Annotation

Георгий Карлович Бломквист (1898–1925) — талантливый поэт и прозаик, познавший на собственном опыте  суровые условия революционной России. В годы Революции и Гражданской войны он скитался по всей России, был на фронтах, нуждался и голодал, командовал взводом, работал в продовольственном Комитете и воинских организациях, был схвачен белыми и случайно спасся от расстрела. Ранняя смерть в 1925 году прервала его только начавшуюся творческую карьеру.

- Георгий Бломквист

- БАТЬКО

- I

- II

- СИФИЛИТИКИ

- ДУБ МАМВРИЙСКИЙ

- notes

- 1

Георгий Бломквист

ТРИ РАССКАЗА[1]

БАТЬКО

I

Курьерский поезд вильнул хвостом. А хвост — зеркального стекла терраска салон-вагона. Там два грузных генерала из Киева, блиставшие погонами и опасные как тигры, пили кофе. Куколка инженер приложил гладкий лоб к бемовскому толстому стеклу терраски — рельсы стремительно разматывались назад.

Помощник начальника станции Ромодан Щуров осмотрелся, как-будто его только что скинули на полном ходу. Солнце, налившись кавуном, покатилось за виадук. Небо наполнилось разноцветными облаками. Больше всего натекло розовых и красных. Но большое голубовато-серое крыло еще висело над Ромоданом. Оно медленно, чуть колыхаясь, несло неизвестную громадную птицу на север. Иногда отрывались от большого крыла перья. Ветер и пламя подхватывали их и несли по бледно-зеленому, как ламповое стекло, простору. Щуров, ошеломленный небесной красотою написал, вернувшись с дежурства, стихотворение в сорок две строки под названием «Небо и станция». Написал, а через две недели «Полтавский курьер» напечатал на второй странице — курсивом:

«Сергей Сергеич Енгалычев, начальник движения участка, проездом из Полтавы, между I и III звонками съедал в буфете обед. Начальника станции не случилось. Присутствовал при этом Щуров.»

Хлопотун Сергей Сергеич прожужжал:

— Как так по небу облака, а по земле вагоны? Объясните! — и потянул мохнатую мартышечью ручку за хлебом.

— Вечером облака у нас всякого цвета. Глянешь вверх — столько их, что прямо заклюют. А по низу, по путям перетягиваются вагончики какие составами, какие отдельно: синие, зеленые, серые, желтые, цистерны черные, а больше всего красных. Скорость неодинаковая. Курьерский как например влетит: вжж, тоже и на небе облака разно идут!..

— Значит, вагон первого класса — туча? — спросил хлопотун.

— Да, в роде, — ответил Иван Федорович доверчиво.

— Облака — пар, — объявил Сергей Сергеич. Вагоны же, особенно с товарами, испаряться не должны, не могут. Лю-би-те де-ло. Железную дорогу!

— Да, я люблю. Интересуюсь! — молвил Щуров.

— Мало. Небо-то священному классу оставьте, а сами вагонами, вагончиками…

Мохнатенький хлопотун расплатился, застегнулся, фыркнул и в вагон. Третий звонок…

Пять лет проскочили тушканчиками с памятного обеда. Щуров все сидел в помощниках. Начальство испугалось, что вагоны испаряться. Иван Федорович печалился, но видоизменить себя не мог. Вечерами, если нет дежурства, сидел на крыльце босой и наигрывал на мандолине. Конторщик Кованько на двухрублевой скрипке изображал скрип баржи. Смотрели, как звезды выплывают на поверхность. Паровозы трубили. Дочка ревизора за Щурова не пошла: сказочник! А за других он и не сватался, но жил в отношениях, в грехе с сиротой стрелочниковой Бражко Олькой. Любил ее, однако, как Марью-царевну.

Папка с газетными вырезками его стихов распухла до неузнаваемости. Камень, отполированный черноморской волной, укрощал ее бурное стремление вверх — к шелушному потолку. А еще отросли, кроме папки, у Щурова живот и щеки и вокруг бугристой плеши лимонные жирные локоны. Кончался живот маленькой блестящей пуговицей и на пуговице — летящий хищник. Фельдшер Иванюк, многократно, по нежной дружбе советовал Ивану Федоровичу не полнеть, особенно вперед.

— С тобой, Иван Федорович, скоро и по душе поговорить нельзя будет. Живот помешает. Ишь выростил дите! Укроти ему аппетит!

Щуров шевелил шумными вишневыми губами: а куда я бегу от печалей?

В 1918 году, летом, под вечер вписывал Иван Федорович в дневник события своей жизни, а также мечты и мысли.

«День был бурный. Телеграфист из Киева, который ночует, ничего о Киеве, кроме Аскольдовой могилы Загоскина, не знает. Гетмана Скоропадского бранит. Рвали яблоки и в чехарду играли. Телеграфист прыгал, а я становился в позу. На дожде-то! Кур перепугали, утки зачехардили, грязь гейзерами. Попадья прошла: балабаны, не балаганьте. Жить хорошо, радовались. Совещались до трех ночи про немецкую сигнализацию. У нас жезлы: древность, дрянь. Сменить пора. Надо сменить всю: от Киева до Харькова и к Бахмачу. Да разве убедишь?

Олька молит, чтоб женился. Оставлю мечту и женюсь. Женщина она жаркая и верная. Уйдет на деревню — скучно мне, а хотелось бы необыкновенного. Докапаю жизнь, как она есть. Что я пишу — как есть? Жил бы тысячу лет и все мало. Да нельзя! Растолстел бы вдвое против земного шара. Куда денусь?»

Перелистнул несколько листов и вывел: «О красоте жизни и человечества». Такое заглавие. А после:

«Верую и исповедую красоту жизни и человечества. Габриэль д'Аннунцио, далекий друг мой! У него четырнадцать тысяч галстухов и бантов, разного калибра, всех оттенков и цветов. В соответствии с природой. Галстухи — многочисленные чувства Габриэля по поводу красоты природы и человечества. Впрочем, есть у него галстухи и с мрачным настроением.

Книга прячется в шкафу. Надо понять книгу. Галстух как птица. Светские люди видят галстух Габриэля — на балу, предположим. Так познают природу. Потому что: синее небо — синий атласный бант; созревающий виноград — бант светло-зеленый, — цвета прозрачной виноградины какого-нибудь бакалейного сорта. Галстухи хранятся в восемнадцати гардеробах палисандрового дерева, в башне над морем. Вот если бы открыть все гардеробы настеж и солнце от залива. Краски! Тона! Габриэль д'Аннунцио придумал красоту человеческой жизни. Вот как это, например, происходит:

Габриэль д'Аннунцио встает.

— Послушайте, Джузеппе! — говорит он лакею, — какое сегодня утро?

— Ветер. Небо светлоголубое! — отвечает Джузеппе.

— А где солнце?

— Солнце восходит, синьор. Вершины Монтаньи-дель-Митезе еще золотые как 10 лир на мраморе.

— Дай мне бант бургундского бархата N 116, - велит д'Аннунцио и выходит в розовом галстухе на балкон встречать солнце…

Так жизнь Габриэля направляется природой».

К Щурову постучали в стекло, так что оно забулькало в раме и с крыльца. Щуров, внезапно окруженный бесчисленными как воробьи стуками, отложил перо и слушал.

Иван Федорович, страшненько мне, — сказала Олька, — немцы от коменданта своего пришли. Пускать? Бриты и высоки, як водокачалки…

— Отворяй! — равнодушно сказал Щуров. Габриэлевой красоты счастье пело в нем. Охватил он Ольку, крепкий широкий стан ее и целовать стал — в брови, в губы.

— Конец! — молвил он. — Ты мое сбережешь, а? Коли застрелят, бери и живи. Экая ты красавица, Олька!

— Иван Федорович, ой боженьки! Прыгайте же вы в садок, в куренечке сховаетесь. Не хочу я открывать. Ой боюсь за вас.

В дверь уже наддавали прикладами и ругались по-своему.

— Нет, не выгорит, — ответил Щуров, — открой лучше, может обойдется.

Олька накинула на голую зацелованную шею платок и отворила.

Немцы вошли: тощие, точные и уж довольно облупленные. Самый тощий густо и плотно, как тост на попойке, объявил:

— Арестованы!

— А за что вы его? — тягуче спрашивала Олька. — Все равно как муж он мне. Неужели же не скажете? Голубчики!

Немцы покидали в Олькин пестрядевый передник письма из ящиков. Папка плюхнула и совершенно разрушилась.

— Шибеники, — выбранилась Олька. — Селяне вас ужо постегают за нахальство!

— Не болтай, Олька! — сказал Щуров. — Они люди подчиненные. Его повели. Немцы торопились и его торопили.

— Олька, а Олька! — крикнул Иван Федорович, уже переступив порог. Нахлынула на него Олька — добрая, крепко сбитая.

— Женюсь на тебе, коли вернусь. Прощай!

— Я вам, Ваничка, кабачков с фаршем сготовлю, принесу и пампушек, — кричала Олька вдогонку. — А куда несть — не знаю.

«Эх толст я, — подумал Иван Федорович, подгоняя свое тулово. — Жила-была Олька и он с ней, и жили в довольстве.» Сказал: «жене моей двадцать два, а мне сорок». Немцы молчали.

Человек подан, затвор хлоп, рычажки назад… Щуров, поданный в довольно заржавленную комнату, попал в паутину. Жестяной крестовик, распустивший на всю комнату грязно-желтые керосиновые лучи, плел их уже много часов. Крестовик поместился на столе. Иван Федорович положил рядом тюречек. Кровать в углу шмякнула.

— Иоганн Флемминг.

Зеленоглазый рыжий немец переполз к нему по дрожавшей паутине и крепко пожал руку.

— Щуров, Иван. Помощник.

Пламя вздрогнуло, маленький немец качнулся на своем участке паутины, сказал:

— Мы камраты. Вдвоем сидеть легче. Только недолго придется сидеть. Вот что плохо.

Щуров, обрадованный, спросил:

— Вы, видно, и раньше бывали в России?

— Я работал задолго до войны, в Риге. Потом работал в Любеке. Меня призвали 4 августа девятьсот четырнадцатого.

Они помолчали.

Немец ласково спросил:

— Г. Щуров, вы не революционер?

Щуров поглядел: лицо у немца взволнованное и все-таки деревянное.

— Нет. Бывало, что спорил с начальством. Однако, специально революцией не занимался. Да и некогда, и жалованье маленькое.

Радость погасла. Они обнюхивались, как крысы. Иван Федорович вдруг подумал: «шпион» и гордо сказал:

— Я ни в чем не виноват и меня к утру выпустят. Безобразие — такие ошибки.

Флемминг ответил:

— Поезд, камрат, поезд!

Иван Федорович закурил. Привычные движения убедили его, что он жив и никакой близкой опасности нет.

— Какой поезд?

— Пшеница для Германии. Состав 40 вагонов. Сегодня утром на Киев — Франкфурт.

Щуров припомнил: запоздал отправить, состав стоял у товарной рамки десять часов.

— Я не виноват. Хороль не высылал паровоза. Виноваты дежурный Хороля и хорольское депо.

— Поезд! — повторил немец. — Мужики на 7 версте поделили весь хлеб. Одиннадцать деревень. Ого! Пушкам ничего не досталось. Ни одного пуда в окопы. Слышали, г. Щуров? Потому что вы запоздали отправкой, а я рядовой 133 железнодорожного баталиона, Иоганн Флемминг, спросил лейтенанта Росселя: куда хлеб? В окопы!.. Чорт с окопами. Я повернул тормоз…

Щуров сказал…

— Так! Изменили вашему народу!

— Я большевик, — звякнул кастрюльным ртом Флемминг. Щурову захотелось лечь и закрыть глаза, чтобы не видеть комнаты, Флемминга, лампы. Кровать вторая зашипела под ним.

— Все равно, к чему же своих голодом морить?! Дрянь — ваше дело.

— Войне конец! — бубнил Флемминг. — Но раньше вас и меня фукнут. Если суд в Лубнах — то завтра, а то повезут в Киев. Г. Щуров, сыграем в шашки!

Иван Федорович проворчал: — я спать хочу, г. солдат. Щуров лежал на животе и смотрел через пыльное стекло на волю. Горн деповской кузницы швырял искры на протекавшие в темноте рельсы. Кузнецы и слесаря, на плечах согнувшегося огня, работали, и ветер влетал в широко распахнутые воротца, как домой. Щуров, в завистливом отчаянии регистрировал свободных людей: вошел, вышел, вошел, вышел. Мысль Щурова покачивалась коромыслом и лежать становилось легче.

— Так нас фукнут, а? — крикнул Флемминг. И по-вашему, — так меня и следует?!

Лампа все плела паутину мерзких зловонных лучей. Щуров вышел на середину комнаты и потопал: пусто. Достиг двери, будто разминаясь. Часовой насвистывал.

— Дураки! — обрадовался Иван Федорович. — Г. Флемминг, а? Тише! Погребок тут есть, подполье. Машинист Кутепов тут жил, и в подполье пиво и картошку держал. А из погреба должна быть дыра на волю.

— Ну и похоронят там, — ответил Флемминг. Он равнодушно курил.

Щуров тяжело сел на пол и пополз. Искал толстыми пальцами гвозди, нащупал и стал отколупывать. Коптилку составил на стул, а стул загнал в угол.

Ерзал по полу долго, совсем испортил вилку. Наконец, потрогал доску: шевелится. Часовой, потерявший светлую щель двери, окликнул:

— Лампе, лампе!

Иван Федорович взлетел, как оторвавшийся от мачты цеппелин и жалобно молвил:

— Спать ложимся. Лампа опять засияла на столе, а часовой засвистал.

Щуров шепнул немцу:

— Лезем.

Немец ответил: — Не пойду. Меня надо убить!

Иван Федорович толкнул Флемминга покрепче. Но немец сидел сморчком, голову в колени.

— Чего ты? Идем. Сам говорил, дурья голова, под расстрел? — шипел Иван Федорович.

— Меня надо убить, — повторил Флемминг, — я отнял хлеб у моих. Конец войне, конец. Пускай расстреливают!

Он выругался по-своему.

— Ддурак. Милый, родной — ворошил немца Щуров, плача от любви и сочувствия. — Идем, брось! Я тебя понимаю.

— Тихо! — сказал Флемминг. Не надо! Услышат! Я остаюсь!

Он нахохлился, чтоб не сдаться и не сбежать. Щуров приподнял доску. Флемминг шепнул:

— Я прикрою. Удачи, камрат!

Щуров опять взмолился:

— Идем же. В Качеповке мужики скроют. Ну!

Флемминг не тронулся.

Иван Федорович спустил ноги, поболтал вправо и влево. Лестницу не нащупал. Выломали. Из погреба шел сырой земляной дух. Щуров дохнул его животом и грудью и прыгнул. Сел на стекло. Осветил спичкой свое разодранное колено, битую корчагу с яблоком и кирпичи. С воздуха мало, а все же маячило. Машинист Кутепов, въезжая в 1914 году в дом, ставить сарай для дров поленился и проломил дырку в погреб, чтобы прямо с дороги кидать. Щуров очумел: наверху шаги. Флемминг что-то говорил часовому. Выскочило слово «табак». Иван Федорович, успокоенный, стукнул кирпичом по бревну: иди, мол. И стал отнимать кирпичи от окошка. Кидать боялся, аккуратно складывал в горку. Вдруг доска крякнула. Кто-то прыгнул вниз на земь. Иван Федорович ухватил кирпич, чтобы разможжить, если враг.

— Я, камрат! Все равно… Будем жить!

Освободили окошко. Открылась лужа. — Светлая с островками грязи и невдалеке бабьи ноги. Пришлось обождать. В луже приплясывала луна.

— Иди, сука, — выругался Иван Федорович. Не терпелось. Наконец, полез. Толстый, застрял из-за пуговиц.

Флемминг, в полной темноте, ждал когда вынырнет свобода, заткнутая на миг Щуровым.

Добежав до лазаретного садика, Щуров оглянулся: под фонарем у крыльца гауптвахты стояла Олька с кастрюлей в палатке. Значит, ее ноги были.

Перемахнули два заборчика. В тупике у товарной станции прикурнула дрезина. Щуров, Флемминг и сторож Курилко уселись.

— Дрезинушка, пошла! — восторженно шепнул Иван Федорович и качнул рукоять. Все трое навалились. Спустя минуту дрезина со Щуровым и Флеммингом, отчаянно работавшим рычагом, прогремела мимо гауптвахты. Сторож соскочил. А часовые уже палили в темноту погреба, отняв доску.

II

Ночь окружила Габриэля грудью полной и взглядами звезд. Габриэль сорвал галстух, присосавшийся пиявкой к его груди. Графиня д'Есте, полюбившая Габриэля, стояла тут же. И была она брюнеткой с голубыми глазами. Приплыло большое горбатое облако, украшенное лунной каймой. Габриэль сказал подруге:

— Ветер несет облако куда хочет и рвет его на миллионы частей. Я хочу быть ветром, или облаком. Почему нет лодки одновременно по земле, по воде и по воздуху?

Вдохновенные и растрепанные морским ветром Габриэль и подруга его вошли в зал.

— Где же ваш бант лунной ночи, поэт? — кричали гости.

Габриэль, в расстегнутой манишке, стал среди плясавших гостей и крикнул: долой ваши галстучки и бантики, я отменяю их. Идем на берег дышать ночью и ветром, в море на рыбачьих баркасах. Будем счастливы!

— Я счастлив, — прошамкал банкир из Лукки. Сегодня лунная ночь и на мне изобретенный вами бант. Я вам очень благодарен!

Иван Федорович, распустившись, сидел в садочке и записывал в дневник. Пахло от него самогоном и варениками, и полным удовольствием. Перебий Нос, хозяин, колол накануне кабана. Свинину ели в пампушках, и в щах, и с яблоками. Щуров еле шевелил пальцами. А Флемминг, немчура, хозяину в досаду, хотя и в воскресенье поехал за снопами. Небо, окрашенное в яблоко, покачивалось между ветвей.

«Глотнув опасностей, хочу новых», — писал мечтательный Щуров. «Начальником Ромодана назначу Кованьку. Жду окончательных известий. Изобретаю правила красоты, что трудно: книг нету. Флемминг незримо помогает мне своей личностью. Он у Перебия в большом почете».

Флемминг шлепнул Ивана Федоровича по плечу:

— Что, привез? — спросил Щуров.

— Да, — ответил Флемминг.

Телега стала у самого забора. Один край воза в тени, а колосья на светлом боку брыжжут червонными лучами. Усталая кобыла шелестит хвостом о снопы, а хвост у нее серебряный.

Иван Федорович тут молвил:

— Не Габриэль ли ты, друг любимый?

— Какой Габриэль?

Щуров объяснил подробно новому и единственно прекрасному своему другу (далек д'Аннунцио благовеститель), что вот в стране Италии в провинции Кампанья живет апостол д'Аннунцио, проповедник красоты поразительной, встречающий разнообразными галстуками все оттенки природы.

— Бездельник он, — объявил Флемминг. Если я лейтенанту попадусь, завяжет он мне галстух. Это верно. Иван, я в Харьков еду…

У Щурова в мозгах как бы глина обвалилась. Даже растерялся. Харьков захаркал сотней потных заводов, тысячами труб паровозных — огромный, рыжий, грязносочный — бегемот на степи.

— Что тебе в Харькове. Друг, оставайся! Иоганн, как же я без тебя?! Да мы на твоих не нападем. Разве только офицеров потреплем!

Флемминг сел рядом.

— А снопы? — сказал Иван Федорович.

— Маруська сымет! Товарищи у меня в Харькове — вот что!

— Которые тебя записали?

— Да. В Германию хочу вернуться. В Харькове прочту, что надо. Поучусь!

Иван Федорович сокрушенно молвил:

— Немец, бобыль, оставайся! Зачем тебе агитация? Застрелют дурака! Говорю, солдат не тронем.

— Врешь, Иван! — ответил гордо Флемминг. — Будете всех бить. Я мужиков знаю!

— Большевик! — завопил Щуров, извлек ведомостичку и прочел, сколько чего: ружей, патронов, шашек, берданок. Один пулемет сыскался.

— К ночи Федорка тачанку за нами пригонит. В среду на Ромодан пойдем и движение перервем.

— Немец — я, — сказал Флемминг, — и большевик. Рассердился, что пристает.

— Сегодня и пойду. Прощай, Иван!

Ушел. Иван Федорович небу признался — огромному, бледному, неудержимо темневшему.

— Один.

Ведомость, сложенная вчетверо, заняла весь карман на груди. Триста хлопцев! Телега загрохотала. Затихла. Перебиева хозяйка позвала из хаты:

— Иван Федорович, Федорка пришел.

Встал Иван Федорович и открыл: огромен он, так огромен, что трудно по саду пройти, не свалив яблонек. А дышит он, Щуров, глубоко и сильно и оттого ветер. Стремительным потоком несутся в грудь море Атлантика — человечек сидит на мачте, родимый! — и каченовский лес молодняк дубовый, и притихшая левада, и поле, и далеко, далеко за лесами, морями и людьми — город небоскреб. Шуми, братушка город, ничего! Неиссякаемый хлещет мир, бурля в тревоге и счастьи. Щуров шагает по мягкому, поросшему новой травой выкосу, шлепаясь щеками о яблоки. Несколько набухших свалилось под ноги. Подобрал одно и окунулся губами и зубами в сладкое яблочное тело. Ждали его где-то хлопцы. Не кровопийцы ли? А я кто? Кровь со всех концов вселенной. По земле и по небу. И что она кровь? Свет ли, любовь, ветер? Жизнь она! Никаких трупов нет!

— Батько Щуров!

Звезды повысыпали в небо — крепкие налитые.

— Иоганн, — кричал Иван Федорович, Иоганн, прощай! Может убьют нас обоих за правду!

Никто не ответил.

— Ушел Иоганн-то? — спросил Щуров.

— Поест вареников и пойдет, — ответила хозяйка. Чего торопишь?.

СИФИЛИТИКИ

(Идиллия)

Серый буран шинелей принесся с севера. Красные вагоны как коробочки мака раскрылись и оттуда посыпались воины: впалощекие, с беспокойными глазами питерцы, медленные белоусые вологжане и горбатенькие белоруссы — с глазами и зубами щук. А другие прискакали на конях — гнедых, караковых, вороных и яблоновых. Всадники ловко крутились у ворот, гик стоял, от узды глаз коня косил и наливался кровью, всадник кричал:

— Сена коню! Не даешь? Нету? И овса не даешь? А вода есть? Спалиим.

И, упав на землю рыжиком, вел коня во двор, плохо переступая и ругаясь.

На станции ветер сорвал и потащил за водокачку в орешник приказ:

«N 148. Воспрещается товарищам красноармейцам и комсоставу объедаться яблоками, грушами и, особенно, сливами, а также ломать фруктовые деревья и заборы, во избежание холеры и брюшного тифа. Ком и политсоставу наблюсти».

Агент Снабарма Соколов, юноша зеленоглазый, веселый и крепкий, побежал за приказом, но не догнал. Комендант выскочил из дверей бывшего зала I и II классов, сквозняк подбавил бумажонке прыти, приказ кувыркнулся, сделал мертвую петлю в воздухе и исчез. Комендант, упорно глядя в сторону, ответил Соколову, что состава на Ромодан раньше утра ждать нечего. Соколов потребовал дрезину. Он расстегнул ворот гимнастерки, чтоб легче ругаться. Комендант проворчал:

«Дрезина ушла провода вязать. Зеленые посняли». Соколов плотно, как закусил, выругался, сжал коменданту руку и пошел за четыре версты в город. Шоссе пылило. Вечерело. В конце дороги, под самым небом, два домика свертывались как на поход палатки и розовели все гуще. Двойник того самого фруктового приказа вцепился в тощую, присевшую у самой дороги хатенку. Соколов прочел подписи начальника санчасти, начальника дивизии и своего бывшего товарища по полку комиссара Феофилактова. Феофилактова, мертвого, вчера увезли в Киев. Соколов отвел щеколду и, ударив толстую свинью, лежавшую роскошно поперек дороги, прошел в хату. На столе вытянулся, как орущий петух, горлач, полный молока, и ржаные книши на полках блестели недавней печной обливой. Старуха забранила его, а налитая густым смуглым соком девушка в деревенской ситцевой кофте и городской юбке, выскочив из-за печи, сказала:

— Горлач-то мой. В Лубны домой несу!

Соколов шлындал по дорогам год. Тело не сталь, не железо, а лучше. После боев и странствий он стал выносливей хорошей пульмановской буксы. В Бахмаче, в темном сыром, как жабья кожа, углу, в марте, он проспал ночь с бабой-мешечницей. На утро она матерно бранила его. Подошел поезд и баба погибала с пятью мешками. Соколов, злой и грустный, пошел в отхожее делать второе дело…

Девушка собралась итти с ним. Старуха сказала:

— Не иди. Изнасилует не хуже других. Ночуй лучше!

— А что ж! Он красивый, — развязно и вызывающе молвила девушка.

Соколов подумал, что все женщины одинаковы и эта ничем не отличается от мартовской. Но, когда они вышли на дорогу, он открыл, что его попутчица не слишком умеет ходить под-руку. Часто сбивается с ноги, не жмет ему локтя, приникая грудью, как делают харьковские распутницы. Соколов рассказал ей свою жизнь. Ему двадцать один год, он из Питера, беспартийный и на днях с маршрутом пойдет на север. От нее узнал, что она работает на телеграфе, к ней пристает начальник отделения Сычугов, который обучает ее системе Морзе и обещает прибавку. Один брат поступил в милицию, а другой учится. Они пересекли весь город — низенький, в садах, черный под звездным небом. По всему городу целовались, пели песни, лущили семечки из больших солнечных цветков.

— Нет, я пойду домой. Оставьте, милый! В другой раз. Простите! — говорила она бессвязно. Соколов презрительно и неласково целуя в шею, щеки, губы, тащил ее в пустынный конец епархиального сада. Она все-таки вырвалась и убежала. Тогда он понял, что она никогда не была любовницей начальника телеграфного отделения Сычугова.

— Вы меня ищете, товарищ? — попалась ему худая точно сломанная женщина. — Так я тут!

У выхода он догнал спутницу.

Она взяла его под руку. Они достигли городского вала. Темная чаща круто спускалась к Суле. За Сулой еле слышно мычала вечерняя равнина и, как на стебле, покачивался дальний огонь монастыря. Соколов и девушка стали карабкаться по тропе вниз. Камни, деревья и колючие кусты хватали их за ноги и руки. Ночь, обильная и влажная, пахла тут — в чаще так сильно, как нигде в городе. Наконец, он упал и пролил половину молока. Новый приток, шурша по камням и траве, потек в Сулу. Забелел дом — крытая очеретиной мазанка.

— Я не зайду, — сказал Соколов.

— Пролили! — упрекнула девушка.

— Допивайте! Я скажу, что молока не было. Потом они побежали к реке, полоскали кувшин, брызгались, считали, на сколько брызгов разбивается луна и столько же раз целовались. Потом вернулись к дому, хохоча и ласкаясь. У Соколова в Ромодане на запасном пути стояла своя теплушка, дом на колесах, омеблированная реквизированными вещами. Эта теплушка во главе продмаршрутов побывала за последние три месяца в Киеве, Питере, Москве, Вятке, Саратове, Жмеринке и чуть не ушла с ним, Соколовым, на Урал. Он рассказал ей.

— Возвращайтесь. Я непременно поеду с вами! — сказала она.

Санитарную часть дивизии Портичи (сам товарищ Портичи погиб в конной контр-атаке у станицы Батайск) обуяла медицина. Новый начальник санчасти, только что кончивший академию в Питере, еще не забыл правила Вирхова: чистота и антисептика дают победу. Штабная походная типография была завалена заказами оперативной и снабженческой частей. Санчасти пришлось прибегнуть к услугам типографии Лубенского уисполкома. Соколов еще до появления фруктового приказа внимательно прочел аккуратно по новейшим данным составленный приказ о сифилисе с полным перечислением признаков болезни и способов приобретения.

Он отвез один экземпляр своей команде.

Впрочем, жители Лубен больше солдат увлеклись новым приказом. Гимназистки срывали его со столбов и заборов и читали в тесной и уютной компании. Некоторые прятали на всякий случай. Кроме сифилиса, еще разве биржа труда и редиска пользовались неменьшим успехом. Добровольцы подступали к Полтаве, но в Лубнах два этажа биржи тряслись и чмокали, как динамо с большим напряжением. Приводные ремни — хвосты разных специальностей тянулись от дверей биржи ежедневно с Ю.-З. Сахар в городе исчез. Население заменило его редиской — белой конической и круглой красной. Ели утром с чаем, днем перед обедом, вечером с чаем и в промежутках. Впрочем, редиска уже кончалась и пошли яблоки.

Соколов привез команде в Ромодан хорошие вести: в случае дальнейшего отхода состав не будет дожидаться починки разрушенной линии Ромодан-Бахмач, а пойдет на Гребенку, где будет грузиться хлебом, а оттуда на Круты. Кроме того, маршрут перешел от наркомпрода в ведение войскового снабжения, что тоже было хорошо, так как устраняло путаницу в начальстве.

А вечером следующего дня Соколов пил у начальника станции Ромодан Щурова чай из шиповника. Щуров, недавно принятый в большевики, охал, что, пожалуй, придется утекать и бросать затеянный в покинутом старом депо театр. Его жена, Ольга Никифоровна, дебелая женщина с грузными черными бровями, пожалела хозяйство, особенно кур. Внезапно Соколов приметил, что ему как-то неловко пить чай: больно. На утро стало неловко и говорить. Он осмотрел губу в осколке зеркала. Справа внутри притулились на губе две ссадины — довольно глубокие, желтые, с зазубренными краями. Признаки совпадали с напечатанными в приказе. Состоявший в команде за каптенармуса, старый сифилитик Сенюхаев, глянув на ссадины, равнодушно определил сифилис.

Фронт находился в сотне верст и все приближался. Можно сесть у пулемета и сыпать, пока достанет лент. Потом его товарищи уволокут драгоценный пулемет, а он, ржавый, останется и будет палить из браунинга, пока не скарежится. Самая честная и верная смерть, после которой никакой грязи на теле.

Соколов схватился за горячий от солнца и близкого паровозного пекла поручень.

— Отдыхай, покидаю — кинул он кочегару, и, чтобы заменить себя сильными не дающими думать движениями, копнул уголь лопатой до самой рукояти. Паровоз мелко стуча колесами, отшвыривал назад рельсы, шпалы, огородики железнодорожников и мелкорослый дубняк. Через два часа Соколов спрыгнул в Лубнах, а паровоз, посланный на Гребенку, поскакал дальше…

Начальник команды, охранявшей станцию, Бессонов, выпивало и матерщинник, приятель Соколова, посоветовал ему уходить, потому что за полчаса о нем спрашивал милиционер Кулеша, грозясь убить:

— Будто ты его сестру заразил. С ума сошел парень. Да не убьет! Неужто заразил? Ведь врет!

— Она меня заразила, — сказал злобно Соколов.

Я на ней жениться хотел и рассказал все от начала.

— Бывает, что от стакана, — молвил Бессонов. Пил может где пиво, воду. Вот и схватил. К врачу приехал?

— Да!

Соколов попрощался и запылил в город, по той самой дороге. На прошлой неделе он пил самогон у лазоркинских мужиков.

После самогона крепко спал на сеновале. Пило много народу, все из одной и той же чашки, с грязным голубым ободом, которая ходила по губам.

Соколов долго бродил по земляному валу, отыскивая тропу к Суле. Наконец, нашел. Днем все изменилось. Густые цепкие заросли поредели. Местами тропа останавливалась перед новым прыжком вниз. Тогда большая равнина, зеленая с желтыми квадратами полей, открывалась, горячая, переполненная криками. Последние копны сена добирали с лугов. На двери мазанки висел замок, но между деревьев Соколов видел мостки, и на мостках худую длинную женщину в зеленой кофте. Она стирала белье. Соколов боялся, что худая женщина, вероятно мать, обернется и он увидит заплаканное лицо.

Она пришла сверху и по другой тропинке — неожиданно. Увидав Соколова, не заплакала и не убежала, только дрогнула.

Захоти она, Соколов пополз бы к ней по земле. Ему показалось, что за три дня она страшно изменилась и подурнела. Соколов еле поворачивая, как пропыленный язык, выскреб из себя:

— Я ничего не знал сам. Только вчера заметил. На станции мне сказал комиссар, что твой брат меня ищет.

— Я ничего ему не говорила. Это мать! — ответила она с изумлением, испуганно глядя на него широкими черными глазами.

— Уйдите! Мать сейчас придет!

Вдруг она зашла за деревья. Он снова заговорил быстро, быстро.

— Я не знал, что я заражен. Я думал — ты заразила меня!

— Я?

— Да!

Только тогда она заплакала и, наконец, обняла его, потому что оба болели одной болезнью и были одиноки. Мать никогда не обучала ее бесстыдству. Но его живучее гибкое тело не могло погибнуть сразу, просто, от небольшой ржавчины. И ее тоже. Вот почему она целовала его как попало, торопясь и приникала всем телом. Они сошлись как звери, только смутно помня, что вскоре смерть. И после того, выбираясь из чащи, тяжелой и густозеленой, которая с трудом выпускала их, они были переполнены нежностью, еще большей, чем прежде.

Вдруг он сказал: вернемся. Ему хотелось перелить себя всего в нее, чтобы его больше не было. Но они пошли в город, где жили люди, знавшие, что такое сифилис, война, нищета…

Врач принимал в госпитале. Ей было все равно и не стыдно, что их увидят вместе и у венерического врача. Соколов пошел первым. А к ней на скамейку подсел красноармеец в шинели, накинутой на шершавое желтоватое белье. Он попросил у ней денег на махорку.

— Еще не привезли. Начхоз мою всю скурил и весело мигнул.

Тело красноармейца высовывалось из драной рубахи, и она, растроганная, подумала, что это тело, — такое же как у Соколова угловатое мускулистое, видавшее виды. От госпитальной жизни кожа повяла и побледнела. Она отдала красноармейцу всю мелочь, которую нашла.

Наконец, в дверях зазеленел гимнастеркой Соколов. Она ничего не угадала по его крепкой мальчишески надменной походке.

— Ты очень долго! — сказала она с укором, чтобы немного подбодрить и себя и его. Он громко и весело брякнул:

— Прости. Врач говорит — это от редиски или зеленых яблок. Мне прижгли ляписом. Поди и тебе прижгут.

ДУБ МАМВРИЙСКИЙ

— Еще чашечку, Марина Викентьевна.

— Merci. Нет, масла не могу. Верю, верю, что хорошо — пост нынче, а вы разве кушаете? Ай, ай, ай, отцу Михаилу скажу, как он на это взглянет; нельзя, дорогая, бог все, все видит. Ушиблась носом о фонарь — которая к Алексею божию человеку ходит — и нет носа, а вместо носа — носик у нее был как пуговка — синяк отвратительный, синий с красной звездою, потому что… принес племянник комиссар, который в типографии рассыльным, да, интеллигентный молодой человек. Комиссар, а платят — шиш платят. Масло в кооперативе получил — и какое масло, — дрянь! — и краешек иконы Владимирской и намажь. Теперь втрое взыскивается: не воспитывай детей по-язычески. На губу только и попало, Марина Викентьевна, а уж грех… Синяк? Мазали, много раз мазали. Врач мазал, не проходит, так все синий. Не умерла, а вместо носа, как выразился племянник, американский флаг. Конфетку съем, а чашечку еще выпью некрепко, нельзя крепко. Настроение церкви теперь тяжелое. Мы должны уйти в катакомбы, как древние христиане, никаким увещаниям ложным не поддаваться.

«Епископ с лекцией приехал — лекции читает, женат, жена в первом ряду сидит и хлопает. Епископ! А в зале и образов нет, кроме Ленина и Луначарского, воспрещены, а он читает лекцию и все отрицает — и бога, и человека, и святых, и богородицу и кричит „да здравствует Советская власть“. Она — бог и она — святыня. Смотрю я на епископа, Марина Викентьевна, и кажется мне, что у него из ботинок когти лезут, я сидела в третьем ряду, когти железные из хромовых ботинок на резинках. Смотрите-ка переоделся и в самом деле в священное звание. Кто же теперь, кроме духовенства, такие носит. Я и говорю соседу: надо его уничтожить. Надо крыла с него содрать. Вот мне какое провидение было дано: одна я коготки увидела, кривые, острые, с белой чертой каждый посередь. А сосед только и сказал: горазд говорить, а подлец, форменный иуда предатель. Я и шепчу ему: — гражданин, хотите за веру пострадать? А сосед, мужчина толст, а взгляд у него медный, важный, я доверилась ему, подумала — настоящий мужчина, верующий; он был в очках и сидел все время очень задумчиво. „- А что вы, — говорит, — гражданка, хотите сделать?“ А я дрожу, злюсь. Невозможно, чтобы такой человек еще жил, читал на погибель лекции, чтобы продавал Христа, все честные иереи, вся церковная святость в изгнании, в попрании, а он ходит по паперти, по церкви и говорит: „будем как древние христиане“. Еврей, конечно, еврей — и женат на еврейке. Почувствовала я, что так совершенно больше немыслимо. Марина Викентьевна, господь завещал нам любить ближних. Я больше пить не могу. Вспоминаю и то в волнение пришла. Чашечку опрокину. Спасибо! Здравствуй, Ванюша. Ваш внук, Марина Викентьевна? Забота на вас, дорогая! Хотя родители по-своему делают, люди служащие, зависимые. Я теперь на всех маленьких с опаской гляжу, красные галстуки все. Они теперь с барабанами по улицам ходят. Ванюша, возьми конфеток. Не ест? Он со строгим характером!»

«Я уже и не слушаю, что говорит проклятый, а шепчу — остановился самозванец на Карповке, наверное, знаю сама, выследила. Да вы за старую церковь, гражданин? Усмехнулся и говорит: „за старую“. Карповка место, говорю, глухое, а мы его устережем, это подвиг, большой подвиг, мы на смерть идем. Все Губ и Нарсуды за него. Я к нему подойду и попрошу совета, как мне в антихристову веру перейти, и надо ли каяться антихристу. А вы его бейте, бейте сильнее. Говорит „ехать далеко очень не могу“. Я и за трамвай обещаю уплатить, и на обратный путь дать, и всякую, всячину, а он на меня глядит внимательно, точно паровоз наезжает, всю осмотрел и вздохнул, будто с жизнью и семьей прощаясь: „едем, гражданка!“»

«Сели мы в трамвай, я стою, он сел, хотя мужчина. Пускай, думаю, посидит: человек он рабочий, надобно отдохнуть. А кондуктор, который спереди сидит, вихляет вагон туда-сюда, стоять не в моготу, хоть в петлю вешайся, а не достать мне до нее. Было мне такое чувство, будто в аэроплане сижу и сичас сичас свалюсь для церкви, убиенная, на землю, и она возьмет меня. Слезли мы у Большого, — станция розовым! На Большом народу, как червяков. Стоят на углу автомобили с шоферами, и радий в трубку поет, и толпа. Все слушают! Спать пора ложиться, а пионеры опять с барабанами. Лучше в детстве убить! Слева девчонка идет рыжая, по-мужски, юбка в обтяжку и командует: раз, два! Пошли, снежок, морозно. Разговариваем. Санки проехали. Я говорю: торопиться надо, может-быть, следующим вагоном и он приехал, да и обгонит нас в трамвае, у него денег серебренников много, ему лишнюю остановку проехать ничего. Дуло как! Я вашим подарком шею укутала, а все равно струйкой бежит и к животу. Но я бодрюсь! Иду! А над проспектом луна бежит, страшная! Дорогая Марина Викентьевна, не пора ли в церкву итти? Я сегодня в Введенье хочу. Там новый дьякон, старого выжили за драку с женой, не было строгости жизни христианской».

«Приходим к Карповке, завернули, скользко очень — не волнуйтесь, Марина Викентьевна, ведь мы на антихриста шли, — дома такие черные, тишина такая глубокая, слышно как в Карповке вода плюск, плюск — незамершая. Последнюю встретили девчонку — бежала прытко простоволосая и смеется, а колени голые на холоду-то! Наконец, никого! Ну, думаю, смерть! Надо ждать, обращаюсь к спутнику — он такой важный строгий и говорю ему: — тут и подождем, он в те воротца зайти должен, тут уж наверное никто не пройдет, погляди камушек потяжелей! „В самом деле, — говорит, — никто не пройдет. А за углом может кто есть?“ Я отбежала, вижу — окаянный идет, волоса распущены, шаг саженный, а рост аршинный и больше никого как в море. Я ему подхожу и говорю: никого, ищи камень и будешь подвижником великим. „Коли никого, — говорит, — так давайте сумочку. Да, да, вот эту“. Я и говорю: — ты сначала убей, а потом я и сумочку отдам, и не понимаю, чего он делать хочет. А он рвет сумочку и говорит: „жакет сымай“. Тут я закричала, да так громко, да так отчаянно, да так, а он кулаком в грудь: „сымай“ и слово такое — его между собой извозчики говорят. В сумочке было пять руб. денег — три серебром, два бумажками — ключики и ничего, волосы еще Петеньки, муж мне. Дура я, держать в сумочке волосы-то, теперь уж переложила. Кричу… окаянный поп растрига, епископ антихристов сын, совратитель, подбежал и начал его колотить и тоже кричит „милиционер!“, наутек тогда преступник, толстый такой, побежал, только по шапке для виду отпустил окаянному сообщнику и бежать. Сговорились паскудники, лицемеры, фарисеи! Сговорились. Я гляжу ему антихристу Антонию в рожу да как плюну: доброту свою хотел показать, так на, возьми, окаянная предательница, иудина душа твоя, предал равноапостольскую церковь предал, и меня в лоно дьяволов вовлечь хочешь, когтями заманить, крылами твоими непорочную меня заущать. И плюю в лицо и прямо и с боков, а он пошел быстренько, укрылся воротником, и я иду рядом, ругаюсь и все плюю. Все, все, все ему выговорила. Ничего при себе не оставила. Зашел он в воротца, а я ему в догонку слово, которое друг другу извозчики говорят. Уж не знаю — согрешила я или нет! Не могу думать, что согрешила».

«Пришла это я домой. Лампадку затеплила, осветила икону. Да вы не знаете, Марина Викентьевна, иконы-то моей чудесной! Приходите заглянуть. Авраам под сенью рощи дубов мамврийских подносит странникам неведомым, в образе которых бог и архангелы явились, плодов и винограда. Часто я думаю, который из них бог. Один сидит, а двое стоят. Но который сидит меньше ростом, но хотя прекрасен, а не как другие. Все-таки будто он бог и есть. Все они в разных хитонах шелковых зеленых плащах, и крылья пепельные, темноватые как обои, лица добрые, благие, не сказать какие, но Авраам с лицом почтительным на коленях перед ангелом, который сидит. Облака желтые, а виноград голубого цвета. Добрые, религиозные люди тогда жили, и ангелы могли к ним запросто заходить. А самое необыкновенное — икона-то нарисована, написана неизвестным художником, божьим великим слугой на отрезе того самого дуба мамврийского, клянусь богом того самого, под которым бог сидел с ангелами. Золотая дощечка прикреплена „Образ сей написан на доске дуба Рощи Мамврийской близ города Хеврона в Палестине“ и год 96. Под этим самым дубом Сара Исаака родила. Жалко, что срубили деревцо. Хороший дубок был, Марина Викентьевна! Зачем срубили? Для верующих, чтобы стали они крепки в вере… По всей вселенной доски от дуба разошлись».

«Помолилась я, рассказала образу любимому все волнение мое. Пришел с преферанса старичок сосед — живет, помрет скоро, а все больше в преферанс играет — а не думает о настоящем, о будущем. Да вы видели его. На градусник похож… и видом и характером. Рассказала я ему как сейчас вам. Он до 40° от восторга стал с двух слов. „Да, — говорю, — не даром у меня икона такая. Вдохновляет меня, грешную!“ Он и ответил с убеждением: „Дуб ты мамврийский!“ Это верно, большая во мне твердость в вере христианской!»

notes

Примечания

1

Три печатаемые рассказа Георгия Карловича Бломквиста (1898–1925) являются его посмертными произведениями. Молодой автор при жизни опубликовал всего два-три рассказа, обративших на себя внимание. Ред.

Table of Contents

Георгий Бломквист ТРИ РАССКАЗА[1]

БАТЬКО

I

II

СИФИЛИТИКИ (Идиллия)

ДУБ МАМВРИЙСКИЙ

Примечания

1