Annotation

Великая книга обретает новую жизнь.

Некогда сэр рыцарь Томас Мэлори переложил на современный ему «древний» английский язык французские сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, и его «Смерть Артура» на протяжении многих поколений оставалась настольной книгой для всех, кто мечтал о чудесах, подвигах и славе. В XX столетии знаменитый американский писатель Джон Стейнбек предпринял дерзкую попытку: переписал уже готовый текст Мэлори, чтобы роман, нисколько не утративший своего очарования, стал ближе и понятнее нынешнему читателю.

И это получилось!

Перед вами — история короля Артура и рыцарей Круглого Стола «по Стейнбеку».

- Джон Стейнбек

- Вступление

- Мерлин

- Рыцарь-о-Двух-Мечах

- Женитьба короля Артура

- Смерть Мерлина

- Фея Моргана

- Гавейн, Ивейн и Мархальт

- Замечательная повесть о сэре Ланселоте Озерном[2]

- Приложение

- Послесловие

- notes

- 1

- 2

- 3

Джон Стейнбек

Легенды о короле Артуре и рыцарях круглого стола

Вступление

Много славных книг писано о короле Артуре и о его благородных рыцарях на французском языке, кои я видел и читал за морем, но на нашем родном языке их нет…

И посему я, по простому моему разумению, мне Богом ниспосланному, при благоволении и содействии всех этих благородных лордов и джентльменов, предпринял напечатать книгу, недавно на английский язык коротко переложенную, о славной жизни помянутого короля Артура и иных из рыцарей его по списку, мне переданному, каковой список сэр Томас Мэлори, почерпнув из неких французских книг, на английском языке в кратком изводе составил.

И я, в согласии с этим моим списком, составил набор, дабы люди благородные могли узнать и перенять благородные рыцарские подвиги, деяния добрые и достойные, кои совершали иные из рыцарей в те времена и через то прославились, а злые люди бывали наказаны и часто повергались в позор и ничтожество. И притом смиренно умоляю всех благородных лордов и дам и все другие сословия, каких бы состояний и степеней ни были они, кто увидит и прочитает труд сей, сию книгу, пусть воспримут и сохранят в памяти добрые и честные дела и следуют им сами, ибо здесь найдут они много веселых и приятных историй и славных возвышенных подвигов человеколюбия, любезности и благородства. Ибо истинно здесь можно видеть рыцарское благородство, галантность, человеколюбие, дружество, храбрость, любовь, доброжелательность, трусость, убийства, ненависть, добродетель и грех. Поступайте же по добру и отриньте зло, и это принесет вам добрую славу и честное имя.

Также принято будет чтение сей книги и для препровождения времени, а верить ли и принимать за истину все, что в ней содержится, или же нет, вы вольны и в своем праве. Но написано все это нам в назидание и в предостережение, дабы не впадали мы во грех и зло, но держались и укреплялись в добродетели, через это можем мы заслужить и достигнуть доброй славы и честного имени в сей жизни, а после сей краткой и преходящей жизни — вечного блаженства в небесах, что да ниспошлет нам Тот, Кто царит в небесах, един в трех лицах. Аминь.

И с тем, приступая к означенной книге, которую я посвящаю всем благородным князьям, лордам и леди, джентльменам и дамам, кои пожелают прочесть или послушать о славной и благородной жизни этого великого завоевателя и превосходного короля Артура, некогда правившего нашей страной, прозывавшейся в те дни Британией, я, Вильям Кэкстон, простой человек, предлагаю всеобщему вниманию сию книгу, которую я отпечатал и которая толкует о благородных деяниях, подвигах воинской славы, рыцарства, доблести, человеколюбия, мужества, любви, галантности и подлинного великодушия, равно как о многих удивительных историях и приключениях.

Томас Мэлори. Смерть Артура[1]

Почему-то многие взрослые люди благополучно забывают, каких мучений им стоило научиться читать. А между тем это, возможно, величайшее усилие, которое каждому индивиду приходится предпринимать в своей жизни. Задача осложняется еще и тем, что усилие это предпринимается на заре нашей жизни. Ведь все мы постигаем грамоту в раннем детстве. Попытки взрослых научиться читать, как правило, оказываются малоэффективными — дело сводится к простому заучиванию набора символов. Подумайте сами: ведь неспроста же человечество существует на земле уже миллионы лет, и лишь в последние десять тысяч лет освоило этот волшебный фокус — превращать крошечные закорючки в магию слов.

Не знаю, насколько применим мой личный опыт ко всем остальным людям, но я наблюдал за собственными детьми и узнавал в них себя. Уж они-то, по крайней мере, прошли мой тернистый путь от начала и до конца.

Я до сих пор помню свои детские ощущения: все слова — не важно, напечатанные или написанные от руки — казались мне злобными демонами. А книги, которые доставляли мне столько страданий, были моими злейшими врагами.

И это при том, что рос я в доме, где литературу знали и ценили. С Библией я познакомился едва ли не в колыбели. Дядья мои охотно цитировали Шекспира, а беньяновское «Путешествие паломника» я впитал, что называется, с молоком матери. Но все эти тексты проникали в меня через уши. Я легко воспринимал звуки, ритм, образы. Что же касается книг, то они так и оставались для меня орудиями жестокой пытки — щипцы и клещи, тиски для больших пальцев и прочая, и прочая. Бр-р, меня до сих пор бросает в холодный пот от этих воспоминаний. А затем в один прекрасный день в комнату вошла тетушка и, отвергнув все мои возражения, вручила мне книгу. Я с ненавистью разглядывал черные буковки, которые никак не желали складываться в слова. Я и не припомню мига, когда все стало постепенно меняться. В конце концов страницы раскрылись и впустили меня в свой мир. Волшебство свершилось! Библия, Шекспир и «Путешествие паломника» принадлежали всему миру, но эта книга… она была только моей! Как вы догадываетесь, она оказалась сокращенной кэкстоновской версией романа Томаса Мэлори «Смерть Артура». Я был очарован необычным произношением слов, да и сами слова — старинные, давно уже вышедшие из употребления — имели надо мной неизъяснимую власть. Возможно, именно тогда во мне и поселилась страстная любовь к английскому языку, которой я страдаю всю свою жизнь. Я с удивлением открыл для себя проблему языковых пародоксов: оказывается, cleave означает одновременно и «прилипать, склеиваться», и «раскалываться»; словом host может обозначаться как враг, так и гостеприимный друг; a king (король) и gens (род, клан) происходят от одного и того же корня. Довольно долгое время я пользовался своим тайным языком: yclept и hyght, wist и accord означали для меня «мир»; entente — «цель», a fyaunce — «обещание». Старательно шевеля губами, я произносил букву, в старину известную как «торн» (thorn), на манер буквы «р» — которую она напоминала очертаниями — вместо того, чтобы произносить правильный звук th. Сейчас, задним числом, я не стыжусь этого. Ибо все в моем родном городке первое слово в названии «Ye Olde Pye Shoppe» произносили как «йе». Так что даже лучшие из лучших навряд ли были лучше меня, маленького мальчика. Уже гораздо позже я узнал, что в этом злополучном «Ye» буква «у» заменила устаревший «торн». Однако тогда я шептал про себя таинственные и прекрасные слова — «Когда народится это дитя, повелите отдать его мне тайно через задний замковый выход некрещеным» — и, как ни странно, узнавал их, каким-то шестым чувством улавливая смысл высказывания. Думается, меня очаровывала сама странность языка, и она же помогала мне проникнуть в далекую сцену, где вершились непонятные события.

И в этой сцене я находил все черты, присущие человеку, — и доблесть, и печаль, и разочарование, но в особенности рыцарственность — пожалуй, единственное качество, являющееся несомненным изобретением западной цивилизации. Полагаю, мое чувство справедливости, моя непоколебимая установка «положение обязывает» и моя нетерпимость к угнетению одного человека другим — всё берет начало в той таинственной книге. Она оказалась бережной ко мне — не ранила мои чувства, как это делали почти все детские книжки. И мне не казалось странным, что король Утер Пендрагон возжелал жену своего вассала и добился ее при помощи хитрого обмана. Я не был шокирован, узнав, что рыцари были как добрыми, так и злыми. В моем родном городе имелись люди, которые рядились в одежды добродетели, но были, как я знал, самыми настоящими грешниками. Когда мне доводилось испытывать чувство смятения или печали, я спешил поскорее к своей книге. Дети ведь, как известно, бывают добрыми, а случается, что и злыми, жестокими. Все эти противоречивые качества я находил в себе самом, но все они присутствовали и в моей волшебной книге. И это успокаивало. Если я оступался в жизни — неверно делал выбор между любовью и преданностью, — то ведь туже самую ошибку допускал и мой любимый Ланселот! Я мог понять темные бездны Мордреда, потому что открывал их и в своей душе. Надеюсь, во мне было что-то и от Галахада (хотя, увы, до обидного мало). Там же, в глубине моей души, обреталась потаенная жажда увидеть, прикоснуться к Священному Граалю — она и по сей день там.

Шли годы, а чары Мэлори не рассеивались. И тогда я начал исследовать истоки этой бессмертной литературы. Я прочел «Черную Книгу Кармартена», «Мабиногион и другие валлийские легенды», «Красную Книгу Хергиста», труд Гильды Премудрого «О погибели Британии», а также «Описание Камбрии» Гиральда Камбрийского и множество «французских книг», которые упоминает Томас Мэлори. Дальше — больше. Я закопался в научные изыскания, штудировал Чамберса, Соммера, Голлонца, Сэнтсбери, но всегда возвращался к Мэлори. Вернее сказать, к Мэлори в кэкстоновской редакции, поскольку на протяжении долгих лет это была единственная доступная нам версия «Смерти Артура». Так продолжалось до того момента, когда в 1934 году было объявлено, что в библиотеке Винчестерского колледжа обнаружена ранее неизвестная рукопись романа Мэлори, получившая название Винчестерского манускрипта. Известие об этом открытии глубоко взволновало меня. Однако на тот момент я не принадлежал к ученой когорте исследователей — был просто горячим поклонником романа, а следовательно, не имел ни возможности, ни нужной квалификации для того, чтобы ознакомиться с драгоценной находкой. Лишь в 1947 году Юджин Винавер, профессор французского языка и литературы в Манчестерском университете, издал свой трехтомный труд, посвященный творчеству сэра Томаса Мэлори вообще и Винчестерской рукописи в частности. Трудно было найти более подходящего человека для подобной работы, ибо сама специализация профессора Винавера предполагала блестящее знание не только «французских книг», но и других — валлийских, ирландских, шотландских и бретонских — источников. Помимо своей великолепной эрудиции и строго научного подхода, Винавер привнес в эту работу радостное ощущение чуда, которого так недостает традиционной методологии.

Долгое время я мечтал познакомить свое поколение со старинными историями о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Ведь истории эти не умерли, они и поныне живут в сердцах людей, даже тех, кто никогда не читал их. Однако здесь существуют свои сложности. Боюсь, что архаичная лексика и величественный ритм сочинений Мэлори окажутся неприемлемыми для современного читателя. Да, лично меня подобные конструкции очаровывали в детстве и продолжают очаровывать сейчас. Но я далеко не уверен, что большинство читательской аудитории разделяет мои чувства. Мне хотелось пересказать артуровские легенды простым и современным языком — так, чтобы их могли читать мои собственные юные сыновья и другие, не столь юные, читатели. В своем предполагаемом труде я мечтал передать самую суть Мэлори, сохранить канву повествования, ничего не убавляя и не прибавляя к исходному тексту. Наверное, в глубине души мне хотелось оспорить безусловную монополию кинематографа и карикатурных рисованных комиксов. Ведь в наши дни эта низкопробная продукция является, по сути, единственным источником информации для юношества, не способного совладать с трудностями средневековой лексики и произношения. Если б мне удалось реализовать свой план и сохранить таинственную магию Мэлори, то я чувствовал бы себя счастливейшим человеком на земле. Изначально я не собирался заново переписывать роман. В мои задачи не входило сокращать или облегчать текст, идеализировать его героев. Я искренне верил, что само величие артуровского мифа станет гарантией против любого стороннего вмешательства. Ход моих рассуждений был таков: в лучшем случае я подарю эти истории сотням и тысячам современных читателей, ну а в худшем — не слишком наврежу бессмертной книге Мэлори. В конце концов я расстался со своим возлюбленным Кэкстоном, покинув его ради Винчестерской рукописи, ибо последняя, на мой взгляд, гораздо ближе и глубже отражает исходный текст «Смерти Артура». Я безмерно благодарен профессору Юджину Винаверу, который обеспечил мне доступ к знаменитому манускрипту.

Представляя на суд читателей свой роман, я, со своей стороны, могу только присоединиться к просьбе сэра Томаса Мэлори, который в конце одной из глав говорит: «А я прошу всех тех, кто прочтет эту повесть, помолиться за написавшего ее, дабы послал ему Господь поспешное и скорое освобождение. Аминь».

Джон Стейнбек

ЛЕГЕНДЫ О КОРОЛЕ АРТУРЕ И РЫЦАРЯХ КРУГЛОГО СТОЛА

Мерлин

Все это произошло в те далекие времена, когда в Англии правил король Утер Пендрагон. Дошли до него как-то слухи, что некий корнуолльский герцог совершает набеги на его владения. Утер повелел своевольному герцогу прибыть к королевскому двору, да привезти с собой жену — леди Игрейну, которая славилась своей красотой и премудростью.

Когда же герцог явился во дворец, королевские советники уговорили его помириться с повелителем, ибо тот предлагал свою дружбу и гостеприимство. И все бы хорошо, да вот беда: взглянул Утер на леди Игрейну и увидел, что она чудо как хороша. Влюбился без памяти король и пожелал немедля возлечь с красавицей. Однако леди Игрейна оказалась верной и добродетельной женой, а потому отказала королю.

Более того, она улучила минутку и сообщила обо всем мужу.

— Полагаю, сэр, что нас сюда пригласили вовсе не из-за ваших проступков, — сказала она герцогу. — Задумал король обесчестить меня, а через меня — и вас, моего законного супруга. Отказа он не потерпит, а посему молю: давайте уедем отсюда как можно скорее и будем скакать всю ночь, чтобы до рассвета добраться до родных владений и обрести безопасность.

Так они и сделали: под покровом темноты тайно покинули королевский замок, так что ни Утер, ни его приближенные не заметили их бегства.

Когда же сие обнаружилось, король впал в неистовую ярость. Спешно собрал он совет, на котором и поведал лордам о вероломстве герцога. Перед лицом королевского гнева мудрые советники тут же изобрели хитроумное решение. Они посоветовали Утеру послать к герцогу гонца с приказом немедленно вернуться.

— Если же он откажется повиноваться, — сказали они, — то вы, ваше величество, будете вправе объявить ослушнику войну и стереть его с лица земли.

Король последовал их совету и отправил гонцов. Те, однако, вскоре возвратились и принесли неутешительные вести: герцог наотрез отказывался подчиниться приказу. Ни он сам, ни его жена не намерены являться пред светлые королевские очи.

Пуще прежнего разгневался Утер и отправил непокорному вассалу новое послание, в котором грозил страшными карами. Пусть-де герцог заблаговременно позаботится о своей защите, ибо не позднее, чем через сорок дней, король явится самолично и силой вытащит его из самого укрепленного замка.

Герцог со всей серьезностью отнесся к этому предупреждению. Он должным образом укрепил две свои лучшие крепости и приготовился к длительной осаде. Леди Игрейну он отправил в замок Тинтагель, расположенный на неприступной скале, а сам засел в Террабиле — крепости, обнесенной толстыми стенами, со множеством крепких ворот и потайных ходов.

Тем временем король Утер собрал войско и выступил в поход против мятежного герцога. Он встал лагерем вокруг Террабиля и предпринял попытку силой захватить замок. Люди герцога отчаянно оборонялись. Много славных рыцарей полегло в ходе боев, однако победа так никому и не досталась. Столь велико было разочарование короля, что он в конце концов занемог и лежал в своем шатре, снедаемый тоской и неразделенной страстью к прекрасной Игрейне.

Явился тогда к нему благородный рыцарь сэр Ульфиус и стал вопрошать короля о причине его болезни.

— Откроюсь я тебе, сэр Ульфиус, — сказал король. — Болезнь моя проистекает из ярости и безнадежной любви. А против этого недуга медицина, увы, бессильна!

— Милорд, — молвил сэр Ульфиус, — думаю, нам следует послать за Мерлином. Он мудрый человек и весьма искусный маг. Уж он-то изыщет средство, дабы разрешить все проблемы и развеять вашу печаль.

Сказав так, рыцарь отправился на поиски волшебника.

Мерлин и вправду был умным и проницательным человеком, который к тому же обладал редкостным даром пророчества. Посему не удивительно, что за ним закрепилась репутация могущественного чародея. Много лет потратил Мерлин на изучение сокровенных тайн человеческой души и знал: простой, неискушенный человек легко теряется и становится податливым, когда не понимает, что творится. Поэтому Мерлин всегда окружал себя ореолом таинственности. Вот и сейчас — не успел сэр Ульфиус выйти на поиски мага, как тотчас же наткнулся на старика в лохмотьях. Тот поинтересовался, какая нужда привела сэра рыцаря на дорогу.

Возмущенный его дерзостью Ульфиус не снизошел до ответа, ибо невместно благородному господину отвечать на вопросы нищего попрошайки.

Тогда старик рассмеялся и сказал:

— Можешь не отвечать, я и так знаю: ты ищешь Мерлина. Остановись, сэр рыцарь, ты его уже нашел. Вот он я!

— Какой же ты Мерлин? Ты просто жалкий оборванец, — отмахнулся Ульфиус.

— Именно, — весело хохотнул незнакомец, — жалкий оборванец, а по совместительству великий маг Мерлин. В моих силах помочь королю Утеру. И если твой господин пообещает мне должную награду — ту самую, что я запрошу, — то я взамен берусь исполнить его заветное желание. И пусть король не беспокоится: дар, который он мне преподнесет, никак не умалит его королевского достоинства. Напротив, он послужит более к его выгоде и чести, нежели к моей.

Подивился сэр Ульфиус таким речам и произнес:

— Коли ты говоришь правду, старец, и требования твои окажутся разумными, то со своей стороны могу пообещать, что ты получишь желаемое.

— А раз так, скачи поскорее к своему королю, — молвил Мерлин. — Я же последую за тобой со всей возможной быстротой.

Обрадованный сэр Ульфиус повернул коня и скакал без передыху, пока не добрался до королевского шатра. Там он сообщил Утеру Пендрагону, что все в порядке — он разыскал Мерлина.

— И где же сей маг? — в нетерпении воскликнул король.

— Видите ли, милорд, — отвечал рыцарь, — он движется пешком, поэтому придется запастись терпением. Но старик обещал мне поспешать изо всех сил…

Глядь, а Мерлин уже стоит в дверях! Стоит и улыбается, ибо весело ему было поражать людей своими чудесами.

Приветствовал Утер волшебника и пригласил в свой шатер. Приблизился Мерлин и повел такую речь:

— Сир, ваше сердце, равно как и ваш разум, открытая книга перед моим взором. Мне ведомо, о чем вы мечтаете. И если поклянетесь своим миропомазанием, что дадите мне то, о чем попрошу, то я берусь исполнить ваше самое сокровенное желание.

Столь велико было нетерпение Утера, что он тут же принес торжественную клятву на четырех евангелиях.

— Ну так слушайте, сир, — молвил волшебник. — В первую же ночь, как вы возляжете с Игрейной, она понесет от вас дитя. И желаю я, чтоб вы отдали мне новорожденного младенца. Обещаю, что ничего худого с ним не случится. Напротив, все устроится к вашей чести и к выгоде ребенка. Согласны ли вы на такие условия?

— Согласен, — отвечал король. — Ты получишь все, о чем просишь.

— Тогда поднимайтесь, сир! Не время разлеживаться, ибо сегодня же ночью ваше желание исполнится — леди Игрейна окажется в ваших объятиях. И случится это в замке Тинтагель, что высится на неприступной скале над морем.

— Как такое возможно? — спросил удивленный Утер.

И пояснил Мерлин, что намеревается прибегнуть к магии.

— При помощи чар я внушу герцогине, что вы не кто-нибудь, а ее супруг. Мы же с сэром Ульфиусом будем вас сопровождать, приняв облик верных герцогских рыцарей. Однако заклинаю вас, милорд: говорите в замке как можно меньше — дабы не выдать себя и не загубить все предприятие. Как прибудем, скажитесь усталым и сразу же отправляйтесь в спальню. И поутру не вставайте с постели, пока я за вами не приду. А сейчас займитесь приготовлениями, сир. Скоро выступаем, ибо до Тинтагеля путь не близкий — добрых десять миль будет.

Собрались они не мешкая и поехали к указанному замку. Но дежуривший на крепостной стене Террабиля герцог заметил их отъезд и решил воспользоваться представившимся случаем. Он рассудил, что в отсутствие короля будет легче одолеть его войско, а потому дождался наступления ночи и организовал смелую вылазку в стан врага. Увы, сам герцог был убит в завязавшейся схватке, и случилось это за три часа до того, как Утер Пендрагон достиг Тинтагеля.

А пока же король скакал вместе с Мерлином и сэром Ульфиусом в сторону моря, и ночные тени клубились вдоль дороги подобно призракам в развевающихся одеждах. Неясные тени окружали их со всех сторон, да и сами всадники незаметно менялись, принимая новое обличье. Когда же они подъехали наконец к крепким воротам Тинтагеля, стража опознала в них герцога и двух его надежных рыцарей — сэра Брастиаса и сэра Иордануса. Гостей беспрепятственно пропустили в замок. Леди Игрейна радостно приветствовала супруга и по темным коридорам провела его в свои покои. Король Утер возлег с прекрасной дамой и — в полном соответствии с предсказаниями Мерлина — зачал в эту ночь дитя.

На рассвете волшебник, как и обещал, появился в герцогской опочивальне и стал торопить своего господина. Утер поцеловал на прощание леди Игрейну и удалился. Ничего не подозревавшая стража открыла ворота, и мнимый герцог поскакал прочь со своими спутниками. Вскоре их фигуры растворились в предутреннем тумане.

Позже леди Игрейна узнала, что ее муж был убит той ночью, причем задолго до того, как его двойник наведался в ее покои. Несчастная женщина терялась в догадках, но не посмела ни с кем поделиться своими сомнениями. В печальном одиночестве оплакивала она павшего супруга и раздумывала, как ей жить дальше.

Теперь, когда герцога не стало, развязанная война потеряла всякий смысл. И королевские бароны стали уговаривать Утера заключить мир с вдовой. А его и уговаривать не надо было, поскольку это полностью соответствовало его тайным устремлениям. Итак, король попросил сэра Ульфиуса устроить его встречу с леди Игрейной, что и было незамедлительно исполнено.

Когда все собрались, слово взял сэр Ульфиус.

— Что плохого в том? — заговорил он, обращаясь к баронам. — Наш повелитель молодой и сильный мужчина, а жены не имеет. А миледи Игрейна мудра и прекрасна…

Здесь он запнулся, но после паузы продолжил:

— Она свободная женщина и вполне может снова выйти замуж. Было бы только справедливо, если бы король Утер соблаговолил сделать ее своей королевой. И мы все порадовались бы такому союзу!

Присутствовавшие рыцари шумно выразили одобрение и стали уговаривать Утера поторопиться с решением. Король охотно позволил себя убедить, и тем же утром сыграли они пышную свадьбу — ко всеобщей радости и веселию.

У леди Игрейны было три дочери от герцога, и король решил устроить тройное бракосочетание. В тот же день король Лот, повелитель Лотиана и Оркнеев, женился на старшей дочери по имени Моргауза. А король Нантрес из Гарлота взял в жены Элейну, среднюю дочь Игрейны. Третья же сестра — Моргана — была еще слишком юна, и ее определили на обучение в монастырскую обитель. Там она изучала черную магию и колдовство и со временем столь преуспела в этих науках, что стала могущественной волшебницей.

Прошло полгода. Королева Игрейна успешно вынашивала свое дитя и с нетерпением ждала его рождения. И вот как-то раз ночью, лежа подле супруги, король Утер решил испытать ее искренность и правдивость. Он стал убеждать Игрейну открыть ему имя отца будущего ребенка. Королева оказалась в сложном положении: ей не хотелось гневить своего супруга, но она молчала, не зная, как объяснить таинственные обстоятельства той давней ночи.

— Не бойтесь ничего, — уговаривал Утер. — Просто расскажите мне всю правду, и клянусь: какова бы она ни оказалась, я не стану любить вас меньше.

Король настаивал, заклинал ее всеми святыми, и леди Игрейна наконец решилась.

— Хорошо, сэр, — сказала она, — я расскажу вам все без утайки. Только не просите объяснений, я и сама многого не понимаю. Это случилось той ночью, когда убили моего мужа. Он был уже несколько часов как мертв… если, конечно, его рыцари ничего не путают. И тем не менее в наш замок Тинтагель явился мужчина, в точности похожий на моего супруга. Он выглядел и говорил, как герцог. С ним еще приехали два рыцаря, которых я хорошо знала, — сэр Брастиас и сэр Иорданус. У меня не возникло ни малейших подозрений. Так что я преспокойно отправилась с этим человеком в опочивальню и возлегла с ним, как и подобает доброй супруге. И вот, клянусь как перед Богом, в ту ночь и был зачат мой ребенок. Я сама в смятении, милорд, ибо по всему выходит, что этого никак не могло быть! Но кто же тогда был тот мужчина? Сего я не знаю и объяснить никак не могу.

Возрадовался король Утер, поскольку убедился в полной честности своей супруги.

— Истинную правду вы мне рассказали, прекрасная Игрейна! — воскликнул он. — Ведь это я сам приходил к вам той ночью в обличье вашего супруга. Идея принадлежала Мерлину, он же все это и устроил с помощью магии. Так что не печальтесь, дорогая, и не ломайте больше голову: отцом вашего ребенка являюсь я, король Утер Пендрагон.

При этих словах отлегло от сердца у королевы Игрейны, ибо прежде сильно тревожила ее тайна той ночи.

Некоторое время спустя пришел к королю Мерлин и заявил:

— Сэр, знаменательный миг приближается — скоро появится на свет ваше дитя. Настало время обсудить, как мы будем его растить.

— Я помню о своем обещании, — ответил Утер, — и поступлю по твоему совету.

— Тогда вот как мы сделаем. Среди ваших вассалов есть один почтенный лорд, которому принадлежат многие земли в Англии и Уэльсе. Зовут его сэр Эктор, и он является, несомненно, честным и преданным человеком. Распорядитесь послать за ним, и вы сами сможете убедиться в достоинствах сэра Эктора. Если останетесь довольны, то выкажите ему свою королевскую волю: пусть леди Эктор передаст собственное дитя кормилице, а сама вскармливает вашего сына. После рождения королевского наследника вы должны еще до крещения отдать его мне, а я уже тайно отвезу его к сэру Эктору.

Так все и сделали. Пригласили означенного лорда, и он торжественно пообещал принять в семью и воспитать королевского младенца. За это Утер Пендрагон богато вознаградил его — пожаловал новыми землями.

Когда леди Игрейна разрешилась от бремени, король призвал к себе верных рыцарей и двух придворных дам и повелел им завернуть дитя в драгоценное полотно и вынести через потайную дверь за пределы замка.

— Там вас будет дожидаться нищий старик, которому и надлежит передать младенца, — пояснил Утер.

Таким образом ребенок попал к Мерлину. Он, как и собирался, отвез его во владения сэра Эктора и передал на вскармливание супруге лорда. Вскорости Мерлин пригласил священника и по всем правилам окрестил ребенка. И нарекли его именем Артур.

Не прошло и двух лет после всех этих событий, как серьезная болезнь одолела Утера Пендрагона. Прознав о его беспомощном состоянии, враги стали вторгаться в пределы Англии и убивать королевских подданных — как рыцарей, так и мирных жителей. Явился тогда Мерлин к королю Утеру и сказал ему:

— Сэр, нет у вас права лежать дома в суровую годину. Долг короля — превозмочь свою болезнь, сколь бы тяжкой она ни казалась. Вам следует подняться с постели и выступить навстречу врагу, пусть даже вас и отвезут туда на носилках. Вставайте, милорд, и возглавьте свое войско! Только так вы сможете одолеть неприятеля и спасти страну.

Послушался король Утер волшебника. Хоть и слаб он был, а поднялся со своего ложа. Рыцари погрузили его на повозку, и в таком виде король отправился в боевой поход. Возле города Сент-Олбанс встретились они с вражеской армией и вступили в жестокую схватку. Множество военных подвигов совершили в тот день сэр Ульфиус и сэр Брастиас. Глядя на них, воодушевились королевские воины. И яростно атаковали они вероломных захватчиков и многих поубивали, а остальных обратили в бегство и прогнали за северную границу. После окончания битвы король возвратился в Лондон, дабы отпраздновать славную победу. Однако тут последние силы покинули Утера Пендрагона: впал он в забытье и пролежал три дня и три ночи, не двигаясь и ничего не говоря. Растерянные и убитые горем бароны обратились за советом к Мерлину.

— Ничего тут не поделаешь, — сказал чародей, — жизнь короля в руках Божьих. Что же до вас, благородные рыцари, то надлежит вам завтра поутру собраться у постели больного, дабы присутствовать при его волеизъявлении. А я попытаюсь с Божьей помощью разговорить короля.

И вот на следующее утро Мерлин в присутствии баронов приблизился к ложу Утера Пендрагона и громовым голосом спросил:

— Сир, подтверждаете ли вы, что после вашей смерти корона должна перейти к вашему сыну Артуру?

Собрался с силами король Утер и громко — чтобы слышали все бароны — произнес:

— Дарую Артуру свое отеческое и Божье благословение! Пусть он помолится за упокой моей души…

Затем, помолчав, добавил:

— Власть переходит к нему по чести и по праву! А если же откажется он от своих притязаний, то не видать ему моего благословения.

Это были последние слова Утера Пендрагона, ибо в скором времени испустил он дух.

Погребли его, как и подобает славному королю. Весь двор погрузился в скорбь, леди Игрейна и бароны оплакивали своего почившего повелителя. Англия осталась без правителя, и потянулись долгие годы безвластия. Чужеземные захватчики угрожали ее границам, а честолюбивые лорды сеяли смуту внутри страны. Многие бароны собирали армии и пытались захватить английский трон. Не было ни мира, ни покоя в державе. Ни один человек не чувствовал себя в безопасности, ибо в те времена попирались все законы, как Божеские, так и человеческие. Видя такое дело, Мерлин пришел к архиепископу Кентерберийскому и посоветовал бросить клич среди лордов и славных рыцарей — дабы все они под страхом отлучения от церкви собрались в Лондоне в канун Рождества. Маг верил, что в эту священную ночь Господь даст чудесный знак и укажет, кому же править несчастным королевством. Внял мудрому совету Мерлина архиепископ и разослал вестников по всем городам и весям. Многие лорды и рыцари откликнулись на зов и загодя явились в Лондон — чтобы успеть получить отпущение грехов и с чистым сердцем вознести молитву Господу нашему Богу.

И вот на рассвете собрались они в самом большом храме столицы, скорее всего в соборе Святого Павла, и стали молиться. Когда же завершилась заутреня и ранняя обедня, вышли они на церковный двор и подивились. Воистину Господь явил им чудо: перед главным престолом воздвиглась большая глыба мрамора, увенчанная стальной наковальней, а из наковальни торчал обнаженный меч. Выполненная золотыми буквами надпись гласила:

КТО ВЫТАЩИТ СЕЙ МЕЧ ИЗ НАКОВАЛЬНИ, ТОТ И СТАНЕТ ПО ПРАВУ РОЖДЕНИЯ ЗАКОННЫМ ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМЛИ АНГЛИЙСКОЙ

Доложили об этой диковине архиепископу, а тот велел всем вернуться в церковь и продолжить молитву.

— И пусть никто не смеет прикасаться к чудесному мечу до окончания торжественной обедни!

Так и сделали. Когда же церковная служба завершилась, все лорды вновь собрались вокруг камня и стали пробовать вытащить меч из наковальни. Многие пытались, но никто не преуспел в этом занятии.

— Нет среди вас человека, которому предназначено совершить сей подвиг, — заключил архиепископ. — Однако не сомневайтесь. Господь позаботится о том, чтобы он проявил себя. До той же поры надобно нам оберегать чудесный меч.

И распорядился он, чтобы выставили возле камня охрану из десяти добрых рыцарей. А тем временем объявили по всей стране, что любой человек может приехать и попытать счастья с заколдованным мечом. С этой целью архиепископ затеял большой рыцарский турнир, дабы собрать как можно больше достойных рыцарей и благородных лордов. И назначил он турнир на новогодний день, ибо полагал, что именно в ту пору Бог, скорее всего, явит Свою волю.

И вот настал день Нового года. После праздничной службы рыцари и бароны собрались на ристалище, чтобы принять участие в поединке. Вооруженные копьями всадники мчались навстречу друг другу, пытаясь выбить противника из седла. В то время это была очень популярная воинская забава, которая позволяла баронам не только оттачивать свои навыки, но и снискать славу и почет. Рыцари состязались в искусстве верховой езды, а также в умении обращаться со щитом и мечом. Прибывали все новые поединщики, и скоро их стало так много, что на поле завязалась всеобщая схватка.

Сэр Эктор, который владел обширными земельными угодьями в окрестностях Лондона, тоже намеревался принять участие в турнире. Вместе с ним приехал его сын — юный сэр Кэй, который только недавно, на день Всех Святых, был посвящен в рыцари. Их сопровождал и Артур, который с младенчества воспитывался в доме Экторов и приходился сэру Кэю молочным братом. Они уже подъезжали к ристалищу, когда Кэй внезапно обнаружил, что забыл свой меч на постоялом дворе. Он обратился к Артуру с просьбой съездить и привезти оружие.

Тот с готовностью согласился и что было мочи поскакал за мечом. Однако, прибыв на место, он обнаружил, что постоялый двор заперт, а все ушли поглазеть на турнир.

Рассердился Артур и сказал сам себе:

— Раз так, поскачу-ка я на церковный двор и возьму тот меч, что торчит из камня. Не могу же я допустить, чтобы мой брат сэр Кэй остался в такой день без меча!

Вернувшись к собору, юноша спешился, привязал коня к ограде и направился к заветному мечу. Рыцари-охранники отсутствовали, поскольку тоже решили принять участие в состязаниях. Артур беспрепятственно прошел к камню, взялся за рукоятку меча и с легкостью выдернул его из наковальни. После чего поспешил к брату и вручил ему обретенный меч.

Взглянул сэр Кэй и обмер: он-то сразу признал заколдованный меч, который торчал из камня. Бросился он к отцу с такими словами:

— Смотрите, сэр! У меня в руках тот самый меч из камня! А значит, быть мне королем над всей Англией.

Однако сэр Эктор не разделял его восторга. Повел он обоих юношей в храм и там устроил дознание: каким образом меч попал к его сыну? Не стал запираться сэр Кэй в святых стенах и сразу же признался, что получил меч от брата.

— Ну, а теперь ты сознавайся, откуда взял сей меч? — обратился сэр Эктор к Артуру.

Тот и рассказал все: как вернулся за мечом на постоялый двор и как не смог попасть внутрь.

— Горько мне стало, что мой брат не сможет выступать на турнире. А посему я пришел сюда и взял для него меч из камня.

— А где же находились рыцари, призванные охранять камень?

— Не знаю, сэр. Поблизости никого не было.

Помолчал сэр Эктор в задумчивости, а после изрек:

— По всему выходит, что быть тебе королем над этой землей.

— С какой это стати? — удивился Артур. — Почему вы так решили?

— А потому, милорд, что такова Божья воля, — пояснил сэр Эктор. — Тот человек, которому удастся извлечь меч из камня, и является законным правителем Англии. Пойдем-ка на то место, я хочу собственными глазами увидеть, как вы это делаете.

— Нет ничего проще, — сказал Артур и с этими словами вложил меч обратно в наковальню.

Сэр Эктор попробовал вытащить меч и не смог. Тогда он велел попытать счастья сэру Кэю. Тот старался изо всех сил, но без видимого результата.

— Теперь ваша очередь, — сказал сэр Эктор Артуру. — Тяните!

— Пожалуйста, — ответил юноша и с легкостью извлек меч.

Тут сэр Эктор, а с ним и его сын преклонили колени.

— Эй! Что вы делаете? — вскричал Артур. — Негоже, чтобы мой дорогой отец и мой брат стояли предо мною на коленях!

— Настало время, милорд Артур, во всем признаться, — торжественно заявил сэр Эктор. — Дело в том, что я не отец вам и даже не кровный родственник. Сдается мне, что вы гораздо знатнее меня родом.

И он без утайки рассказал Артуру, как много лет назад призвал его к себе король Утер и вручил дитя на воспитание. Упомянул и об участии волшебника Мерлина в этом деле.

Опечалился Артур при этих известиях. Грустно ему было узнать, что сэр Эктор не родной его отец. А еще больше он огорчился, услышав такие слова:

— Будете ли вы мне милостивым господином, сир?

— Да как же иначе? — возмутился юноша. — Ведь я всем обязан вам и вашей жене, моей доброй матери. Она заботилась обо мне как о своем собственном ребенке. И если уж, как вы говорите, мне суждено стать королем, то можете просить меня о чем угодно. Клянусь, что исполню любое ваше желание!

— Милорд, я попросил бы вас только об одном: чтоб вы сделали сэра Кэя, вашего молочного брата, сенешалем и распорядителем ваших земель.

Артур с радостью согласился и поклялся честью, что пока он жив, эта должность никому другому не достанется.

Отправились они втроем к архиепископу и рассказали, как все было. Подивился архиепископ Кентерберийский и снова велел всем баронам испытать судьбу: попытаться извлечь меч из камня. И снова никому это не удалось, за исключением Артура.

И возроптали многие лорды. Стали говорить, что позор это будет великий для державы, коли во главе ее встанет желторотый юнец непонятного происхождения. И решено было пока ничего не предпринимать, а вновь встретиться на Сретение Господне. До той же поры разбили шатер над камнем и оставили десять доблестных рыцарей посменно нести круглосуточную стражу.

На Сретение собралось еще больше народу. И снова бароны один за другим пытались достать меч, но все потерпели неудачу. Артур же, как и прежде, без труда справился с задачей. Пуще прежнего разгневались бароны и условились отложить решение до великого праздника Пасхи. Но и на Пасху все повторилось: один только Артур сумел вытащить меч из наковальни. Никак не желали могущественные лорды признать его своим королем и уговорили они архиепископа Кентерберийского подождать до Троицына дня. И столь велика была их злоба, что почувствовал архиепископ: жизнь юноши в опасности. Тогда по совету мудрого Мерлина собрал он верных рыцарей из окружения Утера Пендрагона — тех, кого король любил больше других. Среди них оказались сэр Бодуин Бретонский, сэр Кэйнес, сэр Ульфиус, сэр Брастиас, а также многие другие. И поручено им было до самой Троицы денно и нощно находиться при Артуре, дабы ничего худого не случилось с будущим повелителем.

И вот настал славный праздник Пятидесятницы. При огромном стечении народа многие мужи различных сословий пытались вытащить волшебный меч из наковальни, но ни один из них не преуспел. Тогда подошел к камню Артур и при всем честном народе достал меч из наковальни. И поднял его над головой и держал его так, чтоб всем было видно. И простые люди стали громко кричать:

— Хотим, чтобы Артур был нашим королем! Довольно отсрочек! Да будет так по воле Божией! А ежели кто воспротивится, то смерть ему неминуемая!

Тут уж все — и бедные, и богатые — пали на колени и просили прощения зато, что медлили так долго. Простил их Артур великодушно и пошел с мечом к главному престолу, где стоял архиепископ Кентерберийский. Тот принял меч из его рук и коснулся им плеча Артурова и произвел его в рыцари. После чего Артур поклялся всем собравшимся, что будет добрым королем, честным и справедливым, и станет служить отечеству до конца дней своих.

Тогда приблизились к нему лорды, которые получили земли и титулы от короны, и воздали Артуру надлежащие почести. А затем допустили к Артуру всех тех, кто претерпел обиды и несправедливости в период безвластия, воспоследовавший за смертью отца его, Утера Пендрагона. Шли чередой рыцари, дамы и джентльмены — униженные, разоренные, и каждый жаловался на свою беду. Много неприятного узнал новоявленный король: о замках и владениях, отнятых по праву сильного, об убийствах и грабежах, чинимых в отсутствие законной власти. Всех выслушал Артур и повелел, чтобы имущество и земли были возвращены истинным владельцам.

После того как справедливость была восстановлена, начал король распределять посты и должности между самыми достойными из рыцарей. Сэра Кэя назначил он сенешалем всей Англии, а сэра Бодуина Бретонского сделал коннетаблем. Сэр Ульфиус стал гофмейстером королевского двора, а сэр Брастиас — хранителем северных пределов государства, где шла непрерывная борьба с врагами Англии. По прошествии нескольких лет король Артур превратился в могущественного государя. Он одолел врагов на Севере, захватил Шотландию, Уэльс и другие части острова, где проживали его неприятели.

Установив мир и порядок в стране, король перебрался со своими рыцарями в Уэльс и объявил о своем намерении официально короноваться в древнем городе Карлионе. Праздник был назначен на Троицын день, и начались грандиозные приготовления к великому пиру для всех королевских подданных.

Многие могущественные лорды прибыли со своими вассалами на празднество. Король Лот, повелитель Лотиана и Оркнеев, привел с собой пятьсот рыцарей. Король Шотландии, совсем еще молодой человек, приехал в сопровождении шести сотен рыцарей. Да и король Карадоса не ударил в грязь лицом — привел пять сотен. И наконец, прибыл еще один лорд, который именовался Король-с-Сотней-Рыцарей: воинов, действительно, у него была всего одна сотня, но зато превосходно экипированная и вооруженная.

Артур с удовольствием взирал на собравшихся гостей. В простоте своей полагал он, что прибыли они поприсутствовать на его коронации и воздать ему великие почести. На радостях послал он им богатые дары, но короли и рыцари подарков не приняли, а посланцев прогнали с оскорблениями. Сказали, что невместно им принимать дары от худородного юнца, у которого еще и борода не выросла. И повелели передать, что они и сами готовы его одарить — за тем и приехали! — хорошим ударом меча и беспощадной войной. Ибо невыносимо им думать, что у такой великой державы будет столь ничтожный правитель.

Получив дерзкий ответ, король Артур понял, что на близкий мир рассчитывать не приходится. И собрал он верных рыцарей и стал держать с ними совет, что делать. Решено было, что возьмет он с собой пять сотен храбрых рыцарей и до поры до времени укроется в крепкой башне.

Осадили ту башню мятежные лорды, но взять не сумели, ибо укреплена она была изрядно, да и припасов у Артура хватало.

На пятнадцатый день приехал в Карлион волшебник Мерлин. Обрадовались ему мятежники, ибо почитали за мудрого человека и доверяли его мнению. И стали приступать с вопросами: по какой такой причине должны они терпеть этого мальчишку в качестве короля Англии?

Усмехнулся Мерлин, предвкушая их удивление (уж очень ему нравилось обескураживать людей), и отвечал:

— Есть такая причина, милорды, и весьма веская! Дело в том, что этот, как вы изволили выразиться, мальчишка — единственный сын короля Утера Пендрагона. А матерью его была миледи Игрейна, весьма знатная дама, в прошлом жена герцога Тинтагельского. Неужто вы и сейчас посчитаете Артура недостойным править Англией?

— Так он, должно быть, незаконный сын! — закричали бароны. — А коли так, нет у него прав на престол!

— Ошибаетесь, милорды, — возразил Мерлин. — Артур был зачат королем через три часа после гибели герцога. А уже спустя двенадцать дней Утер женился на леди Игрейне и сделал ее своей королевой. Так что Артур родился в законном браке и никак не является бастардом. И запомните, благородные сэры! Не стоит вам идти против Артура. Кто бы и что бы ему ни противостояло, он все равно добьется своего: сокрушит всех врагов и станет править над Англией, Ирландией и Уэльсом, а также над Шотландией и прочими королевствами, названия которых я сейчас уже и не вспомню.

Услышав такие речи, многие лорды призадумались и готовы были пойти на мировую. Однако иные, в том числе король Лот, стали потешаться над Мерлином, называя его мошенником и шарлатаном. В конце концов решили: так уж и быть, выслушают они Артура — если он, конечно, не убоится выйти с ними на встречу.

После этого поспешил Мерлин в башню, пересказал все Артуру и так его напутствовал:

— Ничего не бойтесь, милорд! Выходите к своим врагам и говорите с ними, как король и повелитель. Не оглядывайтесь на них, поступайте по своему усмотрению. Ибо самой судьбой предписано вам править над ними — хотят они того или нет.

Приободрился Артур и смело вышел из башни. А чтобы охраниться от возможного предательства, надел он под одежду кольчугу двойного плетения. И сопровождали его епископ Кентерберийский, а также самые храбрые и умелые рыцари — сэр Бодуин Бретонский, сэр Кэй и сэр Брастиас.

Встретился он с мятежными лордами, и много горячих слов было сказано на той встрече как с одной, так и с другой стороны. Артур твердо стоял на своем: он будет королем по праву, и недовольным придется смириться. Когда разгневанные лорды собрались уходить, Артур их не удерживал, лишь насмешливо бросил вдогонку: «Берегитесь, милорды!» Те тоже, в свою очередь, посоветовали ему остерегаться. На том и расстались. Артур с рыцарями вернулся в башню и, вооружившись, стал ждать нападения.

А рассерженные бароны снова встретились с Мерлином.

— К чему противиться неизбежному? — стал увещевать их маг. — Гораздо умнее будет покориться Артуру. Он ведь все равно одержит верх, будь вас хоть в десять раз больше.

— Не трать слов понапрасну! — отвечал ему король Лот. — Не такие мы люди, чтобы убояться какого-то обманщика и толкователя снов.

Пожал плечами Мерлин и исчез — перенесся в башню, где затворился Артур. И посоветовал королю немедленно напасть на мятежников, пока слабы они и разобщены во мнениях. Совет был хорош, и Артур в очередной раз убедился в правоте волшебника, когда двести лучших рыцарей покинули своих лордов и перешли на его сторону.

— Отправляйтесь на бой, милорд, — сказал Мерлин, — но не пользуйтесь чудодейственным мечом, который вы извлекли из камня. Пускайте его в ход только в случае крайней нужды.

И вот Артур со своими людьми выехал из башни и со всей мощью обрушился на врагов. Вихрем ворвался он в неприятельский лагерь во главе отряда и разил непокорных лордов налево и направо. При виде бранных подвигов короля рыцари его воспряли духом и, уверовав в победу, сражались с удвоенной силой.

Некоторые из мятежников зашли в тыл Артуру. И окружили они королевский отряд и попытались изменить ход битвы. Но Артур развернул своего коня и бросился на врагов. Бесстрашно сражался он в самой гуще схватки, пока не убили под ним коня. Увидев это, коварный Лот кинулся на него с мечом и поверг наземь. Однако четыре верных рыцаря поспешили на помощь королю и привели ему свежую лошадь. И вот тогда понял Артур, что миг настал, и вытащил свой волшебный меч. Клинок его блистал ярче солнца и ослеплял врагов. Паника возникла в их рядах, и обратились они в бегство. Король же Артур гнал их, как зайцев, и убивал на полном скаку.

Тут поднялся простой люд Карлиона и тоже вступил в битву на стороне короля. Вооруженные дубинками горожане стаскивали рыцарей с коней и забивали их до смерти. Поняли мятежники, что сражение проиграно, и решили отступать. Сбились в кучу лорды, а оставшихся рыцарей поставили прикрывать их отступление. Тут появился на поле боя Мерлин и посоветовал Артуру не преследовать бежавших, ибо его войско тоже понесло большие потери.

Внял совету Артур и расположился на отдых со своим воинством. Устроил он пир для рыцарей, после чего вернулся в Лондон и созвал верных соратников на военный совет. Очень его беспокоило положение дел в королевстве, ведь Мерлин предсказал, что шестерка мятежных лордов не оставит своих замыслов: они и впредь будут нарушать границы и совершать набеги на английские земли. Памятуя о том, король Артур обратился к лордам за советом. Но те сказали, что не их дело давать королю советы. Все, что они могут ему предложить — это свою силу и верность.

Поблагодарил их Артур за преданность и так сказал баронам:

— Тогда заклинаю вас, во имя любви к своему королю и отечеству, обратиться за помощью к Мерлину. Это мудрый человек, который владеет магией и различными тайными приемами. Он уже многое сделал для Англии и для меня лично. Не откажет и на сей раз. Поговорите с ним и спросите, как нам лучше поступить в нашем непростом положении.

Согласились бароны и, дождавшись Мерлина, стали просить у него совета.

— Я скажу вам, коли просите, — ответствовал волшебник. — Задача ваша непростая, ибо предстоит вам сражаться с самыми сильными и умелыми бойцами во всем белом свете. Более того, ведомо мне, что они привлекли на свою сторону еще четырех лордов и одного могущественного герцога. Если Артур не изыщет подмоги на стороне, то проиграет войну. С теми рыцарями, что сейчас есть в королевстве, мы потерпим поражение. А король наш, скорее всего, будет убит.

— Так что же нам тогда делать? — спросили опечаленные бароны. — Неужто нет средства от этой беды?

— Вот что я вам посоветую, благородные сэры, — сказал Мерлин. — Во Франции, на том берегу Канала, живут два брата по имени король Бан из Бенвика и король Борс Галльский. Оба они добрые рыцари и войском владеют немалым. Сейчас они ведут войну против некоего короля Клаудаса. Король сей располагает несметными богатствами, так что может нанимать неограниченное число воинов и использовать их в борьбе против братьев. Одним им не выстоять. Посему вот что я предлагаю. Пусть наш король отправит двух надежных рыцарей с письмом к королям Бану и Борсу. В послании том он попросит помощи против своих врагов, а взамен пообещает поддержать их в войне против Клаудаса. Как вам, милорды, такое предложение?

— Это видится мудрым советом, — отвечал за всех Артур.

Выбрал он в качестве посланцев сэра Ульфиуса и сэра Брастиаса и отправил с ними письма к королю Бану и королю Борсу. Рыцари изрядно снарядились в дорогу, сели на добрых коней и вскоре достигли Канала. Переправившись, они поскакали дальше в направлении города Бенвик. Но по пути повстречали они восьмерых рыцарей, которые отказали им в проезде. Сэр Ульфиус и сэр Брастиас стали просить, чтобы их пропустили, ибо едут они с важной миссией — везут послание от английского короля к королям Бану и Борсу.

— Ах так! — сказали рыцари. — Тогда мы тем более вас задержим и отвезем к нашему повелителю королю Клаудасу.

И с этими словами двое наставили копья на сэра Ульфиуса и сэра Брастиаса. Но те были опытными воинами и не испугались внезапной атаки. Загородились они прочными щитами, выставили копья вперед и поскакали навстречу противникам. Сшиблись рыцари посреди дороги, сломались копья у воинов Клаудаса, и двое из них свалились из седел наземь. А посланники Артура поспешили своим путем дальше. Однако оставшиеся шесть рыцарей кинулись за ними в погоню. Подстерегли они беглецов в том месте, где дорога сужалась, и вновь напали с копьями наперевес. В результате еще двое рыцарей разделили несчастливую судьбу своих товарищей. Их тоже вышибли из седел и оставили лежать беспомощными на земле. И еще дважды воины Клаудаса пытались остановить сэра Ульфиуса и сэра Брастиаса, но всякий раз терпели поражение. Все они получили ранения и вынуждены были прекратить преследование. А посланцы короля Артура благополучно добрались до Бенвика и стали спрашивать, как им отыскать короля Бана и короля Борса. Когда сведения об этом дошли до королей, то выслали они навстречу иноземным гонцам двух достойнейших рыцарей — сэра Лионса Палернского и сэра Фарианса. Те расспросили посланников и узнали, что прибыли они от короля Артура Английского. Обрадовались рыцари и поспешили препроводить гостей во дворец. Короли Бан и Борс глубоко почитали короля Артура, а посему оказали его посланцам самый радушный прием. Сэр Ульфиус и сэр Брастиас поцеловали письма, которые везли, и передали их адресатам. Прочли те письма короли и сильно возрадовались. Они уверили послов, что окажут требуемую помощь, а затем пригласили Ульфиуса и Брастиаса отдохнуть после долгой дороги. За пиршественным столом гонцы рассказали о своих приключениях, упомянули и о схватке с рыцарями короля Клаудаса.

— А, так, значит, вам тоже докучали эти разбойники! — воскликнули Бан и Борс, рассмеявшись. — Жаль, нас не оказалось поблизости. Иначе бы они столь легко не отделались.

Так они беседовали с благородными посланниками короля Артура, а под конец преподнесли им столько подарков, что те едва смогли унести.

Что же касается ответа на послание, то Бан и Борс велели передать английскому королю — на словах и на бумаге, — что они незамедлительно явятся на помощь и приведут с собой такое войско, какое только смогут собрать. Гонцы пустились в обратный путь и без всяких помех добрались до родных краев. Узнав о результатах их поездки, король Артур очень обрадовался и спросил, когда же ждать ему славных заморских рыцарей.

— Сэр, — отвечали посланцы, — они обещали приехать ко дню Всех Святых.

По такому поводу решил король закатить праздничный пир и разослал гонцов во все концы страны, приглашая благородных лордов на рыцарский турнир и прочие увеселения.

К назначенному дню появились два короля из-за моря и привели с собой триста рыцарей в полном воинском облачении. Им устроили достойный прием: сам король Артур встречал гостей в десяти милях от Лондона и с великой пышностью препроводил их в столицу.

И вот настал день Всех Святых. В огромном зале был накрыт богатый стол, во главе которого восседали все три короля. Распоряжались на том пиру сэр Кэй-сенешаль, сэр Лукан-дворецкий и сэр Грифлет, в чьем ведении находились королевские слуги. Окончив пировать, встали гости из-за праздничного стола, смыли с рук остатки жира и вышли на ристалище, где их уже поджидали семьсот конных рыцарей, желавших принять участие в состязаниях. Три короля, а с ними архиепископ Кентерберийский и сэр Эктор, отец Кэя, заняли свои места под златотканым навесом. Вокруг них расположились благородные дамы, пожелавшие наблюдать за турниром.

Все участники поделились на два лагеря: с одной стороны рыцари Галлии и Бенвика, а с другой — артуровские воины. Поединщики стояли, укрывшись за щитами, выставив копья вперед, и дожидались своей очереди выступить. Открывал состязание сэр Грифлет, а против него выехал французский рыцарь сэр Ладинас. Разогнались они и сшиблись с такой силой, что шиты их разлетелись на кусочки. Сами же всадники вместе с конями рухнули наземь и так долго лежали недвижимые, что их уж посчитали мертвыми. Увидев своего друга на земле, сэр Лукан ринулся с мечом на французских рыцарей и стал один сражаться сразу с несколькими. Тут и сэр Кэй подоспел с пятью английскими рыцарями, и вместе уложили они шестерых соперников. Сэр Кэй в тот день вообще являл чудеса храбрости на ратном поле. Он сражался с такой ловкостью и умением, что затмил всех прочих участников состязания. С ним соперничали два французских рыцаря — сэр Ладинас и сэр Грациан, которые тоже снискали немало похвал. Но вот выехал против Кэя сэр Плацидас, добрый рыцарь, и поверг его наземь. Увидев такое дело, рассвирепел сэр Грифлет и с такой силой налетел на обидчика, что опрокинул его навзничь. И пятеро рыцарей, что были с сэром Кэем, решили отомстить за товарища: избрали они каждый по французскому рыцарю и сбросили их с лошадей.

Заметил король Артур, а также и его гости, короли Бан и Борс, что гнев и ярость нарастают как с одной стороны, так и с другой. Поняли они, что пора прекращать турнир, ибо рыцарские состязания с минуты на минуту грозили перерасти в нешуточную войну. Выскочили они из-под своего златотканого навеса, оседлали низкорослых лошадок и поскакали на ристалище, дабы обуздать излишний пыл своих рыцарей. Здесь они повелели остановить сражение и расходиться всем по домам. Потребовалось какое-то время, чтобы поединщики умерили свой гнев и повиновались королям. Но в конце концов все сложили оружие, сняли латы и отправились к вечерне. После службы умиротворенные рыцари приступили к ужину.

Вечером все вышли в сад, и три короля объявили победителей турнира. Они вручили награды сэру Кэю, сэру Лукану-дворецкому, и юному Грифлету. По окончании церемонии короли собрались на военный совет, пригласив на него сэра Ульфиуса, сэра Брастиаса и волшебника Мерлина. Начали они было обсуждать предстоящую войну, но почувствовали себя утомленными и разошлись по своим опочивальням. Наутро же, отстояв обедню, снова вернулись к прерванному обсуждению. Много было высказано мнений на том совете — как лучше поступить союзникам, чтобы одолеть общего врага, — и в итоге выработали они план действий. Решили, что Мерлин вместе с сэром Грацианом и сэром Плацидасом отправятся во Францию. Рыцари будут защищать королевства Бана и Борса и править ими. А Мерлину предстояло собрать армию для короля Артура и переправить ее через Канал. В качестве верительных грамот Бан и Борс вручили им свои перстни с королевской печатью.

Итак, прибыли они во Францию, в славный город Бенвик, и предъявили народу королевские перстни. Горожане рады были получить известия от своих правителей, узнать, что те живы и здоровы.

Мерлин же именем короля призвал всех боеспособных мужчин вооружиться и подготовиться к путешествию за море. Французы охотно откликнулись на призыв: не менее пятнадцати тысяч воинов, пеших и конных, собралось на морском берегу. И все они принесли с собой оружие и припасы в дорогу. Мерлин отобрал из них десять тысяч всадников, а остальных отослал к Грациану и Плацидасу — оборонять страну от коварного короля Клаудаса.

После этого волшебник погрузил свое войско на подготовленные корабли и благополучно пересек Канал, высадившись в Дувре. Отсюда всадники двинулись на север, причем Мерлин вел их лесными дорогами и потайными тропами. Добрались они до Бедгрейнского леса и расположились лагерем в укромной лощине. Отдав необходимые распоряжения, волшебник на время покинул свою дружину и поспешил к королю Артуру и его соратникам, Бану и Борсу. Поведал он королям о десятитысячной армии, которая ждет их во всеоружии в Бедгрейнском лесу. Возрадовались короли такой подмоге, но и сильно удивились: как мог один человек так много совершить за столь короткий срок? Сошлись на том, что это подлинное чудо.

Артур собрал собственное воинство числом двадцать тысяч человек и выступил в поход. А чтобы враги не проведали о его передвижении, выслал вперед отряд и повелел задерживать всех подозрительных лиц, не имеющих при себе особого королевского знака. Армия шла день и ночь, не останавливаясь на отдых, и в конце концов достигла Бедгрейнского леса. Короли отыскали потаенную лощину и убедились, что Мерлин не обманул: там их и впрямь ждало пополнение — хорошо вооруженное и обеспеченное всем необходимым.

А лорды с Севера все не могли забыть своего поражения в Карлионе и готовили отмщение. Шестерка мятежных баронов переманила к себе еще пятерых. Образовали они союз и торжественно поклялись, что не успокоятся, пока не сживут со света короля Артура.

Стали они собирать воинство. Герцог Камбенет вызвался поставить пять тысяч воинов. Король Брандегорис тоже пообещал привести пять тысяч, а король Кларивус Нортумберлендский — три тысячи человек. Молодой Король-с-Сотней-Рыцарей собрал четыре тысячи всадников, король Уриенс из Гоора — шесть тысяч, а король Крадилмент — пять тысяч. Такое же количество воинов обязались привести король Нантрес и король Карадос. От них не отставал и король Ангвисанс Ирландский — он тоже пообещал привести пять тысяч верхами. Так что войско образовалось немалое: пятьдесят тысяч конных рыцарей в полном вооружении и десять тысяч пеших воинов. Вся эта толпа устремилась на юг, а впереди себя выслали еще всадников-лазутчиков. Неподалеку от Бедгрейнского леса наткнулись они на замок и обложили его. Чтоб держать осаду, оставили небольшой отряд, а сами двинулись дальше — туда, где стоял лагерем король Артур.

Тем временем дозор Артура захватил в плен северных шпионов и вынудил признаться, каким путем движется основная армия. Сообщили о том королю, и послал он людей — чтобы жгли и разоряли местность на пути неприятеля, не оставляя пропитания ни воинам, ни их лошадям.

И случилось так, что Королю-с-Сотней-Рыцарей привиделся чудесный сон, который он и пересказал всем остальным. Снилось ему, будто подул над землей страшный ветер, и разрушал этот ветер все на своем пути — и замки крепкие, и целые города. А вслед за ветром нахлынула вода высокая и смыла то, что еще оставалось. Подумали лорды, погадали и сошлись на том, что сон не простой: предвещает он великую и решающую битву.

От исхода этой битвы зависело, что будет дальше с Англией. Либо придет к власти Артур, и тогда во всем королевстве воцарятся мир и порядок. Либо же будут править честолюбивые лорды, а значит, мрак и хаос, обрушившиеся на страну после смерти Утера Пендрагона, продлятся далее.

Король Артур понимал, что в открытом сражении ему не одолеть столь многочисленного противника. А потому позвал своих соратников, королей из Франции, и стал держать военный совет. Мерлин тоже присутствовал на том совещании и научил, как надо поступить. Поскольку лазутчики заблаговременно сообщили о пути следования северной армии и предполагаемом месте ее ночного стана, волшебник предложил незамедлительно атаковать врага. Ибо внезапность нападения даст дополнительные шансы небольшому войску Артура.

Так и сделали. Ночью король Артур, а также Бан и Борс выехали с небольшим отрядом надежных рыцарей и около полуночи обрушились на спящий лагерь. Однако дозорные заметили их и успели подать сигнал тревоги. Пока воины Артура крушили неприятельские шатры и рубили сонных врагов, одиннадцать лордов — все храбрые и бывалые воины — успели вооружиться и сесть на коней. Несмотря на ночной переполох, им удалось собрать свое войско и дать достойный отпор нападавшим. До самого рассвета шел жаркий бой. Десять тысяч добрых воинов потеряли северные короли, однако пятьдесят тысяч у них еще осталось. И стали они теснить короля Артура, и пришлось ему отступить, чтобы дать отдых своим рыцарям и обдумать дальнейшие планы.

И сказал тогда Мерлин:

— Настало время использовать свежую армию, которую мы держим в резерве. Пусть Бан и Борс возьмут эти десять тысяч воинов и устроят засаду на опушке леса. Да смотрите, сидите тихо, дабы враг раньше времени вас не обнаружил. А король Артур, напротив, пусть выступает со своим войском открыто. Как увидят северяне, что у него всего двадцать тысяч рыцарей — против их пятидесяти, — так осмелеют и двинутся навстречу. Наша задача — заманить их в узкий проход, где численное превосходство армии уже не имеет такого значения.

Все три короля одобрили предложенный план и приступили к его выполнению.

На рассвете, когда обе враждующие армии уже могли разглядеть друг друга, Артур выехал со своими людьми на дорогу. Северные лорды были приятно удивлены, увидев, сколь малочисленное войско им противостоит. И тут Ульфиус и Брастиас повели в нападение три тысячи человек. Яростно они обрушились на северное воинство и разили его налево и направо, нанося серьезный урон врагу. Когда одиннадцать лордов узрели столь плачевную картину, устыдились они и затеяли ответную атаку.

Под сэром Ульфиусом убили лошадь, но он прикрылся щитом и продолжал сражаться пешим. Герцог Эстанс Камбенетский намеревался убить сэра Ульфиуса, но сэр Брастиас увидел, что его друг попал в беду, и кинулся ему на выручку. Вихрем налетел он на сэра Эстанса. Столкнулись они с такой силой, что кони их упали с перебитыми ногами, а с ними рухнули наземь и оба всадника. Тут подоспел сэр Кэй с шестью рыцарями. И сражались они яростно против одиннадцати лордов, пока сэр Грифлет и Лукан-дворецкий не остались без лошадей. К тому времени общая битва распалась на ряд беспорядочных схваток: каждый из рыцарей избрал себе противника и сражался как мог.

Сэр Кэй увидел, что пеший Грифлет едва отбивается. Вышиб он из седла короля Нантреса и привел его лошадь Грифлету. Затем сэр Кэй устремился на короля Лота и жестоко поразил его своим копьем. Не стерпел такого Король-с-Сотней-Рыцарей и вмешался в схватку. Метким ударом сбил он сэра Кэя на землю, а коня его отдал королю Лоту.

Вот так и развивалось сражение: каждый рыцарь считал своим долгом помочь страждущим товарищам, а в особенности тем, кто лишился коня. Ибо известно, что оставшийся без коня рыцарь становится вдвойне уязвимым из-за тяжести своего обмундирования. Обе стороны являли чудеса военного искусства, и никто не мог взять верх в той битве. Грифлет увидел, что его товарищи сэр Кэй и сэр Лукан остались пешими, и поспешил им на помощь. Своим мощным копьем поразил он сэра Пиннеля и отдал его лошадь сэру Кэю. Сражение продолжалось, и многие рыцари лишились своих коней. Разгневались одиннадцать лордов, ибо увидели, что их многочисленная армия несет тяжелые потери убитыми и ранеными и никак не может одолеть врага.

Что касается короля Артура, то он сражался в самой гуще сечи, и лик его был ужасен. Заметил он, что великая опасность угрожает сэру Ульфиусу и сэру Брастиасу: оказались те на земле вместе с ранеными конями и никак не могут выпутаться из стремян — того и гляди попадут под тяжелые копыта. Тогда Артур подобно льву налетел на рыцаря Крадилмента и поразил его копьем в левый бок. Перехватил он поводья и подвел скакуна к сэру Ульфиусу.

— Возьми этого коня, мой старый друг, — молвил Артур. — Сдается мне, что он тебе нужнее, чем кому бы то ни было.

— Благодарю вас, милорд, — ответил Ульфиус, вскочил на коня и с новыми силами ринулся в бой.

А король Артур продолжал сражаться и столько ратных подвигов совершил, что все вокруг только диву давались.

Но Король-с-Сотней-Рыцарей увидел, что Крадилмент остался пешим, и обратил свой гнев против сэра Эктора: сбросил он наземь старого рыцаря и забрал его коня. Какова же была ярость короля Артура, когда он увидел, что побежденный соперник скачет на лошади его приемного отца. Вновь налетел он на сэра Крадилмента и нанес ему такой удар мечом, что лезвие рассекло надвое и шлем, и щит, и вошло в конскую шею. Рухнули замертво и рыцарь, и конь его. А сэр Кэй тем временем сокрушил вражеского воина и раздобыл коня для своего отца.

Рядом же завязалась неравная схватка: Грифлет сражался одновременно с четырнадцатью рыцарями, пытаясь вызволить своего друга сэра Лукана-дворецкого, который лежал бездыханным под павшей лошадью. Увидел такое дело сэр Брастиас и кинулся к ним на выручку (благо к тому времени он уже снова был на коне). Ударил он одного из осаждавших по забралу, да так, что вышиб ему все зубы. После этого набросился он на второго нападавшего и отсек ему руку по локоть. Затем настала очередь третьего: тому удар пришелся по плечу, аккурат под латный воротник, и отлетела у него рука с плечом вместе. Так продолжал сражаться сэр Брастиас, и росла вокруг него куча тел, и земля пропиталась кровью, как дождевой водой. Поле боя оглашалось звоном мечей и звуками ударов копий о деревянные шиты. Лошадиное ржание смешивалось с человеческими криками: в них звучала и радость победителей, и горестные рыдания поверженных. Шум битвы плыл над долиной и отражался от окрестных холмов.

Короли Бан и Борс наблюдали за сражением из укрытия. С большим трудом удавалось им удерживать своих людей в строю, ибо воинами овладела сильнейшая жажда крови. Многие рыцари рвались в бой и проявляли признаки нетерпения.

На их глазах разворачивалась смертельная схватка, и не видно было конца той битве. Король Артур метался по всему полю, точно раненый лев: скакал взад и вперед, разил своим мечом налево и направо. За короткое время убил он двадцать вражеских рыцарей и так тяжело ранил короля Лота, что тот был вынужден покинуть поле брани. Рядом с Артуром доблестно бились сэр Кэй и Грифлет, мечом и копьем подтверждая свою репутацию славных воинов.

Тем временем сэр Ульфиус. Брастиас и сэр Эктор вступили в сражение с достойными противниками. Против них бились герцог Эстанс, Кларивус Нортумберлендский, Карадос и Король-с-Сотней-Рыцарей. Нелегкая выдалась схватка, но в конце концов рыцари Артура обратили врагов в бегство. Собрались мятежные лорды поодаль и стали советоваться, что же им делать. Король Лот был глубоко опечален тяжелыми потерями, которые несло его войско, и неопределенностью исхода сражения. И так сказал он своим товарищам:

— Напрасно ввязались мы в битву в таком неудобном месте. Надо срочно перестраиваться, пока не перебили нас здесь поодиночке. Давайте разделимся. Пусть пятеро из нас возьмут десять тысяч рыцарей и отойдут с ними на безопасные позиции. А остальные шесть лордов продолжат биться и постараются нанести как можно больший вред врагу. Затем, когда они устанут, мы подойдем со свежими силами и сменим уставших на поле боя. Думаю, это единственный наш шанс одолеть неприятеля.

Согласились бароны с таким планом. И отошли пятеро с поля боя, а остальные шесть вернулись биться и приложили все старания, дабы измотать и обескровить врага.

Короли Бан и Борс все стояли со своей армией в засаде. А отдельно затаился их передовой дозор — два славных рыцаря Лионе и Фарианс. И вот заметили они одного из вражеских королей по имени Идрис: ехал тот в одиночестве и очень усталый. Посчитали они, что добыча сама плывет им в руки, и вопреки приказу своих королей бросились на Идриса. Но король Ангвисанс заметил это. Кликнул он на помощь герцога Камбенета и вместе с группой других рыцарей окружил горячих французов. И, хотя те защищались отчаянно, но скоро оказались выбитыми из седел и сброшенными наземь.

Король Борс наблюдал за этой сценой из лесного укрытия и сильно негодовал по поводу неразумной запальчивости своих рыцарей. Но не мог он оставить товарищей в смертельной опасности. Собрал своих воинов и молнией метнулся им на помощь. А король Лот, разглядев герб на его щите, сразу узнал Борса и воскликнул:

— Да сохранит нас Господь! О други, неминуемая гибель грозит нам, ибо вижу я: вон там скачет один из сильнейших рыцарей во всем мире. Да не один, а с отрядом свежих воинов.

— Да кто же этот герой, о котором вы говорите? — спросил Король-с-Сотней-Рыцарей.

— Имя ему Борс, король Галльский! Появление его на поле брани чревато страшными бедами для нас! И как это случилось, что мы не ведали о его приезде?

— Наверное, это дело рук Мерлина, — предположил один из рыцарей.

Но сэр Карадос заявил в запале:

— Сколь бы ни был велик ваш король Борс, а я намереваюсь с ним сразиться! Вы же наблюдайте со стороны и в случае чего придите мне на подмогу.

С этими словами Карадос взял с собой верных рыцарей и двинулся навстречу французскому королю. Они ехали шагом, и лишь когда приблизились на расстояние полета стрелы, пустили коней во весь опор. Увидел их король Борс и повернулся к своему крестнику сэру Блеоберису, который вез его боевой штандарт.

— Вот сейчас мы и поглядим, как эти северные бритты управляются со своим оружием! — сказал он и подал сигнал к атаке.

Съехался король Борс с вражеским рыцарем и нанес ему удар копьем, да такой силы, что пронзил насквозь. После чего выхватил меч и стал крушить врагов налево и направо. При виде подобной доблести воины его тоже преисполнились отваги и бились отменно рядом со своим королем. Сэра Карадоса вышибли из седла, и лишь благодаря помощи соратников удалось ему избежать верной гибели.

А тут и король Бан со своими людьми выехал из засады. Узнал Лот его щит с зеленой и золотой полосой и горестно воскликнул:

— Ну вот, теперь-то мы точно погибли! Ибо вижу я там прославленного рыцаря, короля Бана из Бенвика. Нет на свете других столь доблестных братьев, как короли Бан и Борс! А посему самым мудрым будет для нас отступить немедленно, ибо в противном случае грозит нам неминуемая смерть.

Налетели Бан и Борс со своей десятитысячной армией и так потеснили резерв северного войска, что вынуждены были те снова вернуться на поле боя, хотя еще и не отдохнули. И много горьких слез пролил король Лот, видя, как один за другим погибают его добрые воины.

Теперь король Артур сражался плечом к плечу со своими союзниками, Баном и Борсом. И столь безжалостно они рубили и крушили неприятельское войско, что многие вражеские рыцари сочли за благо покинуть бранное поле и бежать без оглядки ради спасения собственной жизни.

Из всей северной армии лишь трое — короли Лот и Морганор, а также Король-с-Сотней-Рыцарей — сохранили присутствие духа и не дали разбежаться своим людям. Целый день они храбро бились, хоть и несли тяжелые потери. Увидел молодой Король-с-Сотней-Рыцарей, какой урон наносит им могучий король Бан, и решил любой ценой вывести его из строя. Сжал он покрепче копье в руке и поскакал на французского короля. Исхитрился молодой лорд и нанес своему противнику сильнейший удар по шлему. На мгновение замер король Бан, но затем потряс головой и пришел в себя. И такая обуяла его ярость, что бросился он стремглав за своим обидчиком. Нагнал Короля-с-Сотней-Рыцарей и мощным ударом меча рассек подставленный щит и стальную кольчугу. Повезло юному лорду, что удар пришелся вскользь, иначе тут бы ему и конец настал. А так меч обрушился на спину несчастного коня и застрял у того в хребтине.

Бан ненадолго остался безоружным, и Король-с-Сотней-Рыцарей этим воспользовался. Он поспешно высвободил ноги из стремян и пронзил мечом коня под Баном. Однако король Бан, опытный воин, успел соскочить с раненого коня и в прыжке выдернул свой застрявший меч. Ударил он молодого лорда с такой силой по шлему, что тот без чувств упал на землю. А битва тем временем продолжалась: сражались вокруг и конные рыцари, и пешие воины.

В пылу схватки увидел король Артур, что его соратник Бан остался пешим. Бьется французский король, точно разъяренный лев, и растет вокруг него гора мертвых тел, людских и конских. Никто из тех, до кого мог дотянуться Бан своим мечом, не оставался целым и невредимым. И подумал Артур: «Негоже, что такой славный рыцарь бьется как простой пехотинец!»

Артур и сам выглядел устрашающе — щит залит кровью, что даже герба не разглядеть; меч тоже заляпан кровью и мозгами убитых врагов. Огляделся король и увидел неподалеку чужого рыцаря на добром коне. Бросился Артур на него и так ударил по шлему, что проломил врагу голову. Взял тогда король его коня, привел к Бану и так сказал:

— Садитесь верхом, мой дорогой брат! Вы доблестно сражаетесь, любо-дорого поглядеть. Об одном сокрушаюсь — о тех ранах, что вы получили.

— Раны скоро заживут, — отвечал король Бан. — Они не помешают мне и дальше разить врагов. И надеюсь с Божьей помощью нанести им еще худший урон, чем они мне.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — сказал Артур. — Я наблюдал за вашими подвигами со стороны, но, к сожалению, не имел возможности раньше прийти на помощь.

На том они и разошлись, и каждый продолжал биться с врагом. В конце концов король Артур скомандовал приостановить сражение, поскольку заботился о воинах своих, которые уже ночь и два дня не отдыхали. Отвел он людей в лес, а затем за небольшую речку, и там они упали на мягкую траву и заснули крепким сном.

А на залитом кровью поле боя остались одиннадцать лордов. Собрались мятежники все вместе и пребывали в великой печали, ибо хоть они еще и не проиграли окончательно, но и до победы было им далеко.

Король же Артур обсуждал со своими советниками итоги битвы. Дивился он стойкости северных рыцарей, но и сердился на них без меры. Ведь и ему победа не давалась в руки.

Французские короли взывали к его благородству и так увещевали Артура:

— Не должно вам на них гневаться, сэр! Ведь они сражаются, как и подобает славным рыцарям.

— Клянусь моей верой, — говорил король Бан, — это храбрейшие из рыцарей, которых я когда-либо видел. И будь они на вашей стороне, о вас бы говорили, что ни у одного из королей нет таких преданных и доблестных соратников.

— Пусть так, — отвечал король Артур, — но нет в моем сердце любви к этим людям. Ведь они пришли сюда затем, чтобы погубить меня!

— То, что они ваши смертельные враги, нам хорошо известно, — сказали короли. — Да они того и не скрывают… Но все равно жаль, что столь славные рыцари сражаются на противной стороне.

А король Лот тем временем говорил своим товарищам по несчастью:

— Так мы не добьемся успеха, милорды. Ежели желаем переломить ход войны, то надобно нам изменить тактику. Вы только поглядите, сколько рыцарей мы уже потеряли — все вокруг завалено мертвыми телами. А причина мне видится в том, что слишком мы обременены пехотой. Уж больно медлительны пешие воины и уязвимы перед врагом. Вот и приходится нам то и дело их дожидаться или рисковать собственной жизнью, пытаясь их защитить. Будет лучше, если отошлем мы их в ближний лесок, пусть они там укроются в безопасности. Полагаю, благородный король Артур не станет тратить время на пехоту, ему и так дел хватает. Что же касается нас, всадников, то давайте-ка мы все соберемся вместе и будем стоять насмерть. Так и объявите своим людям, чтоб думать забыли об отступлении. Всякий, кто побежит, будет убит. Лучше уж нам казнить труса, чем через его трусость самим принять верную смерть. Что думаете о моем предложении, милорды? Хочу я, чтобы каждый высказал свое мнение.

— Истину вы говорите, сэр, — одобрил король Нантрес, а остальные бароны к нему присоединились.

И поклялись они держаться вместе и стоять до последнего. После того северные бароны занялись подготовкой к решающему бою: проверили конскую упряжь и начистили доспехи. Сели они на коней и, взяв новые копья на изготовку, так сидели, непоколебимые и неподвижные, точно гранитные скалы. Когда рассвело, короли Артур, Бан и Борс увидели эту картину и поневоле подивились их выдержке и рыцарской доблести.

И вот изготовились к бою сорок лучших воинов и, получив разрешение у Артура, выехали против северного войска. Пустили они лошадей галопом, намереваясь сломать вражеский строй. А лорды опустили свои копья и кололи всадников на полном скаку. И снова завязалась жестокая битва. Артур, Бан и Борс тоже присоединились к сражению и рубили вражеских рыцарей налево и направо. Все поле было усеяно мертвыми телами и залито кровью, так что кони то и дело оскальзывались и падали. В стане северных лордов царила железная дисциплина. Постепенно стали они теснить Артурово войско и в конце концов заставили снова удалиться за ту речку, откуда пришли.

Тут появился Мерлин на большом черном коне и так сказал королю Артуру:

— Доколе это будет продолжаться? Неужели тебе недостаточно! В начале битвы было против тебя трижды по двадцать тысяч людей, а сейчас хорошо, если пятнадцать тысяч осталось. Настало время трубить отбой, если не хочешь прогневить Бога.

И, видя нерешительность Артура, стал настаивать:

— Твои враги, мятежные лорды, поклялись костьми лечь на этом поле. И уж будь уверен, много душ они заберут с собой на тот свет. Смирись, Артур, сейчас тебе не победить. Ты можешь их только убить — ценой неимоверных потерь. Подумай, нужно ли тебе это. Умнее будет покинуть поле боя и отвести оставшееся войско на отдых. И чем скорее вы это сделаете, милорд, тем будет лучше. Да не забудьте одарить своих людей златом и серебром. Уж они-то это заслужили, ибо не припомню я другого случая, чтобы столь малочисленное войско выстояло против такого сильного противника. Сегодня нашим рыцарям довелось биться против лучших воинов в мире, так что никакая награда не будет для них чрезмерной.

— Правду говорит волшебник, — поддержали Мерлина короли Бан и Борс.

А тот продолжил:

— Можете спокойно возвращаться к своим делам. В ближайшие три года мятежные лорды вас не потревожат — это я вам обещаю. У них и самих забот будет полон рот. Они пока того не знают, но уже нависла над ними смертельная угроза. Стало мне известно, что сорокатысячное войско сарацин высадилось на северных берегах. Разоряют они их земли, грабят и убивают мирных жителей. Неверные уже опустошили местность в окрестностях Вандесборо, а теперь обложили и сам замок. Так что мятежникам некогда будет воевать с вами, им и дома дел хватит.

И добавил маг:

— Как соберете трофеи с ратного поля, отдайте их Бану и Борсу, дабы могли они достойно вознаградить французских рыцарей, что сражались за вас. Щедрость сия окупится сторицей: в следующий раз, когда вам понадобится помощь, иноземные воины охотно откликнутся. А своих рыцарей вы сможете наградить и позже.

— Благодарю за мудрый совет, — молвил Артур. — Я обязательно им воспользуюсь.

Пошли они на поле боя и нашли там множество ценных трофеев: кованые латы и мечи, украшенные драгоценными каменьями, кожаные седла и конскую сбрую — все, что некогда принадлежало павшим воинам. Взяли все это короли Бан и Борс и по своему усмотрению распределили между рыцарями.

А Мерлин распростился с героями и отправился в Нортумберленд, где жил известный летописец мастер Блэйз. Рассказал ему волшебник о великой битве, которой был свидетелем, сообщил о подвигах каждого из королей, а также их рыцарей. И мастер Блэйз все это подробно записал в своих хрониках — на память и в назидание грядущим поколениям. Так уж у них было заведено в Артуровы времена: Мерлин приносил все новости, касавшиеся королевского двора, — когда какая битва произошла и какие приключения выпали на долю Артура и его славных рыцарей, а Блэйз вносил все в свои летописи.

Покончив с этим делом, Мерлин вернулся к королю Артуру в Бедгрейнский замок. Прибыл он наутро после праздника Сретения и был одет так, что никто его не узнал: старый шутник укутался в черную овчину, а поверх накинул грубый домотканый плащ. На ногах у Мерлина были высокие сапоги, в руках он держал лук, колчан со стрелами и пару диких гусей. В таком вот виде предстал он перед королем и довольно бесцеремонно потребовал от него подарка.

Не признал Артур своего старого друга и рассердился. Спросил:

— С какой это стати я должен делать тебе подарок?

— Уж вы мне поверьте, сир, — сказал волшебник, — лучше отдать то, чего у вас нет в руках, чем лишиться великих богатств. Ибо ведома мне тайна о сокровище, что зарыто под полем недавней битвы.

— Да откуда тебе, деревенщине, про то знать? — не поверил король.

— А мне о том рассказал милорд Мерлин!

Тут сэр Ульфиус признал старого мага (уж он-то хорошо изучил его шуточки!) и рассмеялся:

— Эк он обвел вас вокруг пальца, сир! Ведь это и есть сам Мерлин.

Устыдился Артур, что не признал своего учителя. Да и Бан с Борсом сначала удивились, зато потом все смеялись от души. Что же касается Мерлина, то он был счастлив, как ребенок, которому удалась проделка.

Теперь, когда Артур утвердился в своих правах на трон, многие знатные дамы и лорды приезжали к его двору, дабы засвидетельствовать свою преданность. Среди них оказалась и благородная девица по имени Лионора, дочь графа Санама. И была та девица столь прекрасна собой, что, увидев ее, король сразу же воспылал к ней страстью. Лионора отвечала ему взаимностью, и возлегли они вместе на ложе, и зачала Лионора ребенка, которого по рождению нарекли Борром. И стал тот мальчик впоследствии славным воином, одним из рыцарей Круглого Стола.

Покуда же дошли до короля Артура слухи о том, что некий король Ройнс из Северного Уэльса вторгся на земли его друга, короля Лодегранса Камилардского. И решил Артур поддержать своего союзника. Но прежде распорядился он отправить на родину французских рыцарей, дабы могли они оборонять город Бенвик от происков короля Клаудаса.

После того Артур, Бан и Борс собрали двадцатитысячное войско и пошли маршем на Камилард. Через семь дней добрались они до места и вступили в бой с противником. И перебили они десять тысяч воинов короля Ройнса, а остальных обратили в бегство, тем самым избавив Лодегранса от смертельной опасности. Возрадовался король Лодегранс и стал благодарить своих спасителей. Устроил в честь них пир в своем замке и преподнес королям богатые дары. На том пиру впервые повстречался Артур с прекрасной Гвиневерой, дочерью короля Лодегранса. Увидел девушку король Артур и понял, что это и есть его истинная любовь на всю жизнь. Впоследствии, по прошествии некоторого времени он обвенчался с нею и сделал своей королевой.

А тем временем французские короли Бан и Борс засобирались обратно, ибо узнали, что ненавистный Клаудас в их отсутствие совсем распоясался и чинит великие опустошения в их землях.

Артур предлагал им свою помощь, но короли сказали:

— Не стоит вам сейчас ехать с нами, милорд. Много работы ждет вас дома: надобно установить мир и порядок в вашем родном королевстве. Да и не нуждаемся мы сейчас в английской армии. Ибо на ту богатую добычу, которой вы нас одарили, сможем мы нанять столько рыцарей, сколько потребуется, и собственными силами справимся с Клаудасом. А коли возникнет у нас какая нужда, то клянемся милостью Божией, что немедля пошлем к вам гонцов. И вы, сир, со своей стороны не чинитесь: если понадобится наша помощь, сразу же дайте знать. И обещаем, что без промедления явимся со своими войсками.

Тут вмешался в их беседу Мерлин, который по случаю оказался рядом.

— Не потребуется вам впредь водить свои войска в Англию, — сказал он. — И тем не менее в скором времени вы снова свидитесь с королем Артуром. Ибо ведомо мне, что в ближайший год или два понадобится вам его помощь. И будет он сражаться за вас, как вы недавно сражались за него. Что же касается наших врагов, северных лордов, то все они погибнут в один день от руки доблестного рыцаря Балина Свирепого и его брата Балана.

Вот какое пророчество сделал маг и чародей Мерлин.

Обратимся теперь к мятежным рыцарям, о которых он вещал. После окончания битвы направились они в город Сурхот, расположенный во владениях короля Уриенса. Там они залечивали раны и предавались скорби по многочисленным товарищам, которых потеряли в сражении с королем Артуром. И дошли до них печальные вести о несметном сарацинском войске, что высадилось в их пределах, и о том уроне, который оно чинит их землям. А также узнали они, что некие бессовестные люди творят беззакония, воспользовавшись их отсутствием, — жгут дома, грабят и убивают мирных жителей.

Возроптали одиннадцать лордов и стали жаловаться:

— Что за времена настали! Одна беда идет за другою. Ах, напрасно затеяли мы войну с королем Артуром, теперь не приходится рассчитывать на его защиту. И к королю Лодегрансу не можем мы обратиться, ибо он лучший друг Артура. А что до короля Ройнса, то он сейчас занят собственной войной и навряд ли придет нам на помощь.

Посоветовались они и порешили самостоятельно защищать границы Уэльса, Корнуолла и Севера. Король Идрис расположился с четырехтысячным войском в бретонском городе Нанте, дабы защищать его от нападения с моря. Король Нантрес Гарлотский тоже взял четыре тысячи воинов и осел с ними в городе Виндесан. Восемь тысяч поставили на охрану корнуолльской границы, вдоль которой выстроилась цепочка сторожевых крепостей. Остальные же воины отправились нести дозор на рубежах Уэльса и Шотландии. Мятежные лорды держались вместе и, объединив свои богатства, использовали их для оплаты наемников. А еще они где можно заключали договоры и привлекали новых союзников к своей борьбе. Так, под их знамена встал король Ройнс из Северного Уэльса, который затаил злобу на Артура. Все это время северные бароны копили силы, вооружали новые отряды и запасались провиантом. Ибо были они преисполнены решимости когда-нибудь отомстить королю Артуру за свое поражение в Бедгрейнской битве.

А что же Артур? После отъезда Бана и Борса вернулся он со своими соратниками в город Карлион. И приехала к нему жена короля Лота Оркнейского — якобы с каким-то сообщением, а на самом деле шпионить за королем Артуром. Заявилась она богато наряженная и в сопровождении пышной свиты. А надо сказать, что жена Лотова была дамой весьма привлекательной. И возжелал ее король Артур, и зачали они вместе ребенка, который впоследствии стал зваться сэром Мордредом. Дама эта провела при дворе один месяц, а затем отбыла в родные края. И не знал Артур, что приходилась она ему сводной сестрой, и, следовательно, связь их была греховной.

Пока Артур сражался рядом с французскими королями, а затем устраивал свой двор и предавался любовным утехам, не задумывался он о том, что вот есть королевство Английское, в котором многие его не любят и не признают за правителя. Теперь же, в минуту затишья, ощутил Артур страх и неуверенность в своем будущем. И привиделся ему сон, который только усугубил тревогу (ибо Артур, как и многие его современники, верил в предзнаменования и вещие сны). Снилось королю, что землю его наводнили драконы и гады ползучие, которые убивают людей и сжигают посевы. Будто сражался он с ними на последнем дыхании и не мог победить: змеи жалили его, а драконы испепеляли огнедышащим дыханием. Однако Артур не сдавался — колол и рубил гадов и в конце концов многих из них умертвил, а остальных обратил в бегство.

Пробудился король, но не стало легче у него на сердце. Мрачные предчувствия томили его душу, и, чтобы хоть немного развеяться, задумал Артур поехать на охоту. Кликнул верных рыцарей и отправился в лес.

Почти на самой опушке заприметил он красавца-оленя и, пришпорив коня, поскакал за ним. Однако не заладилась погоня у короля: неоднократно ему казалось, что вот-вот он нагонит и поразит оленя, и всякий раз добыча ускользала. Поневоле тут Артур припомнил сон свой зловещий. Но не бросил он преследования, скакал, пока коня не загнал насмерть. А когда пал верный конь, послал король слугу за новой лошадью. Олень же тем временем скрылся в густом лесу. Присел Артур отдохнуть на берегу ручья и внезапно почувствовал сильную усталость. Веки его опустились, и впал он в некое подобие забытья. Сквозь дрему послышался ему отдаленный лай борзых, и увидел король, как из леса навстречу ему вышел престранный зверь. Никогда прежде король подобных зверей не видел. Самая же главная странность заключалась в том, что лай собачий доносился вроде как у него из брюха. «Что за диво дивное!» — подумал Артур. А зверь подошел к источнику и принялся лакать воду. Причем в то время, пока он лакал, лая и воя собачьего слышно не было. А как потопало чудище обратно в чащу, вновь из брюха его послышались звуки, будто свора борзых идет по следу. С удивлением глядел Артур ему вслед и уж, право, не знал, что и думать. А затем вновь припомнился ему давешний сон, и тягостные мысли овладели королем. Так сидел он, пригорюнясь, пока не заснул по-настоящему.

И причудилось Артуру, будто выходит из леса пеший рыцарь и обращается к нему с вопросом:

— О рыцарь задумчивый и сонный, поведай мне: а не видал ли ты поблизости странного зверя?

— Видал, — отвечает король, — но только скрылся он в лесной чаще. А что тебе за дело до сего зверя?

— Видите ли, сэр, я давно уже гоняюсь за ним, — молвил рыцарь. — Сколько сил потратил, загнал не одного коня. Вот и сейчас мне позарез нужна лошадь, дабы мог я продолжить погоню.

В этот момент как раз вернулся слуга Артура со свежей лошадью. И взмолился рыцарь, чтобы отдали ему животное, и так говорил:

— Вот уж целый год, как я веду свое преследование. Таков мой обет, и не могу я его нарушить.

— Сэр рыцарь, а почему бы вам не передать свой обет мне? — предложил Артур. — Мне как раз нужно нечто подобное, дабы отвлечься от мрачных мыслей. Вы смогли бы отдохнуть, а я бы преследовал зверя в следующие двенадцать месяцев.

— Ты сам не знаешь, о чем просишь, — отвечал рыцарь. — Это мой долг, и не могу я переложить его на чужие плечи. Сменить меня может только кто-нибудь из ближайших родичей.

С этими словами незнакомец бросился к королевской лошади, вскочил в седло и бросил на прощанье:

— Благодарю вас, сэр. Теперь это моя лошадь.

— Ты, конечно, можешь забрать ее силой, — крикнул ему вдогонку король Артур. — Но разве не правильнее решить спор честным поединком. Вернись! Давай сразимся и увидим, кто из нас более достоин владеть этой лошадью.

Однако рыцарь уже скакал прочь. До Артура донеслись его слова:

— Не сейчас! Сегодня я спешу. Но в любой другой день ты сможешь найти меня возле этого источника. Буду рад встретиться в честном поединке!

Король отослал слугу за новой лошадью, а сам вновь погрузился в тягостные думы.

«Что ж сегодня за день такой? — размышлял Артур. — Будто заколдованный! Все идет неправильно — словно смотришь сквозь кривое зеркало…»

И странности, судя по всему, еще не закончились. Потому что вдруг, откуда ни возьмись, появился возле короля отрок лет этак четырнадцати и поинтересовался, отчего он так задумчив.

— Еще бы мне не быть задумчивым! — отвечал Артур. — Ведь на моих глазах происходило столько странных и удивительных событий.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказал отрок. — Мне известны все твои мысли. А еще известно, что только глупец тревожится о том, чего не может исправить. По правде сказать, я знаю гораздо больше. Например, мне ведомо твое имя. А также то, что родителями твоими были король Утер и леди Игрейна.

— Врешь, мальчишка! — рассердился Артур. — Как ты можешь рассуждать о том, чего не знаешь! Ведь тебя тогда еще и на свете не было.

— Я-то как раз знаю, о чем говорю! — настаивал отрок. — Знаю получше тебя… и любого другого человека на свете.

— Не желаю слушать эти глупости! — крикнул король Артур в запале (уж больно рассердил его мальчишка своей дерзостью).

А тот, словно убоявшись королевского гнева, убежал прочь. И снова Артур остался наедине со своими тревожными мыслями.

Но недолго он просидел в одиночестве, ибо вскоре приблизился к нему старец с лицом, исполненным достоинства и мудрости. Обрадовался король: ему как раз требовался дельный совет.

— Отчего ты так печален? — спросил старец.

— Не только печален, но и озадачен, — молвил Артур. — Ибо не понимаю, что вокруг меня происходит. Посуди сам: совсем недавно здесь был странный ребенок. Он рассказывал мне такое, чего знать не может и не должен!

— Этот ребенок говорил чистую правду, — заявил старик. — А тебе следовало бы научиться слушать детей. Тогда, глядишь, и узнал бы много нового и интересного. Но куда там! Твой разум сейчас затуманен и не способен воспринимать истину. Это Господь карает тебя за тот грех, который ты недавно совершил. Известно ли тебе, несчастный, что ты занимался любовью со своей сестрой, и она понесла от тебя ребенка! Когда-нибудь этот ребенок вырастет и погубит и тебя, и твое королевство.

— Да кто ты таков, чтоб говорить мне подобные вещи?

— Приглядитесь, сэр, я Мерлин. Люди называют меня старцем Мерлином. И я же являлся вам прежде в обличье отрока. А все для того, чтобы вы поняли: к любому человеку надо относиться серьезно, независимо от его возраста и положения.

— Дивлюсь я на тебя, Мерлин, — воскликнул король. — Везде, где ты, там чудеса и тайны! Но сейчас меня больше всего интересует твое пророчество. Неужели это правда, что мне суждено погибнуть в сражении?

— Такова Божья воля! Это Он назначает наказание за совершенные грехи, — отвечал Мерлин. — Но не кручиньтесь, сир. Ведь вас ждет честная и почетная кончина. Если уж кому и надо печалиться, так это мне. Ведь я умру глупой, постыдной и безобразной смертью.

В этот миг на солнце набежали темные облака, и верхушки деревьев затрепетали от внезапного ветра.

— Но если ты знаешь, как суждено тебе погибнуть, — спросил король, — то почему бы не поостеречься?

— Бесполезно, — покачал головой Мерлин. — Чему быть, того не миновать. Моя смерть — дело предрешенное, как если бы она уже случилась.

Бросил Артур взгляд на небо и вздохнул:

— Воистину сегодня самый черный и печальный день.

— День сегодня самый обычный, сир. Черно и печально у вас на душе.

Пока они беседовали, появились слуги со свежими конями. Артур с Мерлином сели верхом и отправились в Карлион. Небо еще более потемнело, зарядил мелкий унылый дождик. Прибыв в замок, король сразу же послал за своими приближенными, сэром Ульфиусом и сэром Брастиасом, и стал у них выяснять обстоятельства своего рождения. И благородные рыцари рассказали, что отцом его был король Утер Пендрагон, а матерью — миледи Игрейна.

— То же самое мне говорил волшебник Мерлин! — обрадовался Артур и велел послать за леди Игрейной.

— Только тогда поверю, коли сама она подтвердит, что приходится мне матерью, — сказал король.

Как он велел, так и сделали. Послали за королевой, и она незамедлительно явилась со своей прекрасной дочерью Морганой. Король Артур радушно принял обеих женщин.

Устроил он пир в парадном зале замка, и присутствовал там весь двор и все слуги короля. Когда расселись гости за столами, поднялся сэр Ульфиус и громким голосом — так, чтобы все слышали, — стал говорить против леди Игрейны. Он назвал ее лживейшей из женщин и предательницей короля.

— Думай, что говоришь! — осадил его Артур. — Это тяжкие обвинения, и тебе придется за них отвечать.

— Я знаю, что говорю, милорд, — молвил Ульфиус, — и берусь поспорить с любым несогласным. Да, я считаю королеву Игрейну причиной всех наших бед. Из-за нее разгорелась вражда и рознь в королевстве, а во что они вылились, всем известно! Если бы она еще при жизни короля Утера объявила во всеуслышание, что является вашей матерью, у мятежных лордов не было бы причины затевать братоубийственную войну. А так английские подданные ничего не знали о вашем происхождении, сир, и сомневались в законности ваших притязаний на королевский трон. Если бы леди Игрейна хоть немного заботилась о вашем благе и благе всей страны, не настали бы для нас эти гибельные времена. Вот почему я обвиняю эту женщину в предательстве вас лично, милорд, и всего королевства и готов отстаивать свою правоту в честном поединке. Залогом тому моя перчатка!

Взгляды всех присутствующих обратились к Игрейне, которая сидела по правую руку от короля во главе пиршественного стола. Долго она молчала, опустив глаза. А затем вскинула голову и тихо произнесла:

— Я всего лишь слабая женщина и не могу принять вызов сэра Ульфиуса. Но, может быть, в этом зале сыщется хоть один благородный рыцарь, который согласился бы постоять за мою честь? Что же до предъявленных мне обвинений, то я отвечу на них со всей искренностью. Уж вам-то, сэр Ульфиус, хорошо известны обстоятельства той давней истории. Вы помните, как король Утер при помощи магии Мерлина принял облик моего погибшего мужа (а тот уж три часа как был мертв) и занял его место на супружеском ложе. Той ночью я зачала ребенка от короля Утера, а еще через двенадцать дней он со мной обвенчался и сделал своей королевой. Когда я родила, дитя сразу же забрали у меня и отдали волшебнику Мерлину. И сделано это было с ведома и по приказу самого короля. Я готова поклясться как перед Богом, что ничего не знала о дальнейшей судьбе младенца — даже имени его мне не сообщили.

Тут сэр Ульфиус оборотился к Мерлину и произнес в запале:

— Если все обстоит так, как она говорит, тогда выходит, что большая часть вины лежит на вас!

А королева со слезами настаивала:

— Да, я родила ребенка от моего господина, короля Утера, это правда. Но ни сном, ни духом не ведала, что с ним случилось дальше.

Тогда король Артур подошел к Мерлину, взял его за руку и подвел к королеве Игрейне.

— Скажи мне по совести, волшебник, — тихо попросил он. — Эта женщина моя мать?

— Да, милорд, — подтвердил Мерлин. — Она ваша мать.

Обнял Артур леди Игрейну и поцеловал ее горячо. А после плакал, как ребенок, в ее объятиях, а она его утешала. И решено было устроить пир на радостях, и продлился тот пир целых восемь дней.

А в те дни было принято, чтобы бароны, рыцари и слуги пировали все вместе в большом зале. Усаживали гостей за два длинных стола в соответствии с их титулом и государственным чином. А самые знатные рыцари и дамы сидели вместе с королем за отдельным столом, установленном на возвышении — так, чтобы могли они видеть всех собравшихся. И пока весь двор пировал, ходили по залу особые люди — музыканты и менестрели — и показывали свое искусство, обратившись лицом к королю. Сюда же приходили и многочисленные посетители, желавшие преподнести дары королю или просившие у него защиты от обидчиков. А помимо них в зале всегда находилось множество рыцарей: некоторые только намеревались отправиться на поиски приключений, а иные уже вернулись из странствий и повествовали о своих ратных подвигах. Так что на пиру у короля не только ели-пили, а еще и узнавали последние новости.

Вот и сейчас заявился в пиршественный зал оруженосец верхом и привез с собой труп убитого хозяина. И рассказал он, что некий воинственный рыцарь разбил свой шатер возле лесного источника и принуждает всех проезжающих мимо биться с ним на мечах.

— Этот негодяй убил моего господина, доброго рыцаря по имени сэр Милес. И я взываю к вашей справедливости, милорд. Распорядитесь, чтобы моего хозяина похоронили надлежащим образом. А еще пусть кто-нибудь из ваших рыцарей поедет в тот лес и отомстит за безвременную смерть сэра Милеса.

Тут поднялся в зале шум, каждый норовил высказать свое мнение.

Выступил вперед юный Грифлет, который по молодости лет еще ходил в оруженосцах. И стал просить, чтобы в благодарность за воинскую службу король Артур прямо тут незамедлительно посвятил его в рыцари.

— Ты еще слишком молод и неопытен, дабы возложить на тебя столь тяжкое бремя, — возражал король.

Но Грифлет продолжал настаивать, и тогда вмешался Мерлин.

— Досадно было бы, милорд, — сказал он, обращаясь к Артуру, — если бы вы поддались на уговоры и отпустили этого юношу на смерть. Ибо со временем обещает он вырасти в доблестного и преданного вам рыцаря. А в том, что он погибнет, отправившись в лес, сомневаться не приходится. Ведь тот рыцарь, о котором говорили, является одним из самых сильных и искусных воинов на свете.

Призадумался тут король, а потом и говорит:

— Ты храбро сражался за меня, Грифлет. А потому не могу я отказать тебе, даже если б и захотел.

С этими словами коснулся он своим мечом плеча юноши и тем самым произвел его в рыцари.

— Ну вот… А теперь, когда я исполнил твою просьбу, — молвил король, — хочу просить об ответном даре.

— Я с радостью исполню все, что вы пожелаете, сир!

— Обещайте, что лишь один раз обменяетесь ударами с тем лесным рыцарем. А затем сразу же прервете поединок, как бы он ни складывался, и вернетесь обратно в замок.

— Клянусь честью, — пообещал новоявленный рыцарь.

После этого облачился он поспешно в латы, сел на коня и, вооружившись копьем, во весь опор поскакал в лес. Разыскал он там источник на обочине дороги. Глядит: и впрямь стоит богато изукрашенный шатер, а поблизости пасется оседланный и взнузданный конь. Заприметил Грифлет, что на дереве висит щит разноцветный, подошел и сбил его наземь древком своего копья. Вышел тут из шатра рыцарь в латах и спросил:

— Сэр, зачем вы мой щит сбросили наземь?

— А затем, любезный сэр, что намереваюсь я вызвать вас на поединок, — отвечал Грифлет.

Бросил на него взгляд рыцарь и вздохнул тяжко.

— Лучше бы вам этого не делать, — молвил он. — Ибо видно же, что вы молоды и неопытны. Я намного сильнее вас, да и копьем владею не в пример лучше. А посему поезжайте своей дорогой, юный рыцарь, и не напрашивайтесь на драку. Не по душе мне это.

— Ну, по душе или нет, а выбирать вам не приходится, сэр. Ибо я какой-никакой, а все же рыцарь. И я вызывал вас на поединок!

— Это не вполне честно, — заявил незнакомец. — Но согласно рыцарскому кодексу я обязан удовлетворить ваше требование. Раз уж вы так настаиваете…

А затем спросил:

— Скажите хоть, кто вы и откуда.

— Я один из рыцарей короля Артура, — гордо сообщил Грифлет. — И я жажду с вами сразиться, сэр.

Рыцарь неохотно занял свое место в седле и изготовился к поединку. Юный Грифлет тоже вскинул копье и поскакал ему навстречу. Сшиблись рыцари на полпути, да с такой силой, что копье у Грифлета разлетелось в щепки. Соперник же его оказался ловче: его копье насквозь пробило щит и доспех Грифлета и, обломившись, осталось торчать у того из груди.

Так закончился поединок для Артурова посланца, свалился он замертво на землю. А старый рыцарь подошел к поверженному противнику и, сняв с него шлем, взглянул в лицо. Увидел он, что юноша совсем плох, и опечалился. Очень уж ему не хотелось лишать жизни молодого воина. Поднял он сэра Грифлета с земли и, как есть, с обломком копья в груди, усадил обратно в седло. Решил он вручить юношу в Божьи руки. Помолился за его душу и сказал вслух:

— У этого мальчика отважное сердце. Если ему повезет выжить, то он еще себя проявит в будущем.

После чего стегнул коня поводьями и отпустил на все четыре стороны. Спасибо, конь хорошо знал дорогу, так и привез бесчувственного всадника в замок. Увидел король Артур и прочие рыцари окровавленное тело Грифета и сильно опечалились. Кликнули лекаря. Промыл он раны юного рыцаря и приступил к лечению. Долгонько же ему пришлось повозиться, прежде чем он вернул сэра Грифлета к жизни!

А пока Артур горевал о судьбе своего воина, приехали к его двору двенадцать рыцарей, все уважаемые мужи в зрелом возрасте. Были они посланцами Римского императора и явились от его имени требовать дани. А иначе грозился император погубить и самого короля Английского, и его королевство.

Не на шутку разгневался Артур и так сказал италийским рыцарям:

— Ваше счастье, что чту я неприкосновенность послов. А иначе не миновать вам лютой смерти за такие дерзкие слова! Поезжайте обратно и передайте мой ответ императору: никакой дани ему от меня не причитается. А коли будет он настаивать, то расплачусь я с ним при помощи копья или меча острого. И клянусь душой моего отца, короля Утера, что решения своего я не переменю! Вот вам и весь сказ.

Поняли послы, что прибыли в недобрый час, и поспешили уехать обратно в Рим.

А король тем временем места себе не находил из-за ран сэра Грифлета. Горько корил он себя за то, что не внял совету Мерлина и отпустил юношу в лес. Ведь если бы он не посвятил его в рыцари, то Грифлет и не ввязался бы в тот злосчастный поединок. Чувствуя себя невольным виновником случившейся беды, Артур решил собственноручно отомстить за своего рыцаря. А посему позвал он среди ночи доверенного слугу и повелел, чтобы тот взял коня, погрузил на него королевские доспехи и оружие, да и вывез все тайно за городские ворота. А еще до рассвета пробрался Артур в условленное место, облачился в боевые доспехи и, сев на коня, ускакал в неизвестном направлении. Слуге же наказал дожидаться его на том же самом месте. Едет король не спеша по дороге и обдумывает предстоящее дело. Собственно, выбор у него невелик: либо наказать примерно обидчика сэра Грифлета, либо собственной головой поплатиться за допущенную ошибку. Именно так понимал Артур свою задачу, ибо превыше королевской власти ценил человеческое благородство.

С первыми лучами солнца подъехал король к опушке леса, и здесь его взору предстала неожиданная картина: трое простолюдинов угрожающего вида гонятся с дубинками за Мерлином. Поспешил Артур волшебнику на помощь, и разбойники, увидев вооруженного рыцаря, кинулись наутек. И стал король выговаривать чародею:

— Как же так, Мерлин?! Неужели все твое волшебство оказалось бессильным? Ведь если б я не подоспел вовремя, они бы тебя непременно убили!

— Думайте так, коли вам приятно, — отвечал Мерлин. — Но я-то знаю истину. Вы напрасно беспокоились: я мог в любой момент спастись. И уж, во всяком случае, мне угрожала гораздо меньшая опасность, нежели вам сейчас. Ибо направляетесь вы прямиком к своей гибели. И не обижайтесь, милорд, но на сей раз Бог не на вашей стороне.

Так за разговором добрались путники до того места, где бил источник на обочине дороги. И увидели они богатый шатер, над которым как раз солнце поднималось. А рядом стоял стул массивный, и сидел на нем рыцарь в полном воинском облачении. Признал его король Артур и обратился с такими словами:

— Отвечай, сэр рыцарь, почему это ты сидишь у дороги и заставляешь всех проезжающих биться с тобой?

— Таков мой обычай, — дерзко заявил незнакомец.

— Ну, так я заставлю тебя сменить привычки! — рассердился король.

— Таков мой обычай, — повторил рыцарь, — и менять его я не намерен. А ежели кому не нравится, пусть попробует меня переубедить.

— Вот я и попробую! — сказал Артур.

— А я буду защищать свое право поступать, как мне нравится!

С этими словами рыцарь вскочил в седло, прикрылся щитом и изготовился к атаке. Съехались воины посреди дороги и с такой силой и точностью нанесли друг другу удары, что обломались их копья о щит противника. Выхватил тогда король меч, но незнакомый рыцарь остановил его:

— Погоди! Давай продолжим сражаться на копьях.

— Нет у меня запасного копья, — сказал Артур.

— Ну так возьми мое! У меня-то копий в избытке, — отвечал рыцарь и приказал оруженосцу принести из шатра два новых копья.

Поединщики пришпорили коней и снова понеслись друг на друга. И повторилось все сначала: ударили копья в щиты и разлетелись на кусочки. Артур потянулся к мечу, но был остановлен такими словами:

— Клянусь, сэр, вы самый лучший рыцарь на свете, которого мне доводилось встречать! Не откажите в чести еще раз сразиться с вами на копьях.

Согласился король. Взяли они по новому копью и снова сшиблись посреди дороги. На сей раз удача оказалась на стороне рыцаря: обломилось Артурово копье и упал он вместе с конем на землю. Однако быстро вскочил на ноги и, выхватив меч, заявил:

— Силен ты, сэр рыцарь, в конном бою, спору нет! Но я сдаваться не намерен и продолжу сражаться пешим.

— Воля ваша! — усмехнулся незнакомец. — А я так, пожалуй, останусь в седле.

Рассвирепел король от этой насмешки и, загородившись щитом, бросился с мечом на конного противника.

Увидел рыцарь его бесстрашие и решимость, устыдился и быстро спешился. Ибо мало чести в том, чтобы завоевать победу в неравном поединке. И стали они биться на мечах: рубили, кололи и отражали чужие удары. Уж и щиты порублены на куски, и доспехи пробиты во многих местах. Оба доблестных рыцаря были ранены и истекали кровью. А посему сделали они недолгий перерыв, чтобы отдышаться и хоть немного восстановить силы. После отдыха бой возобновился с прежней яростью — точно два могучих барана, кидались рыцари друг на друга, и ни один не желал уступить другому. И вот, когда в очередной раз скрестили они мечи в прямом ударе, меч Артура не выдержал и переломился надвое. Отступил на шаг король и, понурившись, стоял с бесполезным обломком в руках.

Но противник его не набросился сразу, а обратился к Артуру с такими словами:

— Ну вот, сэр, и в этом поединке я победил. Теперь вы в моей власти! Захочу — казню, захочу — помилую. Признайте же свое поражение и молите о пощаде. А иначе ждет вас неминуемая смерть.

— Все мы смертны, — отвечал король, — и нет в том позора, чтобы принять смерть на бранном поле. А потому не стану я просить тебя о милости и поражения своего не признаю.

С этими словами бросился безоружный Артур на соперника, сбил его с ног и сорвал с него шлем. Завязалась тут рукопашная схватка. Однако рыцарь тот оказался сильнее короля. Подмял он его под себя и занес уже меч для смертельного удара.

Но тут появился Мерлин и так сказал рыцарю:

— Остановись, сэр рыцарь! Ибо поднял ты руку на человека, звания которого не ведаешь. Если убьешь его, огромный ущерб нанесешь всему нашему королевству.

— Как так? — спросил рыцарь.

— А так, что соперник твой — сам король Артур. И, убив его, страшные беды, навлечешь ты на нашу державу.

Испугался рыцарь, что, коли останется противник в живых, то обрушит на него всю меру своего королевского гнева. И вновь замахнулся мечом, чтоб добить Артура. Но Мерлин посмотрел рыцарю в глаза и наложил на него сонные чары. Выпал меч из богатырской руки, закрылись глаза у рыцаря, и тихо осел он на землю.

— Что же ты наделал, Мерлин! — воскликнул огорченный Артур. — Неужто твоя магия убила столь славного рыцаря? Ведь равных ему не сыщется в целом мире. Ах, я бы все на свете отдал, лишь бы только оживить его!

— Успокойтесь, милорд, — ответил волшебник. — Рыцарь ваш жив и, между прочим, куда здоровее вас самих. Я просто погрузил его в глубокий сон, от которого он очнется через час.

И, бросив взгляд на короля, добавил:

— Я ведь предупреждал вас, сир, насколько он опасен. Не послушались вы меня, вот и оказались на краю погибели. Да будет вам известно, милорд, что сей рыцарь самый могучий на всей земле. И хорошо, что он уцелел, ибо суждено ему в будущем сослужить вам добрую службу.

— Да кто ж он такой, этот богатырь? — спросил Артур.

— Зовут его королем Пелинором. И родятся у него два сына по имени Персиваль и Ламорак, которые станут великими и праведными воинами.

Тут заметил Мерлин, что совсем ослабел король от полученных ран. И отвез он его в хижину отшельника, который жил неподалеку. Там совместными усилиями они промыли раны Артуру, остановили кровотечение и наложили повязки, пропитанные целебным бальзамом. Три дня пролежал король в той хижине, прежде чем сумел подняться и продолжить свой путь. И вот едут они с Мерлином по дороге, и горько сетует Артур:

— Да уж, хорошего повелителя ты себе выбрал, Мерлин. Посмотри на меня: израненный, побежденный король, у которого даже меча не осталось. А что такое рыцарь без меча? Пустое место, и даже хуже того. Ведь сейчас даже ребенок со мной бы справился.

— Да ты и сам как дитя рассуждаешь! — рассердился волшебник. — Воистину слышу слова не короля и рыцаря, а больного и обиженного ребенка. Неужели ж вы считаете, что для короля главное — это корона, а для рыцаря — меч? А как же тогда рыцарская доблесть? Вы проявили себя настоящим воином, когда безоружный бросились на Пелинора.

— Ну да, и он меня победил.

— Тем не менее настаиваю: вы поступили, как истинный воин. А что до исхода схватки, так не в том дело. Всем когда-либо доводилось потерпеть поражение. Важно, как ты его переживаешь. Иные сдаются и ломаются. Что ж, бывает… Но мне доводилось видеть и таких, которые проявляют себя полным ничтожеством в минуты триумфа. Знай же, рыцарь, истинное величие состоит в том, чтобы одинаково достойно переносить и победу, и поражение. Теперь что касается меча. Ты вот жаловался, что без него чувствуешь себя безоружным. Ну так это беда поправимая. Здесь неподалеку имеется знатный меч, и я постараюсь добыть его для тебя.

Ехали они, пока не добрались до большого и чистого озера. Смотрит Артур и глазам своим не верит: посреди озера торчит из воды рука в рукаве богатого белого шелка, а в ней зажат великолепный меч в ножнах.

— Вот та добыча, о которой я вам говорил, — молвил Мерлин.

Увидали они тут деву прекрасную, которая легко скользила по волнам, направляясь в их сторону.

— Что за диво дивное? — удивился король. — Кто сия дева?

— Это Владычица Озера, — отвечал Мерлин, — и в запасе у нее изрядно чудес. Живет она в прекраснейшем из дворцов, а расположен тот дворец в глубине озера под высокой скалой. Гляди ж, Артур, сейчас она придет к нам, будь с ней любезен. Если хорошо попросишь, она подарит тебе тот меч.

Вот приблизилась дева и приветствовала Артура, а он отвечал ей, как научил волшебник. А затем спросил:

— Сделай милость, госпожа, скажи, что это за меч торчит посреди озера? И не могу ли я взять его, ибо остался без оружия?

И ответила ему Владычица Озера:

— Этот меч — моя собственность, милорд. Но ты сможешь взять его, если пообещаешь мне то, что я попрошу.

— Клянусь честью, прекрасная госпожа, что исполню любое твое желание.

— Раз так, меч твой, — молвила дева. — Ступай к той маленькой лодке, что стоит у берега, и греби на середину озера. Как приплывешь, можешь взять и меч, и ножны. Я же сообщу тебе свое желание, как придет срок.

Спешились Артур с Мерлином, привязали лошадей у дерева и направились к указанной лодке. Добрались они до середины озера, где виднелась рука с мечом, и Артур осторожно прикоснулся к рукояти меча. Рука охотно отдала ему оружие, а сама тотчас скрылась под водой. Вернулись они на берег с мечом, сели верхом и поехали своей дорогой. На обочине вновь увидели богатый шатер, и спросил Артур, что это такое.

— Разве ты не помнишь? — молвил Мерлин. — Это же шатер твоего недавнего противника, короля Пелинора. Однако сейчас его там нет. Недавно он бился с одним из твоих рыцарей, сэром Эгламом. Тот тоже потерпел поражение и, спасая свою жизнь, вынужден был бежать. Пелинор пустился за ним в погоню и гнал до самого Карлиона. Возвращаться он будет по этой же дороге, так что скоро вы с ним встретитесь.

— Вот и хорошо, — обрадовался король Артур. — Теперь, когда меч при мне, я смогу снова сразиться с ним. И уж на этот раз, даст Бог, не проиграю!

— Не дело вы говорите, сир, — возразил Мерлин. — Пелинор сейчас утомлен битвой и долгой погоней. Не будет большой чести для вас победить его в таких условиях. Я бы посоветовал не ссориться с ним, ибо сэр Пелинор вам еще ох как пригодится. Он сам сослужит вам добрую службу, а после его смерти и сыновья его будут вам верными слугами. Скажу более: вскоре вы так подружитесь с ним, что выдадите за него замуж свою сестру. А потому лучше не трогайте сэра Пелинора, пусть себе проезжает мимо.

— Ну что ж, тебе виднее, — сказал король. — А я сделаю, как ты советуешь.

Помолчав, Мерлин спросил:

— А скажите, милорд, что вам нравится больше — меч или ножны?

— Конечно, меч, — отвечал Артур.

— А ведь ножны куда более полезный предмет, — улыбнулся волшебник. — Пока они при вас, вы не потеряете ни капли крови даже при тяжелых ранениях. Эти ножны волшебные, а потому лучше вам с ними никогда не расставаться.

Когда они уже подъезжали к Карлиону, из-за поворота показался сэр Пелинор. Несмотря на данное обещание, Мерлин не вполне доверял благоразумию обоих рыцарей, а потому решил не испытывать судьбу. Он навел на Пелинора такие чары, что тот их не заметил и молча проскакал мимо.

— Странно, что он не сказал нам ни слова, — подивился король Артур.

— Ничего странного, — отвечал волшебник. — Просто я сделал так, чтобы он вас не видел. А иначе, боюсь, не избежать бы нам поединка.

Вернулся Артур в замок к подданным и порадовал их рассказом о своих приключениях. Дивились рыцари, как это король решился в одиночку выступить против такого опасного противника, но и гордились немало, что служат при дворе столь отважного повелителя. Со всех сторон Артуру возносили почести и осыпали знаками любви.

Но король не мог наслаждаться жизнью, ибо мыслями постоянно возвращался к словам Мерлина о грехе, который он совершил со своей сестрой, и о том возмездии, что за ним последует. Больше же всего его пугало пророчество о смерти от руки собственного сына.

А тем временем король Ройнс из Северного Уэльса никак не мог смириться с поражением, которое нанес ему Артур на бранном поле. Он вел беспрерывные войны в северных пределах и даже умудрился подчинить своей власти Ирландию и Острова. И вот прислал он гонцов к королю Артуру с дерзким посланием. Король Ройнс, говорилось в том послании, одержал верх над одиннадцатью северными лордами. И те в знак смирения отрезали бороды и прислали Ройнсу, дабы мог он потешить свое тщеславие — оторочить королевскими бородами парадный плащ. Однако одиннадцати сувениров ему показалось мало, захотел Ройнс присоединить к ним еще и бороду английского короля. Если же тот откажется выполнить требование, то Ройнс грозился вторгнуться в Англию, сжечь ее дотла, а бороду Артурову снять с головой вместе.

Выслушал Артур послов и даже обрадовался. Ведь дело это — хоть и возмутительное по своей сути — отвлекало короля от тяжких мыслей, которые в последнее время не давали ему покоя.

— Ну что ж, — сказал он, — можете доложить своему хозяину, что я получил его наглое и хвастливое послание. Бороды я ему своей, конечно же, не пошлю, она мне и самому дорога. Да и не годится она на оторочку — коротка еще для этого! Что же касается смирения, то передайте Ройнсу: очень скоро он сам приползет ко мне на коленях и будет умолять о прощении. В этом я могу поклясться честью! Хотя, судя по всему, хозяин ваш и понятия не имеет о чести. Ибо порядочный человек никогда бы не отправил столь постыдного и гнусного послания.

С тем король Артур и отправил посланцев. А затем обратился к рыцарям, собравшимся в зале:

— Знаком ли кто с этим королем Ройнсом?

— Я его хорошо знаю, милорд, — отвечал сэр Нарам. — И вот что скажу: вам следует весьма серьезно отнестись к Ройнсу, ибо он один из лучших в мире воинов. Это необузданный и надменный человек, гордыня его не знает пределов. А уж после вашего сегодняшнего ответа можете не сомневаться: он приложит все силы, чтобы осуществить свою угрозу.

— Поглядим, чего он стоит, — отвечал Артур. — Сейчас мне недосуг, но будьте покойны: дойдет черед и до этого наглеца Ройнса.

Сказал так король и вновь погрузился в свои мрачные раздумья. Затем вызвал к себе Мерлина и спросил:

— Скажи-ка мне, чародей, тот ребенок, о котором ты говорил, он уже родился?

— Да, милорд.

— И когда же?

— Он родился в Майский праздник, милорд.

Отослал Артур волшебника и долго сидел, задумавшись. Тяжко у него было на душе, и одолевали черные мысли. С одной стороны, он не желал предавать гласности свою кровосмесительную связь с женой короля Лота; а с другой — был не на шутку напуган пророчеством Мерлина и искал способ обмануть злой рок. И вот в уме у короля созрел план, который позволял одновременно избегнуть и позора, и предначертанной гибели. План тот был достаточно коварный и трусливый, и посему Артур постыдился посвятить в него Мерлина. Решил: расскажет потом, когда дело будет уже сделано. В соответствии со своим замыслом король разослал гонцов ко всем рыцарям и баронам королевства Английского. Под страхом смертной казни им было велено отослать сыновей-наследников к королевскому двору — но не всех, а только тех, что родились четыре недели назад, на Майский праздник сего года. Встревожились бароны, ибо углядели в этом непонятные происки чародея Мерлина. Однако же никто не осмелился ослушаться королевского приказа. И вот привезли в замок множество младенцев четырехнедельного возраста — все они родились в первый день мая. Посмотрел на них Артур и понял, что не сможет их собственноручно убить. Тогда перенес он детей на берег моря, погрузил на борт небольшого судна и отправил плыть, куда глаза глядят. Долго стоял король на берегу и смотрел вслед кораблю, который уносил вдаль десяток невинных младенцев, а с ними вместе и его злую судьбу. Затем повернулся Артур и побрел домой, мучимый угрызениями совести за совершенное злодеяние.

А тем временем ветер усилился и переменил направление. Развернул он корабль и погнал обратно к берегу. Неподалеку от замка налетел он на острые скалы и разбился вдребезги, развеяв по волнам свой хныкающий и кричащий груз. Но так уж случилось, что один бедный рыбак услышал сквозь вой ветра и шум прибоя жалобный детский плач. Поспешил он на берег и там среди обломков кораблекрушения увидел чудом выжившего младенца. Подобрал он дитя, отнес в свою хижину и отдал жене. А та выкормила Мордреда, как собственного сына.

Рыцарь-о-Двух-Мечах

После смерти короля Утера потянулись долгие годы беспорядков и беззакония. В Англии, Уэльсе, Корнуолле и на Внешних островах нашлось немало лордов, которые захватили власть по праву сильного и не пожелали с ней расстаться, когда на троне воцарился король Артур, законный наследник Утера Пендрагона. Посему первые годы своего правления Артур вынужден был посвятить восстановлению порядка в королевстве. И делал он это в рамках закона, королевского права и силою оружия.

Среди его злейших врагов был и король Ройнс из Уэльса, чьи войска постоянно угрожали западным и северным рубежам Англии.

Как-то раз ко двору короля Артура явился рыцарь, который принес неутешительные новости. Оказывается, Ройнс в очередной раз собрал большую армию и вторгся в пределы английского королевства. Великие разрушения чинил он на своем пути — жег дома и посевы, грабил и убивал мирных жителей.

Услышав это, сильно разгневался король Артур и сказал рыцарю:

— Если все, что ты говоришь, правда, то должно мне незамедлительно выступать в поход. Ибо прямая обязанность короля — защищать свой народ.

— Все это истинная правда, милорд, — ответил рыцарь. — Я собственными глазами видел вражеские войска и бесчинства, которые они творят.

— Ну, тогда быть войне! Уж я позабочусь, чтоб этот Ройнс получил достойный отпор.

И бросил король Артур клич по всему королевству. Повелел он своим верным лордам и рыцарям, а также служилым дворянам явиться в Камелот, чтобы держать там военный совет.

И вот, когда собрались все рыцари и бароны в большом зале, появилась среди них некая девица и заявила, что она посланница великой Владычицы острова Авалон.

— И для чего же она тебя послала? — спросил Артур.

Тут девица распахнула свой плащ на меховой подбивке, и все увидели, что с пояса у нее свисает добрый меч.

— Что за нужда юной деве разгуливать препоясанной рыцарским мечом? — удивился король.

— Не по своей воле я это делаю, милорд, — отвечала девица. — Меч этот заколдованный, и освободить меня от него может лишь идеальный рыцарь — храбрый и благородный, ни единожды не запятнавший себя бесчестным поступком. Только такому рыцарю дано вытащить сей меч из ножен. Я уж побывала при дворе у короля Ройнса, ибо слышала, будто там собрано множество славных рыцарей. Увы, ни один из них не сумел мне помочь.

— О дева, ты правильно сделала, что приехала в Камелот, — молвил Артур. — Ибо нынче здесь присутствуют лучшие рыцари королевства. Я и сам попытаюсь вытащить твой меч. Не потому что мыслю себя достойнейшим, но просто надо же кому-то быть первым. Я начну, дабы показать своим баронам добрый пример.

С этими словами король взялся за рукоятку меча и потянул что было силы. Но тот ни на дюйм не поддался.

— Не вкладывайте столько силы, сэр, — сказала девица. — Будь вы тем самым рыцарем, которому суждено вытянуть меч, то он бы легко поддался.

— Ну что ж, значит, не судьба, — вздохнул Артур и, обернувшись к своим баронам, скомандовал: — А теперь ваш черед — попытайте удачи, благородные сэры.

— Но только вперед загляните в свою душу, — вмешалась девица, — нет ли у вас на совести какого бесчестного поступка — предательства или коварства. Помните, что только рыцарь с незапятнанной репутацией может совладать с мечом. Да к тому же еще должен он быть знатного происхождения — как со стороны матери, так и отца.

И стали собравшиеся рыцари подходить и пробовать свои силы, но все безуспешно. Опечалилась тогда девица, стала жаловаться в голос:

— Увы мне, горемычной! Видать, до конца жизни придется ходить с этим мечом на поясе. А я-то надеялась, что здесь собрались самые честные и благородные рыцари!

Артур почувствовал себя уязвленным и отвечал с досадой:

— Так оно и есть, сударыня! Здесь собран цвет всего английского рыцарства. И очень странно мне и обидно, что никто не может помочь вам в беде вашей.

А в сторонке стоял некий рыцарь по имени сэр Балин из Нортумберленда. В недавнем прошлом вышла у него неудачная ссора с одним бароном, дальним родственником короля. В пылу спора ненароком убил Балин того рыцаря и посему последние полгода содержался при дворе на правах узника. Только недавно освободили его из-под стражи благодаря хлопотам друзей. А потому вид он имел самый плачевный — в бедной одежде, грязный и оборванный. Балин с интересом следил за состязанием других рыцарей, сам же подходить не решался. И только когда увидел, что опечаленная девица совсем уже собралась уходить, обратился к ней с такими словами:

— Позвольте и мне, прекрасная дева, попробовать. Ибо чувствую я в себе силы совершить тот подвиг, что другим не под силу.

Взглянула девушка на его рваный плащ, и в глазах ее отразилось сомнение: не похож был юноша на человека благородного происхождения.

— Сэр, — сказала она, — стоит ли и дальше испытывать мое терпение? С чего вы решили, что удача вам улыбнется?

— А с того, о прекрасная дева, что ценность рыцаря определяется не одежкой, — отвечал Балин. — Ведь доблесть и мужество гнездятся глубоко в душе человека и подчас в глаза не бросаются.

— Истинную правду говорите вы, сэр, — признала девица. — Стыдно, что сама я о том позабыла.

Дозволила она Балину взяться за меч, и тот с легкостью вытащил его из ножен. Порадовался за него Артур, захлопал в ладоши. И многие рыцари к нему присоединились, хотя были и такие, что преисполнились завистью и злобой. А Балин взглянул на меч в своих руках и не захотел с ним расставаться — уж больно хорош оказался клинок! И потому, когда дева его поблагодарила и попросила вернуть ей меч, Балин отвечал:

— Не обессудь, прекрасная дева, но меч сей я оставлю у себя. Если ж кто не согласен, то пусть попробует отнять его у меня силой!

— Напрасно ты это делаешь, благородный рыцарь, — молвила девица. — Обернется бедой для тебя такое приобретение. Ибо предначертано, что этим клинком ты убьешь своего лучшего друга, человека, который любит тебя больше жизни.

— Чему быть, того не миновать, — отвечал Балин. — А только не в моих правилах отказываться от тех испытаний, что Бог мне посылает. Решено: я оставляю у себя сей клинок.

— Ну гляди, рыцарь, как бы тебе потом не пожалеть! — предупредила девица. — Я ведь не о собственной пользе пекусь. Досадно будет, если меч погубит такого славного рыцаря, как ты.

Но настаивать она не стала, и меч остался у Балина.

А он тем временем засобирался в дорогу: сел на доброго коня и испросил у короля разрешения покинуть замок.

Артур стал его отговаривать.

— Вы, верно, сердитесь на несправедливое заточение? — спросил он. — Ну, так в том виновны лжесвидетели. Если бы я знал, какой вы честный и доблестный рыцарь, мой суд был бы другим. Оставайтесь с нами, сэр Балин, и я вознагражу вас по-королевски.

— Благодарю вас, ваше величество, — отвечал рыцарь. — Я ценю вашу щедрость и, право слово, не держу зла на вас. Но мне нужно ехать, и я хотел бы получить ваше милостивое разрешение.

— Мне жаль с вами расставаться, сэр. А посему прошу: возвращайтесь как можно скорей! Я буду рад вас видеть и постараюсь загладить все обиды, которые невольно вам причинил.

— Да хранит вас Господь за вашу милость!

С этими словами Балин направился к выходу. А некоторые завистливые бароны шептались у него за спиной, что незаслуженно привечает его король — мол, де, не силой и праведностью совершил он свой подвиг, а благодаря колдовским чарам.

Но не успел еще рыцарь Балин выехать за ворота, как в Камелот заявилась новая гостья — верхом на коне, в богатых одеждах. Это была та самая Владычица Озера, которая недавно одарила Артура мечом. После взаимных приветствий завела она разговор и напомнила королю, что за ним остался должок. Надобно расплатиться за подарок!

— Я помню о своем обещании, — отвечал Артур, — а вот как зовется мой меч, запамятовал. Будь добра, напомни, если нетрудно.

— Имя ему Эскалибур, — отвечала Владычица Озера, — что означает «Рубящий Сталь».

— Благодарствую, госпожа, — сказал Артур. — А теперь скажи: чего ты хочешь взамен? Обещаю исполнить любое желание, если только это в моих силах.

Каково же было его удивление, когда он услышал в ответ:

— В уплату долга я желаю получить две головы — той девицы, что приходила сюда с заколдованным мечом, и рыцаря, который освободил ее от этой ноши.

И, заметив недовольство короля, добавила:

— Клянусь, что не успокоюсь, покуда не получу их головы. Ибо почитаю этих людей за своих злейших врагов. Тот рыцарь убил моего родного брата, а девица стала причиной гибели моего отца. Ты слышал, король, мое требование!

Артур был поражен жестокостью ее слов и попытался урезонить даму:

— Но, госпожа, честь не позволит мне совершить убийство во имя твоей мести. Проси любой другой награды, и я исполню твою просьбу.

— Нет у меня другой просьбы, — отвечала дама.

Тут Балин оглянулся и увидел Владычицу Озера. Он сразу же признал в ней злую волшебницу, которая три года назад своими чарами свела его мать в могилу. Когда же Балин узнал, что та дама явилась за его головой, то великий гнев его обуял. Приблизился рыцарь к чародейке и закричал:

— Ах ты злодейка! Хотела получить мою голову — за это лишишься своей!

Выхватил острый меч и одним ударом снес голову Владычице Озера.

— Что же вы наделали! — воскликнул король. — Навлекли позор и на меня, и на весь мой двор! Ведь мало того, что я был перед этой дамой в долгу, вы еще и заставили меня нарушить закон гостеприимства. Никогда не прощу вам такого самочинства!

— Простите, милорд! Я сожалею о том огорчении, что вам доставил, но не о своем поступке. Да будет вам известно, что дама эта — злая колдунья, и своими чарами сгубила много славных рыцарей. А три года назад моя мать погибла на костре из-за ее предательских наветов!

— Сэр, каковы бы ни были ваши причины, — заявил Артур, — вы все равно не имели права так поступать в моем присутствии. Ваше деяние, само по себе отвратительное, стало для меня смертельным оскорблением. А потому я не желаю вас больше видеть. Покиньте мой двор навсегда!

Взял Балин отрубленную голову Владычицы Озера и отнес ее на постоялый двор, где дожидался его верный оруженосец.

— Возьми эту голову, — сказал рыцарь, — и свези ее в Нортумберленд, где живут мои друзья и родичи. Пусть знают они, что я свел счеты с моим заклятым врагом. Да перескажи им всю историю: как я освободился из темницы и заполучил новый меч.

Обеспокоенный оруженосец стал его укорять:

— Горько мне думать, сэр, что этим необдуманным проступком вы навлекли на себя гнев короля и впали в немилость. Вы доблестный рыцарь, и никому не придет в голову усомниться в вашей храбрости. Но упрямство до добра не доведет! Вы же, сэр, чересчур своевольны (не в обиду будет сказано). Что вам втемяшится в голову, то и делаете — даже себе во вред. Уж не знаю, вина это ваша или беда?

— Не горюй, — ответил Балин. — Я знаю, как вернуть себе расположение короля. Вот сейчас поеду в лагерь его злейшего врага, лорда Ройнса, и попытаюсь его убить. Коли повезет мне выполнить задуманное, Артур будет благодарен и дарует свое прощение. Ну, а коли нет — значит, быть мне убитым… тогда и говорить не о чем.

Услышав об этом отчаянном плане, верный оруженосец лишь головой покачал и спросил:

— И где же мне дожидаться вас, сэр?

— В замке у короля Артура, — ответил Балин и с тем отослал слугу прочь.

А король тем временем все скорбел по поводу постыдной гибели своей гостьи. Собрал он всех рыцарей и дам придворных и устроил Владычице Озера пышные похороны, тем самым немного облегчив свою совесть.

В ту пору подвизался при его дворе некий лорд по имени Лансеор. Был он сыном короля Ирландского и в гордыне своей почитал себя самым достойным рыцарем в мире. Не удивительно, что после приключения с заколдованным мечом он почувствовал себя обойденным и затаил лютую злобу на сэра Балина. И вот пришел этот Лансеор к королю и стал просить разрешения отправиться вслед за Балином, дабы отомстить за оскорбление, нанесенное Артуру и всем королевским рыцарям.

— Поезжайте, — сказал Артур, — и постарайтесь не оплошать. Я очень зол на сэра Балина и желаю, чтобы он кровью искупил свою вину.

Пока рыцарь Лансеор готовился к отъезду, в замок явился Мерлин. Рассказали ему о последних событиях: о том, как сэр Балин вытащил меч из ножен и как была убита Владычица Озера.

Тут же при дворе увидал он девицу, которая прежде ходила с мечом, и сказал Мерлин королю Артуру:

— Поглядите на эту девицу! Она самая злобная и лживая женщина из всех, кого я знаю. Расскажу я вам ее историю, милорд, и пусть-ка попробует она меня опровергнуть! А дело в том, сэр, что есть у этой девицы брат, честный человек и доблестный рыцарь, который превыше всего блюдет честь семьи. И вот как-то узнал он, что сестра его влюбилась в некоего рыцаря и стала его наложницей. Дабы смыть позор, брат вызвал ее любовника на бой и убил его в честном поединке. И что же сделала эта женщина в своем гневе? Задумала она бесчестное дело — отомстить собственному брату. Прихватив его меч, она отправилась к прекрасной Лайле, повелительнице острова Авалон, и стала просить помощи в своей затее.

Мерлин бросил испепеляющий взгляд на девицу и продолжал:

— По ее просьбе леди Лайла заколдовала меч и наложила на него проклятие. Теперь только самый храбрый и достойнейший из рыцарей мог вытащить меч из ножен. Но горестная его ожидала судьба, ибо суждено ему было тем мечом убить своего родного брата.

— Вот с какой целью ты явилась сюда! — обратился он к девице. — И не пытайся отрицать это, ибо мне все известно. Я сразу же разгадал твои подлые замыслы, как только повстречал тебя в замке. О, лучше бы мне вообще не видеть тебя в этих стенах! Ведь ты повсюду, куда бы ни пришла, несешь смерть и раздор добрым людям!

Король Артур слушал его в печальном изумлении, а волшебник продолжал:

— Горе благородному рыцарю, который вытащил меч у нее из ножен! Ибо вместе с тем мечом нежданно-негаданно обрел он свою погибель. Впредь все, что бы он ни сделал, обернется против него. Проклятие меча будет неотвратимо приближать его к смерти. Знайте ж, милорд, в самом скором времени сэру Балину придется распрощаться с жизнью. Однако до той поры успеет он сослужить вам добрую службу, которую вы надолго запомните.

А сэр Лансеор Ирландский тем временем собрался в путь. Повесил он щит на плечо, взял копье длинное и, вскочив в седло, во весь опор поскакал по той дороге, по которой удалился сэр Балин. Вскорости завидел он врага своего на вершине горы и закричал:

— Оставайтесь на месте, сэр! Не вздумайте бежать, ибо я вас все равно догоню. И никакой щит вам не поможет!

На что Балин ему отвечал:

— Сдается мне, сэр, что напрасно вы сюда приехали. Разве вам не известно, что угрозы, которыми мы разбрасываемся, чаше всего против нас и оборачиваются? Лучше бы вам было оставаться дома. Откуда вы, кстати, прибыли?

— От двора короля Артура, — отвечал ирландский рыцарь. — А теперь еще спросите, зачем я прибыл. А я отвечу: дабы отомстить за оскорбление, которое вы нанесли нашему королю.

— Ну что ж, — молвил сэр Балин, — придется сразиться с вами, коли вы так настроились на поединок. Хотя, видит Бог, я искренне скорблю о тех обидах, что причинил королю и его рыцарям. Понимаю, что вы исполняете свой долги вам нет дела до моих объяснений. Но все же поверьте: у меня не было другого выбора. Ведь дама, которая звалась Владычицей Озера, не только смертельно оскорбила меня, но и посягала на мою жизнь.

— Довольно разговоров! — прорычал сэр Лансеор. — Готовьтесь к смертельному бою, ибо быть сегодня одному из нас убитому.

Сжали они покрепче копья в руках и поскакали друг другу навстречу. Сшиблись рыцари на полпути, и преломилось копье Лансеора надвое. А копье Балина пробило ему щит и доспех и вошло глубоко в грудь. Рухнул ирландский рыцарь замертво, Балин же развернул коня на полном скаку и приготовился атаковать врага с мечом в руке. Да только не понадобилось этого — увидел сэр Балин, что противник его лежит бездыханный. В тот самый миг услышал он стук копыт и разглядел девицу, которая галопом неслась к месту схватки. Когда же она приблизилась и увидела мертвого Лансеора, то разразилась рыданиями и стала осыпать Балина горькими упреками.

— Что же вы наделали, сэр рыцарь? Не одно вы сердце пронзили, а сразу два. И два тела молодых погубили, две любящие души разлучили!

Спешилась девица и бросилась к своему возлюбленному. Взяла в руки меч его острый, но не успела ни сказать ничего, ни сделать — упала наземь без чувств. Когда же пришла в себя, вновь принялась плакать и стенать, да так жалобно, что сердце Балина преисполнилось боли и раскаяния. Шагнул он к девице, хотел отнять у нее меч от греха подальше. Но она так крепко в него вцепилось и так отчаянно боролась, что Балин испугался поранить девушку и оставил свои попытки. И тут вдруг она перевернула меч и, уперев рукоять в землю, бросилась на лезвие. Не успел Балин и охнуть, как перед ним на земле лежали уже два трупа.

Так горько и стыдно стало рыцарю, будто своей собственной рукой убил он юную деву. «Видно, великая любовь была меж ними, — думал Балин, — а я ее погубил!» Не мог он больше переносить таких мучений, а потому сел на своего коня и поехал прочь.

Не успел он далеко углубиться в лес, как снова услышал стук копыт у себя за спиной. Оглянулся Балин, видит: скачет за ним вслед рыцарь. По гербу на щите узнал он своего родного брата Балана, которого очень любил. Встретились братья, обнялись со слезами на глазах и расцеловались.

И сказал Балан:

— Вот удача-то! А я и не чаял так быстро тебя разыскать, брат. Был я в замке с четырьмя катапультами и разговорился там с одним человеком. Он мне и рассказал, что видел тебя при дворе короля Артура. Как прослышал я, что освободили тебя из темницы, так бросил все дела в Нортумберленде и отправился тебя искать.

Поведал Балин брату свою историю — как он встретил девицу с заколдованным мечом, как убил потом Владычицу Озера и был с позором изгнан королем Артуром.

— Так сильно король на меня разгневался, что послал за мной в погоню своего рыцаря. Да ты, должно быть, видел его: вон там он лежит мертвый. А рядом с ним лежит его возлюбленная. И получается, что я убил их обоих!

Пожаловался сэр Балин, что тяжкую вину он ощущает за смерть девушки.

— Действительно, грустная история, — посочувствовал ему брат. — Но ты на то и рыцарь, чтобы смиренно принимать все испытания, какие посылает тебе Господь.

Согласился с ним Балин, но признался, что очень его печалит немилость милорда Артура — величайшего из всех королей, которые когда-либо правили на земле.

— Впрочем, я знаю, как беде помочь, — молвил он. — Если план мой удастся, то король вернет мне свою благосклонность. А если нет, то и жить мне тогда ни к чему.

— Как же ты это сделаешь, брат мой? — спросил Балан.

— Видишь ли, есть у короля злейший враг по имени лорд Ройнс. В настоящий момент он осаждает королевский замок Террабиль в Корнуолле. Я намереваюсь отправиться туда и попытать свои силы в бою против этого мятежного лорда.

— Надеюсь, Бог не оставит тебя своей милостью, — отвечал Балан. — Я же считаю своим святым долгом помочь брату в столь рискованной затее. Отправимся вместе в Корнуолл, а там будь что будет.

Порадовался сэр Балин, что встретил брата в столь подходящий час, и принялись они обсуждать детали предстоящего похода.

А пока вели они эту беседу, прибыл из Камелота карлик и увидел два мертвых тела на земле. Стал он причитать и от горя рвать на себе волосы.

— Который из вас это сделал? — спросил он у братьев.

— А по какому праву ты спрашиваешь? — возмутился Балан.

— Потому что знать хочу!

И тогда Балин признался, что это он причина гибели возлюбленных.

— Сей рыцарь напал на меня, и я вынужден был защищаться, — сказал он. — Но я убил его в честном поединке, так что совесть моя чиста. Если же что меня и печалит, так гибель девицы, ибо убила она себя от великой любви — когда увидела, что ее нареченный мертв. В искупление этого греха обязуюсь я до конца дней своих служить всем женщинам.

— Недолго же тебе осталось жить! — воскликнул карлик. — Ведь рыцарь, которого ты убил, был сыном короля Ирландского. И теперь родичи его не успокоятся, покуда тебе не отомстят.

— Это меня не тревожит, — ответил сэр Балин. — Жалко, что я вдвойне огорчил короля Артура, когда убил его рыцаря.

Тем временем проезжал мимо король Марк из Корнуолла со свитой. Увидел он мертвые тела и стал расспрашивать, в чем причина безвременной кончины рыцаря и девицы. А узнавши, сказал:

— Должно быть, сильно любили друг друга эти двое! Надобно похоронить их и возвести гробницу достойную, чтобы почтить столь пламенную и верную любовь.

И повелел он своим людям временно разбить палатки и заняться поисками места для захоронения. Выбор пал на ближайшую церквушку. Подняли слуги одну плиту перед главным алтарем и опустили в подпол тела возлюбленных. Затем плиту аккуратно вернули на место, а король Марк высек на ней следующие слова: «Здесь покоится сын Ирландского короля сэр Лансеор, павший в честном поединке с сэром Балином, а рядом с ним лежит его истинная любовь, леди Коломба, которая не пожелала жить в разлуке с возлюбленным и заколола себя его мечом».

Зашел в церковь Мерлин и, увидев надгробие, упрекнул Балина:

— Почему ты не спас жизнь юной деве?

— Видит Бог, я пытался, — отвечал рыцарь. — Я хотел было отнять меч у девицы, но она оказалась проворнее меня.

И сказал тогда Мерлин:

— Участь твоя достойна скорби, сэр Балин! Ибо за сие злодеяние тебе уготовано тяжелейшее наказание. Суждено тебе нанести удар, который станет самым прискорбным с тех самых пор, как римский меч пронзил тело нашего Спасителя на кресте. Своею собственной рукой нанесешь ты смертельную рану достойнейшему из рыцарей и тем самым навлечешь неисчислимые бедствия на три королевства. Люди станут проклинать твое имя в отчаянии.

— Быть такого не может! — вскричал сэр Балин. — Не желаю слушать твои ужасные пророчества. Ибо если все это правда, то лучше уж мне убить себя прямо на месте. А заодно и тебя лжецом выставить!

— Однако ж ты этого не сделаешь! — грустно молвил Мерлин.

— В чем моя вина? — взмолился сэр Балин. — Отчего я попал в столь печальное положение?

— Тебе просто не повезло, рыцарь. Некоторые называют это злым роком.

И с этими словами волшебник исчез, будто в воздухе растворился.

Опечаленные братья тоже хотели уехать, но король Марк остановил их вопросом:

— Сначала назовите мне свои имена!

— Вы видите, что мой брат носит два меча, — сказал Балан. — Вот и зовите его Рыцарем-о-Двух-Мечах.

Поехали рыцари своей дорогой по направлению к лагерю короля Ройнса. Посреди широкой и ветреной пустоши повстречался им закутанный в плащ незнакомец, который поинтересовался, куда они едут.

— А с какой стати мы станем тебе отчитываться? — спросил сэр Балин. — Прежде назови нам свое имя, странник.

— Почему же я должен говорить, коли вы таитесь?

— Да потому, что честный человек не станет скрывать свое имя, — укорил его Балан.

— Думайте, что хотите, — отвечал незнакомец. — Мне же и так про вас все известно: вы разыскиваете короля Ройнса, чтобы сразиться с ним. Да только не будет вам удачи, рыцари, если не воспользуетесь моей помощью. Ну, что вы на это скажете?

— Я бы сказал, что передо мной не кто иной, как Мерлин! И попросил бы посильной помощи.

— Вам понадобится вся ваша отвага, — сказал Мерлин (а это и вправду был он). — Ибо нелегкое и опасное дело вам предстоит.

— Насчет этого не беспокойтесь, — ответил сэр Балин. — Мы не привыкли праздновать труса. И на сей раз не оплошаем.

За разговором подъехали они к опушке леса. Спешились рыцари в глухом овраге, расседлали коней и пустили их пастись. А сами прилегли под сенью ветвей и заснули.

Ближе к полуночи разбудил их волшебник и говорит:

— Поспешайте, благородные сэры, ибо судьба дарует вам шанс исполнить задуманное. Этой ночью лорд Ройнс намерен попасть на любовное свидание с леди де Ванс. А потому он тайно покинул свой лагерь и с небольшой охраной скачет в замок герцогини.

И действительно, вскоре увидели братья, что к ним приближается группа всадников.

— Который из них Ройнс? — спросил Балин.

— Тот высокий, что посередине, — ответил Мерлин и посоветовал: — Схоронитесь, пока они с нами не поравняются.

Так братья и сделали. Когда кавалькада приблизилась, выскочили они из своего укрытия и вышибли лорда Ройнса из седла. А затем набросились на растерявшихся охранников, стали рубить их направо и налево. Кому не повезло, тот голову сложил в ночном лесу, а остальные развернулись и бросились наутек. Вернулись братья к поверженному Ройнсу, хотели его убить, но лорд стал жалобно молить:

— Сжальтесь, о доблестные рыцари! К чему вам убивать меня? Жизнь моя дорого стоит, а от смерти не будет вам никакого проку.

— И то правда, — сказали братья.

Подняли они раненого короля и усадили в седло. После этого стали оглядываться в поисках Мерлина, но волшебник словно под землю провалился. Он при помощи своих колдовских чар перенесся в Камелот, дабы оповестить короля Артура, что некие люди захватили в плен его злейшего врага.

— И кто же эти люди? — удивился Артур.

— Храбрые рыцари, которые больше всего на свете желают заслужить вашу дружбу и королевское расположение. Да, впрочем, вы и сами их скоро увидите, ибо к утру они доберутся до Камелота.

Так сказал Мерлин королю, а больше не захотел ничего объяснять.

На рассвете братья постучали в ворота замка. Передали они раненого пленника страже, а сами ускакали прочь.

Доложили о том Артуру, и пришел он взглянуть на плененного Ройнса.

— Приятно видеть вас, сэр, — сказал он. — И позвольте спросить, какими судьбами вы оказались в нашем замке.

— Весьма прискорбный случай привел меня сюда, — отвечал лорд Ройнс. — Я был ранен и попал в плен к двум рыцарям.

— И кто же они такие? — поинтересовался Артур.

— Один из них назвался Рыцарем-о-Двух-Мечах, а другой был его братом. Они сбросили меня с коня и разогнали мою стражу.

— Теперь я могу открыть вам правду, милорд, — вмешался Мерлин. — Подвиг сей совершил Балин — тот самый рыцарь, который вытащил заколдованный меч, вместе с братом своим по имени Балан. Оба они рыцари превосходных качеств, других таких поискать. Жаль только, что жить им осталось недолго.

— Неужели тот самый Балин? — удивился король Артур. — Я ведь ничем не заслужил его хорошего отношения. Выходит, что я теперь в долгу у сэра Балина за его благодеяние.

— В будущем этот человек окажет вам еще большую услугу, — пообещал Мерлин, а затем добавил: — Но я пришел говорить о другом. Боюсь, у меня для вас дурные вести, милорд. Очень скоро придется вам биться не на жизнь, а на смерть. Стало ведомо мне, что сэр Нерон, брат короля Ройнса, готовит на вас нападение. Его армия будет здесь завтра еще до полудня. Времени осталось мало, а дел у вас еще много: надо собрать рыцарей, подготовить замок. Посему не буду вам мешать, милорд.

И с этими словами волшебник удалился. Артур же спешно собрал войско и поскакал по направлению к замку Террабиль. Нерон уже готовился встретить его с армией, превосходящей по численности королевские войска. Он выслал вперед авангард, а сам дожидался короля Лота с подкреплением. Но напрасно он медлил, ибо Лот и думать забыл о своем обещании. Вместо того он был занят беседой с Мерлином, который нарочно отвлекал его своими рассказами и пророчествами, покуда не закончится битва. Тот день ознаменовался многими славными деяниями. Сэр Кэй так доблестно бился с врагами, что грядущие поколения надолго сохранили память о его подвигах. И сэр Хервис де Ревель отличился на ратном поле, о чем рассказывается в хронике сэра Томаса Мэлори. То же самое можно сказать и о сэре Тобинусе Стрэт де Монтрое. Что же касается сэра Балина и его брата, то они так яростно сражались в той битве, что союзники называли их ангелами небесными, а противники — демонами из ада. Король Артур наблюдал за действиями братьев и восхвалял их превыше всех остальных рыцарей. Мало-помалу королевская армия начала теснить врага, а затем и вовсе обратила в бегство. Так рухнули надежды сэра Нерона.

Тем временем прибыл гонец к королю Лоту и сообщил, что битва проиграна, а милорд Нерон погиб. И все это произошло, пока Лот слушал байки Артурова чародея.

— Увы мне! — воскликнул король. — Позор на мою голову! Видать, околдовал меня этот коварный Мерлин. Одурачил, словно малое неразумное дитя. Если бы я был там, на поле боя, Артуру не удалось бы выиграть битву.

А Мерлин сказал ему в ответ:

— Я знал, что сегодня одному из двух королей предстояло погибнуть. И, как ни жаль мне вас обоих, я все же предпочел, чтобы это оказались вы, а не король Артур.

Сказал и по своему обыкновению растворился в воздухе.

А король Лот собрал военачальников и спросил:

— Что же мне теперь делать? Идти войной против Артура или же заключить с ним мир? Ведь если Нерон побежден, то, почитай, половина нашей армии погибла.

И ответил ему один из рыцарей:

— Артуровы воины устали после битвы, да и кони у них падают с ног. А у нас в запасе свежее войско. Когда ж и нападать, коли не сейчас?

— Ну, раз вы так считаете, тогда вперед, в бой! — воскликнул король Лот. — Надеюсь, каждый из вас так же честно исполнит свой долг, как это намереваюсь сделать я сам.

И Лот повел своих людей на войско короля Артура. Однако расчеты их не оправдались: воины из Камелота проявили твердость и дали достойный отпор нападавшим.

Сам Лот, движимый ярой ненавистью к давнему противнику, все время сражался на передовой линии и являл чудеса рыцарской доблести. В прошлом он числил себя в друзьях короля Артура и даже приходился ему дальним родственником, ибо был женат на его сводной сестре. Но после того как Артур (пусть и ненамеренно) вступил в греховную связь с женой его друга и зачал с ней ребенка — будущего рыцаря Мордреда, дружеские чувства Лота обратились в столь же искреннюю неприязнь. И теперь он, как голодный лев, рыскал по всему полю, надеясь отыскать и поразить своего недруга.

Что же касается сэра Пелинора — того самого рыцаря, который некогда победил Артура возле лесного источника — то он, как и предсказывал Мерлин, стал верным союзником короля и теперь сражался на его стороне. Пробился сэр Пелинор сквозь окружение короля Лота, намереваясь поразить его своим могучим копьем, да промахнулся и попал в коня королевского. Рухнул конь замертво вместе со своим седоком. И в тот же миг Пелинор обрушил смертельный удар на шлем короля Лота и пробил ему череп.

Увидели воины Лотовы, что предводитель их повержен, и ударились в бегство. Многие рыцари были захвачены в плен, а еще больше сложили головы в той несчастливой для себя битве.

Король Артур повелел разыскать тела двенадцати великих лордов, служивших королю Лоту и сэру Нерону, и перенести их в церковь Святого Стефана, что в Камелоте. Остальных же рыцарей погребли неподалеку под огромным камнем.

Короля Лота похоронили отдельно в богатой гробнице, а двенадцать его лордов удостоились общего надгробия. Силою своих чар Мерлин сотворил двенадцать позолоченных фигур из меди и бронзы, и каждая из них изображала павшего лорда. В руках те статуи держали свечи, которые не гасли ни днем, ни ночью. А над ними возвышалась фигура короля Артура с мечом, занесенным над головами поверженных врагов. И предсказал Мерлин, что свечи будут гореть до тех пор, пока жив Артур, а в миг его смерти погаснут. И еще много важных пророчеств сделал волшебник в тот день.

Вскорости после того почувствовал король, что устал от беспрерывных войн и государственных забот. Захотелось ему отдохнуть на свежем воздухе, и с этой целью велел он разбить шатер на зеленом лугу за крепостными стенами. Но не успел Артур прилечь на свое походное ложе, как услышал стук копыт и увидел проезжавшего мимо рыцаря. Судя по всему, тот рыцарь пребывал в великой печали, ибо ехал он, не оглядываясь по сторонам, и оглашал окрестности горькими стонами и жалобами.

Окликнул его король Артур:

— Остановись, о рыцарь! Сойди к моему шатру и поведай причину твоей скорби!

Но тот лишь горестно вздохнул в ответ.

— Ни к чему это! Ведь ты все равно не сможешь помочь мне, — сказал он и поскакал дальше в направлении замка Мелиот.

Тут уж не до сна стало Артуру, стал он размышлять, что за беда стряслась с тем рыцарем. Вдруг видит: едет мимо сэр Балин. Остановился тот и приветствовал короля, как подобает верному вассалу. Обрадовался Артур и говорит:

— Вот удача! Ты появился как нельзя более кстати. Незадолго до тебя проезжал тут рыцарь в великой печали, но не пожелал он открыть мне душу. Ежели хочешь послужить своему королю, поезжай вслед за рыцарем. Догони его и, хоть насильно, приведи обратно. Ибо желаю знать я, что случилось.

— Клянусь честью, что доставлю этого рыцаря к вам, милорд, — пообещал Балин. — А иначе придется ему еще горше плакать!

Поскакал Балин вслед и вскорости увидел незнакомца: сидел тот под деревом рядом с юной девой.

— Следуйте за мной, сэр рыцарь, — обратился к нему Балин. — Должно вам предстать перед королем Артуром и открыть ему причину своего горя.

— Не стану я этого делать, — отвечал рыцарь. — Ибо, поехав с вами, подвергну себя великой опасности. Вам же с того не будет никакого проку.

— Но я настаиваю, сэр рыцарь! В противном случае придется мне вызвать вас на поединок, а я не хотел бы этого делать.

Тогда незнакомец спросил:

— Пообещаете ли вы защищать меня? Ибо, как я уже сказал, жизнь моя в опасности.

— Клянусь, что стану вам самым верным защитником! — отвечал сэр Балин. — Пока я жив, вам ничто не угрожает.

Удовольствовавшись его обещанием, рыцарь покинул свою девицу и поскакал вслед за Балином. Они уже подъезжали к шатру короля Артура, когда услышали за спиной конский топот. Оглянулись рыцари, но никого не увидели. И в тот же миг огромное копье пронзило грудь Балинова спутника, и упал он замертво на землю. Бросился к нему сэр Балин и как раз поспел, чтобы услышать последние его слова:

— Вот она, та опасность, о которой я говорил. Настигла меня смерть в лице невидимого рыцаря по имени Гарлон. Не смогли вы меня уберечь, сэр рыцарь, хоть и ручались! Так выполните хоть последнюю просьбу: садитесь на моего коня (ибо он получше вашего будет) и возвращайтесь к девице, что оставили мы под деревом. Она расскажет, как добраться до моего врага и отомстить за меня.

— Клянусь честью и своим рыцарским достоинством, что выполню вашу просьбу, — пообещал сэр Балин. — Бог свидетель, что подлый убийца не уйдет от ответа!

И с тем сэр Харлеус Бородатый (а именно так звали несчастного рыцаря) испустил дух. А Балин вытащил обломок копья из его груди и, удрученный, поехал обратно. Горькое раскаяние терзало его душу. Тяжко было сознавать, что он, хоть и невольно, а обманул доверившегося ему человека. Понял теперь сэр Балин, отчего король так осерчал на него за убийство Владычицы Озера. И пока он ехал по лесной дороге, тогда-то, наверное, впервые и ощутил за своей спиной дыхание приближающейся беды. Однако не в его привычках было бросать начатое дело. А посему доехал Балин до покинутой девицы и вручил ей обломок копья, который достал из груди ее возлюбленного. Известно, что девица потом до конца своей жизни носила сей печальный сувенир при себе. Пока же отправилась она вместе с сэром Балином, дабы облегчить ему исполнение обета, который перед смертью возложил на него Харлеус Бородатый.

Углубились они в лес и повстречали рыцаря, возвращавшегося с охоты. Тот заметил, в каком расстройстве пребывает Балин, и поинтересовался причиной. Балин довольно резко ответил, что не намеревается распространяться на сей счет. Тогда оскорбленный рыцарь сказал:

— Был бы у меня при себе добрый меч вместо лука со стрелами, я бы, пожалуй, поучил вас вежливости!

Спохватился Балин, что выказал себя неучтивым человеком, и сказал устало:

— В том не нужды, сэр!

После чего поведал свою грустную историю. Рыцарь был так тронут его рассказом, что изъявил желание присоединиться к походу Балина. Звали его сэр Перин де Монте-Белиард, и жил он в своем поместье неподалеку. А потому заехал он ненадолго к себе домой, вооружился, надел доспехи и последовал за сэром Балином. И вот, когда проезжали они мимо одинокой часовни, снова послышался сзади конский топот, и невидимая рука поразила сэра Перина.

Упал он с копьем в груди, успев прошептать:

— Не обманули вы, сэр рыцарь! Вот и меня сгубил невидимый противник. Видать, на роду вам написано приносить гибель своим друзьям.

И спустя короткое время скончался.

— Да что ж это за предатель, который подкрадывается незаметно! — воскликнул в сердцах сэр Балин. — И как мне бороться с невидимым врагом?

Перенесли они тело мертвого рыцаря в часовню и похоронили со всеми приличествующими почестями.

А сами поехали дальше и ехали, покуда не добрались до укрепленного замка. Балин первый спешился и прошел по подъемному мосту. Но как только миновал он ворота, захлопнулась решетка за спиной рыцаря и отделила его от замешкавшейся девицы. В беспомощной ярости взирал сэр Балин, как выскочили из-за угла вооруженные люди и набросились на его спутницу. Опрометью бросился он на сторожевую башню и спрыгнул оттуда в крепостной ров. Выбравшись из воды, хотел было Балин разметать обидчиков, но они и сами отпрянули и стали объяснять, что они не разбойники и поступают так по приказу своей госпожи. Выяснилось, что хозяйка замка тяжело больна и, если верить лекарям, излечится, только выпив серебряную кружку крови. Причем кровь должна принадлежать юной девственнице, дочери короля. Поэтому здешний обычай предписывал слугам хватать каждую проезжую девицу и пускать ей кровь. Авось поможет!

— Но зачем же для этого убивать мою спутницу! — возмутился сэр Балин. — Она добровольно отдаст вам часть своей крови.

Он собственноручно проколол девице вену и сцедил в серебряную кружку нужное количество крови. Увы, средство не помогло болезной хозяйке. Возможно, девица не удовлетворяла одному из оговоренных условий (а может, и обоим сразу), но так или иначе, а отношение к путникам сразу изменилось к лучшему. Их радушно приняли в замке, накормили и уложили спать в покоях для гостей. Наутро Балин с девицей покинули замок и продолжили свое путешествие. Несколько дней они ехали без особых приключений, а затем довелось им заночевать в доме одного джентльмена.

Они сидели за поздним ужином, когда услышали жалобные стоны, доносившиеся из соседней комнаты. Балин поинтересовался, что это за шум, и в ответ услышал следующую историю.

— Недавно довелось мне участвовать в турнире, который устраивал король Пелам, — начал рассказывать джентльмен. — Сошелся я в поединке с королевским братом и дважды вышиб его из седла. Разгневался сей рыцарь и пообещал отомстить мне, но не напрямую, а через того человека, который мне ближе и дороже всех на свете. После этого сделался он невидимым и, пользуясь своим преимуществом, тяжело ранил моего сына. Уж сколько времени прошло, а рана все не заживает. Мой бедный мальчик кричит по ночам от боли, а я ничем не могу ему помочь. Лекари говорят: он не излечится, покуда я не убью того подлого рыцаря и не добуду его крови.

— О, я хорошо знаю этого невидимку, хотя ни разу и не видел, — воскликнул сэр Балин. — Тем же коварным способом он убил двух моих друзей, славных рыцарей. И теперь я отдал бы все золото королевства за то, чтобы встретиться с ним в чистом поле.

— А я расскажу вам, как с ним встретиться, — сказал хозяин дома. — Его брат, король Пелам, объявил, что через двадцать дней состоится большое празднество. Присутствовать может любой, с одним только условием: каждый рыцарь должен явиться в сопровождении дамы, возлюбленной или жены. Наш враг, сэр Гарлон обязательно будет там.

— Тогда и я поеду на празднество, — решил сэр Балин.

Наутро все трое пустились в путь. Путешествовали они более двух недель и наконец прибыли в столицу короля Пелама. В назначенный день подъехали они к замку, поставили лошадей в конюшню, а сами направились в парадный зал. На входе джентльмена остановили, ибо явился он без спутницы. Зато сэра Балина с девицей беспрекословно пропустили внутрь. Рыцаря отвели в особые покои, где он разоблачился и помылся. Слуги принесли нарядную одежду, в которой ему предстояло присутствовать на пиру. Но когда слуги предложили ему вместе с доспехами оставить и меч, Балин решительно отказался.

— В той стране, откуда я приехал, — сказал он, — рыцарь не имеет права появляться на людях без меча. Коли не пропустите с мечом, то лучше уж я совсем не пойду на празднество.

Хоть и нехотя, но разрешили ему пройти вооруженным. Проследовал Балин в пиршественную залу и сел там вместе со своей девицей среди прочих рыцарей.

Некоторое время спустя он спросил у своего соседа:

— Есть ли здесь рыцарь по имени Гарлон? Кажется, он брат короля.

— Да вот же он, — отвечал его сосед. — Тот самый темнолицый рыцарь. Он странный человек. Про него поговаривают, будто он убил множество соперников, потому что владеет секретом невидимости.

Балин стал рассматривать Гарлона и прикидывать, как ему лучше поступить.

— Если я попытаюсь его сейчас убить, то мне не удастся живым покинуть замок, — думал он. — Но, с другой стороны, если я сейчас упущу такой шанс, то когда еще смогу увидеть Гарлона? Ведь он способен вновь обратиться невидимым.

Гарлон же заметил, что какой-то незнакомый рыцарь его пристально разглядывает, и разгневался. Он подошел к Балину и отпустил ему увесистую пощечину, заявив во всеуслышание:

— Мне не нравится, когда всякие невежи глазеют на меня. Коли сел за стол, то сиди себе скромно. Пей вино, ешь мясо… или зачем там еще ты пришел.

— Ты прав, рыцарь, — ответил сэр Балин, — я сделаю то, ради чего пришел.

С этими словами он выхватил меч и отсек Гарлону голову. Затем обратился к своей даме и потребовал:

— Подайте-ка мне обломок копья, которым убили вашего возлюбленного.

А когда девушка исполнила его просьбу, воткнул острый обломок в грудь Гарлону и сказал:

— Ты использовал его, чтобы коварно убить честного рыцаря. Пусть же теперь он торчит у тебя из груди!

После чего обернулся и кликнул несчастного джентльмена, который остался за дверями:

— Сюда, мой друг! Вы сможете набрать достаточно крови, чтобы исцелить своего сына!

Если прежде присутствующие медлили, не понимая, что происходит, то теперь все рыцари повскакивали со своих мест и столпились вокруг сэра Балина. Сидевший во главе стола король Пелам тоже поднялся и провозгласил:

— Нечестивец, ты убил моего брата! За это тебя ждет смерть!

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Балин. — Вот только кто приведет сей приговор в исполнение? Может быть, вы, милорд? Если, конечно, хватит храбрости.

— Ты прав, незнакомец. Это сделаю я! — ответил король и обратился к рыцарям: — Отойдите в сторону. Я сам покараю убийцу моего брата!

Сорвал он со стены огромную алебарду и накинулся на обидчика. Сэр Балин парировал удар своим мечом. Однако лезвие преломилось под тяжелым топором, и остался рыцарь безоружным. Как дальше биться? Выскочил Балин из парадного зала и бросился на поиски доброго меча. Пелам же устремился за ним в погоню. Так они бежали по анфиладе комнат, и нигде Балин не находил искомого.

Наконец очутился он в необычном покое: стены были затянуты золотой парчой, расписанной мистическими символами. Посреди комнаты стояло ложе с чудесным пологом, а на нем под златотканым покрывалом покоилось тело одного из королевских предков — судя по всему, весьма почтенного человека. Рядом же находился позолоченный столик, на котором в особой подставке крепилось удивительное копье: древко у него было вырезано из ценного дерева, затем шел длинный металлический стержень, оканчивавшийся заостренным наконечником.

Балин слышал приближавшиеся шаги короля Пелама и больше не колебался: схватил он то копье и метнул в сторону врага. И в тот же миг страшный удар сотряс весь замок — рухнули стены, крыша обвалилась и придавила и сэра Балина, и короля Пелама, и всех, кто был в парадном зале.

Большинство рыцарей, собравшихся на празднество, погибли страшной смертью. Балин же лежал, придавленный камнями, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Спустя какое-то время появился Мерлин. Он освободил рыцаря от обломков и привел его в чувство. Затем усадил на лошадь и велел как можно скорее покинуть страну.

— А где же моя девица? — спросил Балин.

— Она, как и многие, погибла под развалинами замка, — отвечал волшебник.

— Но что же вызвало такое ужасное сотрясение?

— Ты и вызвал, — отвечал Мерлин, — когда прикоснулся к реликвии. Известно ли тебе, что вскорости после распятия Христа приплыл в Англию Иосиф Аримафейский, тот самый купец, который участвовал в погребении Спасителя? С собой он привез две святыни. Одна из них — Святой Грааль, чаша, в которой хранилась толика крови Иисуса Христа. А вторая — копье римлянина Лонгина, которым тот пронзил тело Спасителя на кресте. Согласно преданию, Иосиф привез эти вещи на Хрустальный остров (или, иначе говоря, Авалон) и построил там церковь, первый христианский храм в наших землях. Так вот, мощи, лежавшие на золоченом ложе, принадлежат самому Иосифу Аримафейскому. А копье, которое ты схватил, и было копье Лонгина. Ты ранил им короля Пелама, прямого потомка Иосифа, это и стало тем самым кощунственным ударом, о котором я тебе толковал. Он породил волну разрушений и несчастий, которая теперь прокатится по всем нашим землям.

— Но это несправедливо! — воскликнул Балин. — Так не должно быть!

— Злой рок всегда несправедлив, а несчастья не должны случаться. Тем не менее и то и другое существует на свете, — ответил волшебник, после чего навсегда попрощался с рыцарем.

— Ибо не суждено нам больше встретиться на этом свете, — пояснил он, и опечаленный Балин покинул замок.

Ехал он через опустошенные земли и видел, как люди вокруг него умирали от голода и болезней. А те, что были еще живы, кричали ему вслед:

— Смотри, что ты наделал, Балин! Это ты своей ошибкой погубил наш край! А посему гореть тебе в аду, Балин!

В ужасе и раскаянии нахлестывал рыцарь коня, стремясь поскорее проехать разоренные земли. Восемь дней длилась эта отчаянная скачка. Наконец гиблые места остались позади, и Балин въехал в светлую, веселую дубраву. Так хорошо было вокруг, что возликовала его душа. Заметил он вдалеке зубчатую башню, высившуюся над кронами деревьев, и повернул коня в ту сторону. Подъехал он поближе и видит: пасется возле дерева могучий конь, а рядом сидит на земле рыцарь и проливает горькие слезы. Услышал Балин его причитания и решил про себя: «Вот хорошая возможность искупить свою вину! Я стольким людям причинил беды и страдания, что будет только справедливо осчастливить хоть одного». И, подумав так, обратился к незнакомцу:

— Сохрани вас Господь, благородный рыцарь! В чем причина вашей печали? Расскажите мне, и я во что бы то ни стало постараюсь вам помочь.

— Если начну рассказывать, станет мне еще горше, — ответил рыцарь.

Не стал принуждать его Балин. Отошел в сторонку и принялся разглядывать привязанного коня и доспехи незнакомца. И услышал, как тот в отчаянии бормочет:

— О жестокая дева! Как же ты могла нарушить данное обещание? Ведь я жду с полудня, а ты так и не появилась. И что же мне теперь делать? Разве что взять меч, тобою подаренный, да и убить себя.

И с этими словами он действительно вытащил меч и примерился, как бы нанести себе смертельный удар.

Такого Балин стерпеть не мог. Бросился он к рыцарю и схватил его за руку.

— Не мешайте мне! — крикнул тот. — Иначе я вас убью!

— Это вам пользы не принесет, — стал убеждать его Балин. — Я слышал, что вы говорили о своей возлюбленной. Знаете что, сэр? Если вы расскажете, где можно найти эту даму, то я обещаю поехать и привезти ее к вам.

— Но кто вы такой? — спросил несчастный рыцарь.

— Сэр Балин.

— Я слышал о вас, — встрепенулся его собеседник. — Вас еще зовут Рыцарем-о-Двух-Мечах. И, по слухам, вы один из достойнейших рыцарей на свете.

— А как ваше имя? — поинтересовался Балин.

— Сэр Гарниш-Горец, к вашим услугам. Я родился в бедной семье, но герцог Гармел отметил меня за ревностную военную службу и взял под свою защиту. Он возвел меня в рыцари и даровал земли. Это его дочь я люблю больше жизни! И полагал, что она отвечает мне взаимностью.

— И где же обитает сия дева? — спросил Балин.

— Да недалеко, — отвечал рыцарь. — Всего в шести милях отсюда.

— Ну так что же тогда вы сидите и рыдаете? Давайте поедем и выясним, в чем дело.

Отправились они вместе к герцогскому замку, который был окружен рвом и высокими стенами. И сказал Балин своему спутнику:

— Оставайтесь здесь, сэр. А я проникну внутрь и попытаюсь разыскать вашу возлюбленную.

Вошел в замок Балин, обошел множество залов и покоев, но никого не нашел. Последняя комната, куда он заглянул, оказалась девичьей спальней. Заметил Балин, что кровать стоит неразобранная, и заинтересовался. Подошел он к окну, выглянул наружу и увидел чудесный садик, огороженный высокой стеной. Там под лавровым деревом расположилась парочка: на зеленом шелковом покрывале спали в обнимку юная девушка и рыцарь. Головы их мирно покоились на подушке из душистых трав и цветов. Пригляделся к ним Балин и подивился: девушка была хороша собой, кавалер же ее — волосатый и уродливый — казался отвратительным.

Вышел тогда Балин из замка и рассказал сэру Гарнишу о том, что видел. Не поверил тот, захотел сам во всем убедиться. Проводил его Балин в сад и подвел к дереву. Как увидел Гарниш свою возлюбленную в объятиях другого, совсем потерял голову от горя и ревности. Забилось у него сердце как сумасшедшее, кровь хлынула носом и горлом. Не помня себя от ярости, выхватил он меч свой дареный, да и снес голову обоим любовникам. И тут же силы покинули несчастного Гарниша. Побледнел он как смерть, залился горькими слезами и стал упрекать Балина:

— Ах, зачем я вам доверился! Вы только приумножили мою печаль. Когда б не вы, я бы ничего не знал!

— Не понимаю я вас, сэр рыцарь! — рассердился Балин. — Разве не лучше узнать всю правду и излечиться от неразделенной любви? На вашем месте я был бы только благодарен за такую услугу.

— За что же мне вас благодарить, сэр Балин? За то, что вы сделали мою боль непереносимой? Ведь это по вашей вине я убил ту, которую любил больше всех на свете. К чему мне теперь жить?

И с этими словами Гарниш бросился на окровавленный меч и упал замертво.

В ужасе огляделся Балин по сторонам. Он знал: если его увидят рядом с трупами, то, скорее всего, обвинят в убийстве всех троих. Посему он со всей поспешностью покинул безлюдный замок и поскакал прочь. Рыцарь ехал по лесной дороге и мучился дурными предчувствиями. Видел он, что Мерлиново пророчество сбывается: куда бы он ни бежал, злая судьба следует за ним по пятам. Балин понимал, что жить ему осталось недолго, и ощущал свою беспомощность перед неотвратимостью рока.

Наконец увидел он перед собой на дороге каменный крест, а на нем было выгравировано золотыми буквами: «ДАЛЕЕ НИ ЕДИНОМУ РЫЦАРЮ ХОДА НЕТ». И, пока стоял он в раздумьях, показался из-за поворота седовласый старец. Приблизился к Балину и сказал:

— Коли поедешь дальше, пересечешь границу своей жизни. А посему поворачивай назад, Балин! Может, тогда и спасешься.

Произнеся эти странные слова, старец исчез.

А Балин услышал вдалеке финальный звук охотничьего рога, который обычно возвещает гибель загнанного оленя. И подумал рыцарь: «Не иначе как смерть меня призывает. Это я дичь, и на меня идет охота».

И тут вдруг окружила его толпа: сотня прелестных дам и рыцарей в сверкающих доспехах радостно приветствовали Балина и повели в близлежащий замок. Там его переодели в богатое платье, усадили в парадном зале и всячески ублажали с помощью музыки и танцев. И вот посреди всеобщего веселья подошла к нему владелица замка и сказала:

— О благородный сэр, настало время для рыцарского поединка. Таков уж наш обычай: всякий проезжий чужестранец обязан сразиться с одним рыцарем, который живет неподалеку и владеет островом.

— Не по душе мне такой обычай, — отвечал Балин, — когда честному рыцарю не дают проехать без боя. А если он не хочет или не может сражаться?

— Странно мне слышать подобное от благородного Рыцаря-о-Двух-Мечах! — воскликнула дама. — Речь ведь идет всего об одном поединке. Неужели великий Балин испугался какого-то рыцаря?

— Дело не в том, миледи, что я испугался, — возразил Балин. — Но разве допустимо принуждать путника к поединку? Ведь человек, который едет издалека, может быть уставшим, да и конь у него не первой свежести. Я не о себе говорю: в моем сердце нет усталости! Коли надо, я, конечно, сражусь.

— Да и что мне терять! — добавил он с безнадежностью в голосе. — Даже если суждено мне погибнуть на том поединке, я буду только рад обрести наконец мир и покой.

Тут обратился к Балину рыцарь, стоявший рядом с ним:

— Сэр, позвольте предложить вам свой щит. Ваш, я гляжу, не слишком хорош — маловат, да и ручка разболталась. Мой же сработан на славу, да и поболее вашего будет.

Не лежала душа у Балина к такому обмену, но рыцарь стал настаивать:

— Я же о вашей безопасности пекусь, благородный сэр! Обидно будет, если известный герой пострадает через свой негодный щит.

И Балин сдался. Он чувствовал себя слишком уставшим и угнетенным, чтобы продолжать спор. К тому же он вспомнил слова своего оруженосца и подумал: может, и вправду источник его бед лежит в излишнем упрямстве. Как бы то ни было, Балин облачился в доспехи, взял чужой щит — новый, ярко раскрашенный — и поскакал на берег озера, посреди которого на островке жил его предполагаемый противник. Остров располагался совсем недалеко от замка — был хорошо виден с крепостной стены. И все гости собрались наверху, чтобы наблюдать за поединком.

К берегу причалила лодка, достаточно просторная, дабы в ней поместился всадник с конем, и Балин поплыл на остров. Там его поджидала дева, которая обратилась с такими словами:

— О сэр Балин! Зачем же вы оставили свой щит с вашим родовым гербом?

— Я и сам не знаю, зачем, — отвечал рыцарь. — Наверное, слишком устал от неудач: с некоторых пор все, за что б я ни взялся, идет вкривь и вкось. Я уж сожалею, что заехал в здешние края, но теперь поздно поворачивать назад. Да и невместно рыцарю сдаваться. Пусть все будет, как будет. Жизнь ли, смерть — я приму все, что судьба мне уготовила.

С этими словами он стал привычно готовиться к бою: проверил оружие, подтянул подпруги у коня, помолился Богу. Затем сел верхом и, опустив забрало у шлема, поскакал к стоявшему поодаль жилищу рыцаря. А публика, собравшаяся на крепостной стене, за всем наблюдала.

И увидел сэр Балин, как выехал ему навстречу рыцарь в доспехах красного цвета, но не узнал в нем брата. А Балан отметил два меча у соперника и подумал: «Уж не брат ли это мой, благородный Балин?» Но затем увидел незнакомый герб на щите и отверг эту мысль.

В зловещей тишине два могучих рыцаря изготовили свои копья и помчались друг на друга. И оказались они в равной степени искусны: оба удара достигли своей цели, и копья не треснули. Так сильны были эти удары, что оба противника упали на землю и так лежали, оглушенные. Тяжелее пришлось Балину, ибо сильно устал он в пути и не успел отдохнуть перед поединком. А Балан вскочил на ноги и бросился на соперника с мечом. Ничего не оставалось делать Балину, как вставать и защищаться.

Первый удар он отвел, загородившись щитом. А затем и сам ударил снизу и пробил брату шлем. Пошатнулся Балан, но не отступил. Долго бились они, попеременно нанося удары и защищаясь. Совсем уж утомились рыцари и сбились с дыхания.

Им бы передохнуть, но Балин бросил взгляд на замок и увидел, что целая толпа прекрасных дам наблюдает за ними с крепостных стен. Взыграло в нем рыцарское тщеславие, и снова пошел он на противника со своим проклятым мечом. Рубили и кололи они друг друга жестоко, так что земля вокруг покраснела от крови. Никто из братьев и не думал просить пощады, каждый стремился поскорее добить противника, покуда еще оставались силы в израненном теле. Наконец упал Балан и лежал, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

Балин тоже остановился, опершись на меч. И спросил он:

— Кто ты, благородный рыцарь? Я хочу знать твое имя, ибо еще не встречал человека, который бы мог противостоять мне на бранном поле.

— Звать меня Баланом, я брат знаменитого рыцаря по имени Балин.

При этих словах дурно стало сэру Балину — голова пошла кругом, и упал он без чувств наземь. Когда же пришел в себя, подполз к брату и стянул у него шлем с головы. Но лицо у того было столь изранено и залито кровью, что едва узнал Балин родича. Уронил тогда он голову на грудь брату и заплакал горькими слезами.

— О, мой бедный, бедный Балан! — молвил он. — Что же мы с тобой наделали! Я тебя убил, да и ты ранил меня до смерти.

А Балан отвечал ему слабым голосом:

— Я ведь видел два меча, но меня сбил с толку твой щит с незнакомым гербом.

— Это все козни одного рыцаря из замка. Он силой заставил меня взять свой щит — должно быть, для того, чтоб мы друг друга не признали. Ах, если б остались у меня силы, я бы разрушил этот замок с его проклятыми обычаями!

— А я бы многое отдал, чтоб тебе помочь, брат! — сказал Балан. — Они ведь обманом вынудили меня сразиться с рыцарем, защитником острова. А когда я убил его на поединке, они заставили меня остаться здесь и биться с заезжими рыцарями. Если бы тебе повезло выжить, они и тебя бы заперли на острове и принуждали сражаться для их развлечения.

А тем временем на остров прибыла лодка с хозяйкой замка и слугами. Стали братья просить, чтобы их похоронили вместе.

— Мы вышли из одного чрева, — сказали они, — и лежать нам в одной могиле.

И дама пообещала исполнить их просьбу.

— А теперь пошлите за священником, — сказал Балин, — дабы мог он совершить последнее таинство и причастить нас священного тела Господа нашего Иисуса Христа.

Когда обряд был исполнен, Балин попросил:

— Положите на нашей могиле камень и опишите на нем нашу историю: как два брата, обманутые злым роком, убили друг друга. Пусть проезжающие мимо рыцари помолятся за наши души.

Вскоре Балан умер, а Балин протянул до полуночи и тоже скончался. Этой же ночью братьев похоронили в одной могиле.

А утром появился на острове Мерлин. Силою своих чар создал он надгробие для братьев и высек на нем золочеными буквами соответствующую надпись.

Тогда же волшебник предсказал грядущие события: что появятся славные рыцари Ланселот и Галахад, а также то, как сэр Ланселот убьет своего лучшего друга Гавейна.

После того Мерлин отбыл к королю Артуру в Камелот и пересказал ему печальную историю братьев. И сказал Артур:

— Великое горе потерять таких рыцарей, как эти два брата. Во всем белом свете не было им равных.

Так заканчивается история Балина и Балана, двух братьев из Нортумберленда, которые были благородными рыцарями и непревзойденными воинами своего времени.

Конец

Женитьба короля Артура

Король Артур неоднократно убеждался в полезности советов Мерлина, а посему завел себе привычку спрашивать его мнения по разнообразным вопросам — в военных и государственных делах, а также во всем, что касалось личной жизни. И вот однажды призвал Артур к себе волшебника и сказал так:

— Известно тебе, что некоторые из моих баронов по-прежнему помышляют об измене. Уж столько времени прошло, а нет покоя в нашем королевстве. Вот я и подумал: будет лучше, если я женюсь и обеспечу себя наследником.

— Разумная мысль, — одобрил Мерлин.

— Но прежде чем выбирать королеву, мне хотелось бы знать твое мнение на сей счет.

И ответил ему волшебник:

— Благодарю вас, милорд, за доверие. Конечно же, человеку вашего ранга и положения не должно оставаться без супруги. Но скажите, есть ли на свете женщина, которая вам нравится больше других?

— Есть, — честно отвечал Артур. — Ты знаешь, что я люблю Гвиневеру, дочь короля Лодегранса Камилардского. Она самая прекрасная и благородная дама из всех, кого я видел. И помнится, ты рассказывал, что мой отец, король Утер, некогда подарил Лодегрансу знаменитый Круглый Стол.

— Так-то оно так, — вздохнул Мерлин. — И Гвиневера, действительно, прелестная молодая леди, но коли вы спрашиваете моего совета, то я бы нашел для вас не менее прекрасную и благородную девушку. Вопрос в том, насколько вы любите свою Гвиневеру. Ибо, если она надежно поселилась в вашем сердце, то все мои усилия бесполезны. Вы ведь даже не посмотрите на другую девицу.

— Истинную правду ты говоришь, Мерлин.

— А если я вам скажу, что Гвиневера — это неудачный выбор, вы прислушаетесь к моим словам?

— Нет.

— И если узнаете, что Гвиневера будет вам неверна, что она изменит вам с самым преданным вашим другом…

— Ни за что не поверю, — оборвал его король Артур.

— Так я и думал, — грустно сказал Мерлин. — Это столь естественно: каждый человек думает, что уж на него-то законы вероятности не распространяются. Как же, ведь его защищает его единственная и неповторимая любовь! Даже я — мудрец, прорицающий будущее, знающий, что примет смерть через глупую девицу — и то не удержусь, когда увижу эту самую девицу на горизонте. Что уж говорить о вас, милорд. Итак, решено: вы женитесь на Гвиневере. На самом деле вы не нуждаетесь в совете, вам нужно одобрение. Ну что ж, обеспечьте мне почетный эскорт, и я отправлюсь с официальным предложением к королю Лодегрансу.

Все разрешилось в самые короткие сроки. Соответствующим образом снаряженный волшебник отправился в Камилард и от имени короля Артура попросил руки прекрасной Гвиневеры.

Король Лодегранс даже не поверил своему счастью.

— Неужели? — воскликнул он. — Такой благородный и состоятельный правитель, как король Артур, просит руки моей дочери? Клянусь всеми святыми, это самая лучшая новость, какую мне довелось слышать за всю жизнь! Надо позаботиться о приданом Гвиневеры. Я бы с радостью отдал за ней большую часть своих земель, но ведь Артура этим не удивишь. Чего-чего, а земель у него хватает. Вот что, придумал! Преподнесу ему дар, который его, несомненно, порадует. Подарю-ка я ему Круглый Стол, который в свое время получил от его отца, короля Утера Пендрагона. А вместе с ним отправлю сто лучших рыцарей — пусть служат молодому королю. Вообще-то стол рассчитан на сто пятьдесят человек, но столько достойных рыцарей мне точно не набрать — слишком много народу полегло в последних войнах.

Таким образом, вопрос с приданым был решен. Король Лоденгранс препоручил заботам Мерлина дочь свою Гвиневеру, знаменитый Круглый Стол, а вместе с ним и сотню рыцарей, богато одетых и полностью вооруженных. И вскоре вся компания тронулась в путь, направляясь в столичный Лондон.

Король Артур встретил их с превеликой радостью и сказал:

— Я безмерно счастлив видеть свою прекрасную невесту, ведь я полюбил ее в ту же самую минуту, как увидел. Ну, и Круглый Стол с сотней рыцарей впридачу — это лучший подарок, какой я мог бы пожелать.

Он тут же назначил день свадьбы и велел начать приготовления к церемонии бракосочетания и коронации Гвиневеры. После этого предполагалось устроить праздничный пир для всего двора.

По окончании торжественных и увеселительных церемоний король Артур дал поручение Мерлину объехать все королевство и отобрать пятьдесят самых храбрых и благородных рыцарей — таких, которые были бы достойны восседать за Круглым Столом.

Увы, как ни старался старый волшебник, ему удалось отыскать лишь сорок восемь рыцарей. С ними он и вернулся ко двору Артура. Архиепископ благословил места вокруг Стола, а Мерлин обратился к рыцарям с такими словами:

— А теперь ступайте к королю Артуру и присягните ему на верность.

Рыцари так и сделали. Когда же вернулись к Столу, то обнаружили, что для каждого из них заготовлено по стулу, на котором золотыми буквами выведены их имена. А два стула так и остались безымянными. Не успели все рыцари рассесться вокруг Круглого Стола, как в зал вошел молодой Гавейн и обратился с к королю:

— Милорд, сегодня такой счастливый для вас день! Не откажите снизойти к моей просьбе.

— Проси, что желаешь.

— Хотелось бы, чтоб вы посвятили меня в рыцари.

— Я с радостью окажу тебе эту честь, — отвечал Артур. — Тем более, что ты сын моей сестры.

В этот момент в зале появились еще двое — бедной наружности мужчина, а с ним красивый юноша, ехавший на тощей кобыле. Тот, что постарше, огляделся и поинтересовался, как ему найти короля.

— Да вон он стоит, — указал один из рыцарей. — А для чего тебе король?

— Дело у меня есть к нему, — отвечает бедняк. — Иначе бы и не пришел.

Приблизился он к Артуру, поприветствовал по всей форме и говорит:

— О благословеннейший из всех королей, да пребудет с вами милость Господня! Слышал я, что сегодня, в день своей женитьбы, вы обещали исполнить любую разумную просьбу.

— Это так, — отвечал Артур. — Если, конечно, просьба сия не навредит государству и моему королевскому достоинству. Так чего же ты хочешь, незнакомец?

— О, благодарю вас, милорд! Я хотел бы, чтоб вы произвели в рыцари моего старшего сына.

— Это немалая честь, — задумчиво молвил король. — А как тебя зовут?

— Кличут меня Арием, сэр. И я простой пастух.

— И что же, пастух Арий, это твоя идея — сделать сына рыцарем?

— О нет, милорд! Я вам сейчас объясню, как все получилось. Видите ли, сэр, кроме него, у меня еще двенадцать сыновей, и все они трудятся со мной вместе, как и подобает добрым христианам. Этот же мальчишка не приспособлен ни к какой работе. Только и знает, что из лука стрелять да копья метать. Сколько помню, он все норовил сбежать куда-нибудь на турнир, дабы полюбоваться на рыцарские состязания. Не дает мне покоя ни днем, ни ночью — все талдычит, как бы ему заделаться благородным рыцарем.

— Вот как? И как же твое имя, юный честолюбец? — обернулся Артур к смущенному отроку.

— Меня зовут Тором, сэр.

Присмотрелся король к юноше и увидел, что тот высок, статен и хорош собой, да и фигурой не похож на своего приземистого, грубоватого отца. Велел он тогда Арию привести остальных сыновей. И все заметили, что они похожи на своего отца-скотопаса и сильно отличаются лицом и фигурой от Тора. И спросил тогда Артур у Ария:

— А есть ли у твоего сына меч, потребный для производства в рыцари?

Тут юноша распахнул плащ и продемонстрировал простенький меч.

— Ну что ж, — сказал король, — коли так, извлеки его из ножен и проси, чтобы я произвел тебя в рыцари. Ты же знаешь, что только так получают рыцарское звание.

Тор поспешно соскочил со своей тощей кобылы, обнажил меч и опустился на колени перед королем.

— Прошу вас, милорд, о высокой чести быть принятым в число рыцарей Круглого Стола! — торжественно произнес он.

— Быть посему, — молвил Артур. — Объявляю тебя рыцарем.

Взял он в руки Торов меч и символически коснулся лезвием предплечья юноши. После чего напутствовал его такими словами:

— Будь честным и благородным, и да поможет тебе Бог! Если проявишь себя храбрым и достойным рыцарем, то со временем займешь место за нашим Круглым Столом.

После чего обратился к Мерлину:

— Тебе открыто будущее, волшебник. Скажи нам: станет ли сэр Тор хорошим человеком?

— Несомненно, милорд, — отвечал Мерлин. — За то говорит его благородное происхождение. Ведь в жилах этого юноши течет королевская кровь.

— Как так? — не понял король.

— Атак, что происходит он не от Ария-пастуха. Настоящий его отец король Пелинор.

— Неправда это! — сердито выкрикнул Арий.

И тогда волшебник велел ему привести жену. Когда женщина явилась ко двору, все подивились: какая она ладная с лица и фигуры и с каким достоинством себя держит. Она без утайки поведала королю и Мерлину свою историю. Оказывается, в бытность свою юной девой отправилась она как-то вечером в поле подоить коров, тут-то все и случилось.

— Проезжал мимо некий рыцарь, — рассказывала женщина. — Заприметил он меня да и остановился. А дальше он едва ли не силой овладел мною и лишил девственности. Тогда-то я и зачала своего сына Тора. А рыцарь уехал, забрав с собой мою борзую. Сказал, что на память. Мол, будет смотреть на нее и вспоминать нашу любовь.

Тут пастух вмешался и сказал:

— Хоть мне и неприятно это признавать, но, похоже, она говорит правду. Ведь Тор никогда не был похож ни на меня, ни на остальных сыновей.

Рассердился сэр Тор и сказал Мерлину:

— Вы позорите мою мать!

— Вовсе нет, — возразил волшебник. — То, что сейчас открылось, служит скорее к ее чести, а не поруганию. Ведь мы узнали, что ваш настоящий отец король и добрый рыцарь. И он возвысил вас обоих. Ведь все это произошло очень давно — еще до того, как ваша мать стала женой Ария.

— Так оно и было, — подтвердила женщина.

— В таком случае мне не в чем упрекнуть свою жену, — сказал пастух. — Мало ли что там было до меня.

На следующее утро ко двору прибыл сэр Пелинор, и король Артур рассказал ему, как нашелся его сын, и как сэр Тор был произведен в рыцари. Посмотрел Пелинор на юношу и возрадовался, ибо сильно тот пришелся ему по душе.

Своего племянника Гавейна король Артур тоже произвел в рыцари, но все же сэр Тор был первым, кто удостоился этой высокой чести в самый день создания рыцарского содружества Круглого Стола.

Тем временем Артур обозрел свое творение и спросил Мерлина:

— Как же так получилось, что два места остались незанятыми и безымянными?

И ответил волшебник:

— Эти два места предназначаются для достойнейших из достойных. А особенно же это относится к последнему сидению, которое я назвал Гибельным: на нем может сидеть только один-единственный непревзойденный рыцарь. Если же кто другой посмеет занять это место, то обрящет он неминуемую погибель.

Тут Мерлин взял за руку сэра Пелинора и подвел к одному из свободных мест.

— Это сидение принадлежит вам по праву, сэр, — сказал он.

Услышав такое, сэр Гавейн преисполнился злости и зависти и тихо шепнул своему брату Гахерису:

— Рыцарь, которого чествует старый колдун, убил нашего отца, короля Лота. Неужто мы стерпим такое, брат? Мой меч остер, и сердце жаждет мести.

Но Гахерис стал взывать к его благоразумию.

— Сейчас не время для мщения, — сказал он. — Наберись терпения, брат. Я пока что только твой оруженосец, но едва меня произведут в рыцари, мы сделаем это вместе и подальше от двора короля Артура. И, уж конечно, негоже делать это сегодня. Король будет очень недоволен, если мы омрачим ему празднество.

— Наверное, ты прав, — согласился Гавейн. — Подождем более удобного случая.

Наконец приготовления к свадьбе короля Артура и леди Гвиневеры были завершены, и в Камелот начали съезжаться гости. В числе приглашенных оказались самые отважные рыцари и самые прекрасные дамы. Все они собрались в церкви Святого Стефана, где и состоялась церемония — с королевской пышностью и религиозной строгостью. После этого празднество переместилось в пиршественную залу, где были накрыты богатые столы. Благородные лорды и слуги сидели в одном помещении, но каждый занимал место в соответствии со своим рангом и чином.

И объявил во всеуслышание волшебник Мерлин:

— Пусть все сидят тихо и не покидают своих мест. Ибо грядет время чудес, и нынче вам предстоит увидеть нечто удивительное.

Гости замерли за столом, и в огромном зале воцарилась такая тишина, какая бывает лишь ранним морозным утром. Основная часть работы была сделана: Артур стал королем, он осуществил свой замысел Круглого Стола. Вот они, члены его братства, — каждый из них образец рыцарства, чести и отваги — все сидят по своим местам. Король — на самом высоком сидении, во главе стола, рядом с ним восседает его советник Мерлин. Со стороны могло бы показаться, что все они спят, но спят так, как полагается подлинным рыцарям — вполглаза, чутко прислушиваясь. Ведь известно, что в любой миг нужда, опасность или же звенящий, золотой зов приключения могут прервать их недолгий сон. Именно так и сидели король Артур и его рыцари в огромном парадном зале Камелота.

И вдруг послышался дробный перестук копыт по мощеному полу, и в зал вбежал белый красавец-олень, за которым гналась белая борзая сука в сопровождении целой своры черных псов. Помещение мгновенно наполнилось ожесточенным рычанием и лаем. В отчаянной попытке спастись олень скакнул за Круглый Стол, но сука успела вцепиться ему в заднюю ногу и вырвать кусок мяса. От боли олень рванулся и опрокинул близсидящего рыцаря. Тот поднялся с пола, перехватил на бегу суку и вышел с нею во двор. Там он вскочил на коня и уехал прочь вместе с борзой. Олень же тем временем покинул залу и ускакал, преследуемый сворой черных псов.

Гости оправились от неожиданности, зашумели, заговорили. И в общем шуме не сразу заметили, что в зале объявилась молодая дама верхом на белой скаковой кобыле.

— Сэр! — закричала она, обращаясь к королю. — Этот рыцарь похитил мою борзую суку! Верните его, не позволяйте твориться беззаконию.

— Не хотите же вы, чтобы я бежал за ним вслед? — пожал плечами Артур.

В этот миг в залу ворвался рыцарь в полном боевом облачении и на могучем скакуне. Молча подхватил он под уздцы белую кобылу и — как дама ни кричала, ни сопротивлялась — вывел вон из зала.

Король вздохнул с облегчением (уж больно много шума производила сия дама), но Мерлин взглянул на него с упреком.

— Вы ведь не знаете всей истории, милорд, — сказал он. — Вам придется вмешаться во имя своего будущего величия. Не допустите, чтобы ваше небрежение погубило все празднество! Законы рыцарского приключения требуют внимания ко всему происходящему.

— Ну что ж, будем соблюдать ваши законы, — сказал Артур.

После чего призвал к себе Гавейна и велел ему изловить белого оленя и вернуть его в замок. А сэра Тора послал вдогонку за рыцарем, который умыкнул белую борзую суку. Что же касается сэра Пелинора, то ему был дан наказ разыскать того рыцаря, который увез с пира даму на белой кобыле.

— Отправляйтесь на поиски, — напутствовал их король. — А по возвращении поведаете нам о тех удивительных подвигах, которые выпали вам в пути.

И вот три рыцаря облачились в рыцарские доспехи и поскакали исполнять королевский приказ. Мы же последовательно расскажем о странствиях каждого из них.

Здесь начинается рассказ о первом поединке, который провел сэр Гавейн после посвящения в рыцари.

Сэр Гавейн выехал в сопровождении оруженосца, своего брата Гахериса. Они скакали по мирной зеленой долине, когда увидели, что два конных рыцаря ведут яростную битву. Гавейн с Гахерисом развели их в разные стороны и поинтересовались причиной ссоры.

— Причина проста, и касается только нас двоих, — отвечал один из рыцарей. — Дело в том, что мы родные братья.

— Родным братьям тем паче не годится биться, — возразил Гавейн.

— Это вы так считаете, — отозвался рыцарь. — А вот послушайте, как все вышло. Ехали мы с братом на пир к королю Артуру и вдруг увидели белого оленя, которого преследовала белая же борзая сука и целая свора черных кобелей. Поняли мы, что удача сама идет нам в руки. Вот оно, удивительное приключение, о котором можно поведать на пиру. И решил я пуститься в погоню за оленем, дабы потом порадовать короля своим повествованием. Но мой брат сам захотел отличиться перед королем. Он сказал, что я должен уступить ему эту честь, ибо он лучший рыцарь, нежели я. Мне, естественно, стало обидно. Некоторое время мы спорили, а потом решили: пусть нас рассудит честный поединок.

— Звучит довольно глупо, — сказал Гавейн. — Такой способ хорош для чужих людей, а не для родных братьев. А посему я считаю: вам надлежит отправиться ко двору короля Артура и просить прощения за собственное неразумие. А ежели не пожелаете, то я берусь силой вас туда доставить. Со мной-то вы не побоитесь сразиться?

— Помилуйте, сэр рыцарь, — отвечали братья, — мы ведь перед тем долго бились меж собой и через свое глупое упрямство потеряли много крови. Не можем мы сражаться еще и с вами.

— Ну, а коли так, делайте, что я сказал, — отправляйтесь к королю Артуру!

— Хорошо, — согласились братья. — Но что же нам сказать, как прибудем в Камелот?

— Скажете, что посланы рыцарем, которого король отрядил в погоню за белым оленем. А вас как зовут?

— Люди кличут нас Лесовиками — Сорлуз и Брайан.

— Счастливого вам пути, Сорлуз и Брайан!

С тем братья и отбыли ко двору короля Артура, а сэр Гавейн поехал дальше своей дорогой.

Только вступил он в укромную лощину, густо заросшую лесом, как ветер донес до него лай собачьей своры. Гавейн с Гахерисом пришпорили своих лошадей и поскакали на шум. Достигли они берега полноводного ручья и увидели, что олень как раз перебирается через него вплавь. Братья намеревались последовать за ним, но тут на другом берегу появился незнакомый рыцарь и обратился к Гавейну с такими словами:

— Не переплывайте ручей, сэр! А иначе придется вам биться со мной.

— Я следую своей дорогой, — сказал сэр Гавейн, — и ваши угрозы меня не остановят. Настоящий рыцарь не станет избегать приключений, которые ему выпадают.

И он направил своего коня в быстрые воды ручья. А незнакомец поджидал его на противоположном берегу — уже с опущенным забралом и копьем на изготовку. Съехались рыцари, и сэр Гавейн вышиб противника из седла. А затем велел просить пощады.

— Нет, — отвечал рыцарь. — Признаю, вы победили меня в конном поединке. Но теперь рыцарский кодекс велит вам спешиться и сразиться со мной на мечах. Посмотрим, так ли вы хороши в пешем бою.

— Отчего ж, с охотой, — отвечал сэр Гавейн. — Но прежде я хотел бы узнать ваше имя.

— Меня зовут сэром Алардином с Внешних Островов.

Соскочил с коня сэр Гавейн и, прикрывшись щитом, бросился на соперника. С первого же удара пробил он шлем сэру Алардину и раскроил ему череп. Рыцарь с Внешних Островов свалился замертво, а Гавейн с Гахерисом продолжили свою погоню за оленем. После долгой скачки они уже почти настигли добычу, но тут олень вбежал в открытые ворота замка и скрылся в здании. Братья последовали за ним. Загнали они оленя в большой зал и там его прикончили. Тут появился хозяин замка и мечом зарубил двух борзых, которые помогали загнать оленя. Остальную же свору он бесцеремонно выгнал из замка. После чего опустился на колени перед убитым оленем и горестно запричитал:

— О, мой бедный красавец! Тебя подарила мне прекрасная дама, госпожа моего сердца. А я не сумел сохранить ее подарок! Воистину, кощунственное злодеяние — убить такое чудное создание. Но, клянусь, я отомщу за твою смерть!

С этими словами он убежал во внутренние покои и вскорости вернулся уже в полном вооружении.

— Что ж вы, сэр, вымещаете зло на ни в чем не повинных псах? — спросил Гавейн, загораживая ему дорогу. — Они лишь делали то, к чему приучены. Коли уж хотите отомстить, сразитесь со мной. Это я убил вашего оленя!

— Это правда, — сказал рыцарь. — Негоже мстить бессловесным созданиям. Вы же получите по заслугам за свою жестокость.

Выхватил сэр Гавейн свой меч, загородился щитом и вступил в бой с хозяином замка. Долго они бились, нанося друг другу тяжелые раны — весь пол в зале оказался забрызган кровью. Но постепенно сэр Гавейн, имевший преимущество в силе, стал одерживать верх. Наконец противник его упал и взмолился о пощаде.

— Ты убил моих гончих, — отвечал Гавейн. — А потому не будет тебе пощады!

— Я мог бы как-то возместить вам ущерб, — убеждал его рыцарь.

Но сэр Гавейн был неумолим. Сорвал он с противника шлем и уже замахнулся, чтобы нанести последний смертельный удар. Тут вбежала в зал молодая дама. Бросилась она к поверженному рыцарю и упала, накрыв его своим телом. Не сумел Гавейн сдержать движения меча и одним ударом отсек несчастной даме голову.

Увидел это оруженосец Гахерис и сказал:

— Ах, как неладно вышло! Боюсь, брат, что ты теперь навеки обесчещен! Ведь он просил у тебя пощады, а ты не захотел даже слушать. Бесчестен тот рыцарь, который не ведает милосердия.

Гавейн и сам был потрясен исходом поединка.

— Поднимайся, — сказал он, обращаясь к поверженному противнику. — Я дарую тебе жизнь.

— Нет у меня к тебе веры! — отвечал тот. — Уж я видел, как ты трусливо убил мою дорогую возлюбленную.

— Мне жаль, что так получилось, — оправдывался Гавейн. — Я не собирался убивать даму — ведь удар предназначался тебе, а не ей. Я отпускаю тебя на том условии, что ты отправишься к королю Артуру и поведаешь ему, как дело было. Да скажи, что послал тебя рыцарь, преследовавший белого оленя.

— С какой стати мне выполнять твои условия? — воскликнул хозяин замка. — Ведь мне ни к чему теперь жить.

Однако же, увидев меч, занесенный над его головой, рыцарь быстро передумал и согласился повиноваться. В качестве доказательства сэр Гавейн обязал его прихватить с собой обоих мертвых псов, а напоследок поинтересовался его именем.

— Меня зовут сэр Бламур из Мариса, — ответил рыцарь и удалился по направлению к Камелоту.

Братья же вернулись в замок. Гавейн начал снимать с себя доспехи, поскольку устал и хотел немного поспать. Но Гахерис увидел это и остановил его.

— Что ты делаешь, брат?! — воскликнул он. — Негоже разоружаться в подобном месте. Враги быстро прознают о твоем злодеянии и придут тебе отомстить.

Не успел он это произнести, как в зал ворвались четыре рыцаря с обнаженными мечами. Они обрушили на Гавейна поток проклятий.

— Не успел ты стать рыцарем, — говорили они, — как тут же запятнал это высокое звание своим поведением. Беспощадный рыцарь не ведает чести! А ты к тому же убил женщину и тем самым навечно опозорил свое имя. Человек, который не знает жалости, сам не достоин жалости.

И один из рыцарей попытался сразить Гавейна мощным ударом меча. Но тот успел отскочить в сторону, а дальше они с братом начали вместе отбиваться от наседавших на них рыцарей. Бой шел с переменным успехом, но тут один из нападавших отступил назад и, достав лук, выпустил стрелу со стальным наконечником. Попал он сэру Гавейну в руку и лишил возможности защищаться. Один Гахерис против четырех рыцарей недолго бы продержался, но братьев спасло появление четырех дам. Они вошли в залу и стали просить, чтобы победители сохранили им жизнь. Те в конце концов согласились удовольствоваться пленением незваных пришельцев.

Рано утром одна издам услышала, как раненый Гавейн стонет в постели, и подошла к нему.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Неважно, — отвечал сэр Гавейн. — Я мучаюсь от боли и боюсь, что на всю жизнь останусь калекой.

— Но вы сами в том виноваты! — возразила дама. — Как же могли вы убить женщину, хозяйку этого замка? Разве вы не принадлежите к благородным рыцарям короля Артура?

— Это так, — подтвердил сэр Гавейн.

— Могу я узнать ваше имя? — поинтересовалась его собеседница.

— Да будет вам известно, прекрасная дама, что я сын короля Лота Оркнейского, а моя мать приходится сестрой самому королю Артуру. Зовут же меня сэром Гавейном.

— Так значит, вы племянник короля Артура? — уточнила дама. — Ну что ж, в таком случае я похлопочу о вашем освобождении.

Когда рыцари узнали, кого держат в заточении, они поспешили освободить сэра Гавейна, ибо не хотели испортить отношения с королем Артуром. Более того, они подарили ему голову белого оленя, дабы Гавейн мог доказать, что успешно выполнил свою миссию. Однако в наказание за его злодеяние они заставили Гавейна забрать с собой обезглавленное тело хозяйки замка, а голову повесили ему на грудь. В таком виде сэр Гавейн и отправился в обратный путь.

Добравшись наконец до Камелота, он предстал перед всеми рыцарями во главе с королем Артуром и честно поведал им о своем приключении.

Король и королева были очень опечалены безвременной кончиной несчастной дамы и той неблаговидной ролью, которую сыграл сэр Гавейн во всей истории. Гвиневера потребовала от юного рыцаря страшной клятвы в том, что до конца своей жизни он будет защищать всех дам и сражаться за их интересы. Кроме того, она велела ему всегда быть учтивым и проявлять милосердие к своим жертвам. И сэр Гавейн торжественно поклялся на четырех евангелиях строго следовать этим заветам.

На том и кончается история о приключении сэра Гавейна, случившемся во время женитьбы короля Артура.

А теперь посмотрим, что приключилось с новоявленным рыцарем, сэром Тором.

Добросовестно снарядившись в путь, он отправился вдогонку за рыцарем, который увез с собой белую борзую суку. По пути ему встретился карлик, который загородил дорогу и объявил, что не пропустит рыцаря дальше. Сэр Тор, не говоря худого слова, попытался объехать воинственного карлика, но тот так огрел своим посохом Торова коня по голове, что бедное животное попятилось и едва не упало наземь.

— Ты что это себе позволяешь? — рассердился юноша.

— Не пропущу, покуда ты не сразишься вон с теми двумя рыцарями, — заявил карла и махнул рукой в сторону небольшой рощицы.

Посмотрел туда Тор и увидел: разбиты под деревьями два шатра походных, на ветвях висят два щита, а к стволам прислонены два длинных копья.

— Не с руки мне останавливаться, — сказал сэр Тор. — Я еду по делу и должен спешить.

— Как хочешь, а проехать тебе не удастся, — сказал карлик и с этими словами протрубил в свой охотничий рожок.

Раздался пронзительный звук, который послужил условным сигналом. Из-за шатров показался вооруженный рыцарь на коне. Подхватил он свое копье и ринулся на сэра Тора. Однако юноша не оплошал: встретил противника на полпути и метким ударом вышиб его из седла. Запросил тот пощады и был легко прощен сэром Тором. А затем сказал:

— Есть у меня товарищ, который тоже хочет с вами сразиться.

— Ну, что ж, я к его услугам, — отвечал Тор.

И видит: к нему на большой скорости приближается еще один конный рыцарь. Сшиблись они, и копье незнакомца разлетелось на кусочки. А Тор исхитрился и ударил рыцаря под щит — пробил доспех и сильно ранил его в бок. Тот, однако, быстро оправился и вскочил на ноги. Тогда Тор поскорее спешился и нанес противнику сокрушительный удар по шлему. Рухнул на землю рыцарь и тут уж признал свое поражение.

— Я дарую вам обоим жизнь, — сказал сэр Тор, — но взамен вы должны отправиться к королю Артуру и рассказать, что вы мои пленники.

— А что же нам сказать? — спросили рыцари. — Кто победил нас?

— Скажете, это был рыцарь, которого послали добыть белую борзую суку. А теперь поторопитесь, и да поможет вам Бог!

Тор и сам уже собрался уезжать, как подошел к нему карлик и попросил о милости.

— Чего ж ты хочешь? — спросил юноша.

— Только одного — верно служить вам, сэр.

— Будь по-твоему, — согласился Тор. — Садись на лошадь и поезжай следом, я тороплюсь.

— Я слышал, будто вы разыскиваете белую борзую суку, — сказал карлик. — Так я могу привести вас к тому рыцарю, который увез ее с собой.

— Очень хорошо, — обрадовался юноша. — Веди скорей.

Поскакали они лесом и через некоторое время добрались до монастыря. Возле того монастыря были разбиты два шатра, и перед одним из них висел красный щит, а перед другим — белый.

Спешился сэр Тор, передал свое копье карлику и направился к шатру с белым щитом. Заглянул внутрь и увидел там трех спящих девиц, по виду служанок. Тогда Тор пошел ко второму шатру. Там тоже спала дама, а возле нее сидела та самая борзая сука, которую разыскивал юноша. Обрадовался Тор, схватил собаку и, несмотря на ее отчаянный лай, понес к карлику. На шум выскочили из своего шатра горничные, дама тоже проснулась и начала возмущаться.

— Куда это вы понесли мою суку? — закричала она.

— Я разыскиваю эту собаку по поручению моего господина, короля Артура, — отвечал Тор. — Уж поллеса проехал.

— Знайте ж, сэр рыцарь, что далеко вам уйти не удастся, — пригрозила разгневанная дама. — Найдется управа на похитителей чужих животных!

— Да ради Бога, миледи! Я охотно принимаю все приключения, что посылает мне судьба, — сказал юноша, садясь на коня.

Поскакали они с карликом обратно в Камелот, и застал их вечер в пути. Сэр Тор поинтересовался, нет ли поблизости постоялого двора. Но карлик отвечал, что единственное место, где можно переночевать, — это жилище отшельника, расположенное возле часовни.

— Придется довольствоваться тем, что есть, — решили путники и направились к жалкой хижине, сложенной из темных замшелых камней.

Отшельник приютил их и поделился своим скудным ужином. Наскоро перекусив сухим хлебом с водой, легли они спать на голом каменном полу. А на рассвете их разбудили звуки колокола, и сэр Тор отправился к заутрене. После молитвы он испросил благословения святого отшельника и продолжил свой путь в Камелот.

Вскорости путники заслышали стук копыт за спиной: это была обещанная погоня. Показался из-за поворота всадник и еще издали стал кричать, чтобы вернули ему белую суку его госпожи.

Обернулся сэр Тор и видит: гонится за ним молодой, пригожий рыцарь на добром коне и в полном воинском облачении. Понял Тор — быть поединку, а посему взял свое копье у карлика и, развернув коня, помчался навстречу преследователю. Сшиблись рыцари на всем скаку, да с такой силой, что оба коня рухнули наземь. Поднялись поединщики и накинулись друг на друга с мечами. Оба сражались, как львы. Уж и щиты изрублены на куски, и доспехи пробиты во многих местах — алая кровь заливает вороненую сталь, — а рыцари все не желают сдаваться, бьются из последних сил. Почувствовал сэр Тор, что противник его ослабел вконец, удвоил свой напор и мощным ударом сбил его с ног.

— Просите пощады, сэр рыцарь, — потребовал он, — ежели не хотите умереть до срока.

— Не бывать такому, чтобы я просил пощады, — отвечал рыцарь. — Душой своей клянусь и жизнью, что буду сражаться, покуда вы не вернете похищенное.

— Это невозможно, — возразил Тор, — ибо такой уж назначен мне рыцарский подвиг: доставить вас, сэр рыцарь, и белую борзую суку к королю Артуру.

В этот момент увидели они девицу верхом на кобыле, которая из всех сил спешила к ним. Приблизившись, она остановилась на всем скаку и обратилась к Тору с такими словами:

— Выполните мою просьбу, благородный рыцарь! Заклинаю вас именем короля Артура, дайте мне то, что прошу!

— Да что же вам надобно? — удивился Тор. — Скажите и получите, что просите.

— Благодарю вас, сэр, — обрадовалась девица. — Я знала, что вы мне не откажете. А хочу я голову этого человека, ибо он подлый убийца, недостойный звания рыцаря.

Вот тут уж сэр Тор пожалел о своем опрометчивом обещании.

— Воистину, вы ставите меня в сложное положение, мадам, — сказал он. — Для чего вам его голова? Если он вас чем-то обидел, то разумнее потребовать соразмерное возмещение.

— Нет, — отвечала девица, — меня удовлетворит только его смерть. Этот мерзавец убил моего брата, предостойнейшего рыцаря. Дело в том, что они сражались на поединке, и мой брат, к несчастью, проиграл. Следуя всем правилам, он попросил пощады. Я тоже валялась в ногах у этого человека, взывала к его милосердию. Но все было напрасно: как я ни молила, он убил брата прямо у меня на глазах. И не его одного! Не перечесть, сколько славных рыцарей сгубил этот вероломный предатель. А посему я требую: отдайте мне то, что пообещали. А иначе я ославлю вас при дворе Артура как человека, не умеющего держать слово.

Услышав этот разговор, поверженный Арбелий испугался не на шутку и, презрев свои принципы, стал просить у сэра Тора пощады. А тот и не знал, на что решиться.

— Несколько минут назад я вам предлагал переговоры, — сказал он, — но вы отказались. Вас интересовала только белая борзая сука. Теперь же, когда я имел несчастье дать обещание девице, вы молите о пощаде, которую недавно отвергли.

При этих словах сэр Арбелий утратил всю свою гордость и решил спасаться бегством. Бросился он прочь, петляя меж деревьев. Но сэр Тор догнал труса и одним махом срубил ему голову. А затем стоял и устало взирал надело рук своих. Подошла к нему девица и стала утешать:

— Не печальтесь, сэр рыцарь. Вы совершили благое дело. Этот человек был презренным убийцей.

А затем предложила путникам переночевать в ее доме, ибо близилась уже ночь. Сэр Тор с благодарностью принял ее предложение.

— По правде говоря, — признался он, — и я, и мой конь немного притомились. Мы мало спали и еще меньше ели с тех пор, как покинули Камелот.

Отправились они в дом девицы, и там сэр Тор познакомился с ее мужем — уже немолодым, почтенным человеком. Тот радостно принял гостей — накормил, напоил и уложил спать в удобную, мягкую постель. А Тор и вправду чувствовал себя уставшим, поэтому сразу же уснул глубоким сном, едва голова его коснулась подушки. На следующий день рыцарь вознес утреннюю молитву и собрался уезжать. Перед отъездом хозяева поинтересовались его именем.

— Меня зовут сэр Тор, — ответил юноша, — и я только недавно посвящен в рыцари. Это мое первое приключение: мой повелитель, король Артур, дал мне наказ отыскать и привезти белую борзую суку, которую похитил Арбелий.

— Поздравляю, сэр Тор, — сказала дама. — Вы прекрасно справились со своей задачей. Впредь, ежели будете в наших краях, милости просим в гости. Мы всегда рады вас видеть.

Тор продолжил свой путь и на третий день, ближе к обеду, приехал в Камелот. Артур и все рыцари Круглого Стола сидели в большом зале и сильно обрадовались возвращению сэра Тора. Согласно заведенному порядку, юноша поведал о своих приключениях, а в качестве доказательства предъявил ту самую собаку, за которой его посылали, и тело поверженного Арбелия. Король и королева сильно хвалили молодого рыцаря, а Мерлин сказал:

— Вы помните, милорд, с чем этот юноша отправлялся в путь. Его отец, король Пелинор, дал ему старого коня, от вас же он получил поношенные доспехи. И это все — даже слуги у него не было. Тем не менее сэр Тор умудрился добиться успеха и не посрамить звания рыцаря. Помяните мое слово: он станет украшением вашего братства Круглого Стола — верным, учтивым, благородным и добронравным рыцарем. Вам никогда не придется за него краснеть!

Согласился с ним король Артур и пожаловал Тору графский титул с землями и достойное место при своем дворе.

Так закончилось приключение сэра Тора, достойного сына короля Пелинора.

А теперь настало время узнать, что же приключилось с самим королем Пелинором, который отправился на поиски похищенной дамы.

В тот день ему пришлось прервать приятное времяпрепровождение на пиру и срочно заняться подготовкой к путешествию. Снарядился король Пелинор на славу: надел боевые доспехи, взял копье, добрый меч и надежный щит, после чего оседлал коня и выехал в путь. И вот едет он по лесу резвым галопом и видит: сидит на берегу ручья юная дева и проливает горькие слезы над раненым рыцарем. Заметила она Пелинора и стала заклинать его именем Господа и просить:

— Не проезжайте мимо, сэр рыцарь. Помогите мне и моему возлюбленному!

Но король слишком спешил исполнить назначенный ему подвиг, а посему не стал задерживаться. Увидела девица, что призывы ее остались без ответа, и впала в отчаяние. Рассказывают, что раненый рыцарь вскорости умер у нее на руках, а сама девушка покончила с собой, заколовшись его мечом. Но перед тем прокляла Пелинора и пожелала ему всяческих несчастий.

— Пусть на его долю выпадут такие же тяжкие испытания, как мои, — сказала девица. — И да будет ему отказано в помощи, как он отказал мне.

Но Пелинор того не слышал и спокойно продолжал свой путь. Пересекая долину, повстречал он крестьянина и обратился к нему с вопросом: не встречал ли тот конного рыцаря, который бы вез даму в седле?

— Как же, проезжали тут такие, — сказал крестьянин. — Бедняжка так причитала, что крики ее разносились по всей долине. Поезжайте этой дорогой и сами все увидите. Вон там, за поворотом стоят два шатра, а в них расположились два рыцаря. Один из них сказался родственником несчастной дамы и попытался задержать похитителя. Тут они заспорили: один утверждал, что добыл даму в честном поединке, и она принадлежит ему по праву сильнейшего. Другой же настаивал на своих родственных правах. Слово за слово, стали они оскорблять друг друга, а затем начали сражаться. Я-то человек маленький и побоялся вмешиваться в ссору двух рыцарей. Но вы, коли поторопитесь, сможете остановить их и предотвратить смертоубийство. Они, должно быть, до сих пор бьются. И дама ваша там же находится, сидит в одном из шатров под присмотром оруженосцев.

Поблагодарил его Пелинор и поспешил к месту схватки. Действительно, не прошло и пяти минут, как он увидел сражавшихся рыцарей. Дама сидела у входа в шатер и наблюдала за поединком.

Подъехал к ней сэр Пелинор и сказал:

— Мадам, вам надлежит отправиться вместе со мной ко двору короля Артура. Ибо я послан за вами.

Но тут вмешались оруженосцы.

— Сэр, — сказал один из них, — вы видите: вон там два рыцаря сражаются за эту даму. Подите, разнимите их и узнайте, что они думают по этому поводу. Если они согласятся отпустить даму с вами, мы будем только рады. В противном же случае мы обязаны вам воспротивиться.

— Я уважаю ваше стремление исполнить приказ, — ответил король и поскакал к поединщикам.

Поставил он коня своего между ними и вежливо поинтересовался причиной ссоры.

— О благородный сэр, — заговорил один из рыцарей, — эта дама мне близкая родня, моя двоюродная сестра. Когда я увидел, что ее увозят насильно, не мог не вмешаться.

Другой же грубо прервал его.

— Меня зовут Онтлаком из Вентланда, — заявил он. — И я завоевал эту даму благодаря своей отваге и умению биться. Так что она моя по праву.

— Неправду вы говорите, — осадил его сэр Пелинор. — Я сам был там и все видел. Вы действовали против всяких законов и обычаев: ворвались вооруженным на свадебный пир короля Артура и похитили эту даму. Воспользовались тем, что никто не ждал подвоха и не успел вам помешать. Затем король и послал меня вслед: во-первых, вернуть даму, а во-вторых, привезти на суд возмутителя покоя (если он, конечно, уцелеет после нашей встречи). И уж поверьте, я не остановлюсь ни перед чем, дабы выполнить поручение короля. Так что, сами видите, благородные сэры: ваша схватка не имеет никакого смысла. Дама не достанется ни одному из вас, потому как поедет со мной. А ежели кому это не нравится, так я приглашаю его сразиться со мной, рыцарем Круглого Стола.

Тут два рыцаря, которые были уже изрядно утомлены и изранены, объединились между собой и закричали:

— Если вы намереваетесь увезти даму, то вам придется биться с нами обоими!

И, пока Пелинор разворачивал своего коня, сэр Онтлак выхватил меч и вонзил его в бок несчастного животного. А после закричал торжествующе:

— Ну вот, теперь вы тоже будете биться пешим!

Король Пелинор поспешно высвободился из-под тела павшего коня и сказал, сжимая меч:

— Низкий поступок, недостойный рыцаря! Ну, теперь берегись, мой друг! Ибо у меня кое-что припасено для трусливого убийцы коня.

И с этими словами он нанес Онтлаку такой сильный удар по голове, что рассек надвое и шлем его, и череп до самого подбородка.

После того обернулся сэр Пелинор ко второму рыцарю, но тот, видя ужасающую силу противника, выронил меч из рук и упал на колени.

— Сэр, — сказал он, — я не буду мешать вам в исполнении назначенного подвига. Забирайте мою кузину, но заклинаю вас всеми святыми: не чините ей вреда или бесчестия!

— Как? Вы отказываетесь драться? — удивился Пелинор.

— Да уж, поглядев на вас, отказываюсь.

— Ну, дело ваше. А насчет дамы, так знайте: не в моих привычках ронять свое рыцарское достоинство. С кузиной вашей все будет в порядке — это я твердо обещаю. А теперь мне нужно раздобыть коня, мой-то погиб. Возьму, пожалуй, коня Онтлака.

— Не стоит вам выезжать на ночь глядя, — стал разубеждать его рыцарь. — Оставайтесь со мной — пообедаете, отдохнете. И я вам дам своего коня, намного лучше, чем этот.

— Со всей моей охотой, — отвечал Пелинор.

Эту ночь он провел в шатре своего нового знакомца, а наутро после молитвы и завтрака собрался уезжать.

— Позвольте узнать ваше имя, — сказал хозяин. — Вы ведь как-никак увозите мою кузину.

— Ваше требование вполне разумно. Так знайте: мое имя сэр Пелинор, я король Островов и рыцарь Круглого Стола.

— Премного почтен, сэр, что столь славный рыцарь будет сопровождать мою сестру ко двору короля Артура. Меня зовут Мелиотом Логурским, а мою кузину — леди Ниневой. А вон в том шатре расположился мой названный брат сэр Брайан с Островов, весьма миролюбивый и добродетельный человек. Он ни с кем не станет драться, если его к тому не принудят.

— То-то я и удивлялся, — сказал король Пелинор, — что он не вышел со мной на поединок. Приезжайте вместе с ним ко двору короля Артура. Там вам будут рады.

— Благодарствуйте, непременно приедем, — отвечал сэр Мелиот.

Вслед за тем король Пелинор сел верхом и вместе со своей дамой направился в Камелот. Когда они проезжали по каменистой лощине, конь леди Ниневы оступился и упал. Несчастная дама сильно при этом повредила руку и стала просить:

— Давайте сделаем остановку, я не могу ехать дальше.

— Будь по-вашему, — молвил Пелинор и помог даме спешиться.

Расположились они на отдых под раскидистым деревом. Король прилег на мягкой зеленой травке и проспал до самого вечера. А проснувшись, намеревался продолжить путь, но леди Нинева сказала:

— Уж поздно, сэр рыцарь. Боюсь я, что мы заплутаем в темноте. Снимайте свои доспехи, и останемся здесь на ночь.

Так они и сделали — остались ночевать под деревом. Незадолго до полуночи послышался конский топот.

— Странно это, — заметил сэр Пелинор. — Добрые люди не разъезжают по ночам.

Король поспешно облачился в свои доспехи и сделал знак даме, чтобы сидела она тихо. И увидели они, как съехались на дороге два рыцаря. Один из них ехал из Камелота, а другой откуда-то с севера. Остановились они неподалеку и завели негромкий разговор.

— Какие новости из Камелота? — спросил один.

А другой отвечал:

— Да все тихо-спокойно. Я неделю провел при дворе короля Артура, и никто не заподозрил во мне лазутчика. А новости… Новости таковы, что собрал Артур рыцарское братство под названием Круглый Стол, и входят в него самые лучшие рыцари со всего света. Я как раз сейчас отправляюсь на Север поведать нашим лордам, сколь силен сделался Артур.

— Ничего, — отвечал его собеседник, — есть у нас средство против этой силы. Везу я с собой ядовитый порошок, заготовленный специально для Артура. Подвизается у него при дворе один человек, который за хорошее вознаграждение пообещал подмешать яд в питье королю. Так что недалек день, когда вся сила Артурова развеется, как утренний туман.

— Хороший план, — одобрил первый рыцарь. — Только остерегайтесь волшебника Мерлина, он умеет распознавать яды.

— Да уж, нам известны его зловредные чары, — сказал лазутчик, и на том они расстались.

Услышав подобный разговор, король Пелинор тоже поспешил в путь. Они ехали всю ночь и с первыми лучами солнца достигли того ручья, на берегу которого Пелинор повстречал несчастную девицу с раненым рыцарем. К тому времени от них остались лишь головы, все остальное растащили дикие звери.

Увидел это король и прослезился от жалости к девице.

— Я ведь мог спасти ей жизнь! — воскликнул он. — Однако я так спешил по своим делам, что не обратил внимания на ее мольбы.

— Отчего ж вы так расстраиваетесь? — спросила Нинева с оттенком ревности. — Ведь эта девица не имела никакого отношения к назначенному вам подвигу.

— Право, не знаю, — отвечал король Пелинор, — но только сердце у меня разрывается. Как вспомню ее загубленную молодость и красоту, так совестно становится, что я проехал мимо и не помог.

— Ежели вас так мучает совесть, тогда вот что я вам посоветую. Похороните останки рыцаря по христианскому обычаю, а голову девицы отвезите к королю Артуру. Пусть он сам рассудит, насколько правильно вы поступили.

— А как же быть с ее ужасным проклятием? — спросил Пелинор.

— Ах, не берите в голову, — отмахнулась Нинева. — Вы же торопились совершить свой подвиг. То есть разыскать меня!

Король Пелинор разыскал святого отшельника, который жил неподалеку, и попросил его захоронить останки рыцаря в освященной земле и вознести заупокойную молитву. А в награду за труды оставил ценные доспехи умершего рыцаря. Голову же девицы он взял с собой и всю дорогу горевал, глядя на ее прелестные черты лица и золотые локоны.

К полудню они добрались до Камелота и застали короля Артура и Гвиневеру в большом зале. Они как раз обедали в обществе рыцарей Круглого Стола. Король Пелинор поведал им о своих странствиях и поклялся на четырех евангелиях, что каждое слово в его рассказе истинная правда.

Королева Гвиневера осталась им недовольна.

— Ах, сэр Пелинор, — сказала она. — Как же могли вы оставить бедную даму без помощи? Это величайший грех, какой только можно себе представить!

— Мадам, я полагаю, что величайшим грехом является не спасти свою собственную жизнь, коли есть такой шанс, — возразил ей Пелинор. — Что же до погибшей девицы, то поверьте: я убиваюсь по ней гораздо больше, нежели вы. Если б не мой долг перед королем Артуром, я бы обязательно остановился и помог ей. И не казните меня, мадам, и так уж эта история тяжким грузом легла на мою совесть. Боюсь, что до конца жизни от него не избавлюсь.

Тут заговорил Мерлин, сидевший во главе стола рядом с королем Артуром.

— Еще б вам не горевать, — сказал он, обращаясь к сэру Пелинору. — Ведь эта юная дева приходилась вам родной дочерью. Звали ее Алиной, и родилась она от вашей любви к правительнице Рула. А раненый рыцарь по имени Милес Ландский был ее женихом. Они как раз ехали ко двору короля Артура, дабы обвенчаться, когда на них напал некий Лорейн Свирепый, рыцарь трусливый и бесчестный. Он коварно атаковал сэра Милеса со спины и нанес ему смертельную рану. Когда вы отказались им помочь, леди Алина в отчаянии закололась мечом своего возлюбленного.

Мерлин помолчал и добавил:

— А ее проклятие обернется для вас злым роком, сэр Пелинор. Ибо в будущем случится у вас великая беда, и лучший друг откажет вам в помощи, как вы отказали своей дочери. И погибнете вы через предательство человека, которому больше всего доверяли.

— Горько мне слышать ваши слова, — сказал Пелинор, — но я надеюсь, что Господь смилостивится и изменит мою судьбу. Ничего иного мне не остается, как уповать на Божью помощь.

На том и заканчивается рассказ о подвигах, совершенных в честь женитьбы короля Артура. Деяния эти послужили к пользе братства Круглого Стола, ибо помогли установить законы, которые все рыцари поклялись свято соблюдать. Так, порешили они, что будут избегать убийства и измены, а силу станут применять только во имя благих целей. Рыцари поняли, как важно даровать пощаду тем, кто ее взыскует. А также поклялись впредь заступаться за всех дам, девиц и вдов — защищать их права и никогда не чинить над ними насилия. И еще было объявлено, что ни один рыцарь не обнажит меча для неправедной войны или для личной выгоды. Как уже было сказано, все рыцари Круглого Стола принесли эту клятву и с тех пор каждый год на Троицын день ее повторяют.

Конец истории о женитьбе короля Артура

Смерть Мерлина

Увидел Мерлин девицу Ниневу, которую привел ко двору король Пелинор, и влюбился в нее без памяти. Знал волшебник, что добром это не закончится, ибо кровь в его жилах играла, как у юного мальчишки; но не мог он справиться со снедавшим его желанием — тут уж не помогал ни зрелый возраст, ни жизненный опыт. Дороже жизни была ему Нинева, и он постоянно домогался девицы, не оставляя ее в покое ни на минуту. А Нинева использовала свою власть над обезумевшим волшебником для того, чтобы выведать у него все магические секреты. Ибо раньше жила она у Владычицы Озера и обучалась у нее чародейству.

Что касается Мерлина, то он прекрасно понимал, что происходит, и предвидел свой печальный конец, но вот ведь — ничего не мог с собой поделать. Такую власть над его сердцем забрала Дева Озера!

Отправился тогда волшебник к Артуру и сказал:

— Время, о котором я вас предупреждал, настало, и конец мой не за горами.

И стал подробно наставлять короля: чего ему ждать от будущего и как лучше поступать в разных обстоятельствах. Пуще же всего велел беречь волшебный меч Эскалибур и ножны к нему.

— Ибо от них зависят жизнь ваша и благополучие!

Мерлин предупредил короля, что меч и ножны попытаются у него выкрасть, причем сделает это женщина, которой он всецело доверяет.

— Ах, сир, вы еще не всех своих врагов знаете, — вздохнул волшебник. — Боюсь, нелегко вам придется без моих советов. Настанет время, когда вы будете готовы отдать все свои богатства, лишь бы вернуть старого друга Мерлина.

— Не могу я взять в толк, — сказал Артур. — Ты — один из мудрейших людей на всем белом свете, и тебе открыто будущее. Неужели же, зная о своих грядущих бедах, ты не можешь их избежать? Почему бы тебе не использовать свои чары, дабы спастись от погибели?

— Именно потому, что я мудр, — спокойно ответил Мерлин. — В извечной борьбе между умом и чувствами последние всегда побеждают. Вот, к примеру, я вам предсказал ваше будущее. Вы его теперь знаете, но ничего изменить не сможете. Придет время, и ваши чувства приведут вас к предсказанной судьбе.

Сказал так волшебник и навсегда распрощался с королем, которого создал собственными руками.

Вскорости он покинул Камелот, ибо надумала Нинева уехать, а Мерлин ни за что не хотел с нею расставаться. Он повсюду следовал за ней тенью, хоть любовь и доставляла ему одни страдания и муки. Коварная девица осознавала собственную власть над старым волшебником и вовсю ею пользовалась. Она отказывала Мерлину в благосклонности, но не отпускала его от себя. Отчаявшийся Мерлин подумывал даже о том, чтобы воспользоваться чарами для достижения своей цели. Но хитрая Нинева, предвидя такую возможность, поставила условие: никакого чародейства. Мол, если Мерлин хочет добиться ее любви, то должен пообещать, что никогда не употребит волшебства против нее. И несчастный, ослепленный страстью старик подчинился — дал требуемую клятву и тем самым подписал себе приговор.

Они постоянно переезжали с места на место и наконец добрались до страны, где правил давний союзник Артура — король Бан. Тот по-прежнему воевал против своего заклятого врага Клаудаса. А жена Бана, прекрасная и добрая королева Элейна, не находила себе места от тревоги. И стала она просить Мерлина, чтобы он помог им в этой нескончаемой войне. Тут в комнату вошел младший сын Элейны. Увидел его волшебник и сказал королеве:

— Не тревожьтесь, миледи, ибо вот растет подле вас будущий избавитель. Не пройдет и двадцати лет, как он отомстит Клаудасу за все ваши беды. Скажу больше: мальчику этому суждено стать величайшим рыцарем, и слава его будет только крепнуть с годами. Вестимо мне также, что сына вашего прежде звали Галахадом, и лишь при крещении получил он имя Ланселота.

— Истинная правда, — отвечала королева Элейна. — Я действительно вначале называла его Галахадом. Но скажите мне, сэр, доживу ли я, чтоб увидеть величие и славу своего сына?

— Несомненно, мадам, клянусь честью. И еще много лет проживете после того.

А Ниневой вновь овладело беспокойство и охота к перемене мест. Покинула она двор короля Бана, а несчастный старец потащился следом. Он все ныл и жаловался и уговаривал девицу, чтобы она перестала его мучить и наконец-то возлегла с ним. Надоел он Ниневе, как только может сладострастный старец надоесть молодой, полной сил девице. Но она боялась окончательно порвать с ним, ибо о Мерлине ходили слухи, будто он сын Сатаны. Вот так они и путешествовали по всему свету: юная непоседливая дева и вечно хнычущий старец.

Нинева, используя свои врожденные женские чары, продолжала вызнавать у Мерлина все секреты его магического искусства. А он — по врожденной мужской слабости — ни в чем не мог ей отказать. Хоть и понимал ее истинные цели (и даже предвидел окончательный исход дела), а продолжал учить девицу магии. И вот после долгих странствий вернулись они снова в Англию и двинулись вдоль побережья в сторону Корнуолла. По дороге Мерлин показывал своей спутнице множество чудес — уж больно ему хотелось заинтересовать непреклонную деву. И в результате волшебник передал ей все свои секреты: объяснил, как работает магия, как составлять волшебные заклинания; научил, как защищаться от чужой магии и противостоять колдовским чарам. В беспечности он даже посвятил Ниневу в святая святых своего ремесла — открыл ей такие заклинания, которые никто и никогда не мог отменить. И, когда Нинева радостно захлопала в ладоши, Мерлин — дабы окончательно ее сразить — сотворил настоящую пещеру чудес, а поверх нее воздвиг неподъемную скалу. Старый глупец, как мог, обставил и украсил пещеру: он-то полагал, что в этом месте ему предстоит насладиться любовью своей юной ученицы. Прошли они вместе по подземному ходу и заглянули в рукотворную пещеру — она блистала золотом и освещалась множеством свечей. Мерлин первый вступил внутрь, намереваясь все показать Ниневе, но та поспешно отскочила назад и произнесла вслух одно из страшных заклинаний, которым научил ее волшебник. Сомкнулась скала за ее спиной, и Мерлин оказался в наглухо запертой пещере. До ушей Ниневы доносился его голос: старый маг жаловался и молил о пощаде. Но девица и не подумала освобождать его. Села она на коня и уехала куда глаза глядят. Так свершилось пророчество Мерлина — через свои неразумные чувства попал он в ловушку, в которой и доныне пребывает.

Что же касается короля Артура, то вскорости после свадебного пира он отправился со своим двором в Кардол, и там его ждали неприятные вести: оказывается, пока он праздновал, враги его не теряли времени даром. Два брата, король Дании и король Ирландии, объединились с тремя другими лордами — королями Гламоргана, Сурлузы и Дальних Островов — и вторглись в пределы Англии. Вражеские войска шли по английской земли и все сметали на своем пути: жгли города и замки, истребляли скот, а жителей — тех, что не успели убежать, — безжалостно убивали.

Услышал о том король Артур и вздохнул устало:

— С тех пор, как я стал королем этой страны, не было мне ни месяца покоя! Вот и сейчас не дают мне наслаждаться моим счастьем — надобно выступать навстречу захватчикам. Ибо не могу я позволить разрушать мою страну и убивать мирных подданных! Посему все, кто намеревается отправиться со мной, пусть готовятся выступать на войну.

Не всем баронам понравились слова короля, были и такие, которые надеялись отсидеться в сторонке. Тогда Артур отправил гонца к королю Пелинору, прося его как можно скорее собрать войска и присоединиться к походу. А также разослан письма ко всем отсутствующим баронам с подобным же предложением. Под конец пошел Артур к леди Гвиневере и так сказал ей:

— Не могу я надолго расставаться с вами. Ваше присутствие будет вдохновлять меня на бранном поле, миледи. Одно только меня смущает: не хотелось бы подвергать вас опасностям походной жизни.

— Пусть это вас не останавливает, сир, — отвечала ему Гвиневера. — Я ваша супруга и всегда должна быть рядом. Посему распоряжайтесь мною по своему усмотрению, я готова выехать в любой момент.

Наутро королевская дружина с Артуром и Гвиневерой во главе выступила на север. Шли они походным маршем, покуда не добрались до пограничной реки Хамбер, а там остановились и разбили лагерь.

Пять вражеских королей получили донесения, что король Артур стоит с небольшим войском на северных рубежах, и собрались на военный совет. И так сказал брат одного из королей:

— Вокруг Артура сплотился весь цвет английского рыцарства — они сильны и отважны, как доказала война с одиннадцатью мятежными лордами. Однако пока их не слишком много, и в этом наш единственный шанс. Надобно срочно напасть на них, ибо время работает против нас: чем дольше будем выжидать, тем сильнее станет наш враг, а мы, напротив, ослабеем. Я знаю Артура — он настолько горяч, что примет бой даже с превосходящим по силе противником. Давайте же нападем ночью и вырежем большую часть рыцарей, покуда к ним не подошло подкрепление.

Согласились с ним пять королей и спешно вышли из Северного Уэльса навстречу Артурову войску. Как и договаривались, напали на лагерь ночью, когда все рыцари и оруженосцы разошлись по своим шатрам. Король, мирно спавший рядом со своей супругой, услышал шум и бряцание оружия.

— Просыпайтесь, рыцари! — закричал он. — Нас предали!

Вскочил и стал поспешно натягивать на себя доспехи. А со всех сторон доносились крики и звуки схватки.

Тут вбежал в королевскую палатку раненый рыцарь и сказал:

— Спасайтесь, ваше величество! Берите свою королеву и бегите, ибо войско наше разбито и многие рыцари погибли.

Вскочил Артур на коня, посадил перед собой леди Гвиневеру и с тремя верными рыцарями — сэром Кэем, сэром Гавейном и Грифлетом — поскакал на берег реки Хамбер. Им бы только на другой берег перебраться — и будут они в безопасности! Однако вода в реке поднялась и скрыла все переправы. И сказал тогда король Артур:

— Надобно нам решать — перебираться ли вплавь или же остаться тут и дать бой врагу. Но учтите: коли нас захватят в плен, то не пощадят!

— Я бы предпочла утонуть, — сказала королева, — нежели попасть в руки врагов. Все равно ведь погибать!

Заметил тут сэр Кэй, что пятеро королей скачут за ними вдогонку.

— Смотрите! — воскликнул он. — Вот наша погоня! Они одни, без слуг. Давайте же нападем на них — и будь что будет.

— Это было бы неразумно, — возразил сэр Гавейн. — Ведь их пятеро, а нас только четверо.

— Я готов взять на себя двоих, — сказал Кэй, — если вы управитесь с остальными гремя.

С этими словами он вскинул копье и поскакал навстречу преследователям. С первого же удара поразил он одного из королей, да так, что тот упал замертво. Сэр Гавейн набросился на второго короля и пробил ему грудь своим копьем. Сэр Грифлет тоже не оплошал: вышиб он третьего короля из седла, и тот в падении сломал себе шею. Король Артур расправился с четвертым противником, и остался лишь один вражеский король. Верный своему обещанию, сэр Кэй ринулся ему навстречу и одним взмахом меча обезглавил.

— Отличный удар! — похвалил Артур. — Вы достойны награды, сэр, за то, что держите слово.

Нашли они на берегу лодку, чтобы переправить королеву на тот берег. Но, прежде чем взойти на борт, Гвиневера сказала сэру Кэю:

— Вы самый доблестный рыцарь из всех, кого я знаю. И коли найдется такая дама, что отвергнет вашу любовь, то будет она достойна самого сурового осуждения. Я же, со своей стороны, все сделаю для вашего прославления. Повсюду буду рассказывать, как вы дали великое обещание и с честью его сдержали.

После чего лодка отчалила и повезла королеву через Хамбер.

А король Артур вернулся с тремя рыцарями в лес, дабы разыскать своих уцелевших товарищей. Таковых и впрямь сыскалось немало, и объявил им Артур, что пять королей погибли в поединке.

— Давайте спрячем их пока здесь. Когда же рассветет, и враги увидят, что короли их перебиты, то станет им не до боя.

Как сказал Артур, так все и произошло. Вражеское войско обнаружило своих вождей мертвыми и преисполнилось паники. Многие побросали оружие и стояли в растерянности, не зная, что им теперь делать. Тут налетел на них король Артур со своею дружиной. Многих вражеских рыцарей он порубил, а остальные в страхе бежали. После этого Артур опустился на колени и вознес хвалу Господу за одержанную победу. Затем послал он за Гвиневерой и радостно приветствовал ее, когда она прибыла. Тем временем подошел король Пелинор со своей многочисленной армией и увидел, что сражение уже завершено. В великом изумлении взирал он набранное поле, усеянное телами врагов. Затем Артур произвел подсчет собственным потерям. Выяснилось, что потерял он мертвыми две сотни человек, да еще восемь рыцарей Круглого Стола погибли в своих шатрах еще до того, как успели проснуться.

И повелел Артур возвести на месте сражения аббатство и наделил его богатыми землями — так он выразил свою благодарность Богу за помощь и поддержку в битве. Когда же весть о его победе разошлась по свету, то многие иноземные бароны — из тех, что прежде замышляли напасть на Англию, — устрашились и передумали воевать.

Артур же, вернувшись в Камелот, сказал королю Пелинору:

— Ну вот, восемь лучших рыцарей потеряли мы в том сражении. Кем же заменить их за Круглым Столом?

— Сир, — отвечал Пелинор, — при вашем дворе достаточно доблестных рыцарей, как старых, так и молодых. Я бы вам посоветовал взять поровну как из тех, так и из других.

— Справедливо. И кого же ты предлагаешь из старшего поколения?

— Ну, например, мужа вашей сестры Морганы, сэра Уриенса; затем рыцаря, известного под именем Короля Озер, а к ним вдобавок сэра Хервиса де Ревеля и сэра Галагара.

— Достойный выбор, — согласился король. — А кого бы ты посоветовал из молодых рыцарей?

— Прежде всего вашего племянника, сэра Гавейна. Он один из лучших рыцарей нашего времени. Вторым, конечно же, должен быть сэр Грифлет, который доблестно сражался в двух ваших войнах. Ну, а третий — ваш молочный брат сэр Кэй-сенешаль, слава о котором идет по всему королевству.

— С этим трудно поспорить! Сэр Кэй, несомненно, заслужил место за Круглым Столом. Даже если б он никогда больше не обнажил меча, и того, что уже сделано, хватило бы. Но кто же тогда последний рыцарь, претендент на пустующее место?

— Я бы предложил вам два имени на выбор — это сэр Багдемагус и мой сын, сэр Тор. Решайте сами, милорд. Скромность не позволяет мне рекомендовать именно Тора, но, не будь он моим отпрыском, я бы сказал, что среди своих ровесников он лучший.

Улыбнулся король Артур и сказал:

— Ну, мне-то он не сын! Поэтому я могу без зазрения совести сказать: сэр Тор ничуть не хуже всех тех, кого вы здесь упомянули. Он показал себя достойнейшим рыцарем — говорит мало, зато делает много. Этот юноша не только принадлежит к самому благородному роду, он также унаследовал отвагу и благонравие отца. Решено, я выбираю сэра Тора, а сэру Багдемагусу придется подождать следующей оказии.

— Благодарю вас, милорд, — ответствовал король Пелинор.

Так были отобраны восемь новых членов для рыцарского братства, и на опустевших сидениях появились соответствующие надписи, выполненные золотыми буквами. На следующий день новоиспеченные рыцари заняли свои места за Круглым Столом.

Увидев это, сэр Багдемагус рассердился не на шутку: обидно ему стало, что Тора предпочли ему. Поэтому он спешно покинул замок и в обществе оруженосца направился подальше от Камелота. Ехали они по лесной дороге и увидели каменный крест на перепутье. Спешился сэр Багдемагус и преклонил колена перед святым символом. А пока он молился, его оруженосец рассмотрел надпись на кресте, которая гласила: «До тех пор, пока сэр Багдемагус не победит в честном бою одного из рыцарей Круглого Стола, не будет ему пути ко двору короля Артура».

— Взгляните, сэр, — сказал оруженосец, — здесь о вас говорится. Что вы должны вернуться и вызвать на поединок одного из рыцарей короля.

— Не бывать такому, — отвечал разгневанный Багдемагус. — Зачем возвращаться туда, где тебя не ценят! Пусть сначала признают, что я достоин занять место за Круглым Столом.

Вскочил он на коня и поскакал дальше. А по пути в укромной лощинке заприметил он растение, которое служило символом Святого Грааля. Возрадовался Багдемагус, ибо всем известно, что лишь рыцарю без страха и упрека открываются подобные знаки.

В дальнейшем случилось ему пережить множество удивительных приключений, в которых не раз доказал он свою доблесть и отвагу. И вот как-то раз набрел сэр Багдемагус на огромную скалу, под которой был заточен Мерлин. Услышал рыцарь знакомый голос и попытался сдвинуть скалу, дабы освободить плененного мага. Однако ничего у него не вышло. Мерлин же поведал, что это под силу лишь тому человеку, который наложил чары. Так и уехал Багдемагус ни с чем, а в дальнейшем не раз с жалостью вспоминал несчастного волшебника. Судьба забрасывала его в разные земли, и повсюду его сопровождала слава храброго и добродетельного рыцаря. Так что, когда Багдемагус наконец вернулся ко двору короля Артура, для него уже было заготовлено именное сидение. И сэр Багдемагус по праву занял место за Круглым Столом.

Конец

Фея Моргана

Фея Моргана, сводная сестра короля Артура, была пылкой черноволосой красавицей, и не один рыцарь грезил по ночам о ее любви. Однако мало кто из ее поклонников догадывался, что за эффектной внешностью этой женщины скрывается жестокая и честолюбивая натура. В юности Фея Моргана изучала черную магию и немало преуспела в этом разрушительном искусстве. Ей нравилось ради собственного удовольствия играть чужими судьбами — ломать и сгибать мужчин, подчиняя их своей власти. Там, где магии и женских чар оказывалось недостаточно, Фея Моргана не брезговала прибегать к измене и убийству. Из чужих слабостей ковала она оружие для собственной силы. Так, будучи замужем за сэром Уриенсом, она вела недвусмысленную игру с молодым Акколоном Гальским и настолько опутала его своими магическими сетями, что полностью подавила волю. Молодой человек забыл и честь, и достоинство и стал слепым орудием в руках алчной Морганы. А та замыслила черное дело, ибо люто ненавидела сводного брата и мечтала захватить его корону — на словах для мужа своего Уриенса, а на деле дабы увеличить собственную власть. Она тщательно спланировала убийство Артура, в котором несчастному Акколону отводилась роль исполнителя.

При помощи магических чар Моргана сотворила меч с ножнами, как две капли воды похожий на волшебный Эскалибур. После чего она исхитрилась выкрасть Артуров меч и заменить его на свой, поддельный. Дальше уже все было несложно: сыграв на чувствах влюбленного юноши, Моргана выманила у Акколона обещание помощи и подробно его проинструктировала. А тому что оставалось делать — коготок увяз, всей птичке пропасть. Согласился Акколон поступить против совести, и единственным утешением ему стала улыбка, которой озарилось лицо любимой. Он-то полагал, что видит отсвет любви, хотя более опытное око сразу бы распознало радость скрытого торжества. Ибо Фея Моргана не знала любви. Ее страстью была ненависть, и лишь разрушение доставляло этой женщине удовольствие.

Итак, следуя наставлениям Морганы, Акколон вошел в доверие к королю Артуру и безотлучно находился при нем.

А в ту пору было так заведено, что короли и рыцари, коли не воевали, то большую часть времени проводили на охоте (благо, всю Англию покрывали густые леса, и бродили по тем лесам многочисленные, ныне вымершие звери). Это было нелегкое, а подчас и опасное занятие. Случалось, что охотники сутками вели погоню за дичью — сломя голову скакали по изрытым оврагами лесам, скалам и болотам; или же сталкивались один на один с разъяренным кабаном или медведем. Подобным образом рыцари тренировали отвагу и выносливость, а заодно и обеспечивали себя свежим и сочным мясом, столь уместным на многолюдных застольях.

И вот однажды король Артур, как обычно, отправился со свитой на охоту. Долго они рыскали по лесу в поисках добычи, и наконец увидели великолепного самца-оленя. Кинулись рыцари в погоню, и так уж вышло, что трое охотников — сам король, сэр Уриенс и Акколон — оторвались от остального отряда. Кони под ними были добрые, неутомимые, и скакали они, не замечая ни времени, ни расстояния. Опомнились только когда уже десять миль отделяли их от прочих охотников. Остановились, огляделись, увидели вдалеке красавца-оленя с размашистыми рогами, и вновь пустились вскачь: минуя густой подлесок и предательские топи, перепрыгивая на полном скаку через ручьи и поваленные деревья, скакали они до тех пор, пока не захрипели взмыленные скакуны и не пали без сил на землю.

Остались охотники пешими и беспомощными, а добыча их по-прежнему маячила вдалеке и не давалась в руки.

— Плохо дело, — сказал король Артур. — Олень, конечно, знатный, но нам его не догнать. Более того, мы и сами оказались в бедственном положении.

— Ничего другого нам не остается, — откликнулся сэр Уриенс, — как искать прибежища. Надо найти безопасное место и переждать, пока подойдет помощь.

Так они и сделали — устало побрели через лес и шли, пока не выбрались на берег широкой реки. А там увидели своего оленя: со всех сторон его обложила стая гончих, а одна борзая сука уже вцепилась в горло. Король Артур отогнал собак и собственноручно прикончил оленя. Затем поднес к губам охотничий рог и протрубил традиционный сигнал окончания гона.

Только тут рыцари огляделись по сторонам и увидели на темной речной глади небольшое судно, богато убранное шелками, которые свешивались с бортов до самой воды. Барка бесшумно двигалась к берегу и в конце концов ткнулась носом в песчаную отмель неподалеку от того места, где стояли рыцари. Артур приблизился к судну и, приподняв шелковые покрывала, заглянул внутрь — там никого не было. Тогда он подозвал своих друзей, и все трое поднялись на борт барки. Молча разглядывали они роскошную обстановку, шелковые подушки и бархатные драпировки. А затем усталость сморила их, рыцари опустились на мягкие подушки и заснули. Проспали они до самого вечера, а когда очнулись, увидели, что тьма уж окутала лесную чащу. Издалека доносился крик ночных птиц, в прибрежных камышах сновали дикие утки.

И пока Артур с товарищами зевали и протирали сонные глаза, вдруг засияли вокруг яркие факелы, и стало светло, будто днем. Откуда ни возьмись появились двенадцать прекрасных дев в шелковых одеяниях, которые обратились к королю, назвав его по имени. Радостно приветствовали они рыцарей и проводили в небольшую хижину, тоже богато убранную гобеленами и драпировками. Там уже был накрыт стол со множеством различных вин и такими изысканными яствами, каких рыцари прежде и не видывали. После долгого и приятного ужина почувствовали гости, что глаза их слипаются от обильных возлияний. А девицы уж тут как тут: отвели каждого из рыцарей в отдельную хижину и уложили спать на мягкую постель. И заснули все трое глубоким сном без сновидений.

Наутро сэр Уриенс проснулся и увидел, что лежит в собственной постели в Камелотских покоях, а рядом с ним его супруга Фея Моргана. Подивился рыцарь, как такое может быть, ибо помнилось ему, что накануне засыпал он в лесу, в двух днях пути от замка. Долго он лежал, разглядывая жену сквозь полусмеженные веки и пытаясь восстановить ход событий. Но так ничего и не вспомнил, а расспрашивать Моргану сэр Уриенс не решился, ибо опасался узнать нечто такое, чего знать не желал. Посему он счел за благо сделать вид, будто ничего необычного не произошло.

Что же касается короля Артура, то он очнулся на каменном полу в темнице. Оглядевшись, он понял, что находится в донжоне незнакомого замка. В тусклом свете, падавшем из узкой бойницы, разглядел Артур и других узников, которые стенали и причитали поблизости.

— Где я? — спросил король. — И кто вы такие?

— Все мы плененные рыцари, — услышал он в ответ. — Нас здесь двадцать человек, и многие сидят в этой темнице уже восемь лет.

— Но по какой причине вас держат в заточении? Может, ради выкупа?

— Если бы, — вздохнул один из рыцарей. — Все гораздо хуже, сэр. Мы находимся в замке сэра Дамаса, про которого известно, что он коварный и подлый трус. Он ведет нескончаемую тяжбу за наследство со своим младшим братом — храбрым и честным рыцарем по имени сэр Аутлак. Дамас хитростью захватил все наследные земли, оставив брату лишь крохотное поместье с прилегающим участком, да и то сэру Аутлаку приходится удерживать с помощью оружия. Народ во всей округе поддерживает младшего брата, ибо он поступает с людьми по чести, как и надлежит доброму христианину. Дамаса же все ненавидят за скупость и жестокость. К тому же он, как и все трусы, злопамятный и мстительный человек. Рознь эта тянется уже долгие годы, и сэр Аутлак неоднократно предлагал решить дело на рыцарском поединке: он готов сразиться с Дамасом или любым другим рыцарем, который возьмется отстаивать права старшего брата. Но беда в том, что сэр Дамас сам боится биться на поединке, а найти себе замену никак не может. Люди так ненавидят Дамаса, что никто добровольно не соглашается выйти вместо него на ристалище. И тогда он устроил настоящую охоту на честных рыцарей. Вместе с кучкой беспринципных наемников он отлавливает одиноких рыцарей, направляющихся на поиски ратных подвигов, и заключает их в темницу. Так мы все здесь и очутились. Дамас обещал свободу тому, кто согласится сразиться за его права. Но таковых не сыскалось. Многие рыцари предпочли погибнуть от голода или пыток, чем идти на сделку с ненавистным Дамасом. А теперь — по прошествии многих лет неволи — мы настолько ослабели, что уже и не смогли бы биться на поединке… даже если б и захотели.

— Бог да не оставит вас своей милостью! — воскликнул король Артур.

В этот момент к двери темницы подошла девица. Заглянула она в зарешеченное оконце и, увидев Артура, поманила его к себе.

— Как поживаете, сэр рыцарь? — спросила она.

— А как может поживать человек в неволе? — возмутился король. — И почему вас интересует мое самочувствие?

— Да потому что вы могли бы облегчить свою участь, сэр! У вас есть выбор: коли согласитесь сразиться за моего хозяина, то вернете себе свободу. В противном случае сгниете в темнице вместе с остальными глупцами.

— Довольно странный способ вербовать сторонников, — заметил король Артур, — ну да ладно. Что касается меня, то я скорее бы предпочел сразиться с достойным противником, нежели до конца дней своих пребывать в неволе. Однако у меня есть еще один вопрос: если я обязуюсь выйти на поединок, даруете ли вы свободу остальным пленникам?

— Да, — отвечала девица.

— Ну, тогда я согласен, — молвил Артур. — Вот только… У меня нет ни коня, ни воинских доспехов.

— Сэр, вы получите все необходимое, — заверила его девица.

Артур присмотрелся к ней повнимательнее и сказал:

— Сдается мне, что я уже встречался с вами при дворе короля Артура.

— Нет, сэр, — сказала девица. — Мне не доводилось бывать там прежде. Я дочь местного лорда, и всю жизнь прожила в этом замке.

Говорила она вполне убедительно, хотя Артур был почти уверен, что уже видел ее среди приближенных своей сестры Феи Морганы.

Сэр Дамас без колебаний одобрил кандидатуру Артура и пообещал освободить всех пленников. Король же взамен поклялся сражаться до победного конца с соперником сэра Дамаса. Итак, двадцать рыцарей — голодных, ослабевших — были наконец-то выпущены из темницы. Их накормили и оставили в качестве зрителей на предстоящем поединке.

А теперь на какое-то время вернемся к сэру Акколону — третьему охотнику, погрузившемуся в зачарованный сон. Проснулся он в лесу на самом краю глубокого колодца, откуда вода по серебряному желобу поступала в мраморный фонтан. Заглянул рыцарь в колодец и содрогнулся, ибо осознал, что малейшее неосторожное движение во сне могло бы для него окончиться гибелью. Сейчас, когда Фея Моргана была далеко, ее пагубные чары ослабели, и Акколон порадовался, что не совершил ничего дурного против своего законного повелителя.

— Господи Иисусе! — воскликнул он. — Спаси и сохрани моего господина, короля Артура, равно как и сэра Уриенса! Ибо сдается мне, что хозяйки барки были вовсе не прекрасными дамами, а сущими дьяволицами. Если мне удастся уцелеть в этом прискорбном приключении, непременно вернусь и убью их, а также и всех остальных, кто практикует черную магию.

Увы, недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Ибо в тот самый миг, как он это сказал, из лесной чащи появился безобразный карлик — толстогубый и с приплюснутым носом. Поприветствовал он рыцаря и сообщил, что явился от Феи Морганы. И при этих словах страсть с прежней силой овладела сердцем сэра Акколона, и вновь он стал послушной игрушкой в руках чародейки.

— Она шлет вам свою любовь, — продолжал меж тем карлик, — и велит укрепиться духом, ибо завтра поутру предстоит вам биться с одним рыцарем. В знак своей любви и дабы помочь на поединке Фея Моргана шлет вам волшебный меч Эскалибур вместе с ножнами. Она просила напомнить те обещания, что давали вы ей наедине, и предостерегала от ненужной жалости к противнику. А в качестве доказательства того, что вы сдержали данную клятву, вам надлежит прислать ей голову короля.

Бедный сэр Акколон теперь вновь находился во власти колдовских чар Феи Морганы, а потому сказал:

— Я все понял и, конечно же, исполню обещанное. Теперь, когда в моих руках волшебный Эскалибур, это будет несложно. Но скажите, давно ли вы видели мою госпожу?

— Совсем недавно, — отвечал карлик.

Это сообщение так порадовало Акколона, что он обнял уродливого посланца, расцеловал его и попросил:

— Поприветствуйте миледи от моего имени и передайте, что я сдержу слово либо же погибну на поединке. Теперь-то мне стал понятен смысл недавнего приключения. Ведь наверняка и волшебная барка, и последующий сон — это дело рук Феи Морганы, не так ли?

— Можете не сомневаться, сэр, — ответствовал карлик и с этими словами ускользнул обратно в лес. А сэр Акколон остался грезить на берегу мраморного фонтана.

Однако вскоре его одиночество было нарушено. Явились к нему рыцарь с дамой в сопровождении шести оруженосцев и пригласили в близлежащее поместье — отдохнуть и отобедать, и Акколон с радостью принял их предложение. Все это было подстроено Феей Морганой и служило для достижения ее корыстных целей. Как выяснилось, имение принадлежало сэру Аутлаку, а сам хозяин на тот момент отлеживался после полученного ранения в бедро. В тот миг, когда два рыцаря беседовали, прибыл гонец с известием, что сэр Дамас наконец-то готов выставить воина против своего младшего брата. Поединок назначался на следующее утро.

Сэр Аутлак был вне себя от досады: он гак долго ждал этого испытания оружием и вот теперь из-за своей раны не мог принять вызова.

Что касается сэра Акколона, то он чувствовал себя вполне уверенно под защитой волшебного Эскалибура, а потому без колебаний предложил свои услуги расстроенному хозяину: мол, он может выйти вместо того на ристалище.

Надо ли рассказывать, как обрадовался Аутлак, как благодарил своего великодушного гостя! Он тут же поспешил известить сэра Дамаса, что поединок состоится и что за него тоже будет биться благородный рыцарь.

В те времена подобные поединки были вполне обычным делом: сплошь и рядом имущественные и прочие споры решались при помощи оружия. Более того, это приобрело характер освященного церковью обычая — своего рода божьего испытания. Считалось, что Бог помогает победить тому, на чьей стороне правда. А потому исход подобного поединка приобретал силу закона и никем не оспаривался.

Весть о предстоящей встрече рыцарей мигом облетела всю округу. Вражда двух братьев давно уже стала притчей во языцех. Соседи дружно поддерживали сэра Аутлака, ибо он пользовался уважением у людей, а брата его все ненавидели. В назначенный час вокруг ристалища собралась большая толпа: благородные рыцари и простой люд разных сословий. Судить поединок должны были двенадцать самых уважаемых мужей, которых избрали по всеобщему согласию. Утреннее солнце ярко освещало заросшее травой поле и окружавшую его дубраву. Все положенные молитвы были прочитаны, оба поединщика сидели на своих конях — забрала опущены, копья взяты на изготовку — и только ждали сигнала к началу боя.

И в этот миг на ристалище появилась незнакомая девица. Под плащом она скрывала меч в ножнах — это был фальшивый Эскалибур, сотворенный Феей Морганой. Приблизилась она к королю Артуру и передала ему свою ношу с такими словами:

— Милорд, ваша сестра Фея Моргана беспокоится о вас, а посему посылает ваш волшебный меч Эскалибур. Пусть эти ножны охранят вашу жизнь, а сам меч дарует вам победу на поединке.

Обрадовался Артур своему испытанному оружию, тут же прикрепил его к поясу, а Моргане велел передать свою благодарность и изъявления братской любви.

Протрубил рог, и поединщики поскакали навстречу друг другу. С силой ударились копья во вражеские щиты, и оба рыцаря оказались на земле. Они тут же вскочили и, выдернув мечи из ножен, изготовились продолжать пеший бой. Противники кружили, делали обманные выпады, а тем временем выискивали наиболее удобную позицию для атаки.

И вот пока они готовились к решающему сражению, появилась вдалеке девица на лошади и галопом направилась прямо к ристалищу. А была это приближенная Владычицы Озера — дева Нинева, та самая, которая обвела вокруг пальца старого Мерлина и заключила его в темницу под скалой. Слух о том дошел до Феи Морганы и возбудил в ней ревность и дух соперничества — очень уж не хотелось чародейке, чтобы кто-то превзошел ее в искусстве черной магии. Что ж до Ниневы, то она любила короля Артура и ненавидела его злобную сестру. Узнав о заговоре против короля, Нинева поспешила к месту поединка, дабы заранее предупредить Артура. Однако она не успела и, поскольку законы запрещали вмешиваться в уже начавшийся бой, теперь была вынуждена наблюдать со стороны, как король Артур терпит поражение. А это было именно так, ибо подлинный Эскалибур разил без промашки, пробивал броню и наносил глубокие раны, в то время как поддельный меч бесполезно скользил по чужим доспехам и не причинял никакого вреда сэру Акколону.

Артур был опытным воином, он быстро почувствовал, что бой складывается не в его пользу. У него уж кровь вовсю хлестала из ран, а противник по-прежнему оставался неуязвимым. Страшное подозрение закралось в сердце короля, ибо видел он, что удары его не достигают цели. Меч в его руках вел себя так, будто был выкован из обычного, неблагородного металла — мягкого и бесполезного.

Зато сэр Акколон полностью осознал свое преимущество и усилил натиск. Он колол и рубил безостановочно, нанося королю множество тяжелых ранений. В какой-то миг Артур исхитрился и нанес сопернику страшный удар, вложив в него все свои силы. Зашатался сэр Акколон и отступил на мгновение, но тут же вновь бросился в атаку. Король Артур буквально истекал кровью, а его недруг, защищенный магическими ножнами Эскалибура, оставался целым и невредимым.

Ропот удивления и недовольства прокатился по толпе зрителей. Все видели, что Артур по силе и мастерству намного превосходит своего противника, и все же никак не мог хотя бы ранить Акколона. Сил у короля оставалось все меньше и меньше, и вот отступил он, дабы хоть немного перевести дух. Но сэр Акколон, предчувствуя уж близкую победу, стал требовать немедленного продолжения боя.

— Вперед, рыцарь! — выкрикнул он. — Сейчас не время прохлаждаться. Бейся или сдавайся!

С этими словами он бросился в нападение, и Артуру ничего не оставалось делать, как защищаться. Собрался он наконец с силами и нанес противнику сильнейший удар по шлему. Увы, лезвие меча преломилось, и король остался стоять с бесполезным обломком в руках. Прикрылся он щитом, чтобы хоть как-то отгородиться от града сыпавшихся ударов. Акколон же воодушевился сверх всякой меры и так сказал:

— Ты проиграл, рыцарь! Но я не хочу тебя убивать. Проси пощады и покончим с этим делом.

— Не могу, — слабым голосом отвечал Артур, — ибо пообещал сражаться до последней капли крови. Лучше уж погибнуть в честном поединке, нежели купить жизнь ценой бесчестия. А что касается тебя, рыцарь, то ты навсегда покроешь свое имя позором, коли убьешь безоружного человека.

— Не тебе беспокоиться о моей репутации! — усмехнулся Акколон. — Подумай о себе, ведь ты уже, почитай, покойник!

И приготовился он нанести решающий, смертельный удар.

Что оставалось делать бедному королю Артуру? В отчаянии решился он на последнее средство. Все так же прикрываясь щитом, сблизился он с противником и, когда тот открылся, что было силы огрел его рукоятью меча по шлему. Отлетел на три шага назад Акколон и стоял, приходя в себя.

До сих пор Нинева наблюдала за поединком со стороны, надеясь, что Господь сам вмешается и покарает подлого наемника Феи Морганы. Однако, увидев последнюю отчаянную попытку Артура, поняла, что тот без ее помощи не справится. Безоружному, ослабевшему от ран королю грозила неминуемая гибель. Девушка быстренько припомнила уроки Мерлина и сотворила в уме нужное заклятие против наступавшего предателя. Акколон тем временем примерился и занес меч для последнего удара. Но, как только лезвие Эскалибура коснулось щита короля, рука Акколона внезапно ослабела, пальцы разжались и выронили меч. В безмолвном ужасе наблюдал рыцарь за тем, как его противник нагнулся и подобрал оружие. Рукоять меча, как влитая, легла в ладонь Артура. Понял король, что наконец-то обрел свой подлинный Эскалибур.

— Ах, мой дорогой меч! — воскликнул он. — Ты так долго пребывал в чужих руках и столько вреда нанес мне. Слава Богу, теперь мы с тобой снова вместе!

Тут он бросил взгляд на Акколона и увидел волшебные ножны у того на боку. Одним прыжком подскочил Артур к своему сопернику, сорвал ножны у него с пояса и закинул их подальше за спины зрителей.

— Так-так, сэр рыцарь! — сказал он затем. — Немало ран нанес ты мне сегодня этим мечом. Но теперь-то мы поменялись местами, и я воздам тебе сполна и по заслугам!

Откуда только силы взялись у Артура! Бросился он на сэра Акколона, но тот упал наземь, скованный страхом. Сорвал с него король шлем и плашмя ударил мечом по голове. У Акколона кровь хлынула ручьем из носа и ушей, так что он едва расслышал Артуровы слова:

— Молись, рыцарь, ибо настал твой последний миг. Сейчас я тебя убью!

— Вы в своем праве, сэр, — отвечал поверженный Акколон. — Теперь-то я вижу, что Бог на вашей стороне. Но я тоже не могу прекратить поединок, ибо, как и вы, поклялся сражаться до конца. Так что поступайте, как знаете.

Артур же вгляделся в его залитое кровью лицо и спросил:

— Кто вы, сэр рыцарь? Сдается мне, что я вас уже видел.

— Имя мое Акколон Гальский, и я состою при дворе короля Артура.

Тут Артур вспомнил, как заснул он после охоты на зачарованной барке, и понял, каким образом Эскалибур попал в руки врагов. Но не хотелось ему верить в подобное предательство, и спросил он:

— Сознайтесь, сэр рыцарь, кто дал вам этот меч?

— Будь проклят этот меч, — отвечал сэр Акколон, — ибо он принес мне одни несчастья. Суждено мне через него принять смерть!

— Я не о том вас спрашиваю, — прервал его тираду король. — Отвечайте же, где вы взяли этот меч?

Тяжко вздохнул рыцарь, так как видел, что сильно подвела его ненадежная любовница. И сказал он с горечью:

— Не вижу смысла скрывать от вас правду, сэр. Дело в том, что есть у короля сводная сестра по имени Фея Моргана. И ненавидит она своего брата смертной ненавистью — за то, что именно ему досталась и корона, и признание всего мира. А я… На свою беду полюбил я эту женщину, да так сильно, что решился на предательство. И верю, что она меня тоже любит. Ибо как иначе объяснить, почему она изменила мужу и стала моей возлюбленной. Фея Моргана пообещала, что, ежели я помогу ей убить Артура, то она освободится от своего супруга и выйдет замуж за меня. Говорила, будто сделает меня королем, станем мы с ней править Англией и будем жить долго и счастливо.

Сэр Акколон умолк, видимо, погрузившись в приятные воспоминания. Но затем очнулся и заключил со слезами в голосе:

— И вот теперь всему конец! Пустые мечты привели меня к смерти.

— Так значит, вам хотелось править всей Англией? — проговорил Артур, не поднимая забрала. — Но как же вы могли взять такой грех на душу — восставать против своего законного короля?

— Сам не понимаю, — покачал головой Акколон. — Эта женщина овладела всеми моими чувствами и помыслами. Я был словно околдован — так, что даже измена не пугала. Впрочем, что теперь говорить! Все мечты развеялись, как дым. Однако скажите, сэр рыцарь, кто вы? От чьей руки мне суждено погибнуть?

— Я ваш король, — молвил Артур, открывая свое лицо.

— О, горе мне! — вскричал Акколон в испуге. — А я-то полагал, что сражаюсь с простым рыцарем. Увы, милорд, нас обоих ввели в заблуждение! Сможете ли вы когда-нибудь простить человека, который по неразумению своему предал вас и едва не довел до погибели?

Надолго задумался король, а затем сказал:

— Я верю, сэр Акколон, что вы меня не признали. А потому прощаю, ибо не ведали вы, что творите. Что же касается Морганы, то не будет ей прощения! Эту женщину, мою сестру, я любил и выделял пуще прочих родичей. Я доверял ей больше, чем собственной жене. А ведь меня предупреждали, что Моргана завистлива, похотлива и рвется к власти. Рассказывали даже, что она увлекается черной магией. Я же, глупец, ничему не хотел верить! Теперь во всем убедился сам. Нисколько не сомневаюсь, сэр, что эта женщина обманула и околдовала вас. В чем же мне вас винить, коли я сам попался к ней на удочку? Но я клянусь, что отомщу своей злобной сестре! Так отомщу, что весь христианский мир будет о том судачить.

Протянул он руку побежденному противнику и сказал:

— Вставайте, сэр Акколон! Я дарую вам прощение.

А затем обратился к собравшемуся народу:

— Подойдите ближе, честные люди. Взгляните, вот перед вами два рыцаря, которые отчаянно бились и нанесли друг другу множество ран. Однако, если бы нас не ввели в заблуждение, то никакой бы схватки и не было.

А сэр Акколон провозгласил во всеуслышание:

— Это король Артур! Он не только самый доблестный и благородный рыцарь на свете, но и наш законный повелитель. Меня обманом заставили против него биться. И пусть он даровал мне прощение, но сам я никогда себя не прощу, ибо нет худшего греха и преступления, нежели измена своему законному властителю.

Тут все люди упали на колени и просили у короля прощения за то, что его не узнали.

— Я зла не держу, — сказал Артур, — ведь вы ничего не знали. Но хотелось бы, чтоб вы запомнили, сколь странные и опасные истории приключаются порой со странствующими рыцарями. И еще. Хоть я и чувствую себя уставшим, обескровленным и нуждаюсь в отдыхе, но долг короля велит мне прежде вынести свой суд по поводу розни между братьями.

Итак, сэр Дамас, сегодня я сражался на вашей стороне и победил, но радоваться вам рано. Поскольку все отзываются о вас как о человеке злобном, низком и трусливом, то вот вам мое решение! Присуждаю: передать все наследные права (с титулом и земельными владениями) вашему младшему брату, сэру Аутлаку. В качестве компенсации он будет ежегодно присылать по одной ездовой кобыле — ибо вам больше пристало ездить в дамском седле, нежели на боевом скакуне. Кроме того, впредь вам запрещается — под страхом смертной казни! — чинить препятствия странствующим рыцарям, которые проезжают через ваши земли. Что же касается двадцати узников, которых вы столько лет держали в неволе, то вы обязаны вернуть им их оружие, доспехи и прочее имущество, захваченное нечестным путем. И ежели хоть один приедет ко мне с жалобой на вас, то пеняйте на себя — смерти вам не избежать. Таково мое решение, и обжалованию оно не подлежит!

Затем Артур, едва не теряя сознание от слабости и потери крови, обернулся к младшему брату.

— Поскольку вы, сэр Аутлак, выказали себя истинным рыцарем, честным и благородным, то присуждаю вам явиться в мой замок и быть произведенным в рыцари Круглого Стола. Уж я прослежу, чтобы вы жили в довольстве и ни в чем не знали нужды.

— Благодарю вас, милорд, — сказал, опускаясь на колени, сэр Аутлак. — Рад вам служить душой и телом. И будьте уверены: не в моих правилах прятаться за чужими спинами. Если бы не мое неудачное ранение, то я непременно вышел бы сам на сегодняшний поединок.

— Оно бы и к лучшему, — вздохнул король Артур. — Тогда бы мне не пришлось пострадать от злых чар и предательства моих приближенных.

— Не могу представить, милорд, чтобы кто-то злоумышлял против вас! — сказал сэр Аутлак.

— Ничего, эти люди получат по заслугам, — успокоил его король. — А теперь скажите, далеко ли отсюда до Камелота?

— Два дня пути, — отвечал Аутлак. — Слишком далеко, чтобы путешествовать в вашем состоянии, милорд. Я бы посоветовал вам отправиться в аббатство, что стоит в трех милях отсюда. Тамошние обитатели позаботятся о вас и помогут быстро залечить ваши раны.

— Я последую вашему совету, — решил Артур.

После чего попрощался с собравшимся народом, посадил на коня сэра Акколона, сам сел верхом и медленно двинулся в сторону указанного аббатства.

По прибытии туда король отдался в руки монахов. Те очистили его раны, смазали целебными мазями и бальзамами. Через несколько дней Артуру почувствовал себя значительно лучше. К сэру Акколону применялось такое же лечение, но, к сожалению, тот на четвертый день скончался от страшной раны на голове.

Король распорядился, чтобы тело умершего перевезли в Камелот. В качестве сопровождения Артур отправил шестерых рыцарей, дабы вручили они сию печальную ношу Фее Моргане. А на словах велел передать следующее: «Это подарок от короля Артура в благодарность за ее сестринскую доброту и заботу».

Моргана тем временем нисколько не сомневалась в успехе своего коварного замысла. Она-то полагала, что Артур к тому времени уже убит собственным мечом, и прикидывала, как бы ей поскорее освободиться от законного мужа, сэра Уриенса. И вот измыслила она очередной черный план. Как стемнело, Моргана позвала свою доверенную служанку и велела принести мужнин меч.

— Настало время избавиться от сэра Уриенса, — молвила она. — Лучшего случая не представится.

— Что вы такое говорите, миледи! — вскричала девушка в ужасе. — Ведь ежели убьете своего супруга, то не миновать вам страшной кары.

— Это не твоя забота, — отрезала колдунья. — Делай, что велено: ступай и принеси мне меч.

Но устрашенная девица бросилась к сэру Ивейну, сыну Феи Морганы, который в этот поздний час почивал в своих покоях.

— Просыпайтесь, сэр, — прошептала служанка. — Ибо ваша мать замыслила страшное злодеяние: хочет она убить отца вашего, сэра Уриенса. Вот, послала меня за мечом!

Сэр Ивейн недолго размышлял.

— Выполняй ее приказание, неси меч, — тихо скомандовал он девице. — А я позабочусь обо всем остальном.

После чего поспешно надел доспехи и прокрался темными коридорами в отцовскую спальню.

Девушка принесла меч и трясущимися руками вручила его хозяйке. Фея Моргана без колебаний прошла к спящему мужу и застыла у изголовья постели, примеряясь, куда бы получше нанести удар. Но когда она уже замахнулась, сэр Ивейн выпрыгнул из своего укрытия и схватил мать за руку.

— Что вы делаете! — воскликнул он, пытаясь вырвать меч. — Я слышал, будто старый Мерлин произошел от нечистого. Но если и есть на свете дьяволица, так это вы! Клянусь, если б вы не были моей матерью, убил бы на месте.

Однако недаром говорят, что зверь, загнанный в ловушку, вдвойне опасен. Так и Моргана: мигом сориентировавшись, начала она разыгрывать блистательный спектакль. Окинула спальню диким взором — словно человек, внезапно проснувшийся — и проговорила слабым голосом:

— Что такое? Где я? И что это за меч!

Затем вцепилась в сэра Ивейна.

— О, мой сын! Защити меня! Не иначе как злой дух попутал меня. Видать, он вошел в меня, пока я спала. Смилуйся над своей матерью, сэр Ивейн! Не рассказывай никому о том, что видел. Ты просто обязан защитить мою честь, ведь это и твоя честь тоже.

— Я готов позабыть обо всем, — неохотно сказал сэр Ивейн, — коли вы пообещаете забросить черную магию.

— О чем речь! — тут же согласилась Фея Моргана. — Я клянусь тебе в том. О мой сын! Мой дорогой, добрый сын!

А сэр Ивейн и сам уже не знал, чему верить. Поколебавшись, он отпустил мать и отнес меч на место.

Утром же к Фее Моргане явился один из ее лазутчиков и донес, что план по устранению короля провалился. Поединок закончился самым неожиданным образом: сэр Акколон погиб, а Артур — живой и здоровый! — вновь обрел свой волшебный меч. В душе неудачной заговорщицы разыгралась настоящая буря — она одновременно оплакивала несчастного Акколона и проклинала Артура, — но внешне Моргана оставалась совершенно спокойной. Ни единого резкого слова она себе не позволила, ни единой слезинки не обронила. Колдунья прекрасно понимала: если она останется дожидаться возвращения короля, то за ее жизнь никто и ломаного гроша не даст. Ибо человек, совершивший такое неслыханное преступление, как покушение на жизнь законного повелителя и брата, не может рассчитывать на милосердие.

Посему Моргана, напустив на себя безмятежный вид, отправилась к королеве Гвиневере и испросила разрешения покинуть двор.

— Как? — удивилась Гвиневера. — Вы даже не дождетесь своего брата?

— Я бы очень хотела, — отвечала коварная Моргана, — но никак не могу. Мне сообщили, что в землях моих зреет мятеж. Так что надо торопиться.

— Ну, в таком случае не смею вас задерживать.

Фея Моргана собрала свиту из сорока доверенных слуг и поспешно, не дожидаясь рассвета, покинула Камелот. Всю дорогу она гнала лошадей, не давая ни себе, ни другим роздыха, и через сутки с небольшим прибыла в аббатство, где, по ее сведениям, восстанавливал свои силы Артур.

Рано утром она вошла в здание монастыря и потребовала свидания со своим братом, королем Артуром.

— Но король сейчас спит, — растерялся монах. — Бедняжка три ночи провел без сна — так мучили его раны — и вот наконец задремал.

— Раз так, не будите его, — распорядилась Моргана. — Я тихонько зайду взглянуть на моего дорогого брата.

Колдунья спешилась и направилась в покои короля с таким уверенным видом, что никто не посмел ее остановить.

Моргана отыскала нужную комнату и, остановившись на пороге, заглянула внутрь. Она увидела, что Артур действительно спит на широкой постели, а рядом с ним лежит его меч — даже во сне король не выпускал из рук свой драгоценный Эскалибур. Ах, как хотелось Моргане похитить меч! Но она не посмела, испугавшись разбудить короля — уж больно неспокоен был сон у больного. Зато своим зорким оком колдунья разглядела лежавшие на сундуке ножны и решила рискнуть. Прокравшись в комнату, она схватила волшебные ножны, спрятала их под плащом и так же бесшумно выскользнула из здания. Моргана любезно поблагодарила монахов и, не мешкая, покинула аббатство.

Позже король проснулся и, обнаружив пропажу ножен, поднял тревогу.

— Кто мог их взять? — накинулся он на безвинных монахов. — Кто заходил в мою опочивальню?

— Только ваша сестра. Фея Моргана. Она заглянула на минутку и сразу же уехала.

— Как же вы недоглядели! — возмутился Артур. — Она-то и похитила ножны!

— Но, сир, — возразили монахи, — мы не могли отказать вашей сестре.

Тогда Артур вскочил с постели и приказал седлать самую резвую лошадь. А сам тем временем призвал к себе рыцаря Аутлака и велел ему спешно собираться в путь.

— Не забудьте свой меч, сэр, — сказал он. — Нам предстоит встреча с Феей Морганой.

Поскакали они вслед за коварной колдуньей. На перекрестке встретили пастуха и спросили, не проезжала ли мимо дама со свитой.

— О да, — отвечал пастух. — Недавно тут проезжала знатная дама, а с нею сорок всадников. Они поехали вон к тому лесу.

Король Артур и сэр Аутлак бросились следом и вскоре вдалеке завидели удиравшую Моргану. Та тоже заметила погоню и пустила коня во весь опор. Не разбирая дороги, скакала она через лес, затем по росистому лугу и, наконец, выехала к маленькому озеру.

— Будь что будет, — сказала она, — а ножны королю я не верну! Не видать ему магической защиты!

И с этими словами колдунья зашвырнула ножны на середину озера. Тяжелый металл, усеянный драгоценными каменьями, сразу ушел под воду.

А Моргана вернулась к своей свите и галопом поскакала в долину, по которой были разбросаны высокие стоячие камни. Чувствуя, что ее вот-вот нагонят, колдунья решила прибегнуть к магии и сотворила особое заклинание — такое, что и она сама, и ее спутники обратились в каменные глыбы, не отличимые от остальных. Когда Артур приблизился и увидел эти камни, он решил, что таким образом свершилась Божья кара.

— Мне нет нужды мстить Моргане, — сказал он. — Господь сам наказал злодейку.

Стал он оглядываться в поисках своих ножен, но нигде не мог отыскать их (ибо покоились они на дне озера). Делать нечего: развернулся король и поехал обратно в аббатство.

После его отъезда Фея Моргана вновь вернула себе и своей свите прежнее обличье.

— Теперь вы в безопасности, — сказала колдунья. — Но скажите: видели вы лицо моего брата короля?

— О да, госпожа, — отвечали ее люди. — Он был так страшен во гневе, что впору бежать на край света. Мы бы так и поступили, если б вы не обратили нас в камни.

— Вот уж нисколько не сомневаюсь, — усмехнулась Фея Моргана.

Поехали они дальше и вскорости повстречали рыцаря, который вез с собой другого рыцаря — связанного по рукам и ногам, да еще и с повязкой на глазах.

— Куда вы везете этого человека? — спросила Моргана.

— Я собираюсь его утопить, — отвечал незнакомец. — Ибо он негодяй, совративший мою жену. Вот покончу с ним и вернусь за женой, ее тоже отправлю на дно озера.

— Правда ли то, что он сказал? — обратилась Моргана к связанному рыцарю.

— Нет, мадам, он на меня наговаривает!

— И как вас звать, сэр рыцарь? Откуда вы родом? — продолжала допрашивать Моргана.

— Я Манессен, кузен сэра Акколона Гальского. Мы оба состоим при дворе короля Артура.

— О, я знала сэра Акколона, — проговорила Фея Моргана, — красивый был рыцарь и доблестный к тому же. Вот что, в память о моем бывшем возлюбленном я верну вам свободу. Можете поступать со своим обидчиком так, как он намеревался с вами поступить.

И тут ее сорок слуг налетели на рыцарей: одного освободили, а другого связали той же самой веревкой. Обрадовался сэр Манессен, что дело так хорошо для него обернулось. Облачился он в доспехи неудачливого мужа, а самого его бросил связанным в глубокое озеро. Затем Манессен вернулся к своей освободительнице и та сказал:

— Теперь я намереваюсь вернуться в Камелот. Может, вы желаете передать весточку королю Артуру?

— Еще бы не желать, — злобно усмехнулась Моргана. — Передайте моему драгоценному братцу, что спасла я вас не из любви к нему, а в память о несчастном сэре Акколоне. А также скажите королю, что в моей душе нет страха. Да и чего мне бояться, если я в любой момент могу обратиться в камень! И это еще не все. Пусть Артур знает, что возможности мои безграничны. Настанет день, и он сам в этом убедится.

Вслед за тем колдунья направилась в свою страну Гоор, где ей предстояла большая работа. Фея Моргана намеревалась укрепить все города и замки, а также запасти побольше оружия и провианта, ибо — вопреки всей своей браваде — сильно страшилась мести короля Артура.

Гавейн, Ивейн и Мархальт

A король Артур вернулся в Камелот, глубоко опечаленный вероломством сестры своей Морганы. Измену он почитал за худшее преступление, ибо, как известно, нет способа обезопаситься от предательства близкого человека. А обида и недоверие, порожденные предательством, способны на долгие годы отравить душу.

Рыцари Круглого Стола вполне разделяли гнев своего повелителя. И даже более того — они единодушно постановили, что злоумышление против короля равносильно государственной измене, поскольку наносит удар по каждому из подданных. Рыцари дружно требовали отправить на костер подлую предательницу. А сам факт близкого родства, по их мнению, лишь усугублял ее вину. Когда же прибыл сэр Манессен и передал издевательское послание Морганы, все рыцари возроптали и готовы были схватиться за оружие. Однако король Артур лишь горько вздохнул и сказал:

— Теперь вы видите, каково это — иметь любимую и любящую сестру. Ну ничего, я найду способ поквитаться с Морганой. И клянусь, месть моя будет столь страшна, что о ней заговорит весь христианский мир.

Поняли рыцари, что король пока не имеет четкого плана действий, и на время притихли.

Что же касается Феи Морганы, то она впала в ошибку, характерную для всех злобных и жестоких женщин: проявляя завидную осведомленность в мужских слабостях, она явно недооценивала их сильные стороны. Колдунья полагала, что реализовать можно самый невероятный план действий, если только действовать быстро и решительно. В данном случае она сделала ставку на мужской идеализм: все представители сильного пола, считала она, во-первых, склонны преувеличивать силу родственных уз, а во-вторых, почему-то верят (вопреки горькому опыту), что красивая женщина не может быть черна душой. Вот на этих-то основополагающих постулатах она и построила свою смертельную игру. Уж в чем-чем, а в честности и душевной чистоте Артура она не сомневалась! Итак, Моргана подготовила ловушку для брага, в которую он, несомненно, попадется. Силою своих злых чар сотворила она плащ дивной красоты: на драгоценной ткани блистали яркие цветы и причудливо вырезанные листья, и каждый из них был изукрашен золотом и самоцветами. Плащ предназначался в подарок Артуру, и с этой целью колдунья отправила к нему одну из своих служанок, а предварительно научила ее, что говорить.

И вот девица заявилась в Камелот и предстала перед королем. Конечно же, она страшилась монаршьего гнева, но, преодолев страх, повела такие речи.

— Сир, — молвила она, — ваша сестра вполне осознает тяжесть своего преступления и не надеется на прощение. Однако ей хотелось бы, чтоб вы знали: не по злому умыслу совершила она свой грех, а поддавшись чужим злобным чарам. С моей хозяйкой приключилась беда: дьявольский дух овладел душой Феи Морганы, он-то и толкал ее на дурные поступки.

Тут хитрая девица уловила выражение неуверенности в глазах Артура и поняла, что она на верном пути.

— Дабы хоть как-то искупить свою вину, — продолжала прислужница Морганы, — она посылает вам этот плащ. Ибо добродетели, подобные вашим, нуждаются в должном обрамлении. Госпожа умоляет принять сей дар и надеть его, когда станете вершить свое правосудие. Возможно, он поможет вам за невольными злодеяниями разглядеть подлинную Фею Моргану — вашу возлюбленную сестру, которую вы неоднократно согревали своей добротой.

И с этими словами девица развернула перед королем блистающий плащ, а сама, затаив дыхание, следила за его реакцией. На лице Артура отразилась тень удовольствия, и он нерешительно произнес:

— Ну что ж… Всем известно, какую власть злые духи могут забирать над душой человека.

— Ваша сестра изготовила этот плащ специально для вас, милорд, — усилила нажим девица. — Каждый камень пришивала собственноручно, каждый стежок делала своими белыми пальчиками. И не желала, чтобы кто-нибудь ей помогал!

А король все любовался плащом.

— Моргана всегда была умной девушкой, — сказал он. — Помнится, еще в детстве…

Он уже протянул руку к плащу, и в этот момент раздался пронзительный женский крик:

— Не прикасайтесь к нему, милорд!

Нинева Озерная выступила вперед и молвила:

— Выслушайте меня, сир! Я ведь в прошлом уже спасала вас от чужого вероломства.

Трудно было Артуру оторваться от роскошного подарка, но Нинева настаивала:

— Даже если я и ошибаюсь, милорд… Излишняя осторожность еще никому не повредила! Давайте проверим Морганин дар. Пусть вначале ее посланница наденет этот плащ.

Король был вынужден признать ее правоту. Обернулся он к трепещущей девице и сказал:

— И действительно, надень сей плащ. Коли он безопасен, то бояться тебе нечего.

— Ах, сир, да я не смею, — попыталась увильнуть девица. — Не пристало простой служанке носить королевский плащ. Моя госпожа будет недовольна!

— Ничего, — сказал Артур. — Я тебя прощаю. Надевай же!

Но прислужница Морганы в ужасе отшатнулась. Тогда Нинева осторожно взяла плащ и накинула его на плечи девице. И все увидели, как кожа ее сначала покраснела, затем почернела и обуглилась. Несчастная упала наземь, содрогаясь в конвульсиях, и вскоре умерла страшной смертью.

При виде такой картины пуще прежнего опечалился король.

— Вот какую погибель уготовила мне моя сестра, — с горечью сказал он. — Подумать только, моя собственная сестра!

Затем окинул подозрительным взором всех присутствующих и велел сэру Уриенсу явиться для приватной беседы.

— Сэр, — сказал он ему, — надеюсь, вы согласитесь, что предательство — самое страшное из преступлений. Даже если оно не достигает назначенной цели, яд недоверия отравляет все вокруг. В вас-то я не сомневаюсь: перед смертью сэр Акколон пожелал облегчить свою душу и сообщил, что за вами никакой вины нет. Я знаю, что вы — мой друг и брат — не замышляли против меня ничего дурного. Однако самоустранение — еще не оправдание. Мне известно, что вы отказались участвовать в заговоре против своего короля. Но, с другой стороны, вы ведь догадывались о существовании такого заговора! Мне рассказали, что моя сестра пыталась убить вас, как и меня. Потому я с легким сердцем прощаю вас. Хотелось бы и впредь доверять вам… Но я отнюдь не уверен, что пошатнувшееся доверие может быть сохранено. Что же касается вашего сына и моего племянника, сэра Ивейна, то тут наверняка я знаю одно — его вскормили отравленным молоком. Те самые руки, которые нянчили вашего отпрыска, затем любовно украшали драгоценными каменьями мою смерть. Мне нелегко справиться с естественными подозрениями. А посему я желаю, чтобы сэр Ивейн покинул двор. У меня нет времени следить за ним и расследовать все его действия, пусть даже и самые невинные.

— Я все понимаю, милорд, — отвечал сэр Уриенс. — Если есть какой-то способ убедить вас в моей преданности, скажите — я все сделаю, дабы восстановить былое доверие.

— Отошлите прочь своего сына!

Ивейн с покорностью воспринял свое изгнание.

— Что ж, — сказал он, — если это единственный путь доказать мою невиновность, я подчиняюсь. Отправлюсь на поиски рыцарских подвигов, и пусть дела свидетельствуют о чистоте моих помыслов. Слова часто бывают лживыми, зато дела сами говорят за себя.

Его друг и двоюродный брат сэр Гавейн оказался не столь покладист.

— Это несправедливо! — заявил он сэру Ивейну. — А посему я уеду с тобой. Коли при дворе не желают видеть моего брата, то и мне здесь делать нечего.

И стали юноши собираться в дальний путь. Король же, наблюдавший за их сборами, сказал в задумчивости:

— Ах, как мне не хватает моего Мерлина! В прежние времена, когда он был со мною рядом, такого бы не случилось. Тогда-то мне не приходилось теряться в догадках и мучиться напрасными подозрениями. Старый волшебник всегда все знал наверняка и подсказывал, как поступить!

Тут ему припомнились тревожные намеки Мерлина в отношении королевы Гвиневеры, и Артур призадумался. Он вовсе не был уверен, что ему хочется все знать.

— К чему мне такое знание, которое убивает надежду, — вздохнул король. — Ведь утратив надежду, невозможно действовать. Я так бы и сидел сиднем, постепенно ржавея, как старые позабытые латы.

Наутро опальные рыцари поднялись затемно и отправились в церковь. Там они помолились и исповедались — так что души их очистились и засияли не хуже боевых мечей, — после чего бодро двинулись в путь навстречу неведомым приключениям. Отъехав от Камелота, братья оглянулись на его стены, которые явственно вырисовывались на фоне бледного рассветного неба. Замок стоял на неприступном холме в окружении четырех защитных рвов. Молодые люди поехали дальше, в душе ощущая радость и гордость оттого, что они были мужчинами в мире, где мужчины особо ценились. Они ехали укромными долинами. По обе стороны от дороги вздымались холмы, на вершинах которых виднелись развалины древних крепостей. Это были очень старые постройки: крепостные валы успели порасти травой, а сторожевые башни разрушились в незапамятные времена. Как-то раз на широком ровном лугу рыцари издалека увидели огромные круги, сложенные из гигантских стоячих камней. Кто трудился над этими постройками? Возможно, люди, жившие давным-давно? А может, нынешние гоблины, которым по силам ворочать такими громадами? Так или иначе, но таинственные круги не являлись целью их путешествия, а посему всадники предпочли объехать их стороной.

Затем, выехав из леса, они натолкнулись на небольшой холм конической формы, густо поросший темными соснами. Здесь кони забеспокоились, начали пятиться, прядая ушами и в ужасе закатывая глаза. Рыцари поняли, что перед ними древняя могила, и поспешили свернуть в сторону. Погребальные курганы тоже их не интересовали. В мире хватало и менее мрачных чудес.

Сэр Ивейн с Гавейном вздохнули с облегчением, когда таинственная местность осталась позади, и они въехали в обычную дубраву (во всяком случае, вначале она им показалась таковой). Вокруг высились могучие дубы со стволами в три обхвата. Солнечные лучи едва пробивались сквозь трепещущую листву. В лесу царило необычное безмолвие: усеянная старыми желудями мшистая подстилка приглушала стук копыт, птичьи трели тоже смолкли. Тишину нарушало лишь позвякивание шпор да поскрипывание конской упряжи. Всадники отпустили поводья, и кони сами выбирали дорогу. Ведь известно, что в безлюдной местности эти умные животные каким-то чутьем умудряются отыскивать хоженые тропы. Где-то в вышине зародился ветерок, который так и умер, не достигнув земли. Проникнувшись странным настроением этой сумрачной дубравы, рыцари ехали молча, отдавшись на волю мрачных мыслей. Они очень обрадовались, когда, выехав на вершину холма, разглядели темнеющий вдалеке замок с зубчатыми стенами и узкими проемами бойниц. Подобное сооружение, если и таило в себе какую угрозу, то вполне понятную и знакомую странствующим рыцарям.

Сэр Гавейн с братом невольно выпрямились в своих седлах и передвинули наперед щиты. Руки их сами потянулись к рукоятям мечей. Издалека до них донеслись пронзительные женские голоса — их обладательницы, похоже, кого-то ругали и проклинали. Не сговариваясь, рыцари опустились забрала и ускорили шаг коней.

Вскоре они достигли небольшого луга перед замком и остановились, пораженные неожиданной картиной. На лугу росло одинокое дерево, с которого свисал белый рыцарский шит. А вокруг дерева сновали двенадцать дам, и все они швыряли комья грязи в щит и при этом выкрикивали злобные проклятия. С крепостной стены за ними наблюдали два рыцаря в полном боевом облачении.

Наши путники приблизились к дамам, и сэр Ивейн строго спросил, зачем они оскорбляют и забрасывают грязью ни в чем не повинный щит.

Ответом ему был дружный смех. Затем одна из дам соизволила ответить:

— Я объясню, коли вам интересно. Дело в том, что хозяин этого щита ненавидит весь женский пол. Мы почитаем это не только противоестественным для честного рыцаря, но и оскорбительным для всех благородных дам. Так что ответные поношения его щита видятся нам вполне заслуженными и справедливыми.

И вся компания вновь разразилась неприятным визгливым смехом.

— Я согласен, рыцарю не пристало обижать дам своим невниманием. Если же он поступает подобным образом, то, скорее всего, у него имеются для того веские основания. А может, он просто без памяти влюблен в другую даму? Вам известно имя вашего обидчика?

— Конечно, — отвечали дамы. — Это сэр Мархальт, сын Ирландского короля.

— Я знаком с ним, — сказал сэр Ивейн. — На мой взгляд, это один из самых доблестных рыцарей нашего времени. И совсем недавно он подтвердил свою репутацию, блистательно выиграв турнир.

А сэр Гавейн стал выговаривать дамам с самым суровым видом:

— Полагаю, вам должно быть стыдно! То, чем вы занимаетесь, не служит к чести всего женского сословия. Сэр Мархальт вернется за своим щитом, и вряд ли ему понравится, в каком он состоянии. Во всяком случае, любви к дамам у него от этого не прибавится. И, хоть это не мое дело, но я не собираюсь стоять здесь и смотреть, как бесчестят рыцарский щит. Давай-ка, брат, уедем отсюда. Что-то мне тоже не по вкусу здешние дамы!

Они уже развернулись, дабы вернуться в лес, но в этот момент вдали показался сэр Мархальт на могучем боевом жеребце. Он галопом направлялся в сторону собравшихся дамы. Те тоже увидели рыцаря, и в стане их поднялся страшный переполох: с заполошными криками, толкаясь и падая, они кинулись бежать к воротам замка.

Приблизился Мархальт и, ни слова не говоря, вскинул на плечо свой заляпанный грязью шит. Тут послышался крик: «Защищайтесь, сэр!» Как выяснилось, это один из двух рыцарей решил покинуть свой наблюдательный пост на крепостной стене и вмешаться в ссору.

— С превеликим удовольствием, — отвечал сэр Мархальт и, перехватив поудобнее копье, ринулся навстречу противнику.

Сшиблись рыцари на полном скаку, и Мархальт скинул недруга с коня. Не успел он еще развернуться, как второй рыцарь атаковал его со спины. Мархальт на ходу обернулся и нанес такой удар сопернику, что и его сбросил наземь. После чего он соскреб засохшую грязь со щита и обернулся в сторону башни, где сгрудились трепещущие от страха дамы.

— Будем считать, что отчасти я уже отплатил за нанесенное оскорбление, — сказал он. — Этот щит подарила мне прекрасная дама, которая не чета вам! И я буду носить его таким, как он есть. Даже перепачканный грязью, он чище вас, бесстыдные поносительницы!

Тут сэр Мархальт заметил стоявших на опушке леса братьев и с настороженным видом приблизился к ним. Поздоровавшись, он поинтересовался, какое дело привело их в здешние края.

— Мы рыцари короля Артура, — отвечал сэр Гавейн, — едем на поиски приключений. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

— Вообще-то нет. Но если вы желаете устроить маленький турнир на копьях, то я к вашим услугам, сэры.

И с этими словами сэр Мархальт круто развернулся и занял боевую позицию посреди луга.

— Не стоит ввязываться в драку, — высказался сэр Ивейн. — Видно же, что перед нами хороший человек и достойный рыцарь. У нас нет причины враждовать с ним, и нет уверенности, что мы победим.

Но Гавейн посмотрел на солнце и сказал:

— До полудня еще далеко. По мне, так сейчас самое подходящее время для схватки. Ты же знаешь, что по утрам я силен, как никогда, а после обеда сила моя тает. Ни за что не прощу себе, коли упущу такой шанс. Только надо биться немедленно — теперь или никогда!

— Мы могли бы просто уехать.

— После того, как нам бросили вызов? Что ты говоришь, брат?! Нас же просто засмеют.

— Ну хорошо, будь по-твоему — согласился Ивейн. — Только тогда я первым выйду на поле. Ты сильнее и опытнее, брат. Если уж я потерплю поражение, то ты, по крайней мере, отомстишь за меня.

Сэр Гавейн попенял брату за неуверенность, но согласился пропустить его вперед.

И вот выехал Ивейн биться, однако, как и предсказывал, продержался недолго. Очень скоро сэр Мархальт сбросил его с коня, да еще и ранил в бок. После чего вернулся на исходную позицию и стоял там — безмолвный, неподвижный — в ожидании следующего противника.

Сэр Гавейн первым делом убедился, что брат ранен неопасно, а затем снова бросил взгляд на небо. Увидел он, что солнце еще не достигло зенита, и преисполнился радости. Дело в том, что Гавейн родился утром, и сила его магическим образом увязывалась с дневным светилом: нарастала и убывала вместе с ним. Сейчас момент был подходящим, а посему сэр Гавейн без тени сомнений ринулся в бой. Сжав покрепче в руке копье, пустил он коня сначала рысью, затем легким галопом, а в конце и вовсе помчался быстрее ветра. Сэр Мархальт встретил его на полпути. Сшиблись неистовые рыцари, и оба копья угодили в самую середину вражеского щита. Не выдержало копье Гавейна — разлетелось на мелкие щепки, и рыцарь вместе с конем рухнул наземь.

Пока сэр Мархальт разворачивал своего скакуна, Гавейн успел подняться и теперь стоял, поджидая приближавшегося неприятеля — щит передвинут вперед, глаза гневно сверкают, а в руке пляшет меч.

— Сэр рыцарь! — окликнул он Мархальта. — Призываю вас тоже спешиться, дабы уравнять наши условия. В противном случае мне придется сначала убить вашего коня, а затем уж заняться вами. Результат будет тот же, но вы лишаетесь почетного выбора.

— Благодарю за совет, — усмехнулся Мархальт. — Я вижу, вы большой знаток по части рыцарского обхождения.

Он не спеша подъехал к дереву и, прислонив к стволу копье, спешился. Затем выбрал ветку потолще и аккуратно привязал к ней коня. Ослабил подпругу, проверил постромки щита, после достал меч из ножен и провел пальцем по режущей кромке. И все это он делал размеренно, неторопливо, а сэр Гавейн тем временем сгорал от нетерпения, поглядывая на небо. Солнце неотвратимо приближалось к своей высшей точке на небосклоне.

Мархальт наконец подготовился к бою и теперь приближался к противнику, прикрываясь щитом и выставив вперед меч. Обрадовался Гавейн и кинулся в нападение: он яростно теснил своего соперника, колол, рубил, стараясь поскорее закончить бой, пока его силы на подъеме. Однако Мархальт оказался опытным воином, и справиться с ним оказалось нелегко. Набычившись и загородившись щитом, он пережидал атаки Гавейна, а сам тем временем делал обманные движения и постепенно продвигался вперед.

— Куда вы так торопитесь, сэр рыцарь? — удивлялся он. — Ведь у нас впереди еще целый день!

Эти слова вывели Гавейна из себя (уж он-то знал, что времени у него в обрез). Он сделал молниеносный выпад в обход непрошибаемого Мархальтова щита и умудрился ранить того в бок. Правда, и сам получил колющий удар в бедро. Теперь оба рыцаря были ранены, но сдаваться не желали. Они кружили на месте в некоем подобии смертельной пляски и осыпали друг друга ударами.

— Я вижу, вы сильный человек, — сказал сэр Мархальт, — и с каждой минутой становитесь все сильнее. Только уж больно необдуманно вы тратите свои силы. Поберегите дыхание, сэр рыцарь, нам предстоит долгая схватка. А еще лучше остановиться и немного передохнуть.

Однако Гавейн с отчаянием следил за все укорачивающейся тенью и понимал, что время его истекает. А посему он даже мысли не допускал о какой-то передышке. Напротив, рыцарь усилил свой нажим: меч его так и мелькал в воздухе, уподобляясь блестящему маховику. Он вновь пустил кровь своему противнику и сам получил несколько легких ранений. Но уже чувствовал сэр Гавейн, что дыхания ему не хватает, а стремительные атаки не достигают цели. Раз за разом наносил он удары, но опытный Мархальт гасил их своим шитом. А тени уже совсем укоротились и метались прямо под ногами сражавшихся. Сэр Гавейн ощущал, как силы его пошли на убыль: руке не хватало былой твердости, легкие разрывались от напряжения, боевой кураж сменился глухим отчаянием, к тому же и раны давали о себе знать. Начал постепенно отступать Гавейн и перестраиваться на оборонительную тактику.

Мархальт же оставался свежим и полным сил. Он все так же медленно, но неуклонно продвигался вперед. В какой-то миг он неожиданно сделал резкий выпад и выбил щит из рук Гавейна. Теперь тот стоял беззащитный и открытый для удара. Не желая убивать юного рыцаря, Мархальт приостановил атаку. Он ждал, чтобы противник поднял свой щит и прикрылся им от неминуемой смерти. Но так и не дождался. Силы, казалось, внезапно покинули Гавейна — он стоял, безвольно опустив руки и покорно ожидая конца.

Сэр Мархальт подался назад, подозревая какую-то хитрую уловку. Затем, отойдя на безопасное расстояние в пятнадцать футов, он опустил свой меч и заговорил с соперником.

— Что произошло, юный сэр? — спросил он. — Совсем недавно мы с вами сражались на равных, и я мог бы поклясться, что в жизни не встречал такого искусного и отважного рыцаря, как вы. Однако ныне силы, похоже, покинули вас. Мне не составляет труда прямо сейчас, не откладывая, закончить бой. Но это стало бы простым убийством, а я себя никогда не причислял к убийцам. Коли желаете, мы можем на некоторое время прервать наш поединок, чтобы дать вам возможность восстановить силы. Но у меня к вам другое предложение, сэр. Меж нами нет серьезных обид, как и нет причины биться до победного конца. Ведь это всего лишь приключение! Как вы смотрите на то, чтобы заключить мир?

Сэр Гавейн ощутил сильнейшую радость.

— Я буду вам очень признателен, сэр рыцарь, — молвил он. — Вы самый благородный человек из всех, кого мне доводилось встречать. Я и сам бы сделал вам подобное предложение, если б не проигрывал столь безнадежно. Вы же — другое дело! В ваших устах такие слова выглядят проявлением не слабости, но рыцарской куртуазии. Я с благодарностью принимаю ваше предложение и объявляю мир между нами.

С этими словами сэр Гавейн сложил свой меч на землю, затем расшнуровал и снял с головы боевой шлем. Мархальт проделал то же самое, и оба рыцаря обнялись по-братски. Сэр Ивейн, наблюдавший за этой сценой со стороны, подошел ближе. Недавние поединщики помогли ему снять доспехи и наскоро перевязали рану. После этого сэр Мархальт пригласил всех в свое имение, располагавшееся неподалеку. А там уж сбежались верные слуги: одни принялись обмывать раны и накладывать целебные мази, а другие тем временем накрывали стол в пиршественной зале. После обеда рыцари остались сидеть за столом, попивая доброе вино и ведя неспешную дружескую беседу.

И тут сэр Гавейн решился задать опасный вопрос.

— Смотрю я на вас и одного не могу понять, дорогой сэр, — сказал он. — Как может такой честный и великодушный человек столь рьяно ненавидеть дам?

— Кто вам сказал, что я ненавижу дам? — удивился сэр Мархальт.

— Те самые девицы, которые измарали грязью ваш щит.

Рассмеялся Мархальт и сказал:

— Разве вам не доводилось наблюдать, как стоит выказать безразличие по отношению к одной конкретной девице, и она тут же ославит вас убежденным женоненавистником? Наверное, таким образом она тешит свое женское тщеславие, а заодно оскорбляет вас как мужчину.

— Вы хотите сказать, что с теми дамами — оскорбительницами вашего щита — приключилась подобная же история?

— О нет! Эти дамы вполне обоснованно могут претендовать на мою ненависть. Вот только не стоит тянуть за собой весь белый свет. Понимаете, существуют такие женщины, которые в глубине души сами ненавидят мужчин и завидуют их силе. Они охотно играют на наших слабостях и прибегают к различным фокусам, лишь бы нас погубить. Не останавливаются даже перед использованием черной магии! Вот таковы те дамы, которых вы видели. Подумайте сами, за что же их любить! Но что касается остальных женщин — как благородных, так и простого происхождения, — то я всегда готов им служить, как и подобает честному рыцарю. И то сказать, разве порядочная женщина станет так себя вести — марать грязью щит в отсутствие его владельца, выкрикивать незаслуженные оскорбления, а затем улепетывать, подобно перепуганной курице? Нет, такие особы не заслуживают нашего уважения, и я отношусь к ним соответственно. Но в то же время есть множество дам, которые засвидетельствуют вам, что я вовсе не женоненавистник.

После этого разговор перешел на более спокойные темы — обсуждали рыцарский этикет и различные приключения. Под конец сэр Ивейн сказал:

— Хотелось бы мне поскорее тронуться в путь. Видите ли, так уж случилось, что пало на меня черное подозрение в измене. И хотя в том нет моей вины, но кто я такой, чтобы спорить с королем? Вот потому-то я и отправился в странствия: хочу проявить себя честным и благородным рыцарем — да так, чтобы весь мир, включая короля Артура, о том услышал.

— Лично меня эти обвинения не коснулись, — добавил сэр Гавейн. — Но я посчитал их несправедливыми и решил отправиться вместе с братом. Хочу помочь ему восстановить доброе имя.

Эта история произвела на сэра Мархальта тягостное впечатление — он заметно помрачнел.

— Не хочется вас отпускать, — сказал он. — Сдается мне, что мы бы отлично поладили. Не хотите ли остаться в моем имении?

— К сожалению, никак не могу, сэр, — отвечал Ивейн. — Мое имя оказалось запятнано, и смыть это пятно возможно лишь славными деяниями и рыцарскими подвигами.

— Ну что ж, — молвил сэр Мархальт, — тогда послушайте, что я вам скажу. Недалеко отсюда начинается огромный и таинственный Арройский лес. Это настоящий заповедник чудес и опасностей. Никому еще не удавалось миновать тот лес без приключений. Ваш рассказ разжег позабытый огонь в моей крови. Посему, если дозволите, то я отправлюсь с вами через Арройский лес и разделю те приключения, что выпадут нам по пути.

— Будем рады такому обществу, сэр, — ответил Гавейн. — А еще больше рады вашей крепкой руке и вашему доброму мечу.

Друзья засиделись далеко за полночь: они обсуждали предстоящее путешествие, делились воспоминаниями о былых приключениях и подвигах во имя прекрасных дам.

И тут Ивейн попросил:

— Сэр, расскажите нам о той незнакомке, что подарила вам белый щит.

Поскольку сэр Мархальт хранил молчание, Гавейн сделал замечание брату:

— Твой вопрос звучит бестактно! Понятно же, что сэр рыцарь не желает говорить на эту тему. Возможно, он дал обет молчать… Или же в деле замешан не в меру ревнивый муж. Ах, мой брат, ты еще слишком молод. Тебе еще учиться и учиться!

— Я действительно дал клятву! — поспешно вмешался сэр Мархальт.

— Простите меня за неучтивость, сэр, — сказал Ивейн. — И спасибо тебе, брат, за наставление.

Рыцари поднялись ранним утром и занялись приготовлениями к долгому и опасному путешествию: они почистили и отполировали доспехи, заточили мечи, выбрали самые острые и надежные копья (ведь от подобных вещей подчас зависит не только победа в бою, но и сама жизнь). Наконец они сели на своих скакунов и направились в сторону Арройского леса, который мрачной громадой вырисовывался вдали. По дороге Гавейн спросил:

— Сэр, а что известно об этом месте? Какого рода приключения могут нас там поджидать?

— Не ведаю, — отвечал Мархальт. — Да и что б это было за приключение, если бы мы все знали наперед. Однако рыцари, там побывавшие, рассказывали о различных чудесах.

Подъехав поближе, путники остановились в растерянности. Арройский лес показался им непроходимой чащобой: вековые дубы и березы стояли сплошной стеной, под ними раскинулся густой подлесок из боярышника и прочих колючих кустов. На первых порах рыцарям приходилось мечами прорубать себе проход. Но вскоре они набрели на оленью тропу и поехали по ней, рассчитывая рано или поздно выйти к какому-нибудь водоему (ведь всем известно, что оленьи тропы ведут к пастбищу и водопою). Так оно и вышло: в конце концов рыцари выехали на странный луг, по которому в беспорядке были разбросаны камни. Все вместе напоминало опустевшие развалины древнего города. Впрочем, судя по всему, кто-то здесь проживал, потому что кое-где виднелись убогие хижины, сложенные из тех же самых камней и больше смахивающие на овечьи загоны. Посреди луга протекал быстрый ручеек, к которому и устремились утомленные путники. Освежившись и напоив коней, они поехали вдоль русла ручья и вскоре достигли подножия холмов. Там они обнаружили родник, который и давал начало ручью. Возле родника под сенью березовых ветвей сидели три женщины. Рыцари, пока ехали, успели разглядеть странную троицу. Одна из дам была уже в зрелых летах, хоть и сохраняла следы прежней красоты. На ее седых волосах покоился тяжелый золотой венец. Ее подруге на вид было около тридцати лет — красавица в самом соку, как определили ее для себя друзья. Золотисто-каштановые волосы женщины украшал золотой обруч. А последняя из дам казалась совсем юной. Эта пятнадцатилетняя дева с золотистыми волосами обещала со временем расцвести в дивный цветок — такой же, из каких был сплетен ее венок. Все три были одеты как знатные дамы — в платья из богатой ткани, расшитой серебряными и золотыми нитями, рядом на земле лежали подбитые мехом плащи.

Рыцари приблизились и, сняв в знак уважения свои шлемы, приветствовали незнакомок.

— Добрый день, прекрасные дамы! — молвил сэр Мархальт. — Мы странствующие рыцари, выехали на поиски приключений и готовы принять все, что Господь в своей милости пошлет нам. Можете не опасаться нас, поскольку мы свято чтим рыцарский кодекс, который велит нам с должным уважением относиться к дамам.

— Добро пожаловать, благородные рыцари, — ответствовала старшая из женщин.

А сэр Гавейн спросил:

— А скажите пожалуйста, уважаемые — если это, конечно, не секрет — с какой целью вы сидите тут, возле родника. Со стороны может показаться, будто вы кого-то ждете.

— Никакого секрета нет, — отвечала средняя из дам. — Мы и впрямь поджидаем здесь странствующих рыцарей, таких, как вы. Так уж у нас заведено, что мы сопровождаем благородных рыцарей в их странствиях и приводим к настоящим чудесным приключениям. Коли желаете, можем и вам сослужить подобную службу. Для этого вы должны определиться, кого из нас изберете своим проводником. Затем мы все вместе отправимся на развилку трех дорог, и там каждый рыцарь решит, каким путем он поедет дальше. Выходит, что вам дважды придется сделать выбор, и лишь Богу известно, куда он вас приведет. А наша задача — сопровождать вас на этом пути и помогать своими советами. Одно условие: вы должны поклясться, что через год — коли останетесь живы — вернетесь на это же самое место и поведаете о своих приключениях.

— Лучше не придумаешь! — воскликнул сэр Мархальт. — Вот вам и приключения, которые мы искали. Осталось только решить, как нам поделить дам.

— Поступайте, как вам подскажут ваш ум и ваше сердце, — посоветовала самая младшая девица, бросив при этом красноречивый взгляд на сэра Ивейна.

Но тот, поразмыслив, сказал своим товарищам:

— Поскольку из нас троих я самый молодой и неопытный, то мне больше, чем кому бы то ни было, понадобится мудрый совет и поддержка. Поэтому я, с вашего позволения, выбрал бы самую старшую из дам.

Златовласая дева вспыхнула от досады, но смолчала.

— Очень хорошо, — ответил сэр Мархальт. — Тогда я выбираю среднюю даму — образец зрелости и красоты. Мы с ней близки по возрасту — не слишком молодые, но и не старые. Полагаю, это облегчит нам общение и уменьшит трудности в пути.

— Я очень признателен вам, любезные товарищи, — возрадовался сэр Гавейн. — Благодаря вашему решению мне достается дева, которую я и сам бы выбрал, если б не боялся обидеть вас. По мне, так она самая юная и самая прекрасная из трех дам, и я буду рад путешествовать в ее обществе.

— Вот как все удачно сложилось, — подытожил сэр Мархальт. — Уж не знаю — то ли случай помог, то ли Бог руководил нами, — но только первое затруднение удалось разрешить без обиды и зависти. А теперь пусть наши прекрасные избранницы проводят нас на развилку дорог, о которой говорили.

И каждая издам взяла под уздцы коня, на котором сидел ее будущий спутник, и пошла к тому месту, откуда три дороги расходились в разные стороны. Здесь все рыцари принесли необходимую клятву, а именно — вернуться через год на эту же развилку, — усадили своих дам позади себя и с легким сердцем отправились на поиски обещанных приключений. Сэр Гавейн отправился на север, его брат — на запад, а сэр Мархальт повернул на юг.

Отправимся и мы вслед за рыцарями, и начнем с сэра Гавейна. Он беззаботно ехал зеленой дубравой и беседовал со своею спутницей.

— Как удачно, — говорил он, — что вы поехали со мною. Я бы очень расстроился, если б случилось иначе. Вы молчите, и я вас понимаю, мадемуазель. Должно быть, вам в вашем нежном возрасте непривычно путешествовать в компании знатного рыцаря. Ах, душа моя, даже не видя вашего лица, я чувствую, что вы покраснели. Это так очаровательно! Сразу понятно, что вам дали хорошее воспитание. Теперь такое не часто встретишь: чтобы юная девушка помалкивала в присутствии мужчины. Однако вам не следует так смущаться. Не обращайте внимания на мой рыцарский чин и высокое положение. В конце концов, все это внешнее, наносное, а внутри я самый обычный мужчина… человек такой же, как и вы.

Насупленная девица упорно продолжала отмалчиваться. Ей не нравилось ехать с таким рыцарем, и в знак протеста она исподтишка пнула коня в бок. Тот испуганно шарахнулся в сторону — да так, что сэр Гавейн едва не упал. Неловко ему стало перед спутницей.

— Наверное, змею учуял, — предположил он, — или какое-то животное. Но вы ничего не бойтесь, дорогая. Уж я-то сумею вас защитить! Вы можете обнять меня за талию — так вам будет спокойнее. Хочу сказать, что мне нравятся молчаливые девушки. Ужасно утомляет, когда женщина болтает без умолку.

— А что, сэр Ивейн приходится вам братом? — спросила наконец девица.

— Всего лишь двоюродным, — отвечал Гавейн. — Но он славный парень! Я понимаю: он слишком молод и неопытен, дабы заинтересовать такую девушку, как вы. И впрямь, Ивейн только-только вышел из отроческого возраста. Но поверьте: когда он поживет с мое — поездит по свету, повоюет — из него выйдет весьма достойный рыцарь! В конце концов, Ивейн происходит из очень благородного рода. Конечно, девушкам нравятся мужчины постарше, но…

Тут жеребец снова вильнул в сторону (и мы догадываемся, почему).

— Странное дело! — воскликнул сэр Гавейн. — Не пойму, что это с конем. Обычно он ведет себя спокойно.

Не найдя вразумительного объяснения, он решил снова вернуться к галантной беседе.

— Может, вы любите музыку? — поинтересовался сэр Гавейн. — Так я мог бы спеть для вас. Многие говорят, будто у меня весьма недурственный голос… хотя не мне, конечно, о том судить. Так какие песни вы предпочитаете?

— Не трудитесь, сэр, я вообще не любительница пения, — довольно резко отвечала девица. — Посмотрите-ка, там впереди какое-то жилье. Давайте заедем, я очень хочу пить.

— Как это похоже на девиц! — усмехнулся Гавейн. — Хочу пить, хочу есть… мне холодно или жарко… мне грустно или весело… я люблю, я ненавижу. Все, что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание! Ну что ж, может, за это мы и любим девушек.

Тут он заметил старого рыцаря, сидевшего на дороге неподалеку от имения, и направился в его сторону.

— Добрый день, сэр! — сказал он. — Да пошлет вам Господь удачу. Не подскажете ли, где здесь поблизости может сыскаться доброе приключение для странствующего рыцаря?

— И вам удачи, сэр рыцарь, коли есть у вас в том нужда, — любезно отвечал старик. — А что касается приключений, здесь их хватает с лихвой. Плохо, что день уж клонится закату. А, как известно, дневные приключения ночью выглядят совсем иначе. Останьтесь, сэр рыцарь, переночевать у меня. А утром я провожу вас куда надо.

— Нет, — заупрямился сэр Гавейн, — мы поедем дальше. Нет ничего лучше ночевки на свежем воздухе, под сенью лесных деревьев.

— Ерунда! — возмутилась девица. — Не желаю ночевать под открытым небом. Я устала и хочу пить.

— Что с нее взять, — вздохнул сэр Гавейн, — молодая еще. Ну хорошо, душа моя. Коли вы так желаете…

Так они остались ночевать в имении старого рыцаря. Девушка заперлась в маленькой комнате, отужинала в одиночестве, а на деликатный стук своего спутника никак не отреагировала. Тогда Гавейн вернулся на улицу и просидел всю ночь у костра вместе с хозяином дома. Они славно побеседовали о боевых скакунах, о доспехах, о том какой шит — плоский или выпуклый — лучше защищает от вражеского меча. Обсудив различные нюансы своего ремесла, рыцари уснули, довольные друг другом.

А поутру, снарядившись в путь, сэр Гавейн попросил:

— Ну, а теперь расскажите, любезный сэр, куда мне направиться в поисках обещанного приключения.

И старый рыцарь отвечал:

— Есть здесь неподалеку приметное местечко — ровная поляна в лесу, посреди которой стоит каменный крест, а на краю поляны бьет чистый и холодный родник. Так вот, приключения туда слетаются, как мухи на протухший кусок мяса. Уж не знаю, что именно вас там поджидает. Но если и суждено какому приключению случиться, то будет это именно там.

Когда наши путники в сопровождении хозяина имения добрались до зеленой бархатной лужайки, то никого там не застали. Спешились они и уселись ждать возле старинного каменного креста. Не прошло и четверти часа, как услышали они горестные стенания — кто-то неведомый жаловался на жестокую судьбу. А совсем скоро выехал на поляну молодой и красивый рыцарь в полном воинском облачении. Увидев сэра Гавейна со спутниками, он прекратил причитать и поприветствовал честную компанию.

— Да ниспошлет вам Бог вдоволь почестей и славы! — сказал он.

— Благодарствуйте, — произнес в ответ сэр Гавейн. — И вам того же желаю!

— Помилосердствуйте, — сказал рыцарь. — Не нужно мне ни почестей, ни славы, ибо ничего, кроме невзгод и печали, они мне не принесли.

С этими словами удалился он на противоположный конец поляны и там застыл в ожидании. Ждать ему, однако, пришлось недолго: выехали вскорости десять рыцарей из лесу и приготовились биться с несчастным страдальцем. Вот первый из них перехватил половчее копье и ринулся на одинокого рыцаря. Тот отбил нападение и сбил противника наземь. Однако вслед за первым последовал второй, затем третий… и так все десять рыцарей кидались в атаку, и все бесславно завершили поединок на земле. Но дело тем не закончилось. Пешие недруги окружили одинокого рыцаря (который покорно ожидал своей участи) и стащили его с лошади. Затем связали по рукам и ногам и подвязали лошади под брюхо, где он и болтался, словно мешок с картошкой.

С удивлением наблюдал Гавейн за разыгравшейся сценой.

— Как все это понимать? — воскликнул он. — Один славный рыцарь побил десятерых, а затем безропотно позволил себя пленить!

— Да уж, — сказал старый рыцарь. — Сдается мне, что — коли он победил их конными — то уж с пешими противниками и подавно мог справиться.

— А мне кажется, — вмешалась девица, — что вы вполне могли бы прийти ему на помощь. Если вы, конечно, такие бывалые воины, как похвалялись. На мой взгляд, он того заслуживает! Это один из благороднейших и красивейших рыцарей, каких я только встречала.

— Я бы вступился за него, — возразил сэр Гавейн, — если б знал наверняка, что он того хочет. Но мне почему-то кажется, что рыцарь этот получил по желанию своему. В любом случае, я считаю неучтивым вмешиваться в чужие дела — пока вас о том не попросят.

— А я считаю, что вы просто не хотите ему помочь, — заявила девица. — Может, вы завидуете юному рыцарю. Или боитесь?

— Глупая деревенская девчонка! — рассердился сэр Гавейн. — Как вы смеете обвинять меня в трусости! Да будет вам известно, что я ничего не боюсь.

Спор их прервал старый рыцарь.

— Тише! — воскликнул он. — День только начинается, и сколько приключений он принесет, неизвестно. Посмотрите, вон там справа показался еще один рыцарь — весь в доспехах, но без шлема.

— Да, я вижу его, — откликнулась девица. — Очень интересный рыцарь… У него такое мужественное лицо!

Обсуждая незнакомца, они и не заметили, как слева на поляну выехал еще один всадник — широкоплечий карлик с плоским, обезьяньим лицом и ртом, как у лягушки. Он тоже был в полном боевом облачении, но без шлема. Оглядевшись, карлик обратился к незнакомому рыцарю с вопросом:

— Отвечайте, где моя дама?

Тут из леса выступила прекрасная девица и, заливаясь слезами, откликнулась:

— Я здесь!

И сказал тогда рыцарь карлику:

— Глупо попусту препираться из-за дамы! Давай, карлик, берись за меч, и пусть честный поединок решит наш спор.

— Я готов, — отвечал карлик, — коли другого способа нет. Но погляди, вон там у креста стоит благородный рыцарь! Давай обратимся к нему, пусть он рассудит: кому из нас достанется сия дама?

— Быть посему, — согласился рыцарь. — Но только чур потом не отказываться! Как он решит, так тому и быть.

И обратились они к сэру Гавейну за советом, а тот сказал:

— Дело-то несложное! Коли вы спрашиваете моего мнения, то я предоставляю даме самой решить, с кем ей ехать. А я поддержу любое ее решение.

Дама не заставила себя долго упрашивать. Она поспешно бросилась к уродливому карлику и обняла его колени. Тот, склонившись, приподнял даму с земли и усадил перед собой. Последовали страстные объятия и поцелуи со слезами. Вслед за этим карлик поклонился с насмешливой улыбкой и неспешно удалился в лесную чащобу.

А безутешный рыцарь уселся возле каменного креста. Все присутствующие глазам своим не поверили — вот уж никто не ожидал подобного исхода. Старый рыцарь в негодовании покинул компанию и направился в сторону своего поместья.

Тут на поляну выехал незнакомый рыцарь в доспехах и обратился к Гавейну с такими словами:

— Эй, сэр Гавейн! Я узнал вас по вашему щиту и вызываю на рыцарский поединок.

Замешкался Гавейн и тут же получил упрек от своей девицы.

— В прошлый раз вы ловко отговорились, дабы не сражаться с десятью рыцарями. Какую теперь причину вы изобретете, желая уклониться от поединка?

— Нет такой причины! — сердито ответил сэр Гавейн. — Я принимаю вызов.

Развернул он своего коня и яростно ринулся навстречу противнику. Миг — и оба поединщика очутились на земле. Выхватили тогда они мечи и продолжали сражаться пешими. Час, другой рубились рыцари, нанося друг другу множество ударов. А затем обессилели и отпрянули оба, дабы хоть немного перевести дух.

Девица же тем временем завела беседу с расстроенным рыцарем, сидевшим возле креста.

— Не могу понять, — жаловался тот. — Как она могла предпочесть мне уродливого карлу?

— Не пытайтесь понять женское сердце, — ворковала девица. — Влюбленная женщина смотрит не на внешность мужчины, а гораздо глубже.

— Ну, вам-то легко так говорить! — отвечал рыцарь, бросая взгляд в сторону сражавшегося Гавейна. — Ваш возлюбленный хорош собой и к тому же отважный рыцарь.

— Ваши слова лишь доказывают мою правоту, — вздохнула девица. — Этот рыцарь вовсе не является моим возлюбленным, как вы подумали. По большому счету он мне даже не нравится. Я вот гляжу на ваше лицо, и оно мне кажется более привлекательным и мужественным, чем у сэра Гавейна.

— Неужели вы хотите сказать, что из нас двоих вы избрали бы меня?

— Разве я такое сказала? — притворно зарделась девица. — По правде говоря, сэр Гавейн меня раздражает. Он хвастун, каких свет не видывал. К тому же слишком высокого о себе мнения. Полагает, что девушке достаточно на него разок взглянуть, и она тут же влюбится. Определенно, такого мужчину следует хорошенько проучить!

Тут рыцарь разом прекратил лить слезы.

— Давайте уедем вместе, пока они там сражаются, — предложил он.

— Не думаю, что это хорошее решение.

— Но вы же сами сказали, что не любите его.

— Это так, — согласилась девица. — Будь моя воля, я предпочла бы ваше общество.

— Вот видите! А я бы любил вас и заботился до конца своей жизни.

— Ах, не знаю, право… Сэр Гавейн только о себе самом и думает!

— Как вы считаете: если мы уедем, он кинется за нами в погоню?

— Не думаю. Он слишком глуп для этого.

Пока они так разговаривали, сэр Гавейн все продолжал сражаться со своим неприятелем. Поднявшееся солнце накалило металлические доспехи, так что рыцари обливались потом пополам с кровью. Наконец противник Гавейна остановился и, опершись на меч, сказал:

— Сэр, я вполне удовлетворен итогами нашего поединка. Думаю, мы оба бились, как пристало благородным рыцарям. Если у вас нет особых претензий ко мне, давайте заключим почетный мир. Поймите меня правильно, я не прошу пощады…

— Я понимаю, — ответил сэр Гавейн, — и не вижу бесчестия в том, чтобы двум рыцарям прийти к согласию. Вы согласны, что мы оба достойно сражались?

— Согласен.

И оба рыцаря скинули наконец-то свои раскаленные шлемы и обнялись в знак примирения. После чего подошли к роднику, напились и обмыли свои раны. Тут сэр Гавейн оглянулся и спросил:

— А где же моя девица? Я оставил ее возле креста.

— Так это была ваша девица? — удивился его давешний противник. — А я видел, как она уезжала с другим рыцарем, и решил, что она его дама.

Поразмыслил с минуту сэр Гавейн, а затем махнул рукой, рассмеявшись.

— Возможно, это прозвучит не галантно, но я даже рад, что так повернулось. По правде говоря, она случайно досталась мне в спутницы и не слишком-то нравилась. Глупая деревенская девчонка… Сейчас-то она хорошенькая, спору нет. Но обычно подобные девушки с возрастом толстеют и превращаются в сущих уродин.

— Я и разглядеть-то ее толком не успел, — заметил рыцарь.

— Поверьте, вы немного потеряли. Глупа, как гусыня! За то время, что мы вместе путешествовали, она чуть меня с ума не свела своей пустой болтовней. Нет, мне нравятся женщины более зрелые, имеющие некоторое представление о жизни. Не то что эта маленькая деревенская глупышка.

— Так она болтушка? Мне знаком такой тип женщин.

— Болтушка — не то слово, — вздохнул сэр Гавейн. — Ни на минуту не умолкала! Мне жаль того парня, с которым она уехала. Он-то, небось, радуется, воображает, что увел ее у меня! Бедняга, его ждет жестокое разочарование.

— Ну, в таком случае я рад за вас, — сказал рыцарь. — Послушайте, у меня тут поблизости замечательное имение — удобные дома, фермы, все, что требуется. Не хотите ли заехать, отдохнуть? Глядишь, и подобрали бы себе девицу на замену. Быстро бы позабыли свою болтушку.

— Отчего же нет? — легко согласился сэр Гавейн.

А позже, когда они уже подъезжали к имению его нового приятеля, спросил:

— Коли вы проживаете тут неподалеку, может, вам знаком странный рыцарь — тот самый, который сначала победил десятерых противников, а потом без боя сдался им в плен.

— Еще бы не знаком! — воскликнул рыцарь. — Я хорошо знаю и его самого, и его историю. Могу рассказать, если желаете.

— Конечно, желаю, — отвечал сэр Гавейн. — Увиденное не дает мне покоя.

— Ну, так слушайте. Имя этого человека сэр Пелеас, и он один из лучших рыцарей на свете.

— Охотно верю, ведь я своими глазами видел, как он в одиночку победил десятерых!

— Это еще что! Он и не такое умеет. Знаете, в наших краях живет одна знатная дама по имени Этарда. Устроила она как-то в своем замке трехдневный турнир и пригласила на него пятьсот рыцарей из числа самых достойных. Так вот, сэр Пелеас победил всех соперников и завоевал главный приз турнира. Достался ему прекрасный меч и золотой венец, который волен он был преподнести даме своего сердца. И что бы вы подумали? Как только несчастный сэр Пелеас увидел Этарду, так и влюбился в нее без памяти. Отдал он ей золотой венец и во всеуслышание объявил прекраснейшей дамой из всех живущих. А когда некоторые с ним не согласились, сэр Пелеас вызвал их на поединок и пообещал биться до победного конца. Все бы ничего, но беда в том, что леди Этарда — тщеславная ветреница и не способна оценить любовь такого рыцаря, как сэр Пелеас. Горе с этими женщинами, разве их поймешь?!

— И не говорите, сэр, — поддакнул Гавейн. — Я только сегодня наблюдал, как одна из них предпочла уродливого карлика с жабьим лицом.

— То-то и оно, — горестно вздохнул рыцарь. — Там в замке были дамы и покрасивее леди Этарды, и ни одна из них не отвергла бы такого достойного поклонника, как сэр Пелеас. Особенно после того, как он выказал удивительную доблесть, победив за три дня пятьсот противников! Но вот поди ж ты, сэр Пелеас влюбился, как мальчишка, и никто ему не был нужен, кроме леди Этарды. Он ходил за ней по пятам, все молил о любви и жаловался. Но чем больше он ей досаждал, тем неприступнее становилась леди Этарда. Уж она его и гнала, и оскорбляла по-всякому! Уму непостижимо, что сэр Пелеас в ней нашел и как мог сносить такое обращение.

— Да уж, любовь часто лишает мужчину разума, — согласился Гавейн. — Наверное, он очень сильно ее любит.

— Можно и так сказать, сэр. Во всяком случае, сэр Пелеас объявил, что последует за Этардой хоть на край света, и не успокоится, пока не добьется ее любви.

— На мой взгляд, не самое разумное поведение, — пожал плечами сэр Гавейн. — Подчас лучше удовольствоваться случайным поцелуем и бежать без оглядки. Некоторые дамы вовсе не заслуживают того, что мы им преподносим.

— Истинную правду вы говорите, сэр. Леди Этарда как раз из таких. Уж как она измывалась над бедным сэром Пелеасом! Все средства перепробовала, чтобы отвязаться от него. А он поселился в монастыре неподалеку от ее замка и каждый день разъезжал туда-сюда перед ее окнами. Все стенал и взывал к милосердию леди Этарды. В конце концов она вышла из себя и послала рыцарей, дабы те утихомирили Пелеаса. И что же он сделал? Он сначала их всех победил верхами, а затем, когда враги остались пешими, сдался им на милость.

— Вот-вот, то же самое сэр Пелеас проделал и у меня на глазах. С чего бы это?

— А видите ли, для него это единственный способ увидеть предмет своих воздыханий. И, хотя бессердечная Этарда оскорбляет и бесчестит его по-всякому, сэр Пелеас по-прежнему любит ее и готов на все, лишь бы оказаться рядом. Так оно и повелось: всякий раз его вышвыривают из замка, а Пелеас снова приезжает под окна плакать и скулить, словно побитый пес.

— Стыд и позор, что доблестный рыцарь пал так низко! — возмутился сэр Гавейн.

— Понимаете, этот несчастный вбил себе в голову, что сумеет взять жестокую даму измором. Однако единственным результатом стало то, что первоначальная неприязнь леди Этарды переросла в откровенную ненависть. Он причиняет ей так много хлопот, что мне кажется: Этарда готова отдаться любому мужчине, лишь бы он освободил ее от назойливого поклонника. Беда в том, что не так-то легко найти рыцаря, способного победить сэра Пелеаса.

— Да, печальная история, — вздохнул Гавейн. — Завтра же разыщу сэра Пелеаса и попытаюсь ему помочь.

— Ничего у вас не выйдет. Он не слушает ничьих уговоров.

— И все же я попробую, — решил сэр Гавейн. — Тем более что вы подали мне отличную идею.

На следующее утро он отправился в монастырь, где, по слухам, обретался сэр Пелеас. Он нашел несчастного рыцаря избитым и пораненным.

— Как же вы можете безропотно терпеть такие унижения? — спросил Гавейн.

— Дело в том, что я люблю некую даму, — начал Пелеас, — а она…

— Довольно! — прервал его Гавейн. — Я уже наслышан о вашей беде. И тем не менее не понимаю, для чего вы позволяете себя поносить и избивать.

— Потому что надеюсь рано или поздно смягчить сердце Этарды. Ведь известно немало случаев, когда доблестные рыцари претерпели множество страданий, но в конце концов обрели свою любовь. Увы, я, кажется, не из их числа. Пока что мне не везет!

— Сдается мне, что милосердие едва ли относится к числу женских добродетелей.

— И все же я верю, что, ежели сумею доказать свою любовь, то леди Этарда смилостивится надо мной и…

— Сколько можно ныть и жаловаться! — возмутился сэр Гавейн. — Неужели не ясно, что избранный вами способ не годится. Если вы, конечно, не поставили целью заработать как можно больше оскорблений и синяков! Я предлагаю вам нечто совершенно иное. У меня есть отличный план по завоеванию сердца вашей неподатливой дамы.

— Но кто вы такой?

— Сэр Гавейн, к вашим услугам. Я один из рыцарей короля Артура и, кстати, его ближайший родственник. Моя мать сестра короля Артура, а отец — король Лот Оркнейский.

— А я сэр Пелеас, повелитель Островов. И могу сказать, что подобная беда приключилась со мной впервые. Никогда прежде мне не доводилось влюбляться в какую-нибудь даму или девицу.

— Ну, это и так ясно, — отмахнулся сэр Гавейн. — Вот что, дружище, вам в вашей ситуации, несомненно, понадобится помощь доверенного человека.

— Ах, я так люблю леди Этарду! — вновь начал жаловаться Пелеас. — Я жить без нее не могу. Пусть она проклинает меня и оскорбляет… Я на все готов, лишь бы только видеть ее и…

— Стоп! Если вы хоть немного помолчите, то я изложу вам свой план. Насколько мне известно, эта дама желает вашей смерти. Отдайте мне свой меч и доспехи. А я отправлюсь к леди Этарде и объявлю, что убил вас. Уверен: как только она поймет, чего лишилась, так сразу пожалеет. И вот, когда она будет оплакивать свою потерю, тут-то вы и появитесь! Вам останется только сорвать цветок ее любви.

— Полагаете, ваш план сработает?

— Не сомневаюсь! Ибо по собственному опыту знаю: больше всего на свете женщины любят то, что им недоступно.

— А вы меня не обманете, сэр? Не станете интриговать против меня?

— С какой стати? — удивился сэр Гавейн. — Обещаю, что и суток не пройдет, как я вернусь к вам с новостями. Ну, а коли нет, так вы сразу поймете, что хитрость не удалась.

На том и порешили. Два рыцаря обменялись доспехами и щитами. Затем они обнялись на прощание, и Гавейн поскакал к замку леди Этарды.

Там он увидел, что на цветущем лугу перед крепостной стеной разбиты разноцветные шатры. Приближенные Этарды — с десяток дам и девиц различного возраста — развлекались вместе со своей хозяйкой играми, пением и танцами. Увидев издалека приближавшегося рыцаря, дамы насторожились. А когда разглядели герб Пелеаса на щите, опрометью кинулись к замковым воротам.

— Постойте, красавицы, — крикнул Гавейн. — Я другой рыцарь, не сэр Пелеас. У меня хорошая новость для вашей госпожи: я убил докучавшего ей сэра Пелеаса и забрал его доспехи.

Леди Этарда остановилась поодаль и скомандовала:

— Ну-ка, снимите шлем! Я хочу видеть ваше лицо.

Убедившись, что это действительно не сэр Пелеас, она велела рыцарю спешиться и подойти поближе.

— Вы и в самом деле убили Пелеаса? — недоверчиво спросила она.

— Так точно, мадам, — отвечал Гавейн. — И должен сказать, это было нелегким делом. Сэр Пелеас один из самых лучших рыцарей, каких я встречал. Мы долго сражались, но под конец мне повезло и я победил вашего поклонника. А поскольку он не пожелал просить пощады, то я убил его. Подумайте, как бы иначе я смог завладеть его доспехами.

— И то правда, — задумчиво сказала дама. — Сэр Пелеас был знатным воином, но таким занудой! Он мне покоя не давал — все стонал и плакал, ну прямо как больной теленок. Я прямо-таки до смерти возненавидела его! Терпеть не могу плакс, мне нравятся сильные и решительные мужчины. Вот такие, как вы… И коли уж вы освободили меня от сэра Пелеаса, то я готова вознаградить вас. Просите что угодно, я исполню любое ваше желание.

И леди Этарда весьма красноречиво зарделась. Посмотрел на нее Гавейн, и увидел, что дама молода и хороша собой. Тут же припомнилась ему недавняя девица, которая бессовестно сбежала с другим рыцарем. И взыграла гордость в душе у сэра Гавейна, решил он утешиться, а заодно и поразвлечься.

— Не премину воспользоваться вашим предложением, — сказал он, с удовольствием отметив стыдливый румянец на щеках у леди Этарды. А она повела его в замок, наполнила ванну душистой водой и помогла переоблачиться в свободную тунику пурпурного цвета. Затем усадила за богато накрытый стол — кормила, поила ароматными винами и все норовила коснуться Гавейна то рукой, то плечом.

— Итак, сэр рыцарь, — игриво произнесла она, — назовите поскорее свое желание. И вы увидите, что я умею платить по долгам.

— Очень хорошо, — сказал сэр Гавейн, беря ее за руку. — Видите ли, я люблю одну даму, но, к сожалению, безответной любовью.

— Вот как! — воскликнула Этарда с досадой. — Подозреваю, что дама ваша не слишком умна. Как можно отказываться от любви такого мужчины — молодого, красивого, храброго и к тому же знатного происхождения. Ведь вы, насколько я поняла, сын одного короля и племянник другого? Чего же еще нужно вашей даме? Любая другая была бы только рада такому поклоннику. Нет, определенно, она попросту глупа.

— Вот я и хочу, чтобы вы в качестве благодарности помогли мне завоевать любовь этой дамы, — сказал сэр Гавейн.

Этарде пришлось сделать над собою усилие, дабы скрыть разочарование.

— Право не знаю, что тут от меня зависит, — пробормотала она.

Гавейн бросил на даму внимательный взгляд, а затем промолвил:

— Вы и есть та самая дама, о которой я веду речь. Теперь-то вы понимаете, что от вас зависит очень многое. Я настаиваю на исполнении обещания!

— Ах! — воскликнула леди Этарда. — Какой вы, однако, хитрец, сэр. Вы так ловко расставляете ловушки, что ни одна дама не смогла бы уцелеть.

— Вы дали слово, мадам! — настаивал Гавейн.

— Ну, что ж, — вздохнула Этарда, — обещания надо исполнять. Ведь коли я откажусь, то стану клятвопреступницей. А мне моя честь дороже жизни, дорогой сэр.

Дело происходило в месяце мае, солнце ласково светило с голубых небес, а луга были усеяны благоухающими цветами. Вышли Гавейн с Этардой из темного замка и рука об руку пошли к одному из разноцветных шатров. Здесь они уселись на мягкую зеленую травку, сидели, беседуя и вкушая изысканные яства. А когда спустился вечер, летний ветерок принес издалека песню трубадура, который пел о рыцарской любви. И все приближенные леди Этарды — дамы и кавалеры — тоже вышли на луг и проследовали к другим шатрам.

С наступлением ночи сэр Гавейн и его дама вошли в шелковый шатер и опустили за собой полог. Там уже ждала мягкая постель с бархатными покрывалами, которая стала для них ложем любви. И так они всю ночь упивались взаимными ласками, и время летело для них незаметно. Когда же рассвет позолотил небо на востоке, они проснулись, наскоро позавтракали и вновь до обеда предавались любви. Затем все повторилось сначала. И так — чередуя любовные ласки с легкими трапезами и недолгим сном — влюбленная парочка провела в шатре три дня и три ночи, которые пролетели для них, как один час.

А бедный сэр Пелеас тем временем терзался в монастыре неизвестностью. Напрасно прождал он день и ночь: в условленное время Гавейн не появился.

— Должно быть, что-то задержало его, — сказал сэр Пелеас и провел в ожидании еще одни бессонные сутки.

Несчастный рыцарь весь извелся за это время: щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели. Он безостановочно мерил шагами свою тесную келью и бормотал:

— Возможно, сэр Гавейн ранен… или болен? Может, он нуждается в помощи? Но боюсь, если я раньше времени заявлюсь в замок Этарды, то испорчу всю игру. Что же делать? А вдруг она держит его пленником?

На исходе третьей ночи сэр Пелеас почувствовал, что больше не в силах выносить неизвестность. Надел он доспехи и поскакал к замку, который молчаливой громадой темнел вдали. Не доехав, увидел на лугу множество нарядных шатров, их шелковые пологи легко трепетали на утреннем ветерке. Сэр Пелеас спешился и, привязав коня, направился к ближайшему шатру. Заглянул в него и увидел трех спящих рыцарей. Во втором шатре обнаружились четыре девицы — они тоже почивали, раскидавшись по мягким перинам. Тогда Пелеас откинул полог третьего шатра и в ужасе отшатнулся. Там лежала его прекрасная леди Этарда, да не как-нибудь, а в обнимку с Гавейном. И оба они спали безмятежным сном счастливых любовников!

Бедный сэр Пелеас испытал такую муку, что сердце его едва не разорвалось.

— О, какое вероломство! — подумал он. — Неужели он все спланировал заранее? Или, может, его околдовали?

Не помня себя от горя, сел он на коня и поскакал прочь. Отъехал на полмили и остановился. Перед глазами у него по-прежнему стояла страшная картина, увиденная в шатре. И почувствовал сэр Пелеас, как волной поднимается в нем гнев.

— Никакой он мне не друг, — подумал он, — а самый настоящий враг! Вот вернусь и убью подлого предателя. А еще лучше убить их обоих!

Развернул он коня и помчался обратно к шатру — приводить свой приговор в исполнение. Однако врожденная честность и рыцарский долг воспротивились тому.

— Пусть он мой враг, — рассуждал Пелеас, — но разве можно убить спящего и безоружного врага? Это будет вероломство почище того, что он допустил. Как после такого я смогу называться рыцарем? Ведь это против всех рыцарских правил!

Несчастный сэр Пелеас — честный и благородный человек — вновь развернул коня и поскакал к монастырю. Но чем дальше он удалялся от проклятого шатра, тем сильнее душили его обида и гнев.

— К бесам этот рыцарский кодекс! К бесам честь! — вскричал он. — Разве сами они честные люди? Подлые предатели — вот они кто такие. И я окажу миру большую услугу, освободив его от таких низких созданий.

И снова, в который уж раз, натянул он поводья и поехал к замку. Привязал коня неподалеку и прокрался к шатру своей неверной возлюбленной. В свете разгоравшейся утренней зари заглянул внутрь и увидел, что ничего не изменилось: утомленные любовники все так же безмятежно спали в объятиях друг друга. Долго стоял над ними сэр Пелеас с бьющимся сердцем и раздувающимися ноздрями, воздух со свистом вырывался из его груди. Тут Этарда пошевелилась во сне и что-то с улыбкой прошептала. Гавейн, не просыпаясь, покрепче прижал ее к себе. Бедный, бедный сэр Пелеас! Смотреть на это было выше его сил, и он судорожно сжал рукоять меча. Но Пелеас был слишком благородным человеком — за всю свою жизнь он не совершил ни единого бесчестного поступка и тут не смог переступить через себя. А посему положил он обнаженный меч им обоим поперек горла и тихо удалился из шатра. Вернулся он в монастырь весь в слезах и не на шутку перепугал своих оруженосцев. Собрал их возле себя сэр Пелеас и так сказал:

— В этом бесчестном мире вы были мне верными и преданными друзьями. Потому завещаю вам все свои угодья, свои доспехи и все, чем владею. Сердце мое разбито и жизнь окончена! Лягу я в постель и буду лежать, покуда не умру. Когда же это случится, пообещайте, что вынете сердце из моей груди и на серебряном блюде доставите к леди Этарде. Да передайте, что я видел, как она спала в объятиях моего вероломного друга, сэра Гавейна.

И как ни утешали, как ни отговаривал его верные оруженосцы, сэр Пелеас так и поступил — удалился в свою келью и там надолго впал в забытье. Вот как ему жизнь стала не мила!

Что же касается Этарды, то проснулась она поутру и ощутила у себя на горле лезвие меча. Когда же разглядела рукоять и поняла, что меч принадлежит сэру Пелеасу, сильно испугалась и разгневалась. Разбудила она сэра Гавейна и стала осыпать его упреками.

— Так вы солгали мне, сэр! — кричала леди Этарда. — Как же вы могли убить Пелеаса, если вот лежит его меч. Сэр Пелеас жив! Более того, он был здесь, видел нас и запросто мог убить. И поделом бы вам стало! Ведь вы предали нас обоих. Какое низкое коварство! Уверена: окажись вы на его месте, то уж не пощадили бы предателя. Ибо как вы есть бесчестный человек, то и прощать не умеете. Но теперь-то я вас раскусила и оповещу о том весь белый свет. Отныне ни один порядочный рыцарь не захочет с вами знаться и ни одна дама не посмотрит в вашу сторону!

Сэр Гавейн попытался было оправдаться, но она и слушать его не пожелала.

— Не трудитесь извиняться, — холодно сказала леди Этарда. — От этого еще тошнее станет!

Сэр Гавейн умел держать удар. Усмехнулся он мрачно и молча покинул шатер, где провел три счастливых дня. Заглянув в замок, он переоделся в свои доспехи, сел на коня и поскакал прочь. Ехал и рассуждал про себя:

— Если разобраться, не такая уж она и красавица, эта Этарда. А что касается сэра Пелеаса, то Бог ему судья. Ведь вот я отомстил этой дамочке, которая унижала и мучила его, и какова же оказалась благодарность? Ах, что ни говорите, а в этом мире нет справедливости. А значит, человек должен и первую голову беспокоиться о себе самом и не тратить силы на других. Это станет мне хорошим уроком!

А в это время дева Нинева Озерная без устали путешествовала по миру, и случилось так, что судьба занесла ее в Арройский лес чудес. Прошло уже немало времени с тех пор, как она обманом завладела секретами старого Мерлина, а его самого заключила в бессрочную темницу. За эти годы Нинева сильно изменилась: если прежде все ее помыслы были направлены на то, чтобы овладеть магией и через нее обрести безграничную власть, то теперь — когда поставленная цель оказалась достигнута — волшебница чувствовала себя в некотором роде заложницей своего могущества. Да, она умела творить чудеса, недоступные простым людям, но ни счастья, ни свободы это ей не принесло. Напротив, жизнь Ниневы сильно осложнилась. Так, дар целительницы поставил ее на службу болезням; власть над фортуной сделала рабыней несчастья; а способность распознавать зло вовлекла в нескончаемую войну против вероломства и людской жадности. Но и это еще было не все! Со временем Нинева с горечью обнаружила, что, хотя она употребляла свою силу на защиту слабых и обиженных, это вовсе не помогло ей обзавестись друзьями. Ибо любовь и дружба никогда не являлись той разменной монетой, которой оплачиваются долги. Вот так и вышло, что Нинева — при всем своем могуществе — страдала от одиночества и ничего не могла с этим поделать. Ее ценили, но не любили. И нередко волшебница с грустью вспоминала прежние времена, когда любовь и доброта была всеобщим достоянием, и все в равной степени делились этими сокровищами. Тогда ей не приходилось испытывать одиночества человека, который только дает, но ничего не получает взамен. И не приходилось страдать от раздражения тех, кто, напротив, способен лишь брать, а потом изнывать от сознания неоплаченного долга. Наверное, поэтому Нинева и не могла подолгу оставаться на одном месте: всякий раз люди с радостью прибегали к ее услугам, а затем сторонились, опасаясь ее могущества.

И вот, путешествуя по Арройскому лесу, Нинева повстречала безутешного юношу, по виду оруженосца. Колдунья спросила о причинах его печали и услышала в ответ, что его господин совершенно несправедливо пострадал от предательства своей возлюбленной. И вот теперь этот знатный рыцарь лежит с разбитым сердцем и ждет не дождется, когда же смерть избавит его от страданий.

— Отведи меня к своему господину, — предложила Нинева. — Не дело, чтобы благородный рыцарь погибал от любви к недостойной даме. Коли она столь безжалостна в любви, то сама должна узнать, каково это — любить и быть отвергнутой. Это станет ей хорошим уроком!

Обрадовался юноша и проводил волшебницу к смертному одру сэра Пелеаса, где тот лежал исхудавший, с лихорадочным румянцем на щеках и потухшим взором. Все это увидела Нинева, но еще отметила про себя, что рыцарь необычайно хорош собой и, судя по всему, человек честный и благородный.

— Отчего же, — подумала колдунья, — так получается, что добро само себя отдает на растерзание злу?

Положила она прохладную руку на взмокший лоб рыцаря и почувствовала биение горячей крови под своими пальцами. И стала она вполголоса напевать что-то успокаивающее и пела до тех пор, пока сэр Пелеас не поддался ее чарам и не погрузился в глубокий здоровый сон. Тогда Нинева велела оруженосцам наблюдать за своим господином и ни в коем случае не будить его до ее возвращения. А сама поспешно отправилась к леди Этарде и, наложив на нее нужное заклинание, привела даму к постели недужного рыцаря.

— Как же вы посмели так надругаться над столь достойным человеком? — спросила Нинева. — Какая же вы женщина, коль нет в вашем сердце доброты! За свою гордыню будете вы наказаны той же самой болью, которой терзали других. Вы полюбите этого рыцаря больше жизни и будете вечно его любить. Слышите меня, леди Этарда? Вы уже любите его! Вы готовы пойти за ним хоть на край света, потому что любите его!

И Этарда, как зачарованная, повторяла:

— Я люблю его. О Боже! Я люблю его! Как же такое возможно — чтобы я полюбила того, которого так сильно ненавидела?

— Каждому воздается по деяниям его, — произнесла Нинева. — Теперь ваш черед оказаться в аду, который вы создавали прочим людям. Это заставит вас посмотреть на дело с другой стороны.

После этого она принялась что-то нашептывать на ухо рыцарю и шептала до тех пор, пока он не проснулся. Тогда волшебница отступила в сторону и приготовилась слушать и наблюдать.

А сэр Пелеас пробудился, увидел леди Этарду, но не почувствовал к ней прежней любви. Напротив, он с удивлением обнаружил в своем сердце лишь гнев и отвращение. И, когда Этарда с любовью протянула к нему руки, рыцарь непроизвольно отшатнулся и сказал сурово:

— Подите прочь! Я не желаю вас больше видеть. Вы кажетесь мне уродливой и неприятной. А посему лучше вам уйти и больше никогда не являться мне на глаза.

Леди Этарда, пораженная в самое сердце, упала наземь и горько зарыдала. Подошла к ней Нинева и, поднявши с земли, выпроводила из кельи. А на прощание сказала:

— Теперь вы познали боль, которая столько времени терзала его сердце.

— Но я люблю Пелеаса!

— Конечно, и будете вечно любить, — пообещала колдунья. — И вы умрете с этой неразделенной любовью. Честно говоря, я вам не завидую — это горькая, иссушающая страсть. Но вы ее заслужили! А теперь ступайте прочь, больше вам здесь делать нечего.

После этого Нинева вернулась к сэру Пелеасу и сказала:

— Вставайте, сэр рыцарь! Пора возвращаться к жизни. Очень скоро вы обретете свою истинную любовь и будете с ней счастливы.

— Увы, с этим покончено, — отвечал Пелеас. — Боюсь, в моем сердце уже не осталось места для любви.

— Это не так, — возразила Нинева Озерная. — Дайте мне свою руку, сэр, и я приведу вас к вашей любви.

— О, хорошо бы, — вздохнул сэр Пелеас. — Но обещайте, что до того времени вы меня не покинете.

— Обещаю, — сказала волшебница. — Клянусь, что буду рядом с вами до тех пор, пока вы не найдете свою истинную любовь.

И Нинева сдержала слово: они прожили вместе долго и счастливо. По сути, всю свою жизнь.

А теперь мы должны вернуться на развилку трех дорог — туда, где расстались наши рыцари. На этот раз нам предстоит отправиться на юг вместе с сэром Мархальтом и его дамой тридцати лет от роду. Красавица эта сидела на коне позади своего спутника и крепко обнимала его за талию своими нежными руками. И сказал сэр Мархальт:

— Как же я рад, что мне выпало путешествовать именно с вами! Вы кажетесь мне дамой разумной, умудренной жизнью и к тому же с легким характером. Просто удивительно, как некоторым людям удается дожить до определенного возраста и не растерять добродетелей, присущих юности. Я имею в виду пыл в крови, жажду приключений и способность мириться с тяготами путешествий в поисках этих самых приключений.

— Поиски приключений — это серьезное дело, — отвечала девица. — Кто-то только мечтает о подвигах, но упорный человек всегда добивается своей цели.

— А у вас, миледи, судя по всему, богатый опыт в этом деле? — поинтересовался Мархальт.

— Вы не ошиблись, сэр! — рассмеялась незнакомка. — Путешествия в поисках чудесный приключений — моя повседневная работа. И, должна сказать, это не такой уж тяжкий труд, коли рядом с тобой надежный и верный товарищ.

— Очень надеюсь, что я окажусь для вас именно таким попутчиком, — сказал сэр Мархальт. — Помнится, когда-то давным-давно я уже совершил ошибку, прельстившись юным смазливым личиком, золотыми локонами и мозгами, столь же неразвитыми, сколь и бюст его владелицы. О да, я помню, к чему это привело…

— А теперь вас больше привлекают зрелые женщины, вроде меня?

— Мне с вами очень удобно. Однако меня удивляет, с какой стати столь умная и опытная женщина ведет бродячую жизнь. Это ведь предполагает холодные ночи в лесу, сон на голой земле, скудную еду, а то и полное ее отсутствие.

— Ну, существует много способов справиться с подобными трудностями. Вы вот видели, что каждая из нас носит с собой походную суму. Моя сейчас приторочена к вашему седлу. Она вам, кстати, не мешает?

— Нет, нисколько, — отвечал сэр Мархальт. — Полагаю, внутри нее хранится тысяча мелких вещиц, без которых женщины жить не могут?

— Так-то оно так, — усмехнулась его спутница, — но только у разных женщин разные потребности. Вот если бы вы заглянули в суму моей юной подруги, то увидели бы перчатки, носовые платочки, зеркальце, духи, всяческие помады и притирания, а также белый гигиенический порошок для очищения тела.

— А что же в вашей поклаже, мадам?

— А я, видите ли, похожа на вас — тоже в некотором роде любительница комфорта. Во всяком случае, считаю, что путешествовать надо по возможности с удобствами. Поэтому вожу с собой маленький котелок, чтобы можно было вскипятить воду; затем набор душистых трав и сушеное мясо — на всякий непредвиденный случай, если не удастся раздобыть свежей еды. Кроме того, у меня с собой немного щелока — смешайте его с золой и жиром — и получите вполне сносное мыло. А мыло, как вы понимаете, совершенно необходимо в путешествии, где то и дело случается испачкаться. Так, что еще? Ага, у меня, конечно же, припасена целебная мазь, дабы лечить раны и укусы насекомых… затем легкая плотная ткань, которая служит хорошей зашитой в дождливую погоду, ну, и все тот же незаменимый гигиенический порошок.

— И ничего из сугубо женских штучек?

— Ну, как же… Есть смена нижнего белья, гребешок и маленький, но очень острый кинжал — на тот случай, если…

— Если придется защищаться от меня?

— На самом деле я не думаю, что придется прибегать к услугам этого кинжала. Ежели только порубить дикий лук для супа.

— Как же я рад, что мне выпало путешествовать с вами. Вы не только мудрая женщина, но и хороший, запасливый попутчик.

— Я, как и большинство людей, хороша только с теми, кто хорош со мной.

— А у вас острый язычок, моя дорогая.

— Так же, как и у вас, — парировала дама. — Скажите-ка лучше, вы действительно такой непобедимый рыцарь, как о вас говорят?

— Скорее, я удачливый человек, — честно отвечал сэр Мархальт. — На протяжении ряда лет удача сопутствовала мне, и посему я чаще побеждал, чем проигрывал. Ну и, конечно, сказывается длительная практика. Может, я потому и побеждаю, что часто приходилось сражаться.

— А вы не из хвастливых, сэр!

— Видите ли, мне столько раз доводилось наблюдать, как славные рыцари терпели поражение, что я привык к этому. Во всяком случае, постоянно помню, что когда-нибудь — по воле случая или в поединке с более молодым и сильным противником — тоже окажусь в числе побежденных. Это неизбежно.

— Но коли так рассуждать, то зачем вы тогда ведете жизнь странствующего рыцаря? Ведь у вас наверняка есть земли. Вы могли бы осесть на них, построить себе замок, завести хорошую, удобную жену…

— О нет! — возразил сэр Мархальт. — Я уже пробовал — ничего путного из этого не вышло. Понимаете, я рожден в семье рыцаря и воспитан как рыцарь. По сути, я, как доброе копье, приспособлен только для одного — той самой жизни, которую сейчас веду. Легче остановить коня на полном скаку, нежели переделать прирожденного рыцаря.

— Тише! — вдруг воскликнула дама. — Кажется, где-то поблизости журчит ручей или лесная речушка. Если вы натаскаете сушняка для костра, то я берусь развести костер и приготовить нам обед. Можно вскипятить воду и заварить настой — у меня есть с собой сушеная ромашка. А также сушеное мясо и немного сыра.

— Нет, вы просто потрясающая женщина, миледи!

После того, как они перекусили и выпили настоя, дама сказала:

— По мне, сейчас самое время немного отдохнуть.

— А разве мы не продолжим путь? — удивился Мархальт. — Мне казалось, мы ищем приключения.

— Успеется, ведь у нас впереди целый год, — рассудительно ответила дама. — А сейчас не вредно немного поспать. Ложитесь, милорд, я подложу вам под голову свой плащ — получится не хуже подушки.

Сэр Мархальт лег и, приподнявшись на локте, стал рассматривать свою спутницу.

— У вас чудесные глаза, — сказал он. — Светло-карие и такие теплые на вид.

— Ах, не трудитесь, милорд! Когда я была совсем молоденькой — как та девица, которую вы видели со мной у родника — вот тогда, да, мне нравилось срывать комплименты. Ради этого я не ленилась ловить рыбку в мутной воде. Если б в ту пору вы хоть раз заглянули мне в глаза, то поверьте, вы бы никогда больше не пожелали повторить этот опыт. Однако за минувшие годы я многому научилась и теперь стала совсем другой.

— Наверное, вы правы, — сказал Мархальт, зевая. — Ну, что ж, спокойного сна, моя дорогая.

После отдыха они продолжили свой путь. Лес вокруг них поредел, и золотые лучи послеполуденного солнца пронизывали его насквозь. Земля обильно заросла диким тимьяном, и его запах действовал убаюкивающе.

— Милорд, — послышался голос Мархальтовой спутницы, — не обессудьте, коли я не буду вам отвечать. С вашего позволения я немного посплю. Ничего, если я склоню голову вам на спину?

— А разве вы не спали во время привала?

— Нет, я стерегла ваш сон. А теперь ваш черед охранять меня.

— А вы умеете спать на ходу? — поинтересовался сэр Мархальт. — Вы не свалитесь с лошади?

— О, не беспокойтесь. В моей жизни бывали такие приключения, когда мне по несколько ночей кряду приходилось спать только на ходу.

Однако Мархальт продолжал настаивать:

— А вдруг конь оступится? Нет уж, давайте вот что сделаем: вы обмотаете свой шарф вокруг талии, а концы его передадите мне.

Так они и сделали: сэр Мархальт завязал шарф у себя на поясе и таким образом подстраховал спящую даму.

— Вот теперь можете спокойно спать, — довольно заметил он.

Так они ехали до вечера, а лес тем временем снова изменился: он стал гуще, деревья словно надвинулись на путников и зловеще шелестели листвой — так, что казалось, будто кто-то крадется в лесных зарослях. Дама наконец проснулась и зябко повела плечами.

— Я хорошо выспалась, — сказала она. — Теперь вы можете меня отвязать. А мы скоро остановимся?

— Как только встретим подходящее жилье. Не хотелось бы путешествовать в темноте. А вы боитесь темноты, дорогая?

— Нет, — ответила дама. — Раньше когда-то боялась, а потом подумала: чего ради? Ведь я могу так же хорошо видеть в темноте, как и они.

— Они?

— Ну да. Те, что живут в темноте.

— Я слышал, драконы не хуже кошек могут видеть в темноте.

— Полагаю, так оно и есть. Я сама, правда, никогда не встречала драконов. Моя сестра видела их много раз, но она вообще всего в своей жизни повидала. Что касается кошек, то они меня не волнуют. Пусть себе бегают, а мы поедем своей дорогой. И не свернем с нее, пока не встретим дракона. Как быстро, однако, темнеет. Вы не пропустите искомое жилье, сэр?

— По-моему, откуда-то тянет дымом, — встрепенулся сэр Мархальт. — А там, где горит огонь, скорее всего, можно будет переночевать.

И действительно: совсем скоро они увидели невдалеке темные очертания здания, а сквозь щели в двери проникал свет. Тут навстречу всадникам выскочили сторожевые псы и принялись их яростно облаивать. Скрипнула дверь, и в освещенном проеме показалась фигура мужчины с дротиком в руках.

— Кто там? — крикнул он.

— Благородный рыцарь и его дама, — отвечал сэр Мархальт. — Будьте добры, сэр, отзовите своих собак. Мы ищем место, где можно было бы переночевать.

— Здесь вы его не найдете!

— Звучит не слишком вежливо, — упрекнул Мархальт.

— Темнота — плохой друг для вежливости.

— Судя по вашим речам, вы не являетесь джентльменом.

— Кем я являюсь или не являюсь — не столь важно, — возразил мужчина. — Гораздо важнее то, что я стою на пороге собственного дома. А также то, что мое копье нацелено в вашу сторону.

— Поберегите свой несчастный дротик для ваших детей, — сердито ответил сэр Мархальт. — Подскажите, по крайней мере, есть ли поблизости жилье, где приютили бы на ночь странствующего рыцаря и его даму.

— Ах, странствующий рыцарь? — рассмеялся неразличимый в темноте хозяин. — Как же, как же, слыхали про таких… Это те самые великовозрастные дурни, которые до старости играют в детские игрушки, а нам, беднякам, приходится работать на них. Так и быть, я укажу вам место для ночлега, а уж вы сами решайте, насколько опасно туда ехать.

— О какой такой опасности вы толкуете, уважаемый?

— А уж это вы узнаете на месте, — хихикнул мужчина. — Итак, поезжайте прямо и держите курс на красную звезду. Да смотрите, не пропустите старый мост, а то заблудитесь и утонете в болоте.

— Послушайте, мой неласковый друг! — воскликнул сэр Мархальт. — Может, вы согласитесь за плату отвести нас? Мы с дамой устали в дороге, и конь наш едва переставляет копыта.

— Проводить-то можно, — хмыкнул мужчина, — только заплатите вперед.

— Договорились! Но смотрите, — предупредил его Мархальт, — ежели бросите нас на полпути, то я вернусь сюда и спалю ваш домишко.

— Да уж, кто бы сомневался, — проворчал хозяин жилья. — Вы, благородные, все таковы — только жечь и умеете!

Тем не менее он прихватил фонарь и пошел впереди всадников, освещая им дорогу. Примерно через час они добрались до красивого белокаменного замка, который явственно выделялся на фоне темного леса. Проводник громко постучал в ворота и крикнул привратнику (судя по всему, своему знакомцу):

— Открывай, Саймон! Вот, привел к вам на постой странствующего рыцаря.

Оба мужчины разразились гнусным смешком.

— Как бы он о том не пожалел, твой странствующий рыцарь! — послышалось из-за ворот.

— А вот это уже не наше с тобой дело, Саймон! Он заплатил — я привел, а дальше пусть сам разбирается. Входите, сэр рыцарь, вот вам обещанный ночлег. Спокойной ночи!

С этими словами проводник исчез, а привратник провел путников во двор, где несколько прилично одетых мужчин помогли им спешиться и позаботились о коне.

А сэр Мархальт и дама прошли в большой зал, где стоял накрытый стол. Во главе его сидел могущественный герцог, а по обеим сторонам от него расположились многочисленные слуги и домочадцы.

— Ну, и кто же это к нам пожаловал? — не слишком радушно поинтересовался хозяин.

— Сэр, мы прибыли от двора короля Артура. Я один из рыцарей Круглого Стола. Зовут меня Мархальтом, и родом я из Ирландии.

— Хорошие новости! — усмехнулся герцог. — Для меня, но не для вас. Я не одобряю ваш Круглый Стол и ненавижу вашего короля. Располагайтесь пока на ночлег, вам дадут все, что надо. А утром, сэр, вас ждет поединок. Будете сражаться со мной и моими шестью сыновьями.

— Не слишком приятная перспектива, — сказал сэр Мархальт. — А в особенности для человека, целый день проведшего в пути. Скажите, сэр, а это обязательно — чтобы один рыцарь бился сразу против семерых?

— Ничего не поделаешь, — ответил хозяин замка, — таковы наши правила. После того как сэр Гавейн убил в сражении одного из моих сыновей, я поклялся, что любой проезжий рыцарь — коли он принадлежит ко двору Артурову — станет биться с нами на таких условиях. И порядок этот сохранится до тех пор, пока мой сын не будет отомщен.

— Могу я хотя бы узнать ваше имя, милорд?

— Меня зовут герцогом Южных Земель, — отвечал хозяин.

— Ну, тогда я слыхал о вас, — сказал сэр Мархальт. — Долгое время вы слыли злейшим врагом короля Артура.

— Ха, и вам еще предстоит узнать, сэр рыцарь, насколько я ненавижу вашего господина! Если, конечно, вы переживете завтрашнее утро.

— Так я обязан драться, сэр?

— Именно так! Выбора у вас нет, хотя… Вы, конечно, можете перерезать себе глотку мясницким ножом.

На том герцог посчитал разговор оконченным и обернулся к слугам.

— Проводите гостей в отведенные покои, — распорядился он. — Обеспечьте всем необходимым. Да не забудьте выставить стражу у дверей!

В полутемной, нетопленой комнате Мархальт и его дама скромно поужинали — сухим хлебом, который принесли им герцогские слуги, и остатками сыра.

Оглядев негостеприимные покои, сэр Мархальт мрачно проворчал:

— Он ведь догадывался, что мы с вами не женаты! Мог бы, по крайней мере, предоставить нам раздельные покои.

— Ну конечно, сэр, — улыбнулась дама, — а в лесу у меня было свое собственное дерево. Не о том вы печетесь. Меня больше волнует завтрашнее утро. Семеро против одного — это не шутки. Как вы справитесь? Боюсь, шансы ваши совсем невысоки.

— Не забывайте, мадам, что я мастер своего дела, — сказал Мархальт. — К тому же все не так безнадежно. Вот если б герцог намеревался биться в одиночку, тогда у нас были бы поводы беспокоиться. А тот факт, что он зовет на подмогу своих шестерых сыновей, свидетельствует о его неуверенности в своих силах. В рыцарском поединке важны мастерство и точность. А коли их нет, то никакие помощники не спасут: хоть десятерых выставляй, все равно проиграешь. Так что спите спокойно, дорогая. Здесь не слишком удобно, но ничего не поделаешь. Завтра постараемся найти более комфортный ночлег.

Похоже, доводы сэра Мархальта успокоили даму, потому что она улыбнулась и сказала:

— Очень приятно иметь дело со здравомыслящим человеком: вы не переоцениваете свои силы, но и не впадаете в черный пессимизм. Спокойной ночи, милорд. Ложитесь тоже, вам надо хорошенько выспаться.

Наутро обитатели замка были разбужены звуком боевых труб. Выглянув в окно, сэр Мархальт увидел во дворе герцога и его сыновей. Он долго наблюдал за их приготовлениями к поединку — как они садятся на скакунов, как размахивают мечами, отрабатывая удары. Глаз привычно отмечал все важные детали: этот конь спотыкается, а тот не слушается поводьев — видать, всадник не слишком опытен. Результаты наблюдений так порадовали Мархальта, что он развеселился, принялся насвистывать какую-то мелодию.

— Вы выглядите довольным, милорд, — удивленно заметила дама и тут же попросила: — Не оборачивайтесь, пожалуйста, я переодеваюсь.

— Хорошо. Скажете, когда закончите… А насчет моего настроения вы совершенно правы: я почти уверен, что все закончится благополучно. Не сочтите меня хвастуном, но поверьте: самая большая неприятность, что нам грозит, — это предстоящий завтрак, наверняка он станет повторением вчерашнего ужина.

Однако опасения сэра Мархальта оказались напрасными: завтрак был выше всяких похвал. Окончив трапезу, рыцарь вместе со всеми сходил к заутрене, повидался с цирюльником и скоро был готов к испытанию. Герцог позаботился обставить поединок с надлежащей пышностью: торжественные звуки труб, развевающиеся на ветру знамена, компания прекрасных дам, расположившаяся на крепостной стене.

Вот выступил герцог со своими сыновьями. Они ехали гуськом, и хозяин замка первым атаковал сэра Мархальта. Но Мархальт не стал отвечать тем же: копье он праздно держал острием вверх, а мощный удар противника погасил своим щитом. Разлетелось копье герцога на куски, и отъехал он в сторону. А после него все его шесть сыновей попытали удачи, но тоже без видимого успеха. Первый не совладал с конем — тот понесся так, что поймали его только возле замковых ворот. Второй намеревался нанести удар в самую середину Мархальтова щита, но, увы, промахнулся. Третий тоже пострадал через своего коня: тот споткнулся на полном скаку, да и скинул всадника через голову — так, что копье незадачливого рыцаря воткнулось в землю. Четвертый чересчур сильно ударил, в результате его копье вырвалось из рук и, разорвав поводья, отлетело в сторону. Последний повторил подвиг отца — разнес свое копье вдребезги. И каждая из этих неудач усугублялась оскорбительным поведением сэра Мархальта: он не трудился отвечать ударом на удар, а лишь прикрывался щитом. Копье же его так и смотрело острием в небо. Улучив момент, рыцарь бросил взгляд на крепостную стену и увидел, что дама его едва сдерживает смех — лицо она прикрыла шарфом, а плечи ее подозрительно подрагивали.

Итак, хозяева замка показали, на что способны. Теперь настал черед сэра Мархальта. Перехватил он копье поудобнее и всех противников — одного за другим — выбил из седла. Затем, поддавшись гневу, подъехал к поверженному герцогу, спешился и так сказал ему:

— Я не хотел сражаться, сэр герцог. Вы силой навязали мне этот поединок. Теперь молите о пощаде или умрете немедленно.

Двое из хозяйских сыновей — те, что меньше пострадали, — схватились было за мечи, но герцог крикнул им:

— Назад, глупцы! Или вы хотите убить собственного отца?

Затем старый герцог смиренно опустился на колени, а вслед за ним то же самое сделали и его сыновья.

— Я помилую вас, — сказал сэр Мархальт. — Но с одним условием: на следующую Троицу вы должны явиться к королю Артуру и просить у него прощения.

После этого отыскал свою даму и, легко подхватив ее, усадил позади себя на коня. Герцогские слуги молча наблюдали, как непобедимый рыцарь со своею спутницей удалялся в лес.

— Напрасно я беспокоилась за вас, — сказала дама. — Это оказалось не таким уж опасным делом.

— Вы правы, — откликнулся сэр Мархальт. — Они только с виду страшные — грозный герцог и шесть его сыновей. И когда только люди поймут, что рыцарь — это нечто большее, нежели увешанный оружием всадник?

— Ну, что касается вас, то теперь-то я вижу: вы один из самых сильных рыцарей в мире. Такая манера биться — с поднятым вверх копьем — производит впечатление.

— Вы, похоже, испытываете меня, дорогая? Ну, так я вам честно скажу, что думаю о себе самом. Я действительно неплохой рыцарь — опытный и умелый. Но пусть вас не вводят в заблуждение подобные фокусы с сельскими увальнями. Рыцарские турниры — вовсе не веселая забава. На свете есть множество рыцарей, которых я воспринимаю более чем серьезно.

— Вы к тому же еще и самый честный из рыцарей! — улыбнулась дама. — Должна признаться, что путешествие с вами доставляет мне большое удовольствие.

— Благодарю вас на добром слове, миледи. А теперь пора определиться: куда мы далее направляем свои стопы? Решение за вами.

— Дайте подумать… Так, примерно в двух днях пути отсюда стоит одинокий замок, в котором живет леди де Ванс. Раз в год она устраивает большой турнир, на который приглашает лучших рыцарей. Как правило, победитель получает богатую награду, но не это главное. Дело в том, что турнир леди де Ванс — почетное и приятное мероприятие. Я стараюсь их не пропускать и вам советую там побывать. Гарантирую, вы найдете там достойных соперников. Что еще? Если поехать дальше на юг, там будет имение молодого графа Фергуса. По слухам, ему житья не дает некий злобный великан. А вы как относитесь к великанам?

— Ну, в прошлом мне приходилось сталкиваться с этими существами. Но не будем загадывать, разберемся, когда приедем на место. Пока же, насколько я понимаю, мы направляемся к леди де Ванс. Может, это скрасит впечатление от пребывания в замке герцога. По правде говоря, его гостеприимство куда опаснее его меча. Я просто мечтаю о вкусной еде, удобной спальне и достойных соперниках на ристалище.

— А я жду не дождусь, когда смогу вымыть волосы. Мне бы так хотелось предстать перед вами в лучшем виде. Знаете, сэр, ведь у меня припрятано чудесное шелковое платье с золотым шитьем, а в придачу к нему прелестные тонкие туфельки.

— По мне, так вы в нынешнем одеянии выглядите очаровательно, — галантно ответил сэр Мархальт. — Хотя я ничего не имею против нарядных платьев.

— Ах, сэр, — вздохнула его спутница, — хотела бы я, чтоб все странствующие рыцари были похожи на вас!

К замку леди де Ванс путники прибыли еще до начала турнира и благодаря этому сумели получить удобные покои с видом на замковые сады. Хозяйка приняла их очень радушно: тут же отправила служанку приготовить ванну с благовониями, а также необходимые мази и притирания. Сэру Мархальту предоставили конюха для ухода за его жеребцом, оруженосца — дабы тот почистил и отполировал доспехи, и даже мастерового, который взялся обновить герб рыцаря на его щите. Сам же сэр Мархальт тем временем прогуливался вместе с прочими участниками турнира: рыцари обменивались воспоминаниями о былых победах, осматривали поле, на котором им предстояло сражаться, и озабоченно поглядывали на небо, обсуждая погоду на завтра. В полдень все они собрались в большом зале, где славно отобедали, а потом до вечера предавались приятной беседе, перемежавшейся выступлением сладкоголосых трубадуров. В их песнях воспевались славные деяния прошлого, победоносные битвы со страшными великанами и драконами, а также любовь к прекрасным дамам и подвиги, совершаемые в их честь. Среди всего прочего рыцари сподобились увидеть главный приз турнира — это был чудесный золотой венец, стоимостью приблизительно в тысячу безантов.

Когда сэр Мархальт увидел свою недавнюю спутницу, то не поверил глазам: волосы ее сверкали, словно чистое золото, а кожа навевала мысли о розовых лепестках. Двигалась она медленно, с достоинством, и шорох ее голубого с золотом одеяния напоминал неземную музыку. Голову ее украшал генин с длинной струящейся вуалью из белого атласа. Сэр Мархальт в безмолвном восхищении любовался своей походной подругой. А затем увидел, как заблестели ее глаза при взгляде на золотой венец, и сказал:

— Ах, миледи, если б моя военная удача и мое рыцарское искусство хоть отчасти соответствовали моему желанию, то уже сегодня бы этот приз украшал вашу головку!

В ответ дама улыбнулась. Щеки ее окрасил легкий румянец, а руки — те самые, что ловко варили на костре похлебку и затягивали подпругу — вдруг затрепетали, будто крылья бабочки. Тем самым она доказала, что быть благородной дамой ничуть не легче, чем отважным рыцарем.

На следующее утро, когда прекрасные зрительницы заняли места на трибуне, а сами участники турнира собрались на ристалище, сэру Мархальту неожиданно принесли пакет. Развернув его, он обнаружил рукав от голубого шелкового платья. Мархальт сразу же признал золотое шитье на голубом фоне и с гордостью прикрепил кусок материи к своему шлему — так что тот, как вымпел, развевался на ветру. И, когда рыцари разъехались на две стороны, дама увидела свой дар на Мархальтовом шлеме и возрадовалась. А еще пуще она возликовала, когда, проезжая мимо, ее избранник отсалютовал ей копьем.

Турнир растянулся на целый день и порадовал зрителей многими славными достижениями. Иначе и быть не могло, ведь в замке леди де Ванс собрались лучшие рыцари со всей округи. Публика внимательно следила за всеми поединками, подмечая каждый удачный выпад, разражаясь аплодисментами при всяком красивом ударе. Дамы увлеченно вели счет, ибо прекрасно разбирались в рыцарском искусстве и не хуже судей умели отличить пустое бахвальство от подлинного мастерства. И все были вынуждены признать, что сэр Мархальт — лучший из лучших. За время турнира он вышиб из седла не одного достойного противника, и все это делал изящно, без излишнего шума и бравады. Судьи отмечали победы, делая зарубки на особых деревянных чурбачках, и, когда трубы возвестили окончание турнира, никаких споров по поводу имени победителя не возникло. Снявши шлем, сэр Мархальт преклонил колени перед леди де Ванс, и та возложила золотой венец его коротко остриженную седеющую голову. Рыцарь от души поблагодарил хозяйку турнира, а затем приблизился к своей даме, держа на вытянутых руках драгоценный приз. Зардевшись, дама откинула покрывало, и сэр Мархальт под всеобщие аплодисменты надел ей на голову золотой венец. В этот момент они выглядели замечательной парой — благородный рыцарь-победитель и достойная дама.

Последующие дни были заполнены весельем, музыкой и любовью. Много застольных речей было произнесено, много увлекательных историй рассказано. Не один страстный роман зародился в те дни под сенью гостеприимного замка, и даже несколько мимолетных ссор ознаменовало окончание турнира. Короче, празднество удалось на славу — как и предсказывала спутница сэра Мархальта.

На четвертый день, когда солнце уже стояло в зените, собрались они наконец в дорогу. Сэр Мархальт направил коня на юг — туда, где расстилались зеленые долины. Дама его была уже в дорожном платье, и ее походная сума с сотней полезных мелочей висела, притороченная к седлу.

— Хорошо, что все уже позади, — устало молвил рыцарь. — Эти застолья хуже сражений. У меня все косточки болят.

— Ничего, милорд, несколько ночевок под открытым небом вас быстро исцелят, — утешила его дама. — Я, признаться, тоже утомилась. Празднества хороши, но после них требуется отдых. Мне, как и вам, по душе покой и одиночество. И давайте не будем гнать коня. Куда нам торопиться? В конце всех нас ждет могила, так стоит ли к ней спешить? Пусть подождет подольше.

— Полностью с вами согласен, — откликнулся сэр Мархальт. — Вот что, предлагаю отыскать славное местечко где-нибудь возле воды и сделать привал. Я наломаю свежего папоротника для подстилки. Можно даже построить маленький шалаш, в котором будет очень уютно. Отдохнем денек-другой от слишком бурных светских развлечений.

— Я припасла для вас жареного цыпленка и свежий пшеничный хлеб, милорд.

— Вот и чудесно! А у меня для вас есть дорожная попонка, дорогая. Так что вам не придется сидеть на сырой земле.

Они остановились в тихой лощине, где протекал холодный чистый ручей. Сэр Мархальт снял доспехи и повесил их вместе со щитом на ветви дуба. Он, как и обещал, соорудил небольшой шалаш, а возле него сложил из камней простенький очаг. Коня рыцарь стреножил и отпустил пастись на зеленой травке, а сам занялся сбором дров для костра. Дама тоже не сидела без дела. Она выстирала белье сэра Мархальта и развесила сушиться на кустах крыжовника. Тут же обнаружились крупные сладкие ягоды, и дама наполнила ими свой котелок. Затем она отправилась вслед за дикими пчелами в лесную чащу и, заприметив заветное дупло, набрала меду для своей стряпни. Она развесила в шалаше связки душистого тимьяна и набила пахучими травами подушки, дабы им с сэром Мархальтом слаще спалось. Маленьким, но острым ножом вырезала она тонкие веточки, на которых развесила свои платья. А рыцарь тем временем выдернул конский волос из хвоста своего скакуна и сплел из него леску, затем позаимствовал у дамы золотую заколку для волос и изготовил из нее самодельный крючок. С этими импровизированными снастями он отправился в то место, где ручей образовывал небольшую запруду. По дороге он набрал мух-однодневок для наживки и вскоре вернулся с уловом: четыре жирные крапчатые форели стали отличным дополнением к их столу.

— А теперь отдыхайте, милорд, — сказала его спутница. — Вы уже довольно потрудились, оставьте что-то и на мою долю. Посмотрите, я приготовила мягкую подстилку из папоротника. Садитесь под деревом, сэр, и предоставьте даме возможность порадовать своего рыцаря.

Сэр Мархальт занял назначенное место и с улыбкой глядел, как закипает в котелке медовый отвар крыжовника. С наслаждением вытянув усталые ноги, он промолвил:

— Как мало нужно для счастья… и как много! Просто смотреть на первую звезду, которая освещает вечернее небо, и чувствовать ваше присутствие, дорогая. Давайте поговорим о нашем будущем.

На что дама ответила:

— Что касается меня, то я предпочитаю молча наслаждаться настоящим, сэр.

— Вы, конечно, правы, — признал сэр Мархальт. — Я ведь тоже не имел в виду отдаленное будущее, которое скрыто за пеленой неизвестности. С меня довольно и того, что сейчас я путешествую в вашем обществе. Мне немало довелось странствовать по свету, и, должен сказать, никогда я еще не был при этом так счастлив. Однако всегда есть определенные условия, и мы обязаны их выполнять. Мы уже кое-чего достигли: победили врагов короля и выиграли рыцарский турнир. Впереди у нас почти целый год, и нет нужды торопиться. Мы можем распланировать наше дальнейшее путешествие. Или же просто найти приятное местечко и осесть на нем — так сказать, переждать какое-то время.

Дама доброжелательно улыбнулась, помешивая прутиком свое варево.

— Я ведь тоже бывалая путешественница, — сказала она. — И вот что я вам скажу. Одно приключение — это вполне разумно, но два лучше. Три еще лучше, а четыре… но о четырех мы и не говорим. У нас пока на счету два достойных приключения. Я знаю много людей, которые довольствовались бы судьбой мирных землевладельцев, но мы-то с вами не таковы. Впереди нас с вами ждет злобный великан, о котором я уже рассказывала. Как вы, кстати, относитесь к великанам, сэр?

— Раз-другой мне доводилось с ними сталкиваться, — ответил Мархальт. — И я всегда испытывал жалость по отношению к этим созданиям, ведь никто не желает водить с ними дружбу. Они очень одиноки, а потому становятся злобными и даже подчас опасными.

— Вам доводилось сражаться с ними?

— Об этом можете не беспокоиться, дорогая, — уверил ее рыцарь. — Я, конечно, не знаю великана, с которым нам предстоит встретиться, но те великаны, которых я знал прежде, были довольно глупыми — в сравнении с их размерами. И чем больше они были, тем глупее. Я знаю способ, как с ними управляться, и он никогда еще не подводил.

— Однако мне известно доподлинно, милорд, что великаны убили и пленили множество рыцарей.

— Да, и это свидетельствует не в пользу рыцарей. Беда в том, что они действуют однообразно, против всех врагов применяют одно и то же оружие. А в случае с великанами использовать тяжелые доспехи и щит — чистейшей воды глупость.

В этот миг откуда-то с вершины холма донесся пронзительный крик, и дама испуганно вздрогнула.

— Не беспокойтесь, дорогая, — успокоил ее сэр Мархальт. — Это всего-навсего заяц. Я расставил силки, и завтра на обед у нас будет свежее мясо. Если вы покончили со своей стряпней, то я, с вашего позволения, положу форель в угли.

— Я сама это сделаю, сэр. Не лишайте меня удовольствия услужить вам.

Вдыхая легкий запах папоротника и соблазнительный аромат жарящейся форели, сэр Мархальт проговорил:

— Присядьте рядом со мной, дорогая.

А когда дама выполнила его просьбу, рыцарь убрал прядь темных волос от уха и осторожно провел пальцем по изящной мочке. Он увидел, как в ее глазах отражаются вечерние звезды.

— Как мало нужно для счастья, — повторил он. — И как много.

Дама тихонько вздохнула и с наслаждением потянулась, как ластящийся котенок.

— Ах, милорд, — прошептала она. — Мой дорогой милорд.

Молодой граф Фергус радушно встретил их на подъемном мосту и проводил во внутренний двор замка. Вслед за тем он велел поднять мост, опустить решетки и запереть ворота.

— Необходимые предосторожности, — пояснил он с тяжелым вздохом, а затем приветствовал путников: — Добро пожаловать, сэр рыцарь. Надеюсь, вы прибыли избавить нас от ужасного великана. О, добрый день, миледи! А я вас сразу и не признал. Вы еще больше похорошели. Хочется верить, что на сей раз нам больше повезет. Рыцарь, которого вы привозили в прошлый раз, все еще томится в темнице у великана, если, конечно, не помер.

— Да, с прошлым рыцарем мы промахнулись, — признала дама. — Он выехал против чудовища в полном боевом облачении и из-за этого не мог пошевелиться. Помните, великан ухватил его за копье и сдернул с коня, словно какого-то кузнечика. А затем подбросил вверх и зашвырнул на верхушку дерева.

— Да уж, такое не скоро забудется, — сказал Фергус. — Нам пришлось дожидаться ночи, чтобы подняться по лестнице и снять его оттуда.

— Нельзя сказать, чтобы после этого приключения он стал приятным попутчиком, — продолжала дама. — Всю дорогу ныл и сетовал на свою поруганную честь. Бедняга взял с меня клятву, что я никому не расскажу об этом происшествии, и я до сих пор честно держала свое обещание. Но рыцарь, которого я привезла сейчас, лорд Фергус, это человек совсем другого толка. Начать с того, что у него уже есть опыт борьбы с великанами.

— Не стоит меня чересчур нахваливать, дорогая, — скромно вмешался сэр Мархальт. — Кроме того, это плохая примета — праздновать победу еще до сражения.

— От души надеюсь, что вам удастся убить великана, — сказал сэр Фергус. — Знаете, вначале он был нашей местной достопримечательностью и привлекал массу гостей. Но затем превратился в сущее наказание. Люди попросту боятся показываться в наших краях. Он хватает всех без разбору и держит у себя пленниками. А уж про странствующих купцов и говорить не приходится — грабит всех подряд. Дело дошло до того, что я сам не могу купить ни ткани на одежду, ни нового меча. Зато его башня доверху набита всяческими товарами — там и золото, и серебро, и драгоценности, и дорогое оружие. Я буду так признателен, если вы избавите нас от этого чудовища. Сил уже нет терпеть его выходки!

— Сделаю все, что смогу, — пообещал сэр Мархальт. — А скажите, он сражается на коне или пешим?

— Конечно же пешим. Его ведь никакая лошадь не выдержит! По правде говоря, он сам может поднять лошадь и, как щенка, держать на руках.

— И как же зовут это чудище?

— Люди кличут его Таулурдом, сэр.

— О, тогда я слышал о нем! У него еще брат живет в Корнуолле, тоже великан по имени Таулас. Мне приходилось с ним сталкиваться, и в тот раз, помнится, он разделал меня под орех. В свое оправдание могу сказать, что тогда я был совсем молодым и неопытным рыцарем. Этот Таулас многому научил меня.

— Вы знаете, — продолжал жаловаться Фергус, — я бы не возражал, если бы он просто брал то, что ему необходимо. Но ведь он — как злобный, капризный ребенок. Крушит и ломает все, что не может использовать!

— Ну понятно, — заключил сэр Мархальт. — Полагаю, он и есть капризный ребенок, несмотря на свои внушительные размеры. Скажите-ка еще, этот Таулурд носит доспехи?

— Нет, он кутается в звериные шкуры. А оружием ему служат дубинки — стволы деревьев или куски железа — все, что под руку подвернется.

— Ну что ж, поглядим на вашего великана, — заключил Мархальт. — Думаю, завтра, как рассветет, мы и отправимся. А сейчас скажите, сэр, можно ли у вас достать точило для моего меча?

— Я кликну слугу, чтобы он наточил вам меч.

— Нет, — отказался Мархальт, — такое я предпочитаю делать самостоятельно. Дело в том, что мне требуется особая заточка. И еще, милорд, где бы мы могли разместиться, дабы отдохнуть с дороги?

— О, тысяча извинений! — спохватился Фергус. — Пожалуйста, проходите в зал… Или нет, лучше поужинаем в моей маленькой комнате — там так уютно возле камина. Мне давно уже не доводилось трапезничать в компании. Проклятый Таулурд отвадил от меня всех гостей. Пойдемте со мной, сэр! Прошу вас, миледи! Надеюсь, вы не против сельской кухни? У нас все продукты свежие. Спальни тоже достаточно удобные. Я прикажу положить нагретые камни, чтоб вам теплее было спать. В этом году весна выдалась такая дождливая.

Замок сэра Фергуса представлял собой живописное строение, стоявшее на маленьком островке посредине реки Кем. Со всех сторон он был окружен быстрыми водами реки, которые с успехом заменяли крепостной ров. Благодаря этому строители сочли возможным не возводить высокие стены, и в результате замковый двор выглядел светлым и просторным. Это сразу бросилось в глаза сэру Мархальту, когда он поутру вышел из замка. Рыцарь тщательно подготовился к встрече с великаном. Он не стал надевать тяжелые латы, а ограничился кожаными доспехами, которые обычно носил под броней. На ногах у Мархальта были мягкие кожаные сапоги, подвязанные под коленями специальными ремнями.

Увидев его, Фергус запротестовал:

— Да вы в своем ли уме, сэр рыцарь? Таулурд вас в капусту покрошит!

— Не думаю, — усмехнулся сэр Мархальт. — К чему мне таскать на себе ловушку в виде тяжелых доспехов? Вы полагаете, они защитят меня от великанской дубинки?

— Боюсь, что нет, — вынужден был признать Фергус.

— Вот видите, — сказал Мархальт. — Из-за этого я едва не погиб в бою с его милым братцем Тауласом. Но зато он преподал мне урок на всю жизнь: силе и огромным размерам мы должны противопоставить малость и быстроту.

— Будьте добры, дорогая, подайте мой щит — обратился он к даме, взвешивая в руке остро заточенный меч.

— Я подвешу вам на пояс ножны, — вызвалась она.

— Не стоит, миледи, — остановил ее рыцарь — Сегодня я обойдусь без них. Не хочу брать ничего, что будет стеснять мои движения. Итак, милорд Фергус, вы проводите меня к своему великану?

— О нет! Боюсь, что не вынесу подобного зрелища: вы против слоновьей туши. Я пошлю с вами слугу.

— Я могу проводить, — вызвалась дама.

— Вот уж нет, дорогая. Ждите меня здесь.

— Но почему вы не хотите, чтобы я шла с вами?

— По той же самой причине, миледи, по которой я не беру с собою ножны.

В сопровождении слуги Мархальт снова миновал подъемный мост и пошел по едва заметной тропке, которая петляла по зеленому лугу и каменной россыпи, на которой виднелись случайные кусточки утесника. Наконец вдали, на речном берегу, они увидели огромную темную глыбу на куче камней.

— Это он и есть, сэр, — сказал слуга. — Теперь вы и сами доберетесь, а я, с вашего позволения, пойду прочь.

— Прихвати с собой и моего коня, — велел сэр Мархальт. — Отъедешь на безопасное расстояние и дожидайся меня.

— А вы что, станете сражаться пешим, сэр?

— Незачем туда тащить коня, он будет меня только отвлекать. Да, вот еще что: если это чудовище размажет меня в лепешку, постарайся отыскать хоть один целый кусочек и отнеси моей даме. Она коллекционирует сувениры.

В своих мягких сапожках Мархальт бесшумно подкрался к великану, восседавшему на каменной круче. Его лохматая, давно не стриженная голова свесилась на грудь, могучие плечи покачивались, он что-то гнусаво и немелодично напевал себе под нос — как это делает капризный, разобидевшийся на весь белый свет ребенок. Кожа великана была покрыта коркой грязи, и ветерок доносил до носа Мархальта такую вонь, что рыцарь невольно поморщился. Вокруг на земле валялись деревянные дубины, боевые булавы с рифлеными наконечниками, а также гигантские железные брусья со свинцовыми набалдашниками. Великан был настолько поглощен своими думами, что не заметил приближения Мархальта.

— Доброе утро, Таулурд, — сказал тот тихим, вкрадчивым голосом. — Я принес тебе привет от твоего брата Тауласа.

Голова чудища дернулась. Сквозь нечесаные лохмы сверкнули его маленькие красные глазки, на толстых губах пузырилась пена, как у только что срыгнувшего младенца.

— Хей! — рыкнул великан. — Хо!

— Мне очень жаль, — продолжал рыцарь, — но тебе придется покинуть эти края. Понимаешь, о чем я? Ты должен уйти, и уйти далеко. Ты не умеешь ладить с людьми, Таулурд. Ты их мучаешь и калечишь, ты так и не научился уважать чужую собственность. И потом, Таулурд, ты пренебрегаешь элементарными правилами гигиены. Стыдись! От тебя несет, как из склепа, который использовали в качестве уборной. Короче, тебе невозможно здесь оставаться, поищи себе другое место.

Глаза великана подозрительно увлажнились, казалось, будто он вот-вот зарыдает. Но постепенно во взгляде проступила дикая ярость, невнятное пение сменилось звериным рыком. Огромная ручища неосознанно зашарила по земле в поисках железной дубинки. Внезапно Таулурд вскочил на ноги. Это было внушительное зрелище — громада высотой двенадцать футов! Его лохматая голова заслоняла полнеба, слюнявые губы приподнялись, обнажая черные зубы. Он неуклюже двинулся вперед, кривя губы и скалясь подобно горилле. Кулаком великан колотил себя в грудь и издавал пронзительные угрожающие крики. Под грязной кожей перекатывались змееподобные мышцы.

Сэр Мархальт спокойно дожидался, пока чудовище не подошло почти вплотную, окатив его зловонным смрадом. Железная дубина взлетела в небо и начала неотвратимо опускаться. Лишь тогда рыцарь сорвался с места: он проскользнул под рукой великана и очутился у того за спиной — так что дубина со всего размаху обрушилась на землю и застряла в ней.

— Неважный удар, — прокомментировал Мархальт. — Не стоит и продолжать! Ты просто огромный младенец-переросток. Мне не хотелось бы тебя увечить, Таулурд. Если ты согласишься уйти подобру-поздорову, мы останемся друзьями.

Произнося эти слова, он внимательно наблюдал за великаном. Подметил хитрый блеск в его поросячьих глазках и почти незаметное движение дубинки. По тому, как напряглись мускулы гиганта, рыцарь понял: тот готовится нанести боковой удар. Мархальт просчитал, куда он придется, и — когда железная махина, подобно гигантской косе, просвистела в воздухе — отскочил в безопасную сторону. Его маневр увенчался бы успехом, если б не маленький камешек, попавший под ногу. Оступившись, рыцарь промедлил, и был немедленно наказан — огромная дубина обрушилась на его щит. Железные шипы застряли в дереве и буквально выдрали щит из рук рыцаря. Более того, удар был такой силы, что сэр Мархальт едва не лишился и самой руки. Рыцаря спасла многолетняя боевая выучка: не задумываясь, он проворно перекатился вправо и кинулся удирать на четвереньках.

Великан, как ребенок, подпрыгнул на месте и радостно заголосил:

— Хо! Ха! Ха-ха!

— Ты дрянной мальчишка! — рассердился Мархальт. — Я уже сказал, что не хочу вредить тебе. Но если ты и дальше станешь вести себя как злобное животное, то, боюсь, я буду вынужден тебя убить.

Однако вряд ли Таулурд слышал эти разумные слова. Занеся дубину для нового удара, он с диким воем несся на своего врага. На сей раз Мархальт предусмотрительно огляделся — нет ли под ногами коварных камней? Он ждал, пока великан не оказался на расстоянии шести футов, после чего прыгнул влево, поднырнув под огромную, размером со ствол дерева, правую руку Таулурда. При этом рыцарь вскинул свой остро заточенный меч и рубанул по сухожилию великанской руки. Она мигом обмякла, и дубинка выпала из ставших беспомощными пальцев.

Несколько секунд Таулурд стоял, с удивлением глядя на кровь, фонтаном бившую из перерезанной артерии. Затем он неожиданно ударился в рев, как напуганный ребенок, и, не разбирая дороги, ринулся к реке. Остановился он лишь на середине потока, когда вода дошла ему до подбородка. Вокруг него расплываюсь огромное кровавое пятно, а великан все стоял, хныча и пуская пузыри.

Мархальт наблюдал за этой сценой с берега и мучился угрызениями совести.

— Бедняга! — с горечью молвил он. — Мне доводилось убивать множество людей и других созданий, но никогда еще это не казалось мне такой печальной обязанностью. Прости, Таулурд… но, наверное, лучше не затягивать с этим делом.

Он подобрал с земли большой круглый камень и швырнул его, метясь в голову великана. Тот отпрянул в сторону, и камень плюхнулся в двух дюймах от его уха. Мархальт сделал еще одну попытку и снова промахнулся. Третий камень попал в цель — прямо в лоб Таулурду. Тот булькнул широко разинутым ртом и ушел под воду, оставив после себя лишь несколько розовых пузырей.

Через несколько мгновений тело его всплыло на поверхность, покачиваясь, словно размокший ствол дерева. Течение подхватило его и понесло вдаль — туда, где река впадала в море.

Тем временем появился слуга, издали наблюдавший за схваткой.

— Ура, милорд! — кричал он. — Победа! Это было великолепно!

— Это было отвратительно, — с горечью возразил сэр Мархальт.

— Пойдемте скорее в его замок! Там он держит своих пленников и награбленные сокровища.

— Да, веди меня к замку, — устало согласился рыцарь.

Собственно говоря, замком это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Неуклюжее строение из неотесанных камней скорее напоминало загон для овец, крытый ветвями деревьев и дерном. Внутри в кромешной тьме содержались пленные рыцари и дамы вперемешку с животными — овцами и свиньями. Все они лежали на грязном, загаженном полу, скованные по рукам и ногам.

— Срывай крышу! — скомандовал сэр Мархальт слуге. — В этом хлеву без света не разобраться.

После того как приказ был выполнен, рыцарь своим острым мечом разрубил цепи и освободил узников. Несчастные люди так долго лежали в одном положении, что руки и ноги отказывались им повиноваться — они пытались встать и снова падали на грязный пол. Но постепенно циркуляция крови в их конечностях восстанавливалась, и бедолаги начали по одному выползать на свет божий.

В углу просторного помещения высилась изрядная куча беспорядочно сваленных предметов — это и были сокровища Таулурда. Золото, серебро и драгоценные каменья, старинные распятия, заморские ткани и восточные шали, усеянные изумрудами и рубинами, — все соседствовало с откровенным хламом, среди которого попадались раскрашенные камни и осколки стекла (очевидно, из разбитых церковных окон), кусочки кварца и разноцветные черепки, которые некогда были кувшинами и кухонными плошками. Сэр Мархальт в некотором ошеломлении разглядывал эту смесь удивительного богатства и еще более удивительной чепухи.

— Бедняга! — с горечью сказал он. — Воистину, он был ребенком, не ведающим цену вещам! Он так и не понял, что воспитанные люди крадут лишь дорогие предметы.

— Даже если отбросить негодный хлам, — возразил слуга, — останется изрядно сокровищ. Поздравляю, сэр, вы стали богачом! Хватит до конца жизни, даже если вы проживете две сотни лет.

— Перевези все это добро в замок графа Фергуса, мой друг. — распорядился сэр Мархальт. — Да смотри, не тащи битого стекла!

Сел он на коня и поскакал прочь. Воспоминание о недавней победе горьким комом стояло в горле у рыцаря.

— Что поделать, — говорил он сам себе, — это было неизбежно. Как ни прискорбно, но этот дурачок представлял угрозу для окружающих людей.

А перед глазами у него стояло напуганное лицо великана — глупого, невоспитанного ребенка. Мархальт знал, что не скоро сможет забыть эту историю.

Зато граф Фергус был счастлив. Он не знал, как выразить свою радость и благодарность.

— Вы даже не представляете, от какого бремени вы нас избавили! — повторял он снова и снова. — Ведь у нас вся земля стояла не вспаханная, а все потому, что это чудовище сожрало всех лошадей в округе. Не осталось ни кузнецов, ни ремесленников. Даже цыгане, и те боялись забредать в наши края. Что уж говорить о заезжих трубадурах из Франции! Мы даже стали забывать собственную историю — некому было ее рассказывать. Но теперь — благодаря вашему подвигу — все изменится. Я бы с радостью пожаловал вам земель, сколько пожелаете. Но у вас ведь теперь и у самого сокровищ хватает! Почему бы вам не остаться погостить у нас? Мой дом к вашим услугам, милорд. Живите, пока ваша беспокойная натура не позовет снова в дорогу.

Вечером, когда сэр Мархальт прогуливался со своей дамой вдоль крепостных стен, он снова вернулся мыслями к этому предложению.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Я уже достаточно стар, чтобы беспрерывно гоняться за приключениями. У нас еще много времени до назначенной встречи с нашими друзьями. И если вы решите, что мы можем пожить спокойно в свое удовольствие, то я с радостью присоединюсь к такому решению. Я заранее радуюсь при мысли о хорошей еде и удобной постели. Наверное, возраст сказывается.

— Звучит заманчиво, — ответила дама. — Если б удалось раздобыть приличных фламандских тканей, я бы тряхнула стариной и вновь взялась за иголку. Да и здешних барышень не мешало бы подучить. По мнению графа Фергуса, они совсем обленились.

Сэр Мархальт подумал и сказал:

— Я бы мог отрядить купцов на южное побережье. Туда приходят тосканские корабли и привозят отличные ткани. Их производят из нашей, английской шерсти, но вот обрабатывают и красят по итальянским традициям. Флорентийские мастера никому не открывают своих секретов. Материя получается исключительная! Дороговато, конечно… Но ведь я же теперь богач, могу себе это позволить. Не так ли, миледи?

— О, мой друг, вы сделаете это для меня? Я буду так рада! Закупите побольше пурпурной ткани, и я сошью вам настоящий королевский плащ. А на нем вышью историю наших приключений за минувший год. Представляете, получится этакая летопись рыцарских подвигов, выполненная цветным шелком и золотыми нитями!

И зажили они тихой семейной жизнью. Это было счастливое время. Дама занималась шитьем и вела хозяйство. Она наняла добросовестных слуг, привела покои в порядок — вымела из углов паутину и украсила по своему вкусу. На солнечной лужайке перед домом лежали расстеленные холсты, подсыхающие после отбеливания и покраски. Что касается сэра Мархальта, он ловил лосося в соседнем ручье, ходил на охоту, и дня не проходило, чтоб он не приносил из леса какой-нибудь дичи. Фергус тем временем потихоньку налаживал порядок в собственных землях и с удовольствием общался со своими друзьями. Долгими летними вечерами они беседовали за кружечкой доброй медовухи, а иногда и более крепкого метеглина, который слегка кружил голову и веселил дух.

Дама проявляла трогательную заботу о своем рыцаре — подстригала ему волосы и ногти, собирала раскиданные вещи и решала, какую одежду носить.

— Почему бы сегодня вечером вам не надеть новый костюм? — спрашивала она. — Желтое с голубым вам так к лицу!

— Но, дорогая, я никогда не носил таких цветов.

— Тем более надо попробовать! Фергус же носит. В этом сезоне все так ходят.

— Но я не Фергус, — мрачно возражал рыцарь. — И я не все.

— Я не понимаю, почему вы упрямитесь, — сердилась дама. — Какая вам разница, какие цвета носить? А мне гораздо удобнее будет чистить вашу одежду. Примерьте эту голубую тунику. Понюхайте, как она приятно пахнет — я держала ее в сундуке с лавандой.

Ближе к концу лета она уже начала выговаривать Мархальту:

— Ну почему вы всегда разбрасываете свою одежду? Разве трудно класть вещи на место? Вы же понимаете, что мне потом приходится за вами убирать!

В сентябре можно было услышать:

— Милорд, если вы ищете грязный колпачок для сокола и путы, то потрудитесь пройти вон к тому сундуку, что стоит в конце коридора. Вы опять оставили их на подоконнике, и я перепачкала кровью свой носовой платок!

— Но, дорогая, почему я не могу держать свои вещи на подоконнике?

— Потому что таким вещам место в сундуке, который стоит в конце коридора! Кладите их туда и не придется разыскивать по всему дому.

— А мне удобнее, чтоб они лежали на подоконнике.

— Ненавижу, когда люди разбрасывают вещи где попало.

— В таком случае начните с собственных вещей.

— Вы склочный человек, сэр!

Когда же ноябрьские морозы посеребрили инеем траву, упреки стали серьезнее.

— Вас никогда не бывает дома, милорд. Неужели вам приятнее общаться со своими лошадьми, чем со мной? Или, может быть, дело в какой-нибудь конюшенной девке, у которой солома торчит из волос?

Затем наступила зима со студеными ветрами и снежными заносами. Солнышко редко заглядывало в окна, по дому гуляли сквозняки, что определенно не улучшало настроения дамы.

— Вам следовало бы побольше двигаться, — выговаривала она Мархальту. — Вы растолстели, сэр, и это вас не украшает!

— Ничего подобного!

— Ну, себе можете врать сколько угодно, но меня-то вы не обманете! Ведь это мне приходится чуть ли не ежедневно пришивать отлетевшие пуговицы. Вы явно набираете вес, и это всем видно. Не смейте уходить, когда я с вами разговариваю. Это невоспитанно!

В феврале она заявила:

— Вы места себе не находите, и я знаю почему. Не слишком-то приятно жить на правах гостя. Фергус, конечно, замечательный человек, я первая готова это признать. Но не кажется ли вам, сэр, что мы ему несколько надоели? Может, он имеет виды на нашу комнату?

— Это не так, миледи. Я уже спрашивал, он сказал, что все в порядке.

— И вы ему поверили? Очень глупо. Я-то как женщина чувствую: что-то не так! Вы не могли бы прекратить вышагивать туда-сюда? У меня уже в глазах рябит. Я вот что вам скажу, сэр: все дело в вашей безответственности. Ведь у вас же есть собственные земли. Почему бы нам не переехать туда? Вы бы стали заниматься хозяйством, как это делает Фергус. Глядишь, и перестали бы маяться понапрасну. Мы могли бы отстроить свой собственный замок. А что вы так на меня смотрите? Снова собираетесь закатить истерику?

Мархальт подошел к ней и замер с открытым ртом. Кулаки его были сжаты, грудь тяжело вздымалась.

— Ну все, мадам, довольно — выдохнул он. — Известно ли вам, что вы сильно переменились с тех пор, как мы вместе путешествовали на моем коне?

— Не я одна переменилась, — парировала дама. — Вы и сами уже не тот славный рыцарь, умный и веселый, с которым я когда-то пускалась в путь. Вы вечно жалуетесь и придираетесь ко мне. Я, видите ли, переменилась! Скажите на милость! Да вы на себя-то поглядите в зеркало. Вот где настоящие перемены! И нечего закатывать глаза и хмуриться. Я вам не бедный полоумный великан, меня вы не напугаете!

Сэр Мархальт резко развернулся и вышел из комнаты. А дама вернулась к своему шитью, что-то напевая себе под нос. Она слышала, как он хлопал дверями и чем-то гремел в коридоре. Наконец Мархальт появился в комнате — в отполированных доспехах, с рыцарским шлемом под мышкой.

— Что это значит? — поинтересовалась дама. — Еще один каприз?

— Миледи, — твердым голосом произнес Мархальт, — соберите самые необходимые вещи в свою походную сумку. Наденьте теплый плащ, мы отправляемся в путь. Я уже распорядился насчет коня.

— В путь? Зимой? Да вы с ума сошли! И не подумаю никуда ехать.

— В таком случае прощайте, мадам.

Сэр Мархальт развернулся и, печатая шаг, вышел из покоев. Дама услышала, как его тяжелые шаги затихли на лестнице. Тут она спохватилась.

— Постойте, милорд! — закричала она. — Подождите меня! Я еду с вами, сэр. Да постойте же!

Дама кинулась к сундуку, достала свою походную суму и наскоро побросала в нее вещи. Затем схватила теплый плащ и кинулась вдогонку за рыцарем.

Вскоре они уже скакали по дороге, уводившей на север. Сэр Мархальт, как всегда, сидел впереди, и холодный ветер задувал в открытое забрало его шлема. К полудню пошел снег, и ледяная крупа тихо шуршала, разбиваясь о рыцарский щит. Вскоре им повстречались три рыцаря, подвизавшихся при дворе короля Артура. Мархальт оставил свою даму под укрытием могучих дубов, а сам поехал навстречу рыцарям. Состоялась короткая схватка, в результате чего трое приятелей остались лежать на земле, а сэр Мархальт целый и невредимый вернулся к своей спутнице. Легким движением он подхватил даму и усадил позади себя.

— Закутайтесь поплотнее, дорогая, — сказал Мархальт. — Может так статься, что мы до ночи не найдем себе прибежища.

— Да, милорд, — ответила она, накидывая на голову капюшон и привычным движением склоняя голову на широкую Мархальтову спину.

Когда же апрельские ливни сменили мартовские заморозки, они приблизились к тому месту, где год назад повстречались.

— Это был неплохой год, — сказал сэр Мархальт, как бы подводя итоги. — Нам будет о чем вспомнить и что рассказать.

— Вы правы, милорд, — отвечала дама. — Но что вы намереваетесь делать дальше? Вернетесь к своим обязанностям при королевском дворе? Или отправитесь в свои владения? Впрочем, не говорите, сэр, я и так все знаю. Вы из тех людей, что не способны долго усидеть на месте. Рано или поздно вы начнете раздражаться, беспокоиться… А потом в один прекрасный день снова сядете на коня и уедете куда глаза глядят.

— Вполне возможно, — согласился рыцарь. — Но сейчас не это меня волнует. Что будете делать вы — вот в чем вопрос. Согласны ли вы поехать со мной? Мы могли бы и впрямь построить маленький замок.

Рассмеявшись, дама спрыгнула на землю и принялась отвязывать свою суму.

— Прощайте, милорд, — сказала она и легким шагом направилась вверх по склону — туда, где на мшистой полянке бил чистый и холодный родник.

Там она расстелила свой походный плащ и уселась на землю. Покопавшись в суме, дама достала золотой обруч и водрузила его себе на голову. Затем обернулась к сэру Мархальту, который так и остался сидеть на коне у подножия холма. Она издали улыбнулась своему недавнему спутнику и помахала ему рукой.

В то время мимо него проезжал юный рыцарь.

— Что это, сэр? — обратился он к Мархальту. — Там действительно сидит дама или мне это чудится?

— Вам не чудится.

— Но что же она там делает? — удивился юноша.

— А почему бы вам самому ее об этом не спросить?

— Скажите хоть, как ее зовут, сэр.

— Да я как-то не поинтересовался, — пожал плечами Мархальт и направил коня к развилке трех дорог, где он договорился встретиться с друзьями.

А теперь мы должны снова перенестись на год назад и узнать, что же произошло с сэром Ивейном. Как мы помним, он выбрал себе в проводницу самую старшую из дам и отправился с ней на запад, в сторону Уэльса.

Юный Ивейн и сам не смог бы объяснить свой выбор — наверное, просто поддался первому порыву. Его спутница была уже совсем седая, и прошедшие годы оставили след в виде десятка глубоких и мелких морщин на ее лице. Кожа выглядела задубелой, сразу видно, что ей довелось познакомиться и с летним зноем, и с зимней стужей. Нос дамы — смелых очертаний, с заметной горбинкой — отдаленно напоминал клюв хищной птицы, в желтых орлиных глазах светилась насмешка и яростная решимость. Надо сказать, что юноша чувствовал себя не слишком уверенно под холодным, оценивающим взглядом спутницы. Помнится, как только Ивейн озвучил свой неожиданный выбор, пожилая леди тут же поднялась с места и, подхватив под уздцы коня, повела его прочь — словно для того, чтобы юноша не успел передумать. Может, так оно и было, ведь дама наверняка заметила игривые взгляды, которые бросала на Ивейна юная девица. Несмотря на свой возраст, женщина шла легко и упруго, стан ее казался гибким и напряженным, словно натянутая тетива. Добравшись до развилки, она не стала ждать, пока сэр Ивейн ей поможет: ухватившись за высокую луку седла, она одним легким движением взлетела на спину коня и заняла место за спиной рыцаря. Когда же необходимые клятвы были произнесены, дама без лишних проволочек погнала юношу в путь.

— Не задерживайтесь, сэр! — сказала она. — Впереди у нас много работы, так что поспешим. Поворачивайте на западную дорогу и вперед. Вперед!

— Но, леди… Куда мы так спешим? — спросил Ивейн. — Возможно, здесь поблизости есть какие-нибудь приключения.

— Приключения? Ах, ну да, конечно. Будут вам приключения. А пока я хочу поскорее уехать подальше от остальных.

Я так боялась, что вы не выберете меня. Но, слава Богу, мое желание исполнилось — вы сделали правильный выбор, — в ее голосе прорезались неприятно-пронзительные нотки.

— Что-то я не пойму, мадам, — озадаченно промямлил сэр Ивейн. — Неужели вы вот так, с первого взгляда влюбились в меня?

— Мое имя Лайна, а вы Ивейн — сын Феи Морганы и племянник короля. Влюбилась в вас, молодой человек? — рассмеялась дама. — Нет, просто я сразу же выделила вас среди всех остальных. Сэр Мархальт отличный воин и хороший, надежный рыцарь. Он мог бы стать великим, но… У него есть один недостаток: Мархальт не способен меняться, он уже сложившаяся личность. Что касается сэра Гавейна, то он горячий красавчик, убежденный холостяк, сосредоточенный на себе самом…

— Но по сравнению со мной они опытные рыцари, миледи Лайна. Почему же вы избрали меня?

— Именно по этой причине. Опыта у вас пока маловато, и вы не успели закоснеть в своих жизненных принципах. Да и вообще, насколько я понимаю, рыцарское звание вы получили не за особые боевые заслуги, а благодаря своему родству с королем. Не так ли, сын мой? Скажите честно, вы считаете себя хорошим воином?

— Нет, миледи. Я знаю, что молод и неопытен, да и сила моя пока невелика. Я несколько раз побеждал на ристалище — в основном таких же молодых рыцарей, как я сам, но чаще проигрывал. Сегодня мне довелось биться с опытным рыцарем, и он меня сразу же одолел. По правде говоря, шансов у меня было не больше, чем у зайца против острой стрелы. В оправдание свое могу сказать, что сэру Гавейну тоже не удалось победить этого рыцаря.

— Вот и хорошо, — откликнулась дама. — Очень хорошо!

— Что же в этом хорошего, миледи?

— А то, что вы не успели исправить свои исходные недостатки. Вы сделаны из хорошего материала, сэр, и к тому же сохранили податливость и пластичность. Я наблюдала затем, как вы двигаетесь… Вы используете свое тело, как природный дар, и это хорошо. Я давно ждала такого человека, как вы. Кстати, будьте внимательны, не пропустите ближайший поворот направо. А вы, очевидно, полагаете, что для дамы моего возраста неприлично вести жизнь странствующего рыцаря?

— Я скорее нахожу это необычным, мадам.

Сэр Ивейн оглянулся и бросил быстрый взгляд на лицо дамы: на ее плотно сжатых губах играла потаенная улыбка, а желтые глаза горели яростным огнем.

— Я вам кое-что расскажу о себе, — сказала она. — Дабы вы не терялись в догадках и впредь не задавали ненужных вопросов. Да будет вам известно, сэр, что в детстве я ненавидела вышивку и прочие дамские занятия. Я с завистью наблюдала, как мои сверстники тренируются в рыцарских искусствах и страшно злилась. Потому что была лучшим наездником и лучшим охотником, чем любой из этих мальчишек. Я убедилась, что и в стрельбе по мишеням всех их могла бы заткнуть за пояс. О, как я ненавидела свою юбку! Ведь моя принадлежность к женскому полу мешала мне занять достойное место в этой жизни. И тогда я стала наряжаться в мужские одежды и прикидываться странствующим юношей. В таком виде я устраивала засады в лесу и вызывала на бой других мальчишек и молодых людей. Я всех их побеждала в рукопашном бою и в сражении на посохах… да и на мечах мне не было равных! Так продолжалось до тех пор, пока я не убила на поединке одного юного рыцаря. И хотя произошло это случайно, я не на шутку испугалась. Вы же знаете, какое наказание ждет даму, покусившуюся на жизнь рыцаря. Костер! Поэтому я втайне закопала его тело, спрятала доспехи и поскорее вернулась в родной замок, к своим безобидным занятиям вышиванием, шитьем и прочей ерундой.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — вскричал сэр Ивейн. — Какая ужасная и противоестественная история!

— Ну, надо еще разобраться, насколько она противоестественная, — возразила дама. — Так или иначе, мне пришлось отказаться от идеи рыцарства. Но как же это было тяжело! Если бы вы знали, чего мне это стоило — присутствовать на турнирах в качестве зрительницы. Я подмечала все ошибки, которые совершали участники, и видела: они слишком глупы, дабы исправлять свои промахи. Всем сердцем я рвалась к сражениям, но только к настоящим сражениям, а не к той неуклюжей бойне, которую затевали эти мясники! Доводилось мне видеть и великих рыцарей, и я поняла, в чем корень их величия. Все их победы проистекали из досконального знания оружия и добросовестного изучения противников. Я постигла, что такое превосходство! Я видела все ошибки и запоминала их. Очень скоро я стала настоящим знатоком военного искусства — лучшим, нежели все мои современники-мужчины. Вы только представьте себе весь ужас моего положения — я обладала огромным богатством и не имела возможности им воспользоваться! Так продолжалось довольно долго — до тех пор, пока мое женское тщеславие не увяло, а скопившийся в душе яд не обрел сладости. Короче, пока я не вошла в средний возраст. И вот тогда-то я наконец нашла применение своим знаниям. Ответьте, сэр: вам приходилось когда-нибудь видеть, чтобы юный, незрелый рыцарь уезжал в странствия, а через год возвращался опытным воином — несгибаемым, словно меч, и опасным, как ясеневое копье?

— Еще бы! — воскликнул Ивейн. — Не далее как в прошлом году такая история приключилась с сэром Эгланом: он уезжал откровенным слабаком — даже я мог его побить — а вернулся и запросто выиграл рыцарский турнир!

— В самом деле выиграл? — рассмеялась дама. — Вот молодчина! Эглан был одним из мох лучших учеников.

— Вот как? А он никогда о вас не рассказывал.

— Ну еще бы! А как может мужчина в этом мужском мире признаться, что все свои навыки он почерпнул от женщины? Да я никогда и не требовала подобного от своих рыцарей.

— Хотите сказать, что вы обучали его рыцарскому искусству?

— Да, я их всех обучала, наставляла, тренировала, закаляла, испытывала… И лишь после того выпускала своих учеников — совершенных воинов — в большую жизнь. Это был мой триумф и одновременно моя месть мужскому миру!

— Но куда же мы сейчас направляемся, мадам? — спросил сэр Ивейн, у которого голова уже шла кругом от таких новостей. — Разве мы не станем искать приключений?

— Мы едем в мое поместье, затерявшееся в холмах Уэльса. А на поиски приключений ты отправишься лишь после соответствующей подготовки. И не ранее того!

— А я полагал, что мы для того и выехали.

— Не важно, для чего мы выехали. Важно то, что в результате ты, мой мальчик, станешь настоящим рыцарем. Или, может, ты отказываешься? Скажи только слово, и я покину тебя. Отправлюсь искать другого кандидата, а ты можешь всю жизнь изображать из себя бесполезного кролика.

— Нет, нет, мадам! — вскричал Ивейн. — Ни в коем случае!

— В таком случае ты обязан подчиняться моим законам и соблюдать назначенный режим.

— Как скажете, мадам.

— Вот и молодец! Хороший мальчик! — улыбнулась дама. — Предупреждаю, это будет нелегко, но в результате ты останешься доволен.

— Но что же я скажу своим друзьям, миледи, когда через год вернусь без всяких приключений?

— В ближайшие десять месяцев тебе предстоит учиться и тренироваться. Зато потом, обещаю, приключений у тебя будет хоть отбавляй. Больше, чем все остальные поимеют за целый год. Так что скачи вперед без разговоров! Тебя ждет напряженная учеба. Будешь постигать воинское искусство.

Тут в ее голосе появились серьезные, командирские нотки.

— Стремена у тебя слишком короткие, сынок! Мы их удлиним. Твои ступни должны располагаться как можно ниже, тогда тебе не придется сильно приподниматься над седлом. У наездника с высокими стременами центр тяжести смещен вверх, и он становится неустойчив. Распрями плечи и сиди свободно! Ощути ритм движения в бедрах и спине. Вот так! А теперь высвободи ноги из стремян и просто свесь их.

— Мадам, я езжу верхом всю свою жизнь!

— И что из того? — хмыкнула дама. — Я знала много мужчин, которые ездили всю свою жизнь и делали это плохо. По правде говоря, это относится к большей части мужчин. Хороших всадников мало, и их ни с кем не спутаешь.

— Но, мадам, мой учитель говорил…

— Забудьте все, что вам говорили прежде, юноша. Теперь я ваш учитель! Итак, чем естественнее ты будешь сидеть на лошади (причем, естественно, не значит расхлябанно!), чем меньше противодействия будешь ей оказывать, тем легче будет твоей лошади. Когда едешь рысью, слегка покачивайся — приподнимайся то с одного бока, то с другого. Это снимет излишнюю нагрузку со спины животного. Знаю, знаю, многие всадники не берегут своих лошадей. Загонят одну, возьмут другую, а первую оставляют подыхать на полдороге. Но мы с тобой не пойдем по такому пути, мой мальчик. У тебя будет всего два коня, и ты сам станешь их тренировать, сам будешь за ними ухаживать — холить и лелеять. Послушай меня, я знаю, что говорю: хороший конь для рыцаря важнее хороших доспехов. Ты должен слиться воедино со своим конем, стать с ним одним организмом. Остановился на привал — сначала накорми коня, потом поешь сам. Если вы получили раны, то сначала вылечи его и лишь затем себя. Заботься о нем, как о самом себе. Вот тогда ты обретешь не только качественный инструмент для достижения победы, но и друга! Ты понимаешь меня, сынок?

— Я слушаю внимательно, мадам.

— Этого мало, ты должен не просто слушать! Так, теперь обсудим твои доспехи. Собственно, самое лучшее, что мы можем с ними сделать — это продать какому-нибудь невежественному дурачку.

— Что вы говорите, мадам! Это очень хорошие доспехи. Они выкованы в горах Германии, знаменитым мастером! И, между прочим, стоили целое состояние.

— Вполне могу себе представить. Конечно, они же так блестят! На парадах, должно быть, притягивают все взоры. Дамы наверняка вздыхают и закатывают глаза… Это приятно, не спорю… Но для сражения такие доспехи не годятся.

— Да чем же они плохи? Мне привезли их из самого Инсбрука.

— А я скажу тебе, чем они плохи. Твои доспехи слишком толстые и тяжелые. Металл никогда не заменит кожу. Он защищает те части тела, которые не нуждаются в защите. Да к тому же еще и плохо защищает! В металле полным-полно выступов и впадинок, за которые цепляется острие копья; и для меча он уязвим. Теперь посмотрим, чем тебе приходится жертвовать взамен. Доспехи мешают согнуть правую руку и нанести удар. А попробуй-ка поднять руку вверх, и пластины сместятся и образуют щель. Очень удобно для врага — три дюйма незащищенного тела, как раз у тебя подмышкой. Мысль ясна? Теперь ты понимаешь, почему твои доспехи не годятся для настоящего боя? И это уж не говоря о том, что в них ты двигаешься, словно тяжело нагруженный мул. Даже я, женщина в длинной юбке, легко смогу одолеть тебя! Нет, что ни говори, а эти доспехи — не для сражения, а только для видимости.

— Хорошо вам критиковать, мадам, — произнес Ивейн с оттенком раздражения в голосе.

— Критиковать? Да я еще и не начинала тебя критиковать, мой мальчик. Пока я еще воркую, словно голубка. А если ты уже начинаешь раздражаться, то лучше мне сойти с твоего коня и отправиться восвояси.

— Да я ничего такого не хотел сказать, мадам…

— Вот и помолчи — до тех пор, пока не найдешь достойных возражений. Тебе придется избавиться не только от этих дурацких металлических плошек, которые ты таскаешь на себе (и которые более уместны на столе с фруктами), но и от той кучи мусора, что скопилась у тебя в мозгах, мой мальчик. Начинать учиться лучше с самого начала. Ты должен быть чистеньким, свеженьким — как младенец, которого только что вытащили за пятки из чрева матери. Так о чем я говорила? Ага, о доспехах. Слушай и запоминай, мой милый. Можешь даже повторять за мной вслух. Доспехи — это просто подстраховка для твоей точности, скорости и бойцовских навыков. Они должны быть как можно более легкими и обтекаемыми — чтобы направлять вражеский удар по касательной. Доспехи не предназначены для прямых ударов, они их просто не выдержат. Твой шлем должен иметь такую форму, чтобы чужой меч с него соскальзывал, понятно? А посмотри на свое забрало! Оно ведь закрывает тебе весь обзор. Как же ты сможешь сражаться, если ничего не видишь? Изогнутый, куполообразный шлем лучше, чем толстостенный горшок. Да будь он хоть чугунный, такой горшок все равно не спасет твою бедную голову. Один хороший лобовой удар булавой — и ты превратился в оглушенного кролика. Все, бой закончен! Ну и так далее… Нам еще предстоит обсудить латные рукавицы, воротник и седло рыцаря. Хотя нет, о седлах мы поговорим отдельно. А сейчас я изложу тебе свой свод правил, который ты должен будешь выучить — слово за словом, и чтобы каждое из этих слов огненными буквами запечатлелось у тебя в памяти. Это и есть мой закон! Итак, победа — цель любого сражения. А защита не дает шансов на победу. Далее, в схватке меч важнее щита, а твое умение важнее всего остального. Самое же главное, решающее оружие — твои мозги, все остальное лишь дополнение.

На мгновение дама умолкла, затем продолжила более мягким тоном:

— Я тебя утомила, не так ли? Однако это очень важно, сын мой. Если ты сумеешь усвоить хотя бы то, что я только что тебе изложила, то уже станешь непобедимым. Мало сыщется рыцарей, способных тебе противостоять… и ни одного, кто бы сумел тебя побить. Похоже, ночь надвигается. Давай-ка, двигай в тот лесок на склоне холма. Пока ты приведешь в порядок своего коня, я найду тебе что-нибудь пожевать.

Когда Ивейн, покончив с заботами о животном, вернулся к даме, та строго спросила:

— Ты вытер его насухо?

— Да, мадам.

— А чепрак повесил просушиться?

— Да, мадам.

— Вот и хорошо. Получи свой ужин.

И сунула ему кусок овсяного хлеба, твердого и безвкусного, как кусок черепицы. И пока юноша безропотно поглощал свой малоаппетитный ужин, леди Лайна принялась устраиваться на ночлег. Улегшись на землю, она тщательно укуталась в походный плащ.

— Ох уж эта ночная прохлада! — вздохнула дама. — От нее ноют все суставы. Что ни говори, а возраст дает себя знать. Видать, смерть моя не за горами. Да и ладно… Мир не вспомнит обо мне, зато я оставлю за своей спиной целую вереницу настоящих мужчин. Учебный плац в моем имении — это кузница превосходных рыцарей. А теперь, юный сэр, расскажите мне о своей матери. Какая она? О Фее Моргане ходит столько слухов.

— Ну, моя мать всегда была добра ко мне, — начал Ивейн. — Конечно, она не могла проводить со мною много времени — при ее-то положении и обязанностях. И тем не менее она была мне доброй и заботливой матерью. Если все идет нормально, и у нее хорошее настроение — о-о-о, тогда в мире не сыскать более щедрого и веселого человека! Слышали бы вы, как она поет — точно ангел небесный. А танцует! Она умеет так шутить, что все со смеху покатываются.

— А если Моргана в дурном настроении? Что тогда? — спросила леди Лайна.

— Ну, тогда лучше не показываться ей на глаза. Видите ли, у моей матери очень горячий нрав.

— Надеюсь, она не давала тебе особых советов, как вести себя на ристалище?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, мадам.

— Не увиливайте, сэр! Я, конечно же, имею в виду магию. И вы отлично меня понимаете.

— Да что вы, мадам! Моя мать никогда не пользуется магией. И меня от этого остерегала.

— В самом деле? Ну хорошо, коли так.

Дама поудобнее устроилась на земле, заботливо подоткнув плащ под ноги.

— Вы, должно быть, часто встречались с Артуром, — сказала она. — Расскажите мне о короле. Каков он в повседневной жизни?

— Таков же, как и на троне, мадам. Да, собственно, он всегда король, всегда на троне. Лишь однажды…

— Что?

— Мне не хотелось бы об этом говорить.

— Что-то компрометирующее?

— Скорее загадочное. Потому что, понимаете, мадам… он же в первую очередь король!

— А вы увидели что-то человеческое, не присущее королю?

— Наверное, можно и так сказать. Как-то вечером мы все сидели в зале. Моя мать, миледи Моргана, как раз была в ударе, мы веселились и смеялись до упада. И тут к ней явился гонец. Мать вышла к нему, а когда вернулась, была чернее тучи. Я счел за благо потихоньку улизнуть и пойти на крепостную стену. Ночью там так хорошо: свежий ветер, яркие звезды над головой…

— Вы, наверное, часто там проводили время.

— Ну да, постоянно. А откуда вы знаете, мадам? Короче, в тот раз я услышал странные звуки — словно щенок скулит… или будто кому-то нестерпимо больно, и он старается зажать себе рот руками. Я осторожно подкрался и там, в тени старой башни, увидел короля… Он плакал, мадам, и действительно зажимал себе рот руками.

— И что же вы сделали? Заговорили с ним?

— Нет, миледи, не посмел. Я тихо удалился.

— Вот и правильно. Это лучшее, что вы могли сделать.

— Тот случай сильно удивил меня, мадам, и еще… Я почувствовал, что сердце мое разрывается от горя. Король не должен так рыдать, ведь он же король!

— Я понимаю тебя, мой мальчик. Никогда никому об этом не рассказывай, и я тоже буду молчать. Однако, если когда-нибудь тебе вздумается помечтать о королевской короне, вот тогда вспомни эту историю! А сейчас ложись спать, сынок. Нам рано вставать.

Как выяснилось, «рано» в понимании леди Лайны — это когда только начали бледнеть звезды на небосклоне. Юноша долго ворочался на сырой земле и едва лишь успел погрузиться в глубокий сон, как спутница растолкала его и швырнула на грудь кусок черствого хлеба.

— Вставай, — сказала она, — и читай свои молитвы.

Пока они собирались в путь, дама тихонько бормотала себе под нос:

— О Боже! Такое впечатление, будто за ночь все мои суставы проржавели. Нет, старость познается не по вечерней усталости, а вот по таким утренним мучениям — когда все кости болят и ноют.

Молодой Ивейн вполуха слушал ее жалобы, ему и собственных забот хватало. Сон никак не желал выпускать его из своих объятий: седлая коня, юноша то и дело спотыкался; замерзшие и онемевшие пальцы никак не могли справиться с обилием пряжек и завязок.

Они уже давно были в пути, когда наконец взошло солнце и первые рассветные лучи осветили проселочную дорогу у них под ногами и придорожные кусты.

Ближе к обеду путники перешли вброд неглубокую речку и очутились на широкой равнине, которая постепенно повышалась и переходила в поросшие утесником холмы. Холмы тянулись до самого горизонта — целая гористая страна, никак не желавшая расставаться с ночным мраком. Сэр Ивейн чувствовал себя не слишком уютно в этих краях. По пути им то и дело встречались отары овец, пасущиеся на склонах холмов. Заслышав стук копыт, эти флегматичные животные вскидывали голову и провожали всадников равнодушным взглядом, а затем вновь преспокойно возвращались к своему занятию. И всегда где-нибудь неподалеку на горном хребте можно было разглядеть темную фигуру пастуха. Он бдительно следил за своими подопечными, а рядом обычно крутилась лохматая овчарка, встречавшая незнакомцев угрожающим рычанием.

— А люди ли это? — усомнился Ивейн.

— Да как тебе сказать, — усмехнулась его спутница. — Когда — люди, когда — нелюди… а бывает, что и серединка на половинку. Во всяком случае, к ним лучше не приближаться. Чужаков здесь не любят и спуску им не дают.

Она все утро ехала молча. Но стоило коню замедлить шаг на подъеме, как леди Лайна обрушилась на юношу с упреками:

— Поторопитесь, молодой человек! Холмы сами к нам не приблизятся.

Солнце начало клониться к закату, когда они наконец преодолели последний горный кряж и увидели небольшую укромную лощинку. Скорее даже это была всего лишь ровная площадка, затерявшаяся среди горных склонов. С трех сторон ее обрамляли тесно скучившиеся приземистые строения, больше напоминавшие овечьи загоны. Домики были выстроены из камней, очевидно, выкорчеванных из этой же площадки, и крыты кровельной дранкой. Окна в них были узенькими, зато двери — низкими и широкими, словно в расчете на могучих коротышек. Посреди площадки Ивейн увидел столб, на котором крепился мешок с песком размером с человеческую фигуру. С поперечной планки свешивались кольца различного диаметра, предназначенные для тренировки копейщиков. Здесь же был установлен вращающийся деревянный манекен с дубинкой, который вознаграждал колотушками неловкого рыцаря с копьем. Юноша понял, что это и есть тренировочный плац его проводницы. Оборудован он был не слишком затейливо, но вполне эффективно. Что касается строений, то в некоторых из них содержались овцы и свиньи; в других — не слишком, впрочем, отличавшихся по виду — обитали местные жители.

На громкий окрик леди Лайны из домов выскочили несколько низкорослых и темнолицых мужчин, которые почтительно приветствовали даму. В сторону сэра Ивейна они бросали неприязненно-оценивающие взгляды. Между собой мужчины разговаривали на каком-то незнакомом языке.

— Ну, вот мы и приехали, юноша, — сказала дама. — Добро пожаловать в мое скромное жилище! Комфорта не обещаю — это место не предназначено для отдыха и приятной жизни.

Бросив беглый взгляд на закатное небо, она продолжала:

— Сейчас можешь немного осмотреться, сынок. Советую особое внимание обратить на гостеприимные окрестности и дружелюбные лица моих слуг. У тебя есть три часа до захода солнца. За это время ты должен принять решение: решишь уйти, никто задерживать не станет. Но коли останешься до утра, то о скором возвращении в большой мир можешь забыть. Ближайшие двенадцать месяцев тебе придется провести в моем лагере. Если попытаешься сбежать, мои люди выследят тебя (а они это умеют, уж ты мне поверь), и тогда местное воронье всласть попирует на твоих юных косточках.

Сэр Ивейн никуда не ушел, и потянулся долгий период его учения. Час за часом он упражнялся с копьем, а леди Лайна стояла рядом и зорко за ним следила. Она подмечала все ошибки и безжалостно критиковала юношу. Прошло немало времени, прежде чем дама признала результаты Ивейна удовлетворительными. После этого она заменила неподвижную цель на мешок, раскачивающийся на веревке. И все началось сначала: юноша то и дело ошибался, а учительница издевательски комментировала все его промахи. За этим последовали тренировки с мечом. Причем, дабы укрепить мышцы Ивейна, дама утяжелила его меч изрядным куском свинца, и сражаться заставляла не с живым противником, а с вертикально укрепленным бревном. И вновь проверяла и критиковала ширину каждого пореза, угол, под которым он был нанесен, и так далее и тому подобное. Питание было таким же грубым, как и работа. Как правило, юноше приходилось довольствоваться овсяной кашей с вареной бараниной и плошкой холодной солоноватой воды. По вечерам Ивейн едва добирался до своей постели, овечьей шкуры в углу барака, и, согнав какого-нибудь замешкавшегося гуся, тут же засыпал как убитый. А утром — еще затемно — его будил тычок тяжелого башмака в бок. Начинался новый день изнурительных тренировок.

Через два месяца глаз Ивейна обрел надлежащую меткость, а рука твердость. Теперь ему не приходилось задумываться над вопросами скорости и баланса — натренированное тело двигалось само собой. Дама по-прежнему внимательно отслеживала его результаты, и вот однажды настал день, когда она признала: да, у нее появился материал, из которого можно вылепить настоящего воина. Только тогда она стала изредка хвалить юношу, и как же он радовался каждой похвале!

— Ты продвигаешься довольно сносно, мой мальчик, — говорила леди Лайна и тут же добавляла: — Хотя мне доводилось встречать и лучших учеников.

А как-то она завела серьезный разговор:

— Я не раз подмечала гневный блеск в твоих глазах и прекрасно понимаю его причину. Небось, ты думаешь: «Я рыцарь! Почему я должен жить, как свинья?» А известно ли тебе, что означает слово «рыцарь»? Оно очень, очень древнее, и изначально этим словом называли человека, который служит своему господину. Подумай над этим хорошенько, сынок! Ведь недаром говорится, что путь к мастерству лежит через преодоление. Это очень старая поговорка, и — как большинство старых поговорок — она подтверждена временем. С завтрашнего дня начнешь тренироваться с живым противником.

И действительно, на следующее утро Ивейн сменил надоевшее бревно на молчаливого неуловимого валлийца — одного из слуг леди Лайны. Тот двигался фантастически быстро и неизменно ускользал от копья юноши. Зато теперь дама сменила тон общения с сэром Ивейном. Если прежде она обращалась с ним как со свиньей, то теперь стала разговаривать как с умным псом или, может, даже с недоразвитым ребенком.

— Многие люди инстинктивно закрывают глаза за мгновение до удара, — говорила она. — Это естественно. Но ты обязан победить свою привычку. Во время боя всегда держи глаза открытыми, ибо в миг слепоты может произойти все что угодно.

Так прошли два месяца, а за ними и еще два. Тело Ивейна стало поджарым и крепким, как тисовое дерево. По вечерам ему уже больше не хотелось умереть, да и к традиционной утренней побудке — когда носок чужого сапога впивается в ребра — он как-то привык и уже не вздрагивал от испуга. Теперь юноша сам видел свои ошибки и старался их исправлять. Он научился получать удовольствие от ежедневных занятий и в конце дня не спешил покидать тренировочный плац.

— Ты никогда не станешь великаном, — втолковывала ему леди Лайна, — этаким человеком-утесом, о который разбиваются набегающие волны. С этим ничего не поделать, таким уж тебя создал Господь. Но недостаток собственного веса ты можешь восполнить грамотной тактикой: пусть вес твоего противника работает на тебя. Следи за тем, чтобы твое копье всегда было достаточно длинным. Во время поединка не сиди в седле соломенным чучелом, старайся наклониться вперед и как можно теснее прильнуть к шее коня. Во-первых, в таком положении врагу труднее в тебя попасть. А во-вторых, если тебе повезет ударить первым, ты таким образом погасишь мощь ответного удара. И вообще, запомни, мой мальчик: ты никогда не должен уподобляться стене! Не пытайся силе противопоставить грубую силу — есть шанс проиграть. Вместо того делай ставку на мозги. Еще до начала боя постарайся познакомиться со своим противником, изучи его сильные и слабые стороны. Так, чтобы противостоять первым и использовать вторые. Некоторые глупцы рассчитывают, что, если они замаскируются — сменят доспехи и девиз на щите — их не узнают. Это попросту смешно! Если я хоть раз видела рыцаря сражающимся, то всегда его опознаю — даже если он нацепит на себя пивной бочонок и приедет на гусе!

Близился к концу девятый месяц, Ивейну впервые представилась возможность выйти за пределы лагеря. Дама привела его в укромную долину, по которой протекала маленькая речушка. Там они увидели с дюжину темноволосых коренастых мужчин, упражнявшихся в стрельбе из лука. Они были одеты, как обычные крестьяне, и вооружены большими — почти вровень с их ростом — луками. Мишени крепились на стволах прибрежных деревьев. И хотя они казались совсем крохотными и располагались далеко от лучников, практически все стрелы попадали в цель.

— Вот оно, будущее! — воскликнула дама. — Смотри внимательно, мой мальчик, это то, что придет на смену рыцарству.

— Что вы имеете в виду, миледи? Это же забава простолюдинов.

— Твоя правда, — согласилась Лайна. — Однако я уверена, что десяток таких забавников запросто остановят десяток благородных рыцарей.

— То, что вы говорите, полная ерунда! Для рыцаря в доспехах стрела представляет не большую опасность, чем укус насекомого.

— Ты так полагаешь? — усмехнулась леди Лайна. — Хорошо, дай-ка мне свой щит и нагрудные пластины.

Когда юноша разоблачился и передал ей все требуемое, дама отошла на сотню шагов и повесила щит вместе с доспехами на кол.

— А теперь, Дэвид, — обратилась она к одному из простолюдинов, — выпусти-ка восемь стрел, да поскорее.

Стрелы вылетели одна за другой, как привязанные, и точно легли в цель. Когда через несколько секунд леди принесла стальную пластину, она больше всего напоминала подушечку для булавок. Четыре стальных наконечника пробили металл и очутились там, где полагалось находиться живой плоти Ивейна.

— Многовато даже для благородного рыцаря, — с насмешкой произнесла леди. — Нет, определенно, если б мне предстояло воевать, я сделала бы ставку на этих парней.

— Но они не посмели бы! — с горячностью воскликнул сэр Ивейн. — Ведь всякому известно, что ни один простолюдин не выстоит против рыцаря, прирожденного воина.

— Все может измениться, — возразила дама. — Сейчас считается, что война — дело профессиональных воинов, точно так же, как религия — вотчина священников. Но в один прекрасный день может появиться вожак, которому будет плевать на церемонии. Он захочет получить победу любой ценой, и тогда… Вот тогда настанет конец рыцарству, мой мальчик.

— Какая кощунственная мысль! — возмутился юноша. — Если только крестьяне восстанут против своих правителей, то весь наш мир — и религия, и власть — развалится на куски!

— Пророческие слова! Так и будет.

— Я вам не верю, — сказал Ивейн, — но все же спрошу из чистого любопытства: и что же, по вашему мнению, произойдет потом?

— Потом? Потом из этих же самых кусков возникнет новый мир.

— И кто его построит? Такие, как эти?

— А кто же еще? Больше ведь некому.

— Если допустить, что вы правы, миледи… То я от души надеюсь, что не доживу до столь прискорбного времени.

— Конечно не доживете! Если допустить, что я права, то вы превратитесь в мешок, нашпигованный стрелами. А теперь в путь — нам пора возвращаться. Вы превратились в достойного рыцаря, одного из лучших в мире, и в ближайший месяц вам предстоит пройти испытание. Однако мне очень хотелось, чтобы вы предварительно узнали, какое будущее ожидает всех рыцарей.

Она повернулась к низкорослым крестьянам с длинными луками и произнесла несколько непонятных слов. В ответ они засмеялись и, ритуальным жестом коснувшись лба, что-то ответили.

— Что они сказали? — мрачно поинтересовался юноша.

— Они сказали: «Ступайте с миром», — процитировала дама. — А что они еще могут сказать?

И вот прошел последний месяц тренировок. Никогда еще учительница Ивейна не была столь требовательной, резкой и язвительной. Действия, которые раньше заслуживали пусть мимолетной, но похвалы, теперь вызывали лишь беспощадную критику. На тренировках она преследовала юношу с горящими глазами, а с ее сжатых губ слетали лишь ядовитые замечания и бесконечные поучения. Казалось, леди Лайна стремилась любыми путями передать, втиснуть, навязать ученику собственные знания, наблюдения, открытия. И вот, как-то раз после обычного дня — как всегда, наполненного уничижительными отзывами и обвинительными заявлениями — наступил вечер, когда голос ее смягчился. Отступив на шаг, она разглядывала ученика — уставшего, грязного и потного.

— Ну вот, — неожиданно произнесла дама, — это все, что я могла тебе дать. Лучше, чем сейчас, ты уже никогда не будешь готов.

Ивейну понадобилось несколько минут, чтобы осмыслить услышанное. Так, значит, период ученичества подошел к концу?

— Теперь я настоящий рыцарь? — с надеждой спросил он.

— Ты будешь достоин этого звания по завершении испытания, — охладила его энтузиазм леди Лайна. — Но мне, по крайней мере, удалось превратить тебя в ту глину, из которой получаются настоящие рыцари.

Затем она спросила с волнением в голосе:

— Скажи, мой мальчик, я была строгой наставницей?

— Строже учителей я не встречал, миледи.

— Хорошо, — вздохнула она. — От души надеюсь, что так и есть. Завтрашний день отводится тебе на подготовку, а послезавтра мы выступаем.

— Выступаем? Но куда, мадам?

— Как куда? На поиски приключений! Теперь у меня есть инструмент. Надо проверить, насколько он хорош.

На следующее утро юноша проснулся затемно — такую привычку он себе завел в стремлении избежать ежедневного пинка по ребрам, — но тут же вспомнил, что тренировки закончены. Сегодня можно поспать подольше — и как же часто он об этом мечтал в последние месяцы! Но сейчас сон почему-то бежал прочь. Повертевшись еще немного на грубой шкуре, Ивейн поднялся и отправился к ручью помыться. Полдня юноша плескался, тер и скреб свое тело. Слуги смеялись, глядя, как с него сходят слои грязи, жира и золы, а из-под них начинает просвечивать белая кожа. После этого Ивейн облачился в новый костюм — куртку и штаны из мягкой, прочной овечьей кожи, по качеству напоминавшей замшу. Он был немало удивлен, когда появилась леди Лайна с подарком.

— Это волшебные доспехи, — пояснила она, протягивая ему сверток. — Магия сосредоточена на их поверхности. Здесь не сыщется ни единой уязвимой точки, куда могло бы проскользнуть острие чужого меча или копья. Взвесь их на руке. Чувствуешь, какие легкие? Вот тебе горшок очищенного бараньего жира. Если каждый день станешь смазывать свои доспехи, то они никогда не заржавеют и будут благополучно защищать тебя от вражеских ударов. А теперь взгляни на щит! Видишь, какой он гладкий и выпуклый, все крепления и пряжки сделаны заподлицо. А это твой шлем — отличная вещь, не правда ли? Легкий, простой и очень прочный. Вот здесь крохотная дырочка, куда ты сможешь вставить перья. Но и только — больше ничего не пролезет. А вот и волшебный меч. Возьми его в руку!

— Да он же ничего не весит, мадам! — воскликнул юноша, взвесив оружие в руке. — Не слишком ли он легок?

— Он кажется тебе легким, потому что ты привык к работе с утяжеленным мечом. Не волнуйся, сынок, он весит достаточно. Весь фокус в хорошем балансе. Если держать меч в вытянутой руке, острие не перевешивает — для этого рукоять специально сделали потяжелее. И плюс ко всему необычная форма: благодаря ей противник неверно оценивает длину меча.

— Ну да… Он выглядит коротким!

— А ты сравни его с другим, с обычным, и увидишь, который из них длиннее. Ну и, наконец, твое копье. Оно тоже волшебное, его выковали здешние гномы. Смотри, береги его. Другого такого копья не сыскать в целом свете!

— Но что же я буду делать, когда оно сломается?

— Оно не треснет и не сломается. На самом деле внешность его обманчива. Дело в том, что внутри у этого копья длинный стальной прут, а сверху он обернут сыромятной кожей, которая не менее прочна, чем стальная сердцевина. Так что можешь не беспокоиться — оно не сломается. Далее, обрати внимание: у этого копья есть запасная рукоять. Если ты воспользуешься ею, то сможешь на целый фут удлинить древко. Это даст тебе неоценимое преимущество в бою с более тяжелым противником — в виде права первого удара. Ну вот, я действительно научила тебя всему, что знаю сама. И буду очень довольна, если хотя бы половина осядет в твоей голове. Теперь ступай отдыхать. Мы выезжаем завтра, но не с самого раннего утра. Надо же себя когда-то и побаловать.

Добравшись вечером до постели, Ивейн обнаружил, что она застелена чистыми полотняными простынями, которые благоухали лавандой; а в изголовье лежала подушка, набитая мягчайшим гусиным пухом. Лежа на этом роскошном ложе, юноша припоминал свою жизнь в горном лагере и все те уроки, которые ему преподала леди Лайна.

На следующее утро после обязательной молитвы и завтрака сэр Ивейн принялся собираться в путь. Он облачился в доспехи, не переставая дивиться их легкости и удобству. Новое обмундирование совершенно не стесняло движений.

Но еще большее изумление вызвала у него леди Лайна, представшая перед ним в день отъезда. Его строгая учительница совершенно преобразилась: теперь это была не злобная истязательница с орлиным взглядом, а прекрасная женщина, знатная дама, чьи глаза мерцали мягким золотым светом. Волосы ее были аккуратно уложены в изысканную прическу, и даже сама походка у леди Лайны изменилась, обретя аристократическую плавность. Ее одеяние составляла лиловая нижняя туника с широким золотым шитьем по низу; поверх нее было накинуто дорожное сюрко — пурпурного цвета, богато отороченное мехом горностая. На голове у Лайны красовалась тонкая золотая корона, какую обычно носят высокопоставленные дамы. Она ехала верхом на кобыле светло-золотистой масти, сопровождали ее двое слуг на мохнатых пони. Свои большие луки они разобрали и держали в руках на манер посохов, а пучки длинных оперенных стрел выглядывали у них из-за спины.

— Вперед, рыцарь! — скомандовала дама Ивейну.

— Но, мадам, в какую сторону мы поедем?

— В ту же самую, откуда приехали.

И они двинулись сквозь густой туман, широкими полосами лежавший на холмах. По дороге они то и дело встречали пастухов, которые мелодичными голосами приветствовали земляков.

Спустившись с гор, они пересекли обмелевшую речку и въехали в лес — голый и мрачный в преддверии весны. Темные ветви дубов и берез смыкались над головами всадников, напоминая корабельный такелаж в штормовую погоду. Безлюдная местность, да еще в такое унылое время года, не радовала юного рыцаря.

— Похоже, мы выбрали не слишком-то благоприятный день для приключения, — сказал он.

Леди Лайна, хранившая молчание все время, пока они спускались с холмов, негромко рассмеялась.

— А тут бесполезно выбирать время, — сказала она. — Приключения случаются (или не случаются) независимо от наших желаний и намерений. Когда слушаешь рыцарские баллады, то только диву даешься: там что ни день, то куча чудес встречается. В жизни я такого не замечала. У меня самой бывали такие путешествия, когда я могла ехать целыми неделями, и самой большой неожиданностью становились опухшие суставы после ночевки в сыром лесу.

— Но сейчас-то мы едем в определенном направлении — наверное, туда, где нас ждет какое-нибудь приключение?

— Ты прав, мой мальчик. Здесь есть такое местечко, где ежегодно в начале весны устраивается турнир для благородных рыцарей. Позже все странствующие рыцари собираются уже в других, более известных местах. Мне очень хотелось бы, чтоб ты выступил на здешнем турнире — так сказать, в качестве подготовки к более знаменательным событиям.

В этот момент позади них раздался стук копыт и бряцание металлических доспехов. Вскоре их нагнал рыцарь, который обратился к Ивейну с такими словами:

— Сэр, я приглашаю вас сразиться со мной на поединке!

Юноша бросил взгляд на старые проржавевшие латы незнакомца, на его тощего коня, отметил, сколь неловко рыцарь держится в седле, и после секундного колебания ответил:

— Увы, благородный сэр, я вынужден отклонить ваш вызов. Уповаю на ваше великодушие и прошу разрешения мирно проехать стороной, ибо есть у меня на то веская причина. Дело в том, что я поклялся не вступать ни с кем в поединок, пока не сражусь со своим старым врагом.

— Ну, что ж, — отвечал незнакомец. — Я уважаю ваш обет и, будучи честным рыцарем, не настаиваю на поединке.

— Отлично сказано, сэр! От души благодарю вас за понимание.

Странствующий рыцарь поприветствовал даму, прикоснувшись к своему забралу, и проследовал мимо. Он ехал, неуклюже раскачиваясь на ходу и делая героические попытки удержаться в седле, в то время как его престарелый конь разошелся не на шутку и скакал подобно юному, сноровистому жеребчику.

— Молодец, мой мальчик! Ты принял правильное решение, — молвила леди Лайна, когда незнакомец отъехал достаточно далеко.

— Мне неприятно, что пришлось солгать, — пожаловался Ивейн.

— Это благородная ложь во спасение, — утешила его дама. — Подумай, ведь бедолага ничем перед нами не провинился. С какой стати ты будешь ранить его тело и его гордость?

— И тем не менее, мадам… Мне бы хотелось до начала турнира испытать свое новое оружие.

— Потерпи, сынок! Терпение — одна из рыцарских добродетелей.

И действительно, прошло совсем немного времени, как сэру Ивейну представилась возможность проявить себя. Едва маленький кортеж въехал в уединенную лощинку, всадники вновь увидели своего недавнего знакомца в проржавевших доспехах. Несчастный рыцарь сидел на земле, прикрываясь сломанным щитом, а над ним громоздился внушительных размеров всадник. Он методично колол поверженного противника копьем, словно рачительный садовник, нанизывающий прошлогодние листья на палку с гвоздем.

В глазах Ивейна вспыхнул недобрый огонек.

— Защищайтесь, сэр! — крикнул он.

— Это еще что такое? — обернулся высокий рыцарь. — О! Маленький мальчик в игрушечных доспехах. Ну что за неудачный день! То ржавая куча металла, то несмышленый мальчишка…

В поисках поддержки Ивейн бросил нетерпеливый взгляд на леди Лайну. Нота, сделав вид, будто ничего не заметила, преспокойно отъехала на дальний конец лощины. Юноша понял: наставница хочет, чтобы свой первый серьезный бой он провел самостоятельно. И он стал лихорадочно припоминать все, чему научился за последние месяцы. Из глубины подсознания выплыла куча полезных советов и, подобно гудящему пчелиному рою, завертелась в его голове. Затем от общей невнятной массы отделилась одна пчелка и прожужжала: «Прежде чем сражаться, изучи своего соперника». И юный рыцарь внезапно успокоился. Он проверил подпруги у коня, освободил меч в ножнах и осторожно, не спеша начал выдвигаться на дальний конец открытой площадки, а сам тем временем поглядывал в сторону высокого рыцаря, своего потенциального противника.

Наконец поединщики заняли позиции, развернулись и, опустив вниз копья, ринулись навстречу друг другу. Однако на полпути сэр Ивейн неожиданно остановился и, развернув коня, поскакал обратно.

— Простите, сэр, — крикнул он издалека. — У меня подпруга ослабла!

Делая вид, что подтягивает ремешки, он внимательно наблюдал, как его соперник сидит в седле, как он управляется со своим конем, каков его жеребец на ходу. Он успел еще бросить взгляд на леди Лайну и увидел понимающую улыбку у нее на лице.

Высокому рыцарю ничего не оставалось делать, как осадить своего разгоряченного, упирающегося коня.

— Вечная морока с этими детьми! — проворчал он, натягивая поводья и пуская коня тяжелой, неуклюжей рысью.

Теперь сэр Ивейн увидел все, что хотел, и был готов к поединку. Они снова стали съезжаться, постепенно набирая скорость. Когда расстояние сократилось до нескольких футов, юноша неожиданно отклонился от прямого курса и на полном скаку нанес удар врагу — мягко, почти нежно ткнул копьем в его нагрудную пластину. Не ожидавший подвоха рыцарь закачался в седле и со всего маху сверзился на землю. Его разъяренный жеребец ускакал прочь и скрылся в близлежащем леске.

Ивейн подъехал к поверженному противнику и крикнул:

— Просите пощады, сэр рыцарь!

Тот угрюмо смотрел снизу вверх на молодого человека — так, словно видел его впервые.

— Ежели предположить, что удар этот был случайным, — сказал он, — то значит, мне не повезло. Но коли это не случайность, то мне не повезло вдвойне. Увы, сражаться пешим я не могу — кажется, у меня бедро сломано. А скажите, сэр, у вас действительно подпруга ослабла?

— Вы будете просить пощады? — грозно спросил Ивейн.

— Ох, ну конечно буду, — вздохнул рыцарь. — А куда мне деваться? И как же неловко все получилось! Ведь я намеревался участвовать в турнире, и вот зачем-то польстился на этот мешок с костями.

— Могу вас порадовать: теперь вы пленник того самого джентльмена, которого изволили назвать мешком с костями!

Ивейн направился к рыцарю в проржавевших доспехах и сообщил ему:

— Я передаю его в ваши руки, сэр. Уверен, что вы обойдетесь с ним столь же великодушно, как и со мной. Пожалуйста, позаботьтесь о его ране. А оружие и доспехи можете забрать себе в качестве боевого трофея.

— Благодарю вас, сэр! Хотелось бы узнать ваше имя.

— Пока мое имя вам ничего не скажет, — скромно отвечал Ивейн. — Возможно, вы услышите его на турнире, если надумаете туда приехать.

— Ну конечно, я именно туда и направлялся. И вот еще что, сэр… Для меня будет великой честью сражаться на вашей стороне!

Маленький кортеж продолжил свой путь, и немного погодя леди Лайна сказала:

— Не пытайся провернуть подобный трюк с опытным рыцарем. Он тебя сразу раскусит.

— Я понимаю, — вздохнул сэр Ивейн. — Но мне во что бы то ни стало хотелось выиграть первый поединок.

— На сей раз у тебя все получилось, мой мальчик, и получилось неплохо. Однако в следующий раз постарайся придумать что-нибудь похитрее. Например, ты мог бы, как и полагается, обменяться с ним ударами. Гарантирую, что в следующий раз он упал бы и без твоей помощи.

Но видя, как юноша поник от ее критики, дама добавила:

— Не расстраивайся, сынок. Для первого раза это было хорошо! Может, ты и прав, что решил перестраховаться. Но смотри, не возгордись раньше времени! Тебе еще предстоит встреча с серьезными противниками.

Как в воду глядела леди Лайна. По пути на этот первый весенний турнир они обогнали еще трех рыцарей, и всякий раз Ивейну приходилось с ними драться. Юноша доблестно выдержал испытание: всех троих он вышиб из седла, но дальше продолжать бой отказывался.

— Отложим до встречи на турнире, — говорил он.

Наставница наблюдала за ним с усмешкой, однако на лицо ее легла легкая тень сомнения.

— Как-то мне неспокойно, — наконец призналась дама. — Ну, не верю я в твою непобедимость. Уж прости, но сомневаюсь… Наверное, я сомневаюсь в самой себе.

Какое-то время она ехала молча, погрузившись в собственные невеселые размышления. Затем тряхнула головой, словно отгоняя мрачные мысли, и произнесла:

— Ерунда, такого никогда не было! Кстати, а вы заметили, юный сэр, что сегодня я выгляжу настоящей леди?

— Заметил, миледи.

— И как вам нравится?

— На мой взгляд, это выглядит странным. Вы кажетесь чужой и недружелюбной.

Леди Лайна испустила вздох облегчения.

— Это всегда выглядело странным — как если бы курица отрастила шерсть вместо перьев. В душе я была и остаюсь воином и наставницей воинов. О, я честно старалась быть женственной, но увы… Так, значит, вам не понравилось?

— Не особенно, миледи.

— Зови меня Лайной, — сказала она. — А насчет воинов… Знаешь, что я тебе скажу, мой мальчик? Я не считаю мужчин хорошими воинами… ну, то есть обычных, средних мужчин. Они слишком мягкосердечны, слишком честны и тщеславны. Полагаю, женщина с мужским телом без труда победила бы их всех. Вот ты, например, неплохой рыцарь, но сам факт принадлежности к мужскому полу накладывает на тебя множество ограничений. А можешь представить, какой воин получился бы из твоей матери? А теперь припомни-ка всех знаменитых рыцарей, победителей турниров. Чтобы ни говорили, а все они на самом деле недолюбливали женщин. Я тебе раскрою секрет: рыцарство придумали женщины и сделали это в собственных интересах. Скажу больше: если бы рыцарями были женщины, они карали бы рыцарство как некое опасное преступление.

Несколько секунд она молчала, как бы обдумывая собственное парадоксальное заявление, а затем продолжила:

— Впрочем, что толку говорить. Приходится мириться с тем, что есть. Итак, у меня есть своя концепция сражения. Я отдаю себе отчет, что для нынешнего общества она неприемлема. Потому что выглядит чересчур прогрессивной и рациональной. А мужчины — рабы моды! Но тебе-то я скажу, мой мальчик. По моему убеждению, нужно что-то делать с защитой ног у всадника. Они часто страдают в поединках. Взять, к примеру, пеший бой — много ли ты там видел повреждений ног? А тем не менее пешие воины традиционно носят тяжелые поножи. Если сражающийся воин теряет силы, то в первую очередь у него слабеют не руки, а ноги! И у стареющего рыцаря возраст выдают именно ноги. Если бы к седлу всадника можно было приделать особые доспехи для ног, то думаю, это оказалось бы очень полезно. А как раз-таки пеших воинов — более быстрых и выносливых — следовало бы выпускать без поножей.

— Не могу себе представить эти ваши доспехи для ног, — пожал плечами Ивейн. — Они же будут выглядеть нелепо!

— Вот они — мужчины! А еще говорят, что мы, женщины, тщеславны.

За подобными разговорами они коротали путь. За это время им повстречались еще два рыцаря, которые также потерпели бесславное поражение от сэра Ивейна. У леди Лайны были все основания гордиться своим учеником, и постепенно ее дурное настроение улетучилось. К вечеру они достигли границы Уэльса и разыскали замок, где планировалось устроить рыцарский турнир.

Это было маленькое, уродливое строение с явной печатью упадка. Стены местами обрушились, внутренняя отделка отсырела, а рыба в крепостном рву передохла. Прибывшие со всей округи рыцари сидели в большом зале и пытались при помощи тепловатого эля заглушить пронизывающий холод в костях.

Леди Лайна не жаловалась на отсутствие комфорта, но вот собравшееся общество ей сильно не понравилось. В ее глазах явственно читалось: «А не уехать ли отсюда, пока не поздно?» Сидя за длинным столом, уставленным плохо прожаренной бараниной, она обернулась к сэру Ивейну и зашептала ему на ухо:

— Меня пугают эти люди. Среди них нет ни одного достойного рыцаря, но тем не менее они могут тебе навредить — по своей глупости и неопытности. Нет, я все понимаю: сражение есть сражение, и воин вполне может погибнуть в ходе поединка. Но пасть жертвой глупой случайности… С этим я не могу мириться! Слушай меня внимательно, мой мальчик, и хорошенько запомни: будь осторожен, ни в коем случае не рискуй! Собравшиеся здесь рыцари тебе не соперники. Если я чего-то и боюсь, так это неловкого удара, который может рикошетом угодить в тебя. В прошлом году я уже привозила сюда своего ученика, несравненного сэра Реджинуса. Он мог бы стать украшением рыцарства, прославить себя и меня! А вместо того погиб в результате несчастного случая. Некий неуклюжий болван намеревался нанести удар совсем другому противнику, но не сумел удержать копье. Пролетев по воздуху, оно случайно угодило в щель забрала Реджинуса, пробило ему глаз и застряло в черепе. Бедный мальчик! Пострадал ни за что ни про что. У меня до сих пор стоит перед глазами эта картина: как он рухнул на землю, словно подрубленное дерево. Нет, не нравится мне все это. Здесь даже пир может оказаться опаснее, чем сражение.

Несмотря на все опасения леди Лайны, они остались в замке. А назавтра — дождливым и слякотным утром — начался объявленный турнир. Сэр Ивейн сумел победить тридцать рыцарей и выиграл главный приз — охотничьего кречета и белого коня под желтой попоной, долженствующей изображать золотую парчу. Бедный юноша был с ног до головы забрызган грязью и жидким навозом. Кое-как разлепив глаза, он подъехал к своей наставнице и торжественно вручил ей награду.

— Примите мою благодарность, прекрасный рыцарь! — громко провозгласила она, а затем злобно пробурчала себе под нос: — Попробовал бы ты не выиграть турнир! Да я бы собственными руками утопила тебя во рву. Хотя что толку… Ведь здешний крепостной ров — это единственное сухое место во всей округе.

— Счастлив служить вам, миледи, — ответствовал сэр Ивейн.

— Хотелось бы поскорее отсюда уехать, — проворчала дама. — Видит Бог, ночевать в лесу под деревом будет суше и комфортнее.

После чего она подошла к хозяину замка поблагодарить за гостеприимство и захватывающий турнир.

— Мне очень жаль, милорд, — сказала она, — но мой рыцарь только что получил весьма прискорбные известия: водном из его владений неожиданно вспыхнуло восстание. Срочно требуется его присутствие. А посему, если вы не против, мы хотели бы немедленно удалиться.

— О чем речь, мадам! Конечно, поезжайте. А где, кстати, располагаются владения сэра Ивейна?

— Очень далеко отсюда, — отвечала дама, неопределенно махнув рукой в восточном направлении, — можно сказать, на самом краю света.

— Это, должно быть, где-то в Масконии? — предположил хозяин.

— Вы абсолютно правы, сэр. Именно в Масконии.

На ночь они устроили себе убежище под скалой: землю накрыли лапником и застелили драгоценными тканями, которые слуги везли в седельных сумках. Откинувшись на меховой плащ, леди с наслаждением потянулась.

— Бедняги, — молвила она. — Они могут усваивать лишь по одному правилу в день. Сегодня я им преподала урок, который звучит следующим образом: не следует у меня красть! А завтра… Завтра нам предстоит отправиться в замок Владычицы Скалы.

Переночевав, они вновь тронулись в путь под холодным мартовским дождем. Лошади шли, опустив хвосты и понурив головы.

— Ну и погодка! — сказала наставница. — Ты не забыл смазать жиром свои доспехи? В противном случае они очень скоро превратятся в груду ржавого железа. По счастью, замок Владычицы Скалы недалеко отсюда. Вот там-то тебя ждет настоящее приключение — такое, что не стыдно будет рассказать в кругу соратников. Полагаю, при посвящении в рыцари ты принес клятву служить дамам, защищать вдов и сирот, в особенности благородного происхождения?

— Конечно, — отвечал сэр Ивейн, — и намереваюсь сдержать свое обещание.

— Тогда считай, что тебе повезло. Потому что в лице Владычицы Скалы ты найдешь все сразу — и вдову, и сироту, и женщину благородного происхождения. Более того, эта дама — больше, чем кто-либо другой, — нуждается в помощи и поддержке. Дело в том, что она не так давно овдовела. Почивший супруг оставил ей в наследство богатые земли, леса и пастбища, несколько деревень вместе с их обитателями, а также две надежно укрепленные крепости — замок Скалы и Красный замок. Увы, среди ее соседей нашлись бессовестные рыцари, которые решили воспользоваться беспомощным положением дамы. Два брата по имени сэр Эдуард и сэр Хью захватили большую часть ее земель и Красный замок и силой удерживают их с помощью наемной армии. Они собирают с населения налоги, пошлины, ленные подати и за счет этого богатеют. Несчастной вдове оставили лишь замок Скалы, да и тот грозятся захватить, причем вместе с хозяйкой — дамой красивой, благородной и приятной во всех отношениях.

— Несомненно, это как раз тот самый случай, когда рыцарь просто обязан вступиться за даму, — решительно заявил Ивейн. — Я вызову ее обидчиков на поединок.

— Должна предупредить тебя, мой мальчик, — сказала леди Лайна, — что твои предполагаемые противники не странствующие рыцари, которые с радостью кидаются в любое приключение. Эти люди — трудолюбивые, добросовестные и сознательные воры. И если у них возникнут хоть какие-то сомнения в своей победе, они откажутся с тобой сражаться.

— Я попытаюсь воззвать к их чести!

— Думаю, гораздо надежнее взывать к их чувству собственности, — заметила дама. — Полагаю, их будущие внуки — когда они родятся — уже будут понимать, что такое поединок чести. Но не ранее того… Выслушай меня внимательно, мой мальчик.

И леди указала на огромный поваленный дуб, вывороченные корни которого образовывали некое подобие пещеры. Там обитало не одно поколение лис, барсуков, кабанов и, возможно, даже драконов — до тех пор, пока люди их не выжили.

— Давай прежде всего спрячемся от этого несносного дождя, — предложила она, — а затем уже поговорим.

Внутри своего импровизированного укрытия они обнаружили небольшой сложенный из камней очаг. Один из слуг хотел сразу же развести огонь, но леди Лайна его остановила.

— Не стоит рисковать, — сказала дама. — Дым от костра будет виден не только на ближайших холмах, но и во всей округе. Не забывайте, что мы находимся совсем близко от замка Скалы. А сэр Эдуард и сэр Хью почти наверняка ведут наблюдение за дорогой. Скорее всего, они расставили своих дозорных на холмах — дабы вовремя заметить и перехватить любого заезжего рыцаря, который может изъявить желание вступиться за обиженную вдову.

— Ах так! — вспылил Ивейн. — В таком случае я поскачу им навстречу и заставлю пожалеть о содеянном.

— Нет, милорд, вы будете сидеть здесь и ждать моей команды, — осадила его наставница.

Она кликнула своих слуг и заговорила с ними на древнем кельтском наречии. Неизвестно, что она им сказала, но мужчины закивали головами и радостно заулыбались. Достав из походных сумок навощенную тетиву, они стали натягивать ее на луки. Каждый из них заготовил по восемь стрел, предварительно заточив железные наконечники. Вслед за тем они бесшумно поднялись на вершину холма, воспользовавшись для этого не проторенной тропой, а болотистой, заросшей кустарником лощиной.

Леди Лайна тем временем обдумывала план действий.

— Нам нужно решить, как вовлечь этих двух рыцарей в поединок. Надо воспользоваться какой-нибудь уловкой, завлечь их в ловушку… ну ладно, посмотрим. Эй, ты слышал?

— Что именно, миледи?

— Мне показалось, что я слышу крик… Тихо! Вот снова!

— Да, теперь я тоже услышал. Похоже на предсмертный вопль.

— Это и был предсмертный вопль, — сказала дама.

После того они долго сидели молча и чутко прислушивались к шороху дождя и журчанию горного ручья. Некоторое время спустя появились лучники леди Лайны. У каждого из них за спиной висели чужие доспехи, а с пояса свешивались тяжелые мечи. Они сбросили все это железо у входа в пещеру и с улыбкой что-то сказали своей госпоже. Леди Лайна перевела их сообщение Ивейну:

— На холме было всего два стражника. Они считают, что теперь путь свободен, но на всякий случай выедут вперед и проверят.

Владычица Скалы встретила их очень радушно и заметно воспряла духом. Она и впрямь оказалась очень красивой и благородной дамой, хотя многодневные невзгоды и тревоги заметно омрачали ее чело.

— Никто не решился прийти мне на помощь, — пожаловалась она своим гостям. — Эти два разбойника захватили мои земли со всеми вилланами. Мы стали пленниками в собственном замке и очень страдаем. Припасы у нас кончаются: осталось совсем немного соленой свинины и сельди. А что делать дальше, право, не знаю. Уже сейчас защитники крепости на грани истощения и вряд ли сумеют воевать. Что сможет сделать в таких условиях один молодой рыцарь?

— Я вызову их на поединок, а там пусть Бог решает, на чьей стороне правда.

Женщины обменялись понимающими взглядами.

— Примите мою благодарность, благородный рыцарь, — молвила Владычица Скалы.

Весьма скоро под стенами замка появились оба брата, захватчики чужих владений. С собой они привели отряд из сотни вооруженных воинов. Как выяснилось, они обнаружили своих мертвых дозорных — без доспехов и со странными ранами на телах. Естественно, они обеспокоились и поспешили к неприятельской крепости.

Владычица Скалы наотрез отказалась выпускать сэра Ивейна для переговоров.

— Вы не знаете этих людей, — сказала она. — Священные рыцарские правила для них ничего не значат.

Таким образом, она распорядилась подъемный мост не опускать, а ворота держать наглухо закрытыми. Леди Лайна поговорила с братьями, стоя на вершине замковой стены.

— У нас есть воин, готовый сразиться с одним из вас. Он желает вступиться за права несчастной вдовы, у которой вы похитили ее земли.

Братья лишь расхохотались в ответ.

— С какой стати нам сражаться за то, что и так уже принадлежит нам? — спросили они.

Дама предвидела подобное осложнение и далее повела разговор очень осторожно. Она прекрасно понимала: существует такая категория людей, которые попадаются лишь в ловушки собственного изготовления.

— Наш воин, — сказала она, — совсем еще юн и лишь недавно произведен в рыцари. Вы ведь знаете этих мальчишек! Во что бы то ни стало желают одержать победу. Ну, если вы не возьметесь помочь ему в этом, значит, не судьба. Но мне хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз.

После короткого совещания один из братьев предложил:

— В таком случае спускайтесь вниз.

— А какие гарантии вы можете мне дать, сэр? — спросила дама.

— По поводу гарантий обратитесь к своему здравому смыслу, — ответил рыцарь. — Какой нам резон воевать с дамой, у которой ни денег, ни земель? Чего вы боитесь, леди? Что мы заманим вас в ловушку? И каков же будет наш приз — старый мешок с костями?

Леди Лайна торжествующе усмехнулась про себя.

— До чего же приятно иметь дело с лордами, которые руководствуются рассудком, а не страстями! — молвила она. — Я спущусь к вам одна. Я-то не боюсь, но вот остальные обитатели замка могут испугаться. Отзовите своих людей. Пусть они отойдут от вас на то же расстояние, на котором вы стоите от стены.

Дама отвергла все увещевания встревоженных друзей, однако же приняла разумные меры предосторожности: возле бойниц она поставила наготове своих слуг-лучников — снаружи их не было видно, зато им открывался прекрасный обзор со стены.

Итак, леди Лайна заняла место на краю крепостного рва и позволила братьям приблизиться на такое расстояние, на каком ее лучники в случае надобности без труда поразили бы цель.

— Мы не дети, милорды, — такими словами начала она переговоры. — Сейчас, когда ничьи любопытные уши нас не услышат, давайте обсудим сложившееся положение. Вы уже присвоили земли Владычицы Скалы, как и Красный замок. Действительно, зачем бы вам сражаться за них?

— Истину говорите, миледи. Сразу видно женщину опытную и умудренную жизнью.

— Тем не менее замок Скалы вам пока не достался и, думаю, вряд ли достанется. Крепость сия выстроена добротно и укреплена на славу, так что штурмом ее взять не удастся.

— А в том и нет нужды, — ответил сэр Эдуард с самодовольной улыбкой. — Коль скоро кончатся у защитников припасы, крепость сама сдастся нам на милость. Подвоз продуктов туда невозможен, ибо вся местность у нас под контролем.

— То, что вы сказали, является серьезным доводом, — согласилась леди Лайна. — Вернее, было таковым до последнего времени. Но позвольте вас спросить, милорды, давно ли вы проверяли путь на запад?

Братья обеспокоенно переглянулись.

— То-то и оно, милорды, — продолжала дама. — Дорога-то открыта. Известно ли вам, кто мог бы пробраться по этому неохраняемому пути? А я вам скажу. Пятьдесят валлийских лучников, бесшумных и проворных, словно дикие кошки. Как вам такие гости? Вы уже имели удовольствие лицезреть работу двоих из них; и это только двое! Можете себе представить, во что превратятся ваши ночи? Каждая тень будет таить вашу смерть, быструю и неслышную, как дуновение ветерка.

Она выдержала паузу, дабы слушатели могли осмыслить обрисованные перспективы. А затем продолжала:

— Я согласна, что глупо сражаться за то, что уже у вас в руках. Но как насчет того, что вам пока не принадлежит? Ведь остался замок Скалы, и лишь завладев им, вы сможете вздохнуть спокойно. Вот тогда вы будете иметь все, включая личную безопасность. Подумайте над этим, милорды. Вы кажетесь мне разумными людьми.

— И что же вы предлагаете, мадам? — поинтересовался сэр Хью.

— Если бы у вас хватило смелости рискнуть, то я бы предложила вам бой с нашим рыцарем. Хочу сразу оговориться, что он не слишком искусен и силен. По правде говоря, он совсем недавно вышел из отроческого возраста.

— А в чем же ваш интерес, миледи? — продолжали допытываться братья.

— О, моя позиция видится мне чрезвычайно удачной, — усмехнулась леди Лайна. — Я взялась устроить этот поединок в интересах Владычицы Скалы и в случае успеха рассчитываю получить от нее богатую награду. А коли победа в сражении останется за вами, то тешу себя надеждой, что и вы не забудете моих стараний, уважаемые милорды.

Выслушав ее, рыцари удалились для короткого совещания. Когда же вернулись, то так ответили:

— Леди, мы — двое единоутробных братьев, родившихся в один и тот же час. С самого раннего детства мы неразлучны и все делаем вместе. И сражаться мы привыкли тоже вместе, таков уж наш обычай. Как вы думаете, ваш рыцарь согласится выйти на поединок против нас обоих?

— Вот уж не ведаю, — молвила дама. — Он еще очень молод и своеволен. Вы же знаете, сколь честолюбивы бывают эти юнцы. Я, конечно, его спрошу. Но, ежели наш рыцарь и согласится, то при одном непременном условии: вы должны будете оставить своих людей на расстоянии двухсот шагов.

— Это что, такая ловушка, миледи? — всполошился сэр Эдуард.

— Отнюдь нет, сэр, — отвечала леди Лайна. — Скорее необходимая мера предосторожности. Дело в том, что двести шагов — дальность полета стрелы. Вы же понимаете, сколько народу погибнет, коли ваши люди решат вмешаться в схватку или же мои дикие лучники потеряют терпение.

— Звучит разумно, — вынуждены были признать братья. — Итак, спросите у своего рыцаря, согласится ли он выйти на бой против нас обоих.

— Уж я постараюсь, милорды, — пообещала дама. — И, коли Бог дарует вам победу, надеюсь, вы не забудете моей услуги.

И сказавши так, она с улыбкой ушла в пределы замка Скалы. Могучие ворота тут же захлопнулись за ее спиной, а мост незамедлительно поднялся.

После раннего ужина Владычица Скалы удалилась в часовню, дабы заручиться помощью Небес в предстоящем поединке. А леди Лайна уединилась со своим учеником водной из крепостных башен, откуда открывался прекрасный вид на ров и на расстилавшийся за ним луг.

— Надеюсь, ты не станешь сердиться на меня за то, что я выставила тебя глупцом? — сказала она. — Это был единственный способ вовлечь их в поединок. На самом деле ты же понимаешь, мой мальчик, что у них нет причин сражаться с тобой. Но мне удалось задурить им голову, и теперь-то они уверены, будто такая причина имеется. Скажи-ка мне лучше: ты хорошо разглядел противников во время нашей беседы?

— Да, мадам.

— Ну, и каково же твое мнение?

— Ну, оба они крепки телом, хорошо сложены и выше меня ростом. Вес у них примерно одинаковый. Тот рыцарь, что стоял справа…

— Это был сэр Хью, запомни его имя.

— Да, так вот… Судя по всему, он недавно был ранен в колено или голень. Я заметил, что он при ходьбе слегка приволакивает ногу. Несмотря на это, полагаю, что вместе они смогут оказать достойное сопротивление.

— А что еще? Напряги свою память, сынок!

Ивейн послушно прикрыл глаза и попытался восстановить картинку.

— Да, вспомнил! Было и еще кое-что странное: мечи у них с разных сторон. Вот именно! Один из братьев правша, а другой левша.

Леди Лайна легонько погладила его по плечу — этакая мимолетная похвала наставницы.

— Отлично, милорд, — одобрительно произнесла она. — А как они стояли?

Ивейн снова на мгновение закрыл глаза.

— Они стояли так, что ножны у них оказались рядом. Следовательно, тот, что был справа — то есть сэр Хью — леворукий.

— Точно! И они не преминут использовать это преимущество в поединке. Смотри: они становятся так, что их рабочие руки оказываются с внешней стороны, а два щита находятся рядышком посередине. Очень удобно для боя, можно сказать, беспроигрышный вариант. Ты должен сломать их построение. А как это сделать? Тебе надо развести их и заставить атаковать себя с тыла. Смотри, ты делаешь вид, будто отступаешь, и понемногу пятишься к опущенному мосту. А дальше тебе придется исполнить трюк, который я видела лишь однажды…

— Но как я смогу их развести, мадам?

В желтых орлиных глазах наставницы мелькнул озорной огонек.

— В том-то и фокус! — с торжествующими интонациями воскликнула она. — Я очень тщательно тебя выбирала, мой мальчик, а может, мне просто подфартило… Но, так или иначе, а я в тебе уверена: ты сумеешь все исполнить должным образом. Идея в том, чтобы развернуть противников на сто восемьдесят градусов. Тогда их мечи окажутся рядом и будут мешать друг другу, а ты получишь неожиданное преимущество. Тебе следует их немного измотать, а дальше ты делаешь следующее…

И дама начала пальцем чертить на пыльном полу схему предстоящего сражения.

— Смотри, твое обманное движение потянет за собой этого противника. Затем ты резко разворачиваешься и заставляешь его следовать за собой. Видишь, он уже переместился и стоит вот здесь! Теперь ты делаешь выпад в этом направлении, отступаешь и перемещаешься вот сюда — только очень быстро! Видишь, что получилось? Ты сломал их строй и заставил перестроиться нужным тебе образом! Но запомни: тебе нужно будет двигаться очень быстро, просто стремительно. Это твой единственный шанс, мой мальчик, второго не будет. Теперь поговорим о конном поединке, хотя он беспокоит меня гораздо меньше. Я считаю, что с копьем ты победишь любого. К тому же двум рыцарям очень неудобно одновременно нападать на одного противника. У тебя отличный жеребец, ты легко сможешь уклониться от ударов и увлечь их туда, куда тебе надо. Но у тебя есть и еще одно, дополнительное преимущество. Понимаешь, о чем я?

— Право, не знаю, — задумчиво произнес Ивейн. — Если говорить о лучших рыцарях, то они, как правило, одинаково хорошо владеют обеими руками. Мне доводилось видеть, как они перекидывали копье из правой руки в левую и обратно.

— Ну, полагаю, твоих противников трудно отнести к рыцарской элите, — возразила леди Лайна. — Это обычные грабители, которые рассчитывают на легкую победу. Не забудь: они тебя держат за неопытного мальчишку, которого не составит труда побить. Вот пусть и остаются при своем заблуждении буквально до последней минуты. А теперь отправляйся отдыхать, мой мальчик. И ничего не бойся. Поверь, я не стала бы рисковать лучшим из своих учеников в бою против двух негодяев.

Прошла ночь, и наступило утро предполагаемого поединка. Погода стояла превосходная. Первые весенние дрозды приветствовали восходящее солнышко и оживляли своими песнями окрестные кусты. На лугу ласково зеленела молодая травка. То там, то здесь можно было видеть беззаботного кролика, который вылез на обочину дороги погреться и привести в порядок свой мех после долгой зимовки. В крепостном рву резвились целые выводки вновь вылупившихся головастиков — подобно миниатюрным китам, они шныряли по поверхности воды и выделывали немыслимые пируэты. За их передвижением внимательно следила одинокая цапля: она поджидала, когда беспечные головастики приблизятся к ней, а затем своим длинным хищным клювом по одному выхватывала их из мутной воды — словно срывала с ветки спелые вишни.

Сэр Ивейн встал пораньше, привел в порядок меч и тщательно заточил наконечник длинного черного копья. Затем нанес очищенный жир на свои доспехи и кончиками пальцев заботливо втер его в каждый участок металлической поверхности. Юноша испытывал радостное возбуждение перед боем и, увидев свою наставницу, приветствовал ее шутливой просьбой:

— Мадам, могу я просить у вас какое-нибудь украшение для моего шлема?

Та, однако шутки не поддержала. Сегодня она выглядела озабоченной и нахохлившейся — только что не квохтала, как курица-наседка над своим выводком.

— И что вы предпочитаете, юноша? — раздраженно спросила она. — Прядь седых волос или отсыревшую перчатку?

Тем не менее, когда юноша отправился к заутрене, она не поленилась сбегать в свои покои и вернулась с орлиным пером — черно-коричневым с белой опушкой. Это перо она и вставила аккуратно в отверстие Ивейнова шлема.

В назначенный час раздался громогласный звук труб, и братья-рыцари приблизились к замку Скалы в сопровождении вооруженных слуг и оруженосцев. Как и договаривались, они оставили свою многочисленную свиту на расстоянии полета стрелы, а сами — предваряемые лишь старательным трубачом — приблизились к крепостным воротам.

Заслышав несусветный шум, сэр Ивейн вскинул свой шит и хотел было выехать навстречу поединщикам. Однако леди Лайна его остановила.

— Не спеши, — сказала она. — Пусть похорохорятся. Чем дольше им придется ждать, тем лучше для нас. Спускайся вниз и оседлай коня, но не выезжай без моего сигнала.

Она детально растолковала все валлийским лучникам и разместила их на крепостной стене над воротами. У каждого был припасен изрядный запас стрел. Оба внимательно слушали свою госпожу, подобно преданным псам заглядывая ей в лицо.

После этого Лайна бросила взгляд вниз и увидела, что Ивейн уже сидит на своем боевом коне и сжимает в руках длинное черное копье. Изогнутый кончик орлиного пера слегка трепетал на утреннем ветру. Однако дама не спешила выпускать воспитанника. Вот уже и у трубача кончилось дыхание, и торжественная помпезность прибытия сменилась нервозным ожиданием.

— Эй, малодушный рыцарь, — не выдержав, крикнул сэр Хью, — спускайся же наконец! Или, может, духу не хватает? Кишка тонка сражаться против настоящих мужчин?

Леди Лайна и тогда не дрогнула. Она выжидала до тех пор, пока не заметила в стане врагов признаков нарождающейся паники. Братья-рыцари инстинктивно придвинулись друг к другу, кураж их заметно поугас. Стоя плечом к плечу, они бросали вокруг встревоженные взгляды — очевидно, подозревали какую-то коварную ловушку. Лишь тогда дама взмахнула рукой. По ее сигналу с грохотом упал подъемный мост, ворота распахнулись, и сэр Ивейн выехал наружу. Он горделиво прогарцевал мимо братьев и, достигнув намеченного места, развернулся лицом к притихшему замку. Так он и стоял, безмолвный и недвижимый — словно предоставляя соперникам право сделать первый шаг.

И те не заставили себя долго ждать. Угрожающе опустив копья, братья одновременно сорвались с места и ринулись в нападение. Однако лошадь сэра Эдуарда оказалась резвее, и он заметно обогнал своего напарника. Сэр Ивейн был готов к этому. Не дожидаясь, пока первый из братьев приблизится вплотную, он пустил коня вскачь и резво пересек линию атаки. Оказавшись за спиной у сэра Эдуарда, он резко развернулся и сам атаковал второго брата. Мощным ударом он вышиб его из седла. Его неожиданный маневр привел в бешенство сэра Эдуарда. Остановив коня на полном скаку, он предпринял новую попытку — вновь помчался на юного противника, на сей раз уже соблюдая меры предосторожности. Ивейн бросил взгляд на вершину башни, где стояла леди Лайна. Он успел отсалютовать наставнице, а затем перенес все свое внимание на соперника: встретил удар вовремя подставленным щитом и, в свою очередь, нанес сокрушительный удар копьем. В следующее мгновение зрители увидели, как копье сэра Эдуарда преломилось, а сам он вместе с седлом полетел на землю. Дама осталась довольна учеником, о чем свидетельствовали ее аплодисменты и полный торжества крик, который ветер разнес над полем боя.

Поверженные братья поспешно поднялись на ноги и заняли привычную стойку: щит к щиту, а по бокам две руки с острыми мечами.

Сэр Ивейн приблизился к ним со словами:

— В таком поединке, где двое сражаются против одного, я считаю своим правом не покидать седла.

— Вы подлый трус и предатель, сэр! — прокричал ему в ответ один из братьев.

В первый миг юноша вспыхнул от несправедливых обвинений, но тут же в ушах его прозвучал резкий голос наставницы:

— Не трать времени на слова, мой мальчик! Береги дыхание. Пусть твои дела говорят за себя.

Поэтому он смолчал и перешел к реализации хитроумного плана, разработанного накануне леди Лайной: что было сил поскакал к подъемному мосту, который оставался наполовину опущенным, словно приглашая к отступлению. Здесь он спешился и, прихватив с собой меч и щит, торопливо зашагал ко входу в замок. Увидев это, братья бросились ему наперерез, чтобы отсечь путь к отступлению. Они бежали рядом, нога в ногу — как единый, грузный и целеустремленный человек. Не успел сэр Ивейн обернуться, как они настигли его и обрушились двумя мечами. Первой атаки ему удалось избежать: он поднырнул под удар и, перекатившись, вновь вскочил на ноги. Тем временем над крепостной стеной показались две темноволосые головы, возле ушей у них маячило оперение нацеленных стрел. Леди Лайна стояла рядом и внимательно наблюдала за разыгрывавшейся внизу сценой. Юноша бежал к полуопущенному мосту (в душе он не раз успел поблагодарить наставницу за легкость и удобство новых доспехов), но, достигнув его, резко остановился и развернулся лицом к своим преследователям.

Однако братья оказались опытными противниками. Они слегка разошлись в стороны, и сэр Ивейн оказался меж двух врагов. Он попытался поразить одного из братьев и в результате открылся для удара второго. Печальным следствием стало ранение в бок. Но и это еще было не все. Сэр Эдуард сделал обманный выпад, словно собирался нанести удар в плечо, и щит юноши послушно взметнулся вслед за его мечом. Тем временем сэр Хью рубанул Ивейна по ногам. Теперь у юноши было уже две раны, и он чувствовал, как горячая кровь стекает по его ногам и капает на землю. Он лихорадочно пытался припомнить давешнюю схему, которую леди Лайна чертила на пыльных плитах башни, но безуспешно. Голова кружилась, перед глазами плавали цветные круги. Тут на него обрушился еще один сокрушительный удар — на сей раз по шлему, — он-то и вывел юношу из гибельного оцепенения. Ивейн увидел, как кружась полетело на землю его орлиное перо, и в тот же миг до него донесся отчаянный гортанный крик наставницы. Он встрепенулся, и желанный рисунок сам собой всплыл в его памяти. Вспомнил, вспомнил! Юноша сделал отчаянный прыжок вправо и, продвинувшись на несколько шагов, оказался за спиной у сэра Эдуарда. Пока тот оборачивался, чтобы встретить атаку врага, Ивейн успел взмахнуть мечом в сторону второго брата, заставив таким образом и его развернуться на сто восемьдесят градусов. С вершины башни раздался новый крик, похожий на клекот орла. Он подстегнул юношу и бросил его вперед — аккурат промеж двух противников. Те невольно подались друг к другу, чтобы не допустить прорыва. Два меча — оказавшихся теперь в опасной близости — одновременно взметнулись вверх и столкнулись в воздухе. Раздался скрежет металла. Эта невольная заминка дала Ивейну возможность развить хитроумный план. Он шагнул влево, и сэр Хью инстинктивно переместил свой щит в ту же сторону. Теперь его левый бок оказался открыт, и юноша не преминул этим воспользоваться: молниеносным обратным ударом он толкнул несчастного Хью незащищенным боком прямо на меч брата. А Ивейн, не останавливаясь, метнулся за спину сэру Эдуарду и со всей мощи обрушил свой клинок ему на плечо. Удар был такой силы, что рассек торс надвое, и сэр Эдуард замертво рухнул на землю. Теперь у Ивейна остался лишь один противник, и он обернулся к сэру Хью. Но тот, лишившись брата, разом утратил всю храбрость. Пал он на колени и взмолился о пощаде.

Следуя рыцарскому кодексу, сэр Ивейн проявил милосердие. Принял он меч у незадачливого соперника и, взяв его за руку, отвел к воротам замка. Пленника юноша сдал с рук на руки Владычице Скалы, а сам упал без сознания — уж больно много крови потерял он во время боя.

Переполошившиеся дамы перенесли его в опочивальню и тщательно промыли раны. После чего посменно дежурили у постели больного. К счастью, у молодых раны затягиваются быстро, и вскоре сэр Ивейн пошел на поправку.

Владычица Скалы была чрезвычайно рада такому исходу дела и как-то раз зашла поблагодарить юношу за помощь.

— Сэр рыцарь, своими благородными деяниями вы заслужили мою вечную признательность, — молвила она и затем добавила, зардевшись: — Просите любую награду, и ни в чем вам не будет отказа! Можете не отвечать сразу, но подумайте над моими словами на досуге.

После чего дама удалилась, а юноша — еще очень слабый после ранения — впал в беспокойный сон. Пробудившись же, он увидел у своей постели леди Лайну.

— Мальчик мой, — сказала она, — ты целый год провел у меня в обучении и привык получать советы по самым разнообразным поводам. Но в данном вопросе мне бы не хотелось вмешиваться, ты должен принять решение самостоятельно. Скажу лишь одно: здешняя госпожа непременно выполнит свое обещание, можешь не сомневаться. Я видела ее лицо и почувствовала жар ее сердца. Поздравляю, мой мальчик, в своем юном возрасте ты достиг высот, недоступных другим людям. С твоей помощью Владычица Скалы стала богатой дамой, теперь ей принадлежит множество земель и замков. Ты наверняка понял, о какой награде она вела речь. Не смущайся, у тебя есть полное право воспользоваться ее благодарностью. Это очень выгодное предложение, обдумай его хорошенько. Богатые, поистине королевские владения, очаровательная женщина. Жизнь предлагает тебе такие дары, о которых прочие мужчины могут лишь мечтать. Только представь, какая жизнь тебя ожидает. Ты сможешь охотиться в собственных лесах, собирать подати с вассалов, время от времени сражаться с соседями, есть-пить вдоволь и сладко спать с любимой женой, которая, кстати, находится в самом расцвете своей красоты. Однако не думай, что это будет совершенно праздная жизнь. У хорошего хозяина много забот — поля, которые требуется осушать, и урожаи, которые надо собирать. Управление поместьем — нелегкое дело. У тебя будут обязанности по отношению к подданным, в частности разбирать местные тяжбы, когда куры какого-нибудь А разроют грядки в огороде его соседа Б. И если какого-нибудь молодца поймают на браконьерстве, то именно твоей обязанностью будет отрубить заднюю ногу его собаке, выгнать его детей из дома, а самого его повесить на суку ранним воскресным утром. Сможешь ли ты после этого отобедать в кругу семьи и заснуть с чувством исполненного долга? И не думай, пожалуйста, что сельский джентльмен страдает от одиночества. Как правило, раз в году (а то и дважды) в твоих владениях будет появляться странствующий рыцарь. Вы сможете посидеть с ним за кружечкой доброго эля, и он тебе поведает последние новости — кто с кем воюет, где какие турниры устраиваются, как поживает король Артур, как он выглядит и даже что носят придворные дамы в соответствии с последними французскими модами.

Леди Лайна умолкла, потому что заметила, что ее воспитанник уже давно тихонько смеется.

— Вы страшная женщина, мадам! — сказал он.

— Я лишь исполняю обещание, данное нашей любезной хозяйке. Она подрядила меня поработать свахой, и я честно пыталась помочь ей. При случае ты, мой мальчик, сможешь это подтвердить.

— Вот как? В таком случае попросите ее прийти сюда и сами, пожалуйста, тоже останьтесь.

Когда Владычица Скалы вошла в опочивальню, юноша обратился к ней со всей серьезностью.

— Миледи, — молвил он, — зная вас как даму исключительных достоинств, я глубоко польщен вашим вниманием к моей скромной персоне. И поскольку вы отнеслись ко мне со всей добротой и любезностью, то я считаю своим долгом дать вам честный и правдивый ответ. Сколь ни прискорбно, мадам, но я не могу принять ваш щедрый дар, ибо в таком случае я нарушил бы присягу и потерял уважение всего света. Ведь я взял на себя рыцарский обет и поклялся на четырех евангелиях, что непременно исполню его. Надеюсь, вы согласитесь, что рыцарю, изменившему своему слову, не может быть доверия ни в каких делах. Таким образом, я молю вас, миледи, забрать назад ваше великодушное предложение, а вместо того подарить мне на память маленькое колечко со своей руки. Оно будет напоминать мне о вас и поддерживать мой дух в минуты самой смертельной опасности.

Оставшись наедине со своим учеником, леди Лайна с одобрением признала:

— За этот год я обучила тебя лишь одному — искусству владения копьем и мечом. Все прочее ты почерпнул, очевидно, от своей матери. Я верю, мой мальчик, что с таким багажом ты далеко пойдешь и многого добьешься в жизни.

Вскорости они покинули замок Скалы и пустились в обратный путь — приближалось время, когда рыцари должны были встретиться на развилке трех дорог. Уже подъезжая к условленному месту, сэр Ивейн сказал:

— Мадам, вы преподнесли мне бесценный подарок. Скажите, чем я могу отплатить за вашу доброту? Я сделаю все, что в моих силах.

— У меня одна просьба, — медленно произнесла дама. — Я хотела бы, чтобы в знак благодарности ты вечно хранил память обо мне.

— Какая ж это благодарность, миледи? Я и так буду вечно помнить вас. При всем своем желании я не смог бы позабыть время, проведенное рядом с вами.

— Погоди! — остановила его наставница. — Я слишком долго живу на свете, чтобы познать цену обещаниям. Мне известно, сколь недолговечна человеческая память. Но существует хорошее лекарство от людской забывчивости, и изобрела его не я, а наша святая церковь. Каждый год она заставляет всех добрых христиан заново пережить рождение Спасителя, Его смерть и воскрешение. Каким образом? Да посредством обычных религиозных таинств. Мне хотелось бы, чтобы ты пошел по тому же пути.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Ничего святотатственного, мой мальчик! Просто я хочу сказать, что поступки лучше мыслей. А посему я попрошу: в будущем, когда будешь скакать с копьем на противника, не забывай пониже склоняться к шее коня; во время поединка всегда стремись к победе, а победив, проявляй великодушие к поверженному противнику. И вечером, прежде чем отправиться спать, обязательно смазывай жиром свои доспехи. Если ты будешь регулярно выполнять мои советы, этого окажется достаточно. Лучшей благодарности мне не надо!

— Позвольте узнать, мадам… А вы возвращаетесь, чтобы подыскать себе нового рыцаря? — ревниво спросил сэр Ивейн.

— Пожалуй, — улыбнулась дама. — Но подозреваю, мне будет нелегко найти тебе равноценную замену. О Боже! Как, должно быть, тяжело иметь сына!

Прибыв на развилку, юноша поприветствовал своих друзей — Мархальта и Гавейна, а затем препроводил наставницу на ее прежнее место у родника. Там уже сидела тридцатилетняя дама с золотым обручем на волосах. Леди Лайна уселась рядом и водрузила себе на голову тяжелый золотой венец.

— А где же ваша юная подруга? — поинтересовался сэр Ивейн.

— Скоро появится, — хором отвечали дамы. — Она вечно опаздывает.

— Ну, в таком случае прощайте, миледи! — сказал юноша.

Отъехав на изрядное расстояние, он оглянулся — ему померещилось, будто ласковый ветерок донес ответные слова старой наставницы:

— Прощай, сын мой!

И вот встретились рыцари на развилке трех дорог, обменялись первыми впечатлениями. Выяснилось, что у каждого найдется, о чем рассказать товарищам (а еще более — о чем умолчать). Так они и ехали по дороге, сменяя друг друга в роли рассказчика. Вскоре навстречу им попался королевский гонец.

— Ага! — радостно воскликнул он. — Никак это сэр Гавейн и сэр Ивейн! Вы-то мне и нужны. Король Артур послал меня за вами, он желает вас видеть при дворе.

— А что, король по-прежнему сердится? — спросили рыцари.

— Да какое там! Напротив, король очень сожалеет о своем опрометчивом решении и просит вас вернуться в Камелот. Он будет безмерно рад приветствовать вас в своем замке.

Возрадовались сэр Гавейн и сэр Ивейн и сказали своему спутнику:

— Вы должны сопровождать нас!

— Право, не знаю, — засомневался сэр Мархальт. — Наверное, мне лучше вернуться в свое поместье.

— Нет, поехали с нами, — настаивали рыцари. — Иначе ваше приключение останется без достойного завершения.

— Ну, такой-то грех я не могу взять на душу! — рассмеялся сэр Мархальт. — Коли уж дал рыцарскую клятву…

Развернулись рыцари и все трое поскакали в сторону Камелота. А по пути каждый из них оттачивал в уме свою историю — в том самом виде, в каком и будет потом рассказывать ее до конца жизни.

Замечательная повесть о сэре Ланселоте Озерном[2]

Окончился долгий и довольно беспокойный период, в течение которого Артур — отчасти благодаря удаче, отчасти силой оружия — навел мир в королевстве и утвердил свое право на английский престол. Каких-то врагов он сокрушил, с иными заключил мир. Однако любой мир требует защиты, и с этой целью король окружил себя самыми искусными и опытными воинами. Так возникло рыцарское содружество, получившее название Круглого Стола.

Казалось бы, наконец-то можно было вздохнуть спокойно. Но тут перед Артуром встала новая проблема — та самая, которую неминуемо приходится решать всем полководцам в мирное время. Он не мог распустить своих рыцарей по домам, ибо в мире по-прежнему было неспокойно. Но, с другой стороны, очень скоро стало ясно, как трудно сохранять боевой дух армии, которая не имеет возможности сражаться. Ведь известно, что ничто не портится так быстро, как хранящийся в сундуке меч и пребывающий в безделье солдат.

Понимая это, Артур решил прибегнуть к уловке, которой пользовались все военачальники во все времена. Дабы сохранить в своих рыцарях мужество и отвагу (равно как и самую способность сражаться), он стал устраивать для них регулярные выезды на охоту, турниры и поединки. Это были грубые мужские развлечения, в ходе которых рыцарям Круглого Стола неоднократно приходилось рисковать жизнью. Но что поделать? Такова цена, которую приходится платить за возможность оставаться рыцарем. Кроме того, эти воинственные игрища содержали в себе элемент состязания, что тоже подогревало рвение Артуровых воинов. Успешное участие в турнирах приносило рыцарям славу и в конечном счете повышало их положение. Так и получилось, что одни рыцари при короле Артуре возвысились, а другие скатились вниз и превратились в законченных неудачников.

Понятно, что такое положение вещей порождало множество обид и разногласий между придворными рыцарями. Воины старой закалки, которым в прошлом выпало участвовать в настоящих войнах, свято блюли свое рыцарское звание. Молодежь же, выросшая на забавах, не понимала, а потому и недолюбливала ветеранов.

Увы, Артур оказался далеко не первым вождем, который с удивлением узнал, что именно мир, а не война, является главным разрушителем человеческих душ; что в периоды затишья поднимают голову мерзавцы и трусы; и что не нужда, а изобилие и богатство лишают людей покоя и порождают в их сердцах тревогу. Долгожданный мир, на достижение которого было положено столько героических усилий, оказался куда большим испытанием, чем долгая и тернистая дорога к нему. В замешательстве наблюдал король Артур, как новое поколение рыцарей понапрасну растрачивает свою силу, все глубже увязая в трясине мелких притязаний, взаимных упреков и обид. Молодые люди, пришедшие на смену ветеранам, выглядели малодушными, жадными и завистливыми. Они беспечно разрушали старинный рыцарский кодекс, ничего не предлагая взамен.

Однако среди многочисленного сообщества Круглого Стола был один испытанный рыцарь по имени сэр Ланселот, который выгодно отличался от своих товарищей. Он неоднократно доказывал свое мужество и отвагу, равно как и благородство души. Что же касается его умения сражаться, то здесь Ланселоту и вовсе не было равных. Никому ни разу не удалось его победить на поединке — разве что только при помощи злых чар или измены. Это был тот самый Ланселот, сын королевы Элейны, которому старый Мерлин когда-то напророчил славу величайшего в мире воина. Ланселот знал об этом и с самого детства готовил себя к тому, чтобы осуществить пророчество. Ради этого он отринул все прочие радости жизни и в результате стал настолько же выше всех рыцарей Круглого Стола, насколько сами они возвышались над всеми прочими современниками. Он так уверенно побеждал всех соперников и выигрывал все призы на турнирах, что вскоре старые рыцари стали побаиваться с ним сражаться, а молодые — те и вообще отказывались выходить на ристалище.

Король Артур любил Ланселота, как брата, да и королева Гвиневера выделяла его среди прочих. Сэр Ланселот со своей стороны, тоже любил их обоих. Гвиневеру он объявил своей прекрасной дамой и поклялся служить ей до конца жизни.

Однако что такое рыцарь без побед? Так уж случилось, что, не имея возможности сражаться и совершенствовать навыки, Ланселот впал в уныние. Оно и понятно: этот человек полжизни положил на то, чтобы стать достойным рыцарем, и по сути ничему другому не научился. Иного призвания он для себя не видел; любви обрести не удосужился; препятствий, которые подтолкнули бы его к зависти, жадности или предательству, не находил. Простые человеческие пороки — как-то привычка к комфорту или чревоугодие — были чужды закаленному рыцарю. Что же касается веры, то и в ней не привык Ланселот искать утешения. Вот так и получилось, что лучший в мире рыцарь оказался не у дел. Он чувствовал себя выброшенной на берег рыбой; гончим псом, отлученным от охоты; боевым луком, с которого сняли тетиву. Вынужденное безделье сильно испортило характер сэра Ланселота: он стал мнительным, беспокойным, начал раздражаться без повода, а потом и вовсе впал в ярость.

Королева Гвиневера, которая вообще хорошо понимала мужчин, а уж своего любимца Ланселота — и подавно, сильно за него тревожилась. Горько было ей наблюдать, как разрушается и приходит в негодность столь совершенное создание под названием «идеальный рыцарь». Пришла она со своими заботами к супругу и стала держать с ним совет. Король Артур признался, что и сам сильно обеспокоен судьбой молодого поколения.

— Не понимаю я их, — жаловался Артур. — У этих молодых все есть: одеваются в шелка и бархат, едят всласть, спят спокойно. Даже муки неразделенной любви им незнакомы: крутят романы, когда вздумается, и с теми, с кем захотят. Нынешняя молодежь не знает, что такое боль и голод, усталость и дисциплина — словом, все то, что формировало рыцарское сословие. И при всем при том они недовольны. Постоянно ноют, жалуются, что родились в плохое время!

— Они по-своему правы, милорд, — сказала Гвиневера.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, сир, они не находят себе применения. В наше время рыцари не востребованы. А ведь не секрет, что самый злой гончий пес, самая резвая лошадь, красивейшая из женщин и храбрейший из мужчин — все теряют свои достоинства под необоримым воздействием безделья и скуки. Вы поглядите, даже наш безукоризненный рыцарь сэр Ланселот превратился в мелкого брюзгу — он капризничает, словно неугомонный мальчишка, вынужденный просиживать на долгой воскресной обедне.

— Но что же со всем этим делать? — в отчаянии воскликнул Артур. — Я сам вижу, как мое любимое детище — собрание благородных рыцарей Круглого Стола — приходит в упадок и разрушается на моих глазах. Скоро оно попросту исчезнет, подобно песчаной дюне на сильном ветру. Сколько тягот я преодолел, сколько сил положил на достижение мира и спокойствия в своем королевстве. И вот теперь цель достигнута, но оказалось, что мир еще страшнее войны! Вы не поверите, мадам, но я зачастую жалею о прежних темных временах. Хоть бы случилась какая-нибудь рознь, дабы разрешить наши проблемы!

— Не вы первый, не вы последний оказываетесь в таком положении, сир! — усмехнулась королева Гвиневера. — Давайте попытаемся разобраться. Да, в целом у нас в королевстве царит мир. Но, как общее здоровье у человека допускает наличие десятка мелких хворей, точно так же и государственный мир — не что иное как сочетание множества мелких войн.

— Не вполне улавливаю вашу мысль, мадам.

— А между тем она стара, как сама жизнь. Разве вам не приходилось слышать о бессовестных рыцарях, которые собирают целые шайки и хозяйничают на дорогах? Стоит такой разбойник на перекрестке и никому не дает проходу: кошелек, мол, или жизнь. А что уж говорить о страшных великанах, которые уничтожают стада, и огнедышащих драконах, сжигающих поля вместе с урожаем! Вот они, наши мелкие войны — слишком незначительные для королевской армии, но погибельные для мирных жителей, не умеющих собственными силами справиться с бедой.

— А, я понял: вы имеете в виду рыцарские подвиги!

— Действительно, я думала…

— Увы, мадам, нынешнюю молодежь на это не подбить. Старомодные истории о благородных странствующих рыцарях не вызывают у них ничего, кроме смеха. Мне, право, обидно за наших ветеранов, проливавших кровь на бранном поле!

— Одно дело стать великим (на это не все способны), и совсем другое — не дать себе опуститься, не измельчать. Я уверена, что каждый мужчина желает быть значительным! Но это возможно лишь в том случае, если он является частью чего-то неизмеримо более великого, нежели он сам по себе. Даже самый лучший в мире рыцарь теряет свое величие, если долго сидит без дела. Мы должны изыскать идею, которая бы объединила всех ваших подданных. И мне кажется, что такой идеей станет великая война против мелких бед. Нужно только найти подходящий лозунг для нашей кампании. Придумайте же слово, сир! Какое-то общее название для всей этой кучи мелких бед. И мы поднимем все рыцарство на борьбу против них.

— Как насчет справедливости? — предложил Артур.

— Не годится. Как-то расплывчато и холодно. А вот королевская справедливость — уже лучше. Точно, так и назовем! И тогда каждый рыцарь станет персональным проводником и защитником королевской справедливости, ответственным за ее соблюдение. Это может сработать… на какое-то время. А дальше мы придумаем что-нибудь еще. Вот, скажем, Мерлин: у него полно всяких разных пророчеств практически по любому поводу. Нам следует воззвать к его имени, это найдет отклик в сердцах. Людям нравится ощущать себя просвещенными христианами, даже если они действуют в полной тьме и невежестве. Я уверена: молодые рыцари, которые ныне развлекаются тем, что на досуге совращают юных леди, превратятся в ревностных защитников дам.

— Оно бы хорошо! Вот только непонятно, каким образом объявить эту великую войну?

— Начните с самого лучшего в мире рыцаря.

— Вы имеете в виду Ланселота?

— Именно. И пусть он возьмет с собой самого худшего рыцаря.

— Ну, таковых-то у нас достаточно, даже глаза разбегаются. Полагаю, наилучшим кандидатом станет племянник сэра Ланселота, самый ленивый и бестолковый из молодых рыцарей, самый что ни на есть…

— Довольно, милорд! Мне знаком этот юноша по имени сэр Лионель, — вздохнула Гвиневера. — Скажите, сир, если мне удастся уговорить сэра Ланселота стать первым хранителем королевской справедливости, сумеете ли вы отправить с ним его племянника?

— Вообще-то мысль неплохая. Я попытаюсь это организовать. А вы, оказывается, замечательный советчик, моя дорогая!

— Тогда позвольте дать вам еще один совет, милорд. Вы сами знаете, что сэр Ланселот весьма своеобразный человек. Он не такой, как все, и подход к нему требуется особый. Вы легче добьетесь своего, если заставите его поверить, будто это его собственная идея. Давайте-ка сделаем так: я его предварительно подготовлю к идее странствий, а затем передам в ваши руки.

— Годится! — согласился Артур. — Самый лучший и самый худший…

Короля, похоже, всерьез захватила эта мысль. После короткого размышления он сказал с улыбкой:

— Очень интересная комбинация… Такой союз обещает стать непобедимым.

— Вы абсолютно правы, милорд. Именно благодаря подобным союзам и выигрываются войны!

В ту пору королева Гвиневера совсем иначе относилась к Ланселоту. Она его, конечно, любила — за славу, за храбрость и благородство, а также за некоторое простодушие. Но тогда Гвиневера еще не желала изменить его, ее рука еще не тянулась откинуть непослушные локоны со лба рыцаря. Она не изводила его сомнениями и ревностью, не стремилась навечно запечатлеть свой сияющий облик в сердце Ланселота. В то время, о котором мы говорим, королева еще недостаточно его любила, чтобы мучить. Ее тогдашняя привязанность была теплой и спокойной. Под воздействием такого чувства женщина может себе позволить быть дружелюбной, доброй и мудрой. Посему Гвиневера проявила максимум изобретательности и деликатности в достижении своей цели.

Начала она с того, что завела разговор о собственных тревогах. Ах, как это тонко — говорить о своем беспокойстве с беспокойным рыцарем, жаловаться на ощущение неприкаянности… и кому? Неприкаянному рыцарю!

— Я часто завидую мужчинам, — молвила Гвиневера. — Ведь вам открыты все дороги. Вы можете, никого не предупреждая, не испрашивая ничьего разрешения, взять и уехать. Попросту ускользнуть от здешней скуки и бессмысленности в большой зеленый мир со множеством чудес и приключений. Вы можете посещать различные необычные места, отыскивать и исправлять беспорядки, творящиеся в этом мире, наказывать зло и повсюду утверждать королевский мир. Взять хоть вас, сэр Ланселот! Вы имеете возможность хоть сегодня покинуть наш замок и отправиться туда, где нужны настоящие мужчины, где еще ценятся отвага и рыцарская честь. И я догадываюсь, что вы планируете…

— Но, миледи…

— Ах, не надо! Ничего мне не рассказывайте. Не раскрывайте мне своих тайных замыслов. Я еще больше расстроюсь. Знаете, порой на меня что-то находит, и я страстно желаю быть мужчиной! Но, увы, мой удел — вечное ожидание. А единственное доступное развлечение — это вышивать цветными шелками сцены из захватывающей рыцарской жизни. Согласитесь, не слишком увлекательное занятие. О, с какой бы охотой я променяла иглу на меч!

— Но, мадам, вы должны быть счастливы сознанием, что множество мужчин носят ваш светлый образ в своем сердце! Они избрали вас объектом своего рыцарского поклонения и готовы всем пожертвовать ради вашей любви. Они молятся на вас и безмолвно мечтают о вашем благословении, как если бы вы были богиней.

— Увы, сэр рыцарь! Возможно, все, что вы говорите, — правда. Но я-то не богиня и не ведаю, что творится в душах людей. Боюсь, что безмолвные молитвы не доходят до меня. А что касается рыцарского самопожертвования, то мне известен лишь один путь.

— И какой же, миледи?

— Я могу пояснить на примере. Смотрите, сэр Ланселот! Далеко на севере нашей страны обнаружилось настоящее разбойничье гнездо: два брата-злодея сколотили шайку и разоряли всю округу. Они без зазрения совести угнетали мирных жителей, делая их жизнь невыносимой. Хорошо, что при дворе нашелся отважный рыцарь, который не побоялся в одиночку выступить против злоумышленников. Подобно рыцарям былых времен, он выехал в ту далекую сторону и победил разбойных братьев. Но не стал убивать пленников на месте, а отослал их в Камелот — чтобы сдались они мне на милость, а я уж буду решать, казнить их или миловать. Вот в чем заключалось его рыцарское служение. И такие молитвы мне понятны и, скажу больше, приятны. Ведь таким косвенным способом я получаю возможность приобщиться к жизни за пределами нашего замка и побывать там, куда мне как женщине путь заказан.

— И кто же был тот рыцарь? — ревниво спросил Ланселот. — Я его знаю?

— О, нет, сэр! Не просите, я не могу назвать его имя, ибо связана клятвой. Дело в том, что сам рыцарь пожелал остаться неизвестным и очень просил меня не разглашать эту историю.

— Ах, так! Но я все равно узнаю. Пусть, это будет непросто, но я…

Тут Гвиневера прервала его повелительным жестом.

— Скажите, сэр Ланселот, вы мой рыцарь?

— Конечно, миледи. Я же в том поклялся!

— И мои желания что-то для вас значат?

— Они для меня закон, мадам!

— В таком случае я прошу вас ничего не вызнавать.

— Как скажете, моя королева. Но я хотел бы знать: вам действительно доставили удовольствие деяния того рыцаря?

— О, да! Они меня очень порадовали. Благодаря его усилиям я некоторым образом заявила о себе миру, доказала, что я тоже что-то значу.

На том разговор и окончился. Сэр Ланселот поспешил откланяться, а королева с легкой улыбкой смотрела ему вслед — взъерошенный, с нахмуренным лицом, он сейчас напоминал расстроенного ребенка. Но как бы то ни было, а Гвиневера своей цели добилась! Теперь в дело предстояло включиться королю.

Артур увидел, как сэр Ланселот мрачно расхаживает по крепостной стене, и у него тут же созрел план действий. По личному опыту он знал: для сюзерена нет лучшего способа привязать к себе подданного, как обратиться к нему за помощью или советом. В этом ключе он и решил действовать.

Дойдя до конца стены, Ланселот обернулся и увидел короля: Артур стоял, облокотившись на парапет, и мрачно глядел на стаю молодых лебедей, плававших в крепостном рву.

— Простите, милорд, — сказал рыцарь. — Я вам не помешаю?

— О, это вы, сэр! А я вас и не заметил, так глубоко задумался.

— Сир, не стоит вам здесь находиться одному, без охраны.

— Увы, мой друг, я не один, — вздохнул король. — Со всех сторон меня окружают заботы. Как странно, что вы появились в этот миг! А я как раз собирался за вами послать. Скажите, вы верите в мысленную связь между людьми? Возможно ли такое, чтобы один человек явился на безмолвный зов другого?

— Думаю, да, милорд. Во всяком случае со мной такое не раз случалось: стоит вспомнить о друге, и тут же его встречаешь. Правда, трудно сказать, что тут является причиной, а что следствием.

— Это чрезвычайно интересная тема, — откликнулся Артур, — и мы непременно вернемся к ней, но в другое время. А сейчас мне срочно нужна ваша помощь.

— Моя помощь, сир? — удивился Ланселот.

— А что, я не могу попросить вас о помощи?

— О чем речь, милорд! Я всегда готов вам услужить. Боюсь только, что помощник из меня плохой — ведь я не умею носить воду в решете.

— Как вы забавно выражаетесь!

— Это слова из одной песни, которую недавно пел трубадур.

— Ну, неважно. Итак, сэр, я хотел говорить с вами как солдат с солдатом. Полагаю, вы тоже видите, что творится вокруг, и не меньше моего удручены этим. Еще совсем недавно Англия была могущественным государством и неоднократно имела случай доказать сие миру. Вспомните, старина, сколько славных побед мы с вами одержали на поле брани! И что же мы имеем сегодня? Прошло совсем немного времени, и наше могущество тает на глазах. Наши соратники, старые испытанные рыцари, постепенно стареют и теряют свою силу. А молодое поколение, увы, сделано совсем из другого теста. Они не рвутся в бой, а предпочитают развлекаться на балах. Боюсь, очень скоро мы без всякой войны лишимся армии.

— Так, может быть, нам потребна война? Возможно, она бы закалила боевой дух юных рыцарей.

— Вы, как всегда, правы, сэр Ланселот. Но с кем же нам сражаться? В настоящее время у нас нет врагов. А к тому времени, как они появятся, мы станем абсолютно беспомощными. Поймите меня правильно: я не имею претензий к нашим ветеранам. В конце концов они свое отвоевали и заслужили право на отдых. Но посмотрите, кто приходит им на смену! Эти молодые рыцари только и знают, что пляшут на балах да развлекаются. Если им когда и приходится сражаться, то только с неподатливыми застежками на дамских платьях. Согласитесь, что подобное положение вещей недопустимо. Может, вы что-то придумаете? Я очень рассчитываю на вашу помощь, мой друг!

— Я полагаю, сир, что молодежь необходимо обучать воинской профессии.

— Но как? В турнирах эти молодчики не желают принимать участия — боятся повредить свою драгоценную внешность.

— Да уж, мы были другими… Не правда ли, сир? Я помню, как вы насмерть бились возле того источника! И никто даже не догадывался о том, что вы король…

— Давайте не будем отвлекаться, дружище. Старые поединки — это, конечно, хорошо, но меня сейчас больше волнует нынешняя ситуация. Еще полбеды, если бы речь шла о какой-то горстке никчемных изнеженных щеголей. Но болезнь затронула буквально всю молодежь. Отпрыски самых знатных семей никуда не годятся. О, что за времена наступили! Лучшие превратились в худших. Да взять хоть вашего племянника. На теле у этого юноши больше лент, нежели боевых шрамов. А все свои ранения он получил в сражении с колючими шипами роз.

— Вы говорите о сэре Лионеле, милорд?

— О ком же еще? Не хочу сказать, что он самый худший. В том-то и дело, что он типичный представитель своего поколения. Один из толпы хихикающих и гримасничающих болтунов. Посмотрите на них! Самое опасное оружие, которое они держали в руках, это лютня. Рыцарским поединкам они предпочитают интриги и сплетни на придворных пирах.

При этих словах сэр Ланселот пришел в ярость.

— Я вытащу этого щенка за уши и собственноручно утоплю в крепостном рву! — прорычал он.

— Боюсь, мой друг, что вам придется иметь дело не с одним щенком, а с целым выводком, — возразил Артур. — Чего доброго, весь ров забьете. Хотя… Постойте, вот оно, решение! И придумали его вы! Я всегда знал, что на вас можно положиться. Будем надеяться, что вы не ошиблись.

— Я вас не понимаю, сир! — произнес озадаченный Ланселот. — Что я придумал? Не помню, чтобы я что-то предлагал…

— Ну, как же! Вы сказали: я вытащу этого щенка…

— …и собственноручно утоплю, — закончил сэр Ланселот.

— Погодите, давайте остановимся на первой части вашего обещания. Топить не надо, просто вытащите его из привычного окружения. Вы же сами это предложили, сэр. Блестящая идея! Предположим, что мы составим пару — старый, умудренный опытом рыцарь и такой вот юнец, и отправим их вместе в странствие. Допустим, с какой-то важной и опасной миссией. Разве можно придумать лучший способ обучить и закалить молодого человека? Благодарю вас, мой друг! Думаю, и нашим ветеранам это понравится. В кои-то веки им представляется возможность тряхнуть стариной.

— Но, сир, о какой миссии может идти речь?

— А вы думаете, таковой не найдется? Посмотрите, в нашем королевстве полным-полно несправедливостей, которые требуют исправления. Мы могли бы присвоить такой парочке достойное звание — например, защитники королевского мира. Они получили бы верительные грамоты и стали официальными представителями короля. Что вы об этом думаете, сэр Ланселот?

— Пока затрудняюсь сказать, сир. Одно мне ясно: торопиться здесь не следует. Если вы отправите одновременно сотню таких пар, то уже в первый день разразится война — один королевский мир будет воевать против другого.

— Тем не менее это видится мне неплохим решением, — сказал Артур. — Впрочем, мы все еще тщательно обдумаем. Большое вам спасибо за блестящую идею, мой друг.

И король, чрезвычайно довольный, пошел прочь: от него не укрылся жадный огонь, загоревшийся в глазах сэра Ланселота.

Как правило, цвет молодого рыцарства встречался на площади возле центральной крепостной башни. Юноши обычно располагались на широкой плите напротив колодца, откуда удобно было наблюдать за хорошенькими служанками, приходившими с ведрами за водой. Молодые шалопаи внимательно следили за тем, как девичьи руки осторожно приподнимают подолы. Если же случайный порыв ветра задирал юбку выше, чем положено, это вызывало дружный взрыв смеха и массу комментариев. Юноши постоянно бахвалились своими таинственными победами над юными леди (причем имена благоразумно опускались), но в то же время жадно использовали каждую возможность завязать интрижку с кухонными девицами. В промежутках, когда возле колодца ничего не происходило, юноши развлекались тем, что сравнивали свои разноцветные чулки и остроносые туфли. Если мимо проходил какой-нибудь рыцарь из старшего поколения, молодые люди мгновенно замолкали и напускали на себя лицемерно-невинный вид. Когда же ветеран удалялся на безопасное расстояние, озорники давали себе волю: гримасничали, высовывали языки и скашивали глаза к переносице. Наверное, сами себе они казались необычайно остроумными и дерзкими.

Во время очередных вечерних посиделок кто-то спросил:

— А где Лионель? Он обычно приходит одним из первых — еще до того, как прозвучит последнее Аминь на вечерне.

— Помнится, он что-то такое говорил про назначенное свидание, — подал голос еще один из приятелей. — Кому-нибудь известно имя его пассии?

— Наверняка ничего не известно… но догадаться нетрудно.

— Ты хочешь сказать, что это… Нет, я не верю. Она ведь старуха, ей недавно стукнуло двадцать три!

— Да нет же, друзья! Я почти уверен, что у него свидание с дядюшкой. Я видел, как они вместе шли по улице — наш Лионель и сэр Ланс-как-там-его.

Тут вся компания покатилась со смеху и на все лады стала повторять нехитрую шутку:

— Ха-ха-ха! Ланс-как-там-его… Неплохо звучит. А знаете, мы ведь могли бы пустить это прозвище в оборот!

— Вот уж не завидую, если сам Ланселот поймает тебя за этим занятием. Ей-богу, он надерет тебе задницу!

В этот момент появился пресловутый Лионель — он не спеша приблизился к приятелям, вид у него был довольно понурый. Со всех сторон посыпались возгласы:

— Что с тобой, дружище? Отчего ты молчишь — язык, что ли, проглотил?

Компания снова развеселилась. Юнцы закатывались хохотом, хлопали друг друга по плечу и хватались за животики.

— Язык проглотил! Ой, не могу! Да ты у нас шутник почище трубадуров. Да что там трубадуры… Ему и карлики в подметки не годятся!

Однако Лионель не откликался на шуточки. Смех — не получая подкрепления со стороны — постепенно затих.

— Да что у тебя стряслось-то? — допытывались друзья.

— Я не могу вам рассказать, — хмуро отвечал сэр Лионель.

— Это как-то связано с твоим дядей — сэром Лансом-как-там-его?

Странное дело — эта острота тоже почему-то утратила свою прелесть.

— Ну сознавайся, мы видели тебя с ним!

— Какие могут быть тайны от друзей, Лионель! Ты же, надеюсь, не связан рыцарской клятвой?

— Нет, клятвы я не давал.

— Ну, тогда рассказывай поскорей! Не томи.

— Дядюшка хочет, чтобы я отправился вместе с ним в странствие.

— Что за странствие?

— Ну, в поисках приключений — прекрасные девы, драконы и прочая чепуха. Все, как в старинных романах.

— Ну и?..

— Я, естественно, не хочу ехать!

— Это заметно, — с усмешкой заметил один из приятелей. — И я тебя понимаю. Чего доброго встретишься с великаном — он тебя прихлопнет, как муху.

— Да нет же, погоди! — возражал ему другой. — Послушай меня, Лионель! Ты будешь просто безумцем, коли откажешься. Ведь потом ты сможешь годами травить байки. Я так и слышу, как наш Линель разливается: «И тут на нас с дядюшкой выскочил дракон…» или «Я нацелил свое ясеневое копье и насквозь пробил доспехи и грудь сэра Пентюха». Нет, клянусь честью, если ты откажешься — мы этого не вынесем!

— Ну да, — неохотно согласился сэр Лионель, — это может оказаться забавным. Но, с другой стороны, столько неудобств, не знаю, как я выдержу. Представляете, он собирается спать на голой земле. Так и сказал: никаких постелей!

— Зато, какую славу ты снискаешь!

— Ты только подумай, Лионель, какое тебя ждет развлечение! — наперебой уговаривали приятели молодого рыцаря. — Ты можешь прикинуться, что всерьез поддерживаешь его идею. Будешь задавать дядюшке всякие старомодные вопросики и выведывать его мнение обо всем на свете. Да это же веселее, чем провести вечер в обществе жонглера!

— Ну, — промолвил Лионель, — честно говоря, я не знаю…

— Подумай хорошенько, дружище! Мы все жаждем услышать твои рассказы — просто сгораем от нетерпения. Уж повеселимся на славу!

— А мы заранее придумаем кучу невинных вопросов, которые ты сможешь задавать своему дяде.

— Знаешь, Лионель, если ты не поедешь, я перестану с тобой разговаривать! И учти, все остальные меня поддержат.

— Дядюшка, я все серьезно обдумал и принял решение. Я отправляюсь с вами на поиски приключений.

— Очень рад, — ответствовал Ланселот. — Поверь, ты не пожалеешь. Молодому человеку вообще не следует слишком долго отираться при дворе.

— А когда мы выезжаем, дядя?

— Тут надо действовать с оглядкой. Если мы во всеуслышание объявим о своем отъезде, то в Камелоте воцарится переполох: начнут охать-ахать, слезы проливать. Не исключено даже, что король с королевой запретят нам куда-либо ехать. Поэтому давай пока держать наши планы в секрете — все подготовим, соберемся и по-тихому уедем. Пусть потом горюют-негодуют после нашего отъезда. А когда вернемся со славой, страсти уже поутихнут. Да и в конце концов победителей не судят!

Лионель выслушал эту тираду с едва сдерживаемым смехом, а позже у колодца пересказывал своим приятелям:

— А я и говорю ему: «Вы это очень хорошо придумали, сэр. Можете положиться на меня, я буду молчать, как трыдвик…»

— Кто такой трыдвик?

— А я почем знаю? Слава Богу, он не спросил, так что и ты не спрашивай. Короче, я сказал ему: «Решено, дядюшка. Мы попросту растаем, как утренний туман. Вот забавно было бы посмотреть на их лица, когда обнаружится, что мы исчезли!»

И начались тайные приготовления к походу. Дядя с племянником развели такую секретность — столько было улыбочек и недомолвок, столько переглядываний и перешептываний по углам, — что вскоре даже придворные гончие псы (да что там псы — даже голуби на городской башне!) поняли: затевается нечто необычное. Что ни день, оба рыцаря, молодой и старый, уединялись в каких-нибудь укромных местечках и самозабвенно строили планы — так что некоторые рыцари (из тех, что поглупее) даже заподозрили измену, о чем не преминули донести королю.

— А чего бы иначе они битый час торчали в темном барбикене и таращились в залитое дождем окно? — рассуждали люди. — О чем там можно секретничать? Честные верноподданные так себя не ведут.

На что королева возражала с улыбкой:

— Я бы больше встревожилась, если б они шушукались где-нибудь за колонной в парадном зале.

Но счастливые заговорщики ничего этого не знали. Они вообще ничего не замечали. Напялив просторные плащи и спрятавшись под глубокими капюшонами, они без конца совещались и строили планы.

— Не знаю, дядя, как все пройдет, — вздыхал сэр Лионель. — Я же такой неопытный, даже великана ни разу в жизни не видывал.

— Успокойся, дитя мое, все будет нормально. Когда я был во Франции, мне доводилось иметь дело и с великанами, и с драконами. Ты тоже увидишь их, когда придет время. Скажи лучше: ты распорядился насчет лошадей? Чтобы они ждали нас за стенами?

— Так точно, сэр.

— А слуг предупредил, чтобы не болтали?

— Конечно, сэр.

— Перед отъездом нам надо исповедаться и получить отпущение грехов, — напомнил Ланселот. — Отправляясь в странствие, рыцарь должен быть готов ко всему — и к встрече с врагом, и к внезапной смерти.

— Хорошо, что вы об этом заговорили, я бы сам не вспомнил, — притворно вздохнул Лионель.

Естественно, слуги и оруженосцы разболтали все многочисленным подружкам. Те, в свою очередь, доверили секрет сестрам, после чего о нем узнали любовники сестер и так далее. Кончилось дело тем, что король Артур сказал своей супруге:

— Хоть бы уж поскорее они уехали! А то весь город гудит от слухов и пересудов.

— Полагаю, осталось ждать недолго, — отвечала Гвиневера. — Не далее как сегодня сэр Ланселот попросил у меня мою вуаль. Сказал, будто хочет обновить цвета на своем гербе.

Когда наконец два рыцаря под покровом ночи выехали из города, их провожали сотни глаз, а на крепостной стене собрались зрители, как на праздничном турнире. Юные оруженосцы насилу вырвались из объятий своих барышень.

Однако наши беглецы (по крайней мере, один из них) так и остались в счастливом неведении относительно того переполоха, который они учинили в Камелоте. Они ехали всю ночь, и на рассвете перед ними открылся замечательный вид, словно сошедший с картинки из рыцарского романа. День был словно специально предназначен для совершения ратных подвигов — восходящее солнце ярко освещало темневший вдалеке густой лес и петлявшую ленту дороги. На обочине пасся крупный олень. Завидев приближавшихся всадников, он вскинул голову, увенчанную парой ветвистых рогов, и равнодушно проводил их взглядом. Олень будто понимал, что сегодня людям не до охоты. Рыцари проехали еще немного и на солнечной лужайке увидели павлина. Царственная птица распустила свой роскошный хвост, напоминавший гигантский многоцветный веер. Местность кишела непугаными кроликами: они сидели неподвижными столбиками вдоль дороги и умильно прижимали к груди передние лапки. Вскоре кавалькада въехала в лес и окунулась в несмолкаемый хор птичьих голосов. Сэр Ланселот недовольно оглянулся на оруженосцев, и одного его взгляда оказалось достаточно, дабы утихомирить не в меру разболтавшихся парней.

— Похоже, погода нам благоприятствует, сэр? — подал голос его племянник.

— Замечательный день, — согласился Ланселот.

— Не желаете побеседовать, дядя, или, может, мне лучше помолчать?

— Сие зависит от качества беседы. Если твоя речь будет столь же уместной, как и сегодняшний денек, столь же гордой, как этот олень, столь же благородной, как павлин, и столь же скромной, как дикие кролики, — тогда да, тогда говори.

— А можно вопрос?

— Если это подходящий вопрос.

— Поскольку я впервые отправился в такое путешествие, то ничего о нем не знаю. Но при дворе мне не раз доводилось слушать рассказы рыцарей, возвратившихся из странствий. Они клялись всеми святыми, что говорят чистую правду.

— Они и должны говорить правду — если, конечно, это истинные рыцари, уважающие свое рыцарство.

— Так вот, мне интересно: как так получается, что рыцарь, выехавший в сопровождении своего оруженосца (а то и целой свиты) вдруг в какой-то миг оказывается в одиночестве?

— Ну, что тебе сказать, племянничек? В странствии всякое случается. Так о чем ты хотел еще спросить?

— Видите ли, сэр, я люблю одну даму.

— Очень хорошо. Рыцарское звание обязывает тебя почитать всех женщин, но любить одну.

— Но моя дама не хотела меня отпускать. Она не верит в любовь на расстоянии и не видит в ней толку.

Сэр Ланселот резко развернулся, в его серых глазах светилось холодное неодобрение.

— Мне жаль тебя огорчать, племянник, но подозреваю, что твоя возлюбленная вовсе не благородная дама. Надеюсь, ты не давал ей никаких клятв? Тебе лучше поскорее выбросить эту женщину из головы.

— Вы не правы, сэр, она королевская дочь!

— И что из того? Да будь она хоть дочерью самого африканского императора или татарской принцессой — все это ничего не значит, коли она не имеет представления о рыцарской любви. Для такой женщины любовь — простая случка, как у дворовых собак.

— Вы, конечно же, правы, дядюшка! Прошу вас, не сердитесь и простите мне мое невежество. В конце концов я еще молод и неопытен. Можно еще один вопрос? Предположим, вы любите даму…

— Здесь не требуется никаких предположений, — пожал плечами сэр Ланселот. — Мои чувства ни для кого не являются секретом. Все знают, что я люблю королеву. Я поклялся служить ей до конца своей жизни и готов вызвать на поединок любого рыцаря, который станет отрицать, что Гвиневера самая прекрасная и добродетельная дама в мире. Я буду любить ее вечно, и пусть моя любовь принесет ей лишь радость и почет.

— Но, сэр, я не хотел проявлять непочтительность…

— Вот и не надо! А иначе не погляжу на родственные связи — мигом отправлю на тот свет.

— Да, милорд. Еще раз прошу прощения. Кто же сомневается в том, что вы — самый совершенный и благородный рыцарь всех времен? Я ведь потому и задаю вопросы, что хочу через вас приобщиться к рыцарству.

— Ты тоже не обижайся на мою излишнюю резкость, племянник. Просто я считаю, что там, где замешана дама, излишняя щепетильность не помешает.

— Благодарю вас, дядюшка, за науку. Весь мир знает вас как идеального рыцаря и идеального возлюбленного. Многие мои друзья, такие же молодые рыцари, как я сам, мечтали бы на вас равняться. Скажите, пожалуйста, может ли совершенный рыцарь вздыхать по своей возлюбленной, страдать, томиться и мечтать прикоснуться к предмету своей любви?

Сэр Ланселот вновь медленно развернулся в своем седле и увидел, что сопровождавшие их слуги едут слишком близко, чтобы слышать разговоры господ. Еще один грозный взгляд, и оруженосцы оказались вне пределов сначала слышимости, а затем и видимости. Урок был усвоен: впредь юноши появлялись лишь по зову хозяев.

— Так вот, — заговорил сэр Ланселот, когда они с племянником остались одни, — ты, наверное, знаешь о пророчестве, сделанном Мерлином. Еще в раннем детстве я узнал, что мне суждено стать великим рыцарем. Но величие не приходит само, его надо выстрадать и заслужить. И я посвятил долгие годы, дабы воплотить в жизнь то давнее пророчество. А теперь слушай внимательно: я отвечу на твой вопрос. Может ли рыцарь искать благосклонности своей прекрасной дамы? Да, он обязан это делать. Мечтать о ее любви? И снова ответ «да»! Страдает ли он от своей любви? Да и еще раз да. Однако истинный рыцарь никогда не станет вожделеть своей дамы, не поддастся плотским желаниям. Запомни, мой мальчик, только животные пускают слюни и бесстыдно бегают за самками. Ухмылки и грязные шуточки — удел простолюдинов. Для тебя это должно быть неприемлемо! Подумай сам, могу ли я вожделеть своей возлюбленной, королевы и жены моего законного короля, без того, чтобы не уронить его честь! Надеюсь, я ответил на твой вопрос?

— Может, тогда лучше любить свободную женщину, которая никому не принадлежит?

— Конечно, лучше, мой мальчик, и намного безопаснее.

— У меня еще так много вопросов, которые я хотел бы вам задать, сэр, — сказал Лионель. — Подумать только, как же мне повезло! Отправиться в странствия с самим великим сэром Ланселотом! Вы знаете, сэр, как мне завидовали все мои приятели? Я уверен: стоит нам с вами вернуться, как они тут же слетятся, словно мухи на сладкий пирог. Да они меня просто замучают расспросами: «А что он сказал?», «А как он выглядел?», «Ты его спрашивал о том и об этом?», «И что он ответил?»

— Неужели? — спросил сэр Ланселот с довольной улыбкой.

— Можете не сомневаться! А как же иначе, сэр? Ведь вы — величайший рыцарь нашей эпохи. Такие рождаются лишь раз в тысячелетие. Ваши славные деяния сами по себе поэма, написанная рыцарским мечом. Но людям интересно знать подробности. И через сто лет они будут задаваться вопросами: «А каков он был?», «Веселый или печальный?», «Что он говорил?», «Что думал о том или этом?»

— Но к чему им интересоваться подобным? — воскликнул сэр Ланселоте неодобрением. — Разве недостаточно одних деяний? Ответь мне, Лионель, ведь деяния рыцаря — это все!

— Не совсем так, сэр. Дело в том, что грядущие поколения молодых рыцарей тоже будут искать величия. Однако сами знаете, люди несовершенны, и, обнаруживая у себя изъяны и недостатки, эти юноши станут оглядываться на вас. Они захотят знать, а были недостатки у великого Ланселота или же он безгрешен.

— Не сомневаюсь, что так и будет. Мне еще Мерлин предсказывал нечто подобное. Но все же я не понимаю, зачем изыскивать во мне слабости. Какой людям в этом прок?

— Знаете, дядя, я могу сказать только о себе. Лично у меня так много недостатков, что они роятся вокруг, подобно стае голодных борзых. Но если я сумею отыскать в себе какое-то сходство с вами, тогда все мои надежды на будущее величие получат некое подкрепление. Возможно, и все остальные мыслят подобным образом. Каждый человек отыскивает признаки слабости в сильном, как обещание силы в своей собственной слабости.

— Вот уж пусть не рассчитывают! — сердито воскликнул Ланселот. — Я не брошу им такую кость. Если уж так случится, что меня одолеют холод, голод, усталость и даже страх, то неужели же я открою ворота и впущу еще и сомнение! Ну уж нет! Я не сдамся врагу — ворота моей крепости заперты наглухо, и мост поднят. Пусть ваши молодые рыцари не оглядываются на меня, а самолично выбираются из своей тьмы. Если они узнают о моих недостатках, то это не придаст им сил, а лишь станет удобным оправданием их собственной слабости.

— Но, сэр, если вы затворите все ворота, не станет ли это признанием врага?

— Моим оружием являются меч и копье, а вовсе не слова.

— Наверное, вы правы, — согласился Лионель. — Тогда я стану всем рассказывать, что вам были неведомы страх или сомнения.

— Ну этого-то ты не можешь знать наверняка! В интересах истины ты должен свидетельствовать лишь, что не замечал у меня подобных слабостей. Если, конечно, ты их не заметишь…

Некоторое время они ехали молча. Затем младший рыцарь снова подал голос.

— Я должен задать вам еще один вопрос, дядя, — сказал он. — Пусть даже с риском вызвать неудовольствие…

— Ну вообще-то меня легче утомить вопросами, нежели рассердить, — заметил сэр Ланселот. — Так и быть, задавай свой вопрос. Но пусть уж он будет последним.

— Вы известны во всем мире, сэр…

— Так, по крайней мере, говорят люди.

— …как идеальный рыцарь.

— Ну что ж, я приложил к этому немало стараний.

— Но вы, должно быть, чувствуете себя одиноким в своем совершенстве.

— Это ненадолго, мой мальчик. Лишь до тех пор, пока не появится более сильный рыцарь и не бросит мне вызов. Однако я не пойму: все, что ты говоришь, — утверждения. А в чем же заключается вопрос?

Помявшись, юноша спросил:

— Скажите, дядя, вам достаточно того, что вы имеете?

— Что-о?

— Ну вы довольны своей жизнью?

И тут лицо сэра Ланселота потемнело от гнева, рот искривила злобная гримаса, а правая рука сама поползла к рукояти меча. Лионель увидел, как блеснуло серебром лезвие клинка, и почувствовал холодное дуновение смерти на своей щеке.

Затем он стал свидетелем жестокой схватки, разыгравшейся прямо на его глазах. И пусть схватка эта происходила в душе одного-единственного человека, его дяди, но по ярости она не уступала поединку между двумя великими рыцарями. Гнев боролся с благородством и родственными чувствами, и, к счастью для юноши, последние победили. Лионель с облегчением отметил, что лихорадочный блеск в дядиных глазах погас — так же внезапно, как и возник; правая рука остановила свое зловещее движение, и смертоносное лезвие возвратилось в свое убежище. На бледное, усеянное капельками пота лицо Ланселота вновь вернулось безмятежное выражение.

— Вот и конец леса, — произнес он как ни в чем не бывало. — Мне говорили, что лес кончается там, где начинаются меловые скалы. Посмотри, как красиво утреннее солнце золотит траву! Неподалеку отсюда можно видеть фигуру ужасного великана с каменной дубинкой в руках. А еще дальше есть гигантская меловая лошадь. И никому неизвестно, кто и когда создал это диво дивное.

— Сэр… — начал было юноша.

Но величайший в мире рыцарь не пожелал продолжать неприятный разговор. Вместо того он с улыбкой сказал племяннику:

— Расскажешь своим приятелям, что мне очень захотелось спать. Впервые за последние семь лет чувствую себя таким сонным. И еще скажешь им, что я принялся искать подходящее местечко — дабы укрыться от палящих лучей солнца.

— А вон там слева, поглядите, сэр, стоит отличная раскидистая яблоня.

— Ты прав, племянник. Туда мы и направимся. Что-то у меня глаза совсем слипаются.

Сэр Ланселот улегся поддеревом, положив под голову свой рыцарский шлем и немедленно погрузился в темные пещеры забытья. А юный Лионель остался сидеть подле дяди и развлекался тем, что разглядывал лицо спящего рыцаря. И внезапно он понял, что сэр Ланселот являет собой пример отваги и спокойствия, завоеванного ценой великой муки. Перед лицом подобного величия юноша почувствовал себя мелким и суетным — в точности как та навозная муха, что вилась вокруг них.

На память Лионелю снова пришли его беспечные друзья, их бесконечные пустопорожние разговоры возле колодца. Эти юные бездельники прославляли смерть, не успев еще познать жизнь; критиковали чужие рыцарские поединки, а сами и меча-то в руках ни разу не держали. Безнадежные неудачники, которые всегда спорят и никогда не выигрывают! Лионель вспомнил, как они высмеивали его дядю, говорили, будто тот — по своей природной глупости — даже не понимает, насколько смешон. Почитая себя искушенными циниками, они утверждали, что сэр Ланселот является живым анахронизмом в нынешнем мире. Таким сентиментальным и романтичным простакам не место в той обители зла и пороков, каковой стал современный мир. Многое еще припомнил сэр Лионель, и неожиданно ему открылось, насколько убого его окружение. Ведь это слабость и глупость глумятся над силой и мудростью, подумалось юноше, а цинизм молодых рыцарей не что иное, как простое прикрытие для трусости.

Вот он, благородный образец в лице его дяди, понял юноша. Этот рыцарь, ныне мирно почивающий под деревом, так же спокойно — без колебаний и отчаяния — пойдет навстречу судьбе и, коли надо, встретит смерть, как заслуженную награду. Именно поэтому сэр Ланселот будет вечно жить в памяти людей как идеальный рыцарь без страха и упрека. И, осознав это, юноша без колебаний сделал свой выбор: отныне и навеки сэр Лионель будет на стороне своего дяди и того мира, который он представляет. Он осторожно отогнал назойливую муху, которая все норовила сесть на лицо спящему рыцарю.

Полуденное солнце припекало не на шутку, а под яблоней лежала густая тень. Лионеля и самого начало клонить в сон, но тут сверху упало яблоко, которое едва не угодило в лицо спящему Ланселоту. Поймав плод на лету, юноша попытался его надкусить, но с отвращением отбросил в сторону. Яблоко оказалось недозрелым, кислым и к тому же червивым. Так что Лионель вздохнул и вновь стал обозревать окружающий пейзаж. Перед ним расстилалась холмистая равнина, ограниченная с юга зелеными холмами. Один из них — самый высокий и окруженный семью глубокими рвами — издали напоминал полуразрушенную крепость древних богов или же обиталище сказочных великанов. От земли поднимались волны нагретого воздуха, и вся картинка слегка дрожала и плыла, подобно призрачному миражу. Громкое жужжание привлекло внимание Лионеля. Он снова перевел взгляд на дядю, и увидел, что над тем кружит мохнатый шмель. Взмахом руки он прогнал непрошеного гостя и невольно залюбовался сэром Ланселотом. Тот спал совсем тихо — так, что дыхания почти не было слышно. На губах играла легкая умиротворенная улыбка. Со стороны можно было подумать, что какая-нибудь добрая волшебница мимоходом наложила заклинание на спящего рыцаря. Наверное, так же будет выглядеть Ланселот, когда после долгой и достойной жизни душа его мирно распростится с бренным телом и отлетит в иные сферы. И юноша почувствовал, что ему очень дорог этот человек. Захотелось быть связанным с ним не только родственными связями, но еще и общими деяниями. Возможно, Лионелю удастся совершить какие-то рыцарские подвиги, которые он посвятит своему дяде. Во всяком случае он принял решение впредь всегда быть рядом с сэром Ланселотом, дабы защищать его от злобных происков мелких людишек, маскирующих свою духовную нищету под цинизм.

Приняв столь важное решение, юноша погрузился в дремотное и благостное состояние. Он лениво наблюдал, как трудолюбивые пчелы кружат над желто-голубым цветочным ковром. И, когда вдалеке появились какие-то люди, он не сразу поверил своим глазам. Сначала ему показалось, что эти четыре колеблющиеся в полуденном зное фигуры забрели в их явь из чьего-то сна. Но затем Лионель услышал приближавшийся стук копыт и понял, что всадники ему не примерещились. Впереди скакали три рыцаря, причем видно было, что они отчаянно подгоняют своих лошадей, пытаясь оторваться от погони. А кто же гнался за ними? Юноша присмотрелся и даже рот разинул от удивления: троицу нагонял человек такого огромного роста, какого Лионель прежде никогда не встречал. Он не жалел своего коня, и расстояние между рыцарями быстро сокращалось. Великан надвигался на беглецов, подобно темной грозовой туче — столь же страшный и неотвратимый. Вот он поравнялся с последним из рыцарей и ловким движением копья вышиб того из седла. Не останавливаясь, он помчался дальше, и скоро двух других рыцарей постигла та же печальная участь. После этого зловещий преследователь вернулся и, спешившись, принялся связывать поверженных рыцарей уздой от их же собственных лошадей. Покончив с работой, великан без труда поднял пленников и водрузил каждого в свое седло.

Сэр Лионель бросил быстрый взгляд на дядю и подивился, как это шум погони не разбудил его. Юноша ощутил прилив небывалой отваги и решил немедленно атаковать великана. Он представил, как обрадуется дядя, когда проснется; как будет гордиться его, Лионеля, победой. Ему и в голову не пришло усомниться в подобном исходе событий. Потихоньку поднявшись с места, сэр Лионель отошел в сторонку, где паслись их с дядей лошади. Вскочив на коня, он помчался к великану-победителю, дабы вызвать его на поединок. Юноша с такой силой ударил копьем рыцаря, что тот развернулся на месте вместе со своим конем, однако сумел удержаться в седле. Решившись на вторую попытку, сэр Лионель увидел, что рыцарь спокойно сидит и дожидается его.

— Это был знатный удар, — сказал незнакомец. — И я удивлен, что нанес его такой тщедушный рыцарь. Ведь с виду вы почти мальчишка, а крутанули меня так, как ни одному человеку не удавалось на моей памяти. Сэр, я предлагаю вам заключить мир. Мне не хотелось бы обращаться с вами, как с этими баранами.

Лионель еще раз взглянул в сторону спящего дяди и гордо ответил:

— Я буду рад заключить с вами мир, сэр. Но только прежде вы должны мне сдаться и освободить своих пленников. Просите у меня пощады, как предусмотрено рыцарским кодексом, и я обещаю проявить милосердие.

Огромный рыцарь с удивлением воззрился на юношу.

— Если б не ваш удар, — сказал он, — я бы подумал, что вы сумасшедший. Посмотрите на себя, сэр! Вы же вполовину меньше меня. Тем не менее вы сражаетесь и разговариваете, как настоящий рыцарь. Нет, я не прощу себе, если покалечу такого маленького, но отважного воина.

— Просите пощады, — настаивал сэр Лионель, — или же будем биться до конца.

— Не желаю делать ни того, ни другого, — ответил рыцарь.

Тогда Лионель взял копье на изготовку, пришпорил коня и вновь понесся на противника.

Не успел он проскакать и половины положенного расстояния, как незнакомец демонстративно опустил свое копье и отбросил в сторону шит. Когда же сэр Лионель приблизился, он ловко уклонился от удара и, вытянув свою могучую правую руку, обхватил юношу за талию. Одним движением выдернул он незадачливого воина из седла, как хозяйка выдергивает репу из грядки. Бедняга Лионель ощутил, как неимоверная сила сжала ему грудь — сколько ни извивайся, ни дергайся, а не освободишься. От такого напряжения, у юноши перед глазами поплыли кровавые круги, и он на время лишился чувств.

Когда же пришел в себя, то к стыду своему обнаружил, что руки-ноги у него связаны, а сам он висит лицом вниз, точно бурдюк, перекинутый через спину коня. Понял Лионель, что его постигла участь остальных трех рыцарей. Некоторое время спустя подъехали они к мрачному строению, обнесенному стеной и крепостным рвом. Рядом с ним рос могучий дуб, а на его ветвях висело множество рыцарских щитов. Некоторые гербы показались юноше знакомыми — не иначе как принадлежали рыцарям Круглого Стола. А уж когда углядел Лионель среди прочих и щит своего старшего брата, сэра Эктора Окраинного, то и вовсе закручинился.

В полутемном зале великан сбросил своих пленников на каменный пол и сказал, обращаясь к сэру Лионелю:

— Этих-то я немедленно отправлю в темницу. А вас, храбрый юноша, едва не выбившего меня из седла, намереваюсь освободить. Коли попросите у меня пощады честь по чести, да принесете клятву в верности, я вас отпущу на все четыре стороны.

Юноша с трудом перевернулся на бок и бросил взгляд на своего мучителя.

— А кто вы такой, сэр? — спросил он. — И для чего пленили всех тех рыцарей, чьи щиты висят у входа?

— Звать меня сэром Тарквином, — отвечал великан.

— Знакомое имя! Сдается мне, что служит оно символом тирании и жестокости.

— А вы, сэр, не судите о том, чего не знаете! Да, я испытываю ненависть к большей части мужчин, причем столь жгучую, что едва сам могу выносить. Но известно ли вам, что у меня есть веские причины для подобного чувства? Некий бесчестный рыцарь убил моего брата, и я поклялся, что, в ожидании встречи с моим врагом, я убью сотню рыцарей и пленю еще больше.

— Но кто же является объектом вашей ненависти?

— Это сэр Ланселот, и он убил моего брата сэра Карадоса.

— Полагаю, сэр, это случилось в честной схватке?

— Не имеет значения, — отвечал хозяин замка. — Он убил моего брата и будет наказан. Итак, вы принесете мне присягу?

— Нет! — решительно отвечал Лионель.

Страшный гнев исказил черты сэра Тарквина, и он с рычанием накинулся на бедного юношу. Сорвал с него доспехи и одежду, а затем стал хлестать колючей лозой и бил до тех пор, пока на теле у Лионеля не выступила кровь. Лишь когда юноша от боли потерял сознание, великан оттащил его в темницу и бросил на холодный каменный пол. Очнувшись, Лионель увидел подле себя сэра Эктора и других знакомых рыцарей. Они промыли его раны и расспросили о том, что приключилось ранее. Услышав историю юноши, воскликнули рыцари:

— О, сколь неосторожно вы поступили, не разбудив сэра Ланселота! Ведь никто иной не может побить сэра Тарквина. Если Ланселот не отыщет нас, мы обречены.

И стали они стенать в темноте узилища и жаловаться на свою горькую участь. Но сэр Лионель припомнил спокойное благородное лицо спящего дяди и подумал:

— Я верю: он придет! Нужно только набраться терпения. Сэр Ланселот обязательно придет мне на помощь.

А теперь на время оставим пленных рыцарей в их темнице и поведем речь о сэре Ланселоте, который остался спать под яблоней.

Летний день был насыщен зноем, небо затягивало молочно-белыми облаками. Грозовой фронт перевалил через кромку холмов, и где-то далеко на юге начало погромыхивать. Сонные, разомлевшие мухи вяло перелетали с места на место. В воздухе носилась стая стрижей — они летали, весело перекликались, подзуживая друг друга на новые летные подвиги. Заметив привязанного у дерева коня, они спустились ниже и стали описывать круги над спящим рыцарем. Однако тут показалась жирная галка и разогнала стрижей. Она тоже внимательно изучила пришельцев — лежащего человека и его коня. Очевидно, галка посчитала их вполне безопасными, потому что смело опустилась на землю и неуклюже, подобно воину-тяжеловесу, заковыляла к Ланселоту. Ее внимание привлек лежавший на земле меч, и она попыталась выклевать рубин, алевший в рукояти. Внезапно раздалось громкое хлопанье крыльев, и галка испуганно упорхнула. Вместо нее появился огромный старый ворон с изогнутым клювом и желтыми глазами. Покружив в воздухе, он опустился на землю и застыл, растопырив крылья. Его иссиня-черные перья поскрипывали, волочась по камням. Приблизившись к спящему рыцарю, ворон склонил набок голову и долго рассматривал человека то одним, то другим глазом. В его горле зародился странный клекот, и птица тихонько прокаркала: «Мертв!.. Проклятие!.. Пес!.. Крыса!.. Увы, паж Кристас!.. Моргана… Моргана!» Вслед за тем ворон расправил свои могучие крылья и поднялся в воздух. Он полетел туда, где вдалеке двигалась странная блестящая кавалькада. Четыре королевы в великолепных бархатных одеждах ехали верхом в сопровождении четырех рыцарей. Своими копьями рыцари поддерживали зеленое шелковое полотно, защищавшее их спутниц от палящих лучей солнца. Первой ехала королева Внешних Островов — на щеках ее играл нежный румянец, глаза были голубыми, как морская гладь в хорошую погоду, а золото волос своим сиянием могло поспорить с тяжелой золотой короной, блестевшей у нее на голове. Королева ехала на серой в яблоках кобыле, и ее синий с серой оторочкой плащ легко развевался на скаку. За ней следовала рыжеволосая и зеленоглазая королева Северного Уэльса. Ехала она на рыже-чалой — в цвет ее собственных волос — кобыле, а зеленый с лиловой подбивкой плащ прекрасно оттенял ее аристократическую бледность. Рядом с ней скакала королева Восточных Земель — тоже красавица с пепельно-русыми волосами и нежными карими глазами. Плечи ее покрывал плащ цвета лаванды, а лошадь была белой, как молоко.

И наконец последней ехала Фея Моргана, королева страны Гоор, сестра короля Артура. Сама черноглазая и черноволосая, Фея предпочитала черный цвет всем остальным: и ее плащ, и кобыла были черными, как сердце Сатаны.

Кавалькаду возглавляли и замыкали тяжело вооруженные рыцари, ехавшие с опущенными забралами. Вся процессия двигалась абсолютно беззвучно — ни лошадиное копыто не стукнет, ни металл не звякнет — и направлялась в сторону грозового фронта, туда, где на холме высился огромный и мрачный Замок Девы. Окрестные жители почитали его дурным, заколдованным местом, служившим, по их мнению, убежищем для призраков и злых колдуний. И то правда — кто еще станет жить в замке, который материализуется лишь ночной порой, а поутру бесследно исчезает? Именно туда и направлялись наши королевы, долгие годы изучавшие и практиковавшие черную магию.

Древний ворон камнем упал с небес и приземлился на шею к черной кобыле Феи Морганы. Своим скрипучим голосом он что-то прокаркал и, склонив голову набок, внимательно слушал расспросы хозяйки.

— Кар! — снова подал голос ворон. — Пес!.. Смерть!.. Пр-релесть!.. Пр-релесть!.. Леди!

Тут уж и Моргана рассмеялась пронзительным, визгливым смехом.

— Приятная новость, сестры! — громко воскликнула она. — Сегодня нам достался лакомый кусочек.

Моргана подбросила в воздух говорящего ворона и решительно повернула коня туда, где под раскидистой яблоней сладко почивал сэр Ланселот.

Ветерок тихо колебал траву и цветы на поляне, куда прибыли королевы-чародейки. Они бесшумно спешились и подошли к спящему рыцарю. При их появлении стреноженный конь сэра Ланселота зафыркал и стал прядать ушами. В ужасе блеснули белки глаз, ибо лошади исключительно чутки ко всему сверхъестественному. Что же касается рыцаря, он продолжал спать, хотя и неспокойно — лицо его во сне подергивалось, а пальцы правой руки то и дело сжимались и разжимались.

— Это не похоже на обычный сон, — пробормотала Фея Моргана. — Сдается мне, кто-то его заколдовал.

Некоторое время она стояла, внимательно вглядываясь в черты спящего Ланселота, потом сказала:

— Нет, никакого колдовства здесь не ощущается. Лишь беспримерная усталость, которая накапливалась месяцами и годами.

Вскинув глаза на своих спутниц, Моргана увидела, что они хищно облизываются — будто стая волков, вышедших на охоту.

— Так вы знаете этого рыцаря? — спросила она.

— Конечно, — улыбнулась королева Внешних Островов. — Это сэр Ланселот.

— Ого! Выходит, я не ошиблась, обещая вам лакомый кусочек. Однако к порядку, леди! Как вы помните, на земле сестры не имеют привычки кусать друг друга. Я догадываюсь: сэр Ланселот всем нам приглянулся, но давайте не будем пускать вход когти и клыки. И, насколько я вас знаю, милые сестрицы, никто не согласится делиться своей добычей. Верно говорю?

На сей раз откликнулась королева Северного Уэльса.

— И что же ты предлагаешь?

В этот момент все тело Ланселота содрогнулось, голова вскинулась и снова опустилась — будто на него внезапно напала падучая. Рыцарь непроизвольно облизал губы и тихо застонал.

Из-под складок плаща Фея Моргана появился маленький пузырек с лактукарием. Откупорив бутылочку, колдунья склонилась над спящим рыцарем. В следующий раз, когда рот его приоткрылся, она уронила туда несколько темных тягучих капель. Ланселот проглотил зелье и, не просыпаясь, поморщился от горького вкуса. А колдунья начала читать над ним заклинание, как плащом, обволакивая своей черной магией. Постепенно дыхание Ланселота замедлилось и стало поверхностным, рыцарь затих и погрузился в крепкий магический сон. Теперь колдунья могли говорить в полный голос, не опасаясь разбудить свою жертву.

— Так вот, мое предложение, — сказала Моргана. — Этот ценный приз мы заберем с собой в Замок Девы, а уже там устроим состязание. Однако предупреждаю: надо действовать крайне осторожно. Так, чтобы в итоге — когда голубок угодит в руки одной из нас — он пребывал в уверенности, что это его собственный выбор. Ну как, сестры, согласны?

Ответом ей был дружный смех (ибо каждая из королев нисколько не сомневалась в своих силах). В результате сэра Ланселота уложили на его же щит, и два рыцаря бережно понесли драгоценную ношу. Величественная процессия медленно двигалась в сторону огромной доисторической крепости на холме. Солнце уже садилось, когда путники добрались до узкого прохода меж крутыми земляными склонами, а к тому времени, как они въехали на каменный мостик, перекинутый через защитные рвы, в небе начали зажигаться первые звезды. Процессия продолжала путь наверх и уже в полной темноте достигла плоской вершины холма, которая представляла собой обнесенную крепостным валом пустошь, усеянную одиночными каменными глыбами. Королевы одна за другой миновали ограду, и в этот миг в южной части пустоши начал сам собой воздвигаться замок. Сначала появились крепостные стены с угловыми башенками, затем и само здание. Засветились узкие окна-бойницы, вдоль зубчатых стен пошли с дозором призрачные часовые. Когда же процессия приблизилась к замку, то его опоясывал крепостной ров, по которому плавали белые лебеди. С появлением королев вдруг, откуда ни возьмись, материализовался подъемный мост: он со скрипом опустился, поползла вверх чугунная резная решетка, и окованные медью створки ворот услужливо распахнулись. Как только процессия прошла внутрь, мост снова поднялся, ворота с грохотом захлопнулись, и замок стал медленно таять в воздухе, подобно утреннему туману. Легкое дуновение ветерка рассеяло последние остатки видения, и снова вершина холма превратилась в обычное плато с разбросанными осколками скал, среди которых бродили флегматичные овцы.

Сэр Ланселот мучительно выкарабкивался из темных пучин небытия, куда он погрузился волею злых волшебниц. Мрак, обволакивавший его сознание, то и дело озарялся яркими вспышками света, а все кости пронизывал промозглый замогильный холод. Руки Ланселота бессознательно шарили вокруг, ощупывали тело. В результате рыцарь обнаружил, что, во-первых, он лишился всего оружия, а во-вторых, одет лишь в тонкий поддоспешник. Выяснилось также, что он лежит на холодном каменном полу, покрытом тонкой пленкой какого-то жира. Его нервно трепещущие ноздри улавливали отвратительную смесь запахов — в ней ощущалось застарелое страдание, густо замешанное на страхе и безысходности — короче, это был тот самый запах, который обычно пропитывает стены всех темниц.

С большим трудом Ланселот сел и скорчился, подтянув к себе колени. Его затуманенный мозг пытался как-то сориентироваться в беспроглядной тьме. Он протянул вперед руку, но тут же ее отдернул, испугавшись того, что, возможно, скрывалось во мраке. Некоторое время рыцарь сидел, погрузившись в беспросветное отчаяние. Все его душевные силы уходили на то, чтобы не поддаваться сонму страхов, толпившихся вокруг. Затем до ушей Ланселота донесся звук приближающихся шагов. Он крепко зажмурился и мысленно вознес молитву небесам, в памяти сами собой всплыли известные с детства слова: «Спаси и сохрани!» Когда же рыцарь отважился вновь открыть глаза, то был почти ослеплен светом одинокой свечи. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы за этим ярким пятном разглядеть улыбающееся лицо юной девушки, державшей свечку. Та приветствовала его словами:

— Как поживаете, сэр рыцарь?

Прежде чем ответить, сэр Ланселот детально исследовал сложившуюся ситуацию: взгляд его отметил глухие каменные стены, тяжелые дубовые двери с маленьким зарешеченным окошком и огромным навесным замком (ей-богу, размером тот был не меньше рыцарского щита). В конце концов он произнес с горькой иронией:

— Да уж, бывало и лучше. Вы не находите, что вопрос несколько неуместен?

— Не обижайтесь, сэр, это просто фигура речи. Мой отец учил меня именно так обращаться к рыцарям.

— Может, тогда вы объясните, где ваш отец, и зачем, во имя всех святых, он бросил меня в эту темницу?

— Это не он, сэр! Моего отца здесь вообще нет. Я, видите ли, и сама здесь на правах пленницы. Так уж случилось, что вчера я сидела в нашем имении и чесала овечью шерсть, намереваясь изготовить из нее пряжу. За работой я все размышляла, как бы помочь своему бедному отцу. Понимаете, в минувший вторник он очень неудачно выступил в рыцарском турнире — его вышибли из седла и сбросили на землю. Отец очень переживал, все никак не мог смириться с поражением — думаю, вам как рыцарю это понятно. И вот в следующий вторник ему снова предстояло выступать на турнире, и я…

— О, прекрасная дева, — нетерпеливо прервал ее сэр Ланселот, — все это очень интересно, но сейчас меня интересует другое. Заклинаю вас четырьмя евангелиями, скажите: кто же все-таки держит меня в этом узилище?

— О Боже! — спохватилась вдруг девушка. — Я совсем забыла про ваш ужин! Погодите, он остался за дверью…

— Остановитесь, мадемуазель! — взмолился Ланселот. — Ответьте прежде: кто меня пленил?

Однако девица уже упорхнула, прихватив с собою и свечу. Через несколько секунд она вернулась с деревянной плошкой, заполненной размоченным хлебом вперемешку с костями.

— Выглядит не слишком аппетитно, — признала девушка. — По правде сказать, мы своих собак лучше кормим… Но что поделаешь? Они мне дали это и велели отнести вам.

— Кто «они»?

— Королевы.

— Какие еще королевы?

Девушка поставила миску на пол прямо у ног сэра Ланселота. Свечку она пристроила туда же и принялась перечислять, загибая пальцы на освободившейся руке.

— Королева страны Гоор — это раз… Затем королева Островов, королева Северного Уэльса и… постойте, дайте сообразить, кто же еще — Гоор, Острова, Северный Уэльс… Ах, да! Еще королева Восточных Земель! Получается четверка королев, правильно?

— Да еще какая четверка! — воскликнул рыцарь. — Мне знакомы все эти женщины — колдуньи, чародейки, отвратительные дочери дьявола. Так, значит, это они меня сюда привезли?

— Ах, сэр, вы к ним несправедливы, — возразила девица. — Они такие красивые! А какие на них платья и драгоценности! Вы бы сами посмотрели на этих королев. Наверняка они бы вам понравились…

— Вы не ответили на мой вопрос, мадемуазель.

— Ну, да, сэр, это они вас привезли. И меня, кстати, тоже. Я уж рассказывала вам, что сидела в доме моего отца и чесала шерсть. А затем…

— Я догадываюсь, что произошло затем. Вы очнулись уже здесь, верно? Со мной приключилось то же самое: среди бела дня я заснул под яблоней, а проснулся уже здесь и глубокой ночью. И что им от меня нужно — этим злобным королевам?

— Простите, сэр, но я не знаю. Понимаете, я сама здесь совсем недавно и еще ни в чем не разбираюсь. Мне просто велели отнести вам ужин и снова запереть дверь. Но я осмотрюсь и, может быть, уже завтра утром смогу ответить на ваши вопросы. А сейчас простите, мне нужно идти. Меня предупреждали, чтобы я ни в какие разговоры не вступала и вообще не задерживалась — словно вы можете накинуться на меня и съесть.

— Хоть свечку оставьте! — попросил сэр Ланселот.

— К сожалению, не могу, сэр. Боюсь, без нее я отсюда не выберусь.

С этими словами девушка ушла, а рыцарь снова остался в полной темноте. Он на ощупь нашел миску и принялся обгладывать кости. Пока сэр Ланселот таким образом расправлялся со своим скудным ужином, мысли его беспокойно бились в поисках объяснения сложившейся ситуации. Он пытался понять, что двигало этими странными и пугающими созданиями, которые сделали его своим пленником.

Для страха у него были, по крайней мере, две причины. Прежде всего, он вообще плохо разбирался в женщинах. Всю свою жизнь Ланселот положил на то, чтобы стать идеальным рыцарем, и у него просто не оставалось времени на женский пол. Вот так и получилось, что, даже дожив до седых волос, сэр Ланселот оставался исключительно невежественным в этом вопросе. И, как каждый человек, он страшился того, чего не знал и не понимал. Кроме того, по складу своего характера сэр Ланселот был простым и прямодушным человеком. Всемирную славу он завоевал благодаря своему мечу, а не какой-то особой остроте ума. Демоны, черная магия и секретные заклинания — все это казалось Ланселоту жутким и пугающим. К тому же те немногие поражения, которые выпали на долю сэра Ланселота, случились благодаря колдовству. Да что говорить, ведь и в нынешнее бедственное положение он попал тоже через это темное искусство. Сидя в полном одиночестве, рыцарь чувствовал себя просто ужасно: он задыхался — ему не хватало воздуха; желудок его болезненно сжимался; а сердце то замирало, то начинало колотиться со страшной силой. Все эти неприятные симптомы для самого Ланселота не были новостью. Нечто подобное ему доводилось испытывать и прежде. Дело в том, что сэр Ланселот — подобно многим великим практикам — в глубине души был чувствительной и легко возбудимой натурой. Все, кто видел его холодное и безупречное мастерство на поле боя, наверняка считали Ланселота человеком со стальными нервами. Ни за что бы они не поверили, если б им сказали, что знаменитый сэр Ланселот — этот рыцарь без страха и упрека — ужасно, до дурноты нервничает перед началом поединка. Сам же Ланселот, содрогаясь и страдая у барьера, тем не менее внимательно наблюдал за противниками, отмечал каждое их движение, каждый мельчайший жест. Мозг его функционировал независимо от чувств и выполнял необходимую работу. Точно так же и сейчас, когда рыцарь ощущал себя на грани паники, его подсознание продолжало работать, исследуя и препарируя предполагаемых врагов. Ибо, хоть королевы и были дамами, но в данной ситуации они являлись врагами сэра Ланселота. А всякий враг должен иметь свои цели и средства их достижения. Именно это и служило предметом изучения рыцаря.

По трезвом размышлении Ланселот решил, что ненависть никак не могла являться их движущим мотивом. За что его ненавидеть? Он же ничем не навредил королевам. Таким образом, месть как цель похищения отпадала. Об ограблении тоже не могло идти речи. Ведь его похитительницы были богатыми и могущественными дамами, в то время как все имущество Ланселота составляли доспехи да рыцарская слава. Так что же тогда толкнуло их на похищение? Наверное, им что-то нужно от него, что-то, о чем сэр Ланселот пока не догадывался. Может, какая-то услуга или тайные сведения, которыми владел рыцарь? Увы, у него не было разумных предположений. Но мозг продолжал по привычке работать и анализировать печальное положение, в котором он оказался. Рыцарь полагал, что любые поступки человека должны иметь рациональное объяснение. Понятно, почему мужчина становится рыцарем, но что заставляет того же самого мужчину (или женщину) заниматься столь отталкивающим и порицаемым делом, как черная магия?

И снова Ланселот ощутил себя в тупике, но, не желая сдаваться, он напрягал и понукал ум в поисках ответа. И вот, пока он напряженно размышлял, в памяти всплыла картина из прошлого — яркая, сияющая, как окно в кафедральном соборе. Он увидел себя совсем юным, настырным пареньком — только тогда его звали не Ланселотом, а Галахадом, — который подвергается подлинному избиению на рыцарском ристалище. Раз за разом четырнадцатилетний соперник, гораздо крупнее и сильнее, сбрасывает Галахада из седла. И всякий раз он упрямо вздергивал подбородок, стискивал зубы и вновь скакал на противника. В очередной раз тупое копье угодило ему в грудь, и мальчик с криком полетел на землю. Из-за сильной боли в спине он не мог подняться, и могучий карлик, пузатый, словно бочонок, притащил его домой и сдал с рук на руки матери.

— Тот парнишка оказался слишком большим для него, — пояснил карлик, — он и по возрасту гораздо старше. Но ваш мальчик далеко пойдет. Поверьте, здесь его ничего не удержит.

Увы, удержало, да еще как! Галахад чуть ли не полгода провел в своей комнате, ибо не мог встать с постели. В падении он повредил спину, и каждое движение доставляло ему мучительную боль. По приказу матери его обкладывали мешками с песком, дабы обеспечить покой позвоночнику. И пока Галахад так лежал — распростертый, неподвижный, страдающий, — он раз за разом переживал свое поражение. Это стало его навязчивой идеей. Во сне и наяву он видел тупой наконечник копья, который неотвратимо приближается к нему и сбрасываете коня. Однако, вдоволь намучившись, мальчик наконец изыскал лекарство для уязвленной гордости. На теле у него, слева под мышкой, имелся маленький желвак. Он был столь крохотным, что никто другой не догадывался о его существовании. И вот его-то юный Галахад и использовал как орудие мщения. Пальцами правой руки он перекатывал эту штуковину под кожей и грезил наяву. Три поворота направо, пол-оборота в противоположном направлении — и в своих фантазиях мальчик превращался в могущественного великана. Он вырастал до небес и легко расправлялся с давешним противником. Однако этим его возможности не исчерпывались. Два поворота направо, два налево — и Галахад обретал способность летать. Подобно орлу, он парил в вышине и пикировал вниз по своему желанию. Иногда, участвуя в рыцарском турнире, он позволял себе покинуть седло и летел по воздуху — вперед, вперед! — и наконец обрушивался на ненавистного врага. Так или иначе, но победа всегда оставалась за Галахадом. А самое интересное начиналось, когда мальчик просто надавливал на свой желвак. Одно легкое движение, и он становился невидимым — мог идти, куда захочет, и делать, что на ум взбредет. В те долгие месяцы вынужденной неподвижности Галахад с головой ушел в грезы. Он с нетерпением дожидался, когда все уйдут и оставят его одного, дабы беспрепятственно предаваться мечтам. Как ни странно, но позже, когда здоровье и силы вернулись к нему, юноша начисто позабыл об этом эпизоде из детства. И лишь теперь, лежа в мрачной темнице, внезапно вспомнил. Вспомнил и словно прозрел: Ланселот понял, что движет людьми, практикующими черную магию.

— Так вот оно что, — подумал он. — Бедняги… Бедные, несчастные создания.

Существует распространенное заблуждение (и многочисленные романы его охотно поддерживают), будто страдающий человек — не важно, страдает он от физических ран или от моральных, например от страха или печали, — лишается сна и покоя. Человек так устроен, что не может бесконечно страдать и рано или поздно соскальзывает в милосердные объятия сна, дабы хоть на время забыть о своих бедах. А по отношению к сэру Ланселоту это утверждение было справедливо вдвойне. Подобно всем бывалым солдатам, закаленным в многочисленных походах, он давно приучился запасать впрок еду, питье и сон. Ведь недостаток одного из этих жизненно необходимых элементов лишает воина сил и притупляет ум. Таким образом, вместо того, чтобы мучиться неизвестностью, сетовать на голод и холод, Ланселот предпочел впасть в спасительную полудрему и пребывал в ней до тех пор, пока в его камере не возникло легкое свечение. Он росло, усиливалось и в конце концов проникло сквозь смеженные веки рыцаря. Ланселот проснулся и сел, обхватив колени руками. От долгого лежания на холодных камнях он чувствовал себя продрогшим, все мышцы тела затекли и отказывались повиноваться. Рыцарь огляделся в поисках источника света, но так и не смог его определить. Свет шел, казалось, из ниоткуда, как это бывает в ранние предрассветные часы. Ланселот уже мог разобрать каменную кладку стен, по которой расплывались пятна плесени. И пока он рассматривал эти древние камни, на стенах стал проявляться некий рисунок: правильной формы деревья с золотыми плодами и вьющимися лозами, выполненные в простой и безыскусной манере, напоминающей картинки из иллюстрированных книг. Под одним из деревьев с особенно раскидистой кроной стоял ослепительно-белый единорог, а рядом с ним прекрасная дева. Единорог покорно склонил голову, позволяя красавице обнять себя (а такое, если верить легендам, дозволено лишь юным девственницам). Затем внимание рыцаря привлекло какое-то движение в углу камеры: там возникло — сначала зыбкое, мерцающее, а потом все более плотное и материальное — ложе под бархатным покрывалом со множеством мягких подушек. В помещении заметно потеплело, и, подняв взор, Ланселот увидел на потолке геральдическое солнце с расходящимися лучами.

Сэр Ланселот был простым рыцарем и в таковом качестве привык верить своим глазам. Поэтому он встал (отметив при этом, что на нем длинная, изукрашенная вышивкой туника) и направился к чудесному ложу. Здесь он улегся, закинув руки за голову, и приготовился лицезреть дальнейшие чудеса. И они не замедлили объявиться: в дальнем углу темницы постепенно проявились и застыли четыре трона — роскошные, богато убранные гобеленами и подушками. Одновременно на каменном полу камеры образовался мягкий ковер — он, подобно траве, вырос на глазах у рыцаря.

В воздухе растекся какой-то сложный аромат — смесь розы, корицы, лаванды, нарда и гвоздики. Временами в нем ощущался и легкий оттенок ладана. Невесть откуда взявшийся летний ветерок доносил все эти запахи до Ланселота.

— Ну, что ж, — сказал он про себя. — Коли пропадать, так уж с удобством.

Несколько мгновений ничего не происходило — как в театре, когда актеры и декорации уже готовы и лишь ждут сигнала к началу представления. Затем где-то зародилась волшебная музыка: она началась со звучания басов, а затем переросла в чудесное сопрано, которое выводило нежную и торжественную тему. Ланселот ошарашенно смотрел на свое изменившееся узилище. Лишь старая уродливая дверь — дубовая, обитая ржавыми железными полосами — напоминала о прежней темнице.

И вдруг эта дверь сама собой отворилась и пропустила внутрь четырех королев, которые неспешно расселись по тронам. Они были прекрасны в своей совершенной красоте и напоминали восковые цветы. Белые руки, украшенные драгоценностями, мирно возлежали на подлокотниках, на губах играла спокойная улыбка. Некоторое время они молча взирали друг на друга — королевы на рыцаря, лежавшего на ложе, а он на них. Затем музыка стала затихать, пока не сменилась странной шуршащей тишиной, какая обычно раздается в морской раковине, если поднести ее к уху.

Наконец сэр Ланселот поднялся и поклонился прекрасным дамам:

— Приветствую вас, миледи. И добро пожаловать!

Они ответили хором в унисон, как в церкви при чтении литании:

— И мы вас приветствуем, сэр Ланселот Озерный, сын короля Бана из Бенвика, первый рыцарь всего христианского мира. Веселья и долгих лет вам жизни!

— Полагаю, ваши титулы повторять не требуется? — спросил Ланселот. — Мне они прекрасно известны. Вы Фея Моргана, королева страны Гоор, сводная сестра нашего короля Артура, дочь герцога Корнуолльского и прекрасной Игрейны, которая впоследствии стала супругой короля Утера Пендрагона. А вы королева Внешних Островов…

— Пожалуй, и в самом деле не стоит повторять, — остановила его Моргана. — Коли все мы здесь знакомы.

Ланселот умолк и несколько мгновений молча изучал лица королев — идеальной формы брови, сияющие глаза, прелестные гладкие щеки.

— Миледи, — заговорил он после паузы, — поправьте меня, если я что-то путаю. Но мне казалось, вчера в жаркий полдень я заснул под яблоневым деревом. Дело происходило посреди солнечной равнины, и со мной рядом находился мой племянник сэр Лионель. Сегодня же я проснулся в холодной и темной камере, раздетый чуть ли не донага. Мне необходимо знать, на каких основаниях я здесь нахожусь. Ответьте, миледи, я пленник?

— Скорее, я бы назвала вас узником любви, — с улыбкой заявила Моргана.

И заметив, что остальные королевы намереваются вмешаться, холодно произнесла в их сторону:

— Минуту терпения, дорогие сестры. Дайте мне договорить, а потом уж используйте свой шанс.

Затем Моргана снова повернулась к Ланселоту.

— Итак, милорд, — сказала она, — вы совершенно правы: мы взяли вас в плен.

— А где сэр Лионель?

— То нам неведомо. Когда мы вас увидели, вы находились в полном одиночестве. Никого рядом не было.

Ланселот вновь присел на край бархатного ложа.

— И что же вам от меня нужно? — спросил он.

Три королевы разразились визгливыми смешками, а Фея Моргана сказала с одобрительной улыбкой:

— Закономерный вопрос. Отвечу, ибо с покладистым узником куда проще вести дела. Итак, милорд, посмотрите на нас четверых. У нас есть все, что только пожелаешь: земли, богатство, власть и самые невероятные диковинки. Более того, благодаря нашему искусству мы можем получить вещи и удовольствия, не относящиеся к нашему миру. И даже если нечто, потребное нам, не существует на свете, то мы можем создать его силой своей магии. Короче, вы понимаете, что удивить нас очень сложно. А ведь все мы в душе чуть-чуть дети, нам хочется новых игрушек. И когда мы увидели вас спящим — вас, самого лучшего рыцаря в мире! — то подумали: «Вот она, та диковинка, которой у нас еще нет!» И мы забрали вас с собой. Однако здесь возникает сложность: характеры у нас таковы, что мы не привыкли делиться своими игрушками. Что поделаешь, так уж мы созданы. Поэтому мы решили посоревноваться за вас и определить, кому же вы будете принадлежать. Однако, памятуя печальный опыт прошлого (а у нас уже не раз возникали подобные ситуации), мы хотели бы решить дело по-мирному. Ведь коли дойдет до драки, то, боюсь, от вас лишь клочки полетят. Такое тоже бывало: по окончании спора драгоценный приз оказывался в таком виде, что никакой радости победительнице не доставлял. Согласитесь, даже самый лучший в мире рыцарь изрядно потеряет в цене, коли предстанет в виде кучи окровавленных останков. Подождите, сестры, я уже почти закончила! Итак, на сей раз мы решили предоставить вам право свободного выбора и поклялись беспрекословно принять ваше решение. Очень надеюсь, что так и будет, ибо обычно мои сестры не слишком щепетильны в отношении своих обещаний.

— А если я не выберу ни одну из вас? — спросил Ланселот. — Что тогда?

— О, тогда боюсь, что мрак и хлад станут вашим уделом до конца жизни. Думаю, даже самый лучший в мире рыцарь долго не протянет в таких условиях. Если же вы, сэр Ланселот, будете чересчур упорно цепляться за жизнь, то можно лишить вас еды и питья. Впрочем, к чему нам обсуждать такие мрачные крайности? Я, так просто уверена в вашем здравом смысле, милорд. Каждая из нас получит шанс выступить перед вами и обрисовать свои возможности. Думаю, это может оказаться забавным, нам еще никогда не приходилось выступать в роли просительниц. Я оставляю за собой право говорить последней. А начнем мы, наверное, с королевы Северного Уэльса? Ты не против, сестра?

— С радостью, моя дорогая.

Названная дама вскинула голову, и ее рыжие волосы взметнулись, подобно языкам пламени. Из-под опущенных век таинственно мерцали зеленые, как изумруды, глаза. Легко поднявшись с кресла, она направилась в сторону рыцаря с фацией прекрасной холеной кошки. Когда же она остановилась в двух шагах от Ланселота, он ощутил исходивший от нее волнующий запах мускуса. Кровь прилила у него к жилам, рыцарь почувствовал солоноватый привкус вожделения на языке. А королева тем временем заговорила глубоким, чуть хриплым голосом:

— Думаю, вы уже поняли, что именно я намереваюсь вам предложить — переживания, о которых вы прежде лишь смутно догадывались. Восторг любви, бесконечное восхождение к экстазу, горение без конца и края — до тех пор, пока вы не почувствуете себя распятым на кресте любви. Каждый нерв у вас будет напряжен, вы станете корчиться и извиваться, будете стонать и кричать в изнуряющей страсти, словно под хлыстами демонов. Я вижу, милорд, вы облизываете губы. Подумайте хорошенько над моим предложением. Все, что вы знали дотоле, — лишь жалкий шепот по сравнению с симфонией, которую я вам обещаю.

К тому времени, как королева Северного Уэльса завершила свою речь, глаза сэра Ланселота горели, дышал он тяжело и прерывисто. А рыжеволосая соблазнительница развернулась и, как ни в чем не бывало, пошла к своему трону. Усевшись, она бросила на рыцаря взгляд победительницы. Похоже, королева не сомневалась в своей победе.

Моргана недовольно поглядела на сестру и процедила сквозь зубы:

— Это нечестно! Ты сущая дьяволица. А вы погодите, сэр рыцарь. Не торопитесь отвечать, пока не выслушаете остальных.

— А разве честно позволять ему остыть? — возразила зеленоглазая королева.

— Следующая — королева Внешних Островов, — провозгласила Фея Моргана.

Златовласая красавица с мягкой улыбкой сидела на своем троне, глаза ее искрились весельем.

— Должна признаться, — спокойно произнесла она, — для вас был разыгран блестящий спектакль, сэр рыцарь. Аромат вожделения до сих пор витает в воздухе. Не хотелось бы критиковать мою дорогую сестрицу, но боюсь, предложенные ею удовольствия очень скоро наскучат любому человеку. Что толку вечно упражняться в занятии, которое более пристало диким козлам, нежели разумным людям. Тем более, что признанных чемпионов — кроликов — вы все равно не превзойдете. Уверяю вас, в одно прекрасное утро вы устанете от деликатесов и затоскуете по простому черному хлебу. А к тому времени ваши истерзанные нервы загрубеют и вообще перестанут что-то ощущать. Ведь давно известно, что от любви до ненависти один шаг.

Рыжеволосая красавица злобно оскалила зубы.

— Оставь меня в покое, — прошипела она. — Занимайся собственным делом.

— Спокойнее, милая сестрица. Я уже перехожу к своему предложению. Думаю, сэр рыцарь, вы согласитесь со мной, что все на свете — страна, климат, род деятельности, удовольствия и боль, радость и печаль, победы и поражения — все со временем надоедает. Дар, который я вам предлагаю, называется «перемены». Сегодня ваш глаз будет радоваться при виде тихого горного озера, в котором отражаются плывущие по небу облака, а завтра вы будете наслаждаться яростью грозы, бушующей силой природы. И могу обещать, что всякая радость будет приправлена и оттенена малой толикой страдания, за буйством последует покой, жар будет сменять холод. И все удовольствия — и утехи плоти, и интеллектуальные развлечения — лишь укрепят и оздоровят ваши чувства. Таким образом, я предлагаю расширить ваши мысли, чувства и ощущения до необозримых пределов. Если вы примете мой дар, то вас никогда не будет мучить неудовлетворенное любопытство или неосуществленные возможности. Точно так же можете забыть и об угрозе пресыщения. По сути, я предлагаю вам саму жизнь во всем ее разнообразии. В один из дней вы будете королем, а в другой — презренным рабом на строительных работах, и это поможет вам лучше оценить королевский титул. Там, где другие предлагают что-то одно, я бросаю к вашим ногам весь огромный и многообразный мир.

Королева Внешних Островов на мгновение умолкла. Взгляд ее был серьезен, в серовато-синих глазах таился намек на взрыв и бурю.

— И наконец, мой последний подарок. Я предлагаю вам достойную смерть — как завершающий аккорд полной и блистательной жизни.

Закончив свою речь, королева Внешних Островов бросила на сестер торжествующий взгляд и села на трон.

— Ну, что ж, она выложила перед вами напоказ все свои сокровища. В случае выигрыша ей придется сильно потрудиться, дабы выполнить столь обширные обещания.

Поза сэра Ланселота выражала задумчивость. Он сидел на ложе, упершись локтями в колени и опустив подбородок на сплетенные пальцы. На лице явственно белели старые боевые шрамы, глаза слабо поблескивали сквозь полуприкрытые веки. Королевы никак не могли разгадать, о чем думает этот непостижимый рыцарь.

Тут с легким вздохом поднялась королева Восточных Земель. В ней светилась нежная и грустная прелесть чайной розы. Орехово-карие глаза смотрели с жалостью и состраданием, чуть слышно колебались переливчатые одеяния цвета лаванды.

— Бедный, бедный сэр рыцарь, — тихо произнесла она. — Мои подруги ищут в вас собственное отражение. Они видят лишь вожделение и беспокойство — таковы их особенности. Я знаю, что эти страсти присущи всем людям, кому в большей, кому в меньшей степени. Но у меня есть перед ними преимущество. Видите ли, я знала вашу мать, сэр Ланселот.

Моргана коротко рассмеялась, две другие королевы воскликнули:

— Постыдилась бы!

Рыцарь резко вздернул подбородок, в глазах блеснул опасный огонек. Однако королева Восточных Земель продолжала все тем же мягким голосом:

— Королева Элейна из Бенвика, жена великого короля Бана. Она была королевой в полном смысле этого слова. О красоте ее слагались легенды, и послы со всех концов света забывали, зачем приехали, когда смотрели на прекрасную Элейну. А она… Она исполняла свои многочисленные обязанности, но при этом никогда не забывала курносого мальчишку с вечно грязными руками. Никакое важное посольство не могло ее отвлечь, если у маленького плаксы случалась какая-то беда. После блестящих придворных приемов, где ей полагалось играть роль хозяйки, королева Элейна — как бы она ни устала — всегда поднималась на самый верх круглой башни, где ждал ее чумазый сынишка. И самые страшные войны и беды за стенами замка не способны были заслонить слезы из-за порезанного пальчика. А когда на маленького Галахада свалилась жестокая лихорадка, королева не спала ночей и ни на шаг не отходила от постели сына. До тех пор, пока температура не спала и измученный малыш не заснул.

Внезапно Ланселот вскочил с криком:

— Довольно! Замолчите! Да как вы смеете! Что за грязь! Вот, посмотрите! Я держу пальцы на обеих руках скрещенными. А вот вам святое распятие прямо в ваше бесстыжее лицо!

— Опомнись, дорогая, — проворчала Фея Моргана. — Ты что, собираешься заменить ему мать?

— Я собираюсь подарить ему тот мир, который он нигде больше не найдет. Я обеспечу ему тепло и безопасность, которых этот взрослый мужчина все еще взыскует. А также мягкость и снисходительность к его недостаткам и грехам. Сидите спокойно, благородный рыцарь, я не скажу ничего, что могло бы оскорбить или обидеть вашу мать. Мне известно, что королева Гвиневера внешне похожа на Элейну, но только внешне, этим дело и исчерпывается. Подумайте и оцените, что я вам предлагаю.

— Я не собираюсь вас слушать!

— Еще раз говорю: подумайте…

— Я вас не слушаю.

— Однако слышите и запомните, что я сказала. Обдумайте мои слова.

— Так, леди, я слышал уже достаточно! — возвысил голос сэр Ланселот. — Я ваш пленник, и вы можете делать со мной, что угодно. Пошлите за мужчинами, я согласен сражаться. Но запомните: в этом споре вы проиграли!

Голос Морганы сделался острым и резким, словно наточенный ятаган.

— Я еще не проиграла! — выкрикнула она. — Мои сестры-ведьмы предлагали вам крохи со стола, яркие обрывки целого, разрозненные кусочки мозаики. Я же дам все! Потому что я предлагаю всемогущество. Если вам нужен разврат в красивых одеждах — пожалуйста, своей властью вы сможете сотворить для себя эту игрушку. Жаждете восхищения — так весь мир будет восхищаться вами и целовать землю, по которой вы ходили. Корона? Нет проблем — ваша власть и маленький ножик в умелых руках обеспечат вам любую корону мира. Хотите перемен? С вашим всемогуществом вы будете менять города, как перчатки, или же отбрасывать их в сторону, когда они вам наскучат. Власть дает такую преданность, которую ничто больше не обеспечит. Оно и понятно, ведь все человечество стремится к власти. Именно это стремление заставляет грудного младенца упрямо сосать материнскую грудь, даже когда он уже насытился. Это она — тяга к власти — дразнит детей чужими игрушками и ссорит между собой братьев. Что толкает рыцаря на бесконечные поединки, что заставляет его переносить вечные лишения и бесконечные раны? Власть славы! Для чего богач накапливает имущество, которым попросту не успеет воспользоваться? С какой стати полководцы завоевывают страны, в которых никогда не будут жить? Что держит отшельников в убогих склепах, заставляет часами бить поклоны на грязном полу? Только надежда на власть или, по крайней мере, желание хоть как-то повлиять на небеса. Даже полоумные святые не отвергают власти небесного заступничества. Назовите мне хоть одно преступление, которое не становится благодеянием в руках власть предержащих! Да разве и само благодеяние не является проявлением власти? Филантропия, добрые дела, благотворительность — все это не более чем вклад в копилку будущей власти. Могущество — единственный вид богатства, который не обесценивается и не надоедает со временем. А все потому, что власти никогда не бывает слишком много, и даже древний старик, в котором все прочие желания давно угасли, на краю могилы все равно тянет дрожащие руки к власти.

Мои сестрицы выложили приманку для мелких мышей с ничтожными желаниями. Они сделали ставку на такие свойства человеческой натуры, как страсть, тревога, память. Я же, со своей стороны, предлагаю вам не конкретный дар, а способность, право и обязанность владеть всеми дарами сразу. Вы сможете получить все, что пожелаете, а когда это удовольствие вам надоест, просто-напросто уничтожите его — как старый кухонный горшок — и выбросите на мусорную свалку. И, что самое главное, я предлагаю вам власть над людьми. Только подумайте: вы будете править тысячами мужчин и женщин, властвуя над их телами и душами, жонглируя их надеждами, страхами, привязанностями и грехами. Это самый притягательный вид власти, ибо вы сможете играть с ними, как кошка с мышкой — отпускать, создавая иллюзию свободы, а затем внезапно останавливать буквально в двух шагах от убежища. Когда же почувствуете, что греховность этих мелких людишек окончательно вас утомила, вы сможете избавиться от них — смять в грязный комок, подобно тому, как мы посыпаем солью слизняков и затем наблюдаем за их превращением в лужицу мутной слизи.

Мои сестры взывали к вашим чувствам, я же обращаюсь к вашему разуму. Предлагаемый мною дар — это лестница, по которой вы сможете подняться к самым звездам, сравняться с небожителями, стать им братом. И оттуда сверху вы будете взирать на весь прочий мир. Ежели захотите, то сможете разворошить этот земной муравейник по собственной прихоти.

Судя по всему, Фея Моргана не шутила и не лукавила. Ее речь дышала страстной честностью, она прозвучала, как удар боевого топора о медный щит.

Сэр Ланселот глядел, не веря своим глазам. Лицо колдуньи превратилось в катапульту, которая метала раскаленные ядра слов прямиком в башню его убеждений.

— А что это такое? — спросил он. — Что есть власть, о которой вы столь вдохновенно вещаете?

— Странный вопрос! Власть — это власть. Понятие самодостаточное и самодовлеющее, самоподдерживающее и неоспоримое ни для чего, кроме самой власти. Ощущение власти подавляет все остальное, делает прочие таланты мелкими и ничтожными. Вот дар, который я вам предлагаю.

Кончив говорить, Моргана в изнеможении откинулась на спинку своего трона. Видно было, что речь отняла у нее немало сил: она тяжело дышала, лицо ее усеивали капельки пота. От королевы исходила волна испепеляющего жара, и остальные колдуньи рядом с нею как-то съежились и истаяли. Все четыре женщины устремили взгляды на сэра Ланселота. Они наблюдали за ним с живым, но каким-то обыденным любопытством, как смотрели бы на жеребца, перед которым только что поставили ведро с непривычным лакомством — например, со шпанской мушкой.

Рыцарь тем временем сидел, потупившись, и пальцем выводил непонятные фигуры на ворсистом подоле своей туники. Вот он нарисовал квадрат и треугольник, тут же стер и вместо них начертал круг, а рядом с ним крест. Затем заключил нарисованный крест в круг, а прежний круг перечеркнул крестом. На лице у него были написаны грусть и непонимание. Наконец он поднял глаза на Фею Моргану и спросил:

— И вот ради этого вы дважды покушались на убийство вашего брата, законного короля?

— Он мне не настоящий брат, — злобно прошипела колдунья, — и уж точно не настоящий король. Слабак, а не король! Да что он может знать о власти? А я вам скажу, сэр: в мире силы слабость является непростительным грехом, единственным грехом, который карается смертью. Все это, конечно, интересно. Но мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать абстрактные темы. Итак, решайтесь, сэр благородный рыцарь. Мы все сказали, теперь выбор за вами.

— О каком выборе идет речь? — простодушно спросил Ланселот.

— Не прикидывайтесь, сэр, что не помните. Вам предстоит выбрать одну из нас.

Рыцарь медленно покачал головой.

— Но у меня нет выбора, — сказал он. — Я пленник.

— Ерунда, вы же слышали: мы даем вам право выбора! Посмотрите, разве мы не прекрасны?

— Я не знаю, миледи.

— Нет, это просто смехотворно! Конечно же, вы знаете. Во всем мире не сыщется женщин, которые могли бы сравниться с нами по красоте. Уж будьте спокойны, за этим мы внимательно следим!

— Вот именно это я и имею в виду. Вы же меняете свои лица и тела, как платья. Вы создаете их по собственному выбору, разве не так, миледи?

— Ну, и что из того? Ведь результат превосходит все ожидания.

— Но теперь уже не установить, что было в самом начале. Мне неизвестно, какие вы на самом деле. Вы же умеете менять свою внешность?

— Конечно, умеем. И какая вам разница? Вы же не настолько глупы, чтобы приравнивать к нам свою Гвиневеру?

— Видите ли, леди, я знаю лицо, и тело, и душу Гвиневеры. Они такие, как есть. И всегда такими были. Гвиневера — это Гвиневера. И человек понимает, кого он любит.

— Или ненавидит? — язвительно вставила Моргана.

— Или ненавидит, миледи, — согласился рыцарь. — Что же касается ваших прекрасных лиц, то они вам не принадлежат. Они всего лишь отражают ваше представление о красоте. В обычной жизни лицо и тело являются неотъемлемой частью своего владельца. Они растут, меняются и страдают вместе с человеком. Победы и поражения оставляют на них следы в виде ран и шрамов. Но, вместе с тем, любовь и отвага сообщают телесной оболочке свой блеск. И коли уж на то пошло, то я считаю внешнюю красоту продолжением внутренних достоинств.

— Я не понимаю, с какой стати мы должны слушать эту пустую болтовню! — раздраженно воскликнула королева Восточных Земель.

— Чтобы понять его, милая сестрица, — резко ответила Фея Моргана. — Похоже, что в своем опыте мы где-то допустили ошибку. Значит, надо найти ее и исправить. Как говорится, век живи — век учись.

— Продолжайте, сэр рыцарь, — обратилась она к Ланселоту, вперив в него безучастный и холодный, как у змеи, взгляд.

\— Как-то ночью, — задумчиво говорил Ланселот, — я стоял у открытого окна и глядел наружу. И вот в какой-то миг вдалеке появились два светящихся красных глаза. Затем из темноты вышла крупная темная волчица. В свете факелов я увидел ее ухмыляющуюся морду, хищные клыки и язык, перепачканный свежей кровью. Волчица села и устремила на меня взгляд. «Подай копье», — тихо приказал я стоявшему поблизости слуге. Но тот оказался мудрым человеком и ответил: «Не стоит, сэр. Это Фея Моргана вышла повыть на луну».

— Тот человек лгал! Назовите мне его имя.

— Нет, миледи. Тот человек не лгал, он знал, о чем говорит.

— А вы сейчас повторяете его глупые слова с целью оскорбить меня?

— Нет, я не имел такого намерения. А вспомнил об этом, потому что не могу отделаться от мысли: какая же вы на самом деле — прекрасная женщина или волчица… или, может быть, нечто среднее?

— Я отказываюсь от этого мужчины, сестры, — воскликнула королева Внешних Островов. — Он попросту глупец, который к тому же слишком занят своими размышлениями.

— Что поделать, мадам, — грустно усмехнулся Ланселот. — Таковы все люди. Черная магия, колдуны и чародейки — это издавна занимало наши мысли. И, чего уж греха таить, мы боимся вас… ужасно боимся!

— Сегодня утром, — продолжал он, — пока я лежал в холоде и мраке, дожидаясь вашего появления, на память мне пришло еще одно. Я вспомнил, как ребенком во время тяжелой болезни развлекался тем, что воображал себя великим волшебником. И мне показалось, что я понял вас… Но это понимание не убило страх. Скорее, наоборот — я стал только больше бояться.

— Леди, разве мы обязаны слушать этот бред? — вскричала королева Северного Уэльса. — Просто ребячество какое-то! Он нас унижает, а мы молчим! Вот что, я, пожалуй, превращу его ноги в змей.

Она глумливо хихикнула.

— А что? По-моему, прекрасная идея. Эти змеи будут расползаться в разные стороны, и он…

— Тихо! — прикрикнула на нее Моргана. — А ты продолжай, сукин сын! Расскажи нам, почему твое открытие заставило тебя еще больше бояться. Я всегда рада послушать, это подстегивает мое воображение.

Сэр Ланселот поднялся со своего ложа, но тут же снова сел.

— Я голоден, — сказал он. — На тех костях, что вы мне прислали, было совсем немного мяса.

— Само собой. Ведь до тебя их глодали собаки. И тем не менее запомни их! Вполне возможно, это твоя последняя еда. А пока продолжай рассказывать о своем страхе.

— Боюсь вас разочаровать, мадам. Все это может показаться слишком простым. Но вы же знаете, как иные дети принимаются капризничать, если им что-то запрещают. Они кричат, бушуют, могут даже в ярости поранить самих себя. С возрастом они становятся более сдержанными, но и более мстительными. Обида никуда не исчезает, она уходит вглубь. Тем более, что детям не всегда хватает сил открыто мстить своим обидчикам. И что же они делают? Такой ребенок топчет муравьишку и говорит: «Вот тебе, сестричка!» Или же пинает ни в чем не повинного пса, представляя на его месте старшего брата. Или отрывает конечности мухе, мечтая то же самое проделать с чрезмерно строгим родителем. В дальнейшем подобные дети, как правило, еще более разочаровываются в окружающем мире. И тогда на смену ему они создают собственную вселенную, мир, в котором они чувствуют себя королями. Где им подвластны не только люди и животные, но также облака и звезды. В этом мире ребенок может по своему желанию стать невидимым или же парить в небесах, как птица. Здесь он никому не подвластен. Дальше — больше. Он начинает переделывать не только мир, но и самого себя. Лепит из себя то, что хотел бы видеть в зеркале. Думаю, так все и происходит. Слава Богу, со временем этим париям удается как-то примириться с жизнью и найти свой собственный, компромиссный путь. Иначе не избежать бы им кровопролитной борьбы с окружающим миром. Вот и все, прекрасные дамы.

— Допустим, это близко к истине. И что же из того?

— А то, что некоторые так и не могут примириться с реальной жизнью. Их участь незавидна. Одних держат взаперти, ибо почитают безумцами и рабами своих фантазий. Другие же — те, что похитрее, — находят способ с помощью черной магии воплощать мечты в реальность. Так несчастные, ущербные люди становятся чернокнижниками и ведьмами. Порой им не хватает мудрости или доброты, и их созданный с помощью магии мир дает сбой. Такие ошибки обычно приносят много боли и несчастий окружающим: люди получают ранения или гибнут. Тут и возникает гнев — мстительный и разрушительный, как у маленьких детей. Вот в чем корень нашего страха перед магией. Ведь поклонники черной магии — колдуны и колдуньи — это те же самые малые дети, которые берутся творить собственные миры, не ведая жалости, не имея понятия о математической гармонии строительства. А что может быть страшнее невежественного, безжалостного ребенка с неограниченной властью? Всем известно, что меч и копье — опасные орудия. Именно поэтому рыцаря сначала обучают справедливости и милосердию и лишь затем — силе.

Так вот, миледи, боюсь, вы те самые дети — злобные, обиженные на весь белый свет, — которые умудрились захватить власть над миром. А я, на свое несчастье, оказался вашим пленником.

— Пусть он сгорит в аду! — крикнула королева Восточных Земель, и лицо ее исказилось и смертельно побледнело.

Рыжеволосая колдунья из Северного Уэльса упала на пол, ее скрюченные пальцы скребли и царапали каменные плиты. Она визжала, корчилась и в ярости билась головой о пол. Так продолжалось до тех пор, пока Моргана резко не поднялась с места. Она простерла обе руки вперед, и рыцарь на всякий случай скрестил пальцы. Он слышал, как воздух сотрясался от слов произносимого заклинания — и тут тьма внезапно поглотила его, в помещении резко похолодало, и Ланселот вновь ощутил себя лежащим на сырых промозглых камнях.

Надо признать, что для замка, который являлся не чем иным, как порождением магии, темница сэра Ланселота оказалась на редкость прочной и неприступной. Однако характер рыцаря, волею судеб оказавшегося пленником этой темницы, не уступал ей в твердости и непреклонности, ибо имел в своей основе один из самых качественных и благородных материалов. Поэтому, оставшись в одиночестве, Ланселот не стал долго разлеживаться на каменном полу. Он тут же вскочил и попытался сориентироваться в зловонной тьме, которая снова окружала его со всех сторон. Он ощупью добрался до стены, а затем двинулся вдоль нее и шел до тех пор, пока не натолкнулся на тяжелую, обитую железом дверь темницы. Как и следовало ожидать, она оказалась запертой, но сквозь крохотное зарешеченное окошко до Ланселота доносился прохладный ветерок, гулявший в подземном коридоре.

Похоже, на сей раз ему действительно суждено умереть. Ну что ж… В этом случае рыцарский кодекс требовал от Ланселота, чтобы он спокойно и мужественно принял неизбежное — так, как если бы смерть была просто частью прожитой им жизни. Однако, если в этой серой пелене неизбежности существовала хоть одна, пусть самая маленькая, лазейка, он намеревался обязательно ею воспользоваться. Ведь смирение и безропотное приятие несправедливости никак не числились среди обязательных качеств рыцаря. Настоящий мужчина должен принимать смерть достойно и даже весело, но только в том случае, если он уже исчерпал все приемлемые способы ее избежать. Это вовсе не предполагало преждевременной капитуляции перед ударами судьбы. Поэтому сэр Ланселот прежде всего попытался трезво оценить свои шансы в сложившейся ситуации. Он отдавал себе отчет, что остался в камере полностью безоружным — под рукой у него не было ни камня, ни крепкой дубины, ни даже гвоздя. Единственное, на что он мог рассчитывать, — это на свое тело. Его режущими инструментами были собственные зубы и ногти, дубинкой служили крепкие кулаки, а веревки заменяли тренированные мышцы на руках и ногах. Теперь требовалось придумать, как наилучшим способом использовать эти подручные средства — в том случае, если представится такая возможность. Не исключено, конечно, что никто больше к нему не придет. Ланселот на минуту задумался, каково это — разделить судьбу несчастного Мерлина, которого навечно заперли в подземной темнице и оставили умирать от жажды, голода и холода. Нет, такая перспектива ему не нравилась! Рыцарь почему-то был уверен, что его похитительницы по натуре своей — жестокие и мстительные дети. А коли так, они ни за что не упустят возможности полюбоваться на мучения своей жертвы. В этом и заключался его единственный шанс на спасение. На память вновь пришел старый Мерлин, который много лет тому назад предсказал его судьбу. Перед глазами Ланселота встала сцена из далекого детства, когда он впервые столкнулся с всемогущим волшебником: вот он — маленький любопытный Галахад — стоит, спрятавшись за материнскую юбку, и слушает незнакомого старика. Что же он тогда говорил? Несмышленый ребенок многое бы, конечно, позабыл, но королева Элейна сохранила для сына пророчества великого Мерлина. Итак, ему было обещано, что он станет великим рыцарем — самым лучшим в мире. Очень хорошо, эта часть пророчества несомненно сбылась. Тем больше оснований верить всему остальному, что предсказал старик. А предсказал он, что Ланселот проживет долгую и бурную жизнь, а умрет то ли от любви, то ли от страданий, порожденных любовью. Но то, что кончина его как-то связана с любовью — в этом рыцарь был практически уверен. Однако если говорить о любви, то до сих пор ее в жизни сэра Ланселота было не больше, чем, скажем, света в его нынешнем узилище. Нет, конечно, он объявил на весь свет о своей рыцарской любви к королеве Гвиневере. Но это чувство было, скорее, формальным. Во всяком случае такая любовь навряд ли разобьет сердце и доведет до скорой погибели. Следовательно, если верить пророчеству, то время его смерти пока не наступило. Будучи истинным рыцарем, Ланселот считал своим долгом с благодарностью принимать все, что пошлет ему Господь. Но в данном случае, похоже, даже Бог ожидает от него активной борьбы с использованием всех доступных средств.

Размышляя таким образом, сэр Ланселот почувствовал себя гораздо лучше. Темнота казалась уже не такой непроницаемой, да и промозглый холод ощущался меньше. Если его смертный час покуда не настал, рассуждал рыцарь, значит, он просто обязан выбраться отсюда. Следовательно, надо еще раз провести смотр своим возможностям и продумать ожидаемый ход событий. Итак, если темные королевы все-таки явятся насладиться картиной его страданий, то что они могут предпринять? Главное их оружие — черная магия. Но, насколько было известно рыцарю, для успешного чародейства требуется определенный набор средств. Сюда прежде всего входят свободные руки — дабы маг мог совершать ритуальные пассы, ну и, конечно же, должна быть обеспечена свобода владения голосом для произнесения заклинаний. Если чародея лишить этих двух средств, он окажется беспомощным и, соответственно, безобидным, как овца. Рассуждаем далее. Если королевы рассчитывают на скорую гибель своего пленника, значит, они радикально расходятся с Мерлином в вопросе о времени его кончины. Кто же из них прав? По зрелому размышлению, Ланселот решил сделать ставку на старого мага. Мерлин — более опытный и проницательный чародей. А отсюда вытекают очень интересные выводы: раз королевы ошибаются относительно его смерти, значит, во-первых, будущее для них закрытая книга, а во-вторых, они не могут управлять мыслями Ланселота. Очень хорошо! Из этого и будем исходить. Если рыцарь притаится за дверью, это станет для королев неприятным сюрпризом. И ежели ему удастся одной рукой схватить за руки первую же вошедшую колдунью, а другой — зажать ей рот, то он выиграет какое-то время для дальнейших действий. Надо только обезопасить себя от воздействия остальных сестер, например, громко читать вслух молитву. Возможно, ему и удастся вырваться. По крайней мере, он сделает попытку. А в данном случае смелая попытка — все, что от него требует рыцарский кодекс.

Сэр Ланселот на ощупь исследовал края двери и убедился, что, как он и предполагал, дверь открывается внутрь. Да иначе и быть не могло в темнице-то! Ведь в противном случае отчаявшийся (и достаточно сильный) узник мог бы попросту вышибить дверь плечом. Итак, если он притаится за дверным косяком, то получит шанс в первый миг остаться незамеченным. Вопрос в том, когда же пожалуют королевы. Ожидание может затянуться надолго. Тюремщики часто используют такую тактику — тянут время, дабы при помощи голода, темноты и неизвестности сломить дух узника и превратить его в безвольного труса. Однако эти женщины — враги Ланселота — обладали привычками капризного, раздражительного ребенка, и терпение явно не входило в число их добродетелей. К тому же в силу своего высокомерия они, скорее всего, склонны недооценивать противника. Нет, они не станут дожидаться, пока их запал иссякнет. Что же касается сэра Ланселота, то долгая жизнь солдата кое-чему научила его. В военном деле ведь как: на каждый миг натиска и атаки приходятся долгие часы выжидания и подготовки. Так что хороший воин должен уметь ждать.

Вот и ладно. Прислонившись к стене, рыцарь устроился поудобнее и приготовился к длительному бездействию. Дабы скоротать время, он прибегнул еще к одному солдатскому приему. Как известно, в походах времени на сон всегда не хватает. Поэтому опытные солдаты используют любую возможность поспать — пусть вполглаза, пусть стоя или на ходу. Вот и сэр Ланселот впал в некое подобие тревожной полудремы. Время от времени он просыпался и растирал озябшие руки, чтобы восстановить в них кровообращение.

Неизвестно, сколько времени он провел в подобном состоянии, прежде чем его чуткое ухо уловило звук приближающихся шагов. Рыцарь мгновенно встрепенулся и усилием воли попытался унять бешеное сердцебиение. Судя по всему, человек был один и шел осторожно, словно не желая, чтобы его заметили. Во всяком случае, это не тяжелая поступь вооруженной охраны. В окошке появился слабый свет, и Ланселот отступил назад, дабы использовать открывающуюся дверь в качестве прикрытия.

Медленно повернулся ключ в замке, чувствовалось, что посетитель старается производить как можно меньше шума. Простонали заржавевшие петли, узкая полоса света расширилась, и в тот миг, когда в дверях появился темный силуэт, сэр Ланселот прыгнул. Правой рукой он сжал обе руки вошедшего, а левой зажал ему рот. Свеча упала на пол и погасла, и в наступившей темноте рыцарь громко начал произносить слова известной молитвы: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…» Тут Ланселот остановился, ибо не почувствовал никакого сопротивления со стороны тщедушного пленника.

— Кто вы? — хрипло прошептал он, но в ответ услышал лишь сдавленное мычание.

Тогда рыцарь слегка ослабил хватку, но продолжал оставаться начеку — чтобы снова накрепко зажать рот, буде человечек попытается кричать.

— Отпустите! — услышал он тихий голос. — Я та девушка, что приносила вам поесть.

Руки у Ланселота сами собой опустились, и он ощутил невольную слабость, естественную для человека, который слишком долго находился в напряжении.

— Ну вот, теперь мы остались без света, — укоризненно сказала девушка.

— Это несущественно, — отмахнулся рыцарь. — А где сейчас королевы?

— На кухне, — отвечала девушка. — Я видела их, когда проходила мимо. Они что-то помешивали в котле огромных размеров — право слово, его хватило бы, чтобы сварить целого поросенка. Они клали туда вещи, которые мне не хотелось бы даже поименовывать. И некоторые из этих вещей были живыми! А уж выглядели они… ну, точь-в-точь как седовласые ведьмы из старинных преданий. И это их варево! Мне кажется, им можно взорвать ворота Камелота.

— Это они вас сюда послали?

— О нет, милорд! Они ничего не знают. А если б узнали, наверное, бросили бы меня в свой котел вместе со всей остальной гадостью.

— Вам известно, где спрятано мое оружие? В частности, мой меч?

— В сторожке привратника. Я сама отнесла его туда.

— А что с моим конем?

— Я его поставила в стойло и накормила.

— Отлично! В таком случае мы немедленно уходим.

— Погодите, сэр. Скажите, это правда, что вы тот самый знаменитый рыцарь Ланселот?

— Ну да!

— А вам известно, что между вами и свободой стоят двенадцать дверей с двенадцатью запорами?

— И что?

— А то, что я могу их отпереть, сэр…

— Ну, так сделайте это!

— Или не отпереть, сэр Ланселот.

— Мадемуазель, нам следует поторопиться. Я не понимаю, о чем тут разговаривать?

— Дело в том, сэр, что в следующий вторник моему отцу снова предстоит драться против своих обидчиков.

— И?

— Если бы вы пообещали помочь ему, то я бы отперла эти двери для вас.

— Клянусь сердцем Спасителя, я ничего не понимаю! — воскликнул, раздражаясь, рыцарь. — Того и гляди перед нами разверзнется преисподняя, а вы торгуетесь!

— Но мой отец очень волнуется! Он не может смириться со своим поражением. Так скажите, сэр, я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Да! Конечно же, да. А теперь пойдем скорее.

— Нет, мы никуда не пойдем, пока вы не узнаете, что от вас требуется.

— Ну хорошо, говорите быстрее. Ведьмы могут появиться в любой миг.

— О, не беспокойтесь, сэр. Так скоро они не появятся. В настоящее время они заняты на кухне: варят и прихлебывают свое адское зелье. А между прочим в состав его входит некая трава, которую привозят то ли из Хиндустана, то ли из Сипанго, то ли еще из каких-то заморских стран. Я слышала, как святой отшельник говорил моему отцу, что ядовитый сок белых маков…

— Побойтесь Бога, мадемуазель! — в нетерпении прервал ее Ланселот. — Какой мне дело до того растения?!

— Вы правы, сэр. Но только у этого растения есть одно необычное свойство — оно навевает на людей неотвратимый сон. Так что я думаю, наши королевы очень скоро заснут над своим котлом.

Сэр Ланселот обреченно вздохнул.

— Ну конечно, — проворчал он, — коли уж девице что войдет в голову, то спорить с ней бесполезно. Ну хорошо, дорогая… Скажите, как зовут вашего отца.

— Его имя сэр Багдемагус, и, видит Бог, ему дорого обошлось поражение на последнем турнире.

— Я отлично знаю сэра Багдемагуса, — оживился Ланселот. — Он очень честный и достойный рыцарь. Клянусь всеми святыми, буду только рад услужить ему, равно как и вам, мадемуазель.

— Благодарю вас, сэр. Тогда вам надо будет отправиться на запад. Там, в десяти милях отсюда, располагается монастырь белых сестер. Остановитесь там и ждите нас. Я приведу туда своего отца.

— Слово рыцаря, — пообещал Ланселот. — А теперь давайте все же поторопимся. Скажите, сейчас день или ночь?

— Уже ночь, сэр. Нам придется ощупью пробираться по коридорам и вверх по лестнице. Возьмите меня за руку, чтобы не потеряться. Сами вы ни за что не выберетесь из этого лабиринта.

Девица сдержала свое обещание: по пути она двенадцать раз доставала ключи, и двенадцать тяжелых дверей с протестующим скрипом распахнулись перед ними. В привратной сторожке она помогла сэру Ланселоту облачиться в доспехи — благо, этому дочь рыцаря была обучена с детства. Снарядившись, Ланселот сел на коня и ускакал, сказав на прощание:

— Будьте во мне уверены, мадемуазель. С Божьей помощью я сдержу свое обещание.

Миновав крепостные ворота, он проехал по гулкому мосту и оглянулся, чтобы помахать своей провожатой. Каково же было удивление сэра Ланселота, когда позади не обнаружилось никакого замка! Взору его предстал лишь холм с зазубренной вершиной, темневший на фоне звездного неба. Восточный ветер колыхал высокую траву, ночную тишину нарушал крик филина, который вдалеке охотился на кротов. Рыцарь отыскал проход в стене, которой был обнесен холм, и вскоре спустился в долину. Не зная дороги, он поехал наугад — туда, где по его понятиям был запад.

Ехал он много часов подряд, пока не почувствовал, что голова у него кружится, а глаза слипаются — видно, сказывалось перенесенное напряжение. Тут сэр Ланселот увидел стоявший под деревом шатер и решительно направил к нему коня. Как и полагается, он издали оповестил о своем приближении, но ответом ему была тишина. Тогда рыцарь спешился и, заглянув внутрь шатра, убедился, что там никого нет.

— Прилягу-ка я здесь отдохнуть, — решил сэр Ланселот. — Надеюсь, никто меня не осудит за такую неучтивость.

Коня своего он стреножил и пустил пастись неподалеку. Затем снял доспехи и лег в постель, положив рядом с собою меч. Почти сразу темные пучины забытья поглотили рыцаря и повлекли его по нехоженым тропам сновидений. Но и туда проникали дневные заботы и неосуществленные желания. В какой-то миг Ланселоту приснилось, что рядом с ним лежит прекрасная женщина, которая пылко обнимает его и целует. Ах, какое это было счастье — сжимать красавицу в объятиях и возвращать ей поцелуи! Но затем сон рассеялся, и Ланселот с ужасом обнаружил рядом с собой на подушке чью-то бородатую физиономию. Крепкая мускулистая рука обнимала его за талию. С криком негодования выскочил рыцарь из постели и заметался в поисках меча. Незнакомец тоже проснулся и набросился на сэра Ланселота. В результате завязалась рукопашная схватка. Оба рыцаря катались по земле, рыча и осыпая друг друга проклятиями. Они шипели и кусались, словно два разъяренных кота. Первые рассветные лучи застали их на лужайке перед шатром, куда рыцари выкатились в пылу драки. Сэр Ланселот намертво вцепился в горло сопернику и прилагал все силы, дабы выдавить из него последние крохи жизни. Туго пришлось незнакомцу: от напряжения лицо у него покраснело, глаза выкатились из орбит, а язык посинел и распух. В конце концов бедняге ничего не оставалось делать, как сдаться на милость победителю.

Тут уж сэр Ланселот выпустил свою жертву и уселся на землю, тяжело дыша.

— Что вы за чудовище, — спросил он, — что пристаете по ночам к спящим рыцарям? Отвечайте немедленно: что вы здесь делаете?

— Я здесь, — отвечал рыцарь, массируя травмированное горло, — потому что это мой шатер. Я в темноте принял вас за свою возлюбленную. А скажите, сэр, что вы делали в моей постели?

— Я обнаружил шатер пустым и решил в нем отдохнуть.

— Но объясните, почему вы с такой страстью лобызали меня — коли засыпали в одиночестве?

— Мне снился сон, — со смущением признался сэр Ланселот.

— Ну, это я как раз могу понять. Но для чего вы затем на меня накинулись?

— С каких это пор победитель обязан давать объяснения побежденному? — вскинулся Ланселот. — Тем не менее мне жаль, сэр, что я вас так помял. Но вы должны меня понять — я только-только вырвался из плена злых волшебниц. Да будет вам известно, что подобные происшествия — сами по себе странные и ужасные — накладывают отпечаток на человека и искажают его восприятие действительности. Проснувшись и обнаружив рядом с собой бородатого мужчину, я был уверен, что это новые происки моих похитительниц. Вот я и сражался, дабы вырваться на свободу. Как вы себя сейчас чувствуете, сэр? Как ваше горло?

— Как у ощипанного рождественского гуся!

— Но скажите, ради Бога, вы верите мне?

— Насчет злых волшебниц и их чар? Хм… А у меня есть выбор? Нет уж, сэр, я сначала поднакоплю силенок для новой схватки, а потом буду с вами спорить.

— Знаете что, — предложил сэр Ланселот, — давайте я намочу шарф в холодной воде и обвяжу им ваше горло. Помнится, моя матушка всегда делала мне холодные компрессы, когда у меня болела шея, и отлично помогало.

Они находились в шатре — рыцарь лежал, а Ланселот прикладывал ему примочки — когда полог внезапно отодвинулся, и внутрь вошла прелестная дама. Увидев незнакомца, она подняла крик:

— Что здесь происходит? Что это вы делаете с моим возлюбленным, сэром Беллиасом?

Ланселот замер в растерянности. Ситуация требовала объяснения, но он не решался рассказать о приключившемся курьезе. Его сомнения разрешил сэр Беллиас, который кое-как просипел:

— Говорите уж, как есть. Мне самому еще трудно разговаривать.

И тогда сэр Ланселот, заикаясь и смущаясь, объяснил, в чем дело.

— Ушам своим не верю! — укоризненно воскликнула дама. — Нет, право, это было бы постыдно, когда б не было так смешно!

— Ах, дорогая, — прохрипел несчастный сэр Беллиас, — не корите нашего гостя. Он столько сил потратил на мое лечение.

Тем временем дама, пристально глядевшая на сэра Ланселота, спросила:

— Позвольте спросить, сэр, а как вас зовут?

— Сэр Ланселот к вашим услугам, мадам.

— Ах, я так и подумала! — воскликнула дама. — Я несколько раз видела вас при дворе короля Артура. Поверьте, для нас большая честь познакомиться с вами.

— Хотел бы я, чтоб это знакомство состоялось при иных обстоятельствах, — пробормотал Ланселот.

— Пустяки, — отмахнулась дама. — Меня лишь одно беспокоит — как бы из-за этого происшествия не пострадала ваша честь, благородный сэр.

— Каким же образом? — изумился рыцарь.

— А вы представьте, что случится, коли эта история выплывет наружу. Боюсь, весь христианский мир будет смеяться до упаду. Во всяком случае, рыцарские деяния сэра Ланселота отступят на второй план перед его конфузом в постели. А уж как королеве это не понравится!

Сэр Ланселот побледнел.

— Ну, вам-то двоим я доверяю, — сказал он с заискивающими интонациями. — А больше никто ничего не знает.

— Конечно, сэр, в нас вы можете не сомневаться, — отвечала дама и тут же перевела разговор на другую тему: — Да и что проку вспоминать прошлое? Давайте лучше поговорим о чем-нибудь приятном. Скажите, например, вы рассчитываете присутствовать на очередном празднестве в Камелоте?

— Если на то будет Божья воля, мадам.

— Вот и мы собираемся поехать. А знаете, сэр Беллиас давно мечтает стать рыцарем Круглого Стола! Может, вы замолвите за него словечко перед королем? Ведь вы же имеете влияние при дворе…

Ланселот сразу понял, куда клонит дама, и со вздохом сказал:

— Обещать ничего не могу, но если сэр Беллиас достойно выступит на турнире, буду рад порекомендовать его королю.

— Ах, как это мило с вашей стороны, — проворковала леди.

А сэр Ланселот проворчал вполголоса:

— Вот так каждый раз: поговоришь с дамой и глядишь — уже ей что-нибудь пообещал.

— Скажите, нет ли поблизости какого-нибудь аббатства? — обратился он к своим новым знакомым.

— Конечно, есть, сэр. Всего в миле отсюда на восток. А почему вы интересуетесь?

— Еще одно обещание, — убитым голосом пояснил рыцарь.

Он, не торопясь, надел доспехи, вооружился и уже перед самым отъездом напомнил даме:

— Так, пожалуйста, не забудьте о своем обещании.

— Каком обещании, сэр? — удивилась та.

— Ну, мы же с вами договорились…

— А! Ну конечно, — воскликнула дама. — Не извольте беспокоиться — я не забуду. То есть я имела в виду, что, наоборот, обо всем позабуду. И сэр Беллиас может вам поклясться в том же самом. А ведь рыцари Круглого Стола своих клятв не нарушают!

Сэр Ланселот легко отыскал нужную дорогу. Она оказалась замечательного качества — ровная, мощеная камнем, с обеих сторон понижающаяся к обочинам, чтобы дождевые потоки легко стекали в придорожные канавы. Дорога тянулась прямиком к аббатству, а вдоль нее за аккуратной изгородью раскинулись ухоженные поля и радующие своей зеленью луга. Стояло время сенокоса, и десятки оборванных крестьян вышли в поле с косами. Они двигались цепочкой, а следом шел надсмотрщик с длинным тонким посохом. Он бдительно следил, чтобы никто не отставал и не отлынивал от работы. Ланселот заметил, что в случае надобности он без зазрения совести пользовался своим посохом — так что крестьяне трудились усердно. Вскоре вдоль дороги потянулись монастырские службы: кроличьи садки, загоны для овец и голубятни. Время от времени попадались маленькие домики на колесиках, возле которых деловито разгуливали куры. То там, то здесь видны были пасущиеся коровы. Впереди показались стены аббатства, они сверкали на утреннем солнышке свежей побелкой. Неподалеку поблескивал живописный пруд, в котором плескались зеркальные карпы и другая рыба. Тут же был отгорожен садок для лебедей. Под стенами аббатства был разбит фруктовый сад: деревья стояли ровными рядами, между ними виднелись ульи, откуда доносилось мерное гудение пчел. В пруд впадала маленькая быстрая речушка, перегороженная плотиной. Рачительные монашки выстроили здесь мельницу, и сейчас, несмотря на раннее утро, большое мельничное колесо уже медленно крутилось. У входа в здание кучей лежали мешки с зерном. И все это — рыба, пчелы, кролики, голуби, деревья, люди и даже сила реки — существовало и неустанно трудилось с одной-единственной целью: обеспечивать едой великое аббатство. Где-то там, на его территории, прятались просторные амбары и склады, ломившиеся от разнообразных продуктов. Над их тяжелыми, массивными дверями были начертаны священные символы — дабы охранить это изобилие от посягательств алчных чужаков.

Подъехав поближе, сэр Ланселот увидел высокие двойные ворота с маленькой калиточкой, в которой было проделано зарешеченное окошко. Все было наглухо закрыто изнутри. Но тут же висел колокольчик на длинной веревке, и рыцарь решительно позвонил. Окошко на мгновение приоткрылось, оттуда вылетел черствый сухарь, который с глухим стуком угодил в Ланселотов щит. Ничего себе порядочки, подумал он, в этом Божьем доме! Рыцарь бросил взгляд на заплесневелый сухарь, валявшийся в пыли, и почувствовал, как в нем нарастает волна жаркого гнева. Он устал, с самого утра ничего не ел, а посему дал выход своему раздражению: перехватив поудобнее копье, тупым его концом что было силы заколотил в ворота. Тяжелая дубовая дверь отозвалась тоскливым протестующим стоном.

Реакция последовала незамедлительно: калитка распахнулась, и на пороге возникла сухонькая монашка с лицом древней черепахи.

— О, простите, милорд, — запричитала она. — Я думала, это один из тех бессовестных бродяг, что без конца воруют у нас кур и кроликов. Нам даже приходится ставить на них ловушки, спаси и сохрани Господи! Подождите минутку, сэр рыцарь, я сию минуту открою ворота.

Слышно было, как старуха заскреблась, завозилась с запорами. Через пару минут створки действительно распахнулись, и сэр Ланселот проехал внутрь, поборов искушение огреть монашку рукоятью меча или хотя бы бросить в ее сторону парочку проклятий. Очевидно, его ждали, потому что сразу же провели к матери аббатисе — женщине могучего сложения, с сеточкой лопнувших сосудов на пламенеющих щеках и с спокойным, внимательным взглядом. Она отослала прочь монашек, которые бегали и суетились, подобно выводку молодых куропаток.

— А они еще не приехали, — сказала мать настоятельница, — ни ваша девица, ни ее отец. Но вы не беспокойтесь, они обязательно появятся. А для вас уже приготовлена отдельная комната.

Она улыбалась, но что-то подсказывало Ланселоту, что аббатиса настроена не слишком дружелюбно.

— Спасибо, мне придется подождать их здесь, — сказал рыцарь и счел нужным пояснить: — Видите ли, я многим обязан этой девице, она помогла мне освободиться от злых волшебниц.

— Очень мило с ее стороны, — отреагировала настоятельница. — Хотя, конечно, лучше было бы обратиться за помощью к святой церкви.

— Право, не знаю, мадам, — отвечал Ланселот. — Боюсь, в тот момент мне было затруднительно это сделать. Если бы не моя спасительница, я бы так и остался в темнице.

— И тем не менее это более достойный путь для доброго христианина. Церковь ведь и создана для такого, и возможности ее безграничны. Увы, в последнее время мы сплошь и рядом наблюдаем, как люди пытаются самостоятельно решать вопросы, которые изначально находились в ведении церкви. Позвольте быть с вами откровенной, сэр. Я говорю в первую очередь о тех странствующих рыцарях, что рыщут по округе и творят самосуд от лица королевской власти. Считаю, что ни к чему хорошему это не приведет. Можете так и передать своему королю.

В разговоре она постоянно поглаживала унизанные перстнями пальцы, и это невольно отвлекало Ланселота.

— Я понимаю, о чем вы говорите, мадам. Но хочу указать, что данное мероприятие преследует несколько целей. Во-первых, таким образом осуществляется подготовка молодых рыцарей, их обучают справедливости, дисциплине и способам управления. Во-вторых, странствующие рыцари препятствуют возникновению мелких мятежей и беспорядков, то есть борются с преступлениями на местах. И, наконец, они не только представляют королевскую власть на окраинах нашей страны, но — что еще важнее — собирают сведения для короля о здоровье его нации.

— Может, вы и правы, сэр, — покачала головой аббатиса, — но не забывайте и об отрицательном влиянии. Своими действиями вы нарушаете естественный ход вещей, роняете авторитет тех, кто на протяжении многих лет осуществлял здесь управление. Мы вполне в состоянии и сами разбираться со всеми проблемами: вешать преступников, собирать с жителей десятину и штрафы. А когда появляются сторонние люди и перекраивают заведенный порядок на свой лад — пусть даже из благородных побуждений, — это не только нарушает веками сложившееся равновесие, но и побуждает население к беспорядкам и даже открытому бунту. Прежде чем устанавливать какие-то нововведения, королю следовало бы поинтересоваться мнением людей, на чьи плечи ложатся эти реформы. В противном случае не миновать беды. Очень хотелось бы, чтоб вы запомнили мои слова и передали их королю.

— Но разве правильно оставлять зло безнаказанным, мадам?

— Я этого не утверждаю, — раздраженно сказала настоятельница. — Более того, мне прекрасны понятны ваши мотивы. Проблема в том, как они реализуются. К сожалению, рыцари берутся взаимодействовать с силами, которых они не понимают. А, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад! Если желаете, могу пояснить на примерах.

— Простите, мадам, но я настаиваю: если зло не исправляется властями, в чьих руках…

— Довольно, сэр рыцарь, — резко прервала Ланселота аббатиса и устремила на него холодно-неприязненный взгляд. — Давайте посмотрим на дело с другой стороны. Надеюсь, даже самый невежественный и безответственный из ваших рыцарей не станет спорить с тем, что наш мир сотворен Господом Богом?

— Конечно же, нет, мадам. С какой бы стати они…

— И не только сам мир, но и все, что в нем существует?

— Ну да, естественно.

— А в таком случае не приходило вам в голову, что, переделывая мир по своему усмотрению, вы рискуете навлечь на себя гнев Господень? Боюсь, в своем начинании вы заходите не с того конца. Возможно, так называемое зло существует на земле не случайно? Может, оно дано нам в назидание и наказание?

— Но, миледи, я вовсе не собирался вести с вами теологический спор, — запротестовал рыцарь. — В конце концов это не моего ума дело.

— Ну наконец-то, — обрадовалась монахиня, — хоть какие-то крохи смирения!

Видно было, что спор вывел настоятельницу из себя: она еще больше раскраснелась и тяжело дышала. Щеки ее надувались и опадали — точь-в-точь как потревоженный омлет на сковороде.

— Простите, мадам, — решился задать вопрос сэр Ланселот, — но, может быть, вы не возражали бы, если б странствующие рыцари сосредоточили свои усилия только на борьбе с драконами, великанами и чернокнижниками?

Его собеседница вздохнула с видимой печалью.

— Ах, молодой человек, жизнь и так достаточно грустная штука. Для чего вам выискивать и вытаскивать на свет все самое неприятное, злое, уродливое? Неужели для того, чтоб лишний раз расстраивать окружающих? Разве вам нечем больше заняться? Куда подевались ваши традиционные турниры и рыцарские поединки? Почему вы не хотите жить так, как жили наши отцы и деды?

Ланселоту было странно слышать подобные разговоры от монахини. В душе его проснулись и зашевелились смутные подозрения, но ради сохранения собственного спокойствия рыцарь решил до поры до времени не обращать на них внимания. Да и к чему продолжать разговор с враждебно настроенной аббатисой?

— Вы совершенно правы, миледи, — молвил он, — странно, что я сам этого раньше не понимал. Простите, что имел дерзость спорить с вами.

При виде его показного смирения лицо настоятельницы разгладилось. На ее красных, как садовая земляника, губах появилась самодовольная улыбка — впервые за все время разговора.

— Не казните себя, — сказала она. — В конце концов ничего страшного не произошло. Даже если вы по неопытности и покусились на творения Господа нашего Бога, то запомните: нет таких горшков, которые нельзя было бы вновь склеить при помощи малой епитимьи.

Сэр Ланселот не знал, что ответить — ему явно не хватало доводов, чтобы спорить с образованной монахиней. Рыцарь ощущал лишь усталость и досаду на собственное невежество.

— С вашего позволения, мадам, я бы пошел к себе в комнату, — сказал он. — Хотелось бы как следует отдохнуть, ведь в ближайший вторник мне предстоит сражаться на турнире.

Настоятельница радостно захлопала в ладоши.

— Опять турнир? — воскликнула она. — Ах, как здорово! Обязательно приеду посмотреть. Воистину отрадное зрелище! Знаете, в прошлый вторник погибли пятьдесят рыцарей. Надеюсь, в этот раз ваше участие сделает турнир еще интереснее.

Сэр Ланселот поспешил откланяться и удалиться в приготовленные покои. Последняя тирада монахини поставила его в тупик, и он чувствовал себя шокированным кровожадностью аббатисы. Сам Ланселот не испытывал ярости, сражаясь против людей, которых любил, а любил он многих. Хотя, с другой стороны, когда в его ушах звучали боевые трубы, он мог убить любого. Совершенно запутавшись, рыцарь решил, что не желает ломать над всем этим голову. Некоторое время ему мешал заснуть стук молотков — плотники меняли прогнившие доски на виселице, что высилась подле часовни. Что поделать, в здешней округе аббатство играло роль не только духовного наставника, но и исполняло манориальные функции. Вскоре Ланселот погрузился в сон, и приснилась ему Гвиневера, королева с тонкими прохладными пальцами. Он, как всегда, клялся верно служить ей до конца своей жизни. А Гвиневера склонилась над ним и грустно сказала: «Вам не удастся переделать мир. Лучше переделайте самого себя».

Затем рыцарь увидел себя внутри эшафота. Он занимался тем, что вынимал кирпичи у себя из шеи и плеч и заменял их на другие — новенькие с виду, но тоже скрепленные известковым раствором. Ланселот и сам понимал, что это смешно, поэтому там, в своем сне, он засмеялся.

Сэр Багдемагус приехал в аббатство в сопровождении многочисленной свиты — закованных в латы рыцарей и прелестных, порхающих, как бабочки, дам. После традиционных приветствий, объятий и поцелуев; после того, как пышное древо комплиментов было ободрано дочиста, а история бегства от злых ведьм была рассказана и пересказана вновь (дочь милорда при этом скромно стояла в сторонке — краснея и слабо отнекиваясь), так вот, после всех этих неизбежных прелюдий сэр Багдемагус уединился с сэром Ланселотом в отдельных покоях и завел разговор, ради которого, собственно, и приехал.

— Не могу даже выразить словами, как я вам благодарен, — молвил он, — за обещание помочь на предстоящем турнире.

— Ваша дочь мне рассказывала, сэр, что в прошлый раз вы жестоко пострадали?

— Не то слово, сэр Ланселот. Меня разделали под орех! Представьте себе, посреди сражения я даже не мог достать нового наконечника для копья. На сей раз мне предстоит встретиться с теми же непобедимыми рыцарями. А у меня до сих пор все тело ноет от колотушек, что я получил в прошлый вторник.

— Это правда, что решающую роль в вашем поражении сыграли некие рыцари короля Артура? — спросил Ланселот.

— Чистая правда, сэр. Они появились все вместе и сражались заодно. Да еще как сражались! Честно говоря, я трушу, как мальчишка, при мысли, что снова придется встретиться с этими злодеями.

— Вам известны их имена, сэр?

— За главного у них король Северного Уэльса.

— О, я знаком с его женой!

— Нынче она не присутствует на турнире — отправилась в паломничество к Пречистой Деве Уолсингемской. Если же говорить об остальных рыцарях, то больше всех хлопот доставляли трое — сэр Мадор де ла Порте, сэр Мордред и сэр Галатин.

— Достойные противники, — одобрил сэр Ланселот. — Но есть одна сложность — эти рыцари не станут биться со мной.

— Отчего же? — удивился сэр Багдемагус.

— Так уж случилось, что я неоднократно побеждал их в прошлом. И теперь они отказываются иметь со мной дело. По этой причине я и был вынужден отправиться в странствие — в Камелоте никто не желал со мной сражаться.

— Печально слышать. Но погодите, сэр! Ведь ежели они узнают о вашем намерении выступать на моей стороне и откажутся от участия в турнире, то мне все равно присудят победу — так сказать, из-за неявки противника. Я согласен и на такую победу!

— Боюсь, что так не получится, — возражал Ланселот. — Они не станут официально отказываться. Вместо того сошлются на болезнь или какие-нибудь рыцарские обязанности. Я знаю, они всегда так делают. А мне бы очень хотелось снова встретиться с сэром Мордредом. Я всегда его недолюбливал — на редкость подлый трус.

— А правда, что он королевский сын?

— Так говорят. Вы же знаете, как при дворе любят судачить. Не думаю, чтобы у нашего короля действительно было столько сыновей, как утверждает молва. В противном случае у него бы все время уходило на делание этих самых сыновей — править страной было бы некогда. Знаете же поговорку: «Если б все самозванные принцы по праву претендовали на черную полосу на гербе, королевским акушеркам приходилось бы трудиться день и ночь».

— А что, если вам на турнире воспользоваться чужим гербом? — предложил сэр Багдемагус. — Ваш-то щит всем хорошо знаком.

— Не думаю, чтобы подобная уловка сработала. Наши враги слишком умны для этого. Неизвестный рыцарь у барьера сразу привлечет их внимание, а приглядевшись, они сразу узнают меня — хоть бы по манере сидеть на коне.

Сэр Ланселот задумчиво постукивал себя по виску кончиком ножа, которым перед тем нарезал мясо.

— А скажите, есть ли какое-нибудь укрытие на ристалище, — спросил он. — Может, лесок или хотя бы кустарник?

— Да, там имеется березовая рощица. А почему вы спрашиваете?

— Я подумал: будет хитрее, если на поле появятся сразу несколько неизвестных рыцарей. Это может сбить с толку противников. Сделаем так: я и, скажем, еще трое ваших рыцарей спрячемся в этой рощице и будем сидеть до тех пор, пока не протрубят сигнал к началу турнира. Таким образом, наши враги не смогут заблаговременно сбежать, а затем уже будет поздно.

— Хорошо придумано, — одобрил сэр Багдемагус. — Уточните, сколько рыцарей вы хотите взять с собой?

— Думаю, четверых будет достаточно, но только выберите самых лучших. Да, и еще: пусть они захватят с собой набор из пяти белых доспехов и таких же чистых, белых щитов. Пусть наши противники думают, будто мы — новички, которые еще не успели обзавестись воинским гербом.

— Все будет исполнено, сэр.

— Только пришлите их ко мне поскорее. Нам предстоит тщательно продумать план поединка и как следует все отрепетировать.

Сэр Багдемагус не подвел — выполнил все условия рыцаря Ланселота. И вот что из этого вышло.

Во вторник с утра нарядные дамы заняли свои места на трибуне — они расселись, подобно цветным мушкам, слетевшимся на фруктовый пирог. С самого начала инициативу захватил сэр Мордред со своей компанией. Они сражались энергично и умело, разя противников налево и направо. Но вот в какой-то миг на поле появились пятеро неизвестных рыцарей в белых доспехах. Скоро стало понятно, что они действуют заодно: подобно белой молнии, они ворвались на ристалище и очень быстро переломили ход поединка. Первым досталось сэру Мадору: Ланселот нагнал его на полном скаку и тяжело ранил в бедро. Вскоре аналогичная судьба постигла и сэра Мордреда: все тот же Белый Рыцарь нанес ему столь мощный удар, что сбил на землю вместе с седлом. При падении сэр Мордред с такой силой ударился головой, что шлем его целиком, по самые плечи ушел в землю. Затем настал черед сэра Галатина — его тоже настигло копье Белого Рыцаря, да так, что у бедняги кровь хлынула из глаз, носа и ушей. Не имея возможности вытереть кровь с лица, он так и ускакал за горизонт, куда унес его обезумевший от страха конь. Разделавшись с главными врагами, сэр Ланселот продолжал вершить ратные подвиги. Одним-единственным копьем он сшиб на землю двенадцать рыцарей, затем поменял копье и с ним одолел еще двенадцать противников. Его соратники, воодушевленные успехом, тоже сражались с беспримерным мужеством. Теперь уже никто не сомневался в исходе сражения. Еще до того, как прозвучали финальные трубы, все войско Северного Уэльса рассеялось и позорно бежало. Лавры победителя, равно как и главная награда, достались сэру Багдемагусу. В результате честь его была блистательно восстановлена, и старый рыцарь чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

В порыве благодарности он пригласил сэра Ланселота погостить в своем замке. По дороге он говорил без умолку, шутил и сам смеялся своим шуткам. При этом он то и дело хлопал попутчика по закованной в латы спине, так что половину его речей Ланселот не разобрал за грохотом стали. По прибытию в замок сэр Багдемагус устроил настоящее празднество. Прежде всего он преподнес своему спасителю множество даров — были среди них и добрые кони, и быстроногие борзые, и богатые платья, и драгоценные каменья. А сколько комплиментов было сказано в адрес сэра Ланселота, сколько здравиц провозглашено в его честь! Сэр Багдемагус уговаривал доблестного рыцаря навсегда остаться в его замке, да и юная девица вторила своему отцу. Смущенному Ланселоту пришлось дожидаться, пока усталость не сморит гостеприимных хозяев, и голоса их не охрипнут от восторженных панегириков. Лишь тогда смог он поведать, что рыцарский долг повелевает ему как можно скорее пуститься в путь, ибо должен он отыскать своего племянника, сэра Лионеля.

Тогда сэр Багдемагус выразил пожелание отправиться вместе с Ланселотом… или же отправить с ним свою дочь, или сыновей, или же половину своих слуг. Кстати сказать, эти самые слуги усердно обносили всех гостей медовухой, разлитой в особые кубки — ножек сии кубки не имели, а посему поставить их на стол было крайне затруднительно, требовалось пить до дна. Все и пили беспрекословно — как же не выпить за здоровье славного рыцаря? Лишь сам Ланселот отказался, сославшись на плохую переносимость медовухи.

Поутру он тихо выехал на дорогу, оставив за спиной безмолвный замок: половина его обитателей еще была погружена в глубокий сон, вторая половина уже мучилась головной болью.

А сэр Ланселот ехал по древней римской дороге и размышлял, где же ему искать племянника. В конце концов он рассудил, что юноша не мог далеко уйти от той злополучной яблони, под которой его самого сморил сон. Туда рыцарь и направил свои стопы. Но по пути повстречалась ему девица, ехавшая верхом — круп белой кобылы был покрыт сеткой с ярко-красными кисточками. Надо заметить, что моду сию не так давно завезли из Андалусии к вящей пользе всех наездников: при движении кисточки колыхались и отгоняли докучливых мух.

— Как поживаете, сэр? — учтиво поприветствовала его девица.

— Спасибо, неплохо, — отвечал рыцарь. — Но было бы еще лучше, если б я смог отыскать своего племянника, сэра Лионеля. Он сбежал от меня, пока я спал, и потерялся.

— А, так вы, должно быть, сэр Ланселот? — догадалась девица.

— Именно так, мадемуазель. Может, вы слыхали о каких-нибудь сражениях или поединках в вашей округе?

— Сдается мне, что я смогу вам помочь, сэр, — сказала девица после некоторого раздумья. — Здесь неподалеку расположен замок сэра Тарквина, самого сильного и непобедимого рыцаря в наших краях. Он известен своей ненавистью ко всем рыцарям короля Артура. Мне рассказывали, что он уже многих из них собственноручно убил, а более шести десятков взял в плен и держит в темнице.

— Наверное, он мастерски управляется с копьем, этот ваш сэр Тарквин?

— Да уж, наверное. Я сама видела множество щитов поверженных рыцарей — сэр Тарквин приколотил их к воротам своего замка.

— А скажите, не было ли там щита с изображением петуха? — вскричал Ланселот.

— Не помню, сэр, вроде, что-то такое мелькало. Сами посудите, там столько всяких птиц, змей зверей и невиданных чудовищ, что немудрено и запутаться. Насчет петуха я не уверена…

— У него еще крылья расправлены!

— Право, не знаю, сэр.

— О, прекрасная дева! Будьте так любезны, отведите меня к тому замку, — попросил сэр Ланселот.

Девушка смерила его оценивающим взглядом и ответила, тщательно выбирая слова:

— Если б на вашем месте был любой другой рыцарь, я бы ни за что не согласилась вести его на верную погибель. Точно так же и не стала бы обременять просьбой — зная, что жить ему осталось недолго. Но вы, сэр Ланселот, совсем другое дело. Здесь я, пожалуй готова рискнуть. Скажите, пожалуйста, не возьметесь ли вы мне помочь — после того, как разберетесь с сэром Тарквином?

— А если я отвечу «нет», то вы не согласитесь меня сопровождать к замку?

— Честно говоря, у меня мало времени. Я ведь не просто гуляю, а выехала на поиски рыцаря, который сможет мне помочь.

— Все ясно, — обреченно кивнул сэр Ланселот. — Почему-то мне кажется, что в мире нет ни одной девицы, которая бы не нуждалась в моей помощи.

— Чему ж здесь удивляться? Ведь вы в свое время наверняка поклялись служить всем прекрасным дамам и благородным девицам.

— Так-то оно так, — признал рыцарь. — Но порой кажется, что уж больно часто приходится мне держать свою клятву.

— Что поделаешь, сэр? Мы, женщины — слабые, беспомощные создания. Нам надо, чтобы рядом было надежное мужское плечо.

— Хотел бы я быть таким же беспомощным, — проворчал сэр Ланселот. — Ну да ладно, мадемуазель. Считайте, что я дал вам нужное обещание — клянусь в том своей рыцарской честью. А теперь ведите меня к сэру Тарквину.

Дорога заняла у них около часа, но наконец они приехали к обнесенному мощной стеной замку, который стоял на берегу широкого ручья. На запертых воротах действительно обнаружилась целая коллекция щитов. Среди них сэр Ланселот отыскал и щит своего племянника. По соседству стояло высокое дерево, а на нем висел огромный медный таз, очевидно, исполнявший роль дверного молотка. Рыцарь ударил в него своим копьем, но ответа не последовало. Ворота по-прежнему оставались закрытыми, а замок молча взирал пустыми бойницами на незваных гостей. Сэр Ланселот отвел коня на водопой, затем вернулся и снова ударил в таз копьем — увы, с прежним результатом. В нетерпении принялся он прохаживаться перед воротами замка.

— Возможно, хозяина нет дома, — предположила девица. — Он часто устраивает засады у развилки главной дороги.

— А вы, похоже, хорошо изучили привычки сэра Тарквина?

— Конечно, я знаю его, — отвечала девица. — Как, впрочем, и все местные жители. Надо сказать, сэр Тарквин не чинит обид дамам. Его интересуют только королевские рыцари.

— Отчего же в таком случае вы не обратились со своей просьбой к сэру Тарквину? — сварливо заметил Ланселот, чье раздражение уже достигло крайних пределов.

— К сожалению, он не имеет привычки помогать дамам.

— Похоже, что ваш сэр Тарквин куда умнее меня!

С этими словами рыцарь вновь подошел к дереву и так ударил в таз, что напрочь вышиб из него днище.

— Придержите свой гнев, — урезонила его девица. — Наберитесь терпения, сэр Тарквин скоро вернется и наверняка не откажет вам в поединке. Да вот он вроде бы появился на дороге!

И действительно, вдалеке показался могучий всадник. Перед собой он гнал еще одного боевого коня, на котором лежал связанный рыцарь. Когда Тарквин приблизился, сэр Ланселот смог разглядеть щит плененного рыцаря — на нем красовался герб сэра Гахериса, приходившегося братом сэру Гавейну.

Подъехавший Тарквин увидел вооруженного рыцаря перед своими воротами. Отметил он также и покалеченный таз, который до сих пор раскачивался на цепях.

— Сэр рыцарь, — заговорил с ним Ланселот, — снимите этого несчастного с лошади. Пусть он полежит на земле и немного передохнет. А мы с вами тем временем потолкуем. Слышал я, что вы питаете стойкую неприязнь ко всем рыцарям Круглого Стола.

— Правильно слышали, — отвечал хозяин замка. — Коли вы из этого проклятого сообщества, то милости просим!

— Приятно, когда тебя встречают с распростертыми объятиями, — улыбнулся сэр Ланселот, занимая боевую позицию.

Съехались два рыцаря, и оба нанесли удары с такой силой, что лошади их оказались на земле. Тогда оба противника вскочили на ноги и продолжили биться пешими на мечах. Долго они сражались, нанося друг другу множество кровавых ран — до тех пор, пока дыхание у них не сперло и силы не иссякли. Тогда рыцари по обоюдному согласию разошлись в стороны и некоторое время стояли, опершись на мечи. Как только к сэру Тарквину вновь вернулась способность говорить, он промолвил:

— Примите мои поздравления, сэр! Вы самый сильный и искусный воин, которого мне доводилось видеть. Хотелось бы числить подобного рыцаря в друзьях. Ради этого я готов забыть былые обиды. На свете существует лишь один человек, которого я никогда не прощу.

— Ну, что ж, — отвечал сэр Ланселот, — друзья — украшение нашей жизни. Но позвольте спросить, кто же тот несчастный, которому вы отказываете в прощении?

— Имя его сэр Ланселот, и он убил моего брата, сэра Карадоса из башни. В знак своей ненависти я поклялся, что буду сражаться с каждым рыцарем из Артурова братства, которого мне доведется повстречать. Что же до сэра Ланселота, то с ним у меня будет бой не на жизнь, а на смерть. Двоим нам не жить на земле!

— Мне видится несправедливым и глупым воевать против ни в чем не повинных рыцарей. Почему вы не попытались разыскать самого сэра Ланселота. Он бы наверняка не отказал вам в поединке.

— А какой мне смысл его искать? — возразил рыцарь Тарквин. — Рано или поздно Ланселот и сам ко мне придет. Я буду биться с ним на своей территории, и с Божьей помощью повешу его щит на свои ворота — над всеми остальными сувенирами. Впрочем, к чему нам это обсуждать? Я предлагаю вам заключить братский союз.

— Заманчивое предложение, — вздохнул сэр Ланселот, — в особенности, для утомленного рыцаря… Однако, если б ваши познания в геральдике были столь же велики, как ваша ненависть, я бы предложил вам повнимательнее рассмотреть мой щит.

— Так, значит, вы и есть сэр Ланселот? — выдохнул Тарквин.

— Во всяком случае так записано в церковно-приходской книге Бенвика. Ланселот Озерный, сын короля Бана и королевы Элейны. Если желаете, могу подробно разрисовать наше геральдическое древо.

— Ну, в таком случае держитесь, сэр! — воскликнул Тарквин и, подняв меч, снова бросился в бой.

Но теперь его манера сражаться кардинально изменилась. Этот человек жаждал смерти противника, и ни о каком отдыхе или примирении не могло быть и речи. Без устали кружил он вокруг своего соперника, раз за разом атакуя и нанося страшные удары, которые, впрочем, большей частью не достигали цели.

Сэр Ланселот был опытным воином. Он понимал, какая опасность таится во всепоглощающей ненависти — она дает человеку запредельную силу и неодолимое стремление к победе. Но он также осознавал и уязвимость подобного безоглядного порыва. А посему Ланселот старался придерживаться выжидательной тактики: с самого начала занял оборонительную позицию, двигался мало, еще меньше нападал. Время от времени он умышленно открывался и пропускал один-два удара — дабы не расхолаживать пыл противника — и ждал, когда же тот наконец выдохнется, чтобы самому провести завершающую, смертельную атаку. Ланселот внимательно следил за своим врагом. От его внимания не укрылось, что некоторое время спустя сэр Тарквин стал проявлять признаки усталости. Он отметил и дрожь в руках, и подгибавшиеся ноги, и дыхание, со свистом вырывавшееся из груди могучего рыцаря. В какой-то миг ему показалось, что сэра Тарквина одолела дурнота, и он вот-вот упадет. Другой бы на его месте обрадовался, но сэр Ланселот невольно огорчился. За время поединка он успел проникнуться уважением к великому рыцарю. «Если бы не эта фанатичная ненависть, которая отнимает столько сил, — думал Ланселот, — у него было бы больше шансов победить меня».

После очередной рокировки он немного опустил свой щит и сделал шаг в сторону. Дальнейшее произошло очень быстро: сделав обманный выпад, он ударил щитом по заплетавшимся ногам противника. Сэр Тарквин никак не ожидал такого поворота, а потому со всего размаха грохнулся лицом вниз. Ланселот был тут как тут: ногой он придавил правую руку врага к земле, свободной рукой сорвал с него подшлемник и тут же нанес смертельный удар в оголившееся основание шеи. По телу сэра Тарквина пробежала дрожь, и он скончался.

Тут стоявшая в сторонке девица разразилась громкими аплодисментами и радостными криками. А сэр Ланселот в очередной раз подумал: «И почему это сторонние наблюдатели проявляют больше кровожадности, нежели сражающиеся рыцари?»

— Ну, теперь-то ничего вам не помешает сдержать свое обещание! — щебетала девица. — Ведь вы же не откажетесь помочь мне, правда?

— Я остался без коня, — мрачно ответил Ланселот. — Видите, вон он лежит со сломанной шеей.

— Ну, так вы можете взять лошадь раненого рыцаря.

Подойдя к Гахерису, сэр Ланселот разрезал на нем путы и спросил:

— Сэр, не могли бы вы одолжить мне свою лошадь?

— О чем речь! — отвечал сэр Гахерис. — Ведь вы спасли мне жизнь.

— Идти-то вы сможете?

— Думаю, да, сэр.

— Тогда отправляйтесь в замок и освободите остальных рыцарей. Полагаю, вы найдете там немало наших общих друзей. Кланяйтесь им от меня, да скажите, чтоб они отыскали в замке и взяли все, что им потребно. На Троицын день я буду ждать их при дворе короля Артура. Пока же попросите передать привет королеве Гвиневере с уверениями в моей вечной любви и верности. Пусть скажут, что я освободил их в ее честь.

— А вы, сэр, разве со мной не пойдете?

— Увы, я связан обещанием, которое дал вон той девице. Сдается мне, что никто не умеет торговаться лучше, чем молоденькие прелестницы. Так что прощайте, сэр. Да, и передайте моему племяннику, сэру Лионелю, что мы еще отправимся на поиски приключений. Когда-нибудь в другой раз.

С этими словами Ланселот сел на лошадь и поехал вслед за девицей.

— Я так рада, сэр, что вы согласились мне помочь, — щебетала та по дороге. — Могу заверить, что вам предстоит самый настоящий рыцарский подвиг. Недаром говорят, что вы самый лучший рыцарь на всем белом свете.

— В данный момент мне кажется, что я самый усталый рыцарь на свете, — отвечал сэр Ланселот. — Наверное, потому и раздаю опрометчивые обещания девицам. Ведь я даже не успел узнать, что от меня требуется. А между тем, мадемуазель, должен сказать (возможно, вы сами этого не заметили), что сэр Тарквин оказался на редкость сложным противником. И пусть на сей раз я победил, но победа досталась мне нелегко. Свидетельством тому многочисленные раны, полученные в поединке. Посему, уж вы не обессудьте, но я просто обязан расспросить вас о предстоящем деле. Может вполне статься, что я окажусь не в состоянии выполнить обещанное. Мне не мешало бы отдохнуть и залечить свои ушибы и порезы.

— Видите ли, сэр, дело в том, что убитый вами Тарквин был не единственной бедой нашей округи, — начала объяснять девица. — Он-то хоть воевал с мужчинами, но есть один бесчестный рыцарь, который постоянно чинит обиды беззащитным женщинам. Как правило, он устраивает засады на дороге и нападает на дам и девиц благородного происхождения.

— И что же он с ними делает?

— Ну, прежде всего, грабит, — с досадой отвечала девица, а затем, сильно покраснев, добавила: — Если же девица молоденькая и симпатичная, то он не останавливается и перед насилием над нею.

— И вы говорите, он рыцарь?

— Именно так, сэр.

— В таком случае он недостоин рыцарского звания. Он же наверняка давал клятву не обижать дам, быть для них опорой и защитой! А вас он тоже обидел, мадемуазель? Я спрашиваю потому, что вы очень хорошенькая.

— Благодарю вас, сэр, меня пока Бог миловал. Но я все равно тревожусь, потому как мне часто приходится ездить этой дорогой, и я не чувствую себя в безопасности. Поверьте, если вы призовете негодяя к порядку — или же убьете его, — то тем самым окажете большую услугу всем дамам нашей округи. Кстати, мы уже почти приехали. Он обычно устраивает засаду в ближайшем лесочке.

После недолгого размышления сэр Ланселот предложил девушке:

— Давайте сделаем так: вы поедете вперед одна, и мы посмотрим, что произойдет.

— Вы мне не доверяете, сэр?

— Отчего же? Вполне доверяю. Но я уже убедился, что женщины подчас видят насилие там, где его нет. Достаточно одного невинного слова или поцелуя, и они поднимают крик. А бывает еще так, что сначала они сами раздают авансы, а потом, когда бедный рыцарь покупается на их уловки…

— Вот уж не ожидала, сэр, от вас подобных речей! — возмутилась девица. — Рассуждать так недостойно настоящего рыцаря.

— Простите, я не хотел вас обидеть. Похоже, недостойные мысли сами лезут из меня, когда я устану. И то сказать: у меня все косточки болят и ноют, где уж тут за языком следить. На самом деле я вот что хотел сказать. Ежели тот рыцарь, сидя в засаде, увидит, что вы едете в сопровождении вооруженного мужчины, то он, пожалуй, не решится на вас нападать.

— Ну, так что же? Вы ведь можете прочесать лес и отыскать его. А дальше — отрубите ему голову, и дело с концом.

— О, сколь вы кровожадны, моя дорогая! Но я не могу карать человека за преступления, о которых знаю лишь понаслышке. Во всяком случае сердце у меня к этому не лежит. А так — если я увижу, как он напал на вас, — мое сердце и чувство справедливости придут в полное согласие. Что значительно облегчит выполнение задачи.

— Ну, коли так рассматривать дело…

— Согласитесь, это разные вещи — покарать уличенного преступника или убить первого встречного. Поезжайте вперед и ни о чем не беспокойтесь. Я буду постоянно держать вас в поле зрения. А он меня не будет видеть и не сможет догадаться, что ему расставлена ловушка.

— Мне не нравится это слово — «ловушка»! — проворчала девушка.

Но тем не менее она понукнула лошадь и поскакала вперед. По дороге девица достала из седельной сумки разноцветные ленты и прикрепила их к своей прическе. Вслед за лентами из сумки появился зеленый шелковый плащ, который изрядно украсил ее дорожный костюм. Мало того, въезжая в лес, девушка громко запела песню, и ее чистый, проникновенный голос далеко разносился по окрестностям.

— Вот они, женщины! — пробурчал про себя сэр Ланселот. — А еще утверждают, что не любят расставлять ловушки.

Он увидел, как девушка, весело распевая, едет по обочине, едва не касаясь свисающих ветвей деревьев. В следующий миг из зарослей выскочил конный рыцарь и одним точным движением выхватил девицу из седла и усадил впереди себя. Беззаботное пение прервалось и сменилось отчаянным криком.

В мгновение ока сэр Ланселот очутился рядом.

— Остановись, недостойный рыцарь! — крикнул он.

Незнакомец поднял взгляд и увидел в двух шагах от себя вооруженного мужчину, который явно собирался прийти на помощь даме. Ни минуты не раздумывая, он сбросил свою жертву наземь и выхватил меч, приготовившись сражаться. Ланселоту ничего не оставалось делать, как тоже отбросить в сторону копье и схватиться за меч. Съехались рыцари, и сэр Ланселот нанес удар, после которого незадачливый любовник остался лежать на земле с рассеченным черепом.

Девица тем временем поднялась и подошла ближе, отряхивая свой роскошный плащ от налипшей земли и сухих веточек. При виде поверженного обидчика она воскликнула:

— Ага! Теперь-то ты получил по заслугам, подлый насильник!

В этот миг незнакомец в последний раз содрогнулся и испустил дух. А девица продолжала говорить назидательным тоном:

— В то время, как сэр Тарквин преследовал добрых рыцарей, этот негодяй поступал еще хуже — чинил беззакония в отношении честных девиц и благородных дам. Недаром его называли сэром Перисом из Дикого Леса.

— Так вы с ним были знакомы?

— Я знала только его имя.

— Ну что, я сдержал свое обещание? — спросил сэр Ланселот. — И теперь могу ехать по своим делам?

— О, да, примите мою благодарность! И не только мою, но и всех дам нашей округи. Мы теперь повсюду будем рассказывать, что вы — самый благородный и учтивый рыцарь во всем мире. По правде сказать, мы усматриваем в вас лишь один печальный и загадочный изъян. И он нас очень огорчает!

— О чем вы, мадемуазель? — удивился Ланселот.

— Да о том, что у вас нет возлюбленной, сэр. И, насколько мне известно, никогда не было. Подобное положение вещей видится нам весьма прискорбным и несправедливым.

— Но я люблю королеву!

— Да, об этом много говорят. А также о том, что любовь эта безответная — королева, мол, проявляет не больше чувств, чем ледяная статуя. А еще поговаривают, будто она вас заколдовала — наложила холодное заклятие, чтоб вы никогда не полюбили ни одну даму, не осчастливили ни одну девицу. По этой причине все женщины сетуют на королеву: мол, держит под замком то, чем сама не желает воспользоваться.

Сэр Ланселот улыбнулся снисходительной, мудрой улыбкой.

— Это уж как водится: женщины любят возводить напраслину друг на друга, — сказал он. — Я не могу накинуть платок на всякий роток. Слухи всегда существовали и всегда будут существовать. Но вам-то, мадемуазель, я могу сказать, а вы уж, если захотите, передайте своим подругам. Дело в том, что я военный. У всего на этом свете есть свое предназначение. Возьмем, скажем, копье. Оно предназначено для войны и ни для чего более. Вот так же следует рассматривать и меня — я прежде всего воин, и семейным человеком меня представить трудно. Ведь что такое семья? Это жена, дети, о которых надо заботиться. А у меня и без того дел хватает. Моя профессия предполагает частые и длительные отлучки, по сути, я отсутствую большую часть года. Если бы я даже и обзавелся семьей, то моя бедная жена постоянно жила бы на правах соломенной вдовы, а дети росли бы без отца. И при этом мы все бы страдали от вынужденной разлуки. Что же хорошего в такой семье? Женатому рыцарю приходится постоянно разрываться: когда он на войне, то грезит о доме; а находясь дома, в собственной постели, думает о войне. В результате и там, и здесь он едва ли потянет на половину человека. Грош цена такому рыцарю и такому семьянину. Разве я настолько безумен, чтобы пойти по этому пути?

— Однако ведь не обязательно заводить семью, — возразила девица. — Можно любить и по-другому, и при дворе вы, конечно же, видели немало примеров…

— Да, мадемуазель, видел и скажу со всей определенностью: такая любовь меня не прельщает. Измены, интриги, ревность — все это ранит и лишает человека радости жизни. Стоит ли платить месяцами мучений за краткие мгновения удовольствия? Ведь подозрения и сомнения разрушают нашу душу, разъедают ее изнутри, как ржа. И потом, мадемуазель, я религиозный человек. По крайней мере, признаю понятие греха (а распутство и прелюбодеяние, несомненно, относятся к грехам) и стараюсь соблюдать десять заповедей. Рыцарю иначе нельзя, ибо в противном случае Господь покарает его слабостью и отсутствием воинской удачи. И коли уж всех этих доводов вам недостаточно, то подумайте вот о чем: где вы видели по-настоящему счастливого любовника? Так зачем мне становиться творцом собственного несчастья? Это было бы и глупо, и жестоко.

— Вы рассуждаете, как разумный человек. Но ведь известно, что разум не всегда одерживает победу над чувствами. Многие сильные и страстные мужчины оказываются в плену у любви и ничего не могут с этим поделать.

— Мне жаль этих бедняг, — сказал Ланселот. — Ибо их сила превращается в слабость, а сама их мужественность обращается против них. Они становятся беспомощными, как дети. Неужели вы могли подумать, мадемуазель, что я изберу себе такую судьбу?

— Ну, сейчас-то я думаю, что вы попросту не любите женщин. Что-то вам мешает…

— Ну вот, я так и знал, что вы меня неправильно поймете. Выходит, я напрасно тратил время, пытаясь объяснить. Теперь с вашей легкой руки пойдут ложные слухи: люди будут шептаться, что рыцарь Ланселот… не мужчина. И все потому, что я оказался выше традиционной мужской слабости!

— А еще я думаю, — с досадой продолжала девица, — что заклятие, которое наложила на вас королева, очень сильное. Мне и раньше такое говорили, а теперь я сама убедилась.

Ее глаза, которые прежде сияли обещанием любви и счастья, погасли. На лице появилась обиженная гримаска, как у маленькой девочки, которую только что лишили любимой игрушки.

— Прощайте, мадемуазель, — сказал Ланселот. — И на свободе подумайте вот над чем: коли я так не люблю женщин, как вы говорите, то зачем бы я взял на себя обязательство всю жизнь служить им?

— Полагаю, здесь тоже замешана магия.

Спорить с нею было бесполезно, и рыцарь, покачав головой, поехал восвояси. По дороге он увидал сбежавшую кобылу девицы. Поймав ее, он сначала хотел было привязать животное к придорожному дереву. Но затем передумал и вернулся вместе с лошадью к своей недавней собеседнице.

— Спасибо, — холодно поблагодарила девица, даже не взглянув на сэра Ланселота.

— Могу ли я еще чем-нибудь услужить вам, — спросил тот.

— Навряд ли, сэр, — ответила она, упрямо не поднимая глаз от земли.

— Ну… В таком случае прощайте, мадемуазель!

Ланселот развернул коня и сразу же пустил его рысью. Девица долго смотрела ему вслед, и на лице ее была написана досада.

Рыцарь долго ехал темными и сырыми лесами, где в дуплах деревьев и неглубоких пещерах прятались беглые преступники. Но жизнь научила этих людей с недоверием относиться к незнакомцам. Едва завидев приближавшегося всадника, они, как тени, растворялись в лесной чаще. Затем Ланселоту пришлось пересечь болотистую местность, где шелестел высокий, в рост коня, тростник. В конце концов он выехал к широкой реке, чьи берега изобиловали смертельно опасными ловушками в виде зыбучих песков. Здесь обосновались многочисленные колонии диких уток и лебедей, которые при появлении человека с шумом взмывали в воздух, оглашая окрестности громоподобным хлопаньем крыльев. Вдалеке на водных просторах виднелись круглые тростниковые хижины с коническими крышами. Каждая такая хижина стояла на отдельном островке, а средством передвижения служили маленькие лодки-долбленки. Жили там низкорослые темноволосые люди, которые крайне враждебно отреагировали на все попытки Ланселота заговорить с ними. Они попросту обстреляли его издали из своих примитивных пращей. Их твердые глиняные пульки оставили заметные следы на щите рыцаря и повредили заднюю ногу коня. Это был дикий и недружелюбный край, где, как в старину, хозяйничали фейри. По ночам здесь можно было видеть блуждающие огоньки и призрачные миражи. Однако местные жители, видимо, привыкли к ним, и пуще злых фейри и гномов боялись незнакомых представителей человеческого рода. Именно этот страх и толкал их на неоправданную жестокость к чужакам. В воздухе прямо-таки веяло подозрительностью и враждебностью, а посему сэр Ланселот счел за благо покинуть негостеприимные земли и углубиться в предгорья холмов. Здесь он набрел на полуразрушенный замок, принадлежавший двум великанам. Злых великанов рыцарь убил, а их пленников освободил и, как обычно, отправил в Камелот к королеве Гвиневере. Затем потянулись долгие дни пустоты и скуки. Сэр Ланселот искал приключений, но слава непобедимого рыцаря бежала впереди него, и все местные злодеи — вероотступники, предатели и бесчестные рыцари, которые грабили народ на больших дорогах и речных бродах — предпочитали заблаговременно убраться с его пути. Никто не желал сражаться с великим Ланселотом, так что само величие стало для него проклятием. Оно сделало его одиноким и породило массу неудобств в пути: в частности, рыцарь нигде не мог найти достойного пристанища. Ему приходилось ночевать в покинутых, опустевших домах, а питаться ягодами, мякиной да объедками, которые удавалось найти по дороге.

А теперь вернемся к юному сэру Гахерису, который по наущению Ланселота поехал в замок убитого сэра Тарквина. Прибыв на место, он обнаружил простолюдина из местных, который исполнял в замке роль привратника. Бросив мужчину на землю, сэр Гахерис отнял у него ключи от всех покоев и служб. И поспешил он к темнице и отпер двери, а там оказалось множество пленников. Выпустил их на волю сэр Гахерис, и многие рыцари плакали от радости, ибо не чаяли уж увидеть белый свет.

Среди освобожденных узников Гахерис обнаружил много своих друзей, а также просто знакомых рыцарей Круглого Стола. Он поведал им, как сэр Ланселот убил Тарквина, и передал его пожелание, чтобы на праздник Святой Троицы явились они ко двору короля Артура. Рыцари отыскали своих лошадей и оружие, затем сытно пообедали жареной олениной с хозяйской кухни и собрались в путь — некоторые из них давно уже не бывали в родных краях. Что же касается сэра Лионеля, сэра Эктора Окраинного и сэра Кэя-сенешаля, то решили они ехать вслед за своим спасителем — сэром Ланселотом, дабы принять участие в его странствиях.

А что же сам сэр Ланселот? Долго он путешествовал по диким, необжитым краям и наконец приехал в поместье, принадлежащее пожилой леди. Дама очень обрадовалась гостю, накормила его жареной бараниной, кровяной колбасой и жирным пирогом со свининой, после чего завела долгий разговор. Она пустилась в воспоминания о временах короля Утера, когда сама была молодой и прекрасной девушкой. Старушка выставила на стол вино для сэра Ланселота и засыпала его вопросами: как все устроено при дворе короля Артура, чем развлекаются нынешние дамы и что они носят, как выглядит королева Гвиневера и что она говорит? В результате беседа затянулась чуть ли не до утра. Она бы длилась и дольше, да сэр Ланселот запросил пощады у словоохотливой хозяйки. Та, спохватившись, проводила гостя в удобные покои, расположенные прямо на крепостной стене над воротами. Рыцарь с наслаждением скинул с себя доспехи и нырнул в мягкую постель, застеленную белыми овечьими шкурами. Он едва-едва успел заснуть, когда раздался отчаянный стук в ворота. Сэр Ланселот выскочил из постели и бросился к окошку. Он увидел, что трое вооруженных людей атакуют одного рыцаря. Бедняга кое-как отбивался от нападавших и при этом ломился в ворота, громко взывая о помощи. Быстро натянув на себя доспехи, Ланселот выпрыгнул прямо в окно и, как вихрь, ворвался в завязавшуюся схватку. Он налево и направо разил мечом, и скоро трое рыцарей были вынуждены запросить пощады.

— Судя по всему, вы бесчестные люди, — заявил им сэр Ланселот. — Рыцарский кодекс запрещает нападать втроем на одного. А посему вот вам мое решение: вы будете просить пощады не у меня, а у этого одинокого рыцаря. И во дворец, к королеве Гвиневере отправитесь не от моего имени, а от его.

— Так вы сэр Ланселот! — закричал пострадавший рыцарь.

Поднял он забрало, и Ланселот увидел, что это никто иной, как Кэй-сенешаль собственной персоной. Обнялись оба рыцаря на радостях и расцеловались.

Но тут подал голос один из поверженных противников.

— Сэр, — сказал он, обращаясь к Ланселоту, — мы не станем просить пощады у сэра Кэя. Это не по правилам — ведь мы почти одержали над ним победу. Да и зазорно нам: одно дело сдаться на милость великому Ланселоту, и совсем другое — признать, что потерпели поражение от сэра Кэя. Весь двор будет над нами смеяться!

Но Ланселот был непреклонен.

— Выбирайте, — заявил он, доставая меч из ножен, — либо сдаетесь сэру Кэю, либо читайте предсмертные молитвы.

— Ну, коли вы так, сэр…

— Именно так! — подтвердил Ланселот. — А на ближайшую Троицу вы явитесь к королеве Гвиневере и объявите, что вас прислал сэр Кэй.

Разобравшись с пленными рыцарями, Ланселот стал громко стучать в ворота рукоятью меча. Старая дама сильно удивилась, увидев на пороге своего давешнего гостя.

— Как вы сюда попали? — спросила она. — Я думала, вы отправились спать.

— Я и отправился, — отвечал Ланселот. — Да вот, пришлось спешно выпрыгивать в окно, чтобы помочь старому другу. Если не возражаете, он пойдет со мной.

Поднявшись наверх, сэр Кэй сердечно поблагодарил Ланселота и посетовал:

— С тех пор, как я выехал вслед за вами, мне то и дело приходится сражаться.

— Странное дело, — удивился Ланселот. — А вот я еду уж много дней и ни разу не встретил ни одного достойного противника.

— Думаю, разгадка проста, сэр, — сказал Кэй-сенешаль. — Просто те самые люди, которые сломя голову бросаются мне наперерез, столь же резво улепетывают от вас. Герб великого рыцаря Ланселота внушает им уважение и страх.

— Хм, об этом я не подумал.

— Дорогой сэр, — сказал меж тем сэр Кэй, — я хотел бы обсудить с вами один вопрос. Только обещайте не сердиться!

— Как я могу сердиться на старого друга! Говорите же скорее, что вас волнует.

— И еще как волнует, сэр! Видите ли, с тех пор, как вы покинули Камелот, к нам постоянно едут рыцари просить милости у королевы Гвиневеры. В скором времени туда прибудут все пленники, которых вы освободили в замке Тарквина.

— Да, таков мой обычай — я отсылаю всех к королеве, — признал сэр Ланселот. — Ей доставляет удовольствие, когда благородные рыцари обращаются к ней за милостью. А что вас-то не устраивает?

— Как бы вам объяснить, сэр… Ведь все эти рыцари не только благородные, но и голодные. Они, подобно саранче, налетают на замок и подчистую опустошают королевские кладовые. Уж не знаю, почему, но побежденный рыцарь всегда голоднее, нежели победитель.

— Но я знаю, что королю нравится проявлять гостеприимство.

— Так-то оно так, сэр. Король действительно любит блеснуть щедростью — на то он и король. Но я-то сенешаль! Человек, в обязанности которого входит создавать основу королевской щедрости и скрупулезно подсчитывать все расходы.

— Вот уж не думаю, чтобы король изводил вас мелочной опекой. Неужели он проверяет, сколько съедено и выпито?

— В том-то и дело, что нет, сэр. Пока закрома не опустеют, он не обращает внимания на подобные вещи. Зато потом, когда припасов не остается, он начинает мне выговаривать: «Кэй, куда все подевалось? Мы ведь только на прошлой неделе зарезали десять быков и получили шесть подвод сельди. Вы уверены, что ничего не пропало? Может повара приворовывают?» Я начинаю объяснять ему, сколько съедают благородные рыцари, а он не слушает. «Да-да, — говорит, — надо как-нибудь на днях заглянуть в твои записи». Вот и получается, сэр, что если вы и дальше будете странствовать и отправлять к нам своих благородных пленников, то они обдерут нас, как липку. Ведь они не уезжают после того, как падут к ногам королевы. Куда там! Оседают в Камелоте и живут по несколько недель.

— Бедный мой Кэй! — рассмеялся сэр Ланселот. — Сколько хлопот я тебе доставляю. Ну, ничего, впредь я стану поступать иначе: прежде чем вступать в поединок с рыцарем, буду интересоваться его достатком.

— Вы смеетесь надо мной, сэр! — обиделся Кэй-сенешаль. — Ну да, конечно, в последнее время это стало хорошим тоном — смеяться над Кэем. А дело, между тем, очень серьезное. Подумайте сами, каждый из ваших посланников съедает по пол-овцы за один присест, а уж про эль я и не говорю — они его пьют, как воду. Только прошу вас, не рассказывайте королю о нашем разговоре. Он наверняка рассердится. Артур ведь какой — ни денег, ни припасов не считает, пока они не кончатся. А потом во всем винит меня. Там, где король щедр, сэру Кэю полагается быть скупым.

— Простите, мой друг, я даже не задумывался о подобном, — признался Ланселот. — Но я по-прежнему не понимаю: от меня-то вы чего ждете?

Но Кэй, начав жаловаться, уже не мог остановиться.

— И если б речь шла только о рыцарях! — повысил он голос. — Но ведь у каждого из них есть еще и вассалы, и слуги, и всякие там карлики… И все они страшно прожорливы. А чего только стоят девицы! С виду они очаровательные создания — все ими прельщаются, восхищаются. А для меня это просто полчище голодных гарпий!

— Ну, вот что, дружище, — прервал его сэр Ланселот, — пойдемте-ка лучше спать. Обещаю в будущем сражаться лишь с состоятельными холостяками.

— Ну вот, вы опять шутите! — воскликнул Кэй. — А все потому, что даже не представляете, как трудно сводить концы с концами. Вы, наверное, думаете, что жареная баранина растет на дереве — подходи и срывай. Никому и в голову не придет разделить со мною заботы. А я вам говорю: перед каждым великим праздником — да хоть на Троицын день, — когда в Камелот съезжаются гости, я тружусь, как проклятый. Ни минуты спокойной не имею! И хоть бы кто-нибудь спасибо сказал. Нет, всегда одни нарекания. А уж если что-нибудь пойдет не так, тут только держись! Тогда-то Кэю все припомнят! Право, порой я мечтаю стать последним поваренком на кухне.

— Что толку в несбыточных мечтах, мой друг. Вы тот, кто вы есть. Мой милый, добрый, ответственный сэр Кэй — самый лучший сенешаль на свете. Мы все должны быть благодарны вам, ибо наши сытость и довольство обеспечиваются вашими трудами. Посудите сами — вот я уехал из Камелота, а никто и не заметил. Мир прекрасно проживет без сэра Ланселота, но исчезни хоть на день сэр Кэй-сенешаль, и сразу же воцарится хаос.

— Вы говорите так, чтобы меня утешить. Хотя, если разобраться, то в ваших словах, сэр, есть доля истины.

Ланселот вдруг сделался тихим и задумчивым, в глазах у него скрывался немой вопрос.

— Что вас гнетет, сэр? — спросил его друг. — Почему вы печальны?

— Это не печаль, — отвечал рыцарь, — хотя… может быть, вы и правы. Меня мучает один вопрос, но я боюсь спрашивать. Не хотелось бы вас обидеть.

— Я достаточно давно знаю вас, чтобы заподозрить в желании обидеть. Что за вопрос?

— Вы ведь молочный брат короля…

— Ну да, — улыбнулся Кэй. — Мы выросли вместе — лежали рядом в колыбели, сосали одну грудь. Позже вместе играли, ходили на охоту, обучались воинскому искусству. Пока я не узнал, что Артур — сын короля Утера, я был уверен, что мы родные братья.

— Да, я знаю. И в первые годы его правления, когда беды осаждали Англию со всех сторон, вы всегда были рядом с королем. Имя ваше вселяло ужас в сердца врагов. Я помню, когда пять северных королей объявили войну Артуру, вы, как лев, сражались на поле боя. Ведь вы собственными руками убили двоих из мятежных лордов, и король во всеуслышание объявил, что имя ваше будет жить в веках.

— Истинную правду вы говорите, сэр, — подтвердил Кэй, и глаза его засияли от удовольствия.

— Так что же случилось потом, Кэй? Почему вы стали предметом насмешек окружающих? Отчего угас огонь в вашем сердце, и вы превратились в укрощенного льва? Вы сами это понимаете? Можете мне ответить?

Глаза Кэя по-прежнему сверкали, но уже не от радости, а от сдерживаемых слез.

— Полагаю, могу, — ответил он. — Вот только боюсь, что вы не поймете.

— И все же попытайтесь объяснить, мой друг.

— Ну, хорошо. Вам известно, сэр, что гранит — один из самых твердых материалов в природе. Наверняка, вам доводилось видеть, как разбиваются о него молотки. И тем не менее зыбучие пески постепенно — гранула за гранулой — разрушают гранитные глыбы до полного исчезновения. То же самое происходит и с человеческим сердцем: оно способно устоять под страшными ударами судьбы, но поддается разрушительному действию такой эфемерной субстанции, как числа. Рутина сменяющихся дней, молчаливое предательство незаметных, но таких важных мелочей — вот что разъедает наш характер и наше сердце. Я могу достойно сражаться с другими рыцарями, но неизменно терплю поражение в войне с числами. Вы только представьте себе страницы, на которых выстраиваются бесконечные ряды цифр. Какое-нибудь число «тринадцать» — XIII — это же просто миниатюрный дракон с жалящим хвостом… Или, к примеру, «сто восемь» — CVIII — разве оно не напоминает вам упрямого, бодливого барана? Ах, если б только я не был королевским сенешалем! Ведь для большинства людей ежегодный пир в замке — веселое празднество! А для меня он оборачивается бесконечной вереницей ядовитых насекомых. Сплошные подсчеты: сколько баранов надо зарезать? сколько буханок хлеба и бурдюков вина завезти? и не забыть бы про соль… Сплошные проблемы! Куда подевались два лебедя? Кто мог их украсть? И, боже мой, куда завалился рог единорога для проверки королевских блюд на содержание яда?.. А взять ту же самую войну! Для вас это, в первую очередь, сражения, а для меня — энное количество ясеневых палок для копий и бесконечное множество стальных наконечников. А кроме того: шатры для рыцарей, кинжалы, кожаные ремни и провиант. Подсчеты, подсчеты… Я слышал, что в стране неверных изобрели особую цифру в виде нашей буквы «О» — она называется «нулем» и обозначает «ничто», пустоту, дырочку от кренделя. Так вот, я чувствую, как это самое «ничто» сжимает мое сердце, словно клещами. Уж вы мне поверьте, сэр, любой человек, которому приходится иметь дело с цифрами, превращается в мелкую дрожащую тварь. Вы, наверное, видели, как армия муравьев уничтожает тело огромного дракона? Остается только обглоданный скелет. То же самое происходит и с человеком: все его изначальное величие съедается этими злобными микроскопическими хищниками. Он может быть великим воином, непобедимым на поле боя, но в войне с цифрами всегда терпит поражение! Их скрупулезная непогрешимость, их отвратительная абсолютная правота — вот что нас разрушает. Они впиваются в человека своими мелкими острыми зубами и грызут, грызут… пока от несчастного не останется ничего, кроме горстки страхов — мелко порубленных и приправленных доброй порцией тошноты. В результате жертва погибает позорной смертью — от нестерпимых резей в животе.

— Какого дьявола! — взорвался сэр Ланселот. — Коли дело обстоит так, как вы говорите, то пошлите к черту все свои подсчеты! Сожгите все накладные, разорвите в клочки ваши счетные книги и, поднявшись на самую высокую башню, развейте по ветру. Ничто не может оправдать такого издевательства над человеком!

— Э нет, дорогой друг! Поступи я подобным образом, и конец всем пирам в Камелоте, а у воинов на поле боя не станет хлеба и оружия.

— Но тогда какого черта люди смеются над вами?

— Из-за страха, который живет в моей душе. Его можно называть по-разному — осторожность, предусмотрительность, трезвый расчет и деловая хватка. Но по сути это все тот же непобедимый страх. Начиналось все с малого, но постепенно я пришел к тому, что стал бояться всего на свете. Я разучился рисковать — ведь для делового человека нет большего греха, нежели риск. Любая авантюра — это преступление против священной логики чисел. Увы, мой друг, я конченый человек, и от моей былой славы не осталось и следа. Теперь я превратился просто в сэра Кэя-сенешаля!

— Не понимаю я всего этого! — воскликнул Ланселот. — Но мне вас очень жаль, мой бедный друг.

— Я так и знал, что вы не поймете. Да и как вам понять — ведь ваше нутро денно и нощно не гложет зловредный жук-точильщик. Ну ладно, давайте лучше спать. В конце концов, это мой «нуль», моя пустота, мое ничто…

Сэр Ланселот долго сидел у окна и с нежной улыбкой смотрел на спящего друга. Выждав время — пока от могучего храпа сэра Кэя не затряслись крепостные стены, — он тихонько поднялся с места и переоделся в его доспехи. Затем взял щит сэра Кэя и, спустившись во двор, вывел из конюшни его коня. Стараясь не шуметь, сэр Ланселот отпер ворота и выехал на ночную дорогу.

А Кэй-сенешаль поутру обнаружил пропажу доспехов и на мгновение встревожился. Но затем чело его разгладилось, и Кэй рассмеялся.

— Похоже, сегодня многих рыцарей ждет разочарование, — подумал он. — Обычно-то они набрасываются на меня со всех сторон. Ну, как же, такое развлечение — побить Кэя-сенешаля! Но в доспехах сэра Ланселота я буду ехать спокойно, пользуясь всеобщим почетом и уважением.

А сам сэр Ланселот тем временем приехал на чудесный цветущий луг, по которому протекало несколько ручьев. В одном месте они сходились, образовывая большую и чистую запруду, и здесь расположилась целая компания разновозрастных девиц. Все они стирали льняные холсты и расстилали их просушиться на солнышке. Девушки издали заметили приближавшегося рыцаря и стали в знак приветствия размахивать свежевыстиранным бельем. А одна из них — отчаянная девчонка лет двенадцати — даже поднесла ему ковшик смородинового вина. Пока сэр Ланселот пил, она оглаживала его коня, а потом завела беседу:

— Подружки говорят, что вас звать сэром Кэем?

— Так оно и есть, юная леди, — отвечал рыцарь.

— А еще я слышала, что где-то поблизости разъезжает сам сэр Ланселот.

— Вполне возможно.

— Ой! А вы с ним знакомы, сэр?

— Ну, да.

— А правду говорят, что он ростом с высокую сосну и глаза полыхают огнем?

— Нет, вот это неправда. Он же не сказочное чудовище, а всего лишь человек. В некотором смысле самый обычный человек.

— А вы его друг, что ли?

— Можно и так сказать.

— Как же тогда вы смеете говорить такое, сэр?

— А что я плохого сказал?

— Ну, как же! Что он ростом не как сосна… и глаза не горят огнем. Вы же сами сказали, что он, мол, обычный человек!

— В некоторых отношениях это так и есть.

— А я думаю, сэр, что никакой вы ему не друг! Если б вы были настоящим другом, то не стали бы оскорблять его за глаза. Впрочем, что с вас взять — вы же всего-навсего сэр Кэй и ничегошеньки не знаете. Ну-ка, отдайте мне ковшик!

— Благодарствуйте, мадемуазель.

— Так и знайте: ежели я встречу сэра Ланселота, то все расскажу ему. Встану на цыпочки и прокричу, как вы о нем отзывались! А он тогда возьмет свое копье, да и проткнет вам горло. Вот так! Ишь, обычный человек! Все знают, что сэр Ланселот ростом с высокую сосну.

— А скажите-ка мне, юная леди. Что это там вдали — уж не шатры ли?

— Как есть шатры, сэр. И коли вам ума хватит, то вы не станете к ним приближаться. Потому как сидят там три рыцаря, и они вас так отделают, что и костей не соберете. Уезжайте лучше подобру-поздорову, пока они вас не заметили.

— Вот как? Думаете, лучше им на глаза не попадаться? И что же это за грозные рыцари?

— Ну, до сэра Ланселота им, конечно, далеко. Но уж сэра-то Кэя они разложат на траве не хуже, чем мы свои холсты.

— И как же их зовут?

— А зовут их сэр Гаутер, сэр Гилмер и сэр Рейнольд. Их все в округе знают.

— Но, может, они разрешат мне проехать мимо, если я не буду их злить?

— Да дело не в этом, сэр. Они специально там сидят и поджидают, когда мимо проедет какой-нибудь рыцарь.

— А вдруг тут окажется сэр Ланселот?

— Ну, это другое дело! — развеселилась девица. — Думаю, тогда у них срочно сыщутся дела где-нибудь в другом месте.

— С вашего позволения, я все же попытаю счастья, — сказал Ланселот. — А уж коли они меня побьют, тогда вы придете мне на выручку. Согласны, юная леди?

— Это моя обязанность — служить всем истинным рыцарям, точно так же, как они служат мне. Вы, сэр, вели себя со мной достойно, разговаривали любезно. Даже странно, ведь я слышала, что сэр Кэй тщеславный и напыщенный хвастун. А теперь вижу, что все это враки — на самом деле вы воспитанный и скромный рыцарь. Так что можете на меня рассчитывать, сэр: когда вас побьют, я, как и подобает истинной леди, помогу вам освободиться от доспехов и залечить раны.

— Покорно благодарю, — молвил сэр Ланселот. — Это очень любезно с вашей стороны, юная дама.

— И вот еще что, сэр, — добавила девица. — Как бы плохо вы ни сражались, а я всегда буду на вашей стороне. Впредь, коли услышу, что кто-то дурно о вас отзывается, обязательно поправлю, ибо очень уж мне понравилось ваше обхождение.

Она так и осталась стоять на дороге, глядя вслед удалявшемуся Ланселоту.

Рыцарь же, немного отъехав, оглянулся помахать на прощание, да так и застыл от удивления. Девчонка состроила совершенно невообразимую гримасу: мизинцами она подцепила уголки рта и растянула его в широкую белую ленту; одновременно средние пальцы приподнимали кончик носа, делая его неимоверно курносым; при этом указательными пальцами она оттянула вниз уголки скошенных к переносице глаз. Но и этого проказнице показалось мало: она вдобавок ко всему высунула язык и болтала им вверх-вниз. Рука Ланселота, уже было начавшая подниматься в приветственном жесте, так и замерла в воздухе.

Насладившись произведенным впечатлением, девица придала своему лицу обычное выражение и беззаботно побежала к старшим подругам.

А сэр Ланселот двинулся дальше, размышляя на ходу:

— К чему все это было? Зачем она так сделала? Нет, никогда мне, наверное, не понять этих молоденьких девиц!

Так оно, скорее всего, и было. Добежав до пруда, девушка решительно отвернулась и больше не смотрела в сторону дороги. Если бы Ланселот видел это, он опять бы ничего не понял, а меж тем объяснение было вполне простым и естественным: девочке понравился проезжий рыцарь, и ей не хотелось видеть его позорное поражение.

Но сэр Ланселот уже не глядел в сторону девушек. Все его внимание сосредоточилось на трех шелковых шатрах, стоявших на берегу неширокого, но глубокого ручья. Поставлены они были так, что загораживали проход к мосту. У входа в каждый шатер было воткнуто по копью, а на них висели одинаковые белые щиты. Рядом на травке развалились хозяева шатров — три брата в рыцарских доспехах. Они лениво дремали, пока не услышали приближавшийся стук копыт.

— Сегодня Господь милостив к нам, — сказал один из молодых людей, сэр Гаутер. — Поглядите-ка, кто едет — это же великий сэр Кэй. Храбрый, благородный сэр Кэй! О, братья! Мое сердце трепещет от испуга, но ничего не поделаешь — придется выехать ему навстречу.

— Нет, погоди, — остановил его другой брат. — Почему именно ты? Вечно ты стремишься все вершки снять.

К нему присоединился и сэр Рейнольд:

— Нет, дорогие родичи, никуда я вас не пущу. Не желаю, чтобы вы столкнулись лицом к лицу с этим драконом! Уж лучше я — бедный, никудышный рыцарь — пожертвую собой. Моя-то смерть никого не огорчит.

— Об этом не может быть и речи, — возразил сэр Гилмер. — Я не могу позволить вам рисковать своими ценными жизнями. Решено: я сам сражусь с грозным, непобедимым Кэем-сенешалем.

— Пока вы здесь глумитесь и препираетесь, он проедет мимо — прикрикнул на братьев сэр Гаутер. — Вот, посмотрите, у меня в руке три соломинки. Кто вытащит короткую — тот и будет драться с сэром Кэем.

Три головы склонились друг к дружке: рыцари азартно тянули соломинки, а сэр Ланселот тем временем беспрепятственно пересек ручей и собрался ехать дальше. Однако не успел он отъехать от моста, как сэр Гаутер — победитель — кинулся за ним в погоню. Он скакал во весь опор и кричал:

— Эй, вы, сэр рыцарь! Немедленно остановитесь!

Сэр Ланселот молча остановился и обернулся к задире. Тот, рисуясь, натянул поводья и заставил коня гарцевать на месте. Затем, явно довольный собой, завел такую речь:

— Ага! Мне даже не требуется смотреть на щит гордого сэра Кэя — и так ощущается запах кухонного жира. Как вы смеете проезжать по нашему мосту!

— Вот уж не знал, что этот мост ваш, юный сэр.

— Вы что, хотите сказать, что я лгу? Ну, погодите же, вы мне за это заплатите!

— Я никого не обвиняю во лжи — просто спросил. В конце концов от вашего моста не убыло от того, что я проехал по нему.

— Ах, так! Теперь вы мне угрожаете! Недаром мне говорили, сэр, что вы надутый осел. Ну, ничего, я мигом выбью из вас эту дурь.

— Я и не думал угрожать вам, сэр.

— А почему вы проезжаете мимо, не говоря ни слова? Видать, вы слишком гордый, чтобы поприветствовать простых рыцарей?

— Я пытался избежать ссоры.

— В таком случае, вы просто трус, сэр!

— Отнюдь, я вовсе не трус. Просто у меня не было повода ссориться с вами, юный сэр. Пожалуйста, дайте мне проехать!

— Ах, вам не нравится ссора? Ну, так вы ее получите. Вот что я вам скажу, сэр: вы — лжец, мошенник, трус и глупец! Такие, как вы, недостойны носить рыцарское звание. Ну, что, теперь мы все же поссоримся?

— Считаю ниже своего достоинства ссориться с невоспитанными щенками. Таких, как вы, сэр, достаточно высечь — пользы будет больше.

— Ну все, держитесь, грязный кухонный рыцарь! Вы только что подписали себе смертный приговор.

— Видит Бог, — вздохнул сэр Ланселот, — я старался, как мог — все сделал, чтобы дать вам возможность отступить, не теряя достоинства, сэр. Вообще-то я терпеливый человек, но всякому терпению бывает предел.

— Ну наконец-то! — вскричал сэр Гаутер. — Надеюсь, вы благополучно достигли своего предела. Довольно разговоров! Защищайтесь, сэр — если, конечно, сможете.

С этими словами он обернулся к стоящим на мосту братьям и весело им помахал. После чего изготовился и ринулся в атаку. Однако при первом же столкновении копье его сломалось, а самого рыцаря постигла позорная судьба: взлетел он в воздух, как мешок с тряпками, и со всего размаха шлепнулся в грязную канаву. А сэр Ланселот преспокойно развернулся и поехал себе дальше.

С удивлением наблюдали оставшиеся два брата за разыгравшейся сценой.

— Что это стряслось с сэром Кэем? — воскликнули они. — Раньше он не умел так драться!

— Возможно, это вовсе и не сэр Кэй, — предположил Гилмер. — Может, какой-то чужак убил сэра Кэя и нацепил его доспехи? Ну, так или иначе, брат, а придется нам биться против этого рыцаря. Вызов брошен, и отступать мы не имеем права.

Сказано — сделано. Бросились рыцари на сэра Ланселота, и вскоре оба очутились рядом с братом — все в той же грязной канаве. Пришлось им хором просить пощады и обещать, что поедут прямиком к королеве Гвиневере в качестве пленников сэра Кэя.

Что же касается сэра Ланселота, то — как повествуется о том во французских книгах, трудах почтенного сэра Мэлори, Кэкстона и Саути, Соммера и Конибэра, Теннисона, Винавера и многих других авторов — он продолжал странствовать, побеждая по пути все новых и новых противников и, по своему обыкновению, отправляя их в Камелот. В результате по дороге в Камелот брела целая толпа поверженных рыцарей, которые несли весть о своем поражении от сэра Кэя. Сэр Ланселот ехал, тихо радуясь своей шутке и надеясь, что он оказал добрую услугу своему малосильному другу. Как-то раз по пути ему повстречалась компания рыцарей, освобожденных из плена у сэра Тарквина. Среди них были сэр Сигамур Желанный, сэр Эктор Окраинный, а также сэр Ивейн вместе с сэром Гавейном. Каждый из них выразил пожелание сразиться с Кэем-сенешалем, и все они, по очереди, потерпели поражение. И вот сэр Гавейн, оправившись от ран и колотушек, сказал своим товарищам:

— О други! Мы с вами сущие глупцы. Должно быть, Господь лишил нас разума. Вы только посмотрите, как этот рыцарь сидит на коне! Вспомните, как он легко, низко пригнувшись, скачет. А его удар и в особенности манера салютовать одной рукой. Ну, и кого он вам напоминает? Ох, и дураки же мы!

И трое остальных рыцарей хором отвечали:

— Да он вылитый сэр Ланселот! Ошибки быть не может.

— Конечно! — вскричал сэр Гавейн. — И когда б не наше ослепление, то не сидеть бы нам сейчас с ушибами и синяками. Ну ничего! Теперь, по крайней мере, коли встретится нам рыцарь в доспехах сэра Ланселота, то можно не беспокоиться. Что касается меня, уж я отыграюсь на сэре Кэе — не упущу случая поставить его на колени!

— Все это хорошо, — напомнил сэр Ивейн, — но мы связаны обещанием. Ведь мы поклялись явиться к королеве Гвиневере посланцами от сэра Кэя и повиниться в нашем поражении.

А сэр Ланселот с некоторых пор начал замечать, что отношение окружающих к нему разительно переменилось. Теперь странствующие рыцари не кидались радостно ему навстречу, не вызывали на поединок. Напротив, они с почтением уступали ему дорогу, а некоторые и вовсе предпочитали убраться подобру-поздорову. Стоявшие вдоль дороги шатры часто оказывались пустыми, мосты не охранялись, никто не досаждал путникам на дорогах. А мирные жители все чаще в своих приветствиях называли его подлинным именем. Более того, его вновь стали осаждать дамы и девицы всех рангов и званий: они появлялись невесть откуда и рассказывали о несправедливо отнятых землях, обиженных мужьях, неверных любовниках и других малопонятных проблемах. Опечаленные красавицы выстраивались вдоль дороги и провожали Ланселота укоризненными взглядами. Рыцарь только диву давался: как они умудрялись раскрыть его инкогнито? Ведь он ехал с опущенным забралом и щитом своего друга Кэя-сенешаля. Бедный сэр Ланселот не знал — да и не имел случая узнать, — с какой быстротой распространяются слухи по округе. Порой кажется, что их и вправду переносят сороки на хвосте.

А все объяснялось просто: оруженосец сэр Гавейна услышал слова своего господина и передал их странствующему монаху. Тот, в свою очередь, пересказал новость пришедшей на исповедь девице, а она поведала ее своему отцу или бродячему жонглеру, который спешил на сельскую свадьбу. Вскоре об этом уже шептались в зеленых дубравах, где укрывались преступники и беглые крестьяне. Об этой истории узнали в монастырях, и новость пошла гулять вместе с многочисленными братьями, переходившими с места на место. Ее переносили на своих крыльях птицы, бабочки и даже трудяги-пчелы. Через пару недель уже все знали, что славный рыцарь Ланселот путешествует в обличье сэра Кэя. Бродячие углежоги и жители деревень, по которым проезжал Ланселот, почтительно приветствовали его по имени. Странствующие ремесленники, перевозившие свой товар на вьючных мулах; сборщики десятины с мешками шерсти и купцы с заморскими товарами — все кланялись сэру Ланселоту. Молва бежала впереди него. Казалось, будто слухи неким таинственным образом обретают крылья и самостоятельно путешествуют по стране.

Надо сказать, изменился даже характер приключений, выпадавших на долю сэра Ланселота. Привычных рыцарских поединков — открытых и радостных — не стало, зато теперь он постоянно оказывался в гуще каких-то непостижимых тайн и темных интриг.

Как-то раз Ланселот наткнулся на безутешную девицу, сидевшую возле раненого рыцаря. Она долго и путано излагала печальную историю, а в заключение потребовала крови своего врага — якобы лишь это могло спасти жизнь ее возлюбленного. Увы, все пытались использовать несчастного сэра Ланселота в своих интересах.

В другой раз он услышал звук колокольчика и увидел пролетавшего над головой охотничьего сокола. Птица опустилась на вершину высокого вяза, да так неловко, что кожаный ремешок, свисавший с его лапки, запутался в ветвях. Тут же появилась взволнованная дама, которая слезно умоляла, чтобы сэр Ланселот снял птицу.

— Простите, мадам, — отвечал рыцарь, — но я не мастак лазать по деревьям. Вам лучше обратиться к какому-нибудь шустрому мальчишке.

— Ах, нет, — закричала дама в панике, — вы не знаете моего мужа. Он очень жестокий человек и, к несчастью, безумно любит своего сокола. Коли узнает, что я упустила птицу, то попросту зарежет меня!

И она разразилась такими бурными рыданиями, что сэру Ланселоту поневоле пришлось спешиться, дабы успокоить даму.

— Ну, хорошо, — сказал он с обреченным вздохом. — Помогите мне разоблачиться, а то в доспехах несподручно лезть наверх.

Он привязал своего коня к стволу и снял доспехи, оставшись в одном нижнем белье. После чего неловко вскарабкался на дерево, освободил запутавшегося сокола и передал его хозяйке.

Не успел Ланселот спуститься на землю, как из кустов выскочил незнакомый рыцарь — в латах и с обнаженным мечом в руках.

— Ага, сэр Ланселот! — закричал он. — Наконец-то мне удалось изловить вас раздетым и невооруженным. Все вышло, как я задумал. Так что, молитесь — настал ваш последний час!

Ланселот с упреком посмотрел на даму.

— Ах, леди! — воскликнул он. — Зачем же вы завлекли меня в ловушку?

— Она всего лишь выполняла мой наказ, — самодовольно отвечал рыцарь. — Ну, а теперь решайте: сами спуститесь, дабы принять свою смерть, или мне развести костер и выкурить вас, как дикого зверя из норы?

— Как же вам не стыдно, сэр, — попробовал усовестить его Ланселот, — выступать с оружием против беззащитного человека!

— Ничего, я как-нибудь справлюсь со своим позором. А вот вам будет весьма затруднительно отрастить себе новую голову. Итак, вы спускаетесь? Или мне разводить огонь?

Сэр Ланселот решил, что с таким человеком не грех и схитрить.

— Я вижу, — сказал он, — что вы одержимы желанием сразиться со мной. Так и быть, я спущусь. Отбросьте в сторону мои доспехи, а меч повесьте на ветку. Я буду биться как есть — без доспехов. А вы потом сможете всем рассказывать, что победили сэра Ланселота в честном поединке.

— Вы что, за дурака меня держите? — рассмеялся рыцарь. — Думаете, я не знаю, что вы способны сотворить с одним только мечом!

И он передвинул подальше от дерева и меч, и доспехи сэра Ланселота.

Понял Ланселот, что уловка его не прошла. Стал он оглядываться по сторонам в поисках хоть какого-нибудь оружия. Взгляд его упал на старый засохший сук, который мог сгодиться в качестве средства защиты. Отломал его рыцарь и стал потихоньку спускаться с дерева. Уже очутившись на нижних ветвях, он увидел, что враг его убрал и меч, и доспехи, но позабыл про коня — тот так и стоял под деревом. Понял Ланселот, что это его единственный шанс. Спрыгнул он с ветки и метнулся за спину своего верного скакуна.

Неприятель тут же набросился на него с мечом. Но сэр Ланселот, прикрываясь конем как щитом, отбивал атаки при помощи своей дубины. В какой-то миг клинок глубоко увяз в дереве, и Ланселоту удалось вырвать его из рук противника. В следующую секунду он огрел врага по голове дубиной и, когда тот свалился на землю, добил несколькими сильными ударами. Подняла тут дама крик.

— Увы мне! — рыдала она в голос. — Что вы наделали? Почто убили моего возлюбленного супруга?

— Вот уж не думаю, миледи, что я обязан держать перед вами ответ! — проговорил сэр Ланселот, натягивая на себя доспехи. — Воистину, не будь я рыцарем, оходил бы вас той же самой палкой.

С этими словами сел он на коня и поскакал прочь, не уставая возносить хвалы Господу за то, что тот подсказал ему выход и таким образом вызволил из беды.

Ехал рыцарь по дороге, а из головы у него не шел человек, которого он только что убил. Отчего он так ненавидел Ланселота, не сделавшего ему ничего плохого? Откуда берутся зависть и ревность, которые толкают маленького человека на войну против чужой славы? Ответов на эти вопросы сэр Ланселот не знал, ибо за всю свою предыдущую жизнь ему не довелось испытать той степени отвращения к самому себе, когда начинаешь мстить окружающему миру за собственные недостатки.

Подобно всем представителям военного племени, сэр Ланселот был великодушным и добрым человеком. Если уж ему приходилось убивать людей, то он старался делать это быстро, не испытывая ни злобы, ни страха. А поскольку жестокость, как правило, вырастает из страха, то рыцарь Ланселот никак не был жестоким. Лишь одно могло вывести его из себя и сделать неоправданно жестоким — предательство. Будучи по натуре прямым и честным человеком, он не понимал такой отвратительного явления, как вероломство, а не понимая, боялся. Именно этот страх и толкал его на проявление жестокости. Размышляя на подобные темы, вспоминая свои рыцарские скитания, во время которых ему доводилось сталкиваться как с людскими пороками, так и с добродетелями, сэр Ланселот услышал вдруг женский крик. В первый миг он испытал тревогу, но что поделать — рыцарский долг велит опекать и защищать дам. Поэтому Ланселот поехал в том направлении, откуда доносился шум, и вскоре глазам его предстала следующая картина: по дороге бежала перепуганная дама, а за ней гнался рыцарь с обнаженным мечом в руке. Сэр Ланселот пустил своего коня наперерез мужчине. Видя, что жертва обрела неожиданного защитника, тот пришел в ярость и начал кричать:

— Кто дал вам право вставать между мужем и женой, сэр? Я собираюсь ее убить, и никто не может мне помешать!

— К чему вам убивать даму? — спросил Ланселот. — Лучше сразитесь со мною.

Но рыцарь ответил:

— Я знаю вас: вы сэр Ланселот. Лучше уйдите с дороги! Эта женщина, моя жена, предательница. Она мне изменила, и я вправе ее убить!

— Неправда! — выкрикнула дама. — Он просто ревнивец, который во всем видит предательство. Он каждый день засыпает и просыпается со своими подозрениями. Рассудите нас, сэр! У меня есть кузен — молодой человек, который мне в сыновья годится, и мой муж приревновал меня к этому ребенку. Вообразил себе невесть что. Помогите мне, сэр Ланселот, ибо мой супруг — чудовище, не ведающее милосердия.

— Не бойтесь, миледи, — молвил Ланселот, — я не дам вас в обиду.

Тут и ревнивец подал голос:

— Я уважаю вас, сэр, и поступлю так, как вы скажите.

— Остерегайтесь, сэр! — вскричала его жена. — Я знаю своего мужа: он очень коварный человек!

— Я же сказал, леди, вы под моей защитой. Он не сможет навредить вам. Так что успокойтесь. Идите со мной, мы во всем разберемся.

Но не успели они пройти и полмили, как вдруг супруг дамы закричал:

— Оглянитесь, сэр! За нами гонятся!

Обернулся Ланселот, и в этот момент мужчина подскочил к своей жене и одним махом снес ей голову. Отшвырнув обезглавленный труп, он разразился проклятиями.

При виде этой жуткой сцены сэр Ланселот пришел в ужас. Он даже представить себе не мог подобное! И хотя в обычной жизни он был спокойным и выдержанным человеком, но тут пришел в ярость. Лицо его потемнело от гнева, глаза сузились как у гремучей змеи. Выхватил сэр Ланселот меч из ножен и хотел на месте зарубить подлого предателя.

Однако тот бросился в ноги рыцарю, обхватил его колени и никак не желал отпускать. Уж сэр Ланселот и отталкивал, и пинал его. Все напрасно: тот валялся в ногах у рыцаря и рыдал как ребенок, умоляя пощадить.

— Вставайте, сэр, и сразитесь, как подобает мужчине! — призывал его Ланселот.

— Нет! Не буду сражаться, — скулил мужчина. — Я взываю к вашему рыцарскому милосердию!

— Я согласен сражаться без доспехов, в одной рубашке!

— Нет… Пощады, сэр!

— Я привяжу одну руку к туловищу!

— Ни за что! Помилосердствуйте, сэр, вы же давали клятву!

Чувствуя, что едва не теряет голову от ненависти и отвращения, сэр Ланселот насилу оторвался от трусливого рыцаря и отошел в сторонку. Его колотило, как в лихорадке, и, чтобы хоть немного успокоиться, он прислонился к стволу дерева. Взгляд его упал на грязную, окровавленную голову женщины — она так и валялась на дороге, там, где упала. Ланселоту показалось, что она злобно насмехается над ним.

— Назначьте мне любое наказание, — ныл тем временем супруг-убийца. — Я на все согласен, только сохраните мне жизнь.

— Хорошо же, — молвил Ланселот с холодной яростью, — я скажу вам, что делать! Вы повесите это тело себе на спину, а отрубленную голову возьмете в руки. И в таком виде поедете в Камелот. Будете ехать днем и ночью, ни на минуту не расставаясь со своей ношей. А когда доберетесь, пойдете к королеве Гвиневере и расскажите, что натворили. И пусть она сама определит вам наказание.

— Клянусь своей душой и верой, что выполню ваше требование!

— Какая там вера! Будь проклят тот час, когда вы появились на свет. Вы сделаете это не из-за веры, а потому что иначе я разыщу вас хоть на краю света и разорву на тысячу кусочков. А теперь поднимайте тело. Нет, не кладите его на лошадь, повесьте себе на спину.

Он наблюдал, как мужчина тяжело поскакал прочь с трупом за спиной, который обнимал его за шею мертвыми руками. А Ланселот, глядя ему вслед, тяжело дышал открытым ртом в попытке избавиться от омерзительного чувства тошноты, пришедшего на смену гневу и ярости. Он так и просидел под деревом до самого вечера — слишком слабый, чтобы продолжать путь, и слишком больной, чтобы поискать себе более удобное место для отдыха.

По земле расхаживало множество птиц, привыкших к вечернему образу жизни. Они ворошили палые листья, отыскивая под ними всяких жучков и червячков, ссорились из-за них, перекликались пронзительными голосами. На неподвижно сидевшего рыцаря они не обращали ни малейшего внимания. Лишь один самец с ярким хохолком на голове (судя по всему, вожак стаи) решительно просеменил к закованной в стальные латы ноге Ланселота и стал клевать ее, то и дело вскидывая голову и бросая на человека вызывающие взгляды. Казалось, он демонстрирует собственную независимость и воинственность. Ланселот невольно улыбнулся, ибо вспомнил, что и сам порой вел себя подобным образом и, наверное, по аналогичным причинам.

И поскольку дерзкий вызов самца остался без ответа, мелкая живность осмелела и начала потихоньку выползать из своих дневных убежищ. Следует отметить, что малые размеры лесных тварей вовсе не предполагали врожденной кротости и смирения — всего лишь разумную осторожность. А так каждая особь вела нескончаемую войну с представителями своего и чужих видов. Что ни день, приходилось решать многочисленные вопросы, касавшиеся звериной собственности, а также проблемы поиска и сохранения неожиданных подарков судьбы. Не менее важно было улаживать разнообразные инциденты, связанные с нарушением природной иерархии: здесь все имело значение — размеры, возраст, сила. Вот и сейчас, на исходе дня, мелкие животные — небольшие змейки, мыши, кроты, ласки и хорьки — спешили насытиться и загодя укрыться в своих норах. Даже в границах одной породы было достаточно сложно организовать мирное, бескровное существование, а уж между различными видами это и вовсе казалось невозможным. Ибо, невзирая на свои малые размеры, эти существа не являлись ни мирными, ни дружелюбными. Здесь — точно так же, как и в мире людей — процветали и эгоизм, и жадность, и тщеславие пополам с раболепием. Все эти мелкие зверьки тоже стремились блюсти собственные интересы, любовались собой, интриговали и склочничали. Трудно понять, как в подобных условиях они умудрялись не только выживать и выводить потомство, но еще и благополучно расти, устраивать свои норы и гнезда, охорашиваться, чистить перышки и точить когти, запасать съестные припасы и охранять их от чужих посягательств. И при этом еще находили время для того, чтобы беспрестанно ссориться, драться, проклинать друг друга, а между делом любить и умирать.

С наступлением темноты животные одной разновидности благоразумно убрались восвояси и уступили место другим — голодным, бесшумным хищникам со светящимися глазами, хитрым ловцам и пожирателям, легким и шустрым убийцам, которые рычали, клекотали и ухали в соответствии со своей породой. Меж кронами деревьев мелькали летучие мыши: они неустанно летали по маятникообразной траектории и издавали тонкий пронзительный писк, от которого у Ланселота моментально заломило зубы. Вокруг кипела жизнь — столько живых существ, каждый со своими друзьями и врагами, и все куда-то спешили, к чему-то стремились. Рядом с ними сэр Ланселот особенно остро ощутил свое одиночество — такое же темное и холодное, как и окружавшая его ночь. Только чувство это гнездилось непосредственно внутри него и, в отличие от ночного неба, не оживлялось светом далеких манящих звезд. Подобное переживание было внове для рыцаря, он не привык тосковать и хандрить. Такую же леденящую тоску и одиночество он ощущал лишь единожды — когда много лет назад умерла его мать, королева Элейна. Тогда у Ланселота был тяжелый период: ему пришлось заново восстанавливать свой рухнувший мир и привыкать жить без любви. Внезапно он почувствовал, как по телу пробежала холодная дрожь — а это, как известно, верный признак того, что где-то поблизости находится злая ведьма со своими черными чарами. На всякий случай сэр Ланселот скрестил пальцы на обеих руках и принялся вслух читать «Отче наш». Он отметил, что жизнь вокруг словно замерла — ночные шорохи смолкли, безостановочно сновавшие зверьки вдруг исчезли или же замерли на месте, словно получили сигнал о надвигающейся опасности. Рыцарь усмотрел в этом лишнее подтверждение своей догадки о черной магии. Поэтому он почти не удивился, когда услышал приближавшиеся шаги и нежный девичий голос, выводивший грустную песню:

Спи спокойно, мой любимый,

День еще не наступил.

Эта ночь продлится вечно,

С ней бороться нету сил.

Эта ночь продлится вечно,

Ты поверь, любимый мой.

В ней не страшно, не опасно,

Эта ночь — для нас с тобой.

Затем песня смолкла, и из ночного мрака показалась женская фигура. Юная дева приблизилась к Ланселоту и сказала:

— До меня донесся ваш зов, милорд.

— Я никого не звал, леди.

— Но я почувствовала ваше одиночество.

— Я никого не звал, — упрямо повторил Ланселот.

Тем не менее девушка уселась рядом с ним.

— Я ощутил присутствие магии, — сказал рыцарь. — Вы колдунья?

— Я буду тем, что вы захотите, сэр Ланселот.

— Вы знаете мое имя? — удивился он.

— Лучше, чем любое другое, — отвечала девушка. — Даже лучше, чем имя королевы Гвиневеры.

При этих словах сэр Ланселот вскинулся, точно лошадь, укушенная слепнем. Руки у него вмиг похолодели. Его волнение не укрылось от ночной гостьи.

— Эта женщина имеет над вами власть? — спросила она.

— Да. Власть королевы, которой я посвятил свое рыцарство.

— А ваше сердце, сэр? Оно тоже отдано ей?

— Мое сердце — это всего-навсего маленький насос, который качает кровь, — мрачно отвечал Ланселот. — Оно всегда остается на месте и честно исполняет свой долг. Мне доводилось слышать о сердцах, которые покидают свой пост и бродят где-то на манер неупокоенных душ. А также о разбитых сердцах… томящихся, легких, игривых, жаждущих и одиноких. Не знаю, может, все они действительно существуют. Но мое собственное — это надежный, неспешный мотор. Во время сражения оно бьется сильнее, дабы обеспечить меня всем необходимым, но только и всего. Оно никогда ничего мне не говорит, не замирает, не содрогается. Оно просто делает свою работу.

— Возможно, вы просто к нему не прислушиваетесь? — предположила девица. — Я вот, например, издалека услышала голос вашего сердца.

— И что же оно вам сказало?

— Что время странствий истекло, и теперь ваш путь лежит обратно в Камелот, к королеве Гвиневере.

— Вот как? В таком случае мне придется вразумить свое сердце. Не желаю, чтоб даже мой мизинец что-то говорил за моей спиной, не говоря уж о сердце. Но сейчас меня больше волнует другое: чего вы добиваетесь, леди, шушукаясь с моим сердцем, точно болтливые служанки у колодца? И вообще, кто вы? Что вам надо от меня? Если вы настоящая колдунья, то должны знать, что я держу пальцы скрещенными.

— Вы раньше видели меня? — неожиданно спросила девица.

Несколько секунд сэр Ланселот всматривался в ее лицо, смутно белевшее в сгустившихся сумерках.

— Нет… не припомню такого.

— Вы находите меня красивой?

— Да, и даже очень, но это ничего не значит. Возможно, все это одно сплошное магическое притворство. Скажите же, что вам надо? — в голосе рыцаря появились нетерпеливые нотки.

Девушка наклонилась к нему так близко, что Ланселот увидел, как в ее глазах — огромных, темных глазах — отражается ночное небо и первые звездочки. Затем поверхность подернулась влагой, словно от набежавших слез, изображение звезд расплылось, стало нечетким. На их фоне появились движущиеся контуры каких-то крохотных чудовищ. Приглядевшись, Ланселот различил пятившегося рака с поднятыми клешнями, скорпиона с загнутым ядовитым хвостом, а также льва, козерога и маленьких рыбок, которые плавали между созвездиями. Рыцарь почувствовал, что он незаметно проваливается в дрему.

— Что вы видите? — тихо спросила девица.

— Те смешные значки, с помощью которых маги предсказывают будущее.

— Хорошо. А теперь смотрите, вы увидите свою судьбу.

Ее глаза превратились в единый водоем — темный и бурлящий. Затем где-то в глубине этой черной воды проступили очертания человеческого лица. Лицо начало подниматься, словно всплывая на поверхность, и наконец замерло, проявилось совсем четко. Взору Ланселота предстало чистое, хорошо вылепленное лицо с твердым подбородком и спокойными, внимательными глазами. Рот был сильный, с полными губами, в уголках которых таилась скрытая усмешка. Вдруг одно веко опустилось, глаз сморгнул, губы разомкнулись и зашевелились в неслышном шепоте — и все, лицо застыло, превратилось в неподвижную, нарисованную картинку. Лишь холодные глаза казались высеченными из камня, да так четко, что были видны каждая ресничка, каждый волосок бровей.

— Вы видите лицо, — донесся до него голос девушки.

— Я вижу лицо, — послушно повторил Ланселот.

— Вы узнаете его?

— Да.

— Оно хорошо вам видно?

— Да, очень хорошо.

Девица тяжело, с присвистом перевела дух.

— Рассмотрите его внимательно, сэр. Это и есть ваша судьба — ваша любовь, единственная любовь до конца жизни.

— Такого не может быть.

— Однако это именно так. И я благодарна своим помощникам — созданиям воздуха, воды и огня. Теперь можете выходить из транса. Это лицо запечатлеется навечно — таким, каким вы его увидели. Что бы ни случилось, оно останется неизменным. Теперь вы принадлежите мне, сэр. Вы стали моим мужем, любовником… моим рабом. Я снимаю с вас заклинание! Возвращайтесь к реальной жизни, мой дорогой, мой любимый.

— Простите, миледи, но вы ошибаетесь. Не думаю, чтобы я поддался вашему заклинанию.

— Это нормально. Так говорят все, кто возвращается оттуда. Возможно, завтра вы уже забудете, что видели. Но это неважно. Я-то знаю, что вы видели мое лицо. А значит, вы мой!

Сэр Ланселот бросил на девушку быстрый, внимательный взгляд. Он ощущал жалость к ней, ибо был уверен: перед ним несчастная сумасшедшая, которая пытается повернуть Землю с помощью соломинки. В уме он прикидывал, а не лучше ли сделать вид, будто он с ней соглашается, взять за руку и отвести к священнику — пусть тот с помощью веры изгонит из бедняги демонов безумия. Затем на память рыцарю неожиданно пришел могучий, широкоплечий карлик, который в свое время обучал его владению оружием и другим премудростям военного ремесла.

— Ложь часто выглядит привлекательнее правды, — сказал Ланселот. — Она видится нам этаким драгоценным камнем, который мы храним про запас в тайниках своей души. Однако не стоит прибегать к этой красивой безделушке прежде, чем исчерпаются все честные средства. В отличие от нее, правда — это простой, честный материал, который всегда у нас под рукой. Как правило, она кажется нам незатейливой, ложь выглядит куда выигрышнее. Но будьте осторожны! Никогда нельзя угадать, что принесет вам ложь — до тех пор, пока вы ею не воспользуетесь. А потом будет уже поздно.

Рыцарь посмотрел девушке в лицо, чтобы понять, как она реагирует на его слова. Затем продолжал по возможности мягким, терпеливым тоном:

— Милая девушка, я мог бы поддакивать вам, соглашаться со всем, что вы говорите. Но подумайте сами, что это даст? Может, когда-нибудь вы и станете волшебницей, научитесь могущественным заклинаниям. Но сейчас… понимаете, черная магия, даже в небольших размерах — это очень опасная вещь.

— Неправда! — крикнула девица, вскакивая на ноги. — Вы все лжете! Вы видели мое лицо, а значит, вы мой. Я вас поймала!

— Нет, леди. Мне жаль вас огорчать, но это было не ваше лицо, а королевы Гвиневеры. И это изрядная глупость, ибо рассудите сами, как она может быть моей судьбой. Разве я когда-нибудь смогу полюбить королеву такой любовью, которая принесет бесчестие и ей, и моему другу, законному королю? Неужели вам могло прийти в голову, что я запятнаю свою рыцарскую честь!

— Этого не может быть. Вы видели мое лицо! — со слезами в голосе повторила девица. — Мое заклинание одно из сильнейших на свете.

— Ваше заклинание слабое и беспомощное, как новорожденный ребенок, — возразил рыцарь. — Вы действительно научились творить картинки в своих глазах. Но это глупые, дурацкие картинки! Над ними впору лишь посмеяться. Вы показали мне королеву Гвиневеру у позорного столба, у какого казнят государственных преступников. Под ногами у нее были вязанки хвороста… Что за чушь! И — словно бы этой глупости недостаточно — я увидел самого себя: якобы я еду через болото на телеге, запряженной быками. Право, это могло бы показаться смешным, когда б не было так оскорбительно. Полагаю, леди, вам лучше отправиться домой и поупражняться в колдовстве с иголкой и ниткой. Почините какую-нибудь рубашку. Возможно, в один прекрасный день вы отправитесь в странствие с молодым, благонравным рыцарем, и это вам здорово пригодится.

Девушка ничего не отвечала, она странно примолкла. Выдержав небольшую паузу, сэр Ланселот сказал:

— Сожалею, коли ранил ваши чувства, леди. Но мне надо ехать. Я пообещал на Троицын день вернуться ко двору короля Артура. Скажите, вам нужна моя помощь? Может, я могу что-нибудь для вас сделать перед отъездом?

Девушка подошла к нему вплотную и прошептала:

— Да, милорд. Я хотела бы попросить вас о небольшом одолжении. Ничего серьезного, но никто, кроме вас, этого не сделает.

Белки ее глаз ярко блестели в лунном свете, от этого девушка казалась слепой. Ланселоту стало ее жалко, и он пообещал:

— Скажите, что это за одолжение. Я с радостью помогу вам.

— Неподалеку отсюда стоит часовня, которую почему-то называют Гиблой. В ней лежит мертвый рыцарь, завернутый в саван, а рядом с ним хранится меч. И охраняют тот меч великаны и страшные чудовища. Если сможете, принесите его мне.

— Но как же я найду путь в темноте? — спросил сэр Ланселот.

— Это совсем недалеко, — отвечала девица. — Идите по этой тропинке, пока не увидите свет. А я вас здесь подожду.

Повернулся рыцарь и пошел по указанной тропинке, а сердце его одолевала тревога за девушку. Вскоре он действительно пришел к маленькой хижине, внутри которой горела свеча. Строение выглядело столь неказистым, что сэр Ланселот засомневался: не заблудился ли он? Но затем увидел крест на двери и понял, что пришел по адресу. Внутри в скудном свете лампады разглядел он тело, укрытое белой тканью, а рядом с ним деревянный меч. Не по себе стало рыцарю в этой хижине, чьи беленые стены были неумело расписаны уродливыми ликами. Но Ланселот подошел к мертвецу, взял в руки деревяшку и приподнял край полога. То, что он увидел, оказалось вовсе не человеком, а тряпичной куклой, обряженной в мужские одежды. Не стал задерживаться сэр Ланселот в этой странной хижине, а поспешил скорее к оставленной девице.

Та поджидала его на поляне. Лицо ее в лунном свете казалось взволнованным — словно у ребенка, который надеется получить долгожданный подарок.

— Вы принесли меч? — нетерпеливым тоном спросила девица.

— Да, миледи.

— Дайте его мне!

— Негоже юной девушке расхаживать с мечом, — отвечал сэр Ланселот, пряча деревяшку за спину.

— Ах так! Ну, что ж, рыцарь, считайте: вам повезло. Если б вы отдали мне меч, то никогда бы больше не увидели свою Гвиневеру.

Ланселот отшвырнул подальше деревянный меч с привязанной гардой.

— Могу я попросить вас о сувенире на память? — обратилась к нему девица.

— Какой же сувенир вы желаете получить?

— Поцелуй… Я сохраню его как память о сегодняшней встрече.

Девушка медленно, словно во сне, двинулась к сэру Ланселоту. Лицо ее было запрокинуто, рот приоткрылся, и из него вырывалось хриплое, прерывистое дыхание.

И в этот момент сработал инстинкт бывалого воина: какое-то шестое чувство подсказало Ланселоту, что жизни его угрожает опасность. Он успел-таки схватить девушку за запястье и увидел зажатый в руке тонкий длинный кинжал.

Увидев, что она разоблачена, девица громко зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

— Но зачем вы хотели меня убить? — удивился рыцарь. — Я же не сделал вам ничего плохого!

— Какая теперь разница, коли все пропало! — отвечала безутешная девица. — Вы должны были принадлежать мне… и никому более.

— Знай же, рыцарь Ланселот: вот уже семь лет, как я люблю тебя. Велика моя печаль, ибо вижу я, что сердце твое навечно отдано королеве Гвиневере. И коли уж не суждено мне соединиться с тобой живым, то решила я получить хотя бы твое мертвое тело. Я бы умастила его душистыми маслами, завернула в дорогие ткани и хранила бы до конца дней своих. И не было бы для меня большей радости, чем целовать тебя и прижимать к своему сердцу — назло королеве Гвиневере.

На сей раз король Артур праздновал Троицын день в Винчестере — древней столице Англии, столь любимой Богом и духовенством. Весь королевский двор прибыл сюда в полном составе. Но, помимо этого, в город стекалось множество самых разнообразных людей, желавших присутствовать на празднестве. Все дороги были запружены повозками, экипажами и одиночными всадниками. Странствующие рыцари возвращались, дабы дать отчет о своих деяниях, о побежденных ими противниках, так называемых невольниках чести. Попутно они несли сведения о положении дел в отдаленных концах королевства, о монастырях, епископах и монахах. По Итчену, соединявшему город с Солентом и морем, двигался непрерывный поток небольших судов, перевозивших морские деликатесы — миног, угрей и устриц, сочную камбалу и лосося; в то время как тяжелые баржи с грузом вина и китового жира вынуждены были дожидаться морского прилива. Огромные мычащие быки сами, на собственных ногах, шествовали под нож мясника; а животные помельче — овцы, свиньи, гуси и лебеди — сидели в плетеных корзинах и ждали, когда их снесут на бойню. Все горожане старались по возможности украсить свои дома: вывесить из окон цветные ленты и вымпелы (в ход шел любой клочок материи веселой расцветки) или же, коли таковых не сыскалось, хотя бы приколотить над дверью ветку сосны или лавра.

В большом зале королевского замка были накрыты праздничные столы. Сам Артур восседал на возвышении под балдахином, вокруг него расположился цвет рыцарства — члены сообщества Круглого Стола, все разряженные не хуже королей; а ниже за досками, положенными на козлы, пировали гости попроще. Народу набилось столько, что сидели кучно, локоть к локтю — словно селедки в тесной бочке.

После обязательных молитв и первых заздравных тостов, после того, как присутствующие уже воздали должное превосходному жаркому, настал миг, когда слово дали бесконечной веренице побежденных рыцарей. Согласно традиции, они должны были по очереди выступать и прославлять своих победителей. Тем же, в свою очередь, полагалось сидеть скромно, потупившись и слабо отмахиваясь от цветистых комплиментов. И как это случается при публичном покаянии, когда люди входят в раж и начинают преувеличивать свои грехи — самые рядовые проступки вырастают до масштабов вселенских преступлений, — так и здесь выступавшие рыцари, не зная меры, до небес превозносили подвиги своего удачливого противника. В этом проявлялась не только естественная, пусть и гипертрофированная, благодарность за сохранение жизни, но и подспудное стремление приобщиться к чужой славе.

Желание, в общем-то, понятное. Другой вопрос, насколько приятно оказаться в роли объекта подобного неумеренного восхваления. А примерно в такую ситуацию и угодил сэр Ланселот, восседавший в своем именном кресле за Круглым Столом. Он, конечно, машинально кивал головой — как же без того? — но, по свидетельствам некоторых очевидцев, откровенно клевал носом во время означенной церемонии. И то сказать, список его славных подвигов оказался столь длинным, что оглашение растянулось на много часов. За последние годы слава сэра Ланселота достигла таких неслыханных высот, что даже потерпеть поражение от него почиталось за великую честь. А поскольку за спиной его осталось бесчисленное множество побед, то Ланселот уж и сам не мог вспомнить, кого из рыцарей он действительно победил. Для них же это было удобным способом хотя бы на время завладеть всеобщим вниманием. А посему, сидя за столом в полудремотном состоянии и страстно мечтая оказаться где-нибудь еще, сэр Ланселот с удивлением обнаружил, что ему приписывают подвиги, которые, как он помнил, совершили совершенно другие люди. Рассказчики собирали все легенды, приукрашивали их в меру своих способностей и благоговейно складывали к подножию сияющей пирамиды Ланселотовых достижений. Помимо своей воли он очутился на вершине пьедестала — на завидном месте, обычно предназначавшемся для уважаемых покойников, которые не могут ни принять, ни опровергнуть приписываемых им деяний. Он смутно отмечал, что силу его сравнивали с силой слона, а храбрость — с храбростью льва; выяснилось, что по быстроте восприятия он вполне может сравниться с лесным оленем, а по хитрости — с лисом; по красоте — со звездами, а по мудрости — с самим Солоном, написавшем для афинян множество полезных законов. С удивлением сэр Ланселот узнал, что в неподкупности он не уступит святому Михаилу, в скромности — новорожденному ягненку, а его воинским успехам мог бы позавидовать и сам архангел Гавриил. Порой страсть выступавших достигала такого накала, что веселье за столом замирало — гости переставали жевать, а на зазевавшихся соседей, которые шумно прихлебывали медовуху, бросали осуждающие взгляды.

Артур безмолвно восседал на своем возвышении, он не ел, не пил, а только слушал. Рядом с ним сидела прекрасная королева Гвиневера, напоминавшая собственную статую, любовно раскрашенную рукой умелого живописца. Лишь иногда в глазах ее зажигались лукавые огоньки, которые и выдавали потаенные мысли королевы. Что же касается сэра Ланселота, то он откровенно скучал и развлекался тем, что внимательно изучал собственные руки. Против ожидания они не производили впечатления грубых мужских рук. Скорее, выглядели тонкими и изящными, особенно там, где не были обезображены старыми шрамами. И кожа на них казалась тонкой и белой, ибо обычно находилась под защитой мягкой лайковой подкладки латных рукавиц.

Однако было бы ошибочным считать, будто в большом зале все время царила мертвая тишина. Здесь постоянно возникало какое-то движение: одни входили в помещение, другие выходили. Меж столов постоянно сновали слуги, подносившие новые порции мясных блюд и огромные корзины с круглыми, плоскими хлебами. Да и среди гостей неизменно находились непоседы, которые, нагрузившись дармовым угощением, то и дело вставали и отлучались по неотложным делам.

Утомившись изучением собственных ладоней, сэр Ланселот почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. Тогда он стал рассматривать собравшуюся публику сквозь наполовину смеженные веки. Это оказалось забавным: не имея возможности разглядеть лица, он пытался угадать личность присутствующих исключительно по их одежде и манере держаться. Рыцари в своих долгополых одеяниях двигались легко, едва не парили над землей — а все потому, что в кои-то веки смогли снять с себя тяжелые металлические доспехи. Ланселот поразился тому, какие у них длинные и тонкие ноги. Впрочем, поразмыслив, он и этому нашел объяснение. Дело в том, что большую часть времени рыцари разъезжали верхом и, следовательно, не имели ни возможности, ни потребности развивать ножную мускулатуру. Особого внимания заслуживали дамы — все, как на подбор, в парадных туалетах, с пышными юбками и замысловатыми головными уборами. Они вообще казались неземными созданиями: перемещались изящно и плавно — чисто вода в реке! Но сэр Ланселот прекрасно знал, что дело тут не в природной грации. Все их движения были заранее разучены и отрепетированы, а нынешняя плавность движений привита еще в детстве, да не как-нибудь, а через бесконечные удары розг по голым коленкам. Люди восхищаются их безукоризненно прямой осанкой, но мало кто задумывается о том, какие муки приходится претерпевать юным девушкам, дабы ее заполучить. Чтобы избавиться от привычки горбиться, их с раннего возраста заставляют носить снабженные стальными шипами корсеты. А их горделивая посадка головы! И лебединая шея! Все это достигалось посредством высоких плетеных воротников из ивовых прутьев, а то и из жесткой проволоки. То ли дело люди низшего сословия! Нет нужды долго изучать внешность королевских слуг, с ними и так все ясно. Свои могучие, покатые плечи они получили благодаря тяжестям, которые им постоянно приходится переносить. То же самое можно сказать и о коротких, сильных, но кривоватых ногах, а также широких, косолапых ступнях. Достаточно только взглянуть, как они медленно бредут по большому залу, склоняясь под тяжестью зажаренного быка. А потом бочком, словно крабы, пятятся в коридор, стараясь не задеть никого из гостей.

В этот миг внимание сэра Ланселота привлекла внезапно наступившая тишина. Неужто длинный список его заслуг наконец-то исчерпался? Но нет, то была лишь вынужденная пауза: как раз закончил говорить тот самый рыцарь, что пытался убить его на дереве, и на смену ему начал подниматься сэр Кэй. О, Боже! Ланселот заранее знал, что тот будет говорить. Прежде чем его благодарный друг добрался до традиционного места посреди зала, сэр Ланселот кое-как выбрался из-за стола и подошел к королевскому балдахину.

— Милорд простит меня, если я ненадолго покину пиршество? — спросил он — Что-то мне нехорошо, похоже, старые раны открылись.

Артур снисходительно улыбнулся ему со своего возвышения.

— Я знаю эти раны, — ответил он. — Они и мне не дают покоя. Знаете что, я, пожалуй, пойду вместе с вами. Мы сначала позаботимся о наших ранах, а затем ненадолго поднимемся ко мне в башню.

И он подал знак герольдам, чтобы те трубили окончание застолья, а охранникам велел потихоньку очистить зал.

Чтобы попасть в королевские покои, надо было подняться по узкой винтовой лестнице на самый верх центральной башни. Башня эта до сих пор сохраняла свое стратегическое значение: расположенные через равные интервалы высокие скошенные бойницы позволяли лучникам держать под обстрелом наиболее важные улицы города.

По пути Ланселоту никто не встретился. Стражники стояли внизу, у основания лестницы, и они его беспрепятственно пропустили. Комната Артура представляла собой круглый плоский пласт, вырезанный в теле башни. Внутрь вела полукруглая арочная дверь, а окна заменяли все те же узкие бойницы. Королевские покои не могли похвастать богатством убранства: широкое ложе с дубовым сундуком в изножье, несколько простых табуретов, да резная скамья перед камином составляли всю обстановку комнаты. Полы, по обыкновению времени, были застланы свежесрезанным тростником. Зато стены привлекали внимание: грубая каменная кладка скрывалась под слоем штукатурки и меловой побелки, а поверх была сплошь расписана фресками, на которых прекрасные, серьезные люди шествовали рука об руку с ангелами. Комната тускло освещалась парой свечек да чадящим камином.

Когда сэр Ланселот показался в дверях, королева Гвиневера легко поднялась со скамьи, на которой сидела.

— Я оставлю вас одних, милорды, — с улыбкой молвила она.

— Нет, дорогая, не уходите, — попросил Артур.

— Останьтесь, миледи, — присоединился к нему Ланселот.

Король удобно устроился на постели. Сапоги он скинул, из-под длинной шафранового цвета туники торчали босые ступни.

Гвиневера в своем ниспадающем одеянии из зеленой венецианской парчи была, как всегда, прекрасна. На губах ее играла легкая улыбка, золотисто-карие глаза смотрели смело и открыто. Они были в точности того же цвета, что и волосы королевы. Странное дело, но ресницы и брови при этом были у нее черными (впрочем, странность сию, наверное, мог бы объяснить один странствующий рыцарь — тот самый, который регулярно привозил Гвиневере с далеких восточных базаров баночки с сурьмой).

— Ну, как? Нелегко вам далось праздничное застолье? — участливо поинтересовался Артур.

— Да уж, милорд. По мне, так легче терпеть тяготы военного похода.

— Вы что, и в самом деле совершили все те подвиги, о которых рассказывали рыцари?

— По правде говоря, не знаю, — хмыкнул Ланселот. — В их изложении все звучит несколько иначе, и я уж затрудняюсь ответить, где правда, где ложь. По-моему большинство рассказчиков сильно приукрашивают действительность. Там, где я (как мне помнится) прыгнул на восемь футов, они ведут речь о пятидесяти… ну, и так далее. Некоторых великанов, о которых сегодня говорилось, я вообще не могу припомнить.

Королева, подвинувшись, уступила ему место у огня, и сэр Ланселот с благодарностью уселся рядом с ней на скамью.

— А эта девица… как там ее звали? Ну, та самая, которая помогла вам бежать из плена королев-чародеек. Я все пыталась понять, в чем там дело, но девушка так бестолково рассказывала, что я совсем запуталась.

Сэр Ланселот заметно напрягся.

— Ну, вы же знаете, какими впечатлительными бывают юные девушки, — с наигранной улыбкой сказал он. — Ничего особого там не происходило. Всего лишь чуточка черной магии на заброшенном пастбище.

— Но я же помню, она говорила о каких-то королевах! — настаивала Гвиневера.

— Ах, мадам, я думаю, для деревенской простушки любая женщина — королева. Это как в случае с великанами — их присутствие украшает рассказ, а уж были они там на самом деле или нет, дело десятое…

— Так те колдуньи не являлись королевами? — продолжала допытываться Гвиневера.

— Видите ли, мадам, там, где дело касается ворожбы, любая женщина становится королевой… или, по крайней мере, таковой себя считает. Уверен: в следующий раз, когда эта девчушка возьмется пересказывать свою историю, она и себя саму произведет в ранг королевы. А вы не считаете, милорд, — обратился он к королю, — что в последнее время у нас в королевстве развелось слишком много чертовщины? По мне, так это дурной знак. Коли люди ходят к колдуньям и всяким гадалкам — добра не жди. Может, следует принять какой-нибудь закон против них?

— Такой закон уже существует, — отвечал Артур. — Правда, отвечать вся эта публика должна не перед нашим судом, а перед церковным. Считается, что подобные дела находятся в ведении святой церкви.

— Но я слышал, будто некоторые из монахинь и сами балуются черной магией!

— Значит, придется намекнуть об этом его преосвященству.

Однако королева Гвиневера не дала себя сбить с интересной темы.

— Я так полагаю, — молвила она, — что в своих странствиях вы спасали девиц целыми дюжинами.

Говоря это, она ненароком коснулась руки Ланселота, и он почувствовал, как опаляющий жар пробежал по всему телу. От неожиданности рыцарь задохнулся. Он намеревался что-то ответить, да так и остался сидеть с открытым ртом.

Королева же, словно ничего не заметив, продолжала допытываться:

— Ну, сознайтесь, сколько девиц вам довелось спасти?

Сэр Ланселот с трудом ворочал пересохшим языком.

— Ну, пожалуй, несколько наберется, мадам. Девиц везде хватает.

— И что, все они расплачивались с вами своей любовью?

— Если они и намеревались, то не смогли этого сделать. Я был под вашей защитой, миледи.

— Как это?

— Очень просто. С тех пор, как я — с разрешения милорда Артура — объявил вас своей прекрасной дамой и поклялся служить вам до конца жизни, никакие другие дамы не смеют претендовать на меня.

— И вас это устраивает?

— Вполне, мадам. Я военный человек и вынужден довольствоваться рыцарской любовью. У меня нет ни времени, ни желания думать о каких-то других чувствах. Надеюсь, вы остались довольны мною, миледи. Как вы и хотели, я всех своих пленников посылал к вам.

— О, да, — вмешался король Артур, — никогда еще мы не видели столько плененных рыцарей. Вы, должно быть, основательно прочесали несколько графств?

Гвиневера искоса взглянула на сэра Ланселота и вновь легонько прикоснулась к его руке. И снова рыцарь ощутил, как от этого взгляда по телу его пробежала дрожь. Да что же такое с ним творится?

— Коли уж мы заговорили на эту тему, — продолжала тем временем королева, — то я хочу упомянуть одну несчастную даму, которую вы так и не смогли спасти. Во всяком случае передо мной она предстала в виде обезглавленного тела (кстати, уже не в лучшем состоянии), а ее муж выглядел наполовину безумцем.

— О, да, мне до сих пор стыдно за тот случай, — вздохнул сэр Ланселот. — Я взялся опекать эту даму, и вот — не сумел ее защитить. Я не мог опомниться от стыда и огорчения! Наверное, потому и поступил столь жестоко с ее супругом. Надеюсь, вы освободили этого человека от его бремени?

— Не совсем, — отвечала королева. — Честно говоря, мне хотелось поскорее избавиться от него — покуда тот ужасный смрад не достиг небес. И я отослала несчастного ревнивца к папе в Рим. Боюсь, это было не самое лучшее решение — к тому времени, как он туда доберется, его ноша навряд ли станет лучше выглядеть или пахнуть. Зато он почти наверняка утратит всякий интерес к женскому полу и сможет заделаться святым отшельником. Если прежде не сойдет с ума.

— Я вот думаю, — сказал король, приподнимаясь на локте, — что нам надо выработать некую систему. Слишком уж вольными правилами руководствуются странствующие рыцари. К тому же в своих попытках навести порядок они часто противоречат и мешают друг другу. Да и вообще, доколе королевское правосудие будет вершиться руками случайных людей, которые не всегда заслуживают доверия? Простите, мой друг, я не вас имел в виду. Но, на мой взгляд, уже настало время, когда от короны ждут порядка и четкой организации.

Королева поднялась с лавки.

— Ну, теперь-то, милорды, вы позволите мне вас покинуть? — спросила она. — Я знаю, вам требуется обсудить ряд важных вопросов, которые могут оказаться малоинтересными и даже утомительными для женских ушей.

— Конечно, миледи, — улыбнулся Артур. — Ступайте к себе, отдохните.

— О, нет, сир. Об отдыхе говорить пока рано. Если я сегодня не заготовлю рисунков для вышивания, то завтра мои дамы и не прикоснутся к работе.

— Но, моя дорогая, сегодня же праздник! — возразил король.

— Видите ли, милорд, я привыкла каждый день давать им понемногу работы. К сожалению, они ленивы, а некоторые из дам настолько бестолковы, что того и гляди забудут, как держать иголку в руках — если им ежедневно о том не напоминать. Так что, милорды, прошу меня простить.

И королева с достоинством покинула комнату. Легкий ветерок, вызванный ее движением, донес до Ланселота слабый незнакомый аромат, вселивший в его душу трепетное волнение. Бедняга Ланселот! Естественно, что он не знал (да и не мог знать) этого запаха, ведь он принадлежал самой Гвиневере — его источала ее нежная золотистая кожа. Несколько мгновений спустя, когда королева уже вышла из комнаты и начала спускаться по лестнице, у сэра Ланселота случилось нечто вроде видения: он по-прежнему сидел на лавке перед камином, но каким-то иным, внутренним зрением увидел себя со стороны — будто он вскочил с места и последовал за Гвиневерой. С ее уходом комната показалась рыцарю пустой и темной, словно королева унесла с собой частицу тепла и света. Сэр Ланселот внезапно почувствовал себя опустошенным и смертельно уставшим. У него едва слезы не навернулись на глаза — так ему стало скверно.

— Ах, что за королева! — тихо проговорил Артур. — И какая роскошная женщина! А ведь Мерлин пытался отговорить меня от женитьбы на ней. Все ссылался на какие-то туманные пророчества. Это был чуть ли не единственный случай, когда я разошелся во мнениях со своим наставником. Ну, что ж… Жизнь доказала, что я не ошибся в выборе. Гвиневера показала всему миру, какой должна быть королева. Вы не находите, мой друг, что в ее присутствии все прочие женщины меркнут?

— Да, милорд, — отвечал Ланселот, и по какой-то неведомой причине — возможно из-за долгого, утомительного пиршества — он вновь почувствовал, как сердце сжимают тиски смертельной тоски и одиночества.

Король между тем рассмеялся.

— Ах, как это по-женски, — сказал он, — ссылаться на важные мужские дела, когда мужчины тебе смертельно надоели. Ну, надеюсь, мне никогда и не придется выслушать правду. А у вас действительно измученный вид, мой друг! Вас не лихорадит? Может, вы именно это и имели в виду, когда говорили о старых ранах?

— Нет, милорд. С ранами все в порядке — как вы и подумали. Однако вы правы: этот пир утомил меня до смерти. Я бы лучше снова отправился в странствие, питался дикими ягодами, спал на голой земле и ежедневно сражался с рыцарями. Право, это отняло бы у меня меньше сил.

— Оно и заметно, — сказал Артур. — Вот что, мой друг. Давайте-ка отложим все государственные дела до следующего раза. А сейчас отправляйтесь в постель. Вы остановились в прежних покоях?

— Нет, милорд, на сей раз мне достались покои получше. Сэр Кэй освободил для меня несколько чудесных комнат над северными воротами. Он сделал это в память о том приключении, отчет о котором мы, с Божьей помощью, выслушаем завтра. А сейчас я с благодарностью воспользуюсь вашим разрешением и удалюсь.

Ланселот опустился на одно колено и запечатлел поцелуй на руке короля.

— Доброй ночи, мой дорогой друг, мой законный повелитель! — сказал он и, тяжело ступая, вышел из комнаты.

Спотыкаясь, словно слепец, он начал спускаться по каменным ступенькам. Но не успел миновать и двух лестничных пролетов, как из темноты появилась королева Гвиневера. В лунном свете, падавшем из узкой бойницы, он смутно различал ее лицо. Гвиневера молча взяла его за руку и повела в темную комнату. Войдя, она заперла за собой тяжелую дубовую дверь и лишь потом заговорила.

— Со мной произошло нечто удивительное, — тихо сказала она. — Пока я спускалась по лестнице, я была абсолютно уверена, что вы последовали за мной. Настолько уверена, что даже не стала оглядываться, дабы убедиться в своей правоте. Я чувствовала, что вы стоите за моей спиной. И потом, когда я подошла к своей двери, я пожелала вам спокойной ночи. Не странно ли?

Ланселот видел в темноте очертания ее тела и ощущал аромат, исходивший от Гвиневеры.

— Миледи, — молвил он, — в ту минуту, как вы покинули комнату, мне и самому показалось, будто я вышел вслед за вами. Я словно бы смотрел на себя со стороны.

Их тела качнулись навстречу друг другу, и Ланселоту показалось, что он услышал щелчок — точно ловушка захлопнулась. Губы их встретились и слились в долгом поцелуе. Сердца у обоих бешено колотились, словно стремились вырваться из грудной клетки и соединиться воедино. Не в силах справиться с нахлынувшим головокружением, сэр Ланселот наконец вырвался из объятий и слепо побрел вниз по лестнице. По щекам его катились слезы.

В те времена имя сэра Ланселота славилось по всему христианскому миру, ибо все люди, независимо от их сословия и звания, почитали его как достойнейшего рыцаря на земле.

ТАК ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ О БЛАГОРОДНОМ РЫЦАРЕ СЭРЕ ЛАНСЕЛОТЕ ОЗЕРНОМ.

Приложение

Свой роман «Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола» Джон Стейнбек написал, основываясь на «Винчестерской рукописи» сочинения Мэлори. Однако эта работа больше, нежели простая литературная обработка, поскольку Джон многое добавил к исходному содержанию. Роман писался в 1958–1959 гг. в английском графстве Сомерсет и остался незаконченным; Джон не правил и не редактировал текст.

Ниже приводятся отрывки из переписки Стейнбека, из которых следует, что он подготовил два наброска отдельных частей книги. Письма адресованы Элизабет Отис, которая являлась литературным агентом Джона с 1931 г. и до самой его смерти в 1968 г., и мне (первые обозначены аббревиатурой ЭРО, вторые — ЧЕЙЗ). Письма позволяют проследить, как шла работа над романом, они содержат некоторые размышления Стейнбека и его идеи относительно книги. Джон не закончил своего «Короля Артура» и не сообщил, что и каким образом ему помешало это сделать (если допустить, что нечто действительно ему помешало).

Что очевидно, так это огромный и неподдельный интерес к данной теме. В письмах автор делится своими планами и надеждами, описывает, как происходила работа над книгой.

Чейз Хортон

ЭРО

Нью-Йорк, 11 ноября 1956 г.

Я намерен немедленно приступить к «Смерти». Хотелось бы, чтобы пока это осталось между нами — до тех пор, пока я не закончу. Книга полна старинной магии.

ЭРО

Нью-Йорк, 19 ноября 1956 г.

Я с головой ушел в своего Мэлори. Получаю огромное удовольствие. Пока мне неизвестно, что происходит в мире, хочу предпринять попытку. В любом случае собираюсь попробовать.

Теперь что касается метода. Здесь у меня есть некоторые сомнения. Помнится, когда я сам впервые прочитал эту книгу, примерно в возрасте Луиса, она меня совершенно очаровала. Мне вообще нравились старинные, вышедшие из употребления слова. Но я совершенно не уверен, что современные дети отнесутся к ним таким же образом. Все-таки они более привычны к визуальному изображению, а не звуку. Собираюсь написать пробный образец, в котором не стану выбрасывать все архаичные выражения, а попытаюсь заменить их на хорошо известные, привычные слова. Что же касается необычного грамматического строя Мэлори, то планирую перевернуть его предложения, ибо в таком виде они не воспринимаются читающей публикой.

Вот чего я точно делать не буду. Прежде всего, не буду ничего подчищать в тексте. Да, Пендрагон действительно хитростью отнял жену у герцога Корнуолльского, так оно и было. Думаю, дети не только понимают подобное, но и способны его принять — если только над ними не успели поработать моралисты, те самые, которые пытаются при помощи умолчаний уничтожить реальность. Да, тогдашние мужчины имели женщин, и я намереваюсь оставить все, как есть. Помимо этого, я собираюсь сохранить все заголовки — и книги, и отдельных глав — в том виде, в каком они созданы Мэлори и Кэкстоном. Полагаю, должно получиться забавно.

Когда некоторая часть работы будет выполнена, я думаю предпослать ей короткое вступительное эссе, в котором расскажу о собственной заинтересованности в этом цикле. Расскажу, каким образом возник этот интерес и куда он двигался, а именно: в глубь научных изысканий, а затем снова наружу, к моей книге. Там же я намереваюсь изложить свою точку зрения на роль Мэлори — попробую оценить, какое влияние его труд оказал на наш язык, наши поведенческие стереотипы, мораль и этику.

У меня такое чувство, что работа пойдет очень быстро — если только мне не будут сильно мешать. Но почему-то кажется, что я легко преодолею все помехи. Ведь по прошествии всех этих лет у меня накопилось очень много знаний.

Есть и еще одно, чего мне не хотелось бы делать. В этой истории, как и в каждом поэтическом произведении, немало темных мест. То есть я хочу сказать, что их нельзя понимать буквально. Так вот, я не собираюсь их искусственно прояснять и делать буквальными. Я слишком хорошо помню, какое наслаждение самому мне доставляло ломать голову и строить догадки.

В отношении названия. Мне неизвестно, как выглядела обложка Кэкстона, но на титульном листе написано:

«Рождение, жизнь и деяния короля Артура, а также его благородных рыцарей Круглого Стола, их удивительные приключения и подвиги, обретение Святого Грааля и в конце плачевнейшая смерть Артура и его расставание с этим миром и всеми его обитателями».

Скорее всего, я сохраню первую часть этого длинного названия и озаглавлю свою книгу «Деяния короля Артура». Во введении я обязательно поясню свое решение — процитирую титульную страницу кэкстоновского издания. Однако прошу заметить, что книга моя в большей степени посвящена описанию деяний, чем смерти.

В любом случае все это подлежит обсуждению. Сейчас главное решить, справлюсь ли я вообще с этой работой. А лучший способ узнать — приступить к написанию.

Имеется ли у Вас издание Кэкстона? Мне бы очень хотелось, чтобы Вы — по прочтении моей версии — сравнили их и дали свои рекомендации.

Далее, как Вы относитесь к кандидатуре Чейза на роль ведущего редактора? Мне кажется, он очень заинтересован этой темой, к тому же обладает немалыми знаниями, что может оказаться весьма полезным, когда я потерплю провал. Всегда хорошо иметь человека, с которым можно посоветоваться. И он мог бы написать вступительное слово к моей книге. Дайте знать, что Вы об этом думаете.

ЭРО

Нью-Йорк, 3 декабря 1956 г.

Работа над историями о короле Артуре продвигается быстро и успешно. Это что касается текущего положения дел и перспектив. Я нахожу себя чрезвычайно подготовленным во всем, что касается артурианского цикла. Я немного владею англосаксонским, ну и, естественно, как и все, прочитал немало книжек на древнеанглийском и среднеанглийском языках. Сам не знаю, почему я написал «как все». На самом деле я обнаружил, что таких людей очень и очень мало.

Тем не менее в Винчестерской рукописи мне встречается множество мест, где я улавливаю лишь общий смысл. Подозреваю, что у этих слов есть особое значение. Сложность заключается в том, что хороших словарей по древним языкам не найти. Ну ничего, у меня есть библиотека и Фанни, работающая над этим вопросом. Так что надеюсь на этой неделе получить некоторые материалы.

Мой энтузиазм к работе постоянно растет. Я сравниваю Кэкстона с Винчестерским манускриптом и нахожу множество различий. Кэкстон не только отредактировал текст, но во многих случаях изложил его по-своему. Хотя книжка вышла в свет всего через несколько лет после смерти Мэлори, заметно, что ее язык значительно отличается от Винчестерского экземпляра. Лично я вижу тому по крайней мере две причины. Во-первых, Кэкстон был печатником, издателем и уж во всяком случае городским человеком. В отличие от него, Мэлори — типичный деревенский житель, к тому же нередкий обитатель тюрьмы. Кроме того, Винчестерская рукопись — результат трудов монахов-переписчиков. А посему я полагаю, что она гораздо ближе к исходному тексту Мэлори. Так или иначе, я больше опираюсь на эту рукопись, чем на Кэкстона. Если уж и редактировать текст, то я предпочитаю делать это самостоятельно. Кроме того, в Винчестерском варианте я обнаружил совершенно очаровательные нюансы, которые Кэкстон не счел нужным сохранить.

В ближайшее время, собственно, как только я завершу «Мерлина», мы обязательно встретимся и обсудим мой метод. Не сомневаюсь, что мы придем к нужному решению.

ЭРО

Нью-Йорк, 2 января 1957 г.

Сегодня днем получил Ваше письмо. Очень благодарен за предостережение относительно гонки, которую я устроил. Я и сам не знаю, куда так спешу. Полагаю, это сродни некоему голоду или одержимости. На самом деле я и сам уже убедился, что это не та ситуация, где надо гнать лошадей во весь опор. Здесь требуется много читать и много думать, а я не слишком быстр, когда дело доходит до размышлений.

Хочу сказать, что я с Вами полностью согласен — Артур не герой. Полагаю, это же утверждение верно в отношении Иисуса и Будды. Возможно, столь заметные символические фигуры не могут быть героями. В противном случае нам было бы очень затруднительно отождествлять себя с ними. Вот, кстати, хорошая тема для размышлений. Что же касается его талантов как воина, так и правителя, я вполне допускаю, что Мэлори вовсе не считал их столь уж необходимыми. Вот кровь, происхождение — да, это важно. Ну, и помазание, конечно. При наличии этих двух элементов личные способности человека (или их отсутствие) не являлись решающим фактором. И, напротив, никакие таланты не могли обеспечить возвышение при отсутствии должного происхождения. Можно также отметить, что в те времена нравственные законы не имели абсолютного значения. Взять хотя бы короля Гарри VIII: по человеческим законам он, несомненно, убийца, но как король таковым не считается. Нам трудно принять подобное мировоззрение, но тем не менее для той эпохи оно являлось реальностью.

В следующий понедельник я собираюсь в город. Хочу посетить Моргановскую библиотеку и потолковать с тамошним персоналом. Да и на воздух надо время от времени выбираться.

ЭРО

Нью-Йорк, 3 января 1957 г.

Я все читаю и читаю. Это — как слушать давно знакомую музыку.

Удивительное впечатление производят эти книги. Кое-где мелькнет одна-другая стоящая идея, а так в основном рассуждения кучки ученых. Причем сами же выскажут какое-нибудь мнение, а затем — словно испугавшись — начинают отрицать или нивелировать собственные высказывания. По завершении книги (если я когда-нибудь ее закончу) мне бы хотелось высказать кое-какие свои соображения по поводу Легенды. По-моему, во всей этой головоломке отсутствует некий важный кусочек, без которого целостная картинка никак не складывается. Вы только подумайте: столько маститых ученых потратили кучу времени на то, чтобы установить, существовал ли на самом деле Артур. И при этом они упускают из вида единственно верную истину — что Артур существует снова и снова. Коллингвуд установил, что был некогда такой Урсус, или Медведь, который на древнем кельтском языке звучал как Артус. Таким образом, опираясь на мнение Ненния, это имя он переводит на латынь как Ursus horribilis. Однако, помилуйте Ursus horribilis — это ведь медведь гризли, а, насколько мне известно, за пределами Северной Америки этот зверь не водится. Вы видите, моя дорогая, как я увяз во всем этом! Теперь-то я понимаю, как человек при желании может застрять на этой теме и долгие годы проводить в спорах с другими специалистами по поводу слова «медведь» и его кельтского аналога.

Число двенадцать видится мне вполне оправданным, если говорить о количестве последователей какого-либо человека или принципа. От символики тут никуда не деться. И не имеет ни малейшего значения, что собой на самом деле представлял Святой Грааль — чашу, доставленную с Голгофы, или же гэльский котел, который позже всплывает у Шекспира, — поскольку и то, и другое служит воплощением принципа вечной (вернее, вечно возобновляемой) жизни. Подобные вещи неминуемо рано или поздно встают на свои места. Но меня больше волнует связка — та непрерывная нить, посредине которой и находится недостающий фрагмент головоломки.

Не менее захватывающе наблюдать, как растет мастерство Мэлори в ходе написания книги. Если в первых главах нашему взору предстают несвязные предложения, перепутанные события и персонажи, то по мере продвижения манера изложения становится гладкой, диалоги приобретают остроту и убедительность, а герои из сухих символов превращаются в живых людей — это при том, что сам автор сознательно старается сохранять символику. И все, я уверен, благодаря тому, что Мэлори учится писать. Он постепенно превращается в большого мастера, и процесс этот происходит у нас на глазах. Это видится мне чрезвычайно интересным и поучительным, а потому в своей книге я не собираюсь ничего менять. В процессе совершенствования я намереваюсь следовать за Мэлори, и глядишь — чем черт не шутит — может, и сам чему-нибудь научусь. Это может оказаться увлекательным занятием, если только мне удастся избавиться от ощущения спешки, которое пока лишь нарастает внутри меня. Это стало настоящим проклятием, и главное — зачем, во имя чего? Может, все дело в том, что я написал слишком много книг — вместо одной, главной? Увы, у Мэлори было одно важное преимущество передо мной. Он слишком часто сидел в тюрьме, а там, как известно, торопиться некуда (ну, за исключением тех нечастых случаев, когда он стремился сбежать).

ЧЕЙЗУ

Сэг-Харбор, 9 января 1957 г.

Я все продолжаю читать, причем очень медленно. Буквально шевелю губами при чтении. Элейн успевает проглотить четыре книги за то время, пока я осиливаю одну. Но тут уж ничего не поделать. В любом случае я получаю удовольствие, и ничто не может мне помешать.

В следующий понедельник собираюсь в Нью-Йорк. На той неделе хочу пообедать с Адамсом из Публичной библиотеки — в четверг, либо, если он не сможет, в среду или пятницу. Он собирается привести с собой доктора Бюлера (Вы, наверное, слышали это имя в связи с работами по Средневековью и Ренессансу). Адаме говорит о Бюлере: «К своему предмету он относится почти сладострастно». Как бы то ни было, они оба — полезные и отзывчивые люди. Я надеюсь, Вы тоже сможете к нам присоединиться. Я бы предложил встретиться в «Колони-бар» в следующий четверг, 17-го, где-то в половине первого. Сможете прийти? Если выяснится, что им это время не подходит, то я перезвоню и сообщу Вам. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы тоже присутствовали на встрече.

У меня появилось множество наметок, но это все большей частью смутные догадки. Ну, и оставим в таком виде. Я считаю, что нет ничего опаснее, чем надуманные теории плохо информированных ученых. Полагаю, что для Мэлори это тоже не имело бы особого значения. Не могу даже передать, как я благодарен за присланные книги. Однако мне понадобится много времени, чтобы их прочитать. Я позвоню, когда буду в городе.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 18 февраля 1957 г.

Нет, право, Ваши благодарности мне — это просто смешно. Вы вкладываете во все это столько ума и души, что я никогда не смогу с Вами рассчитаться. А ведь в будущем нам предстоит еще больше трудиться. Слава Богу, что нам обоим нравится эта работа…

В ближайшее время, когда буду в состоянии — а это не так уж далеко, — я намереваюсь отказаться от всего и посвятить себе выработке общей схемы романа, чтобы увидеть, что меня ждет в будущем.

Хочу поделиться своими наблюдениями. Наш Мэлори был человеком, который очень аккуратно обращается со словами. Он нигде не пишет «французские книги» — только «французская книга». Другими словами, ему не нужна была целая библиотека, и у нас нет никаких свидетельств, что он таковой пользовался. Он нигде не ссылается на аллитеративную поэму на английском языке или же на Гальфрида Монмутского. Мэлори был не ученым, а писателем-романистом — точно так же, как Шекспир был драматургом. Нам известно, откуда Шекспир черпал свои знания по английской истории — слишком явные прослеживаются параллели, — но вот откуда взялись его Верона, его Венеция, Падуя, Рим и Афины? По непонятным причинам утвердилось мнение, будто эти два великих человека, Мэлори и Шекспир, ничего не читали и не слушали. Предполагается, что все свои знания они впитывали из окружающей среды — мимоходом, не прикладывая особых усилий. Я читал «Мабиногион» тридцать лет назад, но это не помешало мне в «Благостном четверге» рассказать о несчастном рыцаре, который сделал себе жену из цветов. А где-то в другом месте я привожу историю о человеке, который повесил мышь за воровство. И это я! А ведь Мэлори и Шекспир по части памяти дадут мне сто очков вперед.

И еще: мне хотелось бы немного поработать над существующей гипотезой о том, «Смерть Артура» имела своей целью выразить политический протест.

Когда Шекспир хотел в своих произведениях выступить против короны, то он, будучи умным человеком, нападал не на современников Тюдоров, а на какую-нибудь из прежних династий. Причем выбирал такие, к которым Елизавета — сама происходившая от валлийского выскочки — относилась не слишком хорошо. И правильно, ибо прямое нападение на королевскую власть равносильно самоубийству. Правило это действовало как при Шекспире, так и во времена Мэлори. Теперь давайте посмотрим, как бы Вы себя чувствовали на месте Невилла, герцога Уорика в эпоху правления Генриха IV. Ведь такой король мог творить что угодно.

Позвольте рассказать одну историю из моей жизни. Когда появился в продаже мой роман «Гроздья гнева», многие люди ужасно разозлились. И тогда мой друг помощник шерифа Санта-Клары сказал следующее: «Никогда не заходи в номер отеля один. Веди поминутные записи; если покидаешь ранчо, то только в обществе одного-двух друзей; но в особенности никогда не оставайся в отеле один». — «Почему?» — спросил я. «Может, я подставляюсь под удар, — сказал он, — но ты должен знать: парни готовят против тебя дело об изнасиловании. Ты заходишь один в гостиницу, туда же заходит какая-нибудь дамочка, разрывает на себе одежду, царапает лицо и начинает орать благим матом. А тебе потом придется доказывать, что ты ни при чем. Пойми, твою книгу они не тронут, но есть и более простые пути».

Это было ужасное ощущение, Чейз, особенно, потому что я знал: такое срабатывает. После такого никто никогда бы не поверил моей книге. И я последовал его совету. До тех пор, пока накал страстей не спал, я никуда не ездил в одиночестве. А ведь подобная ситуация — не наше изобретение.

Конечно же, рыцарь-узник чувствует себя несчастным, но ему, по крайней мере, не приходилось мучиться сознанием собственной вины. И здесь, по-моему, таятся корни всех историй о рыцарях, силою колдовства взятых в плен. Еще совсем недавно мы наблюдали, как одно только подозрение в принадлежности к коммунистам могло разрушить жизнь человека. Причем часто случалось, что обвинение исходило от заведомого лжеца, и все равно это ничего не меняло — человек погибал. Если это так легко сделать в наше время, то что же тогда говорить о пятнадцатом веке!

Нам известно, по какой причине оказался в тюрьме Сервантес. Но что мы знаем наверняка о Мэлори?

Чейз, я хочу сказать, что никогда прежде мне не доводилось встречать человека, который бы получал от работы такое же удовольствие, как Вы. Нас с Вами снедает один и тот же огонь. Если нам удастся успешно завершить нашу работу, то мы соберем камыш и устроим маленький костерок в вестибюле факультетского клуба. Ведь действительно здорово, не правда ли? И я во всем нахожу параллели с нашим собственным временем.

ЧЕЙЗУ

Флоренция, Италия, 9 апреля 1957 г.

Люди постоянно спрашивают меня, когда я планирую завершить свой роман. Я, проявляя осторожность, отвечаю: через десять лет. Однако масштабы работы таковы, что мне начинает казаться, будто это весьма приблизительная оценка.

По-моему, я уже писал Элизабет, что доктор Винавер прочел начало присланного ему романа Мэлори и был поражен, насколько грубым и приблизительным является его переложение. Винавер любезно предложил мне любую посильную помощь. Это действительно очень грубое переложение. Я бы сам сделал лучше.

ЭРО

Флоренция, Италия, 19 апреля 1957 г.

На ближайшее время у меня назначена встреча и совещание с профессором Сапори, который является крупнейшим авторитетом по средневековой экономике и к тому же удивительным человеком. Я также намереваюсь по возможности скоро увидеться с Беренсоном, который знает здесь все и прорицает даже полет малой птицы.

Так что, как видите, я тоже не сижу без дела. Я поистине ошеломлен тем огромным количеством усилий, которые предпринимает Чейз. Он выполняет просто фантастическую работу. Передайте, что я очень ценю его помощь и обязательно вышлю то, что удастся здесь накопать. Если он заинтересовался процессом по возмещению, то может найти ряд полезных ссылок в Моргановской библиотеке, но я скоро завершу сбор материалов во Флоренции и в Риме. Полагаю, в конце работы мы станем обладателями поистине удивительной библиографии. Я все более проникаюсь духом того времени. Если Чейз еще не читал «Купца из Прато» Ирис Ориго, изданного Джонатаном Кейпом в 1957 г. в Лондоне, пусть обязательно посмотрит, ему понравится. Это подборка писем Пастонов из Тосканы. Она составлена на основе анализа ста пятидесяти тысяч писем одного купеческого дома, существовавшего в Прато в XIV — начале XV в. Великолепная вещь! Если Чейз не сможет найти книги, я вышлю ему копию, она у меня есть. На самом деле, думаю, будет правильным отправить к нему все книги, которые собраны у меня дома, — естественно, после того, как я их прочитаю. Похоже, к тому моменту, как мы закончим работу над романом, мы станем владельцами внушительной библиотеки. Не могу сказать, что я сильно счастлив по этому поводу.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Рим, Италия, 26 апреля 1957 г.

У меня были с собой письма из американского посольства и от графа Бернардо Ручелаи из Флоренции, старого друга здешнего смотрителя. Поэтому приняли меня очень хорошо. Хотя архивы — это самая проклятое место на свете. Акры и акры неисследованной информации. Просто невозможно оторваться. У меня есть несколько конкретных вопросов, и Информационное агентство Соединенных Штатов собирается прислать своего человека, чтобы он посмотрел, существуют ли в наличии нужные мне материалы. Между прочим, Чейз, наша библиография перекрывает все, найденное во Флоренции и здесь. Может, я и не смогу найти то, что хочу, но в любом случае попытаться не вредно. Особенно учитывая, что никто не копал в этом направлении тут или во Флоренции.

Я прочел все ученые отзывы на «Смерть Артура», а также всю дискуссию по поводу изменения позиции Мэлори. И все время мне не давала покоя одна мысль. Я ощущал, что есть во всем этом какая-то неправильность, но никак не мог понять, в чем дело. Мысль скреблась в мозгу, но не давалась в руки. Почему, спрашивал я себя, Ланселот потерпел неудачу со Святым Граалем, а Галахад преуспел? Каково было его восприятие греха и каковы чувства к Гвиневере? И как с этим увязывается спасение королевы от костра? Что собой представляли взаимоотношения Ланселота и Артура? Меня не покидало ощущение, что мы что-то упускаем из виду, как в деле Элджера Хисса. И вот сегодня утром я проснулся около пяти часов — абсолютно бодрый и с сознанием, что наконец-то какая-то архиважная задача решена. Я встал с постели и подошел к окну. И, наблюдая рассвет над Римом, я все пытался сообразить, что же это за задача. И каким, черт побери, образом она разрешилась? Внезапно все объяснилось и встало на свои места. Я получил ответ на все свербящие вопросы. Я не вижу способа оформить мое озарение в виде научной теории, ибо все здесь бездоказательно, все на уровне интуитивных догадок. Так что вряд ли кто-нибудь станет рассматривать его всерьез.

Суть же сводится к следующему. Личность Мэлори изучалась долго и подробно. Его пытались трактовать как переводчика, солдата, мятежника, эксперта по рыцарской куртуазии — то есть почти во всех мыслимых качествах, кроме главного и единственно истинного для Мэлори, а именно: как романиста. А между тем «Смерть Артура» является первым и, возможно, величайшим романом на английском языке. Сейчас я попробую объяснить — просто и, по возможности, понятно. Такое могло прийти в голову лишь человеку, который сам пишет романы. Дело в том, что романист не просто излагает историю, в некотором смысле он сам и есть эта история. Его личность в той или иной степени присутствует в каждом персонаже. Он ее туда вкладывает в процессе написания романа. А поскольку писатель, как правило, человек высокоморальный в своих устремлениях и честный в способах их достижения, то и делать это он старается честно и правдиво. При этом он, конечно же, ограничен собственным опытом, знаниями, чувствами и наблюдательностью.

С учетом этих оговорок можно сказать, что всякий роман — это человек, который его пишет. Сейчас считается уже почти доказанным, что автор романа, возможно бессознательно, отождествляет себя с главным или центральным героем своего произведения. В характере этого персонажа он прописывает не только то, каким человеком он сам является, но и то, каким хотел бы стать. Назовем этого выразителя авторской личности автогероем. Вы легко найдете подобного героя в каждой из моих книжек, да и в романах всех, кого я помню. Наиболее показателен в этом отношении Хемингуэй. У него это извечный романтик, солдат, почти всегда как-нибудь травмированный — то рука на войне пострадала, то гениталии. Все это символы его ограничений. Полагаю, мой собственный символический герой воплощает мою заветную мечту о мудрости и терпимости. Так вот, мне кажется, что для Мэлори таким автогероем служил рыцарь Ланселот. Именно в этот образ он вложил все свои представления о совершенстве, все свои достоинства, реальные и мнимые. Однако как честный человек Мэлори не мог не видеть и собственных изъянов — тщеславия, жестокости, может, даже склонности к предательству. И эти недостатки тоже естественным образом нашли свое выражение в характере Ланселота. Кстати, не забудьте о том, что автор романа имеет возможность переставлять события и выстраивать их в том порядке, который кажется ему наиболее правильным.

А теперь мы переходим к главному подвигу — поиску Святого Грааля. Полагаю, не ошибусь, если скажу, что любой мужчина (независимо от того, пишет он романы или нет) на пороге зрелости подвержен приступам глубокого пессимизма. Он заранее уверен, что не сумеет достичь цели, и переживает свое поражение. Кто, как не он сам, знает свои многочисленные недостатки и пороки? В особенности же его мучают воспоминания о былых грехах — жестокости, беспечности, неверности, о прошлых адюльтерах. И все это, по мнению мужчины, не позволит ему выиграть заветный приз, Грааль. Соответственно, и автогерой страдает от того же ужасного предчувствия неудачи, что и автор. Ланселоту не дано было узреть Святой Грааль из-за недостатков и грехов самого Мэлори. Он знает, что обречен на неудачу, и никакие достоинства — храбрость, обходительность и прочее — в его понимании не способны уравновесить пороки, ошибки и совершенные глупости.

Думаю, подобное случалось со всеми мужчинами, когда-либо жившими на Земле. Однако обнародовали это, описали в словах именно авторы романов. И что же с этим делать? Ответ, как водится, лежит на поверхности — причем, пригодный не только для романистов, но и для всех мужчин. Автогерой не способен достичь цели, зато это может сделать его сын. Его безупречный сын, так сказать, плоть и кровь, тот самый, который обладает всеми достоинствами героя, но лишен его недостатков. Итак, Галахад — его дорогой, чистый и неиспорченный сын — успешно справляется с задачей. А поскольку он плоть от плоти Ланселота (а через него — и Мэлори), то выходит, что в лице Галахада этот двуединый герой — Мэлори — Ланселот приобщается к победе, которая была ему недоступна из-за собственных грехов. Вот оно — решение проблемы, о котором я говорю.

Дело обстояло именно так, я в этом абсолютно уверен. Видит Бог, я и сам это неоднократно проделывал в своих произведениях. И это, в моем понимании, сводит на нет все неувязки и несообразности, которые находят в романе ученые мужи. И если ткань повествования «Смерти» изменчивая и неровная, это потому что неустойчивым и переменчивым был сам автор. Иногда в этом человеке вспыхивало пламя, в другие моменты преобладала мрачная мечтательность, а то и гнев. А поскольку романист — аранжировщик, по своему вкусу переделывающий реальность, становится понятной структура произведения. Случается, что писатель выступает в роли учителя, но все же прежде всего он — человек, субъект, которому свойственны все человеческие грехи и добродетели, все страхи и порывы. Я, хоть убейте, не встречал ни одного научного трактата, который бы рассматривал «Смерть Артура» в таком ключе — как историю сэра Томаса Мэлори и его эпохи, как выражение его стремления к добропорядочности, как залог того, что вся история закончится хорошо. Причем свершится это исключительно благодаря его честности, которая не позволяет автору лгать.

Ну вот. Я попытался изложить проблему и способ ее разрешения. И все это снизошло на меня ранним утром, пока я смотрел, как восходящее солнце согревает древние римские стены. И мне хотелось бы знать, насколько правомочными вы оба считаете мои рассуждения. Умом и сердцем я понимаю, что прав, и тем не менее не понимаю, как мог бы доказать это всем остальным. Ведь единственное, что я могу, — это повторить свои мысли вслух, по возможности четко и ясно. Так, чтобы читатель поверил мне и сказал: «Конечно, именно так все и было! Какое еще можно придумать объяснение?»

Пожалуйста, дайте знать, что вы думаете по поводу моего головокружительного прорыва. Прониклись ли вы, хоть отчасти, сознанием моей правоты или это невозможно?

Мне ужасно интересно знать, что вы думаете.

Д. С. ОТ ЭРО

Нью-Йорк, 3 мая 1957 г.

Ваше письмо о Мэлори, которое я получила на этой неделе, одно из самых впечатляющих писем, которые мне доводилось когда-либо читать. Теперь-то Вы наконец обрели почву под ногами. Творческий процесс начался, и я никогда не видела, чтобы он описывался с такой точностью. Время, место, чувство. На сцену выходит писатель-романист.

Это просто замечательно, что Вы вплотную подошли к рассмотрению образа моей любимой Гвиневеры — ею так долго и незаслуженно пренебрегали. Может, Вам и не хочется с ней возиться, но эта женщина действительно была важной частью общей картины.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Флоренция, Италия, 9 мая 1957 г.

Я продолжаю писать вот так, вам обоим, потому что просто не имею возможности отвечать каждому по отдельности. Каждый день хожу в цех литературного творчества, одновременно кропаю свои скудные газетные заметки (которые тем не менее отнимают время) и перерабатываю тот материал, который поставляет мне девушка, работающая в архивах.

Не могу даже выразить, какую радость и облегчение я испытал, узнав, что вы одобряете мой подход к Мэлори. Это придало новый стимул и надежду на благополучное завершение работы — все то, чего мне не хватало прежде. Ваша поддержка позволяет чувствовать твердую почву под ногами. Ваши письма, Чейз, служат мне большим подспорьем, я их постоянно перечитываю. А Вам, Элизабет, я хочу сказать, что тоже осознаю пробел, связанный с образом Гвиневеры. Так уж сложилось, что она всегда была не более чем символом — в то время, как ей полагается быть дамой. Я перелопатил огромное количество литературы, посвященной женщинам в Средние века, и полагаю, что понял, почему современные ученые рассматривают ее только в качестве символической фигуры. Просто в те времена к женщинам относились по-другому. Достаточно почитать, что пишут средневековые авторы о жизни женщин. Поверьте, это сквозит в каждой фразе! Особенно четко это ощущается у Бальдини. Наверняка Мэлори тоже стоял на сходных позициях. Чейз, я вполне понимаю Вашу мысль относительно того, что невозможно примирить между собой ученую братию. Я мог бы посвятить целую главу перечислению пунктов, по которым они на протяжении столетий расходятся во мнениях. Черт, у меня такое чувство, что сейчас я мог бы написать главу о чем угодно. Право, не знаю, куда все движется, но это не мешает мне ощущать вкус к делу. Я проникся общей атмосферой и считаю, что это всего лишь начало, истинное начало. И мне кажется, что моя установка на освоение как можно большего материала верна. Я знаю, это окажется полезным для книги. При наличии некоторого количества времени, а также природного чутья это должно дать результат в виде чего-то стоящего. По крайней мере, так всегда бывало. В какой-то миг все, что прежде существовало на уровне чувств, начинало облекаться в мысли. Хотя сейчас я бы предпочел оттянуть этот миг. Пусть они еще поварятся.

ЧЕЙЗУ

Флоренция, Италия, 17 мая 1957 г.

Прошлый вечер я провел у профессора Армандо Сапори. Он уже в возрасте и к тому же болеет, но тем не менее пригласил меня в гости. Я опасался его утомить, а посему несколько раз за вечер порывался уйти, но он каждый раз меня останавливал. К сожалению, профессор не говорит по-английски, но там был один из его студентов, парень по имени Джулио Фосси. Он переводил, когда возникала необходимость. Профессор такой эрудированный человек и так просто все излагает, что я и сам почти все понимал. Когда слушаешь его, Средневековье оживает — Амальфийская лига, начало Возрождение, возвращение греческого мышления и прежде всего идеи города-коммуны. Все пришло не напрямую из Греции, а через арабов — большей частью попало в Рим после крестовых походов вместе с рабами-сарацинами.

На днях просмотрел перевод Саути в издании Стрейчи. Там все здорово подчищено — чтобы книгу можно было безбоязненно давать подрастающим мальчишкам. Вы полагаете, для нас это приемлемо? Вообще-то перевод неплох, но я никогда бы не стал ради мальчиков вымарывать «опасные» места. Они не возблагодарят Господа за то, что мы пытаемся их охранять.

ЧЕЙЗУ И ЭРО

«Гранд-отель», Стокгольм, Швеция, 4 июля 1957 г.

Я приступил к письму, и теперь у нас наконец появился хоть какой-то план. Начнем мы с Лондона. Если мы выедем 15 июля в северном направлении, то у нас будет в запасе десять дней. Мы сможем проехать по Уорикширу до самого Вала, а после того, как передадим наши поклоны старине Адриану, двинемся потихоньку вниз, на запад — посмотреть на Уэльс; посетим Гластонбери, Тинтагель и т. д.

Я обязательно возьму с собой книги, которые вы прислали. Помимо обычного атласа карт, у меня есть очень подробные (в крупном масштабе) карты отдельных регионов, в особенности Уорикшира.

ЧЕЙЗУ И ЭРО

Лондон, 13 июля 1957 г.

Итак, в понедельник мы выезжаем на «хамбер-хоуке» с водителем по имени Джек. С собой мы везем книги, необходимые бумаги, ваши письма, фотоаппараты и блокноты для зарисовок. Последние больше для виду, поскольку никто из нас рисовать не умеет. Честно говоря, мы оба уже сгораем от нетерпения. Конечно, что-то останется за пределами нашего внимания, но все же многое нам предстоит увидеть. Ниже я прилагаю список, из которого вы сможете уяснить себе наши планы.

Маршрут:

Выезжая отсюда, мы намереваемся осмотреть интересующую нас область Уорикшира.

Четверг «Гранд-отель», Манчестер (Винавер)

Пятница «Лорд Крю Армз», Бланшленд

Суббота Ротбери и Вал

Воскресенье Опять Вал, оттуда в Уэльс, возможно, в Малверн

Понедельник Трезантон Сент-Моз рядом с Фалмутом

Вторник Винчестер (манускрипт)

ЧЕЙЗУ И ЭРО

Лондон, 14 июля 1957 г.

Вчера вечером, пока мы тряслись в своем авто, меня внезапно посетила идея, которая может оказаться очень перспективной, и я хотел бы, чтобы вы тоже ее обдумали. Дело в том, что я боюсь попасть впросак по причине своей неосведомленности. Что я имею в виду? А то, что, вполне возможно, подобная мысль уже приходила в голову другим людям, и тогда мне ничего не светит. Так или иначе, я намереваюсь изложить свои соображения, имея в виду, что никто до меня пока не копал в этом направлении. К сожалению, у меня нет с собой экземпляра «Смерти»: я отослал его на корабль. Так что придется полагаться на память, а она, увы, может меня подвести. Ну да ладно, как-нибудь разберемся. Итак, все выглядит примерно так.

Когда нам приходится иметь дело с человеком, о котором не сохранилось почти никаких записей, то — чтобы восстановить по возможности правдивый портрет — приходится двигаться в трех направлениях: его работа (это наиболее важно), его эпоха (тоже важно, поскольку он является ее продуктом) и, наконец, его связи, в смысле, люди, с которыми он был так или иначе связан. В случае с Мэлори мне кажется, определяющее значение имеют его взаимоотношения с Бичемом — этим романтическим рыцарем из «совершенных», катаров, мудрым и просвещенным, храбрым и благородным. Тут и говорить не о чем — это направление видится мне очень перспективным. Но помимо Бичема существует еще один человек, о котором я ничего не читал, но о котором в принципе должно быть много информации. Я имею в виду издателя Кэкстона. Если память мне не изменяет, то в своем предисловии Кэкстон нигде не упоминает о личном знакомстве с Мэлори. Скорее даже, из его слов вытекает, что он не имел чести знать автора «Смерти». Установлено, что существовало как минимум две или три (а может быть, и больше) копии романа. Однако книга была закончена всего за несколько лет до того, как Кэкстон ее напечатал. Лично мне кажется маловероятным, чтобы роман печатался по частям (по мере написания). Таким образом, мы должны предположить, что «Смерть» была написана не ранее 1469 г. Однако между этим временем и моментом выхода в свет прошло слишком мало лет, чтобы рукопись размножилась и разошлась по рукам читающей публики. Во всяком случае не думаю, чтобы ее широко декламировали или хотя бы читали. Тогда возникает вопрос: а с какой стати Кэкстон взялся за печать малоизвестного романа? Если он надумал поэксплуатировать артуровскую тему, то вполне мог бы удовлетвориться аллитеративной поэмой, которая на тот момент пользовался куда большой популярностью. Или же мог использовать что-то из переводной литературы, например, одну из классических легенд о Ланселоте. Нет же, он берет произведение неизвестного автора, который, в его понимании, не может похвастать ни талантом, ни ученостью. К тому же еще и преступника. Я не верю, что в то время «Смерть Артура» Мэлори уже получила широкую известность. Тогда по какой причине Кэкстон ее напечатал? Полагаю, на этот вопрос мы сможем ответить, посмотрев, какие иные книги он отбирал для печати. Издавал ли он еще какие-нибудь неизвестные вещи или же произведения незнакомых авторов? Понятия не имею, но это легко можно выяснить. К сожалению, сейчас я не могу сделать это сам, поскольку не имею доступа в библиотеку. Тем не менее каким образом Кэкстон вел свои дела, что за порядки и обыкновения царили в его издательской деятельности? У меня такое ощущение, что этот человек не имел привычки рисковать. Если не считать того случая, когда Кэкстон скандализировал всю гильдию переписчиков, привезя в Лондон печатный станок, он не позволял себе неожиданных поступков. Возможно ли, чтобы неизвестный автор настолько поразил его талантом, что издатель Кэкстон решил изменить своим жизненным принципам? Следует помнить, что в то время писателю было не так-то легко продвинуться. А уж тем более не имея за спиной школы, колледжа или монастыря. Рассуждаем далее: книга Мэлори не являлась столь революционной, как перевод Библии, выполненный Уиклиффом. Не обладала она и очарованием лоллардовской ереси. По сути, это была традиционная книга, излагающая традиционные сюжеты. Кэкстон легко мог достать десятки аналогичных переводов, выполненных известными и уважаемыми авторами. К тому же Мэлори не имел поддержки в лице высокородных спонсоров, а в то время это сильно затрудняло издание и продажу любой книги. Неужели Кэкстон был таким вдохновенным, наделенным недюжинным литературным чутьем издателем, что решил презреть все финансовые и моральные соображения? Пока я этого не знаю, но очень хотел бы выяснить. Ибо что ведь получается? Первый английский печатник избрал для одной из своих ранних (но не самых ранних) работ творение неизвестного автора. Вернее, человека, который, если и был в то время известен, то лишь как грабитель и насильник, окончивший свои дни в тюрьме. Конечно, после выхода в свет книга немедленно получила огромную популярность, но скажите на милость, как мог Кэкстон знать это заранее? Вот вопросы, на которые мне очень хотелось бы получить ответ. И что нам вообще известно о Кэкстоне? Мои собственные познания в данной области крайне, исчезающе малы. И вот что меня еще интересует: рассматривал ли кто-нибудь эти соображения применительно к «Смерти Артура»?

Мне почему-то кажется, что данная тема должна чрезвычайно заинтересовать Чейза. Он рванет вперед, как пес, которому сначала вымочили хвост в керосине, а затем подожгли. Если только он не опередил меня, давно разрешив для себя все вопросы, которые меня мучают. Не знаю наверняка, но подозреваю, что по поводу Кэкстона сохранилось множество документальных свидетельств. Когда бы не воскресенье, я сам бы побежал в библиотеку и нашел какую-нибудь книжку про Кэкстона. Однако сегодня в Лондоне все наглухо заперто.

ЭРО

Сэг-Харбор, 7 августа 1957 г.

Будучи проездом в Манчестере, я посетил библиотеку Райленда, в которой хранится одна из двух первых печатных работ Кэкстона. Доктор Винавер был очень любезен и предложил любую посильную помощь. Он открыл для меня доступ к своим досье и библиографии. Насколько я понял, его очень захватил мой подход к теме. Он сказал, что это нечто новое за последние годы. Я побывал также в Винчестерском колледже. Очень хотелось увидеть рукопись «Смерти», обнаруженную лишь в 1936 г. Она считалась утерянной с XV в., когда вышла из-под пера монахов-переписчиков.

Поскольку моя работа требует знание местности, в которой Мэлори жил и творил, я нанял машину с водителем и отправился в Уорикшир — посмотреть на места, где Мэлори родился, где он сидел в тюрьме. Помимо этого, я счел необходимым посетить замок Алнвик, Уэльс, Гластонбери, Тинтагель и прочие места, так или иначе связанные со «Смертью Артура». Путешествие заняло десять дней и протекало очень быстро, поскольку нам пришлось пересечь всю Англию из одного конца в другой. Все эту нужно, чтобы составить себе впечатление о топографии местности, запомнить цвет почвы, воочию увидеть пустоши, болота и леса, на фоне которых разворачивается действие, а в особенности — установить связь между различными объектами. Элейн сделала множество фотоснимков тех мест, которые мы посетили. По всему выходит, что этой работе суждено стать крупнейшей и, возможно, самой важной в моей писательской деятельности. На протяжении путешествия я неустанно пополнял свою библиотеку новыми книгами, записями, фотографиями и даже микропленками тех документов, которые не подлежали изъятию из хранилищ. Эта работа меня очень захватила, и я испытываю огромную благодарность к местным властям за содействие, которое они мне оказывали. Всякий раз, когда я вторгался в их епархию, они не проявляли никакого раздражения, а, напротив, охотно отрывались от дел, чтобы помочь мне.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 4 октября 1957 г.

Мне кажется у Мэлори не должно было существовать проблем с получением книг. И он был бы последним глупцом, если б не использовал такую возможность. А он, как известно, дураком отнюдь не являлся.

Черт побери! Порой мне кажется, что этой теме нет ни конца, ни края. Вы так не находите, мой друг? С нетерпением жду вторника, на который назначена наша встреча. А поскольку планирую задержаться здесь на всю неделю, то надеюсь, мы с Вами увидимся не единожды. Я чувствую, как энергия начинает потихоньку возвращаться ко мне. Благодарение небесам, а то я уже успел впасть в форменное отчаяние.

В том, что касается Рыцаря Телеги, Мэлори не слишком убедителен. Возможно, потому, что не придавал этому повороту особого значения. Если он и слышал о том, что в прежние времена телеги использовались исключительно для перевозки осужденных преступников, то, похоже, не проникся этим фактом. На самом деле это не единственное место в «Смерти», где автор выглядит не слишком убедительным по причине непонимания причин и предпосылок. Но уж там, где он уверен в себе — в описаниях характеров и сельской местности, — там он нисколько не путается и не колеблется.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 25 октября 1957 г.

Я в полном восторге от аппарата для просмотра микрофильмов. Конечно, он весит семнадцать фунтов, но зато теперь вы можете возить с собой целую библиотеку в обычной коробке из-под обуви. Известно, что Арчи Маклиш, в бытность заведующим Библиотекой Конгресса, микрофильмировал многие документы — из тех, что не подлежали выносу. Уверен, что некоторые университеты и, возможно, Нью-Йоркская публичка поступают подобным же образом. Не можете ли Вы выяснить, какие из книгохранилищ подвергались микрофильмированию, и есть ли доступ к этим документам.

Кстати, надеюсь, аппарат имеет обратный ход? Ведь часто бывает, что мы выбираем нечто, а потом решаем все переиграть. Было бы смешно, если бы мы не имели возможности отменить сделанное. Очень интересно. Я только что дочитал второй том «Генриха V». Насколько я понимаю, Уайли скончался после того, как закончил корректуру первого тома. Во всяком случае так говорится в предисловии ко второму тому. Жаль, его детализация просто великолепна. И Вы заметили удивительную вещь? Он настолько погружен в материал, что при письме использует вышедшие из употребления слова и даже старые грамматические конструкции. Это грандиозная история, и вполне возможно, что Генрих послужил для Мэлори прототипом короля Артура.

В настоящий момент мне пришлось отложить Мэлори в сторону. Но я полагаю эту задержку вполне оправданной. Зато потом, когда я вернусь к «Смерти», произведение обретет новые измерения и размах, и это, мой друг, полностью Ваша заслуга. Вообще я склонен рассматривать работу над этим романом как наше совместное творчество. И тот факт, что именно я переношу на бумагу конечные результаты, ничуть не преуменьшает значение нашего сотрудничества. Надо сказать, что обработка литературных источников отнимает чертову уйму времени. И в ближайшем будущем я намереваюсь посвятить ей все свое время — вернее, я так хочу. Но я всегда много чего хочу. В последнее время у меня не остается времени даже на переписку, пишу только Вам и Элизабет. Мне хотелось бы вообще разучиться писать и полностью окунуться в изучение материалов. И я намереваюсь проявлять крайнюю дотошность.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 1 марта 1958 г.

Вчера я написал первые строчки романа — либо для заглавной печатной страницы, либо для форзаца — которые я здесь привожу.[3]

Кстати, такое в моей практике впервые — чтобы первые строчки были написаны действительно первыми. Думаю, это станет единственным пассажем во всей книге, где полностью сохранится орфография пятнадцатого столетия (ну, может, за исключением сносок или подстрочных замечаний).

ПОСВЯЩЕНИЕ

В девятилетнем возрасте я принимал участие в осаде вместе с рыцарями короля Артура, самыми великолепными и благородными воинами на всей земле. В те дни ощущался явный недостаток достойных оруженосцев, способных грамотно носить щит и копье, умеющих подготовить к сражению верного скакуна и залечить боевые раны рыцаря. Позже обязанности оруженосца перешли к моей шестилетней сестре, и поверьте, что в этом благородном искусстве ей не было равных. Увы, как ни грустно в этом признаваться, но честная служба не всегда вознаграждается по заслугам. Так что моя бедная преданная сестренка не получила должного признания в этой многотрудной роли. Скажу честно, что меня до сих пор мучит совесть за ту давнюю несправедливость. А потому пользуюсь случаем, дабы возвести свою сестру в рыцарское звание и вознести ей все причитающиеся похвалы. — Итак, данной мне властью присуждаю ей почетное звание рыцаря. Да будет она отныне зваться леди Мэри Стейнбек из Салинасской долины. И да воздаст ей Господь всяческих почестей и славы, и да убережет от бед и опасностей.

Рыцарь Джон Стейнбек Монтерейский

ЭРО

Нью-Йорк, 4 марта 1958 г.

Полагаю, настало время отчитаться, насколько продвинулись мои дела с Мэлори. Помимо того, хотелось бы вкратце обрисовать свои ближайшие планы применительно к этой работе. Для Вас не секрет, что я изрядно увяз: этап предварительных исследований и накопления информации растянулся на очень долгий период и, думаю, продлится еще, по меньшей мере, до осени. При встрече Вы сами увидите, что я до предела накачан информацией. К сожалению, не все хорошо усваивается, систематизация сведений идет медленно. Наверное, это связано с тем, что мои приобретения представляют собой не информацию в чистом виде, а некие ощущения, касающиеся фактуры текста. Но даже и в таком виде через меня проходит неимоверное количество фактического материала. Я уже прочитал сотни книг по Средневековью, а впереди ждет еще такое же количество (в буквальном смысле несколько сотен источников). Лишь после того я смогу приступить к написанию романа. Берусь утверждать, что эта огромная работа, проделанная Чейзом и мной, является необходимой — даже если наши предварительные записи и не всплывут напрямую в конечном варианте текста. Упразднить этот этап — все равно, что приступить к строительству дома, не заложив фундамента. Вам известно, что в прошлом году я провел некоторое время в Англии, осматривая те места, которые предполагалось упомянуть в книге. Делал я это для того, чтобы запастись сенсорными ощущениями, проникнуться атмосферой тех мест. Тогда мне казалось, что я отлично справился со своей задачей. И лишь начав читать, я обнаружил, что в моей тогдашней работе осталось немало пробелов. Посему я считаю необходимым снова вернуться в Англию, чтобы заткнуть дыры в моем визуальном представлении. Думаю, наилучшим временем для этого станет самое начало июня. Мне понадобится некоторое время, чтобы посетить Гластонбери, Колчестер и изучить ту часть Корнуолла, которая находится по соседству с Тинтагелем. Далее планирую двинуться на север — посмотреть Алнвик и замок Бамбург в Нортумберленде. Эти два объекта чрезвычайно важны, поскольку первый претендует на звание замка Девы, который фигурирует в романе Мэлори; а второй вполне может оказаться замком Ланселота под названием Веселая Стража. И мне необходимо увидеть и прочувствовать все эти места, поскольку они не только упоминаются Мэлори, но и являлись частью его действительности в пятнадцатом веке. Фотографии не заменят личные впечатления. Посещение подобных мест дает огромный заряд. Я был бы очень рад, если бы Чейз поехал со мной. Уверен, наши исследования от этого только выиграли бы.

Я планирую весь июнь провести в Англии, подбирая недостающую топографическую информацию и одновременно консультируясь со специалистами — такими, как доктор Винавер из Манчестерского университета и другие признанные авторитеты по пятнадцатому веку. Где-то в районе 1 июля я вернусь в Америку и продолжу изыскания в свете следующего путешествия, которое думаю предпринять в октябре. Если судить по состоянию моего ума и моей информационной базы, то уже этой осенью я смогу приступить к написанию романа. Ну, а начав, я, конечно же, продолжу писать, пока не завершу значительную часть работы.

Подбор исходных данных для будущей книги оказался длительным и трудоемким, однако я уверен, что это окупится сторицей. И еще хочу сказать, что я навряд ли справился бы с этой задачей без помощи Чейза Хортона. Именно он привнес в наш совместный труд точность, размах и широту взгляда.

А теперь давайте перейдем к более конкретным вопросам. Прежде всего о предполагаемом названии произведения. Мы, конечно же, подробно обсудим это в дальнейшем, но здесь мне хотелось бы изложить свои предварительные соображения. Когда в пятнадцатом веке Кэкстон впервые напечатал роман Томаса Мэлори, он, естественно, его озаглавил. И нам неизвестно, соответствует ли это название тому, которое использовал сам автор, или же придумано Кэкстоном. Лично я вполне допускаю последнее. В дальнейшем длинное и витиеватое название сократилось до того, под которым его знают во всем мире — а именно, «Смерть Артура». Но это всего лишь два коротеньких слова, и они ни в коей мере не отражают содержание книги в целом. Полное же название по Кэкстону, как вы помните, звучало следующим образом: «РОЖДЕНИЕ, ЖИЗНЬ И ДЕЯНИЯ КОРОЛЯ АРТУРА, А ТАКЖЕ ЕГО БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЕЙ КРУГЛОГО СТОЛА, ИХ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ И ПОДВИГИ, ОБРЕТЕНИЕ СВЯТОГО ГРААЛЯ И В КОНЦЕ ПЛАЧЕВНЕЙШАЯ СМЕРТЬ АРТУРА И ЕГО РАССТАВАНИЕ С ЭТИМ МИРОМ И ВСЕМИ ЕГО ОБИТАТЕЛЯМИ». Итак, перед нами название, которое использовал издатель в пятнадцатом веке, и совершенно непонятно, почему оно в конце концов превратилось просто в «Смерть Артура». Я, со своей стороны, предлагаю более описательное заглавие, которое относилось бы к роману в целом. Полагаю, названия типа «Деяния короля Артура» будет вполне достаточно, или же, если хотите, «Деяния короля Артура и его благородных рыцарей». Это в полной мере отражает содержание и суть произведения. Кроме того, мне нравится, что таким образом мы утверждаем принципиально новый подход к теме — с позиций жизни, а не смерти. Мы еще вернемся к обсуждению этого вопроса, сейчас же я хочу довести до Вашего сведения, что готов вообще выбросить «Смерть» из названия, поскольку с ней связана лишь малая часть того, что происходит в романе. И коли уж преемники Кэкстона посмели выкинуть львиную долю предложенного им заглавия, то не вижу, почему бы мне тоже не сократить его, но поменьше (и к тому же не сделать более информативным). Ведь мы не можем сказать, что книга Мэлори посвящена исключительно смерти Артура. Скорее уж, в ней описывается его жизнь, и по-моему, очень важно подчеркнуть это в названии. Мы никогда не узнаем, как сам Мэлори озаглавил свое творение. И вполне может статься, что Кэкстон ничего не изобретал, а взял то самое название (в его полной версии), которым пользовался автор.

Теперь относительно метода, который я предполагаю использовать. Могу сказать, что его очертания уже начинают складываться в моей голове, но все еще настолько сыро, что и говорить преждевременно. Тем не менее могу твердо пообещать: до того, как я осенью приступлю к активной работе, мы с Вами сядем и все подробно обсудим. Я, конечно, и днем, и ночью продолжаю думать о будущем романе, но сейчас мне кажется, что моей первоочередной задачей является завершение изысканий по поводу Средних веков и подбор того материала, который мне не удалось раздобыть во время последнего путешествия в Англию.

Я намереваюсь уговорить Чейза в следующий раз поехать вместе со мной. Ведь понятно, что две пары глаз полезнее одной, и вдвоем мы соберем больше информации по интересующему нас вопросу.

Свою основную цель я вижу в том, чтобы пересказать старинную историю языком, который оказался бы понятным и приемлемым для современного читателя. Полагаю, подобное предприятие будет не только правильным, но и чрезвычайно практичным. Ведь наряду с Новым Заветом истории о короле Артуре составляют основу современной английской литературы. Более того, можно доказать (и это будет рано или поздно доказано), что миф о короле Артуре продолжает жить в наше время, являясь неотъемлемой частью так называемой «западной» культуры. Именно его взяло на вооружение современное телевидение: те же самые истории, те же методы и персонажи, лишь слегка изменилось место действия да используемое оружие. Вот и все. Попробуйте изменить угнетаемых индейцев или преступников на пиктов, саксов и данов — и пожалуйста, перед вами все та же хорошо знакомая история. Да что говорить, сегодня по-прежнему живет культ рыцаря, культ лошади. Все это прекрасно ложится на наше время, даже нынешние тревоги и неуверенность в будущем — все близко перекликается с теми чувствами, которые испытывали наши предки в пятнадцатом веке.

На самом деле я полагаю, что это своеобразное выражение нашей ностальгии по старым добрым денькам. Мэлори тоже была знакома эта тяга к прошлому, потому он и написал свой роман. Мне кажется, что и современные писатели и сценаристы занимаются тем же самым. Во всяком случае на экране телевизора мы видим древние истории, причем, как ни странно, в них используются старые, апробированные символы и приемы.

Таким образом, получается, что моя работа касается не отдельного периода времени, отстоящего от нас на много веков, а имеет самое прямое отношение к современной эпохе и ее живой литературе.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 14 марта 1958 г.

Мне порою кажется, что все мы нуждаемся в некоем давлении со стороны. Как-то на днях я лежал ночью без сна и представлял, как бы подобраться к Мэлори — под градом из стрел и камней, невзирая на препятствия, — и тут внезапно мне подумалось: черт, а я ведь всегда лучше работаю под воздействием неблагоприятных внешних факторов. Чтобы меня раскачать, требуется нажим со стороны — скажем, угроза нищеты, чья-то смерть, серьезная эмоциональная встряска типа развода, ну, и тому подобное. В общем-то, я тружусь всю жизнь. Если и бывали в моей жизни периоды бездействия — так это тогда, когда все шло хорошо и на меня ничто не давило. Выходит, что для моего творческого выживания необходимы всякого рода беды — мысль, сама по себе неприятная, я бы даже сказал, тошнотворная. Тогда получается, что мне нужно молиться не о спокойствии и довольстве, а призывать на свою голову чуму, голод, банкротство и прочие катастрофы. Вот тогда я спохвачусь и начну работать, как проклятый. Увы, если это и шутка, то лишь наполовину.

Сейчас наступило некое затишье — неспокойное, с оттенком какой-то тревоги. Ощущение, будто плывешь на утлой лодчонке по сумрачному озеру, а мимо проплывают туманные фигуры — всякие там призраки или баумовские винки, — ты их едва успеваешь разглядеть краем глаза, толком не узнаешь, но смутно опасаешься. Наверное, разумнее было бы не поддаваться этому состоянию неопределенности, но по некоторым причинам (каковые изложу ниже) я предпочитаю ему не сопротивляться.

Нам очень удобно судить о Средних веках с позиций нынешнего превосходства. История (или, по крайней мере, ее часть) благополучно завершилась, и мы с определенной степенью точности знаем, что случилось и по каким причинам; для нас не секрет, кто и почему поступал тем или иным образом. Это знание служит путеводной нитью для наших умов и оно же отличает нас от людей Средневековья. Ведь, в отличие от нас, автор «Смерти» понятия не имел, что происходило в прошлом, что происходит в тот момент, и как будут события развиваться дальше. Он находился в ловушке времени — точно так же, как и мы заперты в нашем настоящем. Дело осложнялось еще тем, что он пребывал в заточении и не мог даже прогнозировать, кто победит в текущей войне — Йорки или Ланкастеры. И, уж естественно, не догадывался, что это — самая малая из назревших проблем. Он, как и все его современники, наверняка страдал от экономической нестабильности — еще бы, ведь с разрушением манориальной системы прежний, привычный мир начал распадаться на глазах. Не мог Мэлори также не слышать и о расплодившихся религиозных ересях и сектах. Все это неизбежно угнетало его, ибо создавалось впечатление, что в традиционном церковном мире наступил невообразимый хаос, и непонятно, чему теперь верить. Представьте, насколько болезненно подобное состояние для человека пятнадцатого столетия! Вполне понятно, что Мэлори как типичный представитель своего времени со страхом взирал на происходившие перемены (это мы задним числом называем их прогрессивными!) и мучился самыми дурными предчувствиями.

И вот из этой дьявольской неразберихи окружающего мира (вам ничего не напоминает?) он пытался создать собственный упорядоченный мир. Мир, в котором царила бы добродетель, и который управлялся бы понятными ему силами. И какой же материал имел Мэлори для строительства своего мира? Мы знаем, что в тюремной камере, у него не было (и не могло быть) под рукой множества каталогизированных источников, он не имел доступа к современным общественным архивам. О единой хронологической системе оставалось только мечтать, поскольку в то время таковой просто не существовало. Даже нужные словари и то достать было проблематично. А что же у него имелось? Парочка рукописей, молитвенник и, возможно, списки аллитеративной поэмы. И все! Волей-неволей Мэлори приходилось полагаться в основном на собственную память и интуицию. Если писатель не мог вспомнить какого-то слова, ему приходилось изобретать его заново или же заменять на другое.

А каковы же были воспоминания, на которые опирался автор «Смерти»? Я вам скажу. Это были разрозненные обрывки того, что он когда-то читал и видел. Наверное, перед глазами у него вставали сырые болота и ужасный темный лес. Он воскрешал в памяти полузабытые истории, которые некогда рассказывал у камелька заезжий трубадур из Бретани. К этому добавлялись древние валлийские сказания, в далеком детстве слышанные в овчарне: пастух в их поместье был родом из Уэльса и принес с собой целый ворох легенд, насыщенных мистикой и сказочными чудесами. Должно быть, Мэлори помнил кое-какие триады и некоторые строки из поэм, но все это всплывало в виде смутных отрывков. В свое время он был очарован далекими образами и непонятными словами, они запомнились, осели в подсознании, утратив свой смысл и точное значение. Что еще? Перед автором простиралось обширное поле различных исторических фактов — более или менее случайных, не упорядоченных во времени, но связанных единой цепью действующих лиц и конкретных событий. Среди них присутствовали друзья и родственники, короли и герои, призраки и древние боги, ангелы и бесы — всех их запертому в тюремной камере Мэлори предстояло вспоминать и открывать заново.

Ну, и наконец, в качестве литературного материала он имел самого себя — свои пороки и добродетели, свои надежды, страхи и тревоги, свою неуверенность в будущем и непонимание происходящего. Какой простор для анализа! Люди, которых писатель когда-либо встречал, и события, некогда случившиеся, — все продолжало жить в его душе и памяти. А еще сюда следует присовокупить множество болезней. Думаю, Мэлори, как и все его современники, часто маялся животом, ибо тогдашняя пища мало способствовала здоровому пищеварению. Возможно, у него были плохие зубы — непреходящая проблема — или скрытая форма сифилиса (обычное дело в ту эпоху). Не удивлюсь, если в его генах хранились воспоминания о минувшей эпидемии оспы или еще какого-нибудь неприятного заболевания. Ну, и конечно же, Мэлори мог сколько угодно размышлять — над плачевной ситуацией в церковных делах и собственной горькой участью. К его услугам были воспоминания о когда-то услышанной музыке и случайные наблюдения за природой (именно случайные, ибо систематическое изучение окружающей среды относится к более поздним изобретением человеческого разума); а также накопленные за многие века сокровища народного фольклора: гадания и магия, предсказания и пророчества, колдовство и родственная ему медицина — все пошло в ход при написании книги. Хочу особо подчеркнуть, что перечисленные мною компоненты не просто присутствовали внутри автора, они являлись самим автором!

А теперь давайте рассмотрим меня — писателя, который взялся за создание романа в духе «Смерти». Почему мне пришлось так много читать — при том, что большая часть освоенных материалов, скорее всего, вообще останется за рамками книги? Да потому, что мне необходимо понимать не только то, что Мэлори знал и чувствовал, но также и то, чего он не знал (не мог узнать) и не чувствовал. Например, не ознакомившись с системой современных представлений о средневековых вилланах, я не мог бы объяснить для себя полное безразличие Мэлори к этой прослойке английского населения. На мой взгляд, люди совершают величайшую ошибку, когда пытаются реконструировать иную эпоху и при этом исходят из того, что тогдашние взгляды и нравы ничем не отличались от их собственных. На самом деле, если бы наш современник, будучи совершенно неподготовленным, повстречался с человеком пятнадцатого столетия, общение между ними было бы невозможно. С другой стороны, я уверен, что при наличии определенных знаний и самодисциплины современный человек способен не только понять образ мышления своего средневекового собрата, но и до определенных пределов адаптироваться к нему. Правда, обратное видится мне совершенно невозможным.

Я никоим образом не считаю потерянным то время, которое потратил на свои исследования. Без этого образ мышления Мэлори так и остался бы для меня тайной за семью печатями — по крайней мере, в отношении того, чего именно он не мог знать или чувствовать.

И это не абстрактный вопрос. Сейчас, с учетом предварительной работы, мне стало ясно, что задуманное мною переложение «Смерти» будет непростой задачей. Я не могу просто взять и пересказать всего Мэлори, поскольку современный читатель — без специальных знаний и опыта сопереживания чуждой эпохе — не воспримет большую часть рассказанного. И единственный способ решить эту проблему — воспользоваться методом аналогий. То есть, я должен отказаться от полной идентичности и попытаться передать всего лишь сходные образы и эмоции.

Теперь я явственно вижу все сложности, связанные с моей работой. Это, конечно, минус. Однако это вовсе не означает, что в ней вовсе нет никаких плюсов. Прежде всего, наша книга помогает сохранению фольклора — того самого, что на протяжении столетий передавался из поколения в поколение. За прошедшее время сам миф, по сути, мало изменился: от века к веку и от страны к стране варьировалась лишь внешняя оболочка (так сказать, упаковка). Сама же легенда по-прежнему оставалась набором откликов на ментальные раздражители.

Что касается устремлений и движущих мотивов людей, то они тоже остаются неизменными. Во все времена человек хотел одного и того же: быть богатым и счастливым, а еще — чтобы его любили и уважали. Вот те цели, во имя которых он живет, борется и — при необходимости — жертвует всем остальным. И лишь серьезное разочарование в жизни способно подвигнуть человека на смену этих ориентиров. В рамках описанной схемы мы все — Томас Мэлори, я сам и мои будущие читатели (если таковые отыщутся) — сможем совершенно спокойно общаться и понимать друг друга.

ЧЕЙЗУ

Лондон, май 1958 г.

Добро пожаловать в средневековый Лондон! Мы с Винавером только что вернулись после двухдневного путешествия. Нам не удалось зарезервировать на сегодня номер в Винчестере, поскольку там сейчас проходит сельскохозяйственная ярмарка. Поэтому мы решили выехать рано утром, чтобы Винавер мог собственноручно продемонстрировать манускрипт Джону. В Винчестере мы пообедаем с библиотекарем, полюбуемся на рукопись и вернемся обратно в Лондон. По возвращении мы сразу же Вам позвоним. Вероятно, это будет где-то около половины седьмого.

На завтрашний вечер (в среду) у нас запланирован званый обед, посвященный памяти Мэлори — милости просим и Вас, Чейз Хортон! Будут только Уотсоны, чета Винаверов и Вы. Надеюсь, Вы будете чувствовать себя не слишком уставшим. Дело в том, что рано утром в четверг Винаверы возвращаются в Манчестер, и для них это единственная возможность встретиться с Вами. Мы намереваемся выпить у нас в номере, а затем спуститься вниз и пообедать в гриль-баре.

Жду не дождусь, когда мы с Вами увидимся!

Оба целуем Вас,

Элейн.

Среда, утро

Только что получили каблограмму. Будем ждать Вас независимо от времени прибытия.

Э.

ЭРО

Нью-Йорк, 7 июля 1958 г.

Это письмо не просто очередной отчет о текущих делах (хотя отчет в нем тоже содержится). Но я его задумывал как нечто большее — своего рода важную веху в моей работе. Судя по всему, долгий подготовительный этап, на который затрачено столько сил и средств, подошел к концу. То есть, конечно, исследования по поводу романа Мэлори можно вести бесконечно долго, но мне кажется, настало время приступить к написанию собственной книги.

Кому, как не Вам, знать о той огромной работе, которую нам пришлось проделать?! Сотни книг — купленных, взятых напрокат и тщательно проштудированных; микропленки, снятые с тех рукописей, которые не подлежат выносу; бесконечная переписка со специалистами в данной области; и, наконец, мои поездки — две в Англию и одна в Италию, — предпринятые в поисках новых источников информации, а также с целью познакомиться с реальными местами, так или иначе связанными с романом Мэлори. Некоторые из этих мест практически не изменились с пятнадцатого столетия, когда была писана «Смерть Артура», и познакомиться с ними было очень полезно. Другие, по крайней мере, сохранили почву и атмосферу. Мне было важно увидеть собственными глазами, какого цвета там трава, и как падает свет — днем и ночью. Для писателя подобные вещи много значат, и я чувствовал, что не смогу в полной мере понять Мэлори, пока не изучу места, которые он сам посетил, и которые, как я знаю, оказали серьезное влияние на его жизнь и творчество.

Я испытываю большое чувство благодарности ко многим ученым со всего света, оказывавшим мне всемерную помощь и поддержку. Особенно следует отметить доктора Бюлера из Моргановской библиотеки и профессора Винавера из Манчестерского университета. Все эти люди щедро делились со мной знаниями, открыв доступ к своим книгам и манускриптам, и я намереваюсь поблагодарить их в особом предисловии. Но сейчас мне хотелось бы сказать пару слов о том огромном вкладе, который внес Чейз Хортон в наш проект. Он великодушно взял на себя труд отыскивать для меня сотни книг и рукописей, скупать их и предварительно просматривать. Но дело не только в этом. Полагаю, без его чутья и таланта исследователя мне вообще не удалось бы откопать большую часть материалов. Интуиция Чейза, а также его трудолюбие и дисциплина сыграли огромную роль в нашей последней поездке по Англии. И хочу еще раз заявить с полной ответственностью: без его неоценимой помощи мне не удалось бы проделать эту колоссальную работу и достичь того понимания предмета, которым я сейчас, как мне кажется, обладаю.

Теперь, когда я вплотную приблизился к непосредственному написанию романа, могу признаться, что испытываю некоторую тревогу и неуверенность. Одно дело собирать и накапливать информацию и совсем другое излагать ее на бумаге. Однако время настало, и тут уж ничего не поделаешь. Я планирую начать работу прямо сейчас и завершить ее по возможности быстро — невзирая на всякие непредвиденные случайности и плановые задержки, связанные со здоровьем и семейными обязанностями.

Я долго размышлял над методом работы и вот к чему пришел в результате. В настоящее время существует лишь один полный вариант «Смерти Артура» — это первое издание Кэкстона в Моргановской библиотеке Нью-Йорка. Кроме того, конечно же, имеется более ранний манускрипт в Винчестерском колледже, в Англии. Он в значительной степени отличается от кэкстоновского варианта и — несмотря на досадное отсутствие последних восьми страниц — на мой взгляд, является безукоризненным литературным источником. Так или иначе вся моя работа по Мэлори основывается на комбинации этих двух экземпляров «Смерти». Я не только подробно изучил оба оригинала, но и снял с них микрокопии, и теперь намереваюсь положить эти два источника в основу собственного романа. Микропленки с Кэкстона я получил благодаря любезности Моргановской библиотеки, копию с Винчестерской рукописи мне предоставила Библиотека Конгресса. Таковы основные материалы для моего перевода.

Употребляю именно это слово, поскольку хочу перевести Мэлори на современный английский язык, сохранив при этом особенности его литературного стиля. Вернее говоря, я попытаюсь воссоздать такой ритм и интонации, которые производили бы на современного читателя то же воздействие, что и средневековый английский на читателя пятнадцатого века. Я планирую трудиться по пять дней в неделю, ежедневно обрабатывая установленное количество исходного текста, и выдавать от шести до восьми страниц перевода в день. В дополнение к этому я буду регулярно вести рабочий дневник, куда намереваюсь заносить свои наблюдения, толкования и пояснения, почерпнутые из дополнительной литературы. Поскольку то и другое я собираюсь делать одновременно, то надеюсь, что мои интерпретативные заметки станут неотъемлемой частью тех историй, которые я взялся пересказывать. Во всяком случае когда перевод будет закончен, у меня на руках окажется большое количество истолкований и трактовок, касающихся того, что происходит в моем романе. Теперь относительно вступления, которое мне видится очень важной частью работы. Его я планирую написать в последнюю очередь, поскольку к тому моменту уже буду иметь общую картину — как по части перевода, так и по части сопроводительных записей.

Думаю, пока это все. После всех лет подготовки я испытываю страстное желание поскорее приступить к работе. Ну, и страх, конечно, куда ж от него денешься. Но думаю, это нормально. Ведь я потратил немалое количество денег (и еще большее количество времени) на этот проект. Совершенно естественно, что порой на меня нападает неуверенность — учитывая гигантский масштаб предстоящей работы, а также тот факт, что все мне предстоит совершить в одиночку. Ведь начиная с этого мгновения я уже не могу рассчитывать ни на чью помощь. Наступает время писательского труда, а он, как известно, предполагает самоуглубленность и одиночество. Может быть, самое большое одиночество на земле… Если я потерплю неудачу, то винить в этом мне будет некого, кроме самого себя. Однако я надеюсь, что Бог услышит наши молитвы — мои, Ваши и всех остальных, кто убежден в значимости моей работы — и даст мне закончить эту книгу, которой суждено стать самой главной (и самой лучшей) книгой в моей жизни. Молитва — единственное, чем Вы теперь можете мне помочь. Молитесь, друзья мои. А я собираются погрузиться в темные лабиринты своего сознания.

ЭРО

Нью-Йорк, 9 июля 1958 г.

Вчера я наконец-то приступил к своему переводу — начал с чистого листа и продолжил писать сегодня. Вполне возможно, что к концу недели я разочаруюсь в написанном, но пока работаю с удовольствием. Это так захватывающе — я имею в виду сам процесс творчества. Хотя мне и пришлось отказаться от ряда идей, которые я выдвинул в свое время.

Вы помните, что в самом начале я планировал сохранить ритм и интонации автора «Смерти». Но с тех пор я многое передумал и многому научился. Не исключаю, что в данном вопросе мы с Мэлори двигались параллельным курсом. Он тоже сначала намеревался строго придерживаться стиля французских книг, в основном Кретьена де Труа. Однако позже переменил свое мнение и начал писать в расчете на восприятие своих современников. То есть я хочу сказать, что его роман ориентирован на английский ум и английские чувства. И в результате создал великое произведение! Его проза была понятной и приемлемой для людей пятнадцатого века. Сами истории и взаимоотношения между героями кочуют из поколения в поколение, они остаются бессмертными. Но вот писательский метод, авторские интонации меняются. Читатели двенадцатого столетия были бы неспособны воспринять литературную форму пятнадцатого века, им все было бы чуждо — и интонации, и фразеология, и грамматическая структура предложения. Так и сейчас: предложения стали короче, речь лаконичнее. Как ни странно, но перед Мэлори стояла та же самая проблема: он тоже был вынужден черпать информацию из стилистически устаревших средневековых источников. И мы видим, что по мере того, как автор обретает уверенность, его предложения укорачиваются, а манера изложения становится более сжатой — в точном соответствии с требованиями эпохи. Кроме того, он считает нужным прояснить некоторые туманные места. И это именно то, что я сам намереваюсь делать — избавиться от устаревшей формы. То есть полностью сохранить содержание и существенные детали, но выразить их привычным для нашего времени языком.

Между прочим, удивительное дело! Стоит набраться смелости и отбросить ограничения, накладываемые стилистическими канонами пятнадцатого века, и тут происходит интересное: все истории раскрываются во всей полноте и ясности. Такое впечатление, будто кто-то достал древние сокровища из сундуков, отряхнул с них пыль и выложил на стол — и вот уже они засияли и заиграли красками. Подозреваю, что большая часть нашей ученой когорты навряд ли согласится с таким подходом к средневековому произведению. Но выдающиеся люди — такие как Винавер и Бюлер — поймут и одобрят мой метод. Им наверняка понравится роман, потому что это подлинный, настоящий Мэлори, хоть и переписанный мною. Это не то, как он писал в пятнадцатом столетии, а то, как написал бы, живи он в наше время. Могу пояснить свою мысль на примере использования различных слов. Возьмем, к примеру, слово worship и рассмотрим его трансформацию на протяжении веков. Это старинное английское слово worth-ship, которое изначально означало «почет, преклонение, признание превосходства». Вы чувствуете — человек пре-восходит свое окружение! То есть он признается великим, возвышается над всеми благодаря каким-то личным заслугам, необыкновенным поступкам или чертам характера. Это признание не передавалось по наследству, оно принадлежало исключительно объекту worship, тому самому носителю пре-восходства. Постепенно, начиная с тринадцатого века, понимание слова смещается в сторону религиозного контекста и все чаще употребляется в значении «преклонение перед Богом, богослужение». В результате сегодня оно полностью утратило свой первоначальный смысл и стало, как правило, означать «культ, отправление церковных обрядов». Фактически слово worship в его изначальном значении исчезло, его место заняло слово honor (честь, благородство, добрая репутация) или даже лучше — renown (слава, известность). Вот тоже интересная эволюция слова. Когда-то давно renown переводилось как «переназывать», то есть давать новое имя в соответствии с выдающимися личными заслугами человека. Теперь же оно означает «прославление, почитание» — но тоже в связи с какими-то личными достижениями. С нашим исходным worship его объединяет и тот факт, что слава, как известно, принадлежит ее обладателю и не передается по наследству. Я просто пытаюсь объяснить суть моего эксперимента. Пока все складывается просто замечательно. Я настолько проникся темой, что предстоящая работа уже больше не пугает. Хочется сказать еще вот о чем. История, над которой я работаю, требует определенных пояснений. Например, в тексте у Мэлори сказано: «Раз послал король Утер за этим герцогом и повелел ему явиться и привезти с собой свою жену, ибо о ней говорили, что она прекрасна собой и замечательно мудра, звали же ее Игрейна». Услышав подобное (а напомню, в пятнадцатом веке сочинения автора чаще декламировались вслух, чем читались с листа), современник Мэлори и Кэкстона сразу же понимал: ага, хитрован Утер замыслил свою интригу еще до того, как увидел прекрасную Игрейну. Если же слушатели проявляли недогадливость, то рассказчик мог и намекнуть аудитории — многозначительным поднятием брови, подмигиванием или особой интонацией. А что делать нынешним читателям, которые имеют перед глазами только напечатанный текст? Их приходится информировать в вербальной форме, то есть посредством слов. И мне удалось избавиться от страха перед лишними словами. Я нисколько не сомневаюсь, что множество пробелов в тексте, которые ныне бросаются в глаза, в пятнадцатом веке заполнялись рассказчиком при помощи пантомимы. Мне же, автору современного романа, ничего не остается делать, как воспользоваться единственным доступным мне средством. И теперь я уже не боюсь вставлять свои пояснения (и добавления) в исходный роман Мэлори. И справиться с этим страхом помогли мне вы, мои друзья и соратники — вы, Элизабет, Чейз и профессор Винавер.

Как бы то ни было, а я приступил к написанию книги и чувствую себя в высшей степени свободно и комфортно. До тех пор пока не завершатся работы по обустройству моей новой мастерской, я работаю в гараже, и это хорошо. Не устаю благодарить Бога за то, что он создал Большой Оксфордский словарь. Глоссарий никуда не годится, но сам словарь — величайшая книга на свете! Мне, что ни день, приходится прибегать к его помощи. И результаты налицо: там, где Мэлори использует два одинаковых по значению прилагательных, я довольствуюсь одним. Для меня это очень важно, ибо, с одной стороны, я вынужден расширять текст, а с другой — хочу сократить его до размеров, приемлемых для современного глаза и уха. Вы только вслушайтесь в эти слова: «…и повелел ему явиться и привезти с собой свою жену, ибо о ней говорили, что она прекрасна собой и замечательно мудра, звали же ее леди Игрейна». Возможно, это звучит чарующе, но для современного человека гораздо естественнее сказать: «…и велел привезти с собой жену — леди Игрейну, которая славилась не только своей красотой, но и премудростью».

Искренне надеюсь, что подобная переделка не покажется актом вандализма. Я считаю, что она не затрагивает содержания: последнее остается столь же верным и хорошим, как прежде, но благодаря моему методу избавляется от ненужных покровов, традиционных для пятнадцатого века. Если бы еще вся история (а вернее сказать, истории) была бы изобретением пятнадцатого века. Так ведь нет же! Мэлори взял сочинение Кретьена и переписал его для своего времени. Но если он поступил таким образом, то почему я не могу переписать самого Мэлори, адаптировав его к нашей эпохе? Кстати сказать, то же самое сделал до меня Теннисон, когда в угоду деликатной викторианской публике удалил все жесткое и грубое, что было в «Смерти Артура». Что касается современных читателей, их грубостью не испугаешь. В своем романе Мэлори избавился от многократных повторов, которыми грешили французские книги. Я же, со своей стороны, считаю необходимым убрать большую часть повторов, которые остались у Мэлори.

Я намереваюсь и впредь посылать вам подобные письма. Это гораздо лучше, чем просто записывать мысли в дневник, поскольку письма адресованы конкретному человеку. Надеюсь, вы сохраняете все мои послания? В будущем они послужат базой для моего предисловия.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 11 июля 1958 г.

Какое облегчение! Теперь, когда моя маленькая хижина готова, я могу держать все словари под рукой и не бегать за каждым словом в дом. Нет, на самом деле все было не так уж плохо. Просто я неважно себя чувствую, вот и ворчу. Сейчас примусь за работу, и все хвори как рукой снимет.

Я очень правильно поступил, рассматривая и самую тяжелую часть тоже. Там, где Мэлори пытается запихнуть все в одну корзину — действия и генеалогию, прошлое и будущее, героев и обычаи, — я пытаюсь, насколько это возможно, рассортировать материал. Работа движется очень медленно, я стараюсь избежать многочисленных ошибок, которые потом придется исправлять. Надо что-то делать с этими постоянными перескоками туда-сюда. В пятнадцатом веке — когда люди знали, что Элейна, сестра Игрейны, являлась матерью Гавейна — автор мог себе позволить упомянуть последний факт еще до того, как описал рождение самого Гавейна. Но, боюсь, подобная непоследовательность поставит в тупик современных читателей, которые совершенно не интересуются генеалогией (если только дело не касается их собственной семьи).

Только что заглянула Элейн, принесла письма от вас обоих. Не могу даже выразить, как они меня порадовали! Для меня очень важно знать, что вы принимаете и одобряете мой метод. Ведь решиться на подобное — все равно, что задержать дыхание и прыгнуть с разбега в холодную воду. То, что я предлагаю, противоречит всем современным стандартам, всем научным методам изучения артурианы. Но, ей-богу, я абсолютно уверен (готов даже побиться об заклад), что Винавер со мною согласится.

Теперь несколько слов о персонажах и личностях. Я верю, что все они существовали и были вполне понятны для своих современников. Мне же, чтобы их понять, приходится трудиться, словно над расшифровкой невнятной стенограммы. Рассмотрим хотя бы такой фрагмент. Мы помним, что в ту достопамятную ночь Игрейна оказалась в постели с мужчиной, которого считала своим мужем. Однако позже она узнает, что супруг ее на тот момент уже был мертв. Вводя этот женский персонаж на страницы романа, Мэлори сообщает, что Игрейна «прекрасна собой и замечательно мудра». Что делает герцогиня, когда узнает о смерти мужа и начинает подозревать, что ее каким-то образом обманули? Вот как пишет об этом автор: «…подивилась она тому, кто бы это мог быть, взошедший к ней в обличье ее господина? И она горевала втайне, но хранила молчание».

О Боже! Вот вам требуемый персонаж, остается лишь указать на него традиционным повтором. Я перевел это следующим образом: «Когда Игрейне стало известно, что супруг ее был убит предыдущей ночью, герцогиня сильно встревожилась, ибо не понимала, кто же тогда приходил к ней в обличье ее мужа. Однако она была мудрой женщиной, а потому предпочитала горевать в одиночестве и никому не говорить ни слова».

Вот и все, понимаете? Одной фразой описан целый персонаж — одинокая женщина в таинственном и враждебном мире. И в целях своей безопасности она поступает единственно возможным образом — хранит молчание. В книге Мэлори полным-полно подобных мест. От нас требуется только заострить на них внимание. Слушателям Мэлори не нужно было объяснять ситуацию, в которой оказалась леди Игрейна. Они сами жили в то время и все прекрасно понимали. В отличие от них, современные читатели не имеют представления о положении женщины в пятнадцатом веке. Игрейна должна была проявлять исключительную мудрость просто для того, чтобы выжить.

В романе также немало шуток — порой они носят характер легкой иронии, в других случаях тянут на сатиру. Скажем, Мерлин еще тот шутник, он по-детски радуется, когда ему удается своей магией удивить людей. Следует только словом подчеркнуть это его качество. А чего стоит конец старого волшебника! Ситуация ужасная, жестокая, но в то же время и смешная. Представьте себе старика, без памяти влюбленного в юную девушку. И вот она хитростью выведывает все его секреты, чтобы потом использовать их против него же самого. Ах, как мне это знакомо! Это же просто история из моей жизни (и жизней множества моих знакомых)! Грубая, бессердечная шутка, когда умный и могущественный мужчина попадается в сети, расставленные маленькой глупышкой — вроде бы темной, необразованной, но такой хитрой и расчетливой. Как много здесь намешано! В подобных случаях я всегда теряю обычную сдержанность и осторожность. Не думаю, чтобы я осторожничал или проявлял вежливость, если бы оказался в таком положении и лишился всего, что имел Мерлин. А он имел очень многое! Сейчас, в самом начале, я испытываю потребность работать медленно и тщательно, чтобы, не дай Бог, не упустить чего-то важного из сказанного автором. Надеюсь, со временем, когда я продвинусь вперед, дело пойдет быстрее.

Еще мне хотелось бы обсудить образ Артура. У меня не вызывает никаких сомнений, что Мэлори воспринимает его как героя. Но, кроме того, это еще и король, помазанник Божий. И последнее качество вносит элемент отчуждения в позицию автора. В эпоху Мэлори бытовало убеждение, что король имеет полное право творить что захочет, пусть даже откровенную несправедливость. Если он поступал неправильно, то в этом усматривали вину его советников. И это не простая декларация — в пятнадцатом веке так оно и было! Но если король не мог поступать неправильно, тогда ни о каком раскаянии (или сожалении) говорить не приходится. Тем не менее Мэлори вводит в свой роман тему греха. Я имею в виду эпизод, когда Артур вступает в кровосмесительную связь со своей сводной сестрой и тем самым навлекает на себя злой рок. Мы видим, что в ряде более поздних историй Артуру отводится чисто номинальная роль этакой Шехерезады. Однако не стоит забывать, что, помимо этого, он являлся душой рыцарского братства. Полагаю, над этим можно поработать. Мне кажется вполне естественным, что Мэлори как автора книги более интересовали живые люди со всеми их слабостями и пороками, люди, способные допускать ошибки и даже совершать преступления. Нас всех больше привлекают пороки, нежели добродетели. Однако, боюсь, современный читатель недооценивает, какое значение придавал Мэлори королевскому статусу. Элизабет считает необходимым это подчеркнуть, и особая роль отводится окружению Артура. По сути, он являлся основанием, базисом для этого окружения. Оно не могло существовать без своего короля, и тот факт, что оно фактически распалось со смертью Артура, только доказывает данное утверждение. По-моему, все достаточно просто. Но почему же тогда никому не удалось правильно прочитать Мэлори? С течением времени я все более укрепляюсь в мнении, что никто из нашей ученой братии вообще не читал его, по крайней мере, в нужном ключе — то есть стараясь понять, что автор имел в виду и что хотел донести до своих слушателей. Я могу бесконечно распространяться на эту тему. И, пожалуй, так и буду поступать впредь, поскольку считаю это чрезвычайно полезным. В ходе подобных размышлений я уясняю для себя важные вещи, которые требуют объяснения. Чем глубже я вникаю в тему, тем более полезным мне видится такой подход. Это все та же проблема простых вещей, многие из которых остаются непонятыми (а, возможно, и не могут быть понятыми) в наше время. Взять хотя бы ту же доминанту благородного происхождения — мне кажется, здесь есть над чем поработать. Ведь в ту эпоху безусловно считалось (и это не подвергалось сомнениям), что люди низшего сословия — существа какого-то иного сорта, вроде коров или другого домашнего скота. И дело тут не в снобизме — просто тогда так жили и мыслили. Ну, ладно, оставим пока эти рассуждения и вернемся к работе.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 14 июля 1958 г.

Большое спасибо за Ваше доброе письмо и за книги, которые Вы присылаете. Мне кажется, что книг много не бывает.

Я намереваюсь и впредь отправлять вам с Элизабет подобные письма. Считаю, это очень полезно — оформлять свои размышления по поводу работы в виде писем. Вы со мной согласны?

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 28 июля 1958 г.

Я всегда был немного невнимательным, но вот упрекнуть меня в неблагодарности никак нельзя. Книги, которые Вы мне прислали, просто восхитительны. Здесь все пребывает в таком беспорядке, что я совсем уже запутался и потерялся. Сегодня рабочие планируют взяться за мою мастерскую. Думаю, тогда все изменится к лучшему. По крайней мере, у меня будет возможность спрятаться от всей этой неразберихи. Постройки здесь изолированные, так что, надеюсь, работы займут не более трех дней.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 11 августа 1958 г.

Наконец-то моя Веселая Стража отстроена. По крайней мере, отстроена настолько, чтобы в ней можно было работать. Конечно, здесь еще требуется сотня мелких усовершенствований, но я все это постепенно сделаю и установлю. Хочу сказать, что никогда прежде у меня не было подобного убежища!

Планирую приходить сюда каждое утро и оставаться до тех пор, пока дневное задание не будет выполнено. Тот факт, что отсюда открывается отличный обзор, вовсе меня не отвлекает. Совсем наоборот. Сознание, что я могу видеть во всех направлениях, отбивает всякую охоту смотреть. Подобное утверждение может показаться парадоксальным, но на самом деле никакого противоречия здесь нет. Все это чистая правда. Итак, отныне хватит валять дурака, со всеми жалобами и отговорками покончено. С этого самого момента я намереваюсь серьезно взяться за работу, поскольку нет никаких извинений моему безделью… Никто и никогда не имел лучшего места для работы.

Если честно, то сейчас у меня есть все, чего можно было бы пожелать. Лодка, дом, теперь вот Веселая Стража, мои друзья и моя работа. А также есть время, чтобы уделять его каждому из перечисленных пунктов. Недавно я сидел и размышлял над извечной темой нехватки времени. Мне кажется, все эти разговоры ведут люди, неспособные справляться с работой по причине собственной неорганизованности. Я и сам нередко этим грешил, но теперь конец всем жалобам и оправданиям! По крайней мере, так я решил сегодня утром. Не буду скрывать, что по натуре я ужасный нытик. Всегда таким был, и это ни для кого не секрет. Но отныне я собираюсь решительно бороться с этой своей чертой. Во всяком случае решение принято, и надеюсь, что энтузиазм мой не иссякнет в ближайшее время.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 21 октября 1958 г.

Очень странно после долгих месяцев совместной работы внезапно оказаться отрезанным от всех, в полной изоляции. Наверное, так должна себя чувствовать прима-балерина в театре. Мне сложно это объяснить, даже самому себе. Я себя ощущаю двигателем, у которого отказало несколько цилиндров: нет искры зажигания, а почему — неизвестно. Хотя я немного разбираюсь в двигателях и могу предположить, что причина кроется там-то и там-то. Могу даже попытаться вычислить внешние факторы, которые в конечном счете привели к поломке. Но это мои личные проблемы. А то, что касается Вас, сводится к простой констатации факта: двигатель не работает. Я отдаю себе отчет, что Вам, наверное, обидно слышать подобное, а уж Вас-то я никак не хотел бы обижать. Ведь Вы здесь ни при чем, во всем виновата моя проклятая неуверенность.

Вы помните, как все развивалось. Я был недоволен своей работой, мне казалось, что все катится как-то уж слишком легко и гладко. И тогда — в попытке избавиться от легковесности — я решил сделать перерыв и больше года ничего не писал. Мне казалось: когда я снова вернусь к работе, у меня появится свежий взгляд на вещи и, возможно, новый обогащенный язык. И что же? Я попытался снова взяться за роман, но никаких подвижек к лучшему не случилось. Никакого тебе нового языка! Вместо того — бледная имитация прежнего, да еще и в ухудшенном варианте, поскольку за время бездействия я потерял сноровку, какие-то писательские мускулы атрофировались. Безрезультатно промучившись над текстом, я сдался и подумал: а может, следует переключиться на что-нибудь другое. Так сказать, нарастить атрофированную мускулатуру на каком-то коротеньком, несложном сюжете. И я взялся за эту работу, хотя и знал, что несложных сюжетов не бывает. Увы, это тоже не сработало. Я накропал семьдесят пять страниц нового текста, прочитал их и выбросил в корзину. Не желая самому себе признаваться в катастрофе, я написал еще пятьдесят страниц — и отправил их туда же. И вот тогда-то на меня снизошло озарение по поводу языка. Идея, как водится, лежала на поверхности, но почему-то никто из литераторов не удосужился ею воспользоваться. Моя «простенькая вещица» была посвящена современной Америке, и я подумал: а почему бы не писать ее на американском варианте английского языка? А что? Отличный язык — достаточно сложный и исключительно коммуникативный. Обычно используется в диалогах, в развлекательной индустрии, ну и, пожалуй, у нескольких спортивных комментаторов можно его встретить. Да, вот еще: язык этот часто используют в произведениях, где повествование ведется от первого лица. Правда, я далеко не уверен, что он официально признается литературным языком. И я загорелся этой идеей, американский язык буквально звучал у меня в ушах. Короче, я попробовал, и мне понравилось — было ощущение, что я все делаю правильно. Не скажу, чтобы все шло гладко, без проблем, но это было хорошо. Для меня. И тут меня осенило: наверное, точно так же чувствовал себя Чосер, когда обнаружил, что можно писать на разговорном языке, и никто за это не посадит в тюрьму. Или Данте — когда осознал литературную значимость флорентийского диалекта, ведь до него все на нем говорили, а вот писать никто не отваживался. Признаю: избрав в качестве образца двух признанных корифеев европейской литературы, я замахнулся куда как высоко. Но в конце концов даже кошке не возбраняется смотреть на Чосера…

И вот теперь меня, похоже, несет. Артуровские мифы снова вернулись ко мне! По ночам я не могу заснуть, ибо в ушах звучат знакомые истории, рассказанные на новый лад, а перед глазами проплывают хорошо знакомые образы. Поймите меня правильно, я пропагандирую вовсе не безграмотный язык (большинство наших классиков наверняка со мной не согласятся, но что с них взять — ведь точно такие же обвинения выдвигали и против Чосера). Американский язык — это нечто совершенно новое. Он дает возможность сочетать все мои благоприобретенные знания с современными способами общения. Он не грешит излишней жеманностью и одновременно не является узкорегиональным диалектом. Его конструкции выросли из нас самих и при этом вобрали в себя все, что существовало ранее. Однако наиболее ценным мне представляется легкость и плавность американского английского, интонации и ритм, которые не встречаются больше нигде в мире. И бесполезно спрашивать, откуда он взялся, потому что язык этот — плоть от плоти нашего континента и двадцати поколений, живших здесь. Основу его составляет английский язык, обильно удобренный и засеянный семенами других языков — различных негритянских и индейских диалектов, итальянского, испанского, немецкого, идиша. Все эти составляющие настолько перемешались и слились, что выросло нечто монолитное и совершенно новое.

Теперь Вы имеете представление о моей нынешней работе, которой я обязан как мгновениями наивысшего счастья, так и моментами черного отчаяния. Однако даже отчаяние носит здесь творческий характер. Как и все живые языки, американский — грубый, народный язык. Все его слова и обороты зародились в самой гуще нашего народа. Ну, и хватит об этом. Я вовсе не уверен, что все получится идеально. Но если мне удастся хотя бы на десять процентов приблизиться к моему идеалу, это уже превзойдет все мои ожидания.

На следующей неделе мы планируем обустраивать наше жилище. И если я Вам в какой-то момент покажусь чрезмерно рассеянным, прошу проявить снисходительность. Я счастлив и ошеломлен, как кошка, угодившая в ведро с устрицами.

ЭРО

Нью-Йорк, 3 января 1959 г.

Поскольку работа идет очень плохо, я стал все чаще задумываться, что же мешает ее продвижению. Меня постоянно преследует ощущение, что все это я уже делал раньше. Я очень рассчитываю, что Сомерсет даст мне нечто новое — то самое, в чем я так нуждаюсь.

В моем сердце живет надежда, что в Авалоне я смогу соприкоснуться с неизведанной стариной, куда более древней, чем мои приобретенные знания. И что соприкосновение это послужит трамплином к новым достижениям. Знаю, звучит самонадеянно, но что поделать: надежда, о которой я говорю — это все, что у меня есть к настоящему времени. Я отчаянно хватаюсь за каждую соломинку. К примеру, надеюсь, что смогу обрести некое новое мироощущение — свежее, неразбавленное. Кто-то, возможно, скажет, что я сражаюсь с химерами, а мои главные враги — старость и усталость, но я так не думаю. Мне кажется, дело в той неразберихе, которая воцарилась у меня в мозгах. Или, если хотите, можете назвать это конфликтом взаимоисключающих интересов. И в результате все они подталкивают к неудаче, в которой никто не будет виноват, кроме меня самого. Я мог бы отдать предпочтению одному из притязаний, если бы оно было достаточно сильным, а так… Возможно даже, что сейчас я стал более, чем когда-либо, уважать свое писательское ремесло, поскольку осознал его огромность и собственную ограниченность на его фоне. Битники и «сердитые молодые люди» просто пытаются расширить наше трехмерное пространство и прибавить к нему еще одно измерение — скорость. Идею свою они почерпнули у чистых математиков-теоретиков, которые доказывают, что четвертое измерение существует и представляет собою не что иное, как время. Однако — поскольку речь идет о временных отрезках и их протяженности — вовсе не обязательно вести речь о скорости, быстроте. Правильнее уж, наоборот, говорить о каких-то ощутимых по длительности интервалах, которые требуют особого языка. Его еще не существует, битники только работают над его созданием, и они вполне могут добиться успеха. Измерение времени независимо от солнца, луны и земного года — это сравнительно свежая идея. Юлий Цезарь, который претендовал на происхождение от богини Венеры, имел в виду не какое-то отдаленное родство. Фактор световой скорости и понятие абстрактной дали — все это связывает работу, как их, так и мою. Если говорить о предстоящей поездке, то я прекрасно осознаю: чтобы сдвинуться с мертвой точки, мне вовсе не обязательно ехать в Сомерсет. Все необходимое для работы можно найти и здесь. Слава Богу, я не настолько дурак, чтобы этого не понимать. Если я и надеюсь что-то обрести в Англии, это не взрыв (взрыв меня ждет дома), а скорее спусковое устройство, при помощи которого можно взрыв спровоцировать. Именно там — на древних равнинах Корнуолла и в прибрежных дюнах; в шахтах, где издавна добывались олово и свинец — я надеюсь найти какой-то путь, подход, может быть, символ. Помнится, один старик с горы Святого Михаила объяснял мне, что у него нет проблем с пропитанием — он просто выходит лунной ночью в лес и ставит силки на кроликов. «Вот и обед готов, сэр!» Тамошние жители вполне нормально воспринимают подобные рассказы, они с рождения живут среди невидимой магии. Может, это и станет моим долгожданным спусковым крючком? Не знаю. Не исключено. Остается только надеяться, что в противном случае — если чудодейственная подсказка не отыщется — я достаточно быстро это пойму. Очень не хотелось бы ломиться в двери, которые никуда не ведут. А Вы, пожалуйста, верьте, что я не просто копаюсь в обломках прошлого — я ищу в них свое будущее. И это не ностальгия по безупречному совершенству. Я ищу не давным-давно умершего короля, а спящего Артура, который рано или поздно проснется. А коли уж он спит, то спит повсюду — не только в корнуолльской пещере. Именно это я и пытаюсь долгое время сказать.

Хочу, чтобы Вы понимали: свое путешествие на юг Англии я воспринимаю столь серьезно потому, что для меня это больше, чем просто путешествие. Важность представляет не только время или среда. Я все время помню, что у любого путешествия два конца. И то, от чего вы уезжаете, не менее существенно, нежели то, к чему вы стремитесь.

ЧЕЙЗУ

Нью-Йорк, 28 января 1959 г.

Если в исторической памяти Англии и существуют славные страницы, так это использование больших луков в битве при Креси и, чуть позже, при Азенкуре. При Эдуарде III все мужское население страны обязано было постоянно тренироваться в стрельбе из лука. Что касается Мэлори, то в своих разбойничьих рейдах на Монкс-Кирби он использовал дубинки, вилы и луки со стрелами. Более того, достоверно известно, что когда его взяли в засаде на герцога Бэкингема, то в обвинительном заключении тоже фигурировали луки со стрелами.

Во всех этих прискорбных случаях сэра Мэлори сопровождали йомены, а традиционным оружием йоменов как раз-таки и был большой лук. Если судить по батальным сценам в «Смерти Артура», автор книги воображал себя великим военным тактиком. Однако же в романе почему-то нигде не упоминаются большие луки: ими не пользуются ни крестьяне, ни профессиональные воины. Это тем более странно, что во времена Мэлори ни одна значительная победа англичан не обходилась без этого грозного оружия. Как же так получилось, что упоминание о луках не просочилось в текст Мэлори?

Я решительно с этим не согласен. Тем более, что Винчестерский манускрипт не имеет точной датировки. Он мог появиться на свет как до кэкстоновского издания, так и позже. Писан он на бумаге с водяными знаками, подобными тем, что датировались 1475 годом. В одном месте рукопись, очевидно, была повреждена, и для заплаты использовали кусочек пергамента с индульгенцией от папы Иннокентия VIII от 1489 г. Издатель Кэкстон исправно воспроизвел это место. Дело в том, что переписка рукописей полностью не прекратилась с появлением печатного станка Кэкстона. Подозреваю, что долгие годы эти два способа производства книг благополучно соседствовали в Англии. Таким образом, вполне возможно, что Винчестерский манускрипт появился уже после Кэкстона. Я допускаю, что в то время существовала некая категория людей, которая не желала принимать новшество в виде печатных прессов. Среди наших современников тоже находятся упрямцы, не признающие линотип или книги в бумажных обложках. И сейчас большое количество книг набирается вручную, ибо среди книголюбов линотипные издания считаются дешевыми и некачественными. Это всего лишь один из тех многочисленных вопросов, которые накопились у меня.

В частности, мне очень интересно, почему все комментаторы убеждены, что чтение — единственный способ получения информации. Ведь известно же, что существовали времена, когда произведения не читались, а декламировались вслух. Я полагаю, что в ту эпоху люди обладали куда более тренированной памятью, чем сейчас. Например, представьте себе самого простого, необразованного человека — из тех, что на пирах обычно сидели в нижнем конце стола. И вот он попадает на выступление знаменитого актера, читающего какое-то прославленное произведение. Записывать текст наш слушатель, естественно, не может, а похвастать перед своим окружением хочется. И он вынужден запоминать целые куски текста — с тем, чтобы позже воспроизвести их для друзей и родственников.

Сохранились свидетельства, что в 1450 г. некто Джон Фастольф имел в своей библиотеке, помимо псалтыря и молитвенников, восемнадцать рукописных книг. Всего восемнадцать! И по тем временам это считалось богатой библиотекой. Между тем, среди прочих книг находилась и «Liber de Ray Aethaur». Так, может, все отступления сэра Мэлори от французских книг объясняется не его авторской позицией, а просто провалами в памяти? А затем его «новацию» подхватили другие писатели? Тоже вопрос… Ах, как много этих вопросов.

На самом деле для подавляющего большинства населения собственная память являлась единственным инструментом сохранения информации. Молодым стряпчим буквально вбивали в голову тексты всяческих актов и других важных документов, так что, хочешь не хочешь, приходилось запоминать. О валлийских поэтах известно, что их выучка в основном состояла не в тренировке декламации, а в запоминании. Определенный вес такой поэт получал лишь после того, как заучит наизусть десять тысяч произведений. Так продолжалось на протяжении многих столетий. Затем появилось печатное слово и безжалостно разрушило великолепный инструмент. Из писем Пастонов мы знаем, что у них были гонцы, в чьи обязанности входило перед отправлением прочитать и запомнить письмо — так, чтобы в случае пропажи документа они могли воспроизвести его дословно. А ведь многие из этих писем содержали весьма обширную и сложную информацию! Если Мэлори сидел в тюрьме, то, скорее всего, он не нуждался в книжках. Он их и так помнил. Могу сказать точно: если бы в моей библиотеке было всего двенадцать книг, я бы все их выучил наизусть. А много ли беспамятных людей было в пятнадцатом столетии? Полагаю, гораздо меньше, чем среди наших современников. Тогда ведь как бывало: часто человек за всю жизнь приобретал одну-единственную книгу (ибо стоили они недешево), а все остальные брал на время у знакомых или прослушивал. Известно, что все афиняне знали наизусть геродотовскую историю Персидских войн — огромное по объему произведение. И не потому, что сами прочитали его, а потому, что им его читали вслух!

В подобных историях все, что человек услышал, подробно запоминалось, раскладывалось по полочкам — до тех пор, пока библиотека не достигала огромных размеров. И все это делалось в уме! Вот что такое человеческая память. В эпоху Шекспира заинтересованный зритель мог запомнить наизусть целую сцену из пьесы, а потом, придя домой, записать. Это был единственный способ ее украсть.

Мне не хотелось бы, чтоб Вы думали, будто меня исключительно занимает вопрос: кем был Мэлори? Подробности его биографии не столь уж интересны. Куда важнее понять, что он собой представлял. И как стал тем, кем стал? Если автор «Смерти» — тот самый Мэлори, с именем которого связаны бесконечные обвинения, тюремные сроки и побеги, тогда придется отказаться от образа благородного рыцаря, уединившегося в башне из слоновой кости. В товарищах у него йомены, землепашцы, портные… а чего только стоит Ричард Ирландец? И как насчет остальных имен — Смит, Роу, Дэвид, Уол, Уолмен, Брестон, Торп, Тидмен, Гибб, Шарп? Это ведь отнюдь не аристократические имена. Скорее уж так могли звать крестьян или ремесленников. Все это были грубые люди, привыкшие к суровым нравам своего времени.

Предвижу, мне скажут, что данная форма нуждается в рыцарских условностях. Но Мэлори — особенно в последних главах — нередко углубляется в подробности, которые были ему хорошо знакомы. Это различные деревья, растения, почва, вода, одежда персонажей, их привычки и манера говорить. Почему же тогда он не пишет об оружии, которое тоже хорошо знал? Нигде ни слова о луках и стрелах! А ведь когда Мэлори вместе с бароном Ричардом Бошаном участвовал в осаде Кале, при нем находились два лучника и копьеносец. Это был обычный набор. Подсчитано, что из шести тысяч англичан, сражавшихся при Азенкуре, около четырех тысяч составляли именно лучники. А теперь скажите: если человек, воевавший во Франции — пусть это случилось уже после Азенкура, но военная тактика с тех пор мало изменилась — так вот, если этот человек берется писать о войне, разве не естественно предположить, что в первую очередь он будет описывать те виды вооружения, с которыми сталкивался в реальной жизни? Однако он этого не делает. Странно… Тем более странно, что в остальных отношениях Мэлори с видимым удовольствием демонстрирует эрудицию. Как раз прекрасное знание людей и животных выгодно отличает Мэлори от прочих сочинителей его эпохи. И, кстати, придает роману прямо-таки потрясающий реализм.

Прошло уже несколько дней. А мне все не дает покоя то пренебрежение, с которым современные ученые относятся к устному слову. Они настолько привыкли рассматривать книги как единственный способ передачи информации, что забывают простейшую вещь — до самого недавнего времени книга (и вообще письменная форма) представляла собой величайшую редкость. Существовали тысячи правил, касающихся повседневной жизни, земледелия, прядения и ткачества, лечения и постов, стряпни и пивоварения, охоты, строительства, искусства и ремесел. Все они были неписаными, но это не делало их менее важными или обязательными. И люди их знали, передавали друг другу и соблюдали — хотя нигде и не читали. Вот на чем мне хочется сделать ударение, особенно в собственном сознании.

И второй важный момент — это утверждение, будто артуровский цикл был достоянием небольшого круга людей, образованных эрудитов. Но это решительно не так. Послушайте Чосера, он дает нам ответ: ни он, ни Боккаччо не изобретали этой формы. На протяжении веков истории рассказывали и пересказывали, их запоминали, повторяли и только в самое последнее время начали записывать. Если меня что и удивляет, так это насколько хорошо сохранились истории за сотни лет устной передачи. Они практически не изменились! Поверьте: один небрежный переписчик способен нанести больше вреда, чем сотня рассказчиков.

Увы, те времена безвозвратно миновали…

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 24 марта 1959 г.

Природа здесь напоминает сливовое дерево в цвету. Каждая травинка, каждый кусточек просыпается после зимней спячки. Дубы все усыпаны набухшими почками и от этого кажутся буро-красными, позже они посереют и зазеленеют. Яблони все еще стоят в цвету, но это продлится недолго. Когда мы приехали, было холодно, дул восточный ветер — прямо с ледяных просторов Белого моря и финских берегов. Затем ветер поменял направление, и сразу же с запада стало поступать гольфстримское тепло. Я готов приступить к работе, хоть и трушу немного (но, по-моему, это естественно). У меня такое чувство, будто в жизни наступил поворотный момент — стою на берегу Рубикона и никак не могу решиться. В таких случаях нет ничего лучше, чем зажмуриться и прыгнуть вперед. Думаю, я так и поступлю.

Микропроектор работает нормально. Я установил его в глубоком оконном проеме, так что изображение проецируется прямо на мой рабочий стол. Если говорить об общем впечатлении, это совершенно древнее место. Элейн тоже от него в восторге. Здесь я наконец-то нашел то, чего мне долго не хватало: двадцатый век с его прогрессом и всеми достижениями цивилизации куда-то отодвинулся и стал нереальным. Намереваюсь на какое-то время сохранить это ощущение. Интересно, сколь долго Эдуард IV сможет продержаться против современности.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 27 марта 1959 г.

Поистине счастливый случай привел меня в это место. Вначале я думал (и писал Вам об этом), что мне потребуется какое-то время на обустройство, и лишь потом можно будет приступать к написанию романа. На деле же все вышло иначе. Работа идет полным ходом, и я теперь уже не могу понять, что меня так долго сдерживало. Здесь, среди сомерсетских лугов, я немедленно обрел истинный путь — это я Вам ответственно заявляю. Да Вы и сами все знаете… Рассуждал я примерно следующим образом:

«Мэлори создавал свою книгу для современников и с учетом того времени. Он не напускал тумана — писал четко и ясно, используя общеупотребительный разговорный язык. В результате слушатели прекрасно понимали каждое слово автора, на лету ловили каждое его замечание. Но с тех пор многое изменилось: теперь авторские ссылки на какие-то события ставят читателей в тупик, да и многие слова кажутся непонятными — ибо на смену старому языку пришел новый. Мэлори не придумывал истории о короле Артуре, он просто записал их для своего времени, и то поколение их понимало». И знаете, Чейз, здешние края благотворно подействовали на меня — я утратил страх перед Мэлори. Я больше не боюсь его и, думаю, никогда уже не буду бояться. Это вовсе не означает, что я стал меньше им восхищаться. Просто это восхищение более не является для меня сдерживающим фактором. Я почувствовал, что смогу переписать историю для своего времени. Это что касается времени. А с пространством тоже произошла любопытная история: маленький остров в серебряном море — тот самый, где разворачивается действие романа — вдруг расширился и превратился в целый мир.

И с этого самого мгновения все мои проблемы с языком сами собой разрешились — слова потекли плавным и связным потоком. Это хороший, качественный английский — энергичный, экономный в средствах, без излишней акцентуации и локализации. Я стараюсь не употреблять слова, которые могут оказаться непонятными для широкой публики. Если в сюжете, на мой взгляд, образуются лакуны, я их заполняю по собственному усмотрению. Когда мне кажется, что текст перегружен повторами, способными утомить современного читателя, я безжалостно с ними расправляюсь. Уверен, что Мэлори в свое время поступал точно так же. И все стало так просто! Я думаю, то, что у меня сейчас выходит — это лучшая проза, которую я написал за свою жизнь. От души надеюсь, что так оно и есть! В тех случаях, когда наталкиваюсь на какое-то темное место или парадокс, я предпочитаю полагаться на свою интуицию. Собственное мнение и восприимчивость нашего поколения — вот те критерии, которыми я руководствуюсь.

В настоящий момент мне даже приходится несколько сдерживать процесс творчества. Не хочу, чтобы текст катился необузданной лавиной. Предпочитаю, чтобы каждое слово было продуманным и точным, а музыка предложений ласкала ухо. Это такая радость! У меня больше не осталось сомнений, и я хочу, чтоб Вы это знали. Я смогу написать этот роман. Черт побери, фактически я уже пишу его!

«… и громко поет кукушка»

ЭРО

Сомерсет, 30 марта 1959 г.

Я уж и забыл, когда в последний раз писал Вам. Понятие времени для меня потеряло всякий смысл. Долгожданный покой, который я здесь обрел и в котором постоянно пребываю, есть нечто реальное — плотное и ощутимое, как камень в руке. Работа потихоньку движется — неспешным, мерным шагом, как тяжело нагруженный верблюд. Я получаю от нее огромное удовольствие. Возможно, сказывается длительное пребывание в подобном состоянии, а может, дело в самом Сомерсете, но только вся моя погоня за химерами осталась в прошлом. Вопросы стиля и технического мастерства — все то, о чем я раньше грезил, как о последней новинке от парижского портного — меня больше не волнуют. Теперь из-под моего пера выходят простые и честные слова, которые не нуждаются в адъективных подпорках. По правде говоря, я на такое даже не рассчитывал. Великолепное ощущение! И слова эти сами выстраиваются в предложения, в которых ощущается особый ритм — ровный и надежный, как биение здорового сердца. Звук этот ласкает мой слух. Я нахожу в нем силу и непоколебимую уверенность, которые присущи лишь безмятежному детству да спокойной, безбедной старости.

Мой перевод «Смерти» благополучно продвигается, хотя правильно ли называть это переводом? Если разобраться, то мой текст не более перевод, чем работа самого Мэлори. Содержание я сохраняю неизменным, но облекаю его в новую форму. И в этом смысле мой роман в той же степени принадлежит мне, как «Смерть Артура» принадлежала своему автору. Я говорил уже, что перестал бояться Мэлори. А знаете, почему? Да потому, что понял: я могу писать не хуже Мэлори. Вернее, так: я способен написать для своего времени лучше, чем это сделал бы Мэлори. И это нас объединяет — он тоже писал для своего времени лучше всех остальных.

Мне хочется поделиться с Вами тем ощущением радости, которое не покидает меня последнее время. Вы не поверите, Элизабет, но я специально просыпаюсь пораньше, чтобы послушать птичье пение. Знали б Вы, какие они устраивают распевки на заре! А я каждое утро сижу — по часу, а то и более, — ничем не занимаюсь, только смотрю в окно и слушаю. Это время чистого наслаждения — такой на меня нисходит мир и покой… И еще чувство, которое я не могу определить иначе, как самоуглубленность. А затем птицы смолкают. Деревня просыпается, и начинается обычный трудовой день. Я тоже потихоньку поднимаюсь к себе наверх и приступаю к работе. И знаете, что я заметил: интервал между моим праздным сидением перед окном и напряженным трудом за письменным столом с каждым днем становится все короче и короче.

ЭРО

Сомерсет, 5 апреля 1959 г.

Вот и еще одна неделя пролетела, а я и не заметил. Удивительно, куда подевалось время? Ежедневная работа, письма, весна с ее непременными хлопотами в саду и огороде, прогулка в Гластонбери (я частенько захаживаю к Морлендам полюбоваться, как они по старинке, дедовскими методами, выделывают овечьи шкуры) — все повторяется изо дня вдень, но не приедается. И в связи с этим у меня возникают два вопроса. Во-первых, почему недели пролетают с такой скоростью? И во-вторых, как мне удается переделать столько дел за неделю?

Работа по-прежнему радует, но, одновременно, и испытывает на прочность. Весь конец прошлой недели и начало этой посвятил описанию Бедгрейнской битвы. У Мэлори в этом эпизоде царит совершеннейшая неразбериха. Мне пришлось выяснять не только, что там происходило, но и почему. Да к тому же еще и сокращать изрядно. Это люди пятнадцатого столетия могли бесконечно развлекаться описанием рыцарских поединков, похожих друг на друга, как две капли воды. Анаши современники с куда большим интересом изучают результаты бейсбольных матчей (где вообще авторское повествование отсутствует как таковое). Так что мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы сохранить целостное впечатление от битвы. Я хотел, чтобы она не распалась на сотню отдельных рыцарских поединков, а запомнилась читателю как яркое и важное событие. Но при этом нельзя грешить против исторической правды, согласно которой война как раз и есть серия кровопролитных индивидуальных поединков. Н-да, нелегкая проблема. Вообще надо сказать, что в первой части романа царит полная путаница. С одной стороны, Мэлори развозит на шесть страниц описание рядового сражения, этой самой Бедгрейнской битвы. А с другой — двум главным событиям первой части — зачатию Мордреда и встрече Артура с Гвиневерой — он едва посвящает по две строчки. Где логика? Я, со своей стороны, не могу уделить много времени этим двум поворотам сюжетной линии, но в то же время должен как-то подчеркнуть их исключительную важность. Так что сами видите: скучать мне не приходится.

Так, а теперь у меня интересный вопросец для Чейза. Помните: по окончании битвы Мерлин со всех ног скачет в Нортумберленд, чтобы во всех подробностях сообщить о ней мастеру Блэйзу? И тот слово в слово записывает все за Мерлином. Ибо так у них было заведено: Мерлин сообщал, когда и какое сражение произошло, а также какие приключения выпали на долю Артура и его славных рыцарей, а Блэйз все аккуратно вносил в свои летописи. Вот у меня и возникает вопрос: кто, черт возьми, был этот Блэйз? Или, как вариант, за кого его принимает Мерлин? Всплывает ли это имя где-нибудь во французских книгах? Или Мэлори его сам придумал? Очень хотелось бы знать, что думает по этому поводу Чейз.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 9 апреля 1959 г.

Учитывая мою отдельную переписку с Элизабет, приходится внимательно следить, чтобы не повторяться и не заставлять Вас перечитывать уже устаревшие новости. Сегодня утром получил письмо от Джексона. Оказывается, у них есть словари, которые я заказывал. Правда, туда не входит старая корнуолльская лексика, но тут уж ничего не поделаешь. Попытаюсь отыскать все на месте. Аналогичные проблемы и со среднеанглийским словарем — его тоже нет, и это очень неприятно, поскольку свой я оставил дома. Они говорят, что эта часть была изъята из Оксфордского словаря и сейчас находится в типографии Мичиганского университета. Проклятие! Я так жалею, что не захватил свой «Оксфорд» — он мне очень нужен! Поэтому вынужден просить: пожалуйста, нельзя ли выслать мне мой словарь или какой-нибудь другой на замену? По сути, это все, в чем я сейчас нуждаюсь — найти значения нужных слов. Все остальное я могу выяснить самостоятельно или найти у Мэлори. Сейчас я занят тем, что пишу часть под названием «Мерлин», и у меня складывается совершенно непривычный образ Артура. Полагаю, что в связи с этим придется пересмотреть мое отношение к Мэлори и к самому себе. Стоит копнуть поглубже, и сразу же возникают исключительно сложные вопросы. Взять хотя бы сон короля: змеи — вообще-то загадочные твари, но тут все складывается в цельную картину. Впрочем, Вы сами все увидите, когда я пришлю Вам этот кусок. Я, пожалуй, продублирую его на микропленке (на случай непредвиденной пропажи) и вышлю Вам рукопись. Мэри Морган, наверное, сможет ее размножить, изготовив несколько копий на тонкой бумаге. Мне и самому не помешает один из этих экземпляров. Но в любом случае — что бы ни случилось — у меня будет храниться копия на микропленке. Как известно, береженого Бог бережет. Чейз, мне, как всегда, очень нужна Ваша помощь. Необходимо привести к единому виду все имена персонажей и географические названия. Был бы очень признателен, если бы Вы взялись за эту работу по стандартизации. Кроме того, нужно выяснить (по крайней мере, где возможно), как сейчас называются те города, которые Мэлори упоминает в своей книге. Что касается личных имен, то полагаю — во имя простоты и удобства произношения — их следует максимально сокращать. Необычные и редко встречающиеся имена тоже требуется привести к стандартному виду. Я отдаю себе отчет, какой это большой и кропотливый труд. Но я помню, дружище, что Вы уже занимались подобными вопросами и сделали ряд наработок. Так что никто лучше Вас не справится с этой задачей. Мерлин, конечно, старый шельмец — так все запутал со своими магическими фокусами. Ноя надеюсь. Вам понравится, как я разобрался с Бедгрейнской битвой — уверяю Вас, пришлось немало повозиться. И еще. Боюсь утомить, но еще раз хочу повториться: наш приезд сюда оказался абсолютно верным решением. Даже если бы я и не обнаружил в здешних краях ничего полезного, то и тогда стоило бы приехать — ради одной только атмосферы мира и покоя, которая царит в округе. Поверьте, Чейз, это что-то потрясающее!

На следующей неделе планирую провести три дня в Лондоне. Хочу очистить мозг от уже написанного материала и подготовиться к работе над Рыцарем-о-Двух-Мечах. Это очень важный кусок, и к тому же он сильно отличается от всего написанного ранее. На мой взгляд, в нем есть что-то от высокой греческой трагедии. Представьте себе: человек противостоит злому року; он слаб, одинок, неволен в своих желаниях. Нет, определенно, я просто обязан выжать из этого сюжета все, что можно. Собственно, весь конфликт изложен в «Смерти», но боюсь, кое-какие перипетии будут непонятны современному читателю. Моя задача — заново расставить акценты и сделать текст более легким для восприятия. Мне не терпится узнать, что Вы думаете по поводу моей работы. Похоже, никто до меня не рассматривал Мэлори с этой стороны. Непонятно, почему. Профессор Винавер считает, что никому просто в голову не приходило вернуться к истокам — к самому Мэлори. Ну что ж, наконец такой человек сыскался — это я. Должен сказать, что нахожу такой подход крайне плодотворным и надеюсь получить достойные результаты.

В последний месяц стояла крайне переменчивая погода — прошли весенние ливни, а вот теперь вовсю светит солнце. Вчера вечером у меня вышла из строя газовая плита, пришлось заняться ее ремонтом (заодно и узнал кое-что о газовых плитах).

В недрах скобяной лавки мистера Уиндмилла я откопал древний горн и кузнечные инструменты — наверняка они валяются там еще со времен Средневековья. У меня здесь есть приятель по имени Артур Стрэнд, который здорово разбирается в кузнечном деле. Во всяком случае он умеет управляться с этими инструментами и берется изготовить любое изделие. Пожалуй, попрошу его выковать для меня старинную секиру или хотя бы переделать современный топор. А может, он разрешит мне самому попробовать силы в этом деле. Мне хотелось бы такую штуковину, какая была у викингов и древних саксов. У современных топоров рубящая поверхность прямая — примерно вот такая….

Благодаря этому сила удара равномерно распределяется по всей ширине лезвия. А в старину пользовались вот такими топорами….

Видите, здесь за счет того, что лезвие заострено, удар приходится на меньшую площадь, и пробивная сила резко возрастает. Благодаря этому вы можете практически вырезать по древесине. Надо потолковать об этом с мистером Артуром. Наверняка он сможет найти для меня какие-нибудь старинные декселя. Я сейчас по вечерам снова вернулся к своему прежнему хобби — резьбе по дереву. Очень удобно: руки заняты, а голова свободна — можешь обдумывать рабочие замыслы. В настоящий момент я достал кусок старого дуба и вырезаю из него кухонные ложки.

Думаю, дальше я продолжу на тонкой бумаге. Я еще не разогрелся, чтобы приступить к работе.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 11 апреля 1959 г.

(продолжение письма от 9 апреля 1959 г.)

Неожиданно выяснилось, что сегодня уже суббота. Понятия не имею, как такое может быть. Не сегодня завтра думаю закончить «Мерлина». Пока писал, мне казалось, что получается очень даже неплохо. Однако уже сейчас, перечитывая написанное, обнаруживаю множество мелочей, которые хотелось бы переделать. Поэтому считаю, что я поторопился с отправкой рукописи. Следовало бы отпечатать ее здесь, выправить, а уж затем отсылать Вам. Тогда бы все было гораздо ближе к истине. Я уже наметил несколько исправлений, которые требуется внести. Так что прошу рассматривать вариант, который Вы вскоре получите, как промежуточный. После того как Мэри Морган внесет коррективы, все станет намного лучше. Вам, конечно, придется еще подождать, но я думаю, дело того стоит.

Итак, «Мерлин» почти готов. Вещь получилась гораздо более теплой и глубокой, чем я мог рассчитывать заранее. Надеюсь, в этом немалая моя заслуга. Меня не покидает чудесное ощущение радости и удовлетворения от работы. Не знаю, возможно, после перечтения текста мои восторги поуменьшатся, но — даже если и так — нынешние чувства дорогого стоят.

Я изготовил несколько прелестных ложек для кухни. Получилось настолько хорошо, что я воодушевился и теперь планирую взяться за вилки для салата. Надеюсь порадовать ими Элейн. Хочу одну вилку сделать в виде розы Тюдоров, а другая будет в виде тройного папского креста. По моему замыслу, когда две такие вилки будут сталкиваться в миске с салатом — это привнесет аромат английской истории в наши заурядные завтраки. Мне кажется, получится забавно. Надеюсь, вилки выйдут не хуже ложек.

Придется отложить письмо в сторону — пора возвращаться к работе. Меня ждет любопытное сражение, а затем меч — о, это будет всем мечам меч!

Уф, я сделал это — и остался доволен результатами. Теперь могу спокойно закончить письмо и отослать его Вам. Сегодня прибыли книги, которые мы заказывали. История Сомерсета в двух томах 1832 года издания, в которой воспроизводятся все детали Дагдейла. Такая радость!

Собираюсь спуститься вниз и насладиться своим приобретением. Чрезвычайно благодарен Грэму Уотсону — уж не знаю, как ему удалось отыскать для нас эти книги. Они очень редкие.

ЭРО

Сомерсет, 10 апреля 1959 г.

Вот и еще одна неделя пробежала. На этой неделе планирую закончить «Мерлина» — самую тяжелую часть книги. Думаю, Мэлори она тоже нелегко далась. Ведь ему, бедняге, нужно было выписать весь фон со множеством трудоемких деталей, изложить запутанные обстоятельства, связанные с появлением на свет Артура и его утверждением в качестве английского короля, затем последовала история мятежных лордов и объяснение тайны рождения Артура. Все это тянет на длинную и запутанную хронику. Мне пришлось это рассортировывать и раскладывать по полочкам — так, чтобы в результате получилась приличная современная проза. К сожалению, мне не удалось добиться той краткой и совершенной формы, которая отличает последующие главы. Оно и понятно: ведь в них уже не возникает необходимости в постоянных экскурсах в прошлое персонажей, да и количество самих персонажей не столь велико. Эта чертова Бедгрейнская битва заставила меня попыхтеть, но в конце концов я с ней справился. Нелегкое это было дело, доложу я Вам. Сюжет требовал динамики — герои должны были постоянно двигаться, куда-то скакать, но в то же время требовалось придать описанию определенный пафос и приличествующую случаю скорбь. Конец книги — это своеобразный магический сон, полный дурных предчувствий и тревоги. Прямо-таки находка для современного психоаналитика, если бы таковой удосужился заглянуть в мою книгу. Весь кусок — от сна со змеями и вплоть до момента, когда Артур узнает о своих законных правах на трон — представляет единое целое. У меня такое чувство, что Артур не слишком-то стремится докопаться до истины. Может, потому, что опасается узнать нечто неприятное. Во всяком случае на душе у него неспокойно. Он очертя голову кидается во всякие приключения и неприятности — лишь бы сбежать от гнетущих мыслей. По-моему, подобные переживания вполне понятны для наших современников. Любому из нас доводилось попадать в подобную ситуацию, даже внешняя символика не сильно изменилась. Я старался все это как-то увязать с вещим сном. Так или иначе, роман потихоньку движется вперед. И я считаю, что теперь, когда я закончил эту ужасную первую часть, самое страшное и неприятное осталось позади.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 11 апреля 1959 г.

(от Элейн С.)

Джексон прислал нам двухтомник Фелпса «История и древности Сомерсета». Случилось это сегодня утром, и нам пришлось спрятать книги — иначе бы вся работа встала. Мы уже предвкушаем, какое это будет наслаждение — усесться вечером возле камина с новыми книжками. Джон сейчас пишет «Владычицу Озера» — целый день безвылазно сидит за письменным столом, лишь разок-другой выходит на улицу выпить чашечку кофе. Мне кажется, что он всеми мыслями и чувствами в своей книге. По вечерам он вырезает из дерева ложки и без конца разглагольствует об Артуре и Мерлине.

Сегодня получили письмо от Юджина Винавера. Он жалуется, что очень тоскует по Франции, но в конце добавляет: «Впрочем, пока я занимаюсь английской книгой, мне лучше находиться здесь. Английские слова легче приходят на ум, когда и цветы, и деревья вокруг носят английские названия». Он писал это о себе, но думаю, это в той же мере приложимо и к Джону. Вы так не считаете? Нас тоже преследует ощущение, будто Артур живет в здешних краях.

Винавер также приводит слова, которые Джон когда-то написал ему: «Я пересказываю старинные истории, но их содержание не является моей целью. Мне важны те чувства, которые рассказ пробуждает в людях». Разве не чудесно? Юджин признался, что это суждение — самое честное и значительное из всех, что он когда-либо встречал в многочисленных книгах, посвященных книгам.

ЭРО

Сомерсет, 12 апреля 1959 г.

Такое ощущение, будто эти долгие и занудные хроники никогда не кончатся. Еще одна неделя миновала, и вот сегодня уже месяц, как мы поселились в этом доме. Подумать только, всего один месяц, а мы уже чувствуем себя как дома. Раньше мне казалось, что месяц (а то и больше) уйдет только на то, чтобы обжиться в этом месте, найти удобное положение в своем рабочем кресле. И вот, пожалуйста: сегодня я закончил «Мерлина» — самую неприятную и сложную историю во всем цикле. Думаю, Мэлори она тоже далась нелегко. Чувствуется, что в начале работы он испытывал неуверенность — то оглядывался назад, то сломя голову несся вперед, нередко сам же противоречил тому, что утверждал на предыдущей странице. Я постарался это исправить и выровнять — по крайней мере, мне так кажется. Надеюсь, дальше все пойдет легче. Мне удалось заглянуть в душу Мэлори, постигнуть его образ мышления. Ему приходилось писать о том, в чем он не очень хорошо разбирался, и это придает особую силу и красочность его изложению. Правда, не всегда эти достоинства бросаются в глаза, порой их можно обнаружить, лишь вчитываясь в текст. Хорошо это или плохо — нам еще предстоит разобраться. Лично мне кажется, что хорошо.

Итак, меня ждут три дня в Лондоне, а затем назад — к странной истории обреченного Рыцаря-о-Двух-Мечах. Я склонен ее рассматривать как трагическую цепь неизбежных, предопределенных ошибок: один промах неизбежно тянет за собой другой, и так продолжается до некоей критической точки, откуда возврата уже нет. Надо сказать, что история эта уникальна, ничего подобного больше нет во всем цикле. Когда я ее закончу, наступит настоящая весна. Думаю, пару дней в неделю я смогу посвящать прогулкам по окрестностям и осмотру местных достопримечательностей. К тому времени основная схема романа уже сложится, и короткие перерывы в работе не смогут помешать написанию книги. Однако до того времени я намереваюсь сохранять взятый темп.

Продолжаю работать все с тем же наслаждением. Полагаю, мне удалось создать достаточно понятный и достоверный образ короля Артура. Вернее сказать, буквально «высосать» его из исторического персонажа. Ведь, с точки зрения современных исследователей, Артур всегда выглядел наиболее холодным и скупым (в информативном плане) героем — у Мэлори он так и остался символическим образом короля, лишенным живых, человеческих черт. Ну, уж если я справился с Артуром, то работать с остальными (более яркими и богатыми) персонажами — я имею в виду Ланселота и Гавейна — будет сущим удовольствием. А для Мерлина я придумал эффектную концовку, так сказать, приберег «фразу под занавес». Подобный прием не характерен для литературы пятнадцатого столетия, но, думаю, современные читатели это оценят. Это как раз то, что им надо.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 20 апреля 1959 г.

В отношении книг: было бы хорошо, если б Вы попытались достать те словари, о которых пишете. Все это не так срочно, поскольку теперь у меня есть словари англосаксонского и среднеанглийского языков, а также двухтомник Оксфорда. Свой Большой Оксфордский словарь я подарил Бобу Болту — тому самому, который нашел для нас этот дом. Он занимается драматургией, со временем обещает вырасти в большого мастера. Полагаю, трудно придумать лучший подарок для пишущего человека. Во всяком случае он уходил от нас со слезами радости на глазах.

Я уже наполовину отредактировал «Мерлина» и в очередной раз изменил свои планы в отношении этого куска. Жена одного из учителей местной Королевской школы недурно печатает на машинке. Думаю попросить ее изготовить четыре копии, и одну из них отослать Вам. Конечно, это еще не окончательный вариант текста, но в печатном виде с ним будет гораздо легче работать. Мне хочется, чтобы на руках у Вас оказалось нечто осязаемо-материальное. У меня появился небольшой магнитофон. Так что теперь я начитываю текст на пленку, а затем его прослушиваю. Это дает мне лучшее чувство слова. Кроме того, в процессе прослушивания выявляются ошибки, которых я не замечал прежде. О Боже! Все это так затягивает. Совершенно невозможно ограничиться короткой, компактной главой о Мерлине. А ведь это в некотором смысле второстепенный персонаж! Что же будет дальше? Но я не могу с собой бороться: пытаюсь изложить историю во всей ее целостности и полноте. Да еще чтоб она выглядела правдоподобной, и чтобы сохранялось настроение и эмоциональное наполнение поступков. А при всем том еще требуется придерживаться реальной канвы событий. Ведь речь идет о чрезвычайно важных вещах — не много не мало о формировании королевства! Вы помните, я всегда утверждал, что Мэлори пришлось помучиться с этой частью. То же самое происходило и со мной. Однако я постепенно вживаюсь в текст, набираюсь опыта. У меня появилась такая свобода в обращении с материалом, о которой раньше я мог только мечтать. От души надеюсь, что Вам понравится конечный результат. Мне кажется, что получается стоящая вещь — столь же хорошая (на свой лад), сколь был хорош Мэлори для той эпохи. Честно говоря, я ужасно волнуюсь, все эти мысли не дают мне покоя.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 20 апреля 1959 г.

Написал начало для «Мерлина». Всю главу следует пересмотреть и кое-что переделать. Я так далеко продвинулся в своем методе, что многое из написанного ранее кажется блеклым и плоским. Полагаю, это нормальный процесс — так часто случается. В любом случае, прежде чем отправлять материал Вам, я доведу его до ума. Мне по-прежнему нравится то, что я делаю. Заказал в Лондоне одну отличную вещицу — наклонную столешницу (типа кульмана), которой пользуются архитекторы. Надеюсь таким образом облегчить себе жизнь, а то шея и спина ужасно затекают во время работы.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Сомерсет, апрель 1959 г.

Вот интересно, если заглянуть в мозг пишущего человека — романиста или критика, — что мы там обнаружим? Возможно, писатель вовсе и не творит, а просто переносит на бумагу свои самые яркие переживания? Причем переживания эти могут относиться к самому далекому времени, к раннему детству. Если когда-то он стал свидетелем героического деяния и это вдохновило его, то впоследствии он станет воспевать героизм. Если же давным-давно писателя постигло жестокое разочарование, то вся его проза будет проникнута горьким чувством. Ну а если самым ярким впечатлением для него стала зависть, то он всю жизнь будет оплевывать чужие успехи.

Не исключено, что именно этим объясняется тот интерес и воодушевление, которые я испытываю в процессе работы. Мэлори жил в суровую и жестокую эпоху, возможно, самую безнравственную за всю историю человечества. И в книге он никоим образом не приукрашивает действительность, не скрывает пороков своего времени. Загляните в его «Смерть Артура», и вы все там обнаружите — алчность и жестокость, предательства и убийства, а также откровенный, по-детски прямодушный эгоизм. Однако в том-то и состоит величие автора, что он не позволяет этим низким чувствам заслонить солнце. Ведь бок о бок с ними в романе существуют великодушие и доблесть, красота и печаль. Именно этим высоким чувствам, а вовсе не мелочным обидам и раздражению отдает предпочтение Мэлори. И, наверное, по этой причине он является великим писателем, а, скажем, какой-нибудь Уильямс нет. И не имеет значения, сколь искусен он в описании какой-то одной стороны жизни: если солнце померкнет, он все равно не сможет увидеть мир целиком. День и ночь — они оба в равной степени существуют. И стремление игнорировать что-то одно равносильно попытке расщепить время пополам — поверьте, это то же самое, что тянуть короткую спичку в небезызвестной игре. Лично мне нравится Уильямс, я восхищаюсь его творчеством. Но если человек лишь наполовину человек, то и писателем он будет наполовину. В то время как Мэлори — единое целое. Трудно припомнить во всей литературе эпизод, более отвратительный, нежели детоубийство, совершенное Артуром. Да, он погубил детей, и во имя чего? Чтобы один из них, повзрослев, не стал его убийцей. И что бы сделал в такой ситуации Уильямс и иже с ним? Они бы сказали: «Да, именно так все и было». И на этом бы остановились. Они и близко бы не подошли к тому захватывающему мигу, когда Артур встречает свою судьбу и решает биться с ней один на один. Как можно забыть подобное? Вот и получается, что мы порождаем одаренных пигмеев — наподобие шутовского двора. Конечно, эти карлики могут выглядеть забавными — пока пародируют настоящий королевский двор. Но они (почему, собственно, «они»? мне следовало бы сказать «мы») все равно карлики, и не более того. Что-то происходите нашими детьми. Художник должен быть открыт во всех направлениях — каждому лучу света и каждому пятну тьмы. Однако наше поколение осознанно закрывает все окна, намеренно добивается полной темноты, а после спешит к психоаналитикам в поисках света.

Ну что ж… Раньше существовали настоящие мужчины, и они могут появиться вновь. У меня есть приятель (не стану озвучивать его имя), который получил от ворот поворот у одной женщины и по этой причине впал в отчаяние. И он полностью игнорирует тот факт, что буквально сотни женщин готовы одарить его своим вниманием. Разве не парадоксально? Я писал ему об этом в своем последнем письме, но не знаю, как он воспримет эту мысль.

Прошу простить меня за излишнюю серьезность, просто сегодня у меня такое настроение. На днях мне пришлось изрядно потрудиться с переделкой «Мерлина». Самое смешное, что я точно знал, что хочу сказать, но не мог подобрать нужных слов. Ну ничего, я все равно добьюсь своего — время пока терпит.

Возвращаясь к предыдущему абзацу, хочу сказать: конечно же, есть люди, которые отвергают все мои творческие усилия. Но, черт возьми, у меня ведь есть и единомышленники — чудесные, умные люди, которые понимают меня и принимают то, что я делаю. И забывать об этом было бы, по меньшей мере, глупо. Так же, как глупо предаваться бесплодным размышлением на тему, что подумают и скажут мои недоброжелатели. Лучше вместо того возблагодарить судьбу за то, что они не одни такие на свете. Слава Богу, рядом со мной мои друзья и соратники.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 25 апреля 1959 г.

Словарь корнского языка не нужен для моей нынешней работы, но пригодится для последующих книг. Так что в любом случае отправьте мне его с ближайшим судном. Очень жаль, что мы своевременно не узнали об этом: Мари могла бы захватить его с собой. Я с благодарностью приму любые словари, касающиеся местных наречий. По правде говоря, я ненавижу валлийский язык, поскольку произношение валлийских слов представляет для меня серьезную проблему.

Вчера у меня выдался просто великолепный день. Я глубоко проникся образом Рыцаря-о-Двух-Мечах. Какая трагичная и необычная история! Надеюсь, я смогу вытащить из нее нечто ценное для своего романа — к примеру, Невидимого Рыцаря и т. д. Хотелось бы добиться сочетания дикой жестокости с красотой. За это время я успел переделать обычный топор — заточил его лезвие по форме саксонской секиры (попробую использовать его для вырезания по дереву) и выкопал мусорную яму. Теперь Вы получили полный отчет о моих достижениях.

Из Лондона доставили мою наклонную столешницу. Таким образом, покерный столик превратился в рабочее место конструктора. Мои шея и спина будут благодарны — теперь они не так страшно устают.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 1 мая 1959 г.

Вчерашний день подарил мне еще одно чудесное приключение: я поднимался к развалинам замка Кэдбери — в легендарный Камелот. Ничего подобного я не испытывал в своей жизни! Представьте себе потрясающий вид на Бристольский залив до самых Мендипских холмов с живописными полями и десятками мелких деревушек. С одной стороны возвышается вершина Гластонбери, с другой — башни короля Альфреда. Я наверняка буду приходить сюда снова и снова, но ничто не может сравниться с первым впечатлением. Я прошелся вдоль всей стены и, честно говоря, не могу внятно сформулировать, что я при этом почувствовал. Но это было нечто грандиозное — наподобие тех огромных пузырей, которые можно видеть на кипящей лаве, изливающейся из вулкана. Какое-то скрытое, подспудное движение духа. И я был готов к этому! Хорошо бы прийти сюда ночью и еще в дождливую погоду. Но даже и так это было что-то невероятное — чистое благородное золото или, если использовать выражение Теннисона, мистическое чудо. У меня прямо мурашки по коже бегали. Мэри тоже поднималась с нами и была очень впечатлена. Завтра после работы собираюсь посетить Гластонбери, посмотреть на развалины аббатства. Я чувствую, что уже созрел для этого.

Надеюсь сегодня завершить своего «Рыцаря-о-Двух-Мечах». Мне кажется, что получается неплохо. «Мерлина» отдал в печать. Когда будет готов, точно не знаю. Но как только получу обратно и просмотрю, сразу же вышлю вам экземпляр. Пока Балин мне нравится, но нужно будет переслушать его в магнитофонной записи — лишь тогда я смогу с уверенность утверждать, что доволен. По-прежнему считаю, что в этой истории скрывается удивительное волшебство и ощущение фатальной неизбежности.

Хочу с вами посоветоваться по очень важному поводу. Мы предполагали примерно 11 июня выехать из страны, а затем снова вернуться. Хочу просить министерство внутренних дел о продлении вида на жительство — это лучше, чем тратить массу времени и денег на новую печать в паспорте. Однако для оформления временного выезда требуется веская причина. И вот вчера ночью, пока я лежал без сна, меня посетила мысль. В принципе сейчас я изучил географию романа Мелори, посетив все места, где происходят те или иные действия. Единственное исключение — это Бретань. Так вот — в свете предстоящей войны с Римом и всех этих кельтских миграций — я думаю, было бы очень неглупо ненадолго съездить в Бретань — прошвырнуться от Кале до Мон-Сен-Мишеля. По-моему, это вполне уважительная причина, чтобы на несколько дней покинуть Англию. Как Вам кажется, Чейз? И еще, не могли бы Вы раздобыть для меня какие-нибудь исторические и географические материалы, касающиеся этой области. Меня интересуют как мифы, так и сведения относительно Бретани в эпоху Мэлори, то есть то, что он мог наблюдать собственными глазами. По мне, так имеет смысл убить двух зайцев одновременно.

Придется на время отложить это письмо — пора возвращаться к работе. Я только что закончил главу о Балине и чувствую себя совершенно измотанным. Но надеюсь, что все мои мучения были не напрасны, и получилось нечто стоящее.

Мне еще предстоит высадить салат в корзины для рассады. Я самолично проращивал семена на подоконнике. Когда растения немного окрепнут, перенесу их на открытый грунт, в сад. Здесь все так делают.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 4 мая 1959 г.

Вот и еще одной недели как не бывало. Элейн и Мэри уехали в Уэллс, тем самым подарив мне чудесный долгий день для работы. Начал историю Тора и Пелинора. Тут же предполагается рассказать о женитьбе Артура на Гвиневере и некоторых других событиях. Получил наполовину напечатанного «Мерлина», остальное будет готово в начале следующей недели. Я намереваюсь изготовить две копии — одну для Вас, другую для Элизабет. Очень надеюсь, что Вам понравится. Хотелось бы, чтоб Вы еще раз перечитали «Мерлина» у Мэлори и сравнили оба наши варианта. Тогда Вам сразу станет ясно, какую работу мне пришлось проделать. Вчера записал «Балина» на магнитофон. Прослушал и остался доволен, по-моему, звучит неплохо. Текст, конечно, еще требует доработок, но основная идея ухвачена, и все лучшее из оригинала тоже сохранено. Пришлось изрядно повозиться с этой главой — очень кропотливый труд. Вы увидите, что я убрал некоторые из мерлиновских пророчеств, конкретно те, которые имеют непосредственное отношение к будущим историям. На мой взгляд, они просто загромождают повествование. Немудрено, что Мэлори никак не мог добраться до кульминации. Он трижды пытался это сделать, но сюжет уводил его в сторону. Самый тяжелый момент — описание битвы. Я сохранил настроение и общий план сражения, но избавился от некоторых утомительных деталей. Не перестаю восхищаться Мэлори: он, как никто, умеет закладывать скрытый смысл в отдельные фразы. Мне постоянно надо быть начеку, чтобы ничего не упустить. А кое на чем приходится специально останавливаться и акцентировать внимание, иначе современный читатель пройдет мимо и ничего не поймет.

ЭРО

Сомерсет, 5 мая 1959 г.

Сегодня наконец-то допечатают последнюю часть «Мерлина». Сразу же сниму копию и отправлю Вам авиапочтой. Мне не терпится узнать Ваше мнение, так что в ожидании ответа буду сидеть, как на иголках. Тем временем продолжаю работать над историей Тора и Пелинора. Это первый рассказ о рыцарских странствиях и, по сути, самое начало цикла о братстве Круглого Стола. С этого момента Артур превращается в некоего безликого героя — так сказать, персонаж без характера. Увы, такова участь большинства героев: они начисто лишены человеческих черт, превращаются практически в голые символы. Мне предстоит провести обратную трансформацию — заново очеловечить эту схему, облечь ее живой плотью. Такой подход может произвести подлинную революцию в нашей литературе. Хотя, бог знает… Может, короля специально изображали таким образом — чтобы сильнее подчеркнуть контраст между ним и остальными персонажами, которые выглядят вполне живыми, конкретными людьми. Но мне не нравится то, во что Артур превращается у Мэлори. Он выглядит этаким халифом из арабских сказок. Его функции сводятся к роли высокопоставленного арбитра, который выслушивает рассказы о чужих подвигах и выносит беспристрастный приговор. Не знаю пока, что буду со всем этим делать. Каждый день ставит передо мной проблемы, требующие решения.

Дело идет к вечеру. Только что мне доставили отпечатанного «Мерлина». Собираюсь съездить в Брутон и поскорее отправить его Вам по почте. Очень хочется знать, что Вы по этому поводу думаете. Может, я с самого начала пошел по ложному пути? Мне как автору кажется, что все отлично, но я-то лицо заинтересованное, могу и ошибаться. Ведь те, кто писал до меня, тоже не дураки, почему же они не сделали то, что сейчас делаю я? Возможно, причина заключается в том, что предыдущие авторы привязывались к определенной эпохе. Им приходилось жертвовать универсальностью ради исторической достоверности. Так или иначе, Вы скоро все сами увидите. И повторюсь: мне кажется, что это хорошая проза. Между прочим, Элизабет, я отправляю экземпляр только Вам. У меня самого остаются оригинал рукописи и две копии. Если Чейз захочет, могу выслать ему тоже. Я знаю, текст еще сырой, многое предстоит доработать. Но это ведь только набросок.

Боюсь, служащие почтамта сойдут с ума, когда увидят, какой объем я собираюсь отправлять авиапочтой. Они и так считают нас экстравагантной парочкой, а теперь уж точно уверятся, что я чокнутый. Я один доставляю им больше хлопот, чем все население Брутона.

Ну, и ладно, была не была! Кстати, я сегодня здорово продвинулся с Тором и Пелинором.

Я вас всех очень люблю. Прошу прощения за свою нервозность. Но в конце концов Вы же понимаете — я так долго во всем этом варился. И это мой первый текст, к тому же еще такой ядреный — полагаю, это самая трудная из всех историй.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 7 мая 1959 г.

Легкая разминка перед ежедневной работой. Вчера я закончил описание странствий Гавейна — вставную новеллу в истории Тора и Пелинора, сегодня приступлю к следующему эпизоду. К концу недели надеюсь дописать главу целиком.

Теперь, когда у меня есть моя наклонная доска, работать стало гораздо легче — не приходится склоняться над столом. Очень жду Вашего письма с оценкой рукописи, которую Вам послал. Пожалуйста, ответьте, как только представится возможность. Может, лучше было отправить Вам два экземпляра? У меня еще остается оригинал и три копии.

Сегодня воскресенье, и я только что закончил описание трех рыцарских странствий, начавшихся на свадьбе Артура. Завтра меня ждет «Смерть Мерлина», а на следующей неделе, если повезет, разделаюсь с Феей Морганой — это короткая история. У меня такое ощущение, будто я обнаружил в стандартных рыцарских историях нечто новое и ценное. И я верю, что впереди меня ждут новые открытия. Вот где пойдет настоящая работа!

Вот и снова наступил понедельник. Недели пролетают мимо, словно зайчики в тире. Неожиданно выясняется, что мы провели здесь уже два месяца. Можете себе представить? Я нет. Мне все кажется, будто мы только что приехали, и я еще не успел ничего сделать. Хотя умом я понимаю, что это неправда — сделано уже очень много. Мне так надоела эта тонкая папиросная бумага, на ней совершенно неудобно писать. Я привык к добротному фулскапу, пусть даже это будет белый британский фулскап.

В среду я получил очередную порцию перепечатанного текста, на днях отправлю его Вам. Правда, там будет больше Мэлори, чем Мерлина (я всегда чувствовал, что автор испытывал серьезные трудности с этим материалом). Сегодня планирую приступить к «Смерти Мерлина». Мрачная история о смехотворном поражении великого мага, перед которым преклонялись тысячи людей. Мне нужно еще обдумать, как ее излагать. Это не что иное, как лечение банановыми корками — великий уравнитель. Так или иначе, а придется начинать (ведь могут случиться и фальстарты).

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 11 мая 1959 г.

Суть дела в том, что мне решительно не хватает времени — я не успеваю выполнить за день то, что наметил. Вчера дописал «Смерть Мерлина» и «Пять королей», а сегодня продолжаю работать над «Феей Морганой». Мне нравится моя версия конца Мерлина. Получилась грустная житейская история — из тех, что постоянно происходят в жизни. Наверное, поэтому она и не устаревает. В среду отправлю ее вместе с «Женитьбой короля Артура» в перепечатку.

Вчера высадил в саду три дюжины ростков салата. Пока работал, обнаружил в траве цветущие кустики земляники — умилился, расчистил грядку, уничтожил сорняки. Я нахожу здесь много такого, чего раньше не замечал.

Моя орфография (которая, по правде сказать, всегда хромала) теперь носит явственный отпечаток Мэлори. Я ловлю себя на том, что пишу и выражаюсь, как он. Слово «баталия» мне нравится больше, чем обычная «битва» — кажется, будто первое звучит более воинственно, что ли (хотя, по сути, это одно и тоже).

Ах, какая здесь чудесная жизнь! Вчера я весь день провел за письменным столом, затем косил траву (по старинке, косой). В девять вечера, еще засветло, лег в постель и мгновенно заснул. А утром стоял и любовался, как туман клубится над лугом. Весна в этом году выдалась просто замечательная. Все сходятся на том, что такого давно уже не было. Правда, некоторые говорят, что впоследствии нам придется расплачиваться за сегодняшние пригожие деньки. Что ж, поживем — увидим.

Я стал таким домоседом, что сам себе удивляюсь. Меня раздражает все, что мешает устоявшемуся процессу работы. Я здорово в нее втянулся, и мне кажется, что, наконец-то, нашел верный тон.

На этом заканчиваю, пора начинать трудиться.

Постараюсь сегодня же отправить письмо.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 13 мая 1959 г.

Наконец-то получил долгожданное письмо от вас. И что же? Ваши комментарии, Элизабет, и почти полное отсутствие комментариев от Чейза. И это все, что вы смогли сказать по поводу присланного материала! Мне надо держать себя в руках, чтобы не впасть в совершеннейший мрак. Сделать вид, будто я не уязвлен вашей реакцией, не могу — это было бы неправдой. Остается гадать: неужели расстояние в три тысячи миль так все изменило? Совершенно очевидно, что мне не удалось донести до вас свои идеи. Интересно, а каков бы был результат, если бы я находился поблизости? Наверное, естественно, что в такой ситуации мне хочется привести аргументы в свою защиту (или в защиту того, что я делаю). Прежде всего, позвольте сказать, что я все-таки профессионал. Именно поэтому я выдержу удар и не впаду в полную прострацию. Мне кажется, я понял, в чем тут дело. Вы ожидали увидеть одно, а получили нечто совершенно другое. Вполне закономерно, что вы смущены и разочарованы. И в этом есть моя вина — я никогда не объяснял вам, каков мой план. Еще раз хочу подчеркнуть: то, что я вам послал — это всего лишь первый, черновой вариант, нацеленный на то, чтобы апробировать мой метод и отшлифовать стиль. Там еще предстоит подчистить многочисленные ошибки и опечатки. Но не это главное. Мне, конечно же, следовало четко и ясно объяснить, в чем состоит моя задача на данный момент. Я вовсе не стремлюсь представить весь цикл с многочисленными ответвлениями; моя цель — максимально слиться с Мэлори, который писал свой роман в пятнадцатом веке. Долгие месяцы подготовки — исследований и изучения источников — потрачены не впустую: теперь я гораздо лучше понимаю Мэлори, вижу в нем то, чего прежде не замечал. Далее. Я не имел намерения пересказывать книгу на жаргоне двадцатого века — во всяком случае, не больше, чем это делал сам Мэлори на жаргоне пятнадцатого столетия. Люди тогда так не разговаривали! И коли уж на то пошло, то и как в пьесах Шекспира они тоже не разговаривали (если не считать, конечно, неотесанных мужланов). Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Вы, конечно же, читали книгу Т. X. Уайта «Король былого и грядущего». И вам она, конечно же, понравилась. Что и говорить, мастерски сработанная вещь. Все, что вы искали (и не нашли) в моем романе, там представлено в полном объеме. Но это не то, к чему я стремился в начале или стремлюсь сейчас.

Интересно разобраться, где начинается этот миф или легенда. Его кельтская версия уходит корнями в древнюю Индию, а может быть, и в еще более отдаленные времена. Далее в ходе естественной миграции миф пошел гулять по земле: одна часть его оказалась в Греции; другая ушла в семитские земли; третья через Грузию, Россию и Германию попала в Скандинавию (где смешалась с местными преданиями); и, наконец, четвертая через Иберию и кельтскую Галлию просочилась в Британию, Ирландию и Шотландию, откуда уже распространилась по всему миру. Где нам следует остановиться на этом многовековом пути, что взять за точку отсчета? Я предпочел в качестве таковой взять Мэлори, лучшего из известных мне писателей. Да, я считаю, что он не только лучше французов и отдельных частей «Мабиногиона», но и ближе к нашему пониманию мифа. Готов признать: Уайт блестяще изложил легенду на диалектах современной Англии. Но я-то не ставил перед собой такой цели. Я хотел сохранить английский язык самой легенды, который стоит вне времени и вне пространства. Действующие лица данной легенды не являются людьми в общепринятом понимании, они — персонажи. Я настаиваю на этой точке зрения: Христос не обычная личность, он персонаж. И Будда для нас тоже не живой человек, а символ, застывший в экзотической позе. Если короля Артура из хроники Мэлори рассматривать с человеческой точки зрения, то придется с прискорбием констатировать, что он попросту дурак. А как персонаж легенды он принадлежит вечности. То же самое можно сказать и об Иисусе: как человек он ведет себя глупо. Ведь он в любой миг мог остановить запущенный маховик или же повернуть в нужную сторону и тем самым изменить собственную участь. Однако единственное воистину человеческое проявление его личности мы видим уже на кресте — когда Иисус, мучаясь от нестерпимой боли, произносит свое знаменитое «лама савахфани». Увы, быть глупцом — такова участь всякого героя. Взять к примеру нашего любимого шерифа из вестернов (чей образ блестяще воплощен на экране Гэри Купером) — вот уж кто несомненный дурак! Ибо как держался бы умный человек, попав в его ситуацию? Был тише воды, ниже травы. Однако почему-то во всех мифах ум (и даже мудрость) является неотъемлемой чертой злодеев и негодяев. Говорю это не для того, чтобы подразнить наших современников. Может, кто-то упрекнет меня в излишней самонадеянности, но я пытаюсь дать объективную картину мира — вместо того, чтобы принимать желаемое за действительное. В своей работе мне хотелось бы сохранить мировосприятие, присущее вечному мифу, а не опираться на сиюминутные чувства современных людей. И я могу объяснить, почему. Хотя человек — существо переменчивое (мы действительно наблюдаем, как наши знакомые меняются со временем), но я абсолютно убежден, что все эти изменения касаются лишь внешней, наносной оболочки. А в своих глубинных основополагающих, чувствах и побудительных мотивах человек остается неизменным. Другими словами, я собирался написать не бестселлер-однодневку, а книгу, рассчитанную на века. И мне, несомненно, следовало поставить вас о том в известность. Помимо этого, в мои намерения входило (и до сих пор входит) сопровождать каждую историю специальным эссе, содержащим — как бы это лучше назвать? — может, дополнения или комментарии? В этих заметках я планировал излагать свои наблюдения, размышления, возможно, даже характеристики персонажей. Но все они должны были идти отдельным текстом, не нарушая основную канву повествования. К примеру, у меня нет доказательств того, что Мерлин был друидом. И уж конечно сам Мэлори ничего такого не имел в виду, когда создавал свой персонаж. Следовательно, я не имею никакого права упоминать о подобном предположении на страницах романа. Я мог бы высказать свою догадку где-то в авторских заметках — если бы действительно верил в эту гипотезу (хотя лично я считаю, что образ Мерлина гораздо древнее друидизма). Дело в том, что подобный персонаж встречается практически в любом великом литературном цикле — будь то Библия, собрание древнегреческих мифов или же сказаний другого народа. Помню, Чейз как-то тонко подметил, что между сарацинами и саксами нет большой разницы. И те, и другие являются воплощением одной и той же беды — когда пришлые чужестранцы вторгаются на родную землю. Подобное неоднократно случалось на протяжении веков. Для Мэлори самыми яркими и близкими по времени завоевателями были сарацины, потому он их и упоминает в своей книге. С другой стороны, англосаксы для Мэлори (кельта по происхождению) успели уже стать привычным элементом, неотъемлемой частью его самого. И это при том, что — по ряду социальных причин — себя самого он рассматривал как потомка выходцев из Нормандии.

Хорошо, скажете вы, если таково было изначальное намерение, то где же тогда они — эти комментарии, поясняющие и проясняющие основной текст? Отвечаю: он так и не были написаны. И случилось это по двум причинам: во-первых, за время работы я слишком многое узнал, а во-вторых, мне не хотелось нарушать ритм повествования. Да-да, в какой-то миг я обнаружил, что в книге Мэлори присутствует особый ритм, и это меня очень порадовало. К тому же всем этим историям органически присуща некая строгость изложения, и я — в своих вынужденных вставках — старался учитывать данную особенность.

Меня могут обвинить в том, что я опровергаю собственные утверждения, и я готов согласиться с этим обвинением. Но дело в том, что я сталкиваюсь с вещами, которых не понимаю. Вот вы упрекаете меня за эпизод с детоубийством; говорите, что он не только порочит короля Артура, но еще и грешит несамостоятельностью, являясь простым пересказом истории с вифлеемским избиением младенцев. Однако данный эпизод несет в себе основную идею легенды. Что касается царя Ирода, то я предлагаю рассматривать его историю в более широком смысле. По-моему, она служит еще одним подтверждением извечного тезиса о бессилии человека перед лицом судьбы. Таким образом, наша легенда является простым выражением общечеловеческого опыта. К тому же, она лишний раз иллюстрирует небезызвестный принцип «Власть развращает».

Что меня больше всего расстроило, так это разочарованный тон вашего письма. Если б я не был так уверен в своей работе, то легко бы признал, что меня поймали на вранье. Но все дело в том, что у меня есть четкое ощущение: я все делал правильно! Делал и продолжаю делать — в тех границах, которые сам для себя установил.

Я уже писал, что из всех историй первая оказалась самой трудной. Она наиболее расплывчатая по форме и перегруженная по содержанию.

Сказание Рыцаря-о-Двух-Мечах куда более ясное и конкретное, что, однако не делает его менее таинственным.

И, наконец, последнее. Не вдаваясь в детали, я хочу сказать: мне кажется, что сейчас я нахожусь на пути к чему-то по-настоящему важному. Не скажу, чтобы меня самого это сильно радовало… или чтоб я к этому сознательно стремился. Но в связи с этим мне пришел в голову вопрос: может, впредь мне не следует отправлять вам незавершенные куски? Наверное, лучше довести работу до конца, увязать все истории между собой. Я все равно собирался дописать четыреста — четыреста пятьдесят страниц и затем вернуться и завершить этот текст, который будет входить в один том. Не исключено, что появятся две версии: одна просто перевод, а другая — перевод с внутренними частями. А что касается самого перевода, то я совершенно уверен — это лучшее, что до сих пор было сделано. Жду вашего решения. А пока — Mais, je marche!

ЭРО

Сомерсет, 14 мая 1959 г.

С тех пор, как переписал заново письмо, я думал весь день и всю ночь ворочался без сна. За это время просмотрел предназначенную для вложения копию и кое-что в ней исправил. Первая была не исправленная, и это не давало мне покоя. Может, я делаю все недостаточно хорошо. Однако, если допустить подобное, тогда получается, что я вообще не прав — не только в этом частном вопросе, но во многих других (что, конечно, не исключено). Алан Лернер в настоящий момент готовит либретто для мюзикла о короле Артуре — вещица обещает получиться довольно милой и к тому же принести миллионы долларов. Но это совсем не то, к чему я стремлюсь. По-моему, в этой теме есть что-то еще. Ваше письмо меня расстроило, и я кинулся защищаться. Возможно, в горячке я что-то упустил или сказал не так. Чем дольше я думаю, тем больше сомневаюсь. Может, я вообще пытаюсь сказать то, что невозможно выразить. А заодно и делаю то, что выше моих возможностей. Но меня не покидает ощущение, будто в Мэлори есть нечто более долговечное, чем Т. X. Уайт, и более перманентное, нежели Алан Лернет или Марк Твен. Я пока не знаю, что именно, но чувствую — это так. Если же выяснится, что я не прав, тогда это будет поистине грандиозная ошибка.

Неужели Вы не понимаете, что я не могу сейчас отступиться — мне необходимо обрести уверенность в отношении всего. Я понимаю, что форма, которую я отстаиваю, непроста для восприятия нашими современниками. Ведь они воспитывались на продукции Мэдисон-авеню, радио, телевидении и книжках Микки Спиллейна. Для них герой как таковой перестал быть привлекательной фигурой (если только это не герой вестерна). Точно так же и трагедия — подлинная трагедия — служит лишь поводом для насмешек (если, конечно, она не разворачивается в бруклинской квартире). Короли, боги, герои… Кажется, будто все они безнадежно устарели. Нет, не могу в это поверить! Возможно, потому что не хочу верить. Здесь, в этой стране, меня со всех сторон окружают творения древних героев. Я не представляю, как им удавалось голыми руками, без специальных приспособлений устанавливать свои гигантские мегалиты посредине кругов. Но ими двигало нечто большее, нежели наши повседневные проблемы — мелкая кража, непослушание сына-школьника или раздражение утомленной домохозяйки, которая спасается на кушетке у психотерапевта. Для того чтобы перемещать такие огромные массы земли, требуются более веские мотивы, чем простое желание «зашибить деньгу». И если все это куда-то подевалось, безвозвратно сгинуло — что ж, тем хуже для меня. Значит, я проворонил свой случай (вполне могу допустить такую возможность).

Мне сегодня взгрустнулось. Нет, это не давешнее отчаяние, а просто какая-то растерянность. Я знаю, что должен продолжать начатое, но сомнения не дают покоя. Может, дело пойдет лучше, когда сам Мэлори улучшится (а этот момент уже скоро настанет). Так или иначе, буду работать все лето и осень, а там посмотрим. Если результаты не оправдают ожиданий, значит, брошу все к чертовой матери! Но сейчас мне трудно смириться с подобной мыслью — слишком долго я грезил об этой работе, слишком много в нее вложил. Я никогда не рассчитывал на бешеную популярность, но скромно надеялся, что мой роман найдет своих читателей — небольшую, но надежную аудиторию. Я кардинально изменился, потому что устал от самого себя. Мне пришлось отбросить все свои писательские трюки, потому что я перестал в них верить. Как говорится, время вышло. А может, это я вышел в расход? Порой я сам себе напоминаю разрезанную надвое змею: она еще живет, корчится, извивается и — если следовать поверью — не умрет, пока солнце не закатится. Ну и пусть. Даже если так, я не сдамся — буду извиваться, пока солнце не село.

Чушь! Я верю в свой труд. Порой он порождает чувство немыслимого одиночества, но это естественно — так и должно быть.

ЭРО

Сомерсет, май 1959 г.

Очень тронут Вашим письмом. Для меня чрезвычайно важно Ваше доверие — даже к тому, что Вам не слишком нравится. Я, безусловно, не имел намерения Вас дезинформировать. Полагаю, произошла досадная ошибка — мы говорили о разных вещах. Мне кажется, одна из проблем заключается в слишком большом объеме работ — как по длительности, так и по материалу. Очень хотелось бы обсудить этот вопрос с Чейзом. Я вполне согласен с тем разбиением на тома, которое он предлагает. Что же касается эпизода с Римом, то, чем больше я думаю, тем меньше мне хочется его включать в книгу. Он всегда казался мне недостоверным и чуждым для нашего повествования. Здесь две великие истории — Ланселота и Тристана. Рассказ о Ланселоте прерывается на середине, и появляется Тристан; затем снова возвращение в Ланселоту, поиски Святого Грааля и смерть. Относительно противостояния с императором — о том, включать его или не включать, я еще раз хорошенько подумаю. Пока же планирую завершить первый том как раз перед историей Тристана. Все это, конечно, подлежит обсуждению, но думаю поступить следующим образом: перевести текст до конца (за исключением дела с императором), затем вернуться назад — снова переработать перевод с учетом приобретенных стилистических навыков и вставить между оригинальными историями собственные куски. В них будет отражена большая часть того огромного материала, который мы — Чейз и я — собрали в ходе предварительной подготовки. В результате получится достаточно глубокий и, по моим ощущениям, объемный первый том. Тогда уже будет ясно, что мы имеем. Можно будет подумать и о публикации. Но для меня сейчас главное понять, выдержал ли мой метод поверку практикой. Если нет (а я должен допускать такую возможность), тогда придется взяться за Тристана, поиски Грааля и смерть. Короче, я думаю, что этот первый том станет своеобразным испытанием. Если выяснится, что он плох, придется выбирать — либо все бросить, либо полностью пересмотреть план книги. Что вы оба думаете по этому поводу? Очень может статься, что в набросках я закончу первый том еще до того, как вернусь домой. Если после такой огромной работы вдруг выяснится, что вещь никуда не годится… Боюсь, это окажется для меня слишком большим ударом. Пожалуйста, подумайте об этом.

Я много думал, почему все так неладно сложилось с первой порцией перевода и понял: проблема заключается в моем неумении толком все объяснить. Попробую еще раз. Я отослал Вам сделанные переводы, и Вы по ним судите о сути моего метода. Но дело в том, что входе работы я преследовал совершенно конкретную цель — как можно лучше и глубже понять самого Мэлори. Так сказать, уловить самую его суть. То есть я хочу сказать, что тот вариант текста, который я Вам выслал, еще не окончательный. Правильнее его рассматривать как черновые наброски для дальнейшей обработки. И в ходе этой обработки я уже не намереваюсь возвращаться к Мэлори, а буду опираться исключительно на свой перевод, свободный от среднеанглийской лексики. Вот почему так важно избежать ошибок на первом этапе. Я понимаю, что это долгий окружный путь, но по-другому я не умею. Для меня это единственный способ избавиться от влияния Мэлори и заговорить собственным языком. Поэтому прошу: потерпите немного. Главное, что теперь я четко вижу цель и пытаюсь ее достичь.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 22 мая 1959 г.

Благодарю Вас за конфиденциальное письмо. Мне очень важно Ваше доверие. Наверное, можно работать и в условиях противостояния, но гораздо проще и эффективнее это делать, когда царят мир и согласие. Я каждый день узнаю что-то новое и стараюсь учитывать в своей работе. Без этого невозможно двигаться вперед. Это как с резьбой по дереву, которой я продолжаю заниматься. Известно ли Вам, что каждое дерево обладает своим характером? Оно само указывает путь, по которому надо продвигаться, и игнорировать его указания — верный способ загубить вещь.

Вчера закончил первую часть «Морганы» — ее условное название «Акколон». Акколон — вымышленный персонаж, и, по-моему, он мне вполне удался. В ближайшее время собираюсь написать короткое эссе, посвященное отношению Томаса Мэлори к женщинам.

Не знаю, что получится, ведь я не бог весть какой ученый. Да и к тому же у меня нет под рукой нужных источников. А тем, которые есть, я не слишком доверяю. Меня вообще раздражает, когда люди вежливо соглашаются с автором, даже не потрудившись вникнуть в суть его доводов. И все почему? Да по единственной причине: потому что автора напечатали! А ведь иногда бывает гораздо полезнее просто оглянуться вокруг, вслушаться в имена и названия городов. Хочу поделиться некоторыми своими умозаключениями — возможно, они Вас развлекут. Мысли эти пришли мне в голову ночью, когда я размышлял по поводу Кэдбери. Взгляните на этот список географических названий: Кэдбери, Кэддингтон, Кэдли, Кэдлей, Кэдишед, Кэдлендс, Кэдмор, Кэднар, Кэдни, Кэдвелл. Если справиться с Оксфордским «Словарем британских топонимов», то мы узнаем, что все эти наименования так или иначе связаны с именем Кэда.

А ведь есть еще множество названий со слогом «Чэд» — начиная с Чэдакра и кончая Чэдуиком. Все они увязываются с именем кельтского аналога — Седвалы. Правда, в этом случае возможны вариации. А теперь давайте отыщем в словаре слова, содержащие слог «кад» и проследим их происхождение. Что у нас получается? Кадди, кадет, кадуцей, кади в арабском языке… Пройдя по этой цепочке, вы приходите к легендарному финикийцу Кадму — тому самому, который основал семивратный град Фивы и подарил грекам алфавит. Кадуцей — это геральдический символ, представляющий собой магический жезл, обвитый двумя змеями. Позже он превратился в символ знаний, в особенности медицинских (и поныне кадуцей изображается на лицензионных табличках). Сам Кадм — исключительно интересный персонаж, с которым связано множество глубоких ассоциаций. Например, он, как известно, посеял в землю зубы убитого дракона, и это можно рассматривать как еще одну версию Вавилонской башни. Однако главное, что меня сейчас в нем интересует — его финикийское происхождение. Не могли ли троянцы оказаться предшественниками финикийцев? Ведь с географической точки зрения они принадлежат к одной и той же группе. К тому же имя Брут одинаково распространено как здесь, так и в троянской традиции.

Однако вернемся к нашим баранам, то бишь к «кадам». Мы знаем, что в древности финикийцы были единственными иностранцами, посещавшими Британские острова. Они являлись носителями прогресса (возможно, они же познакомили британцев с письменностью) и новых идей из Средиземноморья. Финикийцы скрывали от остального мира месторасположение островов, так как желали сохранить монополию на местные месторождения олова, которое служило сырьем для изготовления бронзы. Возникает вопрос: а откуда прибывали финикийские корабли? Скорее всего, ближайшим и крупнейшим портом являлся Кадис — город, который на протяжении тысячелетий сохранил свое финикийское название.

Мне кажется, вполне разумно предположить, что все названия, содержащие слоги «кад», «сед» и «седрик», восходят к названию Кадиса, которое, в свою очередь, происходит от имени Кадма — мифического носителя внешней культуры. Почему бы и нет? Подобные связи живут столетиями. И поныне кади — высокопоставленный судья, знаток мусульманского права. Слово «кадди» происходит от французского «кадета» — представителя младшей генеалогической линии в аристократических семействах. Еще одно французское слово «кадо» (cadeau) в переводе означает «подарок, плата, мзда». Я практически незнаком с семитскими языками, но готов побиться об заклад, что древние евреи (и прочие семиты) возводили слог «кад» к названию таких городов как Вавилон, Тир и так далее. Так почему бы этим богатым и таинственным чужестранцам (которые приплывали на кораблях и привозили с собой всякие диковинки) не увековечить в своем имени название родного города Кадиса? Получается, что они были представителями народа Кадма — легендарного носителя знаний и посланца богов. Для низко развитых островитян, продолжавших жить в каменном веке, приезжие финикийцы и сами, наверное, выглядели богоподобными. Они появлялись в роскошных одеяниях из тирренского пурпура, приносили с собой своих богов, их изображения до сих пор можно видеть на ранних британских украшениях из металла. Некоторые финикийские гости задерживались в Британии, их гены продолжали жить в крови местной детворы, а их родные названия просочились в названия английских городов и деревень. Я бы не удивился, если б узнал, что именно они принесли на острова идею христианства еще до того, как она пустила корни в Риме.

Ни в одном из источников я не нашел даже намека на подобную теорию. Наверное, предполагается, что тысячелетняя связь с Западом начисто вытравила память о единственном ярком и цивилизованном народе, пришедшем с Востока. Лично я в это не верю — и сама английская земля доказывает мою правоту.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 25 мая 1959 г.

(от Элейн С.)

Пишу в качестве постскриптума к тому письму, которое отправила Элизабет в субботу. На выходных Джон прочитал мне то, что написал в последнее время, и я хочу поделиться впечатлением. На мой взгляд, его стиль заметно улучшился. Он тут в очередной раз перечитывал винаверовские заметки по поводу Мэлори, а после этого заявил: «Мэлори сократил и переделал на свой лад французов, так почему я не могу так же поступить с ним самим?» Версия Стейнбека постепенно обретает жизнь, и мне хотелось бы, чтоб Вы это узнали. Он сам рассматривает написанное как черновой набросок — так сказать, заготовки, из которых потом создаст окончательный вариант текста. «Но почему же ты не поставил в известность своих друзей?» — удивилась я. Ответом мне был возмущенный взгляд! Понимаете, процесс идет — роман эволюционирует. Другое дело, что происходит это медленно. Но в любом случае я считаю, что вы оба оказали неоценимую помощь и сильно продвинули вперед эту эволюцию.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 8 июня 1959 г.

Я все время думаю об Э. О. Знаете, за все время нашего сотрудничества — а это долгие годы! — вряд ли найдется хоть один момент, который не был бы омрачен какими-то проблемами. Бедняжка Элизабет наверняка не раз мечтала, чтобы мы все оказались в аду с переломленным хребтом. Насколько для нее было бы проще, если б мы просто занимались своим делом — писали, отсылали ей куски текста и получали взамен деньги или же уведомления об отклонении рукописи, — а главное, не втягивали бы ее в подробности нашей личной жизни. Подозреваю, что она ужасно от нас устала. К тому же ее не может не заботить, что все это уже вошло в привычку. Мы без всякого зазрения совести взваливаем свои беды на ее плечи, причем всегда одни и те же беды! Не удивлюсь, если в один прекрасный день она вдруг взбунтуется. Ведь что получается: вместо прекрасных завершенных рукописей она получает сплошные извинения и отговорки, а еще претензии и недовольные гримасы, а еще бесконечные счета и убытки. Писатели — проклятое племя. Если о них и можно сказать что хорошее, так это то, что они все-таки не актеры (те еще страшнее). Однако, боюсь, это служит слабым утешением для литературного агента. Вот интересно, как давно кто-нибудь из клиентов Элизабет интересовался ее делами и чувствами (и случалось ли такое вообще)? Нет, что ни говори, а это неблагодарная работа. По мне, так лучше завести дома пяток ядовитых змей, чем связаться с одним писателем. Ведь непосредственное написание текста представляет собой наименьшую из проблем. А вот все терзания и метания автора, его ошибочные суждения (которые к тому же что ни день меняются), те страсти, которые кипят в его душе — вот на что тратится больше всего времени и сил. Думаю, если б все вышеперечисленное подлежало опубликованию вместе с текстом — вот тогда бы мир понял, что и почем в этих книгах. Телевидение в этом отношении более счастливый вид творчества, ибо — в силу свой специфики — избавлено от подобной маеты. Что касается рукописей, го они выматывают всю душу.

Возвращаясь к Мэлори — вернее, к моей интерпретации его интерпретации — хочу выразить надежду, что этим дело не кончится, и что основной текст выйдет в сопровождении интерпретации (то бишь пояснения) уже моей интерпретации. Я продолжаю писать, несмотря на все сложности, возникающие в ходе работы. Что меня раздражает больше всего, так это вопиющая абсурдность большей части повествования. Две трети материала вообще не имеют никакого смысла — так, детский лепет в темноте спальни (если Вы когда-нибудь проводили лето в скаутском лагере, то поймете, о чем я). Сначала у меня просто руки чесались повыбрасывать всю эту ерунду из текста. Но затем я вспомнил бесконечные прения в нашем конгрессе, слушания по делу Сакко и Ванцетти… или же разглагольствования о «превентивной войне» и нашей политической платформе, а также расовые проблемы, которые никак не удается уладить… и внутригосударственные отношения, и движение битников — и тогда мне стало ясно, что весь наш мир построен на абсурде. В рамках этой схемы рыцарские странствия выглядят ничуть не глупее того, что происходит в современном мире. Очевидно, бессмыслица заложена в самой человеческой природе. Попробуйте проанализировать поведение людей с точки зрения здравого смысла, и Вы убедитесь в моей правоте. Раскритиковав в пух и прах все человечество, я оглянулся на собственную жизнь и увидел, что и сам-то не слишком отличаюсь от порицаемого мною большинства. Я тоже принадлежу к той же самой глупой породе и барахтаюсь в той же луже, что и все человечество. Склонность к бессмысленным поступкам у меня в крови, и тут уж ничего не поделаешь. Однако, открылось мне, абсурд этот тоже имеет смысл. Он напоминает откровения дельфийских пифий, которые под воздействием наркотических воскурений несли всякую околесицу. И лишь потом, задним числом, их предсказания приобретали некую осмысленность.

Сейчас я пишу главу о Гавейне, Ивейне и Мархальте. Мне пришлось изрядно покорпеть над образами этих парней. Дело в том, что у Мэлори концы не сходятся с концами. Просто какое-то нагромождение ненужных деталей, невыполненных обещаний и неоконченных сюжетов. Взять хотя бы тот же белый щит — он появляется, а затем исчезает, так больше и не всплыв на протяжении романа. К чему он был, для чего? Непонятно… Хочется верить, что мне удалось вдохнуть немного жизни в этот эпизод (боюсь только, что совсем немного). Со временем я чувствую себя все более свободно в рамках повествования. Правда, здесь тоже требуется чувство меры. Необходимо сохранять уважение к материалу, ибо, отвергая какие-то сюжеты, вы отвергаете и действующих персонажей.

В творческой среде существуют люди двух типов. Основная масса вообще предпочитает не задумываться. Они глубоко убеждены, что золотой век человечества миновал и возврата к нему нет. Эти люди приспособились к существующему положению вещей и пытаются его сохранить — по принципу «как бы хуже не вышло». Но время от времени среди нас попадаются люди, которые верят в совершенствование, верят в прогресс. И пусть таких людей немного, и борьба их чаще всего не эффективна — но все же это представители совсем иной породы. Смех и слезы — и то, и другое вызывает сокращение мелких лицевых мышц. И в этом смысле они не так уж отличаются друг от друга: оба служат проявлением чувств, оба исторгают соленую влагу из глаз, и оба дарят нам в конце концов облегчение. Известно, что марихуана вызывает у людей немотивированный смех, а побочным эффектом алкоголя являются пьяные слезы. И тем не менее оба стимулятора сопровождаются похмельем. Когда мы читаем, что «рыцарь настолько расстроился, что без чувств упал наземь», не принимайте это за поэтическую гиперболу. Я думаю, именно так все и было — рыцари падали в буквальном смысле слова. Тогда так было принято, от них этого ждали, и они вели себя традиционным образом. Господи, знали бы Вы, сколько поступков я совершал в своей жизни исключительно из потребности соответствовать чужим ожиданиям (интересно, а бывало ли когда-то иначе?)

Даже странно, какие порой возникают неожиданные ассоциации. С месяц назад, когда я обдумывал замысел книги, мною была сделана короткая запись в рабочем блокноте. Сейчас мне хотелось бы ее воспроизвести:

«Когда я читаю о расширяющейся вселенной, новых звездах и красных карликах, о звездных вспышках, исчезновении старых солнц и нарождении новых — то есть узнаю все те новости, которые доносят до нас световые волны, до меня вдруг доходит, что все эти события и явления имели место быть многие миллионы лет назад. И тогда я начинаю думать, а что там происходит сейчас? Откуда мы знаем, что все эти процессы, оставшиеся в далеком прошлом, вдруг не изменились самым радикальным образом? Вполне возможно, что той действительности, которую ежедневно регистрируют наши мощные телескопы, давным-давно не существует. Все эти жуткие катаклизмы исчезли вместе с самими звездами задолго до того, как наш мир сформировался. И Млечный Путь — не более чем воспоминание, долетевшее до нас на крыльях света».

ЭРО

Сомерсет, июнь 1959 г.

Увы! Я вынужден с Вами согласиться — Артур был полным простофилей. Глядя на то, что он вытворяет, так и хочется завопить: «О, нет, только не это! Неужели опять! Смотри в оба, болван — у него же в кармане пушка!» Ну, точь-в-точь, как старых фильмах, когда наш любимый герой намеревается по собственной глупости угодить в ловушку мерзкого злодея. С Артуром у меня было полное ощущение дежавю. Мало того, глупость начинала расползаться, захватывать даже весьма сообразительные персонажи. Взять хотя бы Моргану: как может эта женщина — достаточно умная и даже коварная, чтобы замыслить убийства короля, — так вот, как может она веселиться и заниматься своими делами, даже не убедившись, что ее план приведен в исполнение? Что поделать, это литература. Вспомните, если хотите, Иегову из Нового Завета. Этакий Бог, который — подобно новичку на «Дженерал моторс» — не может найти себе занятия. Он раз за разом совершает ошибки, злится и в ярости ломает свои игрушки. Или другой пример — злополучный Иов. Так и кажется, что литература не может обойтись без воплощенной глупости. Ведь посмотрите, ум и сообразительность здесь почти исключительная прерогатива отрицательных персонажей. Поневоле задумываешься: а может, в самой человеческой природе заложено неприятие ума, и потому все хорошие герои традиционно глупы? А ум почти автоматически приравнивается к злу? Удивительно, но факт.

У меня такое чувство, что в описаниях странствий Гавейна, Ивейна и Мархальта я достиг значительных высот. Во-первых, сама история получилась намного лучше других, а во-вторых, это я ее открыл. Можно сказать, что Мэлори заронил зерно — посеял этот эпизод и позабыл о нем. А я наткнулся на него и подобрал. История и так-то не маленькая, а я еще ее удлинил. Пусть Вас это не пугает, я разбил ее на три отдельные части. Так или иначе, а я получил огромное удовольствие, пока ее писал.

Я не устаю удивляться отношению Мэлори к женщинам. Он их очень не любит, в особенности тех, которые не желают быть просто предметом домашней обстановки. И вот еще: неприязнь к карликам — здесь уже попахивает патологическим страхом перед мужественностью. Однако же мы знаем, что в пятнадцатом веке люди отнюдь не являлись сплошь простофилями. Мы знаем — из переписки Пастонов и прочих источников, — что тогдашние люди были достаточно энергичными и вполне могли о себе позаботиться. Человек пятнадцатого столетия так же мало похож на персонажей Мэлори, как какой-нибудь герой вестерна на реального человека с Дикого Запада. Просто и в том, и в другом случае мы имеем дело с проявлением почти детской тоски по минувшим временам, когда жизнь была проще, а великие мира сего могли позволить себе роскошь не быть самыми умными. В ситуации Мэлори нашелся же какой-то ушлый злодей, который чуть не полжизни продержал гениального писателя в тюремной камере. И даже не дал ему возможности предстать перед судом. И дело здесь не в каких-то преимуществах. Просто некоторые облеченные властью люди не желали, чтобы скандальный аристократ маячил у них перед глазами. В то время, когда Мэлори писал свой роман, мир уже не был юным и невинным. Напротив, он был достаточно старым и греховным. И циничным. И уж тем более не является юным и невинным современный мир, в котором процветают вестерны и дешевое чтиво. Неужели же будущее нашей литературы связано лишь с Микки Спиллейном и иже с ним? Не могу поверить!

Вчера после обеда ходил на Крач-Хилл, где бригада местных школьников ведет раскопки под руководством специалистов из Британского музея. Я собственными глазами видел неолитическую стоянку, поверх нее — поселение железного века, а венчает все древнеримский храм. Обитатели неолита создали потрясающую систему стен и защитных сооружений. Сколько ж надо было затратить труда, чтобы переместить всю эту землю и массивные камни! Это просто фантастика! И весь Сомерсет буквально усеян такими постройками. Создать подобное могло только достаточно крупное сообщество и к тому же прекрасно организованное. Чтобы свернуть горы голыми руками, требуются тысячи и тысячи людей. Масштабы строительства и его последовательность указывают на то, что оно продолжалось на протяжении многих поколений. Причем совершенно очевидно, что строительство подчинялось единому плану — достаточно четкому и логичному, который не менялся с приходом новых людей. Просто удивительно!

ЭРО

Сомерсет, июнь 1959 г.

Элейн ушла в церковь, а у меня вовсю кипит работа. Перед уходом она сказала: «Джон, нельзя так обращаться с людьми! Ты пристаешь к Элизабет с невозможными просьбами. Если так дальше пойдет, то она предпочтет тебе другого клиента. Того, который будет просто писать и отсылать ей свои истории».

И она права. Как клиент я всегда был для Вас сплошной головной болью. Слава Богу, что я приношу Вам хоть немного прибыли — в качестве компенсации за подобные неудобства.

Как бы то ни было, а я решил, что будет совсем неплохо написать Вам письмо и сказать, что я осознаю, как много Вы для меня делаете. А уж начав Вас удивлять, решил идти до конца и отправить совсем необычное письмо: на сей раз в нем не будет ни многословных объяснений, ни жалоб, ни извинений. Как Вам такое предложение, Элизабет?

Вместо того хочу поделиться одним открытием, которое сделал совсем недавно. Оказывается, артуровский цикл (как и весь укоренившийся фольклор) — это не что иное, как смесь серьезных откровений и детской, почти идиотической, чепухи. И обе составляющие одинаково важны. Если вы оставляете глубинный смысл, а всю ерунду выбрасываете, что-то при этом теряется. Это своеобразная «дрим-стори», полная непреходящих, универсальных грез, некоторые из которых сохраняют бессознательность сновидений. Отлично, сказал я себе, почему бы не добавить в это обширное собрание грез и мои собственные фантазии? Именно так я и поступил.

День уже клонится к вечеру, и доложу Вам, это был восхитительный день — полный плодотворной работы и неожиданных радостей (может, мои восторги и не вполне оправданны, но менее приятными они от этого не становятся). На первый взгляд история кажется безумной, но я уверен: где-то и для кого-то она обретает смысл и значение.

Но что же я все время — уже столько месяцев! — говорю только о себе да о себе. Как Вы-то поживаете? Вы счастливы, довольны? Был ли у Вас уже отпуск в этом году? И удалось ли выехать в Сэг-Харбор? Больше всего на свете мне бы хотелось, чтобы Вы приехали сюда и поселились в «Байере», там очень приятно. Вы бы увидели все своими глазами, прочувствовали бы это место. Поверьте, Вы бы не смогли противиться его очарованию, оно бы само просочилось в Вашу душу. Раньше я не писал об этом, но на самом деле я давно уже пытаюсь внушить Вам эту мысль — заронить зерно идеи, чтобы оно со временем вызрело в неожиданное решение. В одно прекрасное утро Вы проснетесь и почувствуете, что нужно приехать сюда. Каюсь, иногда я веду с Вами мысленные диалоги — даже сказал бы, баталии, — пытаясь переубедить и заразить своим энтузиазмом. Так и слышу, как Вы говорите: «Глупости! С какой стати мне ехать? Это немыслимо дорого и, кроме того, я не люблю деревню». — «Вовсе не глупости, — возражаю я, — и не так дорого, как вы думаете. К тому же, это не совсем деревня и, уж конечно, не забытая Богом глушь. На самом деле это вполне обитаемое место, и в нем присутствует какая-то благодать. Здесь так приятно отдохнуть после праведных трудов. И здесь есть что-то такое, что здорово прочищает и открывает глаза». Вы: «Лично я на свои глаза не жалуюсь. Не вижу смысла ехать». А я: «Но здесь есть нечто еще, что, как мне кажется, имеет непосредственное отношение к вам, Элизабет. Мне хотелось бы, чтоб вы сами это увидели и почувствовали. Что-то исключительно важное. Не знаю, как объяснить… Я сам это понимаю лишь на уровне чувств». Тут Вы, подобно норовистому пони, вскидываете голову (сколько раз я видел этот жест!) и меняете тему разговора. «Так вы не хотите даже подумать?» — спрашиваю я. «Нет!» — «А я все равно от вас не отстану! В этом месте действительно ощущается какая-то сила, и она полностью изменит ваше восприятие». — «Вот уж к чему я не стремлюсь! Оставьте меня в покое, Джон». — «Вы не понимаете! Здешние места — не просто заливные луга с изгородями. Здесь скрыто гораздо большее. У этой земли есть множество голосов, и она говорит с вами». — «Ах, отстаньте, пожалуйста!» — «Нет, не отстану, милая Элизабет! Я подожду, пока вы заснете, и тогда нашлю на вас целую армию здешних, сомерсетских фейри. Они будут кружить вокруг вас, как стая комаров, и жужжать, жужжать…» — «Я их прихлопну газетой».

ЭРО

Сомерсет, июль 1959 г.

Работа продвигается бодро и весело. Но посылать пока ничего не буду — пусть накопится достаточно материала, чтоб я смог продемонстрировать свои достижения (скажу по секрету, что сам я очень доволен). Выработал также отличный план по увязке отдельных глав, однако тоже не хочется хвастать заранее. Я и так только и делаю, что болтаю. Одно могу сказать точно: если все будет идти так же, как сейчас, то уже к октябрю я смогу с легким сердцем вернуться домой, зная, что закончить работу смогу где угодно. Роман начинает приобретать некую округлость и завершенность форм. В моем мозгу роится миллион различных идей, которые еще требуют своего оформления. Мне это не мешает, я всем доволен. И вообще хочу сказать: вот такая жизнь по мне!

Так, теперь несколько слов для Чейза. Боюсь, моя просьба его не порадует: он ведь все уже объяснял мне раньше. Но я хочу, чтобы все его соображения были сведены в одном письме. Итак, в начале июля я (вернее, мы) собираемся поехать в Уэльс, и мне нужно, чтобы Чейз подробно расписал предполагаемый маршрут. Я хочу заранее с ним ознакомиться и как следует запомнить — так, чтобы всегда иметь возможность с ним сверяться.

Я рад, что Ширли понравилось «Тройное странствие» (глава, между прочим, так и называется). Уверяю Вас, что Ланселот получается еще лучше. Наконец-то мне удалось проникнуть в эти двери!

А теперь хочу рассказать интересный случай из серии местных чудес (здесь действительно время от времени происходят подобные вещи). Итак, позавчера я писал про одного ворона — он является действующим лицом в моем романе и большим другом Феи Морганы. А вчера часов в восемь утра я сидел за письменным столом и вдруг услышал громкие звуки за дверью — то ли карканье, то ли кваканье. Сначала я подумал, что это какая-то гигантская лягушка забрела к нам на крыльцо. Элейн спала наверху, так эти звуки ее разбудили. Она выглянула в окно и увидела огромного ворона, который что-то клевал у меня под дверью и при этом громко каркал. Это была просто чудовищная птица, мы такого раньше никогда не встречали! Ну, и что Вы по этому поводу думаете? Предвижу Ваш скептицизм. Ей-богу, не стал бы Вам даже и рассказывать, если б Элейн Правдивая собственными глазами не видела этого монстра.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 3 июля 1959 г.

(от Элейн С.)

Вчера ездили в Дорсет прокатиться по Плаш-Фолли (это еще один пункт в нашем списке топонимов). Поездка получилась замечательная. Дело в том, что Джон отправляет одного из своих рыцарей в странствие по сельской местности, а потому ему требовались кое-какие географические детали. Я рассматриваю это как еще один плюс нашего пребывания в Англии. Мы добрались до Дорчестера, а затем поднялись на Мэйден-Касл. Это огромный укрепленный холм, относящийся примерно к 2000 г. до н. э. Верхушка у него плоская, а на склонах располагаются восемь глубоких рвов. Полагаю, он мог служить защитой для чертовой прорвы народа. Мы постояли наверху, полюбовались Дорчестером. Между прочим, оттуда хорошо просматриваются контуры древнеримского городища. Стены его давно снесены, а по периметру насажены деревья. Получились четыре тенистых променада, которые так и называются — «Аллеи».

Мы также съездили в Керн-Аббас, посмотреть на местную достопримечательность — Дорсетского Великана. Он представляет собой изображение огромного мужчины (ростом в несколько сот футов), вырезанное на склоне мелового холма. В одной руке он держит занесенную вверх дубинку и вид имеет самый устрашающий. Великан изображен обнаженным, с внушительным фаллосом. Джон утверждает, что у наших предков он считался символом плодородия. А мне кажется, что фигуру вырезали для того, чтобы пугать до смерти местных дам. Представляю, как они возвращаются домой и заявляют своим мужьям: «Только, пожалуйста, не говори мне, что вы собираетесь сражаться с этими!»

Прочитали Ваше письмо, в котором Вы пишете о Бодмин-Муре и Карлионе на Уске. Собственно, я вожу его с собой — вместе с нарисованной Вами картой и другими нашими путеводителями. Джон сразу же загорелся, хочет в ближайшее время посетить оба места.

Поскольку сейчас самый сезон для малины и клубники, то в Девоншире мы досыта наелись топленых сливок. Я узнала рецепт, и теперь, когда кто-то из соседей угощает нас молоком, я готовлю это блюдо дома. Все достаточно просто. Молоко надо вылить в неглубокую посуду и поместить в теплое место, например, на плиту. Затем, по прошествии времени, я переставляю кастрюльку на пол — он у нас на кухне каменный, и выдерживаю еще несколько часов. Потом снимаю поднявшиеся сливки и ставлю в холодильник. Подавать лучше всего с ягодами. Вкуснотища неимоверная! Я здесь не расстаюсь со своей поваренной книгой — называется «Кулинарные рецепты Констанс Спрай», уже научилась вполне прилично готовить индийское карри. Все ингредиенты мы заказываем в лондонском универмаге «Бомбей Импариум». Собираемся по осени устроить карри-вечеринку.

Надеюсь завтра получить рукопись. Я разговаривала с нашей машинисткой, миссис Уэбб. Она как раз перепечатывала то место, где подруга одного из рыцарей стирает его белье и развешивает на просушку на кустах крыжовника. Все это происходит вечером, после чего они проводят ночь в лесу. Миссис Уэбб улыбнулась и спросила, известно ли мне, что в Англии детей находят не в капусте, а под кустами крыжовника. Я, естественно, этого не знала. Джон тоже — и очень развеселился, услышав эту историю.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 13 июля 1959 г.

Естественно, я так и не делаю записей. Каждый день обещаю себе, но все руки не доходят. Зато я многое обдумал. Собираюсь заново переписать начало главы о Ланселоте. Мне кажется, теперь я знаю, как это должно выглядеть. А после Ланселота планирую вернуться к началу романа, кое-что переделать. Надеюсь, теперь все получится. Время покажет.

Чейз, очень благодарен Вам за работу по Мэйден-Каслу. Я все еще мучаюсь сомнениями относительно названия. Главным образом потому, что имею на сей счет мексиканский опыт — видел, как там все происходило. Испанцы приехали, услышали какие-то ацтекские названия и переиначили на свой, испанский лад. Таких примеров сотни. Взять хотя бы Куэрноваку — сейчас это переводится как «коровий рог». А изначально ацтеки называли это место «Куанахуатль», что означало «орлиное место». Вот пожалуйста — созвучие названий в некоторой степени сохранилось, а смысл полностью исказился. Однако тогда людям было важнее, как звучит имя, нежели что оно обозначает. И я подозреваю, что первая часть названия Мэйден-Касл сохранилась из какого-то более древнего языка (скорее всего, индоевропейского), утратив на протяжении веков первоначальное значение.

Все это очень интересно, но не более того. В настоящее время меня больше увлекает работа над «людьми» в этих историях. Очень рад, Чейз, что мое «Тройное странствие» Вас немного развлекло. По крайней мере, это как-то оправдывает появление в повествовании трех дам. Мое видение Ланселота сильно изменилось с тех пор, как я вплотную занялся его приключениями. Теперь этот образ стал больше осмысленным, и даже потянулись какие-то ниточки к дальнейшим приключениям с Граалем. С этой историей тоже проблемы. Вообще в европейской традиции всегда первостепенное значение придавалось самому Граалю, а поиски его рассматривались постольку поскольку. Но мне кажется, что процесс поиска очень интересен и важен. Я намереваюсь сосредоточить внимание именно на нем, а Грааль будет фигурировать просто как цель поиска. И вот еще что: в этой части я надеюсь избежать долгого подготовительного этапа. Довольно бесконечных обсуждений и полевых исследований. Вы получите уже готовую вещь — как свершившийся факт. Слишком много у меня в прошлом пробных прогонов. Теперь я уже все знаю, понимаю и намереваюсь писать.

ЭРО

Сомерсет, 25 июля 1959 г.

Вчера, уже после того, как получил Вашу телеграмму, я отослал Вам самую первую часть «Ланселота». Этот шаг видится мне достаточно благоразумным. Если даже текст потеряется по дороге, то в качестве страховки у меня остается копия — она бледненькая, но тем не менее вполне читаемая. Да и в конце концов у меня еще никогда ничего не терялось. Напишите, как Вам понравится рукопись. У меня такое чувство, будто текст наконец-то начинает принимать желаемые очертания. Вы сами увидите, как в ходе работы авторская позиция постепенно меняется. Теперь я не боюсь вставлять свои объяснения в особо темных местах. А кое-где приходится что-то выкидывать — там, где идет совсем уж бессмысленный текст (либо он был таковым изначально, либо стал со временем). И если повествование порой принимает несколько нереальный оттенок, что из того? У нас вся жизнь такова, что порой смахивает на сон. Многие люди проводят большую часть жизни в полусне и гордо именуют это реальностью. Там, где возможно привязать текст к современности — если ситуация одинаково верна и для того, и для нашего времени, — я, сообразуясь с собственными представлениями, так и поступаю. И поскольку вся история видится мне несколько декоративной, то я пытаюсь придать ей сходство со средневековой живописью. Ввожу некий официоз, но стараюсь делать это не слишком часто. Гораздо больше сил у меня уходит на то, чтобы «оживить» героев. В этой первой части (которая еще далека от завершенности) Ланселот пока не столкнулся с проблемой двойственности своей натуры. Ему еще только предстоят нравственные испытания. Вот почему мне так дорог этот персонаж: жизнь устраивает ему проверку на моральную прочность, Ланселот ее не выдерживает, но при этом остается честным, благородным человеком.

Элизабет, Вас беспокоит возможное влияние Винавера на мою работу. Не знаю, я, конечно, не уверен, но мне кажется, что профессор Винавер первый бы мне поаплодировал. Он вовсе не такой закосневший книжный червь, как Вам видится. И он лучше других знает, каким изменения уже подвергалась эта история. Я почти уверен: Винавер бы одобрил то, что я делаю. А если даже и нет, это уже ни на что не повлияет — я слишком далеко продвинулся на своем пути, и обратной дороги нет. Я научился доверять своему творческому воображению и теперь получаю подлинное удовольствие от самого процесса работы. Кстати, Вы не находите, что меня следует похвалить за анализ чародейства? Он и сам по себе неплох, и к тому же демонстрирует совершенно новый подход к проблеме. Насколько мне известно, раньше никто не рассматривал вопрос с этой точки зрения.

Охотно принимаю Ваши рекомендации относительно распорядка. Я и сам решил двигаться дальше с того места, где сейчас нахожусь, и только по окончании работы снова вернуться к началу романа. В этом первом наброске я также намереваюсь по возможности отсечь все боковые ответвления сюжета и сосредоточиться на главной линии. Тристан — уже совершенно иная история. Ею можно будет заняться и позже. Сейчас я занят взаимоотношениями трех персонажей — Ланселота, Гвиневеры и Артура. Посмотрю, что можно вытянуть из этого треугольника, не изменяя основного содержания романа. И знаете, будь моя воля, я бы назвал книгу именем Ланселота, а не Артура. Он мой парень, я его понимаю. А сейчас начинаю понимать и Гвиневеру. Надеюсь, через этих двух персонажей я приду и к пониманию Артура.

ЭРО

Сомерсет, 28 июля 1959 г.

Сегодня выдался на редкость тяжелый день. Наверное, отчасти я сам виноват — принял неверное решение относительно формы и необходимости сокращений. Этот чертов Мэлори, похоже, просто помешался на сопутствующих схватках, а странствие как таковое отходит у него на десятый план. К тому же он неоправданно много внимания уделяет бредовой идее об излечении страждущих толп при помощи куска окровавленной тряпки. В результате все перемешалось, и уже неясно, кто что делает и зачем. Он начинает рассказывать о том, как Ланселот поменялся доспехами с сэром Кэем, а затем совершенно об этом забывает. Что касается меня, то я вынужден раскапывать все эти несуразности, как-то их исправлять или же, на худой конец, выкидывать из текста. Примерно три из восьми приключений заслуживают всяческой похвалы, но это совсем не те приключения, которые нравятся сэру Мэлори. Чертовски трудная работа. До сих пор мне удавалось поддерживать интерес к повествованию на должном уровне, и я не желаю терять читателей по вине Мэлори. Надо что-то с этим делать, вот только что? Пока не знаю. Но уверен: если буду продолжать упорно трудиться, то найду выход из ситуации. Я просто обязан это сделать! Надо искать какое-то простое решение. Как правило, оно же является и самым верным. Но вот пока добьешься этой простоты, все зубы обломаешь.

Получил очень теплое письмо от Ширли. Я ужасно рад, что ей понравилось «Тройное странствие». Насколько я понимаю, каждый выбирает себе приключение по вкусу. Надеюсь, Вы останетесь довольны тем куском текста, который я отправил. Хочу на этой неделе окончить первую часть истории Ланселота и отослать ее Вам. Забегая наперед, скажу, что дальше его жизнь сильно осложнится. Эту первую половину можно было бы назвать детством рыцаря, полным всяческих чудес. Однако впереди старину Ланселота ждет множество взрослых проблем. Что поделать, они всегда существуют в нашей жизни.

ЭРО

Сомерсет, 28 июля 1959 г.

Если все пойдет нормально, то сегодня к вечеру закончу этот кусок. Но сейчас пока раннее утро, и я решил черкнуть Вам пару слов. Во-первых, в этой части Вы обнаружите гораздо больше отступлений от Мэлори, чем в остальном тексте. А во-вторых, вся она пронизана магией. Ее можно было бы характеризовать как наивный и простодушный кусочек жизни, в которой все еще существуют драконы и великаны. Мне пришлось избавиться от ряда приключений, которые выглядят у Мэлори совершенно невнятными. Взамен я значительно расширил описание других эпизодов, причем сделал это в манере, которая, боюсь, шокировала бы самого мастера. Сегодня мне предстоит дописать последний кусочек, и это обещает стать нелегкой работой. Кроме того, он может начать разрастаться в процессе написания (как не раз уже происходило с другими текстами), тогда придется распрощаться с мечтой закончить все сегодня. Я-то, конечно, постараюсь, но от меня тут немногое зависит. Зато это исключительно интересно с точки зрения создания образов. На протяжении всего романа я стремился подстегивать воображение читателя, но не знаю, насколько мне это удалось. В этой части мне хотелось создать этакую ожившую фреску — несколько фантастическую и вычурную, и тем не менее сохраняющую все признаки реальности. Но прежде всего я стремился к правдоподобию изображения. С Ланселотом все более или менее в порядке — он оказался не слишком сложным для понимания персонажем (во всяком случае пока). Но на подходе уже королева Гвиневера, а это еще та штучка. У меня уже есть кое-какие наметки в ее отношении. Посмотрим, что выйдет.

Сегодня по-прежнему воскресенье, но уже вторая половина дня. Я сделал это! Готовый текст лежит передо мной. Правда, пока еще черновой вариант — требуется многое подчистить, причесать, — но, по крайней мере, мой Ланселот твердо стоит на ногах, и за судьбу его можно не опасаться. Завтра, если почта будет работать, планирую отправить этот кусок Вам.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 1 августа 1959 г.

В последнее время я Вам не писал, поскольку с головой ушел в работу (Вы и сами сможете в этом убедиться, если ознакомитесь с отсылаемыми рукописями). Вчера я дописал последний эпизод первой книги о Ланселоте. Пришлось изрядно повозиться — у Мэлори все так запутано, — но результатом я доволен. Скажу без хвастовства: мне удалось (впервые!) придать этой истории хоть какой-то смысл — настолько, насколько вообще имеют смысл истории, замешанные на черной магии и колдовстве. У меня такое чувство, будто я двигаюсь в верном направлении. Сегодня мне предстоит увязать воедино всю серию рыцарских подвигов, проработать два персонажа, изложить побудительные мотивы и, наконец, организовать переход к следующему Ланселоту. Но все это не страшно, главное, что вещь получилась! В ней ощущается неистовство. Может, она покажется Вам чересчур сырой, но это не важно. В ней ухвачена суть и сохранено настроение. И только Вам известно, чего нам это стоило. Сколько книг перечитано, какая масса информации вбита в этот текст. Он буквально перенасыщен деталями средневековой жизни, и мне пришлось очень следить, чтобы моя ученость не лезла в глаза и не раздражала читателя.

Вы уж извините, Чейз, но я продолжаю докучать Вам своими просьбами. В последнее время я пользуюсь шариковыми авторучками. Они очень удобны при работе с копиями — дают тонкую и четкую линию, да и в руке держать приятно. Изначально у меня было три ручки, но сейчас одна из них совсем разломалась. Та же история и с запасными стержнями: перед отъездом я ими запасся, затем Мэри Морган дослала мне несколько штук, но все равно сейчас стержни на исходе. Тут еще такая хитрость: время от времени приходится менять ручки, потому что они вроде бы как устают и требуют передышки. Не могли бы Вы прислать мне авиапочтой две ручки и различного вида стержни? Мне нужно: восемь тонких стрежней (я имею в виду толщину линии), три — среднего размера и два, которые пишут очень жирно. И все это непременно черного цвета. Я боюсь, что в ближайшее время они у меня кончатся, и я останусь без рабочего инструмента. А когда работа спорится, то любая задержка неимоверно раздражает. К тому же, Вы знаете, я человек привычки и нелегко осваиваюсь со всякими переменами.

Ну, все, пора идти работать. Я уже пообещал Элизабет прислать на этой неделе окончание первой части Ланселота.

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 9 августа 1959 г.

Наше путешествие прошло наилучшим образом. Я увидел почти все, что хотел — в основном это касается топографии, цвета почвы, водных артерий. Карлион выглядел прелестно, а Уск еще лучше.

Получил из печати первую часть «Ланселота» — качество печати очень приличное. Я пока еще тщательно не проверял, но на первый взгляд ошибок и помарок нет. Да, и вот еще что. Я решил сразу перейти ко второй части «Ланселота», не вижу смысла прерываться на длинную историю Тристана. Так что, с нетерпением жду ваших советов и замечаний. Наверное, несколько дней придется потратить исключительно на чтение. Довольно долгих и бессмысленных странствий! Буду писать только о том, что так или иначе влияет на судьбы и взаимоотношения нашей троицы — Ланселота, Гвиневеры и Артура.

ЭРО И ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 10 августа 1959 г.

Жду Вас, Чейз, чтобы Вы помогли мне разобраться с многочисленными анахронизмами. Я знаю о них, кажется, все, и те, что встречаются в моем романе, вставлены сознательно. Тем не менее считаю, что от анахронизмов надо по возможности избавляться. Это вообще одна из самых больших проблем, и думаю, во вступительной статье нужно будет обязательно ее коснуться. В какую эпоху нам следует поместить Артура? Мэлори полагает, что он жил в пятом столетии, поскольку известно, что в 454 г. после Рождества Христова король Артур принял Галахада в братство рыцарей Круглого Стола и усадил его на Погибельное Сидение. Отлично. Однако дальше он обряжает своих рыцарей в доспехи пятнадцатого века и навязывает им рыцарский кодекс, который имел хождение в двенадцатом — тринадцатом веках. Более того, действие в его романе разворачивается на фоне странно опустошенной (сразу же на ум приходит первая вспышка чумы) и разрушенной страны, какой Англия была после тридцатилетней войны Алой и Белой Роз. Города у него выглядят сказочными, в лучших традициях Уолта Диснея. Но, с другой стороны, если ориентироваться на пятый век, то неминуемо возникает вопрос: а как должен быть одет военачальник пятого века? В особенности если по крови и происхождению он является потомком римлян? Я интересовался обмундированием тяжелой конницы у римлян и знаю, что они были совсем не похожи на рыцарей пятнадцатого века, с ног до головы закованных в железо. Далее: рыцарского копья — того, что мы привыкли видеть на поединках — тогда еще не изобрели, да и самого рыцарства как класса не существовало.

Мэлори решает проблему просто — все описываемые события он помещает во «время оно». Просто случились когда-то, а когда, неизвестно. В результате получается очень любопытный временной пласт, и мне надо как-то со всем этим разбираться. Начать с того, что точно оценивать временные интервалы в прошлом научились совсем недавно. Раньше со временем обращались очень вольно. Скажем, Юлий Цезарь выводил свою родословную от Венеры и говорил об этом как о совсем недавнем событии. Прошлое в изображении Геродота напоминает фотографию с равномерной освещенностью. Если верить Мэлори, то Галахад является потомком Иосифа Аримафейского в восьмом колене; в то время, как сэр Ланселот происходит от Господа нашего Иисуса Христа в седьмом колене. Совершенно непонятно, как все это согласуется. Поймите меня правильно: я не собираюсь никого поучать и занудствовать, просто пытаюсь понять, что же мне-то со всем этим делать. Я открыт для дискуссии. Попробуйте мне объяснить, и вполне возможно, что я переменю свое мнение. Собственно, выбор у меня невелик. Либо привязаться к какой-то конкретной эпохе и все детали подгоняют под нее — но это мне не очень нравится, так как противоречит моей концепции о вневременном характере артуровского мифа. Либо же я должен поступать так же, как многие писатели до меня, и опираться на сложносоставное полотно под названием «время оно». Это именно то, как большинство людей рассматривают прошлое. При таком подходе свайные деревни древних кимров и тосканский купец вполне могут существовать (и действовать) одновременно, поскольку и то, и другое принадлежит необъятному прошлому. Удобно. Но в этом случае мне строго противопоказано вводить в повествование все, что может быть истолковано как «сейчас» — по сути, это единственный обязательный к исполнению запрет. Вот это уже неприятно, ведь я же как раз и мыслил привнести в роман современные общечеловеческие проблемы! Как поступал в такой ситуации Мэлори? Да очень просто: он, не задумываясь, обременял своих героев, людей «прошлого», проблемами пятнадцатого столетия. Значит, я могу делать то же самое? Мне бы очень хотелось все это обсудить с Вами. Возможно, я не прав. Прежде всего в том, что воспринимаю артуровские легенды как назидательные притчи. Эзоп, как известно, вкладывал свои мудрые и высоконравственные изречения в уста животных. Почему же я не могу точно так же поступить с рыцарями? Ведь я намереваюсь писать не о «прошлом», а о «настоящем» — и в этом мы абсолютно схожи с Мэлори. Странно получается, если сделать выбор в пользу конкретной исторической эпохи, тогда все поднимаемые в романе проблемы превращаются в их проблемы. Однако же если использовать огромное, бесформенное и безразмерное «время оно», то у меня есть шанс протащить туда «наши» современные проблемы. Вы вообще следите за моей мыслью? Понимаете, о чем я? Как вы считаете, насколько это законно? Я чувствую, что в своей вступительной статье мне неминуемо придется разбираться со всем этим. Впрочем, до публикации у нас еще есть время, и мы сможем все обсудить при личной встрече.

ЭРО

Сомерсет, 22 августа 1959 г.

Все эти истории никак не желают складываться воедино. И Вы это понимаете не хуже меня. Книга не выходит цельной. Так всегда бывает: рано или поздно наступает момент, когда вся информация накоплена, все приготовления сделаны, и из-под пера автора должна появиться на свет книга — единая, цельная. Это моя работа, никто не может сделать ее вместо меня. Книга должна превратиться в единое целое, но пока этого не произошло. Тогда у меня появляются мысли: а зачем я сижу здесь? Ведь грызть в бессилии ногти можно где угодно — хоть в моей нью-йоркской комнате. И вот что я надумал. Раз уж мне не пишется, буду смотреть. Чем бесплодно рефлексировать, лучше уж использовать оставшееся время для накопления полезных сведений. Мы рассчитываем отправиться домой на «Фландрии», где-то в районе 15 октября (если, конечно, удастся зарезервировать места). Последние полторы — две недели планируем провести в Лондоне, там тоже есть куча мест, которые я хотел бы посмотреть. Надеюсь пополнить свою копилку впечатлений, откуда позже буду черпать. Мне гораздо легче описывать места, которые я видел собственными глазами. До сентября мы будем потихоньку исследовать окрестности. Потом, когда летняя толчея на дорогах спадет, поедем куда-нибудь подальше. Только мы вдвоем, я не могу путешествовать в компании. Чувствую, когда вернусь домой, и вовсе затворюсь в четырех стенах. Недаром же писательство называют самой одинокой профессией в мире. Может, тогда мне удастся привести книгу в нужное состояние. Кто знает? Повторюсь: всегда наступает момент, после которого уже никто не поможет — ты сам должен родить книгу. Зато, как только это случится, все снова поменяется.

Как бы то ни было, идея насчет накопления информации кажется мне хорошей. Я бы хотел осмотреть все побережье — от Бристольского залива до Лендс-Энд. Я так много узнал об озерах и ничего не знаю о приливах. А они очень важны.

Недавно звонил Джеральд Уэллсли и сообщил, что его близкий друг сэр Филип Антробус — тот самый, которому принадлежит Стоунхедж и аббатство Эймсбери (если помните, там умерла Гвиневера) — с радостью пустит нас в свои владения, как только мы получим ответ на свой запрос. Вот тоже интересное имя — Антробус. Я заглянул в Оксфордский словарь, там никаких сведений о его происхождении нет, говорится только, что, скорее всего, это не английское имя. Как только доберусь к Алексу Баркли, обязательно загляну в «Книгу пэров» Берка. Может, это просто испорченное греческое «антропос», что переводится как «человек»? Действительно, не похоже ни на одну британскую фамилию. Ну, так или иначе, мы собираемся туда на следующей неделе. Меня очень интересует комплекс Солсбери. Это, наверное, древнейший на всем острове центр расселения людей. Возможно, сэр Филип достанет мне пропуск в Стоунхедж. Мне хотелось бы посмотреть вблизи, как специалисты из министерства общественных работ будут поднимать упавшие камни. Очень любопытно, что там под ними. А ну как скрещенные топоры? Обязательно возьму с собой свои великолепные очки, чтобы хорошенько все рассмотреть. У меня в планах также знакомство с Олд-Сарум. Опробую свой особый метод: я заметил, если глядишь на что-то исподволь, прищурившись, все предстает в своем истинном свете. Как-то недавно Элейн отправилась в Лондон, а я целый день провел на вершине Кэдбери — бродил в одиночку по канавам. И внезапно до меня дошло, почему Карлион располагался именно там (хотя я нигде об этом и не читал). Все дело в приливах! Если поймать волну прилива в устье Уска, можно дойти на лодке прямо до самого Карлиона. И тоже самое справедливо для отливов. Помните, я говорил, что подобные вещи очень важны. Мне очень многое открылось о Камелоте, пока я исследовал его окрестности. Информация из серии «как это было».

ЧЕЙЗУ

Сомерсет, 27 августа 1959 г.

Сегодня утром отправил девятое по счету письмо в таможенное управление и в акцизное управление. И все насчет шариковых ручек. Оказывается, у меня на руках должна быть лицензия на импорт, четыре письма, заполненные формы и еще три письма. Всего-навсего! Я сказал им, что, если они не могут доставить эти проклятые ручки, то пусть конфискуют их и выбросят в океан. Просто черт знает что такое! Только свяжись с каким-нибудь государственным учреждением, и неприятности тебе обеспечены. Пожалуй, стоит написать об этом в «Панч».

Вчера ездили в Эймсбери. Целый день провели в обществе Антробуса, который владеет аббатством, а до недавнего времени владел и Стоунхенджем. Он провел нас по местности. От древней церкви ничего не осталось — одни предположения.

В отношении их семейной традиции я выяснил следующее: фамилия Эймсбери или Элмсбери восходит еще к Амброзию Аврелию. Оказывается, здешние места были родовыми владениями королевской семьи, а значит, и короля Артура. Поэтому и Гвиневеру похоронили здесь. В церкви нам продемонстрировали старинный бюст — предположительно самого Амброзия Аврелия. Однако, внимательно приглядевшись, я обнаружил у него на голове венок флер-де-лиса. Антробусы очаровательные люди. Сэру Филипу уже восемьдесят три, хотя больше шестидесяти не дашь. Я поинтересовался происхождением его необычного имени. Выяснилось, что их род из Чешира, издавна был обладателем баронского титула. Сам сэр Филип считает, что их имя французского происхождения. Он очень удивился и заинтересовался, когда я высказался относительно греческого слова «антропос». Почему бы, собственно, и нет? Если Эль Греко жил в Испании, а Зенон в Греции, то отчего бы Антропосу не поселиться в Англии? Его порадовала эта идея.

Сегодня решили съездить в Гластонбери, понаблюдать за раскопками. На следующей неделе отправляемся на юг — собираемся проехать по всему Корнуоллу, поднабраться впечатлений. Будем отсутствовать неделю-полторы. Дело в том, что я недоволен своей работой, очень недоволен. Может, в ходе поездки появятся какие-то свежие идеи, и дело стронется с места. Не знаю.

Позже еще напишу, дам знать о наших дальнейших планах. Первого октября мы собираемся съехать отсюда и провести две недели в Лондоне. Если удастся забронировать места, домой будем добираться на «Фландрии», отправление пятнадцатого числа.

Недавно мне в голову пришла одна мысль. Совершенно точно известно, что Мэлори был хорошо знаком с этим маршрутом — из Эймсбери в Гластонбери, Не кажется ли Вам странным, что он ни разу не упомянул Стоунхендж в своем романе, хотя и должен был его видеть по дороге? У меня есть теория на сей счет, но я лучше расскажу о ней при встрече.

ЭРО

Сомерсет, 10 сентября 1959 г.

Отличная вышла поездка. Мы отсутствовали восемь дней, за это время я подробно изучил все побережье — от Темзы до Бристольского залива. Когда-нибудь я отправлюсь на юг Уэльса, проедусь по побережью от мыса Святого Давида и дальше вверх. А затем останется осмотреть еще восточную береговую линию. Сам не знаю, почему, но меня всегда манило побережье. Мне кажется, это очень важная деталь ландшафта.

Что касается моей работы, то я окончательно в ней разочаровался. Она как-то утратила для меня прелесть новизны. За что бы ни взялся, кажется, что все уже написано до меня и лучше меня. Такое впечатление, будто какой-то внутренний огонь погас. Что ж, мы слышали много подобных историй. Не вижу причин, по которым это не могло бы случиться со мной. Порой приходит какая-то мысль, я с увлечением начинаю писать, а потом вижу: все старье. Ничего нового, ничего свежего. Может, будущее играет с нами такие шутки? Одна идея похожа на другую, и никакой глубины…

Мы обязательно все это обсудим после моего возвращения домой. У меня на руках огромное количество материала, а я не знаю, что с ним делать. Я уже слишком стар, чтобы заниматься самообманом.

Пожалуйста, передайте Чейзу, что я наконец-то получил его ручки — после того, как послал всех чиновников к черту и посоветовал им выкинуть ручки в море.

ЭРО

Лондон, 2 октября 1959 г.

Я все время продолжаю думать о своем романе. Мне кажется, я понял, в чем дело. Но мне хотелось бы объяснить Вам на подходящих примерах. Так что отложим разговор до лучших времен, а пока еще поразмыслю (порой я сам себе напоминаю женщину, которая делает покупки на первом этаже у «Клайна»). Ничего не поделаешь, остались кое-какие сложности, о которых следует позаботиться. В любом случае мне нужно во всем разобраться.

Сейчас мы отправляемся на реку. Я Вам еще напишу.

ЭРО

Нью-Йорк, 1959 г.

Мне бы очень не хотелось, чтобы Чейз думал, будто я его просто отшил. У меня эта сцена не идет из головы. Ей-богу, с тех пор ни о чем другом не могу думать. Я тогда еще остался и долго пил кофе с Патом. Он в шутку уговаривал меня продолжить работу над Мэлори — чтобы, по его выражению, «он успел увидеть результаты». И знаете, мне кажется, что на самом деле он не шутил. Во всяком случае я не планирую браться за перо до Нового года. Мне требуется время, чтобы кое-что еще почитать и спокойно обдумать. И у Чейза для меня целая куча материала.

* * *

Больше никаких писем по поводу «Смерти Артура» не было — с конца 1959 г. и вплоть до указанной ниже даты.

ЧЕЙЗУ

Сэг-Харбор, 15 мая 1965 г.

Я всецело с Вами согласен, что список рукописей, артефактов и разъяснений, которые Вы перечислили во вложении, представляют собой большой интерес и ценность в связи с нашей работой. Они действительно подтверждают, что даже в столь ранний период артуровская тема, безусловно, получила повсеместное распространение. В Италии Вы найдете тому еще множество доказательств.

Я наметил также ряд важных моментов, которые окажутся весьма важными для Вас в свете предстоящей поездки на Аппенинский полуостров.

Было бы очень полезно встретиться побеседовать с профессором Сапори. Он сам из Флоренции, но в то время, когда я его знал, руководил кафедрой истории в Пизанском университете. Думаю, сейчас ничего не изменилось. Вы наверняка знаете, что он считается признанным авторитетом в области средневековой экономики. А поскольку в ту эпоху Флоренция занимала ключевое положение, то профессор Сапори явно удачно выбрал место.

Среди всего прочего он специализируется на торговле с арабами в период основания Амальфийской лиги и в последующие годы. Это может оказаться интересным, поскольку, насколько мне известно, никто пока не не исследовал, имел ли артуровский цикл хождение в исламском мире. Или, возможно, там имелись какие-то параллели? И, вообще, обнаруживаются ли хоть какие-нибудь интересующей нас легенды в индоевропейском мире? Мы знаем, что легенда о святом Георгии пришла к нам с Востока — в частности, в Египте встречается одно из первых упоминаний о нем. Интересно посмотреть, существуют ли в хинди или санскрите имена, так или иначе перекликающиеся с именем Артура (или Арту, или еще какими-то созвучными именами).

Известно, что король Артур почитался как один из девяти лучших и достойнейших мужей мира, а иногда его даже причисляли клику бессмертных. Но когда сложилась такая традиция я, например, не знаю. Полагаю, что тема эта возникла на Сицилии в эпоху норманнских правителей. Хотя не исключено и ее арабское происхождение.

Если будет такая возможность, обязательно посетите библиотеку Ватикана. Разрешение можно получить через Информационную службу Соединенных Штатов. У меня наверняка возникнут еще какие-то мысли в связи с Вашей поездкой в Италию, и я обязательно сообщу о них.

Надеюсь, Ваши планы полностью осуществятся.

Д. С. ОТ ЧЕЙЗА

Нью-Йорк, 18 июня 1965 г.

Помните наш апрельский разговор, о том широком распространении, которое артуровский миф получил по всей Европе? Вы тогда еще сказали, что в Италии уже в начале двенадцатого века это имя было известно любому простолюдину. Тогда это был просто разговор, но сейчас я накопил доказательств.

В мае я отправил Вам список манускриптов и резных орнаментов, которые сохранились до наших дней в Италии. Тогда мы оба пришли к выводу, что было бы полезно с ними ознакомиться в свете Вашей предполагаемой работе о короле Артуре. Все эти разговоры вылились в поездку в Италию, из которой я только что вернулся. То, что я там увидел, полностью подтверждает нашу концепцию о широком распространении артуровского цикла — как среди аристократов, так и среди простонародья. На протяжении нескольких столетий публичные чтения мифов и легенд, связанных с именем короля Артура, являлись самым распространенным развлечением в Италии.

В Риме есть великолепное зеркало в оправе из слоновой кости. Хотя самое лучшее зеркало хранится в Клюни, во Франции.

Во Флоренции у Барджелло я видел замечательные лоскутные покрывала, на которых изображены сюжеты из артуровского цикла. Датируются они приблизительно 1395 г.

Будучи во Флоренции, я посетил Национальную библиотеку. Там мне показали венецианский манускрипт примерно 1446 г., в котором содержатся многочисленные изображения отдельных персонажей и сцен из артурианы. И это не единственный материал по данной теме, который я обнаружил в библиотеке.

В Моденском кафедральном соборе я долго рассматривал архивольт над одним из входов. Там изображены Артур, Гавейн и еще некоторые действующие лица мифа. По свидетельствам ученых, этот архивольт относится к 1106 г. Оказывается, в Италии можно официально заказать микрофильм любого интересующего документа по этой теме. Я сделал фотоснимки перечисленных выше предметов, при встрече обязательно Вам покажу.

Как Вы сказали: «Этот поиск никогда не кончится».

ЧЕЙЗУ

Сэг-Харбор, 22 июня 1965 г.

На днях получил письмо с Вашим отчетом о поездке в Италию. Вы сообщаете чрезвычайно интересные факты! Думаю, теперь Вы сами убедились в моей правоте: это путешествие было просто необходимо. В наше время многие элементы головоломки под названием «Артуровский миф» хорошо известны, но я уже говорил прежде и буду неустанно повторять: определяющим является их месторасположение, куда именно их помещает художник или архитектор. Взять хотя бы архивольт, о котором Вы рассказывали. Тот факт, что Артура изобразили над входом в храм, должен оцениваться во взаимосвязи с остальными фигурами этой скульптурной группы. Это исключительно важно! Вам известно, что в различные периоды Артура рассматривали то как одного из «Девяти», то «Семи», а то и «Трех». А поскольку никаких письменных свидетельств на сей счет не существует, то эти изменения в статусе можно понять единственно через датировку зданий с изображением героев.

Я был бы очень рад, если б Вы взяли на себя труд продолжить изучение сицилианских постельных покрывал и при этом особое значение придавали бы взаиморасположению фигур. Я практически уверен, что именно в народном искусстве (которое, как известно, является в высшей степени символическим), расположение фигур никогда не бывает случайным. Люди Средневековья вкладывали в подобные вещи определенный смысл — своеобразное послание, которое мы по своему невежеству не можем расшифровать.

Если же говорить в общем и целом, Чейз, то я считаю, что Ваша поездка в Италию оказалась чрезвычайно полезной. Благодаря ей в наших изысканиях наметилось новое направление, и я надеюсь, что Вы последуете этой неисследованной тропой с обычным для Вас упорством и тщанием. В прошлом Вы неоднократно доказывали свой профессионализм и безошибочное чутье исследователя.

Я очень надеюсь, что в следующую свою поездку Вы изыщете время посетить библиотеку Ватикана в Риме. Вы не хуже меня знаете, что в пятнадцатом веке английские джентри почти все свои споры решали через папу. Я лично обнаружил в Ватикане большое количество материалов, касающихся Мэлори. И я уверен, что это еще не все находки в церковных хранилищах. Чтобы облегчить Вам будущие исследования, я предлагаю написать письмо монсиньору, который является главным хранителем всех ватиканских документов. Нужно попросить его подготовить для Вас допуск в хранилище и помощь в отыскании и обработке материалов. Я убедился, что тамошние власти всегда с пониманием относятся к подобным просьбам — если только дело не касается Святейшей канцелярии. Ну, и ладно, инквизиция не входит в область наших интересов.

И еще, пока я не забыл, хочу поздравить Вас с последними находками. Вы потрудились на славу, и дело тут не только в везении, как Вы утверждаете. Полагаю, оно бы Вам не помогло, если б Вы не знали, где искать, и как увидеть то, что находится у Вас перед глазами.

Если говорить о нашей работе, растянувшейся на долгие годы, то мне кажется, что сейчас передо мной наконец-то забрезжил свет в конце туннеля. Надеюсь, в ближайшее время мы с Вами встретимся и наметим план дальнейших действий.

А пока отдыхайте и готовьтесь к грядущему каторжному труду. Как известно, любознательные не ведают покоя.

ЭРО

Нью-Йорк, 8 июля 1965 г.

Я снова вернулся к своей работе по артуровской теме. У меня уже есть парочка интересных идей. Чувствую себя на подъеме, пишу, но пока не хочу ничего Вам показывать. Думаю, что будет благоразумнее дождаться конкретных результатов. Вот допишу, а тогда уж посмотрю: если выйдет плохо, то смогу просто уничтожить текст. Однако в настоящий момент мне все нравится, и я верю, что получится нечто стоящее. Может быть, странное, непривычное, но уж точно не плохое.

Послесловие

Мне, как и Джону Стейнбеку, было девять лет, когда я впервые взял в руки роман сэра Томаса Мэлори «Смерть Артура» в обработке Кэкстона. И, подобно Стейнбеку, я сразу же влюбился в эту бессмертную книгу. Она познакомила меня с более древней и более богатой формой английского языка (я помню, как был очарован таинственными, непонятными словами и непривычной грамматикой), а также с миром литературной фантазии как таковой. Ибо следует признать, что при всех своих исторических корнях, миф о короле Артуре содержит множество фантастических элементов — пожалуй, больше, чем любой современный приключенческий роман.

Сразу после своего выхода в свет в 1485 г. книга «Смерть Артура» завоевала сердца огромной читательской аудитории. На мой взгляд, ни одно литературное произведение не оказало на западную культуру такого влияния, как этот роман. Сегодня и дня не проходит, чтоб мы не помянули легендарного короля Артура, Мерлина, Гвиневеру, меч Эскалибур, рыцарей Круглого Стола, Святой Грааль или какой-нибудь другой элемент артуровского цикла. Повсюду, от «Королевских идиллий» Теннисона и до эскапад «Монти Пайтона», мы сталкиваемся с наследием Томаса Мэлори.

И хотя роман «Смерть Артура» — в качестве бесценной антологии безрассудно-храбрых рыцарских деяний — занимает особое место в народном сознании, тем не менее литературный стиль Мэлори является сложным для восприятия публики, воспитанной на традиционных комиксах, кино и телевидении. Поэтому вполне понятно желание Стейнбека пересказать эту историю, представить ее в виде, более привычном и приемлемом для современного юношества. Подобные попытки неоднократно предпринимались и ранее, но мало кто из авторов преуспел так, как Джон Стейнбек.

К работе над своим последним романом «Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола» Стейнбек приступил в 1958 г. Если вначале писатель намеревался, по его же собственным словам, «перевести» Мэлори (пускай роман, невзирая на его архаический язык, и так написан по-английски), то впоследствии он отказался от идеи простого пересказа и пошел куда дальше. Известно, что когда его издатель Чейз Хортон и литературный агент Элизабет Отис ознакомились с первыми главами романа, они выразили озабоченность тем направлением, в котором двигалась работа. К сожалению, мы не можем буквально процитировать их высказывания — эта часть переписки не сохранилась. Но, если судить по ответным письмам Стейнбека от 13 и 14 мая 1959 г., друзья призывали автора пересмотреть изначальные взгляды относительно формы романа.

Этот совет — вкупе с собственной убежденностью, которая неизменно росла в ходе работы над романом — и привели к тому, что Стейнбек решил: он будет рассказывать историю так, как сам чувствует, не оглядываясь на исходный текст Мэлори. И действительно, мы можем проследить, как, начиная с глав «Смерть Мерлина» и «Фея Моргана», автор все дальше отходит от канонического изложения Мэлори и окунается в гущу жизненных реалий. Впервые за долгое время персонажи романа предстают перед нами не застывшими и загадочными символами далекой эпохи — они начинают говорить, двигаться и чувствовать, как обычные живые люди. Да и земля, на которой они живут, благодаря описаниям Стейнбека становится осязаемо-материальной, приобретает узнаваемые черты. Язык автора — богатый при всей своей доступности, усиленный использованием традиционных англосаксонских оборотов — представляет собой большую редкость для этого жанра, где, как правило, господствует скучная и невнятная проза. В конце концов, Стейнбек приходит к тому, что позволяет себе вставлять собственные наблюдения и размышления по поводу человеческой природы. И мы благодарны за это автору, ибо именно в подобных вставках наиболее ярко проявляется его талант великого писателя.

Изменение стиля происходит постепенно на протяжении всего романа и достигает своего апогея в двух последних (и самых длинных) главах под названием «Гавейн, Ивейн и Мархальт», а также «Замечательная повесть о сэре Ланселоте Озерном». На мой взгляд, эти две главы являются подлинными шедеврами не только обширной артурианы, но и всей фантастической прозы в целом. Так, по воле Стейнбека, возникает совершенно новый образ сэра Гавейна, неотразимого в своем простодушном эгоизме. А чего стоит трагическое описание битвы Мархальта с великаном-недоумком или же его горько-сладостный роман с таинственной дамой. Вкладом Стейнбека является и необычная история воспитания юного сэра Ивейна под руководством неутомимой дамы Лайны (кстати, это один из самых убедительных и правдоподобных образов женщины-воина, который мне встречался в литературе). Не менее ярким является и стейнбековский образ Ланселота — рыцаря, обладающего почти сверхчеловеческими способностями во всем, что касается воинского искусства, но такого беспомощного и уязвимого там, где дело доходит до его чувства к королеве Гвиневере. Нет, по-моему, они просто восхитительны — эти две последние главы, насыщенные действием, неподражаемым юмором и глубоким пониманием жизни со всеми ее радостями и печалями.

Учитывая, сколь строго автор придерживался канвы повествования в начале книги, мне кажется даже удивительным, насколько далеко он отклонился от «Смерти Артура» во второй половине романа. Стейнбек не только придумывает и вводит новые сцены, отсутствующие в исходном тексте, но также углубляется в мотивы своих героев, анализирует их мысли и чувства, то есть делает то, о чем сэр Мэлори и не помышлял. Женские персонажи у него получаются не менее яркими и значимыми, чем мужские — еще один факт, немыслимый во времена Томаса Мэлори.

Прежде чем приступить к работе над книгой, да и в процессе ее написания Стейнбек посвящал много времени изучению материала — он проводил долгие часы в библиотеке, штудируя сотни исторических и литературных источников, неоднократно посещал места, так или иначе связанные с романом Мэлори «Смерть Артура». Плоды этих кропотливых исследований как раз и дают себя знать в означенных главах «Гавейн, Ивейн и Мархальт» и «Замечательная повесть о сэре Ланселоте Озерном». Страна, в которой разворачивается действие, — это насквозь реальная Англия, а вовсе не то идеализированное, сказочное королевство, которое могло бы возникнуть в воображении автора, больше знакомого с автомобилями и железобетонными конструкциями, нежели с рыцарскими мечами и боевыми скакунами. Время и место действия романа точно не определены, он представляет собой некую смесь из средневековых и более ранних элементов. Но это не помешало Стейнбеку сделать свой мир чрезвычайно убедительным и не менее реальным, чем наш собственный современный мир. Свое повествование он обогащает множеством ценных деталей, касающихся экономики и сельского хозяйства, религии, архитектуры, социального устройства общества и тендерного распределения ролей. Причем, что важно, все эти детали являются достоверными, основанными на глубоком и целостном понимании истории. Прекрасным примером тому служит беседа Ланселота с настоятельницей аббатства. Эти несколько страниц буквально перенасыщены информацией, однако благодаря мастерству автора, благодаря его мягкой, изящной манере письма у нас вовсе не создается впечатления, будто нам читают скучную лекцию.

Что касается явных анахронизмов, таких как замки, стремена и кованые доспехи — а всего этого еще не существовало в ту эпоху, когда предположительно жил король Артур, — то они появляются в романе отнюдь не случайно. Автор намеренно использует эти детали — равно как и современные словечки, выражения и даже модели поведения (например, в характере все той же дамы Лайны) — для того, чтобы сгладить наше предвзятое отношение к артуровской эпохе и облегчить восприятие ее необычной культуры.

Работу над «Легендами о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола» Стейнбек прекратил где-то в конце 1959 года, то есть как раз тогда, когда роман, казалось бы, обрел плоть и кровь и дальше должен был двигаться по уже проторенному пути. Девять лет спустя писатель умер. Возникает вопрос: почему Стейнбек утратил интерес к этой книге? Что заставило его забросить столь успешно развивавшийся роман? Судя по его переписке с мисс Отис и мистером Хортоном, писатель испытывал определенные трудности в нахождении единой связующей темы для всего произведения, а довольствоваться набором отдельных, пусть и захватывающих, эпизодов он не хотел. Кроме того, его как творческую личность угнетала необходимость следовать заранее намеченному плану. Негативную роль могла также сыграть увлеченность артуровской мифологией, стремление как можно глубже проникнуть в эту историю. Если вначале желание всесторонне и всецело постигнуть ту эпоху с ее событиями и действующими лицами приносило несомненную пользу, то со временем оно превратилось в парализующий фактор.

Ведь когда выбираешь столь глобальную тему, то всегда неизбежно оказывается, что есть еще непрочитанные по этой теме книги, есть эксперты, чьим мнением ты еще не успел поинтересоваться, и места, которые не удосужился посетить. Тут важно не пропустить миг, когда ты должен сказать себе: «Все, достаточно» и отложить ручку в сторону. В конце концов мы знаем, что сам Мэлори писал свой труд в Ньюгейтской тюрьме и попросту не имел возможности утонуть в том необъятном море информации, которая была связана с именем короля Артура. Волей-неволей ему приходилось в основном опираться на те истории, которые осели в его памяти с юношеских времен. Кто знает? Если бы Стейнбек оказался в сходных условиях — то есть запертым в камере наедине с парой-тройкой книг по интересующей его теме, — то, может быть, он и закончил бы свои «Легенды» в кратчайшие сроки. По крайней мере, он был бы избавлен от мучительных размышлений: а насколько его сочинение соответствует истине?

Не менее увлекательным мне видится вопрос: а что было бы, если б Джон Стейнбек окончательно отошел от «Смерти Артура» и отдался на волю собственной фантазии? Возможно, он создал бы основополагающий фантастический труд. А что, это предположение вовсе не так абсурдно, как может показаться на первый взгляд! Ведь не забудем, начинал-то он с романа, который назывался «Золотая чаша: Жизнеописание сэра Генри Моргана, флибустьера, с кое-какими обращениями к истории». Произведение это относилось к жанру увлекательнейшего приключения и содержало в себе больше фантастики, нежели истории.

Так или иначе, а в нынешнем состоянии роман «Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола» представляет собой незавершенное собрание набросков по избранной теме. Для начинающих авторов и студентов, изучающих творчество Джона Стейнбека, оно является уникальной возможностью заглянуть в творческую мастерскую писателя — увидеть, как идет процесс написания романа и с какими трудностями приходится сталкиваться даже общепризнанным мастерам пера. Для всех же остальных — в особенности для девятилетних мальчиков, обожающих истории «о королях и рыцарях и их великих деяниях» — этот незаконченный роман станет ценным дополнением к домашней библиотеке.

Что еще сказать? Я очень сожалею, что эта книга — «Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола» — не попала мне в руки в девятилетнем возрасте.

Кристофер Паолини

январь 2007 г.

notes

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из «Смерти Артура» Т. Мэлори приводятся в переводе И. М. Бернштейн.

2

Воистину замечательная. — Дж. Стейнбек.

3

Эти начальные слова, которые Джон посвящает своей сестре Мэри, воспроизводятся на следующей странице. — Примеч. составителя.

Table of Contents

Джон Стейнбек Легенды о короле Артуре и рыцарях круглого стола

Вступление

Мерлин

Рыцарь-о-Двух-Мечах

Женитьба короля Артура

Смерть Мерлина

Фея Моргана

Гавейн, Ивейн и Мархальт

Замечательная повесть о сэре Ланселоте Озерном[2]

Приложение

Послесловие

Примечания

1

2

3