Annotation

Юшкевич (Семен Соломонович) — талантливый писатель. Родился в 1868 году, в зажиточной одесско-еврейской семье. Окончил в Париже медицинский факультет. Дебютировал в печати рассказом "Портной", в "Русском Богатстве" 1897 года. В 1895 году написал рассказ "Распад", но ни одна редакция не решалась его печатать. Между тем именно этот рассказ, помещенный, наконец, в 1902 году в "Восходе", создал Ю. известность. После этого он помещал свои беллетристические и драматические произведения в "Мире Божьем", "Журнале для всех", "Образовании", сборниках "Знания" и других. Некоторые произведения Ю. переведены на немецкий и древнееврейский языки, а товариществом "Знание" изданы два тома его рассказов (СПб., 1906). В рассказе "Распад" Ю. показал, как разлагаются устои старой еврейской жизни, городской и буржуазной, распадается прежняя общественная жизнь, теряя сдержку внешней организации, еще оставшуюся от былой внутренней спайки: распадается и сильная до сих пор своим единством, своей моральной устойчивостью еврейская семья, не связанная никаким духовным верховным началом, исковерканная бешеной борьбой за жизнь. Образы этой борьбы — кошмар Юшкевича. В "Ите Гайне", "Евреях", "Наших сестрах" он развернул потрясающую картину мира городских подонков, с его беспредельным горем, голодом, преступлениями, сутенерами, "фабриками ангелов", вошедшей в быт проституцией. Ю. любит находить здесь образы возвышенные, чистые среди облипшей их грязи, романтически приподнятые. Эта приподнятость и надуманность — враг его реализма. Многие его произведения, в общем недурно задуманные (драмы "Голод", "Город", рассказы "Наши сестры", "Новый пророк") местами совершенно испорчены манерностью, которая, в погоне за какой-то особенной правдой жизни, отворачивается от ее элементарной правды. Но даже в этих произведениях есть просветы значительной силы и подкупающей нежности. Особенно характерен для внутренних противоречий дарования Юшкевича язык его действующих лиц, то грубо переведенный с "жаргона", на котором говорит еврейская народная масса, то какой-то особенный, риторически высокопарный. В драмах Юшкевича слабо движение, а действующие лица, характеризуемые не столько поступками, сколько однообразно-крикливыми разговорами, индивидуализированы очень мало. Исключение составляет последняя драма Юшкевича "Король", имеющая сценические и идейные достоинства. Писатель национальный по преимуществу, Юшкевич по существу далеко не тот еврейский бытописатель, каким его принято считать. Его сравнительно мало интересует быт, он, в сущности, не наблюдатель внешних житейских мелочей и охотно схватывает лишь общие контуры жизни; оттого его изображение бывает иногда туманно, грубо и безвкусно, но никогда не бывает мелко, незначительно. С другой стороны, чувствуется, что изображение еврейства не является для него этнографической целью: еврейство Юшкевича — только та наиболее знакомая ему среда, в которой развиваются общие формы жизни. А. Горнфельд.

- Осень

- notes

- 1

Осень

Осень! Осень!.. Как сейчас вижу эти однокрасочные мрачные дни, в которых как бы несётся тревога с хмурого утра до тёмной неприветливой ночи. Для меня — всё в ней скорбно! Вот стою у окна своей детской, оглядываю длинный, широкий двор и чувствую печаль и в ветре и в дожде, и кажется, что непроницаемые тучи не то стоят, не то движутся покорно терпеливо, словно труднобольные. Отовсюду мне слышатся вздыхания, ропот. Струи дождя, точно длинные змеи, падают во двор, расползаются по земле, бьют голубей на голубятне, а гора кажется такой некрасивой, неуютной, и мрачно глядят на меня мокрые головы её обнажённых бугров, словно жалуясь, словно умоляя… Или это жалуюсь я? Может быть, может быть!..

Нет, никогда уже не вернётся это прекрасное меланхолическое лето! Нет, не увижу я больше красоты умиравшего дня, когда уставшее жаркое солнце погружалось всеми лучами своими в море и пышным кровавым светом, — таким невинным, таким грозным, — заливало верхушку башни на горе, а мы, глядя на небо, думали о правде, о смерти и тихо вздыхали…

Вечер был печальный. Серёжа, засунув руки в карманы, ходит по комнате. Коля устроился за столом. Я весь — внимание.

— Если бы Алёша мне доказал ещё Бога, — с силой произнёс Коля, — я бы повесился! Может быть, повесился… — прибавил он задумчиво.

— Вот, вот, — дрожа подумал я. — Сколько страха из-за этого слова. Бог! Но ведь это — слово?. И оно рождает решения!

Как будто страшный стал за моей спиной и начал угрожать неопределённым и роковым.

— Надо верить… — пробормотал я растерянно.

— Я верю в то, что здесь нет жизни, — меланхолично говорил Коля, — да нет её! Что такое ты, Серёжа, я, учитель, книга? Вас нет, и я покорился, Серёжа. Я верю Алёше. Жизни нет, жизнь "там", а здесь сон. И на отца, и на мать смотрю и не верю. Снятся ли они мне или я им? И что такое отец? — вдруг с горем крикнул он. — Мне снится, что я сын, что он отец…

— Коля, — с мольбой выговорил я, — Коля!

— Да, Коля, — повторил он, побледнев, — но что такое Коля? И существует ли сам Алёша? Но если бы знать о Боге, если бы…

— Я существую, — упрямо произнёс Серёжа. — Если не существую, то как могу об этом думать? Вот Настенька уехала с мамой заграницу, и её нет здесь. Ведь уехала! Как могло уехать то, что не существует? Как мой сон может ездить?

— Я не понимаю, — ответил Коля растерянно, — я ничего не понимаю.

— О! — с восторгом крикнул я, — я люблю Алёшу, я страшно, страшно люблю его. И почему только папа не позволяет навестить его, больного?

— Коля, — донёсся из столовой голос матери, — пора идти чай пить.

Я знаю, что папа уже пришёл, сидит за столом, но идти так не хочется, так жаль потерять наслаждение оттого, что сидишь в тёплой комнате, разговариваешь о таинственном, иногда вздрагиваешь от страха и сейчас же радуешься своему страху, так как всем существом знаешь и чувствуешь, что в соседней комнате сидят взрослые, сильные люди, которым ты дорог, которые от всего защитят… И ещё хорошо оттого, что на дворе слякоть, дождь, осень, что не верится, наступит ли светлый день, но всё же знаешь, что он будет, и хоть серый тусклый, но придёт свет, от которого разбегутся все призраки и попрячутся на горе в ожидании ночи.

— Мне страшно… — протянул я и прижался к тёплой печке пылающими щеками.

— Не понимаю, почему страшно, — сердито отозвался Сергей.

— Вот, например, земля, — произнёс Коля, подходя к географической карте. — Здесь Америка, Австралия, океаны; ну а дальше, а там что? Бесконечность? Что такое бесконечность?

— Павлуша, — опять донёсся голос мамы.

Я переглянулся с Колей. Отец недоволен, — надо идти чай пить.

— Бесконечность, Бог, — прошептал Коля, — от этого можно с ума сойти.

— Как бы я хотел с ума сойти, — прошептал и я, выходя вслед за ними.

— Они похожи на мертвецов, — произнесла мать, увидев нас. — Что с вами, Серёжа?

Серёжа уселся за столом рядом с Колей и ничего не ответил. Я устроился подле бабушки, и она своими мягкими и морщинистыми руками погладила мою голову.

— Сегодня, — произнёс отец, обращаясь то к маме, то к бабушке, — со мной произошёл странный случай… Дай им ещё бисквитов, Лиза… Да, странный случай… Я встретился с товарищем, с которым не видался со дня моей женитьбы…

Мы сосредоточенно пьём чай и мечтаем лишь о том, чтобы поскорее улизнуть. Бабушка вся повернулась к отцу и мне с боку видны пряди её белых-белых волос.

— Какие неинтересные разговоры ведут между собой взрослые! — подумал я. — И им это кажется занятным! А вот о Боге никогда не подумают. Есть ли Он? Бесконечность!..

Я похолодел и покосился в угол. Да что же это со мной? Ужели больше не будет, не наступит часа отдыха от сомнений, от недоумении? Разве слова так могущественны? Бесконечность, правда? Зачем мне знать об этом? Я гляжу в угол, — и открывается что-то длинное, худое, со злыми глазами и упорно, упорно тонким пальцем указывает вдаль. Куда? Ужели не уйдут проклятые чары слов, — волшебных слов, и не вернётся снова беззаботность незнания, неподозревания? Папа, папа! Вот и он не знает, нет, не знает.

— Старым людям сказки нужны, — произнесла бабушка и грустно улыбнулась.

О чём они? Сказки нужны… Милая бабушка! Сказки! Мы все в сказке! Мы не существуем, и жизнь приснилась нам. Но вы не знаете, и никто не знает. Я гляжу на неё, и что-то поднимается в душе, полное слёз, полное жалости. Она сидит, повернувшись ко мне, и в спокойном лице её и в маленьких чуть мерцающих глазах мне чудится печаль, усталость…

— Старому человеку сказки нужны, — повторила она, тряся головой.

Смеются папа и мама, но смех их робкий, в тайнах смех, и та же печаль летит на меня от них и я готов заплакать от жалости к ним, слабым, — ко всем людям…

— Сколько уже морщин у папы на лице, — мелькнуло у меня, — и если бы он знал, что мы не существуем…

Но если жизни нет, если жизнь сон, то почему же мы так любим её? Как страстно я люблю её! И я, и Коля, и Серёжа — мы говорили "жизнь", но что она, кто она, это неведомое и всем известное? Душа, воздух, время? Как бы когтями мы вцепились в неё, страшно держимся и плачем о ней и хотим её, и не оттого ли, что я не понимал её, была разлита грусть во всём моем существе, в моей любви и детском горе, и не оттого ли мне был так близок Алёша, что я и он думали об одном, не понимали одного? Не оттого ли взгляд человека так грустен, когда он ни о чём не думает? Не оттого ли так часто, так часто я мог задрожать всем сердцем, замучиться от одного услышанного слова, от одного жеста, который не заслуживал ни сострадания, ни участия?

Чай выпит… Опять отец рассказывает мерным голосом, мерными словами, о людях, о жизни, о суете, и снова благоговейное молчание, внимание к тому, чего нет, чего не может быть! О, если бы можно было раскрыть своё сердце, рассказать, что происходит во мне, рассказать, как ясно я чувствую теперь призрачность нашего существования, призрачность его слов, которыми он, точно заживо погребённый, кричит кому-то вверх, перекликается с ним и нет ответа!.. Кого зовёшь, папа? о, скажи, кого?..

Наступила ночь, тяжёлая, детски-угарная, полная ласковых призраков. Коля спит или притворяется спящим. Лампа погасла. Но кто это стоит подле меня, озарённый сиянием? Алёша? Есть ли мир?

Ах, не то! Я люблю Алёшу. Я безумно люблю его. Я люблю тебя, Алёша! Расскажи мне о призраках!

— Коля, — прошептал я.

— Я хочу спать, — внезапно раздался его голос.

— Я тебе не буду мешать… я скажу только два слова… Папа постарел, — да, постарел!

— Зачем я это сказал? — мелькнуло у меня.

— Оставь меня!

— Ты не сердись, Коля… Папа постарел, и не оттого ли он становится ласковее? Ты любишь папу?

Во тьме мне рисуется строгое недовольное лицо Коли, и сразу ряд его лиц летит сверху вниз, куда-то во тьму. Они окрашены в разные цвета, зелёные, красные, лилово-розовые, и я с наслаждением слежу за ними. Внезапно меня охватывает страх. Коля молчит, но я по дыханию его знаю, что он ещё не спит. Я осторожно схожу с кровати и также осторожно усаживаюсь подле него. Он остаётся неподвижным. Я ложусь рядом и дрожу. Хочется говорить о любви, об Алёше, о жарких чувствах, хочется прижаться к нему страстно, задохнуться и умереть в блаженстве.

— Я люблю Настеньку, — неожиданно для себя прошептал я.

Зачем я солгал? Ведь я влюблён в Алёшу? Но разве я знаю, разве я понимаю своё волнение, это состояние сладостных тисков, в которых нахожусь? Во тьме выплывает Настенька, и я говорю себе: это Алёша. Оба сливаются в одно лицо, в одну фигуру, и снова падают сверху вниз, ряд их, зелёных, красных, лилово-розовых…

— Я тоже… — произнёс вдруг Коля.

Он повернулся ко мне, задышал быстро, будто взбирался бегом на гору, и внезапно, неловко как-то обнял меня и крепко прижал к себе.

— Я люблю Настеньку, — шёпотом повторил он, — я люблю…

"Сказать ли ему правду?" — мелькает у меня. Я прижмусь к нему, но я ведь люблю Алёшу, а не его!

— Коля — произнёс я робко…

Слова сами замерли. Я почувствовал его губы у своих губ и с непонятным упрямством, как бы на зло себе, я сжимаю его судорожно, и уже покорно, чтобы не обидеть его, с подогретым жаром, твержу:

— Я люблю Настеньку.

— Я её с первого раза полюбил! — признался Коля.

— Зажги, Коля, лампу.

— Нет, не нужно, так лучше. У меня есть её платочек… Он пахнет удивительно, как она. Я люблю, Павлуша? Разве я люблю?

— Что такое любовь? — вырвалось у меня.

— Я не хочу теперь знать, — пробормотал он, целуя меня. — И Бога не хочу, ничего не хочу. Я люблю…

— А я не могу, Коля, — я хочу знать, что со мной. Раньше я влюбился в Алёшу. Я хотел убежать с ним в лес. Почему я хотел убежать с ним?

— Как ты сказал, Павка? В лес? Но я тоже мечтал убежать с ней в лес. Она даже согласилась…

Никогда бы не поверил, чтобы Настенька согласилась… Я морщусь от какого-то неприятного чувства и холодно говорю:

— Мы счастливы теперь, Коля… Правда, мы счастливы?

— Я расскажу тебе сказку, — таинственно прошептал он, прижавшись ко мне.

На миг наступает тишина. И сейчас же в этой чёрной тишине прорывается взволнованный хороший голос. "Музыка играет! Музыка играет! Мы в подземелье", — говорит Коля. Я вижу подземелье. Музыка играет отчётливо нежно, отчётливо прекрасно. Мы спускаемся вниз по винтовой лестнице и вступаем в туннель, стены которого сверкают разноцветными камнями. Камни горят, переливаются, зелёные, красные, лилово-розовые. Музыка играет!

— Мы в лесу, Павлуша, — видишь?

— О, вижу, вижу! Лес, лес! Вот идёт Настенька… Алёша… Музыка, музыка!

Как сладко засыпать под тихие звуки, окружённому милыми видениями! Лес, лес, без конца… Зелёный, кудрявый! Зелёный, кудрявый!

[1]

notes

Примечания

1

Источник текста: Источник: Юшкевич С. С. Собрание сочинений. Том IV. Очерки детства. — СПб.: "Знание", 1907. — С. 199.

Оригинал здесь: Викитека.

Table of Contents

Осень

Примечания

1