- Верность

- ВЕРНОСТЬ

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- Глава восемнадцатая

- Глава девятнадцатая

- Глава двадцатая

- Глава двадцать первая

- Глава двадцать вторая

- Глава двадцать третья

- АСТРА

- ЗАКЛЕПКА

- ПЕРВАЯ ЗАПИСЬ

- БЕСПОКОЙСТВО

- ВСТРЕЧА

- ДОБРОЕ УТРО

Верность

ВЕРНОСТЬ

Глава первая

В одно из воскресений технологический институт организовал «день открытых дверей».

Ночью прошел дождь. В институтском саду пахло мокрыми листьями и увядающим яблоневым цветом.

Из-за реки поднялось солнце. Едва коснувшись сада, оно оживило его, туманная пелена испарений заколебалась и потянулась вверх. И сразу отчетливо, ярко возникла бронзовая фигура Ильича у входа в институт.

Люди, сойдя на трамвайной остановке, направлялись к институту по узкой аллее.

«Добро пожаловать!» — приглашал плакат над входом.

У тяжелых, широко распахнутых дверей их встречал небольшого роста веселый человек. У него были живые мальчишеские глаза, мягкие жесты и великолепная шевелюра.

— Пожалуйста, пожалуйста, — говорил он.

Две девушки шли от трамвайной остановки. Человек, стоявший у входа, едва ли заметил их: много молодежи шло к институту в «день открытых дверей»!

Одна из девушек, тоненькая и подвижная, с короткими смешными косичками, уверенно сказала:

— Это директор. Вот увидишь! Всегда они так встречают новый набор.

Она поправила косички, одернула свою розовую кофточку, и круглое лицо ее, слегка тронутое веснушками, приняло озабоченное выражение.

— Надо поздороваться, — понизив голос, проговорила она и в невольном порыве на полшага опередила подругу.

Подруга была чуть выше ее и стройнее, легкий белый костюм делал девушку строже и взрослей спутницы; глаза у нее — синие, проницательные и густо опушенные ресницами. Во всех ее движениях проступало выражение той сосредоточенности, какая бывает у людей, идущих на серьезное дело. Она внимательно посмотрела на человека, стоявшего у входа. Хотела, видимо, сказать подруге что-то наставительное и уже взяла ее за руку, но вдруг громко рассмеялась, чуть откинув назад коротко остриженную голову:

— Ой, подлиза ты, Женька!

Однако, подойдя к человеку у подъезда, поздоровалась тоже, — нельзя было не поздороваться с ним. У него такое веселое лицо.

— Ты заметила, как он посмотрел на нас? — почему-то шепотом заговорила Женя, когда они вошли в вестибюль. — Как будто родных встретил. Очень симпатичный!

Надя — так звали высокую девушку — сказала:

— Нет, это не директор.

— Почему ты думаешь? — спросила Женя.

— Тут директор — профессор, очень сердитый. Он сам присутствует на приемных экзаменах и всех засыпает.

— Ну, тогда нечего сюда и ходить! Я тебе говорила…

В вестибюле, на верхней ступеньке, рядом с высоким, в резной раме зеркалом стоял широкоплечий молодой человек в черном костюме. Он смотрел на девушек недоверчиво, но вместе с тем, кажется, благожелательно — трудно было уловить выражение его холодных светлых глаз. Ворот косоворотки белым треугольником лежал на борту пиджака, открывая загорелую шею.

— Молод очень. Не он, — шепнула Женя.

— Ну, хорошо. Не юли. Оставь свои привычки. Мы в институте, не забывай.

И Надя, быстро проговорив это, обратилась к молодому человеку:

— Здравствуйте! Скажите, — она со смущенной улыбкой повела рукой вокруг, — мы сюда попали?

— Да. Пожалуйста, — чистым баском отозвался тот. — Прошу вас.

Девушки поднялись по ступенькам.

— Будем знакомы. Федор Купреев, студент второго курса, ответственный дежурный.

— Евгения Струнникова.

— Надежда Степанова.

— Желаете посмотреть институт? Давайте условимся: допускаю в том случае, если решите поступать к нам.

Он сказал это серьезным тоном, и девушки на миг растерялись: шутит или нет? Но в светлых его глазах мелькнул веселый огонек, плотные губы дрогнули в легкой, сдержанной улыбке. Девушки повеселели: шутит!

— Ой, да разве мы выдержим сюда! — сказала Женя и безнадежно махнула рукой. — И не мечтаем! Мы посмотреть только.

— Не надо так настраивать себя. — Купреев с любопытством смотрел на девушек, все больше светлея лицом. — Выдержите. — Повернулся всем корпусом, крикнул: — товарищ Ремизов, вот еще гости! Уделите внимание!

Ремизов, очень высокий, сутуловатый, в украинской белой рубашке, в черных брюках, заправленных в армейские сапоги, стоял недалеко, окруженный стайкой новичков. У него были большие выпуклые глаза и чуть удлиненное лицо. Оно казалось мужественным и вместе с тем по-детски радушным и свежим.

— Присоединяйтесь! — приветливо сказал он.

Купреев проводил девушек внимательным взглядом и совсем уже откровенно-весело, озорновато подмигнул Ремизову: нашего полку, дескать, прибыло. Отвернувшись, он сразу посерьезнел, принял прежнюю выжидательную позу. В вестибюль входила еще одна группа молодежи.

Подходя к Ремизову, Надя сердито шепнула Жене:

— Что за манера у тебя! Не мечтаем, не выдержим! Паникерша.

— А что, неправда? Самый трудный институт в городе!

— Ну, молчи, молчи!

Ремизов повел всех по широкому солнечному коридору.

Прохладные аудитории, блеск вычищенной аппаратуры. На полу, выстланнном метлахскими плитками, лежали четкие прямоугольники солнца. Жужжали вентиляторы. Все здесь было строго и торжественно.

— Ой, ой! — шептала Женя. — Куда мы с тобой попали!

Ремизов, сверху вниз посматривая на молодых людей, объяснял назначение приборов.

— Здесь работают студенты технологического факультета.

— А вы на каком факультете? — благоговейно спросила Женя.

— Я — на механическом.

— На каком курсе, если не секрет?

— Не секрет, — добродушно усмехнулся Ремизов. — перешел на пятый.

— О! — удивилась Женя.

Надя выразительно посмотрела на подругу. «Умри», — говорил ее взгляд.

Женя забежала вперед.

— А здесь что? — спросила она, оказавшись против узкой, не похожей на другие двери.

— Здесь редакция нашей газеты, — пояснил Ремизов.

Женя пожелала удостовериться сама. Пропустив товарищей вперед — они, минуя редакцию, шли по коридору вслед за Ремизовым, — Женя чуть приоткрыла дверь и увидела спину сидящего за столом человека. Рядом стоял стройный юноша с надменными глазами. Он держал в протянутой руке листок и что-то читал. Судя по торжественным, растянутым интонациям, это были стихи.

Юноша опустил руку и сердито сказал:

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Женя испуганно откачнулась.

— Сердитый какой!

Но тут же, оглянувшись, вновь приникла к щели.

— Товарищ, мы гости. Надо быть повежливей.

— Хорошо, хорошо, — отозвался юноша, — мы заняты!

Ремизов, заметив отсутствие девушки, недовольно спросил Надю:

— Где же ваша подруга? Она отвлекается.

Надя, рассерженная, вернулась, набросилась на Женю:

— Ты невыносима!

— Но позволь, Надя, — оправдывалась Женя, — что же тут такого? Просто меня все интересует. — И, смешливо округлив глаза, зашептала: — Нет, посмотри, какой красивый! На Байрона похож. Сразу влюбиться можно.

— Кто красивый? — озадаченно спросила Надя.

— Да этот… в редакции… Посмотри.

Ухватив Надю за рукав, она потянула ее к двери. Надя с досадой оглянулась — никого нет? Ах, эта Женя! Но все-таки приоткрыла дверь.

— Ничего особенного, — сказала она и, тряхнув по привычке головой, назидательно добавила: — А вообще я тебя уже предупреждала…

— Ой, ой! — воскликнула Женя, всплеснув руками. — Побежим, отстали!

Они нагнали товарищей в конце коридора, перед спуском в подвал.

— Теперь я познакомлю вас с нашим учебным сахарным заводом, — сказал Ремизов, строго и мельком глянув на Женю. Та виновато улыбнулась.

— Настоящий завод? — спросила она.

— Да, настоящий.

Спустились вниз. Да, это настоящий сахарный завод, только маленький. Все здесь было интересным и удивительным: крошечная свеклорезка, выбрасывающая стружку на движущийся ленточный транспортер; диффузоры, похожие на самовары, в которых из стружки получался свекловичный сок; в рост человека выпарные и варочные аппараты; десятки других машин — насосы, центрифуги, мешалки, компрессоры — и вообще весь процесс, таинственный и заманчивый, который счастливцам, будущим студентам, надлежало изучить (из простой, грубой свеклы получается такой белый, такой чистый, нежный сахар!); все было так занимательно, трогательно-солидно и вместе с тем значительно, что даже Женя Струнникова притихла и большими глазами смотрела вокруг, не пропуская ни одного слова из объяснений Ремизова.

— Здесь студенты приобретают производственные навыки, — говорил он, — здесь все, как на настоящем предприятии: технология, монтаж, теплотехническое хозяйство. Нет только, — Ремизов улыбнулся, — канцелярии и отдела кадров.

Надя Степанова, ревниво следившая за каждым движением подруги, не выдержала и воскликнула:

— Ну, это просто замечательно! — И с просиявшим лицом спросила Ремизова: — У вас много девушек в институте?

— Приблизительно половина. А что?

— Видите ли, у нас в школе все так настроены… все думают, что этот институт не для девушек.

— Глупости! У нас девушки учатся не хуже ребят. Чудесная публика!

Выйдя из подвала в коридор первого этажа и миновав несколько поворотов, молодые люди увидели широкие, массивные двери и над ними красное полотнище. Четкими прямыми буквами было выведено:

«Защита Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР».

— Комната Осоавиахима, — сказал Ремизов.

В Большой технической аудитории высокий, сухопарый, с орлиным носом профессор — декан факультета Трунов — беседовал с теми, кто попал в «первую очередь», то есть пришел с утра.

Впрочем, это собрание трудно было назвать беседой. Трунов говорил один, и, глядя на него, можно было подумать, что он читал любимую поэму, — так вдохновенно и выразительно лилась его речь.

Здесь же сидел директор института. Полный, с мощными плечами и квадратной лысой головой, он оказался совсем не сердитым, как предполагала Женя. Наоборот, он так благожелательно смотрел в зал и с такой готовностью отвечал Трунову, подтверждая то или иное положение, что становилось ясно: директор — прекрасный человек, он желает, чтобы все сидящие перед ним юноши и девушки непременно выдержали приемные испытания и поступили в технологический институт.

Выйдя из аудитории в коридор, Надя и Женя спрятались за огромным фикусом.

— Поступаем сюда! — решительно сказала Надя. — И рассуждать нечего! Ты слышала? Половина института — девушки. А мы что, хуже других?

— Я бы в педагогический, — вздохнула Женя. — Засыплюсь я здесь. Тут одна математика с ума сведет.

— Начинается! Ты же очень способная… только ленивая, не обижайся! Если бы занималась систематически…

— Боюсь.

— Ну, в конце концов это дело твое. А я решила быть механиком — и буду. Понятно?

Надя даже отвернулась.

— Ну и прекрасно! А я пойду в педагогический.

— Женя!.. — начала опять Надя, берясь за розовый пушистый шарик на кофточке подруги. — Признайся: ведь тебе хочется поступать сюда?. Хочется?

— Я не выдержу, сказала тебе.

— А я говорю: выдержишь! Что ты говорила перед экзаменами в школе? То же — «не выдержу, не выдержу»! А как пошла, как пошла, ни одной «удочки».

Так они стояли еще долго. Наконец Женя сдалась.

— Ну, хорошо! Попытаем счастья!

— Ой, милая, хорошая! — Надя порывисто обняла ее и чмокнула в щеку. — Давно бы так!

— Только готовиться вместе.

— Конечно!

— Если засыплюсь, ты отвечаешь.

— Согласна! На все согласна!

Направляясь к выходу, они увидели в конце коридора человека, который встречал их у входа. Он шел, окруженный молодежью, и что-то рассказывал. На прежнем месте — на верхней ступеньке, только ближе к зеркалу, — стоял Федор Купреев.

— Ну, прощайте! — подошла к нему Женя.

— До свиданья, — поправил ее Купреев и крепко пожал руку. — Как решили?

— Поступать! — твердо ответила Женя. — Что мы, хуже других? Нисколько! Мы «чудесная публика», сказал товарищ Ремизов. — И, обращаясь к Купрееву, спросила: — Скажите, кто этот человек?

— Который? — Федор оглянулся.

— А вон с шевелюрой… девушек повел…

— Это наш секретарь парткома, — пояснил Купреев, — Александр Яковлевич Ванин.

Женя задумчиво посмотрела на подругу.

— Ну, пойдем, Надя… До свиданья, товарищ…

— Купреев, — подсказал Федор.

— Товарищ Купреев… простите. Через месяц ждите нас!

— Желаю успеха!

— Спасибо! — Женя, тряхнув косичками, прошла мимо зеркала и, взяв Надю под руку, быстро увлекла ее вниз, резво стуча каблуками по мраморным ступенькам.

Заняв свое прежнее место у зеркала, Федор продолжал встречать гостей. Он не терял надежды, что и Марина, жена, придет: вчера она обещала. Был третий час. Нет, наверное, Марины уже не дождаться, видимо, сынишку не на кого оставить: воскресенье, мать на рынке.

Впрочем, Марина могла бы прийти в институт с мальчиком. Это было бы даже лучше. Но… ведь так трудно догадаться, что Федору приятно увидеть ее здесь с сыном. Последнее время она делает все вопреки его желаниям. Федор был уверен, она сама не догадывается о том, что было горько сознавать: с некоторых пор их жизнь стала походить на простое соседство. Это ощущение особенно усилилось после того, как он решил подготовить ее в институт. Марина встретила его намерение равнодушно, хотя и пыталась — очень неловко — скрыть это. А Федор все видел! Он не мог понять, откуда это равнодушие, и пристально вглядывался в Марину. Но очень трудно понять ее, скрытную!

Думы о жене были невеселые, и Федор пытался подавить их. Новичкам, беседовавшим с ним, он казался настроенным спокойно и по-праздничному торжественно.

Добро пожаловать!

Но на душе было далеко не празднично. Он пытался отвлечься. Вспомнил девушек, которые только что ушли, и усмехнулся иронически. Та, что поменьше, — Струнникова, кажется, ее фамилия, — наверное, ошиблась институтом. Ее никак нельзя было, даже через пять лет, представить инженером.

Поджидая гостей, Федор медленно прохаживался по коридору. Перед Большой технической аудиторией Александр Яковлевич Ванин беседовал с Молодежью.

«Интересно, как он поведет дела парткома, — думал Федор о Ванине, — сумеет ли быть настоящим руководителем? Уж очень он мягкий и застенчивый… А тут надо человека сильного, волевого».

Партийная организация института, в которой Федор был новичком, по-видимому, хорошо знала Ванина. На перевыборном собрании, проходившем незадолго до летних каникул, его кандидатуру поддерживали многие. Александра Яковлевича очень смущали похвалы: невысокого роста, худощавый, он торопливо поглаживал затылок, путал шевелюру и зачем-то оглядывался назад.

Ванин имел ученую степень кандидата наук, работал на кафедре сопротивления материалов. Как лектор он Федору нравился.

На заседании парткома Ванин сказал, что рецептов работы не знает и будет работать так, как ему подскажет совесть. Если товарищи заметят, что он ошибается, пусть поправляют, не стесняясь.

— Критика — очень хорошее, хотя и сердитое дело, — улыбнулся он.

Разумеется, Федор пока не мог судить о Ванине как о секретаре парткома. Было похоже, что Ванин к чему-то прислушивается, приглядывается или не знает, с чего начать. Он аккуратно стал появляться на лекциях своих коллег — вместе с директором, а чаще один, — придет раньше всех, сядет в уголок на «галерке» и, приложив ладонь к уху, слушает…

…Стоя на нижней ступеньке, перед дверью, Ванин прощался с девушками:

— Чтоб завтра же подали заявление! Кто это вас так напугал? Потрудитесь посерьезней — и будете в институте! До свиданья, до свиданья!

Увидев Федора, Ванин пошел навстречу.

— Ну, Федя, через месяц будем встречать новое пополнение. Первый курс — самый беспокойный, и нам с вами придется поработать! — Помолчал, разглядывая Федора довольными глазами, и вдруг спросил: — А жена?

— Что жена? — Легкая тень досады мелькнула на лице Федора и пропала.

— Почему я ее не видел?

— Она была раньше.

— Подала заявление?

— Да.

— Хорошо! Значит, теперь будете вместе?

— Да, теперь будем вместе.

Взяв Федора под руку, идя с ним рядом, Ванин говорил:

— Пойдем в редакцию. Там готовят газету к новому набору. Посмотрим.. А прежде я познакомлю вас с одним письмом — из московского института. В начале года приезжает бригада для проверки итогов соревнования и заключения нового договора. Основное в нем — успешное проведение учебного года и первый курс! Очень важно с самого начала окружить вниманием новый набор. Забежим ко мне, прочтем… А вон и Соловьев, прихватим его…

«Прихватив» Соловьева (того самого, похожего на Байрона, юношу, которого Женя упрекнула в невежливости), они вошли в кабинет Ванина.

Когда Ванин кончил читать, Федор вдруг спросил:

— Подождите, Александр Яковлевич. Кто подписал письмо?

— Секретарь комсомольской организации Стрелецкий.

— Стрелецкий! А инициалы?

— Здесь стоит — А. Стрелецкий.

— Анатолий! — удивленно и обрадованно воскликнул Федор. Быстро встал, опять сел, повернулся к Соловьеву. — Виктор, это Анатолий! Он! Черт возьми! Да ты помнишь Анатолия?

— А-а… — равнодушно протянул Виктор. — Твой соперник…

Федор встал и в волнении прошел к раскрытому окну. Внизу в мягкой вечерней позолоте лежал сад. А дальше, за парком, в синеватой дымке угадывался невидимый отсюда город.

Самым удивительным для Федора была неожиданная связь мысли, что тревожила его, с пришедшими воспоминаниями о детстве, Анатолии — стремительном, гибком, с черными монгольскими глазами и светлой, беззаботной улыбкой, об отце…

И прежде всего — с воспоминаниями об отце.

Глава вторая

— Еще Вольфганг Гёте сказал, что быть человеком — значит быть борцом. Ты знаешь, кто такой Гёте?

— Я не знаю, но я прочту. У тебя есть?

— Есть. Только тебе еще рано. Читай то, что рекомендуют в школе, и то, что я тебе буду давать. Но быть человеком — значит быть борцом, — это ты заруби на носу, потому что ты, надеюсь, хочешь быть человеком, а не тряпкой. И не строй недовольную физиономию, когда я говорю тебе: это делай — это хорошо, хотя и трудно, а этого не делай — это плохо, хотя и легче. А то вон мать обвиняет меня в жестокости к тебе. Я жесток к тебе?

— Я… я не знаю. Мне можно… если я буду вставать в полдевятого?

— Отставить. Восемь часов, точка! Физкультзарядка, турник, холодная вода. Завтрак. Школа. Твердый распорядок дня. Помни: у тебя чахоточный родитель. Здоровье и воля! И ничего не откладывай на завтра. Умри, а сделай сегодня! У тебя трезвая голова и — только не задирай носа — есть умишко. Если хочешь что-нибудь сделать в жизни, — а ты хочешь, должен, я тебя заставлю наконец, — ты обязан подчиняться всему, что я тебе говорю. Ты мне веришь, нет?

— Верю.

— Ты меня боишься?

— Нет.

— Хорошо. Делай так, как я тебе буду говорить. А я не останусь в долгу. Понятно? Иди…

Федор до сих пор помнит живые интонации отца, его прямой, пристальный взгляд, твердый подбородок и мощные плечи, согнутые болезнью.

Этот разговор происходил между ними двенадцать лет назад, но запомнился он крепко. Вообще говоря, в семье нередки были беседы на подобные темы. Воспитание сына одинаково занимало и отца и мать. Но если у отца была система, которой он строго придерживался, — у матери систему заменяло чувство…

Наверное, оно было очень верное, ее чувство: Федор не помнит случая, чтобы она шла наперекор мужу. А она могла бы пойти наперекор, — добрая и ласковая, она, как и отец, была тверда в своих убеждениях. Слова о том, что отец жесток к сыну, были произнесены в шутку (а может, и дрогнуло сердечко при виде того, как сын нехотя встает в восемь часов). Ей потом пришлось успокаивать мужа, который расстроился от ее слов.

— Радость детства, радость детства, — ворчал отец. — Да разве радость в том, что он будет дрыхнуть до девяти часов и приходить домой с плохими отметками? Радость в том, чтобы быть человеком! Ты хочешь, чтобы он вырос хлюпиком? Я этого не хочу!

— Хлюпиком? — Мать рассмеялась. — Чудной ты, право… Да кому же нужны хлюпики? Будь ты хлюпиком, ходила бы я сейчас попадьей…

У матери было веселое воспоминание юности — о том, как один решительный поп сватался к ней, дочери бедняка… Отец всегда смеялся, когда мать рассказывала об этом…

Последний разговор между отцом и матерью Федор подслушал случайно. Стать хлюпиком? Ну уж, извините… Лучше вставать в восемь часов. И все-таки Федор не понимал, из-за чего родители ломали копья. Ему одинаково было хорошо и с отцом и с матерью. Он не мог сказать, кого больше любил. Мама? Никогда не унывающая мама… Ласковый, вопрошающий взгляд, таинственно-лукавое выражение: «А поди-ка сюда, чего скажу», — быстрая, легкая походка… Она была верным, преданным товарищем отца.

Отец? Он был и любовью и гордостью Федора — коммунист с пятнадцатого года, секретарь волостного комитета партий. Боевое прошлое отца служило предметом особой гордости Федора. Сколько раз наедине с собой он примерял отцовскую гимнастерку и гремел шашкой по комнате!

Как же не слушаться такого отца! Федор во всем старался подражать ему.

Из соседнего села переехал в их школу учитель Стрелецкий. У него был сын Анатолий, отчаянный футболист. У Федора была команда из мальчишек-футболистов той части села, где он жил, так называемой Дворни. Другую часть, Гусиновку, представлял Анатолий со своей командой; в первом матче она потерпела поражение от команды Федора. Анатолий, подстрекаемый товарищами, полез в драку, и капитаны сцепились. Их разняли взрослые, но уже после того, как они успели наградить друг друга великолепными синяками. Потом, как это часто бывает в детстве, они стали друзьями. Но этот случай не прошел даром для Федора.

— Разве можно драться? — сказал отец. — Что за хулиганство?

— Да мы помирились! — ответил Федор.

— Все равно, это не умаляет вашей вины! Вы что, уличные мальчишки? Стрелецкий его фамилия? Вот я его отцу всыплю!

Федор подумал всерьез, что отец может всыпать отцу Анатолия, и передал это другу. Тот, перепуганный, пошел просить прощения.

— Вы думаете, я на самом деле такой… драчун? — говорил он. — Вы не думайте. Я иногда так… скучно станет. А тут… я не хотел — нас ребята натравили…

Анатолий сидел в кабинете отца и уплетал малину. Купреев-старший мягко ходил по комнате. Прислушиваясь к его доброму гудению, Федор, счастливый, рассказывал в другой комнате матери, что у Анатолия очень хороший отец, добрый, все его в школе очень любят, и что у Стрелецких в комнате стоит рояль и Анатолий сам умеет играть одним пальцем «Мы — кузнецы, и дух наш молод…». Когда Анатолий ушел, отец сказал Федору:

— С этим дружи. Честный мальчик. Но больше не деритесь!

— Да мы подружились!

— Ни с кем не деритесь! Держите себя так, чтобы любой забияка вас боялся. Действуйте словом, а не кулаками!

После Анатолий сказал Федору:

— У тебя отец правильный. Ох, наверное, буржуев ухлопал много! А мой, — он грустно засмеялся, — мух одних бьет. Знаешь, хлопушка такая… из газеты. Чудак он!

То, что отец был «самым главным» в волости, не давало Федору повода особенно важничать: отец решительно пресекал все, правда, невинные попытки мальчика использовать положение отца. Федор, например, иногда завидовал сыну директора лесопильного завода Виктору Соловьеву, которого вместе с сестрой Мариной ежедневно подвозил до школы кучер. У Купреева-старшего была старенькая легковая машина, на которой он носился по окружающим деревням. Федор однажды, по инициативе Анатолия, залез вместе с ним в эту машину, желая подъехать к школе. Отец — он подходил к машине с пожилым крестьянином, убеждая его в чем-то, — взялся за ручку и, увидев ребят, удивленно поднял брови.

— Полюбуйся, — сказал он крестьянину. — Что это за персоны? — И Федору: — Вы кто, секретарь волостного комитета?

Затем к Анатолию:

— А вы — председатель ВИКа? А ну, выметайтесь! Живо, живо! Когда заслужите себе машины, будете разъезжать, а сейчас — во-он школа! — Он указал рукой на знакомое здание и подтолкнул их. — Марш, марш! Пешочком — очень хорошо!

Ребята пошли пешком.

— А вот Витька, ох, не люблю я его, маменькин сынок! — говорил Анатолий. — Подумаешь, персона! На лошадях подъезжает! Задается, ни с кем не дружит. И за что его все учителя хвалят?

— Учится хорошо, — сказал Федор.

— Не поэтому! Отец — директор. И задал бы я ему!

Отец каждый вечер спрашивал Федора, как прошел день в школе, проверял уроки.

По вечерам он играл в шахматы с Федором или Анатолием, помогал настраивать детекторный приемник, читал им книги. Часто рассказывал о гражданской войне. Это были самые интересные вечера для ребят. И сам отец любил их общество — до определенного часа, пока не скажет:

— Спать!

И тогда — конец. Ребята шли спать.

Раньше, в самом раннем детстве, Федор побаивался отца: он ходил большой, строгий, и мальчик редко его видел. Отец приходил домой поздно, в разговоре с матерью часто ругал «контрреволюцию, которая еще не вывелась».

На стене, над кроватью Федора, висел портрет кудрявого белокурого мальчика, и Федор давно уже знал, что это Володя Ульянов. Над кроватью отца висел другой портрет: Владимир Ильич за столом с газетой «Правда».

Федор еще не понимал слова «вождь», но он уже знал, что Владимир Ильич — самый большой и самый добрый человек на земле, что он освободил всех трудящихся. Знал не только потому, что об этом рассказывали учителя в школе, а больше потому, что этот кудрявый беленький мальчик, когда стал взрослым, подарил отцу настоящую жизнь, что отец шел за ним в бой против буржуев. Он стал в семье таким же понятным, своим, нужным, как были понятны и нужны мать, отец, весь этот хороший детский мир.

И отец, что бы ни делал, вспоминал Ильича и всегда, видно, думал о нем. Ласковая, теплая улыбка раздвигала отцовские усы, когда он смотрел на портрет.

Но однажды в зимний вечер отец пришел и остановился на пороге с таким бледным лицом и округленными, в белом ободке инея, глазами, что Федор и мать испугались.

Отец что-то хотел сказать, но только шевельнул губами, повел рукой, словно желая удалить всех из комнаты, и прошел к себе в кабинет. Плотно закрыл дверь. Через несколько минут испуганная мать зашла к нему. Отец лежал на кровати вниз лицом.

Когда мать вернулась, Федор узнал:

— Умер Ленин…

…Тревожно гудел заводской гудок. Печальная толпа стояла на площади. На трибуне — отец. Капли слез на худых щеках. Он говорил с народом.

…Потом жизнь опять пошла стремительно. Отец, кашляя, носился по району, ругал, будто бил смертным боем, противников (он говорил о них презрительно: «оппозиционеры»), восстанавливал разбитый в гражданскую войну сахарный завод, воевал с лавочниками и спекулянтами.

Федор и Анатолий вступили в пионерский отряд.

Раз, два, три!

Мы — большевики,

Мы буржуев не боимся,

Пойдем на штыки… —

пели они. Отец одобрительно говорил:

— Молодцы!

Потом Анатолий переехал в город. Встретились они через четыре года.

— Ну, Федор, — сказал отец однажды, — читал, что партконференция постановила?

— Читал.

— Огромные дела! Тяжелая индустрия, пятилетка! Думаю, ты не хочешь быть в стороне?

— Конечно!

— Что решил?

— Хочу поступить в ФЗУ.

— Правильно! Марш на завод!

Вступилась мать:

— А со мной посоветовались?

— С тобой? — Отец подумал. — Посоветуемся с ней, Федор, а?

Федор засмеялся.

— Посоветуемся! — Он догадался по глазам отца, что тот уже советовался с матерью.

Она обняла Федора.

— Чертенята! Все б они бегали… Ну, ладно, Федор, иди… Хорошее дело — завод… Только вот как же учеба?

— Очень просто, — сказал отец. — Будет работать и учиться. Сейчас надо вдвое быстрее бегать.

Он улыбнулся и похлопал сына по спине:

— Спартанец! Одолеешь? Будет трудно, учти!

— Одолею.

Они расцеловались, и Федор отправился в город, на завод.

Там он встретил Анатолия. Блестя глазами, тот рассказывал:

— Ну, мои разыграли трагедию! «Как, куда, на завод? Чумазым слесарем?» А я, братец ты мой, как сказал им трагическим голосом: «Прощайте, я не ваш сын», — сразу притихли, пышек напекли.

В первый день, получив новые синие комбинезоны и проделав утомительный многочасовой урок — стуканье молотком по деревяшке для выработки удара, — они пошли по городу.

Рукава комбинезонов были засучены. Руки нарочно не вымыли, шли рядом, в ногу, солнечным проспектом, и люди встречали их улыбками.

— Расступись, идет рабочий класс! — шутил Анатолий вполголоса, так, чтобы слышал лишь Федор.

Все и так видели, что идет действительно рабочий класс — с замасленными руками и в новых, безукоризненно чистых комбинезонах.

Завод ремонтировал паровозы — пятьдесят паровозов в месяц. Фабзавучники делали четыре.

— Мало! — горячились мальчишки. — Даешь пять паровозов в месяц!

Смешались дни и ночи, сумасшедше бежали часы… Паровозы, облепленные фабзайчатами, выходили на линию.

Федор и Анатолий жили в одной комнате. Год выдался трудный, аппетит у ребят был завидный. Отец в письмах посмеивался, лукаво спрашивал: не наскучил ли завод?

Федор отвечал коротко, но энергично: нет! Анатолия родные старались смутить в письмах перечислением всех благ, которые ждут блудного сына по возвращении домой. Анатолии смеялся.

— Ты посмотри, — говорил он другу, — чем они заманивают: сад дал первый урожай, коровка отелилась, и даже, будто невзначай, — хорошая дочка у бухгалтера, скромная, тихая…

Ребята поступили на рабфак. Но проучились вместе недолго. Анатолий подхватил где-то тропическую малярию, и ему пришлось уехать домой. На прощание он сказал:

— Черт! Вот неудача! Как поправлюсь — сразу к тебе. Жди!

Оставшись один, Федор продолжал следовать хорошему правилу отца: ничего не откладывал на завтра, тренировал свое тело и волю. Каждое утро до пояса обливался холодной водой, играл двухпудовыми гирями, вертелся на турнике, Тело его было крепко, не знало простуды, и сильные мускулы обозначались под плотно обтягивающей грудь майкой.

Здоровье и воля!

Кто там болтает, что на завоеванной отцами земле можно жить покойно, бездумно? Жизнь стремительно уходит вперед, и надо не отстать от нее.

Федор засел за книги. Он читал яростно, словно бился с противником. Сидел над книгой с карандашом — уличал, сопоставлял, сравнивал: был много раз побежден, но не унывал, а с уважением похлопывал ладонью по книге, думал: до новой встречи! Приезжая в отпуск, Федор изводил отца спорами. О, он много знал, он был тертым калачом, отец!

— Федор, не горячись! Не суди опрометчиво. В спорах будь спокойным, следи за собой, — спокойствие убивает противника.

Последняя беседа с ним крепко запала в память Федора. Сперва они сидели перед раскрытыми дверцами плиты, в гаснущих угольках отец пек картошку — это было его слабостью. Они ели ее в темноте, обжигаясь, шумно дули на пальцы. Потом легли. Федор, приподнявшись на локте, вглядывался в неясное в темноте лицо отца.

— Вот ты и вырос, Федор… Теперь, пусти тебя в мир, ты как, выдержишь? Быть мне спокойным, нет?

— Я думаю, можно, — сказал Федор.

— Я не о старости своей хлопочу… Ты это понимаешь? Я вот что хотел… Ты слушаешь?

— Да, да.

— Я хлопочу о деле. О деле, которое должно быть главной целью твоей жизни. Нам эта цель помогала пройти через грязь и кровь прошлого. Вам… — Он вдруг замолчал, и Федор услышал трудный, протяжный вздох. Через минуту отец снова заговорил, голос был глух, готовый сорваться до обессиленного шепота: — Семнадцать лет растил тебя и семнадцать лет боялся. Скажи мне: ты принял наше дело так, чтобы, если надо, умереть за него с радостью, или ты измельчишь все, разменяешься на мелочи, в обывателя превратишься? А? — Он поднял белое лицо и так с минуту неподвижно смотрел, ожидая ответа.

— Говори, говори, — сумрачно сказал Федор.

— Ты почему не отвечаешь, а?

Федор молчал.

— Почему молчишь? — вдруг вскинулся отец и опустил ноги на пол.

Федор тоже вскочил, дрожь прошла у него по телу.

— А ты не знаешь? — звонко крикнул он. — Как это просто так… сказать!

Отец с юношеской резвостью перебежал к нему, сел рядом, крепко стиснул плечи Федора, прижимаясь к нему теплым и худым телом:

— Я же отец… дурачок ты!

Скоро они лежали рядом, рука отца под головой Федора. Отец говорил, счастливо заикаясь, как ребенок:

— Ах, Федька, Федька! Сколько боев из-за тебя я выдержал! Мать — она ничего, понимает… Но вот бабушка… Ты помнишь ее? Ну, правильно, помнишь, — тебе семь лет было, как она померла… Все эти семь лет со мной воевала. Еще как родился — сразу крестить! Что было! «Как это, — говорит, — человек будет без веры?» Смешная она! Разве убедишь?

— Коммунизм — это самое красивое, самое человечное на земле, — тихо продолжал отец. — Человек коммунизма — я так себе его представляю, — это стройной, красивой души человек… Ты идешь сейчас в самостоятельную жизнь, — подумай, Федор. Следи за собой во всем. В учении, в работе, в личной жизни… Выбери себе, как пример, человека такого, чья жизнь целиком для народа, во имя народа. Учись у него, живи, как он.

— Дзержинский — сказал Федор, сразу, почти с физической ясностью представив любимый образ.

— Да! Настоящий ленинец! — с каким-то особенным чувством, будто вкладывая в эти слова еще и свой, особенный смысл, произнес отец и, шевельнувшись, осторожно перевернулся на спину, долго лежал так, глядя вверх.

— Вот так прожить, как Феликс, — это значит прожить по-ленински…

Федор учился на рабфаке, приезжал к матери в деревню на каникулы, ходил к Виктору Соловьеву на квартиру, играл с ним на бильярде в клубе, целыми днями просиживал над шахматами. На сестру товарища он не обращал внимания. Ходит тоненькая девочка-подросток с длинными косами и уже тогда строгими глазами, ну и пусть ходит. В веселые минуты Федор подшучивал над ней, легонько дергал за косы. Она краснела и сердито говорила:

— Оставьте, пожалуйста.

— Брось, расплачется, — вступался Виктор.

Но Марина не принимала такого заступничества.

— Глупый ты… — беззлобно говорила она брату и уходила, плавно отставляя руку, изгибая ее в кисти, словно отталкиваясь, а косы перекатывались на хрупкой, с еще заметными линиями лопаток спине.

Однажды вечером, прогуливаясь по главной улице села у районного Дома культуры, Федор нагнал девушку.

— Марина! — удивился он. — Как ты выросла!

Хорошее, теплое стояло лето. Луны не было видно, но там, где она обозначалась, тонкие облака светились ровно, неярко. Пыхтел движок у завода. Как паутина, висела синевато-пепельная дымка над притихшим селом.

— Марина, тебе сколько лет? — спросил Федор.

— Скоро восемнадцать. А что?

— Большая уже! — Он засмеялся от непонятного и немного грустного чувства: как быстро летит время! — Какая жалость, я не успел зайти к вам днем!

— Виктор еще не приехал. У него каникулы через полмесяца. — И неожиданно спросила, словно догадываясь о чем-то: — А зачем вам?

— Посмотреть, какая ты днем, — весело ответил он.

— А-а… — Она усмехнулась и сдержанно, неласково сказала: — Мы переезжаем в город.

— Да? — Федор обрадовался, живо повернулся к ней. — На самом деле? И скоро?

— Виктор и я будем кончать десятилетку. Папу посылают в Москву, в Промышленную академию. Видите, все учимся.

Они сели на ствол дерева, лежавший у железнодорожной ветки. О чем говорили? Федор не может сейчас вспомнить. Осталось лишь ощущение новизны и неловкости.

А Марину, наверное, не покидало воспоминание о его шутках, — смотрела недоверчиво, будто бы с опаской. Лишь к концу оживилась, с простым, правда, все еще немного настороженным любопытством слушала Федора.

Конечно, ему хотелось поцеловать ее. Но он не решался: боялся обидеть. Она представлялась Федору не той девочкой, которую он знал сестрой Виктора, а незнакомой и вместе с тем уже нечаянно-близкой.

И все, что окружало: тихая, ясная прелесть вечера, лунные пятна, медленно скользившие по земле, далекое, скраденное расстоянием пыхтение движка за селом, — все это казалось новым, и вместе с тем то были звуки и краски простой, милой и понятной жизни.

— Марина, ты для меня открытие, — пошутил он с веселым смущением, прощаясь с девушкой.

Пальцы ее дрожали, когда она неловко, торопливо подала руку. Чуть продолговатое лицо, оттененное волосами, спадающими на плечи (она уже не носила кос), было спокойно, серьезно, а глаза, большие, темные, неясные в сумерках, — строги и внимательны.

— До завтра? — спросил он.

Она кивнула. Повернулась и, стройная, знакомо раскачивая рукой, чуть изгибая ее в кисти, словно отталкиваясь, пошла по дорожке к крыльцу дома.

До завтра…

«Ты для меня открытие…» Что же это было? Ходила девочка — не замечал, и вдруг стало необходимостью видеть каждый день… Утром просыпался с тревожно-радостным чувством: что случилось? Не мог понять сразу, слишком ново было это ощущение, потом — словно теплая и тихая волна к сердцу: Марина!

Девочка, как она растерянно встречала его!

— Марина! Хоть один раз поцелуй сама! — просил он.

Она смотрела, удивленная и покорная.

Он смеялся.

— Ты еще маленькая-маленькая.

— Да?

Полудетские губы чуть тронуты улыбкой. Молчит, думает, хмурится.

— Марина, я не могу понять… тебя что-то тяготит?

— Все хорошо, Федя.

— Ты скажи… когда меня нет, ты ждешь?

— Да, Федя. Очень.

Жила Марина на Полевой улице, тихой и безлюдной. Пройдя зеленый коридор деревьев, Федор находил ее на скамейке, скрытой в густом сплетении акаций. Они просиживали здесь или бродили по Полевой далеко за полночь. Возвращаясь к себе, Федор с удивлением обнаруживал, как мало было сказано Мариной и как много он перечувствовал, передумал, переговорил.

Она могла часами молчать и только слушала… Нет, она говорила — глазами, переменчивым выражением лица, дыханием — то замедленным, тихим, то волнующимся, быстрым. Федор не знал ее мыслей, но его собственные — он чувствовал — находили в Марине живой и доверчивый отклик, и потому так хорошо было делиться с ней думами. Они встречались по вечерам, и Федор любил ее строгое, нежное лицо в вечернем освещении. Но в воспоминаниях — днем, за книгами, ночью, в бессоннице — она вставала не просто Мариной Соловьевой, девушкой, наделенной точными внешними приметами, а смутно освещенным милым образом.

Вскоре Федор уехал. Получая коротенькие письма Марины, он наряду с радостью испытывал что-то вроде досады, пугавшей его. От строчек веяло холодком. Точно Марина опасалась поведать сокровенные мысли и прятала их под шелухой общих фраз. Что она за человек? Федору хорошо было думать о тихой, «вечерней» Марине, он не желал связывать этот образ с досадливо чужими письмами.

Неизвестно, откуда узнали товарищи о его знакомстве с Мариной, только они начали подшучивать: «Счастливый, нашел красивую девушку!» Красивая девушка? Федор не думал, красива ли Марина. Поразмыслив, он увидел вдруг, что Марина походила на брата. Пожалуй, товарищи правы. И это показалось странным. Федор сторонился красивых девушек, считая, что неподходящ для них. А главное (может, это и предубеждение, но — что поделаешь?) — ему казалось, что красота и легкомыслие — явления, сопутствующие друг другу.

Через два месяца Соловьевы перебрались в город. Долгие-долгие два месяца! О своем приезде Марина сообщила открыткой, приписав в конце, что будет ждать Федора в выходной день в парке сельскохозяйственного института.

…И вот Федор, веселый, надев простую косоворотку, далеко не первой свежести костюм, совсем не парадные башмаки (да и что он мог другое надеть, когда ничего другого не было? Э, да ничего! Не по одежде теперь людей встречают!), торопливо зашагал по улицам города.

Марину нашел в условленном месте, на лавочке против пустынной танцплощадки (танцы еще не начинались). Девушка сидела, глядя в раскрытую книгу, лежавшую на коленях. Какие-то веселые молодые люди крутились подозрительно близко и соревновались в остроумии. Марина хмурилась. Федор подошел тихо, незамеченный, и остановился сбоку. Хотел шуткой привлечь ее внимание и уже приготовил фразу, но Марина вдруг повернулась, подняла глаза и быстро встала.

— Наконец-то, — и, взяв его за локоть, решительно увлекла в сторону.

Они вошли в тихую аллею. Федор, торопясь высказать все, говорил о том, какие длинные были эти два месяца и как хорошо, что Марина, наконец, приехала. Теперь они будут встречаться каждый день! Конечно, и Марина была довольна, что приехала.

В белом праздничном платье Марина шла рядом, и Федор видел ее строгий профиль, когда она поворачивалась, мог разглядеть нежный, немного крупный рот, темные, длинные, чуть изогнутые кверху ресницы, внимательные под красивым изломом бровей глаза… Федор ловил себя на том, что сегодня, после долгой разлуки, он особенно внимательно, как бы снова присматривается к Марине. Он заметил сегодня и платье, и то, что на ногах ее были голубые босоножки, а волосы стягивала широкая, молочного цвета лента.

Что-то неловко и смущенно шевельнулось в душе Федора. Может быть, впервые он вспомнил сейчас о своих грубых башмаках и мешковатом костюме. Свежее лицо, не окрепшая еще, но стройная фигура, плавные, будто замедленные движения — от всего облика Марины исходило ощущение скромной и простой, сдержанной красоты, не познавшей себя еще, но заметной внимательным людям. И Федор подумал: «Разве удивительно и случайно, что молодые люди ухаживают за Мариной?» Сознание, что Марина красива, вызвало какую-то растерянность.

На танцплощадке заиграл оркестр. И, словно в подтверждение мыслей Федора, откуда-то появился худенький, ординарной наружности юноша и пригласил Марину танцевать.

Купили билеты и втроем вошли в ажурную ограду танцплощадки.

С танца Марина вернулась недовольная.

— На ноги наступает, — и засмеялась.

Потом подошел стройный, широкоплечий, с нагловатым лицом парень лет восемнадцати. Марина сказала, что не танцует. Молодой человек смерил ее глазами, затем перевел их на Федора, — встретив его прямой, пристальный взгляд, удалился, состроив презрительную мину.

— Пойдем отсюда, — тихо попросила Марина.

Подошел Виктор, и они покинули танцплощадку.

В этот день Федор так и не смог освободиться от неловкости. Всю дорогу говорил один Виктор, что-то рассказывал. Федор лишь изредка вставлял односложные замечания.

Марина смотрела удивленно и, простившись, ушла грустная.

Федор долго не мог уснуть, раздумывая о встрече с Мариной.

В конце концов не в том беда, что Марина красива. Нелепый человек, чего испугался! Дурацкое предубеждение к красоте! Сейчас беспокоила душа Марины, близкая и чужая. О чем она думает? Что ее тревожит, всегда молчаливую?

Федор не мог добиться от Марины, почему она дружит с ним. Что в нем привлекало ее?

Она сказала в ответ задумчиво:

— Я больше ни с кем не дружила.

Хорошо. А если бы не Федор, а другой вдруг стал на его место?

Марина ответила, покачав головой:

— Нет, только ты.

— Но почему я?

Она долго молчала.

— Ты сильный, — произнесла она в раздумье. — Ясный какой-то.

Эх, девушка, это очень мало! По глазам Федор видел, что она сказала не все. Конечно, он сильный. Насчет ясности — что можно сказать? Людям виднее. Но его мечты, его стремления, путь его жизни — близки ли они Марине?

— Не знаю, — сказала она и, помолчав, добавила с некоторой досадой: — Оставим это, Федя. Меня никто не заставляет дружить с тобой. Я сама… А уж коли хочешь: мне очень, — она произнесла это протяжно, улыбаясь, — очень хорошо с тобой.

— Ты, когда меня нет, ждешь? — спросил он еще раз.

— Да, Федя. Очень.

Да, она ждала. Случалось, что Федор опаздывал, но ни разу Марина не ушла, не дождавшись. Его задерживало учение, она должна была понимать это. И она понимала.

— Хорошо, хорошо… Пришел ведь, — говорила она, не дослушав оправданий.

Встречаясь с Мариной ежедневно, Федор часто открывал в ее характере и привычках что-нибудь новое. Поразмыслив, он находил, что это новое не было неожиданным. И это казалось удивительным.

Она относилась к Федору сдержанно, но в этой сдержанности ничего не было от холодного притворства «недотроги». Во всем, что Марина делала и говорила, угадывалась ее честность и прямота. Пожалуй, она была застенчивой. Но из-за гордости не хотела показать это. Главное же, что испытывал Федор после встреч с Мариной, было ощущение правдивости и чистоты…

«А может, — иногда думал он, — ей наговорили люди, что с молодым человеком надо держаться холодно?» Бывали минуты, когда, точно забывшись, Марина приникала головой к плечу Федора и сидела так, нежными пальцами гладя его руку.

— Ты хороший, да? — спрашивала она. — Ты ведь не можешь человека обидеть, правда? Скажи мне…

Протяжный голос Марины был наполнен такой лаской и теплотой, что Федор порывисто привлекал ее к себе и целовал в милые, недоверчивые глаза. Марину пугала эта порывистая ласка, она легко отстраняла Федора и говорила, чуть покраснев и улыбкой смягчая его и свою неловкость:

— Не надо, Федя…

Часто во время прогулок она осторожно брала его под руку, и в этой милой привычке — вся Марина, сдержанная, недоступная.

— Марина, так вроде не принято. Смотри, люди подумают, что ты жена, — шутил Федор.

— Пусть думают, — отвечала она серьезно. Ее лицо выражало искреннее недоумение. — Что за церемонность? Почему именно ты должен брать меня под руку? — и неожиданно шутливо заключала: — Предрассудки!

Как радовали и смущали Федора всякий раз любые проявления ее заботы о нем! Идут по улице, Марина, кажется, сосредоточенно о чем-то думает, хмурится и вдруг поднимает быстрый взгляд на Федора, останавливается и, покраснев от досады (как раньше не заметила!), решительно начинает застегивать верхнюю пуговицу его пальто и заправлять под воротник шарф: «Простудишься!» — или ни с того ни с сего примется выговаривать за нездоровый вид: «Не бережешь себя!» — а потом с тревогой посматривает сбоку.

— Марина, смешная, у меня всегда такой цвет лица.

— Нет, ты не бережешь себя.

…Лежа на постели в общежитии, Федор вспоминал все встречи с Мариной, вплоть до последней, сегодняшней. Образ Марины рисовался ему теперь в ясных и точных очертаниях. Федор без ошибки мог дорисовать ее характер, привычки, наклонности. Но всех мыслей Марины он все-таки не знал. Ее внутренний мир представлялся Федору нетронутым, доверчиво открытым и хорошему и плохому. Федора охватил почти ужас, когда он представил рядом с Мариной того ловкого молодого человека, который приглашал ее на танец. Нет, Марина навсегда его, Федора. Она хорошая! Именно такую любит Федор, такую ждет. Пусть он не знает всех ее мыслей. Но они должны быть близки ему. Все, что Марина делает, понятно и дорого Федору, он может только радоваться ее хорошему, доброму, чистому сердцу.

Она будет подругой его жизни — вместе с ним пойдет к желанной большой цели!

Все хорошо, все хорошо!

Это было как озарение — все хорошо! Счастливый Федор после тревожной ночи весь день был в приподнятом настроении.

Едва отсидев последнюю лекцию, не ожидая вечера, помчался к Марине в школу. Уроки кончились, девушки выходили из класса. Вместе с подругами шла Марина. Увидев Федора, вспыхнула и улыбнулась — виновато и вопросительно.

— Марина! — крикнул он, не помня себя. — Иди скорей, я тебе что-то скажу такое!

Она остановилась. Подруги гурьбой прошли мимо Федора. Они весело о чем-то переговаривались. Марина смотрела на него ясно и выжидающе. А он молча взял ее за руку и потянул в конец коридора.

— Ну, что ты хотел сказать? — спросила, наконец, Марина.

— Я вот что хотел сказать! — Федор снова замолчал и, оглянувшись, вдруг засмеялся открыто и заразительно, крепко сжимая ее руку. — Ничего… Просто, знаешь, очень надо было видеть тебя, и вот — здравствуй, пожалуйста!

— Ну, здравствуй, — сказала она просто и тоже засмеялась.

Взяв его за локоть (трогательный, доверчивый жест, как его любил Федор!), она пошла рядом с ним к выходу.

И с этого дня… Марина, Марина, Марина!.. Она, казалось, была в самом воздухе, всегда где-то рядом — дома, на лекциях, на собраниях.

В ее семье случилось горе. Отец, уехавший на учебу в Москву, сошелся там с другой женщиной. Марина плакала, она была любящей дочерью.

— Старый дурак, — хмурясь, уронил Виктор.

Для Федора все это было непонятно и дико. Он с гордым и теплым чувством вспомнил отца.

…Внезапно обнаружился соперник. Анатолий Стрелецкий начал ухаживать за Мариной. Федор никак не решался спросить о ее отношении к другу. Она выручила его сама:

— Этот Толя… Что ему надо? Скажи ему. Мне просто неудобно.

Федор передал разговор товарищу. Тот усмехнулся:

— Пардон… Теперь — полная ясность.

И вскоре уехал. Федор вспомнил наставление отца: «Ничего не откладывай на завтра».

А как в любви?

Когда Федор спросил у нее, вышла бы она за него замуж, Марина растерянно сказала:

— Я не думала об этом.

— Марина, я тебя прошу… дай ответ.

Она долго молчала. И непонятным было это молчание.

— Я поговорю с мамой.

Он сам пошел к матери. Умолял ее. Грозил, что не уйдет до тех пор, пока не получит согласия. Наконец обратился к Виктору.

— Не знаю, — сказал тот, — ваше дело. Мне думается только, рано вы затеяли… А впрочем… — Он растерянно посмотрел на товарища и сестру: — Марина, тебя что — не касается?

Она сидела на диване и спокойно улыбалась.

— Ну, что ты молчишь? — вспыхнул Виктор. — Девчонка!

Она расхохоталась.

— Боже мой, как трагичны у вас физиономии! — Вскочила, подбежала к Федору, обняла его и поцеловала.

Раннее материнство придало лицу Марины особое, сосредоточенное и тихое выражение. Она была счастлива, все свои заботы обратила на ребенка, Федор иногда даже протестующе-шутливо спрашивал:

— Марина, у тебя есть муж или нет?

— А что такое?

— Ну, подойди.

Подходила, обнимала. Он смеялся:

— Я тебя ревную к Павлику.

— Глупый!

Коротко прикасалась губами к щеке — очень коротко, мельком, с обидной торопливостью — и опять уходила к сыну.

Федор работал с каким-то ожесточенным упоением.

— Марина, надо учиться. Я буду инженером. Я буду изобретать, строить — ведь для чего-нибудь я родился, в самом деле! Придется пережить трудности, ты можешь?

Она все могла. Она могла ходить в поношенных платьях, в стоптанных туфлях — во имя его мечты. Он до боли сжимал скулы: она одиноко сидит у окна и чинит детскую рубашонку.

— Марина!

— Что ты?

Он хотел предложить ей пойти погулять. В чем? В старом платье?

— Маринка, ты посмотри. Ты посмотри только! Я бился четыре дня над этим интегралом, а оказывается, так просто!

Наивные, смешные уловки! Он хотел увлечь ее своими расчетами. Она внимательно смотрела, удивлялась, хвалила, а потом незаметно переходила на другое, на свое. О, он-то все замечал! Он только не показывал виду.

…Под утро Федор откладывал расчеты и чертежи, тихо ложился рядом с Мариной, лежал с открытыми глазами, затаив дыхание, боясь потревожить ее.

А она чуть вздрагивала во сне, трепетно, будто таясь, вздыхала и просыпалась.

— Я разбудил тебя?

— Ты только лег?

— Нет, я давно, — нарочно, чтобы не волновать ее, говорил Федор.

— Ну, спи…

В кабинет Ванина заглянул Аркадий Ремизов.

— Извините, — сказал он. — Товарищ Соловьев очень нужен в редакции. Отпустите, Александр Яковлевич.

— Пожалуйста. Мы сейчас тоже туда придем.

Виктор ушел. Покончив с письмом, Ванин с Федором тоже отправились в редакцию. Они застали Соловьева и Ремизова за беседой. Говорил Виктор. Он стоял у стола лицом к Аркадию, тот — у стены, прислонившись к ней спиной и заведя руки назад.

Аркадия Ремизова Федор сразу отметил в институте. Он не мог сказать, как началось их сближение, — с такой естественной простотой подошел к нему Аркадий. У Ремизова были большие добрые глаза и счастливый характер: его, как подсолнух к солнцу, тянуло к людям. Вместе с тем он был тверд и настойчив в деле, и это больше всего влекло к нему Федора.

Аркадий прожил трудную, но хорошую жизнь. Работал помощником машиниста, диспетчером на станции, токарем и учился.

— Ох и свирепствовал! — рассказывал он. — По две, по три смены… Часто там же, в цехе, засыпал.

Вообще, о своей жизни Аркадий говорил с каким-то хорошим чувством, ни о чем не жалея, ни на что не жалуясь.

В голодный двадцать первый год на вокзале в Харькове он потерял мать и разыскал ее только через пятнадцать лет. Встреча была грустной. Мать лишилась зрения после неудачной операции. Аркадий мечтал на свой первый заработок отвезти мать в Одессу, к профессору Филатову.

В институт он поступил в 1936 году. На четвертом курсе учение прервала финская война: ушел добровольцем. О том, как он воевал, Ремизов рассказывал мало и, казалось, неохотно.

— Лежал в снегу, стрелял, брал Выборг… Как все, так и я…

Зато о том, как встречали их в Ленинграде, а потом — в институте, как студенты качали его в вестибюле, Аркадий говорил с удовольствием, почти с детской радостью.

Он уже кончал институт. Временно, до начала учебного года, поселился в одной комнате с Федором; товарищи его, пятикурсники, разъехались на практику, а Аркадий не мог жить без товарищей. Практику он проходил в городе.

Аркадий говорил, что первого сентября он переберется в комнату к «своим»; Федор отвечал, что «этот номер не пройдет». Аркадий смеялся:

— Все будет зависеть от вашего поведения.

— Будем вести себя прилично! — в тон товарищу заверил Федор.

Федор никуда его не отпустит. Чем плохо Аркадию в их комнате? С товарищами по курсу он встречается на лекциях, а захочет поговорить с ними в общежитии — пожалуйста, комнаты в одном коридоре. Работать ему все равно придется в институте, там для них, выпускников, специальные аудитории.

Кроме Федора и Аркадия в комнате жил Виктор Соловьев. Впрочем, он бывал редко в общежитии: большую часть свободного времени проводил в городе, на квартире у матери. С людьми он сходился трудно, поэтому, мало встречаясь с Аркадием, в обращении с ним был сдержан, предпочитал официальный гон. Аркадий посмеивался. Зная, что Виктор — брат жены Федора, он с интересом расспрашивал о нем. Купреев отвечал, что Виктор — человек очень способный.

…Войдя в редакцию и уловив последнюю фразу Виктора, Федор подумал:

«Ну, тут — поэзия. Любимый конек Виктора. Тяжелое дело!»

Ванин тихо прошел к креслу и сел, чуть повернув голову, чтобы лучше слышать. Виктор, видимо, стесняясь Ванина, смущенно засмеялся и махнул рукой; красивое, с правильными чертами лицо его приняло досадливо-капризное выражение.

— О чем спор? — спросил Ванин.

— Да так… — Виктор помедлил немного, словно собирался с мыслями, и затем, усмехнувшись, сказал: — Надо написать стихотворение…

— А писать не о чем, в этом трагедия, — очень серьезно сказал Ремизов и, чуть склонив голову, принялся оправлять свою украинскую рубашку.

— Как писать не о чем? — удивился Ванин и живо повернулся к Соловьеву. — Виктор, да как же так?

— Но, Александр Яковлевич, — Виктор приложил ладонь к груди, — не могу же я в номер, посвященный новому набору, дать стихи о любви, например…

— А почему бы и нет? — поднял голову Ремизов и чуть отделился от стены. — Почему бы не написать о любви хорошие стихи?

— А-а… Вечная тема! — насмешливо отмахнулся Виктор.

— Ну, товарищ Соловьев… плохо, если вы не видите в этой вечной теме нового содержания…

— Вижу не вижу, это, простите, дело мое, — не сразу, стараясь скрыть раздражение, проговорил Виктор. — Вы мне скажите, какую можно еще избрать тему для стихотворения в газету?

Ремизов с минуту глядел на него чуть исподлобья, будто изучая.

— Хорошо! — решительно сказал он, видимо желая высказать все.

Он совсем отошел от стены и близко остановился перед Виктором в простой и естественной и вместе с тем сильной позе уверенного в своей правоте человека. Если бы не некоторая сутуловатость, он казался бы стройным в своей белой широкой рубашке, перехваченной ремнем, в черных брюках, аккуратно заправленных в легкие армейские сапоги. Он часто откидывал длинные волосы назад, они ложились ровными мягкими прядями и только при поворотах головы ниспадали на уши.

— Хорошо! Темы, говорите, нет? — Аркадий отступил шаг назад и чуть поднял обе руки. — Товарищ, да вы только посмотрите вокруг! Все, все — как живем, как учимся, как готовим себя к труду, — во всем этом чудесная поэзия. Ну… что нам? — Он оглянулся, как бы ища примера. — Ну, возьмем сегодняшний «день открытых дверей». Ведь это же замечательно, Соловьев! Вот я сегодня отметил двух девушек. Простые такие девушки… Одна из них… я запомнил… ее зовут Женя Струнникова… Федор, ты заметил?

— Да! — кивнул Федор.

— У нее смешное такое, милое лицо. — Улыбка мягко оживила черты Аркадия. Он откинул волосы и, оправившись от легкого, неизвестно отчего пришедшего смущения, продолжал: — И я подумал: разве могла бы раньше эта девушка прийти так в высшее учебное заведение, ходить по аудиториям, и чтобы ее мечта, пусть маленькая — я не знаю, — чтобы ее мечты, ее будущее были так близки, так ощутимы… Вот, протяни руку — и они твои… Можно трогать, можно смотреть широкими глазами. А у людей вашего поколения… или старше… — он повернулся к Ванину, — будущее — что оно несло вам?

— Оно было жестоким, — сказал Ванин.

— Вот! — Ремизов чуть приподнял руку и повернулся вновь к Соловьеву. — Напишите! Пишите обо всем!.. — Он помолчал, серьезно и близко разглядывая Виктора. — Короче говоря, пишите жизнь! — заключил он и медленно отошел к стене.

«Кто из них больше поэт?» — думал Федор, любуясь товарищем и сравнивая его с Виктором.

Как только Ремизов отошел, Соловьев сел на стул с напускной улыбкой, затянулся папироской.

Федор не мог заметить, что и Ванин наблюдает за товарищами и за ним самим также, — ни разу при взгляде на него Федор не встречал ответного взгляда. Но Ванин наблюдал зорко и вдумчиво за всеми тремя. Он рассматривал и мужественное, радушное лицо Ремизова, и резкие, будто высеченные из крепкого розового дерева, черты Купреева, и тонкое, с первой синевой от бритья, правильное, не то усталое, не то задумчивое лицо Соловьева. Ремизова и Соловьева он знал раньше, считал их вполне сформировавшимися людьми. К Виктору он, кроме того, был неравнодушен: тот удивительно напоминал ему сына. Купреевым он сперва заинтересовался как отличником, а с некоторых пор начал подумывать о том, что он мог бы стать неплохим секретарем комсомольской организации факультета. Ему нравились внутренняя собранность Федора, честность в суждениях и серьезность во всем. «Скоро перевыборы комитета комсомола, надо поговорить с ребятами», — думал Ванин.

Плотная фигура Купреева, его строгая внимательность к разговору товарищей и то, что он при этом чуть морщил нос, будто в душе иронизировал над своим очень взрослым и неприступно-независимым видом, — все это веселило Ванина.

…Федор так задумался о товарищах и их споре, что вопрос Ванина: «А вы почему не принимаете участия в беседе?» — застал его врасплох.

— Я не увлекаюсь поэзией, Александр Яковлевич.

— Так… так… — Ванин шевельнулся, усаживаясь поудобнее. — Интересно, почему?

— Я считаю, что в жизни есть более полезные вещи..

— Это неправильно, — перебил его Ванин. — Неправильно и вредно, нехорошо! Стихи надо читать. Всем! Это развивает вкус, чувство красивого. А хорошие стихи, бодрые, зовущие стихи наших больших поэтов надо читать обязательно. Это, если хотите, ваша комсомольская обязанность. Вот я вам прочту. Это стихи молодого поэта Симонова. Вы знаете? Послушайте. — И, приподняв руку над столом ладонью кверху, чуть запрокинув голову, как-то особенно серьезно прочел:

Лишь мещанин придумать мог

Мир без страстей и без тревог.

Не только к звукам арф и лир

Мы будем приучать детей.

Мир коммунизма — дерзкий мир

Больших желаний и страстей.

Прочел и обвел всех глазами.

— Надо глубоко знать литературу и уметь разбираться в ее явлениях. Вы должны выйти из института всесторонне образованным инженером-коммунистом. — Помолчал и очень просто, засмеявшись, сказал: — Вы знаете, у меня сын пишет стихи. Хорошие стихи. Учится в Москве, в военном училище. — Он встал, с задумчивой улыбкой повернулся к Виктору, и вдруг, что-то вспомнив, взялся за голову: — Заговорились мы с вами! А дела, дела не ждут! Продолжим нашу беседу в следующий раз, хорошо? Вы правильно говорили, — протянул он руку Ремизову, — очень хорошо!

— Я сдаюсь, — усмехнулся Виктор.

— Нет, Виктор, мы с вами еще побеседуем, — повернулся к нему Ванин. — Очень важный вопрос — отношение к поэзии. По тому, как человек воспринимает ее, можно судить, как он видит мир.

— Я плохо вижу? — неловко засмеялся Виктор.

— Не думаю. И поэтому очень интересно разобраться, насколько серьезно вы сами относитесь к тем взглядам, которые сегодня высказали.

Он подождал ответа Виктора, тот смутился:

— Мне тоже очень хочется с вами поговорить, Александр Яковлевич.

— Договорились!

Федор сидел, низко наклонив голову. Одна мысль захватила его, и он странно затих, удивляясь простому своему открытию.

В прошлом он много раздумывал о том особенном смысле, который вкладывал отец в свои слова о Дзержинском. Этот особый, общий смысл не сходился целиком с его, Федора, привычными представлениями о «железном Феликсе». Он это чувствовал смутно, но беспокойство все росло — тем сильнее, чем внимательнее Федор вглядывался в прошлое.

Правильно ли он жил? Все ли отец сказал? Никогда речи не было, что Дзержинский в юности писал стихи, и этому факту Федор раньше не придавал значения. Но сейчас, слушая беседу товарищей о поэзии, он неожиданно вспомнил об этом. С новым, взыскательным любопытством Федор вернулся к знакомой до мельчайших частностей жизни Дзержинского. И вдруг стала ясной отцовская интонация. Да! Тот особенный, значительный смысл, который вкладывал отец в свои слова, заключался в том, что «железный Феликс», железный, непреклонный Феликс — обаятельной, красивой и ласковой души человек, настоящий ленинец!

Отец любил читать. Что больше — прозу или стихи, Федор не мог вспомнить. Знал только, что каждая хорошая советская книга приносила радость в дом.

— Мало пишут, мало! — сокрушался отец. — Но хорошо. Правильно. Чапаев — как? Хорош? А Кожух? А Левинсон и Дубов?

Он несколько месяцев не дожил до встречи с Павлом Корчагиным. Готовя район к весеннему севу, Купреев-старший простудился в поле и слег. Вспышка туберкулеза оказалась роковой.

Он лежал в гробу, улыбка приподняла уголки твердых губ. Строгая, на низких, скорбно-торжественных нотах, человечески живая, плыла над ним музыка, и не спеша падали тяжелые капли дождя на крышку гроба.

«Прощай, отец. Прощай, друг!»

…Никто не мог сказать Федору, правильно ли он живет. До сих пор он был уверен, что во всем поступает так, как поступал бы и отец. Но вот Марина…

Жизнь складывалась трудно, и в ней рассчитаны были минуты. Федор бился один, не чувствуя поддержки Марины. Опять и опять приходило раздумье: что ее занимает? Короткие беседы вдруг начали томить однообразием, и Федор ловил себя на том, что ему неловко и грустно с Мариной.

Взяв ее руки в свои, он иногда сидел без мыслей, странно забывшись… Тонкое, дремотное очарование тишины напоминало давний летний вечер, лунные пятна, приглушенное расстоянием пыхтение движка за селом. Но это были короткие минуты. Встрепенувшись, Федор вновь принимался за дело. О чем беседовать? Надо идти вперед и в любви. А Марина жила воспоминаниями. Так нельзя! Это, наконец, скучно! Федор мечтал вместе с ней идти к одной большой цели, а что получается?

Марина, девочка, оглянись вокруг, какая стремительная жизнь!

Нет, смотрит недоверчиво и подозрительно большими, под красивым изломом бровей, темными, чудесными глазами…

Глава третья

Прошло полтора месяца со «дня открытых дверей». С веселым звоном шли первые утренние трамваи к студенческому городку.

Две девушки, взявшись за руки, не спеша обходили сад. Одна из них — тоненькая, с косичками — с беспечным оживлением поглядывала в глубь сада.

— Смотри, пора уже яблоки собирать. Как быстро время летит, Надя!

Она похудела за эти полтора месяца, Женя Струнникова. Только живое лицо да веснушки на лбу придавали лицу прежнее беспечно-детское выражение. Она была в той же розовой кофточке с пушистыми шариками на шнурочках, пропущенных через прорез воротника, на ногах — не туфли, как у Нади, а легкие спортивные тапочки, отчего Женя казалась еще меньше ростом, совсем подростком.

Надя Степанова сменила свой белый костюм на голубое платье. Она не разделяла оживления подруги — шла задумчиво, опустив глаза.

— Ты, конечно, не о яблоках думаешь, Женя, — сказала она. — Ты думаешь: приняли нас в институт или нет.

— Вот уж совсем об этом не думаю! — махнула рукой Женя. — Я уверена: меня не приняли! Такой большой наплыв — и, пожалуйста. Струнникова! Кто такая? Чудачка какая-то! Прямо смешно…

— Но ведь у тебя ни одной «удочки», все хорошие отметки!

— Ну и что же? А смотри — отличников сколько… Нет, нет, нет! Расставаться нам с тобой, Надя, и все! — Повернулась к Наде, погрозила пальцем. — Нет, все равно не открутишься! Помнишь, ты дала слово, если я засыплюсь — ты отвечаешь?

— Но ведь ты не засыпалась, — в тон ей ответила Надя и вдруг, обхватив плечи подруги, прижала ее к себе. — Женька, а если правда не хватит мест? Что тогда будем делать?..

— Тебе нечего беспокоиться. Тебя приняли? Отличница. А я… Что ж, пойду в другой институт.

— Нет, Женя, это невозможно! Не может быть, чтобы не хватило мест! Пойдем быстрее, пойдем, что мы плетемся?

В вестибюле, у зеркала, они увидели старых знакомых — Ремизова и Купреева. Ремизов, заметив их, сказал что-то Купрееву, тот быстро оглянулся и засмеялся, кивнув головой. Ремизов смотрел серьезно, казалось, даже сердито.

Девушки замешались в толпе молодежи, что волной перекатывалась по коридору: у большой доски объявлений было особенно тесно и шумно.

Белый квадрат бумаги — список принятых — привлекал внимание всех. Одни радостно восклицали, отыскав свою фамилию, другие, поникнув, шли за документами.

Женя пробралась вперед, к самому списку. Сзади, тихо дыша, положив руки на ее плечи, приникла Надя Степанова.

— Смородина… Стрединин… Строгова… — громко читала Женя, ведя пальцем по списку. — Стругов… — вдруг замолчала и близко наклонилась к листу, потом выпрямилась и звонко проговорила, оглянувшись вокруг: — Струнникова? Товарищи, вы не знаете, кто такая Струнникова? Чудачка какая-то… Принята! — воскликнула она, откинула голову, но сейчас же наклонилась опять и озабоченно зашептала: — Степанова, Степанова… Товарищи, не видели Степанову? Нет Степановой. Понимаешь, Надя…

— Ну, ну… не шути…

Женя повернулась и порывисто обняла Надю.

— Есть, есть! Приняты, приняты! — И, оборвав смех, важно сказала: — Впрочем, я и не сомневалась.

Медленно подвигаясь в толпе, Федор отмечал знакомые лица.

Еще со «дня открытых дверей» он запомнил невысокого, ладно сложенного, но некрасивого юношу: белобрысый, с обиженно сжатыми губами, он сразу заинтересовал Купреева.

Этот паренек тогда чуть не столкнулся в дверях с Женей Струнниковой и Надей Степановой, покидавшими институт; испуганно качнувшись в сторону, пропустил их к выходу.

Надя Степанова равнодушно сказала:

— А, Бойцов! И ты сюда?

Он хотел ответить, повернулся, но девушки были уже за дверью. Бойцов поднялся по ступенькам. Купреева не удостоил взглядом, прошел мимо, едва не задев плечом.

«Ого!» — подумал Федор.

Постояв у витрины и, видимо, приняв какое-то решение, Бойцов быстро вернулся.

— Где у вас приемная комиссия? — спросил он глуховато, не глядя на Купреева.

Тот молчал.

— Я спрашиваю, где у вас приемная комиссия? — медленно, розовея от раздражения, переспросил он.

Федор молчал, улыбаясь. Бойцов поднял глаза, зеленоватые, с недобрым блеском.

— Чему вы смеетесь? — спросил он.

— Ах, простите, — Федор шутливо поклонился и указал рукой: — Пожалуйста, вторая дверь направо. А смеюсь я потому, молодой человек, что, видимо, вы не научились вежливости в школе.

— Возможно, — сказал юноша и, покраснев, направился к указанной двери.

Он вернулся через несколько минут, все так же глядя себе под ноги. Подходя к Федору, замедлил шаг. Буркнул «до свиданья» и быстро спустился вниз.

Федор зашел в канцелярию.

— К вам сейчас приходил молодой человек, — сказал он девушке, сидевшей за столом. — Он подал заявление?

— Да.

— Разрешите. Ага! Бойцов Семен Петрович, 1920 года рождения. Беспартийный, не член ВЛКСМ. Так. Отметки: отлично, отлично, отлично… Ага, значит, ему не держать экзаменов…

…Войдя в вестибюль, Бойцов нерешительно остановился у стены.

Заметив пристальный взгляд Купреева, покраснел и отвернулся, быстро подошел к доске объявлений, приподнялся на носках, заглянул через головы. Наверное, он ничего не рассмотрел, но вперед не стал проталкиваться, отошел, и скоро Федор потерял его из виду. Потом неожиданно столкнулся с ним в другом коридоре. Бойцов вспыхнул, быстро вынул руки из карманов пиджака.

— Здравствуйте! — сказал он и, наклонив пепельную, с прямыми жесткими волосами голову, поспешно свернул в сторону.

Заинтересовал Федора и небольшой самоуверенный паренек с огромными очками над маленьким носом, Федор его не видел раньше или не запомнил.

Паренек подошел и спросил, можно ли курить в коридоре.

— Моя фамилия Прохоров, — бойко сказал он. — Я сразу узнал: вы студент старшего курса. Правильно? Ну вот. Разрешите, как ваша фамилия? Купреев? Очень приятно. Значит, нельзя курить… Жалко, жалко… — Он поправил очки и легонько вздернул плечами, чуть прижав локти к бокам. — Ну, вот теперь и я студент. Ох и досталось! Ну-у, трудный институт, да-а!

За несколько минут Федор узнал, что Прохоров окончил подготовительные курсы, отца и матери нет, живет у дяди, очень большого начальника, и что он, Прохоров, не сомневался, что его примут.

— Даже если б и засыпался, — сказал он.

— Даже если бы и не сдали экзаменов? — Федор с искренним удивлением разглядывал его круглую физиономию. — По-моему, людей принимают за их знания…

Ему хотелось сказать что-нибудь колкое этому самоуверенному пареньку, то и дело смешно передергивавшему плечами. Но сказать он ничего не успел.

Прохоров помахал ему рукой, с криком: «Борис, Борис!» — помчался за очень толстым, щеголевато одетым молодым человеком.

Федор ловил себя на том, что часто останавливался перед доской объявлений и невольно тянулся взглядом к списку принятых. Там под крупным заголовком «Технологический факультет» против № 85 стояла фамилия: Купреева М. П.

Он отходил очень довольный. Новизна ощущения не тускнела в течение дня, она становилась лишь сосредоточенней и прочней. Полтора месяца бессонницы, душных, замкнутых комнатой дней, — и ни шалости Павлика, ни заманчивые, зовущие краски лета, ни усталое и беспокоившее его покорностью внимание самой Марины не уменьшили его настойчивого желания отлично подготовить ее в институт. Сколько волнений пережито, пока Марина сдавала экзамены!

Он встречал ее у дверей аудитории. Марина, бледная и рассерженная, коротко бросала:

— «Хорошо» поставили.

И стремительно проходила туда, где меньше людей. Он шел следом и молчал, не зная, чем ее утешить. Конечно, его огорчало, что Марина не получила отличной оценки, но он чувствовал, что не этим она рассержена.

— Ну, чем ты расстроена? — спрашивал он, улыбаясь, когда Марина немного успокаивалась.

— Пытка… — говорила она и терла лоб пальцами. — Я не выдержу этого, Федор.

— Крепись, Марина…

— Нет, как это унизительно, когда что-нибудь не ответишь!.

Вскоре она оживлялась, и он, радуясь за нее, слушал рассказ о том, как она сдавала и что переживала при этом.

Трудно, доставались Марине экзамены. Больше двух лет прошло, как она окончила среднюю школу, и уже многое позабыла. Вначале Федор даже растерялся, настолько показались недостаточными ее знания. Может быть, думал он, ей лучше пойти на подготовительные курсы? Нет, он не мог согласиться с этим. Проще и легче всего идти к цели вразвалочку, потерять год на подготовку. В полтора-два месяца можно подготовиться в институт. Надо только, чтобы Марина была уверена в своих силах.

Федор не жалел ни себя, ни Марину. Сколько раз за эти два месяца замечал в ее глазах усталую, робкую просьбу: «Отдохнем. Я не выдержу этого», но не поддавался. Утешал: «После экзаменов отдохнем. А сейчас каждая минута дорога». Его самого подкашивала усталость, голос охрип от беспрерывного чтения вслух. Но он все читал, все декламировал математические формулы, теоремы и правила, заставлял повторять их Марину, — не шел дальше, пока не убеждался, что она не только заучила, но и поняла.

Первый ее успех на экзаменах окрылил Федора. Умница! Сдала на «хорошо». И все последующие экзамены тоже на «хорошо». В том, что она будет в институте, Федор уже не сомневался.

Последним экзаменовал Марину профессор кафедры марксизма-ленинизма Ильинский. В программу входили история народов СССР и Конституция СССР.

По истории Марина отвечала живо и без запинки (этот предмет давался ей легко, «все равно, как роман читать, интересно!» — говорила она). Но ее ответы по Конституции не удовлетворили профессора. Он сказал:

— Тут у вас плохо, очень плохо. А могли бы сдать на «отлично», как и историю. Ставлю общее «удовлетворительно», но знайте — делаю это с большим трудом. Надеюсь, что, придя в институт, вы будете с интересом изучать нашу действительность.

Марина вышла от Ильинского чуть не в слезах. Это был первый жестокий удар по ее самолюбию.

— Как же так получилось? — спрашивал Федор после того, как Марина успокоилась. — Ведь это такие ясные, понятные вопросы — и вдруг…

— Но мы же с тобой не повторяли этого! — возражала Марина.

— Я тебя не пойму, Марина, — удивился Федор. — Ну ладно, историю… Мы ее повторяли два раза, но здесь… Проект Конституции печатался в газетах, в брошюрах, обсуждался, сама Конституция принималась съездом. В ней вся наша жизнь. И не знать Конституцию — удивительно, Марина, прости меня. Вы разве не изучали ее в школе?

— В школе? — Марина задумалась. — Да, в школе изучали, но плохо, наверное. — Она помолчала, потерла пальцами лоб. — Вообще как-то неважно у нас занимались этими вопросами… считали, что это главным образом дело комсомола… Если кто не ответил по математике — скандал, а если не знал истории или текущей политики, — обсудят на комсомольском собрании, и только… У нас одна девочка четыре раза пересдавала историю, так и сдала, не зная ее, — «измором» взяла. Конечно, все это от директора и от преподавателя зависело. А наш преподаватель, — Марина неожиданно покраснела и, секунду поколебавшись, не зная, следует ли это говорить Федору, решительно и с досадой продолжала, — ставил мне отметки за «счастливую наружность», как он сказал. Ведь вот глупый!

— Как? Прямо так тебе и сказал? — возмутился Федор.

— Ну, нет! Его племянница училась, моя подруга. Он ей дома сказал, она — мне.

— Ну, а ты что?

— Что же я? Молчала, боялась встречать его… Впрочем, не знаю, может быть, он пошутил…

— Он молодой? — с серьезным видом продолжал допрашивать Федор.

Марина с шутливым лукавством взглянула на него и вдруг расхохоталась:

— Какое — молодой… Лет шестидесяти.

Федор усмехнулся.

— И что же, он продолжает… свою деятельность?

— Сняли! Я уже после, как оставила школу, узнала. И директор поплатился — выговор дали… За либерализм, что ли. — И, точно разгадав мысль Федора, опечалилась, опустила глаза. — Конечно, я сама виновата… Ставил отметки, ну, думала, — заслужила, значит. Только историей сама интересовалась, и то, — она махнула рукой, — быстро забывалось… Как легкая занимательная прогулка в прошлое, и только… А вот повторила с тобой, и как-то по-другому осветилось, знаешь…

Этот разговор происходил в комнате Федора, в общежитии. Марина была весела. Если иногда и набегала на ее лицо печальная тень — отзвук укоряющих слов Федора, — то быстро улетучивалась. Облегчение и радость от прошедших экзаменационных страхов были сильнее минутных огорчений.

«Ну вот, а мы боялись, — все кончилось прекрасно, — думал Федор, с удовольствием отмечая на лице жены милую и переменчивую игру выражений. — Если бы она была всегда такой — веселой и открытой!»

— Да, значит, плохую память оставила у тебя шкода, — сказал Федор.

— Почему школа? — возразила Марина. — Один учитель… и не плохую — это не точно, Федор… а так — серый он какой-то.

— И это плохо. Я вот всех своих учителей по рабфаку всегда добрым словом вспоминать буду. — Федор помолчал, задумавшись. — И все-таки нет, нет, Марина! Ты правильно, честно признаешь: сама виновата. Нельзя сваливать на школу, на учителей, даже если они оказались и не на высоте. Ведь кроме школы есть семья, товарищи… Неужели у вас в семье не интересовались вопросами, на которых ты запнулась у профессора Ильинского? Я помню, мы с отцом, бывало, такую полемику откроем, а потом начнет он меня проверять в международных и в наших, внутренних, делах — хоть стенографируй, а после прорабатывай как лекции. Иногда в школе того не узнаешь, чему может научить отец. Жалко только — многое позабылось, а вспомнить — восполнить — все времени не хватает. Ведь какую бездну надо знать по своей основной специальности… Честное слово! — Он засмеялся. — Мне кажется, я тогда, когда отец был жив, больше знал и как-то словно способнее был. Правильно говорят: набирайся знаний смолоду, когда память свежа. — С задумчивой улыбкой спросил: — У вас в семье тоже, наверное, так, правда? Виктор задиристый, вот доставалось отцу, а?

Федор плохо знал отца Марины. Близко видел его несколько раз, когда, живя в деревне, приходил к Виктору на квартиру. Соловьев-старший показался неплохим человеком. Подвижный, энергичный, он был постоянно весел и все куда-то спешил, спешил… В таком человеке естественными были бы широкие, размашистые жесты, стремительная походка, но — и это казалось в нем неоправданным — жесты и походка его были мелкими, суетливыми.

Раза два Федор видел его со своим отцом. Как тот относился к Соловьеву, сейчас не восстановить в памяти. Помнится только начало фразы, сказанной им матери за обедом: «Наш добрейший Петр Петрович мелким бесом…» — а что «мелким бесом» — неизвестно. Но всегда, когда Федор думал о Соловьеве-старшем, прежде всего вспоминалась эта отцовская фраза.

Марина как-то съежилась, опустила плечи, лицо стало грустным.

— Ах, что отец… Не будем о нем говорить, Федор… Я до сих пор не могу привыкнуть…

Федор сперва не понял ее.

— К чему? — спросил он, на секунду забыв о семейном разладе Соловьевых. — Ах, да! — Он озабоченно и с жалостью поглядел на жену (не следовало ему начинать этот разговор!) — Да, Марина, для меня и сейчас непонятно. Прожить столько лет — и вдруг…

— И за все время только одно письмо! — Марина поднесла сцепленные пальцы ко лбу, посидела так некоторое время в молчании. Затем выпрямилась, оглянулась вокруг, резко встала. — Чего мы сидим? А Павлик ждет не дождется.

И первой вышла из комнаты.

Прожить столько лет — и вдруг…

«…не успели стать на ноги, и уже семья. Чудачка маленькая, разве так делается семья? Никак не могу опомниться от твоего необдуманного поступка. Всем показываю твою карточку, и никто не верит, что выскочила за какого-то студента. Да как это случилось? Любовь? Глупышка, да сколько ты с ним знакома? Месяц-два? Какая же это любовь? Ну зачем, зачем надо было спешить? Любовь — это громадное, доченька, чувство, все сметающее на своем пути. Ну, ты могла заблуждаться, допускаю, но мать куда смотрела? Подумать только, какие-то замарашки, ничтожные девчонки находят состоятельных мужей, а ты — красивая, великолепная девушка… Убила меня, убила!

Ты проявляешь интерес к моим делам? Спасибо за участие. Особенных перемен нет, но будут. Решил бросить учебу. Диплом — дело неплохое, но жертвовать пятью годами жизни — благодарю покорно. Не будем мудрствовать лукаво — живем один раз. Когда-то в юности был романтически настроен, стремился к туманной цели, но вовремя опомнился. Только сегодняшний день — настоящий день. Что будет завтра, пусть думают умники. Верно, дочка? Знаю, согласишься со мной. Да и справедливость требует отметить — кому-кому, а вам с Виктором была лишь польза от того, что отец вовремя отрекся от химер: жили, не зная нужды.

Ну, так вот — о делах. Супруга моя дражайшая — решительная особа. Настояла на переезде в Томск, к ее родным. Ну что ж, переезд так переезд. Беспокоила только будущая служба. Узнали, что в Томске, на заводе, где работает тесть, есть одно неплохое местечко. Но занято — тихий, отходящий старичок копошится.

Думаю, он не будет на меня в обиде. Пора старичку на пенсию! Получаю в наркомате назначение на его место.

Таковы мои скромные делишки. Устроюсь — приезжай ко мне, будем очень рады.

Ты отказываешься от моей помощи, деньги прислала обратно. Гордая! Ну что же с тобой сделаешь? Скушаем эту пилюлю. Вот устроимся, переедем (разоряют меня эти переезды), и тогда попробуй отказаться от денег. Скандал великий закачу, так и знай!

Маме, если это удобно, — привет. Не знаю, ничего не знаю. Какое-то наваждение. И ничего нельзя исправить.

Надеюсь, ребенка еще не предвидится? Прошу тебя, не надо! Еще успеешь связать себе руки. А у тебя вся жизнь впереди. Впрочем, приедешь, обсудим втроем все вопросы.

Ну, пока! Целую тебя нежно тысячу раз.

Всегда твой отец».

При первом чтении письмо не вызвало в Марине протеста. Можно было возмущаться поступком отца, порвавшего с семьей, но от этого отец не становился менее близким. А чем больше Марина думала, тем обыденней и как бы понятней казался ей этот разлад в их семье. Получалось так, что любовь ее к отцу нашла оправдание даже дурному его поступку. (Конечно, он — жертва: «Супруга дражайшая — решительная особа». Сам иронизирует!)

«Что будет завтра, пусть думают умники…» Смешной Федор! Он не допускает мысли, чтобы в ее семье не было никаких политических споров и бесед. А их не было! То время, когда отец не расставался с книгами, ездил по району, проводя какие-то кампании, а возвращаясь, усталый, но довольный, принимался рассказывать матери о деревне («Э, не понимаешь ты ничего!» — махал рукой и убегал к товарищам), — то время помнится смутно: Марина была совсем маленькой. Но она хорошо знает настоящего отца. «Нам бы гроши, девочка, с ними как-нибудь без философии проживем». К детям он был всегда добр. С ним хорошо было дружить, как с равным. Посмеяться в веселую минуту. Посидеть у лампы, раскладывая пасьянс. Потанцевать по комнате. Пройти по улице, гордясь им, красивым. И доверчиво принимать его легкое, шутливо-беззаботное отношение к жизни. Он лукавил, конечно, говоря, что не думает о завтрашнем дне.

Хорошо и спокойно было жить за спиной отца. Марина не помнит, были ли когда недостатки в гардеробе или на столе. Иногда возникали вопросы: откуда это все доставалось? Почему другие — равные отцу по служебному положению — работают не меньше, чем он, а живут скромнее? Марина пыталась это узнать, но наталкивалась на шутливую самооборону отца: что такое он слышит? У нашей девочки интерес к грубой материальной жизни? Не лучше ли ей пойти погулять?

Марина не испытывала особенного интереса к «грубой материальной жизни». Наряды, скажем, занимали ее ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы выглядеть одетой не хуже подруг. На этот счет в семье часто возникали споры. Какой-то непонятный стыд мешал Марине выглядеть обеспеченней подруг; притом ей думалось, что это не совсем заслуженно. И, приставая к отцу с вопросом: «Почему я могу иметь, а подруги не могут?» — она поступала так, движимая чувством оскорбленного товарищеского достоинства, понимая это достоинство так, как, наверное, понимали его люди с хорошим, справедливым началом; воспитанным в них дружными усилиями школы, семьи, товарищей. Но это здоровое начало постоянно — может, бессознательно, но явно, — в семье Марины заглушалось, все делалось вопреки ему.

Марина хорошо помнит только один семейный спор на политическую тему. Его затеял Виктор. Вообще говоря, он частенько бросал вызов отцу: «Давай поговорим! Бросай вареники — существует ведь еще другая пища, духовная!» Но, обескураженный иронией отца («Разве? Вот не знал! Мать, не вари завтра ничего — Виктор накормит»), сердито умолкал, а через некоторое время, смеясь, уплетал вареники, отказавшись от мысли «расшевелить» отца. Памятный единственный спор возник после того, как отец вернулся из заграничной командировки. Он говорил, что попал в эту командировку потому, что «очень захотел».

Он привез массу безделушек, которыми загромоздил всю комнату. Безделушки понравились Марине — красивые. И совершенно безобидные. Марина не могла подумать, что вокруг них поднимется такой шум.

Виктор потребовал от отца ответа: имеют ли деньги родину?

— Почему бы тебе не купить эти безделушки у себя на Родине? — спрашивал Виктор. — Государство с пользой бы для народа израсходовало эти деньги, а ты отдал буржуям!

— Не кипятись, — сказал отец. — Ты начетчик, ты ничего не понимаешь. Деньги везде деньги.

— Значит, по-твоему, они не имеют родины?

Отец не отвечал прямо, имеют ли деньги родину. Он говорил, что с деньгами везде хорошо — в России, во Франции, в Австралии. Кто имеет деньги, тот счастлив.

— Это буржуазная теория! — кричал Виктор. — Для них, где больше денег, там родина. Это потому, что они не патриоты, национальные изменники! Смотри, еще Карл Маркс говорил, — он доставал конспект и торжественно читал: — «…патриотизм буржуазии выродился в чистое притворство с тех пор, как ее финансовая, торговая и промышленная деятельность приобрела космополитический характер». Вот! А ты этого не понимаешь! А еще был в партии, товарищ! Не удивительно теперь, что ты механически выбыл.

— Не механически выбыл, — деловито поправлял отец, — а решил, что достаточно поработал. Хочу пожить для себя. И знаешь что? Отправляйся на улицу, покричи там… — И хитро осведомлялся: — Подарочек наденешь?

В словах Виктора Марина чувствовала правду, но ее удивляла непоследовательность брата. Раз уж имеешь убеждения — отстаивай их до конца и в жизни руководствуйся ими. Нет, пошумев, раскритиковав и отца и его безделушки, Виктор через час забыл обо всем; посвистывая, любовно оглядел немыслимой окраски и формы заграничный джемпер, надел его и отправился мести улицы широким клешем.

…Читая письмо еще и еще раз, Марина испытывала все более отчетливое чувство досады и растерянности. Был какой-то тайный, разъедающий душу смысл в этом родительском письме, и становилось страшно оттого, что вот-вот он раскроется…

Не там ли, где идут рассуждения о ее замужестве, скрывается этот смысл? Марина боялась ответить себе. Было такое ощущение, как если бы ее будили от хорошего, спокойного сна резким, неприятным голосом.

Отец… Какое он имеет право так бесцеремонно рассуждать о ее замужестве?! Ну кому какое дело — пусть даже интересуется родитель, — по любви она пошла или не по любви? Да, по любви! Она не спросила, обеспеченный ли Федор человек. И не два, не три месяца она знает Федора, а еще девчонкой отметила среди товарищей брата. Злилась, когда дергал за косы, насмешливый, но прощала. Была уверена, что он не такой, а серьезный, хороший, добрый. Что же такого, что сначала понравился внешностью? Да нет, если уж говорить прямо, какая у него особенная внешность? У него простое, честное лицо. Нет, она не ошиблась, не ошиблась! Марина готова была повторять это тысячу раз, как вызов тайному, жестокому смыслу письма.

…Она пошла за Федором, повинуясь лишь голосу сердца. Ничто не пугало и не смущало Марину. Ее трогали наивные пустяки семейных радостей, когда Федор получал стипендию и приходил домой веселый. Ей нравилось идти с ним и Павликом с реки на виду у людей и где-нибудь в укромном местечке робко поцеловать мужа в прохладную щеку. Она любила сидеть с Федором, обняв его за плечи, и просто молчать или слушать его. Ей было и так хорошо в настоящем, и пусть продолжается это настоящее, и не надо лучшего. Она чувствовала себя за широкой спиной Федора так же спокойно и бездумно-легко, как раньше за отцом. И как раньше уход отца вдруг вызвал у нее страх за все, к чему она привыкла и что считала невозможным и нелепым изменять, так и сейчас вмешательство Федора в ее спокойное созерцательное счастье породило в ней страх и растерянность.

Он заставил ее учиться. Он сделал это незаметно, настойчиво, но все же заставил: готовясь в институт, она подчинялась его воле. Что же, Марина с покорностью приняла это. Она давно стала замечать, что ее внутренняя тихая жизнь непонятна мужу. Он не только не видит жены, ему некогда оглянуться на себя. Нет, Марина не обвиняла Федора. Наверное, все близкие ему по интересам люди такие же, как и он. Тут ничего нельзя изменить. Мир Федора и его товарищей представлялся Марине лишенным обычных житейских красок. Там все очень серьезно, все подчинено делу: простые человеческие потребности — наслаждение природой, любимым лицом, музыкальным звуком — всем, чем светло и особенно окрашивалась жизнь, — эти простые потребности казались Марине не только ненужными людям, на которых хотел походить Федор, но даже странными, мешающими им делать большое, необходимое дело. Потому что надо же было кому-то заниматься наукой, руководить учреждениями, открывать новые земные сокровища и вырабатывать из них богатства для народа. Этим и занимались, думала Марина, люди, совершенные по своим умственным способностям, люди, которых не волнуют и не должны волновать житейские нехитрые радости.

Но ведь и другие люди есть на свете! Не вина Марины, что не родилась она для высоких дел, что она не только не в силах догнать Федора, но и не видит для себя необходимости в этом. У нее свои, пусть маленькие, но дорогие ей интересы. А Федору они чужды и непонятны. Он стремительно шел в свое светлое завтра и звал — нет, решительно тянул за собой и Марину. А ей никуда не хотелось идти. Ей хотелось присесть и насладиться тихим семейным уютом. Она не раз спрашивала себя: как это случилось, что их желания не совпали? Почему она раньше, до замужества, не догадывалась, что увлечения Федора не пустяки, не смешные самолюбивые мечты, а действительная цель, которую он перед собой поставил? Не приходило и мысли сравнивать Федора с теми особенными людьми, которые ради своих целей отказывались от личной жизни. Сердце обмануло? Нет, нет, Марина ни о чем не жалеет. Только очень грустно и нехорошо на душе.

Когда Федор успокоится? Через пять лет? Но и тогда, инженером, опять будет стремиться дальше, захочет знать больше того, что уже знал. Ничего не надо Марине. Достаточно ей маленького домашнего счастья. Но могла ли она признаться в этом Федору? Ни за что! Наблюдая людей, она с досадой и удивлением обнаруживала, насколько смешна, убога ее глупая маленькая мечта. Как же так вышло, что она почти в одиночестве оказалась со своими хлопотами? Кто виноват? Да и позволительно ли искать виновника? Ей дорого все, чем она жила, и ничего в себе не считала она ошибкой или посторонним влиянием. Казалось, тут все было ясно и незачем раздумывать и волноваться. Однако тревога не давала покоя. Марина искала оправдание своему одиночеству. И нашла. Это было простое, облегчающее решение: всем хватит места под солнцем, и, может, потому оно и одинаково ласково для всех, что каждый имеет право жить так, как велит сердце.

…Марина складывает письмо с видом человека, покончившего с трудным делом, и прячет на дно чемодана. Какая глупость — искать отсутствующий недобрый смысл в невинном родительском письме! Он все такой же, отец, — рубит сплеча. Да и пристало ли ему считаться с тактом, если беседует с собственной дочерью? Помнится, не такие вещи говаривал в прошлом — посмеешься только и уйдешь, чтобы скорее успокоился.

Все они, наверное, такие — отцы!

Но к письму все-таки не было охоты возвращаться. Пусть лежит себе в чемодане! Виктор как-то сравнил письма с отстрелянными гильзами. Что ж, может, он и прав.

Чем заняться сегодня? Федор чуть свет ушел в институт. И вчера Марина его не видела: спала, когда вернулся. И так почти ежедневно.

Можно найти оправдание одиночеству, но разве легче от этого? Едва Марина отвлекалась от домашних дел и оставалась одна, тяжелая скука начинала давить сердце. Проходил час-другой, наконец ловила обрадованным взглядом возвращающегося Федора. Кормила, с надеждой и робостью смотрела в его усталое лицо: «Неужели и сегодня не побудем вместе хоть один час, свободные от дел?» Нет, он устал, идет спать. Через полчаса вскакивает, встревоженный:

— Так можно всю жизнь проспать!

И опять убегает, захватив книги и мельком поцеловав жену и сына…

Он молодец, конечно. В институт пришел, имея семилетку и рабфак. Ему надо очень много работать, чтобы стать хорошим инженером. Марина не мешает ему. Пусть работает. Только… Ах, Федор, Федор, он ничего не видит и не замечает…

Едва узнав, что Марина принята, Федор позвонил домой. Он плотно прижимал трубку к уху, стараясь расслышать ее радость.

Голос Марины был ровен и спокоен.

— Ну вот и хорошо… Спасибо.

— Ты рада?

— Конечно…

— Я, понимаешь, первый… Подошел, смотрю… есть!

Он смеялся и жестикулировал у трубки, а Марина молча слушала. Сухой и резкий треск в телефоне мешал ему уловить ее тихое и ровное дыхание.

— Хорошо, хорошо. Ты сегодня скоро придешь?

— Я, Марина, сегодня не скоро приду. У нас заседание.

Она не сразу, как-то скучно и неуверенно сказала:

— С сыном наказание, капризничает… Наскучило ему дома. Может, на речку пойти с ним?

— Пойдите!

— Мы хотели с тобой…

— Я, Марина…

— Хорошо, хорошо… Ты же сказал!

Они помолчали; Марина тихо вздохнула:

— Ну, вот так…

Легкий щелк в телефоне, Марина положила трубку.

Первый день занятий.

Утром на улицах необычно много молодежи: шли в одиночку и парами, держа друг друга под руку, занимали всю ширину тротуаров и гроздьями висели на трамвайных подножках.

К Студенческому городку!

В новых красках и звуках представилось все вокруг.

Торжественно и чисто, словно обмытые, розовели трубы заводов, значительней и осмысленней казалось оживление улиц, и даже надсадный и требовательный крик паровоза у входа на станцию не раздражал слуха.

В портфелях, очень солидных и практически будничных с виду, тетради, на чистых обложках которых старательной рукой зачеркнуто «ученик… класса» и четким почерком выведено:

«Студент первого курса Технологического института».

От самой заставы, через весь город — по широкой глади Плехановской улицы, сквозь шумную толчею проспекта Революции, мимо зеленой, с первой вкрапленной медью ранней осени, гущи Парка культуры и отдыха — видели в этот день молодые глаза много такого, что почему-то не отмечалось раньше.

Вот старичок в клетчатом демисезонном пальто спешит к заводским воротам. Наверное, инженер.

Надо скорее учиться!

Вот опять, как и вчера, из-за синих холмов гулкий перекат артиллерийской стрельбы. Учебные боевые занятия войск. На западных чужих землях — война…

Надо скорее учиться!

Вот просто светит солнце, дышит в лицо свежим и чистым воздухом хороший и обычный советский день. Хорошо! Но нужно, чтобы с каждым новым днем было все лучше.

Надо скорее учиться!

В Студенческом городке день начинался так: сперва возникала песня. Она появлялась не сразу, откуда-то издалека — только мелодия, светлая, как утро, как воспоминания детства. Потом в нее неторопливо вплетался чистый бас, и вот уже во всех комнатах большого четырехэтажного общежития звучала песня:

Широка страна моя родная…

Люди, не открывая глаз, слушали песню. Диктор читал последние известия, и снова все погружалось в утренний, сторожкий сон. Еще рано!

Через час студенческое общежитие дружно просыпалось от неожиданно резких и веселых переливов горна: они шли с первого этажа, из дверей комнаты, где жил горнист, студент первого курса Сережка Прохоров, стремительно пробегали по коридорам и обрывались на высокой, невозможной ноте, летящей из форточки четвертого этажа.

Физкультзарядка!

Хлопали двери, раскрывались окна. К общежитию спешили женщины с молоком.

Сережка Прохоров садился в крайнем окне четвертого этажа, задорно поблескивал очками, такими большими, что из-за них трудно было разглядеть его маленькое, курносое лицо.

— На зарядку становись! — доносился снизу повелительный, зычный бас физрука Хмурого.

Комната № 22 просыпалась после второго сигнала.

— Проспали! — вскакивал Аркадий Ремизов и протирал черные дикие спросонья глаза. Два прыжка — и он у кроватей товарищей. — Физкультзарядка! Подымайсь! — И сдергивал одеяла с друзей.

Те по-разному воспринимали это. Федор Купреев сразу открывал глаза, словно и не спал.

— Зарядка? Есть!

И быстрым движением, до хруста в суставах вытягивая сильное, загорелое тело, спускал ноги на пол. Труднее всех было встать Виктору Соловьеву.

— С вашего позволения, еще десять минут, — бормотал он, и красивое лицо его обиженно морщилось.

— Ну, ну, — ласково гудел Аркадий, — что за нежности? Или ты предпочитаешь прежде принять холодный душ? Это меня не затруднит. Могу! — И угрожающе гремел чайником.

Виктор одевался медленно, потягиваясь и зевая.

— Какой дурак придумал эти физкультзарядки…

— Приказ директора, — говорил Аркадий.

— Какой там приказ директора, — ворчал Виктор. — Затея Александра Яковлевича…

Он выходил из комнаты последним.

— Становись! — кричал Хмурый. — Смирно! Справа по порядку номеров рас-счи-тайсь!

— Первый, второй, третий…

Сережка сидел в окне четвертого этажа и, блаженно позевывая, смотрел, как длинная цепочка ребят и девушек бегала по стадиону.

Затем уходил досыпать.

Собственно, в этом и заключалась для него прелесть обязанностей горниста — лишние сорок минут сна. Иногда он прихватывал и время завтрака. Студенты уже заполняли аудитории, уже рассыпался по коридорам звонок к началу занятий и замирал весь Студенческий городок, а он только еще бежал из общежития, спотыкаясь, на ходу цепляя очки на вздернутый неудобный нос.

Без пяти минут девять по коридорам стремительно идет профессор Трунов, декан факультета. Коридоры уже пусты. Трунов поочередно подходит к каждой двери, прислушивается, — все на своих местах. Успокоенный, шествует дальше.

Ровно в три часа распахивается тяжелая дверь, и студенты покидают институт. Мягкие от солнца тротуары ведут их в столовую.

…Студенты любили свою столовую не только потому, что кормили здесь дешево и сытно, особенно после «разгона» заведующего столовой на общем студенческом собрании, но и потому, что, разобщенные в институте по факультетам, группам и курсам, здесь они собирались все вместе.

— Раскрой первый том, страница восемьдесят третья, прочти и не болтай глупостей.

— «Юпитер, ты сердишься? Значит, ты не прав»…

— Удивил! Броском тигра… в правый верхний угол…

— Товарищи, кто желает билет в театр? Премьера — «Парень из нашего города».

— А я говорю тебе, что производственные отношения…

— Смотри! Дай карандаш. Интеграл от нуля до бесконечности…

А вечером, чуть стемнеет, опять заполняются аудитории. В вестибюле и на доске расписаний и объявлений белеют листки. Кружки, политучеба, семинары… Ходит по пустым коридорам техничка Михайловна, косясь на часы, прислушиваясь к мерному гудению динамо в подвале, к голосам за дверями аудиторий.

В общежитии перед сном — звуки гитар, пары в коридорах, шелест газет в комнате отдыха, склоненные над шахматами головы, сухой стук шаров в бильярдной…

Ночью — вспышки синих искр над трамвайной линией, далекая музыка в садах.

В выходные дни оживает голосами и смехом лес, дробится всплесками река, бьется мяч над сеткой («Гаси!» — вскрикивает Женя Струнникова и приседает), а Федор Купреев выводит свою команду на футбольное поле.

И высокое солнце старается, светит во всю мочь…

Поступив в институт, Надя Степанова сразу прилежно взялась за учебу. Все здесь было значительным для нее: тихие аудитории, строгие профессора, сама атмосфера института, такая непохожая на атмосферу школы, где их до десятого класса звали девочками. Надю всегда раздражала — и в школе и здесь — глупая уверенность некоторых ребят в том, что они способнее девушек. И она твердо решила не отставать от них в учении.

— Надо работать систематически, каждый день, — говорила она Жене, — и нам легко будет на экзаменах.

Женя делала серьезное лицо.

— О да! О да! Конечно, — и надувалась, сдерживая смех. У нее были свои мысли на этот счет. Она мечтательно поднимала глаза. — Моя мечта — выйти замуж.

И хохотала. И Надя знала, что это шутка.

Нет, не была красивой Женя Струнникова, но, наверное, если б она вдруг сделалась красавицей, это огорчило бы и ее, и всех, кто ее знал. Тогда это была бы не Женя, а другая — без смеха, без открытой улыбки, которая вдруг хорошо изменяла ее лицо, без смешных детских косичек и вкрадчивых, ласковых движений, без всего, что было так мило и естественно в ней.

— Женя, ты меня отвлекаешь. Давай заниматься.

— Ну, давай, давай… Я давно говорю тебе…

И через минуту:

— Ой, солнышко светит! Пойдем походим… Вон ребята идут…

— Ну, иди, иди! Перед экзаменами опять день и ночь будешь сидеть.

Женя виновато, на цыпочках, выходила, а в коридоре резво стучала каблуками. Вырвалась!

Еще в школе Надя пыталась повлиять на Женю, но убедилась, что та неисправима. И в институте будет также хвататься за голову перед экзаменами.

Помощь пришла совсем с неожиданной стороны. Пятикурсник Ремизов — Аркаша, как его звали в институте, — который водил их по аудиториям в «день открытых дверей», давно сердито посматривал на Женю. С девушками он был ровен и спокоен, и они дорожили его дружбой.

Заметив его сердитые взгляды, Женя сказала:

— Я ему вскружу голову.

Наде было непонятно, кто кому вскружил голову. Она смеялась, следя за ними. Как привязанные, они ходили друг за другом и расставались только на лекциях.

— Так. Очень меня интересует, — гудел Аркадий сдерживаемым баском, если Женя отлучалась куда-нибудь, — какими делами ты занимаешься? Лекцию усвоила?

— Лекцию? Ах, лекцию… — хитрила Женя. — Разумеется. — И быстро-быстро: — Ты посмотри, хорошо я подстриглась? «Под полечку» называется. Красиво?

И поворачивалась перед ним, как перед зеркалом.

— Не так красиво, как трогательно, — отвечал Аркадий. — Прошу, прошу за мной. Где конспекты? Опять разбросала?

Он брал ее за руку и вел в аудиторию, усаживал за стол, раскладывал перед ней конспекты и долго, нахохлившись, сидел где-нибудь вблизи, пока не убеждался, что Женя знает материал лекции.

— Изверг, — говорила она. — Узурпатор. Унтер Пришибеев.

Была и у Нади маленькая, пустячная заноза в сердце. Женя это угадала первая.

— Подожди, Надя… Я устрою. Скоро литературный вечер, он будет читать стихи, я вас познакомлю.

— Ты, Женя, на самом деле думаешь… что-нибудь такое?

Марина, посвященная Женей в ее планы, спокойно сказала Наде:

— Что ж, я очень рада, Надя… Ты хорошая, серьезная девушка…

— Ну, совсем пропала! — засмеялась Надя. — Фантазия Жени.

…Литературный вечер состоялся.

Конферировал Аркадий Ремизов.

Он меньше всего обладал артистическими данными, так как не был изощрен и в эстрадном остроумии, но вряд ли кому приходила мысль, почему именно он с давних пор выступал в роли конферансье и распорядителя на вечерах. Как-то по-домашнему уютно становилось в аудитории, когда Аркадий выходил на сцену — добродушный и невозмутимый.

— Виктор Соловьев, второй курс, новые стихотворения, — торжественно объявил он и первый захлопал в ладоши.

Женя перестала «стрелять» по сторонам своими быстрыми глазами и толкнула Надю:

— Мужайся! Твой идеал.

Виктор Соловьев очень нравился девушкам, но ни одна из них не могла похвастаться его особым вниманием. Его глаза светились легким, впрочем, безобидным пренебрежением ко всему, что его окружало. Он стоял на сцене и читал. Стихи понравились всем, ему шумно аплодировали.

Особенный успех имели слова:

Я пройду сквозь жизнь, широкоплечий,

Молодость, как девушку, любя…

При этом Виктор встряхивал головой и разбрасывал в стороны руки.

— Знаешь, как мы познакомимся? — шептала Женя. — Пойдем и запишемся в кружок.

— Стихи писать? Я не умею.

— Ну, стихи! Мы в технический… Хочешь?

— Идет! — с веселой решительностью согласилась Надя. — Только ты первая!

Аркадий снова вышел на подмостки и произнес трагическим голосом:

— Антр-ракт!

Махнул рукой, давая знак оркестру.

Аудитория сразу ожила — голосами, смехом, улыбками. Оркестр обрушил на головы студентов первый оглушительный аккорд, долженствующий изобразить, по мысли капельмейстера Сережки Прохорова, начало вальса.

Вслед за первым аккордом, как всегда, по залу разнеслось всем знакомое сердитое шипение капельмейстера. Только после этого с грехом пополам полились медленные звуки старинного вальса.

— Разрешите?

— Не танцую.

— Жаль.

— Нетанцующие, в сторону!

— Шире, товарищи!

— Кто курит, кто курит здесь?

Смех, разговоры. Быстрые взгляды. Знакомства.

Вот уже с подчеркнуто равнодушным видом проталкивается сквозь толпу товарищей Виктор Соловьев. Вот уже Аркадий Ремизов примчался сюда и танцует очень галантно с маленькой Женей Струнниковой.

После танцев девушки подошли к Соловьеву. Он был окружен товарищами. Но Женя протиснулась вперед и потянула его за рукав.

— Да? — обернулся Виктор.

— На минутку! — сказала девушка, делая значительное лицо.

Они остановились около Нади. Та смотрела весело и открыто.

— Я вас слушаю, — сказал Виктор.

— Горим желанием записаться в ваш технический кружок, — сказала Женя, напирая на «ваш».

— Похвально! — взгляд Виктора рассеянно скользнул по лицу Жени. — Но не воображайте, что технический кружок существует забавы ради. Мы принимаем тех, кто серьезно работает в области техники.

— Надежда, подтверди! — Женя театрально отступила в сторону.

— Я всю жизнь отдам технике! — громко сказала Надя.

Виктор нахмурился. В тоне ответа он расслышал насмешку и внимательно посмотрел на девушку. Синие глаза и детски припухлый, красиво очерченный рот смутили его.

— Фамилия? — строго спросил он, доставая записную книжку.

— Степанова!

— Так. Прекрасно. Имя?

— Надя, — певуче сказала она, — Надежда. Надежда Петровна.

Женя не удержалась и вставила мрачным голосом:

— Можно Наденька…

Прыснула и, убегая, застучала каблуками.

Виктор усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он, вглядываясь, — я вас буду звать Наденькой…

Ну что ж, Наденька так Наденька…

В книгах хорошо писали про любовь, а она уверяла Женю, что это выдумка.

— Ты не знаешь, — смеясь, говорила Женя.

Она не знает?! Сколько мальчишек за ней ухаживало в школе, и она их всех, конечно, любила… Даже сейчас. Все окончили школу, разлетелись, а она их все еще любит, — такие хорошие ребята. Но разве можно любить всех? Любят одного, самого лучшего. Так, чтобы настойчиво всплывали в памяти все детали минувшей встречи. Бывает, привяжется какой-нибудь пустяк — звон проводов, протянутых к семафору, когда они перелезали через них, или жук, упрямо карабкающийся вверх по стебельку, пока они наблюдали за ним, соприкасаясь головами, или узкая, вся в лунных пятнах дорожка в лесу… Привяжется и стоит в глазах. И радостно и смешно оттого, что есть такие пустяки на свете.

Но его, Виктора, еще не было в этих пустяках. Было все, что связано с ним, с их встречами, но его самого пока не было. И это утешало Надю. Она хотела, чтобы все ребята были одинаковыми для нее, она боялась, как бы что-нибудь не отвлекло от учебы. И вдруг она обнаружила, что Виктор лучше всех. Прошли, растаяли пустяки, и только он один занимал ее — интонация голоса, тревожные глаза, прикосновение руки, — от всего этого почему-то хотелось тихо плакать.

— Почему ты такой холодный? — говорила она ему, думая о холодности его ладоней и беря их в свои руки.

— И грустный может быть? — спрашивал он выжидательно.

Она не знала, что ответить, не понимала, отчего он грустный, когда ей так хорошо.

На студенческих вечерах Виктор не отпускал ее ни на шаг. Надя делала сердитое лицо, но, в сущности, ей было очень приятно, что он ее не отпускает. Это лучше, чем если бы он находился где-нибудь в другом конце зала, да еще, боже упаси, около девушек. Пусть лучше будет рядом, — нет, пусть обязательно будет рядом! Не беда, даже если и промолчит весь вечер. Она гордо оглядывается, ловя в глазах подруг зависть и восхищение. Кто скажет, что в институте есть еще парень и девушка, которые так же хорошо дружат, как они? Никто не скажет.

И, счастливая, она капризно выговаривала Виктору:

— Ты какой-то странный стал. С тобой можно с тоски умереть.

…Теперь ей хотелось учиться еще лучше, чтобы догнать Виктора и чтобы он гордился ею.

Глава четвертая

Комсомольская организация механического факультета избрала своим секретарем Федора Купреева.

Федор принялся за работу горячо, но в первые же дни вдруг обнаружил странное и непонятное противодействие Ванина большинству своих начинаний.

— Здесь вы очень круто поступили. Не подумали, — говорил Ванин о нерадивом в учебе студенте, которого исключили из комсомола. — Вы так растеряете всех комсомольцев.

— Какой же он комсомолец? — возражал Федор. — Его и в институте держать нельзя, три «хвоста»…

— А вы говорили с ним? Я вот узнал, что у него плохие условия… Надо ему помочь.

— У всех у нас одинаковые условия, — сдержанно отвечал Федор. — Работай, учись лучше — получишь стипендию. Заниматься негде? Библиотека в нашем распоряжении с пяти вечера до часу ночи.

Видя, что лицо Ванина огорченно вытягивается, а глаза удивленно и подозрительно щупают его, Федор, плохо скрывая досаду, говорил:

— Ну, хорошо, мы пересмотрим дело.

Положение исключенного комсомольца Федор выяснил: затруднения у него были, но не такие, чтобы они могли оправдать его.

Федор вообще не видел в жизни таких трудностей, о которых можно было бы серьезно говорить; они были несравнимы с тем, что пришлось перенести отцам и старшим братьям.

Комсомольская организация восстановила исключенного, прикрепила к нему сильных студентов, но Федор считал, что это лишняя, портящая людей опека.

«Иждивенцы», — презрительно думал он о таких людях.

Поступки, не согретые страстью, представлялись Федору оскорбительными для того большого дела отцов, ради которого и была задумана вся эта трудная и радостная жизнь творчества и борьбы. Но и творчество и борьба для самого Федора непонятно сужались в тесный, ограниченный мир учебников и лабораторий. Он хотел вырваться — и не мог, и думал, что настоящее творчество и борьба только там, за стенами института. В нетерпении — скорей, скорей окунуться в ту заманчивую жизнь! — он отказывал себе во многом, спеша до срока и с успехом преодолеть институтский курс. Но трудно было заниматься только учебой, приходилось хлопотать еще о пище, одежде, отдыхать, чтобы освежить голову. А тут еще соблазны подстерегали на каждом шагу. То вдруг потянет — вне всякого спортивного расписания — на футбольное поле, то — лишний раз в кино, или — совсем уже грешное желание! — просто поваляться без дела, помечтать или денек пожариться на солнце у реки… Было, было и это — слаб человек! Но тогда с новым ожесточением и злостью на себя — потерял столько времени! — Федор весь уходил в учебники и чертежи.

Еще год назад, вступив в студенческое научное общество, Федор занялся разработкой непрерывно действующего диффузионного аппарата. Впервые мысль об этом пришла ему на производственной ознакомительной практике. Сущность диффузионного процесса сводится к тому, что в силу разности концентраций растворенного вещества в исходном продукте — сырье — и в самом растворе вещество переходит — диффундирует — из сырья в раствор. В литературе известны образцы непрерывно действующих аппаратов, но все они с существенными недостатками: громоздки, берут много механической энергии, а главное — не уменьшают, а еще больше увеличивают потери сырья.

Когда Федор сказал Трунову, руководителю студенческого научного общества, что думает заняться разработкой непрерывно действующего аппарата, профессор предупредил, что это очень трудная работа, требующая знаний по меньшей мере инженера.

Федор спешил. Он отдавал работе все свободные часы. Первые месяцы казалось, что все идет успешно. А затем Федор вдруг увидел, что стоит на месте. Он еще, в сущности, не знал глубоко ни одной из необходимых наук.

И потом — вот горе — обнаружились некоторые пробелы в знаниях, которые должна была дать еще средняя школа. Значит, нужно выкраивать время, чтобы заглянуть и в прошлое. Словом, не хватало, совершенно не хватало сил и времени, чтобы штурмом взять крепость, называемую наукой. А тут еще дела, выполнять которые обязывал Ванин и в которых Федор не видел необходимого, большого смысла.

— Вы знаете такого студента — Бойцова? — спросил однажды Ванин.

— Знаю. На первом курсе.

Видя, что Федор не понимает, Ванин улыбнулся:

— Как, по-вашему, хороший парень?

— По-моему, неплохой, — сказал Федор и, подумав, добавил, довольный тем, что, наконец, не о «хвостисте» зашла речь: — Побольше бы таких! Круглый отличник!

— Вы с ним знакомы? — с любопытством продолжал спрашивать Ванин.

— Я незнаком, но вижу — славный парень! Все бы так учились — дело бы у нас пошло.

— Какое дело?

— Какое дело? По-моему, ясное дело, Александр Яковлевич. Мы озабочены тем, чтобы все вышли из института хорошими инженерами. Так я понимаю. То есть чтобы все учились хорошо.

— Вы думаете, что Бойцов будет хорошим инженером?

— Уверен в этом!

— А я вот боюсь за него, — с неожиданной жестковатой ноткой произнес Ванин. — Вы посмотрите, он занят только учением, всех боится, всех сторонится. Пусть он и закончит отлично, но если останется таким букой, выйдет или «сухарем», или совершенно беспомощным как руководитель. А ведь инженер должен быть еще хорошим руководителем, разносторонним человеком. А «сухарей», — он смягчил тон, положил руку на плечо Федора, — «сухарей» нам не надо, Федя. Ну их! Ведь вы их сами не любите? Верно? — совсем весело воскликнул Ванин.

Федор охотно согласился:

— Конечно!

Он и в самом деле не любил «сухарей», вкладывая в это понятие свой определенный смысл: скучные, нудные люди, бесстрастные ко всему.

— Ну вот — не любите! — проговорил Ванин так, будто освободился от сомнений.

Взяв слово с Федора, что тот сам поближе познакомится с Бойцовым и обяжет групорга первого курса Степанову заняться им, Ванин ушел.

Разумеется, Федор выполнит обещание. Но все-таки он по-прежнему не видел необходимости «в опеке» над Бойцовым. В комсомол вовлечь — другое дело. Комсомол — союз сознательных, сильных ребят. Отличнику Бойцову только и быть комсомольцем. И Федор вовлечет его в комсомол! Он думал об этом еще раньше, до Ванина. А Ванин — он просто добрый, он всех жалеет, все ему кажется, что кто-то обижен.

Вызывало досаду и было совсем непонятно Федору, почему Ремизов во всем поддерживал Ванина.

И, не стараясь искать сходных черт в характерах Ремизова и Ванина, Федор обнаружил все-таки, что, в сущности, Ремизов — сильный, мужественный парень — в чем-то удивительно схож с Ваниным. Часто, сидя на совещании, Федор удивлялся тому значительному вниманию, которое, подобно Ванину, Аркадий уделял незначительным вещам. Смешной Аркадий — что он увидел в этих мелочах будней? В них — вязкая медлительность, надо скорей преодолеть их, вырваться в мир борьбы, в жаркое дыхание пятилетки, туда, где гремит металл.

Завод! Вот средоточие помыслов Федора: скорей, скорей войти в его цехи хозяином, чтобы все, что кипело в обширных котлах, что переливалось, гонимое насосами, в трубопроводах, что шипело паром и обдавало огнем, — чтобы все это повиновалось умелой руке инженера. Ничто не должно быть тайной, ни один маленький посторонний процесс, сопровождающий главный — рождение нежных, удивительно чистых кристаллов сахара. Они еще только в предположении, в первоначальном своем качестве — свекле, в разбавленных соках, в густеющих сиропах, пахнущих тонким ароматом увядающих подожженных солнцем медоносных цветов… Чем дальше к концу потока, тем все тяжелее, все медлительнее сиропы, тем внимательнее люди, особенно оберегающие главный, торжественный момент — рождение кристаллов.

Неповторима музыка труда: пахучие, теплые, пронизанные искрящимся солнцем изумрудные соки говорливо путешествуют из аппарата в аппарат; ласково выпевают струйки пара, вырывающиеся из клапанов: тихо, натруженно гудит в широких трубопроводах отгоняемый вакуум-насосами воздух; аккуратно перестукиваются насосы; пол мелко дрожит под турбиной, почти бесшумной; аппаратчики — деды или парнишки, девушки в белых халатах — важно ходят у агрегатов, установленных на втором этаже, иногда покрикивают вниз, в круглый, ограниченный ажурными перильцами проем пола: «Насос… легче!», или: «Эй, насос!.. Быстрей давай!»

И опять все — движение, все — один поток. Боже упаси, если где-нибудь случится «затор»! Все резервуары вмиг переполняются соком, и основные цехи, а то и весь завод, замирает на какие-то долгие или короткие, смотря по характеру «затора», минуты. Бегают встревоженные инженеры, злые деды-аппаратчики переругиваются с бригадирами, и стоит в воздухе только шипение пара да стук невыключенных аварийных насосов.

Но вот предупредительный свисток из котельной: внимание! И опять возобновляется веселая жизнь, и злые деды опять добродушны, и успокаиваются встревоженные инженеры.

Как же из свеклы получается сахар? Эх вы, люди, едите сахар, а не знаете! Свеклу выращивают колхозы. Это всем известно. Так. С кагатного поля гидравлическим транспортером — деревянной или цементной канавкой, в которой бежит вода, — свекла подается в моечное отделение завода. Здесь ее энергично мешают железные руки мешалок, и, очищенная от земли, от камней и соломы (специальные заграждения против камней и соломы есть — все продумано) свекла падает в карманы подъемного элеватора. С лязгом элеватор тащит ее наверх, на второй этаж, высыпает в бункер над весами (это под самым фонарем завода!). Весы — оригинального устройства: набрав пятьсот килограммов, они — брык! — переворачиваются, высыпают содержимое в свекловичную резку. Она, самая громкая машина в заготовительном цехе, с металлическим, тяжким шумом режет падающую внутрь свеклу, центробежной силой отбрасывая ее к стенкам-ножам. Белая тонкая стружка мягкой, темнеющей на воздухе массой падает на выбегающий из-под резки ленточный транспортер; он гонит ее между двумя рядами диффузоров, вправленных в потолок второго этажа: только горловины их видны наверху. Металлические фартуки направляют поток стружки то в один диффузор, то в другой. Здесь особенно много движения. Не зевай только — открывай крышку диффузора, наполняй его стружкой, утаптывай, вновь закрывай крышку, направляй поток в следующий диффузор, орудуй вентилями — переключай воду, пар, откачивай сок, следи за температурой… Весело работать на диффузионной батарее!

Дальше сок поступает… Впрочем, что дальше, рисуется Федору пока в общих чертах — очистка, выпарка, уваривание, кристаллизация… Все это еще предстояло изучить. Но вот диффузионный процесс Федор знает хорошо. В принципе — и в некоторых уже деталях — ясен и будущий непрерывно действующий аппарат. Но расчеты, требовавшие знаний прикладных наук, оказались пока не под силу. Федор отложил эту работу.

— Ничего, ничего, — ободрял Трунов, — еще четыре года — овладеете.

Четыре года! Четыре года институтских будничных занятий, а жизнь не ждет…

Федор взял новую тему — реконструкция отечественного резьбонарезного станка. И опять не хватало углубленных знаний механики.

— Одна фантазия — ненадежный конек, — сказал Трунов. — Надо работать, товарищ Купреев. В вашем натиске нет сосредоточенности, а в мыслях — научной стройности.

На вопрос, что для этого нужно, Трунов ответил:

— Единственно, что могу пожелать вам, товарищ Купреев: следуйте советам великого Павлова. Считайте их обязательными для себя. И тогда вы добьетесь успеха.

Будни, занятые до краев лекциями, лабораториями, комсомольскими делами, оставляли очень мало времени для семьи. Федор вырывался к сыну только в выходные дни. Марина была здесь же, в институте, пусть они встречались коротко и торопливо, но Федор все-таки был доволен: Марина рядом! Все впереди казалось ясным и прочным. Трудная студенческая жизнь — она теперь у Федора общая с Мариной. Он гордился, что сумел приобщить ее к своему делу. Дальше, за чертой пяти институтских лет, — самая желанная жизнь, и Федор мог мечтать о ней теперь не один.

Мог мечтать… Нетерпелив ли он настолько, что вдруг опять забеспокоился, встревоженный? Во внешне дружеском внимании Марины внезапно почувствовал неправду, не находя даже того доверчивого, простого отклика, что находил прежде. Что случилось? Он не имел возможности уделять Марине столько времени, сколько уделял, когда готовил ее к вступительным экзаменам. В этом причина? Ах, конечно, какой он близорукий: ведь ей так трудно учиться — ребенок, домашние дела… Досадуя на себя, Федор начал регулярно заниматься с ней, отдавая, этому дорогие, очень нужные самому часы. С горечью увидел, что часы совместных занятий тягостны для Марины. Сперва не поверил себе, но чем пристальнее вглядывался в жену, тем определеннее становилось это ощущение.

Со стороны могло казаться все благополучным: сидят мирно, муженек читает, женушка слушает… Вдруг плохо скрытый зевок, нетерпеливый жест, незримый холодок скуки. Теряя смысл прочитанного, Федор говорил:

— Марина, будь внимательней.

Она медленно краснела, опускала глаза.

— Хорошо.

И сидела с обиженным и замкнутым лицом.

Федор злился, бранил ее в душе за леность и потом с чувством раскаяния привлекал к себе.

Его радовало, что первые же дни учения в институте оживили Марину. Но и другое он стал примечать в ней: стала беспокойней в движениях, во взгляде появилось что-то новое. Раньше, например, встречая на улице красиво одетую женщину, она холодно, даже немного вызывающе проходила мимо в своем скромном пальто; теперь, увидев модницу в блестящем наряде, она встревоженно и зябко поводила плечами, и лицо ее сразу делалось усталым и грустным.

Федор говорил что-нибудь вроде: «К такому платью да еще бы голову…» Она смеялась, и легкая краска оживления вновь приливала к ее лицу.

Федор знал: раньше она любила слушать оперетты. Но теперь вдруг решительно отказалась посещать их.

— Почему? — спросил Федор.

— Не нравится, — уклончиво ответила Марина.

— Да, — задумался Федор, — красивая неправда.

Она как-то странно, немного насмешливо и сожалеюще посмотрела на него.

— Ты думаешь?

— Конечно. Блеск, мишура…

— Позволь, а опера?

— Опера — другое дело. В ней я вижу правдивые человеческие чувства и забываю об условностях сцены.

Она больше ничего не сказала, но, видимо, не согласилась с ним.

Все чаще и чаще Марина, не ожидая мужа, одна уезжала к сыну, который находился у матери, в городе.

Федор давно научился безошибочно угадывать, когда Марина недовольна чем-нибудь, хотя она сама старалась не показывать этого. Но теперь Марина почти всегда была недовольна, и, встречая ее в институте внешне спокойную, строгую, такую же, как всегда, он все чаще и чаще чувствовал холодок отчуждения.

— Марина, что с тобой?

— А как по-твоему?

— Не знаю.

— Вот и плохо, Федор.

— Ну, в чем дело? Скажи!

— Оставим это. К чему?

— Но я хочу знать.

— И что? Что-нибудь изменится?

Да, если даже он сам был виноват в ее отчуждении, ничего не могло измениться. Но он не считал себя виновным. Он шел к поставленной цели упорно и страстно, и пусть ошибался и метался в поисках — не было на земле ничего такого, ради чего он поступился бы своей мечтой. Ведь мечта эта была связана и с Мариной тоже. Неужели она не принимает его дело как родное, самое главное в жизни? Федор хотел, чтобы оно стало главным и для нее. Но чем настойчивее он был в этом своем желании, тем непоправимее отходила от него Марина.

Что он мог сделать? Встревоженный, на время оставлял свои учебные дела, водил Марину по театрам, с ней и с Павликом в выходные дни до темноты гулял в парке; предупредительной и тихо счастливой была Марина в эти дни. Но книги и чертежи властно тянули к себе, и, видя беспокойство Федора, Марина настораживалась и вновь замыкалась в своем маленьком, непонятном ему мирке.

Они жили на стипендию. Видя, как Марина болезненно, хотя и желая это скрыть от него, переносит неустройство их жизни, Федор сказал ей однажды:

— Ты очень нетерпелива. Сразу ничего не делается.

— А разве я требую чего-нибудь от тебя?

— Требуешь! Требуешь молча и неотступно!

Неужели он сказал это так резко и обидно, что заставил ее побледнеть?

Она ответила тихо, расширив посветлевшие глаза:

— Этого еще недоставало! Я прошу не вытягивать у меня из души то, в чем я еще сама себе… боюсь сознаться.

Сказала — и испугалась. Странно выпрямилась, подняв задрожавшие пальцы к подбородку, будто ожидая удара. Повернулась и, прижав платок к лицу, быстро вышла.

Федор стоял растерянный и оглушенный.

В чем она боялась сознаться? Опять эта недоговоренность! Неужели ей не надоело все это: постоянное недовольство, недомолвки, неуважительная скрытность, словно он чужой ей человек? Или она думает, что Федор не в состоянии понять ее? Какая чушь, это его единственное сейчас желание — понять Марину и помочь ей! Может быть, действительно он в чем-нибудь виноват — так пусть ясно и определенно скажет, в чем именно.

Решив сейчас же поговорить с Мариной, он отправился разыскивать ее. Подруги сказали, что она уехала в город к матери.

Федор вернулся к себе, сел на койку и, опустив голову на руки, задумался.

Он просматривал всю совместную с Мариной жизнь холодно и требовательно, глазами постороннего человека, так, как когда-то учил отец: следи за собой во всем.

Почему их жизнь вдруг стала сумеречной, без красок, похожей на соседство равнодушных людей? Кто виноват? Марина? Нет, если отбросить эти последние месяцы, ничего не было в прошлом такого, что говорило бы не в пользу доброго, настоящего чувства жены.

Кто же тогда виноват?

Просматривая себя тем же холодным, требовательным взглядом, Федор вдруг нашел непостоянство в собственном чувстве. После женитьбы он стал меньше думать о Марине. Да, да, он успокоился — Марина рядом! — и одной мысли: дело, дело, дело! — подчинил общую теперь с Мариной жизнь.

— Ты аскет, — сказал ему однажды Виктор.

Федор не возмутился. Не считая оценку Виктора справедливой, он все-таки думал: «Разве это очень плохо — быть аскетом?» Но сейчас, в воспоминании, реплика товарища уколола больно.

Виктор, наверное, хотел сказать: зачем, неудобный ты человек, обзавелся семьей? Книга — твой друг, товарищ, жена, ну и копайся на здоровье, а другим не отравляй жизнь.

К черту! Виктор, как поэт, наивно уверен, что умеет понимать души людей, и рисуется этим. Да, у Федора есть недостатки, он сам их находит и выбрасывает, как сор, но он далеко не аскет. «Спартанец», — сказал отец. А это совершенно другое понятие. Федор гордился отцовской оценкой и — к черту все остальные оценки обывателей и поэтов!

Поэтов… Опять Федор вспомнил беседу о поэзии. Отец, отец, неужели все-таки Федор жил не совсем правильно? Неужели он сам виноват в разладе с Мариной?

Отец, Маринка, простите… он…

Что — он? Федор сидел, упрямо сжав губы. Как бы ни облегчали душу покаянные мысли, какими бы справедливыми ни казались они, все-таки Федор не видел выхода: ничего не могло измениться в их жизни, если для семейного счастья Марина требует отказаться от счастья идти вперед.

Надо пожить еще — может, и отыщется выход.

После лекций Федор поехал к Марине.

— Явился, — сказала мать хмуро, — ребенка не жалеете.

Павлик был занят делом: шел вдоль стены. Продвигался медленно, покачиваясь и ежеминутно приседая, готовый в случае необходимости опуститься на пол. Движение его затрудняла крышка от чайника, которую он держал в руке. Она царапала стенку и звенела при ударе — ее поэтому не хотелось бросать. Увидев отца, он стремительно сел на пол, протянул к нему руку и что-то радостно и быстро проговорил.

— Ну, иди, иди, — тихо сказал Федор, приседая около ребенка. Павлик сначала вцепился в его колени, потом, очутившись на ногах, — в воротник рубашки. Федор поднял его и поцеловал в глаза — сначала в один, потом в другой. Они у него темные, Маринины и овал лица такой же — нежный, продолговатый.

— Ах ты, коротышка моя маленькая… соскучился, — шептал Федор, прижимаясь щекой к лицу сына.

Марина была в другой комнате. Федор прошел к ней. Она лежала на диване, глядя в потолок, волосы — волнами на подушке.

— Марина…

— Иди сюда, Федя. Сядь!

Положила ему руки на колени и, повернув лицо к стене, затихла…

…Ночью пугающе равнодушно и покорно говорила:

— Ничего мне от тебя не надо, Федя… Учись, работай…

— Я буду! Но ты… — Он вовремя оборвал себя. — Но я не знаю, что же такое между нами…

— Ничего. Все хорошо.

— Ты скрываешь что-то.

Марина молчала.

— Вчера директор отдал распоряжение коменданту. Скоро получим комнату.

Ответа снова не было.

— Марина!

— Спи! — Недовольно отвернулась и, будто опять испугалась, не оборачиваясь, ласково и раскаянно погладила ладонью его щеку. — Спи! Все хорошо…

Марина боялась сознаться себе в том, что она не только ничего не требовала от Федора (тем более в такой форме, как он вообразил: молча и неотступно), но вряд ли и желала теперь перемен в своей жизни. Больше того, прошлые надежды на лучшие перемены начали представляться ей глупыми и унизительными. Чего она добивалась от Федора, на что надеялась? Неужели хоть на минуту могла допустить мысль, что Федор ради семейного блага откажется от своих стремлений? Нет, Федор не может жить иначе. Ни одного лишнего часа сверх своей жесткой нормы он не отдаст семье!

«Нет, что за дикость! Я вовсе не требую, чтобы он отказался от своих стремлений! — думала Марина. — В своей цели Федор видит единственный смысл жизни, и я не должна ему мешать. Я и стараюсь не мешать. Но сердце — что с ним поделаешь! Так иногда станет обидно и горько: одна, одна, всегда одна! И такая на Федора злость появится, что… не знаю… взяла бы да и убежала куда-нибудь. Он все видит, конечно. Говорю себе: так нехорошо, ты только расстраиваешь его, мешаешь сосредоточиться на работе. И ничего не могу поделать с собой… Но я Федора не виню ни в чем. Ведь и те, особенные, люди, на которых он хочет походить, они тоже ради дела отказываются от всего. Не вина Федора, что эти люди таковы: тут смешно говорить вообще о чьей-либо виновности…»

Марина успокаивала себя этими мыслями. Она пугалась новых горьких раздумий, оберегая свое чувство к Федору. Марина гнала их, но они приходили вновь и вновь.

«Хорошо, пусть он стремится к своей цели. Но почему и я должна бежать за ним? — думала Марина с недоумением и досадой. — Из-за страха потерять его? Из-за любви? Прекрасно, ради него я готова на все, — разве он не видит, что я только ради него учусь в институте?»

И тут же решительно спрашивала себя:

«Но почему только ради него? Ведь сказать ему прямо: не хочу, — и он оставил бы меня в покое, отказался от мысли видеть меня инженером. Может, это было бы и лучше. Он пусть учится, я буду заботиться о нем, о сыне… Ведь сколько у нас женщин, не все же они инженеры и ученые. Каждый делает то, к чему расположено сердце. Я учусь. Может статься, что я даже окончу институт. Но я не привыкла к такому труду. Почему же я учусь? Я теперь понимаю: мне стыдно себя… Стыдно того, что я не такая, как все девушки, хочу, чтобы этого никто не заметил. Я горда — это мое наказание. Учусь из-за стыда и гордости, потому что не учиться сейчас, и тем более не желать учиться, очень странно. Не хочу давать людям повод для укоризны и насмешек и, еще хуже, для удивленного сожаления. Никто не скажет, что я не прилежная студентка. Но никто не знает, во что обходятся мне хорошие отметки и мое «хорошее» настроение, с каким я вхожу в институт…»

Едва Марина поняла, что именно заставляет ее учиться, как сразу улетучилось душевное спокойствие. Нет, невозможно оправдать одиночество простым решением, за которое она цеплялась раньше (всем хватит места под солнцем!). Федор учился, уходил вперед. Что обещает жизнь, когда все чаще между супругами обозначается несогласие во взглядах? В отчаянии Марина бралась за книги и опускала руки: это только Федор может так стремительно и жадно переваривать все эти премудрости, а у Марины нет ни сил, ни желания преодолевать их, нет и уверенности, что она сумеет справиться с ними. Чего ей хочется? Взять бы «Анну Каренину» и где-нибудь в одиночестве почитать, подумать, погрустить.

По вечерам, когда засыпал Павлик, чувство одиночества гнало Марину из дому. Поспешно, точно по неотложному делу (люди не должны догадываться о ее тоске), проходила она по улицам Студенческого городка. Ярко светились окна института. В лабораториях и кабинетах занимались студенты. «Зачем иду? Ведь все равно не покажусь на глаза — нельзя мешать!» — думала Марина, быстро поднимаясь по ступенькам вестибюля. В библиотеку вел прямой длинный коридор, через каждые три шага — кабинеты. Марина шла, не глядя по сторонам. Вот и комитет комсомола. Из полуоткрытой двери доносятся голоса. Если вслушаться, можно различить голос Федора. А если повернуть голову и чуть приподняться на носки, можно увидеть его, что-то горячо доказывающего комсомольцам. Марина стремительно, не поворачивая головы, проходила мимо комитета комсомола. «Опять заседание, — с сожалением думала она. — И о чем они разговаривают?» В библиотеке сидела над раскрытой книгой час, два, пока не начинали болеть глаза. Мало что понимала из прочитанного — какие-то отрывки, перепутанные с мыслями о Федоре. Из большой технической аудитории — там шло новое кино — с шумом и смехом выходили студенты. «Какое кино! Мы очень занятые люди, нам некогда заниматься этими пустяками. Двенадцатый час — пора домой. Войти в комсомольскую комнату, сказать: «Пойдем домой?» Нельзя. Он занят. То собрания, то какой-то диффузионный аппарат».

Темными улицами очень медленно Марина возвращалась домой. Странное безразличие ко всему охватывало ее (так было вчера, так — сегодня, так будет продолжаться всю жизнь — одна, одна…).

Укрыв сына, Марина долго сидит неподвижно. Спешить некуда. Федор вернется, когда она будет уже спать глубоким сном. Вновь приходит горькое раздумье — с взыскательным и упорным любопытством Марина думает о своем чувстве к Федору.

Марина никогда раньше не искала в Федоре недостатков. Если что в чем не совсем принимала, то находила этому оправдание. Теперь она ловила себя на том, что придирчиво ищет в муже недостатки. И она их обнаружила — качества, которые не могла теперь оправдать, которым раньше находила объяснение.

Безусловно, Федор любил Марину, ребенка, но эта любовь на поверку оказывалась обидно несоразмерной с его страстью к делу. Сравнивая Федора с товарищами, Марина сперва обнаружила, что общие интересы объединяют разных людей. Одни, может быть, были лучше Федора, другие — хуже, но у многих из них дело и заботливое внимание к девушкам и женам естественно и гармонично сочетались. Больше того, их мир, казавшийся раньше одномерным, лишенным жизненных красок (все очень серьезно, все подчинено делу), оказался настолько заманчиво-человеческим, простым, чудесно открытым и для улыбки и для нехитрой шутки, что Марина изумилась. И, с любопытством вглядываясь в открывшуюся новую жизнь, Марина вдруг почувствовала, что не находит оправдания Федору. Она испугалась, хотела не думать больше об этом, но чем глубже пыталась скрыть горькую находку — недостатки Федора, тем сильнее обозначалась трещина в ее душе.

Невозможно было заставить себя не сравнивать Федора с товарищами! Ставя же его рядом с товарищами, Марина с неожиданной заинтересованностью приглядывалась и последним.

Ее увлекала вторая, увиденная ею институтская жизнь: прелесть студенческих вечеров, волнующее оживление танцплощадок в выходные дни, красивые и хорошо одетые молодые люди, которых Марина раньше не замечала и не хотела замечать. Она и прежде ловила на себе мужские взгляды, но была к ним равнодушна; теперь они были ей приятны.

Она нравилась!

Эта мысль пугала. Марина старалась подавить ее.

Было нехорошо, нечестно по отношению к мужу думать об этом. По ночам она едва удерживалась от слез. «Ах, Федор! Ты, ты во всем виноват!»

И, пытаясь обвинить во всем Федора, все-таки не могла утешить себя.

«Господи, какая глупость, какая глупость, при чем тут Федор? Сама испорчена до мозга костей», — растерянно и жалко твердила она и вновь замыкалась в себе, вся уходила в заботы о сыне.

То думала вдруг с внезапным облегчением:

«Ой, глупая, что же здесь нехорошего? Танцы, веселье, музыка нужны человеку, чтобы украсить жизнь. И в желании нравиться, конечно, нет ничего предосудительного».

И, успокаивая себя так, она незаметно для себя постепенно освобождалась от необходимости измерять свои поступки мерой любви к Федору.

Глава пятая

Каждую субботу, ровно в пять часов, Ванин вызывал Федора по телефону и спрашивал:

— Вы еще не ушли? Не можете ли зайти ко мне?

Это значило: не зайдете, так пеняйте на себя. При виде мальчишески-укоряющих глаз Ванина, приподнятых худых плеч вновь росло удивление: каким образом этот добрый и застенчивый человек вот уже в течение нескольких месяцев властно направлял всю жизнь партийной организации?

Часто в субботний вечер в институт заходила жена Ванина Зинаида Сергеевна и ждала его в канцелярии. Ванин, окончив совещание, спускался к ней вниз, семенил рядом, счастливый, смущенно раскланиваясь со встречными студентами. При этом он говорил жене:

— Это отличник… А это — талантливый математик, знаешь…

Зинаида Сергеевна внимательным взглядом провожала каждого. Выше мужа ростом, с пышными, тронутыми сединой волосами и строгим лицом, она шла прямой и гордой походкой, держа его под руку.

Они уезжали в театр.

А секретари факультетских организаций расходились по своим комнатам и вытаскивали блокноты, куда заносили замечания Ванина. Знали, что в следующую субботу, ровно в пять часов дня, опять зашелестит в телефонной трубке тихий и неторопливый голос секретаря партийного комитета: «Вы не можете ко мне зайти?»

В последней беседе Ванин высказал недовольство тем, что комсомольская организация почти не занимается первым курсом.

Первый курс действительно был самым беспокойным. Люди приходили сюда из разных школ, в большинстве еще со смутным представлением о своей будущей профессии и обязанностях; именно здесь, уже на первом курсе, следовало прививать студентам любовь к выбранной специальности и вкус к общественной деятельности, а у некоторых исправлять ошибки воспитания.

Комсомольцев первого курса Федор знал всех, сталкивался с ними ежедневно. Но Ванин настаивал на особенном внимании к тем студентам, которые почему-то остались вне комсомола. Одним из таких был Прохоров. Очень живой, немного развязный, неглупый парень, он ленился; не нуждаясь в стипендии, махал рукой на все замечания. Товарищам говорил:

— Кому какое дело? Подойдут экзамены — увидим.

Надя Степанова, комсомольский групорг первого курса, заявила Купрееву:

— Ну что ты с ним сделаешь? Смеется. «Я, — говорит, — не комсомолец и не подлежу вашей обработке». Займись ты с ним сам, Федор.

— Хорошо. Подумаю, что с ним делать. Теперь вот что. Семен Бойцов — ты к нему там ближе, поговори с ним, что он думает насчет вступления в комсомол?

Надя слегка смутилась и отказалась наотрез:

— Не буду с ним говорить!

— Почему?!

— Так. Не буду — и все.

Только потом она рассказала, что училась с Семеном в деревне: был, как все, живой, общительный. Потом она уехала в город и снова встретилась с ним, уже в десятилетке.

— Словно подменили его. Злой стал… и робкий какой-то.

— Гм.. Но при чем здесь ты? Почему ты не хочешь с ним побеседовать?

Надя покраснела. И вдруг Федор вспомнил «день открытых дверей», встречу Семена с девушками… Он нахмурился.

— Вскружила голову — и в сторону?

Девушка совсем смутилась.

— Ничего подобного, не имеешь ты права так говорить! Я с ним дружила в детстве, как со всеми, а вырос и ходит, словно я ему дорогу перешла. Не умею я теперь с ним говорить…

— Ну, хорошо, я попробую сам.

Надя ушла.

Да, тут надо подумать. Оказалось, не так просто подойти к Бойцову. Федор огорчился, когда, присмотревшись к нему, понял, что он действительно боится людей.

Однажды в коридоре Федор услышал злую шутку, пущенную вдогонку Бойцову одним из студентов. Тот проехался насчет «громкой фамилии и тихого ее обладателя». Бойцов вспыхнул, оглянулся, отыскивая глазами обидчика среди неловко и сконфуженно притихших студентов. Обидчик нашелся сразу — сам шагнул вперед и заявил насмешливо:

— Это я придумал!

— С чем Вас и поздравляем! — сказал Федор, незаметно подошедший сзади и раздосадованный тем, что Семен, молча отступил, вдруг побледнев. — Вы кто, студент? Какого курса?

— Студент! — с вызовом сказал тот.

— Чтоб этого больше не было, понятно? Вы забыли, где находитесь?

Наверно, его вид настолько был решительным, что незадачливый шутник счел благоразумным удалиться, бормоча что-то вроде того, что «нельзя уж и пошутить».

Да, Ванин оказался прав. Из такого Бойцова не получится хорошего инженера — руководителя производства. Надо с ним что-то делать. Но как подойти к нему? Сблизить с хорошими ребятами? Есть! Федор познакомит его с Аркадием Ремизовым. А для этого лучше всего пригласить Бойцова жить к себе в комнату.

В перерывах между лекциями Бойцов выходил в коридор и, прислонившись к стенке, исподлобья оглядывал все и всех близко поставленными светлыми зеленоватыми глазами. Серый, безукоризненно сшитый костюм и темный галстук скрадывали непривлекательность лица, но плотно сжатые губы, связанные, неуверенные движения, тоскующий и в то же время дерзкий взгляд говорили, что Бойцов остро чувствует свое одиночество.

До института жизнь Семена сложилась так, что в первый день своего студенчества он едва справился с собой: хотелось лечь щекой на раскрытую тетрадь и заплакать.

Шесть лет назад у него умер отчим. Во всех анкетах против графы «соцпроисхождение» он писал: «Сын рабочего». С тех пор, как Семен помнил себя, он всегда был сыном рабочего-коммуниста. Другого отца он не знал.

Когда отчим умер, Семену было четырнадцать лет. Он учился в средней школе, увлекался механикой, мечтал стать инженером. Ничто, казалось, не могло ему помешать. Дорога была ясная и прямая.

Неожиданное горе перевернуло его жизнь.

Это случилось в день, когда Семен готовился к школьному вечеру самодеятельности. Шла последняя репетиция в клубе. Семен должен был выступить с чтением стихотворений. Он сидел в зале, ожидая своей очереди. Очень волновался: вдруг забракуют его выступление? Напрасны были его волнения. Он не стал выступать: подошел один из его соклассников — хороший, верный друг, как думал раньше Семен, — и каким-то чужим, надменным голосом сказал:

— Что же ты сидишь? Иди домой, к тебе приехал отец…

— Какой отец? — не понял Семен.

— Какой? Которого ты скрывал.

И отошел.

Отец, которого «скрывал» Семен! Чужой, презрительный тон товарища Семен будет помнить всю жизнь…

Никого и никогда он не скрывал! Он не знал своего отца. Семену не было и двух лет, когда отца увезли из села милиционеры. Он был торговцем, одним из тех буржуев, о которых Семен знал по книжкам. У него не было ни большого живота, ни жирной шеи, но все равно он был буржуем.

Мать отдали за него замуж в шестнадцатом году. Через четыре года родился Семен. Мать не любила мужа, и, когда его увезли, она вышла за того, кто стал Семену вторым отцом.

Но вот отец вернулся, и радость ушла из жизни Семена.

…Вечером отец сидел на кухне, пил водку. Мать, сердитая, подливала в рюмку и молчала, хмуро разглядывая некрасивое, белобрысое лицо с близко поставленными глазами.

Семен ушел в другую комнату. Он сидел на сундуке и прислушивался к осторожному, пугливому смеху отца. Тот в чем-то убеждал мать, всхлипывал, сморкался, потом опять пьяно посмеивался:

— Перековали меня… да! Работал на Севере… Ничего! Сюда все хотел… Сыночек ведь… Ты вышла замуж, это я знал. Да-а… Что ж… Жить надо! Но вот Семен… Это что же он не показывается? Робеет? Ничего, привыкнет…

Семен слышал, как мать сказала:

— Ну, вот что, Петр… Жить мы с тобой не будем. Сейчас не заставишь, нет… не то время… Мы тебя забыли — забудь и ты нас.

Отец скрипнул зубами и заплакал. Потом они говорили тихо, перебивая друг друга. Отец повышал голос, один раз даже стукнул по столу. Семен вскочил с сундука, сжал кулаки.

Но мать — одна, такая большая, сильная — остановила отца:

— Но, но! Не забывайся! Ишь, развоевался…

Отец утихомирился. Сидел молча, похрустывал огурцом. Вздыхал.

— Еще рюмочку.

Потом опять что-то говорил — уже мирное, успокоительное, стихая и заметно пьянея.

Уходя, он заглянул в комнату, с минуту смотрел на Семена.

— Вылитый, — блаженно произнес он.

Семен, побледнев, слез с сундука. Отец поспешно закрыл дверь.

Он приходил еще несколько раз. Скандалил. Мать грозила милицией.

Потом она действительно заявила куда-то, и отец перестал ходить. Он устроился на маслозавод, где работала и мать. Издали раскланивался с ней. Семен избегал встречи с отцом.

Он еще учился в средней школе, но уже не мечтал об институте. Он не мог теперь писать «сын рабочего», не мог прямо смотреть в глаза товарищам. Сын торговца!

Но ведь Семен не считал этого человека отцом. Его настоящий отец — тот, хороший, добрый, коммунист. А этот — пусть он убирается туда, откуда пришел!

Несчастье Семена усугублялось тем, что он не мог убедить людей в своей правоте: он не скрывал! Мама, мама, это она виновата, почему молчала об отце? На нее больно смотреть: печальная, плакала втихомолку… Но ведь она хотела лучшего сыну! Она боялась, что Семен, узнав истину, будет меньше любить отчима.

Семену пришлось оставить школу: заболела мать, надо было думать о заработке. Он поступил на курсы счетоводов.

— Поработаешь пока, — говорила мать, слабо улыбаясь. Когда-то красивое лицо ее с мягкими карими глазами похудело, заострилось. — Встану я — поступишь в институт… Смотри, Серафим — сын попа, и приняли. Теперь принимают.

А что ему, Семену, за радость сейчас, что его примут? Вся жизнь испорчена проклятым пятном. Эта снисходительность, эти внимательные взгляды! Ваше соцпроисхождение? А, сын торговца! Бывает… Ничего, мы вас примем — ведь вы не живете с ним?

Замкнутый и ожесточенный, он сидел в конторе маслозавода, сухой стук косточек на счетах выматывал душу.

Где-то около завода крутился отец. Руки Семена дрожали и глаза делались зелеными, когда он встречал его. Он ненавидел все, что напоминало отца. Он ненавидел свое лицо.

«Вылитый!» — как проклятие, звучало в ушах.

А тут подошли первые смутные волнения юности. У сельской учительницы была дочь, ее звали Надя. Они были школьными товарищами. Она уехала раньше, чем узнала о его несчастье.

Ее не было, и он тем сильнее страдал от болезни, прозванной любовью.

Семену все чаще начинало казаться, что мир непрочен и жесток. Окружающие не интересовались его горем. Занятые своими делами, они думали, что всем доступны, и Бойцову в том числе, — по выбору, по охоте, сам только получше хлопочи, — любые жизненные пути и радости. Они как бы не замечали Семена, а он думал, что его презирали. Он с детства привык считать, что люди обязаны помогать друг другу. Читал об этом в книгах, слышал от учителей. И первое испытание свалило Семена с ног, — он не был готов к испытаниям. Он часто теперь размышлял, заслуживают ли люди уважения? Неужели они все нехорошие? Ведь он такой, какой и был, — почему же все, кто его окружал, так равнодушны и презрительно-высокомерны? Разве он не видел? Разве он не читал в глазах товарищей: «ты не наш», — а в глазах девушек, кроме того, — «ты безобразен»?

И он был весь в себе и в прошлом. Только в прошлом — далеком, чистом, когда он в пионерском галстуке ходил по земле, и люди все были ласковы. Когда пел с друзьями:

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней.

Или задорную пионерскую «Картошку»:

Тот не знает наслажденья,

Кто картошки не едал.

Или когда давал Торжественное обещание перед строем:

«Я, юный пионер, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…»

Отец неожиданно куда-то уехал, и Семен больше его не видел. Мать встала с постели, ходила с палочкой. Она часто заглядывала в контору, в комнату за стеной, где сидел директор, и они подолгу беседовали там.

После одного такого разговора директор вызвал Семена.

— Садись, Бойцов. Ты, что же это, я слышал, учиться задумал? Ловко, брат! А кто же у меня работать будет?

— Я не хочу учиться, — угрюмо сказал Семен.

— Не хочешь? Позволь, значит, меня неправильно информировали?

— Может быть.

— Да ты сядь…

Семен отметил брошенный исподлобья взгляд директора, его широкое, со шрамом лицо, жесткий рот.

— Значит, не хочешь учиться… А по-моему, врешь. Хочешь! Только почему-то не говоришь. Почему? — Директор ждет ответа, хмурится. — Отчима твоего я уважал. Настоящий коммунист. И ты, по-моему, неплохой парень. Только смешной какой-то: учиться не хочешь! Тебя что смущает?

— Ничего не смущает. Не хочу просто, — с досадой сказал Семен и отвернулся. Что ему, директору, надо? К чему он затеял этот разговор?

Директор с минуту молчал и вдруг сказал с твердой и недоброй ноткой в голосе.

— Что ты, как девочка капризная? Уважать надо себя.

Семен побледнел, выпрямился:

— Уважать? Уважать, говорите?

Он смотрел на директора странно расширенными глазами, лицо выражало борьбу — хотел что-то сказать и не мог, только шевелил губами.

Директор встревоженно приподнялся со стула.

— Ну? Ты что? — И утвердительно, с вызовом: — Да, уважать! Ну?

— Уважать… — что-то вроде презрительной усмешки мелькну по в лице Семена, он качнул головой. — Ну… хорошо! Уважать себя… ладно! А людей, по-вашему, тоже надо уважать?

— Людей? А как же? Обязательно. Без этого нельзя жить.

— Ага, обязательно! — Семен встрепенулся, поднял голос: — Обязательно! А если они меня сами не уважают? Если вижу кругом… только презрение?

— Презрение? Ты что мелешь? Кто тебя презирает?

— Все, все! — Семен говорил быстро и гневно, торопливо застегивая пуговицы пиджака. — Все кругом… Будто я хуже других… прокаженный какой-то… А я виноват? Я его не знал. Мой настоящий отец — коммунист, а этот… расстрелять надо, а его выпустили… И еще говорят: я скрывал его… Не понимают ничего, не знают ничего, а говорят.

На глазах выступили слезы, крупные, гневные. Директор встал, подошел к Семену, положил ему руку на плечо.

— Успокойся, — мягко сказал он. — Ну что ты, в самом деле…

— А что? А что? — недоумевающе проговорил Семен и вдруг провел рукой по лицу, резким движением стер слезы. — Черт его знает!..

— Ну, вот так. Хорошо. Ты сядь. Садись, садись. Ах, Семен, Семен! Какой ты все еще мальчик! Что придумал! Кто тебя презирает? Если были случаи — скажи мне, мы такое пропишем!.. Да не верю я этому, не верю…

Директор долго еще говорил, но Семен плохо слушал его. Он уже раскаивался, что открыл свою обиду. Зачем? Что от этого изменится? Никто не убедит Семена, что товарищи его не презирают.

— Поезжай, учись. Найдешь себе новых товарищей…

— Я не думаю учиться. Буду работать.

— Ну, тогда вот что. Тебе известно, что я директор?

— Знаю.

— Как директор, приказываю: учиться. Если мало слова, издам приказ письменный. Вот тебе деньги. Будешь получать каждый месяц от завода. И не дури. Оставь свою позу. Никого ты этим не удивишь. Глупый ты парень, вот что… Разве так надо жить? Разве ты не знаешь свое право? То-то! И потом, тебя ведь воспитал коммунист. Учись, приноси пользу государству… Чего тебе здесь костяшками стучать? В автобиографии укажешь все. Ничего не скрывай… А кто будет колоть глаза — дерись. Тебе известно, как советская власть на это смотрит? Ну, то-то! Вот и учись для советской власти. И не дури. Давай руку.

Сжал ладонь и крепко потряс, смягчив жесткий рот улыбкой.

— Может, еще главным инженером ко мне вернешься. Вспомним тогда, хо-хо!

Семен уехал в город и поступил сначала в десятилетку, а лотом перешел на курсы подготовки в институт.

Вот почему, когда он в первый раз сел на студенческую скамью и раскрыл тетрадь, а профессор Трунов начал своим выразительным басом: «Ну-с, товарищи… Поговорим о вашей будущей специальности», в горле Семена сделалось солоно, и он едва не заплакал.

Жизнь институтская входила в свою колею, но Семен все еще чувствовал себя одиноким. Он не делал попыток сблизиться с товарищами. Кому он нужен? Каждый без труда может найти себе друга почище Бойцова, ведь вокруг столько хороших, боевых, настоящих ребят. А в Бойцове они не нуждаются. Хорошо, что не колют молчаливым вопросом, плохо скрытым презрительным любопытством — и, на том спасибо! Что Бойцов может дать товарищам! Им и без него хорошо. Семену оставалось только завидовать им.

Да, он страстно завидовал им — всем, у кого чистое прошлое и кто смотрел на жизнь спокойными, уверенными глазами.

Он завидовал Соловьеву — его стройной, высокой фигуре, красивому лицу, свободным жестам, красноречию. Встречая его в коридоре, Семен терялся, не зная, куда деть руки. Он ни на минуту не сомневался в достоинствах Соловьева. Дружба Виктора и Нади воспринималась им как естественный, не требующий объяснения факт.

Семен особенно много думал об этом, потому что Виктор был в какой-то мере его соперником. Смешно! Бойцов и Виктор — соперники. Курам на смех! Если бы ему даже могла прийти мысль, что Надя предпочла его Виктору, он не поверил бы себе.

Хотя уже много лет прошло с тех пор, как Надя уехала из деревни, он по-прежнему страдал. И она была все-таки его Надя! Он шел в институт — и разговаривал с нею. Он слушал лекции — и советовался с нею. Он лелеял ее, и оберегал, и гордился ею, как можно гордиться только девушкой, которая лучше всех на свете.

Но при встрече с нею всегда отводил глаза.

Надя кланялась с замкнутым лицом, а Женя — она постоянно была рядом с нею — спрашивала с участием:

— Бойцов, у тебя что, зубы болят?

— Нет, — медленно, заикаясь, говорил он и краснел от злости и досады.

— Надо лечиться, — говорила девушка.

Надя дергала ее за руку, и Женя, уходя, недоуменно оглядывалась на Бойцова. Она ничего не знала, Женя Струнникова. Семен был уверен, что и Надя ничего не знает. Так лучше. Пусть никто ничего не знает.

Истинную радость доставляло ему только учение. Он забывал все на свете, сидя на лекциях или в читальном зале над книгами и конспектами. Это был заманчивый и чудесный мир откровений — наука!

К успехам своим он относился спокойно и совсем растерялся, когда однажды профессор Трунов похвалил его на собрании:

— Очень серьезный студент товарищ Бойцов.

Но кто-то бросил сзади тихо и недовольно:

— Голый отличник.

Семену стало нехорошо. «Голый отличник», то есть замкнулся в одной учебе и ничего больше не хочет делать для института, Но что он мог сделать для института? Куда ему! Он будет учиться, и пусть оставят его в покое.

Он завидовал и Купрееву. В его внимательных серых глазах, твердом подбородке и упрямых губах чувствовалось спокойное сознание своего достоинства. Купреев часто останавливал на Бойцове взгляд. Семену было неловко: помнилось еще первое посещение института, когда Купреев укорил его в невежливости.

Случай в коридоре, когда незнакомый студент обидел Семена, а Федор заступился, заставил его переменить свое отношение к Купрееву. Семен сам хотел ответить достойно обидчику, но ему вдруг показалось, что все стоявшие вокруг молча одобряют глупую шутку, тайно насмехаются. Здорово отделал Купреев этого дурака! Если бы он и все, кто стоял вокруг, полезли на Федора, Семен показал бы им, что и он не такой уж слабый. Но этого не случилось, Федор отошел при общем, как показалось Семену (а это так и было), одобрительном молчании.

После, встречая Семена, Федор смотрел на него задумчиво и ясно, а тот, краснея, как девушка, завороженно проходил мимо. Он сразу почувствовал в Федоре друга. И ждал сближения, как другие ждут праздника.

Когда однажды Купреев взял его в коридоре под руку, Семен радостно вспыхнул.

— Товарищ Бойцов, вы живете в двадцать восьмой комнате?

— Да.

— У вас там тесно, мне говорил комендант.

— Да. Очень. Шесть человек.

— В таком случае, — Федор остановился, — переходите к нам, у нас есть свободная койка.

— А… какая комната? — неловко спросил Семен и еще больше покраснел от досады: он знал, в какой комнате жил Купреев. — Хорошо. Я с удовольствием.

А когда Федор отошел, Семен вспомнил, что в той же комнате жил и Виктор Соловьев. Он хотел сразу побежать и отказаться, но было уже поздно: Федор входил в комнату комитета комсомола.

Глава шестая

Федор поднялся по цементным ступеням на второй этаж, обогнул фотолабораторию, раздвинул портьеру на балкон и сказал капельмейстеру Сережке Прохорову:

— Потише можешь?

Сережка, поправив очки, оглянулся на музыкантов.

— Ребята, предлагают потише. Как? Удовлетворить?

Кто-то басом:

— Отказать.

Сережка развел руками:

— Отказать.

Федор сказал:

— Стекла дрожат, с ума сошли!

И, не дождавшись ответа, задернул портьеру, повернул налево и остановился перед кабинетом Ванина. Постучался.

— Александр Яковлевич, можно?

— Пожалуйста.

Ванин откинулся на спинку стула, поднял усталые глаза. «Ленин», — прочел Федор на корешке книги.

— Садитесь… — Ванин смущенно почесал пальцами щеку. — Оркестр этот… Меня словно в бочку запаковали и сверху дубасят.

— Я им говорил.

— Ну?

— «Отказать».

Ванин засмеялся.

— Я настаивал, чтобы оркестр сидел на положенном месте — перед сценой, а Прохоров с вашего позволения опять залез на балкон, — сказал Федор.

— Ну да, ну да, — закивал Ванин, — я ему разрешил.

И опять смущенно, не пряча ясных, с хитроватыми искорками глаз, почесал пальцем у носа, поднялся и мягко прошел по ковру. В небольшой его комнате было тихо, уютно, на столе стояла лампа под матовым абажуром. Совсем неуместной казалась возня за перегородкой — звяканье инструментов, сдержанный смех.

Ванин полагал, что, если они будут очень принципиальными в таких мелочах, как эта: где сидеть оркестру, что, собственно, не меняет сути дела (все равно играют неважно), они добьются того, что оркестр разбежится. А так — и оркестр играет, и ребята довольны: им сверху все видно.

— А главное — их все видят, — усмехнулся Федор.

— Да, и это важно, — весело откликнулся Ванин.

— А вы знаете, Александр Яковлевич, Прохоров, к которому вы так благосклонны, очень неважно учится. Вряд ли его допустят до сессии — четыре задолженности по зачетам.

— Да, я знаю. Вы говорили с ним?

— Нет, я еще не успел. Говорила с ним групорг первого курса Степанова.

— Ну и что?

— Упрямый паренек. «Я, — говорит, — не подлежу вашей обработке».

— Ишь ты какой! — качнул головой Ванин. — Обработке!

— Да… Кроме того, скверно стал вести себя в быту.

— Как? — Лицо Ванина стало серьезным.

— Начал пьянствовать. Связался с какими-то ребятами из города, каждый день — до полуночи. А вчера разбил стекло в умывальнике.

— Пьяный был? — испуганно спросил Ванин.

— Да.

— Вот это самое отвратительное! — Ванин, сморщившись, как от боли, быстро прошел к столу, сел, опять встал и принялся ходить по комнате. — Отвратительно, что люди своим легкомыслием опошляют, — он на секунду задержался и в волнении не сумел подыскать нужного слова, решительно махнул рукой, — все опошляют! И вот, видите, как оборачивается против нас это забвение работы с людьми. Ведь он не пил, нет?

— Не замечали раньше.

— Вот! А потом — пошел! Ай-яй-яй!..

Он покачал головой, опустив перед собой сцепленные пальцы рук.

— Вот мы много уделяем внимания отличникам, передовым ребятам, — продолжал он, — а о таких, как Прохоров, иногда забываем. А ведь и он нам дорог как человек, мы должны драться за каждого. И потом, ведь он влияет на других! Сразу же заняться им, немедленно!

— Хорошо.

— И вот что: если уж он очень упрям, хорошенько встряхнуть его! Для упрямых это иногда полезно. — Остановился, твердо посмотрел на Федора. — Он очень упрям?

— Мне кажется, да.

— Ничего не делайте без меня. Докладывайте.

Ванин постоял, хмурясь, потом подошел к двери, прислушался. Оркестр исполнял медленный вальс. Ванин слушал, подняв голову, и лицо его отражало простодушно-живое внимание.

— Соврал! — вдруг досадливо щелкнул пальцами, повернулся к Федору, будто ища сочувствия, заметил его улыбающийся пристальный взгляд и рассмеялся.

Потом они еще долго сидели за столом, просматривая план работы на месяц, сводки соревнования с московским вузом. Приезд бригады москвичей по проверке хода соревнования ожидался в ближайшее время.

— Учтите, Федя, вы будете отчитываться о работе комсомольской организации на том же заседании парткома, в присутствии москвичей. А работой вашей я недоволен, прямо вам скажу.

— Не знаю, Александр Яковлевич! Я делаю все, что нужно и что могу, и хочу сделать хорошо. Значит, не получается, не умею, — с досадой сказал Федор.

— Я верю в ваше желание сделать все хорошо, — мягко проговорил Ванин, — и вы можете! Но у вас получается все как-то односторонне, частности играют самодовлеющую роль. Зачем вы, например, убили столько времени и энергии на организацию сегодняшнего — второго по счету — литературного вечера? Мы с вами беседовали о литературе, помните? Я вовсе не хотел направлять ваши усилия только в эту сторону, я имел в виду общее образование. Вот вы литературный вечер организовали, а теоретическую конференцию по вопросам технологии производства и вторую — по истории партии — отодвинули на неопределенный срок… А ведь историей партии вы далеко еще не достаточно занимаетесь…

Внимательно взглянув на Федора, Ванин быстро закивал головой.

— Да, да! Многие из вас рассуждают так: я советский человек, мне все ясно и так, я верю своей партии, своему правительству, зачем мне теория? Это неправильно, вредно! Да, у большинства из вас есть хорошая советская интуиция. Но сколько я знаю в жизни примеров, когда человек, здоровый, сильный советский человек, но не вооруженный ясным коммунистическим мировоззрением, плавает, извините за грубое слово, в самых элементарных вопросах. И в конце концов теряется, оказывается банкротом. А ведь вы, кроме того, призваны руководить молодежью. Вы мне скажете, что сдали курс по истории партии, но ведь этого недостаточно, надо повседневно, глубоко изучать первоисточники марксизма-ленинизма.

Людям, выполняющим в институте роль преподавателей, учителей, не было ничего проще, считал Ванин, определить главную свою обязанность. Однако далеко не все представляли ее четко. Ванин пришел к этому убеждению, ближе познакомившись с работой кафедр.

Некоторые мыслили главную свою обязанность в общих и довольно туманных чертах. Попадались и такие, у которых война на Западе порождала нездоровое, пугливое беспокойство; подчиняясь ему, они увлекались одними вопросами и принижали другие. Могло ли таких людей всерьез занимать качество подготовки студентов? «В мире тревожно, никто не знает, что будет завтра», — вероятно, думали они.

Ванин знал, что таких людей мало, они не определяли общего взгляда на подготовку студентов. Но он хотел, чтобы главная и очень ясная задача — воспитывать студентов в духе спокойной, непоколебимой уверенности в победе коммунизма — была достоянием всех учителей. Ленинское указание: «Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали», — было, есть и будет компасом для всех, кто по призванию и по долгу гражданина учит молодежь.

Партийный комитет организовал при кафедре марксизма-ленинизма постоянный семинар для преподавателей; руководить им стал заведующий кафедрой профессор Ильинский. Несомненно, это было только первым шагом. Общественная жизнь института представлялась Ванину идущей самотеком, и в целесообразном направлении этой жизни, в повышении ее накала он видел первую свою задачу как секретаря партийного комитета.

Ванин с удовольствием обнаружил, что в этой работе он нашел немало ревностных помощников: в директоре, казавшемся раньше поглощенным лишь хозяйственными делами; в профессоре Ильинском, которого многие — по недоразумению, видимо, — считали догматически сухим человеком, далеким от живой жизни; в товарищах-коммунистах, коллегах по преподавательской работе, и, конечно, в студенчестве, жадном до всего нового.

Профессор Ильинский обратил внимание Ванина на тех научных работников, которые, не имея прочной идеологической подготовки, годами не могут добиться ощутимых результатов в своей работе. Он указал на доцента Недосекина, несколько лет работавшего над проблемами кристаллизации.

— Я читал его последнюю работу, — сказал Ильинский. — Очень сомнительная позиция! Попытался побеседовать с ним, да ничего не вышло. Товарищ заносчив. Обратите на него внимание, Александр Яковлевич.

Все это вспомнил Ванин, беседуя с Купреевым. Комсомольская организация была главным его помощником, и поэтому с таким придирчивым вниманием он следил за ее работой. В особенности его занимали младшие курсы и те из комсомольских руководителей, которые были еще неопытны в работе. К таким относился Купреев.

Ванин не жалел, что рекомендовал его секретарем факультетской организации. Он не сомневался, что из Федора выйдет неплохой руководитель.

Правда, не все в Федоре удовлетворяло Ванина. Например, как ему показалось, Федор немного жестковат к людям, слишком прямолинейно судит о них. Это, вероятно, происходило от молодости и, может быть, от чрезмерной требовательности к окружающим. Федор не учитывает, что вокруг него молодые люди, с не установившимися еще характерами и привычками, и требовательность к ним должна быть умной и доброй. Впрочем, что с него взять, Купреев и сам еще далеко не «установился». Понимая это, Ванин следил за каждым его шагом. Он был уверен, — и этому были доказательства, — что Федор с успехом преодолеет трудный, первоначальный период своего роста, не будет нуждаться в опеке. Он уже и сейчас проявляет самостоятельность; скажем, до его прихода на факультете была запущена физкультурная работа. Федор за каких-нибудь два месяца изменил положение. Теперь физкультурники механического факультета первенствуют в институте. Много стараний Федор приложил к организации комнаты отдыха в общежитии. Комендант упрямился, он не находил нужной площади. Федор вытащил его на общеинститутское собрание, и там, под единодушным напором студентов — надо отдать им справедливость, они умеют это делать! — комендант был вынужден согласиться на выделение комнаты.

Плохо, что Федор не прошел очень полезного опыта работы в групповой комсомольской организации, а сразу стал во главе факультетской. Ну, ничего! Опыт, самостоятельность — дело наживное. У Федора есть напористость, горячее желание работать, и авторитетом среди товарищей он пользовался. Ему нужны знания, знания, знания… и еще больше внимания к каждому из товарищей, не по обязанности, а по внутреннему, естественному требованию. Так Ванин думает. Неужели он ошибается? Нет, вряд ли он ошибается, ибо трудно ошибиться в Федоре: он весь как на ладони. Он что думает, то и делает, а если что решил сказать, то и скажет, как отрубит.

Конечно, Ванину очень хотелось видеть секретарем факультетской организации кого-нибудь из ребят старшего курса, Ремизова, например. Но что поделаешь? Уходят ребята в инженеры. Беда! (Ванин лукаво усмехнулся при этом, — хорошо было знать, что уходят в инженеры настоящие ребята. В этом он видел естественный порядок вещей: не имело бы смысла пребывание их, преподавателей, в институте, если бы уходили в инженеры ненастоящие ребята.)

Федор рассчитывал пробыть у секретаря парткома недолго, но тот и не думал отпускать его. Скрывая нетерпение, Федор размышлял о том, что все, о чем говорил Ванин, хорошо и правильно, но главное ли это? Старые беспокойные мысли пришли к Федору. И Ванин с его добрым, мягким характером, и медлительность будней, и неожиданные трудности первых шагов в науке, и эта работа комсомольской организации «на ощупь», — частности играют самодовлеющую роль! — все это мешалось в один клубок, порождало тревогу. Надо было делать что-то большое, значительное, чтобы чувствовать, как копится сила, и тогда (Федор это знал!) все, что окружало его и наполняло тревогой, станет на свое место.

Ванин говорил о предстоящей научно-теоретической конференции (слушали доклад Недосекина о новых явлениях в строении атома); секретарь парткома желал, чтобы и сам Купреев и все комсомольцы пришли на конференцию хорошо подготовленными. Он назвал литературу, которую следовало прочесть. Федор записал ее, однако сам себе не мог сказать твердо, сумеет ли хорошо подготовиться к конференции. Так много было работы…

И потом, он не совсем был уверен, что подобная конференция обязательно нужна студентам-пищевикам. Не надо забывать, что у них очень мало времени. Для конференции можно было бы подобрать более доступную тему. Внимание, которое уделял секретарь парткома сугубо профессиональному вопросу — новым атомным явлениям, — казалось неоправданным. Неожиданно Ванин сказал:

— Что-то у вас рассеянный вид. Вы с интересом ждете эту конференцию?

Он точно угадал мысли Федора. Тот смутился.

— Я не знаю, Александр Яковлевич… Тема интересная, но так ли она нужна нам сейчас? Ведь каждый час рассчитан… Может быть, другую, более необходимую тему подобрать?

— А вот любопытно, — Ванин сделал вид, что ответ Федора его не огорчил. — Как у вас распределяется рабочий день?

Федор рассказал. Ванин качнул головой.

— Густо. Прямо-таки… как говорится… дыхнуть некогда, да? — Он с улыбкой глядел на Федора. Тот, чувствуя досаду, хмурился. Ванин внезапно посерьезнел, сел против Федора, дотронулся пальцами до его руки. — Послушайте… Я уважаю ваше время, но мне кажется, не все вы продумали. Трунов мне говорил, что вы беретесь за разработку научных тем, которые пока вам не под силу.. Правда это?

— Было такое…

— Вот видите — было. Хорошо, что вы сами осознали это. Ведь, наверное, уходила бездна времени? Конечно! А сейчас? Вполне ли вы уверены, что очень хорошо продумали свой рабочий день? Я вот сужу по себе. Одно время никак не мог заняться иностранным языком. Казалось, ну, действительно дыхнуть некогда. Однако решил: осилю! А стоило решить — и время нашлось. Нам всегда надо думать над своим рабочим днем. И тогда времени хватит на все. А иначе как же мы будем выполнять ленинское указание — вот это?

Он кивнул на стену, там висел плакат:

«Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

— Надо всегда помнить эти ленинские слова. А вы, видимо, не подумали о них, если говорите, что атомные открытия не нужны вам…

— Я не сказал «не нужны»…

— Ну, не совсем нужны. А это все равно.

Ванин начал говорить о значении теоретической конференции. Федор внимательно слушал.

«Черт побери! — думал он. — Оказывается, это не только интересно, но и очень важно сейчас: идеологическая борьба в науке!»

Ванин продолжал диктовать список литературы.

— Записывайте дальше. Ленин, «Материализм и эмпириокритицизм». Книга эта была у вас в программе прошлого года. Но вы должны читать Ленина постоянно. Я не ошибусь, если скажу, что ленинскую работу вы помните лишь в общих чертах.

Федор мучительно покраснел.

— Да, Александр Яковлевич, — глухо сказал он, — помню только в общих чертах.

— Вот это плохо. Ленин должен быть спутником всей вашей жизни, а книги его — вашими настольными книгами.

Помолчал, неодобрительно сказал:

— Я надеюсь все-таки, что вы подумаете над нашей сегодняшней беседой. И к конференции подготовитесь и отлично проведете всю работу, связанную с ней.

Федор задумался, посмотрел на книгу, лежавшую перед секретарем партийной организации.

Ванин, пожилой человек, читает Ленина постоянно, а он, мальчишка, забыл даже то, что обязан знать по очень сжатой институтской программе. И еще берется критиковать секретаря парткома!

— Я обязательно проведу эту работу, Александр Яковлевич, — сказал Федор решительно, — и сам подготовлюсь! Конференция, по-моему, будет очень полезной.

— Да, я думаю. Значит, договорились?

— Да, да.

— Хорошо.

Сказав, что консультироваться можно будет у него, Ванина, и у профессора Ильинского, Александр Яковлевич неожиданно спросил:

— А скажите, я вас часто вижу с Ремизовым. Вы с ним что, дружите?

— Да. Я с ним живу в одной комнате.

— Вы живете с ним?! — обрадованно воскликнул Ванин. — Очень хорошо!

Федор не задумался сразу, почему Ванин так доволен его дружбой с Аркадием. Если мы любим товарища, то, естественно, признаем, что и другие должны его любить. Только после Федор вернулся к своим размышлениям о том, почему Ремизов во всем поддерживает Ванина и чем объяснить их взаимное теплое отношение друг к другу, хотя они вовсе не были товарищами. Объяснить их отношения симпатией схожих по характеру людей он не мог. Тут было что-то другое. Что именно? Федор не знал, а спросить у Ванина стеснялся.

Но если бы Федор спросил, он узнал бы, что Ванин любит Ремизова за его деловые и человеческие качества, которые определялись одним словом: идейность.

Пожалуй, это были те же самые качества, за какие и Федор считал Аркадия лучшим своим другом, но не мог это ясно выразить.

Да, Ванин доволен дружбой Ремизова и Купреева. С гордостью он подумал, что в работе по воспитанию студентов есть еще один союзник: сама атмосфера института, чистая советская атмосфера дружбы, товарищества, ясных, человечески добрых отношений…

…Выйдя от секретаря парткома, Федор хотел спуститься в Большую техническую аудиторию. Пройдя несколько шагов, он остановился.

В полутьме, опираясь о перила локтями, стоял Семен Бойцов и смотрел вниз, в пролет между лестницами.

— Товарищ Бойцов! — позвал Федор.

Семен вздрогнул и выпрямился. Узнав Федора, нахмурился и опустил глаза.

— Товарищ Бойцов, вы почему не идете вниз?

— А что там? — не сразу и глухо уронил Семен.

— Как что? Там вечер…

— Ну и пусть… — Семен поискал карманы пиджака и, спрятав в них руки, боком, чуть подогнув ногу, прислонился к перилам.

«Да, странный он, конечно», — подумал Федор и вдруг почувствовал, как краска залила лицо. Черт побери, как он мог забыть! Пригласил в свою комнату — и успокоился: сделал дело! Не мог сообразить, что Семен сам, по своей робости, ни за что не переселится, — надо пойти, еще раз позвать, вместе с ним, наконец, перетащить его вещи. Нет, куда там, перегружен высокими делами! Дескать, очень большой руководитель, полторы сотни людей, и какую-то там единицу — Бойцова — можно и упустить. Если и вспоминал, то с недоумением: чего он ждет? Почему не переходит? И вновь забывал в толкотне будней. Ах, чинуша, чинуша, дожидаешься ежедневных напоминаний секретаря парткома — у него меньше дел!

— Слушайте, товарищ Бойцов, — тихо и просительно, дотрагиваясь рукой до борта пиджака Семена, заговорил Федор, — вы меня извините… Я вас тогда пригласил в свою комнату и — замотался… Откровенно говоря, забыл!

Он, укоряя себя, качнул головой и заглянул в лицо Семену.

— Вы не передумали? Я к вам завтра зайду, и мы… — ободряюще улыбнулся и, взяв Семена за локти, чуть сжал их, — мы переедем. Хорошо?

— Хорошо, — потупился Семен.

Федор проводил его до общежития.

Виктор встретил Бойцова равнодушно.

— А, новый квартирант! — И опять повернулся к окну, попыхивая папиросой. Потом выглянул в коридор, спросил у кого-то: — Кипяток есть, не знаете? — Взял чайник, ушел.

Вернувшись, он неторопливо принялся пить чай, хмурясь и думая о чем-то постороннем. Сказал, не поднимая глаз:

— Бойцов, пей чай.

— Благодарю, я пил.

— Ну, смотри. Было бы предложено.

Взял книги и, сказав Аркадию: «Если кто будет спрашивать, — я в Большой технической аудитории», — ушел.

Зато Аркадий Ремизов оказался очень радушным хозяином.

— Ага! — проговорил он, поднимаясь с койки и откладывая книгу. — Пришел? Давно бы так. Давай сюда чемодан. Вот тумбочка. Это твое отделение. Подожди, я уберу шахматы. Играешь в шахматы? Чудесно! Пока чемпион комнаты — я. Тебе это известно? Неизвестно? Позволь, весь город знает!

Федор привел Семена и вскоре ушел вслед за Виктором. Устраиваясь в своем углу, Семен смущенно и неловко (надо же было что-нибудь говорить) выразил свое удивление, что Ремизов, уже кончающий институт, не живет с однокурсниками.

— Федор не пускает, — объяснил тот с серьезным видом. — Избрал старостой комнаты — куда уйдешь?

После Семен узнал, что Аркадий, привязавшись к новым товарищам, сам не хотел покидать их.

Добродушный и невозмутимый, он любил ходить по комнате, угловато приподняв широкие плечи. Часто подтрунивал над товарищами, ловко втягивая их в спор, посмеивался, наблюдая, как спадает с Виктора его подчеркнутое спокойствие и как Федор, чуть бледнея, начинает «резать» правду в глаза.

— Люблю опоры, они обнажают человека. Хорошая, очистительная вещь, — признался он как-то Семену.

Привыкнув к размеренно-напряженной жизни комнаты, Бойцов начал понимать, что не будь здесь Аркадия, жизнь, наверное, шла бы как-то по-другому, хуже, бледнее. Он как бы направлял всю жизнь комнаты осторожной рукой.

Аркадий много знал. Но Семен не замечал в нем ничего похожего на подчеркивание своего превосходства. Впрочем, товарищи сами чувствовали его превосходство. Даже Федор, который мог бы, казалось Семену, считать себя равным с Аркадием, не раз откровенно признавал это.

С ним было хорошо и весело гулять в часы отдыха. Он ни на минуту не оставлял товарища: даже издали, танцуя с девушкой, обрадует теплой улыбкой.

Получая иногда записочки от Жени, он, не скрывал своей радости.

Не один я, значит, друже,

Ты да я, семья, работа.

Если пишут, значит, нужен,

Значит, дорог для кого-то… —

декламировал он стихи, сочиненные им в пику Соловьеву.

— Эх, Дездемона ты моя, Дездемона! — тепло говорил он, всматриваясь в круглый мелкий почерк. — Извини меня, но «извини» пишется через «и».

Когда приходили девушки, Аркадий преображался: что-то шутливое и вместе с тем ласковое светилось в его глазах. Завидев гостей еще в коридоре, он влетал в комнату:

— Девушки!

И начиналась сумасшедшая уборка.

— Чайник… на столе… — шипел Аркадий. — Сколько раз говорил!.. Чьи бумажки на полу? Подобрать! Кто дежурный? Виктор? Смотри у меня!..

Потом все стояли у стола со строгими и торжественными лицами, словно ожидали появления директора с Ваниным.

Семена удивляло, почему Марина редко навещала Федора. Он замечал, с какой поспешностью вставал Федор, если видел Марину среди входивших в комнату девушек. Взявшись за спинку-стула, он придвигал его к столу.

— Садитесь! — неизвестно кому предлагал он.

Марина кивала, проходила к табуретке у окна и там садилась, подперев подбородок рукой и обводя всех внимательными и холодными глазами..

«Какая она красивая! — думал Семен. — Хорошая, серьезная, а… словно и не жена Федору. Почему так?»

— Здравствуйте, мальчики! — говорила Женя и подозрительно оглядывала комнату. — А вот и мы… Фу, накурили! Неужели нельзя выйти в коридор?

— Это соседи, — пытался оправдаться Аркадий, смешно краснея и свирепо косясь на Виктора. Опять дежурный прохлопал!

— Не оправдание!--Женя садилась на стул, с улыбкой поправляя прическу. — Надя, присаживайся. Сядем и будем сидеть, хотят или не хотят хозяева..

— Пожалуйста, — ронял Виктор и, подав знак Наде и пропустив ее вперед, уходил вслед за ней.

— Это деликатно, — вдогонку пускала Женя, смеясь и щуря глаза. Она была похожа на озорного ребенка, которому скучно, и он придумывает, как бы напроказить.

«У нее хорошая улыбка, — думал Семен, — очень хорошая улыбка. Делает ее как будто другой».

Смущенно говорил:

— Я, пожалуй, тоже пойду… В институт надо…

— Сиди! — гремел Аркадий (внимание девушек было отвлечено от непорядка в комнате, он опять обретал почву под ногами). — Будешь свидетелем расправы! Ну, — он поворачивался к Жене, — я вчера два часа тебя ждал. Почему не пришла?

— Ой, ужас! — Женя закрывала ладонями лицо. — Марина, он меня убьет.

— И убью! Семен, подай утюг. Дездемона, а ты помолилась на ночь?

— Ой, забыла! Пойду помолюсь. — Женя вскакивала, бежала к двери.

Аркадий бросался за ней. Стуча каблуками, тревожа весь этаж криками и смехом, они убегали на улицу.

Семен, посидев с минуту, боясь поднять глаза на Марину с Федором и тихо потупясь, выходил в коридор. «В чем дело? Что произошло между Федором и Мариной?» — думал он, недоуменно пожимая плечами.

В спорах, затеваемых Аркадием, Семен обычно не принимал участия: сидел тихо, словно заговорщик, переглядываясь с виновником перепалки.

Виктор ценил вкус Аркадия, давал ему свои стихи. Аркадий был скуп на похвалы и неумолим, когда обнаруживал недостатки.

— Ну что ты такое написал, Виктор, — гудел он, возвращая рукопись. — Нехорошо! Стараешься убедить читателя в своей любви к девушке, а все видят, что ты ее не любишь.

— Как так? — Лицо Виктора вытягивалось.

— Восхищаешься ее голосом, а то, о чем она говорит, для тебя неважно. Лишь бы слышать голос. И это мера уважения к девушке? Странно. Очень странно. Исправь. А еще лучше — уважай девушку.

Виктор краснел и, пробурчав что-то, прятал рукопись. Через некоторое время, оправившись от смущения, он задорно отстаивал стихотворение.

Они умолкали, не убедив друг друга. Но Аркадий опять когда-нибудь вспомнит об этом при случае. Он уже следил за каждым шагом Виктора. Вот затеяли как будто безобидную беседу о свободе и необходимости; Аркадий сидел на койке, большой, добрый, довольный. Федор мягко ходил по комнате, поглаживая затылок.

«Свобода, осознанная необходимость… Спиноза… Гегель… Формула Энгельса… Метафизика…» — и Семен старался понять: зачем все это нужно в жизни?

И вдруг Аркадий настораживался:

— Виктор, ты куда?

— Предоставляю вам свободу, — усмехался он, — а мне необходимо в институт, на семинар. Идти не хочется, но… осознанная необходимость.

— Подожди! — останавливал Аркадий. — Во-первых, ты неграмотно выражаешься: не хочется, а — осознанная необходимость. Раз тебе не хочется — значит, ты не свободен в этом своем решении.

— Нет, я не говорю этого. Мне нужно идти — и я иду.

— А все-таки не хочется?

— Ну да. Но мне надо.

— Значит, ты не свободен, — уточнял Аркадий. — Тебе не хочется, а идешь. Следовательно, это принуждение? Тогда какая же это осознанная необходимость, какая же это свобода? Отсюда вывод: общественная работа для тебя не осознанная необходимость, не свобода, а принуждение? Так?

Виктор рьяно защищался. Вступал в спор Федор. Аркадий поднимался с койки и словно вырастал — делался стройнее и выше. Подкрепляя слова сильными жестами, он отчитывал Виктора. И Семен вдруг обнаруживал, сколько простых жизненных явлений кроется в этом сухом философском термине «свобода и необходимость» — и поведение в быту, и общественные обязанности и учеба и долг.

Аркадий особенно ополчался на Виктора за его неактивное, равнодушное отношение к жизни.

— Увеличили рабочий день с семи до восьми часов, — говорил Аркадий, — и каждый простой человек у нас знает, что это необходимо. Он сознает, что это нужно. А ты не хочешь думать об этом. Ну, увеличили — и ладно. В Москве знают, что делают. Откуда у тебя это бездумье? На какой черт, извини меня, нужно твое образование, если оно все от созерцания? Равнодушие к жизни — это отвратительно, Виктор! Каждый факт нашей жизни кричит: будь начеку! Не обольщайся, не усыпляйся внешним спокойствием жизни! Думай, вникай во все: как? что? почему?

— Ты мне политграмоту не читай, — горячился Виктор. — Ты думаешь, когда нужно будет умереть за Родину — не умру?

— Умрешь, — соглашался Аркадий. — Но кому нужна эта твоя обреченность?

Виктор засмеялся:

— Эх, Аркашка! Да кому придет в голову перед лицом врага размышлять о свободе и необходимости? Я знаю, что это мой долг, и пойду. А свободно это или необходимо… не все ли равно?

— Ты опошляешь понятие долга, — мрачно резюмировал Аркадий. — Долг, готовность умереть — это свободное движение души, идущее от сознания необходимости, а не просто выполнение такого-то параграфа.

Они так и не окончили беседы. Надо было идти в институт. Ночью, перед сном, дискуссия вспыхнула с новой силой.

— Чудесно! — шумел Аркадий, хлопая ладонью по спинке кровати. — Ты мне скажи, как умирают люди?

— Я не видел. Но знаю: надо — и они идут на смерть.

— Прекрасно! Идут. А как, по-твоему, жалко им своей жизни? Нет?

— Не знаю. И не хочу знать. Надо — и все. Долг!

— Прекрасно! Долг, честь, любовь, — ты меня целый день, как деревянными шариками, стукаешь по лбу этими словами. Верно, черт возьми, красивые слова! Но они… — Аркадий не сразу и как-то приглушенно закончил, — не всегда и не везде произносимые слова.

Наступило молчание. Виктор негромко переспросил:

— Как?

Аркадий не ответил. Он сердито пыхтел в темноте.

Проснувшийся Федор приподнялся на локте и, всматриваясь в темноту, спросил:

— Аркадий, когда ты шел добровольцем на фронт, ты думал о своей жизни?

— Да. Думал. И пошел.

— Понятно! — Федор лег и повторил: — Понятно!

— Не совсем, — буркнул Виктор.

Но по тому, как быстро он уснул, Семен видел, что он совсем ничего не понял.

…В синем окне, обрезанном белой занавеской, четко обозначаются звезды. Ходики на стене выговаривают секунды. Все спят… В такие тихие минуты хорошо думать о Наде. Семен сегодня три раза встретил ее. Первый раз — в столовой у кассы: она и Женя стояли в очереди.

Надя повернулась на его взгляд, точно от толчка, внимательно и долго (так долго, что у него перехватило дыхание) смотрела на него. Женя Струнникова сказала:

— Бойцов, дай сорок копеек, нам не хватило.

«Ах, Женя! Счастливый Аркадий — такая замечательная девушка…» У него была мелочь, он дал им деньги.

Второй раз Надя встретилась в коридоре — обожгла синими глазами и торопливо, склонив голову, прошла мимо. Что с ней? Такая грустная…

Вечером она с Виктором была в кино. Семен тоже. Они сидели впереди, через три ряда. Э, что там кино! На экран смотрел тот, кто не любил и не страдал, а он смотрел только на ее затылок. А когда она поворачивала голову (а она поворачивала ее часто, и Виктор предупредительно склонялся к ней), Семен видел неясный в полумраке ее профиль.

Выходя из клуба, Виктор оглянулся, показал пальцами в воздухе: спички есть? Семен протиснулся к ним и, пока держал зажженную спичку, готов был провалиться под неотрывным, внимательным взглядом Нади. Да, она стала чужой, обидно незнакомой, будто не было детства, хорошей дружбы, всего, что так дорого в воспоминаниях…

…Вечерами они играли в лапту, ходили на пионерские сборы, на реку — ловить пескарей. Семен подсекал маленьких большеротых рыбешек, а Надя, жалея их, бросала обратно в воду.

Помнит Семен день похорон матери Нади. Музыки не было. Директор школы говорил речь. Надя не плакала, она удивленно смотрела на мать, стоя у гроба. Потом, когда гроб опустили и засыпали землей, тетка взяла Надю за руку и увела.

Встретившись с Надей через несколько лет в десятилетке, он увидел ее другой — совсем-совсем чужой. Конечно, и он был уже не прежний. Никогда раньше он не чувствовал, что так некрасив, смешон, ненужен. Если бы Надя знала, как он сам ненавидит свое лицо! Но она ничего не знала. Она уехала из деревни раньше, чем явился его отец. Вот всегда так: мысли о Наде приводили к воспоминаниям об отце. Но теперь Семен без прежней озлобленности и боли думает о нем. Он не мог объяснить себе, в чем тут дело. Время, что ли, притупило боль? Или товарищи помогают забывать об отце? Семен с болезненной настороженностью встречал каждое их движение и не находил и намека на неискренность или презрение. Было такое чувство, словно он после тяжелой болезни делал первые, нетвердые шаги. Было радостно оттого, что опять можно ходить, дышать, смотреть, и вместе с тем боязно, что кто-нибудь грубо толкнет. Но никто не толкал, и от этого хорошо и тихо становилось на сердце…

И все-таки Семен по-прежнему был неловок с людьми и, как и раньше, остро чувствовал свое одиночество. Наверное, он слишком долго оставался один со своей обидой на людей.

Он не имел друга. Жизнь товарищей по комнате, как бы она ни была ему близка и понятна, все-таки не была еще и его жизнью. Он привязался к Аркадию, любил в нем все: его походку, смех, умелую шутку, его способность к учению, но он не мог до конца освободиться от неловкости в обращении с ним. Такой замечательный парень, разве Семен может оправдать его дружбу? Его отношение к Аркадию походило на молчаливую, робкую привязанность. В последнее время Семен стал лучше чувствовать себя с Федором. В начале совместной жизни в комнате ему казалось, что Федор хуже, чем он ожидал, — какой-то сухой, будто застегнутый на все пуговицы; его решительность и прямота порой пугали.

Затем он увидел, что Федор, в сущности, неплохой парень. А чем дольше Семен жил с ним в комнате и сравнивал его с Аркадием, тем больше убеждался, что Федор, пожалуй, становится для него не хуже Аркадия. Но и Федор, разве он может стать другом Семену? Не снисходительность ли это — его дружеское расположение? Что ж, он имеет право на снисходительность — отличник, спортсмен, решительный, волевой парень, а главное — коммунист и сын коммуниста. Дружба предполагает равенство, в этом Семен уверен. Он не имел друга, но страстно хотел его…

Едва заканчивались лекции, Семен спешил в общежитие, в свою комнату, где жизнь товарищей — споры, беседы Федора с Аркадием, стихи Соловьева, шахматы, тишина в часы занятий, приход девушек в гости, — трудно-счастливая студенческая жизнь проходила перед мим, как перед добрым и требовательным зрителем; он все понимает и видит, этот зритель, но пока не может вмешаться — у него нет роли.

Глава седьмая

Ознакомившись со своим дипломным заданием, Аркадий зашел к профессору Трунову и сказал ему:

— Антон Павлович, мне бы хотелось получить для проекта более реальную тему.

Профессор сел в кресло. Поставив локти на стол и обхватив голову ладонями, с жадностью, как будто он эти задания никогда не видел, принялся читать. Задумался, озабоченно сложив губы.

— Так… Спроектировать завод на месте действующего…

Метнул на Аркадия быстрый взгляд из-под неровных, кустиками, бровей.

— Вот что, товарищ Ремизов! Оставим этот завод в покое — пусть действует! Не сносить же нам его! Вам дадим новую, реальную площадку — стройте. Предлагаю вам в Сибири — как?

— Да! Я об этом думал.

— Надо, надо продвигаться на восток. В районе Бийска, знаете, один завод уже действует. Да-с! Кто консультант?

— Недосекин.

— Ага! — Профессор поднялся из-за стола. — Савельич! А подать мне сюда Сергея Львовича! Быстро! — пробасил он, раскрывая дверь в аспирантскую комнату.

…Недосекин имел ученую степень кандидата технических наук; он читал химию на первых курсах и готовил научную работу на кафедре физики.

Раньше Недосекин, как и Трунов, работал над теоретическим синтезом процесса кристаллизации и шел к обоснованию явлений на грани кристалла своим, отличным от метода Трунова путем. Сергей Львович руководствовался принципом своего учителя, профессора, имя которого на Западе в области технологии было достаточно авторитетным. Последователи профессора, отбросившие некоторые наивные его заблуждения, развили принцип, и до самого последнего времени он выглядел вполне добропорядочно. Во всяком случае, Сергей Львович не видел оснований для пересмотра этого принципа, — многие явления, связанные с диффузионным процессом, увариванием и кристаллизацией продукта, объяснялись вполне научно и способствовали прояснению картины производства.

Сергей Львович всегда считал, что одной жизни ничтожно мало для охвата всего, что сделано и делается человеческой мыслью. Поэтому он несколько скептически относился к поискам Трунова, его попыткам осмыслить достижения смежных наук. Сергей Львович считал бы свою жизненную задачу выполненной, если бы удалось сделать что-нибудь заметное, оставить след в области, в которой он работал. Но он, оказывается, отстал, безнадежно отстал и понял это только тогда, когда ему стало известно о выводах Трунова.

Профессор Трунов в двух явлениях, как будто взаимно исключающих друг друга, нашел общее, их единство, и смелой теоретической гипотезой, основанной на общих (теперь!) свойствах этих явлений, пришел к своему решению. А Сергей Львович к решению проблемы был не ближе, чем двенадцать лет назад, когда начинал работать.

Недосекин оставил кафедру технологии и занялся физикой.

…Войдя в кабинет и поклонившись, Сергей Львович устало опустился в кресло. Так же устало, чуть прикрыв глаза тяжелыми веками, выслушал замечание Трунова. Профессор желал, чтобы он, Недосекин, как консультант и руководитель дипломных работ группы студентов, внимательнее просматривал задания. Проектировать завод на месте, где он заведомо не может быть построен, это, по меньшей мере, смешно.

Сергей Львович пожал плечами, как бы и признавая, что действительно смешно проектировать завод на месте, где он не может быть построен, и в то же время как бы и выражая сомнения в ином — для студенческого проекта — решении вопроса. Он с наивным удивлением взглянул на Ремизова, точно хотел спросить: «И вы действительно уверены, что разработаете проект, по которому можно строить?» — затем полуотвернулся к окну, и лицо его, полное, с крупными чертами, приняло разочарованное выражение.

Трунов говорил Ремизову о его дипломном задании, указывал, на что следует обратить внимание.

— Спроектируйте так, чтобы можно было взять и построить!

И, обращаясь к Недосекину, продолжал с живостью, как всегда, забыв или не желая думать о его недружелюбии к себе:

— Какие есть талантливые проекты у студентов! Ах, какие проекты! А лежат в архивах, пылятся! В прошлом году мы отобрали пять проектов, послали в наркомат — и что вы думаете? Теперь по ним строят! Вот как!

С минуту все молчали. Трунов победоносно оглядывал собеседников. Сергей Львович, опустив глаза, рассматривал кончики пальцев. Аркадий знал, что профессор преувеличивает: из пяти проектов наркомат вернул два для доработки, а так как студенты — авторы проектов, — окончив институт, разъехались по заводам, то чертежи и расчеты отослали обратно в наркомат, в проектное бюро.

— Антон Павлович, — сказал Аркадий, — у меня к вам еще один вопрос.

— Слушаю, слушаю вас.

— В задании ничего не говорится о выборе механизмов и оборудования. Подразумевается — утвержденные стандартом?

— Нет, нет! Не только! Подразумевается ваша инициатива главным образом.

— Хорошо. В стандарте не отражены последние достижения нашего отечественного машиностроения. Я решил: есть полная возможность оснастить завод исключительно отечественной техникой.

Аркадий ждал ответа. Профессор думал. Могло показаться, что он думает о чем-то постороннем, — что-то мягкое и доброе проступило в чертах его сухого лица.

Год назад Трунов закончил проектирование вакуум-аппарата, использовав в расчете самой ответственной — варочной — части свой теоретический синтез процесса кристаллизации. Сейчас на одном из заводов шли последние монтажные работы по установке аппарата. Трунов думал не о том, что скоро все узнают о его изобретении и что оно сделано не кем-нибудь, а им, Труновым. Он не мог об этом думать хотя бы потому, что считал: если подойти объективно, его собственного в аппарате было не так уж много. Профессор думал о не известных ему людях, которые где-то далеко отсюда, дополняя и улучшая конструкцию, любовно готовят аппарат к испытанию.

И без всякого, казалось, перехода он начал рассказывать о содержании сборника, полученного кафедрой из Соединенных Штатов Америки. В сборнике есть интересные признания авторов о том, что в Соединенных Штатах — этой наиболее развитой капиталистической стране — сплошь и рядом тормозится технический прогресс.

Например, две американские монополистические фирмы, «Дженерал электрик» и «Вестингауз», на много лет заключили соглашение о скупке патентов. Каждая из этих фирм не применяла патента, который мог бы повредить прибылям одной из них. В результате гибли виднейшие изобретения. Точно так же металлургический трест «Стальная корпорация Соединенных Штатов», охраняя свои капиталовложения, десятилетиями тормозил развитие металлургии. Он загубил или надолго задержал такие изобретения, как усовершенствование центробежного литья, прокатных станов и многие другие.

— Вот вам иллюстрация к ленинскому положению: «Капиталистическое варварство сильнее всякой цивилизации», — сказал Трунов. — Дух наживы и конкуренции — что может быть гибельнее для науки?

Развивая свою мысль, Трунов заговорил об отечественной науке, втянул в разговор Аркадия и Недосекина. Последний высказался в том смысле, что нельзя отрицать большие технические сдвиги в капиталистических странах.

— А кто же отрицает? — возразил Трунов. — Было бы опасным легкомыслием отрицать это. Но первенствуем в технике мы! Об этом говорят факты — кто же может их оспорить?

Он пожал плечами, досадуя, что приходится разъяснять такие простые вещи.

— И потом, — добавил Аркадий, — технические сдвиги на Западе в большей степени затронули те отрасли, которые так или иначе работают на войну.

— Тем хуже… тем хуже… — И, будто не желая, оставить собеседников в неясности относительно связи войны и техники, Недосекин поспешно добавил: — Нет, нет, техника на Западе делает громадные шаги.

Он произнес это с понизившейся вдруг интонацией, крупные черты его лица на секунду как-то опустились, а потом лицо вновь приняло обычное выражение усталости и покорной, несколько пренебрежительной готовности выслушать возражения, смысл которых он будто бы знал наперед.

Трунов спросил у Аркадия, обратил ли он внимание на состоявшееся недавно в Москве, в Академии наук, Всесоюзное совещание по вопросам физики атомного ядра.

— Это уже по вашей части, как физика, Сергей Львович, — обратился Трунов к Недосекину. — Вы как-то мне, правда, давно, сказали, что теория относительности не имеет практического значения. Вот, пожалуйста, в основе расчета важнейших машин атомной техники лежит как раз теория относительности.

— Я выражал не только мое личное мнение. На Западе еще совсем недавно многие были уверены, что теория относительности не имеет практического будущего, — сухо ответил Недосекин и, взглянув на ручные часы, поднялся. — Извините, товарищи…

— Да, да, пора, — сказал Трунов. — Так вы, Сергей Львович…

— Да, я все сделаю… — И повернулся к Ремизову: — Во всем, что касается проекта, я в вашем распоряжении.

Аркадий, чуть наклонив голову, проводил Недосекина внимательным взглядом.

«Интересно знать: какой системы вакуум-аппарат выберет Ремизов для своего проекта? — думал Сергей Львович, выйдя в коридор и направляясь в свою лабораторию. — Что-то я не вижу наших отечественных. Есть Роберта, Кестнера, видите ли… Ну, все остальное — насосы, двигатели, прессы — он подберет… Но вот аппарат… гм… гм… профессора Трунова? Ну, это проблематичная вещь! Не думаю, чтобы Ремизов пошел на риск. Устанавливать и защищать аппарат, которого нет… вот это действительно смешно… Плюс теоретические предпосылки окажутся несостоятельными, в чем я абсолютно теперь уверен. Посмотрим, посмотрим… Чувствую, наживу я с этим Ремизовым неприятностей. Толкуют о самостоятельности студентов, а ответственности за их проекты с консультантов не снимают. Глупо…»

Подходя к лаборатории, Недосекин встретил Ванина. Тот весьма приветливо, как отметил Сергей Львович, поклонился и быстро пошел по коридору.

В последнее время Сергей Львович частенько стал видеть секретаря парткома у себя на лекциях. Это сперва тревожило, но, узнав, что Ванин бывает и на других кафедрах, Недосекин успокоился.

«Нет, с ним работать можно», — думал Сергей Львович.

Недосекин усмехнулся и, войдя в лабораторию, плотно закрыл за собой дверь, облегченно вздохнув.

А Ванин, зайдя к Трунову, спросил у него, передали ли в Ученый совет Сергей Львович и остальные участники предстоящей научной конференции свои доклады для ознакомления.

— Но, позвольте, Александр Яковлевич, — сказал Трунов, — доклады не диссертации, и предварительное ознакомление с ними необязательно. Такой у нас установился порядок. Докладчик может расценить это как недоверие.

— Чувство недоверия в данном случае — ложное чувство, — возразил Ванин, — и это товарищам надо разъяснять. Каждому интереснее прийти на доклад подготовленным. А порядок всегда можно и нужно, если это на пользу дела, изменить — установить еще лучший порядок. — Ванин сощурился с обычной своей задорной, мальчишеской улыбкой. — А как сделать, чтобы все шло на пользу дела, — вы декан, вам, как говорят, и карты в руки. Я могу вам только подсказать.

— Ну, подсказывайте, — засмеялся Трунов.

— Вот — предварительное ознакомление!

— Вы не жалеете нашего времени. Прочитать такую уйму…

— Не все доклады и не по всем кафедрам. По усмотрению Ученого совета. Но по физике — обязательно! Мне не стоит вам, Антон Павлович, доказывать, что в этой области на Западе, например, есть очень много извращений. Почва для этого достаточно благоприятна — война…

— Да, да! Хорошо, хорошо! — быстро согласился Трунов. — И вам тоже… дать ознакомиться?

— Да, я желал бы, — ответил Ванин, что означало: «Обязательно хочу и настаиваю!»

— Все будет сделано! — заверил Трунов.

С того дня, как Аркадий получил дипломное задание и взялся за предварительные расчеты (ему предстояла еще производственная практика на заводе, после которой начнется основная работа над дипломным проектом), его проект стал предметом живейшего обсуждения в комнате № 22. Все обитатели ее и девушки, приходившие раньше лишь развлечься после трудного учебного дня, давали советы, делились мнениями, спорили. Аркадий все выслушивал очень внимательно и серьезно, хотя иногда говорилось много несолидного, смешного. Но все одинаково принимали близко к сердцу основную идею проекта.

«Мне еще четыре с половиной года до проекта, — думал Семен. — Я обязательно возьму такую же тему… Если не такую именно, то чтобы так же… хорошо, как у Аркадия».

Федор опять вернулся к мыслям о своем диффузионном аппарате. Если бы его удалось создать, это было бы лучшим подарком Аркадию для проекта; аппарат был первым отечественным (и вообще первым в пищевой промышленности) непрерывно действующим аппаратом, в котором потери сырья сведены до минимума. Но его предстояло еще создать, для этого нужны знания, знания…

…Аркадий взял для проекта вакуум-аппарат системы профессора Трунова. Желая знать мнение своего консультанта, он обратился к Недосекину. Консультант считал, что действительно очень заманчивая мысль — оснастить завод отечественной техникой, но…

— Существуют, товарищ Ремизов, еще причины, не зависящие от нас… Кроме аппаратов, вполне испытанных и, к слову сказать, утвержденных общегосударственным стандартом, — имею в виду аппараты Роберта и Кестнера, — я не вижу других, которые могли бы украсить проект.

Далее Недосекин выразил удивление, почему Ремизов избрал аппарат, которого еще нет, даже не подготовлен к испытанию. И при всем его, Недосекина, уважении к Трунову он все-таки не может одобрить выбор студента. Сергей Львович надеется, что и профессор разделит его точку зрения. В конце концов Трунов, как автор, вряд ли пожелает не проверенное опытом изобретение выносить на суд широкой аудитории.

Под конец Сергей Львович очень осторожно намекнул на последствия, которые могут возникнуть в случае, если Ремизов не изменит своего решения. Недосекин вовсе не желает, так же как, вероятно, и сам профессор Трунов, ставить под сомнение свой авторитет в глазах квалифицированной комиссии. Консультант тоже несет известную моральную ответственность за проект. И конечно, будет отстаивать свою точку зрения, что, разумеется, не на пользу дипломанту.

Среди некоторой части студенчества держалось мнение, что в оценке дипломных работ многое зависит от консультантов. Студенты были уверены, что дело не столько в помощи, сколько в том влиянии, которое консультанты будто бы имели на квалификационную комиссию в оценке работ дипломантов. Поняв, на что намекает Недосекин, Аркадий сказал, что он не относит себя к тем, кто надеется на других. И его выбор системы аппарата не диктуется лишь упрямством, как понимает это Сергей Львович: сделать так, как решил. Аппарат Трунова — лучший из всех известных, в том числе и заграничных. Он превышает их по мощности, по простоте конструкции, по минимальным потерям продукта. Аппарата еще нет, говорит консультант.

— Аппарат будет! — Аркадий сердито отрубил рукой это слово — «будет!». — И будет потому, что есть теория, есть расчеты, есть, наконец, люди, желающие, чтобы он был!

— Теория… расчеты… это еще настолько неубедительно… гипотетично… — Сергей Львович неожиданно умолк, провел ладонями по лицу и с новым, внимательным и озабоченным выражением спросил: — Между прочим, вы… интересуетесь предполагаемой научной конференцией?

— Да.

— С моим докладом вы ознакомились?

— Я прочел.

— И что?

— Ничего вам, Сергей Львович, не могу сказать. Пока у меня нет цельного впечатления.

«Я этого и ждал. Это, может быть, и к лучшему». Где-то в складках губ и в уголках тяжелых век Недосекина таилось отражение этой мысли. Он неожиданно энергично встал и сожалеюще, немного насмешливо сказал:

— Боюсь, завалите вы свой проект, Ремизов.

— Я этого не боюсь, Сергей Львович, — не сразу ответил Аркадий. Его неприятно удивило это «завалите», странно было слышать это слово от изящного в выражениях Недосекина.

— Ну, ваше дело, — все так же слегка насмешливо продолжал Сергей Львович. — Я свое мнение вам сказал. Не смею вас больше задерживать.

Аркадий некоторое время, наклонив голову, смотрел на Недосекина серьезно, огорченно, но твердо.

— Хорошо. До свидания, Сергей Львович.

— Ваше решение?

— Я от него не откажусь.

— До свидания.

Они раскланялись, и Аркадий ушел.

Глава восьмая

Приехала делегация московского института. Заседание парткома Ванин назначил на первую половину дня, с тем чтобы после можно было принять участие в теоретической конференции.

Руководитель делегации Анатолий Стрелецкий, ознакомившись с ходом соревнования, заявил, что они, москвичи, победят и в этом гаду.

Купреев ответил, что это еще неизвестно, а Стрелецкий, стремительный и гибкий, задорно, громко расхохотался.

Он вообще нисколько не изменился и держал себя по-прежнему независимо и откровенно. Увидев Купреева, он сразу на людях бросился обниматься. Федор тоже обрадовался, но не выдал своих чувств и, лишь когда они остались наедине, так прижал Анатолия в угол, что тот крякнул, блеснув счастливыми глазами.

Запыхавшись, они сцепились руками и неверным шагом, толкая друг друга, пошли к столу, сели.

— Нет, это здорово! — вопил Анатолий. — Вот никогда не предполагал увидеть тебя здесь. На каком курсе? На втором? Отстал, отстал! Я уже на третьем. И Марина здесь?

Узнав, что Марина здесь, он хитро прищурился:

— Моя любовь! — и засмеялся громко, весело, запрокинув голову и смешным детским жестом приложив кисть руки к большому, энергичному рту. — Я за нею ухаживал, помнишь?

— Помню, помню.

— Отбил все-таки! — Он соскочил со стола, встал в позу и сделал страшное лицо: — Как она меня однажды: «Не ходи меня провожать, Толя! Слышишь?» Ха-ха! То молчала, молчала — и вдруг… Я, конечно, — ах, извините… Ретировался. Помню, луна светила, движок на заводе пых-пых-пых… Вижу, ты появляешься из-за дома… Ха-ха! А ты знаешь, почему она меня так?

— Почему?

— Витька! Это Витька! Не любил он меня.

— Да и ты, кажется, тем же отвечал…

— А я что? Я тоже… — Он склонил голову, уйдя в воспоминания. — Да! Интересные дела… Я видел, он тоже здесь: сухо так поклонился. Ну и черт с ним! Стихи пишет?

— Пишет.

— Ну, расскажи, как ты? Ребята есть?

— Один.

— Мужик?

— Ага.

— Звать?

— Павел.

— Павел? Это хорошо. Он у тебя в городе? Сколько у нас времени?

Узнав, что в их распоряжении несколько часов, Анатолий обрадовался:

— Целая вечность! Едем в город, посмотрим.

Федор огорчил друга, объяснив, что Павлика берут из детских яслей к вечеру.

— Эх, жалость! — воскликнул Анатолий. — Люблю ребятишек! Ну, еще успею. Я ведь с отцом приехал, знаешь? Наверное, и на каникулы здесь задержусь… Да-а… Он, твой Пашка, на кого похож? Если на тебя… — Анатолий махнул рукой, — протестую!

Смеясь, Федор успокоил:

— На Марину, на Марину!

Федор узнал, что отец Анатолия, теперь доцент московского института, приехал по делам на машиностроительный завод.

— Какой он стал? — спросил Федор. — Я почему-то представляю его все еще таким, каким он был десять лет назад.

— Таким и остался! — махнул рукой Анатолий. — Лысый да чудаковатый.

Крепко держа Федора за руку, Анатолий говорил:

— Чертушка! Я ведь тебя искал все время. Писал в деревню, ответили — выбыл.

— Да, мы с мамой переехали в город.

— А где мама? С тобой?

— Гостит у сестры под Куйбышевом.

— Ага. Ну, а мы перекочевали в Москву. Так, так… Ну, встреча!

После того как речь зашла о женитьбе Федора, Анатолий спросил:

— Скажи откровенно. Счастлив?

Федор ответил не сразу. Счастлив ли он? На секунду прикрыл глаза пальцами. Мгновенно вспомнились чертежи диффузионного аппарата, о которых он в последнее время опять думал с беспокойным чувством досады и обиды… и глаза Марины где-то рядом, совсем необязательные в этом воспоминании.

Совсем не обязательные… горько сознавать! Но еще горше было видеть, как тает последнее тепло в их семейном очаге.

Семейный очаг… Сейчас особенно желал его Федор…

Ну что ж!.. Все как будто устраивалось к лучшему: они наконец получили комнату в общежитии. Федор простился с товарищами: «Простите, прощайте, ребята, но мы ведь семейные люди!» Комната была маленькая, метров восемь, но Федора это не огорчало. Маленькая, зато своя! Он радовался, устанавливая незамысловатую мебель: вдоль стены — его и Маринина кровать, напротив — Павлика, у окна — столик, в углу — тумбочка, на подоконнике — книги… Что еще надо для семейного очага?

— Ну, как комната? — спросил Федор Марину. — Тесновато, конечно, но жить можно…

— Жить можно, — согласилась Марина с покорностью. Она неловко двигалась по комнате, почему-то избегая смотреть на мужа. В задумчивости остановилась у окна. — Вот только… как работать здесь?

— Ничего… Работать можно в институте. Но… ты чем-то недовольна?

— Ты находишь? — Она не оборачивалась, в голосе ее Федор расслышал печальную нотку.

Он подошел к ней, обнял за плечи, заглянул в лицо:

— Что с тобой?

— Ах, ничего, Федя…

— Неправда, — не сразу сказал он, опуская руки. — Ты как будто не рада, что мы вместе…

Она испуганно выпрямилась.

— Ты что? Глупый… Разве мы не были вместе?

В его взгляде мелькнула какая-то мысль, поразившая ее. Марина странно смежила глаза, точно на миг ушла в себя, потом решительно качнула головой, проговорила с досадой:

— Но ты знаешь, мама не отдает Павлика.

— Как «не отдает»?

— Очень просто. «Вы, — говорит, — живите в общежитии, а Павлик — со мной…»

— Вот еще новости! — нахмурился Федор. — Этот номер не пройдет.

Он отправился к теще. Разговор не принес результата: теща оказалась упряма. Она не принимала доводов Федора: в общежитии все под рукой — и институт, и столовая, и библиотека.

— Родители с ума сходят, а ребенок страдай… Ничего слышать не хочу! Я вас не гоню, живите у меня, не хотите — как хотите… А Павлику здесь неплохо…

Спокойствие Марины было непонятно и раздражало Федора: она не вмешивалась в опор.

— В чем дело? Почему ты ничего не скажешь матери? — сердился Федор. — Кончится тем, что я с ней разругаюсь и заберу сына без всяких дискуссий.

Марина пожала плечами:

— Что я с ней сделаю?

— Странное дело! Ты ведешь себя так, словно все это тебя нисколько не касается.

Марина с неприязненным укором тихо сказала:

— Ты раздражаешься напрасно. В конце концов надо согласиться, что Павлику у матери лучше. Как мы будем втроем в этой тесноте? Книги, пеленки… Ты подумай сам! А у мамы…

— У мамы, у мамы, — с сердцем сказал Федор. — Как вы все трудностей боитесь!

— Кто это — «все»?

— Соловьевы…

Марина обиделась, печальная тень легла на лицо. Федору стало жаль ее, но… самолюбив человек! Ушел, не сказав больше ни слова. К вечеру не выдержал: нашел Марину в библиотеке, подсел рядом, спросил виновато:

— Обижаешься?

Она вздохнула:

— Нет…

— Поедем к Павлику?

— Поедем.

Поехали. Помирились как будто. Нерадостное примирение! Федор с горечью чувствовал спокойное равнодушие Марины.

С тещей так и не договорились…

Странный человек теща. Удивительным образом в ней сочетались властность эгоистичной женщины и болезненная любовь к детям. Федор никак не мог найти верного тона с ней: то она добра без меры, то несносно придирчива, щепетильна до мелочей. Марина говорила, что она раньше такой не была: по-видимому, разрыв с мужем сказался на ее характере…

Настойчивость Федора, желавшего, чтобы сын был рядом, расшевелила, кажется, Марину (а может быть, стыдно стало своего равнодушия). Неизвестно, что за разговор был у нее с матерью, но однажды из города она приехала с сыном. Федор забросил все дела, которые намечал на вечер, возился с Павликом, — едва не уморил его, как сказала Марина.

Никогда не думал Федор, что этот крошечный человек будет занимать столько места в его жизни. Все в нем было дорого: и первый лепет, и первые шаги, и его неуверенная, будто недоверчивая, улыбка, и цепкие прикосновения ручонок… Радость оказалась недолгой: Марина опять — и все чаще — стала отвозить сына к матери.

Подумав, Федор решил не протестовать. Что ни говори, а Марине все-таки трудно учиться и ежедневно заниматься сыном… Ради Марины он потерпит…

Но что Марина? По-прежнему не было теплоты в ее отношении к мужу.

Она частенько стала посещать танцы. Однажды, наблюдая за ее сборами, Федор сказал с досадой:

— Марина, неужели у тебя никогда не возникает мысль предложить и мне пойти с тобой?

Она удивилась:

— Но ведь ты не танцуешь.

Это удивление ее чудовищно! Она чувствовала себя совершенно свободной, как если бы была не замужней, а девушкой. Прекрасно! Федор никогда не считал крепкой такую семью, в которой взаимные обязанности супругов в тягость им. Свобода поступков, скрепленная доверием и общностью интересов, — вот что определяло хорошую семью, и только о такой семье мечтал Федор.

Но чем питается свобода Марины? Оскорбленным самолюбием, вызовом мужу, желанием обеспокоить его намеренной холодностью? Конечно, этим, иного ответа Федор не мог найти. Но хорошо, до каких же пор все это может продолжаться? Ведь у Федора тоже есть самолюбие…

— Я не танцую, Марина, что правда, то правда, — ответил он на ее замечание. — Скажу тебе больше: танцы я считаю пустым занятием…

— Это мне известно, — прервала Марина. — Но почему ты уверен, что только твое мнение хорошо и правильно? Почему-то многие не считают танцы пустым занятием, а ты один считаешь. Это оригинально, конечно, иметь свое, отдельное мнение, но плохо, когда оно навязывается другим.

Марина стояла у зеркала, и Федор не видел ее лица. Но по тому, как высоко она приподнимала плечи и резко двигала руками, расчесывая волосы, он догадывался, что разговор этот неприятен ей.

— Я не навязываю тебе своего мнения, Марина. Напрасно ты думаешь. Танцуй, пожалуйста. Но мне кажется… ходить одной (хотел добавить: замужней женщине, но какой-то внутренний протестующий голос остановил его)… возвращаться так поздно… не совсем безопасно.

— Я хожу с Виктором, — возразила Марина. — На этот счет ты можешь быть совершенно спокойным.

Да, Федор спокоен «на этот счет». Ревность была чужда и непонятна ему. Федора действительно тревожило, что Марину — одну — могут обидеть поздно на улице. Она ходит с Виктором, это хорошо, но… гораздо было бы лучше, если бы жена ходила с мужем. Нет, жена танцует, а муж — не охотник до танцев, — усилием воли подавив невеселые мысли, до глубокой ночи корпит над книгами и конспектами. Работать, работать! Жизнь большая, когда-нибудь и затеплится вновь их семейный очаг: не может же до бесконечности тянуться этот разлад!

Марина возвращалась с танцев усталая и грустная. Хотя бы приходила веселая!

Итак, этот вопрос Анатолия: счастлив ли Федор?

Он отнял пальцы от глаз.

— Не знаю, Толик. Как-то не думал — счастлив, нет ли…

— Об этом надо думать, Федор. Даже если ты нашел уже себя в жизни, все равно держи себя на взводе. Счастье — оно покроется плесенью, если его не обновлять. В жизни всегда есть что-нибудь лучше того, что ты уже достиг.

— Это верно, — согласился Федор. И, желая оставить друга в убеждении, что он, Федор, уже нашел себя в жизни, а за обновлением дело не станет, спросил: — А ты нашел себя в жизни!

— Нет! Все еще мечусь. Хочется чего-то необыкновенного, лететь куда-то, выпучив глаза. Иногда смешно: да полно беситься! Учишься, будешь инженером — что тебе еще надо? Нет, жадны глаза. Дорог так много, и жалко, что только по одной можно идти. Иногда придет глубокое убеждение: ошибся, ошибся, надо было из кожи лезть, но стать… ну, кем? В детстве хорошо рисовал, а художник не получился. Бросил. Стихи писал, знаешь? Отрастил шевелюру, ходил — важничал. Потом понял: стихи мои дрянь. Тоже бросил.

…Вот и Анатолий, оказывается, беспокоен. Почему?

Федор спросил его об этом. Анатолий, усмехнувшись, сказал:

— Спокойствие — душевная подлость.

— Подожди, подожди, — встрепенулся Федор, — это я где-то уже слышал.

— Это Лев Толстой сказал.

— Правильно. — Федор задумался: «Прав он, Лев Толстой? Ну да, его слова вполне определяют довольное спокойствие обывателя».

…Все, о чем они беседовали, занимало обоих в одинаковой степени, потому что все это накопилось за несколько лет разлуки.

— Федор, признаться?

— Прошу.

— Двадцать один год стукнуло — ой-ой-ой, какой большой! А, понимаешь… — Анатолий засмеялся и доверчиво, светло улыбаясь, продолжал: — Нет девушки. Трагедия? Ха-ха! Бывают увлечения, но не то… — Подумав, добавил: — Впрочем, это само приходит. Верно, насколько я разбираюсь? Нет, знаешь что, серьезно, хочется вот такой любви, — Анатолий раскинул руки, — чтобы «с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику». Вот! — Помолчал, склонив голову, и вдруг закивал с хитрой улыбкой: — Да, да, Федор… Стихи, профессия, любовь, много хлопот… бывают и шишки, и ссадины, и ушибы, а… — он заблестевшими глазами уставился на друга, — ни черта не значит. Даже и личное горе, — что говорить, может случиться, — но оно никогда не станет у нас трагедией. Вот в чем дело. Федор! Говорят, нас балуют. Не знаю! Один умник у нас выразился: давайте, говорит, воспитывать людей жесткими, суровыми. Договорился малый! В такой взяли оборот, что только попискивал.

Федор вспомнил Ванина и сразу никак не мог догадаться, в какой это было связи с тем, что говорил Анатолий.

«Постой, постой, — нетерпеливо тормошил он свою память. — Что же это было такое в прошлом, связанное с Ваниным? Ах да, эти сомнения в нем, добром, мягком человеке».

Остались ли эти сомнения? Странно: как-то незаметно Федор освободился от них.

Анатолий приподнял руку и тихо сказал:

— Смотри! — Лицо его было серьезным и сосредоточенным и в то же время будто светилось изнутри тонко и переменчиво. Он торжественно-замедленным движением приподнял правую руку, согнув ее в локте, опустил во внутренний карман пиджака, а затем быстро вынул, — в пальцах он сжимал красный прямоугольник партийного билета, — припав грудью к столу, Анатолий сказал: — Вот это — главное! Приняли!

Федор быстро протянул руку.

— Дай! Что же ты мне раньше не сказал? Эх, ты! — И он взял билет.

Анатолий улыбался, наблюдая за выражением лица Федора. И как у него недавно, когда он доставал билет, так и у Федора сейчас было на лице выражение серьезно-сосредоточенное и торжественное.

«Стрелецкий Анатолий Владимирович, год рождения 1919, — читал про себя Федор, — время вступления в партию — сентябрь, 1940 год. Ленинский райком ВКП(б), г. Москва».

Билет был точно такой, как и у него, Федора, только с другими данными.

— Да. Это главное. Береги!

Анатолий развернул билет, заглянул в него, сложил осторожно, улыбаясь, опустил в карман и попробовал сверху пиджака: надежно ли? Задумался, склонив голову, потом зачем-то оглянулся, будто увидев впервые все окружавшее его, встал.

Федор поднялся вслед за ним.

— Пойдем. — Идя рядом с Федором, держа его за руку, Анатолий говорил: — Знаешь, Федор, о чем я думаю? Удачно мы родились, черт возьми! Время-то какое, а? Великое время и — требовательное! С нас многое спросится! — Он приблизил к Федору улыбающееся лицо и шутливо-угрожающе низким голосом произнес, стиснув его руку: — Крепись!

— Слушаю-с! — в тон ему отозвался Федор.

Глава девятая

Первое заседание партийного комитета было посвящено итогам соревнования. Выступали многие, но Ванин с деликатной настойчивостью вел заседание по тому руслу, которое, видимо, он наметил.

Любители поговорить чувствовали себя связанными его осторожными, тихими замечаниями:

— Вот этого не следует… Это не надо. Скажите вот о чем… Вы кончили?

Улыбка и — легкий, успокаивающий жест рукой.

— Нет, нет, достаточно, достаточно… Вот, я вижу, товарищ Ремизов выражает нетерпение, пощадим его, дадим слово, хорошо?

И, чуть приподняв худенькие плечи, прицеливается в Ремизова глазами:

— Пять минут. Надеюсь, вас устроит?

По просьбе Ванина Стрелецкий рассказал о жизни своего института.

Радость встречи с другом омрачилась для Федора неожиданно пришедшим сознанием, что у него, в сущности, мало друзей. С Виктором Соловьевым, которого уважал за его отличную учебу и, особенно в последнее время, за склонность к поэзии, вчера поссорился. Виктор, член комитета, собиравший взносы с комсомольцев, оказывается, сам не платил их более трех месяцев! Федор заявил ему, что этот вопрос он вынес на заседание комитета и на общее комсомольское собрание института.

— Чтобы всыпали и тебе и мне за излишнюю доверчивость, — сказал он Виктору.

Тот долго не показывал билета. Затем показал и, засмеявшись, шутливо стал упрашивать:

— Прими! Внесу все до копеечки. По-товарищески, по-родственному.

Поняв, что Федор на это не пойдет, Виктор обозлился. Дело кончилось ссорой.

Лишь в Анатолии Стрелецком и Аркадии Ремизове Федор находил близких друзей.

Рассматривая открытое, обветренное, с горячими глазами лицо Анатолия, всю его подбористую сильную фигуру спортсмена, Федор думал о той внутренней страсти его, что так и сквозила в словах и жестах.

Прямо перед Стрелецким сидел Ремизов. Подперев щеку рукой, он слушал так, будто внимал откровениям. Глаза — черные, большие, внимательные, а на лице затаенная улыбка.

Отчитывался секретарь комсомольской организации технологического факультета, студент четвертого курса Привалов. Это был грозный противник. Соревнуясь с ним, Федор чувствовал, что во многом механическому факультету надо поучиться у своего собрата. У технологов меньше отстающих студентов, общественная жизнь направленней, и вообще, подметил Федор, технологи выглядели дружней, сплоченней механиков.

Худой, очень высокий, с широкими плечами, Привалов томился за столом: ни развернуться, ни взмахнуть рукой; он делал все громко и свободно, юношеский неокрепший бас всегда — на митингах и на совещаниях — гремел на высоких нотах; его не останавливали, знали: останови — и завянет Привалов, потеряет мысль.

Слушая его, Федор с торжеством посматривал на Анатолия: вот, дескать, какие мы!

Впрочем, какие мы, покажет второе заседание, с отчетом Федора. Ванин подведет итоги. Это заседание перенесли на вечер. Все отправились на теоретическую конференцию, которая шла уже третий день. Сегодня слушали доклады по физике. До этого Федор был свидетелем одной картины, которая глубоко его взволновала.

Он заглянул к секретарю парткома по комсомольским делам. Ванина не оказалось в кабинете. Федору передали, что он с Труновым на лекции у Недосекина, который читал химию на первом курсе. Федор ждал недолго. Спустя некоторое время после звонка в кабинет быстро вошли Ванин, директор и профессор Трунов. Вслед за ними, так же быстро, наверное стараясь нагнать их, вошел и остановился растерянный, тщетно пытающийся сохранить достоинство Недосекин.

Они разговаривали еще до того, как войти в кабинет, — Федор услышал окончание фразы Ванина:

— …суетливая, паническая нервозность!

Трунов сел к столу, встревоженный и сердитый; директор с выражением недовольства и недоумения на крупном лице, приподняв мощные плечи, уставился на Недосекина, как бы желая сказать: «Вот вы какой!»

Ванин, едва вошел, тоже повернулся к Недосекину, и Федор, сидевший у самой двери, поразился тому, как изменилось вдруг его лицо: бледное, с заостренными чертами, глаза — колкие, гневные. Федор никогда не видел Ванина таким. Удивительным было также то, что он, обращаясь к Недосекину, не повышал голоса, а скорее снижал:

— Мы очень сожалеем, товарищ Недосекин, что раньше не удалось обнаружить этого очень крупного изъяна в вашей лекционной работе. Читая сейчас раздел химии, посвященный отравляющим веществам, вы рисовали такие страшные картины будущей химической войны, что в аудитории стояла мрачная тишина. Что вы делаете, товарищ Недосекин! — Ванин снизил голос почти до шепота: — Это вы таким способом повышаете мобилизационную готовность народа? Вы путаете молодых людей ужасами войны,, воспитываете в них какие-то пацифистские, сентиментальные качества!

Недосекин овладел собой. Он повернулся к директору..

— Илья Степанович, я не понимаю… — сказал он с выражением удивления, — это недоразумение… совершенно неожиданна для меня эта реакция Александра Яковлевича… Все это для меня оскорбительно.

— Не только Александра Яковлевича, — директор выпрямился, — это реакция и наша, — он кивнул на Трунова, — моя и декана факультета, очень доверчивых людей…

Сказал и отвернулся. Недосекин, помедлив, проговорил неуверенно:

— Ну, хорошо… если это ошибка, так ведь ее можно исправить?

— Вы считаете, что так легко исправить ошибку? — спросил Ванин. — Мы этого не считаем! Вы травмировали души молодых людей…

Ванин резко выбросил прямую руку вперед и так же резко, чуть согнув ее в локте, опустил вниз.

— В таком случае… что вы от меня требуете? — Недосекин опустил глаза.

— Сознания ответственности за каждое слово на лекциях — вот что мы требуем!

Внезапно Ванин посмотрел на Федора, будто только сейчас его увидел.

«А вы здесь зачем?» — прочел Федор в его взгляде и вышел, поймав последнюю, обращенную к Недосекину фразу Ванина:

— Через час — ваш доклад.

И после паузы — хозяйски властную — директора:

— Вы свободны.

Было ли трудно Ванину, при его добром характере, так резко разговаривать с Недосекиным?

Ответ на этот вопрос был очень прост и естествен для него самого, но в существе своем не был так прост для других, и Ванин об этом догадывался. Он с живым любопытством, не мешающим основному направлению его мыслей, слов, дел, ежедневно наблюдал, как отзываются люди о его словах и делах.

Он совершенно был уверен в том, что многие считают его неспособным руководить партийной организацией. Ведь даже в райкоме его предупредили:

— Вы, Александр Яковлевич, построже… Может быть, даже придется немного поломать себя. Ничего, ничего!

Честное слово, он тогда испугался и ушел растерянный. Да, он знал: люди считали его мягким; собственно, привыкли видеть его таким, каким он был, и, наверное, пришли бы в недоумение, если бы увидели вдруг его с нахмуренными бровями, услышали металлический голос.

— Да, да, — сказали бы они, — подъем кружит человеку голову. Посмотрите, был Александр Яковлевич — и нет Александра Яковлевича. Пропал!

И он махнул рукой на предупреждение инструктора райкома и остался таким, каким был. Конечно, может быть, не совсем таким: другие обязанности, другие заботы. Но, ничего не утратив от прежнего и не переняв ни одного чужого жеста, ни одной лишней манеры, он легко взял на себя большую, самую главную теперь в жизни ответственность — тяжелую и радостную ответственность за будущее молодых людей, за их становление.

В этой незаметной кропотливой ежедневной работе он ни разу не чувствовал, что «поломал» себя, и это сперва смущало его, а затем он стал досадовать на людей за эти их представления об истинных достоинствах руководителя.

Милые люди, они забыли главное: достоинства руководителя определялись — в этом Ванин был совершенно уверен — не столько его личными, природными качествами, сколько и прежде всего его партийностью.

Коммунизмом овладевают массы, и не сверхчеловеков они ищут в руководителях, а самих себя в своем завтра. По характеру работы и по требованию своей партийной совести он был обязан именно так — очень резко — разговаривать с Недосекиным, и это не рождало досады; так же, как разрешение сотен мелочей, когда надо было быть последовательным, иногда безжалостным к человеческим слабостям и ошибкам, не вызывало в нем внутреннего протеста, а отвечало естественным и простым его побуждениям.

Большая техническая аудитория была полна. Оказалось, что «узкопрофессиональный» вопрос — новейшие открытия физики — интересовал многих в институте.

Здесь были работники всех кафедр, студенты обоих факультетов и всех пяти курсов.

Выступление Недосекина было шестым по счету. Он вышел к кафедре спокойный, уверенный в себе, несколько пренебрежительный. Тема его доклада была: «Методы исследования современной физики». Недосекина интересовало прежде всего обращение физики к математике как к средству исследования микромира. Он использовал новейшие статьи заграничных журналов, в частности подобрал целый комплект весьма распространенного и уважаемого им немецкого «Z. für Physik».

Занимаясь методами исследования физики, Сергей Львович проводил незримую линию к своему потерпевшему крушение методу в химии, который он пристрастно и сурово проверял, ища оправдания себе.

Большинство из сидевших в зале было знакомо с докладом по рукописи. Всем, с кем беседовал Ванин до конференции, в том числе и Ремизову, секретарь парткома особенно рекомендовал еще раз, вдумчиво и неторопливо, прочесть книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», которая, сказал он, должна быть не только настольной книгой каждого коммуниста, но и руководящей во всей его деятельности.

Аркадий не ставил себе задачей проникнуть глубоко, осмыслить все детали и частности теоретической ткани доклада. Знания, полученные им в институте, разумеется, не были законченными и всеобъемлющими. Но они давали основы, позволяющие ему ориентироваться в смежных науках. Не имея необходимой широкой специальной эрудиции физика, Аркадий все же достаточно знал предмет физики в том смысле, что в самых сложных ее вопросах умел схватить основную мысль.

При первом чтении доклад показался Аркадию вполне благополучной работой ординарного автора. Аркадий прочел второй раз, третий — и насторожился.

«Почему он ни одной мысли не доводит до вывода? Все эти теоретические построения теряют смысл, если они не приводят к решению. Где же они, эти решения?»

Желая проверить себя, Аркадий пошел к профессору Ильинскому. Тот окончательно уверил Аркадия, что его вывод о работе Недосекина правилен.

Недосекин рассказывал о том, какими путями шли физики к открытию строения звезд, структуры атома, пониманию природы света и так далее. Изобрели тончайшие приборы, позволившие преодолеть ограниченность наших органов чувств. Но существуют ведь известные законы физики, согласно которым и приборы влияют на изучаемый процесс. Теоретический анализ этого явления привел физиков к так называемому соотношению неопределенности, которое утверждает: невозможно одновременно сколь угодно точно измерить положение и скорость элементарных частиц.

«Да, для объяснения законов движения бестраекторных квантовых частиц классическая механика Лагранжа недостаточна, — думал Аркадий. — Почему же он об этом не говорит? Наоборот, старательно доказывает «абсолютную» достоверность механики Лагранжа. А сам не сумел применить ее полностью. Докладчик забыл или не знает, что еще Энгельс высмеял материалиста-метафизика Дюринга, который

«направо, налево, по сложнейшим вопросам науки вообще и исторической науки в частности, бросал словами: последняя, окончательная, вечная истина».

Как диалектический материализм рассматривает абсолютную истину? Ленин говорит:

«…человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин».

Ну, а докладчик? Он «доказал» «абсолютную» достоверность механики Лагранжа и, не сделав вывода, почему же она все-таки оказалась недостаточной, отмолчался, перешел к математическому методу физики. Но истина от слушателя дальше, чем была, хотя докладчик как будто и поднялся на высшую ступень познания. Он опять «доказал» совершенную, окончательную верность одной математической гипотезы и отбросил ее, затем эту операцию произвел со второй гипотезой, с третьей…

Немой, растерянный жест его указывал на безнадежно уходящую от слушателей истину.

Товарищ Недосекин, неужели это повторение старого идеалистического утверждения: «Материя исчезла, остались одни уравнения», которое опровергнуто Лениным свыше тридцати лет назад?

…Закончив писать на доске последнее математическое выражение, Недосекин вдруг ощутил тихое, недоброе молчание зала. Положив мел, Сергей Львович начал вытирать пальцы носовым платком. Это он делал неторопливо, старательно, стоя к залу спиной. Повернулся и, собрав рукописи и журналы, молча прошел на свое место в первом ряду. Легкий ветерок перешептывания пробежал по залу и стих. Небольшой худой человек, тихо сидевший в углу, поднял голову, настороженно прислушался к этому говорку и опять склонился над столом, что-то набрасывая в записную книжку. Он мог не беспокоиться, секретарь парткома, он видел, что участь докладчика, растерявшегося перед наукой, утратившего веру в нее, была предрешена. Сидящие в Большой технической аудитории смотрели на Недосекина или с пристальным, настороженным вниманием, или с удивлением, как смотрят на музейную редкость.

Может, но этим взглядам и Недосекин угадал свое поражение.

Профессор Трунов поднялся над столом, седой, взлохмаченный, сердитый.

— Товарищи! Желающие выступить — записывайтесь на очередь.

Говорил Ремизов. В его словах, жестах, выражении лица не было ничего, что могло бы оскорбить личное достоинство Недосекина. Аркадий говорил с той естественной вежливостью, которая свойственна простым и скромным людям, сильным своей страстью убеждения, поэтому и жесты его — решительные, спокойные — не противоречили ровному течению его речи, а усиливали ее.

«Воспитан, воспитан!» — раздраженно думал Недосекин.

Аркадий вскрывал смысл «провалов» в логике доклада Недосекина…

«А я этого не заметил, — думал Федор, — основательно проштудировал всю рекомендованную литературу и все же не мог толком разобраться в докладе. Ванин и профессор Ильинский растолковали, и как просто оказалось! Вот что значит знать и уметь применять знания».

Жажда знаний охватила Федора с новой силой. Вот прямо перед ним с советской кафедры выступил проповедник чуждой идеологии, грубо и развязно попирая все, что Федор любил. «Не выйдет, эй, вы, по ту сторону!»

Под конец выступил Ванин. Он говорил совершенно так, как читал лекции, — тихо, с подобранными скупыми жестами. Морщинки то появлялись, то исчезали у седеющих висков и у небольшого, тонких линий рта.

Ванин детально разбирал работу Недосекина.

— Метод Недосекина, по существу, метафизический… Вот чудо в наше время! — В зале засмеялись. — Но тенденция этой работы ясна, хотя автор и защитился провалами в логике, о которых говорил Ремизов, — продолжал Ванин, и в голосе его пробилась тихая и упрямая сила, — и тенденция эта настолько порочна, что товарищу Недосекину придется в корне пересмотреть свои взгляды, а также привязанности. А привязанности эти очевидны, если всмотреться в длинный описок источников доклада. Подвели вас, товарищ Недосекин, эти источники. Вы желали использовать, как сообщили в предисловии к докладу, последние достижения западной научной мысли, и что же? Использовали! Списали свою работу у западного идеализма!

При этих словах Недосекин встал, пренебрежительно и с достоинством поклонился и покинул конференцию под напряженное, осуждающее молчание зала.

Ванин говорил о войне на Западе, о бешеном натиске западной реакционной идеологии на диалектический и исторический материализм. И, будто отвечая Федору на прошлые его раздумья о значительности будней, секретарь парткома подчеркивал его, Федора, ответственность.

— Свято оберегайте чистоту нашего мировоззрения!

Ванин говорил о вере в науку, о силе ее предвидения, о неизбежности гибели капитализма.

Замолчав, он чуть приподнял лицо, будто прислушиваясь. Казалось, было слышно ровное, сдержанное дыхание людей. В углу над кафедрой без звука работал вентилятор, ветерок перебирал волосы Ванина.

Ванин не то шевельнулся, не то вздрогнул, пристально посмотрел в зал. Подавшись вперед, он тихо и отчетливо произнес:

— Верность идее коммунизма — вот святой и высокий смысл нашей жизни!

Вечером состоялось второе заседание партийного и комсомольского комитетов.

Ванин подвел итоги: первый семестр принес победу технологическому факультету. Правильно, правильно, Привалов работает лучше, но Федор дает слово…

— Следует четко определить главное направление нашей работы, — говорил Ванин. — Оно таково: учение, воспитание студентов, подготовка их к будущей трудовой и общественной деятельности. Условия сейчас особенные. Помощь стране в усилении ее обороноспособности должна стать нашим повседневным делом. Моральная чистота наших людей должна быть безупречна. Как выглядит в этих особых условиях работа внутривузовских организаций? Идейная направленность работы кафедр оставляет желать еще много лучшего. Здесь мы со всей решительностью будем преодолевать косность и успокоенность некоторых руководителей. А что косность и успокоенность есть, доказывает печальный случай с Недосекиным на кафедре физики.

Далее Ванин говорил о начавшейся экзаменационной сессии. Вузовские организации встретили ее не совсем подготовленными: были тревожные сигналы с некоторых курсов, где появились первые «хвостисты». В числе их Ванин назвал Прохорова. Секретарь парткома пожелал узнать у секретарей комсомольских организаций, как налажена помощь отстающим.

Привалов, а затем Федор рассказали об этом. Ванин спросил:

— Каков же результат? Вот, скажем, Прохоров, — что ему дала подобная помощь?

— Прохорову она ничего не дала, — ответил Федор, — он отказался от помощи.

— А вы предлагали ее?

— А как же? Конечно, предлагали.

После первой неудовлетворительной оценки — а Сережка получил ее в самом начале сессии — Федор целый час бился с ним, пытаясь вразумить, что если он и дальше будет наплевательски относиться к своим обязанностям, дело может кончиться плохо. Сергей отшучивался.

— Страшнее смерти ничего нет, — заявил он, — а что касается «неуда» — с ним в два счета рассчитаюсь. Подумаешь, «неуд»!

Федор разругался с ним, пригрозив, что поставит вопрос о нем на собрании группы. Увы, результата он не добился — Сережка улизнул с собрания. А через дань он получил второй «неуд».

— Мы решили вопрос о поведении Прохорова вынести на общеинститутское собрание, — сказал Федор. — Надеемся, ему во второй раз не удастся улизнуть. Пусть отчитается перед всем институтом.

— Верно решили, — одобрил Ванин. — Только это надо сделать быстрее.

В договоре с московским институтом особое внимание, было уделено изучению основ марксизма-ленинизма. Ванин заявил, что некоторые студенты недостаточно глубоко изучают науку о нашей партии.

— А вы, комсомольские вожаки, — сказал он, обращаясь к Привалову и Федору, — должны показывать пример своим товарищам: глубоко, повседневно овладевать марксизмом-ленинизмом. Но можете ли вы, товарищи, сказать, что уже сейчас выполняете все, что в этом деле требует от нас партия?

Последнее время Федор часто вспоминал отцовские слова: «Принял ли ты наше дело так, чтобы умереть за него, если надо, с радостью?» Неожиданный, молчаливый укор он слышал в этом вопросе, с острым чувством тревоги приглядывался к себе: действительно, не разменялся ли он на мелочи, как того боялся отец? Секретарь парткома критикует его за недостаточное изучение марксизма-ленинизма. В комнате — около двадцати человек, некоторые посматривают с удивлением: как, неужели Купреев плохо знает этот предмет? Ведь он получил «отлично»!

Не удивляйтесь, дружки, Ванин прав, ибо нет ничего хуже довольного спокойствия обывателя. Вот Аркадий понимает это. На вопрос Ванина: «Делаете ли все, что требует партия?» — он ответил за Федора:

— То, что требовалось, мы сдали, получили «отлично» и успокоились. — Он сказал это с расстановкой, очень серьезно, словно самому себе.

Надо что-то говорить в заключение. Федор встал, с силой уперся кулаками в стол.

— Александр Яковлевич, тут много было сказано в мой адрес и приятного и неприятного… Я все принимаю — и оценку моей работы и критику…

Странно моргая, Федор смотрел в серьезное, доверчивое лицо Ванина. Ему вдруг показались неубедительными свои слова: «Я все принимаю». Что значит «все принимаю»? Надо заверить секретаря парткома в том, что он, Купреев, ничуть не обижен критикой, — наоборот, благодарен товарищам за нее. Но он не успел этого сказать, да, наверное, это было и без слов ясно. Ванин кивнул в сторону Стрелецкого.

— Так что же мы ответим москвичам?

Чуть приподнявшись над столом, в торжествующей позе, с открытой улыбкой, Анатолий щурил черные глаза. Федор подавил вздох и неожиданно сказал со смущенно-счастливой интонацией, пристукивая кулаком по столу:

— Даю честное слово, все сделаем, — не видать москвичам первенства! Привалов, ты как?

— Не может быть сомнений!

— Посмотрим! — весело воскликнул Анатолий.

В институте окончились вечерние консультации.

Анатолий и Федор спустились вниз, в Большую техническую аудиторию, где по инициативе Сережки Прохорова (ему лишь бы играть) затеяли танцы.

— Стоп! — Анатолий приложил палец к губам. — Я вижу Марину. Бог мой, какая стала… представительная! — Он замер на минуту, вытянув шею, потом подмигнул: — На один танец можно? — и быстро стал пробираться сквозь толпу.

Девушки оглядывались на незнакомого молодого человека с черными как уголь глазами и выправкой военного.

Марина танцевала с Ремизовым. К ним подошла Женя Струнникова и, погрозив подруге пальцем, увлекла Аркадия.

Марина остановилась у стены, лицо ее было оживленно, она часто поправляла прическу.

Анатолий подкрался к ней сзади. Постоял с минуту, улыбаясь, затем что-то сказал. Марина рассеянно обернулась и, видимо, не узнав и решив, что обращение относится не к ней, отвернулась. Анатолий захохотал, взял Марину за руку; та испуганно смерила его взглядом и вдруг покраснела, удивленная и обрадованная. Анатолий покачивал головой, склонившись близко к ней, и смеялся.

— Вальс! — звонко прокричал с балкона Сережка Прохоров и свирепо махнул палочкой.

С минуту понаблюдав, как танцуют Анатолий и Марина, — кавалер, занятый рассказом, обивался, а Марина, смеясь, видимо, журила его, — Федор, лавируя между парами, ушел к себе в комитет комсомола.

Ну денек! С самого утра Федор не присел ни на минуту. Но где же усталость? Если бы не эти танцы, Федор сел бы тут, в тихом уголке, и часиков до двух покопался в книгах. Нельзя, Марина танцует. Надо сойти вниз. Неудобно оставлять ее там одну. Она весела, это очень хорошо. В конце концов, если танцы доставляют ей удовольствие, Федор готов отказаться от мнения, что танцы пустая вещь. Ведь вот и Аркадий и Анатолий танцуют. Не надо только этих диких западноевропейских кривляний. Русские танцы — вот это да! Широко, красиво, целомудренно! Сережка Прохоров молодец, у него, наверное, хорошее музыкальное чувство: ненавидит блюзы и фоксы. Сейчас играет свой любимый вальс «На сопках Маньчжурии».

Федор задержался у окна. Сквозь легкую туманную изморозь стекла неясно проглядывали парк, студенческие корпуса. Города не было видно — все впереди за парком выступало смутно, неразличимо. Небо казалось низким, темным, и в нем не было ни звезд, ни облаков.

Федор подышал на стекло, ладонью вытер овальное пятно и глянул…

Прямо перед глазами заискрились снежинки. Косо, точно брошенная из города, летела круглая луна. Вдруг она остановилась, и стал заметным легкий след позади нее — хлопья облаков догоняли темную громадную тучу, скатившуюся на город. Там бился в ней луч прожектора — то покачивался, озаряя рваную, острую кромку, то замирал, подпирая тучу, наполняя ее светом.

Но вот он наконец вырвался — стремительно полетел вверх, в ясное бесконечное небо, навстречу близким и самым далеким звездам… И все на земле проступило отчетливо, сильно: дома, деревья, заводские трубы в черте города, белый снег, синие вспышки трамваев, лохматые провисшие провода.

На стене, занимая половину ее, — торжественная рамка, внутри на белой плотной бумаге — крупные буквы:

«И. П. Павлов,

ПИСЬМО К МОЛОДЕЖИ»

Дальше шли ровные, любовно вписанные, заученные наизусть слова, большому, неумирающему смыслу которых Федор никогда не переставал удивляться.

«Что бы я хотел пожелать молодежи моей Родины, посвятившей себя науке?

Прежде всего — последовательности. Об этом важнейшем условии плодотворной научной работы я никогда не смогу говорить без волнения. Последовательность, последовательность и последовательность. С самого начала своей работы приучите себя к строгой последовательности в накоплении знаний.

Изучите азы науки прежде, чем пытаться взойти на ее вершины. Никогда не беритесь за последующее, не усвоив предыдущего. Никогда не пытайтесь прикрыть недостатки своих знаний хотя бы и самыми смелыми догадками и гипотезами. Как бы ни тешил ваш взор своими переливами этот мыльный пузырь — он неизбежно лопнет, и ничего, кроме конфуза, у вас не останется.

Приучите себя к сдержанности и терпению. Научитесь делать черную работу в науке. Изучайте, сопоставляйте, накопляйте факты…

…Второе — это скромность. Никогда не думайте, что вы уже все знаете. И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе: я невежда.

Не давайте гордыне овладеть вами. Из-за нее вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за нее вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за нее вы утратите меру объективности.

…Третье — это страсть. Помните, что наука требует от человека всей его жизни. И если у вас было бы две жизни, то и их бы не хватило вам. Большого напряжения и великой страсти требует наука от человека. Будьте страстными в вашей работе и в ваших исканиях.

Наша Родина открывает большие просторы перед учеными, и нужно отдать должное — науку щедро вводят в жизнь в нашей стране. До последней степени щедро.

Что же говорить о положении молодого ученого у нас? Здесь ведь ясно и так. Ему многое дается, но с него много спросится. И для молодежи, как и для нас, вопрос чести — оправдать те большие упования, которые возлагает на науку наша Родина».

Федор стоял в задумчивости. Ему смешными казались теперь его азартные потуги «взойти на вершины» науки сразу, одним махом. Нет, уважаемый, приучи себя к сдержанности и терпению! И не гордись, что все знаешь, ничего ты еще не знаешь.

И все-таки удивительно хорошо было на душе. Это, наверное, потому, что все ясно впереди: что нужно делать и что — лишнее, от которого следует отказаться.

…Спустившись вниз, Федор увидел Анатолия в буфете.

— Ага! Вот ты где! Ну-ка, пойдем, изменник.

— А ты где пропадал? Я тебя искал, искал… Давай вылезем отсюда, Федор. Ну жара!

— А Марина где?

— Отбили ее у меня. Виктор отбил. Оказывается, он ревнивый страж семейных устоев. Ха-ха! Подошел, расшаркался: «Неужели вам девушек мало?»

— Шутит он.

— Надо полагать. Э, да мне пора! Отец, наверно, заждался. Ты меня проводишь немножко? Проводишь, конечно. Постой, пойду с Мариной прощусь.

Нырнул в толпу. Вернувшись, нашел Федора у выходных дверей.

— Марина меня удивила, честное слово. Никогда не ожидал. Думал: пустенькая хорошенькая девочка — и все. Очень рад за тебя, Федор…

И он обнял друга.

Глава десятая

В зимние каникулы Федор и Марина жили у матери, в городе. Анатолий приходил ежедневно, принося с собой свежие запахи ветра и бодрящего мороза с улицы.

Повозившись с Павликом, уходил в комнату Федора. Марина слышала его уговаривающий голос:

— Отдохни. Каникулы, а ты коптишь. Пойдем в театр.

— Не могу, Толик. Надо станок закончить.

— Чахотку схватишь.

— Может, поборемся?

— Отойди, отойди. А то японским приемом…

Анатолий был невесел. Марина знала, отчего.

— Я Марину заберу в театр. Ты не против?

— Пожалуйста. Странный вопрос…

Странный вопрос! Марина сжимала руки… Как он доверчив! Как он уверен в ней!

В прогулках по улицам города она и Анатолий были совсем-совсем одни, и эти встречи напоминали ей другие, далекие встречи с Федором.

Подобные сравнения были странны, они наполняли душу чувством грусти и сожаления.

То в сказанной Анатолием шутке, то в мальчишеской его выходке (разбежится и скользнет подошвами по зеркалу замерзшей лужи), то просто в каком-нибудь на миг запечатленном движении улицы нет-нет да и вспомнится далекое, милое, когда не Анатолий, а Федор шел вот тут, с ней рядом.

Лишь эти подробности прогулок с Анатолием почему-то запомнились накрепко, остальное все оседало смешной неразберихой слов, жестов, поступков.

Но и в тех отчетливых подробностях был ведь прежний Федор. Его не вернешь. Да и хотела ли она, чтобы тот Федор вернулся?

«Я не могу быть ему хорошей женой, — думала Марина. — Разве Федору такая нужна, как я? Чем я могу помочь ему? Только мешаюсь, а не помогаю. Мы оба виноваты, по-моему, — не узнали хорошо друг друга и связали свои жизни. Но я не могу больше обманывать и себя и его. Знать, что ты приносишь огорчения человеку, портишь его жизнь и, главное, ничего не можешь изменить, чтобы поправить дело, — нет, я так не могу и не хочу».

Эти мысли, однажды придя, уже не покидали Марину. Она была теперь спокойнее, точно нашла ясный, определенный ответ своим тревогам. Правда, она старалась не думать о том, что последует за ее открытием («не пара Федору»). Естественное чувство жалости к мужу и страх перед минутой, когда надо будет все решить, не мучили Марину. Но она ждала перемен, счастливых встреч… Это было смутное и стыдливое ощущение. Марина старалась уверить себя, что если она и ждет чего-нибудь, то только не человека, которого могла бы полюбить больше Федора… Она долго была в одиночестве; все, что видела и встречала сейчас, представлялось ей в особенном, ярком освещении…

Как ей было легко и просто с Анатолием! Счастливым предчувствием наполнились ее дни. И странно, она не ждала нетерпеливо именно прихода Стрелецкого, чувство ее было больше, чем просто ожидание встреч. Днем, вспомнив о нем, засмеется, и вдруг потянет что-то делать, куда-то идти, сказать кому-то теплые и хорошие слова. Не найдя такого дела, чтобы занять себя надолго, и, сдерживая невысказанные слова (не могла же она их поведать Федору! С ним вообще она мало теперь говорила, отделываясь односложными «да» и «нет»), Марина садилась за книги и старательно, до самого прихода Анатолия, занималась уроками.

И вот что было непонятно. Чем больше Марина свыкалась с положением студентки, тем чаще начинало казаться, что не Федор заставил ее учиться, а сама она, по своей охоте пошла в институт. Марина старалась разгадать, отчего это, но так и не разгадала, махнула рукой: не все ли равно! Ей ясно было только, что она не со скукой теперь собиралась на лекции. Интересно и приятно видеть и слушать Трунова, как он, вдохновенный, метался у доски, яростно стуча по ней мелом, и все выкрикивал: «Всем понятно? Всем понятно?» Казалось, он готов был на все, чтобы полно выразить то огромное, страстное, что его обуревало. Профессора Ильинского, с его выразительным суровым лицом, властной и медленной манерой говорить… Сердитый на вид, но какой справедливый и замечательный человек! Ванина, маленького, с задорной дружеской улыбкой и тихими, мягкими жестами… Милый! Какие у него хорошие, умные и внимательные глаза! Однажды он стоял с Ильинским, Марина проходила мимо. Они оба оглянулись, и вдруг представилось, что они говорят о ней. Марина испугалась и прошла быстро-быстро. Потом сделалось смешно: в институте полторы тысячи студентов, а секретарь парткома и профессор интересуются какой-то Купреевой.

Однако это была правда — интересовались. На первом же зачете профессор Ильинский спросил:

— Как у вас теперь с современностью?

Помнит! Марина, смутившись, ответила, что записалась в кружок текущей политики. Она не могла признаться, что записал ее Ремизов — руководитель кружка. Она лишь не возражала. Но то, что этот факт совершился и она могла сообщить о нем профессору (совсем не подозревала, что он спросит!), обрадовало Марину.

Отпуская ее, профессор сказал:

— Помните: учиться вам пять лет, и мы за вас в ответе перед государством не в меньшей степени, чем вы сами. Если будете стремиться, из вас получится неплохой инженер. А если не будете стремиться… — Он подумал и вдруг закончил без улыбки: — Впрочем, постараемся, чтобы инженер получился.

Это откровенное «постараемся» рассмешило Марину. Как будто пригрозил чем-то! Нет, Марине теперь самой хотелось учиться у таких, как профессор Ильинский, как Трунов, как Ванин.

…Была удивительная, неожиданная связь между ее маленькой, незаметной жизнью и судьбами далеких, великих и совсем обыкновенных людей, память о которых запечатлели учебники на простых, но полных необыкновенного смысла страницах.

Оказалось, что не просто Марина жила, могла делать, что хочется, мечтать о большом или маленьком своем счастье, и не потому солнце ласково для всех, что оно создано таким от природы. Марина жила потому, что существовали когда-то люди трагической судьбы, через труд, кровь, ошибки, неудачи пронесшие мечту о поколении, которому солнце явится ласковым.

Их опыт использовали те, которые пришли после, — творцы, герои, объединившиеся в партию, получившие самую верную и самую справедливую науку переустройства мира, — руководимые вождем, они подняли народ и совершили Великую социалистическую революцию.

Марине хорошо было знать, что человек, который создал партию, перестроил мир, вернул солнцу его ласковое первозданное тепло, даже после того, как умер, жил постоянно в делах и мыслях людей, что дело, за которое он боролся, в крепких, надежных руках его соратников и учеников.

Но она никогда не задумывалась, какой ценой заплачено за ее, Марины Купреевой, право на жизнь.

Помнится, отец говорил: «Пусть думает Виктор, он поэт. А ты… Ты рождена, чтобы пленять воображение поэтов».

Нет, она никого не собиралась пленять. Она хотела любить только Федора. Не получилось… Что ж поделаешь… Рядом ходил Анатолий, и это было похоже на приближение счастья.

— «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы», — декламировал Анатолий, и его голос звучал сильно на торжественно замедленных интонациях, с вызовом неизвестно кому, горячие глаза поблескивали. — Все люблю, — говорил Анатолий воодушевленно, — наше, советское, справедливое! Вот стоит милиционер. Люблю! Тут торчал жандарм. Вон завод имени Коминтерна. Уважаю! Был частным предприятием, теперь наш. А вот, пожалуйста, институт. Поклоняюсь! Училась всякая купеческая шваль, а теперь мы, рабоче-крестьянские дети. Стрелецкий, Федор, Марина. И прочие, хорошие человеки.

Во всем, что он говорил, не было ничего нового для Марины. И вместе с тем в словах Анатолия она открывала тревожную и счастливую новизну и удивлялась этому.

Она открывала новое в привычных вещах, казавшихся должными, пришедшими по справедливому велению судьбы. Нет, не веление судьбы, а справедливые люди давали ей возможность жить так, как она жила.

Великодушные, они не преследовали укором, как Федор, за то, что не родилась она для больших, высоких дел. Было теперь и стыдно, и немного грустно от сознания, что ей отпущена скромная жизненная доля, и вместе с тем необыкновенно хорошо от мысли, что эта доля прочная, навек.

Впрочем, что значит скромная доля? Желала ли Марина ее теперь? С тревожным любопытством она искала уже новую жизненную дорогу.

Федор? Ах, ни о чем, ни о чем она не хочет думать. Иногда, точно опомнившись, Марина с удивлением смотрела вокруг себя: ведь она жена Федора! Как же так они живут, чужие друг другу? Но что она могла изменить? Да нет, она и изменять пока ничего не хотела. Не могла. Внутренняя, вторая жизнь ее была младенчески хрупкой. Неверный внешний толчок, и… Нет… об этом даже страшно подумать, чтобы сейчас уже принимать какое-то решение.

Анатолий очень интересовался отношением Федора к ней. Марина рассказывала, но странно, она почему-то сгущала краски, говоря, что Федор совсем забыл семью. Зачем? Сначала это показалось смешным (вот, разжалобить захотела), но потом встревожило.

И когда Анатолий, возмущенный, встрепенулся:

— Я ему скажу! Семью забывать, а?

Она очень искренне обиделась на него.

— Мне этого, Толя, не надо. И я прошу — ни слова ему об этом. Разве я тебе для этого говорила?

— А зачем?

Зачем? О, неужели он не понимает? Нет, он хитрил, задавая вопрос. В жарких глазах его была тоска.

«Что за чудесный он, Анатолий, человек! — думала Марина в этот вечер, вернувшись с прогулки. — Ведь работает не меньше Федора, — отличник, активный комсомолец, спортсмен, — а какая разница между ними! Все успевает делать: и учиться и отдыхать… Бывает и серьезный и веселый, все это в меру, и все очень естественно. Я не знаю, есть ли в нем недостатки. Если даже и есть, то какие-нибудь пустячные, милые, они никого не могут обидеть… Да нет, я даже не хочу и думать о его недостатках, все в нем хорошо… А Федор… Бог с ним! Пусть ищет в каждой шутке «несерьезный подход к делу», в танцах — обывательщину, пусть ходит вечно надутый и не замечает людей… Мне что за дело?»

Если бы Марина могла трезво, глазами объективного человека оценить Федора, она не раз уличила бы себя в предвзятости. Но с тех пор как она перестала измерять свои поступки мерой любви к мужу, а в особенности после того как решила, что «не пара ему», его жизнь пошла стороной, и Марина не старалась узнать, чем живет и что думает Федор. Ее оценки относились к прошлому Федору, к тому времени, когда вдруг обнаруживала в нем недостатки. Каковы они сейчас, эти недостатки, понял ли их Федор, желает ли избавиться от них или уже начал избавляться, Марина не знала, не интересовалась этим. Носила она в себе неотчетливое и тайное чувство не то обиды на Федора, не то вызова ему, как будто он незаслуженно оскорбил ее или неосторожным, грубым прикосновением причинил боль. И, боясь потревожить прошлое, вызвать старую, обиду, она вся устремилась вперед, в новую, раскрывшуюся ей институтскую жизнь, которая постепенно становилась для Марины все более интересной и осмысленной.

Но отношения к ней Анатолия Марина все-таки не понимала. Он не выполнил ее просьбу! На следующий день хотя и не прямо, но все же выразил свое возмущение отношением Федора к семье. Анатолий вызвал Федора на спор о подвижничестве, о любви к делу и упорстве в достижении цели.

— Наука требует от человека всей его жизни! — говорил Федор. — Вот Горький… Павлов!

— Хорошо! Я с тобой согласен! — кричал Анатолий. — Наука требует от человека всей его жизни. Великолепно! Не только наука — любая деятельность. Но значит ли это, что ты должен отказаться от радостей жизни?

— От радостей обывателя? — почему-то улыбаясь, спросил Федор.

— Не утрируй! Ты понимаешь, что я имею в виду. Я имею в виду простые человеческие радости! Наслаждение природой, искусством, всем этим звонким, красочным земным миром, в котором мы живем. Знакомо вам это чувство, подвижники? Нет? Или вам все человеческое чуждо?

— Кому «вам»? — сразу нахмурившись, спросил Федор. — А тебе?

— Мне? — Анатолий вспыхнул, сжал кулак, словно хотел забрать весь этот звонкий, полный красок мир, но, оглянувшись на Марину, ничего не сказал.

Отошел к окну и, опираясь руками о подоконник, словно вцепился глазами в снежную, ослепительно блестевшую на солнце крышу, что виднелась за стеклом.

Марина, которая все время сидела молча на диване, кутаясь в платок, не выдержала, поднялась и вышла в другую комнату.

Анатолий сказал не оборачиваясь:

— Пойдем в общежитие!

В общежитии он пришел притихший и сосредоточенный. Прихлебывая чай из блюдца, скучно хвалил:

— Хороший чай. Люблю, грешный, чайком побаловаться.

— А там что же не стал пить?

В квартире Соловьевых, когда Марина приглашала его к столу, он действительно отказался от чая, сказав, что терпеть его не может.

— Секрет, — невесело засмеялся Анатолий.

— А распинался о человеческих радостях зачем? Тоже секрет?

— Тебя это интересует? — сузил глаза Анатолий.

— А как же? Ты мне адресовал.

— В отношении тебя я, кажется, пересолил. Ты не такой… все-таки.

— Ну, спасибо, — иронически усмехнулся Федор.

Потом Анатолий, с потеплевшими доброй усмешкой глазами, рассказывал о своих родителях.

— Я ведь своего отца перевоспитал, знаешь? Сейчас как шелковый. Недавно сказал мне: «Я, — говорит, — буду спокоен за твоих детей». А то ведь целая война была! Как родители со мной возились!.. Хотели сделать не жизнь, а легкую прогулку, чтобы все шутя… Бывало, реву, прошусь с ребятами в пионерский лагерь — не пускают: простудишься, змея укусит, то да се… Или едут ребята в колхоз на уборку урожая всей школой — весело, шумно, здорово! А мои — по докторам бегают, о справках хлопочут… Тьфу!

— Ты в этом отношении напоминаешь Виктора, — произнес Федор. — Его так же оберегали в детстве.

— Я? Виктора? Вот уж нисколько! Я все-таки вырвался, ушел в ФЗУ, хлебнул два года веселого труда, а он что?

Подумав, усмехнулся:

— У отца на столе стоял красивый серебряный подсвечник. Помню, я все приставал к нему: зачем тебе он? Отдай, кому нужно. Ну, в театр, в магазин. Нет! Уперся, пусть стоит. Дорогая вещь. Вот и Виктор — подсвечник! Ценный, может быть, — не знаю, а только ни к чему он.

— Как ни к чему? — удивился Федор.

— Да так, ни к чему.

— Странно! — сказал Федор в задумчивости. — У Виктора есть недостатки, но сказать, что он ни к чему… нельзя, по-моему. Он очень способный, отличник. Пишет стихи, скажем…

— Стихи пишет? — Анатолий вскочил, вспыхнул, выпрямился. — Разве так стихи пишут? Что это, жвачку жевать — стихи писать?

— А как — ты знаешь? — с веселым лукавством, любуясь товарищем, спросил Федор.

— Знаю! Вот как Маяковский — это стихи! — И, отступив шаг назад, он продекламировал, взмахивая рукой:

Но землю,

которую

завоевал

и полуживую

вынянчил,

где с пулей встань,

с винтовкой ложись,

где каплей

льешься с массами…

Блеснув глазами, Анатолий повысил голос:

с такой

землею

пойдешь

на жизнь,

на труд,

на праздник

и на смерть!

— Вот стихи! А что у него, у Виктора? — И с издевкой, кривляясь, прочел:

Ты хорошая, ты чистая,

Ты в груди моей одна.

За твои глаза лучистые.

Не жалея, все отдам!

— Бог мой! Он все отдаст! — Анатолий презрительно захохотал. — Щедрость нищего!

— Постой! — возмутился Федор. — Как ты смеешь, не зная человека…

— Смею! — крикнул Анатолий и вплотную подошел к Федору. — Знаешь, что он мне сказал вчера? Знаешь ты, нет?

— Ну?

— Было бы понятным, если бы я услышал это от тебя. Он сказал: «Слушайте, молодой человек. Вы напрасно крутитесь около Марины… У нее есть муж, ребенок…» А? Здорово?

И отошел, остановился у окна в выжидательной позе.

— Ну, здорово? Что ты молчишь? Или ты одобряешь это… заступничество?

Он не скрывал своих чувств к Марине ни сейчас, ни прежде, в деревне, когда Марина была девушкой. И все-таки Федор не испытывал неприязни к нему. Удивляло только вмешательство Виктора. Тот никогда не выражал особенно родственных чувств к нему, чем, впрочем, отвечал ему и Федор.

Пряча усмешку, Федор спросил:

— Ну, а если бы я тебя предупредил: не крутитесь, молодой человек?

Анатолий не ответил на вопрос. Невесело, спрятав руки за спину, он наблюдал за другом.

— Продолжай, продолжай, — угрюмо произнес он.

— Дурачок ты, — незлобиво сказал Федор. — Если у Марины есть чувство ко мне, — он чуть покраснел при этом, — сколько ты ни крутись, бесполезны твои хлопоты. Ревность — одна из отвратительнейших черт в человеке. Человек должен быть свободным — в мыслях, в поступках, в чувствах. Свободным и честным!

— Это у тебя не из книг? — подозрительно спросил Анатолий.

— То есть ты хочешь сказать: не мое? Я лгу? У меня не так?

— Да.

— Если б у меня было не так, я давно бы тебя спустил с лестницы, а Марине устроил бы сцену.

Анатолия, видно, не совсем уверил этот аргумент.

Он постоял хмурясь.

— Ну ладно! Наплевать и забыть.

В день отъезда Анатолий зашел к Марине проститься. Они были вдвоем в комнате.

— Ты приедешь летом? — спрашивала Марина.

— Если не заставят, не приеду.

— Кто не заставит?

— Институт. Партком. Для проверки договора, — односложно отвечал он.

Марина медленно подошла к нему, остановилась, опустив руки.

— Я хочу, чтоб тебя заставили, — тихо сказала она.

— А зачем? У тебя есть муж, ребенок. — В голосе его проступили насмешливые и жесткие интонации.

— Я не хочу думать о Федоре… — все так же, не меняя выражения лица, сказала Марина.

— Ты сошла с ума… — с расстановкой произнес Анатолий.

— Нет, — она качнула головой, — я все больше убеждаюсь, что лучше разойтись…

— Сошла с ума, — сразу побледнев, прошептал Анатолий, провел ладонью по лбу. — Я совсем с тобой поссорюсь.

Они некоторое время помолчали.

— А разве того, что раньше… у тебя ко мне уже ничего нет? — вдруг со спокойной улыбкой, мягко и светло оживившей ее лицо, спросила Марина.

— Нет, ничего нет! — почти крикнул он. Стиснув руку Марины, твердо сказал: — Подожди. Подумай. Не спеши! И… — Он помолчал, неотрывно глядя в ее глаза. — Прощай!

Тряхнув руку и тяжело повернувшись, вышел, успев расслышать ее последние слова, сказанные со счастливой улыбкой:

— Я буду ждать… Запомни!..

Придя к Федору, Анатолий жарко сказал:

— Ну, Федор! Если ты потеряешь Марину…

Он не кончил, сжал челюсти, глаза у него странно и зло посветлели.

— Потеряю Марину? — медленно и тихо переспросил Федор. — Ты это… что… откуда?

Изумление и ярость исказили черты Анатолия, он схватил Федора за плечи и сильно встряхнул.

— Слепой человек! Ты… не видишь разве?

— Подожди, Толя… Она тебе что-нибудь сказала?

— Все сказала, да! Но тут и говорить нечего — так видно. А ты, ты… Неужели тебе это не ясно?

— Мне? Я не знаю, Толя, — в совершенном замешательстве пробормотал Федор. — Она со мной перестала даже разговаривать.

— Вот, она перестала разговаривать! Так на что же ты надеешься? Вот-вот потеряешь ее, и сам будешь виноват.

— Но что же мне делать?

— Что делать! Уважай в ней человека… Не все родились подвижниками. Я давно б на ее месте сбежал.

— Одинока… — Федор тяжело опустился на стул. Печаль и тревога были на его лице. — Я догадывался об ее одиночестве. Но чем помочь? Она ничего не хочет от меня.

— Не знаю. Я не хочу ничего советовать. Я плохой советчик. Но смотри — может, не поздно поправить дело. А я к тебе уже долго не приеду!

— Ну, ну, не городи глупостей. — Федор неловко и грустно улыбнулся. — Нам с тобой еще на футбольном поле встречаться. В договоре спортивные состязания есть, забыл, капитан?

…Ночью Анатолий уехал. Проводив его, Федор не спеша вернулся домой. Марина спала. Сумеречный свет от занавешенной лампы освещал ее спокойное лицо. Рука была закинута на кроватку, придвинутую к изголовью большой кровати. Павлик лежал, уткнувшись в подушку, подобрав под себя ножки, точно собирался встать, но раздумал и так и уснул. Федор прикоснулся губами к мягким взъерошенным на затылке волосам, — они были сухие и пахли чем-то милым, тонким.

Сидя у стола, в полумраке, Федор с запоздалым, горьким и тяжелым раскаянием думал о том, что никогда не допускал мысли о возможности потерять Марину. Как бы пи складывалась жизнь, каким бы серьезным ни казался семейный разлад, все-таки была крепкая и молчаливая уверенность в том, что все обойдется. Слепой, самоуверенный человек, на что он надеялся! Не желая ничем поступиться в своем счастье идти вперед (может, и не надо было ничем поступаться?), понадеялся на «авось»: «Надо пожить еще — может, он и отыщется, выход». Ему казалась намеренной холодность Марины. Какое дикое, какое дурацкое заблуждение! Подолгу и наивно размышлял о свободе поступков, но ни разу не стукнуло в голову, что свобода поступков могла питаться и равнодушием.

И теперь… Что же теперь делать? Неужели поздно поправить дело и он настолько плох, что недостоин любви Марины?

Федор опустил голову на руки.

Что же делать? Как вернуть Марину?

Неделю назад, после нескольких бессонных ночей, Федор закончил наконец проект реконструкции станка. Профессор Трунов поднял шум на весь институт. На заседании Ученого совета устроили чествование студента-изобретателя. Здесь же объявили, что завод премирует автора проекта.

Товарищи с особенным чувством уважения жали ему руку. Студенческая комната веселилась до рассвета.

Аркадий сказал:

— Сегодня мы поздравляем тебя с началом большой творческой жизни! Упорство и страстность! Последовательность и горение!

Виктор читал стихи. Семен, опьянев, мигая редкими ресницами, влюбленно смотрел на Федора.

А Марина сидела молча.

Через несколько дней, получив на заводе премию, Федор принес ей и сыну кучу подарков.

По привычке ждал, что Павлик обрадуется подаркам. Нет, повозившись минуту с автомобилями и медведями, равнодушно оставил их, забрался на колени к отцу и с робким, жалостливым выражением гладил его щеку легкой маленькой ладонью.

Почти неделю Федор не видел сына. Ощущая его родное тепло, с грустью думал о том, что достаточно лишь одного желания Марины, и сынишка постоянно был бы рядом с ним. Нет, она, по-видимому, не имела такого желания. Ребенок по-прежнему жил у бабушки.

Как и сын, Марина приняла подарки без радости.

— Спасибо, — сказала чуть дрогнувшими, сухими губами, — но ты напрасно тратишь деньги… Они тебе пригодятся. А это лишнее, пустяки…

Пустяки… Каждое его движение она встречала настороженно, со все нарастающей холодностью.

Им теперь трудно стало быть вдвоем. Федор чувствовал, что Марина боялась оставаться с ним наедине. Что это было? Страх перед разрывом, перед окончательным разговором, который неизбежен, если они постоянно будут вдвоем? Федор не знал. Сам он страха не испытывал, он об этом и не думал до сегодняшней беседы с Анатолием. Ему просто было тяжело наедине с Мариной, было мучительно больно ощущать ее холодность… Он не мог не видеть, что и ей неловко и неуютно с ним. Она могла часами молчать или лежать на постели, отвернувшись к стене. Все чаще, уехав к сыну, она оставалась ночевать у матери. Федор, как всегда, возвращался из института поздно. Если удавалось захватить последний трамвай — отправлялся вслед за Мариной. Если не удавалось — уходил к товарищам, ночевал у них. В свою комнату идти не хотелось… Несостоявшаяся надежда на семейное гнездо! Марина поддерживала в комнате порядок — забегала в перерывах между лекциями, — но это был нерадостный порядок, порядок для посторонних глаз: смотрите, у нас все благополучно!

…До утра Федор просидел, то задремывая тревожно, положив голову на стол, то с беспокойным вниманием глядя на Марину. Один раз она зашевелилась, сказала что-то во сне и улыбнулась, затем печальная тень легла на лицо, брови удивленно приподнялись, и рука неловко и осторожно пошарила сбоку, где было место Федора.

Федор так и оставил ее — с застывшим удивленным выражением и рукой, закинутой набок… Поправив одеяло на сыне, — он спал уже на спине, приоткрыв нежный, немного крупный рот и весело посапывая, — Федор поцеловал его в лоб и тихонько вышел.

…Первый трамвай, полупустой, звонко бежал по утреннему городу. Розово дымились заводские окраины, голосисто и требовательно кричал паровоз у входа на станцию, ему вторил встречный — успокаивающе и призывно.

Федор шел ослепительной снежной улицей, унося твердое, ночью пришедшее решение.

Чувство не подчиняется разуму, слышал он от людей. Вздор! Если верить им — ему осталось одно: ждать неизбежного ухода жены, отказаться от нее.

Федор будет бороться за Марину!

Это была молчаливая и упорная борьба, непохожая на те их минутные размолвки, когда он был намеренно сух с ней. Федор как будто предоставил Марине полную свободу в действиях. Он не подчеркивал равнодушия к ней — был сдержанно-ласков и ровен в обращении. Но уже ни один поступок жены не встречал с его стороны ни одобрения, ни осуждения.

«Ты самостоятельный человек, живи, как находишь лучше», — говорил его вид.

А выходило так: потянет ли Марину в театр — Женя Струнникова с подозрительным энтузиазмом подхватывает ее мысль, является невозмутимый Аркадий, и они втроем уходят в театр.

Столкнется ли она с трудностями в учебе — Надя Степанова с естественной и скромной готовностью, не ущемляя гордости Марины, спешит помочь ей.

Она теперь была постоянно в окружении товарищей.

Что-то вроде скрытого удовольствия или даже благодарности (наконец-то кончилась опека мужа!) читал Федор в ее несмелом, неспокойном оживлении.

Он хотел, ждал встреч, откровенного разговора и в то же время по какому-то предостерегающему чуткому велению сердца не торопил себя, боролся за Марину молчаливо, не пряча себя от ее глаз, но и не выставляясь назойливо.

Однажды столкнулся с ней в коридоре; страшно хотелось заговорить, взять за руки (милая, сердитая супруга, до каких пор все это будет продолжаться?), но стерпел; посторонившись, прошел мимо спокойный, поймав ее удивленный, растерянный взгляд. Точно в первый раз после долгого перерыва она вспомнила, что у нее есть муж, и удивилась, почему он прошел, как чужой.

Ночью Федор беседовал с Аркадием.

Да, мало еще полюбить. Любовь обязывает, ее надо воспитывать в себе. Аркадий говорил об этом сердито, укоряя друга.

— Знаешь что? — сказал он под конец. — Марину надо вовлечь в общественную работу. Я потолкую с Надей.

— Верно! — обрадовался Федор. — Поговори, пожалуйста!

Назавтра Аркадий посоветовал Наде предложить группе первого курса избрать Марину старостой.

Марина — старшая, строгая подруга — староста! Как это замечательно, и почему она, Надя, сама не догадалась!

И Марину первокурсники избрали старостой группы.

Глава одиннадцатая

Марина не отказывалась от поручения — не позволяла гордость, — но в душе была раздосадована на подруг, особенно на Надю Степанову.

Женя Струнникова тоже выступала на групповом собрании. Она сказала:

— Марина подтянет дисциплину!

Сережка Прохоров засмеялся:

— Правильно, правильно. Пора.

Улыбаясь, он рассматривал Марину, будто видел впервые. Встретив ее взгляд, подморгнул. Марина, нахмурившись, отвернулась.

«Начинается!» — подумала она с раздражением, как будто Прохоров был виноват в том, что на нее свалилась обязанность старосты. Прохоров, судя по его энергичной поддержке кандидатуры Марины (он голосовал обеими руками, не переставая все так же широко и довольно улыбаться), ждал для себя каких-то выгод от этих выборов.

После собрания Сережка, смеясь, поздравил Марину:

— Доволен, доволен… Поздравляю!

Идя с ней в столовую, он распространялся о том, что «это убийство — начинать занятия в восемь часов. Почему бы не начинать в девять?»

— Понимаешь, крепкий детский сон по утрам, — с веселой откровенностью говорил он, — я уж и учебник по немецкому языку под голову кладу, чтобы отравить сон. Нет! Сплю, как сурок.

Нападая на прежнего старосту («формалист учитывает каждую минуту опоздания»), Сережка дал понять Марине, что он надеется: новый староста будет стоять выше этого.

Марина остановилась.

— За поздравление благодарю, — сказала она. — Что касается остального… Надеюсь, ты шутишь?

Прохоров мог разговаривать с кем угодно, не смущаясь, но перед девушками иногда неожиданно робел.

— Шучу, шучу, — буркнул он и, сердито насупившись, ретировался.

«Ну то-то!» — подумала Марина. Постояла, хмурясь, не понимая нового, овладевшего, ею чувства: доброжелательное, оно никак не вязалось с тем, что она испытывала часом раньше, сердясь на товарищей. «Ну то-то!» — повторила она про себя еще раз, как бы иронизируя над собой и находя удовольствие в этой наивной и веселой полуугрозе по адресу Сережки.

Ничего как будто не изменилось во внешнем поведении Марины. Как и раньше ее видели исполнительной студенткой и строго-сдержанной в отношениях с товарищами, так и сейчас казалось совершенно естественным, что она исполнительный и строгий староста. Марина поняла, что для нее не составляет особенных трудностей выполнять новые обязанности. В этом не было ничего удивительного. Существовал издавна заведенный порядок в институте, и все его ревностно поддерживали: любой, даже неопытный староста мог довольно успешно руководить группой, если он только во всем и постоянно опирается на этот порядок.

Наверное, это понимал Прохоров. При первом столкновении с Мариной (она не пустила его в аудиторию после начала занятий, закрыв дверь на ключ: Сережка опоздал на пятнадцать минут) он рассердился, но не на Марину; он сказал: «Ну и порядок!» С этого дня он перестал замечать старосту. И если смотрел на Марину, то с таким выражением, будто смотрел на пустое место.

Опаздывал Прохоров почти ежедневно. С «хвостами» думал разделаться к экзаменам, но никто не был уверен, что это ему удастся. Дипломат, он сумел уговорить Недосекина, и тот вывел ему удовлетворительную отметку по химии, иначе Прохорову, при его большой задолженности по остальным дисциплинам, грозило исключение из института.

Во втором полугодии учебным планом были предусмотрены лабораторные занятия по качественному и количественному анализу. Эти работы требовали знания прошлого материала и точности выполнения. Предполагалось, что принимать их будет от студентов Недосекин.

В большинстве случаев оценки практических лабораторных занятий совпадали с общими оценками по курсу соответствующей дисциплины. Прохоров же, имея «удовлетворительно» по химии, надеялся, что Недосекин, вообще очень последовательный человек, выведет ему такую же отметку и за практические работы. Но совсем неожиданно после зимних каникул читать химию на первом курсе стал профессор Трунов. Недосекин ушел с кафедры, и мало кто из первокурсников знал о причине этого ухода; большинство лишь догадывалось, ставя перемену на кафедре в связь с научной конференцией. Как бы там ни было, профессора Трунова студенты любили и встретили его радостно.

Впрочем, не все в одинаковой мере остались довольны его приходом. Было бы гораздо лучше, считал Сережка Прохоров, если бы профессор пришел несколько позже — после того как пройдут зачеты по лабораторным работам. Выяснилось, что эти зачеты профессор пожелал принимать сам.

Сережка Прохоров знал: профессор, по природе добрый человек, был очень строг в оценках. Попытка соглашения с ним при всей изощренности Сережки на этот счет, конечно, не имела бы успеха. Прохоров спешно взялся за химию. Это была невозможная задача — в несколько дней восполнить пробел в знаниях за пятимесячный курс. А работы в лаборатории уже начались.

Задания, которые получали студенты, были похожи на уравнения с одним или двумя неизвестными: давался раствор, требовалось узнать, что за вещества растворены в нем и каков их вес. Задания не походили одно на другое, поэтому заимствование было исключено.

Разнообразие работ, между прочим, достигалось простым путем. Существовал так называемый титр — количество растворенного вещества в одном кубическом сантиметре раствора. Преподаватель отпускал студентам различное количество этого раствора. Студентам титры не были известны. В противном случае задача обессмысливалась бы: нет ничего проще, орудуя лишь мензуркой и карандашом, умножив объем жидкости на числовое выражение титра, получить искомое количество растворенного вещества.

Кроме преподавателя еще одному человеку была известна тайна титров. Это был Савельич, старик лаборант, составитель растворов. Но не было еще случая, чтобы он разгласил свою тайну. Да вряд ли кому приходила и мысль обращаться к Савельичу.

Лабораторные занятия близились к концу. По программе они занимали около десяти дней, но уже на шестой день студенты начали сдавать работы. Первым закончил Семен Бойцов, затем Надя Степанова, немного отстала от них Марина Купреева. У Жени Струнниковой дело не клеилось, она сердилась, бранила аналитические весы: «Рыдван какой-то дали!» — и чуть не плакала от досады.

Недалеко от нее работал Прохоров. Он, как и все, старательно копался над задачами — кипятил, прокаливал, взвешивал, и вид у него был самый энергичный.

В последнее время Сережка подружился с Савельичем. Этому не удивлялись — Прохоров быстро сходился с людьми, и в друзьях у него не было недостатка.

Работая, он поглядывал в сторону Жени и посмеивался. Но вот Женя резко отодвинула от себя тигель и положила голову на руки, плечи ее дрогнули. Сережка испугался, подбежал, наклонился к ней.

— Струнникова! Струнникова! — шепотом позвал он и дотронулся до ее плеча. Женя подняла голову.

~- Ну?

Глаза ее были сухи. Сережка с сердитым облегчением вздохнул.

— Фу!

Постоял, переминаясь. Потом на лице его отразилась решительность, он оглянулся, быстро вынул из кармана кусочек картона, придвинул его по столу к Жене:

— На! На!

И опять воровато, нагнув голову, повел очками вокруг.

— Что это? — спросила Женя.

— Титры, титры! Не видишь?

Женя испуганно расширила глаза:

— Титры? Где ты взял?

— Не твое дело. Бери. Спрячь.

Женя продолжала смотреть на него с испуганным видом.

— Ну, что смотришь? — рассердился Сережка.

— Прохоров, убери сейчас же! — с придыханием, шепотом сказала Женя. — Убери!

И, сморщившись, брезгливым движением отодвинула от себя кусочек картона. Сережка схватил его и быстро отошел к своему рабочему месту: он увидел профессора Трунова. Тот медленно направлялся к ним, задерживаясь у каждого стола. Подошел к Струнниковой. Женя встала и, путаясь, зачем-то принялась расставлять колбы на столе.

— Струнникова, как дела? — спросил профессор.

— Плохие, Антон Павлович.

— Не может быть, не может быть, — загудел Трунов. — Расскажите, что случилось?

Выслушав Женю, Трунов сказал, что ход работы правилен. Пусть Струнникова еще раз проверит взвешивание на других весах. И не спешит — спешка портит дело.

— Ну, а у вас, товарищ Прохоров, как? — спросил профессор.

— Я готов, — бойко ответствовал Сережка.

— Ага! Ну, прошу, прошу ко мне.

…В зачетной книжке у Прохорова появился новый размашистый и выразительный «неуд».

Подвели титры.. Они оказались старыми; лаборант приготовил свежие растворы. Сережка не мог этого знать. Савельич был скрытен и, пожалуй, лукав. Впрочем, никто не мог доказать, нарочно ли Савельич оставил на столе записи титров. Но Сережка их добросовестно списал, когда новый его приятель на минуту отлучился из лаборатории.

А Женя Струнникова сдала свои работы. Вернулась она от профессора радостная, торжественно объявила:

— Струнникова получила «хорошо»!..

Хорошо-то хорошо, а вот Сережкин «неуд» ее огорчил настолько, что у нее сразу пропало хорошее настроение. Она убрала рабочее место Прохорова, сдала его посуду Савельичу. Сережке самому было не до посуды.

Отозвав Марину и Надю в сторону, Женя рассказала им о титрах.

— Что же делать? — говорила Женя. — Опять «неуд»! Ведь исключат его из института!

— Ничего удивительного, — согласилась Марина, — по заслугам.

— Но мы-то, мы-то где?! — воскликнула Женя.

Надя поносила Сережку самыми отчаянными словами. Она пошла к Федору. Тот сказал, что Прохоров сам не понимает, до чего он докатился. Комитет комсомола передаст вопрос о нем на суд общественности института. Федор намекнул, что было бы неплохо, если бы появилась заметка о Прохорове в институтской газете.

Надя передала разговор с Федором девушкам.

— Заметку?.. — возразила Женя. — Я не понимаю, ему и так плохо, а вы — заметку…

Неожиданно за идею Федора — написать заметку — вступилась Марина.

— Федор прав, — сказала она. — Что значит плохо, Женя? Кто виноват? Он сам виноват, жалеть его нечего, только хуже делаем, когда жалеем. Не жалеть, а хорошенько проучить его надо. Совсем распустился!

Женя согласилась с доводами подруг лишь тогда, когда они приняли ее поправку: в заметке указать, что Сережка очень способный и на него надо обратить внимание.

— Я голосую, — сказала Надя. — Кто за то, чтобы написать заметку? — Они все втроем, улыбаясь, подняли руки.

— Опустить. Совещание закрыто.

Женя состроила рожицу и, картавя, с потешной важностью произнесла:

— От имени ди-рекции при-казываю… ра-зойдись!

Девушки расхохотались: они вспомнили коменданта общежития. Этой фразой по ночам он разгонял парочки в коридорах.

…К концу следующего дня Женя, подойдя к ящику институтской газеты, оглянулась и, заспешив, опустила конверт в щель. Возвращаясь, у дверей одной из аудиторий увидела Сережку Прохорова. Он стоял с товарищем — Борисом Костенко. Тот что-то рассказывал. Сережка слушал, беспечно дымил папиросой. Женя остановилась.

— Прохоров, почему куришь в коридоре? — сказала она. — Вон курительная, не видишь?

— Где? Не вижу. — Сережка снял очки, пронзительно вгляделся в противоположную стену, вытянув шею. — Прошу извинения. Я близорук, — и, сминая папиросу в пальцах, повернулся к Борису, засмеялся. — Понимаешь, Борис, девушки отравляют мое существование.

«Эх, так бы и стукнула по очкам, чтобы знал!» — подумала Женя.

В своем дипломном проекте Аркадий приступил к расчетам механического оборудования. Он редко обращался к Недосекину; тот, в сущности, лишь формально числился консультантом, но к компоновке продуктового цеха Сергей Львович проявил интерес. Поняв, что Ремизов остался верен своему решению и взял аппарат Трунова, Недосекин сказал:

— Чертежи продуктового цеха я не подпишу — это миф, рожденный упрямством. Я уже предупреждал, что он вызовет понижение ваших шансов на успех.

В тот же день Недосекин отправился к Трунову и заявил ему, что слагает с себя обязанности консультанта диплома Ремизова; не говоря об истинной причине своего решения, он объяснил это тем, что не намерен ждать, пока его освободят «сверху».

— А к этому все идет, — сказал он. — После того как Ванин отхлестал на конференции, вы, разумеется, по его указаниям делаете все, чтобы совершенно удалить меня от дел в институте. Что же, такова логика. Бей до конца!

Недосекин устало и недобро усмехнулся; отняв руку ото лба, он принялся рассматривать кончики пальцев, скорбно и презрительно поджав губы.

— Слова, слова-то какие! — покачал головой Трунов. — «Отхлестал», «бей до конца»…

— А я все-таки считаю, Антон Павлович, — перебив Трунова, опять заговорил Недосекин, — никому не дано право избивать меня публично.

— Опять «избивать»! Вот полюбились вам словечки. Никто вас не думал избивать. А убеждения ваши так и следовало публично осудить: вредные убеждения, чужие! — Антон Павлович нахмурился. — И незачем обижаться. Лучше прислушались бы к советам товарищей да проверили свои взгляды. И потом… — Антон Павлович неожиданно сердито вспыхнул, — когда берете в руки иностранный журнал, не забывайте, что вы советский гражданин! И не тащите в науку всякую дрянь и рухлядь под видом новинок!

— Знаете, Антон Павлович… С меня достаточно одной отповеди Ванина. На много лет.

— Ну, ваше дело, — буркнул Трунов.

Это была не первая их беседа. В последнее время Недосекин сам искал случая поговорить, но, начиная, первый обрывал разговор. Для Трунова ясно было, что слепое заимствование иностранных научных источников, без отбора и осмысливания привело Недосекина к тупику.

Опустив голову, обхватив лоб пальцами, локтем опираясь о ручку кресла, Недосекин сидел с видом человека, остановленного в своих мыслях внезапным препятствием.

— Собственно, что же? — пробормотал он, поднимая голову и оглядываясь вокруг; быстро встал, отошел к окну, отдернул штору.

Он ничего не увидел в окне — там была ночь, без огней, без звуков.

— Да, собственно, что же? — повторил Сергей Львович с ожесточенным недоумением.

«Для чего, спрашивается, нужен этот проект Ремизова? — думал он. — Что изменится в мире, если появится проект какого-то Ремизова?» Резко задернул штору, прошел к креслу, сел.

— Ваш аппарат, Антон Павлович, Ремизов уже запроектировал, — сказал он как бы между прочим.

— Знаю, знаю, — качнул головой Трунов.

Выдержав паузу, Недосекин осторожно выразил удивление: аппарат не испытан, а Трунов позволяет студенту выносить его на суд аудитории.

Трунов сказал, что у него, как автора, нет сомнений в своем изобретении. А то, что студент взял аппарат для проекта, — это в конечном счете дело студента.

Сергей Львович учтиво наклонил голову.

— Мне ясно. Спасибо.

Он снова помолчал, не желая подчеркивать связи между его решением о снятии с себя обязанностей консультанта и аппаратом Трунова.

— Так вы назначьте консультанта, Антон Павлович.

— Я сам буду консультировать.

— Весь проект?

— Конечно.

— Пришли к соглашению. — Недосекин приподнялся в кресле, но опять сел. — Разрешите задержать ваше внимание еще на несколько минут.

— Пожалуйста, пожалуйста…

Недосекин прикрыл глаза ладонью и задумался, собираясь с мыслями.

Сергей Львович около трех лет занимался вопросами физики. Убеждения, за которые его «отхлестали», как он выражался, не были случайными. Взгляды Сергея Львовича вырабатывались годами, так же как годами он обращался лишь к западной научной мысли. Он не думал сейчас ни пересматривать, ни тем более отказываться от своих взглядов. Он не знал никаких других и не чувствовал в них нужды. Сергей Львович нашел оправдание своему потерпевшему фиаско методу в химии. Это было нерадостное оправдание, заключающееся в том, что бесполезны человеческие попытки до конца познать явления природы. Но что делать? Ведь и те западные ученые, которым симпатизирует Сергей Львович, вполне научно обосновывают — Сергей Львович подчеркивает эти слова, — вполне научно обосновывают свою и его, Недосекина, позицию.

После научной конференции Сергей Львович стал чаще засиживаться в кабинете профессора. Они расставались по-прежнему недружелюбно, но Недосекин опять искал случая побыть с Труновым наедине. Говорил он обычным своим сдержанно-пренебрежительным тоном, который должен был указать собеседнику на бесплодность возражений. Важным для Сергея Львовича было не то, что возразит Трунов, а важным было его, Недосекина, собственное мнение.

— Что вы думаете, Антон Павлович, о последних событиях в физике? — неожиданно спросил Сергей Львович.

— Какие именно события вы имеете в виду?

— Я имею в виду открытие новых элементарных частиц. Не правда ли, очень занятно? Ученые были убеждены вплоть до 1932 года: проблема материи решена до конца. А именно: все материальные частицы состоят из протонов и электронов, а все физические и химические силы, за исключением сил тяготения, могут быть сведены к электрическим силам.

Развивая свою мысль, Недосекин сказал, что с 1932 года мир атома стал катастрофически усложняться. Открыли нейтроны. Наряду с электронами появились позитроны. А три года назад, в 1937 году, в космических лучах был обнаружен новый вид элементарных частиц — мезотроны.

— Скажите мне в таком случае, — почти до торжественности поднял голос Недосекин, — до какого предела возможно углубление в атом?

— Предела нет! — ответил Трунов. — Надеюсь, вы так объяснили студентам? А?

— Да, я так и объяснял студентам, — с возможной осторожностью сказал Сергей Львович. «По обязанности», — подумал он, но не добавил.

— Правильно объясняли. И вы могли утверждать это со всей смелостью еще и до открытия нейтронов, то есть до 1932 года.

— Как? — недоверчиво-иронически удивился Недосекин.

— «Электрон так же неисчерпаем, как и атом». Это сказано Лениным за двадцать три года до открытия новых элементарных частиц!

— Позвольте. — Недовольное, скептическое выражение на секунду тронуло уголки губ Недосекина, затем что-то вроде заинтересованности и удивления — отзвук пришедшей мысли — отразило его лицо, он энергично переменил положение в кресле. — Позвольте! Неисчерпаемость атома — это, если разобраться, и есть отправная мысль современной атомной физики! При чем здесь Ленин?

Недосекину встречались в работах соотечественников ссылки на Ленина, на его положение о неисчерпаемости атома. Но память не задерживалась на этих ссылках, они казались необязательными, притянутыми со стороны, намеренными, необходимыми авторам для того, чтобы доказать какую-то связь между физикой и партийной наукой, или, в лучшем случае, если и объясняли научные открытия, то лишь по следам их, ничего не предвосхищая, а только устанавливая факты.

Вообще знание произведений марксизма-ленинизма Недосекин считал необходимым лишь для партийных и общественных работников, и поэтому интерес к этим произведениям со стороны людей науки всегда вызывал у него недоумение; он считал эти книги, во-первых, грамотами за семью печатями, а во-вторых, ненужными для науки.

…На вопрос Недосекина: «При чем здесь Ленин?» — Трунов воскликнул изумленно:

— Как при чем? Вот это мило! Да без марксистско-ленинского диалектического метода нет современной физики!

— Но… позвольте! — все больше возбуждаясь, продолжал Недосекин. — Неисчерпаемость атома на Западе давно уже — так или иначе — признана учеными.

— А как давно?

— Ну… со времени открытия новых элементарных частиц — с 1932 года!

— А Ленин утверждал это в 1909 году! Есть разница? — И Трунов весело расхохотался, откинувшись на спинку стула. — Эх, Сергей Львович! Вот насколько вы увлеклись! Богатство-то у нас, а вы за границу поехали за ним!

Помолчав, Трунов вдруг спросил:

— Читали сегодня передовую в «Правде»: «Наука на службе у советского народа»? — И, не ожидая ответа, развернул газету, нашел нужное место, прочел: — «Строго научное мировоззрение, свободное от всяких примесей поповства, идеализма, метафизики, является условием свободного научного порыва, смелого проникновения мысли во все области познания. Таким мировоззрением является марксизм-ленинизм…» — Трунов свернул газету, задумался на минуту. — Так вот, Сергей Львович, — продолжал он, — вы физик. Запомните: без марксистско-ленинского метода нет физики как науки! Он самый верный и ясный и самый плодотворный метод! Ну-ка, ну-ка, каким еще другим методом вы объясните вот такое явление: нашли новые элементарные частицы, а они — бац! — оказались не вечными, могут появляться и исчезать! Совсем как световые атомы — фотоны. Или вот: при некоторых условиях нейтроны могут превращаться в протоны, электроны и протоны — в световые кванты! Только марксистско-ленинский метод объясняет это: нет вечных, неизменных субстанций. И, опираясь на свой метод, Ленин на двадцать три года предвосхитил открытие в физике.

Трунов говорил с гордостью за советскую науку, которая служит своему народу. Он встал, лицо его преобразилось, и в глазах появился тот особенный блеск торжества, какой появлялся у него на лекциях.

— Никакой черт не страшен нам! — неожиданно сказал он так, как будто постоянно думал об этом; он действительно не то что думал постоянно об этом; но и всегда знал и помнил: никто не страшен нам. Он не мог не знать этого, как не мог не знать, что ему светит солнце. Главной заботой его жизни в науке было стремление делать свою страну прекрасной, значит, естественно, и такой, чтобы ее никто не победил. Все, что есть в нашей советской жизни красивого, доброго, хорошего, оно также и самое сильное.

…Недосекин сидел в кресле в неловкой, неподвижной позе, как-то боком, смотря перед собой тяжелым, потускневшим взглядом, и лишь игра мышц на лице говорила о том, что в его мыслях полное смятение; можно было предположить, что слова Трунова запали ему в душу. Но вот он повернулся к Трунову, судорожно шевельнул губами, в лице на миг проскользнуло растерянное и жалкое выражение. Он провел ладонями по щекам, выпрямился. И перед Труновым уже сидел прежний Недосекин — чуть-чуть обрюзгший, будто помятый, но полный сознания своего достоинства и своей непогрешимости.

— Все это… хорошо, — произнес он, приподнимаясь, — однако… перейдем к практическим делам. Я прошу решить вопрос о моей дальнейшей работе в институте.

— Решение есть… есть. Между прочим, вас приглашал к себе Ванин. Вы были?

— Да, я был, спасибо.

Ванин, желая побеседовать с Недосекиным, пригласил его к себе. Сергей Львович явился, но лишь за тем, чтобы, поблагодарив за внимание, заявить, что он — да не обидится секретарь парткома! — не ждет никакой пользы для себя от этой беседы и не видит в ней необходимости, поэтому отказывается от чести быть собеседником. Ванин, как был уверен в этом Недосекин, обиделся.

— Что касается вашей лекционной работы, мы пока не изменили прежнего решения, — сказал Трунов.

— Что же мне предстоит делать в таком случае?

— Мы выделили для вас одну из лабораторий. В полное ваше распоряжение. Работайте.

Недосекин некоторое время не двигался, опустив руки и выпрямившись, как если бы он — робкий подчиненный — стоял перед новым начальником. И растерянность, и сомнение, и подобострастная готовность услужить, и облегчение оттого, что начальник оказался лучше, чем он слышал о нем, — все это в одно короткое мгновение отразилось в позе Недосекина.

— Кому я обязан? — наконец низким, срывающимся, голосом, словно он поперхнулся, выговорил Сергей Львович. — Вам?

— Ванину.

Недосекин постоял еще с минуту, потом вдруг спохватился, заспешил и, поклонившись, быстро вышел из кабинета.

Глава двенадцатая

Вторая половина учебного года — самая напряженная для студентов: подготовка к экзаменам, сами экзамены, а для выпускников — завершение работ над дипломными проектами, защита их. Для Федора этот период в нынешнем году был вообще едва ли не самым трудным за все время учения в институте. Но никогда прежде он не испытывал такой бодрости, как сейчас. Федор работал, не щадя себя. Вместе с тем умелый распорядок дня позволял находить время — больше, чем раньше, — для ребенка, для семьи.

Разными путями к разным целям шли Федор и Марина в своей личной жизни: Федор — молчаливо боясь за Марину, она — ожидая Анатолия, лишь с ним связывая свое будущее.

— Марина поддержала твое предложение, — сказала Надя Степанова, — мы написали заметку о Прохорове. (Ах, Сережка, Сережка! В этой истории с ним Федор готов был теперь обвинять только себя.)

Надя рассказала о дальнейшем поведении Прохорова: декан разрешил ему сдать курс по химии, а Сережка и в ус не дует. Вместо того чтобы готовиться, он ходит и грозит, что куда-то пойдет и «потолкует», — имеет удовлетворительную отметку по химии, а его заставляют снова сдавать.

— Завтра появится заметка и сразу же — общее собрание, — сказал Федор.

Дальше Надя говорила о том, какой порядок установился в группе после избрания нового старосты. И хотя никто не устанавливал какого-то нового учебного режима, по рассказу Нади выходило, что он совершенно новый и очень хороший. Рассказывая, Надя останавливалась на тех подробностях, которые особенно должны были интересовать Федора, и вместе с тем так, как если бы это необходимо вытекало из существа дела.

Просто и открыто смотря в лицо Федору, Надя проговорила, качнув головой:

— Вот скажи, Федор, а? Чего бы, казалось, вам не жить?

Помолчав, добавила тихо и с удивлением.

— Чего не поделили, не знаю!

Федор, склонив голову, задумчиво водил карандашом по столу. Что он мог ответить?

— Я этого не понимаю! — сказала Надя уже у дверей. Постояла, думая о Викторе, и решительно вышла. У нее так не будет!

…Федор, особенно в-последнее время, часто раздумывал о Семене Бойцове; удивляла замкнутость товарища, желание остаться незаметным.

«Почему он чуждается людей? — думал Федор. — Почему малейшая товарищеская услуга вызывает у него такую болезненно-стыдливую реакцию?»

Он старался вызвать Семена на откровенный разговор. Однако с Семеном трудно говорить — он избегал бесед на темы, касающиеся его личности. Но и в беседах, не касающихся его, Бойцов не был словоохотливым. Федор запасся терпением: он был уверен, что Семен в конце концов откроется. Его что-то томило, это ясно. Ведь говорила Надя, что он раньше не был таким букой!

Несмотря на сдержанность товарища, Федор сумел уловить, что у него с Семеном общие взгляды на вещи.

Странными были их беседы: говорил один Федор, Семен слушал, короткими замечаниями поддерживая мысль товарища. Он умел слушать, и Федор не раз со смехом ловил себя:

— Э, да что это я один распространяюсь… Не наскучило, Семен? Ты что помалкиваешь?

— Ты правильно говоришь, — смущенно улыбаясь, отвечал Семен.

Бывали случаи, когда он не соглашался с Федором, — это было видно по его глазам. Федор настораживался:

— Не согласен? А по-твоему как?

Семен коротко и не совсем уверенно, точно стеснялся возражать товарищу, опровергал мысль Федора. Тот начинал спорить. Семен от спора уклонялся, говорил:

— Может быть, и так…

Но Федор видел, что он оставался при своем мнении. Это его сердило, и он выговаривал Семену:

— Если чувствуешь, что прав, — доказывай, спорь! Иначе не доберемся до истины. Истина, говорят, рождается в спорах. Так? Нет?

Семен пожимал плечами:

— Наверное, так.

А Федор думал: «Ах ты, хитрец!.. Все понимает, а отмалчивается».

Желание сблизиться с товарищем натолкнуло Федора на размышления: а что у него было в прошлом? Как жил, как учился, кто его товарищи?

Внимательно просматривая его документы, Федор подметил в них одну деталь: везде, где надо и не надо, Семен настойчиво указывал на свое социальное происхождение. Федор несколько раз перечитывал заявление Семена с просьбой принять его в институт. И здесь между строк чувствовалось сердитое, вызывающее: «Вот каков я! Смотрите не ошибитесь!»

«Ишь ты, — с улыбкой думал Федор, — воинственный, оказывается, мужчина!»

Он написал письмо на завод, где раньше, судя по анкете, работал Семен. Ответ пришел скоро. Директор сообщал уже известные факты. Давал краткую деловую характеристику, выражал свое удовольствие по поводу отличных успехов Бойцова и просил подробнее написать о его жизни.

Во втором своем письме Федор рассказал директору о странном поведении Бойцова, о том, что он чуждается товарищей, замкнулся в одной учебе.

«Он учится отлично, но этого еще недостаточно. Нам хочется, чтобы из Семена вышел настоящий инженер-руководитель. А сейчас в этом мы не можем быть уверены. Нам стало известно, что раньше таким он не был. Что же с ним случилось? Может, были какие-нибудь промахи в прошлом или несчастье, и это его мучит?»

Так вот, оказывается, в чем дело: возвращение отца! Директор писал об этом в полушутливом тоне, подтрунивая над Семеном. Но Федор не склонен был иронизировать. Он подумал:

«Я понимаю Семена. Доведись мне, я бы тоже не возрадовался…» Но тут же добавил про себя: «Но к людям, конечно, не изменил бы отношения. При чем тут люди?» Директор писал:

«Глупый мальчик, — взбрело в голову, что все его презирают. Он заявил, что не уважает людей. Вот это очень серьезно, но вы там будьте к нему повнимательней. Для меня странно одно: неужели до сих пор он все еще переживает? Ведь времени прошло достаточно — припекло, значит, паренька по-настоящему».

Припекло по-настоящему… Еще бы! Была у парня гордость — отец-коммунист, и вдруг все перевернулось.

Было еще одно обстоятельство, над которым думал Федор. Он не раз замечал косые взгляды Семена и его растерянность при встречах с Надей. А ее смущение, когда Федор завел разговор о Бойцове? Неразделенное чувство, что ли? Увы, здесь Федор ничем не может помочь…

После некоторого раздумья он решил начистоту поговорить с Семеном. Парень он неглупый, поймет. Можно сказать и о письмах директора, что тут особенного? Встретив Семена в коридоре, Федор сказал ему:

— Зайди ко мне. Есть одно интересное письмо. Тебя касается…

— Меня?

«Какое письмо? Почему меня касается?» — встревоженно думал Семен, идя вслед за Федором в комнату комитета комсомола. Федор сел за стол, выдвинул ящик, достал конверт. Семен стоял у дверей.

— Садись.

— Что за письмо?

— Ты сядь. Сейчас расскажу.

Семен опустился на стул. Что он, Федор, копается там в конверте? Ну вот, достал письмо, опять медлит, потирает лоб пальцами.

— Какое письмо? — тихо переспросил Семен.

— Пишет директор завода… Оттуда, где ты работал…

Директор завода! Семен выпрямился, сразу почувствовав облегчение; проводя ладонью по щеке, вздохнул. Директор завода! А он думал…

— Что он пишет?

Тревоги уже не было в лице Семена, оно выражало добрую, хотя немного и настороженную заинтересованность.

— Директор очень интересуется тобой. Это его второе письмо. В первом он спрашивал, как учишься, как поведение… Я написал, что учишься отлично… Поведение? Тоже ничего компрометирующего нет… Вот общественная работа… Я не знал, как написать… Лгать? Не хотелось. Огорчать? Тоже…

— Огорчать… — Смешанное чувство беспокойства и недоверия отразилось в чертах Семена. Он переменил позу — согнулся, подперев голову руками, но потом опять выпрямился.

Федор молчал, и от этого беспокойство Семена делалось заметней.

— Так ты ничего и не написал? — глухо спросил он.

— Нет! Об этом я ничего не написал.

— Ну, правильно! — вырвалось у Семена: он покраснел и отвернулся, с досадой сжав губы.

— Почему правильно? — Федор старался говорить беспечным тоном, словно речь шла о посторонних и неважных пустяках, не хотелось придавать беседе значительность — боялся отпугнуть товарища. — Почему ты думаешь, что правильно? — с наивным лукавством опять спросил он. — Ведь я обошел вопрос, а мог бы сказать прямо. Значит, я угадал, что мог бы этим его огорчить?

— Конечно. — В голосе Федора было что-то располагающее к нему Семена, но он еще колебался с ответом.

— Ну, — с улыбкой подбодрил его Федор, — почему бы он огорчился?

— Ну, как почему? — Семен качнул головой, словно удивляясь непонятливости Федора. — Ведь он обо мне так… хорошо думает, а я… видишь… не могу его… обрадовать…

При последних словах что-то вроде просительной, виноватой улыбки мелькнуло на лице Семена и пропало.

Это движение в лице товарища не ускользнуло от внимания Федора, оно будто приоткрыло в Семене какую-то слабую, незащищенную частицу души. Одно неосторожное слово, неверный шаг, и Семен готов был снова замкнуться. Он сидел, поникнув, и Федор чувствовал: чем дольше будет длиться молчание, тем меньше возможности откровенного разговора.

«Буду говорить прямо! — решил Федор. — Зачем лукавить? Да и не получается у меня…»

— Знаешь, Семен, что мне показалось? Ты думал, что письмо от отца? Я угадал?

Против ожидания Семен не растерялся и не смутился, он только как-то напрягся весь, да глаза посветлели.

— Да. Я думал: от него. А что? Разве это очень важно?

— Что значит важно? Мне показалось. Он тебе пишет?

— Два раза писал.

— Ты не ответил?

— Зачем он мне нужен? Я не хочу о нем думать и знать!

— Вот хорошо! — обрадовался Федор и, выйдя из-за стола, остановился перед товарищем.

Неожиданно для себя он обнаружил, что очень волнуется и не знает, как быть дальше. Препятствие, которое стояло перед ним — отец Семена, — было устранено, и с легкостью, которую он не мог предвидеть… Значит, «воинственность» Семена, которая сквозила в его анкетах и заявлении, — все это уже прошлое? Федор не знал, что же дальше делать. Но он видел теперь гораздо большее: с Семеном можно говорить без обиняков.

— Слушай, Семен. Ты очень уважаешь директора?

— Директора? Уважаю.

— Он пишет: ты не хотел учиться. Почему?

— Зачем ты это спрашиваешь?

— Да интересно. — Федор, смеясь, взял Семена за руки. — Кто же поверит, что ты не хотел учиться? Отчего же упрямился?

— Почему да отчего… Не все ли равно?..

— Нет, все-таки… И директор вот удивляется. Он тебя очень любит!

— Любит… — Какое-то воспоминание, может быть об отце, на миг изменило черты Семена, он сжал руки, трепетно вздохнул. Опустив голову, минуту посидел так, словно забылся, потом вдруг резко поднялся со стула и с неожиданной страстью проговорил: — Любит? Теперь я… вижу, хотя не знаю… за что. А тогда… Зачем мне это было, скажи! Я не хотел… так! Я хотел, как все! Зачем он меня выделял? Любит или не любит, но — как всех. — Видимо, накипело в душе Семена, он произносил эти слова почти с наслаждением, точно радуясь, что наконец может освободиться от их тяжести. — Он мне и деньги давал, я не брал… Почему мне? Что я ему? Я же все понимал: отец — такой, вот поэтому… — Он махнул рукой и отошел к стене, сел там на стул. Лицо его выражало досаду и утомление, он точно сожалел о чем-то… О вспышке своей, что ли?

— Говори, говори, — сказал Федор.

— Что говорить? Все ясно. Ты вот мне скажи: зачем обо всем этом спрашиваешь?

— Как зачем? Ты мой товарищ…

— Товарищ… — Семен вздохнул, махнул рукой. — Какой я тебе товарищ!..

Заметив возмущенное движение Федора, он испуганно поднялся:

— Федор! Я понимаю все… Я хотел сказать… Вы вот дружите, а я…

Он запнулся.

— Что ты?

— А я… ничем не могу ответить… вот!

— Почему? — спросил пораженный Федор. — Ты что глупости городишь? Чем ты хуже любого из нас?

— Не знаю… Отвык я как-то… от всего этого… Ты вот говоришь: общественная работа… А раньше я разве не участвовал? Ведь пионером был…

— Я знаю это. Я уверен, что ты и сейчас сможешь. Знаешь что? Прочти сначала письмо…

— А можно?

— Конечно. Какие могут быть секреты!

Семен взял конверт, осторожно развернул. Отошел к окну, принялся читать. Прочел и некоторое время стоял неподвижно, не оборачиваясь.

— Что ж, — наконец сказал он и медленно повернулся. Лицо его было добрым, глаза светились мягко и застенчиво. Он протянул письмо. — Возьми. Он правильно пишет. И вообще — он чудесный человек.

— Дай руку! — сказал Федор.

Семен подал руку и смутился.

— Ну, подумаешь… ладно, — заикаясь, сказал он.

Федор обнял его за плечи.

— Семушка! У меня есть друг Анатолий, он всегда в таких случаях говорит: «Наплевать и забыть». Вот и ты: наплюй и забудь! То, что ты придумал, не существует. Не надо сторониться людей. Не надо думать, что ты хуже товарищей, а потому недостоин их дружбы. Между нами говоря, хорошо еще, что никто не знает об этом, а то бы всыпали тебе по первое число. — Федор засмеялся. — Ишь, придумал! И обижаться не надо на людей. Директор вот пишет, что ты обиделся на людей… Зачем это? Разве они желают тебе зла? Но, может быть, некоторые иногда спешат, не замечают человека. — Федор подумал, нахмурился. — Есть такие! Но им за это вот от таких, как директор, здорово попадает: «Смотрите, черти, помогайте друг другу!» На отца ты правильно смотришь — оторвал и забыл. И тут тебе особенно нечего раздумывать и волноваться. Я давно хотел с тобой поговорить на эту тему, да разве с тобой столкуешься! — Федор, улыбаясь, сжал плечо Семена. — Мало того, что плетешься где-то в стороне, чуть что — сразу в свою норку, и ни за что не вытянешь… Но теперь, Семен, я от тебя не отстану. Да ты и сам подумай: зачем тебе эта поза? Что в ней хорошего? Иди к нам, давай работать вместе. Трудно сначала? Пересиль себя! Без умения жить с людьми, без постоянной потребности приносить пользу обществу ты не можешь стать хорошим инженером. Конечно, ты сам это хорошо понимаешь. Я тебя хочу спросить: у тебя есть желание помогать институту?

Семен ответил не сразу. Есть ли у него желание? Этот вопрос для него звучал сейчас так же, как если бы его спросили: хочешь ли быть таким, как все?

— Что я могу сделать для института? Я бы хотел, да разве я смогу? Я отвык, Федор.

— Вот и надо привыкать.

— Я ничего не могу. Ну что? Я только могу с книгами… учиться. И все.

— О! — подхватил Федор. — Это много. Это значит, ты все умеешь.

— Как так?

— А вот как! Ты член технического кружка?

— Нет.

— Почему?

— Да так. Что там интересного? Зады твердят.

— Вот! И я так думаю! Мы с Виктора снимаем обязанность руководителя, он только внешний лоск наводит, а дела не видно. Пусть занимается литературным кружком. А руководителем технического кружка назначим отличника Семена Бойцова!

— Это очень смело, — сказал Бойцов. Мысленно представив себя в роли руководителя, он усмехнулся: Бойцов — руководитель!

Но Федор говорил так («Ой, хитрый!» — подумал Семен), словно у него не только не было никаких сомнений, но даже как будто он был недоволен собой, что так поздно предложил Семену руководить кружком; он даже покачал головой и произнес:

— Черт возьми, а? — Сперва в досаде поморщился, а затем восхищенно посмотрел на Семена. — Согласен?

— Я не справлюсь.

— Не хочу и слушать! Через четыре года дадут тебе цех или конструкторское бюро, тоже скажешь: не справлюсь?

«А в самом деле? — подумал Семен. — Там цех, а здесь только еще кружок…»

— Ну, хорошо, — после минутного размышления сказал он и слегка покраснел: ему стало неловко оттого, что он так упирается.

— Теперь вот что, — продолжал Федор, — попрошу помочь нашей газете.

— Чем же я могу помочь?

— Ты хорошо рисуешь.

— Вот, заметил! — Семен засмеялся. — Ну и что же?

— Мы введем тебя в состав редколлегии. Согласен?

— Что ж, вводите. Теперь посыпалось!..

Он так смешно, растерянно махнул рукой при этом, что пришла очередь рассмеяться Федору.

— Ничего, ничего! Ты только окунись в эту работу… Я на себе испытал. Первая твоя работа в газете будет вот какая: на Сережку Прохорова поступила заметка. Изобрази его посмешней. Вот тебе фотография. Срисуй. Или, может, с натуры лучше?

Семен уткнулся в фотокарточку. Очкастый, с язвительной улыбкой, курносый, смотрел на него Сережка.

— Я его с натуры, — вдруг весело сказал Семен.

Федор взял его за локти, чуть притянул к себе, приподнимая, и опять легонько оттолкнул:

— Хлопочи!

Глава тринадцатая

В тот же день, вечером, на консультации по термодинамике, Сережка Прохоров почувствовал на себе упорные взгляды Семена Бойцова.

— И с чего он в меня уткнулся? — тихо спрашивал он Бориса Костенко, толстого, меланхоличного на вид, но очень славного, известного своей добротой парня, первого шахматиста в институте. — Смотрит и смотрит… Ты не знаешь?

— Затрудняюсь тебе сказать, — отвечал Борис.

Сережка чувствовал себя, все беспокойнее: он видел, что Бойцов что-то быстро набрасывает в тетради. Сережка украдкой показал ему язык, потом — кулак. Женя, сидевшая рядом с Семеном, погрозила Сережке пальцем. Тогда тот начал принимать позы — надувшись, подняв брови, важно поворачивал голову, повинуясь плавным указаниям ладони Струнниковой.

— Так, так, так, — шептала девушка, заглядывая через плечо Семена и кивая Сережке. — Еще немного. В профиль, в профиль, — показывала она.

Сережка поворачивал голову в профиль.

— Есть! — деловито кивнула Женя.

Раздался звонок. Прохоров двинулся к Семену, но тот предусмотрительно скрылся.

— Ой, похож, ой, похож! — восхищенно повторяла Женя и всплескивала руками. — Прямо вылитый!

На следующий день в газете появилась заметка и карикатура на Сережку. Он был изображен в виде петуха, с огромными очками. Хвост состоял из перьев-дисциплин. Из-под крыла торчало горлышко полбутылки.

Сережка протиснулся сквозь толпу студентов, сгрудившихся у стенгазеты, неторопливо прочел заметку, критически осмотрел карикатуру, сказал:

— Неостроумно. — И вылез, красный, злой, то и дело поправляя очки.

К вечеру стало известно о назначении на завтра общего студенческого собрания. В объявлении было указано:

«Разбирается вопрос о поведении студента первого курса Прохорова».

Сережка не ожидал такого оборота. Он явился в комитет комсомола и заносчиво и крикливо заявил, что Купреев не имеет права выносить вопрос о нем на общее собрание, поскольку он, Прохоров, не комсомолец, и вообще никому нет никакого дела до его учения и дисциплины.

— За «хвосты» я снят со стипендии и в ней не нуждаюсь, — кричал он, — мне дядя помогает! Понятно вам? И вообще это дело директора, а не ваше.

— Понятно нам, — сказал Федор. — Собрание завтра, в семь тридцать. Твоя явка обязательна.

Сережка пошумел еще немного и ушел, хлопнув дверью.

Был выходной день, студенты ушли в театр на дневной коллективный просмотр спектакля «Человек с ружьем». Сережка настолько разозлился, что не пошел со всеми и остался в общежитии. Он решил демонстративно не идти на собрание.

Однако вечером, когда все затихло в общежитии и Сережка, остался один в пустых и гулких коридорах (в комнате он не мог усидеть и бродил по этажам), он не выдержал и, кляня все на свете — Купреева, и свои «хвосты», и ту минуту, когда пришла ему идея списать титры, — выскочил из общежития и, придерживая очки, побежал в институт.

— Бежит, бежит, — сообщила Женя Струнникова, прильнувшая к окну Большой технической аудитории. — А спешит как! Спешит как!..

Сережка с шумом распахнул дверь в аудиторию и, зло блеснув очками на президиум и обведя взглядом притихшее собрание, громко сказал:

— Явился! Можете начинать.

Воинственно приподняв плечи, он полез через ноги товарищей в угол.

Федор Купреев поднялся за столом президиума.

— Товарищи! — сказал он. — Общее собрание студентов младших курсов считаю открытым. На повестке дня один вопрос: о моральном облике советского студента. Слово имеет секретарь партийного комитета Александр Яковлевич Ванин.

Да, тучи не на шутку сгущались над головой Прохорова. Сам секретарь парткома выхватил его из угла своими маленькими цепкими глазами и понес через всю аудиторию. Сережка сжался, втянул голову, затих.

Поступив на первый курс института, ом проникся гордым убеждением, что за свою небольшую жизнь хлебнул больше горя, чем все окружающие его молодые люди. У него не было ни отца, на матери — умерли от тифа в двадцать втором году. Жизнь схватила Сережку, и пошел он кочевать по станциям, по детским домам, по чужим людям. Он нигде не мог ужиться, потому что имел беспокойный характер и очень ложное представление о своем праве на жизнь, которое кто-то добыл для него. Он, конечно, знал, что если б не советская власть, не видать бы ему института, но он молчаливо и гордо уверил себя, что на все, что у него было, он имел право и никто не мог, не имел силы отнять это право. Он очень важничал, рассказывая о своем прошлом, и считал вполне законным и допустимым для себя «плевать» на все. Он не знал еще, что те ласковые люди, которые нянчились с ним много лет, могли быть и суровыми, когда это потребуется.

И он затих, сжался, читая суровость и недружелюбие в глазах товарищей, чувствуя, как теряет обычную уверенность в себе.

Ванин, перед тем как выступать на собрании, долго рылся в канцелярии в делах Прохорова, читал его автобиографию, справки, расспрашивал о нем товарищей. Надо было дать ему понять, что такое поведение порочит звание студента.

Ванин говорил очень тихо, приподняв острые плечи. Всем своим видом, казалось людям, он подчеркивал полное пренебрежение к объекту разговора — к самому Прохорову: полуотвернулся от него и ни разу не удостоил взглядом, даже фамилию Прохорова произносил с видимым усилием.

Секретарь парткома говорил об антиобщественном поведении Прохорова, о его наплевательском отношении к законам общежития, о том, что он не уважает и не ценит забот о нем государства.

— В кого, собственно, превращается Прохоров? — спрашивал Ванин, подняв руку ладонью вверх. — Мне неудобно даже назвать его студентом, настолько он опустился; становится прямо странным, что он сидит рядом с нами, что до сих пор мы должным образом не оценили его поведения. Скажите, пожалуйста, нам нет никакого дела до его учебы и дисциплины! Так он заявил в комитете комсомола! Ишь, анархист какой объявился! Значит, он может приходить в общежитие пьяным, обрастать «хвостами» — и нам никакого дела!

Да, почва окончательно уходила из-под ног Сережки. Он несколько раз порывался вскочить и прервать Ванина, но сзади и сбоку так зашикали, что Сережка сразу сник. Его очень беспокоило, что Ванин ни словом не обмолвился о его, Сережкином, прошлом, о том, что он, Сережка, был беспризорником… Он считал, что если бы все узнали об этом, то его, конечно, сейчас же оправдали бы. Но секретарь парткома, видно, не придавал его прошлому никакого значения.

Ванин закончил требованием сурово наказать Прохорова.

Сережка поднял руку, но Купреев не дал ему слова.

Совсем растерянный, он не ожидал уже ничего доброго для себя.

Вверху, на балконе, облокотившись о перила, стояли студенты старших курсов с внимательными и озабоченными лицами. Эти чем-то уже не походили на тех, кто сидел в зале. Они держались с той естественной, сдержанной и простой солидностью, которая выработалась за пять лет пребывания в институте. Подтянутые, они жили уже другой, установившейся жизнью. Кто знает, может быть, и среди них был когда-то свой Сережка Прохоров, но товарищеская среда подняла его, поправила, указала дорогу, и теперь стоит он на балконе и, волнуясь, следит за происходящим. Прохоров этого не мог знать. Но это знал Ванин. И ничего не было случайного и неправильного в том, что он так сурово пробирал студента.

Сойдя с трибуны и сев на свое место в зале, секретарь парткома нахохлился и уже не сводил глаз с Прохорова, со щемящей теплотой думал о том, как трогательно смешна его большая голова на слабой шее и как, наверное, больно переживает он этот суд товарищей.

Говорили студенты. И, слушая их, Сережка с закипавшими в горле слезами думал о том, что он их совсем не знал и как они все безжалостны к нему.

Борис Костенко, толстый славный добряк, с которым он сидел всегда рядом и делился последней папироской, говорил чужим, незнакомым голосом, уткнувшись длинным носом в бумажку, на которой было записано его выступление.

— Не пройдет, Сергей, — грозил он пальцем. — Я тебя давно предупреждал: брось, пожалуйста! А ты все шуточками отделывался. На прошлой сессии почему две двойки получил? Я тебе отвечу почему… Мы занимались, а ты в городе пропадал. Вот тебе и результат. Не исправишься — исключат тебя из института, и я первый одобрю это. Так ты и знай.

Он неприязненно скосил глаза, разглядывая Сережку.

— О твоем поведении тут уже говорили. Мерзкое, надо сказать, поведение. Мерзкое! — Он повернулся к Купрееву. — Я кончил свое выступление. — И пошел на место, важный, толстый, сердитый.

Потом говорил Аркадий Ремизов. Он не выдержал и спустился с балкона.

Первокурсники видели Аркадия на трибуне лишь в роли конферансье. Его манера говорить и держать себя перед собранием была непохожа на обычную манеру его общения с аудиторией на вечерах. Это были не те жесты и слова, которых по привычке ждали от всеобщего любимца, добродушного, охочего на шутку Аркаши. Это были жесты и слова серьезного, вдумчивого и строгого человека. И говорил он с такой скромной простотой, что все сразу вспомнили: Ремизов скоро защитит диплом и уйдет от них — инженером — в большую жизнь. И в аудитории установилась внимательная, почтительная тишина.

Аркадий говорил об ответственности молодых людей перед обществом. И, слушая его, Сережка окончательно уверился в том, что дело его непоправимо проиграно; единственное, что могло его оправдать, — его прошлое — после выступления Ремизова ему самому представилось таким незначительным и ненужным, что казалось странным, как это он хотел оправдаться им. Уж кто-кто, а Ремизов должен был знать цену такому прошлому: он сам воспитывался без родителей. И вот он не только не пожалел Прохорова, а даже уличил в нечестности перед государством, которое его воспитало и дает возможность получить образование.

— А если бы ты, Сергей, представь на минуту, родился и вырос где-нибудь в капиталистической стране, — сказал Аркадий, — что бы ты сейчас представлял собой, интересно знать? Студентом был? Что-то я очень сомневаюсь в этом — капитала бы у тебя не хватило.

Аркадия сменила Надя Степанова. Выступая, она сильно смущалась, но не говорить не могла: слишком было важным и для нее все, что обсуждалось на собрании.

Надя говорила о норме поведения молодых людей. Она напомнила собравшимся о статье «Этика», напечатанной в «Комсомольской правде».

— Вежливость, взаимное уважение, честное выполнение своих обязанностей, — все это должно входить в норму поведения молодежи, — сказала Надя.

Попросил слова Виктор Соловьев. Он выступал на каждом собрании. Скоро предстояло обсуждение поступка самого Виктора (пока еще никто, кроме членов комитета и Ванина, не знал о неуплате им членских комсомольских взносов), и, слушая его, Федор хмурился и поглядывал на Ванина. Тот, увидев на трибуне Виктора, беспокойно шевельнулся и, вытянув шею, приложил ладонь к уху.

Нельзя сказать, чтобы он любил Виктора, но все же… это было ровное, установившееся, спокойное отношение.

Однажды Ванин, желая побеседовать с Виктором, пригласил его к себе в партийный комитет. Разговорились о литературе, о прошлом… Виктор не мог припомнить, какими интересами они жили в семье. Книги? У отца книг не было. Приходилось пользоваться библиотекой приятеля отца — бухгалтера МТС. Книги у него — всякая смесь. Современных не приобретал. Атмосфера в семье, по словам Виктора, была дружная, и уход отца их всех поразил, хотя нужно отдать ему справедливость: он никогда ни в чем не отказывал детям.

Потом Виктор спросил:

— Вы не читали в воскресном номере областной молодежной газеты мою поэму? Если вас интересует, с удовольствием дам прочесть. Конечно, это не перл, но… без ложной скромности, любопытно.

Когда Ванин ответил ему, что поэму он читал и она, на его взгляд, плоха, далека от жизни, Виктор покраснел и, кажется, рассердился, хотя видно было, что старался это скрыть.

Своему проступку — неуплате членских взносов — он не придавал большого значения.

— Мелочь, — сказал он. — Федор хочет просто подчеркнуть свою неподкупную принципиальность.

Ванин ответил, что мелочей в работе не бывает.

— Такие мелочи иногда очень грустно кончаются.

Он долго беседовал с Виктором. Тот как будто соглашался со всем, но когда он ушел, Ванин испытывал уже вполне определенное разочарование, тем более досадное, что оно было неожиданным.

Сейчас, увидев Виктора на трибуне, Ванин опять вспомнил сына. Честный, прямой, настойчивый, простой и застенчивый, как девушка… У него мужественное юное лицо и мягкие жесты… С каким смущением он принес первую свою поэму и, пока отец читал, взволнованно ждал… А потом признавался: «В рукописи, я думал, совершенство, а напечатали — не то, не так…»

Да. И вот рядом лицо Виктора, небрежно поднятая бровь…

Говорил Соловьев чисто, гладко, подчеркивая слова законченными, продуманными жестами.

До собрания, в беседе с Федором, Виктор высказывал мысль, что с Прохоровым поступают слишком круто, вынося вопрос о его поведении на обсуждение общего студенческого собрания, тогда как следовало бы предварительно по-товарищески попытаться убедить его и поправить.

Федор и сейчас ожидал услышать от Виктора то же самое. Однако Соловьев оказался дальновиднее.

«Обрабатывает для себя общественное мнение», — думал Федор, вслушиваясь в ровную речь Виктора, бичевавшего «аморальное поведение» Прохорова и подчеркивавшего важность подобных обсуждений.

К концу выступления он забыл уже о Прохорове и кончил словами:

— Надо жить, товарищи, полным дыханием, с широко раскрытыми глазами.

Ему аплодировали.

«Ах, любит сорвать аплодисменты!» — подумал Федор.

Подождав, пока Соловьев сядет на место, он попросил Марину, старосту группы, сообщить собранию о том, как Прохоров посещает лекции.

Марина с некоторых пор приобрела уверенность и внутреннее спокойствие. Движения, не утратив прежней мягкости, стали быстрее и решительней, а в глазах появился новый, живой блеск пристального внимания ко всему.

Держа в руке тетрадь, она перечислила лекции, на которых отсутствовал Прохоров. Постояла немного, ожидая вопросов, но так как Федор молчал, а всем был уже ясен вопрос, Марина, неизвестно на кого сердясь, сказала:

— Все.

Наступила та пауза, которая, кажется, бывает на любом подобном собрании, когда все ясно и остается лишь вынести решение, сказать последнее слово. Федор неловко потоптался за председательским столом. Но Ванин уже пробирался между рядами.

Он взошел на кафедру. Он говорил так же, как и раньше, почти без жестов, немного наклонившись вперед, но тон его был совершенно иной: чуть-чуть по-отечески ворчливый, удивительно доброжелательный. Сидящие в зале как-то приободрились, вытянулись с любопытством и оживившимся вниманием, как если бы они встречали незнакомого оратора. Но все знали Александра Яковлевича и верили ему, и каждый, слушая, проверял себя его словами. Ванин говорил о нашей коммунистической морали, в основе которой (он напомнил слова Ленина) лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма.

«В самом деле, — мог каждый думать, и действительно многие так думали, если не совсем так, то одинаково по смыслу, — в самом деле, ясно ли мы сознаем, что главная задача нашей жизни — победа коммунизма и мы должны подчинять интересам этой борьбы все наши поступки?»

— Вы — поколение, выросшее свободным, — говорил Ванин, — вы должны нести миру нашу коммунистическую мораль… Любите нашу Советскую Родину не отвлеченной, платонической любовью, а так, как призывает партия, — любовью напористой, страстной, неукротимой!

…В памяти Федора всплыла первая беседа с Анатолием при встрече с ним.

С верностью, служением Родине они связывали мечту лишь о подвиге на поле боя, умение пойти на смерть. Нет, все, чем они жили («Да, да, Толик, — и стихи, и профессия, и любовь!»), — все подчинено интересам борьбы за великое дело отцов.

А голос Ванина звучал, напоминая, настораживая:

— Если вас пугают ужасами войны, не поддавайтесь панике. Мы достаточно сильны, чтобы сломить любого врага. Но не будьте также беспечными, — враг не настолько глуп и слаб, как изображают его некоторые кинокартины.

Он назвал эти картины, где с необыкновенной, оскорбительной легкостью изображаются военные события, «…так, как будто и делать вовсе нечего», — сказал Ванин.

Александр Яковлевич ни разу не упомянул имени Прохорова: никому не могла прийти мысль, что все сказанное им относится лишь к Прохорову; каждый присматривался к себе, и от этой требовательной самопроверки, наверное, рождались смущение, досада, желание освободиться от лишнего, ненужного. Были ли в зале равнодушные или такие, кто с самодовольным облегчением проверял себя? Кто их знает!

Недалеко от кафедры сидел Аркадий Ремизов, подперев щеку одной рукой. К нему, забывшись, прильнула плечом Женя Струнникова. Рядом — Надя Степанова. Чуть поодаль, в глубине, — Марина и Виктор. За ними, притаившись, жадно и беспокойно поблескивал глазами Семен Бойцов.

Закончив, Ванин как-то очень резко повернулся к Прохорову.

— Дайте слово Прохорову, — сказал Ванин и сел рядом с Купреевым за стол.

Когда Федор объявил, что «слово имеет товарищ Прохоров», тот тяжело поднялся, привалился плечом к стене, снял очки непослушными руками, и все увидели, что у Сережки круглое, смешное лицо, с маленьким носом и большими — торчком — ушами и что он никак не может произнести первого слова, а только шевелит губами. И ему показалось, что все почему-то разом шевельнулись и тихо вздохнули. Федор быстро поднялся за председательским столом.

— Сергей! — сказал он, протягивая руку. — Ты можешь ничего не говорить. Мы желаем только одного, чтобы ты понял и дал слово хорошо учиться и уважать законы общежития, быть дисциплинированным студентом. Даешь ты такое слово?

Тишина. Сережка наклонил голову, пытаясь приладить очки на нос, а приладив наконец, медленно, сутулясь, опустился на место.

— Что же ты сел? — спросил Федор. — Скажи! Мы ждем.

Сергей испуганно вскочил.

— А я разве ничего не сказал? — вдруг ясно и удивленно произнес он. — Конечно, я даю слово!

Кто-то, кажется, Женя Струнникова, громко засмеялась и тотчас, испугавшись, воскликнула: «Ой!». Федор постучал карандашом по столу:

— Тихо, товарищи! Какие будут предложения?

— Разрешите мне! — Ремизов поднял руку. — Я предлагаю заявление Прохорова принять к сведению. Ну, а если он не сдержит свое слово и не исправится, — тогда уж поставить вопрос о пребывании его в институте.

Собрание согласилось с предложением Ремизова.

…Прохоров шел тихо и слепо вдоль стены, спускаясь по лестнице. Он где-то в аудитории уронил очки и постеснялся искать при всех.

Встретилась Михайловна, техничка. Она любила разговаривать с Сережкой и всегда журила его, когда тот опаздывал на занятия.

«Проснулся! — ворчала она, встречая его утром в пустом коридоре. — Уже десять минут, как лекция».

У нее было широкое, доброе лицо и чуть сутулые плечи.

— Михайловна, дай мне водички, пожалуйста! — попросил Сережка.

Она подала кружку. Он жадно выпил, сказал:

— Хорошая водичка. — И, не сгибаясь, пошел к выходу.

Его догнал Борис Костенко.

— Сережка, очки!

Тот взял очки, пытался надеть их сразу, но это не удавалось. Борис помог ему, зацепив за уши проволочки, служившие вместо дужек.

— Закури, — предложил он, доставая папиросы.

Они вышли к подъезду, постояли, закуривая.

В небе меркли последние краски вечера. Синяя дымка над Студенческим городком сгладила линии домов, мягко и расплывчато выступали деревья… Заработал институтский движок — в общежитии вспыхнули огни.

Неужели ничего не изменилось в Сережкиной жизни? Какой-нибудь час прошел с тех пор, как он был уверен, что все пропало, — исключат его из института, отвернутся товарищи, и пойдет он, неприкаянный, опять кочевать по жизни. Нет, ничего не изменилось — по-прежнему он будет ходить в институт, и товарищи останутся у него, и опять с Борисом будет делить последнюю папиросу… И так же весело будут гореть огни общежития — для всех, и для Сережки так же, если…

— Чтоб я когда-нибудь еще!.. Чтоб я когда-нибудь еще!.. — тихо и страстно произнес Сережка и, не договорив, швырнул папиросу, повернулся к Борису: — Борис, у тебя хорошие лекции по химии. Дашь мне?

— Пожалуйста! Они у меня в общежитии. Пойдем.

Они пошли к общежитию — маленький, большеголовый Сережка и полный, немного важный Борис Костенко.

Глава четырнадцатая

После собрания Федор ушел к себе в комитет комсомола. По вечерам он занимался здесь. Сел за стол, раскрыл учебник теплотехники. Неожиданно раздался стук в дверь, резкий и нетерпеливый.

— Да!

Вошла Марина. Федор встал, чувствуя, что бледнеет. Марина, холодно кивнув, прошла к окну и там села на стул.

Они молчали несколько минут, и когда это стало невыносимо, Федор тихо сказал:

— Я слушаю тебя, Марина.

— У Павлика порвались тапочки, — бросила Марина и отвернулась к окну.

— Хорошо, — не сразу, стараясь не выдавать охватившего его волнения, произнес Федор. — Я ему завтра же куплю новые.

Требовательный тон Марины его поразил: никогда раньше она так не говорила с ним о семейных нуждах. И тем более после нескольких месяцев неофициального, но фактического разрыва.

Марина сидела отвернувшись. Как она похудела! Она была сейчас похожа на ту девочку-подростка, которую он когда-то злил, дергая в шутку за косу. Милая Марина… Федор шевельнулся и негромко, неверным голосом спросил:

— Еще что-нибудь есть… Марина?

Она отняла руку от подбородка, твердо и медленно опустила ее на подоконник, неторопливо повернулась к мужу. В ее глазах застыла взыскательная и строго-насмешливая улыбка, и этот взгляд обескуражил Федора, охладив его тихое радостное волнение.

— Еще есть, Федор. — Она не спеша встала, наклонив голову, поправила обшлаг рукава. — Я прошу дать мне адрес Толи Стрелецкого.

Он несколько секунд медлил, затем быстро вырвал лист из блокнота, размашисто написал адрес Анатолия и очень спокойно протянул:

— Пожалуйста. Это домашний адрес.

Марина, не прочитав, свернула листок, положила в сумочку.

— Все? — спросил Федор.

Марина не отвечала, она никак не могла защелкнуть замок сумочки, хотя он закрывался очень просто. Справившись наконец с замком и все еще не поднимая глаз, спросила:

— А тебя не интересует, зачем я беру адрес?

Интересует ли его? Если бы она знала, как все его интересует, каждое ее движение!

Борьба за семью стала нормой отношения к Марине — осторожной, тайной, в которой не было мыслей о себе, а только о ней.

Это даже не походило на первоначальное чувство, когда Марина была девушкой; тогда все было щедро, размашисто, сумбурно, поэтому, пожалуй, и легкомысленно. Собственная персона занимала не последнее место. Сейчас ровно и сильно, вызванное опасностью утраты, горело чувство в Федоре. Собственная персона если и имела значение, то лишь в том смысле; что она вдруг может стать необходимой Марине.

Вдруг… Чудес на свете не бывает, любовь не воскресишь. Единственное утешение Федор видел в том, что Марина постепенно приобщается к общему делу. Об этом он думал сегодня на собрании, слушая выступление Марины-старосты.

Адрес Анатолия… О чем она хочет ему написать? Недоброе предчувствие сжало сердце Федора. Как же ответить, интересует ли его эта просьба Марины? Лгать? Он не хочет лгать, не может… Ему и так стоит большого труда казаться спокойным в этой беседе с Мариной, тогда как… взять бы ее руки и прижать к лицу!

— Разумеется, Марина, интересует… Но я думаю все-таки, это твое личное дело.

Она сразу и резко вскинула голову, не то удивленно, не то недоверчиво оглядела мужа. Постояла так несколько секунд, и вдруг краска, мягкая, стыдливая, тонко покрыла ее щеки, лоб, уши; она выпрямилась, отодвинув с дороги стул, и стремительно вышла.

«Я не могу… не могу сказать ему… — думала она несколькими минутами позже, лежа на кровати, уткнувшись лицом в подушку. — Я не могу сказать, пока не приедет Толя».

Она не могла сказать мужу, чтобы тот не заблуждался в ее чувствах к себе. Ничего к мужу у нее нет, ничего!

«Но ведь он от меня ничего не требует, — вдруг удивленно подумала она о Федоре и села на кровати. — Он учится, весел, он не торопит ее. Почему ей непременно нужно скорей разъяснить их отношения?»

Почему ее злит это равнодушие мужа? Никаких тапочек Павлику не надо, всего две недели назад Федор купил ему новые.

Марина встала с постели. И вдруг горестно сжалось сердце: «Наша комната!» Марина не была в ней три дня, но все здесь оставалось по-прежнему. На столе лежит шпилька, так же как оставила ее Марина. Зеркало прислонено к графину. Тонкий слой пудры на газете.

Марина подошла к окну — ей вдруг захотелось к людям — и увидела Виктора. Легкой, небрежной походкой он шел к общежитию. Бедный Виктор, он делает вид, что нисколько не огорчен неприятностью с комсомольским билетом! Но он переживает, Марина знала это. Ей захотелось приласкать его, ободрить. Ведь так мало и редко они беседуют теперь! Куда делась та хорошая дружба, что была в детстве? Стали взрослыми и незаметно отдалились друг от друга, каждый занят собой… Так нельзя, они же брат и сестра, надо делиться всем: и горестями и радостями…

Что, если поведать Виктору о своей размолвке? Поймет ли он? Нет, не поймет. Марина наперед знает, как он отнесется к этому. Он сделает осуждающее лицо и скажет: «Я тебя предупреждал — рано выскакиваешь замуж. Ну, а если вышла — не дури…»

Подумав об этом, Марина потеряла охоту видеть сейчас брата и разговаривать с ним. Вздохнув, отошла от окна. И вдруг услышала голос Федора, доносившийся из коридора, и его шаги. Вот он засмеялся и сказал кому-то:

— Гони три рубля, которые брал. На обед не хватает.

На обед не хватает! Марина медленно опустилась на постель… Почему на обед не хватает? Ведь он только два дня назад получил стипендию, привозил матери деньги. Неужели отдал все? А она еще требовала тапочки! Как жестоко с ее стороны! У Марины едва не выступили слезы от жалости и стыда. Нет, надо решительно запретить матери брать у Федора деньги!

Сжавшись, опустив плечи, она испуганно прислушивалась к шагам Федора. Неужели он сейчас, именно сейчас, когда она здесь и когда так тяжело на сердце, войдет в комнату? Нет, нет, не надо!

Решительно, не замедляя шагов, Федор прошел мимо.

Марина выпрямилась. Ей хотелось облегчения, но облегчения не было. Где-то глубоко-глубоко притаилась жалость, похожая на упрек. Марина не знала, что это такое. Она сидела тихо, точно прислушивалась к себе. Неужели это был упрек мужу: не зашел!

Как всегда, когда было трудно, Марина заставила себя вспомнить о Стрелецком. Дурной Анатолий, ни одной строчки не мог написать за все время! Ну, хорошо, она напишет ему первая.

Опять, как всегда, когда она думала о Стрелецком, ее потянуло что-то делать. Что делать? Марина в растерянности остановилась среди комнаты. Ах, завтра занятия политкружка! Аркадий Ремизов обязательно спросит ее о Конституции. Никого не щадит Аркадий, даже Женю — он к ней придирчивей, чем к остальным.

Марина быстро прибрала в комнате, села за стол. Подперев голову руками, склонилась над раскрытой книгой.

Надя была уверена, что ей нельзя, невозможно не только защищать Виктора, но даже воздержаться от осуждения его поступка. Это убеждение как-то само собой росло и росло в ней тем быстрее, чем больше она думала об этом. В день заседания комитета она повздорила с Федором.

Тот сказал о Викторе: «В сущности, он уже не комсомолец», — и хотел узнать, разделяет ли Надя общее мнение комитета.

— А оно таково… — начал он.

— Меня не интересует общее мнение комитета! — запальчиво перебила Надя. — У меня есть свое мнение. — Ее разозлило, что Федор произнес «не комсомолец» таким тоном, будто упрекнул в этом Надю. — И нечего меня агитировать, — продолжала она. — Я еще пойду к Александру Яковлевичу и узнаю, имеешь ли ты право мне советовать… навязывать свое мнение…

— Надя, ты глупости говоришь, — спокойно возразил Федор. — Я тебе никакого мнения не навязываю. Я, наоборот, хочу узнать твое.

— Хорошо, хорошо. Нечего выкручиваться. Подумаешь! Вот пойду к Александру Яковлевичу и… узнаем! — И, тряхнув головой перед самым лицом Федора, быстро отошла. Конечно, она только сделала вид, что идет к секретарю парткома. Дойдя до угла, за которым лестница поднималась вверх, к кабинету Ванина, Надя юркнула в толпу девушек.

Вскоре, однако, набравшись смелости, она действительно зашла к Ванину; и тот ей сказал, что иметь самостоятельное мнение хорошо и нужно, но что он, Ванин, на ее месте обязательно решил бы обсудить поступок Виктора на комсомольском собрании.

— Чего ему, собственно говоря, бояться? — говорил он, удивленно поднимая брови. — Боятся критики только трусы и нечестные люди. А ему нечего бояться.

Надя повеселела. В самом деле, Виктору нечего бояться. Страшного ничего нет, а раз провинился — должен ответить перед товарищами. Это было так ясно и просто, что Надя перестала беспокоиться и знала, как ей поступить.

Заседание комитета началось с сообщения Купреева о ходе соревнования с московским вузом.

Виктор сидел у стены, недалеко от стола Купреева, всей своей позой подчеркивая равнодушие.

Чем дальше шло заседание, чем ближе был вопрос о Викторе, тем больше волновалась Надя. Может быть, потому, что сам Виктор становился все спокойнее и спокойнее. Он даже оживился и вставлял шутливые замечания в высказывания товарищей.

«Не так он должен был держать себя», — думала Надя, и какое-то нехорошее, тоскливое чувство поднималось в ней.

Он прислал ей записку:

«После комитета в кино. Да?»

Она кивнула.

Наконец наступила эта минута. Федор вкратце рассказал, в чем дело, и предоставил слово Виктору для объяснения.

Тот встал, поправил пиджак, обвел всех своими насмешливыми глазами и заговорил. Заговорил тоном, в котором сквозили нотки покровительственно-снисходительного отношения к товарищам: «И я знаю, и вы знаете, что все это формальность… Все мы здесь свои люди и выполняем только скучную обязанность…»

— Да, виноват, — говорил он, играя бровями. — Но для меня будет очень странным и оскорбительным, если найдется здесь товарищ, который скажет: «Это органично для него, не платил членских взносов, значит, конченый человек, и давайте уничтожим его»… Нельзя судить о человеке по отдельным, случайным поступкам… А некоторые, видимо, склонны такие случайные поступки обобщать, из мухи раздувать слона… То есть я не хочу сказать, что мой поступок не подлежит обсуждению. Но ведь нельзя же меня сравнивать с Прохоровым, например. Я просил бы этот вопрос не выносить на общее собрание…

Он сел, извлек из портсигара папиросу, но не закурил.

Говорил Федор. Он предлагал перенести вопрос о Соловьеве на общее комсомольское собрание:

— Ты не осознал своей вины, Виктор. И затем… если мы скроем этот факт от комсомольцев — нам всем не поздоровится.

Федор поочередно дал слово каждому из товарищей. Некоторые были склонны «пожалеть» Виктора, как отличника и члена комитета.

Соловьев сидел, низко наклонив голову.

— Товарищ Степанова, ваше мнение? — спросил Федор.

Надя встала. Виктор и сейчас не поднял головы.

— Я поддерживаю твое предложение. Перенести вопрос на общее собрание. Это будет полезно и… правильно! — Она хотела сказать еще что-то, но покраснела и тяжело опустилась на стул. Виктор не поднял головы.

— Повестка дня исчерпана, — объявил Федор.

Выйдя в коридор, Надя прислонилась к стене, ожидая Виктора.

Когда он вышел, шагнула к нему.

— Что такое? — холодно произнес он и, высоко подняв брови, прошел мимо.

Через день состоялось комсомольское собрание. Виктор не явился на него — неделю прожил в городе у матери, не бывая в институте. А затем принес Федору бюллетень.

— Так… грипп, — сказал Федор, рассматривая бланк. — Ну что ж… документ. Поверим. А в субботу прошу быть на собрании. Мы вопрос перенесли. — И, возвращая бюллетень, заметил с еле заметной улыбкой: — Постарайся быть здоровым…

— Это трудно с такими докторами, как ты, — съязвил Виктор и, выходя, громко хлопнул дверью.

— Смалодушничал. Скверно, — произнес Федор.

…Наигранное спокойствие сразу слетело с Виктора, как только он услышал первые выступления. Никто не выступал в его защиту.

Тихим голосом, пряча дрожащие руки в карманах, он просил собрание не исключать его из комсомола. И ему вынесли строгий выговор.

Не дождавшись конца собрания, Виктор поехал к матери.

Сидя в трамвае, косясь на окно, где в потемневшем стекле отражалось его красивое и скорбное лицо, он бичевал себя. Каким он, наверное, выглядел жалким! Мальчишка, дрянь! Если бы все можно было вернуть, он, конечно, повел бы себя по-другому, с достоинством, как взрослый человек. Мальчишка, мальчишка!

Так он размышлял до тех пор, пока не обрел наконец способность рассуждать спокойно. Что случилось, того не вернешь… Но каковы люди! Все обрушились на него. Формалисты. Да уж если на то пошло, они должны быть снисходительными к нему. Он не какой-нибудь Прохоров, он первый отличник в институте… И… поэт. Они не могут не знать, что это не каждому дано, что заботливо выращивать дарования — их обязанность.

Он подумал было — «таланты», но поморщился. И отвернулся от окна. Вспомнив Надю, обиженно и зло сжал губы. Это уже совсем непонятно. Ее выступление так его возмутило, что он сразу сказал себе: конец! Навсегда. Ишь ты, проявила принципиальность! Ну, Федор — тому по чину положено. А она хотя бы дружбы ради промолчала. Никто ее не заставлял. Как можно ошибиться в человеке! Нет, конец, конец!

Надя вернулась с заседания комитета в свою комнату. Жени не было. Надя долго сидела у окна, не в состоянии понять, что же такое случилось у нее с Виктором.

Изредка мимо окна проходили студенты. Надя не старалась их узнать — она думала о своем. И вдруг одна пара — девушка и парень — привлекла ее внимание. Надя очнулась, опершись руками о подоконник, вытянулась, всмотрелась с таким вниманием, словно увидела что-то необычайное. А там, на дорожке, ничего не было необыкновенного. Просто шли Аркадий и Женя. Аркадий нес на плече чертежную доску, сзади осторожно ее поддерживала Женя. Аркадий останавливался, говорил ей что-то, Женя опускала руку. Пройдя несколько шагов, она опять бралась за угол доски. Они входили то в тень от тополей, то в оранжевые прямоугольники солнца. Потом Аркадий побежал, смешно вскидывая длинные ноги и оглядываясь. Женя махнула рукой и отстала. Так они и дошли до общежития на расстоянии друг от друга. У дверей Аркадий остановился, ожидая девушку.

Надя легла на кровать лицом в подушку, плотно закрыла глаза. Что случилось? Почему вдруг обиженно-завистливое чувство поднялось в душе?

«Что за вздор, — сказала она себе решительно. — Ведь это же Аркадий и Женя, и все. При чем здесь я и Виктор?»

И, ничего не сравнивая, не сопоставляя, а просто думая о Жене и Аркадии (так, по крайней мере, она уверила себя), Надя будто только сейчас поняла, как хорошо все у них, у Аркадия с Женей.

С тех пор как Женя «вскружила» Аркадию голову и их всюду стали видеть вместе, никому не приходила мысль, что могло быть иначе. Наоборот, многим показалось бы странной и злой насмешкой судьбы, если б Женя и Аркадий вдруг не встретились в жизни. Как будто они знали друг о друге давно и разными путями неуклонно искали один другого, и вот в институте встретились.

«Дездемона!» — вспомнила Надя сердито-ласковый басок Аркадия. Милые, смешные, дурашливые… И как у них все хорошо!.. Вот учение. Женя трепетала от одной мысли, что вдруг получит «неуд».

— Тогда конец, — говорила она, испуганно округляя глаза. — Аркашка заест…

Он готовился к дипломному проекту, был очень занят, но в успехах Жени на прошлой сессии немалая заслуга принадлежала ему.

— Ты у меня смотри! — грозил он пальцем. — Только услышу от преподавателей, что ленишься… Смотри! Наделаю неприятностей!

Она забирала книги и, уцепившись за его рукав, говорила:

— Ну, девушки, пожелайте нам успеха… Пойдем, мучитель!

Иногда, поздно вечером, можно было услышать из коридора их голоса:

— Так. Прилично. Следующий вопрос: чему равняется мощность мотора, если…

— Мощность мотора, мощность мотора, — бормотала Женя. — Подожди… Да я знаю. Думаешь, не знаю?

Минута молчания — и залпом:

— Мощность мотора равна…

И торжествующий смех и, видимо, толчок в бок, потому что Аркадий сердито урчит:

— Не балуйся. Следующий вопрос…

Так они и ходили рядом, как привязанные, — в институт и обратно, в общежитие, в столовую, в театр. Возвратившись, Женя быстренько раздевалась и, маленькая, худенькая, юркала под одеяло, сверкала быстрыми, лукавыми, счастливыми глазами.

— Ну вот, девушки, и день прошел. Пожалуй, действительно, Аркашка из меня дурь вышибет, а? Как вы думаете?

И засыпала, шевеля во сне светлыми бровями и морща усеянный веснушками нос.

Виктор очень редко спрашивал Надю об ее успехах в учении. И никогда за книгой или конспектами она не чувствовала его рядом. Ей казалось, что у него была другая жизнь, и то, что, он не делился с ней сокровенными мыслями, глубоко обижало ее. Она не знала, чем он жил и что делал вне института. А когда она прямо говорила ему об этом, он отделывался снисходительной шуткой:

— Давай будем молчать.

Надя с досадой и обидой умолкала.

Если б он мог знать, что она не так уж проста и наивна и многое понимает! Она пошла в институт не потому, что так надо, что не учиться было нехорошо, а потому, что действительно хотела много знать.

А Виктор, по-видимому, не особенно верил в ее способности.

И когда однажды она подвергла очень детальному и строгому критическому разбору его стихи, Виктор так удивился, что первое время не мог найти верного тона в обращении с Надей.

Он вообще стал сдержаннее в беседах. Почему? Она не могла понять. Это ее тревожило. И все-таки она с радостью отметила, что у Виктора исчезла шутливая снисходительность к ней, которая ее оскорбляла. Он стал внимательней, предупредительней во всем и от этого был ближе, словно с их дружбы спала ненужная шелуха.

И вдруг эта история с членскими взносами… Да, она сначала готова была согласиться с Виктором, что это случайный поступок. Но теперь она спрашивала себя: неужели это у него не случайно, и он не такой, каким она его представляла? Она совершенно его не знала! Разве мог бы серьезный, искренний человек так поступить с ней: пройти, обдать холодом?.. Она так растерялась, что некоторое время не могла тронуться с места. Неужели это Виктор? Чужой, надменный…

Этого ей не забыть…

И когда он подойдет к ней первым, — а в этом она все-таки была уверена и хотела, чтобы он подошел первым, — она ему сразу же выскажет все-все…

Она хотела, чтобы это было скорее…

Да, конечно, она ему простит, она только возьмет слово, что он никогда, никогда не будет с ней так поступать, милый, дурной Витька…

Это будет. Она этого хочет и ждет.

И все-таки, лежа с закрытыми глазами, думая о Викторе и с пугающей завистью незаметно сравнивая свою с ним дружбу с дружбой Жени и Аркадия, она не могла подавить обиду и тупую боль в сердце.

Глава пятнадцатая

Аркадий заканчивал расчеты механического оборудования. Все, начиная от внешних вспомогательных сооружений, кончая упаковочными механизмами, могли изготовить ему заводы Украины. Аркадий проектировал завод в Сибири. Оказалось, что заводы одного лишь Новосибирска могли выполнить любой его заказ.

В один из дней перед отъездом на практику Аркадий решил показать ребятам, как действует аппарат Трунова. В небольшую лабораторию профессора, где была установлена модель аппарата («Антон Павлович», — как звали ее студенты), Аркадий и Женя пришли задолго до назначенного часа: надо было подготовить аппарат к пуску.

Цилиндрический, в рост Жени, отполированный до блеска, с рядом круглых — снизу доверху — окошечек-иллюминаторов, он ожидал, когда уверенная рука откроет вентиль, оживит его.

Простота конструкции сочеталась в нем с большой мощностью и экономичностью. Чтобы быть уверенным в благополучном исходе испытаний, надо было проверить все расчеты. Это большая работа, и если бы Аркадий не приступил к ней раньше, чем обычно, согласно учебному плану, приступают выпускники к своим расчетам, он вряд ли успел бы выполнить ее. Проверив расчеты, Аркадий нашел: теоретическое обоснование аппарата безукоризненно.

— Чем, главным образом, достигается здесь увеличение мощности по сравнению с аппаратами других систем? — говорил Аркадий, похаживая вокруг аппарата, готовя его к пуску. — Камера обогрева устроена так, что обтекаемость раствором — самая эффективная. Здесь нет мертвых пространств, где бы охлаждался раствор, а следовательно, уменьшалась скорость кристаллизации. Видишь ли, видимый коэффициент перенасыщения…

— Ты мне попроще, — чистосердечно сказала Женя, — для меня этот видимый коэффициент — пока филькина грамота.

— Угу. Ну пожалуйста, попроще. — Аркадий подумал, как бы это сказать проще. — Одним словом, аппарат отличный. — Он улыбнулся, похлопал ладонью по теплой стальной рубашке аппарата. — Если тебе это кажется, неубедительным, хотя и простым, то могу сказать еще: время варки сокращено на сорок процентов — почти в два раза! А кристалл, кристалл какой! Придут ребята, начнем варить. Вот поедешь на завод в будущем году, увидишь, как аппаратчик варит. Он наблюдает за процессом варки на глаз. Качество кристалла, таким образом, зависит от опытности аппаратчика. А здесь предусмотрен беспрерывный автоматический контроль за варкой. Видишь этот прибор? Он основан на свойстве растворов повышать температуру кипения с повышением концентрации.

Выслушав объяснения Аркадия, Женя сказала:

— Но почему же Сергей Львович не верит в этот аппарат?

— Я думаю, что он толком его и не знает. Сергей Львович ставит под сомнение теоретический синтез процесса кристаллизации, данный Труновым. Притом мы ведь пользуемся общими расчетами: поверхность нагрева, объем и так далее, а детальные расчеты — узлы, автоматика, техническое обоснование важнейших внутренних процессов, — это все, наверное, знает только один Антон Павлович.

— Мы зовем его «Вещь в себе», — сказала Женя.

— Кого? — спросил Аркадий, склонившись над приборами аппарата.

— Кого, кого! Конечно, Сергея Львовича.

— Не надо. Зачем эти клички? Вот дети!

Женя опять засмеялась.

— А Ванина, знаешь, как?

— Не хочу знать.

— Нет, ты послушай.

— Женя, прекратить! — с расстановкой произнес Аркадий, не отрываясь от приборов.

— Мы зовем его «Дядя Саша»!

Аркадий, отвернувшись, что-то буркнул.

— Я один раз чуть не проговорилась, — смеясь, продолжала Женя. — Надо было спросить о консультации, подлетела к нему: «Дядя!..» — и чуть не умерла от страха. Он повернулся и ждет. Ну, я тут сразу затараторила…

Аркадий вдруг захохотал.

— А ведь он знает, как вы его зовете!

Женя испуганно открыла рот.

— Ой, ой, пропала! Теперь на глаза не покажусь.

Аркадий хохотал.

— Где смех, там Аркадий, — сказал вошедший Федор.

Сходились «соавторы». Женя, встретив Надю, отвела ее в сторону, рассказала, как она попала впросак с «Дядей Сашей». Надя смеялась, утешала ее. Вошел Семен Бойцов.

— Семен, ты будешь главным теплотехником, — сказал Аркадий. — Чтобы не было перебоев пара!

— Хорошо, — смущенно улыбаясь, ответил Семен.

Чем дальше продвигался проект Аркадия, тем ревностнее и активнее были «соавторы». Сколько хлопот было с компоновкой оборудования! Откровенно говоря, ребята больше мешали Аркадию, чем помогали. Иногда он спасался бегством из комнаты общежития в аудиторию института, унося все свое «хозяйство». Но — вот беда! — его опять тянуло в общежитие, и он возвращался.

Однако справедливость требует отметить: немало было также и ценных предложений, которые внесли младшие товарищи. Например, центробежная резка при компоновке обрабатывающего цеха никак не помещалась на отведенной ей площадке — балки, поддерживающие ее, упирались в междиффузионные переходы. Передвигать площадку или диффузионную батарею было нельзя — нарушалась вся компоновка. Аркадий хотел оставить этот узел в покое, решив подумать над ним позже. Но Семен предложил поднять площадку для резки на тридцать сантиметров и таким образом освободить концы балок. Аркадий рассчитал угол спада стружки при новом положении резки, уклон не превышал допустимого.

— Семен, ты умница, — сказал Аркадий.

Помогала и Женя. Ее советы в основном касались изящества выполнения проекта. У нее был зоркий глаз на небрежности в чертежах, она замечала любую неровную линию или невыдержанную соразмерность в масштабах. А самое главное — она требовала, чтобы человеку было удобно и радостно работать на будущем заводе.

— Куда ты отправил душ? Вот сообразил! — говорила она Аркадию. — Человек работает здесь, кончил — изволь бежать через весь завод! Очень мило! Исправь.

Аркадий оправдывался тем, что душевые он расположил ближе к горячим цехам. Это было по-своему верное решение.

— Ничего не хочу знать! — Женя была неумолима. — Надо заботиться обо всех. Расположи так, чтобы никому не бегать.

Аркадий увеличил число душевых.

Женя рисовала себе, какой это будет замечательный завод. Он уже существовал, завод Аркадия, пусть в воображении, но Женя знала, что он может, должен быть действительностью, — завод-сад, обетованное место труда. Строгие линии тополей очерчивают вам путь. Вы входите («Предъявите пропуск!» — «Пожалуйста!») на большую, чистую, покрытую асфальтом, со скверами и фонтанами заводскую площадь. Если вы голодны с дороги, зайдите в столовую. Она здесь же. Уже поели? Пожалуйста, к главному инженеру. Он познакомит вас с заводом. Главный инженер — высокий, чуть сутуловатый, у него большие черные глаза, мягкие волосы… Мягкие-мягкие волосы. Впрочем, идемте дальше… Паркет. Стройные железобетонные конструкции величественного здания большого завода-лаборатории. Цветы. Огромные вакуум-аппараты отражают в своих стеклах солнце. Солнце — везде. Оно дробится на тысячи искорок в фонтане, изумрудно плавится в соках, что струйками стекают по желобам. Вас интересует лаборатория? Лаборантка в белом халате ведет в лабораторию. Вас встречает старший химик, женщина. Маленькая, с веснушками, хохотушка, но… дело знает и… строгая, если хотите знать. Позвольте, как ее фамилия? Какое отношение она имеет к главному инженеру? Ах вот оно что! Семейственность? Так, так…

Впрочем, мы зарапортовались. Главный инженер уже кончает институт, а старшему химику еще учиться четыре года. А через три месяца он уедет, главный инженер, совсем… А у старшего химика — строгая мама, она ни за что не разрешает. Всегда успеется, говорит, не напасть… Она ни за что не разрешает, пока старший химик не окончит института. Опять написать письмо? Мамочка, дорогая мамочка… Ну, он к тебе приедет, ну, ты посмотришь его… Строгая, строгая мама… Она неумолима…

И у старшего химика нехорошо на душе — до того, что хочется плакать…

— …Внимание! Главный теплотехник, — пар!

— Пар! — сказал Семен и уцепился за вентиль.

— Главный механик, — вакуум-насос!

Главный механик — Федор.

— Слушаю-с!

— Старший химик, — температура!

— Есть температура, — грустно сказала Женя.

Зашипел пар. Семен открыл вентиль. Мерно заработал вакуум-насос. Федор включил рубильник. Аркадий медленно поворачивал рукоять на трубопроводе разрежения. Аппарат начал мелко вздрагивать, брызги раствора поползли по стеклам окошечек-иллюминаторов.

— Температура?

Женя сообщила, какая температура.

— Следить! — Аркадий наблюдал за стрелкой вакуумметра.

Все обступили аппарат, смотрели в среднее окошечко, соприкасаясь головами. Там кипел коричневый раствор, толчками вздрагивал корпус аппарата, затем толчки прекратились, и стало слышно лишь ровное гудение.

— Заработал «Антон Павлович», — тихо сказала Женя.

Вспыхнула лампа, вправленная во внутреннюю стенку аппарата. В конусе света раствор заискрился тысячами рождавшихся кристаллов. Точно снежинки, они шевелились, то опускаясь, то поднимаясь, феерически рассеивая свет своими гранями. Чуткие приборы руководили их ростом. Кристаллы — ровные, безукоризненно правильной формы, грани их становятся все отчетливей и резче. Мерцающие точки вспыхивают в межкристальном растворе — там зарождаются новые кристаллы: они растут, растут, их уже не отличишь от первых. Все теснее и оживленнее в конусном пространстве света. Чище и прозрачнее раствор, и вот уже кажется, что ничто не может больше родиться в нем. Но нет, там еще есть зародыши, стрелки приборов тонко вибрируют.

— Меняю режим, — говорит Аркадий.

Появляются новые крапинки кристаллов; они растут медленно, грани их нечетки и неправильной формы.

— Ничего. Выровняются, — говорит Аркадий. — А вы знаете, на капиталистических заводах этот раствор называют уже «истощенным», варварски выбрасывают его. А видите, получаются совсем приличные кристаллы.

Но что это? Тонкая пыльца, словно муть, появляется в чистом растворе. Стрелки приборов вздрагивают.

— Так называемая «мука», — говорит Аркадий, — ненормальности в режиме. Женя, ты отвлеклась. Следи за температурой.

«Мука» иногда появляется и при правильном режиме. Дает кристаллы грубые или хилые, уродливой формы. Они, одинокие, тускло поблескивают в массе остальных — ровных, с чистыми, строгими гранями.

— Варка окончена, — сказал Аркадий.

Слезные, отчаянные письма Жени не помогали. Мама молчала.

Но Женя хитрая — она просила Аркадия перед его отъездом на практику:

— Аркаша, ты будешь проезжать мимо. Завези посылочку маме. (Какое там «мимо»! Шестьсот километров в сторону. Ах, скорее бы ответ от мамы!)

Аркадий запротестовал:

— Да как это я приеду? Здравствуйте, приехал! Вы кто такой? Товарищ? А почему посылку не по почте? Вы куда едете? Ах, в Сибирь!.. А зачем же с севера в Полтаву заехали?

Женя рассердилась: «Не хочешь сам хлопотать? Ну, хорошо!»

Их разговор происходил в коридоре общежития, перед комнатой № 22.

«Бу, бу, бу», — доносился голос Аркадия.

Потом, через несколько минут, он, хмурый, вошел в комнату, буркнул:

— В Полтаву предлагают.

Подошел к окну, взглянул.

— Ах, вот как! — рванулся к дверям, забухал сапогами по коридору.

Ребята приникли к окну. По дороге от общежития к институту шла Женя под руку с Сережкой Прохоровым; она смеялась, запрокидывая голову.

В крайнем отсеке, направо, распахнулась входная дверь, Аркадий крупно зашагал вдогонку. Парочка оглянулась. Было видно, что Сережка хотел освободить руку, но Женя увлекала его дальше. Аркадий догнал их, зашел вперед, преградил дорогу. Они остановились. Аркадий плавным движением руки сверху вниз ребром ладони отделил их друг от друга (при этом голова его наклонилась вместе с рукой, словно он кланялся), потом взял Женю за локоть свободной рукой и тем же плавным движением показал Сережке путь вперед, — тот поправил очки и, весело усмехаясь, пошел прочь. Женя и Аркадий остались стоять посреди дороги.

Сперва Женя что-то быстро говорила, Аркадий слушал, опустив голову. Потом заговорил он, заглядывая ей в лицо и осторожно берясь за пушистый шарик на кофточке. Женя била его по руке и отворачивалась. Потом опять заговорила она, долго-долго, словно убеждала в чем-то, кивала головой (наверно, спрашивала: «Да? Да?») и держалась за пуговицу его пиджака.

Студенты обходили их и улыбались.

Аркадий уже что-то рассказывал, размахивая руками, а Женя смеялась.

Потом они пошли к общежитию, и Аркадий опять рассказывал, а Женя смеялась… Вдруг она остановилась, притронулась рукой к плечу Аркадия. Далеко по аллее, ведущей от трамвайной остановки к институту, шел человек с почтовой сумкой через плечо. Женя, схватив Аркадия за руку, увлекла его в сторону от дорожки, наперерез почтальону, и они вошли в институт вслед за ним.

…В эту ночь Семен долго не мог уснуть. Уже вернулся Виктор и, молча раздевшись в темноте, лег, сухо и сердито покашливая. Уже Федор, опоздавший уехать в город, давно спал, а Семен, ожидая Аркадия, лежал с открытыми глазами. Прислушался. Знакомый звук шагов Аркадия. Идет. Поздновато. Семен приподнялся на локтях, с трудом разглядел циферблат ходиков: четверть третьего. Ого! Никогда Аркадий так долго не задерживался, а в девять утра ему на поезд.

Аркадий осторожно открыл дверь, остановился у порога. Медленно, на цыпочках, прошел к тумбочке, пошарил.

— Гм… Где же такое?

Опрокинул стул. Быстро поднял его, замер… Семен шевельнулся.

— Семен, — вкрадчиво, с какой-то неожиданной воркующей интонацией, заговорил Аркадий, — я тебя разбудил?

— Нет. Я не спал.

— Папиросы не видел?

— В тумбочке.

Аркадий достал наконец папиросы и сел на койку Семена, вздохнув, хотел что-то сказать, судя по его лицу, такое важное, что удивленный Семен приподнялся на локтях.

— Ты что?

— Семка… — Аркадий страстно сжал его плечи большими, напряженно вздрогнувшими руками. — Ты знаешь, как пахнет счастье?

— Я не знаю, — тихо ответил Семен.

— Эх, юноша!..

Аркадий вдруг положил свою голову ему на грудь, шумно вздохнул и опять приподнял бледное и такое счастливое лицо, что Семен радостно и облегченно удивился.

— Да что? Да говори же…

— Сказать? — Аркадий оглянулся, словно не узнавая комнаты. — Скажу. У тебя хорошее сердце, Семен… Так вот… — Он, понизив голос, торжественно произнес: — Женя согласилась быть моей женой!

Встал, опустил руки и так стоял в темноте несколько секунд молча.

— Ей мать разрешила. Но обязательно хочет посмотреть меня, — прервал он наконец молчание. — Я заеду с практики. Вдруг не понравлюсь?

— Понравишься, — шепнул Семен. Помолчал и еще раз сказал тихо и убежденно: — Понравишься.

…Семен лежал вверх лицом, раскинув руки. Хорошее, теплое чувство, похожее на ожидание праздника, согревало его. Он гордился тем, что такие ребята, как Федор и Аркадий, дружат с ним, их жизнь постепенно становилась и его жизнью. И все, что было хорошего в друзьях, не казалось Семену завидно чужим, невозможным для себя: старайся быть лучше, и никто тебе не помешает. Он уже находил в себе много такого, чего не хватало, например, Виктору, — во всяком случае, он ни за что, ни за что — лучше бы умер! — не поступил бы так, как Виктор.

Семен особенно гордился счастливой тайной, которую Аркадий поведал ему первому.

…Семен совсем уже задремал, когда услышал тихую беседу Федора и Аркадия. Наверное, они давно уже разговаривали. Семен пожалел, что дал дремоте одолеть себя.

— Посмотрел я сегодня, — задумчиво говорил Федор, — у Ванина седые волосы… Не замечал раньше! Старятся, уходят отцы. Нельзя забывать этого, нельзя! — Он долгое время лежал тихо, не шевелясь.

— И какая последовательность у нашей партии во всем, — продолжал Федор. — Десятилетия, из года в год — подполье, борьба, наступление… А врагов сколько! И вне партии, и внутри… и все преодолела, все прошла, ни на шаг не свернула в сторону со своего пути… Другие партии — козявки — рождались, пыжились и пропадали, а наша — единственная — росла, росла, крепла… Ну, какие испытания ее могут сломить? Нет таких испытаний! Вот чем больше я живу, Аркадий, тем больше и больше чувствую ответственность за все: за жизнь, что дали нам… за каждый свой шаг… ответственность в отношении к товарищам, к семье…

— Ты согласен с оценкой Ванина некоторых наших военных картин? — вдруг спросил Аркадий.

— Это — о будущих войнах?

— Да!

— Согласен.

— Ну, а какие военные картины нравятся тебе? «Чапаев» нравится?

— Еще бы, «Чапаев»! — сказал Федор. — Нашел о чем спросить!

«И верно, — улыбнулся Семен, — зачем он спрашивает, как будто сам не знает».

— Нет, подожди, — Аркадий приподнялся на локте, — не думай, что это вопросы банальные. Очень важно! Ты что любишь из нашей художественной литературы?

— Скажи, что ты читаешь, и я скажу, кто ты? — усмехнулся Федор. — Долго перечислять.

— Ну у тебя есть все-таки любимый литературный герой? — уже требовательно спрашивал Аркадий. — Кого ты больше всего любишь? Иль всех одинаково?

— Есть… один…

— Кто?

Семен приподнял голову с подушки. Почему Федор молчит? Кого он больше всего любит?

— Павел Корчагин, — неожиданно очень просто, даже как бы с облегчением, произнес Федор.

Семен медленно опустился на подушку. Все, все, даже любимые герои были общими у него с ребятами!

— А еще я люблю, — прервал молчание Федор, озорные нотки появились у него в голосе, — еще я люблю Тольку Стрелецкого и Аркашку Ремизова.

Он громко рассмеялся и, откинув одеяло, в несколько шагов очутился у кровати Ремизова, насел на него.

— Ах, так?.. — глухо загудел тот. — Держись! — Мелькнули в воздухе длинные ноги Аркадия, подушка шлепнулась на пол.

Смех и сопение, мягкие удары.

— Пусти, — дурачась, жалобно просил Федор.

— Семен, включай свет! — загремел Аркадий. — Я его двойным нельсоном взял!

— Завозились, — сердито заворчал проснувшийся Виктор.

Глава шестнадцатая

Возвращаясь с преддипломной практики, Аркадий заехал к матери Жени. «Смотрины» прошли успешно.

И вот…

По тротуару, огибающему общежитие, шла группа студентов. Они направлялись к трамвайной остановке. Впереди шли девушки, в центре — Женя. Веселые, они держали друг друга под руки. Чуть отстав от них, вышагивали Аркадий, Федор, Виктор, Борис Костенко, шествие замыкал Семен Бойцов.

Все они были празднично одеты. Ребята в отличие от девушек держались степенно, немного торжественно.

Во всех четырех этажах окна были раскрыты — выходной день, студенты отдыхали. Некоторые, обнажившись до пояса, в полной уверенности, что их никто не видит, принимали первые солнечные ванны. Другие, подперев руками головы, читали. Вот девушка с четвертого этажа, перегнувшись через подоконник и рискуя свалиться вниз, беседует с подругой с третьего этажа; вот в окне крайнего отсека несколько голов склонилось над шахматной доской. Сухие звуки ударов о мяч и вскрики доносятся с площадки, что за углом общежития.

Как только процессия девушек и ребят появилась на тротуаре, фигуры в окнах пришли в движение.

— Товарищи, куда?

— В загс!

— Счастливо, Женя, Аркадий!

— Ни пуха ни пера!

— Аркашка, дружище, возьми в свидетели!

— Достаточно, хватит!

Какой-то озорной студент с газетным колпаком на голове, опираясь коленкой о подоконник, заиграл на гитаре марш.

Сверху закричали:

— Девочки, ловите!

И букет цветов полетел вниз.

Аркадий поймал его.

— Спасибо!

Долго еще шумели студенты в окнах.

…Вечером — свадьба.

Все хлопоты по организации ее взяли на себя Федор и Надя.

Директор упорствовал:

— Нет у меня таких фондов — свадебных. Обращайтесь в профком, — говорил он, отвернув от просителей квадратную лысую голову с кустиком седых волос над ушами и быстро что-то отыскивая в бумагах.

— Но в профкоме сейчас нет денег, Илья Степанович… — говорила Надя таким тоном, словно она сама выходила замуж и все счастье ее теперь было в его руках.

Можно было подумать, что директор не одобрял ничего, что шло вразрез с учебным планом.

— Что значит свадьба? — говорил он удивленно, беря телефонную трубку и набирая номер. — Почему, собственно, свадьба? Товарищи, ведь здесь учебное заведение. Алло! Мне Ивана Петровича! Никаких свадеб! Куда смотрят общественные организации, комсомол?.. Этак все студенты переженятся, и не будет инженеров, а только супруги. Алло! Нет Ивана Петровича? Тем хуже для Ивана Петровича! — Вдруг засмеялся и, положив трубку, повернул подобревшее лицо. — Ну, пишите заявление! Диктую… — Федор присел к столу, приготовился писать. — Директору технологического института имя рек… Написали? Так. Это очень важно. Дальше… Комитет комсомола… Удобно так будет?

— Удобно, — сказал Федор.

— Комитет комсомола просит вас оказать помощь нуждающемуся студенту пятого курса… зачеркните «пятого курса»… товарищу Ремизову и выдать единовременное пособие в размере…

Взяв бумажку из рук Федора, прочел, шевеля губами, размашисто подчеркнул: «Бух. Разрешаю», — и протянул Федору.

— Желаю счастья молодоженам!

— Спасибо! — в один голос сказали Федор и Надя.

Выйдя в коридор, Надя сказала смеясь:

— Шутник он. В хорошем настроении, да?

— Дела успешно идут, вот и в хорошем настроении.

— Ну, Федор, работы сегодня! Я побежала в магазин… Ты сходи в столовую, выпроси радиолу… Молодожены ушли в город. Вернутся — все должно быть готово. Да пригласи Ванина и Трунова. И жен, смотри, и жен! Не забудь.

Федор пошел приглашать. Ванин, выслушав его, смутился.

— Почему же именно меня?

— Мы вас очень просим, Александр Яковлевич.

— Спасибо, спасибо. Непременно будем, — поспешно согласился он.

Антон Павлович, узнав, в чем дело, встрепенулся.

— О-о! — протянул он басом и наклонил голову к плечу. Он всегда так делал, когда был приятно польщен. — Большая честь, большая честь… Придем, обязательно придем… Благодарю вас!

…Вечером, когда мягкие весенние сумерки затушевали линии домов и в саду робко и одиноко прищелкнул соловей и выжидательно смолк, чуткую тишину вспугнули бойкие звуки радиолы. Они вырвались из открытого окна второго этажа, мешаясь с голосами, смехом людей, звоном посуды и аплодисментами. Качались, плыли вальсы в воздухе, настоянном на запахах весны…

Уже давно хозяйничала ночь, перестали вспыхивать синие огоньки трамваев у Парка культуры и отдыха, а из открытого окна все еще лились звуки.

Потом долго в окнах виднелись парочки, но соловьям уже никто не мешал. Они выщелкивали, высвистывали — нежно, неистово, призывно, тревожа людей: не спите, не спите, на земле весна…

У дверей комнаты, где жили подруги, Марина осторожно высвободила руку.

— Я у девочек ночую. Спокойной ночи, Федор… Спать, спать… Я очень много выпила, Федор… Мы завтра с тобой поговорим. Обо всем, обо всем…

Дотронулась до его руки.

— Ты можешь до завтра?

В темноте не видно его лица. Он сказал, затаив вздох:

— Хорошо, Марина.

Он держал ее пальцы. Он не хотел уходить. Все очень странно: так было хорошо там, на свадьбе Жени и Аркадия. Марина сидела рядом, веселая, близкая… А только вышли — опять отчуждение, холод…

— Спокойной ночи, Федор. — Помолчала, не двигаясь, не освобождая пальцев. — Иди, Федор! Спи. Мне хорошо сегодня.

— Ты мне завтра все скажешь?

— Я тебе завтра все скажу. Иди.

Что «все?» «Давай разойдемся, Федор». Не так-то много — можно сказать и сейчас.

Но она не хочет. Она медлит, приоткрыв дверь.

— Я тебе сказала: спокойной ночи, Федор. Ты не слышал?

Мягкий, почти ласковый голос. Черт возьми, действительно, что он стоит как истукан?

— Спокойной ночи, Марина!

Повернулся и пошел прочь, в темноту коридора.

Марина вошла в комнату. Темно. Нади нет. Она легла на кровать, и сразу все поплыло вокруг… Пьяна, пьяна…

— «Каким вином нас угощали!» — повела рукой и засмеялась. Какое глупое и смешное состояние! В глазах качаются лица… Вот Женя, счастливая, похорошевшая… Аркадий, предупредительный и элегантный… Ванин, довольный, захмелевший, подтягивает Трунову… Они пели песни своей молодости.

Из страны, страны далекой,

С Волги-матушки широкой, —

гремел бас Трунова, переплетаясь с мягким тенором Ванина.

Ради славного труда,

Ради вольности веселой

Собралися мы сюда…

Молодежь с заговорщицкими лицами перекрывала их голоса:

Штурмовать далеко море

Посылает нас страна!

Потом танцевали и опять пили вино.

Много вина. Все плывет… Пустая койка Жени… Платье в незакрытом гардеробе… Темный абажур…

Почему так долго не идет Надя? Вот она и Виктор будут счастливы. Что им может мешать? Надя — умница. У нее только все где-то внутри. Полюби ее — она расцветет вся, доверчиво, щедро.

Нет, не надо ни о чем думать. Надо попытаться уснуть. Голова кружится… Женя говорит: хочешь уснуть — вспомни сорок знакомых лысых. В сущности, она не пара Аркадию… Он серьезный, умный… Ну, дурачится иногда — это от хорошего такого… душевного здоровья… А на самом деле он очень серьезный. А она… не поймешь — девчонка. Не пара? А вот будут счастливы… Аркадий так хорошо влияет на нее. Да-а…

— Надя, что ты так долго?

— Я давно уже пришла.

— Иди сядь ко мне.

Надя села у изголовья. Марина затихла, закрыв глаза.

— Ну что — ты будешь спать, а я сторожить? — засмеялась Надя.

— Нет, я не сплю, — необычайно живо, раскрывая глаза и улыбаясь, произнесла Марина. Подняв голову, она подперла ее рукой. — Знаешь, Надя, я ведь с вами последние месяцы…

— Как?

— Уезжаю в Томск, к отцу.

— Совсем?

— Не знаю.

— Я не понимаю тебя. А учиться?

— Учиться я буду.

Марина притянула подругу к себе, обняла ее за плечи.

— Поживу у него каникулы, а потом… покажут дела. Я, Надя, поняла одно: так, как я жила, нельзя дальше… Я стала уважать в себе человека, Надя. Что я была? Муж и ребенок — один свет в окошке. Да, меня сперва… вот, как в физической химии вещество, перенесли из одной фазы в другую, а меня… от отца в эту трудную жизнь — и перехватило дыхание. А потом… думаю: ведь эта трудная жизнь — она настоящая и есть. Ах, нелегко сразу понять это!.. Я вот танцами да театрами увлекалась… глупость какая! У меня сейчас такое состояние, будто я стою у порога… пусть трудной, но хорошей-хорошей жизни… И знаешь, кто… я верю… поможет мне… переступить этот порог?

Она умолкла, открыто и светло глядя на подругу. Надя сидела, грустно поникнув.

— Нет, я тебе ничего не скажу, — вдруг встревоженно произнесла Марина и медленно опустила голову на подушку, отвернула лицо к стене.

Неожиданно подумала о том, что, сколько бы ни протянулось ожидание приезда Стрелецкого — пусть год, пусть два, — она все равно раньше, чем увидит его, не может не только оставить мужа, но ей неловко даже признаться сейчас себе, и тем более подруге, в своем чувстве к Анатолию. Марина не раздумывала уже над тем, любит ли она Федора или нет. Все ее душевные силы были сосредоточены на ожидании Стрелецкого. Федор, как раньше, стоял в стороне. Если она и думала о Федоре, то лишь так, будто вопрос о чувстве к нему давно был решет.

Но сейчас она вдруг вспомнила вчерашнюю беседу с братом. Виктор ей сказал: «Дурные примеры заразительны». Он имел в виду отца. Марина не знала, легко ли отцу было бросить семью, но о том, тяжело ли ей будет оставлять Федора… да еще ребенок… она об этом совершенно не думала! И это ее испугало — самое главное не успела решить!

И, стараясь отдалить эти мысли о главном, чувствуя в них угрозу своему тревожно-радостному ожиданию приезда Анатолия, она опять заставила себя думать лишь о нем. Скорее бы он приезжал! Как медленно ползет время!

Но почему Анатолий ничего не пишет?

Она об этом подумала потому, что не могла ничего отыскать в памяти нового, связанного с их отношениями. У них мало было встреч. Его молчание почему-то не огорчало ее. Она и сама не писала ему.

Ей было хорошо так ожидать Анатолия, без писем, теряться в догадках, рисовать будущую встречу.

— Спи, Надя, — тихо сказала Марина, — уже утро…

Глава семнадцатая

Уже по-летнему буйствовало солнце… Студенты уходили в лес и там, в тени кустов, штудировали книги и конспекты. Скоро экзамены.

Некоторые прятались за плотными дверями аудиторий: пусть в соблазнительно-пряном запахе трав идет раннее лето — лучше не слышать, не знать… В институте последние лекции. Все тише и тише в коридорах. Только физкультурники во главе с Хмурым — «ветераном», как называют его между собой студенты, — не собираются, кажется, сворачивать своей деятельности на каникулы. По-прежнему повелительный бас Хмурого ежедневно раздается на площадке за институтом. Хмурый — друг Ванина с гражданской войны. У него чуть скуластое лицо, на мощной груди алеет орден боевого Красного Знамени.

В одной из свободных аудиторий, около учебных макетов местности, вправленных в деревянные опалубки, занимаются осоавиахимовцы.

Здесь все, как бывает в жизни: равнина с ветряными мельницами и голубыми змейками рек, исхлестанная оврагами, перелесками, дорогами… Черные жучки танков ползут в гору… орудия притаились у леса. Вспыхивают красные, белые, зеленые огоньки. Указка Хмурого руководит «боем».

В коридоре выставлена карта Западной Европы. Ломаная линия флажков ползет вниз — на Балканы, в Сирию…

— Ребята, сбежал Гесс! Сообщение германского информбюро…

— Становись! — на высокой ноте, молодо, без напряжения раздается голос Хмурого.

«Национал-социалистическая партия сожалеет, что этот «идеалист» стал жертвой одной из роковых навязчивых идей».

— По порядку номеров рассчитайсь!

«Он был одержим навязчивой идеей, заключавшейся в том…»

— Смирно! — Аркадий Ремизов обошел команду. — Идем за город. Я вас предупреждал: надеть подходящие костюмы. Соловьев, вы на танцы собрались? Зачем этот костюм?

— Да ладно, Аркашка!

— Отставить! Стоять смирно! Я вам Аркашка в комнате, а здесь — командир.

— С ума сошел, — изумленно шепчет Виктор.

— Что? — Аркадий резко повернулся к нему.

Виктор замолчал.

— Шагом… арш!

И Аркадий с осунувшимся и чуть побледневшим от бессонницы лицом (работа над дипломным проектом подходила к концу) повел свою команду за город. Зеленые бугры, перелески, застоявшаяся в оврагах вода. Черные точки вдали, за лесом, перебегают с места на место. Занятия осоавиахимовцев начались.

— Первое отделение, по-пластунски пятьдесят метров вперед… арш!

Ребята приникли к земле, ползут… Неповоротливый Борис Костенко отдувается, сплевывая крошки земли… Нет, не догнать ему Сережку Прохорова: тот, держа очки в руке, будто солнечного зайчика зажал в ладони, далеко вырвался вперед.

— Соловьев, назад!

Виктор встал с земли, пригибаясь, побежал назад.

— Как ты ползешь? — гремел Аркадий.

— Но ты же видишь — костюм…

— Я тебя предупреждал!

— Ну, Аркадий, я же не знал…

— Что за расхлябанность! Как ребенок малый!

И вдруг сбоку быстрый шепот Семена Бойцова — наблюдателя:

— Товарищ командир! Ориентир номер три, двадцать метров вправо — противник!

Аркадий выпрямился.

— Соловьев, занять позицию у березы. Ручной пулемет… Огонь — по команде! По-пластунски — арш!

Виктор замялся. И вдруг, увидев перекошенное лицо и круглые злые глаза Аркадия, плюхнулся на землю и, работая локтями, прижимаясь щекой к теплой ее поверхности (твердые комочки больно царапали кожу), быстро пополз.

— Ниже, ниже! Слиться с землей! — командовал Аркадий.

Трунов уехал на завод, где приступали к испытанию аппарата. Аркадий заканчивал последний чертеж.

Начались экзамены.

В коридорах института — тишина. На дверях аудиторий — белые листки:

«Тихо! Идут экзамены!»

Перед дверями Большой технической аудитории группа студенток первого курса ждала Семена Бойцова, который должен был проводить с ними консультацию по курсу сопротивления материалов.

В аудитории Ванин экзаменовал Бориса Костенко.

Наконец Борис вышел, и сразу — залп восклицаний и вопросов:

— Что поставил, что поставил?

— О чем спрашивали?

— Трудная задача?

— «Отлично» поставил, — снисходительно, не совсем обычным голосом, еще хранившим следы волнения, сообщил Борис, утирая платком лоб и красные щеки. — Один коварный вопрос задал… Понимаете…

И он принялся объяснять обступившим его девушкам, в чем крылась коварность вопроса, заданного Ваниным.

В заключение он сообщил:

— Сережка чудодействует… Неузнаваем!

Девушки прислушались. Из аудитории — радостный захлебывающийся голос Сережки, стук мелом по доске. И как только он вышел, девушки окружили:

— Что поставил, что поставил?

Сережка боком, молча пролез вперед. Выйдя из круга, он оглянулся и, поправив очки, озабоченно сказал:

— «Хорошо». — И пошел прочь, нахмурившись. Дождавшись Семена, студентки прежде всего засыпали его поздравлениями.

— Спасибо, спасибо, девушки, — смущенно лепетал он.

— Ну, теперь объясняй нам, — затормошила Женя Струнникова. — Пойдем, пойдем… Быстрей, а то не успеем… Эх, еще бы нам, девушки, один денек, один только денек!

Гурьбой, подталкивая Семена, они вбежали в соседнюю пустую аудиторию.

Когда Федор предложил Семену, как отличнику, проводить консультации со студентами («Это тоже будет твоя общественная работа», — сказал он), Семен испугался: как это он будет говорить перед всеми…

Но теперь, остановившись перед доской, среди обступивших его девушек, он уже не чувствовал стеснения и оживленно, с тем немного дерзким блеском в глазах, который всегда у него появлялся на экзаменах, он, постукивая мелом, писал формулы и обстоятельно объяснял все, о чем его спрашивали.

Когда вопросы были исчерпаны и девушки столпились у окна, в последний раз заглядывая в тетради, в аудиторию вошла и остановилась в дверях Надя.

Семен густо покраснел и неожиданно смело приблизился к ней.

— Надя, обрати внимание вот на что, — сказал он, волнуясь и раскрывая тетрадь.

Надя, подавив удивление (никогда Бойцов не обращался к ней первым), склонилась к тетради.

Забыв все вокруг, чувствуя только близко-близко теплое дыхание девушки, Семен в остром, распиравшем его восторге говорил, говорил…

Все это давно известно Наде, но она не перебивала. Ей было грустно. Несколько минут назад из соседней аудитории вышел Виктор и, не поздоровавшись, прошел мимо.

Ах, боже мой, как мелко это все!

И, смотря на счастливое лицо Семена (оно не казалось сейчас некрасивым: тронутое загаром, оно дышало свежестью и здоровьем), Надя почти завидовала той девушке, которая полюбит Семена.

— Хорошо, Семен, — мягко сказала она, дотрагиваясь до его руки. — Ты меня извини… Мне надо идти сдавать…

…Семен спускался вниз по лестнице осторожно, словно нес что-то очень дорогое. Его томило смутное ожидание большого, неизвестного, что должно было свершиться с ним не сегодня, так завтра.

Это было похоже на то чувство, с которым он ожидал сближения с Федором или с которым как-то ночью узнал тайну Аркадия, — на ожидание праздника.

Он теперь думал о людях, окружавших его, уже без зависти, без постоянной готовности к полупрезрительной самозащите, а с благодарным тихим удивлением.

Он думал сейчас о них хорошо и потому, что никто из них не напоминал ему об отце, и потому, что они радовались успехам в учении и общественной работе, словно своим собственным. Он начал сознавать, что нужен всем так же, как нужны Женя, Аркадий, Федор, Надя…

И ему хотелось сделать для людей что-то очень большое и очень хорошее.

…Женя выскочила из аудитории, шутливо перекрестилась и запрыгала, обнимая подруг:

— «Хорошо», «хорошо», девушки! Ой, чуть жива! Дайте отдышаться!..

И нетерпеливо (надо бежать к Аркадию, поделиться радостью), смеясь и взмахивая руками, начала рассказывать, как Ванин задал ей самый трудный вопрос и как она «чуть не засыпалась».

Покидая коридор, она объявила:

— Девушки, сегодня в три часа в Большой технической аудитории защита дипломов. Приглашаю вас послушать моего Аркашку!

И вот он в конце своего студенческого пути. Еще полчаса, час и…

— Предстану перед вами в новом качестве, — сказал Аркадий так, как будто пожаловался.

Еще полчаса, час — и отойдут, отодвинутся студенческие дни, как будто уже не он, Аркадий, а другой ходил по этим аудиториям, слушал лекции, с замиранием проникал в тайны науки; как будто не он, а другой прожил целых пять лет в этой скромной студенческой комнате, дружил с товарищами, дурачился в веселые минуты, полюбил…

Выдадут ему завтра диплом, в последний раз получит он студенческую стипендию, на которую ухитрялся и есть, и одеваться, и посещать театры, и выпить на праздник. Попрощается с товарищами, окинет последним взглядом общежитие, институт, сад, бронзовую статую Ильича у входа и уйдет. Уйдет в другую, большую жизнь, ради которой и было все это, с чем трудно проститься сейчас. Уйдет и, может быть (а это так и будет), дни пойдут стремительней, ярче… Но никогда, никогда не забыть ему родных стен института и жесткой студенческой койки…

Впрочем, пока еще он студент. И со свойственной ему скромной и спокойной простотой, как всегда, неторопливо, он похаживал около выставленных им чертежей и, водя длинной указкой, посвящал собравшихся в идею проекта и в метод его воплощения.

Чуть поодаль от него, на возвышении, за длинным столом, покрытым красным сукном, расположились члены квалификационной комиссии — профессора и доценты его и других, родственных вузов.

Профессор Трунов (он вернулся с завода) сидел среди них как именинник. Его аппарат был сдан в производство. В зале рядами, уходящими вверх амфитеатром, — студенты, преподаватели и те из дипломантов, которые ждали своей очереди.

В заднем ряду виднелось бесстрастное, будто застывшее, с поднятыми бровями и взглядом, устремленным поверх кафедры на таблицу Менделеева, лицо Недосекина. У стены, рядышком, как воробьи, — «соавторы» Аркадия: Федор, Семен, Женя, Надя…

— Обними меня, — тихо попросила Женя подругу, — мерзну что-то…

Аркадий говорил, что, несмотря на климатические условия Сибири, опыт работы завода в районе Бийска показывает, что колхозы вполне обеспечивают производство сырьем с качеством не ниже, чем, например, на Украине. Так же и с оборудованием. Он, Ремизов, использовал главным образом готовое оборудование завода «Большевик». Но это не единственный выход. Заводы Урала и Сибири могут изготовить любое оборудование.

— Я считаю, — сказал в заключение Аркадий, — теоретическая часть, расчеты, экономическое обоснование достаточно отражены у меня в пояснительной записке к проекту.

Он положил указку на стол, достал платок, вытер лоб и, опустив руки, остался в выжидательной позе.

Начали задавать вопросы из всех областей науки, которые обязан был знать инженер.

Аркадий, не торопясь, обдумывая, отвечал на вопросы. Он немного побледнел и стоял неподвижно, очень прямо; только сосредоточенный взгляд потемневших глаз говорил о напряженной работе мысли.

Особенно придирчив был маленький, беспокойный, с широким лицом преподаватель московского института.

Когда Аркадий ответил на все вопросы, он вдруг спросил, зачем-то опять возвращаясь к проекту:

— Идея вашего проекта… э… э… Не можете ли поделиться с нами, почему вы избрали именно эту идею?

— Как? Я не понимаю, простите.

— У вас ведь был большой выбор, — спрашивающий протянул к Аркадию руку. — Вы могли остановиться на определенном оборудовании, изготовляемом промышленностью Америки, Западной Европы, Германии, скажем. Правда, для этого, как известно, нужно золото… Но для хорошего дела, для завода, в золоте вам не откажет государство… Так вот, не можете ли сказать, почему вы не пошли по этому пути?

Может, это было случайностью, но на одну секунду Аркадий отметил в зале лишь одно лицо, застывшее с высоко поднятыми бровями.

«Потому, что я горжусь своим Советским государством», — хотелось ответить Аркадию. Преподаватель-москвич, наверное, это и желал услышать, но Аркадий сказал то же самое, но другими словами, хотя и не все:

— Я использовал в проекте самую передовую технику. В этом главная мысль проекта, и мне кажется, что я обстоятельно и… в достаточной степени, если, боюсь, не больше, используя свои голосовые данные… — Аркадий с чистосердечной откровенностью засмеялся, — защищал свой проект.

Первым захохотал Трунов. Он привалился к беспокойному члену комиссии, крича, перекрывая смех и аплодисменты зала:

— Русскую пословицу знаете? Насчет двух обеден, а?

Москвич хлопал в ладоши, восклицал, смеясь:

— Туговат, туговат я на ухо!

Когда зал утихомирился, председатель комиссии — высокий молодой профессор — хотел подняться.

Но беспокойный член комиссии не унимался, удержал его за руку. Вдруг спросил Аркадия по-немецки:

— В какой район Советского Союза вы желали бы поехать работать?

Аркадий ответил тоже по-немецки:

— Я поеду с одинаковым желанием туда, куда сочтут нужным меня послать.

Преподаватель-москвич засмеялся и опять хлопнул в ладоши:

— Хорошо. Правильно! — И заключил, обращаясь к председателю: — У меня больше нет вопросов.

Председатель поднялся над столом.

— Вы свободны, товарищ Ремизов. После заседания комиссии вам будет объявлена оценка вашей дипломной работы и присуждена квалификация.

Аркадий поклонился и, пройдя в зал, сел рядом с Женей. Та прижалась к нему худеньким и теплым плечом. Два дежурных студента выносили чертежи Ремизова.

Он вышел вместе с Женей, и сразу их обступили друзья.

— Не прикасаться. Инженер! — строго сказал Аркадий.

Прямо и торжественно он пошел к выходу, и Женя, уцепившись за его рукав, быстренько семенила рядом, а вокруг шумели студенты. И только когда захлопнулась тяжелая дверь, Аркадий остановился, повел вокруг выпуклыми добрыми глазами, сказал глуховато и покорно:

— Ну, черт с вами, качайте!

Расхохотался и так стиснул голову Жени, что та испуганно пискнула.

В эти последние напряженные дни учебного года, как и в обычное время, было достаточно неотложных дел, требовавших обсуждения коллективом. Но никто не смел нарушить издавна заведенный и уважаемый всеми порядок, о котором напоминали таблички на дверях аудиторий: «Тихо. Идут экзамены!» Какими бы нетерпеливыми ни были руководители вузовских организаций, они не могли не понимать, что самое важное сейчас — экзамены, и все дела, не связанные с ними, должны быть перенесены на время, когда студенты вернутся с каникул.

Но существовали, оказывается, посторонние причины, которые заставили руководителей института нарушить старый порядок. Это нарушение сначала не всем показалось оправданным. «Неужели уж, — думали некоторые, — какой-то Недосекин, вредные и невежественные откровения которого давно разоблачены, Недосекин, понятный всем («Король-то оказался голым!» — смеялись в институте), неужели он опять требует к себе внимания общественности и настолько срочного, что понадобилось внеочередное общее институтское собрание? Ну, напечатал в заграничном журнале критику работ профессора Трунова — что же из этого? Ведь это сделал Недосекин — нечему удивляться, тем более, что профессору Трунову ни жарко и ни холодно от его критики: варочный аппарат действует, по всем статьям он забил заграничные. Давайте отложим Недосекина и его неблаговидный поступок на послеканикулярное время!»

Так могли думать люди легкомысленные и равнодушные. Если бы все разделяли их мнение, вряд ли общее институтское собрание было бы столь бурным и многолюдным.

Никто не назвал это собрание судом, но это был суд, потому что присутствовали здесь и обвинители, и подсудимый, и налицо был состав преступления: измена интересам Родины.

В человеке, что стоял на возвышении перед сурово замкнувшимся залом, трудно было узнать Недосекина, которого привыкли видеть в институте подчеркнуто спокойным, чуть пренебрежительным, полным сознания собственного достоинства. Теперь, точно приколотый невидимой булавкой к кафедре, он был суетливо подвижен, голос лился вкрадчиво, заискивающе-вежливо. И лишь изредка проскальзывало в нем старое: презрительная нотка.

— Мы говорим об интересах человечества, об интернационализме. Как же тогда понять обвинение, брошенное мне, — он с театральным ужасом поднял руки над головой, — измена интересам Родины! Нет, нет, я решительно отвергаю это обвинение! Это плод досужих, ортодоксальных умов, людей, которые видят только факт, а не его психологию. Я действовал в интересах мировой науки, а ее нельзя привязать к какому-либо географическому месту. У науки родина — вся земля! Все должны пользоваться ее дарами: русские, немцы, греки, испанцы; в этом и заключается — кто не согласится со мной! — высшая гуманность, за которую мы боремся!

Он помолчал немного, полузакрыв глаза, в покорной и сожалеющей позе, точно давал понять, насколько тяжела миссия, возложенная на него, — защита высшей гуманности…

— Любовь, добрые чувства к человеку, облегчение его жизни средствами науки, разве мы об этом не говорим и не пишем постоянно и во всеуслышание, разве не в этом наша человеческая мораль, товарищи?..

Последнее слово он произнес сорванным голосом и коротко глянул в зал. Удовлетворенно качнул головой, как бы отбрасывая прочь сомнения, — нет, нет, высшая гуманность не будет оскорблена! Энергично шевельнулся, чуть подался вперед, желая, видимо, продолжать свою речь в прежнем решительном тоне, но его перебил иронический голос директора института, председателя собрания:

— Значит, вы поборник высшей, надклассовой морали? Но почему же тогда в своем стремлении облегчить участь человечества вы решили начать с облегчения участи империализма?

— Как так? — не оборачиваясь, с испуганной и сожалеющей улыбкой смотря в зал, точно приглашая сидящих в нем оценить непозволительность иронии директора, спросил Недосекин.

Директор, оглянувшись на Ванина, сидящего рядом, продолжал:

— Очень просто. Вы продали изобретение Трунова империализму. Я уже не говорю, что сам факт шельмования в иностранной прессе передового советского ученого вами, доцент Недосекин, вызывает наше законное возмущение… Но вы пошли дальше. Вы совершили прямое предательство. Под видом критики услужливо выложили все теоретические и расчетные основы профессора Трунова.

Гул прокатился по залу, все взгляды обратились к Трунову, тоже сидящему за столом. Трунов успокаивающе помахал рукой: дескать, скажу об этом, скажу! Гул улегся, готовый возникнуть вновь каждую минуту: на лицах всех сидящих в зале осталось жесткое выражение досады и огорчения.

Лишь за председательским столом все были спокойны и заняты Недосекиным. Трунов что-то сказал Ванину и кивнул в сторону аудитории. Ванин чуть приметно улыбнулся и опять, серьезный, повернулся к Недосекину.

— Вот и выходит, — продолжал директор, — что вы решили облегчить участь империализма. Мы можем сделать только один вывод: видимо, вам очень хотелось, чтобы господа империалисты не только имели самый мощный варочный аппарат, но также извлекли пользу из критики — не повторили ошибок, которые, по вашему мнению, допустил профессор Трунов. Чтобы, скажем, в случае войны они варили селитры больше, чем мы. Хороша единая мировая наука! — И, протянув к Недосекину прямую, тяжело поднявшуюся над столом руку, директор закончил: — Так вот, скажите нам прямо: считаете ли вы, что выдали изобретение Трунова или нет? А вашей психологией займемся после. Да или нет?

Недосекин быстро и нервно повернулся, протест и возмущение отразились в фигуре, подавшейся к директору.

— Нет, нет! Я уже сказал: решительно отвергаю это обвинение! — Всплеснул руками. — Ах, товарищи! Что я сделал? Это какое-то недоразумение, не больше… Или… — Он бегло, воровски скользнул взглядом в сторону Ванина, вытер лоб ладонью. — Хорошо. Я постараюсь объяснить. — Он помолчал несколько секунд, скорбно задумавшись, а потом заговорил очень тихим, очень робким, вибрирующим на доверительных и обиженных интонациях голосом: — Что я сделал? В критической работе, напечатанной в солидном научном журнале… Напечататься в котором, к слову сказать, я считал большой честью для себя, так же как, я уверен в этом, считал бы честью и любой советский ученый.

Шум возмущения не дал ему договорить. Кто-то крикнул:

— Не клевещите!

Директор постучал карандашом по столу.

Недосекин продолжал:

— Это понятно, и ложная скромность тут ни к чему. — Вздохнул. Кто-то засмеялся в зале. — Так вот. Что я сделал? В критической работе позволил высказать свои взгляды на теорию и аппарат профессора Трунова — взгляды, которые всем в институте достаточно хорошо известны и которые я никогда и не пытался скрывать. Я постараюсь изложить здесь…

Ванин, после того как Недосекин вторично «решительно отверг обвинение», потерял, казалось, к нему всякий интерес; его внимание привлек зал, в котором все отчетливей и громче нарастал ропот.

— Я думаю, достаточно! — сказал Ванин, повернувшись к директору. — Всем хорошо известны взгляды Недосекина, а также его деятельность, и выслушивать еще раз его сентенции и добиваться честных признаний, по-моему, нет ни у кого желания. Мы очень много разговаривали, убеждали Недосекина — слова не помогают. Пора делать практические выводы. А то получается, как в басне Крылова: «Кот Васька — плут! Кот Васька — вор! А Васька слушает да ест!»

Смех и аплодисменты покрыли его слова, со всех сторон раздались крики:

— Правильно!

— Хватит!

— Слышали!

Недосекин побледнел, крикнул:

— Нет! Я требую слова!

Директор поднялся на председательском месте.

— Тишина! — раздельно и громко сказал он. Все умолкли. — Товарищи, поскольку оратор, — «оратор» он произнес без иронии, с очень серьезным лицом, но в зале засмеялись, — поскольку оратор требует слова, давайте проголосуем. Желающих дать слово оратору прошу поднять руки. — Помолчал, развел руками. — Никого. Кто за то, чтобы лишить слова оратора? Абсолютное большинство. Доцент Недосекин, вы свободны.

Недосекин стоял не двигаясь, повернувшись к Ванину, крупное лицо его было искажено злобой. Но он овладел собой; когда заговорил, все в нем — осанка, голос, презрительные жесты — было уже от старого, всем знакомого и понятного Недосекина.

— Прекрасно, Александр Яковлевич! Отношение аудитории ко мне я приписываю результату вашей предприимчивости и энергии. Проще говоря — это ваша работа. Вы решили избавиться от меня. Что ж, вам нельзя отказать в последовательности и логике: бей до конца! Плохо только, что и директор института поддался вашему влиянию. Боюсь, что Илья Степанович слишком поздно поймет это.

— За меня прошу не беспокоиться, — сказал директор.

Недосекин пожал плечами и с достоинством отвернулся, начал собирать разбросанные по кафедре листки, которыми он пользовался, произнося речь.

Ванин коротко развел руками над столом и опять сцепил пальцы.

— Что ж, если вы в моих поступках обнаружили логику, это только доказывает, что они неплохие, правильные поступки.

— Это почему же? — презрительно и удивленно спросил Недосекин. — Логика еще не предполагает честности в поступках.

— Вот, вот, — закивал Ванин, движением руки останавливая гневный порыв зала, — в этом смысле вы правы — не только нечестные поступки имеют свою логику, но даже предательство имеет свою логику. А что касается моих поступков по отношению к вам, я их считаю правильными потому, что в них не только моя собственная, но и всех нас, коммунистов и беспартийных граждан Советской страны, логика: будем бить до конца!

Поднялся и — как на пустое место — пошел туда, где стоял Недосекин. Тот зачем-то поклонился президиуму и, гордо держа голову, спустился вниз, сел в первый свободный от людей ряд.

Марина не совсем ясно поняла, за что на прошедшей теоретической конференции бранили Недосекина. Его доклад не воспринимался предметно, в живых образах… Какие-то абсолютные гипотезы, никогда никем не виденные частички атомов… Надо быть физиком или, по крайней мере, пройти курс института, чтобы понимать все это. Притом Марина привыкла думать, что идеалисты и вообще проповедники чужих взглядов живут за границей; что они вредные и опасные люди — у нее не было никаких сомнений. Но Ванин обвинил в идеализме Недосекина, и это казалось неоправданным, странным, и было почему-то неловко за Ванина. Правда, Марине не нравился Недосекин — надменный, сухой, равнодушный. Но ведь нельзя своей субъективной оценкой мерить человека! Во всяком случае, идеалистом Марина его не назвала бы.

С теоретической конференции она ушла со смешанным чувством досады и грусти. Досадно было оттого, что такой хороший человек, как Ванин, чересчур строго и даже резко, что совсем на него не походило, поступил с Недосекиным, а грустно оттого, что она, Марина Купреева, очень плохо разбирается во всем этом: идеализме, метафизике и прочих вещах. Хотя она, наблюдая подруг, и нашла, что и Женя Струнникова, например, только хлопала глазенками, но понимала вряд ли больше ее, Марины, но это не утешало. Что Женя! Девочка, а Марина уже (она горько усмехнулась при этом) взрослая, пора знать. Вот Федор понимал. Он очень волновался, а когда Ванин закончил свое выступление, вскочил с места и побледнел даже, оглушительно забил в ладоши.

«Как же так получается? — думала Марина с горечью. — Ну, Федор пусть… Он никого и ничего не пожалеет. Но Ванин, такой хороший, добрый, — и вдруг публично так незаслуженно резко обвинил Недосекина…»

Сегодня все воспринималось по-другому. Недосекин продал изобретение Трунова империалистам! Это было чудовищно. Марина не сводила жалеющего и грустного взгляда с профессора, а в сторону Недосекина боялась смотреть — мерзко, противно было на душе, точно на кафедре стоял голый человек.

«Какая любовь, какие добрые чувства к человеку, что он болтает? — думала Марина. — Разве он добр? Разве он может любить? И о какой единой мировой науке толкует, когда мы работаем в капиталистическом окружении?»

Марина с волнением следила за краткой словесной дуэлью между президиумом и Недосекиным. Как хорошо сказал Александр Яковлевич: это логика всех нас — будем бить до конца! Нет, теперь совершенно не было никакого противоречия между Ваниным добрым и Ваниным резким. Он был таким, каким должен быть секретарь парткома, потому что он коммунист, а все коммунисты должны брать пример с Ленина:

Он

к товарищу

милел

людскою лаской.

Он

к врагу

вставал

железа тверже.

— Недосекин очень печется, раскроем мы или нет психологию его поступка, — говорил Ванин. — Раскроем! Да тут не надо и особенных усилий, чтобы за лицемерной, ханжеской личиной поборника «высшей мировой гуманности» увидеть физиономию человека, «не помнящего родства», — из племени тех, кого бессмертный Ленин пригвоздил к позорному столбу! Пусть Недосекин не имитирует возмущения, не вздымает в патетическом ужасе руки к небу, я называю вещи, своими именами! Грубо работаете, Недосекин! Таких, как вы, мы научились разоблачать еще в то время, когда вы только расшаркивались перед капиталистическим Западом, — от реверанса капиталу до прямой измены Родине — логический путь! Вашим хозяевам нужно ослепить народы, задушить их стремление к национальной независимости, облегчить выполнение своих империалистических планов, и ваши взгляды — а вы их заимствовали из хозяйского арсенала, — это оборотная сторона национализма и расизма! Какое бешенство вызывает у империалистов наш патриотизм! На какие хитрости они только не пускаются, чтобы подорвать моральный дух нашего народа, оживить в советских людях пережитки капитализма! Не выходит открыто, в лоб, — так исподтишка, тайно стараются подорвать в наших людях веру в себя, измельчить, уничтожить нашу гордость Советским государством, привить старчески-хилую, отвратительно-благодушную мыслишку о спокойствии всемирном, о солидарности всех и вся в мире…

Как это было понятно Марине! Чтобы отвлечь пролетариат от классовой борьбы, лакеи империализма проповедуют «солидарность людей». То есть, нет рабочих, нет империалистов, а есть просто люди: русские, немцы, греки, испанцы, — ханжески смешал все классы и национальности Недосекин. «Трогательное единство эксплуататоров и эксплуатируемых», — иронически сказал Ванин. Как будто не высовывалась в мир звериная морда фашизма!

Все, что говорил и читал Ванин, приводя цитаты, воспринималось Мариной настолько ясно, что она была совершенно уверена: и Недосекин должен все это знать. Но он хитрил, защищался красивыми фразами об интернационализме, думал спекульнуть на чувствах советских людей — на их подлинном, пролетарском интернационализме и высокой гуманности.

— Такова психология поступка Недосекина, — в заключение сказал Ванин. — Нам дорог человек. Мы дали Недосекину полную возможность работать, одуматься, пересмотреть свои взгляды. Нет, оказывается, он и последователен и логичен. Раболепие перед заграницей, полное безразличие к судьбе и интересам своего народа привели его — и не могли не привести по логике вещей — к предательству интересов своего народа. Вспомните троцкистско-бухаринский процесс. Одной из форм их подрывной деятельности была оголтелая пропаганда низкопоклонства перед капиталистическим Западом, клевета на советский народ. Они обливали грязью нашу великую нацию, называя ее «нацией Обломовых». Величайшее достижение русской и мировой культуры — ленинизм — они объявили национально-ограниченным учением. Наш народ растоптал троцкистско-бухаринскую банду!

Ванин закончил и уже сел за председательский стол, а зал все рукоплескал. В-чувстве, которое вместе со всеми подняло Федора на ноги, слилось все: и гордость за себя, за Ванина, за всех, кто стоял рядом, и презрение к Недосекину, и любовь ко всему хорошему и правильному, что составляло советскую жизнь.

А когда профессор Трунов неожиданно для всех, даже для Ванина, объявил, что Недосекин подарил своим хозяевам миф, а не аппарат, — самые главные расчеты хранятся у профессора в несгораемом сейфе, и они нигде не публиковались (даже то, что Недосекин дал, он, как метафизик, поставил с ног на голову, и ни один диалектик не разберется в его мешанине, сказал Трунов под общий хохот), — когда после этого, отвечая на вопрос, считал бы он для себя честью напечататься в заграничном, «недосекинском» журнале, Трунов выразительным басом и торжественно сказал словами Маяковского:

Неважная честь, чтоб из этаких роз

Мои изваяния высились… —

овация грянула с новой силой.

Почему-то только два человека приковали к себе восхищенный взгляд Федора, и с ликованием он молча взывал к одному: «Сережка, сильнее хлопай! Выше голову! Что ты, как не у себя дома, робеешь!»

Рядом с Сергеем стояла Марина. Бледная, она, не отрываясь, блестящими глазами смотрела на президиум — и аплодировала, аплодировала, подняв ладони на уровень липа, забывшись в той же, наверное, страсти, что владела сейчас всеми.

…Общее институтское собрание потребовало от дирекции удаления Недосекина.

Глава восемнадцатая

Перед самым концом учебного года, накануне одного из выходных дней, приехала спортивная команда московского института. Москвичи остановились в городе, в гостинице. Федор, занятый подготовкой к предстоящей проверке договора, не смог навестить Анатолия. А тот почему-то не приехал к нему в общежитие.

На следующий день — на вторую половину его — были назначены спортивные состязания. А перед этим, утром, успешное завершение экзаменов студенты решили отметить пикником на реке.

— Ой, бедненький! Девушки, девушки! Идите сюда! Ах, глупышка маленькая! — восклицала Женя, низко наклонившись к земле и поднимая что-то на руки.

Отставшие Надя, Марина, Федор, Семен и Аркадий поспешили к ней.

Женя держала маленького мокрого щенка. Тупой жалкой мордочкой он толкался ей в ладони и расставлял кривые слабые лапки.

— Что тут? Почему тут? — грозно вопросил Аркадий и нахмурился, пытаясь изобразить, видимо, чеховского «Хамелеона». — По какому случаю тут?

Ребята и девушки окружили Женю.

— Чей щеночек?

— Ой, смешной какой!

— Цуцик, цуцик… Р-р…

— Почему он мокрый?

— Он смотрит?

— Где хозяин? Подать мне хозяина! Я покажу, как собак распускать!

Объявился и «хозяин»: Это был небольшой белокурый мальчик в матроске. Он выбежал из-за кустов.

— Джульбарс! Джульбарс! — и остановился.

Его Джульбарс уже прикорнул на руках у тети.

— Дайте! — просяще, весь сморщившись, сказал мальчик и протянул руку.

— Эге! — сказал Аркадий. — Так это вы хозяин? Это почему же вы, гражданин, собак распускаете, а?

— Я не распускал. Я купал, — ответил мальчик.

— Купал! — Аркадий с шутливым возмущением всплеснул руками. — Да вы представляете, гражданин, что значит купать такую маленькую собаку? Вы ее простудить решили?

— Да пойдемте, что вы связались, как маленькие, — хмуро буркнул подошедший Виктор.

— Нет! — зашумел Аркадий. — Этот инцидент надо обсудить! Товарищи, я обращаюсь к вам! Наказуем поступок данного мальчика или ненаказуем?

— Безусловно, наказуем, — подтвердил Федор.

— За это мама не похвалит, — поддержала Надя.

— Дрянной мальчик, — покачала головой Женя.

Все согласились, что поступок мальчика наказуем.

И скоро они все строго и торжественно сидели на пеньках. Мальчик осмелел, поняв, что взрослые шутят, — стоял с улыбкой, ожидая, что будет дальше.

У всех было веселое настроение. Только Виктор отошел в сторону; и пока Аркадий разговаривал с мальчиком, он скучающе стоял, прислонившись плечом к дереву.

— Я не утопить хотел… — говорил мальчик. — Он грязный, я купал…

— Если ты считаешь, что он грязный, надо сказать маме, и она дома вымоет его мылом и теплой водой, — наставлял Аркадий.

Виктор вдруг громко рассмеялся и пошел прочь, к берегу. И всем сразу сделалось скучно и неловко.

Семен слышал, как Женя тихо спросила Надю, кивнув в сторону Виктора:

— Что он?

— Не знаю, — равнодушно уронила та.

Скука и неловкость прошли, как только выбрали полянку и расположились на ней. Щедрое утреннее солнце обещало хороший, теплый день. С реки доносились голоса, смех, всплески воды, а из-за леса, со стадиона, — музыка.

Пока девушки хлопотали у корзинок, ребята разбрелись по берегу.

Виктор ушел с удочками. Аркадий и Федор разделись и с бреднем полезли в воду.

Стоя за кустом с ведром в руках и ожидая, пока товарищи вылезут из воды, Семен невольно подслушал разговор девушек.

Он понял, что Марина уезжает и забирает мальчика.

Женя ее бранила, Марина сказала:

— Женя, ты еще маленькая рассуждать.

Надя молчала, только раз сказала:

— У нее отец там…

Марина была оживлена:

— Да, девушки дорогие, выйти замуж — не напасть, как говорят… Ну что вы насупились? Разжигайте примус. Это что? Вино? Одно красное? Ага, правильно — ребятам на стадион… чтобы не перепились… А ты, Надя, не принимай близко к сердцу. Милые бранятся — только тешатся.

— Это ты… о ком?

— Это я о тебе. Нос повесила… Смешная!

Семен тихо отошел. Он знал, что Виктор поссорился с Надей, знал также, что это у них несерьезно. Такие ссоры всегда возбуждали в нем раздражение; ему стоило большого труда не наговорить Виктору дерзостей, и он наговорил бы, если б не останавливала мысль, что тот может уличить его в пристрастии.

У Федора с Мариной, конечно, не то. И неужели Марина совсем покидает его?

…Откуда-то из-за кустов долетело сопение, шлепанье ног по воде, сердитый голос Аркадия:

— Говорил тебе, обойди корягу! Эх, рыболов!

Федор хохотал.

«Смеется, — грустно подумал Семен, — а Марина уезжает…»

Обойдя куст, он подошел к берегу. Аркадий расстилал по песку порванный бредень.

— Голова садовая, — бурчал он, — рыбу выпустили.

Федор стоял на высоком обгорелом пне и, глядя в воду, говорил не то Аркадию, не то самому себе:

— Это пустяки. Сущие пустяки. Плюнь. Они отравляют жизнь. Плюнь.

Бросился в воду, подняв руки над головой и изогнув в воздухе сильное загорелое тело. Вынырнув далеко от берега, крикнул, отфыркиваясь:

— Аркадий! Отнеси, пожалуйста, белье подальше.

Уходя, Аркадий сказал Семену:

— Искупайся! Вода — прелесть!

Семен начал раздеваться. Он был неширок в плечах, но ладный, с ровным здоровым загаром и белым задорным чубом; совсем уж не было заметно, что он некрасив и мешковат.

Из-за кустов вышли девушки. Семен испугался и неловко плюхнулся в воду.

— Эх! — засмеялась Женя. — Физкультурник!

Семен тоже засмеялся и поплыл от берега.

Вспомнив, что сегодня на стадионе спортивные соревнования, Семен, чтобы не растрачивать сил, поплавал немного, выжидая, пока уйдут девушки, и вылез на берег.

Он не хотел участвовать в соревнованиях, но Федор, узнав от Нади, что Семен хорошо бегает и в школе занимал первые места, включил его в команду, заставлял тренироваться.

— Тебе на стометровке с Анатолием Стрелецким бежать, — сказал Федор, — не подведи!

«Ну что ж! С Анатолием так с Анатолием, — весело подумал Семен, — не подведем!»

Наверное, там будут девушки. И, конечно, Надя…

И опять, как недавно, смутное ожидание неизвестного, хорошего вновь овладело им.

Действительно, что за пустяки такие: некрасив, не нравится девушкам… Мелочи. Надо стать выше этого. Вот как Федор.

Он быстренько оделся и уселся на берегу, улыбаясь, смотря на воду, гнавшую случайные обрывки бумаги, кусочки дерева, гусиный пух…

Вода была стремительна и так прозрачна, что солнце просматривало ее до дна.

Подошел Виктор с удочками.

— Ты что… такой? — спросил он. — Пятиалтынный нашел?

— А может, нашел, — загадочно улыбнулся, не поворачивая головы, Семен.

— На, полови рыбу, — после короткого молчания все так же хмуро сказал Виктор и, бросив удочки на землю, медленно отошел, заложив руки в карманы, поводя широкими плечами.

Семен проводил его любопытным, настороженным взглядом.

«Что за человек? — думал он. — Как будто неплохой парень. А напустит на себя…»

Он закинул удочку. Поплавок мягко шлепнулся о воду.

— Марина! Ребята! Где вы? — донесся голос Жени. — Прошу к столу!

Она вышла из-за кустов.

— Семен, ребят не видел?

— Поплыли вниз.

— Вот бестолковые! Аркашка этот вечно! На стадион опоздаем. — Она пошла по берегу. — Марина! Ребята!

Подошла Надя, постояла сзади Семена. Тот оглянулся. Лицо его было грустно и озабоченно.

— Садись, Надя, — с трудом произнес он.

Надя присела рядом.

— Ловится?

— Я только закинул.

Они некоторое время помолчали… От воды пахло свежестью и кувшинками; со стадиона доносилась далекая музыка.

Белый пух одуванчиков плыл по течению, легкий и неприлипчивый.

Ветер шевелил чуб на голове Семена. Надя, вдруг что-то вспомнив, тихо сказала:

— Семен, ты помнишь… — Она дотронулась до его руки. Он повернул к ней открытое, простое лицо. Она засмеялась и, тряхнув головой, продолжала: — Помнишь, как мы в детстве… пескарей ловили?

— Да, помню.

— Как хорошо! Детство!.. Хорошее детство…

И умолкла, уронив голову на колени.

— Надя… мы… давай пойдем, а? — чуть заикаясь, произнес Семен и встал.

Надя подняла удивленное лицо.

— Ты что, Семен? — и тоже поднялась и остановилась напротив, опустив руки. Потом оглянулась: от реки поднимались Аркадий и Александр Яковлевич, а чуть со стороны очень быстро шла Марина и, немного отстав, — Федор. Надя вновь повернула голову к Семену. — Что ты… что ты… чудак какой! — Она не договорила, взяла Семена за руку и, как ребенка, повела к поляне.

Несколько минут назад Марина, спустившись к реке, неожиданно натолкнулась на Федора. Он стоял одной ногой в воде, другой на берегу, брюки были подкатаны чуть выше щиколоток, через плечо висела майка. Изогнувшись, он ладонью, сложив ее лодочкой, водил в воде, пытаясь поймать увертливых серебряных мальков. Марина хотела повернуть обратно, но испугалась, что Федор услышит шаги, замерла.

После той памятной ночи, когда, возвратившись со свадьбы Аркадия и Жени, Марина простилась с Федором в коридоре, она избегала с ним встреч в институте. Ей было стыдно за то, что не сдержала слово, данное Федору в ту ночь: «Завтра скажу все». Почему она медлила? Зачем отдаляла решительный ответ? Да, она говорила себе, что до приезда Стрелецкого ничего не скажет мужу. Но ведь это было после, после, когда, простившись с Федором, вернулась в свою комнату и, лежа в постели, встревоженная беседой с Надей, вдруг поняла, что неловко сознаться себе в своем чувстве к Анатолию… А раньше, в коридоре, ведь твердо знала, что завтра все скажет Федору… Неужели так запуталась, что не может определить своих чувств?

Еще на свадьбе Аркадия и Жени ее вдруг охватила необъяснимая тревога: Федор танцевал, был весел, доверчив, прост… Он совсем не походил на вечно озабоченного Федора, которого Марина привыкла видеть. Ей представилось тогда, что это у Федора не настоящее, не его. Но сейчас, наблюдая за выражением его лица — он стоял вполоборота к ней, — она опять испытала то знакомое, тревожное и неоправданное, казалось ей, чувство. Оно было похоже на то ее состояние, когда сегодня, по дороге на реку, всмотревшись вдруг в Аркадия и Федора, она обнаружила странное сходство между ними — оба они с детски-трогательным смешным вниманием возились с собачкой. Марина тогда еще подумала, что в Федоре произошла какая-то перемена, не замеченная ею раньше. «Я была занята исключительно собой!» И сейчас простодушное, улыбающееся лицо Федора, его шевелящиеся губы, чуть прищуренный в лукавой усмешке взгляд — дескать, поймаю! — и вся его напряженно вытянувшаяся фигура, будто от того, поймает он рыбешку или нет, зависело все счастье его жизни; весь его вид возбудил в Марине знакомое, но более отчетливое, чем раньше, чувство тревоги. Федор вдруг рывком подался вперед, разрезал воду рукой.

— Ах! — сказал он с придыханием. И сила и решительность почувствовались во всей его фигуре. Потом опять замер.

Марина шевельнулась, желая уйти, но Федор неожиданно повернул голову, смутился и, поспешно убрав ногу из воды, сказал, улыбаясь и чуть растягивая слова:

— Никак… не поймаю… Очень живая, понимаешь…

Быстрым движением вытер мокрые ладони о брюки и еще больше смутился.

Марина с минуту смотрела на него, вдруг легко и весело сделалось на душе. Такой смешной, такой смешной!

— А зачем… о брюки? Разве платка… нет? — засмеялась она и вдруг тоже неизвестно отчего покраснела.

— Платок есть… я забыл… — грустно улыбаясь, сказал Федор и развел руками. Опустив их, он постоял так некоторое время, потом сделал полшага вперед и чуть побледнел: — Марина…

Марина, увидев его изменившееся лицо, вдруг опять вспомнила, что еще не сказала Федору те слова, которые когда-нибудь надо сказать: «Все кончено между нами». Она еще утром, узнав о приезде Стрелецкого, решила, что обязательно скажет эти слова сегодня. Судя по виду Федора, он ждал ответа. Но она с неожиданной ясностью поняла: она ничего не может сказать!

Она не знала что сказать!

Протянув руки вперед, будто защищаясь, с усилием проговорила:

— Хорошо. Хорошо, Федор!

А что хорошо — и сама не знала.

Повернулась и быстро пошла вперед.

Постояв, Федор медленно, тронулся за ней.

…Подойдя к полянке, Надя сказала громко и вызывающе:

— Чтобы без кислых физиономий! Понятно?

Виктора не было. Слышно было, как вдалеке его звала Женя.

— Виктор! Виктор!

Аркадий и Александр Яковлевич, подходя к полянке, о чем-то переговаривались.

— У кого кислые физиономии?.. — весь напрягаясь, произнес Федор. — Надо было оставить дома. Садитесь, — и он оглянулся на улыбающихся Аркадия и Ванина, на спешившую к ним Женю. Опускаясь на землю, цепко сжимая пальцами траву и комочки земли, докончил: — Выпьем за счастливые каникулы!

Бледная Марина тяжело опустилась на траву, затаенно вздохнула, притрагиваясь дрогнувшими пальцами к горлу. Скорее на стадион! Скорее встретить Толю!

Оставшись один, Виктор обнаружил, что рыбная ловля занимала его до тех пор, пока это было видно окружающим. А раз никого не было, то занятие это быстро ему наскучило.

Виктор бросил удочку Семену и направился к поляне.

Заметив там головы Жени и Нади — больше никого не было, — он свернул в сторону. Пробравшись через кусты и выбрав такое место, откуда была видна вся поляна, он прилег на землю.

Он видел, как девушки вышли из-за кустов. Женя направилась дальше. Надя остановилась около Семена. У нее было грустное и озабоченное выражение.

«Ага!» — с торжеством, но почему-то без радости отметил Виктор. Ему было приятно сознавать, что Надя нелегко переживает их размолвку.

«Она ведь сама виновата». Он всегда, оправдывая свои поступки, искренне думал, что все, что он делал, правильно и непреложно. Поэтому он так часто обижался и так же искренне недоумевал: как это люди не понимают того, что так ясно ему, или понимают не так, как он понимал.

Сейчас не было никаких причин дуться на ребят. Но сквозь редкую, путаную сетку кустов он видел фигуру Нади и, лежа на земле, обиженно поджав губы, настраивал себя на грустный лад.

Ощущение обиды от выступления Нади давно прошло, размолвка становилась той занимательной для обоих игрой, когда гордость не желает отступить перед чувством. Отчужденные взгляды, подчеркнутая холодность и настойчивая, многозначительная внимательность к другим — все это входило в правила игры.

Много раз ему хотелось подойти к Наде. Но нет. Пусть сама подойдет первая, раз виновата. Подумаешь, какая гордая! Вот почему бы на Аркашкиной свадьбе не помириться. Нет, сидела в углу, смотрела, как он танцует с другими, и смеялась. Он ушел тогда обиженный. Ну и пусть, не стоит огорчения. Однако огорчался.

Сегодня все отправились вместе из общежития, а он один ушел вперед. Он хотел, чтобы она догнала его и пошла рядом. А она даже и не подумала, наверное. Ну и ладно! Он слышал, как его звала Женя, но даже не поднял головы. Пусть!

Получалось, как в детстве, когда мать отказывала в чем-нибудь, а он забивался в угол и сидел там надувшись, ни с кем не разговаривая до тех пор, пока не добивался своего. Так и сейчас: все его ищут, беспокоятся, а он лежит себе и все видит. Конечно, если б не было здесь Нади, все это было бы смешно и глупо.

Виктор поднял голову. Он увидел Надю. Она вела за руку Семена. Ах, так! Она внимательна к Семену! Посмотрим, что будет дальше. Ему было легко думать об этом, потому, что Семен-то во всяком случае не годится в соперники. И, зная это, он с тем большим наслаждением начал придумывать, чем бы таким отплатить Наде. Вот если б оказалась здесь красивая девушка, он взял бы ее под руку и демонстративно прошелся на виду у товарищей.

Но берег был пуст.

— Чтоб без кислых физиономий. Понятно? — донесся голос Нади.

Очень даже понятно! Он хотел вскочить и сразу уйти, но заметил бледные лица Федора и Марины и сразу сник. Значит, у них все кончено. И от этого все, о чем он думал сейчас, показалось таким мелким и ненужным, что ему действительно сделалось грустно. Он вздохнул.

Все уже сидели на траве вокруг разостланной скатерти. Здесь же был Александр Яковлевич, и все выглядело торжественно.

Ванин что-то говорил, улыбаясь и подняв стакан. Его внимательно слушали и, когда он кончил, зашумели, и Надя обняла Женю. Потом говорил Аркадий, он стоял на коленях, странно опустив руки. Лицо его было спокойно и серьезно, как будто он выступал на собрании.

— На восток… институт, — доносилось до слуха, — работать… не забуду…

Аркадий кончил речь и поцеловал Женю в лоб, так же серьезно и спокойно. Все опять зашумели.

Ага, его забыли. Он не нужен. Ну, хорошо, он тоже не очень в них нуждается.

Услышав рядом шаги, Виктор повернул голову.

Прошел Борис Костенко с девушкой, худенькой, в белой кофточке, с васильковыми глазами. Борис держал ее за локоть так осторожно, словно она была стеклянная.

Раздались голоса:

— Борис! Борис! К нам!

С минуту понаблюдав, как Борис и девушка уселись на траву и как девушка знакомилась со всеми, Виктор встал и быстро пошел прочь. Уже поднявшись на гору и входя в лес, за которым был стадион, оглянулся. Внизу по солнечному лугу шли Ванин и Аркадий, за ними, чуть приотстав, остальные. Вот Надя стукнула Федора по плечу, побежала, он нагнал ее и тоже чуть стукнул по руке и побежал обратно, спрятался за Семена.

Да, все это становится, наконец, скучно — обиды и мелкие ссоры. Все они совсем неплохие ребята, и очень несерьезно думать, что им нравится видеть его надутую физиономию.

Подумав об этом, Виктор тут же с обычной полускептической и гордой усмешкой решил: нет, пусть они сами добиваются его дружбы, а ему сделать это никогда не поздно — всегда примут.

Он постоял немного и, не чувствуя облегчения, повернулся и пошел в лес.

…Белый нежный пух кружится на ветру и, падая в воду, плывет, плывет…

Глава девятнадцатая

Семен стоит на старте, пригнувшись, чуть касаясь пальцами земли, а рядом в такой же позе — Анатолий Стрелецкий.

Впереди белой лентой стремительно уходит беговая дорожка.

Стадион притих.

Хмурый четким шагом подошел к судейскому столу и, приложив к губам рупор, прокричал растянуто и надтреснуто:

— Дистанция сто метров! Бегут: от механического института Стрелецкий, от технологического Бойцов.

Федор, с часами в руках, взмахнул флажком. Старт!

Семен рванулся с места, и сразу все исчезло вокруг. Осталась только страшно вязкая, бесконечно длинная, резко очерченная белая дорожка с поперечной красной ленточкой вдали.

Одолеть, обогнать, первому грудью разрезать ленточку! Рядом мелькание локтей и частое громкое дыхание Стрелецкого. Ветер в лицо. И тишина на трибунах.

Последние метры… Еще, еще, еще! Вот она!

Упруго, с силой ударила невесомая ленточка в грудь и упала разорванными концами. Юноши пробежали еще немного, замедляя шаги, и свирепо переглянулись. Каждый думал: кто первый? Конечно, он. На трибунах дружно зааплодировали.

За футбольными воротами расположился институтский оркестр. Прохоров, насупясь, броском поднял палочку вверх, и марш рванулся со старта весело и приподнято.

Ребята подошли к судейскому столу, оба в трусах, загорелые. Стрелецкий чуть стройнее, выше и шире в плечах.

— Однако ты здорово работаешь, — сказал Стрелецкий.

— И ты тоже… будь здоров, — так же, сдерживая дыхание, ответил Семен.

За столом сидели Ванин и члены судейской команды. Рядом стоял Хмурый, и сюда же с часами в руках подошел Федор.

— Походите, походите, — сказал Ванин.

Ребята пошли по траве, чуть приседая и взад-вперед поводя вытянутыми руками.

Хмурый, приложив рупор к губам, прокричал о результатах пробега (оба — и Стрелецкий и Бойцов — пришли в одно время), потом торжественно объявил:

— Футбольный матч сборных команд институтов начнется через двадцать минут. Между таймами — прыжки в длину и высоту.

Повернув скуластое лицо к Ванину, Хмурый бросил:

— Люблю!

И побежал, подтянуто и молодо — так, чтобы это приличествовало возрасту и было не очень медленно, к другому концу стадиона. И нельзя было понять, что он любит: то ли футбольные матчи, прыжки в длину и высоту, то ли все это — стадион, солнце, людей…

Оркестр исполнял медленный вальс. Где-то за трибунами, на площадке, играли в волейбол девушки. Семен направился туда. Как он и ожидал, в команде технологического института были и Женя и Надя. Надя играла не торопясь, расчетливо и сердилась на быструю в движениях Женю. Та отбрасывала кистью руки кудряшки со лба, заискивающе улыбалась, когда «мазала», и важничала, если удавалось ловко принять мяч.

— Туши! — вскрикивала она, приседая.

Надя подпрыгивала, изгибая стройную фигуру в белой майке и легких шароварах, «тушила».

— Есть, — говорила Женя и опять важничала, уже перед соперниками.

— Ну как, Семен, победил? — спросила она подошедшего Бойцова…

Он сказал о результате.

— Время замечательное. Даже лучше, чем у динамовцев, — авторитетно заявила Женя. — Жалко, что пришли вместе. — И, неловко приняв мяч, села, упираясь руками в землю. Поднявшись, упрекнула: — Ты не сообразил.

— Как?

— Надо было подставить ножку.

Девушки засмеялись.

Семен пошел от площадки, улыбаясь, очень довольный: на этом празднике он был не лишний.

Если бы могла Марина в этот день отмечать свои поступки, она бы удивилась непоследовательности их. Волнуясь все больше и больше в ожидании встречи с Анатолием, она почему-то не стала разыскивать его на стадионе, а пошла сразу к трибунам, где расположились зрители. И села не в первом ряду, а забралась на самую дальнюю скамейку. Самым естественным было бы искать Анатолия среди спортсменов, заполнивших поле стадиона, но Марина, рассеянно скользнув взглядом по двигающимся, обнаженным до пояса, загорелым фигурам физкультурников, повернулась к футбольным воротам, за которыми находилась раздевальня, и стала оттуда ждать Стрелецкого. Почему-то казалось, что его появление должно произойти не так, как все происходило на стадионе, а необычнее и значительнее. Может, поэтому она и не искала Анатолия среди физкультурников на поле стадиона — там все были одинаковы.

И когда Хмурый прокричал в рупор, что бегут Бойцов и Стрелецкий, она в недоумении, почти разочарованно повернулась туда, где был старт забегам на короткие дистанции.

Увидев Стрелецкого на беговой дорожке, она вытянулась, но — странно — не радость испытала она и не чувство облегчения, а тихое удовольствие оттого, что Анатолий хорошо выглядит. Он загорел, отчего улыбка стала еще светлей, и сам он как будто подрос.

Едва отметив это, она уселась поудобнее, и, желая думать лишь о Стрелецком, улыбаясь, ждала сигнала к бегу. Но она почему-то не могла думать только об Анатолии. Ненужные мысли затеснились в голове, вызывая беспокойство и досаду. Ей вдруг представилась нелепой такая спортивная пара. Стрелецкий и Бойцов! Она даже в удивлении оглянулась. Но никто не разделял ее удивления. Наоборот, у всех было серьезное выражение и в глазах вопрос: кто победит?

И когда Стрелецкий и Бойцов пришли вместе, все захлопали с таким облегчением, словно и не хотели иного исхода. А Марина с удивлением уже смотрела на Бойцова.

«Что такое? — думала она. — Почему все какие-то другие?» Бойцов, тихий, незаметный Бойцов, уверенно выхаживал по стадиону, приседая и разводя руками под взглядом сотен пар глаз.

И ничего не видели исключительного люди в другом юноше, что был чуть выше и стройнее Бойцова, в руководителе делегации москвичей Анатолии Стрелецком, потому что он был таким же, как и все: может, чуточку смешливее, порывистее в движениях, может, сильнее сердцем и мужественнее, чем кто-нибудь другой, — кто их разберет в этом счастливом спокойствии будней! — но все-таки он был таким же, как все.

И от этого он не становился хуже, нет — от этого становились лучше люди, с которыми его сравнивали, если вообще кому-нибудь приходила мысль сравнивать.

Сравнивала Марина…

Федор и Анатолий выбежали во главе своих команд на зеленое, теплое от солнца поле. Оркестр исполнял туш. Сережка Прохоров взмахивал палочкой.

Купреев поднял руку.

— Команде механического института физкульт…

Команда залпом, коротко и задорно:

— Ура!

Анатолий, гибко вытянувшись, полуобернулся к своим.

— Команде технологического института физкульт…

И так же подхватила команда:

— Ура!

Сережка Прохоров яростно дернулся, уцепившись за очки: оркестр неистовствовал.

Из-за ворот противника, сохраняя достоинство, под одобрительный смех трибун прибежал запоздавший Аркадий Ремизов.

Добравшись до ворот своей команды, честь которой он защищал пять лет, круто повернулся и сразу начал деловито приводить в порядок «рабочее место» — исследовал прочность сетки, ногами поразбросал камешки и с подчеркнутой скукой, явно лукавя, прислонился плечом к штанге.

Недалеко похаживал толстый, как всегда серьезный, Борис Костенко.

— Я сегодня сыграю как бог, — отважился он на шутку, высматривая на трибуне девушку с васильковыми глазами.

Пожав, как полагается, руку Федору, Анатолий, недобро улыбаясь, тихо сказал:

— Помнишь?.. Я тебе проиграл тогда… в детстве… Держись!

Федор громко расхохотался, сразу вспомнив первый их матч.

Отступив несколько шагов от мяча и оглянувшись, Анатолий сказал:

— Поехали!

И с изменившимся, сердитым лицом ударил ногой по мячу, присев при этом и раскинув руки в стороны.

Игра началась.

Марина была равнодушна к футболу. Сегодня она решила следить за игрой — ведь там, на поле, Стрелецкий! Она с любопытством наблюдала, как он бегает, как бьет.

Невообразимый шум царил на трибунах. Какой-то парень кричал восторженно возле Марины: «Толька, давай! Давай! Толька!» («Наверное, москвич», — подумала Марина.)

Нет, не оправдал Анатолий надежд товарища: собираясь ударить по воротам, наступил на мяч и позорно растянулся на земле.

На трибунах раздался хохот, иронически-дружные аплодисменты. Анатолий вскочил на ноги, схватился за голову. К нему подошел Аркадий и ласково похлопал по спине: ничего, мол, бывает!

Марина не смеялась. Ей было жаль Анатолия. Но когда все успокоились, она вновь поймала себя на том, что не думает о Стрелецком…

Что же это такое?

Марина сидела тихо, точно прислушиваясь к чему-то. И вдруг возник простой, ясный вопрос, который никогда раньше не приходил ей в голову: действительно ли она любит Анатолия, не было ли ее чувство к нему лишь желанием любви?

Чем бы ни было в прошлом ее чувство к Анатолию, сейчас она совершенно ясно понимала, что к нему равнодушна.

«Он мне совсем, совсем не нужен», — думала она о Стрелецком без удивления и горечи.

Марина выбралась из тесноты трибуны и, близко держась загородки, направилась в обход стадиона.

Она пошла сперва очень тихо, взгляд ее был сосредоточенно-глубок, словно она смотрела внутрь себя. Затем пошла быстрее, ближе к людям, что толпились вдоль линии стадиона, и с каждой секундой шаги ее становились решительнее и тверже.

Ей внезапно пришла мысль, что, может быть, всему, что совершилось, непременно нужно было совершиться, и очень хорошо, что она не любит Анатолия.

Ей не было жаль прошлого, она думала о нем без грусти и без упрека. Да, она что-то проглядела в жизни, раз не заметила раньше перемены в людях: все представлялось ей в новом свете: она и себя чувствовала другой, а не той девочкой, что пришла год назад в институт.

…Аплодисменты и смех с трибун заставили Марину оглянуться. Она не поняла, что там произошло, — люди бегали за мячом, как раньше. Она, пожалуй, не старалась понять случившегося, так же, как никого не думала искать на футбольном поле. Она просто на один миг оглянулась и вновь пошла своей дорогой. Но этот миг оставил в памяти картину: Федор, в косо падающем из-за трибуны солнечном снопе света, смеясь, грозил кому-то пальцем. Один только Федор. И солнце.

И музыка.

Медные, стройные голоса труб звучали торжественно, словно печатая в чистом, пахнувшем лесом воздухе мужественную мелодию марша: «Если завтра война…»

Красные флажки на трибунах, на углах стадиона, на линии ворот развевались упруго и тревожно, колеблемые первым легким, обещающим сумерки ветерком.

Глава двадцатая

Начались летние каникулы. Студенты получили стипендию и стайками растекались в общежитие, в город, на вокзалы. Аркадий с утра ходил озабоченный и злился, что наркомат не присылает назначения. Женя бегала по магазинам и закупала подарки для родных — по пути к месту назначения Аркадия они собирались заехать к ее родителям. Надя укладывала чемодан, готовясь к поездке в деревню, к тете. Она несколько раз видела проходившего мимо окон Виктора и все ждала с радостным замиранием: вот войдет, и кончится их глупая размолвка. Не расставаться же им на два долгих месяца, не подав друг другу руки!

Федор провожал Марину и сына в Томск.

Он не думал, что услышит окончательный ответ жены. Марина была встревожена и, когда он обращался к ней, непонятно, будто в испуге, затихала, в темных глазах ее стояло робкое и просительное выражение.

Федор уже сам откладывал окончательный разговор. Устраивая Марину и Павлика в вагоне, он говорил обычные слова. Смущенный, благодарный взгляд Марины взволновал Федора. Он замолчал и, опустившись на сиденье, привлек к себе сына.

Смягчая и растягивая слова, гладя теплой ладошкой отцовскую щеку, Павлик спрашивал, скоро ли он, отец, приедет.

Круглое нежное лицо, припухлые губы, Маринины чудесные глаза… Что Федор мог сказать ему? Он сам ничего не знал.

— Павлик, ты все прозеваешь… — то ли Федору, то ли самой себе приходя на помощь, сказала Марина, — ты хотел смотреть в окно. Забыл?

Два надтреснутых металлических звука — два звонка — поплыли над перроном. Федор встал.

— Я провожу тебя к выходу, — сказала она, прямо глядя ему в глаза.

Он поцеловал сына и прошел в тамбур. Там стояла девушка-проводник, она сказала:

— Вы провожающий? Выходите, сейчас поедем.

Федор повернулся к Марине.

— Ну, Маринка… — Он взял ее за руки, близко наклонился к ней. — Если ты… совсем, то… мы не решили с Павликом… Ты совсем?

Девушка-проводник постояла, потом озабоченно сошла на перрон.

Марина, ослабев, прислонилась плечом к двери. Как глупо — самое главное оставили на последнюю минуту! И как ей стыдно, если бы Федор знал!..

— Федор, — начала она, выпрямляясь и не освобождая руки, — я не знаю… как сказать тебе. — Она вдруг побледнела, откинула голову назад. — Боже мой… если ты… — Глаза ее повлажнели, в них были страх и мольба. — Федор, если ты только… не против… я проведаю отца и… приеду… — И отвернулась, прижалась щекой к двери, плечи ее вздрогнули. Порывистыми движениями она шарила в карманах, ища носовой платок, не нашла, ладонью вытерла щеку.

Федор охватил ее плечи, повернул лицо и стал целовать ее влажные глаза.

Вагон тронулся. Федор соскочил и некоторое время шел не отставая.

В окне, что выходило из купе Марины, показались сперва ручонки Павлика, потом его голова; он смотрел вперед по ходу поезда и нетерпеливо оглядывался в вагон. Руки Марины повернули его лицо к Федору. Увидев отца, ребенок обрадовался, потом вдруг испугался, крикнул:

— Папа! — и заплакал.

Рядом с ним появилась Марина; она что-то говорила ребенку, склонившись к его уху. Павлик сразу успокоился и принялся махать обеими ручонками и быстро и смешно дергать головой.

Марина не отрываясь смотрела на Федора, придерживая одной рукой волосы, а другой сына за плечики.

Мальчика кто-то забрал в вагон. Марина положила голову на руку, согнутую в локте, волосы ее упали, розовые в закатном солнце, и забились на встречном ветру.

Федор стоял до тех пор, пока не перестал различать ее лицо.

Потом повернулся и быстро пошел прочь; и встречные люди думали, что он «навеселе». Федор улыбался, не разбирал дороги и что-то делал пальцами у горла — это он никак не мог расстегнуть ворот рубашки…

Более проницательные видели, что шел не пьяный, а очень счастливый человек.

Марина приедет! Марина приедет!..

Это воскресное утро Федор встретил, как всегда. Покинув комнату, выбежал на мокрую от росы физкультплощадку за общежитием, с маху вцепился в турник и, качнув сильным телом, взлетел вверх. Острый бодрящий холодок раннего утра щипал твердые мускулы. Соскочив с турника, Федор побежал под душ.

В кабине уже стоял Аркадий.

— Скорей, скорей! — забарабанил в дверь Федор.

— Сию минутку!

Аркадий вышел мокрый, довольный, с прилипшей ко лбу прядью волос.

— Славно!

После холодного душа Федор позавтракал и принялся за книги.

Вечером он должен был уехать к матери вместе с Бойцовым, который решил побыть у Федора месяц, а затем посетить дядю в Виннице.

Федор приглашал и Анатолия, но у того начиналась производственная практика, он проходил ее здесь же, в городе, на машиностроительном заводе. После практики Анатолий с отцом думали отправиться на отдых в Крым.

У Федора впереди был целый день.

Итак, даешь третий курс! Федор перебирал страницы, жадно вглядывался в тонкие линии чертежей. Здравствуй, здравствуй, диффузионный аппарат! Ты терпеливо ждал, прости!

Федор начинает все вновь.

Подперев щеку рукой, он задумчиво смотрел в окно.

Голубизна неба казалась плотной и близкой, а когда всмотришься — тонкие, перистые облака становились непостижимо далеки, и, подчеркивая бездонную глубину неба, точкой виднелся самолет на белой крапинке облачка и никак не мог с него сойти…

Ясная, чистая даль расстилалась перед взглядом, и все было понятным и бесконечно близким в этом мире. Отсюда, из окна четвертого этажа студенческого общежития, город был виден весь.

Там каждый камень мостовых, каждый изгиб улицы молчаливо хранил историю… Умей смотреть, товарищ!

Вон перламутровая гладь реки, там строил корабли Петр Первый… В Петровском сквере он встал на пьедестал, опираясь на чугунный якорь… Дальше, в сквере, поэт Иван Саввич Никитин поник, задумавшись, склонив голову:

«Жизнь невеселая, жизнь одинокая…».

Выпевая клаксонами, мчатся мимо него автомобили; они, взвихрив легкую пыль с асфальта, останавливаются у мраморных колонн дома обкома партии.

Плехановская улица… Застава… Завод имени Коминтерна… Там, за городом, конница Буденного громила банды Шкуро и Мамонтова.

Там, где пустовало поле, теперь дома, рабочие поселки, трамвайные линии. В низине из зарослей кустарника и дикого леса встал красивейший из парков города — Парк культуры и отдыха.

А вокруг единственного до революции, вуза — сельскохозяйственного института — вширь и вдаль, вплоть до самого парка, раскинулся Студенческий городок.

И перед главным входом в технологический институт — бронзовая фигура Ильича.

«Учиться, учиться и учиться», —

сияли золотом буквы на пьедестале.

И в школьном саду — смешной детский переполох: маленький карапуз, повизгивая, улепетывал по траве, а за ним бежал другой мальчуган и, приседая, целился мячом.

И где-то, где-то под чистым небом Родины едут Марина и Павлик. До скорой встречи!

Федор уселся у окна и раскрыл томик Маяковского:

Я с теми,

кто вышел

строить

и месть

в сплошной

лихорадке

буден.

Отечество

славлю,

которое есть,

но трижды —

которое будет.

Я

планов наших

люблю громадьё,

размаха

шаги саженьи.

Я радуюсь

маршу,

которым идем

в работу

и в сраженья.

Федор шевельнулся, отнял руку от щеки, уселся поудобнее и погрузился в чтение. Он не знал, сколько времени прошло. Его привел в себя доносящийся в окно шум. Федор вскинул голову и оглянулся. Оттого, что глаза устали от яркого света, комната показалась черной. Федор сжал веки и опять раскрыл глаза. Черный туман исчез, все было по-прежнему: на окне, белая от солнца, лежала раскрытая книга. Аркадий стоял у тумбочки и прислушивался. Все было так, как всегда, — привычно и понятно, но… что-то оборвалось внутри и томительно зазвенело. Стало неуютно и зябко.

…Федор перегнулся через подоконник, сзади привалился Аркадий. От магазина к общежитию бежала Женя. Она бежала быстро, левая рука была прижата ко лбу, голова откинута назад. Из кулька, что она держала в правой полусогнутой руке, падали один за другим розовые квадратики печенья.

Сзади нее в разных направлениях тоже бежали и быстро шли люди.

— Что же это такое? — глухо выдавил Аркадий и вцепился в плечо Федора.

И вдруг, не сговариваясь, они посмотрели туда, где за лесом в синей дымке лежал аэродром. И тут только услышали далекий рев моторов. Самолеты поднимались с земли и с низким и тревожным рокотом уходили в небо.

Федор и Аркадий сразу выпрямились и посмотрели друг на друга.

— Война, — тихо произнес Аркадий и побледнел, и как-то подобрался, замер, высоко держа поднятую голову.

…Ванин сидел у себя и набрасывал повестку дня к предстоящему — последнему в этом учебном году — заседанию партийного комитета, когда пришло известие о войне.

…Сломался карандаш, тонко распоров бумагу. Ванин поднялся. Ноги были тяжелы и непослушны. Крепко прикрыл дверь и остановился, опустив голову.

Германия напала на СССР…

…Ванин молча сидел, уронив на стол руки. Чернел равнодушный телефон… Тишина везде: в кабинете, в аудиториях. Райком не отвечал. В институте — никого. Выходной день. Каникулы.

Ванин поднялся, подошел к окну. Студенческий городок был в движении — люди выходили из трамвая, собирались кучками, растекались по всем направлениям.

Ванин быстро зашагал по кабинету. Мысли уже были ясны и отчетливы. Он думал о Родине, о земле, на которую посягнул враг. Большая, обласканная солнцем, теплая, дорогая до слез земля!..

Думая о ней, Ванин думал и о своей жизни, в которой все было главным.

В один миг он охватил все годы, связанные с партией, — от первого, брошенного в толпу юношеской рукой номера газеты «Коммунист» в Одессе в восемнадцатом году, до этой, белеющей на столе, оборванной на полуслове повестки дня…

Мощь страны неодолима! Строя будущее, народ не забывал о вражеском окружении. В памяти встало 7 ноября прошлого года. Красная площадь… Мощная лавина танков… Тяжелые орудия проползали, подняв хоботы в небо… Кавалерия — живая романтика гражданской войны — цокотом дробила площадь… И молниеносно рвали воздух самолеты.

Проходили слушатели академий. Церемониальным маршем — пехота. Артиллеристы. Курсанты танковых училищ.

Танкисты! Ванин помнит, с каким вниманием искал сына. Он шел правофланговым в третьем ряду, повернув к Мавзолею молодое мужественное лицо и развернув прямые, перетянутые ремнями плечи.

…Ванин прислушался. Гулко хлопнула входная дверь. Шаги. Ближе, ближе… В кабинет вошел Хмурый, плотно закрыв дверь, и остановился, не снимая строго надвинутой фуражки.

С минуту они молчали.

— Итак, Александр Яковлевич, — неожиданно чисто и звонко произнес Хмурый, — началось?

— Да, — тихо ответил Ванин и привычным движением сцепил пальцы на груди. — Надо созвать митинг.

В Большой технической аудитории собрались студенты, не успевшие уехать, и те, кто жил в городе, но при первом известии о войне поспешили в институт, и преподаватели, и технический персонал института.

Говорил Аркадий Ремизов. Стоя одной ногой на табуретке, коленом другой опираясь о длинный стол, перед которым недавно защищал диплом, он бросал слова, словно отрубая их прямой, негнущейся рукой.

— Любимая, родная страна! В час испытаний ты одна в нашем сердце, Родина-мать! Так прими же нашу сыновнюю клятву: умрем, а отстоим тебя! Смерть фашистской гадине!

Закончил Ремизов тем, что он, инженер, только что окончивший институт, идет добровольцем на фронт.

Внизу стояла Женя, подняв голову… Надя с упрямо сжатыми губами… Семен Бойцов с мученическим выражением… Спокойный и сурово-подобранный Федор Купреев.

Еще и еще подходили студенты…

На митинге приняли решение просить военкомат сформировать из студентов института добровольческую часть и немедленно отправить на фронт.

Ванин знал, что этого им не позволят. У страны есть армия, а институт должен жить. Жить для той же армии, для страны. Но он знал также, что это единственное сейчас правильное и естественное решение. Оно было самым главным и святым сейчас для человеческих сердец.

Первые дни войны… Толпы на улицах… Жаркое неистовство митингов… По ночам гулкая тишина улиц, недремлющие шаги патрулей.

Дни шли стремительные. Радио передавало указы правительства и первые сводки Главного командования. 23 июня германские войска после ожесточенных боев заняли Ломжу и Брест.

24 июня Советское Информбюро сообщало о боях за Гродно, Вильнюс, Каунас.

Финляндия и Румыния предоставили свои территории в распоряжение германских войск.

В сводках появилось Минское направление…

Их никто не собирал сюда. Они пришли сами в тихий кабинет Ванина и расположились у него на диванах. Окна были затемнены, теплилась лампа под абажуром; Ванин сидел на кончике стола, говорил:

— Вы вспомните слова Ленина: «Раз война оказалась неизбежной, — все для войны, и малейшая распущенность и недостаток энергии должны быть караемы по законам военного времени». Я не хочу сказать, что вы страдаете этими некрасивыми качествами — распущенностью и недостатком энергии. Знаю, они несвойственны вам. Но предупредить об этом считаю необходимым.

Подошел к Федору. Тот оседлал стул, поставленный спинкой вперед, и, опираясь на нее подбородком, сидел спокойно и плотно. Ванин коснулся рукой его волос.

— Ну что, секретарь, задумался?

Федор исподлобья глянул на него.

— О чем я думаю? Я скажу! — Федор помолчал немного. — Я часто слышу, как говорят: родной человек особенно дорог тогда, когда боишься потерять его. Так говорят те, которые не умели ценить, не замечали этого родного человека раньше. А если ценили — тогда как? Несравненно дороже он, этот родной человек, в минуту опасности! Мы ценили Родину всегда, постоянно. Она дала нам все: жизнь, знания, радость свободного труда, и потерять ее — значит умереть и самим. — Он задумался, опустил глаза, почти закрыв их. — Но мы не потеряем ее, — продолжал он, не меняя позы и не поднимая глаз. — Я не знаю, чего здесь больше, Александр Яковлевич, — любви или спокойной уверенности, веры в победу, но мы будем драться… насмерть! И если придется умереть… — Федор приподнял голову, в голосе его была упрямая сила, почти вызов, — мне незачем кривить душой, Александр Яковлевич… И я не привык прикрывать свои чувства красивой фразой… Мне дорога моя жизнь — это не такой уж пустяк, о котором не стоит печалиться… Но завтра я встану на рубеж. Родина прикажет: не сходи — и я умру, а не сойду! — Он встал, расправил плечи и, как-то странно и быстро моргая, продолжал: — Это у всех нас глубоко и прочно. Мы не любили говорить об этом. Но сейчас об этом сказать нужно. Зачем?.. — Он подумал, видимо, соображая: действительно, зачем говорить об этом, когда, наверное, это и так ясно? И вдруг как-то по-детски, чуть растерянно улыбнулся. — Потому что, Александр Яковлевич, у меня нет отца… А мне хотелось бы ему сказать об этом… Чтобы, понимаете, он был спокойным… — И, отворачиваясь от Ванина, направляясь к окну, уронил немного сердито: — Вот я взял и сказал вам…

Да, Ванин был спокоен за Федора. Так же, впрочем, как и за остальных.

Позавчера директора института — командира полка в годы гражданской войны — призвали в армию, и все свои обязанности он передал Ванину.

Ванин не знал, что предпринимать с институтом: наркомат на телеграммы не отвечал, в городе была объявлена мобилизация, но военкомат студентов не принимал, отсылая обратно в институт.

И лишь Федор, Аркадий и Борис Костенко ждали приписки к части: они подали заявления на второй день войны, отдельно от всех.

С другой стороны, механический завод осаждал институт просьбами об откомандировании ему студентов для пополнения технического персонала цехов.

И вот только сегодня из наркомата были получены сразу две телеграммы. В одной из них говорилось, что все студенты старших курсов, начиная с третьего, переводились в московский институт, остальные — в свердловский.

Вторая телеграмма содержала предложение удовлетворить просьбу механического завода и откомандировать двадцать студентов механического факультета, сообразуясь с их желанием.

Ванин еще раз посмотрел на ребят. У окна, отвернувшись и приподняв угловатые плечи, стоял Аркадий Ремизов, на диванах сидели Надя Степанова, Женя, Бойцов, Борис Костенко, еще несколько студентов. Да, может быть, не скоро придется им встретиться вновь и не всем.

— Вы уйдете, — сказал Ванин, — в армию, в институт, на завод, но никогда не забывайте: победа слагается из усилий каждого! Страстность, целеустремленность, собранность во всем, товарищи коммунисты и комсомольцы!

Он замолчал, и некоторое время в комнате было тихо!

Аркадий Ремизов оторвался от окна и крупно зашагал по кабинету.

— Возмутительно! Сиди, жди у моря погоды…

Он был раздражен медлительностью военкомата. Остановился у карты, с ненавистью разглядывая коричневое пятно в западной ее части.

— Героическая симфония и «Аппассионата» Бетховена и… «Майн кампф» Гитлера! Самый мрачный остряк не придумает подобного.

Ванин переходил от одного к другому, тихо беседовал с каждым. Он выяснил, что никто не думал ехать в Свердловск, а все желали в армию. Борис Костенко прямо отрезал:

— Какая там учеба? Мобилизация и… учеба. Очень мило.

— Значит, в вас пока не нуждаются в армии, — сказал Ванин. — Учитесь. Таков приказ.

— А Аркадий, а Федор? — с дерзким блеском в глазах спросил Семен.

— Я уже не ваш, — буркнул Аркадий.

— Для меня приказ запоздал, — сказал Федор. — Я успел раньше.

— Вот видите, — проговорил Ванин. — Они успели раньше.

Федор спрятал улыбку. «Ворчливый какой стал», — подумал он.

Надя заметила:

— Обидно и странно. В такое время — уезжай куда-то в Свердловск… Может, тут что-нибудь неправильно, Александр Яковлевич? Может, сидят там, в наркомате, какие-нибудь чудаки…

Ванин засмеялся и подсел к Жене.

Надя, досадуя на себя («Вот, подумает Александр Яковлевич, глупая какая!»), проговорила:

— В крайнем случае я пойду на завод. Только я не понимаю, были бы мы специалисты, а то ведь окончили только первый курс.

— Научат, — сказал Ванин, — поставят мастерами, бригадирами… Вам легче будет освоить любую специальность, народ грамотный. К тому же это вам пригодится в будущем.

Надя еще в школе окончила курсы медсестер и теперь думала: выходит, напрасно хлопотала? Нет, она твердо решила: отвезет вещи к тете в деревню и пойдет в военкомат. Кто имеет право ее «затирать»? Только не надо говорить об этом Александру Яковлевичу, а то сощурит глаза и тихо, мягко так спросит: «В какой цех вас назначили?», или: «Когда едете в Свердловск?» — и конец.

Но Ванин будто насквозь их видел. Он не напоминал о необходимости выполнения приказа. Он знал: пошумят, пошумят да и пойдут туда, куда прикажут.

«Эх, Аркашка, Аркашка, как у нас неудачно все!» — думала Женя. Она знала: ей придется отстать от товарищей, потому что у нее будет ребенок.

Аркадий стоял с Костенко и Семеном у карты.

Борис о чем-то спорил с Аркадием, а Семен молчал с таким лукавым выражением, словно он знал что-то очень важное, но не хотел сказать.

В общем разговоре нельзя было разобрать, кто о чем говорит. В комнате стоял негромкий ровный гул.

Вошел Сережка Прохоров. Он по-хозяйски прикрыл дверь и остановился, блеснув очками:

— Здравствуйте!

Ему не удивились. Поздоровались спокойно и опять занялись беседой. Сережка прошел к Ванину, сел рядом, тот подвинулся.

— Ну, еле добрался, — сказал Сережка. — На товарном…

И все сразу вспомнили, что Сережка уехал на каникулы, раньше всех сдав экзамены, что он последнее время «задирал нос», как сказала Женя Струнникова, приписывая это его успехам в учебе.

Все об этом вспомнили и сразу забыли. А Сережка в это время оживленно рассказывал повернувшемуся к нему Ванину:

— У нас в военкомате со мной и разговаривать не хотели. Каникулы? Я говорю, каникулы. Ну и прекрасно! Кончатся каникулы — езжай в институт, не мешайся тут. Вот, думаю, путаники! «Садись, — говорю себе, — на буфер, кати в институт… А то опять как бы выговор не влепили».

Он засмеялся. Ванин засмеялся тоже, взял его за ухо и легонько крутнул. Сережка дернул головой, вскочил с дивана, быстренько подошел к ребятам у карты. Там что-то сострил. Те захохотали и опять, уже вчетвером, впились в карту.

Женя посмотрела на них, и слезы наполнили ее глаза.

— Ну зачем? — тихо сказал Ванин, дотрагиваясь до ее руки. — Слезы никогда не помогали.

— Да разве я… плачу? — звонко ответила Женя, так что все притихли. — Я не плачу. — Голос ее был готов оборваться, губы вздрагивали, а слезы текли по щекам. — Как услышала… все… так жалко, так жалко… стало… Вот посмотрю на все; на окно, на стол, на улицу, на вас всех — и не могу… Как подумаешь… Боже мой, неужели серьезно? Вдруг ничего не будет этого… — Она быстрым движением повела рукой вокруг и торопливо, боясь, что не сумеет высказаться, продолжала: — Говорят, Родина… Я не знаю, у меня так: вот как мы учились, работали, отдыхали, бранились иногда, дураки… Как это все было хорошо, как хорошо… все! Боже мой…

Она умолкла, положив руки на колени.

Было тихо и сумеречно. Где-то за стеной журчала вода из незакрытого крана. Все были неподвижны, каждый думал о своем. Федор опять сел верхом на стул, оперся подбородком о спинку. Семен стоял лицом к Наде. Его душил галстук. Надя печально поникла. Аркадий уткнулся в окно, чуть раздвинув портьеру.

— И вот, — тихо продолжала Женя, — вдруг ничего не будет, не будет института, садов, музыки… Ничего! Нашей студенческой комнаты… Аркашка не будет заставлять меня учиться…

— Меня… прорабатывать на собраниях, — сурово сказал Сережка.

И опять все утихли.

И вдруг негромко, медленно поднимая голову, запел Федор:

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят.

Любимый город… —

подхватил Аркадий, загораясь и расправляя плечи, —

…в синей дымке тает…

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд… —

взял на лету Ванин.

Песня смелела, укреплялась входившими в нее новыми голосами. Аркадий мягко ходил, помогал песне руками, лицом, улыбкой; девушки смягчали ее чистыми звуками голосов:

Пройдет товарищ все бои и войны,

Не зная сна, не зная тишины.

Любимый город может спать спокойно,

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Любимый город…

Надя вдруг вскочила и выбежала, хлопнув дверью.

— Вот, сами расстраиваете! — воскликнула Женя и закрыла лицо руками.

Никто не оглянулся на нее. Все пели песню.

Сбежав с бетонных ступеней института, Надя пошла тише. Ночной влажный ветерок легко касался разгоряченных щек. Еще звенела в сердце песня, а перед глазами стояли дорогие лица ребят.

Она шла по тротуару осторожно, боясь оступиться; ночь лежала плотная, четко — шляпками белых гвоздей — светились звезды. Где-то за парком темнел город. Раньше отсюда было видно, как поднимались в гору трамваи. Сейчас все темно, только в стороне неярко вспыхивал синий свет.

Надя думала о ребятах. Придется ли еще встретиться в жизни?

И вдруг она остановилась. Она вспомнила о Викторе. Мысль о нем пришла как-то случайно, как случаен был этот синий свет. И это поразило ее. Почему там, в кабинете Ванина, она не чувствовала его отсутствия? Так же как в учении его никогда не было рядом, не было его и здесь.

Надя то останавливалась, раздумывая, то снова продолжала путь.

Его не было на митинге в институте в первый день войны. Она увидела его только к вечеру. Он стоял в коридоре… Один… У огромного фикуса, серый, хмурый, и курил. Увидев ее (они еще не помирились тогда), он быстро подошел и пожал ее руку.

— Надя, — сказал он, — я боялся, что ты уже уехала.

Она стояла молча. Война. Какие там разговоры…

Потом он уехал к матери в город. И вот уже четыре дня она не видела его. Может быть, он уже в армии, а она ничего не знает?

Ей хотелось, чтобы он был уже в армии, чтобы пришел к ней в шинели, в сапогах, веселый. Попросил бы прощения за все и уехал… Она бы думала о нем все время, читала письма с фронта… волновалась, ждала и плакала… Дорогой, дорогой!

Она не заметила, как вышла к железнодорожной насыпи. Остановилась в удивлении. Значит, она прошла и общежитие и сад. Впереди — низкий дубовый лесок. А за ним — семафор, любимое их с Виктором место.

Она вспомнила первый вечер. Они шли от реки. Лунный свет лежал на рельсах… Семафор стоял у леска, и тонко вздрагивала проволока, протянутая у земли.

Виктор придерживал проволоку рукой. Надя перелезала через нее. А потом она побежала. Виктор догнал и поцеловал ее.

Они долго стояли, прислонившись к семафору, смотрели на светящиеся рельсы. Пахло рекой, кувшинками, ночной свежестью.

Они болтали чепуху. Мир был открытым и простым, жизнь обещала радости и удачи…

И вот — война…

Надя повернулась и быстро пошла обратно.

У себя на подушке она увидела записку. Писал Виктор:

«Надя, я был у тебя несколько раз. Если ты еще не уехала и записка попадет к тебе, жди меня в первый выходной. Если уехала (в таком случае ты, конечно, не узнаешь о записке — ну, да все равно), я к тебе приеду в деревню — тоже в выходной.

Я работаю на заводе мастером в цехе.

Будь здорова, при встрече поговорим.

Твой Виктор».

Твой Виктор… Она бесстрастным, чужим взглядом смотрит на эти не взволновавшие ее сейчас слова. Как мастер? Почему мастер? Если его не взяли в армию, он должен был ехать в московский институт, на третий курс.

— Ну и прекрасно! — вдруг с вызовом вслух сказала она, еще не поняв тревожной досады на Виктора, выхватила чемодан из-под койки и быстро начала укладывать вещи.

Ночью попутной машиной Надя уехала к тете, с тем чтобы вернуться через несколько дней в военкомат. А через два дня, помогая колхозу в поле, она простудилась и слегла.

Местный врач определил воспаление легких.

Глава двадцать первая

Семен тоже, вместе с Федором и Аркадием, был на второй день войны в военкомате. Капитан, который принимал их, узнав, что Бойцов не имеет военной подготовки, отправил его обратно.

— Ничего, ничего! — сказал он. — Бойцов фамилия? Я запишу, не забудем!

Семен пошел на завод. Его направили в конструкторское бюро. Место было тихое и удаленное от людских глаз.

Ему очень хотелось пойти в цех, но мысль об этом самому казалась слишком смелой.

— Ты там можешь раствориться как личность, — сказал ему Виктор.

Он сказал это без насмешки, скорей сожалеюще, но Семен вспыхнул, ничего не ответил, и после долго у него было тошно на душе и противными казались чертежи и тишина конструкторского бюро.

Но тишина здесь была особенной. Здесь работали напряженно и трудно. Шли фронтовые заказы.

Войну Семен встретил без растерянности. Он удивлялся Виктору, который ходил с пустыми, тоскующими глазами. Семен не был легкомысленным, он хорошо представлял себе страшную правду войны, но он верил в свою армию. И в отступлении в первые дни войны он видел не неудачи, а особую тактику. Он рассматривал карту и старался угадать, где затянется узел мешка для гитлеровской армии.

Но враги подходили к городу, где он жил.

Семен предстал перед главным конструктором.

— Я ухожу в армию, — сказал он.

— Нет, — коротко, словно самому себе, ответил начальник.

— Я хочу, — удивленно поднял брови Семен. — Очень странно — я студент.

— Нет, — еще раз сказал начальник. — Вы закреплены за заводом.

Семен подумал.

— Хорошо, — с угрозой сказал он и пошел к главному инженеру.

Тот выслушал его нетерпеливо (куда-то спешил) и ответил, что он, Бойцов, сейчас больше нужен заводу, чем армии.

— Вы с этим согласны?

— Не знаю, — ответил Семен. Потом добавил: — А все-таки это неправильно, — и покраснел от злости.

— Вполне возможно, — согласился главный инженер. — Ничего не попишешь.

Бойцов был дисциплинированным человеком. Он остался и стал работать за троих. А когда начали эвакуировать завод, его с группой инженеров послали грузить станки. Руководил ими разбитной парень, слесарь, отвечавший за погрузку в эшелон. Он обругал несколько раз Семена за «слабую структуру организма», как он выразился. Семен не обиделся, но старался изо всех сил.

По грязным избитым доскам станки, подпираемые десятками плеч, ползли на платформы.

— Раз, два — взяли! — кричал слесарь. — Больше жизни, высшее образование! — И весело скалил белые, крепкие зубы.

Семен ночевал тут же, в цехе.

Засыпая, он вспоминал о Наде и думал, что напрасно она поехала в деревню к тете. Лучше была бы рядом.

Он всегда так думал о ней — заботливо и по-хозяйски, словно она действительно нуждалась в его молчаливой опеке.

Виктору Соловьеву надо было ехать в московский институт. Но после энергичных хлопот матери его оставили на заводе. Виктор не мешал этим хлопотам: мать — ее не убедишь, пусть делает что хочет, ему все равно теперь.

Завод эвакуировался. Эшелоны грузились днем и ночью. Виктора валила с ног усталость. Он почернел, страшно исхудал. Его тревожила судьба Нади.

В общежитии ему сказали, что она еще не возвращалась с каникул.

А через день он узнал, что она больна воспалением легких. Он бросился на станцию. Но уже там сообразил, что поездом добираться неловко: от деревни, где жила Надя, до ближайшей станции пятнадцать километров, и дорога неизвестна. Пойти пешком, напрямик, знакомой дорогой? Правда, здесь двадцать пять километров — но что значит это расстояние? Ведь Надя ждет. Да, Виктор пойдет пешком, он не оставит Надю без помощи…

Густая и тревожная висела над городом ночь. Виктор вышел на окраину. За кладбищем остановился, прислушиваясь. Что за рокот, чьи это самолеты? В городе каждый день объявлялась воздушная тревога. Виктор ни разу не видел, как бомбили, — бомбы падали в пригородах.

Вдруг фашисты решили напасть ночью? Конечно, этот мрачный прерывающийся рокот принадлежит их самолетам. Ага, где-то далеко забили зенитки, раздался взрыв. Черт побери, если прорвутся, они обязательно начнут бросать бомбы сюда… Почему бы им действительно не бросать сюда, в это место, где находился он, Виктор Соловьев, единственный живой на этом кладбище?

Зябко подняв плечи, Виктор быстро пошел назад. Нет, он мог бы переждать этот налет, но он только сейчас вспомнил, что не предупредил начальника о своей отлучке. Какая жалость, какая жалость, ведь у него было столько времени! Они еще до обеда погрузили станки, начальник отпустил людей на ночь и сам ушел, оставив в цехе дежурного. Почему он, всегда такой предупредительный, персонально о Соловьеве не сказал: «Виктор Петрович, и вы свободны!» Виктор еще тогда подумал, что начальник чем-то недоволен. Чем? Ведь Виктор исполнительный работник, не имеет ни одного замечания. А вдруг начальник нарочно ничего не сказал о Соловьеве, желая испытать его, или ждал, что он, Виктор, сам подойдет и попросит разрешения уйти на ночь? Что же делать?.. Нет-нет, надо обязательно поговорить с ним лично, неужели это неясно?

Виктор шел, все убыстряя и убыстряя шаги. Он уже представлял, как начальник станет кричать на него за самовольную отлучку и он признается: «Да, виноват», — и даст слово больше не отлучаться.

…В дверях цеха его встретил дежурный.

— Никого нет, — сказал он.

— А… начальник?

— Еще днем ушел, вы разве не знаете?

Виктор постоял, потом медленно повернулся и побрел в темноту.

…Днем к нему пришел Семен Бойцов. Он был тоже очень худ и грязен, но весел. Вызывающе сказал:

— Надежда лежит в госпитале. Левый берег, тридцать третья школа. Она тебя, понимаешь, очень хочет видеть.

И отошел покашливая.

Виктор отпросился на полчаса. Выйдя с завода, он почти побежал.

…Семен о болезни Нади узнал вечером. Он позвонил на станцию — поезд уже отправился, следующий — через сутки.

Он выбежал из проходной завода и постучался в квартиру главного инженера. Вышла жена. Она сказала, что сумасшествие — будить человека каждую ночь. Семен оправдывался: ведь только девять часов вечера.

— Не имеет значения, — сказала женщина, — все перепутано.

— Это правильно, — устало подтвердил Семен.

Главный инженер вышел в трусах. Он выслушал Семена с закрытыми глазами, покачиваясь. Монотонно сказал:

— Не могу отпустить. Ни на час. Завтра отправляемся. В Сибирь.

Помолчал и разлепил веки.

— Так-то, Сема, Семушка…

У Семена дрогнуло сердце. Никогда начальник его так не называл. Милый, милый, сердитый начальник!

Тихо потупясь, Семен сказал:

— Это нельзя. Мне нужно. Вы поймите.

Главный инженер молчал. Он опять закрыл глаза и ждал, покачиваясь.

— Я сейчас пойду, — сказал Семен. — Двадцать пять километров. Ерунда!

— Машин на заводе нет, — тихо, раздражаясь, проговорил главный инженер.

— Я пешком. Я до утра вернусь.

— С ума сошел! Двадцать пять километров. Марафонский бег. — Начальник опять раскрыл глаза и вдруг сказал: — Возьми мой велосипед. Кончено! — И в трусах пошел через двор в сарай. — Утром вернись или умри.

Семен решил вернуться, а не умереть. Что было с ним в дороге, он вряд ли смог бы последовательно вспомнить. Несколько раз падал, до крови рассек подбородок, бежал, таща за собой велосипед там, где нельзя было проехать…

Рассветало, когда добрался до деревни. Она была пуста — родная деревушка, где прошло его детство, где он впервые встретил девочку Надю.

Тетя, конечно, не помнит его. Сколько лет прошло!

Семен постучался в закрытый ставень.

— Кто? — испуганный старческий голос. Там не спали.

— Надю, — хрипло сказал Семен.

Ему открыла старушка. Тетя. Как постарела!

— Вы Витя? — спросила она.

Семен не ответил, прошел вперед. Надя лежала в углу на кровати. Белое ее лицо в полумраке комнаты почти сливалось с подушкой.

— Это Семен, — тихо произнесла она. — Я знала…

И натянула на голову одеяло.

— Надя, — позвал Семен, дотрагиваясь до постели. — Надя!..

Она молчала. Старушка сказала:

— Плоха, — и, всхлипнув, отвернулась.

Надя откинула одеяло.

— Подними меня, Семен. Не смотри на меня. Я… за шею. Тетя, помоги. Это Семен Бойцов. Ты помнишь? Он приехал за мной. Я говорила тебе…

Она закашлялась, откинув голову. Семен держал ее под руки. Он никогда в жизни не прикасался к ней! Никогда в жизни…

Но нет, он не думал сейчас об этом. Он готов был заплакать от радости за себя. Он первый раз чувствовал себя таким сильным и мужественным, защитником Нади. Он говорил коротко и твердо:

— Осторожней. Дай руки! Держись! Давайте платье!

— Я сама…

— Нет. Поддержите ее.

Она была слабенькая и капризничала как ребенок.

— Больно. Тише! Медведь… Отвернись…

— Ерунда. Подумаешь!..

Он вывел ее на улицу. Тетя что-то шептала и крестила их. Надя тягуче кашляла и цеплялась за плечи Семена.

— Прощай, тетя! Пропадешь ты здесь. Пойдем!

— Куда я? Эх!.. Кому нужна… как-нибудь… Берегите ее, молодой человек… Наденьку-у…

Совсем рассвело. У Семена оставалось три часа. До шоссе было четыре километра. Он пристроил Надю на велосипеде, сам шел рядом, и руки Нади лежали у него на плечах.

Вышли на шоссе. С запада шла машина. Семен загородил ей дорогу. Из кабины выскочил молоденький лейтенант; размахивая пистолетом перед носом Семена, он ругался. Машина была полна раненых.

— Ну ладно,— звонко сказал Семен,— ты не кричи… А то как крикну…— И в машину: — Ребята, место есть?

Чей-то стон, голос:

— Что за груз?

— Девушка. Больная.

— Давай, товарищ.

От города, прячась в облаках, тянул немецкий самолет и с нарастающим ревом пошел книзу. Бомба разорвалась недалеко от шоссе. Лейтенант закричал:

— Скорей, что ли! Заснул?

— А ты помоги,— весело отозвался Семен.

— Ловко! — усмехнулся лейтенант, но подошел.

Они осторожно подняли Надю, несколько рук приняли ее на машину.

Самолет, не набирая высоты, ушел к западу.

— Курить есть? — спросил лейтенант.

— Есть.

— Скорей, издыхаю. Сам-то полезешь?

— Я прицеплюсь.

— Ну, давай! Машина пошла.

Семен уцепился рукой за борт, сидя на велосипеде. Ветер бил в лицо, асфальт рвался навстречу серой ослепительной лентой.

Впереди вставало солнце.

У Семена все пело внутри. Он не знал, когда это случилось, но только с неожиданной, почти физической ясностью он ощутил всю удивительную прелесть жизни, на которую посягнул враг. И сейчас — шла война, где-то умирали люди, может быть, и ему назавтра уготовлено место в земле, но все-таки жизнь на этой земле прекрасна. Он ничего не хотел и не требовал. Пусть не будет даже любви Нади, лишь бы быть в самой сердцевине, в самой гуще жизни, жить и драться за то, чтобы жить.

…Весь день он грузил станки на платформы. Слесарь-бригадир заболел — надорвался, и Семен сам руководил бригадой по демонтажу.

— Раз, два, еще раз! — кричал он хрипло и весело. — Взяли… дружно!

В обеденный перерыв он пошел к Наде в госпиталь.

— Наконец-то, — обиженно встретила она его, — Виктора не видел?

— Нет.

— Я тебя просила.

— Я схожу, Надя. Я работал.

— Сходи. И, знаешь, лучше прямо сейчас. Нас сегодня отправляют.

— Ну что ж, — просто сказал Семен, — я пошел.

Он пожал ей руку.

— Я тоже сегодня уезжаю. Я тебе буду писать. Хорошо?

— Пиши. Только куда?

— Я найду.

— Пиши… — она равнодушно закрыла глаза. — Болит у меня…

Семен ушел. Ночью с одним из эшелонов он должен был уехать в Сибирь.

Виктор не скоро разыскал Надю в больничной суматохе, госпиталь тоже эвакуировался.

Она лежала, до подбородка укутанная одеялом.

Лицо ее было бледно, на лбу тонко зернился пот. У губ легла скорбная складка. Она смотрела на Виктора синими огорченными глазами.

— Пришел, — прошептала она.

У него оставалось двадцать минут. Он торопливо спрашивал, как она добралась до города? Как чувствует себя? Куда эвакуируется госпиталь? Куда ей писать?

Она отвечала, что добралась с военной машиной, где остановится госпиталь — не знает. Конечно, где-нибудь в тылу. А потом она уйдет в армию.

— Встретимся ли еще? Черт знает, что за жизнь! — проворчал Виктор и сморщился, как от зубной боли.

Надя промолчала. Виктор сидел на табурете, очень близко, ссутулившись, и она почему-то боялась посмотреть в его лицо. Лишь потом, когда он встал, подал руку и задержал ее пальцы, видимо ожидая каких-то ее слов, — только тогда она подняла на него глаза.

Лицо его, несвежее от бессонницы, было кротко, озабоченно. Над усталыми глазами, скрадывая обычные очертания бровей, явственно пробивались мелкие, ровные волоски.

«Он бреет брови, оказывается!» — зачем-то подумала Надя, и с таким удивлением, как будто это теперь было самым существенным для нее.

Она положила голову на подушку, закрыла глаза. Ей стало вдруг холодно и страшно. Когда она опять подняла голову, Виктор шел уже между койками, странно опустив плечи и руки, и этот покорный вид не испугал ее; она с каким-то холодным любопытством, приподнявшись на локте, провожала его взглядом.

Не доходя до дверей, он столкнулся с санитарками. Они держали носилки, на которых неподвижно лежал человек.

И пока проносили раненых, стоял неестественно прямой, глядя куда-то вверх…

Потом оглянулся, приподнял плечи и быстро скрылся в дверях.

Надя отвернулась к стене и заплакала.

Она плакала долго и тихо и не старалась остановить слезы, облегчая ими сердце от обиды и жалости; жалко было прошлого, тех хороших минут, что отдавала она Виктору; жалко было чувства, которое несла ему. Пусть он не принимал, — конечно, не принимал! — из-за эгоизма и трусости, но какая все-таки она была слепая, мечтая о будущем с ним! Что бы стало с ней, если бы вовремя не рассмотрела своего избранника! Ведь скажи, потребуй он — и Надя отдала бы ему свое сердце!

Теперь все кончено, и у Нади нет даже охоты раздумывать о Викторе. В сущности, она всегда чувствовала неправду в его поступках и, настороженная, прятала самые хорошие порывы. Хорошо, что все так кончилось!

Слезы высохли, Надя перевернулась на спину, долго смотрела в потолок. Теперь она будет осторожнее в выборе «идеалов», — да нет, ей вообще теперь никто не нужен.

Едва Надя подумала так — мысль эта показалась ей жестокой. Слезы опять навернулись на глаза. А Семен? Как она с ним равнодушно простилась! Боже мой, он теперь думает, что она к нему плохо относится. А ведь это совсем неверно! Он не понимал, что она нарочно напускала на себя равнодушие. Из дрянной книжки, что ли, вычитала, или просто глупое сердце подсказало: если человек тебя любит, а ты не можешь ему ответить тем же, охлаждай его намеренной холодностью. Зачем подавать надежду? Чтобы человек напрасно мучился? А что Семен был к ней неравнодушен, это знала не только она, это всем подругам было известно. Разве Семен мог что-нибудь скрыть? А ей мучением было видеть его в институте. Как держать себя с ним, куда деваться от взгляда? Ну и напускала холод или чрезмерную занятость, вроде не видела ничего… Все, все она видела, смешной, не умеющий хитрить Семен!

И теперь…

Надя вдруг заволновалась, попыталась даже встать… Она подумала — нет, недодумала, а просто ей стало совершенно ясно: Семен для нее единственный, самый близкий человек! Она не могла и не старалась назвать свое чувство к нему, но это было очень хорошее, доброе и очень надежное чувство. Потому что всегда, было ли ей плохо или хорошо, она молчаливо считала, что и Семену должно быть плохо или хорошо; потому что никогда и ничего она не боялась в жизни, знала: Семен поможет, Семен придет… Потому что… Ах, не все ли равно почему!

Надя откинулась на подушку и чуть не заплакала опять, но уже не от огорчения и боли, а от счастливого раскаяния и радости.

Но она не могла уже плакать, точно на несколько лет стала старше, научилась владеть собою.

Она лежала с проясненным лицом и удивленными глазами, чувствуя, как возвращается к ней спокойствие и утраченная было надежда на дружбу.

Она сегодня же напишет письмо Семену! Пусть узнает, что Надя Степанова не такая, какой, наверное, казалась ему; что она постоянно чувствовала его рядом, и теперь только и будет думать, как бы встретиться поскорей и не разлучиться: быть хорошими-хорошими друзьями…

Батальон Хмурого, куда попали Аркадий, Федор и Борис Костенко, был сформирован из рабочих городских предприятий. Три месяца он проходил подготовку. В день отправки на фронт — это было в середине октября — Хмурый разрешил ребятам посетить город, проститься с институтом и товарищами.

Из товарищей в городе остались немногие — только те, которые работали на заводе. Все остальные разъехались, кто в институт — в Москву и Свердловск, кто в армию.

…Недолго проработал на заводе Виктор Соловьев. В день, когда ребята уезжали на фронт, и ему принесли повестку.

Мать, большая, широкая в кости, с густыми, но красивыми бровями, слепо толкалась по комнате, по соседям, всем говорила, что «Витеньку забирают»; крупное лицо ее отяжелело, жалко подобрело, и, растерянно укладывая белье, она плакала украдкой: Виктор не любил слез. Он сидел на кровати, опустив плечи, и думал о том, что, наверное, самое тяжелое — это расстаться с домом. Ему хотелось сказать какие-то ободряющие и веселые слова, чтобы мать взглянула так же весело, и тогда очень легко и просто было бы уйти.

Этих слов не было.

Прощай все: книги, мечты, Надя!

…В военкомате он увидел Аркадия Ремизова.

Тот сидел на лавке рядом с Женей. У ног их, на узле, примостились маленькая старушка и девочка лет семи. Старушка держала Аркадия за руку и гладила ее маленькой, худой ладонью.

Аркадий жевал что-то и говорил со старушкой — это была его мать, — близко наклонялся к ней и смеялся, оглядываясь на Женю.

«Что за привычка щурить глаза», — подумал Виктор, встретив суженный в усмешке взгляд Жени.

Аркадий, увидев Виктора, обрадовался, махнул рукой:

— Виктор! Приветствую! И ты? Это здорово! — и с удовольствием рассмеялся.

«Чего он так кричит?» — опять неприязненно подумал Виктор и сухо поклонился товарищу.

Старушка о чем-то спросила Аркадия. Он, наклонившись, ответил. А она как-то странно держала голову, словно прислушивалась. Виктор вспомнил, что мать Аркадия потеряла зрение после неудачной операции, и поежился.

Из военкомата их направили прямо на вокзал.

Шум, крики, беготня, суматоха прощания оглушили Виктора.

Мать вцепилась в его плечо и плакала. Виктор жалко оглядывался.

— Мама… — сердито говорил он. — Мама… — и чувствовал, что у самого трясутся губы.

И тут он увидел Аркадия с матерью. Они стояли в стороне, у стены. Молча, подняв голову, мать трогала пальцами суровое лицо Аркадия. Рядом стояли Женя и девочка. Аркадий наклонился, поцеловал старушку в голову, взял девочку за руку, подвел к матери и тоже поцеловал. Закинув рюкзак за спину, отступил шаг назад и что-то сказал Жене, подняв руку. Та кивнула, Аркадий обнял старушку и девочку за плечи, чуть встряхнул и, круто повернувшись, пошел в толпу. Сзади, держась за его рукав, шла Женя.

Аркадий на голову был выше толпы. Глаза его искали Виктора.

— Виктор! — крикнул он. — Значит, вместе? Ах, как я рад, знаешь! Чудесно! Я в третьем вагоне!

— Ну, мама, — сказал Виктор и легонько стал отнимать ее руки от плеч.

Она залилась еще громче.

Вдруг Виктор услышал, что его зовут.

— Соловьев! Соловьев! — кричал кто-то.

Виктор оглянулся. Сквозь толпу пробирался Петров, бригадир цеха, где работал Виктор.

— Фу, испугался! Думал, уехали, — радостно говорил Петров. — Начальник сказал: достать из-под земли! Записку прислал, держи!

Писал начальник цеха:

«Виктор Петрович! Ты почему не сдал повестку в военный отдел? Сейчас же возвращайся, с военкоматом согласовано. И не валяй дурака — еще успеешь побывать на фронте. А пока надо ехать в Сибирь и работать. Привет».

…Виктор запомнил поредевший вокзал, разочарованное лицо Аркадия в проплывающем проеме вагонной двери, и его слова, брошенные из вагона:

— Ну, прощай! Дуй тогда тут, свирепствуй!

И ободряюще улыбнулся.

Он еще что-то крикнул — уже не ему, а Жене, стоявшей у ларька, где когда-то продавали газированную воду. Крикнул сердитое, побагровев и погрозив пальцем. А потом вновь расцвел улыбкой; Женя быстро кивала и чертила пальцами в воздухе что-то понятное только им двоим.

Потом запомнилась Виктору площадка трамвая, ненужная суетня матери, внимательные взгляды людей.

Дома он бросил узелок на кровать и мрачно сказал:

— Отвоевался!

Мать ушла в другую комнату и там снова заплакала.

Виктор лег на кровать вниз лицом и затих. Он слышал, как мать говорила кому-то на кухне:

— Думаете, он сам хлопотал? Нет, Витенька не такой… — И тише: — Вы знаете, он очень огорчен… Все-таки комсомолец, все товарищи ушли…

Виктор сморщил лицо:

— Ах, пропади все пропадом!

Он убеждал себя в том, что он очень огорчен, и ему хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас был около него, разделил с ним это его огорчение. Он уже привык к тому, что на людях говорил и делал не то, что диктовалось непосредственным чувством.

Но, даже оставшись один, Виктор в эту минуту не мог думать о работе на заводе ясно и просто: завод — тот же фронт, и работа в тылу совсем не унизительна. «Нет, — со злым наслаждением уличал он себя, — для тебя завод — спасительное убежище от войны».

…В кухне мирно, по-домашнему зашумел примус. Мать включила радио: послышались бойкие звуки марша…

Виктор встал и разбитой походкой подошел к буфету. По пути взглянул в зеркало: на него смотрело серое, сухое и очень огорченное лицо. Он достал из буфета бутылку, наполнил стакан и медленно выпил. Это была водка.

«Спать! Соснуть часок — и на завод».

Лег, укрылся пиджаком и очень скоро уснул.

Глава двадцать вторая

Итак, нехитрый солдатский багаж (кружка, котелок, ложка, пара белья, томик стихов) за плечами. Прощальный взгляд на институт — и… даешь фронт!

Книги и чертежи Федор отдал дедушке Петру, сторожу, по совместительству управляющему кипятильником «титан».

— Дедушка, спрячь это подальше, сохрани.

— Да уж будь покоен…

— Ну, прощай, дедок! Встретимся — попьем чайку!

— Дай-то бог…

Дедок проводил его тусклым, неподвижным взглядом. Он плохо видел, дедушка Петр: мир его ограничивался кипятильником да несложной дорожкой к магазину.

Много ребят он проводил, различая их по голосам. «Ну да… тот, с добрым твердым баском, комсомольский начальник».

«Я сам, я сам, дедушка», — сердито ворчал, когда дед брал у него чайник: по утрам «управляющий» стоял на часах у своего «титана» и наполнял студенческие чайники.

«Экий ты, — сердился дед, видя, как студент, открывая кран, обжигается. — Небось не старый режим, можно и услужить».

Теперь дедушка Петр стоял у выхода, прислушивался к удаляющимся шагам:

— Прощай, сынок!

Федор забежал к Ванину. Квартира была на замке. По словам соседей, жена Ванина вчера уехала с эшелоном на восток, а сам Ванин провожал Хмурого на фронт. Федор передал ему привет и быстро зашагал по направлению к заводу. Ему надо было проститься с Семеном.

Федор пересек железнодорожную насыпь и вышел на дорогу, огибающую парк и механический завод.

И вдруг один, другой, третий… десяток паровозных гудков на станции. За парком вспыхнул прожектор, и лучи закачались, ломаясь в низких пепельных облаках.

Федор ускорил шаг. До завода оставалось три километра.

Воздушная тревога.

«Отгонят или не отгонят?» — тревожно подумал он. И, словно спеша ответить его мыслям, далеко, в другой части города, забили зенитки. Разрывов отсюда не было видно, но по звуку моторов Федор догадался, что самолеты шли в обход города и, сопровождая их, возникали по кругу резкие залпы орудий. Вот уже за парком стали видны в небе линии трассирующих пуль и пучки зенитных разрывов. Ближе, ближе… Охнул первый взрыв бомб, за ним второй… Где-то высоко со свистом пролетели осколки.

«Ого, — подумал Федор, — этак голову снесут!» Он стал под дерево, прислушиваясь. Самолетам, видимо, не дали прорваться к городу, они шли над студенческими корпусами.

Федор достал папиросу и вдруг удивился странному свечению рук. Они были в белых трепетных отблесках, и все вокруг тоже — деревья, земля, дома, железнодорожная насыпь — светилось этим неживым, странным светом. Федор выбежал из-за укрытия и остановился.

Над Студенческим городком висели четыре круглых ослепительных шара, заливая все вокруг нестерпимым светом; шары были чуть сплюснуты с боков, с них медленно и тяжело падали вниз огромные белые капли, внизу земля будто дымилась.

Это были химические осветительные ракеты на парашютах. Федор знал, что их применяют при бомбежках.

Неужели они собираются бомбить Студенческий городок? Ракеты осветили профессорский корпус, студенческое общежитие, сад, здание главного корпуса, фигуру Ильича у входа. Самолеты кружили над городком. Уйдут или не уйдут?

Тонкий, неприятный, все нарастающий звук возник в воздухе и лопнул взрывом в студенческом саду. Рваный каскад земли и сучьев поднялся вверх. Потом в одну секунду не стало целого отсека студенческого общежития — красная пыль потянулась над землей.

Федор побежал обратно. Он легко преодолел низину, но, когда выбрался на гору, понял, что ничего не сможет и не успеет. Городок горел. Огонь и дым все застлали, и уже не стало видно студенческого общежития.

Федор стоял, обхватив рукой холодный трамвайный столб. Самолеты одну за другой сбрасывали бомбы. Пламя росло вширь и вверх, и когда ветер разрывал его пелену, была видна фигура Ильича — стремительной рукой он разрезал розовый клубящийся дым. Вот на секунду ветер прижал пламя к земле, и на месте одного из корпусов Федор увидел лишь два столба, оставшихся от лестничных клеток…

«Эй, колбасники, низколобые дегенераты, это вас, бешеных собак, растили фашистские университеты Германии!»

Федор стоял, сжав зубы…

Самолеты улетели. Только слышно было, как трескуче и деловито работал пожар.

Жаркое мстительное чувство поднялось в душе Федора, стало трудно дышать. В эту минуту, кажется, оно ослепило Федора, потому что он не помнил, как повернул назад и пошел вдоль трамвайной линии, спотыкаясь о железные прутья, стягивающие рельсы.

Наверху, у входа в парк, он пришел в себя. Тучи на небе растекались к горизонту, над городом встала холодная луна.

Федор пошел вперед твердым и решительным шагом. Он ясно различал все вокруг. Чувство, родившееся в нем там, по ту сторону низины, горело теперь ровным сосредоточенным пламенем. Миновав парк, он чуть свернул в сторону, взобрался на железнодорожную насыпь, откуда был виден студенческий городок, и оглянулся.

Он стоял — Ильич!

В проходной завода Федор долго бранился по телефону со старшей телефонисткой: не хотела соединять с конструкторским бюро.

Вахтер, маленькая девушка с огромным револьвером на поясе, посоветовала обратиться к главному инженеру. Плотный седой мужчина с утомленным лицом, он стоял в углу проходной и отчитывал молодого, вытянувшегося в струнку, хорошо одетого человека.

Федор военным шагом подошел к ним.

— Разрешите, — он приложил руку к козырьку, — одну минуточку…

И объяснил, в чем дело. Главный инженер слушал, опустив голову.

«Пустяками время отнимаете, — говорил его вид, — к черту!»

«Я вам дам — «к черту»!», — говорил вид Федора.

Главный инженер вздохнул, помолчал немного и сказал, качнув головой:

— Придется вам выговор по заводу, да!

И к Федору:

— Что? Ах, да! Подошел к телефону:

— Девушка! Леонидов. Соединить.

Передавая трубку Федору, вдруг спросил:

— Вы из института?

— Да.

— Видел вас там. Да. Ванин, как он?

— Пока там.

— Хороший мужик. Привет ему. Выговор, выговор!

Заторопился и, проходя мимо девушки, буркнул:

— Леонидов. Пропустить, — и побежал в глубь завода, на ходу покрикивая на кого-то и с кем-то здороваясь.

Девушка-вахтер улыбалась:

— Чудак!

В трубке знакомый голос.

— Бойцов слушает.

— Семен, это я.

— А-а… Бегу… Подожди… Нас не подслушивают?

— Не знаю, а что?

— Понимаешь… двести граммов у начальника выпросил.

— Давай!

— Ты там загипнотизируй вахтера, — весело сказал Семен, — а то как бы не задержали.

Федор принялся «гипнотизировать» вахтера.

— Девушка, а это… какое предприятие?

— Детских игрушек, — прыснула девушка и опять приняла строгий вид. — Гражданин, отойдите. Нечего!

Семен появился в дверях с надменным, неподвижным лицом. Вахтер подозрительно оглядела его и пропустила. Они выбежали на улицу и захохотали. Пузырек был маленький, его можно было спрятать во рту.

— Я не буду, — блестя глазами, сказал Семен, — пей один.

— Нет, так не годится. Я бы мог купить. Не тот аромат.

Он достал кружку и вылил в нее спирт. Под пожарным краном, у ворот, развели его водой.

— Пей первый, — предложил Семен.

— Ну, будь здоров, Семен!

— Будь здоров!

Они сидели под темным забором, на корточках, один против другого.

— Знаешь, за что я хочу выпить, Семен? Я хочу выпить вот за что: раз война, то все для нее… не спать, не есть — работать, стрелять!.. Короче говоря, за победу!

Семен тоже выпил за победу.

Федор поднялся и, положив руки на его плечи, проговорил:

— Прощай… Славный ты, Семен…

И поцеловал его в губы. Перекинув рюкзак через плечо, быстро пошел в темноту. Его сопровождало тихое покашливание Семена — тот стоял на прежнем месте.

Уже отойдя далеко, Федор услышал:

— Виктор тоже… сегодня!

Федор оглянулся, но ничего не сказал.

…На перроне он сидел у стены, на рюкзаке, ожидая вагоны, смотрел, как толпились на одном месте отъезжающие и их родные. Издали видел Аркадия с матерью и Женей, но не подошел — пусть попрощаются. Видел также Виктора с заплаканной матерью. Поклонился, но они не заметили.

Пряча в ладони спичку, прикуривая, Федор исподлобья поглядывал вокруг.

Вон девушка целует в лицо высокого красноармейца. Рядом веселый мальчик хватает отца за нос, тот крутит головой, смеется, молодая мать тихо плачет.

Федор отвернулся. Скорей бы вагоны! И вдруг кто-то насел сверху, сдвинув фуражку на глаза, стиснув шею сильными руками. Анатолий!

— Толька, чертушка! Откуда ты?

— Фу, чуть не опоздал!

В изнеможении опустился рядом, прерывисто дыша.

— Бежал… Семен сказал. Замучился… Фу!..

Рванул галстук, открыл грудь…

— Толька, я ж думал, ты в Москве! Как я рад!

— Да, в Москве! Практика же у меня! Работал! Фронтовые заказы… Завод воюет с институтом: назначили начальником цеха, а институт требует выезда. Кутерьма! Сегодня — наркомат: откомандировать в институт, главному инженеру на вид… Завтра уезжаю… Ах, Федор, чуть не упустил тебя. Значит, воевать? Эх, черт! А тут… Как думаешь, нажать — отпустят?

— Вряд ли…

— Вот и я боюсь… Через год — диплом. Не знаю, что и придумать… Житомир сдали, а? Вот черт!.. Такое чувство — меня там не хватает.

— Видимо, у каждого такое чувство.

— Да? И у тебя так же? Но ты уже едешь.

Оглянулся, помрачнел.

— Ты один?

— С тобой.

— Нет, никто не провожает?

— Семен провожал.

— Да. Ну хорошо! Вон вагоны подали. Как жаль — раньше не знал! Все на бегу. Давай рюкзак.

Толкаясь, держась за руки, полезли к вагону. Анатолий дышит в ухо, торопливо говорит:

— Пиши! На институт! Смотри-ка, Виктор здесь. Боже мой, какой серый! Ха-ха, это тебе не стихи писать. Кудреватые мудрейки, мудреватые кудрейки, кто их к черту, разберет! Стоп! Отправление! Ну, уважаемый боец…

Жарко сцепились, замерли в долгом крепком, мужском поцелуе.

— Бей, врасти ногами в землю, а я приеду — вместе!

— Будь спокоен, Толя.

Федор стоял в дверях вагона, держась за деревянную перекладину.

Толпа провожала поезд криком, плачем, смехом, где-то в головном вагоне заиграла гармоника, паровоз ответил долгим прощальным гудком.

— Прощай, Толя!

А он стоял на перроне, цепко расставив ноги и развернув юношеские плечи.

Вдруг Федор услышал крик:

— Федя!

Это был Ванин. Он вывернулся откуда-то из толпы, идя вслед за вагоном, прощально махал рукой.

Проводив Аркадия и оставив мать и племянницу у знакомых (трамваи не ходили), Женя отправилась домой пешком.

Она пересекла железнодорожную насыпь, спустилась в переулок и пошла, близко держась забора… Луна освещала мостовую и дома холодным светом. Тени падали резкие и плотные. Были еще люди в переулке, но они держались освещенной стороны, а Женя почему-то шла вдоль забора, в темноте. Она шла тихо, словно прислушивалась, думала об Аркадии: как он едет в вагоне, как там, наверное, хорошо людям, потому что с ними едет Аркадий.

Она старалась не думать о том времени, когда он выйдет из вагона и поведет людей в бой. Стоило ей об этом подумать, как слезы сами навертывались на глаза. Она ни на минуту не сомневалась в том, что Аркадий полезет в самое пекло. Но она не могла теперь думать и о другом Аркадии — прежнем, мирном, домашнем… Это было так давно-давно…

Она представляла сейчас, как он бегает за кипятком… Как на первой станции выскакивает из вагона и бежит искать товарищей…

«Борис? Живой? Не терять друг друга».

Смешной этот Борис Костенко — толстый, в красноармейской шинели и важный! Сапоги жмут. Девушке с васильковыми глазами поцеловал пальцы; та обиженно сложила губки… вдруг заплакала и обняла его. Потом они стояли, все целовались.

Аркадий побежит дальше.

«А где Федор?» — спросит он, конечно.

Женя вдруг остановилась. В одну секунду ее фигура изобразила все сразу — смятение, желание бежать назад, бессильное отчаяние… В кармане лежало письмо, которое она забыла передать Федору. Женя взяла его в институте и, не застав Федора в общежитии, решила передать на вокзале. Но он там не попался ей на глаза, и Женя, занятая Аркадием, забыла…

На конверте — броский, торопливый знакомый почерк Марины.

Проводив Хмурого, Ванин пошел главной улицей, которую жители именовали Проспектом. Это название будило волнующие воспоминания. По вечерам весь город, казалось, стекался к Проспекту. Люди стремились сюда не только ради развлечения: под развесистыми тополями хорошо было не спеша пройтись, вслушиваясь в музыку садов и в веселые звонки трамвая.

Городской студенческий сад. Здесь когда-то отдыхала молодежь, ярко горели огни и звучал оркестр. Теперь там пусто, темно, неподвижно.

И весь город казался пустым, неподвижным, притихшим. Тревожно шурша шинами, с потушенными фарами, проходили редкие автомобили. Они сворачивали с Проспекта в переулки — в узкие проходы между противотанковыми ежами.

Спешили одинокие пешеходы.

Ванин вышел к Плехановской улице. Заполняя всю ее, молча, в одном колыхании шли войска. Звук шагов был слитным, будто шел кто-то один — огромный, неодолимый, неся над собой белое, плотное облако дыхания, проколотое тысячами серебряных в лунном свете штыков.

Гарцевали на лошадях командиры, бросая короткие слова. Потом в улицу вошли танки — сплошным, оглушающим, лязгающим звуком и длинной волнообразной линией серых гусеничных лап.

Потом опять пехота.

Где-то в начале колонны возникла песня. Белое облако заколыхалось, все стихло вокруг, прислушиваясь к первым звукам чеканной и грозной песни. Она росла, росла и вот уже все покрыла вокруг:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная,

Священная война.

Стоя на краю панели, взволнованный Ванин думал: «Да, это большое счастье для народа — такая армия».

Он думал о том, что все, кого увез сегодня эшелон, скоро вольются в эту армию, и гордое спокойное чувство уже не покидало его.

Счастливой дороги, ребята!

Глава двадцать третья

Много дорог на войне. Самая счастливая — та, которая ведет к победе. Она самая трудная…

Сколько пройдено! Где-то за Вапняркой почувствовал Федор дыхание фронта: схлынула волна беженцев, шмелиный рев самолетов становился плотней и непрерывней, глухие, далекие взрывы прокатывались по горизонту… Но все кругом — все, что мог схватить взгляд, — было полно спокойствия. Это показалось неожиданным. Федор всматривался вдаль, стараясь угадать: действительно ли впереди фронт? Но потом он заметил, что таилась в этом спокойствии предгрозовая тишина, очень строго было вокруг, земля дышала настороженно и чутко… Улеглась пыль от прошедшей армейской колонны, обозначились окопы на склонах холмов, в голубовато-пепельной дымке перелесков проступили очертания танков — притаились, ждут…

И от этого боевого спокойствия стало покойно и на душе. Это был конец ожиданию — тяжести, которая гнула плечи Федора на бесконечных маршах. Пройдено много… Без отдыха, день и ночь, спешили на запад. И вдруг, не достигнув фронта, потащились назад. Зачем? Почему?

Сердце не уговорить, не переспорить…

«Когда мы будем драться? Ведь я не видел еще ни одного фашиста! — думал Федор. — Зачем уходим? Необходимость? Но мы ведь еще не дрались. Я хочу видеть врага в лицо, схлестнуться в прямом бою — лоб в лоб. Мне надоел бесконечный отход…»

Федор никому не высказывал этих мыслей. Он был командиром взвода и очень ценил спокойную уверенность своих солдат. Но от самого себя никуда не уйдешь. На привалах, в переходах, всегда и везде, что бы ни делал и ни думал Федор, он нес в себе жадную, почти томительную потребность первой схватки. Он бредил первым убитым фашистом, представлял его отчетливо, как если бы уже видел.

Федор знал, конечно, что армия дралась. От Балтики до Черного моря гудела земля. Не всегда удавалось прослушать последнюю сводку — живая человеческая молва катилась быстрее сводок. Не все принимал Федор: многое шло от кривотолков и преувеличения; немало слышал он и пустых, наивно-воинственных рассуждений. Испуганная фантазия и пустая воинственность одинаково раздражали его. В тысячеустом рассказе о войне он искал правду; с особенным, страстным и нетерпеливым чувством слушал солдат, побывавших в боях. Презрительно, но с оттенком угрюмой печали солдаты говорили: «Техника у них… А то бы иначе пошло… Но будет, будет иначе!»

Будет! Это знал и Федор. Это убеждение родилось не вдруг, истоки его уходили далеко, во всю прошлую жизнь Федора. Никакие неудачи не могли поколебать уверенности в победе. Но вот именно оттого, что уверенность в победе была нерушимой, Федор и не мог переносить ожидания. Он не привык созерцать. Какой дядя за него добудет победу? Драться самому — и немедленно!

Армия шла назад, в глубь страны, собирая, подтягивая силы, перемалывая отборные части врага. Существовало в огромном армейском механизме маленькое соединение — батальон Хмурого; единая для всей армии воля и единая мысль остановили его где-то за Вапняркой. Так пусть он дерется, этот батальон! Пора…

…Увидел Федор врага в лицо, столкнулся с ним лоб в лоб! Это случилось не за Вапняркой… Дивизия опять отступала. Трое суток шли к переправе, стремясь выйти к ней раньше противника. До переправы оставалась треть марша, — в районе сахарного завода, в узком проходе между затоном и заболоченным лесом, батальон Хмурого остановился.

Получили приказ окопаться. Окопались.

«Поклонимся — и уйдем!» — думал Федор, проверяя работу бойцов.

Он уже собрался доложить Ремизову — командиру роты — об исполнении приказа, но того неожиданно вызвали на командный пункт батальона.

— Остаемся здесь. Назад ни шагу. Драться, пока не переправится последняя часть.

Хмурый сказал это отрывисто и точно, со спокойной решительностью человека, делающего привычное дело. Помолчал, вглядываясь в худое, в полумраке казавшееся бесстрастным лицо Ремизова, и строго, с особенной какой-то значительностью, добавил:

— Отбой — три зеленые ракеты по ту сторону. — И, точно отсекая невысказанные возражения, повысил голос: — Мы остались здесь одни. Полк снялся. Впереди у него тяжелый бой за переправу. Противнику удалось вплотную подойти к реке. По данным разведки, к заводу подходят еще гитлеровские части. Наша задача: сделать все, чтобы задержать их. Рубеж самый подходящий — завод, дальше, к реке, зацепиться не за что. Фланги защищены: лес, болото, слева затон.

Он развернул карту и стал детально объяснять задачу.

В старой бурачной, приспособленной под блиндаж, стояла непобедимая сырость, не исчезавшая даже в летние жаркие дни. По узкому деревянному дну — гидравлическому транспортеру — слабо струилась вода, наклонные стены в швах между досками проросли хилой зеленью, темными наплывами, истекающая прелым и кисло-сладким запахом, лежала прошлогодняя свекла. Мутный круг от электрического фонарика дрожал на карте: он захватывал твердый подбородок и острые скулы Хмурого, верхняя часть лица была в полумраке, и лишь глаза светились строго и холодно.

Крестики и точки на карте обозначали полосу обороны. Она проходила через заводской двор, цехи, захватывала жилые дома; прочертив бурачное поле, сбегала к берегу затона. Все было рассчитано на упорную оборону. Очень детально — на случай перехода борьбы внутрь завода — была проведена даже компоновка цехов. Особое внимание Хмурый сосредоточивал на дезориентации противника; этой задаче служила система ложных окопов, батарей, пулеметных точек.

Казалось полным особого, почти символического смысла, что вот им, студентам-пищевикам, в первом настоящем бою придется защищать сахарный завод. Гордость и сознание очень большой ответственности переполнили Аркадия. Это чувство не исчезло и после, оно укрепилось даже, стало отчетливым и главным, вытеснив все ненужное, постороннее из сердца, когда с трезвой, неумолимой ясностью Аркадий понял, что им бесполезны будут три зеленые ракеты по ту сторону переправы.

— Разрешите приступить к выполнению задачи, товарищ комбат?

У этого комбата было удивительное постоянство: война, казалось, не изменила в нем ничего, она явилась проверкой всей его жизни, всех неустанных его забот о подготовке студентов, и Аркадий считал оправданным его спокойствие.

— Отбой — три зеленые ракеты, — сказал он суховато. — Я хотел бы, чтобы вам совершенно ясна была задача.

— Мне ясна задача, товарищ комбат. Стоять, пока хватит… нас.

— Да, да… — Хмурый закивал. Минута прошла в молчании. — Я очень верю в вас, товарищ Ремизов, — сказал он с простой и мягкой интонацией.

— Спасибо, товарищ комбат.

— Есть ли у вас уверенность в победе?

— Так точно, товарищ комбат.

— Что вы имеете в виду сейчас, в нашем положении, говоря о победе?

— Сохранение дивизии.

— Да. Это будет наша победа. — Он скупо улыбнулся: — Это большая честь!

Поправил фуражку, сжал плечо Аркадия сильными пальцами.

— Если что случится со мной — примите батальон. Идите.

По наклонной стене Аркадий выбрался на верх бурачной. Бегом добрался до своей роты и прыгнул в окоп к Федору.

— Ну? — встретил тот недоверчиво и выжидающе.

— Драться!

Федор посуровел и зачем-то поправил пилотку.

— Давно бы так.

Рота занимала бурачное поле и часть завода. Взвод Купреева и один взвод из соседней роты (она захватывала вторую половину завода и участок поля до леса) Хмурый выдвинул вперед — на случай танкового удара: они должны были отсечь пехоту и драться с ней, пока остальные взводы в глубине обороны будут добивать прорвавшиеся и уцелевшие от огня артиллерии танки.

Оба эти взвода соединялись друг с другом и со своими ротами ходами сообщения.

Ажурная сетка заводского фонаря впечатывалась в небо легким рисунком. Тускло поблескивала гладь затона в низине, справа чернильной синью выступал лес. Северные и южные склоны неба переменчиво, полукружьями освещались бледными зарницами, слух улавливал далекое рокотание взрывов.

Аркадий внимательно следил за работой. Бойцы укрепляли блиндажи, углубляли траншеи, на подводах подвозили бревна из леса, ломами передвигали противотанковые ежи к переднему краю (эти ежи изготовили и разбросали вокруг завода рабочие задолго до подхода дивизии); грузные, крупные кони тащили пушки к сахарному складу и к механической мастерской.

…Небо стало розовым, приближалось утро. Тонкий, морщинистый налет облаков висел неподвижно, искрясь в невидимом солнце.

От затона через бурачное поле и завод, впритык к лесу, чернели свежие окопы; бойцы копошились вокруг них, устилая верх соломой и ветками; маленький связист шел по бурачному полю, сматывая с катушки проволоку; из-за сахарного склада пушкари таскали снаряды к замаскированной невдалеке батарее. Два всадника промчались вдоль линии заводских жилых домов и скрылись в воротах, открытых в пустынную улицу местечка.

Итак, батальон остался один. Аркадий еще раз осмотрелся. Он вглядывался во все придирчиво и по-хозяйски, как если бы уже принял батальон. Это не показалось ему ни странным, ни жестоким: характер и воспитание развили в нем способность воспринимать жизненные факты ясно и трезво; он так же естественно и спокойно поставил Федора на свое место, если бы с ним, командиром роты, «что-нибудь случилось».

В конце концов в этом была суровая правда войны, а Аркадий жил и на войне. Если бы его спросили, чувствовал ли он страх в самом жарком бою на финском фронте, Аркадий сказал бы: «Я не знаю. Я был занят делом».

Ему сейчас, например, вспомнилась Женя — легкое, дурашливое облачко, розовое и такое прозрачное и радостное, точно было выткано из детских счастливых воспоминаний, резво бежало по восточному краю неба, и Аркадий засмеялся. Одна картина стояла перед глазами: Женя у киоска, где раньше продавали газированную воду, — упрямая, чертила в воздухе пальцами: дочь! А он, из вагона, угрожающе: сын! Мог ли их спор что-нибудь решить! Да не все ли равно — сын или дочь? Лишь бы все обошлось благополучно.

И, перенесясь мыслями к настоящему, к тому, что окружало его самого (с Женей — он был уверен — все обойдется благополучно, она была в далеком тылу, среди своих), он вдруг с прежней трезвостью, совершенно отчетливо, по непреодолимой, ясной уверенности в товарищах и в себе самом ощутил, что и для них все обойдется благополучно: они перемелют фашистов на этом клочке родной земли.

Повстречался комиссар батальона. Он носил смешную украинскую фамилию — если произносить правильно и не спеша, она звучала приветствием: «Добрый день».

Бойцы, боясь смутить комиссара, обращались: «Товарищ Добрыдин». Он поправлял, говорил раздельно:

— Добрый день! Что, разве не нравится? Мне она очень нравится.

— Добрая фамилия, — соглашались бойцы, — хорошая.

По образованию техник, он и в батальоне чувствовал себя, как в родном цехе. Хорошие отношения установились между бойцами и комиссаром. Как-то особенно приятно было видеть его постоянно среди бойцов то смеющимся, то назидательно втолковывающим что-то, то уписывающим вместе с ними кашу. Он и спал с солдатами, отказываясь от уюта командирской палатки, Считая себя пока нетвердым в военном деле, он не вмешивался в дела Хмурого, но, в сущности, вел огромную работу, крепко помогая комбату.

— Ну, Аркадий, ты что это светишься? Или к награде представили?

Комиссар стоял плотно на коротких ногах, обратив к Ремизову широкое, чуть насмешливое лицо. Что-то сквозило в нем знакомое, ванинское, и Аркадий, который жалел, что нет с ними Александра Яковлевича, вдруг с мягкой теплотой подумал, что незачем жалеть: этот человек с украинской доброй фамилией на своем месте.

Он не успел ответить на вопрос, почему «светился» (да и не знал, что ответить): неторопливый, будто бы даже с ленцой, голос «воздух!» опустил его на землю против тоже присевшего комиссара.

Два разведывательных самолета появились над заводом; снижаясь, они принялись описывать круги. Вмиг все замерло на земле. Бойцы попрыгали в окопы, а те, кого предостерегающий возглас застал на расстоянии, залегли. Маленький связист на бурачном поле свернулся калачиком и стал неразличим на жесткой, притрушенной соломой и кучками свеклы поверхности. Артиллеристы прекратили свое занятие и прижались к стене сахарного склада.

В ожидании, пока улетят самолеты, комиссар и Аркадий тихо беседовали.

— Сейчас, Аркадий, — говорил комиссар, — по-моему, важнее танков и самолетов моральное состояние людей. В конечном счете и танки, и самолеты, и умение воевать, скажем, — все это дело наживное, но начало всего — это дух народа, уверенность в победе. И мы должны постоянно воспитывать этот высокий боевой дух… И… знаешь что? Ты, наверное, сам это заметил. Кто выносливей, дисциплинированней, самоотверженней на войне? Грамотный, сознательный человек. Ясная цель — защита социалистического — я подчеркиваю, Аркадий, — социалистического Отечества, — вот что дает силы переносить любые трудности, лишения, потери.

«Правильно, правильно, милый товарищ, — думал Аркадий. — Зачем ты мне это говоришь? Это мне немножечко известно».

Он проследил глазами за самолетами. Набрав высоту, они уходили на восток, к переправе.

— Не заметили, — сказал комиссар, вставая и отряхиваясь.

Улыбнувшись какой-то своей тайной мысли, сказал:

— Ты счастливый, Аркадий, у тебя грамотный народ. Знаешь что? Я хочу у тебя двоих людей взять — в роту Винникова. Хмурый согласен.

«Ага! — подумал Аркадий. — Ишь, хитрый! Подо что подвел».

— Сейчас? — спросил он.

— Ну, не сейчас, к вечерку, скажем.

К вечерку! Товарищ забыл, что им предстоит. Несколько секунд Аркадий недоверчиво смотрел на комиссара. И вдруг, загоревшись знакомым, счастливым предчувствием победы (оно исходило и от комиссара также, ощущение обязательной победы, — от его спокойствия и от того, как просто он это сказал: «к вечерку»), Аркадий крикнул с просиявшим лицом:

— Хорошо! Зайдите вечерком — дам!

И бегом пустился к взводу Купреева, куда подходил, сматывая проволоку, маленький курносый поблескивающий очками связист.

Бывают на войне случайные встречи. Такая встреча произошла у ребят с Сергеем Прохоровым. Всеми правдами и неправдами открутившись от поездки с институтом в Свердловск, Сергей после бесплодных попыток атаковать военкомат (браковали по зрению) примкнул к группе горожан, отправлявшихся на рытье окопов к линии фронта. Их там «пугнули немцы», и Сергей — он об этом рассказывал смеясь — без оглядки бежал двадцать километров. Пронюхав о близости части, в которой служили ребята, Сергей вновь возгорелся боевым азартом; с неимоверными трудностями («Ужас, — говорил он, — вот волокита, да!») он, наконец, натянул на себя солдатское обмундирование и, счастливый возложенными на него обязанностями связиста и окружением друзей, был полон радужных надежд и наивных мечтаний о подвиге.

— Вы что думаете, — говорил он, веселя взвод, — это я бежал почему? А ну, в первый раз — не страшно, думаете? А теперь я — обстрелянная птица.

Он и впрямь был «обстрелянной птицей» — в коротких перестрелках с подвижными отрядами противника лез под пули так лихо, что Аркадий пригрозил отправить его на кухню.

Впрочем, это не совсем точно, что встреча с ним была случайной. Сергей, например, доставил Федору письмо от Марины и говорил, что «специально» вез. Письмо это он отобрал у Жени Струнниковой, сказав ей деловито:

— Передам на фронте. Когда тут ждать, что почта доставит, не до почты.

— Прохоров, ко мне! — крикнул Ремизов.

Сергей приблизился и встал перед ним в струнку. Он робел перед Аркадием, все думал, что делает не так, как нужно.

— Все готово?

— Все готово, товарищ старший лейтенант.

— Проверил слышимость?

— Так точно, проверил. Слышимость, — хотел сказать — отличная (она действительно была отличной), но оробел и сказал: — удовлетворительная.

— Проверим. Сейчас ступай к комбату, будешь при нем. К батареям тянут связь. Поможешь. И… больше жизни, Сережа! — с ласкающей ноткой закончил он и хлопнул товарища по плечу.

Сергей со всех ног бросился к командному пункту.

Когда в основном была закончена полоса обороны и бойцы спали в блиндажах, Аркадий удивился тому, что они — после тяжелого дневного марша — сделали за ночь. Сказывалась закалка людей — за все дни отступления и раньше, когда дивизия формировалась, Хмурый не упускал ни одной возможности прибавить лишнюю крупицу к воинскому опыту солдат.

Оборона, продуманная до мелочей, казалась неуязвимой. Но Аркадий еще раз внимательно просмотрел все. Во втором взводе поднял бойцов и заставил углубить ячейки. Взводом Купреева остался доволен, но все же приказал больше натаскать соломы и разбросать вокруг свеклу.

— Бурачное поле и бурачное поле! Чтоб и намека не было на наше тут присутствие, — сказал он.

Хмурый в сопровождении комиссара обходил роты. Там, где люди не спали и вели оживленные разговоры, обсуждая приближающийся первый настоящий бой, приказал успокоиться и лечь. Комиссар также укладывал спать своих политработников, обязав поутру провести беседы во всех подразделениях.

Все улеглось и успокоилось вокруг. Появилось солнце: на заводском дворе оно увидело только ржавые кучи старой железной стружки и молчаливые корпуса, а на бурачном поле — солому и нарочито небрежно замаскированные ложные окопы.

Кричали лягушки в затоне. Мягким карандашным рисунком, смягченным розовой ретушью, выступал лес.

Неровно, увалами, лежала на западе земля, маленькая деревенька приткнулась справа к дороге, волной убегающей в небо; на высоком бугре торчал легкий черный остов сожженной ветряной мельницы.

А слева от дороги белели низкие совхозные постройки, отсюда начинались сады — расчерченные прямыми просеками, они доходили вплоть до затона.

Не спалось. Ощущая на своей щеке теплое тихое дыхание Аркадия, Федор говорил задумчиво:

— Он, наверное, в Свердловске сейчас, с институтом хлопочет… Знаешь, когда уезжал я, вас ведь, чертей, провожали, а меня лишь верный мой Анатолий… Вот душа парень, жалко, что ты с ним не успел хорошо познакомиться… Ну вот, Анатолий… хорошо! Но ведь человеку мало одного друга. Ему надо чего-то еще — большего… чтоб — как бы это напыщенно не сказать, — одним словом, чувствовать себя не оторванным от всех людей, а частью их всех, — вот! Ну, стою в вагоне, смотрю на Толика — и вдруг кричит кто-то, зовет. Александр Яковлевич! Машет рукой, смеется… Эх! Вдруг так стало на душе хорошо, радостно, готов был, кажется, разреветься… Долго они стояли — пока видно было…

Федор помолчал.

— Мне часто приходит на ум наша беседа о поэзии — помнишь, в редакции многотиражки? И вот думаю: если бы написать книгу о студенческой жизни — получилась бы книга, а? Ведь смотри, — он энергично зашевелился, — казалось бы, о чем писать? Ну что? Учимся, ходим на занятия, в столовую, учим лекции, бегаем на физкультплощадку — о чем писать, как? Человек, который все это не пережил, сказал бы: фу, какая скучнейшая проза! Нет, брат! Если бы предложили мне, — конечно, если бы я умел, — Федор Купреев, напиши книгу! Хорошо! Я, знаешь, как бы ее сделал? Я описал бы Александра Яковлевича…

— Вот не завидую ему! — буркнул Аркадий.

Федор засмеялся.

— Если бы умел, я же предупредил! Слушай дальше! Описал бы, как встретились с ним, как начали работать…

Он продолжал рассказывать, как написал бы книгу о довоенной жизни. Все было значительно в его воображаемой книге — каждая мелочь, каждый штрих, потому что вся довоенная жизнь рисовалась Федору полной особого, значительного смысла. Все надо сохранить, донести до людей, для которых прошумевшие сороковые годы будут далекой историей.

Аркадий, заинтересовавшись его книгой, одобрил:

— Пиши, пиши. Я там в какой роли? Ох, изуродуешь, смотри! Женю не забудь! — сказал через минуту. — Однако, спать! Приказываю наконец! — и отвернулся. Но вскоре опять задышал в щеку Федора, сонным голосом поддакивал: — Ага… правильно… помню… верно… так-так… — и только один раз сказал ясно и твердо: — Я ему, Александру Яковлевичу, написал — не знаю, получил ли? — а потом утих.

Федор, повозившись, принимая удобную позу, тоже задремал, продолжая и в непрочном, тревожном сне видеть человека, с которым не расставался в воспоминаниях, и разговаривать с ним…

А потом пришли другие видения — нежные, теплые, домашние…

…Рокот тронул тишину. Он приближался, рос и вдруг дробно рассыпался по затону. Это на большой скорости пронеслись вражеские штурмовики. Вслед за ними, на высоте, показались тяжелые на ходу «юнкерсы». Они прошли на восток.

В блиндажах было еще тихо, глухо… Но день настал: взрывы один за другим прокатились с востока, и вот то обвально, то ровно и гулко, сливаясь в один рокочущий звук, заговорила полным голосом война…

Три всадника мчались по дороге. Но еще до того, как они достигли завода, наблюдатель, сидевший в заводской трубе (головы не было видно, она скрывалась за искусственной, надстроенной над верхом трубы стенкой в один кирпич, со смотровыми щелями), сообщил по телефону Хмурому, что за деревней показалась вражеская пехота на машинах и танки.

— Много! — кричал он на вопрос Хмурого. — Сколько? Сейчас подсчитаю. — Начал считать, сбился, крикнул: — Далеко растянулись!

Спешившиеся конные разведчики донесли, что к деревне дорогой, под углом сходящейся с первой, подходят еще пехотные части противника, численность которых установить не удалось. То же самое закричал в телефонную трубку и наблюдатель, не заметивший сперва подхода этих частей из-за увала.

Несомненно, это был тот самый полк, с приданным ему дивизионом танков, который несколько дней шел по пятам дивизии, и еще какие-то неизвестные соединения.

Батальон был уже на ногах. В траншеях слышался возбужденный говор. Вдруг все стихло — в воздухе возникло далекое стрекотание моторов. Темное продолговатое пятнышко отделилось от деревни и покатилось по дороге. Скоро стало видно, что это мотоциклисты. Они неслись на большой скорости. Вот миновали последний увал и, не сбавляя ходу, устремились к заводу.

— Не стрелять! Не стрелять! — пробежал по траншеям приказ Хмурого.

Метрах в двухстах от края бурачного поля мотоциклисты остановились и развернулись в цепочку. Несколько минут прислушивались, повернув головы к заводу. Передний, долговязый, привстав на тонких ногах, смотрел в бинокль; что-то коротко приказал остальным, — дымок прочеркнул цепочку, автоматная дробь упала в тишину, пули пропели высоко над брустверами окопов.

— Не стрелять! Не стрелять! — негромко неслось по траншеям.

Долговязый что-то заметил, выпустил бинокль из рук — он повис на шее, — вцепился в руль и, резко повернувшею, опять что-то прокричал своим.

Машины все разом, точно свора гончих бросилась с привязи, диагонально рассекая поле, метнулись к дороге.

Раздался дружный залп. Последний мотоциклист, который сейчас оказался первым, мчался далеко впереди, оторвавшись от взвода; пули взметывали пыль у колес машин, — пригнувшись, подскакивая на кочках, гитлеровцы один за другим выезжали на дорогу.

Один из середины вдруг взмахнул руками и завалился, увлекая машину; заднее колесо погнало пыль и комья земли, переднее спицами искрилось на солнце.

Долговязый фашист, низко пригнувшись к рулю, вел машину в обгон остальным; сопровождая его, медленно передвигалась линия прицела.

Спокойствие! Федор мягко нажал спусковой крючок и, еще не успев рассмотреть, упал ли вражеский солдат, отложил винтовку и выбросил ставшее необыкновенно легким тело из окопа…

Пуля попала в мотор, захлебнувшись, машина описала полукруг, легла набок, подмяв ногу водителя; с перекошенным лицом, тот высвободил ногу, поднявшись, побежал, прихрамывая, догонять взвод.

Замыкающая машина остановилась, огненно-рыжий хозяин ее, обернув к Федору ощеренное лицо, лапнул автомат, но тут же, оглянувшись на труско подбегающего командира своего, сообразил, наверное, что гораздо благоразумнее дать газ, что он и не преминул сделать… Долговязый остался один на дороге…

Он судорожно схватился за автомат, но не успел ничего сделать; страшный удар кулаком в подбородок опрокинул его навзничь. Этот дьявол с черным лицом и яростными глазами в несколько секунд обезоружил его; выпрямившись, он постоял, сдерживая дыхание, а потом сказал хрипло:

— Вставай, завоеватель!

И, поглаживая ладонью кулак правой руки, пояснил, усмехнувшись:

— Это удар советского студента.

Федор произнес эту фразу по-немецки, и «завоеватель» не удивился. Он, моргая белыми ресницами, с тупым страхом уставился на Федора.

Вот оно, лицо врага! Федор вглядывался в него с жадностью и гадливостью. Где она, самоуверенность этого выкормыша фашистского гнезда? Один крепкий удар — и безвольный мешок мяса и костей; гладкий лоб, на котором никогда, казалось, не обозначалась человеческая мысль, покрылся предсмертной испариной; на остекленевшие глаза медленно наплывали птичьи, казавшиеся прозрачными веки.

— Марш! — резко скомандовал Федор, кивнув в сторону завода.

Пленный без звука повернулся и пошел в указанном направлении.

Подходили бойцы из взвода Купреева — те, что, увидев командира бегущим по полю, поспешили ему на подмогу.

— Ну и бегаешь ты, Федор, — сказал Борис Костенко, утирая пилоткой полное лицо и пренебрежительно (дескать, видали!) косясь на пленного, — быстрей, чем на беговой дорожке.

— А ты разве не помнишь? Я, кажется, слыл неплохим капитаном футбольной команды.

— Ах, вон что! — усмехнулся Борис. — Тогда так… (Как будто сам он не стоял в защите этой, же команды.) А то смотрю, откуда такая резвость!

Пленного отвели на командный пункт батальона. Федор вернулся к себе. Солдаты оживленно обсуждали пленение «языка». Это был первый фашист, которого они увидели так близко. Федор подсел к бойцам.

— Товарищ сержант, как «язык» — неплохой будет? — спросил один из бойцов…

— Неплохой…

— Уж больно скис, — раздался второй голос, — смотреть противно.

— Они всегда так, — продолжал первый, — лезут нахрапом, а стукнешь: дядя, больше не буду!

Бойцы засмеялись. С неожиданной силой, изменившись в лице, Федор сказал:

— Бить, бить их надо! Встали — и ни шагу назад! Самое плохое на войне — это когда боишься врага. Нам ли их бояться? Вы ж видели это ничтожество, да разве они устоят против нас? Мы должны презирать и ненавидеть! Не забывайте никогда, что мы советские люди! С гордостью думайте об этом!

Федор говорил возбужденно, жестикулируя рукой. Видимо, он был рад личной удаче — пленению вражеского мотоциклиста. Нет, больше, чем сознание удачи, его радовало ощущение той высоты, с какой увидел врага жалким, повергнутым в дорожную пыль…

Предположения Хмурого оправдались. Кроме известного полка в деревне остановились еще два батальона вражеской пехоты. В их общую задачу входил удар по нашей дивизии с тыла. О том, что завод встретит их огнем, противник не предполагал, думая занять его с ходу.

В бинокль было видно, как гитлеровцы растекаются по увалам, готовясь к атаке. Появился разведывательный самолет, покружился над заводом, улетел обратно.

…А на востоке все гремело, все прокатывалась по горизонту гулкая колесница взрывов, все выше и ожесточеннее лизал небо дымный, шершавый язык войны. Дивизия дралась за переправу.

Та встряска, которую получил Сергей Прохоров в институте за свое легкомысленное поведение, оставила глубокий след в его душе. Одно время ему казалось, что он навсегда потерял дружбу товарищей. Правда, его никто не сторонился, но Сергей был самолюбив и не хотел неравной дружбы. Он не терпел снисхождения…

Война вдруг сразу сблизила и сроднила его с товарищами, по крайней мере так думалось Сергею. На самом деле он никогда не был чужим для ребят. Он чувствовал признательность к товарищам, опять принявшим его в свою семью без обиняков, как равного. Единственное его желание было сейчас показать ребятам, что он достоин их дружбы, а единственным страхом — страх, что они вдруг подумают о нем плохо.

Боязнь за себя, за свою жизнь? Не разглядевши хорошенько войны, Сергей короткие перестрелки с противником принимал за серьезное испытание своего мужества. Да, вел он себя великолепно! (Один раз лишь огорчила угроза Аркадия отправить на кухню, но и это было как бы признанием его, Сергея Прохорова, бесстрашия.)

Жаль было, что никак не удавалось отличиться, и Сергей боялся, что до конца войны так и не удастся (войне — достижению победы — он отпускал совсем незначительный срок — два-три месяца).

Настоящий страх он испытал в этом бою, когда бесконечно долго гремело небо над головой и сотрясался бревенчатый потолок, грозя придавить всех, кто находился в блиндаже, и Сергея в том числе. «Сейчас! Сейчас!» — билась в голове мысль. Хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, забиться в щель. Но разве мог так поступить Сергей? Что подумают ребята? И, наконец, он сам не мог допустить этого, лучше умереть, чем самому себе показаться трусом. Поэтому он не сидел на месте, как, скажем, другие (и он это с гордостью отметил), а солидно прохаживался по блиндажу и очень естественно, как ему хотелось думать, показывал свое презрение к грохочущей над головой смерти.

Но Федора не проведешь. Однажды, когда немного стихло, он хмуро сказал:

— Не мелькай. Сядь. Закури наконец.

Сергей обиженно сел, вытащил портсигар, но тут же спрятал — руки предательски дрожали.

«Впрочем, что же тут плохого? — успокаивал он себя. — Ребята тоже побаивались, лица у них были какие-то осунувшиеся, серые, и лишь Федор казался спокойным, только помрачнел чуть-чуть…»

Наконец бомбардировщики улетели, и мир, живой, красочный, опять развернулся перед глазами. Все остались целы, только в третьей роте ранило кого-то да разбило одну из восьми батальонных пушек; основной бомбовый удар пришелся по ложным позициям.

Сергей вместе со всеми испытывал огорчение из-за погубленной пушки, но он уже ничего страшного не видел впереди. Даже когда пошли танки, а за ними, группами, перебегая, вражеская пехота, и поднялся грохот, свист, винтовочная пальба и приходилось ежеминутно протирать очки и сплевывать хрусткую землю, — даже тогда Сергей не видел ничего страшного.

Он уже не боялся за себя, как если бы бомбежка утвердила его в мысли о неуязвимости. Было так, словно оторвался Сергей от собственной плоти и начал жить только в будущем подвиге: вот она, близится желанная минута, в которой он должен отличиться, — сегодня или никогда! Не беда, что минута пока не приходила, — она придет, враг еще далеко… Конечно, Сергей не сидел сложа руки, ожидая решительного мига, — у него много было работы (в работе своей он не видел ничего героического); Сергей выполнял ее быстро, если не сказать молниеносно, будто торопился все переделать сразу и приступить, наконец, к свершению подвига. Он лез в самое пекло, зубами скручивал порванные провода, носился по траншеям, разнося приказания командиров, а в минуты, когда никто не приказывал и не звал, прыгал в окоп к дружку Борису Костенко и рядом с ним стрелял по фашистам.

Четыре вражеских танка дымились далеко от первой линии окопов. Остальные шестнадцать с лязгом и ревом шли на взвод Купреева и роту Винникова.

Борис завозился, подтянул поближе к себе бутылки с горючей жидкостью и связки гранат, волнуясь, сказал Сергею:

— Ну, мужайся, друг!

Полное его лицо покрылось бледностью, а серые губы были плотно сжаты.

— Не бойся, Борис, — подбодрил его Сергей, — мы их сейчас… стукнем!

Борис резко повернул голову.

— Ты чего успокаиваешь, — со злостью сказал он, — сам не знаю, что ли? Тоже мне… — И, видя растерянность друга, смягчился: — Не бойся… В этом дело, что ли? Надо их тут уложить, гадов, — и все! И потом… — он совершенно неожиданно рассмеялся, — у меня много дел в жизни… Не верь, что тебя убьет, и тогда все будет хорошо. — Нахмурился и коротко, властно бросил: — Приготовь спички!

Передний танк, отыскивая проход в заслоне из противотанковых ежей, прогромыхал вдоль линии окопов и вдруг встал: на один миг над бруствером вырос Федор и с лицом, поразившим Сергея, — оно было исполнено того высшего, непередаваемого выражения страсти, какое бывает у человека только в бою, — кинул связку гранат и опять скрылся в окопе.

Танк вздрогнул от взрыва, тяжело пошел вбок, бешено вертя левой гусеницей, а правую пластом раскладывая по земле.

«Эх, черт! — с восхищением и досадой подумал Сергей о Федоре. — Опередил!»

Он поджидал этот танк, чтобы самому его подбить. Но некогда было жалеть и раздумывать об этом. Сергей подпалил запал, Борис метнул бутылку, она пролетела мимо; выругавшись, он схватился за вторую; торопясь, ломая спички, Сергей опять поджег запал. Эта бутылка разлетелась на башне.

— Стреляй по щелям! — крикнул Борис.

Сергей пустил автоматную очередь по смотровым щелям. Танк, клубясь дымом, бил вниз, но пули летели поверх бруствера.

Борис потянулся за гранатами, но вдруг дернулся и, запрокинув лицо, ртом ловя воздух, медленно начал оседать, руками цепляясь за Сергея.

— Борис, Борис! — страшным, недоуменным шепотом позвал Сергей, наклоняясь над другом и быстро ощупывая его.

Еще не в состоянии сообразить, что произошло, он повернул голову товарища лицом вверх и отпрянул к стенке окопа: на него глянули закатившиеся глаза, из судорожно вздрагивающего рта, пенистая, лилась кровь.

Прошли еще какие-то секунды, в которые Сергей с ужасом смотрел на товарища и вдруг понял, что тот мертв. Борис, хороший Борис, который только сейчас разговаривал и сердился и не верил в свою смерть, лучший друг — мертв!

Все последующее пронеслось с непостижимой быстротой, хотя Сергею показалось часом его пребывание в окопе. Точно кто-то безжалостной рукой выбросил его напоказ всем пулям и снарядам, — как и Бориса, его могло убить каждую секунду! Он заметался, не зная, что делать, каждой клеткой тела чувствуя стремительное и горячее посвистывание пуль.

Страшный грохот расколол воздух — это подорвался танк на собственных снарядах, — и Сергей упал, сбитый горячей взрывной волной. Встав на четвереньки, он мотнул головой — в глазах было темно и плыли радужные кольца. Было ощущение, точно голова разделилась пополам, и верхняя часть, чужая, ничего не чувствовала. Он провел ладонью по волосам, они были липкие и жесткие.

«Ранен», — подумал Сергей без удивления, рассматривая красную ладонь, и вдруг почувствовал сильную боль… Потянулся за пилоткой, упавшей на грудь Бориса. Тошнотворный и злой клубок подступил к горлу. Стиснув зубы, Сергей сдержался и, нахлобучив пилотку, протерев чудом уцелевшие очки, выпрямился в окопе. Что-то твердое и жесткое вошло в душу, и Сергей с новым выражением, скорбным и пристально-прямым, вгляделся вперед.

Танки и пехота, отвечая на плотный огонь батальона редкими выстрелами, уходили назад. Сергей почему-то не обрадовался этому. Он вспомнил, что не убил ни одного фашиста, и злоба на себя овладела им. Оглянулся на Бориса — тот слепо смотрел в небо белыми глазами, — перевел взгляд на изуродованный взрывом танк, и вдруг стало трудно дышать… Борис, Борис… Что ты шепчешь мертвыми губами? Да, их надо уложить здесь, гадов, всех!

Что-то ударило изнутри призывно и больно. Сергей летел по траншее, напряженными руками сжимая автомат, и Аркадий, с которым столкнулся (он стоял в группе бойцов и что-то говорил), едва узнал Сергея: мальчишеское, круглое лицо было искажено яростью и казалось старше на десять лет.

— Сережка, ты что?! — воскликнул Аркадий, хватая его за плечо.

— Бориса убило!

Аркадий, не выпуская его плеча, вытянулся, будто желая через окопы взглянуть на Бориса. Но тут же опять повернулся к Сергею.

— Ты ранен? Кровь? — и снял с него пилотку.

— К черту! Ничего нет.

— Перевязать! — властно и холодно сказал Аркадий.

Сергея усадили на землю, и маленький юркий солдат принялся перевязывать ему голову.

— Так вот, товарищи бойцы! Мы должны извлечь урок из первой нашей схватки с врагом. Хороший боец в каждом бою обогащает свой опыт. Давайте разберемся, все ли мы правильно делали в этом бою, каковы ошибки, кто как себя вел, чтобы впредь все это учесть.

Он начал разбирать бой, называл фамилии бойцов, упомянул какого-то Меньшикова из соседнего отделения, который, завидев танки, убежал из окопа.

— С трусами разговор короткий, — сказал Аркадий, — будем расстреливать! В вашем отделении я не вижу трусов. Народ боевой! — Он улыбнулся, бойцы оживились. — Но есть у вас люди другого склада, — Аркадий посерьезнел и выждал паузу. Бойцы настороженно подтянулись. — Люди, которые легкомысленно относятся к войне, пришли играть в войну, а не воевать. Вот ты, Князев, — Аркадий протянул руку к сухощавому, большеглазому, красивому юноше, тот потупился, — ты можешь показаться отважным, но твоя отвага — легкомысленная. Что ты делаешь? Без нужды лезешь под пули, точно хочешь показать товарищам: вот каков я! Ты бравируешь своей смелостью, вместо того чтобы воевать умно, умело, действительно храбро Разве истинная храбрость в красивом жесте? В бессмысленной ненужной смерти? Нет! Истинно храбрый человек и воюет умно, сознательно и, если придется, умрет с ясным сознанием и с пользой для Родины… Зачем мы пришли сюда? Защищать Родину! Вот только это сознание должно руководить нашими поступками. А что руководит твоими поступками, Князев? У тебя еще мирное, благодушное настроение, никак не поймешь, что враг силен, жесток и коварен. Он не щадит средств, чтобы сломить нас и закабалить навечно. Помни, Князев… Я уже предупредил некоторых и тебя предупреждаю: если и впредь будешь легкомысленно относиться к войне — отберу оружие, отправлю в обоз, на кухню!

«…Предупредил некоторых… Это он обо мне говорит!» — подумал Сергей, и мучительный стыд овладел им, стыд за то, что до этой минуты совсем не думал о главном — о том, что пришел сюда защищать Родину, может быть, даже ценою жизни, а не тешить оскорбленное самолюбие жаждой подвига. Он испугался пришедшей мысли: а вдруг ребята думают, что он плохо относится к Родине? И Сергей едва не заплакал — от унижения, от пережитого страха в бою, от сознания, что он, как последний трус, испугался за свою жизнь, когда увидел мертвого Бориса…

Теперь ему хотелось все вернуть, чтобы повести себя по-другому… Тогда он не ждал бы томительно, что Аркадий вот-вот назовет его фамилию, как человека, не заслуживающего носить оружие. Если назовет, все ребята узнают его позор и скажут: «А, это тот самый Прохоров, «обстрелянная птица»… Нечему удивляться!»

Но Аркадий не назвал его фамилии, и Сергей с признательностью и надеждой, что, может быть, не поздно поправить дело — ведь опять скоро начнется бой, а у него, Сергея Прохорова, есть свои обязанности в этом бою, — вслушивался в слова Аркадия…

— Как ни силен враг, мы неизмеримо сильнее его! Однако не думайте, что враг оставит попытки сломить нашу оборону и что он ввел все свои силы. Это только разведка боем. Но мы уже видели его в лицо и стукнули прилично, и он не страшен нам, правильно?

Он закончил весело, под одобрительные возгласы бойцов.

…Вот странно! Сергей никак не мог представить Родину всю сразу, в одном образе. Лежа на дне окопа, глядя в высокое небо, он напрягал воображение, стараясь воссоединить отдельные обрывки прошлого, а они, калейдоскопично и нестройно наплывая друг на друга, не давали нужной и ясной картины. В детстве, оставшись без родителей, Сергей исколесил страну из конца в конец. Он был и на Севере, и на Кавказе, и в Минске, и в Хабаровске. Но везде одинаково было тепло ему, и везде он был хозяином. Потом — годы в детских домах, учение… Странно! Воспоминаний много, а никак не удавался общий образ. И это тревожило Сергея. Да, он жил, не задумываясь, все принимая как должное. А ведь люди умирали, чтобы он, Сережка Прохоров, жил…

Сергей вздохнул и закрыл глаза. Он не помнил, сколько пролежал так, неподвижно. Он думал о прошлом, стараясь привести в порядок разрозненные видения. Ясно и последовательно Сергей мог вспомнить только институтскую жизнь. Горькие минуты общего собрания, когда разбирали его, Сергея Прохорова, недостойное поведение, имели странную собирательную силу: как в фокусе, просматривались все дни — от момента поступления в институт до известия о войне. Вот Сергей видит себя в первый день занятий. Подошел в коридоре к Купрееву, спросил: «Можно ли курить?» — «Нет», — сказал Купреев. Нет так нет, мы люди не гордые. Титры… о них лучше не думать! Их стащил у Савельича какой-то непонятный, вызывающий теперь злость и недоумение мальчишка: «Все можно, все дозволено! Анархист», — сказал Ванин. С этим давно покончено — что понапрасну вспоминать! Хорошие минуты, когда в институте танцы и Сергей — капельмейстером. А еще лучше, когда горнистом. Ответственная обязанность — будить всех на физкультзарядку! Сергей просыпается раньше всех, лежит, прислушиваясь к тихому гудению радио. Наверное, только два человека в мире не спят в эту минуту: диктор и студент технологического института Прохоров. Оба ждут. В маленьком пятнышке мембраны тишина всей страны. Электрическое дрожание доносит шелест лесов и воды, металлические невнятные шумы и рождающийся, как предчувствие, как ожидание, звук заводских гудков. Потом возникает песня — сперва только мелодия, светлая, как утро, как воспоминания детства. В нее неторопливо вплетается густой бас, и вот во всех комнатах и этажах студенческого общежития звучит песня, сильно, торжественно, приподнято:

Широка страна моя родная.

…Сергей лежал, обрадованно прислушиваясь к мелодии, — она крепла, крепла то ли в напряженном чутком воздухе, то ли внутри самого Сергея. Сквозь неплотно прикрытые веки он видел чистое небо и угадывал вокруг себя большую свою Родину, что медленно принимала строгие и четкие контуры одного, общего образа.

…Атака началась через час. Прощупав, видимо, слабое место в обороне, противник сосредоточил главный удар по правому флангу. Танки и пехота силой до двух батальонов навалились на соседнюю с ротой Ремизова роту Винникова.

Снарядом порвало телефонный кабель от командного пункта батальона к батарее, стоявшей у сахарного склада. Занятый своим делом, Сергей не видел, что происходило в роте Винникова. Оглушал взрывной грохот, слышались крики и отчаянная стрельба с вражеской стороны.

Оборванный кабель висел концами над воронкой; нарастив и крепко скрутив его, Сергей выбрался наверх и выглянул. Увиденное ошеломило его.

Бойцы роты Винникова бежали назад, к жилым домам, и впереди всех — сам командир. Обтекая бегущих вдоль леса, стремясь к сахарному складу, далеко оторвавшись от танков, по которым продолжали бить обе батальонные батареи, с воем катились гитлеровцы.

«Ах, что делают, что делают!» — шептал Сергей, едва не задыхаясь от переполнившей его ненависти к Винникову; этого долговязого с унтер-пришибеевскими замашками командира он и раньше не любил.

Лишь небольшая кучка бойцов дралась с танками, да в центре какой-то маленький толстый человек (на расстоянии Сергей не мог признать в нем комиссара), стреляя вверх, поодиночке останавливал бойцов; ложась на землю, они принимались бить по наступающей пехоте врага, которая уже появилась у склада, намереваясь, видимо, захватить батарею.

Сергей вдруг увидел: Хмурый короткими упругими прыжками, перескакивая окопы, бежал наперерез Винникову, но, не добежав, с ходу остановился, на мгновение застыв на месте, точно поразился чему-то, потом прижал руки к груди и упал лицом вниз.

«Убили, убили!» — не то подумал, не то закричал Сергей, одновременно жалость к строгому командиру и человеку Хмурому и страшная мысль: «Кто же командовать будет?» — жарким, горячечным предчувствием катастрофы вошли в сознание. Он со стиснутыми зубами, плохо различая цель, — очки чертовы, кто их выдумал! — начал бить из автомата в направлении прорвавшейся вражеской пехоты. Потом, когда быстро протер очки и вгляделся вперед, высокая фигура Аркадия мгновенно запечатлелась в глазах. Он вырос перед Винниковым, точно выскочил из-под земли, и ударом наотмашь опрокинул его навзничь. Бойца, налетевшего на него вслед за своим командиром, Аркадий свалил ударом кулака. («Эх, здорово!» — выдохнул Сергей.) Остальные, точно зацепившись за Аркадия, вмиг образовали вокруг него плотный взвихренный клубок. Аркадий побежал вперед, стреляя, что-то крича, призывно выбросив руку, бойцы, развернувшись неровной цепочкой, бежали за ним, и Сергей торжествующе закричал: «Ага, ага!»

«Ах, как это правильно! — билась счастливая мысль. — Как это правильно, что он свалил Винникова! Трус, сволочь, так его и надо! Аркадий теперь будет командовать батальоном. Как хорошо, что Аркадий здесь!»

Вдохновение боя захватило Сергея. Его не пугали теперь пули и рвущиеся вокруг снаряды и мины. Горячий воздух и земля опалили лицо, но не могли стереть с него особого, сосредоточенного выражения страсти.

Он бил и бил из автомата, перенеся огонь на подползающих к батарее врагов. Батарея продолжала стрелять, часть артиллерийской прислуги отбивалась от врага, засняв круговую оборону. Гитлеровцы — их было человек сорок — рвались к пушкам двумя группами: первая была уже метрах в двадцати, вторая, отсеченная огнем Прохорова, залегла в ржавых волнах старых железных стружек.

Нет, Сергей не увлекся. Но разве можно было видеть и слышать, что делалось сзади в этом грохоте и дыму?

А сзади, вокруг рваного венчика воронки, подползали враги. Некоторое время Сергей продолжал стрелять. Вдруг что-то тупое стукнуло его в затылок. В глазах вспыхнули оранжевые круги. Прижимая автомат к груди, он ткнулся лицом в землю и потерял сознание.

…Пришел в себя от тряски и от боли в затылке и в заломленных назад руках. Небо качалось, и первую минуту Сергей не мог понять, что такое с ним… Никак нельзя было нагнуться и посмотреть на землю. Он обнаружил, что нет очков. Необыкновенно тихо было вокруг. Сергей обрадовался — значит, атака отбита. Но вот совсем близко проплыло чужое лицо, и Сергей, близоруко всмотревшись, с ужасом понял, что это фашист.

Он в плену, его тащили на спине! Это было так чудовищно, так непонятно, а главное — так унизительно, что Сергей весь похолодел. Не веря своим глазам, он несколько секунд лежал смирно, прислушиваясь к сопению фашиста, а потом забился и закричал…

А вслед ему — и это Сергей слышал всем напряженным существом своим — несся далекий, жалостливый и, казалось, предупреждающий о чем-то крик ребят:

— Сережка, Сережка!..

Билось на ветру прикрепленное к громоотводу трубы красное полотнище, горелые, развороченные танки уродливо чернели на заводском дворе. Курясь дымками, медленно остывала земля. В запахи жженого металла и пороховой копоти властно проникало свежее дуновение приближающейся ночи.

Хоронили солдат. Боевой орден Красного Знамени, отстегнутый от гимнастерки Хмурого, и медаль «За трудовую доблесть», принадлежащая комиссару, легли рядом с фотокарточкой, извлеченной из кармана Бориса Костенко: с нее смотрела девушка милыми, добрыми глазами.

Когда небо налилось густой вечерней синевой и стала неразличима гладь затона, послышалась автоматная стрельба и крики. Это «завоеватели», подбадривая себя, орали и простреливали пустынный противоположный берег — на плотах переплывали затон, намереваясь в обход сломить защитников завода.

Поздно! В небе вдруг поднялись одна за другой три зеленые ракеты, и, приветствуя сигнал отбоя, батальон дал вверх торжественный и победный салют.

Поддерживая друг друга — не было среди них не тронутых пулей или осколком, — бойцы извилистой траншеей прошли к лесу, и тьма поглотила их…

Те минуты, когда Сергея тащили на спине, а затем, как мешок, сбросили на землю и, развязав руки, повели в штаб полка, — минуты, в которые с жестокой и неумолимой очевидностью представилась вся безнадежность его положения, — эти минуты показались бесконечно томительными.

Ожидая допроса, он сидел на земле перед конторой совхоза, где помещался штаб полка, а рядом торчал фашистский солдат и не сводил с него дула автомата. Сергея бесила эта излишняя предосторожность, и в то же время казалась юмористической трусливая готовность гитлеровца, считавшего, видимо, что охраняет важную птицу.

Плыли легкие облака, уходя к западу, и там густели, меняя нежную чистую окраску на серую, мутную, точно грязнились. По неубранным истоптанным полям скользили тени, и мнилось, что подступала гроза, — настороженный и тонкий звон пилил неподвижный воздух, и слух улавливал очень далекое, словно из-под земли, погрохатывание. Проведя ладонью по лицу, сняв паутину, Сергей медленно повернул голову к востоку. Там, едва видимые, возникали взрывные приземистые столбики, а над ними тянулась светлая полоса легких облаков. Сергей удивился, как могли рождаться там такие нежные, такие чистые облака. Успокаиваясь, подумал, что дивизия продолжает драться за переправу и, конечно, пробьется на ту сторону.

Он закрыл глаза и, прислонившись спиной к завалинке, некоторое время пробыл в неподвижности, без мыслей и желаний. Ему показалось, что он просидел так целый час. Раскрыв глаза, он увидел то же самое, что видел и прежде: оголенные поля, скользящие тени, обугленный ветряк на холме. Но по-другому все освещалось вокруг; опять где-то незримо возникла и крепла торжественная мелодия любимой песни, и одно видение — солнечное и простое, настоящее, как настоящими были видимые холмы, — встало перед глазами, и все окружающее как бы просвечивалось сквозь этот образ. Это было видение Родины, которую Сергей представил наконец всю сразу — с одесским шумным прибоем и необъятной тишиной сибирской тайги, с мягким и теплым воздухом Тбилиси и с северным соленым и беспокойным ветром Архангельска. И он с радостным чувством подумал, какая она неохватная и сильная, ласковая, его Родина! И как хорошо было чувствовать себя за ее широкими плечами. Кто же может победить ее — такую?

Будто удивившись чему-то, он снова повернул голову к востоку, и его сурового и торжественного лица почти ощутимо коснулось теплое и доброе дыхание Родины. Она жила, ждала, напоминала и приказывала, и Сергей, неожиданно смутившись (он боялся, что вдруг начнут пытать и он, не выдержав боли или в беспамятстве, сболтнет лишнее; это было бы ужасно, страшнее смерти), сказал себе твердо: «Нет!»

Полный нового, сильного ощущения Родины, он так и вошел в комнату, где должен был совершиться допрос. С настороженностью, как если бы вселился в него другой, строгий человек, судивший его поступки, он следил за собой, внутренне весь напрягаясь, готовясь к испытаниям…

Допрашивал толстый, раздражительный фашист, который то вскрикивал визгливым голосом, то, осторожно сдерживаемый переводчиком, делался надменным и важным. Переводчик, сухой, длинный, с помятым, как носовой платок, лицом, иезуитски вкрадчиво допытывался, какие части занимают завод. И Сергей по каким-то неуловимым признакам — не по языку, что походил скорее на иностранный, чем на русский, а по тем отстоявшимся в памяти признакам, выбранным из книг, кинокартин, воспоминаний старших, и по чутью, обострившемуся до прозорливости, узнал в нем русского белогвардейца.

У Сергея задрожали руки от бешенства, он спрятал их назад, чтобы не выдать себя.

— Нас интересует, молодой человек… э-э… наименование, численность частей, обороняющих завод. Трудно поверить, что вы не знаете. Мы обещаем вам жизнь — цена достаточная, по-нашему, за такую… э-э… незначительную информацию…

— Не знаю, — сказал Сергей хмуро, — я солдат, меня об этом не информировали.

Мысль о том, что противник не знает о численности обороняющих завод частей, обрадовала Сергея. Гордость за товарищей, которых ни за что не сломят враги, и уверенность в самом себе — его не сломят тоже! — переполняла Сергея, и это было главное, что он чувствовал.

После десятков вопросов, на которые Сергей не отвечал или говорил: «Не знаю», ему показали наскоро вычерченный, видимо перенесенный с фотографии (не зря летал разведывательный самолет) план заводской площади с линиями окопов, и потребовали указать, где находилось его подразделение во время боя.

«Кретины, — думал Сергей, — разве понять им, что я не могу, не хочу и не имею права ничего говорить».

— Не знаю. Я тут ничего не понимаю, — сказал он с раздражением и отвернулся к окну.

Офицеры некоторое время молчали. У Сергея копилось дерзкое желание плюнуть в глаза им обоим, но он сдерживал себя до поры, зная, что этот момент еще наступит.

— Ты что, неграмотный? — вдруг заорал белогвардеец.

Сергей со злорадством отметил: «Ага! Не выдержал. Прорвало! Нервы, понятно…»

Гитлеровец вдруг приблизился и железной линейкой, которую взял со стола, наотмашь ударил Сергея по лицу.

Сергей сдавленно вскрикнул, поднимая руки, скрипнул зубами, еле держась на ногах.

Второй удар свалил его на пол; он отполз к стене и сел там, сплевывая кровь, удар пришелся по рту.

— Ну, теперь скажешь? — заорали они оба.

Сергей, медленно опираясь руками о стенку, встал. В глазах плыли темные, размытые круги, и все вещи двоились — уже не два, а четыре человека уродливо покачивались перед ним.

— Нет… Ничего… не скажу, — с трудом произнес Сергей, пришепетывая, с усилием размыкая разбитый рот, тыльной стороной ладони вытерся и закончил тихо и с тоской: — И пошли вы к черту, надоели…

Пряча вздрагивающие руки за спину, белогвардеец перевел ответ. Фашист дернулся, линейка опять просвистела в воздухе, оставив на лице Сергея новый багровый рубец; зашатавшись, Сергей спиной прислонился к стене. Белогвардеец сказал:

— Ты не понимаешь русский язык. Так вот, может, поймешь в конце концов.

Дерзкое, ожесточенное желание кончить все сразу прорвалось наружу; лицо Сергея изменилось, приняло яростное и вызывающее выражение; чисто зазвеневшим голосом он воскликнул:

— Бросьте стараться… ничего не выйдет!

Гитлеровец что-то визгливо и раздраженно крикнул. Услышав перевод, Сергей вдруг странно, заинтересованно оживился:

— Понятен ли мне немецкий язык? — Совершенно неожиданно к нему вернулся его юмор, и Сергей засмеялся, открыто издеваясь, поглаживая горящее лицо ладонью и следя за офицерами поблескивающими светлыми от ненависти глазами. — По-немецки, увы, не понимаю! — Он вздохнул притворно-горестно и покачал головой: — В бытность студентом, желая встать пораньше, клал учебник немецкого языка под подушку, в рассуждении отравить сон. Конечно, это глупость, — Сергей поднял голос, заторопился, боясь, что не дадут договорить. — Чепуха, легкомысленная юность! — с задорной улыбкой продолжал он. — Я жалею, что не изучил немецкий язык… не потому, что он язык врага, Гитлер и вся его сволочь сейчас лает на нем, — язык врага тоже надо знать! — а главным образом потому, что на нем говорили Карл Маркс и Гёте! Сбитый ударом в лицо, он упал на колени. Второй удар свалил на пол. Его подняли и прислонили к стене. Сергей хотел поднять руку, чтобы протереть ослепшие вдруг глаза, — и не мог. Сквозь мутную пелену проступило белое расплывчатое лицо, похожее на носовой платок, и Сергей плюнул:

— Гад!

— Ты коммунист? — опросил тот хрипло и почему-то не утираясь.

«Коммунист ли я?» — подумал Сергей и вдруг заволновался. Никогда раньше не приходила ему в голову подобная мысль. Коммунистом был отец, коммунистами были ребята: Аркадий, Федор, но он, Сергей Прохоров…

Подернутое туманом сознание заработало быстро, мысли обрели необыкновенную ясность. Да, он пока не коммунист, — они там, в окопах… но что ответить врагу? Пусть он знает, враг, что на этой земле все коммунисты!

— Коммунист! — крикнул Сергей и шагнул вперед.

Сразу два пинка отбросили его к стене; стукнувшись головой, Сергей потерял сознание.

Когда он пришел в себя, почувствовал тупые, тяжелые удары по телу, по лицу — били ногами и чем-то острым; кровь залила глаза. Он удивился тому, что ему не так больно, как ожидал, и обрадовался этому, как открытию; тело стало чужим, и лишь где-то внутри удары отдавались стоном.

Но Сергей уже знал, что все перенесет…

Что-то ослепительное сверкнуло перед ним, и в то же мгновение он навсегда перестал ощущать себя.

Кто-то пальцами касался лица. Федор, стараясь преодолеть легкую дрему забытья, вслушивался в чей-то тихий и нежный лепет — осторожные, теплые пальцы и этот лепет напоминали Павлика, Марину… Это было похоже на счастье, и Федор, боясь разрушить очарование, лежал не двигаясь. Но вдруг голос мужской и требовательный негромко позвал:

— Федор!

Он с усилием раскрыл глаза. Очень близко увидел озабоченное лицо Аркадия, а выше, как венец над его головой, круглое рассветное небо. Ручей булькал рядом, по-детски тихо и печально лепетал… Было неясно вокруг, свежо, тени жались к лесу, обступившему со всех сторон.

— Подымешься, Федор? Крепись. Мы нашли брод. По ту сторону наши. Надо скорей, а то рассветает, Сейчас перевяжу тебя, и пойдем.

Боль в голове и правом плече пронизала все тело. Федор стиснул зубы, напряженно вытянулся.

— Носилки мы сделали, Федор, — сказал Аркадий.

— Это на какой же предмет?

— Если не сможешь идти…

— Вздор! Я еще тебя взвалю на плечи.

Аркадий засмеялся. Осторожно поворачивая друга, он опоясывал его бинтами, а покончив с этим делом, примялся за голову.

— Жаль Сережку, — сказал он тихо, склонив печальное лицо. — Какой он добрый и честный парень!

— Это ты… хорошо сказал! — задумчиво произнес Федор. — Правда! — помолчав, с некоторым удивлением продолжал он: — Вот есть в человеке недостатки, — может, даже крупные. Но нельзя по ним судить о человеке, нельзя! Есть главное в каждом, и вот в Сергее — ты правильно сказал, — он честный и добрый. И я уже не хочу ничего больше… знать.

— И он ничего не сказал врагам, это факт! — с уверенностью проговорил Аркадий. — Как лупили они по ложным окопам и по орудийным макетам, так и продолжали лупить.

Они молчали долго, до самого конца перевязки, думая о Сергее, Хмуром, Борисе — о всех, потерянных в этом бою.

Под конец Аркадий неожиданно спросил:

— Письма не потерял?

— Как же я могу потерять… чудак! — почему-то вдруг заикаясь, медленно проговорил Федор.

Он закрыл глаза, и опять тихий шелест ручья наполнил его ощущением счастья. Письмо Марины лежало близко, Федор не переставал чувствовать его тепло, но не только письмо Марины давало ему радость и силу. Было еще самое главное, что вобрало в себя все: и Марину, и отгремевший бой, и друга Аркадия…

Над разрозненными картинами боя затрепетал, озаряя даль святым, красным огнем, стяг на заводской трубе; и в дыму и пламени, стремительный и неуязвимый, любимый до мельчайших черточек, — остроугольное лицо, остроугольная бородка — возник образ железного Феликса.

И Федор с забившимся от гордости и счастья сердцем вспомнил, что не было минуты в бою, когда бы он не видел перед собой совершенно ощутимо, как видел красный стяг на трубе, зовущего вперед Феликса…

…Он раскрыл глаза. Аркадий склонился над ним.

— Ну, держись за меня, Федор. Как сказал мой задушевный товарищ, Левинсон: надо жить и исполнять свои обязанности…

Поезд уносил Марину на восток — все дальше от войны, от Федора. Куда и зачем она едет? Марина спрашивала себя об этом с раздраженным недоумением и досадой.

Полмесяца назад не возникало этого вопроса. Тогда еще не было войны. Марина хотела проведать отца и вернуться к милой студенческой жизни… к Федору.

Война подавила ее своим неожиданным приходом и страшным смыслом. Марина подолгу не сводила упорного печального взгляда с беззаботного Павлика, радующегося всему, что проплывало в окне: Уральским горам, маленьким домикам, телеграфным столбам с веселыми птицами на проводах. Она обнаруживала в чертах сына все новые черты Федора. Раньше была уверена, что Павлик — чистая ее копия! Нет, этот крутой лоб — Федора. Открытый, смелый взгляд — тоже его, хотя глаза синие. И даже в продолговатых нежных линиях лица находила (наверное, потому, что очень хотела найти) его, мужа, резкие очертания.

Боязнь за Федора отняла сон. Марина была уверена, что он ушел в армию, как только услышал о войне. Разве мог Федор поступить иначе! Представлялось, что он уже где-нибудь в бою или даже… Марина гнала страшную мысль, но — неотвязчивая — она приходила вновь. Так нельзя — сидеть и ничего не делать! Марина вскакивала, приникала к окошку, хотелось убежать из вагона и без отчета, без раздумий сесть в первый воинский эшелон и помчаться назад… Может быть, еще успеет собрать Федора, проститься с ним… Собрать Федора! Как это просто! Марина чуть не разрыдалась, подумав об этом. Если б можно было ей теперь в непрочной военной жизни мечтать о счастье с Федором. Но он ушел в огонь войны, и она, Марина, не проводила его, ушел без ласки, суровый. Унес нехорошую память о ней. Если бы поплакать, просто, как плачут в разлуке жены!

Но разве слезы помогут? Единственное, что она хотела теперь, — уйти, вырваться из душного вагона, жить тем, чем жили сейчас все люди, — войной; вложить в общий труд и свой, пусть маленький, но полезный, — насколько хватит сил, — без сна, без отдыха труд…

Труд этот представлялся Марине очень светлым, она видела его даже радостным, потому что он не мог быть другим, раз освещался великой, общей целью — благородный труд на благо Родины, для фронта.

За окнами мимо их поезда, подолгу стоявшего на запасных путях, проходили воинские эшелоны, платформы с пушками, оборудованием, вагоны с детьми… И — как своему будущему — Марина поворачивала лицо доброму и сильному свету, что исходил от всего, куда ни падал взгляд: от спокойных, подобранных солдат-сибиряков, от вечерних костров беженцев, от суровых силуэтов огромных орудий, затянутых брезентом…

Эшелоны шли и шли с востока — с танками, пушками, солдатами… Что это за земля такая — Сибирь, — день и ночь насыщавшая фронт изобилием своих богатств?

— Сибирь — это огромная промышленная страна! — говорил сосед по купе, подвижной, энергичный, уже седеющий мужчина, чем-то удивительно напоминавший Марине отца. — Сибирь, она все, что хотите, может дать. Вот скоро Новосибирск. Ему нет еще и пятидесяти лет, но посмотрите, что за город! Красавец! Крупнейший индустриальный центр! А Кузбасс… Э! — Он махал рукой. — Фашистам плохо придется, когда все это подымется на войну. Сейчас, конечно, только разворачиваемся — невозможно ведь сразу все перестроить на войну… Такое хозяйство! Время, время, оно наш союзник, девушка!

Он звал Марину девушкой, хотя видел, что она едет с сыном, и Марине было неловко. Он не расспрашивал, куда и зачем держит путь «девушка»; она с благодарностью отметила это: не терпела любопытных. Звали его Иван Федорович, работал в Кемерове начальником планового отдела завода, сейчас возвращался из Москвы, из наркомата. Сердился, когда поезд держали на запасных путях.

— Работа стоит! Ведь там все надо перестраивать на военные заказы, а тут… Как это говорят? Загорай, да!

Чем же он так походил на отца? Добрые морщинки у глаз, почти беззаботный смех, но глаза умные, внимательные. Наверное, он видел больше того, что, казалось, мог бы видеть по своему легкому характеру.

Заботливый он, добрый — вот что! И отец такой же. У Марины кончились все продукты, не было и денег. Она пыталась что-нибудь продать на станции из ненужных вещей, но возвращалась подавленная: не могла, не умела этого делать!

Павлик притих, смотрел испуганными глазами. Марина в отчаянии на одной из остановок собралась было опять бежать на станцию, но вдруг Иван Федорович решительно поставил рядом с Павликом свою смешную, растрепанную корзинку, вытряхнул содержимое на разостланную газету.

— Ешьте! — повелительно сказал он.

У Марины выступили слезы, но Иван Федорович так сморщился, и такой он был весь простой, доверчивый, нехитрый, что она тут же поняла: отказ оскорбит его.

Скоро они втроем уплетали содержимое корзинки — курятину, яйца, сало, — Иван Федорович хвалился своей московской тещей и шутил, говоря, что она та самая знаменитая заботливая теща, которую прославила поговорка: «К теще на блины…».

Павлик осмелел, начал путешествовать из купе в купе, возвращался с подарками — то с конфеткой, то с яблоком. Марина не могла узнать в точности, кто именно из пассажиров «подкармливает» сына. Он говорил: дядя, или тетя, или бабушка; их было очень много в вагоне — дядей, тетей, бабушек, а за Павликом невозможно уследить: наскучило ему торчать у окошка.

Иван Федорович делался все беспокойнее, поезд задерживали все чаще и дольше. На одной из станций, высмотрев эшелон с оборудованием, проходивший вперед, Иван Федорович наскоро попрощался и, размахивая пустой корзинкой, побежал вдоль путей вдогонку эшелону.

Когда он уже выскочил из вагона, Марина заметила сверток, забытый им на скамье. Подхватив сверток, она отчаянно застучала в окно. Иван Федорович вернулся.

— Это вам, вам! — закричал он испуганно и, махнув рукой, умчался.

Марина видела, как он догнал последнюю платформу, кинул на нее корзинку и уцепился за поручни. Стоявший на площадке человек в фуфайке помог ему влезть. Марина ждала, что Иван Федорович обернется. Эшелон заворачивал на станцию. Наконец исчезла последняя платформа, унося на площадке двух оживленно разговаривающих людей. Не оглянулся! Но Марина почему-то не огорчилась. Посидела с задумчивой улыбкой, держа в руках сверток, развернула. Ах, смешной! Хлеб, сало, пятьдесят рублей денег — ну зачем это? Ведь последнее, наверное, отдал! И вдруг со стесненным сердцем подумала: нет, он не похож на отца, тот не отдал бы последнее случайному спутнику. Марина представляет его лицо: «Здрасьте — отдай, а сам на бобах?»

Он добрый только для семьи, для себя.

Подумав так, Марина сразу же решительно запротестовала: нет, нет, это несправедливо по отношению к отцу. Потом неуверенно возразила: нет, это правда, он такой. И вдруг в совершенной растерянности ощутила, что не знает, как и что думать об отце. Для нее существовало точное понятие «отец», существовали ее дочерние обязанности и тот факт, что она едет к нему в Томск. Но вот он сам, его характер, поступки, отношение к окружающим и даже внешние черты не могли восстановиться в памяти в том, прежнем облике.

Странно! Как же это случилось? Ведь Марина любила отца, а теперь равнодушная память не могла отыскать в прошлом ни одной его теплой черточки.

Марина заволновалась: гадкая, неблагодарная дочь! Вдруг вспомнила, что где-то на дне чемодана лежит письмо. Единственное — отец не писал больше. Приглашение он прислал телеграммой. Чувствуя потребность сейчас же перечитать письмо, Марина разыскала его и, подсев к окошку, быстро пробежала глазами. Нет, так нельзя, надо внимательно: какой-то несерьезный тон, шутит, что ли?

Марина уселась поудобней и принялась читать неторопливо, вдумчиво. Прочла раз, второй, третий — все удивленней и недоверчивей становилось ее лицо — и вдруг почувствовала, как горький, неприятный клубок подступил к горлу.

«Что такое? — спрашивала она себя, почти со страхом держа письмо. — И это писал отец? Боже мой… Ведь это самая настоящая пошлость!».

«…никто не верит, что выскочила за какого-то студента».

«…Какие-то замарашки, ничтожные девчонки находят состоятельных мужей, а ты — красивая, великолепная девушка… Убила меня, убила!»

Великолепная девушка! Можно ли придумать более оскорбительное слово, чем это барское, холодное, страшное слово: великолепная! Да что он, с ума сошел, адресуя это дочери?!

Чем дальше вчитывалась и вдумывалась в письмо Марина, тем яснее становился человек, писавший его, и тем яснее был тайный, жестокий смысл письма…

Постепенно к ней пришло спокойствие, и Марина с холодным вниманием вглядывалась в строчки, отсекая защитную позолоту их, извлекая подлинные чувства составителя.

Да, он любит только себя. Даже к дочери равнодушен! Посетовал: «Убила, убила!» — и тут же, решив, что с этим покончено, — выполнил отцовский долг! — перешел на бодрый, деловитый тон: «Ты проявляешь интерес к моим делам? Спасибо за участие». И что за мелкая, филистерская философия: «…живем один раз». А «супруга дражайшая»! Ведь это его трусость пишет: сам бросил семью, а хочет, чтобы приняли за жертву — «решительная особа» увела!

Бедный, «тихий, отходящий» старичок, который «копошится» на «неплохом, местечке» в Томске! У Соловьева-старшего — крепкая хватка: из Москвы достал. А это, это что такое:

«Надеюсь, ребенка еще не предвидится? Прошу тебя, не надо! Еще успеешь связать себе руки. А у тебя вся жизнь впереди. Впрочем, приедешь, обсудим втроем все вопросы».

Какие вопросы он хотел обсудить? Марина уронила голову на руки. Какая жестокость! Хотел разлучить с Федором! Вот он — тайный смысл письма, который — помнится Марине — она не могла отыскать год назад. Она бросила тогда письмо на дно чемодана. Забыла о нем — да, да, забыла! Но оно все-таки сделало свое дело — растравило душу, потому что ведь никогда после Марина уже не чувствовала святой ответственности перед семьей. Да что письмо! Не в одном письме дело. Все уходило дальше, глубже в прошлую жизнь отца, в детство Марины, когда жилось ей «спокойно и бездумно». Сейчас, в воспоминаниях, ничего радостного и светлого Марина не видела в своем детстве. Скучно, тускло, однообразно. Деньги, имея которые человек одинаково счастлив «в России, во Франции, в Австралии». Недосекин! Вот два типа — отец и Недосекин — им не нужна Родина, были бы деньги, они ничего в никого не любят, даже своих близких…

С жестокой и твердой настойчивостью Марина восстанавливала прошлое, не страшась оценивать его так, как оно этого заслуживало. Нет, она не пыталась свалить собственную вину на кого-то другого. Но она хотела, чтобы Федор и люди увидели в ее поступках хоть маленькую долю чужого вмешательства, которого не замечала она сама прежде, и хоть немножечко оправдали ее.

Она подумала с радостью, что люди, наверное, понимали ее, раз так хорошо к ней относились. Марина не помнит ни одного косого взгляда, ни одного оскорбительного намека на ее с Федором семейный разлад. А Анатолий! Ведь не попался же ей скрытый хам и эгоист… Да нет, Марина сразу бы его раскусила! А впрочем, — она усмехнулась, — разве человека раскусишь сразу!

Самое главное заключалось в том, что Федор и товарищи не дали бы ей запутаться, всегда бы выручили.

И от этого так необыкновенно хорошо стало на душе, такой удивительной силой, красотой и прочностью повеяло на нее из прошлой студенческой жизни, что Марина, точно прозрев, с облегчением и гордостью сказала себе: «Как хорошо, что я имею таких товарищей! Я была недостойна их, но я хочу и постараюсь быть достойной».

Она знала теперь, что там, где живут советские люди, — простые, честные, добрые, — где они живут и борются, радуются и страдают, там не должно быть пошлости.

Пусть она не могла еще сказать определенно, что намерена предпринять с отцом. Но у нее уже не было сомнений, что с ним надо что-то предпринять, и немедленно.

Она решила: приедет на место и посоветуется с кем-нибудь из старших. Сейчас она вложила письмо в конверт, написала адрес томского завода и спрятала в чемодан.

— Ну вот, мы приехали, Павлик!

С веселым звоном поезд ворвался в железные объятия моста. По бокам его, медленно распространяясь вширь и вырастая, подступал огромный город: розовые трубы, горбатые силуэты зернохранилищ, этажи, трамвайные бледно-синие вспышки и дымки, дымки, как белый сад в заревой рассветной дреме.

— Приехали, приехали! Это Новосибирск, Павлик. Мы поживем пока здесь.

— А дедушка? — спросил мальчик.

— Будут здесь все, родной: и дедушки и бабушки, и тети и дяди…

— А папа?

— Папу мы здесь подождем.

Беда! Проели все деньги Ивана Федоровича, и нет даже на трамвай.

— Скорей, скорей, Павлик, а то трамвай уйдет!

Спеша, влезли на площадку, заслонили проход чемоданом. Павлик по-хозяйски уселся на него.

Кондуктор — крупная, сурового вида женщина. Марина внимательно посмотрела ей в лицо.

— Знаете что? А у нас нет денег… — и засмеялась.

Женщина подумала, строго поджав губы.

— Эвакуированные, что ли?

— Да вроде этого…

— Ну, хорошо… Что ж делать! Вам до центра?

— А я не знаю… На работу — куда обратиться!

— В центр! Горком партии. Отдел промышленности, — деловито сообщила женщина и, отвернувшись, вдруг зычно и повелительно крикнула: — Получайте билеты, кто не имеет!

Марина обняла сына за плечики.

— Поехали, поехали! Смотри в окошко, как красиво, а?

И, подавив трепетный, облегченный вздох, сказала со счастливой интонацией, таинственно и тихо:

— Вот это город, Павел Федорович, да! Тут мы с тобой не пропадем.

«…Мне ничего не надо, Федор. Лишь бы ты вернулся! Я не могу писать, так и рвется из души все сразу. Павлик бредит тобой, твоей лаской. И я тоже, мой любимый, хороший человек.

Будь уверен, Федор: насколько хватит моих сил — буду помогать тебе разбить врага и вернуться живым.

Передай привет Аркадию. Женя решила приехать ко мне — будем вместе жить и работать!»

АСТРА

Выйдя из госпиталя, я принялся разыскивать свою часть. Узнав, что она стоит в моем родном городе, я помчался туда, боясь, что не успею. Нет, мне чертовски повезло, — если бы явился на день позже, опоздал бы: часть трогалась дальше.

Милые, тихие улицы, как изуродовал их враг! Ветер продувал город насквозь. Груды щебня и пустые коробки домов. Я очень долго в смятении бродил по мертвым улицам. А потом вдруг увидел, что они живут. Непобедимо вставала пораненная зелень. Звеня, проходили трамваи. Мальчишки, набедокурив, удирали от милиционера. И веселое яркое солнце дробилось в окнах домов.

Техникум связи, где мы учились с Володей, уцелел. Перед входом в подвал висел указатель: «Радиомастерская», на втором этаже — школа. Занятия кончились, сторожиха впустила меня в классы.

Присмотришься к вещам, и они начинают рассказывать многое. Я ходил по комнатам, здороваясь с юностью.

В маленькой физической лаборатории нашел то, что искал: крепкий, красного дерева стол. Я сел за него и не помню, сколько времени просидел молча, смотря на потускневшие перочинным ножом вырезанные буквы: мое имя, рядом — «Наташа», потом — «Володя». Помнится, тогда какой-то проницательный человек написал сверху чернилами: «Уравнение с тремя неизвестными». Я соскоблил эту надпись ножом, но Володя успел прочесть и приставал ко мне с вопросом: «Что это значит?». Я не сказал, а он не догадался.

На фронте я много думал о Наташе и Володе. Я был уверен, что встречу их или узнаю о них. Но разве мог предугадать, когда случится это? А случилось так. Волнуясь, я смотрел на буквы, — в воспоминаниях вставало прошлое… Тишина… мягкие шаги уборщицы за дверью… И вдруг — низкий встревоженный басок в коридоре:

— Сюда военный прошел. Где он?

Раскрылась дверь. Я встал. Передо мною был Володя!

Мы неподвижно и молча смотрели друг на друга.

— Юрка, ты? — тихо сказал Володя.

Не помню, ответил ли я ему что-нибудь, кажется, нет: невозможно было представить, что все это — явь.

— Боже мой! — с изумлением сказал Володя, приложив ладонь к щеке. — Какое у тебя глупое, удивленное лицо!

Он захохотал и, опрокинув стул, бросился ко мне, за плечи вытащил из-за стола, повалил и, придавив коленом грудь, разбойничьим шепотом произнес:

— Жизнь или смерть?

Вот теперь я узнал его! Сколько перетерпели мои бедные ребра за четыре года, прожитых нами в студенческой комнате! Чуть ли не ежедневно устраивались матчи французской борьбы.

Мы долго не могли успокоиться.

— Володя, как все это… неожиданно! Ты что же здесь, со своей частью?

— Да, уже месяц. Завтра отправляемся дальше. Оказывается, Володя увидел меня из окна радиомастерской, когда я подходил к дому, и сперва не узнал.

— А потом дошло: ведь это ты! — смеялся он.

Володя очень возмужал, доброе, открытое лицо загорело, плечи раздались, а походка по-прежнему легкая, юношеская.

Я боялся спрашивать о Наташе. Война, — всякое может случиться… Но Володя заговорил о ней первый. Как и я, он ничего не знал о ее судьбе. До войны, сразу же после окончания техникума, мы с Володей уехали на Крайний Север. Наташа еще училась, — она по болезни пропустила год. Вернувшись, мы не смогли добраться до города, где жила Наташа: город был занят немцами. Она переехала туда накануне войны. Собираясь в дорогу, Наташа дала радиограмму о своем переезде, но точного нового адреса не сообщила.

Мы долго сидели на подоконнике, глядя в раскрытое окно на город. В небе таяли дымчатые облака. Просвеченные насквозь вечерним солнцем, трепетные и легкие, шелестели листвой высокие тополя. Когда солнце зашло и сгустились тени, над городом повис голубовато-белый лунный свет…

— Этот лунный свет, — тихо сказал Володя, — он сопутствует мне всегда… даже в снах.

Лицо его было чуть приподнято, он пристально смотрел в ночь…

Четыре года студенческой жизни мы не разлучались ни на один день. Наши койки в общежитии стояли рядом. Володя был всегда откровенен, а о Наташе мог говорить беспрестанно. В любви нет мелочей — все значительно. И он не догадывался, что и для меня эти мелочи значат не меньше, чем для него. Возможно (пусть не обидится Володя!), даже больше: ведь ко мне они приходили из вторых рук. Смех Наташи, поворот головы, какая-нибудь трогательная ее привычка, — как я мог не наслаждаться его рассказами! Для меня все это было скрыто под строгой сдержанностью Наташи.

Никогда не прощу себе необдуманного, легкомысленного признания. Я неправильно понял ее дружбу, и надежда придала мне смелость. Мы остались вдвоем после уроков в классе, — я попросил ее об этом, — храбро выпалил все и — непоправимо потерял Наташу.

Как она испугалась, когда услышала! Она сидела на подоконнике, держась за ручку окна и спрятав лицо в складке рукава, а потом встала, перешла к столу, села там и долго молчала, печально поникнув, боязливо полуотвернувшись от меня.

— Наташа, я тебя обидел, скажи?

— Юра, — тихо сказала она, не поднимая головы, — ты сейчас сделал очень, очень плохо. Зачем ты это сказал? Ты не подумал, да?

— Наташа, я много думал!

— Ты не подумал, Юра, — она говорила медленно, очень мягко, но по-прежнему огорченно и не поднимая глаз, — я, а я… не знаю, как теперь… — Она запнулась и еще ниже опустила голову, но потом вдруг выпрямилась и в первый раз широко раскрытыми глазами посмотрела на меня. — Ты понимаешь, ведь то, что ты сказал, — это для человека на всю, на всю жизнь! Как же ты мог… не зная меня и года, так… вдруг… Ведь это такое… большое, все-все — горе, радость, неудачи, — разве ты знаешь, что нас ждет впереди? А любовь, она должна все перенести… Я вот когда подумаю об этом, и такая, знаешь… — Наташа не могла подыскать слова и только смотрела на меня, — ответственность, — наконец с усилием произнесла она, — что… даже боюсь… если придет это, а я… не смогу… оправдать…

Она закончила совсем тихо и закрыла лицо ладонью. Нельзя было дольше оставаться в комнате. Мне показалось нелепым мое присутствие. Я вышел.

Слова Наташи приводили в отчаяние. Я уже ни на что не надеялся. Дружба была потеряна. Я чувствовал себя лишним за нашим общим учебным столом. И вскоре покинул его, сославшись на какой-то пустяк.

Вот и все. Ушел. И сразу ледок отрешенности стеснил сердце. Все кончилось. Наташа сидела в одной комнате со мной, но была уже так далеко.

Нет, не все кончилось. Мне оставались рассказы Володи. Время после занятий Наташа проводила с ним. Ах, Володя, он не замечал моего отсутствия! А ведь когда-то мы постоянно были втроем.

…Тогда по ночам я просил его говорить о любви, а сейчас почему-то не мог.

Володя на минуту замолчал, а я лишь взглядом умолял его: «Говори!»

— Тогда… — продолжал Володя (я знаю, «когда»: в первую их встречу с Наташей), — вот так же… покачивались, набегали рябью эти лунные пятна на дорожках. Наташа смеялась, говорила, что у нее кружится голова… Ты посмотри — верно, словно плывешь…

Я вслушивался в голос Володи и, закрыв глаза, живо представлял все, что было в тот вечер.

Когда они сели на скамейку, Наташа спросила: «Ты все время молчишь. Почему?» Володя удивился. Ему казалось, что он все время говорил. Да, он все время говорил — о том, как хорош этот лунный свет и как чудесно все изменилось в мире: пришла Наташа. Он не знал, понимала ли она его. Наташа улыбалась задумчиво и чуть недоверчиво, склонив милое простое лицо в светлой оправе волос, — они падали на плечи, Наташа медленным, спокойным движением руки отводила их назад. Володя очень хорошо делал, что не торопился с признанием…

Мы оба уехали на Север. Как волновались, ожидая новогоднюю радиопередачу для зимовщиков! У микрофона говорили родные люди.

Тихий голос Наташи, приглушенный пространством, то затихал, был едва слышен, то вновь нарастал, и казалось, что мы различаем шелест дыхания.

— …Последние экзамены. Очень волнуемся. Много разговоров о том, кто куда поедет работать. Я обязательно буду проситься в Воронеж. Ведь родилась в Воронеже…

Наташа замолчала, потом неожиданно спросила:

— А Юра… Он меня слушает? Юра, — она запнулась, — Юра, ты, когда уезжал… был очень печальный… Ты… не надо… так… Зачем? Ведь…

И, вздохнув, умолкла. Но она была совсем-совсем рядом… И даже тонкий запах волос… Да нет, почудится же такое! Ну, говори, говори, скажи еще что-нибудь!

— Ребята, — позвала она, и опять голос ее затих, лишь частое дыхание волновало шелковую ткань приемника, — да вы слышали меня? — сказала вдруг с горечью и сомнением.

— Слышали, слышали! — закричали мы оба в тот момент, как будто слова могли долететь до нее.

Через несколько минут мы дали радиограмму:

«Слышимость была хорошая, желаем успешно сдать экзамены, надеемся на скорую встречу».

Скорая встреча! Три года минуло, война…

…Мы стояли с Володей у окна и смотрели в ночь. Небо над городом посветлело, но еще не было предутренней отчетливости красок.

— Помнишь, — сказал Володя, не отрывая пристального взгляда от окна, — мы дали радиограмму и долго сидели молча. А я еще глупо посвистывал. Помнишь?

— Да, мы сидели молча.

— Ты не знаешь, почему? Ты о чем думал?

— Не помню, Володя.

— Честное слово?

Я не ответил. Володя мельком взглянул на меня и опять отвернулся.

— Ты солгал. Ты все помнишь. — Володя проговорил это с каким-то веселым вызовом, и мне сбоку было видно, что он пытается сдержать улыбку.

Холодея от предчувствия, я сказал, стараясь, чтобы это вышло непринужденно:

— Странно, Володя. О чем я мог думать? Только прослушали передачу… Как там дома, в техникуме… Потом — все ли передали в радиограмме… и о Наташе…

— Прежде всего — о Наташе, — неожиданно громко сказал Володя, но все так же пытаясь подавить улыбку, и вдруг, вспомнив что-то, изменился в лице: — А я-то, болван, по ночам… тебе…

Он резко повернулся и сморщился, словно боль пронизала его.

У меня задрожали руки от волнения.

Он все знал!

— Не жалей меня, — сказал я, чувствуя, как приходит внезапное спокойствие, — я не считаю себя несчастным. Скажу тебе больше: есть, живет, радуется Наташа, значит, и мне… очень… хорошо… — Мне стало вдруг трудно дышать, я закончил с усилием, с таким чувством, как если бы обманывал Володю, хотя верил: мог бы поклясться, что говорю всю правду.

Володя смотрел большими умоляющими глазами и кивал после каждого моего слова.

— Да, да, Юра! Ах, если бы не было на свете ревности, этого чувства собственников! — Он сказал это очень сильно, и опять как бы гримаса боли прошла по его лицу. — Я много думал, Юра, об этом. Сперва я испугался за тебя, за нашу дружбу…

— Тебе Наташа сказала? — перебил я.

— Нет. Я сам догадался. В первый раз тогда, после радиопередачи… Вдруг беспокойство… Потом — после, когда расстались, — начал перебирать в памяти все-все. Каждый пустяк. Как ты слушал меня по ночам. Как встречал Наташу. Потом это уравнение с тремя неизвестными… Я был ослеплен — чудовищно! — рассказывал обо всем и не догадывался. И вот здесь, сейчас, окончательно убедился…

Он был взволнован; не выпуская моей руки, встряхивал ее после каждой фразы, близко наклонившись и не отводя глаз от лица.

— Володя, успокойся. Это даже лучше, что ты узнал.

Он как-то сразу умолк и недоуменно заморгал.

— Ага! В таком случае… — Володя, не окончив, наклонив голову, решительно повел меня к столу. Мы сели. Володя положил руки на мои колени и несколько минут смотрел в лицо, будто изучая. Я видел, как менялось выражение его глаз: холодный блеск сменился теплым, озорноватым огоньком. Я ждал, что он скажет.

— Ты ведь знаешь, Юра, я так и не признался Наташе, — начал он мягко. — Почему, спросишь? Мне трудно было тогда объяснить себе это. Бывает так — слова кажутся лишними: все, дескать, ясно. У меня не то. Я чувствовал какую-то неловкость, когда думал об этом. Мне казались кощунством все слова, потому что — я понял это позже — мое чувство к Наташе было не то, какое должен испытывать человек к любимой девушке…

— Как так? Что ты мелешь, Володя?

— Слушай, — он засмеялся и рукой придержал меня на месте. — У тебя есть сестра? Хорошая, добрая сестра?

— Да.

Он встал, и я поднялся вслед за ним. Володя крепко сжал мои плечи.

— Ну, так вот, Юрка. У меня не было сестры. Теперь она есть. Наташа.

— Что ты… выдумываешь? — опять запротестовал я.

— Юрка… — Он покосился с мрачной угрозой. — Сейчас применю ноздревскую, сочинения Гоголя, тактику — я тебя начну бить. Хочешь, на обе лопатки? Слушай. Я женат.

Я еще не успел осмыслить того, что он сказал, как Володя легко поднял меня с пола, отнес к подоконнику. Когда он снова взглянул на меня, я увидел, что глаза его блестят счастливым влажным блеском.

— Юра, какой-то писатель сказал: война учит нас сентиментальности. Нет, неправда, это не то слово. Не то слово! — повторил он негромко, лицо его стало ясным и спокойным. — Три года назад, Юра, — после того как вернулись с зимовки, — я встретил девушку. И с тех пор мы не расставались. Не раз смерть касалась нас обоих… Откопала меня — одна! — когда засыпало землей… Раненую, восемнадцать километров нес ее на руках из окружения… Я люблю ее, Юра, — очень!

Он взял мои руки и, улыбаясь, развел их в стороны.

— А Наташа — сестренка… Я подниму на ноги весь Союз, а ее разыщу.

Посмотрел сбоку, хитро прищурившись:

— И тебе надлежит действовать. Потому что надо быть слепым, чтобы не видеть отношения Наташи к тебе… Я и был им — не слепым, а — ослепленным… Если бы почаще устраивали радиопередачи… не было бы нужды тогда глупо и удивленно посвистывать.

Он захохотал и так треснул меня по плечу, что сердце мое от счастья готово было выпрыгнуть из груди.

Три месяца мы переписывались, затем я потерял связь с Володей. Знал только, что он был переброшен в партизанский отряд. Прошел год. Я опять очутился в госпитале.

Что это за мучение — лежать и смотреть в потолок! Едва дождался дня, когда врачи разрешили передвигаться по комнате.

Была осень, первые заморозки сковали тонкой чешуей деревья. Затем все стало бело, и весело было глядеть в окно на ребятишек-лыжников.

Я писал запросы, пытаясь разузнать о Наташе и Володе.

И вот однажды — это было накануне выписки из госпиталя — принесли небольшой пакетик из плотной белой бумаги. Видимо, его кто-то долгое время носил в кармане: края были затерты и лохматились. На лицевой стороне конверта неизвестной рукой был написан старый мой адрес и тем же почерком, только крупнее и красным карандашом, в правом углу слово: «Астра». Как следовало из письма, «Астра» — это позывной, на котором работала Наташа. Писал командир партизанского соединения. Он сообщал, что во время операций партизан в районе города Н. в подвале одного дома работала рация Натальи Петровны Федоровой. Она корректировала огонь партизанской артиллерии и указывала расположение немецких частей в городе.

«Ее позывные «Астра» и данные, которые она сообщала, — писал командир, — оказали нашему отряду огромную, неоценимую услугу. Мы успешно завершили операцию и вернулись на базу. Но что с Наташей Федоровой — мы не знаем. Из группы прорыва, брошенной к дому, где работала рация, пробились назад лишь двое. Они сообщили, что командир отделения, боец нашего отряда Володя Семенов, остался прикрывать отход товарищей. С ними была и Наташа. В бою на пустыре за домом, перед спуском к реке, немцам удалось расчленить группу партизан. Через реку переправились только эти два бойца. Судьба остальных неизвестна. Больше нам уже не удалось уловить «Астру». Через четыре месяца части Советской Армии освободили город Н. В подвале был найден лишь разбитый радиопередатчик… Ни трупов, ни следов крови… Нам хочется верить, товарищ, что…»

— «Астра», «Астра»… — повторял я вслух, пытаясь что-то вспомнить, очень важное, с отчаянием и надеждой хватаясь за обрывки воспоминаний.

Город Н.! Это тот город, где жила Наташа накануне войны! Я освобождал его. А потом пошел дальше, на запад. Много было впереди населенных пунктов. Я перебирал их, пытаясь восстановить названия. Где же это было? Я не мог сказать, но отчетливо встала в памяти одна ночь перед атакой.

Я держал связь с соседним соединением. В разноголосице звуков, позывных, атмосферных разрядов вдруг послышалось что-то близкое, родное. Тревога и беспокойство охватили меня. Женский голос мягко и настойчиво повторял одно слово. Немецкая торопливая речь перебивала его, но он струился, нежный и торжествующий:

— Я Астра… Я Астра… Я Астра…

И вдруг — умолк. Затихли и немцы, и лишь одинокий мужской голос долго и тщетно звал Астру…

Я не хочу верить, что потерял ее!

Много дорог позади, много встреч… Иногда где-нибудь в проходящей мимо части или в кузове встречной машины озарится лицо улыбкой, — упадет сердце, крикнешь и, поникнув, отойдешь: незнакомое лицо, чужая улыбка.

Мой верный радиопередатчик, моя надежда… Одну волну, строгую и чистую, ищу в эфире. Там много лишних звуков: немецкая речь и легкомысленная болтовня, электрические помехи и чужие позывные сигналы, но мне нужна моя, единственно необходимая волна. Неверное сердце и нетвердая рука ее не обнаружат. Ах, если бы мне такое сердце и такую твердость, чтоб никогда не терять волну!

По ночам, всматриваясь в потухающие росчерки трассирующих пуль, думаю о Наташе и Володе. Вспыхивают ракеты, освещая топкую землю, на которой воюем уже месяц, рассыпаются веером яркие звездочки и, падая, сгорают в ночи. Вновь обступает темень со всех сторон; лишь изредка далеко впереди бледные отсветы трогают кромки низких облаков. Там, за спиной у немцев, ведут бои наши прорвавшиеся ударные группировки; они идут впереди фронта, разбившись на небольшие отряды, действуя, как партизаны…

С одним из отрядов держу связь. Нас разделяет линия фронта, но мы являемся одной частью. Если меня убьют или снаряд разобьет рацию — это будет очень плохо…

Проклятый кашель! Трудно дышать, внутри все обтянуло противной тягучей пленкой… Болит спина, мокрая шинель давит на плечи, очень холодно, мерзко, стужа будто вошла внутрь, растворилась в тебе, а лицо горит… Мы в этом болоте уже неделю. Траншея оползла, ноги мои в воде. Единственное сухое место — ниша в стенке, там, под козырьком из брезента, — рация и аккумуляторы.

Кажется, что не выдержу… Нельзя не выдержать. Моего помощника вчера отправили в госпиталь — воспаление легких. А утром — наступление. Закрепимся на новом рубеже, отряд за линией фронта уйдет дальше, и опять буду искать его позывные.

Включаю рацию. Работают оба контура — приемный и передаточный. Мужской голос передает зашифрованные сведения о перемещении огневых точек немцев на участке против нас. Записываю. В глаза будто насыпали песку. Прием окончен, передаю сводку командиру. Черт побери, неужели свалюсь? Грею руки, прижимая ладони к теплым радиолампам.

Наташа, Володя, где вы?

— Юра, живой?

Это голос командира. Не могу поднять голову. Малейшее движение — и будто кто льет за воротник мелко раздробленную холодную струю.

— Юра, выпей спирта…

Не хочу, ничего не хочу. Скорей бы рассвет и, может, — солнце…

— Юра, ты все-таки потерпи… подержись…

Шепот за спиной и — неожиданно — незнакомый молодой голос:

— Товарищ, разрешите проверить рацию?..

Кому это нужно — проверить рацию? Ко всем чертям, я радист, я отвечаю…

— Юра, это товарищ с радиозавода, из Сибири… Ты, кажется, жаловался на электролитики… Он может заменить их…

К чертям! Не троньте меня. Нестерпимая боль в боку. Я ни на что не жаловался. Электролитики отличные.

— Товарищ, мне некогда, — сердитый, петушистый молодой басок, — вы здесь не один на фронте. А мы за своей продукцией следим. Подвиньтесь, пожалуйста.

Отодвигаюсь. Фонарик командира освещает незнакомца. Небольшой скуластый паренек в гражданской одежде озабоченно наклонился над рацией. Тихонько засмеялся, бормотнул что-то, ласкающими пальцами бегло провел по обрамлению приемника, придвинул к себе и вдруг сказал:

— Ну, «Астра», как ты себя вела?

Что такое? Как он сказал?

Я пытаюсь приподняться и лишь плечом сгребаю мокрую землю со стены; командир взял под руки, помог.

— Юра, что с тобой?

— Товарищ, как вы сказали?.. «Астра»? — Я притронулся к его спине, паренек удивленно обернулся: — Почему вы сказали… «Астра»?..

— Как почему? — Он заморгал, потом догадливо, тихо присвистнул и засмеялся. — Ах, вот оно что… Ну да, здесь, на фронте, рация носит номер, марку, а у нас на заводе она — «Астра»… На разных заводах — свое отдельное название для каждой схемы… Из завода вышла и уже: РВ и — номер. Конечно, вы и не могли знать, да вам и не нужно…

Ты ошибаешься, мальчик! Мне очень нужно знать, что вы делаете в Сибири!

Всю войну прошел со своей рацией, никогда не подводила, сколько раз она меня спасала, а я не знал, что она — «Астра». Но я всегда ее любил. Какая чистота и строгость в ее линиях, как нежны ее розовые и голубые тона на обрамлении! Теплые лампы, в которых никогда не замирают трепетные веселые огоньки, греют мне руки… Как хорошо сделала Наташа, что взяла эти позывные — «Астра»! Значит, работаем мы с ней на одинаковых станциях…

…Мне ничего не надо. Я не болен. Рассветает. Скоро пойдем в атаку.

…Мы покинули топкую землю, и широкая фронтовая дорога приняла нас в свое стремительное русло. Колеса машины дробили косо падающее в лужи солнце, земля розово дымилась, ранние запахи весны наполняли и никак не могли наполнить высокое промытое небо.

Полонянки, русские девушки, возвращались из Германии. Чье это худенькое милое лицо озарилось печально-радостной улыбкой, чья это рука взмахнула из толпы? А однажды — почудилось ли, не знаю — вдруг тонкий вскрик: «Юра!» — и плач послышались за спиной, ветер отнес их в сторону. Из кузова быстро мчавшейся машины я долго всматривался назад, в отдаляющиеся лица; люди прощально помахивали руками.

А раз показалось, что видел Володю. Мы приближались к развилке дорог, флажок регулировщицы остановил наш бег: наперерез, по шоссе, с грохотом, на большой скорости шла колонна танков. Крышки люков были подняты, в одном из них — я не мог ошибиться! — был Володя! Он смеялся и, протянув руку вперед, что-то говорил товарищу…

А потом опять шли навстречу нам девушки, и я искал, искал… Но — впереди много боев, и не все еще вернулись.

И вот опять наступила ночь; затухали росчерки трассирующих пуль, далекие зарницы трогали низкое небо. В эфире суматошные вопли немцев перекрывала моя волна. Радист из отряда по ту сторону фронта передавал последние сведения. Утром мы прорвем оборону немцев и соединимся.

«Спокойной ночи! — сказал радист. — До скорой встречи!»

Он умолк, но я никогда сразу не выключал приемника. Тихонько гудели лампы, камертонно отзывалось в наушниках электрическое дрожание. Немцы слышались как бы из-под толщи воды, полузадушенные их крики не нарушали властного чистого потока моей волны. Я сидел, близко наклонившись над рацией, теплый ветерок от ламп касался лица…

И вдруг возник голос… Далекий-далекий, сперва только как предчувствие, как ожидание, — нет, это был настоящий живой и тихий голос, тихий, как шепот, как дыхание с губ, — но я уже различал знакомое, волнующее сочетание слов:

— Я Астра, я Астра, я Астра…

Осторожными, нарастающими толчками доносила волна этот нежный и чистый голос, он то замирал, был едва слышен, то вновь торжествующе нарастал, и я угадывал родные интонации…

Теплились малиново-розовые катоды-кружочки в лампах. «Астра» внимательно и чутко слушала сестру из партизанского края.

Наташа, Наташа, утром мы идем в атаку.

ЗАКЛЕПКА

— Ничего подобного, какой я моргун? Я парень гвоздь, — говорил Петька Моргун, смешно подмигивая в сторону мастера, и заливался таким веселым кудахтающим смехом, что ни у кого, кто не знал Петьки, не возникало сомнений в беззаботном существовании его на земле.

Впрочем, никто хорошо и не знал Петьки. Любопытных он отгонял шуткой, а в официальных случаях, как это было, например, при беседе с начальником цеха, он рекомендовал себя эвакуированным из Винницы, пятнадцати лет от роду. И — все. Мать, отец? Петька ничего не может поведать о них начальнику цеха, кроме того, что они остались «там»; об этом Петька говорит все так же, не меняя тона и позы; только разве всегда светлые глаза его чуть подергиваются дымкой да руки, словно им становится неудобно висеть без дела, поднимаются к карману комбинезона и, не сумев отстегнуть пуговицу, неверным движением уходят за спину. Но по-прежнему вся его невысокая фигурка — от кончиков новых брезентовых ботинок до картуза, надвинутого на большие, чуть оттопыренные уши, — выражает нетерпеливо-озорное желание вырваться, уйти.

— Какой ты гвоздь, — сказал ему мастер Петр Кузьмич, когда Петьку после окончания ремесленного училища направили в его бригаду. — Ты заклепка скорей (он намекал на большую голову Петьки). А ну-ка не вертись. Слышь! А то живо у меня… Бери-ка вон тиски да начинай.

Он неодобрительно оглядел широкое улыбающееся лицо Петьки и, пошевелив густыми суровыми бровями, добавил:

— Да ребят не смущай… А та я, брат, живо рассчитаю.

И полез за кисетом.

«Вот дед! — с восхищением подумал Петька. — Сердитый!»

Опасения мастера не оправдались. Петька не «смущал» ребят, по крайней мере, во время работы. Напевая что-то себе под нос, он работал весело и бистро, и если бы он был наблюдательнее, то не раз заметил бы на себе косящий взгляд Петра Кузьмича. Тот сразу оценил и цепкость Петькиных рук и точность глаза, оценил и смолчал, даже не показал виду, что доволен. Был он скуп на слова, ходил медленно, чуть сутулясь, и как хищная птица высматривает добычу, так и он высматривал малейшее проявление нерадивости или баловства в своих беспокойных и шумных учениках-подростках. И было очень естественным и никому не казалось странным, что этот старик — мастер участка, — которому давно пора на покой, вносил в цех тишину и сосредоточенную деловитость, и даже взрослые рабочие, не подчиненные ему, послушно внимали его обидным замечаниям. И для него самого было очень естественным и необходимым его присутствие в цехе, потому что он не мог представить себя в другой обстановке, оторванным от привычных занятий, от живого шелеста ремней, от беспокойных чумазых мальчишек, даже от своего права одергивать их и сердито поучать.

Вот под опеку этого старика с суровыми бровями и попал Петька Моргун, Заклепка, как вскоре с легкой руки Петра Кузьмича все стали звать его. Первое недоразумение возникло сразу же при сдаче самостоятельной работы. Сделанную деталь Петька прежде показал товарищам, потом — взрослым рабочим, все хвалили и сказали, что из Петьки выйдет толк.

Торжествующий, с широкой довольной улыбкой, Петька на ладони преподнес ее мастеру.

— Готово! — сказал он. — Выйдет толк?

Мастер подарил его таким взглядом, что другой на месте Петьки затрепетал бы. Но тот только шмыгнул носом и невинно спросил:

— Что?

И потрогал пальцем верхнюю губу, пряча под ладонью улыбку.

Петр Кузьмич долго, рассматривал деталь, подносил ее к свету, вымерял всеми инструментами, какие только были в его карманах, и, наконец, словно досадуя, что не нашел дефектов, отложил ее в сторону.

— Пройдет, — не то сердито, не то неохотно сказал он и добавил, сгоняя самодовольную улыбку с лица Петьки: — бывает хуже…

Петька почесал в затылке, оглядываясь на товарищей.

— Теперь вот что… Да не вертись, слышь? На-ка сделай… вот эту, — и мастер протянул деталь, которую делал сам; поручал он ее только умелым слесарям.

Петька воспринял это поручение, как лучшую похвалу своей старательности и умению.

— Перегоню вас, товарищ мастер! — задорно сказал он, так чтобы слышал весь цех.

— Ну, поди-ка, поди… — ответил Петр Кузьмич и неторопливо отвернулся.

Вот здесь Петька и «переборщил», как он после сам говорил об этом, — слишком откровенно выявил свой темперамент: пританцовывая, он прошелся между товарищами, изображая Петра Кузьмича, смешно надув щеки и насупив брови. Раздался смех и сразу стих. Петька оглянулся и замер: Петр Кузьмич, заложив руки за спину, медленно шел к нему. Остановился, неподвижно глядя на Петьку.

— Выйди вон, — тихо, при полном молчании цеха, сказал мастер.

Петька с потешной досадой подергал себя за ухо. Потом осторожно положил деталь на верстак и молча, упрямо склонив голову набок, вышел из цеха.

Он долго ходил под окнами, давя ногами разбросанную жесть, посвистывал, с кем-то громко разговаривал и смеялся, видимо, через силу: смех был отрывистым, сухим. Полчаса спустя Петька появился в дверях и, натянуто улыбаясь, подошел к мастеру.

— Товарищ мастер… — сказал он и развел руками.

Петр Кузьмич молчал, склонившись над работой. Петька опять смешно взялся за ухо. Все видели его унижение, все понимали, что он просит извинения, хотя не слышали слов; а Петька унижения не чувствовал, так же как не понимал обидного для старика смысла своего поступка.

— Товарищ мастер, — начал снова он, — я… я больше не буду. — И, сказав это, Петька неожиданно покраснел, не оттого, что пришлось выговорить неуклюжее извинение, а оттого, что он как-то вдруг только сейчас заметил, что Петр Кузьмич очень стар: он разглядел поникшие его усы и глубоко запавшие щеки; вспомнил, что у него совсем недавно погиб на фронте единственный сын и что обижать старика гадко и подло.

— Петр Кузьмич, — как-то по-новому, зазвеневшим голосом, сказал Петька и — умолк, и вытянулся, словно вспомнил еще что-то свое, или будто его что-то резко поколебало! Петр Кузьмич оглянулся и с холодной заинтересованностью посмотрел на него.

— Я больше не буду, — побелевшими губами повторил Петька, тяжело повернулся и пошел к верстаку, неестественно прямо держа голову. Кто знает, что вспомнил еще Петька в эту короткую минуту раскаяния перед стариком, но, наверное, что-нибудь не очень веселое, если вдруг так изменилось его всегда оживленное курносое лицо. Может, вспомнил он Винницу и отца с матерью, которых, как и сына Петра Кузьмича, тоже, может быть, нет в живых… Кто знает?

И о чем думает Петр Кузьмич, шевеля губами и издали следя за присмиревшим Петькой, ведомо ему одному.

…Выработка Петьки шла вверх. Казалось, вот-вот он обгонит Петра Кузьмича. Это было молчаливое соревнование, — о нем в цехе не говорили, но все знали и молчали, жалея старика; не с его слабым зрением и потерявшими уверенность руками соперничать с молодежью, думали все и даже старались изобразить дело так, словно ничего не происходит, даже фамилии соперников на Доске показателей умышленно разделяли длинным списком других. Это молчаливое соревнование, однако, взволновало весь цех и особенно самих противников. Петр Кузьмич был более обычного раздражен, чаще распекал подростков, а Петьку… Петька будто не существовал теперь для него.

Особенно страсти разгорелись в день предмайской вахты. Цех бурлил. Люди с осунувшимися лицами не отходили от станков. Девушка-плановик каждый час подходила к красной доске и мелом ставила показатели; легкий гул — и опять шелест ремней, скрип резцов, короткие подбадривающие слова…

— Жми… Дави… — бормотал Петька, чудодействуя над верстаком.

Ему давно надо было сбегать кое-куда, но он терпел.

— Заклепка, не отставай! — подзадоривали его друзья.

Двести деталей… Двести сорок… Девушка-плановик подчеркнуто бесстрастно стучит мелом. Двести шестьдесят… Сколько у Кузьмича? Двести семьдесят! Заклепка, нажать! Двести восемьдесят… Сколько у Кузьмича? Триста! Заклепка, нажать! Сколько у Кузьмича? Триста двадцать! Звонок! Конец.

— А у меня… а у меня… — растерянно забормотал Петька и вдруг, крикнув девушке-плановику: — Подожди, не пиши! — схватился за живот и выбежал вон под смех всего цеха.

У красной доски — толпа рабочих. Все графы заполнены. Только против фамилии Петьки — пустота. Вот он появился наконец в дверях; все, толкаясь, бросились к нему.

— Сколько?

Петька мельком глянул на доску. У Петра Кузьмича — триста двадцать.

— У меня — триста пятнадцать, — почему-то очень спокойно произнес он и отошел к своему верстаку. Покопался там, словно ища что-то, и незаметно спрятал остаток деталей в стол. После он их сдал под маркой «вчерашних». Но, видно, кто-то проследил за ним, потому что весь цех узнал, что победителем вышел все-таки он. Лишь один Петр Кузьмич, не догадавшись о подделке, ходил по цеху торжествующий и чаще обычного лазил за кисетом, что у него означало крайнюю степень волнения.

Вечером Петьку принимали в комсомол. В самый разгар собрания в комнату, заполненную молодежью, вдруг бочком влез Петр Кузьмич и осторожно присел на кончик скамьи. Собрание затихло.

— Ничего, ничего, — сказал Петр Кузьмич, — вы того… продолжайте там… — И, наклонившись к соседке — девочке с косичками, — спросил: — Кого разбирают?

— Сейчас Заклепку будут, — сказала девочка. Петр Кузьмич хмыкнул, помолчал и уронил:

— Ты того… Заклепка — не надо… Имя существует.

Петька вышел на сцену, маленький, смешной в своей длинной праздничной рубахе, приобретенной им на собственные деньги, и начал рассказывать свою нехитрую биографию. И все узнали, что у него было хорошее детство («Когда я был еще маленьким…» — сказал Петька, и никто не засмеялся), что в Виннице теплое солнце и очень много садов («Там яблок, груш — чего хочешь!» — сказал Петька), что люди там жили все веселые и добрые, а когда прилетели фашистские самолеты и начали бомбить Винницу, было убито много людей, которые никого не трогали. Потом уже пришли сами фашисты, но Петька их не видел, его увезли в детском эшелоне, а отец с матерью не успели уйти, и, наверное, фашисты их убили… И Петька решил теперь работать изо всех сил, чтобы за все отплатить фашистам.

Взволнованные, падали его слова в тишину зала. Десятки расширенных глаз, не отрываясь, смотрели на Петьку, а он продолжал свой рассказ и не видел никого, кроме своего старого и строгого мастера, и ему одному изливал свою душу…

Петр Кузьмич сидел, опустив плечи и смотря под ноги, тихо посапывал и мял в руках кисет. А когда проголосовали за Петьку, он победно оглядел собравшихся и вышел с таким видом, словно его самого только что принимали в комсомол.

На следующий день он спросил Петьку:

— Ты того… как кормят-то вас?

И, узнав, что кормят хорошо, отошел с недовольным видом. Днем он куда-то уходил и вернулся не скоро, к концу дня.

— Слушай сюда, — сказал он Петьке, — да не вертись, экой ты… — Он помолчал, шевеля бровями. — Там старуха моя… звала чего-то. Поди-ка… сходи…

— Сейчас? — спросил удивленный Петька.

— Ну, сейчас… А чего же? Ступай… — Он почему-то вдруг побагровел и полез за кисетом.

Петька ушел и… не вернулся. В этот день Петр Кузьмич долго не покидал цех. Кончилась первая смена, прошла уже половина второй, и рабочие ушли на обед, а Петр Кузьмич все еще или маячил в окне кабинета начальника цеха, или принимался ходить по опустевшему цеху, пугая крыс, и курил, курил…

К дому он подошел в полночь. Сперва что-то делал в сарае, передвигал там тяжелое и ворчал, потом потоптался во дворе, глядя на небо и наконец постучался в дверь — негромко и прислушиваясь. Ему открыла жена.

— Ну, иди, иди… — услышал он из темноты ее необычно ласковый и вкрадчивый голос.

Задвигая засов, он бормотал, словно оправдываясь:

— Дела все… в цехе-то! Еле ушел…

Они постояли в темноте, не видя друг друга, в молчании.

— Спит… — наконец тихо, дрогнувшим голосом произнесла жена. — Поплакали мы с ним… Вот тебя ждал… книгу читал да и уснул.

Петр Кузьмич легкими шагами, на цыпочках, прошел в комнату. Петька спал, разбросав руки и тихо посапывая; широкое лицо его было смягчено сном и розовело от тепла; на подушке, поверх головы, лежала раскрытая книга. Петр Кузьмич вспомнил, что ее когда-то читал Яков, сын, и всегда вот так же, как Петька, засыпал над ней…

Он долго сидел у изголовья Петьки со светлым, будто удивленным лицом и влажными глазами, и что-то вспоминал, и угадывал какие-то подробности в мальчишеских чертах; а сзади него неслышно ходила жена и зачем-то переставляла в комнате стулья. И мягко и отчетливо работали в тишине неутомимые ходики.

— Вот, — не то подумал, не то сказал Петр Кузьмич, — за Якова будешь…

Старики долго не спали. Петр Кузьмич ворочался, курил и тихо рассказывал, как Петька надул его в соревновании, а он не подал виду… И смеялись они, и шепотом разговаривали в темноте, и не могли уснуть.

А ходики мягко и отчетливо все стучали и стучали до утра.

ПЕРВАЯ ЗАПИСЬ

Я долго раздумывал и наконец решил написать заявление в комитет комсомола. Живо принялся за дело и за какие-нибудь полчаса исписал пять тетрадных страниц. Перечитал и засмеялся: что-то уж очень длинно. Разве такие заявления бывают? В заявлении все, должно быть коротко и официально. Как же быть? Коротко не скажешь о моем деле. Я поговорил с Зиной Кашириной. Она мне посоветовала написать коротко, а все, что я изложил в тетради, рассказать словами. Я ее похвалил: умница, сразу нашла выход из положения! Она обиделась, думала, что смеюсь. Странные у нас отношения. Впрочем, не буду забегать вперед.

Как-то в беседе она сказала мне, что очень хорошо вести дневник: учишься правильно излагать свои мысли. Это особенно важно, подчеркнула она, для нас, молодежи. Ее мысль мне очень понравилась. Я решил: пусть мое длинное заявление будет первой записью в дневнике. В дальнейшем каждый день, понемногу, буду описывать главные события моей жизни. А все, что я изложил в первой тетради, в комитете ВЛКСМ передам на словах…

Как известно, инструментальный цех два месяца подряд держал первенство в соревновании. И мой портрет вместе с другими выставлен на главной аллее завода. Там, под портретом, вкралась ошибка: моя фамилия не Ткачев, а Ткач (всегда путают!), и средняя выработка не 180 процентов, как указано, а 185. Впрочем, это к делу не идет: портрет нужно снимать. Почему? Да потому, что я покрыл себя позором, подвел цех.

Чем я подвел цех? А тем, что по моей вине он потерял первое место в соревновании. Дальше я об этом подробно напишу. Я хочу остановиться на отношении ко мне нашей цеховой комсомольской организации. Вокруг меня создалась нездоровая атмосфера. Я не обижаюсь на взрослых рабочих. Я обижаюсь на товарищей — комсомольцев. Человек нечаянно совершил проступок, а у всех такой вид, словно ничего другого от него и не ожидали. Все ходят, косятся, а некоторые — находятся такие — даже смеются в глаза. Жду, вот-вот вызовут на собрание, спросят: «Как же так случилось?» — обсудят, накажут по заслугам… Нет, точно пустое место вокруг меня. Ну, тем, кто смеется, я даю отпор: не из робких, умею постоять за себя. А вот равнодушия терпеть не могу. Потом — у меня гордость есть. В общем, я решил уйти из инструментального.

Правда, это решение выполнить не так-то просто. Да и верно: если все начнут бегать с места на место, какой же порядок будет на заводе? Но у меня другое. Механическому очень нужны слесари-инструментальщики. Меня давно приглашали в этот цех; есть уже договоренность с отделом кадров. Стоит мне сказать «да», и я буду в механическом. Раньше я не соглашался, не хотел уходить из коллектива, к которому привык. Но теперь уйду, по причине, которую объяснил.

Сейчас я с бригадой наших слесарей работаю в механическом по сборке инструментального стенда. Работа сложная и очень ответственная, и продлится она не меньше месяца. Товарищам я уже сказал, что ухожу, но начальнику пока не говорил. Кончим стенд, и тогда подниму этот вопрос. Все будет, повторяю, зависеть от моего желания.

В механическом очень хороший коллектив. Дружный, сплоченный. И люди здесь, по-моему, добрые, отзывчивые. Я и недели не проработал, а уже со многими подружился. Здесь много знакомых ребят и девушек. С Зиной Кашириной, например, мы в прошлом году вместе кончили ФЗО. В общем, коллективом доволен.

А в инструментальном не верят, что ухожу. Смеются: «Дядя Никита тебе задаст!» Испугался я дядю Никиту! После того что произошло, я и минуты не могу оставаться в его бригаде.

Меня очень обидело его поведение на заседании завкома. Я не был в числе приглашенных, но явился, потому что подводили итоги соревнования. И потом я знал, что возникнут разговоры о моем проступке. Так и случилось. Сначала дядя Никита меня защищал. Это понятно, потому что он боролся за честь своего цеха. Но когда председатель завкома зачитал постановление: «Лишить инструментальный цех первого места», дядя Никита поднялся, отыскал меня глазами — я спрятался за чью-то спину, но он все равно увидел, — и сказал:

— Все еще сидишь? И тебе не стыдно? Глаза бы на тебя не глядели…

Я посидел немного и ушел. Мне было очень плохо. Я долго ходил по коридору. Потом отправился в цех. Там все уже знали. Товарищи меня окружили, но я ни с кем не мог говорить. Подумать только: стал позором всего коллектива! От этого не только из цеха — на край света сбежишь.

Я не буду описывать, что переживал после. Дядя Никита со мной не разговаривал. Остальные разговаривали, но я понимал, что это из жалости. Лучше бы проработали на собрании, чем так молчаливо терзать.

В чем же моя вина? Начну по порядку.

В конце месяца, как всегда, бригада дяди Никиты собирала штампы для заготовительного цеха. У нас накопилось много штампов, готовых к сдаче, но не было направляющих колонок. Эти колонки отжигались в термической мастерской механического цеха. Дядя Никита из себя выходил, и я был не в духе: заготовительный требовал штампы, а мы не могли дать. И вдруг звонок из термической: получайте свои колонки! Мы обрадовались, быстренько выписали требование. Дядя Никита послал меня за аккумуляторной тележкой. Я ее не нашел: на ней повезли детали на склад и не вернулись. Я говорю дяде Никите: «Давайте сбегаю в механический, заберу колонки, сколько донесу, а за остальными тележка съездит». Он говорит: «Валяй!» Я побежал. Только за ворота цеха — навстречу тележка. Кричу водителю Грише Переверзеву: «Заворачивай в механический!» — и показываю требование. Он говорит: «Это нам свободно, садись, подвезу!» Я сначала не хотел садиться. В этот день начальник вывесил приказ, запрещающий катание на тележках: они для деталей предназначены. Как выяснилось после, Гриша об этом приказе не знал. И я ему ничего не сказал. Это моя вина. Я подумал: была не была, немного проедусь, начальник не увидит, а детали быстрей доставлю. Вскочил на тележку — и поехали! За пять минут домчались до механического, с ветерком, что называется. Ворота в механическом широкие, мы без остановки — в цех и, не сбавляя хода, по цементной дорожке, мимо станков — к термичке.

Тут я увидел Зину Каширину. Она на меня посмотрела, и я соскочил с тележки. Я хотел пару слов сказать Зине насчет одного дела. Я соскочил ловко, но этот горе-водитель неожиданно сделал крутой поворот. Я упал, а он и проехал по ноге. Мне ничуть не было больно, сразу же поднялся, обругал Гришу и пошел к Зине. Правда, я немного хромал, но это чепуха. Я разговариваю с Зиной, а у нее губы трясутся… Смотрю, ко мне сбегается народ. Батюшки мои! Начальник цеха, мастера, рабочие: «Что случилось? Кто такой?» Кто-то врача зовет, кто-то кричит: «Охрану труда!»

Пришел инспектор по охране труда, начал составлять акт. Я шучу, посмеиваюсь: ерунда, мол…

Вдруг вижу: влетает в цех дядя Никита. Бледный, без фуражки, седые волосы растрепаны, задыхается… Добежал, увидел, что жив-здоров, и — так и сел на ящик с песком… Все молчат, смотрят на него. Дядя Никита посидел-посидел, потом встал, замахнулся на меня и пошел прочь. Шел медленно, какой-то слабой походкой, и зачем-то голову щупал рукой… Мне стало жаль его…

Вот тут обрывается мое заявление, потому что, действительно, я увлекся, и оно получилось очень длинное. Дальше, как и советовала Зина, я буду вести просто дневник…

Скажу честно: мы с дядей Никитой и до этого жили не особенно дружно. Я не хочу, чтобы меня расхваливали, — самому мне больше известно, что я из себя представляю, — но хотя бы одно одобрительное слово он сказал по моему адресу! Ни одного! Мало этого. Наша стенная печать нередко помещает заметки о трудовых успехах молодых рабочих. Отмечалась и моя работа (обо мне обычно пишет какой-то Очевидец, я думаю, это Гриша Переверзев, он член редколлегии…).

Так что же вы думаете? Дядя Никита говорит:

— Опять Ткача отметили. Зря! Он мог бы сделать больше и лучше. Не иначе, этот Очевидец — его дружок… Рука руку моет.

Говорит, а сам так и колет меня острыми глазами. Я молчу. Стыдно. Ведь угадал же дядя Никита: действительно, Гриша Переверзев — мой друг. Но что с ним сделаешь! Мнит себя писателем, и все! Говорю ему: ты, дескать, Гриша, полегче обо мне в газете, а он посмеивается только…

Я уверен: напрасно придумали псевдонимы. Зачем человеку прятаться? В последней своей корреспонденции Гриша разгромил меня в пух и прах. Я ему сказал:

— Ты, Очевидец, зачем прячешься? Смелости не хватает подписать свою фамилию?

Он усмехнулся:

— Это же критическая статья, имею право!

В своей критической статье Гриша писал:

«Из-за Ткача нам приписали случай травмы. Небывалое дело! Однако это факт. По условиям соревнования мы должны потерять первое место: на советских заводах не должно быть травм».

Конечно, у нас не должно быть травм. Подобных случаев я и не помню. Видно, охране труда на заводе делать нечего, вот она и цепляется к пустякам…

Я не хочу сказать, что невиновен. Я понимаю, что совершил проступок. Но мне обидно, что цех потерял первое место. Пусть бы меня наказали по заслугам, но зачем отнимать первое место?

Больше всего досталось дяде Никите. Начальник сказал ему:

— Дядя Никита, вы не воспитываете людей. Ткач-то у вас, оказывается, недисциплинированный человек. Зачем он нарушил мой приказ? Я запрещал кататься на тележке.

Как я уже сказал, дядя Никита пытался меня защищать:

— Ткач дисциплинированный. Это случайный проступок. Он не катался, он ехал по делу.

Так он говорил в кабинете начальника. Но в цехе бранил меня почем зря. Я сказал:

— Ну, хорошо, дядя Никита. Я не маленький, сам понимаю.

Дядя Никита вскипел:

— Ага, понимаешь! В таком случае ни за чем ко мне не обращайся!

Ну и прекрасно. Разошлись как в море корабли. Я числюсь в бригаде дяди Никиты, но работаю в механическом по сборке стенда. После смены захожу в инструментальный, беседую с ребятами. У дяди Никиты загадочно-зловещий вид. Ясно, что он знает о моем решении перейти в механический…

Работы по стенду близятся к концу. Ребята, с которыми я работал, радуются: скоро обратно в свой цех. Я не могу разделить их радость. Человеку, который стал позором коллектива, нечего делать в своем цехе. Уйду, уйду, решено окончательно и бесповоротно!

Тревога приходит ко мне, когда ничего не делаю. А когда работаю — прощайте, невеселые мысли! Чудесная должность — быть инструментальщиком! Забываю все, когда занят работой. Я помню каждую деталь, которую сделал за этот год после ФЗО, каждое углубление, каждое гнездышко, которое обрабатывал своим инструментом.

Ну вот, все кончено. Ушла комиссия, которая принимала стенд, а мы все еще не расходимся. Огромная, нежно поблескивающая плита, строгие направляющие, легкая стрела подъемного крана, — прощай, прощай, инструментальный стенд, милый ты наш механизм точности, как мы тебя называем…

Я вдруг обнаружил, что остался один. Куда идти? Оглянулся. Зины не было на рабочем месте. Неужели ушла? Сегодня мы с ней повздорили. Кто-то ей сказал, что я стремлюсь в механический цех из-за ее красивых глаз. Она обиделась, думала, что это исходит от меня. В общем, у нас довольно сложные отношения. На людях мы обычно подшучиваем друг над другом, а останемся вдвоем — не знаем, что говорить… Зину я нашел у выходных дверей. Она стояла у доски приказов. Я потянул ее за рукав. Зина оглянулась.

— Здравствуйте, — насмешливо сказала она. — Вы ко мне?

— Да, — сказал я. — Ты домой не идешь?

— Я, конечно, иду домой. А вы, вероятно, тоже идете домой?

Мой добродушный вид, наверное, обескуражил ее. Зина нахмурилась, лицо ее погрустнело. Она молча вышла из цеха. Я, конечно, за ней. Пройдя несколько шагов, она спросила:

— Итак, с завтрашнего дня — к нам?

Не столько вопрос, сколько ее беспокойная улыбка ободрила меня. Я сказал твердо:

— Да, завтра — к вам.

Она отвернулась, и уже до самого дома мы не проронили ни слова. У калитки долго стояли, занятые каждый своим делом: я жевал листочек, сорванный с дерева, Зина щелкала замком своей сумочки. Неожиданно мы услышали шаги. К нам подходили дядя Никита и секретарь цехового комитета комсомола Гришин. Они остановились недалеко, Гришин подозвал меня к себе; пока я разговаривал с ним, дядя Никита стоял рядом и отчужденно смотрел в сторону.

Гришин сообщил мне, что на завтра в инструментальном цехе назначено комсомольское собрание.

— Это хорошо! — обрадовался я. — Значит, и мой вопрос можно поднять.

— Какой вопрос? — спросил Гришин.

Это меня удивило. Как будто он не знает!

— Как какой вопрос? Я ж вам говорил. Насчет случая со мной…

— Какого случая?

Да что он, смеется, что ли? Или очень хитрый, или на самом деле у него короткая память… Я напомнил ему, о каком случае идет речь. Гришин засмеялся.

— А-а… Помню, помню… Но не пойму, зачем поднимать этот вопрос на собрании? Ведь о тебе уже газета писала…

— Что газета! Я хочу лично поговорить со всеми.

— Ну, хорошо, если настаиваешь, поднимем. Только вот что… Ты не боишься критики?

— Я не боюсь критики! Это лучше, чем насмехаться втихомолку или бранить на весь цех, как это делают некоторые…

Гришин взглянул на дядю Никиту и сказал усмехнувшись:

— Ну, правильно!

— Не вредно и побранить некоторых, — задумчиво, словно самому себе, сказал дядя Никита, — особенно тех, у которых амбиции много…

— И это правильно! — с тем же веселым видом подтвердил Гришин и вдруг встрепенулся: — Дядя Никита, у вас с собой газета? Дайте ему.

— Выписывать надо газетку-то, — проговорил дядя Никита, неторопливо вынимая газету из кармана, — и вообще интересоваться делами в цехе, а не так: задрал нос и — в сторону… — Он в первый раз внимательно посмотрел на меня и добавил вдруг, улыбнувшись так, что у меня забилось сердце, добро и примирительно: — Опять Очевидец про тебя настрочил. Вот дался ты ему, скажи, пожалуйста! Это тебе не стенная газета, а печатная, заводская…

Он подал мне газету, надвинул фуражку на лоб, опять приняв строгий вид, сказал Зине:

— Барышня, не пора ли домой?

— Я сейчас, папа. Поговорим еще немножко.

— Смотри, забьет голову… Я знаю его!

Гришин засмеялся и, пожав мне руку, ушел вслед за дядей Никитой. Я вернулся к Зине, развернул газету. Сразу натолкнулся на заметку, обведенную красным карандашом:

«На сборке инструментального стенда отличился молодой рабочий Ткач. Средняя суточная его выработка составляла 280 процентов. Своим трудом, примерным поведением товарищ Ткач завоевал уважение коллектива инструментального цеха…»

Дальше я не мог читать: строчки прыгали в глазах.

— У тебя очень радостное лицо, — сказала Зина не то с иронией, не то с печалью в голосе, — поздравляю!

Я свернул газету, положил в карман. Зина пристально смотрела на меня.

— Значит, завтра собрание? — нетвердо, словно в раздумье, спросила она.

— Да. Ты понимаешь, я еще там на учете.

— Я понимаю.

Она потупилась, опять принялась за сумочку.

— Эх, Зина, напрасно ты не инструментальщик! — с воодушевлением сказал я. — Как хорошо быть инструментальщиком!

— Это верно. Но и токарем неплохо.

— И токарем хорошо! И вообще, Зина, очень хорошо, когда дружный коллектив. Мне у вас очень понравилось. Если бы меня, как только пришел на завод, спросили: «Где хочешь работать?», я сказал бы: «Только у вас!»

— Ну, вот спасибо! — Зина вдруг выпрямилась, и какое-то новое, доброе и застенчивое выражение осветило ее тонкое лицо; она пожала мне руку, хотела что-то сказать, но раздумала и только покачала головой.

— Что такое? — спросил я.

— Ничего, — с улыбкой сказала она. — Я знала, что ты не бросишь свой цех. Прощай. Нам лучше, если мы будем в разных цехах: меньше будем браниться.

Тряхнула мою руку и решительно пошла прочь, к крыльцу дома. Я провожал взглядом ее худенькую фигуру. Было тревожно и вместе с тем очень хорошо на душе. Нет, Зина, мы все равно будем встречаться каждый день! И постараемся не браниться. Ты мне очень дорога, но и без коллектива, к которому привык, я не могу жить… Он ведь тоже очень хороший, коллектив, я постараюсь быть достойным его.

…Я не буду описывать собрание: это будет уже вторая запись в дневнике. Скажу только о том, что оно прошло хорошо. Меня поругали, но взыскания не наложили. Гришин сказал, что я уже исправился…

— И потом, — добавил он (и опять почему-то засмеялся), — неудобно на пострадавшего накладывать взыскание…

Интересно, почему он, когда разговаривает со мной, посмеивается? Нельзя сказать, что он несерьезный человек… Неужели он видит в моей истории что-нибудь смешное?

Раньше у меня не было общественной нагрузки. Теперь меня избрали в редколлегию цеховой газеты. Вечером, после собрания, ко мне подошел Гриша Переверзев. Он подал мне конверт и сказал: «Заметка. Прочти, отдай редактору стенгазеты».

Я развернул конверт, вытащил заметку. К ней была приложена записка:

«Уважаемая редакция! Прошу, как и раньше, подписывать мои заметки псевдонимом Очевидец. Я слышал, вы не очень охотно соглашаетесь на псевдонимы. Я решительно возражаю против этого. Мне виднее, кто и как работает в моей бригаде. А подписываться своим именем не считаю удобным. Может, это неправильно, но такова моя личная точка зрения. Когда в моей бригаде все будут сознательными, не побоюсь похвалить прямо. А пока попадаются некоторые молодые товарищи, у которых от похвал голова кружится. Особенно, если похвалит начальство. Никита Каширин».

Эх, дядя Никита, дядя Никита, откуда вы взяли, что у меня голова кружится? Моя точка зрения такова, что у нас голова крепкая. Мы работаем не для похвал, а для завода, для государства. Если ошиблись, пожалуйста, поправьте. За это будем только благодарны. А что касается похвал… Что ж, если заслужили — не откажемся.

Я хотел все это высказать дяде Никите, но вспомнил, что должен хранить редакционную тайну. Но все равно я когда-нибудь выскажу это…

Я надеюсь, что мы с дядей Никитой станем большими друзьями. Я его и сейчас люблю, только не хочу этого сказать. Разумеется, это тоже недостаток, от которого мне следует избавиться. У нас должны быть ясные, простые отношения, разница в возрасте и в характерах не должна играть роли.

О том, как развивались эти отношения, я расскажу в последующих тетрадках дневника.

БЕСПОКОЙСТВО

Первым заметил приближение «тихой грозы» Витька Ткач. Его вороватые глаза давно уже косились из-под ярко-рыжего чуба на бригадира Ефима Трубникова: вот сейчас повернется бригадир к разглагольствующему среди цеха Семену Крячко и ласково так протянет:

— Товарищ Крячко, я думаю, пора приступить к работе?

Но бригадир, словно нарочно, отодвигает минуты блаженства для Витьки Ткача. Он стоит, подозрительно сосредоточенно рассматривает деталь, и высокая крепкая его фигура, тонкое красивое лицо с черными аккуратными усами, — Витька Ткач считал, что Ефим очень похож на Чапаева, — вся поза Трубникова выражает подчеркнутое равнодушие. Сколько он может так простоять? Витьке Ткачу не терпится, ему обязательно надо ускорить события. Он осторожно кладет напильник на верстак, тихо обходит бригадира и бежит вдоль цеха туда, где виднеется среди группы товарищей нескладная короткая фигура Семена Крячко. Плутоватое лицо Витьки выражает озабоченное удивление, он даже чуть разводит руками, как бы желая сказать: «И не знаю, что такое стряслось с Семеном Крячко, — дисциплина вдруг подкачала».

Подбежав к группе рабочих, он проталкивается вплотную к Семену Крячко, дергает за рукав:

— А тебя бригадир зовет!

Крячко оглядывается, с минуту как бы непонимающе смотрит в невинные глаза Витьки, потом с оттенком покровительства роняет:

— Сейчас, сейчас. Иди.

С тех пор как начал отмечать умение и старательность в своем ученике Витьке Ткаче, Семен Крячко придерживался этого чуть грубоватого, покровительственного тона. Он всегда ловил себя на этом, и ему становилось неловко. Вот и сейчас он спохватился и, потрепав Витьку по плечу, благожелательно и чуть смущенно добавил:

— Иди, иди. Скажи — сейчас. — И, повернувшись к товарищам, уронил в который уже раз: — Толковый слесарь будет, а?

«Толковый слесарь» уходил от него уже не с той прытью, с какой бежал сюда. Он думал о Семене Крячко: «Черт маленький! Работы по горло, штамп аварийный надо сдавать, начальник из себя выходит, а он… болтает. Бригаду тянет назад».

Бригада — это Ефим Трубников, Семен Крячко и, конечно, он, Виктор Ткач. И хотя ему недавно минуло всего шестнадцать лет и делает он несложную работу, ему очень приятно сознавать, что он равноправный член бригады и даже сам Трубников всегда очень серьезно советуется с ним:

— А что думает товарищ Ткач?

Товарищ Ткач думает, что это большое свинство со стороны Семена Крячко — подводить бригаду. Товарищ Ткач вернулся к рабочему месту и свирепо взялся за напильник. Рядом кряхтит Ефим Трубников, переворачивая на верстаке огромную стальную плиту. Конечно, он не удержится, этот бригадир, чтобы не буркнуть:

— Побегай, побегай…

Витька Ткач обиженно потянул носом. Он знает, что ответить, в карман за словом не полезет.

— За дружком смотри, — и яростно шваркнет напильником по ровной плоскости детали.

«Дружок» Ефима Трубникова Семен Крячко сегодня был непонятно озабочен. Он бродил между верстаками, останавливаясь около товарищей, молча наблюдал за их работой, лицо его было беспокойно. И когда спрашивали, почему он не работает, Семен с необычной для него жесткой и твердой интонацией говорил:

— Иду сегодня к директору. Сказал — примет.

— Это насчет чего же ты к нему? — интересовались товарищи.

— Вопрос старый. Понимаешь… — Крячко оглядывался и доверительно, с оттенком некоторого удивления, пояснял: — Целый год мариновал директор заявление. Не могу и не могу уволить, министр, говорит, запретил увольнять. Ну, ладно, запретил так запретил, — что сделаешь? А вчера вдруг получаю письмо от брата, он еще с фронта заезжал в министерство, у министра был. Хлопотал за меня. Наш директор получил распоряжение перевести меня на тот завод, где брат, — одного ведь министерства заводы… Ну, директор получил — и под сукно, никому ничего не сказал. Я его вчера встретил, говорю: Иван Иванович, как же так, распоряжение есть, а вы… А он: ничего, ничего не получал. Ну и человек! Обманщик какой. Я ему копию — брат ее прислал — раз, а ему и крыть нечем.

Крячко смеялся, потом опять озабоченно стихал.

— Брат-то у тебя кто? — спрашивали товарищи. — Наверное, большая шишка? А может инженер?

— Брат-то? — Крячко задумчиво смотрел в дальний конец цеха. — Инженер, это верно. Только до войны он работал начальником орса.

— А сейчас?

— Ну и сейчас тоже, — не сразу и неохотно, будто досадуя на брата; объяснял Крячко.

— Ну вот и хорошо! — смеялись товарищи. — Возьмет тебя брат под крылышко, сделает каким-нибудь завмагом…

— Там будет видно, — недовольно обрывал беседу Крячко и надолго умолкал, хмурясь и шевеля бровями. Свернув цигарку и окутавшись дымом, он разглядывал вытянутую перед собой широкую, с тонкой сеткой въевшегося масла ладонь, переворачивая ее вверх, вниз, потом с заинтересованным видом принимался ковырять затвердевшую мозоль.

— Да, — говорил он осторожно, — если подумать, то действительно… в чем, собственно, дело? Как будто такая невозможная вещь, что — ах, ах!.. — Он усмехался, взгляд его становился недобрым и настороженным.

— Это ты насчет чего? — с хитроватой простотой допытывались собеседники. — Насчет магазина, что ли? Ничего удивительного, поставят, и все. Не справишься разве?

— А, магазин, магазин! — с досадой отмахивался Крячко. — Я говорю, кто имеет право держать меня? Кончилась война — отпускайте домой, и все. А тем более — распоряжение есть. Имеет директор право не отпустить, а? — И, не ожидая ответа, поспешно выбросив вперед ладонь, продолжал: — Нет, давай разберемся: какой особенный интерес держать меня? Ну, был бы я кадровый рабочий, незаменимый специалист, — это понятно. А то я ведь, можно сказать, пролетарий военного времени… Специальность за войну получил… Да и какая специальность? — Он презрительно махал рукой. — Вон Витька Ткач через год мне нос утрет… Я ведь раньше — что? Ты ведь знаешь, физическим трудом не занимался… Вы вот подтруниваете все — «магазин», «магазин», а я скажу — ничего удивительного и нет, если даже и так. Подумаешь, невозможная какая вещь! Работают ведь люди! Не в том дело. Я вот до войны заведовал складом на спиртозаводе, — подвальный, должность такую слыхал? — и никто мне глаза не колол. И по правде сказать, мне та работа больше по характеру… Пить — не пью, дело знаю, спокойно… А у меня нервы в последнее время ни к черту… Ну, было время — шла война, не считались… Надо! Я не говорю, что меня так уж тянет на старое место… подвальным или там еще куда… Но ведь… война кончилась — в чем дело? Я не понимаю. И потом — распоряжение… Никто не привяжет…

Он говорил все громче и все путанее, и совсем уже нельзя было в нем узнать того Семена Крячко, к которому привыкли товарищи за эти пять лет. Несмотря на свой мягкий, ровный характер, Семен Крячко обладал твердостью в деловых вопросах, необходимой рабочему человеку и уважаемой в трудовом коллективе. Ему за тридцать лет, у него светлые, чистые как у ребенка, глаза, и весь он похож на мальчика-подростка, и досадной выражении его лица казалась взрослая строгость губ и синева тщательно выбритых щек. Большие, несоразмерные с туловищем руки удивительно ловко находили себе дело, даже когда, казалось, заметного дела и не было. Такие руки бывают у потомственных мастеровых — умные руки. И хотя рабочая биография Семена Крячко исчислялась всего несколькими годами, посторонний человек не отличил бы его от кадровых рабочих — ни по ухватке, ни по искусству.

В первый год войны, мобилизованный, Крячко попал на завод, с которым и приехал в Сибирь. Работал он в инструментальном цехе. Пять лет прожил на окраине города, сперва в землянке, потом в новой, отстроенной заводом квартире. Знал только тропинку от дома в цех, базарчик на попутном, мосту («Мосторг», как звали этот базарчик рабочие), да еще — изредка — наведывался он в заводской клуб. Думал о конце войны и, может быть, о будущем семейном гнезде. Его надежду вернуться после войны домой разделяли многие товарищи. На то, что завод обрастал корпусами, богател территорией за счет ближайших кварталов, смотрели, как на явление закономерное, гордились этим, и вряд ли кому приходила мысль, что завод здесь осел прочно и навсегда. Все очень справедливо считали, что производство без людей не может существовать, а раз многие мечтают возвратиться домой, то, разумеется, и завод должен опять стать на колеса и покатить с ними в обратный путь.

Кончилась война. Завод стоял, спокойно попыхивая дымками, резвые «кукушки» бегали по узкоколейной дорожке, подвозя кирпич и цемент, — росли новые корпуса, по-прежнему солидно и сосредоточенно ухал паровой молот, и ничто не говорило о приготовлении к отъезду.

Рабочие по-прежнему спешили по утрам на работу. Их встречали привычные запахи цехов, горячие искры электросварок, шум и переговор металла.

Семен Крячко жил в одной комнате с Ефимом Трубниковым. Холостяки, они подружились в первый год войны. Семен не мог понять, разделял ли Ефим его желание вернуться домой: на все вопросы Трубников отвечал неопределенно:

— Поживем — увидим.

Семен говорил:

— Завод остается здесь. Это ясно. Я не понимаю одного — а люди? Что думает директор? Конечно, кто захочет, того отпустят, уедут. И уезжают. Ищут себе замену, обучают и — сматываются. Это разве порядок? Должен быть приказ.

— Подожди, а почему, собственно, тебя так тянет обратно? — удивлялся Трубников. — Что — жена там у тебя, дети, особняк? Я не пойму. Ты говоришь — домой. Это понятие, знаешь… растяжимое.

— Ничуть не растяжимое, — возражал Семен. — Где родился, жил, привык где — там и дом, родное место.

— Чудак ты! — говорил Ефим. — Для человека там родное место, где он трудится. Тебе что — на заводе не нравится?

— Нравится, не нравится, не в этом дело, — уклончиво отвечал Крячко. — Но вот — меня мобилизовали в войну, да? Война кончилась, да? Какой разговор может быть? Брата из армии отпустили, куда захотел, туда и поехал. А тут? Почему я не могу? Нет, приказ должен быть!

Он продолжал ходить на завод, старательно работал, все ждал, ждал приказа, который рассеял бы его сомнения. Но прошло так много времени с тех пор, как кончилась война, люди определили свое место в послевоенной жизни: кто уехал, кто прочно осел на гостеприимной сибирской земле, что давно стало ясно: никакого особенного приказа не будет. А Семен все ждал. И уже казалось, что ждал он больше ради порядка, для успокоения совести.

Товарищи над ним подшучивали. Озорной Витька Ткач, его ученик, подходил с таинственным видом, подмаргивал:

— Секрет скажу… Слушай сюда!

Наклонялся к уху, оглядывался, делал круглые глаза и шепотом выпаливал:

— Приказ! — И отскакивал, хохоча и прижавшись спиной к верстаку, поднимал обе руки вверх: — Не трожь! Сдаюсь!

Семен относился к нему благосклонно, ворчал:

— Дурак набитый ты, Витька…

Неизвестно, как повернулось бы дело, может, и уехал бы Семен Крячко, а может, так и забылся бы в работе, отложив поездку на неопределенный срок, если бы не пришло это письмо брата. Сразу навалилось на Семена радостное предвкушение перемен в жизни. Преобразился он: чистые светлые глаза его то подергивались мечтательной дымкой, то принимали жесткое, настороженное выражение, а вся фигура — томительное ожидание.

Крячко зашел к начальнику цеха, показал ему копию распоряжения министерства. Начальник огорченно повертел бумажку, аккуратно свернул, на минуту задумался, затем выразительно посмотрел на Крячко:

— Значит, уходишь?

— Да, — твердо сказал Крячко.

— У директора был?

— Сегодня примет.

Начальник звонил директору, убеждал его, что отпускать Крячко ни в коем случае нельзя: инструментальщиков очень мало в цехе и уход даже одного отразится на работе. Потом долго слушал, пытаясь что-то возразить… По лицу начальника Семен догадался, что директор говорит ему неприятные вещи.

— А-я-яй… Ну, как же это неожиданно все! Что же делать? Значит, прямо сегодня пойдешь к директору и — до свиданья, да? Ну дела…

Начальник сожалеюще и немного удивленно смотрел на Крячко. Тот, пряча бумажку-распоряжение в карман, хмуро сказал:

— Штамп мы сдадим, не беспокойтесь…

— О, да, да! — подхватил начальник. — Очень тебя прошу. Помоги Трубникову. Тут уже для тебя день или два не играют роли. А все-таки — жалко, жалко, Семен…

Крячко вышел, не дослушав, сердясь на начальника.

В обеденный перерыв он отправился к директору. Вернулся радостный, товарищи окружили его. Семен передавал свою беседу с директором так, как будто главное было не в том, что директор отпустил его, а самое главное заключалось в его, Семена Крячко, подтвердившемся убеждении: «Никто не имеет права держать»…

Виктор Ткач косился на Ефима Трубникова, — доколе тот будет отмалчиваться?

Ефим Трубников вколачивал стальную направляющую колонку в отверстие плиты, высоко взмахивая деревянным, с облохмаченной ударной частью большим молотком, и при каждом ударе выдыхал:

— Ах-ах-ах…

И было видно, что он глубоко презирает и Семена, и его разговоры об отъезде. Подождав, пока прекратятся удары, Витька смиренно проговорил:

— Опять прибегал диспетчер. Когда будем испытывать штамп, спрашивал.

Ага! Лицо Витьки расплылось в ожидательно-торжествующую улыбку: начинается «тихая гроза». У Ефима тонко задрожали ноздри, он метнул в сторону Крячко гневный взгляд. Потом с грохотом передвинул плиту по обитому жестью столу верстака, повернул голову с аккуратным пробором волос и с чуть просвечивающей лысинкой, раздельно и угрожающе-ласково протянул:

— Товарищ Крячко! Испытывать штамп дядя будет?

Было достойно удивления, как поспешно, со смущенной улыбкой подошел Крячко. Он похлопал по плечу Ефима — не сердись, дескать, — и оживленно, нетерпеливо стал покрикивать на Витьку:

— Ну, быстро! Где тележка? Клади штамп, — повезли в цех. Да позови контрольного мастера, чтобы там его не ждать. Они вечно опаздывают! Мы должны сегодня все сделать: испытать, сдать… Поехали!

«Гроза» не состоялась. Ефим мирно полез за махоркой. Витька впрягся в тележку, с грохотом покатил ее вдоль цеха. Сзади шел Семен Крячко. Выходя из цеха, Крячко оглянулся, увидел чуть сутуловатую спину Ефима и вдруг с тихим огорчением ощутил, что в мыслях об отъезде совсем забыл о друге.

Не было ни одного дня, чтобы Семен мог сказать: такой-то день прошел без Ефима. У Трубникова был беспокойный, колюче-веселый нрав, который — то ли невольно, то ли нарочно — он прятал в цехе под сухой деловой озабоченностью. Но и там нет-нет да и прорвется его характер — в шутке, в схватке с каким-нибудь нерадивым товарищем.

— На дядю делаешь? — едко говорил он, сощурив черные глаза. — Тяп-ляп, себе побольше, государству поменьше? Так?

Его уважали в цехе, этого сорокалетнего мастера. Крячко знал каждую крапинку его чуть рябоватого светлого лица. Ему нравилось в товарище все. И то, как Ефим каждое утро поправлял аккуратные свои усы, и то, что на все у него были определенные взгляды, и то, что — не скупой, хотя и знал цену копейке, тратил не зря, а с толком. В трудный первый год войны, когда столовые кормили неважно, Семен Крячко после работы тайком выделывал из металлических отходов гребешки и зажигалки и на дальнем базаре, подальше от знакомых глаз, сбывал свой товар. Трубников узнал это, набросился:

— До чего докатился! Барахольщиком стал! Какой из тебя рабочий — торговать вздумал!

— Но подожди, Ефим, — смущенно возражал Семен. — ведь трудно… Я вот продал, купил масла — работа пошла веселей!

— А разве нельзя заработать честно? — гневно спрашивал Трубников. — Делаешь два штампа — делай четыре! Не умеешь? Учись! Ведь фронту продукция нужна, — делай больше, и заработаешь больше! Это — правильно?

— Правильно, — соглашался Семен.

— Вот так и делай, как правильно, а не ищи легкого заработка!

И он, придирчивый и требовательный, учил Семена ремеслу инструментальщика, и скоро тому, действительно, не было нужды зарабатывать на базаре.

Крячко очень торопился с испытанием штампа. Теперь, когда заявление с резолюцией директора лежало в кармане, задержки злили его. Хотелось сразу покончить с утомительным, как ему говорили, процессом оформления ухода.

Крячко и Витька Ткач испытывали штамп для вырубки колпачков к радиолампам. Колпачки были похожи на маленькие стаканчики с выбранными из стенок отверстиями для контактов. Раньше Семен все хотел узнать, для чего ставят эти колпачки, но теперь это его не интересовало. Он был занят одной мыслью: поскорее сдать изделие цеху и доложить начальнику: готово! Я свободен!

Большие механические прессы вздрагивали от ударов, Крячко регулировал рычагами, Витька Ткач подкладывал полосовую сталь. Он был готов, кажется, залезть под пресс, чтобы посмотреть, как это из гладкого листа получаются такие интересные детали…

Семен покрикивал:

— Убери руки! Без пальцев хочешь остаться?

Несколько раз приходил Ефим. Брал детали в руки, измерял их штангенциркулем.

Скоро появился Иван Сергеевич, контрольный мастер, толстый и сонный на вид человек. Он тоже проверил детали и сказал:

— В порядке!

Ефим говорил ему:

— Ты предупреди контролера, чтобы проверил, как будут испытывать штамп. Если перекос, под таким давлением может погнуть плиту.

Иван Сергеевич позевывал, прикрывая рот ладонью.

— Ладно, ладно. Твое дело — сдать.

— А твое — следить за работой.

— Слушаюсь, — со скучной иронией уронил Иван Сергеевич.

Уходя, Ефим сказал Семену и Витьке:

— Кончайте да на собрание. А ты, Семен, предупреди мастеров, чтобы следили, не поломали. Главное, чтоб установили правильно.

Витька Ткач с удовольствием отметил:

— Ох, и въедливый наш бригадир! Никому покоя не дает!

Иван Сергеевич принял штамп. Сменный цеховой мастер был болен, начальник цеха — в столовой, поэтому Семен обратился к молодым слесарям, покуривающим у выхода:

— Ну, вы, орлы! Штамп сумеете установить?

— Хо-хо! Привыкать, что ли?

— Нет, вы лучше подождите начальника, без него не ставьте.

— Учи ученых!

И когда Семен с Виктором ушли, ребята дружно взялись за штамп.

— Некогда, ребята, ждать! Аварийный! Ставь!

Семен плохо слышал, что говорили выступающие на собрании рабочие. Он понял только одно: обсуждался пятилетний план. Семен перебирал в памяти строчки письма, размышлял о том, как будет оформлять документы, сдавать инструмент, прощаться с товарищами…

Нет, об этом он пока не хочет думать. В мыслях о том, как станет покидать цех, и о том, за какую работу примется по приезде к брату, Семен оставлял тревожную, неясную пустоту. А вот как он будет ехать по воронежской земле, как пойдут по обеим сторонам поезда знакомые места: река в темно-зеленых зарослях ивняка, желто-красные пятна цветов на лугу, справа, на взгорье, в сплошном кольце садов белые домики родного поселка, — обо всем этом Семен думал со сладким и нежным чувством. Полевая улица… Тихие тополя, синие самоварные дымки, голоса и звуки патефонов из открытых окон. Томительно-сладкие воспоминания затеснились в груди Семена, захотелось выйти из цеха, остаться наедине с собой. А завтра, с утра, не откладывая ни на минуту, — домой, домой… Какой он стал, брат? Кто из друзей-сверстников остался в поселке? Кто теперь работает директором спиртозавода и о каком Иване Ивановиче брат пишет, называя его «своим парнем»?

Крячко украдкой вытащил из кармана смятое письмо.

«Себе — побольше, государству — поменьше», — вспомнил он слова Ефима Трубникова и сразу встревожился.

Ну, нет, не на такую жизнь, конечно, идет Семен Крячко.

«А на какую?» — спрашивает строгий голос того Семена Крячко, которого привыкли видеть товарищи эти пять лет.

Тот, прежний Семен, неясный, скользкий, с какой-то почтительно-угодливой улыбкой, когда он только пришел в цех, смешался, забормотал что-то, исчез, и настоящий Семен выпрямился, отер лоб рукавом, сказал твердо:

«Найду другую работу… Пойду в цех…»

Прежний Семен Крячко выглянул, хихикнул:

«Ой, врешь! На легкое местечко метишь! Брось кривить душой!»

И исчез.

Крячко опустил плечи, наклонил голову:

«Опять… Уморился я… Отдохнуть надо…»

И — стих. Прислушался. Говорил Ефим Трубников.

— Я работаю на инструменте для штамповочного цеха. Обязуюсь сдавать сверх нормы два штампа.

Семен Крячко поднял голову. Ефим стоял у стола чуть поодаль от толпы, откинув голову немного назад, лицо его было весело и дерзко.

— Некоторые завозились: увольняться вздумали, — говорил он, — пусть уходят, по-моему! Не держим! Как ни трудно — обойдемся без них. Конечно, слесаря-инструментальщика сразу не подготовишь, но все равно — обойдемся! Это любителям длинных рублей к лицу рыскать взад-вперед, а мы можем здесь прекрасно устроиться. Что — город плох? Климат нехорош? Здесь все есть для человека! — Он помолчал и насмешливо прищурил глаза. — А некоторые, — он подмигнул в сторону немолодого хмурого человека в тюбетейке, мастера токарной группы, — некоторые, которым раньше все было недосуг, только здесь, я смотрю, семьей наконец обзавелись, и очень успешно. — Поздравляю, Яша!

Он не успел окончить фразу, как кто-то из толпы, кажется, Витька Ткач, ломким, мрачно-натужным басом протянул:

— С коровкой взял!

Рабочие дружно и одобрительно рассмеялись. Хмурый человек с укоризненной улыбкой покачал головой. Председатель собрания — сухощавый, с острой бородкой, старый токарь дядя Никита — погрозил Витьке пальцем. Ефим вдруг выпрямился ив наступившей тишине сказал отчетливо:

— Закрепляю себя за цехом до конца пятилетки!

Ему шумно захлопали, зашевелились, разноголосо заговорили.

— Кто следующий? — крикнул дядя Никита, наклоняясь вперед.

…Семен тихонько выбрался из толпы. После собрания Ефим Трубников около часа пропадал в штамповочном цехе.

— И чего он там торчит, — удивлялся Ткач, — штамп сделали, надо за другой приниматься.

Ефим пришел мрачный. Разложил на верстаке детали и принялся вымерять их. По его вдруг притихшей, будто скованной фигуре Крячко догадался: что-то случилось.

— В чем дело? — спросил Семен, подойдя к товарищу.

Ефим, не ответив, сорвался с места, быстро пошел вдоль цеха навстречу Ивану Сергеевичу.

— Иван Сергеевич, — тихо и проникновенно начал он, сузив глаза и чуть раздувая ноздри, — я тебе штамп сдал?

— Ну, сдал.

— Ты принял?

— Понятно. Если ты сдал, следовательно, я принял.

— Так. Контролеры обязаны за ним следить во время работы?

— Ну, допустим.

— Полюбуйся. Это что?

Иван Сергеевич взял деталь, настороженно повертел ее в руках.

— Ты достань пальчиками штангель да измерь диаметр, — сказал Трубников.

И пока Иван Сергеевич измерял, Ефим стоял над ним, пристально рассматривая его подпухшее сонное лицо.

— Не кажется ли тебе, Иван Сергеевич, что это — брак?

— Да. Действительно, маленький эллипс.

— Это не маленький эллипс, а настоящий брак! — резко сказал Ефим, и лицо его вспыхнуло, — чертовы… работники, — понизив голос и оглядываясь, продолжал он, — спать на работу ходите? Почему не приказал контролерам следить за штампом? Плиту погнули — кто за это отвечает? А?

Иван Сергеевич собирался с мыслями. Ему было это очень трудно: он не спал всю ночь, принимая продукцию. Наконец он поднял глаза и произнес те первые пришедшие на ум слова, которые он, наверное, будет вспоминать со стыдом — и перед Трубниковым, и перед самим собой:

— Виноват штамповочный цех. Болен мастер. А тебе что, собственно, за беспокойство, Ефим Павлович? Не понимаю. Сдал штамп, выписывай наряд, получай деньги…

Постоял, моргая, и вдруг, болезненно сморщившись, втянул голову в широкие полные плечи и быстро затрусил прочь.

— Дела, — пробормотал Семен Крячко. Спохватившись, быстро убрал инструмент и, боясь встретиться глазами с Трубниковым, торопясь, вышел из цеха.

Да, исправление брака займет теперь несколько дней… И Семен Крячко должен успевать за Ефимом обрабатывать заготовки…

Нет, Крячко уже не мог откладывать ни на один день свой отъезд.

…Крячко стоял посреди комнаты и, захмелевший, то прижимая большие руки к груди, то протягивая их к сидящему на кровати Ефиму, говорил возбужденно, широко смотря на друга светлыми удивленными глазами:

— Нет, ты вот что, ты послушай! Эта мысль очень… правильная! Вот — война, да? У всех одно: разбить немца — общая такая мечта… скрепляла всех — это так! А между прочим, у каждого и своя, маленькая, была мечта… Один думал: окончится война — учиться… Так! Очень правильно. Нужно! Другой — семьей обзавестись. С богом, пожалуйста! Кто против? У всех по-разному, все правы! Так почему же, черт бы тебя побрал, извини меня, пожалуйста, как только я задумал… все — ах, ах, такая невозможная вещь, что боже ж ты мой! Как будто все имеют право, а я нет! Думал, кончится война — заживу, отдохну… Мечтал об этом. Ну, хорошо! Все сделано: директор отпустил, билет в кармане, все в порядке, но вот что тошно: почему каждый смотрит так, как будто хочет сказать: ага, сбежал? Ах, ах, вот, действительно! Как будто в другое государство еду, да? Как будто там люди не нужны? Работы не найдется, да? Эх, вы-ы! — Крячко укоризненно покачал головой и, махнув рукой, нетвердо отошел к столу, повернувшись к Ефиму спиной.

Тот сидел на койке, положив локти на колени, исподлобья наблюдая за товарищем.

— Нет, зачем, — сказал он и недобро усмехнулся, — работа и там найдется… Но дело не в этом… Не то плохо, что ты едешь… Гадко то, что ты легкой жизни ищешь, вот что.

— Неправда! — резко повернулся к нему Семен.

— Правда, — с тихой силой, презрительно протянул Ефим и встал. — Сам же говоришь, на отдых потянуло… Не мути воду, Семен. Все ясно! Отдых! Маленькая мечта! Ах, удивил! Вот удивил! — Он ходил по комнате, зло поблескивая глазами.

Семен перешел на кровать и, прямо сидя на ней, тусклым и неприязненным взглядом следил за ним.

— Куцая твоя мечта, — продолжал Трубников, останавливаясь посреди комнаты и подчеркивая свои слова короткими энергичными жестами, — и очень странная для тебя, да! Что с тобой, Семен? Ты вспомни, кем ты был, когда пришел на завод? Я тебе не говорил, дело прошлое, но — неважный ты был работник! Мало того, что ни черта не умел делать, — не хотел! Ну, говорю, дело прошлое. А теперь?.. Из тебя завод человека сделал, а в тебе — ни капли уважения к нему!

— Откуда ты знаешь? — вспыхнул Семен, и красные пятна пошли у него по лицу. — Ты легче на поворотах, Ефим! Выходит, все, кто уезжает домой, не достойны уважения, подлецы? А люди, которые демобилизуются из армии, — ты куда их причислишь?

— Я тебе уже сказал: не в том дело, что едешь домой, — Ефим вдруг тоже вспыхнул, голос его странно зазвенел. — У меня особая мерка к людям, я их по высшей мерке меряю, понятно тебе? К черту эту маленькую твою возню, высокая мечта должна быть в человеке! Не та мечта, которой ты достигнешь, — а высокая и простая, да! Как арифметика!

— Ну, какая же? — хмуро спросил Семен.

— А вот какая: одна — две пятилетки и чтоб ни один камень от войны не мешался на дороге, не мозолил глаза. Я не против отдыха — какой дурак скажет, что ему отдыхать не надо, — но не ставь это единственной целью в жизни! Не заслоняйся от мира розовыми занавесками да самоварной дымовой завесой! Мир еще очень неустроен, еще будет бряцать оружием всякая сволочь, — ты это не хочешь понимать, сознательный передовой рабочий!

— Но подожди, — перебил Семен, — ты сам говорил — после войны отдохну. Это — как?

— Да! Говорил! Отдохну, отосплюсь! Ну, поспал, погулял два дня, — и опять давай шуровать! Потому что — да ну его к черту, что об этом говорить! — не мог я иначе! Выходит, насчет отдыха я обманывал себя, хитрил, чтоб легче работалось? Ладно! Я сам для себя хитрил! Устал я? Черта с два! Рыбе на берегу не отдых, она сдохнет, ей плавать надо! Мне, думаешь, не к кому ехать? Куча родственников, одними блинами закормили бы. Однако вот — не хочу. Мне без завода блины в горло не полезут. А главное, я нужен здесь, и я горд этим, да! А насчет удобств… — Он помолчал, и лицо его просветлело. — Эх, ты не знаешь, что за город здесь, что за места! Раскрой только глаза да оглянись! А что будет здесь через три-четыре года! Троллейбус пойдет, ты это представляешь? Троллейбус!

Он остановился перед другом, уже широко и добро улыбаясь. Семен смотрел на него холодно, хмуро, привалившись плечом к подушке.

— Беспокойный ты человек, Ефим, — сказал он, — и между прочим, тебе везде хорошо… А я — нет… — Встревоженно шевельнулся, взял руку Ефима, потянул его к себе: — Ты извини меня… если что-нибудь не так… Все-таки много ты для меня… сделал… спасибо тебе, вот.

И нахмурился, оттолкнул руку товарища.

Ефим пристально, все так же улыбаясь, смотрел на него.

— Ну, ладно, — сказал он, — вольному воля… Не будем ссориться, давай выпьем… Только выпьем за то, чтобы ты там жил человеком, а не мотыльком… А иначе поссоримся… Как приедешь, устроишься, сразу напиши — куда.

…Ну вот и все — сдал инструмент, простился с товарищами.

Последние напутственные слова:

— Будешь в Воронеже, зайди на Кольцовскую, пять. Посмотри — цел? Сообщи тогда.

— Никитинская, сорок, Скворцова Клава. Проведай.

— Михайловские часы на проспекте, — как они? Висят? Сообщи! Там у меня… — хо-хо — свидания были!

Ефим Трубников понурился, стоя у опустевшего верстака товарища. «Кого же поставить сюда? — думал он. — Вот задача. Витьке — рано. Придется, видно, все самому».

Проходя кладовую, Семен в последний раз заглянул в цех. По солнечной дорожке катилась аккумуляторная тележка. Ею управляла курносенькая девушка. Она что-то сказала Витьке Ткачу, тот погнался за ней, она двинула рычагами тележки, укатила. Витька грозил молотком вдогонку, волосы его на солнце отливали золотом. Девушка показала ему язык и засмеялась. Семен знал эту девушку. Она работала табельщицей. А Витьку Ткача он целый год учил слесарному искусству. Очень полюбил его Семен. У него, у этого Витьки, немцы убили отца в Воронеже.

В отделе кадров Семен сдал пропуск.

— Подождите… Дайте… на минутку обратно, — попросил он, — не забыл ли чего?

Круглое лицо того, прежнего Семена Крячко, каким он был пять лет назад, ехидно смотрело с фотокарточки.

— Возьмите, — сказал Семен, — ничего не забыл.

Провожал его Ефим Трубников. Пока ехали в трамвае, Семену хотелось, чтобы Ефим продолжал вчерашнюю беседу, тогда, свирепо поспорив с ним, Семен, может быть, облегчил бы свою душу. Но Ефим был необычно, до обиды, весел, болтал о пустяках, и оттого, что так легко и быстро примирился с его отъездом, у Семена было нехорошо и грустно на душе. Все складывалось не так, как он рисовал себе. Он готовился к этому отъезду, как к большой перемене в жизни, обстоятельно обдумывал каждую деталь, а выходило все как-то буднично. Ни в чем не было никакого значительного смысла: ни в том, как товарищи прощались с ним, ни в том, как Ефим собирал его в дорогу.

Даже на вокзале, в последнюю минуту, вышло торопливо и неловко. Ефим, спеша занять очередь к вагону, пробрался вперед, и Семен чуть не потерял его из виду. Потом, в толкотне у входа, Семен едва успел поймать руку друга и пожать ее. Его очень огорчило, что Ефима не пустили в вагон, и девушка-проводница показалась злой и некрасивой. И в купе было плохо: тесно, душно и все места заняты. Семен остановился у окна, стараясь поймать взглядом Ефима. И когда тот догадался подойти, они не могли слышать друг друга — Семен грустно улыбался и кивал головой, а Ефим ободряюще подмаргивал и подкручивал чапаевский ус.

Потянулись темные станционные постройки, заборы, штабеля угля, мелькали люди, равнодушно смотревшие на проходящий поезд, — во всем этом также не было никакого значительного смысла…

И только когда поезд вырвался из узкого коридора станционных зданий и глазам Семена представилась неохватная панорама ночного города, им овладело тревожное, щемящее чувство.

Спокойный, матово-белый свет луны не мешал электрическому сиянию: огни фонарей, квадраты окон, синие пунктиры трамвайных вспышек — все это вырисовывалось резко, очерченность электрических огней в белой ночи казалась удивительной.

По бокам поезда — внизу, под насыпью, и дальше, куда хватал глаз, — плыли неизвестные Семену огромные здания, широкие улицы, трубы заводов, потом у самых окон вагона в стремительном беге мелькали деревья, мосты над головой, врывался вдруг короткий залп оркестров из садов и обрывался, срезанный кромкой окна…

Семен вертел головой, стараясь все запечатлеть, ничего не упустить. Он смотрел с жадным запоздалым любопытством и вдруг поймал себя на этом: с тихим ожесточением обнаружил, что за пять лет ни разу толком не посмотрел на город, не успел рассмотреть его красоты, не был даже в театре; не потому, что не хватало времени, а потому, что каждый раз мешало какое-нибудь маленькое, глупое препятствие. Он вспомнил, что отказался пойти с Ефимом слушать оперу, объясняя это тем, что очень далеко.

«Шут гороховый!» — мысленно выругал он себя.

Вспомнил, что выходные дни проводил неразумно — отсыпался или часами, изнывая от скуки, сидел на крыльце…

— Хорош… сознательный рабочий! — Он сморщился, не отрываясь от окна, словно ожидая увидеть там что-то важное, гораздо важнее тех мыслей, что приходили ему сейчас в голову.

Внизу, вдоль насыпи, потянулись уже небольшие одноэтажные дома, глянула из-за поворота темная глубина рва…

Завод! Розовый кусочек был виден несколько секунд, но в этом коротком отрезке времени промелькнуло для Семена все: и улыбка Ефима, и яркая голова Витьки Ткача, и трудовые дни войны — все-все, метнулось радостным и зовущим криком и — пропало, остались только жалость и чувство невозвратимости.

С веселым звоном поезд ворвался в железные объятия моста, оставляя позади клубящийся вихрь звуков, огней, рваные хлопья дыма…

Семен опустился на чемодан и положил голову на руки. Ну вот и все. Уехал.

Как будто спокойствие пришло к нему: он сидел тихо, и воспоминания дня устало проходили перед ним. И была странная последовательность в их чередовании: сколько ни возвращался Семен к событиям дня, где-то они обрывались, оставляя пустоту, и он сам поспешно, не задерживаясь на мысли, что же там, в этой пустоте, шел дальше в воспоминаниях — к вечеру, к отъезду. Он сейчас не искал уже никакого особенного смысла во всем, что было с ним. Он обрел способность видеть вещи такими, какими они представлялись бы постороннему строгому взгляду. Потому что не могло, быть ничего особенного в действиях грешного, маленького человека, которому вдруг захотелось отдохнуть, и он забыл все: и товарищей, и завод, и свое положенное правильное место в жизни.

Едва Семен подумал об этом, а может, не подумал, а просто почувствовал себя этим маленьким, грешным, нехорошим человеком, как сразу та пустота, которую он обходил в мыслях, представилась ему в своей ясности и жизненной плоти.

Он вспомнил дело.

Он подумал о том деле, что, в сущности, стало за эти пять лет его вторым существом, а признать это раньше мешало опять-таки то самое маленькое, глупое препятствие, которое вообще мешало ему жить так, как жил Ефим Трубников, — все принимать в жизни с большим, открытым сердцем.

Сперва он подумал о том, что сейчас, наверное, уже испытывают новый штамп. Витька Ткач опять суетится, лезет с головой под пресс, а он… Кто он? Семен хотел подумать о себе, это было смешно, он горько усмехнулся: конечно, Ефим… покрикивает: «Куда с руками лезешь? Ты!»

Вдруг он представил (и это, наверное, так и должно быть в действительности): Витька Ткач один у пресса, Ефим занят в цехе, — и холодная испарина выступила у Семена на лбу. Черт возьми! Да разве можно мальчишке доверять испытание!

Семен заволновался, встал с чемодана, опять сел.

«Ну, не может быть, — успокаивал он себя, — надо быть без головы, чтобы поручить Витьке такое дело! Конечно, Ефим будет сам испытывать штамп». И тут же с горечью подумал: «Ах, недоучил малого!» — и поморщился.

…Воспоминания о деле были осторожные, словно Семен чуял опасность в них.

Нет, сейчас, конечно, еще не испытывают штамп. Плиту погнули третьего дня, следовательно, работа будет закончена только завтра. И тут Семен вспомнил то, что обязательно должен был вспомнить, но невольно отодвигал в мыслях дальше. Он вспомнил о случае с браком, о том, как тогда, третьего дня, едва подумав, что Ефиму придется делать новый штамп, — днем и ночью, чтобы не задержать заказ, — как он, Семен Крячко, унизительно поспешно собрал инструмент и прошмыгнул мимо друга. Он боялся, что Ефим остановит, попросит помочь и Семен не сумеет отказаться!

— Ах, сволочь! — тихо и злобно обругал он себя…

Быстрые, горькие, потревоженные мысли заметались у него в мозгу.

Он вспомнил, что и раньше не всегда был честным к товарищам, к заводу, что иногда проклятое, жадное «своя рубашка ближе к телу» побарывало в нем другие чувства. И, конечно, — сейчас он это отчетливо понял — в этом случае с браком он играл не последнюю роль. Разве только Иван Сергеевич виноват? Виноват и он, Семен Крячко, в том, что не подождал начальника, доверил мальчишкам-установщикам — и те погнули плиту. Как же, он был занят увольнением и в спешке отнесся к делу как бюрократ, лишь бы сдать, а там — хоть трава не расти! А Ефим теперь день и ночь делает этот штамп!

«Да и делает ли?» — неожиданно подумал Семен.

И вдруг растерянное озлобление сошло с его лица, оно приняло детски-испуганное выражение.

И надо было так подобраться фактам, чтобы сейчас, когда ничего уже нельзя сделать, он все вспомнил сразу!

— Черт возьми! — изумленно прошептал он и вскочил с чемодана. Он забыл! Он не передал Ефиму запасной комплект направляющих колонок! Он не передал те самые колонки, которые до зарезу нужны сейчас Ефиму, чтобы поскорее исправить брак! Семен отнес их в термическую мастерскую, забыв в своих хлопотах с отъездом даже сказать мастеру, чтобы тот отжег вне очереди и, конечно, чтобы не потерял и не испортил. Что же теперь делать? Неужели Ефим их не найдет?

Семен в оцепенении застыл у окна.

Он был похож на остановившегося в беге человека, который искал немедленный выход: как преодолеть препятствие? И тем досаднее для Семена было его положение, что он знал: это было маленькое глупое препятствие…

Стук колес слышался отчетливей и реже: вагон останавливался.

Кто-то слез с верхней полки и прошел сзади Семена, громко хлопнув дверью.

Семен вдруг странно, напряженно притих.

Что-то больно и трудно повернулось у него внутри.

«Отдых… Легкая жизнь… Маленькая мечта!» Он глубоко, трепетно вздохнул и оглянулся.

Смутный свет лежал в узком проходе, освещая головы и ноги сидящих внизу и спящих на полках…

В выражении лица и во всей фигуре Семена Крячко, когда он с внезапной силой наклонился за чемоданом, проступило счастливое оживление найденного решения, что не давалось ему, пока он стоял у окна…

…Пассажир, который выходил из вагона, вновь появился в дверях. Это был среднего роста, широкоплечий, со спокойным простым лицом крестьянин. Он посторонился: навстречу ему шел маленький большерукий человек с широкими удивленными глазами, с выбившимся из-под фуражки светлым чубом, — он нес чемодан и, переступая через ноги пассажиров, зло и радостно чертыхался. В тамбуре он отодвинул девушку-проводника, что загородила ему дорогу, — поезд уже набирал ход, — выбросил чемодан в темноту и, взмахнув руками, прыгнул, упав на подогнутые ноги и выбив из-под подошв сухой звонкий гравий.

Как только Крячко с попутным поездом вернулся в город и соскочил на переезде, он в первую минуту подумал: «Что же дальше? Ах да — колонки!»

По той поспешности, с какой он покинул вагон, едва вспомнив о них, можно было ожидать не меньшей поспешности и в дальнейших действиях Крячко. Но, странное дело, он вовсе не спешил. Вразвалку, словно разминаясь, походил по дощатому настилу переезда, ища «огонька», чтобы прикурить. Потом, попыхивая цигаркой, довольно долго стоял, прислонившись спиной к столбу, и смотрел на реку.

— Так, — говорил он негромко и раздумчиво. — Так. — А что заключалось в этом «так», он и сам толком не знал. Ясно он представлял себе одно: тревога за колонки оказалась напрасной. Ефиму они или не потребовались, или он нашел их по сдаточным документам, в противном случае сегодня, при прощании, в первую очередь он спросил бы о них. Да не только сегодня, они должны были потребоваться Ефиму еще вчера. Скорее всего Ефим — экономный человек — использовал старые колонки, выбросив погнутую плиту.

Эта мысль была очень правильной и единственно возможной в своей простоте. Почему же она не пришла ему там, в вагоне? Однако Семена почему-то это не огорчило.

— Так, — говорил он, запрокинув голову и смотря то вверх, через мост, то вдоль темной кромки берега, уходящей в лунную ночь, — так…

Он затоптал окурок и, подтянув ремень и плотнее надев фуражку, взял чемодан и спустился с переезда.

Он шел размашисто, шлепая сапогами по лужам, посматривая на дома.

Он забыл и о колонках, и о поездке, и о пережитых волнениях. Он шел с видом очень счастливого человека, как будто выполнил большое и трудное дело и теперь счастлив этим. Его занимало все вокруг. Вот витрина у райкома партии. Надо прочесть: «Доска почета». Он удивился: сколько раз ходил мимо и не замечал, что это — Доска почета. Вот домик выдвинулся далеко во двор. Очень старинный замысловатый рисунок на ставнях окон.

— Петухи какие-то, — с живым смешливым любопытством отметил Семен.

Его состояние было похоже на то, как если бы он уже приехал в родной поселок и идет по знакомой и забытой улице, с трудом и радостью припоминая все.

Было тихо, лунный свет освещал грязную мостовую мягко и любовно.

«Здесь будет троллейбус!» — подумал Семен, и ему сделалось жарко и весело.

Он представил, как через несколько лет большие красивые машины пойдут по этой улице… А может, не по этой, а по соседней? Может, вообще не здесь, а где-нибудь в Воронеже? Тамбове? В его маленьком районном поселке.

Семен не знал, где именно он хотел бы больше всего, — ему одинаково хорошо было от этой мысли. Еще он думал о том, что завтра, до смены, надо будет сходить в душ и — за дело.

Теплой упругой силой наполнились ладони, и Семен засмеялся, удивляясь и радуясь этому почти физическому ощущению — жажде трудной работы…

Затем он размышлял: раз ему уехать домой не судьба (он так и подумал — не судьба, как будто кто его удерживал), надо решить, на чем остановиться: жить в заводской квартире или взять ссуду и отстраивать свой домик…

И, конечно, как ни крути, в конце концов надо жениться.

А в первый выходной день они с Ефимом поедут в город, и Семен будет любоваться большими красивыми зданиями, рассмотреть которые мешало ему раньше маленькое глупое препятствие.

Вечером же обязательно надо, попасть в театр и в первый раз в жизни послушать оперу.

Семен все ускорял и ускорял шаги, торопясь дойти до поворота, откуда, он знал, был виден розовый клочок заводского неба.

— Товарищи, — скажет он, — ребята…

Ефим Трубников пойдет навстречу, разбросав в стороны руки, а Витька Ткач сделает круглые страшные глаза, пробасит:

— С приездом!

И захохочет, и пойдет приплясывать по цеху.

ВСТРЕЧА

У старшего лейтенанта Смирнова где-то в немецкой неволе умерла жена, оставив сына, которого он еще не знал. Вернувшись с фронта, Смирнов принялся разыскивать мальчика.

Он посылал письма в разные концы страны. Ответы были неутешительны — ребенка найти не удавалось. Смирнов уехал в родной город, работал техником на заводе и продолжал розыски.

И вот из Москвы пришел ответ: ребенка нашли в одном из детских домов под Жмеринкой.

Смирнов взял отпуск и поехал за сыном. В Жмеринке он сошел с поезда, потом долго ехал до районного центра в автомашине, а до местечка, где был детский дом, — несколько километров — решил дойти пешком.

Первая встреча с сыном!

Пятнами ложились солнечные просветы на теплой земле, ветер сбрасывал с редких берез, заблудившихся между сосен, тронутые ранней осенней старостью листья.

Проходя лес, сбегавший к реке мелким кустарником, Смирнов увидел белые приземистые корпуса на взгорье, по ту сторону реки. То был совхоз, а чуть дальше, на отшибе, стоял двухэтажный, такой же белый и чистый, дом, где, очевидно, и жили ребятишки.

Смирнов спустился к реке, взошел на мост. Сейчас он встретит сына. Сейчас! Это было так ново и вместе с тем так просто: вот дом, вот качели, вот копошатся и бегают ребятишки и среди них его Сережа, а сам он стоит на мосту и сейчас увидит сына… И светит солнце, и где-то стучит — мягко и приглушенно — невидимый «движок», лишь неровные трепетные кольца выбрасываются над черепичными крышами и тают в прозрачном воздухе.

Смирнов поднялся на горку и почувствовал, что устал. Он прислонился к дереву и закурил. Прошла женщина с ведрами, он спросил:

— Где здесь самый главный хозяин?

— Вам какого? — спросила женщина. — Совхозного?

— Нет, над ребятишками.

— А-а… — Женщина внимательно посмотрела на него и указала рукой. — Вон, в пристройке.

Смирнов кивнул, быстро пошел к пристройке. В песке играли дети. Смирнов остановился, с жадным любопытством стал всматриваться в них. Дети не обращали на него внимания.

Маленький карапузик копал ямку в песке. Такой его сын? Смирнов вспомнил, что сыну пять лет, и засмеялся. Прошел в пристройку. Там было прохладно, чисто, за столом сидела пожилая женщина в очках и белом халате. Смирнов назвал себя, показал документы, которые получил в районе. Они подтверждали его право на ребенка.

Женщина, проверив документы, пошла к двери, пригласив Смирнова.

— Как он, здоров? — спросил Смирнов.

— Ничего, здоров.

Они прошли мимо играющих в песке ребятишек. Смирнов оглянулся на карапузика. Тот сначала побежал за ними, смешно переставляя ножки, потом повернулся, побежал обратно и ткнулся в песок.

По тропинке, через заросли акации, женщина провела Смирнова на вторую полянку. Там бегали дети, мелькал в воздухе мяч. Какой-то мальчуган, захлебываясь, кричал:

— Посалил, посалил! — и убегал, а ему наперерез бежала девочка с решительным видом.

— Вон он, — сказала тетя Глаша.

— Где? — вытянулся Смирнов.

— Вон стоит в красных трусиках. Я позову.

— Нет… не надо… Я сам, — медленно, чуть заикаясь, произнес Смирнов, напряженно всматриваясь в мальчика, так напряженно, что сделалось больно глазам; но он ничего не мог рассмотреть, кроме красного пятна трусиков и того, что мальчик очень худенький, белокурый и поза его выражает обиду и непреклонность.

Смирнов, огибая площадку, пошел к сыну. Он хотел, он предполагал сказать те слова, которые придумал, пока шел сюда: это были хорошие, сердечные слова, и они были подходящими в любом случае, каким бы сын его ни оказался.

Но теперь, глядя на круглое нежное детское лицо с большими огорченными глазами, на крутой взлет бровей и с обидой сжатые губы, охватив одним взглядом всю маленькую, трогательную в своей хрупкости фигурку, Смирнов забыл приготовленные слова. Он вдруг понял, что таким и хотел увидеть сына, что никакой другой мальчик не мог быть Сережей и что только ему одному надо сказать особенные, непридуманные слова.

Но он ничего не мог сказать такого.

Он только глухо кашлянул и спросил:

— Не принимают?

— Пусть Юрка теперь покланяется мне, — сказал Сережа. — У меня мышь, которая бегает, есть, а он свою сломал. Вот!

Голос его был низкий, с мягкой обидчивой хрипотцой.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Смирнов. — Мышь сломал!

Он подумал, что бы еще сказать, и спросил:

— Ему влетело?

— Она деревянная, — сказал Сережа. Он поднял на Смирнова светлые глаза, вздохнул и повернулся, чтобы уйти.

— Сережа! — сдавленно сказал Смирнов. — Сережа!

Он взял его за руку. Мальчик удивился, опять поднял на Смирнова глаза, оглянулся в испуге и стал легонько освобождать свою руку. Смирнов не догадался, не смог понять, что Сережа испуган и готов заплакать, у него уже дрожали губы и лицо жалко морщилось. Смирнов торопливо, сбивчиво и совсем непоследовательно говорил, освобождая незанятой рукой разбухший портфель.

— А я что привез тебе! Ты смотри… конфеты… игрушки… А лошадь какая… Ах, какая лошадь… На колесах! Ты посмотри только.

Он оставил руку Сережи, нагнулся, быстро собрал рассыпавшиеся по земле игрушки и, прижав их к груди, вдруг побежал в сторону, броском сел на бугорок, игрушки опять рассыпались. Смирнов замахал руками, закивал, плутовато, заманчиво замигал глазами, подзывая Сережу.

Тот стоял там же, где оставил его Смирнов, и, насупясь, недоверчиво смотрел на него. Потом повернул голову направо — в зарослях акации белел халат тети Глаши, она кивала Сереже.

Он робко подошел и остановился в нескольких шагах.

— Ну, иди, иди, — звал Смирнов, — не бойся. Смотри, лошадь.

Он неумело, растерянно вертел деревянную лошадь, речь его тоже была неумелой и смешной в своей беспомощности, и только лицо красноречиво говорило обо всем: глаза, губы, морщинки под глазами — все жило, двигалось, манило Сережу и ободряло.

— Это не лошадь, — вдруг сказал Сережа.

— Как… не лошадь? — удивился Смирнов.

— А зачем хвост на спине? — Сережа протянул руку и коротко засмеялся. — Так не бывает.

Смирнов посмотрел на лошадь. Да, высоковато прилепили ей хвост.

— У петухов такой — вверх, — снова сказал Сережа и нахмурился, вновь посмотрел направо. — Я пойду.

— Подожди… Как же так? — Смирнов забеспокоился, пошарил руками вокруг себя. — Ты… Вот что… Подойди поближе. Смотри… яблоки… конфеты… Это я все тебе — бери, кушай!

— А вы кто? — вдруг спросил мальчик.

Смирнов не нашелся, что ответить, в замешательстве пошарил в портфеле, мгновенно испугавшись: неужели потерял? Нет, вот она! Достал оттуда губную гармошку.

— Смотри, гармошка. Вот это вещь! — и быстро, озорно подмигнув Сереже, провел по губам гармоникой, извлек тонкий захлебывающийся звук и крякнул:

— Эх, штука! — Резко протянул руку с гармоникой вперед, весело сказал: — На, попробуй.

Сережа осторожно взял, повертел в руках.

— Ты — к губам, к губам.

— Я умею, — сказал Сережа и с медленной опаской посмотрел на Смирнова. — Это вы… насовсем?

— Совсем, совсем. Бери!

Сережа подумал.

— Спасибо, — тихо произнес он.

Приложил гармонику к губам и осторожно дунул.

— Здорово! — сказал Смирнов. — Прямо замечательно! А теперь мы будем есть яблоки. На, лови! Поймаешь?

— Только не сильно, — сказал Сережа, улыбаясь.

Смирнов осторожно бросил. Сережа поймал обеими руками, прихлопнув яблоко к груди, и засмеялся.

— Ешь! — Смирнов хлопнул ладонями. — А теперь смотри: автомобиль сломался, пружина лопнула, что ли? Не пойму. Иди посмотри.

Сережа подошел, наклонился, упираясь руками о колени, стал рассматривать игрушки, взял автомобиль в руки.

— Резинку надо. Вот сюда и сюда. У Юрки сломался, он взял и — резинку! Поехал!

— А-а… Так-так… Ишь ты… А я не догадался.

…Они сидели рядом на бугорке, ели яблоки. Сережа рассказывал, как он ловил рыбу и как большой окунь — вот такой! — показал он, — сорвался.

Смирнов гладил его плечики, наклонившись, заглядывал в чистые, с радужными искорками зрачки. Размышляя о том, как приступить к самому главному, он спросил:

— Хороший я?

— Хороший, — ответил Сережа.

— Ты хотел бы такого папу?..

— Папа на войне, — сказал Сережа.

— А ты б узнал, если б он пришел?

— Узнал.

— Какой он?

— Хороший.

— Такой, как я? Нет?

Сережа посмотрел на него:

— У него ордена.

— У меня тоже ордена.

— Ну, ордена! — Сережа засмеялся. — Где?

Ах, он их не надел. Вот жалость! Смирнов указал на планки с левой стороны груди.

— Это вместо орденов. Это все равно, понимаешь?

— Ну, ордена лучше! — Сережа поковырял пальцем яблоко. — Мама говорила, как придет папа, чтобы я поцеловал. И чтоб слушался. Я буду… думаете, не буду? Я жду, а он не едет. Юрка говорит: бросил. Я ударил его, он — меня. Он меня больно, а я — нет. Потом я хотел пожаловаться тете Глаше, ее не было, и… и…

У мальчика задрожали губы.

— Сережа! — Смирнов взял его руки, прижал их к лицу. — Сережа… Поедем со мной. Я тебе ордена покажу. У меня лодка есть, велосипед. Все, что хочешь… Поедем…

— Маленький?

— Велосипед-то? Маленький, на двух колесах.

— Как настоящий все равно?

— Как настоящий. Поедем!

— А далеко?

— На поезде.

— Ну-у, — Сережа разочарованно сложил губы. — Далеко. И тетя Глаша не пустит.

— А мы ее спросим. — Смирнов оглянулся. Женщина в белом халате стояла на прежнем месте. — Тетя Глаша!

Та быстро подошла, словно ждала этого.

— Тетя Глаша, вы отпустите Сережу со мной?

Женщина посмотрела на мальчика. Он сидел, полуотвернув лицо и рассматривая яблоко, словно раздумывая, съесть или нет.

— Поезжай с папой, Сережа, поезжай, — сказала тетя Глаша.

Сережа поднял голову, большими глазами посмотрел на женщину, медленно, словно боясь, перевел их на Смирнова.

— Папа? — тихо сказал он.

— Папа, папа, — закивала женщина. — А ты и не поцеловал его?

Сережа выронил яблоко, медленно наклонился за ним, как-то высоко и потерянно приподняв плечи. Смирнов увидел бурую прядку волос на затылке, тонкую шею с белой, нетронутой солнцем полоской кожи под воротником, в груди у него что-то захлопнулось. Он с тоской протянул к сыну руки, привлек его к себе и стал целовать его в глаза: сначала в один, потом в другой. Сережа легонько упирался в его грудь и смотрел серьезно, неотрывно, не уклоняясь от поцелуев, в большое, доброе лицо неизвестного человека, который вдруг оказался папой.

Потом вздохнул и неожиданно спросил с мягкой, все еще недоверчивой, но счастливой интонацией:

— Правда?

— Правда, — глухо, не сразу ответил Смирнов, уткнувшись лицом в худенькое плечо сына.

— А я не зна-ал… — протянул Сережа и засмеялся и легонько, стал поднимать голову Смирнова, охватив его лоб теплыми маленькими пальцами.

…Потом Смирнов нес Сережу на руках. Тот, блестя глазами, спрашивал:

— А рыбу будем ловить?

— Будем, Сережа.

— А велосипед у тебя есть?

— Есть! Хороший велосипед, увидишь сам!

Это была первая их встреча.

Шумели сосны, солнечные просветы мягко лежали на теплой, устланной хвоей земле, и тихо шевелились листья берез. Ветер утих.

Смирнов думал о сыне, о людях, что сохранили, его и воспитали, и благодарное чувство овладело им. На плечах доверчиво лежали маленькие руки ребенка, и Смирнов знал, был уверен, что теперь его с ним ничто не разлучит.

ДОБРОЕ УТРО

Девушке-оператору, дежурившей на диспетчерском пульте, не было никакой нужды так отчаянно-резко звонить директору. Следовало бы просто встать с места и, раскрыв дверь в соседнюю комнату, учтиво попросить:

— Степан Ильич, возьмите трубочку, — Москва…

Здесь, в заводоуправлении, они были вдвоем в этот поздний час. Их разделяла тонкая застекленная перегородка. Соседство директора лишало девушку-оператора ее маленьких ночных радостей. В его отсутствие она, пользуясь одиночеством, могла и почитать книжку в свободную минуту, и поболтать с подругой по телефону, а к утру — что греха таить! — и вздремнуть немного, положив голову на стол и обняв рукой телефонный аппарат.

Впрочем, все это сейчас ее интересовало в меньшей степени, чем раньше. Завтра она совсем покинет диспетчерский пульт, уйдет работать в цех пластических масс, и тревожная мысль — что ее ждет? — вытеснила все остальное.

Директор засиделся сегодня позднее обычного. Днем он проводил на фронт сразу семьдесят человек. Вернувшись с вокзала, Степан Ильич заказал телефонный разговор с Москвой. Ожидая вызова, закрылся в кабинете, разложив перед собой сводки, сидел в кресле неподвижно, загадочно, недобро улыбаясь.

Девушка-оператор побаивалась директора. Она очень настороженно ждала этого вызова из Москвы.

И когда оттуда позвонили (властный голос потребовал директора), девушка сильней, чем-обычно, нажала рычажок своего телефонного аппарата. Резкий звонок заставил директора вздрогнуть.

Кашлянув, он пробормотал что-то сердитое.

Девушка в испуге пригнула голову.

Но директор уже взял трубку. Спокойным, ледяным голосом он разговаривал с каким-то Петром Сергеевичем, говорил ему: «Всему есть предел, видите ли, есть предел и человеческим возможностям». Потом начал понижать голос: «Не бездонный ларь эти внутренние резервы, уверяю вас… Проще всего забрать людей, и — валяйте, как знаете! Кто будет выполнять программу, кем я заменю этих семьдесят человек? Хотя бы начальника пластмассового цеха оставили! Да что вы говорите? — вдруг изумился он. — Война еще не кончилась? Вот… скажите!» — Засмеялся, будто закашлялся, затем коротко и решительно сказал: «Да, буду беседовать с министром!»

С министром он не беседовал. Просидел молча около часа, потом встал, громко сказал: «Утро вечера мудренее», — и ушел твердой походкой.

На следующий день он не появлялся в кабинете. Звонил откуда-то из цехов и до глубокой ночи в заводские телефонные разговоры вплетался его веселый, чуть хрипловатый голос: «Товарищи, если не выполним программу — грош нам цена… Начальник инструментального, без паники! Что там у тебя опять не ладится?»

Вечером вместо маленькой, непоседливой, за диспетчерский пульт села другая девушка-оператор. Она была не старше своей подруги и ростом не выше. Внимательный человек сказал бы даже, что она похожа на первую девушку; выглядела она только полней и строже. Звали ее Соня. Она оказалась очень вежливой девушкой. Если абонент просил директора, Соня раскрывала дверь и тихим голосом произносила:

— Степан Ильич, возьмите трубочку…

Это нравилось директору.

Он думал: «Ну вот, давно бы так, девушка… Догадалась, наконец… А то звонит, понимаешь ли…»

Степана Ильича назначили директором накануне войны. Он не успел хорошенько ознакомиться с производством — завод пришлось эвакуировать на Восток. Была стройная, установившаяся технологическая система, которую надлежало изучить, и вдруг все сдвинулось с места, перемешалось, растянулось эшелонами на тысячи километров… А здесь на месте — полная неразбериха: станки, ящики, машины…

Степан Ильич делал все, что, как он был уверен, делал бы другой на его месте: добывал материалы, требовал людей у областных организаций, собирал начальников цехов, торопил их с монтажом и… поражался, как быстро растет завод.

Раньше он считал: «Если хочешь сделать хорошо и прочно — сделай сам». А здесь поневоле во многом пришлось доверять подчиненным.

Иногда отдавал распоряжения — решительно, твердо, зная, что иного выхода нет, а сам не мог представить, как люди будут это выполнять; ему казалось, что наступил, наконец, тот предел, за которым уже бесплодны человеческие усилия. Но выхода не было, и он ободрял людей, звал их поверить в свои силы; подавив, заглушив сомнение, не щадил себя, и вдруг проблескивала надежда, какой-нибудь маленький успех окрылял; во все, во все он уже верил… Приходил большой, главный успех, но Степан Ильич не мог все же не удивляться тому, что удалось сделать.

После Степан Ильич во многом, как он думал, разобрался, перестали смущать загадки производства, он добросовестно изучил заводской процесс и на совещаниях дотошно докапывался до технических мелочей. Во всяком случае, ничего неожиданного, считал Степан Ильич, на заводе для него уже не могло быть. И вдруг знакомое чувство смятения охватило его: некем было заменить ушедших на фронт! Степан Ильич с горечью обнаружил, что он обошел вниманием очень важный участок работы — подготовку новых рабочих. В спешном порядке к пустующим станкам поставили подростков, домашних хозяек, но их надо было еще учить, учить…

Степан Ильич долго не мог подыскать, кого назначить начальником в цех пластмасс. Ему посоветовали Абросимова, сменного мастера: инженер, недавно окончил институт, дело знает.

Степан Ильич давно приметил Абросимова: высокий, круглолицый, он ходил быстро, легко, будто собираясь взлететь, оторваться от земли. Плечи развернуты, голова поднята, в серых глазах — доверчивое, ясное выражение.

Степан Ильич не мог серьезно думать о нем как о будущем начальнике. Абросимов вызывал у него улыбку: много еще было в этом человеке мальчишеского, неустоявшегося; не раз Степан Ильич наблюдал из окна, как Абросимов в обеденный перерыв взапуски бегает с девчатами около своего цеха. Юноша, ну какой из тебя начальник?

Но после того как заводское жюри по соревнованию присвоило Абросимову звание лучшего мастера завода, Степан Ильич призадумался. Он решил вызвать Абросимова к себе, поговорить, узнать поближе. Но неожиданно Абросимов явился сам.

— Здравствуйте, товарищ директор. Я пришел, знаете…

— Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю. Знаете, по какому вопросу? Помните ваше обещание?

Какое обещание? Что он мелет? Никаких обещаний Абросимову он не давал, и вообще… Что за разговоры — тут такие дела на заводе, семьдесят человек ушли, а он — обещание. Штаны какие-нибудь, что ли, через орс ему обещал?

— Какое обещание, товарищ Абросимов? Я что-то не припоминаю, простите… Что-то, правда, крутится в памяти.

— Я напомню. Шесть месяцев назад вы обещали: как только я добьюсь перелома в работе смены, вы отпустите меня на фронт. Вот — положение в смене вам известно, она заняла первое место по заводу…

Степан Ильич неожиданно развеселился. Верно, верно, был такой разговор, — ах, ты, милый человек, не забыл, поверил! И сидит-то как — плотно, спокойно, непринужденно. Да в чем, собственно, дело? Этот месяц, пока не было начальника, он фактически руководил цехом. И неплохо! Решено!

Уговаривал Абросимова недолго.

— Вы должны понять, насколько тяжело сейчас положение на заводе. Но даю вам честное слово, товарищ Абросимов, как только выведете пластмассовый цех в передовые, сразу же отпускаю вас. Не верите? Могу дать расписку.

— Нет, я верю, — Абросимов прямо и пристально посмотрел в глаза Степану Ильичу. — Верю.

Ух, как посмотрел! Куда денешься? Никуда не денешься — придется в конце концов отпустить.

Абросимов не ладил с начальником инструментального цеха Федором Даниловичем Фроловым. Последний изготовлял для него прессформы. Постоянные с ним стычки огорчали директора и одновременно забавляли. Потребовался как-то Абросимову слесарь-установщик прессформ. У Фролова работал слесарем-учеником Илюша Глазнев, невысокий, мрачноватый на вид, с крепкой подбористой фигурой и смелыми дерзкими глазами паренек. Федор Данилович говорил, что этот Илюша в конце концов сядет на скамью подсудимых, как виновник его, начальника цеха, самоубийства; Глазнев хотя и не хулиган, но постоянно отлынивает от работы.

— Я обратился к Федору Даниловичу, — рассказывал Абросимов директору, — отдайте Глазнева. Куда там! Так возмутился, что я едва ноги унес. А вы понимаете… Дело тут щекотливое: у меня в цехе есть девушка — Лиля Овчинникова. Славная такая…

Степан Ильич любил слушать, когда Абросимов говорил о своих людях.

— Умница девочка, — продолжал Абросимов, — вот трудно работать, жить, а книжек не бросает, учится в вечерней школе. А мальчишкам головы кружит — беда! Бровью только шевельнет, а какой-нибудь чумазый рыцарь уже мчится исполнять ее каприз. Я ее как-то побранил за бессердечность. Засмеялась, посмотрела удивленно, потом махнула рукой: смешные они все какие-то, эти мальчишки, говорит.

Далее Абросимов рассказал, что с некоторых пор Илюша Глазнев зачастил в цех пластических масс. Придет, сядет на приваленный к стене старый поршень (так называемое «бойкое место», в перерыве там собиралась молодежь) — сидит, курит, смотрит неопределенно, не поймешь куда, и лишь изредка — быстро, воровато в сторону Лили Овчинниковой. Прибежит Федор Данилович:

— Ах, ты вот где! А ну, прошу в цех!

Илюша уходит — молчаливый, с гордым и независимым выражением, Федор Данилович — низенький, толстый, сердитый — семенит сзади.

— А Лиля — ох, бестия девчонка! — только щурит глаза, провожает их взглядом, — смеялся Абросимов.

Сергей признался директору, что помимо особой заинтересованности в слесаре-установщике, у него есть еще надежда: присутствие Лили Овчинниковой подтянет паренька.

Степан Ильич вызвал к себе Фролова, спросил:

— Ну, Федор Данилович… Завещание оставил?

— Какое завещание? — изумился Федор Данилович.

— Да вот, слышал я, самоубийством хочешь кончить. Ай, ай, ай! Скверные дела! Как же я обойдусь без начальника инструментального цеха? Не могу, не согласен. Я нашел выход: раз уже дело принимает такой серьезный оборот — Глазнев сводит тебя в могилу, — не лучше ли для предотвращения кровопролития перевести этого опасного человека в другой цех? К Абросимову, например, а?

Федор Данилович сделал большие глаза. Что? Глазнев сводит его в могилу? Кто это сказал? Да это парень, знаете, — Федор Данилович торжественно поднял руку, — незаменимый парень!

Сергей отвернулся, пряча улыбку. Директор, пытаясь сохранить строгий вид, настаивал: Абросимову очень нужен слесарь, и он, директор, не видит иного выхода, кроме как направить туда Глазнева, — работа несложная, как раз для него.

Ну, с Федором Даниловичем только свяжись. Разошелся — опять, опять на него наседают, и так программа трещит, — людей нет, материалов нет…

— Ты еще «караул» закричи, — усмехнулся директор.

Федор Данилович вскочил и, неожиданно распалившись, заявил, что действительно скоро закричит «караул», если этот, этот… — он не находил нужных слов, а только кивал в сторону Сергея, — молодой начальник передового цеха («молодой» и «передового» выговаривал с ударением, — Федор Данилович был самолюбив и везде говорил, что завком, распределяющий места в соревновании, не знает условий и жизни в цехах), — если этот молодой начальник передового цеха не перестанет заваливать инструментальный цех заказами на прессформы, не идущие пока в производство. Правильно, честь и хвала ему, этому молодому передовому начальнику, — он думает о будущем, он заглядывает пытливым оком в завтрашний день, — прекрасно! — А ему, Фролову, что остается делать? Работать на одного Абросимова? Пожалуйста, он, Фролов, согласен, — только не спрашивайте других заданий. А то как чуть что, так: Фролов — штампы! Фролов — резцы, метчики! Фролов — то, сё, пятое, десятое… А людей нет, материалов нет…

Действительно, ему было трудно, старому мастеру Федору Даниловичу Фролову. Даже в мирные времена, когда хватало опытных рабочих и не было недостатка в материалах, цех часто лихорадило…

Директор не стал настаивать на переводе Глазнева.

Сергею рассказывали: Илюша, узнав, что «счастье было близко», заявил Фролову: или отпустите к Абросимову или ой, Глазнев, не работает. Полсмены сидел у дверей цеха, подперев голову руками. Табельщица потребовала письменного объяснения, оно было ей нужно для оформления дела в суд.

— Как на прогульщика, — сказала она, — очень просто.

Илюша посмотрел на нее странным, отсутствующим взглядом и, вздохнув, побрел к своему рабочему месту.

В цех пластических масс он заходил реже, а вскоре совсем перестал там показываться.

Сергей заметил, что дружеские отношения между новичками в первую очередь определялись общностью или близостью рабочих мест. И для него в каждой бригаде была едва ли не самым важным именно дружба между работницами.

Шаловливую, веселую Лилю Овчинникову вряд ли могла тревожить забота: будут ли у нее подруги? Ее нельзя было представить одной, без стайки подружек. Но Сергей, приняв Овчинникову в цех, прежде всего подумал: с кем она будет дружить? Вернее — с кем надо ей дружить?

У нее были нежные руки, привыкшие держать лишь книжки да тетради; рассказывая о ней директору, Сергей говорил так, как если бы Лиля была лучшей его работницей. Нет, она не была лучшей. Ее вообще нельзя было пока назвать работницей.

— Если бы не война, — говорила Лиля, — я ни за что не пошла бы сюда, — вот еще! — в жаре да в пыли… Мне учиться хочется…

Раньше она работала в заводоуправлении. В цех перешла сама.

— Никто не заставлял, — ответила она, когда Сергей спросил, что заставило ее перейти в цех. — Неловко как-то там… на пульте… все что-то делают, а ты… только регистрируешь…

— А здесь что?

— Здесь? Здесь — детали…

Но когда брала детали, на лице ее появлялось грустное выражение. После работы очень старательно мыла руки и с печальным вниманием рассматривала платьице, — не посадила ли где пятна?

Она ничего не умела делать, хотя бралась за все.

«Маленькая, изнеженная и все-таки мужественная девочка: «никто не заставлял», — в жару, в пыль, — ах ты, милая моя», — думал о ней Сергей, наблюдая, как тонкими пальцами она обламывает наплывы с деталей.

Лиля работала на доделке. Эта операция, по сравнению с другими, была наименее трудной — на доделке обрабатывались готовые пластмассовые детали.

А рядом с отделением доделки стояли большие, жаркие гидравлические прессы и такие же, как и Лиля, девушки — может быть, немного старше — выполняли сложную работу по запрессовке деталей.

Лиля не подходила к прессам. Ей рассказывали, что в прошлом году у одной из девушек, задремавшей у пресса, расплющило указательный палец. Лиля обходила прессы, как обходят будку, на которой написано: «Не трогать! Смертельно!».

Но она была мужественной, и когда Сергей сообщил: она переводится подсобной работницей к прессовщице Насте Рукавишниковой, Лиля самоотверженно согласилась.

Настя Рукавишникова, полная суровая девушка, работала бригадиром прессовщиц. К Лиле она относилась с нежностью, очень неловкой и застенчивой. Сергей решил, что лучшей подруги для Лили Овчинниковой и не надо желать. А что касается будущего Лили, то Сергей хотел видеть ее, по меньшей мере, мастером отделения гидравлических прессов.

Лиля работала на подготовительной перед запрессовкой операции. Но все чаще Сергей имел возможность наблюдать, как Настя, стоя у пресса, что-то рассказывает, двигает рычагами, жестами приглашает Лилю подойти и посмотреть. Лиля — она работала рядом за столиком — вставала и, недоверчиво улыбаясь, заглядывала в матрицу.

Понемногу она начала перенимать у Насти Рукавишниковой первые навыки работы на прессе. Вот в это время и зачастил в цех Илюша Глазнев. Как только Настя Рукавишникова узнала, зачем подолгу торчит на «бойком месте» этот белобрысый паренек из инструментального, все ее мысли, казалось, сосредоточились на одном: как бы оградить от него Лилю Овчинникову; наверное, до нее дошла худая слава Илюши, в стенной газете инструментального цеха его обозвали лодырем.

— Пришел? — тихо говорила она, подходя к Илюше, — а ну, поворачивай назад… Нечего бездельничать, отвлекать тут…

Илюша, с потемневшими глазами, слегка отстраняя ее плечом, проходил через цех в машинное отделение — там был второй выход. Как он должен был ненавидеть эту Настю Рукавишникову! Настя рассказывала, как однажды вечером, после смены, едва не столкнулась с ним на пустынном мосту через железнодорожную насыпь. И столкнулась бы, если бы Илюша — он подходил к мосту — узнав ее, не свернул в сторону.

А Лиля вела себя непонятно. И так легкая, быстрая, веселая, как войдет Илюша, словно по воздуху ходит. Но никогда не подходила, не здоровалась с ним, и Настю Рукавишникову, когда та изгоняла паренька, как будто даже поощряла задумчивой улыбкой.

Сергей, жалея Илюшу, однажды попытался вызвать Лилю Овчинникову на откровенность, — в чем дело, почему он ходит? Если Лиля действительно не хочет с ним дружить, почему же не скажет ему?

— А я ему сказала, — Лиля сидела на табуретке, очень прямо, положив руки на колени, глядя на Сергея почтительно и чуть недоверчиво.

— Лиля, я с тобой говорю как старший товарищ. Забудь, что я начальник.

— Я ему сказала, — не меняя положения, все тем же уважительным и недоверчивым тоном повторила она, — сказала… уже давно… И чего ходит — я не знаю… И вообще, ну его, стоит о нем тут…

Она провела ладонью по щеке не то с досадой, не то смущенно, и умоляюще глянула на Сергея:

— Давайте не будем о нем, Сергей Борисович, а?

— Ну, хорошо, не будем. Я тебя, Лиля, вот, собственно, по какому поводу позвал. Мы с мастером подумали и решили, что ты вполне уже освоила работу на прессе. Хочешь перейти к прессу?

Лиля вспыхнула:

— Ой, Сергей Борисович, а справлюсь я? Одна, совсем одна?

— Ну конечно! Что же здесь удивительного? Настя тоже не умела, а смотри — уже на двух прессах работает… Завтра становись к прессу, рядом с Настей.

Это было накануне ухода Сергея в числе других добровольцев на фронт. Многих из них не отпустили с завода, они осаждали директора.

К вечеру Сергей оформил сдачу цеха, но не уходил: дал директору слово, что поработает ночью за сменного мастера: решалась месячная программа завода.

Как волновалась Лиля! Работала на новой прессформе, и каждую операцию выполняла так, будто прессформа была стеклянная; осторожными, почти нежными, ласкающими движениями Лиля извлекала из матрицы готовую деталь, смотрела на нее с восхищением, торжественно показывала контролеру.

— Хорош! — говорил контролер.

Лиля хлопала в ладоши и смеялась.

Сергей искренне жалел, что Илюша не мог видеть ее радость, хотя и не знал: важно ли это было для Лили? Днем Сергей встретил Илюшу на заводском дворе. Он стоял потупившись, ковыряя носком землю, а чуть поодаль — директор и Федор Данилович.

Говорил директор, Федор Данилович, слушая, кивал. Наверное о ночном задании толкуют. Но вот директор похлопал Фролова по плечу — мужайся, дескать, — и пошел прочь. Илюша подался вперед, сказал что-то вдогонку, и застыл в напряжении; директор обернулся, указал на Фролова и развел руками, как бы говоря: «Вот — хозяин. Беседуй с ним».

Ушел. Илюша стоял, отвернувшись, не глядя на Фролова. Тот взял его за рукав и засмеялся. Илюша вырвал руку и быстро пошел к инструментальному цеху, по пути что-то возбужденно говоря, судя по коротким, воинственным жестам, угрожая. Федор Данилович шел за ним, едва успевая, и уже бранился. «Наверное, опять ко мне просится», — подумал Сергей об Илюше.

В эту ночь Федор Данилович несколько раз приходил в цех пластических масс. Он тревожился: не сломали бы какую-нибудь прессформу.

Часто от неправильной установки, неточности в изготовлении или плохой термической обработки при запрессовке тонкие, хрупкие пуансоны ломались. Иногда причиной была небрежность работницы. Федору Даниловичу помимо того что он изготовлял новые прессформы приходилось ремонтировать старые, вышедшие из строя. Причем всегда возникал спор: кто виноват? Составлялись акты, большую часть из них Федор Данилович решительно не хотел признавать: они обвиняли инструментальный цех.

В эту ночь Федор Данилович особенно беспокоился за прессформу, на которой работала Лиля Овчинникова. Сергей слышал, как Фролов сказал ей:

— Не сломай смотри. Тогда — конец. Время, время, девушка. А запасных нет — в обрез.

Помолчав, наклонился к прессу и, усиленно рассматривая место, где соединялись верхняя и нижняя части прессформы (что он там увидел? Обыкновенная линия соединения — ничего интересного), раздумчиво проговорил:

— Пуансоны в этой прессформе делал, между прочим, Глазнев. Первая его самостоятельная работа как инструментальщика. Признаться, я не ожидал от него! — и строго посмотрел на Лилю.

Лиля легкомысленно и очень неопределенно возразила:

— Хм! Пуансоны!

И отвернулась, озабоченно счищая с вкладыша наплыв порошка. Жарко, что ли, в цехе сегодня сверх меры? Почему так рдеют нежные кончики ушей Лили Овчинниковой? Жарко.

Федор Данилович отошел, покашливая. Через час он бушевал среди притихших девушек: в прессформе, на которой работала Настя Рукавишникова, раскрошилось гнездо матрицы. Федор Данилович стоял рядом и вскрикивал, потрясая рукой:

— Безобразие! Когда вы научитесь работать?!

Настя с суровым, неподвижным лицом резко двигала рычагами пресса, несколько раз хотела что-то сказать Фролову, наверное, что-нибудь вроде: «У нас свой есть начальник — не кричите», — но сдерживалась и только медленно бледнела. Лиля жалобно смотрела на подругу. Сергей увел Фролова в кабинет и там начал доказывать: работница не виновата, а виноват инструментальный цех — перекалил матрицу при термической обработке. Федор Данилович изумленно, голосом, сорвавшимся до шепота, восклицал:

— Я виноват?! А? Я виноват! Я! А-а… Ишь ты…

Затем он звонил директору, тот сказал, что завтра прикажет разобраться техническому отделу — кто виноват, а сегодня детали надо дать во что бы то ни стало.

— Но прессформа сломана! — фальцетом кричал Федор Данилович.

— Ничего не знаю. Отремонтируйте.

— Но ремонт займет полторы смены!

— Фролов, чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтоб люди относились…

— Ладно, ладно. Я сказал — разберемся. А детали к утру дать! Как — это вам там видней, на то вы и начальники. Все.

И повесил трубку.

Федор Данилович хлопнул ладонью по столу.

— Молодой человек, делайте детали, как хотите, а я вам… — он не окончил, убежал.

Через пятнадцать минут Федор Данилович прислал новую прессформу. Ее принесли мальчишки. Один из них сказал скороговоркой:

— Товарищ начальник, Федор Данилович передал, чтобы прессформу сдавали в ремонт. А это последняя прессформа и чтоб больше не ломали. Хватит, он сказал.

— А может, у вас еще есть? — спросил Сергей, не сдержав улыбки.

— А может, и есть, — поднял лукавую мордашку мальчуган.

— Хозяйственные вы мужички.

— А знаете, запас карман не тянет, — бойко ответил «мужичок» и, подождав (смотрели друг на друга, широко улыбаясь), низко поклонился и, спиной открыв дверь, выкатился из кабинета. — Пошли! — громко, ломким голосом позвал товарищей. — Я сказал!

Утром во главе этих же мальчишек появился в цехе Илюша Глазнев. Компания подошла к прессу Рукавишниковой. Смена уже окончилась, девушки толпились у доски показателей; одна лишь Настя еще считала свои детали, собирая их в кучку на столе. Ночь она проработала на запасном прессе. Пока ребятишки снимали болты крепления со старой прессформы, готовя ее к спуску и погрузке на тележку, Илюша стоял мрачный, заложив руки за спину.

Потом, когда болты были сняты, раздвинул ребятишек и, взявшись обеими руками за выступы верхней плиты прессформы, броском на себя сдвинул со стола пресса и, побагровев, медленно спустил на тележку. Ребятишки только переглянулись: прессформа была тяжелая, ее снимали обычно двое-трое слесарей.

— Пошли, — сказал Илюша.

Тележка загромыхала в узком проходе между прессами. Илюша шел сзади.

Поравнявшись с Настей Рукавишниковой, он громко и презрительно сказал:

— Сапожница!

И, смерив ее уничтожающим взглядом, неторопливо прошествовал дальше. В дверях он споткнулся о порог и, тихо выругавшись, оглянулся, и вдруг, растерянное, детское выражение промелькнуло на его крепком, смуглом лице. У доски показателей, отделившись от кучки подруг, прислонившись плечом к стене, стояла Лиля Овчинникова; чуть наклонив голову, она глядела на него исподлобья странным, строго-взыскательным взглядом. Увидев обращенные на себя его глаза, вспыхнула и, отвернувшись к доске показателей, с преувеличенным вниманием принялась отыскивать свою фамилию.

Когда Лиля вновь повернулась к двери, Илюши уже не было.

…Утром Абросимов уехал на фронт.

— Хоть и к шапочному разбору, но и за то спасибо, — сказал он на прощанье директору.

После войны инструментальный цех разукрупнили. К Федору Даниловичу перешли слесарная и фрезеровочная группы. Временно, до приезда нового начальника — прежний, которому Абросимов сдавал дела, уехал учиться, — на Федора Даниловича возложили руководство и цехом пластмасс.

В ночь, когда Абросимов, после двухлетней фронтовой службы, подъезжал к родному городу, на заводе, у диспетчерского пульта, опять сидела Лиля Овчинникова. Многие, узнавая ее голос по телефону, недоумевали:

— Зачем она здесь? Опять будет работать оператором?

Лиля, смеясь, отвечала:

— Война окончилась — я перехожу к мирным занятиям.

За стеклянной перегородкой виднелась фигура директора. Лиля часто поднимала голову и внимательно смотрела на его розовую лысину.

— Когда он уйдет? — думала она.

Но директор, видимо, не собирался уходить. Он тихо напевал: «И кто его знает…» У него было отличное настроение. Полмесяца назад из Москвы прислали новый план. Степан Ильич, ознакомившись с ним, удалил подчиненных из кабинета: «Вы свободны…» Оставшись один, долго сидел в кресле неподвижно. Потом встал и, твердо ступая, вышел из кабинета. На следующий день до глубокой ночи в заводские телефонные разговоры вплетался его веселый, чуть хрипловатый голос: «Товарищи, если мы не поможем сельскому хозяйству, кто же тогда поможет? Федор Данилович, мужайся… бывало трудней! Что — так еще не было? Федор Данилович, я тебя не узнаю!..»

Сегодня особенно много было хлопот на диспетчерском пульте. Беспрерывно звонили из цехов, справлялись о деталях. И хотя голоса были тревожные, взволнованные, Лиля догадалась, — дела шли на поправку. На вечернем диспетчерском совещании директор сказал: «Еще одно маленькое усилие — и этот план станет фактом!» Федор Данилович требовал какие-то ушки к тракторным катушкам и заявлял, что «если не дадут их вовремя, он слагает с себя всякую ответственность».

К полуночи начали поступать сводки, у директора перебывало много людей, а когда он остался один, начал напевать: «И кто его знает…»

Эта песенка не радовала Лилю Овчинникову. Она побаивалась директора.

«И кто его знает, чего он не уходит?» — думала она.

Но как бы ни робела Лиля перед директором, обязанности свои она хорошо знала и гордилась своим независимым от директора положением. Больше того, ей доставляло удовольствие думать, что если абонент попросит: «Дайте директора!», она соединит — пожалуйста! Опустит рычажок и разговаривайте на здоровье!

Внезапно позвонили из Москвы. Властный голос (Петр Сергеевич! — охнула Лиля Овчинникова) потребовал директора. Лиля очень расторопно опустила рычажок и даже слегка прижала его пальцем. Резкий неприятный звонок оборвал песенку директора, а самого его поднял с кресла. Это было даже удивительно, как быстро он встал, тяжелый, грузный человек. Он работал в очках, они придавали его квадратному лицу с суровым, большим лбом мирное, старческое выражение. А сейчас он широким жестом снял очки, будто, откинул их в сторону, и круглыми изумленными глазами посмотрел на девушку. Она низко пригнула голову, и лишь косички сердито топорщились над худенькой шеей.

«Ничего особенного не случилось, — говорил ее вид, — надо было позвонить, вот и позвонила…»

— Гм… — сказал директор и опустился в кресло.

Он взял трубку. Голос Петра Сергеевича, помощника заместителя министра, заставил его подтянуться.

— Ну, как делишки, Степан Ильич? Как план?

— Трудно идет, но… сделаем!

— Ну вот, — голос Петра Сергеевича укоризненно-лукав, — выходит, ты сам не представлял, на что способен?

Представлял, не представлял — дело прошлое. Теперь-то уж Степан Ильич знает возможности завода. На совещании в министерстве заместитель министра назвал его «хорошим директором». Похвала смутила, но потом Степан Ильич успокоил себя: «Э, у заместителя министра своя логика: выполняет директор программу, значит, — хороший». Он перестал размышлять об этом, как если бы молчаливо по той же самой логике признал справедливость полученной оценки.

Но иногда бывало, да и сейчас вдруг коснулся сердца ветерок смущения: «хозяин», «хороший директор», знает завод до винтика, а, оказывается, есть еще неожиданности для него.

Так было, когда Москва прислала этот новый, увеличенный план производства деталей для сельского хозяйства. Упирался, ссорился с Петром Сергеевичем, а план-то выполним!

Так было несколько дней назад, когда вдруг обнаружилось, что для изготовления первой партии тракторных катушек не хватает втулок, их задержал поставщик — соседний завод. Втулки перед сборкой катушек должны были быть запрессованы в детали из карболита. Степан Ильич сказал себе: «Ну, все! Не уложимся в срок!» И вдруг в двенадцатом часу ночи — звонок из цеха пластических масс:

— Степан Ильич, зайдите к нам…

— А что такое?

Узнав, в чем дело, Степан Ильич быстро пошел в пластмассовый. На столе у начальника цеха лежали новенькие готовые детали с запрессованными в них втулками.

— Втулки! Где вы взяли?

Оказывается, работница пластмассового цеха — Степан Ильич на радостях забыл даже узнать ее фамилию — разыскала в кладовой старые, забракованные пластмассовые детали, извлекла втулки — они оказались большими по наружному диаметру и немного длиннее, чем это требовалось по чертежу. Работница отнесла их своему дружку в инструментальный цех, и тот с товарищем-токарем обработал втулки. Через несколько часов работница дала первые детали.

Спасительница программы! Маленькая, худенькая девушка, точь-в-точь с такими же косичками, как у этого сердитого диспетчера за стеклянной перегородкой, увидев директора, шмыгнула за гидравлический пресс… Он хорошо запомнил ее лицо, но как же ее фамилия? Степан Ильич несколько раз возвращался к этой мысли, хотел позвонить Федору Даниловичу, узнать, но дела отвлекали. Конечно, надо ее премировать. И того паренька, что обрабатывал детали — обязательно!

Сейчас, испуганный резким телефонным звонком, Степан Ильич сперва рассердился, но эти косички вдруг успокоили его; он опять вспомнил о своем решении. И, беседуя с Петром Сергеевичем, в отличном настроении, Степан Ильич размышлял о том, следует ли считать того директора хорошим, который удивляется, выполнив программу? Он не смог (не уклонился, а именно не смог) дать себе исчерпывающий ответ, но был уверен в следующем: если директор отмечает работницу, премирует ее, не откладывает в долгий ящик (заметьте! — сам, без ходатайства начальника цеха!), то этот пример, несомненно, заслуживает всяческого одобрения, и плохой директор, конечно, вряд ли сообразит так сделать. Точка.

Иногда, в трудные минуты жизни, чувство юмора помогает Степану Ильичу поддерживать бодрость своего духа; ну, а когда радуют глаз сводки…

Впрочем, что же говорит Петр Сергеевич? В его голосе Степан Ильич расслышал подозрительные нотки. Сперва Петр Сергеевич сообщил, что на вакантное место начальника цеха пластмасс министерство направило на завод Абросимова.

— Да, я знаю, — сказал Степан Ильич, — Фролов готовит цех к сдаче. Старик совсем выбился из сил, двумя цехами руководит. А тут еще — освоение тракторных катушек. Очень трудно идет…

— Ну вот, придет Абросимов и пусть сразу принимает цех.

Петр Сергеевич помолчал.

— Ну, а теперь — самое главное, — каким-то изменившимся, повеселевшим голосом сказал он, — ты только не пугайся… Мы еще раз взвесили твои возможности… Выходит, у тебя загвоздка в пластмассовом…

— А он цепляется за инструментальный… — добавил Степан Ильич, насторожившись.

— Да, конечно. Мы тут с Абросимовым все детально обсудили. У него есть ряд предложений, которые он обдумал еще на фронте, — как увеличить мощность пластмассового… И вот… — Он чуть помолчал и продолжал: — Дело вот в чем. Колхозы взяли на себя дополнительные обязательства и предъявили нам повышенный счет. На твою долю приходится 30 процентов увеличения плана выпуска сельскохозяйственных деталей.

— Еще… на 30 процентов?!

— Да, Степан Ильич! И этот план надо выполнить в срок!

Лиля Овчинникова подняла голову, удивленная тишиной в кабинете директора. Степан Ильич сидел, чуть привалившись грудью к столу, слушал, и на лице его было беспомощное выражение.

Потом он выпрямился, лицо стало решительным, поднял руку, хотел что-то сказать, но вдруг затих, будто прислушиваясь. Он хотел в очень сильных выражениях напомнить Петру Сергеевичу о крайнем напряжении на заводе, о том, что есть же, наконец, предел человеческим возможностям, что легче всего сочинять планы, но все слова застряли у него в горле.

Он внезапно подумал, что возражения его нелепы и смешны: цифра плана была произнесена и она уже существовала для него, как обязательная цифра, — единственным все-таки смыслом его возражений была надежда на получение помощи или — черт побери! — хотя бы на признание особой, невозможной трудности задания.

— Ну как, Степан Ильич? — то ли неторопливо, то ли в раздумье спросил Петр Сергеевич. Но Степан Ильич в его голосе различил вполне отчетливое сомнение. Он заволновался, вдруг представил, что Петр Сергеевич уже намерен пойти к министру и добиться снижения плана.

— Хорошо! — зазвеневшим голосом сказал Степан Ильич и твердым, сильным движением повесил трубку.

Черт побери, черт побери! В конце концов не Петру Сергеевичу и не министру нужны эти тракторные катушки. А Степан Ильич теперь был совершенно убежден в том, что сколько бы он ни сделал этих катушек, они все равно не будут лишними. Он еще не мог охватить одним мысленным взором всю величину предстоящей работы, — не потому, что не умел, а потому, что боялся окончательно убедиться в невозможности выполнения плана; но ему нужна была точка опоры, первый маленький успех, чтобы поверить в себя. Но все, что он мог сейчас сделать, — это, взяв трубку, приказать девушке-оператору разыскать Федора Даниловича.

— К счастью, он дежурный по заводу. Да, к счастью, — повторил Степан Ильич, хотя не знал толком, почему — к счастью, и зачем ему нужен сейчас Федор Данилович.

Лиля, разыскивая Фролова, звонила в цеха; Степан Ильич посидел несколько минут неподвижно, потом сказал:

— Утро вечера мудренее, — притушил свет на столе и твердой походкой направился к выходу. Но остановился.

Спать! Какой сейчас, скажите на милость, сон!

Степан Ильич сел на диван и начал думать.

В конце концов, трудность положения была не столько в том, что план высок, невозможно высок, а в том, что его надо выполнить к сроку. Весна — заказчик нетерпеливый — не захочет ждать ни одного дня. Где-то в пути находятся новые станки, в классах вечерней школы обучаются их будущие хозяева-мастера, но сейчас, сейчас… Прессформа для тракторной катушки будет готова завтра. Сроки, сроки! Хотя бы на день сдвинуть сроки! Ничего не придумаешь. Ночью инструментальный цех не работает. И поэтому что сможет предпринять сейчас Федор Данилович? Ничего не сможет, и незачем его вызывать — пусть дежурит да за порядком смотрит на заводе.

Вспомнив Абросимова, Степан Ильич оживился. Какие там у него предложения? Может, действительно что-нибудь дельное придумал там, на фронте, и без дополнительных затрат сумеет увеличить производительность пластмассового цеха?

Так думал, сидя на диване, Степан Ильич, стараясь найти выход, чтобы перехитрить время, хотя бы на день сократить сроки…

Но у времени неумолимый ход, оно не щадило Степана Ильича: шел четвертый час ночи, и голова директора все чаще клонилась к груди…

Сергей действительно вез кучу всяких предложений по рационализации работ на гидравлических прессах. Но он знал, что одни предложения дела не решают. Сергей думал о том, с кем предстоит ему работать. Он вспоминал сейчас не тех, кого оставил со спокойным сознанием: не подведут! — а тех, кто еще робко входил в цеховую семью.

Вообще все, что осталось незавершенным или неясным, особенно тревожило Сергея на фронте. Он много думал об Илюше, Лиле. Но, странное дело, размышляя о других, он в первую очередь вспоминал не тех людей, с которыми дружил, а тех, с которыми жил не в ладу. Много ему насолил Федор Данилович, бывало, кричал, как на мальчишку, в последнюю ночь совсем разругались — несносный старикан! А вот думает о нем сейчас Сергей с добрым чувством.

Веселую минуту пережил он, представляя, как Федор Данилович будет сдавать цех ему, «молодому и передовому»! Интересно, как будет выглядеть товарищ Фролов? Ну не заманчивая ли предстоит картина, когда Сергей, войдя в цех, начнет, — а это он сделает обязательно, назло! — начнет придираться к пустякам: это плохо, это нехорошо, а почему, например, такая-то прессформа не отремонтирована или не сделана новая. Ее, как я понимаю, обязан был изготовить тот же самый Федор Данилович Фролов?

Сергей вдруг расхохотался, поймав себя на этой мысли: она показалась такой же лишней, несерьезной, как и прошлые их ссоры и недоразумения. Потом он подумал: да полно, может, не было никаких ссор? Он удивился этому вопросу и не смог на него ответить.

Чем ближе подходил поезд к конечной остановке, тем сильнее росло нетерпение: скорее, скорее встретить всех, кого знал и о ком думал. И, конечно, что за чушь — это несерьезное желание поиграть на нервах Федора Даниловича. Сергей не станет, разумеется, придираться к пустякам, но требовательность и строгость… это уж будьте покойны, Федор Данилович! Можете кричать и размахивать руками, мы сперва разберемся, что вас тревожит. А потом… Ну, да увидим!

Сергею не хотелось терять ни одного дня. Новая, увеличенная программа потребует, несомненно, больших усилий. Хорошо бы уже сейчас знать, какие предстоят трудности. Предугадывая их, Сергей брал самые крайние случаи.

Но сколько бы он ни думал, как бы ни сгущал краски, намеренно преувеличивая возможные трудности, занимающийся день не казался ему мрачным.

Придет утро, и все станет ясным.

Утро вечера мудренее…

Степану Ильичу показалось, что это он сказал вслух. Больше того, он ожидал, что сейчас встанет с дивана и пойдет к выходу. Спать? Что за чушь, разве можно сейчас спать? Он пойдет в цеха, он разыщет Федора Даниловича, он прикажет…

В кабинете было полутемно, рассеянный свет падал из-за перегородки, и на стене, на белых квадратах окошек отпечатывалась тень головы. Косички! Вот оно что! Опять забыл узнать фамилию девушки, «спасительницы программы». Он подумал о программе, имея в виду не ту программу, которая была, а новую, которую он час назад называл невозможной, и не удивился этому. Он знал, что большой успех слагается из многих маленьких усилий, и если бы не было той, теперь уже маленькой программы, не было бы смысла говорить о большой…

— Завтра я, премирую ту девушку, — решил Степан Ильич и сразу успокоился. Это было его последней мыслью. Он уснул очень спокойным сном, как если бы все, что необходимо сделать, было уже сделано, и ему оставалось только одно — утром, собрав вместе маленькие успехи отдельных людей, начать складывать из них один большой.

Лиля Овчинникова звонила во все цеха в поисках дежурного по заводу, но Федора Даниловича нигде не было. Его помощник по дежурству, веселый техник-контролер Витя из штамповочного цеха, грустным голосом отвечал, что Федор Данилович испарился. Он рассмеялся в трубку, и Лиля сказала: «Тебе хорошо, а у меня тут рядом директор на диване спит. Дышать боюсь. И когда же это утро наступит!» Это было неосторожностью с ее стороны — сообщить, что директор спит.

Федор Данилович приказал Вите:

— Я буду в инструментальном. Не звони, телефон там далеко и в цехе никого нет: ночная смена не работает. Нужен буду — пришлешь рассыльную. И только если исключительное какое-нибудь дело!..

Витя решил: раз директор спит — ничего пока исключительного не произошло.

А Федор Данилович с самого утра был встревожен. Директор приказал изготовить — к вечеру завтрашнего дня, не позже — прессформу для крышек к тракторным катушкам, но механический цех не дал вовремя деталей. А тут еще сдача цеха Абросимову — вот-вот нагрянет.

— Сдай цех, как следует, — сказал директор. — И прессформа, прессформа… Механический задержал, знаю… Скоро получишь… Форсируй… Будут затруднения — звони… — Завтра ночью должна быть первая партия катушек — за ними приедет делегация из колхозов…

Ну, посыпалось! Прессформа… Абросимов… Делегация… Не знаешь, что важнее.

Эх, прессформы, прессформы! Много огорчений в прошлом принесли они. Девушки выведут их из строя, Абросимов загородится актом — виноват инструментальный. Поди, докажи ему! Конечно, шуми не шуми, а надо, наконец, сознаться: а виноват-то был, оказывается, ты, старик, в большинстве случаев. Инженеры формулами да интегралами заляпают акт, пойди разберись в этой кухне… Когда ставили начальником, ведь как упирался: товарищи, да вы что, белены объелись? Инженеры не всегда справлялись, а вы — прямо от станка да начальником… Не согласен на такое выдвижение! Директор рявкнул: учись! Хо, хо, веселый народ! — учиться в мои-то годы!.. Ну, ладно, некогда тут размазывать, нет человека на место начальника, на фронт ушел человек, приходится заменить. А раз взял цех в руки — храбрись. Думал так: авось недаром двадцать лет заводу отдал. Кой-какой опыт имеется. Во всяком случае, таких, как Абросимов, переплюну. Переплюнул! Эх… Накричишь на человека, а потом разберешься, инженеры еще растолкуют — ну чего, чего кричал? И бегаешь, маешься, крутишься вокруг да около этого самого Сережки, стыд глаза ест, а сказать, признаться — неправ, дескать, — куда там! Тридцать лет разницы — не шутка, не к лицу, видите ли, унижаться. Да что там говорить — жизнь идет, на старом запасе далеко не уедешь… Вон станок с Урала привезли — пойди, разберись в нем! С налета не возьмешь. Надо знать. Учиться надо, короче говоря. Отставать не хочется, да и сама жизнь не позволит отставать… Начал. Втихомолку, тайком от старухи даже — смешливая она да озорная, жить не даст… Ну, лиха беда начало — пошло дело. И знаете ли, какая это расчудесная вещь! Прочтешь, позубришь, пораскинешь мозгами туда-сюда и ахнешь! И все-то тебе понятно, и всему-то ты хозяин… И самочувствие улучшилось — на людей стал меньше шуметь, а то ведь раньше, где умом не достанешь, — криком норовишь…

И совсем не упирался, когда вешали на шею этот пластмассовый цех. Ну что же, с месяц, пока приедет начальник, можно приглядеть. Благо там, в пластмассовом, народ подобрался симпатичный, дружный, умелый. Мастер — молодец паренек, за начальника, можно считать, был, а он, Федор Данилович, так, для порядка… Но сдавать цех Абросимову, конечно, будет он, Федор Данилович.

…Зашел в пластмассовый. Собрал девчат, объявил — приезжает старый начальник… То есть не так понимать, что действительно старый… Он молодой… Точнее говоря, приезжает ваш Сережа. В цехе должны быть чистота и порядок. Завизжали от радости. Эх, девчата, ну что в нем для вас интересного, ведь женатый парень? Им все одно — радуются. Лиля Овчинникова, так та заявила: после смены пойду завиваться.

Из пластмассового направился в механический. Детали обещали дать ночью. Поднял скандал: к концу дневной смены и ни на час позже! Жаловался диспетчеру, тот осторожно удивился:

— Федор Данилович, получите ночью, — все равно успеете к вечеру завтра собрать прессформу!

Федор Данилович сухо сказал:

— А я прошу дать к концу дневной смены. Есть такая возможность. Вам ясно, товарищ?

И так как товарищу, видимо, было неясно — молчал у телефонной трубки — Федор Данилович небрежным, почти скучающим голосом протянул:

— Ну что же, в таком случае… Подключите что ли директора… Для ясности.

— Хорошо, Федор Данилович! Зачем директора? Я приму меры, — поспешно сказал диспетчер.

Ага! Испугался? То-то… Хитрость, она тоже помогает. А подключи они директора, что бы стал говорить Федор Данилович? Он еще сам не знал, удастся ли ему выполнить задуманное.

Федор Данилович размышлял: день, конечно, завтра напряженный… Сдача Абросимову цеха… Неприятный факт, вообще-то говоря…

Вдруг заявится утром, а прессформы, например, нет — будет только к вечеру… Уколет обязательно… Это — так. Затем — делегация из колхозов… Партию катушек надо дать ночью. Пока будут красить в лакокрасочном цехе, да испытывать, да ОТК еще провозится — вот еще день набежит. А в колхозы когда они придут, эти катушки? Да пока к тракторам приладят, то, се, еще день пройдет, а может, больше… Директор дал срок — завтра к вечеру, — он знает, что ночью инструментальный не работает. А если бы работал? Ого, на целый день можно будет сократить все эти проволочки.

Конечно, незачем закрывать глаза: собрать такую прессформу за одну смену — убийственное дело. В самые напряженные военные дни такую же по сложности прессформу собирали за две смены. Ну, скинем тут на возросшее умение, технические всякие новшества — ребята ворочают мозгами, ничего не скажешь против — все равно одна смена, очень жесткий срок.

Но не в этом главное препятствие. Главное препятствие — ночью слесаря не работают. В войну бывали времена — люди почти не выходили из цехов. А теперь попробуй попросить Илюшу Глазнева остаться на ночную смену — ого! Свет мил не станет. Удивленные тети будут звонить из завкома: Федор Данилович, в чем дело, почему вы отрываете учащуюся молодежь? Опять штурмовщина?..

Никакой штурмовщины, можете успокоиться. Адресуйтесь в конструкторский отдел, это они там проморгали весну — в валенках уже не пройдешь по заводскому двору, а они только с чертежами возятся. А цех отдувайся. Директор дал срок изготовить прессформу к утру… Что? Ну, не ваше это дело, извините за такое нехорошее выражение, работаем мы ночью или нет… Может, нам не спится? Вы только, очень просим, не машите перед носом законами. Сами их знаем. Молодежь мы не отрываем, пусть учится на здоровье. Пригодится, это вам вполне авторитетно можем заявить… Расписание занятий их мы знаем — сегодня четверг, консультация у них. А Глазнев Илюша на консультации и не ходит, он и так все схватывает на лету. Сам любому даст консультацию. Вешайте трубочку…

Вызвал Илюшу Глазнева.

— Ну как?

— Что, Федор Данилович?

— К-хм… да… — решительно, в упор, с холодным подозрением. — Был в пластмассовом?

Ага, краснеешь, брат? Был, был, наверное! Подожди, приедет Абросимов, дадим укорот! Ты у меня сейчас в руках — вот как крикну, да еще кулаком пристукну: опять во время работы бегаешь! А после, дело простое, ходить, хмуриться, не замечать, а потом подойти, равнодушно сказать: есть возможность загладить вину — на ночь согласен? И, будьте спокойны, прессформа обеспечена… Нет, так не годится, не то…

— Ну, был в пластмассовом?

— Нет, а что?

— Как там, не слышал… девчата не говорили — не приехал Абросимов? Сидим тут, а он, может, уже на заводе…

— Нет, Федор Данилович, не приехал…

— Откуда знаешь? Ты же не был в цехе?

Илюша смутился.

— А я… звонил. Узнавал. Не приехал.

Ага! Звонил! Я покажу, как перезваниваться! Болтаете, наверное, по часу… Теперь понятно, почему никак не дозвонишься в пластмассовый — все занято да занято.

— Понятно, — трудно тянет Федор Данилович, не зная, с какой стороны подойти к Илюше. Тот выжидательно стоит у дверей. Эх, была не была!

— Илюша, — тихо произносит Федор Данилович и проводит ладонью по щеке, часто моргая, смотрит в заинтересованное лицо Илюши, — скажи… у вас сегодня консультация?

— Да.

— Ты пойдешь?

Илюша медлит, раздумывая: что бы это значило?

— Нет.

— А почему?

— Да так. Я материал этот знаю.

— Так вот, Илюша, — голос Федора Даниловича озабоченно-вкрадчив, — директор приказал собрать прессформу к утру. Сейчас механический пришлет детали. Если ты действительно не пойдешь на консультацию…

Илюша выразительно смотрит на начальника. Эх, Федор Данилович, так бы сразу и говорил: оставайся, дескать, на ночь, и все.

— Тут еще такое дело, — осторожно, с легкой шутливой снисходительностью продолжает Федор Данилович, — вчера Лиля все спрашивала: а скоро прессформу для катушек дадите? Любит она эту деталь. Да она и выгодная к тому же…

Илюша неловко отворачивается, чтобы скрыть понимающе-торжествующую улыбку: ловок ты, Федор Данилович!

— Нормы там надо пересмотреть, — приняв прежнюю позу, скромно говорит Илюша, — чтобы не было так: одни детали выгодные, другие — нет.

— Правильно, правильно толкуешь, Илюша! — уже смеется Федор Данилович, — так ты, значит…

Опять поскучнел.

— Ты подумай, подумай… Может, действительно, на консультацию пойдешь, а? Смотри, а?

Илюша вдруг рассмеялся и махнул рукой: «Ладно, останусь», — и вышел. Федор Данилович подбежал к двери, весело крикнул вдогонку:

— Зайди к фрезеровщикам. Подали там детали, нет?

Илюша прошел к фрезеровщикам. Детали прессформы были уже на станках. Илюша понаблюдал, прикинул в уме: еще часа на два работы. Показалось, что фрезеровщики не спешат. Илюша сказал:

— Живей поворачивайтесь.

Смена окончилась. Илюша, вернувшись из столовой, пристроился у окна с книгой. Пробежал Федор Данилович. К фрезеровщикам, наверное. Возвращаясь, задержался около Илюши.

— Какая книга? «Непокоренные». Ага. Хорошая книга. Читай, читай.

Илюша сидел за книгой недолго. Он знал, что девчата из пластмассового уже уехали домой — они жили за городом. Но он вспомнил, что ежедневно, в конце смены, мастер вывешивает список — распределение работ на следующий день. Учел ли мастер прессформу на катушку? Наверное, учел, — Федор Данилович, конечно, предупредил. Придет завтра Лиля на работу, а на ее прессе — новенькая прессформа.

Илюша отправился в цех пластических масс. Неширокая ровная полоса бумаги белела на доске объявлений. Неторопливо прочел: «Распределение работ». Так. Понятно. Эх, чудаки, надо было по алфавиту… деталь — слева, а прессформа — справа. А они — наоборот. Ну ничего, разберемся, грамотные. Так, идут детали: трехштырьковая колодка, втулка номер двести первая, каркас… Ага, вот и она, крышка к тракторной катушке. Это — слева. Посмотрим справа, что здесь за фамилия такая стоит.

Палец скользнул слева направо и замер. Лицо Илюши выразило недоумение, потом обиду, а когда он отошел от доски и, остановившись, вновь, издали уже, посмотрел на список, губы его были сжаты плотно, а в глазах — упрямство.

Он вернулся в инструментальный цех. Детали лежали уже на столе, их рассматривал начальник.

— Что с тобой? — с беспокойством и подозрением спросил Федор Данилович, всматриваясь в странно-сосредоточенное лицо Илюши.

Тот поднял спокойные глаза.

— Со мной? Ничего. А что? — И такое удивление прозвучало в его голосе, что Федор Данилович ничего уже больше не спрашивал.

— Ну, Илюша, — торжественно сказал он, — как это в пьесе «Фронт», помнишь? — есть возможность отличиться!

— Постараемся, — в тон ему ответил Илюша, и ловко, нетерпеливо дрогнувшими руками закрепил деталь в тисках.

Под утро Федор Данилович, обойдя цеха и проверив дежурные посты там, где не работали ночные смены, зашел к своему помощнику по дежурству.

— Ну как, Витя?

— Все в порядке. Вот только просили позвонить на пульт, — директор зачем-то спрашивал, а потом, — Витя засмеялся, — не дождался, видно, уснул.

Федор Данилович позвонил на пульт. Услышав очень знакомый голос девушки, Федор Данилович недоуменно спросил:

— Кто говорит?

— Я, я, Федор Данилович!

— Лиля?! — изумился Федор Данилович, — ты зачем туда?

— Ой, Федор Данилович! Знаете, целый месяц приставал начальник производства: переходи да переходи опять на пульт. Трудно тебе, говорит, и работать в цехе и учиться в техникуме. А тут — хорошо, легко, чисто. Ну, я все раздумывала. А вчера вдруг Соне-оператору потребовался выходной день — брат приехал с фронта… Ну, начальник производства попросил подежурить… Вас не было в цехе, он с мастером договорился. Я после смены отдохнула, выспалась и — сюда. Ой, Федор Данилович…

Она перевела дыхание, Федор Данилович хмурился, чем-то очень огорченный.

— Федор Данилович, к как я могла так просто думать: вот уйду из цеха, и все. Господи, вот теперь я знаю — никогда, никогда не брошу цех! Ну какая тоска! Бумажки, звонки, все чего-то делают, а тут… регистрируешь, да разыскиваешь по заводу кого-нибудь… Нет, никогда не брошу цех!

Ее голос был уже радостным.

— И знаете, Федор Данилович, пусть тяжело, пусть тяжело, но зато… — она не могла подыскать слова, запнулась, а потом, засмеявшись, сказала с восхищением: — зато… хорошо! — выразив этим все, что лежало на душе… — Федор Данилович, вы мне там оставили пресс? Я после дежурства — в цех.

— Нет, Лиля, ты пойдешь спать.

— Федор Данилович, я не хочу спать!

— Нет, ты пойдешь спать. А директору скажи, что я зайду.

Здравствуй, здравствуй, родной завод!

Как похорошел ты!

Розовые облака над твоими корпусами, розовые трубы и дымки, дымки — как белый сад в заревой рассветной дреме.

Радостная оторопь охватила Сергея Абросимова… Людской поток вливался в здание заводоуправления и, сужаясь у выходных дверей, широко растекался по заводским дорожкам. Знакомые лица, восклицания, любопытные взгляды…

Бюро пропусков… Ах, скоро ли отойдут от окошка эти робкие дядьки-крепыши в тулупах… Лицо девушки, видневшееся в окошке, неприветливо и замкнуто.

— Товарищи, у вас заявка на завтра… Не могу нарушать порядок.

— А вы позвоните, — тихо, но настойчиво повторяет тот, который у окошка; у него смиренный вид и вежливый голос, черная борода аккуратно обрамляет широкое, чуть скуластое лицо. Он все поправляет шапку на голове и оглядывается на товарищей. — Позвоните… Дескать, сегодня, непременно… Уж больно некогда… А завтра — никак нельзя откладывать, — завтра нам дальше… Правильно, ребята? — опять повернулся к сгрудившимся вокруг него «ребятам», младшему из которых по меньшей мере тридцать пять.

— Правильно, — дружно поддерживают они, — не можем ждать… некогда…

Девушка звонит, объясняет кому-то — приехали из колхозов, а заявка на завтра, как быть? — потом слушает, покорным, извиняющимся голосом говорит:

— Хорошо, я выпишу.

Пока она выписывает пропуск, старший деликатно молчит, на вопросы отвечает с готовностью, при этом весь подается вперед, совсем закрывая окошко широкими плечами. Но вот, наконец, получил пропуск, неторопливо прочел вслух, пригнул голову, чтобы увидеть девушку, сказал:

— Покорно благодарим.

Повернулся к товарищам и вдруг сразу всем одновременно подморгнул, и такое у него оказалось лукавое, в мелких живых морщинках плутоватое лицо, что Сергей, все время досадовавший на задержку, посмотрел на него весело и уважительно.

— Пошли! — коротко и энергично сказал человек, и все они гурьбой направились к выходу, оживленно разговаривая. Они держались уже по-хозяйски, независимо.

Великое дело — пропуск! Девушка, выписывая его Сергею, сказала с сочувственной улыбкой:

— И все-то вы спешите… Спозаранок…

Некогда, некогда, девушка! Сергей, торопясь, сдерживая волнение, почти побежал к цеху пластических масс. Остановил незнакомый молодой рабочий, мучительно-долго разговаривал с ним, называл «Сережа» и вспоминал какой-то новогодний вечер… Рассматривал медали, потом крепко потряс руку, сказал:

— Заходи!

Зайду, зайду, милый друг, дай опомниться… Черт побери, а где же цех? Совершенно незнакомое здание…

— Товарищи, а где пластмассовый?

— Да это пластмассовый и есть.

Ну, дела! Была тесная конура, прессы чуть не упирались в потолок… Сергей вбежал и остановился, ослепленный светом. Было просторно и светло, прессы стояли строго в ряд, знакомые запахи мыльной эмульсии и жженого карболитового порошка тонко струились на сквознячке… А где же люди? Через двадцать минут — начало смены. Ах вот что — передача еще не пришла, девчата жили за городом.

Из машинного отделения — металлические звуки и тихие всхлипывания насоса.

Медленно направился туда, по дороге останавливаясь у прессов.

Старые друзья! Сергей знал особенности каждого, капризы и болезни.

…Вот у этого стальной шток был весь в рисках и ссадинах, эмульсия струйками сбегала вниз, обливала пресс-форму. Работницы звали этот пресс «мокрой курицей». Сергей смотрел на него и не узнавал. Начищенный до блеска, сухонький, и шток гладкий, без малейшей царапины… Подлечили, молодцы!

Были здесь и новые прессы. Вообще много здесь было нового — добротные, из хорошей кожи, манжеты, аккуратные нагревательные электроэлементы, и на каждом рабочем месте — часы-песочницы.

— Да, с этим оборудованием можно любую программу поднять! — думал Сергей. — Мне бы только дали мой гарнизон, золотых моих девушек… И Федор Данилович не подводил бы с прессформами. Но кто, кто же остался, что за люди здесь работают? Неужели после войны демобилизовался мой гарнизон?

Уже подходя к машинному отделению, оглянулся, зорко осмотрел цех, ища, к чему бы придраться. Оттого, что совершенно не к чему тут придраться, было смешно и радостно. Ждал, ждал старик — ишь, навел порядок!

В машинном отделении долговязый паренек стоял у верстака, сосредоточенно считал инструмент, аккуратно складывая его в ящик. Мельком оглянулся на Сергея и вновь продолжал свое занятие. Вот он присел на корточки, покопался в верстаке, извлек из кучи старого инструмента два напильника, осмотрел и с довольным лицом переложил в ящик.

— Как? Запас карман не тянет? — негромко спросил Сергей. Паренек удивленно обернулся и тут только узнал Сергея.

— Товарищ начальник, — -зардевшись, проговорил он, и рукавом вытер лоб; с минуту смотрел, тихо улыбаясь, — а я думал — мой сменщик… Тоже военный… Принимает смену — всегда ругается… Ну, вот я и… не узнал.

— Мужичок, мужичок, — смеялся Сергей, сжимая его плечи. — Как ты вырос! Ну что? У меня теперь работаешь?

— Да вот… Машинистом, — как бы оправдываясь, говорил паренек. — Федор Данилович не отпускал сюда, шумел! — Он доверительно глядел голубыми глазами, потом оживился. — Да он здесь. Федор Данилович… В кладовой, там у него делегация… Идите, идите туда, он ждал вас…

Сергей не пошел сразу в кладовую, а направился вдоль стеллажей, на которых стояли прессформы. Гнезда в матрицах матово поблескивали, щедро покрытые маслом. Над каждой прессформой — табличка с указанием номера детали.

Сергей рассматривал прессформы, все чаще попадались группы их, объединенные одной табличкой. Запас карман не тянет! Ну, Федор Данилович, спасибо!

Стеллажи кончились. Сергей повернул к прессам, на одном из них заинтересовала бумажка, привешенная к цилиндру. На ней было написано:

«Работнице!

Прессформа — крышка тракторной катушки. Без меня не начинать. Придет ОТК — разбудить. Глазнев».

Сергей оглянулся. За прессом, на лавке у стены, подложив под голову шапку, спал Илюша Глазнев. По-детски очерченные губы были чуть тронуты улыбкой, брови приподняты, будто перед тем, как уснуть, Илюша чему-то удивился, а потом засмеялся…

Сергей стоял, растроганно отмечал перемены в лице Илюши. Так вот ты какой стал! Подрос, окреп, но совсем не таким по внешности я ожидал тебя увидеть. У тебя были недобрые, дерзкие глаза и замкнутый характер. Ты никогда не улыбался, а в линии губ не было этого ясного и доброго спокойствия… Ты как будто рос, рос и вдруг спохватился: а ведь я еще мальчик! Сколько тебе — семнадцать, восемнадцать? Спохватившись, удивился и завалился спать: хорошо! Благо не гонят, несмотря на правила внутреннего распорядка. Но Лиля, Лиля — что с Лилей?

Перед входом в кладовую в рамке под стеклом — стенная газета. На одной из колонок крупный заголовок гласил:

«Равняйтесь по лучшим!»

Заметка сообщала, что две работницы, продолжая соревнование и во втором году пятилетки, взялись выполнять ежедневно норму в среднем не на 250 процентов, как в прошлом, а на 300 процентов. Фамилии работниц — Овчинникова и Рукавишникова.

Сергей дважды перечитал эти строки. Лиля, маленькая Лиля — на 300 процентов! Здесь, здесь они, его девушки!

Рядом с газетой на доске объявлений — бумажка:

«Распределение работ».

Сергей читал, радуясь и наслаждаясь: «гарнизон» был в полном составе, не хватало лишь двух-трех фамилий, зато прибавилось много новых.

Но вот наступило утро, и все стало ясным.

Медленно — надо было бы посолиднее, да не справиться никак с собой, губы расплывались в улыбку — направился в кладовую. Не успел — с шумом раскрылась дверь, толпа девушек, смеясь и вскрикивая, ворвалась в цех, окружила Сергея…

Пока Сергей разговаривал с девушками, Илюша, беспокоясь, торопливо досматривал сон. Это был сон-явь, в нем перемешались события, которых не было, и те, которые могли быть, но помешали нехорошие, неуважительные люди. Неотступно следовал за Федором Даниловичем, умолял: пусти к Абросимову! Это — было… Но вот Абросимов — командир — идет в атаку, за ним Илюша, впереди развевается знамя… Пусть свистят пули… Не страшно! Илюша идет, идет до самого Берлина. Потом со славой возвращается домой. Ослепительно и гордо светятся ордена и медали.

Увы! — этого не было с Илюшей. И виноват Федор Данилович. Сам не отпустил и к Абросимову не перевел. А разве он, Абросимов, не понял бы Илюшу? Ведь сам ходил за директором… Какой случай был тогда, когда организовывалась добровольческая дивизия!

И опять не пустили… Люди, люди!

— Работай! — строго грозит пальцем Федор Данилович, — здесь — лентяй, и там будешь трус поэтому.

Илюша возмущен, но проснуться не может.

Вот и Лиля тоже: не хочу с тобой дружить, бездельничаешь, не учишься… Думаешь, если нарочно не будешь работать, так прямо и отпустят: ну его, дескать, возиться с ним? Держи карман шире. Вот отдадут под суд, тогда спохватишься, да поздно.

И Настя, эта толстая, противная Настя наступает, берет за руку, выводит из цеха… Так бы и стукнул!

Это — было. Лицо Илюши проясняется, он видит себя и Лилю уже окончившими вечерний техникум, она раньше, он немного позже, идут прямо, плечо в плечо, а впереди светло, хорошо, празднично. Илюша смотрит, боясь проснуться, удивляясь, не может понять, почему сон все равно как явь? Где кончается одно и начинается другое? Илюша думает, потом успокаивается — конечно, все равно! — и ему уже не жалко проснуться.

— А где же Лиля? — громко спрашивает Абросимов.

Где, где Лиля? На другом прессе. Ой, хитрый Федор Данилович! Он думает: раз Лиля, так и побежит Илюша со всех ног делать прессформу… Глупость какая… А Лиля как раз на другом прессе. И ничуть не жалко, что на другом. Потому что главное — не в этом…

А главное — что? Илюша, наслаждаясь, опять смотрит свой чудесный сон-явь, где все присутствуют вместе: Лиля, Федор Данилович, прессформа, Абросимов…

— А где же Лиля? — спрашивает Абросимов, оглядываясь.

— А ее попросили за оператора на пульте подежурить, — отвечают девчата, — сейчас придет.

…Ну вот, сейчас заработает цех… Девушки, постояв у списка распределения работ, расходились к прессам. Из кладовой вышел Федор Данилович. Его окружали те самые люди, которых Сергей видел в бюро пропусков. Федор Данилович держал в руках цилиндрический предмет — тракторную катушку зажигания — и что-то объяснял.

Его суетливости как не бывало. Движения подобранны и ловки, голос неторопливый, на каких-то особенных торжественных интонациях; лицо выражало предельный интерес к тому, что говорили спутники. При этом Федор Данилович как-то очень почтительно и в то же время не теряя достоинства наклонял голову, слушая. Все в нем указывало на исключительную поглощенность одним только делом, как будто не было вокруг ничего — ни цеха, ни работающих девушек, ни Абросимова…

Старший из гостей, широкоплечий, с черной аккуратной бородой, указывая на катушку, сказал что-то требовательно и строго. Федор Данилович возразил, и Сергей заволновался: о чем они заспорили?

Гости шли прямо на него, направляясь к выходу. Сергей отступил за пресс, в тень. Федор Данилович без пальто вышел вместе с ними. Вернулся он через несколько минут, зябко передергивая плечами; не замечая Абросимова, прошел к прессу, на котором висела записочка Илюши. Остановился там, оглядываясь, кого-то ища глазами, наверное, его, Абросимова. Потом наклонился над Илюшей, посмотрел в лицо. Выпрямился и прямо, пристально и спокойно встретил глаза подходившего Сергея.

Они стояли с минуту, молча и серьезно смотря друг на друга.

— Возмужал, — негромко произнес Федор Данилович, — ну, давай поцелуемся, что ль?

Он обнял Сергея, поцеловал в губы, потом толкнул в плечо и потупился. Постоял так, хмурясь, затем, оживившись, обернулся к спящему Илюше, кивнул:

— Жалко будить… Днем — работа, вечером — учеба, а там танцы, свидания… беда! Ну, теперь ты приехал — дадим укорот. Поженить их!

И выразительно посмотрел на Сергея, как бы приглашая оценить решение, пришедшее к нему после долгих раздумий.

— Что ж, — засмеялся Сергей, — если требуется официальная виза начальника цеха, я не против. Только вряд ли они в ней нуждаются…

— В том-то и дело, — хитро-сокрушенно качнул головой Федор Данилович, — сие, как говорят, от нас не зависит…

Он повернулся к работнице, стоящей у пресса.

— Настя, не будем его трогать. Пусть спит. Зови контролера и начинайте.

Настя Рукавишникова держала в руках записочку Илюши. Полные ее губы были сложены насмешливо.

— Ишь ты, «работнице», написал. Тоже мне! Вроде фамилии не знает. В списке-то стоит…

— Очень нужны ему ваши списки, — буркнул Федор Данилович, — ну, пошли, — сказал он Сергею, — принимай цех.

И сразу как-то весь насторожился, воинственно приподнял плечи; беспокойно и сердито посматривая по сторонам, пошел вслед за Абросимовым.

— Товарищ директор, а, товарищ директор! Проснитесь! Федор Данилович сейчас придет. Ой, опоздаю я на смену.

Жалобный голос девушки… Что за чертовщина? Где он? Степан Ильич сбросил ноги с дивана и, согнувшись, сел, отвернув лицо в сторону. Сознание, что он уснул, глупо, малодушно уснул, ошеломило его. Стыдясь своего помятого лица, растрепанного вида, — рубашка, о ужас, вылезла из-за ремня! — Степан Ильич воровски, отворачиваясь всем корпусом, пытался одновременно заправить рубашку и достать из кармана носовой платок. И оттого, что это никак не удавалось сделать, в нем закипело раздражение. Чего она здесь стоит, эта девчонка?

— Ну, прекрасно… Пришел и пришел… — забормотал он, силясь сообразить, зачем в такую рань пришел Федор Данилович.

И вдруг все вспомнил. И словно желая дать понять, что ничего особенного нет в его растрепанном виде, — от нее, этой девочки, до него, директора, дистанция, знаете ли, огромного размера — Степан Ильич чужим, металлическим голосом произнес:

— Я же вам приказывал, — это слово он проговорил с особенным наслаждением, — я же вам приказывал разыскать его еще ночью, — и поднял беспощадные, холодные глаза…

И вдруг выражение властной решительности сошло с его лица, и оно стало смешным: мирным, старческим, растерянным. Степан Ильич медленно поднялся и, опустив руки, часто заморгал…

— Вы… что… тут?

Перед ним стояла «спасительница программы»!

Храбрая девушка, она открыто и весело смотрела на директора. Наступило утро, теперь она его не боится!

— Товарищ директор, Федор Данилович сейчас придет.

— Подождите, — Степан Ильич тер пальцами лоб. — Вы, собственно, что же, на пульт перешли?

— Нет. Это я один раз. Сегодня уже Соня будет. До свидания, товарищ директор. Сводки на столе.

Тряхнув косичками, Лиля выбежала из кабинета.

Степан Ильич стоял в позе человека, думающего над трудной задачей. Она дежурила всю ночь здесь, за перегородкой! Но на ней была белая блузка, а теперь, как в цехе, синий рабочий халат. Поэтому он ее не узнал?

Степан Ильич никогда не ходил на диспетчерский пульт. Он привык знать, что сидит за перегородкой девушка и звать ее Соня. И все.

Степан Ильич огорченно побрел к креслу. Нет, это очень плохо, что он ее не узнал. Фу, а как повысил голос, как посмотрел на нее! Разве ее вина, что не разыскала Фролова? Спал, наверное, где-нибудь… Дежурный по заводу называется! Вот он сейчас всыплет этому дежурному!

Степан Ильич, хмурясь, придвинул к себе сводки. Ночные смены поработали хорошо. Так, это приятно. А это что? Ага, докладная записка.

«Докладываю вам, что прессформу крышки тракторной катушки сегодня ночью сделали. Прошу отметить сознательность и умение слесаря Глазнева. Хочу напомнить вам, товарищ директор, чтобы вы обращали более серьезное внимание на докладные записки. Больше недели назад я просил (докладная у вас) отметить в приказе по заводу рабочих Овчинникову и Глазнева за втулки. Но до сих пор вы молчите, чем ставите меня в неудобное положение перед рабочими. Их надо поощрять все-таки, что у нас слабо практикуется. Чья тут вина, я не знаю, только замечу, что на соседнем заводе гораздо лучше в этом отношении.

А мы ведь, кажется, живем в одном государстве.

Фролов».

Степан Ильич откинулся на спинку стула. Какая жара в кабинете, дышать нечем! Расстегивая ворот рубашки, позвонил. Вошла секретарь.

— Мне Фролова, — сказал директор.

Он ждал, повернувшись всем корпусом к двери. Странное выражение было на его лице — одновременно и смущения и решительности. Он не помнит той, первой докладной записки, но он готов поклясться, что потерял ее! Нет, уважаемый, будем говорить честно: рано ты успокоился. Завод знаешь до винтика, а в людях часто не разбираешься. В конце концов, ты можешь и не ходить на диспетчерский пульт, но что там за люди, чем они занимаются — ты знать обязан. Ты ведь сам называл главного диспетчера и его аппарат «регистраторами событий»… Живут одним днем. Грянет гром — и пошла штурмовщина. Не подумали заранее о втулках — и девочка спасает программу, не стыдно, товарищи руководители? А конструкторский отдел? Разве нельзя было чертежами на тракторные катушки заняться еще зимой? Что из того, что он, директор, приказывал: подготовить чертежи, просмотреть инструмент; забыл проверить, не настоял, и — пожалуйста: опять горячка. Но нет, шалишь — деталями к уборочным машинам займемся сейчас же, немедленно.

…Степан Ильич поднялся навстречу Федору Даниловичу, — тот, войдя, остановился у дверей.

— Ну, входи, входи. Чего оробел? Доброе утро, Федор Данилович!

Table of Contents

Верность

ВЕРНОСТЬ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

АСТРА

ЗАКЛЕПКА

ПЕРВАЯ ЗАПИСЬ

БЕСПОКОЙСТВО

ВСТРЕЧА

ДОБРОЕ УТРО