Annotation

Роман Ж. Рони-старшего «Озеро белых лилий», переносит читателя в удивительную страну, где обитает неведомое науке племя, приспособившееся к жизни в водной среде едва ли не в большей степени, чем на суше.

- Жозеф Рони-старший

- Часть первая

- БОЛЬШИЕ БОЛОТА

- ПРИЗНАНИЕ

- ВОДЯНОЙ ЧЕЛОВЕК

- ОЗЕРО БЕЛЫХ ЛИЛИЙ

- ОБИТАТЕЛИ ОЗЕРА

- НАПАДЕНИЕ

- ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

- Часть вторая

- ПРЕСЛЕДОВАНИЕ СИНЕКОЖИХ

- ПОДВОДНОЕ СРАЖЕНИЕ

- ВОДЯНОЙ МАЛЬЧИК

- РЕКА

- СВЕТЯЩИЙСЯ ЛЕС

- ГРОЗА

- ПЕРЕХОД ПОД ЗЕМЛЕЙ

- ПОДЗЕМНЫЕ ОЗЕРА

- ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

- ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕЛЕНОКОЖИХ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

Жозеф Рони-старший

«Озеро белых лилий»

Часть первая

БОЛЬШИЕ БОЛОТА

Места, по которым мы путешествовали, поражали необычайным изобилием всего живого. Человека здесь и не встретишь. Безмолвие царит над огромными пространствами болот. На земле и под водой жизнь беспрепятственно множится. В воздухе стаями носятся пернатые, реки кишат подводными обитателями.

Ничто здесь не стесняет душу. Долгие месяцы я жил привольной жизнью среди этих просторов. То, что я видел, превосходило всякое воображение: полчища волков и медведей, несметные табуны лошадей, косяки журавлей и стаи диких голубей. Я беспредельно радовался дуновению ветра, блеску воды, шелесту трав и камыша.

И вдруг на нашем пути встали болота. По левую руку тянулась странная местность, — пересеченная небольшими островками, на которых застыли в задумчивости цапли, а сквозь заросли тростника пробирались кулички-пастушки.[1]

Мы перешли вброд мелкие протоки, на поваленной молнией ольхе, как на плоту, переплыли глубокое болото. Тогда нашим взорам открылась равнина с ее могучей неведомой жизнью, лихорадочной суетой пресмыкающихся: у берега ползали гигантские жабы, в грязи и пожухлой траве скользили змеи, неутомимые насекомые копошились во влажной земле, устраивая гнезда. Извержения удушливых смертоносных газов, вырывавшихся из толщи зловонного ила, полыхание болотных огней по ночам, а особенно непроницаемое небо, низко нависшее над редкими островками суши, затерянной среди мрачных вод, в зеленой пене водорослей, — все это величие вселяло в нас чувство благоговейного страха.

Мы шли вперед, не решаясь повернуть обратно, тщетно пытаясь найти дорогу в болотах.

Август был на исходе, вот уже три недели мы брели наугад. На речных порогах у нас унесло палатки, люди приуныли, но командир не сдавался. Исследователь, наделенный пытливым умом, неиссякаемой энергией, непримиримый до жестокости, не ведающий сомнений, — он был из породы людей, которые великолепно умеют бороться, подчинять себе всех и вся, геройски погибнуть, если потребуется, но чья личная жизнь течет размеренно, монотонно, словно ее и нет совсем. Он подавлял нас своей волей.

Теперь и нашему проводнику-азиату местность была совершенно незнакома, и на все наши расспросы он отвечал с печальной невозмутимостью сыновей Востока:

— Не знай… земля злых людей… ничего здесь не знай!

Люди шли вперед, но уже ощущалось нарастающее недовольство. Я же беспокоился только за очаровательную Сабину Деврез, дочь капитана. Совершенно непонятно, как она добилась того, чтобы ее взяли в экспедицию. Капитан, вне всякого сомнения, считал, что экспедиция займет немного времени и будет неопасной, и девушке удалось его уговорить. К тому же люди, привыкшие к путешествиям, проникаются непостижимым оптимизмом, редкой верой в свою звезду.

С каждым днем Сабина Деврез становилась мне все дороже: ее присутствие не только скрашивало наш трудный путь, но и доставляло мне неизъяснимую радость.

Тонкие черты лица и нежный рот создавали обманчивое впечатление хрупкости, — на самом деле она оказалась очень сильной — никогда не болела, почти не уставала. Она придавала очарование всему путешествию — цветок шиповника среди диких зарослей.

Однажды утром нам показалось, что мы, наконец, достигли твердой земли. И пока мы шли по относительно сухому участку, капитан торжествовал:

— Так я и думал… Мы найдем выход на востоке… Там степи.

Но я не разделял его оптимизма! Всматриваясь вдаль, я предчувствовал, что нас ждут большие опасности. Вскоре снова началась топь, коварная и несущая гибель. В довершение всего полил нескончаемый дождь. Перед нами простиралась каменистая равнина, местами покрытая похожим на губку мхом и липким лишайником. Болота становились все шире, огибая их, мы теряли целые дни. А вокруг, пугая лошадей, сновали разные болотные твари. Рваные плащи почти не защищали от дождя, мы промокли до нитки. Привал, устроенный тридцатого августа на маленьком твердом холмике, под открытым небом, без пищи, был одним из самых тягостных за все время нашего путешествия.

Наш суровый и непреклонный начальник, похожий на одного из тех ассирийских воинов, ведущих пленных, какими они изображены на барельефах, которые украшают монументальный дворец VIII в. до н. э. в Хорсабаде,[2] хранил молчание. Зловещие сумерки гасли в потоках воды.

Сырость, от которой негде укрыться, куда ни глянь, однообразный серый пейзаж, скудная, чахлая растительность под ногами — все это удручало нас. Только Сабина Деврез еще находила в себе силы улыбаться. Когда я слышал ее серебристый голосок в этой дождливой мгле, мне становилось легче, и я забывал об усталости и тревогах. Вообразите, как мы укладывались спать на эту топкую землю, в кромешной тьме; было новолуние и луна скрылась за густым слоем облаков, протянувшихся с востока на запад.

Мне все же удалось заснуть, хотя во сне меня мучили ужасные кошмары. Примерно за час до рассвета наши лошади вдруг заволновались, захрапели от страха. Они наверняка убежали бы, если бы не крепкие ремни, которыми их стреножили.

Проводник тронул меня за плечо:

— Она пожирать людей!!!

Нетрудно представить, в какой ужас повергли меня эти слова, произнесенные во мраке ночи под непрекращающимся ливнем. Рывком вскочив на ноги, я взвел курки карабина, вытащив его из промасленного кожаного чехла. Потом попытался всмотреться в темноту — это было все равно, что пытаться разглядеть что-либо сквозь стену.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

На равнине послышалось глухое рычание, рассеявшее всякие сомнения. То был он, самый крупный в мире хищник, огромный азиатский тигр, способный переплывать холодные реки, разорять селения по берегам Амура, преемник, если не потомок пресловутого владыки четвертичного периода.

С этим зверем нам уже приходилось встречаться, но тогда нас было человек десять хорошо вооруженных стрелков вокруг яркого лагерного костра. Тогда мы его не боялись, но в эту темную ночь мы не могли следить за передвижениями чудовища. Нам оставалось только ждать.

А он, в отличие от людей, прекрасно видел в темноте.

— В каре! — скомандовал капитан.

Мы построились. Тем временем наши лошади заволновались еще больше. Можно было бы укрыться за ними, но они беспорядочно метались, и за таким заслоном было еще опасней.

— Она идти. Моя слышать, — сказал проводник.

Никто не сомневался, что у азиата необычайно тонкий слух. О, проклятый ливень! Сплошная черная стена. И эта ужасная неопределенность! Вскоре я тоже услышал шаги гигантского хищника. Достаточно только представить, как он крадется, замирает… готовится к прыжку… Да такое могло испугать любого храбреца!

Шаги смолкли. Наверное, зверь не решил, на кого ему напасть. В этой глуши, где ему не доводилось встречать ни людей, ни лошадей, те и другие, должно быть, удивили его. Наконец, в темноте вновь послышался шорох, и мы определили, что тигр находится слева, ближе к нам, чем к лошадям.

— Стреляйте наугад, — сказал мне Деврез.

Бесспорно, я был лучшим стрелком в экспедиции и мог попасть в цель со ста шагов. Я выстрелил.

Раздался рев, мы услышали три тяжелых прыжка. Теперь тигр был совсем рядом. Он громко, прерывисто дышал.

— Алкуэн, Лашаль, огонь! — скомандовал капитан.

При вспышках выстрелов мы разглядели силуэт громадного тигра, сжавшегося для решающего прыжка.

И прежде, чем Деврез успел отдать новый приказ, зверь прыгнул прямо на нас. В непроглядном мраке раздался чей-то крик. Затем наступило мгновение беспредельного ужаса. Никто не решался стрелять! Новый крик! Лязганье зубов. Наконец, кто-то выстрелил!

При вспышке мы увидели, что двое уже лежат на земле, а тигр готовится прыгнуть на третьего. Но теперь-то мы видели, где находится хищник, и взяли его на прицел.

Прогремели четыре выстрела. Зверь издал ужасающий рев, затем наступила тишина.

— Она ранить, — прошептал наш проводник.

Едва он вымолвил это, как в ответ раздалось рычание.

Я почувствовал, как что-то огромное налетело на меня, сбило с ног, схватило так, что я не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться, потащило по земле, подбросило, поймало на лету, как кошка птицу, и помчалось дальше.

«Я погиб», — подумалось на мгновение.

Покорившись судьбе, я приготовился к смерти. Я не чувствовал боли и был в ясном сознании, машинально продолжая держать в руках карабин… Прошло какое-то время. Неожиданно зверь остановился, и я оказался на земле. Тяжелое зловонное дыхание коснулось моего лица…

И вдруг вся моя покорность сменилась страхом, невероятным желанием жить… Зверь вонзил когти. Сейчас он разорвет меня на куски.

— Прощайте! — слабо прокричал я.

Сам не знаю как, выстрелил… Вспышка, грохот! Зверь взвыл и отскочил назад. Я лежал на земле в ожидании смерти. В трех шагах от себя я слышал этот жуткий рев, в моей душе пробудилась слабая надежда. Суждено мне умереть или остаться в живых? Почему он меня не трогает? Почему хищник только рычит, не пытаясь мстить?

Вот он зашевелился, приподнялся. Моя смерть пришла. Но нет… Он снова упал и уже больше не хрипит… Тишина!..

Мертвая тишина!.. Сколько времени это продолжалось?

Кажется, целую вечность. Я сам не заметил, как очутился на ногах. Послышались шаги и голос проводника:

— Она очень умирать!

В кромешной тьме он дотронулся до меня, и в ответ я крепко сжал его руку. Тревога не утихала: действительно ли зверь мертв… А вдруг он поднимется и прыгнет!

Но зверь не двигался и даже не дышал. Слышались только монотонный шум дождя и осторожные шаги моих спутников. Раздался голос капитана:

— Робер, вы живы?

— Жив.

После нескольких неудачных попыток мне, наконец, удалось зажечь у себя под плащом спичку. При слабом свете моим глазам предстало захватывающее зрелище: огромный зверь лежал на земле, все еще прекрасный в своей угрожающей позе, с разинутой пастью, обнажив громадные клыки, с когтями острыми, как кинжалы. В самом деле, он больше не шевелился, не дышал! Как все это произошло? Неужели я вновь среди людей, неужели я спасся от ужасной смерти? Ведь еще недавно мне казалось, что пробил мой последний час, и меня коснулось ледяное дыхание смерти.

Проводник повторял:

— Она мертвый совсем!

Кое-как мы добрались до того места, где находился капитан. Нежный дрожащий голосок заставил забиться мое сердце:

— Вы не ранены?

— Нет, мадемуазель, во всяком случае, ничего серьезного. Должно быть, тигр схватил меня за кожаный пояс. А что с другими?

— Он, кажется, здорово полоснул меня когтями по груди, — сказал Алкуэн, — но потом тут же бросил.

Другой голос звучал тише и жалобнее:

— У меня распорота нога, ну и страшный был удар…

Мы больше не думали ни об усталости, ни о ливне: избавление от смертельной опасности наполняло нас почти радостным возбуждением. На востоке небо чуть просветлело. Но еще долго свет был таким слабым, что мы с трудом различали друг друга. Наконец, стало светлее. Наступил день, еще один тоскливый день в этом печальном крае. Набухшие от дождя болота выступили из берегов.

Стоило нам увидеть эту картину, как возбуждение стихло, сменилось глубокой тоской. Я не сводил глаз с несравненной Сабины, которая, как путеводная звезда древних мореплавателей, озарила мою жизнь. Наши раны были не настолько серьезны, чтобы задерживаться здесь дольше.

Прошел еще один день в этом проклятом месте, под непрерывным изматывающим дождем. Люди все чаще и чаще выказывали недовольство. Они держались в стороне, о чем-то шептались. Когда я подходил, смотрели на меня с недоверием. Нетрудно было догадаться — зрел заговор. И хотя сам я готов был следовать за капитаном хоть на край света, тем не менее я понимал, что у остальных были достаточные причины для недовольства, и сочувствовал им.

Около четырех часов дня Деврез решил, наконец, устроить привал: мы очень устали и должны были позаботиться о раненых, к тому же совершенно неожиданно мы набрели на великолепное укрытие.

Посреди равнины возвышалась скала высотой около тридцати метров, сложенная из гнейса. По каменному желобу, который казался делом рук человека, как по тропинке, мы поднялись наверх. На вершине скалы была площадка, откуда вел ход в пещеру. Наклонный пол пещеры был совсем сухим. Эта скальная полость оказалась довольно светлым просторным помещением.

После двух суток под проливным дождем прибежище показалось нам ниспосланным свыше. Все высказали желание остановиться тут на ночь, и командир согласился с этим разумным решением. Лошади легко взобрались на холм, и мы все устроились почти что с комфортом, так как кроме самой пещеры тут оказались еще боковые ходы, где члены экспедиции даже смогли привести себя в порядок. Поскольку на площадке имелась впадина, в которой образовался маленький пруд, чистой воды у нас оказалось предостаточно.

Не прошло и часа, как, перевязав раны и развесив сушиться одежду, мы сели пообедать — доели кусочки холодной вареной оленины — все, что у нас оставалось от последней охоты. Как было бы хорошо выпить горячего чая!

Но, увы, мы сидели без огня.

— Надо бы принести хоть немного веток, — сказал Алкуэн.

— Не успеют высохнуть, — холодно возразил капитан.

— Это еще как сказать!

Меня поразило, каким тоном говорил Алкуэн. В тот момент я стоял рядом с Сабиной у входа в пещеру. Мы разглядывали местность сквозь пелену дождя. Но для меня это не умаляло очарования минуты. Какой властью над нами обладает красота! В сером пальто, с мокрыми, небрежно заколотыми в узел волосами, бледная, так что кожа даже казалась прозрачной, Сабина оставалась для меня символом юности, воплощением сокровенного смысла жизни. Рядом с ней я испытывал таинственное волнение, и все печали и тревоги исчезали при виде этих уст, этой загадочной улыбки…

Услышав дерзкий тон Алкуэна, я обернулся. Деврез, пораженный не меньше моего, резко переспросил:

— Что вы сказали?

Слегка смущенный, Алкуэн повторил с вежливой непреклонностью в голосе:

— А то, что мы очень устали, капитан… Нам необходимо несколько дней отдохнуть, и рана Лефорта требует лечения.

Его товарищи закивали головами в знак согласия; капитану следовало бы задуматься, прежде чем отдавать приказ, но он не выносил, когда ему противоречат:

— Завтра утром мы отправляемся дальше!

— Нет, мы не сможем!

И Алкуэн осмелился добавить:

— Мы хотим задержаться дней на пять… Здесь хоть сухо… Мы отдохнем и наберемся сил.

Тень сомнения мелькнула на бесстрастном лице Девреза. Но с этим человеком трудно было найти общий язык: он требовал полного повиновения, был суеверен и доверял только своей интуиции. Убедив самого себя, что в юго-западном направлении должен быть проход, он хотел, не теряя ни дня, поскорее туда добраться.

— Завтра утром отправимся дальше!

— А что, если мы все-таки не можем? — тихо спросил Алкуэн.

Лицо Девреза посуровело.

— Вы отказываетесь мне повиноваться?

— Нет, капитан, мы не отказываемся, но у нас больше нет сил! Ведь экспедиция была рассчитана только на три месяца.

Деврез, хотя все в нем и кипело от ярости, не мог не признать правоту своего подчиненного, иначе он не стал бы медлить с ответом. Я надеялся, что здравый смысл возьмет верх, и капитан согласится на отсрочку. Но нет, он не был способен уступить.

— Ну, что же, — произнес путешественник, — значит, я пойду один.

Затем он повернулся ко мне:

— Вы подождете меня здесь десять дней?

— Зачем? — вскричал я. — Если они решили остаться, то не мне их судить. Клянусь, что я буду следовать за Вами, пока мы не вернемся обратно в Европу!

Люди остались безучастны к моим словам. Сжатые губы Девреза выдавали несвойственное ему волнение:

— Спасибо, Робер! — воскликнул он и с презрением обратился к остальным: — Я не заявлю о вашем поступке, принимая во внимание то, что вы устали и слишком долго находитесь в пути. Но я приказываю ждать нас на этом месте ровно две недели, если не случится ничего непредвиденного. В противном случае ваше неповиновение будет считаться настоящим предательством.

— Будем ждать вас до вечера четырнадцатого дня, — покорно ответил Алкуэн, — и поверьте, нам жаль…

Деврез перебил его, высокомерно махнув рукой. Мы долго сидели в тягостном молчании.

ПРИЗНАНИЕ

Я проснулся на рассвете. Все еще крепко спали. Я нервничал, тревожась за хрупкую Сабину, которую ждали новые испытания, и упрекал себя за свое решение: прими я сторону остальных, быть может, капитан не стал бы так упорствовать. Эта мысль не давала мне покоя. Однако, зная его характер, скорее можно было предположить обратное. А вдруг он ушел бы один, забрав с собой Сабину?

Но разлука с ней была бы для меня страшнее смерти!

Так я размышлял, стоя у входа в пещеру. За стеной нескончаемого дождя поднимался новый унылый день.

Вокруг — сплошная вода: и на земле, и на небе.

Внезапно за спиной я услышал шорох, легкие осторожные шаги. Я повернулся — это была она, Сабина. Закутанная в накидку, она приближалась с таинственным видом.

С ее приходом всякие сомнения и грусть рассеялись. Даже дождик казался приятным, он словно скрывал нас ото всех.

Застыв на месте, как загипнотизированный, я едва смог что-то вежливо пробормотать.

— Я хочу с вами поговорить, — сказала Сабина.

Эти простые слова в ее устах прозвучали загадочно и волнующе.

— Я очень тронута вашей преданностью, — продолжала она. — Мой отец будет вечно признателен вам, но он не умеет это выразить. Вы не возражаете, если вместо него это сделаю я?

Я глядел на выбившиеся пряди волос на ее прелестной шее, на скромную серую накидку, более прекрасную, чем одеяние феи. Прекрасен был и вход в пещеру, и нежный дождик, вторивший словам любимой… Меня переполняло чувство восторга, все во мне трепетало… Но в сердце закралась тревога. Уж слишком прекрасной была эта минута — как вспышка молнии, возвещающая грозу. Моя любовь словно прорвалась наружу. Конечно, все было к этому готово, уже давно в моей душе расцвело глубокое и нежное чувство. Но как часто даже сильная любовь угасает, если ее долго таят, и может совсем погаснуть, если о ней так и не решатся заговорить. Иногда какое-то слово или поступок — вроде этой милой выходки Сабины — вынуждают нас сделать выбор, и не знаешь, к чему он приведет: к счастью или к поражению, вознаградит или обречет на безответную любовь. Сегодня утром я знал, что буду с ней говорить, я знал, что испытаю судьбу. Какими муками мне придется заплатить за эту минуту? Не буду ли я проклинать Сабину за то, что она пришла? Я пробормотал:

— Если сказанные мной тогда слова пришлись вам по душе, одно это для меня — высшая награда.

Сабина не сводила с меня своих ясных глаз, я же стоял, словно околдованный.

— Высшая награда? — переспросила она.

И тут она покраснела. Я задыхался и долго не мог ничего ей ответить. Юная дева, как я осмелюсь сказать тебе об этом! Если я произнесу эти слова, а они упадут в пустоту? А если я получу отказ? Неужели наши руки, наши губы никогда не встретятся?.. Все во мне сжалось от тягостного сомнения. Наконец, я смог вымолвить:

— Да, высшая… ваша признательность будет мне лучшей наградой за все превратности пути, за мою верность вам.

Сабина отвела от меня взгляд, боязливо поджала губы.

Эта девушка была самой судьбой, весь вопрос жизни и смерти теперь таился для меня под ее опущенными густыми ресницами. Я сказал прерывающимся от волнения голосом:

— Вы сомневаетесь в моей преданности?

— Возможно, мне и следовало бы быть менее доверчивой, — ответила она с легкой иронией, но такой ласковой, доброжелательной!

Я все еще сомневался, меня мучил страх потерять ее: что мне выпадет — да или нет? Я рискнул и выпалил:

— А если я всегда буду рядом с вами?

— Всегда?

— Да, всю жизнь?

Ее лицо стало серьезным: я почувствовал, что силы покидают меня. Но незачем было прибегать к уловкам, жребий был брошен! Я продолжал:

— Вы не возражаете, если я поговорю с вашим отцом, согласен ли он назвать меня своим сыном?

По лицу Сабины промелькнула тень замешательства.

Потом она сказала с милой решимостью:

— Да, поговорите с ним.

— Сабина, — вскричал я, испытывая радость и боль одновременно, — значит, я могу верить в то, что вы меня любите?

— А что же вам еще остается делать? — сказала она, и снова в ее голосе прозвучала ласковая и доброжелательная ирония.

В то раннее дождливое утро в болотном раю передо мною возник образ счастья. Я осторожно взял ее прелестную руку и поднес к губам.

Я чувствовал себя властелином мира.

ВОДЯНОЙ ЧЕЛОВЕК

Вот уже два дня как капитан, Сабина и я шли дальше одни. Мы продвигались по равнине, которая становилась все мрачнее, хотя в ней была и своя величавая красота.

Не знаю, может быть и существовал где-нибудь проход, но с каждым часом идти становилось все труднее.

К счастью, мы взяли только маленькую лошадь Сабины: в этих условиях наши лошади стали бы скорее обузой.

К концу второго дня снова зарядил дождь. Со всех сторон нас окружала вода. Мы медленно пробирались вперед по узкому гребню.

— Скоро стемнеет, — сказал капитан, — пройдем еще немного.

Действительно, приближалась ночь. Солнце гасло в горниле заката. Мы направились туда, где, как нам показалось, возвышался небольшой холмик. Не могу понять, что вдруг стряслось с лошадью Сабины, — она неожиданно понесла и молнией проскочила левее холма. Сабина испуганно закричала: ее лошадь провалилась в трясину. Не раздумывая ни минуты, я бросился к девушке на помощь и тоже увяз в трясине. Несколько минут мы пытались выбраться.

— Лучше не двигаться, а то нас засосет еще больше, — заметила Сабина.

Именно так оно и было. Запутавшись среди растений, мы не могли ни двинуться вперед или назад, ни выбраться из трясины. То была одна из ловушек, в которые равнодушная природа словно заманивает человека с медленной и неумолимой жестокостью.

Однако хладнокровие не изменило капитану. Он пробирался к нам окольным путем, по узкой косе, которая проходила чуть в стороне от нас. Размотав несколько метров веревки, которую Деврез всегда носил при себе, он хотел ее бросить нам. Вся надежда была только на него, и мы с волнением следили за его действиями. Внезапно он поскользнулся, оступился и подался назад. Наверное, почва там, где он находился, состояла из каких-то затвердевших растительных остатков, и она осела у него под ногами.

Капитан попытался сохранить равновесие, протянул руку, пытаясь за что-то уцепиться, но, увы, не встретил опоры.

Его положение стало не лучше нашего.

И вот наступила ночь. Теперь можно было различить смутные очертания предметов. В сумерках бескрайнего одиночества выли и скулили звери. Повсюду вспыхивали болотные огоньки… А мы были пленниками трясины!

С каждым движением нас засасывало еще больше, каждая минута казалась вечностью в объятиях всепоглощающего болота. Огромная луна, подернутая дымкой, выплыла из-за густого слоя облаков и опустилась на далекую гряду тополей. Лошадь Сабины увязла уже по брюхо; во взгляде девушки появилось отчаяние:

— Робер, мы погибли!

Я пытался нащупать около себя хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, но все напрасно, всякая попытка только приближала наш конец.

— Ну, что же, — воскликнул капитан, — если никто не придет к нам на помощь, а помощи, судя по всему, ждать неоткуда, значит, мы и впрямь погибли, дети мои!

В его твердом голосе я уловил нотки нежности, и от этого мне стало еще хуже. Глаза Сабины расширились от ужаса. Она поочередно смотрела то на меня, то на отца, и все втроем мы понимали, что проиграли сражение и должны смириться с ужасной стихией, цепко державшей нас в своих объятиях и отнимавшей последние силы.

— Боже мой! — чуть слышно прошептала Сабина.

Луна, выйдя из-за облаков, засияла еще ярче. В южной части неба зажглись звезды, одинокие, как островки в океане. Ветер разносил над болотами тяжелый дурманящий запах.

Трясина уже доходила мне до плеч, еще полчаса — и я исчезну. Сабина протянула мне руку:

— Робер, милый, умрем вместе!

Милое создание, благослови тебя Бог в твой смертный час!

Внезапно где-то вдали над болотом зазвучала неясная мелодия. Не знаю, что это была за музыка, какой страны, какой эпохи — интервалы между звуками были почти неразличимы для нашего грубого слуха, но вместе с тем они ощущались. Я огляделся. Луна лежала в светлой воде, роняя тусклые блики. Я увидел, что на косе, похожей на удлиненный островок, стоит человек. В руках он держал небольшой предмет, форму которого разглядеть не удавалось. Мы стали свидетелями необыкновенной сцены.

На островок карабкались гигантские саламандры, тритоны, водяные змеи, протеи[3] собирались вокруг человека.

Над его головой вились летучие мыши, у ног неуклюже передвигались гагары. Появились еще и другие неизвестные нам существа, затем водяные крысы, кулики, совы.

Человек продолжал наигрывать свою странную мелодию, и от этой сцены вдруг повеяло удивительным теплом, ощущением пантеистического братства, которое я явственно почувствовал, несмотря на весь ужас нашего положения.

Мы отчаянно закричали. Человек повернулся к нам лицом и перестал играть. Когда он увидел, в каком положении мы находимся, он прыгнул в воду и скрылся в водорослях. Мы оцепенели, тревога и надежда сплелись воедино. Внезапно этот человек вынырнул совсем близко от нас и, не говоря ни слова, бросился к нам на помощь. Мы не понимали, что он делает, но неожиданно нас с Сабиной подхватили и вытащили из трясины. Через несколько секунд мы уже шли по менее топкому месту и, наконец, очутились на твердой земле. Очень скоро к нам присоединился и Деврез, а незнакомец принялся спокойно рассматривать нас. У него на голове росли редкие, но длинные, волнистые волосы, похожие на водоросли, а лицо и тело были полностью лишены растительности. Несмотря на то, что он погружался в болото, кожа его оставалась чистой, гладкой и даже слегка маслянистой. Из одежды на нем была лишь коротенькая набедренная повязка из растительных волокон.

Деврез принялся благодарить его на разных языках.

Человек молча слушал и кивал головой. Ясно, что он ничего не понимал. В порыве благодарности за чудесное спасение мы с жаром стали пожимать ему руки. Он улыбнулся и робко заговорил. Его речь не походила на человеческую, скорее это было похоже на гортанные звуки, какие издают земноводные.

Заметив, что мы продрогли, он сделал знак следовать за ним. Мы прошли по узкой дорожке, сотворенной природой, но плотной и твердой, как мостовая. Постепенно дорожка становилась шире и пошла в гору. Вскоре мы очутились на площадке, возвышавшейся среди воды. Человек жестом велел нам остановиться и вновь исчез.

— Неужели он нас бросил? — с тревогой спросила Сабина.

— Неважно, ведь мы спасены.

— Да, и таким необычным образом…

Луна стояла высоко, ослепительная, почти белая. Кругом, насколько хватало глаз, простирались болота, страна печальных вод. Какие-то видения закружились передо мной, что-то вроде галлюцинации, как вдруг показался силуэт незнакомца, — он возвращался, ведя за собой лошадь Сабины.

— Бедняжка Гео! — воскликнула девушка, растроганная до слез.

Кроме этого, человек принес топливо и еду. Он протянул нам яйца, несколько пригоршней съедобных орехов. Сложив в кучу дрова и сухие стебли травы, он разжег костер.

Покончив с этим, незнакомец улыбнулся нам и, прыгнув вниз с площадки, вновь скрылся под водой. Мы стали смотреть, куда он нырнул, но там было так глубоко, что мы ничего не увидели. Не зная, что и подумать, мы в оцепенении смотрели друг на друга.

— Что бы это значило? — спросил я.

Деврез задумчиво ответил:

— Без сомнения, это самое невероятное, что мне довелось увидеть за пятнадцать лет путешествий. Но чему быть, того не миновать, давайте-ка лучше ужинать!

Мы с аппетитом поели и высушили одежду у костра.

Вечер был теплый, приятный. Мы уснули.

Среди ночи я проснулся: вдалеке, над молчаливыми болотами вновь звучала странная музыка нашего спасителя.

Но самого музыканта видно не было. И тогда мне показалось, что я вступаю в новую жизнь, в действительность более сказочную, чем самые фантастические легенды.

Мы встали на рассвете, хорошо выспавшись.

— Капитан! — воскликнул я, указывая на нашу одежду, вычищенную и совершенно сухую.

— Это наш Водяной Человек, — сказала Сабина, — я начинаю думать, что он — добрый фавн.

Мы позавтракали оставшимися орехами и яйцами.

Солнце медленно всходило, окруженное легкими облачками. Нас завораживала темная таинственность болот. Пролетели цапли. За ними — стайка уток-мандаринок. Мы чувствовали себя прекрасно и лишь немного беспокоились.

Внезапно Сабина воскликнула:

— Глядите!

Что-то плыло по направлению к нашей площадке, вскоре мы увидели, что это плот. Казалось, он двигался среди водорослей сам по себе. И то, что он двигался как живой, смущало нас. Но вот над зеленой водой показались голова и плечи. Мы узнали нашего странного спасителя. На приветственные жесты Водяной Человек отвечал с неподдельной сердечностью. Его внешность удивила нас еще больше, чем тогда, при лунном свете. Кожа Водяного была светло-зеленого цвета, как первая весенняя травка, губы — сиреневые, глаза — странные, круглой формы, почти без белка, с радужной оболочкой темно-красного цвета, с огромными вогнутыми зрачками.

Кроме того, он отличался особой грациозностью, удивительной юношеской свежестью. Я долго его разглядывал, особенно странные глаза — ничего подобного я не встречал ни у одного человека. Знаком он велел нам сесть на плот и привязал к нему Гео. Мы повиновались, испытывая легкое недоверие, которое еще больше усилилось, когда мы увидели, что незнакомец вновь скрылся под водой, а плот поплыл будто сам по себе, то есть так же, как он приплыл сюда.

Сквозь толщу воды, между густыми водорослями был виден наш проводник, и за двадцать минут пути он ни разу не вынырнул на поверхность. Мы двигались с хорошей скоростью. Площадка, где мы провели ночь, осталась далеко позади. Пейзаж начал меняться. Вода становилась чище, мы проплывали мимо очаровательных островков.

Водяной Человек показался из воды. Он указал рукой на юг и снова исчез. Повеяло свежестью. Болото сделалось уже, мы проплыли по неглубокой протоке и очутились совсем в других водах. То было озеро, прекрасное и прозрачное. Во всем окружающем чувствовалось что-то неземное.

ОЗЕРО БЕЛЫХ ЛИЛИЙ

На много миль тянулось озеро, усеянное островами, чарующее своей красотой — повсюду в заводях, окаймленных травами, цветами, кустарником и высокими деревьями, росли крупные белые лилии. Мы направились к одному из островов. Наша недоверчивость рассеялась вместе с тяжелыми, дурманящими болотными испарениями. Мы полной грудью вдыхали свежий воздух, наслаждаясь красотой озера, в душе проснулась надежда.

Плот остановился у мыса. Водяной Человек вылез из воды и сделал знак следовать за ним. И вдруг нам открылось необыкновенное зрелище. На берегу собрались около тридцати человек: молодежь и старики, мужчины и женщины, девушки и дети. Все — с гладкой зеленоватой кожей, с глазами, блестящими, как карбункулы, и большими плоскими зрачками. Их волосы напоминали волнистые водоросли, а губы были сиреневыми.

При нашем появлении сбежались дети, подростки, подошел высокий старик. С радостным оживлением они столпились вокруг нас, издавая восклицания, похожие на гортанные звуки земноводных.

Так мы стояли, окруженные плотным кольцом, а из воды появились другие Люди Вод и тоже вышли на берег.

Скоро вокруг нас собралась целая толпа озерных жителей, которые, несомненно, были людьми, причем из всех земных рас стояли ближе всего к белой. Их блестящая, чуть маслянистая кожа зеленого цвета не выглядела отталкивающей. У молодых она была бледно-зеленой, словно свежая весенняя поросль, у стариков — темно-зеленой, как мох или листья лотоса. Стройные, длинноногие девушки с тонкими чертами лица были по-настоящему очаровательны.

Трудно передать словами наш восторг. То, что мы испытали тогда, может привидеться разве что в мечтах. Перед нами словно приоткрылась завеса, отделяющая нас от времен юности человечества, от прекрасного времени появления жизни на Земле. Что касается капитана и меня, то к нашему восторгу примешивалась еще и гордость исследователей: какое открытие может сравниться с нашим?

Разве не воплотилась в жизнь одна из самых волнующих легенд всех народов, разве перед нами не предстали наяву люди, словно вышедшие из древних преданий, но только в их внешности не было ничего сказочного и уродливого, присущего полулюдям-полузверям или полурыбам из сказок и мифов. И лишний раз мы смогли убедиться, что каждая легенда таит в себе долю истины. Ведь повествования о Сатирах и Фавнах, заметки Ктезиаса[4] о калистрианах, рассказ Ганнона[5] о встрече во время его путешествия с волосатыми людьми, жившими по берегам Гвинейского залива, подтверждаются реальным существованием горилл, орангутанов, шимпанзе. Может быть, то, что мы увидели — воплощение огромного цикла легенд о Людях Вод? И открытие наше тем более замечательно, что перед нами были настоящие люди, а не антропоиды.

Первое удивление сменилось сильным возбуждением, я дрожал, словно в лихорадке, Деврез и Сабина испытывали то же самое.

Наш друг повел нас к зарослям ясеня. Там мы обнаружили хижину. Вокруг бродили утки, лебеди, кулики — очевидно, прирученные. Нам принесли зажаренного окуня и свежие яйца. После еды мы вернулись на берег. Было тепло. Весь остаток дня мы наблюдали за передвижениями Людей Вод. Словно гигантские земноводные, они ныряли, исчезали под водой. Потом внезапно появлялась голова, и человек выпрыгивал на берег.

Меня восхищала их способность существовать в двух стихиях, и я продолжал рассматривать их с огромным любопытством, пытаясь обнаружить какой-то особый орган, позволяющий им так долго находиться под водой. Но кроме сильно развитой грудной клетки, не заметил ничего, что могло бы объяснить этот феномен.

В тот день нас ни на минуту не оставляли одних. Мы постоянно были окружены кольцом Людей Вод, которые пытались нам что-то сказать и выказывали удивительную дружелюбность.

Несмотря на очарование и загадочность этих странных существ, мы предполагали уже послезавтра отправиться в путь, рассчитывая, впрочем, как можно быстрее вернуться обратно, после того как будут отданы необходимые распоряжения. Из-за научной ценности нашего открытия капитан отказался от своего прежнего намерения двигаться на юго-запад.

Судьба изменила наши планы. Посреди ночи меня разбудил Деврез:

— Сабина заболела!

Я рывком вскочил на ноги. При тусклом свете факела из ясеневого дерева увидел, что она мечется в лихорадке.

В волнении осмотрел и выслушал ее и только тогда слегка успокоился.

— Что-то серьезное? — спросил отец.

— Несколько дней полного покоя, и она выздоровеет.

— А сколько дней?

— Дней десять.

— Это самое меньшее?

— Да.

На его лице промелькнуло выражение досады от собственного бессилия, и он перевел на меня взгляд:

— Робер, я доверяю вам вашу невесту. Мне необходимо предупредить наших людей, чтобы они оставались в лагере еще несколько месяцев… К концу недели я вернусь.

Он взволнованно продолжал, шагая взад и вперед:

— Впрочем, если того срока, который я рассчитываю провести среди этих необычных существ, окажется недостаточно, мы непременно организуем новую экспедицию… У нас еще есть время. Если будет нужно, я выйду в отставку, чтобы иметь возможность пробыть здесь несколько лет… Именно поэтому мне нельзя бросить на произвол судьбы остальных членов экспедиции!

— Но лучше я сам отправлюсь их предупредить, — возразил я.

— Нет, вам нужно позаботиться о Сабине. А от меня что ей за польза, не больше, чем от пня.

Он обнял меня за плечи:

— Ведь я прав, Робер?

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — ответил я.

Хотя Сабина слегка бредила, она поняла, о чем идет речь, и приподнялась на локте:

— Я достаточно здорова, отец, чтобы идти с тобой!

— Дочь моя, — с уверенностью сказал Деврез, — нужно слушаться врача. Я вернусь через неделю, выполнив свои обязательства. Неужели ты собираешься мне помешать?

Сабина промолчала, не пытаясь возражать отцу. Некоторое время мы сидели молча. Вскоре у девушки снова начался жар, она впала в забытье.

Я смотрел на нее при тусклом свете факела, охваченный неясными предчувствиями. Голос капитана вывел меня из задумчивости:

— Вы уверены, что это не опасно?

— В медицине ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным.

— И все же, как вы полагаете?

— Насколько я могу судить, недели через две мадемуазель Сабина будет на ногах.

— Тогда я отправлюсь сегодня же…

Я понял, что решение Девреза твердо, и не пытался его переубедить. Он ушел утром, как и обещал.

Болезнь оказалась гораздо менее серьезной, чем я предполагал. Через три дня Сабина начала поправляться и даже на несколько часов в день вставала с постели. Стояла чудесная погода. От острова и всего озера веяло какой-то неизъяснимой красотой. Наши хозяева были доброжелательны, любезны и по-прежнему полны к нам симпатии.

Прошла неделя. Сабина почти совсем поправилась; но мы начинали не на шутку беспокоиться: капитан все еще не вернулся. Как-то днем, сидя на берегу озера, я утешал Сабину, пытаясь, насколько это возможно, рассеять ее тревогу.

— Мне страшно, — повторяла она.

Я не знал, что ей и сказать, как вдруг возле нас выросла чья-то тень. Обернувшись, я увидел Водяного Человека, который нас спас и с которым у нас установились особенно дружеские отношения. Улыбаясь, он показывал нам большую сизую ласточку, из тех, что водились в этих краях, совсем ручную. Человек приблизился и протянул мне птицу.

Я сразу же заметил, что у нее под брюшком прикреплена короткая трубочка из птичьего пера и отцепил ее.

В ней находился свернутый тоненький листочек папиросной бумаги.

— Что это значит? — удивилась Сабина.

— Письмо от вашего отца!

Вот что там было написано: «Добрался до лагеря. При падении вывихнул ногу. Ничего серьезного. Однако вынужден задержаться. Не беспокойтесь, а главное — ждите меня. Не покидайте остров».

Сабина расплакалась. Я же, признаться, недоумевал, как это капитан позаботился написать нам это послание.

Увидев улыбку на лице Водяного Человека, я догадался, что эта идея исходила не от Девреза. Между тем девушка продолжала отчаиваться.

— Сабина, — нежно прошептал я, — вывих ноги вовсе не опасен, через несколько недель он об этой неприятности даже не вспомнит.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Водяной Человек исчез. Сабина больше не плакала.

Вокруг царило безмолвие. Я обнял девушку. Ее белокурая головка склонилась ко мне на плечо, наши взгляды встретились. Ни в радостях, ни в невзгодах никогда еще я не был так счастлив. Сабина была усталая, ослабевшая. Ей так хотелось мне верить. Ясное небо, дрожащие тени придавали ее облику что-то божественное. О, таинственная сила Любви, побеждающей Смерть!

ОБИТАТЕЛИ ОЗЕРА

Шли дни. Мы все больше привыкали к чудесному озеру, гуляли по островам в сопровождении наших новых друзей.

Юноши и девушки, резвясь, толкали наш плот, плавали вокруг него в прозрачной воде. На берегах, поросших свежей травой, мы отдыхали в тени трепетных ив и высоких тополей.

Но главным очарованием этой необыкновенной жизни были сами Люди Вод, которых мы узнавали все лучше и уже могли обмениваться с ними несколькими словами. Но не мы, а они учились нашему языку, так как наши уши оказались неспособными различать произносимые ими звуки.

Их нравы были просты и незатейливы. Понятие семьи для них вообще не существовало. Полагаю, что всего на озере жили около тысячи двухсот человек. Мужчины и женщины воспитывали сообща всех без исключения детей.

Мы ни разу не видели, чтобы какой-нибудь ребенок остался без внимания.

Их жилища построены из бревен, покрыты мхом и ветками, в стенах проделаны окна. В теплую погоду жилища пустовали и использовались только зимой. Еду готовили под открытым небом, ели вареную рыбу, яйца, грибы и некоторые дикорастущие овощи. Они не употребляли в пищу ни мясо домашней птицы, ни других теплокровных животных. Мы сообразили, что они будут испытывать к нам отвращение, если увидят, что мы едим мясо, и потому ели то же, что и они. Чувствовали мы себя от этого прекрасно.

Их оружие представляло собой нечто вроде гарпуна, закрученного по спирали, который при броске летел по прямой, а также, описывая ряд последовательных кривых, мог возвращаться назад, подобно бумерангу австралийских аборигенов. Люди Вод им пользовались для добычи крупной рыбы. Кстати, рыбы в этом озере были самыми хитрыми из всех, что я когда-либо видел. Наверное, присутствие человека под водой заставило их на протяжение многих поколений выискивать более изощренные средства защиты. Наши хозяева очень ловко охотились лишь на щук и окуней, а многих рыб приручили: они их не трогали, а ели только икру.

Люди Вод владели простыми ремеслами. Так, они знали гончарное дело, немного столярничали и плотничали.

Вместо металлов они использовали очень твердую разновидность нефрита, из которого изготовляли наконечники гарпунов, пилы, ножи и топоры.

В целом их простые потребности не способствовали развитию ремесел. Их жизнь была исполнена скорее поэтического начала, нежели практического смысла. Никогда прежде я не встречал людей, настолько лишенных чувства собственности, как Люди Вод. Казалось, они брали от жизни только то, что могло принести радость, счастье, и отвергали то, что несет напрасные страдания. Нельзя сказать, чтобы они были бездеятельными. Люди Вод любили физические упражнения, подводные путешествия, плавали до изнеможения — подобно китам, они никогда не стояли на месте. В отличие от диких племен, у которых дни непрерывной охоты чередуются с днями полного отдыха, Люди Вод постоянно находились в движении.

Но эта невероятная активность не приносила никакой реальной пользы. То был всего лишь отдых. Они плавали и ныряли так, как другие отдыхают. Кроме охоты, причем только на хищных рыб, они двигались ради того, чтобы двигаться.

Я не раз видел, как они показывали чудеса ловкости, выполняя такие замысловатые движения и принимая такие сложные позы, словно для них не существовало никаких трудностей; они вычерчивали такие линии, по сравнению с которыми изящество ласточки или форели кажется просто неуклюжестью. Их плавание отличалось такой виртуозностью и продуманностью движений, что казалось танцем, настоящим балетом, который они исполняли с замечательным искусством. Видя, как они плывут навстречу друг другу, разворачиваются, описывают круги вокруг партнеров, группами по двадцать-тридцать человек проносятся вихрем, я почувствовал в них несвойственную обычному человеку способность мыслить динамически или мускульно.

Особенно очаровательны были они при лунном свете.

Я присутствовал на их водных празднествах, таких прекрасных, исполненных мечтой и негой, таких разнообразных по движениям, что ничто в мире не могло с ними сравниться.

Во время этих праздников, особенно когда они были массовыми, я наблюдал странный и восхитительный феномен. Из-за ритмических движений пловцов от воды исходило все нарастающее мелодичное звучание. Вначале едва различимый монотонный звук, словно доверительный шепот, чудесным образом ширился, гармония звуков слышалась все отчетливее. Вода дрожала и пела торжественную Песню Вод. От этого проникновенного, дивного, невыразимо нежного голоса у нас на глазах наворачивались слезы.

Тогда я вспоминал легенду о всепобеждающем пении Сирен, которое, как казалось древним мореплавателям, они слышали в море. Не их ли пение слышали и мы лунными ночами, но только песня эта была доброй и дружественной! И насколько явь превосходила миф, потому что пела сама вода, само озеро — то был шум волн, который Люди Вод настолько подчинили своему ритму, насколько подчиняется ему шум лесного ветра.

Мысль, сказанная движением, была у наших хозяев не только поэтической и обобщенной. Часто она могла выражать и что-то особенное, индивидуальное: то есть, я хочу сказать, что движения служили для передачи конкретных понятий. Например, я мог наблюдать несколько раз настоящие диалоги в движениях, общий смысл которых я в конце концов уловил. Мысли пловцов мне проследить не удалось, но в целом было ясно, что я наблюдал именно разговор. Я еще более утвердился в своем мнении, когда стал свидетелем занятий в воде с детьми: те, кто обучал детей, выражали свое одобрение или неодобрение особыми движениями; в конце концов я научился различать два из них: одно движение означало, что нужно закончить урок, другое — что нужно перейти к следующему заданию.

Разумеется, и чувство любви среди Людей Вод также передавалось движениями. Они умели выказать свою нежность, гордость, мольбу, причем у разных людей это выражалось по-своему, непредсказуемо, и в целом это было более тонкое, изысканное и куда более возвышенное искусство, чем наши словесные объяснения в любви.

Казалось, Люди Вод не имеют склонности к размышлениям, к абстрактным идеям. Я не заметил, чтобы у них существовала какая-то религия или вера в сверхъестественное, была только горячая любовь к природе. Я уже рассказывал об их любви к птицам и млекопитающим, а также к прирученным рыбам. Эта привязанность рождала между людьми и животными самое тесное общение. Меня восхищало, как прекрасно они понимали друг друга. Я видел, как Люди Вод отдавали приказания саламандрам, летучим мышам, птицам, карпам — приказания, сама мысль о которых показалась бы нам фантастической. Например, отправиться в указанное место на такой-то остров, в такой-то уголок озера. Лебеди, послушные приказаниям, плавали за десятки миль. Летучие мыши на несколько дней прекращали охоту, карпы на время покидали свои привычные места.

Сцена, которую мы наблюдали во время нашей первой встречи с Водяным Человеком, с тех пор часто повторялась у нас на глазах. С помощью тростниковой трубочки с вырезанными в ней желобками разной величины и маленького каменного крючка музыкант извлекал звуки, размер которых мы едва могли различить. На эти звуки собирались животные и застывали, словно очарованные: пресмыкающиеся, птицы, рыбы внимали им, хищные звери на время прекращали охоту.

Сколько раз это зрелище очаровывало нас, сколько дивных часов мы провели, наблюдая, как с помощью столь примитивного музыкального инструмента эти музыканты возрождали древние легенды! Каким неизъяснимым блаженством веяло от игр, от всего образа жизни племени амфибий!

Я говорил уже об исключительной свободе их нравов.

Обычно браки между ними длятся в течение лунного месяца. Время выбора совпадает с новолунием. Тогда юноши и девушки находят себе пару до следующего новолуния.

Подобные нравы не вызывали никаких беспорядков, ибо сочетались с удивительной честностью. Мы не заметили ни ссор, ни драк между нашими хозяевами-мужчинами. Сделав выбор, каждый оставался ему верен до истечения лунного месяца, а затем — выбирал заново, на следующий период. Не запрещалось продлить свой союз, но такое встречалось редко. Чаще партнеры возвращались друг к другу несколько месяцев спустя. Дети некоторое время жили с матерью, но об их благополучии заботилась вся община.

Что же касается особого органа,[6] благодаря которому Люди-амфибии приспособились так долго оставаться под водой, то решительно я не мог найти ни малейшего его следа. Водяной Человек в состоянии нырнуть и не появляться на поверхности в течение более получаса. Если добавить, что скорость его передвижения под водой — тридцать-сорок пять километров в час, то, очевидно, он может соперничать даже с китами. В действительности он превосходит последних благодаря своему зрению, которое замечательно приспособлено к тому, чтобы видеть под водой.

Об этом можно было догадаться уже при беглом осмотре его глаз: огромные, лишенные выпуклости зрачки так же хорошо приспособлены видеть под водой, как глаза сокола — видеть в воздухе. Невероятная ловкость движений также свидетельствовала о превосходно развитом у них органе зрения: они демонстрировали чудеса ловкости, выполняя совместные движения, рассчитывали с точностью до дюйма свои прыжки, которые в противном случае могли бы закончиться ужасным падением. Во время подводной охоты они могли различать мелких рыб на расстоянии в несколько сотен метров.

На суше Водяной Человек видит окружающее неотчетливо, как все дальнозоркие: плохо различает предметы вблизи, и наоборот, прекрасно видит вдаль.

Его слух тоже заметно отличается от нашего. Я говорил о музыке Людей Вод, прерываемой коммами,[7] и об их странном произношении. Все это происходит потому, что, как мне кажется, их слух, зрение, да и весь организм приспособлены скорее к подводной, нежели наземной жизни. Известно, что под водой звук проходит в четыре раза быстрее, и в этом, по-видимому, главная причина отличия между высокоразвитым слухом амфибий в водной среде и обычным «земным» слухом. Мне могут возразить, что подлинное отличие состоит уже в том, что подводные существа, как правило, немы, и что слух стал развиваться лишь в разреженном воздухе. Я не стану здесь обсуждать эту проблему. Что же касается феномена Людей Вод, то на моей стороне научные опыты, которые выше любой теории. Замечу лишь следующее: однажды возникнув, слух мог измениться под влиянием среды, которая прежде препятствовала его возникновению. Таким образом, если чересчур плотная среда и могла бы противодействовать зарождению органа слуха, то это отнюдь не доказывает, что уже существующий орган не сможет развиваться, если животное снова будет вынуждено жить в плотной атмосфере.

Да и сам факт, что слух зародился на Земле в разреженной атмосфере, совсем не опровергает то, что он мог зародиться по-иному: просто для этого понадобилось бы еще несколько миллионов лет. И, наконец, самое главное — современные научные гипотезы, в том числе объясняющие феномен происхождения слуха, к сожалению, не более убедительны, чем прежние. Например, гипотеза (кстати, весьма ценная), авторы которой считали широкое распространение рептилий в палеозойскую эру следствием наличия большого количества углекислоты; известно, что в настоящее время этот факт объясняется иначе — повышением давления и избытком кислорода в воздухе.

НАПАДЕНИЕ

Однажды утром мы с Сабиной беззаботно плыли по озеру. Как и прежде, в этой неторопливой прогулке нас сопровождал наш друг. Он то уплывал вперед, то неожиданно прыжками возвращался обратно и какое-то время снова толкал наш плот. Мы сделали привал на чудесном островке в тени густых ясеней. Белые лилии нежились в темных листьях. Между тонкими стеблями водорослей поднимали свои головки скромные лютики. Отливающий легкой белизной стрелолист тянулся навстречу своему едва заметному отражению — так ранним утром отражаются в воде облака. Целые стаи рыб внезапно всплывали на поверхность, неудержимые в своем движении. Все живое прославляло наступление дня. В дрожании теней, в складках ряби, в покачивании тростника чудился звон колоколов, отсчитывающих мгновения. Теплая, нежная ласка ощущалась в невесомой обнаженности пыльцы, в цветке, пробившемся из недр земли ради встречи с другим цветком. Водная стихия, плодовитая прародительница жизни на Земле, являла все новые чудеса своего неиссякаемого могущества.

Взгляд Сабины был пронизан озерной свежестью, полон трепетного сияния. Взволнованный, я не сводил с нее глаз.

Влюбленным всегда кажется, будто они в райских кущах!

Помню, как солнечный луч, пробившись сквозь листву, заиграл у нее в волосах. Сабина стояла, опустив глаза.

Возле нее упал сучок, блестящая букашка ползла по воротнику ее платья. Казалось, все озеро, каждый лист, каждый лепесток дышали счастьем. Я обнял Сабину, мы были во власти нежного, пугавшего нас чувства.

— Навеки! — прошептал я.

Но тут же в смущении отстранился. Мы не решались сказать друг другу ни слова. Сладостное искушение витало в воздухе. Чуть слышно шелестела листва, щебетал неподалеку воробей, шуршали под ногами жуки — во всех этих звуках мне чудилось что-то потустороннее… Какой-то шум вывел нас из оцепенения. Он раздался слева, у острова, поросшего тополями: там появились около тридцати человек. Вскоре, выйдя из озера, к ним еще присоединились и другие.

— Люди Вод, — сказал я.

— Но посмотри, они не такие, как наши друзья!

Действительно, пришельцы выглядели гораздо темнее, их кожа была темно-синего цвета. Сабина в испуге прижалась ко мне:

— Давай лучше вернемся!

— Я тоже так думаю.

Только я собрался отвязать плот, как вдруг вода вокруг сильно забурлила, плот закачался на волнах, и рядом с островком из воды показались человек шесть. Как и у наших друзей, у них были непривычно круглые глаза, почти лишенные склеры, со слегка вдавленными внутрь зрачками. Но цветом кожи и волосами они сильно отличались от первых, к тому же их поведение было совсем непонятным.

Они разглядывали нас на расстоянии; один из них, молодой человек атлетического сложения, не сводил глаз с Сабины. Вооруженные гарпунами, они выглядели очень воинственно. Когда они приблизились, — мне стало не по себе, а Сабина заметно побледнела.

Внезапно тот, кто смотрел на Сабину, сказал что-то на булькающем языке Людей Вод. Я развел руками, показывая, что ничего не понимаю. В моем жесте им почудилось что-то враждебное, и они замахали оружием. Положение становилось критическим: я держал наготове карабин, заряженный двумя патронами, но если я начну стрелять, то как я смогу защищаться дальше, ведь эти существа в любую минуту могут спрятаться в своей родной стихии.

Впрочем, даже если предположить, что я смог бы дать отпор, где гарантия, что в сотне метров отсюда не прячутся полчища их соплеменников, готовых прийти им на помощь?

Пока я раздумывал, насколько велика опасность, молодой атлет снова заговорил. Казалось, жестами, он требовал ответа. Тогда я подал голос. Тот буквально застыл от изумления. Было похоже, что минуту пришельцы совещались, потом они вновь стали потрясать оружием, их крики сделались более угрожающими. Было ясно, что вот-вот они набросятся на меня. Я взвел курки: на минуту воцарилась ужасная тишина… Я решил, что мы погибли, и готовился достойно встретить смерть.

Неожиданно над озером раздались возгласы. Мои противники обернулись, — а я не смог сдержать радости.

К островку плыли наши друзья, впереди — наш спаситель, он подавал какие-то знаки пришельцам. Те опустили свои гарпуны. И скоро мы с Сабиной очутились в кругу друзей, избежав смерти, а Сабина, быть может, и худшей участи.

Потом мы стали свидетелями особой церемонии приема гостей зеленокожими Людьми Вод. С тополиного острова приплыла целая толпа синекожих. Состоялся обмен подарками, руки переплелись в странном пожатии; однако, в этих проявлениях вежливости мне почудилось что-то неискреннее, особенно со стороны синекожих.

Молодой атлет неотрывно смотрел на Сабину, и это меня очень сердило.

Друзья проводили нас на остров. Мы с облегчением вздохнули, почувствовав себя в безопасности. И все же нас не покидала смутная тревога. Я заметил, что ее разделяли и наши друзья. Особенно был обеспокоен наш спаситель. Он больше не отходил от нас ни на шаг, выказывая удивительную сердечность, и помимо признательности я начинал испытывать к нему самые братские чувства.

Остаток дня прошел без происшествий. Когда стало смеркаться, на остров прибыла делегация синекожих, среди которых я узнал молодого атлета. Он вел себя среди них как вождь. Хозяева встретили гостей с почестями, преподнесли подарки. Светлокожие и темнокожие закружились в танце, пытаясь превзойти друг друга.

Мы с Сабиной и нашим спасителем держались в стороне. Скрытые низко нависшими ветвями ясеня, мы тем не менее могли наблюдать за происходящим. Несмотря на тревогу, мы не потеряли интереса к празднику. В самый разгар танцев неподалеку от нашего укрытия внезапно показались двое мужчин. Заметили ли они нас? Возможно, они уже давно за нами следили. Вот они подошли ближе.

Это снова был молодой вождь! Только на сей раз он дружелюбно улыбался, и его движения были мягкими.

Он сказал несколько слов нашему другу, а уходя, вновь посмотрел на Сабину. Я содрогнулся, увидев выражение его глаз, — жадных, двусмысленных.

Они вернулись к озеру. Тогда наш друг указал в их сторону, как бы давая понять, что от них можно ждать беды. Он знаком велел мне сторожить Сабину и дал понять, что сам тоже будет начеку.

Ночь оказалась беспокойной. На озере и на островах сквозь листву деревьев виднелись огни. Слышалась странная музыка, в воде видны были люди.

Лунный месяц был на исходе. Часам к одиннадцати на небе взошла ущербная луна, за ней вереницей плыли облака, их светлая процессия растянулась по всему небу.

Временами луна появлялась в просветах между облаками, и тогда было видно, как в воде быстро движутся темные тела.

Около часу ночи толпа синекожих подплыла и остановилась в каких-нибудь ста метрах от нашего острова. Луна побледнела, она покоилась теперь на гряде облаков, и от нее по воде стелилась светлая дорожка. Тополя нежно серебрились. Туман вдали рассеялся, сквозь жемчужно-белые полосы просачивался изменчивый свет, делая их похожими на горы со срезанными вершинами.

Люди Вод продолжали свой танец. От воды начало исходить тихое хрустальное пение. Призывно зазвучали голоса, и юноши с нашего острова присоединились к ночному празднеству. Я наслаждался бы этим очаровательным и волнующим зрелищем, если бы не тревога за Сабину. Какая радость — изучать нравы существ, ведущих свой род от древней подводной цивилизации, которая некогда, возможно, господствовала над целыми континентами.

Иногда я забывался, упиваясь красотой происходящего.

Но затем меня снова начинала мучить неясная тревога.

Безусловно, между этими двумя племенами существовало какое-то недоверие, возникшее, вероятно, в результате давней вражды. Их союз был заключен скорее из тактических соображений.

Внезапно луна скрылась за плотными облаками. Стало совсем темно. Я забеспокоился, подошел к хижине Сабины и лег у самого входа. Там, вдали, праздник уже завершился. Вернулись юноши нашего племени. Над водой нависла глубокая тишина.

Я не спал. Раза два-три мне послышались как будто шаги по траве. Заснул я только под утро.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

До конца недели все шло без происшествий. Ежедневно синекожие Люди Вод посылали группу своих соплеменников на наш остров, а наши друзья наносили ответные визиты на ближайший большой остров, где синекожие раскинули свой лагерь. Молодежь обоих племен устраивала праздники. Воодушевление все нарастало; ночи проходили в чудных танцах, пышных балетах при свете месяца. Погода стояла теплая. Эти редкие ощущения примешивались к чувству тревоги, которое неотступно меня мучило. Я плохо спал, часто просыпался от кошмаров, на лбу выступал пот, меня лихорадило.

Казалось бы, можно успокоиться. Во-первых, мы находились под надежной защитой, во-вторых, пришельцы словно вообще забыли о нашем существовании. Вполне возможно, что молодой вождь, даже если у него и были поначалу какие-то нехорошие намерения, забыл о них с непостоянством, присущим людям его племени.

Безуспешно я убеждал себя в этом, спокойнее мне не становилось. Меня преследовало предчувствие, более сильное, чем любые доводы. К тому же наши друзья по-прежнему выказывали недоверие к синекожим, и это немало способствовало тому, что мое беспокойство не утихало: у них-то наверняка есть веские причины не доверять пришельцам! Однажды вечером, когда взошла луна, синекожие явились целой толпой, в сопровождении своих старейшин.

Вновь совершили торжественную церемонию, обменялись еще более многочисленными подарками. Я догадывался, что речь шла об отъезде: незаметно для самого себя, я стал разбираться в их обычаях.

Небо было на три четверти чистым, особенно на востоке. Желтый свет скользил по воде. Водяные твари издавали какие-то звуки, сидя на листьях лилий, на длинных стеблях ириса. Все водное пространство излучало волнующую поэзию. Во всем угадывалась безмерная плодовитость, мягкие радостные порывы пробегали по верхушкам тростника, касались крыльев ночных бабочек и летучих мышей, листвы задумчивых ив. То был один из дней, когда природа-созидательница поет гимн вечному обновлению жизни.

Люди Вод чувствовали это — их прощание вылилось в неповторимый праздник. Никогда еще я не видел в этом озерном краю более прекрасного балета, гармонии мечты и движений. Темные и светлые тела бесконечно сплетались в плавных арабесках, в божественной симфонии линий.

Игра лунного света на их телах, то появляющихся на поверхности, то исчезающих в прозрачной глубине, сине-зеленые, отливающие перламутром волны, — все это было так прекрасно, что я забыл о своих тревогах. Около часу ночи все стихло. Сцена расставания была величественной: словно плыла целая живая эскадра.

— Неужели они уходят? — сказал я Сабине, стоявшей рядом.

— Надеюсь, что да! — ответила она.

Она подняла на меня испуганные глаза, в которых отражался лунный свет. Я обнял ее со смешанным чувством волнения и нежности:

— Я так за тебя боюсь!

— Только бы мой отец поскорей вернулся, — со вздохом сказала она, — я очень беспокоюсь.

— Он обязательно вернется!

Но я не был до конца спокоен. Смутный, безотчетный страх по-прежнему терзал меня, и даже приход нашего друга, знаками показавшего, что те, другие, ушли, полностью не рассеял его.

Все-таки около двух часов ночи, усталый от волнения, я наконец уснул. Сначала погрузился в очень глубокий сон — в отличие от прошлых ночей, когда меня терзала бессонница. Под утро приснился кошмар, от которого я внезапно проснулся. Сердце учащенно билось. Давящий ужас овладел мною:

— Сабина!

Я вскочил на ноги. Ко мне возвращалось обычное хладнокровие. Выглянул из хижины. Уже рассвело, на утреннем ветерке шелестели ясени. Луна была еще видна в зените. Все дышало покоем. Последние отголоски кошмарного сна развеялись, несколько минут я постоял, созерцая мягкие неопределенные краски неба.

— Как прекрасно было бы жить здесь!

Подошел к хижине Сабины и оцепенел от изумления и ужаса: хижина была пуста!

Часть вторая

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ СИНЕКОЖИХ

От моего яростного крика проснулось все племя, и раньше всех — наш друг. Я бросился к нему и в отчаянии стал умолять о помощи, жестикулируя, как безумный, и показывая на пустую постель Сабины. При бледном свете зари мужчины и женщины окружили меня, их глаза, блестящие, как карбункулы, с большими неподвижными зрачками, смотрели на меня с явным состраданием.

С восходом солнца туман рассеялся, на севере и юге горизонт прояснился, и я увидел далеко на севере едва заметно движущуюся точку. Указал на нее другу. Тот определил направление, подбежал к озеру и нырнул…

Я смотрел, как он плывет под водой, легкая рябь искажала очертания его тела. Я догадался, что его большие зрачки улавливают под водой медленно идущие лучи света, и к моему нетерпению примешивалось ощущение чуда. Наконец, он вынырнул, гортанным криком что-то возвестил собратьям и с молниеносной быстротой исчез под водой, держа направление на север. Около сотни его товарищей, вооруженных гарпунами, устремились вслед за ним.

Плот, на котором совсем недавно мы с Сабиной катались по озеру, был спущен на воду. Взяв с собой нож и карабин, я сел на плот и поплыл с поразительной быстротой, но — увы! — не настолько быстро, чтобы догнать другой плот, который двигался там, вдали, унося мою невесту навстречу ужасной опасности.

Тем временем быстрое движение, безмятежная гладь вод, ясное небо немного рассеяли мою тревогу. Я более хладнокровно оценил происходящее. Я уже немного знал Людей Вод, и потому мог с некоторой уверенностью предположить, что молодой похититель не сразу воспользуется своей силой. Разве сам я не был свидетелем их терпеливых ухаживаний, долгих любовных игр, грациозных уловок и нежной мольбы, обращенной к избраннице, чтобы добиться ее расположения? Вряд ли смуглый вождь станет вести себя иначе с Сабиной. И разве необычайность самого приключения не должна пробудить в нем лучшие качества, свойственные людям его племени: стремление скорее очаровать, нежели учинить насилие? К тому же первобытные люди не так-то легко нарушают законы племени.

Даже если предположить, что племя согласится отдать Сабину в жены вождю, он, вероятно, будет вынужден подчиниться существующему обычаю. А ведь новолуние, время, единственно возможное для выбора жен, еще не наступило. До него оставалось около двух недель.

ПОДВОДНОЕ СРАЖЕНИЕ

Я не знал, сможем ли мы догнать плот. Черная точка по-прежнему виднелась на горизонте, но я боялся, что она исчезнет с появлением тумана. Именно так и произошло около полудня. Под лучами солнца озеро словно дымилось, в небе поплыли облака, и испарения стали сгущаться.

Плот все так же быстро двигался, и постепенно я предался мечтам, безуспешно пытаясь придумать самые невероятные способы освобождения Сабины, как вдруг послышались гортанные крики. Плот находился в трехстах метрах от невысокого острова, где в серебристом кипении листвы вздымались к небу тополя. Сквозь редкие стволы деревьев я вновь увидел черную точку — плот Сабины. Теперь он находился, конечно, ближе, раз мне удалось различить его даже в тумане. Я не мог оторвать глаз от этой точки и не сразу услышал призывный плеск моего подводного экипажа. Все указывали на высокие заросли тростника справа от острова, возле которых с силой бурлила вода.

Плот остановился. Я взял в руки карабин, заряженный двумя патронами, и стал ждать нападения. Видно было, как вода бурлит все ближе к нам. Затем внезапно все замерло. Словно затонувший лес, в глубине показались высокие растения. На изгибы стволов и кружевную листву падал удивительный свет, который образовывал радужное сияние вокруг теней и превращал пузырьки воздуха на листьях в капли серебра. Ил был какого-то неопределенного оттенка: нечто среднее между тускло-свинцовым цветом глины и золотистым цветом песка. При малейшем дуновении ветра на воде собирались серебристые складки; они разворачивались, становились голубыми с оранжевой каймой по краям, и, казалось, мяли затонувший лес, как мягкую ткань.

Ничто не обнаруживало присутствия людей — лишь легкие движения, похожие на скольжение рептилий. Люди, должно быть, зарылись в ил, выслеживая друг друга. Они вели странную, неподвижную войну: обе стороны хорошо знали, как ловки и быстры их противники. Между тем, облачко тины заколыхалось, и стало ясно, что кто-то движется под его прикрытием. Тотчас же был брошен гарпун, прочертив дугу, он попал цель, и я увидел, как рядом с плотом всплыл труп. Теперь я знал расположение обеих сторон. Синекожие находились у тростниковых зарослей, а мои друзья — неподалеку от плота.

На удар, который поразил одного из наших воинов, ответили двадцатью ударами, и с какой-то жестокой радостью я увидел, как на поверхность всплыли два трупа синекожих. Соперники выжидали. Когда рассеялись облака тины, я увидел свинцово-золотистый ил в радужном обрамлении жидкого серебра, искрящееся зеркало вод. Тогда я понял, что нападать не менее опасно, чем защищаться, и что ни на минуту нельзя остаться без прикрытия. Но к чему приведет подобная тактика? И вдруг я догадался, что, прежде чем перейти к открытому бою, обе стороны оспаривали друг у друга выгодные позиции, и победит тот, кто сможет дольше оставаться под водой. Те, кому не хватит воздуха, будут вынуждены всплыть первыми, и, тем самым, обнаружат себя. С тревогой я ждал этой критической минуты, изредка поглядывая на плот Сабины, неподвижно застывший далеко у линии горизонта.

Хотя поле боя находилось в стороне от тростниковых зарослей, оно оставалось для меня невидимым: в гуще растений, среди ветвистых стволов и широких листьев я заметил лишь тысячи металлических отблесков, словно в воду падали золотые монеты, затем серебристые складки на поверхности воды задрожали, переливающиеся, как ртуть, пузырьки потускнели, и на поле боя ворвались огромные стаи рыб, послышалась музыка, а вскоре ей в ответ зазвучала другая мелодия.

Думаю, синекожие попытались воздвигнуть между собой и зеленокожими живой барьер из рыб, чтобы под его прикрытием всплыть и набрать в легкие воздух. Жизнь рыб, по неизвестной мне причине, была священной для Людей Вод: может быть, на этот счет существовал какой-то договор, или это входило в правила ведения войны, или они просто почитали животных.

Это был захватывающий эпизод в сражении, зрелище, исполненное очарования и таинственности. Рыбы, округлые и продолговатые или плоские, как тарелки, с глазами, обведенными тонкой каймой, с приоткрытыми круглыми ртами, с темными полосками на спине, переходящими в россыпь светлых пятен на боках, бесшумно шевеля плавниками, то кружились под легкий звук свирелей, то разрезали гладь вод, словно лучи света, то трепетали, как листья на ветру. Они казались зримой музыкой, звучащей изумительно сыгранно, и я наслаждался ритмом и гармонией этих звуков.

Некоторое время шла упорная борьба за то, чтобы удержать или отпугнуть рыб. Наконец, один из наших воинов, с тростниковой флейтой в руках отважился вылезти на плот, и, когда он заиграл, рыбы поднялись вверх и уплыли.

Вскоре стало заметно, что синекожие устали. Те из них, кто пытался выбраться на поверхность под прикрытием рыб, сейчас покачивались на волнах, пронзенные гарпунами. Еще трое вынырнули, несмотря на опасность, и были тут же убиты. Тогда, словно стаи ласточек, взмыли сотни гарпунов синекожих. Они вонзались между растений, поднимая легкие облачка тины. Наши друзья не двигались, только всплыло двое раненых, и прежде чем мы смогли нанести ответный удар, синекожие подняли плотную завесу из ила и вынырнули на поверхность глотнуть свежего воздуха. Но зеленокожие уже пересекали эту полосу, занимая позицию под противником. Бросив оружие, признавая свое поражение, синекожие обратились в бегство. Большинству из них удалось скрыться, но многие также были убиты или захвачены в плен. Я чувствовал, что преследование бесполезно: огромные завесы ила отделяли преследователей от задних рядов бегущих. Убитые и пленные под надежной охраной были уже отправлены к хижинам, как вдруг всплыли несколько человек, держа на руках синекожего мальчика, которого они положили на мой плот. Они объяснили знаками, что я должен присмотреть за ним. Мальчик стонал, и они, явно жалея его, показали на его левую руку. Ощупав ее, я увидел, что рука вывихнута в плечевом суставе. Мне не удалось внимательно осмотреть мальчика, ибо в ту самую минуту я увидел, как плот Сабины исчез в тумане.

Мы пристали к острову, где наши друзья решили отдохнуть. Чувствовалось, что победа не принесла им никакой радости, а, скорее, вызвала грусть и отвращение, сопровождаемые внезапными вспышками возмущения, взрывами клокочущей ярости. Пока они жарили рыбу, я отправился побродить по острову. Я обошел его на две трети.

На острове росли гигантские злаки, и, помнится, я заметил, хотя и был погружен в свои мысли, нечто вроде борозды, из которой эти злаки произрастали. Это было одним из тех наблюдений, смысл которых не сразу доходит до сознания, однако позднее они оживают в памяти, как обрывки мыслей, которые пришли во сне. Пройдя еще несколько шагов, я увидел провал в земле; на дне ямы, ощетинившейся острыми камнями, зияла головокружительная, черная, как ночь, пустота.

Я склонился над этим склепом, который напомнил мне мою опустошенную и раздавленную отчаянием душу, и вдруг мне почудилось, что из отверстия раздался стон, непохожий на тот, который мог бы вырваться из груди Человека Вод. Это был не влажный, булькающий звук, столь характерный для голоса амфибий, а человеческий голос, сухой и вибрирующий.

— Сабина!

Не сошел ли я с ума? Ведь Сабина плыла по волнам.

Однако я прислушался. Я изо всех сил напрягал слух, который, казалось, мог бы сейчас уловить полет бабочки в лесу. Но слышал только тот шум, который бывает в каждой пещере от едва уловимого потрескивания породы, от едва слышного пощелкивания, отсчитывающего разрушительный бег времени.

В задумчивости я вернулся в лагерь. Стоянка была недолгой, и как только Люди Вод зажарили рыбу, они унесли ее под воду, где обычно ели. Я со своей порцией вернулся на плот, и предложил кусочек рыбы своему спутнику, но он отказался. Видимо потому, что сам я жил в постоянной тревоге, его страдания вначале не трогали меня. Однако отказ от пищи и стоны мальчика, наконец, пробудили во мне сочувствие, и, энергично взявшись за дело, я сумел вправить ему плечо.

Когда я склонился над ним, чтобы произвести операцию, то заметил одну его особенность. Без сомнения, глаза ребенка отличались от глаз других Людей Вод: был отчетливо виден белок, к тому же очень выпуклый, а радужная оболочка, хотя и приближалась по цвету к красному, скорее была неопределенного оттенка. Впрочем, немало европейцев имеют подобные глаза. Удивленный, я осмотрел его тело и обнаружил, что ни цветом кожи, ни строением рук и ног, ни волосами он не походил на тот тип Людей Вод, среди которых жил.

Несмотря на все мои горести, во мне с новой силой вспыхнул научный интерес к Людям Вод. Я был полон сомнений и догадок. А может быть, передо мной представитель племени, происходившего от смешения людей и амфибий?

Или этот мальчик в результате какого-то феномена наследственности сохранил черты людей, живущих на суше?

Можно ли предположить, что превращение человека в амфибию происходило так быстро, что для этого потребовалось лишь несколько столетий? По крохам собирая в уме все, что я когда-либо об этом читал, я вспомнил высказывания авторов прошлого о необычайной способности некоторых существ жить в жидкой среде. Разве опыт с котятами не показал, что если их сразу после рождения поместить в теплое молоко, они там остаются живыми в течение многих часов? Ведь и люди прежде чем появиться на свет, живут в водной среде, так разве не могут они, постепенно приспосабливаясь, стать амфибиями?

Похитители старались создать как можно больше препятствий, вызывая волнение на воде, и моим товарищам стоило большого труда не сбиться со следа. Представьте себе мою радость, когда около двух часов дня под лучами солнца туман рассеялся, и я увидел на горизонте плот Сабины. С этой минуты я сам указывал, куда грести, и мы заскользили по воде с удвоенной быстротой. Мы заметно нагоняли плот, и с каждой минутой я видел его все более отчетливо. И каково же было мое ликование, когда на фоне неба я смутно различил женский силуэт! Но в ту же минуту у меня тревожно сжалось сердце: не унесет ли молодой вождь Сабину в глубины озера, только чтобы не отдавать ее нам!

Мы подплыли еще ближе, теперь я уже ясно различал накидку Сабины. Я вскочил на ноги. Казалось, сердце выскочило у меня из груди и разбилось на мелкие кусочки.

Помню солнце над озером, легкий ветерок, крики моих спутников — и я один среди всего этого, как одинокое дерево посреди поля. Душа моя рвалась к Сабине, от которой меня отделяло еще примерно пятьсот метров. Расстояние непрерывно сокращалось.

Я стоял на плоту во весь рост. Ветер, блеск волн, в которых отражалось целое море света, неистовое пение амфибий — во всем этом было что-то головокружительное.

Подобно тому, как в пылу сражения сталкиваются армии, в моей груди боролись нетерпение и надежда. Я видел Сабину, но она не могла видеть меня: ее лицо было обращено к просторам озера. К каким ухищрениям они прибегли, чтобы не дать ей обернуться? Почему любимые глаза не искали мой взор?

Когда до плота оставалось метров триста, мои друзья бросились к нему вплавь. В ту же минуту возле Сабины вырос человек. С ужасом я смотрел, как он схватил девушку. Она сопротивлялась, отбивалась. Он старался столкнуть ее в воду. Те страшные минуты навсегда оставили во мне свой след: сердце заметно сдало, а в волосах появились седые пряди.

Злодеяние свершилось на моих глазах. Сабина исчезла в озере. От горя я лишился рассудка. Казалось, мир погрузился во мрак. Я бросился в воду и тяжело и медленно, беспомощный, как насекомое, увязшее в смоле, поплыл к своей возлюбленной. Когда же понял, что мои усилия тщетны, что все тщетно на этой земле, то прекратил борьбу и отдался на волю волн.

ВОДЯНОЙ МАЛЬЧИК

Я очнулся на плоту. Вокруг не было ни души: раненый и пловцы исчезли, плот не двигался. Жизнь кипела в прозрачных, пронизанных солнцем водах озера. Стаи рыб словно по мановению ветра то подплывали к плоту, то уносились вдаль. Тяжелые и плоские, как диски, или выпуклые, словно бутылочное стекло, закованные в чешуйчатый, как у ящера, панцирь, или столь прозрачные, что видны были переплетения голубоватых и розоватых сосудов, они исчезали под водой, оставляя за собой светящийся след.

Мельчайшие складки ряби бежали по озеру, чередуясь с хрустальными колоколами волн; вода, словно затянутая шелком, искрилась и переливалась всеми цветами радуги.

В каком-то мрачном оцепении я созерцал все это.

Недавняя трагедия отошла в прошлое, горе осело на самое дно души. Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем я заметил в воде человека. Я видел его неотчетливо, так как он находился на большой глубине. Он двигался намного медленнее, чем его сородичи, и плыл очень осторожно.

Вот он поднялся на поверхность, и по его перевязанной и бездействующей руке я узнал мальчика, взятого нами в плен в тростниковых зарослях. В здоровой руке он держал что-то блестящее, как оказалось — мой нож, за которым он нырял на дно озера.

Я помог ему забраться на плот. Вид его пробудил во мне печальные воспоминания, и, уверенный в самом ужасном, я впал в безмолвное отчаяние.

От прикосновения его руки я пришел в себя. Мальчик с состраданием смотрел на меня и со странной настойчивостью делал отрицательные знаки, сопровождая их жестами, смысл которых от меня ускользал. Но через некоторое время, видя, что я не понимаю, он пришел в уныние, и стал, как мне показалось, о чем-то беспокойно размышлять. Потом он схватил нож и отрезал от плота пять кусочков дерева. На его лице появилось лукавое выражение, и вот что он мне показал. Сначала, прижав к груди один из кусочков, он принялся выражать ему знаки самой горячей любви и нежности и заставил меня сделать то же самое, так что я даже подумал, не хочет ли он научить меня обряду поклонения какому-нибудь божеству; второй кусочек дерева, который обозначал плот, он положил на воду; затем рядом со мной он положил первую щепку, тут «прибежал» третий кусочек, «схватил» ее и «унес» на плот.

Во мне пробудился интерес, так как становилось очевидным, что ребенок рассказывал мне о происшествии с Сабиной. Его лицо выражало удовлетворение и надежду, когда он увидел, как внимательно я слежу за его действиями. Итак, он продолжал рассказ. Плот нес Сабину, потом причалил к острову. Сабина вместе с вождем сошла на берег… и четвертая деревяшка заняла на плоту место Сабины.

Тут меня озарило. Ребенок засмеялся и продолжил рассказ, за которым я теперь следил с большим трепетом, чем за судьбой героев шекспировских драм. Сабина и вождь остались на острове, четвертый кусочек дерева продолжал плыть на плоту, но вот появился пятый, напал на четвертого и сбросил его в воду! Мальчик опять засмеялся, и на этот раз мне были понятны его смех и слова утешения.

Сабина была жива! В мою душу вливалась уверенность, более сладостная, чем луч солнца для путника во мраке африканского леса. Сабина была жива, но где же она? Не скажет ли мне и об этом сообразительный мальчик? Он поведал мне все так подробно, что я даже удивился. Мы нашли общий язык, и так как за первой удачей последовали новые успехи, то вскоре мы научились выражать на нашем языке разные чувства и даже простейшие абстрактные понятия.

Таким образом, я узнал, что вначале Сабина находилась на острове у зарослей тростника. Мальчик сказал (впрочем, об этом я и сам догадывался), что на острове была пещера, куда и поместили Сабину. Стоны, которые донеслись до меня из черного отверстия, оказались отнюдь не галлюцинацией: это действительно стонала моя несчастная возлюбленная. Из пещеры ее увезли в страну синекожих Людей Вод, которая, как показал мальчик, находилась на западе.

РЕКА

Я неустанно искал способ отыскать Сабину. Отвязав от плота одно из тонких бревен и обстругав его ножом, сделал весло и принялся грести. Так как это занятие мне хорошо знакомо с детства, мне удавалось проплывать четырнадцать-пятнадцать метров в минуту. Конечно, предстояло еще долго грести, прежде чем мы доберемся до невидимого берега, но мне было легче что-то делать, чем пребывать в бездействии. Я бы с радостью отдал все силы ради спасения любимой, и то, что передо мной вновь забрезжила надежда, искупало все тяготы пути.

Остаток дня я без устали греб.

Солнце уже клонилось к западу, когда я заметил вдали прибрежные холмы, поросшие деревьями. Не зная, где нам лучше причалить, я разбудил мальчика, и он указал на густой лес примерно в километре от нас. Вскоре мы очутились в устье широкой реки, и по настоянию ребенка я направил плот по ней. Течение здесь было очень медленное, очевидно, река вытекала из озера, а не спускалась с гор. Справа и слева, по обеим ее сторонам из воды поднимались высокие деревья, стволы которых, похожие на гигантские столбы, образовывали бесконечную колоннаду.

От деревьев, широко раскинувших ветви, словно руки, веяло холодом. Лучи заходящего солнца освещали реку, и кровавые отблески складками ложились на волны. Стволы деревьев уходили под воду на глубину пятнадцати футов. Блуждали толстые слепые рыбы, ползали огромные, с позеленевшим панцирем, ракообразные. Особенно много было головоногих неизвестного вида с непомерно большими глазами. Все здесь говорило о тусклой, но лихорадочной жизни, проходящей в вечных сумерках. В неглубоких местах дно было покрыто необычайно красивыми растениями длиной в несколько метров, распустившими по течению свои длинные пряди. Узорчатые водоросли расстилались причудливым ковром, и повсюду ползали насекомые, своими овальными хитиновыми панцирями напоминавшие черепах. Паук величиной с ладонь по нити, спускающейся с ветви дерева, скользил к воде за добычей; над бесцветными грибами вились толстые белые мухи. Я случайно задел веслом млекопитающее с клювом утконоса. В воздухе носилось множество летучих мышей.

По мере того, как река уводила нас в глубь леса, тени становились плотнее, деревья склонялись все ниже. Меня не покидало чувство тревоги, и я был охвачен страхом не меньше, чем желанием увидеть Сабину. Мальчик опять уснул. Последний кровавый блик упал на волну. Потом наступила темнота. Я перешел на нос плота и всю первую половину ночи греб в потемках.

СВЕТЯЩИЙСЯ ЛЕС

Думаю, было около полуночи, когда мальчик проснулся.

Он чувствовал себя гораздо лучше. Мы нашли в лесу съедобные орехи и подкрепились. Потом я задремал, а когда очнулся, где-то слева, должно быть, светила луна, потому что оттуда сквозь ветви деревьев лился призрачный свет. Все вокруг было неясным, словно подернутым дымкой.

Дрожали расплывчатые пятна света, и было похоже, что на лес падали мерцающие белоснежные хлопья.

Под кронами деревьев царил непроглядный мрак, лишь иногда кое-где поблескивали светящиеся спинки рыб.

Я продолжал грести, но из осторожности продвигался вперед крайне медленно, так что за три часа не проплыл и двух километров. Откуда-то слева по-прежнему лился странный свет. Быть может, уже взошло солнце, и сквозь ветви деревьев просачивались лучи зари? Я направил плот к свету. Река образовывала здесь излучину, и через несколько минут передо мной неожиданно открылась прекрасная картина: лес, сверкающий ярче, чем снег при лунном свете. Однако на небе не было ни солнца, ни луны.

Волны света плыли над рекой, широко разлившейся здесь, как озеро. Лес, видимо, был затоплен на большом расстоянии, но неглубоко, так что даже виднелись узловатые корневища. От корней деревьев и исходило широкими кругами странное свечение. Словно огненное покрывало, свет расстилался над водой, переливался, трепетал, то затухая, то вновь разгораясь. Он стекал по кустам тоненькими струйками, а при порывах ветра рассеивался, как будто в воздух взлетали блестящие пчелки, и, отражаясь в воде, мерно покачивался на волнах. Царила глубокая, ошеломляющая тишина. Я замер в преддверии этого сказочного мира. На минуту почувствовал себя ребенком. Во мне с детских лет сохранилось наивное восхищение, страх и непреодолимое любопытство ко всему таинственному. В воображении возник волшебный город, который Люди Вод сумели осветить в речной пучине. Я пытался представить себе этих новых существ, к которым я физически не смогу попасть.

И у меня, представителя высокой цивилизации, возникло ощущение грустной покорности и страха перед их превосходством. Рухнули былые представления, порожденные лишь моей уверенностью в том, что я принадлежу к самой развитой части человечества, но я также понял, что прогресс наших бедных соперников клонится к закату: они предпочитали жить в мечтах и грезах, в беспечной самоуспокоенности.

Тем временем на островке рядом со мной появилось какое-то существо. В лучах света ясно вырисовывался человеческий силуэт гигантских размеров. Он был почти трехметрового роста и доставал головой до нижних ветвей ясеня. Скоро я понял, что столь высоким его делают непомерно длинные ноги. Еще три-четыре таких же существа появились на островке, потом они вошли в воду, доходившую им до пояса, и быстрыми шагами направились к нам. Я разбудил мальчика.

Ослепленный чересчур ярким светом, он поднес руку к глазам, чтобы разглядеть пришельцев, а узнав их, издал восклицание, которое не выражало ни удивления, ни испуга. Тем временем люди были уже близко. В зависимости от глубины их торсы то выступали, то погружались в воду, а иногда вода не доходила им даже до колен. Я заметил, что руки у них такие же длинные, как ноги, сухие и тонкие, точно лианы, и покрыты желтоватыми чешуйками, без всяких признаков волос. Туловище у каждого было белого цвета, поросшее волосами, грудь узкая, голова маленькая, на лице выделялись большие, холодные, непрестанно бегающие глаза.

Казалось, их присутствие доставляло мальчику радость, в которой явно сквозила насмешка. Он заговорил с ними первый. Я жадно вслушивался в ответные слова. Их речь была совсем не такой, как у Людей Вод. Существа издавали низкие звуки, которые они артикулировали очень твердо, словно выковывая каждый слог сильным движением челюстей.

С важным видом они окружили наш плот. Все в них говорило о том, что они принадлежат к вымирающему племени, изгнанному в бесплодные земли. Таинственные создания словно вышли из-под земли: бледные, с волосами пепельного цвета, более темными на спине, чем на груди.

Не знаю отчего, но своим видом они вызывали во мне жалость. Быть может, потому, что мальчик относился к ним покровительственно, а может и потому, что я инстинктивно чувствовал в них париев.

Судя по всему, их развитие оказалось несовершенным.

Можно предположить, что некогда они были оттеснены в эту заболоченную местность, недоступную для остальных людей, могущественными монгольскими племенами, и жизнь, постоянно связанная с опасностью, выработала в них осторожность и сдержанность. На протяжении столетий их конечности удлинялись от постоянного добывания пищи в болотах и озерах. А затем появились новые племена того же происхождения, которые то ли под натиском противников, то ли вследствие улучшения природных условий переселились в район больших озер, сумели наилучшим образом приспособиться к условиям среды, превратившись в амфибий, и оставили далеко позади своих предшественников, вынужденных обитать в неглубоких водоемах.

Я понял, что мальчик просит, даже скорее приказывает им подтолкнуть плот. Глупые и послушные, они покорно подчинились, сознавая, как я думаю, свою слабость.

И плот поплыл дальше через светящийся лес.

Это было прекрасней волшебного сна. За бортом разбегались в разные стороны светлые струи, отливающие перламутром, плот бесшумно разрезал серебристый покров вод, а справа и слева сияли полосы огней. Я внимательно всматривался в воду, затем погрузил в нее руку, а когда вынул — рука светилась. Я заметил в воде какие-то мельчайшие организмы, как показали дальнейшие исследования, это были зооспоры водорослей, очевидно, в период размножения они передвигались при помощи жгутиков и фосфоресцировали.

Мы плыли уже несколько часов, река начала сужаться.

Теперь вода доходила нашим голенастым помощникам до плеч. Они стали захлебываться, проплыли еще несколько метров, затем оставили плот и вернулись на берег.

На нас опять надвигалась темнота, потому что дальше покрова зооспор в реке уже не было. Я прокричал слова благодарности нашим помощникам, мальчик тоже поблагодарил их. Они что-то ответили, глухо лязгая челюстями, и пустились по берегу в обратный путь. По мере того, как они удалялись, моя симпатия к ним все возрастала. Я никогда не видел ничего более смиренного и жалкого, чем печальные фигуры этих долговязых существ. Они двигались подобно кенгуру, и с их лиц не сходило грустное выражение, какое бывает у очень высоких и очень худых людей. В последний раз я смотрел, как они бежали друг за другом под деревьями, словно отделенные от туловища лапки паука-сенокосца, и казалось, что их смертельная бледность вызвана каким-то неведомым горем…

Я вновь взялся за весло. Река становилась глубже, деревья поредели. Мальчик опять заснул. Мне казалось, что я брежу: мне представлялось, как черное отверстие засасывает плот, и я лечу в бездну. Никогда больше я не смогу прикоснуться к своей любимой! Я очень устал и пал духом.

Раньше, во время нашего путешествия, я всегда терпеливо переносил столь же суровые испытания, но тогда меня поддерживали энергия и сила Девреза, рядом со мной были Сабина и друзья-соотечественники, а главное, мы заранее знали, какие опасности могут подстерегать нас в пути.

А сейчас я был один среди этих безгранично могущественных и совершенно непохожих на нас людей, затерянный во мраке бесконечного леса. Я боялся, что мой ослабевший организм не выдержит нового испытания, и мой разум помутится.

Теперь я греб все медленнее и все слабее. Перед глазами дрожали тени. Временами я не сознавал: плывем ли мы, или стоим на месте. Иногда мне чудилось, что я брожу по городским улицам или сижу на верхней площадке маяка.

Я отгонял это наваждение, и вновь передо мной вставали река, ночь, плот. Бормоча бессвязные слова, я почувствовал, что совсем теряю сознание. Помню, моей последней мыслью было, что я плохо гребу, и плот относит течение.

Еще успел заметить, что вдали светлеет.

ГРОЗА

Когда я очнулся, плот быстро скользил по воде. Река кончилась, и мы снова плыли по озеру. Стояла сильная жара, солнце то появлялось, то исчезало за огромными тучами.

Я поискал глазами мальчика и увидел его в воде, здоровой рукой он подталкивал плот. Улыбнувшись, объяснил, что страна пещер уже совсем рядом.

— Там? — спросил я.

Его жест означал «да», и он прижал руку к груди, что на нашем языке означало Сабину.

Я предложил мальчику отдохнуть, но он отказался.

Тогда я взял в руки весло и принялся грести. Пот лил с меня градом. Низко нависшие облака как будто давили на землю, а воздух был насыщен электричеством. Хотя ветра почти не было, по озеру шли частые и крутые волны.

Лес справа от нас потемнел, сквозь просвет между холмами видно было, как песчаные вихри заволокли все небо в пустыне, лежащей по ту сторону гор. Меня тревожили эти признаки приближавшейся бури, я чувствовал, что мне придется вступить в единоборство с природой. Мальчик с силой толкал плот, я уверенно греб веслом, и наши совместные усилия приближали нас к берегу. Нам оставалось проплыть еще метров сто, когда разразилась буря. В бессмысленной ярости она обрушилась на озеро и мгновенно покрыла его огромными волнами. Смерч подхватил плот, закружил на месте, поглотил, потом выбросил обратно на поверхность, мокрые плети дождя хлестали и ослепляли меня. Все вокруг заволоклось серой мглой. Я судорожно цеплялся за перекладину плота, который начинал разваливаться, и чувствовал, что вот-вот лишусь последней опоры. Мальчик исчез. Наверное, он опустился на глубину двух-трех метров и оттуда, не боясь урагана, наблюдал за мной. Так оно и было. Когда от сильного удара плот разлетелся вдребезги, и я оказался в пучине, он подхватил меня и вынес на берег.

Первые раскаты грома очень испугали ребенка. Эти удары, вначале приглушенные беспорядочными, низко нависшими тучами, вскоре, когда облака поднялись выше, превратились в ужасающий грохот. Молнии то резкими зигзагами прорезали воду, то вспыхивали и долго горели мягким светом, как электрические дуги. Волны рвались к небу, а тучи, казалось, были готовы упасть в воду. Все озеро покрылось пламенем и содрогалось от грохота. Видя, что ребенок испуганно дрожит, я велел ему спрятаться на дно и там переждать грозу. Он кивнул и исчез в бушующих волнах.

Меня же молнии и гром не пугали. Насквозь промокший, я разделся до пояса и решил тем временем осмотреть местность. При вспышках света можно было различить окружающее на несколько метров вокруг, потом все снова тонуло во мраке. К счастью, молнии вспыхивали часто, потому что и небо, и озеро были перенасыщены электричеством.

Дважды удар молнии опрокидывал меня навзничь, и дважды я поднимался, дерзко смеясь. Я испил до дна чашу страданий и горя и сейчас наслаждался отчаянием. Буря грохотала, словно угрожая, струи дождя оскорбительно хлестали по телу — я казался себе фанатичным индусом, святым мучеником, терпящим пытки.

Сквозь пар, поднимавшийся от нагретой и мокрой земли, сквозь густую пелену дождя я разглядел пещеры и решил подойти поближе. Шагах в пятидесяти от них при яркой вспышке молнии я ничком упал на землю, но не от разряда электричества, а от того, что у входа в одну из пещер увидел Сабину. Она сидела на большом камне и смотрела на грозу. Рядом с ней никого не было.

Прижимаясь к земле, я осторожно пополз. Меня она еще не видела, так как при каждой вспышке молнии зажмуривала глаза. Продолжая ползти, я размышлял, стоит ли мне входить в пещеру. А вдруг там притаились Люди Вод? Но внезапно я понял: похитители Сабины, так же, как и мой спутник, боясь грома, прячутся под водой. Тогда я удивился, почему же Сабина не думает о побеге, но тут увидел, что руки и ноги у нее связаны.

Радость, что я нашел Сабину, была так велика, что на несколько минут у меня перехватило дыхание. Наконец, вне себя от счастья, я очутился у ног своей невесты. Узнав меня, она вытянула в мою сторону связанные руки в порыве счастья, но внезапно ее охватила слабость, и девушка упала без чувств. От моих поцелуев она быстро пришла в себя.

После того, как Сабина была освобождена от пут, мы двинулись под дождем к берегу озера. Мир казался мне прекрасным, и гром над нашими головами гремел победно и ликующе. Сабина улыбалась сквозь капли дождя, стекавшие по ее лицу. Когда мы вернулись на берег, туда, где я оставил свою одежду, мальчик вынырнул из воды и, хотя по-прежнему вздрагивал при каждой вспышке молнии, подошел к нам. Сабина приняла его вначале за одного из наших союзников, но увидев, что у него темная кожа, пришла в такой ужас, что мне стоило большого труда ее успокоить.

Однако время шло. Мы хотели бежать, но мешало то, что мальчик боялся грозы. Все же он пересилил свой страх и согласился нас сопровождать. Я этому очень обрадовался, так как на время грозы мы могли не опасаться погони.

Я заметил, что мальчик чувствует себя гораздо спокойнее, когда держит меня за руку; интуитивно я понял, что чувство страха у него было скорее физического, нежели психического свойства, так как его нервная система активнее реагировала на состояние атмосферы. Так или иначе, от моего прикосновения он успокоился и даже смог указывать нам путь.

В течение получаса мы молча шли вслед за ним. А как же велико было мое удивление, когда он привел нас к пещере или, скорее, к просторному гроту.

— Куда же ты нас привел! — воскликнул я.

Ребенок посмотрел на Сабину, словно прося ее объяснить мне.

— Разве не через эту пещеру вы попали сюда? — спросила Сабина.

— Нет, — ответил я, — мы приплыли по реке.

— А меня вели по огромному подземному лабиринту!

— Мы не можем отважиться на подобное путешествие, дорогая Сабина!

И обратившись к мальчику, я объяснил, что мы хотим идти другой дорогой. Он ответил, что это невозможно, что путь назад один, через пещеры, и на его лице появилась уверенность, как будто этот путь был ему хорошо знаком.

Но я боялся за Сабину. Заметив мои опасения, она сказала:

— Раз у нас нет другого выхода, лучше этот путь, чем риск быть снова схваченными.

Она протянула мне руку. Мальчик крепко сжал мою, и мы углубились в темноту.

ПЕРЕХОД ПОД ЗЕМЛЕЙ

Раскаты грома, отдаленные и приглушенные, перекатывались в пещере бесконечным эхом. И без того страшно идти по темным широким коридорам, а удары грома еще усиливали наш страх — теперь мы боялись обвала. И эти опасения были не напрасны. Один раз молния, как я предполагаю, ударила в скалу где-то прямо над нашими головами. Скала затряслась, а когда шум в глубине подземного лабиринта утих, нас охватил неописуемый ужас: каменная глыба с грохотом упала и рассыпалась, осколки полетели в разные стороны, и один из них ударил меня в плечо.

Мы снова тронулись в путь. Я чувствовал, как в моей руке дрожит маленькая рука Сабины. Шли молча, вокруг царила тишина, в которой надежда и тревога срослись так же крепко, как ветви омелы с дубом. Так прошло около часа. Мальчик уверенно вел нас вперед, и я готов был объяснить его уверенность тем, что у подземного коридора не было боковых ответвлений. Но мое заблуждение рассеялось, едва мы вышли к пересечению нескольких туннелей. В конце одного из них, по которому мы не пошли, блестела вода.

— Как это мальчику удается отыскать правильный путь в этом лабиринте? — спросил я Сабину.

— Я тоже думала об этом, когда меня несли по бесконечным пещерам, — ответила она. — И нахожу лишь одно объяснение: у Людей Вод, так же, как и у почтовых голубей, чувство пространства развито лучше, чем у нас.

— Да, дорогая Сабина, они владеют наукой движений, совершают долгие путешествия под водой, благодаря чему в них и могло развиться чувство, о котором вы говорите.

— Я думаю, что в темноте они видят лучше нас.

После двух часов ходьбы коридор расширился. Вдали заблестела вода. По мере того, как мы при ближались к ней, блеск становился все ярче, мерцание приобретало зеленоватый оттенок. Потом показался свет, такой слабый и бледный, словно нарождающийся день не решался проникнуть в пещеру. Мы с трудом различали потолок этого подземного зала, в глубине которого находилось озеро. Воды его терялись вдали, в одной из боковых галерей. Это оттуда лился отраженный свет, падая на стены и снова на воду. Несколько больших птиц поднялись в воздух при нашем приближении, и мы видели, как они долго летели по огромному туннелю.

Внезапно появившийся свет заставил нас замереть на месте. Мы испытывали безмолвную радость людей, переживших кошмар. Мальчик, видя, как мы счастливы, тоже заулыбался, знаком предложил нам сесть и отдохнуть, что мы и сделали, а сам нырнул в подземное озеро, и скоро мы потеряли его из вида. Я обнял Сабину; и хотя мы падали от усталости, наши сердца пели гимн всепобеждающей любви.

— Сабина, — сказал я, — все эти опасности и невероятные приключения сделают нашу любовь еще более крепкой, навсегда оставят след в наших сердцах. Мы никогда не забудем это величественное подземелье, волшебную красоту скрытых от солнца глубоких вод.

Она уткнулась лицом в мое плечо, и наступили минуты счастья, когда я с нежностью и гордостью заключил ее в свои объятия.

ПОДЗЕМНЫЕ ОЗЕРА

Узкая тропинка привела нас к мрачному коридору, нависшему, должно быть, над рекой — сквозь трещины под ногами мерцали сонные воды. Около двух часов пробирались мы по этому коридору, насквозь пронизанному сыростью и холодом, но настроение наше заметно поднялось.

Наконец, мы очутились в долине. Яркий свет на минуту ослепил нас. Гроза утихала, среди нагромождения ватных облаков виднелись бездонные синие просветы.

То, что мы приняли за долину, в действительности оказалось частью пещеры, потолок которой обрушился, вероятно, вследствие землетрясения. Почти отвесные боковые стены на высоте трех метров были покрыты буйной растительностью. Ползучие лианы соперничали здесь с крепкими ветвистыми кустиками. Внизу, словно застывший каменный поток, лежали обломки скал. От частых дождей они сильно разрушились и теперь походили на грубо выточенные фигуры животных или зубы чудовищ.

В течение некоторого времени мы шли по этой долине, потом вновь спустились под землю, но лишь для того, чтобы через несколько минут выйти к новой долине. Так прошло часа два. Мы то спускались во мрак пещер, то поднимались к свету, в красивые цветущие долины. В последний раз мы вышли к огромному водному бассейну. Вдали виднелась река, воды которой питали его, низвергаясь с двадцатиметровой высоты. Ширина водопада достигала около семидесяти метров.

Нас поразило радостное выражение, появившееся на лице ребенка. Он торопил нас, увлекал за собой. Когда мы обогнули высокий скалистый мыс, показались постройки, похожие на хижины Людей Вод. При нашем появлении раздались крики женщин, и все племя амфибий вышло из воды и устремилось нам навстречу.

Длинными шелковистыми волосами, сильно развитыми конечностями они походили на мальчика, а в целом были очень схожи с нами. Впоследствии я узнал, что это племя было более слабым по сравнению с другими, и поэтому оно было вынуждено обитать в подземных реках и озерах.

Нужно также отметить, что их особое положение объяснялось еще и тем, что в своей эволюции они стояли гораздо ближе к человеку, и это свидетельствовало в данных условиях о более замедленном их развитии. После новых исследований мне пришлось отбросить свою первую гипотезу, согласно которой это племя последним поселилось в здешних краях. Более вероятно, что оно обосновалось здесь спустя несколько столетий после переселения голенастых болотных людей. Эти последние энергично защищали болота и неглубокие водоемы, вынудив тем самым вновь пришедших уйти в подземные долины, и там, живя в глубоких озерах, они в конце концов стали амфибиями. Вероятно, синекожие Люди Вод являются более развитой и более приспособленной к жизни в воде ветвью племени из долин, а зеленокожие, кажется, пришли прямо с равнин запада и подобным же образом приспособились к новым условиям жизни.

Случаи смешения разных типов Людей Вод очень редки, тем не менее, если мы обнаружим следы смешения синекожих и зеленокожих, ничто не дает нам права предположить, что возможен брак и между амфибиями и голенастыми, так как эти последние представляли собой менее развитое, вымирающее племя.

Теперь, когда Сабина была снова рядом со мной, я перестал тревожиться и с воодушевлением принялся за новые научные изыскания. Я взглянул на человечество с точки зрения непосредственной приспособляемости, которую не хочет признавать наш чересчур самонадеянный разум.

Я решил, что вернувшись сюда, останусь у Людей Вод на более долгий срок, и, надеюсь, мне удастся проникнуть в тайну их истории и этнографии. Особенно меня интересовало то, насколько их восприятие окружающей действительности отличалось от нашего.

Однако мне стало грустно при мысли, что за нашей экспедицией последуют другие, и что, быть может, люди, которые придут и поселятся здесь, безжалостно разрушат прекрасное многовековое творение природы, уничтожат разные типы Людей Вод. С искренностью, достойной философов-позитивистов, я говорил себе, что для этих бедных племен было бы лучше, если бы все мы погибли в болотах.

Я вздрогнул при мысли, что и Сабину постигла бы та же участь. Правда, вряд ли другие экспедиции смогут пересечь эти болота. По меньшей мере, я надеялся на то, что пройдут долгие годы, прежде чем немногочисленные народности, обитающие поблизости, пренебрегут всеми опасностями переселения и двинутся в этот край. Но и тогда сила и организованность Людей Вод позволят им не одно столетие сопротивляться вторжению. Они будут стойко защищать свою землю, даже если им придется попасть под гнет высокоразвитой нации. Легкость, с какой они усваивали наш язык, служила также хорошим признаком. Наконец, эта местность все же так сильно заболочена, что вряд ли неприспособленные к таким условиям люди захотят и смогут обитать здесь.

Нас встретили очень гостеприимно. Согласно обычаю Людей Вод, после отменного пиршества последовало праздничное представление на воде. Необычайно ловкие люди племени подолгу оставались под водой (хотя в этом они уступали зеленокожим), и мы с огромным любопытством наблюдали за ними. После стольких невзгод мы, как солдаты после битвы, радовались миру и покою. Наступил вечер, потом ночь укутала своим покрывалом долину, и усталая Сабина заснула у меня на плече. От прекрасной в сумерках глади вод, от ясного неба, где исчезали последние следы урагана, исходил такой покой, такое заманчивое обещание счастья, что я решил задержаться здесь на ночь.

ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

Прежде чем над долиной угас последний луч солнца, Сабина уже устроилась на ночлег в одной из хижин.

Я прилег у дверей, а мальчик — снаружи, под навесом из ивовых прутьев. Мы были под надежной охраной жителей деревни, и, успокоившись, я крепко заснул.

Думаю, мы проспали всего часов пять, когда внезапно нас разбудил сильный шум. Луна мирно озаряла землю, на берегу пылал костер. Я осторожно приоткрыл дверь.

Вокруг костра собрались десятка два стариков и молодых людей, в которых я узнал наших врагов — синекожих.

Почти сразу же я заметил среди них черного атлета.

Гнев и ревность охватили меня при воспоминании о его посягательстве на Сабину. Думаю, если бы я мог сразиться с ним, мне стало бы легче, но риск был слишком велик — ведь наградой за победу могли назначить Сабину.

Я решил действовать со всей осторожностью, которую мне подсказывала дипломатия, и прибегнуть к оружию только в крайнем случае.

Собрание было, по-видимому, Советом старейшин этого гостеприимного племени, а шумели молодые люди, очевидно, пытаясь запугать Совет. В одно мгновение они прорвали круг старейшин у костра и устремились к нашей хижине. Около сотни жителей деревни преградили им путь и вынудили отступить. Потом, как мне показалось, синекожие хотели продолжить совещание, но самый представительный старец ударом ноги разбросал поленья и произнес длинную и гневную речь. Затем наступило перемирие, жители деревни окружили нашу хижину, а пришельцы ушли на берег озера и там раскинули свой лагерь.

Я подошел к Сабине. Она крепко спала. Я не стал тревожить ее и вернулся к дверям. Ничто не изменилось. Там, внизу, на берегу озера сидели синекожие и, казалось, ждали наступления утра. Обеспокоенный их присутствием, я широко распахнул дверь. Жители молча смотрели на меня, как мне показалось, чем-то расстроенные. Мальчик, мой верный друг, безутешно плакал. Я подозвал его, но — увы — он не смог объяснить мне, что вызвало его слезы и растерянность толпы. Правда, мне все же удалось узнать, что ни я, ни Сабина не можем самовольно покинуть хижину, а синекожие ожидают подкрепления. Что предпринять?

Совет старейшин, должно быть, отказался нас выдать, но он может уступить, когда к синекожим прибудет подкрепление. Почему черный атлет и его товарищи, ничуть не беспокоясь, расположились лагерем на берегу озера? Я с тревогой наблюдал за ними. Сон моей невесты казался мне последним сном осужденного на казнь. Я особенно остро чувствовал свою беспомощность, потому что даже пытаясь защищаться с оружием в руках, скорее погубил бы себя, нежели спас нас обоих.

Мрачные мысли о новых грозивших нам бедах не давали мне покоя. Внезапно Сабина проснулась, как всегда мило улыбаясь. На моем лице было написано неподдельное отчаяние.

— Робер… Тебе плохо?.. Не болен ли ты?

Я рассказал ей о том, что произошло. Она подошла к двери и, увидев наших врагов, сказала:

— Итак, ты думаешь, Робер, что жители нас выдадут?

— Вполне возможно.

Лунный свет, проникавший сквозь крышу, был достаточно ярким. Я увидел расширенные от страха глаза Сабины. Она бросилась ко мне на шею. Я обнял ее и поцеловал.

Наши души слились в едином порыве, и эти минуты остались самым прекрасным моим воспоминанием, несмотря на то, что вслед за ними произошли столь печальные события.

Так мы сидели, прижавшись друг к другу, когда шум толпы привлек наше внимание и заставил подойти к дверям хижины. Близилось утро, луна убывала, но светила еще ярко, тени полосами протянулись по озеру. В лунном свете по-прежнему четко вырисовывались высокие фигуры старейшин и еще один силуэт, в котором мы узнали нашего светлокожего друга, спасшего нас, когда мы тонули в болоте.

Тогда мы вышли из хижины и под доброжелательный гул толпы, с сердцами, окрыленными надеждой, подошли к нашему другу. На его лице появилось радостное и дружелюбное выражение, и лица всех просветлели от его улыбки. Всех, кроме синекожих на берегу озера, растрогала наша благодарность и его доброта; но взволнованность перешла в настоящей восторг, когда я взял на руки мальчика и представил его нашему светлокожему спасителю.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕЛЕНОКОЖИХ

Все мы: старейшины, наш спаситель, мальчик, Сабина и я — сидели вместе в ожидании рассвета. Луна одним краем уже спряталась за вершины гор, звезды погасли. Вскоре на востоке появилось голубоватое сияние, и лучи зари, прозрачные, словно лепестки гиацинта, коснулись озера.

Величественный лик солнца еще не появился из-за холмов, когда огромная волна прокатилась по реке, и тысячи человеческих тел в струях водопада упали в озеро.

Сабина в страхе прижалась ко мне, но по улыбкам нашего светлокожего друга и мальчика я понял, что нам нечего бояться. Тем временем Люди Вод вышли на берег и тотчас разделились на две группы — зеленокожих и синекожих. В стороне, на холме, собрался Совет племени Подземных Вод, а вокруг холма торжественно выстроилось все племя. Затем черный вождь с тремя старейшинами своего племени приблизился и сел слева перед Советом, а справа расположились наш спаситель и трое старейшин его племени.

Тогда-то у меня и возникло ясное представление о том, что же произошло этой ночью, и почему подавленность толпы и горе мальчика сменились радостью и восторгом. Я поделился своими догадками с Сабиной, и она согласилась со мной. Совет племени Подземных Вод, судивший этот спор, опасаясь могущественных соперников, отдал бы нас в руки черного атлета, не появись здесь зеленокожие Люди Вод.

Это было торжественное событие. Как нам показалось, не только сами судьи были готовы удовлетворить требование нашего спасителя, но и все племя синекожих, вероятно, устав от войны, было на их стороне. Черный атлет, потерпев неудачу, скрылся. Никто из его товарищей не последовал за ним. Мы возвратились к нашим дорогим старым друзьям, и все население долины выказало нам самые трогательные знаки симпатии.

Словно в ответ на нашу ласку, мальчик ни на шаг не отходил от нас. Его лихорадочно блестящие глаза смотрели на нас с необыкновенной любовью. У него еще немного болело плечо, и из-за слабости он не мог принять участия в водном празднике всех трех племен, самом прекрасном из всех когда-либо виденных мною. Наш светлокожий спаситель одним из первых нырнул в озеро, но как мы с Сабиной ни пытались различить его среди других пловцов, время от времени поднимавшихся на поверхность, чтобы приветствовать нас, мы его не видели. В ту минуту это не слишком обеспокоило нас. Мы были так счастливы, так верили в прекрасное будущее, полное славы и любви! Мы думали только о том, как разыскать Девреза с остальными членами экспедиции и вернуться в Европу.

Так прошло часа два. Держась за руки, мы продолжали беседовать. Вдруг неожиданно страшный удар сбил меня с ног, а Сабину, словно лист дерева, сорванный ураганным ветром, подхватила и унесла какай-то сила. Когда я поднялся на ноги, черный атлет уже бежал к реке, неся Сабину на руках. Он огибал озеро по тропинке, которая тянулась вдоль скалистой стены, а другим краем резко обрывалась в воду. Следом за ним бежал мальчик. Ожесточенный, непреклонный синекожий на секунду остановился, приказывая ребенку вернуться. Мальчик что-то громко кричал. Я бросился в погоню и был уже на тропинке. Когда атлет услышал шум голосов над озером, увидел нас обоих, он еще раз остановился. Наши взгляды встретились. В его плоских глазах, столь непохожих на наши, я прочел ревность, ненависть и страсть, на которую он был обречен судьбой, что-то печальное и неистовое одновременно.

Невысоко над тропинкой нависал узкий выступ, на который можно было взобраться по качающемуся камню, одному из тех камней, что случайно сохраняют равновесие, но падают под сильным нажимом. Как видно, похититель Сабины намеревался достичь этого выступа. Неся на руках девушку, он бежал не слишком быстро, и мальчику удалось его догнать. Я мчался за ними изо всех сил. Атлет что-то крикнул, но я не понял смысла его слов, как не понял и того, что ответил мальчик, но его голос звучал гневно и бесстрашно. Затем между ними завязалась борьба, и через минуту от сильного удара мальчик потерял равновесие, полетел вниз с тропинки и разбился о скалистую стену. Страшный крик ненависти вырвался из моей груди; сердце замерло на мгновение, вскипев яростью при виде столь гнусного убийства, и я ринулся на жестокого врага, а за мной теснилась толпа, жаждущая мщения. Но синекожий прыгнул, вскарабкался на качающуюся глыбу, поставил Сабину на выступ и сильным ударом ноги столкнул камень под обрыв, тем самым отрываясь от преследователей по меньшей мере на четверть часа.

Узкий выступ тянулся вдоль берега к реке. Я уже различал пещеру, в которой похититель вот-вот должен был скрыться. В его отчаянном взгляде я прочел грозившие Сабине бесчестье и гибель. Я в кровь ободрал руки, но все было напрасно: камень упал, а без него забраться на выступ было невозможно, даже поднявшись на плечи друг другу.

Люди Вод, умевшие ловко орудовать гарпунами, сейчас не решались воспользоваться этим оружием, боясь сделать неловкое движение, которое могло бы стоить жизни Сабине.

Атлет продолжал бежать, он находился уже в десяти шагах от входа в пещеру. Неужели последний раз в жизни я вижу свою невесту!

Десяток рук схватили меня в тот момент, когда, обезумев от отчаяния, я едва не бросился в пропасть; и как случается при сильном потрясении, когда чувства опережают мысли, мой слух различил необычный шум со стороны озера, и почти тотчас же раздался выстрел, затем еще один. Там, наверху, мой соперник выпустил из рук Сабину, которая в страхе уцепилась за какой-то выступающий камень, и я увидел, как он рухнул вниз и, глухо ударившись о скалы, разбился. Я повернулся к озеру: Жан-Луи Деврез, командир нашей экспедиции, невозмутимо стоял на берегу, а Лашаль, лучший после меня стрелок в отряде, перезаряжал свой карабин.

* * *

Мы с Сабиной не могли забыть смерть доброго и отважного мальчика и оплакиваем его и поныне.

В начале мая 1892 года экспедиция под командованием Жана-Луи Девреза возвратилась в Париж с ценными сведениями, которые были положены в основу крупного научного исследования. В июле мы с Сабиной отпраздновали свадьбу.

Сейчас, когда мы так счастливы, когда благополучие и слава окружают нас, нередко в часы сумеречных мечтаний, тесно прижавшись друг к другу, мы с грустью вспоминаем о тех чудесных краях, где нам довелось пережить столько удивительных приключений.

Мы возвратились на озеро к нашим старым друзьям и мирно и беззаботно прожили там больше месяца. Ни синекожие, ни люди из пещер больше не появлялись. Деврез рассказал им о том, как вторично наш друг спас нам жизнь.

notes

Примечания

1

Порода птиц (здесь и далее примеч. перев.).

2

В древности город Дур-Шаррукин, принадлежавший царю Саргону II Ассирийскому. Дворец был раскопан в 1834 г.

3

Отряд хвостатых земноводных. Обитают в подземных пресных водоемах.

4

Греческий историк и врач V в. до н. э., автор трудов об Индии и Персии, в которых наряду с достоверными фактами встречаются многочисленные вымыслы.

5

Карфагенский мореплаватель VI в. до н. э., совершивший путешествие вдоль западного берега Африки.

6

Поскольку я ни разу не мог исследовать труп Водяного Человека, мои выводы весьма умозрительны (примеч. авт.).

7

В музыкальной акустике весьма малый (меньше 1/2 целого тона), едва различимый слухом интервал.

Table of Contents

Жозеф Рони-старший «Озеро белых лилий»

Часть первая

БОЛЬШИЕ БОЛОТА

ПРИЗНАНИЕ

ВОДЯНОЙ ЧЕЛОВЕК

ОЗЕРО БЕЛЫХ ЛИЛИЙ

ОБИТАТЕЛИ ОЗЕРА

НАПАДЕНИЕ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Часть вторая

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ СИНЕКОЖИХ

ПОДВОДНОЕ СРАЖЕНИЕ

ВОДЯНОЙ МАЛЬЧИК

РЕКА

СВЕТЯЩИЙСЯ ЛЕС

ГРОЗА

ПЕРЕХОД ПОД ЗЕМЛЕЙ

ПОДЗЕМНЫЕ ОЗЕРА

ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗЕЛЕНОКОЖИХ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7