Annotation

Герои романа «Сокровища Александра Македонского» ищут накопленные спрятанные прославленным полководцем сокровища по следам сопутствующих этим сокровищам легенд и народных сказок.

- Из неоконченного романа

- Книга первая:

Из неоконченного романа

в четырёх книгах

В архиве писателя Всеволода Иванова (1895–1963 гг.) большое количество ненапечатанных при его жизни произведений, которые теперь подготавливаются к изданию.

Среди них шесть законченных романов. Вышли в свет пока только два: «Эдесская святыня» и «Вулкан».

Цикл «фантастических», или, как Всеволод Иванов иногда называл их, «таинственных» рассказов почти целиком опубликован посмертно: рассказы «Сизиф», «Опаловая лента», «Пасмурный лист», «Чудесное происшествие в Тёплом переулке» и «Агасфер».

Имеется несколько непохожих один на другой вариантов незаконченного фантастического романа «Сокровища Александра Македонского».

Над этим романом Всеволод Иванов начал размышлять в военные годы. Место действия первого варианта — Ташкент, где Всеволод Вячеславович провёл около года (с декабря 1941 года по октябрь 1942 г.), работая на Ташкентской киностудии с режиссером Л. Луковым над завершением фильма «Пархоменко». В Ташкенте же Всеволод Иванов закончил до сих пор не опубликованный военный роман «Проспект Ильича».

В основу романа «Сокровища Александра Македонского» положена мысль, что ничто в мире не умирает, что всё беспрестанно возрождается в чём-то другом.

Так, легенды и предания никогда не возникают на пустом месте, а непременно являются следствием каких-то реально происходивших событий, действий реально существовавших людей, их поступков и созданных ими произведений искусства и литературы.

Герои романа «Сокровища Александра Македонского» ищут накопленные спрятанные прославленным полководцем сокровища по следам сопутствующих этим сокровищам легенд и народных сказок.

Форма, выбранная писателем в варианте романа, предлагаемом вниманию читателей «Звезды Востока», романтически-сатирическая. Это обусловлено самим замыслом, объединяющим события, происходившие много веков назад, когда сокровища были завоеваны и спрятаны, — с реальными событиями, происходящими в наши дни, когда сокровища эти отыскиваются.

Финал, развязка романа — намечались писателем по-разному.

Трудно на основании имеющихся набросков определить, какой конец был бы — в результате всех его творческих поисков — избран автором.

По одним наброскам сокровища давно похищены, хотя тайник, где они были спрятаны, и обнаружен ценой неимоверных усилий.

По другим — подлинные сокровища исчезли, но заменены фальсифицированными, и предстоит распутать еще один сложный сюжетный узел, кто фальсифицировал? Когда? Зачем?

Намечался и счастливый конец: сокровища найдены и среди них — предметы, считавшиеся во времена Александра Македонского чудодейственными, обладавшие колдовской силой; современные ученые, исследуя «сокровища», находят научную разгадку «чудесам» и обращают их на благо человечеству.

Работая над каким-либо из своих произведений, Всеволод Вячеславович имел обыкновение делать записи, касающиеся не только данного произведения, но и теории литературы в целом.

Некоторые его записи, как группирующиеся вокруг тех или иных его собственных романов, рассказов, пьес, так и чисто теоретические, объединены в книгу «Из дневников и записных книжек», которая должна выйти в нынешнем году в издательстве «Советский писатель».

Роману «Сокровища Александра Македонского» посвящены многие теоретические записи, часть которых приводим ниже.

«Всякое художественное произведение начинается с тайны, то есть с событий, которые уже совершились до поднятия занавеса, до начала романа или, рассказа. Уголовная тайна или тайна романа приключений — это тайна, которой в сущности окончен уже роман, нам неизвестный. Уголовный или приключенческий фантастический роман — это раскрытие причин и следствий неизвестного нам события.

Сначала описывается преступление, большая ошибка, бедствие, таинственные события вокруг каких-то предметов. Как? Кто? Где? Второе обычно опускается. Причин происшествия несколько, и все они сомнительны. Попытки скрыть эти причины. Две-три или больше версий причин свершенных поступков. Вначале появляются намеки на вскрытие причин этих поступков, которые помогут позже распутать всю картину.

Такова несложная схема того рассказа-романа, который так трудно осуществить.

Раньше это называлось рок. Роковое или, если хотите, божеское, ведшее к гибели, неотвратимому заблуждению, ко всему тому, что носит теперь название бессознательного, неясного мотива, что влечет за собой, изменяет нормальный строй жизни.

Поиски — вот основная нить в приключенческом или детективном романах, будь то поиски сокровищ или поиски убийцы. Разумеется, эти линии поисков могут быть объединены: замечательно у Стивенсона („Тайна корабля“) — искали сокровища, а нашли убийцу.

В начале поисков дается намёк на возможность похищения сокровищ или убийцы, что обычно делается появлением убитого.

Вначале мы видим только следствия неизвестного нам романа, не зная причин. Открытие причин — может дать столь же опасные следствия, как и в таком же романе-событии. Ход раскрытия причин по частям может вызывать и соответствующие следствия, тоже по частям, восстанавливая картину неизвестного романа-события, — но может и не вызывать.

Мне кажется, тайна в романе создается просто. Вы уводите читателя в сторону, предлагая ему лживые объяснения происшедшего случая. Чем объяснения эти правдоподобнее, тем больше у вас шансов, что конец будет убедительным. Даже самый нелепый. Можно, конечно, лицу, открывающему тайну, свершать открытие этой тайны, не давая объяснений, а приберегая их к концу. Но это годится для рассказа, а не для романа.

Волшебника заменил учёный или „миллионер“.

Иванушка-дурак, добродушный и неприхотливый, по-прежнему женится на Василисе Прекрасной, а его злые братья остаются в дураках.

По-прежнему есть клады.

По-прежнему человек рвется к счастью и получает его в сказке — полностью.

По-прежнему вознаграждается добро и карается зло. Редко, но зато до конца! Преодолев уйму препятствий, герой, сохранив здоровье и прямую спину, наслаждается жизнью и довольством.

Если думать, что сейчас все счастливы, то это ложь. Но несомненно, что каждому хоть раз выпадает счастье. Умирать редко кому приятно. Но мы думаем, „не мне, а тебе!“— мысль эгоиста. Умереть за родину и её идеалы приятно. А так как войны, — при крупных идеалах, — неизбежны, то это счастье доступно многим. Я не говорю буквально о смерти, а о страданиях, которые, пожалуй, будут тяжелее смерти. Но эти страдания, — после того, как они кончились, — кажутся человеку счастьем.

Фантастический роман привлекателен тем, что он даёт возможность оптимистического показа правды жизни.

Для беллетриста тайны — клад! Но я хочу истины, а не тайны. Я хочу показать психологическое состояние своих героев…

Я предупреждаю читателя, что сюжет моего романа вымышленный. Нынешний читатель часто и к сказке предъявляет требования, чтобы она была „на самом деле“. Он согласен верить сказке, т. е. вымыслу, в том только случае, если вымысел существовал, то есть он поверит в несуществующее, если сказать, что оно существовало.

Зачем стыдиться вымысла? Вымысел ради доброй цели не может не нести людям добра».

Среди многих набросков предисловий Всеволода Иванова к «фантастике» есть и такое.

Книга первая:

Коконы, сладости, сказки

и

Андрей Вавилыч Чашин

1

Сегодня по талону «жиры» выдавали голову копчёного сига, завёртывая её в обрывки какой-то Утопии.

Андрей Вавилыч заметил:

— Все Утопии кажутся мне малосодержательными. Никогда не найдёшь пункта, с которого начинается реальное осуществление указаний по созданию Утопии.

Великая мысль!

Ибо я убеждён, что будь у Андрея Вавилыча точные указания свыше, он даже жизнь своей семьи устроил бы по образцу первосортной Утопии, несмотря на то, что в числе членов его семьи, кроме постоянно ревущих детей семи, девяти и одиннадцатилетнего возраста, имеется бабка, дающая унизительные советы, дядя-инвалид, точащий портсигары из берёзового наплыва, и белёсая тетка, приспособленная к шитью исподнего.

Покажется странным, что я сожалею о запутанной семейной обстановке Андрея Вавилыча. А как не пожалеть? Умным людям всегда желаешь равнобокого счастья. Ведь Андрей Вавилыч так счастлив в общественно-служебной обстановке!

Что такое счастье служебно-общественной обстановки?

Постараюсь дать исчерпывающие объяснения.

Всему миру известно, что мы строим новое общество. И всему миру также известно, что, когда рубят избу, не каждое бревно ложится в паз. Брёвна приходится подтёсывать. Тем более понятно, что человек не бревно, и нужно величайшее искусство, чтобы выложить хорошее здание нового общества, соединив людей воедино. Поэтому-то, для наиболее удачного соединения людей и существует множество комиссий, докладов, решений, организаций, музеев, а также отдельных личностей, которые тем или иным способом стремятся сблизить людей, сдружить их, образумить.

Андрей Вавилыч работает в таком учреждении, которое среди перечисленных является не только наипервейшим, но, так сказать, сверкает молнией впереди них. Короче говоря, он занимает пост инструктора финансово-контрольного отдела Наркомата Уловления и Выпрямления Экономических Ошибок.

На крупном лице его и на розовой, сильной, — несмотря на лишения, — широкой шее вы всегда разглядите целеустремлённость и начитанность. Он всегда в чёрном платье, исходя из того, что личность, следящая за порядком в экономических планах человечества, должна испускать черноту и серьёзность мыслей.

Разумеется, эти серьёзные мысли несравнимы с серьёзными мыслями Григория Максимыча, непосредственного начальника над Андреем Вавилычем, но всё же… Видите ли, в пишущей машинке существуют клавиши. Каждый из них отбивает одну букву. И сколько вы ни лупите одним клавишем, вы не отобьёте постановления. Но вот заиграли все клавиши. Какие серьёзные слова! Какие решительные меры! Какие строгие приказания! Поясняю. Григорий Максимыч был и есть один из тех превосходно вычищенных клавишей канцелярской машины, в которые где-то, на недосягаемой вышине, постукивал кто-то невидимый.

Позвольте, говорите вы? Нет уж, вы мне позвольте договорить. Да, Григорий Максимыч — клавиш. Да, Андрей Вавилыч подчиняется ему. И мало того, подчиняется, он подражает ему во всём, даже в бритье через день, несмотря на то, что волосища у Андрея Вавилыча ползут, как весенняя трава. И всё же во всём этом нет ни капли противоречия! Нет и не будет! Поймите и запомните, что Григорий Максимыч — клавиш государственной машины, а наш Андрей Вавилыч — клавиш машины учрежденческой. Разница? Ну то-то.

Однажды, в конце 1942 года, в мутно-холодное утро, Григорий Максимыч приказал явиться к нему лучшему инструктору Отдела. Начальник спросил:

— Где данные нашей комиссии о показателях кинематографических организаций в их выполнении плана? О чём вы думаете? Проверить работу комиссии и доложить мне завтра в ноль-ноль десять.

Андрей Вавилыч мгновенно пролетел Москву, ворвался в киноканцелярии. Начальник был прав! Комиссия Наркомата вместо работы просматривала какие-то там недоконченные фильмы. Андрей Вавилыч составил акт и принудил комиссию исполнять её обязанности, а, кроме того, сам встал рядом. Ясно, что сразу обнаружились недочёты, недохваты, перерасходы. Прибежал сам председатель и с бледным носом стал глядеть на энергичные действия Андрея Вавилыча.

— Запутанность в счётном деле не есть ещё запутанность в искусстве, — попробовал он оправдаться.

Андрей Вавилыч сказал:

— Искусство без хорошо налаженной отчётности — нуль.

В обеденный перерыв мы прохаживались по длинному коридору. Множество дверей выходило в него. На каждой двери висела табличка с названием будущего фильма, вроде «Вперёд, за Суворовым!» или «Девушка у винтовки». Мы уже знали истинное название этих фильмов. Бесхозяйственность, — вот им имя!

Андрей Вавилыч остановился перед табличкой «Александр Македонский». За дверью слышались яростные голоса.

— Александр Македонский?.. — вспоминал Андрей Вавилыч. — Кто это? Кажется, он какие-то там стулья ломал…

Вот здесь-то Андрей Вавилыч и показал всё наличие своего духа. Он распахнул дверь и вошёл в комнату группы «Александр Македонский». Я понял его. Андрей Вавилыч хотел дать бой председателю, показав, что раз в отчётности плохо, то плохо и в искусстве.

Мы знаем, что в культурных организациях редко говорят по существу, но на этом заседании, посвящённом производственному вопросу, — ах!.. Попробовали б вы узнать, на сколько процентов заснята картина, но зато вы сразу узнали б, кто такой Александр Македонский и чего ради его снимают.

Прежде всего выяснилось, что это грек и полководец и что этот чёртов Александр Македонский, грабя мирное население и сжигая города, прошёл вместе со своим, не столь уж многочисленным войском пешком и частично как всадник из ныне оккупированной Греции, через Турцию, Иран, в Туркменскую ССР, задел часть Таджикской ССР, а затем уже вторгся в пределы Узбекской ССР. Здесь его встретили скифы, и дальше он не имел возможности продвинуться, а то бы, через Китай, добрался и до японцев и показал бы им, где греки зимуют…

Длинноногий консультант с лицом столь заросшим, что оно казалось покрытым дерном, лихо орал:

— Утверждаю: сокровища Александра Македонского существуют! Вы спрашиваете: откуда я взял это утверждение? Сообщаю. Демократическая партия в Афинах, антимакедонская партия, вместе со своим вождём Демосфеном…

Тут из-за его спины всплыла белокурая высокая красавица и губительным злобным голосом спросила:

— Так почему же вы, дорогой сценарист, заставили меня говорить какую-то дурацкую речь перед скифскими воинами?

Над красавицей поднялся второй сценарист и голосом ещё более злорадным, чем мощный голос красавицы, провопил:

— Да потому, что русское искусство — искусство психологическое и в его рамки не вкладывается авантюрный роман!

Откуда-то из тьмы колдовски крутящегося табачного дыма послышался пискливый вопрос:

— А как же Фёдор Михалыч Достоевский?

Тут очевидно длинноногий консультант и сценарист решил полностью уничтожить своих противников, наполнить их утробы горечью их же бессмыслия! Он оттолкнул красавицу, опрокинул на неё второго сценариста и, — упав на стол, перед самым лицом председателя собрания, — закричал:

— Достоевский — авантюрный писатель? Только негодяй способен утверждать это! И утверждать при господстве в искусстве достоевщины и, в частности, у нас в кинокомитете… (Невероятный шум. Голоса: «Вздор! Подлец! Замолчите! Дайте слушать!»). И — пропадает пропадом ценный материал! Все сказки среднеазиатских народов наполнены сокровищами Искандера Двурогого! А прочтите «Шахнаме»! А расшифруйте «Александрию»… Спуститесь вместе с нею в подземное царство… (Шум ещё более. Вопли: «Спускайся сам! Скотина! Дайте слово! Долой!»…)

Само собой разумеется, что Андрей Вавилыч не мог дальше терпеть это безобразие. Он поднялся и как представитель Наркомата УВЭО попросил дать ему возможность высказаться. Заседание немедленно утихло, и Андрей Вавилыч сказал:

— Насколько мы понимаем, тема «Сокровища Александра Македонского» не входит в тему фильма «Александр Македонский»?

— Попробовали б вы её всунуть туда! — воскликнул длинноногий консультант и сценарист.

— А между тем, вот уже битых три часа я слушаю ваши споры о наличии сокровищ. Граждане! Если вы ставите фильм о сокровищах недр во времена прошлых греков, — это одно. Но если вы ставите на тему свободолюбивых скифов, восставших против греческого безрассудства, — это другое. Нельзя расходовать время и деньги на праздные разговоры. То и другое — народное, граждане.

— Мы — праздные разговоры? — воскликнул длинноногий. — В искусстве не бывает праздных разговоров! Если сокровища не войдут в фильм, то они войдут в жизнь! Таков закон искусства. Так вошли в жизнь сокровища Тутанхамона, микенский клад, скифские древности…

На лице Андрея Вавилыча появилась скорбь. Она появлялась всегда как признак того, что его противник с минуты на минуту неизбежно исчезнет в пропасти, вызванной им самим же! Андрей Вавилыч сказал:

— Утверждения, вами высказанные, доказывают лишний раз, что сокровищ Александра Македонского — нет. И быть не может.

— Категорически утверждаете?

— Категорически. И нельзя не утверждать, поскольку всякое кладоискательство есть факт капитализма, факт бессистемного, беспланового товарного хозяйства. А у нас хозяйство социалистическое, по плану, мне хорошо известному. И в плане, — торжественно заключил Андрей Вавилыч, — сокровищ Александра Македонского не значится, а поскольку они не значатся, поскольку они не запланированы, их нет, и появление их невозможно!

Как я и предчувствовал — пропасть разверзлась! Все заседавшие замерли, выпучив глаза, а наш Андрей Вавилыч сказал:

— Кто директор группы? — Он взглянул на испуганного человека с седыми волосами и глазами задавленной собаки и добавил: — Вы? Потрудитесь показать мне отчётность группы «Александр Македонский» и, в частности, графу, по которой значатся трехчасовые прения о сокровищах данного полководца…

Когда на другой день, ровно в ноль-ноль десять, Андрей Вавилыч пришёл с уничтожающими данными относительно работы киноорганизаций в кабинет начальника, там, небрежно протирая очки, сидел неизвестный. На нём был просторный френч отличного стального цвета и сапоги с короткими голенищами, — дальнейшее Андрей Вавилыч не стал рассматривать, потому что неизвестный был явно личность малозначительная и малоответственная, наверное, из отдалённых родственников Григория Максимыча…

Только, конечно, родственными отношениями объяснишь то, что Григорий Максимыч эти уничтожающие данные подал неизвестному во френче, добавив, что Андрей Вавилыч едва ли не лучший счётно-контрольный работник Наркомата и что, мол, он лично руководил работами командированной в кино комиссии…

Человек в стальном френче, мельком взглянув в данные, спросил — когда же появятся интересные фильмы? Вопрос был обращен к Андрею Вавилычу, но тот, вперив взор в сторону начальника, безмолвствовал. Тогда вопрос человека во френче повторил сам Григорий Максимыч, на что Андрей Вавилыч ответил, указывая на данные:

— Здесь имеются выводы. Фильмы скоро не появятся, поскольку в киноорганизациях занимаются совершенно посторонним делом.

— Каким же посторонним делом? — спросил неизвестный.

И опять Андрей Вавилыч безмолвствовал.

И опять Григорий Максимыч вынужден был повторить вопрос человека в сером и повторить в несколько строгом тоне, так как Андрей Вавилыч совсем не имел желания болтать чёрт знает перед кем! Андрей Вавилыч сказал:

— Возьмем хотя бы тему сокровищ Александра Македонского, на среднеазиатском языке Искандера Двурогого…

Человек в стальном, — разумеется, через посредство Григория Максимыча, — начал подробный расспрос. Андрей Вавилыч, глядя на своего начальника, отвечал по мере сил. Концом глаза он видел, как мелькают в воздухе очки неизвестного, который всё не хочет их надеть на нос!

Выслушав Андрея Вавилыча, человек в стальном, помахивая очками, углубился в просторное кресло и оттуда мечтательно заговорил:

— А всё-таки удивительные и талантливые у нас люди! Идет небывалая, жестокая и страшная война. В один день исчезают целые города, погибают сотни тысяч людей, мы недосыпаем, часто мы голодны, а всё же есть мечтатели, которые думают — о чём? О сокровищах Александра Македонского! И как думают!.. Как убеждённые, как знающие, как уверенные в их существовании, так, что невольно кажется, будто сокровища действительно существуют и лежат где-то в песках, или на дне реки, или в пещере, где-нибудь на Памире! Или ещё где-нибудь! Что же всё это значит? Ну, — что эллинская культура близка нам и мы являемся её наследниками. И ещё, — что мечта неистребима, какие б войны ни посылали на нас фашисты. Мы будем мечтать, — побеждают мечтающие, провидцы, пророки, апостолы…

«Тоже, апостол нашёлся!»— подумал Андрей Вавилыч, искоса глядя, как неизвестный, размахивая очками, быстро вскочил, пожал руку Григорию Максимычу и устремился с рукой к Андрею Вавилычу. «Лезет ещё с рукопожатиями», — продолжал думать Андрей Вавилыч, нехотя протягивая человеку во френче три пальца.

После довольно продолжительного отсутствия вернулся Григорий Максимыч, явно довольный тем, что спровадил родственника. Начальник уселся за стол и сказал, потирая руки:

— Умнейшая голова! Меня посетил. Да и вас, Андрей Вавилыч, похвалил. Теперь перед вами, Андрей Вавилыч, дорога открыта. Поздравляю.

— Ни один ваш родственник, Григорий Максимыч, не в состоянии испортить мне дороги, пока вы разрешаете мне стоять на ней.

— Ва, Андрей Вавилыч! Вы не узнали его? Ведь это не мой родственник, а…

И здесь Григорий Максимыч выпалил такую фамилию, при звуке которой все внутренности Андрея Вавилыча покрылись льдом, а язык примёрз к губам. Он хотел сказать было, что не узнал из-за снятых очков, но вместо слов что-то похожее на блеяние выскочило изо рта его!

Еле волоча ноги, вернулся в кабинет свой Андрей Вавилыч. «Кого не узнал! Чьим рукопожатием брезговал! О ком внутренне отзывался пренебрежительно!» — вот какие мысли скользили, сталкивались и мешались в голове его.

2

У Андрея Вавилыча много друзей, которые за него — в огонь и воду. И это вполне понятно. Умственный багаж Андрея Вавилыча так велик, что способен обогатить всех, и в то же время так объемен, что от багажа каждого отдельного человека берет себе известную, может быть, даже малополезную для того долю, отчего тот, вышесказанный, радуется.

Прихожу к Андрею Вавилычу вечером достопамятного дня.

Сам — полулежит на диване. Возле — сидит Хоржевский, поодаль — огромная туша Бринзы, — оба наши сотрудники, оба весьма различные и по-различному дружащие с Андреем Вавилычем и по-различному ненавидящие друг друга. Бринза считает, что Андрей Вавилыч слишком много времени отдает обществу и мало — себе и своей пище, так как, по мнению Бринзы, ничто не важно для человека, кроме еды и смежных с нею наслаждений. Хоржевский, наоборот, недоволен общественной деятельностью Андрея Вавилыча. Мало, мало и мало! При чём тут пища, питье или, — тьфу, тьфу! — любовные услады? Именно сейчас подошёл тот момент, когда, если удачно помочь обществу, оно сделает неслыханно большой прыжок вперед!.. Бринза рычит, бывало:

— А нам надо прыгать в блины и в пиво, и в паштет! Хватит с нас прыжков в будущее. Подчиним свой живот строгому покрытию потребностей, — и вот оно, счастье!

Хоржевский, — чёрненький, плотненький, с постоянно выпачканным носом, сливающимся с его усами, похожий на галку, — суетится вокруг огромного Бринзы, притоптывая ножками, возражает:

— Антиобщественник! Мздоимец! Вымогатель! Подкупная крыса! Кто одобрит ваше поведение? Никто! Общество уничтожит вас, уже приближается этот срок.

И тут они, перебивая друг друга, начинают давать советы Андрею Вавилычу, который снисходительно слушает их, так как считает, что в споре всегда возможно найти полезную «среднюю», применив её, разумеется, к работе нашего учреждения.

Но в этот день Бринза и Хоржевский молчали. Молчал и Андрей Вавилыч. Он лежал на диване, устремив в потолок взор своих жёлтых, тигровых глаз.

Бринза больше говорит об еде, чем угощает ею других. Наоборот, он предпочитает есть у других. Лишь тем и объясняю, что наш отдел узнал, кто был в кабинете Григория Максимыча, кто жал руку Андрею Вавилычу, — так, что даже Бринза, проникшись небывалым почтением, принёс кое-какую пищу, чтоб совместно угоститься… Андрей Вавилыч отличался всегда неразборчивым, но солидным аппетитом, и не было ещё случая, чтобы он, — а особенно в наше время, — отказывался от пищи. Здесь же он сказал:

— Не время. Другие соображения. Прошу посетить на днях. Когда проработаю. И — выскажу. Пока же…

Они поняли его в самом начале, как он открыл рот. Они поднялись и вышли на цыпочках. Когда они стояли на пороге, Андрей Вавилыч сказал:

— Обождите.

Там, где обычный смертный страдает, оплакивая ту или иную оплошность, великий человек только возвышается. Таков и Андрей Вавилыч. Он не сказал, он попал в цель!

— В ближайшие дни будьте ко всему готовы. А пока вы свободны.

Они не вышли, — они выплыли, хотя, повторяю, характеры их абсолютно противоположны.

По их уходе Андрей Вавилыч обратился ко мне. О, чудо! Лицо его просветлело, сладостная шелковая игра мысли виделась на его гладкой поверхности. Он слегка приподнялся на диване и сказал:

— Оскорбление служащего по должности его не есть обида личная. Служащий должен страдать как таковой. И я страдал как таковой! Теперь же я отстрадался. То, что при мне были сняты очки — это намерение, а не случайность. Предполагалось испытать мою решимость и независимость…

— Андрей Вавилыч…

— Не мешайте! Срывается пелена с тайны. Почему он не подверг смеху разговоры о сокровищах, хотя их в Плане и нет? Почему он говорил так мечтательно, как люди подобного энергичного склада в жизни не говорят? Почему он одобрил ищущих сокровища, хотя их никто, фактически, не ищет, а произошёл глупый разговор, я и докажу вам это немедленно же! Почему меня вызвали в кабинет начальника Отдела?!

— Андрей Вавилыч…

— Не унимайте меня! Слушайте. Там, наверху, ничего зря не говорится, а тем более не делается. Там каждое слово — валюта. И поэтому, когда меня вызвали, то уже намеревались намекнуть мне, а поглядев на меня, — намекнули. Ясно? По-видимому, государство имеет какие-то сведения, которые не желает опубликовать, — кто знает, не по соображениям ли дипломатическим? — но государство желает знать. И едва лишь оно узнает, как немедленно включит в План, и сокровища Александра поступят в нашу национальную сокровищницу!

Поражённый, ошеломленный, уничтоженный, я спросил:

— Андрей Вавилыч! Неужели?

— Да, — ответил он со всегдашней скромностью, — да, выбор пал на меня. Не грековеды, не археологи, не палеонтологи и не библиографы будут искать сокровища, не профессора и доценты, а я — Андрей Вавилыч Чашин! Кто я? Сын коллежского секретаря из архива Министерства Иностранных Дел! Моя мать — из мелкоторгового класса, с Камер-Коллежского вала. Достопримечательным событием в жизни моего деда, николаевского солдата, был день, когда он стоял на часах возле пушки «Онагр» у главного фасада кремлевских казарм, и мимо шёл царь, ныне в бозе почивший, — и чихнул. Вот и всё. А я? На какую высоту поднят?! Я встану почти рядом с Александром Великим, Искандером Двурогим! А?!

— Здорово!

— Ещё бы не здорово. Надо помнить всегда, старина, что ты песчинка, но вихрь метнёт — и вот ты уже ответственная песчинка.

Признаюсь, я впервые видел Андрея Вавилыча столь возбуждённым, и не скрою, что мне это было приятно. Сила всегда есть сила! Однако он быстро взял себя в руки и уже спокойно проговорил:

— Надевайте калоши.

Час спустя мы сидели в комнате длинного консультанта — Василия Наумыча Ерохина-Массальского. Разнообразие книг и предметов, начиная с научных приборов и кончая детскими игрушками, сначала ошеломляло, а затем настраивало на внимательность и преклонение перед умом хозяина. Но ведь Андрею Вавилычу надо было доказать не ум хозяина, а его глупость. Андрей Вавилыч глядел на всю эту обстановку с презрением, — чем и победил!

— Не узнаёте? — сказал он вяло консультанту, хотя тот сразу признал нас. — Что-то наш Комиссариат общественные деятели недолюбливают. И — напрасно. Он стоит на страже, он контролирует, — и больше ничего. Правда, мы заглядываем в закрома, и нет ставня, который бы застил от нас свет… Разрешите присесть?

3

Недоумение, соболезнующе-сожалеющие вопросы — игра дешёвая, и мы с опытными мошенниками редко прибегаем к ней. Однако на людей, мало знакомых с контрольными методами, она действует. Подействовала и на консультанта. Он заёрзал перед нами, нервно сплетая длинные ноги и выкатив из волосищ глупые пегие глаза.

Андрей Вавилыч, опасаясь, что дальнейшее давление способно лишить консультанта голоса, перешел на ласковый тон:

— Прошлый раз, многоуважаемый Василий Наумыч, вы изволили доказывать, что сокровища с у щ е с т в у ю т…

Из тьмы волос донёсся робкий голос консультанта:

— Не беспокойтесь, я уже написал докладную в Наркомпрос… При таком существовании сокровища просуществуют недолго! Там свинью хранить, и та сдохнет, а ведь это — Третьяковская галерея!

— Простите, мы всё ещё не достигли взаимопонимания, Василий Наумыч. Я отталкиваюсь в вопросе не от сокровищ наших музеев, увезённых от бомбёжки. Они, возможно, сохраняются неряшливо… наш Наркомат примет меры уловления, благодарю вас… я отталкиваюсь от разговора о сокровищах некоего Александра Македонского. Чтоб не было кривотолков, скажу прямо: сокровища Александра Македонского — по общему мнению — миф…

Голос его был строг. Консультант раздвинул и сдвинул длинные ноги, — и всё. Он усмирился! Андрей Вавилыч мельком взглянул на меня, но я успел прочесть: «Каково говорю! Миф-де — по общему мнению… А? Общее мнение не есть ещё мнение Учреждения! Где там — р а з ы с к и в а ю т. Кто там осмелится разыскивать без санкции».

И опять смягчив голос, он продолжал:

— Мы просим вас, Василий Наумыч, дать исчерпывающий ответ по другому вопросу. Фильм «Александр Македонский» окончат в текущем 42–43 отчётном году, или он перейдёт на времена открытия второго фронта?

Андрей Вавилыч умеет обращаться с работниками искусств! Ведь спервоначала бедняга-сценарист предположил, что он в чём-то грешен перед Наркоматом Уловления. Все они такие: либо хвост трубой, либо — под брюхо. От радости, что он безгрешен, консультант пустил по комнате свои длинные ноги и залился соловьём:

— Мечта ли сокровища? Ещё бы не мечта! Съешьте, подобно мне, обед литеры «Б» в Клубе Писателей и попробуйте сказать — не мечта! Э, сокровища! Ну, дорогой мой, скажите по совести, на кой чёрт и кому ныне нужны какие-то там, хоть самые распромакедонские и распроперсидские сокровища, когда самое главное сокровище — жизнь каждого из нас, — висит на волоске. И на каком волоске, на заячьем!

— Сокровищ, выходит, нет и не будет?..

— Совершенно верно. На что могут опираться поиски? На предание, на легенду, на сказку. В памяти народа ничего не исчезает. Он зашифровывает в сказку то, что, по каким-либо причинам, думает сохранить…

— Так…

— Вы скажете — сказки собраны, есть их списки. Они не годны. Они собирались неряшливо, под другим углом зрения, и то, что ценно для нас, в смысле адреса сокровищ, то собирателями пропускалось как пустая болтовня.

— Так…

— А сказка, тем временем, легенда, предание погибает. На фронте — от пули, в тылу — от усталости беспримерной работы. Где там рассказывать друг другу сказки…

— Верно. Не до сказок нам теперь.

— Допустим же, что сказки существуют. Мало того, — собраны. И — расшифрованы. Допустим. Но кто поедет проверять наличие сокровищ в тех местах, на которые намекает сказка? Кто будет рыться в песках, нырять в воду, лазить в неприступные ущелья, спускаться в бездонные пещеры… кто? Ха-ха-ха! Хотел бы я посмотреть на этого человека!

— Ха-ха-ха!

Это хохотал Андрей Вавилыч. Вот что значит — сильный характер! Попробуйте-ка себя поставить на его место, да похохотать. Надолго ли вас хватит. А наш Андрей Вавилыч хохотал добрых десять минут.

Консультант опять двинул по комнате свои длинные ноги и продолжал:

— Кто докажет людям, что поиски сокровищ, основанные на материале сказки и легенды, реальны? Кто претерпит издевательства, насмешки, надругательства и, кто знает, — ха-ха-ха! — побои. Ха-ха-ха! Кто нырнёт в глубины глубин? Они бывают разного сорта! И кто, претерпев все унижения и оскорбления, не откажется, а ещё более укрепится в мысли, что сокровища существуют. Кто? Ха-ха-ха!.. Кто? Оглядываюсь на теперешнее, запертое в параграфы, поколение и не вижу!

— Ха-ха-ха! Не видите, значит?..

— Не вижу! Ха-ха-ха-а-а!..

Идиот, он действительно не видел!

А он, этот изумительный и мудрый человек, сидел перед ним в его нетопленой холодной норе, вежливо слушая его. На человеке была потёртая чёрная пара, меховой жилет и резиновые калоши, многажды залитые. С ног его всё ещё не стаял снег улицы.

4

В Средней Азии, как вам, наверное, известно, строится огромнейшее Соединение по выплавке и плавке металла и орудий. Несмотря на войну, наш Наркомат согласился повысить сметные ассигнования по культурному обслуживанию Соединения.

Мы ответственны. Над нами тоже возвышается контроль. И понятно беспокойство Григория Максимыча в конце года: каково-то расходуют деньги на тех, правда, немногочисленных объектах, где смета на культнужды повышена?

Перечисляя объекты, Андрей Вавилыч положил палец на Соединение и сказал своему начальнику:

— Сюда не мешало б командировать дельных товарищей.

— А почему бы не поехать вам, Андрей Вавилыч? Возглавьте комиссию. Наметим членов комиссии? Со своей стороны попрошу вас привезти мне оттуда пачечки две-три табачку…

Каждый вечер обычно хоть на десять минут, но я заверну к Андрею Вавилычу, — если он не работает в учреждении.

Андрей Вавилыч окружен толпою книг, — и все по истории Греции. Среди книг: список его друзей. Я запустил один глазок в список. Впереди моё имя. Спасибо. Андрей Вавилыч придвигает мне список:

— Кого ещё? Бринзу?

— У Бринзы, — говорю я, — в Средней Азии неблагополучно. Пять лет назад он обольстил и объел там женщину. Восточные дамы мстительны. Хорошо, если она его ножом будет резать, а если из револьвера, да влепит не в него, а в вас, извините, Андрей Вавилыч.

— Хоржевского?

— И у того плохо со Средней. Какое-то общественное пятно, а чем сильнее свет, тем пятно виднее. Я перед Средней Азией чист, и, по-моему, надо выбрать бы других…

— Всякое предприятие имеет свои неприятности, — высказал Андрей Вавилыч одну из своих великих мыслей. — Без неприятностей и гриб не произрастает. Поедут с нами и Бринза, и Хоржевский. А сейчас я хочу вас ввести в курс дела.

И, придвинув к себе несколько стопочек выписок из книг, он поделился со мной своими впечатлениями относительно Греции и Александра Македонского. Постараюсь вкратце передать вам замечательные выводы, к которым пришёл Андрей Вавилыч. Насколько я знаю, к подобным ценным выводам не приходил ещё никто, тем более, что они основаны не на голых измышлениях, а на изучении подлинных актов и записок современников, вроде Адриана, Птолемея, недавно обнаруженного письма Нерха, не говоря уже о Плутархе или Квинте Курции.

Бесспорно, как выразился Н. В. Гоголь, Александр Македонский великий человек. И, однако, давайте говорить правду. Разве бы он мог вполне проявить своё величие, если б в персидской империи Дария лучше были поставлены отчётность и делопроизводство, а главное — контроль над всем этим, потому что даже самое крепкое делопроизводство на глиняных таблицах ничего не стоит без контроля! Отсутствие делового и хорошо налаженного контроля со стороны государственных органов и, как следствие этого, полный произвол председателей, по-тогдашнему «сатрапов» — вот что погубило мощную империю царя Дария, простиравшуюся от Средиземного моря до Гималаев и от Африканской пустыни до Китая!

Плохой контроль погубил Дария и облегчил все завоевания македонцам.

Судите сами. Древняя Македония, из которой вышли войска Александра, размером с небольшой наш район. Не спорю, что македонские войска были отлично натренированы, в особенности альпийские части, привыкшие к скалам; что фаланги Александра несли в себе известное тактическое новшество; что осадные орудия македонцев более совершенны и модернизированы; что инженеры у него превосходные, — всё это так, но нельзя одними военными частностями объяснить победы при Гранике, Иссе, Гавгамеллах, Тире, а тем более разгром превосходно вооружённых и оснащённых армий индийского царя Пора.

Ведь в Индию с Александром шли из Средней Азии уже не греко-македонские фаланги, а, кроме них, множество скифо-персидских войск.

Повторяю. Взяточничество, растраты, казнокрадство, отсутствие контроля, — вот что погубило и разрушило персидскую империю Дария и великое царство индийского царя Пора! Финансово-счётный контроль их гнил, тогда как греко-македонцы, разделённые на тысячи автономных кружков, могли развивать и совершенствовать свой контроль. Правда, и у них появились растраты и казнокрадство. Но когда? Тогда, когда руководящие круги их насквозь пропитались тенденциями персидских сатрапов…

Выслушав с огромным вниманием слова Андрея Вавилыча и тщательно записав их, я осмелился спросить его мнение касательно возможности обнаружения сокровищ Александра Македонского.

— Сокровища спрятаны в Республике, носившей в древности название Согдианы. Я скажу вам точные обоснования моего утверждения, но пока попрошу не записывать их. Дело пока совершенно секретное.

Он придвинул к себе горку выписок и начал:

— Прежде всего — размер сокровищ, а затем уже причины, как они могли оказаться в Согдиане, далёкой провинции персидской империи. Размер. По средним подсчётам осведомлённых историков, войска Александра, вернее его правящая верхушка, при разгроме персидской империи захватили в казнохранилищах Вавилона, Суз-Персополя, Пасаргад, Эктабана, — от 300.000 до 400.000 талантов. Будем считать триста тысяч талантов… Вы помните, сколько стоил талант?

Где мне помнить. Я развёл руками.

— По выводам новейших метрологов, «талант», наивысшая весовая единица в таблице греческих мер, во времена Александра равнялся 25.903 килограммам. В переводе на нашу единицу талант равнялся бы 17.577 золотым рублям. Итак, триста тысяч талантов. Сколько это весит? В среднем — 7.800 тонн. Сколько это золотых рублей? Пять миллиардов двести семьдесят три миллиона сто тысяч золотых рублей. Год войны с немцами, немного больше, немного меньше…

— Однако!

— Да из-за одного рубля мне бы не стали намекать и почти мгновенно соглашаться на моё бегло высказанное предложение послать комиссию в Среднюю Азию!..

— Поразительно тонкий ум у вас, Андрей Вавилыч.

— Я отношу все тонкости моего ума, если они есть, за счёт правильно поставленной воспитательно-учебной работы в нашем Наркомате под руководством уважаемого Григория Максимыча… Хотя и он часто бывает ослом, — неожиданно добавил Андрей Вавилыч.

Горды, горды люди! Погибли б они от гордыни, кабы не передовые, которые умеют свою гордыню сдерживать. Бросит бегло «осёл», — и успокоится, и трудится, и просвещает других.

Андрей Вавилыч продолжал:

— Сейчас мы перейдём ко второму пункту наших исследований — причины, по которой сокровища оказались в Согдиане. Когда вы узнаёте, что сокровища весили семь тысяч восемьсот тонн, а тогдашняя транспортная единица — верблюд — поднимала четверть тонны, и, следовательно, для перевозки сокровищ требовалось свыше тридцати тысяч верблюдов, у вас, естественно, возникает мысль: а для какой цели Александру таскать с собой сокровища? Разве он не мог их отвезти в Грецию?

— Вопрос!

— Именно, вопрос. И вопрос естественный. Раз Грекомакедония родина, вези на родину всё захваченное. Однако все историки, без исключения, говорят, что Александр на родину посылал весьма малые суммы.

5

Говорят, ум характеризуется всегда свежей и многоусваивающей памятью. Не одно это! Кроме памяти, необходимо умение направлять эту память на единый объект, сосредоточивать на нём внимание. Вот что такое творческий ум. Именно таким умом обладал Андрей Вавилыч.

Моя память не столь огромна, и, поневоле, я не могу передать дословно всё то, что услышал в тот исторический вечер от Андрея Вавилыча. Постараюсь сообщить выводы его конспективно.

Александр, действительно, не очень отваливал грекам из персидских сокровищ. Да и для чего? Хотите разбогатеть на персах, — идите ко мне в армию! Вот каков был его основной лозунг. В начале персидского похода, после победы при Гранике, он послал матери своей, сварливой Олимпиаде, пятьдесят золотых кубков и столько же пурпуровых шёлковых ковров. Не богато! Тогда же храму Паллады-Афины он подарил триста полных вооружений персидских воинов. И всё. Если б он послал больше, греческие историки, пользовавшиеся любым предлогом для восхвалений Александра, немедленно сообщили бы потомкам о его щедрости. Но историки молчат. Изредка напишут они — получили, мол, горстку талантов, две-три статуи, да кое-какую церковную утварь. С чего бы такая немилость!..

Но вот историки торжественно сообщают, что Александр направил в Грецию транспорт в три тысячи серебряных талантов. Кого они хотят обмануть? Транспорт отправили после индийского похода, когда утомлённая почти девятилетней войной армия потребовала возвращения на родину и когда на родине возрастало направленное против бессмысленных завоеваний возмущение, когда одно из греческих государств — Спарта, — восстало открыто, а бурливые Афины готовы были присоединиться к Спарте. Надо было заткнуть рот волновавшимся! Надо было завербовать войска в основную армию Александра, стоявшую тогда в Вавилоне. Три тысячи талантов серебра. Сумма, казалось бы, огромная, но лишь для тех, кто не знает, что золото в аттические времена ценилось в десять раз выше серебра.

В Греции, которой Александр не доверял, сокровища не могли храниться. Не хранились они в Вавилоне и Сузах, ибо после смерти Александра военачальники его тщетно рылись в сундуках. Может, всё-таки Александр возил их с собой во время походов? Но тут появляется осложнение. Вся армия Александра состояла из 50.000 человек. В походе на Индию он, мол, вёл и сто двадцать тысяч, но это маловероятно. Ну, ладно. Посчитаем даже — в среднем семьдесят тысяч, имея в виду, что сюда входят не только склады оружия, провианта или фуража, но и лазареты, а также техники, жрецы, учёные, посланники, гетеры, интенданты, а также сильная контрольно-счётная часть. Где же тут таскать около восьми тысяч тонн груза, для которого требуется свыше тридцати тысяч верблюдов?! Погонщиков и то надо, на худой конец, тысяч десять. А фураж. А коммуникации.

Полная неразбериха!

Неразбериха получается и во времени. Пять лет потребовалось Александру, чтобы разгромить персидскую империю, и два года, чтобы торчать в Согдиане, окраине империи, где персидских войск почти не было. Что такое?

А то, что у «скифов», как греки называли тогдашних обитателей Средней Азии, была первоклассно налаженная счётно-контрольная часть, в то время как у греков, под влиянием персов, она стала приходить в упадок, а сам Александр проявлял тенденции сатрапов.

Два года он боролся со «скифами», и здесь-то его стратегия и тактика дали осечку. Александр был человек умный, подумал и пошёл на компромисс. Предлог нашёлся быстро. Захватывает он Роксану, дочь скифского военачальника Оксиарта. Женится на ней. Он, видите ли, не мог себе найти невесты в течение шести лет!

Немедленно после свадьбы Оксиарт заключает мир с Александром, и они совместно разрабатывают план похода на Индию, так как македонцам надо прикрыть фланги своей империи, упирающиеся в индийские владения. Мне представляется такой разговор между Александром и Оксиартом:

— Мне необходимы воины-скифы, — говорит Александр, — мои солдаты поизносились, а там, в Индии, говорят, жарко-таки.

— Пожалуйста, — говорит Оксиарт, — мы, скифы, любим воевать и умеем воевать. Но какая гарантия, что вы, ваше величество, не погубите моей армии. Я стар и не имею сил, дабы сопровождать вас.

— Какая гарантия? Со мной, в Индию, едет ваша дочь, Роксана.

— Не женское дело, — говорит Оксиарт, — путаться в военные предприятия. У меня есть предложение: соберите-ка вы всю вашу казну, разбросанную в разных пунктах, в единый центр и поставьте меня в качестве контролёра. Разумеется, вы оставляете в городах Согдианы греческие гарнизоны…

— Надо подумать, — говорит Александр.

А, по правде сказать, он уже давно думает над своими сокровищами. Понемногу, в течение двух лет, которые он живёт в Согдиане, он стянул сокровища к себе поближе. Но куда их девать? С собой в Индию не возьмёшь. Поход предстоит трудный, в тропических условиях, которые македонцам, как жителям гор, малознакомы. Горные переходы, тропические леса, реки, топкие долины, усталое войско… Тыл — в Греции, Вавилоне, Сузах, Тире — колеблется. Оставить сокровища — кому, Оксиарту? Упаси боже!

Александр усиливает сосредоточение власти. Возле него — группа верных. С этой группой он однажды отъединяется на несколько дней — и прячет наиболее ценные вещи и слитки золота в месте, только ему одному известном. Оксиарту оставляет кое-что. Войско уходит в индийский поход, предполагая вернуться тем же путём, каким вышло. Но мятеж македонцев заставил Александра изменить маршрут похода, — он поплыл вниз по Инду и вернулся в Персию берегом моря.

В роскошном Вавилоне Александр благословлял свою дальновидность. Ведь будь при нём его сокровища, едва ли бы он отделался так дёшево при бунте македонцев. А тут он сказал прямо — вознаграждение ждёт вас в Персии, со мной ничего нет. Убьёте меня — шиш получите! Он потребовал в Вавилоне от Оксиарта своё имущество. Получил. И тотчас же, — имея женой Роксану, вдобавок беременную, — женился на Статире, дочери персидского царя. Знай Роксана, куда он спрятал в Согдиане свои сокровища, вряд ли она разрешила бы ему жениться, да и он сам подумал бы. Закрепив свой тыл женитьбой на Статире, Александр стал готовиться к новому походу в Среднюю Азию, объясняя его тем, что, мол, желает разгромить скифов, которые обитают за Каспием. Говоря проще, он подбирал транспорт, чтобы пойти к своему старому знакомцу Оксиарту и захватить там все свои сокровища, спрятанные достаточно искусно, если в течение почти двух с половиной тысячелетий их не могут обнаружить. Смерть помешала осуществлению замысла Александра.

Вскоре после его кончины среди маршалов, поделивших его царство, начались препирательства. Спрашивают: «Где же казна, навоёвано же кое-что!» Понятно, кинулись к жене его, Роксане. Она им, естественно, и говорит: «Если вы не могли наладить над ним контроль и он беспрепятственно спрятал неизвестно куда свои деньги, то мне, женщине Востока, откуда знать замыслы мужа». Ответ понятный, но всё же не хотел бы я присутствовать при той беседе! Особенно орала Статира, вторая жена Александра. Она-то, дочь персидского царя, имеет право требовать свои фамильные драгоценности! Вопли и притязания Статиры так надоели Роксане, что та, при содействии маршала Пердикки, прикончила навязчивую дочь персидского царя и отправилась отдохнуть в Македонию, к матери покойного полководца, уважаемой Олимпиаде.

Казалось бы, чего ей забираться в какую-то там Македонию, когда у ней самой, в Согдиане, горы не хуже. Но, вдумавшись, вы поймёте. Её отец, известный уже вам Оксиарт Согдианский, тоже способен был потребовать от неё открытия местонахождения сокровищ Александра! Вот она и предпочла Македонию и, как история показывает, совершенно напрасно. Хотя её отец и был грубый скиф, но — отец есть отец. Поворчал бы на её бестолковость и неумение организовать дворцовую слежку за мужем, да и успокоился бы. А в Македонии её ждала участь похуже.

Какой-то вояка Касандр, — спустя почти одиннадцать лет после упокоения её мужа, — захватил её в плен и отрубил голову и ей, и её сыну. Впрочем, к сокровищам её казнь уже прямого отношения не имеет, поскольку она казнена в результате временного мира между диадохами. Это всегда бывает. Война кончится, а головы, по инерции, ещё полётывают.

6

Измученные и значительно обуженные мы вылезли, наконец, из поезда, доставившего нас в эту страну охристо-лососёвого оттенка.

Мы остановились на перроне, не столько ослеплённые характерными красками и решительным солнцем, — наши скромные огородные цвета более близки нашему сердцу, сколько изумительным размахом строительства Полиметаллического Соединения, которое чувствовалось на каждом сантиметре, хотя само Соединение находилось километрах в ста от Города Двух Улиц.

По рельсам, степью, арыками, по шоссе и просёлкам, через горы, долины и барханы, — крича ругательства, ржа, шепча молитвы, давая свистки, молчаливо спотыкаясь, ревя в жердеподобные трубы, жуя хлеб, глотая водку, соперничая, не уступая дороги, судясь в передвижных судах, женясь, любя и разлюбляя, хворая и выздоравливая, толстея и худея, — стремились в одном направлении: дымчатые ослики с широкими спинами и тонкими ножками, алые вагоны, серые халаты, круглые и цилиндрические цистерны, высокие и низкие автомобили, арбы с колёсами, почти задевающими за облака, босоногие мальчишки, лопаты-кирки-экскаваторы-ложки, украино-молдавские волы…

— Вот здесь, наверное, поедим! — сказал Бринза, нащупывая в кармане ложку, с которой он никогда не расставался.

— Да, здесь нечто организуется принципиально новое, есть где применить себя, — отозвался Хоржевский.

— И запишем кое-что в дневничок, — заключил я.

Андрей Вавилыч умеет бдеть! В то время как мы зевали на окраску и звуки первостепенного зрелища, он уже высмотрел.

В толпе, задевая всех своими неимоверно длинными ногами, лохматый, как чертополох, шёл с мешком на спине известный вам консультант. Значит, и он прибыл в нашем поезде.

— Пчела собирает пищу через воск, человек — через путешествие, — сказал по этому поводу Бринза.

— Он лишь указательный столб нового общественного движения, которое я могу возглавить! — воскликнул Хоржевский.

— Да, вижу, мы на большой волне, — заключил я, — а с неё всегда виднее море истории.

Но всегда реальнейший Андрей Вавилыч сказал нам:

— Вы мыслите плоско, а здесь более чем где-либо надо мыслить в глубину. Поэтому поспешим с устройством комнаты и продовольствия.

Пока мы добирались до гостиницы, пока добились номера, пока хлопотали о насыщении, Андрей Вавилыч пребывал в задумчивом молчании. Раза два он отводил коридорного в сторону, и они о чём-то совещались, звонил по телефону какой-то Дандуковой. Фамилия знакомая. Я пытался вспомнить. А-а! Ведь это фамилия главного инженера на Соединении. Инженер ещё понятно, но при чём тут «жена»?..

Внизу, в столовой, за обедом, настолько выдрессированным, что суп, действительно, казался супом, а каша — кашей, Андрей Вавилыч как бы соизволил предложить нам часть беспокойства. Он спросил:

— Помните Всеобщую Смету на 1935-й?

— Да, да, — хором ответили мы.

— Что представляет собой раздел — 8, графа — 2?

— …мы…ы-ы…

Вопрос повторён. Мычание наше повторено. Он объясняет:

— Смета на Среднеазиатский Институт Сказки.

— Да, да!

— В последующие годы эти ассигнования исчезли.

— Кажется, да.

— Почему же они исчезли?

— Ассигнования на Институт Сказки не исчезли, а, снятые с общегосударственного бюджета, перенесены на республиканский. Есть основание думать, что Институт Сказки существует и поныне. Тогда, в первую очередь, нам следует проверить его работу, поскольку Аврора Николаевна Дандукова — бывший директор Института Сказки.

— А ныне кто она такая? — спрашивает Бринза. — Хороша собой по-прежнему?

Понятно! Андреи Вавилыч не желает затруднять себя личным сбором сказок, если для этого были созданы Институты. Возьмём себе папки и будем расшифровывать.

Хоржевский, как всегда, оберегая интересы коллектива, заявляет:

— Простите, Андрей Вавилыч, но я не вижу связи. Мы направлены в Поли-Соединение, а не в Институт Сказки!..

Андрей Вавилыч сухо обрезает:

— Прежде всего… Прежде всего, вы направлены в моё распоряжение и подчиняетесь мне, и потрудитесь исполнять мои приказания. Но не подумайте, что я канцелярская крыса и меня затрудняет дать вам пояснения. Я их вам даю, если вы их поймёте. Аврора Николаевна Дандукова — ныне начальник культбазы Поли-Соединения. Главный инженер Поли-Соединения Тимофей Лукич Дандуков — её муж. Всё ясно?

— Ничего не ясно, — сказал Хоржевский.

— Значит, вы будете сидеть в номере и ждать меня. Я же в сопровождении секретаря иду к Дандуковым. Нас ждут.

Мы идём по городу…

Прямая, как доказательство наркоматовского отчёта, улица обсажена тополями прямыми, как восклицательный знак. За тополями, разнообразясь только ростом, стоят прямые дома с прямыми стёклами, за которыми, несомненно, должны жить только прямые души. Здесь и там, так и сяк, — всюду прямота и порядок, так что, если б не благодетельная манера номеровать дома, мы бы долго искали жилище инженера Дандукова, славящегося крупным талантом и вспыльчивым характером.

Стены его комнат разрисованы цветами, птицами рыжеватой масти, указывающими, между прочим, что художник из искусств всё же предпочитал геометрию.

Аврора Николаевна — женщина не из мелких. Своей свежей и русой вершиной она почти упирается в потолок. Муж её вполне мог бы гнездиться у неё на ладони.

Вёрткий, маленький, с огромным голосом, которым можно было б колоть бревна, он выскочил нам навстречу, размахивая списком людей, которые уже приезжали ревизовать.

— Вы — шестидесятая комиссия болванов, предполагающих, что они ускорят ход строительства нашего Соединения!

— Торопитесь, — спокойно говорит Андрей Вавилыч. — Сколько же минут вы уделите нам?

— Шестнадцать!

— Нам хватит и двух. Дело в том, что мне с вами разговаривать не о чем. Мы приехали ревизовать культработу, а не то, что делает главный инженер.

— Главный инженер делает следующее. По его письменному предложению директор Соединения все суммы, ассигнованные вами на культработу, перевёл на наши нужды. Я купил на эти суммы саксаул. Вы знаете, что такое саксаул? Не знаете! Так скоро узнаете, потому что отдадите меня под суд, а суд вам скажет, что Дандуков поступил правильно! Войне нужны не кино и концерты, а руда, металл, пушки! Я, батенька, срыл три поры, каждая по пятьсот метров вышины, и еще обязан срыть восемь.

— И ройте себе с богом!

— С богом — да, не с вами!

Андрей Вавилыч сделан из прочного и устойчивого материала. Его водомётом слов не вымочишь. Непроницаемый, как желоб, сидит он на прямом стуле перед инженером Дандуковым и отвечает тому с непреодолимой, железной логикой нашего учреждения.

Дандуков груб. Андрей Вавилыч указывает, что напрасно он, инженер, презирает концерты и кино. Ведь артисты и фильмы воспевают строительство, и как отдельный объект, при известных условиях, они воспели б его строительство и тем самым продвинули задачи, осуществляемые им, в массы. Инженер же говорит:

— Вот и отлично, что не было концертов. Благодаря этому я имею сейчас возможность видеть перед собой чучело, поющее о строительстве.

Андрей Вавилыч выразил опасения, что подобные действия добром не кончатся. Инженер же сказал:

— Не много добра и в том, что некоторые рты умеют жрать и переваривать сожранное лишь в глупости.

Андрей Вавилыч резонно заметил, что рот — жуёт, а переваривает желудок. Инженер сказал:

— Какой у вас желудок! У вас — исходящая.

Всё же Андрей Вавилыч победил, и победил тем, что оказался по ту сторону брани. В конце концов инженер захохотал и сказал, что Андрей Вавилыч нравится ему. В нём есть что-то от охладителя — прибора для замораживания воды. Но, к сожалению, он спешит…

С нами остается его жена. Большая и лёгкая в одно и то же время, — как судно без груза. Она скучает и ждёт, когда мы уйдём: ведь условлено, что завтра начнётся ревизия!

— До Поли-Соединения вы где работали, Аврора Николаевна?

— Директором Института Сказки.

— Как там было с питанием?

— До войны питание здесь вообще было хорошее. Видите, это всё на мне ещё довоенного уровня.

— Институт Сказки существует с…

— С 1935-го. Но был перерыв… — Она зевает. — Одно время он переименовался. В 1936 он назывался Институт Преданий Прошлого.

— Как интересно!

— Разве? — Она зевает пошире. — А в 1937 году его переименовал в Институт лже-Преданий лже-Прошлого. В 1938 году его назвали Институт Этнографии и Фольклора, а в 1939-м опять Институт Сказки…

— Что поделаешь, Аврора Николаевна. Жизнь для большинства индивидуумов и учреждений, — перипетия. Большой архив был?

Она смотрит на нас умирающими от скуки глазами и думает: «Да скоро вы уйдёте, будь вы прокляты!» Андрей Вавилыч понимает её настроение, но тянет: человек засыпающий иногда наскажет такого, что затем никогда и не вспомнит! Ему во что бы то ни стало надо создать впечатление, что беседует между прочим.

— Архив? Перед тем, как Институт распустили, у него в архиве… — Она зевает своим большим, как ведро, ртом и говорит: — Было около полумиллиона сказок.

— Ого!

Наконец-то. Ещё — адрес архива, и мы свободны.

Но до адреса куда труднее добраться, чем до количества сказок Она вспоминает какие-то вздорные пустяки, а сказать, что сделали с архивом и где он — не в состоянии. Читатель, пожалуй, возразит: а что, Андрей Вавилыч разве не мог справиться просто в Наркомпросе? Не мог! Наша первейшая обязанность — подойти и взглянуть в сказку незаметно, как бы невзначай. Мы приехали по другому делу!

Она вспоминает, вспоминает, вспоминает… В 1935, 1934, 1933, 1932, 1931, 1930, 1929, 1927… ух!..

Нам уже известна вся её жизнь, но адрес архива — нет!

Несколько лет тому назад её впервые увидел Тимофей Лукич. Он тотчас же расцеловал её здоровенные щёки и сказал: «Ну, теперь мы заживём лихо!» — и, не будь у него характера, благодаря которому он относился к жизни так неожиданно, подобно наводнению, он бы со скуки давно возле неё сломал ноги или вывихнул челюсти, зевая. Сластёна, с силой, которой хватило бы плечом вытолкнуть застрявшую в грязи трёхтонку, она поднимала бумажку, являя собой невыносимое горе и невероятный труд! Впрочем, трудовой список её в порядке. Это она умеет. Её даже чем-то и когда-то премировали, да разве и её муж — не премия!..

Мы выходим на улицу. Андрей Вавилыч говорит:

— Хотел бы я иметь такую жену в качестве коня, который повезёт мой прах на кладбище.

— Жаль, адрес архива не достали…

— Не достали, — ухмыляется Андрей Вавилыч. — А это что? — И он показывает конверт. Сбрасывая пепел с папиросы, он зашёл за спину Авроры Николаевны и там, на столике, увидал письмо, покрытое едва ли не двухгодичной пылью. Письмо адресовано в Архив Института Сказки. Андрей Вавилыч вынимает письмо. Аврора просит какую-то Женю прислать ей письма Вали, а то… многоточия. Туда же, тьфу!

Андрей Вавилыч бросает клочки письма в канаву и переписывает в книжку адрес архива. Он говорит, и я понимаю его:

— Впервые в жизни пошёл на преступление, украл чужое письмо. Ослабел. Пот замучил. Да и длинная дорога. Но, по-моему, говорить час с подобной бабой тяжелее, чем вымостить путь от центральной нашей столицы досюда.

— Да, с этой женщины все вопросы, как с клеенки вода. Она не живёт, а существует. Она к миру относится, как постоялец к плохой гостинице, где отовсюду дует и отовсюду воняет.

— Иванов, не бросайтесь в уподобления. Держитесь цифр и фактов. А это — изорванное письмо. Нет, не скажите. В ней есть что-то такое… я бы сказал… от восточной сказки… И не будь я, чёрт побери, сухим исследователем…

Все мы — люди. Андрей Вавилыч — тоже. Но там, где обыватель из низкого чувства способен сделать плетень на всю жизнь, огораживающий его душу, Андрей Вавилыч возьмёт лишь веточку, чтобы отмахнуть мух воображения!

— Ну, теперь соснём, Андрей Вавилыч.

— До сна ли, когда у нас в руках адрес архива! Я хочу сегодня же читать сказки!

Прямая улица, однако, действует на него, как итог в составленной смете. Небо напоминает нам, что всё-таки ещё зимние месяцы. Оно напряглось, как зоб, и вдруг оттуда начинает сыпаться на наши головы нечто среднее между снегом и помоями. Лоб, брови, щёки и весь низ лица мокры, а нос и бока слегка помечены белым. Под ногами обнажается земля такая мягкая, как после отлива моря.

Мы входим в гостиницу.

Бринза спит, грызя во сне местный лук, сладкий и воспламеняющий воображение. Хоржевский глядит на него с ненавистью. Он и нас ненавидит, как будто пять лет тому назад мы помогли ему крутить роман с этой Авророй Николаевной! Андрею Вавилычу плевать на сон и настроение своих подчинённых. Он велит им сопровождать его в старый Распорядок Города Двух Улиц.

Мы проходим Ботанический сад. Крепость, железный мостик, и перед нами такая неразбериха домишек, сараюшек, клетушек, лавчонок, что хочется убежать отсюда возможно дальше…

— Не отставать! — говорит Андрей Вавилыч.

Мы поднимаемся на холм.

Мы спускаемся со второго, шестого, сорок восьмого холма.

Переходим пятидесятый, сто сорок второй арык…

— Здесь архив Института Сказки?

Некто в халате… наполняется весельем и услужливостью.

— Какой сказка? Есть разный сказка. Есть бабушкин сказка, есть девочкин сказка.

Он перечисляет всех своих родственников, которые имеют каждый по собственной сказке…

— Ещё есть сказка чужая. Есть сказка у моего друга…

Мы узнаём, что архив Института Сказки переехал и нам надо идти теперь ещё через сто восемьдесят семь переулков, пятнадцать площадей… и сто один огород!

Мы — подчинённые. Мы тупо смотрим на Андрея Вавилыча и ждём его приказаний.

Он же: указывая на груду бумажного пепла, спрашивает:

— А это что такое?

Весёлый сын Азии растягивает своё широкое лицо в улыбку:

— Удобрение, — говорит он.

…Покинув этот голос, заслуживающий полной веры, мы устремились дальше.

Улицы по-прежнему плохо содействовали нашему движению.

Внезапно, перемахнув какой-то железный мостик, мы очутились возле Ботанического сада. Прямая улица опять простиралась перед нами.

И удивительно. В этом городе было не только два распорядка домов. Здесь даже было два климата. Здесь, на прямой улице, светило уже полное солнце, взмётывалась пыль.

Ветер жесткой воли Андрея Вавилыча, как бичом, гнал нас. Пробежавши машинально несколько кварталов, мы, по его приказу, повернули опять к закоулкам старого распорядка. Но тут судьба, словно желая дать возможность отдохнуть нашей голове, развернула перед нами удивительную картину, причём палками, на которых развертывалось полотно, были тополя.

Среди толпы эвакуированных и здесь рождённых, среди мальчишек, продававших папиросы и марки с портретами Навои, среди костылей, тряпок, перманентов и губной помады, мимо раструбов радио, усердно доставляющих нам скорбные напевы, шёл рослый молодой мужчина с прямым носом и русыми кудрями. На голове его, — слегка наклонённой влево, — обволакивая кудри сиянием, сверкал поразительно красивый шлем. Бляхи, аккуратно соединённые, волной спускались по его туловищу, так что оно походило на чемодан, обитый свежими медными пластинками. Его толстые икры овивали ленты, начиная от самых сандалий, которыми он усердно печатал асфальт тротуара.

Я впервые видел такого красивого дурака. Но толпе, должно быть, он был уже не в диковинку. Только два-три мальчишки крикнули ему что-то не очень лестное.

Андрей Вавилыч схватил меня за руку:

— Мы бредим. Галлюцинация.

Бринза сказал:

— По-моему, это новая форма для поваров, чтобы проголодавшиеся бойцы видели их издали.

— По-моему, скорее для агитаторов, — возразил Хоржевский.

Я же высказал соображение, что это вообще новая форма для некоей формирующейся ударной армии.

Андрей Вавилыч судорожно разжал губы. Я, право, затрудняюсь подобрать соотносящиеся определения, которые бы вполне передавали выражение его лица. Боюсь сказать, но там читались и растерянность, и недоумение, и радость. Он было двинулся вперед, к тому медному дяде, но опомнился:

— Сворачивайте, — сказал он сурово.

У самого поворота в переулок мы встретили ещё подобного типа. В одной руке он держал круглую штуку, по объёму раз в десять больше сковородки, а в другой руке у него была палка с длинным наконечником.

— Сворачивайте! — уже совсем не своим голосом закричал Андрей Вавилыч. — Сворачивайте, пока мы не сошли с ума.

И вот опять эти домишки, кривые, горбатые, рваные, начали отсрочивать нашу встречу с желаемым архивом.

Излив достаточно энергии и ругани, мы выскочили на площадку. Мы увидели мечеть, похожую на фазана. Здесь должны храниться сказки. Где же они?

Вышел мулла, чрезмерной худобы и испуга. Дёргая себя за длинный красный нос, он сказал, что да, архив был здесь, но так как завтра приезжает имам для проповеди на оборонную тему, то архив перевезли в чайхану, в другую сторону города. Были ли у него поползновения сжечь архив? Нет, как возможно. Он так уважает архивы нашей страны, — ведь это архивы социалистического общества, перестраивающего мир, архивы правды… Хоржевский выразил желание объясниться с муллой на эту тему, но Андрей Вавилыч выгнал нас из мечети, как труба изгоняет из себя пар.

Подсохло. Пыль ещё не поднялась, и твёрдый лёсс способствовал нашей скачке по старому распорядку.

К вечеру мы добрались до указанной нам чайханы. Жители, словно цементом скреплённые чаем с полом и с мисками, которые они называют «пиалами», долго не отвечали нам. Наконец они засвидетельствовали, что под ними находится подвал, а в нём, — кто в этом уверен, — архив.

Чистейшая правда, но у этого таинственного архива нет определённого местопребывания! Кое-где на стенках подвала мы разглядели несколько расплывшихся листочков, да в углу таяло кое-что похожее и на бумагу, и на снег, и на какие-то замысловатые инфузории, а может быть, и на головную боль.

Мы вышли наружу и спросили чайханщика: не имеет ли он обыкновения разжигать архивом самовар. Он ответил, что правильное движение тепла зависит от правильного топлива, а там написано такое, что и самовары тухнут! Я твёрдо знаю, что он не лгал. И спросил его: а сколько же автомобилей увозило отсюда архив Института. Он ответил с той же достоверностью, что увозил один ослик, да и тот вёз телегу не потея.

…Мы выскочили в центр старого распорядка.

Перед нами находилось изящное зданьице, похожее на разбитую бутылочку для вспрыскивания духами. Здесь выдают набор той сотни удостоверений, которые потребуются в вашей жизни. Вернее, — выдавали когда-то. Теперь здесь — швейная фабрика. Она строчит, строчит…

— Какой архив? Сказки? Местком потребовал их увоза. Там одни неприличности, а у нас молодые девушки работают…

— Где же он, боже!

— Да никак местком его на Курсы Акробатического Мастерства отправил. Там подстилка для прыжков нужна…

Потеряв всё столичное достоинство, мы центробежно устремились к Курсам. Вот и вывеска Курсов с буквами вишнёвого цвета.

— Сюда нельзя, граждане. Здесь — лазарет и никаких архивов.

— Дайте нам коменданта!

— Я — комендант. Что вы орёте! Архив? Архив затребован в Шейхантаур. Гражданин, если вы не знаете, где Шейхантаур, то я кормовое довольствие получаю не для того, чтобы вам указывать таковой.

Мы стоим посреди улицы и чувствуем себя достойными всяческого порицания.

— Все мои рассуждения, — говорит Андрей Вавилыч, — сводятся к следующему заключению. Шейхантаур! Там, по старинному преданию, вышел, закончив своё путешествие по подземному царству, Александр Македонский…

Какой-то прохожий с лицом матовым и словно бы навощённым остановился возле нас и решил, — почему, не знаю, — соблюсти приличия. Он сказал:

— Вы ищете «Александра Македонского?» А вон же он, в Шейхантауре! Повернёте направо и уткнётесь в Шейхантаур!

И он пошёл от нас. И ветер мотал его шинель, по всем признакам уже трижды пропитую своими владельцами.

— Ба-а! — воскликнул Андрей Вавилыч. — Да он говорит о кинофабрике, где снимается «Александр Македонский». И сюда же ехал длинноногий консультант!..

— И оттуда же вышел, — подхватил я, — тот красавец в золотом шлеме, которого мы встретили. Это просто актёр, играющий роль великого полководца, обнашивает свой костюм!

Глинобитная стена с проходной будкой и зелёной низенькой дверью охраняла высокие замыслы знаменитых кинематографистов. Мы вошли в проходную, но оказалось, что нас никто не вызывал, и, значит, на фабрике нам делать нечего. Мы согласились с проходным сторожем и пошли дальше.

Под куполом мечети был проход. Из него пахло шашлыком, резиной, протухшей водой, заграничным коверкотом. Мы вошли в проход и сделали несколько шагов. Шашлык жарили в крошечной лавочке, но выдавали его по большим специальным ордерам Наркомата Пищи и Вина. Резиной несло от сапожника, который расположился возле озерка, величиной с письменный стол. Озеро, разумеется, пахло водой. Что касается материи, то возле озера находилась дирекция кинофабрики, куда можно было войти и без пропуска и без надобности.

Андрей Вавилььч приказал нам ждать и вошёл в дирекцию один.

Он вернулся быстро.

Мы обогнули здание дирекции и уперлись во что-то фанерное, являющееся, по-видимому, частью древнего замка. Андрей Вавилыч провёл пальцем по фанере, и сквозь толстый слой краски мы разглядели строчки. Андрей Вавилыч прочёл вслух:

— «И здесь Искандер Двурогий сказал жене своей Роксане…» Затем Андрей Вавилыч сказал:

— Вот и всё, что осталось от архива Сказки. Архив оказался бесхозным, и им оклеили фанеру декораций.

8

Наверное, я буду вечно изумляться Андрею Вавилычу. Мы, войдя в номер, от усталости свалились где попало, а он сел за письменный стол и стал что-то вычислять. Немного спустя он сказал:

— Откиньте смущение, если недоумеваете и плохо разбираетесь в моих действиях. Вы ещё слабо доверились мне, и я замечаю у вас колебание. Возьмём Хоржевского. Что я в нём замечаю? Он считает себя выше меня и думает, что без меня больше принесёт пользы обществу. Но он должен понять, — и поймёт! — что его интеллект давно подавлен моим. Всё, что он будет теперь делать самостоятельно, — обречено на гибель. То же самое с Бринзой. Вера в целесообразность моей воли требует послушания и полного подчинения мне. Когда у вас явится такая вера, вы спасены! Все мои предостережения будут вам на пользу, и вы процветёте.

Правильно! Вопрос поставлен в лоб, умело и вовремя. Хоржевский пропищал что-то вроде того, что, мол, для послушания мы целый день гоняли по грязи, разыскивая архив, который никакого отношения к нашей командировке не имеет… Бринза осмелился подхватить:

— И ещё кормясь такой пищей, которая живот не наполняет, а наоборот, так сказать, лишь окуривает.

После Бринзы и я осмелился высказать несколько слов. Я сказал, что, по-моему, — хотя я ещё не понимаю, в чём, — но Андрей Вавилыч прав!.. Андрей Вавилыч наградил меня ценным похлопыванием по плечу и вернулся к письменному столу.

— Не понимаете, зачем бегали? — спросил он. — Да вам и совершенно незачем понимать. Разве верёвка коловорота понимает, что она сверлит дыру? Разве катыш, камень, понимает церемонию, с которой несётся по своей орбите земная сфера? — И он обратился к Хоржевскому. — Вы, кажется, сказали, что Институт Сказки не имеет отношения к нашей задаче? А не в результате ли сегодняшних поисков вам прояснился характер Авроры Николаевны Дандуковой, если бы даже раньше вы её и в глаза не видали? Если сотни и тысячи сказок разбазарены, а огромные народные средства буквально превращены в дым, вы имеете основание думать, что она ценный работник на Поли-Соединении? И когда, — теперь, когда ответственность каждого из нас утроилась и удесятерилась? Будете спорить с тем положением, что на основе архива Института Сказки вы априори выведете заключение о роли Авроры Николаевны на строительстве?

— Что ж тут спорить, — сказал припертый к стене Хоржевский.

— Аврора Николаевна знает, — сказал я, — восточные языки и давно живёт здесь, с детства…

— Недостаточно знает, недостаточно долго живёт здесь! Ведь Институт закрыли, а сказок нету, и добиться невозможно, почему закрыли и почему разбазарили сказки!..

Хоржевский сдался ещё больше:

— По-вашему, Андрей Вавилыч, нас в Соединении ждут трудности и загадки.

Андрей Вавилыч выразил мнение, что загадки людям, вооружённым методом Наркома УИВЭО, не страшны, а трудности — преодолимы. После этого он сказал, что хочет поискать папирос и предлагает мне пойти с ним, а остальные должны отдыхать. Когда мы вдвоём оказались на улице, я спросил:

— А не кажется ли вам, Андрей Вавилыч, что вы вскрыли для них одну сторону дела?

Андрей Вавилыч ответил:

— Подчинённый тем и определяется, что знает одну сторону дела. Если он будет знать всё, он ещё вознамерится иметь своё суждение, а это совершенно не для чего. Зачем кому бы то ни было знать, что я ищу сокровища Александра Македонского!..

— Но я-то знаю.

— Вы — историк и как таковой умеете хранить тайну. Но, направляя течение вашей истории, я всё же и вам не всё открываю. Что поделаешь! Война есть война. Она требует системы неограниченного правления. А я веду какую-то часть военных замыслов. Вы уж извините мои недомолвки, они неизбежны.

Он шёл обычным своим шагом, методическим и придающим ему большое значение. Были сумерки. На лице его читалось, что мысли внутри его всё приумножаются. Словно полноводная река, текли они, в одном месте создавая промоины, в другом нанося землю. То ли отягощённый естественным приростом мыслей, то ли желая подкрепить доказательство, но Андрей Вавилыч сказал:

— Начаты съемки фильма «Александр Македонский». Оказана доверенность, открыт кредит. После прошлого нашего нагоняя найден хороший счетовод. Отчётность в порядке. Казалось бы, осуществляй замысел, зритель ждёт. А фильм не снимается и не будет сниматься. Чего ради? А того ради, что некому и нечего снимать.

— Андрей Вавилыч, что я слышу!

— Вы слышите голос истины, дружище. Я был у директора фабрики. Он там человек новый, — впрочем, там всегда новые люди, — и он был крайне удивлён недоразумением, благодаря которому уничтожили архив сказки. Он родом из этих мест, и фантазия его народа близка его фантазии. Благодаря этому обстоятельству мы быстро нашли общий язык, и он разрешил мне посмотреть трудовые списки постановщиков и актёров фильма. Режиссёр — бывший дипломат, проходивший Высшее Училище Дипломатии, между прочим, вместе с инженером Дандуковым…

— Разве инженер Дандуков…

— Обождите, к нему мы ещё вернёмся. Дальше. Актёр, играющий роль Александра Македонского — по специальности геолог. Актриса в роли Роксаны, — помните, красавица? — инженер, специалист тяжёлого машиностроения. В роли военачальника Пердикки — автомобилист, гонщик, пробежавший полтора миллиона километров. В роли Спитамена, вождя восставших бактрианцев, — знаток туранских наречий, личность, окончившая бывший Лазаревский институт! Кроме того, там есть лётчики, железнодорожники, биржевые маклера, раввины, водолазы, альпинисты, но людей со специальным актёрским и кинематографическим образованием нет! Мало того, сценарист, уже известный вам длинноногий консультант, — археолог, знаток Древней Греции, написавший о новейших раскопках пять опубликованных работ и десять приготовленных к печати, — общим тоннажем в сто двенадцать печатных листов…

— Андрей Вавилыч! Вы потрясли меня. Объясните скорее!

— Всё уже объяснено, когда я сказал, что фильм не снимается и не снимется. Они, подобно нам, — ищут сокровища Александра Македонского!

— Они?!

— Да, они. Причём они, как видите, оснащены и подготовлены гораздо лучше нас. Подготовку к экспедиции они вели годами, для чего все перешли в кинематографию, — ничто так не способствует передвижению по нашей стране, как кинематография.

— Но задание, чьё у них задание, Андрей Вавилыч?

Мой начальник безмолвствовал.

Мы встали в очередь. Вечером в учреждении люди более снисходительны, и нам быстро выдали крупный ордер на папиросы. Благодаря тому, что Город Двух Улиц отстоял далеко от фронта, все окна в нём светились приятным жёлтым светом и, минуя возлежащих, целующихся, спорящих, мы довольно быстро нашли склад табака, получили искомое и повернули к гостинице. Выкурив две папиросы, Андрей Вавилыч заговорил:

— Я сделал подробное исследование о моих словах — не заблуждаюсь ли я? Разве я глуп? Подождите, подождите… По всем основаниям и удостоверениям моей личности — в глупости не замечен. Выгода, прибыль от заблуждений? Какая же? Ведь обнаружив врагов, я, естественно, должен буду с ними бороться, а их много, и они все крупные специалисты, со связями, с доброжелательным отношением, как и ко всем специалистам… Борьба предстоит упорная, и я — не откажусь, ибо я уверен в своей правоте.

— Андрей Вавилыч, но если, боюсь сказать, смежное задание?..

— Никогда!

— Тогда они ради чего же?

— Я не берусь ещё утверждать, но не исключена возможность, что по заданию другой стороны…

— Другой?

— Да.

— Фа-а…

— Именно. Надеюсь, вы примете во внимание то, что Аврора Николаевна тоже обучалась в Высшем Училище Дипломатии!..

— Она?

— Восток.

— Значит, вы имеете в виду, что и Дандуковы и люди, создающие фильм «Александр Македонский», одного и того же…

— Боюсь утверждать. Будем собирать материалы, делать сводки, а там доберёмся и до выводов. Кто знает, может быть, и не нам даже придётся делать заключительные выводы, — добавил он со скромностью, ему всегда присущей.

— Значит, архив Института Сказки уничтожен умышленно? Они, подобно пчёлам, изъяли мёд из цветка и покинули его?

— Боюсь утверждать. Но всякому покажется странным, что от многих тысяч разнообразнейших сказок осталась, словно в насмешку, одна строка… «И тут сказал Искандер Двурогий жене своей Роксане». Что он ей сказал? Может быть, шифр сокровищ, а она, дура, не поняла.

Андрей Вавилыч справедливо разделил папиросы, мы выкурили по одной и легли спать, каждый по-разному вспомнив Главную Столицу и каждый подумав, что не скоро туда вернётся. Андрей Вавилыч заснул быстро, а я стал засыпать, уже когда брезжил рассвет. Меня разбудило лёгкое подергивание за руку. Я раскрыл глаза. Рассвет едва ли умножился вдвое. Перед моей кроватью, на корточках, в нижнем белье сидел Хоржевский и рядом с ним, завернувшись в одеяло, толстомордый Бринза.

— Тсс… — сказал шёпотом Хоржевский. — Не будите начальника. Он вас держит при себе, а мы имеем к вам совершенно конфиденциальный разговор во имя блага общества.

— И вашего желудка, — добавил Бринза.

— Слушайте! Вы знаете, что мы проблемы взаимоотношений индивидуума и коллектива решаем в сторону коллектива, ради которого готовы на всё?..

— Чтобы насытиться любовью и продовольствием, — добавил Бринза.

Тут — шёпотом они сцепились спорить, а я и уснул.

Прежде чем сон развернулся, Хоржевский опять разбудил меня. Я видел перед собой его бледное лицо. Он, видите ли, мучается и полностью не подчиняется Андрею Вавилычу из-за отсутствия масс! Андрей Вавилыч понимает массы, и массы его понимают, — где же инициатива, где руководство?.. Я сказал со злостью:

— Шесть часов утра, чёрт возьми! Дайте мне возможность уснуть.

— Какой же тут сон, если отныне я решил быть самостоятельным, и меня не запутаешь разными там измышлениями!

Тут я ему сказал, что если уж он так хочет быть самостоятельным, то пусть разбудит Андрея Вавилыча и передаст ему своё решение. Посмотрим тогда, долго ли удержится на Хоржевском наркоматовская «броня». Хоржевский задумался, а я, завернув голову одеялом, уснул.

9

Сострадательный голос, словно боясь привести нас в отчаяние, говорит нам, что подана машина. Мы выходим. Утреннее солнце, как услужливый носильщик, освещает наши чемоданы. Перед подъездом гостиницы машина и шофёр. Шофёра зовут Груша. На ногах у неё нечто, зафрахтованное ещё в ином веке в качестве ботинок. Это сооружение лопалось и портилось каждую минуту, так что непонятно — машину ли она чинит или ботинки.

Смешивая ужасающий грохот с шипящим трением, окропляя прохожих комками грязи, мы долго имели впереди себя испуганные дома города, опасающиеся пожара или взрыва от нашего движения. С прискорбием отпустив город на волю, мы выбрались в степь и здесь, согласно старому обычаю, свалились в канаву.

— Дела ещё идут! — воскликнул шофёр и, подмигивая нам, начал производить расследование своей машины.

Мы с боязнью и удовольствием оставили её позади себя и сели на краю канавы. Андрей Вавилыч спросил, кто следует за нами и нельзя ли попросить, чтобы нас подвезли. Бринза, самый крупный из нас, и пострадал крупнее: одна щека у него была сворочена в сторону, левая рука в крови. И всё же он желал ехать на этой машине сызнова! Он нас утешил тем, что нам ведь не вздыхать о богатстве, поскольку мы люди все служащие. Высказав всю правду, он отправился помогать шофёру, который заклеивал лопнувшую камеру. Шофёр встретил его улыбкой, видимо, имеющей для Бринзы такой вид, при котором Бринзе хотелось встать к ней на самое короткое расстояние.

Настолько же, насколько Бринза преисполнился надежд и благоволения к людям, настолько Хоржевский был печален и уныл, словно внутри его вырастали шипы.

— Не к добру, — сказал он пронзительным своим голосом, — что-то нас ждёт плохое…

Время дозволяло ему впустить достаточное количество этих мрачных мыслей. Шофёр, повернув к нам веснушчатое лицо, восклицал, что «дела ещё идут», и тотчас же машина его делала скачок в сторону и с некоторым жеманством упиралась во что-нибудь такое, к чему добрая машина не должна прислоняться ни в коем случае. Один раз мы въехали в кучу навоза, другой — в побитые бутылки, а третий — в казармы, где нас часовой встретил выстрелом. Тут всякий начинал говорить под влиянием своих чувств, а попозже Андрей Вавилыч заключил:

— Я не в состоянии так много расходовать средств жизни.

К счастью, благодаря помощи Бринзы, который вдруг проявил недюжинные способности автомобильного мастера, мы имели полную возможность отдыхать сколько нам хочется.

В середине вторых суток Бринза совсем, — от восторга перед дарованиями шофера, — превратился в знак восклицательный. С трогательной чувствительностью он рассказывал собравшимся возле нас, которые тоже отправлялись на строительство Соединения, но никак не могли доехать и дойти, — какие превратности судьбы пережил он, Бринза, и как из запутанностей быта он переходит сейчас к полному перевороту. И, охватив руками толстые щеки, он глядел на увесистого шофёра с таким видом, как будто мог испортить его своим дуновением.

Странно, что и Хоржевский прилаживался к ней и так и сяк. Он объяснял это тем, что Груша обладает большим количеством знакомых, а его в таких случаях интересуют качества людей: к чему они готовятся, что измышляют.

Людей, действительно, подходило много, но то ли наша машина не внушала им доверия, то ли они не торопились и встречные чайханы вполне удовлетворяли их как дорожные приюты, — ни один из них не просил подвезти его, хотя с Грушей они любезничали напропалую. Вслушаться в их разговоры, то становилось понятным, что они не торопятся. Куда там! Прописка, продкарточки, отсутствие жилья, топлива, воровство, утеря знакомых по дороге… Они сокрушенно охают, приводят друг друга в отчаяние, проливают слёзы…

Андрей Вавилыч записывает. По-моему, труд напрасный. Здесь столько несчастий, что, как столетиями запущенный сад не расчистить, так и тут не поможешь. Впрочем, памятуя его намёк, что подчинённому известны не все замыслы начальства, я безмолвствовал.

В начале третьего дня, когда у нас вышли продукты и Андрей Вавилыч заполнил жалобами шестую записную книжку, он сказал:

— Я более чем когда-либо расположен к мнению, что мы присутствуем при попрании справедливости и при появлении веры, что её, справедливость, необходимо реставрировать! Здесь это тем легче, что творения философов и художников подняли значение строительства Соединения, а успехи научной мысли закрепили его. Следовательно, стремящиеся туда на работу, измученные разными невзгодами, тем самым стремятся к восстановлению своих прав. Вижу, что если уничтожить сопротивление негодяев соответствующим инструкциям и резолюциям, бросив искру истинного инструктажа, произойдёт великое очищение воздуха. Не сомневаюсь в трудностях, но…

В степи торчали курганы, похожие на нарыв в углу глаза. Говорят, летом возле них летают комары с жалом величины ужаснейшей. Машина, должно быть, напутанная комарами, долго кружила без толку возле каждого кургана.

Учтиво расставшись с последним курганом, мы вступили в хмурую пустынную область, пересекаемую рядом холодных горных речек, заваленных грудами галек и валунов. Воды в речках мало…

Вид валунов внушал нашему шофёру головокружение. Он раза три ткнулся в них, помял капот, а затем, как сумасшедший, разбрасывая гальку и щебень, ринулся вверх, вдоль русла реки.

Покинув валунное и галечное русло, мы, неизвестно для чего, стали домогаться другого, и оно с приветливостью ада раскинулось перед нами.

Эта река имела к нам особое расположение. Она не только обладала основным руслом, но имела ещё штук двадцать притоков, каждый из которых не прочь был вступить в интрижку с нашей машиной, бросая ей под ноги валуны и гальки.

Мало того, река и её притоки, очевидно, расположенные к нам необыкновенно, решили побаловать нас невиданным зрелищем. Специально для нас, думаю, потому что никто более не смотрел на это, — река и её милые дети глубоко врезались в плато и образовали величественное мрачное ущелье со скалами, имеющими вид неотполированных колонн. Скажу прямо — колонны хороши на вновь отстроенных домах, но они отвратительны, когда вы в ущелье и вдобавок голодны и голова ваша болит от выхлопных газов и качки, непрестанной, всё увеличивающейся.

Наш шофёр вздумал проявить знания, приобретённые им в средней школе с краеведческим уклоном. Он объявил, что река носит древнее название «Река кузнецов» и что здесь много находок древнего кузнечного железа. Андрей Вавилыч, памятуя о своём любимце Александре, которого он совал всюду, как мамаша нежно любимого сына, немедленно решил проверить древнее кузнечное дело.

Мы стояли у правого высокого берега, украшенного великолепной вертикальной стеной из местной пыли, должно быть, ожидающей ветерка, чтобы подняться вверх. Кузнецы работали на той стороне реки, и туда-то направился Андрей Вавилыч. Хоржевский пошёл было за ним, но остановился.

Бринза решил проверить качество лёссовой стены. Как измерительный прибор он взял снова лопнувшую камеру. Шофёр, не споря, решил сопровождать его в этих исканиях.

— Нам же сюда, — сказал Хоржевский, указывая на Андрея Вавилыча, который, сняв сапоги, босиком прыгал по холодным камням, переправляясь на ту сторону реки. — Бринза, нам сюда!..

— Вам туда, а мне сюда, — ответил, смеясь, Бринза. — Мне кажется, что эти отложения похожи на муку, хочется проверить. Я давно слышал, что этот лёсс едят.

Андрей Вавилыч окликнул Хоржевского. Кузнецы — масса, а работа масс кому более известна, как не Хоржевскому. Но тому хочется тоже попробовать — съедобен ли лёсс, хотя, с другой стороны, он знает цену наркоматовской «брони». Он вздыхает и идёт за Андреем Вавилычем.

Тишина. Я караулю машину и наслаждаюсь отсутствием движения. Всякий, кто много ездит в теперешнее время, способен определить степень вины и наказания, которые испытывает человечество. Понятен становится лозунг — любите друг друга и меньше двигайтесь!..

В разрезе лёссовой стены послышались аплодисменты. Я удивленно поднял голову. Это гигантская стая диких голубей вылетела из ответвления каньона. Что могло испугать их? Я вспомнил, что туда ушёл Бринза. Не успел я осмыслить обстоятельства, при которых голуби могли быть встревожены по всему каньону, как земля подо мной заколебалась, кто-то словно ткнул мне в ноги, — и в ста метрах от меня часть лёссовой стены, как будто лишённая подпора, рухнула в реку, которая немедленно забурлила и, потеряв равновесие, начала вздуваться.

Волны, цвета шалфея, подкатывались уже к машине. Волны ворочали валуны. Я человек не робкий, но стихия на меня действует. Кожа у меня стала гусиной, и дрожащим голосом я воззвал к Андрею Вавилычу и к шофёру.

На вершине обрушившейся стены появились Бринза и шофёр. На одной руке у него повисла девушка, на другой — камера, по-прежнему не заклеенная. У них такие умильные лица, как будто они способствовали человечеству в чём-то совершенно для него необходимом и важном.

— Машину унесёт! — крикнул я.

— Дела ещё идут, — отозвался шофёр своей обычной поговоркой, и мы начали толкать машину вверх, в то время как волны толкали наши ноги, а на той стороне подталкивал наше напряжение Андреё Вавилыч, державший в объятьях тяжёлый кусок древнего шлака, взятый, видимо, им как свидетельство, что здесь побывал Александр Македонский.

Спустя несколько времени мы вкатили машину на пригорочек и стали любоваться зрелищем, как Андрей Вавилыч переправляется через реку по валунам, балансируя глыбой шлака и хватаясь за Хоржевского, который кричал, что это не входит в его служебные обязанности. Впрочем, если они падали в реку, то более или менее благополучно.

Девушка села за руль, расставив части своего тела с той тщательностью, с какой хвастливый хозяин расставляет свои вещи, когда ожидает дорогих гостей. Но пришедшим было не до неё. Хоржевский дрожал, как воздушное растение под ветром, и с него лилась вода, и он, по всей вероятности, не сомневался, что уже не сможет быть полезным для коллектива. Андрей Вавилыч рассказывал об остатках древнего металлургического центра. Куча древних шлаков диаметром в 336 шагов и высотой до 8 метров. А, подумайте! Дальше ваш глаз встречает вторую груду шлака… Для чего им нужно было так много металла? Какое они сооружение делали? Своды для какой камеры?..

— Для хранения ручного багажа! — сказала со смехом девушка, давая гудок.

Мы спускались вниз.

Вдали показались опять курганы и что-то плоское бурое, похожее на заклинание. Девушка сказала, что это степь перед большой Рекой, а за цепью курганов мы увидим Соединение. Мысль о расставании дурно повлияла на неё. Вертя баранку одной рукой, она достала кисет и свернула папироску.

— Вы даже и представить себе не можете, сколько правды в ваших словах относительно ручного багажа, — сказал Андрей Вавилыч многозначительно.

Девушка поняла его по-своему. Она сказала:

— Да ведь как же неправда, когда он меня оставил в ручном багаже. Я ему за такую проделку все кишки выпущу!

Усталость уничтожила в нас расположение к слушанию воспоминаний, сколь бы они ни казались заманчивыми. Мы молчали. Однако девушка не унималась. Пожимая одной ногой рычаг, а другой — Бринзу, она погрузилась в тяжёлые воспоминания:

— Три года, а то и меньше мне было. Мы тогда москвичи были. Он у меня служил в учреждении, счетоводом. Отец мой! У него приметы есть три, я их вспомню… я для них нож точу…

Она полезла куда-то и достала длинный нож, источенный наполовину. Сверкнув им в воздухе, она положила его рядом с собой и скорбным голосом продолжала:

— Он меня садит в корзинку и говорит: «Ты, Груша, сиди в корзинке и не пикни», и сдал меня на хранение. Он меня сверху прикрыл материей, а я была ростом маленькая тогда, и сижу в корзинке, а он пошёл с матерью насчёт такси торговаться, потому что с корзиной в такси могли взять дороже. Он торгуется и говорит матери: «Я сторговался, а ты поди принеси корзинку с живой птицей». И сел в такси, а мама пошла за корзинкой, а он на том такси на другой вокзал и уехал навсегда, потому что получил предписание уехать в командировку длительную, на год, и взял для этого случая новую жену. Мать помирает и говорит мне: «Груша, жизнь, она сталкивает. Она столкнёт. Когда будешь резать, так старайся наклонить его голову к корзинке, чтоб туда она, злодейская, упала». Вот я и корзинку вожу и нож точу…

Андрей Вавилыч спросил, и голос его, как мне показалось, был несколько стеснённый:

— И давно вы его точите?

10

Девушка сказала с раздражением, словно Андрей Вавилыч оспаривал у ней право на месть её сбежавшему и подлому отцу:

— Я точу достаточно. Он — острый. Хотите попробовать?

— Кто же пробует ножи во время движения автомобиля, — сказал Андрей Вавилыч. — Да и напрасно вы с ножами ходите. Присутствие ножа приводит в ажиотаж.

— Нет, у меня стаж этих страданий достаточный, — сказала задорно девушка и опять выхватила нож. — Хватит, сгруппировали обиды и огорчения! Теперь мне пора! Никакие лекарства ему рану не заживлят, никакие хирурги не зашьют, хватит.

— Совокупность ваших обид мне вполне понятна, — сказал Андрей Вавилыч, — но возможность встречи с вашим отцом, мне думается, преувеличена…

— Как же преувеличена, если мне был факт, видение, — воскликнула девушка, огибая какой-то столб с воем и лязганьем всего железа, которое только имелось в нашей машине. — Мне было предчувствие.

Она вытерла рукавом Бринзы слёзы на больших выпуклых глазах и продолжала:

— Было третьего дня видение. Входит это моя покойная матушка, как сейчас вижу. В руках полотенце, и говорит: «Груша, у тебя нож твой готов и также корзина?» «Ах, — говорю, — матушка, всё готово, а только скажи, где его встречу и какие окончательные приметы». «А такие, — говорит, — ах, дочка, приметы, что он приедет опять в командировку и в руках портфель, и шея красная, толстая, а на правой руке есть мизинец, и на том мизинце конец расплющен в железнодорожной катастрофе…»

Андрей Вавилыч судорожно схватил меня за руку. Он глядел на меня, разиня рот и выпуча глаза. Затем поспешно натянул на руку перчатку. Боже мой, я вспомнил, что мизинец у него на руке действительно смят и действительно в железнодорожной катастрофе несколько лет тому назад! Приведённый в крайнее удивление, я в ужасе ждал дальнейших слов шофёра.

Но случилось так, что Бринза вдруг почувствовал к ней неожиданный прилив нежности и положил ей свою большую руку на колено. Она вся содрогнулась и потеряла третью примету. Мы же не имели сил спросить. Когда сила сцепления несколько ослабла, девушка продолжала:

«И встретишь его, — говорит, — ты в полдень при цветенье урюка, когда каркнет свинья». И я так понимаю, что не узнаю отца и битва произойдёт инкогнито. Вот, сказывают, девушек скоро будут мобилизовывать, а он, наверное, уже у немцев, и там мне его придётся резать!

Андрей Вавилыч, закутывая шею шарфом, сказал с усилием:

— Глупости всё это. Промёрзли, вот и верится. Вы бы, товарищ шофёр, увеличили скорость машины. Нельзя же трое суток ехать!..

Хоржевский, весь посиневший от холода и ещё более синея от притесняющих его воспоминаний, сказал:

— Извините, не глупости. Что мы видим на противоположной стороне? Весьма малое. Значит, предчувствия есть. Ну, вот, например, какой я поверенный, чтобы на меня распространялось предчувствие, а, тем не менее, я обуреваем предсказанием Юлия Цезаря. Чего смеётесь? Мой отец преподавал в средней школе историю и математику, и однажды, когда мой отец был холост, к нему во сне явился Юлий Цезарь и говорит: «За антимарксистское преподавание истории ты будешь наказан. Твой сын убьёт твоего брата». Сон глупый, понимаю, но было в нём какое-то звучное сочетание слов, и отец поверил. Не пожелал жениться. Но течение сложилось так, что ему пришлось жениться. «А, вот как вы! — говорит мой отец. — Так я женюсь, но с ней сволотой, лично жить не буду!»

— Разве это возможно для человека? — в удивлении спросил Бринза.

— Мой отец был превыше человека. Это был, так сказать, наконечник в человеческом роде. Если он горел желанием, если он метил, — он исполнял! И что же вы думаете. Моя мать однажды на празднике поела квашеной капусты и с этого забеременела…

— Я не хочу оскорблять памяти вашей матери, — сказал Бринза, — но мне принцип дороже всего. При всяких возможностях можно забеременеть, но при квашеной капусте…

Андрей Вавилыч сказал встревоженно:

— Нет, я что-то слышал в таком роде, какой-то медицинский светило цитировал. Продолжайте, Хоржевский.

Хоржевский продолжал:

— Родила она. Тогда отец сказал: «Предсказание Цезаря исполняется. Но поскольку Муссолини и римляне в своей политике засыпались, я предполагаю обмануть Цезаря». И он взял да и переменил фамилию, имя и отчество. Жил в Москве, а переехал в Самару. Но и этим он не удовольствовался. Он из Самары отправился в Мурманск и здесь опять переменил вывеску. Кроме того, насколько мне известно, он менял её в Перми, Хабаровске и, последний раз, в Харькове, так что тени Цезаря не отыскать меня и не толкнуть мою руку, когда мой дядя будет чистить картошку в полдень, при цветении урюка, согласно программе, намеченной Цезарем моему отцу…

В разговор вступил Бринза.

— Любопытно, что во всех предсказаниях обстоятельства наши упираются в урюк и в родственников. Мне было такое пророчество. Оно возникло при юбилейном обеде в честь Григория Максимыча. Я лежал под столом, не потому, что напился или мне вообще нравится лежать под столом, а оттого, что туда скатилась хорошая бутылка портвейна и я посчитал более удобным выпить её под столом, нежели на столе. Ну, как бы там ни было, лежу я под столом, и вдруг поднимается скатерть, и я вижу лицо председателя нашего райпищетреста. Он говорит: «Там, где цветет сладость и зреет кокон, имеется дикий бык невероятной силы. Лягнёт, — и трёхтонка в сторону! Твой брат там». «Да, — говорю, — он там занимается разведением быков». «Вот тут-то и заковыка. Я приказал твоему брату заколоть этого дикого быка, а брат удержал его в своём стаде, надеясь на приплод бизонов, что ли. Не заколол. Бык, опираясь на безрассудство, вошёл в полную ярость и произвёл опустошения… Бринза! Я поручил поймать этого быка второму твоему брату, но он соблазнился какой-то бабой и перешёл в другую организацию. Бринза, ты поедешь, поймаешь его и, когда зацветёт в полдень урюк…»

Андрей Вавилыч вмешался. Он сказал строгим голосом, ставя, как всегда, противников своих в тупик:

— С первого взгляда, все ваши предсказания производят кое-какое впечатление. Но приглядитесь. Лихорадочное состояние, вызванное тяжёлой дорогой, объяснит всё. Вы все разные, но почему-то у вас у всех одна установка — на урюк. При чём тут урюк? — думаешь ты тревожно. Вдумаешься. Всё становится по местам. Урюк тут при том, что, вследствие отсутствия сладости, появляется раздражение, сопровождаемое видениями, конец которых упирается в урюк. Так что прицеливание ножом Груши, или попытка к уничтожению дяди, опираясь при этом на авторитет Юлия Цезаря, или же ваш бессмысленный бык, Бринза, который не может существовать в наш век автоматов и гранат, всё это признаки хворого, нездорового состояния… Вы потеряли самое важное для человека: способность идти против ветра, не испытывая тревожного ощущения. Смотрите на меня. Я — бодр, весел, здоров, воодушевлён желанием работы. А разве я не мог бы распуститься, разве у меня не было намёков…

Здесь нас подбросило и стукнуло головами о железную перекладину, поддерживающую брезент. Андрей Вавилыч замолчал, — и к лучшему. Всё-таки он ослабел, иначе чем объяснить, что он пустился в намёки, которые могли навредить ему. Дело в том, что ни Бринза, ни Хоржевский не знали досконально жизнь Андрея Вавилыча, как знал её я. Наша жизнь прекрасна, против этого кто спорит. Но всё же жизнь не поле, возделанное агрикультурой, где нет ни одного репейника. В настоящей жизни репейничек, хоть самый малюсенький, а прильнёт к вам, если вы идете по жизненному полю бесстрашно.

Такие репейнички случалось подцеплять и Андрею Вавилычу. В ранней молодости он покинул жену и — с дочерью. Он потерял их из виду, — и не очень стремился найти. Имел он и брата, который был постарше и служил у графа Румянцева-Задунайского швейцаром, за что и претерпевал и даже, вынужденный скрыться, переменил фамилию, и даже раза два… короче говоря: неприятные и отвратительные намёки! Чем они вызваны? Откуда появились? Кто во что метит, кто чего домогается? Неприятнейший враждебный зачин, — и от кого он идёт… Боль, едкая, как от ногтоеда, терзала Андрея Вавилыча, но он молчал и любезно начальнически улыбался.

Степь волновалась. Туман и снег ходили по её бурому пространству, закрывая от нас полосу могучей реки цвета незрелого винограда. Растительность, окаймлявшая её, придавала движению реки решительное выражение.

Дорога расширилась и улучшилась.

На развилке возвышался искусно разрисованный фанерный щит с-надписью, опережавшей все ваши выводы:

«ДАВНО ЛИ ЭТО МЕСТО БЫЛО БЕЛЫМ ПЯТНОМ НА ГЕОГРАФИЧЕСКИХ КАРТАХ, А ТЕПЕРЬ…»

Дух возбуждённого времени наполнил нас. Мы забыли всё, — дорогу, предзнаменования, вздохи. Не поездка, а проветривание!

Мы с удовольствием глядели, как мимо нас мелькают дома, лазареты, вывески, ворота, беженцы, машины, электропоезда, скверы, где деревья ушли погулять… Машина, радуясь весёлости пассажиров, летела как на крыльях.

11

Дандуков смотрел так, будто к нему приехал единокровный брат.

— Ну, Аврора, высунься из алькова! — кричал он своей жене, размахивая широкими рукавами брезентового пальто. — Гости приехали. Я готов всеми своими кореньями бухнуться перед вами, — приятно!.. Поди, с ног валитесь от усталости.

Андрей Вавилыч сказал:

— Горим, как факелы, желанием узнать строительство Соединения.

— Приятно, приятно! Насколько злюсь, когда в городе тревожат, настолько радуюсь здесь всем инструкторам и контролёрам. Значит, не отдыхая, проводим прямую черту через всё строительство, — и сразу: итог.

— Одного мнения, — сказал Андрей Вавилыч.

— Люблю резвых и по кружке пива и по вторичному вызову на суд. Ха-ха-ха!.. Аврора, ты с нами. Смотрите, моя газель идёт с нами. Руль под ветер!

И, подбоченясь, живой, весёлый, ветреный, инженер Дандуков повёл нас по строительству. Он, казалось, был наполнен рвением распахнуть перед нами все двери, но я убеждён, что они все оставались полуотворёнными.

Андрей Вавилыч ещё более, чем я, был настороже. Чем крылатее, увлечённее делался Дандуков, тем ниже прижимался к земле Андрей Вавилыч, тем сильнее отчуждался он.

— А, смекаете! Каково это предохранительное средство против фашистского яда! — вопил инженер.

Андрей Вавилыч, сухой и в то же время многозначительный, как безводный спирт, сказал:

— Да, трудновато на невооружённый глаз провести прямую черту через всё строительство Соединения…

— Ну, бросьте! Мы поднимемся на гору, пока её не снесли! Ха-ха-ха! Три горы снесли, четвёртую начали, поднимемся на пятую. Где ваша машина? Впрочем, туда дорогу прокладывают, и надо на тележке. У меня есть великолепнейшая таратайка. В ней Иван Гончаров возил своё белковое вещество и сохранил его! Садитесь. Хорошо? Ну, ещё бы. А ты, Аврора? Садись. Трогай. Ура!..

Мы проехали здание Лаборатории Академии Наук. Здесь, в отдельных комнатах, превращают горные породы в пыль, а затем разглядывают в микроскоп. Что-то они там разглядели, я не знаю, но попытка Андрея Вавилыча узнать о прошлом, — и, конечно, по намёкам и о том, сколько Александр Македонский добывал в этих местах железа — не увенчалась успехом. Служащие показали нам Библиотеку Отчётов, но это были не отчёты, а бесполезные распространители тревожных для нас слухов.

Таратайка поднялась в гору. Раздался выстрел. Дандуков успокоил нас, сказав, что это «вестовой», для того, дабы на соседней горе не очень-то закладывали большие заряды для взрыва породы.

На горе было зябко. Мы подняли воротники пальто.

— Смотрите, как мало людей работает на Соединении!

— И людям бывает холодно, — сказал Хоржевский, стуча зубами.

Дандуков сказал:

— Не в этом дело! Особенность строительства Соединения в том, что и снятие породы, и добыча руды, и плавка её, и обработка металла производятся по самому последнему слову техники! Все технологические процессы от начала до конца механизированы. Хотите увидеть? Сейчас.

Он взглянул на часы.

— На соседней горе обурен забой и в воздух поднимется от 30.000 до 50.000 тонн породы. Внимание, через полминуты…

Хоржевский сказал:

— Вон я вижу навес. Здесь дует. Пойдёмте туда.

— Кто же из-под навеса смотрит взнос породы! — воскликнул пылкий инженер. — Останемся здесь.

Но наш Хоржевский, несмотря на свою щуплость и бледность, умеет отстаивать интересы коллектива. Он упёрся, или, вернее, мы не упирались, когда он, схватив нас за что попало, потащил под навес.

И — надо было идти!

Только мы там остановились, как почва под нами заколебалась, в голове загудело, как в часах с будильником, а на глазах появились бельма. Что-то ударило в нашу крышу, и весь навес словно бы углубился в землю.

Мы вставали, отряхивались.

Таратайку проскользнувшим сюда куском породы превратило в щепки, а лошади как и не было, порода словно проглотила её. Хорошо, что на месте оказались столичные контролёры, которые и удостоверили этот редкостный факт пропажи, а то трудно было б выводить его по акту.

— Прекрасно! — вскричал инженер Дандуков. — Приятное зрелище. Сто тысяч тонн подняли, не меньше. Это по случаю вашего приезда, товарищи!

— Странно, что, встречая, им захотелось одновременно проводить нас туда, откуда не возвращаются… — сказал Андрей Вавилыч.

Для инженера взрыв был какой-то отдушиной, где он глотанул самого живительного кислорода. Он сказал, приплясывая:

— А теперь — смотрите! Экскаватор начал вычерпывать вырванную породу. Гора уменьшается! А кто её уменьшает? Единственный человек на этой машине: машинист. Аварий и перебоев у нас нет! Он уже вычерпал 7.885.964 тонны породы…

У горы бдительно наблюдали за нашими радостями и не желали нас лишать их. Раздался внезапно, без всякого вестового выстрела, новый взрыв. Нас перевернуло в воздухе столько же раз, сколько вычерпал тонн своим ковшом экскаваторщик.

Андрей Вавилыч со стоном приподнялся с земли и поглядел с надеждой на экскаватор. Он удирал от горы!

Андрей Вавилыч сказал:

— Поскольку экскаватор начерпался, мы пойдём обратно.

И у подножия он спросил:

— Если у вас такое тревожное место возле пустой породы, то что же делается у вас возле руды?

Инженер ответил:

— Здесь пока вообще черпают пустую породу, покрывающую богатейшее полиметаллическое тело, которое в состоянии будет обеспечить сырьём полностью всё гигантское Соединение в течение 753 лет.

— Руды еще нет?

— Я повторяю вам: снимают породу! С минуты на минуту мы достигнем основного рудного тела…

— Сколько нужно снять породы?

— Около, порядка 293.000.000 тонн…

— Ориентировочно, в какой срок?

— Порядка от семнадцати до двадцати семи лет. Это — по оптимальному плану. Мы же дали обещание снять всю породу в семь месяцев.

Делалось всё холоднее и холоднее, хотя заметных изменений в природе не наблюдалось. Мы ещё не совсем спустились с горы, задержались на каком-то холме с множеством пробуравленных дырочек. Инженер показывал на постройки, краны, рельсы, а мне хотелось спать и есть, но я чувствовал, что всё это от меня очень далеко.

Инженер с проворством шинкаря указывал всюду.

— Видите, — горы, дороги, курганы. Всюду — полиметалл. Что такое полиметаллические руды? Многометалльные! Свинцовый блеск есть одна единственная руда — руда на свинец. Цинковая обманка — руда на цинк. Медный колчедан — руда на медь. Кварцевая жила — руда на золото. Но есть руды, которые, как любвеобильная женщина, дают все металлы сразу! Так вот, всё, что здесь лежит — руда, в которой одновременно заключается и железо, и олово, и медь, и молибден, и свинец, и платина, и цинк, и вольфрам… Смотрите скорее, спешите, пока не опустился туман!

Он дал Андрею Вавилычу бинокль.

Но Андрей Вавилыч направил его не туда, куда указывал инженер, а в степь, куда медленно опускался иней.

Он смотрел долго.

Когда он опустил бинокль, я бы назвал лицо Андрея Вавилыча поучительным.

— Взгляните, — сказал он мне, подавая бинокль и указывая на один малоприметный пункт в степи.

Инженер заинтересовался:

— Разведывательные партии разглядываете?

Андрей Вавилыч сказал:

— Нет. Он охотник, а там стайка зайчиков резвится… Теперь разрешите задать вам вопрос о домнах. Вот вы предполагаете их строить не ввысь, а вниз, шахтой…

Пока инженер распространялся о новом проекте — домна, она же шахта, — я мог рассмотреть то, на что Андрей Вавилыч рекомендовал мне обратить внимание.

Несколько в сторону от Соединения, ближе к реке, на большом и почти ровном возвышении, я разглядел геометрические фигуры. Что это такое? Волшебный чертёжник, что ли, вычертил их магической линейкой и циркулем белой чертой по коричневому фону равнины…

Раскинутая схема древнего города напоминала мне план Додоны в книге Ш. Диля «По Греции», недавно показанный мне Андреем Вавилычем. Пропилеи? Театр? Акрополь? Просветительные памятники? Строения, предназначенные для Оракула? Храм Зевса? Квадраты белых линий изображают дома? Толстая белая кайма — след крепостной стены?

И разве всё это — не след «Александрии Крайней, Александрии на Танаисе, построенной 2.271 год тому назад войсками Александра Македонского?..»

…Выглянуло солнце. Пригрело. «Это солнце, — подумал я не без гордости, — светило и ему, и светит теперь нам». Мысль взволновала меня. Я закурил папироску. Опять прилип к биноклю.

Что такое? Какой зубоскал, словно проведя огромной губкой по бурой доске степи, некстати стёр меловые фигуры?

Я понял. Город давно уничтожен до основания, но сохранились каменные фундаменты зданий, и, когда иней покрывает равнину, он раньше всего ложится на камни, более холодные, и тогда-то выступает контраст между белым инеем и коричневой землёй! Но стоит лучам растопить иней, как всё исчезает.

— Вечером техническая конференция? — слышится сдержанный голос Андрея Вавилыча. — Хотелось бы нам на ней присутствовать. Если уже знакомиться с техникой строительства и производства, то вплотную…

Вот что значит — великий человек. Он увидал ни более ни менее как мечту. Он увидал Александрию на Танаисе! Для него из тьмы веков поднялась она, сверкая белыми линиями! Кого такое обстоятельство не привело бы в беспорядок? А он? Он не только сдержал себя, а и продолжал выщелачивать в щёлочи своего контрольно-инструкторского поручения то, что ему подобало выщелочить, отделить от посторонних примесей, возвести в степень, или по стремительной кривой низвергнуть в ничтожество.

12

За обедом мы выпили по двести, да после обеда — по двести граммов водки, так что оно и набежало.

От водки люди впадают в задушевность, разверзаясь во внешнее пространство, как лепестки цветка. Андрей Вавилыч — наоборот. Он если и трепетал лепестками воображения, то завивая их внутрь себя, становясь, во всех смыслах, неуязвимым. Любя просвещать умы, он после водки на вопросы просветительного характера склонен был отвечать с раздражением.

В глубине моей души мне очень хотелось узнать, что думает Андрей Вавилыч по поводу наших встреч и событий с нами с того момента, как мы покинули Город Двух Улиц. Именно поэтому я не стал приставать к нему с расспросами, надеясь, что в своё время беспокойство моё уляжется, разумеется, с его помощью. Я устремил своё любопытство на Бринзу, Хоржевского, Аврору Николаевну и Грушу, которая по просьбе Андрея Вавилыча была приглашена пообедать вместе с нами в столовой ГИТР — главных инженерно-технических работников. Между упомянутыми людьми развивались, на мой взгляд, не радужные, а, наоборот, досадные отношения, способные обеспокоить Андрея Вавилыча, а ему ли надо причинять огорчение сейчас, когда он занят напряжённейшей умственной работой!

Началось с того, что, — тупая на понимание, — Аврора Николаевна, хлобыстнув двести, одернула своё шёлковое, затканное яркими фигурами облачение и устремила, как ей думалось, неотвержимый лучезарный взор на моего начальника. Кроме того, под столом она привела в действие свои ножки, предполагая, очевидно, перемешать их с чёрным шевиотом, в который были облачены ноги Андрея Вавилыча.

Не тут-то было! Андрей Вавилыч немедленно сковал её цепями своей логики, тонкой, но прочной, как полосовое железо. Он сказал:

— Профессор Эдгар Нептун сделал расчёт, что если человечество будет удваиваться каждые пятьдесят лет, как оно удваивается теперь, то через семь тысяч лет от одной пары разведётся людей столько, что, если бы их тесно прижать плечо с плечом по всему земному шару, то поместится на всем земном шаре только одна двадцать седьмая часть всех людей! Чтобы этого не было, похотливое стремление должно быть строго введено в рамки регламента, из расчёта трудолюбия! (Голоса: «Браво, бис!») И недаром профессор Эдгар Нептун утверждает, что неиспорченному человеку всегда бывает и отвратительно и стыдно думать, а тем более говорить о половых отношениях. (Голоса: «Верно!» «Что? Повторите громче!»).

Аврора Николаевна, сверх ожидания, не умилилась этим словам, а разгневалась, отчего и, со всей искренностью, устремилась к Бринзе, мощное и ковкое тело которого, как известно, не обнесено стеной воздержания.

— Аврора Николаевна! Никак вы созвали нынче людей на совещание по вопросам культработы. Андрей Вавилыч, дорогой! Жёнка — лозинка: когда хочешь — похилишь. Не будем срывать её работы, переносить совещание на завтра, но поскольку вы лично не сможете на нём сегодня присутствовать, ибо дали согласие быть на технической конференции, направим к Авроре Николаевне меня, я буду присутствовать…

— Дело — ответственное, коллективное, — сказал Хоржевский. — Одного — мало. Надо направить ещё товарища…

— Вот вы оба и пойдёте, — сказал Андрей Вавилыч.

Так как дальше произошли события, соединившие нас воедино, как электросварка соединяет разнородные части, то я считаю необходимым пояснить кое-какие черты характера Бринзы и Хоржевского. Хоржевский, действительно, умея быстро контролировать наличие материального капитала и обороты его, мог вдобавок учить, как улучшить эти обороты, ибо, повторяю, мы не только контрольные работники, но и инструктора. Скажите же, мало этого? А вот Хоржевский был уверен, что мало. Ему, видите ли, мало учить, ему ещё надо уметь и убеждать, а между учением и способностью убеждать — большая разница. Убедить других можно и в глупости, а учить глупости — труднее. Бринза — работник другого типа. Дарование его посредственно, знания — слабы, способность учить вяло развита. Это весьма обыкновенный человек, возможно, слегка повышенного телосложения. Правда, у него есть одно достоинство — он способен убеждать, но, к сожалению, в данное время это достоинство граничит с недостатком, так как он убеждает действовать людей в той области, которая в силу военных условий требует самого строгого отсутствия действий.

Когда возле них находится Андрей Вавилыч, который именно им доставлял полезные сведения, убеждал в их разумности, учил их, всё шло хорошо, Бринза и Хоржевский были на месте; приросшие, так сказать, к нему, они действовали соразмерно направлению. Но стоило им взять инициативу в свои руки, как все скрепления ослабевали, и дотоле благосклонное лицо жизни искривлялось в непоправимой гримасе.

Так оно случилось и на этот раз. Бринза и Хоржевский, если и не срыли узкий перешеек, отделявший наше существование от материка существования всего коллектива, то, во всяком случае, сильно, почти непоправимо испортили его. Но начну по порядку.

Предчувствуя неприятности, я просил Андрея Вавилыча разрешить мне направиться вместе с Бринзой и Хоржевским на совещание культработников. Однако Андрей Вавилыч, увлечённый и заросший своими идеями, сказал мне, чтобы я не трещал у него под ухом, а шёл вместе с ним, ибо я как историк должен идти туда, куда идёт история.

На исходе дня началась конференция стахановцев и командиров Соединения, то есть: рудников, будущих домен и мартенов, будущих инструментальных, механических, кузнечных, сварочных и прочих цехов, станки которых уже стояли на подставках из бетона, под открытым небом, потому что зачем стены, когда скоро выглянет солнце, блистающее полгода в безоблачном небе. Все слегка опоздали, — из-за обеда и потому, что, придавая значение конференции, переодевались и брились бритвами не безупречной остроты, отчего речи, критические замечания и предложения ораторов шли слегка в замедленном темпе и в заикании, ибо, как известно, бритвенные порезы, особенно, если они глубоки, способствуют уменьшению крови, а значит, и ораторского жара. Впрочем, мы понимали и одобряли то, чего желали ораторы: добиться высокой, подлинно социалистической культуры в работе всех звеньев, всех творческих людей Поли-Соединения.

Я плохо слушал ораторов. Мысли мои витали там, — с Бринзой и Хоржевским.

А там произошло следующее.

Хоржевский пьёт мало, и не знаю, какое возбуждение заставило его, помимо узаконенных четырёхсот, влить в себя ещё двести пятьдесят. Отсюда и все движения его получались без определённого намерения, во всяком случае, когда они вышли из столовой ГИТР. Он, не желая показаться равносильным Бринзе, начал командовать, — Бринза, по всегдашнему чувству надежды, — поверил ему.

— Направо! Ещё раз направо. Куда, Бринза! Зачем вы коверкаете дорогу! Направо. И ещё разик направо-о-о…

Он поднялся из канавы, вытер мокрое лицо и залепетал:

— Слушайтесь меня и процветёте!.. Хорошая вещь сама говорит за себя. На-а-аправо и … при частой перемене местопребывания всегда рекомендую вам идти направо… и вы всегда… ик, ик! всегда… ик, ик… Чёртова икота!.. всегда найдёте дорогу. А, что я вам говорил!

Они увидали приземистое здание, усердно впускающее в себя людей. Светящийся шарик, возвышающийся на конце столба, казалось, хотел потягаться по силе света с солнцем. Хоржевский полюбовался на мощь человеческого гения, прислонившись головой к столбу, и затем, не без горести оторвавшись от него, вошёл в клуб.

Хотя Аврора Николаевна ещё не пришла, собрание уже открылось. Отложив основное течение своих мыслей до прихода Авроры Николаевны, какой-то дюжий мужчина говорил о каких-то заготовках колбасы, надо думать, для буфетов культучреждений. Прислушавшись к речам дюжего мужчины, Бринза почувствовал, что он совсем недавно понёс какую-то невознаградимую потерю. Странным образом чувства эти относились и к нему самому, и к дюжему мужчине. Они разрешились в поцелуе, которым Бринза внезапно решил обменяться с этим мужчиной, изомерным с ним, Бринзой, по составу, но различного свойства:

— От имени комиссии, приехавшей из центра, — сказал Бринза, отодвигая оратора в сторону и сам становясь на его место, — от имени Андрея Вавилыча как возглавителя благодарю вас за проделанную работу. Товарищи, награда близка, поскольку дело идет о чести, о чести нашей, которым поручен выпуск в обращение честных людей…

Аплодисменты. Бринза поклонился. Собрание ему понравилось. Во-первых, все как на подбор, гренадеры. Лица не лица, шеи не шеи, ноги не ноги, а сплошной разлив неукротимой мощи. Вот эти люди едят так едят! Вот эти люди наслаждаются так наслаждаются! Ура этим людям! Бринза поклонился им ещё раз и сказал со всем наиисправнейшим доброжелательством, на которое он был только способен:

— Ура вам, товарищи! Задавайте вопросы.

От этой манеры оратора, служащей введением во что-то грандиозное, собрание оторопело, и только самый маленький, спичечный голосок осмелился вторгнуться в эту, казалось бы, неразрушимую тишину:

— Разрешите задать вопрос, на ваш высокий взгляд, может быть, и маловажного значения, но крайне важный для нас. Что нам преимущественно заготовлять?

Бринза задумался. Ему было приятно думать, глядя на это тесное помещение, заполненное милыми, прямыми и безукоризненно честными людьми, которые с такой безупречностью задают ему вопрос, где готовы ему подчиниться.

И Бринза сказал:

— Товарищ спрашивает: что вам преимущественно заготовлять. Я отвечаю. Заготовляйте — блины. Да, блины. Я вижу у вас мало блинов, а кто в нашей стране не любит это скромное и всем доступное яство? Кто, спрашиваю я вас, кто откажется, если добавить к блинам литр ЕЁ, настоянной на почках чёрно-красной смородины, кто?

Он скромно отклонил от себя бурю аплодисментов, переходящих в овацию, стёр со щёк следы ирригации, которую там пытались навести его беспокойные глаза, и продолжал:

— Товарищ, быть может, спросит: какие блины, и этот вопрос, обращённый ко мне, как к центральному работнику, я считаю вполне уместным и даже необходимым. Блин бывает обыкновенный, бывает и гречневый, но я рекомендовал бы вам обращаться преимущественно к услугам молочного блина, на сущности которого и остановлюсь. Что такое — молочный блин? Откуда такое игривое название? Для того, чтобы разгадать эту загадку, над которой бились много математиков и тригонометров, мы разложим блин на составные части. Как он приготовляется? Ты отнимаешь у десятка яиц белки и отводишь их в сторону, а что касается желтков, то ты их кладёшь в кастрюлю, куда и прибавляешь полкило круписчатой муки и четверть кило сливочного масла. Всё это ты растираешь и разводишь в пропорции со сливками, откуда блины и получили название молочных, ибо сливки идея молока, символ его! Здесь ты берёшься за белки… нет, они не пропали, отнюдь! Ты эти белки ввергаешь в скатанное тесто, прибавляешь туда корицы и померанцевой цедры и пекёшь, пекёшь на сковородке, ого-о! Сковородка у тебя с ручкой, ты поворачиваешь, все стороны подрумянились, и ты кричишь сынишке: «Митька, сукин сын, наливай стопку водки в сто грамм!»

Мертвенную тишину зала прорезал упоительно сладкий голос:

— Сто грамм не оросит, двести.

٭٭٭

Table of Contents

Из неоконченного романа в четырёх книгах

Книга первая: Коконы, сладости, сказки и Андрей Вавилыч Чашин