной трубке, найденной после пожара, и о звуках, которые иногда слышались на палубе по ночам…

Тем временем поведение Павлюка становилось все более странным. В общий кубрик он приходил только есть и выполнять порученную ему работу. Он опаздывал на занятия политкружка и был невнимателен на лекциях по математике. Сделался мрачным и сосредоточенным. Казалось, его подменили. Исчез веселый кочегар, который любил поговорить, всем интересовался, вмешивался во всякое дело и часто был инициатором разных затей.

Правда, иногда он еще вбегал в кают-компанию с веселым блеском в глазах и даже шутил, но это случалось редко. И даже в этих случаях тень какой-то заботы не совсем покидала его лицо. Степа удивлялся тому, как изменился его ближайший товарищ, говорил об этом с Зориным.

Машинист, знавший о неопределенных подозрениях, падавших на Павлюка, ничего не сказал юнге, только успокоил его несколькими общими фразами. Степа же увлекся новым знакомым и все свободное время проводил с Эриком Олаунсеном, узнавая у него норвежские слова и уча его русскому языку.

За последнее время Павлюк изменился и внешне. Он исхудал, побледнел. Правда, так выглядел не только Павлюк. Котовай и Ковягин тоже чувствовали себя не очень хорошо. Вынужденная полярная зимовка давала о себе знать людям со слабым здоровьем. Но приходилось удивляться, что Павлюк, которого считали самым крепким на пароходе, поддался влиянию тяжелых обстоятельств, в то время как Кар, Лейте и Шелемеха даже поправились.

Кар молча наблюдал за кочегаром. Он всегда ценил Павлюка. Но теперь, анализируя свои подозрения, штурман все более склонялся к мысли, что тот что-то скрывает. Штурман ничего не спрашивал у кочегара. Кар ждал, пока Павлюк расскажет все сам. Ему казалось, что эта история должна закончиться откровенным признанием. Штурман молча ждал продолжения таинственных событий, в то же время следя за Павлюком. Боялся он только одного: не повлияла ли на психику кочегара полярная ночь. Еще матросом Кар плавал на пароходе, который однажды был вынужден зазимовать во льдах Чукотского моря. На его глазах два матроса в полярную ночь сошли с ума. Но условия той зимовки были несравненно более тяжелыми, чем сейчас на «Лахтаке». Притом, когда взошло солнце, матросы выздоровели. И теперь капитан возлагал надежды на солнце.

Лейте совершенно не разделял мнения Кара о Павлюке. Старый моряк уверил себя, что Павлюк виновник пожара и что он и теперь занимается какими-то таинственными, как выражался Лейте, «фокус-покусами». Если бы Кар послушался Лейте, Павлюк уже сидел бы под замком.

Лейте, фактический хозяин палубы, поскольку у назначенного боцманом Вершомета было очень мало опыта, много времени проводил на воздухе. Он самым тщательным образом следил за Павлюком. Не раз в темноте подходил он к дверям радиорубки и прислушивался, но ничего не слышал.

Однажды в пятом часу утра Лейте вышел на палубу. Сквозь покрывавшие небо тучи кое-где проглядывали звезды. Лейте держал в руках топор. После нападения медведя на Степу моряки предпочитали выходить на палубу с оружием. Старый моряк считал, что для него вполне достаточно топора.

Посмотрев, что делает вахтенный матрос, Лейте прошел на корму. Когда он возвращался, ему показалось, будто из окна каюты радиста сквозь щель пробивается свет.

У боцмана зашевелилось неясное подозрение, но, не обращая на это внимание, он начал осматривать, все ли в порядке на корме. Но вот он услышал резкий металлический звук. Он сразу же выпрямился: откуда это? Но звук тут же пропал. «Нет, это не послышалось, — сказал себе моряк, — это безусловно из его каюты».

Лейте быстро двинулся к каюте радиста. Он взбежал по одному трапу, поднялся по другому. Под ногами скрипел снег. Стараясь идти как можно бесшумнее, Лейте подкрался к окну каюты. Окно было закрыто, и только через маленькую щель вверху пробивался свет. Это была очень маленькая щель. Через нее он не смог ничего разглядеть. Лейте приставил к окну ухо. Он услышал какой-то шорох. Стараясь подтянуться повыше, он поскользнулся и стукнулся головой о стенку каюты. Моряк поднялся и снова прислушался, но теперь уже абсолютно ничего не было слышно. Простояв так минуту, Лейте тихо двинулся вдоль стенки и, подойдя к дверям радиорубки, попытался их открыть, но они были заперты.

Тогда он постучал.

Никто не отвечал. Лейте рассердился и стал колотить изо всех сил. Внезапно с крыши рубки его осветил фонарь, и послышался голос Павлюка:

— Здорово, боцман! Чего стараешься? — И на палубу спрыгнул Павлюк с ружьем в руках.

— А зачем это ты на ключ запираешься? — сердито спросил старый моряк.

— А чтобы случайно медведь не залез, — ответил кочегар. — Я и то слушаю, что-то грохочет. Думал, зверь. Схватил ружье и через люк, который в потолке, наверх… Пожалуйста, — пригласил он Лейте, открывая дверь радиорубки.

— Благодарю. Я только хотел сказать, что в кубрике громкоговоритель не работает, — пробормотал Лейте и ушел.

Вслед ему послышался тихий смех кочегара.

Громкоговоритель не работал уже почти полмесяца.

Г л а в а VI

По утрам Вершомет спускался на лед и ходил вокруг парохода, надеясь встретить зверя. В нескольких сотнях метров от «Лахтака» появилась полынья. Здесь охотник выжидал нерп.

— И медведям уже пора гулять, — говорил он, удивляясь отсутствию зверя.

Раза два встречались следы песцов. Хорошо бы снова начать охоту на эту арктическую лису. Ведь первая охота ничем не кончилась. Капканов так и не поставили. Встреча с норвежцами и всякие другие хлопоты заставили охотника забрать капканы на пароход.

На этот раз Вершомет сам отнес четыре капкана на то самое место, где когда-то нашел Эрика Олаунсена.

Следов песца он заметил там значительно меньше, чем раньше, но, по-видимому, зверь еще посещал эти места. Полынья между торосами покрылась крепким слоем гладкого льда.

Вершомет поставил капканы и решил в ближайшие дни испытать охотничье счастье на острове. На следующий день охотник пошел осматривать капканы. Его сопровождали Запара и Степа.

Низко над горизонтом светило солнце. Оно освещало ледяное поле, покрытое торосами и снеговыми сугробами, пароход и отвесные черные скалы, которые вырисовывались на фоне белого ландшафта острова Лунной Ночи.

По дороге говорили о льдах. Вершомет допускал, что сжатие может повториться, что ледяное поле, в которое вмерз «Лахтак», может прижать к берегу и раздавить корабль.

Запара же думал, что, во-первых, их защищают айсберги, стоящие на мелях, и, во-вторых, они прикрыты самим островом от приливной волны океана. Они подошли к первому капкану. На снегу возле него сидел пушистый зверек. Две железные дуги крепко держали его за лапу. Напуганное животное прижалось к капкану. Вершомет ловким ударом прикончил песца, освободил его из капкана и бросил в мешок. Затем снова зарядил капкан и двинулся дальше.

— Нужно ожидать богатой добычи, — предположил Запара.

— Кто его знает, — ответил охотник, которому не хотелось говорить об этом.

— У песца теплый мех, — сказал метеоролог юнге, — поэтому он так и ценится. Истребляют его сильно, но последнее время все более переходят к разведению на специальных фермах. Лучше всего разводить его на островах, возле которых море или совсем не замерзает, или замерзает на очень недолгое время. Оттуда они не убегают. В других же случаях приходится ставить ограду, вкапывая ее глубоко в землю. Песец — это страшный грызун! Хватает в зубы все, что попадется.

— Мясо их есть можно?

— Об этом нужно спросить у Вершомета. Я читал, что голландские моряки ели мясо песца, хотя оно казалось им очень жестким и невкусным. Кроме того, они били и белых медведей, но, считая медвежье мясо ядовитым, не ели его.

— Ну и чудаки были эти голландцы! — заявил Вершомет. — Разве можно есть такую гадость, — охотник тряхнул мешком, — и не есть медвежатину!

Подошли ко второму капкану, но там их ожидало разочарование. Капкан стоял пустым. Пустыми оказались и третий и четвертый капканы. В четвертом какой-то хитрый зверек вытащил и съел приманку. Пройдя по следам, охотник выяснил, что это тот самый песец, который лежал у него в мешке. Зверю удалось вытащить приманку из четвертого капкана, и потом, очевидно уверенный в своей ловкости, он пришел к первому, но там ему не посчастливилось. Вершомет был в плохом настроении. Он мечтал о богатой добыче и вместо этого поймал только одного зверя.

— Нужно перебираться на остров. Завтра отправляюсь туда, — сказал охотник.

Они вернулись на пароход. Степа вынул зверя из мешка и показывал его всем, держа за длинный пушистый хвост. Эрик Олаунсен дунул на мех, как это делают знатоки, а потом погладил его рукой.

— Эльгар, — сказал он, показывая глазами на песца. — Эльгар. — И, показывая на себя, прибавил: — Я назыуйсь чукчи Эльгар.

Олаунсен уже знал несколько русских слов; Степа знал несколько норвежских, и теперь открылась тайна слова «Эльгар». Выяснилось, что Эрика Олаунсена чукчи прозвали «Эльгар», иначе говоря — «полярный лис».

Г л а в а VII

На следующий день Вершомет не пошел охотиться на остров. Вахтенный заметил в бинокль на льду двух людей, которые шли с острова. Пока ожидали гостей, Степа вытащил на палубу складную резиновую лодку, так называемый клипербот. Юнга достал его из боцманской кладовой. Этот клипербот в свое время перешел к Лейте от морского летчика, потерпевшего аварию при посадке. Летчик бросил разбитый самолет и спасся на клиперботе. Его подобрала шлюпка «Лахтака». История эта имела большую давность, и Лейте совсем забыл о лодке.

Теперь, с разрешения Лейте, юнга решил испробовать клипербот в открывшейся во льдах полынье. Захватив с собой лодку и весло, он пошел к полынье. Эрик Олаунсен, или, как теперь его называли, Эльгар, хотел сопровождать юнгу, но его задержал Запара.

— Не рекомендую, не рекомендую! — сказал метеоролог и отрицательно махнул рукой.

С юнгой пошел Шелемеха.

Вершомет посоветовал захватить ружье, и Шелемеха взял двустволку.

Черная холодная вода спокойно блестела, как стекло. Но, как только на воду спустили клипербот, покой водяной глади нарушился. Легкий челнок быстро скользил вдоль берегов.

С палубы парохода следили за лодкой и одновременно за тем, как по ледяному полю к пароходу приближались две человеческие фигуры.

На палубе никто не заметил того момента, когда на лодке началась тревога.

Внимание Степы и Шелемехи привлекло существо, которое высунулось из воды метрах в двадцати от клипербота и сразу же нырнуло обратно в воду.

— Что это? — спрашивали они друг друга.

Пожав плечами, Степа решил, что лучше держаться поближе ко льду. Но не успел клипербот дойти до края полыньи, как у самого резинового борта из воды высунулась толстая морда с маленькими злыми глазками, с щетинистыми усиками и двумя длинными клыками.

— Морж! — вскрикнул Шелемеха.

А Степа изо всей силы заработал веслом.

Кочегар поднял ружье и приготовился стрелять. Зверь снова спрятался в воду, и моряки почувствовали, как он задел спиною дно резиновой лодки. Шелемеха побледнел. Если бы клипербот перевернулся и они упали в воду, вряд ли удалось бы спастись от клыков огромного зверя. Морж снова появился в нескольких метрах от лодки. Кочегар выстрелил. Он видел, как пуля попала в воду рядом с моржом и как тот сразу же спрятался под водой.

— Попал? — спросил Степа, подгребая к льдине.

— Нет, — с сожалением ответил неудачливый стрелок.

В то же мгновение морж ринулся в атаку. Моряки успели выскочить на берег и вытащить клипербот. Но ружье, которое Шелемеха положил на льду, соскользнуло и покатилось в полынью.

Шелемеха схватился за голову.

— Чтоб ты лопнул, проклятый! — ругал моржа кочегар. — Меня же Запара убьет! Ведь убьет же!

А морж плавал в проруби, то погружаясь в воду, то всплывая, и со злым сопением посматривал на берег.

— Пойдем позовем Вершомета, — предложил юноша.

Шелемеха согласился — не оставалось другого выхода, как позвать охотника и повиниться в потере ружья. И они побежали к «Лахтаку».

Тем временем туда подошли гости с берега. На этот раз пришли Ландрупп и незнакомый еще экипажу «Лахтака» маленький широкоплечий норвежец. Он отрекомендовался:

— Карсен.

Карсен, как и Ландрупп, не знал ни русского, ни английского языка.

Дальше приятных улыбок, кивков головы и слова «товарису» разговор не шел. Зато норвежцы очень живо разговаривали с Эриком Олаунсеном. Морякам даже показалось, что норвежцы о чем-то спорили.

Внезапно возле проруби раздался выстрел. Все обернулись и увидели, как юнга и Шелемеха выскочили на лед и после минутной задержки побежали к пароходу.

— Неужели медведь? — Вершомет вскочил. — Или, может быть, нерпы испугались?

Но с парохода разглядеть что-либо было трудно, потому что почти половину полыньи закрывали торосы. Только когда прибежали «яхтсмены» (так прозвал Кар Степу и Шелемеху), выяснилось, в чем дело.

Запара горевал о ружье. Вершомет взял ружье и гарпун. Эльгар, по-видимому, понял, в чем дело, и заволновался. Он подошел к Вершомету, взял из его рук ружье и отставил его в сторону. Потом взял гарпун и что-то сказал по-норвежски, показывая, как он будет его бросать.

— Эльгар хочет убить моржа без ружья, гарпуном, и просит разрешить ему сделать это, — пояснил Степа, который раньше всех понял норвежца.

Г л а в а VIII

Ландрупп и Карсен поддержали просьбу Эльгара.

— Он, наверное, профессиональный гарпунер-китобоец, — предположил Лейте.

— Возможно, — согласился Кар и добавил: — Теперь трудно встретить искусного гарпунера. С тех пор как стали применять пушку-гарпун, гарпунер стал артиллеристом и забыл старое ремесло.

Все с любопытством обступили Эльгара. Только Вершомет насупился: ему очень хотелось самому пристрелить моржа.

— Но как он туда дойдет? — заинтересовался Кар, показывая на Эльгара. — Ведь ему не следует утомлять ногу.

— А мы подвезем его на нартах, — предложил Степа.

— А морж тем временем убежит, — бросил с насмешкой охотник.

— А чтобы он не убежал, — вмешался в разговор Кар, — берите поскорее нарты и идите. Если Эльгар промажет, стреляет Вершомет. Вот вам и развлечение. Товарищ Торба, вы назначаетесь руководителем. Идти могут все, кроме вахтенного матроса.

Моряки двинулись к полынье. На пароходе остались только Кар и Котовай, стоявший на вахте. Шли тихо, чтобы не всполошить зверя. Гарпунера везли Павлюк, Шелемеха и Соломин. Эльгар протестовал против того, чтобы его везли на нартах, но моряки сделали по-своему.

Осторожно приблизились к полынье. За полсотни шагов от воды Эльгар сошел с нарт, взял в руки гарпун и попросил идти как можно тише.

Вершомет осмотрел свое ружье и приготовился стрелять, если гарпунеру не посчастливится.

Несколько минут никто не видел моржа. Но вот Степа тихонько свистнул.

Посреди полыньи, метрах в ста от края, появилась голова зверя. Он засопел и осмотрелся. Казалось, ничто его не встревожило, потому что он спокойно приблизился к ледяному берегу, где стоял Эльгар, и поплыл вдоль кромки льда.

К гарпунеру подошел Карсен.

Эльгар ждал, пока морж подплывет еще ближе, и понемногу заносил руку с гарпуном. Зверь спокойно подплыл вплотную ко льду и стукнул по нему своими клыками. Наступил подходящий момент для удара гарпуном.

Чтобы не помешать Эльгару, Карсен хотел присесть; приседая, он поскользнулся и полетел в воду. Всплеск воды и крик норвежца испугали моржа, и он сразу же нырнул.

Теперь в воде барахтался Карсен. Тяжелая одежда тянула его на дно. Норвежец изо всех сил колотил руками по воде, и это поддерживало его на поверхности. Он был в полутора метрах от льда.

— А глубоко здесь? — шепнул Торбе Запара.

Механик только сердито отмахнулся и крикнул:

— Эльгар!.. Бросай через него гарпун. Пускай хватается за веревку.

И Торба зажестикулировал, поясняя гарпунеру свои слова.

Но Эльгар стоял как остолбенелый, с высоко поднятым гарпуном в руке. Он нахмурился и, казалось, чего-то ждал.

Впереди всех оказался Вершомет. Он стал на корточки у воды и, протянув Карсену ружье, крикнул тем, кто стоял позади него:

— Держите!

Карсен протянул руки и коснулся было ружья, но, не успев еще сжать как следует приклад, вскрикнул и погрузился в воду. Одновременно на поверхности показалась спина моржа. Все поняли, что морж напал на человека.

В то же мгновение воздух прорезал гарпун, брошенный сильной рукой Эльгара. Тяжелое и острое оружие вонзилось в спину моржа. Зверь исчез, и линь, который Эльгар придерживал у своих ног, начал быстро разматываться.

Торба растерянно оглянулся. «Пропал человек!» — промелькнуло у него в голове. Его взгляд остановился на Степе. Юнга сидел на льду и надувал клипербот.

И вдруг Лейте с разгона бултыхнулся в воду. На льду лежали его валенки и кожух. Никто не заметил, когда он успел раздеться.

Вслед за Карсеном и моржом он исчез под водой. Секунд через пятнадцать Лейте выплыл, таща за собой норвежца. В это время клипербот уже был на воде, и Степа, оттолкнувшись веслом от льдины, подплыл к отважному моряку. Пловец, ухватившись одной рукой за лодку, а другой поддерживая норвежца, поплыл на буксире.

Через полминуты юнга подбуксировал спасителя и спасенного ко льду. Вершомет и Павлюк легли на край льда и вытянули Лейте и норвежца. Остальные держали в это время Вершомета и Павлюка за ноги.

— Лейте! — закричал Запара. — Бегом на пароход! Изо всех сил! Полстакана спирта и приготовь теплую постель. Скорее!

Лейте не стал ждать. Чувствуя, как тело его покрывается ледяной коркой, он во весь дух помчался к пароходу.

Запара подскочил к Карсену. Норвежца подняли и начали трясти, держа его спиною кверху. Вытряхнув из него воду, сделали ему искусственное дыхание. Он был жив. Дюжина рук подхватила спасенного, и моряки поспешили на пароход. Впереди бежал Запара, размахивая руками.

Он спотыкался, падал, поднимался и бежал дальше. Позади всех плелся на своих ревматических ногах Торба. Взволнованный всем происшедшим, механик не заметил, что возле полыньи осталось два человека.

Это были Эльгар и Вершомет. Они не сводили глаз с линя, который медленно разматывался. Из воды показалась голова смертельно раненного зверя. Он хрипел.

Выстрелом из ружья зверя прикончили и начали подтягивать ко льду.

Г л а в а IX

— Одним словом, у нас целый лазарет для островитян, — шутил на следующий день Кар, разговаривая на капитанском мостике со своими помощниками.

— Ну, как здоровье этого Карсена?

— Дней через пять будет совершенно здоров, — ответил Запара. — Ничего страшного. Получил доброго тумака. Тулуп его спас.

— Отто Рудольфович, вчера, когда норвежец тонул, наш метеоролог спросил: «А тут глубоко?» Я думал, он нырять хочет, — рассказывал Торба.

— Эх, Дмитрий Петрович, — покачал головой капитан, — вам ли это спрашивать? Забыли вы, что это наша специальность — знать, где какие глубины. То-то вас никто и не называет гидрологом, а только метеорологом.

— Хорошо, что не ветродуем,[28] — пошутил Лейте.

— И в самом деле, — поддержал Запара.

Все засмеялись.

— Нет, я не об этом, — также весело ответил Запара, — я про гидрологию. Ведь можно провести исследования в полынье, взять так называемую гидрологическую станцию.

Увлекшись этой идеей, Запара сразу же принялся ее осуществлять. Он позвал своего помощника Степу, попросил Лейте, Вершомета и других товарищей помочь ему.

Нужно было перетащить к полынье ручную лебедку — вьюшку и закрепить ее на льду. Кроме того, перевезти разные геологические инструменты.

Некоторых инструментов у Запары не было, и Торба с Зориным делали их кустарным способом в машинном отделении.

Запара хотел проводить наблюдения на протяжении суток. Работы предвиделось немало.

С помощью товарищей он перенес к полынье все инструменты.

Весь экипаж помогал гидрологу, даже Эльгар.

Карсен лежал на койке, а Ландрупп еще накануне вернулся на остров.

В том самом месте, где охотились на моржа, теперь стояла прочно закрепленная лебедка и лежали инструменты гидролога.

Прежде всего измерили глубину. Лот показал тридцать один метр.

Больше всего времени отняло измерение температуры на разных глубинах и добывание оттуда проб воды. Эта работа дала Запаре наиболее интересный материал. Батометры работали исправно — опускались в глубину, забирали там воду и автоматически закрывались, после чего их поднимали наверх. Показания глубоководных термометров удивили гидролога.

— Ничего не понимаю, — сказал Запара, — откуда такое быстрое повышение температуры?

Конечно, никто не мог объяснить это гидрологу.

Затем решили проверить, нет ли здесь какого-нибудь течения.

Хотя поверхность воды была абсолютно спокойна и брошенные в воду льдинки не двигались, это еще не значило, что вода так же спокойна и на глубине.

Вертушка Экмана-Мерца должна была это выяснить.

— Дмитрий Петрович, — обратился к гидрологу юнга, — если не ошибаюсь, вертушку рекомендуется применять только на глубине свыше двадцати пяти метров. А здесь только на шесть метров глубже.

— Это потому, что тот, который составлял инструкцию, думал, что вертушкой можно пользоваться только с борта парохода. Конечно, если измерения делаются с парохода, то на малой глубине на магнитную стрелку компаса вертушки влияет железо, из которого сделан пароход. Мы же сейчас на значительном расстоянии от парохода и можем не бояться этого влияния.

Степа прикрепил к тросу вертушку. Чтобы ее не снесло течением, он привязал к ней снизу тяжелую железную гирю.

Вертушку медленно спустили в воду на нужную глубину. Запара пустил «почтальона», то есть маленькую гирьку, которая, скользя по тросу, толкает вертушку и освобождает заторможенный пропеллер. Почувствовав по состоянию троса, что вертушка начала вращаться, гидролог нажал кнопку секундомера.

Движение воды определяли на тех же глубинах, на которых измеряли температуру и брали пробы. Через каждые десять минут вертушку вытаскивали и смотрели на показатели. На глубине десяти — пятнадцати метров нашли течение, которое шло в направлении к острову. На глубине же в двадцать пять метров и до дна в совершенно противоположном направлении шло другое течение.

— Открытие мирового значения! — закричал Запара и объяснил своим товарищам, что от острова в море идет теплое течение, а с моря к острову холодное. — Вы понимаете? — продолжал он. — Сверху холодная вода, а внизу теплая. Это потому, что при температуре в четыре градуса вода имеет наибольший вес и, если продолжать ее охлаждение, она становится легче. Парадокс! Единстственное вещество в мире с таким свойством! Но два столь противоположных течения на такой небольшой глубине у этого острова, в Полярном море, — это тоже парадокс!

Оставалось проверить, изменяются ли движение и температура воды в этих течениях на протяжении суток. Для этого нужно было завершить наблюдения суточной гидрологической станции, которые обычно производятся в течение двадцати пяти часов. Все наблюдения, кроме добывания воды с глубины, проводятся ежечасно, добывание же воды — через каждые три часа.

Только на исходе следующего дня Запара закончил свои наблюдения. Чрезвычайно утомленный и взволнованный, он возвратился в свою каюту. Не менее утомлен был и Степа, который также не отходил от полыньи целые сутки. В результате наблюдений было установлено, что течение не было постоянным. Оно наблюдалось трижды в течение суток и ни разу дольше двух часов. Чтобы разгадать тайну этого течения, гидролог решил, как следует выспавшись, повторить наблюдения. Степе также захотелось узнать причины этого явления. Юнга думал о том, как бы практически иопользовагь это движение воды. Но как? Придумать он ничего не мог. К тому же очень хотелось спать. После суток работы на морозе в висках звенело от усталости.

Г л а в а X

Проснувшись, Степа не сразу открыл глаза. Одеяло приятно согревало, в ногах и руках еще чувствовалась усталость.

«Меня словно избили», — подумал юнга.

Полежав еще минутку, мальчик приподнялся.

В кубрике он не увидел никого, кроме больного Карсена. Из столовой через фанерную перегородку слышалось несколько голосов. Оттуда в кубрик заглянул Шелемеха.

— А, товарищ юнгидр, проснулись? — весело спросил кочегар. — Там профессор Запара собирает своих ассистентов. За кормой лед треснул. Здоровенная полынья и совсем новое течение. Я думаю, что миль пятнадцать в час. Предлагаю запаковать тебя в батометр и опустить на дно для исследований.

— Нет, ты серьезно? Новая полынья? — вскочил Степа.

— Да, да! — стараясь говорить густым басом, уверял Шелемеха. — Запара уже с час ожидает тебя. Будить не хотел, а теперь говорит: «Хватит ему пухнуть от сна», — и послал меня к тебе.

Степа тут же бросился в столовую. Там он застал всех в сборе. Гидролог что-то разглядывал в своем блокноте.

— Дмитрий Петрович! Вы меня звали? Новая полынья? Я сейчас…

— Да, да! — сказал Запара, не отрываясь от блокнота.

— А ты выскочи на палубу, — посоветовал Соломин. — Такая щель!.. Чудо! И погода чудесная…

— С тех пор как начал плавать, только второй раз наблюдаю такую, — серьезно сказал механик.

Запара приложил палец ко лбу и нахмурился. Степа не заметил, что у некоторых его товарищей смеялись глаза, а что другие были слишком уж серьезны. Он схватил шапку, меховую куртку и, на ходу одеваясь, бросился на палубу.

Когда юнга скрылся за дверями, в столовой раздался громкий хохот. Услышав его, Кар высунулся из своей каюты. Он не знал, в чем дело.

А юнга, открыв наружные двери, остановился в изумлении. Резкий ветер залепил ему лицо снегом. Вокруг гудела полярная вьюга. Над дымовой трубой завывал ветер, мачты содрогались, а натянутые тросы звенели. Преодолевая ветер, Степа с трудом закрыл двери.

«Тоже мне шутки!» — рассердился юнга. Он постоял с минуту на палубе. Ветер продувал сквозь мех и пробирал до костей. Но вот в Степиной голове возникла идея… «Погодите же!» — сказал он, мысленно обращаясь к шутникам.

С выражением испуга на лице, весь в снегу, юнга влетел в столовую.

— Вахтенный напал на медведя! Медведь! Медведь! Быстрее!

Услышав крик, все вскочили с мест и бросились к оружию. Вершомет и Соломин с ружьями, остальные с ломами и топорами выбежали на палубу. За столом остался только Торба. Подняв руку, механик покачал пальцем перед носом и сказал, обращаясь к юнге:

— Меня не купишь! — Лицо его сияло.

— Ай-я-яй! — услышал Степа и, обернувшись, увидел в дверях капитанской каюты Кара.

Штурман покачал головой, усмехнулся и, притворив двери, исчез в каюте.

С палубы возвращались взволнованные охотники.

Степа сел возле механика, ожидая защиты, если команда начнет ругаться.

Но, кроме Лейте, никто не сердился. Только старый боцман начал отчитывать юнгу, говоря ему, что так пугать нельзя.

— Таких молодцов, как ты, я бы порол. Понимаешь? Ты знаешь сказку про пастуха, который кричал: «Волк!» Два раза кричал. Два раза к нему прибегали на помощь, и оказывалось, что он обманывал. А когда волки действительно напали и он закричал, никто не обратил на это внимания. Подумали — снова врет.

— Во-первых, — ответил Степа, — теперь побои отменены, а во-вторых…

— Правильно, — кивнул головой боцман.

—…во-вторых, — продолжал юнга, — нужно было слушать, что я кричал. Вот механик понял и сидел спокойно. В-третьих, если один раз обманут, что лед треснул, второй раз обманут, то на третий раз, когда он в самом деле треснет, никто не поверит. В-четвертых, я не собираюсь больше обманывать. Наконец, пятое — физкультура — вещь очень полезная и нужно уметь не только плавать и нырять, но и бегать.

— Прошу без намеков, — притворно обиделся Лейте.

— А как же вы, Дмитрий Петрович, обманули меня? — спросил Степа Запару.

— Я, Степочка, не хотел. На самом деле я предлагал сказать, что остров затонул, но со мной не согласились.

— Эх ты, чучело! — обратился к юнге Шелемеха. — Ты же спал тридцать шесть часов. А твоя очередь кашу варить на камбузе. Нужно же было тебя каким-то образом разбудить? Мы уже думали, что у тебя сонная болезнь или летаргический сон.

— Да, браток, — вмешался в разговор Торба, — рекорд побил: тридцать шесть часов проспал.

— Да ну? — Юнга недоверчиво обвел глазами всех присутствующих. Посмотрел на часы и календарь: было восемь часов утра, а на календаре — двадцать девятое число, а он лег в пятом часу вечера двадцать седьмого.

Юноша еще раз обвел товарищей пытливым взглядом. Сзади всех сидел Эльгар. Норвежец, по-видимому, догадывался, о чем разговор, потому что тоже смотрел на календарь и, когда глаза юнги встретились с его глазами, сощурился и еле заметно кивнул головой: «Нет».

— А знаете, какой сон снился мне все эти тридцать шесть часов?

— Какой?

— Снилось, что наш старший помощник освободил меня на целых три дня от дежурства на камбузе и назначил дежурить того, кто шутит с календарем.

— Молодец, Степа! Правильный сон ему приснился! — сказал Кар, подходя к столу.

Капитан обратился к Торбе:

— Как вы думаете? Мне кажется, совершенно верно.

— Ну конечно!.. — И механик закашлялся. — Но только в том случае, если он скажет нам, кто именно сорвал листок календаря.

— Пускай, — решил Кар, — угадывает до трех. С таким расчетом: если сразу угадает — на три дня освобождается от дежурства; если со второго раза — на два дня, с третьего — на один. Не угадает — пойдет дежурить.

— Хорошо, — согласился механик. — Ну, начинай.

— Шелемеха, — крикнул Степа, показывая пальцем на кочегара, — марш на камбуз! — Он был уверен, что угадал.

Но общий смех всех моряков, в том числе и Шелемехи, показал ему, что он ошибся. Пришлось думать еще раз. Степа внимательно осмотрел всех. «Соломин, не иначе. Что-то смотрит в сторону».

— Васька, — показал Степа на матроса.

Снова конфуз. Не угадал.

— Что-то не совсем удачный у тебя сон, — издевался Лейте. — Ты с ним и одного дня не заработаешь.

— Лейте, — с отчаянием в голосе сказал Степа.

— Не угадал! Пропало! — закричал Шелемеха. — Календарь испортил…

— Стой, стой! — выскочил вперед Ковягин, прикрывая рот Шелемехе. — У меня есть предложение: пусть попробует еще раз. Если угадает, я буду дежурить за него. Не угадает — он за меня. Все равно я должен его сменять.

— Хорошо, — согласился Степа.

У него появилась уверенность, что это Ковягин.

Никто не протестовал. Все стихли. Юнга собрался уже назвать того, кто внес предложение, но на всякий случай еще раз оглядел всех. Его глаза снова встретились с глазами Эльгара. Норвежец, по-видимому, давно ожидал этого. Он едва заметно повел бровями, показывая на Торбу.

— Гм… гм… — замычал Степа, думая: «Не может быть. Оскандалюсь, пожалуй…» И, набравшись смелости, крикнул: — Механик!

Все зааплодировали.

— Угадал! — сказал механик, смеясь больше всех.

Недоволен был только Ковягин.

День начался весело.

— Товарищи, — сказал Зорин, вставая на стул. — Есть предложение выпустить стенгазету и посвятить ее нашей встрече с норвежцами. Капитан обещал пригласить норвежцев к нам в гости.

Г л а в а XI

В редколлегию выбрали Зорина, Запару и Степу. Каждого моряка обязали написать заметку.

— Как же мы назовем нашу газету? — спросил Зорин, перед тем как поручать Ковягину рисовать заголовок. — Прежняя называлась «Моряк Севера», но теперь, мне кажется, нужно изменить название.

— У меня есть проект, — воскликнул механик.

— Как?

— «Вестник гидрологии и болтологии».

— Не подходит.

— «Побежденная Арктика», — предложил Степа.

— Какая же она побежденная, если нас затерло льдами и носит по морю! Лучше уже «Побежденный «Лахтак».

— Сам ты побежденный! — возмутился Соломин.

— В истории были прецеденты, — начал Запара. — Когда Нансена затерло во льдах, они издавали газету «Фрамсия». Когда льды раздавили «Челюскина» и челюскинцы очутились на льду, они издавали газету, которую назвали «Не сдадимся!».

— Хорошее было бы название и для нас, — позавидовал Зорин.

— Назовем «К победе», — посоветовал Степа.

Чтобы не откладывать дело, согласились на этом.

Все, кроме вахтенного, кока и норвежцев, засели писать статьи и заметки.

Едва ли не больше всех должен был сделать Кар. На его долю выпало перевести всю газету на английский.

— Для этого малоприветливого капитана Ларсена вряд ли стоит столько трудиться, — сказал он Зорину.

— Но все-таки он не такой грубиян, чтобы не перевести нашу газету своей команде. Кроме того, я надеюсь, что среди норвежцев не только он знает английский.

— Но почему же он, в таком случае, не прислал этих людей с Карсеном и Ландруппом?

— Это справедливо, но будем надеяться, что он переведет.

Передовую написал Кар. Она называлась «Будем смелыми». Капитан призывал своих товарищей не терять энергии, не отступать перед задачей покорения льдов и привести «Лахтак» в свой порт целым и невредимым.

Зорин назвал свою статью «Предлагаем союз и дружбу». Он рассказывал о приключениях «Лахтака», о дружбе штурманов и матросов, механиков, машинистов и кочегаров, об их стремлении любой ценой вывести пароход из льдов. От имени экипажа «Лахтака» Зорин предлагал норвежским морякам союз и дружбу, чтобы общими усилиями вырваться из ледяного плена.

Запара написал об изучении морских течений в районе острова.

Степа и Шелемеха вдвоем сочинили «Что кому снится». Вот что было опубликовано под этим заголовком:

К а п и т а н у. Что «Лахтак» стал похож на «Красина», ломает лед и движется со скоростью десяти миль в час, прямиком в Архангельск.

С т а р ш е м у м е х а н и к у. Что на него напал белый медведь. Он рассказывает медведю одну из своих «историй», и зверь начинает плакать. Плачет до тех пор, пока не тонет в собственных слезах. После этого на механика нападает морж. Он рассказывает моржу одно из своих «веселых приключений», и тот так смеется, что лопается от хохота. Механик спасается, но меняет фамилию на Торба-Мюнхаузен.

Л е й т е. Что он переплыл Полярное море и за это его назначили комиссаром над всеми боцманами, которые плавают в Арктике.

З а п а р е. Что «Лахтак» занесло на полюс и гидролог открыл там второй Гольфстрим.

В е р ш о м е т у. Белый медведь величиной с пароход.

П а в л ю к у. Что ему позволили поселиться в бочке на фок-мачте и он каркает оттуда, как полярный ворон.

Э л ь г а р у. Что у него вырос хвост длиной в два метра и он приманивает этим хвостом моржей.

К а р с е н у. Что он боксирует на дне морском с моржом и побеждает.

Торба написал, как выразился Шелемеха, целую новеллу. Называлась она так: «Записки старого моряка про изменника, или Законченная история рыжего медведя».

Новелла была очень короткая. Вот она:

«Когда мы вывели рыжего медведя на продажу в третий раз, меня назначили следить за тем, как он будет удирать от покупателя. Покупали его двое. Один — маленький, с огромным, похожим на помидор носом. Другой — высокий, кривой на один глаз, глухой на одно ухо, хромой на одну ногу. Повели они Рыжего, а я — за ними. Прошли сквер — не вырывается медведь… Прошли площадь — идет спокойно. Они оба держат его за две веревки, и я слышу, как высокий удивленно говорит маленькому: «Не вырывается». А тот отвечает: «Уже привык». Вот подходим мы к большим воротам, а на них надпись: «Зоологический парк». Защемило у меня сердце. Поворачивают прямо в ворота. Я к ним: «Подождите, ошибка вышла. Вы приобрели чужую собственность». А маленький мне: «Тише, гражданин. Хватит обманывать людей, а не то милиционера позову. Знаем вас!» — «Откуда, — спрашиваю, — знаете?» — «Боцман Лейте и матрос Котовай рассказали». Вошли в сад, и больше я Рыжего не видел. Но зато узнал, что есть изменники, готовые на все. За точность не ручаюсь, потому что случилось это давно. Поэтому перед судом, даже перед товарищеским, отвечать не могу».

— Ладно, — сказал Зорин, — поместим. Старик кусается потому, что не дали ему тогда рассказать о своих приключениях.

На другой день газету вывесили. Для заметок Эльгара и Карсена оставили место. Степа взялся втолковать норвежцам, что они тоже должны написать.

Когда норвежцы увидели сделанные Ковягиным карикатуры, они долго смеялись. Прочитать же газету они, конечно, не могли. Впрочем, Эльгар долго и очень внимательно рассматривал ее. Потом, когда норвежцы отошли от газеты, между ними начался оживленный разговор. Особенно много говорил Эльгар. О чем они говорили, для наших моряков осталось тайной. Но, когда Степа снова начал уговаривать их дать заметки, оба решительно отказались.

Г л а в а XII

Три дня билась в лихорадке метель. На четвертый день ветер стих, и солнце, поднявшись над горизонтом, заиграло миллионами блесток на заснеженных просторах. Высокие снеговые наметы поднимались на ледяном поле возле торосов. Холмы острова, покрытые белым снегом, словно ватой, еще никогда не были видны так ясно.

На вахте стоял Павлюк. От острова оторвалась черная точка и быстро двинулась к пароходу. «Гости», — подумал кочегар и пошел известить об этом Лейте, который был вахтенным помощником капитана.

Через час на палубу поднялся гость.

— Все тот же Ландрупп, — буркнул себе под нос Лейте и поспешил навстречу норвежцу.

Ландрупп вежливо поздоровался.

— Кэптен… кэптен Хар… — сказал он.

— Не Хар, а Кар, — поправил гостя Лейте.

— Кэптен Гар. Кэптен, — повторил норвежец.

Лейте нахмурился и повел Ландруппа к капитану. Норвежец вежливо кивал всем, а Эльгару и Карсену, вышедшим ему навстречу, пожал руки.

Увидев Кара, Ландрупп низко поклонился, сказал что-то приветственное и подал бумажку.

Это было письмо от капитана Ларсена. Норвежский капитан благодарил за заботливое отношение к его матросам, извинялся за доставленные ими хлопоты и просил отпустить Эльгара и Карсена, если они уже могут идти. Под конец Ларсен просил Кара выбрать когда-нибудь свободный часок и посетить их лагерь.

— Я не сказал бы, что это письмо заканчивается очень вежливо, — высказал свое мнение Торба, когда Кар перевел механику его содержание. — Да уж ладно! На все на свете не надивишься. Что же вы ответите?

— Напишу, что, мол, благодарю за приглашение, но ввиду того, что мы уже сделали приготовления, просим всю команду к себе. А вот как быть с нашими норвежцами, Дмитрий Петрович? Как по-вашему, могут ли они уже идти?

— Эльгара жаль отпускать, а Карсен сможет уйти только дня через четыре.

— Ну хорошо, так и напишем. Кстати, давайте пошлем к их команде делегатов от нашей команды. Пусть посмотрят, как там дела, и торжественно пригласят их к нам. Как вы думаете, товарищи?

— Кого же мы пошлем? — спросил Лейте.

Кар засмеялся:

— Того, кто знает английский язык. Ясно?

— Меня? — спросил старый моряк.

— Конечно, а в придачу юнгу.

— Ему сегодня дежурить на камбузе.

— Ковягин заменит. Он же проиграл свою очередь.

Кар сел писать письмо Ларсену, а посланцы начали снаряжаться в дорогу. Оделись легко, но тепло. Взяли с собой немного пищи и оружие. Именно из-за оружия чуть было не вышел конфликт с Вершометом, потому что на пароходе оставалась только одна мелкокалиберка.

Впрочем, после долгого разговора Степа все-таки выпросил ружье Вершомета.

Тем временем два норвежца вели вполголоса какой-то очень серьезный разговор. Внимательный наблюдатель заметил бы, что Эльгар говорил очень взволнованно, Ландрупп в чем-то его убеждал, а Карсен был чрезвычайно спокоен и все кивал головой, словно соглашаясь и с тем и с другим. Наконец, по-видимому, договорились, и Эльгар, вздохнув, кивнул головой в знак согласия.

Кар закончил письмо и передал его Лейте. Потом позвал Ландруппа и постарался объяснить ему, что команда «Лахтака» посылает делегатов к команде «Исбёрна», чтобы передать письмо капитану Ларсену.

Было неясно, понял ли норвежец. После каждой фразы он приветливо кивал головой, но, когда Лейте предложил ему идти вместе с ним и Степой, Ландрупп начал тревожно озираться.

— Он думает, не арестовываете ли вы его, — пошутил Торба.

Как бы то ни было, все трое спустились на лед и двинулись к острову.

Вершомет с завистью посмотрел вслед уходящим, свистнул и сказал товарищам:

— Послезавтра иду на остров охотиться.

Советские моряки и норвежец, то погружаясь по колена в снеговые сугробы, то скользя на голом льду, с которого ветер сдул весь снег, приближались к острову.

— А идти довольно легко, — удивился Лейте.

— Мороз небольшой, ветра нет, — ответил ему юнга.

Ландрупп был очень весел, что-то говорил и напевал, но, когда его спутники смотрели в сторону, поглядывал на них тревожно и испытующе.

Подошли к берегу. Степа узнал то самое место, где в полярную ночь Запара, Вершомет, Павлюк и он впервые сошли на остров. Над ледяным припаем возле берега выступали скалы. Правда, они выглядели не так страшно, как в полярную ночь. Менее чем за полкилометра от берега высились покрытые снегом холмы. Из-под снега выглядывали обломки плавника, потому что летом волны выбрасывают сюда дерево, вынесенное в море сибирскими реками.

Когда прошли мимо скал и вышли на берег, Ландрупп удивил своих спутников: он начал с ними прощаться. Как ни объяснял ему Лейте, что они должны идти вместе, норвежец пожимал плечами, словно ничего не понимая, и качал головой, что, очевидно, должно было означать «нет».

— Странный ты человек, по правде говоря, — уговаривал его Лейте, забывая, что лоцман его не понимает.

Наконец Ландрупп в последний раз пожал плечами и молча ушел.

Советские моряки двинулись за ним.

— Не понимаю! — сказал Лейте. — Или он нас боится, или там в лагере есть какая-то тайна, или просто человек не понимает, чего мы хотим.

Г л а в а XIII

Ландрупп шел вдоль берега на запад. Вдали чернел на льду «Лахтак», украшая однообразный арктический ландшафт. Его мачты долго привлекали внимание Лейте и Степы. Самый старый и самый молодой из моряков «Лахтака» любовались мачтами и бушпритом своего судна.

— Когда же наконец весь этот лед растает? — спрашивал юнга.

— Должен растаять до августа. А если не растает, значит, придется отложить дело до будущего года.

— А скоро он начнет таять?

— Через месяц-полтора. Но если налетит хороший штормовой ветер, то сразу все сокрушит и развеет… Плохо, что остановились между айсбергами. Здесь лед может стоять еще долго после того, как в море его уже разломает.

— Что же мы будем делать в этом случае?

— В таких случаях стараются использовать ледовый якорь, разбивают лед ломами и пешнями.[29] А если это не помогает, тогда его взрывают, если есть чем. Не помогут взрывы — ждут ледокола или остаются во льдах до следующего лета.

— На ледокол нам рассчитывать, к сожалению, не приходится.

— Ясное дело! Немой пароход. Кто про нас знает? Я уже думал: нужно было бы запретить радистам покидать пароход во время полярных рейсов, если на пароходе больше никто не разбирается в радио.

— А я думаю, что нужно научить радиоделу всех штурманов. Пусть хоть и медленно, но передают. Случилось какое-нибудь несчастье с радистом — штурман может его заменить.

Они пересекли большой, высокий мыс и завернули за холм. Пароход скрылся из виду. Берег острова круто повернул на север. Вдоль западного побережья виднелись большие полыньи.

— Откуда здесь столько их? — удивился Лейте. — Еще не время им так густо появляться среди льдов. А может быть, весна уже скоро?

Лейте принялся расспрашивать норвежца, далеко ли до лагеря, но тот ответил знаками, что, мол, ничего не понимаю.

Через некоторое время начали попадаться следы лыжников и пешеходов. Моряки решили, что норвежский лагерь недалеко.

Но, когда внезапно встретился совсем свежий след, норвежец остановился и несколько минут, о чем-то раздумывая, озирался по сторонам.

— Ищет чего-то, — догадался Степа.

— Думаю, что их лагерь должен быть вот за этим холмом. По крайней мере, оттуда мы должны его увидеть, — сказал Лейте.

Ландрупп неожиданно свернул в сторону, приглашая спутников за собой. Теперь он шел не по следу, а пробивался через глубокий снег, оставляя берег в стороне.

Тем временем солнце начало спускаться за ледяной горизонт.

Наступал вечер. Следовало ожидать ясной ночи, потому что на безоблачном небе уже всходила луна.

— Как-то нам придется сегодня ночевать в гостях? — пробормотал Лейте.

— Что вы говорите? — спросил юнга.

Но Лейте не ответил.

Ландрупп повел их в овраг, который, по-видимому, во время оттепели заливала вода. Овраг, извиваясь, заворачивал за холм, за которым старый моряк надеялся увидеть норвежский лагерь.

Минут через сорок Ландрупп вывел их из оврага и повел дальше по склону холма. Потом они вышли на другую сторону, где увидели несколько выступавших из земли больших скал.

— Что за чертовщина? — сердился Лейте, но послушно шел за норвежцем.

Подойдя к скалам, увидели наконец лагерь экипажа «Исбёрн». Этот лагерь стоял примерно в километре от них, ближе к морю. Он был наполовину спрятан за склоном холма. Из-за холма выглядывали две палатки и половина хижины; другую половину закрывала скала.

— Уф! — обрадовался Лейте.

Ландрупп остановился. Он показал на лагерь и что-то долго говорил, помогая себе жестами, что, мол, не следует выходить из-за скал.

— Гав-гав-гав! Гав-гав-гав! — лаял он и ляскал зубами, делая при этом страшное лицо.

— Злые собаки? — спросил Лейте. — Это неважно. Мы их прикладами разгоним. — И он показал, как будет бить собак прикладом.

Но норвежец решительно замахал головой.

— Ну, а что же?

Ландрупп показал, что они должны посидеть здесь, за скалами, пока он сходит в лагерь, привяжет собак и вернется за ними.

— Ну и морока! — рассердился старый моряк. — Неужели такие проклятые псины? Гм!.. Ничего не поделаешь. Валяй!

Норвежец понял, что с ним согласились, и, оставив советских моряков за скалами, поспешил в свой лагерь.

Делегаты «Лахтака» уселись на каком-то плоском камне.

— Мне уже есть захотелось, — сказал юнга.

— Рано, рано… Был бы с нами механик, он бы начал уверять, что смолоду мог ничего не есть целыми неделями, а теперь…

— А теперь его желудок требует еды как можно чаще, — закончил юнга, и оба моряка рассмеялись.

— Ну, давай поужинаем, а то кто знает, как и чем будут нас угощать хозяева.

Достали «первую порцию», которую держали за пазухой, чтобы она не замерзла. Это были сухари и банка мясных консервов.

Пока ели, стало темно. Мороз становился чувствительным. Луна светила ярко.

Норвежец не возвращался что-то слишком долго.

— Что они там, собак ловят? — удивлялся Лейте. — Интересно, что это за собаки? На скольких островах я ни бывал, нигде особенно злых собак не видел. Может быть, у них люди как собаки, — философствовал боцман.

Г л а в а XIV

Моряки услышали позади себя шуршание лыж. Обернувшись, они увидели шесть или семь человек, которые один за другим приближались к ним. Передний был не далее чем в пятнадцати шагах.

Лейте и Степа встали в молчаливом ожидании.

На камне лежали остатки их ужина. Рядом стояли ружья. Норвежцы подходили молча, не начиная разговора. И Лейте и Степа почувствовали какую-то настороженность у этих людей, которые появились столь необычным образом, словно крадучись. Норвежцы окружили их. Наконец старый моряк не выдержал и, стараясь быть спокойным, нарушил молчание:

— Привет, друзья! Кто из вас владеет английским языком?

Норвежцы, ничего не отвечая, подошли еще ближе. Юнга почувствовал волнение. Он обернулся и увидел, как один из них обеими руками сгреб их ружья. В этом молчании, в суровых лицах и в наглом захвате винтовок чувствовалось что-то грозное.

— Го! — сказал один из норвежцев и показал рукою, приказывая идти.

— В чем дело? — возмутился Лейте. — Мы советские моряки. Понимаете? Ожидаем Ландруппа, Ландруппа! Нам нужно капитана Ларсена. Капитана Ларсена!

— Го! — грозно нахмурившись, крикнул норвежец.

Остальные лыжники угрожающе придвинулись, и делегатам пришлось подчиниться. Их повели в норвежский лагерь.

— Что за напасть! — бормотал Лейте. — Где их дурацкий капитан?

Степа совсем растерялся и жался к старому боцману. Мысль его усиленно работала.

— У меня есть только одно объяснение, — сказал юнга Лейте. — Наверное, норвежцы перессорились между собой и у них что-то вроде войны. Подозрительное поведение Ландруппа в этом случае объясняется: он боялся встретить врагов. Капитан Ларсен не приглашал нас к себе, очевидно, потому, что не хотел рассказывать об этой вражде. К тому же он и сам, наверное, не без греха. Не готовятся ли эти лыжники напасть на лагерь?

— Что-то не похоже, — ответил боцман. — Идут они, как к себе домой.

Действительно, норвежцы шли кучкой и громко разговаривали.

Подошли к лагерю. Несколько человек вышли навстречу, но среди них не было ни капитана Ларсена, ни Ландруппа. Прибывших встретили радостными криками. С делегатами же обращались, как с преступниками: связали руки и поставили около них трех вооруженных людей.

— Где же этот капитан и его ледовый лоцман? — буркнул Лейте.

— Боюсь, — ответил серьезно юнга, — что они в таком же положении, как и мы, или в еще худшем.

Но вот из маленькой хижины вышел человек и что-то сказал караульным. Потом он обратился к пленным и, показывая рукою на двери, снова проговорил уже знакомое им: «Го!»

Взволнованных делегатов повели в хижину. Им сразу бросились в глаза низкий потолок, нары, множество людей и железная, раскаленная докрасна печка.

Боцмана и юнгу протолкнули вперед. За столом, на деревянном обрубке сидел капитан Ларсен. Поднявшись, он сердито посмотрел на боцмана и юнгу и спросил по-английски:

— Кто вы?

— Советские моряки. Представители парохода «Лахтак», — ответил Лейте. — Я думаю, вы прекрасно меня узнаете, капитан Ларсен! Меня очень удивляет ваше поведение. Я требую немедленно нас развязать, извиниться перед нами, объяснить, что это за недоразумение, и наказать виновных.

Капитан Ларсен поморщился, словно от нетерпения, и сказал, чтобы Лейте говорил покороче.

Лейте замолчал.

— Вы наглец и бандит! — заявил Ларсен. — Скажите, почему вы нападаете на моих людей? Вы напали на Ландруппа, вы держите под арестом Олаунсена и Карсена. Вы готовили нападение на наш лагерь. Посмеете ли вы оправдываться?

Услышав такие страшные обвинения, Лейте почувствовал, как от ярости вся кровь ударила ему в голову. Он искал глазами Ландруппа, но того не было в комнате.

— Где этот подлец Ландрупп?! — крикнул старый моряк.

— Он лежит после ваших побоев, — ответил Ларсен.

— Так он вам и сказал? — спросил Лейте.

— Да.

— И вы ему верите?

— Верю. Он представил неопровержимые доказательства.

— Какие доказательства? Скажите, кто из вас подлец и негодяй? Или вы все такие?

— Бандит! Буян! — рассердился норвежец. — Он еще смеет ругаться!

Ларсен обратился к матросам, которые настороженно стояли кругом. Он отдал им приказание. В ту же минуту делегатов «Лахтака» схватили и вытащили из хижины.

— Мы передадим вас в руки правосудия! — крикнул им вслед Ларсен.

Юнге, который ничего не понял из разговора между Лейте и Ларсеном, стало страшно. Неожиданный плен, брань, грубое обращение — его тащили по снегу за руки и за ноги, — все это говорило о возможности зверской расправы.

У боцмана промелькнула такая же мысль. На дворе стояла ночь. Круглолицая луна освещала темно-синее небо и иссиня-белые снежные просторы. Крепчал мороз.

Обоих пленных затащили в разделенную парусиной надвое палатку. Там было тепло. Их бросили на медвежью шкуру, связали и оставили одних.

Кто был в другой половине палатки, они не знали. Но по временам оттуда долетали голоса людей. К сожалению, они говорили по-норвежски, и ни Лейте, ни юнга ничего не поняли.

— Я думал, нас изобьют! — после долгого молчания сказал юнга боцману.

Еще минуту полежали молча.

— Здесь есть что-то странное, — сказал наконец боцман. — Между прочим, я уверен, что там, в доме, меня никто, кроме капитана, не понимал. Никто из них не понимает по-английски. Они могут поверить чему угодно.

Г л а в а XV

Время шло чрезвычайно медленно. В таких случаях минуты растягиваются, словно они резиновые. Руки и ноги, крепко связанные, вскоре затекли и болели. Палатка едва освещалась фонариком, в котором горел опущенный в жир фитиль.

Фонарик издавал неприятный запах.

Лейте думал о том, сколько все это может продолжаться. Завтра на «Лахтаке» встревожатся, почему они не возвратились. Наверное, пошлют Вершомета в разведку — узнать, в чем дело. Ну, а если охотника захватят так же неожиданно, как захватили их? И мысль его снова возвращалась к нерешенному вопросу. Для чего это норвежцам? Неужели Ландрупп действительно наврал все это? Что же он, сумасшедший? Мысли боцмана зашли в тупик. Он громко ругался.

Юнга не задумывался над причинами возмутительного поведения островитян. Он сразу же начал обдумывать способы бегства. Но что можно придумать, когда лежишь со связанными руками и ногами и когда за парусиновой перегородкой стража, а снаружи — мороз и северная пустыня?

«Если бы они не забрали у нас ножи, можно было бы взять нож в зубы и перерезать веревки. Но должны же они когда-нибудь нас развязать… тогда можно будет что-нибудь придумать. Пароход не очень далеко. Можно выкрасть лыжи, а в крайнем случае и без лыж… Обмануть охрану… Может быть, удастся как-нибудь прорвать палатку…»

Степа подкатился к стенке и попробовал головой, крепка ли палатка. Ему показалось, будто бы под парусиной был камень.

— Что ты пробуешь? — спокойным голосом спросил Лейте. — Стену щупаешь? Вокруг палатки камень, чтобы ветер не сорвал. Потом снегом присыпано. Толстый слой. А здесь, видишь, потолок двойной. На той половине, наверное, печка. Поэтому и тепло.

— Тепло-то тепло, но я интересуюсь, — и, придвинувшись к боцману, мальчик шепнул: — как бы удрать отсюда.

— А чего ты шепчешь? Нас же никто не понимает.

— А может, кто-нибудь и понимает. Может быть, нарочно посадили кого-нибудь подслушивать.

— Может быть, только вряд ли.

Оба замолкли и погрузились в свои мысли. За перегородкой также царила тишина.

Прошло немного времени. Боцман услышал за стеной шаги. Скрипел снег. Приблизившись к самой палатке, шаги стихли. Кто-то собирался к ним зайти. Заговорили по-английски. Разговаривали двое. Один из них безусловно капитан Ларсен. Голос второго показался боцману очень знакомым, но кто это, он не мог определить. Напрягая слух, боцман разобрал, о чем говорят.

—…Один наган, одно ружье. Я знаю… (дальше боцман не разобрал одного слова). Они задраят кубрик… (снова не разобрал)… палубе… и двое. — Это говорил тот, чей голос показался боцману знакомым.

— Нужно поторопиться, — отвечал капитан Ларсен.

— Матросы мне верят… (неразборчиво)… счастье, что Эльгар там. Теперь у нас будет пароход. Но главное — не мешкать. Двигаться немедленно. Здесь оставим часовых. Все будет так, как мы условились.

Собеседники вошли в палатку, где их приветствовали краткими возгласами. Теперь разговор пошел по-норвежски.

Лейте стало ясно, в чем дело. У него замерло сердце. «Пиратский маневр, — подумал он. — Капитан Ларсен хочет захватить «Лахтак». Два его матроса — на борту парохода и пользуются доверием и уважением команды «Лахтака». А сегодня утром кто бы мог допустить, что норвежский капитан — пират!

Лейте лежал молча, ничего не говоря Степе. Он колебался, не зная, делиться ли ему с юнгой своим открытием. Наконец решил: лучше, если Степа будет знать, какая опасность угрожает их товарищам.

Внезапно на половину, где они лежали, вошел Ландрупп. Он засмеялся и что-то сказал по-норвежски. Лейте сразу же узнал голос человека, разговаривавшего с капитаном Ларсеном по-английски.

— Подлец! — крикнул ему Лейте. — Такова ваша благодарность! Пираты!

— Жалуйтесь сами на себя, — ответил Ландрупп, не скрывая, что знает английский. — Вы сами навязались идти со мной. А для чего вы напали на меня? — нагло издевался лоцман. — Для чего вы задерживаете наших матросов? Теперь вам скучно? Ничего, скоро будет весело. Прощайте!

Ландрупп вышел.

— Что он сказал? — спросил Степа.

Лейте пересказал юнге подслушанный разговор и передал последние слова Ландруппа. Юноша ужаснулся, но вместе с тем почувствовал какое-то облегчение, потому что теперь все стало понятным.

— Вряд ли они захватят пароход! Даже если наших запрут в кубрике, так на палубе останется Павлюк. Он один всех их переломает.

— Павлюк? — Боцман сплюнул сквозь зубы.

— Ну да, он…

— Ша! — перебил Лейте своего друга и рассказал ему обо всех подозрениях, которые пали на кочегара со времени пожара.

Степа и раньше слышал от товарищей намеки на эти подозрения, но даже сейчас он никак не мог поверить, что лучший из его друзей способен стать предателем.

— Нет, этого не может быть! — сказал он Лейте. — Я с вами не согласен. Кто угодно, но только не Павлюк…

Снова воцарилось молчание. Они услышали, как из палатки вышли люди. Снаружи долетал шум многих голосов. Вскоре галдеж стих. Пленные поняли, что норвежцы выступили в поход. После полуночи они совершат нападение. Как раз тогда, когда на пароходе спят все, кроме вахтенного. Но ведь вахтенного уберут Карсен и Эльгар…

— Эльгар? — громко сказал Степа, словно спрашивая.

Нет, нет! Юнга не мог поверить в нечестность этого норвежского моряка, который ему так нравился. Еще минуту продолжалось молчание.

— Лейте, — прошептал юноша, — перевернитесь лицом к земле. Я попробую перегрызть веревку, которой связаны ваши руки.

Лейте с надеждой подставил ему спину.

Г л а в а XVI

— Ну, ты там! — Боцман толкнул юнгу плечом. — Ты только не кусайся.

Невзирая на трагизм положения, юнга прыснул от смеха:

— Это я не нарочно.

Юнга разгрызал веревку с азартом. Он чувствовал, как волокно за волокном поддавалось его зубам. Во рту было неприятное ощущение от грязной веревки, но он радовался своей победе.

Минут через пятнадцать руки боцмана были освобождены. Однако прошло еще минут десять, пока он смог ими шевельнуть, так они затекли.

Боцман принялся развязывать руки юнги. Норвежцы стянули их так крепко, что, казалось, без ножа ничего не сделаешь. Но не было таких узлов, которых не смог бы развязать старый моряк. Через несколько минут Степины руки были свободны. Оставалось освободить ноги. Лейте справился с этим быстро. Делали все это они очень тихо, потому что за перегородкой кто-то был. Чтобы не вызывать подозрений, боцман время от времени громко ругался или начинал разговаривать спокойным голосом. Покончив с веревками, полежали несколько минут. Прислушались. Сколько норвежцев за перегородкой, они не знали. Оттуда доносился только храп одного человека. Но вот послышались шаги, и кто-то вышел из палатки. Там мог находиться не только спящий. Несмотря на это Лейте решил рискнуть. Он поднялся и заглянул во вторую половину палатки. Там горела печь, а в нескольких шагах от нее на медвежьей шкуре спал человек. Возле него лежали два ружья. Каждую секунду можно было ожидать, что вернется тот, который только что вышел. Действовать нужно было быстро и решительно.

Лейте взял веревки, которыми их связали норвежцы, и знаком велел Степе идти за собой.

Как тигр кинулся на спящего караульного старый боцман. Прежде чем норвежец пришел в себя, ему заткнули рот кляпом. Он пробовал защищаться, но руки его уже были связаны значительно более крепким узлом, чем те, которые развязал Лейте у Степы. Норвежец начал брыкаться, но нашлась веревка и для его ног. Лейте стоял на коленях и кончал связывать побежденного врага, когда в палатку вернулся второй норвежец. Он тут же бросился на старого моряка. Но юнга тоже не терял времени. Схватив лежащее на полу ружье, он ударил норвежца прикладом по голове. Голова у норвежца была крепкая. Первый удар на него не подействовал. Только после второго он выпустил боцмана из своих крепких рук.

Связав норвежца, старый моряк и его юный друг взяли ружья и вышли из палатки. Они были на свободе. В лагере не было слышно ни единого звука. По-видимому, кроме них и двух часовых, которые лежали связанные, здесь не оставалось никого.

— Нужно спешить, — сказал Лейте. — Там, в палатке, я заметил две пары лыж. Возьмем их — и в дорогу.

Возвращаясь в палатку, Степа захватил снегу и положил его на голову лежавшего без сознания норвежца. У первого часового Лейте вытащил изо рта кляп.

— Пусть поговорят, когда второй придет в себя, — сказал боцман.

После этого он погасил в печке огонь и прибавил:

— Чтоб еще не сгорели. А замерзнуть не замерзнут. — И прикрыл норвежцев медвежьей шкурой.

Забрав лыжи, моряки вышли из палатки и, не задерживаясь, двинулись в путь.

— Мы опаздываем почти на час по сравнению с норвежцами, — сказал Лейте, — но мы должны нагнать их и опередить. Здесь часа на два ходу. Вряд ли они очень торопятся. Мы сможем их опередить. Только бы не попасть им в руки!

Решили идти не берегом, как шли сюда и как, судя по следам, пошли к пароходу норвежцы, а напрямик. Для этого нужно было пройти через холмы.

Луна стояла еще достаточно высоко, и это придавало уверенности, что они не заблудятся и не попадут в лапы врагов. Когда поднимались на гору, Лейте посоветовал идти медленно.

— Чтобы не задыхаться и не устать преждевременно, — сказал он.

— Зато с горы помчимся, — ответил Степа.

— Да! Хоть я и не ходок на лыжах, но… нужно.

— Только смотрите не сломайте их.

Хотя Лейте и советовал подниматься медленно, но когда они наконец взошли на гору, то почувствовали, что спина у них мокрая, а сердце так и колотится.

На вершине холма немного задержались, осматриваясь вокруг, не видно ли норвежцев. Но кругом все было спокойно. Справа, вдали, лоснилось море, а слева, за узкими долинами, поднимались невысокие бугры. Нигде никакого движения. Только луна медленно плыла по небу.

Юнга первым двинулся вниз с горы.

— Не зная фарватера, не давай судну полный ход, — сказал боцман, — а то наскочишь на мель или на риф.

— Тормозите палками! — только и успел крикнуть в ответ Степа.

Лыжи несли его с бешеной скоростью. Приседая, он всматривался, нет ли впереди камня или ямы. Только в самом низу, заканчивая спуск, он заметил камень, небольшой, но достаточный для серьезной катастрофы. Степа ударил палками в снег. Прыжок вышел чудесный. Раньше такие прыжки юнге приходилось видеть только в кино. Прежде чем коснуться снегового настила, он пролетел в воздухе более двадцати метров. Дальше из-под снега выглядывали камни и виднелся овраг. Степа начал тормозить. Сделал небольшой полукруг и остановился.

Его тревожило, спустится ли боцман. Оглянувшись, он увидел, что с горы мчится лыжа, за ней катится человек, а за человеком — вторая лыжа. Впрочем, боцман скатился целым и невредимым. Лыжи его тоже были целы. Оказалось, что Лейте упал посреди горы, потому что ноги у него разъехались в разные стороны.

Они всходили на вершину холма, откуда днем можно было бы увидеть «Лахтак». Тревога их возрастала: норвежцев они нигде не видели. Луна склонилась к горизонту и вскоре спряталась. Тихо, осторожно спускались они в темноте с этого холма к берегу. Несмотря на темноту, узнали то место на берегу, против которого стоял «Лахтак». Нигде никого и ничего не было видно и слышно. На минуту остановились отдохнуть.

Внезапно вдали что-то блеснуло в темноте, и через несколько секунд долетели звуки ружейных выстрелов. Так продолжалось несколько минут. Потом один залп — и тишина. Это мог быть залп победы.

— Эльгар! Эльгар! — в отчаянии воскликнул юнга.

Теперь он поверил, что человек может быть вероломен.

— Лисья порода! — с досадой сказал боцман.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОРАЖЕНИЕ СТАРОГО БРАКОНЬЕРА

Г л а в а I

Кар лежал на койке и читал «Историю полярных исследований». Он перечитывал рассказ каноника Адама Бременского о первой немецкой полярной экспедиции 1040 года:

«Блаженной памяти архиепископ Адальберт рассказывал мне, что при его предшественнике несколько знатнейших фризов[30] поплыли на север, чтобы исследовать море, потому что в народе говорили: на север от устья Везера нет земли, а есть только море Либер, что значит «сгустившееся». Чтобы удовлетворить свое любопытство, они, объединившись в компанию, с песнями двинулись в море от берегов Фрисландии. Пройдя Данию и Британию, они прибыли на Аркадские острова; пройдя их и оставив справа от себя Нормандию, они после долгого плавания достигли холодной Исландии. Пройдя по морю дальше, до Крайнего полюса, они поручили свое смелое предприятие и свой дальнейший путь всемогущему богу и святому Виллегаду и неожиданно попали в стоявший над застывшим океаном туман, столь густой, что взгляд едва проницал его. Морские волны, неспокойные из-за приливов и отливов, сразу же втянули в этот хаос несчастных мореплавателей, которые потеряли надежду на спасение. Это была, как рассказывают, открытая пасть бездны, куда, по словам старинного предания, вливаются все моря и где возникают приливы и отливы. Когда они начали молить божье милосердие, чтобы оно спасло их души, море двинулось обратно, захватив с собой несколько кораблей. Так своевременная божья помощь спасла их и стало возможным, налегши на весла, выбраться из волн. Удалившись от опасного места, они неожиданно подошли к какому-то острову, напоминавшему — ибо берега его были окружены высокими скалами — укрепленный город. Чтобы ознакомиться с этим островом, они сошли на берег и нашли там людей, которые жили в подземных пещерах. Перед входами в пещеры лежало много посуды из золота, серебра и других металлов, имеющих большую цену. Взяв с собою столько драгоценностей, сколько можно было унести, люди радостно побежали назад к своим судам. Внезапно они увидели за собою погоню — их догоняли люди огромного роста, которых у нас называют циклопами. А перед циклопами бежали собаки, чрезвычайно большие. Собаки догнали одного из моряков и сразу же разорвали его. Остальные благополучно добрались до своих кораблей. Только крики великанов преследовали их. Претерпев столько опасностей, фризские путешественники возвратились в Бремен, где, как и надлежало, рассказали обо всем архиепископу Алебранду, после чего возблагодарили всемилостивейшего Христа и его последователя Виллегада».

«Веселые лгуны были в старину», — подумал с улыбкой штурман Кар, поднялся с койки и пошел в столовую, чтобы прочитать эти сказки товарищам. Там только что кончился вечерний чай, который пили без сахара (сахара было очень мало, и его берегли на случай, если кто-нибудь заболеет) и заедали тонко нарезанным медвежьим окороком. Все собрались уже идти спать. Моряки слушали очередной рассказ механика. Только норвежцы молча сидели в углу, передвигая фигуры и пешки на шахматной доске. Кар прочитал вслух хронику Адама Бременского. Голос его то и дело заглушался громким смехом.

— Возможно, возможно, — с напускной серьезностью сказал Торба, когда Кар закончил, — и даже допустимо.

— Среди моряков, которые об этом рассказывали, — проговорил театральным шепотом Шелемеха, — не было ли одного моего знакомого механика?

Все засмеялись, понимая, на кого намекает кочегар.

В это время с палубы возвратился Вершомет. Он отбывал штурманскую вахту.

— Чего смеетесь? — спросил охотник. — Что-нибудь механик выдумывает? Вы бы на палубу вышли. Ночь какая хорошая!

— Ладно уж! — махнул рукою Торба. — Нужно выспаться, завтра же ожидаем гостей с острова.

— Ну, вряд ли уже завтра, — недоверчиво сказал Зорин.

— А может быть… — Механик встал и пошел в свою каюту.

Вслед за ним поднялись остальные моряки и двинулись в кубрик. В столовой остались норвежцы у шахматной доски и Вершомет с кружкой чаю. Кар оделся и вышел на палубу. Ночь и в самом деле поражала своей красотой. По синему стеклу неба, склоняясь к морю, плыла луна. Поодаль от нее бледно мерцали звезды. На палубу ложились таинственные тени от мачт и надстроек; на освещенных местах по снегу блистали нежные искорки света. Обледенелое море лежало неподвижно. Едва заметно темнел остров Лунной Ночи. Кару показалось, что там мелькает маленький огонек. «Возможно, норвежцы, — подумал он. — Может быть, там и наши делегаты».

Тишину, царившую кругом, нарушали только шаги вахтенного на капитанском мостике. На вахте стоял Ковягин. Кар заглянул к нему, сказал несколько слов, спустился вниз по трапу и остановился на корме. Здесь он стоял долго, любуясь ледовым пейзажем и ожидая, пока спрячется луна.

Он задумался над историей «Лахтака», и случилось так, что он сунул руку в карман и вытащил ту норвежскую трубку, которую нашли после пожара. Сколько раз он рассматривал ее! Его размышления были прерваны сказанными по-английски словами:

— Извините, капитан! Позвольте вас побеспокоить.

Кар замер на мгновение, вслушиваясь в эти слова, потом с быстротою молнии обернулся. Перед ним стоял Эльгар. Кар поглядел по сторонам, ища, кто обратился к нему по-английски.

Но, кроме норвежского матроса, он не увидел никого. Матрос слегка наклонил голову и повторил по-английски:

— Извините, капитан! Я должен сказать вам нечто весьма важное.

Кар ни одним движением не выдал своего удивления, что норвежец знает английский язык.

— Я вас слушаю, — ответил он по-английски.

Казалось, норвежец молчаливо одобрил эту выдержанность советского моряка.

— Капитан, я должен вам сказать, что шкипер[31] Ларсен и его люди готовят нападение на ваш пароход. Нападение должно произойти этой ночью, после того как зайдет луна. Сигнал, подтверждающий это решение, — вон тот еле заметный огонек на берегу.

— Откуда вам это известно?

— Мы с Карсеном должны были принять участие в этом нападении. Наша задача — в подходящий момент запереть дверь из кубрика на палубу. Потом мы должны были напасть на вахтенного и связать его. Однако… мы передумали и не хотим участвовать в авантюре шкипера Ларсена.

— Что же вы советуете делать?

— Защищаться. Но так, чтобы, по возможности, не причинить вреда команде «Исбёрна». Команда обманута Ларсеном и Ландруппом.

— Благодарю вас! — сказал Кар и протянул руку Эльгару.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Вы хорошо владеете английским языком, — сделал комплимент норвежцу Кар.

— Десять лет плавал гарпунером на английских китобоях, — ответил тот и добавил: — но вам нужно спешить.

— Пойдемте, — предложил Кар, — нужно предупредить товарищей. Вахтенный! — крикнул он. — Быть внимательным!

— Есть! — долетел ответ Ковягина.

Кар спускался в кубрик. За ним шел Эльгар. В левой руке капитан все еще сжимал таинственную трубку. В столовой их встретил бледный и взволнованный Карсен. Вершомет спокойно латал совик.

Г л а в а II

— Боцман, — обратился к нему Кар, — позвать сюда всех людей. Быстро!

Охотник любил, когда его именовали новым для него званием.

— Есть! — ответил он, немедленно вставая из-за стола, открыл двери в кубрик и крикнул: — Подъем! Все в столовую! Быстро!

Моряки засуетились. Вершомет стучал в каюту Запары и Торбы.

— Карсен, вы знаете английский язык? — обратился Кар ко второму норвежцу.

— Нет, не знает, — ответил за него Эльгар.

Бледный Карсен подошел к Кару и что-то горячо сказал ему.

— Он отдает себя в ваше распоряжение, — перевел Эльгар.

Кар пожал руку норвежскому матросу.

В столовой уже собралась вся команда, за исключением Ковягина и Павлюка.

Кар был краток. Он сказал:

— Товарищи, норвежский моряк Эрик Олаунсен, он же Эльгар, сообщил мне, что капитан Ларсен с группой своих людей хочет захватить «Лахтак». Нападение должно произойти сегодня после захода луны. Мы должны защитить наш пароход. Поэтому объявляю на пароходе военное положение. Командир — я! Боцману Вершомету немедленно вооружить всех людей топорами и лопатами и выставить часовых. Старшему механику приготовить насосы, чтобы обливать врагов в случае атаки. Ответственным за носовую часть парохода назначаю Запару, за корму — Шелемеху, за левый борт — Вершомета, за правый — Соломина. Остальные — в резерве и находятся на нижнем капитанском мостике. Начальник резерва — старший помощник. Товарищи, фактически у нас нет огнестрельного оружия. Но все же мы имеем возможность защитить пароход, отразить врага и освободить наших товарищей, по-видимому попавших в плен к шкиперу Ларсену. Помните, что норвежские моряки спровоцированы на это нападение капитаном Ларсеном и лоцманом Ландруппом. Все на свои места!

Быстро один за другим моряки выходили на палубу. Там Вершомет раздавал топоры и лопаты. Самому же охотнику Торба со словами извинения передал мелкокалиберку.

В столовой остались Кар и оба норвежца. Штурман только теперь заметил, что он до сих пор сжимает в левой руке трубку. Разжал кулак, посмотрел на нее и бросил на стол. Эльгар наклонился над столом и поднял трубку. Внимательно рассмотрев ее, он, казалось, был чем-то удивлен.

— Капитан, откуда у вас эта трубка? — спросил гарпунер.

— А вы ее знаете?

— Да. Это моя трубка.

— Ваша? — удивился Кар.

— Конечно! Ее потерял шкипер Ларсен во время охоты. Это случилось за несколько дней до того, как я попал на «Лахтак».

— Любопытно! Ее нашли у нас на палубе… Тоже за несколько дней до вашего прибытия. Впрочем, мы еще поговорим на эту тему, а сейчас пойдемте на палубу.

— Капитан Кар, — заговорил Эльгар, идя вслед за штурманом по трапу, — я думаю вступить в переговоры с матросами «Исбёрна». Со слов Карсена мне известно, что Ларсен уверял свою команду, будто бы я у вас под арестом.

— Приветствую ваше предложение, но мы должны быть осторожны. Вы знаете, что мы фактически безоружны. У Ларсена много оружия?

— Ружей у него больше, чем людей. Патронов тоже достаточно.

Когда вышли на палубу, луна уже коснулась горизонта. Приближалось время темноты. Тогда на небе будут светить только звезды. Огонек на острове погас. Очевидно, нападающие сошли на лед и приближались к пароходу.

В сотне метров от «Лахтака» темнели фигуры Вершомета и Котовая. Приспосабливая пожарный насос, Зорин объяснил Кару, что делают охотник и матрос:

— Они натягивают канат. На конце каната тлеет фитиль, а под канатом — пакля, смоченная бензином; если потянуть за канат, огонь попадет на паклю — и бензин вспыхнет.

Кар прошел с норвежцами на капитанский мостик, где должен был находиться Торба с резервом. Он застал там одного механика.

— Где ваш резерв?

— Котовай помогает Вершомету, а Ковягина я послал за Павлюком. Я — здесь, вот и все.

Луна спряталась. Моряков обступила густо-синяя темнота звездной ночи.

К Торбе подбежал Ковягин.

— Павлюк не хочет выходить из каюты, — доложил кочегар.

— Как это — не хочет?

— Дверей не открывает. Говорит: «Приходи через час, тогда поговорим».

— Ты ему сказал о военном положении? — рассердился механик.

— Да! Сказал, что его расстреляют за непослушание.

— То-то же! Он и решил, что ты шутишь. Что он ответил?

— Ничего. Молчит.

— Андрей Васильевич! — тоном приказа обратился к Торбе Кар. — Пойдите сами к Павлюку и вызовите его. Если он не захочет открыть каюту, ломайте двери. Возьмите с собою Ковягина, а если нужно, позовите на помощь Шелемеху. Я буду здесь. Торопитесь.

«Пора кончать с секретами», — подумал Кар.

Двери рубки оказались запертыми. На стук механика никто не отвечал.

— Павлюк! — крикнул Торба. — Сынок!

Молчание.

Механик приложил ухо к дверям. Ему послышался какой-то шорох.

— Открывай двери, — сердито крикнул Торба, — а не то сейчас же взломаем!

Снова молчание.

— Ковягин, зови Шелемеху! — сказал механик, решивший выполнить приказ капитана.

Кочегар побежал за товарищем, который как раз в это время куда-то отошел. Торба уперся в дверь плечом и снова прислушался. Внезапно он услышал металлические звуки, напоминающие жужжание какого-то инструмента. Это жужжание услышали Кар, Соломин и Запара. Они узнали те странные звуки, которые так долго тревожили их. Механик отступил от дверей и выпрямился.

— Это же радио! — сказал он. — У нас радио?

Торба поднял руку, чтобы еще раз постучать в дверь радиорубки. Но неожиданно с другой стороны парохода вспыхнуло пламя. Через две секунды раздался выстрел. «Нападают!» — подумал механик и побежал к капитану.

Жужжание в радиорубке не прекращалось.

Г л а в а III

Смоченная бензином пакля вспыхнула с неожиданной быстротой. Норвежцев, по-видимому, поразило это пламя и фигуры людей на борту. Кто-то из них, не теряя времени, выстрелил. Этот выстрел был как бы сигналом. Затрещали ружья. Но сразу же после первого выстрела советские моряки легли на палубу и таким образом спаслись от пуль норвежских зверобоев.

— Сдавайтесь! — послышался выкрик по-английски.

Кар и Эльгар узнали голос Ларсена.

Норвежцы продолжали обстреливать пароход. Пули свистели, ударялись в железный борт и деревянные надстройки.

Вершомет прицелился из мелкокалиберки в неясную фигуру возле гаснущей пакли и выстрелил. Раздались крик боли и ругань. «Попал», — усмехнулся охотник и снова зарядил мелкокалиберку.

Торба взбежал на капитанский мостик, где, всматриваясь в темноту, с наганом в руке стоял Кар. Вслед за механиком появился Ковягин, и сейчас же после него приполз Котовай.

— Радио работает, — сказал механик, — до каюты не добрались. Поспешили сюда.

Хотя штурмана и поразила эта новость, но сейчас было не до того. Тем более что вскоре после начала стрельбы работа радиопередатчика прекратилась.

— Пошлите Ковягина на корму, — приказал Кар, — пусть держит связь между Соломиным, Шелемехой и Вершометом.

Кар выжидал, когда выяснится, где именно центр нападения, чтобы броситься туда. Время от времени он поглядывал на нос корабля, который охранял гидролог. Черным пятном лежал на палубе Запара, прижавшись к поручням фальшборта. По-видимому, он высматривал врагов. Кар хотел послать ему на помощь Павлюка, но кочегар не приходил.

Норвежцы подступали все ближе. Об этом свидетельствовали вспышки выстрелов и темные фигуры, которые внезапно показывались и, пробежав несколько шагов, исчезали, падая на лед.

Зорин нацелился трубкой от шланга на одну из этих фигур, близко подошедшую к пароходу, и пустил струю воды. Он, по-видимому, попал, потому что норвежец бросился наутек, послав в пароход несколько выстрелов.

Наблюдавший это Вершомет громко засмеялся.

— Теперь он наплачется! Через две минуты покроется льдом.

И правда, мороз был не меньше двадцати градусов. Промокнуть в такую погоду — вещь мало приятная.

Внимание Кара привлекло другое происшествие. На носу, где лежал Запара, над фальшбортом появилось что-то темное. Безусловно, это лез кто-то из норвежцев. Кар вспомнил, что как раз в этом месте Лейте сделал ступеньки из снега и льда, чтобы можно было без трапа влезать на нос. Штурман напряженно ждал, что будет делать гидролог. Ему показалось, будто бы тот немного приподнялся. Фигура исчезла. До капитана долетел только какой-то слабый треск. Что именно сделал гидролог, для Кара осталось неясным.

По трапу кто-то тяжело затопал. На мостик взбежала огромная фигура. Она несла на руках человека.

— Капитан, — послышался голос Павлюка, — извините меня, я не сразу понял, в чем дело. Вот я приволок одного норвежца.

— Откуда?

— Лез на борт. А мы с Шелемехой его заметили.

В этот момент с новой силой затрещали выстрелы. Норвежцы начинали атаку. Это было значительно серьезнее.

Эльгар и Карсен, которые мрачно стояли возле Кара, заволновались.

— Капитан Кар, — сказал гарпунер, — разрешите мне крикнуть несколько слов товарищам.

— Давайте, давайте! Только чтобы вас не подстрелили.

Эльгар перегнулся над капитанским мостиком и что-то закричал по-норвежски. Возле него ударилась пуля, но он, не обращая на это внимания, продолжал кричать. По-видимому, его услышали, потому что стрельба утихла. Только кто-то упорно продолжал стрелять, и пули ложились возле Эльгара. Гарпунер, словно отвечая на эти выстрелы, крикнул по-английски, — наверное, ему хотелось, чтобы его понял Кар:

— Ландрупп, не трать патронов! Все знают, что ты в двух шагах от своего носа в моржа не попадешь.

Наверное, кто-то заставил Ландруппа прекратить стрельбу.

На пароходе и вокруг него воцарилось молчание. Все слушали Эльгара, хотя понимали его только норвежцы.

Но вот со стороны норвежцев послышались возмущенные возгласы. Кару показалось, что в этих возгласах было не только возмущение, но и недоверие.

Закончив свою речь, Эльгар сказал Кару:

— Я и Карсен сойдем на лед и докажем товарищам, что мы не арестованы и что советские моряки — наши лучшие друзья.

Оба норвежца сошли с мостика и прыгнули с палубы на лед. Послышались приветствия и возгласы удивления. Эльгар громко рассказывал о чем-то. Норвежцы подошли ближе к «Лахтаку».

Кар шепнул Торбе, чтобы люди на всякий случай были наготове.

Кто-то спорил с Эльгаром и, насколько Кар мог понять по интонации, ругал его. Штурману показалось, что это голос шкипера Ларсена. Его поддержал второй голос. Послышались и другие голоса; кто-то выступил на защиту Эльгара и Карсена. Спор, по-видимому, разгорался. Перебранка усиливалась. Внезапно раздался выстрел. Кто-то застонал и упал. Раздались крики: «Эльгар! Эльгар!» Грохнуло еще несколько выстрелов — несколько человек побежали от парохода.

«Поссорились», — подумал Кар и быстро сошел с мостика, крикнув Торбе:

— Замещайте меня на пароходе!

Ухватившись руками за планшир, штурман спрыгнул на лед и подошел к норвежцам. Две фигуры наклонились над человеком, сидевшим на льду, а три стояли в стороне.

— Здравствуйте, друзья! — сказал Кар.

Перед ним расступились. Кто-то схватил его за руку, и он узнал Карсена.

— Эльгар! — сказал матрос и показал на того, кто сидел.

— Все кончилось хорошо, — проговорил гарпунер, стараясь с помощью товарищей подняться со льда. — Я же говорил, что Ландрупп не умеет стрелять, — добавил Эльгар, когда ему удалось встать на ноги.

Г л а в а IV

«Белуха» пришла в Мурманский порт поздно вечером. Бросили якорь на рейде. Кривцов приказал спустить шлюпку и отправился на берег.

Возвратился он в полночь.

Старший помощник встретил капитана словами:

— Радист принимает какие-то странные радиограммы.

— А что именно? — добродушно опросил Кривцов.

— Как будто с «Лахтака».

— Да ну?!

— Вот первая. Я ее захватил с собой. Остальные у него.

Кривцов схватил бумажку и прочитал: «Говорит «Лахтак» тчк Остров Лунной Ночи тчк Море Лаптевых тчк Затерты льдами тчк Отзовитесь кто нас слышит тчк Кочегар Павлюк тчк Пароход «Лахтак».

— Странная, в самом деле, радиограмма. Может быть, мистификация?

— У радиста еще несколько принятых радиограмм. Радиорубку он не покидает.

— Пойдем посмотрим.

Кривцов быстро прошел в радиорубку. От капитана не отставал помощник. Радист Валя сидел в наушниках и что-то записывал на бумаге. Увидев капитана, радист, продолжая писать, взял левой рукой кучку бумажек и протянул их Кривцову. Это были радиограммы с «Лахтака». Капитан начал их просматривать.

Начиналось с того же самого:

«Говорит «Лахтак» тчк Море Лаптевых тчк Остров Лунной Ночи тчк Прервал работу из-за недоразумения тчк Кто меня слышит тчк Перехожу на прием тчк Пароход «Лахтак» тчк Перехожу на прием тчк Кочегар Павлюк».

За ней вторая радиограмма:

«Пароход «Лахтак» тчк Хочу говорить тчк Должен сказать важное тчк Перехожу на прием тчк Кочегар Павлюк».

Остальные радиограммы были того же содержания.

— Он хочет связаться, а ему никто не отвечает? — спросил Кривцов Валю.

Радист, не снимая наушников, молча кивнул головой. Ожидая, пока он окончит прием, Кривцов придвинул стул и молча, сделав знак глазами, предложил сесть своему помощнику.

Радист бросил карандаш и переключился на передачу. Через полминуты — снова на прием и потом снова на передачу. Наконец радиоразговор прекратился.

— Дмитрий Прокофьевич, — оборачиваясь к капитану, заговорил радист, — связался с «Лахтаком». Пока что он слышит только меня, хотя с ним пробуют связаться несколько радиостанций.

— Это действительно «Лахтак»? Не мистификация?

— Мне кажется, что это «Лахтак».

— Почему с ним не могут связаться другие радиостанции?

— Потому что это не радист, а наверное, какой-нибудь радиолюбитель. Он передает приблизительно по двадцать, а принимает, наверное, не больше десяти знаков в минуту. Они же дают ему по семьдесят — восемьдесят.

— Что это за остров?

— Я спрашивал. Он сказал, что их придрейфовало вместе со льдами к острову, которого нет на карте, и они назвали его островом Лунной Ночи. Они потеряли капитана и половину экипажа. Там есть какие-то норвежцы. Этого я не понял. С ними штурман Кар. Я сказал ему, что буду говорить через двадцать минут.

Аппарат затрещал. Радист послушал и сказал:

— Нас вызывают.

Оказалось, что начальник порта вызывал Кривцова к радиотелефону.

— Кривцов у телефона, — сказал капитан «Белухи».

— С вами говорит начальник порта Мурманск.

— Слушаю вас.

— Несколько радиостанций слышали «Лахтака». Сейчас нас известил об этом Архангельский порт. Но никто не может с ним связаться. Архангельск предлагает определить местопребывание этой станции с помощью радиопеленгации. Один радиопеленг возьмет Архангельск, второй — у нас. Тогда мы сможем сказать, «Лахтак» это или нет. Предлагаю сделать это вашему радисту. Вы слышите меня?

— Да, да. Я должен вам сказать, что мой радист связался с «Лахтаком». Но думаю, что сделать то, что предлагает Архангельск, будет не лишним. Через двадцать минут мой радист будет говорить с «Лахтаком» и воспользуется этим случаем, чтобы взять пеленг. Через час, не позднее, я извещу вас о результатах. Вы слышите меня?

— Да, слышу. Жду с нетерпением результатов. Всего хорошего.

— До свиданья! — ответил Кривцов, и разговор окончился.

Кривцов пересказал свой разговор и приказал радисту взять радиопеленг от радиостанции «Лахтака».

— Возьмем мы и возьмет Архангельск. Хотя на большом расстоянии радиопеленг и дает неточное направление, но ориентировочно мы будем знать, где эта радиостанция.

Потом Кривцов написал радиограмму, которую радист должен был передать на «Лахтак» для штурмана Кара:

«Рад узнать, что живы, здоровы. Сообщите ваши координаты, состояние парохода, состояние льда, здоровье членов экипажа, запасы продовольствия, топлива. Продолжается ли дрейф? Характер дрейфа. Передайте привет команде «Лахтака» от команды «Белухи». Кривцов».

Ровно через час капитан Кривцов говорил по радиотелефону с начальником порта:

— Мой радист принял радиограмму от штурмана Кара.

— Я уже знаю ее содержание, — ответил начальник порта, — наши радисты тоже записали ее. А взяли ли вы радиопеленг?

— Да.

— Ну, и что же?

— Направление 27°20 на ост. Что в Архангельске, не знаете?

— Знаю: 23°50 на ост. Сейчас будем вычислять местопребывание «Лахтака».

— Не знаете ли вы, что собираются предпринять?

— Архангельск уже запросил Наркомвод. Завтра, возможно, будет ответ. Что вы еще хотите сказать?

— Я хотел бы принять участие в экспедиции по оказанию помощи «Лахтаку».

— Свяжитесь с Архангельском. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Разговор окончился. Капитан Кривцов прошел в штурманскую рубку, вытащил карту Ледовитого океана и с помощью циркуля, транспортира и двух известных ему цифр провел на карте две линии: одну от Мурманска и другую от Архангельска в направлении на северо-восток. В месте, где эти линии пересекались, он поставил точку и написал: «Лахтак». Это было на белом пятне под 81° северной широты.

Г л а в а V

В кают-компании «Лахтака» сразу стало тесно. С приходом норвежцев количество людей на пароходе удвоилось.

Запара перевязал Эльгара, и гарпунер сел за стол в центре норвежской группы. Пуля скользнула у него по ребру и пробила только мышцы.

— Мелочь, — констатировал гидролог.

Экипаж «Исбёрна» знакомился с экипажем «Лахтака». Эльгар переводил своим товарищам с английского на норвежский статью из стенгазеты о дружбе и союзе. Тем временем в кубрике автор статьи переодевал и поил спиртом того беднягу, который попал под струю воды из шланга. Вершомет пытался объясниться с норвежцем, которому Запара только что перевязал руку. Это был единственный раненый.

Когда норвежец приветливо улыбнулся, охотник, громко смеясь, схватил его за плечи и затормошил.

Здесь же сидели два норвежских матроса-охотника, которые, будучи возмущены поведением своего капитана и ледового лоцмана, пытались было их преследовать.

Эльгар кончил переводить статью Зорина. Его заключительные слова были покрыты одобрительным гулом голосов.

В это время двери открылись, и с верхней палубы спустились Кар и Торба.

Штурман поднял руку, требуя тишины.

— Товарищи, — сказал он, — установлена радиосвязь со шхуной «Белуха». Она стоит на рейде в Мурманске. Кто хочет послать на сушу радиограмму, пишите, но пока что не больше десяти слов.

Это была настолько радостная новость, что моряки даже не хотели верить. Кар сказал Эльгару, чтобы он известил своих товарищей, что и они имеют такую же возможность.

— Пусть пишут радиограммы, — сказал он гарпунеру, — вы их переведете на английский, а я на русский, и тогда наш радист передаст их на «Белуху», а оттуда они пойдут в Норвегию. Только каждая радиограмма — не более десяти слов.

— Откуда же у нас радист? — с интересом спросил Зорин.

— Товарищи, радистом у нас Павлюк. Оказывается, он всю зиму изучал радио. И наконец овладел тайной радиопередачи. Делал это тайком, готовя нам сюрприз.

Запара вскочил со своего места и подбежал к Кару и Торбе.

— Я же вам говорил, я же вам говорил! — кричал он. — Павлюк честный парень. Нужно было сразу же его спросить, в чем дело. Я же вам говорил!

Запара торжествовал едва ли не более Павлюка, который в это время потел у радиоаппарата.

Норвежцы сразу же попросили бумаги и карандашей. Через несколько минут кают-компания превратилась, как говорил впоследствии Торба, в почтамт: кто писал радиограмму, кто стоял в очереди за карандашом и помогал составить радиограмму товарищу. Десяти слов было очень мало, но Кар решительно запретил писать больше: он видел, с каким трудом справлялся Павлюк с только что освоенным им делом радиопередачи и радиоприема.

Пока все писали, Кар начал разговор с Эльгаром.

— Я посылаю рапорт своему начальству о положении «Лахтака». Мне кажется, что не следует говорить о недоразумении, которое произошло между советскими и норвежскими моряками. Я сообщу о гибели «Исбёрна» и о спасении его команды. Но я хотел бы, чтобы вы помогли мне найти Лейте и юнгу Степу, которые вчера покинули «Лахтак» вместе с Ландруппом.

— Товарищи сказали мне, что старый моряк и юнга сейчас лежат связанные в лагере под охраной штурмана и одного матроса. Кстати, штурман Бентсен — порядочный человек. Видимо, поэтому шкипер Ларсен и оставил его охранять лагерь, вместо того чтобы взять с собой.

— В таком случае, я думаю, что утром мы отрядим людей в ваш лагерь выручать наших делегатов. Сможете ли вы пойти с этой экспедицией?

— Да, я думаю, что норвежцы могли бы вернуться в свой лагерь, с тем чтобы перенести его на этот берег, поближе к «Лахтаку».

— А не лучше ли было бы не переносить лагерь, а всем перебраться на пароход?

— Если вы разрешите это сделать, мы будем вам глубоко признательны.

— Тогда мы вместе обдумаем, как вырваться из льдов. Между прочим, я надеюсь, что на помощь нам выйдет ледокол.

Эльгар помолчал, поглядел себе под ноги, словно что-то взвешивая, и сказал:

— Но теперь нам нужно остерегаться одного общего врага. Шкипер Ларсен — человек энергичный и злой. С ним Ландрупп. Он мало опасен, потому что невыдержан и плохо стреляет, но Ларсену он может пригодиться.

— Будем осторожны. Между прочим, меня интересует, все ли у вас было так, как мне рассказывал Ларсен.

— Почти… — Эльгар нахмурился. — Я, собственно говоря, не слышал, что именно он рассказывал, и знаю это со слов Ландруппа. А тот, наверное, кое-что утаил. Ларсен безусловно не сказал вам о том, что он старый браконьер и что, кроме охоты на морского зверя, он грабил так называемые авральные пункты с запасами продовольствия, одежды и оружия, которые оставляют на полярных островах на случай несчастья с какими-нибудь путешественниками. Ограбив один из таких пунктов на Земле Франца-Иосифа, он пошел в Карское море, потому что имел сведения, что там на берегу острова Октябрьской Революции есть такой же пункт. Но льды затерли «Исбёрн», занесли его к этому острову и здесь раздавили. Радио у нас не было. На этом острове Ларсен нашел богатые месторождения золота. Он не сказал команде, где именно они находятся, и вообще ничего не говорил о золоте до самого последнего времени, пока не подготовился к нападению на «Лахтак». Когда я разбился и меня принесли сюда, здесь же оказался и Ларсен. Увидев, что я пришел в себя, он приказал мне не признаваться в том, что я знаю английский язык. После этого Ларсен послал сюда Ландруппа, который также притворялся, что не понимает по-английски. В предпоследний раз Ландрупп пришел сюда с Карсеном, который принял предложение Ларсена участвовать в нападении на «Лахтак». Мне сказали, что вся команда требует от меня, чтобы я их поддержал. Что было дальше, вы знаете. Лейте спас Карсена. Я испытывал благодарность за то, что меня нашли и вылечили. Мы вместе с Карсеном наблюдали жизнь на «Лахтаке», и наши симпатии к команде росли. Наконец, когда вышла газета со статьей о союзе и дружбе, я понял, что участвую в плохом деле. После последнего посещения Ландруппа, когда он сказал нам о времени нападения, мы решили сообщить вам обо всем.

Кар пожал гарпунеру руку и сказал:

— А что Ларсен собирался делать после захвата «Лахтака»?

— Он считал, что с помощью динамита и аммонала сможет вывести пароход из льдов. У него был план нагрузить пароход золотоносной рудой и, оставив вас на острове, плыть в Норвегию. Там он думал выгрузить золото, вывести «Лахтак» в море, записать в журнал, где вы находитесь и где-нибудь около Мурманска бросить пароход на произвол судьбы. Так, по крайней мере, говорил нам Ландрупп.

— Я вам от души благодарен! — еще раз сказал Кар.

Г л а в а VI

— Как тебе, Павлюк, не стыдно? — напал на кочегара Зорин. — Почему ты прятался от нас?

Павлюк улыбался:

— Чтоб не смеялись.

— Я боюсь, — вмешался в разговор, лукаво сощурившись, Торба, — что это ты смеялся над нами. Мы же в радио ничего не смыслим. А ты чирикнешь радиоключом и говоришь: «Передал». Подержишь наушники и говоришь: «Принял».

— Хорошо. Вашу радиограмму я не буду передавать, — ответил Павлюк.

— Да нет… я же тебя знаю. Ты человек порядочный… А это я так, пошутил, — оправдывался механик. — Знаешь, всякие бывают радисты. Вот, к примеру, история. Плавал я на пароходе «Три погибели»…

Услыхав такое название, все улыбнулись и приготовились слушать механика.

— Был у нас радист Проша. Лентяй удивительный! Развернули мы культработу. Решили выпускать бюллетень последних новостей. Конечно, в таком деле многое зависит от радиста. Он же должен принять по радио всевозможную информацию. Пришли к нему и говорим: «Проша, возьми, пожалуйста, общественную нагрузку». — «Охотно», — говорит. На другое утро приносит лист исписанной бумаги. «Принял, — говорит, — информацию». А там известия о всеобщей забастовке в Париже, о восстании в Египте, о съезде врачей в Москве, о строительстве новой фабрики. Вроде все как следует. Мы радуемся: Прошу в общественную работу втянули. На следующий день Проша принял информацию о том, что обвалился Панамский канал, Австрия объявила войну Аргентине, умер президент Индии, изобретена подводная лодка, которая может опускаться на дно в самом глубоком месте океана. На пароходе только и разговоров, что об этом. Наконец на третью ночь вышло так, что на вахте пришлось стоять мне. Думаю: загляну к Проше, узнаю, что он услышал нового. Прихожу — Проша спит. Прихожу вторично — Проша спит, в третий раз — спит. Ну, думаю, останемся сегодня без информации. Однако днем Проша приносит большущий лист, весь исписанный, и говорит: «Целую ночь не спал, все слушал». И написано на том листе, что в Японии землетрясение — затонул остров Фудзияма, в Нью-Йорке сгорел дворец президента, в Алжире наводнение и погиб город Малакатура, эскадра швейцарского флота маневрирует в Индийском океане, в Одессе упал метеорит с надписью «Привет землякам» и множество других невероятных известий. Я рассказал ребятам, как трижды заходил ночью к Проше и он все спал. Тогда Проша говорит: «Пфф! Я им делал такую газету, которую ни один редактор в мире не сделает, а они еще хотели, чтобы я радио слушал!»

В кают-компанию вошел Кар.

— Вершомет и Эльгар, — сказал он, — возвратились из норвежского лагеря. Лейте и Степы не нашли. Вообще никого там не застали. Все оружие оттуда взято. По следам видно, что четверо лыжников двинулись вдоль берега на север, а двое пошли через холмы в глубь острова.

Все встревоженно встали. Вслед за Каром в каюту вошли Вершомет, Эльгар и несколько норвежцев, которые утром ходили в лагерь, чтобы найти старого боцмана и юнгу, а также сообщить о происшедших событиях тем двум норвежцам, которые оставались сторожить лагерь.

Пока Котовай и Ковягин, в этот день дежурившие по камбузу, устанавливали на столе обед, здесь же происходило совещание с участием Кара, Эльгара и всех остальных моряков.

Решили организовать два отряда, с тем чтобы они снова пошли в норвежский лагерь, разделились и двинулись по следам двух и четырех лыжников. Эльгар предполагал, что Ларсен и Ландрупп, возвратившись в лагерь, запугали штурмана и матроса и те присоединились к ним; они разделились на две группы: двое повели пленных на север, а двое, наверное, пошли на холмы, чтобы следить за пароходом.

— Самое главное, — сказал Кар, — вырвать наших делегатов из рук Ларсена и Ландруппа прежде, чем те успеют причинить им какой-нибудь вред. Неплохо было бы узнать, где шкипер и его лоцман, и наблюдать, чтобы они не навредили и нам. Вообще же я уверен, что в конце концов оба вернутся к нам и попросят мира, потому что деваться им некуда.

Желающих идти освобождать Лейте и Степу нашлось много. Кар отпустил Вершомета, Соломина и Шелемеху. Из норвежцев пошли Эльгар, Карсен и два матроса. Условились, что Вершомет и Карсен пойдут по следам тех, кого считали разведчиками, а остальные под руководством Эльгара будут догонять четырех, отступивших на север.

Отдохнув часок после обеда, экспедиция отправилась на остров. Было решено в этот день дойти только до норвежского лагеря, с тем чтобы там переночевать. Наступление должно было начаться утром.

— Скажите, а какой величины остров? — спросил Кар Эльгара.

— Остров небольшой, но точных его размеров я не знаю. Ларсен и Ландрупп посещали несколько раз его северо-восточную часть. Нам же ходить туда было запрещено. Где-то там Ландрупп нашел золото. Куски золотой руды он показывал в лагере уже во время моего пребывания на вашем пароходе. Я лично их не видел. Но Карсен и другие моряки подтверждают, что Ландрупп принес в лагерь немало золота. Мне известно, что расстояние от лагеря до северо-восточного края острова шкипер Ларсен проходил за шесть часов. Весь остров, по его словам, можно обойти менее чем за сутки.

Семеро вооруженных лыжников (Вершомет, Шелемеха и Соломин взяли ружья тех норвежцев, которые оставались на пароходе) сошли на лед и построились.

— Счастливого пути! — крикнул им Кар. — Желаю удачи и скорого возвращения.

— Двигаемся! — скомандовал Вершомет, и лыжи скользнули по снеговому одеялу, покрывавшему ледяное поле.

Лыжники шли не спеша. Вершомет и Эльгар решили сберечь силы отряда для следующего дня.

Кар смотрел им вслед, и в памяти его проходили приключения, которые пришлось пережить экипажу «Лахтака» у берегов этого доселе неизвестного географам острова.

Перед обедом Павлюк принял радиограмму, адресованную капитану. Архангельский порт сообщал, что в начале июля на помощь «Лахтаку» выйдет ледокол «Хатанга». Капитаном ледокола назначен Кривцов.

К Кару подошел гидролог:

— Отто Рудольфович, я хотел вас просить позволить мне присоединиться к экспедиции на остров. Хоть я и мало смыслю в геологии, все же я смог бы собрать какую-нибудь коллекцию и выяснить орографию острова.

— Экспедиция уже выступила. Почему вы не сказали раньше?

— Кончал записывать наблюдения. Но я их догоню.

— Хорошо. Попробуйте. Если не догоните до острова, возвращайтесь обратно.

— Есть!

— Одну минутку! — задержал его Кар. — Скажите, что вы сделали с тем норвежцем, который минувшей ночью лез к вам на полубак.

— Гм!.. Мне было жалко бить его топором, и я накрыл его поплавком Митчеля. Он свалился на лед.

— Вот как! Ну, спешите, а то не догоните.

Г л а в а VII

За ночь все следы запорошило снегом. День просыпался сумрачным, небо выглядело неумытым. Впрочем, Запара предсказывал хорошую погоду, а после полудня — даже солнце.

Хотя следы исчезли, Вершомет и Эльгар решили не изменять своих маршрутов. Гидролог выразил желание присоединиться к Вершомету и Карсену. Охотник поморщился, зная, что Запара не очень ловкий лыжник, но согласился.

Эльгар со своим отрядом вышел на несколько минут раньше. Вершомета задерживал Запара: ночью у него пропал геологический молоток и теперь он его разыскивал. Наконец молоток нашелся под медвежьей шкурой, на которой спал гидролог.

Три разведчика двинулись в глубь острова. Они прошли скалы, за которыми были взяты в плен их товарищи, прошли по оврагу и вскоре взобрались на первый холм. Запара определил, что высота его около ста метров над уровнем моря. Рядом поднималось несколько значительно более высоких холмов. Вершины их напоминали срезанные пирамиды. Отсюда они увидели группу Эльгара. Гарпунер и его товарищи шли над самым берегом и вскоре скрылись за холмистым мысом, который словно бежал и с разгона, круто остановился над морем.

Вершомет предложил продвигаться к центру острова. Пройдя углубление между двумя холмами, разведчики начали подниматься на одну из срезанных пирамид. Внезапно они услышали несколько выстрелов. Стреляли где-то далеко. Похоже, что за холмом, на который они всходили.

Возле самой вершины горы Вершомет остановил своих спутников и дальше пополз сам. Добравшись до площадки на вершине, он осторожно высунул голову, но ничего не заметил. Нужно было пройти площадку и посмотреть оттуда, потому что гора, по-видимому, обрывалась там довольно круто. Поманив к себе рукой Карсена и Запару, охотник пополз дальше. Скоро он увидел под собой утес высотой метров пятнадцать, а дальше — довольно отлогий склон, спадавший в глубокую долину. Кое-где по этому склону из-под снега выступали скалы. За ними прятались люди с ружьями. Шесть человек. Четверо — слева от Вершомета, двое — справа.

Охотник стоял как бы на вершине высокого треугольника, а две группы вооруженных людей занимали места на углах у основания треугольника. Вершомету стало ясно, что эти люди перестреливались между собой. Присмотревшись, он с радостью узнал в тех двоих, которые лежали за камнями справа, Лейте и Степу. Значит, они вырвались из плена и даже — с оружием.

Карсен и Запара присоединились к Вершомету. Все трое наблюдали неравный бой между четырьмя и двумя. Выстрелы звучали редко, и пока что ни одна сторона еще не брала верх. Однако нужно было прекратить эту опасную перестрелку.

Вершомет предложил своим спутникам дать несколько залпов вверх. Карсен понял охотника и жестами показал свое согласие. Три моряка подняли ружья и по команде Вершомета выстрелили три раза подряд. После этого все они посмотрели вниз и расхохотались: обе враждебные партии камнем покатились с горы. По-видимому, каждая группа решила, что выстрелы означают прибытие подмоги врагу. Не теряя времени, Вершомет и Карсен встали во весь рост и начали кричать каждый своим землякам. Но ни норвежцы, ни советские моряки не обращали внимания на эти крики. Они не останавливаясь катились в долину, спасаясь от выстрелов сверху. Очутившись внизу, моряки бросились в разные стороны: норвежцы — на север, а Лейте и Степа — на юго-восток.

— Будем догонять? — спросил Запара.

— Как бы они нас не застрелили. А все-таки… — Охотник не закончил.

— Давайте выбросим белый флаг, — предложил гидролог и, не ожидая ответа, вытащил носовой платок и привязал его к шомполу.

Решили догонять Лейте и Степу.

— С Ларсеном встретится Эльгар, — сказал Вершомет Карсену, и тот, по-видимому, понял охотника.

И правда, Ларсен и его группа двигались в таком направлении, что должны были наверняка встретиться с Эльгаром.

Договорившись, моряки перебросили ружья через плечо и, привязав к ним белые платки, начали спускаться с горы, чтобы догнать Лейте и Степу. Спускаться было нелегко. Чтобы обойти обрыв, в который упиралась гора, пришлось сделать крюк. Когда пришли в долину, то те, которых они догоняли, были уже на вершине второго холма. Не останавливаясь ни на минуту, моряки начали подниматься на этот второй холм. Над их головами развевались белые платки, которые должны были свидетельствовать, что у них нет злых намерений.

Время от времени Вершомет останавливался и, набрав полные легкие воздуху, кричал:

— Сте-о-о-о-па!

Но, по-видимому, голос его так и не долетел до юнги. Беглецы взошли на гору и скрылись. Впрочем, Вершомет не пал духом: Лейте и Степа, наверное, так вымотались за эти дни, что все равно не смогли бы уйти далеко.

Когда три разведчика приблизились к вершине горы, из-за камней внезапно раздался крик:

— Дядя Юрий!

Юнга узнал Вершомета.

Через несколько минут моряки жали руки друг другу.

Только Карсену Лейте протянул руку с недоверием, словно побаиваясь его.

— Так вы спаслись? — спросил старый боцман своего заместителя.

— Потому что вы не стреляли, — ответил Вершомет.

— Я не об этом. Как вы спаслись с парохода и почему с вами этот норвежец?

Лейте был уверен, что норвежцы захватили «Лахтак» и что Вершомет с Запарой спаслись примерно так же, как и они со Степой.

Когда Вершомет понял, в чем дело, он громко захохотал и позвал Запару:

— Дмитрий Петрович! Вы слышите?

Но Запара не слышал. Он стоял потрясенный видом вершины этой горы. Воронка более ста метров в диаметре и несколько десятков метров глубиной напоминала кратер вулкана. Услышав наконец свое имя, он обернулся и сказал:

— Не будь я Запара, если это не погасший вулкан!

Но вулкан не заинтересовал ни Лейте, ни Степу. Они слушали рассказ Вершомета о событиях позапрошлой ночи. Когда охотник кончил, оба моряка обернулись к Карсену. Лейте похлопал норвежца по плечу, а юнга крепко пожал ему руку.

— Лейте, а вы наговаривали на Павлюка, — сказал Степа укоризненно.

— Каюсь, — ответил боцман.

— А теперь, — предложил охотник, — пойдемте следом за Ларсеном. — Мы, наверное, встретим Эльгара и, думаю, сможем ему помочь.

Г л а в а VIII

Лейте и Степа рассказали о своих приключениях. Услышав стрельбу около парохода, они решили, что норвежцы победили, потому что не представляли, как можно без огнестрельного оружия защитить пароход от большого отряда, вооруженного ружьями, да притом нападающего внезапно; к тому же они думали, что на пароходе есть предатель. Когда стрельба утихла, они решили, что все кончено и «Лахтак» перешел в руки шкипера Ларсена. Имея ружья и запас патронов, они решили скрываться на острове и впоследствии отбить «Лахтак» последовательной партизанской войной или неожиданным нападением. Пошли в глубь острова, ища укромного уголка. Надеялись также и на то, что, может быть, кто-нибудь из товарищей убежал с парохода и, так же как и они, блуждает среди этих холмов. Сегодня утром, заметив в отдалении четырех человек, они начали осторожно подкрадываться к ним. Эти люди тоже их заметили и начали стрелять. Моряки поняли, что встретили врагов и что придется отстреливаться. Обе стороны все время прятались за камнями, и поэтому жертв у них не было. Но когда они услышали выстрелы у себя над головой, то, как и догадался Вершомет, решили, что к врагам прибыла подмога, занявшая очень выгодную позицию. Тогда Лейте крикнул Степе, что нужно бежать в долину.

— И мы, — сказал юнга, — ретировались.

Следы Ларсена повели моряков вдоль расположенной между холмами долины. Здесь лежал глубокий снег, покрытый настом. Наст был некрепкий, и без лыж они бы глубоко вязли в снегу. Небо, как предсказал утром Запара, начало проясняться. Вскоре над покрытыми снегом холмами и долинами засияло солнце.

С тех пор как отряд Вершомета, состоявший теперь из пяти человек, двинулся по следам норвежцев, прошло уже часа два. Они прошли долину, несколько холмов и стали приближаться к морю, когда вдали послышались выстрелы. В километре от них, на холме, стоял человек и стрелял. Охотник попросил у гидролога бинокль. Человек стрелял вверх. Что должны были означать эти выстрелы? Призыв подойти поближе или предостережение — не подходить совсем? Но вот около стрелка появилось еще несколько человек. Охотник насчитал шестерых.

Это не могла быть ни группа Ларсена, потому что она состояла только из четырех человек, ни группа Эльгара, насчитывавшая пятерых. Вершомет и его товарищи двинулись прямо на этих людей. Двое из них, которые стояли около стрелка, выбежали им навстречу. Приблизившись, они узнали Шелемеху и одного норвежца из отряда Эльгара. Обрадованный кочегар горячо приветствовал Степу и Лейте.

— Откуда у вас столько людей? — спросил охотник.

— Два норвежца пристали. Мы же с ихним шкипером встретились. Обменялись несколькими выстрелами. Мне пулей шапку пробило. Соломину ногу поцарапало. Эльгар Ландруппа подстрелил.

— Убил?

— Нет, ранил. Потом двое перешли к нам, а проклятый шкипер удрал.

Оба отряда объединились.

Свое задание экспедиция выполнила. Эльгар познакомил моряков «Лахтака» со штурманом Бентсеном и матросом Гансеном, с которыми им несколько часов назад пришлось перестреливаться. Лейте и Степа узнали в Бентсене того, кого они связали сонным, а в Гансене — матроса-великана, которого Степа бил прикладом по голове.

Как выяснилось с помощью двух переводчиков, то есть Эльгара и Лейте, штурман не разделял авантюрных затей Ларсена, а поэтому тот и не пригласил его участвовать в нападении на пароход. Поэтому же штурман бросил своего начальника, как только увидел Эльгара во главе отряда.

Тогда же выяснилось, что система двойного перевода нужна не для всех. Степа и Эльгар почти свободно разговаривали, смешивая русские и норвежские слова. Штурман Бентсен знал французский язык, и едва Запара заговорил с ним по-французски, засыпал гидролога вопросами. Потом он рассказал, что отношения между ним и Ларсеном все время были обострены. Ларсена он знал как браконьера и на «Исбёрн» нанялся потому, что был безработным. Бентсен не считал большим преступлением охоту в северных водах в районе Земли Франца-Иосифа, Новой Земли и Северной Земли, хотя он и слышал о декрете советского правительства от 15 апреля 1926 года.[32] Но, когда он увидел, что Ларсен не только браконьерствует, но и грабит авральные склады на островах, это его глубоко возмутило, и он заявил шкиперу свой протест. Ларсен приказал ему молчать. Штурман даже побаивался, что ему не придется вернуться в Норвегию живым. Правда, в последний момент он поверил Ларсену и Ландруппу, что советские моряки арестовали норвежских матросов. Ведь их должны были считать браконьерами. Нападать на советский пароход он отказался. Его оставили сторожить пленных. С этим заданием он не справился. Когда в лагерь вернулись Ларсен и Ландрупп, они застали караульных связанными. Шкипер и лоцман освободили их и рассказали, что Эльгар изменил, что нападение не удалось, что несколько матросов убито, а остальные арестованы. Они предложили уходить и искать убежища подальше от советского парохода.

Что было дальше, Запара знал сам.

На снегу скорчился раненый Ландрупп. Пуля Эльгара пробила ему ногу. Бентсен перевязал лоцмана, и теперь он сидел с мрачным, печальным и испуганным видом.

— Ты был прав, лоцман, — сказал Лейте, подойдя к Ландруппу, — когда говорил, что мы нападем на тебя и что скоро нам будет весело.

Ландрупп молча смотрел в землю.

Внимание Лейте привлекло несколько блестящих камешков, рассыпанных по снегу возле раненого. Одни из них были величиной с горошину, а другие — с лесной орех.

— Что это такое? — спросил он Эльгара.

— Золотая руда, — ответил тот. — Ландрупп высыпал ее из своего мешка.

Боцман поднял несколько камешков и протянул Запаре. Гидролог посмотрел на камешки, взвесил их в руке, потер пальцем и ответил.

— Нет. Это пириты. Из таких камешков в Испании добывают серу.

Лейте перевел слова гидролога Эльгару. Гарпунер недоверчиво посмотрел на Запару, улыбнулся и сказал что-то своим товарищам. Норвежцы также недоверчиво посмотрели на Запару. Тогда Запара объяснил штурману, в чем дело. Бентсен понял его. Более того: он сам припомнил, что видел такие же камешки в какой-то геологической коллекции. Через минуту норвежские матросы, громко смеясь, набросали возле Ландруппа целую кучу его «золотой руды», — они набили карманы после того, как Ландрупп рассыпал ее из своего мешка.

Лоцман кусал губы и что-то шептал.

— Он говорит: трагическая ошибка, — сказал по-французски Бентсен Запаре.

Г л а в а IX

Запара предложил обойти остров.

— Должны же мы знать размеры этого острова и то, как выглядят его северный и восточный берега. Или, может быть, оставить это тайной шкипера Ларсена? — спросил гидролог.

Решили разделиться на две группы. Большинство во главе с Эльгаром и Лейте должно было возвратиться назад тем же путем — через норвежский лагерь; до лагеря они будут нести Ландруппа на руках, а оттуда повезут его на нартах. Вторая группа состояла из Запары, Вершомета, Степы и Бентсена. Они должны были идти на северо-восток, с тем чтобы замкнуть круг, обойдя остров. Бентсен охотно присоединился к Запаре, чтобы поближе познакомиться с советскими моряками, не прибегая к двойному переводу Эльгара и Лейте.

Попрощавшись, обе партии двинулись в путь, каждая — в своем направлении.

Четверо исследователей пошли вдоль берега моря. Запару удивляло большое количество полыней.

Юнга вспомнил, что они с Лейте уже обращали внимание на это явление.

— Неужели и вам не приходилось ходить дальше по берегу? — спросил Запара Бентсена.

— Нет, — ответил штурман, — в лагере «Исбёрна» я фактически был под домашним арестом. Ходить повсюду Ларсен разрешал только своей правой руке — Ландруппу. Даже Эльгар, наш лучший стрелок и охотник, имел право охотиться только в южной части острова. Я думаю, что запрещение ходить на север острова было вызвано открытиями Ландруппа. Мы долго не знали про золото, а когда узнали, нам его не показывали. Я впервые увидел эту «золотую руду» сегодня, хотя кое-кто из моих товарищей видел ее еще накануне нападения на ваш пароход. Я знал о другом, настоящем открытии. Карсен и Ландрупп нашли здесь нефть. Они даже привозили ее несколько раз в бочке на нартах. Когда пропал Эльгар и мы ходили его разыскивать, мы брали с собой нефть и зажигали огонь. Мы зажигали эти огни и в ту ночь, когда впервые узнали, что близ острова стоит пароход.

— А мы удивлялись, — сказал Запара, — откуда такие яркие огни.

Берег круто повернул на запад. В море выбегал остроносый горбатый мыс. Чтобы не терять времени, решили идти напрямик, через холм. Он был невысокий — метров шестидесяти, но довольно крутой. Пришлось снять лыжи и нести их на руках. Наверху моряки почувствовали что-то вроде дуновения теплого ветра. Под ними лежала небольшая бухта, окруженная крутыми холмами, покрытыми облезлым снеговым настилом. В бухте не было видно ни льдинки. Исследователи удивленно осматривались. Посреди бухты вода волновалась и пенилась, словно газированная. На воде возле берега блестели под солнцем синие разводья. Покрытое льдом море далеко отступало от бухты.

Моряки молча наблюдали удивительное явление. Время от времени над пенящейся водой взлетали камни и куски грязи. Какая-то подводная сила бурлила в центре бухты.

Первым нарушил молчание Запара.

— Гейзер. Подводный гейзер, — сказал он. — Вторая Исландия. А может быть… настоящий подводный вулкан.

— Гейзер, который извергает нефть, — заметил Бентсен.

Они спустились вниз. Вершомет обмакнул в воду руку.

— Теплая. Если бы не мороз, можно было бы искупаться.

Вода и в самом деле была очень теплая, и Запара отчаянно ругал себя за то, что не захватил с собою термометр.

— Ну, пошли дальше, — позвал товарищей Вершомет.

Никаких приборов для того, чтобы произвести наблюдение, у Запары не было. Все же он решил набрать в бухте воды, чтобы потом сделать лабораторное исследование. Но во что ее набрать? Взор гидролога остановился на термосе. Недолго думая он набрал воды в термос. После этого он начал следить по часам за подводным вулканом, отмечая усиления и ослабления его деятельности.

Бентсен, ориентируясь по компасу, начертил в своем блокноте план бухты.

Обойдя бухту и поднявшись на крутую береговую террасу, моряки услышали, что шум вдруг утих. Оглянувшись, они увидели, что вода в бухте успокоилась. Еле заметно колебались только расплывшиеся на поверхности широкие синие пятна.

— Гейзер. Бесспорно, — подтвердил свою первоначальную догадку Запара.

Пройдя бухту, они вскоре увидели в нескольких сотнях метров от моря небольшое нефтяное озеро. На ближайшем к нему холме время от времени начинали бить небольшие источники. Они выбрасывали нефть, стекавшую в озеро тоненькими струйками.

— Этим источникам, — сказал Запара, — я дал бы название микрогейзеров. Они еще более убеждают меня в активности подземных сил и до некоторой степени напоминают Исландию. Разница только в том, что, хотя там гейзеры значительно сильнее, они извергают грязь, а здесь — один из ценнейших для промышленности и транспорта продуктов.

— Вы считаете, что у этого острова могут быть перспективы? — спросил Бентсен.

— Бесспорно! Нефть — это кровь современной индустрии. Здесь может быть топливная база для пароходов, плавающих по Великому Северному морскому пути.

Они задержались возле нефтяных источников. Солнце уже стояло над горизонтом, когда они двинулись дальше.

— Придется ночевать на снегу, — сказал охотник.

— А если будем идти быстро, успеем? — спросил Степа.

— Нет, поздно. Нужно искать место для ночлега. Пойдемте.

Поворачивая к югу, берег обрывался в море высокими скалами. Они блестели тысячами вкрапленных в них золотых блесток. Это были пириты.

— Тоже полезная вещь, — сказал Запара Бентсену.

Вершомет предложил устраиваться здесь на ночлег. Товарищи согласились. В одном месте скалы сомкнулись таким образом, что образовали что-то вроде грота. Здесь же из-под снега выглядывал неизвестно как попавший сюда плавник.

Моряки разгребли снег и увидели пепел и уголь — следы человека. Очевидно, плавник был принесен сюда людьми.

У Вершомета и Бентсена были меховые спальные мешки. В них устроились на ночлег по двое. Учитывая, что ночью мог прийти белый медведь, решили поочередно стоять на часах. Первым караулил Запара.

Г л а в а Х

Запару сменил Степа.

Мальчику было холодно и хотелось спать. Зевая, он посидел на камнях, а потом, чтобы не заснуть, встал и пошел мимо скал, между которыми спали товарищи. Осмотрел щели между скалами, понаблюдал звезды на небе. Несколько лет назад Степа мечтал стать астрономом. У него была карта звездного неба и театральный бинокль. По ночам он изучал по этой карте звезды.

Теперь юнга быстро нашел знакомые созвездия Большой и Малой Медведиц, Плеяды, Андромеду, Пегаса, Волосы Вероники. Нашел Венеру, красноватый Марс, Юпитер и Сатурн, которые заметно отличаются от мерцающих вокруг них звезд. Он знал на память цифры расстояния между Землей и Солнцем, Землей и Луной, планетами и отдельными звездами. Его захватывало и пугало то, что Солнце почти в полтора миллиона раз больше земного шара; что ближайшая звезда Альфа Центавра, которую он никогда не видел, находится на расстоянии около четырех световых лет от Земли. А световой год — как это много! За секунду луч света пробегает триста тысяч километров. Сколько же километров пробегает он за три с половиною года?

Но простое созерцание звезд не удовлетворяло Степу. Он мечтал о межпланетном, а может быть, и межзвездном путешествии. Степу тянуло странствовать по земному шару. Окончив семилетку, он с товарищами отправился в экскурсию в Москву и Ленинград, а вернувшись в Архангельск, устроился учеником в порт. Вскоре комсомольская ячейка выделила нескольких комсомольцев для посылки их юнгами на пароход. Степа упросил, чтобы послали и его, и попал на «Лахтак». Здесь он сначала проходил практику у кока на камбузе, где чистил и мыл кастрюли. Потом его перевели в дневальные. Он убирал кубрики матросов и кочегаров и носил им в столовую завтраки, обеды и ужины.

Степа засмотрелся на Полярную звезду. Удастся ли, думал он, увидеть когда-нибудь эту звезду в зените, над самой головой? Для этого нужно попасть на Северный полюс: Полярная звезда стоит почти над полюсом.

Почувствовав холод, Степа двинулся дальше, вдоль скал. Мечты перенесли его на юг. Он мечтал побывать на экваторе и в Южном полушарии. Ему хотелось взглянуть на созвездие Южного Креста, о котором он столько читал. Он хотел бы увидеть Канопус — самую яркую звезду Юга. «А если бы найти созвездие в виде пятиконечной звезды!» — подумал Степа и снова стал смотреть на небо.

Внезапно сзади, в камнях, послышался шорох. Юнга вздрогнул и обернулся. В темноте между скалами он ничего не увидел, но хорошо слышал чьи-то шаги. Сжав ружье, он стал прислушиваться. «Зверь, медведь?» Но шорох напоминал шаги человека.

«Кто же это ходит здесь ночью?» Степа хотел крикнуть, но удержался. Нужно выяснить, кто это: человек или зверь. Если зверь, он будет стрелять. Если это человек, то нужно его окликнуть.

Шаги стали ближе, и теперь Степа определил, что это человек. Кто этот неизвестный? Может быть, кто-нибудь из группы Эльгара? А может быть… Ведь это же может быть шкипер Ларсен. Вот он уже совсем близко. В темноте показалась высокая человеческая фигура.

— Кто там? — кричит юнга.

Фигура останавливается, и в ответ — короткая вспышка выстрела. Что-то ударило в грудь, в ушах гром, мальчик упал на снег. Он не увидел второй вспышки, не услышал второго выстрела и не почувствовал, как еще одна пуля обожгла его плечо: Ларсен еще раз выстрелил в лежачего.

Ларсен остановился на секунду, прислушался и сделал шаг к мальчику. За камнями послышались шаги. Шкипер повернулся и бросился бежать.

Бентсен проснулся после первого же выстрела. Он выскочил из мешка в то же мгновение, когда раздался второй выстрел. Разбудил Запару и Вершомета.

— Медведь? — спросил охотник, хватая лежавшее рядом ружье.

Норвежский штурман не понял Вершомета, но и он был уверен, что Степа стрелял в зверя.

Все трое с криком выскочили из скалистого грота.

Охотник окликнул юнгу, но тот не отозвался. В десяти шагах от них что-то чернело на снегу. Моряки поняли, что это юнга. Медведя нигде не было видно. Он, наверное, убежал, почуяв их, а перед тем успел ударить мальчика.

Все трое наклонились над мальчиком. Охотник провел рукой по его куртке и обнаружил кровь.

— Ранен! — крикнул он. — Не дышит! — В голосе его звучал страх.

Бентсен вытащил смоченный нефтью платочек и зажег его, как факел. При свете этого факела гидролог начал осматривать юнгу. Он увидел, что пуля навылет пробила ему грудь. Потом он послушал пульс.

— Он еще жив! — сказал гидролог.

Слезы, скатываясь по его щекам, замерзали маленькими ледышками.

Бентсен передал факел Вершомету и взял ружье, которое лежало около мальчика. Он открыл замок, заглянул туда и разрядил ружье.

— Пять, — сказал Вершомет, пересчитав патроны. — Он не стрелял.

Моряки переглянулись.

— Шкипер Ларсен, — твердо сказал Бентсен. — Он может перестрелять всех нас. Будем осторожны.

Запара перевел Вершомету слова норвежца.

Вершомет оглянулся и снова опустился на колени перед юнгой. Гидролог перевязывал раны.

— Нужно немедленно доставить его на пароход, — сказал он. — Может быть, там нам удастся его спасти.

— Пойдем! — сказал Вершомет вставая.

Из ружей и мехового мешка сделали носилки. На мешок положили Степу и, не теряя ни минуты, двинулись в путь.

Бентсен не советовал идти через горы. Там их могут задержать скалы и кручи. Лучше пойти берегом. Ведь шкипер говорил, что остров можно обойти за двадцать четыре часа, а они прошли уже более половины пути. Охотник и гидролог согласились со штурманом. Идти было нелегко. Моряки то и дело спотыкались в темноте. Двое несли носилки, а один шел впереди, показывая дорогу. Обходили расщелины и провалы. Переходили глубокие овраги, спускавшиеся с моря.

Шли молча. Невесело и тревожно было морякам. Иногда, утомленные, они начинали идти еще медленнее. Тогда Вершомет негромко кричал:

— Быстрее! Быстрее!

Проходили часы. Сначала в темноте мерцали только звезды. Но вот горизонт над обледенелым морем прояснился, и вскоре всплыла луна. Она была обращена рожками вниз и равнодушно смотрела на трех людей, которые, выбиваясь из сил, продвигались вперед. Теперь идти стало легче — белая полоса снега отчетливее вырисовывалась над скалами острова. Молча сменяли друг друга и снова шли вперед. Запара чувствовал, что у него звенит в висках, но ни единым жестом не выдавал своей усталости.

Холодное утро застало этих людей в дороге. Они не уменьшали шага.

Вдали среди льдов зачернел пароход.

Г л а в а XI

С юга пролетели кайры,[33] вестники победного наступления весны. В море трескался лед, на острове темнел и оседал снег. За кайрами появились гаги, гагары, казарки, снеговая чайка, которую можно заметить на снегу только благодаря ее темным лапкам и черному клюву, трехпалая чайка с черными крыльями и редкая птица — розовая чайка.

Однажды солнце взошло над горизонтом и больше уже не заходило. Оно кружило по небу и, приближаясь к северу, все ниже и ниже, склонялось к горизонту. Над полюсом оно стояло ниже всего, а потом после полуночи двигалось на восточную сторону неба, поднималось кверху и через двенадцать часов занимало самую высокую точку. Но эта самая высокая точка была расположена так низко, что тень парохода была в три раза больше ее высоты.

С капитанского мостика можно было наблюдать движение льда и большие полыньи, которые появлялись то там, то тут. Но в том месте, где стоял «Лахтак», лед оставался неподвижным. Покрытое льдом море с задержанными мелью айсбергами, уперлось в берег острова и не поддавалось ни морским течениям, ни солнцу.

Несмотря на это, в жизни парохода многое изменилось. По приказанию Кара норвежцев зачислили в состав команды. Бентсен был назначен третьим штурманом, а Запару освободили от штурманских обязанностей. Норвежский боцман помогал Лейте, а Вершомет увлекался охотой. Имея полную команду, Кар нетерпеливо ждал, когда солнце наконец одолеет ледяное поле, пленившее пароход, и можно будет разогревать паровые котлы. Торба проводил целые дни в машинном отделении в ожидании этого торжественного момента.

Две недели шла борьба за жизнь Степы. Огромная потеря крови, рана около сердца, высокая температура…

Две недели он лежал без сознания. Только на третью неделю стало ясно, что Степа выживет. Через месяц он уже сидел на своей койке очень бледный, еще слабый, но разговорчивый, с веселыми глазами. Аппетит у него был прекрасный — он с удовольствием уничтожал котлеты из свежей медвежатины. Вершомет заботился, чтобы медвежатина регулярно поступала в камбуз, где теперь хозяйничал кок-норвежец.

Товарищи ежедневно навещали юнгу. Только ковылявший на костылях Ландрупп держался поодаль и никогда не подходил к Степе. Браконьер чувствовал, что все следят за ним и не доверяют ему. Лейте однажды сказал Кару:

— Выгнать бы его на остров, и пусть ковыляет к своему шкиперу! Пускай вдвоем бродят по острову до самой смерти. А не то еще пароход сожжет.

Но Кар не согласился с боцманом.

— Он там умрет раньше, чем ты думаешь, — ответил штурман. — А мы за него отвечаем. Остров же наш, советский, и мы тут представляем советскую власть.

Как раз после этого разговора у Кара появилась мысль поднять над островом красный флаг и этим окончательно закрепить остров за Советским Союзом.

Узнав об этом, Степа начал просить отложить праздник водружения флага до его выздоровления, потому что ему очень хотелось принять участие в этой церемонии.

Тем временем матросы сделали крепкий высокий флагшток, обитый жестью, и сшили большое красное полотнище, на котором Ковягин нарисовал серп и молот и написал: «СССР».

С каждым днем к Степе возвращалось здоровье. Прошло немного времени, и он уже сам смог выйти на палубу. Его поразили ласкающие краски полярной весны, ясный день, блестящий лед, свежий воздух, ставший значительно теплее, птицы, которые пролетали с острова в море, а потом возвращались обратно.

— Любуйся весной, братец, — поучительно сказал Запара, — потому что скоро придет унылое полярное лето.

— То есть как — унылое? — не понял юнга.

— Летом надо льдом почти всегда висит туман. Целый день на небе солнце, а за туманом его не видно. Летом Арктика — страна туманов. Редко-редко разгоняет их ветер, и только тогда сияют море, лед и острова в своей полной красе.

Степа прогуливался по палубе, ожидая Вершомета и Эльгара, которые охотились где-то на побережье острова. Для охотников наступило раздолье: в полыньях все чаще встречались нерпы и моржи, по льду и по берегу острова ходили медведи, на скалах гнездились тысячи птиц.

Но вот вернулись охотники. Сегодня их добыча состояла из десятка уток-морянок.

— Скоро, Степа, пойдем на охоту? — спросил Эльгар по-русски.

— Я еще немного слаб. Надеюсь, что это скоро пройдет, — ответил Степа по-норвежски, показывая, что он тоже кое-чему выучился у норвежца.

— Вот заговорил бы ты по-норвежски со шкипером Ларсеном в ту ночь, — пошутил Вершомет, — он бы и не стрелял в тебя. Кстати, сегодня мы видели его следы. Он спускался с холмов и дошел почти до самых прибрежных скал, вблизи нашего парохода.

— Воров и разбойников всегда тянет к тому месту, где они совершили преступление, — вступил в разговор Торба.

— Пусть только посмеет подойти!.. — нахмурившись, сказал Вершомет. — Нет, побоится! — уверенно добавил он.

Ларсеном на пароходе интересовались мало, и только Лейте приказывал вахтенным следить, не появится ли где-нибудь вблизи парохода браконьер.

30 апреля Кар известил экипаж, что на следующий день над островом Лунной Ночи будет поднят советский флаг. Первое мая экипаж «Лахтака» отпраздновал торжественно. Мачты парохода были украшены флагами расцвечивания. Целые сутки Торба, Шелемеха и Ковягин возились в кочегарке и в машинном отделении, наводя там порядок. Впервые за зиму все по-настоящему побрились и постриглись. На палубе вывесили стенгазету.

После вкусного завтрака все, за исключением вахтенных, сошли на лед и построились. Павлюк положил на плечо длиннющий флагшток. Зорин держал в руках красное полотнище. Вся команда готовилась к походу на остров. Впервые сходил на берег Кар. Где-то в глубине он скрывал тревогу, но не принять личного участия в водружении советского флага ему было нельзя. К превеликому удивлению почти всего экипажа, механик Торба отказался идти на берег. Он ссылался на свой ревматизм. Его хотели повезти на нартах, как это сделали со Степой, но он решительно отказался.

— Везти мальчика — это я понимаю, но такое старое пугало, как я… К тому же берег меня совершенно не интересует.

— А мне казалось, — удивленно сказал гидролог, — что у вас, напротив, было большое желание посетить остров.

Механик поглядел себе под ноги, пожал плечами и ничего не ответил.

Моряки стали в колонну, по три в ряд, и двинулись к острову. За колонной ехали нарты, в которых сидел Степа. Матросы по очереди тащили нарты. Хотя юнга и протестовал против того, что его везут, и несколько раз хотел вылезть на лед, чтобы идти вместе со всеми, но ему категорически запретили сделать это.

На острове, на ближнем холме, Кар приказал крепить флагшток. Он решил не отходить далеко от парохода.

Набрав камней, моряки сложили из них высокую пирамиду, а наверху установили флагшток.

После этого Кар стал, как на трибуну, на высокий камень и сказал:

— Остров Лунной Ночи объявляется территорией Союза Советских Социалистических Республик!

Лейте дернул за линь, и красный флаг поплыл вверх. Моряки громко закричали «ура», и, когда флаг остановился наверху флагштока, один за другим прогремело пять залпов из ружей. После первого же залпа Зорин и Шелемеха, молча, словно ожидая чего-то, обернулись к пароходу. Когда стихли выстрелы, моряки услышали гудок. Этот гудок был не очень громкий и все же он чрезвычайно взволновал моряков. Все удивленно посмотрели друг на друга, ничего не понимая.

— Для этого Торба остался на пароходе, — объяснил Зорин.

— А мы работали целые сутки в машинном отделении, — добавил Шелемеха.

Г л а в а XII

На следующий день над островом промчалась последняя зимняя вьюга. А еще через день Вершомет и Эльгар отправились в очередной охотничий поход.

Тем временем на «Лахтаке» начался настоящий ремонт. Чинили каюты и камбуз, наводили порядок в машинном отделении и в кочегарке. Кар перевел команду с зимнего положения на летнее, то есть расселил моряков по каютам, потому что в твиндеке,[34] где они зимовали, было слишком тесно и темно. Для этого переселения нужно было, помимо всего прочего, наладить паровое отопление. Когда Торба однажды сказал, что топлива мало, Кару пришло в голову добыть его на острове Лунной Ночи. На острове были нефть, плавник. Плавник, облитый нефтью и смешанный с углем, смог бы удовлетворить потребность «Лахтака» в топливе.

Но если плавник, лежавший не далее мили от парохода, можно было доставить туда, хоть и с большими трудностями, то доставить через весь остров нефть казалось абсолютно невозможным. Поэтому Кар решил не торопиться с переходом наверх. Впрочем, Торба догадывался, что капитан что-то надумал.

Оба охотника вернулись неожиданно быстро и без всякой добычи. В глазах Вершомета пылали гнев и возмущение. Никому ничего не говоря, он прошел прямо к Кару, вытащил из кармана изорванный кусок черной материи и бросил его на пол.

— Что случилось? — спросил Кар.

— Тот подлец, которого мы, к сожалению, оставили на острове живым, сорвал красный флаг и нацепил эту тряпку!

В глазах Кара вспыхнули зловещие огоньки.

— Сделать новое красное полотнище! — приказал он.

Лейте, узнав о хулиганстве Ларсена, пообещал поломать ему все ребра, когда он попадется, и только после этого спустить через клюз[35] на якорной цепи в море и утопить.

Все были возмущены. Просили Кара послать их ловить бандита. Но Кар кратко ответил:

— Не нужно. Он сам придет сюда.

— Лучше пусть не приходит! — сказал Котовай.

— Почему? — спросил Торба.

— Потому что я не ручаюсь, что здесь с ним хорошо обойдутся, — ответил матрос. — Между ним и мною может произойти инцидент…

На следующий день Кар разделил команду на группы. Одна должна была хозяйничать на пароходе, а другая — перевозить с берега плавник.

Вершомет и Эльгар также сошли на берег и снова подняли над островом красный флаг.

Команда «Лахтака» единогласно постановила поставить возле флагштока часового. Сторожить должны были по очереди, каждый по двенадцати часов. Кар утвердил это постановление.

Тем временем началась нелегкая работа по перевозке плавника на пароход. Моряки отыскивали бревна, которые можно было разрубить, или кругляки, которые могли катиться по льду. Сделали ледяную дорогу и сани. Хотя на это ушло много времени, но все же удалось проложить санный путь между торосами. Сани сбили из досок. После этого начали возить плавник. Работа продвигалась медленно, но все же ежедневно перевозили по три-четыре тонны. Плавник возили почти месяц — до тех пор, пока солнце не испортило окончательно ледяную дорогу.

Зато теперь вся команда перебралась наверх, в каюты.

Хотя дорога на остров и ухудшилась, потому что на льду появилось много пресноводных луж, все же охотники и часовые регулярно посещали остров.

Как-то Эльгар встретился здесь один на один с Ларсеном. Шкипер не напал на охотника, не стал стрелять в него. Он помахал платком, который заменил ему белый флаг, хотя был такого же черного цвета, как и та тряпка, которую Ларсен вывесил вместо советского флага. Шкипер крикнул, что хочет поговорить.

— Брось ружье! — ответил Эльгар.

Ларсен бросил ружье на снег. То же самое сделал и охотник. Они сошлись безоружными. Ларсен протянул Эльгару руку, но тот не принял ее.

— Олаунсен, — сказал шкипер, — ты предал меня.

— Я не хотел становиться пиратом и платить черной неблагодарностью тем, кто спас мне жизнь.

— Ты забыл о блестящих перспективах, которые открылись бы перед нами, если бы мы захватили пароход. Ты, Карсен и Бентсен предали меня, Ландруппа и тайну золота.

Эльгар усмехнулся. По-видимому, Ларсен до сих пор не знал, что представляла собой его «золотая руда».

— У русских я научился одной пословице, — сказал охотник. — Они говорят: «Не все то золото, что блестит». То, что нашли вы с Ландруппом, — не золото. Ландрупп об этом уже знает.

Эльгар рассказал о пиритах все, что слышал от Запары.

— Как же тебе живется, шкипер?

Не отвечая на вопрос, Ларсен спросил:

— Скажи, там, наверное, думают, что это я ранил одного из советских моряков?

Эльгар нахмурился и резко ответил:

— А ты имеешь нахальство отрицать это?

— Я защищался.

— И поэтому вторично выстрелил в лежачего?

Шкипер снова помолчал.

— Он жив?

— Почему ты так думаешь? — заинтересовался Эльгар.

— Потому что я нигде не видел могилы.

— Да, он выздоровел и пользуется большой симпатией и любовью всех норвежцев. Это юнга.

— Скажи, как они думают выбраться отсюда?

— Одному из советских моряков удалось установить радиосвязь, и в конце лета сюда придет ледокол.

— Ледокол? Сюда?

Эльгар подтвердил свои слова кивком головы.

— А скажи, пожалуйста, что со мною сделают, если я явлюсь на пароход?

— Я думаю — они поступят по закону.

— Расстреляют?

— Нет, отдадут под суд.

— Слушай, — сказал Ларсен, — поговори с Каром. Скажи, что я уступаю ему все права на остров, золото и нефть. Ведь я первый их открыл и поэтому имею на них право. Кроме того, я уплачу ему десять тысяч крон, если он возьмет меня на свой пароход и высадит в первом же населенном пункте, не уведомляя власти о моих поступках.

— Наверное, из этого ничего не выйдет, — задумчиво сказал Эльгар. — Капитан Кар считает остров советской территорией, а по их закону все полезные ископаемые, кем бы они ни были найдены, принадлежат государству. Твои же кроны вряд ли его заинтересуют.

— У меня в банке в Осло есть двадцать пять тысяч, я отдам их Кару. Если он согласен, пусть поднимет над этим холмом белый флаг.

— Хорошо, я передам. Это солидная сумма, — согласился Эльгар. — Прощай, мне нужно идти.

Гарпунер повернулся, но не успел сделать и двух шагов, как Ларсен снова его окликнул.

— Что такое? — спросил Эльгар.

Ларсен вынул из кармана револьвер.

— Видишь, — сказал он, — я вооружен.

— Ну, и что же? — спросил Эльгар.

— Я не делаю тебе никакого вреда, — объяснил шкипер и спрятал револьвер в карман.

Гарпунер рассмеялся и сказал:

— А кто бы передал твои слова капитану Кару, если бы ты меня застрелил? — Он подошел к своему ружью, поднял его и, не оборачиваясь, пошел своей дорогой.

Услышав о двадцати пяти тысячах крон, Кар поднял брови и заметил с упреком:

— Вы должны были сказать ему, что советские моряки не продаются ни за какие деньги и не потакают преступникам.

— О! Гуд! — радостно воскликнул норвежец.

Г л а в а ХIII

Приблизительно в километре от парохода виднелось свободное от льда море. Если бы «Лахтак» был там, Кар мог бы приказать развести пары и пустить в ход машину. Но ледяные тиски у острова не выпускали пароход. В кормовом трюме лежало сто килограммов аммонала и тридцать килограммов динамита. На них и возлагал надежды Кар, когда думал вывести «Лахтак» на чистую воду.

Он выжидал тот момент, когда край льда ближе всего подойдет к пароходу. В середине июня этот момент, по его мнению, наступил. Узнав о планах Кара, Бентсен предложил свои услуги в качестве подрывника. Плавая у берегов Гренландии и Шпицбергена, он уже не раз освобождал из ледяного плена шхуны и пароходы с помощью пороха и динамита. Правда, с аммоналом он еще не работал, но знал, что это вещество действует во льду лучше динамита.

В четырехстах метрах от парохода решили заложить первый фугас. Соблюдая шестидесятиметровые интервалы, заложили еще шесть фугасов. Два, ближайшие к воде, сделали из динамита, а остальные — из аммонала. Толщина льда была от двух до трех метров, увеличиваясь по направлению к пароходу. Для фугасов из аммонала пробивали дыры в полтора метра глубиной, клали туда пятикилограммовый заряд и заливали водой. Для динамита пробивали лед насквозь и спускали под лед заряды весом в двенадцать килограммов.

Пробивать дырки было нелегко. Приходилось не только бить ломами и пешнями, но и сжигать патроны с взрывчатыми веществами. Пока изготовили шесть фугасов, прошло несколько дней. Бентсен провел электрические запалы от фугасов к пароходу. С помощью Торбы он присоединил провода к аккумуляторной батарее с таким расчетом, чтобы фугасы взрывались один за другим с интервалом примерно в полсекунды. Первыми должны были взорваться динамитные фугасы, а потом аммоналовые.

Когда вся подготовительная работа была закончена. Бентсен отослал на пароход всех своих помощников. Он проверил в последний раз фугасы, запалы и провода и тоже возвратился на «Лахтак». Это были минуты напряженного ожидания. Успех или неуспех взрывов должен был определить, скоро ли моряки вернутся домой. Опасались также, чтобы взрывы не повредили пароход. Четыреста метров гарантировали полную безопасность, и все же нужно быть осторожными.

Кар приказал всем спрятаться в помещения. Он боялся, чтобы обломки льда, залетев на пароход, не ударили кого-нибудь.

В каюте радиста Степа под наблюдением Бентсена включил ток. В то же мгновение грохнул первый взрыв, поднявший вдали, на самом краю ледяного поля, столб воды и обломков льда. Почти одновременно рядом поднялся второй точно такой же столб, а за ним третий, четвертый, пятый, шестой. Четыре секунды гремела канонада. После шестого взрыва палуба содрогнулась, и в каютах зазвенела посуда. Град мелких обломков льда посыпался на палубу и на пароходные надстройки.

Сразу же после этого двери кают открылись, и оттуда высунулись головы моряков, с нетерпением и любопытством ожидавших удара пароходного колокола, который должен был сигнализировать об окончании взрывов.

Вахтенный медленно отбил сигнал. Все бросились к трапу, чтобы сойти на лед и посмотреть на результаты взрывов.

Но Бентсен позволил пойти вместе с ним только двоим морякам. Остальные должны были наблюдать на расстоянии приблизительно ста метров. В трехстах метрах от парохода Бентсен увидел, что в тех местах, где были фугасы, образовались выбоины диаметром в пять-шесть метров, в которых плавала ледяная крошка. От каждого такого места тянулось пять-шесть расселин. Ближе к морю расселины от одних взрывов перекрещивались с расселинами от взрыва других фугасов. Край ледяного поля метров на сто развалился совсем и потихоньку расползался под порывами северо-восточного ветра.

Но, даже если бы «Лахтак» и находился там, где взорвался самый далекий от него фугас, то и тогда он не смог бы выбраться собственными силами. Бентсен видел, что в тех местах, где лед трескался, необходим был еще целый ряд взрывов, чтобы пароход мог выйти на чистую воду. Кроме того, оставалось еще почти четыреста метров нетронутого льда. Для него нужны были взрывчатые вещества. Кар и Бентсен рассчитали, что, если экономно расходовать эти вещества, то их хватит, чтобы освободить «Лахтак». На то, чтобы пробить во льду новые дырки, ушло еще несколько дней. Теперь дырок сделали в несколько раз больше, чем нужно. Началась новая серия взрывов. Бентсен производил их по одному. Проверив результаты взрыва, он отыскивал наиболее подходящее место для закладки нового фугаса. Когда там не было заранее приготовленной дырки, приходилось ее пробивать.

Кар приказал разводить пары, чтобы быть готовыми использовать первый же удобный случай и выскочить из ледяной западни.

Торба, укомплектовавший свою машинную команду норвежцами, среди которых нашлись мотористы, поспешил исполнить приказ капитана.

Степа, ходивший уже без посторонней помощи, активно вмешивался во все дела на пароходе. Работать ему еще не позволяли, но он помогал матросам в разных мелочах, лазил в машинное отделение и кочегарку, где не могли обойтись без его услуг и советов, спускался на лед и наблюдал, как там готовили фугасы.

Мысль о давно ожидаемом плавании радовала всех.

После каждого взрыва сокращалось расстояние, отделявшее пароход от воды.

И вот наконец корпус судна задрожал, обломки льда засыпали корму и правый борт, а ледяные тиски, сжимавшие пароход, разжались. Около борта выступила вода.

Долго и протяжно гудел гудок. Гудел на полную силу своих паровых легких. Он извещал, что пароход готовится выйти в море, и звал последнего часового, стоявшего у красного флага. Последнюю вахту нес Котовай.

Кар и Бентсен искали его с помощью биноклей. Они видели, как с острова сошли на ледяное поле два человека, а не один. Обходя широкие проталины, перелезая через торосы, они спешили к пароходу. За этими двумя людьми наблюдали все, кроме машинной команды. Все догадались, что второй был шкипер Ларсен.

Вот оба пешехода приблизились к борту.

Впервые после долгого молчания зазвенел звонок машинного телеграфа, а в машинном отделении внимание Торбы привлекла стрелка, показывавшая на сектор «Готовьтесь».

— Пар, пар поднимайте! — крикнул Зорин в кочегарку.

Механик каждую минуту ожидал нового звонка, который передвинет стрелки на сектор «Малый вперед». И вот звонок прозвенел. Дрожащими руками механик дал пар. Медленно двинулись поршни, и заработала ходовая часть парохода.

За кормой под лопастями винта весело забурлила вода.

Г л а в а XIV

— Мне капитана! — сказал шкипер Ларсен, поднявшийся вместе с Котоваем на палубу «Лахтака».

— Пойдешь со мной, — ответил Лейте и повел Ларсена на капитанский мостик.

— Где ты его захватил? — спрашивали матросы Котовая.

Эльгар, который уже хорошо понимал по-русски, перевел рассказ Котовая норвежцам.

— Сам сдался. Подходит, платком машет. Я насторожился. Он бросил ружье и подходит ближе. Я вспомнил, как он разговаривал с Эльгаром, и показываю руками: выбрось револьвер. Он вытащил его из кармана и швырнул мне под ноги. Подходит еще ближе, что-то говорит и на пароход показывает. А было все это уже после гудка, когда я дошел до самого берега. Часто имя нашего капитана произносит. Ну, я и понял: услышал он, что пароход покидает остров, и напал на него страх. На пароход хочет. Я его и забрал.

Тем временем Ларсен поднялся на капитанский мостик. Кар встретил его суровым и вопрошающим взглядом.

— Капитан Кар, — обратился к нему Ларсен, — я пришел сказать, что сдаюсь и вверяю вам свою жизнь.

Кар ответил ему холодно, сжато и твердо:

— Я арестовываю вас, шкипер Ларсен, как преступника, и передам властям. Товарищ Лейте, посадите этого человека в отдельную каюту и поставьте около нее стражу.

— Есть! — ответил Лейте и, повернувшись к Ларсену, сказал: — Пойдем!

Кар повернулся, подошел к машинному телеграфу и перевел ручку на сектор «Малый вперед».

Соломин повернул штурвал, и пароход начал разворачиваться, нажимая кормою на лед. Растолкав носом льдины, он двинулся вперед, используя каждую трещину и разводье. Был момент, когда, войдя в узкую расселину, он остановился. Пароход давил на лед, но расселина не расширялась. Тогда Кар позвонил: «Полный вперед», — и, нажав изо всех сил, «Лахтак» раздвинул стены расселины. Через час пароход вышел на чистую воду.

Кар вызвал к себе Павлюка:

— Известите Архангельск, что «Лахтак» собственными силами вырвался изо льдов и идет по чистой воде.

— Товарищ капитан, — печально ответил Павлюк. — позвольте мне перейти на работу в кочегарку.

— А что такое?

— Наша радиостанция испортилась, и я никак не разберусь, в чем дело.

— Плохо. Ты пробовал советоваться с Запарой и Торбой?

— Советовался. Они тоже осматривали, но в чем дело, не знают.

Кар нахмурился. Ему было ясно — среди всей команды никто, кроме Павлюка, не разбирался в радио. Снова придется стать немым пароходом.

— Что ж, — сказал он Павлюку, — попробуй еще раз. А если ничего не выйдет, валяй в кочегарку.

«Лахтак» шел на запад. Кар знал, что Запара, Лейте и Вершомет еще в начале весны наблюдали там немало полыней, образовавшихся, по-видимому, от действия теплого течения. Он хотел воспользоваться этими теплыми водами, чтобы пройти к северному берегу острова, осмотреть таинственную бухту с подводным гейзером и попытаться набрать из озера нефти. В самом деле, огибая остров с запада, «Лахтак» не встретил льда. Узкая ледяная полоса вдоль берега становилась все тоньше и тоньше и наконец исчезла совсем. Только на севере небо над горизонтом белело, свидетельствуя о присутствии там льда. Очевидно, там начинался район постоянного обледенения.

«Лахтак» подошел к бухте. Так же как и зимой, посреди бухты бурлила вода, а вокруг нее расплывались синие пятна нефти. Гидролог взял образцы воды для исследования.

Кар не отважился заходить в эту неизученную и непромеренную бухту. Пройдя ее, «Лахтак» подошел к тому месту, откуда было видно нефтяное озеро.

На разведку пошла шлюпка с Торбой, Запарой, Бентсеном и Степой. Они вернулись и подтвердили то, что уже было известно.

Набрать нефть было не таким уж сложным делом. За это взялся Лейте.

Между полубаком и спардеком лежал вверх дном довольно большой баркас. Им пользовались еще на Новой Земле во время выгрузки строительных материалов. Теперь баркас спустили на воду, положив в него ручной насос и все бывшие на «Лахтаке» шланги. Шлюпка отбуксировала баркас к берегу. На нефтяном озере установили насос, а шланги провели к морю. Из озера качали нефть в баркас. Накачав, буксировали к пароходу и там перекачивали в цистерну.

Два дня длилась тяжелая работа. Все устали, но зато цистерна наполнилась нефтью.

Наконец пришло время прощаться с островом Лунной Ночи. С ружьями в руках команда вышла на палубу. Подняли якорь. Загудел третий прощальный гудок. Вершомет скомандовал:

— Пли!

Отгремел ружейный салют, и на палубе воцарилась тишина. Слышно было только, как дрожит машина и еле заметно плещет вода за бортом. Кое у кого из норвежцев на глазах выступили слезы: им припомнились тяжелые дни, прожитые на острове. Да и вообще не было человека на пароходе, который не волновался бы. Правда, расставание с островом вызвало разные мысли и чувства. Одни вспоминали пережитые здесь опасности и тревоги, другие мечтали о скором возвращении домой и встрече с близкими; мрачные Ларсен и Ландрупп горевали о своих утраченных надеждах. Опершись на фальшборт, Степа говорил Павлюку:

— Мы еще вернемся на этот остров! Недаром над ним развевается красный флаг. Здесь заводы будут перерабатывать нефть. В этой бухте будет порт. На берегу вырастут дома научно-исследовательской станции.

Кочегар пожал руку своему юному другу.

Пароход отходил все дальше и дальше. Вот уже скрылся из виду берег острова, и на его месте зачернелась над морем большая скала, испещренная белыми снеговыми пятнами. Над горизонтом склонилось солнце, окрасившее море в красный цвет. Воздух был неподвижен, а воду волновало только движение «Лахтака».

Между тем становилось все холоднее. Запара измерял температуру моря и качал головою. Через каждые несколько миль температура падала. Гидролог боялся встречи со льдами. Кар приказал рулевому изменить курс с западного на юго-западный. Сначала штурман хотел попытаться обойти Северную Землю с севера. При этом он вспоминал успешный поход «Сибирякова» в 1932 году. Тогда капитан Воронин и профессор Шмидт использовали исключительно теплое для Арктики лето и прошли мимо северного мыса, не встретив льда. Теперь же, получив от гидролога предостережение, Кар изменил курс. Он решил направиться к проливу, через который «Лахтак» прошел минувшей осенью и где дезертировали трое из его команды.

«Где-то эти дураки? — подумал штурман. — Выжили ли они?» Он не мог понять, на что рассчитывали Шор, Попов и Аксенюк, покидая пароход.

Кару захотелось выпить чаю, и он пошел в кают-компанию. По дороге он встретил шкипера Ларсена. Тот гулял, сопровождаемый часовым. Кар вспомнил один неразрешенный вопрос и обратился к Ларсену:

— Скажите, Ларсен, чем объяснить, что на палубе «Лахтака» нашли трубку Эльгара за несколько дней до того, как мы встретились с вами?

— Это я потерял ее, — ответил Ларсен, и в глазах его затеплилась какая-то надежда. — Я спас тогда ваш пароход, — добавил он, — потому что, заметив огонь, зазвонил в колокол.

— Так это были вы… — протянул Кар. — Бесспорно, вы с этой трубкой и были настоящей причиной пожара.

Г л а в а XV

«Лахтак» вошел в пролив Шокальского. Пройдя мыс Анучина, взяли курс на остров Арнгольда. Этот островок лежит в северо-восточной части пролива. Его открыла экспедиция Вилькицкого, назвавшая его именем врача с ледокола «Вайгач».

Приближаясь к островку, пароход шел правым бортом мимо острова Октябрьской Революции. Вдали, на фоне гигантского ледника, возвышалась гора Бык.

Запара опускал в море ведро, ловко набирал воду и, вытащив его за шкертик на палубу, измерял температуру. Вскоре он пришел к выводу, что чем дальше пароход уходит в пролив, тем холоднее становится вода. И в самом деле, за островом Арнгольда льдины стали встречаться все чаще и чаще. В большинстве случаев это были айсберги и мелкие обломки глетчерного[36] льда, но иногда попадались и обычные льдины из морской воды, которые еще не успели растаять.

Приближаясь к фиорду, «Лахтак» попал в семибалльный лед. Кар приказал рулевому повернуть на восток. Он хотел подойти к мысу и попробовать пройти через пролив, держась берега острова Большевик. От мыса до глетчера Партизанского обледенение достигало трех-четырех баллов. Но дальше уже больше половины видимой поверхности покрывал лед.

«Лахтак» продвигался вперед чрезвычайно осторожно. Иногда он подолгу стоял на месте, выбирая путь между льдинами, которые под влиянием местных приливно-отливных течений плыли то в одну, то в другую сторону.

Через три дня «Лахтак» остановился перед толстым слоем льда, который начинался за проливом Тельмана. Вершомет сошел на лед и убил белого медведя. Пока кок жарил медвежатину, Кар созвал на совещание своих помощников. Совещание должно было решить, поворачивать ли в море Лаптевых с тем, чтобы через пролив Вилькицкого попытаться пройти в Карское море, стоять ли здесь и выжидать, пока тронется лед, или же искать другого выхода.

На совещание пришли Торба, Бентсен, Лейте, Запара, Вершомет, Эльгар, Зорин и Павлюк. Но Кар не успел высказать свои соображения, как вбежал вахтенный Соломин.

— Ледокол! — крикнул он. — Идет нам навстречу!

Все поспешили на капитанский мостик.

От противоположного берега пролива приближался пароход. По-видимому, это был мощный ледокол, потому что он быстро продвигался сквозь лед. Вскоре долетел могучий бас гудка. Бентсен дернул за шнурок, и «Лахтак» загудел в ответ. К нему подошел ледокол «Хатанга», которым командовал капитан Кривцов.

Оба парохода сразу же зацвели флагами.

— Поздравляем с возвращением! — прокричал в рупор Кривцов.

— Благодарим! — ответил Кар.

Экипажи обоих кораблей приветствовали друг друга, размахивая шапками и платками и крича «ура».

Обломав лед вокруг «Лахтака», «Хатанга» стала борт к борту с пароходом. Боцман ледокола перебросил трап со своего высокого борта на «Лахтак». Первым сошел по этому трапу Кривцов. За ним двинулись все свободные от вахты, чтобы пожать руки морякам «Лахтака». После первых горячих приветствий капитаны перешли к деловому разговору.

— Я шел освобождать вас, — сказал Кривцов. — Нас беспокоило отсутствие сообщений с «Лахтака». Теперь «Хатанга» выведет вас в Карское море, где вы сможете идти и без нашей помощи. До Диксона льда нет, а там вы присоединитесь к Обь-Енисейскому каравану. Мы дадим вам угля и поможем, если вам нужен небольшой текущий ремонт.

Поблагодарив, Кар рассказал обо всех приключениях «Лахтака» и его экипажа.

Закончив свой рассказ, он спросил, куда идет «Хатанга».

— Туда, откуда идете вы. Везем на ваш остров экспедицию. Будем строить научно-исследовательскую станцию. Поэтому прошу вас передать все материалы об этом острове. Меня интересует гидрография, а членов экспедиции — все остальное. Переходите на часок к нам, и мы организуем в кают-компании вашу лекцию.

Кар согласился.

— Я возьму с собой нашего ученого-гидролога Запару и норвежского штурмана Бентсена. Они знают об острове больше меня.

— Прошу, прошу вас! — гостеприимно ответил Кривцов и добавил: — Между прочим, я передам вам трех больных пассажиров, чтобы вы отвезли их в Архангельск.

— Кто они такие?

— Североземельцы — Аксенюк, Шор и Попов. Вы их знаете?

— Вы их нашли?

— В хижине, на мысе, да притом больными цингой. Они рассказали, что вы их высадили силой. Но я сказал им, что у меня есть ваш подробный отчет, переданный по радио. После этого они признались, что бежали с корабля, надеясь добыть мех и боясь зимовки в море Лаптевых. Эти дезертиры перессорились между собой. Они лодырничали, почти ничего не добыли охотой и весною заболели цингой. Мы застали их в очень тяжелом состоянии.

Через четверть часа на «Хатанге» научный состав экспедиции слушал сообщения Кара, Бентсена и Запары об острове Лунной Ночи. В исследовательскую группу входили два геолога, метеоролог, географ, биолог и гидрограф. Они предполагали провести на острове целый год и подробно его исследовать. С ними ехал радист.

Когда беседа закончилась и Кар вышел на палубу, к нему подошли Степа и Павлюк. Лица обоих моряков выражали одновременно и серьезность и смущение.

— Капитан Кар, — начал юнга, — мы с Павлюком хотим просить, чтобы вы разрешили нам перейти на «Хатангу» и вернуться на остров Лунной Ночи.

— Да, да, — подтвердил Павлюк.

В это время к ним приблизился геолог — начальник научно-исследовательской станции на острове Лунной Ночи. Он прислушался к разговору.

— Мы немного знаем остров, — продолжал юнга, — и можем помочь научно-исследовательской станции. К тому же нам очень хочется вернуться на остров.

— Не нашли ли вы там золото, о котором не хотите никому рассказывать? — пошутил Кар.

— Нет, мы хотим принять участие в освоении этого острова.

— У вас чудесная идея, друзья! — вмешался в разговор геолог. — Я поздравляю вас с этой мыслью и охотно включу вас в состав экспедиции.

— Ну, а я решительно возражаю, — сказал Кар, — Степе нужно поправиться после болезни и учиться. Павлюку тоже необходимо хорошо отдохнуть после холодной зимы, которую он провел на палубе.

Поддержанные геологом, юнга и кочегар пытались уговорить Кара, ссылаясь на то, что чувствуют себя вполне здоровыми, но капитан решительно сказал:

— Павлюк — взрослый человек. Он как хочет, а юнгу я не пущу. Отвезу в Архангельск и сдам в мореходный техникум.

Тогда кочегар махнул рукой и заявил:

— Ну, без Степы я тоже не поеду. Подожду, пока он станет штурманом, а я тем временем — механиком или хотя бы радистом.

Геолог засмеялся, а Кар сжал губы, чтобы спрятать улыбку.

С «Хатанги» перенесли на «Лахтак» трех больных цингой. Туда же перешел квалифицированный радист, которого Кривцов взял с собой специально для «Лахтака». Ледокол дал гудок и двинулся через ледяные поля, прокладывая путь пароходу.

Г л а в а XVI

Пролив Шокальского остался за кормой. За Краснофлотскими островами простиралось свободное от льда водное пространство. Только кое-где поднимался над водой айсберг или тающая льдина.

Пароходы обменялись прощальными гудками и пошли каждый своим курсом.

Прежде чем идти в бухту острова Диксон, Кар решил зайти на остров Уединения. Он хотел разыскать пятерых человек из экипажа «Лахтака», которые остались там во время того страшного шторма, который потопил шлюпку и занес пароход во льды.

На следующий день «Лахтак» подходил к острову Уединения. Моряки узнали его неприветливые берега. С напряженным вниманием всматривались они в холмы и скалы.

Приблизившись к острову, пароход пошел вдоль берега, беспрерывно давая гудки. Но людей никто не видел.

Где же они? Быть может, погибли? Что было причиной их гибели? Холод? Голод? А может быть, зимой они двинулись пешком по льду, надеясь добраться до материка, и погибли в дороге?

Пароход прошел мимо восточного и северного берегов острова и стал приближаться к тому месту, где в прошлый раз «Лахтак» сорвало с якоря.

Стояла удивительно тихая погода.

Внезапно Кар, не отводивший глаз от бинокля, встрепенулся. На берегу он заметил людей. Одновременно с берега долетел звук выстрела. За ним второй. Но больше не стреляли.

Пароход медленно двинулся к берегу.

На палубе волновались. Бинокли были только на капитанском мостике, и те, кто стоял на палубе, не могли рассмотреть, сколько людей на берегу. Но дальнозоркие уверяли, что больше пяти.

Кар поминутно протирал стекла бинокля, но и он ясно видел: на острове восемь или девять человек.

Матросы быстро спустили шлюпку. Лейте взял с собой Соломина и трех норвежцев; к ним присоединился Запара. Четыре весла всплеснули воду, и шлюпка стрелой помчалась к острову.

Кар не отрывал глаз от бинокля. Он видел, что группа людей на берегу увеличивалась. Ему казалось, что их уже двенадцать. Это было больше, чем общее число оставшихся и погибших в шлюпке.

Но вот шлюпка приблизилась к «Лахтаку», и Кар узнал человека, сидевшего на носу.

— Не может быть! — вскрикнул он, увидев на носу шлюпки капитана Гагина и тех девятерых, которых считали утонувшими.

Итак, вся команда «Лахтака» была жива и здорова.

Прибывшие с острова были настолько взволнованы, что сначала не могли вымолвить ни слова. Моряки обнимались и целовались. Друзья, которые уже не надеялись больше встретиться, стояли рядом на палубе своего парохода.

Кар бегом спустился с мостика и поцеловался с капитаном Гагиным и со всеми товарищами. Никогда еще команда не видела своего старшего штурмана в таком настроении. Он закричал «ура». Все подхватили. Норвежцы, которые до сих пор молчали, тоже закричали.

Но все это нельзя было сравнить с тем, что произошло, когда невольные робинзоны увидели Вершомета, который выскочил на палубу с ружьем в руках и начал стрелять. Ведь охотник был десятым на шлюпке, опрокинутой волнами. Девять человек, доплывших до берега, решили, что он утонул.

Островитяне молча смотрели на Вершомета. Им казалось, что все это происходит во сне.

Наконец капитан Гагин повернулся к своим товарищам и спросил:

— Кто же был десятым на шлюпке?

— Я, я, капитан! — прогремел Вершомет, расставляя руки для объятий.

— Позвольте же мне спросить, — сказал Кар, — кто в нашей команде был двадцать девятым и тридцатым? — И он посмотрел на двух людей, с которыми успел уже обняться и поцеловаться, но которых бесспорно видел впервые.

— Летчик Бариль, — отрекомендовался один из них.

— Бортмеханик Зеленец, — сказал второй.

Радист послал «молнией» радостное сообщение в Архангельск.

Штурман Кар прошел с Гагиным в капитанскую каюту. Там он рассказал о приключениях «Лахтака».

Потом штурман слушал рассказ капитана.

После того как шторм опрокинул шлюпку, все они ухватились за нее. Их полуживыми выбросило на берег. Вместе с теми, кто остался на острове, они провели первые дни в надежде, что «Лахтак» спасется от шторма и вернется за ними. Но вскоре остров окружили льды, и эта надежда пропала.

Пришлось устраиваться на зиму. Из камня, мха и шкур построили жилье. Заготовили мясо. Охотились осторожно, сберегая патроны. Последние патроны выпустили в воздух, когда увидели «Лахтака». Поздней осенью над островом неожиданно появился самолет. Был туман и ветер. Летчик повел самолет на посадку, но, когда машина приземлялась, произошла авария. Летчик и бортмеханик рассказали им об исчезновении «Лахтака» и про «Белуху», которая пошла на розыски парохода и его экипажа. На самолете был запас патронов, кое-что из одежды, консервы, шоколад и немного бензина. Все это очень пригодилось робинзонам. Вместе с летчиками они упорно боролись за жизнь, приспосабливаясь к суровой арктической природе. Благодаря своей энергии все остались живы и здоровы.

Когда Гагин кончил, штурман Кар сказал:

— Капитан, я временно взял на себя командование судном. В связи с отсутствием многих членов команды пришлось сделать ряд перемещений и пополнить экипаж норвежскими моряками со шхуны «Исбёрн». Теперь вы вернулись, и…

— Дорогой Кар, — перебил штурмана капитан Гагин, — вы, собственно говоря, должны были бы продолжать командовать «Лахтаком», а меня отвезти на берег и сдать судебным властям вместе со шкипером Ларсеном.

— Ну, капитан, что за выдумки! Вы имели полнейшее право оставить пароход, чтобы посетить остров. Море же было абсолютно спокойно. Кроме того, мы все уверены, что благодаря вашей энергии те, кто остался на острове, смогли пережить там суровую полярную зиму. Старший штурман слушает вас, капитан!

«Лахтак» покинул остров Уединения, взяв курс в устье Енисея, на остров Диксон.

* * *

Через три недели «Лахтак» возвратился в Архангельск. А через полтора месяца двинулся в обратный путь и ледокол «Хатанга», построивший на острове Лунной Ночи научно-исследовательскую станцию.

Капитан Гагин получил назначение на другой пароход. Вместе с ним туда перешел механик Торба. Кар был назначен капитаном «Лахтака». Степа поступил в морской техникум. Павлюк пошел учиться на курсы машинистов и одновременно продолжал изучать радиодело. Запара обрабатывал материалы своих научных исследований, готовясь на следующий год выехать на остров Лунной Ночи. Вершомет выехал охотиться на Землю Франца-Иосифа.

Все другие моряки остались на «Лахтаке». Кроме того, на «Лахтаке» остались штурман Бентсен и матрос Эрик Олаунсен. Другие норвежцы возвратились на родину. Ларсен и Ландрупп сели на скамью подсудимых.

Шли годы. Иногда в Архангельском порту встречались два старых капитана: Иван Федорович Шеболдаев и Федор Иванович Мамуев.

— Припоминаете, — говорил Федор Иванович, — как я говорил, что «Лахтак» не могло отнести на север вдоль берега Новой Земли?

— А припоминаете, — отвечал Иван Федорович, — как я говорил, что «Лахтак» не могло отнести на юг вдоль берега Новой Земли?

ИСТОЧНИК ПОЛУЧЕНИЯ ТЕКСТА И ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Трублаини Н. П.

Романы: «Лахтак»; Глубинный путь. Сокращенный перевод с украинского Б. Слуцкого и М. Фресиной. Рисунки А. Лурье. — М.: Государственное издательство детской литературы Министерства просвещения РСФСР, 1960. — 504 с., ил. (Библиотека приключений и научной фантастики). Школьная библиотека: Для средней школы.

Тираж 165 000 экз.

Ответственный редактор Э. П. Микоян.

Художественный редактор Н. Г. Холодовская.

Технический редактор С. К. Пушкова.

Корректоры Е. И. Вильтер и Л. И. Гусева.

Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 05.05.2001.

О найденных в тексте ошибках сообщать: mailto: vgershov@chat.ru.

Новые редакции текста можно получить на: http://lib.ru/~vgershov.

notes

Примечания

1

Б р а ш п и л ь — лебедка, которой поднимают якорь.

2

«Полундра!» — «Берегись!»

3

Ш к е р т и к — шнурок.

4

Ф а л ь ш б о р т — деревянная ограда капитанского мостика.

5

Ш л ю п б а л к а — стальная балка на палубе у борта судна, служащая для спуска и подъема шлюпок.

6

С п а р д е к — одна из верхних палуб.

7

К н е х т — небольшой железный столбик на палубе парохода или на пристани, за который крепят канат.

8

Л а г — прибор для измерения расстояния, пройденного пароходом.

9

Л а г- л и н ь — веревка лага.

10

К о к — повар на пароходе.

11

Р а д и о п е л е н г а ц и я — способ определять с помощью радио местопребывание парохода в море.

12

Ш т у р т р о с — металлический трос, соединяющий рулевую машину с рулем.

13

С е к с т а н т — прибор, употребляемый на кораблях для астрономических измерений. С его помощью вычисляют местонахождение судна.

14

К а м б у з — кухня на корабле.

15

Л о ц и я — особый раздел мореходной науки. Здесь: книжка-справочник различных сведений о морях.

16

Л о т — прибор для определения глубины моря.

17

П е л е н г а т о р — прибор, определяющий углы между направлением движения парохода и каким-либо предметом. С его помощью вычисляют расстояние парохода от берега.

18

Всесоюзный арктический институт.

19

Ф о к- м а ч т а — передняя мачта.

20

Р е в и з о р о м на пароходе называется штурман — второй помощник капитана. Он ведет несложную пароходную канцелярию.

21

А н е м о м е т р — прибор для определения скорости ветра.

22

Г и г р о м е т р — прибор для измерения влажности воздуха.

23

Б р а н д с п о й т — на пароходах переносный насос для тушения пожаров.

24

П л а н ш и р — деревянный верх надпалубных перил.

25

К л о т и к — верхушка мачты.

26

Здравствуйте! (норвежск.)

27

Да.

28

Ироническое прозвище плохих метеорологов.

29

П е ш н я — деревянная палка с железным наконечником.

30

Ф р и з ы — древние германские племена, населявшие побережье Северного моря. В настоящее время около четырехсот тысяч фризов живут в Нидерландах и в Германии.

31

Ш к и п е р — устаревшее название командира судна.

32

Этим декретом собственностью СССР объявлены все земли и острова от советских берегов до Северного полюса.

33

К а й р а — небольшая черная птица из семейства чаек.

34

Т в и н д е к — внутреннее помещение парохода над трюмом.

35

К л ю з — отверстие в борту судна для выпуска за борт якорного или причального каната.

36

Г л е т ч е р — ледяной поток, спускающийся по горной долине.

Table of Contents

Николай ТРУБЛАИНИ «ЛАХТАК»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НЕМОЙ ПАРОХОД

Г л а в а I

Г л а в а II

Г л а в а III

Г л а в а IV

Г л а в а V

Г л а в а VI

Г л а в а VII

Г л а в а VIII

Г л а в а IX

Г л а в а X

Г л а в а XI

Г л а в а XII

Г л а в а XIII

Г л а в а XIV

Г л а в а XV

Г л а в а XVI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОСТРОВ ЛУННОЙ НОЧИ

Г л а в а I

Г л а в а II

Г л а в а III

Г л а в а IV

Г л а в а V

Г л а в а VI

Г л а в а VII

Г л а в а VIII

Г л а в а IX

Г л а в а X

Г л а в а XI

Г л а в а XII

Г л а в а XIII

Г л а в а XIV

Г л а в а XV

Г л а в а XVI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЭЛЬГАР

Г л а в а I

Г л а в а II

Г л а в а III

Г л а в а IV

Г л а в а V

Г л а в а VI

Г л а в а VII

Г л а в а VIII

Г л а в а IX

Г л а в а X

Г л а в а XI

Г л а в а XII

Г л а в а XIII

Г л а в а XIV

Г л а в а XV

Г л а в а XVI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОРАЖЕНИЕ СТАРОГО БРАКОНЬЕРА

Г л а в а I

Г л а в а II

Г л а в а III

Г л а в а IV

Г л а в а V

Г л а в а VI

Г л а в а VII

Г л а в а VIII

Г л а в а IX

Г л а в а Х

Г л а в а XI

Г л а в а XII

Г л а в а ХIII

Г л а в а XIV

Г л а в а XV

Г л а в а XVI

ИСТОЧНИК ПОЛУЧЕНИЯ ТЕКСТА И ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36