Annotation

В повести Л. Ф. Воронковой и К. В. Воронцова «Рожок зовет Богатыря» рассказывается о приключениях дальневосточных ребят, которые отправились искать убежавшего из совхоза оленя и заблудились в тайге. Три дня и три ночи провели они в лесу, терпели голод, попадали в бестропья, перебирались через завалы. Здесь в трудную минуту обнаружились истинные характеры ребят: кто считался отважным и храбрым — оказался малодушным, кто выглядел незаметным — обнаружил высокие качества души, неумелые — многому научились, и все они поняли силу пионерского коллектива, когда все за одного, а один — за всех.

1

В первый момент, открыв глаза, Светлана подумала, что ей все еще снится сон. Незнакомая комната с белеными стенами, раскрытые настежь небольшие квадратные окна, полные солнца и зелени, глиняный горшок на комоде с толстым букетом крупных желтых лилий...

Но тут же и улыбнулась. Это не сон! Она в доме своей тетки Надежды Любимовны, в оленеводческом совхозе, в тайге... Вчерашний день, полный пестрых впечатлений, на минутку возник перед глазами — дорога, дорога, дорога... Дорога среди сопок, крутые повороты, гудки машины, села… Дядя Виктор, сидящий рядом в кабине. Запах разогревшегося мотора. А потом сумерки, прохлада, звезды, тайга...

В доме было тихо. Только незатейливая песенка какой-то птицы проникала в открытое окно.

Светлана поднялась, нашла ногами тапочки и подбежала к окну. Лес! И в одном окне, и в другом, и в третьем... Большие деревья, облитые солнцем, и большая, выше подоконников, трава!

Светлана быстро оделась, расчесала свою белокурую, почти серебристую косу, аккуратно повязала пионерский галстук, — мама никогда не позволяла ей показываться на людях неприбранной, — и вышла из комнаты.

На терраске тоже никого не было. На столе лежала записка: «Разожги печку во дворе, подогрей чайник и позавтракай. Я приду к обеду. Тетя Надежда».

Светлана вышла на крыльцо. Огромный куст жасмина свесил над самыми ступеньками зеленые ветки и кремовые цветы.

Дом был разделен на две половины. На другой половине было такое же крыльцо с терраской, так же мелкозастекленной, только жасминового куста у соседей не было. Зато у них под самым окном густо цвели какие-то особенно крупные белые левкои.

От домика уходила вниз, к шоссе, каменистая розоватая дорожка. А по сторонам зеленел самый настоящий лес. Недалеко от крыльца, под деревьями, стоял врытый в землю небольшой стол и около него узенькие, тоже врытые в землю скамейки. На столе, накрытом клетчатой клеенкой, был приготовлен завтрак — горшок с топленым молоком, масло, хлеб, яйца в фарфоровой миске. Но чайник был совсем холодный.

«Растопить печку? — Светлана оглянулась. — Эту?..»

Маленькая смешная печка стояла не в доме и даже не под крышей, а прямо под деревьями. Но у этой печки было все — и дверца, и плитка, и даже труба...

Светлана открыла дверцу, — там уже лежали дрова. Взяла коробку спичек, видно приготовленную для нее, чиркнула спичку и бросила ее в печку. Спичка погасла. Светлана чиркнула другую и поднесла ее к полену, но спичка сгорела, а полено только чуть-чуть закоптилось.

Светлана нахмурила тонкие светлые бровки. А как же разжечь эту печку? Светлана походила вокруг нее, подумала, схватила коробку со спичками, зажгла ее сразу всю и сунула в дрова. Спички пропылали жарко и мгновенно. Но дрова не загорелись.

— Ну и не надо, — нисколько не огорчаясь, сказала Светлана. — Как будто без чаю нельзя!..

— Эй, хозяйка, гляди, что на столе-то! — вдруг окликнули ее.

Светлана живо обернулась. На столе, толкая друг друга боками, куры торопливо клевали масло. А на соседском крыльце стояла темноглазая девочка в пестром, с красными цветами, сарафан с бадейкой в руке — она, видно, собралась за водой.

И что же эти куры наделали на столе! Масло растоптали, хлеб расклевали, молоко опрокинули. Хоть бы эта соседская девчонка ушла, не глядела на такое разорение! Но темноглазая девочка поставила свою бадейку, подбежала к столу, закричала на кур, замахала на них руками:

— Кыш! Кыш!

Куры с криком разлетелись.

— Вот противные, что натворили! За ними только гляди... Это ты и есть Светлана?

Девочка с любопытством глядела на нее.

— Да, — ответила Светлана, — я приехала...

— А мы уже все знаем, — засмеялась девочка. — Надежда Любимовна все время про тебя говорила. А я — рядом с тобой живу, тут же... — Она кивнула подбородком в сторону дома. — Меня Катей зовут. Мой отец тоже в совхозе работает. Он кормач — оленей кормит. Тебе у нас нравится?

— Да... тут интересно... — нерешительно ответила Светлана, чувствуя, что готова подружиться с Катей. — А ты поведешь меня в лес, на сопки? Хочется мне все посмотреть!..

— Поведу, — охотно согласилась Катя. — Только не сейчас. Сейчас у меня еще всякие дела есть... А после обеда, если хочешь, пойдем.

— У! После обеда...

— Ничего не поделаешь! — засмеялась Катя. — У меня суп варится. Вот за водой сбегаю. Потом кое-что выстирать надо.

И, схватив бадейку, она побежала вниз по дорожке, напевая какую-то веселую песенку.

Светлана торопливо съела яйца, налила в чашку холодного чаю, выковыряла из горбушки кусок мякиша, не клеванный курами. Так интересно было завтракать одной, под деревьями, и чувствовать, что ты где-то в неизвестном, еще совсем не виданном краю! Светлана ела хлеб, а сама глядела вверх, на кроны деревьев, на длинные ветки, которые переплетались между собой, почти не пропуская солнца.

Вдруг маленький зверек, похожий на белку, с черными полосками на спине и с пушистым хвостом, прыгнул откуда-то снизу и закачался на ветке почти над головой Светланы. Светлана замерла: кто это там прыгнул? Белка, что ли? Нет, не белка...

— Открытым рот держать опасно, может ворона влететь!

Светлана быстро обернулась. По дорожке к соседскому крыльцу шел стройный синеглазый мальчик с темно-русой кудрявой головой. Он был в голубой холстинковой рубашке с короткими рукавами, в коротких штанах, стянутых широким ремнем. Через плечо на ремешке висел у него маленький фотоаппарат.

Пока Светлана думала, что ответить, мальчик уже отвернулся и вошел на крыльцо к соседям.

— Сергей! — крикнул он в открытое окно. — Сергей! Сергей! Сергей!

Из-за угла дома вышел другой мальчик, с заступом в руках.

— Сколько раз крикнуть надо? — спокойно сказал он. — И чего так кричать?

Этот был совсем не похож на своего товарища. Коренастый, широколицый, в старых полосатых штанах — так, совсем обыкновенный неуклюжий парнишка.

— Сергей, ты просто Обломов какой-то! — торопливо заговорил синеглазый мальчик. — Пойдем скорей! Вожатый велел побольше оленей заснять для фотоуголка!

В голосе его слышалось что-то повелительное. Он скорее приказывал, чем просил. Но Сережа, словно не замечая этого, спокойно глядел на товарища.

— А чей аппарат у тебя — Алешин?

— Ага. Свой дал. Алеша мне доверяет — ты же знаешь. Если хочешь, пойдем вместе. Я-то, конечно, сумею и один. Смешно... Но охотнее вдвоем. И потом, ты оленей кормишь, они тебя близко подпускают... Говорят, секретарь райкома приедет... Ну так вот, пионерское задание...

— Сейчас? — спросил Сережа.

— Да, начнем хоть сейчас. Лучше, если прямо сейчас. Но главное — чтобы покрасивее!

Сережа неторопливым движением приставил к стене заступ, который держал в руках, слегка вытер руки, испачканные землей, о свои неказистые полосатые штаны и сказал:

— Думается, вроде как на варку надо сходить. Сушку тоже снять надо.

— А срезку?

— Ну и срезку. Только если срезку, то поскорей бежать надо. Пока утро...

Светлана, задетая тем, что на нее совсем не обращают внимания, решила тоже сделать вид, что она и не видит и не слышит мальчишек. Но она и видела их — правда, краем глаза — и очень хорошо слышала.

О чем они говорят? Какая варка? Какая срезка?

Предчувствие чего-то небыкновенного, чего-то очень интересного, которое вот-вот должно начаться, появилось у Светланы.

Это было похоже на то сладкое чувство, когда ты открываешь толстую, интересную книгу сказок.

Вот сейчас перевернешь страницу — и перед тобой раскроется необыкновенный мир, полный необыкновенных событий...

Она сложила в кучку грязную посуду, накинула сверху полотенце и, чтобы как-то обратить на себя внимание, тихонько запела. Но ребята говорили о своем, будто Светланы тут совсем и не было, хотя то один, то другой с любопытством поглядывали на нее.

— Так пошли? — спросил Сергей.

— Пошли.

Светлана, увидев, что они уходят, отбросила все церемонии.

— Ребята, — сказала она, — я тоже с вами пойду. Поглядеть.

— Ступай, — охотно ответил Сергей, будто только и ждал, чтобы Светлана обратилась к ним. — Анатолий, ты... пускай идет, а?

Но Толя даже не ответил. Он еще вчера слышал, что в совхоз приехала девчонка из Владивостока, и тут же решил, что девчонка эта обязательно задавака. Как же, городская! Небось воображает, что тут все будут сейчас же перед ней на задних лапках ходить! И Толя заранее решил поставить ее на место.

Светлана минутку поколебалась: идти или не идти, когда тебя так вот не очень-то зовут? Пожалуй, не идти. Но если очень интересно—тогда что?

«Подумаешь!» — Светлана закинула косу за плечо и решительно догнала ребят.

2

Совхоз раскинулся среди сопок, разных долин и невысоких горных хребтов, заросших тайгой. Домики рабочих и служащих, кабинеты научных работников, склады, гараж и всякие хозяйственные постройки собрались в кучку в зеленой долине, недалеко от моря, среди садов и огородов, отвоеванных у тайги.

Далеко по окрестным сопкам раскинулись парки. Парками в совхозе назывались отгороженные участки тайги, где паслись пятнистые олени — главное богатство совхоза. В парках жили дикие олени, пойманные в тайге. А были и такие, что родились и выросли здесь, так и не зная, что живут в неволе, пока не приходила пора срезать их молодые рога — панты.

У оленей рога вырастают каждый год. Весной показываются крутые шишечки на лбу. Потом они становятся ветвистыми, но еще очень нежны, еще покрыты пушком и налиты горячей кровью. К осени рога костенеют — это уже острое и опасное оружие, годное для битвы. А позже, когда глухая зима отнимает у оленя радости тепла, солнца и обильных кормов, рога у него отпадают.

Но оленям, живущим в совхозных парках, никогда не приходится доносить до осени своих рогов. Людям нужны панты. Пантовка в совхозе начинается в мае и заканчивается в августе. Теперь в совхозе особенно горячее время — начался июль. И в оленнике — в большом дощатом дворе — полно пантачей с созревшими для срезки пантами.

Обо всем этом коротко Светлане рассказал по дороге Сережа. Светлана не все понимала, что он рассказывал, ей о многом хотелось расспросить его: а на что нужны панты? А почему олень дается срезать свои рога? Но решилась только на один вопрос:

— А чем же их срезают? Ножиком? Или бритвой?

— Ножницами! — ответил ей Анатолий. И засмеялся.

Светлана больше ни о чем не стала спрашивать. Бывают же на свете такие надменные люди, как этот Анатолий! И откуда такие люди берутся? Если он председатель совета дружины — что видно по его нашивкам на рукаве, — то и нужно так важничать? Нашивки носит, а галстука не надевает. Пионер тоже!

Светлана сердилась на Толю. Ведь она только что приехала из Владивостока — неужели ему даже не интересно узнать, кто она такая? Светлана не хотела глядеть на него — и все-таки видела, какие длинные у него ресницы, какое нежное, чистое у него лицо... «Подумаешь, буду еще ему кланяться!»— твердила она дорогой. И все-таки, разговаривая с Сережей, все время ждала, что Толя заговорит с ней. Но что делать! Светлана для него не существовала.

— Знаешь, ведь Надежда Любимовна — это моя тетя, — начала Светлана, обращаясь к Сереже. — Як ней из Владивостока приехала. Буду тут до первого сентября жить. Здесь климат здоровее — сопки, лес... А во Владивостоке сырости много, туману... Там наш дом на горе стоит, так иногда облако спустится, зацепится за гору и лезет прямо в дом. Мы даже окна закрываем!

— Значит, у тебя отец моряк? — спросил Сережа.

— Нет. Почему это непременно моряк?

— Так ведь там порт. Корабли.

— Ну и что же? А разве одни моряки живут в городе? Мой отец сварщик. На верфи работает. Почему же непременно моряк?

— Сергей, ты дело делать вышел или с девчонками болтать? — спросил Толя.

— С девчонками! — оскорбилась Светлана. Она вся кипела. Она бы, кажется, сейчас так и схватилась с этим воображалой Толькой. Может, ей просто повернуться и уйти? И пускай они снимают там какую-то срезку!..

А впрочем, почему же ей сейчас-то уходить? Вот посмотрит, как срезают рога у оленей, и уйдет. Ей еще столько надо увидеть! Мир кругом такой привольный, такой веселый! Сопки, горы кругом, а за горами еще горы зеленые, заросшие лесом... А что в этих лесах? А что в этих распадках? А какие цветы желтеют там под кустами, у ручья?..

Светлана зазевалась и немножко отстала. И очень удивилась и обрадовалась, увидев, что Сергей остановился и поджидает ее:

— Давай. Подтягивайся. Она прибавила шагу.

Ребята подошли к длинному, беленному известью забору, приоткрыли калитку, вошли.

Во дворе толпилось множество оленей. Ярко-рыжие, с белыми пятнышками на спине, со светло-желтыми, словно бархатными рожками и черными тревожными глазами, они показались Светлане очень красивыми.

Едва ребята вошли во двор, олени заволновались. Дикие, пугливые, они резкими прыжками отпрянули от калитки.

Из панторезного сарая вышел высокий, смуглый, с узкими голубыми глазами человек. Он сурово поглядел на ребят:

— Это еще что?

Сережа немножко попятился.

— Директор? — шепотом спросила Светлана.

— Старший объездчик, Серебряков. Толькин отец... — ответил Сережа, заметно робея.

Толя подобрался, наморщил свои тонкие брови и принял деловой вид.

— Папа, — сказал он, — разреши, пожалуйста, мне сделать фотографию, как срезают панты. Пионерское задание, понимаешь! Я обязан выполнить!

— Ну что ж, раз обязан — выполняй, — ответил объездчик. — Но откуда ж снимать будешь? В коридоры мы вас пустить не можем — зверя пугать будете. К станку — тем более. Придется там, у ворот, ждать, когда он уже без рогов к вам выскочит.

— Но, папа, — возразил Толя, — что же тут интересного? Мне же надо — как он в станке будет!

— А если незаметно одну дощечку отодвинуть, — сказал Сережа, — ив щелку снять?

— Ну, не знаю, — нетерпеливо ответил объездчик. — Идите к Илье Назарычу. Если пустит — так снимайте. Только не мешайте работе.

— Пошли!

Толя победоносно оглянулся на Сергея и краем глаза — на Светлану. И первым вошел туда, куда никому из посторонних ходить не разрешалось.

— Илья Назарыч шуганет, пожалуй, — с сомнением сказал Сережа.

— А он кто? — живо спросила Светлана.

— Наш ветврач. Он операцию делает — рога срезает. Сердитый в это время — лучше не подходи!

— Идите за мной и ничего не бойтесь! — возразил Толя. — Я вам говорю — идите за мной!

Светлана по характеру была независимым человеком и слегка даже упряма в своей независимости. Но тут она присмирела.

«Ох, и смелый же Анатолий!»

Ребята прошли через маленький двор — открылок, прошли через выбеленный известкой коридор. Дальше оказалось какое-то помещение с деревянным полом, с крышей. Светлана успела разглядеть умывальник в углу, шкафчик на стене с открытой дверцей. На скамейке у стола сидел кто-то в белом халате, перед ним лежала тетрадь. Несколько человек стояли около узкого выхода из этого помещения, и они все тоже были в белых халатах. Молодой рабочий — тоже в халате — протирал какой-то жидкостью деревянные стенки то ли мостика, то ли станка какого, и по всему помещению разносился острый запах дезинфекции.

Коренастый седой человек с низко нависшими угрюмыми бровями только что кончил мыть руки и сейчас тщательно вытирал их чистым полотенцем. Повесив полотенце, он отдал какое-то распоряжение и тут увидел ребят.

— Это что за явление такое? — сказал он, сердито подняв тяжелые брови.

Светлана отступила за Сережино плечо. А Толя поправил ремешок фотоаппарата и, приподняв подбородок, решительно шагнул вперед.

— Мне надо срезку сфотографировать, Илья Назарыч! — сказал он. — Пионерское задание.

— Еще новости! Шатаются куда не следует, — закричал Илья Назарыч, — без халатов, без разрешения! Пошли вон отсюда немедленно!

— Илья Назарыч, олень идет, — негромко напомнил его помощник, худощавый молодой рабочий с резиновым жгутом в руках.

Илья Назарыч сверкнул на ребят глазами:

— В сторону! Тихо стоять. Кто снимать будет — вперед. Остальные — к стенке, в угол, чтоб не дышали!

Светлана сразу забилась в угол, туда, где висел на стене шкафчик. Из-за полуоткрытой дверцы неясно блеснули какие-то инструменты и пузырьки. А ребята замешкались.

— Хочешь поснимать? — торопливо спросил Толя.

Сергей покраснел от радости:

— А то нет? Только не испортить бы...

— Не испортишь. — Толя сдернул с плеча фотоаппарат и сунул Сереже: — На.

И поспешно отошел к Светлане.

И было пора — в помещение уже входил олень. Деревянный щит двигался сзади и осторожно подгонял его к станку.

Увидев людей, олень всхрапнул, вскинул голову и метнулся в пролет, к тому мостику, из-за которого виден был солнечный зеленый двор. Олень ринулся между широкими деревянными крыльями мостика... и вдруг эти крылья мгновенно поднялись, зажали оленя, а настил мостика утонул, ушел из-под ног.

В ту же минуту помощник Ильи Назарыча вскочил на спину перепуганному оленю, схватил его за рогатую голову, придержал ее, чтобы олень не повредил себе пантов. Рабочие быстро притянули голову пантача двумя ремнями к станку. Помощник накинул на панты резиновый жгут. Подошел Илья Назарыч, быстро очистил и протер спиртом шейки пантов и тут же отпилил острой пилкой оленю рога — сначала один рог, потом другой.

Кровь тугой струей брызнула вверх и залила шею и пеструю спину оленя.

Светлана охнула, сжала руки... А олень, освободившийся от тисков, одним прыжком выскочил из станка и скрылся во дворе.

Человек, сидевший у стола, принял нежные, светлые, залитые кровью панты, прицепил к ним бирку... Илья Назарыч пошел мыть руки. Рабочий начал снова протирать станок... Все произошло в несколько минут.

Толя подскочил к Сереже:

— Ну как? Снял?

Светлана ошеломленно глядела на всех. Будто ничего не случилось! Будто не бился сейчас в этом противном станке бедный олень! Как он боялся, как у него беспомощно болтались ноги, когда из-под них ушел настил! Светлана видела его глаза — большие, лиловые, полные ужаса и недоумения...

— Не буду! Не хочу! — крикнула она. И, быстро повернувшись, торопливо зашагала прочь от панторезного станка.

— А никто и не приглашал, между прочим... — донеслись ей вслед Толины слова. — Чудачка! Думает, что им больно!

Но Светлана только тряхнула головой, словно отгоняя муху.

— Не хочу, не хочу, не буду! — повторяла она, чуть не плача. — Нашли тоже что фотографировать!.. Нашли тоже! А то разве не больно?

3

Светлана, взволнованная, почти бежала по дорожке. Дорожку пересекал ручей. У самого ручья стоял небольшой низкий сарай. Ворота его были широко открыты, а из этих ворот клубился густой пар. Что там такое? Банька такая маленькая, что ли, стоит здесь, у ручья?

Но тут Светлану обступила высокая трава, по виду очень знакомая, с маленькими листьями и жесткими головками. Неужели это тимофеевка? Да, это тимофеевка, только ростом чуть не в два метра. А это колокольчики, простые полевые колокольчики, только они Светлане выше головы... А под кустами у ручья те самые желтые цветы, которые она видела издали. Да это лилии! Настоящие желтые и оранжевые лилии, которые сажают в садах и выращивают на окнах. А здесь они прямо под кустами растут, в траве, их можно рвать. И как же их много!

И снова Светлану охватило сладкое и взволнованное чувство какой-то сказочной нереальности места, в которое она попала. Она вдруг почувствовала себя совсем маленькой — это потому, что вокруг уж очень высокие поднимались деревья, неправдоподобно большая росла трава, невиданно крупные цвели цветы...

«Соберу гербарий, — тут же решила Светлана. — В школе скажут: «Это ты в саду нарвала!» А я только засмеюсь. В саду! Тут везде сад. И никто его не сажал, сам собой вырос!»

Светлана хотела нарвать желтых лилий, но вспомнила, что такой букет уже стоит у них на комоде.

Она сбежала к ручью и, пробравшись по берегу, подошла к раскрытым воротам сарая и заглянула внутрь. В сарае не было ни пола, ни потолка — только бревенчатые стены да крыша на стропилах. Посредине стоял огромный котел. Вода дымилась в этом котле, и прозрачный пар широко валил за ворота.

У котла стояли рабочие — тоже в белых халатах. Они окунали в кипяток оленьи рога-панты то одним краем, то другим. Работа эта трудная, требует внимания, сосредоточенности — нельзя передержать панты в кипятке ни секунды и недодержать тоже нельзя. Поэтому люди работали молча, без разговоров, без балагурства.

«Это, значит, и есть варка», — догадалась Светлана.

Поняв, что тут нельзя мешать, она незаметно отступила.

И, снова радуясь, что можно так свободно бегать по сопкам, заросшим цветами, направилась вверх по отлогому склону. Она счастливо жмурилась от солнца, проводя руками по высоким головкам цветов.

Незаметно Светлана вошла в красивую, светлую рощу. Деревья стояли, широко раскинув перистые ветви. Светло-зеленые листья не могли сдержать солнца, солнце обильно проливалось сквозь кроны, бросая на траву легкую трепетную тень.

«Будто праздник какой в этой роще! — подумала Светлана. — Пальмы это, что ли?»

Тут она увидела парнишку. Толстый, в синей фланелевой курточке, этот парнишка рвал траву и совал ее в мешок.

— Мальчик, это пальмы? — спросила Светлана.

Мальчик поднял голову и поглядел на Светлану круглыми голубыми глазами. Белесые волосы его были гладко причесаны на косой пробор, оттопыренные уши просвечивали на солнце и казались совсем розовыми, будто лепестки мака.

— Никакие это не пальмы... — ответил он.

— А ты почем знаешь? — сказала Светлана, помолчав.

— Пфу! — вздохнул парнишка. — Я же... как эта... тут живу. А чего не знать-то? Маньчжурский орех — и все. — Он говорил медленно, словно прислушиваясь к словам, которые произносил. — Их бурундуки едят. Вот один — видишь?

С дерева, сидя на светло-зеленой ветке, на Светлану глядел бурундук. Он быстро работал челюстями, а сам с любопытством разглядывал Светлану.

— Новенькую увидал. Любопытные они очень. Если будешь стоять тихо... то эта...

— А! Я такого уже видела сегодня. Значит, это бурундук? — Светлана стояла тихо и, улыбаясь, глядела прямо в глаза бурундуку. — Они тоже в дупле живут? Как белки? — спросила Светлана.

— Нет, — ответил парнишка. — Они на земле. Так, только скачут по веткам, если не высоко...

Бурундук спрыгнул на другую ветку, пониже, и еще внимательнее принялся разглядывать Светлану.

— Ну что ты так меня разглядываешь? — засмеялась она. — Это же нехорошо быть таким любопытным!

А парнишка, наоборот, был совсем не любопытен. Он рвал траву, пыхтел, отдувался, вытирал пот со лба. Потом вынул что-то из кармана, сунул в рот и принялся жевать.

— Ты разве не завтракал? — спросила Светлана.

— Завтракал, — ответил он, не оборачиваясь,

— А почему жуешь?

— Так... во рту скучно.

Он умял траву в мешке и вскинул его на плечо. Но так неловко вскинул, что мешок перекатился через голову и упал. Парнишка потерял равновесие и тоже упал. Светлана рассмеялась:

— А ты ловкий, кажется!

— Ну и ладно, — ответил он и снова начал поднимать свой мешок.

— Давай я тебе помогу, — сказала Светлана. Но парнишка уже вскинул мешок на плечо.

Пошатнулся, но не упал и, твердо ступая по мягкой траве, пошел из рощи. Светлана направилась за ним.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Меня? — Он посмотрел на нее из-под мешка.

Светлана пожала плечами:

— Ну, а кого же? Ведь тут, кроме тебя, никого нет. Что же я, у бурундука, что ли, спрашиваю?

— Ну, если меня, то я... эта... Антон Теленкин. Мой отец кладовщик в совхозе. Вот мы тут и живем.

Они молча прошли шагов десять. Светлана сорвала ветку ломоноса, длинную, гибкую, усаженную мелкими белыми цветами, и, свернув ее венком, надела на голову.

— Ну и цветов здесь! — сказала она. — Такой гербарий привезу — вся школа ахнет! Антон остановился:

— А ты, значит... ты и есть эта... которая?..

— Ну да, это я и есть Светлана, которая приехала из Владивостока к своей тете Надежде Любимовне на каникулы и буду у вас жить все лето... А теперь скажи: ты для чего травы нарвал?

— А как же? Этим надо... телятам маленьким.

— Каким телятам?

— Ну, оленьим телятам. Олененкам...

— А почему ты таскаешь? Пускай рабочие.

— Ага, рабочие! Это же мы взялись оленят выхаживать. Юннаты. А ведь я... юннат же!

Так они шли и разговаривали. И Светлана с разговором не заметила, как они вышли на широкую совхозную улицу. Антон со вздохом достал из кармана куртки обломок печенья.

— Опять рот соскучился? — усмехнулась Светлана.

Антон в ответ только пропыхтел что-то.

Светлана пренебрежительно отвернулась: и что это за человек, который все время жует?

Небольшие домики совхозных построек весело поглядывали на улицу промытыми окошками. Всюду на подоконниках цвели красные и розовые герани, на крылечках завивался дикий виноград. Огромные липы, кедры и березы, словно заблудившись, забрели сюда из леса и остановились среди улицы — у конторы, у склада, у гаража... Со старых еловых лап свисала свежая зелень вьющейся лианы — актинидии, у крыльца директорского домика кустилась ежевика и, пробираясь к самому шоссе, прорастали колючие побеги аралии — чертова дерева. Казалось тайга, окружавшая совхоз, хотела незаметно захватить и утопить в своей непроходимой зелени жилища людей, поселившихся здесь.

У длинного, высокого сарая Светлана остановилась. Ее заинтересовало это строение. Почему оно такое высокое, а без окон? Почему у него сквозные стены?

— А здесь панты сушат, — сказал Антон, равнодушно продолжая свой путь. — Сначала в печку, потом сюда.

Светлана вцепилась в набитый травой мешок, стащила его с Антонова плеча на землю и села на этот мешок.

— Чего ты? — в изумлении спросил Антон.

— А того! — ответила Светлана. — Идет и идет! И ничего рассказать не хочет. Только жует и никого не угощает. Мне хочется посмотреть, как панты сушат. Пойдем посмотрим, а?

— Пойди и эта... посмотри, — спокойно продолжал Антон, — ворота открыты.

— И ты со мной пойди.

Антон отрицательно закачал головой:

— Мне надо траву нести. Катя ругаться будет.

Но Светлана схватила его за руку:

— Ничего, Антон! Ну, на минуточку!

Антон и Светлана, оставив мешок на дорожке, подошли к раскрытым воротам высокого сарая. В сарае от самой крыши и донизу были положены тонкие, ровные жерди. И на этих жердях висели связанные парами молодые рога — панты. Они были покрыты нежным светлым пушком и казались бархатными. Половина сарая была увешана этими рогами, они сушились здесь на ветру, гуляющем между сквозными ребристыми стенами.

— Ух, сколько рогов! — удивилась Светлана. — Куда их столько?

Один из приемщиков, взвешивающий на весах большую бархатную пару рогов, взглянул на Светлану.

— Ну, найдется куда! — Приемщик весело подмигнул. — За эти штучки другие государства нам чистым золотом платят. А уж золото найдем куда девать! А?

— Да разве дело только в золоте? — отозвался другой приемщик, поднимая глаза от большой конторской книги, куда он вписывал вес принимаемых рогов. — Медицина их много требует.

— Я пошел. — Антон повернулся и побрел к мешку.

Светлана догнала его.

— А почему это медицина их требует? — спросила она. — Антон, почему?

— Ну вот, как ее... — лениво ответил Антон. Ему уже надоело объяснять все эти простые вещи девчонке из Владивостока. — Ну, из них какое-то там лекарство делают... И почему ты ничего не знаешь?

— Вот поживу здесь и все узнаю! — Светлана отбросила со лба влажную светло-серебристую прядку волос. — И еще побольше твоего узнаю!.. Куда ты?

— А в загон же... к телятам.

— А... Значит, здесь этот загон?.. Я тоже пойду.

— Посторонним нельзя.

— А я — посторонняя?.. Возьму и тоже в юннатский кружок запишусь!

Она упрямо сжала губы, качнула головой, как это делают своенравные жеребята, и пошла следом за Антоном.

Телята паслись на зеленом склоне под большими липами. Изгородь отделяла их от тайги, но они, наверно, и не знали об этом. Тайга была и здесь. Кругом, поднимаясь на сопки, зеленели деревья. Между сопками в низинке бежал прохладный ручей — из него можно было пить. Под тенью берез, в траве, усыпанной солнечными зайчиками, можно было прятаться. Кто учил этому оленят? Откуда они знали, что у них на спинах проглядывали маленькие белые пятнышки, похожие на солнечные зайчики, упавшие сквозь листву?

Оленята паслись, не обращая ни на кого внимания. Лишь один поднял голову и посмотрел на Светлану большими черными глазами. Смотрел, а сам жевал какую-то длинную травину.

Антон шел дальше. Светлана улыбнулась олененку с травиной, почмокала губами. Но только поросята прибегают, когда человек чмокает губами. А олененок отвернулся от нее, показал свой кургузый хвостик и ушел в кусты.

— А что это у него на ушке? — спросила Светлана. — Серьга, что ли?

Антон фыркнул:

— «Серьга»! Это не серьга, а... как ее... бирка.

— А что такое бирка?

— Ну, эта... ну, бирка, и все. Номер. Имя. Показалась еще одна изгородь. Антон открыл дверцу и вошел. Это был славный, чисто подметенный солнечный дворик. Среди двора толпились оленятки на тонких, высоких ножках.

Здесь Светлана увидела Катю. Катя стояла в своем пестром с красными цветами сарафанчике среди маленького рыжего стада и поила молоком из бутылки с соской самого слабенького олененка. Светлана обрадовалась, что Катя уже здесь. И Катя обрадовалась ей.

— А, пришла! — улыбнулась Катя. — А я тебя искала. Куда ты девалась сразу? — И, заметив, что Антон вытряхнул всю траву в одну кучу, закричала: — Ты что же, не знаешь, что надо разнести по кормушкам? Дежурный тоже, Антошка-картошка!

— А отдохнуть... как, по-твоему, не надо? — ответил Антон, не спеша усаживаясь на лавочку около навеса. — Все будет в свое время или... как ее... несколько позже.

— Ага! — Катя скривила губы. — Это уже у Тольки подхватил — «несколько позже»! Что Толька скажет, то и он как попугай.

Но Антон равнодушно отвернулся, шумно вздохнул и полез в карман. Светлана насмешливо покосилась на него:

— Опять рот соскучился!

Катя протянула ей бутылку с молоком:

— Хочешь попоить?

Светлана вспыхнула от удовольствия. Даже уши у нее порозовели. Она неуверенно взяла бутылку:

— А я сумею?

— Конечно, сумеешь. Чего тут уметь-то? Оленята окружили Светлану. Они тянулись коричневыми мордочками к бутылке. Один, попроворней, ухватил соску и стал сосать. Светлана чуть не выпустила бутылку из рук — так он дергал и толкал ее.

— Повыше, повыше держи, — сказала Катя, — будто он матку сосет. Ведь когда они матку сосут, то голову кверху подымают.

Когда в бутылке осталось совсем немножко молока, Катя взяла у Светланы бутылку и снова подошла к самому маленькому олененку.

— На, допей, — сказала она ему, будто он был маленький человек и все понимал. — Тебе надо побольше пить. Ты у нас вырастешь большой, как наш Богатырь, и у тебя тоже будут золотые рога... Мы его выходили и тебя выходим. А он-то был раненый, умирал совсем, да и то выходили. А ты здоровенький, только что маленький.

— Ты ему рассказываешь сказку? — улыбнулась Светлана.

— А как же! Он ведь сиротка, у него матки нет — умерла, — сказала Катя и погладила олененка своей загорелой, крепкой, с широкой ладонью рукой.

4

Это была не сказка.

— Олень бродил у самого моря. Была зима, тайга стояла черная и глухая. Шумел океан, загоняя в бухту пенную волну. Волна шла большая, но в бухте она стихала и уходила под ледяную кромку, окаймлявшую берег.

Загоны в совхозе обнесены высокой, крепкой изгородью из оцинкованной сетки. Через такую высокую стену не перескочит ни один олень. И к оленям из тайги никакой зверь не проберется. Бывает, что в мрачную, непроглядную ночь, а чаще на рассвете, волки воют около самой изгороди, ходят, рыщут взад и вперед, чуя оленей, щелкают зубами, прыгают на ячеистую проволочную стену, скребут ее когтями... А потом скрываются, как тени, в тайге, так и не добравшись до живого оленьего мяса.

Но случилось однажды так: подошел пантач к берегу залива. Он шел задумчиво, жевал нежные побеги на кустах, глодал сладкую кору и далеко отбился от стада. Он уже привык не бояться, он привык не прислушиваться к дальним лесным шорохам — шел и шел по берегу.

Изгородь концом упиралась в море. Волки изгородь не перескочат, по воде ее не оплывут — они не полезут в воду... Чего бояться оленю?

А волки и не стали перескакивать через изгородь и не стали прыгать в холодную, темную воду. Но ледяная закраина, слабо голубевшая в сумерках, легла им, как мостик, над водой. Они быстро пробежали по ней, обогнув изгородь, выскочили на берег и бросились на оленя... Жалобно простонал олень предсмертным стоном в притихшей черной тайге...

Катя замолкла. Девочки сидели на скамейке в тени навеса. Сопки, одетые густой зеленью леса, замыкали горизонт. Словно темное зеленое море взбушевалось кругом, подняло огромные волны, да так и застыло. Тянуло свежим и сладким запахом. Это цвели кусты леспедецы, любимицы пчел, — в ее маленьких розовых цветах было очень много меда.

— И загрызли? — с жалостью спросила Светлана.

— Да, почти загрызли, — ответила Катя. — Только тут как раз набежал Андрей Михалыч Серебряков, объездчик, Толин отец. Набежал, да и пальнул по волкам. Ну, волки бросили оленя, убежали.

— Одного... эта... застрелил, — вставил Антон. Услышав, о чем идет рассказ, он примостился около девочек.

— Ага, одного волка застрелили. А олень лежит в крови, встать не может...

Темные бархатные Катины глаза прищурены и смотрят куда-то вдаль, в тот зимний лес на побережье... Убитый волк, окровавленный снег, олень, который глухо стонет, пытается встать и снова падает...

— Ну и что же потом? — прервала Светлана. — Получше расскажи!

— Положили на сани да привезли, — сказал Антон. — Тяжелый был!

Солнышко так припекало, что Антон наконец снял свою фланелевую курточку и растянулся на траве. Хорошо так лежать да смотреть в небо...

— И чего тут эта... рассказывать-то?

— Ну, как привезли, как выходили — мне все интересно!

И опять зажурчал рассказ про оленя.

«...— Пристрелить его, — сказал ветеринарный врач Илья Назарыч, — все равно погибнет». А Сережа попросил: «Не надо стрелять, мы выходим». И Катя потихоньку сказала: «Мы же выхаживаем маленьких», А Васятка — тут еще мальчишка есть, сторожа сын — заплакал... Но никто их не слушал. Со взрослыми не поспоришь. Девчонки только хныкали, а у Сережи никакого красноречия нет. Он сказал один раз и замолчал. И Андрей Михалыч решил: «Да, придется пристрелить. А жаль! Пантач первых статей. Да и молодой еще...»

Вот тут и вмешался в дело Толя. Он катался с ребятами на лыжах, был весь в снегу. Он бежал домой, отряхивался на ходу и то и дело тер щеки и нос. Толя всегда трет щеки зимой — так ему мама велит, чтобы не отморозить.

Толя подбежал к саням, сразу все сообразил, поднял руку и сказал:

«Папа! Подожди! Я директора попрошу».

И побежал к директору.

Очень скоро Толя примчался обратно. Он еще издали махал рукавицей и кричал:

«Не стреляй, папа! Оставить! Оставить!»

«Ну что ж, оставим, — сказал Андрей Михалыч. — Только все равно нам его не выходить!»

Сережа подошел к оленю. И Катя подошла. Он глядит на них, а из глаз бегут слезы. Плачет. Прямо как человек...

Тут Сережа закусил губу чуть не до крови, сбросил пальто и давай с себя рубашку стягивать. Прямо на морозе стягивает рубашку, чтобы оленю завязать рану. Катя, глядя на него, даже зубами застучала от холода...

«Не рви рубашку, — сказал Илья Назарыч, — не понадобится».

Он снял с плеча свою докторскую сумку, промыл оленю рану, залепил ее чем-то — пластырем, наверно. Он ведь очень хороший врач: если берется лечить, то всегда вылечивает. Правда, здесь он считал, что и лечить не стоит, все равно оленю погибать...

— А вот и не погиб! — заключила Катя. — Выходили. Мы его хлебом кормили. Он у нас смирный был — пока болел. А выздоровел, ушел в стадо и знать никого не хочет. Только вот одного Сережу еще подпускает... Вырос, красивый стал! Настоящий Богатырь! Ему даже рога оставили — в Москву на выставку его повезем!

— А Толя? — живо спросила Светлина. — Он же, наверно, больше всех за ним ухаживал?

— Толя?.. — Катя задумчиво покачала головой. — Нет. У Толи всегда всяких дел много. Он тогда доклад делал на дружине — «Каким должен быть пионер». В каникулы во Владивосток ездил, на слет. А еще о дружбе доклад делал. Он у нас в школе все доклады делает. Ему некогда. Светлана встала.

— Катя, — попросила она, заглядывая в Катины глаза, — а можно мне того оленя посмотреть, а?

— Ну что ж! — сказала Катя. — После обеда Сергей с отцом пойдет рогачей кормить, и мы за ними увяжемся. А там на солонцы проберемся. Он постоянно приходит соль лизать. Вот и увидишь, какой он красавец!

— А их и летом кормят? Я думала, только зимой.

— И летом. Чтобы панты лучше росли. А как панты снимут — то на подножный! Хватит с них и травы!

Тихо в совхозе в полуденный перерыв. И в тишине кажется, что еще жарче пригревает солнце, еще нежней и слаще пахнут цветущие травы.

Но перерыв недолог. Вот уже постучали в било на горе. Вот пришли машины с комбикормом, прогудели по улице, пугая поросят и гусей.

А вслед за машинами спешит кладовщик Теленкин, отец Антона Теленкина, принимать комбикорм. Он невысокий, с брюшком, ходит, широко расставив руки, будто готовится схватиться с кем-нибудь врукопашную. Но лицо у него спокойное, румяное, и в морщинках около глаз ютится улыбка.

Прошел в свою пропахшую формалином лабораторию Илья Назарыч, продымил трубкой по улице, ни на кого не глядя, не замечая ничьих поклонов. Такая уж у него манера: навесит брови на глаза и ничего не видит кругом.

И далеко в оленьих парках-загонах запел рожок кормача Ивана Крылатова. Он пел, как птица, как необыкновенная птица с золотым горлышком, — протяжно, чуть-чуть печально, повторяя, две или три ноты.

Девочки бежали по зеленым тропочкам через светлую, нарядную ореховую рощу. Поднялись на вершину сопки. Тут на открытом склоне серебрилось овсяное поле. Снова спустились, перепрыгнули через узенький, звонкий ручей... Вот и парк. Дорогу им преградила изгородь.

— Иди за мной, — сказала Катя и побежала вдоль изгороди.

Она приоткрыла маленькую тяжелую калитку, скользнула в щель, пропустила Светлану. Калитка захлопнулась за ними.

Еле касаясь травы, девочки побежали вдоль ручья по склону. Ручеек вдруг разлился в маленькое круглое озеро. Над озером, под большими дубами стоял длинный навес, крытый тесом. Здесь лежали корма — сено, жмых, кукуруза... Сюда приходили олени зимой прятаться от буранов.

Около навеса стояли длинные корыта. Девочки увидели Сережу. Он, деловито нахмурившись, ходил вдоль кормушек, разравнивал корм, отгонял воробьев и лесных горлиц, которые, заслышав рожок, стаями прилетали сюда обедать. Отец его и Кати, Иван Васильевич Крылатов, играл на рожке. И все это — и навесы с крышами, подкрашенными солнцем, и кормушки, и нахмуренный Сережа, и отец с запрокинутой головой и круглым рогом у рта, — все это отчетливо повторялось в пруду вместе с кромкой цветущей травы и куском синего неба.

Девочки уселись на бугорке и притихли. Тайга молчала. Неохватный старый тополь чуть пошевеливал листьями где-то высоко над головами, почти в облаках.

— Ну и дерево! — сказала Светлана. — У нас во Владивостоке таких не бывает. А что, если оно упадет и оленей задавит?

— Этот тополь, наверно, пятьсот лет стоит, а может, и тысячу, — ответила Катя, — и никогда не падал. А теперь вдруг упадет? Да его и не свалишь ничем. Еще тысячу лет будет стоять... — И вдруг замолкла, темные глаза ее радостно раскрылись и стали круглыми: — Идут...

Светлана вытянула шею и даже порозовела от волнения:

— Где?.. Вижу, вижу...

Рожок все играл, все повторял несложный напев: «ту-ру-ру, ту-ру-ру»... Звал оленей: убеждал их, что никакая опасность им не грозит, и даже, наоборот, они найдут здесь хороший обед...

И олени шли. Они выходили из кустов, сторожко поглядывали во все стороны, шевелили ушами, останавливались, поднимая головы, слушали, не решаясь покинуть лесную тень. А рожок все звал, все манил и уговаривал. И олени опять шли, подходили все ближе и ближе. Коричневые влажные ноздри их вздрагивали, они чуяли теплый запах корма. Ярко-рыжие, с белыми пятнышками на спине и светлыми ветвистыми рогами, они вдруг все сразу стали видны на зеленой поляне. Красивое, нарядное стадо появилось из леса.

Иван Васильевич отошел в сторонку: пантачи не любили, чтобы человек стоял возле, когда они едят. Зверь оставался зверем и никак не хотел стать домашним животным и дружить с человеком.

— А где же тот, ваш... Гордец, что ли? — спросила Светлана шепотом.

— Не Гордец, а Богатырь, — также шепотом ответила Катя. — Подожди, придет...

— А как же... — начала было Светлана.

Но Катя сделала ей знак помолчать.

— Сережа! — негромко позвала она.

Сергей не спеша подошел к ним и вопросительно уставился на сестру.

— Вызови нам Богатыря. А? — попросила Катя. — Вот Светлане очень посмотреть хочется. А?

Сережа взглянул на Светлану и кивнул головой. Он взял у отца рожок. Девочки поспешили за ним.

— Аккуратней там! — строго сказал им вслед Иван Васильевич. — В загон не входите!

Сережа, а за ним и девочки вышли из парка оленух и пошли куда-то в глубь леса, вдоль сквозной ячеистой изгороди. Тут было совсем дико: деревья, подлесок, кустарники — все росло, как хотело. И только оцинкованная изгородь, сквозившая среди зарослей, напоминала о том, что все это принадлежит хозяйской руке человека.

Сережа подошел к изгороди, приложил к губам рожок и заиграл «У дороги чибис, у дороги чибис...» Задорная песенка полетела в тайгу.

Богатырь ходил в дальнем углу парка. Он щипал траву, шевеля ушами, прислушиваясь ко всем шорохам и голосам, бродящим в тайге. Здесь было хорошо. Дикие запахи трав и цветущего кустарника леспедецы успокаивали, веселили, манили куда-то все дальше — в заросшие распадки, на вершины сопок, в приволье долин, где буйная трава поднимается до плеч, а иногда и до самых рогов...

Но вдруг в этой зеленой солнечной тишине золотым голоском позвал Богатыря рожок... Олень прислушался, сердито фыркнул. Ему трудно было переносить присутствие людей.

Однако рожок звал, и спокойствие было утрачено. Олень принюхался — запах овса и хлеба почудился ему; этот запах словно доносился вместе с ласковым и настойчивым зовом рожка. Олень фыркнул еще раз и побежал, закинув голову, туда где пел знакомую песенку рожок.

— Ух, какой! — невольно охнула Светлана.

Богатырь подошел гордой поступью, а высоко поднятые панты его, пронизанные солнцем, будто корона, светились на голове.

— Вот какой наш Богатырь! — с гордостью сказала Катя.

— Король-олень! — ответила Светлана. — Я такого в кино видела!

А Сережа, перестав играть, глядел на него влюбленными глазами и молчал. А что говорить? И так видно, что это лучший олень в стаде.

— На выставку в Москву поедет, — сказал Сережа. — Пусть и там на него люди полюбуются.

— И Толя Серебряков тоже поедет, — вздохнула Катя. — Счастливый!

5

Старший объездчик Андрей Михалыч Серебряков улыбался редко. Он глядел на людей холодно, внимательно и спокойно. Но зато если улыбался, то будто солнышко освещало его лицо, и тогда ни один человек не выдерживал, чтобы не улыбнуться ему в ответ. Только заслужить эту улыбку было очень трудно.

Андрей Михалыч любил тайгу, знал зверей, был метким стрелком. Но хоть и был он хорошим стрелком, однако охотиться не любил. И только для волков у него всегда была приготовлена пуля.

И очень любил Андрей Михалыч оленей. Ему непременно хотелось, чтобы все совхозные ребята стали оленеводами. Лучше и почетней этой работы он не знал. Иногда он брал ребят, тех, которые постарше, с собой в объезд, да и с другими объездчиками посылал — пусть привыкают к хозяйству, пусть приучаются понимать дело, пусть узнают и полюбят оленей. И особенно Андрею Михалычу хотелось, чтобы ездил в тайгу его сын Анатолий.

— Вы с ним покруче, — тихонько наказывал он объездчикам. — Не церемоньтесь. Надо, чтобы он у меня настоящим мужчиной стал и хозяином настоящим. Учить ребят надо! Закалять надо!

И, сжав жилистый кулак, потрясал им, показывая, как их надо закалять. Очень ему хотелось, чтобы его Толя вырос крепким, выносливым, неутомимым, чтобы он все знал, все умел и никаких опасностей и никакой работы не боялся.

Но мать Толи, Евдокия Ивановна, смотрела на мужа жалостными глазами, в которых сразу начинали бегать слезинки, как только Андрей Михалыч заводил об этом речь. Она считала, что ни один парнишка в совхозе и мизинца ее сына не стоит. Ведь на Толю просто поглядеть и то сердце радуется — такой красивый мальчик! И первый ученик, и активист. А отцу все не так. А что не так? Подвигов, что ли, каких от него требует? Так ему же всего-то четырнадцатый год!

Андрей Михалыч постоянно интересовался совхозными ребятами и всеми их делами.

Вот и сейчас, проходя по двору, он остановился посмотреть на них. На спортивной площадке происходила необычная игра. Пионервожатый — молодой зоотехник Алеша Ермолин — учил их бросать аркан. Он собирал веревку кольцом, делал быстрое и сильное движение рукой — и конец веревки плотно захлестывал ветвистые рога в оленя, прибитые к столбику волейбольной сетки.

Алеша несколько раз собрал и закинул аркан, будто играя, и аркан каждый раз ловкой петлей захватывал рога. Ребята нетерпеливо толклись около Алеши — каждому хотелось поскорей забросить аркан. Сережа Крылатов молча тянулся к вожатому. Толстый Антон отталкивал его. Антона отталкивал Васятка Сторожев. И Антон и Васятка кричали наперебой: «Мне! Теперь мне!»

И даже одна девочка подошла — девочка в пестром сарафанчике, с русой головой и темными бархатными глазами.

«Кто такая?.. Ага, да это Катюшка Крылатова. Крепкая девчонка подросла...»

Но это все так. А что же Толя?

Толя, как всегда, стоял впереди всех. Самый стройный, самый высокий из всех, белолицый, с крутым завитком, падающим на лоб, он стоял, приподняв подбородок.

— Первый пускай Сергей! — скомандовал Толя. — Он больше всех с оленями возится. Пускай первый и учится.

Антон обернулся к нему, обиженно оттопырив губы:

— А я?

— А ты — второй... Сергей, бросай! Только по команде. Гляди на меня — я махну рукой, и ты в это время бросай. Понятно?

Сережа, весь красный, с заблестевшими глазами, уже торопливо собирал веревку.

— А я когда? — спросила Катя.

— В свое время или несколько позже, — ответил Толя и отстранил ее рукой. — Отойди, не мешайся.

— Но я тоже хочу!

— На всякое хотенье есть терпенье... Сергей, внимание! — Толя поднял руку. — Раз, два... три!

Сережа размахнулся и бросил. Веревка крепко обвила волейбольный столб. Грянул веселый хохот.

— Столбы арканить не надо, — сказал Алеша. — Столбы не убегают!

Все снова рассмеялись.

— Ничего, ничего! — Алеша потрепал Сережу по плечу. — Практиковаться надо. Побросай вот так подольше — глядишь, и получится. Ну-ка, еще!

Сережа бросился собирать веревку.

— Теперь Антон, — остановил его Толя, подняв руку.

— Ну, я еще разок! Еще один разок! — взмолился Сергей.

Он снова размахнулся и бросил. И снова веревка захлестнула столб.

— Ловко! — завопили мальчишки и захохотали.

— Теперь Антон! — кратко и властно сказал Толя.

Андрей Михалыч стоял за кустами и смотрел. Вот кинул веревку Антон. Но веревка почему-то никуда не полетела, она, как удав, опоясала самого Антона. Хохот поднялся неудержимый.

— Сам себя поймал! — кричали ребята.

А девчонки визжали от восторга. Даже Алеша рассмеялся:

— Ох! Сколько я вас учу арканить, а вы — вот что! Самих себя ловите!

Антон между тем пыхтел и кряхтел, стараясь вылезти из веревки. Крики и хохот ребят доводили его до отчаяния, слезы подступали к глазам от конфуза и злости... И заплакал бы, но тут подошел Сергей, помог ему избавиться от веревки.

Мальчики бросали аркан — Васятка, опять Сергей. Бросила и Катя разок, и опять Сергей. Еще раз попытался Антон — и снова Сергей.

«Задорный парень», — подумал о Сергее Андрей Михалыч с какой-то странной завистью. Завистью? Почему? Неужели можно сравнить этого неуклюжего, молчаливого парнишку с его таким развитым, красивым сыном? По красоте в мать пошел. А по характеру, видно, в отца — крутенек будет. Вон как командует! Правда, Андрею Михалычу уже хотелось бы посмотреть, как бросит аркан Анатолий. Но веревку берет опять Сергей...

Совсем близко, под цветущим жасминовым кустом, сидела беленькая городская девочка, та, что приехала погостить к завхозу Миронову. К ней подошла Катя и села рядом. Девочки сорвали по цветку жасмина и воткнули себе в волосы. Объездчик уже хотел уйти, так и не увидев, как его Толя бросает аркан, — дела ждали и звали. Но разговор Светланы и Кати заинтересовал его.

— А Толя Серебряков умеет арканить? — спросила беленькая.

Катя ответила не колеблясь:

— Конечно, умеет. Чтобы Толя да не умел! Он все умеет.

Этот нечаянно подслушанный разговор успокоил и обрадовал Андрея Михалыча.

«Чтобы Толя да не умел»! — повторил он, усмехаясь, Катины слова и отошел никем не замеченный. — Ах ты, какая славная у Крылатовых девчушка растет!»

Вожатый еще несколько раз показал, как правильно забирать в руку аркан, как, замахиваясь, отводить плечо, как бросать веревку, чтобы она летела туда, куда нужно, чтобы она крепко и внезапно настигала цель. Потом вытер платком пот с крутого лба и, улыбнувшись синими, узкими, косо поставленными глазами, передал аркан Толе:

— Ну, теперь ты, командир!

— Я? — переспросил Толя.

— Да, ты, — повторил Алеша. — Ну-ка! Покажи ребятам пример.

В это время по волейбольной площадке вдруг запрыгали тяжелые капли дождя, поднимая фонтанчики пыли. Ребята так увлеклись арканом, что не заметили, как на небо наползла большая туча. Дождь посыпался сразу, будто крупный горох.

— Дождь! Дождь! — закричала Светлана. — Ой, скорей домой бежимте!

Ребята помчались с площадки. Ветер подхватывал платья, надувал пузырем рубахи, срывал кепки, трепал волосы.

На площадке остался один Сережа. Упрямо сдвинув брови и закусив губы, он собрал аркан и снова бросил. Дождь лупил его по плечам, по спине, барабанил по низко надвинутой на лоб кепке. Но Сережа еще раз бросил. И еще... В пятый раз... В десятый. И на одиннадцатый раз — ура! — аркан крепко захлестнулся вокруг рогов. У Сережи заблестели глаза, разошлись брови. Он в двенадцатый раз бросил аркан, и аркан снова захлестнулся вокруг рогов. Сережа засмеялся и, весь до нитки мокрый, шлепая по лужам босыми ногами, снова собрал аркан и снова закинул... Ему во что бы то ни стало хотелось научиться бросать аркан так же, как бросает Алеша!

6

Ночью Сережа проснулся от удара грома. Что-то страшно затрещало, и синий свет молнии мгновенно осветил комнату. Мать вскочила:

— Что такое? Что случилось?

— Ничего не случилось, — спокойно ответил отец. Он стоял у окна и глядел, как на улице бушевала буря.

— Если не случилось, то почему же ты не спишь? — подозрительно спросила мать. — Уж, видно, чего-нибудь опасаешься?

— Опасаться можно всего, — ответил он. — А ты ложись. Какой толк не спать?

Мать улеглась снова. А отец все стоял у окна, все к чему-то прислушивался, словно стараясь понять, разглядеть, что сейчас происходит там, в парках. В его напряженном взгляде, в покашливании — будто пересыхало в горле — было что-то такое, от чего Сережа забеспокоился. Он тихонько встал с постели и подошел к отцу.

— Папка, ты что думаешь? — спросил он, заглядывая отцу в глаза.

— Боюсь, не повредило бы чего, — ответил отец.

— А что? Навесы? Кормушки? Или оленя может убить?

— Все может.

За окном глухо и грозно гудела тайга. В блеске молнии видно было, как раскачиваются вековые вершины, как волнуется подлесок всей массой своей листвы. Хлещет дождь, полосует тайгу, а тайга негодует, гудит, спорит с бурей и сама грозит кому-то... И кажется Сереже, что идет яростное сражение в этой черной, изрезанной молниями ночи.

«Уничтожу-у-у!» — воет буря, неистово налетая на тайгу.

И тайга отвечает, шумя листвой и размахивая вершинами:

«Меня нельзя уничтожить! Я старая, дремучая тайга, я немало видела таких бурь! Бури налетают, проливаются дождем, рассыпаются громами — и пропадают! А я стояла и буду стоять — не трогай, не трогай моих старых дубов и тополей, не трогай!..»

«Уничтожу-у-у!» — снова провыла буря.

И вот где-то далеко в лесу затрещало большое старое дерево и упало на землю. Глухой стон прошел по тайге...

— Буря деревья валит, — прошептал Сережа.

— Да, — беззвучно ответил отец.

Тут отец спохватился: чего же стоять и глядеть в черное окно, в которое хлещет дождь, и слушать, как гудит и шумит вековыми вершинами тайга? Все равно сейчас ничего предпринять нельзя.

— Давай спать, Сергей. Утро вечера мудренее.

Сережа снова забрался в постель. Но сон не приходил. Разные думы лезли в голову — воспоминания, мечты, дела прошедшего дня. Какая-то занозинка неприятно саднила в сердце. Какая заноза? Откуда? Отчего? Утро сегодня было хорошее. Рано, на заре, они с отцом ездили на покос, привезли клеверу. Росистые охапки были очень тяжелые, но зато какой воз они наложили, весь розовый от цветов! Сам бы ел такую траву!

А что потом?

И потом было хорошо. Ходили с Толей фотографировать срезку пантов. А потом Богатырь пришел на его рожок, и приезжая девочка Светлана видела это...

Ах, да, Светлана... Вот тут занозинка. Вечером девчонки сидели на терраске, глядели сквозь мелко застекленное окно на сопки, затянутые дождем, и болтали. То и дело слышалось Толино имя: Толя, Толя... Да, конечно, с Толей ни один парнишка в совхозе не сравняется. Он и в тайгу с отцом ходил, и стрелял из отцовского ружья, и верхом ездить научился — его отец ему чаще всех лошадь дает. А как выступает! На каком хочешь собрании может речь произнести! Умный он... талантливый. И собой Толя — что говорить! — красивее всех из ребят. Не то что скуластый Сережа со своим носом бабкой...

Ну хорошо. Пусть так. Пусть Толя всем взял, и в жизни он будет какую-нибудь большую работу работать. Может, и орден получит. Пусть так. Но неужели Толя один все дороги займет? Неужели, если Толя такой герой, то ему, Сереже, уж и ни успехов, ни интересных дел, ни открытий каких-нибудь в жизни не достанется?..

Неправда! У Толи своя дорога, а у Сережи своя. Пускай Толя поплывет как большой корабль, а Сережа — как маленькая лодочка. Ну и что ж? Может, Толя будет управлять... ну, всей областью. А Сережа будет с оленями. Он будет приручать их, одомашнивать. Он будет изучать панты и все, что из них делают. И он, может быть, потом про это про все напишет книгу...

А может, займется лимонником. Очень интересное растение — лимонник. Идет охотник по лесу, или зоолог, или еще какой человек, устанет, выбьется из сил. Тогда он садится, разводит костер и кипятит чай из лимонника. Выпьет кружку — и снова он бодрый, и снова может идти, двигаться, делать свое дело. Вот что такое лимонник! Химики уже занимаются им. Может, и Сережа возьмется за это и какое-нибудь открытие сделает.

А то еще — женьшень. Везде на научных станциях уже сажают плантации женьшеня. Говорят, похуже дикого получается. А может, Сережа начнет изучать, как и где растет дикий женьшень, и создаст саженному точно такие же условия, и у него женьшень вырастет таким же драгоценным, как те редкостные корни, которые люди находят в тайге...

А Светлана пусть глядит на одного Толю Серебрякова. И все пусть глядят только на него одного и только про него говорят. Сереже этого ничего не нужно...

Так успокоил себя Сережа и уснул. А занозинка в сердце осталась. Ну и пусть осталась. Пусть сидит там, о ней знает только Сережа. И не узнает больше никто и никогда.

Ветер гулял по совхозной улице. Домики словно прижались к земле, испугавшись бури, и закрыли глаза. Ни одно окно не светилось, только лампочки на столбах жмурились и мерцали, словно пытались разглядеть что-нибудь сквозь дождь.

Лишь в одном домике, возле кладовых, еще горел огонь. У кладовщика Теленкина сидели гости. Гости эти были случайные. Шли по своим делам биологи с научно-исследовательской станции. Недалеко от совхоза их застала гроза, и они остались переночевать.

Это были знакомые люди. Один — молодой практикант Саша Боровиков. Другой — научный сотрудник станции, шутник и балагур Борис Данилыч Шляпников. Они сидели с гостеприимным Антоновым отцом за накрытым столом и без конца вспоминали и рассказывали разные истории и необыкновенные случаи из своей бродяжьей таежной жизни. Рассказы порой были страшные, но больше веселые и смешные. Хозяйка, мать Антона, сначала все прогоняла их всех спать, а потом и сама уселась с ними за стол и смеялась так, что даже охала и стонала от смеха и все повторяла:

— Ну и шут вас возьми! Ну и чудаки-рыбаки!

Антон давно поужинал. Мать накормила его кашей, творогом и молоком, сунула, украдкой от отца, конфетку и велела лечь спать. Послушный Антон сейчас же улегся. Но как же он мог уснуть, если в соседней комнате происходили такие интересные разговоры!

Плотный ужин, теплая постель, шум дождя за окном — все нагоняло неодолимую дремоту. Однако Антон сопротивлялся, он слушал, приподняв голову над подушкой... Но, послушав минут пять, падал на подушку, побежденный сном. Так и мешались сны и рассказы, а где сон, где рассказ, Антон уже и не пытался разобрать. То шла речь о медведе, который ловил лапой крупную рыбу кету. На перекате вода мелкая — вот тут он ее и хватает. Рыбу съест, а хвост и голову бросит. А еще видели, как медведь на речке баловался. Сначала шлепал лапами по воде, смотрел, как взлетают брызги, а потом уткнулся носом в воду и давай бурлюкать — вот как маленькие ребятишки делают, когда не хотят пить молоко...

А другой раз сядет бурый где-нибудь на сопке, подопрется лапой, глядит куда-то вдаль и думает. О чем думает? Ну, человек и человек...

И вот Антон уже видит этого медведя.

«О чем ты? — спрашивает он. — Скучаешь, что ли?»

Медведь повернулся к нему, поглядел:

«Да, скучаю. Зима скоро...»

Антон вздрогнул, протер глаза. Вот еще, медведь приснился. А разговор за столом идет уже о каком-то домике в лесу, о каком-то лабазе.

— ...Недели три мы там прожили, — рассказывает Борис Данилыч, — пернатых изучали, записи вели... За эти три недели наш Саша ухитрился так приучить птиц, что они вокруг дома с утра до ночи кружились...

— Опять вы, Борис Данилыч! — жалобно отзывается Саша. — И когда уж вы про это забудете!..

Но голос матери с живостью прерывает его:

— Ну, ну, Борис Данилыч, и что же?

— Харчей не напастись было, — мягко и негромко продолжает Борис Данилыч. — Он им и каши и мяса. Другой раз придешь обедать, а обеда нет — все птицам скормил! А птицы так целыми стаями к нам прилетали — и сойки, и сороки, и щеглы, и горлицы...

И уже речь его не слышна — шелест крыльев заглушает ее. Антон видит солнечное крылечко, а на крылечке стая птиц — рябенькие, красногрудые, с лазоревыми перьями на крыльях... Щебечут, стрекочут, перекликаются... И все клюют корм. А на крыльце сидит Борис Данилыч, держит в руках лесную сизую горлинку и красит ей шейку лиловой краской, а крылышки — красной.

Дружный смех разбудил Антона.

— Вот Саша и поймал ее. «Товарищи! Новый вид горлинки! Это я открыл!» А мы тоже смотрим, удивляемся — что за дивная горлинка у нас появилась? Дня через три прихожу — Саши нет. Достаю ключ — он у нас всегда около двери, под Крышей, висит. Открываю. На столе записка: «Презираю!!!» — с тремя восклицательными знаками. А тут дождь прошел, лиловая-то краска — чернила это были — осталась, а красная с крыла почти вся смылась. Ну, он и догадался!..

Все засмеялись снова. Но Антон как ни старался понять, о чем шел рассказ, так ничего и не понял. Он подложил руку под щеку и сладко уснул, хотя в незавешенное окно сверкала молния и гром рассыпался над самой крышей.

Всю ночь гудела тайга, раскалывалось над нею небо и с грохотом обрушивался на нее дождь. Но с рассветом внезапно все утихло, будто и не было ничего, будто сопкам и лесу все это приснилось душной и темной июльской ночью. Тучи умчались в ущелья Сихотэ-Алиня. В тайге поднялся белый туман — предвестник погожего дня. Деревья, как призраки, стояли неподвижно в густом мареве, отдыхая от ночной тревоги.

Вышли олени из-под навесов, из-под густых крон, из зарослей, где спасались от дождя и бури, замелькали, как тени, осторожные, бесшумные... А когда загорелась заря и туман рассеялся, что-то неожиданное, что-то новое увидели они в парке. Огромный тополь, который стоял у изгороди, рухнул. Он давно уже сгнил изнутри и только ждал бури, чтобы упасть. Тяжкий неохватный ствол с грубой рубчатой корой обрушился на изгородь и повалил ее. Широкий выход открылся из парка в глухие зеленые, еще не хоженные долины, полные свежести и просторов...

Несмело, принюхиваясь, подошли олени к пролому. Тайга позвала их. Этот зов диких распадков и веселых вершин, гремящих ручьев и привольных пастбищ, зов бестропья, безлюдья, зов свободы острее всех почувствовал выхоженный людьми Богатырь. Он все забыл — и корм, который брал из человеческих рук, и песенку Сережиного рожка, и навесы, спасавшие его от ливней и буранов... Он забыл все и первым, перешагнув через упавшую изгородь, скрылся в тайге. А за ним, перегоняя друг друга, ушло из загона и все стадо.

Рано утром прискакал объездчик Андрей Михалыч из парков прямо к директору. И сразу, будто по телеграфу, всему совхозу стало известно, что из второго парка ушли олени. Совхоз зашумел. Забегали рабочие — кормачи, варщики, приемщики пантов, объездчики... Директор Роман Николаич приказал всем немедленно садиться на лошадей и спешить в тайгу на облаву. Поспешно собирали заплечные сумки — в тайгу нельзя уходить с пустыми руками. Котелок, спички (обязательно спички!), нож, кусок хлеба и еще какой-нибудь еды на всякий случай, если придется задержаться в тайге.

Андрей Михалыч забежал на минутку домой. Евдокия Ивановна, толстая, рыхлая, еще полусонная, открыла ему дверь.

— Как ты топаешь! — поморщилась она. — Ребенок спит...

— Весь совхоз на ногах, а «ребенок» спит! — рявкнул Андрей Михалыч. — Анатолий!

Толя открыл глаза.

— Ты что, разве не слышишь, что в совхозе тревога?

— Ну, а ему-то какое дело? — возразила Евдокия Ивановна. — Что это ты, Андрей Михалыч, со своими зверями никому житья не даешь? Что он, загонщик, что ли? Или рабочий в совхозе?

Но Андрей Михалыч не слышал ее.

— Собирайся! Олени ушли! — приказал он Толе.

— Куда это ему собираться? — рассердилась Евдокия Ивановна. — Еще чего? Рад совеем замучить ребенка!

Но Толя не ждал, когда ему скажут второй раз: отец не любил повторять сказанного. С сожаленьем оставил он теплую постель. Двигаться надо было быстро, быть готовым прежде, чем его снова окликнет отец. Мать смотрела, как он одевается, как спешит, не попадая в рукава, как преодолевает дремоту, которая разлита по всему его телу... Подавала ему сапоги, рубашку. И не переставая ворчала:

— И что за характер у человека! Сам покоя не знает и другим не дает. И чего он каждый раз мальчишку за собой тащит? Загонял совсем!

— Готов? — прогремел Андрей Михалыч, заглядывая в комнату.

— Готов! — торопливо ответил Толя, натягивая старые сапоги с короткими голенищами. Эти сапоги он надевал только в тайгу — ведь туда в хорошей-то обуви не пойдешь!

— Отправишься с рабочими. Будешь помогать в засадах. Да не мешкай здесь!

— Нет, папа! Я сейчас же!.. — ответил Толя. Мать глядела на Толю горестными глазами.

Была бы ее воля — она бы немедленно уложила Толю в постель. Ведь еще такая рань! Потом, выспавшись, они сели бы вместе пить чай с вареньем. Потом Толя почитал бы книжку, поиграл бы с ребятами в волейбол, сбегал бы искупаться... Ведь каникулы у ребенка, а никакого отдыха он не видит!

Но жизнь направляет отец. Твердая рука у Андрея Михалыча, ни в чем его не переспоришь!

Толя оделся, мимоходом заглянул в зеркало и поправил кепку, надев ее на брови и набок — ему казалось, что так у него более отважный вид. И — ни чая, ни варенья. Он смелый охотник, закаленный таежник. Все. Толя затянул потуже свой широкий ремень и пошел.

— Подожди! — Евдокия Ивановна схватила его за плечо. — А что же ты с собой ничего не берешь? Куртку надень!

Толя отмахнулся:

— Сейчас солнце пригреет — на что мне куртка? Таскать ее в такую жару.

— А поесть?

— Ну, отец взял же...

— И ты возьми!

Мать достала из кухонного шкафа кусок белого хлеба, намазала его малиновым вареньем — только вчера сварила это варенье!

— Ну, куда я возьму? В руках буду носить?

— А вот отцову полевую сумку возьми!

Она сняла со стены желтую полевую офицерскую сумку на длинном ремне, оставшуюся у отца после войны. Сунула туда сверток с хлебом, сунула еще что-то и подала Толе. Толя вскинул ремень через плечо и побежал на широкий совхозный двор, где уже собрались рабочие.

«Сережа небось спит, — подумал он, — а тут вскакивай, беги...»

7

Свежее ясное утро вставало над сопками. Дороги, домики сотрудников, белые заборы панторезных загонов, сушильный сарай со сквозными ребристыми стенами — все было облито розовым светом зари. Веселое утро сразу отогнало мрачные мысли и рассеяло досаду.

«Спят! — уже презрительно подумал Толя. — Ребятишки!»

Но тут же от изумления широко раскрыл свои красивые, с длинными ресницами глаза. Сережа Крылатов уже стоял в толпе рабочих с маленьким, защитного цвета мешком за спиной, в грубых сапогах, в стареньком пиджаке, подпоясанном ремешком, готовый к походу. К поясу у него был привязан котелок, а через плечо и грудь перекинута сложенная кольцом веревка — аркан.

— И ты? — чуть снисходительно сказал Толя, осматривая его снаряжение.

— А как же? — хмуро и озабоченно ответил Сережа. — Ведь из нашего парка олени-то ушли.

— Из второго? — встрепенулся Толя. — И Богатырь?

— Да, видно, и Богатырь.

— Послали на выставку! Поздравляю! И чего смотрели объездчики? И что твой отец смотрел? Удивляюсь.

Сережа промолчал. Ни объездчики, ни отец его не могли знать, что тополь, стоявший здесь с тех пор, как стоит совхоз, и до совхоза стоявший много лет, упадет и сломает изгородь. Но объяснять этого не хотелось. Толя и сам знает, что зря говорит, просто берет его досада из-за Богатыря.

Да и что тут говорить, спорить, разводить какой-то вздор! Ушел лучший олень, ушел Сережин любимец, выхоженный им. Где взять другого с такими рогами? Хороших пантачей и без него немало, но таких красивых, как Богатырь, пожалуй, все-таки нет!

Жалко и отца — будет очень расстраиваться, если не найдут и не загонят Богатыря. Но больше всего — обидно! Ну как же это он мог уйти? Ведь его здесь спасли от смерти! Ведь он ел хлеб из Сережиных рук, ведь Сережа утирал ему слезы, когда тот лежал совсем беспомощный и плакал от боли! И вот — ушел. А Сережа надеялся, что этот олень к нему привык, что он к нему даже как-то привязан. А вот же — нет! Зверь так и остается зверем!

Разбуженные переполохом, вышли из домика завхоза биологи. Саша был молчалив, ему хотелось бы еще поспать. Но Борис Данилыч весело и бодро поглядывал вокруг своими острыми медвежьими глазками. Погладив аккуратную круглую белокурую бородку, он оглянулся кругом:

— Эко утречко! А? Три жизни жил бы, и все бы мало!

— А вы-то куда встали? — попробовал удержать их гостеприимный кладовщик Теленкин. — Вам оленей не ловить.

— А нам другую живность ловить — птиц, жуков, змей, если хотите...

— Ну, этого мы не хотим! — засмеялась мать Антона. — Такого добра нам не нужно!

Антон услышал их разговор, тоже вскочил с постели и подбежал к окну. Биологи уходят — эх, жалко! Но что такое во дворе? Почему народ собирается? Что случилось?..

Среди рабочих он увидел Толю и Сережу. И тотчас принялся искать свои штаны и рубашку — Антон никогда не помнил, где он оставил их, ложась спать.

Первыми тронулись в тайгу верховые. За ними отправились рабочие, которым не досталось лошадей. Андрей Михалыч разделил загонщиков на отряды и распределил, кому и куда идти.

— А вы пойдете за Крылатовым, — сказал он ребятам. — Не шуметь и не отставать.

Сережа и Толя молча шагали по тропке за Иваном Васильичем. В тайге попискивали бурундуки. Изредка задетая ветка осыпала густым дождем голову и плечи. Толя вздрагивал, сердился. Его полотняная рубашка сейчас же намокла и прилипла к плечам. А Сережа даже не замечал этого дождя: старый пиджачок промокал не скоро. Да если бы и промок, Сережа не заметил бы. Он смотрел в заросли не отрывая глаз— не мелькнет ли где пестрая спина, не прошумят ли в листве ветвистые панты. Сердце его горело от обиды на вероломного зверя.

Шли осторожно, прислушиваясь, приглядываясь. Вдруг сзади послышались чьи-то шаги — кто-то бежал, задевая ветки, топая и спотыкаясь. Кто же это бежит так неуклюже и шумно?

На тропке показался Антон. Он пыхтел, щеки и уши его раскраснелись. Куртка была распахнута, ворот рубашки расстегнут. За плечом, стуча по спине, подпрыгивал туго набитый школьный ранец.

— Антон! — удивился Сережа. — И ты?

— Ага, — ответил Антон, — и я... Эта... как ее...

Толя, увидев Антона, нахмурил тонкие брови и по-отцовски сверкнул синими глазами.

— В чем дело? — строго спросил он. — Кто тебе разрешил?

Антон поглядел - на него кротким телячьим взглядом:

— Ну, Толя... Ну, я... а? Я тоже помогать буду. Я тоже загонять... эта...

— «Эта, эта»! Ты не загонишь, а только распугаешь. Да еще и сам потеряешься. Ищи тебя тогда!

— А я... с тобой. Толя смягчился:

— А если я сам заблужусь, тогда что?

Антон заулыбался и стал похож на румяный колобок, убежавший от бабушки и от дедушки.

— Ну и что же? А заблудишься — пропадешь, что ли? Ну и я с тобой не; пропаду. Вот и все дело.

Толя скрыл улыбку и пошел вперед, проворчав:

— «Все дело, все дело»! Нянчись там с тобой...

А Сережа был рад, что Антон тоже пошел с ними в тайгу. Народу больше — веселее, и Богатыря скорей найдут. А чего с Антоном нянчиться? Да и где ж там нянчиться? Не ночевать же они идут в тайгу!

Облава широким кольцом развернулась по лесу. Старые кормачи знали, что олени, привыкшие к паркам и кормушкам, не уйдут далеко. Так и случилось. Олени паслись на склонах ближайших сопок; то там, то здесь мелькали их темно-бурые, с желтыми пятнами спины. Увидев людей, они настораживались, сбивались в кучки, убегали. Но вовсе не подозревали, что, убегая, они возвращаются из тайги в совхозные парки, за высокую изгородь.

Оленей гнали, сбивали в стадо, осторожно пугали из кустов, выгоняя на дорогу. По тайге слышались отдаленные голоса, крики...

Иван Васильич шел, не оглядываясь на ребят.

— Всех не загнать! А, папаня? — крикнул Сережа отцу, скрывшемуся где-то впереди, в густых зарослях.

— Загоним! — отозвался отец. Голос его слышался уже где-то далеко на сопке. — Глядите там, не отставайте!

— Нам бы нашего отыскать! — сказал Сережа. — А если не найдем, кого же тогда на выставку-то?

— Эх! — с досадой отозвался Толя. — Проспали оленей! Если бы смотрели лучше...

Сережа не дал договорить. Он вдруг, раскинув руки, задержал товарищей на тропе:

— Олень... — Голос у Сережи дрогнул. — Мой... наш...

Из чащи, подняв красивую рогатую голову, глядел на них Богатырь.

— Заходи, — скомандовал Толя шепотом, — окружай!

Ребята бросились в чащу, стараясь обойти оленя.

Богатырь стоял, будто не зная, бежать ли ему туда, куда гонят его ребята, или повернуться и уйти еще дальше, в неизвестное приволье.

— Богатырь!.. Богатырь!.. — ласково звал то Сережа. — Что ты, милый... Домой пойдем, Богатырь...

Богатырь поводил ушами. Голос был знакомый, хороший голос, добрый. С этим голосом связано успокаивающее поглаживание по спине, соленые куски хлеба... Может, все-таки пойти на этот голос?

Неожиданно что-то звякнуло. Жесткий звук ударил по нервам. Олень вздрогнул, замотал рогами и в три прыжка исчез в густом подлеске.

— Кто спугнул? — гневно закричал Толя.— Кто?!

— Это не я, — торопливо ответил Антон. — Эта... сумка у меня...

— Не ты? Сумка твоя? — Толя готов был отколотить его. — Вот как дам сейчас по этой твоей сумке!

— Ребята, — взмолился Сережа, — догоним его!..

Сережа мгновенно забыл наказ отца не отставать, держаться рядом. Как он мог сейчас помнить об этом? Он увидел Богатыря — разве можно упустить его? И, не оглянувшись на ребят, он бросился за оленем в чащу.

Толя погрозил Антону кулаком и побежал за Сережей. Антон чуть помедлил, посопел: может, вернуться на тропу? Но тут же, откинув трусливую мысль, пустился догонять товарищей, пригнув голову и придерживая рукой жесткую, набитую припасами сумку.

Продравшись сквозь заросли малины и орешника, ребята вышли на полянку. Неясное очертание оленя мелькнуло и исчезло за елками.

Сережа в азарте кинулся в ельник. Богатыря не было. Он тихо позвал его, прислушался. А может, то и не олень был? Может, белка, прыгнув, раскачала ветки...

— Надо найти следы, — решил Сережа, — и тогда — по следам...

Он обошел ельник, вернулся на полянку. Толя уже сидел здесь на стволе упавшего дерева, обросшего грибами и мхом. Он поглаживал большую царапину на голом колене. Плечо выглядывало сквозь разорванную рубашку.

Около него, с облегченьем сбросив свою сумку, сидел на траве, привалившись к стволу, Антон. На лице его, похожем на колобок, сияла радость — наконец-то он может посидеть, наконец-то набитая сумка не стучит ему по спине. И куда торопиться? Стадо все равно загонят, а Богатырь все равно ушел...

Сережа, внимательно разглядывая траву, медленно побрел по зеленой, нехоженой полянке. Он еще надеялся найти следы пробежавшего где-то здесь Богатыря.

— Эх, и ободрался же я! — сказал Толя, поглаживая коленку. — Саднит — терпенья нет.

— А ты... послюни, — посоветовал Антон. Толя послюнил.

— И рубашку разорвал, — продолжал он. — Вот она, тайга-то! Не шутки. Надо на тропу скорей выходить, нечего тут... Хорошо, хоть девчонки не увязались.

— А почему ты думаешь, что они не увязались? — вдруг раздался Катин голос.

Толя так живо обернулся, что чуть не свалился с валежины.

На другом конце дерева, на изогнутом его корне, сидели, держась друг за дружку, Катя и Светлана. Светлана иронически спокойно выдержала его взгляд. А Катя заливисто, от всей души, рассмеялась.

Антон вытаращил на них круглые глаза:

— А откуда же вы... эта... как ее?

— А вот оттуда! — задиристо ответила Светлана. — Вы должны оленей загонять, а мы нет? Ага?

— Загонщики! — проворчал Толя, стараясь не показать своего разорванного рукава. — Кого загонять-то? Богатырь ушел — найди вот его!

Сережа, издали посмотрев на девочек, незаметно улыбнулся. Значит, Катя не спала, значит, она тут же вскочила и побежала за ним следом в тайгу. А Светланка, конечно, тотчас за ней увязалась... А что это у нее? Папка для растений? Ага, гербарий в тайге собирать решила!..

Улыбнулся и ничего не сказал. И тут же увидел на влажной несмятой траве след оленя, отчетливый след, пересекающий поляну.

— Нашел! — закричал Сережа. — Вот они — копыта!

И побежал туда, куда уходил след, — в густой подлесок, перевитый актинидиями, крепкими лианами с пышной листвой.

Толя вскочил. Ему было досадно, что Светлана увидела его исцарапанным и ободранным, и еще досаднее, что не он нашел след оленя. Почему этот Сережка всюду суется? Толя и сам бы нашел. Посидел и нашел бы. А ему все надо первым!

И, стараясь скрыть кипучую досаду, Толя закричал:

— За мной! По следу!

Толя поднял руку, еще раз прокричал «За мной!» и бросился в чащу, как бросается полководец в битву. Антон, Катя и Светлана побежали за ним.

И никто из этих азартных загонщиков не подумал о том, что тропа осталась где-то далеко и что давно уже не слышно ни голосов загонщиков, ни рожков. На минутку задумался об этом только один Антон:

«Уходим и уходим. А как обратно?»

Но тут же успокоил себя:

«А Толя? Толя с нами — выведет».

И весело побежал вместе со всеми, придерживая рукой стучащую по спине сумку, в глубь тайги, в зеленые веселые заросли, залитые солнцем.

Иногда откуда-то издалека доносился голос Ивана Васильича; он кричал что-то — может, окликал ребят... Но им некогда было отвечать: пока кричишь — Богатырь совсем уйдет.

8

А в тайге шла своя обыденная жизнь.

На большой могучей черемухе, словно огромная нелепая птица, сидел черный с белой грудью медведь. Он обламывал ветки, объедал еще незрелые горчайшие ягоды и чавкал от удовольствия. Съел ягоды — ветку подложил под себя. И потянулся за новой, за той, на которой было погуще ягод. А пустых, объеденных веток под ним была уже целая охапка, и медведь сидел будто в гнезде.

В полуденном зное цвела, дышала и словно справляла радостный пир жизни богатая полутропическая приморская тайга. Крупнолистые дубы, прямые, как мачта, поднимали к облакам широкие кроны. Стройные светло-серые стволы бархатного дерева нежно голубели в тени торжественных кедров и широких отцветающих лип. Живописные диморфанты красовались веерами своих вырезных листьев. Дикий виноград, актинидии, лимонник висли на ветках деревьев, спускались гирляндами со старых елок, переплетали подлесок... Ходила по вершинам белка. Стадо кабанов нежилось у ручья на влажном глинистом бережку. Мелькали, как желтые тени, косули, карабкаясь вверх по базальтам. И где-то в заповедной глуши, в недоступных местах отдыхал полосатый рыжий уссурийский тигр...

Медведь уложил уже два «гнезда» на черемухе, собрался перелезть на третий сук. И вдруг застыл, не донеся до рта ветку. Маленькие глаза его забегали, сверкая белками. Уши встопорщились.

Из чащи выбежал олень. Почуяв медведя, олень ринулся обратно и мгновенно исчез. Медведь потащил было ветку, но опять застыл и засверкал белками — по тайге шел человек.

— Вот его следы! Вот они! — закричал Толя, выбегая вслед за оленем. — Ребята, за мной!

Медведь мешком свалился с дерева и бесшумно скрылся в кустах.

Толя увидел черемуху, усаженную «гнездами»...

— Медведь... — прошептал он. И вдруг закричал зазвеневшим голосом: — Ребята! Где вы?

— Мы здесь! — отозвался Сережа, выбегая к Толе. — Где след?

— Тише! Спокойно! — Толя, подняв руку, остановил ребят. — Здесь где-то медведь... Ветки свежие — недавно ушел...

И показал Сереже «гнезда» на дереве.

— Да это же такой... не вредный... — начал было Сережа.

— «Не вредный»! — перебил Толя.— А ты почем знаешь?

— Он же людей не ест... Толя рассердился:

— Без тебя известно, что не ест! Ну, а мало ли что ему в голову придет? Кабы у нас ружье было... А так — палкой, что ли, драться с медведем? Ты, Сергей, прямо как маленький!

Светлана, а за ней и Катя подбежали к ребятам.

— Где медведь? Ой, где? — испугалась Светлана и, схватив Катю за руку, начала оглядываться во все стороны.

— Где медведь? — словно эхо, повторил Антон.

— Да вот только что на черемухе сидел. — Толя небрежно кивнул головой в сторону черемухи, усаженной медвежьими «гнездами».

Светлана вздрогнула и прижалась к Кате. Кате тоже сделалось не по себе. Она широко раскрыла испуганные бархатные глаза и закусила губу.

Ребята постояли, послушали. В тайге дремала жаркая солнечная тишина.

Толя провел рукой по вспотевшему лбу, поправил кепку. То же самое, глядя на Толю, сделал Антон.

Катя вдруг засмеялась:

— Анатолькино зеркало!

Катин смех прозвучал так неожиданно и весело, что лесные страхи сразу исчезли. Толя улыбнулся:

— Что, испугались медведя? А я гляжу — поддадутся панике или нет? Ну, так и есть: девчонки задрожали. Эх, вы!

Толя еще раз оглянулся на черемуху и пошел в сторону от нее.

— А Сергей-то меня успокаивает! — продолжал он весело. — «Он не вредный, он не вредный!» А как будто я сам не знаю, что этот черный одни ягоды да желуди жрет!

Сережа смутился и опустил ресницы. Ему стало неловко. Да, вот уж взялся Толю успокаивать, как будто Толя и в самом деле мог испугаться. Ну, зато сам и остался в дураках. Его щеки и уши медленно и горячо покраснели.

— Вот Тольян! — засмеялся Антон. — Разыграл нас!

— А пока разыгрывал, олень совсем скрылся! — сказала Катя. — Где он теперь?

Сережа нахмурился:

— Он здесь где-нибудь, далеко не уйдет. Стоит где-нибудь за кустом, бродяга! Пошли, ребята!

— А куда? — спросил Антон. — Разве мы знаем?..

Толя оглянулся на него:

— Если ты не знаешь, то и никто не знает? Он стоял и застегивал пуговку на рубашке.

Пуговка почему-то никак не застегивалась.

— Очень просто, — сказала Катя. — Если медведь ушел туда, — она махнула вправо, — то нам надо сюда. — Она махнула влево и поглядела на Толю. — Правда же?

Но Толя словно не слышал. Он застегнул наконец пуговку и коротко сказал:

— Ребята, за мной! И пошел влево.

Ребятам не раз приходилось бывать в тайге, они знали тайгу. Но сегодня день такой был веселый и так радостно все цвело в лесу, будто они вошли в какой-то богатый, никогда не виданный сад. И чем дальше шли, чем выше поднимались на сопки, тем богаче красовались жасминовые, одетые цветами кусты, тем радостней серебрились листья актинидии-коломинты...

А Светлана совсем притихла. Она глядела вокруг изумленными и счастливыми глазами. Как хорошо в тайге! Можно с утра до ночи так бродить по лесным полянам, по солнечным склонам и прохладным распадкам...

— Ребята, следите за клещами, — предупредил Толя. — Вот на меня один уже забрался...

Он щелчком сбил с рукава маленького серого проворного клеща.

— А я уже трех сбросила, — сказала Катя. Светлана испугалась:

— Где клещи? Какие клещи?

— А вот же по тебе... эта... бежит... — Антон показал ей клеща, который бежал вверх по подолу ее платья.

Светлана завизжала и растопырила руки, боясь дотронуться до клеща — такой он был противный, такой отвратительный! Она визжала и кричала, а клещ между тем бежал все выше по платью.

— Ну, чего ты? — спокойно и грубовато сказал Сережа. Он снял клеща и раздавил его. — Вот и все. Чего их бояться? Только гляди, чтобы не впиякались. А так — что же они? Пустяк.

— Да, пустяк! — возразила Светлана. — А вот же еще один ползет. Ай!

— Что ж ты все и будешь визжать? — засмеялась Катя. — Их тут много. Не бойся. Сбрасывай их — и все! Ну?

— Барышня в тайге, — иронически заметил Толя, не останавливаясь и не оглядываясь на Светлану.

— Ничего не барышня! — тотчас отозвалась Светлана. Она упрямо тряхнула головой, закусила губу и, содрогаясь от отвращения, сбросила с себя клеща.

— Ну чего ты? — сказал ей Антон. — Они... эта... даже хорошенькие, если привыкнешь.

— Ой, Антон, — простонала Светлана, — только замолчи! «Хорошенькие»! Разве к ним можно привыкнуть?

— Ну, еще как привыкнешь-то! — ответила Катя. — И замечать не будешь. Сбросишь и внимания не обратишь. Это весной их много — ух, до чего много! Прямо не пройдешь ни по лесу, ни по траве. И весной они опасные, а сейчас ничего.

Катя была права. Светлана очень скоро привыкла почти механически сбрасывать с себя клещей. Но хорошенькими они ей все-таки не казались. Да и до них ли было! Светлана не напрасно взяла папку для растений: кругом росло множество незнакомых ей трав и цветов.

— Вот какой-то беленький!.. Как он называется?

Это был нежный белый цветок. Ботаники почему-то дали ему грубое имя: по-латыни — цинанхум, а по-русски — собакодав. Светлана была бы огорчена, если бы ей сказали об этом. Но, к счастью, никто из ребят не знал его названия. Светлана сорвала цинанхум, полюбовалась им и спрятала в папку.

Ее манили желтые и красные лилии с чашечками, полными тепла и света. Иногда среди солнечной тишины на полянке ее останавливали дремлющие в полуденной жаре бледно-голубые, густо-лиловые и почти черные ирисы...

В одном месте она задержалась и далеко отстала от ребят, потому что долго отрывала от ствола большой бархатный ярко-оранжевый трут.

— Куда ты его? — уговаривала ее Катя. — Брось. Надоест таскать.

Но Светлана все-таки оторвала трут и завязала его в фартук, потому что в папку он никак не влезал.

— Какого добра... — сказал Антон. — Они у нас тут... эта...на деревьях сколько хочешь растут.

— Ну, а у нас на домах не растут!

— Отстанешь еще раз — ждать не будем, — предупредил Светлану Толя. — Мы за оленем пришли, а не за трутами твоими... Ребята,— вдруг закричал он, — вперед! Там что-то рыжее мелькнуло!

Солнце перевалило за полдень. Гоняясь за оленем, ребята вышли на отлогий склон. Буйные заросли белого дудника скрыли их с головой — дудник на три метра поднимал от земли свои корзинки душистых соцветий.

— В какой лес мы попали! — с изумлением вздохнула Светлана. — Смотрите, над головой белые кружева, а сквозь них синее небо!

Над цветами вилось множество бабочек и жуков. Тут были и кирпично-красные бархатные перламутровки, у которых на крыльях сияло пятнышко, словно кусочек перламутра. И черные пяденицы с белыми глазками. И жуки бронзовики... Один такой жук пролетел прямо над головой Светланы; он жарко сверкал под солнцем, будто это не жук летел, а до блеска начищенный кусочек меди.

— Сережа, ты посмотри какой, а? — Светлана погналась было за жуком. — Я поймаю... для школы!

Но Сережа не обратил никакого внимания на жука. Он остановился и озабоченно оглянулся кругом:

— Толя, а как думаешь, мы далеко от дома?

Толя, сдвинув кепку, оглянулся тоже:

— Да...

Старые деревья тихо стояли, заслонив горизонт зелеными шапками. Густой подлесок теснился у их подножий. Белая долина кружевных дудников сбегала к распадку. А там снова начиналась чаща.

Антон, не дожидаясь, пока Толя решит, куда им теперь идти — дальше в тайгу или поворачивать к дому, — тяжело шлепнул на землю сумку и так же тяжело сел на землю и сам:

— Уморился... Жара...

Он снял кепку, положил на траву. Снял курточку...

— Посмотрите, — прыснула Катя, — Антон на дачу приехал!

Светлана засмеялась тоже. Но Толя небрежно взглянул на него и нахмурился:

— Как же это мы ушли от тропы? Не понимаю.

— А мы давно ушли от нее, — заметила Катя.

— А чего же ты молчала? Вот свяжешься с девчонками... — вдруг рассердился Толя.

Катя с недоумением посмотрела на ребят. А при чем же здесь девчонки? Это ей показалось настолько нелепым, что смешинки так и запрыгали в ее глазах.

А Светлана слегка надулась. «Девчонки»! Подумаешь! Вот сейчас придут домой, так она и не поглядит больше никогда на этого задаваку!

— Давайте покричим, — предложил Сережа, — может, кто из наших отзовется.

Ребята принялись кричать. Они кричали и все разом и вразброд — никто не отвечал им. Только слышно было, как лепечет на ветру осина и птицы изредка окликают друг друга.

Сережа, не говоря ни слова, пересек поляну. Потом спустился вниз к распадку. И еще раз, в другом месте, пересек поляну.

— Тропы нет, — сказал он вернувшись. — И как это мы так далеко убежали?

— Тропы нет! — повторил Антон, будто не веря. — Как это — тропы нет?

— Потеряли тропу, — прошептал Толя, и тонкие брови его почти сомкнулись у переносицы.

— Ой, — тихонько охнула Катя, — а что же теперь делать?

— Ну, вот еще — что делать! — спокойно возразил Антон. — А Толя на что? Тольян выведет. Только знаешь… Тольян, давайте поедим, а?

Антон жалобно посмотрел на Толю. Толе и самому хотелось есть. Он достал из сумки свой кусок хлеба с вареньем и тут же, без оглядки, съел его. Ну и вкусный же оказался хлеб! А варенье — такого он не едал никогда. Жалко, что мама положила один кусок — он бы и от второго не отказался.

Антон отошел и сторонку, встал на колени перед ранцем и, стараясь, чтобы никто не видел, что у него спрятано там, вытащил кусок пирога с мясом, и отвернувшись, принялся не спеша жевать.

Светлана растерянно посмотрела на Катю:

— А я ничего не взяла…

Катя пожала плечами:

— Я тоже!.. Только вот яблоки у меня…

У Светланы заныло под ложечкой. Сейчас же представился ей стол в саду тети Надежды, тарелки с супом, ломтики свежего хлеба, молоко... Она, закусив губу, посмотрела на Толю. Как это ему в голову не пришло поделиться с ней?

Но Толе, видно, и в самом деле это не пришло в голову. Он облизал пальцы, липкие от варенья, и сказал:

— Эх, хорошо, да мало!

Светлана отвернулась. Толя просто не замечает ее!

— Сергей, а у тебя есть что-нибудь? — спросила Катя.

— У меня вот тут хлеб с солью... — Сережа сбросил с плеча свой небольшой, тощий мешок. — Будете? Вот еще сало.

— Будем, будем! — закричала Катя. — Давай сюда... Светлана, подсаживайся!

Светлана замялась:

— Ну, может, у него у самого мало?

— Сколько есть. — Сережа отрезал им по ломтю от краюшки. — Если только не понравится...

Он, не глядя на Светлану, пододвинул ей хлеб и сало, нарезанное дольками. Но Светлана все еще глядела в сторону, будто наблюдая, как солнечные лучи сквозят сквозь ветки, прорываются длинными пиками, вязнут в густой дубовой листве...

— Светлана, ешь живей! — Катя с набитым ртом дернула ее за рукав. — Вкусно до чего!

Светлана принялась за еду. Да, вкусно было, здорово вкусно — хлеб с воздухом, да еще с салом! И откуда только Крылатовы берут такой хлеб!

— Толя, хочешь? — предложил Сережа. — Съешь. Черный хлеб покрепче.

— Давай, — согласился Толя.

— Антон, а ты?

Антон не обернулся. Уши его двигались в такт челюстям. «Когда я ем, я глух и нем» — это, видно, про него сложилась такая пословица.

После еды стало веселее. Ранец у Антона полегчал. У Сережи еще осталось кое-что, но в заспинном мешке это нисколько не мешает. А Толе было досадно. И зачем он только взял эту сумку? Хлеб он съел. А пустая сумка будет теперь болтаться за спиной всю дорогу.

На дороге чибис,

На дороге чибис... —

тонким голосом запела Катя.

Он кричит, волнуется, чудак! —

подхватили Толя и Светлана.

Расскажите, чьи вы,

Ах, скажите, чьи вы...

Песенка весело полетела по тайге. Сережа вторил мысленно — он пел только тогда, когда его никто не слышал: у него совсем не было голоса.

Ах, скажите, чьи вы...

И зачем, зачем идете вы сюда!..

Сережа шел сзади всех. Впереди — Толя. Он шел, как покоритель неизвестных стран со своим войском. Ребята бездумно шагали вслед за ним. Анатолий знает, куда идти. С ним не пропадут.

И только Сережа, шагая сзади всех, старался проникнуть в мысли своего вожака: куда же все-таки они идут? На что ориентируются?

— Папоротник цветет! — закричала Светлана — смотрите, вот чудо! А говорят — он спорами размножается!

Светлана бросилась в заросли папоротника. Роскошные перистые листья поднимались ей до плеч. Среди их резной зелени ярко пылали красные бархатистые цветы. Да, конечно, это колдовской цветок папоротника, за которым ходил под Иванову ночь бедный Грицко. Но там, на Украине, он, может, цветет только под какую-то Иванову ночь, а здесь вот, пожалуйста, рви сколько хочешь!

— Ай! — Светлана увязла, и туфли ее тотчас налились водой: под папоротниками таилось болотце.

— Назад! — сердито крикнул Толя.

— Подумаешь — «назад»! — задетая его тоном, ответила Светлана. — Мне для гербария нужно.

Она чувствовала, что ее красивые желтые туфли гибнут и ноги вязнут все глубже. Однако она дотянулась и сорвала цветок — красный, бархатистый, необычайно яркий, с лепестками в форме мальтийского креста. Но что же? Этот цветок, вовсе и не на папоротнике растет. У него свой стебель, свои листья, маленькие листья гвоздики. Светлана покачала головой:

— Хитрый цветок! Ага! Это чтобы его в папоротниках заметнее было. Я понимаю, среди такой зелени тебя всякая бабочка увидит!

Но цветок был очень красив, и Светлана тут же бережно уложила его в папку.

— Не отставать! — напомнил Толя. Катя подбежала к подруге:

— Давай руку, ну! Завязла?

— Немножко, — прошептала Светлана. И, выбравшись, посмотрела на свои грязные, промокшие туфли.

— Эх, ты! — с мягким укором сказал Сережа. — Разве можно по тайге в туфлях ходить? Сапоги надо.

Светлана беззаботно махнула рукой:

— Вот еще!

И снова ребята завели полюбившуюся песню, под которую так славно было шагать:

Ах, скажите, чьи вы,

Расскажите, чьи вы,

И зачем, зачем идете вы сюда?!

А Сережа опять вторил песне мысленно и в то же время думал: куда же ведет их Толя?

И еще думал с горечью: идут домой, а оленя-то они так и не нашли, не загнали. Богатырь-то ушел. Ушел его любимец, им выхоженный. Не и хотел вернуться. Но поиски все-таки оставить нельзя. Все старые оленеводы говорят, что, если олень попробовал хлеба, он не уйдет далеко. Может, один из сотни уйдет... А если этот и есть один из сотни?

Нет. Завтра они с отцом отправятся, разыщут его и загонят. Нельзя, никак нельзя упустить такого оленя!

Сережа не знал, что совсем недалеко, привлеченный знакомым напевом — ведь именно эту песню играл Сережа Богатырю, когда приучал его к кормушкам, — следует за ними рыжий, словно забрызганный солнцем рогатый Богатырь. Он шел тихо, принюхивался, слушал, смотрел. И вдруг вышел на голый выступ базальта и остановился. Он стоял, освещенный лучами, статный, красивый самой большой оленьей красотой.

— Богатырь! — ахнули все в один голос.

Богатырь исчез. Это было как во сне. Только во сне может так появиться что-нибудь и так бесшумно и внезапно исчезнуть.

Несколько секунд ребята ошеломленно глядели на базальтовый выступ. Синий базальт золотился по краям, солнце светило уже совсем косо.

— За мной! — крикнул Толя и побежал к базальтам.

Антон, громыхая ранцем, послушно бросился за ним. Девочки побежали тоже. Побежал и Сергей. Сережа был счастлив, что увидел своего любимца и что этот любимец, видно, все-таки не такой уж беспамятный. Ага! Вот ходит... ходит же возле них, бродяга!

9

Богатырь ушел, растаял в зеленом лесном сумраке, среди теней и оранжевых пятен заката. Сгинул. Пропал.

Потянуло вечерней сыростью.

— Надо домой, — сказала Катя и вопросительно посмотрела на Толю.

— Или ночевать здесь, — сказал Сережа.

— Как — ночевать? — Толя нервно передернул плечами. — А дома что скажут?

— А дома что скажут? — как эхо, повторил Антон.

— За нас наши не испугаются, — ответил Сережа. — Куда мы денемся? А если вам попадет... тогда что ж... Пойдем домой.

— «Попадет»! Дело не в «попадет», — сказал Толя, — а... мама будет беспокоиться. А потом — что же я? В одной рубашке. Холодно будет.

— А мы костер разожжем! — сказала Светлана. Она шла сзади всех, мокрые туфли чавкали, соскакивали с ног, мешали идти. Она очень устала, ноги стали как у человечка Буратино — деревянные какие-то. — А зато ночевать в тайге, под звездным небом, у костра!.. Можно пионерский костер устроить! Настоящий! — Светлана ликовала. — А что? Сравнить, что ли, как у нас? Поставят среди зала фальшивые дрова, электрические лампочки туда сунут, тряпочка какая-то трепещется — все фальшивое! А вот в тайге настоящий костер! Ой, ребята, давайте!

Сереже очень понравились ее слова.

— Это здорово, — сказал он. — Пионерский костер!

— Давайте устроим! Давайте! весело подмен ила и Катя.— Выступать будем! Стихи читать, песни петь!

Толя обернулся к ним и остановил их движением руки:

— Что вы болтаете, ребята? Что вы болтаете? Скажите пожалуйста, им не нравится электрический костер в зале, в пионерском дворце! Им, видите ли, только тот и костер, что в лесу. Ах-ах! А вам известно, что здесь кругом ходят медведи? Вам известно, что к нам может заползти змея?.. Да, это Светлане неизвестно. Но тебе-то, Сергей, должно быть известно!

— Конечно, известно, — спокойно согласился Сережа.

— Ну и пусть медведи... — подала голос Светлана, уткнув лицо в огромный букет желтых лилий и красных гвоздик, который уже не умещался в папке.

— Это, конечно, интересно, — сказал Толя.— Но надо все-таки соображение иметь. У нас и палаток нету… и есть нам нечего...

— Нам есть нечего, — прогудел Антон.

— Ну, домой так домой! — грубовато сказал Сережа. — Только вот как оно — домой-то пройти?

— Тольян знает как, — ответил Антон.

Катя, прищурив свои темные бархатные глаза, с затаенной тревогой оглянулась кругом... Лес... Лес... Лес...

— Толя, ведь правда ты знаешь?

— Сейчас соображу... — Толя поглядел на небо. — Здесь запад. Нам надо на восток. Значит, туда. За мной, ребята!

— А зачем же в тайгу лезть? — остановил его Сережа. — Вот же распадок. Слышите — там ручей. Вот и пойдем по ручью. Лучше не заблудимся.

— По ручью мы, может, к утру придем, — возразил Толя. — А прямиком — часа через два к совхозу выйдем. За мной, ребята!

И он решительно зашагал вперед. Сережа помрачнел:

— Заблудимся, пожалуй...

— Не беспокойся, — ответил Толя не оборачиваясь, — я по тайге хаживал.

Темнело быстро. Сейчас только золотились верхушки деревьев, полосатые тени ложились через полянки и стволы сосен горели густой киноварью... И вот уже погасло все. Деревья сомкнулись, слились, почернели. Зажглись звезды. Тайга встала стеной, загородила все выходы и проходы. Ребята еле пробирались среди густого подлеска, неотступно следуя за Толей. Они шли молча, потому что устали, исцарапались и хотели есть. Но, выбиваясь из сил, они все же старались дотерпеть — ведь Толя знает, куда ведет их, и должен же он в конце концов привести их домой!

А Толя давно уже понял, что идет наобум, на счастье — а может, набредут на тропу! Он давно потерял ориентацию и совсем не представлял, в какой стороне совхоз. Он устал, озяб. Царапины на руках и ногах саднило. Он жалел, что не послушался Сергея и не повел ребят по распадку — ручей привел бы к берегу моря, а по берегу прийти домой легче. Может, остановиться, сказать, что они окончательно заблудились?

Да, сказать! Признаться ребятам, что он потерял направление? Признаться, что он не может их вывести из тайги? Сказать им это, когда они идут за ним так покорно и не сомневаются ни на секунду в том, что он их приведет домой? А что тогда подумают ребята? Они тогда подумают, что никакой он не таежник и вовсе не умеет выходить из тайги. Ведь должна же быть здесь где-то какая-нибудь тропа! Биологи ходят по тайге, энтомологи ходят, ботаники ходят... Мало ли троп в тайге! Вон там что-то сквозит среди деревьев... кажется, там какой-то просвет...

— Ой! Ой! Падаю! — вдруг не своим голосом закричал Антон. — Спасите!

— Ай, спасите! — крикнула и Светлана, сама еще не зная, в какую беду попал Антон.

Толя остановился:

— Что там такое?

Катя и Сережа подошли к Антону. Оказалось, что он стал перелезать через огромную валежину и провалился в середину замшелого, давно прогнившего ствола. Сережа подал ему руку и рывком вытащил его оттуда. Антон запыхтел и принялся отряхиваться.

— Вот теперь опять от матери попадет... штаны… эта...

— Ну и скажи спасибо, что только штаны испачкал, — сказала Катя, — а то мог бы на змею попасть — они в пустых стволах живут.

Антон быстро подхватил свой ранец и отскочил от ствола. Но тут же споткнулся о какой-то жесткий корень и снова грохнулся вместе с ранцем. Хоть и устали ребята, хоть и голод их донимал, но все же такой хохот подняли, что голые каменные вершины отозвались эхом и далеко по тайге разнесли их веселые голоса.

— Толя, вроде как дальше идти нельзя, — сказал Сережа, когда все умолкли. — Девчонки устали...

— Я так и знал! — отозвался Толя. — С этими девчонками...

— Опять! Ты... ты просто несознательный человек! — вдруг вскипела Светлана. — «Девчонки», «девчонки»! Как будто девчонки не такие же люди!

— Все? — осведомился Толя. — Ну и прекрасно. Раз уж таким сердитым голосом заговорили, значит, придется ночевать.

— Ну и будем ночевать. Вот и прекрасно, — поддержал его Антон, не вставая с земли. А зачем вставать, если сейчас опять садиться?

— Надо место выбрать, — сказал Сережа.

— А здесь чем не место? — спросила Светлана.

И Антон тут же повторил:

— А чем не место... эта... как ее...

— А тем, что тут воды нет, — ответил Сережа. — Надо в распадок спуститься — может, там ручей... Тише, ребята, прислушайтесь: вода нигде не журчит?

Постояли в тишине, послушали. Но не услышали воды.

А после того как постояли, еще труднее было двинуться. Труднее всех было Светлане: она натерла ноги и устала до того, что, казалось, все тело ее сейчас распадется на куски — и ноги отвалятся, и руки отвалятся, и голова оторвется. Весь свой букет она давно растеряла — до цветов ли! Как-нибудь куда-нибудь добрести — и лечь.

«Все-таки хороший парень Сергей, — подумала Светлана. — Сразу догадался, что мы устали. А тот — у! Воображала! Вот только жалко, что Сережа какой-то такой... Какой-то неразвитый, неуклюжий. Только сзади идет да молчит. Сзади кто хочешь идти сумеет».

— Кать, ты устала? — шепнула она подруге, которая молча шла рядом.

Катя ответила неожиданно спокойно, будто ничего особенного в их жизни не случилось:

— Нет. Так себе.

— Кать, ты, может, железная?

— Нет, я таежная.

Катя засмеялась негромко, мягко, ласково. Ее трудно было вывести из равновесия. Все события жизни она принимала с интересом и в каждом событии умела увидеть привлекательную сторону. Ну, устали. Ну, проголодались. А зато сейчас зажгут костер, лягут спать под елками. А завтра, может быть, все-таки отыщут и пригонят оленя. И даже наверняка отыщут и пригонят.

— Кать, а мы тропу найдем? — еще тише спросила Светлана.

— Ну, мальчишки-то? Еще бы они не нашли! Солнце взойдет — и найдут. Толька знает.

— Да ведь он с отцом ходил-то? Не один же!

— Так ведь от отца и научился. Знаешь, какой у него отец? Самый лучший охотник у нас Андрей Михалыч. Он в тайге как дома. Вот и Толька в него. Ничего. Найдет!

Среди черной ночной тайги перепутались все пути. Впереди оказался Сережа. Он шел медленно, осторожно — под ногами и корни, и камни, и ямы...

Но вот он остановился и грубовато прикрикнул на ребят:

— Тише! Ну-ка!

Все затихли. И сразу стали слышны какие-то шорохи в тайге, шелесты. В тайге начиналась затаенная ночная жизнь. И среди этих шорохов и шелестов ребята услышали неясное журчанье воды.

— Вода! — обрадовалась Катя.

— Вода? Мы нашли воду? — удивилась Светлана. — Вот какое нам счастье!

— Воды в тайге сколько хочешь, — сказал Толя, — даже надоест другой раз через эти ручьи перелезать. Так что ничего удивительного...

— Значит, тут будем разжигать костер? — У Светланы как будто и усталость прошла. — Вот тут, под большой елкой?

— Давайте под елкой, — согласился Толя, — тут потише.

— Под елкой спать будем, — возразил Сережа, — а костер подальше. Ветки подпалишь.

— Ты, Сергей, что-то все командуешь, — внимательно поглядев на Сережу, заметил Толя. — Ступай лучше за водой, у тебя котелок есть.

Сергей молча повернулся и пошел куда-то во тьму, где густо чернели кусты, сбегавшие вниз, в каменистый распадок.

Антон посмотрел ему вслед. Куда он пошел? А может, там зверь какой?.. Вот если бы Антона послали, ни за что один не пошел бы! Вишь, в какую черноту полез!

— Что, сучья собирать? — Светлану радовало, что все сделалось так, как ей хотелось: настоящий костер в настоящем лесу! — Антон, ты уже уселся? Вставай! За сучьями!

— Хорошо, — сказал Толя, — собирайте сучья. А я расчищу место.

— Осторожней, — предупредила Катя, — берегите глаза, не наткнитесь.

Они с Сережей не раз ходили за сучьями в лес, и мать всегда вот так же их предупреждала.

Сережа, скользя и срываясь, спустился в каменистый распадок. Сквозь ветки глядела чистая, еще бледная луна. Свет ее скорее ощущался, чем освещал, нежный, неуловимый... Однако он как-то проникал в тайгу, создавал робкие тени, отражался в воде. Ручейка было не видно, но маленький бочажок тихо светился среди темных камней.

— Есть! — обрадовался Сережа и почувствовал, что на душе у него отлегло. Он будто только сейчас понял, как он боялся все время, что они в темноте не найдут воды.

И вдруг странная мысль пришла в голову: а что, если он один тревожился? Девчонки неопытны — ну что с них возьмешь? Они и в тайгу-то как следует не заглядывали. Антон — это просто колобок, такой беспечный... Всего на два года моложе их с Толей, а как маленький все равно. На Толю надеется, а сам и думать ни о чем не хочет. Но вот Толя... Неужели и ему не приходило в голову встревожиться? А может, он тоже, как и Сергей, молчал?.. Да, конечно. Тревожился и молчал.

Этот вывод успокоил Сережу. Все-таки они двое — Толя и он. Вдвоем-то уж справятся, выйдут и ребят выведут. Только вот чудной этот Толя — гордый уж очень, хочет все один. Ну, пусть ведет один. А когда надо — Сергей поможет... Но Толя такой, что ему вроде как ничья помощь и не нужна.

Бочажок был уже близко. Тонкая струйка ключа чуть рябила воду, и в этой ряби дробилась звезда. Сережа нагнулся к воде. И вдруг почему-то холодок прошел у него по спине, почему-то стало тревожно, страшно. Будто кто-то невидимый и опасный стоит тут рядом и следит за ним яростными глазами, ловит его движения...

Густой шорох жесткой листвы заставил его мгновенно выпрямиться. Прямо перед ним, по ту сторону бочажка, выскочили откуда-то два медвежонка, бросились к дереву и, быстро перехватывая лапами и вертя головой, принялись карабкаться вверх по стволу.

И тут же из кустов поднялся над Сережиной головой огромный косматый зверь. На бледном фоне неба четко нарисовалась вскинутая вверх когтистая лапа...

«Медведица!..»

Сережа замер. Он будто весь окаменел и стоял неподвижно, боясь шевельнуться, только чувствовал, что волосы у него стали проволочными и кепка поднимается на голове. Секунда, другая, третья... а они все еще стоят и смотрят друг другу в глаза.

Прошло несколько секунд, но Сереже казалось, что они стоят так очень долго. Напряжение тяжких лап как будто ослабло, медведица выжидала. Тогда Сережа начал тихо-тихо отступать, пятясь назад. Сережа боялся оступиться, боялся звякнуть котелком, отступал медленно, бесшумно, уходя все дальше в тень. Сережа и сам не знал, как это он выдержал, почему он не закричал, не бросился бежать. И это было самое верное, что он мог сделать. Если бы побежал, медведица догнала бы его. А так она поняла, что это не враг, что он не нападает и не собирается обидеть ее детей. Она опустила лапы и исчезла в темных кустах. Медвежата, проворно спустившись с тополя, исчезли вместе с нею.

Неизвестно, какая сила вынесла Сережу из распадка. Ему показалось, что он вылетел наверх одним прыжком, не переводя дыхания.

Здесь, наверху, все было спокойно. Толя расчищал для костра место. Девочки и Антон собирали сучья. Слышалась негромкая Катина песенка...

Сережа постоял, отдышался. Так как же? Воды-то все-таки нужно!..

— Вроде как неловко... — прошептал Сережа, — опять к медведям... Ну, а воды-то нужно!

Медведи, наверно, напились и ушли. Чего ж им там еще делать?

Сережа снял кепку, пригладил волосы, которые опять стали мягкими, и снова пошел в распадок.

«Буду идти и греметь, — решил он. — Если там кто есть, пусть уходит».

Он перевел дух, отдышался, успокоился. А потом поднял камень и, постукивая им о котелок, стал снова спускаться к бочажку, мерцавшему на дне распадка.

10

А наверху торжественно затевали костер.

Распали костер, сумей

Разозлить его блестящих,

Убегающих, свистящих,

Золотых и синих змей!

— Ну, какой вам разложить? — спросил Толя, дочитав стихи. — Пирамидой, таежный, звездой? Звездный костер дольше горит, но пламя низкое. Таежный — это как печка, тут нужно поленья крупные. Углей будет как в печи. А пирамидный — это пламя!

— Пирамидный! — закричала Светлана. — Пускай светло будет!

— Ага, пирамидный, — поддержала Катя и тихонько добавила: — Если наши пойдут нас искать, то скорей увидят...

— Почему это нас искать? — обиделся Толя. — Что мы, сами не придем?

Устанавливая пирамидкой дрова, он засвистел что-то. Потом опять взглянул на Катю:

— А почему ты думаешь, что нас будут искать?

Но Катя и сама не знала почему. Просто подумалось так, и все. Толя пожал плечами и, отвернувшись, нагнулся к костру:

— Спички давайте!

Катя недоверчиво поглядела на него:

— Ну да, смейся! Чтобы ты без спичек в тайгу пошел!

— Да выронил где-то... Ребята, вы дадите спички или нет?

— Дадим, — сказала Катя, развертывая носовой платок и доставая спички. — Я захватила.

— Конечно, дадим, — отозвался и Антон и запустил руку в свой ранец. — У меня тоже эта... я тоже...

— Надерите коры побольше, — сказал Толя, — да поживей!

Катя и Антон живо надрали целую охапку коры. За корой ходить было недалеко — кругом стояли черные березы, и тонкий верхний слой бересты висел на них большими мягкими лохмотьями. Костер запылал. Сразу стало весело и уютно. Таежная темнота отступила, оставив светлый, теплый круг. Обозначились деревья, окружавшие полянку: две большие березы, будто обнявшись, стояли рядом и смотрели на костер; густой орешник, липа, обвитая виноградом, нарядный, похожий на пальму, диморфант... Старая елка ближе всех подошла к костру и протянула к огню косматые лапы, словно желая погреться...

Раздвинув кусты, в круг света вошел Сережа с котелком, полным воды.

— Как ты долго ходил! — сказал Антон. — Я бы... эта... живо сбегал.

— Да, — согласился Сережа, — ты бы давно прибежал.

— В самом деле, Сергей, ты будто на прогулке Люди ждут, а ты... — недовольно сказал Толя.

— Ждете, а козлы где? — возразил Сережа. — Вроде как могли бы сделать.

Толя длинной палкой поправил костер:

— Вот ты и сделай. Мы тут с костром сколько провозились, а ты только за водой сходил.

Сережа вспыхнул. Если бы они знали, кого он встретил сейчас! Если бы они знали, что он пережил! Они тут пели и смеялись, а у него волосы поднимались на голове от страха.

Ему очень хотелось это высказать. Но Сережа промолчал. Расскажешь — испугаешь девчонок. Да и к чему? Он не любил рассказывать о своих чувствах и мыслях.

— Антон, давай-ка!.. Помоги мне.

Антон не знал, как ставить козлы. К тому же он был неповоротливый, неуклюжий.

— Дай, я! — вызвалась Катя. — Антон не сумеет.

— Ничего, сумеет, — возразил Сережа.— Сначала все не умеют.

Антон помог Сереже поставить козлы и повесить котелок. И ни разу ни споткнулся и воды не плеснул. Только краешек рукава подпалил. Но теперь ему уже было все равно, за все сразу терпеть от матери — и за штаны и за курточку...

— А Толя мастер костры раскладывать! — сказала Светлана, любуясь огнем. — У отца научился, да?

— Ну, я уж их, этих костров, не знаю сколько раскладывал... Отец даже и не смотрит, только скажет: «Разожги костер» — и все. А уж я сам знаю, как и что... Отец даже удивляется всегда, как у меня костер полыхает. У нас в тайге тот не таежник, кто костра разложить не умеет!

— Эй! Эй! — вдруг вскочил Сережа. — Трава горит.

Все отпрянули от костра. Вокруг него мерцающим венком тлели трава и хвоя.

— Ой, тушите скорей! — со страхом закричала Светлана. — Теперь по всему лесу пойдет...

— Не окопали костер-то! — сказал Сережа. — Забыли! Давай, ребята, окапывай скорей! Доставай ножи! Палками можно. Девчонки, забивайте огонь ветками! Хлещите его!

Мальчики торопливо принялись окапывать костер — кто палкой, кто ножом. Катя и Светлана наломали свежих веток и принялись тушить огонь, прибивая его к земле. Толя торопливо шарил по карманам, достал расческу, достал круглый ножичек для очинки карандашей. Но настоящего ножа у него не оказалось.

Тогда он схватил щепку и принялся ковырять землю щепкой. Уши и щеки у него горели. Как же это он забыл окопать костер? Ведь отец всегда заставлял его окапывать! И вот досада — ножа не взял. Нож в курточке остался.

— Так вот лесные пожары и начинаются, — ни к кому не обращаясь, сказал Сережа.

— Спешка тут... Зажигай да зажигай костер... вот и забыли... — бормотал между тем Толя. — Да я и не забыл... Я только что хотел сказать, чтобы окопали...

Траву быстро погасили. Костер окопали. Успокоились. Пока закипала в котелке вода, Толя сел у костра на заросшую мхом кочку и, мечтательно глядя в огонь, снова начал читать стихи. Длинные глаза его, слегка прищуренные, отражали пламя костра.

У самой границы, в секрете,

Я зоркую службу несу,

За каждый пригорок в ответе,

За каждую елку в лесу.

Укрытый густыми ветвями,

И слушаю я, и смотрю...

Ребята сидели очарованные. Светлана слушала, боясь пропустить хоть одно слово. У Толи так красиво были сдвинуты тонкие брови и от длинных ресниц падала на щеки такая нежная тень…

И сердцем с родными краями

В такие часы говорю!

— Кипит! — вдруг крикнул Антон ликующим голосом и бросился снимать котелок.

— У, Антошка-картошка! — Катя стукнула его по спине. — Вечно он!.. Толя, ну читай, читай дальше!

Но было уже не до стихов. Сережа пошел поискать лимоннику для заварки. Идти далеко не пришлось: лиана лимонника, повиснув на ветках молодого бархатного деревца, выглядывала из кустов, словно стараясь рассмотреть, что такое происходит сегодня у них на полянке.

Ребята засуетились вокруг котелка. Все вдруг вспомнили, как они голодны, захотелось горячего чаю.

— А как же будем пить? — весело спросила Светлана. — У нас же никаких чашек нет!

Все это было ей интересно, как необычайно увлекательная игра. Вот-то порасскажет она своим городским подругам!

— Остынет немножко — будем по очереди из котелка пить, — ответила ей Катя.

— Только мне, чур, не после Антона! — заявила Светлана. — Он губастый.

— С другого краю попьешь. Что ж такого, что губастый?

— Пфу! — пропыхтел Антон. — А я же эта... чашку себе сделаю.

— Да, правда! — закричала Катя. — Сейчас у всех чашки будут! У нас Сережка очень хорошо их делает.

— Какие чашки? — удивилась Светлана. — Из чего?

— Бересты давайте, — сказал Сережа и принялся развязывать свой мешок. — У кого какая еда? Выкладывай! — Он достал из мешка краюшку черного хлеба и коробочку с солью — все, что у него оставалось.

Светлана показала свои пустые ладони:

— У меня ничего...

У Кати каким-то чудом, — может, и не чудом, а выдержкой характера, — уцелело в кармане еще одно большое яблоко.

Антон отнес свой ранец подальше от костра, к елке, и присел около нее, повернувшись к ребятам спиной. Покопавшись в ней, он что-то сунул, в рот, и опять стало видно, как двигаются его уши вместе с челюстями.

— Антон жует, как бурундук! — засмеялась Светлана. — Давай же и нам! Чего ты там жуешь?

Антон не ответил.

Толя сидел молча, обхватив колени, и ни в чем не принимал участия. У него не было никакой еды, а есть хотелось.

Увидев, как у Антона движутся уши под кепкой, Толя вскипел:

— Ты что — единоличник? Товарищи так делают? Если ты хочешь один жить, то и оставим тебя одного! А еще собираешься в пионерский отряд вступать!

Антон повернулся на девяносто градусов:

— Ну, а что у меня? У меня только... эта... один кусочек... как его...

— Вот и клади сюда в одну кучу и «эта» и «как его».

— Ага... я тащил... — проныл Антон.

Но повернулся лицом к костру и положил рядом с Сережиным хлебом свой недоеденный пирог.

— И больше ничего? — спросил Толя.

— Только еще один...

— И этот «еще один» клади.

Но Сережа задержал руку Антона, которая нехотя потянулась было к ранцу.

— Не надо, Антон. Оставим на утро. Антон живо захлопнул ранец.

Но Толя уже распалился:

— А я говорю — клади! Пионеры так не поступают!

Антон снова полез в ранец.

— Но он же не прячет! — вступилась за Антона Катя. — Он же на утро...

— Утро вечера мудренее! — сказал Сережа. — Будет вам спорить. Давайте есть и пить скорей — вот хлеб, вот соль, вот лимонный чай. Сейчас чашек наделаем.

Ребята нарезали круглых кусочков бересты и принялись делать себе чашки. Светлана с любопытством смотрела, как они выравнивали ножом светлые берестяные пластинки, как подогревали их у огня, чтобы береста стала мягкой, как свертывали из нее ковшички, приделывали ручки из палочек. Посмотрела, а потом и сама принялась делать себе чашку, но слишком близко сунулась к огню — береста у нее задымилась и почернела.

— На, возьми мою, — сказал Сережа и протянул ей хорошенький белый ковшичек.

Но Светлана, упрямо сдвинув брови, отвела его руку, взяла свежий кусок бересты и снова принялась разогревать его над огнем. Чашка у нее вышла кривая, неуклюжая, но все-таки это была чашка и сделала ее Светлана сама!

Начался веселый, необычный, роскошный пир. Куски хлеба и пирога с глотком горячей воды, пахнущей дымком и лимоном, — может, только лидийский царь Крез так вот весело пировал в своих золотых палатах!

11

После ужина жизнь показалась простой и хорошей, тайга — не страшной и тревоги напрасными.

— Ребята, давайте проведем пионерский костер! А? — сказала Светлана просящим голосом. — Ведь это же наш настоящий пионерский костер!

— Без подготовки? — пожал плечами Толя. — И галстуков ни у кого нет. Что же это за костер! И на костер обычно приглашают гостей, а у нас кто будет?

— Во-первых, галстуки у нас есть, — сказала Светлана. — У меня, у Сережи... Кать, а у тебя?

— У меня в кармане, — смущенно ответила Катя. — Утром не успела надеть...

Она вытащила из кармана галстук и повязала его.

— А во-вторых, у нас будут гости, — продолжала Светлана. — Вот всякие ночные бабочки...

— И совушки будут — они уже давно поглядывают на нас! — весело подхватила Катя.

На деревьях вокруг костра и в самом деле светились круглые глаза маленьких сов, которые почему-то очень любят прилетать на огонь.

— А может, и еще какие-нибудь гости сидят в темноте на опушке... Не правда ли? — продолжала Светлана. — Может, белки или кроты... Ну, это просто застенчивые гости, вот они там и прячутся.

— А может, и медведи... — промолвил Сережа.

— Или рысь, — добавил Антон. Но Светлана отмахнулась от них:

— Ну, нет! Мы таких гостей не приглашали.

— Ребята, я считаю, что костер надо начинать с песни, — сказала Катя. — Давайте споем нашу старую пионерскую!

И тут же запела:

Взвейтесь кострами,

Синие ночи!

Мы пионеры —

Дети рабочих.

Ребята подхватили с азартом. Может, и не очень складно прогремела песня, но зато от души. И когда умолкли, то казалось, что последние слова пропетой песни все еще бродят по тайге, что дальние распадки откликаются эхом, а старые деревья шепотом повторяют их...

...Мы пионеры —

Дети рабочих...

— Хорошо в тайге! — сказал Сережа задумчиво.

— Ой, хорошо! — подхватила Светлана. — Смотрите, какие огромные деревья стоят кругом... Стоят и смотрят на нас сверху вниз, правда?

— Может, на этом бугорке, где мы сидим, когда-нибудь Арсеньев ночевал... — пришло вдруг в голову Сереже.

— А разве он... эта... тут ходил? — осведомился Антон.

Толя снисходительно поглядел на него:

— А по какой же тайге он ходил? Даже и книжка-то называется «В Уссурийской тайге». Читать побольше надо, Антон!

— А Дерсу Узала тут ходил? — спросила Катя.

— Дерсу Узала нигде не ходил.

Ребята вопросительно посмотрели на Толю:

— Как — не ходил?

— Так, очень просто. Потому что его вообще на свете не было. Его Арсеньев выдумал. Писатели всегда своих героев выдумывают.

— Ага! Всегда, как же! — Светлана приподнялась и встала на колени. — А «Молодая гвардия» что — выдумал их Фадеев, да? А Чапаева тоже на свете не было — его Фурманов выдумал, да? А...

— Прекрасно, — остановил ее Толя. — А вот Обломов — был?

— Ну, может, и не было Обломова, — негромко возразил Сережа, — а такие, как Обломов, были... Может, Дерсу Узала не ходил, а такой человек, как он, ходил.

— Вот! — Светлана гордо взглянула на Толю. — Значит, не все же выдумано?

— Эх... — Сережа вздохнул и привалился поближе к костру. — Вот бы таким, как Арсеньев, быть! Или как Пржевальский...

— Ну-у... — протянул Антон, — уж лучше, как наш Николай Мочков из поселка. Он... эта... девять тигров убил! Во!

— И что это все, — усмехнулся Толя, — Мочков, Пржевальский... Кто о них вспоминает? Вот бы как Смыслов быть, например, — на весь мир слава! Кто о нем не знает? Да все знают. Весь земной шар. А то...

— И все-таки как Пржевальский лучше, — упрямо повторил Сережа. — Или вот еще как Мичурин. Сколько пользы такие люди приносят!.. Вот уж у них настоящая слава. Настоящая...

— А я бы хотела, как Уля Громова, быть, — тихо сказала Катя. — Мне бы и славы никакой не надо. Но вот если бы пришлось что-нибудь для родины сделать, то сделала бы. И ничего не пожалела бы! И жизни не пожалела бы...

Эти речи задели Толю:

— Подумаешь, ты бы не пожалела! А я — пожалел бы? Какой же я был бы пионер, если бы жизнь пожалел для родины? Я бы тоже, как Александр Матросов... Только ведь им повезло... — Толя подбросил сучьев в костер. — Они на войне были. А без войны где будешь героем? Кто твою смелость заметит?

— Не знаю... — Сережа, чуть нахмурясь, уставился в огонь. — Героем вроде как, по-моему, можно во всяком деле быть...

Наступило молчание. Потрескивали сучья в костре, шипели сырые ветки...

— А вот, ребята, знаете, ведь скоро на Луну полетят! Слышали? — снова заговорила Светлана. — Папа вслух газету читал. И потом по радио было...

— Да знаем, знаем, — прервал ее Толя, — тоже радио слушаем и газеты читаем. И вообще, разве сразу на Луну полетят? Не сразу. Сначала спутника Земли сделают и запустят. А потом еще несколько спутников к нему пришвартуют — получится платформа. А уж с этой платформы — на Луну.

Все подняли глаза к небу, где чистым светом сияла белая луна.

— Не долетят, — уверенно сказал Антон,— промахнутся. Она же... эта... маленькая, а небо вон какое большое. Луна-то на небе вроде как в море поплавок. Если только... эта... как его... у них руль будет... тогда подрулят.

— Как он все знает! — усмехнулся Толя. — А что ж, по-твоему, ученые этого не взвесили? Все взвесили, все обдумали, не беспокойся.

Ты слышал, быть может,

Что скоро Луна,

Которая по небу

Бродит одна,

Обзаведется сестрою:

Ей люди сестренку

Построят, —

с улыбкой прочел Толя.

...Ты вырастешь, мальчик,

И верится мне:

Каникулы ты проведешь

на Луне!

Все засмеялись:

— Ох, Тольян! — Антон вздохнул. — Это ты сам сочинил?

— Ну, вот еще, — усмехнулся Толя, — непременно сам! Родари сочинил.

— Ты бы полетела? — спросила Катя у Светланы.

— Не знаю... — сказала Светлана, хотя у самой уже вспыхнули глаза. — Наверно, полетела бы!.. Интересно же... Я Уэллса читала... Толя, а ты полетел бы?

— Я-то полечу. Пока вырасту — уже спутники будут вокруг Земли летать. И ракета будет готова. Почему же мне не полететь?

— А я бы не полетел, — покачивая головой, негромко сказал Сережа. — Страшно это... Я когда долго гляжу на небо, на звезды и думаю: а ведь это все разные планеты, разные миры... и Земля наша среди них такая маленькая, — то мне так страшно делается... Лучше не глядеть...

— Смешно! — Толя слегка пожал плечами. — А по-моему, ничего страшного нет. А шуму будет с этим делом — на весь мир шуму! Наверно, тех, кто полетит, во всех газетах портреты на первой странице напечатают — и во всех странах. Вот слава-то! Пожалуй, я бы лучше и Смысловым не хотел бы... А вот на Луну! Ух ты! Обязательно полечу! Я не я буду! Ну, а кто трусоват немного, — добавил он, взглянув на Сережу, — тому, конечно, лучше дома сидеть. Надежнее.

Тьма все гуще становилась в тайге. Шорохи пошли по лесу — где-то шелестела листва, где-то потрескивали сучья... В наступившем молчании отчетливо прозвучал глухой голос ночной птицы.

— А вот, как говорят... эта... раньше людей в тайге убивали, — прошептал Антон.

— Ну! — Сережа махнул рукой. — Это когда было-то! Тогда хунхузы по тайге лазили. Охотников грабили, искателей... А теперь кто?

— Теперь? — Толя усмехнулся. — Ха! А что, у нас граница очень далеко? Что, думаете, диверсанты к нам дорогу забыли? Вот недавно рассказывали...

— Какие там диверсанты! — прервал его Сережа, покосившись на девочек. — И что про них на ночь вспоминать! Да и откуда они здесь возьмутся?

Сережа зевнул. Зазевали, глядя на него, и ребята.

— Однако спать пора, — сказал Сережа.

— Ага, спать, — охотно согласился Антон.

— Ох, и уснем же сегодня! Ох, и выс... — начала было Светлана и вдруг, не договорив, испуганно раскрыла глаза и, схватив Толю за плечо, молча указала куда-то во тьму.

Все оглянулись. Там на высоте человеческого роста бесшумно двигался огонек. Он то пропадал, то возникал снова, понемножку приближаясь.

— Папироса... — прошептал замирающим голосом Антон.

— Диверсант... — прошептала Светлана. — Толя, видишь?

Толя пристально глядел на мерцающий огонек и ничего не отвечал. В глазах его была тревога.

— Вы что? — ничего не понимая, спросил Сергей. — Чего вы?

— Кто-то идет к нам... — прошептала Катя. — Папироска...

Но в это время случилось какое-то чудо. Папироска взлетела вверх, а вместе с ней сразу несколько огоньков взвилось в бархатную тьму.

— Тьфу ты! — плюнул Антон. — Пугают только...

А Катя рассмеялась до того, что повалилась на землю.

— Что это? Ну что это? — Светлана нервничала, взглядывая то на ребят, то на бесшумно вьющиеся огоньки.

— Чудаки, — сказал Сережа и пошевелил костер. Пламя заиграло, широко осветив лес.

Толя посмотрел на Светлану через плечо:

— Неужели ты светляков никогда не видела? Толя произнес это небрежно и уверенно, но Светлане показалось, что он сам еле перевел дух. Наверно, неправду говорят они все, чтобы не пугать Светлану.

— Светляки не летают, — недоверчиво ответила она. — Светляки сидят на траве и чуть-чуть светятся. А эти — вон что!

Но Катя успокоила ее.

— Так это где-то не летают, — сказала Катя, — а у нас в тайге сколько хочешь!

А в тайге уже было полно бесшумных, призрачных огоньков. Они реяли в черноте ночи, они вились всюду — от земли до вершин деревьев и выше вершин. Они кружили и в траве и среди спутанных черных ветвей. И уже не разобрать было, где звезды, где светляки. Не то светляки улетели вверх и там мерцают, не то звезды спустились в тайгу и бродят, и летают, и вьются среди черных деревьев.

Катя, все еще смеясь над своим испугом, вскочила на ноги, сняла с Антона кепку и пошла ловить светлячков. Скоро она вернулась к костру и показала Светлане, кто их так напугал. Это был маленький серенький жучок с жесткими крылышками.

— Видишь? — усмехнулся Толя. — Гораздо меньше тебя, так что бояться их не стоит. Не съедят.

— И как это мы сразу не догадались, что это светляк? — сказала Катя. — Как будто мы их сроду не видели! Вот чудно получилось!

— Почему не догадались? — лениво ответил Толя. — Я сразу догадался... Я только на вас удивился. Гляжу — всполошились, задрожали. Умора!

Понемногу ребята успокоились. Они улеглись было прямо на земле, но Сережа, этот упрямый приставала, заставил всех встать и натаскать еловых веток. Еловые ветки — лучшая постель в лесу: они пружинят, не мнутся, не сбиваются в комья и не держат в себе сырости, как листва.

Растянувшись на этой колкой постели, Сережа почувствовал, что он шибко устал и что сейчас заснет, как камень. Но в это время Светлана заохала и заныла:

— Ой, колется до чего! Никак я не могу... Ну никак... Сквозь платье... Колючки железные... Я лучше на земле.

— Нельзя на земле, — сказал Сережа, превозмогая сон, — воспаление легких получишь.

Он нехотя встал, стащил с себя свой испытанный, сшитый из чертовой кожи пиджачок и молча кинул его девочкам. Ребята кто как приютились у костра.

— Не заснуть бы всем, — сказал Сережа, — дежурного надо.

— Спите. Я — часовой! — ответил Толя. Он сидел, обхватив руками плечи, и смотрел в огонь.

— Мама, наверно, не спит... И отец... — прошептала Катя, засыпая.

— Попадет от матери... — пробормотал Антон.

«А мне тоже от тети Надежды...» — уже не в силах что-либо сказать, подумала Светлана.

Толю мучила дремота, одолевала усталость.

«Не смей спать! Не смей спать! — приказывал он себе. — Еще не хватало! Часовой не смеет спать на посту!»

Он вставал, похаживал, поправлял костер, опять садился. Но как только садился, сон охватывал все его тело. Глаза были открыты, но сонные виденья заволакивали их. Томила тоска по дому, по теплой постели. Мама даже занавески наплотно закрывает, чтобы солнце не разбудило, она ведь и сама очень любит поспать утром. А здесь — колючие ветки, дым от костра, с одного бока горячо, с другого холодно... Да еще звери бродят кругом. Зачем, зачем он побежал за этим оленем!.. За каким оленем? Ах да, у которого золотые рога. Из литого золота. Надо же срезать ему эти рога, он сломает их, потеряет...

Толя встряхнул головой. Мысли начинали путаться.

«Хватит! — сказал он сам себе. — Всю ночь, что ли, я один буду дежурить?» Он растормошил Антона:

— Вставай. Твоя очередь.

И улегся на его место, укрывшись Антоновой тужуркой.

12

В совхозе было много хлопот с оленями. Загоняли, считали. Недосчитались многих, и опять партия рабочих ушла в тайгу.

— Как заиграю завтра на кормежку, придут! — сказал Иван Васильич Крылатов. — Хлебушек поманит!

— Посмотрим, — согласился директор Роман Николаич. — А завтра с утра опять облаву устроим. Интересно, Богатырь пришел?

— Нет, не пришел, — покачал головой Иван Васильич. — Ребята теперь расстраиваться будут. На выставку же его хотели...

— А ребята с вами пришли?

У Ивана Васильича была привычка, разговаривая с человеком, глядеть не в глаза ему, а куда-то вдаль. Словно он говорит так, между прочим, а сам думает о чем-то своем или видит вдали что-то очень милое и приятное, от чего ему и отрываться не хочется.

Так же вот раздумчиво, устремив в неведомо какую даль свои голубые глаза, Иван Васильич разговаривал и с директором. Но когда Роман Николаич спросил о ребятах, Крылатов вскинул брови и взглянул на него:

— Ребята? Нет... Со мной их не было. Сначала шли сзади, а потом уметнулись куда-то. Хотел пробрать... Тут облава нужна, а их след простыл! Покричал, покричал...

— Не видать их что-то, — сказал директор, скрывая беспокойство. — Ну-ка, пошлите кого-нибудь домой. Пусть узнают.

Ребят не было. Тревога пошла по совхозу. Расспрашивали друг у друга — кто их видел в последний раз, где их видели... Разговоры, шепоты, догадки, ожидание. Толина мать, Евдокия Ивановна, в слезах ходила от дома к дому и у всех спрашивала, пришел ли кто из ребят. Директор послал за Андреем Михалычем. Но Андрей Михалыч, проводив стадо, остался в тайге искать оставшихся там оленей.

— Выйдут! Попозже придут! — успокаивали друг друга люди. — Не маленькие. В тайге выросли.

В сумерках вернулся Андрей Михалыч, пригнал еще с десяток оленей. Бросились к нему, но и он ничего не слыхал о ребятах. Тут Евдокия Ивановна, браня на весь совхоз мужа, собрала рюкзак, закинула его за плечи и, покрывшись платком, отправилась в тайгу на розыски сына.

Андрею Михалычу сказали об этом. Он задержал ее во дворе у самых ворот:

— Это что же — на прогулку?

— Еще и смеешься! — крикнула Евдокия Ивановна. — Сын погибает, а он смеется!

— Я над тобой смеюсь, — мягко, словно ребенку, ответил Андрей Михалыч. — Ну куда ты на ночь глядя? Сама потеряешься, хлопот наделаешь. Иди домой, иди! Не беспокойся. Наш Толька в тайге не новичок — и сам выйдет и ребят выведет. А где ж ты их сейчас в темноте найдешь? Эх-эх! Плохо у тебя шарики работают. Вот на заре сядем на лошадей и отправимся. Тут и крутятся где-нибудь, не за сто километров ушли. Еще, глядишь, явятся сейчас...

Но ребята не являлись. Тревога нарастала. Антонова мать сидела у Крылатовых и не могла идти домой. Муж пошел на дежурство, сидеть сейчас дома одной — с ума сойдешь.

— С тайгой шутки плохие, — повторяла она, качая головой.

— Ничего, ничего! Пусть привыкают, — отвечала мать Сережи и Кати. — Им тайгу знать надо как следует.

Так говорила она вслух. Круглолицая, широкоплечая, всегда внешне спокойная, Анисья Крылатова не любила показывать людям ни своих огорчений, ни своих тревог. Но про себя повторяла слова: «С тайгой шутки плохи. Ох, плохи!»

Она-то хорошо знала, как легко в тайге пропасть человеку.

А Надежда Любимовна ходила от дома к дому, кричала и плакала:

— Ну эта, наша-то чертячка, куда побежала, а? Ну, куда ее поволокло совсем раздетую, а? Ну, головушка ж ты моя, вот ребята нынче пошли — и все-то им везде нужно, а?! И как я родителям скажу, если что? А?

На заре, когда лишь чуть забрезжило и в лесу обозначились тропы, трое верховых выехали из совхоза — Андрей Михалыч Серебряков, кормач Крылатов и молодой объездчик Алеша Ермолин, пионерский вожатый. У Серебрякова сильно осунулось за ночь лицо, а взгляд стал еще острей и зорче.

— Ничего, ничего, — успокоительно, ласковым голосом повторял Иван Васильич Крылатов. — Найдем. Люди ходят — следы оставляют. А ведь, разбей меня гром, это они своего Богатыря ловят! Из-за него и в тайге остались, не иначе!

И он все так же задумчиво глядел вдаль, будто видя там что-то свое, никому больше не известное. Только морщины на лбу у него стали сегодня немного глубже и улыбка не так охотно появлялась на загорелом лице.

13

Кое-где начали загораться солнечные отблески. Тронутые утренним лучом, раскрывались оранжевые лилии над густой, еще сизой от росы травой.

Крикнула птица вверху. Проснулась белка, тряхнула, пробегая, мокрую ветку дуба. Холодные брызги упали Сереже на щеку. Сережа встрепенулся, поднял глаза.

Недалеко от него стоял олень. Сережа поморгал ресницами, потряс головой, чтобы стряхнуть дремоту, снова посмотрел... Нет, никакого оленя там не было. Это рыжий ствол сосны, освещенный солнцем, стоял среди зеленой листвы.

— Задремал малость, — прошептал Сережа и протер глаза. Он давно уже сменил Антона, который преспокойно проспал все свое дежурство, сидя на пеньке.

Сережа почувствовал, что очень хочет есть. И очень хочется горячего чаю. Но стоит ли так рано будить ребят? Они спали, съежившись на своих зеленых колючих постелях, кое-как примостившись друг к другу. Мысли его снова вернулись к оленю. Как же быть дальше? Так и уйдут? Так и оставят Богатыря в тайге? Его искать теперь в лесу, как рыбу в море. Вот не догадался Сережа взять свой рожок! Может, услышал бы олень знакомый голос рожка, вспомнил бы о кормушках — и вышел бы из леса. Эх, и почему это Сереже в голову не пришло взять рожок!..

«Постой! — вдруг сказал сам себе Сережа. — Рожок не взял! А что, я сделать его, этот рожок, не могу, что ли!»

Сережа встал, нашел белостволую березу и своим острым ножом срезал узкую, длинную ленту бересты. Срезал он ее наискосок — и береста сама так и свернулась в дудочку. Сережа распрямил ее и свернул по-своему: с одного конца широко, с другого — узко. И получился настоящий рожок. Сережа зажал его в левом углу рта и потянул в себя воздух — попробовать: запоет его рожок или не запоет?

И рожок запел. Немного резкие, но веселые звуки полетели в тайгу.

— Что это? — Анатолий вскочил и начал оглядываться кругом. — Кто играл?..

Толя и спал и не спал. Ему было холодно, и колко, и неловко без подушки. И Антон, к которому он подлез под куртку, брыкал его во сне. Услышав рожок, Толя обрадовался — думал, что кто-то из объездчиков нашел их. Но, поглядев на Сережу, понял, что играл он. И сразу омрачился.

— Чего зря шумишь? — сказал он. — Поспать не даешь людям!..

Он хотел было улечься снова, но Сережа торопливо сделал ему знак: не шуми, не шевелись!

Толя притих. И тогда оба они — и Сережа и Толя — отчетливо услышали шорох листвы и тоненький треск сучьев под чьими-то ногами.

— Играй!.. Играй! — оживившись, прошептал Толя. — Играй скорей!

Сережа снова заиграл. Все повторял и повторил один и тот же мотив.

И вот из-за молодых серебряных осинок на поляну, осторожно ступая, вышел олень с пантами на голове. Вышел, остановился. Он стоял и глядел на ребят, будто раздумывая. Влажные ноздри его раздувались, уши торчали настороженно.

— Богатырь! — задыхаясь, сказал Толя. — Вери аркан! Заарканим сейчас! Рога большие — удержим!

— Что ты! — оборвал его Сережа. — Да разве можно за панты арканить? Ведь они сейчас нежные, испортим сразу. Его так гнать нужно!

Сережа молча схватил аркан, стараясь не слишком шуметь. Они с Толей бросились в кусты, и обход оленю.

Катя, протерев глаза, увидела лишь голубую Толину рубашку, мелькнувшую в кустах. «Богатырь! Богатырь!» Кто это кричал? Или ей приснилось? Но, увидев, что ни Толи, ни Сергея нет, поняла, что ребята увидели оленя. Проворно вскочив, Катя крикнула:

— Светлана! Антон! Богатырь пришел! — и побежала, поправляя на ходу свой измявшийся пестрый сарафанчик.

Светлана слышала все эти крики. Но было еще рано. Да и солнышко так славно пригревало спину, что не хотелось вставать.

Внезапная мысль заставила ее вскочить: «Все ушли? Я одна?»

Но тут же и успокоилась. По другую сторону костра лежал Антон и спал, будто у себя в кровати. Маленькая пепельная бабочка села ему на нос, помахала крылышками, потом перешла на губы — Антон спал и ничего не слышал. Светлана зябко повела плечами. Сейчас бы чаю горячего, вчерашнего лимонника — хоть один глоток!

— Антон! — крикнула она. — Теленкин! Телятина!

Антон спал. Светлана подошла к нему и вытащила ранец из-под его головы. Антон проснулся, удивленно поглядел на Светлану, схватил ранец, сунул его под голову и снова заснул.

— Нет, врешь! — закричала Светлана. — Уж я тебя разбужу! Вот сейчас возьму головешку да подпалю тебе пятки! Слышишь?

Антон не слышал.

— Я головешку беру, слышишь?

Светлана подошла к костру и увидела, что если бы и захотела выполнить свою угрозу, то не смогла бы — костер погас. Она с новой энергией принялась тормошить Антона:

— Антошка-картошка, телятина недожаренная! Вставай, разжигай костер! Ну!

В голосе ее послышались слезы досады. Но Антон спал. Ругая Антона, Светлана принялась накладывать сучья в костер. Она старалась делать все так же, как делали вчера ребята. У нее ничего не получалось: костер разваливался. Светлана готова была бросить все, но хотелось горячего чаю. Так хотелось чаю, что она опять торопливо, закусив губу, взялась укладывать сучья. Ну вот, кажется, получается...

В Сережином пиджачке, в кармане, нашлись спички. Светлана подошла к березе.

— Дай мне, пожалуйста, бересты, береза! — вежливо поклонилась ей Светлана. — Мне, видишь ли, надо разжечь костер!

И запела полузабытые, но очень любимые стихи из «Гайаваты»:

Дай коры мне, о береза,

Желтой дай коры, береза!

Светлана оторвала большой кусок бересты.

— Спасибо тебе, береза!

Разжечь костер! Да, это не так просто — разжечь костер тому, кто умеет зажигать только примус или керосинку. Костер-то, пожалуй, еще и не захочет гореть!

Но костер загорелся. Светлана заботливо очистила канавку, окружавшую костер, — она помнила, как вчера начала дымиться и тлеть трава. Костер хорошо разгорелся. И Светлана этому так обрадовалась, что принялась плясать около него, прихлопывая в ладоши:

Кто в тайге разжег костер?

Это я сама!

Кто такой зажег костер?

Это я сама!

Ну, уж если она разожгла костер, то, может, и чай вскипятить сумеет?

Светлана сняла с жердочки туфли, сушившиеся всю ночь над огнем. Но это уже были не туфли, а какие-то жесткие, скорченные уродцы — слишком жарко им было около огня. Кое-как размяв, Светлана надела их, взяла брошенный Сережей котелок и пошла вниз, к бочажку.

«А вдруг там какие звери?» — подумалось ей.

Но то, что очень страшным казалось ночью, сейчас выглядело совсем иначе. Солнце светило так ярко, листва так свежо зеленела, бурундуки перекликались так весело!

Гремя котелком и напевая, Светлана спустилась в каменистый распадок. Голубой бочажок светился среди камней. Цветущая розовая таволга заглядывала в прозрачную воду.

— Как хорошо! — прошептала Светлана. — Ну как хорошо в тайге! А говорят — страшно. Чего страшного?

Зачерпнув воды и прихватив с собой веточку пушистой таволги, Светлана благополучно выбралась наверх. Тут все было по-прежнему: костер горел, Антон спал.

— Ладно, спи, телятина! — проворчала Светлана. — Без тебя управлюсь!

С большим трудом она подвесила над огнем котелок. Чуть-чуть обожглась, немножко подпалила платье, но все-таки котелок висел над огнем и в нем плавали листья и кусочки стебля лимонника. И Светлана снова заплясала, прихлопывая в ладоши:

Кто в тайге костер разжег? Это я сама! Кто повесил котелок? Это я сама!

А быстрые мысли уже рисовали, как она приедет домой, как будет рассказывать всем — и маме, и папе, и всем ребятам в классе, — какая она таежница.

«Пока лимонник варится, посмотрю, что у меня тут...»

Светлана развязала фартук и развернула его. Раскрыла папку для растений. Куча листьев и скомканных цветов, большой оранжевый трут, кусочек нежно-серой коры бархатного дерева, ветка чозении — красивой раскидистой ивы, маньчжурский орех в толстой зеленой оболочке... Все очень интересные и нужные вещи. Только вот листья и цветы совсем смялись... Может, расправить их? Или выкинуть? Светлана уже много цветов бросила по дороге. Эти тоже придется бросить. Но ветку чозении, и бархатную кору, и этот оранжевый плюшевый, необыкновенной красоты трут — ни за что! Это она обязательно повезет во Владивосток!

Светлана собрала свои богатства и снова завязала в фартук. Узелок получился легкий, но большой — уж очень этот трут занимал много места. А зато когда она принесет его в школу, вот как все удивятся и залюбуются им!

Вода еще не успела закипеть, как из кустов показались, один за другим, Толя, Катя и Сережа. Они шли, раздвигая высокую, по грудь, траву.

— Не догнали? — Светлана покачала головой. — Я так и вижу. А я костер разожгла, чай грею, ага!

— Не вскипел еще? — спросил Толя, сразу садясь к костру.

— Почти догнали, почти! — горячо говорила Катя. — А он взял да перебежал через речку! Раз в воду — и все! И ходит по той стороне. Просто смеется над нами! И не дается и не убегает!

— Упал я из-за него, — проворчал Сережа, — штанину разорвал...

— Такая противная скотина! — сердито сказал Толя. — Убегать — так убегал бы совсем, голову бы не морочил! А то — и в распадок, и на сопку, и вокруг сопки! Даже во рту все засохло, как гонялись за ним!

— А там, в распадке, камни — во! — подхватила Катя. — С камня на камень за ним скользим, падаем... Смех! Толька три раза упал...

— А ты сколько? — прервал ее Толя.

— А я и счет потеряла! Упаду — вскочу, опять упаду! Ох, и погонял же он нас!

— Да, кабы Сергей аркан отдал — поймали бы, — сказал Толя.

— В другой раз отдам, — ответил Сережа. — Чай вроде кипит?

Тут проснулся Антон.

— Кипит? — спросил он, протирая глаза. — Давайте... эта... чай пить.

— Ага! Чай пить! — накинулась на него Светлана. — Как костер разжигать, так он спит!

Позавтракали остатками вчерашнего хлеба и пирога.

У Антона из сумки выудили еще булочку. Он отдал ее нехотя и сказал, что больше у него ничего нет.

— А как же дальше? — Светлана затревожилась. — А обедать-то что будем?

— Э! До обеда далеко, — махнула рукой Катя.

— Обедать мы домой придем, — сказал Толя.

— Раз Тольян сказал, значит, так и будет, — успокоился Антон. — Правда, давай, Тольян... как его... к дому.

— А если бы Сережа не промазал, — сказала Катя, снова вспомнив об олене, — если поймали бы... то куда повели бы? Мы же и сами куда идти не знаем!

— Ты не знаешь, а Тольян знает, — возразил Антон. — Вот и эта... и его повели бы!..

А у Толи было неспокойно на душе. Он сказал, что к обеду придут домой, однако совсем не знал, как он выведет ребят из тайги. Послушаться Сергея, идти по реке? А что тогда скажут ребята? Скажут, что Сергей лучше знает тайгу, что Сергей вернее соображает... Ну уж нет! Толя сказал, что выведет ребят из тайги, и он выведет!

Только вот куда идти?

Но, приглядевшись к окружающим сопкам, Толя вдруг начал что-то припоминать. А ведь, кажется, они с отцом здесь были... Вот эту базальтовую вершину и на ней три искривленных дубка он видел, определенно видел!

И вдруг вспомнил. Да! Они с отцом проходили здесь. Мимо голой вершины, мимо трех дубков. Отец еще ему заметку показал — стрелку, высеченную на скале. Подойдут поближе — он найдет эту стрелку. А там где-то и тропка прямо на лесозавод. Эх, почему он тогда не поглядел как следует, откуда начинается эта тропа?..

Ну, ничего. Где-то здесь... Теперь он знает, куда идти.

Ребята уже собрались в путь. Сережа и Антон тщательно затаптывали костер.

— Получше затаптывайте, ребята, — сказал Толя. — А то можем тайгу запалить. И — за мной, ребята!

— Ну, что я говорил, а? — закричал Антон. — Тольяну тут все эти... тропы известны. На лесозавод!

— Ты тут ходил? — спросила Катя у Толи.

— Значит, ходил, если тропу знает, — возразила ей Светлана.

— А я бы пошел по реке, — сказал Сережа.

— Ну и ступай один! — ответил Толя.

— Не ходи один, не ходи, Сергей! — вступилась Катя. — Нельзя по тайге одному ходить!

— Да ведь я не спорю... — Сережа вздохнул. — Только вот оленя не поймали. Он там, на берегу остался.

— Да он ушел давно! — возразила Светлана. — Будет он тебя ждать! И вообще ты, Сергей, помешался со своим Богатырем. По всей тайге, что ли, теперь за ним бегать? Тут и так туфли совсем соскакивают!..

И снова Толя Серебряков, отважный вожак, повел свой отряд. Ребята шли гуськом. В тайге ходить рядом трудно, а порой и невозможно — так густо и высоко растет трава, так, сплетаясь ветвями, тесно стоят кусты и деревья.

14

Идти становилось все труднее. То и дело преграждали путь старые корни, жестко перекрутившиеся на земле. Ложилось на пути упавшее дерево, давно заросшее мхом и насквозь прогнившее, — надо обходить его или перелезать, но наступать на него нельзя — провалишься в сердцевинную труху. Вставали на пути старые елки с низко опущенными ветвями, на которых, словно седые бороды, висели длинные белесые лишайники — надо или подлезать под эти ветки, или далеко обходить их.

Давно прошли и базальтовую вершину и три кривых дубка. Толя осмотрел базальты, но что-то никакой стрелки не нашел.

Все меньше солнца проникало в лес, смыкались кроны над головами, тесней обступал подлесок. Огромные пихты, кедры, березы, тополи переплелись вверху ветвями, загородив небо. Среди их высоких, стройных стволов все гуще теснились черемуха, сирень, орешник. Дикий виноград опутывал их ветки, завиваясь красивыми гирляндами. То здесь, то там в сыром и теплом зеленом сумраке висели, как толстые змеи, лианы актинидии аргуты.

Вскоре подступил и подлесок. Это как бы третий ярус леса, самый низкорослый и самый опасный для путника. Начались заросли ежевики, дикой малины, шиповника. Аралия — чертово дерево, — вся унизанная колючками, топорщила свои узорные ветки, будто стараясь побольше занять места на земле. И все это было заплетено цепкими лианами актинидий и лимонника... Идти стало невозможно. Тайга захватила в плен путников и закрыла все выходы: Это было бестропье.

Понятие о тропе бывает разное. Иногда тропа — это ясно протоптанная дорожка, которую никак невозможно потерять. Она вьется через поля, луга, леса и перелески, она ведет к броду на реке и выбегает на тот берег, все такая же ясная и отчетливая.

В тайге тоже бывают натоптанные тропы. Бывают же и такие, на которых трава по пояс или папоротники до плеч. А бывают и вовсе как щели. В зеленом непроходимом массиве леса, сплошь заросшие травой и заметные лишь опытному глазу охотника, биолога или ботаника, бродящего в тайге по своим делам. Но если есть такая тропа под ногами, ничего не страшно. И очень страшно человеку попасть в такие чащобы, где нет никакой тропы.

Ребята сначала отводили руками колючие, преграждающие путь ветки. Обходили, проползали под тяжелыми сучьями. Это мучило, утомляло, раздражало. Но они все-таки шли. Они шли молча, их понемногу начинало охватывать отчаяние.

Вскоре лианы, крепкие, как ремни, совсем заплели путь. Сначала ребята пытались рвать их руками, но скоро ладони стали очень болеть, и силы не хватало выпутываться из этих зеленых сетей.

— Доставай ножи! — сказал Сережа. Антон тряхнул ранец и достал из него столовый нож.

— А вилки нету? — спросил Толя.

— Молчи! — вдруг закричала на него Светлана. — Смеешься только! А ты и такого не взял! Мальчишка тоже, таежник!

— Он, эта... — возразил ей Антон. — Ну, может, забыл ножик взять... мало ли... Чего это ты?

— Ага! — Светлана, измученная до потери всех своих небольших сил, негодовала. — Ножик забыл, спички забыл, костер окопать забыл!.. Таежник — за отцовской спиной!

— Покричи, покричи! — сказал Толя. — Оставим вот здесь — тогда и покричишь.

— «Оставим»! — передразнила его Светлана. — Сам-то выйди сначала! Где он, твой лесозавод? Ну где? Ты же все тропы знаешь!

Сережа и Антон резали лианы, пробивали проход. Катя ломала ветки своими маленькими крепкими руками. Толя помогал им. Но он уже не был впереди. Что же делать впереди, если у Сережи в руках острый нож, а у него нет ничего?

Ребята, то один, то другой, все чаще падали, поскользнувшись на сырой траве или запутавшись в изогнутых корнях. Падая, хватались то за колючую ветку малины, то за еще более колючую аралию и потом долго вынимали друг у друга занозы из ладоней. А тут еще надоедали клещи, которые ползли на них с кустов, с высокой травы. Все время надо было или давить, или стряхивать их с себя.

Сережа устал пробиваться сквозь это страшное, душное, полное неистового цветения бестропье; остановился, снял кепку и вытер ею вспотевшее и осунувшееся лицо.

— Если бы хоть мы знали, куда идем, — сказал он, — а так что же? Вроде никакого толку!

— Да я знаю! — нетерпеливо оборвал его Толя. — Я же знаю! Вот так против солнца, напрямки! Я же знаю! Мы же вышли тогда с отцом на лесозавод!

— Знаешь ты, как же! — закричала Светлана со слезами. — Ничего ты не знаешь! Просто завел — и все! И все мы тут останемся и помрем!

И легла на землю.

— Светлана, вставай! Что ты? — испугалась Катя. — Вставай же!

— Не встану, не встану! У меня ноги не идут больше!

— Значит, как... эта... Так и будешь лежать? — удивился Антон.

— Да! Да! — уже плакала Светлана. — Так и буду лежать! Умру здесь — и все!

— Ходи тут с девчонками! — проворчал Толя и отвернулся. — Дайте мне ножик, я пойду вперед.

Но Сережа не дал ему ножа.

— Какой толк? — повторил он. — Еще десять шагов или двадцать, а там что?

— Да ведь Тольян же... — начал было Антон, — он же на лесозавод...

— Откуда тут лесозавод? Совсем непохоже... — тихо сказала Катя, и Толя почувствовал на себе ее долгий, странный, задумчивый взгляд.

Сережа, ни слова не говоря, сбросил с себя пиджачок, кепку, снял сапоги.

— Стойте тут, — сказал он.

Отойдя в сторону, он поднялся по каменной гряде и полез на высокую липу. Сережа лез все выше и выше... Вот уже достиг кроны, растянулся на большом суку и покачивается на нем под верховым ветром.

Ребята следили за ним, не отрывая глаз. Светлана села и, вытерев слезы, со страхом глядела, как покачивается вместе с веткой Сережа.

— Если Сергей упадет, я тебя убью! — сверкнув глазами, сказала она Толе.

Толя пожал плечами: что можно ответить этой глупой девчонке? К тому же он так устал, что и отвечать не хотелось.

Но Сережа не упал, только, слезая, ободрался немножко о жесткую кору.

— Река направо, — сказал он, надевая сапоги и неизменный испытанный свой пиджачок, — к реке пробиваться надо. Кабы сразу к реке пошли, лучше было бы. Сейчас речки мелкие, а русла широкие. Так бы прямо по краешку...

— Пошли к реке! — Светлана встала. — Выкупаемся, напьемся. Только бы выдраться отсюда!

— Выдеремся! — ободрил ее Сережа.

— В бой с тайгой! — крикнул, размахивая ножом, Антон. — Пробивайся, ура!

— Не понимаешь... — начал было Толя. — Это же в другую сторону!

Но Сережа повернул вправо. Антон последовал за ним. И как-то так случилось, что у Толи даже и не спросили — пошли, и все. И Толя молча шел сзади всех, по уже проложенной ребятами дороге. Он только ветки отводил рукой от лица да старался не споткнуться о камни или о корни.

«Ну и ладно! — сердито думал он. — Не все же мне идти впереди. Пускай и они потрудятся».

Однако самолюбие его возмущалось. Никто даже и не посоветовался с ним, вот как пошло! Ну и ладно, пусть идут впереди, пусть узнают! Они думают — это легко: впереди ходить!

Продирались молча. Светлана больше не плакала. Она как-то вдруг поняла, что ни плакать, ни жаловаться она сейчас не имеет права. Разве ей одной трудно? Всем трудно. Вот и Катя идет, закусив губу и наморщив лоб.

— Почему ты молчишь? Каменная ты, что ли? — спросила Светлана.

— А что, разве обязательно кричать надо? — спокойно ответила Катя.

Ее, как видно, ничто не смущало. Ну, заблудились так заблудились. Поплутают немного — и выйдут. Устали? Отдохнут. Есть нечего? А какая ж беда? Потерпят!

Светлана зацепилась за когтистую ветку аралии. Розовый клочок рукава остался на ветке, а на руке закраснелась царапина. Светлана вскрикнула было, но тут же умолкла, зажав рукой царапину. А и правда, что же кричать? И у Кати царапины, и у Толи, и у Антона... Только Сережу охраняет и защищает его волшебный вылинявший пиджачок из чертовой кожи.

«А мы еще над этим пиджачком смеялись!» — подумала Светлана.

А когда это было? Еще вчера утром... Это было очень давно. Тогда они были дома, они были сыты, веселы. И никто не думал, что придется им так мучиться. Но пусть бы помучиться, да все-таки прийти домой. А так ничего неизвестно, ничего неизвестно...

— А вдруг мы и до вечера к дому не придем? — сама боясь поверить такому предположению, спросила Светлана.

Она ждала, что Катя засмеется и немедленно отвергнет это предположение. Но Катя только чуть-чуть повела бровью и сказала:

— Может, и не придем.

— А как же тогда, опять в тайге ночевать?

У Светланы от тоски заныло под ложечкой.

Но Катя была все так же тиха и спокойна, она упрямо продиралась сквозь кусты, рвала актинидии, а когда большие ветки преграждали путь, поднимала эти ветки и пропускала Светлану вперед.

— А какая ж беда? — ответила Катя. — Ну и заночуем.

Светлана умолкла. И, кое-как скрепив сердце, молча помогала ребятам продираться сквозь подлесок.

Веселым был один только Антон Теленкин. Он чувствовал себя героем. Он идет с Сергеем плечо в плечо, он вместе с Сергеем рвет и режет лианы, он впереди, он прокладывает путь! Руки его болели от шипов и занозин, на мочке правого уха запеклась кровь — чертово дерево рвануло своей колючкой. Но все это ничего! Он сильный и отважный — вот как он сплеча бьется с тайгой! А то все «телятина»! Вот вам «телятина»! Если бы не «телятина», может, и не выбрались бы из тайги!

Понемножку начало светлеть. Стали встречаться полянки. Они были полны цветов. То глядели из травы крупные, мохнатые темно-лиловые колокольчики, то маленькие лилии, красные, как огоньки. То выглядывали из-под кустов «кукушьи башмачки» — розовые, голубые, лиловые с желтым... Они, словно нежные, воздушные лодочки, качались на тонких ветках.

Но Светлана только глядела на все эти волшебные цветы и уже не пыталась собирать гербария.

«Потом как-нибудь, — думала она. — Всего, всего наберу отсюда! И веток разных: с ребристой березы и с черной березы, и с бархатного дерева, и с диморфанта... А еще, говорят, какое-то каменное дерево есть...»

— Сережа! — закричала она. — А какое это — каменное дерево?

— Попадется — покажу, — ответил Сергей.

— А почему оно каменное?

— Твердое очень. Говорят, из него гвозди делать можно.

— А какой это — ильм? Вот это ильм?

Она загляделась на красивое раскидистое дерево и тут же, споткнувшись о корень, упала на колени.

Ребята рассмеялись, хоть и было им не до смеха.

— Глядите — ильму в ноги кланяется! — закричал Антон.

— Кстати, это не ильм, — заметил Толя. — Это обыкновенная осина.

— Осина? Такая огромная?

— Ну и что ж? Здесь все огромное.

Внезапно тайга расступилась и выпустила ребят из душного, тяжкого зеленого плена. Помучила, попугала — пусть знают они, что с тайгой шутить нельзя, — и отпустила.

15

Ребята, ободранные, в царапинах, усталые, вышли на открытый, светлый берег маленькой шумящей речки. Речка эта, полная острого солнечного блеска, бежала посреди широкого каменистого русла, над которым поднимались отвесные берега. Стаи серо-голубых бабочек вились над водой и отдыхали на мелкой гальке. А у самой воды, на серых песчаных отмелях, сидели большие бархатные павлинье-синие махаоны. Они медленно закрывали и раскрывали свои мерцающие крылья, будто синее пламя тихонько полыхало над рыжими отмелями. У Светланы зашлась душа от восторга.

— Ой, какие! Ой, какие! Одну поймаю, а?

— Пока до дома дойдем — изомнешь всю, — отсоветовала Катя. — Мы потом вместе поймаем.

— Да я вам хоть двадцать штук поймаю! — сказал Антон.

Он уже был героем в душе, он уже все мог и все умел! Ведь когда они выбрались из чащи, даже молчаливый, неласковый Сергей сказал ему: «А ты молодец!»

Ну, уж если Сергей похвалил, так это что-нибудь да значит!

— Так по берегу и пойдем? — спросила Катя, после того как все они отдохнули у светлой воды, умылись и напились.

— Да, — ответил Сережа.

Они выбрались наверх и пошли по кромке зеленого берега. Тут Светлана стала заметно отставать.

— Ты что отстаешь? — спросила Катя. — Устала?

— Туфли соскакивают, — расстроенно ответила Светлана.

И в самом деле, размокшие ее туфли скоробились за ночь, а потом снова размокли в сырой траве и болотцах бестропья. Они уже совсем были не похожи на те легкие городские светло-желтые туфельки, в которых Светлана вчера утром убежала в тайгу.

— Подумаешь — туфли соскакивают! — сказал Толя, услышав их разговор. — Нежности девчонские.

— Ничего не девчонские! — ответила ему Катя. — Попробовал бы ты походить в таких туфлях! — И тут же закричала: — Сергей! У Светланы с туфлями беда, идти не может!

Сережа не сказал, что это девчонские нежности. Но он вытащил из своего глубокого кармана веревочку, разорвал ее пополам, а потом этими веревочками привязал туфли к ногам Светланы.

— Ну, как? — спросил он.

Светлана сделала несколько шагов. Это была очень смешная и странная обувь, но Светлана сразу ободрилась.

— Как бродяга! — засмеялась она. — Ну, пускай, зато крепко держатся!

Идти было легко, чуть под уклон. Солнце затянуло каким-то сизым маревом, и оно не припекало, как с утра. Ребята снова умылись у ручья, напились и еще раз умылись. Шли бодро. Светлана уже не отставала. Туфли, перевязанные веревочкой, держались крепко, а носки, которые все сбивались в комок, она бросила по дороге. Только хотелось есть.

— Эй, Антон! — первая начала Катя. — А у тебя еще ничего не осталось в сумке?

— Ножик остался, — пробурчал Антон.

— Сам ешь, — сказала Светлана.

И снова умолкли. Когда в животе пусто, тут не до разговоров. Так и шли шаг за шагом, может, полчаса, может, час... Наконец Толя не выдержал:

— Что же, до каких пор так идти будем?

— Пока к морю не придем, — ответил Сережа.

— А тебе что, снова в бестропье захотелось? — Светлана сердито посмотрела на Толю.

Она вспомнить не могла о тех страшных часах, когда отчаяние охватывало ее и уже казалось, что все они так и останутся навеки среди стволов, листвы, корней и колючек. Кто бы их разыскал там?

— А к морю придем — тогда что? — спросила она у Кати.

— Ну, тогда уж не страшно! — Катя тряхнула головой. — Совхоз ведь на берегу стоит — так сегодня или завтра, а по берегу обязательно домой придем!

— А может, эта... как его... — сказал Антон, — может, рыбаки подхватят. Тогда прямо на катере!

— Ну, смотрите, ребята, чтоб никуда от речки! — сказала Светлана и вздохнула. — Пусть уж лучше долго...

— Стой! — вдруг прошептал Сережа и, остановив ребят, показал рукой на тот берег.

На том берегу, среди кустов цветущего жасмина, под красивыми, крупными деревьями, в солнечной рябой тени ходил их Богатырь.

— Ах, бродяга, бродяга... — прошептал Сережа не то с радостью, не то с отчаяньем. — Да что ж с тобой делать?!

— Ловить надо! Ловить! — с азартом подхватил Антон. — На тот берег! Забегай! Как его... арканом!

— Вы, наверно, с ума сошли с этим зверем! — с досадой сказал Толя. — Тут не знаешь, как домой добраться, а они... — голос у него подозрительно задрожал,— а они... Вот скажу Алеше-вожатому... когда придем... достанется вам тогда всем!

Но никто не слушал его. Ребята в азарте спустились по крутому берегу в русло, на отмель, почти ссыпались туда вместе с галькой и камнями. Сунулись было вброд, через речку, но она оказалась такой бурной, что сшибала с ног.

— Давайте Антона поперек речки положим и перейдем! — смеясь, предложила Катя.

Антон опасливо оглянулся. Но, увидев, что все смеются, засмеялся тоже.

— Ох, что же сделать?! — нервничала Светлана. — Ну, как же нам, а?

Сергей сел и стал снимать сапоги. Вдруг Катя подбежала к нему и схватила его за руки:

— Ну уж нет! Ты один уйдешь, а мы?

— Нет, уж! — закричала и Светлана. — Мы без тебя не останемся.

— Эх! — Сережа с досадой махнул рукой и встал.

— Иди, если хочешь, Сергей! — отозвался сверху Толя. — Я с ними побуду.

— Значит, пусть он один Богатыря ловит, да? — ехидно спросила Светлана. — А мы тут с тобой друг друга будем сторожить?

Теперь Светлану раздражало каждое слово Толи. Она забыла, что еще только вчера мечтала о его дружбе; сегодня ей уже была не нужна эта дружба. Пускай ребята считают, что он у них самый умный и самый отважный. А Светлана вот не считает!

Толя ничего не ответил ей. Он только небрежно пожал плечами и не спеша пошел дальше по высокому берегу.

Толю одолевала тоска. Живот подводило, болела голова. И нестерпимо хотелось домой! Веселые дни, спокойные ночи, игры с ребятами, горячие щи на столе... И мама — вечно хлопотливая, вечно встревоженная: не озяб ли Толя на улице, или, наоборот, не напекло ли ему голову солнце, не голоден ли он, не болит ли у него что-нибудь... Смешно это, конечно, ведь ему не семь лет, а вдвое больше. Но все-таки как хорошо около мамы! Если бы она его сейчас увидела!

Толе стало душно от подступивших слез. Домой, домой! Чтоб он пропал, этот Богатырь!

Он отвернулся в сторону, вытер слезы — как бы ребята не увидели! — перекинул сумку с одного плеча на другое. Что-то стукнуло в сумке. Записная книжка там, что ли?

Толя открыл сумку, заглянул в нее. Неужели?! Толя боялся поверить своим глазам. Шоколад! Да, конечно, шоколад, большая плитка шоколада лежит у него в сумке! Давно, еще с месяц назад, к ним из Владивостока приезжал дядя, отцов брат, он тогда подарил по плитке шоколада маме и ему, Толе. Толя в тот же день съел свою плитку, а мама свой шоколад убрала, берегла зачем-то. И когда же она успела положить его в сумку? Видно, когда Толя бегал умываться. А он и не знал! Вот счастье, а? Когда Марина Раскова и Полина Осипенко шли десять дней по тайге, они ели лишь по маленькой дольке шоколада в день — и ничего, выдержали! Ну, уж и Толя теперь выдержит!

Шоколад хороший, сливочный, толстый. Сразу его съесть или отламывать по квадратику?

«А как же... ведь им тоже надо?..»

Эта мысль сразу убавила радости.

Конечно, он должен поделиться с ребятами. Об этом не может быть и спора. Сережа разделил свой последний хлеб — так разве он, Толя, поступит иначе?

Толя стал считать квадратики. «Ну, если им но два, а себе четыре?» Толя отломил четыре квадратика и как-то внезапно, совсем неожиданно, съел их. Это было так вкусно, так сладко! Но проскочили эти кусочки так незаметно, что Толя даже и не очень распробовал.

— Богатырь еще здесь? — крикнул снизу Сережа. Его было еле слышно из-за шума ручья.

Толя пригляделся. Да, там впереди, на том берегу, все еще ходил этот проклятый олень.

— Здесь! — ответил он.

И снова занялся шоколадом. «Съем еще два и больше не буду. Остальные — им».

Но когда съел еще два квадратика, то ребятам осталось не поровну: их четверо, а квадратиков шесть. Тогда Толя съел еще два. А потом и остальные съел.

«Ну что им по одному квадратику! Ведь одним квадратиком все равно не наедятся!»

И, стараясь поскорее забыть об этом, он поглубже засунул в карман тугую блестящую бумажку от шоколада.

Между тем ребята все пытались перейти строптивую речонку. То один совался в воду, то другой.

— Эй, смотрите... эта... как его!.. — закричал вдруг Антон, указывая вперед. — Дерево!

Он увидел мост. Старое дерево, сломанное бурей, лежало над речкой, уткнувшись ветвистой головой в противоположный берег.

— Ой, а как же?.. — смутилась Светлана.

— Боишься? — спросила Катя.

— Да высоко очень... И держаться не за что...

— Ничего, пройдем!

А Сережа уже переходил на ту сторону по упавшему стволу. Ствол был кривой и трухлявый, и Сережа хотел сам проверить, можно ли по этому мосту перейти, выдержит ли он.

Толя с тоской и раздражением смотрел на Сережу.

«Бросьте вы этого оленя! — хотелось ему крикнуть. — Домой пойдемте, домой!»

Однако ему тотчас представилось, как ребята поймают Богатыря и как потом будут дразнить Толю и напоминать ему, что он, будто маленький, просился домой. И Толя крикнул совсем другое:

— Живей, ребята! Живей на переправу! Вон он ходит... Вон он, я его вижу!

Вслед за Сережей собрался переходить Антон. Он уже теперь никак и нигде не хотел быть последним. Он весь подобрался, поправил кепку, поясок, приладил половчее свой ранец и хотел было ступить на дерево. Но Катя оттолкнула его:

— Дай-ка я!

И, еле касаясь ствола, она побежала, балансируя руками, не то напевая, не то приговаривая:

Шла коза через лесок,

Через узенький мосток.

По мостку коза бежит,

Под козой мосток дрожит!

— Вот слетишь в речку, так сама задрожишь! — проворчал Антон.

Но Катя уже ухватилась за ветки и легко спрыгнула на тот берег.

— Ну, а теперь я, — сказал Антон.

Он снова поправил кепку, потрогал поясок, проверил, хорошо ли держится его ранец за плечами, и пошел.

А Светлану в это время опять привлекли бабочки. Это были необыкновенные бабочки, серебристые, белые, с темными пятнами на крыльях и медленным полетом. Бабочки эти сидели у самой воды, раскрывая и закрывая крылья, словно маленькие серебристые веера. Светлана подошла совсем близко — бабочки сидели все так же спокойно, будто и не видели ничего. Светлана присела около них на корточки — вот они, прямо под рукой, хватай — и все!

Но лишь Светлана протянула руку, бабочки взлетели, а две или три неожиданно сели на воду и поплыли среди сверкающих струй.

— О... ой... — только и могла вымолвить Светлана и, полная любопытства, прямо в туфлях, давно потерявших и цвет и форму, сунулась в воду. — Утонут же!

Она бросилась спасать бабочек, но они вдруг нырнули под воду. Светлана выпрямилась, онемев от изумления. А серебристые бабочки, вынырнув из воды, как ни в чем не бывало взлетели на воздух.

— Вот так да... — начала было Светлана, — вот это да...

Тут ее что-то легонько стукнуло по голове. Светлана поглядела наверх. Как раз над нею по стволу проходил Антон. И так случилось, что хоть и долго он собирался, чтобы благополучно переправиться, однако недоглядел, что сумка у него плохо застегнута. И только пошел он по стволу, как эта проклятая сумка расстегнулась и все, что там было, посыпалось в воду: столовый нож, спички, баночка с солью и — позор! — несколько пестрых конфеток. Одну из них Светлана в недоумении сняла со своей обвисшей шляпки.

— Карамель! Яблочная! А, Телятина, а говорил, что у тебя в сумке нет ничего. Ага? Один столовый ножик? Ага?

Антон, красный, как спелая клубника, не помнил себя от смущения. Он молча перешел через этот кривой и опасный мост и даже не заметил, какой он кривой и опасный. Соскочив на землю, он отвернулся от Кати и Сергея, застегнул сумку и стал задумчиво смотреть на дальние сопки, на синие каменные вершины, выступающие из зеленого океана тайги.

— Давай теперь ты переходи! — крикнул Сережа Светлане, будто ничего не случилось. — Тихо иди, я тебе руку подам.

Светлана с громким визгом ступила на бревно. Она скорее переползала, а не переходила. То на коленках ползла, то на животе, то опять на коленках. Она старалась не глядеть вниз, но журчанье воды не давало ей забыть, где она находится. Была минута, когда Светлана вдруг замерла и почувствовала, что если она сейчас шевельнется, то обязательно полетит вниз. Закрыв глаза, она переждала эту минуту и снова тронулась вперед.

Но вот и берег. Вот и руку протягивает ей Сережа. Наконец-то он кончился, этот страшный мост!

— Толя, а ты там останешься? — крикнула она, едва ступив на берег. — Чего ждешь?

— Смелый в опасности идет или первым, или последним! — ответил Толя и смело ступил на бревно.

Толе приходилось переходить по таким «мостам», отец не раз водил его за собой. И никто не знает, как эти переходы заставляли Толю страдать. Он боялся высоты, ему хотелось кричать от страха... Но что было бы, если бы он закричал при отце! Отец стал бы презирать его, он и так считает Толю неженкой и белоручкой. И Толя молчал, стиснув зубы. Пусть пошатнется, упадет, разобьется о камни, но не закричит. Чувствуя на себе острый, чуть-чуть жесткий взгляд отца, он переходил через ручьи, ловил змей, влезал на деревья и, глубоко затаив внутреннюю дрожь, с внешним спокойствием прислушивался к реву медведя. Он научился крепко держать себя в руках, и теперь, в эту минуту, когда все ребята глядят на него, Толя понял, как он благодарен отцу.

Толя ловко и быстро прошел по бревну. На середине «моста» он даже остановился поправить шнурок ботинка.

Перейдя через ручей, Толя молодцевато соскочил на берег и оглянулся: видели, как надо ходить? Ребята глядели на него с одобрением.

И лишь Катя посмотрела на Толю длинным, задумчивым взглядом, словно знала что-то и не хотела сказать и словно еще не верила тому, что знала...

Толе от этого взгляда стало не по себе. Что она думает о нем? Что она подмечает? Что ей не нравится? Он уже несколько раз встречал этот странный, какой-то подозрительный ее взгляд. Не зная, на чем сорвать досаду, Толя пристал к Антону:

— Вот так Антон! Спрятал конфетки-то, а? Антон покраснел еще гуще. Девочки засмеялись:

— А нам все-таки хоть одна конфеточка да досталась!

Но Сережа вступился за Антона:

— Хватит, ребята! Не трогайте. Он же и сам понимает!

— Гляди... эта... как его...— залепетал вдруг Антон. — Богатырь пить пошел!

Олень вышел из чащи, пересек открытую полянку и спрыгнул с крутизны в русло ручья. Его рыжее отражение мелькнуло в зеленой заводи.

— Ладно, — приостановившись, сказал Сережа, — сейчас и мы спустимся. Так по распадку его и погоним... Только тихо, не пугать! Вроде как мы его не загоняем, а так просто идем.

Ребята, один за другим, осторожно спустились и распадок. Впереди легким, неспешным шагом уходил от них олень, красуясь своими большими, прекрасными пантами.

— Такого — упустить! — прошептал Сережа и, забыв всякое благоразумие — и то, что у них нечего есть, и то, что они далеко от дома, и то, что они могут снова заблудиться, — помчался за ним.

16

Трое верховых подъехали к погашенному костру. Случайный, почти незаметный след привел их сюда — отпечаток каблука, сломанная ветка, увядшая желтая лилия, брошенная на пути Светланой... Пионерский вожатый Алеша Ермолин слез с лошади, потрогал рукой пепел. Пепел был холодный.

— Давно ушли, утром еще.

Андрей Михалыч посмотрел на часы: четыре. Если живы, то ушли далеко. Но куда ушли? В какую сторону?

— Андрей Михалыч, — обратился к нему Крылатов, — а как думаешь: не на завод они подались?

Объездчик оживился:

— Пожалуй, что так. Вот сопка с метой. Видите, три кривых дубка и на гольце — стрела? Тут как раз тропа на завод.

— А где стрела? — Иван Васильич, прищурясь, вглядывался в лиловатые камни. — Не вижу что-то...

— Стерлась она, — сказал Алеша. — Камнеломки ее заслоняют. Видите, где желтые камнеломки растут.

— А! Ага, вижу! — Иван Васильич кивнул головой. — Но только если знать эту стрелу... а так-то, не знавши, ее и не заметишь.

— Да ведь мы же были здесь с Анатолием, — возразил объездчик. — Он туда их и повел. Ясно. Тут и сбиться-то негде.

Андрей Михалыч повернул лошадь на заводскую тропу. Тропа эта, как и почти все тропы в тайге, только угадывалась, но опытный взгляд ее видел отчетливо. Видели ее и лошади.

Андрей Михалыч заметно повеселел. Конечно, ребята на лесозаводе. Может, их оттуда уже и домой отправили. Ну что ж, тем лучше. Вот все-таки как хорошо приучать ребят сызмала к смелости, к выносливости, к смекалке! А что помучились немножко да поголодали, так это ничего, это на пользу. Ведь не баричи, пионеры!

— Думается, дождь хочет! — крикнул сзади Крылатов.

Объездчик поднял голову. На лицо ему упало несколько прохладных капель.

— Да, дождь.

— В горах гроза, Андрей Михалыч! — прокричал Алеша, ехавший сзади всех. — Честное слово, гроза!

Объездчик оглянулся. Далеко в горах сверкала молния.

— Не страшно, — сказал он, — гроза там и останется. А сюда только немного дождичка принесет. Это не важно. Мой парень уже давно привел ребят на лесозавод. Он у меня герой — по тайге ходит неплохо.

И гордая улыбка тронула его строгое, с прямыми чертами лицо.

Легкой походкой, словно играя с ребятами, олень уходил вниз по ручью.

Ребята бежали за ним. Уж теперь-то не уйдет, спи не дадут ему уйти! Выгонят к морю, а там люди помогут поймать его.

Ребята долго бежали за оленем. Попадали в поду, скользили по гальке, падали, налетали на острые камни, лежащие в русле... И когда совсем измучились, то огляделись и поняли, что олень окончательно ушел от них.

— Что, по руслу так и пойдем, — спросил Сережа, — или на берег вылезем?

— Раз уж пошли по реке, так пойдем, как шли, — сказал Толя. — А куда же на берег? Там заросло все, не пролезешь!

— Там не пролезешь, — повторил и Антон. Он вспомнил о колючих кустарниках, сцепившихся метками, о жестких сплетениях лиан, которые нужно резать ножом, и что-то похожее на тоску отразилось в его круглых глазах.

— Ну, по руслу так по руслу.

Сережа зашагал вперед. Ребята молча, еле волоча ноги, потащились за ним. Небо тем временем слегка нахмурилось; подул ветерок. Ветерок этот приятно охлаждал разгоряченные лица и вспотевшие плечи.

Неожиданно речка раздвоилась, окружая зеленый, заросший высокой травой островок. Ребят от него отделяла лишь неширокая, мелководная протока, которую было очень легко перейти. Островок словно звал и манил их: остановитесь, ребята, посидите на мягкой, свежей травке, умойтесь, отдохните!..

Светлана первая поддалась этому зову:

— Давайте отдохнем, а? Сережа, ты посмотри, как там хорошо!

— Давайте отдохнем! — подхватил и Антон. — А то... эта... ноги — того... Толь, а ты?

Толя пожал плечами:

— Что — я? Я — как все.

А всем очень хотелось отдохнуть. Мальчики сняли обувь, засучили штаны и пошли вброд через протоку. Катя тоже сняла тапочки. А Светлана так и пошла по воде в своих туфлях. А что им сделается? Хуже они все равно стать уже не смогут.

На островке и в самом деле было очень хорошо. Ребята бросились в прохладную свежую траву — так бы и остались тут лежать, так бы и не встали! У Светланы еле хватило сил сбросить свои мокрые туфли.

Но прошла первая усталость, и все почувствовали, что хотят есть. Голод вдруг свирепо начал мучить их, желудки сжимались и словно подтягивались куда-то к спине. Даже голоса у всех ослабели от этого голода, и Катя примолкла, перестала напевать свою постоянную песенку.

Принялись есть траву — рвали щавель, чистили и грызли сочные стебли дудника. Потом решили развести костер, сварить чаю из лимонника. Но оказалось, что на островке нет сухих сучьев, придется лезть на берег. Крутой каменистый берег сейчас казался очень высоким, никому не хотелось лезть туда, не было сил. Сережа вздохнул и встал:

— Придется мне. Готовьте место — сейчас сучьев притащу.

Он закинул свои сапоги за плечо и побрел через протоку на отмель. Там он обулся и принялся карабкаться на высокий, крутой берег.

Катя встала:

— Ребята, ну что же вы? Давайте же место расчищать!

Толя не ответил и не шевельнулся. Антон и Светлана нехотя поднялись.

Вдруг Катя остановилась и протянула руку кверху ладонью:

— Дождь!

— Подумаешь, дождь! — проворчал Антон. — Какой там... эта... дождь! Подумаешь!

Ему нравилось быть героем. Он решил не обращать внимания ни на какие беды, ни на какие невзгоды. К тому же так хотелось горячего чаю, что ему и дождь не казался помехой. Он принялся энергично расчищать место для костра.

Солнце еще светило, но редкие капли дождя уже блистали в воздухе. Узколистая серебряная ива трепетала над ручьем от ветра, налетевшего с гор.

А вдали, высоко над сопками, в верховьях ручья, залегла тяжелая лиловая туча. Видно было, как резкие молнии пронзали ее. Глухой, далекий грозный гром доносился оттуда. Скоро там не стало видно ни сопок, ни туч— все слилось в густое марево дождя. Сверху, с крутого берега, вдруг долетел Сережин голос:

— Эй! В верховьях — гроза! Толя приподнял голову.

— Чего это он? — удивился Толя. — Двух капель дождя испугался?

— Да он же сейчас пройдет! — сказала Светлана, поеживаясь под редкими, но крупными каплями дождя. — Можно и здесь под кустиками переждать!

— Он, наверно, не дождя, а ручья боится! — сказала Катя. — Полеземте лучше.

А Сережа сверху все кричал и кричал им:

— Лезьте наверх скорее! Лезьте наверх!

— Ну, вот еще! — проныл Антон. — Я уж вон какой круг расчистил! А он — эта... наверх зачем-то!

Толя по-прежнему лежал под густыми ольховыми кустиками. И, кроме того, он больше не хотел подчиняться Сереже. Уж очень умный стал этот Сергей, все командует! Ну, а вот Толя не желает подчиняться его команде. Не желает — и все. И будет поступать так, как всегда поступал — как сам захочет.

В верховьях ручья лил дождь — тяжелый, плотный, безудержный. Масса воды обрушилась на вершины сопок и ринулась в распадок. Ручей вздулся, запенился, забурлил, коричневая вода с белыми гривками и мутной пеной шумно устремилась вниз по руслу. Поток сразу залил гальку и камни русла, поднялся чуть не до краев высокого берега и покатился вниз, ломая на пути деревья и вырывая с корнем кусты, выросшие по склонам распадка.

Ребята переговаривались, спорили и не замечали, что вода в протоке становится все выше, все дальше захватывает отмель, ближе подступает к островку...

Все шумнее и бурливее становилась река. Вот уже и по протоке пошли волны с пеной и бурунами. И не успели ребята сообразить, что произошло, как оказалось, что они окружены бурлящей, стремительной водой.

— Скорей наверх! — не помня себя закричала Катя. — Ой, скорей! Скорей! Скорей!

Шум воды заглушал ее крики. Катя, не раздумывая, бросилась в протоку. Антон схватил свой ранец, тоже ринулся в воду. Упругая упрямая вода сбивала их, стараясь тащить по течению. Ловкая и крепкая Катя первой взобралась по обрыву наверх.

Следом проворно, как медвежонок, вскарабкался на берег Антон.

Сережа, бледный, с крепко сжатыми губами, спустился по откосу к самой воде.

— Прыгай в воду! Руку давай! — свирепо кричал он Светлане. — Толька, помоги ей!

Но Светлана, ничего не слыша и не соображая от страха, отступала все дальше на середину островка, спасаясь от воды, которая быстро заливала островок. Толя тоже не сразу сообразил, что случилось. Но он быстро оглянулся кругом и замер от страха. В воду прыгать было поздно. Протока превратилась в бурную речку, она уже ворочала камни, шумела, грохотала...

На отмели с давних пор лежала большая коряга, зацепившись корнями за прибрежные камни. Вода уже подняла ее вершину и принялась раскачивать, словно непременно желая утащить ее отсюда куда-то далеко в море.

Толя, увидев корягу, бросился к ней, схватился за толстый сук и, подтянувшись, вскарабкался на ее толстый ствол. Он шумно дышал, задыхался, но все силы его были устремлены на одно: пробраться по стволу к берегу. Он не понимал, что кричали ему сверху ребята, не слышал, как отчаянно звала его Светлана, к которой быстро подбиралась вода:

— Толя! Руку дай! Руку!

Толя не слышал ничего. Боясь соскользнуть с мокрого ствола, он карабкался все выше и выше. Берег! Твердая земля! Безотчетно смеясь от радости, Толя спрыгнул на кромку обрыва.

«Спасся! Спасся! Выскочил! Вот что значит ловкость!»

Светлана с криком цеплялась за ольховый кустик, росший на островке. Она с ужасом глядела, как островок все больше и больше утопает под нею, как вода заливает ее ноги...

Вдруг совсем близко Светлана услышала голос Сережи:

— Не бойся, сюда давай! К дереву, к дереву! Руку давай...

Сережа, держась за корявые корни, стоял на качающейся коряге.

— Я утону сейчас! — прокричала в ответ Светлана.

— Не смей тонуть! — крикнул на нее Сергей. — Руку!

Светлана схватилась обеими руками за Сережину руку. Вся мокрая и дрожащая, сама не зная как, она окунулась в воду и очутилась рядом с Сережей на корявом стволе валежины.

— Ползи за мной! — приказал Сережа. — На воду не гляди. Не спеши, а то сорвешься.

И они поползли по влажному стволу. Вот уж и берег близко. Вот уж и Катя, спустившись к самой воде, протягивает к ним руки.

Но в это время коряга, подмытая водой, тихо отчалила и, покачиваясь, поплыла по реке, унося Светлану и Сергея.

— Прыгай! — сказал Сергей. — Прыгай, ну!

Но Светлана в страхе прижалась к стволу, крепко вцепившись в торчащие корни, и не могла двинуться с места.

— Эх! — крякнул Сергей. — Квочка!

Одна минута — и прыгать уже было поздно.

Будто во сне, сквозь шум воды долетел до них голос Толи. Толя бежал по верхней кромке берега и кричал кому-то:

— Задерживай дерево! Догоняй!.. Спасай!..

«Кому он кричит?» — мельком подумал Сережа и тут же забыл о Толе. Вглядываясь в бегущие навстречу берега, он сказал:

— Подплывем под низкие ветки — хватайся. Слышишь?

— Слышу, — пискнула Светлана.

— И не бойся. Хватайся — и все. Слышишь?

— Слышу!

Увидев большую плакучую иву, близко подступившую к воде, Сережа левой рукой покрепче ухватился за корни своего плывущего дерева, а в правую взял аркан:

— Готовьсь!

Коряга поравнялась с ивой, и в тот же миг взлетел аркан. Светлана уже приготовилась схватиться за низко повисшие ветки, но... аркан скользнул мимо, не зацепившись... и плакучая ива уже позади окунает в воду свои тонкие гибкие ветви.

— Не сумел! — с досадой буркнул Сережа.

— А как тут суметь! — проплакала Светлана. — Вон как несется! Ой!.. Ой!

— Не реви! — сурово приказал Сергей. Светлана тотчас умолкла. И даже как будто приободрилась немного. Все-таки с ней Сергей, не одна же она... Нервы сжались в комок. Теперь не до слез. Надо во что бы то ни стало спасаться!

Но, взглянув вперед, Светлана невольно охнула:

— Сергей! Смотри!

Впереди торчали большие, острые камни и вокруг них кипела и разбивалась в брызги круто вспененная вода.

Катя и Антон между тем бежали по берегу, не тая, что предпринять. Толя со своими бодрыми командирскими выкриками: «Спасай! Задерживай бревно!» — остался позади. Катя бежала, лишь бы не потерять из виду плывущих. А что делать, чем помочь — она совсем не знала. Антон не отставал от нее, но как помочь Сергею и Светлане, он знал еще меньше, чем Катя. Оба они плакали и повторяли поминутно:

— Ой, что делать! Ой, что делать!

Вдруг вдали Катя увидела огромную рыжую сухую елку, повисшую над ручьем. Если столкнуть эту елку вниз, она как раз немного запрудит поток и приостановит плывущее дерево.

Катя подбежала к елке и принялась раскачивать ее. Елка качалась, но с места сдвинуться никак не хотела. Взялся за елку и Антон. Елка закачалась еще сильнее, и даже непонятно было, на чем она держится, но с места все-таки не сдвигалась. А дерево по реке все приближалось и приближалось. И камни среди кипящего потока уже грозили пловцам.

— А ну-ка... эта... — Антон решительно оттолкнул Катю, уперся спиной в стоящую рядом липу, а ногами — в желтую елку. Он поднатужился, но елка и тут не подалась ни на сантиметр. Антон с отчаяния заревел во весь голос.

Коряжина, на которой сидели Сережа и Светлана, покачиваясь, проплывала мимо.

Сережа, сжав губы, острым взглядом смотрел вперед. Перекат приближался. Коряжина ускорила ход.

— Держись за корни! Сколько есть силы — слышишь? — крикнул Сережа. -

Светлана совсем приникла к бревну, изо всех сил вцепившись в толстый изогнутый корень. Все быстрей мчится коряжина, все слышней шум переката. Уже не слышно голосов на берегу — шум воды заглушает их... Толчок. Брызги дождем обдали Светлану. Она еще крепче сжала корень и закрыла глаза... Сейчас их начнет швырять с камня на камень...

И вдруг случилось что-то неожиданное. Коряжина остановилась. Она застряла вершиной в камнях, повернулась поперек течения и запрудила речку около берега. И здесь, в запруде, вода сразу улеглась и затихла.

— За мной! — коротко приказал Светлане Сережа.

Сердце у Светланы сжалось. Но она, не давая себе ни подумать, ни оглянуться, поползла за Сережей по скользкому и шаткому стволу. Потом он схватил ее за руку, и они вместе шагнули в мутную воду. Она не видела, не помнила, не понимала, как добралась до берега. Крепкие руки Кати и Антона подхватили ее.

Выскочив на берег, Светлана бросилась на шею Кате. Потом принялась обнимать Сережу и Антона. Потом опять Катю и наконец повалилась на траву и заплакала навзрыд.

— Светлана... ну, как эта... Ну что же ты... эта?.. — сам заливаясь слезами, закричал Антон. — Ты ведь уже... вылезла! Ты уже на земле, гляди-ка!

Катя не плакала. Только ее круглые щеки побледнели и руки чуть-чуть дрожали. Но в темных глазах уже светилась обычная спокойная и ласковая улыбка.

— Снимай платье, Светлана, — сказала она,— все снимай. Сушить будем.

Светлана, всхлипывая, стащила с себя намокшее платье.

— И рубашку снимай.

— А в чем же я буду? — жалобно спросила Светлана.

— А ни в чем. В трусиках. Мальчишки уйдут, а ты посохнешь.

— Вот что значит не растеряться! — Толя подбежал легкой рысцой, выставляя локти. — Вот что значит организовать вовремя!.. А что это здесь — баня?

— Уходите отсюда, ребята, — сказала Катя, не взглянув на Толю.

А Антон уставился на него, что-то соображая.

— А что ты... эта... организовал-то? — вдруг спросил он.

— Как — что? — Толя возмущенно поглядел на него. — Как это — что? Я же сразу начал кричать...

— Ребята, вы уйдете отсюда или нет? — прервала его Катя. — Несознательные какие-то...

— Ушли уже... — проворчал Сережа.

Но Толю задело это слово — несознательные.

— Почему это несознательные? Такие же, как ты!

Но тут Светлана взглянула на него и нахмурилась. Из глаз ее, будто сами собой, брызнули сердитые слезы:

— А уж ты-то молчал бы! Пионер! Зову: руку дай, руку дай! А он... У! Видеть тебя не могу!

— А я что? — закричал Толя. — Я сам еле вылез! Вон даже весь ободрался. Гляди, какой синяк — на камень налетел!

Но никто не хотел глядеть на его синяк. Всем почему-то было неловко и неприятно. Толя повернулся и молча отошел от них.

Девочки раскинули на кустах платье Светланы.

В горах еще погромыхивал гром, но здесь уже снова горячо светило солнце. И от мокрого платья тотчас пошел пар.

— Мне тоже посушиться надо, — сказал Сережа.

Он стащил с себя мокрый пиджачок и рубашку. Хотел и штаны стащить, но вдруг почувствовал, что у него не хватает больше сил — так он измучился. Он сел на буреломину и опустил руки.

— Поесть бы... — задумчиво сказал Антон, — только вот нечего...

— Разведем костер, — ответил Сережа, — может, рыбу поймаем какую. Медведи и то ловят, а мы не поймаем? В этих речках рыбищи во сколько бывает! Только вот отдохну немного.

— А чем поймаешь — руками? — сказал Толя и тут же усмехнулся. — А впрочем, что ж, медведь тоже лапами ловит.

— А мы удочку сделаем, — возразил Сережа. — У девчонок небось булавки есть... На кузнечика клюет хорошо.

Булавки нашлись — и простая и английская. Светлана даже брошку сняла со своего платья, маленькую брошку с голубым камешком, — может, и она годится?

— Давай удочки делать. — Сережа подал Толе одну из булавок.

Толя нахмурился. Опять этот Сергей приказывает ему! Он хотел что-нибудь возразить, как-то оборвать Сережу, но не нашел подходящих слов и молча взял булавку. Есть хотелось — может, и правда сумеют какую-нибудь рыбешку выудить.

— А леску из чего? — хмуро спросил он, согнув из булавки крючок.

— Из актинидии попробуем... или из лимонника, — ответил Сережа. — Если волокна вынуть, может, что получится.

— У меня в кармане... эта... как его... катушка есть, — отозвался уже повеселевшим голосом Антон. — Я вчера штаны зашивал. Не пригодится?

— Как — не пригодится? Ах ты, друг Антон, ты человек просто удивительный!

Сережа полез в карман Антоновой тужурки. А Светлана засмеялась:

— Смотрите, как Сергей обрадовался, даже целую речь произнес!

Сергей и Толя ушли ловить рыбу. Девочки принялись собирать топливо для костра. А Теленкин решил пойти на сопку, поискать клубники. Сейчас поспела клубника, ее много бывает на южных солнечных склонах.

— Во что собирать будешь? — крикнула ему вслед Катя.

Антон вместо ответа, не оборачиваясь, хлопнул себя по макушке.

— Ага! В кепку, значит! — засмеялась Светлана. — Ох, и чудило этот Телятина!

Конусообразная сопка, покрытая невысокой Травой и цветами пушистой камнеломки, щедро обогревалась солнцем. Антон не ошибся: уже с первых шагов ему начала попадаться некрупная лесная клубника. Антон, обрадовавшись, съел сразу несколько душистых, прохладных, сладких ягод, а потом снял кепку и, настелив на дно зеленых листьев, добросовестно начал складывать клубнику туда. Иногда попадались ягоды такие крупные, такие зрелые и заманчивые, что Антонова рука как-то сама тащила их в рот. Но тут вспоминался недавно пережитый позор — открывшаяся сумка, сыплющиеся из нее конфеты, скрытые от ребят, и Антон, густо краснея, бросал ягоды в кепку.

Согнувшись, не поднимая головы, он не спеша карабкался к вершине сопки. А по другой стороне сопки, так же старательно собирая клубнику, поднимался по склону небольшой черный с белой грудью медвежонок.

Увлеченные своим делом, они оба — и медвежонок и Антон, — ничего не видя, кроме заманчивых красных ягод, брели все выше и выше навстречу друг другу.

Добравшись до вершины, Антон вдруг услышал, что кто-то сопит. Он порывисто выпрямился — и тут же перед его глазами выпрямился черный медведь. Они взглянули друг другу в глаза... Антон вскрикнул, медвежонок рявкнул — и оба, отшатнувшись, кубарем покатились по склону: Антон в одну сторону, медведь — в другую.

Зацепившись за куст, Антон замедлил скорость.

— Вот это да... — прошептал он, — встреча... Как его...

Сидя под кустом, он прислушался. Но ни шагов, ни сопенья, ни шороха не слышалось на сопке, только ветерок шевелил белые тонкие цветы ломоноса.

— А ведь и он меня тоже... эта... испугался...— Антону стало весело и смешно. — Как рявкнет! Как глянет мне в глаза да как рявкнет! А-ха-ха!

Антон еще посидел, послушал, подумал. Что же ему теперь, к ребятам идти или обратно, на вершину? Ведь там где-то осталась кепка с ягодами... «Сожрет, — подумал Антон про медведя. — А что ж я, для него собирал?»

И, не спеша поднявшись, снова побрел на вершину. Не оставлять же ягоды, чтобы их медвежонок сожрал! А как ребята обрадуются! Чай вскипятят. Может, рыбу сварят. А тут как раз и Антон с ягодами! Только вот целы ли ягоды?

Ягоды были целы. Кепка с бахромой зеленой листвы, торчащей из нее, наполненная клубникой, лежала на большом белом камне. Ее еще никто не тронул, но какая-то птица с желтой грудкой уже кружила над ней.

Антон сердито отогнал птицу, взял кепку с ягодами и пошел вниз. «Пусть ребята едят, — думал он, все еще вспоминая, как сыпались его конфеты, — а я... эта... не буду».

17

Три всадника благополучно добрались до лесозавода, но тут же узнали, что ребят здесь не было. Это их неприятно поразило.

— Ничего не понимаю! — сердясь и тревожась, сказал Серебряков. — Ведь они были у самой тропы!

— Невдомек, что тропа, — сдержанно ответил Крылатов. — Как ее заметишь? Заросла вся.

А стрелу камнеломка заслонила. Видел ведь ты — целый букет на самой стрелке распустился!

— «Как заметишь»! Как это — «как заметишь»? Да разве я ему эти знаки на камне не показывал? Быть у тропы и опять уйти куда-то в тайгу — это же безглазым надо быть! Камнеломка ему помешала!

— Богатыря ловят! — живо возразил Алеша.— Говорю вам, это олень крутит их по тайге! Не такие уж наши ребята бестолковые, честное слово!

— Так ведь у них, у чертенят, никакой еды нет! — почти крикнул объездчик.

Наскоро закусив и покормив лошадей, они снова отправились в тайгу. Три лошади, одна за другой, снова шли по заросшей папоротником тропе, только теперь идти было легче: их собственный след лежал до самого костра, оставленного утром ребятами. Голубоватый холодный пепел потушенного костра лежал светлым пятном под елкой, среди густой цветущей травы, и был виден издали.

— Вот теперь от костра надо глядеть, куда следы пойдут, — сказал Крылатов.

Алеша подогнал лошадь к самому костру. И вдруг, чему-то удивившись, соскочил с лошади.

— Что там? — нетерпеливо крикнул Серебряков.

— Товарищи, а ведь мы ошиблись... — Алеша растерянно обернулся к спутникам. — Тут следы-то, знаете, сорок второго размера! Что за оказия, честное слово!

Серебряков и Крылатов слезли с лошадей. Да, Алеша прав. Пепел отчетливо сохранял следы. Но это были следы сапога с толстой подошвой и с подковкой на каблуке...

— Вот те на!.. — Иван Васильич развел руками. — Значит, и костер-то, получается, не они жгли...

Андрей Михалыч, нахмурясь, постукивал плеткой по колену.

— Товарищи! — вдруг оживился Алеша. — А не мы ли сами натоптали здесь, а? Мы же подходили к костру!

— У тебя, что ли, сапоги с подковой? — угрюмо спросил Андрей Михалыч.

— У меня? — Алеша неуверенно посмотрел на спои каблуки. — У меня — нет... И не было никогда...

— И у меня не было... — в раздумье покачал головой Иван Васильич.

— Ну что ж, — Андрей Михалыч резко хлестнул плеткой по своему сапогу и направился к лошади, — поедем дальше. К реке поедем. Если наши ребята действительно не совсем бестолковые, то должны же они к реке выйти!

«Эх, Анатолий!» — добавил он про себя и угрюмо покачал головой.

— И выйдут! — подтвердил Алеша. — Неужели же не выйдут! Уж не такие они...

— Вот и ищи их! — беззлобно проворчал Иван Васильич. — Ах, загонщики, чтоб вас громом ударило!

Всадники повернули к реке. Выехав на берег, они тихо направились вниз, надеясь напасть на след пропавших ребят. Мокрая трава слабо блестела под вечерним солнцем, и никаких следов не было на ней.

— А если и были следы — дождем смыло, — проворчал Крылатов. — Ну уж как найдем, возьму хворостину хорошую! Не погляжу, что пионеры!

— Да что вы, Иван Васильич! — обиделся Алеша. — У нас свои меры воздействия есть, посерьезней ваших. А вы уж и хворостину скорей! Вот какой вы, честное слово...

— «Меры, меры»... Бегай вот за ними по всей тайге! — сердито прервал его объездчик.

Но Алеша лукаво улыбнулся и пожал плечами:

— Зато закалка, Андрей Михалыч! Сами же требуете, чтобы ребята закалялись. А как же какой-нибудь парнишка закалится, если он по тайге за спиной у папеньки ходит?

Андрей Михалыч сверкнул на него глазами и ничего не ответил. Пускай эти чертенята закаляются, лишь бы живы были, лишь бы не случилось какого несчастья. Только бы узнать, что с ними ничего не случилось!

Река еще бурлила, еще кидалась пеной, но уже начинала заметно спадать.

— А тут чего-то топтались, — заметил Алеша, приглядываясь к помятой траве.

Это было как раз то место, где Сережа привязывал туфли Светлане.

Андрей Михалыч заметил в траве обрывок бечевки:

— Были здесь!

— А давайте покричим? — предложил Алеша. Они остановились и начали кричать:

— Э-гей! Э-гей!..

Кричали громко, протяжно. Но никто не отзывался в ответ.

Распяленная среди кустов, ярко играла радужными пятнами большая паутина. Капли дождя застряли в ней и теперь блистали, как алмазы и рубины, окрашенные красным светом вечернего солнца. Будто драгоценная вышивка висела меж кустов.

Бурый заяц прятался в траве. Заслышав людские голоса, он прыгнул в кусты и разорвал драгоценную вышивку. Это было чуть подальше ствола, лежащего через речку, по которому переправлялись ребята. И заяц, сам того не зная, своим прыжком в паутину сбил людей, уже шедших по верному следу.

— За мной! — крикнул Андрей Михалыч. — Они сюда пошли — видите, паутина разорвана?

И всадники тронули лошадей, пробираясь дальше по берегу и уходя все дальше и дальше от тех, кого они искали.

18

С удочками у ребят ничего не вышло. Рыба не брала. Рыболовы нервничали — им некогда было сидеть часами и ждать, когда клюнет. Наконец у Толи клюнуло, но рыба оборвала нитяную леску и ушла.

Ребята было совсем затужили. Но тут посчастливилось им поймать хариуса. Его занесло бурной водой в заводь. Вода схлынула, а хариус, заблудившись, остался в заливчике. Тут ребята и поймали его прямо руками.

После обеда на свете жить стало повеселее. Толя опять шел впереди — ведь это он увидел хариуса в заливчике! Если бы он не увидел хариуса, что бы сейчас делали ребята?

Лес необыкновенной, торжественной красоты стоял, озаренный вечерним солнцем. Раскидистый граб, светлолистый клен красовались будто в саду. А над ними поднимались к облакам могучие амурские липы, березы, строевые дубы, чернокорые пихты... Редкие красноватые солнечные пятна падали то здесь, то там на траву, на папоротники, на цветущие костры белой и розовой таволги.

Вдруг Сережа остановился:

— Тропа!

Волшебное слово для тех, кто заблудился в тайге, — тропа! Все равно откуда она идет, все равно куда приведет, но она приведет к жилью, к людям, к спасению, к жизни!

Все оживились:

— Где тропа? Где?

— Ему приснилось, — сказал Толя.

Но Сереже не приснилось. Это была как раз такая тропа, которая, словно зеленая нитка, прошивала тайгу. Она вся заросла высоким и буйным папоротником, вся зеленая среди зелени — и все-таки она пролегала сквозь опасные чащи, как узкое ущелье, по которому человек может идти, и колючие лапы тайги не схватят его, не заплетут лианами, не окружат шипами аралии — чертова дерева.

— Тропа! Тропа! — повторял Сережа, сворачивая в сторону. — Я вижу — тропа!

— И я вижу! — закричала Катя. — Вон она! Вон!

— Ой... эта... как его... — радостно залепетал Антон, — наконец-то...

Но Толя не видел тропы.

— Вы, наверно, рехнулись! — сказал он. — Опять в чащу полезли! Я не пойду с вами — слышите? Заблудитесь — я не отвечаю. Слышите?

Но Сережа уже вступил в заросли папоротника, в которых таилась тропа, и уходил все дальше, раздвигая их руками. Он утонул в папоротниках, и только там, где качались сквозные верхушки, угадывалось, что идет человек.

— Он с ума сошел! — закричал Толя. — За мной, ребята! Я говорю — за мной! Не пойдете — Я один уйду!

Но Катя, а с ней и Светлана торопливо шагали вслед за Сережей. Лишь Антон остановился. Привычный возглас вожака: «За мной!» — подействовал на него.

«Ведь говорили же — по реке идти, — подумал он, — а Сергей вон опять в чащобу полез».

Однако отстать от Сергея ему было страшно. Растерянно поглядывая на Толю и на уходящих ребят, он вертелся и не знал, куда ему броситься. Может, все-таки с Толей остаться?

Но вдруг он вспомнил, как тонула сегодня Светлана в потоке. Светлана кричит в ужасе, просит подать руку, помочь, а Толя лезет все дальше, пес выше... и даже не оглядывается на крик... Нет, он не останется с Толей!

Ничего не сказав, Антон круто повернулся и побежал за Сергеем. А ни Сергея, ни девчат уже не видно, только папоротники вздрагивают и качаются на невидимой тропе.

— Ребята! Ребята! Ну куда же вы? — жалобно закричал Толя.

Дикая тоска сжала ему сердце, как только он увидел, что остается один. Один в тайге! Да ни за что, ни за что!

— Ребята! Подождите!.. Подождите! — кричал он, бросившись догонять ребят.

— Остановимся? — спросила Катя.

— Нет, — ответил Сергей. — Сам отстал, сам и догонит.

Толя вскоре догнал их. У него были длинные ноги, и бегал он легко. Но он был глубоко оскорблен и обижен.

— В беде товарища бросать, да? — упрекнул он, задыхаясь от гнева. — Как рыбу есть — так вы! А тут уж и подождать не могут!

— А ты тоже Антоновы ягоды ел! — не оглядываясь, ответила ему Светлана.

Сережа шел молча, сосредоточенно. Один неверный шаг — и потеряешь тропу. И тогда уж совсем неизвестно, что будет. Опять ночь в тайге. А ни хлеба, ни воды. Надо идти, во что бы то ни стало идти, пока хоть искоса, хоть скупо, но все-таки еще светит солнце. А зайдет солнце — исчезнет тропа.

— Что же тогда-то? — невольно спросил он вслух у самого себя.

Катя услышала этот тревожный вопрос:

— А что, Сергей?

— Если солнце сядет?

— А чего же?.. — неожиданно подал голос Антон. — Ляжем на тропу и... эта... будем утра дожидаться...

— Иди сюда! — с необычной глубокой лаской в голосе позвал его Сережа. — Давай меняться будем. Впереди идти трудно. Пусть сзади девчонки идут.

Антон, гордый таким признанием, растолкал девочек и пошел впереди. Вот вам «Телятина»! Ничего, с «Телятиной» не пропадешь!

Бывает, что никуда не спешишь, а солнце стоит и стоит на небе. Иногда ждешь вечера, так солнце особенно упрямо не хочет сползать с неба. А сейчас, когда так нужно, чтобы солнышко еще посветило хоть лишний часик, хоть полчасика, — так нет, оно уходит, уходит и гаснет неудержимо.

— Вроде так и придется, как Антон сказал, — глухо произнес Сережа: — ложиться на тропу, и все...

— Ну и что ж? Ну и ляжем! — мужественно отозвалась Катя.

— Ну и ляжем, — послышался не менее мужественный голос Светланы.

Лишь Толя молчал. Он так устал, что было все равно. Ему уже не верилось, что они когда-нибудь смогут выбраться из тайги. Нет! У нее нет края, из нее нет выхода. На какой-то миг заговорило было самолюбие, когда Сережа позвал Антона вперед. Но Толя тут же мысленно махнул рукой — пускай геройствуют. Сзади идти гораздо легче.

Становилось все темнее и темнее. Зеленые теин, пересекавшие тропу, начали сливаться. Лишь кое-где в вершинах еще тлело солнце. Будто последние угольки в костре. Но вот и они погасли, и сумрак властно вступил в тайгу.

— Все! — безнадежно сказал Толя.

И столько было тоски в его голосе, что всем стало не по себе.

— Не выйдем? — в страхе спросила Светлана. Она жадно ждала ответа, ей нужно было, чтобы Катя приободрила ее, потому что мужество ее было на исходе. Но Катя и сама уже поколебались в своей уверенности.

— Не знаю, — ответила она, — не знаю...

— Как—не знаешь? — сразу заплакала Светлана. — Значит, так и пропадем? Уж я вижу, вижу, что пропадем! Раз вы все молчите...

Антон закряхтел. Он бы и сам заплакал, если бы не боялся потерять свое положение мужественного человека. Наступило тяжелое молчание. Каждый думал о доме, об отце, о маме... Все как-то растерялись. Голод и усталость ослабляли волю. Но Сережа все шел вперед, и ребята машинально двигались за ним, все чаще и чаще спотыкаясь на уже невидимых корнях...

— Хватит! — вдруг сказал Толя. — Я больше никуда не иду. Все. — И он сел прямо на сырую траву.

— Встать сейчас же! — закричал на него Сережа. — Зачем девчонок пугаешь?

— Не встану. Не хочу. Все, — ответил Толя, не поднимая головы.

Сережа сдернул с плеча аркан:

— Не встанешь? Говори: не встанешь?

В его голосе послышалась серьезная угроза. Толя покосился из-за плеча и увидел аркан в дрожащей от гнева Сережиной руке.

— Ты что — драться? Да? — Толя поднял голову. — А еще пионер называется!

— Вставай! — крикнул Сережа, замахнувшись арканом.

Толя встал. Еще виден был узкий просвет тропы, узенькая щель между плотными потемневшими стенами леса.

«Скоро стемнеет, — думал Сережа, торопливо шагая вперед, — пропадет и эта щель...»

Но щель не пропадала. Она даже расширялась. Сережа прибавил шагу, сердце его забилось. Он не верил себе:

«Выходим из тайги! Выходим?..»

— Просвет, — неуверенно сказал Антон. — Сейчас... эта, ребята, куда-то мы пришли!

— Просвет! Правда просвет! — забыв про слезы, закричала Светлана. — Вот и бабочка пролетела!

Ребята оживились и чуть не бегом спешили туда, где, казалось им, кончается тайга.

— Не уходить с тропы! Эй, не уходить с тропы! — тревожно предупредил Сережа.

Но почему бояться шагнуть в сторону от тропы, если тайга расступается, если сквозь деревья уже сияет закатное небо и яркая, радостная зелень поляны, окрашенная отсветами зари, зовет на простор из душной и тяжкой таежной мглы! Может, там уже луга, посевы, человеческие дороги, по которым ходят машины... А может, совхозная пасека расположилась тут, среди медоносных трав и невысоких кустов леспедецы!..

— Тут дорога! Тут обязательно дорога, уверяю вас! — торопливо повторял Толя.

Ему уже так хотелось, чтобы ребята забыли его недавние жалобы! Не слушая криков Сережи, он свернул с тропы и побежал по лесу прямо к зеленой, залитой зарей опушке.

— Это луг! Вика посеяна! — радостно догадалась Катя. — Наконец-то мы на воле!

— На волю! На волю! — закричал Антон.

Желая поддержать и тут свою новую, еще непривычную славу, он, пыхтя и размахивая руками, неожиданно ринулся к опушке, обогнал Толю и Катю, выскочил на зеленую поляну...

И вдруг ликующий крик его оборвался.

Катя, выбежав на опушку вслед за Антоном, застыла. Антон барахтался в болоте, которое скрывалось под яркой зеленой травой. Он завяз почти до колен и, пытаясь выбраться, увязал все глубже и глубже... Он так испугался, что даже не кричал, только беспомощно хватался за кустики белоуса, которые тут же и обрывались под его руками.

— Сережа!.. Сергей! — отчаянно закричала Катя. — Ой, Сергей же!.. Ой, Сергей!..

Она хотела подойти к Антону, протянула ему руку. Но и шагу не сделала, как увидела, что вязнет сама.

— Назад! Назад! — крикнул ей Толя. — Не лезь туда!

— Но Антон пропадает!.. Сергей! Сергей!

— Надо веток ему набросать! — Толя засуетился, начал ломать еловые лапы, то за одну ветку хватался, то за другую. Ветки не поддавались его торопливым рукам...

Катя, не зная, что делать, бросилась плашмя на край обманчивой болотной зелени, стараясь дотянуться до Антона. Но Антон никак не мог достать ее руки.

В ту же минуту выскочила из леса Светлана. Она взвизгнула и кинулась оттаскивать Катю от болота. А когда увидела Антона, то закричала от ужаса и закрыла руками глаза.

Сережа, хмурый и раздосадованный тем, что ребята убежали с тропы, широким шагом, вразвалку вышел из леса. Ну что они, как маленькие, бегут, не видя куда? Что тут еще случилось с ними?

Но, увидев, что случилось, Сережа сразу забыл свою досаду. Катя, ухватившись за руку Светланы, вылезала из болота, еле вытаскивая вязнущие в грязи ноги. Но Антон все еще трепыхался, хватаясь за траву.

— Не шевелись! — Сережа сдернул с плеча аркан. — Обвяжись вокруг пояса!

Дрожащими руками Антон поймал конец аркана. Еле владея собой, он опоясался веревкой.

— Держись!

Катя, вся в тине и болотной грязи, схватилась за веревку, чтобы помочь Сереже. Схватился за веревку и Анатолий...

Очутившись на твердой земле, Антон сел на какое-то корявое корневище и жалобно смотрел на ребят, то на одного, то на другого, весь мокрый, грязный и очень испуганный.

Первой опомнилась Катя. Она взглянула на свои черные от грязи ноги, на испачканное платье, на грязные, ободранные руки — и засмеялась:

— А хороши мы с тобой, Антошка! Правда?

— Ты еще смеешься! — со слезами сказала Светлана. — Я просто опомниться не могу, а ты...

— Ну, а что же теперь? — Катя оглянулась кругом. — Водички бы... помыться... — И, обернувшись к Антону, крикнула: — Антон, хватит! Ближе к жизни!

— А я... эта... — еле слышно отозвался Антон.

— Ожил? Ну и вставай. Нечего. Пойдем воду искать. — Катя схватила Антона за рукав и заставила подняться: — Пойдем, пойдем! Тут где-нибудь ключ есть — у болота воды найдется. И нечего тебе... Ишь ты, не опомнится никак!

Она толкнула его кулаком в спину. Катю пугало Антоново молчание. Забыв, что сама чуть не нырнула в трясину, она хотела, чтобы Антон освободился от ужаса, который только что испытал. Все по-прежнему, все хорошо и ни с кем ничего не случилось — пусть он забудет об этой страшной трясине, которая уже схватила и держала его... Все здесь, все с ним, и лес стоит крепкий, на крепкой земле, и небо сияет на западе, и она, Катя, как бывает часто, стукает его кулаком по спине...

— Ну, Антон?

— Да, — прогудел Антон, — надо... эта... умыться...

— Сообразил наконец! — засмеялась Катя.— Неужели мы с тобой такие и будем ходить, как кабаны на лежбище!

— Смотрите, — сказал им вслед Толя, — чтобы опять вас вытаскивать не пришлось.

Сережа, который молча свертывал в кольцо свой аркан, искоса взглянул на Анатолия и снова опустил ресницы. Тонкая морщинка легла у него меж бровей. В эту минуту ему стало ясно, что он — один. И девчонки и Антон беспомощны. А Толя, их отважный, геройский Толя, такой же беспомощный, как они. И не на кого больше надеяться Сереже. Он должен отыскать дорогу, он должен вывести их из тайги. Он должен думать обо всем — и о ночевках, и о том, чтобы не пропасть с голоду, и о том, чтобы уберечься от встречи со зверем...

— А что же теперь? — спросила Светлана. Сергей посмотрел на небо. Заря бледнела.

Красные отсветы еще падали на зеленую полянку, подманившую ребят. Только теперь эта яркая зелень уже не казалась им радостной и веселой: она была страшная и зловещая.

— Надо уйти отсюда, — с содроганьем сказала Светлана. — Стемнеет — забредешь еще...

— Подальше, подальше уйти! — сказал и Анатолий.

— Надо вернуться на тропу, — ответил им Сережа, — вернуться на тропу и там ночевать. Ночью идти опасно.

Катя и Антон явились умытые, дрожащие от болотной сырости и холодной воды. Но они явились с добычей. У самого берега маленького пруда, где они умывались, они увидели несколько корней стрелолиста. Как-то в пионерском походе вожатый показал им этот стрелолист, достал со дна несколько корней-клубней. А потом они пекли в костре эти клубеньки и ели. Совсем как печеная картошка были эти маленькие круглые клубеньки!

— Что же мало? — сказал Толя, увидев клубни. — Вы бы побольше накопали!

— Мы и так... эта... все. Там больше не было, — стуча зубами, ответил Антон.

— Спасибо и на том, — сказал Сережа. — Вот у нас и ужин. Пошли!

Сережа направился туда, где, по его расчетам, осталась тропа. Ребята тянулись за ним. Но они опоздали — тайга уже успела заколдовать и спрятать тропу. И было как в страшной сказке: царевич вошел в заколдованный дворец, а когда хотел выйти, то оказалось, что двери исчезли.

— Была бы у нас лошадь, — сказал Сережа, наморщив лоб, — она бы сейчас нашла. Или собака. А мы вот...

Тропа им мерещилась то здесь, то в другом месте. Но едва они ступали на эту воображаемую тропу, пытаясь пройти по ней, как путь им загораживал какой-нибудь развесистый куст, растопырив ветки, словно не желая их выпустить. Ночная тьма уже ползла из чащи.

— Ну, что ж делать, — сказал наконец Сережа. — Подтянем пояски потуже, зажжем костер — мошку да зверей пугать — и до утра.

Антон тотчас выполнил Сережин совет и туго затянул пояс.

— А эта... кроме стрелолиста, поесть совсем нечего?

— Щавелю поедим — вон его сколько на опушке, — ответил Сережа. — До утра доживем.

— А что, умрем, что ли! — согласился Антон. — Ляжем, заснем. А тут уж и утро!

— А что тебе даст утро? — осведомился Толя.

— Найдем тропу и пойдем дальше, — ответил за него Сережа. — Раз есть тропа, значит, люди ходят...

19

Три всадника спешили вниз по берегу ручья. Но вскоре они заметили, что никаких следов по пути не встречается. Если прошли пятеро, то след останется — помятая трава, сломанный сук... Не летели же они, как птицы, по воздуху!

— Вернемся к дереву, которое через реку лежит, — сказал Андрей Михалыч и повернул коня.

Спутники молча последовали за ним. Вот и переправа. Всадники остановились. Неужели ребята все-таки перешли на ту сторону?

Поток уже обмелел. Вода схлынула, прокатилась бурным валом и теперь оседала, оставляя на склонах распадка сломанные ветки и вырванные корни, которые принесла с верховьев.

Всадники внимательно оглядывали кусты и деревья, растущие по берегу, — нет ли где свежесломанной ветки, не содрана ли где кора...

— А что это там? — Зоркие глаза Андрея Михалыча различили какой-то голубой комочек на ветке орешины, далеко вправо от упавшего дерева.

Серебряков тронул коня, Алеша и Иван Васильич последовали за ним. Первым подскакал к орешине Алеша.

— Ура! — закричал Алеша. — Голубой носок!

— Имущество, значит, начали по деревьям развешивать! — усмехнулся Иван Васильич.

— Это носок той беленькой девочки, что у Мироновых, — сказал Андрей Михалыч, взяв в руки скомканный, засохший от грязи носок. — Значит, они по берегу тронулись...

— Значит, так, — согласился Иван Васильич. — Только вот зачем же им сюда по берегу-то идти?

— А им разве не все равно куда? — спросил Алеша. — Что вправо, что влево! Раз тропу потеряли...

— Да ведь совсем дураками надо быть, чтобы вверх по течению идти! — вспылил Андрей Михалыч. — Неужели догадки нет, что к морю выходить надо! А что им там делать, в сопках-то?

— У них какие-то свои соображения, — возразил Алеша. — Мы же ведь не знаем. А вам бы, Андрей Михалыч, только браниться, честное слово!

— «Соображения, соображения!» — сердито повторил Серебряков. — Было бы у них соображение, мы бы не путались за ними по чащобам! Нет, вижу — зря я своего парня по тайге водил! Верхогляд и пустозвон!

— Ну, хоть и то ладно, что на след напали, — примиряюще сказал Иван Васильич. — Видите, и на траве следы есть. Ясно — шел кто-то. Не сапоги же с подковками тут шли, если голубой нот сок на дереве висит!

— След есть, — согласился Андрей Михалыч. — Ну что ж, пойдем по следу.

Всадники ехали шагом, боясь потерять след. След был отчетливый — смятая, еще не совсем поднявшаяся трава, сломанная головка высокорослого соцветия «царской свечи», сломанная, незагоревшаяся спичка...

След уводил их все выше и выше. Толстые деревья пропадали, начинался подлесок. А дальше густой еловый стланик преградил дорогу...

— Куда же они девались? — в недоумении пробормотал Алеша. — Свернули куда-то... Вот непонятные люди, честное слово...

— К реке свернули, — сказал Андрей Михалыч, — следы на песке.

— Ну и глаза у тебя! — покачал головой Иван Васильич. — Эва откуда увидал!

Лес на том берегу реки еще стоял освещенный солнцем. А здесь, под сопкой, на берег и отмель уже легли сумерки. Однако на песке действительно виднелись какие-то следы.

Андрей Михалыч соскочил с лошади; осторожно ступая, спустился на отмель, наклонился к следам... И вдруг выпрямился, безнадежно опустив руки.

— Что, ай на тот берег двинулись? — спросил Иван Васильич.

— Да, двинулись, — ответил Андрей Михалыч, криво усмехаясь. — Только не ребята, а сапоги с подковами.

Он хлестнул по песку плетью и вышел на берег.

— Эге, — сказал Иван Васильич, — кто-то наш след шибко путает.

— Хотел бы я это знать! — Андрей Михалыч сорвал ветку крушины и, машинально растерзав ее, бросил в траву.

— Вот ведь вы какой, честное слово! — с упреком сказал Алеша. — Люди по своим делам по тайге ходят. Попался им голубой носок по дороге, подняли, на дерево повесили — может, хозяйка искать будет, так на дереве лучше увидит... А откуда им знать, что мы по их следу побредем?

— Так что же, значит, опять к переправе? — спросил Серебряков.

Но Крылатов задумчиво оглядел темнеющие кусты, косые темно-зеленые тени, мягко расчертившие берег, и покачал головой.

— Вроде как не стоит сейчас ходить, Андрей Михалыч. Спутаем все, следы собьем. Лучше завтра с зарей. А сейчас зажжем костер, посидим тут, где наши ребята сидели... А?

— Это верно, — сказал Алеша. — И лошади отдохнут, попасутся — здесь трава хорошая.

Рано утром всадники снова стояли у переправы, у кривого дерева, лежащего через речку.

— Стойте, товарищи! — Алеша Ермолин, вытянув шею, вглядывался в воду. — Что-то, кажись, блестит на дне...

Он слез с лошади и, войдя в воду в своих высоких сапогах, пригляделся еще раз:

— Чудеса, товарищи! Честное слово!

Он снял пиджак, засучил рукав рубашки и вытащил со дна столовый мельхиоровый нож с узорной ручкой. Нож торчал среди камней, и вода не смогла утащить его.

— Видали?

— Все ясно, — кивнул головой объездчик. — Ни геолог, ни биолог, ни ботаник такого ножа в экспедицию не возьмут. Это, конечно, наши горе-герои. Ну что ж, поищем броду...

Всадники переправились на ту сторону и сразу поняли, что теперь-то напали на настоящий след. Вскоре нашли место, где был костер и ребята обедали.

— Смотрите, рыбу ели! — усмехнулся Иван Васильич, дотрагиваясь концом плети до рыбьих костей, оставшихся в золе. — Чем же они ее ловили — руками, что ли?

— Изобрели что-нибудь, — сказал Андрей Михалыч. — Голод заставил.

— От костра должен быть след, — сказал Алеша. — Давайте поищем, куда они дальше двинулись. Тут сапог с подковками нету. Ох, уж эти сапоги, честное слово!

20

Ночь наступила лунная, росистая. Полянка, на которой остались ночевать ребята, была тиха и торжественна. Порхали огромные серые ночные бабочки, похожие на воробьев. Неслышно, как видения, чертили небосклон летучие мыши. Раскрывались белые ночные цветы... Вскоре появилась иллюминация — залетали, закружились в лунном воздухе зеленые огоньки светляков. Тайга начинала свой ночной праздник.

Но ребятам было не до праздника. Они наломали груду еловых веток — ветки эти хоть и кололись, но хорошо пружинили, и ребята уже приловчились спать на них, — настроили себе постелей вокруг костра. Испекли и съели клубни стрелолиста. И, почти молча напившись горячего лимонника, улеглись кто как сумел. Катя и Светлана прижались друг к дружке, чтобы согреться. Толя повернулся к костру спиной. Сергей лежал и глядел в огонь. И лишь один Антон сидел у костра — он сегодня начинал дежурство.

Скверно было на душе у Антона. Во-первых, без обеда. Во-вторых, без ужина. Ну разве это ужин — водяная картофелина величиной с грецкий орех! В-третьих, и на завтра ничего не предвидится. В-четвертых, лучше всего сейчас лечь бы и уснуть — может, хоть во сне что-нибудь съедобное приснится!

Но спать Антону нельзя: он часовой! Да и как спать? Не особенно уснешь, когда ты сидишь голый, в одном Сергеевом пиджачке, а твоя курточка, и рубашка, и штаны, все насквозь мокрое и развешанное на кустах, сушится у костра. И потом, ведь все-таки не дома, не в своем саду. А по тайге-то — вот они, уже идут шорохи, уже похрустывают сучья под чьими-то лапами... Кто там ходит? Кто глядит сейчас из чащи на Антона? Может, волк. Может, медведь. А может, и сам рыжий хозяин — тигр! Они еще ходят по тайге...

Где-то недалеко легонько качнулась ветка, треснуло что-то... Антон вздрогнул и тут же посмотрел на Сережу: не видел ли он, что Антон задрожал? Но Сережа уже спал, подложив под щеку кулак, и ничего не видел.

Однако шорохи в тайге становились все слышнее, все смелее. Будто кто-то подходил крадучись к костру, а потом так же крадучись удалялся — может, боясь огня. На мгновенье блеснули чьи-то глаза, отразив блеск пламени, и тут же погасли. Антону стало невмоготу сидеть, прислушиваться и бояться. И чтобы разогнать свой страх, а заодно попугать и тех, кто подходит и смотрит на него из тьмы и чащи, он вдруг рявкнул во весь голос пиратскую песню:

Эй! Пятнадцать человек на сундук мертвеца!

Э-хо-хо! И бутылка рому!

Ребята вскочили все сразу. Испуганные, недоумевающие, они уставились на Антона, а потом начали ругать его.

— Антошка-картошка! — кричала Светлана.

— Ты что, только сейчас с ума сошел или давно уже? — осведомился Толя.

— Антон, ты же часовой! — упрекал его Сережа.— А часовые поют на посту, а?

— Да уж хоть бы пел-то что-нибудь подходящее! — сказала Катя. — А то поет и сам не знает что! Свой любимый «Остров сокровищ» вспомнил!

— Ты просто дурак, Антон! — добавила Светлана. — И чего это тебе орать вздумалось?

— А я... эта... я их пугал, — объяснил Антон, кивая в сторону черной чащи леса. — А песню такую... ну, чтобы пострашнее. А что? Помните, как гам... пираты страшно пели?

— Кого «их» ты пугал? — замирающим шепотом спросила Светлана.

— Ну — кого? Барсуков, ежиков, быстро взглянув на Антона, сказал Сережа. — Они ночью просыпаются и ходят-шелестят. А вот Антону пало страшно. Он их и начал пугать, чтобы не шелестели.

— Ребята, дайте хоть уснуть! — жалобно попросил Толя. — Ведь скоро мое дежурство...

— Тише! Спать! — сказал Сережа. — На тебя надеяться можно, Антон?

— Как это? — не понял Антон.

— Не уснешь?

Антон обиделся:

— Сказал тоже!

— А если заметишь что, сразу буди. Слышишь?

— Я тогда сразу «пятнадцать человек» запою.

— Пой что хочешь...

И снова тишина. И снова зашелестела таинственным шелестом притихшая было тайга. И снова Антон сидит один, пошевеливая палкой горячие сучья. Барсуки, ежики... Хорошо, если там барсуки да ежики, это чего бы и тайги бояться.

Вдруг над головой его низко пролетела какая-то тень. Антон инстинктивно пригнулся. Кто это? Бурундук прыгнул? Нет, бурундуки спят по ночам. Может, белка-летяга?

В это время на елке, куда нырнула эта тень, загорелись два круглых желтых глаза. Они смотрели не мигая из-под косматой ветки. Антон уже хотел было запеть «пятнадцать человек», но вспыхнули еще два таких же вытаращенных глаза, мерцая желтым светом.

— Тьфу! — плюнул с досадой Антон. — Совы глазастые прилетели. Из-за вас чуть опять... эта... ребят не разбудил. Каждый раз они к костру прилетают, любопытные какие-то!

Ночь в безмолвном и торжественном празднестве протекала над тайгой. Луна поднялась на середину неба. Еще гуще засеребрилась трава, еще ярче забелели ночные цветы, еще веселей заиграли зеленые огни светляков... Даже шорохи и шелесты затихли в чащобе.

Антон начал дремать. Он хорошо помнил, что засыпать нельзя, но голова его против воли клонилась на грудь, тяжелая, как арбуз. Он протирал глаза, не давал им закрываться, но глаза все-таки закрывались.

В какую-то из этих мучительных минут в сознание Антона вошло, что он слышит шум. Он встряхнул головой, очнулся. Да, где-то далеко в тайге появился шум. Шум этот нарастал, приближался — будто по лесу шла буря, хотя ни одна Ветка на деревьях не шевелилась.

— Сергей, — тихо позвал Антон, — «пятнадцать человек на сундук мертвеца»...

Сергей вскочил. Сон его мигом пропал.

— Слышишь, Сергей?

— Слышу.

Еще помолчали, послушали. Шум надвигался с угрожающей быстротой, хрустели и трещали сучья, слышался мелкий, частый топот, словно какое-то большое стадо мчалось сквозь лес. Скоро стало слышно хрюканье, повизгиванье, отрывистый яростный храп.

— Кабаны! — догадался Сережа. — Ребята, вставайте! Кабаны на нас идут!..

Все опять вскочили.

— Они кусаются? — закричала Светлана. — Скажи, они кусаются?

— Они не укусят, они сожрут! — крикнул ей в ответ Толя.

Антон схватил горящую ветку из костра:

— Я им в рыло!

— Надо шуметь, — сказал Сережа. — Ребята, скорей шумите! Их испугать надо. А то не заметят нас, растопчут...

Рев и визг слышались уже отчетливо. Вдруг словно заколебалась земля, закачался густой подлесок, зашатались молодые деревца, и из чаши вырвалось на поляну целое стадо диких свинги. Черные, косматые, они бежали плотной массой, терлись боками, жались друг к другу. Хряки огрызались, поросята визжали... И все это неслось вперед, будто спасаясь от какой-то беды.

Сережа схватил котелок и принялся изо всех сил барабанить в него ножом. Девочки, как и Антон, схватили горящие ветки и, крича, размахивали ими. Они кричали и визжали сколько хватило сил.

Старый кабан-вожак услышал ребячьи сигналы. Задрав клыкастую морду, он приостановился. И все стадо приостановилось. Вожак принюхался, навострив уши, послушал, как стучат и кричат ребята, и вдруг ринулся в сторону. И все стадо ринулось за ним. Кабаны скрылись так же быстро, как и появились. Снова закачался подлесок, подломилось несколько молодых деревьев, и шум все глубже и глубже стал уходить в тайгу.

Ребята пришли в себя не сразу. Уже давно стихло в лесу, а Антон все еще кричал и махал горящей веткой. Катя подошла к нему, отобрала ветку и велела замолчать:

— Убежали уже, ушли.

— А это я им горошку на дорожку!

Тут Светлана неожиданно залилась слезами. Все с тревогой окружили ее. Она уткнулась лицом в Катино плечо, прижалась к ней и плакала, вся дрожа.

— Что ты?

— Что с тобой?

— Я боюсь, боюсь! — рыдала Светлана, все крепче прижимаясь к Кате. — Ой, какие страшные! Они бы нас съесть могли!

— Да ведь их нету давно! — утешала ее Катя. — Они же убежали. И не съели нас. И не растоптали. Ну, погляди-ка, вот мы, все живые! И ты живая!

— А где ж у нас Анатолий? — испугался Сережа и начал оглядываться по сторонам. — Толя! Ау!

— Тольян, где ты, ау! — закричал Антон. — «Пятнадцать человек и бутылка рому!..»

Катя хлопнула его по спине:

— Может, что случилось, а ты дурачишься!.. Толя! Ау!

— Я здесь, — отозвался Толя с березы. Оказалось, что он во время этого переполоха вскарабкался на большую березу и сидел там на толстой ветке, прижавшись к стволу. Он старался слезть оттуда незаметно, но не успел, да и не знал теперь, как это его занесло так высоко и как ему теперь очутиться на земле. Ребята окружили дерево.

— Ого! — удивился Антон. — Здорово взобрался!

— Ну что ж, слезай, — сказал Сережа, а потом вдруг отвернулся и пошел к костру. — А если хочешь, там сиди.

Девочки, все еще крепко держась друг за дружку, молча пошли за Сережей.

— Вот ловкий, а? — продолжал восторгаться Антон. — Ну что ж ты, давай съезжай по стволу. А то, хочешь, раскачайся на руках и прыгни. Тут ничего, тут мох...

— Без тебя слезу. Когда захочу... — ответил Толя.

— А хочешь, я тебе спину подставлю?

— Уйди, пожалуйста! Если сумел влезть, то и слезть сумею. Ты ведь меня не подсаживал?

Толя кое-как слез с березы. И руки, и колени, и штаны — все было у него белое, точно в муке или в известке. Кора березы, стоящей в глухом лесу, сильно пачкает в это время года.

— У! — засмеялся Антон. — Вымазался весь!

Толя кое-как вытер руки, отряхнул штаны и молча подошел к костру.

Ребята снова уселись у огня. Сон исчез. Заговорили про кабанов, про то, как они бежали, как визжали и кто что в это время подумал...

— А все-таки это, ребята, неспроста, — сказал Сережа. — Чего это кабаны ночью побежали?

— Захотели и побежали, — сказал Антон.

— Они никогда не хотят ночью бегать, — возразил Толя. — А тут вдруг «захотели и побежали»!

— Кабаны ночью спят, — сказал Сережа так, словно и не слышал Толю. — Они никогда не ходят по тайге ночью. Видно, кто-то их напугал.

— А кто? — прошептала Светлана.

— Не бурундук же! — улыбнулся Толя. Но его опять будто не слыхали.

— Какой-нибудь большой зверь напугал, — ответил Сережа. — Тигр, наверно... Тигр свинину любит.

— Тигр! — охнула Светлана.

А Катя прошептала, оглядываясь на тайгу:

— Значит, он тоже по их следам идет?

— Может быть, идет, — ответил неохотно Сережа и сразу подложил целую охапку сухих сучьев в костер.

Пламя пригнулось, заметалось, поползло по сучкам и разом поднялось большими белыми языками, далеко осветив долину.

— Ложитесь, ребята, еще поспите, — предложил Антон. — Не будут же кабаны... эта... каждую минуту бегать!

— Товарищи, пусть Антон поспит, — сказала Катя, — он ведь дежурил.

— Да и все еще могут поспать, — согласился Сережа, — зари еще не видно.

— Ложитесь! — сказал Толя. — Я дежурю.

— Нет, ты не дежуришь, — ответил ему Сережа.— Дежурить буду я. Потом Катя. Потом Светлана.

— А я?

— А ты нет.

— Почему? — Толя возмущенно хлопнул веткой по земле.

— Потому что мы тебе не доверяем.

Толя вскочил:

— Что? Повтори!

— Разве ты глухой?

— Да, да! Мы тебе не доверяем! — закричала Светлана. — Ты убежишь да на дерево залезешь!

— На дерево! — Толя стегал веткой по траве. — Так все таежники делают. Мне и отец говорил. А что ж, пусть кабаны сожрут?

— На дерево влезают, а товарищей оставляют? — вдруг тихо спросила Катя.

— Лезли бы и вы. А вы чего не лезли?

— Толя, — Катя поглядела на него с упреком, — но ведь ты же знаешь, что мы не умеем на деревья лазить!

— Учитесь.

— Сначала ты научись быть товарищем и пионером, — сказал Сережа, — это поважнее, чем на дерево влезть.

— Подумаешь!.. Сговорились! Вот придем домой... — Толя готов был не то плакать, не то драться.— Узнаете, какой я трус! Узнаете, как мне не доверять!..

Но ребята уже не слушали его. Они снова улеглись у костра, а Сережа занял место дежурного-Толя улегся один, отдельно от всех. «Вот взять да умереть бы им назло, — думал он. — Тогда бы узнали, как оскорблять товарища...»

Но где-то в глубине его души, еле различимая, но все же неприятная, возникала мысль:

«Неужели тебе, Анатолий, не стыдно? Ты же струсил, ты их бросил — и ты же на них сердишься. За что? За то, что они правы?..»

— Противный ваш Толька, — прошептала Светлана в самое ухо Кате, — бахвалыцик. Мыльный пузырь — вот он кто! А я-то думала...

— Да... — чуть слышно ответила Катя. — Оказывается, да. Мы тоже думали...

— Спать! — негромко приказал Сережа.

Девочки послушно утихли. Антон уютно похрапывал, чмокал губами — может быть, ел во сне жареные пирожки. Толя лежал тихо — наверно, тоже спал. Сережа, крепко сжав губы, поглядывал в его сторону прищуренными светлыми глазами.

«Мыльный пузырь?.. Если бы только мыльный пузырь. Но ведь он товарищей бросает, когда трудно, — это уже нет... это похуже...»

Почему они всегда считали Анатолия героем? Почему Анатолий во всех играх и во всех школьных делах командовал ребятами? Почему он был всегда то старостой класса, то председателем совета отряда, то председателем совета дружины? Что он знал, что он умел?

Он умел говорить — вот что он умел! Он знал много слов, он сыпал ими не задумываясь. Он говорил обо всем — о чем знал и чего не знал. Заходил ли, например, разговор о каком-нибудь острове где-нибудь в Средиземном море — Толя уверенно сообщал, что на этом острове столько-то жителей, что там растет то-то и то-то, что в таком-то году туда приезжал французский король, а в таком-то там была революция. Или речь шла, скажем, о гибели испанской армады — Толя и здесь мог в лицах представить, как Нельсон командовал английским флотом, сколько было у него судов, сколько матросов... И так о чем угодно. Толя знал все, и ребята, подавленные его великолепными познаниями, единодушно уступали ему первенство.

Правда, иногда Толя попадал впросак. В классе у них есть парнишка, Костя Лабазов, который очень любит географию. Где-то он вычитал интересную историю о том, как у Малайских островов ловят огромных моллюсков в круглых раковинах, а раковины эти — метра полтора в ширину. Если оплошает человек, моллюск возьмет и защемит раковиной руку. И тогда спасение только одно: отрезай себе руку, а сам спасайся — раскрыть такую раковину не хватит никаких сил.

«Враки, — сказал тогда Толя. — Лабазову страшный сон приснился. Таких раковин не бывает».

Но Лабазов принес книгу и показал. Все, что он рассказывал, было не сном и не сказкой, это была правда.

«Ну и что же? — сказал Толя и засмеялся. — А ты думаешь, я сам не знал? Просто хотел тебя разыграть».

И школьники потом долго подсмеивались над Лабазовым.

— А смеяться-то над Лабазовым и нечего было! — нечаянно сказал Сережа вслух.

Он быстро оглянулся на ребят — нет, никто не слышал. Все спят. Тихо потрескивает костер. Сережа поправил огонь и снова задумался.

А с чего началось?

Это было еще в третьем классе. Их с Толей только что приняли в пионеры. Вожатый сказал им:

«Кто из вас может выступить на Празднике в День птиц?»

Ребята переглянулись. Они еще никогда нигде не выступали. Тогда вожатый выбрал Толю:

«Вот ты и выступишь».

Толя весь покраснел, глаза у него заблестели. И страшно ему было выступать, и хотелось выступить. Он очень волновался, даже хотел отказаться. Но пришел праздник — и Толя выступил. Он выступил очень хорошо. И стихи, которые надо было прочесть, прочел отчетливо, звонко, с выражением.

И тогда все начали его хвалить. Вожатый хвалил, учительница хвалила, хвалили товарищи. Так вот и стал Толя Серебряков первым человеком в школе. Он все может, все умеет, все знает. Все поверили в это. И сам Толя поверил. И так из года в год. Толя выступал, Толя делал доклады, Толя руководил...

А поверили-то ему, оказывается, напрасно...

Сережа грустно задумался. За светом костра он не видел, как исчезли ночные светляки, как потихоньку бледнело небо и гасли звезды. Затрепетала осина под еле слышным утренним ветерком. Осветились бледным светом наступающей зари вершины дубов.

Сережа оперся локтем на колено и сам не почувствовал, как задремал легкой, прозрачной дремой...

21

Тайга светлела, озарялась. Цветущий дикий жасмин то здесь, то там раскрывал свои прохладные кремовые звезды в зеленом полумраке. Богато заблистала актинидия-коломикта в своем брачном уборе. Цветы у этой красивой лианы мелкие, незаметные, так вместо них для приманки пчел и бабочек она разбросала по веткам серебристо-розовые листья среди своей обыкновенной зеленой листвы.

Сережа встал, взял котелок и пошел за водой. Он уже слышал, как плюмкает вода в ручье, — плюм, плюм... Но тут его внимание привлекло другое — он вдруг увидел тропу. Отчетливо протоптанную тропу, которая вчера так настойчиво пряталась от них.

Звеня котелком, Сережа вернулся к костру. Ребята уже проснулись. Толя подкладывал сучья в огонь. Девочки умывались листьями росистой травы и смеялись. Молодцы девчонки, не унывают! Только Антон, повернув спину к костру, все еще лежал, натягивая курточку на голову, и поджимал ноги.

— Товарищи! Что скажу! — закричал Сережа. — Давайте дело решать! Антон, вставай!

Он потянул Антона за ногу. Но Антон брыкнулся и крепче закутал голову.

— Ребята, подымай Антона! Нападай! — скомандовал Сережа и начал стаскивать с него курточку.

Катя и Светлана со смехом бросились помогать ему; они тащили Антона за ноги, за руки, пока совсем не растормошили.

Толя уныло смотрел на них.

— Ой, я совсем смеяться не могу! — сказала Светлана. — Силы нету, живот подвело...

— У меня тоже, — прошептала Катя.

Антон сидел и таращил глаза, стараясь проснуться. Катя поглядела на него и снова засмеялась, хотя смех получался и не звонкий и не громкий.

— Давайте умоем его!

И, сорвав горсть мокрой травы, она подбежала было к Антону, но тот замотал головой:

— Я сам! Я сам!

— Как маленькие! — с упреком сказал Толя.— Умираем с голоду в тайге... да, умираем. Мы погибли. Пока нас найдут, мы умрем. Или тигр нападет... А они дурачатся, как будто дома. Удивляюсь!

Толя говорил слабым голосом. Он еле встал. У него не было сил пойти к ручью, хотя очень хотелось пить. Тревожный сон не освежил его, он вертелся и стонал на колючей постели. И к утру решил, что теперь все равно. Зачем куда-то идти, двигаться? Отец его, конечно, ищет. Так пускай найдет здесь, на этом месте. Зачем еще мучиться? Отец мог бы найти его еще вчера, если бы побольше беспокоился. А если он ему не нужен, ну что ж, он погибнет здесь... А не все ли равно где?

— Кто умирает? — спросил Антон, широко открывая сонные глаза.

— Кто? — Толя пожал плечами. — Я, ты, все мы...

Антон вскочил:

— Я? Как это? Почему это? Я... эта... как его... Ничего не умираю!

— Будет вам глупости городить! — оборвал Сережа. — Есть тропа.

— Где тропа? Какая тропа? — закричали все в один голос.

Один Толя промолчал и не повернул головы.

— Есть тропа, — продолжал Сережа, — вчерашняя хорошая, протоптанная тропа. Так что будем: чай кипятить или пойдем дальше?

— А чего ж Толька: «Погибли, умерли»! — рассердилась Светлана. — Чайку попьем и пойдем, раз тропа нашлась!

— Нет, сразу пойдем, сразу пойдем! — закричала Катя.

— Настоящая тропа? — наконец подал голос Толя. — Правда настоящая?

— Сам на ней стоял.

Побежали смотреть тропу. Да, конечно, это была настоящая, до земли протоптанная тропа, розовая от утренней зари. Ребята сразу ободрились. Катя захлопала в ладоши и запела «Чибиса». А Светлана, не зная, как ей выразить свою радость, закричала:

— Милая, милая наша тропиночка!

И тут же, встав на колени, поцеловала тропу. Катя и Антон рассмеялись, а Сережа, улыбаясь, спросил:

— Что, Светлана, узнала тайгу?

Однако все-таки решили: раз тропа уже найдена, вскипятить лимоннику покрепче, взбодрить силы. Ведь и по тропе идти тоже устанешь!

Поляна незаметно озарилась веселым светом раннего утра. Головки цветов стояли в алмазных уборах росы. Кисточки пушистого вейника, наполненные росой, блестели, будто сделанные из тонкого хрусталя. Начинался третий день в таежном плену...

— А до чего ж красиво все-таки! — сказала тихо Светлана. — До чего красиво в тайге!.. А мы потом когда-нибудь еще придем?

— Возьмем и придем, — ответила Катя. Тихую минуту нарушил Антон:

— Эта... поищите... может, у кого корка какая. Прямо терпенья нет. Живот засох!

— Можно корней лопуха накопать, — нерешительно предложила Катя, — их ведь тоже едят...

Но, поглядев вокруг, ребята убедились, что лопуха поблизости нет.

— Давайте лимонник пить, — сказал Сережа. — Пускай Анатолий напьется первый, а то он у нас что-то ослаб совсем.

Толя, подметив в его голосе не то снисходительную жалость, не то презрение, хотел было вспылить, но промолчал и, не взглянув на Сережу, налил себе кипятку в свою берестяную чашку.

Антон почти вырвал котелок у Сережи:

— Мне!

— Дай девчонкам сначала! — крикнул Сережа.

Но Антон не слышал. Он налил себе лимонника, изо всех сил дул в кипяток, громко отхлебывал, снова дул, сидя спиной к ребятам, и оттопыренные уши его, просвечивая, ярко розовели на солнце.

— Ух, и жадный! Боится, что ему не достанется! — сказала Катя.

Услышав это, Антон посмотрел на Катю и, краснея, протянул ей свою чашку с недопитым кипятком. И когда это он научится прежде думать о других, а потом уж о себе? И как это у него все так получается нескладно, жадность какая-то нападает!

— На, пей! — сказал он..

Но Кате уже стало жаль его. Она засмеялась:

— Да у меня своя кружечка есть. Еще получше твоей. У тебя вон какая кособокая, а моя ровненькая вся.

Наконец все напились. Затоптали костер. Сережа озабоченно пересчитал спички — их было всего пять, надо беречь. Хоть и нашлась тропа, но скоро ли она приведет к какому-нибудь жилью, неизвестно.

И снова ребята гуськом пошли за Сережей. Бодрости от лимонника хватило ненадолго. Опять мучительно хотелось есть. И еще мучительней хотелось попасть домой. Уже не радовала буйная красота цветущей тайги, на цветы любоваться уже не хотелось, бурундуки не вызывали улыбки, бабочки не заманивали побегать за ними... Домой! Только бы домой! Ведь уже и дома, наверно, из-за них с ума сходят.

Так прошли с полкилометра. Тропа становилась все более отчетливой. Она уверенно бежала среди кустарника, спускалась в маленькие распадки и снова выбегала наверх. Она мелькала впереди, в просветах густой зелени, и видна была далеко по всему склону большой сопки.

К Толе стала возвращаться бодрость. Он снова становился тем самым Толей Серебряковым, который всегда и везде идет впереди. А почему это ему надо плестись в хвосте вместе с Антоном и девчонками? Разве здесь его место?

Толя словно забыл все, что произошло в тайге.

Он подтянулся, принял свой обычный спокойный и уверенный вид. И, остановившись, озабоченно огляделся кругом.

— Все ясно, — сказал он решительным голосом, — мы тут были с отцом. За мной, ребята!

И, отстранив Сережу, зашагал по тропе.

— То есть как это — за тобой? — крикнула Светлана. — И не подумаем!

Она обогнала его и пошла впереди.

— Тропу Сергей нашел, — сказал Антон, — а ты, Тольян, эта... как его... Хватит! Назад ступай... Сергей, давай дорогу показывай!

И он тоже перегнал Толю.

Сережа опять пошел первым. Сзади всех шла Катя. Ей хотелось идти со Светланой, но она никак не решалась перегнать Толю, ей было жалко унижать его: «Обидно ему. Не буду перегонять. Пусть уж я последняя».

В это время Толя вытащил из кармана своих коротких штанов носовой платок, встряхнул его и завязал на ходу расцарапанную коленку—видно, очень саднило. Вместе с платком из кармана выскочил какой-то жесткий блестящий комок и упал в траву. Катя, поравнявшись, подняла его и хотела крикнуть: «Толя, что это ты потерял?» — но не крикнула. В руках у нее была скомканная бумажка от большого сливочного шоколада.

Катя покраснела и молча сунула бумажку в карман своего сарафанчика. Она была готова провалиться сквозь землю. Значит, ей тогда не показалось, что Толя что-то ест один, когда им всем так хотелось есть! Она видела, как он жевал, и не поверила своим глазам. Она выбранила себя за подлые мысли, за то, что таким подозрением оскорбила товарища.

А Толя ел один! Он так смеялся над Антоном, когда тот просыпал над ручьем свой запас, так стыдил его, а сам ел один!.. Антону говорил, что товарищи так не поступают, а сам...

— Пусти! — вдруг грубо толкнула она Толю, обгоняя его на тропе.

— Чего ты? — удивился Толя.

Катя, не отвечая, догнала Светлану. Она шагала следом и до боли закусывала губу, изо всех сил стараясь не заплакать от обиды. Светлана, нечаянно увидев ее закушенную губу, очень удивилась:

— Что ты? Очень устала? Болит что? У меня тоже болит. И живот. И голова. И ноги саднит — все болит!

— Не поэтому, — качнула головой Катя. — Молчи!

И, заметив, что Светлана тоже нахохлилась и готова захныкать, Катя провела рукой по лицу и улыбнулась:

— Так я... На колючку наступила.

Ребятам казалось, что теперь, по такой дорожке, они пойдут очень быстро. Но прошли километра два, и шаг уже замедлился. Они еле тянулись друг за другом. Куда ведет тропа? Куда она приведет? Сколько еще часов — а может, и дней! — будет она вести их сквозь веселую, праздничную и бесконечно равнодушную к человеку тайгу?

22

Всадники шли по следу до самого болотца. Дальше след потерялся — стадо бегущих кабанов изрыло острыми копытами землю. Было понятно с первого взгляда, что кабаны бежали в ужасе, ломая по пути подлесок и молодые деревца. Все молча искали других следов — того, кто гнал кабанье стадо. Искали и боялись найти.

— Вот... — Иван Васильич увидел на влажной земле отпечаток тигриной лапы. — Так и есть. Был.

— Был, честное слово... — пробормотал и Алеша.

Всадники сошли с коней и стали разглядывать след. Да, полосатый был здесь. Это он гнал стадо... Но где в это время были ребята? Они прошли раньше? Встретились их пути с путями зверя, или это их миновало?

Все трое молчали. Они снова сели на коней и направились дальше по тропе. Ребята, если не случилось катастрофы в пути, прошли здесь. Увидев черный кружок недавнего костра и кучку еще не остывшей золы, все сразу оживились.

— Теперь ясно, — сказал Андрей Михалыч, — на тропу вышли.

— Больше некуда, — согласился Алеша, — тут дорога торная, слепой дойдет. Значит, выбрались. А все-таки молодцы мои пионеры, честное слово!

— Дойдут, — успокоенно повторил и Крылатов, и задумчивые голубые глаза его повеселели. — По дороге нагоним!

— А если наискосок поедем, то и встретим, — сказал Алеша.

Объездчик посмотрел на них, усмехнулся, подмигнул:

— А давайте наискосок поедем!

23

Тропа привела ребят на открытый склон.

— Уж теперь-то, наверно, как ее... какое-нибудь поле, — сказал Антон, с надеждой оглядываясь кругом. — Ведь по тропе шли...

Но тропа спустилась к ручью — и пропала, скрывшись где-то на другом берегу в сплошных зарослях ольхи.

— Как заколдовано... — прошептала Катя. — Ничего не видно, хоть бы пасека какая...

— Пойдемте вверх по этому склону, — предложил Толя. — Лучше по открытому месту идти, чем по лесу. Тут хоть видишь, куда идешь!

— А что видишь? — возразил Сережа. — Тоже один только лес видишь.

— А я... эта... чего-то еще вижу! — вдруг сказал Антон. — Вон на той сопке! Вон... как его... блестит!

— Камень блестит! — оживилась Катя. — Я тоже вижу. Вон зеленая полянка, на полянке — камень!

— Да, вижу, — сказал и Сережа.

— А!.. — протянул Толя разочарованно. — Базальт. Выход базальта — и все. Чему вы обрадовались?

— Но он же блестит! — заспорила Светлана. — Он же полированный, разве ты не видишь?

— Может, это какой-нибудь памятник? — попробовала догадаться Катя. — На могилах бывают...

Сережа не дал ей договорить:

— Ну да! Это и есть могила! Партизанская могила. Отец сколько раз про эти могилы рассказывал!

— Ага! — подхватила и Катя. — Сколько раз рассказывал! Когда в гражданскую войну с белыми сражались, то здесь и хоронили прямо в тайге.

— Могила? — Толя задумался. — Ну, а если могила, то чему радоваться? Чем нам помогут покойники?

— Но ведь к могиле люди ходят! — нетерпеливо сказала Катя. — Разве ты не знаешь? У нас партизанские могилы не бросают!

— А почему вы такую моду взяли — на меня кидаться? — Толя повысил голос. — Слова не скажи, все только кидаются, как тигры!

— Ладно, ребята, вам ссориться, — остановил его Сережа. — Сейчас крепче друг за друга держаться надо, а они цапаются, сами не знают чего.

— Я знаю чего... — ответила Катя. И, отвернувшись, умолкла.

Чем больше они приглядывались к черному блестящему камню на солнечной сопке, тем больше убеждались, что это не просто выход базальта — этот камень отполирован и поставлен руками людей. Подумали, посоветовались и решили идти через распадок прямо к этому камню. Оттуда уж наверняка есть какая-нибудь тропа к человеческому жилью.

Сопка была голая, безлесная. Кое-где стояли обломанные деревья — когда-то буря сломала их. Каменистая вершина сопки, высоко поднявшись, была четко очерчена на голубом фоне неба. Добраться до этой каменной грядки, спуститься по тому склону, перелезть через овражек — и вот она, та светлая поляна, на которой стоит базальтовый камень.

Не обращая внимания ни на ушибы, ни на царапины, ребята по кабарожьим тропкам поднялись к вершине. Но когда ступили на каменную гряду и заглянули на ту сторону склона, то почувствовали, что мужество покидает их.

Весь склон, сверху до самого распадка, был завален сломанными и вырванными с корнями деревьями. Когда-то давно здесь прошел ураган и положил деревья, как траву. Стволы, уже ошкурившиеся, оголенные, серо-голубые от времени и дождей, перепутались ветвями и корнями, навалились друг на друга в безмолвном, безжизненном хаосе. Они лежали в несколько ярусов. Огромные мертвые сучья тянулись кверху, будто просили о помощи. Почерневшие могучие корни, вырванные из земли, придавили собой вершины молодых деревьев и погибли вместе с ними. Далеко раскинувшись, лежал бурелом, весь склон был серый и черный от мертвых гладких стволов, на которых печально блестело солнце... И лишь кое-где, пробиваясь снизу между засохшими и подгнившими стволами, вылезал на свет упрямый молодой ельник.

— Ну, что делать будем? — после хмурого молчания и раздумья спросил Сережа. — Обходить завал или...

— Далеко обходить-то... — сказал Антон с тоской. — Вон оно... и края не видно.

— Как же по стволам полезем? — негромко спросила Светлана, глядя на завал испуганными глазами.

— Решайте, — сказал Сережа. — Я бы вроде как по завалу рискнул. Ну, а как вы — говорите. По завалу, прямо скажу, — штука нелегкая. Провалиться до самой земли можно. А уж обдерешься — за милую душу!

— Да что он, большой, что ли, завал-то! — слегка загнусавил Антон. — По некоторым как по перилам съехать можно. В школе-то... как ее...

— В школе перила гладкие, — напомнила Катя, — и провалиться некуда.

— Уж если лезть, ребята, то давайте с умом, а не так вот, по-стрекозьи! — сказал Сережа. — Палки нужно длинные, чтобы до земли доставали. С палками и пойдем.

— У... долго! — загудел Антон. — Возиться с ними... а где их... эта... брать-то?

— Здорово, кум! — ответил Сережа. — В лесу палок не найдем!

Толя понял наконец, что надо и ему сказать свое слово. Самолюбие снова заговорило в нем. Уж если Антон собрался лезть через завал, то не оставаться же ему...

— С палками — это дело, — сказал он. — Давайте подыщем палки. Все путешественники с палками ходят.

И ребята пошли. Кто с легким сердцем, кто со страхом, кто с отчаянием... Это был трудный переход. Даже Катя, которая думала перескочить с песенкой с дерева на дерево, очень скоро умолкла. Приходилось быть все время в напряжении, чтобы не оступиться, не поскользнуться, не выколоть глаз о торчащие сучья, не упасть вниз, между валежинами, в темные, как колодец, щели... Не хватало сил, не выдерживали нервы...

— Кто устал — отдыхай! — командовал Сережа. — Не спеши. Береги силы.

Чаще всех отдыхала Светлана. Ей трудно было управляться с длинной, неуклюжей палкой, она цепляла ею то за корни, то за ветки и чуть не падала, когда заносила ее, чтобы опереться.

— Я брошу! — прокричала она Сереже. — Мне без палки лучше.

— Не бросай, а учись! — ответил Сережа. — Не смей бросать. Потихоньку иди! Квочка! Ну вот, опять! Ты что, села или упала?

— Села.

— Ну, смотри. Садиться — садись, а падать не смей!

И когда все остановились передохнуть, Сережа, крепко опираясь на свою палку, вдруг произнес веселую и спокойную речь:

— А вы небось думаете, что это настоящий завал. Вот-то страшенный завал — небось вы думаете! А это разве завал? Так, буреломина. Вот на Сихотэ-Алине бывают завалы — будь здоров! Там бы мы и не сунулись переходить. А это что? Вон уж и конец видно. А на той стороне у камня вроде как и тропа. Рукой подать. Только торопиться не надо, нервничать не надо, а главное, бояться не надо...

— А мы и не боимся! — Светлана уверенно вскочила и снова взялась за палку. — Дойдем!

— А чего? Умрем, что ли? — отозвался Антон. — Подумаешь, как его... завал! Так, буреломина!

Катя лукаво и вместе удивленно покосилась на Сережу. Не настоящий завал! Ох, и хитрый, оказывается, у них Сергей! И кто знал, что он такой хитрый? Взял да соврал насчет завала!

Может, Сережа и вправду соврал. Завал-то все-таки был тяжелый. Но всем как-то стало легче и смелее после его слов. И скользили, и срывались, и ушибались, и царапались об сучья и ельник, однако шли и шли. И лучше всех шел Антон. Может, потому, что хотел показать свою смелость; может, потому, что не понимал всей опасности их пути. Но он то скатывался по гладкому бревну, как по школьным перилам, то вдруг, упершись палкой, перепрыгивал со ствола на ствол...

— Тише ты! — окликали его то Катя, то Светлана. — Разбахвалился!

— Ловкий чересчур! — проворчал и Толя.

— А чего я?.. — беспечно, полный радостного удальства, отозвался Антон. — А я... эта... ничего. Перепрыгну — и все...

С этими словами палка у него противно завизжала, скользя по стволу, и Антон исчез, провалившись в бурелом.

Девочки охнули и застыли на месте. Сережа осторожно подобрался к провалу.

— Антон, — крикнул он, — ты живой?

— Живой... — жалобно ответил Антон. — Только... эта... не вылезти мне...

— Ты на земле стоишь?

— Нет, на ельнике... Весь в колючках... Совсем... эта...

— Допрыгался! — с досадой крикнул Толя.— Вот и сиди теперь там!

Но с этими словами он оступился и сам покатился вниз по завалу. Он кричал, размахивал руками, стараясь уцепиться хоть за какой-нибудь сук, чтобы не провалиться, как Антон. Это ему удалось. В последнюю минуту, когда он готов был соскользнуть в шумящую под завалом темную воду, Толя ухватился за толстый, разлатый сук и повис на нем.

— Спасите! — закричал он диким от ужаса голосом. — Скорей! Падаю!

Сережа на минуту растерялся. Кого выручать первого?

— Я посижу... — вдруг подал голос Антон. — Я... эта... на елках...

— Ну посиди.

Сережа поспешил к Толе. Около Толи уже стояла Катя.

— Как его тащить? — спросила она.

— Держи меня за пояс, — сказал ей Сережа.

Утвердившись покрепче на бревнах, он ухватил Толю за руку и рывком подтянул его наверх. Толя распластался на бревне.

— Ну, вот и все, — еле переводя дух, сказал Сережа, чувствуя, как вся кровь ему бросилась в лицо от натуги. — Теперь пойдем Антона тащить.

— А я... эта... я сам! — неожиданно поднимаясь над сухими стволами, отозвался Антон.— Я по веткам...

— Ура, Антон! — крикнула Катя. — Ура герою Теленкину!

— Только в ямы не прыгай, — предупредил Сережа усталым голосом, — а то мне, пожалуй, больше вроде как не сдюжить...

Самой последней выбралась из завала Светлана? Она боялась, бодрилась, а минутами совсем теряла и волю и силы. Но странно: все-таки где-то в глубине сознания она ликовала. Где, когда пришлось бы ей пережить такие приключения? Разве только во сне. Да и во сне такого никогда не приснилось бы!

Выйдя на поляну, где наверху, на светлом склоне, стоял полированный камень, ребята повалились от усталости.

— А к камню будем подыматься? — спросила Светлана. Хоть и устала она до смерти, но жажда новых и новых впечатлений не исчезала.

— Не будем, — коротко ответил Толя.

— Будем, — тотчас возразила ему Катя.

— Вроде как придется подняться,— сказал Сережа, — поискать тропу у камня. Да и мимо погибших за Родину тоже проходить, по-моему, не годится.

Прошло десять, пятнадцать минут... Первой наскучило отдыхать Кате:

— Я пойду пока...

И она, тихонько напевая, пошла вверх по сопке. Светлана вскочила тоже:

— И я!

Вскоре и остальные приплелись наверх.

— .«...Слава героям, павшим смертью храбрых в борьбе за Советскую власть. 1919 год»,— медленно разбирая буквы, прочел Сережа и снял кепку.

Все молча выстроились у могилы. Толя и Антон тоже сняли свои кепки. Сережа еще раз прочел надпись, вырезанную на камне. И задумчиво, сурово сдвинув брови, сказал:

— Они воевали здесь и умерли. Легко им было, что ли? Нет уж, нелегко, поди. И голодали, и е снегу ночевали, и, раненые, болели. А все не сдавались, дрались с врагами за правое дело. Умерли вот, а не сдались!

Все молчали.

— А мы? — снова начал Сережа. — Третий день в тайге — и уже устали, уже расхныкались. А ведь мы пионеры! Ленинцы! Красные галстуки носим! Эх!..

При этих словах ребята незаметно выпрямились, подтянулись, подняли головы.

— А чего мы?.. — сказал Антон. — Мы ничего. Живые.

— Конечно, живые, — тонким голосом подтвердила Светлана. — Вот еще!

— Ну, а пока живые — не сдаваться, не хныкать! — заключил Сережа. — И становись в линейку! Отдадим погибшим героям наш пионерский салют. Командуй! — обратился он к Толе. — Ты ведь председатель совета дружины!

Толя вспомнил, что носит три нашивки на рукаве, тотчас подтянулся, выступил вперед.

— Равняйсь! — скомандовал он. Ребята без слова выровнялись в линейку.

— За дело партии... будь готов! — торжественно произнес Толя и поднял руку.

— Всегда готов! — ответили пионеры, отдавая салют.

Так простояли несколько минут.

— Вольно! — скомандовал Толя и вдруг, сразу завянув, обернулся к Сереже: — Ну хорошо, а что же теперь?.. Где же та тропа у камня, которую ты обещал?

— Искать надо.

— Вчерашнего дня?

— А ты замолчи! — закричала на Толю Светлана. — Сам хныкало и других расстраиваешь. Председатель совета дружины тоже! Вон ступай в кустарники, там и похнычь.

— Я хныкало? — возмутился Толя. Только что ребята так уважительно слушали его пионерскую команду — и вот опять!

— Не ссорьтесь у могилы, — сурово остановил их Сережа. — Тропа здесь должна быть!

— Смотрите, — обрадованно сказала Катя, — а ведь у камня ирисы!

— Ирисы и так везде растут, — ответил безразличным голосом Толя.

— Везде не саженные. А эти посажены!

Вокруг камня хороводом стояли ирисы — лиловые, голубые, желтые. Они раскрыли свои бархатные лепестки и дремали в полуденном зное.

— Может, они десять лет назад посажены...

Светлана обошла вокруг камня. И вдруг увидела, что один ирис заботливо привязан к палочке. Видно, стебель был сломан или клонился в сторону, а кто-то пришел и привязал его.

— Смотрите! — закричала Светлана. — Ирис к палочке привязан! Десять лет назад, что ли, его привязали? Или он с палочкой вырос?

— Конечно, тут бывают люди, — сказал Сережа. — Давайте искать тропу.

— А эта... — негромко заговорил Антон, уставившись куда-то на гривку склона. — А это не тропа?

Сережа сразу зашагал туда, куда показывал Антон. Да, это была тропа. Только кем она протоптана? Людьми? Или козами, которые любят бегать по каменистым вершинам?

Ребята постояли у этой неясной тропки и решили идти по ней — другой-то никакой не было.

24

Тропка снова увела их в лес. Сначала было страшно — заведет в лес да снова исчезнет! Но чем дальше ребята шли, тем больше убеждались, что это все-таки настоящая человеческая тропа.

— Уж теперь-то куда-нибудь придем! — с облегченьем вздохнула Катя, когда увидела, что на тропке совсем пропадает трава и дорожка становится торной.

Переходя через ручей, на влажной отмели ребята увидели недавний след лошадиных копыт — это совсем обрадовало их. Катя, будто она была уже у своего крыльца, закинула голову и во весь голос запела...

Вдруг тайга расступилась, и среди светлой долины, окруженной сопками, ребята увидели дом.

— Дом! Домик стоит! — закричала Светлана и захлопала в ладоши.

— Ура! Спаслись! — Антон начал бросать вверх свою измятую кепку.

— Тише! — сказал Сережа. — Что это, как банда какая? Если дом, значит люди живут. Надо вежливо входить, а не орать.

— Ничего! Если забранят, потерпим! — отмахнулась Светлана.

Однако все притихли и начали приводить себя в порядок — отряхиваться, обтирать о траву ботинки, причесываться... Но как ни пытались они придать себе приличный вид, из этого почти ничего не вышло. У Светланы на ногах вместо туфель были какие-то безобразные, рваные опорки, привязанные к ногам веревочками, а вместо шляпки на голове сидел какой-то пришлепнутый гриб. У Кати изорванный пестрый сарафанчик, прорехи были зашпилены сосновыми иголками. У мальчишек рубашки и штаны порваны. Руки и ноги у всех исцарапаны... Они посмотрели друг на друга, смутились...

Но что же теперь делать? Уж какие есть.

Дом был низкий, широкий, сложенный из толстых бревен, с большими окнами, с хорошим крылечком. Огромная столетняя елка, обросшая седым, голубоватым мохом, свешивала над тесовой крышей дремучие ветки. Тут же, по еловым ветвям, богато завивался дикий виноград с маленькими зелеными кисточками. Высокая полынь-артемизия, светлая и серебристая, обступила дом, доставая верхушками до крыши.

— Все заросло... — прошептала Светлана, — как в «Спящей красавице»... Значит, тут никто не живет?

— Посмотрим, — ответил Сережа. — Бывает, что и живут. А чаще так — приходят, ночуют и дальше идут.

Дверь оказалась запертой. Замок с толстой дужкой висел на железных кольцах, окна были закрыты ставнями, и на поляне вокруг дома стояла глубокая полуденная тишина.

— Никого! — вздохнула Светлана.

Ребята растерянно переглянулись. Сережа, чуть нахмурясь, поглядел на них, закусил губу.

Подавленные, примолкшие, стояли они и глядели на запертую дверь. Силы вдруг покинули их. Так они все были уверены, что сейчас встретят людей, что тут их накормят, дадут отдохнуть, отправят домой... И вот — никого.

Антон присел на ступеньку, бросив на траву свой пустой, до смерти надоевший ранец.

— Что же делать будем, а? — спросил Сережа, ни к кому не обращаясь.

На этот раз и он растерялся. Когда уже казалось, что все испытания их окончены и все беды пройдены, их теперь встречает запертая дверь. Если бы хоть войти в дом!

— Вы пока решайте, — сказала Катя, — а я в холодочке посижу.

И она уселась в тени под елкой.

— Я не знаю, что делать, — сказала Светлана, — только идти дальше я совсем не могу. Ну, не могу, и все!

И она растянулась на траве около Кати.

— Ждать будем? — обратился Сережа к Толе.

Толя стоял, прислонясь к перильцу крыльца.

— Решайте, — ответил он, приподняв брови и глядя в сторону. — Вы же теперь все сами, без меня решаете.

Снова наступило молчание. Только кузнечики стрекотали в дышащей жаркими запахами траве, и от их стрекота тишина казалась еще более глубокой, еще более нерушимой.

Понемножку подкрадывалось отчаяние. Ну что делать? Идти — нет сил. Ждать — кого ждать? И сколько времени ждать? Час, день, неделю? А может, и до самой осени никто не заглянет в этот таежный дом?

Лишь один Антон ни о чем не думал и не расстраивался. Вернее, он тоже призадумался было, но сидеть привалившись к перильцам было так удобно, а солнышко так славно пригревало, что печальные думы как-то незаметно рассеялись и приятная дрема начала заволакивать глаза.

Где-то над головой — может быть, на старой елке — прощебетала птица.

«Видит, что мы тихо сидим, вот и прилетела, — подумал Антон. — А вот и другая, на крыше... Как бы на голову не села... Интересно, что это за птицы тут крутятся, около дома? Разные птицы, целая стая. И чего им тут сладко?»

Но лень было пошевелиться, лень обернуться и поглядеть. Мало ли птиц в тайге...

Но вот одна прошумела крыльями совсем близко от крыльца. Антон открыл глаза. Недалеко от дома, на тонкой ветке калины, сидела птица с лиловой шейкой и бледно-красным пером на крыле… Антон поморгал ресницами — приснилось ему, что ли? Ведь это сизая лесная горлица, он горлиц сто раз видел... Но почему же у нее шейка лиловая, будто выкрашена чернилами? У Антона мать вот так же своих кур метит. Покрасит чернилами — они и ходят целое лето с лиловыми шейками, и никакой дождь эту метку не смывает...

Вдруг Антон широко раскрыл глаза и весь встрепенулся: «Покрасили чернилами!.. Горлицу покрасили!..»

Сразу вспомнился вечер перед грозой. Антон лежит в постели. А за стеной, в соседней комнате, сидят с отцом гости-биологи, и один за другим текут их веселые рассказы. И не то сон, не то рассказ — Борис Данилыч держит в руках сизую птицу и красит ей шейку лиловой краской, а крылья — красной. И снова слышит он его смех и слона:

«...Красная-то краска смылась, а лиловая — чернила это были — осталась. Ну, Саша и догадался!..»

А теперь эту птицу с лиловой шейкой Антон видит перед собой. Вот она сидит на калиновой ветке и поглядывает на крыльцо... А почему поглядывает? Да потому, что биолог Саша прикармливает их здесь! Горлицы скоро привыкают к человеку...

— Антон, ты что? — с тревогой спросил Сережа, заглянув ему в лицо. — Ты кого увидел?

— Подожди, подожди... — поморщился Антон, отмахиваясь от Сережи. — Не мешай мне... я… эта... думаю.

— Тише, Чапай думает, — отозвалась из-под елки Катя.

«Избушка в лесу... Лабаз...— Антон старался припомнить все, что слышал в тот вечер.— Лабаз... Так, значит, этот дом и есть тот лабаз, где биологи живут в тайге?.. Стой!» Антон вскочил.

«...Ключ у нас всегда у крыльца под крышей висит...» — вспомнил Антон и, ни слова не говоря, начал взбираться на перила крыльца. Ребята с изумлением смотрели на него.

— Он заболел... — прошептал Сережа, глядя на Антона широкими, испуганными глазами.

Антон встал на перильца и полез рукой под крышу. С минуту он молча шарил по карнизу. И вдруг с радостным криком: «Спасибо, Борис Данилыч!» — достал из-под крыши ключи.

— Вот они!.. Вот они! — закричал он, гремя ключами. — Ага! Ага!

Он спрыгнул с перильца и, держа светлое колечко, на котором висели два больших ключа, еще раз позвенел ими перед удивленными глазами ребят.

Девочки вскочили. Толя спросил удивленно:

— Откуда ты узнал? Как ты догадался?

— Вот и узнал! Вот и догадался!

— Дай-ка сюда, я открою, — сказал Толя, протягивая руку.

Но Антон живо отдернул ключи и прижал их к животу:

— Ишь ты! Я... эта... нашел!

— Ну так открывай, если нашел! — засмеялась Катя. — Что ж ты, их теперь на животе греть будешь?

— Ну открывай, открывай же! — закричала Светлана. — Вот Телятина!

Антон подошел к двери, не спеша отпер замок.

— Кто первый? — спросил он, оглянувшись на ребят.

— Уж иди ты, — улыбаясь, сказал Сережа. — Ты ключи нашел, ты и входи.

Антон медлил, держась за ручку двери.

— Ну что же? — нетерпеливо крикнул Толя.

— Да... а эта... говорят, тигры в пустые дома набираются... Залезут и лежат там... И рыси тоже...

— Ну, давай я пойду, — предложил Сережа. — Откуда он в такой дом влезет, когда все закрыто?

Антон взглянул на ставни в окнах, набрал воздуху и легкие, отворил тяжелую дубовую дверь, шагнул за порог... И тут же с визгом вылетел обратно. Дверь тяжело захлопнулась. Антон отбежал от крыльца на поляну. Глаза его стали круглыми от страха:

— Он... как его... Говорил ведь! Он!

— Кто — тигр? — наперебой спрашивали ребята. — Тигр, да?

— Он! — повторял Антон. — Он... там!..

Ребята глядели друг на друга. Как это может быть? Такой крепкий дом и крыша крепкая... И дверь такая, что не откроешь. Не в трубу же он спустился? Да в эту трубу и козленок не пролезет.

— Ну что же, уходить надо, — как-то суетясь и подергивая плечами, сказал Толя. — Что ж тут сидеть ждать, когда он оттуда выскочит?

— Показалось ему, — недоверчиво покачала головой Катя. — Никого там нету.

— Но он же видел его! — возразила Светлана. Ей было страшно: а вдруг и правда там тигр?

Вдруг сейчас заскребет лапами в дверь да выскочит на поляну? И в то же время подмывала какая-то нелепая радость: вот бы здорово, если тигр! Уж такого приключения в жизни не забыть бы!

Сережа, отбежавший вместе со всеми на поляну, держал в руке коробку с последними пятью спичками. Чем еще защититься от тигра? Только огнем!

— Ну-ка, помолчите, — прошептал он. — Послушаем.

Ничто не шелохнулось в доме. Только птицы щебетали на крыше и на крыльце.

— Ты что видел-то? — спросил он у Антона.

— Клыки видел, — взволнованно прошептал Антон, — и глаза желтые... И эта... уши...

Сережа, что-то решив про себя, пошел к дому. Он тихо поднялся на крыльцо, послушал у двери. Ни звука, ни шелеста. Он громко постучал ключами — та же безответная тишина. Сережа приоткрыл дверь. В домике был сумрак, только солнечные лучи, прорвавшиеся в щели ставен, пересекая комнату, освещали ее. Луч из крайнего окна падал прямо на желтый, с черными полосами широкий лоб тигра. Правый глаз его блестел, как большой, с черной точкой, янтарь.

На мгновенье у Сережи дрогнула рука и захолонуло сердце. Но это было только мгновенье. Он тут же почувствовал, что этот глаз блестит не живым блеском — так блестят бусы, кусочки стекла... Приглядевшись как следует, Сережа засмеялся и распахнул дверь:

— Входите! Хозяин приглашает!

Теперь Антон, со страхом глядя на Сережу, подумал, что, наверно, Сережа заболел... Но ребята уже бежали на крыльцо. Они уже входили вслед за Сережей в дом, они уже смеялись там. Вот открылась ставня, распахнулось окно.

Антон медленно побрел к дому. С опаской войдя в комнату, — разве он не видел клыков и рыжего полосатого лба? — он встретился глазами с янтарным взглядом тигровой шкуры, лежавшей на деревянной койке.

Антон перевел дух и смущенно улыбнулся:

— Здорово...

В доме было все, что требовалось для обихода. У окна стоял большой, чисто вымытый стол, около него — табуретки. В углу печка с плитой. На стене висела деревянная полка, на которой стояли две кастрюли, миска и чугунок. Под ней — небольшой ларь с тяжелой крышкой. Антон подошел и поднял крышку.

— О! — Лицо его расплылось в улыбке и сразу напомнило прежний румяный колобок. — Тут... эта... эта... все!

— Что — все? — Катя оттолкнула Антона, пошла мешочки, лежащие в ларе. — Крупа... сахар... Ой, ребята, мы можем обед сварить! Ура! Ура! Ура!

— И чай с сахаром! — подхватил Антон. — Тут и сухари есть! Эта... черные... с солью!

Ребята ликовали, забыв про усталость. Какая там усталость! Они плясали, хлопали в ладоши, говорили все разом о том, что надо сейчас сделать и что они сделают. Ура! Ура! Ура!

— Ну, довольно кричать! — прервал их наконец Толя. — Разжигайте печку, есть до смерти хочется!

— Сережа, — спросила Светлана, — а это ничего... что мы чужое берем?

— Ничего, — ответил Сережа, у которого губы против воли расплывались в улыбке. — Это и оставлено для тех, кто в тайгу за делом идет. Или заблудится. Это научной станции лабаз. Биологи ходят, энтомологи там... Для них и харчи оставляют. Мы скажем потом нашим, что у них взяли, — наши отдадут. Ничего!

Светлана снова повеселела, захлопотала:

— Ребята, кто-нибудь — за водой! Печку, чур, я растапливать! Пошли за хворостом! Катя, а ты...

— А я кашу буду готовить. Тут пшено есть.

— Ура! Кашу!.. — заорал Антон и схватил ведро. — Я за водой!

Около дома Антон нашел небольшой родничок. Дикие желтые бальзамины свешивались под прозрачной водой, и маленький ключ позванивал где-то под зелеными ветками. Антон зачерпнул воды и ушел. А Катя решила вымыть пшено тут же, под ключом. Она мыла пшено и глядела кругом. Здесь все было хорошо — и дом, и ключ, и виноград, повисший на елке. Здесь и солнце светило веселее и тайга глядела дружелюбнее. Ой, как хорошо, что они наконец вышли к людям!

Когда Катя принесла кастрюлю с промытым пшеном, в плите уже бушевало пламя. Светлана орудовала короткой кочережкой и кричала, чтобы ей давали скорее дров. Сережа около крыльца рубил дрова — топорик он нашел тут же, в уголке у плиты.

— Ставь сюда, ставь на середину! — сказала Светлана Кате. — А чайник на ту сторону. Вот все сразу и закипит.

Катя посмотрела на раскрасневшуюся, увлеченную своим делом Светлану и засмеялась:

— А помнишь, как не умела даже чаю себе подогреть?

Но Светлана только отмахнулась от нее.

— А чем кашу есть будем? — вдруг забеспокоился Антон. — Ложек-то... эта...

— Толя, посмотри в столе, — сказала Катя, — ты рядом там сидишь. Не может быть, чтобы в таком доме ложек не было!

— Да вы кашу-то сначала сварите! — ответил Толя. — Суетятся... Не дождешься ничего.

— Посмотрите-ка! — Светлана махнула в сторону Толи кочережкой. — Холопы суетятся, а барин ждет.

— Шути, только поумнее! — отозвался Толя.

— А я не шучу, — возразила Светлана. — Как вошел, так и сел! И не шевельнулся ни разу.

— Ну что ты к нему пристала, Светлана? — остановила ее Катя. — А что он будет делать? Он же дома привык, чтобы ему подали да приняли от него. За ним мать и сейчас как нянька ходит.

От этой коварной защиты у Толи краска бросилась в лицо.

— Ну и привык! — запальчиво сказал он. — А почему это я должен на стол подавать? Еще, может, скажете — я и посуду мыть должен? Что я, девчонка, что ли?

— Ох, ты, скажите пожалуйста! — закричала Светлана. — Это, значит, девчонки за ним убирать должны?..

В это время Сережа принес охапку мелко расколотых дров и с грохотом бросил их у плиты.

— А мальчишки должны за него дрова колоть да за водой ходить?! — продолжала Светлана.— Только один Анатолий ничего никому не должен!

— Не беспокойся! — сердито ответил Толя. — Анатолию дел хватает. Вся пионерская дружина на Анатолии висит!

— Думается, больше не будет она на тебе висеть, — сказал Сережа.

— Как это — не будет? — Толя удивился и встревожился. — А почему это не будет?

Но Сережа уже не слушал.

— А что, — обратился он к ребятам, — мы, пожалуй, потом и сами все вымоемся теплой водой как следует, а?

— Мыться полагается до обеда, — сказала Катя. — Вода горячая есть.

Но тут все так завыли и заныли: «Ну вот еще, мыться! Есть до смерти хочется!» — что Катя не стала настаивать.

— Ребята, а может, нам Толя пока стихи почитает?— сказала. Катя с усмешкой. — Все-таки хоть какой-нибудь толк от человека!

— Садись за стол! — приказала Светлана. — Каша готова!

— Ура! — завопил Антон и бросился к столу, роняя по пути табуретки.

25

Всадники, решив, что ребята пошли по тропинке — да и трудно было решить иначе, — пустили лошадей рысью. На склоне тропинка свернула к ручью и пропала в кустах. Но никому из верховых не пришло в голову, что ребята могли потерять ее здесь и уйти в сторону. Да и куда? Слева — густой подлесок, справа — завал. Когда стали переходить через ручей, Андрей Михалыч опустил повод — пускай лошадь сама найдет тропу на другой стороне ручья; человеку, даже опытному, угадать ее в зарослях кустарника трудно. И тут он немного затревожился: угадали ли ее ребята?

Лошадь безошибочно нашла дорогу, она влезла в самую чащу бересклета и орешника. Тропа была здесь. Выбежав на пригорок, тропа уже свободно вилась среди высоких деревьев.

«Если нашли тропу через ручей, то молодцы,— подумал Андрей Михалыч. — Но нашли ли?..»

Проехав минут десять, Иван Васильич окликнул объездчика:

— Андрей Михалыч, а меня что-то сомненья берут: как это они перешли через ручей и ни одной веточки не обломали? Ведь пять человек шли...

— И на песке никаких следов не было, — задумчиво сказал Алеша.

Андрей Михалыч остановил лошадь, внимательно оглянулся кругом:

— Да, никакого следа... Будто сквозь землю провалились.

— Провалились — и то ямка была бы, — нехотя усмехнулся Иван Васильич. — Неужто их леший в завал понес?

— Давайте еще покричим, — предложил Алеша. — Может, путаются тут где-нибудь в кустах, честное слово!

И опять все трое начали кричать. Кричали, пока не охрипли. А когда, ни до кого не докричавшись, всадники взялись за поводья, вдруг откуда-то издали, с высоких сопок, до них долетел неясный человеческий голос:

— Э-гей! ей! ей!

— Эхо? Или кричит кто? — оживился Алеша.

— Должно, гольцы отдают, — сказал Иван Васильич.

Андрей Михалыч сложил около рта ладони трубой и закричал снОва:

— Э-гей!

И снова с гольцов ответили:

— Э-гей! Гей!

И теперь уже было ясно, что откликаются люди. Всадники повернули лошадей и направились по редколесью туда, откуда доносились голоса. Они нетерпеливо вглядывались в даль — не мелькнет ли где голубая Толина рубашка или пестрое платьишко. Но белели пригоршни соцветий на кустах калины, пестрели яркими гвоздиками и колокольчиками солнечные полянки, а людей не было...

— Стой!.. — Алеша вдруг поднял руку. — Там... Э-гей!

— Э-гей! — откликнулся совсем близко басистый голос, и с гольца, прямо под морды лошадям, соскочили двое...

— Э! — удивился Андрей Михалыч. — Борис Данилыч!

— Я, — ответил, блестя улыбкой, Борис Данилыч. — Я и Саша. Мы... А вы кого-нибудь еще звали?

Всадники сошли с лошадей. Поздоровались. Рассказали, что уже третий день блуждают по тайге, ищут ребят... Вроде и на следы нападали, а потом опять сбивались: какие-то сапоги с подковкой путали их...

— Сапоги с подковками? — Борис Данилыч пристально посмотрел в лицо Андрею Михалычу смеющимися глазами. — Сапоги с подковками?

Он, ничего не говоря, прошел, тяжело ступая по мягкой тропинке, несколько шагов. И так же молча показал рукой на отпечатки своих следов. Подковки ясно оттиснулись на земле.

— О-ох! — простонал Андрей Михалыч. — Да что ж я сейчас с вами сделаю!

— Не виноват, не виноват! — Борис Данилыч развел руками. — По делам станции ходил — видите? — Он указал на несколько убитых птичек, завернутых в бересту и привязанных к поясу. — Чучела будем делать. Музей заказал.

— Вот это оказия... — протянул Алеша. — Ну и положение, честное слово!

А Иван Васильич только поскреб за ухом и попросил у Саши прикурить.

— Ну что ж, здесь все ясно, — сказал Борис Данилыч. — Пойдемте к нам в лабаз, отдохнем. А там уж отправимся вместе искать ребят. Вон видите на сопке черный базальт? Партизанскую могилу? Ну так вот, мимо той могилы — тропа к нам.

— Поехали, — сказал Андрей Михалыч. — Саша, садись ко мне. А Борис Данилыч к Алеше сядет — у него лошадь дюжая.

Выехав на поляну, где стоял домик биологов, всадники спешились. Алеша и Саша остались расседлать лошадей, напоить, стреножить и выбрать им пастбище получше, а Борис Данилыч, Андрей Михалыч и Иван Васильич направились к дому.

— То мы у вас в гостях, а то вы у нас! — сказал с улыбкой Борис Данилыч, стараясь разогнать подавленное настроение своих спутников.— Вот и получается по два гостеванья на неделе... Эге! А что ж такое я вижу — окна-то в доме открыты! Неужели это мы их так оставили? Не может быть! Эге, эге! — Борис Данилыч повысил голос. — А из трубы-то, глядите-ка, дым идет! Там уже кто-то без хозяев гостюет!

— Да это наши ребята гостюют, вот помереть на месте! — сказал Иван Васильич, и голубые глаза его просияли. — Как пить дать!

Они неслышно подошли к дому. Из открытых окон доносились голоса.

— Так и есть, — наконец усмехнулся и объездчик, — наши.

Он снял кепку, вытер платком лицо и с облегченьем перевел дух. Живы ребята!

26

Ребята шумно обедали в домике. Как они веселились, как они хвалили немасленую пшенную кашу! Хорошо, хорошо! Будут теперь знать, что такое голод и что такое кусок хлеба!

А теперь за чай взялись. Чай с сахаром — вот-то праздник! Стой!.. Заспорили...

— Антон, ты опять хватаешь раньше всех?! — прикрикнула Светлана. — Когда ты отвыкнешь, а?

— Да я эта... Ну, сам не знаю... Руки у меня...

— Ах, руки у тебя! Вот буду бить тебя по рукам.

— Ну и что же... Вот и бей. А то я... никак... эта...

Это, конечно, Антон Теленкин полез за сахаром. Чудак парень, увалень, сладкоежка... Интересно, что из него может выйти в жизни?

Но все смеются, и никто не сердится на Антона...

Борис Данилыч подошел к объездчику:

— Ну что ж, войдем?

Андрей Михалыч ступил на крыльцо. И в это время он услышал голос своего сына. Что он говорит?

— По-настоящему, Антону совсем не надо бы давать сахару, — сказал Толя, — ни кусочка. А он еще два схватил.

— Это почему же не давать? — спросил Сергей.

Ох, как недружелюбно разговаривает этот мальчишка с Толей! В чем дело?

— А потому! — ответил Толя. — Забыли, как он от нас конфеты прятал? А еще собирается в пионерский отряд вступать! Да за такие дела с пионеров галстуки снимают!

Андрей Михалыч, сдвинув брови, стоял на крыльце и слушал. Что такое говорит Толе тихим голоском Катя Крылатова? Хорошая, крепкая темноглазая девчушка... Но что она говорит?

— Тогда и ты снимай пионерский галстук, — сказала ему Катя. — Ты тоже один ел, когда мы голодали.

Подошли Крылатов и Алеша. Андрей Михалыч движеньем руки остановил их:

— Подождите. Я хочу послушать. Я своего сына узнать хочу. Это не каждому отцу удается.

В комнате наступила тишина. Андрей Михалыч сжал губы, и жесткая морщинка у рта стала еще резче.

— Как? Когда? Ты что еще говоришь-то? — В Толином голосе зазвучало возмущение.

Однако ухо отца уловило в этом возмущенном окрике что-то неуверенное, какую-то опаску. Почему-то представилась собачонка, лающая на человека, которого сама боится. И лает, и отступает, и тут же виляет хвостом, готовая к любому компромиссу.

— А что?.. — в недоумении спросил Антон Теленкин. — А он разве... эта...

— Он один свой хлеб с вареньем съел, — с обидой сказала Светлана, — ни с кем не поделился даже!

— У вас тогда тоже был хлеб. И сало было, — возразил Толя, — и яблоки. Чего же мне с вами делиться? Вы и не просили! Я бы...

— У нас в это время ничего не было, — опять заговорила Катя, — у нас ни крошки во рту не было, а ты один съел большущий шоколад. Я видела. На вот бумажку — возьми. Ты уронил.

На стол с тонким звоном упала бумага с «золотцем». Кто-то начал расправлять ее ладонью на столе.

— Ого! Сливочный!.. Экстра! — Антон вкусно причмокнул губами.

— Ну, что ж ты молчишь? — сказал Сережа своим грубоватым голосом. — Антон, конечно, неверно поступал — ну, так он не подумавши. А когда понял, что нехорошо получилось, так...

— Я... эта... ни одной ягодки один без вас не съел, — пробормотал Антон, — только попробовал чуть-чуть...

— Антон — не пионер еще. А ты, Анатолий, пионер. А поступаешь не по-пионерски, — продолжал Сережа. — А еще с других собрался галстуки снимать!

— Да с него бы, с вашего Анатолия, разве только за это надо галстук снять? — сказала Светлана, и тонкий голосок ее задрожал. — А из ручья бежал, меня бросил? А водил нас по бестропью — из-за своего хвастовства, лишь бы на своем поставить! А на дерево от кабанов залез, сам спрятался, а до остальных и дела нет? Этого мало?.. Да я бы такого пионера одного дня в отряде не держала бы! А вы его еще на выставку посылаете!

Андрей Михалыч сгорбился и надвинул кепку на глаза. Его загорелая, с набухшими жилками рука нервно стиснула хлыст, которым он тихонько постукивал по сапогу. Почему Анатолий молчит? Значит, ему нечего ответить на это?

Отвечает! Рука с хлыстом замерла.

— Подумаешь! — Толя небрежно засмеялся. — А вот и поеду на выставку, вот и поеду! Моего отца директор любит. А уж отец за меня заступится! Понятно вам?

— Понятно! — вдруг взревел Андрей Михалыч и ударом кулака распахнул дверь. — Понятно, все понятно!

Он замахнулся на Толю плеткой. Но вбежавший вслед за ним Борис Данилыч удержал его.

Вот это была неожиданность! Ребята так и застыли кто где сидел. Только Светлана охнула тихонько.

Вошел Иван Васильич, а за ним Саша Боровиков и Алеша.

Первой опомнилась Катя.

— Папаня! — закричала она и бросилась к отцу. — Это ты здесь! Вы... вы приехали!..

Она обняла отца за шею и вдруг заплакала. Тут и все заговорили, закричали — каждый свое.

— Катя, да чего же ты плачешь? — засмеялась Светлана. — Когда плохо было, так ни одной слезинки! Дядя Иван Васильич, вы знаете, все время она веселая была, а я ревела, сколько раз ревела!

— А Сергей нас вывел... эта... — начал было Антон.

Но Сергей прервал его:

— Ну и ладно. Нашел про что говорить!

— Папаня, а ведь Антон у нас, оказывается, такой парень геройский! — утирая слезы и смеясь, стала рассказывать Катя. — Вот, папаня, ты знаешь, мы все над ним смеялись, а он знаешь как лианы резал и рвал, чтобы нам выйти! И ягоды прямо из-под морды у медведя выхватил — это чтобы нам принести! И кабанов пугал. И в бестропье все время с Сережей впереди!

— Только если бы не Сергей, мы бы... — начала было Светлана.

Но Сережа опять прервал ее:

— Да ладно тебе! Вот еще!

Иван Васильич улыбался, кивал головой и все повторял:

— Ремнем бы вас всех, чтобы не убегали! Ремнем бы или здоровой хворостиной...

— Ну что же, — сказал, усмехаясь, Алеша, — вы тут подкрепились, как видно? Молодцы! Вот путешественники, честное слово!

Он говорил, а сам косился на Андрея Михалыча, который стоял у окна, ни на кого не глядя. Толя сидел за столом, опустив голову, и молчал.

Андрей Михалыч обернулся, покосился на сына:

— Ну, а ты что же про свои подвиги не расскажешь, председатель совета дружины? Что же ты молчишь — ты ведь у нас оратор. — И, обернувшись к Алеше, добавил: — Вот полюбуйся, вожатый, какого «героя» мы с тобой вырастили и воспитали!

Алеша поглядел на Толю:

— В чем дело, Анатолий? Что такое тут, честное слово?..

Толя сверкнул на него потемневшими глазами и снова опустил ресницы. Он побледнел, губы его подрагивали, тонкие брови сошлись к переносью. Слезы душили его, но Толя терпел. Только бы не заплакать! Только бы не заплакать! Только бы не заплакать!

— Что ж, Андрей Михалыч, — Иван Васильич прервал тяжелое молчанье, — поблагодарим Бориса Данилыча, да и домой бы? Дома-то беспокоятся. Ждут.

— Да, — объездчик хлестнул плетью по сапогу, — надо домой.

Он зашагал было к выходу, но у двери обернулся:

— Счастливый ты, Иван Васильич! Гордиться можешь своими детьми. И завхоз Теленкин может гордиться. И на эту вот, — он указал на Светлану, — на городскую, только радоваться. А мне...— Он махнул рукой.

— Ничего не понимаю, честное слово! — пожал плечами Алеша. — Что же это Анатолий натворил?

— Вот то-то и плохо, что вы, пионерские вожатые, ничего не понимаете. Глядели бы внимательней, кого вы в отряде отличаете, заглядывали бы в человека поглубже, так понимали бы! — оборвал его Андрей Михалыч. — Съесть кусок тайком от товарищей! Бросить товарищей в опасности! Да мне на свет стыдно глядеть, что у меня такой сын вырос! Тьфу!

— Да что вы уж так-то, Андрей Михалыч! — вступился Борис Данилыч. — Не сердитесь, бросьте. Жизнь-то еще впереди. Человек еще молодой, десять раз переменится!

— Ребята, домой! — нахмурясь, крикнул Алеша. — Дома разберемся.

— Домой! Домой! — подхватили ребята.

— Подождите! — остановила их Катя. — Надрызгали, а убирать за нами кто будет? Борис Данилыч, да?

— Дельное замечание, — сказал Алеша. — Прибирайтесь. Все приберите. А мы пока лошадей оседлаем.

— Ну что же, Анатолий, — Иван Васильич тронул за плечо Толю, который все еще неподвижно сидел у окна, — поедем, брат! На этом дне жизнь-то еще не кончается.

Толя встал. Отыскав кепку, он надвинул ее на свои густые кудри и молча вышел из дома. И так же молча, ни на кого не оглянувшись, пошел вниз по тропе.

— Эй! Куда ты один!— закричал Антон. — Тольян, куда!.. Э!..

— Подожди! Вместе поедем! — закричал и Сережа. — Андрей Михалыч, смотрите, Толя один пошел!

— Пусть идет! — ответил Андрей Михалыч, седлая лошадь.

Андрей Михалыч не обернулся и не посмотрел на Толю. Он был рассержен, обижен, огорчен, он презирал сына... Но сквозь это презрение к сыну пробивалось и тягостное недовольство собой. А сам-то он, отец, — прав ли? Учил переходить через ручьи, учил разжигать костры и влезать на деревья. Но быть хорошим товарищем, помогать другу, когда тебе и самому тяжело, делить последний кусок хлеба — этому отец его не учил! Да и как придет в голову учить этому? Ведь это само собой должно быть понятно! Но, оказывается, вот нет, не всем понятно это!

А Толя шел и шел не оглядываясь. Так и ушел один, никому не сказав ни слова, и зеленые цветущие заросли приняли и заслонили его.

Алеша молча проводил его глазами. Он тоже был расстроен.

— Ничего, — сказал Иван Васильич, — перемелется — мука будет. А парень — того, задумается. Вот съездит на выставку...

— Ни на какую выставку он не поедет, — возразил Андрей Михалыч. — На выставку посылают лучших.

— Задумается, — повторил Алеша слова Ивана Васильича. — Тут не только Анатолию придется задуматься... И как же это все так получилось? Честное слово, понять не могу...

В это время из дома вышел Сережа.

— Папаня, — обратился он к отцу, — у тебя рожок с собой?

— С собой. А что тебе?

— Мне бы надо тут еще остаться…

— Это зачем же?— удивился Иван Васильич. — Еще не устал нешто? Еще по дому не соскучился?

— Да нет, не это... — Сережа теребил в руках свою рыжую кепку. — Богатыря-то мы не загнали... А ведь он тут где-то, бродяга, ходит! Я его своим берестяным рожком раза два вызывал. Но у этого голос не такой.

— Почему ты думаешь, что он тут? — спросил объездчик.

— Да уж знаю. Все время за нами ходит, а в руки не дается. Вот если тихо посидите в доме, то он обязательно подойдет! Вот если бы вы тихо посидели... На рожок подойдет!

Борис Данилыч охотно улыбнулся:

— Ну что ж, товарищи! Давайте посидим. Хоть чайку попьем. А то как-то подхватились и гостеванье сорвали!

Все снова вошли в дом. Борис Данилыч расшевелил огонь в плите, поставил чайник. А Сережа взял у отца рожок, вышел на поляну перед домой и заиграл. Звонкая, чистая песенка понеслась в тайгу; она искала оленя, звала его, подманивала... Она взлетала к вершинам сопок, где вьются каменистые козьи тропки, она проникала в распадки и вплеталась в звон ручьев. Она тревожила сонную полуденную тишину лесной чащи, реяла над сочными цветущими травами и трепетала в древесных вершинах, привлекая внимание белок и бурундуков... На одной из полянок, усеянной солнечными пятнами, она отыскала Богатыря, отдыхавшего под липой. У оленя дрогнули уши, он прислушался, раздул ноздри, встал... Это его звала знакомая, звонкая, как ручей, песня, добрая, как хлеб, ласковая, как теплая мальчишечья рука...

Сережа стоял и играл. Сердце немножко волновалось: а вдруг ушел золоторогий бродяга, убежал куда-нибудь в далекие солонцы вместе с кабарожьим стадом? А может, медведь угнал его?.. А может, стоит где-нибудь недалеко и слушает, но не хочет выйти, да так и простоит там до вечера?..

— Забыл тебя Богатырь, — вздохнул Алеша.

— Позабыл, видно, — согласился объездчик. Но Иван Васильич, глядя в тайгу прищуренными глазами, негромко возразил:

— Не должно бы... Нет, не должно бы.

— Не забыл, не забыл, — торопливо подтвердила и Катя, — ни за что не забыл!

Все они тихо стояли у окон и смотрели на Сережу. А Сережа все играл.

— Настойчивый парень, — прошептал Андрей Михалыч. — Молодец! Олень, конечно, не выйдет. Но у парня есть характер. Факт.

— Идет! — вдруг охнула Светлана.

Она первая увидела, как дрогнули ветки широкой орешины на опушке и как среди светло-зеленой шершавой листвы показалась желтая черноглазая рогатая голова.

— Идет! — вздохом прошло по комнате.

И тут же Антон Теленкин, желая получше рассмотреть оленя, полез на табуретку с ногами, оступился, потерял равновесие и с грохотом обрушился на пол.

— Как всегда! — сказала Светлана.

А Катя залилась смехом, изо всех сил зажимая рот.

Сережа все играл. И, не переставая играть, отходил к крыльцу. И олень, словно притягиваемый волшебным зовом, медленно, нерешительно переступая длинными ногами и высоко подняв голову, вышел на поляну.

Рыжий, осыпанный белыми пятнами, он стоял и глядел на Сережу. Солнце ударяло ему в затылок, и панты его, нежные, бархатные, красиво ветвистые, будто сияли на голове.

— Хорош! — прошептал объездчик, и впервые за это утро на губах у него появилась добрая улыбка и морщины у рта разгладились.

Обратясь к Ивану Васильичу, а потом и к ребятам, он сказал:

— Вот этот парень и поедет на выставку. Вот этот — Сергей Крылатов.

— Да ведь как сказать... — Иван Васильич замялся. — Не мы это дело решаем, Андрей Михалыч, — пионерская организация на то...

— Ничего, — ответил Андрей Михалыч, — я особое заявление в пионерскую организацию сделаю. Заявление члена партии. Учтут, я думаю?

— Конечно, учтем, — вмешался Антон. — Мы ведь... эта...

— Вот именно, — заключил Алеша и взъерошил Антону волосы.

Сережа перестал играть и открыл дверь в дом.

— Видите? — спросил он, радостный, раскрасневшийся, с большими сияющими глазами. — Вы его видите?

— Видим, видим! — ответили ему. — Спасибо, Сергей!

«И что это мне казалось, будто Толька красивый? — подумала Светлана, встретив Сережин взгляд. — Да ведь Сергей-то гораздо лучше его! Уж если кто красивый у нас, так это же он, Сережа!»

— Заманишь Богатыря домой, Сергей? — спросил объездчик, надевая кепку. — Или как?

— Заманю, Андрей Михалыч, — ответил Сережа. — Теперь, с рожком-то, обязательно заманю!.. Арканом-то я не сумел, а рожком — обязательно.

Путники поблагодарили хозяев домика и кто на лошади, кто пешком отправились домой. Они уходили не спеша. Зеленая тайга постепенно заслоняла их ветвями. Борис Данилыч и Саша, стоя у крыльца, долго глядели им вслед. А потом вошли в дом и закрыли дверь.

Снова тихо стало на поляне. Плюмкала вода в ключе под желтыми бальзаминами. Ярко пестрели цветы. Высокая полынь-артемизия неподвижно стояла вокруг затихшего домика, словно сторожа и оберегая его, и старая елка склоняла над его крышей узорные плети дикого уссурийского винограда...

Были здесь ребята или не были? Веселились ли тут, ссорились ли? Ушел ли отсюда один, наказанный одиночеством за то, что больше всех своих товарищей любил самого себя, за то, что не уважал пионерских традиций и не берег пионерской чести?..

Да, все это произошло так. Богатырь, умчавшийся было в чащу, снова стоял на опушке и смотрел туда, куда ушли люди. А что же делать ему? Как ему поступить? Идти ли за ними следом или, закинув рога, ускакать в тайгу?

Но — чу! Опять она, эта песенка. Опять рожок зовет его своим знакомым добрым голосом, зовет, манит, обещает...

Олень облизнул шершавым языком свои черные губы и медленно зашагал туда, куда звал его Сережин рожок.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Хорошо дома! Ах, как хорошо дома! Вот и свежие щи с бараниной дымятся на столе, и хлеба сколько хочешь. Да еще и ватрушки горкой лежат на блюде. Ешь, Антон, хоть все съешь — мать только порадуется на тебя.

Антон плотно пообедал. Думал, что целую кастрюлю щей съест, но оказалось, что и одной тарелки хватило. Ну, еще кусок мяса. Да кружка молока. Не так уж много.

Антон вылез из-за стола и вдруг начал совать в карман творожные ватрушки.

— Боишься, проголодаешься? — засмеялась мать. — Ну бери, бери. Еще возьми. А то ведь и так отощал совсем.

Антон, круглолицый и веселый, как колобок, легонько покачал головой:

— Нет, я... эта... Я не отощаю. А я... ребятам. Пусть поедят.

— Вот те на! — удивилась мать. — А неужто у ребят есть нечего? Сам ешь!

— Пускай берет, пускай несет, — вмешался отец, ласково и счастливо глядевший на вернувшегося сына. — У ребят есть что есть, да ведь таких вот, с творогом-то, может, и нету.

— А они же... тоже... эта... со мной все делили, — сказал Антон.

И, набив до отказа карманы ватрушками, чистенький, умытый, в чистой рубашке и в чистых штанах, отправился к Крылатовым.

Да, хорошо дома! Хоть и досталось Кате и Сереже от матери — особенно Кате — за самовольный уход, но что ж такого? От матери можно и потерпеть, тем более когда она права.

А зато ни воду искать не надо, ни зябнуть ночью на еловых ветках, и никакие кабаны не налетят на тебя ночью, а утром не надо томиться и мучиться, отыскивая тропу... Еще охотнее взялась прибирать квартиру Катя, еще любовней делала она сегодня все домашние дела, помогая матери. Плохо одним в лесу! Плохо, если мать и отец далеко и не могут ни помочь, ни защитить, когда человеку трудно!

Радуется и Сергей, что пришел домой. Он знает, что все ребята в совхозе считают его храбрецом и героем, и, если правду говорить, ему это очень лестно. Только говорить об этом никому не позволяет и сам не говорит. Вот еще! А что он сделал? Как все, так и он.

Но совхоз кажется ему теперь еще лучше, еще красивее. И как устроено все хорошо, какое умное у них хозяйство! И этот бродяга Богатырь, который столько водил их по тайге, вернулся в загон, и скоро они повезут его на выставку!

Сережа снова выходит в олений парк и снова играет на рожке — зовет Богатыря. И Богатырь выходит на его зов из солнечной рощи, приподняв свои золотые рога...

Конечно, хорошо дома! Тетя Надежда все кричала и бранилась, а как увидела Светлану в изодранном платье, да в опорках, да с обвисшим грибом вместо шляпы на голове, исцарапанную, с синяками на коленках, так бросилась к ней и заплакала. Она тут же принялась мыть Светлану, кормить, мазать мазями, уложила ее в постель. А Светлана смеялась:

— Да не болит у меня ничего! Пустяки все это! Но в постели лежать было приятно. Усталые руки и ноги отдыхали, с удовольствием ощущая прохладу чистых простыней...

Однако закрывала глаза — и снова мелькало перед ней сплетение ветвей, расцветали желтые лилии и лиловые ирисы, полыхало пламя костра, вились зеленые огоньки в бархатной черноте ночи... Тайга не отпускала ее.

— Отдохну — и опять пойду, — шептала Светлана. — Опять пойду... Обязательно пойду...

— Ты что шепчешь? — забеспокоилась тетя Надежда. — Не заболела ли?

— Заболела!

— Что? Чем ты заболела? Что у тебя?

— Я тайгой заболела... Тайгой... Тайгой...

— Да что ты это, голубка? Опомнись, пожалуйста! Такой болезни и на свете нет!

Светлана открыла глаза и улыбнулась.

— Есть, — сказала она. — Тайга меня в плен забрала. Только это хорошая болезнь, очень хорошая болезнь. Вот отдохну и опять пойду в тайгу. Потому что там все необыкновенно... И страшно. И хорошо. Будто сказку читаешь и сам же в этой сказке живешь... Разве можно это забыть?

Может быть, только одному Толе Серебрякову не очень радостно было дома. Мать была счастлива, что Толя вернулся, что он жив, что он не изувечен кабанами, не изранен медведями... Она всего надумалась за эти три дня, она перестрадала все беды, которые могли бы случиться с ее сыном. И теперь, когда он вернулся, о чем еще тревожиться?

Но Толя был замкнут и угрюм. Все домашние радости не радовали его. Отец — он жестокий человек — был суров и холоден с Толей. Но разве Толя не знает, что отец жестокий человек!

А Толе нужно было внимание этого «жестокого человека», ему нужно было его уважение. Но как их вернуть? Как их добиться?

Не легко и с ребятами. Не успели прийти в совхоз, а уж Алеша скорей собрал пионеров. Пришлось рассказать все, как было. Толя не хныкал, когда рассказывал. Но и в глаза ребятам не глядел. И, не глядя, видел, как переглядываются ребята, слышал, как они перешептываются. У Толи так заполыхали уши, что, казалось, волосы загорятся на голове.

— Скоро перевыборы актива, — сказал Алеша. — Подумайте, товарищи, о том, кто у нас будет в совете отряда, в совете дружины. Заранее подумайте!

Толя опустил ресницы и ничего не сказал. Может быть, Алеша прав, и ребята правы, и все правы. Но оттого, что правы другие, а не ты, не легче жить на свете.

После собрания Толя, мрачный, со сжатым ртом, встал и пошел, ни на кого не глядя. Но Алеша остановил его.

— Куда ты бежишь, честное слово? — сказал он. — Как из вражеского стана все равно!

Собрание было у них на зеленом склоне, под тенью густого дуба. Алеша сбежал вслед за Толей по тропинке и пошел с ним рядом.

Они шли по берегу залива. Из океана в залив шла невысокая волна и затихала у прибрежных камней, у кромки земли, усыпанной острыми белыми обломками раковин... Большое розовое облако отражалось в голубой воде, и эта розовая полоса зыбилась и дробилась чуть ли не до самого горизонта.

— Я уеду, — сумрачно говорил Толя. — Лучше у чужих буду жить. В Ворошилове-Уссурийске школы есть. Во Владивостоке... Во Владивостоке у меня дядя... А то на корабль поступлю — и все. Очень надо мне тут оставаться!

— Значит, совсем плохие люди у нас? — сказал Алеша. — Несправедливые, значит. Напрасно обижают тебя — так, что ли?

Толя самолюбиво молчал. Не потому, что напрасно обижают. А потому, что отношение здесь к нему изменилось. И в совет отряда его вряд ли выберут, а уж о совете дружины и говорить нечего. И на выставку не он поедет. И все над ним теперь смеяться будут. А не будут, что ли?..

Толя молчал. Но Алеша и без его слов понял, о чем он думает и что его мучит.

— Чудак ты, честное слово! — сказал Алеша. — А во Владивосток или на корабль ты разве другим придешь? Таким же придешь, как ты сейчас есть. А разве не в тебе все дело? Право же, все дело в тебе самом. Раскинь мозгами. Пойми, ты ведь пока что самый обыкновенный рядовой пионер...

— Рядовой! — обиженно прервал Толя. — А если я рядовой, то почему я все доклады делаю? А почему я везде первым выступаю? А почему меня на все слеты посылают, если я рядовой? Сами всегда меня хвалите, а теперь я, оказывается, рядовой! А другие вон двух слов связать не умеют.

— Да-а... — Алеша задумчиво покачал головой. — Вот тут-то наша ошибка и есть. «Пусть Анатолий выступит, пусть Анатолий скажет. Анатолий не собьется, не оскандалится, не подведет». А нам спокойней. А нам не важно, что другие двух слов связать не умеют. Вот она где, наша-то вина — и перед тобой и перед теми, кто двух слов связать не умеет. От лени нашей все это, от равнодушия, честное слово! Вот откровенно с тобой говорю: как вожатый, здорово я виноват!

Дорожка свернула в рощу маньчжурского ореха. Сквозь ее светлые заросли виднелась изгородь, за которой паслись маленькие олени. Чье-то яркое платье мелькало там — может, Катя Крылатова уже прибежала к своим питомцам.

— А вышло так. Те двух слов связать не умеют, — продолжал Алеша, — а ты никакого дела сделать не умеешь.

Толя протестующе дернул плечами.

— Но самое-то главное — ты товарищем не умеешь быть. Вот это-то мы в тебе и проглядели. Эгоист. Трус. Себялюбец. А, однако, доклады о дружбе и о смелости делал.

Краска бросилась в лицо Толе, но он молчал.

— Да, да, — повторил Алеша, — себялюбец. Ты думаешь, что лучше тебя и нету. А оказывается, хуже тебя нету, хотя ты и отличник и выступать умеешь. Вот если ты поймешь это, переваришь, тогда из тебя еще выйдет человек. А если нет, твое дело, можешь ехать куда тебе захочется.

Оба шли и молчали. Где-то далеко, в оленьих парках, запел рожок Ивана Васильича. По шоссе прошла грузовая машина: повезли на завод драгоценный груз — панты. На лугу складывали сено в стога. Мирная, трудовая шла жизнь в совхозе.

— Можешь ехать, — повторил Алеша, — только знай одно: если ты не пересмотришь самого себя, ты и там будешь одинок. У таких, как ты, никогда не будет ни настоящих товарищей, ни настоящих друзей. А ты думаешь, когда человек одинок, ему легко жить на свете? — И добавил, дружески положив на плечо ему руку: — Задумайся над этим, Анатолий. Честное слово, задумайся над этим.

Толя ничего не отвечал. Он шел, крепко сжав губы и прищурив потемневшие глаза.

Трудно голодать, трудно спасаться от зверей, трудно пробиваться в бестропье...

Но остаться одному, без товарищей, — это человеку еще труднее.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР

Москва 1957

ДЛЯ СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА

Рисунки Е. Кабанова

Ответственный редактор И. И. Кротова. Художественный редактор О. В. Демидова. Технический редактор Р. И. Прозоровская. Корректоры В. Б. Кайрукштис и Л. А. Кречетова.

Сдано в набор 18/III 1957 г. Подписано к печати 29/V 1957 г. Формат 84X1081/32— 14,62 печ. л. = 12,01 усл. печ. л. (9,42 уч.-изд. л.). Тираж 90 000 экз. А03934.

Цена 3 р. 05 к. Заказ № 2223.

Детгиз. Москва, М. Черкасский пер., 1.

Фабрика детской книги Детгиза. Москва, Сущевский вал, 49.