- Мариэтта Шагинян

- I

- II

- notes

- 1

Мариэтта Шагинян

Единственный

I

Бывают сны, где ваше восприятие так остро и точно, что все земное перед этими сонными образами кажется вам недостаточно реальным. Спится ли вам кусочек земной поверхности, или пустой дом, или незнакомый человек, — все это в освещении сумрачном, косом, словно источник света неизменно стоит у вас за спиною, — и как недостижимо близки духу вашему видимые образы! Кажется, будто вы расколдовываете от обычного оцепенения все ваши чувства; глаз начинает по-настоящему видеть, ухо по-настоящему слышать. Грубых, мозолистых, нечувствительных прикосновений к вашим органам восприятия больше не существует. Все касается и отдается в мозг, как электрический укол. И самое странное из переживаемых вами во сне ощущений — это неизменное припоминание, будто вы здесь уже раньше неоднократно бывали.

Очень красивой молодой женщине, Любови Адриановне Жемчужниковой, приснился под утро такой сон: ей снилось, будто она идет вдоль овражка, поросшего очень крупными лиловыми цветами на высоких обнаженных стебельках. Небо впереди освещено неподвижными полосами того света, источник которого прячется за нею и никогда не вступает в ноле зрения. Она идет босиком и чувствует под ногами бархатистую мягкость дорожки, словно кротовую шкурку. Особенно же приятно ей идти потому, что она не одна: рядом с нею идет человек, любимый ею больше всех людей на свете. В лицо его она не видит и даже не знает, каков он собой. Но все же она его знает и узнала бы среди миллиона других, подобно тому, как слепая собака признала бы своего хозяина. Иначе говоря, она его чувствует. Особенная, вяжущая сладость связывает все ее помыслы на одном: на том милом и единственном, кто шагает возле нее. Но, кроме сладости, есть и боль: дело в том, что они должны дойти вместе до придорожной липки, а там и разлучиться. Неведомые ей обязательства призывают его на неведомую службу. Она подчиняется этому без всякого бунта. Все, что исходит от него, для нее свято и неоспоримо. Но все же они должны разлучиться, и боль прикипает к горлу сладкими, неутолимыми, как жажда, слезами. Вот впереди показался пригорочек, а на нем и липка. Они дошли до него молча, и тот, кто шел рядом, взял ее за руку. Прикосновение было так блаженно, что сладкий трепет охватил ее всю.

— Люба моя, теперь я ухожу, но мы встретимся. Так надо, — сказал он и, наклонившись, поцеловал ей руку. Она тотчас же проснулась от боли, от неописуемой нежности и еще от того, что горничная Дуня открыла ставни и при этом безжалостно ими хлопнула. Ей было приказано разбудить барыню к девяти часам утра.

Можете вы себе представить, как рассердилась Любовь Адриановна! Томная сила и важность сна витали еще над нею, а потому она не посмела раскричаться и только выслала Дуню вон из комнаты. Когда Дуня вышла, она зарылась с головой в одеяло — чтобы доспать еще кусочек и, может быть, снова увидеть то же самое. Но сон больше не приходил, осталось только неизъяснимое счастье от чьего-то присутствия, да рука хранила нежность полученного ею поцелуя.

Любовь Адриановна задумчиво спустила ножки с постели и принялась натягивать на них чулки.

«Кто бы это мог быть? — думала она, как истая дочь Евы немедленно переводя свой сон из четвертого измерения мечты в три измерения жизни. — Это был знакомый, самый близкий знакомый… Но кто он, милый мой, милый?»

Что возлюбленный ее сна существовал в действительности, она не могла сомневаться. Тысячи мелочей доказывали это. Шаг незнакомца, так ровно совпадающий с ее собственным, был ей давно известен. Прикосновение руки зажгло ее воспоминанием чего-то родного и знакомого. Наклон головы напоминал… но кого? Тут-то вот и начиналась загадка.

Она мысленно перебирала всех своих знакомых, одного за другим. Василий Васильевич как будто походил по фигуре, но она давно уже к нему охладела, да и характер его ничуть не напоминает незнакомца. У Петра Александровича точь-в-точь такая походка и что-то в глазах грустное и похожее. По особенно похож на него Андрей Фохт, скрипач симфонического оркестра, последний, кто поцеловал ей вчера руку. Странно было только одно: ни один из них не зажигал ее никогда таким особенным волнением, ни к кому из них она никогда не чувствовала такой нежности, как во сне.

Время было одеваться и ехать к портнихе, а тут Любовь Адриановна не позволяла себе опаздывать. Она быстро вскочила, подсела к туалетному столику. Подвитые на шпильках локоны в одну минуту собраны в пушистую прядку, и головка дважды обмотана черной лентой, наподобие античных римлянок. Любовь Адриановна проделывала все это ловко, но рассеянно, — ей думалось о сне. Она загадала: кого первого встречу в дороге, тот и есть милый моего сна.

Город, где она жила, шумно-провинциальный, переживал медовые месяцы свободы. Правда, на улицах все чаще и чаще встречались деникинские офицеры; уже поговаривали шепотком о чьих-то там недовольствах; уже какие-то станции начинали время от времени не давать паровозов и вывешивать красный железнодорожный флаг совсем не на месте, — но это не касалось ни города, ни городских дам, ни дамских портних.

Торопливо перебежала Любовь Адриановна площадь и стала в трамвайную очередь, озабоченно начиная свой трудовой день. Она казалась сейчас моложе своих лет: ей нужно было заехать за деньгами к мужу, а женщины просят деньги не иначе, как с детским личиком.

Муж нашей героини, Михаил Семенович Жемчужников, восседал в правлении своего кооператива «Каждый за себя». Быстро пройдя через лавку, где возвышались груды пустых жестянок, пустые ящики, опрокинутый бочонок и два ряда пустых коробок, а мрачного вида приказчик нехотя продавал единственные имевшиеся в магазине товары — морской канат и подержанную мышеловку, — Любовь Адриановна прошла в управление. Там за двумя письменными столами чинно сидели члены правления, секретарь и помощник секретаря и переписывали что-то из одной тетради в другую. По стенам висели заманчивые плакаты. На одном был нарисован измученный и ободранный обыватель, не состоявший членом кооператива, а на другом — обыватель чистенький, в калошах, с зубною щеткой в руке и членскою потребительскою книжкой в другой руке. Надпись над ними гласила: «Гражданин, только в кооперативе спасение от разрухи!» Повыше имелся еще один плакат, изображавший две протянутые друг к дружке руки, с целью рукопожатия, как думали кроткие потребители, а может быть, и с намеком «рука руку моет», как утверждали потребители-критиканы. Под ними была подпись: «Граждане, объединяйтесь».

— Миша, — капризно произнесла Любовь Адриановна, метнув взор на белокурого секретаря, имевшего вид «вечного студента», не кончающего «по независящим обстоятельствам».

— Ну? — недовольно спросил Михаил Семенович, мужчина очень мохнатый и молчаливый, — качества, приобретенные им только в браке.

— Я, право, не знаю, как это вышло, — беспомощно произнесла Любовь Адриановна, подняв на мужа кроткие красивые глазки, — ты, кажется, мне вчера что-то дал, а я забыла попросить еще на портниху.

— Сколько тебе нужно?

— Какой ты странный, Миша, — укоризненно протянула Любовь Адриановна. — Что за тон! Откуда я знаю, сколько мне нужно.

По долгому семейному стажу, выстраданному борцом за кооперативы, у Михаила Семеновича составилось особое мнение о тех обстоятельствах, когда женщина сама не знает, сколько ей нужно. Это мнение, судя по выражению его лица, было далеко не из утешительных. Он порылся в кошельке, вздохнул, достал кожаный бумажник, вздохнул еще раз — и удовлетворенная Любовь Адриановна упорхнула, оставив в правлении запах герленовских духов.[1]

«Кого я встречу? — думала она, идя пешком к портнихе. — Может быть, я тоже ему приснилась? Это, наверно, был Фохт. А может быть, и Петр Александрович…»

— Ах! Доброе утро!

Перед нею, вынырнув из переулка прямо-таки с мистической неожиданностью, стоял Василий Васильевич, очень тонкий высокий офицер в темных очках (у него болели глаза), в брюках галифе и светло-рыжих сапогах в обтяжку. У Любови Адриановны забилось сердце. Ей показалось, что приснившийся незнакомец был именно такой — высокий, сутулый и грустный.

— Разрешите составить компанию, — произнес офицер тонким грудным тенорком, препротивно шепелявя на букву с. Очарование исчезло. Разве можно говорить так вульгарно! И быть так непроходимо глупым, как этот несчастный юнец, ходивший слегка растопырив ноги, из боязни испачкать свои заморские сапоги и смять галифе. Она вспомнила, что сапогам этим уже больше году, и ей стало досадно, почему они до сих пор новые. Василий Васильевич был тотчас забракован.

— Идите, если вам делать нечего, — разрешила она и, когда он зашагал рядом, убедилась, что между ним и видением ее сна не было ни малейшего сходства.

У портнихи ее расстроили. Платье, на первой примерке очень ей шедшее, теперь сидело отвратительно. Девочка в ответ на ее замечание дерзко пожала плечами. Счет лежал на столе и содержал вдвое большие цифры, нежели она думала, а сама портниха, с которой можно было поторговаться, уехала к умирающей матери. В сильнейшей досаде Любовь Адриановна велела уложить платье, подождала, покуда дерзкая девочка выводила свою подпись на счете, скомкала его и бросила в сумочку, а потом отправилась к гимназической подруге.

Есть особый сорт женщин, который можно назвать «сочувственным». К нему принадлежат некрасивые девушки, очень счастливые в браке жены и пожилые вдовы. У каждой из них есть легкомысленная подруга, которой они сочувствуют, дают советы, гадают на картах и даже относят с предосторожностями письма, доставленные по их адресу. Основным часом для сочувствия, по молчаливому соглашению обеих сторон, выбрано время «кофе», что дает возможность сочувствующей даме принять, правда с небольшими возражениями и даже упреками, от дамы чувствующей — либо несколько сладких пирожных, либо небольшой кекс, либо фунт сдобных сухарей.

Гимназическая подруга Любови Адриановны, нашедшая свое призвание в изучении новых языков и преимущественно английского, из пяти комнат своей квартиры занимала только одну, и в эту единственную комнату проникла сейчас взволнованная Любовь Адриановна. Подруги поцеловались.

— Он ушел? — спросила наша героиня, показывая пальцем на стену. Он — означало Петра Александровича, журналиста, снимавшего одну из пяти комнат.

— Пишет, — ответила подруга многозначительно.

У Любови Адриановны тотчас же изменились манеры и голос; она грациозно стащила перчатки, сгибая локти никак не шире прямого угла, подняла вуаль над глазами и провела себе по губам таинственной волшебной палочкой, после чего надлежало их облизать и потереть друг о дружку. Подруга смотрела на нее с истинным наслаждением: она радовалась, что Любовь Адриановна мажется, что это ее портит и что мазаться неприлично с точки зрения уважаемых ею людей. Но удержавшись, она выдала свою радость:

— Люба, Петр Александрович терпеть не может, когда красятся.

— Милая моя, они все на словах терпеть не могут. А на деле им только с теми и интересно, кто красится.

Это была печальная правда, и ответа на нее не последовало. Раздалось позвякивание посуды, приготовляемой к кофейному священнодействию, и подруга Любови Адриановны отправилась с кофейником на кухню. Тотчас же кукольное лицо моей героини стало осмысленней и серьезней. Она вытянулась в кресле с усталым и нежным видом и чуть хрустнула пальцами. Это произошло потому, что в коридоре хлопнула дверь и кто-то прошел мимо. Не знаю, лежит ли в основе этой метаморфозы какой-нибудь химический закон, но только женская сущность в соприкосновении с мужскою обнаруживает ряд таких тонких и задушевных свойств, о которых и не подозревают ближайшие к ней особы женского пола. Дверь приотворилась, и в нее заглянул Петр Александрович.

— Ага, это вы, сударыня, — произнес он шутливо и поглядел на нее прищуренными глазами, грустными от хронического несварения желудка, что, впрочем, оставалось неизвестным моей героине.

— Здравствуйте, милый, — сказала она мягким тоном и протянула ему руку, — вы опять строчите?

— Строчу, — разнеживаясь, ответил Петр Александрович. Он вошел в комнату, поцеловал протянутую ему руку и сел верхом на свободный стул. Это был уже немолодой человек из породы «славных»: славно торчала у него мягкая, но поределая шевелюра, славно выпячивались чувственные губы, славно морщились складочки вокруг глаз при улыбке. Присутствие его было приятно Любови Адриановне и наполняло особенной жизнерадостностью, — но тотчас же она почувствовала, что вторжение этого человека изгоняет ощущение ночной сонной сладости и образ приснившегося незнакомца. Опять не тот! И Петр Александрович не походил на ее нежного возлюбленного.

Пришла с кофейником подруга, и все уселись пить кофе. Потом пошло гадание на червонного, на бубнового и трефового королей, причем Любови Адриановне падали все какие-то странные карты: ночная прогулка, траурное письмо, потеря друга и марьяжный интерес.

Совсем расстроенная и сбитая с толку, ехала Любовь Адриановна восвояси. Впечатление от сна не только не изгладилось, а с каждой минутой становилось сильней и реальней. Томление по единственному, по настоящему, охватило ее всю с могучей нежностью. Ей казалось, что до сих пор она не жила, что вся жизнь ее походила на случайную накипь, которую нужно собрать с себя ложечкой и сбросить. Только бы найти того, кто ей приснился, — и она переродится, очистится, начнет жизнь сначала. Но как его найти? Тут, внутри, он сидит и чувствуется как живой человек. Она безошибочно знает его присутствие и с закрытыми глазами могла бы угадать его прикосновение. А снаружи между живыми людьми она бродит, словно в потемках, и нет ей возможности отыскать его.

— Ты, милая моя, выглядишь, словно у тебя сорок градусов, — сказал Михаил Семенович за обедом, поглядывая на жену с неудовольствием. — Весь день мотаешься по городу, не отдавая себе отчета в своих действиях, а дома хоть бы раз в кухню заглянула. Это что такое? Разве это макароны? Вчера у Саркисовых на ужине были белые, а эти черт знает что — лошадиного цвета.

— Вы, может быть, надеетесь, что я сделаюсь для вас кухаркой?

— Ни на что я, матушка, больше не надеюсь. Дуня! Скажи, пожалуйста, что это за макароны?

Дуня нагнулась над блюдом с видом опытного эксперта и тотчас же произнесла:

— Хорошие, барин. В купиративе по книжке взяли.

— А-а, в кооперативе, — протянул Михаил Семенович, — значит, у нас и макароны в продаже. Великолепно! Давай-ка, Дуня, еще тарелочку. Дети, кто хочет макарон? Толя, Воля, не зевайте по сторонам, а кушайте.

«Господи, как он глуп, — с отчаянием подумала Любовь Адриановна, глядя на прояснившуюся физиономию своего мужа, — если бы только он сам мог заметить, как он ужасно глуп!»

Она нервничала весь вечер, не пошла никуда и долго на ночь раскладывала пасьянсы. А потом приготовилась ко сну, словно шла на свидание, — в сотый раз припоминая, как незнакомец шел с нею, как взял ее за руку и что сказал. Она впитывала воспоминания, словно надушенный платок, и долго ворочалась, не переходя из яви в сон. А когда, наконец, заснула, ей ничего не снилось в образах. Было только томительно-больно на душе, как от потери близкого человека, и та же пережитая в прошлую ночь нежность захлестывала ее временами, но уже не прояснялась в форме видения.

II

К утру она окончательно решила, что виденный ею незнакомец был не кто иной, как Андрей Фохт. Недаром ведь последняя реальность, пережитая ею перед сном, был поцелуй руки, проделанный им так нежно и так многозначительно у дверей клуба, где они расстались. Признать его за незнакомца ей было тем легче, что его еще окружал заманчивый ореол новизны и неизведанности. Встав поутру, розовая и томная, она потребовала от Дуни растрепанную телефонную книжку.

Края этой книжки и замасленные углы ее загнулись в бесчисленные «ослиные уши». На полях нарисованы были лошадиные головы в уздечках и человеки без туловища, из-под огромных, бородатых профилей которых выходили пары быстро шагающих ног в сапогах. Любовь Адриановна кисло улыбнулась на эти первые художественные опыты своих малышей и не без некоторой, чуждой всего материнского, брезгливости перелистала книжку. Вот и буква ф. Но, к несчастью, тут были фамилии Фофанова, Фохвинкеля и Фоцеркуса, и не было Фохта. Она позвонила в справочную и не получила ответа. Позвонила в клуб, где шла репетиция симфонического оркестра, и там никого не оказалось. Позвонила в театр и, наконец, после многочисленных переспрашиваний и досад, занесла на поля телефонной книжки роковой адрес: «Новослободская, 187».

Теперь ей оставалось только одеться, пройтись по губам волшебной палочкой и ехать разыскивать Новослободскую, о существовании которой она до сих пор даже не подозревала. Препятствия зажгли ее особенной, не свойственной ей настойчивостью. Она уже уверилась, что сейчас все объяснится, они посмотрят друг другу в глаза, — и между ними повторится то сонное, сладкое счастье. Болезненное нетерпение охватило ее. Только бы не опоздать. А трамвай, как назло, тащился с хрипотою и взвизгиванием, словно в агонии. На остановках множество молчаливых людей напирало в него, давясь друг о друга, и кондуктор безнадежно кричал:

— Местов нет! Слазьте, пожалуйста, больше нет местов.

От нетерпения она не могла дождаться своей остановки, слезла и взяла извозчика. Руки у нее похолодели, губы слегка дрожали. Что она скажет Фохту, если застанет его дома, ей не приходило в голову. А если не застанет, сядет на пороге и будет сидеть, пока он не вернется. Извозчик вез по скверной, захолустной улице, мощенной только на середине. Справа и слева ютились деревянные домики с крышей треугольничком и с окошками, мутными, как глаза новорожденных. Было бы странно и приятно, если б Фохт жил в одном из таких домиков. Но он жил вовсе не в нем. Номер 187 стоял на углу улицы, с открытыми широкими воротами, — за ними находился извозчичий двор. Это был каменный двухэтажный дом с бакалейной торговлей внизу. Улица перед ним чернела в конских помоях, а на крыльце густо пахло кошками. Расспросы установили пребывание Фохта на втором этаже слева. Медленно поднялась Любовь Адриановна по лестнице, чувствуя, как колотится у нее сердце.

На площадке второго этажа, возле самой входной двери, маленький полуголый мальчик сидел на горшке и с серьезным видом исполнял единственное по возрасту дело, которое вменялось ему в обязанность. Из передней виден был уголок кухни, откуда неслись чад и запах жареного сала. Кто-то стоял там и громко разговаривал, видимо через стену, с другим человеком.

— Я ему говорю: ты, говорю, не смеешь запрашивать, когда при свидетелях назначил сорок… Что? Конечно, при свидетелях, божиться тебе стану, что ли!

Через стену выражено было сомнение, но тут мальчик, сидевший на горшке, громко закричал:

— Папа, папа, чужая тетя пришла!

И вот из облаков чада и кухонного запаха к Любови Адриановне вышел невысокий человек в парусиновом пиджаке, в грязной, не застегнутой на груди рубашке, растрепанный, с острым запахом лука изо рта. Этот человек был Андрей Фохт.

Любовь Адриановна в совершенном ужасе смотрела, как он подходил. Фохт наконец разглядел ее и узнал. Он побагровел так, что даже плешивая часть головы налилась у него кровью. Как и все люди, чье обаяние заключается не в них самих, а в известных аксессуарах, которыми они время от времени пользуются, — он почувствовал себя навеки погибшим в глазах Любови Адриановны. И от этого, от стыда и нежелания показать свой стыд, он суетливо кинулся к ней, поцеловал ей руку и начал униженно извиняться — не как свободный художник Андрей Фохт у флиртовавшей с ним дамы, а как плебей у сытого и выхоленного человека из другого мира.

Любовь Адриановна двигала губами, но они не издавали звука. На ее счастье, из кухни вышла жена Фохта — высокая, худая, немолодая женщина с довольно интеллигентным лицом и совершенно гнилыми зубами,

— Вы к Андрюше? — произнесла она очень приветливо. — Тут у нас беспорядок, пройдите в гостиную. Андрюша, что ж ты стоишь?

— Вы, должно быть, относительно уроков? — с интересом продолжала допытываться супруга Фохта. — Теперь он как раз свободнее.

— Да, я хотела… Я собираюсь просить Андрея Альбертовича заниматься с моим старшим сыном, — запинаясь, произнесла Любовь Адриановна, благословляя в глубине души свою спасительницу.

Через несколько минут все было улажено и договорено. Простившись с семейством Фохт, Любовь Адриановна сошла по лестнице и снова увидела улицу с черной лужей и бакалейной торговлей. Но могу в точности описать вам ее душевное состояние. В последнем взгляде Фохта, проводившем ее, ей почудилось что-то жалкое и устыженное, что-то похожее на прежнего задумчивого скрипача с челкой на лбу, прикрывавшей плешь, и с такими тонкими, нежными пальцами. Ведь был же он все-таки интересен с эстрады под белым, прямым электрическим светом. Бедный Фохт!..

В насильственной жалости к нему она кое-как заглушала свой собственный стыд и ощущение глупейшей ошибки. Ей не хотелось идти домой к обеду и переносить вопросительные взгляды Михаила Семеновича, но все же она шла, правда, как можно медленней. Надежда найти сонного незнакомца в земном человеке померкла.

Грустная, утомленная и пристыженная, пришла наконец Любовь Адриановна домой, опоздав часа на полтора к обеду. Еще за несколько шагов до дому она остановилась, удивленная. Парадная дверь, обычно запертая на ключ, была сейчас настежь открыта, вместо швейцара на крыльце торчала Дуня, простоволосая, без платка, и, вытянув шею, глядела то на одни конец улицы, то на другой. Увидя Любовь Адриановну, она всплеснула руками и бросилась к ней навстречу. Ее широкое лицо было растерянно, глаза заплаканы.

— Где же вы были, барыня! Пожалуйте скорее домой.

— Что-нибудь случилось?

— Несчастье, барыня-голубушка! Я без вас голову потеряла… Барина трамваем задавило, теперь, слава богу, в себя пришли, а то никого не узнавали.

Я рассказываю сущую правду, читатель, а потому должна сообщить здесь о маленькой подробности, убийственной для моей героини. Услышав Дунькины слова, она в первую минуту подумала с облегчением: вот и предлог, чтоб отказаться от ненужных и очень накладных уроков Фохта. Мысль промелькнула сама собой, и уже затем Любовь Адриановна представила себе вполне положение вещей: с мужем несчастье, он может еще остаться инвалидом… Она заторопилась, вошла в переднюю, а оттуда, не снимая пальто, в столовую. Там она заметила в углу Толю и Волю. Они тихонько плакали. Сердце у нее сжалось. Когда она двинулась дальше, навстречу ей вышел незнакомый доктор, посмотрел на нее и остановился.

Было что-то в его лице, сразу объяснившее ей серьезность положения.

— Доктор, — сказала она и испугалась.

— Вы его жена? — спросил он отрывисто. — Поспешите к нему.

— Но, боже мой, доктор, что такое с ним? — беспомощно воскликнула Любовь Адриановна.

Тихо и очень мягко он ответил ей:

— Ваш муж в сознании и не очень страдает. Проститесь с ним.

Вскрикнув, бросилась Любовь Адриановна в спальню.

Муж лежал не на своей, а на ее кровати, должно быть потому, что она была ближе к дверям. На первый взгляд он казался таким же, как и всегда, только до странности темным. Возле него сидел знакомый доктор; при виде Любови Адриановны он тотчас же встал и уступил ей место, а сам двинулся к дверям. Но она уцепилась за него, стараясь удержать в комнате этого чужого человека, более близкого ей сейчас, чем тот темный, на кровати. Доктор снял ее руки и сочувственно сжал их.

— Люба, — явственно, но очень тихо раздалось с кровати.

Тогда доктор указал ей на мужа и вышел тихонько из комнаты, притворив за собою дверь. Она опустилась на колени возле кровати и растерянно произнесла:

— Что ты, Миша, голубчик! Как это случилось?

Слез у нее не было. Муж глядел на нее до странности изменившимся, необыкновенным взглядом. Это был все тот же Михаил Семенович Жемчужников, еще вчера так смешно поедавший макароны. Но ни смешного, ни всегдашнего в нем уже не осталось. Большое тело, разбитое и изломанное, лежало неподвижно, и жизнь уходила из него с каждой минутой. Вся сила сознания собралась сейчас в глазах, и эти глаза глядели на нее знакомым, родным взглядом. Человек, бок о бок живший с нею десяток лет, умирал. Она вдруг ощутила до глубины своего существа утрату.

— Пальто, пальто сними, — произнес он еле слышно.

Она сбросила пальто прямо на пол, опустила голову к нему на одеяло и вдруг зарыдала. Ей показалось, что, сняв пальто, она сразу очутилась здесь, дома, у себя, у этой кровати, с этим человеком — навеки. Она рыдала, рыдала отчаянно, стараясь все-таки глядеть на него, чтобы видеть его последний взгляд. Глаза смотрели ласково, примиренно, утешительно, любяще. Он в самом деле не очень страдал, и жизнь отходила от него тихо, без судорог. Губы его шевелились беспрестанно, но звука уже не было слышно. Любовь Адриановна осторожно обвила рукой его голову и приложила уши к его губам.

— Люба, умираю, не плачь, увидимся, — услышала она, или ей показалось, что услышала. Огромная, сладчайшая любовь переполнила ее и в ту же минуту обратилась в боль, как вспыхнувшее пламя в пепел. Она вспомнила свой сон. Нежный ночной спутник глядел сейчас из умирающих глаз истерзанного человека, знакомыми были его шепчущие губы, его пальцы, лежавшие поверх одеяла.

— Милый мой, милый, не умирай! — с отчаянием рыдала Любовь Адриановна, хватаясь руками за его руки. Но час Михаила Семеновича уже пробил. Неслышно жизнь отошла от него, огромное тело начало холодеть, а веки затяжелели над стеклеющими глазами. Михаил Семенович умер.

Когда все так странно и так скоро кончилось, Любовь Адриановна, замолкнув, медленно вытянулась над постелью и остановилась, глядя потемневшими глазами на мертвого мужа. Вот она нашла его, в самую последнюю минуту. Вот это чувство нежнейшей, крепчайшей близости и боли от утраты, которое ни с чем не перепутаешь. Он жил десять лет рядом с нею, — и она не видела его. Кто он был?

А это был все тот же — единственный и самый нужный, живущий в каждом человеке и всегда упускаемый, размениваемый, предаваемый, невозвратно теряемый — ближний.

1919

notes

Примечания

Сокращенный вариант этого рассказа под назв. «Флирт» в журн. «Огонек», 1923, № 36; затем полностью в сб. «Приключение дамы из общества». Маленький роман и рассказы. М. — Пг., изд-во Л. Д. Френкеля, 1924.

1

Герленовские духи — французские духи модной в то время фабрики Герлен.

Table of Contents

Мариэтта Шагинян Единственный

I

II

Примечания

1