Annotation

Столичный журналист возвращается на родину и попадает в жернова кримминальных разборок. Все перемалывается алмазными жерновами.

- Евгений Сартинов

- 1. КОГДА ПРИМЕТЫ СБЫВАЮТСЯ

- 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ

- 3. РАССТАНОВКА СИЛ

- 4. "ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ…"

- 5. ЧЁТКИ МАЙОРА БАБИЧА

- 6. КУСОЧЕК СЧАСТЬЯ

- 7. БОЛЬШОЙ АКВАРИУМ

- 8. ПО КОЛЕНО В КРОВИ

- 9. БОЛЬШОЙ ШУХЕР

- 10. САМАЯ ДЛИННАЯ НОЧЬ

- 11. БОЙНЯ

- 12. НОЧНЫЕ ПРОГУЛКИ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

- 13. "ВЁСЛА НА ВОДУ"

- 14. СЛЕДЫ НА ВОДЕ

- 15. ГОНКИ

- 16. НА ХВОСТЕ

- 17. ХОЛОД

- 18. ДРОЖЬ ЗЕМЛИ

- 19. НЕВЕЗУХА

- 20. КРУГАМИ

- 21. ТИГРЫ СКАЛ

- 22. НА ЦЫПОЧКАХ

- 23. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

- 24. ЧАС ИСТИНЫ

- ТРЕТИЙ ВАРИАНТ

Евгений Сартинов

"В алмазную пыль…"

1. КОГДА ПРИМЕТЫ СБЫВАЮТСЯ

Шалимов минут пять пытался завязать галстук, но, потом, наконец, терпение оставило его, и Михаил воззвал к жене.

— Валь, завяжи мне эту удавку! — крикнул он в сторону ванны. Через пару секунд открылась дверь, и сквозь шум воды до него прорвался недовольный голос Валентины.

— Не придуривайся, завяжи сам, ты же умеешь. Видишь — мне не когда.

— Завязывать я умею, но у тебя получается лучше. К тому же это импортный галстук, я боюсь его испортить. Ты же мне такого не простишь? — добродушно заметил Михаил, разглядывая длинную, как азиатская гадюка, тряпку, почему-то считающуюся непременным атрибутом интеллигентного человека. По совковым меркам эта штука стоила дико дорого. Сам Шалимов, ни в грош не ставивший условности своего имиджа, подобную вещь никогда бы не купил, но этот галстук ему на день рождения подарил хороший друг ещё по институту, долгие годы подвизавшийся на ниве международной журналистики. Больше года галстук лежал в запасе, и вот теперь представился случай обновить подарок. В этот предновогодний вечер Шалимову должны были вручить журналистскую премию от "Ассоциации независимой прессы" как лучшему в жанре "разгребания грязи". Высокого роста, с копной тёмно — русых волос, упрямо неподдающихся ни каким расчёскам, с крупными чертами лица, Михаил был фанатиком своего дела, журналистика для него была и профессией и призванием. Причём все эти годы он работал в самом сложном жанре — криминальном. Для подобного рода деятельности он обладал всеми необходимыми качествами: азартом гончей, нюхом добермана и цепкостью бульдога. Не раз и не два Шалимову приходилось схлёстываться в конфликтах со своими «героями», и лёгкая улыбка, постоянно блуждающая на его губах, жутко бесила весь этот чиновничьи-бандитский контингент, но спокойная сила, читающаяся в тёмно-карих глазах, обычно останавливала инцидент на самом краю потасовки. Пару раз Михаилу всё-таки пришлось сцепиться в рукопашном бою, и навыки боксёра перворазрядника оказались весьма кстати.

Со вздохом отложив в сторону галстук Шалимов посмотрел на себя в зеркало и решил, что он к выходу готов: брюки и рубашка на нём, пиджак выглажен и повешен на стул, и уже со спокойной совестью отошёл к письменному столу. Когда через десять минут Валентина подобно тропическому урагану ворвалась в спальню, Шалимов забыв обо всём на свете строчил очередную статью.

— Ты готов? — мимоходом спросила жена, с головой погружаясь в вечернее платье.

— Да, конечно, — рассеянно отозвался Шалимов. — Вот только галстук мне завяжи.

— Потом, это быстро, — отмахнулась она, приступая к главной части сборов — боевой раскраске деловой женщины.

В самый разгар этого важнейшего процесса в дверях появилась дочь Шалимовых, длинная, выше матери, пятнадцатилетняя девчонка переросток, типичный продукт столичной акселерации.

— Мам, мне это платье не идёт, — надув губы заявила она.

— Не говори глупости, — отрезала Валентина, сосредоточенно работая над своим левым глазом.

Шалимов, увлекшись статьёй, не обращал на перебранку женщин ни какого внимания, всё это было знакомо и привычно. От письменного стола он оторвался лишь когда Валентина, не всё что-то подкрашивая, в третий раз заявила, что уже почти готова.

— Давай твой галстук, — потребовала она.

С галстуком Валентина справилась за пару секунд, с ловкостью ковбоя накинула цивилизованное лассо на шею супруга, прищурилась и, мотнув головой, решительно заявила: — Нет, эта рубашка к этому галстуку не идёт.

— Почему не идёт? — удивился журналист. — Вообще, какая разница… — начал, было, он, но Валентина, уже пять лет работающая редактором на телевиденье, решительно и профессионально прервала прения в самом зародыше.

— Не спорь, я лучше знаю! Сними эту сорочку, одень кремовую, она выглажена, висит в шкафу. Да побыстрей, мы опаздываем!

Чертыхнувшись, Шалимов начал сдирать с себя галстук и рубашку. Переодевшись, он уже взял в руки пиджак и вышел в прихожую, когда сзади, в спальне, зазвонил телефон.

— Не бери трубку! — крикнула, открывая входную дверь Валентина, -

Мы с Дарьей уже выходим! И вообще, это дурная примета.

Михаил был с ней согласен, но тут телефон зазвенел снова, длинным, междугородним гудком. Болезненно скривившись, Михаил вернулся в спальню и поднял трубку.

— Да, Шалимов слушает.

— Миш, мы выходим! — крикнула Валентина, и тут же щёлкнул закрывающийся дверной замок.

— Здорово, писака, — послышался в трубке хрипловатый голос. Шалимов сначала не понял, кто это говорит, но уже следующая фраза поставила всё на свои места.

— Тебе, говорят, за мою кровушку даже премию отвалили?

"Сазонов!" — понял журналист. — "С ума можно сойти! Что ему надо?"

— Да, присудили, и что? — сухо спросил Михаил, натягивая одной рукой пиджак.

— Поздравить хотел с Новым годом, а заодно и попрощаться. Желаю тебе испытать все, что случилось со мной. Со всеми подставами, предательствами лучших друзей. Как говорят у нас в Одессе: Чтоб ты так жил. Прощай, писака.

Хрипловатый голос замолк, уложив на рычажки трубку и оборвав противное пиканье коротких гудков, Шалимов на несколько секунд замер, пытаясь понять смысл столь странного и бестолкового разговора. Эти раздумья он продолжил и в прихожей, машинально натягивая туфли и пальто.

Сазонов не зря говорил, что журналист эту премию получил за "его кровь". Разоблачение махинаций одного из тузов Внешэкономбанка было самой эффектной и главное, эффективной работой Шалимова за всю его журналистскую деятельность. Сазонов не только распрощался со своим креслом, банкиру пришлось пустился в бега и исчезнуть где- то в ближнем зарубежье. Тем более странным звучало этого его новогоднее «поздравление».

Лишь открыв входную дверь, Михаил понял, что у этого разговора была ещё одна, скрытая подоплёка. Банкир не просто поздравлял его, он с ним ещё и прощался. Шалимова сразу прошиб озноб страха, он сунул руку в карман пальто, там лежал газовый пистолет. Нервно оглядевшись по сторонам Михаил не заметил ничего опасного, лестничная площадка была освещена, ни сверху, ни снизу, ни кого не было. Закрыв дверь, журналист повернул, было к лифту, но, вспомнив, что тот уже третий день не работает, и с проклятиями побежал вниз по ступенькам. Для своих тридцати семи лет Михаил был в неплохой форме, и восемь этажей одолел, почти не запыхавшись. Всё это время он не вынимал руку из кармана, но ни одна живая душа не попалась ему навстречу, и это несколько успокоило его.

Короткие, зимние, синие сумерки уже сменились серой городской ночью, и, выскочив на крыльцо, Шалимов увидел как на стоянке рядом с домом Валентина открывает дверцу машины. Усадив дочь на заднее сиденье, она оглянулась в сторону подъезда, заметила мужа, и сама уселась за руль.

Валентина неплохо водила машину, но только летом. Зимой она полностью доверялась Михаилу. По-прежнему настороженно оглядываясь по сторонам, Шалимов торопливым шагом направился к своему «Ауди». Мысли его по прежнему крутились вокруг этого странного звонка, и чем дольше он об этом думал, тем больше приходил к мнению, что что-то непременно должно произойти. У него даже мороз пробежал по спине, как когда-то в Грозном, когда пуля снайпера, просвистев над его головой, врезалась в стену дома.

До машины оставалась метров пятнадцать, когда Михаил увидел, как Валентина оглянулась в его сторону и явно потянулась к ключу зажигания.

Догадка пронзила журналиста словно током. Подняв руку, он рванулся вперёд, закричав на ходу: — Стой! Не надо!

Валентина увидела этот его жест, но не поняла его и тем более не расслышала слов. Она повернула ключ, и навстречу Шалимову метнулся ослепительный удар мощного взрыва. Тело журналиста откинуло далеко в сторону, и сознание он потерял, ещё даже не коснувшись земли.

2. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Шалимов никогда не предполагал, что стал настолько популярен. Какой то год на телевидении сделал его более известным, чем за все предыдущие полтора десятилетия работы в журналистике. Даже здесь, в этом провинциальном аэропорту, за три с лишним тысячи километров от столицы его мгновенно и безошибочно узнавали. Вот и сейчас девушка-контролёр, ещё даже не заглянув в паспорт, сразу улыбнулась Михаилу.

— Добрый день. Вы в наши края? А кто же будет вести вашу передачу?

— Ну, свято место пусто не бывает. Кого-нибудь на время найдут. Может Валдиса Пельша пригласят, — пошутил он.

Девушка охотно засмеялась, а Михаил невольно представил себе, как размахивая руками, велеречивый ведущий музыкального шоу говорит примерно такой текст: "А теперь, дор-рогие телезрители, угадайте в разрозненных частях этого тела всемирно известного в определённых кругах

Ваську Краплёного, недавно исчезнувшего при загадочных обстоятельствах…"

Получив обратно паспорт, Шалимов прошёл к пункту осмотра и сразу понял, что его узнали и там.

— Очередное расследование, Михаил Иванович? — спросил молодой лейтенант, принимая из рук Шалимова паспорт.

— Да нет, на родину надо съездить, я же из этих мест родом, — пояснил журналист, ставя свою объёмную сумку на ленту транспортёра. Вытащив из карманов весь металл и сняв часы, Шалимов предупредил проверяющих: — Только у меня ещё не родная железяка в бедре торчит, так что звенеть я всё равно буду.

Оба милиционера понимающе кивнули головой. Историю гибели семьи Шалимовых, после которой в бедре журналиста оказались металлические запчасти, довольно подробно освещалась и в прессе и по телевидению. Но был ещё один предмет, который Шалимов не хотел пускать под бдительное око досмотра. В красивую деревянную трость, на которую он опирался, был вмонтирован длинный, тридцатисантиметровый стилет. Эту трость ему подарил в больнице старинный друг по институту, Мишка Фомин, ещё в те же самые, студенческие времена незаметно переквалифицировавшийся в работника "невидимого фронта". Пускать в ход это необычное оружие Михаилу не приходилось, но к трости он привык и не расставался с ней, хотя давно уже не хромал. После контузии журналист плохо воспринимал любое волнение, у него начинали жутко трястись руки, и он вцеплялся в ручку своего «посоха», стараясь скрыть это от чужих глаз.

Проклятая рамка, конечно, зазвенела, но лейтенант сделал разрешающий жест и, рассовав по карманам свою мелочёвку, и подхватив сумку, Шалимов прошёл в зал накопителя. Почувствовав на себе заинтересованные взгляды ожидающих, Михаил отошёл в сторонку, и остановился около большого оконного стекла. Мигали цветные огни самолётов, жемчужными нитками вытягивались ожерелья взлётной полосы, пронзительный свист разогреваемых двигателей даже в помещении давил на уши. Но Михаил не обращал внимания на эту привычную картину. В черном зеркале ночного окна Шалимов разглядывал самого себя. Высокий, плотного сложения мужчина с вихрастой, наполовину седой шевелюрой и такой же расцветки бородой смотрел на своё отражение устало и равнодушно. Михаил ещё в больнице отпустил бороду, чтобы скрыть следы ожогов на лице, да так к ней привык, что уже не мыслил себя скоблящим по утрам подбородок бритвой. Этот новый облик делал его гораздо старше своих тридцати девяти лет, но на это ему было уже наплевать. Главное что он в душе чувствовал себя столетним стариком.

Прежний Шалимов умер. Со стороны это было незаметно, журналист казался всё таким же деловым и остроумным. Лишь всё тот же Фомин в разговоре с глазу на глаз высказал то, что не заметили другие.

— Да, прогорел ты, брат, до тла прогорел. Один пепел остался.

— Верно, тёзка, — согласился Михаил. — Не тот я уже. Одна зола. Живу по привычке. Потому что умирать не хочется.

Тот взрыв, унёсший жизнь жены и дочери, словно выжег душу журналиста. Вся его прежняя деятельность казалась теперь ему суетной и никчёмной. Из газеты он ушёл, благо подвернулась вакансия телеведущего на одном из Московских телеканалов. Теперь уже другие копытили землю в поисках сенсационных материалов, а он просто и доходчиво комментировал чужую работу, внося немалую долю скепсиса и знания подноготной всей нашей действительности в азартные реляции коллег. Эта его манера ведения программы очень нравилась зрителям, и за какой то год его передача «Криминал-видео» стала самой популярной среди передач подобного рода. Зарабатывал он теперь больше чем прежде, начальство им было довольно, но не давала покоя глухая тоска, поселившаяся в стенах его дома. И это было не только от чувства потери самых дорогих людей. Всё, что двигало им раньше: азарт, жажда успеха, обострённое чувство справедливости — всё это потеряло свой смысл и заменилось болезненным чувством собственной вины.

Он ещё лежал в больнице, когда в Лондоне, под одним из мостов, обнаружили повешенный труп Сазонова. Убили его свои же подельники, банкир отыграл свою роль и стал не нужен никому. На все остальное Скотланд-Ярд закрыл глаза.

На родине все было по-другому. Милиция на удивление быстро вычислила непосредственного как посредника, так и исполнителя заказа банкира. Но труп бывшего специалиста-подрывника к этому времени уже выловили из Москвы- реки с пулей в башке, а посредник успел смыться за бугор.

Немало женщин из многочисленного телевизионного контингента проявляли знаки внимания к импозантному ведущему, но Шалимов отвечал на это ледяным равнодушием ко всем этим откровенным намёкам, вызвав немалое раздражение со стороны заинтересованных лиц. От глухой тоски могла спасти работа, но Михаил не чувствовал былого азарта, и держался только за счёт опыта и природного обаяния. Со временем всё это переросло во всё усиливающуюся депрессию, начала одолевать бессонница.

Так что когда два дня назад позвонила сестра, и, сказав, что младший брат лежит в больнице, попросила срочно приехать, Шалимов выпросил у начальства полагающийся отпуск, и с немалым облегчением вырвался из цепких объятий душной столицы.

3. РАССТАНОВКА СИЛ

Последний перелёт на АН -24 с провалившимися от старости креслами доставил Шалимову мало радости. Жутко болтало всю дорогу, к тому же всё это время донимала сухонькая женщина лет пятидесяти, рассказывавшая, под потоки слёз, грустную историю своей жизни. Муж у ней умер, сына убили, и ни от кого она не могла добиться справедливости. Наговорив кучу необязательных слов, Михаил с облегчением выбрался из душного самолёта и, пользуясь тем, что старушка осталась получать багаж, отправился на остановку перед аэропортом. По времени это было уже утро, но по осеннему стояла ещё ночь. Повертев головой Шалимов не обнаружил ни такси, ни какого другого транспорта. Для него, привычного к Вавилонскому столпотворению вокруг Московских аэропортов это было удивительно, но этот маленький аэропорт, принимающий только местные рейсы, совсем не походил на Шереметьево или Орли.

— А как отсюда уехать? — спросил журналист у толстого мужчины, с благодушным видом вышедшего на крыльцо аэропорта покурить.

— Через час будет троллейбус до города.

— Нет, мне нужно в Ангарку.

— Ну, это тоже только до автовокзала, там автобус каждый час ходит.

— Да, перспектив мало.

Последний раз на родине Шалимов был лет десять назад, изрядно подзабыл особенности местного бытия, и лишь слова добродушного попутчика напомнили ему, что за все эти годы в родных краях ничего не изменилась.

Михаилу все-таки повезло, подвернулся частник, и, переплатив на его взгляд как минимум вдвое, через час он уже был в родном посёлке.

Проезжая по знакомым улицам Шалимов испытал странное чувство изумления, на гране шока. Ангарка совсем не изменилась, наоборот, всё те же длинные улицы с потемневшими от времени домиками, статуя Ленина перед бывшим райкомом, растерявшая привычные черты лица из-за многократного наслоения краски. На памяти Михаила Ленин был и коричневый, и золотой, и зелёный. Сейчас, очевидно с последними веяниями в сексуальной сфере, его выкрасили в голубой свет. Остановив машину среди единственного района пятиэтажек, журналист расплатился с шофёром и тут же понял, что попал в глупое положение. Он не знал куда идти. Писем он не писал давно, всё ограничивался телефонными разговорами, и на новой квартире брата, полученной Витькой лет пять назад, не бывал никогда. Более того, он даже не помнил адрес брата. Полистав записную книжку и убедившись, что это так и есть, Михаил недовольно мотнул головой и пробормотал себе под нос: — Дожил, нечего сказать.

После короткого раздумья Шалимов отправился искать дом сестры. Автобус в этом районном центре, носившем гордое наименование "посёлок городского типа", ходил один, примерно раз в сорок минут, так что дожидаться его

Михаил не стал, а отправился пешком на своих искалеченных, но все еще надёжных ногах.

Путешествие это оказалось полезным. В который раз журналист убедился, что в России трудно хоть что-то изменить к лучшему. Всё тут осталось по-прежнему, ничего не изменилось: те же дома, те же улицы, даже асфальт на тротуаре оказался всё тот же, уложенный в его, Шалимова, детские годы, и знакомый до каждой трещинки. Только и дома, и деревья, всё словно стало ниже ростом и выцвело, как изображения на слабо закреплённой фотографии.

Возведённый в штурмовые тридцатые годы несуразно длинный посёлок был словно зажат двумя заводами, на одном из них пилили древесину, на другом из оставшихся опилок гнали первоклассный технический спирт, благополучно употребляемый для пития доброй половиной сибиряков.

С поисками дома сестры у него получилось лучше, и через час он уже сидел на кухне и, попивая чай, слушал постаревшую, ставшую какой то маленькой и высохшей сестру.

— Я вообще то не думала, что ты приедешь, — призналась Елена.

— Почему? — удивился Михаил.

— Ну, ты всё-таки сейчас такой важный, занятой человек.

— Да мало ли что, занятой, не занятой. Что случилось с Витькой? Болеет?

— У него одна болезнь, сам знаешь где — в глотке. Не пил бы, жил бы нормально. Избили его сильно.

— За что?

— Квартиру требуют отдать.

— Как это отдать? — опешил Шалимов.

— Так вот. Последнее время Витька вообще начал пить жутко. Я уж устала с ним бороться. Не могу же я каждый день туда к нему ходить, гонять от него этих его алкашей. Каждый день компании приводил! Человек по десять собирались. А у нас тут есть одна банда, рекетиры, находят таких вот дурачков, и доводят до того, что те пропивают всё на свете. Ты Жукановых помнишь?

Михаил отрицательно мотнул головой.

— Ну, ты что, на соседней улице жили! — Елена с изумлением посмотрела на брата. — Валерка, отец их, ещё под поезд попал по пьянке, на костылях всю жизнь потом ходил. Он еще нам картошку давал на семена каждый год. У нас вечно кончалась почему-то, а у них всегда была. Они много ее сажали, соток двадцать.

Шалимов снова напряг память, но ничего подобного не вспомнил.

— Да, что ты говоришь?! Картошка? Ну и что эти Жукановы?

— Что-что, сын вот этого самого Валерки, тоже Валерка, вот он с женой две квартиры таким образом пропил. Сейчас в подвале живут, бомжуют, а у них трое детей. Как же ты Жукановых не помнишь? Всё детство играли вместе. Валька, дочка у них еще была, рыжая такая.

— Отстань ты с этими со своими Жукановыми! Значит с Витькой такая же история случилась? Слыхал я про подобные истории, но не думал, что так вот получится.

— Ну да. Он за этот год вообще с катушек сорвался, с работы выгнали из-за пьянки, с этими он вот схлестнулся. Они до поры до времени поили его, а потом говорят — плати. А чем платить то? Ну, его, как это называется, на счётчик поставили. Сейчас заставляют квартиру на Лалька подписать.

— На кого? — не понял журналист.

— На Лалька. Это тут такой главный мафиози.

Шалимов невольно улыбнулся. Патриархальная Ангарка и мафия как-то не связывались в одно целое.

— Мафия?

— Чего ты смеёшься? — Обиделась сестра. — Знаешь, как они тут всех зажали? Все платят Лальку, все магазины, ларьки. Долгушу то помнишь?

— Арика? — улыбнулся Михаил. — Ну, как же его забыть! Жук еще тот.

— Вот у него ресторан сейчас в бывшей столовой на площади. Так он еле-еле концы с концами сводит. Они у него каждый вечер там гудят, и всё бесплатно. Недавно встречала его, привет тебе велел передавать.

С Ариком Долговым Шалимова связывали общий забор, общее детство, а так же отрочество и юность. Отец у него был хохол, а вот мать чистокровная армянка, оба дети спецпереселенцев ещё тех, роковых тридцатых годов. Сын у этой интернациональной пары пошёл по материнской линии: чернявый, смуглый, а главное по характеру торгаш и меняла. Всё детство они с Ариком то ругались, то мирились, и всё из-за манеры Долгуши не упустить свою выгоду даже за счёт лучшего друга.

За разговорами они провели больше часа, потом приехал муж Елены, Андрей, и поели, к полудню они уехали в областной центр проведать брата.

Из этой поездки Михаил вернулся в подавленном состоянии. Всю обратную дорогу он вспоминал Витьку и не мог отделаться от мысли, что перед ним не родной брат, а какой то совершенно другой человек. Раньше они сильно походили друг на друга, одинаковые черты лица, тембр голоса, только Витька был пониже ростом и не так широк в плечах как Михаил, просто уменьшенная копия старшего брата. И хотя синяки еще не совсем сошли с лица младшего из Шалимовых, но в манере держаться и говорить у того появилось что-то новое. Витька словно чувствовал себя перед всеми виноватым, отводил взгляд в сторону, говорил что-то путанное, только растерянная улыбка осталась оттого прежнего, весёлого и доброго человека. Беспомощность чувствовалась во всех жестах и разговорах младшего брата.

— Ты заявление на них написал? — допытывался Михаил.

— Да зачем… не надо.

— Как не надо? — изумился журналист. — Тебя же так просто убьют и всё! Надо же что-то делать! Что ты сказал следователю?

— Да… не помню я ничего. Кто бил, за что… Голова у меня сильно болит…

— За что я знаю, а вот кто ты мне сам расскажешь, и как выпишут, сразу пойдём в милицию. Понял?

Но Витька отводил взгляд.

— Когда тебя отпустят? — настаивал Михаил.

— Дня через три обещают. В понедельник.

— Ну, вот готовься, вспоминай. Ты меня знаешь, я этого не спущу.

Остановиться Шалимов решил в квартире брата. Не хотелось стеснять сестру, да и требовалось присмотреть за недвижимостью единоутробного родственника. Двухкомнатная квартира на втором этаже, довольно неплохая по планировке была сильно запущенной, хотя всё было чисто прибрано и вымыто — чувствовалась рука Елены. Но белёный известью потолок потемнел от времени, обои вытерлись и пообтрепались, а на кухне ещё и потемнели от копоти.

Обстановка была более чем спартанской, диван, два старых кресла, чёрно-белый телевизор на тумбочке, в соседней комнате знакомые Михаилу ещё с давнего детства кровать, шкаф и стол. С брезгливостью рассмотрев жёлтую, с тёмными пятнами ванну, журналист не решился покайфовать в ней по полной форме, а просто принял душ.

Суточное бодрствование не оставило и следа от столичной бессонницы, и постелив более или менее приличные простыни на диване Шалимов рухнул в благодатную пропасть сна.

4. "ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ…"

Проснулся Шалимов сразу, мгновенно, не затратив ни секунды на преодоление вяжущей истомы сна. Вместо сигнала будильника для него послужил осторожный скрежет металла, донёсшийся от входной двери. Быстро натянув трико и рубаху, он глянул на часы. Пересчитав с Московского на местное он понял, что сейчас уже десять часов вечера.

Михаил прихватил свою трость и прошёл в прихожую. Включив свет, он уставился на дверной замок и понял, что с другой стороны кто-то пытается его открыть. Равномерное поскрипывание и колыхание собачки замка подсказали ему, что незваные гости подбирают ключи. Судя по приглушённым голосам, доносящимся из-за двери, этих умельцев было как минимум двое. Шалимов как раз застегнул на рубахе последнюю пуговицу, когда замок не выдержал и, щёлкнув, открылся.

В эту секунду Михаил решил, что пора выразить поздним визитёрам своё возмущение подобным их поведением. Опёршись на трость, журналист со всей силы ударил ногой в дверь. Из-за неё донёсся болезненный вскрик, Шалимов ещё раз изо всей сильно пнул дверь, и она распахнулась во всю ширь. На слабо освещённой лестничной площадке стояли двое, мужик лет пятидесяти, с пропитой мордочкой типичного работяги, и парень, высокий, худой, в чёрной вязаной шапочке и синей куртке. Лица его Михаил толком рассмотреть не смог, тот прикрывал его обоими руками и, судя по тому как сквозь пальцы парня капала кровь, именно ему досталась вся сила удара массивной двери.

Несколько секунд все трое рассматривали друг друга, причём двое «гостей» выглядели явно ошеломлёнными. Наконец пострадавший парень решил высказать своё мнение о столь «радостной» встречи.

— Э, мужик, ты охренел что ли?! Ты же мне нос разбил!

— Я тебе сейчас вообще всю рожу разобью, — пообещал Шалимов, — какого хера вам тут надо? Чего ломитесь в чужую квартиру?

— Ты чё, козёл! Это уже наша квартира. Нас сам Лалёк сюда послал. Верно, Муха?

— Да мне то что, — хмыкнул мужичок, отступая за спину напарника. — Моё дело столярное. Велели новый замок вставить, я и потопал. Эт, вы уж сами туточки разбирайтесь. Ежели что, я это, завтра, завсегда.

И подхватив ящик со столярными инструментами, мастеровой поспешно выскользнул из подъезда на улицу. Оставшись один, парень почувствовал себя ещё более неуютно, и, отступив на два шага назад, продолжил разговор.

— Ты откуда тут взялся, мужик? Здесь же никого не должно быть?

— Живу я тут, понял. Ну, так что, парниша, морду тебе набить или просто сдать в ментовку?

Парень отступил ещё на шаг назад и всё-таки попытался изобразить некую угрозу.

— Слушай, мужик, ты тут сильно то не понтуй, понял! Запомни, эта хата уже Лалька, и если не хочешь на жопу приключений, то вали отсюда колбаской.

— Эх, и надоел ты мне, — мотнул головой Шалимов, шагнул вперёд, но парень отчаянно сыпанул вниз по лестнице, и единственное что успел сделать журналист, это прибавить скорости нежданному визитёру с помощью доброго пинка в зад.

Вернувшись в квартиру, Михаил с минуту раздумывал над создавшейся ситуацией, потом оделся по полной форме, прошёлся по комнате, рассматривая вид из окон, долго стоял на балконе, осматриваясь по сторонам. Выложив из сумки вещи в шкаф, он сунул её под кровать, распихал в карманы деньги, документы. После этого он занялся осмотром нехитрой мебели брата. В шкафу он нашёл то, что искал — документы на квартиру. Как он и думал, она оказалась приватизирована, иначе бы эти местные бандиты на неё и не позарились бы.

С одной стороны он понимал, что ввязываться во все эти дела — себе дороже. Но, с другой стороны его заедала злость на брата, на самого себя, что какие-то козлы хотят отправить на улицу его родного брата.

Как раз в это время со стороны лестничной клетки послышался громкий топот нескольких ног, а затем сильный стук в дверь. Сунув документы в карман, Шалимов прошёл в прихожую, и, выключив свет, распахнул дверь.

Высокорослый парень с красивым, несколько хищным лицом и роскошными, кудрявыми волосами цвета спелой пшеницы, сразу показался Михаилу хорошо поддатым. За ним виднелись ещё какие то фигуры, раздавались многочисленные голоса. Прищурившись в темноту первый из новых гостей, а Шалимов сразу как-то понял, что это и есть легендарный Лалёк, рявкнул во всю глотку: — Ну и кто тут!…

Докончить фразу Михаил ему не дал. Школа бокса на всю жизнь подарила Шалимову нокаутирующий удар с правой. Мощный удар в челюсть мгновенно выключил сознание мафиозного главаря Ангарки, и, покачнувшись, тот начал оседать, заваливаясь назад на подогнувшихся ногах. Упасть на пол ему не дали, и ошеломлённые лица спутников Лалька сменили в дверном проёме фигуру своего главаря.

— Ты чё, козёл! — заорал один из этих новых действующих лиц. — На перо хочешь!

Он не стал бросать слов на ветер, а действительно выхватил финку. Проникнуть в квартиру ему мешало тело «отдыхающего» главаря, но Шалимов не стал дожидаться, пока тот приблизится, и со всей силы ударил тростью нападавшего по лицу. Бандит вскрикнул, выронил нож и зажав руками разбитую в кровь морду, отшатнулся вглубь лестничной площадки. На смену ему пришёл ещё один местный абориген, невысокого роста, но с квадратной фигурой, и круглым, оплывшим лицом.

— Падла, да я тебя за Лалька замочу! — пробормотал он. Шалимов не сразу понял, что в руках у того был пистолет, слишком скудная лампочка освещала "поле битвы". Журналиста спасло то, что низкорослый бандюга был мертвецки пьян, и забыл снять пистолет с предохранителя. Нажав на спуск, и не услышав выстрела, парень с недоумением уставился на пистолет.

Шалимов не стал дожидаться пока круглолицего осенит истина, и, выхватив из трости стилет он рубанул им по руке нападавшего. Заорав от боли, тот невольно выпустил оружие и зажал левой рукой окровавленную кисть правой руки. Не давая ему опомниться, Михаил резким ударом ноги откинул и его, и начавшего подниматься Лалька назад, в глубь лестничной клетки. За первыми рядами кто-то ещё с грохотом загремел вниз по лестнице. Журналист попробовал захлопнуть дверь, но что-то ему помешало это сделать.

Взглянув вниз, Михаил понял, что это был пистолет. Подняв его Шалимов повторил свою попытку, но с другой стороны дверь уже рвали сразу несколько рук, она распахнулась, на какую то секунду нападавшие застряли в дверном проёме, и этого хватило Михаилу для того, чтобы сдернуть флажок предохранителя вниз и дважды выстрелить поверх голов атаковавших.

Эффект от усиленных замкнутым пространством грохота выстрелов был потрясающим. Лестничная площадка опустела мгновенно, только топот бегущих ног вызвал небольшое сотрясение всего дома.

Закрыв дверь на все засовы и цепочку, Шалимов вытер со лба пот и, подняв трясущиеся от напряжения руки, осмотрел свой трофей. Это оказался самый обычный пистолет Макарова. Вытащив обойму, Михаил убедился, что в запасе у него осталось четыре патрона и начал думать, что ему теперь делать.

— Вот попал, а? Козлы.

После короткого раздумья он надел свою куртку и, не, зажигая в квартире свет, осторожно проскользнул на балкон.

Они все были здесь, у подъезда, Шалимов слышал каждое слово своих «оппонентов». В основном это был мат, густой и злобный. Вслушиваясь в «добрые» пожелания в свой адрес Михаил раздумывал над тем, вызвал кто-нибудь из соседей милицию или нет. Ещё раз связываться с этой толпой у него не было ни какого желания.

"Может, у них еще и телефонов ещё нет", — подумал он, тщетно вслушиваясь в тишину за плотной завесой ругательств. — "Не добрались ещё сюда чудеса прогресса. Вместо машин тройки, вместо телефонов телеграф. "Барышня, барышня, мне Смольный…"

Удивляло Шалимова и то, что, похоже, ни кто из этой толпы его не узнал.

"Вот всегда так: когда не нужно — каждая собака пристаёт с расспросами и разговорами. А эти козлы даже не поняли, с кем имеют дело. Что они, с-суки, телевизор не смотрят?! Сколько их тут, человек десять, не меньше. Козлы!"

После коротких раздумий журналист пришёл к выводу, что просто эта шайка не сумела его толком рассмотреть в полутьме подъезда. К тому же все эти незваные гости, как понял Михаил, были смертельно пьяны. Один из этой компании просто мирно лежал на скамейке, ещё двоих постоянно приходилось поддерживать под руки.

Наконец из-за угла показались фары милицейского «Жигулёнка». Но то, что произошло потом, было для Шалимова полной неожиданностью. Выскочивший из машины милиционер почему-то был в одной летней форменной рубашке с короткими рукавами и фуражкой на голове. Поздоровавшись за руку с высокорослым Лальком он спросил: — В чём дело,

Леха?

— Да, козел один на нас наехал, брат. Надо его выкурить.

— А сам что?

— У него ствол.

В течение пяти минут Михаил выслушивал своеобразную версию всего произошедшего у дверей квартиры сорок два. Судя по этой "библейской притче", Шалимов ни с того ни с сего напал на мирных прохожих, почему то зашедших к нему на огонёк, зверски избил их и угрожал огнестрельным оружием.

— Так он с пушкой? — радостно переспросил сержант.

— Ну да, — подтвердил Лалёк.

— Да мы его сейчас в два счёта, на раз-два организуем! Показывай, куда идти, — велел представитель закона, и, махнув напарнику, первый вошёл в подъезд.

"Однако дело тухлое", — решил журналист, и осторожно выглянул с балкона вниз. Со стороны прихожей уже доносились грохот сразу несколько кулаков, и, не став больше мешкать, Михаил перелез через перегородку на соседний, спаренный балкон. Из окон этой квартиры лился свет, звучал странно знакомый голос, чуть разбавленный телевизионным шипеньем. Шалимов хотел постучать в балконную дверь, но потом догадался просто толкнуть её, и обнаружил, что она не заперта. Тогда он уже смело растворил её, и, войдя в комнату, вежливо произнёс самые обычные слова: — Здравствуйте! Добрый вечер.

Он был готов ко всему, к истошному визгу, к истерике, даже к драке. Но дородный мужчина лет пятидесяти в белой майке и трико на подтяжках только открыл рот, и, выпучив глаза, замер в лежачей позиции на диване. Странно, но точно так же поступила и его жена, не менее солидная женщина, уютно устроившаяся в мягком кресле с вязаньем. Не понимая причины этого столбняка, Шалимов неспешно, но уверенно прошёл от балконной двери до прихожей, говоря первое, что пришло в голову.

— Извините, что потревожил вас, я сейчас живу тут по соседству, если что, заходите на огонёк. Всего хорошего…

Уже в дверях зала он глянул на экран телевизора и понял причину странного поведения "святого семейства". На экране красовался он сам, собственной персоной, Михаил Шалимов. Уже покинув гостеприимную квартиру и сбегая вниз по лестнице, он глянул на часы и убедился, что как раз пришло время "Криминал — видео", последней передачи записанной перед самым отъездом.

"Да, это конечно, прикол. Спокойно смотришь телевизор, а тут вдруг открывается дверь и на пороге появляется сам ведущий. Во, до чего дошла техника! Я бы сам обалдел случись то же самое со мной".

Но улыбаться ему долго не пришлось. Выглянув из подъезда, Михаил убедился, что вся банда по-прежнему в доме. Две машины местных рэкетиров были пусты, но выезд загораживал автомобиль милиционеров. Шофёр в бело-синем «Жигулёнке» благодушно смолил свою сигарету, выпуская дым в приоткрытое окно.

Медлить было нельзя, надо было уходить, и как можно быстрей и дальше. Но пешком от трёх автомобилей он на пустынных улицах не уйдёт. Да и куда? К сестре? Через весь город?

Решение пришло неожиданное и остроумное. Выйдя из подъезда, Михаил подошёл к «Жигулёнку», пробарабанил пальцами по стеклу дверцы. Журналист рассчитывал, что милиционер выйдет из машины, но тот только опустил побольше стекло и спросил:

— Тебе чего?

— Выйди-ка! — велел Шалимов.

— Чего ради? — удивился шофёр, и на Михаила пахнуло свежим, ещё не застоявшимся водочным запахом. Машинально милиционер положил правую руку на кобуру. Это уже разозлило Михаила, тот схватил милиционера за ухо и со всей силы рванул его на себя. Отчаянно заорав, тот оставил в покое кобуру и схватился за руку Шалимова. Но журналист не ослабил своей бульдожьей хватки, левой рукой он открыл дверцу и выволок водителя из салона. Оказалось, что парнишка невелик ростом и весом. Очутившись на свежем воздухе тот снова потянулся к оружию, но Шалимов его опередил и вырвав пистолет из кобуры выбросил его за давно не стриженные кусты облетевшей акации, а затем сильным толчком послал туда же и хозяина оружия. Тот ещё вопил что-то непотребное в кустах, а Михаил, прихватив свою трость, тронул машину с места.

Уже сворачивая за угол Шалимов услышал сзади усилившиеся крики и, глянув в зеркальце заднего вида, увидел, как темная масса толпы вываливается из подъезда на улицу.

5. ЧЁТКИ МАЙОРА БАБИЧА

Кроме этого Михаил заметил в зеркале заднего вида ещё кое-что, а именно две испуганных девичьих мордашки на заднем сиденье своей нежданной «попутки». Обоим девицам вряд ли было больше шестнадцати лет, и то, что они катались с поддатыми ментами поздним вечером, очень много говорило о моральных устоях этих "юных леди". Но морализировать журналист не стал, читать нотации и проповеди, не было времени.

— Ну, что, девчонки, покатаемся! — подмигнул им Шалимов, и выжал газ до упора. Дороги были пусты, как это бывает только в таких тихих, провинциальных местечках, ни пешеходов, ни машин. Водил журналист хорошо, в своё время входил в команду «Андреналинщиков» в гонках на выживание, и пара его крутых виражей на полной скорости заставила нежданных пассажирок в голос завизжать.

— Кайф, да ведь, девчонки?

— Ага, — подтвердила одна из них.

Михаил понимал, что ему теперь надо оторваться от машин этого пресловутого Лалька. Вырвавшись из городского района, он свернул в частном секторе в ближайший переулок, затем в другой. В конце концов, Михаил загнал машину в тупичок между двумя домами, заглушил мотор и прислушался. Два автомобильных двигателя ревели где-то рядом, судя по звуку, обе машины на полной скорости гоняли по самой длинной улице Ангарки.

Впрочем, длилось это недолго, и минут через десять звук истерично воющих двигателей удалился куда — то в сторону и затих.

"Ага, ребята решили, что я рванул из города в сторону областного центра. Логично мыслят", — решил журналист.

Улыбнувшись, он сел за руль и выехав из своего укрытия, свернул в центр города.

— А вы, куда сейчас едете? — робко спросила его одна из девчонок.

— В сторону центра, а что?

— Можно меня здесь высадить, а то я обещала маме в десять дома быть.

Шалимов глянул на часы и, убедившись, что время почти одиннадцать, осуждающе покачал головой.

— Да, всыплет вам мамочка по первое число.

Высадив изрядно перетрухнувших за это время девиц, Михаил повёл машину в сторону милиции.

Здание районного отделения милиции помещалось всё в том же самом приземистом, барако-образном строении на центральной площади, сбоку от голубого Ленина. Оставив машину на стоянке Шалимов прошёл в здание.

— Добрый день, — обратился он к лейтенанту с одутловатым лицом, сидевшим за пластиковой перегородкой с надписью "Дежурная часть". — Мне бы увидеть кого-нибудь из вашего начальства.

— Кого конкретно? — спросил лейтенант.

— Ну, кто у вас сейчас тут самый старший по званию? — поинтересовался Шалимов, искренно опасаясь, что как раз этот лейтенант и окажется самым большим начальником в столь поздний час. Дежурный ответить не успел, за спиной журналиста раздался глубокий, явно командирский бас.

— Ну, я тут, Мишка, старший по званию, и дальше что?

Обернувшийся журналист с изумлением принялся рассматривал высокого офицера с погонами майора. Даже рослый Шалимов смотрел на него снизу вверх.

"Метра два, не меньше у парня ростик. Баскетболист", — мелькнуло в голове у Михаила. При этаком-то росте комплекция у милиционера была скорее борцовская, а не баскетбольная. Широкоплечий, с большой, крупной головой он показался странно знакомым Шалимову. Где-то он уже видел это квадратное лицо с волевым, раздвоенным подбородком, эти бледно-голубые, широко расставленные глаза, светло-русые, почти сивые волосы. Лишь когда майор, улыбнулся и продемонстрировал приметную щель между передними верхними зубами, журналист просто ахнул.

— Семён! Бабич!

— Ну, наконец- то! Узнал всё-таки, — добродушно пробасил майор, обнимая Шалимова и увесисто похлопывая того по спине. — А то я думал ты совсем уже зазнался в своей этой столице, одноклассников признавать не хочешь.

Семён Бабич и в самом деле десять лет проучился бок о бок с Шалимовым, но они со школы не виделись, и в памяти Михаила тот остался долговязым подростком с тонкой шеей, небесно-голубыми глазами и юношескими прыщами по всему лицу. Две вещи больше всего поразили журналиста. В пору их общей юности они были одного роста, и, кроме того, Сёмка всегда смешил их своим писклявым голосом.

— Тебя не узнаешь, басина то какой у тебя прорезался! Куда свой дискант то дал, на какой склад? И вырасти ты, как это еще умудрился? Мы же были одного роста с тобой!?

Семён усмехнулся.

— В школе милиции за год еще на десять сантиметров махнул. Ну и командирский голос там же поставили. Я бы тебя тоже не узнал с этой бородой, но частенько смотрю это твоё шоу. К тому же мне уже доложили, что ты приехал.

— Это кто ж тебе донёс? Я почти ни где и не показывался, никого не предупреждал, — поразился Шалимов.

— Ты забыл Ангарку, Миша. Это тебе не Москва, тут сарафанное радио хорошо работает. Мне уже трое за сегодняшний вечер про тебя говорили. Да чего мы стоим, как два сироты? Пошли ко мне в кабинет.

Провожаемые любопытным взглядом оживившегося лейтенанта они прошли по длинному коридору в самый конец здания, и Семён толкнул дверь, на которой Михаил успел прочитать надпись: "Заместитель начальника РОВД Семён Александрович Бабич".

— А ты, однако, в чинах. Карьеру сделал, и майор, и начальник, — сказал Шалимов оглядывая скромный, спартанского типа кабинет школьного друга. Таких заведений журналист повидал за свою профессиональную деятельность не меньше сотни: стол, шкаф, пяток стульев и непременный сейф тёмно-зелёного цвета.

— Издеваешься что ли? — спросил хозяин кабинета, открывая как раз сейф и косясь на своего гостя.

— Почему? — изумился Шалимов.

— Я по возрасту и стажу уже и полковником мог бы быть, а так…

Он выставил на стол бутылку коньяка, две рюмки.

— Я ведь до распада Союза в Фергане служил, послали по распределению, для укрепления национальных кадров. Тогда это даже выгодно. Сразу квартиру дали в Фергане, трехкомнатную, с двумя лоджиями. А потом началась вся эта херня, во время той резни едва успел семью спасти, знакомый узбекский авторитет приютил. Это все и подломило мою карьеру.

Бабич разлил коньяк, поднял, было, рюмку, но Михаил остановил его.

— Погоди, я ведь к тебе не за этим сюда пришёл. Слушай, сейчас большой хипишь будет, прилетят твои орлы. Такая сейчас со мной приключилась история…

Во время недолгого рассказа Михаила лицо майора начало багроветь, он ослабил зажим галстука, журналист видел, как в однокласснике постепенно начинал закипеть гнев. Засопев, он полез в боковой карман, журналисту даже показалось, что сейчас майор достанет оттуда пистолет и пристрелит его к чертовой матери. Но вместо этого в руках Семёна Михаил увидел большие, красивые чётки. Продолжая рассказ, журналист уже невольно не мог оторвать от них глаз. Большие, толстые пальцы Бабича неожиданно легко и бережно перебирали крохотные, ребристые бусинки.

Выслушав Шалимова до конца, Семён залпом опрокинул рюмку и, явно нервничая, закурил сигарету. Переждав пока журналист тоже опростает рюмку, майор заговорил сдержанно и зло.

— Вот так и живём в этом болоте, Мишка! Ты не представляешь себе, что такое наша Ангарка. Двадцать восемь тысяч жителей, большая деревня. Громадный такой хутор. Все друг друга знают, в кого не плюнь — или брат, или кум, или сват. Иногда арестуешь какую-нибудь сволочь за дебошь, и потянуться ходоки: все эти тёти Маши, дяди Пети. И все на слезу давят: "Я с твоим дедом, с твоим отцом, да ты у меня на коленках сидел…" А Михеева я давно подозревал в связи с Авдонкиным, ну с этим, Лальком. Они тоже, как мы с тобой — одноклассники. Да и жили раньше на одной улице.

Он прервал свой рассказ и, нагнувшись, продиктовал в микрофон селектора.

— Дежурный, срочно Михеева ко мне, живого или мёртвого.

После этого он встал и, не прерывая своих процедур с чётками, принялся расхаживать по кабинету.

— Работать временами просто невозможно. Эта банда делает что хочет, а прищучить их по закону невозможно. Боятся против него давать показания. Долгушу вон просто задавил поборами, но молчит. "Лучше, — говорит, — я буду платить, чем бесплатно лежать в ящике".

— Да, я уже слыхал, что этот самый Лалек сильно доит его ресторан.

— Ресторан!?

Бабич рассмеялся.

— Вот наивный! У Арика половина торговых точек города, целая империя. Этакий — Аль-Файед местного разлива. Но, против Авдонкина даже он не попрет. Да что говорить — брат твой вон тоже отказался на эту шайку показания давать, ты, наверное, уже в курсе?

Шалимов согласно кивнул головой.

— И вот — так всегда. По закону его прищучить не удается.

— Он что, такой страшный, этот Лалёк? Крупный авторитет? — поинтересовался Михаил.

— Да нет, сидел он только три года, за тяжкие телесные. И пришиб то какого сморчка. Но, на нарах прошел университеты, вернувшись с зоны свернул шею своему предшественнику, Хомчику. Вот тот действительно по мокрой статье червонец отмотал, и, кстати, неплохой мужик был, с понятиями. С ним можно было договориться, чтобы не борзел. Так что уже два года Лалёк рулит всеми местными бандюгами, и, кажется, уверовал в свою несокрушимость.

— А почему Лалёк? Что за странная кличка? — спросил Михаил.

Бабич с некоторым изумлением посмотрел на своего бывшего одноклассника.

— Ты не помнишь? Между прочим, её Авдонкину мы с тобой дали. Неужели ты не помнишь? Мы тогда уже десятый кончали, а он первоклашкой бегал, маленький такой, сопливый…

И Михаил вдруг вспомнил! Прекрасный зимний день, большая перемена, солнечно, морозно, снег остро скрипит под ногами, и они, старшеклассники, стоя на заднем крыльце школы солидно покуривают импортный, жутко дефицитный «Опал». Мимо них с воробьиными повадками несётся на волю малышня, и среди них один беззубый, кудрявый, кричит, перекрывая все на свете: — Васька, айда в лалёк! Побезали в лалёк, а то скоро звонок, не успеем!

Да, они тогда все дружно рассмеялись, начали на все лады складывать это смешное: «Лалёк».

— Слушай, это вот тот беззубый шкет!?… — поразился Шалимов.

— Да-да, ты его уже видел сегодня.

— Вымахало дитятко, — пробормотал Михаил. — Дрожжами, что ли, кормили все время?

— Не знаю, чем его кормили, но кличка эта так к нему на всю жизнь и прилипла.

Разговор их прервал звук шагов по коридору и осторожный стук в дверь. С ловкостью Копперфильда Семён мгновенно спровадил в сейф коньяк и рюмки, и, застёгивая китель, на низких тонах своего могучего голоса пробасил: —

Да, войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл тот самый чернявый сержант со щёгольскими усиками, так лихо обещавший сделать Шалимова "на раз-два". До сих пор на нём осталась всё та же летняя милицейская рубаха, толи парень был такой знойный, толи просто, оставил где то свой китель.

— Товарищ майор, сержант Михеев по вашему приказанию прибыл! — бодро доложил он, косясь в сторону незнакомого человека. Спрятав в карман свои чётки, майор приблизился к подчинённому и неожиданно одним резким, бешеным движением обоих рук с мясом выдрал погоны с плеч сержанта, разорвав при этом рубаху на левом плече до самого пояса.

— Сдать оружие! — голосом полным ярости рявкнул Бабич.

Трясущимися руками ошеломлённый милиционер расстегнул кобуру и выложил пистолет на стол.

— Вон, и чтобы больше я тебя здесь никогда не видел! — уже в полголоса, но с бешенством в горле скомандовал Семён.

Михаил ошеломлённо смотрел на эту сцену. Он никак не ожидал подобно развития сюжета. Ему показалось, что милиционер хотел что-то сказать Бабичу, в глазах сержанта вспыхнул упрямый огонёк злобы, лицо перекосила судорога. Но майор, нависая над ним своей массивной фигурой и, не сказав ни слова, подавил это сопротивление в зародыше. Потухнув, сержант судорожным движением отдал честь и, придерживая руками порванную рубаху, вышел из кабинета.

— Сёмин, тормозни там Михеева, пусть сдаст удостоверение и кобуру, пистолет у меня, — продиктовав это в селектор, Бабич бросил погоны в урну и снова вытащил из сейфа коньячный набор.

— Крут, ты, однако! — мотнул головой Михаил. — Как ты его, без служебного расследования, не взяв даже объяснительной? А, твоё начальство за это все тебя не взгреет?

— А ты что думаешь, что это за ним первый грешок? Михеев давно уже болтался на ниточке. У него было большое предупреждение. А Федюня подпишет всё, что я скажу.

— Федюня это что, твой начальник?

— Да. Ему полгода до пенсии осталось, мужику всё сейчас по фигу, лишь бы дотянуть до дембиля.

— Ты рассчитываешь занять его место?

Семён пожал плечами.

— Не знаю. Если из области кого-нибудь блатного не воткнут, то должен. Сейчас трудно гадать, неделю назад начальник УВД ушёл в отставку, тоже рыльце в пушку оказалось. Что-то там с девочками, слыхал, наверное?

Шалимов утвердительно качнул головой.

— А нового выписали аж из столицы, генерал! Хотя, в нашу Ангарку не сильно-то кого со стороны заманишь. Областной центр хоть и близко, но посёлок полностью бесперспективный. Болото. От нас за последние двадцать лет еще ни один человек не уходил на повышение.

— Но, ты же вот вернулся?

Майор горько усмехнулся. Разлив рюмки он грустно заметил: — А куда мне было деваться? Трёхкомнатную квартиру в Фергане, в самом центре, улучшенной планировки, с двумя лоджиями, восемьдесят шесть квадратных метров продал за тысячу долларов. И это ещё хорошо, большинство вообще побросали всё имущество и без копья оттуда бежали, лишь бы выжить. Что я за эти деньги мог в России купить? Конуру в Подмосковье? А здесь отчий дом, мать больная. Так вот всё и решилось.

— Ты когда вернулся?

— Четыре года назад. Приехал сюда как обычный беженец, ту свою квартиру едва сумел продать за тысячу баксов. Пятьдесят два квадратных метра жилой площади, кухня шестнадцать метров, две лоджии!

Он махнул рукой.

— А что же в Ангарку поперся? Хоть бы в Красноярск поехал.

— У меня же здесь мать оставалась, сейчас уже умерла. Дом неплохой остался, еще дед строил. Я воду подвел, жена к огороду привыкла.

Шалимов сразу вспомнил этот дом, бывал он в нём не раз. Добротная пятистенка с просторными комнатами, заасфальтированный дворик, громадный огород и плотные тесовые ворота двухметровой высоты. А Бабич продолжал рассказывать.

— А в органах пришлось всё начинать с нуля. Показывать характер, завоёвывать авторитет. Начинал участковым, потом замначальник УГРО, потом начальником. Сейчас вот замом…

За разговорами они выпили раз, затем ещё. Из закуски у них был только сигаретный дым. К трём часам утра бутылка опустела, и Семён достал ещё одну. Спиртное Шалимов переносил хорошо, но всё-таки спросил гостеприимного хозяина: — Слушай, а ты втык от начальства за это не получишь?

— Да ты что, это же слону дробина. Мне главное запах отбить, а для этого у меня таблетки имеются. Так что не дрейфь.

— Ну, смотри, тебе видней, — согласился Михаил, принимая из рук Семёна очередную рюмку. После этого он потянулся через стол и, ухватившись за чётки, попросил: — Дай-ка мне это посмотреть.

— Бери, — легко согласился Семён.

Вблизи чётки майора оказались ещё интересней, чем ожидал Шалимов. Судя по солидному весу это было не стекло, а самые настоящие самоцветы. Михаилу ещё стажёром как-то пришлось делать репортаж об уральских камнерезах, знатоком он так и не стал, но то, что эта вещь представляла большую ценность, Михаил понял сразу. Шесть больших, тёмно-коричневых, круглых бусин с белыми, красными и розоватыми прожилками равномерно разделяли по пять бусин более мелкого размера пяти разных цветов. И все эти мелкие бусинки были огранены с поразительным мастерством.

— Из чего это? — спросил Михаил.

— Вот это агат, — Семён ткнул пальцем в самые большие бусинки. — Нашёл тут не далеко, на другой стороне Чалыма. Вот эти тёмно-синие — лазурит. Зелёные, это любимый камень китайцев, нефрит. Твёрдый до ужаса камень, что сталь. Оранжево-красный — сердолик. Сине-зелёный…

— Это я знаю, — прервал его Шалимов. — Любимый камень моей жены — аквамарин.

— Точно, — подтвердил Бабич. — Но мой самый любимый камень, вот этот. — Палец майора ткнулся в прозрачные бусинки красноватого цвета. — Александрит. При искусственном цвете он красный, а при дневном — зелёный.

Просто поражаюсь этим камнем. Всю литературу перечитал по кристаллографии, но до сих пор для меня это как чудо.

— Дорогая вещь, и красивая, — признался Шалимов.

— Первые чётки мне ещё в Фергане подчинённые подарили. У них, мусульман, это самая обычная вещь. Я сначала всё это как баловство воспринял, а потом привык. Нервы хорошо успокаивает.

— Для подарка это очень даже неплохо. Подхалимы у тебя были братья-узбеки, — сделал вывод Михаил, возвращая чётки хозяину.

— Да нет, — засмеялся Семён, — те чётки простенькие были, можжевеловые, они давно уж сгинули без следа. Я их уже штук десять за эти годы порвал. Как психану, так они вдребезги, новые делать приходится. А эти, — он любовно посмотрел на свою забаву, — я сам сделал. Увлёкся резьбой по камню ещё там, в Фергане, как говорят сейчас — хобби. Там хорошие мастера были по этому делу, кое-чему научился. А основательно втянулся уже здесь. Был как-то на охоте, и наткнулся на вот этот агат. Распилил камень, отшлифовал вручную, такая красота оказалась. Постепенно вошёл в азарт, станочек соорудил для обработки камня, всю область излазил в поисках камней. У нас же тут второй Урал, всё есть, от алмазов до угля. Кстати, Андрея Белого помнишь?

— Ну, как же, заика.

— Заика-заикой, а теперь замдиректора алмазной обогатительной фабрики.

— Да ну!

— А Колька Нефедов так в геологах и прижился. Сейчас в облуправлении, зам начальника. Мы с ним пол области объездили.

Давно журналист не говорил ни с кем с таким наслаждением. Они вспомнили всех одноклассников, оказалось, что троих уже не было в живых. Помянули и этих, затем выпили за здоровье живых. Семён припомнил давнее увлечение Михаила охотой и предложил съездить на кордон к знакомому леснику поохотиться на изюбря.

— Тут у нас в округе все повыбили еще в начале девяностых, на прокорм. А там такая охота! Поехали, не пожалеешь!

К утру Шалимова немного развезло, но с помощью длительного перекура на свежем сентябрьском воздухе оба одноклассника взбодрились. Одолженные Семёном таблетки действовали безукоризненно, так что к моменту знакомства с майором Федюнинским, непосредственным начальником Бабича, Михаил и выглядел и чувствовал себя нормально. Семён же вообще смотрелся как свежевымотое стекло витрины с портретом идеального офицера.

Сначала обрюзгший, лысоватый майор, начальник РОВД, был польщён знакомством со столичной знаменитостью, но его чуть не хватил удар, когда он узнав все подробности ночной эпопеи. Федюнинский сразу представил себе, какие последствия имело бы избиение, или убийство столь известного человека как Шалимов. "Господи, послал же мне тебя чёрт на мою голову!" — явно прочитал в его взгляде Михаил.

— Семён Александрович, вы уж примите надлежащие меры, охрану что ли к нашему гостю приставьте, — обратился начальник к своему заместителю.

— Конечно, можете не сомневаться, Игорь Владимирович.

Домой Шалимова завез на милицейском «Уазике» сам Бабич. Уже прощаясь, он напомнил о своём предложении.

— Ну, так что, едем завтра на охоту?

— Давай.

— Значит договорились. Учти, подниму тебя с постели живого или мёртвого, понял?

— Не пугай, пуганные.

Шалимов уже повернулся уходить, когда майор снова окликнул его.

— Да, Миш, ты этого Лалька больше не бойся. Считай, что такого уже нет в Ангарке.

Шалимов на это ничего не ответил, только прощально махнул рукой и вошёл в подъезд. Дверь в квартиру оказалась открыта, навстречу Михаилу метнулась встревоженная Елена.

— Господи, Мишка, где ты был?!

— В милиции, — коротко ответил тот, и, осмотрев входную дверь, присвистнул. Массивный дверной замок был выломан с мясом, кроме того, в прихожей была сорвана со стены вешалка, пройдя в зал, Шалимов убедился, что за короткое время своего посещения ночные визитёры успели повеселиться от души. Подушка на диване была вспорота, вещи, бумаги, вывалены из шкафов, кинескоп в телевизоре лихим ударом ноги вбит внутрь корпуса.

— Однако это уже хамство, — пробормотал журналист.

— Андрей уехал за инструментами, дверь он наладит.

— Ну что ж, давай тогда здесь приберёмся, — вздохнул Михаил. Из всех видов домашних работ приборку помещения он считал самым идиотским занятием. Всё равно порядок в этом мире стремиться перейти в хаотическое состояние, так что бороться с этим глупо и бессмысленно.

Общими усилиями они часа за два привели квартиру в божеский вид, позавтракали, и лишь в двенадцатом часу дня Шалимов уснул крепким, и глубоким сном.

6. КУСОЧЕК СЧАСТЬЯ

Проспал Михаил до пяти вечера, и встал в странном состоянии какой-то неудовлетворенности. Пройдя на кухню, он убедился, что Елена успела наготовить ему жратвы на два дня вперёд. Пообедать он бы не отказался, но не хватало чего-то малого для души. Одевшись, Шалимов прошёл в ближайший магазин и жутко удивил местных продавцов, долго и придирчиво вертя в руках бутылки с коньяком, расспрашивая их о поставщиках этого товара и разглядывая сертификаты качества. Со вздохом отказавшись от наиболее ценимого им напитка журналист взял бутылку водки завода «Кристалл», и ценой и всеми остальными атрибутами похожими на искомую жидкость. Продвигаясь вдоль длинного прилавка и, разглядывая витрину, Шалимов невзначай столкнулся с молодой девушкой, двигавшейся в сторону, прямо противоположную направлению движения журналиста.

— Ой, извините, — пробормотал Михаил, давая дорогу даме.

— Ничего, я тоже виновата, — улыбнулась та, хотя как раз её можно было простить. В момент столкновения все внимание женщины было занято девчонкой лет четырёх, с хныканьем тащившейся вслед за ней. Не обращая внимания ни на что на свете, она и сейчас продолжала допекать мать.

— Мам, ну хоть маленькую шоколадку купи.

— Дашка, я тебя сейчас отпорю! Сколько раз тебе говорить, что денег нету. Вот зарплату получу, тогда куплю тебе сразу две шоколадки, — раздражённым, но не злым голосом попробовала утихомирить дочь молодая мама.

Голубоглазая, с кукольным, фарфорово-белым личиком, девчонка надула бантиком пухлые губки и снова затянула свою монотонную песнь.

— Мам, ну хоть самую маленькую…

Шалимову стало и смешно и грустно. Вытащив из пакета купленную для племянника шоколадку, он торжественно вручил её девчонке.

— На вот тебе большую шоколадку, и не приставай больше к матери.

Девочка схватила сладости с цепкостью вольерной мартышки. Зато её мама вся просто вспыхнула от смущения и благодарности.

— Ой, ну зачем вы так!? Не надо её баловать…

— Надо-надо, детей надо баловать. Это высшая истина и не надо спорить.

Девушка снизу вверх смотрела на высокорослого журналиста, потом спросила: — А вы Шалимов?

— Да, вы угадали. Смотрите «Криминал-видео»?

— Не только. Вы ведь у нас личность легендарная. Не так много земляков из нашей Ангарки выбилось в люди, так что наша газета регулярно просвещает о вашей деятельности.

За разговорами они медленно двигались по магазину, уже не обращая внимания на витрины. Шалимов не мог отделаться от мысли, что он уже где-то видел эту девушку, что-то знакомое было в этих голубых глазах, коротком, вздёрнутом носике, даже в немногочисленных веснушках, уже бледнеющих после урожайного лета. Но по возрасту, а Михаил на вид давал девушке лет двадцать, двадцать два, он никак не мог быть с ней знаком.

"Последний раз я приезжал десять лет назад, но тогда ей было не больше двенадцати лет, откуда же мне знакомо это лицо?" — ломал голову журналист.

Странное это чувство просто допекло Михаила, и, уже на крыльце магазина, он не выдержал, и спросил: — Вас как зовут?

— Ирина.

— Ирина, знаете, мне, почему-то, знакомо ваше лицо. Вы в Москву никогда не приезжали?

Девушка засмеялась, отрицательно мотнула головой.

— В столице я не была, я вообще дальше Красноярска не ездила. Но, говорят, я очень похожа на свою тётку в молодости. А вот её вы прекрасно знали.

Ирина сделала паузу, давая последний шанс своему новому знакомому, а потом с той же знакомой улыбкой нанесла свой разящий удар.

— Её зовут Наташа, в девичестве Домбровская.

Остановившись, Михаил схватился рукой за голову и, простонав, воскликнул: — Боже мой! Какой стыд, а? А ещё журналист! Ведь вы не просто похожи, вы стопроцентно похожи! Как мать и дочь, нет, даже как две сестры-близняшки.

Шалимов не кривил душой. Рост, лицо, даже голос девушки удивительно походили на одноклассницу Михаила Наташку Домбровскую. Ирина от души смеялась, этот звонкий девичий смех неожиданно вызвал откуда то из глубины души Шалимова волну неожиданного мужского желания. Журналист заметил даже, что один из передних верхних зубов девушки был слегка развёрнут боком, и это просто изумило его. Точно такой же дефект был и у Натальи. Это Шалимов помнил отлично. Михаил плёл что-то про общие с ее теткой школьные годы, но попутчица сразила его на самой середине рассказа.

— А ведь вы не только сидели пять лет за одной партой, дав ведь? Было еще кое что. Признайтесь честно? Было?

Шалимов смешался. Наташка действительно была первой любовью, и первой женщиной Михаила. Всё это теперь казалось смешным и нелепым, но он ни как не думал, что кто-то ещё кроме его одноклассников помнит об этом.

— Д-да, было, было кое что ещё, — признался он. — Ну, а вы то откуда-то знаете?

— Ну, тётка меня обожает. Своих детей у неё нет, так что всю нерастраченную любовь она выливала на меня. Мы с ней одного роста и комплекции, так что большую часть своих нарядов в школе я донашивала за ней. А сейчас мы с ней как подруги, она знает всё про меня, я про неё. Видимся только редко.

— Она сейчас, вроде бы, живёт в Красноярске? — припомнил Михаил со слов Бабича.

— Да. Заведующая секцией в магазине, большого такого, на проспекте Мира. Живёт хорошо, вот только в личной жизни не везёт. Всё меня к себе зовёт, да я не хочу её стеснять. У ней каждый год новый мужик, и каждый раз неудачно.

В интонациях голоса девушки Шалимов услышал непонятные нотки, и спросил: — А что это вы так с завистью? Вы то замужем?

— Да нет, я не про это. Я в разводе, а завидую я ей потому, что она в городе живёт, всё-таки культура там, цивилизация. А в нашей Ангарке…. Тоска зелёная. Никаких развлечений для молодёжи кроме водки и мордобоя.

— Ну почему, вот например цент культуры, — пошутил Шалимов, показывая на приземистое здание бывшей столовой, ныне, судя по вывеске, ресторан "У Арика".

— Шутите! — даже обиделась Ирина. — Я тут только раз была на свадьбе у подруги. Это заведение не по нашему карману, — со вздохом закончила она.

— Тогда я приглашаю вас сюда на ужин. Как вы смотрите на то, чтобы посетить данное заведение сегодня вечером? — Шалимов был готов поклясться, что ещё секунду назад он и не думал произносить ничего подобного.

Ирина недоверчиво посмотрела на журналиста.

— Вы это серьёзно или шутите?

— Более чем серьезно, — признался тот, тем более что отступать было поздно. — Во сколько у вас тут принято ходить по ресторанам?

Девушка пожала плечами.

— Шут его знает. Вечером. Не сейчас же, ближе к ночи.

— Давайте так. — Шалимов глянул на часы. — До восьми часов вечера вы успеете привести себя в порядок?

Ирина неуверенно качнула головой, и Шалимов воспринял это как знак согласия.

— Значит, встречаемся ровно в восемь на этом же самом месте. Идёт?

В глазах девушки неожиданно полыхнул явный ужас.

— Я не успею, — пролепетала она, — Дашку надо будет к матери отвести.

— Ну, вы уж постарайтесь.

Они оба посмотрели вниз, Ирина ахнула и вырвала из рук дочери пустую фольгу.

— Ты что, всю шоколадку съела!?

— Угу, — с набитым ртом, но, очень довольным тоном ответила Дарья.

— Вот овечка, опять золотуха откроется! — отчитывала мать блаженствующую девчонку. — И мне ведь ни кусочка не оставила, жадина! — совсем по-детски закончила Ирина.

Шалимов рассмеялся.

— Ну, Ирочка, уж шоколадом я вас сегодня точно закормлю.

Вернувшись домой, Михаил есть не стал, а долго ходил по квартире раздумывая над загадками собственного поведения. Женского пола он никогда не чурался, в частых командировках порой завязывая короткие, но бурные романы. Но это было раньше, до рокового взрыва. И всё, что происходило с ним теперь, было словно в первый раз.

— С ума сойти, — пробормотал он. — Что-то я совсем плох стал. Прямо как у Пушкина… вспомнить бы ещё как. А! "Как ждёт, волнуясь молодой повеса какой-нибудь распутницы лукавой."… Ну ладно, посмотрим.

Он немного подстриг бороду, надушился привезенным с собой голландским, жутко дорогим одеколоном. После короткого раздумья Михаил решил галстук не одевать, дабы не пугать этим строгим атрибутом даму.

Как ни странно, но Ирина опоздала всего на десять минут. Но и за это короткое время Михаил серьезно замёрз, сибирский сентябрь осторожно пробирал зябкой сыростью первых заморозков. Девушка же наоборот, летела как на крыльях и просто пылала от быстрой ходьбы и спешки.

— Давно ждёте? — спросила она сквозь сбившееся дыхание.

— По среднеевропейским нормам одно мгновение. Для женщины вы удивительно пунктуальны.

Ирина засмеялась и, уцепившись за подставленный локоть, честно призналась своему спутнику.

— Я так боялась опоздать. Когда я ещё смогу сходить в ресторан да ещё с таким кавалером. Об этом теперь весь поселок говорить будет долго. Вы сколько лет не были в Ангарке?

— Десять.

Девушка даже поперхнулась.

— Ого! Если так пойдёт, то в следующий ваш приезд мне будет уже тридцать два. Я буду такой древней старухой! Вы на меня даже уже и не посмотрите.

Шалимова смеялся долго и искренно, его забавляла и умиляла естественная простота этой сибирской красавицы.

По широкому крыльцу, украшенному красивыми чугунными фонарями в старинном стиле, нововведение нынешнего хозяина, они поднялись наверх и прошли в ресторан.

Крепкий мужик лет пятидесяти дремавший на стуле в гардеробе, встрепенулся и принял верхнюю одежду посетителей. Вечерний наряд Ирины оказался одним из разновидностей классического "маленького чёрного вечернего платья" бархатных полутонов. Судя по всему, производители этого ширпотреба весьма сэкономили на материале. Снизу это чудо портновского искусства едва прикрывало сокровенную женскую тайну, сверху же демонстрировало почти все плечи и грудь спутницы журналиста, стыдливо скрывая разве что соски. Только теперь Михаил смог оценить фигуру новой своей знакомой. По канонам классического искусства талия девушки оказалась чуть тяжеловата, но крепкие, красивые ноги Ирины, выгодно подчёркнутые чёрными колготками, заставили его улыбнуться и вспомнить кое-что из своей юности.

"Клонирование — клонирование! Что они к нему прицепились? Подумаешь — овцу какую-то соорудили. Мать природа давно это делает. Вот, например, ну, просто стопроцентная копия Наташки!" — думал он.

Чуть поколебавшись, Шалимов оставил в гардеробе и палку. Впервые за эти годы ему захотелось выглядеть и помоложе, и поздоровей. Так что в зал он свою даму провёл уже не хромая.

Признаться, этот провинциальный ресторан удивил и позабавил Шалимова. В столице он привык, что ресторан, это что-то праздничное, яркое, изысканное. Здесь же в полутёмном зале, среди квадратных колон стояли полтора десятка столиков, покрытых белыми скатертями. В углу на железном кронштейне возвышалась большая видеодвойка, истекающая томной, бесконечной мелодией губастой негритянки.

Посетителей было крайне мало, лишь два худощавых парня с коротко стрижеными головами и синими от татуировок пальцами мирно глушили в углу водку. Присмотревшись, Михаил понял, что на самом деле в зале было достаточно светло, просто стены ресторана были обклеены обоями под красный кирпич, и поневоле приглушали свет неоновых ламп, ещё более теряющихся на фоне тёмно-коричневого подвесного потолка. Но больше всего рассмешил журналиста несуразный декоративный камин у фасадной стороны ресторана. Это длинное и приземистое чудовище, выложенное из красного кирпича, могло вместить в своём чреве небольшой автомобиль, при том, что по высоте эта искусственная топка не превышала и метра. Аляповая кладка смотрелась не столько грубой, сколько неряшливой. Особенно отличался огрехами похожий на выбитую челюсть верхний арочный свод.

Шалимов провёл даму в самый центр зала и, любезно отодвинув кресло, усадил Ирину за столик. Всё так же улыбаясь и оглядываясь на кирпичное чудовище, он сказал девушке: — У вас тут интересно.

— Здорово, вы что! Там вон, за теми портьерами — отдельные кабинеты, — не поняв его иронии, восторженным тоном отозвалась Ирина, кивая на две странных занавеси весёленьких, багрово-красных тонов. — Мне Ленка, подружка рассказывала. Особенно камин хорош. Правда, ведь?

— Ну-у, в некотором роде, — уже боясь рассмеяться, заметил журналист.

— Интересно, а когда они его топят? Вот бы посмотреть.

— Я не думаю, что бы тебе это понравилось. Судя по тому, что от камина не идет труба — весь дым пошёл бы в зал, так что мы бы вышли отсюда чёрными как негры.

Ирина не обиделась, наоборот, прыснула приглушённым смехом. Как раз в это время к ним подошла официантка — сухопарая девица лет сорока в белом куцем переднике.

— Добрый вечер, что желаете заказать?

Шалимов пододвинул к себе кожаные корочки бювара, и начал вчитываться в плохо пропечатанные на пишущей машинке буквы меню.

— Так, что тут у вас. Ромштекс…

— Э-э… говядину сегодня не завезли, так что этого нет. Из салатов тоже есть только два первых, из гарниров гречка и картошка.

— Ну, давайте оба салата, картошку, что из мясного то есть?

— Есть копчёные окорочка, шашлык, балычок, солями.

— Давайте всего по порции.

Оживившаяся официантка чуть пригнулась, и вполголоса сообщила им крайне интересную информацию:

— Зимний салат брать не советую, не очень свежий.

Шалимов согласно кивнул головой и провёл в воздухе горизонтальную черту, словно вычёркивая что-то.

— Пить что будете?

— А что есть? — спросил Михаил, уже не надеясь на меню.

— Водка, коньяк…

— Чей? — прервал официантку Шалимов.

— Греческий.

Михаил поморщился, и та торопливо добавила.

— Есть армянский.

— Настоящий?

Дама в белом переднике чуть подумала и отрицательно мотнула головой.

— Есть шампанское, — предложила она.

— Шампанское хотите, Ирина?

Но девушка сморщила носик.

— Не люблю я эту шипучку.

— «Мартини» есть, "Амаретто", — сообщила официантка.

— О, это дело. Давайте триста грамм хорошей водки, грамм триста «Мартини», бутылку «Амаретто», и что у вас там есть из шоколадных конфет? Самую большую коробку.

— "Аленький цветочек".

— Вот тащите нам весь этот цветочек.

Приободрившаяся официантка рысцой ускакала на кухню. Впрочем, долго скучать вдвоём посетителям не дали. Откуда-то из глубины ресторана вывернулся невысокий, черноволосый толстяк в массивных очках с густыми, мощными усами.

— Каво я вижу! Вах, какой гость! — Заорал он.

Лишь с помощью интуиции Шалимов понял, что это и есть хозяин ресторана, бывший друг детства Андрей, он же Арик Долгов.

— Арик! Ну, ты, брат, закабанел.

— Хозяин должен быть солидным, сам знаешь!

— Да, это точно. Худой хозяин ресторана вызывает подозрение о плохой кухне и неминуемой язве.

После недолгих, но весьма эмоциональных объятий Михаил представил Арику свою спутницу.

— Познакомься, это Ирина.

— Очень приятно, — бизнесмен галантно приложился к ручке дамы, но при этом так откровенно заглянул за вырез Иркиного декольте, что Михаил про себя откровенно расхохотался. Соблюдя формальности, они уселись и продолжили разговор.

— А ко мне Наденька прибегает, говорит — такой большой человэк у меня обедает, сам Шалимов! А я ей говорю — это для тэбя он Шалимов, а для меня он просто сосед, Мишка. Верно ведь — Михаил?

— Конечно! — согласился журналист. — Но и ты тут, говорят, целую империю создал.

Михаила поразило, что Арик всё детство говоривший по-русски предельно чисто, теперь вдруг начал изъясняться с заметным кавказским акцентом.

— Да, ладно тэбе! — махнул рукой Арик. — Какая империя! Так, чуть-чуть!

Пять магазинов, четыре ларька, и вот этот вот уголок уединения.

Говоря последние слова, он с удовольствием осмотрелся по сторонам. Глянув на сияющую физиономию друга, Шалимов, усмехнувшись, спросил: — Дизайнеров то для всех этих неземных красот ты не из Италии выписывал?

Долгуша его иронии не понял.

— Ты что! Всё сам, своей головой, своими руками! Сам и обои подбирал, маски эти покупал, — он ткнул пальцами в жуткие деревянные рожи, понавешаные на всех колоннах с четырёх сторон. — А камин! — он развернулся в сторону отопительного чудовища. — Сам складывал, никому не доверил!

Шалимов по многолетнему журналистскому опыту знал, что армяне бывают двух видов — строители, и торгаши. И у тех и у других ремесло передаётся на генном уровне. И как убедился Михаил на примере Арика — кровь при этом не смешивается.

Как раз подошла цветущая как засохший сад Наденька с подносом спиртного и шоколада.

— Вот ваш заказ. Горячее будет минут через пять, — проворковала она.

— Э-э, что это ты принесла! — деланно взорвался хозяин заведения. — Принеси-ка бутылочку Армянского коньяку!

Видя замешательство официантки, Шалимов поспешно остановил её.

— Не надо — не надо! Я не люблю коньяк, — соврал он, разливая водку и смешивая ее с «Мартини». — Давай, Арик, выпьем за общее детство, за ту ранетку посреди забора, что мы объедали с двух сторон… — У Шалимова неожиданно подхлынувшей тоской сдавило горло и, чтобы скрыть эту ненужную слабость он повернулся к девушке, — и за твои, Ирина, голубые глаза!

Девушка просто вспыхнула от этих слов. После первой они закусывать не стали, лишь Ирина, выпив «Мартини», округлила глаза, понюхала опустевшую рюмку и по очереди закинула в рот три ребристых конфетки.

— Ну, ты, однако раздобрел! Никогда бы не подумал, — сказал Михаил, кивая на солидный живот Арика. Это казалось ему удивительным, всё детство и юность сибирский армянин оставался в комплекции глиста-тяжеловеса, правда, отличаясь при этом редкой прожорливостью.

— Ты думаешь — это от хорошей жизни? — спросил Арик. — Это от нервов. Я когда много нервничаю, много ем.

— Что ж ты так нервничаешь?

— А ты будто не знаешь? Цены, — он начал загибать пальцы, — налоги, рэкет…

Тут со стороны входа раздался топот многочисленных ног, шум и гам голосов. Долгуша сразу спал с лица, кивнул в сторону входа и вздохнул: — Вот, стоило только помянуть, и они тут как тут. О, господи!

Шалимов обернулся и сразу увидел среди толпы вновь прибывших клиентов рослую фигуру Лалька. Внутри журналиста что-то оборвалось.

"Чёрт, я думал их всех упрятали за решётку!"

Он сразу пожалел, что оставил трость со стилетом в гардеробе, но потом сам себя опроверг.

"Какой к чёрту стилет! Их человек восемь, не меньше. Затопчут как бабочку на лугу".

Между тем и вновь пришедшие заметили своего старого знакомого. Первым оживился тот самый парень, которому Михаил так лихо располосовал руку.

— Ба, вот он сука! Да я его сейчас!…

Но рывок перебинтованного крепыша остановил сам Лалёк. Схватив друга за плечо, он что-то коротко сказал ему и кивнул в сторону багровых занавесок. И крепыш и все остальные нехотя проследовали в отдельный кабинет. Сам же глава местных бандитов прямиком отправился к столу Шалимова.

Пока он шёл, Михаил пристально разглядывал своего вчерашнего «гостя». Первое впечатление бывает самым верным, это журналист понял давно. Лалёк в самом деле оказался очень красивым парнем. Рослый, широкоплечий, он и голову свою кудрявую держал по-особому, чуть закидывая её назад и в сторону. Кроме голубых глаз продолговатое, но красивое лицо Алексея Авдонкина по-особому украшал длинный, классических греческих пропорции нос. Что-то высокомерное было в этой осанке, да и голубые глаза его смотрели весело и нагло.

— Привет честной компании, — с явным вызовом поздоровался он, и без приглашения плюхнулся на стул оставленный Долгушей. Когда и куда исчез хозяин ресторана журналист так и не заметил. Сибирский армянин словно растворился в воздухе.

— Гуляем, Ирина Анатольевна? — спросил Лалёк.

— А тебе какое дело? — сквозь зубы процедила девушка.

— Да мне просто интересно ты как, за деньги, или за так.

— Сволочь! — вскрикнула, вскакивая с места, Ирина. Шалимов остановил её рукой, и, не повышая голоса, спросил незваного гостя: — Слушай, у тебя голова после вчерашнего не болит? А то ведь могу и поправить. Как говорят: клин- клином вышибается.

Лалёк напрягся, желваки заиграли на его лице, крылья ноздрей его аристократического носа раздулись. Михаил же наоборот расслабился, лишь подогнул ноги, приготовившись быстро вскочить со стула. Но парень вдруг обмяк, усмехнулся.

— У меня голова крепкая, я, нахрен, калганом могу этот ресторан по кирпичам разнести.

Он деланно зевнул, со скукой осмотрел стол.

— И выпить то у вас тут нечего. Пойло для баб, — он встал, сдвинув при этом резким толчком стол, так что попадали зазвеневшие фужеры, — Адью, Ирочка! Слупи с него побольше! — и, сделав в воздухе ручкой, Лалёк ленивой походкой направился к так называемому кабинету.

— Сволочь! — снова повторила Ирина уже вслед ему.

Шалимов быстро разлил «Мартини» по рюмкам, предложил даме: — Давай, Ирочка, по одной для поправки нервов.

Они выпили. После этого Шалимов спросил, кивнув в сторону, куда удалился незваный визитёр.

— Что, старый знакомый?

— Еще, какой старый. — Согласилась Ирина, нервно кидая в рот конфету за конфетой и глотая их почти не жуя. — Мой бывший муж.

На беду свою закуривший в эту секунду Шалимов даже поперхнулся дымом.

"Вот это да!" — подумал он, прикидывая новую расстановку сил. — "Это ж надо было тебе так нарваться, Шалимов! Из четырнадцати тысяч женщин Ангарки мне надо было выбрать именно бывшую супругу моего заклятого врага! Счастье висельника — крепкая верёвка и душистое мыло. Надо бы отсюда рвать когти, и как можно быстрей. Но неудобно перед дамой. Чёрт, вот так мы и гибнем из-за собственной глупости под названием мужская честь".

Его рассуждения прервала быстроногая Наденька, притащившая горячее.

— Вот ваш заказ, — ласково пропела она. — Что ещё желаете?

— Мне пачку «Мальборо», а даме на десерт мороженое.

— Хорошо, сделаем, — и Надя упорхнула в сторону столика с подошедшими клиентами «приезжей» наружности.

Михаил снова разлил «Мартини», благо источающие аппетитный аромат шашлыки давали к этому хороший повод.

— Ирина, давайте выпьем за наше знакомство. Всё-таки есть что-то мистическое в нашей встрече. Первый раз выйти в этом городе на улицу и тут же встретить полную копию своей первой любви… Так не бывает.

Они снова выпили, и с помощью нескольких смешных историй из собственной жизни Шалимову удалось поднять настроение своей спутнице.

— … Прихожу я на следующий день брать интервью у городского головы, и вдруг вижу эту самую рыжую морду, и у него под глазом мой синяк! Запудренный, конечно, но мой. Самое главное, что и он меня узнал…

Ирина хохотала уже в голос, на неё бросали заинтересованные взгляды те самые трое грузин. Ресторан постепенно наполнялся, в углу скромно ужинали трое военных в звании не ниже майора. В трёх молодых парах угадывались торговые ребята со случайно подснятымы девками. Пять солидных мужичков за соседним столиком мирно надирались фальшивым коньячком не помышляя о дамах, но, зато бесконечно выясняя, кто и как друг друга уважает.

— Михаил, что вы все время оглядываетесь по сторонам? — спросила Ирина.

— Интересно. Каждого видно издалека. Видите тех пятерых?

— Ага.

— Типичное чиновничье ворьё, — определил Шалимов. — По должности сидят на бюджетных деньгах, от страха быть прищученными заработали себе импотенцию, и теперь могут только пить и жрать.

— Точно! — подтвердила Ирина. — Вон тот зам нашего мэра, а этот толстый — начальник ЖКО. Ворюга жуткий. Дом себе двухэтажный построил.

Неожиданно Шалимов заметил ещё одно знакомое лицо. Бывший милиционер Михеев стоя на пороге с видимым недоумением осматривал зал. Наконец он тормознул пробегавшую мимо Наденьку, и, получив бесплатную консультацию, быстро удалился в сторону занятого Лальком и его командой кабинета.

"Занятно!" — подумал Шалимов, и налил Ирине «Амаретто».

— А вы надолго к нам, Михаил Иванович? — спросила Ирина.

— Ир, когда меня называют по имени отчеству молодые девушки, я чувствую себя не то, что старым, скорее даже мёртвым. Буд-то лежу в гробу, а надо мной читают некролог. Так что давайте только по именам. Хорошо, Ирина Анатольевна?

Девушка закатилась своим, так волнующим Шалимова, грудным смехом, потом согласно кивнула головой.

— Ладно, уговорили!

К концу вечера настроение поднялось и у Михаила. Он забыл о страхах, и всё травил свои журналистские байки, анекдоты. Пару раз они танцевали танго, причём Ирина прижималась к нему весьма откровенно, с большими авансами на будущее.

7. БОЛЬШОЙ АКВАРИУМ

Заведение Долгуши они покинули в первом часу ночи, прихватив с собой недопитую бутылку «Амаретто», коробку конфет, и полную бутылку так понравившегося Ирине «Мартини». Перед уходом Михаил снова начал нервничать. За полчаса до них из ресторана шумно отбыл Лалёк со всей компанией. Шалимов по-прежнему ожидал от этой шайки какой-нибудь подлянки, и откровенно побаивался ночных, пустынных улиц Ангарки.

Впрочем, запланированную подлость Шалимов обнаружил, ещё даже не выходя из здания ресторана. Принимая от гардеробщика одежду, Михаил обратил внимание, что тот как-то отводит глаза в сторону. Пошарив по карманам, журналист обнаружил всю мелочёвку на местах, и лишь принимая свою трость, догадался, в чём дело. Провернув ручку, он разъединил палку и убедился, что лезвие стилета обломано под самый корень.

— С-сучары! — в сердцах бросил Шалимов, и, двинулся к выходу, не обратив никакого внимания на оправдательные жесты швейцара.

Выйдя на крыльцо вслед за безмятежной Ириной, Михаил нервно огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не увидел. Не торопясь, они двинулись по пустым, тёмным улицам. До идиотизма счастливая Ирка то принималась петь, то выдавала какие то танцевальные «па», порхая вокруг журналиста как бабочка вокруг светильника. При этом она непрерывно тарахтела языком как работающий вечный двигатель. А Михаил, как назло, никак не мог отделаться от ощущения опасности. Один раз он, было, уже решил, что вот оно, свершилось. Две импортных машины с дурным рёвом форсированных двигателей выскочили из-за угла, причём у приземистой «Тойеты» горела только одна фара.

"Ну, всё, амбец тебе, Шалимов", — решил журналист, украдкой посматривая на высокий забор частного дома, мимо которого они как раз проходили. Но к его удивлению обе машины промчались мимо, даже не притормозив.

"Наверное, будут ждать у Иркиного дома", — решил Михаил, старательно делая вид, будто, слушает трёп своей спутницы.

К его удивлению ни у дома, ни в подъезде они никого не встретили. Единственный, кто поджидал их у двери, был большой чёрный кот с белой грудью.

— Ну, нагулялся, бандит, — приветствовала его Ирина, открывая дверь и пропуская в квартиру обоих котов, двуногого и четвероногого.

"Странно, как это они меня отпустили, " — думал Михаил, снимая куртку. Вдоволь поразмыслить ему над этой загадкой Ирина не дала. Еле дождавшись пока столичный гость снимет верхнюю одежду она с энергией небольшого бульдозера прижала его к стене, и, повиснув на шее Михаила, запечатала губы Шалимова отчаянным поцелуем.

"А в этом она свою тётку перещеголяла. Та целоваться не умела совсем", — подумал журналист, наконец-то нашедший некоторое отличие между родственниками. Это была последняя его трезвая мысль в эту ночь…

В восьмом часу утра их разбудил сильный стук в дверь.

— Кто там! — крикнула хозяйка, не вставая с постели, благо однокомнатная квартира и небольшая прихожая позволяли ей это делать, даже не повышая голоса.

— Ирина, отдавай нам столичного гостя! — донеслось из-за двери.

— Кто это ещё там? — недовольно пробормотала хозяйка, нехотя встала и, накинув на голое тело халатик, подошла к двери. Заглянув в дверной глазок, она, к удивлению сонного Михаила, без дальнейших расспросов открыла дверь.

— Привет! — пробасил удивительно знакомый голос. — Где Мишка, спит, поди, ещё?

— Нормальные люди по субботам спят до обеда, — буркнула Ирина, отступая на кухню. Лишь теперь Шалимов рассмотрел раннего гостя. К удивлению Михаила это оказался Семён Бабич.

— Вставай, соня! — не заходя в комнату, обратился к нему майор. — Пора ехать.

Одет он был по-походному: в полушубке защитных цветов, в таких же брюках, в высоких полусапожках на шнуровке.

— Куда ехать? — пробормотал Михаил, страстно желая только одного — снова провалиться в мягкую перину сна. — Зачем?

— Здрасте! — осуждающе качнул сивой головой майор, и вытащил из кармана чётки. — Договорились же сегодня ехать на охоту. Я специально для тебя ещё на день отгул выхлопотал.

— К чертям охоту, — пробормотал Михаил, переворачиваясь лицом вниз и пытаясь вернуться в свою сонную нирвану. Бабич с душой выругался и, пройдя в комнату, сорвал с журналиста одеяло. Вид голой задницы столичной знаменитости весьма позабавил его, Семён не удержался и сочно шлёпнул по ней своей лопатообразной ладонью. Шалимов подпрыгнул на постели и разразился гневной тирадой.

— Нет, Сёма, ты совсем охренел!?

— Зато ты сразу проснулся.

— Ты! Ты типичный мент!

— Я и есть мент.

— Ты! Врываешься в суверенное жилище, производишь противоправное действие, и после этого они ещё хотят, чтобы вас любили! Не за что!

— Да от вас, журналюг, слова доброго не дождёшься! Охраняй их, защищай, а они же потом нас же и обсерут! — парировал Семён, и кинул рядом с кроватью объёмный рюкзак. — Одевайся!

— Это что такое? — удивился Михаил, и, развязав верёвки рюкзака, обнаружил полную охотничью экипировку, точно такую же, как и у Бабича.

— Ирин! — крикнул в сторону кухни майор. — Сообрази нам кофейку!

— Уже чайник поставила, — донеслось в ответ.

— Молодец!

Михаил, не торопясь, выкладывал на пол походные шмотки, с сомнением разглядывая новое приобретение.

— Не сомневайся, всё по тебе будет, — усмехнулся Семён.

Как ни странно, но вся амуниция действительно пришлась журналисту в самый раз. Михаил уже натягивал штаны, когда Ирина внесла в комнату поднос с кофейником и бутербродами. Большинство из них бесцеремонно срубал сам майор милиции, продолжая при этом поторапливать своего гостя.

— Давай-давай, нам ещё ехать двести километров! — подбодрил он метавшегося между ванной и туалетом Шалимова.

— Чего так далеко- то? — удивился Михаил. Тайга начиналась в ста метрах за околицей Ангарки.

— Зато увидишь самые красивые места Сибири и ещё не пуганных зверей. Ты когда последний раз на рыбалке был?

Михаил напрягся, но всё-таки вспомнил.

— Лет пять назад. На Кавказе. В Чечне.

— Ну вот, а тут есть возможность сходить на тайменя, харюзу потаскать.

— Может, рюмку? — предложила Ирина.

— А есть?

— Конечно.

— Давай.

Бабич не торопясь вылил в глотку стакан «Мартини».

— Ах, хорошо! «Мартини» — это вещь.

— Ты с шофёром что ли? — спросил Михаил, наблюдая за этой процедурой и, обжигая свои губы, горячим кофе.

— Нет, вдвоём поедем.

— И не боишься гаишников, — Шалимов кивнул на пустой фужер.

— Нет, — усмехнулся тот, — пусть меня боятся.

— Вот, всегда вы так! Ментяры! Сами хлещут, а другим и стакан пива нельзя за рулём выпить! — прорвало Михаила давно наболевшее.

— "То, что положено Юпитеру, то не положено быку", — процитировал майор, вызывающе вертя перед носом Михаила своими антикварными чётки. — Поехали.

Пока Шалимов зашнуровывал ботинки и надевал полушубок, между хозяйкой дома и незваным гостем произошёл заинтересовавший Михаила разговор.

— Как у тёти Люды здоровье? — спросила Ирина.

— Ничего, позавчера первый день как на работу вышла.

— Привет передавайте ей.

— Ладно, — улыбнулся Семён, и, оглядев с головы до ног журналиста, удовлетворённо кивнул головой.

— Годится. Поехали! Ирин, пусть вещи его пока у тебя побудут.

— Хорошо.

Они уже спустились на один лестничный пролёт, когда Иринка выскочила на площадку с тростью Михаила в руках.

— Миш, — закричала она. — Палку то возьми!

Шалимов только отмахнулся.

— Пусть у тебя лежит, не нужна она мне уже.

Эта сцена напомнила журналисту о не очень приятных моментах вчерашнего вечера. Уже усевшись в служебный «Уазик» он обратился с претензиями к Семёну.

— Слушай, а какого хрена ты обещал избавить меня от Лалька, а он со всей своей бандой преспокойно бухает в ресторане? Я думал, что они меня вчера живым оттуда не выпустят.

— Ну, а ты чего хочешь? Ты же знаешь нашу прокуратуру! Они бы и Гитлера оправдали за недостатком улик. Семёнова просто взяла у него подписку о невыезде, — развёл руки майор, трогая с места машину.

— Ну и что ж мне теперь делать? Сидеть у Иринки и не высовываться? Она меня тогда точно до смерти замучит. Выходит что так смерть, что этак.

— Зассал? Но тебя ведь ни кто вчера не тронул? — засмеялся майор.

— Ну и что?

— Вот видишь. Это я с ним провёл разъяснительную работу. Так что спокойно можешь крутить роман хоть с бывшей женой Лалька, хоть с нынешней, Наташкой. Тебя никто не тронет.

— Кстати, ты то откуда знаешь Ирку?

— Её мать троюродная сестра моей жены. Так что мы даже немного родственники.

— А, ну да! Я ж забыл, это же Ангарка! Восемнадцатая вода на Пепси-коле, ближе родства нет. И вообще, как ты меня нашёл?!

Бабич откровенно, в голос заржал.

— Милый, ты забыл Ангарку. Это же большой аквариум, и ты в нём сейчас самый большой карась. Ты ещё в ресторане сидел, а полгорода знали, что Ирка Домбровская, в замужестве Авдонкина, закадрила самого Шалимова.

Журналист обескуражено покачал головой.

— Да, я, признаться, отвык от этой провинциальной специфики. В Москве, помнится лет пять назад, промелькнул такой случай, не помнишь? Один ара завёл две семьи на разных концах города. Всё по закону, под роспись…

— Как это под роспись? — не понял майор.

— Ну, он просто завёл два паспорта на своё имя. Лет семь так жил, детей наплодил штук пять в обоих семьях. Всё он якобы по командировкам ездил. Месяц там жил, месяц здесь. Случайно все обнаружилось — паспорта перепутал при прописке, не тот дал одной из жен.

Монотонная дорога быстро сморила журналиста, и он проснулся лишь когда первые колдобины просёлочной дороги начали раскачивать машину, мотая тело Михаила из стороны в сторону, и норовя при этом посильней ударить его головой о дверь. Со вздохом расставшись со сном, Шалимов осмотрелся по сторонам и спросил:

- Долго ещё трюхать?

— Нет, километров двадцать.

Эти двадцать километров стоили всего предыдущего пути. Два раза застревал даже полноприводной «Уазик», и Шалимову с проклятьями приходилось покидать кабину и по колено в грязи выталкивать её из лужи.

— Ты вот это называешь полнокровным отдыхом? — Саркастично спросил он своего «Сусанина», вытирая с лица попавшую из под буксующего колеса грязь.

— А чем тебе не нравится? — ухмыльнулся тот, выглядывая из кабины. — Романтика.

Конечной целью столь долгого пути оказался лесничий кордон, уютно притулившийся на склоне одной из сопок. Встречал их невысокий, полностью седой старик, явно обрадовавшийся приезду гостей. После короткого приветствия и знакомства майор достал из машины и отдал леснику пятилитровую канистру. Михаил не сомневался, что в ней находился не бензин и не ацетон, а знаменитый на всю Сибирь своим качеством и степенью очистки спирт Ангарки.

Эти два дня в тайге для Шалимова прошли стремительно и в каком-то угаре, сравнимом разве что с той ночью в Иринкиной постели. У майора всё действительно оказалось «схвачено» и в тот же день, засевший у солонцов Михаил завалил громадного рогача изюбря. Следующий день начался с великолепной рыбалки на сибирскую форель — хариуса, продолжился охотой с манком на рябчика, а закончился грандиозной баней и не менее грандиозной попойкой. Иссиня черная настойка на чернике и спирте, хотя и пилась как морс, но незаметно сумела свалить с ног не только чахлого столичного гостя, но и закалённого гиганта майора Бабича.

На следующее утро, в понедельник, ещё трясущиеся с перепоя гости покинули кордон и отбыли в обратный путь. Кроме доброй порции мяса, лесник всучил им и красивейшие рога убитого Михаилом оленя. За эти дни дорога немного подсохла, выталкивать машину не пришлось, и когда «Уазик» выбрался на шоссе, то Шалимов мирно задремал под ровную колыбельную песню автомобильного мотора.

Просыпаться он начал постепенно. К его удивлению снова начало мотать, и, не открывая глаз, Михаил спросил своего шофёра:

— Мы что, снова возвращаемся на кордон?

Бабич засмеялся.

— Нет. Просто я хочу показать тебе одно место. Так сказать — местную достопримечательность.

Он остановил «Уазик» не доехав до голой вершины одной из сопок метров двадцать.

— Вылазь, приехали, — скомандовал он Шалимову.

Выбравшись из машины, тот огляделся по сторонам и недовольно хмыкнул.

— И вот это ты мне хотел показать? — спросил он, ткнув пальцем в пустынный степной пейзаж. Более унылого места казалось, не было во всей вселенной. До горизонта шли серые от осеннего неба сопки, покрытые пожухлой, грубой травой. Но усмехнувшийся Семён, как всегда не расстававшийся со своими чётками, поманил пальцем дорогого гостя и начал карабкаться на вершину сопки. Михаил, поёживаясь под северным ветром, нехотя пошёл вслед за ним. Лишь на самом верху он глянул вниз, понял, в чём дело и невольно ахнул. Огромная спиральная воронка врезалась вглубь земли на добрых полкилометра. По ярусной дороге медленно ползли вверх и вниз казавшиеся игрушечными с такой высоты «Белазы». Своё восхождение по спиральным террасам они заканчивали на противоположном, более низком конце котлована, и дальше двигались к большому белому зданию с полосатой трубой и наклонной линией копра.

— Обогатительная фабрика, — кивнул головой на строение Семён, и протянул журналисту бинокль. Разглядывая этот фантастический пейзаж, Шалимов сказал майору: — Я только слышал про это, а вижу впервые.

— Десять лет уже землю ковыряют. Алмазы, говорят, ни чуть не хуже чем в Намибии. Дай-ка бинокль.

Пару минут Семён наблюдал за фабрикой, потом вернул бинокль Шалимову и заспешил к машине.

— Пойду, кофе принесу, что-то горло пересохло.

Шалимов же не мог оторваться от потрясающей своей масштабностью картины. Переведя бинокль на здание фабрики он заметил среди громадных «Белазов» два милицейских «Жигулёнка», сопровождающих небольшой, армейских форм броневичок, с бело-зелёной раскраской «Росинкасса». Подробно рассмотреть этот кортеж Шалимов не успел, машины уже скрылись из виду за конусом отвала. Он не знал, что ему ещё предстоит увидеть весь этот небольшой караван.

8. ПО КОЛЕНО В КРОВИ

По просёлочному шоссе не торопясь двигался небольшой кортеж из двух милицейских машин и небольшого, специализированного броневичка, сооруженного по конверсии на одном из оборонных заводов. Разогнаться побыстрей не позволяла дорога, изрядно разбитая за десять лет эксплуатации. В своё время её проложили специально для комбината «Алмаз-Сибирь», и встречные или попутные машины попадались в этой глуши очень редко. До выезда на магистральное шоссе оставалось всего три километра, когда на встречном курсе показался бортовой «Зил». Никто из охраны не придал этому особого значения. Трое из четырёх охранников уже пять лет ездили этим маршрутом, лишь молодой, симпатичный парень ехал с ними в первый раз и немного нервничал. До встречи с грузовиком оставалось не больше двадцати метров, когда громоздкая машина неожиданно развернулась поперёк дороги и из кузова «Зилка» по «Жигулям» ударила автоматная очередь.

Первым погиб шофёр. Заваливаясь набок, он крутанул баранку вправо, и автомобиль юзом сполз в кювет. В ту же самую секунду по замыкающей машине со стороны леса открыли огонь. Очередь пришлась по бензобаку, и автомобиль сразу взорвался, осветив серый осенний день ослепительной вспышкой. По бронированной машине инкассации взрывная волна ударила словно кувалдой. Водитель рванул броневик вперёд, намереваясь сшибить «Зилок» и прорваться по шоссе. Но из кузова грузовика с шипящим грохотом ударил гранатомёт. Взрыв тяжёлой гранаты разворотил двигатель. Все три охранника побросали автоматы, и несколько секунд сидели, зажимая уши руками. Когда же они, немного оправившись от контузии, и разобрав оружие, вернулись к округлым бойницам, снаружи доносилась тишина. Последний из милиционеров находившихся в первой машине, выбравшийся из «Жигулей» успел послать в сторону нападавших всего одну очередь и погиб изрешечённый пулями сразу с двух сторон.

— Вить — сигнал на базу! — прокричал вперёд своему водителю старший по наряду инкассации.

— Уже! — борясь с тошнотой от контузии, отозвался тот.

— Хорошо! — всё так же преувеличенно громко отозвался прапорщик, и, высунув ствол в бойницу, послал очередь в сторону леса. Это было просто для профилактики, на самом деле он никого не видел в это маленькое окошко. В туже секунду по броне застучали пули ответных очередей.

Инкассаторы всё делали, как положено. Двое отстреливались с одного борта, легко раненый в руку водитель поливал свинцом злополучный «Зилок», третий из наряда приглядывал за противоположной стороной леса. С кормы нападения можно было не ожидать. Развернувшийся от взрыва поперёк дороги «Жигулёнок» горел в метрах в пяти от броневика яростно и жарко.

Перестрелка продолжалась всего четыре минуты, один из инкассаторов, прошедший в своё время Афган, засёк это абсолютно точно.

"Ещё минут пять, и должна прийти помощь", — прикинул по времени бывший прапорщик.

— Не дрейфь, ребята! Хрен им нас тут взять! — прокричал он, подбадривая свою команду.

В это время отстреливавшийся спереди шофёр крикнул ему: — Наши!

Подскочивший к нему прапорщик увидел как, опасно наклонившись на краю кювета зелёный, милицейский Уазик, обогнув грузовик остановился метрах в пяти перед броневиком и трое выскочивших из него милиционеров с ходу вступили в бой. Нападавшим такой расклад сил явно не понравился, и они начали отступать к лесу.

— Есть один! — возбуждённо вскрикнул один из инкассаторов, увидев, как один из бандитов выронил оружие и упал на землю. Затем и ещё один из нападавших ткнулся носом в землю.

Вскоре выстрелы смолкли совсем, а потом кто-то сильно постучал в дверь броневика.

— Эй, инкассация! Вы как там живы?

— Живы! — с облегчением вытерев со лба пот, крикнул прапорщик, и, открыв замок, распахнул дверь.

— Это хорошо, — заявил улыбающийся милиционер с сержантскими лычками на погонах. При этом он старательно отворачивался от огня горящей машины.

— Серёга? — удивился один из инкассаторов. — Тебя же, говорили, погнали из органов?

— Да врут всё! — весело заявил чернявый мент, и с бедра полоснул автоматной очередью по инкассаторам. А со стороны леса уже подходили поднявшиеся с земли мнимые покойники.

9. БОЛЬШОЙ ШУХЕР

Шалимов с Бабичем подъехали к месту нападения, когда там уже собралось всё областное милицейское начальство. Михаила за кольцо оцепления не пустили, Семён же предъявив свои корочки, прошёл дальше. Впрочем, появление Шалимова не осталось не замеченным. Высокий полковник шепнул что-то на ухо толстому, озабоченному генерал-майору, и тот, поперхнувшись на половине фразы, удивлённо посмотрел в сторону журналиста. Семён же, подойдя вплотную, представился генералу.

— Товарищ генерал-майор, заместитель начальника РОВД Ангарского района майор Бабич. Случайно оказался в этих местах.

— Это вы, что ли, майор, журналиста с собой приволокли?

— Так точно, Шалимов со мной. Он здесь на отдыхе, на охоту ездили.

— Слава Богу, я уж думал он со всей своей телебандой. А вы, каким боком с ним знакомы?

— Одноклассники. Он ведь родом с Ангарки.

— Вот как? Не знал. Ну что ж, с этой братией надо держать себя по-особому. Идёмте знакомиться.

И генерал сам отправился к журналисту.

— Михаил Иванович, генерал-майор Сизов, — представился начальник ОВД, подавая руку Шалимову. — Какими судьбами в наших краях?

— Вообще-то я на отдыхе. Хотел отдохнуть от столичной суеты. Только я, смотрю, у вас здесь тоже стреляют.

— Да, докатилась и до нас так называемая цивилизация. Такого ещё у нас никогда не было. Столько трупов, такая наглость.

— Что взяли? — поинтересовался Шалимов, не слишком рассчитывая на ответ. Но генерал, пусть и со вздохом, ответил. Он понимал, что это уже скрыть не суждено.

— Алмазы, вся продукция комбината за три месяца.

Шалимов присвистнул.

— Вот это да! Такое надо ещё суметь спланировать.

— В том то и дело. Охрана комбината говорит, что днём за ними наблюдали двое с биноклями…

— Вообще то это были мы с Семёном, — прервал генерала Шалимов.

— Да, — подтвердил Бабич. — Это я показывал гостю карьер.

— Значит пустышка, — ни чуть не огорчившись, заметил Сизов. — Но ничего, всё равно их возьмём. Наследили они прилично…

В это время над их головой резко прорезался шум винтов, и вывернувший из-за леса небольшой вертолёт завис над дорогой, а потом начал снижаться. К нему уже спешили четыре медика с носилками. Погрузка произошла быстро и буквально через пару минут вертолёт уже улетел в сторону областного центра.

— Что, кто-то остался в живых? — тихо спросил Бабич сухопарого полковника, первого заместителя Сизова. Тот кивнул головой.

— Один из инкассаторов. Повезло парню, достреливали в голову, да пуля вскользь прошла, — так же тихо ответил полковник. — Кстати, уже выяснили, он из вашей этой Ангарки родом.

— А как его фамилия? — оживился Семён.

Полковник задумался, потом окликнул одного из криминалистов в штатском.

— Макаров, как фамилия этого парня?

— Того, что вывезли? — переспросил тот.

— Да.

— Чернуш.

Шалимов переглянулся с Семёном.

— Это что, один из пятерых братьев Чернуш? — спросил журналист.

— Наверняка, — подтвердил Бабич. — Один из них раньше у нас работал, потом женился и перебрался в город, — припомнил Бабич. — Ладно, надо ехать. Сейчас запрягут как вороных, день и ночь пахать будем, без отгулов и выходных.

Выехав на магистральное шоссе, Семён повернул, было, машину в сторону Ангарки, но тут Шалимов спросил его: — Сегодня у нас какой день?

— Понедельник, а что?

— Вот черт! Забыл совсем, Витьку же надо было из больницы забрать. Теперь только завтра…

Докончить фразу он не успел, Бабич неожиданно резко развернул «Уазик», подрезав шарахнувшуюся в сторону чёрную «Волгу».

— Ты чего? — удивился Михаил.

— А мы его сейчас и заберём. Всё равно меня сегодня выдернут на работу. Тут не до отдыха. В какой он больнице?

— В клинической. Это на Маркса.

— Я знаю.

Семён остался дожидаться его в машине недалеко от громадных корпусов самой большой больницы города, Михаил же пошёл разыскивать брата. Процедура выписки оказалась не такой уж быстрой, долго дожидались куда-то запропастившуюся старшую медсестру. На всё это ушло почти два часа.

В это время, во внутреннем дворе громадного клинического комплекса два человека не сильно спеша, курили сигареты, поглядывая на невзрачную, обшарпанную дверь.

— Может её забили давно, а Мореман? — явно нервничая, спросил высокий, сутуловатый парень с небесно- голубыми глазами и припухлыми губами, казалось позаимствованными у какой-нибудь сочной школьницы.

— Не гони, Шурик, — поморщился его напарник, смугловатый, симпатичный парень с аккуратными усами скобочкой. Худощавое лицо его выражало озабоченность и досаду. Мореману явно было жарко, расстегнув молнию, он ослабил галстук, подставил грудь под свежий осенний ветер. Его же спутник наоборот, поёжился от холода, и, поглубже натянул на голову толстую, вязаную шапочку.

С минуту они стояли молча, наконец, Шурик не выдержал, и снова повторил тот же самый вопрос:

— Может её давно забили, откуда ты знаешь? Ты когда тут лежал, в прошлом году?

Скривившийся Мореман только хотел открыть рот, чтобы послать надоедливого напарника, но в этот момент заветная дверь открылась и два мужика с трудом протащили через узковатый проём бренные остатки старого рентгеновского аппарата.

— Пошли, — шепнул чернявый, выкидывая сигарету. Проходя мимо грузчиков, он громко спросил: — Привет, мужики! Не надорвитесь. В металлолом что ли?

— Ну а куда ж ещё эту рухлядь? — тяжело отдуваясь, отозвался один из тащивших. Лишь когда они остановились отдохнуть, напарник спросил его:

— Это что за парень был?

— Какой?

— Ну, с которым ты только что поздоровался?

— А я откуда знаю? Я думал он с тобой говорит.

Тем временем оба незваных гостя быстро поднимались вверх по этажам. Мореман не зря терпеливо дожидался, когда можно будет попасть в госпиталь именно через этот ход. Запасная лестница на случай пожара позволяла им подняться на любой этаж, избежав встречи с десятками больных, врачей и посетителей. На четвёртом этаже они остановились, усатый вытащил из кармана отмычку, пошурудил ей в замочной скважине, и замок открылся.

— Ну, что я тебе говорил? На всех этажах стоят одни и те же замки. Мы через этот ход и за водкой бегали, и к бабам ходили, — довольным тоном сказал он.

— То-то тебя тогда отсюда выперли, не долечив, — съехидничал Шурик. Мореман замахнулся, было, на него кулаком, но потом сказал: — Давай, одевайся быстрей!

Шурик извлёк из большого полиэтиленового пакета два белых халата, один натянул сам, другой отдал напарнику. Критически оглядев его, усатый удовлетворённо качнул головой. В таком наряде, с этим наивным выражением херувимского личика Шурик сразу становился похож на ухаживающего за тяжёлым больным родственника.

— Иди, — но тут же тормознул парня, — постой, балда! Шапку-то!?

Шурик, чертыхнувшись, сорвал с головы свой вязаный горшок и осторожно проскользнул в приоткрытую дверь.

Оставшись один, Мореман так же облачился в белый халат, застегнул его на все пуговицы, поправил расчёской пробор и подтянул ослабленный галстук. К этому времени вернулся голубоглазый Шурик.

— Ну что? Где он?

— В третьей палате. Он там один, уже прооперировали, у входа сидят два сонных мента.

— Ясно. Как я выгляжу?

— Нештяк! Просто профессор Плейшнер. Только эту штуку возьми с собой, — Шурик показал себе на уши.

— А, чёрт! Чуть не забыл!

Из того же пакета Мореман достал и повесил себе на шею стетоскоп, приколол к кармашку авторучку, а в руки взял картонную папку похожую на историю болезни. Последней деталью экипировки был пистолет в боковом кармане.

Так получилось, что Сергей Орловский, один из двух милиционеров, охраняющих палату номер три, не спал двое суток. Поездка в родную деревню на помощь отцу в заготовке картошки обернулась бурной ночью в объятьях бывшей подруги Сергея ещё по школе, Зойки Лебединской. После пятилетнего перерыва их угасший было роман вспыхнул с такой силой, что милиционер, плюнув на все приличия, в открытую загулял с весёлой вдовой. Жена Сергея была родом из той же деревни, так что к приезду мужа она уже знала всё о похождениях своего благоверного. Отношения они выясняли всю ночь, затем Сергей ушёл на суточное дежурство, но ограбление «алмазного» броневичка заставило начальство мобилизовать все силы, и теперь милиционер просто умирал от усталости.

— Чёрт, когда же придёт смена, а? — спросил он, поднимая выпавший из рук автомат и с трудом разлепляя веки. Его напарник, сержант Мезенцев, так же зевнул, и поудобней устроившись на стуле, высказал самую неутешительную версию.

— Не будет нам смены.

— Как это не будет? — ужаснулся самой этой мысли Орловский. — Майор обещал ещё час назад.

— Не-е! Счас всех на уши поставили, так что будем мы тут, как Павка Корчагин, до лета торчать, — хмыкнул сержант, провожая взглядом хорошенькую медсестру в приталенном халатике.

— Ты ещё шутить можешь? — удивился Орловский. — А я сейчас прямо сидя усну.

За разговорами они даже не глянули на очередного доктора, с озабоченным видом вошедшего в палату номер три.

Вадим Черныш медленно и тяжело выходил из комы. Рот его корябала болезненная сухость, голова раскалывалась от боли, потолок и стены его небольшой палаты качались, временами пытаясь сомкнуться и раздавить его, пол выворачивался наизнанку, словно стремясь выкинуть Вадима с кровати. Когда окружающий мир немного успокоился и инкассатор начал понимать, что он, хоть и ранен, но жив, в поле его зрения попал человек в белом халате, но с очень знакомым лицом. Вадим никак не мог понять, откуда он знает этого человека. Он явно видел совсем недавно и эти усы, и эту белозубую улыбку. А усатый подмигнул ему, и только с нахлынувшей со стороны сердца болью инкассатор вспомнил, что этот же самый человек стрелял в него там, на шоссе…

— Ну, вот и всё, — пробормотал Мореман, вытирая об простыню окровавленное лезвие ножа, — Всё просто…

Это было бы так, если бы в ту же секунду не открылась дверь, и стремительно вошедший в палату человек в зелёном костюме хирурга лишь бросил взгляд на лежащее на кровати тело закричал во всё горло: — Ты что делаешь, мерзавец!

На крик врача первым рванулся Мезенцев, на ходу выдирая из кобуры пистолет. Но Мореман выхватил свой «Макаров» раньше и сержант, получив две пули в грудь, не успел открыть огонь. После этого лже-доктор обернулся к хирургу, оставлять свидетелей он не хотел.

Врач, увидев направленное на его дуло, рванулся в сторону, и лишь в углу палаты его достала пуля Моремана. Сонный Орловский и думал и действовал как в замедленной съёмке. Поднявшись со стула, он перехватил свой автомат, щёлкнул предохранитель вниз и, передёрнув затвор, шагнул через порог в открытую дверь. Мореман стоял спиной к нему, и ни как не успевал выстрелить первым. Сергею оставалось лишь нажать на спуск, но он промедлил, и подскочивший сзади Шурик в упор всадил две пули в затылок ничего не успевшего понять милиционера…

Уже у самой двери пожарного выхода Мореман обернулся и увидел, как в дальнем конце коридора появились две фигуры в знакомой милицейской форме. Эта была та самая смена, которую так и не дождался Сергей Орловский.

Братья Шалимовы уже спускались вниз по парадному крыльцу, когда откуда-то сбоку донеслась частая скороговорка выстрелов. С удивлением обернувшись на эти звуки Шалимовы увидели как через арочный пролёт соседнего корпуса выбежали два человека в белых халатах, с пистолетами в руках и в черных, вязаных масках на голове. Один из них сразу перескочил невысокий железный барьер и через сквер побежал в сторону стоящей на дороге машине, серой «девятке». Второй же из налётчиков остановился и выстрелил пару раз куда то в глубь проходного двора, ведущего во внутренний двор клиники.

После этого он так же перепрыгнул металлическое ограждение и, не сильно поспешая, побежал к той же машине. Он был метрах в десяти от неё, когда из арочного проёма гулко ударили вслед ему ещё два выстрела.

Хотя пули свистели далеко от них, но Михаил рванув за рукав брата подтащил его к невысокому бордюрчику и, пригнувшись сам, заставил сделать это же самое Витьку. Между тем налётчик упал, потом поднялся, сделал пару шагов и снова упал. У шофёра «девятки» сдали нервы, и, не дождавшись раненого, машина сорвалась с места. А тот снова поднялся, несколько секунд смотрел вслед уехавшему автомобилю, потом содрал свою черную маску, обернулся назад, и отчаянно закричав что-то бессмысленное, начал часто садить из пистолета по невидимым Шалимову целям. В это время, откуда-то сбоку от Михаила, гулко грохнул близкий выстрел.

Пистолет налётчика сразу захлебнулся, и сам он лицом вниз тяжело рухнул на землю. Обернувшись назад, Михаил увидел стоящего с двустволкой в руках Семёна Бабича. Переломив ружьё, тот вытащил из ствола пустую гильзу.

10. САМАЯ ДЛИННАЯ НОЧЬ

В Ангарку они вернулись лишь к вечеру. Длительное разбирательство всех подробностей перестрелки у клинической больницы заняло несколько часов. И Семёну, и Шалимову пришлось исписать кучу объяснительных, почему они оказались именно в этом месте, и именно в тот момент, когда бандиты решили убрать оставшегося в живых инкассатора. Всё остальное Шалимов видел. У него и сейчас стояло перед глазами обезображенное лицо убитого бандита. Тяжёлая, рассчитанная на медведя пуля, буквально снёс у того полголовы. Документов у покойника так же не оказалось. Странно, но всю дорогу до Ангарки журналиста мучило ощущение какого-то дискомфорта в душе.

Трупов за свою жизнь он повидал немало, одна Чечня чего стоила. Но тут было что-то другое. Михаилу казалось, что он что-то пропустил. Вернее помнил и забыл.

Уже в Ангарке Шалимов хватился, что вся его цивильная одежда осталась у Иринки.

— Эх, а одежда то! — сказал он вслух, разглядывая свой полувоенный, и довольно грязный наряд. Бабич засмеялся.

— Ладно, ходи так.

— Да ты что!

— Ну, давай я тебя к Иринке заброшу.

Немного поразмыслив, Михаил согласился. Витьку они высадили у его дома.

— Рога возьми. Приделаешь на стенку в зале, знаешь — как красиво будет смотреться, — сказал Михаил, оборачиваясь за парадным нарядом рогача.

— Нафиг они мне нужны, — фыркнул Витька, отрицательно мотая головой. — В Москву их, себе заберёшь.

— Счас, как же! Чтобы полстраны потом судачили — вон едет Шалимов с честно заработанными рогами.

Сказав это, Михаил чуть не прикусил язычок. Он понял, почему брат не хочет иметь такую экзотику в своей квартире. В своё время подобные «украшения» ему часто пристраивала на его голове Валерия, Витькина жена. В конце-концов, она так и ушла к одному из своих хахалей, после чего Витька и начал пить.

Тогда Михаил обернулся к Семёну.

— Ну, брат, тогда ты забирай их.

— У меня дома таких две пары, ещё одна валяется на чердаке. Да подари ты их Иринке, — посоветовал он.

— А вообще это идея, — признал журналист, и снова обернулся к брату. — Я через часок буду.

— Вить, не верь ему! — крикнул через Шалимова майор. — Хорошо если завтра утром придёт.

Бабич оказался прав. Сначала Иринка долго визжала, прыгая около подарка журналиста, потом заманила белоснежной ванной, куда сначала подала сытный ужин, а потом в виде десерта прыгнула и сама. То, что началось в ванне, затем гармонично продолжилось в спальне, ну а уйти оттуда Шалимов уже не смог по причине резкого упадка сил.

Среди ночи, в короткую минуту отдыха, Ирина спросила его: — Ты когда уезжаешь?

— Не знаю. С Витькой всё решу и поеду.

— Значит, время ещё есть.

Ирина вздохнула с такой искренней тоской, что Михаилу стало жалко её. Неожиданно для себя, как и тогда, у ресторана, Шалимов сказал: — А то давай, поехали со мной в Москву.

Перевернувшись на живот, Ирка приподнялась и недоверчиво взглянула на журналиста.

— Ты это как, серьёзно, или лапшу мне на уши вешаешь?

Шалимов засмеялся. Странный коктейль провинциальной наивности, лёгкого цинизма и редкого темперамента этой женщины по-прежнему забавлял и возбуждал его.

— Да нет, почему, серьезно. Поехали. Бери Дашку чтоб не скучно было. А там посмотрим.

Убедившись, что столичный гость не шутит, Иринка взвизгнула и накинулась на Шалимова с таким азартом, что тот ещё долго не смог уснуть.

А во сне он увидел убитого им оленя. Тёмно-коричневый на зелёном фоне тайги он вышел на пригорок, и, подняв голову с красивейшей короной рогов, долго и жадно нюхал таёжный воздух трепещущими ноздрями. Шалимов уже вскинул ружьё, но когда прицелился, то понял, что вместо оленя на пригорке стоит человек. Лица у него не было, кровавая каша, лишь один оставшийся глаз смотрел насмешливо и нагло. Спокойным жестом живого человека мертвец сложил руки на груди крест на крест, и журналист увидел на кисти левой руки татуировку: два перекрещенных якоря на фоне силуэта подводной лодки.

"Где-то я уже видел эту татуировку", — подумал Шалимов, но затем резкий, дробный стук дятла заставил исчезнуть мертвеца из его сна, а потом и совсем проснуться. В дверь квартиры сильно и долго стучали кулаком.

— Кто там еще? — сонно вскрикнула, приподнявшись с кровати, Ирина.

— Ирина, открой. Это я, Семён Бабич! — донеслось до журналиста. В голосе майора было что-то такое, что заставило Михаила спрыгнуть с кровати и лихорадочно начать одеваться. Судя по настенным часам, шёл второй час ночи.

— Что-нибудь случилось? — спросила девушка, открыв дверь.

— Да, — признался Бабич, переступая порог. Он встретился взглядом с Михаилом и опустил голову.

— Что? — спросил тот.

— Брата твоего, Витьку, убили.

Ирина ахнула, прикрыла рот ладонью. Шалимов замер, потом тихо спросил.

— Где?

— Прямо в квартире. Никто ничего не слышал, только сосед шёл со второй смены, смотрит — дверь открыта. Ножом его, точно в сердце. Я так думаю, искали тебя.

Машинально Шалимов оделся в то, в чём пришёл к Ирине — в свою полувоенную форму. Они молча спустились вниз, даже не попрощавшись с Ириной и лишь в машине Семён сказал ему: — Это я во всём виноват. Я был уверен, что смогу проконтролировать этого дебила.

Михаил же неожиданно заговорил совсем о другом.

— Ты знаешь, мне сейчас приснился сон… Тот парень, которого ты пристрелил около больницы. Это Михеев, твой бывший подчинённый.

От неожиданности Бабич даже затормозил.

— Откуда ты знаешь?

— Татуировка на руке. Помнишь, как ты сорвал с него погоны, и он придерживал разорванную рубаху? Тогда я её и видел. Два перекрещенных якоря на фоне подводной лодки. Раньше только вспомнить не мог.

Они по-прежнему стояли на дороге, потом Семён с досадой мотнул головой.

— Ах ты, чёрт! Теперь всё становится понятно.

— Ты про что?

— Про всё это. Если Лалёк хапнул те алмазы, то, зная, что Михеева убили, он понял, что через него рано или поздно выйдут и на него. А перед уходом решил поквитаться с тобой. Только дома оказался не ты, а Витька…

— Постой! — прервал его Шалимов. — Но тогда он после этого должен был прийти к Ирине.

Выругавшись, майор врубил скорость и развернул «Уазик» в обратную сторону.

В подъезд они вбежали одновременно, чуть не снеся при этом входные двери, на лестнице же майор обогнал журналиста. Дверь Иринкиной квартиры оказалась заперта, но на настойчивый стук ни кто не отзывался. Они переглянулись, и Семён скомандовал: — Ломаем!

Разбежавшись, они двухсоткилограммовым тараном вышибли дверь вместе с петлями.

Ирина, съёжившись, лежала рядом с кроватью. Уже ни на что, не надеясь, Михаил приподнял её с пола, и девушка слабо, коротко простонала. Лицо её было залито кровью.

— Жива! — обрадовался Шалимов. А Бабич уже бежал вниз, крикнув на ходу: — Я вызову «скорую»!

Машина приехала неожиданно быстро, уже через пять минут стонущую девушку погрузили в белый медицинский «Рафик». Он ещё не успел отъехать, как Шалимова за плечо тронул Семён.

— Пошли, ты ей уже ни чем помочь не сможешь.

— Куда сейчас? — тихо спросил Михаил уже в машине.

Запустив двигатель Бабич повернулся к нему всем телом.

— Я передал по рации все данные на Лалька и его банду. Сейчас можно поехать к тебе на квартиру, там работает бригада из прокуратуры. Так что будут долго писать бумажки, потом, если его поймают, приедешь на суд.

— Но ты этого не хочешь? — понял Шалимов.

— Да, — признался майор. — Мне надоел этот бардак в посёлке, да и во всей стране. Я знаю, где они все могут быть. Суд у нас гуманный, сам знаешь. А я нет. Я вырву эту заразу с корнем, всех до одного. Тем более у меня теперь есть оправдание. Не только смерть Витьки, но и алмазы. Если я их верну, мне простят все. Решай, ты со мной или нет?

Мертвящая тоска, навалившаяся на Шалимова ещё после известия о смерти брата, и усилившаяся после несчастья с девушкой заставила его горько усмехнуться.

— А что мне думать, мне нечего терять? Я давно уже мертв, два года. Это только, кажется, что я жил все это время. Оружие дашь?

Бабич молча достал из кармана пистолет Макарова, запасную обойму к нему.

— На вот, возьми мой табельный, это на первое время. К Витьке не хочешь съездить, попрощаться?

Шалимов отрицательно покачал головой, у него не было сил смотреть на мёртвого брата.

— Потом.

— Ну, тогда поехали, — включая передачу, сказал Бабич.

Они промчались по ночным улицам Ангарки, затем машина вырвалась за город, ехали по лесной дороге минут двадцать, затем Семён остановил «Уазик».

— Это здесь, недалеко. Загородный домик Лалька, как говорили раньше — заимка. Дальше пойдём пешком.

Выйдя из машины Бабич прихватил с заднего сиденья короткоствольный АКМС, и, передёрнув затвор двинулся вперёд.

11. БОЙНЯ

Загородное имение первого Ангарского мафиози оказалось совсем не таким, каким привык представлять себе подобные строения Шалимов. Среди тайги стоял самый обычный бревенчатый дом типично сибирской конструкции — пятистенка с четырехскатной, шиферной крышей, укрытый от посторонних глаз за двухметровым тесовым забором. Собака, подавшая голос из-за этого забора представилась Михаилу ни чуть не меньше средней лошади. Басовитый её голос равномерным, бухающим лаем заранее должен был оповестить хозяев о приходе незваных гостей.

— Обойди дом с той стороны, там второй выход, как кто появится в дверях — стреляй без предупреждения, — шепнул на ухо журналисту Бабич.

Кивнув головой, Шалимов побежал вдоль забора, сопровождаемый с другой стороны усилившимся до хрипоты лаем пса. Воспользовавшись тем, что Шалимов увёл собаку за собой, майор одним рывком перемахнул забор и побежал к дому. Ему повезло, как раз в это время открылась дверь и выросшая из освещённого прямоугольника тёмная фигура человека тревожно крикнула в темноту:

- Круз!…

Не мешкая не секунды Бабич дал по дверному проёму короткую очередь и, перепрыгнув через упавшее тело, ворвался в дом.

Что происходило внутри, Шалимов не знал, только слышал приглушённые стенами дома две коротких очереди. Лишь только журналист успел устроиться верхом на заборе, как открылась дверь чёрного хода, и, выбежавший из дома человек в одной рубашке, сломя голову побежал как раз туда, где как петух на жердочке восседал Шалимов. Поймав его на мушку, Михаил крикнул:

- Стой! Руки вверх!

Вместо этого тот вскинул вверх пистолет, но журналисту надо было только нажать на спуск, что он и сделал. Пуля остановила бегущего всего метрах в двух от забора. Откинувшись назад, он, мучительно выгнувшись, перевернулся на бок и замер без движения.

А в дверном проёме показался ещё один человек. Выбегая из дома он споткнулся и на животе прокатился по ступеням крыльца. Поднявшись на ноги неудачник прихрамывая так же побежал к забору. Как и в прошлый раз журналист крикнул свое традиционное:

- Стой! Руки вверх!

Михаил был готов к тому, что и этот бандит схватится за оружие, попытается убежать. Но тот словно парализованный замер на месте и торопливым движением поднял вверх руки. Теперь журналисту надо было слезть с забора, но под ним солидно и увесисто прыгала здоровущая кавказская овчарка. Её можно было бы пристрелить, но как раз на животное у Михаила не поднялась рука.

Тем временем на крыльце появилась высокая фигура майора.

— Ну, Мишка, ты чего там застрял? — крикнул он Шалимову.

— Да эта штука вот не даёт! — пояснил Михаил, кивая на собаку.

К удивлению журналиста Бабич спокойно сошёл с крыльца, и прикрикнув: — Тихо! — взял собаку за ошейник.

— Слазь, петушок, — насмешливо велел он Шалимову.

— За петуха ответишь, — буркнул Михаил, не очень уверенно спрыгивая с забора. Въевшийся страх за свою «комбинированную» ногу всё-таки не оставлял его.

— Это кого ты тут поймал? — спросил Семён, присматриваясь к пленённому Михаилом завсегдатаю лесной заимки. — А, Шурик! Ну, пошли в дом, Ш-шурик.

Пройдя через две неосвещённых комнаты, они оказались в большом зале. Лишь на свету Шалимов понял, что Шурик оказался тем самым парнем, так неудачно пытавшимся вскрыть дверь в Витькиной квартире. Парень выглядел предельно испуганным, его даже била крупная дрожь. Сивые, жиденькие волосы, продолговатое лицо, голубые глаза и губы бантиком. Этакий, сутулый херувим — переросток.

Усадив Шурика в кресло, Михаил осмотрелся по сторонам. Обстановка зала могла казаться бы даже уютной: два больших, мягких кресла, огромный диван, неплохой мебельный гарнитур, ковры на стенах, видеодвойка «Филипс» в углу. Но мягкий палас сто лет ни кто не пылесосил, одна из створок стенки перекосилась, а дремучий беспорядок за огромным столом особенно подчёркивал эту неряшливость и запущенность. Но самым главным за этим столом, среди пустых и полных бутылок, тарелок с недоеденной пищей и пустых банок заполненных окурками, оказалась чья-то голова, уроненная в большое блюдо с салатом. То, что человек этот отнюдь не спит, подсказывала алая кровь, постепенно заполнившая глубокое блюдо, и тонкой струйкой начавшая стекать на белую скатерть.

Пока Шалимов разглядывал этот «натюрморт», майор рыскал по дому. Вскоре он окликнул журналиста.

— Миш, иди сюда и захвати этого орла с собой!

Шалимов поднял заторможенного и, судя по лицу, слабо соображающего парня, придерживая под руку, повёл на голос Семёна. Тот оказался в небольшой комнатушке, куда только что и поместилась старинная двуспальная кровать с хромированными шарами по углам. На ней лежал раскинув привязанные руки и ноги по пояс голый человек. Лицо его было залито кровью и перекошено в предсмертной муке. Лишь по широким, густым усам Шалимов понял, что это был торговый магнат Ангарки Андрей Долгов, более известный под кличкой Арик.

12. НОЧНЫЕ ПРОГУЛКИ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

На белоснежном, жирном животе Долгуши чётко отпечатался багрово-красный силуэт утюга, каких либо других ран не было видно. Михаил переглянулся с Семёном, потом спросил Шурика:

— За что это вы его?

— М-мартын деньги требовал, — чуть заикаясь, ответил тот.

— Мартын? — переспросил удивлённый Шалимов.

— Да, Вадим Мартынов, правая рука Лалька. Это он там лежит, — Майор кивнул в сторону зала.

— А где сам Лалёк? — спросил Михаил.

— Он нас всех кинул, забрал б-брюлики и свалил с Матвеем и Лешим. Ну, Мартын со злости Долгушу прицепил. Нам тоже уходить надо было, а бабок нет. Вот тогда они у него, — Шурик кивнул на тело Арика, — решили общак снять. Только он говорить не хотел, пока они его утюгом не пригладили. А п- потом его видно сердце прихватило, он сам п…помер.

— Давно они уехали? — спросил Семён.

— С час назад.

— Значит, скоро будут…

Словно в подтверждении этих слов с улицы донесся автомобильный гудок.

— Быстро! Иди, открывай ворота и ни слова о нас! — Рявкнул на Шурика майор, и поволок его за руку к входной двери. Выпроводив парня за дверь, он шепнул на ухо Михаилу: — Иди к левому окну, огонь открывай только после меня.

Шалимов проскользнул в небольшую комнатку с окном, выходящим во двор. К этому времени Шурик уже открыл ворота, и во двор въехала знакомая машина, «Тойета» с одной горевшей фарой. Из машины вылезли трое, один из них потрепал подбежавшего к нему Круза, двое других возбуждённо о чём-то разговаривая, направились к крыльцу. Шалимов хотя и ждал выстрелов, но и для него хлестанувшая очередь Семёна показалась неожиданной, так что стрелять сквозь разлетевшееся со звоном оконное стекло он начал с некоторой заминкой. Целился он в единственную оставшуюся во дворе цель — "любителя собак".

Впрочем, выстрелить журналист успел всего лишь два раза, затем длинной очередью ему помог Бабич. Через какие то секунды всё было кончено. Ни кто из вновь пребывших бандитов не успел не только что вытащить оружие, но и даже понять что происходит.

Зато хитрый Шурик свой шанс не упустил. Он ни слова не сказал вновь прибывшим бандитам, и, открыв ворота, он тихонько сделал два шага за машину, а с поднявшейся стрельбой со всех ног припустился бежать и исчез в темноте. Рванувшийся на крыльцо Шалимов в дверях столкнулся с Бабичем.

— Собери всё оружие, деньги, и иди к машине! Я попробую догнать этого гадёныша.

Михаил хотел, было, сказать, что это не так важно, но Семён уже выскочил на крыльцо.

Теперь уже Шалимов обошёл дом, терпеливо заглядывая под все кровати и во все шкафы. Это оказалось не таким уж бесполезным делом. Под кроватью с убитым Ариком он обнаружил большой ящик с целым арсеналом. Кроме обильной россыпи патронов ко всем видам оружия там лежали ещё две гранаты- лимонки, связка толовых шашек и что-то похожее на бикфордов шнур. Вытащив всё это в зал, Шалимов обшарил трупы и собрал туда и всё остальное оружие. Набралось прилично: автомат, три пистолета, охотничье ружьё. Кроме того, он обнаружил на плече "любителя собак" большую сумку деньгами. Там были и доллары, и очень большая по Российским меркам сумма денег в наших деревянных рублях.

"Долгушинская заначка", — понял он. — "Не зря он всё это время на бедность жаловался. С такими деньгами у нас в стране жить нельзя. С ними можно только умирать".

К этому времени как раз вернулся усталый, но довольный майор.

— Ну что? — спросил Михаил, заранее догадываясь, что Шурик всё-таки ушёл.

— Нормально. Бегал он очень плохо. Слабак.

Шалимов удивился. Дверь на улицу он не закрыл, но выстрелов не слышал, хотя в лесной тишине они должны были раздаваться очень далеко.

— Как же ты его?..

— Да так. Как уж получилось, — отмахнулся майор, откладывая в сторону автомат. Невольно посмотрев на оружие, Михаил заметил на прикладе прядь сивых волос и невольно поёжился. А Бабич как ни в чём не бывало, спросил: — Всё собрал?

— Да, вот посмотри.

Увидев все клады Шалимова, Семён присвистнул.

— Вот это да! Приличный арсенал.

Пару секунд подумав, он вручил однокласснику автомат, загрузил в сумку с деньгами две больших пригоршни патронов, ещё кое-что из боеприпасов, и, закинув ношу на плечё, скомандовал: — Пошли.

— Куда?

— Кажется, я знаю, где может быть Лалёк.

Во дворе он внимательно присмотрелся к лежащим трупам, одного даже перевернул ногой, всмотревшись в лицо, пробормотал: — Симак.

Уже у ворот Бабич остановился, навесил сумку на журналиста и велел: — Иди к машине, я тут ещё немного подсуечусь.

Вернулся он минут через десять, и к удивлению Михаила за его спиной разгоралось огненное зарево пожара.

— Ты что, поджёг дом? — удивленно спросил он майора.

— Да, — признался Семён, устраиваясь за рулём и закуривая.

— Зачем?

— Мне за каждого этого покойника в жизнь не отчитаться, хоть тонну бумаги переведи. Меня же ещё и посадят. Так что… лавров мне не нужно, спишем всё на разборки между собой.

Докурив сигарету, он завёл двигатель и предупредил Михаила:

— Дорога сейчас будет не очень, так что держись крепче.

Шалимов хотел спросить, куда они едут, но Бабич уже рванул машину по просёлочной дороге куда-то в тайгу.

То, что майор назвал "дорогой не очень" оказалось вовсе даже не дорогой. По подозрению Шалимова это была, какая то просека, некогда разбитая до траншейной глубины «Кразами», а потом заброшенная. Как майор умудрялся ночью, при свете фар вести машину по этому природному полигону Шалимов не мог понять. Временами он чувствовал себя как камешек в погремушке в руках расшалившегося ребёнка. Его по-прежнему подмывало задать вопрос о цели этой поездки, но он молчал, понимая, что болтовня в таких условиях неизбежно грозит потерей откушенного языка.

Временами машина наклонялась так, что даже привычному к «экстремальному» вождению журналисту становилось страшно.

"Однако, водит Семён получше меня!" — с уважением подумал Шалимов, поглядывая на сосредоточенное лицо майора.

Адская гонка длилась примерно полчаса. Когда они выехали на шоссе, Шалимову показалось, что даже «Уазик», почувствовав под колёсами асфальт, как живой организм с облегчением перевёл дух и, перейдя на повышенную скорость, весело рванулся вперёд.

— Так куда мы едем? — спросил, наконец-то, журналист.

— Есть тут одно место, я не уверен, но они могут быть там. По этой дороге, — он ткнул большим пальцем назад, — мы срезали путь и выиграли не меньше часу.

— А почему ты думаешь, что они так же не воспользовались этой, как ты её называешь, дорогой?

Бабич обернулся к Михаилу своим квадратным лицом и, ухмыльнувшись, спросил: — Это на "Опеле"- то?

— А-а! — понял журналист.

Вскоре они выехали на каменистый берег реки, петляющей между поросшими лесом сопками.

— Что за река? — спросил Михаил.

— Чалым, — пояснил Бабич. Шалимову это название не сказало ничего. С детства он знал, что в округе есть такая река, и все.

Проехали с полкилометра, затем Семён сбавил скорость и выключил свет в салоне, фары и габаритные огни. Что майор видел в этой темноте, Шалимов понять не мог. Но вскоре Бабич сказал: — Вот они. Здесь!

В этом: «Здесь» было столько ненависти и ярости, что Михаил удивился. Но рассуждать было некогда. Впереди, метрах в двухстах, действительно виднелись какой то свет, и в нём метались тёмные тени.

— Приготовь оружие, — скомандовал майор, заглушая двигатель и закидывая на плечё сумку с боеприпасами. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент огни впереди погасли, и Бабич рявкнул во всю глотку:

— Из машины, быстро!

Показывая пример, он первый выскочил из кабины, за ним, с небольшой паузой, вывалился и журналист. Не очень удачно приземлившись на каменистую землю, он сильно ударился плечом и зашипел от боли. Но собравшись, Михаил, сделав кульбит, откатился ещё дальше от колёс продолжавшей двигаться машины. И в туже секунду из темноты полыхнули огни автоматных очередей. Зазвенело разбитое лобовое стекло, пули с грохотом кромсали металл, «Уазик» проехал ещё метров пять, затем медленно развернулся влево и встал, по самые колёса погрузившись в воду. Из-под его капота появился язычок пламени.

"Надо что-то делать", — решил Шалимов, и, поймав на мушку одну из вспышек, нажал на курок. Его очередь привела в некоторое замешательство его оппонентов, но затем свинцовый град с удвоенной яростью начали кромсать прибрежную гальку там, где только что лежал Шалимов. Слава Богу, что за спиной Михаила был полугодичный опыт необъявленной Чеченской войны, и журналиста на этом месте уже не было. Перекатившись в сторону, Шалимов вжался в землю за большим бревном, пережидая обстрел. В это время наконец-то застучал автомат Бабича. Судя по звуку, тот продвинулся далеко вперёд, и стрелял, находясь по прежнему слева от Шалимова, почти от линии воды.

Воспользовавшись тем, что Лалёк с его подручными целиком переключились на майора, Михаил броском преодолел метров двадцать, и, миновав уже основательно пылавший «Уазик», упал на землю и снова открыл огонь. В ответ ему огрызнулся уже всего один автомат. Откатываясь в сторону Шалимов ещё подумал про это, но тут прицельная очередь майора заставила замолчать и этот Калашников.

"Что, всё?!" — подумал Михаил. Но тишина на берегах реки длилась недолго. Истошно взревел лодочный двигатель и, перейдя на полный форсаж, начал быстро и неумолимо удаляться. Приподнявшийся с земли, Михаил увидел в свете горящего Уазика, как впереди него выросла громадная фигура Бабича, майор вскинул автомат, но утреннюю тишину прорезали всего лишь два торопливых выстрела.

— А… мать твою! — выругался Семён, и, обернувшись к подошедшему Шалимову, многоэтажно обрушился на журналиста.

— Ка-кого хрена ты начал стрелять!? Тебя кто просил!?

— А что надо было делать? — опешил Михаил. — По нам же стреляли!

— Му-му доить надо было! Надо было тихо подойти поближе и бить уже наверняка! Они же нас в этой тьме не видели! А мы их — да!

С трудом справившись с гневом, Бабич махнул рукой.

— Ладно, пошли, посмотрим что там. Попали мы хоть в кого, или нет.

13. "ВЁСЛА НА ВОДУ"

Они торопливо зашагали вдоль берега мимо каких-то больших, железных кубов, в которых Шалимов с некоторым трудом угадал своеобразные сибирские гаражи для хранения лодочных моторов, бензина и прочей походной амуниции. По прикидкам журналиста здесь их было штук двадцать, не меньше. А за крайним из них стояла носом к реке изрешечённый пулями автомобиль, синий «Опель».

Подходя к нему Бабич закинул за спину бесполезный автомат и, вытащив из кобуры трофейный пистолет, передёрнул затвор. Шалимов по его примеру так же направил автомат в сторону машины, хотя догадывался, что и у него патроны на исходе.

Соблюдая предосторожности, они обошли «Опель» с двух сторон и сразу увидели лежащее на земле мёртвое тело.

— Ну-ка подсвети мне, — попросил, нагибаясь над трупом, майор. Шалимов послушно щёлкнул зажигалкой. Скудный огонёк колеблющегося пламени высветил колючую, седую щетину на впалых щеках, полуоткрытый рот с матово блеснувшими железными зубами, изрезанные глубокими морщинами щеки и лоб. Рядом с трупом лежали два автомата.

— Это ещё кто такой? — удивлённо пробормотал Семён. — Откуда взялся этот старикан? Что-то я не знаю этого старика. Посвети-ка мне на его руки.

"Неужели завалили ни в чём не повинного рыбака?" — Подумал Михаил, старательно пытаясь изобразить из зажигалки фонарик. Но тут Бабич облегчённо засмеялся.

— А-а, нет! Это из той же колоды бубновый туз. Вспомнил я его. Родной дядя Лалька, Николай Авдонкин, или Зубило, большой авторитет в своих кругах. За старичком лет двадцать по тюрьмам и по ссылкам. Но в последнее время говорили, что Зубило отошёл от дел, увлекся рыбалкой, охотой. Похоже, что на его лодке они и смылись…

Тут сзади них с грохотом взорвался бензобак «Уазика». Над головой Шалимова со свистом пролетел осколок. Майор снова в сердцах выругался.

— Что, машину жалко? — спросил Михаил.

— Да что машина! Другую дадут! Лалёк с алмазами ушёл, вот что меня бесит! Козел!

— И что нам теперь делать? Что, так отпустить их?

Бабич подошёл к самой воде, глянул в ту сторону, куда ушла лодка бандитов. Близкая заря уже начала высвечивать кардиограммную линию тайги на противоположном берегу реки, но очертания предметов лишь чуть-чуть начали проявляться из потерявшей черноту серой тьмы. Бабич достал сигареты, и Шалимов использовал свою зажигалку в предназначенных целях.

— Есть одна сумасшедшая идея, — сказал майор. — Не знаю, как она только покажется тебе. Можно поплыть за ними вслед и попробовать перехватить ещё до границы.

— Поплыть? — поразился Шалимов. — Но на чём?

— А этого тебе мало? — с усмешкой махнул майор в сторону добрых двух десяток лодок, привязанных к одной толстой цепи.

— Это что, на вёслах что ли? — снова не понял журналист.

— Зачем, счас всё найдём, и мотор, и бензин, и всё остальное. Попробуй включить свет у этой лайбы, — кивнул на «Опель» Семён.

Шалимов уселся за руль, повернул ключ зажигания и с удивлением убедился, что аккумулятор работает. И фары зажглись, и салон осветился ровным светом.

— Отлично! — одобрил всё это майор. В свете фар он долго копался в своей объемной сумке, в это время журналист осмотрел бардачок, разжился пачкой «Мальборо», потом продолжил осмотр салона. В большой сумке, лежащей на заднем сиденье, он обнаружил пять банок китайской тушенки, две пачки чая и ещё массу всякой жратвы. Среди провизии странно смотрелись три полных автоматных рожка.

Но больше всего Шалимова заинтересовала свернутая в несколько раз большая карта, заткнутая за зеркало заднего вида. Внимательно разобравшись в ней, он окликнул майора.

— Семён, иди, посмотри, что я нашёл!

Бабич сразу понял всю ценность находки. На большой карте области карандашом был помечен маршрут к китайской границе.

— Вот это ты молодец! Отличная находка. Ну, теперь я хрен от них отстану! Давай, снимай аккумулятор.

— Зачем? — удивился Михаил.

— За надом! — отрезал Майор, и ушёл в серую мглу.

Хмыкнув, он скинул клеммы, начал возиться с ключами. Сам журналист никогда с машиной не возился, поэтому его тут же дернуло током. Выругавшись, Шалимов все-таки справился со своей задачей, и притащил громоздкий аккумулятор к устроившемуся около одного из гаражей Семёну.

— Не сюда, поставь его за угол, — велел ему Бабич. Сделав всё как надо, Михаил начал наблюдать, что делает его напарник по этой дикой, ковбойской ночи.

Конструкции этих своеобразных сибирских гаражей, стоящих порой в десятках километрах от человеческого жилья, отличались одной особенностью. Для того, чтобы лихие людишки не могли распотрошить очень дорогое, по нынешним временам, имущество, хитроумные хозяева сверху, на проушины, приваривали кусок изогнутой трубы диаметром не менее ста миллиметров в диаметре. Открывать и закрывать замок внутри подобной конструкции приходилось наощупь, но зато его невозможно было ни сбить, ни спилить, да и подобрать ключ к невидимому замку было проблематично. Как раз с такой «носатой» конструкцией и возился майор. Несколько раз обмотав трубу толстым, пятнистым шнуром он воткнул в него продолговатый капсюль взрывателя и начал растягивать за угол провода. Уже за углом Бабич присел на колени, вспорол подкладку куртки и, вырвав два куска ваты, вставил себе в уши. Оглянувшись на журналиста, Семён крикнул: — Заткни уши! — и присоединил оголенные концы кабеля к клеммам аккумулятора.

Всё-таки Шалимов не успел толком последовать его приказу, и от гулкого грохота взрыва у него мгновенно заложило уши. Потряхивая головой, он пошёл вслед за майором и увидел, что оба патрубка вместе с петлёй и замком срезало начисто, словно автогеном.

— Это что такое было? — преувеличенно громко спросил журналист Семёна. Тот вынул из уха вату, переспросил: — Чего?

— Что это за хреновина была такая?

— Это детонирующий шнур. Незаменимая вещь для быстрого бритья, — пошутил Семён, открывая покорёженную дверь. — Не желаешь смахнуть свою дурацкую бородёнку?

Подсвечивая себе зажигалкой, майор минуты две разглядывал внутренности небольшого, два на два метра, гаража.

— Ага, «Вихорёк», надеюсь на ходу, бензин…. — Бабич качнул стоящую в углу бочку. — Есть, давай выносить все.

Они оттащили тяжёлый двигатель к лодкам, Семён указал на одну из «Казанок», майор наполнил бензином и принёс к берегу бак, судя по весу полный, а затем и две десятилитровых канистры. Кроме этого Бабич позаимствовал у несчастного хозяина два брезентовых дождевика, небольшую сеть, походный котелок, вёсла. В старый рюкзак Шалимов погрузил провиант и патроны к автомату, обнаруженные им в синем «Опеле». Лишь после этого он попробовал освободить лодку от её цепей.

— Ну, чего ты возишься? — недовольно спросил Бабич, наблюдая, как журналист неуклюже пытается сбить замок найденной рядом с гаражами тяжелой полуосью от «Жигулей». — Дай сюда!

Двумя мощными ударами Бабич расправился с замком, они погрузили всё имущество в лодку и, навесив мотор, столкнули «Казанку» на воду. К этому времени уже достаточно рассвело, серое осеннее утро медленно и хмуро стремилось побороть последние полутени ночного мрака.

— Ну, теперь только бы он заработал, — пробормотал Семён, подсоединяя шланг от бака к двигателю и вглядываясь вдоль берега, где метрах в трёхстах от них из прибрежной тайги вывернулся бортовой «Зил». Судя по рёву двигателя, машина неслась на пределе мощности, до ушей Михаила донеслись крики стоявших в кузове людей. Дружеских интонаций в этих воплях журналист почему-то не расслышал. Между тем Бабич дёрнул ремень стартёра, движок по львиному рыкнул, но не завёлся.

"Если он не заработает, то у нас с этими джентльменами будет не очень приятная беседа", — подумал, ежась, вовсе не от холода, Шалимов. — "Забавно, будет смотреться на экране: популярный ведущий «Криминал-видео» Михаил Шалимов пойман при попытке украсть дюралевую лодку, мотор и сорок литров бензина. Вот это будет сенсация".

А Бабич, не торопясь, подкачал ещё бензина и снова рванул ремень стартёра. Слава Богу, теперь «Вихрь» взревел своим дурным голосом, Семён ещё пару раз газанул, сбавил обороты и по плавной дуге вывел лодку против течения. С берега вдогонку по ним пару раз пальнули из ружья, но расстояние было уже большим, и в отличие от журналиста, Бабич даже не оглянулся назад.

14. СЛЕДЫ НА ВОДЕ

Они неслись по водной глади уже второй час, Бабич вёл лодку на глиссаде, так что нос «Казанки» круто торчал из воды. Начавший накрапывать мелкий дождик заставил их облачиться в брезентовые дождевики и широкополые рыбацкие шляпы. Чтобы лодка окончательно не перевернулась Шалимов сидел на носу, вглядываясь вперёд в тщетных попытках разглядеть что-то похожее на нужную им лодку. Он понимал, что разрыв во времени был слишком велик, но монументальная фигура Бабича, словно застывшего на корме с рукоятью газа в руке, невольно внушала ему такую надежду.

Спустя ещё полчаса Семён сбавил газ и крикнул Шалимову:

— Михаил, дай мне карту посмотреть!

Изучив карту, майор кивнул головой.

— Ещё минут двадцать и будет приток по левую руку. Туда и пойдём.

— Ты надеешься их догнать?

Семён отрицательно покачал головой.

— Только не на реке. Им потом пешкодралом ещё километров сто до границы по тайге переться. Самое главное нам теперь не отпустить их далеко.

Как и предсказывал Семён, минут через двадцать они свернули в устье небольшой речки, гораздо более мелководной, чем Чалым. Здесь Бабичу поневоле пришлось сбавить скорость, дабы не влететь на мель и не переломать винты. Так они двигались почти два часа. За это время река словно ужалась в берегах, да и сопки по округе стали круче и мрачней. Течение усилилось до такой степени, что двадцатипятисильный мотор с трудом преодолевал его.

Путешествие по воде закончилось неожиданно и гораздо раньше, чем предполагал Шалимов. Вывернув за очередной кривун, майор чертыхнулся и направил лодку к берегу. Впереди по курсу во всю длину реки могуче гудел метровый водоскат. Переправиться на лодке через этот мини-водопад не представлялось никакой возможности.

Они ещё не пристали к берегу, как Шалимов, вскинув руку в сторону, закричал: — Смотри! Лодка!

Метрах в двадцати от того места, где они наметили пристать, в небольшой бухточке качалась на волнах пустая «Казанка».

Повинуясь жесту майора, Шалимов вскинул автомат, и настороженно вглядываясь в зелёные дебри тайги, первый выскочил на берег. Проскочив под прикрытие подмытого склона, Михаил короткими перебежками добрался до стоянки своих предшественников.

— Да не прячься ты, ушли они давно, — догнав его, сказал спокойно шагавший во весь рост майор. — Если бы они были тут, нас расстреляли бы ещё на середине реки.

Рядом с лодкой они обнаружил следы костра, угли подёрнулись пеплом, но сохранили почти первозданный жар. Потрогав, по примеру Семёна эти остатки костра Михаил вскрикнул и подул на обожжённую ладонь. Не обратив внимание на этот казус столичного гостя, майор задумчиво протянул:

- Недавно ушли. Видно готовили завтрак по всей форме, с выпивоном и закусоном. — Он кивнул головой в сторону валявшейся в стороне свежей бутылке из под водки.

— Нам бы тоже перекусить надо, — заметил Шалимов, давно почувствовавший сосущее недоумение пустого желудка.

— Давай, только побыстрей, без китайских церемоний.

Они чуть подогрели на углях две банки тушёнки, это и составило их скромный завтрак. Уже доедая китайскую говядину, Шалимов спросил своего однокашника: — Кстати, о китайских церемониях. Я, всё-таки не пойму, какого чёрта Лалёк попёрся в Китай? На что он рассчитывает?

— Ни на что он не рассчитывает, — отрезал мрачный майор. — Просто он дурак, причём дурак в квадрате. Граница у нас в этом районе жиденькая, горы, скалы. Я теперь понял, зачем он себе загранпаспорт выправил с месяц назад. Говорил, что в Таиланд собирается съездить, отдохнуть. А вот Матвей, тот в Китае был, это точно. У него баба челночит в Синц-зян. Может, он там где и нашел подвязки. Но, все равно дурак. Думает с этими алмазами его примут с распростёртыми объятьями, как короля. А то, что его могут выдать обратно, он даже и не думает. Отберут камушки, а потом пинка под зад. А то еще и грохнут в той же тайге.

— Что же Лалёк, он такой тупой? Он что, этого не понимает? — по-прежнему недоумевал журналист.

— Да, представь себе. Сила есть — ума не надо. Помнишь такой лозунг?

— Ну, допустим, Иринка тоже была не в восторге от своего бывшего супруга. Но, всю эту операцию с ограблением броневичка надо было продумать и организовать? К тому же убийство того инкассатора в больнице, там ведь тоже их кто-то навёл?

— Вот именно что кто-то навёл, — подтвердил Бабич, — кто-то за него и разработал весь этот план. Сам он до такого додуматься не мог, уж поверь мне, я с этим гадом не один час проговорил. Знаешь, как это называется? "Профилактические беседы". Развалится эта гнида в кресле, ухмыляется нахально, а ты перед ним распинаешься, пытаешься доказать что то, чем он занимается, это нехорошо! Пальчиком грозишь, вместо того чтобы морду набить да запихать за решётку лет на десять.

А Шалимова все не отпускала та же самая мысль.

— И кто же это у вас такой хитроумный в Ангарке? Неужели ты его не знаешь?

Майор пожал плечами.

— Чёрт его знает. Может, покойный Долгуша всё это придумал. Ты же своего соседа знаешь, ушлый был парень. Любил урвать везде, где можно и где нельзя. Все жаловался, что доили его нещадно, а ларьки свои чуть не каждый месяц открывал. Ладно, хватит гадать! Догоним Лалька — сами спросим.

Затем Шалимов задал последний вопрос, волновавший его уже часа два.

— Слушай, а где твои знаменитые чётки?

Семён поморщился, и, не вдаваясь в детали, ответил односложно: — Порвал.

Вдаваться в детали он не стал, упруго поднялся с земли и, глянув на серое небо, скомандовал: — Давай собираться, надо решить, что брать с собой, а что тут бросить.

"Что же так взбесило майора, если он порвал даже свои любимые чётки? Это должно было быть что-то из ряда вон выходящее", — подумал Шалимов, наблюдая, как майор вытаскивает на берег всю походную амуницию. Но Семён молчал, а спросить Михаил не решился. Через пять минут берег реки снова опустел.

15. ГОНКИ

Спустя двое суток Шалимов, подняв голову, осмотрел серый небосвод и с тоской спросил: — Когда же кончится этот дождь, а, Семён?

— С первым снегом, — пошутил Бабич, но журналист не воспринял юмор товарища. Он и представить себе не мог, что эта гонка затянется на такое длительное время. А начиналось всё так хорошо.

Лалька и его банду они догнали через четыре часа. С вершины очередной сопки они рассмотрели как цепочка из трёх человек, груженных тяжёлыми рюкзаками, не торопясь, двигалась внизу по обширному логу.

— Нажмём! — скомандовал Семён, и прибавил ходу. Но уже через сто метров он резко остановился, и затаился за толстым стволом большого кедра.

— Ты что? — спросил идущий вторым Шалимов.

— Похоже, они встали на обед.

Выглянув из-за широкой спины майора, журналист действительно рассмотрел, что их невольные попутчики скинули рюкзаки и занялись сбором сушняка, один же из них начал подрубать топором сухостойную ель. Место это они выбрали не случайно, далее по пути предстояло подниматься в горы, невысокие кряжистые, но начисто лишённые леса, и пообедать там, у костра было бы уже проблематично. Случай подворачивался очень удобный, можно было взять всех троих на отдыхе, тёпленькими. До места привала Лалька и его компаньонов оставалось всего триста метров, но пройти их надо было по безлесному, плоскому логу, поросшему высокой, но уже подсушенной первыми заморозками травой. Можно было попробовать преодолеть это расстояние по-пластунски, но мелкий, то прерывающийся, то вновь начинающийся дождь промочил землю насквозь, и Михаил сразу представил себе, как будет ползти по хлюпающей земле, а за шиворот ему будет стряхиваться холодная вода.

Журналиста даже передёрнуло от этой картины. Неизвестно, читал ли его мысли Семён, но майор после короткого раздумья заявил: — Надо попробовать обойти их с флангов. Я пойду слева и поднимусь вон на ту скалу, — майор указал на невысокий обломок скалы метров двадцати высотой, торчавший у подножья сопки как одинокий зуб вымершего мифического животного. — А ты иди вправо, поднимешься по той ложбине и укройся вон за тем камнем, — он указал на большой квадратный валун, наполовину вросший в землю одной из сопок. — Огонь открывай только после меня. И не фантазируй там, а то попадешь под мои же пули!

— Ну, не выступай уж сильно то, господин офицер! Я всё-таки тоже в Чечне три раза был. И не только авторучкой там пришлось поработать.

— Ладно, Мишка, не ершись. Давай расходиться. Я думаю, к концу обеда господ бандитов мы будем уже на месте.

Они разошлись в разные стороны, Шалимов долго и тяжело пробирался по здоровущему вывалу упавших деревьев. Очевидно, здесь узкой полосой прошёл шквал, поваливший громадные деревья, стометровой полосой. Штурмуя эту природную полосу препятствий, Михаил поневоле вспотел, хотя погода отнюдь не располагала к загару. До заветного камня оставалось ещё метров сто, когда неожиданно со стороны, откуда должен был идти Бабич, ударила резкая автоматная очередь.

— Да ёб… Что ж так рано то?!

Журналисту показалось, что стреляли слишком далеко, и одновременно с этим он слышал какой-то рёв, но гадать было некогда, и, сбросив тяжёлый, и неудобный дождевик, он уже бегом рванул к условленному месту.

К его удивлению больше выстрелов не было, и, подбежав к камню, Шалимов увидел, что хотя на поляне уже во всю пылает костёр, но ни рюкзаков, ни людей рядом с ним уже не было. Пробежав ещё дальше, Шалимов заметил тёмные фигуры на самом гребне сопки. Автомат Бабича молчал, да и самого его не было видно на условленной скале. Тогда Михаил вскинул свой Калашников и, почти не целясь, полоснул по вершине сопки длинной очередью. Расстояние было слишком далёким, и через какую то секунду вся троица скрылась из виду.

Оглядываясь по сторонам, и, на всякий случай, держа автомат наготове, Михаил завернул за скалу, на которой должен был находиться Бабич, прошёл ещё дальше, метров триста, и увидел неожиданную картину. На земле лежало что-то огромное, бесформенное, тёмно-бурого цвета, а рядом сидел с залитым кровью лицом Семён Бабич.

— Ты что, Семён? — спросил Шалимов, подбегая к другу.

— С-сука, не везёт, так не везёт, — простонал тот, трогая рукой рваную рану на лбу. — Сколько лет уже охочусь, как вернулся из Ферганы, а ни разу бурый хозяин не попадался. А тут нос к носу с ним столкнулся, еле успел на курок нажать.

Лишь теперь журналист понял, что лежащая на земле тёмная масса не что иное, как туша убитого медведя.

— Как он тебя, сильно помял? — спросил Шалимов, разглядывая рану на лбу майора.

— Могло быть и хуже. Я только за камень завернул, — он показал рукой на большой валун. — А тут он летит во весь опор. Эти, видно, козлы, спугнули. Он от неожиданности да со страху рявкнул, и на дыбы. Хорошо, у меня автомат наготове был, я уже предохранитель снял. Он уже в последнем рывке подмял меня, когтями по башке приласкал. Еле выполз из-под этой туши.

Кровь, уже послабей, но по прежнему текла по его лбу, стекая на щёки и временами заливая глаза. Нашарив в кармане какую-то тряпку, Шалимов подал её Семёну. Приложив её к ране, майор быстро остановил кровотечение. Но с земли он поднялся с трудом.

Тем временем журналист разглядывал медведя. Вытянутая вперёд лапа с длинными, чёрными когтями и желтоватые, мощные клыки, оскалившиеся в последнем рёве зверя, заставили его передёрнуться всем телом. Впечатляли сами объёмы этой туши. Так же болезненно поразил изысканное обоняние столичного журналиста распространяющийся на несколько метров густой, противный запах зверя. Сморщившись, Шалимов даже подумал: "Похоже мишка давно не мылся".

— Меня как будто танк переехал, — заметил Семён, с кряхтением разминая плечи и поясницу. Лишь после этого он спросил: — Эти то козлы ушли?

— Да. Что-то даже не стали интересоваться, кто стрелял, зачем. Я чуть-чуть опоздал, так, вдогонку им пальнул.

— А что ты удивляешься? Кто тут может еще стрелять из автомата? Конечно не охотники. Хорошо, они еще не знают, что это не рота ОМОНа, а только мы с тобой. Раненый с контуженым. Теперь они бегут изо всех сил, их теперь будет трудно догнать.

Майор глянул на медвежью тушу и с досадой покачал головой.

— Всю жизнь хотел иметь дома медвежью шкуру, на пол хотел постелить, вместо ковра. И вот, как говорят, свершилось, а взять с собой не могу. Ну, да ладно, нет худа без добра. Зато мясом запасёмся. Неизвестно, сколько их теперь догонять придётся?

Около медведя они оставались ещё более часа. Семён быстро и ловко разделал медведя, поразившего столичного гостя толстым слоем желтоватого жира. Тут же майор заставил Михаила зажарить разрезанную на куски печень на огне. Несмотря на отсутствие соли и специй блюдо получилось восхитительное. Свежее, сочное мясо быстро вернуло силы и подняло настроение обоим путникам.

— Всё равно я их достану, — пробормотал Бабич, укладывая рюкзак. Но шёл он с некоторым трудом, досталось ему от медведя очень хорошо. Так что рюкзак дальше понёс Шалимов. А идти пришлось в горы, так что к вечеру у него разболелась наполовину искусственная нога.

— Хромая кавалерия, мы с тобой, Мишка, а не гончие, — пробормотал Бабич, после привала на одной из скалистых вершин. Отдышавшись, он поднёс к глазам бинокль и, осмотрев окрестности, с удовлетворением кивнул головой.

— Вот они, голубчики, как по ниточке точно на юг идут. Строго по своему маршруту.

Принявший из его рук бинокль журналист так же рассмотрел внизу, среди нагромождения камней, три маленьких фигурки, двигающихся к очередному перевалу среди двух вздыбившихся вершин.

Заночевать им пришлось на камнях, укрывшись от ветра и дождя под нависающей скалой. Осмотрев этот искусственный свод, Шалимов поёжился.

— Если эта штука обвалится, то у нас будет гробница не хуже чем у Хеопса. Раздавит как каток двух комаров.

— Не бери в голову, Михаил. Мы даже испугаться не успеем, — подбодрил его майор. — Это будет легкая смерть.

Отдых на каменном ложе и в мокрой одежде доставил Михаилу мало радости. Ночь показалась ему бесконечной и прошла в постоянной борьбе Шалимова со своим собственным организмом. Дрожь, выдаваемая его телом, была столь крупной, что журналист боялся, как бы на эту тряску скала не отреагировала землетрясением или камнепадом. Семён же спал как Бог, только часто ворочался во сне, временами мучительно постанывая.

"Во даёт майор! В мокрой одежде, осенью, и хоть бы ему что! Нет, всё же столица на нас действует расслабляюще. В молодости и я ведь так же мог, когда на уток по осени с отцом ходили. И спал у костра, и комаров даже не чувствовал. А теперь уже не то. Годы ушли, жизнь уж кончается, а стоило её вообще то жить?"

За философскими рассуждениями Шалимов как-то легче перенёс и холод, и неудобство жёсткого ложа, хотя нельзя сказать, что за эту ночь он отдохнул, скорее, устал ещё больше. Его напарник так же поднялся, охая и стеная. Это в полную силу дали о себе знать вчерашние ушибы.

— Блин, всё тело болит. Хорошо меня вчера косолапый приласкал, — пожаловался майор. Со свежим, кровоточащим ещё шрамом на лбу лицо Бабича приобрело какое-то бандитское выражение.

Доев холодную печёнку, они тронулись в путь. Наблюдая, как ковыляет майор, Шалимов хмыкнул про себя: "Так мы, пожалуй, никого не догоним. Самим бы из тайги выйти".

Но со временем Семён разошёлся и к обеду они двигались уже почти вчерашними темпами. Время от времени Бабич останавливался, и, поднеся к глазам бинокль, осматривал окрестности.

— Что ты зря зрение портишь, Семён? Они сейчас от нас оторвались как минимум на несколько километров, — спросил Михаил, наблюдая как майор в очередной раз осматривает скалистый пейзаж.

— Местность тут больно поганая, — поморщился Семён. — Ни леса, ни кустарника. Нас тут можно как рябчиков перестрелять.

В этом Шалимов был вынужден с ним согласиться. По прежнему им приходилось идти по старому, подвергнувшемуся сильному разрушению скалистому хребту. От отточенной красоты Альпийских гор у этих старых родственников не осталось и следа. Угрюмые, подвергнувшиеся беспощадному разрушению каменистые громады растеряли большую часть своей высоты и объёма. Огромные валуны и целые небольшие скалы, скатившись с вершин, загромождали полукруглые цирки и небольшие распадки между отрогов. Каменистые потоки щебёнки — курумы, засыпали все подходы к главным вершинам. Да и сам камень потерял былую прочность и монолитность, стал рыхлым и расслаивался у них под ногами поперечными пластинами.

К часу дня Шалимов уже устал настолько, что шёл вслед за майором, не поднимая головы. Он чувствовал, как постепенно начинает расходиться боль в левом бедре и думал, что же тогда будет к вечеру, а тем более через несколько дней подобного похода.

— Ты чего это скис? — спросил Семён, взглянув на одноклассника на очередной взятой им вершине.

— Нога опять разбаливается, — признался Шалимов, опускаясь на камень и потирая бедро.

— Я сейчас возьму у тебя рюкзак, вроде я отошёл от медвежьего массажа.

— Да ладно. Как-нибудь до вечера дотерплю…

Слова Шалимова прервал азартный вскрик майора.

— Ага! Вот они, голубчики!

— Где? — спросил, вскакивая на ноги, Михаил.

Бабич сунул ему в руку бинокль, сначала журналист ничего не увидел, но майор рукой скорректировал угол его обзора и у самого подножья скалы, буквально в каком то полукилометре от их наблюдательного пункта Михаил рассмотрел три знакомых фигуры. Сразу стало понятна и причина подобной задержки Лалька и его компаньонов. Двое из них под руки вели третьего. Даже отсюда было видно, что тот с трудом наступает на левую ногу.

— Похоже, что кто-то что-то себе сломал. Не все нам от судьбы одни шишки получать. Сейчас мы их подбодрим, — сказав это, Бабич скинул с плеча автомат и, прицелившись, дал по далёкой цели короткую очередь. Ни в кого он не попал, но все трое внизу задвигались быстро и более энергично.

— О, какой хороший я им старт дал! — засмеялся майор, отбирая у Шалимова бинокль. Михаил был несколько удивлён подобными действиями своего друга.

— Ты что это нас так разрекламировал? Они же теперь могут нас подстеречь где-нибудь внизу?

— Да и пусть. Всё равно по этим скалам незамеченным к ним не подберёшься, а пугнуть их надо. Пусть почувствуют себя загнанным зверем. Ты, кстати, заметил, что они не отвечают на огонь?

— Ну?

— А эта публика пострелять любит, хлебом не корми. Похоже, у них проблемы с патронами. Вспомни, сколько они их оставили на берегу, в том «Опеле»?

Кое в чём майор оказался прав. Через час, когда они уже шли в том самом месте, где ранее увидели своих врагов, впереди сухо треснул пистолетный выстрел. И Шалимов и Бабич без команды бросились на землю, а потом перебежками укрылись за большим камнем. С минуту они ждали, затем Семён высказал свою точку зрения.

— Похоже, это не по нам палили.

— Почему ты так думаешь?

— Больно далеко. Дай-ка твой рюкзак и надо прибавить ходу.

Поменявшись ношей, они рванули вперёд почти бегом, но метров через триста Семён резко остановился и предупредительно поднял руку. Михаил сразу отпрыгнул за ближайший валун и поднял автомат, но наклонившийся Бабич поднял с земли и показал ему пистолетную гильзу. Понюхав её, он удовлетворённо кивнул головой, и пробормотал: — Только что отстрелялись…

После этого Семён внимательно осмотрелся кругом и подозвал Шалимова.

— Мишка, иди-ка сюда!

Подойдя к нему, журналист посмотрел туда же, куда и майор, и сразу увидел торчащие из расщелины между камнями подошвы сапог.

— Давай-ка его вытащим, — велел Бабич. Потянув за ноги, они вскоре выволокли покойника из природной могилы на свет божий. Тот был оставлен своими приятелями в одной клетчатой рубахе, и пятнистых, довольно вытертых уже штанах. На затылке покойника, среди коротко стриженых волос виднелось ещё чуть сочившееся пулевое отверстие.

— Сами своего добили, и кто же это такой? — бормотал Бабич, переворачивая тело лицом вверх. Собственно, лица у того не было, пуля на выходе разворотила глаза и нос, превратив всё в одну кашу. Но ни мало этим не смутившись Бабич расстегнул рубашку, глянул на руку трупа, и уверенно заявил: — Сухотин, Иван, кличка Леший. Это уже хорошо.

— Почему?

— Он из них троих один был таёжник. Эти места знал прекрасно, охотился здесь. Сел за драку в городе, покалечил там здорово одного. В зоне скорефанился с Лальком, тот его таскал за собой как шута горохового. Лешак был простоватый парень даже для этой компании. Что же они его грохнули?

Он осмотрел ноги убитого, не поленился даже снять с него сапоги.

— Ага, похоже, ты тогда всё-таки попал, — сказал Бабич, показывая пальцем на окровавленную тряпку, обвязанную вокруг щиколотки Лешего. — Хвалю. Ну что ж, не завидую я теперь Лальку. Вперёд, скоро мы их прищучим.

16. НА ХВОСТЕ

Если Лалёк и чувствовал себя загнанным зверем, то Шалимов вскоре представлял себя загнанной лошадью. Семён взял очень высокий темп, он и сам, когда останавливался, долго не мог восстановить дыхание. Журналист же даже без рюкзака еле поспевал за майором. Несмотря на это казалось, что им так и не удастся приблизиться к своим невольным, более молодым попутчикам. Те всё время оказывались впереди, не приближаясь к паре одноклассников, и не удаляясь от них. На одном из привалов Михаил, еле переведя дух, прохрипел:

— Семён, может, сбавим ход? Сдохнем ведь!

— Ничего, они тоже не каменные. Посмотрим кто кого.

От усталости Михаил уже не соображал, куда и зачем идёт. Как автомат он шёл след в след за майором, не поднимая глаз и не ориентируясь в обстановке. Так что когда Семён очередной раз резко остановился, Шалимов тупо ткнулся в его спину и тут же Бабич резко крикнул ему:

— Ложись! — А сам метнулся в сторону, под прикрытие большого валуна.

Журналист замешкался, но, потеряв точку опоры, в виде впереди идущего человека, он невольно упал вперёд и этим сохранил себе жизнь. Автоматная очередь, просвистев над головой Шалимова, щедро исполосовала выветрившиеся камни за его спиной. Получилось так, что Михаил очутился в небольшом каменистом углублении, не более трети высоты стандартной ванны. Пули бандитов не могли его там достать, но и он не мог поднять голову, так и лежал, перевернувшись лишь вверх лицом и с автоматом в руках. В таком положении журналисту оставалось лишь одно — ждать. Он прислушивался к редким выстрелам, по нему по прежнему стреляли из автомата, но уже не очередями, а одиночными. Да ещё суше и реже раздавались пистолетные выстрелы. Наконец сбоку и чуть впереди Михаила сердитой скороговоркой застучал автомат майора. Частота ответных выстрелов сразу усилилась, и Шалимов понял, что оба они теперь стреляют лишь по милиционеру. Вскочив на ноги, журналист рывком метнулся за камни в противоположную от майора сторону. Провожая его, зачастили выстрелы, несколько пуль ударили по скалистой стене в нескольких сантиметрах за спиной Шалимова, но тот уже был в недосягаемости от их горячих поцелуев. Переведя дух, Михаил высунул ствол Калашникова и, не целясь, сыпанул щедрой очередью в сторону противника. Когда он замолк, справа коротко, но яростно простучал автомат Бабича.

Воспользовавшись этой паузой, Михаил рванулся вперёд и перебежал к другому большому камню метрах в пяти от него. Отсюда он увидел Бабича, тот стоял за выступом скалы метрах в тридцати от него, набивая в магазин патроны. Так же заметив Шалимова, майор показал ему большой палец, а затем знаками предупредил, что он вперёд пойдёт первым.

Дождавшись, когда Бабич вставит в автомат свой рожок, Шалимов снова высунулся из-за укрытия, и, полоснул по камням впереди себя уже прицельной очередью. Краем глаза он видел, как метнулось вперёд мощное тело майора, через какие то секунды застучал его автомат, и теперь уже Михаил броском продвинулся вперёд метров на пять. К его удивлению за всё это время со стороны противника не прозвучало ни одного выстрела.

"Может у них кончились патроны?" — подумал Шалимов, снова прикрывая огнём очередную перебежку майора. Теперь настала его очередь, но выпрямившийся во весь рост Бабич коротко махнул ему рукой и, уже не прячась, пошёл вперёд. Михаил рысцой побежал вслед за ним, издалека уже видя, что узкая площадка на краю обрыва, куда они невольно зажали Лалька и его напарника, была пуста.

Вскоре оба они стояли на краю пропасти метров сорока глубиной. Пути столь быстрого отступления противника показывала тонкая, но прочная верёвка, обвязанная о выступ скалы и спускающаяся до самого подножья. Под скалой никого не было, но левее, метрах в двадцати начинался узкий, извилистый каньон, надёжно прикрывший отход Ангарских бандитов.

— Тьфу ты, бл… — устало выругался Бабич. — Я думал что всё, отсюда они уже не уйдут, зажали мы их так хорошо. Вывернулись, c-суки!

В сердцах он столкнул ногой в пропасть большой камень, лежавший на самом краю. В полёте тот столкнулся с выступом скалы, и вызвал уже целый камнепад. Дробный грохот от падения этой небольшой лавины неожиданно ответил одним упругим, мощным взрывом. Отшатнувшись назад, оба товарища ошеломлённо посмотрели друг на друга.

— Что это было? — удивился Михаил.

— А-а! — начал понимать Семён. — По идее с Лальком должен идти Матвей, это твой крестник, тот, которого ты своим стилетом пометил. А он среди них самый старый, ещё Афган прошёл. Похоже это его шуточки. Под самой верёвкой прижал камнем гранату с выдернутой чекой, вот бы мы там с тобой приземлились сейчас! Кишки бы только вверх полетели.

Они снова глянули вниз, Семён вытянул вверх верёвку, ставшую почти вдвое короче. Не то камнем, не то осколком её перебило почти на середине. Смотав её, он с досадой поморщился.

— Что ж, придётся искать другое место для спуска. А веревку мы возьмем, пригодится.

На поиски обхода ушло более часа. И в этот день они уже своих врагов так и не увидели.

17. ХОЛОД

В тот же день, уже под вечер, они спустились с хребта в низину и, наконец-то, оказались в тайге. Когда начало темнеть, Бабич огляделся по сторонам и выбрал место для ночёвки в небольшой лощине, у ствола вывернутой с корнем ели. Громадное это корневище, по таёжному — выскорь, словно щитом прикрывало их от ветра, да и дождь, наконец-то, слава Богу, перестал.

Первым делом майор занялся разведением костра. К этому Шалимов вначале отнёсся весьма скептически. За двое суток, казалось, и камни пропитались влагой. Но Семён вздохнул только об одном: — Эх, топора нет. Придётся так обходится, подручными средствами.

Он ушёл вглубь тайги, велев пока Шалимову найти воду. Это оказалось не так просто. При всём обилии влаги в окружающем мире питьевую воду он нашёл лишь метрах в трёхстах от места стоянки в виде небольшого ручья. Вода эта показалась Михаилу несколько мутноватой, но выбирать не приходилось. Уже возвращаясь назад журналист вдруг засомневался в выбранном маршруте. Однообразные сопки, лес, всё это заслоняло горизонт и не оставляло глазу никакой отличительной зацепки. На секунду Шалимов представил себе, что он в самом деле заблудился и его спину сразу охолодила пульсирующая волна страха. Оставшись один в этой тайге, он бы уже не имел никаких шансов на спасение. Михаил хотел, было, уже крикнуть, позвать Бабича, но тут метрах в тридцати от него раздался какой-то треск. Шалимов, оставив котелок, сразу вскинул автомат, представляя себе бурого хозяина тайги. Но к облегчению журналиста из-за плотных кустов шиповника и смородины выбрался не медведь, а гружёный дровами Семён.

Увидев заставшего с автоматом журналиста, тот спросил: — Ты чего это?

— Фу ты, чёрт! Я думал это медведь ломиться.

— Ну, скажешь тоже! Что тебе, медведь, слон что ли? Он по лесу идёт так, что ты его и не услышишь.

Уже пройдя мимо Шалимова, он обернулся и, ухмыльнувшись, докончил предложение. — Пока он тебе голову не откусит.

— Ну, тебе лучше знать. Тебе он чуть-чуть не откусил.

— Чуть-чуть не считается.

Оказалось, что Шалимов в самом деле промахнулся и прошёл мимо ложбины выбранной для ночлега. Пока Михаил раздумывал над этим прискорбным фактом, Бабич, не торопясь, готовил затравку для костра. Измохрив ножом несколько более или менее сухих, с его точки зрения, палочек он уложил их шалашиком, выдрал из подкладки куртки под мышками кусок сухой ваты, и для верности вывернув из пистолетного патрона пулю, немножко посыпал всё это свое сооружение порохом. Затем Семён взял принесённый с собой сгнивший пенёк и, разбив его двумя ударами приклада, посыпал сверху трухой. Шалимов понял, что костёр для них обеспечен. В самом деле, костер занялся сразу, весело и мощно.

— Живем, брат! — весело сказал Бабич. — Где огонь — там жизнь.

Когда через час, уже в темноте, они ели вареную медвежатину, Шалимов спросил: — Слушай, а как ты ориентируешься в этих дебрях? Я сегодня на сто метров отошёл в сторону, и то чуть не заблудился?

Бабич с усмешкой посмотрел на своего спутника, потом ответил: — За день этому не научишь. Меня же отец чуть не с пелёнок по тайге таскать начал. Твой то интеллигент, только на уток ходил, а мой в тайге все брал. Все выходные тут, в тайге проводили, а летом вообще меня в тайгу утаскивал на весь отпуск. Но и то, как с Ферганы вернулся, долго обратно к тайге привыкал… Ладно, как-нибудь попробую объяснить по ходу дела. Сделаю тебя Чингачгуком. А пока… — он задумчиво осмотрелся вокруг, — схожу, посмотрю, может, увижу костёр этих наших «друзей».

Вернулся он через полчаса, к этому времени Шалимов задремал, прислонившись спиной к выскори. Вывернувший из темноты майор даже напугал его своим внезапным и бесшумным появлением.

— Ну что там? — спросил Михаил.

Бабич поморщился. Протянув руки к огню, он устало сказал: — Ничего не видно. Местность тут такая… Одни сопки. Ладно, давай спать. Что-то холодает. Звёзды вон появились. Счас нодью сооружу, и будем спать.

Бабич притащил два небольших дерева, поваленных ветром, обломал ветви, и сложил их рядом на середину костра.

Среди ночи Шалимов действительно проснулся от холода, он пододвинул на прогоревшие угли остатки бревен, и потом методично просыпался всю ночь, замерзая с одной стороны и подогреваясь со стороны костра.

Утром они поднялись с рассветом. Мороз ударил знатно, трава густо поседела от инея. Озноб пробирал до самых печёнок. Вдвоём они быстро расшурудили костёр и, доев сваренное вчера мясо и, напившись чаю, двинулись вперёд. Перед этим они выкурили последнюю сигарету.

Сначала Шалимов сомневался, что теперь они найдут в этих дебрях своих «подопечных». Но, пройдя с полкилометра, Семён остановился и, осмотревшись по сторонам, уверенно направился в один из распадков. По его сосредоточенному лицу Шалимов понял, что тот что-то заметил. Вспомнив обещание майора сделать из него Чинганчгука, он спросил: — Что там, Сема?

— Птиц, видишь? Так просто они в тайге не собираются. Есть что-то там.

Из пернатых Шалимов рассмотрел только одну ворону, пролетевшую в ту же сторону, куда вёл его личный "Дерсу Узала". Но, спустившись вниз, они спугнули сразу добрый десяток воронья. Словно громадные чёрные хлопья они с рассерженным карканьем взлетели вверх, и расселись по соседним деревьям. Подойдя поближе, Шалимов понял, что они нашли место стоянки Лалька и его спутника. Небольшое кострище уже подернулось толстым слоем светлой, древесной золы, рядом валялись пустые консервные банки, смятая пачка из под чая, полиэтиленовый пакет, раздавленные сигаретные окурки. Потрогав золу, Семён удивлённо хмыкнул.

— Ты что? — спросил Михаил.

— Костёр давнишний, но ночью они уйти не могли.

Пройдясь по поляне Бабич нашёл пустую гильзу от пистолетного патрона, и, понюхав её рассмеялся.

— Всё-таки кое-чему Леший их научил. Костёр они развели точно так же как и мы с тобой, но ночью он видно потух и они уже не стали с ним возиться. Перекусили холодной тушёнкой и пошли.

— Откуда ты знаешь что холодной?

— Посмотри сам, — Семён поднял две одинаковых с виду банки. — Видишь, на этой жира на стенках нет, скопилось чуть-чуть внизу и под углом? Её разогревали. А вот в этой жир остался на стенках, её жрали холодной. Учись, студент.

— Спасибо, профессор. Ну и куда нам теперь идти?

— Туда, — Семён махнул рукой в одну из сторон. — Надеюсь, они не собьются с курса.

Пройдя метров триста, Шалимов убедился, что идут они верно. Бабич молча показал рукой на траву впереди себя, в отличие от соседней на ней оказался сбит иней. По сравнению с соседним посеребрённым разнотравьем казалось, что они идут по тёмной тропе. Лишь в одиннадцатом часу дня под ударами холодного осеннего солнца иней потихоньку начал превращаться в росу. Но к этому времени они уже видели на вершине соседней сопки тёмные фигуры своих подопечных.

18. ДРОЖЬ ЗЕМЛИ

Во втором часу они всё же догнали их. Произошло это по простой и естественной причине — Лалёк и его спутник невольно попали в ловушку. Сзади их подпирали Шалимов с майором, а впереди оказалась не очень широкая, метров сто в ширину, но бурная и глубокая после прошедших дождей река. До этого им частенько приходилось форсировать ручьи и небольшие речки. Но там всё обходилось не очень приятным купанием в одежде, в самом глубоком ручье вода едва доходила до груди низкорослого Матвея. По привычке они решили и эту реку попробовать форсировать вброд. Спустившись с десятиметрового обрыва к воде, Лалёк сделал два осторожных шага, а потом сразу, с головой ухнул в мутный поток. Быстрое течение тут же подхватило и понесло его, лишь чудовищными усилиями могучего тела он выбрался на берег метрах в тридцати ниже от места переправы. К нему уже бежал бледный от волнения Матвей.

— Я думал тебе уже всё, Лалёк, амбец! — признался он.

— Нам и так амбец, — признался Лалёк, еле переводя дыхание, — хрен мы здесь переправимся, а вот и майор к нам пожаловал!

Матвей оглянулся. Сзади, метрах в трёхстах выше по течению на обрыве появились две знакомые фигуры. Бабич мгновенно понял всю безвыходность положения бандитов.

— Всё! — торжествующе сказал он, передёргивая затвор автомата. — Теперь им от нас уже не уйти! Хрен они тут переправятся. Бегом! — скомандовал он.

С удвоенной энергией Шалимов и Семён рванули вдоль берега безымянной реки. Внизу, под обрывом, двое его подопечных так же бежали вдоль реки, тщетно пытаясь отыскать хоть какой-нибудь брод. Река временами съедала остатки прибрежных каменистых отмелей и тогда им приходилось продвигаться по колено, а то и по пояс в ледяной воде. Матвей, споткнувшись, сразу с головой ушёл в воду, тяжёлый рюкзак перевернул его вниз головой, а течение немедленно поволокло за собой. Но Лалёк успел поймать напарника за пятку и выволок на воздух.

— Спасибо, Лёха, — прохрипел Матвей отплевываясь, но тот послал его на три буквы и скомандовал: — Быстрей, сука!

Странная эта гонка продолжалась минут двадцать. Высокий и обрывистый берег реки не позволял Лальку быстро выбраться наверх, за это время их как раз бы догнал упрямый майор и его дружок журналист. Два раза майор открывал огонь, но каждый раз неуловимый поворот реки и берега в ту же секунду скрывал бегущих из виду, словно прикрывая собой. Лишь раз им ответил Матвей, выпустив короткую очередь, он чертыхнулся и швырнул уже бесполезный автомат в реку.

Взбежав на очередной пригорок, Бабич на секунду остановился, глянул вперёд и торжествующе крикнул Михаилу: — Вот здесь мы их возьмём!

Ни Лалёк ни его друг не могли видеть, что в двухстах метрах впереди река делала большой поворот, изгибаясь почти на девяносто градусов.

— Беги туда, — Бабич махнул рукой в сторону, — перехвати их за поворотом, а я буду гнать отсюда.

Шалимов мотнул головой, на разговоры у него просто не хватало дыхания, он отбежал метров тридцать, услышал ещё сзади короткую очередь майора, а потом сотрясение земли и странный звук, словно выдох великана вместе с шумным плеском воды, заставили его остановиться и оглянуться. Фигура Семёна исчезла, но вместе с ним исчез и огромный пласт земли. Скинув рюкзак, Шалимов подбежал к обрыву и увидел метрах в двадцати от берега, внизу, среди стремительно размываемой земли лежащую фигуру майора.

Бабичу повезло, во время оползня он остался сверху, не попал под завал, но с каждой секундой его положение становилось всё хуже и хуже. Вода размывала новую преграду с коммунистическим энтузиазмом. Новоявленный остров таял с пугающей быстротой, но главное было не это. Поднявшийся на ноги Бабич попытался взобраться на берег, но, ступив с тонкого слоя дёрна, тут же попал в нежданный капкан. Желтоватая смесь глины и песка, пропитываясь водой, стала зыбучей и вязкой. Мгновенно Семён провалился по колено, с трудом вытащил ногу, но другой тут же ушёл в грязь по самое бедро.

Бабич глянул вверх и журналист в первый раз увидел на лице майора растерянность, и даже страх. Это подхлестнуло Михаила, он мгновенно нашел решение этой проблемы, и, метнувшись к оставленному рюкзаку, рывком выдернул из бокового кармана трофёйную верёвку. На ходу он завязал на конце большой узел, и снова очутившись на краю обрыва крикнул Семёну: — Держи!

Конец верёвки упал метрах в двух от милиционера, тот в броске добрался до него, плашмя, всем телом расстелившись по жидкой грязи. Усевшись на самый край обрыва, Шалимов начал тащить верёвку на себя, молясь только об одном — чтобы под ним не обвалился и этот пласт земли. С помощью постанывающего он напряжения в руках журналиста майор постепенно начал выбираться из новоявленного болота. Проваливаясь по пояс, временами просто ложась на липкую грязь и извиваясь как громадный червяк, он упрямо, по метру пробирался к берегу. Минут через десять Шалимов подал руку и помог вскарабкаться Семёну на обрыв. Даже лицо майора оказалось вымазано грязью. Очутившись на твёрдой земле, он плашмя растелился на пожухлой траве и минут пять лежал так без движения.

Шалимов отдыхал рядом, от напряжения болели руки и лёгкие, да и на ногах словно повисла свинцовая тяжесть. Перевернувшись лицом вверх, Бабич сказал тихо и отрешённо: — Это было бы такая глупая смерть — увязнуть как муха в говне. Спасибо, Михаил.

19. НЕВЕЗУХА

Немного очухавшись, и содрав с рук высохшую корку грязи, майор вспомнил о главном.

— Все-таки опять эти суки опять ушли. И автомат я там, в этом зыбуне оставил.

Шалимов в это время как раз взялся набивать магазин своего Калашникова патронами. Семён смотрел на него как пятилетний пацан, летним днём смотрит на жующего мороженое соседа. Когда Михаил закончил своё нехитрое дело, Бабич заискивающим голосом попросил: — Миш, давай махнём не глядя. Ты мне автомат, я тебе новенький Макаров подарю.

Журналист спесиво ухмыльнулся. Видок у серого от подсыхающей грязи Семёна был довольно комический.

— Нашёл дурака, — он ласково погладил автомат. — Свой надо иметь, замарашка! Пистолет и у меня есть, вон, в кармане лежит.

— Ну, Миш, не хами! Я же всё равно лучше тебя стреляю.

— С этим я могу ещё и поспорить. Ты уж два рожка по этим козлам выпустил, и ни какого эффекта. А я твоему Лешему хоть в пятку, но попал.

— Тоже мне! Кто там из этих, троянцев, попал в пятку Ахиллесу?

— Парис.

— Ах, да! Ты же у нас точно Парис. Вон как Ирку окрутил, в день.

— А тебе завидно?

— А то! Дай автомат, жулик!

— За жулика ничего не получишь.

Поломавшись, Шалимов все же отдал автомат своему довольному однокашнику. В громадной лапище майора даже АКМС с уродливым, коротким стволом казался чем-то вроде игрушки.

Спускаться к реке, чтобы вымыть лицо и руки Бабич не решился, в нём ещё жил недавно испытанный страх. Роль умывальника он отвёл большой луже.

— Может, ты весь помоешься? — предложил Шалимов. Но Семён только махнул рукой.

— Потом. Грязь до тела всё равно не достала. Высохнет — сама отвалится. Где нам теперь Лалька искать, вот проблема? За это время он не то, что до Китая, поди, до Индии уже добежал.

Они пошли вдоль берега, внимательно присматриваясь к береговой линии. Цепочка следов на каменистых отмелях, хотя уже и замытая, просматривалась вполне отчётливо. Километра через полтора они нашли место, где Лалёк и его спутник поднялись на откос. Там же и одноклассникам снова пришлось нырнуть в дебри тайги.

— Куда они теперь идут? — спросил Шалимов, двигаясь по пятам своего «следопыта».

Бабич, похоже, недоумевал сам.

— Да лях его знает! Сейчас они идут строго на север, прямо в противоположную от Китая сторону.

Очевидно, вскоре это поняли и Лалёк с Матвеем. После следов короткого привала: двух банок из-под тушенки и пары забычкованых окурков, следы их повернули в другую сторону. Временами и Шалимов и сам начал различать явные метки прошедших людей — сорванный с упавших деревьев мох, сломанные ветки кустарников, беспощадно примятую под тяжёлыми сапогами траву. Но, конечно, без намётанного глаза майора он не смог бы проследить эту цепочку так долго.

Уже стемнело, когда они вышли к очередной реке. Она оказалась поменьше, чем предыдущая, но такая же быстрая и норовистая. Судя по следам, Лальку удалось переправиться на другую сторону. Соваться в холодную воду, на ночь глядя, не хотелось, и после короткого совещания друзья решили остановиться на ночёвку.

Уже у костра Бабич долго разглядывал трофейную карту, потом ткнул пальцев в одну из многочисленных голубых прожилок.

— Мы сейчас вот здесь. Та река повернула на восток, и теперь больших преград перед нами не осталось. Тут вот только опять какие-то горы.

— И что, неужели на их пути нет ни какого жилья?

— Нет. Тут заповедная глушь, недаром они пошли этим маршрутом.

Ночью снова упал холод, Шалимов спал чутко, ворочаясь около надьи — уже трёх положенных друг на друга горящих брёвен. Ему, почему-то казалось, что в эту ночь Лалёк и его широкоплечий дружок непременно придут, чтобы перерезать им горло. Он понимал, что это глупо, лезть в ледяную воду ночью никто не станет, но страх этот жил в нём как-то отдельно от разума. Поэтому крепко заснул он только под утро, за полчаса до подъёма, объявленного майором.

Взглянув на лицо журналиста, Бабич присвистнул.

— Ты что это сегодня такой?

— Какой? — буркнул Шалимов, растирая помятую физиономию.

— Да краше в гроб кладут. Личико как после недельного запоя в женском общежитии.

От этого сравнения Шалимов рассмеялся, но о своих ночных страхах рассказывать не стал, побоялся насмешек Семёна.

— Не выспался. Холодно, не могу к этому привыкнуть.

— А к холоду даже теоретически невозможно привыкнуть. Организм хочет жить, а холод — это неумолимое приближение смерти. Пошли.

Водные процедуры в виде форсирования реки вброд сразу взбодрили его, а часовой марш бросок с полной выкладкой, предпринятый майором для согрева, окончательно заставили забыть о ночных кошмарах. К удивлению журналиста у него перестала болеть нога. Похоже, было, что организм свыкся с необычными нагрузками и окрепшие мышцы плотно держали искусственную кость.

Своих визави они догнали уже к одиннадцати часам утра. Тайга хоть и состояла наполовину из кедрача и ельника, но берёзы и осины уже почти сбросили свой осенний наряд и две человеческих фигурки на склоне очередной сопки были заметны издалека.

Четвёртые сутки непрерывной гонки вымотали всех. Ни Лалёк со своим подельником не мог оторваться от погони, ни они не могли приблизиться. Шалимов еле волочил ноги, Семён об усталости не говорил, но стал более молчаливым и осунулся с лица. Слава Богу, рюкзак уже не отягощал его спину. Последнюю медвежатину они доели на завтрак. Из пищи осталась большая пачка чая, весь остальной груз состоял из спасительной верёвки и штук тридцати патронов к автомату.

То, что Лальку с Матвеем так же приходится нелегко, они поняли, увидев во втором часу дня чуть в стороне от тропы большой холщовый мешок. Осторожно осмотрев его и не обнаружив ничего похожего на взрывоопасную ловушку, Бабич развязал его и вытряхнул на траву пёструю, зазвеневшую массу. Это были ордена, медали, старинные серебряные монеты. Разбирая находку, Шалимов обнаружил там два ордена Ленина, множество медалей СССР всех видов, несколько офицерских серебряных крестов Георгиевского кавалера, громадные, старинные ордена причудливых форм.

— Ну вот, ещё одно дело можно считать закрытым, — процедил сквозь зубы майор. — С месяц назад в областном центре был убит один старый коллекционер, Симоненко. Всю жизнь он собирал ордена и медали. Областные сыщики думали, что его заказал кто-то из столицы, у нас тут больше таких ненормальных не было. А оказывается — на них Лалёк польстился. И с этим он шёл к границе! Дурак!

Тащить такой тяжёлый груз ни Семёну, ни Михаилу не хотелось. Они пронесли мешок еще метров на триста и оставили его на вершине очередной сопки, затесав для ориентира ствол могучего кедра.

— А теперь бегом! — скомандовал майор, освободившись от ненужного груза.

"Всё-таки хорошие у нас врачи", — думал журналист, еле поспевая за Бабичем, — "Сустав как родной, даже и не чувствую разницы".

В третьем часу дня им всё же удалось застать своих Ангарских землячков врасплох. Взобравшись на вершину очередной сопки, Шалимов и Бабич неожиданно для себя увидели снизу, в распадке, на берегу ручья две фигуры в зелёном камуфляже. До них было рукой подать, метров сто, может чуть больше. Михаил рассмотрел даже как на круглом лице его «крестника», Матвея, появилось выражение изумления. Он что-то сказал сидевшему к ним спиной Лальку, тот обернулся и Шалимов невольно отметил, как похудел бывший муж Ирины, на лице проросла густая щетина, кудрявые волосы свалялись от пота и грязи. А рядом майор уже рвал с плеча автомат.

Бабич и Матвей выстрелили одновременно. На хлопок пистолетного выстрела Семён ответил густой очередью. Пули майора прошли чуть выше чем надо, но и вторая очередь не нашла свою цель. Паводковая вода прорыла в почве что-то вроде небольшого оврага метровой глубины. Спрыгнув вниз оба бандита оказались под прикрытием этого природного окопа. Переждав обстрел, Лалёк появился в поле их зрения и дважды выстрелил в сторону бегущего к ним майора. В это время Матвей рванул на себя один из двух оставшихся наверху рюкзаков и опять исчез из виду, за долю секунды до очереди Семёна.

Шалимов бежал метрах в десяти позади от майора, с пистолетом в руках. Выстрелить ему никак не удавалось, мешал заслонявший обзор Бабич. До ручья оставалось метров тридцать, когда из него вылетело что-то округлое. Михаил понял всё сразу, Бабич же в горячке продолжал бежать вперёд, стреляя на ходу короткими очередями.

— Ложись! — крикнул Шалимов падая. В последнюю долю секунды милиционер так же прыгнул на землю, но чуточку запоздал. Упругий, резкий удар взрыва болезненно ударил по ушам журналиста, тело же майора откинуло в сторону, перекувырнув в воздухе. Приподнявшись с земли, Михаил тряхнул головой, словно стремясь изгнать из ушей остаточный звон, бросил взгляд вперёд.

Бабич без движений лежал на земле, а над обрывом ручья уже показалась чья-то голова. Не раздумывая, Михаил вскинул пистолет и трижды выстрелил в неё. Голова исчезла, Шалимов подбежал к Семёну и, оглядываясь на ручей, перевернул тело майора. Тот не подавал признаков жизни, лицо было залито кровью. Скрипнув зубами, журналист подхватил автомат и побежал к ручью. Внизу не оказалось ни кого, Михаил перевёл взгляд вдоль ручья и увидел метрах в тридцати ниже по течению широкую спину бегущего Матвея. Припав на колено, Шалимов дал вдоль ручья короткую, прицельную очередь. Он видел, как пули пробили зелёную ткань рюкзака, но Матвей продолжал бежать, и уже через мгновение скрылся за изгибом ручья. С досадой сплюнув Михаил вернулся к телу майора. Журналист был готов к самому худшему, но ещё до его прихода Бабич застонал, и, повернувшись на бок, подтянул вверх колени.

— Семён, жив!? — спросил Шалимов, опускаясь на землю рядом с другом. Тот, не отвечая, попробовал приподняться с земли. С помощью Михаила он сел и неуверенным жестом обхватил голову руками. Журналиста же волновала кровь, обильно залившая лицо милиционера.

— Куда тебя ранило? — спросил он Семёна, но тот с видимым недоумением глянул на него и, наморщив лоб, слабо пошевелил губами.

"Ни черта не слышит!" — понял Шалимов.

— Куда тебя ранило! — уже во всю глотку проорал он.

На этот раз до майора дошла суть вопроса. Семён неуверенно ткнул себя в левую часть головы. Внимательно осмотрев череп товарища, Шалимов понял, что осколком гранаты Бабичу срезало мочку уха. Каких либо других видимых ранений он не увидел.

Надрезав ножом подкладку полушубка, Шалимов оторвал большую кусок не очень чистой тряпки и приложив её к уху майора. Бабич болезненно вскрикнул, весь скривился от боли. Чуть переждав, он ткнул пальцем в сторону ручья и вопросительно глянул на Михаила.

— Ушли! — крикнул Шалимов, и для наглядности махнул рукой вниз по распадку. — По ручью ушли!

Моргнув глазами, дескать, всё понял, Бабич развёл руки и показал некий шар вокруг головы.

— Что, так болит!? — снова прокричал Михаил. Майор неосторожно кивнул головой и снова, застонав, скривился от боли. Затем он попробовал встать, это удалось ему только с помощью журналиста. Сделав два шага вперёд, Семён остановился, и его жесточайше вырвало.

"Эк, его угораздило!" — подумал Михаил, поддерживая одноклассника — "Тяжелейшая контузия. Мне ещё по сравнению с ним повезло. Как его теперь по тайге вести?"

Но, не смотря ни на что, майор всё-таки упрямо подошёл к ручью и уставился на имущество, оставшееся им в наследство от бандитов. Это был большой рюкзак, привязанный к нему котелок и топор. Сев на землю Бабич слабым жестом указал на рюкзак. Шалимов его понял. Майор питал надежду, что в нём окажутся ворованные алмазы. Увы, в рюкзаке оказались шесть банок всё той же "Великой стены", две пачки чая и два байковых одеяла. Семён с раздражением поморщился и жестом велел Шалимову отложить одеяла в сторону.

— Ты что на азбуку глухонемых перешёл?! — прокричал ему журналист. — Вслух говори!

Бабич слабо улыбнулся, потом тихо сказал: — К чёрту одеяла, лишний груз. А жратву возьми. И топор.

К удивлению Шалимова уже через пятнадцать минут они тронулись в путь. Запас жизненных сил у майора Бабича был просто огромен.

20. КРУГАМИ

Ещё три дня прошли для них в странном, полубредовом состоянии. Накопившаяся усталость и физическая и моральная заставила Шалимова почувствовать себя каким-то роботом, запрограммированным делать одну и туже нудную работу. Машинально он брёл за майором, уже не пытаясь пробовать разбираться в следах, да и вообще, проявлять хоть какую то инициативу. По-прежнему было холодно, и ночной отдых было трудно назвать сном. Добрая порция крепкого чая взбадривала Михаила, но уже часа через два подступало отупение, и у вечернего привального костра он проваливался в сон, неизбежно просыпаясь через каждые десять минут от холода для того, чтобы перевернуться к теплу замёрзшей частью тела.

Всё это время Михаил поражался силе воли своего спутника. После контузии тот стал ещё более молчалив, и как ему бывало плохо Шалимов догадывался лишь по тому, как на привалах Семён просто падал на землю и, с выражением муки на лице, лежал, обхватив голову руками.

Ещё в тот же день, после столь неудачного взрыва, журналист сказал майору: — Семён, может, бросим всё это грязное дело, а? Давай выбираться к людям, оповестим погранзаставы, милицию. Никуда они не денутся.

Бабич болезненно поморщился, потом тихо ответил.

— Нет, Мишка. Мне обратного пути уже нету. Я ведь всё это делаю самовольно. Ни кто не знает, что я иду за ними следом. Либо я приведу его на поводке с алмазами, либо меня из органов пнут к чёртовой матери. А то ещё и посадят.

— Так ты что же, ничего не сообщил своим? — поразился журналист.

Бабич с усмешкой только прикрыл глаза.

— Почему? Ну, объясни? — снова спросил Шалимов.

— А ты не понимаешь? За то, что мы просмотрели у себя под боком такую банду и меня и Федюню взгреют по первое число. Доили бы они потихоньку своих киоскёров и Долгушу — и ладно. Но алмазы, алмазы нам не простят.

Теперь Шалимову многое стало ясно в поведении его товарища. Журналист давно, ещё из первого разговора в милиции понял, что карьера для майора значила очень много. До этого Михаилу была непонятна неистовость, с которой Бабич преследовал своих врагов.

Но и у тех, похоже, силы были на исходе. Со слов майора Шалимов понял, что Лалёк и его напарник уже второй день бесцельно кружат по тайге, словно забыв конечную цель своего пути. Во многом этому способствовала сама природа. Два последних дня словно серое покрывало затянуло всё небо, надёжно спрятав солнце, и без компаса было трудно понять в этой бескрайней тайге, где север, а где юг. Бабич ориентировался по косвенным признакам: цвету коры у деревьев, более тёмной на северной стороне, мху у подножья, да и сами ветви кедрача и елей больше тянулись к солнцу.

Остановившись на одном из привалов, Семён долго разглядывал пейзаж, потом сплюнул с досады.

— Крутятся на месте как блохастая собака. Мы здесь два дня назад уже были! Вон та скала, останец, ты её ещё стариком обозвал, — он ткнул пальцем в приземистый останец, действительно напоминающий угрюмое лицо старого деда, — а вон тот обломанный кедрач.

Шалимов обернулся в другую сторону и убедился, что и это огромное, расщеплённое молнией дерево он, и в самом деле уже видел.

Кроме того Бабич предполагал, что у Лалька с его низкорослым напарником кончилась провизия. В последние двое суток они не находили у оставшихся после ночёвок кострищ ни пустых банок из-под тушёнки, одни окурки. Но сегодня и Шалимов с Бабичем доели последнюю тушенку. Дневной рацион в виде двух банок был для обоих путников, с их солидными габаритами, что слону шоколадка, но хоть ненамного заглушал голод. Тщательно выскребя из банки ножом остатки мяса и жира, Михаил тяжело вздохнул и бросил жестянку в костёр.

— Нет, майор, мы так не договаривались. Кормёжка входит в стоимость путёвки.

— Чего? — переспросил Семён. Слух к нему вернулся, но не до конца. Похоже, в левом ухе у него лопнула барабанная перепонка.

— Чего-чего! Халява кончилась! — прокричал Михаил. — И так, сколько мы питались за счёт наших друзей.

Бабич засмеялся, пожалуй, что первый раз за последние дни.

— Да, кормили они нас хорошо. Уже неделю по тайге шарашимся и пока что сильно не голодали.

В этих местах можно было бы без проблем прожить охотой. Два раза они вдалеке видели маралов, не раз спугивали здоровенных капалух, ещё водивших за собой подросшее многочисленное глухариное потомство. Да и глупые рябчики без проблем отзывались на свист костяного манка майора.

Но любая охота стоила времени, а этого у них как раз и не было.

В этот же день природа преподнесла им очередной неприятный сюрприз. Тайга словно замерла, стих ветер, перестали противно кричать над головой вечные их спутницы, любопытные кедровки, а потом с неба полетели невесомые хлопья снега.

Шалимов, словно не веря глазам своим, остановился, глянул на часы.

— Двадцать девятое сентября и уже снег? — удивлённо спросил он. — Даже для Сибири рано.

— А что ты хочешь? Это же предгорье. Для этих мест это нормально.

Они двинулись дальше, а снег всё валил, погружая природу в белоснежную чистоту и безмолвие. Скоро они уже шли, по щиколотку проваливаясь в поскрипывавшую под ногами белизну. Сразу похолодало, но кое-что пошло и на пользу путникам. Вскоре они увидели ровную строчку следов своих подопечных.

— Нет худа без добра, даже этот снег, — ухмыльнулся Бабич. — Теперь они у нас как на привязи. Хрен от нас куда скроются.

Снегопад прекратился через час, превратив тайгу в декорации сказочного фильма. Несколько минут стояла первозданная тишина, сразу напомнившая Шалимову классическое "белое безмолвие", а затем налетел ветер, застонали деревья, скидывая на путников со своих веток снег.

— Хреново! — обернувшись к Шалимову крикнул Семён. — Это может быть надолго.

На их счастье ветер, покуролесив часа два, так же внезапно стих. Ещё через час ровная строчка следов привела их к подножию небольшой горной гряды.

Пятидесятиметровые скалы встали на их пути отвесной стеной, и обойти их не имелось никакой возможности. Прижатым к этой естественной преграде Лальку и его спутнику пришлось карабкаться вверх по единственной более пологой расщелине. Когда Шалимов с майором взошли на очередную сопку, два их невольных спутника уже поднялись достаточно высоко. Бабич сразу сорвал с плеча автомат, но, прикинув расстояние, поморщился.

— Эх, сейчас бы мне СВД или хотя бы АК-47!

Он всё же сделал попытку и дважды выстрелил по скале, благо с вершиной сопки она была, чуть ли не одного уровня. Смотревший на всё это в бинокль Шалимов скорректировал друга.

— Чуть левей.

Бабич выстрелил ещё дважды, затем не удержался и разразился длинной очередью, но и в этот раз пули миновали карабкающегося на последний уступ Матвея. Тот явно ускорил ход, сверху ему подал руку его подельник, и, в два рывка оказавшись на вершине, Матвей исчез из виду. Зато Лалёк выпрямился во весь рост, и символическим жестом всех стран и народов просемафорил надоедливым землякам одну вечную фразу: "Хрен вам!" После этого, опережая очередь майора, он мгновенно упал на землю.

— Выпендривается, падла! — сказал Семён, опуская автомат.

— Ты побереги патроны-то, — выговорил ему Шалимов. — А то будешь так палить, так скоро с ними придётся на кулачках схватиться.

— Да, это верно, — поморщился майор, набивая опустевший магазин. — Пошли, — скомандовал он.

Через полчаса они подошли к подножию скалистой гряды. Шалимов опасливо посматривал вверх, и не зря. Первый падающий камень он заметил в самом начале его недлинного полёта.

— Назад! — крикнул он, дёргая зазевавшегося Бабича. Они еле успели отскочить, как здоровущий булыжник размером с телячью голову приземлился в тот самом месте, где они только что находились. Шалимов не успел перевести дух, как уже майор дернул его на себя и поволок в сторону, обратно на склон сопки. И как раз вовремя. Уже целый камнепад начал засыпать подножие скалы.

— Уходим, — скомандовал Семён, и лишь удалившись на безопасное расстояние, перевёл дух. — Ладно, всё равно надо на ночлег вставать.

— Нам что теперь, совсем туда не подняться?

— Ну, еще чего! Уйдут как миленькие, никуда не денутся, ночью на этих скалах не выживешь. Замерзнешь. Давай разводить костер.

21. ТИГРЫ СКАЛ

Он оказался прав. Когда на следующее утро они снова подошли к скале, их приветствовал только заунывно посвистывавший в камнях ветер.

— Ушли? — спросил опасливо разглядывающий вершину Шалимов. — Не навернут они нас камнем по башке?

— Ушли. Что они, дураки там сидеть всю ночь.

— А нам что теперь делать? Туда?

— Да, придётся подниматься здесь, — кивнул Бабич на всё ту же расщелину, — больно долго обходить все эти скалы. Так день придется затратить, а потом мы их хрен найдем и фиг догоним.

Первые тридцать метров они преодолели играючи. И склон был более или менее пологий, и шли они ещё с азартом. Но затем пошла почти отвесная скала, именно по ней карабкался Матвей под пулями майора. Первый шёл Бабич. Внимательно рассмотрев путь, по которому ему предстояло пройти, тот задумчиво произнёс: — Всегда знал, что эти двое козлы, но не знал, что к тому же ещё и горные.

Через десять минут им было уже не до смеха. Шалимов всем организмом чувствовал разверзшуюся под его ногами бездну, крупные мурашки, пробежав по спине, двумя потоками уходили к немеющим пяткам.

"Господи, что ж мы попёрлись в эти долбанные горы, нет чтобы обойти!? Всё этот мент поганый — долго, долго! Навернёшься тут со всеми потрохами, пока долетишь до земли сто раз обделаешься и сдохнешь от страха ещё в полёте".

Но майор упрямо карабкался вверх, находя опоры своим слоновьим сапожищам, и Михаил старался повторять его движения след в след. Хуже всего было то, что зверски мёрзли кисти рук. Стылый ветер пробирался сквозь одежду до самого тела, холодя обильный пот на спине журналиста.

Примерно на середине пути Бабич позволил себе передохнуть, всё так же находясь в классической позе «человека-паука».

— Мишка, как ты там? Ползёшь? — не оборачиваясь хриплым от напряжения голосом, спросил майор.

— А куда я, нахрен, денусь!.. Если б упал, ты бы это слышал. Орал бы я до самого низа, материл тебя. Теперь только вверх… Можно, правда, и вниз, но это слишком быстро, больно и неохота, — так же тяжело отдуваясь, отозвался Шалимов.

Он не грешил против истины, подняться то он мог, а вот спуститься этим же путём — никогда!

— Молодец, — похвалил его майор, — просто этот… Как его? Тигр скал что ли?

— Снежный барс, — нехотя поправил Михаил.

— Вот-вот! Именно он. Поползли дальше, мой Шер-Хан.

"Сам ты Хер-хан! Завёл, хрен знает куда!" — подумал Шалимов, но воздержался высказаться вслух. Все же он был снизу.

До вершины оставалось совсем немного, скала в этом месте пошла совсем отвесно, Семён с трудом нашёл несколько неприметных выступов и трещин что бы закрепиться. Он поднялся ещё повыше, до вершины оставалось рукой подать, но на этом, последнем участке как назло совсем уже не было ни одной трещинки. Его низкорослый предшественник, Матвей, прошёл этот участок только с помощью своего длинного друга. Майором овладело нетерпение, и он, собравшись с силами, подпрыгнул и, зацепившись за скалистый гребень начал, было, подтягиваться, но внезапно замер. Уже занявший его позицию журналист увидел, как тот начал медленно сползать вниз.

— Ты куда, ты чего, Семён? — удивлённо спросил Михаил. — Столкнешь же меня!

— Держись… как-нибудь… там растяжка, — свистящим от напряжения голосом отозвался майор.

Шалимов глянул вверх и увидел еле заметную, тоненькую ниточку. Пристроена она была чрезвычайно хитро. Этот участок скалы представлял из себя некое подобие полукруглого вертикального желоба, и растяжка как раз и пересекала этот желоб от одного края к другому. Бабич в запарке ухватился за верхний край скалы и лишь затем увидел в каких то десяти сантиметрах от своих пальцев, прямо перед глазами, тонкий поводок смерти. Хуже всего было то, что за это время Шалимов поднялся вверх и занял те выступы, на которые перед этим броском опирался майор. Если бы Семён попробовал вернуться на своё место, чуть левей того, где висел сейчас, то отдавил бы журналисту пальцы. А Михаил и так еле стоял на самых кончиках ног, как балерина на пуантах. Так что майор завис, тщетно пытаясь найти ногами хоть какую-то опору в полуметре от головы журналиста.

— Мишка, обойти её сможешь? — прохрипел он. Шалимов осмотрелся и отрицательно мотнул головой.

— Нет, тут вообще не за что уцепиться. А там, в самом деле, граната?

— Да, я отсюда запал вижу… Чека разогнута…

— Если ножом её?… — начал, было, Шалимов, но даже не закончил фразы, настолько это было бессмысленно.

Время шло с пугающей быстротой, Бабич коротко простонал.

— Ты что, Сема? Руки устали?

— Мёрзнут, — прохрипел тот в ответ. И тут у Шалимова мелькнула отчаянная мысль.

— Слушай, у меня в перочинном ноже есть ножнички, помнишь — ты ещё ногти ими постригал? Может ими попробовать.

Семён несколько секунд молчал, потом прохрипел: — Давай… Всё равно делать нечего.

Шалимов торопливо нашарил в кармане толстый, швейцарский перочинный нож, неразлучный спутник журналиста последние пять лет. Открыв небольшие щипчики, острые и надёжные как всё швейцарское, он поднял руку с ними вверх. Бабич, повиснув на левой руке, опустил правую руку, несколько раз подул на неё, пытаясь согреться, и лишь потом протянул её Михаилу.

Больше всего Шалимов боялся, что Семён просто-напросто уронит ножик, не удержав его после такого напряжения. Но, слава Богу, этого не произошло, Бабич, всё так же повиснув на одной левой руке, поднял правую руку вверх, и Михаил с ужасом увидел, как дрожат от холода и напряжения пальцы майора. Полированные лезвия крошечных ножниц поднимались всё выше и выше, вот они коснулись тонкой чёрточки нитки.

Не выдержав, Шалимов прикрыл глаза…

Когда вдалеке, за перевалом, прогремел отдалённый взрыв, Матвей и Лалёк переглянувшись, довольно засмеялись.

— Хана майору и журналюге. Попались.

— Мастак ты всё-таки на такие вещи, братан, — одобрительно заметил Лалёк, похлопав своего спутника по плечу.

— А то! Две медали за Афган всяким шестеркам не дают.

— Ну, теперь пойдем спокойно. Вон тот пик, про который говорил Зубило. Действительно похож на елду. Правим левей его.

— Слава Богу! Надоело по ней шляться. Мы вышли куда надо! — заорал он восторге.

22. НА ЦЫПОЧКАХ

Перерезав нитку, майор выпустил из рук пролетевший в сантиметрах от головы журналиста ножик и с трудом, помогая себе надсадным криком, взобрался на плоскую площадку. Он так обессилел, что когда Шалимов занял его место перед последним броском, то майор не смог даже отползти в сторону. Михаилу пришлось пару раз прикрикнуть на него, руки журналиста так же немели от напряжения и холода.

— Семён, отодвинься! Семён, мать твою, да сдвинься же ты! Я же не залезу!

Лишь когда Шалимов припомнил кое-что из матросского лексикона, Бабич с трудом отполз в сторону.

Идея сбросить гранату пришла в голову Шалимову. Семён вообще не хотел касаться взрывоопасного сюрприза «землячков». Сидя на камнях, он глядел на покрасневшие, изрезанные в кровь пальцы и постанывал от боли в беспощадно растянутых мышцах рук. Когда журналист сбросил вниз гранату вместе с камнем и вызвал грандиозный обвал, майор сначала поморщился, а потом одобрил действия своего спутника.

— Ладно, может быть, действительно, теперь они помедленней пойдут.

Пока Бабич приходил в себя, журналист пристально рассматривал одноклассника. За время таёжной одиссеи у майора отросла небольшая бородка, такая же сивая как его голова. При этом милиционер заметно похудел, и напоминал теперь не то больного викинга, не то очень пламенного революционера, пришедшего из тюрьмы. Особенно украшали его свежий шрам на лбу, подарок от "лесного хозяина", да подрезанное осколком ухо, ещё в свежей, чуть кровящей коросте.

— Ты чего так смотришь? — спросил Семён, заметивший взгляд друга.

— Просто думаю, что с нами будет дальше. То, что мы их возьмём, я уже не сомневаюсь. Ты и Гималаи, нафиг, свернёшь, но этих поганцев достанешь. Но нагорит тебе тоже прилично.

— Да, в этом я и не сомневаюсь. Это в кино хороши такие "подвиги"- Чак Норис, Брюс Уиллис. А у нас из этого "крутого Уокера" начальство бы таких котлет наделало, он бы покойникам позавидовал.

— И что ж ты будешь делать, если тебя погонят из органов?

Семён равнодушно зевнул, откинулся спиной на тощий рюкзак и прикрыл глаза.

— Найду уж себе какую-нибудь работёнку. Сторожем, или вахтёром. Я уже сам стараюсь привыкнуть к этой мысли. Лишь бы больше ни кем не командовать. Вот это мне действительно надоело.

Журналист удивился, это как-то шло вразрез с прежними разговорами ретивого служаки.

— Да, ты, брат, развернул лыжи в другую сторону. То не могу без службы, то хрен с ней. Слушай, а кто-нибудь из этой банды ещё уцелел? Кроме этих, двоих, — он кивнул головой в сторону, куда ушли Лалёк и Матвей.

— Нет, — твёрдо ответил майор, — эти последние.

На время он отвязался от дотошного однокашника, но потом, не выдержав, Михаил задал ещё один вопрос.

— А всё-таки, Сема, кто у них был мозговым центром? Как ты думаешь?

— Что ты меня достал, а?! — Уже явно рассердился Бабич. — Не я, не я, это точно! И дай мне отдохнуть.

Но вопрос о загадочном руководителе Ангарской мафии уже не выходил из головы журналиста. До самого вечера он размышлял над этой загадкой, мало обращая внимание на красоты окружающей природы и видя перед собой только спину Семёна. В этот день сильно потеплело и снег начал стаивать с пугающей быстротой. К пяти часам вечера кое-где начала проглядывать трава.

На ночлег они встали поздно. Как обычно Семён нашёл укрытое от ветра место за большим камнем, развёл костёр. В этот раз им пришлось попостится, весь ужин состоял из заваренного в котелке таёжного чая: листьев бадана, смородины и брусники. Нельзя сказать, чтобы этот терпкий, горьковатый напиток с полынным привкусом утолил голод, но он хоть немного согрел и взбодрил путников. Бабич быстро отключился около традиционной надьи, а журналист засиделся около огня, думая о чём-то своём. Впервые за многие дни он достал из кармана заветный, девственно чистый блокнот и начал писать, временами прерываясь длительными раздумьями. Лишь в первом часу ночи он осторожно лег по другую сторону надьи, прислушиваясь к стонам майора. После контузии тот спал плохо, тревожно и мучительно.

Ночной холод слегка приостановил таяние снега, но к десяти часам утра тепло снова начало беспощадно съедать не вовремя расстеленное свадебное покрывало зимы. Ровная строчка следов Лалька и Матвея то исчезала, то проявлялась на остатках белых лоскутов снега. Около одного из таких островков зимы Бабич остановился, нагнувшись, провёл прутиком поперёк снежного оттиска сапога и довольно засмеялся.

— Всё-таки мы их накололи. Идут не спеша, шаг короткий. И уже где-то близко. След свежий, утренний. Вот теперь надо бы нам поостеречься, на цыпочках к ним подойти, чтобы одним ударом…

Его слова прервал отдалённый выстрел, затем ясный человеческий крик, как показалось Михаилу женский, и затем ещё два сухих пистолетных выстрела. Переглянувшись, Шалимов и майор со всех ног кинулись бежать на звук стрельбы.

23. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Бабич первый взбежал на вершину сопки и, остановившись, зло выругался. Впереди, на голом склоне пологой сопки, стоял большой срубовой дом.

— Бл…! Откуда здесь жилье? На карте же нет ничего?

— Да, это точно.

Вскинув бинокль, Бабич долго разглядывал бревенчатый дом, стоящий на пустынном, открытом месте.

— Похоже они на кордон напоролись, — высказал своё мнение майор.

С этого места был отчётливо слышен отчаянный, заливистый лай собаки. Но не прошло и минуты, как грохнул выстрел охотничьего ружья, и пёс, взвизгнув, замолк.

— Плохо дело, — пробормотал себе под нос Семён, так же рассматривая нежданное жилье. Рядом с домом спускался вниз по сопке огороженный жердями большой огород, метрах в пятидесяти за пятистенкой, чуть левее, виднелся длинный, обширный сарай. Довершали эту идиллическую картину две козы, привязанные рядом с огородом. Судя по проводам, на этот хутор даже подавалось электричество. Что удивило Шалимова, так это мощная антенна на длинном шесте, верный признак наличия на хуторе радиостанции. Майор, оторвавшись от бинокля, коротким жестом руки позвал его за собой. Они прошли ещё метров сто влево, и лишь потом Бабич подвёл неутешительный итог.

— Знаешь что это такое? — кивнул он головой в сторону хутора. — Метеостанция.

— Да ну?! — удивился Шалимов, но, глянув в сторону вытянутой руки Семёна рассмотрел на пустыре за домом метеорологическую будку, длинный шест с укреплённым на нём флюгером и анемометром. Теперь Михаилу было понятно, зачем в такой глуши мощная радиостанция.

— Посмотри вон туда, перед домом, — передавая бинокль, сказал Бабич. Шалимов сначала не понял, про что говорит майор. В бинокль были хорошо видны и крыльцо с навесом, и окна, большая конура с тянущейся от неё цепью, даже небольшая квадратная табличка над дверью, подтверждающая, что это действительно государственная метеостанция. Лишь затем Михаил понял, что цветные пятна на земле рядом с крыльцом не что иное, как два лежащих человеческих тела. Сначала он разглядел клетчатую рубаху и седую голову мужчины. Розовая кофточка и распущенные чёрные волосы явно подсказывали, что рядом с ним лежала женщина. Чуть в стороне, перед конурой, лежал труп большого пса.

— Вот сволочи! — процедил сквозь зубы Шалимов. — Ни за что, ни про что убили ведь. Фашисты!

— Не то слово, — согласился майор, раздирая горловину истрёпанного рюкзака. Выгребя из него все патроны к автомату он рассовал их по карманам. Оставшийся боезапас к пистолету забрал Шалимов, так же рассовавший их по карманам.

— Что делать будем? — спросил Михаил.

— Я думаю надо взять их сейчас, пока они нас не ждут. Наверняка сейчас оба сидят за столом, трескают за обе щёки. Как только подойти к ним незаметно, вот вопрос? Стоит этот дом как чирей на заднице.

— Может дождаться темноты? — предложил Шалимов. Но майор отрицательно покачал головой.

— Нет. Вряд ли они будут дожидаться темноты. Станция должна выходить в эфир каждые два часа. Если они сорвут три-четыре сеанса связи, то это всполошит областное начальство. Лалёк, конечно, дурак, но не до такой же степени, чтобы оставаться здесь до утра.

Он чуть помолчал, напряжённо вглядываясь в сторону метеостанции, потом наконец решился.

— Сейчас сделаем, знаешь как? Мы разделимся, я пойду здесь, в лоб, а ты обойди станцию сзади, — сказал он, снимая полушубок.

— Ты что, это же так опасно, здесь же открытое поле? — удивился Шалимов.

— Будто у тебя там сплошные окопы. На это и будем брать их, не повезёт тебе, так повезёт мне. Как говорил Наполеон, главное ввязаться в драку, а там посмотрим. Ну ладно, ни пуха тебе.

Шалимов внимательно посмотрел на друга. Выражение лица майора приняло уже хорошо знакомое выражение сосредоточенной ярости. Михаил понял, что Бабича теперь уже не остановить. Прощание было скромным, Семён только кивнул головой и сказал:

- Отсюда мы их уже не выпустим.

Странно, но журналист вдруг поверил, что у них в этот раз всё получится. И именно в эту же секунду над их головами раздался шелест многочисленных крыльев и многочисленная стайка оливково-бурых, с охристым налётом птиц подняла отчаянный, весьма неблагозвучный гвалт.

Семён только поморщился, но ничего не сказал. Шалимов за это долгое лесное приключение уже не раз встречался с кукшей, сибирской сойкой, и понял, что от этого надоедливого эскорта им теперь не отделаться. Стая разделилась на двое, и вокруг сопки Михаил пробирался под этот надоедливый аккомпонимент, различая при этом как вдалеке оставшиеся кукши истошно орут над Семёном.

Проклятые птицы всё же сделали своё грязное дело. Шалимов ещё взбирался на противоположный склон сопки за метеорологической площадкой, как со стороны дома ударили гулкие ружейные выстрелы. Михаил на секунду приостановился, но когда в ответ прогремел до боли знакомый голос автомата Калашникова, с облегчением вздохнул и припустился бежать изо всех сил. За это время ещё дважды гремели выстрелы, но звук у них был иной, более резкий и плотный.

"Похоже на карабин", — подумал на бегу Михаил. Он перевалил через вершину холма, сбежал ниже, и уже находился рядом с метеобудкой, когда со стороны дома раздался звон стекла, и наружу вывалилась фигура человека с ружьём в руках. По характерным габаритам Шалимов сразу узнал Матвея. Расстояние между ними не превышало тридцати метров, и, поднявшись с земли «крестник» журналиста сразу узнал своего старого знакомого. Оружие они вскинули одновременно, и на грохот ружейного дуплета Михаил успел ответить двумя выстрелами из «Макарова». Он слышал, как картечь со свистом пролетела у его уха, одна из дробинок даже вырвала кусок материи с плеча полушубка. Но, сгоряча выпустив оба патрона, теперь низкорослый бандит оказался в незавидном положении. Он побежал в сторону от дома, к большому сараю, сделанному по-сибирски добротно из небольших брёвен, а Шалимов раз за разом посылал пули в его сторону и никак не мог попасть. Когда Матвей скрылся за строением, журналист понял, что теперь уже плохи его дела. Практически он остался на голом месте, реечная будка метеостанции надёжным убежищем считаться не могла.

Лихорадочно оглядевшись по сторонам, он рывком скинул с себя полушубок и побежал к этому чахлому убежищу. А из-за угла сарая уже показались два воронёных ствола. Шалимову это сразу прибавило резвости, но, споткнувшись о небольшую кочку, он упал, и это спасло ему жизнь. Лёжа на земле, он слышал, как над его головой с противным воем просвистела картечь. Промахнувшийся «крестник» выругался, и начал тщательно выцеливать лежащего на земле журналиста. Но Михаил, перекатившись в сторону, резво вскочил с земли и снова припустился бежать, да так шустро, что второй заряд за его спиной разнёс вдребезги все установленные в будке термометры. Прежде чем Матвей скрылся за сараем, журналист успел выстрелить в ответ, но сам же прекрасно увидел, как его пуля лишь отщепила потемневшее от времени бревно. Теперь у него было несколько секунд передышки и, повинуясь больше интуиции, чем разуму, Шалимов со всех ног рванулся бежать к тому же самому сараю. Он успел как раз во время, с разбегу ткнувшись в тёплые брёвна он услышал как совсем рядом, в четырёх метрах от него, плотно щёлкнули взводимые курки. Матвей, осторожно выглянув, и не увидев своего противника, очень удивился. Быстро прокрутив всю ситуацию в голове, он понял, куда мог исчезнуть надоедливый "столичный гость". Осторожно, на цыпочках он прокрался вдоль торцевой стороны бревенчатого сарая, прислушался, а затем, уже резко выпрыгнув вперёд, выстрелил в исчезающую за углом фигуру Шалимова.

Теперь их позиция принимала почти комическое положение. И у Шалимова и у Матвея осталось в запасе по одному патрону. Запасную обойму журналист сгоряча оставил в кармане полушубка. Время от времени он оглядывался в его сторону, но понимал, что просто не успеет до него добежать. Так они и кружили вокруг сарая, прислушиваясь к дыханию, и шагам друг друга. Всё это время Михаил вслушивался и в периодично раздающиеся с противоположной стороны дома перестрелку. Из самого дома, гулко и резко бабахал карабин, время от времени ему торопливой скороговоркой отвечал автомат майора. Пока эти двое были заняты делом, Шалимову можно было не опасаться выстрела в спину.

Сапоги напарника Лалька имели своеобразную способность скрипеть при ходьбе. Именно это подсказывало Михаилу маршруты передвижений своего визави. Пробегая мимо больших, двустворчатых ворот сарая журналист не удержался и заглянул во внутрь. Он ничего не увидел, в сарае царил почти ночной мрак, но приглушённый скрип дверных петель подсказал ему интересную идею. Торопливо закрыв створку, он затем ещё раз, уже более отчётливо проскрежетал петлями, и быстро проскользнул за угол.

Матвей осторожно приблизился к двери, оглядываясь по сторонам, он некоторое время стоял рядом, понимая, что на свету он будет слишком хорошей мишенью. Наконец он решился и, прислонившись боком к стене, резко распахнул ворота. Этого скрипа только и ждал уже обежавший вокруг строения Шалимов. Выскочив из-за угла, он вскинул пистолет двумя руками и выстрелил в широкую спину Матвея.

Ему фатально не повезло. Пуля летела точно в сердце бандита, но тот в последнюю секунду начал оборачиваться и заряд попал в приклад ружья, расщепив его напополам. На секунду оба противника замерли, затем уже Матвей вскинул ружьё. Шалимов еле успел прыгнуть за угол, и тут же медвежий жакан, отбив от бревна щепу, просвистел в сантиметрах от его головы. Когда Михаил снова выглянул из-за угла, его «крестник» уже шёл к нему, перехватив ружьё за стволы как дубину.

"Похоже, у него тоже кончились патроны", — понял журналист, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какой-нибудь жерди или лопаты. Как назло в обозримых пределах не было ни чего похожего. Шалимов начал, пятясь, отступать назад, Матвей же, наоборот, с рёвом рванулся вперёд, и, размахнувшись с плеча, рубанул ружьём, целя журналисту по голове.

В последнее мгновенье Михаил успел отпрыгнуть назад, и Матвей вдребезги разнёс о стену и без того расщеплённый приклад двустволки. Эта неудача жутко обозлила первейшего кореша Лалька. Откинув в сторону остатки тулки он осклабился и вытащил из-за голенища сапога нож. Это было не охотничье оружие, скорее обычная финка, узкая и длинная.

— Н-ну, с-сучара, счас ты у меня станцуешь польку-бабочку! — со всей душой ухмыльнулся Матвей, надвигаясь на журналиста. Тот осторожно отходил, прикидывая свои шансы. Их оказалось не слишком много. Увы, самбо или дзюдо не были его стилем. Ударить Михаил мог хорошо, но для этого надо было подойти к бандюге поближе. А тот, помня про нокаутирующий удар журналиста, весь прогнулся вперёд и, вытянув руку, время от времени резко махал финкой из стороны в сторону. Порой отполированное лезвие свистело в миллиметрах от груди Михаила, и этот острый блеск завораживал журналиста, лишая его решительности.

Так они продвигались вдоль сарая, время от времени Матвей пытался сделать выпад вперёд, но Шалимов уходил от него, надеясь выгадать момент для удара кулаком.

"Ещё раз прыгнет, подставлю руку и ударю", — решил про себя журналист, но тут Матвей, словно услышав его мысли, остановился, и вытащил из кармана ещё один нож, на этот раз выкидной. Упругий щелчок зафиксированного лезвия казалось, обрадовал бандита как новогодний подарок. Щербатая улыбка снова появилась на его круглом лице.

— "Свежие розы на гроб им кидали"… — пропел он, снова начав наступать на Шалимова. Так они обогнули сарай по периметру, и снова вышли к фасадной части строения.

Створка ворот по-прежнему была приоткрыта, и Михаил, сконцентрировавшись на холодных молниях, поблёскивающих у его живота, совсем выпустил это из виду. Совершенно неожиданно для себя он ощутил спиной преграду, и в туже секунду Матвей с рёвом кинулся на него.

Шалимову оставалось только одно — прыгнуть в тёмную пасть сарая. Он тут же об что-то споткнулся и упал. Уже падая, Михаил слышал, как сзади него с сухим треском лезвие финки врезалось в упругую плоть дерева. Матвей выдернул нож, и всё так же улыбаясь своей перекошенной улыбкой, шагнул за порог сарая.

Приземлился Шалимов не очень удачно, врезался плечом во что-то твёрдое, на голову ему обрушился какой-то хлам: плетёные корзины, веники для бани. Раскидав всю эту рухлядь, он торопливо поднялся на ноги, а от двери на него уже надвигался его Ангарский «крестник». Запустив в него попавшимся в руки веником, Михаил начал отступать назад. В сарае по-прежнему царил полумрак, журналист спотыкался об остатки каких то механизмов, наталкивался на массивные ящики, покрытые мощным слоем пыли. Руками он шарил за спиной, стараясь найти что-нибудь вроде палки или лопаты, но ни чего толкового так и не попадалось. Нащупав у стены большое колесо от телеги, Михаил катнул его в сторону врага, но тот легко уклонился от движения массивного деревянного обода. А Матвей не торопясь, надвигался, уже зная, что на этот раз его обидчик никуда не денется.

Почти одну треть сарая занимали внушительные запасы сена. Именно в него, в конце концов, и упёрся спиной журналист. Трава ещё не успела набрать пыли и пахла опьяняюще резко. Здесь Шалимов сделал попытку сбежать, но Матвей, при всей его видимой грузности, неожиданно легко прыгнул в сторону, и только природная реакция спасла Михаила от просвистевшего в миллиметрах от горла лезвия финки. Он отшатнулся назад, и снова упёрся спиной в податливую, шершавую стену сена. В первый раз за всё это время журналист почувствовал панический ужас. Нервы Шалимова были на пределе, всё тело трепала лихорадка страха, пот заливал его лицо. Постепенно он отходил вдоль сена дальше и дальше, пока не упёрся спиной в угол. Взгляд его не отрывался от тускло светившихся в полумраке лезвий ножа. А Матвей уже не спешил, он почувствовал страх журналиста и наслаждался долгожданной местью.

— Ну и где твой длинный ножичек, а, фраер столичный? Далеко! А мой вот он, — и он повертел финкой перед лицом Шалимова. — Счас я из тебя лапшу строгать буду. Посмотрим, какого цвета у москвичей кишки, голубые, или, как у всех, сизые.

Как ни странно, но все эти разговоры привели Михаила в себя. Он понимал, что сейчас может умереть, и мозг лихорадочно и торопливо просчитывал варианты спасения. А Матвей, не почувствовав этой перемены всё продолжал юродствовать.

— Я тебя потихоньку резать буду, частями. Сначала пальчики отчикаю, вот за это, — он потряс в воздухе кистью правой руки, ещё обмотанную грязной тряпкой, — потом уши, яйца…

А Шалимов вдруг понял, что спиной упирается во что-то жёсткое, неудобное. Запустив руку за спину, он нащупал отполированное, прохладное древко черенка. В это время Матвей решил, что пора кончать с этим заезжим «чудаком» и, предварительно описав обеими ножами в воздухе две полудуги, с рёвом рванулся вперёд. Шалимов еле успел выхватить черенок и выставить его перед собой. Он даже не понял что у него в руках, лишь, когда Матвей, жутко, отчаянно закричал, журналист осознал, что держит в руках вилы. Практически бандит накололся на них сам, четыре острых, железных штыря вспороли брюшину и пронзили его почти насквозь. Выпустив свои ножи, и судорожно схватившись обеими руками за древко, Матвей, оборвав крик, несколько секунд стоял неподвижно, лишь часто и тяжело дыша, затем изо рта струйкой побежала кровь, и он начал медленно оседать на землю. Почувствовав на черенке эту, все возрастающую тяжесть, журналист выпустил из рук вилы.

Матвей ещё мелко сучил ногами и, хрипя, ворочался в агонии на земляном полу, а Шалимов, обогнув его, пошатываясь, вышел из сарая. Он чувствовал себя так, словно прошёл пешком тысячу километров, не отдыхая при этом ни секунды.

На тело навалилась свинцовая тяжесть, журналиста мутило. Впервые он понял, какая это большая разница убивать не на расстоянии, через прицел автомата, а вот так, лицом к лицу.

24. ЧАС ИСТИНЫ

В чувство Шалимова привели звуки очередной перестрелки.

"Ба, они ещё не кончили?" — удивился Михаил. Взглянув на часы, он с некоторым изумлением понял, что с того времени как они разошлись с Семёном, прошло всего каких то пятнадцать минут.

"Надо помочь майору", — решил Михаил, и, пошатываясь, поспешил к лежащему на пригорке полушубку. Вставив полную обойму в «Макаров» Шалимов обшарил карманы и нашёл ещё два патрона. После этого он снова пошёл к дому.

Когда кукши подняли свой истошный гвалт, Лалёк сразу понял, что майор все-таки догнал их. Не вставая из-за стола, он потянулся к карабину. Матвей с недоумением глянул на него, и с трудом проглотив огромный кусок хлеба, с салом спросил: — Ты чего, Лёха?

— Ружьё возьми, — коротко буркнул Лалёк. — Гостей встречать будем.

Минут пять стоя у окна они напряжённо вглядывались в сторону тайги, и когда Матвей уже хотел сказать шефу, что тот паникует зря, от леса отделилась знакомая мощная фигура в защитной униформе. У Матвея, автора незабвенной «растяжки» на скале, невольно вытянулось лицо.

— Как же так, он же должен был?… — растеряно начал он.

— Должен, да не обязан, — зло прервал его Лалёк, поднимая к плечу карабин. — Надеюсь, хоть корешок его столичный там навернулся.

Бабич продвигался к дому короткими перебежками, пристально вглядываясь в темные окна метеостанции. Укрытий для него было немного: два больших валуна, наполовину вросших в землю, да остов разобранного дизеля, остатки отработавшей своё резервной электростанции. Семён благополучно миновал оба камня, чуть передохнул за двигателем, и уже собирался совершить последний бросок, когда какой-то звериный инстинкт заставил его отпрянуть назад, в укрытие. В ту же секунду загремели выстрелы, но и медвежьи жаканы, и пуля карабина просвистели выше.

После пятиминутной перестрелки, окончательно убедившись, что за двигателем ему майора не взять Лалёк приказал своему спутнику: — Иди в обход. Зайди с тыла и прищучь его.

Когда же вскоре после ухода Матвея за домом вспыхнула перестрелка, Лалёк понял, что и второй его преследователь жив. На минуту это ввело его в транс.

Навалилось безразличие и апатия. Он даже страшился думать что будет, если он очутится лицом к лицу с майором. Слишком он боялся этого человека.

Когда перестрелка за домом стихла, Лалёк переместился к боковому окну так, чтобы держать под прицелом и Бабича, и единственный вход в комнату. После этого он принялся сворачивать самокрутку с анашой. Это оказалось не так просто, дважды он рассыпал своё зелье, вынужденный стрелять в оживившегося майора. Всё же он разжег самокрутку, и дымный дурман сделал своё дело, и подхлынувшая волна искусственной радости заставила его засмеяться.

— Хрен вы меня возьмёте, господин майор, — пробормотал он себе под нос, пододвигая поближе коробку с патронами.

Шалимов не разобрал его слов. Минуту назад он осторожно протиснулся в разбитое окно и на цыпочках подкрался к дверному проему, ведущему в самую большую комнату метеостанции, совмещённую кухню-столовую. Постояв ещё несколько секунд и не услышав больше ничего нового, он набрал в лёгкие воздух, сосредоточился и резко выпрыгнул вперёд, вскинув оружие. Нажать на спуск он не успел. Плотный выстрел карабина грянул на секунду раньше и тяжёлый удар в плечо отбросил его назад. Уже лёжа на полу, он с трудом перевернулся, и отполз в сторону, прислонившись спиной к стене рядом с дверным косяком. Со стороны столовой послышался нагловатый, довольный смех Лалька.

Острой боли не было, просто левое плечо онемело, и как-то сразу закружилась голова. Осмотрев рану, Михаил понял, что ему повезло. Пуля прошла навылет, пятнадцать сантиметров пониже, и он бы сейчас уже ничего не чувствовал и ничего бы не хотел.

"Как же он меня так поймал, а?" — думал журналист, стараясь рукой зажать льющуюся кровь. Он повернул голову, осторожно, скосив глаза, глянул в столовую и увидел на стене большое зеркало.

"Ах ты, чёрт! Как же это я на него не обратил внимание!" — подумал он.

Действительно, именно в зеркале Лалёк увидел готовящегося к броску Шалимова. Двумя выстрелами Михаил превратил трюмо в груду битого стекла, чем вызвал очередной приступ смеха у его противника.

— Что, понял, как я тебя рассмотрел. Слышь, журналист, а, сколько тебе майор пообещал за эту работёнку? Поди, половину брюликов? Врёт, обманет…

Лалёк прервал свою речь для того, чтобы выстрелить в сторону активизировавшегося за своим дизелем Бабича, затем продолжил.

— Ну, так сколько?!

— А ни сколько, — отозвался Шалимов, с трудом, опираясь на стенку, поднимаясь с пола. — У меня к тебе личный счёт.

— Это за Ирку что ли? — удивлённо хмыкнул Лалёк. — Нашёл за кого подыхать. Таких в Ангарке косой десяток на каждом углу…

Не дав ему договорить, Шалимов два раза выстрелил, ориентируясь на звук голоса бандита. В ответ тот саданул из карабина, расщепив доску дверного косяка. Несмотря на неудачный выстрел Лалёк снова засмеялся.

— А майор тебя всё-таки обманет, сволочь он, мент он и есть мент…

Под эти слова он снова выстрелил в окно, в ту же секунду Шалимов снова появился в дверном проёме, поймав на мушку смутный силуэт в тёмном углу. Лалёк успел повернуть карабин в его сторону, но удар бойка сработал вхолостую — он забыл пополнить магазин патронами. А журналист уже нажал на спуск, а затем ещё и ещё. Он стрелял до тех пор, пока откинувшийся назад затвор не подсказал ему, что обойма пуста.

С наступившей тишиной к горлу Шалимова подступила тошнота, но он всё же преодолел и её, и головокружение, и подошёл поближе, так, чтобы видеть лицо своего врага.

Лалёк был мёртв, но и даже сейчас, сидя в углу, он откинул голову назад, словно застыв в своей высокомерной гордыне. Память журналиста неожиданно остро вернула его на двадцать с лишним лет назад, снова скрипел под ногами свежий снег, он почувствовал горьковатый запах ещё непривычного табачного дыма, и услышал шепелявый, пронзительный детский голос: "Пацаны, айда в Лалёк!…"

В комнате потемнело, Шалимов оглянулся — на пороге стоял Семён.

— Готов? — спросил он.

— Да, — отходя в сторону, ответил журналист. На ходу он сунул руку в карман, нащупал оставшиеся патроны. Бабич тем временем положил автомат на стол и прошёл к телу Лалька. Разглядывал он его недолго, а когда он обернулся, то Шалимов увидел в его руках пистолет. Михаил так же вскинул своё оружие, но, опоздал на какую то секунду, майор выстрелил первым, и тупой удар в живот отбросил журналиста назад. Захрипев, он выгнулся всем телом, сдвинув при этом с места небольшую старомодную тумбочку с вышитой салфеткой, потом замер, прислонившись спиной к стене, тяжело дыша и постанывая от боли. С минуту эта боль занимала его целиком, затем усилием воли Шалимов заставил себя немного забыть про неё и, подняв голову, глянул на майора. Тот словно застыл на месте, с окаменевшим лицом наблюдая за муками журналиста.

— Когда ты понял, что это я? — негромко спросил Бабич.

— Пять минут назад… просто я успел переговорить с Лальком. Это ведь ты убил Витьку… Он про это даже не знал.

— Да, я, — спокойно признался Семён. — Мне надо было, чтобы ты озверел от ярости и пошёл за мной до конца. И я угадал.

Шалимову было тяжело дышать, пот заливал его лицо. Но, преодолевая боль и слабость, Михаил продолжал говорить. Он покосился на свой пистолет, майор так же заметил этот взгляд, но даже не шевельнулся — оружие лежало слишком далеко от журналиста.

— Мне надо было это все понять раньше… Слишком уж тебя боялись все эти Ангарские рекетиры… Милицию так не боятся… так боятся главаря, который в тюрьму не посадит, а просто убьёт… И та поездка… в карьер… госпиталь… собака на заимке… что на тебя не лаяла… огранка камней… — оторвав окровавленную руку от живота, Михаил глянул на неё и без сил откинул её в сторону. А Бабич улыбнулся.

— Да, с карьером это была удачная идея. Все было просто и естественно. Когда ты, Мишка, появился, ты мне очень мешал. Но потом я понял, что всё можно повернуть совсем по-другому.

Бабич присел на край скамейки и, опустив плечи, начал рассказывать.

— Понимаешь, Миша, я не верю, что мы когда-нибудь ещё будем жить нормально. Рано или поздно Россия рассыплется так же, как в своё время Союз. А я не хочу снова быть нищим эмигрантом, это слишком унизительно. Скитаться с семьёй и выпрашивать милостыню где-нибудь в Тайване — это не для меня. Мои дети не должны узнать, что такое быть ненужным и нищим.

Нагнувшись, он пододвинул к себе рюкзак бандитов и, развязав его, вытащил небольшой, но, судя по усилиям его рук, тяжёлый холщёвый мешочек.

— Что это ещё такое? — удивлённо пробормотал майор.

Распутав завязки, он запустил руку в мешок и вытащил что-то похожее на желтоватый речной песок в смеси с галькой. Присвистнув, Семён показал эту странную смесь Шалимову.

— Золотишко. Откуда оно у них? — после короткого раздумья он сам же ответил на свой вопрос. — Скорее всего, это старичок Зубрило намыл? А вся рыбалка для отвода глаз. О, дырки.

Действительно, золотой песок медленно сыпался на пол, но Бабича это ни сколько не взволновало.

— А-а, — догадался майор. — Похоже, это ты их, Мишка, той очередью наделал. Дорогой у Матвея был бронежилет.

Он небрежно бросил мешок с золотом на пол и, пробормотав: — А где же мои алмазы? — снова запустил руку во чрево рюкзака. На этот раз мешочек оказался не таким тяжёлым, но, развязав его, Семён расплылся в довольной улыбке, на лице его появилась странная смесь жадности и восхищения.

— Вот они! Смотри! — с явным упоением в голосе произнёс он, протянув подрагивающую от восторга ладонь с мелкими, невзрачными, беловатыми камушками к самому лицу Шалимова. Тот старался не потерять сознание, хотя от потери крови весь мир качался под ним, пытаясь спихнуть со своей поверхности куда-то в пропасть.

— Я как-то нашёл один алмаз в россыпи, на реке, — продолжал Семён, не отрывая восхищённого взгляда от своего богатства, — огранил его, сделал настоящий бриллиант. Если бы ты видел, какая это красота! Как играет в гранях свет! Это… это чудо! Это перевернуло всю мою жизнь, я уже ни о чём не мог думать, только об этом. А потом я поехал к Заике — Андрюхе Белому, я же говорил, что он теперь большой начальник на обогатительной фабрике. И он, дурак, показал мне, сколько они алмазов добывают за месяц. Это меня потрясло.

— Тогда ты и создал свою банду.

— Да, верно. С год назад я подмял Лалька под себя. Это я на самом деле убил Хомчика, на глазах у всех, там, в заимке.

— Ты их сразу… приговорил?

— Конечно. Зачем такому дерьму жить? Только Лалек как-то угадал свою судьбу. Грохнуть меня он побоялся, он моего взгляда даже не выдерживал.

— И ради этого… дерьма… ты похерил нашу дружбу?

Семён зло осклабился.

— Это не дерьмо, Миша, не дерьмо. Сейчас они стоят не так уж много, но я выйду в отставку, не торопясь буду огранивать их, и, через два года у меня будет столько бриллиантов, что хватит ещё и моим внукам.

Он бережно ссыпал алмазы обратно в мешок и довольным голосом сказал: — Понимаешь, Миша, алмазы обрабатываются только самими алмазами. Меня в своё время это поразило. Так и наша дружба. Всё стирается временем в алмазную пыль — любовь, дружба, привязанность. Так что прости, брат. Не вовремя ты приехал на родину.

Бабич поднял пистолет, и, глядя в черный зрачок, пистолетного дула Шалимов, почему-то, вспомнил Иринку.

"Наобещал девке с три короба: столицу, роскошную жизнь. Не повезло девчонке…"

Вспышка выстрела совпала с резким головокружением, и мир, крутанувшийся вокруг острого язычка пламени, исчез для журналиста навсегда.

Постояв у тела однокашника несколько секунд, Бабич отошёл к телу Лалька, протер рукоять своего пистолета, и вложил оружие в руку трупа. Свой табельный Макаров он подбирать не стал, а занялся самым главным сейчас делом.

Взял мешочек с алмазами, и, выйдя на улицу, Бабич прихватил с огорода давно запримеченную им лопату. Отойдя с полкилометра в лес, Семён огляделся и остановил свой выбор на большом, приметном кедре. Аккуратно вырезав лопатой небольшой квадрат дёрна, Бабич выкопал полуметровую яму, минут пять внимательно рассматривал на свету своё сокровище, а потом, со вздохом сожаления, погрузил в землю мешочек с алмазами.

— До свидания, мои дорогие. Я к вам обязательно вернусь.

Через полчаса он вернулся обратно, прошёл в сарай, затем ещё раз внимательно осмотрел всю обстановку в метеостанции, и пробормотал: — Вроде всё.

После этого он зашёл в одну из четырёх комнат дома, и, включив стационарную рацию, продиктовал в микрофон:

— Всем кто слышит. Говорит майор милиции Бабич. Срочно пришлите наряд милиции на метеостанцию Лазаревская. Мной обезврежена банда особо опасных преступников. Есть жертвы.

Он выключил микрофон, включил приём и услышал удивлённый, чуть искажённый помехами голос: — Андрей, что за глупые шуточки? Почему пропустили два сеанса связи?..

— Слушай, болван, — зло прервал диспетчера Семён. — Твой Андрей, вместе с его бабой, валяется мёртвый рядом с крыльцом! Сейчас же вызывай милицию и прокуратуру!

— Боже мой! — сдавленным голосом произнёс диспетчер, и отключился.

Вернувшись в столовую, Бабич увидел на столе начатую пачку «Примы». С торопливой жадностью он раскурил сигарету, но после первых же затяжек у него закружилась голова. Семён понял, что это от голода, но на разложенную на столе пищу посмотрел с отвращением. Он ещё не отошёл от пережитого. Машинальным жестом майор взял автомат и пошёл к выходу, на свежий воздух. Уже на пороге он услышал сзади странное, металлическое шипенье. Резко развернувшись Бабич вскинул автомат, ища глазами источник звука. Деревянная кукушка старомодных ходиков, выскочив из открывшейся дверцы, успела только начать своё традиционное, хриплое «Ку-ку», как автоматная очередь в дребезги разнесла её деревянный домик. В метеостанции снова остро запахло порохом, Семён, опустив автомат, выругался, затем медленно, с усилием провёл ладонью по лицу.

— Глупо, майор, глупо… — тихо пробормотал он, переступая через порог.

Выйдя на крыльцо, Семён осмотрелся по сторонам, глянул на небо и на часы. По его расчётам вертолёт должен был прилететь как минимум через час. Во всех его движениях чувствовалась усталость.

— Ладно, можно пока и отдохнуть, — разрешил майор сам себе и, усевшись на крыльцо и прислонившись спиной к теплым доскам перил. Докурив сигарету, он выкинул окурок и прикрыл глаза. Лишь обветренные губы шепнули: — Всё вроде… вроде всё…

ТРЕТИЙ ВАРИАНТ

Очередной выпуск «Криминал-видео» шёл своим чередом. Молодой, но уже популярный ведущий, Андрей Чирков, светловолосый парень лет двадцати пяти с порочной улыбкой Микки Рурка, так привлекающей телезрительниц, сделал паузу после очередного сообщения и, состроив скорбную мину, торжественно произнёс:

- А теперь обещанный ранее сенсационный репортаж. Сегодня у нас есть повод вспомнить нашего безвременно ушедшего коллегу и друга Михаила Шалимова. На днях из Сибири пришло поистине сенсационное сообщение. Следствие полностью раскрыло все подробности последних дней жизни журналиста. Оказалось, что на самом деле его убил не местный рэкетир Алексей Авдонкин, как было объявлено ранее, а его одноклассник и спутник по последнему приключению Шалимова, майор милиции Семён Бабич.

Он сделал паузу, и перед взглядами миллионов телезрителей появилась фотография, обошедшая все газеты России — мертвый Шалимов на полу, в скудном интерьере метеостанции. А Чирков продолжал.

— Обратите внимание на правую руку журналиста. Она откинута за небольшую тумбочку. Уже при проведении следственного эксперимента один из экспертов обнаружил, что на задней стенке кровью нарисована цифра три.

Слабая фотография представила на суд зрителей ещё более слабый рисунок цифры.

— Вот эта цифра. Как видите, Шалимов несколько раз прорисовал тройку. Сначала было непонятно, о чём он хотел сказать в свой последний час. Но затем один из следователей догадался перечитать блокнот, обнаруженный в кармане журналиста. Там оказалась всего одна запись, состоящая как раз из трёх пунктов. Шалимов писал: "Всё это время думаю о том, кто же направлял и разрабатывал планы для банды Лалька. Сам он действительно не мог всё столь тщательно продумать и выполнить. После долгих раздумий я остановился на трёх вариантах: 1) Это мог быть покойный Долгуша. 2) Это мог быть кто-то неизвестный нам. 3) И, наконец, этим неизвестным главарём и разработчиком операции с алмазами мог бы быть майор Бабич. Как ни странно, но это самая подходящая кандидатура. Он обладает всем, и умом и характером для того, чтобы держать в руках всю эту банду. Но доказать это сейчас уже невозможно, практически он уничтожил всех".

Ведущий отложил в сторону текст, и, обратился, глядя прямо в глаза своих невидимых зрителей.

— Именно этот текст поставил всё на своё место. Ранее майор Бабич хоть и состоял под следствием, ему предъявили обвинение в превышении властных полномочий, но никто не думал про него именно как о главаре банды. Больше всего следственные органы занимали бесследно исчезнувшие алмазы. Для того, чтобы заставить майора показать место захоронения драгоценностей, с него не только сняли все обвинения, но и восстановили в должности. Бабич успокоился и через две недели поехал в район метеостанции Лазаревская, якобы на охоту. Именно там его взяли с поличными, уже с вырытыми алмазами. Вот вы видите эти уникальные кадры оперативной съёмки, в руках майора мешочек с алмазами. Под грузом неопровержимых улик Бабич не стал запираться, а как сказал один из членов следственной группы, сразу признался во всём, даже, как показалось ему, с некоторым облегчением. Это удивительно, и не совсем понятно. Бабич сказал так: "Да, все справедливо. Может, теперь хоть спать спокойно буду".

Кадры оперативной съёмки сменились улыбающейся физиономией телеведущего.

— Так что дело об убийстве журналиста Шалимова можно считать закрытым. Это едва ли не единственный факт подобного рода за последние два года, и вряд ли мы найдём хотя бы с десяток примеров раскрытия подобных дел за всю историю демократической России. Журналисты, увы, самые желанные жертвы для нашего беспредельного криминала.

Чирков иронически скривил губы, и закончил репортаж в своём характерном, саркастичном стиле.

— Вся беда только в том, что практически это сам журналист раскрыл своё собственное убийство. Пока наши правоохранительные органы будут считать, что раскрытие преступлений дело рук самих потерпевших, спокойствие в нашей стране не будет никогда. Всего вам хорошего, до встречи в "Криминал-видео"!

Table of Contents

Евгений Сартинов "В алмазную пыль…"

1. КОГДА ПРИМЕТЫ СБЫВАЮТСЯ

2. ВОЗВРАЩЕНИЕ

3. РАССТАНОВКА СИЛ

4. "ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ…"

5. ЧЁТКИ МАЙОРА БАБИЧА

6. КУСОЧЕК СЧАСТЬЯ

7. БОЛЬШОЙ АКВАРИУМ

8. ПО КОЛЕНО В КРОВИ

9. БОЛЬШОЙ ШУХЕР

10. САМАЯ ДЛИННАЯ НОЧЬ

11. БОЙНЯ

12. НОЧНЫЕ ПРОГУЛКИ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

13. "ВЁСЛА НА ВОДУ"

14. СЛЕДЫ НА ВОДЕ

15. ГОНКИ

16. НА ХВОСТЕ

17. ХОЛОД

18. ДРОЖЬ ЗЕМЛИ

19. НЕВЕЗУХА

20. КРУГАМИ

21. ТИГРЫ СКАЛ

22. НА ЦЫПОЧКАХ

23. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

24. ЧАС ИСТИНЫ

ТРЕТИЙ ВАРИАНТ