Annotation

На космической «Гончей» грядут выборы администрации, значит, в разгаре интриги, заговоры, коалиции, ущемление потенциальных соперников и прикорм союзников. Но свары прерывает жестокая гипнотическая атака на корабль. Лишь Гроувнор благодаря своей некзиалистской подготовке может отбить атаку и вступить в контакт.

- Альфред Элтон Ван Вогт

- notes

- 1

Альфред Элтон Ван Вогт

«Война нервов»

1

ЛЕКЦИЯ И ОБСУЖДЕНИЕ

Некзиализм — это наука, объединяющая в определенную систему различные сферы познания. Она предусматривает определенные технические приемы для ускоренного усвоения полученных знаний и самого эффективного их использования.

ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ!

Лектор Эллиот Гроувнор.

Лекция состоится в отделе некзиализма в 15.50 9/7/1[1]

Гроувнор прикрепил объявление на доске информации и, отступив на шаг, полюбовался делом своих рук. По времени его мероприятие совпадало с восемью другими лекциями, тремя учебными фильмами, девятью дискуссионными клубами и несколькими спортивными соревнованиями. К тому же, подумал он, немало и тех, кто останется в своих каютах, предпочитая почитать или провести время в кругу друзей на дружеской вечеринке, в баре или ресторане, — словом, все будет как всегда.

Тем не менее он был уверен, что его объявление непременно прочтут. В отличие от других объявлений, оно не было просто листом бумаги. Это была особая пластинка толщиной в сантиметр. Буквы выплывали на ее поверхность изнутри. Круг из тонкой пленки особого материала, вращаясь, все время менял цвет. Поскольку частота испускаемых волн света неуловимо менялась, подсветка и цвет тоже менялись, и цветовые сочетания не повторялись никогда.

Объявление сияло среди прочих, словно неоновая реклама. Не заметить его было невозможно! Прекрасно.

Гроувнор направился в столовую. При входе ему сунули в руку листовку. Он с любопытством посмотрел на нее.

КЕНТА НА ДОЛЖНОСТЬ ДИРЕКТОРА!

Мистер Кент является главой одного из самых крупных отделов на нашем корабле. Его отличает умение сотрудничать с другими отделами. Грегори Кент — не только крупный ученый, он еще и чуткий человек, понимающий проблемы своих коллег. На нашем корабле, помимо 180 офицеров, работают 804 ученых. Всеми нами руководит администрация, выбранная меньшинством перед самым отлетом с Земли. Такое положение должно быть исправлено. Мы имеем право на демократические выборы.

Предвыборное собрание состоится в 15.00 9/7/1

ГОЛОСУЙТЕ ЗА КЕНТА!

Гроувнор сунул листовку в карман и вошел в ярко освещенный салон. Он подумал о том, что импульсивным людям вроде Кента редко удается сделать что-либо продуктивное, так как все их усилия обычно направлены на то, чтобы разделить людей на враждующие группировки. Половина межзвездных экспедиций, отправленных за последние двести лет, не вернулись на Землю. Анализ различных происшествий на борту вернувшихся кораблей позволил выявить причины. В отчетах говорилось о разногласиях среди членов экипажей, неистовых спорах, противоречиях по коренным вопросам и почти повсеместно — о создании конфликтующих между собой групп. Их число увеличивалось почти прямо пропорционально времени экспедиции.

Выборы администрации не были внове. Их разрешили в связи с тем, что люди в столь длительных экспедициях целиком зависели от воли назначенных лидеров. Но корабль — это не нация в миниатюре. В полете некем заменять потери. И, памятуя о катастрофе, необходимо было лимитировать человеческие ресурсы.

Раздосадованный тем, что на выборах все может случиться, и тем, что время собрания совпадает со временем его лекции, Гроувнор, нахмурившись, подошел к своему столику. Салон был заполнен. Своих соседей по столу — на этой неделе — он нашел уже обедающими. Их было трое, и все — молодые ученые из разных отделов.

Когда Гроувнор сел, один из них весело сказал:

— Итак, какие черты непредсказуемого женского характера мы будем обсуждать сегодня?

Гроувнор добродушно рассмеялся, хотя понимал, что замечание было добродушным лишь отчасти. Все разговоры среди молодых людей на корабле неизменно сводились к одной теме: женщинам и сексу. Проблема секса в этой сугубо мужской экспедиции решалась просто: в рацион экипажа входили определенные химические добавки. Таким образом физически они чувствовали себя нормально, но оставалась эмоциональная неудовлетворенность.

Шутливый вопрос остался без ответа. Карл Деннисон, молодой химик, хмуро взглянул на остряка и повернулся к Гроувнору.

— Как вы собираетесь голосовать, Гроу?

— Тайно, — сказал Гроувнор. — Однако вернемся к тому, что говорила нам тем утром блондинка Эллисон…

Но Деннисон настаивал на своем:

— Вы ведь будете голосовать за Кента, не так ли?

Гроувнор усмехнулся.

— Я еще не думал об этом. До выборов еще по крайней мере два месяца. Да и чем плох Мортон?

— Он человек, назначенный правительством.

— И я тоже. Да и вы…

— Но он всего лишь математик, не ученый в полном смысле слова.

— Вот это для меня новость, — сказал Гроувнор. — Сколько лет живу, а все питаю иллюзию, будто математики тоже ученые в полном смысле слова.

— Именно — иллюзию при ближайшем-то рассмотрении, — ясно было, что Деннисон намерен довести до сведения присутствующих свою собственную позицию. Это был серьезный, плотного сложения человек, и сейчас он с видом заговорщика подался вперед и продолжил: — Ученым необходимо сплотиться. Ну посудите сами, нас, ученых, тут целый корабль, а кто стоит над нами? Человек, оперирующий абстракциями! Ему же и простейшие практические задачи не по зубам.

— Странно, а мне казалось, он с легкостью справляется со всякими шероховатостями в отношениях между нами, работниками.

— С нашими «шероховатостями» мы в состоянии справляться и сами, — раздраженно заявил Деннисон.

К этому времени конвейер, который Гроувнор успел вызвать, нажав на кнопку, торжественно поднимался посреди стола. Гроувнор потянул носом воздух.

— О, опилочный ростбиф, прямо из химического отдела! Тончайший аромат. Интересно, стали ли эти опилки, с таким трудом извлеченные из кустарников на кошачьей планете, столь же питательными, как и те, что мы привезли с собой? — Он поднял руку: — Можете не отвечать. Я не желаю разочаровываться в чистоте помыслов отдела, возглавляемого мистером Кентом, хотя его облик и поведение мне не по душе. Видите ли, я как-то попросил его помощи о предоставлении кое-каких данных, а он велел мне обратиться к нему с этой просьбой через десять лет. Похоже, он забыл тогда о грядущих выборах. Кроме того, у нею хватило наглости назначить свое предвыборное собрание на тот самый вечер, когда я буду читать лекцию. — И Гроувнор склонился над тарелкой.

— Ни одна лекция по своему значению не может сравниться с этим слетом. Мы намерены обсудить политические вопросы, касающиеся всех членов экспедиции, в том числе и вас. — Лицо Деннисона пылало, голос срывался. — Имейте в виду, Гроу, вы не имеете права выступать против человека, которого почти не знаете. Кент из числа тех, кто никогда не забывает своих друзей.

— Держу пари, как и тех, кого он не любит. Он обладает особой способностью избавления от них, — сказал Гроувнор и с неприязнью добавил: — Карл, для меня Кент — носитель всего самого пагубного в нашей цивилизации. Согласно теории Кориты о цикличном развитии истории, мы принадлежим к «зимней» стадии культуры. Я хочу попросить Кориту поглубже раскрыть соотношение его теории с явлениями нашего времени. Однако я уверен, что карикатурная «демкомпания» Кента — худшее из явлений, характерных для «зимнего» периода.

Он с удовольствием объяснил бы, что причиной его пребывания на «Гончей» является в первую очередь задача разобраться в подобных проявлениях человеческой природы, но, само собой разумеется, это было невозможно. Именно подобные раздоры привели к гибели многих экспедиций. А в результате — об этом его соседи по столу даже не догадывались — на всех кораблях появились некзиалисты, возникли новые социологические институты, в том числе и выборность руководителей, а также еще множество незначительных на первый взгляд перемен в надежде, что освоение космоса обойдется человечеству не столь дорогой ценой.

Деннисон ухмыльнулся.

— Вы только послушайте этого молодого философа! — проговорил он, а затем добавил со всей откровенностью: — Голосуйте за Кента, если хотите себе добра!

Гроувнор подавил нараставшее раздражение.

— А то что — урежете мою порцию опилок? А может, я сам хочу стать диктатором, а? Соберу голоса всех, кто моложе тридцати пяти. А нас таких окажется раза в три или четыре больше. К тому же демократия предполагает пропорциональное представительство в руководстве…

Похоже было, что Деннисон пришел в себя.

— Вы совершаете огромную ошибку, Гроувнор, и скоро в этом убедитесь.

Обед закончился в полном молчании.

На следующий день вечером, за пять минут до назначенного часа, 15.50, Гроувнор понял, что его затея с лекцией потерпела неудачу, и расстроился. Ясное дело — Кент мог запретить своей команде пойти на лекцию того, кто не поддерживает его кандидатуру. Но даже если под влиянием главного химика находилось большинство, оставалось еще несколько сотен людей, влияния на которых он не имел. И Гроувнор невольно вспомнил слова, сказанные ему с Земли одним из государственных мужей, прошедших подготовку в Центре:

— Работа, которая вам предстоит на «Гончей», не из легких. Некзиализм — это совершенно новый подход к познанию и взаимодействию. Люди постарше будут сопротивляться ему инстинктивно. Молодые, обучавшиеся обычными методами, тоже враждебно встретят все, что предполагает, что их только что приобретенные новейшие знания, по меньшей мере, старомодны. Да и вам самому придется пройти на практике все то, что постигли теоретически, и этот переходный период послужит вам настоящей наукой. Главное, помните: уверенный в себе человек услышит вас только в критические минуты.

В 16.10 Гроувнор отправился в комнаты отдыха и главный коридор и переправил время на объявлениях на 17.00. В 17.00 он изменил его на 17.50, а еще позже — на 18.00.

Кончится же оно наконец, сказал он себе. Не может же политическое собрание длиться вечно, да и другие мероприятия — дело самое большее двух часов.

За пять минут до 18.00 он услышал шаги: два человека не спеша шли по коридору. Они молча остановились возле открытой двери в его отдел, потом один произнес:

— Вот, все верно, это здесь.

И они рассмеялись без всякой видимой причины и через минуту вошли. Гроувнор чуть замялся, но потом приветливо кивнул и пригласил молодых людей войти. С первого дня своего пребывания на корабле он поставил перед собой задачу: хотя бы визуально познакомиться со всеми членами экипажа — узнавать их по голосам, лицам, именам. Конечно, он был еще далек от выполнения этой задачи — уж слишком велико было население корабля. Но этих двоих он помнил. Оба были из химического отдела.

Гроувнор незаметно наблюдал за ними, пока они ходили и разглядывали специально выставленные тренажеры. Казалось, они втайне развлекались. Наконец оба устроились в креслах, и один из них преувеличенно вежливо спросил:

— Мистер Гроувнор, а скоро начнется лекция?

Гроувнор взглянул на часы.

— Минут через пять, — сказал он.

Тем временем в комнату вошли еще восемь человек. После столь неудачного начала это весьма приободрило Гроувнора, особенно когда он увидел Доналда Маккэнна, руководителя геологического отдела. Даже то, что среди слушателей четверо были из химического отдела, не смутило его.

Довольный, он разразился лекцией об условных рефлексах и рассказал о том, что было сделано в этой области, начиная от Павлова и кончая сегодняшним днем, когда был заложен краеугольный камень некзиализма.

После лекции к нему подошел Маккэнн.

— Насколько я мог заметить, добрую половину вашего оборудования составляют так называемые «машины сна», которые обучают человека во сне, — он усмехнулся. — Помнится, один старый профессор заметил как-то, что на изучение всего, что накоплено в разных областях науки, не хватило бы и тысячелетия. Для вас, кажется, таких ограничений не существует?

Гроувнор заметил в серых, внимательных глазах собеседника добродушное лукавство и улыбнулся в ответ.

— Подобные ограничения, — сказал он, — явились отчасти следствием старого метода использования машин без предварительной подготовки. Ныне в Некзиалистском центре, чтобы преодолеть исходное сопротивление, прибегают к гипнозу и психотерапии. Мне, например, после тестирования сказали, что для меня длительность воздействия машины не должна превышать пяти минут каждые два часа сна.

— У вас очень низкая толерантность, — заметил Маккэнн. — У меня — три минуты каждые полчаса.

— И вы на том и остановились, — многозначительно сказал Гроувнор. — Так ведь?

— А что сделали вы?

— Я не сделал ничего, — улыбнулся Гроувнор. — Меня готовили самыми разными методами, пока я не научился восьмичасовому глубокому сну при стабильно работающей аппаратуре. Процесс поддерживался еще и с помощью другой техники.

Геолог не обратил внимания на окончание фразы.

— Целых восемь часов! — воскликнул он.

— Целых восемь, — подтвердил Гроувнор.

Собеседник, казалось, обдумывал услышанное.

— Но это всего-навсего втрое сокращает время, — наконец сказал он. — Ведь даже есть люди, которые без подготовки воспринимают информацию в течение пяти минут из каждых пятнадцати, не просыпаясь.

Гроувнор отвечал медленно, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

— Но информацию придется повторить неоднократно, — по ошеломленному виду геолога Гроувнор понял, что слова его угодили в цель, и он быстро продолжил: — Конечно, сэр, вы по собственному опыту знаете, что, однажды увидев или услышав что-то, вы уже никогда этого не забудете. Но бывает и так, что вроде бы не менее глубокое впечатление улетучивается из вашего сознания до такой степени, что вы никак не можете восстановить его в памяти даже при чьем-либо упоминании. На то есть свои причины. И в Центре установили, что это за причины.

Маккэнн молчал, поджав губы. Гроувнор краем глаза видел, что четверка из химического отдела мнется у выхода из комнаты, шепотом переговариваясь между собой. Но Гроувнор лишь кинул на них взгляд и снова обратился к геологу:

— В начальный период моего обучения я не раз думал, что не выдержу такой нагрузки. Как вы понимаете, я имею в виду не обучение во сне. Меня угнетали тренировки, хотя на них уходило лишь десять процентов всего времени.

Маккэнн покачал головой.

— Все эти цифры прямо-таки потрясли меня. Мне показалось, что больше всего времени у вас отнимают эти коротенькие фильмы, где каждый кадр держится долее секунды.

Гроувнор кивнул:

— Мы используем тахископические фильмы по три часа в день, это составляет примерно сорок пять процентов упражнений. Секрет тут — в скорости и повторяемости.

— Целая наука за один сеанс! — поразился Маккэнн. — Вот что такое обучение каким-оно-должно-быть.

— Но это только одна из сторон. Нас научили чувствовать — нашими пальцами, нашими ушами, нашими глазами и тонко различать запахи и вкус.

Снова Маккэнн стоял в глубокой задумчивости. Гроувнор заметил, что молодые химики наконец удалились из аудитории. Из коридора донесся их приглушенный смех. Он-то, похоже, и вывел Маккэнна из задумчивости. Геолог протянул Гроувнору руку и сказал:

— Не зайдете ли вы как-нибудь к нам в отдел? Возможно, мы найдем способ, как совместить ваш интегральный метод с нашей деятельностью. А на практике используем наше сотрудничество, когда приземлимся на очередной планете.

Шагая по коридору в свою спальню, Гроувнор тихо насвистывал. Он одержал свою первую победу, и сознавать это было приятно.

2

На следующее утро, подходя к двери своего отдела, Гроувнор с удивлением обнаружил, что она открыта. Полоса яркого света из комнаты перерезала пол менее освещенного коридора. Гроувнор устремился вперед и как вкопанный застыл в дверях.

Он сразу насчитал семерых химиков. Двое из них вчера были у него на лекции. В комнате стояла какая-то аппаратура, большие баки, целый блок термических агрегатов и система труб, по которым в баки подавались химикаты.

Гроувнор вспомнил, как вели себя химики на его лекции, и приготовился к худшему. Первая комната предназначалась главным образом для группового инструктажа, так что в ней находилось лишь несколько машин. В остальных же четырех комнатах располагалось особое оборудование.

Через открытую дверь в его студию кино- и звукозаписи Гроувнор заметил, что и она захвачена. Он был настолько поражен, что не мог сказать ни слова. Не обращая внимания на «посетителей», он по очереди побывал во всех четырех комнатах. Три из них были заняты интервентами-химиками. Кроме студии в них размещались лаборатория и инструментальная. Четвертая комната, где находилась вся его аппаратура и специальная кладовая, не тронута. Сюда снесли и свалили в кучу машины и мебель из других комнат. Из четвертой дверь вела в узкий коридор. Гроувнор мрачно подумал, что отныне она будет служить входом в его отдел.

Сдерживая гнев, он старался взвесить свои возможности. От него, конечно, ждут, что он побежит жаловаться Мортону. И Кент в таком случае во время выборов не преминет использовать инцидент в свою пользу. Каким образом он это сделает, Гроувнор пока не знал. Но Кент явно знал.

Не спеша Гроувнор вернулся в первую комнату — в свою аудиторию. Тут только он понял, что баки — это машины для производства пищи. Соображают. Станешь протестовать, а они заявят, что используют помещение с куда большей пользой, чем прежний владелец. Хитрость бросала вызов честности.

Причина же происшедшего лежала на поверхности: Кент невзлюбил его… А то, что Гроувнор высказался за столом против его кандидатуры, безусловно, было доведено до сведения Кента и усилило неприязнь. Тут следует только безошибочно вести себя, и тогда мстительность главного химика обернется против него самого.

И Гроувнору показалось, что он знает, как повести себя, чтобы Кент ничего не выиграл от своего вторжения.

Подойдя к одному из химиков, он сказал:

— Будьте добры, передайте всем, что я рад возможности расширить обучение работников химического отдела и надеюсь, никто не будет возражать, если во время работы он еще будет совершенствовать свои знания.

И он вышел, не дожидаясь ответа. Оглянувшись, он увидел, что химик, застыв на месте, не спускает с него глаз. Гроувнор спрятал усмешку. Входя в заставленную техникой комнату, он был уже совсем спокоен. Наконец-то возникла ситуация, в которой он может применить некоторые дозволенные ему приемы обучения.

Поскольку все предметы из других комнат были свалены в кучу, он довольно скоро нашел нужный ему гипнотический газ. Около часа он потратил на то, чтобы прикрепить глушитель к носику баллона — вытекающий из баллона сжатый газ не должен издавать свиста. Сделав это, Гроувнор притащил баллон в аудиторию, открыл стенной шкаф с решеткой в дверце, поставил в него баллон и открыл вентиль. Потом снова запер шкаф.

Легкий парфюмерный аромат смешался с химическими запахами из баков.

Тихонько насвистывая, Гроувнор прошелся по комнате. Его остановил ассистент Кента, один из тех, кто накануне посетил его лекцию.

— Какого черта вы тут делаете?

Гроувнор холодно улыбнулся нахалу:

— Вряд ли вы поймете это по крайней мере в течение минуты. Это часть моей образовательной программы для вашего штата.

— А кто вас просил обучать нас?

— Но, мистер Молден, — наигранно удивился Гроувнор, — какие еще цели могут преследовать ваши коллеги, находясь в моей аудитории? Я просто пошутил над вами — это дезодорант. Не хочу, чтобы комнаты провоняли вашими химикатами.

И он отошел от него, не дожидаясь продолжения разговора, и встал в сторонке, внимательно наблюдая за реакцией людей на газ. Их тут было пятнадцать. Он надеялся на полный успех у пятерых, частичный — еще у пятерых. Существовало несколько признаков, по которым можно было определить степень воздействия газа на того или другого индивидуума.

Тщательно изучив поведение химиков в течение нескольких минут, Гроувнор решительно направился к одному из них и тихо, но твердо приказал:

— Через пять минут приходите в ванную, и я вам кое-что дам. А пока забудьте об этом!

Он отошел к двери, что соединяла вторую комнату с кинозалом. Обернувшись, он увидел, как Молден подошел к тому, с кем он шептался, и что-то спросил. Химик в явном изумлении замотал головой.

В голосе Молдена появились гневные нотки:

— Что значит — не говорил с вами?! Я сам видел.

Химик разозлился.

— Ничего он мне не говорил! Уж кто-кто, а я-то знаю!

Если даже их препирательства продолжались, Гроувнор не видел этого. Краешком глаза он заметил, что в соседней комнате у нескольких ребят помоложе появились определенные признаки. Он как бы случайно подошел к одному из них и проговорил то же самое, что и первому, с той лишь разницей, что велел ему прийти не через пять минут, а через пятнадцать.

В общем в достаточной степени поддались шесть человек. Из оставшихся девяти трое — и Молден в их числе — меньше реагировали на газ. Гроувнор оставил всех их в покое — сейчас он не мог рисковать. Позднее он, возможно, испытает на них другую методику.

Гроувнор терпеливо ждал, когда первый объект его эксперимента войдет в ванную. Улыбнувшись ему, Гроувнор спросил:

— А вот это вы когда-нибудь видели? — и вынул изящный кристалл в оправе, чтобы его можно было крепить в ухе.

Парень взял в руку маленький аппаратик, рассмотрел его и покачал головой.

— Что это такое? — спросил он.

Гроувнор приказал:

— Повернитесь, вот так, я вставлю вам его в ухо. — Тот безропотно подчинился, и Гроувнор продолжал: — Вы видели, что часть, обращенная наружу, телесного цвета. Поэтому его можно заметить лишь при очень тщательном осмотре. Но даже если кто-нибудь обратит на него внимание, вы всегда можете сказать, что это обыкновенный слуховой аппарат. Пройдет минута-другая, и вы вообще забудете, что он у вас есть. Вы перестанете его чувствовать.

Техник, кажется, заинтересовался.

— Я его не чувствую и сейчас. А для чего он?

— Это радиоприемник, — объяснил Гроувнор. Дальше он говорил медленно, подчеркивая каждое слово: — Но вы не будете слышать ни одного из произносимых по нему слов. Они будут направлены непосредственно в ваше подсознание. А вы в это время будете слышать, что говорят окружающие. Сможете поддерживать разговор. Вы, как всегда, будете заняты своими делами, не подозревая, что с вами происходит что-то необычное. Вы просто забудете об этом.

— Ну надо же! — чему-то удивился химик, покачивая головой, и вышел из ванной.

Через несколько минут появился второй человек, затем один за другим явились остальные четверо — все, на кого глубокое воздействие оказал газ. Гроувнор всех их снабдил почти одинаковыми едва видимыми радиоприемничками.

Беззвучно мурлыча себе под нос, он вытащил баллон с другим гипнотическим газом, поместил его в удобный контейнер и заменил им первый баллон. На этот раз Молден и четверо остальных поддались всерьез. У двоих из оставшихся реакция была незначительной, один сначала будто бы подпал под действие газа, но почти сразу оклемался, а на одного газ вообще никак не подействовал.

Гроувнор решил довольствоваться одиннадцатью из пятнадцати. Вот уж Кент будет поражен появлением в его отделе такого количества гениальных химиков!

Однако праздновать победу было пока рано. Победа придет только тогда, когда атака будет направлена непосредственно на Кента.

Гроувнор быстро приспособил магнитофонную запись для экспериментальной радиопередачи на миниатюрные приемники. Включив ее, он отправился посмотреть, как это действует на людей. Четверо индивидов казались чем-то обеспокоенными. Гроувнор подошел к одному из них, который непрерывно тряс головой.

— Что с вами? — спросил он.

— Я все время слышу голос, — парень натянуто засмеялся. — Чушь какая-то.

— Громкий?

Вряд ли задал бы подобный вопрос заботливый благодетель, но Гроувнор строго следовал по намеченному плану.

— Нет, как будто издалека. Он постепенно затихает, а теперь…

— Он пропадет совсем, — успокаивающий тон Гроувнора благотворно действовал на человека. — Это от умственных перегрузок. Готов поспорить — он уже исчез просто оттого, что вы отвлеклись, разговаривая со мной.

Химик наклонил голову, как бы прислушиваясь, и с удивлением взглянул на Гроувнора:

— Уже исчез… — Он выпрямился и вздохнул с облегчением: — А я-то боялся…

Пожаловались еще трое, двоих удалось легко успокоить. Но на третьего не подействовало даже повторное внушение — он продолжал слышать голос. Гроувнор в конце концов отвел его в сторонку и под предлогом осмотра уха вынул кристалл. По-видимому, этому человеку требовалась дополнительная подготовка.

Обменявшись короткими фразами с остальными, Гроувнор, удовлетворенный результатами, прошел в свою аппаратную и включил целую серию магнитных записей так, чтобы они работали по три минуты каждые пятнадцать минут. Вернувшись в аудиторию и оглядев всех, он понял, что все в порядке, и решил, что можно оставить химиков — пусть себе работают. Он вышел в коридор и направился к лифтам.

Через несколько минут он вошел в математический отдел и попросил пропустить его к Мортону. Как ни удивительно, он был допущен к нему сразу.

Он увидел Мортона удобно устроившимся за большим письменным столом. Математик указал ему на стул, и Гроувнор сел.

Он впервые находился в рабочем кабинете Мортона и сейчас с любопытством оглядывался по сторонам. Комната была большой, целую стену в ней занимал экран. В данный момент он отображал пространство под таким углом, что огромная вращающаяся Галактика, на фоне которой Солнце выглядело лишь крошечной пылинкой, видна была от края и до края. Она была еще достаточно близко, чтобы можно было разглядеть бесчисленные звезды, но и достаточно далеко, чтобы они представлялись единой россыпью бриллиантов.

В поле зрения находились и скопления звезд, не входящих в Галактику, но несущихся параллельно ей в пространстве. Глядя на все это, Гроувнор вспомнил, что «Космическая гончая» именно сейчас проходит рядом с одним из небольших созвездий.

После обмена приветствиями он сказал:

— Еще не решили, будем ли мы садиться на какую-нибудь планету этого созвездия?

Мортон кивнул:

— Решили не делать посадки, и я с этим согласен. Мы направляемся в другую галактику и еще долго не увидим родной Земли. — Ленивым движением директор наклонился над столом, взял какую-то бумагу и вдруг резко спросил: — Я слышал, оккупированы ваши владения?

Гроувнор сухо улыбнулся. Он мог себе представить, какое удовольствие испытали некоторые члены экспедиции, узнав об этом инциденте. Он достаточно веско заявил о себе на корабле, чтобы кое у кого закралось беспокойство насчет возможностей его новой науки. И все его противники — а среди них не только сотрудники Кента — будут против вмешательства директора в это дело.

Прекрасно понимая это, он все-таки пришел к Мортону, чтобы прощупать, насколько тот сознает всю сложность возникшей ситуации и ее последствия. Гроувнор обрисовал Мортону происшедшее и закончил так:

— Мистер Мортон, я хочу, чтобы вы приказали Кенту прекратить вторжение, — у него вовсе не было желания облекать свои слова в столь резкую форму, но он хотел понять, чувствует ли Мортон опасность.

Директор покачал головой и сказал мягко:

— Что ни говорите, но для одного человека это действительно слишком большая площадь. Отчего бы вам не поделиться с другим отделом?

Ответ Мортона был слишком уклончивым, и Гроувнору ничего не оставалось как продолжать упорствовать. Он жестко спросил:

— Как позволите понимать вас? Не значит ли это, что на борту нашего корабля любой глава отдела может спокойно, без разрешения высшего руководства захватить помещения своего коллеги?

Мортон ответил не сразу. На лице у него появилась сухая усмешка. Поигрывая карандашом, он наконец сказал:

— Мне представляется, что вы не совсем правильно понимаете мою роль на борту «Гончей». Прежде чем вынести решение, касающееся руководителя отдела, я обязан держать совет с главами других отделов. — Он посмотрел в потолок. — Предположим, я внесу ваш вопрос на повестку дня и затем совет примет решение оставить Кенту ту часть ваших владений, которую он уже захватил. Утвержденный советом, ваш статус останется таковым навсегда. И я подумал: не лучше ли вам пока закрыть глаза на эти неудобства?

Он улыбнулся открыто и приветливо.

Достигнув желаемого, Гроувнор искренне улыбнулся ему в ответ.

— Я очень рад ощутить вашу поддержку. В таком случае я могу рассчитывать на вас — вы не дадите Кенту внести этот вопрос в повестку дня?

Если Мортон и удивился резкой перемене в отношении обсуждаемой проблемы, то виду не подал.

— Повестка дня, — с удовольствием пояснил он, — как раз то, что полностью зависит от меня. Ее готовит мой аппарат. Я ее представляю. Руководители отделов могут по требованию Кента проголосовать за внесение вопроса в повестку дня, но не этого, а последующих заседаний.

— Насколько я понимаю, — предположил Гроувнор, — мистер Кент уже подал прошение о передаче ему моих четырех комнат.

Мортон кивнул. Он отложил бумагу, которую держал в руке, взял хронометр и задумчиво уставился на него.

— Следующее заседание состоится через два дня. А потом еще через неделю, если я не отложу его на более долгий срок. Думаю, — казалось, он размышляет вслух, — мне нетрудно будет отложить одно запланированное заседание на двенадцать дней. — Он отложил в сторону хронометр и быстро поднялся. — Так что в вашем распоряжении двадцать два дня — защищайтесь!

Гроувнор тоже поднялся. Он решил не обсуждать вопрос о том, что предоставленного времени ему недостаточно. Хотя это было бы своевременно, но Гроувнор боялся, не прозвучит ли это слишком эгоистично. Прежде чем истечет назначенный срок, он или одержит полную победу, или признает себя побежденным.

Вслух он сказал:

— Есть еще один вопрос, который я хотел обсудить. Полагаю, что, когда мы в скафандрах, я как руководитель отдела имею право на двустороннюю связь.

Мортон улыбнулся.

— Убежден, это просто недоразумение. Все будет исправлено.

Они пожали друг другу руки и расстались. На обратном пути в свой отдел Гроувнор, как ни странно, пришел к мысли, что наука некзиализм потихоньку обретает почву.

Войдя в свою аудиторию, Гроувнор с удивлением увидел Зайделя — тот стоял в сторонке, наблюдая за работой химиков. Увидев некзиалиста, психолог устремился ему навстречу.

— Молодой человек, — начал он, — не кажется ли вам, что это несколько неэтично?

У Гроувнора оборвалось все внутри: он понял, что Зайдель прознал о его эксперименте с химиками. Но он сделал вид, что не понял, о чем речь, и поспешил сказать:

— Абсолютно неэтично, сэр. Я чувствую себя точно так, как почувствовали бы себя вы, если бы ваш отдел был занят в обход всех существующих правил.

В то же время он лихорадочно думал. Что привело сюда Зайделя? Уж не Кент ли попросил его провести расследование?

Зайдель потер подбородок. Это был крупный мужчина с яркими, искрящимися глазами.

— Я не это имел в виду, — мрачно проговорил он. — Но вы, я вижу, не испытываете за собой никакой вины.

Гроувнор изменил тактику.

— Ах, вы о новом методе обучения, который я применил к этим людям?

Сейчас он не чувствовал уколов совести. Какие бы причины ни привели сюда этого человека, он обязан был этим воспользоваться, чтобы показать кое-кому свое превосходство. Он надеялся посеять в душе психолога сомнение и тем самым добиться хотя бы его нейтралитета в этой вынужденной борьбе против Кента.

— Именно об этом, — довольно ядовито ответил Зайдель. — По просьбе Кента я обследовал его сотрудников, которые, как ему показалось, действовали не совсем обычно. Мой долг теперь доложить мистеру Кенту, каков мой диагноз.

— Зачем? — спросил Гроувнор. — Мистер Зайдель, мой отдел захвачен человеком, невзлюбившим меня за то, что я открыто заявил, высказался против его кандидатуры на пост директора. Поскольку он поступил вопреки всем законам корабля, я вправе защищаться доступными мне средствами. И я прошу вас оставаться нейтральным в этом сугубо личном конфликте.

— Разве вы не понимаете, — нахмурился Зайдель, — что я нахожусь здесь в качестве психолога. Я расцениваю применение вами гипноза без разрешения на то субъекта как крайне безнравственное. И я удивлен, что вы еще рассчитываете на мое содействие.

Гроувнор возразил ему:

— Уверяю вас, я не менее вас щепетилен в вопросах этики. Подвергая этих людей гипнозу без их согласия, я принял все меры к тому, чтобы ни в коей мере не повредить им, не нанести им никакого ущерба. И при данных обстоятельствах я не вижу причин, почему вы должны непременно принять сторону Кента.

— Так это всего лишь ссора между Кентом и вами, я правильно вас понял? — хмуро спросил Зайдель.

— В основном, — Гроувнор понял, что за этим последует.

— И тем не менее, — заметил Зайдель, — вы загипнотизировали не Кента, а группу его ни в чем не повинных сотрудников.

Гроувнор вспомнил, как вели себя четверо из этих «ни в чем неповинных» вчера у него на лекции.

— Я не собираюсь вступать с вами в спор, мистер Зайдель. Но бездумное большинство, которое с самого начала беспрекословно подчинилось приказам лидера, в мотивы поступков которого не потрудилось вникнуть, должно за это платить. Но, чем еще глубже вдаваться в этот вопрос, мне хотелось бы задать вам свой.

— Да?

— Вы заходили в мою аппаратную?

Зайдель молча кивнул.

— Вы смотрели записи?

— Да.

— И разобрались в тематике записей?

— Информация по химии.

— Это все, что я им даю и что намеревался дать, — сказал Гроувнор. — В этом суть моих намерений. Я рассматриваю свой отдел прежде всего как центр обучения. Вторгшиеся сюда люди получают знания, хотят они того или не хотят.

— Признаюсь, — сказал Зайдель, — я не совсем понимаю, каким образом это поможет вам избавиться от них. Но в любом случае я буду счастлив сообщить мистеру Кенту, что вы тут делаете. Вряд ли он станет возражать против того, чтобы его люди углубили свои познания в химии.

Гроувнор промолчал. У него было собственное мнение насчет того, как обрадуется Кент, когда узнает, что за короткое время его подчиненные будут знать химию не хуже его самого.

Он удрученно смотрел вслед удаляющемуся Зайделю. Несомненно, этот человек предоставит Кенту полный отчет, а значит, ему предстоит разработать новый план действий. Но, признал Гроувнор, для решительных поступков время еще не настало. Трудно быть уверенным, что определенные решительные меры не вызовут на корабле именно те события, ради предупреждения которых он и находится на борту. Несмотря на его собственные соображения по поводу теории цикличности в историческом развитии, неплохо вспомнить и о том, что цивилизации рождаются, стареют и умирают от старости. И прежде чем действовать дальше, не грех посоветоваться с Коритой и выяснить, какие ловушки могут подстерегать его на избранном пути.

Он нашел ученого-японца в библиотеке Б, которая располагалась в самом конце корабля на том же этаже, что и некзиалистский отдел. Когда Гроувнор вошел, Корита уже собрался уходить, и Гроувнор зашагал рядом с ним, без всяких предисловий излагая свою проблему.

Корита ответил не сразу. Они прошли весь коридор, прежде чем он начал, и довольно неуверенно:

— Друг мой… я думаю, вы понимаете, как трудно решать столь специфическую проблему на базе общих правил, а это практически все, что может предложить теория цикличности.

— И все же, — сказал Гроувнор, — поскольку некоторые аналогии могут оказаться очень полезными для меня, я вас прошу… Из того, что я читал, я понял, что мы находимся в позднем, «зимнем» периоде цивилизации. Другими словами, именно сейчас мы совершаем ошибки, ведущие к распаду.

Корита поморщился.

— Попытаюсь вкратце изложить вам свою теорию, — он помолчал немного. Затем сказал: — Доминирующей чертой для всех «зимних» цивилизаций является растущее понимание массами людей того, в чем состоит суть происходящего. И люди становятся нетерпимы к религиозному или сверхъестественному объяснению того, что происходит в их телах и умах, в окружающем мире. С постепенным накоплением знаний даже простейшие люди начинают смотреть на все иначе и полностью отвергают наследственное превосходство меньшинства. И разыгрывается беспощадная борьба за равенство, — Корита помолчал немного, затем продолжил: — Эта широко распространенная борьба за личное возвышение наиболее характерна для всех цивилизаций «зимнего» периода исторического процесса. На горе или на радость, но битва, как правило, проходит в легальных рамках систем, которые тяготеют к защите осажденного меньшинства. Те, кто припозднился вступить в битву, слепо, не соображая, чего ради они это делают, включаются в эту борьбу за власть. В результате — настоящая рукопашная распущенных интеллектов. Охваченные негодованием и страстным желанием все прояснить, люди следуют за такими же, как и они сами, сбитыми с толку и не менее заблудшими лидерами. И вот этот порожденный борьбой хаос уверенно ведет их к финалу — застойному, закрепощенному состоянию, я называю это «обществом феллахов». Но рано или поздно какая-то из групп берет верх над остальными. Захватив власть, лидеры восстанавливают «порядок», увлекая при этом людей в бездну такого дикого кровопролития, что миллионы становятся запуганным стадом. Очень быстро правящая группа ограничивает общественную активность. Система лицензирования и другие необходимые в организованном обществе меры поддержания порядка превращаются в орудия подавления и монополизации. Становится трудно, а то и совсем невозможно для отдельно взятого человека развернуть свое дело. И в результате быстрыми шагами они приходят к хорошо знакомому нам обществу типа кастовой системы в Древней Индии или, может, к не столь известному, но столь же «несгибаемому» обществу Рима после трехсотого года нашей эры. Человек рождается уже членом определенного общественного круга и не может на протяжении всей жизни вырваться из него… Ну как, сможете вы извлечь пользу для себя из такого коротенького очерка?

— Как я сказал, — задумчиво произнес Гроувнор, — я пытаюсь решить проблему, заданную мне мистером Кентом, не впав при этом в эгоистические ошибки, свойственные представителям стареющих цивилизаций, о которых вы мне рассказали. Мне важно знать, могу ли я надеяться на то, что, защищаясь, не усугублю враждебных отношений, которые уже сейчас сложились на борту «Гончей».

Корита сухо улыбнулся.

— Если вы таким образом добьетесь победы, это будет единственная в своем роде победа. В человеческой истории подобная проблема никогда не решалась. Так что желаю вам удачи, молодой человек!

В эту минуту все и случилось…

3

Они остановились в «стеклянной комнате» на том же этаже.

Строго говоря, не было ни стекла, ни комнаты. Это была ниша в стене коридора, а «стекло» представляло собой огромную изогнутую плиту из кристаллизованного, очень прочного металла. Она выглядела настолько прозрачной, что казалось, за ней ничего нет.

За нею были вакуум и чернота космоса.

Гроувнор рассеянно отметил про себя, что корабль покидает небольшое звездное скопление, которое они пересекли. С трудом, но еще были различимы немногие из пяти с лишним тысяч звезд этой системы, однако и они быстро пропадали. Он уже хотел было сказать: «Мне приятно было бы еще поговорить с вами, мистер Корита, если у вас найдется время». Но не успел еще открыть рот, как вдруг за стеклом прямо напротив него появился двоящийся образ женщины в шляпке с перьями. Изображение колебалось и мерцало. Гроувнор почувствовал необычное давление на глаза. На какой-то миг померкло сознание, но затем в него проник шквал звуков, в глазах замерцали вспышки света и резкая боль пронзила тело. Гипнотические галлюцинации! Словно электрический ток пронизала Гроувнора эта мысль и спасла его.

Физическая подготовленность Гроувнора позволила ему рассеять гипнотическую пляску световых пятен. Резко отвернувшись, он бросился к ближайшему коммуникатору и прокричал на весь корабль:

— Не смотреть на появившиеся изображения! Это гипноз! На нас напали!

Повернувшись назад, он споткнулся о бесчувственное тело Кориты и склонился над ним.

— Корита! — позвал он срывающимся голосом, — Вы слышите меня, Корита?

— Да.

— Вы повинуетесь только моим словам, понятно?

— Да.

— Вы начинаете расслабляться, все забываете. Волнение прошло. Действие образов слабеет. Теперь оно совсем прекратилось. Слышите? Совсем!

— Слышу.

— Больше они не смогут на вас воздействовать. Значит, каждый раз, видя изображение, вспоминайте что-нибудь хорошее о доме, одну из приятных домашних сцен. Вам ясно?

— Вполне.

— Теперь вы пробуждаетесь. Буду считать до трех. Когда я скажу «три», вы проснетесь окончательно. Раз!., два!., три! Просыпайтесь!

Корита открыл глаза.

— Что случилось? — спросил он изумленно.

Гроувнор быстро все объяснил ему и затем сказал:

— А теперь скорее, пошли! Несмотря на принятые меры, мельтешение света у меня продолжается.

Он быстро потащил за собой ошеломленного археолога к некзиалистскому отделу. За первым же поворотом они наткнулись на лежавшее на полу тело.

Гроувнор пнул его ногой, причем довольно сильно. Он рассчитывал на ответную реакцию.

— Вы меня слышите? — резко спросил он.

Человек шевельнулся.

— Да, — ответил он.

— Тогда слушайте. Световые образы больше на вас не действуют. А теперь вставайте. Вы проснулись.

Человек встал на ноги и, слегка покачиваясь, бросился на Гроувнора. Тот отпрянул, и удар прошел мимо.

Гроувнор приказал ему остановиться, но тот продолжал идти вперед, не оглядываясь. Гроувнор схватил Кориту за руку:

— Кажется, я опоздал, ему уже не помочь.

Корита изумленно покачал головой. Потом перевел взгляд на стену, и по его поведению стало ясно, что сеанс гипноза, проведенный Гроувнором, не затмил предыдущего воздействия.

— А кто они такие? — спросил он.

— Не смотрите на них!

Однако делать это было ужасно трудно. Гроувнор все время моргал, чтобы отделаться от вспышек света, сопровождавших появление все новых изображений на стенах. Сначала ему показалось, что они появляются повсюду. Потом он разобрался: женские силуэты — то сдвоенные, то поодиночке — можно было увидеть только на прозрачных или полупрозрачных секциях. А таких зеркальных стен было с сотню на весь корабль.

Затем они увидели еще нескольких людей. Жертвы лежали вдоль коридора на разных расстояниях друг от друга. Дважды они встретились с людьми в полном сознании. Один из них оказался на их пути, стоя с невидящими глазами, и не двинулся с места, когда Гроувнор и Корита торопливо проходили мимо. А другой испустил вопль и, выхватив вибратор, стал стрелять. Трассирующий луч ударил в стену рядом с Гроувнором. И тогда он схватил стрелявшего и ударом уложил его на пол. Парень, оказавшийся помощником Кента, злобно посмотрел и прохрипел:

— У, чертов шпион! Мы еще доберемся до тебя!

Гроувнор не стал выяснять причину столь странного поведения молодого человека. И по мере приближения к своему отделу напряжение в нем нарастало. Если тот химик мог так быстро поддаться чувству ненависти, что же стало с остальными пятнадцатью, что оставались в его комнатах?

Но те, слава богу, все до одного лежали без сознания. Он быстро разыскал две пары темных очков — одни для Кориты, другие для себя, потом включил все освещение, и яркий свет залил все стены, потолок и пол. В тот же миг образы растаяли в его лучах.

Гроувнор прошел в аппаратную и по радио принялся давать команды тем, кого ранее загипнотизировал сам. Через открытую дверь он наблюдал за двумя из них, что лежали без сознания. Прошло пять минут, но они все еще не подавали признаков жизни. Он догадался, что гипнотическое воздействие атакующих, по-видимому, превысило его собственное воздействие на их мозг, сведя на нет и дальнейшее его влияние. Теперь любые его слова были бессмысленны, и еще существовала опасность, что через какое-то время химики все одновременно придут в себя и ополчатся на него.

С помощью Кориты он перетащил всех их в ванную комнату и запер там.

По крайней мере, одно стало ясно: это был технико-визуальный гипноз такой силы, что ему удалось спастись только благодаря своей подготовленности. Но воздействие не ограничилось одной трансляцией образов: через зрительные органы они пытались обрести контроль над мозгом. Гроувнор был неплохо осведомлен обо всем том, что сделало человечество в этом направлении, и знал — хотя, судя по всему, этого не знали нападавшие, — что гипнотический контроль над нервной системой человека чуждый разум может осуществить только с применением энцефалорегулятора или его аналога.

На собственном опыте, и только благодаря ему, он пришел к заключению, что все люди на корабле были ввергнуты в глубокий гипнотический сон или настолько ошеломлены галлюцинациями, что не могли отвечать за свои действия.

Теперь его задача состояла в том, чтобы добраться до контрольного пульта и включить корабельный энергетический экран. Неважно, откуда велась атака — с другого ли корабля или с какой-то планеты, — такая мера могла бы прекратить любое воздействие.

С немыслимой для обычных условий быстротой Гроувнор принялся сооружать переносной световой агрегат. Следовало еще как-то обезопасить себя от появления образов по пути к контрольному пульту. Он заканчивал работу, когда почувствовал легкое головокружение, которое сразу же и прошло. Такое ощущение возникало у него всегда, когда корабль менял курс и корректировал действие антигравитаторов.

Неужели и правда сменили курс? Это он проверит чуть позже.

— Я намерен произвести эксперимент, — обратился он к Корите, — Пожалуйста, оставайтесь здесь.

Гроувнор оттащил свой световой агрегат в коридор и поместил его в задний отсек грузовой электротележки. Забрался сам и поехал к лифтам.

Он прикинул, что с момента, когда впервые увидел женский образ, прошло минут десять.

Тележка свернула в коридор, где находились лифты, со скоростью двадцать пять миль в час — достаточно большой для сравнительно узкого пространства. В холле перед лифтами не на жизнь, а на смерть сражались двое. Не обращая внимания на Гроувнора, они, тяжело дыша, катались в обнимку по полу и нещадно бранились. Даже световая установка не смогла растопить их тупую ненависть друг к другу. Какого бы рода галлюцинации ни повлияли на них, но гипноз проник в самые глубины их сознания.

Гроувнор направил тележку к ближайшему лифту и спустился вниз. Он надеялся, что контрольный пульт окажется пустым.

Надежда исчезла, стоило ему только въехать в центральный коридор. Он кишел людьми. Даже громоздились баррикады, явно пахло озоном. В руках сражавшихся плевались и дымились вибраторы. Гроувнор осторожно выглянул из лифта, оценивая ситуацию. С первого же взгляда было ясно, что дело плохо. Оба подхода к контрольному пункту были блокированы перевернутыми тележками. За ними прятались люди в военных мундирах. Гроувнор успел перехватить взгляд обороняющегося капитана Лича, а далеко в противоположном конце коридора среди нападающих он разглядел директора Мортона.

Гроувнор все понял. Скрытая неприязнь, освобожденная гипнозом, выплеснулась наружу. Ученые сражались против военных, которых они всегда подсознательно не любили. В свою очередь, военные вдруг почувствовали себя вправе открыто проявить свое презрение и доказать собственное превосходство этим хлюпикам-ученым.

Гроувнор знал, что на самом деле это положение не отражало истинного отношения людей друг к другу. В нормальном человеческом разуме сосуществует множество самых разных, часто противоречивых побуждений, но в полном равновесии, так что в жизни обычного индивидуума ни одно из них никогда не становится превалирующим. Теперь же это сложное равновесие было нарушено, грозя гибелью всей экспедиции. А это означало бы полную победу вражеских сил, о целях которых можно было лишь строить предположения.

Как бы там ни было, путь к контрольному пульту был отрезан. Гроувнор вынужден был ни с чем вернуться в свой отдел.

У двери его встретил Корита.

— Посмотрите! — сказал он и указал на экран настенного коммуникатора, который всегда отражал сбалансированное положение рулевого механизма «Гончей». На нем фиксировались тонкие линии курса корабля. Сейчас они выглядели слишком запутанными. Гроувнор внимательно рассмотрел их и обнаружил, что корабль медленно описывает кривую, которая в конце концов приведет его прямо в жерло яркой до белизны звезды. Вспомогательные механизмы управления периодически включались, корректируя курс корабля.

— Могли это сделать враги? — спросил Корита.

Гроувнор покачал головой, скорее озадаченный, нежели встревоженный. Он изменил положение окуляров и направил их на белую звезду. Судя по спектру, величине и яркости звезды, она находилась на расстоянии около четырех световых лет. Корабль летел со скоростью световой год за пять часов. Однако, принимая во внимание ускорение, она должна была еще увеличиться. По приблизительным расчетам выходило, что корабль достигнет солнца примерно через одиннадцать часов.

Гроувнор быстро отключил информатор. Он был потрясен, однако сомнений не оставалось. Катастрофа могла стать целью обманутого человека, который и изменил курс корабля. А если это именно так, то на предотвращение катастрофы у него оставалось десять часов.

Гроувнор еше не имел четкого плана спасения, но ему казалось, что только контратака на врага с применением гипнотической техники может принести успех. В то же время…

Он решительно выпрямился. Наступило время для второй попытки проникнуть к контрольному пульту.

Ему необходим был возбудитель клеток мозга. Для этого существовало несколько аппаратов. Большая их часть применялась исключительно в лечебных целях. Разве что энцефалорегулятор, с помощью которого можно было передавать импульсы от одного сознания другому…

Даже с помощью Кориты пришлось провозиться несколько минут, чтобы восстановить один из энцефалорегуляторов. Потребовалось еще некоторое время на его испытание. А так как аппарат был весьма хрупким, его пришлось приторочить к тележке с помощью упругих прокладок. В общем все эти приготовления заняли тридцать семь минут.

Они довольно серьезно, но недолго поспорили с археологом — тот хотел ехать вместе с Гроувнором. Но в конце концов Корита уступил, согласившись остаться, чтобы охранять их опорный пункт.

На этот раз нельзя было передвигаться с прежней скоростью. Вынужденная медлительность раздражала Гроувнора, но в то же время позволила ему замечать те изменения, которые произошли со времени первой атаки на корабль.

Бесчувственных тел теперь встречалось меньше. Гроувнор понял, что большинство из тех, кого гипнотический удар вверг в глубокий сон, теперь самостоятельно вышли из него. Это было характерно при массовом гипнозе. Теперь они подвергались на его основе другой стимуляции. К несчастью, приходилось думать, что длительное время подавляемые импульсы теперь управляли их поступками. И люди, которые в нормальных условиях лишь недолюбливали друг друга, в мгновение ока стали испытывать кровную ненависть.

И самым страшным тут было то, что они сами не осознавали происшедших в них перемен. Их мозг оказался загружен тем, о чем его владелец и не подозревал. На него теперь можно было воздействовать без труда — как в случае с атакой инопланетян. И в каждом случае каждый был убежден, что поступает в полном согласии с собственными убеждениями.

Дверцы лифта открылись на этаже, где находился контрольный пульт, Гроувнор выглянул наружу и тут же нырнул обратно. Огнемет заливал пламенем весь коридор. С шипением плавились металлические стены. Сквозь щель между створками он заметил три мертвых тела. Пока он выжидал, прогремел сильный взрыв. В то же мгновение пламя исчезло. Голубой дым заполнил помещение, возникла удушающая жара. Однако через несколько секунд дым и жар исчезли. Значит, вентиляционная система еще работала.

Гроувнор осторожно выглянул из лифта. Поначалу коридор казался пустым. Потом он увидел Мортона, полускрытого выступом стены всего в паре десятков шагов от него. Почти одновременно и директор заметил Гроувнора и поманил к себе. Гроувнор заколебался, но решил рискнуть. Он вытолкнул свою тележку в коридор и стрелой проскочил полосу обстрела. Директор энергично приветствовал его.

— Вы как раз тот человек, которого мне не хватало, — заявил он. — Необходимо перехватить управление кораблем у капитана Лича, прежде чем Кент организует атаку на нас.

Взгляд Мортона был спокойным и вполне разумным. У него был вид человека, сражающегося за правое дело. Казалось, ему и в голову не приходило как-то объяснить свое заявление, и он просто продолжил:

— Ваша помощь мне особенно нужна в борьбе против Кента. Они притащили сюда какие-то химические вещества, о которых я прежде не слышал. Однако наши вентиляторы отогнали газ на них же, и теперь они заняты оборудованием каких-то своих вентиляторов. Но главная наша проблема — время: успеем ли мы расправиться с капитаном Личем, прежде чем Кент введет в бой свои силы…

Время было и проблемой Гроувнора. Как бы невзначай он поднес свою левую руку к правому запястью директора и коснулся реле, которое ведало отражателями направленных мыслей. Он направил отражатели на Мортона и сказал:

— У меня есть план, сэр. Полагаю, он будет достаточно эффективным в борьбе с противником.

Он замолчал. Мортон опустил глаза, затем сказал:

— Вы привезли сюда регулятор, он включен. Для чего это вам понадобилось?

В первое мгновение Гроувнор подумал, что следует все объяснить. Он рассчитывал, что Мортон не лучшим образом разбирается в энцефалорегуляторах, но теперь его надежды не оправдались, а он все же должен был попытаться использовать прибор, хотя и без эффекта неожиданности.

— Да, я хочу использовать эту машину, — произнес он натянуто.

Поколебавшись, Мортон заметил:

— Мысли, которые вы передаете непосредственно в мой мозг, весьма любопытны… — Он умолк. Лицо его оживилось. — Надо же, — сказал он, — а это здорово. Если вы способны передать известие, что мы атакованы инопланетянами… — Неожиданно он замолчал, явно что-то прикидывая в уме. — Капитан Лич дважды пытался вступить со мной в переговоры. Теперь мы сделаем вид, что согласны, и вы отправитесь к ним со своей машиной. По вашему знаку мы кинемся на них. Вы же понимаете, я и не собираюсь вступать в переговоры ни с капитаном Личем, ни с Кентом — это только маневр для сохранения корабля. Полагаю, вы это оцените, — с достоинством заключил он.

Гроувнор обнаружил капитана Лича у контрольного пульта. Командир приветствовал его довольно дружелюбно.

— Эта борьба между учеными поставила нас, военных, в сложное положение, — признался он. — Защищая контрольный пульт, мы хоть в какой-то степени исполняем свой долг, — он грустно покачал головой. — Естественно, ни о чьей победе, кроме военных, и речи быть не может. В конечном счете, мы, военные, готовы пожертвовать собой, но не допустить, чтобы победила та или другая группировка.

После такого заявления Гроувнор решил отказаться от своих намерений. Он и прежде подумывал, уже не капитан ли Лич направил корабль в самое жерло звезды. Теперь опасения Гроувнора, похоже, подтвердились. И причина, побудившая Лича сделать это, заключалась в его убеждении, что ни одна из группировок ученых не должна победить, победа должна остаться за военными. От такой постановки вопроса было недалеко до идеи пожертвовать всей экспедицией.

Незаметным движением Гроувнор направил энцефалорегулятор на капитана Лича.

Биотоки мозга, мелкие пульсации передавались от аксона дендриту, от дендрита аксону, всегда следуя связям, заложенным в них прошлым опытом: это процесс, который проходит постоянно в девяноста миллионах клеток человеческого головного мозга. Каждая клетка согласно ее электроколлоидальному коду в ходе сложного процесса возбуждения и торможения реагирует по-своему.

Только в результате многолетних исследований постепенно были изобретены приборы, способные хотя бы в некоторой степени верно определять значения потока энергии в мозгу человека.

Первые энцефалорегуляторы в известной мере являлись потомками электроэнцефалографов. Но функции их были прямо противоположные. Они генерировали искусственные биотоки любого требуемого образца. Опытный оператор мог стимулировать любую часть мозга и тем самым вызывать определенные мысли, эмоции, сны, заставлять мечтать и пробуждать память о прошлом. Сам по себе прибор не осуществлял контроля над человеческим мозгом. Он лишь поддерживал собственное «я» объекта. Однако он мог передавать импульсы мозга одного человека другому. Поскольку эти импульсы изменялись согласно мыслям посылающего, реципиент стимулировался очень легко.

Капитан Лич, ничего не подозревавший и вообще не знавший о существовании энцефалорегулятора, даже не догадывался, что теперь его мысли больше не принадлежат ему.

— Нападение призраков превратило всех ученых в предателей, — сказал он и, помолчав, задумчиво добавил: — Вот мой план.

План включал в себя применение огнеметов, гравитаторов и частичное истребление обеих групп ученых. Капитан при этом даже не вспомнил об инопланетянах, не пришло ему в голову и то, что он излагает свои планы эмиссару тех, кого считает врагами. Закончил он свои откровения словами:

— Ваши услуги если и имеют значение, мистер Гроувнор, то только в одном из станов ученых. Как некзиалист вы понимаете все науки в их связи и поэтому можете сыграть решающую роль в этой войне ученых…

Заявление капитана Лича убийственно подействовало на Гроувнора, и он потерял всякую веру в себя. Пожалуй, для одного человека это было слишком, и он сдался. Куда бы он ни посмотрел, его взгляд везде наталкивался на вооруженных людей. К тому же вокруг было слишком много трупов. В любой миг зыбкое перемирие между капитаном Личем и директором Мортоном могло взметнуться пламенем огнеметов. Даже теперь до его слуха доносился гул вентиляторов — Мортон сдерживал атаку Кента.

Тяжело вздохнув, он отвернулся.

— Мне понадобится кое-какое оборудование из моего отдела, — сказал он. — Не переправите ли вы меня на подсобном лифте? Через пять минут я вернусь.

Несколько минут спустя, протолкнув аппарат через заднюю дверь своего отдела, Гроувнор пришел к выводу, что у него остался единственный путь. То, что раньше он рассматривал всего лишь как нелепую идею, теперь превратилось в единственно возможный план на ближайшее будущее.

Он должен сразиться с инопланетянами, используя их же собственные изображения и их же собственное оружие — гипноз.

4

Гроувнор чувствовал, что Корита наблюдает за его приготовлениями. Археолог подошел к нему поближе и смотрел, как он крепит к энцефалорегулятору различные электронные приспособления, но вопросов не задавал. Казалось, он полностью избавился от последствий гипноза.

Хотя в комнате было нежарко и температура держалась нормальная, Гроувнор то и дело вытирал пот с лица. Уже заканчивая подготовительные работы, он понял, что его подспудно тревожило. Дело в том, заключил он, что ему почти ничего не известно о врагах.

Мало было теоретически определить методы их воздействия. Что-то таинственное было в миражах с такими удивительно женственными телами и лицами, порой раздвоенными, а порой и нет. Для действий ему требовалось разумное философское обоснование увиденного. Нужен был сбалансированный план действий, а это возможно лишь при реальном знании предмета.

Он повернулся к Корите и спросил:

— К какому периоду развития культуры можно отнести этих существ с точки зрения вашей теории цикличности?

Археолог улыбнулся, сел в кресло и попросил:

— Расскажите, в чем суть вашего плана.

Когда Гроувнор изложил ему свой замысел, археолог побледнел. И наконец совсем не к месту спросил:

— Как случилось, что вам удалось спасти меня, а с остальными ничего не получается?

— Дело в том, что я отвлек вас сразу. Нервная система человека чувствительна к повторениям. Вас эти повторы не коснулись в такой степени, как других.

— Существовал ли хоть какой-то способ избежать этого несчастья? — угрюмо спросил он.

Гроувнор устало улыбнулся.

— Этого не произошло бы, если бы экипаж прошел некзиальное обучение, поскольку оно включает в себя и возможность гипнотического состояния. Существует лишь одна защита от гипноза, и заключается она в тренировке по методике Центра… — он изменил тему разговора: — Мистер Корита, пожалуйста, ответьте на мой вопрос. История циклична?

Над бровями археолога проступили капельки пота.

— Друг мой, — сказал он, — не ждете же вы от меня сейчас серьезных обобщений. Что мы знаем об этих существах?

Гроувнор внутренне застонал. Он прекрасно понимал необходимость дискуссии, но уходило драгоценное время, время жизни. И он нерешительно начал:

— Существа, способные использовать гипноз на больших расстояниях, что они и сделали с нами, стимулировать сознание друг друга, могут обмениваться мыслями между собой, иными словами, обладают телепатией, что человеку доступно только с помощью энцефалорегулятора, — встревоженный, он наклонился к археологу: — Корита, как могла отразиться на состоянии культуры способность читать в умах без помощи приборов?

Археолог выпрямился.

— Ну конечно же, — воскликнул он, — уже в вашем вопросе кроется ответ. Способность читать чужие мысли приведет любое сообщество к тому, что всякое его развитие сойдет на нет, поэтому, надо полагать, данная культура пребывает в стадии феллахов, — когда он посмотрел на Гроувнора, глаза его сверкали: — Неужели вы не понимаете? Способность читать мысли другого человека вызывает ощущение, что ты знаешь о нем все. На этой основе возникает система абсолютной уверенности во всем. Какие могут быть сомнения, когда вы все знаете? Такие сообщества мельком проскакивают ранние периоды развития культуры и наикратчайшим путем достигают перехода феллахов.

Пока Гроувнор сидел нахмурившись, японец быстро описал, как различные земные и галактические цивилизации постепенно истощали сами себя, а потом закоснели в стадии феллахов. Как общество они не были особенно жестокими, но, живя в постоянной бедности, они обрели безразличие к страданиям отдельной личности.

Когда Корита закончил, Гроувнор высказал предположение:

— Не исключено, что их нетерпимость к переменам, характерная для таких культур, и явилась причиной нападения на корабль?

Археолог был осторожен:

— Все может быть.

Наступило молчание. Гроувнору казалось, что действовать он должен, приняв за основу теорию Кориты. Другой гипотезы у него просто не было. Используя такую гипотезу в качестве отправной точки, он мог попытаться получить подтверждение ей от одного из этих изображений.

Взгляд на хронометр заставил его встрепенуться. На спасение корабля оставалось меньше семи часов.

Торопясь, он сфокусировал луч света на энцефалорегулятор. Быстрым движением он установил экран против света так, чтобы маленькая стеклянная поверхность была погружена в тень, получая от регулятора лишь прерывистые лучи.

На неосвещенной стене сразу же появилось изображение. Это было одно из раздвоенных изображений, и Гроувнор благодаря энцефалорегулятору смог спокойно рассмотреть его. Первый же взгляд поверг его в изумление. Принять этот образ за гуманоида можно было с большим трудом. И все же стало понятным, почему раньше оно казалось ему женским. Раздвоенное, а потому не слишком четкое лицо венчал пучок золотистых перьев. Но птичья голова, как это было видно сейчас, имела некоторое сходство с человеческой. На лице, покрытом сеточкой кровеносных сосудов, перьев не было. Какие-то участки лица смутно напоминали щеки и нос, это и делало лицо похожим на человеческое.

Вторая пара глаз и второй рот располагались примерно парой дюймов выше первых. Эта вторая голова почти буквально вырастала из первой. Была также двойная пара плеч с двойной парой коротких рук, которые заканчивались прелестными, тонкими и длинными кистью и пальчиками. Все это указывало тоже каким-то непостижимым образом на их принадлежность к женскому началу. Гроувнор поймал себя на мысли, что первоначально ладошки и пальчики были нераздельными. Это партеногенез, решил Гроувнор. Воспроизведение без секса. Размножаются почкованием: на родительском теле возникает почка, которая развивается, затем отделяется от родительского тела и становится самостоятельной особью.

Изображение на стене имело рудименты крыльев. Пучки перьев остались на запястьях. Блестящая голубая туника покрывала фигуру, удивительно похожую на человеческую. Если и были еще рудименты оперения, их скрывала одежда. Но что можно было сказать с полной уверенностью, эта птица не летала и не могла летать.

Первым заговорил Корита, в голосе слышалась безнадежность.

— Как вы дадите ему понять, что хотите быть загипнотизированным, ради обмена информацией хотя бы?

Гроувнор не стал отвечать. Он поднялся и нарисовал на доске себя и образ. Потом он еще рисовал на доске, и, когда прошло сорок минут, образ вдруг исчез со стены и на его месте появился город.

Сначала он увидел этот сравнительно небольшой городок с какой-то удобной точки, расположенной высоко над ним. Здания в нем казались высокими и узкими и так тесно жались друг к другу, что улицы внизу большую часть дня должны были пребывать во мраке. Продолжая обозревать город, Гроувнор пытался понять, не отражает ли такое его устройство образа жизни обитателей, заимствованного ими из собственного далекого прошлого. В голове у него был полный хаос. Стараясь охватить всю картину в целом, Гроувнор не вглядывался в отдельные дома. Больше всего ему хотелось узнать уровень их машинной культуры, разобраться в построении их коммуникаций, определить, не из этого ли города предпринята атака на их корабль.

Ни машин, ни самолетов, ни автомобилей он не увидел. Не было у них и ничего, что походило бы на то оборудование, которым пользуются земляне для межзвездных сообщений, — хотя бы космодромов, которые обычно занимают площадь во много квадратных миль. Скорее всего нападение на корабль было иного свойства.

Как только он пришел к своему негативному выводу, изображение на стене сменилось. Теперь он обнаружил себя уже не на горе, а в здании в центре города. Что там ни говори, а прекрасная цветная картинка продвигалась вперед, и он даже умудрился заглянуть за ее краешек. Но больше всего его заботило, что способ изображения ему непонятен, он не мог понять, как им удается этот показ. Одна картина сменяла другую почти мгновенно. Прошло меньше минуты с тех пор, как он выразил им рисунком на доске свое желание получить информацию.

Но мысль об этом мелькнула и исчезла. Теперь он прослеживал взглядом сверху вниз стену одного из строений. Расстояние между домами не превышало десяти футов, что позволяло разглядеть такое, чего не видно было с холма. Все здания на разных уровнях были соединены друг с другом узенькими, всего в несколько дюймов шириной, дорожками. И по ним двигались пешеходы этого птичьего города.

Прямо под Гроувнором два горожанина шли навстречу друг другу по такой вот узенькой дорожке. Казалось, их совершенно не тревожило, что до земли сто, а то и более футов. Они спокойно продолжали свой путь. Встретившись, каждый отвел далеко в сторону ногу, что была снаружи, а затем обвил ею ногу встречного и поставил ее на дорожку, затем согнул вторую ногу, перенес ее вперед — и вот они уже разошлись и так же спокойно последовали дальше. На всех других уровнях точно таким же образом двигалось множество прохожих. Наблюдая за ними, Гроувнор решил, что кости у них очень тонкие, пустотелые и что существа эти очень слабого сложения.

Картины сменяли одна другую. Место действия переносилось с одной улицы на другую. Показали даже все стадии воспроизводства этих существ. Так, в одних случаях ноги и руки и большая часть туловища уже освободились от родительского тела. В других — существа были еще сдвоенными, каких он уже видел раньше. Но в какой бы стадии ни проходил процесс воспроизводства, это ни в коей мере не обременяло родителей.

Гроувнор попытался было заглянуть внутрь какого-то помещения, как изображение стало меркнуть. Через мгновение город исчез совсем, а на его месте появилось раздвоенное существо. Пальцем оно указывало на энцефалорегулятор. Ошибиться в значении этого жеста было невозможно. Свою долю договоренности они выполнили, теперь наступил его черед.

Наивным было с их стороны рассчитывать, что он это сделает, но у него не было выбора: он должен был выполнить свой долг.

5

— Я спокоен, я расслабился, — звучали записанные на пленку слова, — Мысли мои ясны. Мои видения совсем не обязательно совпадают с тем, на что я смотрю. То, что я слышу, может ничего не значить для моего разума. Но я видел их город через их восприятие. Соответствовали ли виденные мною изображения действительности, неважно, я все равно спокоен, я расслабился…

Гроувнор внимательно выслушал записанные им слова, затем повернулся к Корите.

— Вот так-то, — просто сказал он.

Может случиться и так, что он перестанет слышать эти слова, но они закрепились в его сознании. И будут еще сильнее контролировать его мозг. Продолжая слушать, он в последний раз проверил энцефалорегулятор. Все получалось так, как он хотел.

Корите он объяснил:

— Я установил автоматический выключатель на пять часов. Если вы потянете на себя вот этот рычажок, — он показал на красную рукоятку, — то сможете освободить меня раньше намеченного срока. Но делать это нужно только в случае крайней необходимости.

— Что вы подразумеваете под крайней необходимостью?

— Ну, например, если нас здесь атакуют…

Гроувнор задумался. Он хотел бы, чтобы эксперимент прерывался, и не раз. Но то, что он собирался сделать, не было голым научным экспериментом. Это была игра, но от нее зависела не только его жизнь. Приготовившись, он положил руку на диск управления. И замер.

Наступил решающий момент. Через несколько секунд групповой разум бесчисленного птичьего народца овладеет частью его нервной системы. Несомненно, они попытаются взять под контроль его сознание, как уже произошло с другими членами команды «Гончей».

Он был уверен, что устоит против нескольких гипнотизеров, действующих совместно. Он не увидел у них ни машин, ни даже колесного транспорта — самого примитивного из механических приспособлений. Сначала он было подумал, что они пользуются чем-то вроде телевизионных камер. Но теперь уже точно знал, что видел город их глазами. А в таком случае телепатия как сенсорный процесс была у них так же остра, как и их зрение. Сила массового разума миллионов птицеподобных обитателей планеты могла преодолевать расстояния в несколько световых лет. Они не нуждались в машинах.

И Гроувнор даже не пытался предугадать последствий своей попытки стать на некоторое время частью их коллективного разума.

Слушая запись, Гроувнор возился с диском настройки энцефалорегулятора, слегка изменяя ритм собственных мыслей. Теперь если бы даже он захотел, то не смог бы воспринять внушения инопланетян полностью. В ритмичных пульсациях заключались все варианты — нормальной психики, нездоровой психики и безумия. Он ограничил прием колебаний тем, что на психологической диаграмме соответствовало бы норме.

Регулятор перенес колебания на пучок света, направленный прямо на изображение на стене. Если даже модель, закрепленная в луче света, оказала воздействие на личность того, чей образ был на стене, в ее поведении это пока никак не проявилось. Но Гроувнор этого и не ждал и потому нисколько не разочаровался. Он был глубоко убежден: результат проявится через изменения в тех структурах, которые они направят на него. И конечно, его нервной системе достанется крепко.

Очень трудно было целиком сосредоточить свое внимание на образе, но он заставил себя это сделать. Энцефалорегулятор стал явственно корректировать его видение. А он продолжал настойчиво смотреть на образ на стене.

— Я спокоен и расслабился. Мысли мои ясны…

В какой-то миг слова громко прозвучали у него в ушах. И тут же пропали. А вместо них послышался рокот, будто гром прогремел вдалеке.

Рокот постепенно утихал. Он перешел в ясный шорох, подобный шуму моря в большой раковине, если ее приложить к уху. Гроувнор увидел слабый свет. Он исходил откуда-то издалека и был похож на свет лампы, скрытой в тумане.

— Я еще контролирую себя, — упрямо повторял он себе. — Это ощущения, которые я получаю через его нервную систему. Ощущения постепенно становятся моими…

Он мог ждать. Он мог сидеть здесь и ждать, пока рассеется мрак, пока его мозги не начнут переводить в привычную сферу те сенсорные феномены, которые транслировала ему нервная система инопланетянина. Он мог сидеть и…

Он остановился. «Сидеть! — подумал он, — А он там что — тоже сидит?» Он удвоил внимание и настороженность. Далекий голос внушал: «Что бы я ни видел и ни слышал, имеет это смысл или не имеет, я остаюсь спокойным…»

У него зачесался нос. «У них нет носов, — подумал он, — я, по крайней мере, не видел. Так что либо это чешется мой нос, либо мне просто так кажется». Он поднял было руку, чтобы почесать нос, как вдруг ощутил острую боль в животе. Он бы скрючился от боли, если бы мог. Но он не мог. Не мог почесать нос. Не мог положить руку на живот.

Потом он сообразил, что и источник зуда, и источник боли находятся вне его тела. Но и вовсе не обязательно, что что-то подобное происходит в нервной системе его корреспондента. Две высокоорганизованные жизненные формы посылали друг другу — во всяком случае, он надеялся, что и он тоже посылает, — сигналы, но ни одна не могла расшифровать сигналы другой. Его преимущество состояло в том, что он этого ожидал. Инопланетянин, если он относился к феллахам и если теория Кориты чего-то стоила, не ожидал да и не мог ожидать ничего подобного. В силу своего понимания Гроувнор мог надеяться отрегулировать процесс. На противоположном конце могли только прийти в еще большее замешательство.

Нос перестал чесаться. В желудке осталось ощущение тяжести, будто он чего-то переел. Горячая игла вдруг вонзилась ему в позвоночник и стала ковыряться в каждом позвонке; где-то на полпути она превратилась в лед, лед растаял и холодной струйкой устремился вниз по спине. Что-то — рука? кусок металла? щипцы? — захватило мышцу руки и почти вырвало с корнем. Его мозг пронзительно закричал от этих болевых ощущений. Он едва не потерял сознание.

Гроувнор с трудом выплыл на поверхность, он был потрясен, но боль сменилась ничем, пустотой. Несомненно, все это были галлюцинации. Ни в его теле, ни в теле птицеподобного ничего не происходило. Его мозг получил ряд импульсов от зрительных нервов и неверно их понял. При такой близости удовольствие могло стать болью, любое воздействие могло породить самые непредсказуемые ощущения. Но все-таки он не должен думать, что ошибки существ могут быть еще более страшными.

Он тут же забыл обо всем этом, когда его губ коснулось что-то мягкое, бархатистое. Чей-то голос произнес: «Я любим…» Гроувнор не согласился с таким заявлением. Нет, только не «любим». Это опять его мозг неверно интерпретирует смысл того, что чувствует, что происходит в чужой нервной системе, реакция которой неадекватна никаким человеческим ощущениям. И он намеренно заменил услышанные слова другими: «Я подвергаюсь воздействию…» и позволил своим чувствам свободно следовать собственной логике. И все-таки он не до конца разобрался в своих ощущениях. Они не были неприятными. От прикосновения во рту стало сладко, а в сознании появилась прелестная красная гвоздика, хотя никакого отношения к флоре Райима она не имела.

«Райим!» — подумал он. Поразительное очарование содержалось в этом слове. Неужели оно дошло до него через космическую пропасть? Кажется, это и есть название планеты. Но неважно, как это дошло до него, во всяком случае сомнения оставались. Он не был уверен.

Последние его ощущения были только приятными. Тем не менее он ждал новых проявлений. По-прежнему, как сквозь туман, слабо пробивался свет. Затем ему показалось, что он сейчас снова пустит слезу: неистово зачесалась пятка. Когда она перестала чесаться, наступила неимоверная жара и стало до удушья недоставать воздуха.

«Чушь! — успокаивал он себя. — Ничего этого нет!»

Действительно, внушение прекратилось, остался лишь шуршащий шум моря и всепроникающий свет. Он начал беспокоиться. Возможно, он на правильном пути, и будь у него достаточно времени, он в конце концов овладел бы контролем над одним или группой существ. Но именно времени у него и не было. Каждая потраченная секунда катастрофически приближала Гроувнора к его собственной физической гибели. Там или здесь — хочешь не хочешь, запутаешься — в пространстве один из крупнейших и самых дорогих кораблей, когда-либо построенных людьми, пожирал милю за милей с почти бессмысленной поспешностью.

Он знал, на какие участки его мозга оказывалось воздействие. Он мог слышать шумы, только когда область слухового восприятия коры головного мозга получала определенные сигналы. При воздействии на поверхностные участки, над ухом, начинались сны и воспоминания о далеком прожитом. Ведь издавна весь человеческий мозг, словно географическая карта, был расчерчен и классифицирован. Правда, у каждого индивида имелись свои особенности, разнились они очень мало, но основная структура среди гуманоидов всегда была одинаковой.

Нормальный человеческий глаз — это прекрасный объектив. Его линзы превосходно фокусируют изображение на сетчатку. Если судить по тому, как он видел город глазами обитателей Райима, они мало чем отличались от человеческих. Оставалось только скоординировать свои визуальные центры с их глазами, чтобы получать заслуживающие доверия картины.

Прошло еще несколько минут. Во внезапном приступе отчаяния он подумал: неужели я просижу здесь свои пять часов, так и не вступив в полезный контакт? Впервые он усомнился в правильности своего решения целиком предоставить себя создавшейся ситуации. Когда он попытался поднять руку к энцефалорегулятору, ничего, казалось бы, не произошло. Несколько неустойчивых ощущений, и среди них отчетливо различимый запах жженой резины.

В третий раз его глаза увлажнились. А затем возникло изображение, ясное и четкое. Но оно тут же исчезло так же внезапно, как и появилось. Но для Гроувнора, который прошел подготовку на самых современных психологических приборах, оно запечатлелось в сознании так же ярко, как если бы он смотрел на него довольно долго.

Он ощутил себя в одном из высоких, узких зданий. Освещение было тусклым, словно в открытые двери невидимые рефлекторы отражали солнечные лучи. Окон тут не было. Вместо полов в помещение вмонтированы узкие дорожки. Несколько птицеобразных сидели на этих дорожках. Вдоль стен протянулись двери — кабинетов или каких-то шкафов, кладовых.

Столь отчетливое зрительное восприятие и взволновало и встревожило. Предположим, он установил связь с этим существом, кем бы оно ни было, стимулированный его нервной системой. Допустим, он достиг того состояния, в котором мог видеть его глазами, слышать его ушами и до некоторой степени испытывать те же чувства, что и это создание. Но все это будут лишь чувственные ощущения.

Мог ли он надеяться перекинуть мост через пропасть и вызывать движение в мышцах того существа? Мог ли он заставить его перемещаться, поворачивать голову, махать руками и вообще заставить его делать то, что делает он, Гроувнор? Нападение на корабль было осуществлено группой согласованно действующих, совместно думающих и чувствующих существ. Установив контроль над одним из членов этой группы, мог ли он надеяться взять под контроль всех?

То, что запечатлелось в сознании Гроувнора, должно быть, видел и тот, другой. Однако пока все его ощущения вовсе не свидетельствовали об установлении группового контакта. Он был подобен человеку, заключенному в темной комнате с отверстием в стене, прикрытым полупрозрачной пленкой. Слабый свет проникал сквозь отверстие. По случайно проникающим туманным изображениям он должен был судить о внешнем мире. Можно было не сомневаться, что картины соответствуют реальности. Но они не совмещались со звуками, проникающими через другое отверстие в боковой стене, или ощущениями, проходящими к нему через пол или потолок.

Человеческое ухо способно слышать при частоте колебаний до двадцати килогерц. Но некоторые расы начинали слышать лишь после этого предела. Под гипнозом люди могли хохотать, когда их подвергали пыткам, и выть от боли, когда их щекотали. Но для других форм жизни те же возбудители могли просто ничего не значить.

Мысленно Гроувнор приказал себе расслабиться. Сейчас ему ничего другого не оставалось, как снять с себя напряжение и ждать.

Он ждал.

Неожиданно его словно кто ударил: должна же была существовать какая-то связь между его собственными мыслями и теми ощущениями, которые шли извне. Например, эта картина перемещения внутри дома — каковы были его мысли, прежде чем она появилась? Кажется, он представлял себе структуру глаза.

Связь была настолько очевидной, что он затрепетал от волнения. А ведь было и еще что-то. До сих пор он был сосредоточен исключительно на зрении, чувствах, нервной системе индивидуума. Но реализация всех его надежд была связана с установлением контакта и контролем над коллективным разумом, который напал на корабль.

И он вдруг понял, что решение проблемы требует контроля над его собственным мозгом. Некоторые его участки следовало блокировать, а некоторые поддерживать на минимальном действующем уровне. Но были и такие участки, которые следовало привести в состояние исключительной восприимчивости, чтобы все поступающие на них воздействия воспринимались с особой остротой. Будучи прекрасно тренированным в аутогипнозе, Гроувнор мог выполнить обе эти задачи.

Первое, несомненно, зрение. Затем мускульный контроль существа, через посредство которого работает над ним группа.

Яркие разноцветные вспышки прерывали процесс его самоконцентрации. Гроувнор воспринял их как признак эффективности самовнушения. И когда его видение стало отчетливым и стабилизировалось, он понял, что стоит на верном пути.

Картина осталась прежней. Тот, кого контролировал он, по-прежнему сидел на дорожке внутри высокого здания. В надежде, что видение не исчезнет, Гроувнор сосредоточил все внимание на двигательных мышцах райимянина.

Беда состояла в том, что трудно было доходчиво объяснить, для чего нужно произвести то или иное движение. Не мог он своими глазами охватить, а затем передать каждый из миллионов процессов каждой клетке мозга для того хотя бы, чтобы пошевелить одним пальцем. Он попробовал думать обо всей руке — ничего не получилось. Огорченный, но по-прежнему уверенный в себе, Гроувнор решил испытать гипноз с применением символов, используя ключевое слово, заключавшее в себе весь смысл сложного процесса.

Очень медленно поднялась одна маленькая ручка. Следующий сигнал — его подконтрольный осторожно встал. Потом он заставил его повернуть голову. Оглядываясь по сторонам, его птицеобразный припоминал, что этот стол, и этот шкаф, и этот кабинет — «мои». Память почти достигла уровня сознания. Он признавал свои собственные владения, но как-то безучастно.

Нелегко было Гроувнору подавить в себе волнение. Упорно и терпеливо он заставлял существо вставать и снова садиться, поднимать и опускать руки, прохаживаться взад-вперед по «насесту». Наконец он снова усадил его на место.

Птицеобразный, должно быть, осмелел, его мозг готов был к восприятию любого сигнала, и поэтому, едва он приготовился снова сосредоточиться, все его существо пронизало послание, оно захватило все его чувства и мысли. Почти автоматически Гроувнор перевел мучительные мысли в знакомые выражения:

«Клеточки просят, просят, просят… Клеточкам страшно. О! Клеточкам больно! Темно в мире Райима… Тени, тьма, хаос… Клетки должны отринуть его… Но не могут… Они попытались дружески отнестись к существу, которое пришло из кромешной тьмы, но до тех пор, пока не узнали, что он — враг… Ночь все темнее. Все клеточки уходят… Но они не могут…»

— Дружески! — смущенно пробормотал Гроувнор.

Могло быть и так. Будто в кошмарном сне он видел, что все случившееся можно действительно толковать по-разному. Он с тревогой осознал серьезность ситуации. Если катастрофа, которая разразилась на борту корабля, была всего лишь следствием неверно понятой, а потому не принятой дружеской попытки установить связь, то во что бы вылилась их враждебность?

Перед ним стояла проблема куда более значимая, чем перед ними: прерви он контакт с ними, и они от этого только обретут свободу. При существующих обстоятельствах это могло означать нападение. Избавившись от него, они просто попытаются уничтожить «Космическую гончую».

Выбора не было. Он должен был выполнить то, что наметил, надеясь на что-то такое, что можно будет обратить в свою пользу.

6

Он начал с того, что казалось ему логически верным: сконцентрировал все свое внимание на том, чтобы заменить подконтрольного. И на этот раз выбор был очевиден.

«Я любим! — сказал он себе, воспроизводя намеренно то чувство, которое так смутило его раньше. — Я любим моим родителем, его телом, из которого я выхожу и становлюсь самостоятельным. Я разделяю целиком мысли моего родителя, но вот я уже вижу своими собственными глазами, я сознаю, что я — один из многих…»

Как и думал Гроувнор, перемещение произошло мгновенно. Он шевелил уменьшившимися сдвоенными пальчиками. Изогнул хрупкие плечи. Затем он снова прильнул к родителю-райимянину. Эксперимент развивался настолько успешно, что он почувствовал в себе готовность к новому, более грандиозному прыжку — к общению с нервной системой более удаленного живого существа.

И это тоже предусматривало стимуляцию соответствующих мозговых центров. Гроувнор вдруг обнаружил себя на холме в зарослях кустарников. Прямо перед ним струился небольшой ручей. Вдали в закатном, темно-пурпурном небе, по которому плыли облачка-барашки, медленно опускалось оранжевое солнце. Гроувнор заставил своего нового контактера повернуться на сто восемьдесят градусов. Он увидел небольшое, похожее на курятник здание, полускрытое деревьями на берегу ручья. По-видимому, это было единственное здесь жилище. Он подошел к нему и заглянул внутрь. В полутьме он разглядел несколько насестов, на одном из них сидели две птицы. Глаза у них были закрыты.

Вполне возможно, подумал он, что именно через них осуществляется нападение на «Космическую гончую».

Оттуда, поменяв способ воздействия, он перенес свой контроль на индивида, находящегося на ночной стороне планеты. Ответная реакция на этот раз оказалась слишком быстрой. И вот он уже в темном городе с призрачными строениями и узкими переходами между ними. Тут же Гроувнор перенес свой контакт на другого райимянина. Почему связь возникла именно с этим, а не с другим птицеобразным, одинаково подходящим для общих требований, он не совсем понимал. Вполне вероятно, что некоторые просто быстрее других реагировали на внушение. А может быть, это были родственники или потомки его «родителя». Контакт с двумя дюжинами существ по всей планете позволил Гроувнору составить достаточно полное впечатление обо всем этом мире.

Это был мир камня, кирпича, дерева, а главное — психологического сообщества, которого, возможно, никому и никогда не удавалось достичь. Таким образом, обитатели планеты обошлись без технической эры человечества с его проникновением в секреты материи и энергии. Он почувствовал, что настал момент, когда можно с безопасностью предпринять следующий, и последний, шаг его атаки.

Гроувнор сконцентрировался на образе, который должен был принадлежать одному из птицеобразных, передававших изображения на «Космическую гончую». Одновременно он ощутил течение отрезка времени — не очень сильно, но ощутил, и тогда…

Зрением райимянина он смотрел на то, что образ того видел на корабле.

Прежде всего его волновало, как развиваются там военные действия. Но ему пришлось подавить это свое желание: не ради этого в первую очередь он стремился на корабль. Он хотел воздействовать на группу примерно в миллион индивидов. Он должен был сделать это настолько сильно, чтобы они немедленно покинули «Космическую гончую» и навсегда оставили ее в покое, — это и было его главной задачей.

Он уже убедился, что может принимать их мысли и передавать им свои, иначе ни одного контакта с инопланетянами у него просто не состоялось бы.

Итак, он готов к действию. Гроувнор направил свои мысли во тьму: «Вы живете во Вселенной и внутри себя, вы создаете картину Вселенной такой, какой она вам представляется. Но в целом о Вселенной вы не знаете ничего и не можете знать ничего, кроме изображений. Ваши представления о Вселенной — это вовсе не сама Вселенная…»

Как можно осуществить глубокое воздействие на чужое сознание? Изменив его понятия. А как изменить чужие действия? Изменяя основополагающие верования существа, его эмоциональную склонность. И Гроувнор очень осторожно продолжил:

«Ваши представления даже в малой степени не отражают всей Вселенной, она слишком сложна для вашего непосредственного восприятия. Внутри Вселенной существует свой порядок. И если порядок ваших представлений не соответствует порядку устройства Вселенной, то вы ошибаетесь…»

В истории жизни несколько индивидов в пределах собственных знаний сделали нечто алогичное. Если их структурное строение неверно и предположение неверно по отношению к реальности, тогда логика индивида может привести его к заключению, несущему смерть.

И Гроувнор менял их мировоззрение, честно, хладнокровно, настойчиво. При этом он отталкивался от гипотезы, согласно которой у райимян отсутствовала способность к противодействию. Впервые за историю множества поколений они получали мысль извне. И он не сомневался в их чрезвычайной инертности. Это была цивилизация феллахов, скованная старыми убеждениями, которые никогда раньше не подвергались сомнениям. В истории достаточно примеров того, как маленький тиран решительно менял будущее целого феллахского народа. Огромная древняя Индия рухнула перед нашествием нескольких тысяч англичан. Таким же образом многие феллахские народы Древней Земли захватывались и поглощались другими народами, долгое время не возрождаясь, и это длилось до тех пор, пока их косные понятия не разбивались в самой своей основе осознанием того, что в жизни существует гораздо больше ценностей, чем те, что внушили им их дубовые системы.

Райимяне были особенно уязвимы. Их метод общения, хотя он и был уникален и великолепен, позволял с легкостью подвергать их влиянию. Снова и снова Гроувнор повторял свое воззвание, каждый раз добавляя по одному пункту:

«Измените изображения, которые вы использовали против находящихся на корабле, а потом уберите их совсем. Измените изображения, чтобы те, на кого они направлены, могли расслабиться и уснуть… потом уберите их… Ваша дружеская акция причинила большой вред. Мы тоже настроены к вам дружески, но ваш способ проявления дружеских чувств причиняет нам зло».

У него было смутное представление о том, сколько времени он воздействовал на эту огромнейшую нервную систему. Он полагал, часа два. Но сколько бы времени ни прошло, все исчезло, как только выключатель энцефалорегулятора автоматически прервал связь между ним и изображением на стене его отдела.

Совершенно неожиданно он обнаружил себя в привычной обстановке. Он посмотрел на то место, где должно было находиться изображение, — его там не было. Гроувнор быстро взглянул на Кориту. Археолог, скорчившись, крепко спал в своем кресле.

Гроувнор резко выпрямился — он вспомнил приказы, которые передавал. В результате все люди на корабле должны были спать.

Задержавшись лишь для того, чтобы разбудить Кориту, Гроувнор выскочил в коридор. На ходу он повсюду видел лежащих в бессознательном состоянии людей, но стены были чистые. Пока он бежал к контрольному пульту, ему не встретилось ни одного изображения.

Войдя в контрольный пункт, он не без усмешки переступил через тело спящего капитана Лича. Со вздохом облегчения он включил рубильник, питающий экран внешнего вида.

Не прошло и минуты, как Эллиот Гроувнор уже сидел в кресле пилота, меняя курс «Космической гончей».

Прежде чем покинуть контрольный пункт, он поставил ограничитель на руль управления сроком на десять часов. Это было предосторожностью на случай, если кто-нибудь из экипажа очнется не в лучшем настроении. Затем он поспешил в коридор и принялся оказывать помощь пострадавшим.

Все его пациенты были без сознания, так что об их состоянии он мог только догадываться. Действовал он уверенно.

При затрудненном дыхании, шоке вводил плазму крови. Впрыскивал болеутоляющие средства, если видел опасные ранения, и прикладывал быстродействующие целебные мази на ожоги и раны. Семь раз — теперь уже с помощью Кориты — он погружал на тележки тела убитых и бегом отправлял их в реанимационные кабины. Четверых удалось вернуть к жизни, но даже после этого остались тридцать два трупа, которых, как заключил Гроувнор, не стоило даже пытаться оживлять.

Они все еще занимались ранеными, когда один из техников-геологов проснулся, лениво зевнул, и внезапно его лицо исказил ужас. Гроувнор понял, что к нему вернулась память, и с тревогой следил за подходившим. Геолог озадаченно переводил взгляд с Гроувнора на Кориту и наконец предложил:

— Вам чем-нибудь помочь?

Вскоре помощников стало с десяток, если не больше. Сосредоточенно, молча включились они в работу, и лишь изредка брошенный взгляд или слово указывали на то, что они не забыли охватившего их безумия и теперь осознавали, как дорого оно обошлось.

Гроувнор не заметил, как подошли капитан Лич и Мортон. Он увидел их, когда они уже разговаривали с Коритой. Корита покинул помещение, а они пригласили Гроувнора на совещание в контрольный пункт. Мортон молча похлопал его по плечу. Гроувнор пытался понять, помнят ли они о случившемся: гипноз нередко сопровождался спонтанной амнезией. А если они ничего не помнят, объяснить происходившее на корабле будет совсем нелегко.

Однако он вздохнул с облегчением, когда капитан Лич проговорил:

— Мистер Гроувнор, вспоминая обрушившееся на нас бедствие, мы с мистером Мортоном поражаемся вашей попытке заставить нас понять, что мы стали жертвами атаки извне. Мистер Корита только что рассказал нам, как вы действовали. Я бы очень хотел, чтобы вы поделились со всеми руководителями отделов своими впечатлениями обо всем случившемся.

На подобное сообщение потребовалось больше часа. Когда Гроувнор закончил, один из слушателей сказал:

— Уж не хотите ли вы убедить нас в том, что это была попытка наладить с нами дружеские отношения?

Гроувнор согласно кивнул:

— Боюсь, что именно так оно и было.

— То есть вы считаете, что мы не смогли бы расправиться с ними, разбомбить их ко всем чертям?

— Ни к чему хорошему это не привело бы, — твердо заявил Гроувнор, — Вот навестить их и наладить с ними более тесный контакт мы могли бы.

— Это заняло бы слишком много времени, — поспешил возразить капитан Лич. — Потребовалось бы преодолеть огромное расстояние, — и он кисло добавил: — Да и цивилизация эта скорее всего серенькая.

Гроувнор заколебался, но не успел он сказать и слова, как вмешался Мортон:

— Что вы на это скажете?

— Полагаю, что командир имеет в виду отсутствие механических средств. Однако живые организмы могут испытывать удовлетворение и от того, что не имеет отношения к машинам: вкусная еда и питье, дружеские и любовные связи. Я склонен предположить, что этот птичий народ находит эмоциональную разрядку в общих мыслях и в способе размножения. Было время, когда у человека было немногим больше этого, и тем не менее он называл это цивилизацией; и в те времена, как и сейчас, были великие люди.

— И все же вы говорите, — сказал физик фон Гроссен вкрадчиво, — что не колеблясь нарушили их образ жизни.

Гроувнор сохранял хладнокровие.

— Глупо жить обособленным миром и им, и нам, людям. Я всего лишь разрушил их сопротивление новым идеям, чего мне, к великому сожалению, никак не удается добиться здесь, на борту корабля.

Несколько человек неловко рассмеялись, и совещание подошло к концу. Когда все стали расходиться, Гроувнор заметил, что Мортон беседует с Йеменсом, единственным сотрудником химического отдела, который присутствовал на совещании. Химик — теперь уже заместитель Кента — хмурился, несколько раз отрицательно качал головой. Потом что-то долго говорил, а затем они с Мортоном пожали друг другу руки.

Директор подошел к Гроувнору и тихо сообщил:

— Химики вынесут свое оборудование из вашего помещения в течение двадцати четырех часов при условии, что об этом инциденте будет забыто. Мистер Йеменс…

— Что думает об этом сам Кент? — перебил его Гроувнор.

Мортон немного помолчал.

— Он надышался газом, — произнес он наконец, — и несколько месяцев проведет в постели.

— Но, — сказал Гроувнор, — это значит, что выборы пройдут без него.

Снова Мортон ответил не сразу.

— Да, без него. Это значит, что победа на выборах будет за мной, так как не будет никакой оппозиции — претендентов, кроме Кента, нет.

Гроувнор молчал, думая о последствиях. Приятно было сознавать, что Мортон останется во главе администрации. Но что делать с теми, кто поддерживал Кента, а теперь будут разочарованы?

Он хотел поделиться своими сомнениями, но Мортон опять опередил его.

— Хочу просить вас об одной услуге, мистер Гроувнор. Я убедил мистера Йеменса, что неразумно поддерживать Кента в его нападках на вас. Во имя сохранения мира прошу вас хранить молчание. Не предпринимайте попыток закрепить свою уже одержанную победу. Если вас будут спрашивать, говорите, что происшедшее просто несчастный случай, но сами разговоров на эту тему не заводите. Вы обещаете мне это?

Гроувнор согласно кивнул.

— Позвольте мне кое-что предложить вам? — сказал он не очень уверенно.

— Прошу вас.

— Почему бы не оставить имя Кента в бюллетенях для голосования?

Мортон, прищурившись, изучал его. Казалось, он был в некотором замешательстве. Наконец он произнес:

— Я никак не ожидал услышать от вас подобное предложение. Да и мне самому, по совести говоря, вовсе не хочется способствовать популярности Кента.

— Не Кента, — возразил Гроувнор.

На этот раз Мортон замолчал надолго. В конце концов он медленно проговорил:

— Пожалуй, это ослабит напряженность, — видно было, что Мортон насилует себя.

— Ваше мнение о Кенте, похоже, совпадает с моим, — предположил Гроувнор.

Мортон грустно усмехнулся.

— На корабле есть немало людей, которых я предпочел бы видеть в роли директора, но ради сохранения мира я последую вашему совету.

Они расстались. Гроувнор ушел с чувством куда более сложным, чем раньше. То, чем на сей раз завершилась атака Кента, его не устраивало. В освобождении отдела от химиков он не видел победы, тем более что это была не битва, а просто склока. И все же он понимал, что это лучше мелкой потасовки, которой все могло закончиться.

notes

Примечания

1

На корабле пользуются звездным временем, согласно которому в 1 часе содержится 100 минут, а 24 часа составляют день. В неделе 10 дней, в месяце — 30. Названия дней недели отсутствуют, дни недели просто нумеруются. Времясчисление ведется со дня отлета.

Table of Contents

Альфред Элтон Ван Вогт «Война нервов»

Примечания

1