Annotation

По (Рое) Эдгар Аллан (19.1.1809, Бостон, — 7.10.1849, Балтимор), американский писатель и критик. Родился в семье актёров. Рано осиротев, воспитывался ричмондским купцом Дж. Алланом, в 1815-20 жил в Великобритании. В 1826 поступил в Виргинский университет, в 1827-29 служил в армии. В 1830-31 учился в военной академии в Уэст-Пойнте, за нарушение дисциплины был исключен. Ранние романтические стихи П. вошли в сборники «Тамерлан и другие стихотворения» (1827, издан анонимно), «Аль-Аарааф, Тамерлан и мелкие стихотворения» (1829) и «Стихотворения» (1831). Первые рассказы опубликовал в 1832. После 1836 всецело отдаётся журналистской работе, печатает критические статьи и рассказы. В 1838 выходит его «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» — о путешествии к Южному полюсу. Двухтомник рассказов «Гротески и арабески» (1840) отмечен глубокой поэтичностью, лиризмом, трагической взволнованностью. Важный мотив романтической новеллистики П. - тема одиночества; М.Горький отмечал трагическое в самом глубоком смысле слова существование самого писателя. П. - родоначальник детективной литературы (рассказы «Убийство на улице Морг», «Золотой жук» и др.). В философской поэме в прозе «Эврика» (1848) П. предвосхитил жанр научно-художественной прозы; ему принадлежит ряд научно-фантастических рассказов. Широкую известность принёс П. сборник «Ворон и другие стихотворения» (1845). Некоторые черты творчества П. - иррациональность, мистицизм, склонность к изображению патологических состояний — предвосхитили декадентскую литературу. Один из первых профессиональных литературных критиков в США, П. сформулировал теорию единства впечатления, оказавшую влияние на развитие американской эстетики («Философия творчества», 1846; «Поэтический принцип», 1850). Воздействие новеллистики П. испытали на себе А.К.Доил, Р.Л.Стивенсон, А.Вире, Г.К.Честертон. Французские и русские поэты-символисты считали его своим учителем. К творчеству П. обращались композиторы К.Дебюсси, С.В.Рахманинов.

- Черт в ратуше

Черт в ратуше

Всем известно, что самое лучшее место в мире есть — или лучше, увы! было — голландский городок Вондервоттеймиттис. И лежит-то он неблизко от всех больших дорог, и так сказать, запрятан где-то в сторонке; вот почему, может быть, очень не многие из моих читателей туда заглядывали. Для не бывавших в этом городке будет нелишним, если я войду в некоторые подробности о нем. Это тем более необходимо, что в надежде возбудить всеобщую симпатию к его жителям, я намерен рассказать здесь историю бедственных событий, которые так недавно произошли в его пределах. Никто из знающих меня не станет сомневаться, что я выполню принятую на себя обязанность наилучшим образом, как только могу, со всем строгим беспристрастием, с осторожною критикою фактов и с тщательным сличением авторитетов; словом — со всеми качествами, необходимыми для человека, имеющего притязание на титул историка.

Опираясь на соединенную помощь медалей, манускриптов и надписей, я могу сказать положительно, что городок Вондервоттеймиттис с самого начала своего существования находился совершенно в том же виде, какой он сохраняет теперь. Впрочем, о времени его основания я, к сожалению, могу говорить не иначе, как с тою неопределенною определенностью, к которой принуждены бывают иногда прибегать математики в некоторых алгебраических формулах. Таким образом, я могу напр. сказать, что время его происхождения, так как это было уже очень-очень давно, не может быть менее какой-нибудь данной величины.

Относительно происхождения названия Вондервоттеймиттис, я к глубокому моему прискорбию должен признать себя столь же малосведущим. Из множества мнений об этом щекотливом пункте — остроумных, ученых, тупых и невежественных — я не в состоянии выбрать ни одного сколько-нибудь удовлетворительного. Может быть, мнение Грогсвигга, почти совершенно сходное с мнением Кроутаплентея, заслуживает предпочтения пред другими. Вот оно: "Vondervotteimittiss — Vonder читай Donder (гром); Votteimittiss читай und Bleitziz; Bleitziz — слово вышедшее из употребления: оно значило то же что Blilzen (молния)". Это словопроизводство подтверждается следами электрического тока на вершине шпица ратуши. Впрочем, я не решаюсь пускаться в рассуждения о предмете такой великой важности и должен отослать читателей, желающих получить о нем более подробные сведения, к "Oratiunculae de Rebus Praeter-Veleris", Дундергутца. См. также "De Derivationibus" Блундербуззарда, стр. от 27-5010, in folio готическое издание, буквы черные и красные, при чем следует также не упускать примечаний, написанных на полях собственною рукою Стуффундпуффа, с комментариями к ним Грунтундгуззеля.

Не смотря на мрак, скрывающий от нас и время основания Вондервоттеймиттиса и происхождение его имени, не можете быть, как я сказал выше, ни малейшего сомнения, что он всегда существовал в том же положении, в каком мы находим его в настоящую эпоху. Самые старые из жителей городка не могут припомнить, чтобы вид какой-нибудь части его представлял прежде хотя малейшую разницу с нынешним; даже намек на возможность подобного обстоятельства считается там какою-то ересью. Город расположен в котловине, имеющей около четверти мили в окружности и совершенно замкнутой отлогими холмами, чрез которые жители никогда не решались переходить. Они представляют тому очень основательную причину, именно: они не думают, чтобы на другой стороне было что-нибудь.

По краям долины (совершенно ровной и вымощенной везде плоскою черепицей) выстроена непрерывная линия шестидесяти домиков. Стоя задами к холмам, они лицом обращены к центру долины, находящемуся ровно в шестидесяти ярдах от лицевой двери каждого жилища. Пред каждым домиком есть небольшой садик с круглою дорожкой, солнечными часами и двадцатью четырьмя кочанами капусты. Самые домики имеют до такой степени близкое сходство между собою, что их никаким образом нельзя отличить друг от друга. Благодаря своей отдаленной древности, стиль архитектуры несколько странен, но, тем не менее, необыкновенно живописен. Дома построены из крепко обожженных маленьких кирпичей, красных с черными краями, так что стены представляют вид шахматной доски в больших размерах. Верхние треугольники домов обращены к фронту, а окраины крыш и крыльца украшены преогромными карнизами, такими же огромными, как и самый дом; окна узки и глубоки, с крошечными стеклами и множеством рамок; на крыше пропасть черепицы с длинными загнутыми ушками. Деревянная работа имеет везде темный цвет; она покрыта резьбою, представляющею очень мало разнообразия, потому что резчики этого городка никогда не были в состоянии изобразить что-нибудь другое, кроме часов и капусты. Но на этих двух предметах они таки набили руку и вырезывают их с удивительным искусством везде, где только можно усадить часы или капусту.

Внутри жилища похожи одно на другое столько же, как и снаружи, и мебель везде одного и того же фасона. Полы вымощены плоской черепицей, стулья и столы из темного дерева, все с кривыми ногами на собачьих лапках. Верхняя часть каминов широка и высока и на ней красуются не только изображения часов и капусты, но и настоящие часы, которые страшно стучат. Они обыкновенно стоят посредине; с боков же по обеим сторонам непременно стоит по одному цветочному горшку с капустой. Между каждым горшком и часами стоит маленький фарфоровый человечек с толстеньким брюшком, имеющим круглое отверстие, сквозь которое опять-таки торчит циферблат часов.

Камины широки и глубоки, с мрачными и приземисто-брюхастыми таганами. В них всегда горит огонь; над огнем всегда стоит горшок со свининой и кислою капустой, а над горшком всегда наблюдает заботливый глаз доброй хозяйки. Это всегда маленькая толстенькая старушка с голубыми глазами и красным лицом; на ней огромный чепчик, похожий на сахарную голову и обшитый красными и желтыми лентами. Платье ее шерстяное с ниткой оранжевого цвета, очень полно сзади, очень коротко в талии, и нельзя сказать, чтоб длинно спереди, потому что доходит только до колен. Несколько толстые ноги закрыты тонкими зелеными чулками. Башмаки из розовой кожи привязаны бантами из желтых лент, сложенных в виде кочана капусты. В левой руке у ней всегда маленькие, но тяжелые голландские часы, в правой — большая ложка для мешания кислой капусты и свинины. Возле нее жирная пестрая в пятнах кошка; на хвосте у ней всегда гремят игрушечные позолоченные часы с репетицией — обыкновенное баловство маленьких шалунов и шалуний.

А самые шалуны эти — все трое в саду, где они смотрят за домашней свиньей. Рост каждого из них — два фута. На них всегда треугольные шляпы, красные жилеты, спускающиеся до ляжек, штаны из лосинной кожи, доходящие только до колен, красные шерстяные чулки, тяжелые башмаки с толстыми серебряными пряжками и длинные фраки с большими перламутровыми пуговицами. Во рту у каждого трубка, а в правой руке маленькие пузатенькие часики; мальчик курнет из трубки и поглядит на часы, потом поглядит на часы и курнет из трубки. Свинья, жирная и ленивая, то подбирает опавшие с капусты листья, а то дрыгает ногами, стараясь сбить игрушечные позолоченные часы с репетициею, привязанные шалунами к ее хвосту для того, чтобы и она была также нарядна как кошка.

У передней двери, на обитом кожею кресле с высокою спинкой и кривыми ногами на собачьих лапках, сидит сам старик-хозяин. Это — необыкновенно раздутый маленький человечек, с выпученными круглыми глазками и огромным двойным подбородком. Платье его похоже на платье мальчиков, и мне нет надобности распространяться об этом предмете. Все различие состоит в том, что его трубка несколько больше чем у них и он может производить больше дыму. Подобно им, он всегда при часах, но носит их в кармане. Сказать правду, у него есть дело поважнее карманных часов, а в чем состоит это дело — я сейчас объясню. Он сидит, положив правую ногу на левую с выражением важности на лице, и по крайней мере один из глаз его постоянно устремлен на какой-то любопытный предмет в центре равнины.

Этот предмет находится в башне ратуши. Члены ратуши все очень маленькие, толстенькие и умные человечки, с выпуклыми и круглыми, как чайное блюдечко, глазами и жирными двойными подбородками. Фраки их гораздо длиннее и пряжки на башмаках гораздо толще, чем у менее важных жителей Вондервоттеймиттиса. Во время моего пребывания в городке, они держали несколько чрезвычайных заседаний, в которых постановили три важные решения, именно:

1) Не должно изменять прежнего благополучного течения дел.

2) Вне Вондервоттеймиттиса нет ничего порядочного.

3) Жители города должны оставаться при своих часах и капусте.

Над присутственною залою ратуши возвышается башня; на башне устроена колокольня, где стоят и стояли с незапамятных времен большие часы городка Вондервоттеймиттиса. Вот к этому-то предмету обращены глаза стариков, сидящих на обитых кожею креслах.

Большие часы имеют семь циферблатов, по одному в каждой из семи сторон башни, так что они могут быть видны со всех кварталов. Эти циферблаты велики и белы; стрелки их массивны и черны. К колокольне приставлен смотритель, но его обязанность — безделье в полном смысле слова. Ему ровно нечего делать, потому что башенные часы Вондервоттеймиттиса никогда не портились. До последнего времени даже предположение о возможности чего-либо подобного считалось ересью. С самого отдаленного периода, на который сохранились указания в архивах, часы регулярно отбивали время своим тяжелым колоколом. Совершенно тоже можно сказать и обо всех других часах в городке, стенных и карманных. Нигде время не было указываемо с такою верностью. Когда большой колокол находил нужным прозвонить — "двенадцать!" то все покорные последователи его вдруг открывали свои горлушки и отвечали ему, как самое рабское эхо. Короче — добрые жители городка очень любили свою кислую капусту, часами же своими просто гордились.

Все люди, имеющие бездельные должности, пользуются бо?льшим или ме?ньшим уважением; а так как колокольный смотритель Вондервоттеймиттиса обладает самою лучшею из синекур, то его уважают более всех людей в мире. Он — важнейший сановник городка; даже свиньи смотрят на него с чувством глубокого уважения. Хвост его фрака гораздо длиннее, его трубка, пряжки на башмаках, глаза и брюхо гораздо массивнее, чем у всех остальных стариков города, а его подбородок уже не двойной, а тройной.

Я описал блаженное состояние Вондервоттеймиттиса. Увы! такая прекрасная картина должна была скоро измениться.

Между мудрейшими из жителей Вондервоттеймиттиса издавна была в ходу поговорка, что "ничего путного не может придти из-за холмов". И в самом деле казалось, что эти слова имеют в себе что-то пророческое. Третьего дня, когда стрелка показывала двенадцать часов без пяти минуть, на вершине хребта с восточной стороны появился какой-то очень странный предмет. Разумеется, подобное явление привлекло на себя всеобщее внимание, и каждый маленький старичок, на обитом кожею кресле, повернул один из своих глаз с удивлением и ужасом на этот феномен, не спуская, однако же, другого глаза с часов колокольни.

Когда до полудня недоставало только трех минуть, все заметили, что вышеупомянутый предмет был крошечный молодой человек, с виду похожий на иностранца. Он очень поспешно сбежал с холма, так что каждый теперь мог хорошо рассмотреть его. Никогда подобного, в высшей степени жеманного маленького франта не было прежде видно в Вондервоттеймиттисе. Лицо его было темно-табачного цвета, нос — крючком, глаза — в виде горошин, рот широкий и зубы превосходные, которые он как будто нарочно старался выказывать, потому что, смеясь, раскрывал рот от уха до уха. За усами его и бакенбардами не видно было ничего из остальных частей лица. Голова открытая, волосы завитые в папильотки. Одежда его состояла из черного узкого фрака, с полами в виде ласточьего хвоста (из одного кармана торчал длинный конец белого носового платка), из черных казимировых штанов до колен, черных чулок и неуклюжих башмаков, с огромными пучками черных атласных лент вместо бантов. Под одною мышкою он держал огромную шляпу, а под другою — скрыпку, которая была чуть не впятеро больше его самого. В левой руке у него была золотая табакерка, из которой он, сбегая вниз по холму со всевозможными прыжками, понюхивал с видом необыкновенного наслаждения. О, это было по истине изумительное зрелище для достойных жителей Вондервоттеймиттиса!

Говоря откровенно, незнакомец, несмотря на зубоскальство, имел дерзкую и злую физиономию; а когда он делал прыжки, чтобы спуститься прямо в город, то странный, неуклюжий вид его башмаков возбудил немалое подозрение. Многие бюргеры, видевшие его в этот день, охотно бы посмотрели, что скрывалось у него под белым батистовым платком, который так нахально выглядывал из кармана его острохвостого фрака. Но справедливое негодование более всего было возбуждено тем, что этот негодный франтик, то отплясывая фанданго, то вертясь как волчок, по видимому, не имел ни малейшего понятия о соблюдение такта в своей походке.

Но добрые жители городка едва успели совершенно открыть свои глаза, как в двенадцать часов без полминуты негодяй был уже между ними. Он сделал chassИ направо и balancИ налево, потом — pirouette, потом pas de zИphyr и взлетел как голубь на колокольню ратуши. Там сидел смотритель во всем величии своего сана и курил, пораженный удивлением и ужасом. Маленький проказник тотчас же дернул и потрепал его за нос, потом надел ему на голову свою огромную шляпу и прихлопнул ее, так что она закрыла смотрителю глаза и рот; затем, своею тяжелою скрипкою стал дубасить его так долго в сильно, что слыша эти удары пустой скрыпки по жирному телу несчастного, вы бы поклялись, что целый полк барабанщиков бьет в басовые барабаны адскую тревогу на колокольне Вондервоттеймиттиса.

Неизвестно, до какой отчаянной мести могло бы довести жителей это бесчестное нападение, если бы их не удерживал тот важный факт, что теперь только полсекунды недоставало до полудня. Для колокола подходила пора звонить, и всяк должен был взглянуть на свои часы, — дело абсолютной и важнейшей необходимости. Однако же было видно, что в этот самый момент незнакомец на колокольне делал над часами что-то такое, чего ему вовсе не следовало делать. Но так как они начали бить, то никто не имел времени наблюдать за его проделками: все должны были считать удары часового колокола.

— Раз! — сказал колокол.

— Расс, — повторили все маленькие старички Вондервоттеймиттиса на своих обитых кожею креслах. "Расс!" сказали их карманные часы; "расс" сказали часы их хозяек. "Расс!" сказали часы мальчиков и позолоченные маленькие репетиции на хвостах свиньи и кошки.

— Два! — продолжал большой колокол.

— Тфа! — повторили все часы с репетицией.

— Три! четыре! пять! шесть! семь! восемь! девять! десять! — сказал колокол.

— Дри! шетыре! бять! жесть! ссемь! фоссемь! тефять! тессять! — отвечали маленькие эхо.

— Одиннадцать! — сказал колокол.

— Отинасать! — согласились его маленькие товарищи.

— Двенадцать! — сказал колокол.

— Тфенассать! — отвечали они, совершенно удовлетворенные и понижая голос.

— И полтень (полдень)! — сказали все старички, кладя часы в карман. Но колокол еще не кончил.

— Тринадцать! — прозвучал он.

— Der Teufel! — простонали они, — трынассать! трынассать! Mein Gott, трыпассать шисоф!

Но как описать страшную сцену, которая за тем последовала? Весь Вондервоттеймиттис был приведен в самое плачевное замешательство.

— Что сталось с моим желудком? заревели все мальчишки, мне уж с час как есть хочется.

— Что сталось с моей капустой? вскричали все старухи, она уж с час как вся разварилась.

— Что сталось с моей трубкой? Завопили все старички, кром и мольнии! она с час уж как потухла. И они опять с бешенством наполнили свои трубки и, сев, начали так скоро и свирепо дымить, что вся долина вдруг покрылась непроницаемым дымом.

Между тем, все кочаны капусты вдруг покраснели, и казалось сам дьявол завладел всем, что имело вид часов. Часы вырезанные на мебели вдруг заплясали как заколдованные, а стоявшие на каминах едва могли удерживаться от бешенства и подняли такой продолжительный стук, отбивая тринадцать, причем маятники их так стали подпрыгивать и подскакивать, что страшно было слушать и смотреть. Но хуже всего было то, что ни кошки, ни свиньи не могли более выносить поведения маленьких репетиций, привязанных к их хвостам; они бегали как угорелые, брыкались и царапались, кричали, визжали и мяукали, бросались под ноги и производили ужаснейший шум и ужаснейшую суматоху, какие только может вообразить себе здравомыслящий человек. К довершению бедствия, маленький негодяй в колокольне работал донельзя. По временам можно было видеть злодея сквозь дым. Он сидел на смотрителе, который лежал, вытянувшись на спине. В руках своих негодяй держал веревку колокола и, дергая ее, подымал такой звон, что он и теперь раздается в ушах моих при одном воспоминании о нем. На коленях у него лежала огромная скрыпка, на которой он пилил обеими руками всевозможные ноты со всевозможными тактами, показывая вид — вот-то олух! — будто бы он играет "Judy O'Flannagan и Paddy O'Raferty".

При таком жалком положении дел, я с отвращением оставил город, и теперь взываю о помощи ко всем любителям точного времени и прекрасной капусты. Пойдемте туда целою массою и, сбросив негодяя с колокольни, восстановим прежний порядок вещей в Вондервоттеймиттисе!

Table of Contents

Черт в ратуше