Annotation

Дилан Томас (1914–1953) – валлиец, при жизни завоевавший своим творчеством сначала Англию, а потом и весь мир. Мастерская отделка и уникальное звучание стиха сделали его одним из самых заметных поэтов двадцатого столетия, вызывающих споры и вносящих новую струю в литературу. Его назвали самым загадочным и необъяснимым поэтом. Поэтом для интеллектуалов. Его стихами бредили все великие второй половины двадцатого века.

Детство Томаса прошло главным образом в Суонси, а также на ферме в Кармартеншире, принадлежавшей семье его матери. Эти поездки в деревню и их контраст с городской жизнью в Суонси, стали основой для большой части его творчества Томаса, в особенности его рассказов и радиопостановок. Также важным источником вдохновения писателя были валлийский фольклор и мифология.

- Дилан Томас

- I. Удачное начало

- 1

- 2

- 3

- 4

- II. Полным-полно мебели

- 1

- 2

- 3

- 4

- III. Четыре заблудшие души

- 1

- 2

- 3

- 4

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

Дилан Томас

Приключения со сменой кожи

I. Удачное начало

1

В то раннее утро, в январе 1933 года, на всей улице не спал только один человек, но из всех он был самым тихим. Назовем его Самюэль Беннет. На нем была мягкая фетровая шляпа, которая лежала рядом с кроватью на случай, если два взломщика – мужчина и женщина – вернутся за оставленной сумкой.

В полосатой пижаме, тесной под мышками и разорвавшейся между ног, он босиком спустился по лестнице шестикомнатного дома своих родителей и открыл дверь в столовую. В комнате стоял резкий запах вечерней отцовской трубки. Окна были наглухо закрыты, шторы задернуты, задняя дверь заперта, и взломщице-ночи неоткуда было пробраться. Вначале он беспокойно вгляделся в знакомые мерцающие углы комнаты, как будто опасался, что члены семьи тихо сидят здесь в темноте, затем зажег от свечки газовую лампу. Его глаза, все еще полные сном о недоступных женщинах и собственном грехопадении, слипались, но он разглядел, как спит перед остывшим камином Тинкер, шпиц со старушечьим личиком, а стрелки каминных часов – под черное дерево, с парой гарцующих лошадей – показывают без пяти два. Он замер и прислушался к звукам в доме: бояться было нечего. Семья наверху безмятежно сопела и похрапывала. Он слышал, как в кладовке под портретами драматических актеров с автографами и возбуждающими зависть свадебными фотографиями подруг спала сестра. В самой большой спальне с окнами на поле, называемое задним, отец во сне просматривал счета за месяц, а мать шуровала в бесчисленных кухнях. Он закрыл дверь: теперь его никто не побеспокоит.

Но все звуки мертвого или спящего темного раннего утра, глубокое дыхание трех невидимых родственников и шумная старая собака могли перебудить соседей. К тому же шипение газовой лампы могло привлечь к его присутствию в столовой в этот час внимание миссис Проберт, соседки, похожей на козлицу в ночной рубашке и с бигуди на бодливой голове, ее франтоватого сына-торговца с вытатуированной на растущем животике часовой цепочкой и туберкулезного жильца с раскрытым зонтом и тазом в руках. Волны дыхания спящей семьи могли докатиться до стены дома напротив и выгнать наружу Бакстеров. Он убавил газ и постоял минуту под часами, прислушиваясь к спящим и представляя миссис Бакстер, выбирающуюся голышом из своей вдовьей постели в траурной набедренной повязке.

Вскоре ее изображение погасло, и, недовольная, она снова забралась под одеяло к своему верному зеркальцу; все предметы постепенно вернулись на привычные места, как только он перестал бояться, что эти знакомые ему с рождения незнакомцы проснутся и спустятся с кочергами и свечками вниз.

А вот и нескончаемая лента моментальных снимков матери, прислоненная к вазе на подоконнике. Фотограф из-под черного покрывала снял ее на Чэпл-стрит и проявил снимки, пока она разглядывала термосы и курительные принадлежности в витрине ближайшего магазина, желая доброго утра хозяйственным сумкам, выходным дамским костюмам и шляпкам в форме цветочного горшка или ночной вазы на аккуратно завитых головах. Она шла вниз по улице, мимо витрин, полная, спокойная, уверенная, погруженная в свои заботы, сжимая сумочку и сторонясь домохозяек, изнемогающих под тяжестью кошелок с провизией на целую неделю, заглядывая в зеркальные двери мебельных магазинов.

«Ваши фотографии готовы». Увековеченная в мгновении, она всегда теперь идет за покупками меж хрустальной вазой с искусственными цветами и коробкой со шпильками, винтиками, пуговицами, пустыми флакончиками от шампуня, катушками, липучкой для мух и сигаретными пачками. Без малого в два часа ночи она торопилась по Чэпл-стрит на фоне фетровых шляп и непромокаемых плащей «барберри», движущихся навстречу друг другу, зонтов, раскрытых месяц назад с первыми каплями дождя, размытых лиц, которые никогда не будут узнаны, и призраков в торговом центре раздавшегося, словно затонувшего, города. Он почти слышал, как стучат по трамвайным рельсам ее туфли. Он почти видел круглый металлический значок «Общества миссис Россер» под пастельным шелковым шарфом и бабушкину камею в вырезе малинового вязаного джемпера.

Раздался звон – часы пробили два. Самюэль протянул руку и взял пленку – полоску снимков. Затем он порвал ее на кусочки. Мертвое, спокойное лицо матери полностью уцелело на одном клочке, и он разорвал его на щеки, глаза и подбородок.

Шпицу приснился кошмар, и он зарычал, оскалив мелкие зубы. «Лежать, Тинкер. Спи, малыш». Он сунул обрывки в карман пижамы.

На камине возле часов стояла фотография сестры в рамке. Он уничтожил ее одним движением, разорвав застывшую улыбку и скомкав стриженую головку, он отправил к чертям женскую школу с длинноногими новичками в черных штанишках; девчонки с мускулистыми ногами, которые прыскали в ладошку, пробегая через ворота, когда он шел мимо, были разодраны в кармане его пижамы; они исчезали в подъезде и ложились по частям напротив его сердца. Стенли-роуд, где находится женская школа, никогда больше о нем не узнает. «Иди к черту, Пегги, – прошептал он сестре. – Со всеми своими стройными длинными ножками, с танцами для юных либералов, с дружками, которых ты приводила к нам на воскресный ужин, и Лайонелом, с которым ты целовалась в подъезде. Теперь он юрисконсульт. Когда мне было одиннадцать, а тебе семнадцать, я слышал из своей спальни, как ты играла „Пустынную песню". Все люди мира остались внизу».

Большинство исторических листков на столе было уже исчеркано и загублено фиолетовыми чернилами отца. Куском угля из остывшего камина Самюэль исчеркал их еще раз, с силой надавливая на уголь поверх аккуратных исправлений, прорисовывая на полях ноги и груди, замазывая имена и даты. История лжет. Взять хоть королеву Елизавету. Так – продолжаем, – теперь вот Элис Филлипс: ее надо засунуть в кустарник. Она была дочкой директора школы. Или взять старого Беннета и прогнать его по коридорам, набить ему рот юбилейными датами, облить чернилами его крахмальный воротничок и забить зубы – глубоко назад – в его чопорную лысую нудную башку, использовав при этом его собственную указку Дам-по-рукам. А еще хорошо бы пропустить мистера Николсона через его теллуровую кислоту – пока у него фалды не отвалятся, и сказать мистеру Парсону, что его жену видели выезжающей из «Компаса» на закорках у пьяного матроса, с заткнутыми за подвязки купюрами. Ей-богу, правда, это же уже История.

На последнем листке он несколько раз написал свое имя под гигантским трехногим, но булавочным таким человечком. На верхнем листке он не начеркал ничего. На первый взгляд не было никаких следов вмешательства. Затем он выбросил уголь в камин. Облачком взвилась зола и опустилась на спину шпицу.

Если бы он закричал теперь в потолок, в темный кружок от лампы, в трещины и линии, образующие всегда одни и те же лица и фигуры – двух бородатых мужчин, гонящихся за зверем по кромке горы, и коленопреклоненную женщину с лицом, опущенным до земли («Придите и посмотрите, как Самюэль Беннет разрушает дом своих родителей на Мортимер-стрит за Стенлиз-Гроув!») – ему никогда бы не позволили вернуться. Миссис Бакстер (только задумайтесь об этом под своими холодными простынями), мистер Бакстер, ходивший на службу в «Харбор траст», тоже никогда не вернется. Миссис Проберт Честнатс, ваш козел ускакал, оставив в постели волосатое пространство; а мистер Белл, снимающий комнату, всю ночь кашляет под своим зонтом; и ваш сын не может уснуть, он все пересчитывает мужские получулки номер три и одиннадцать-три, перепрыгивая при этом через отброшенные одеяла. Самюэль беззвучно кричал: «Приходите и посмотрите, как я уничтожаю улики, миссис Россер, выгляньте из-под вашей сеточки для укладки волос».

Я смотрел на раздевающуюся тень на шторах, стоя под фонарным столбом у молочного магазина, и вы скрылись под навесом и появились снова – стройная, черная и с горбом. Я – единственный посторонний на Стенлиз-Гроув, кто знает, что вы – черная женщина с горбом. Мистер Россер, женатый на верблюдице, и все вы – психи за опущенными шторами, – придите посмотреть, как я бесшумно бью фарфор, чтобы никогда больше сюда не возвратиться.

«Тише, – сказал он себе, – во разошелся».

Он открыл дверцу серванта с фарфором. Самые лучшие в мире тарелки сияли рядами, ива возле заросшего замка, корзины цветочков, венчающие увитые фруктами и цветками цитаты из Библии. Одну полку загромождали супницы, другую – салатницы, полоскательницы для пальцев, всевозможные подставочки для хлебцев с надписями, мелкие блюдца и чашечки с особыми выемками для усов.

Чайный сервиз с золотыми каемками оказался хрупким, как печенье. Он расколол два блюдца разом, и выгнутая рогом крышка чайника разломилась у него в руках. За пять минут он расправился со всем набором. «Придите, дщери Мортимер-стрит, и посмотрите на меня, – шептал он в опустевший сервант, – придите, бледные девицы, работающие по дому, мерящие шагами тротуар у магазинов с дорогими запахами, накручивающие прямые ломкие волосы в своих комнатах на самом верху, придите, девицы, в чьих жилах вместо крови течет соленая водичка». И я представил себе девушек из офиса, которые стучат в дверь костяшками пальцев, чтобы вызвать Мистера или Мадам на стеклянную веранду, вот они – усердные светлые малышки, которые никогда не забираются слишком высоко. И если прокрасться по переулку, что за почтой, можно услышать их болтовню: «А он говорит, а я говорю, а он говорит, и тут я ему говорю». И беспристрастные мужские голоса мягко соглашаются с ними.

Я знаю – накрывшись простынями по самые челки, они спят и видят, как бы упорхнуть далеко-далеко с храпящей Стенлиз-Гроув. Берил Джи венчается в рябой церкви с Палатой Коммерции. Миссис Цепь Мэра, Мадам Треуголка, Леди Канапе – а я бью супницы в серванте под лестницей.

Вот крышечка выпала из его рук и разлетелась вдребезги. Он замер в ожидании звуков их пробуждения – там, наверху. Но никто даже не завозился. «Это Тинкер», – произнес он вслух, но резкий звук собственного голоса бросил его опять в тишину. Его пальцы похолодели и онемели, и он понял, что не сможет взять и разбить очередную тарелку. «Что ты делаешь? – наконец спросил он себя скучным, бесцветным голосом, – оставь улицу в покое. Дай ей поспать».

И он закрыл дверцу серванта.

«К чему этот пафос? Даже собака не проснулась. Пафос», – повторил он.

Пора было поторапливаться. Эта выскользнувшая крышка так напугала его, что стоило немалых усилий разорвать найденные в ящике стола счета и рассыпать их под диваном. Испортить рукоделие сестры оказалось не под силу, салфетки и чехольчик для чайника были жесткие, как резина. Но он все-таки разодрал их и затолкал в дымоход.

«Это такая мелочь, – подумал он, – я ведь должен еще разбить окна и набить стеклом диванные подушки». Он посмотрел на свое круглое лицо в зеркале под Моной Лизой. «Но ты этого не сделаешь, – проговорил он, отворачиваясь, – побоишься шума». Он снова повернулся к своему отражению. «Нет. Ты побоишься, что она порежет себе руки». Он подпалил на газу край маминого зонтика и почувствовал, как слезы стекают со щек за ворот пижамы.

Даже в самый первый момент раскаяния и стыда он не забыл высунуть язык и провести им по слезной дорожке. Еще плача, он произнес: «Они соленые. Они очень соленые. Прямо как в моих стихах».

С дрожащей свечой он поднялся наверх в темноту, прошел мимо чулана к себе и заперся изнутри. Вытянув руки, он нашарил стены и кровать. Доброе утро и прощайте, миссис Бакстер. Его окно, выходящее на ее спальню, было раскрыто в безветренное, беззвездное утро, но он не слышал ни одного вздоха. Все дома безмолвны. Улица как зарытая могила. Россеры, и Проберты, и Беннеты в целости и сохранности, каждый в своей отдельной тишине. Его голова коснулась подушки, но он знал, что уже не уснет. Его глаза закрылись.

«Придите в мои объятия, потому что я не смогу уснуть, девицы, спящие в своих мансардах и кладовках по всем сторонам площади, в красных домиках с окнами в нишах, с видом на деревья за оградой. Я знаю ваши жилища как свои пять, как любую прядь волос вашего затылка на фотографиях, где вы в обнимку с соседом. Я больше не усну. Завтра, вернее, сегодня я уезжаю поездом в семь пятнадцать, с десятью фунтами в кармане и новеньким чемоданом. Кладите свои гнутые булавки ко мне на подушку, в шесть тридцать будильник погонит вас раздвигать шторы и разжигать камины, пока все остальные домашние не спустятся вниз. Спускайтесь скорее, дом Беннетов тает. Я слышу ваше дыхание, слышу, как ворочается во сне миссис Бакстер. Ого, вон уже и молоко ставят под дверь!»

Он так и заснул в шляпе и со стиснутыми кулаками.

2

Родственники проснулись еще до шести. Он слышал сквозь сон их возню на лестнице. Они, должно быть, в халатах, нечесаные и с мутными глазами. Пегги наверняка нарумянила щеки. Родственники вбегали и выбегали из ванной, не задерживаясь для умывания, ворчали, сталкиваясь на узкой лестнице, и поспешно собирали его вещи. Он погрузился глубже, чтобы волны снова сомкнулись над его головой и городские огни снова засияли и завертелись в глазах гуляющих женщин из прошлого сна. С расстояния, как с другого берега, до него доносился голос отца:

– Ты положила губку на место, Хильда?

– Разумеется, – отвечала она с кухни.

«Только бы не заглянула в сервант», – молился Самюэль среди женщин, прогуливающихся и раскачивающихся, как фонарные столбы. Они-то точно никогда не доставали из серванта лучший фарфор для завтрака.

– Ладно, ладно. Я только спросил.

– Где же его новая расческа?

– Что ты кричишь, вот она. Как я тебе ее дам, если ты на кухне? Эта расческа с его инициалами – С. Б.

– Я знаю его инициалы.

– Мама, зачем ему столько теплого белья? Ты же знаешь, он его не носит.

– Сейчас январь, Пегги.

– Она знает, что январь, Хильда. Соседям можешь не сообщать. У нас ничего не горит?

– Только мамин зонтик, – сказал Самюэль из-за запертой двери.

Он оделся и сошел вниз. Газ в столовой снова зажгли. Мать варила для него яйцо.

– Мы позже позавтракаем, – сказала она, – тебе нельзя опаздывать на поезд. Хорошо спал?

– Этой ночью взломщики не приходили, Сэм, – сказал отец.

Мама принесла яйцо.

– Нельзя же их ждать каждую ночь.

Пегги с отцом уселись перед пустым камином.

– Что думаешь делать, когда приедешь туда, Сэм? – спросила Пегги.

– Подыщет себе хорошую комнату, – понятно, не в самом центре. И не связывайся с ирландскими домовладелицами. – Мать отряхивала его воротник, пока он ел. – Приедешь, сразу устраивайся, это очень важно.

– Я устроюсь.

– Не забудь проверить, нет ли клопов под обоями.

– Хватит уже, Пегги. Сэм сумеет отличить чистую комнату от грязной.

Он представил, как стучится в дверь дома в самом центре, открывает ему ирландская домовладелица. «Доброе утро, мадам. Есть у вас дешевая комната?» – «Для тебя дешевле, чем солнечный свет, дорогуша». Ей будет не больше двадцати одного. «Там есть клопы?» – «По всем углам, слава Богу». – «Я снимаю ее».

– Я знаю, что делаю, – сказал он матери.

– Такси Дженкинса еще не пришло, – сказала Пегги. – Может, у него прокол.

Если он сейчас не уедет, они все это заметят.

«Я перережу себе горло осколком фарфора».

– Не забудь позвонить миссис Чэпмен. Передай ей большой привет, когда будешь на Сорок второй.

– Завтра же позвоню ей, мама.

У дома остановилось такси. Уголки занавесок приподнялись, должно быть, по всей улице.

– Не забудь бумажник. Только не клади его вместе с носовым платком. Мало ли когда тебе захочется высморкаться.

– Заодно облагодетельствуешь кого-нибудь, – сказала Пегги. Она поцеловала его в лоб. Не забыть бы в такси вытереться.

– Ты целуешь сейчас редактора «Таймс», – произнесла мама.

– Не совсем так. Пока, да, Сэм? – сказал отец. – Осторожно на ступеньках. – И отвернулся.

– Прямо завтра утром и напиши нам. Сообщай все новости.

– И вы тоже сообщайте. Пора, мистер Дженкинс уже трубит.

– Это ты у нас трубишь, – съязвила Пегги. – И на Мортимер-стрит новостей не бывает.

«Погодите, лицемеры. Погодите, пока огонь доберется до салфеточки с нарисованными цаплями».

Он сошел вниз погладить Тинкера.

– Давай-ка поторопись, вечно ты носишься с этим старым блохастым псом. Уже семь с лишним.

Пегги распахнула дверь такси. Отец пожал руку. Мать поцеловала в губы.

– Прощай, Мортимер-стрит, – произнес он, и машина тронулась. – Прощай, Стенлиз-Гроув.

Через заднее окошко он увидел трех незнакомцев, машущих ему вслед. Он задернул занавеску.

3

Все купе были заняты, и поэтому он ехал со своей сумкой в уборной. Он прочитывал одну за другой страницы записной книжки и тут же вырывал их. На нем было коричневое твидовое с иголочки пальто, коричневый выходной костюм, белая крахмальная сорочка, шерстяной галстук с булавкой и черные начищенные ботинки. Свою коричневую шляпу он положил в раковину. Вот и адрес миссис Чэпмен, сразу после телефона мистера Хьюсона, который должен был представить его человеку из газеты, а под ним адрес Литературного института, наградившего его целой гинеей за участие в стихотворном конкурсе «Вильям Шекспир на Могиле Неизвестного Солдата». Он вырвал страницу. Теперь – написанные красными чернилами имя и адрес поэта, приславшего ему благодарность за цикл сонетов. И страничка с именами тех, кто мог оказаться полезным.

Дверь туалета приоткрылась, и он захлопнул ее ногой.

– Прошу прощения.

Слышно, как она извиняется. Она могла бы подергать за ручку любого туалета в поезде, и в каждом будет сидеть, подперев ногой дверь, человек в верхней одежде, одинокий и потерянный в этом длинном доме на колесах, путешествующий в безоконном безмолвии со скоростью 60 миль в час туда, где он никому не нужен, где никогда он не почувствует себя дома. Ручку снова подергали, и Самюэль слегка покашлял.

Во всей записной книжке он оставил только последнюю страницу. Под изображением длинноволосой девушки, танцующей на адресе, было написано: «Люсиль Харрис». Человек, с которым он познакомился на бульваре, сказал, когда они, сидя на скамейке, смотрели на ноги проходящих: «Она славная. Я ее знаю. Она самая лучшая, она о тебе позаботится. Позвони ей, как приедешь. Скажешь, что ты друг Остина». Эту страничку он положил в бумажник между двумя фунтовыми банкнотами.

Остальные листки он собрал с пола и, скомкав, бросил между ног в унитаз. Затем спустил воду. Влиятельные имена, полезные номера и адреса, которые могли бы столько значить, отправились по клокочущему круглому морю прямо на рельсы. И вот уже на расстоянии мили они перелетают через рельсы и изгороди в поля, проносящиеся мимо, словно молнии.

С домом и вспомоществованием покончено. У него есть восемь фунтов плюс десять шиллингов и адрес Люсиль Харрис. «Многие начинали и похуже, – сказал он вслух. – Но я, невежественный, ленивый и сентиментальный врун, не заслуживаю лучшего».

Ручку снова подергали.

– Вы там наверняка приплясываете, – сказал он из-за запертой двери.

Звук шагов затих вдалеке.

«Как только доберусь, – решил он, – первым делом возьму пива и черствый бутерброд. Я отнесу их за столик в углу, смахну шляпой крошки, а книгу прислоню к графинчику. Я должен представить в деталях только самое начало. Дальнейшее выяснится само собой. Я просижу там до полудня, невозмутимый и спокойный, шляпа на коленях, в руке стакан, с виду ни на день не моложе двадцати, буду как бы читать, наблюдая уголком глаза за деловитым одиночеством пьющих, беспокойных людей у стойки. За другими столиками будет полно народу. Там будут женщины, завлекающие всех кого не лень поверх остывшего кофе, безымянные старики с табачной пылью на щеках, трясущиеся над чаем; тихие мужчины, напряженно ждущие следующего поезда, на котором никто не приедет; женщины, собирающиеся удрать на поезде в Сент-Айвс, или в Ливерпуль, или еще куда-нибудь, хотя прекрасно понимают, что никуда не побегут, они пьют чай, говоря себе: „Я могла бы уехать двенадцатичасовым, но подожду еще четверть часа". Или это. будут женщины из деревни, с дюжиной запущенных ребятишек, или девушки из магазинов, конторские девушки, уличные девки, люди, которые не придумали ничего получше того, что есть, – словом, все несчастные или счастливые в цепях, смущенные приезжие в этом привокзальном буфете городка, который я изучил от корки до корки».

В дверь забарабанили.

– Эй, вы, – раздалось с той стороны. – Вы там сидите уже несколько часов.

Он повернул кран с горячей водой. Струя холодной воды ударила в раковину прежде, чем он успел выхватить шляпу.

– Я директор компании, – произнес он, но голос прозвучал слабо и неубедительно.

Когда шаги снова затихли, он взял сумку и вышел в коридор. Стоя перед купе первого класса, он увидел, как кондуктор и еще один мужчина подошли к двери уборной и замолотили в нее. За ручку они не дергали.

– С самого Нита, – сказал мужчина.

Теперь поезд шел медленнее, покинув пустынные земли, он нырнул в коридор фабрик, проехал, пыхтя, и городские платформы, и высокие дома с разбитыми окнами, и грязные дворы, где пляшет на веревках нижнее белье. Дети в окнах никогда не махали вслед поездам. Для них поезда были все равно что ветер.

Когда поезд остановился под огромной стеклянной крышей, перед дверью уже стояла толпа.

4

– Бутылку пива, пожалуйста, и бутерброд с ветчиной.

Он отнес их на столик в углу, смахнул шляпой крошки и просидел там до полудня. Он пересчитал деньги: 8 фунтов 9 шиллингов и пенни, примерно на три фунта больше, чем он когда-либо видел. Некоторые получают столько за неделю. Ему этого должно хватить на всю жизнь. За соседним столиком сидел пухлый господин средних лет, с шоколадным родимым пятном на щеке и еще одним на подбородке, как будто с половиной бороды. Едва Самюэль прислонил свою книжку к бутылке, как от стойки отделился молодой человек.

– Привет, Сэм.

– Привет, Рон. Рад тебя видеть.

Это был Рональд Бишоп, живший в Креснт, что у Стенлиз-Гроув.

– Давно в Лондоне, Сэм?

– Только что приехал. Как делишки?

– Нормально. Мы, наверное, ехали в одном поезде. А дела ничего. Ты-то здесь зачем, Сэм?

– Да у меня тут есть чем заняться. У тебя все по-старому?

– Ага.

Им всегда было не о чем разговаривать.

– Где остановился, Рон?

– Привычек не меняю – Стрэнд-Палас.[1]

– Думаю, еще увидимся.

– Давай завтра в баре в полвосьмого.

– Отлично.

– Договорились, не забудь.

– Не бойся.

Оба забыли об уговоре сразу же.

– Пока, увидимся.

– Будь умницей.

Когда Рональд Бишоп ушел, Самюэль тихо сказал в свой стакан: «Это удачное начало. Если я сейчас выйду отсюда и поверну за угол, то окажусь снова на Сорок второй. Маленькие Проберты будут играть в больницу у Стога Сена. Единственный незнакомец поблизости – бизнесмен с покрасневшим лицом, пытающийся прочесть нечто на своих ладонях. Нет, вот еще идет женщина в меховом пальто; она собирается сесть рядом со мной. Да… Нет, нет. Проходя, она обдает меня всеми своими запахами: одеколон, пудра и постель.

Женщина присела через два столика от меня, скрестила нога и припудрила нос.

Уже заигрывает. Теперь она делает вид, что не замечает своих голых коленок. В комнате рысь, леди. Застегните пальто. Она гремит ложечкой о блюдце, чтобы привлечь мое внимание, но, когда я начинаю с серьезным видом смотреть на ее руку, она так невинно и нежно глядит на свои колени, как будто держит на них младенца». Ему понравилось, что Она не нагличает.

«Дорогая мама, – писал он пальцем на обратной стороне конверта, поглядывая на женщину между невидимыми фразами, – сообщаю тебе, что доехал хорошо и сейчас выпиваю с уличной девкой в буфете. Потом напишу, ирландка она или нет. Ей лет тридцать восемь, муж ушел пять лет назад из-за ее выходок. Ее ребенок в приюте, она навещает его через воскресенье. Она говорит ему, что сильно занята в шляпном магазине. Не думай, что она заберет все мои деньги, потому что мы понравились друг другу с первого взгляда. И не воображай, что я разобью свое сердце, пытаясь переделать ее, потому что, воспитанный в убеждении, что Мортимер-стрит – это сама добродетель, я никому такого не пожелаю. Да я и не хочу ее переделывать. Мне она не кажется грязной. С ее работой много уходит на чулки, поэтому нашу маленькую комнату в Пимлико первую неделю буду оплачивать я. Сейчас она идет к стойке за новой чашкой кофе. Надеюсь, ты отметишь, что платит она сама. Все в этом буфете несчастливы, кроме меня».

Когда она вернулась за свой столик, он разорвал конверт и уставился на нее с серьезным лицом – это продолжалось целую минуту по бовриловским часам.[2] Один раз она подняла глаза, но тут же отвела их. Она постучала ложкой по краю чашки, потом щелкнула замком на сумочке, наконец медленно повернула к нему личико и снова быстро перевела взгляд на окно.

«Она, должно быть, новенькая, – подумал он с внезапной жалостью, но не перестал пялиться. – Я должен подмигнуть?» Он надвинул свою тяжелую, мокрую шляпу на один глаз и нарочито подмигнул: его лицо исказилось, а зажженная сигарета почти достала до тупого кончика носа. Она защелкнула сумочку, сунула два пенни под блюдце и выскочила из зала, ни разу не поглядев на него.

«Она оставила кофе, – подумал он. И еще: – Боже мой, она покраснела».

Удачное начало.

– Вы что-то сказали? – зыркнул на него человек с родимым пятном. В тех местах, где его лицо, слегка помятое и небритое, не было коричневым, оно было красным и багровым, словно его хитрость превратилась в невыносимое раздражение кожи.

– Я сказал: «Чудесный денек».

– Первый раз в городе?

– Да, только что приехал.

– И как вам здесь нравится? – Он не проявлял, задавая этот вопрос, ни малейшего интереса.

– Я еще не выходил со станции.

Женщина в меховом пальто сейчас, должно быть, говорит полицейскому. «Мне только что подмигивал невысокий мальчик в мокрой шляпе».

«Но сейчас-то дождя нет, мадам». Это заткнет ей рот.

Он положил шляпу под стол.

– Тут есть на что посмотреть, – сказал его собеседник. – Если вас это интересует. Музеи, картинные галереи. – Он пробегал про себя список развлечений, отвергая их всех до единого. – Музеи, – сказал он после долгой паузы. – Один в Южном Кенсингтоне, Британский музей, один на Уайтхолл, с оружием. Я там везде бывал.

Теперь все столики были заняты. Холодные, напряженные люди убивали время, пялясь в чай или на часы, изобретая ответы на вопросы, которые не будут заданы, оправдывая свое поведение в прошлом и будущем, при этом они топили настоящее, как только оно делало первый вдох, лгали и сожалели, пропускали все поезда в кошмаре своих мыслей, одинокие на этом людном вокзале. По всему залу умирало время. И опять все столики, кроме одного рядом с Самюэлем, опустели. Толпа одиночек удалилась, как похоронная процессия, оставив на газетах пепел и заварку.

– Когда-то ведь вам придется выйти со станции, – возобновил мужчина ненужный разговор. – Если вы хотите что-то увидеть. Так уж полагается. Нехорошо так вот приехать на поезде, посидеть в буфете и уехать, а потом говорить, что видел Лондон.

– Я пойду, пойду, совсем скоро.

– Правильно, – сказал мужчина, – не пренебрегайте Лондоном.

«Этот разговор так утомляет его, – подумал Самюэль, – что он уже начинает терять терпение».

Он снова огляделся: у стойки суетились – как у гроба – плакальщицы, вокруг кипятильника – кучка пьющих виски, официантки апатично разносили картонные пирожные и сдачу мелочью.

– С другой стороны, всегда трудно выбираться из постели, – сказал мужчина. – Но тебе нужно прогуляться, понимаешь, когда-то нужно сдвинуться с места. Так все делают, – добавил он неожиданно и страстно.

Самюэль взял еще бутылку пива у девушки, похожей на Джоан Кроуфорд.

– Это последняя. Выпью и пойду, – сказал он, вернувшись за столик.

– С чего ты взял, что мне интересно, сколько ты выпьешь? Сиди здесь хоть целый день. – Мужчина снова разглядывал свои ладони, раздражаясь все больше, – Разве я сторож брату моему?

Рональд Бишоп все еще стоял у стойки.

«Мортимер-стрит настигла меня, – с горечью подумал Самюэль, – даже в споре с хиромантом из привокзального ресторана». Спасения не было. Но не спасения хотел он. Мортимер-стрит была безопасной щелкой в стене, где можно спрятаться от ветра в чужой стране. Он хотел приехать и попасться. Рональд был похож на фурию со сложенным зонтиком. Придите, миссис Россер, в бежевом салфеточном пальто и форменной шляпе на кудрявой голове, выкрикивайте между столиками провинциальные новости, будто это ставки в висте. Мне не укрыться от вашего гнева даже на одиноком утесе среди птиц; клювом, раскрытым как хозяйственная сумка, вы будете кромсать и щипать меня, пока я не свалюсь к рыбам в море».

– Терпеть не могу, когда суют нос куда не еле дует, – сказал мужчина и поднялся. По дороге к стойке он задержался у столика, где сидела ирландская проститутка, и выгреб из-под блюдца монетки.

«Стой, вор!» – тихо сказал Самюэль. Никто его не услышал. У официантки – муж-туберкулезник, которому не хватает на лечение. И двое детишек, Тристрам и Ева. Он быстро переменил имена. Том и Мардж. Он подошел и подсунул под блюдце шестипенсовик как раз к приходу официантки.

– Он упал на пол.

– Правда?

Возвращаясь к столику, он видел, как официантка разговаривает с тремя мужчинами у стойки и кивает в его сторону. Один из них – Рональд Бишоп. Другой – человек с родимым пятном.

Ладно, ладно! Если бы он не переколотил фарфор, то следующим же поездом вернулся бы назад. Осколки уже вымели, но слезы еще льются по всему дому. «Мама, мама, он засунул мое вышивание в дымоход», – слышался ему плач сестры в свистке кондуктора. Цапли, цветочные корзинки, пальмы, мельницы, Красные Шапочки погибли в огне и саже. «Дай ластик, Хильда, я сотру уголь. Теперь я лишусь своего места. Другого ждать не приходится». «Мой чайник, мой голубой сервиз, мой бедный мальчик». Он не стал смотреть на стойку, где неслышно издевался над ним Рональд Бишоп. С первого взгляда официантка догадалась, что он крадет медяки из жестянок слепых, а их самих заводит на проезжую часть. Человек с родимым пятном сказал, что он показывал неприличную открытку посетительнице в шубе. В перестуке чашек ему мерещились осуждающие родительские голоса. Он уставился в книгу, хотя строчки шатались и наползали друг на друга, будто слезы покинутого дома катились за ним по рельсам и втекали в эту жаркую подозрительную комнату и – по пропитанному чаем воздуху – в его глаза. Но образ оказался неудачным, и книга была выбрана ради окружающих. Он не мог ни понять, ни полюбить ее. «Мои счета». «Мои салфеточки». «Моя синенькая тарелка».

Рональд Бишоп вышел на платформу.

– Увидимся, Рон.

Рональд вспыхнул и сделал вид, что не узнал его.

«Одно приятно, – сказал себе Самюэль, – я не знаю, что со мной может приключиться». Он улыбнулся официантке за стойкой, и она виновато отвела взгляд, как будто он застукал ее за кражей из кассы. «Не так уж я невинен, если разобраться, – подумал он. – Я не жду, что выберется из угла старый, замшелый Фейджин, от которого разит характером и историями, и поведет меня в свой огромный, шумный, отвратительный дом, никакая Нэнси не будет дразнить мое воображение на кухне, полной салфеток и манящих, неубранных кроватей. Я не рассчитываю, что хор падших женщин в плюшевых одеждах и разрекламированных бюстгальтерах запоет и запляшет вокруг маленьких столиков, как только я войду в Лондон, бренча медяками, невинный как Копперфильд. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать соломинки в моих волосах».

«Тише! Я тебя знаю, – сказал он, – ты, ты – злоупотребляющий Терпением, шпион замочных скважин, хранитель обрезков ногтей и ушной серы, ты – изнывающий по силуэтам в Ракитниковом тупике, ищущий бедра в библиотеке Любимых классиков, Сэм-с-Пальчик, подглядывающий из своего окошка в ветреные дни».

– Я совсем не такой, – сказал он, глядя, как возвращается к столику и усаживается напротив человек с родимым пятном.

– Я думал, ты ушел, – сказал человек. – Ты же сказал, что уйдешь. Ты тут уже целый час.

– Я все видел, – сказал Самюэль.

– Я знаю, что видел. Как мог ты не видеть, раз смотрел на меня? Не то чтобы я нуждался в этих двух пенсах, у меня в доме полно мебели. Три комнаты, набитые до потолка. У меня хватило бы стульев, чтобы усадить весь Паддингтон. Два пенса есть два пенса, – сказал мужчина.

– Но это были ее два пенса.

– Сейчас у нее есть шесть пенсов. Четыре пенса чистой прибыли. И какой тебе убыток в том, что она думает, будто ты пытался стянуть ее чаевые.

– Это были мои шесть пенсов.

Мужчина поднял руки. Его ладони оказались сплошь покрыты чернильными расчетами.

– И они толкуют о равенстве. Какая разница, чьи это были шесть пенсов? Они могли быть мои или чьи угодно. Уже хотели звать заведующую, но я был категорически против.

Они помолчали несколько минут.

– Решил, куда направишься отсюда? – произнес наконец мужчина. – Когда-нибудь придется двигаться.

– Я не знаю пока, куда пойду. Ни малейшего представления. Я поэтому и приехал в Лондон.

– Погоди. – Мужчина сделал паузу. – Во всем есть свой смысл. Должен быть какой-то предел. Иначе как бы мы тогда жили, так ведь? Каждый знает, куда он направляется, особенно если он приехал на поезде. Иначе он бы и не садился в поезд. Это элементарно.

– Люди бегут.

– Ты что, сбежал?

– Нет.

– Тогда и не говори, не говори так. – Его голос дрогнул. Он взглянул на свои ладони, испещренные записями, затем мягко и спокойно произнес: – Давай-ка разберемся с самого начала. Люди, которые приезжают, должны куда-то идти. Они должны знать, куда направляются, иначе мир сойдет с ума. Улицы заполнятся блуждающими людьми, не так ли? Блуждающими без цели и вступающими в бесполезные споры с теми, кто знает, куда идет. Меня зовут Эллингем, я живу на углу Сьюэлл и Прейд-стрит, я торгую мебелью. Все просто, разве не так? Незачем усложнять вещи, если у тебя голова на плечах и ты знаешь, кто ты такой.

– Я Самюэль Беннет. Я нигде не живу. И нигде не работаю.

– Куда ты собираешься пойти? Я не сую нос в твои дела, я ведь объяснил, чем занимаюсь.

– Я не знаю.

– Он не знает, – сказал мистер Эллингем. – Не думай, что ты сейчас нигде не находишься. Ты же не можешь назвать это место «нигде», правильно? Это живое место.

– Мне просто было интересно, что может произойти. Я как раз обсуждал это с самим собой. Я приехал, чтобы увидеть, что со мной случится. Я не хочу торопить события.

– Он обсуждал это с самим собой. С двадцатилетним мальчишкой. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Ну вот. Обсуждать такой вопрос с мальчишкой, которому только-только исполнилось двадцать. И чего же ты ждешь?

– Не знаю. Наверное, какие-то люди подойдут ко мне и заговорят. Женщины, – сказал Самюэль.

– Почему они должны с тобой заговорить? Почему я должен с тобой разговаривать? Ты никуда не направляешься. Ты ничего не делаешь. Ты не существуешь.

Но Самюэль не сдавался – ни духом, ни телом. Ему незачем прятать глаза – иначе растает покрытая мрамором стойка, с девушек позади него слезет одежда и потрескаются все чашки на полках.

– Кто-нибудь должен подойти, – сказал он. Затем он подумал о своем удачном начале. – Кто-нибудь, – повторил он без особой надежды.

Клерк из Креснта, живущий через десять домов отсюда; холодная, заурядная дама из Бирмингема, спугнутая его подмигиванием; кто-нибудь, кто-нибудь; священник из Вэллиса, в тяжелом запое, с карманной Библией, вшитой в расческу; отдыхающая пожилая продавщица из магазина фланели и ситца, где гудит на счетах сдача. Люди, в которых он никогда не нуждался.

– Кто-нибудь, ну, разумеется, все эти знаменитости: Джанет Гейнор, – сказал мистер Эллингем, – Марион Дэвис, и Кей Френсис, и…

– Вы не так поняли. Я не таких людей имел в виду. Я не знаю, чего жду, но уж точно не этого.

– Скромно.

– Дело не в скромности. Я в нее не верю. Просто вот он я, и я не знаю, куда пойти. И не хочу знать, в какую сторону двигаться.

Мистер Эллингем перегнулся через стол, так что стали видны суммы на его ладонях, и, мягко теребя Самюэля за воротник, взмолился:

– Не говори, что не хочешь знать, куда пойдешь. Пожалуйста. Ты хороший мальчик. Не волнуйся так. Не нужно усложнять. Ответь на один вопрос. Только не торопись. Подумай. – Он сжал в руке чайную ложку. – Где ты будешь сегодня ночевать?

– Не знаю. Где-нибудь да буду, только не там, где я выберу, потому что я не намерен выбирать.

Мистер Эллингем положил согнутую ложку.

– Чего ты хочешь, Самюэль? – прошептал он.

– Я не знаю. – Самюэль потрогал нагрудный карман, где лежал бумажник. – Я знаю, что хочу найти Люсиль Харрис, – ответил он.

– Кто такая Люсиль Харрис? – Мистер Эллингем взглянул на него. – Он не знает, – сказал он. – Боже мой, он не знает!

За соседний столик сели мужчина и женщина.

– Но ты обещал, что с ним разделаешься, – сказала женщина.

– Ладно, разделаюсь, – отвечал мужчина. – Будь спокойна. Пей свой чай. Не беспокойся.

Они очень долго жили вместе и стали похожи друг на друга, у них были одинаковые сухие, сморщенные лица и обкусанные губы. Женщина почесывалась, пока пила, пока прихватывала серым ртом край чашки, пока трясла ее.

– Ставлю два пенса, что у нее есть хвост, – негромко сказал Самюэль, но мистер Эллингем не заметил их появления.

– Точно, – сказал Самюэль. – У всех свои причуды. И она сплошь покрыта шерстью.

Самюэль засунул мизинец в горлышко пустой бутылки.

– Все, сдаюсь, – сказал мистер Эллингем.

– Но вы не поняли меня, мистер Эллингем.

– Я понял, я все понял, – сказал он громко. Пара за соседним столиком умолкла. – Ты не хочешь торопить события, так? Тогда я потороплю их. Нельзя приходить куда-то и разговаривать, как ты сейчас со мной. Люсиль Харрис. Люси да Монк!

Мужчина и женщина зашептались.

– И это всего в половине второго, – сказала женщина. Она как крыса трясла свою чашку.

– Пойдем. Нам пора. – Мистер Эллингем отодвинулся от стола.

– Куда?

– Какая тебе разница. Это я тороплю события, понимаешь?

– Я не могу вытащить палец из бутылки, – сказал Самюэль.

Мистер Эллингем взял чемоданы и поднялся.

– Что это за бутылочка? Бери ее с собой, сынок.

– К тому же еще отец с сыном, – сказала женщина, когда Самюэль проследовал за ним.

Бутылка оттягивала ему палец.

– Куда теперь? – Его голос заглушал грохот вокзала.

– Иди за мной. И сунь руку в карман. Глупо выглядишь.

Они поднялись вверх по улице, и мистер Эллингем сказал:

– Не приходилось мне встречать человека с бутылкой на пальце. Еще никто не носил бутылку на пальце. И зачем только ты совал туда палец?

– Я только хотел попробовать. Я смогу снять ее с мылом, не беспокойтесь.

– Никому еще не приходилось снимать бутылку при помощи мыла, вот все, что я имею в виду. Это Прейд-стрит.

– Скучная, правда?

– Лошади ушли в прошлое. Это моя улица. Сьюэлл-стрит. Скучная, правда?

– Как улицы в моем городе.

Мимо них промчался мальчишка и закричал мистеру Эллингему.

– Эй, Моисейчик!

– Это двадцать третий. Видишь, написано двадцать три? – Мистер Эллингем отпер парадное. – Третий этаж, первая дверь направо.

Он постучал три раза.

– Мистер Эллингем, – сказал он, и они вошли.

В комнате было полно мебели.

II. Полным-полно мебели

1

Каждый сантиметр комнаты был заставлен мебелью. Стулья стояли на кушетках, стоявших в свою очередь на столах, зеркала, размером почти с дверь, вплотную прислоненные к стенам, отражали бесконечные холмы из письменных столов и стульев, перевернутых вверх ножками; буфеты, туалетные столики, комоды, снова зеркала, пустые книжные шкафы, умывальники, серванты. Там была тщательно заправленная двуспальная кровать с подвернутыми простынями, стоявшая на двух столах, поставленных один на другой; там были электрические лампы и абажуры, подносы и вазы, унитазы и раковины, загромождавшие собой кресла, которые стояли на сервантах, столах и кроватях и доставали до потолка. Единственное окно, выходящее на дорогу, виднелось сквозь резные ножки перевернутых буфетов. Стены за зеркалами изобиловали картинами и пустыми рамами.

Мистер Эллингем взобрался по горе матрасов в комнату и там исчез.

– Прыгай сюда, парень.

Его голос доносился из-за кухонного шкафа, увешанного коврами; пробравшись внутрь, Самюэль увидел мистера Эллингема, который сидел на стуле, водруженном на кушетку, удобно облокотившись на плечо статуи.

– Жалко, что здесь нельзя готовить, – сказал мистер Эллингем. – Хотя здесь полно плит. А это морозильная камера. – Он показывал в угол. – Под спальным гарнитуром.

– Рояль у вас есть?

– Должен быть. Наверное, в другой комнате. Она положила на него ковер. А ты умеешь играть?

– Я подбираю. Вы бы сразу догадались, что я играю. Другая комната такая же, как эта?

– Есть еще две комнаты, но, я думаю, рояль заперт. Все-таки здесь полным-полно мебели, – сказал мистер Эллингем, озираясь с отвращением. – Сколько бы я ни говорил: «Уже достаточно», она всегда твердит свое: «Еще масса свободного места». В один прекрасный день она просто не сможет войти, вот что будет. Или выйти. Не знаю, что и хуже. Иногда это действует на нервы, вся эта мебель.

– Она ваша жена, мистер Эллингем?

– Тогда она поймет, что всему должен быть предел. Чувствуешь себя пойманным в капкан.

– Вы здесь спите?

– Наверху. На высоте двенадцати футов. Я проверял. Проснувшись, я могу дотронуться до потолка.

– Мне нравится эта комната, – сказал Самюэль. – Думаю, это лучшая комната из всех, что я видел.

– Я потому и взял тебя. Я знал, что тебе понравится. Подходящее гнездышко для человека с бутылкой на пальце, а? Я же говорил, что ты не такой, как все. Не каждый вынес бы подобное зрелище. Чемоданы не растерял?

– Они там, в ванне.

– Ты приглядывай за ними. Я уже лишился дивана. Еще один гарнитур, и я останусь без кровати. А что бывает, когда приходит покупатель? Я тебе скажу. Он останавливается еще в дверях и, пораженный, убегает. Купить можно только то, что окажется наверху, ты понимаешь?

– Можно попасть в другие комнаты?

– Можно, – сказал мистер Эллингем. – Она, к примеру, просто бросается туда вперед головой. А я уже потерял интерес к другим комнатам. В них можно жить и умереть, и никто не заметит. Там есть отличный чиппендейловский гарнитур. Просто до потолка. – Он пристроил другой локоть на журнальный столик. – Я здесь теряюсь. Поэтому я и хожу в вокзальный буфет; там одни стулья да столы.

Самюэль сидел на своем насесте, качая бутылкой и барабаня ногой по стенке ванны, возвышающейся над грудой матрасов. Ковер позади него, широко и плоско висящий в воздухе безо всякой видимой опоры, опасно нес на спинах вытканных птиц огромный глиняный кувшин. Высоко над головой, у самого потолка, кресло-качалка балансировало на ломберном столике, тонкие ножки которого опирались на возвышающийся среди подушек и каминных решеток сервант с широко открытой зеркальной дверцей.

– Вы не боитесь, что все рухнет? Посмотрите на это кресло. Небольшой толчок, и оно свалится.

– Не стоит проверять. Конечно, я боюсь, – сказал мистер Эллингем. – Открываешь ящик здесь – там падает умывальник. Нужно быть юрким, как змея.

Ты ничего не хотел бы купить из того, что лежит наверху?

– Мне многое здесь нравится. Но у меня нет денег.

– Ну да, откуда у тебя деньги. Это правильно. Деньги у других.

– Мне нравится большой кувшин. Туда можно спрятать даже человека. Есть у вас мыло для моего пальца?

– Мыла здесь, конечно, нет; здесь одни раковины. И ванну нельзя принять, хотя их тут пять. Зачем тебе кувшин, в который можно спрятать человека? Я не встречал никого, кто хотел бы спрятать человека в кувшине. Считается, что этот кувшин для всего велик. Почему ты хочешь найти Люсиль Харрис, Сэм?

– Я не собирался прятать там кого-либо. Я имел в виду, что это было бы возможно. Один человек говорил мне о Люсиль Харрис, мистер Эллингем. Я не знаю, почему я хочу найти ее, просто это единственный лондонский адрес, который у меня остался. Остальные я спустил в унитаз еще в поезде. Пока ехал.

– Прекрасно, прекрасно. – Мистер Эллингем положил руку на толстую белую шею обнаженной статуи и сжал пальцы.

Открылась дверь на лестничную площадку. Вошли два человека и, не говоря ни слова, полезли через матрасы. Первая – толстая, приземистая женщина с испанским гребнем в волосах, с наштукатуренным, как стена, лицом – неожиданно нырнула в угол позади Самюэля и исчезла между двумя колоннами стульев. Должно быть, она приземлилась на диванные подушки или кровать, поскольку не раздалось ни звука. Вторым пришедшим оказался высокий молодцеватый мужчина с застывшей улыбкой и большими, как у лошади, но удивительно белыми зубами, его блестящие светлые волосы были туго завиты и напомажены – запах разносился по всей комнате. Мужчина стоял в дверном проеме на пружинном матрасе и подпрыгивал.

– Ладно, Роуз, не дуйся, – сказал он, – я знаю, где ты. – И, сделав вид, что только что заметил Самюэля, произнес: – Бог мой, вы там наверху как птичка. Дональд прячется где-то здесь?

– Я не прячусь, – отозвался мистер Эллингем. – Я за статуей. Знакомьтесь, Сэм Беннет, Джордж Ринг.

Джордж Ринг поклонился и взлетел на фут, спружинив на матрасе. Он и мистер Эллингем не видели друг друга. Женщину с испанским гребнем не видел никто.

– Надеюсь, ты извинился за комнату перед мистером Беннетом. – Ринг сделал несколько прыжков по направлению к невидимой статуе.

– Совершенно не за что извиняться, – сказал Самюэль. – Я никогда не видел такой уютной комнаты.

– Но это ужасно. – Джордж Ринг подпрыгивал все быстрее и быстрее. – Очень мило с вашей стороны, что вы назвали эту комнату уютной, но посмотрите на беспорядок. Представьте, каково здесь жить. У вас какая-то штука на пальце, вы заметили? Угадываю с трех попыток. Это бутылка. – Подпрыгивая, он тряс кудрями и смеялся.

– Ты еще ничего не знаешь, – послышался голос мистера Эллингема. Грузные скачки столкнули ковер на журнальный столик, и мистер Эллингем оказался словно в другой, нижней комнате. – Ты ничего не знаешь про него. Погоди. Что ты скачешь, Джордж? Нормальные люди не начинают скакать, как мячики, когда входят в комнату.

– Чего это я про вас не знаю? – Еще один прыжок – и Джордж Ринг, стоя прямо под Самюэлем, потянулся к нему кудряшками.

– Во-первых, он не знает, куда идет. А во-вторых, он ищет незнакомую девушку по имени Люсиль.

– Почему вы ее ищете? – Голова Джорджа Ринга коснулась ванны. – Вы видели ее фото в газете?

– Нет, я ничего про нее не знаю, я просто хочу с ней встретиться, она – единственный человек в Лондоне, кого я знаю по имени.

– Теперь вы знаете еще двоих, так ведь? Вы уверены, что не влюблены в нее?

– Конечно уверен.

– Думаю, она для вас что-то вроде Святого Грааля. Понимаете, о чем я? Некий идеал.

– Прекрати, большой котенок, – сказал мистер Эллингем. – Помоги мне выбраться отсюда.

– Вы первый раз в Лондоне? Я испытывал то же самое, когда приехал сюда. Много лет назад. Мне казалось, что я должен что-то найти здесь, не могу объяснить. Где-то за углом. Я искал не переставая. Я был таким наивным. И чувствовал себя рыцарем.

– Вытащите меня отсюда, – просил мистер Эллингем. – Мне кажется, будто на меня обрушилась вся комната.

– Я так ничего и не нашел. – Джордж Ринг засмеялся, вздохнул и погладил бок ванны. – Может, вам повезет. Вы завернете за угол и встретите ее. Люсиль. Люсиль. У нее есть телефон?

– Да. Номер записан у меня в книжке.

– Это упрощает дело. Выходи, Pop. Я точно знаю, где ты. Извините, она не в настроении.

Самюэль тихонько качался на своей коробке посреди мебели. Это самая набитая барахлом комната в Англии. Сколько сотен домов втекло сюда, деревянным потоком влились столы и стулья, через окна прилетели на веревках сундуки и буфеты и расселись, как птицы. Другие комнаты, за заваленной дверью, должно быть еще выше и темнее этой, там черным, немым призраком возвышается в саване из ковров запертый рояль, и Роуз, с гребнем, похожим на нос корабля, бросается в эту темноту и лежит всю ночь тихо и неподвижно там, куда смогла пробраться. Сейчас она лежит, бездыханная, на затонувшей между колоннами стульев кровати, погребенная заживо, мягкая, толстая и одинокая.

– Пора покупать гамак, – сказал Джордж Ринг. – Я больше не могу спать под всей этой мебелью.

Может, на ночь комната заполняется людьми, которые не могут увидеть друг друга; они растягиваются под стульями, под диванами, дремлют на головокружительной высоте поднятых столов и просыпаются каждое утро с криками «Землетрясение, землетрясение!».

– Буду спать как моряк.

– Скажи Роуз, пусть выходит. И вытащи меня отсюда, – сказал из-за заваленного столика мистер Эллингем. – Я хочу есть.

– Она не в духе, Дональд. Ей до смерти нужна японская ширма.

– Вы слышите, Самюэль? Разве в этой комнате трудно уединиться? Здесь можно делать все что угодно, и никто ничего не заметит. Я проголодался. Я хочу закусить у Дейси. Вы остаетесь ночевать?

– Кто? – спросил Самюэль. – Я?

– Можете спать в других комнатах, если уверены, что потом оттуда выберетесь. Кроватей здесь хватит на целый гарем.

– Гарем. – Джордж Ринг произнес это как-то по-другому. – Роуз, дорогая, у нас появилась компания. Вылезай же, я тебя представлю – Спасибо, мистер Эллингем, – сказал Самюэль.

– У вас правда нет никаких планов? – Джордж Ринг подпрыгнул, и на мгновение его благоухающая голова оказалась на одном уровне с Самюэлевой. Мелькнула широкая, яркая, лошадиная улыбка – и голова исчезла. – Насчет ночевки и всего остального. Я думаю, это необычайно смелое решение. Вы можете встретиться с самыми разными людьми – «Он попался разбойникам», вы знаете это стихотворение сэра Генри Ньюболта?

– «Он швырнул свой пустой револьвер под откос», – произнес Самюэль.

День беспечно двигался к неизбежному концу: в темной комнате, полной мебели, он ляжет с гроздью жен в кровать, напоминающую воронье гнездо, или будет укачивать их в гамаке под потолком.

– Отлично, отлично! Какое счастье встретить человека, интересующегося поэзией. «Голоса замерли, и уснули холмы». Разве не прекрасно? Голоса замерли. Я могу читать стихи часами, правда, Дональд? Мне не важно, какие это стихи, они мне все нравятся. Помните это: «Здесь есть кто-нибудь? – Путник спросил». Где бы вы поставили ударение, мистер Беннет? Могу я называть вас Сэм? Вы бы сказали «Здесь есть кто-нибудь» или «Здесь есть кто-нибудь»?

– Это ненормально, – сказал мистер Эллингем. – Не видеть сидящего перед тобой. Я не жалуюсь, просто мне ничего не видно. Вот и все. Будто меня и нет в комнате.

– Не мешай, Дональд. Мы с Сэмом решаем необычайно важный вопрос. Конечно, ты – в комнате, не воспринимай все так болезненно.

– Думаю, я сделал бы ударение на каждом слове, – сказал Самюэль.

– Но разве вы не находите, что тогда строка зазвучит довольно монотонно? «Здесь есть кто-нибудь? – Путник спросил», – пробормотал Джордж Ринг и прошелся по матрасу, склонив голову набок. – Я чувствую, что где-то нужно сделать главное ударение.

«Хорошо бы остаться одному в комнате рядом с роялем, – мечтал Самюэль. – Одному, посреди этого склада, лежать на всех кроватях по очереди, открывать серванты и шарить в них, глядеться в темные зеркала».

– Почему это я все болезненно воспринимаю, Джордж Ринг? – спросил мистер Эллингем. Он попытался встать, но тут на его стул свалилась статуя. – Помню, как-то раз я выпил сорок девять кружек «Гинесса» подряд и вернулся домой на крыше автобуса. Человек, которому такое по силам, не будет все воспринимать болезненно. Я ехал на самой крыше, а не во втором этаже.

«Или пусть комната будет как кладбище, где повсюду невидимые мертвецы вздыхают, и храпят, и занимаются любовью в сервантах, и валяются, пьяные в стельку, в пустых ваннах. И вдруг теплое тело нырнет в дверь и пролежит в моей кровати всю ночь без имени, без звука».

– Сорок девять кружек пива – это свинство, – сказал Джордж Ринг.

– Шел дождь, – ответил мистер Эллингем. – Кроме того, я никогда не лезу в бутылку. Я могу спеть или чуть-чуть потанцевать, но никогда не озверею. Помогите мне, Сэм.

Самюэль снял ковер со столика и оттолкнул статую. Она лежала меж ног мистера Эллингема. Он медленно возник перед ними, протирая глаза, как будто только что проснулся.

– Говорил я, что здесь капканы. Пойдешь к Дейси, Джордж?

– Ты же знаешь, мне придется остаться здесь. Только я умею поладить с Роуз, когда она в одной из своих фаз. Видишь ли, Роуз, ты такая бесшабашная, в тебе девяносто процентов беса и десять – рассудка. Ты же актриса, поэтому тебе кажется, что ты можешь провести весь день под грудой мебели. Я досчитаю до пяти…

Самюэль проследовал за мистером Эллингемом к двери.

– Пять, шесть, семь, – считал Джордж Ринг. Мистер Эллингем оглушительно хлопнул дверью, и остальные цифры потонули в грохоте рушащейся мебели.

Они спустились по ступенькам в холл, пахнущий капустой, и вышли на серую улицу.

– Похоже, это было кресло-качалка, – сказал Самюэль.

– Заведение миссис Дейси за углом, вон там, видите рекламку «Кэдбери»?

2

Витрина у миссис Дейси была выбелена изнутри, и на ней накорябано – «Высший класс».

– «Сьюзан Дейси, лицензия на продажу табачных изделий», – прочел Самюэль вслух. – Это еще и ресторан?

– Скажи ей об этом. – Мистер Эллингем открыл дверь. Зазвонил колокольчик. – Раньше это так не называлось. – Он держал дверь ногой, и колокольчик все звякал. – Таких женщин одна на тысячу.

Из служебной двери в конце помещения вышла высокая, худая, величественная женщина со сложенными перед собой руками. На ней было черное платье до пят со строгим белым воротничком, и голову она несла прямо, будто боялась расплескать содержимое, «Господи, спаси остальных девятьсот девяносто девять». Но она улыбнулась, и взгляд стал острым и легким; скука сбежала с ее рта, оставляя его жестоким и счастливым.

– Снимите шляпу за дверью, – сказала она. Колокольчик умолк.

– Уже лучше. От вашего шума и мертвый бы проснулся, – Она говорила очень ясно, раздельно и четко, как классная дама.

– Дела идут, миссис Дейси? Это мой новый друг, Сэм Беннет. Два пирожка и два кофе, пожалуйста. Чем занимается Полли?

– Ничем хорошим, – ответила миссис Дейси, проходя за стойку. Вокруг нее колыхалось огромное платье. – Вы из провинции? – спросила она через плечо, поворачивая кран медного кофейника. – Как вам наш Моисейчик?

– Это я. – Краска залила половину лица мистера Эллингема.

– Я не совсем из провинции. – Самюэль объяснил ей, откуда приехал. – Мы познакомились с мистером Эллингемом на вокзале. Я собираюсь переночевать в его квартире.

– Скорее я переночевала бы в урне, – сказала она. Кофе с молоком был густым и безвкусным. Они перенесли чашки в кабинет, и Самюэль рукавом смел со стула крошки. Шляпа уже куда-то исчезла. Пыль у его ботинок скаталась в комочки.

– У вас бутылка на пальце.

– Все обращают внимание. Может, снимете ее, Сэм? От нее ни красоты, ни пользы, простая бутылка.

– У меня палец распух, мистер Эллингем. Сейчас она сидит гораздо туже.

– Дайте-ка разгляжу вас получше. – Миссис Дейси надела очки в стальной оправе на цепочке. – Он же еще ребенок.

– Мне двадцать.

– Моисейчик, приемный папаша. – Она осторожно прошла к служебной двери и позвала: – Полли, спускайся. Полли, Полли!

Девичий голос отозвался откуда-то сверху.

– Зачем, мама?

– Спускайся и сними джентльмену бутылку с пальца.

– Похоже, это какой-то русский композитор. – В дверях стоял Джордж Ринг. – У вас шикарные одежды, вы похожи на убийцу. – Он сел рядом с Самюэлем.

– Не смог уговорить Роуз сдвинуться с места. Будет лежать весь день и злиться. Ну, рассказывайте, что тут происходит.

– Мы все об этой бутылке, – сказал мистер Эллингем, – И почему он не сунул палец в стакан или еще куда-нибудь? Не понимаю, зачем совать свой палец в первую попавшуюся дырку. Непостижимо.

– Для тебя все непостижимо. Ты не способен понять даже малейшего проявления оригинальности. Наверное, ужасно тяжело не иметь воображения. Это как с чувством юмора.

– Я только сказал, что необходимость таскать на пальце бутылку из-под пива, которое ты только что выпил, представляется мне чем-то вроде ночного кошмара. Ничего другого я в виду не имел.

Самюэль слышал, как спускается по ступенькам дочь миссис Дейси. Затем он увидел на двери руку. За секунду, пока девушка открывала дверь, он перемерил на нее сотню лиц, заставил ее ходить и говорить как каждая из его любовных масок, он одарил ее золотистыми и черными волосами, он знал, что она будет смуглой и молочно-белой. Приди, Полли, и принеси чайник в своих белых, тонких, загорелых, широких руках, посмотри, я жду тебя, как гренадер или калиф в пропахшем мышами кабинете.

– Это как в кошмарном сне, когда играешь на бильярде, а кий начинает гнуться, – продолжал мистер Эллингем.

Вошла бледная, с длинным лицом, девушка в очках. Цвет ее волос не совпадал ни с одним из придуманных Самюэлем – они оказались темными и тусклыми.

– Пойди помоги ему снять бутылку, – сказала миссис Дейси.

Полли присела на стол и взяла его руку:

– Больно? Я никогда этого раньше не делала.

– Надеюсь, больше никогда и не придется, – вставил мистер Эллингем. – Пусть у меня нет воображения. И слава Богу, что я такой, какой есть без всяких штуковин на пальце.

Полли склонилась над рукой Самюэля, и он стал смотреть в вырез ее платья. Она поняла это, но не отстранилась и не прикрыла вырез рукой. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

«Я всегда буду это помнить, – подумал он. – В 1933-м девушка стаскивала бутылку с мизинца на моей левой руке, а я смотрел ей в вырез платья. Это продлится дольше всех моих стихов и невзгод».

– Я не могу ее снять, – сказала она.

– Отведи его в ванную и попробуй с мылом, – посоветовала миссис Дейси своим сухим, отчетливым голосом. – Имей в виду, это всего лишь бутылка.

Они встали из-за стола, и Джордж Ринг сказал:

– Кричи, если понадобится помощь, я примчусь в мгновение ока. Это очень опасная особа, а, милочка? Маленький Джордж не рискнул бы идти туда с тобой в одиночку.

Полли повела его наверх.

– Я не жалуюсь, – говорил мистер Эллингем, – я только пытаюсь формулировать. У него бутылка на пальце, а у меня зуб в пирожке. Я не хочу сказать, что что-то не так…

Его голос растаял где-то внизу.

3

Потрепанные занавески в ванной были задернуты, дабы отгородиться от сырого угасающего дня; резиновая уточка плавала в неполной купели. Когда Полли заперла дверь, начали петь птицы.

– Это птички. – Она положила ключ в вырез платья. – Не пугайся.

Под потолком висели две клетки. Но Самюэль выглядел испуганным оттого, что она повернула ключ и спрятала его там, где ему не хотелось бы его искать, а не оттого, что комната вдруг стала похожа на огромный лес и тени переплелись на зеленых занавесках.

– Интересное место для разведения птиц.

– Это мои пташки. – Полли пустила горячую воду, и птицы запели еще громче, как будто услышали водопад. – Мистер Эллингем, когда приходит сюда мыться по средам, говорит, что они насмехаются над ним и бросают в него ягоды все время, пока он моется. Не думаю, что он моется подолгу. А вас он тоже смешит?

Он думал, что она улыбнется, поворачиваясь к нему, но ее лицо оказалось спокойным и серьезным, и тогда он сразу разглядел, что она красивее всех тех девушек, что он создал в своем воображении, пока она открывала дверь, там, внизу. Он перестал доверять ее красоте из-за ключа. Он помнил, как ответила миссис Дейси на вопрос мистера Эллингема: «Ничем хорошим». Он не думал, что она кинется обниматься. Это было бы совсем другое дело. Но если она попытается сунуть его голову в воду, он позовет Джорджа Ринга, и тот примчится как конь, ржущий и надушенный.

– Я заперла дверь только потому, что не хочу, чтобы Джордж Ринг сюда входил. Он со странностями. Брызгает духами, знаете ли, свое нижнее белье. Мы зовем его Мимолетное Облако.

– Не стоило класть ключ туда, куда вы его положили, – сказал Самюэль. – Я мог бы повалить вас и выудить его. Окажись я таким человеком.

– Плевать.

Хотя бы она улыбнулась, говоря это. Но она выглядела так, будто ей действительно плевать, повалит он ее на пол или сядет на край купели и дотронется своей бутылкой до утки. Утка описывала круги в несвежей, грязной воде.

– Тебя как зовут?

– Сэм.

– А меня Мэри. Но они зовут меня Полли. Для краткости.

– Не намного короче.

– Абсолютно одинаково.

Она села рядом на краешек ванной. Он не знал, о чем говорить. Была запертая дверь, как он часто представлял в своих историях, лежа в кровати на Мортимер-стрит, и был теплый спрятанный ключ, и девушка, способная на что угодно. Только ванная комната должна была оказаться спальней, а девушка – без очков.

– Сними очки, Полли.

– Если хочешь. Только я не смогу глядеть вдаль.

– Тебе незачем глядеть вдаль. Комната совсем маленькая. Меня видишь?

– Конечно вижу. Ты же рядом. Я теперь тебе больше нравлюсь?

– Ты красивая, Полли.

– Красотка Полли, – сказала она, не улыбнувшись. «Ну, – сказал он себе, – вот ты, вот она, и на ней нет очков».

– На Сьюэлл-стрит ничего не случается. – Она взяла его руку и положила палец с бутылкой к себе на колени.

«Вот ты, и твоя рука у нее на коленях».

– Там, откуда я приехал, тоже ничего не случается. Я думаю, все происходит там, где нас нет. С другими может случиться все что угодно. Так говорят.

– Мужчина, снимавший комнату через дверь от моей, вот так перерезал себе горло, – сказала она. – Перед завтраком.

В первый с рождения день свободы Самюэль сидел с беспутной девчонкой в запертой ванной над чайной лавкой, грязные занавески были задернуты, а его рука лежала на ее коленях. Но он ничего не чувствовал. «Господи, – подумал он, – дай мне почувствовать хоть что-нибудь, почувствовать то, что я должен наконец-то ощутить, ведь что-то происходит, а я сижу тупой и бесстрастный, как человек в автобусе. Дай мне вспомнить все мои фантазии. Я сжимаю ее в объятиях, мое сердце бьется рядом с ее сердцем, ее тело дрожит, рот приоткрылся, как цветок. Лотос Озириса открылся солнцу».

– Послушай этих старых птичек, – сказала она, а он увидел, что горячая вода льется через край купели.

«Я, наверное, импотент», – подумал он.

– Почему он перерезал себе горло, Полли? Из-за любви? Если бы я страдал от любви, я бы напивался бренди, виски и мятным ликером и этой штукой, которую делают с яйцом.

– Мистер Шоу сделал это не из-за несчастной любви. Я не знаю, из-за чего. Миссис Бентли говорила, что кровь была повсюду, повсюду, часы были залиты кровью. На полке он оставил маленькую записку, где говорилось только, что он собирался сделать это с октября. Смотри, вода сейчас протечет прямо на кухню.

Он завернул кран. Птицы сразу замолчали.

– Может, он правда любил. Может, он любил тебя, Полли, но не признался в этом. Любил на расстоянии.

– Бог с тобой, он был хромой. Профессор кислых щей. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Неправда.

– Ну почти.

– Неправда.

Потом они молча посидели еще какое-то время, его рука покоилась на ее коленях. Свою бледную руку она опустила в воду. Птицы снова запели.

– «Бледные руки, что я люблю…»

– Это «Неподалеку от Шалимара».[3] Правда, Сэм? Ты любишь мои руки? Это очень интересно. – Она уныло посмотрела на длинную плавучую водоросль и устроила волну, – Здесь кажется, что уже вечер.

– Вечер в деревне. Птицы поют, и вода. А мы сидим на берегу реки.

– Устраиваем пикник.

– А потом мы снимем одежду и искупаемся. Ну и замерзнем же! Ты услышишь всех рыбок, которые плещутся вокруг.

– Еще я слышу сорок седьмой автобус. Люди едут домой пить чай. А без одежды холодно, да? Потрогай мою руку, она как снег, только не такая белая. «Бледные руки, что я люблю», – начала она петь. – Любишь ли ты меня всю?

– Не знаю. Я никогда ничего такого не чувствовал. Я вообще никогда ничего не чувствую, пока все не кончится и не станет слишком поздно.

– Сейчас еще не поздно. Еще не поздно, Сэм. Мы одни. Полли и Сэм. Я поплаваю с тобой, если хочешь. В старой грязной речке с уткой.

– Ты когда-нибудь улыбаешься, Полли? Я ни разу не видел твоей улыбки.

– Ты знаешь меня всего двадцать минут. Я не люблю много улыбаться, мне кажется, серьезной, как теперь, я выгляжу лучше. – Она сделала печальными глаза и рот. – Я трагическая актриса. Я плачу, потому что мой возлюбленный мертв. – Ее глаза медленно наполнились слезами. – Его звали Сэм, и у него были зеленые глаза и каштановые волосы. Он был невысокого роста. Милый, милый, милый Сэм, он умер. – Слезы покатились по щекам.

– Не плачь, Полли. Пожалуйста, не плачь. Не растравляй себя. – (Но она была безутешна.) – Не надо, Полли, красотка Полли. – Он обнял ее за плечи. И поцеловал в щеку. Щека была теплая и мокрая. – Никто не умер, Полли, милая.

Она плакала, со стоном произнося его имя, отдаваясь придуманной утрате, пытаясь разорвать глубокий вырез платья, откидывала волосы и поднимала мокрые глаза к клеткам с птицами и потрескавшимся небесам потолка.

– У тебя отлично получается, – сказал он, в отчаянии тряся ее за плечи. – Никогда не видел, чтобы так хорошо плакали. Остановись, Полли, пожалуйста, пока ты еще можешь остановиться.

«Человеческое тело на девяносто восемь процентов состоит из воды», – подумал он. Полли Дейси состояла из соленой воды на все сто. Она сидела рядом с ним, как наводнение в переднике.

– Я сделаю все, что ты захочешь, если только ты перестанешь. Ты же себя потопишь.

Она вытерла глаза рукой:

– Я же не на самом деле умирала от горя, дурачок. Я это только изображала. Так что ты собирался сделать? Все что угодно? Я могу изобразить, что я счастлива, потому что на самом деле мой возлюбленный не умер. Военное ведомство допустило ошибку.

– Все что угодно. Я хотел бы, чтоб ты была счастлива, завтра. Нельзя же делать такие переходы.

– Мне это ничего не стоит. Я могу делать все по очереди. Я могу рожать ребенка и при этом быть худой, или…

– Побудь тихой. Тихой леди, сидящей у водоема, Полли.

– Ладно, если ты со мной искупаешься. Ты обещал.

Она поправила прическу.

– Где?

– Прямо здесь. Ты первый, давай. Ты же не можешь нарушить обещание.

«Джордж Ринг, – прошептал он, – мчись сюда и скажи ей какую-нибудь гадость через дверь. Она хочет, чтобы я в костюме и с бутылкой на пальце сел в грязную воду в полутемной ванной с издевающимися надо мной птицами».

– У меня новый костюм, – сказал он.

– Так сними его, дурачок. Я не хочу, чтобы ты купался в одежде. Слушай, я закрою чем-нибудь окно, и ты сможешь раздеться в темноте. Потом я тоже разденусь. И искупаюсь с тобой. Сэм, ты боишься?

– Не знаю. Может, просто снимем одежду, а в воду не полезем? Ну, то есть если мы, конечно, вообще собираемся раздеваться. Здесь жутко холодно, Полли. Жутко холодно.

– Ты боишься. Боишься лежать со мной в воде. Ты не успеешь замерзнуть.

– Какой в этом смысл. Я не хочу никуда лезть. Давай посидим здесь, и ты побудешь немного счастливой, Полли.

Он не мог пошевелить рукой, Полли зажала бутылку ногами.

– Ты не будешь бояться. Мы с тобой одного возраста. – Она приблизила свой рот к его уху. – Как только ты залезешь в воду, я сразу же прыгну туда за тобой. Можешь представить себе, что я та, кого ты любишь, если я тебе не очень нравлюсь. Можешь называть меня любым именем. – Она впилась ногтями в его руку. – Дай мне твое пальто. Я занавешу им окно.

– Темно, как в полночь, – сказала она, повесив пальто, и в зеленом свете, пробивавшемся сквозь занавески, ее лицо стало русалочьим. Затем зелень исчезла, и он услышал, как она возится.

«Я не хочу утонуть. Я не хочу утонуть на углу Сьюэлл и Серк-стрит», – прошептал он, задыхаясь.

– Ты раздеваешься? Я не слышу. Скорее, скорее, Сэм.

Он снял пиджак и стащил через голову рубашку. «Разгляди меня получше в темноте, Мортимер-стрит, посмотри, чем я занимаюсь в Лондоне».

– Мне холодно, – сказал он.

– Сейчас я тебя согрею, тебе будет очень тепло, Сэм. – (Он не смог бы сказать, где она, но слышал, как она двигается в темноте и звенит стаканом.) – Я дам тебе бренди. Тут в аптечке есть бренди. Я дам тебе большой стакан. Только пей залпом.

Голый, он перекинул ногу через край купели и дотронулся до ледяной воды.

«Приходите посмотреть на Самюэля Беннета, импотента с Мортимер-стрит, угол Стенлиз-Гроув, трясущегося от страха умереть в холодной воде, в темноте, у Паддингтонского вокзала. Я потерялся в столице, вместе с резиновой уткой и невидимой девушкой, наливающей бренди в стаканчик от зубных щеток. Птицы свихнутся в такой темноте. Недолгий выдался у них денек, Полли».

– Я уже плаваю.

– Я тоже раздеваюсь. Ты слышишь? – мягко спросила она. – Это шуршит мое платье. Теперь я снимаю нижнюю юбку. Все, я разделась. – Холодная рука дотронулась до его лица. – Это бренди, Сэм. Сэм, дорогой, пей скорее, и я заберусь к тебе. Я буду любить тебя, Сэм, я буду любить тебя. Пей – и дотронешься до меня.

Он ощутил стакан в своей руке, поднял его и выпил содержимое.

– Черт! – сказал он отчетливым, спокойным голосом. – Черт побери!

И тут к нему слетели птицы и ударили его копытами в голову, осторожно – между глаз, и грубо – в каждый висок, и он опрокинулся на спину. И только птицы пели под водой, и море кишело перьями, которые лезли ему в нос и рот. Утка, огромная как корабль, плыла по капле воды размером с дом и ловила его дыхание, хлеставшее из разбитых кровоточащих губ, как пламя или водяной смерч. Накатила волна бренди с птицами, и мистер Эллингем, голенький как младенец, ехал на гребне, а родимое пятно было радугой, и Джордж Ринг вплывал брассом в открытую дверь, и три миссис Дейси скользили высоко над залитой землей.

Темнота утонула в ослепительном шаре, и птицы наконец замолчали.

4

Голоса доносились до него откуда-то издалека, они бродили по туалетам в скоростных поездах, мчащихся по жидким рельсам, ныряли с неимоверно высокого потолка в холодное море в гигантской купели.

– Все видят то же, что и я? – Этот голос принадлежал человеку по имени Эллингем, который спал под грудой мебели. – Он, похоже, купается.

– Не заставляй меня смотреть, Дональд, он же совершенно голый.

«Я знаю его, – подумал Самюэль. – Это Джордж Ринг, конь».

– Счастливый Сэм. Он пьян, Джордж. Так-так-так, и он так и не снял бутылку с пальца. Где Полли?

– Посмотрите сюда, – сказала миссис Дейси. – Сюда, на полку. Он выпил весь одеколон.

– Видно, пить хотел.

Ни к чему не приделанные руки протянулись к нему и вытянули на поверхность.

– Он эксцентричный, – сказал мистер Эллингем, когда они положили его на пол, – и больше я ничего не имею в виду. Я не утверждаю это. Я не осуждаю. Я только хотел сказать, что другие люди напиваются в более подходящих местах.

Птицы снова запели в электрических сумерках, и Самюэль тихо уснул.

III. Четыре заблудшие души

1

Он еще раз погрузился в зеленую воду и всплыл, голый, опираясь руками на двух женщин, – облепленный водорослями рот набит обломками ракушек, – и увидел всю свою несчастную жизнь, она стояла перед ним, содрогаясь, невредимая и непотопляемая, в коричневых волнах бренди. Она была похожа на журнальный столик.

Он хотел что-то сказать, но теплая струя захлестнула его.

– Чай, – говорила миссис Дейси. – Очень сладкий чай каждые пять минут. Я постоянно отпаивала его, но это не пошло пока ему на пользу.

– Не лей столько соевого соуса, Джордж, он забьет вкус яйца.

– Я не буду, – сказал Самюэль.

– Послушайте птиц. Ночь оказалась у них такой короткой, Полли.

– Послушайте птиц, – отчетливо произнес он, и обжигающее питье залило ему язык.

– Они отложили яйцо, – заметил мистер Эллингем.

– Может, попробуем кока-колой? Вряд ли она повредит, после того как он пил чай, и устрицу прерий,[4] и ангостуру,[5] и Оксо,[6] и все остальное.

– Я вливала чай пинтами, – воодушевленно продолжала миссис Дейси. – Но все полезло обратно, и сахар, и все остальное.

– Он не хочет кока-колы. Дай ему капельку масла для волос. Я знавал человека, который впрыскивал себе ваксу в вену.

– Знаешься со всякими свиньями.

– Он пытается сесть, бедняжка.

Самюэль пробился в сухое пространство и теперь рассматривал комнату и миссис Дейси, как бы соединившуюся чудесным образом в одну длинную женщину, обнимающую своими черными шелковыми руками дверной проем, и Джорджа Ринга, изогнувшего дугой свои волосы, и улыбку над ржавым краном, и смиренного мистера Эллингема над собой.

– Полли пропала, – сказал он.

Он наконец понял, почему эти трое в ванной казались ему такими большими и далекими. «Я лежу на полу и смотрю вверх», – сказал он себе. Но все остальные тоже это слышали.

– Под одеялом, – сказал мистер Эллингем. – Ты все еще голый.

– Вот отличная мокрая губка. – Джордж Ринг приложил ее и расправил. – Подержи на лбу. Вот так. Ну как, лучше?

– Одеколон применяют наружно, – проговорила миссис Дейси без всякого осуждения. – Ну и наподдам же я Полли. Наподдам ей в ухо, как только она раскроет свой рот.

Мистер Эллингем покачал головой.

– Виски – это я могу понять. Но одеколон! Им душат носовые платки. Никто не душит носовые платки виски. – Он посмотрел вниз на Самюэля: – Я не душу.

– Нет, Сэм, не надо сосать губку.

– Видно, красная курочка показалась ему что хлеб с молоком, – сказал мистер Эллингем.

Они собрали брошенную в ванной комнате одежду и постепенно одели его.

Он и не пытался снова заговорить, пока, одетый и приведенный в вертикальное положение, трясся на площадке темной лестницы. Джордж Ринг и мистер Эллингем взяли его под руки и подвели к вершине этой петляющей могилы. Миссис Дейси, единственная плакальщица, шуршала шелком сзади.

– Это был бренди из аптечки, – сказал Самюэль, и они вступили в шероховатую, землистую тишину ступенек.

Кто-то повесил табличку «Закрыто» на окне, даже не выходившем на улицу.

– Денатурат – это занудство, – высказался мистер Эллингем.

Они усадили Самюэля в кресло за стойкой, и он слышал, как голос миссис Дейси взывал к Полли в темноте и грязи других этажей и пещерах этого пьяного дома. Но Полли не отзывалась. Она, должно быть, в своей спальне, рыдает об исчезнувшем Сэме у окна с видом на бесцветную, медленно исчезающую улицу и высокие обветшалые дома, или изображает в кухне родовые муки, корчась и подвывая у переполненной раковины, или представляет, что счастлива, в сыром углу на лестнице.

– Дурачок. – Длинноногий Джордж Ринг сидел на столе и улыбался Самюэлю с дикой застенчивостью. – Ты мог потопнуть. Потопнуть, – повторил он, лукаво глядя из-под тонких бровей.

– Хорошо, что оставил дверь открытой, – сказал мистер Эллингем. Он закурил сигарету и глядел на спичку, пока она не обожгла ему палец. – Мне так кажется. – Он сунул палец в рот.

– Наша служанка всегда говорила «потопнуть», – пояснил Джордж Ринг.

– Но я видел, как Полли запирала дверь. Она положила ключ в вырез платья. – Самюэль, сидевший за неясной стойкой, говорил с трудом.

Слова вырывались в спешке, затем возвращались и исчезали, скатываясь в кислые кусты под языком.

– Она положила его в вырез платья, – говорил он, делая паузу после каждого слова, чтобы развязаться со следующим. Теперь в зале было почти совсем темно.

– И «колидор». Это вместо «коридор». Тем не менее, дорогой, когда мы поднялись, дверь была открыта. Ни ключа, ни Полли.

– Только мальчик в купели, – сказал мистер Эллингем. – И часто с тобой такое, Сэм? Вода доходила тебе до подбородка.

– И грязь!

– Это не моя грязь. Кто-то уже мылся в этой воде до меня. Она была холодная, – ответил Самюэль.

– Да, да. – (Самюэль видел, как кивает головой мистер Эллингем.) – Это меняет дело. Боже мой, тебе надо было залезать туда прямо в одежде, как все остальные.

– Полли исчезла, – сказала миссис Дейси. Она прошла сквозь стену и стояла за стойкой рядом с Самюэлем. Ее шуршащее платье коснулось его рук, и он резко отдернул их. «Я прикоснулся к могиле», – сказал он сам себе, то есть парню, оцепеневшему в его кресле. Ледяная рука покойника опустилась на его щеку, выстуживая из него кратковременный сон. – «Гроб влетел прямо в мою сидячую кровать».

– Оо-ох, – застонал он.

– Все еще мерзнешь, малыш? – Миссис Дейси склонилась над ним, заскрипев, как дверь, и провела материнской рукой по его волосам и рту.

Весь день не хватало света, даже на рассвете и в полдень, только близкое искусственное освещение спальни и ресторана. Весь день он сидел в маленьких помещениях, в ванной и путешествующем туалете, в мебельных джунглях и заставленной лавке, где никто не обращался к нему, кроме этих голосов, говорящих: «Ты выглядел таким беззащитным, Сэм, когда лежал там холодный и белый».

– Где был Моисей, когда погасла свечка, миссис Дейси?

«Как херувим с картины итальянского примитивиста, только с бутылкой на пальце».

– В темноте. Как сейчас.

– Что с тобой сделала Полли, эта маленькая шлюшка? – спросил опрятно-женственный голос миссис Дейси.

Мистер Эллингем поднялся:

– Не хочу слушать. Не говори, Сэм, даже если есть что сказать. Не надо объяснений. Он лежал там в купели, отравленный, в половине пятого. Это я еще могу перенести.

– Мне нужно уйти, – сказал Самюэль.

– Отсюда?

– Уйти.

От невидимой ободранной дыры в стене, от этого птичника и бродячего зверинца, от магазина холодной воды – на улицы, которые не запираются. Я не хочу спать с Полли в ящике. Не хочу лежать в подвале с отсыревшей женщиной, пьющей политуру. Лондон ворожит повсюду, мне нужно выйти, мне нужно идти. Миссис Дейси вся состоит из холодных пальцев».

– Хорошо, выйдем. Сейчас шесть часов. А ты можешь идти, сынок?

– Идти могу, только что-то с головой.

Миссис Дейси, невидимая, гладила его волосы. «Никто этого не видит, а миссис Сьюзан Дейси, лицензия на продажу табачных изделий, гладит своими ящерицами мои волосы». И он расплакался.

– Неприятное зрелище. Ты идешь, Сью?

– Смотря куда вы идете.

– Глотнуть воздуха на Эджвер-роуд. Должен же он все посмотреть. Стоило приезжать из провинции, чтобы пить одеколон в ванной комнате.

Они все вышли, и миссис Дейси заперла дверь.

Шел сильный дождь.

2

– Забавно, – сказал Джордж Ринг.

Держась за руки, они прошли по Сьюэлл-стрит до Прейд-стрит.

– Обожаю дождь. – Он тряхнул прилипшими кудрями и протанцевал по тротуару.

– Мое новое коричневое пальто осталось в ванной, – сказал Самюэль, и миссис Дейси накрыла его своим зонтиком.

– Да ладно, ты ведь не из тех, кто надевает в дождь пальто, а? Хватит танцевать, Джордж.

Но Джордж Ринг все приплясывал на тротуаре в летящих струях дождя и увлекал за собой остальных; против воли они пустились танцующим бегом под фонарными столбами, моросящими светом; миссис Дейси, черная, как дьякон, с шуршанием и скрипом скакала через лужи, мистер Эллингем на обочине, топоча, лавировал между сточными канавами, Самюэль, со звенящей головой, скользил, едва касаясь земли.

– Осторожно, люди! – крикнул мистер Эллингем и потащил их, еще танцующих, на скользкую мостовую. Пойманные фарами в круг и преследуемые гудками и сиренами машин, они топтались на месте, но потом вскочили на тротуар, резво уцепившись друг за друга, их мокрые холодные лица сияли.

– Где огни, где огни, Джордж? Полегче, малыш, полегче. – И мистер Эллингем, одна нога в грязи, скакал, как кролик, и дергал Джорджа Ринга за руку, заставляя его танцевать еще быстрее. – Это все Сэм виноват, – сказал он, подскакивая, и голос его был от дождя высоким и звонким, как у юноши.

– Смотри на Лондон, летящий за мной, автобусы и светлячки, зонты и фонарные столбы, сигареты и глаза за водяной завесой, я танцую с тремя незнакомцами под дождем на Эджвер-роуд! – кричал Самюэль скользящему вокруг него мальчику. Невесомый и податливый, как костюм из перьев, он держался за их руки, и зонтик трепыхался над ними, как птичка.

Миссис Дейси, холодная и серьезная, ничего не видящая сквозь запотевшие очки, прыгала рядом.

И Джордж Ринг, с мокрыми волосами, вздымающимися и опадающими, как прибой, пел: «Мы орехи собираем и боярышника цвет, Дональд, миссис Дейси, Джордж и Сэм».

Когда они остановились у «Антилопы», мистер Эллингем прислонился к стене и закашлялся до слез. Кашляя, он не вынимал сигарету изо рта.

– Не бегал лет сорок, – произнес он; платок белел, как флаг, у его губ, и плечи ходили ходуном. Он ввел их в бар, где три молодые женщины, сняв туфли, сидели у электрического камина.

– Три виски. А тебе что, Сэм? Рюмку киви?

– Он тоже будет виски, – сказала миссис Дейси. – Смотрите, к нему вернулся цвет лица.

– Киви – средство для обуви, – прошептала одна из девиц и склонилась, хихикая, к каминной решетке. Ее большой палец неожиданно показался в дырке на чулке, как любопытный нос, и она снова захихикала.

«Этот бар находился в Лондоне. Дорогая Пегги, – писал Самюэль пальцем по стойке, – я выпиваю в, Анти-лопе" на Эджвер-роуд с мебельным торговцем, владелицей чайной, тремя молодыми женщинами и Джорджем Рингом. Я должен описывать все очень четко, потому что вокруг шумят, а одеколон, который я выпил в ванной, еще действует. Я чувствую себя хорошо, но не знаю, надолго ли».

– Что ты делаешь, Сэм? Рисуешь? Похоже, у меня в груди целое кладбище. Кха-кха, – сказал мистер Эллингем, сердясь все больше после каждого кхаканья.

– Не кашель доконал его, – заметила девица. Все ее пухлое тело тряслось от хихиканья.

«Все очень банально», – писал Самюэль.

Мистер Эллингем опьянел с одной порции виски. Все его лицо, за исключением родимого пятна, побледнело.

– Вот мы, – начал мистер Эллингем, – четыре заблудшие души. И где мы очутились.

– А в «Антилопе» очень мило, – отозвался Джордж Ринг. – В отдельном кабинете несколько настоящих гравюр со сценами охоты. – Он улыбнулся Сэму и быстро пробежал по стойке длинными прямыми пальцами, будто по клавишам рояля. – Я весь – ритм. Во мне как будто бурлит поток.

– Я имею в виду мир. Это всего лишь его крошечная часть. Здесь все хорошо, время течет размеренно, ты задергиваешь шторы и знаешь, чего ожидать. Но взгляни на мир. Ты, с твоими потоками, – продолжал мистер Эллингем.

– Нет, этот ритм и впрямь так и рвется из меня. – Джордж Ринг отбивал одной ногой чечетку и прищелкивал языком.

– И вот куда нас забросило. Посреди улиц, домов, людей, машин.

Девица потрогала вылезший палец. «Помолчи». Ее подружки хихикали, закрывая лица руками, и глядели сквозь щелочки на мистера Эллингема, подзуживая друг друга возгласами «Симпатяга», «Вот те на» и «Лентяйка Минни выходит замуж», а Джордж Ринг притопывал узким желтым ботинком из оленьей кожи и постукивал по стойке. Они закатили глаза, кто-то проговорил «держите меня!», и снова захихикали и зашушукались.

– Я оборонялся пятьдесят лет, – говорил мистер Эллингем. – И поглядите на меня. – Он снял шляпу.

– Вот волосы, – прошептала девица в рваном чулке.

Его серенькие волосенки поредели на макушке, они уже не росли на висках, зато теперь лезли из ушей. От шляпы у него на лбу появился глубокий белый след.

– Все мы обороняемся с утра до ночи, миссис Дейси. Круговая оборона. – У него были коричневые зубы. – Ни чувств, ни долга – ничего, все мы отвратительные психи. Посмотрите на Сэма. Красивый, невинный мальчик с кудряшками, большими глазами и всем прочим. Что он делает? Посмотрите на его чертову бутылку.

– Не выражайтесь, – сказала женщина за стойкой. Она была похожа на герцогиню, скачущую на лошади; говоря, она медленно вздымалась и опускалась.

– Галопом, – сказал Самюэль и покраснел под указывающим на него испачканным пальцем мистера Эллингема.

– Вот именно. Всегда у него нужное слово на нужном месте. Галопом! Я говорил вам, что все люди сумасшедшие. Они сами не знают, куда несутся, и потом не понимают, как там оказались. Все, чего они хотят, – это любовь, пиво и сон.

– С первым я согласна, – отозвалась миссис Дейси, – Не обращайте на него внимания, – посоветовала она женщине за стойкой. – Он философ.

– Называющий всех отвратительными, – проговорила женщина, вздымаясь. – Соринки в чужом глазу замечает.

«Берет барьер», – лениво подумал Самюэль, и она снова опустилась на невидимое седло.

– Она проскачет за ночь несколько миль, – сказал он пустому стакану.

– Людей интересуют и другие вещи. – Джордж Ринг для красивости возвел глаза к потолку. – Музыка, – сказал он, – и танцы. – Он танцевал на цыпочках и дирижировал.

– Секс, – добавил мистер Эллингем.

– Секс, секс, секс, всегда ты об этом, Дональд. Тебя, наверное, травмировали или еще что-нибудь.

– Секс, – прошептала молодая женщина у огня.

– С сексом все нормально, – сказала миссис Дейси. – Можете оставить секс в покое.

– Конечно, меня не травмировали. Меня подавляли пятьдесят лет.

– Не трогайте секс. – Женщина за стойкой перешла на карьер. – И религию. – Она чисто берет барьер и ров с водой.

Самюэль достал из бумажника фунт и указал на полку с виски. Он еще не решался заговорить со скачущей женщиной с гигантской фальшивой грудью и длинными молочно-белыми булками вместо рук. Его горло еще пылало, жаркий воздух комнаты горячил через ноздри мозг, и все слова схватывались на кончике его языка, как хворост, политый бензином; он видел трех молодых женщин, мерцающих у металлических поленьев, и трое его новых друзей орали и неестественно жестикулировали рядом с ним, как люди из плоти и крови, изображающие в кино узников, навеки обреченные представлять свое ничтожество в драматической манере.

Он сказал себе: «Миссис Антилопа, разливающая виски словно четыре оскорбления, думает, что секс и постель одно и то же. Акт любви есть постельный акт по своей сути; „Падай!" – вскрикивают пружины, и она рушится вместе с лошадью и всем остальным. Я вижу ее лежащей, как бревно, в кровати и слушающей с ненавистью и отвращением совершенные голоса зазубренных простыней».

Он почувствовал себя старым, мудрым и неустойчивым. Его внезапная мудрость оказалась такой тяжелой, что он вцепился в стойку и вскинул руку, как человек, схваченный морем и подающий сигнал бедствия.

– Можно, – сказала миссис Дейси, и комната захихикала, как девица.

«Теперь я понял, – думал Самюэль, выбираясь на поверхность со своим грузом, – что означает „столп церкви". Длинная, холодная миссис Дейси, способная подпереть Вифезду[7] макушкой своей высеченной головы или заморозить взглядом черных, как навозные жуки, грешников, которые скребутся позади нее». Ее шутка ударилась об крышу.

– У тебя лихорадка, Сэм. – Мистер Эллингем поднял бумажку и держал ее на окрашенной солнцем ладони.

– Это адрес Люсиль Харрис, – объяснил Самюэль.

– Почему бы вам не позвонить ей? Телефон наверху, на лестнице, – показал Джордж Ринг. – Рядом с дамским туалетом.

Самюэль раздвинул занавеску и начал восхождение.

– Рядом с дамским туалетом. – Голос донесся из тонущей комнаты.

Он прочел инструкцию над телефоном, опустил два пенни, набрал номер и хотел произнести: «Миссис Харрис? Я друг Остина».

– Ничей я не друг. Я сам по себе, – шептал он в гудящую трубку. – Я – Лопо, изгой. Слоняюсь по ночам в компании сов и убийц. Слишком умен, чтоб ухаживать, – громко сказал он в трубку.

Она не ответила, и он прошаркал вниз по ступенькам, отдернул рывком занавеску и вошел в ярко освещенный бар широким шагом.

Троица девиц исчезла. Он посмотрел, не остались ли на решетке их туфли, но и они исчезли. Люди ничего не оставляют.

– Ее не было дома, – сказал он.

– Мы слышали, – сказал мистер Эллингем. – Слышали, как ты разговаривал с ее совой.

Стоя посреди комнаты, печальный и свирепый, как человек, держащий помилование в своей руке, он поднял стакан и пристально поглядел на него. Затем сделал выбор и выпил.

– Пойдем смотреть окрестности, – сказал он. – Возьмем такси, Сэм заплатит. Поедем в Вест-Энд искать Люси.

– Я знал, что она вроде Святого Грааля, – воскликнул Джордж Ринг, когда все они оказались в темноте такси, с грохотом мчащегося сквозь дождь.

Самуэль ощутил руку миссис Дейси на своем колене.

– Четыре вооруженных рыцаря – это восхитительно. Заедем сначала в «Гейспот», потом в «Чериох», потом в «Нептун».

– Четыре заблудшие души.

Рука корчилась от боли на его бедре, пять сухих рыбешек, умирающих на одежде.

– Марбл-Арч,[8] – пояснял мистер Эллингем. – Отсюда по ночам разлетаются эльфы.

У толпы, спешащей под дождем, видно, не было ни плоти, ни крови.

– Парк-Лейн.[9]

Толпа скользила мимо капота и стекол, смешивая во внезапной вспышке лица, лишенные черт, жидкие тела; исчезала в потоке света из высокой двери, ведущей в недра богатого ночного Лондона, где все женщины носят жемчуга и терзают свои ручки иглами.

Машина выхлопнула газ.

– Слышите, как стреляет шампанское?

«Мистер Эллингем слышит шум в моей голове», – думал Самюэль, вжавшись в угол, подальше от пальцев.

– Пиккадилли.[10] Проедемся по маршруту Эллингема. Это «Ритц». Зайдем поесть селедки, Сэм?

– «Ритц» закрыт навсегда. Bњ официанты мычат, прикрывшись руками. «Густав, Густав, – кричал человек в оперной шляпе, – он взял не ту вилку». Он носит галстук на резинке. А женщина в вечернем платье с вырезом, таким глубоким, что виден бриллиант в пупке, перегнувшись через стол, оттянула его галстук-бабочку и потом отпустила ее на место.

– Грязные богачи, – сказал он. – Мое место среди изгоев и нищих.

– Мощно и неистово Самюэль Беннет разоблачит все притворство общества в своем последнем романе «В недрах».

– Пиккадилли-Серкус.[11] Центр мироздания. Видишь человека под фонарем, который ковыряет в носу? Это премьер-министр.

3

«Гейспот» напоминал угольный подвал с баром в одном конце, несколько углекопов танцевали со своими мешками. Самюэль качался у двери между миссис Дейси и Джорджем Рингом, все еще ощущая испуг своим бедром. Он не отваживался посмотреть вниз, опасаясь увидеть на штанине непростительный отпечаток своего ужаса в такси.

– Как космополитично, – прошептал Джордж Ринг. – Посмотрите на этого черного.

Самюэль стер ночь со своих глаз и увидел черных мужчин, танцующих со своими женщинами, закручивая их среди зеленых плетеных стульев, между игровыми автоматами и русским бильярдом. Некоторые женщины были белые, они курили во время танца. Женщины жеманничали и озирались, равнодушные к танцу, будто руки, обнимавшие их, обнимали тела других женщин; взглядами они тянулись к входящим; среди жарких телодвижений они вели себя так, будто занимались любовью с мужчиной и глядели через его плечо на свое отрешенное неудовлетворенное лицо в зеркале.

Мужчины были из себя сплошь сверкающие зубы и дрыгающиеся зады, узкобедрые и широкоплечие, в двубортных пиджаках в тонкую полоску и глянцевых вылизанных ботинках, без возраста и морщин, в ожидании котлов с мясом, гордые и молчаливые, дружелюбные и голодные, в прокуренном подвале, над которым был центр Вселенной; они дергались под звуки барабана и рояля, на котором в четыре руки играли, шевеля губами, бледные мальчики.

Пробираясь с Джорджем Рингом сквозь танцующих к бару, Самюэль увидел игральный автомат и поставил пенни на лимон. Выскочила монетка в один пенс и шестипенсовик.

– Не знаешь, кто выиграет «Дерби»,[12] Сэм? – спросил мистер Эллингем у них за спиной.

– А наш поэт – счастливчик, – присвистнул Джордж Ринг.

Миссис Дейси, за полминуты нашедшая себе партнера, такого же высокого, как и она, танцевала с ним в сигаретном дыму, возвышаясь, как часовня. Его лицо было напудрено, чтобы скрыть шрам, тянувшийся от угла глаза до подбородка.

– Миссис Дейси танцует с человеком-бритвой, – сказал Самюэль.

В этом выражении он соединил и шрам, и дыхание Лондона, уловить которые долго собирался.

Посмотри-ка на присутствующих женщин без нижнего белья, они сидят за плетеными столиками в винных парах и очаровывают, поджидая, не войдет ли, пошатываясь, деревенский простофиля с пучком сена и всеми своими сбережениями или розовощекий старичок с бутоньеркой, у которого дома жена, веселая, как мешок картошки. Посмотри на танцы черных бритвенных королей с оскалами людоедов, которые сотрясают грудь и кровь своих партнерш под заикание барабанов, одетые змеями в этих потрепанных, пропахших потом джунглях под мокрой мостовой. И на завитого мальчика, танцующего как девочка, и на двух мужеподобных официанток.

Мистер Эллингем заказал четыре стакана белого вина.

– Пойдемте. Он заработал эту штуку на пинболе.[13] Ты могла бы привести сюда свою тетушку, Моника? – спросил он у девушки в галстуке-бабочке, разливающей им вино.

– Только не мою тетушку, – сказал Самюэль. – Тетушку Морган Понт-Нёф-Воэн в штиблетах с резинками. – И добавил: – Она не пьет.

– Покажи Монике бутылку. У него бутылка на пальце. Самюэль засунул руку поглубже в карман куртки.

– Зачем ей смотреть на какую-то дурацкую бутылку. – У него пробежали мурашки по груди, он просунул два пальца правой руки между пуговиц на рубашке, и они коснулись голого тела. – Майки нету, – протянул он удивленно, но девушка уже отвернулась.

– Здесь просто воскресная школа, – говорил мистер Эллингем. – Уже попробовал вина, Сэм? Эта лошадка не годится для работы. Только попкой вертеть умеет. Сюда хоть жену священника приводи.

Это он о миссис Котмор-Ричардс, росточком четыре фута один дюйм, с визжащими окорочками в чулках.

– Обычное церковно-приходское собрание, – сказал мистер Эллингем. – Видишь эту танцующую женщину? Она словно в ларь с мукой падала. Это племянница управляющего банком.

Женщина с мертвенно-белым лицом, проходя, улыбнулась им из объятий пухлого парня.

– Привет, Моисейчик.

– Привет, Лола. Смотри, как выделывается. Думает, что она – Звезда Добродетели.

– Она проститутка, мистер Эллингем?

– Она маникюрша, Сэмми. Тебя заусенцы не беспокоят? Не стоит верить всему, что видишь, особенно в темноте. Все здесь сплошное притворство. Видишь этого Казанову в кругу голубок? Когда он последний раз прикасался к женщине, у него еще была соска во рту.

Самюэль огляделся. Джордж Ринг в углу радостно ржал в компании нескольких женщин. Пронзительные голоса скрежетали в перекрестном шуме барабанов.

– Последний раз я видела Люси побитой, – говорила женщина с искусственными зубами и в лисьих мехах. – Ее ухажер сказал, что работает аптекарем.

– Люсиль, – подхватил Джордж Ринг, нетерпеливо потряхивая кудрями. – Люсиль Харрис.

– У него была платяная щетка. В маленькой сумочке.

– Знаю я таких аптекарей, – заявила женщина в живописной шляпке.

– Он говорил не о Люси Уэйкфилд, – сказала третья.

– Люси Уэйкфилд сейчас в Физерсе с парнем из Круч-Энда, – обронила танцевавшая рядом племянница управляющего банком. Парень, с которым она танцевала, улыбался, закрыв глаза.

– Может, у него кожаный ремень в этой сумочке, – предположила женщина в мехах.

– Через сто лет будет то же самое, – вздохнула женщина в шляпке. Она отхлебнула белого вина, расставила ноги, как старый мул у пруда, и перевела дыхание. – Они льют сюда масло для волос…

Все это было неправдой. Они говорили как женщины у него на родине, которые, надев мужские шляпы, таскали пустые бутылки в плетеных рыбных корзинах в пункт стеклотары «Циркуль».

– …Это помогает от перхоти.

Он никак не ожидал, что женщины из ночного клуба под мостовой могут петь под звучание струн, как сирены, а их опасные подведенные глаза фиалкового цвета будут вытворять такое с его пуговицами. Если снять с Лондона покрывало, на котором кинопроектор показывает все компании значительными и развратными, то останутся только эти женщины. Женщины с поношенными лицами и шутовскими языками, которые будут пререкаться, сидя на корточках над останками своих матерей, будто они только что вернулись в объятиях коренастых парней с эмблемами Уэльса с футбольного матча в Манелли. Женщины за столиками, которых он увидел в завлекающих позах, когда, ошеломленный, вошел сюда из темноты, были скучными, как сестры, красноглазые и отупевшие от насморка; такие будут чихать, целуясь, или икать, рассуждая о хороших манерах в темных ловушках гостиничных спален.

– Отличное место, – сказал он мистеру Эллингему. – А мне казалось, вы говорили, что это плебейское заведение, типа забегаловки.

– Сам ты забегаловка. Они здесь не любят, когда их называют плебеями. – Мистер Эллингем наклонился к нему и говорил одним только уголком рта. – Потому что они и есть плебеи. Обычный дешевый ресторан, – прошептал он. – Это только разогрев. Скоро они поснимают одежду и станцуют «хулу», тебе понравится.

– Никто не знает Люсиль, – подошел Джордж Ринг. – Вы уверены, что она не Люси? Здесь есть одна хорошенькая.

– Нет, Люсиль.

– «Она жила там, где Голубкин Ключ журчал». Иногда Вордсворт нравится мне больше Уолтера де ла Мара. Вы знаете «Тинтернское аббатство»?

Миссис Дейси возникла у плеча Самюэля.

– Малыш не танцует?

Он вздрогнул от прикосновения ледяной руки к его шее. Не здесь. Не сейчас. Ужасная безликая Вифезда мучила его своими пальцами. Он вспомнил, что она держала зонтик, даже когда танцевала.

– У меня сестра в Тинтерне, – сказал мужчина у них за спиной.

– Тинтернское аббатство.[14] – Надувшись, Джордж Ринг даже не обернулся.

– Не в аббатстве, она работает официанткой.

– Мы говорили о поэме.

– Она не из этих чертовых монашек, – продолжал мужчина.

Музыка кончилась, но два парня на маленькой сцене еще шевелили губами и руками, отбивая такт в тишине. Мистер Эллингем потряс кулаком:

– Повтори, что ты сказал, и я тебе так врежу.

– Я из тебя пар-то повыпущу. – Он сам пыхтел и отдувался. Изо рта у него пахло гвоздикой.

– Сейчас, сейчас. – Миссис Дейси нацелила зонтик.

– Никто не имеет права поносить и оскорблять монахинь, – сказал мистер Эллингем, когда железный наконечник ткнулся в его жилетку.

– Пар-то повыпущу, – повторил мужчина. – Я никогда не оскорбил ни одну монахиню. Я ни с одной даже не разговаривал.

– Сейчас, сейчас. – (Зонтик пронесся у его глаз, но он увернулся.) – Еще раз дыхнешь, – вежливо проговорила миссис Дейси, – и я воткну его тебе в глотку и там открою.

– У вас насилие не вызывает отвращения? – спросил Джордж Ринг. – Я всегда был ужасным пацифистом. Одна капля крови, и мне противно. Потанцуем?

Он положил руку на талию Самюэля и, танцуя, повел его от бара. Оркестр снова заиграл, хотя ни одна из пар не прекращала танца.

– Но мы же оба мужчины, – удивился Самюэль. – Это вальс?

– Вальс они здесь не исполняют, это я так самовыражаюсь. Смотрите, вон еще двое мужчин танцуют.

– Я думал, это девушки.

– Мой друг принял вас за девушек, – громко сказал Джордж Ринг, когда они оказались рядом. Самюэль глядел на пол, стараясь следовать движениям Джорджа Ринга. Раз, два, три, поворот.

– Пойдем наверх, посмотришь, какая у меня шикарная плита.

Раз, два, три, кружимся, притоп.

– Полли Дейси из этого типа девушек, правда? Она сумасшедшая?

«Я легкий как пушинка, – думал Самюэль. – Кружусь, снова кружусь, теперь на носочках, встряхиваю бедрами».

– Не так грузно, Сэм. Ты как слоненок. Когда она еще ходила в школу, то запускала мышей в почтовый ящик, и они сжирали все письма. Еще она проделывала штуки с мальчиками, которые мыли посуду. Я не смогу этого выговорить. Их крики разносились по всему дому.

Но Самюэль уже не слушал. Он кружился, сбиваясь со своего собственного ритма, среди летающих ног, наклонялся и пятился, подпрыгивал на одной ноге и вертелся, волосы падали ему на глаза, а бутылка вращалась. Он вцепился в плечо Джорджа Ринга и откачнулся от него, потом снова навалился.

– Не маши бутылкой. Не маши, говорю. Осторожно. Сэм, Сэм!

Рука Самюэля описала полукруг, и невысокая женщина упала. Падая, она обхватила его ноги, и он увлек за собою Джорджа Ринга. Еще один мужчина повалился, успев схватиться за юбку партнерши. Треск разрываемой ткани, и она рухнула между ними, головой во вздыбленные животы и руки.

Самюэль лежал смирно. Его рот упирался в кудряшки на затылке женщины, упавшей первой. Он высунул язык.

– Слезьте с моей головы, у вас ключи в кармане.

– Нога!

– Ладно. Запросто. Оп-ля.

– Меня кто-то лижет, – взвизгнула самая нижняя женщина.

Потом две девушки из-за стойки стояли над ними – и пинали, и хлопали, и тянули их за волосы.

– Это все вот он наделал. Он треснул ее по голове. Я видела, – сказала племянница управляющего банком.

– Откуда у него бутылка, Лола?

Девушка с галстуком-бабочкой потянула Самюэля за воротник и показала на его левую руку. Он попытался засунуть бутылку в карман, но чья-то рука, похожая на черную боксерскую перчатку, крепко в нее вцепилась. Широкое черное лицо нависло над ним, таращась. Он различал только белки глаз да зубы.

«Я не хочу, чтобы мне резали лицо. Не режьте мой открытый рот. Бритвы идут в ход только в книжках. Не давайте ему читать книжки».

– Сейчас, сейчас. – Он услышал голос миссис Дейси.

Черное лицо отдернулось после тычка раскрытым зонтом, и руку Самюэля отпустили.

– Вышвырни его отсюда, Моника.

– Он танцевал, как макака, вышвырни его.

– Если вы его вышвырнете, можете вышвырнуть и меня вместе с ним, – сказал мистер Эллингем, стоявший у бара. Он выставил кулаки. К нему подошли двое мужчин.

– Не разбейте мои очки.

Никаких очков не было.

Они открыли дверь и выбросили его на лестницу.

– Чертовы монашки! – донесся крик.

– Теперь ты.

– И старушку не забудьте. Осторожней с ее зонтиком, Доди.

Самюэль приземлился ступенькой ниже мистера Эллингема, за ним, держась за зонтик, вылетела миссис Дейси.

4

– Такой непродолжительный визит, – сказал мистер Эллингем. Он подставил под дождь ладонь с таким видом, будто высовывал ее в окно, сидя в комнате. У его головы по тротуару хлюпали чьи-то ботинки. Мокрые брюки и чулки касались полей его шляпы. – Только вошли и вышли. А где Джордж?

«Они меня раскачивали», – подумал Самюэль.

– Это напоминает мне моего старика. – (Лица миссис Дейси не было видно под зонтом, похожем на личную грозовую тучу на веревочке.) – Вошли и вышли. Вошли и вышли. На него раз посмотрят – и тут же выгоняют, не задумываясь.

– А «Гейспот»? Туда нельзя, старина. – Самюэль вполне серьезно подмигнул в темноту.

– Ты еще и с грузом. Размахиваешь бутылкой. На меня раз посмотрели и выгнали.

– Он носил с собой маленькую книжечку с видами мест, куда не мог поехать, и по субботам он туда отправлялся.

«Дурак, дурак, дурак», – сказал себе Самюэль.

Лестница внезапно осветилась, открылась дверь, и вышел Джордж Ринг. Он вышел осторожно и неторопливо, под приливы музыки и голосов, затихнувших, как только рассеялся дымный луч, вышел и встал на одну с миссис Дейси ступеньку, грива его кудрей золотилась в свете, падавшем из окошка над дверью, – божество или кентавр, явившееся из преисподней под обыкновенный дождь.

– Они там разозлились не на шутку, – сказал он. – У миссис Кэвенэх разорвалась юбка, под которой ничего больше не было надето. Боже мой, там внизу какой-то Древний Рим, она надела мужские брюки, и теперь у нее ноги точь-в-точь как у паука. Черные и волосатые. Почему вы сидите под дождем?

– Это безопасно, – ответил мистер Эллингем. – Под дождем безопасно и приятно. Это приятно и разумно – сидеть под дождем на лестнице. Здесь нельзя сшибить женщину бутылкой. Видите звезды? Это Арктур. Это Большая Медведица. Это Сириус, видите, такой зеленый. Венеру я вам не покажу. Хотел бы я быть дома. Хотел бы лежать в кровати под потолком. Хотел бы я лежать, как Роуз, под креслами.

– Кто, в конце концов, полез в драку? Пойдемте лучше в «Чериох».

– Это вопрос чести.

Они поднялись на улицу. Сначала Джордж Ринг, за ним мистер Эллингем, потом Самюэль и миссис Дейси. Она прятала его руку в своей.

– Не беспокойся. Прижмись ко мне. Замерз? Ты весь дрожишь.

– В «Чериохе» все пройдет.

«Чериох» оказался плохо освещенной, старой норой с крошечными огоньками. В темноте открой шкаф, где колышется на сквозняке, берущемся неизвестно откуда, ветхая одежда, пахнет нафталином и отсыревшим мехом, и разгляди горящую лампу, пылающие свечи и играющий граммофон.

– Ты уже натанцевался, – сказал мистер Эллингем. – Тебе требуется пространство. Типа Хрустального Дворца.

Миссис Дейси все еще держала Самюэля под руку.

– Со мной ты в безопасности. Ты мне симпатичен. Если мне кто симпатичен, я его не выпущу.

– И никогда не имей дела с женщиной, женщиной, которая не может подняться. – Мистер Эллингем указывал на женщину, сидевшую в кресле перед пинбольным столом с нарисованными на нем катерами. Та действительно постоянно пыталась подняться. Она порывисто двинула плечами. – Нет, нет, сначала ноги.

– Когда-то здесь был коровник, – сказал Джордж Ринг, – и на полу лежала настоящая солома.

Миссис Дейси никогда его не выпустит. Самюэль видел блеск симпатии за стеклами ее очков и во рту, твердом и изогнутом, как мышеловка. Ее холодная рука крепко держала его. Если он вырвется и побежит, она загонит его в угол и откроет зонтик у него в носу.

– И настоящие коровы, – добавил мистер Эллингем.

Танцующие и пьющие мужчины и женщины казались старшими братьями и сестрами тех, кто пил и танцевал в «Гейспоте», только не было ни одного черного. У них были темно-зеленые лица, лица цвета морской волны, с нарисованной зыбью у рта и волосами, которые как лишайник охватывали подбородки; красные и пурпурные, синевато-серые, полузатопленные, тускло-коричневые и липко заштукатуренные лица – с глазами цвета фиолетовых чернил или губами как жирный сыр, с розовыми щеками, розовыми веками, розовыми, как живот новорожденной обезьянки; лица табачно-желтые – с горчичными, крапчатыми глазами, как ржавчина, выступившая на побелке, лица с черными волосами, масляно блестевшими среди пергидроля, со щетиной цвета печенья с коринкой, с шеями как судки, наполненные молотым перцем; а головы их – это головы-моркови, головы-желтки, птичьи головы, головы лысые, как крысы.

– Здесь одни белые, – сказал Самюэль.

– Соль земли, – сказал мистер Эллингем.

Грязная соль земли. Пьяные, как свиньи. Видели когда-нибудь обезьяну, танцующую как человек? Посмотрите на этого царя зверей. Видите его? Съевшего свои губы. Улыбающегося. Проводящего медовый месяц у ее ног.

notes

Примечания

1

Фешенебельная лондонская гостиница на улице Стрэнд.

2

Часы с рекламным знаком Bovril – фирменное название пасты – экстракта из говядины для приготовления бульона или бутербродов.

3

Стихотворение Лоренс Хоуп (наст, имя Аделия Флоренс Николсон, 1865–1904).

4

Народное средство от похмелья.

5

Фирменное название ароматной горькой настойки.

6

Бульон из кубиков.

7

Купальня у Овечьих ворот в Иерусалиме – место излечения больных.

8

Триумфальная арка, служившая ранее в качестве главного въезда в Букингемский дворец.

9

Улица в лондонском Вест-Энде, известная своими фешенебельными гостиницами и особняками.

10

Одна из главных улиц центральном части Лондона.

11

Площадь в центральной части Лондона, одна из главных достопримечательностей столицы.

12

Ежегодные скачки лошадей.

13

Игра на бильярде-автомате.

14

Живописные руины католического аббатства XII–XIV вв. в графстве Монмутшир.

Table of Contents

Дилан Томас Приключения со сменой кожи

I. Удачное начало

1

2

3

4

II. Полным-полно мебели

1

2

3

4

III. Четыре заблудшие души

1

2

3

4

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14