Annotation

Устали от американских космических опер? Заскучали над отечественной приземленной фантастикой? Надоело читать современные сказки о колдунах и рыцарях? Откройте этот сборник и убедитесь: российские фантасты еще не забыли о своем главном предназначении. Мы были и остаемся первыми в космосе! Никто не умеет так лихо и бесшабашно, как мы, рассекать межзвездное пространство, и покорять планету за планетой, и впутываться в самые невероятные приключения. И все это по-доброму и с улыбкой. Наши в космосе - это весело. Наши в космосе - это круто!

- НАШИ В КОСМОСЕ

- Даниил Клугер

- Сорок тысяч принцев

- Деревенские развлечения

- Компьютер по кличке «Кровавый Пес»

- Как слово наше отзовется

- Инцидент

- Свет мой, зеркальце…

- Павел Кузьменко

- Заре навстречу

- Кир Булычев

- Нужна свободная планета

- Прискорбный скиталец

- Первая планета

- Вторая планета

- Третья планета

- Четвертая планета

- Пятая планета

- Шестая планета, и последняя

- Снова четвертая планета

- Заключение

- Владимир Хлумов

- Кулповский меморандум

- Ант Скаландис

- Непорочное зачатие Касьяна Пролеткина

- Касьян Пролеткин против алкоголя

- Андрей Саломатов

- Праздник зачатия

- Борис Штерн

- Чья планета?

- Таможенный досмотр

- Спасать человека

- Кто там?

- Станислав Гимадеев

- Последняя охота на стуффи

- Комар на плече

- Николай Гуданец

- Ковчег

- Михаил Тырин

- Истукан

- Александр Громов

- Идеальная кандидатура

- Александр Етоев

- Экспонат, или Наши в космосе

- Восьмая тайна вселенной

- Ант Скаландис

- Здравия желаем, товарищ Эрот!

- Коротко об авторах

- Ант Скаландис

- Даниил Клугер

- Павел Васильевич Кузьменко

- Кир Булычев

- Владимир Хлумов

- Андрей Васильевич Саломатов

- Борис Гедальевич Штерн

- Станислав Рафикович Гимадеев

- Николай Леонардович Гуданец

- Александр Николаевич Громов

- Александр Васильевич Етоев

- Михаил Юрьевич Тырин

- notes

- 1

- 2

НАШИ В КОСМОСЕ

Сборник юмористической фантастики

Даниил Клугер

Сорок тысяч принцев

Невероятные приключения штурмана Кошкина

Каков красавец, а? — восхищенно сказал штурман Кошкин, сняв переднюю панель контейнера. — Капитан! — позвал он. — Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

Что правда, то правда. Робот выглядел впечатляюще. Корпус, изготовленный из новых сверхпрочных сплавов, изящные гибкие манипуляторы со сменными конечностями, зеркально хромированные рычажки и кнопки. Капли прозрачной смазки, выступившие в местах сочленений, искрились и переливались, словно драгоценные камни.

— Принц, да и только! — прищелкнул языком Кошкин. Стоявший в дверях грузового отсека капитан Альварец недовольно поморщился.

— Может, он и принц, — скептически заметил он, — но только кто тебе позволил вскрывать контейнер?

— А-а! — Кошкин досадливо махнул рукой. — Подумаешь, спецгруз. Кибернетика — моя слабость. Если бы не ошибка молодости — быть бы мне робопсихологом и в глаза бы тебя, зануду, не видеть. Я потом запакую, никто ничего не заметит. Не нуди, капитан, дай полюбоваться.

— Любуйся, — сказал Альварец и отвернулся. — Любуйся на здоровье, только постарайся не забыть: твоя вахта начинается через четыре минуты. Жду тебя в рубке, — и ушел.

— Ладно, приду! — крикнул ему вдогонку Кошкин и снова склонился над роботом. — «PC–IA-cynep», — прочитал он гравировку на металлическом лбу. — И зачем им на дальнем поселении такая модель? — Штурман недоуменно пожал плечами.

Робота «PC–IA-cynep» их попросили прихватить ребята из Управления Дальними Поселениями, когда узнали, что рейс «Искателя» имеет конечной целью базу в системе Беги. Сотрудникам Службы Свободного Поиска частенько приходилось доставлять попутные грузы, так что в просьбе УДП не содержалось ничего необычного. Капитан Альварец недовольно поморщился (по привычке) и согласился. Так «PC–IA-cynep» оказался на борту «Искателя» и приковал к себе все внимание штурмана Кошкина.

Сейчас какой-то бес подзуживал Кошкина нажать пусковую кнопку и посмотреть, как движется это никелированно-хромированное чудо. В конце концов штурман не выдержал и нажал. И тут же поспешно отступил от контейнера. На всякий случай.

Ничего особенного не произошло. Только внутри сверкающего корпуса послышалось негромкое жужжание.

Тут где-то под потолком щелкнуло, и сердитый голос капитана прогромыхал:

— Штурман, долго еще тебя ждать?

— Бегу! — заорал Кошкин и пустился со всех ног. — Вот он я, — сказал он, влетая в рубку. — Иди, отдыхай.

Альварец поднялся из своего кресла, зевнул, потянулся.

— А! — вспомнил вдруг штурман. — Ты не пугайся, пожалуйста, я там включил нашего пассажира, пусть немного разомнется. Он вообще ничего, тихий.

— Послушай, Кошкин, — задумчиво вопросил капитан. — До сих пор не могу понять: почему я в каждый рейс беру штурманом именно тебя?

— Кто ж еще в состоянии оценить твою способность по части превращения мягкой посадки в жесткую? — в свою очередь спросил Кошкин. Альварец махнул рукой и вышел. Штурман уселся поудобнее, пробежал глазами показания приборов. Справа над шкалой загорелся оранжевый огонек. «Опять система ориентации барахлит», — подумал Кошкин. Впрочем, без особой тревоги. Он совсем уж было собрался вздремнуть, но не успел. На пороге рубки возник Альварец. Смуглое лицо его казалось серым.

— Кошкин, — хрипло сказал он. — Я заболел. У меня температура.

— Сходи в медицинский отсек, — посоветовал штурман. — Или просто выпей аспирин.

— У меня в глазах двоится, — шепотом сообщил Альварец.

Кошкин оторвал взгляд от приборной доски и с интересом посмотрел на капитана.

— Это как? — спросил он.

— Их там двое… — растерянно сообщил капитан.

— Кого? — не понял Кошкин.

— Принцев твоих…

В рубке было жарко, но Кошкину стало холодно. Не говоря ни слова, он сорвался с места и помчался в грузовой отсек. Альварец медленно опустился в кресло и обреченно подпер голову рукой.

Вскоре Кошкин вернулся.

— Ну что? — с надеждой спросил капитан.

— Если у тебя двоится, то у меня троится, — сообщил штурман. — Их там уже трое.

— А! — вскинулся Альварец.

— Не надо, — штурман успокаивающе поднял руку. — Не ходи. Скоро их будет четверо. Я понял. Это самовоспроизводящаяся модель. У него на лбу написано. «PC» — помнишь? Робот Самовоспроизводящийся.

— Господи! — Альварец схватился за голову. — Этого нам только не хватало…

— Ничего страшного, — сказал штурман и уселся на прежнее место. — Ну, доставим колонистам не одного робота, а десять.

— Или сто.

— Пусть сто, — согласился Кошкин. — Делов-то!

— Размещать их ты где собираешься? — осведомился капитан. — «Искатель», между прочим, не резиновый.

— Подумаешь, — беззаботно ответил Кошкин. — Это же не люди, а роботы. Еды им не нужно, воздуха тоже. Закрепим снаружи, ничего страшного. Пусть себе работают. Ай, — вдруг тихо сказал он, и лицо его помрачнело. — Слушай, капитан, — голос штурмана звучал очень неуверенно. — А как ты думаешь, из чего это они себя… того… самопроизводят?…

Альварец медленно поднялся на ноги. Его щеки из серых превратились в бежевые.

— То есть… как… из чего? Кошкин тоже поднялся.

— У них там… в контейнере… Никаких материалов не было… Один только этот… Принц…

Резко прогудел прерывистый аварийный сигнал. Они одновременно взглянули на панель управления.

— Все ясно, — упавшим голосом произнес Кошкин. — Система ориентации. Видно, они ее сожрали и теперь клепают из этого материала своих братцев…

Альварец схватил его за шиворот.

— Иди в грузовой отсек, — свистящим шепотом сказал он. — Л-любитель к-кибернетики… Иди и н-немед-ленно — понял?! Немедленно выключи их к чертовой матери! Пока они не сожрали весь «Искатель». Н-не то… — Капитан не договорил и внушительного потряс щуплого Кошкина.

Посиневший от ужаса штурман сломя голову понесся в грузовой отсек. Глазам его предстала жуткая картина, так что стриженные ежиком волосы на буйной штурманской головушке явственно зашевелились.

Роботов было уже двенадцать штук, и они продолжали деловито собирать новую партию.

— Ш-шабаш, братцы, — стараясь унять дрожь в голосе, сказал Кошкин. — П-перекур.

Никто из роботов и ухом не повел. Расхрабрившись, штурман подошел к ближайшему и протянул руку к кнопке выключателя.

Очнулся он в рубке. Над ним склонился Альварец.

— Ч-чем это он м-меня? — спросил штурман.

— По-моему, током. Но несильно. Просто отпугнул, — успокоил его капитан. — Видимо, у этих роботов очень надежная защита… как… фул пруф. Защита от дурака.

— Это в каком смысле? — обидчиво спросил штурман.

— В смысле от неспециалиста, — пояснил капитан. — В техническом смысле. Термин такой существует. Штурман поднялся и сел, обхватив голову руками.

— Что будем делать? — скорбно поинтересовался он.

— Это у тебя надо спросить, — ядовито ответил Альварец. — Это ты у нас большой спец в кибернетике. Ро-бопсихолог недоделанный… Кстати, если тебя интересуют кое-какие подробности, — он указал на контрольный экран, — две трети корабля уже превращены в роботов.

— Но почему? — недоуменно спросил штурман. — Ну хорошо, самовоспроизводящиеся. Но не до бесконечности же! И зачем это колонистам?

Альварец молча пожал плечами. Кошкин тоже замолчал.

— Кажется, я догадался, — наконец сказал он. — Это ведь поселение «Гермес XII», так?

— Ну, — Альварец кивнул.

— А! — Кошкин махнул рукой. — Там богатейшие металлические рудники. Вот им и разработали такую модель. Роботы добывают металл и тут же делают новых роботов-добытчиков. Таким образом очень просто решается и проблема облегчения трудоемких процессов, и проблема хранения, и проблема транспортировки.

Капитан некоторое время смотрел на него, ожидая продолжения, а потом спросил:

— Ну и что? Что нам с этой твоей догадки?

— Да нет, это я так, — вяло ответил Кошкин и снова надолго замолчал. Когда он заговорил, от «Искателя» остались только рубка и несколько вспомогательных помещений. Роботы, закрепившись с помощью магнитных присосок на трубе главного двигателя, продолжали выполнять заложенную в них программу. Истечение плазмы из двигателя их не беспокоило. Принцев было уже несколько сот.

— Есть идея, — неуверенно сказал штурман.

— Открыть люки? — меланхолично спросил Альварец. — Я уже думал. С этим можно не торопиться. Через сутки они сами доберутся до нас.

— Помирать из-за каких-то железяк?! — вскричал Кошкин. — Мозг человека есть самый тонкий прибор, созданный природой! Человек есть единственная форма существования… — Он запнулся. — Форма существования человека… — Кошкин сник окончательно под убийственным взглядом капитана. — Эх, ч-черт… Ну что бы стоило какому-нибудь дурацкому метеориту вляпаться в этот дурацкий контейнер. Сразу после старта. Хорошо было бы.

— Куда лучше было бы, если бы кое-кто не лез не в свое дело, — мрачно заметил капитан.

— Ну ладно. — Кошкин заерзал в кресле. — Что ты, ей-богу. Ну, виноват, виноват… Есть идея.

— Валяй, — буркнул Альварец.

— Я насчет метеорита… — нерешительно начал Кошкин. — Только ты не перебивай, ты слушай. Мог же… ну, еще до всего этого… метеорит попасть в грузовой отсек?

— Ну, мог. Мало ли что. Метеорит не попал. В грузовой отсек попал штурман Кошкин. Результаты те же. Даже хуже.

— Вот! — обрадовался Кошкин. — Я и говорю! Прилетаем в УДП и сообщаем: так, мол, и так, ребята, очень; жаль, но «PC–IA-cyпер» погиб в результате попадания метеорита в грузовой отсек нашего корабля. Не наша, братцы, вина. Так?

— Что-то я не пойму, Кошкин. Какой метеорит? И куда ты собираешься деть сорок тысяч своих принцев?

— Понимаешь, мы сейчас совсем недалеко от Нового Эльбруса.

— Ну и что?

— Понимаешь, там нет никаких поселений, зато есть колоссальные залежи металлических руд.

— Ну и что? — снова спросил Альварец.

— Надо высадиться и оставить всю эту ораву там.

— А если не пойдут?

— Еще как пойдут! — возбужденно зашептал штурман. — Металл в неограниченном количестве — это же то, что этим оглоедам нужно! А на базе доложим, что грузовой отсек разрушен в результате попадания метеорита. Все рассчитаем. От отсека и правда ничего не осталось.

— Если бы от него одного… — сказал Альварец.

Через сутки «Искатель», больше похожий на обглоданный скелет, чем на поисковый корабль, лег на первоначальный курс. Роботы остались на Новом Эльбрусе.

— Все, — облегченно сказал Кошкин, глядя на серебристый диск планеты, занимавший половину экрана внешнего обзора. — Приятного аппетита. Жрите на здоровье. Как говорится, плодитесь и размножайтесь.

Альварец и Кошкин уже начали забывать эту историю — хватало других дел, других событий. Но однажды, после очередного рейса, Альвареца вызвали в Управление Дальними Поселениями, Вернувшись в номер служебной гостиницы Космофлота, который они занимали вместе с Кошкиным, он молча швырнул на стол какой-то пакет и тяжело воззрился на Кошкина.

— Новый рейс? — беззаботно спросил штурман.

Альварец кивнул.

— Скоро? Альварец кивнул.

— Далеко? Альварец кивнул.

— Куда?

— В кабинет начальника. Полюбуйся! — перебросил он пакет Кошкину. В пакете оказалось несколько фотографий.

— Да это, кажется, ты! — воскликнул штурман, разглядывая фотографии. — Здорово! А это, похоже, я. А почему мы такие угловатые? — Он вопросительно посмотрел на капитана.

— Это фотографии двух культовых статуй, — медленно произнес капитан. — Статуи эти находятся в Центральном храме Богов-Создателей. Как думаешь, на какой планете?

— На какой? — тупо спросил Кошкин.

— На планете Новый Эльбрус. «Плодитесь, размножайтесь…» — передразнил Альварец. — Ну почему я всегда тебя слушаю? Почему?

Деревенские развлечения

Невероятные приключения штурмана Кошкина

«Искатель» появился в Трансплутоновом доке Базы Службы Свободного Поиска; капитан Альварец находился с докладом у начальника базы, а штурман Кошкин отдыхал в своей каюте. Вернувшись от начальства, Альварец зашел к штурману и заявил:

— Есть мнение.

— Брось, — расслабленно сказал Кошкин. — Нет у тебя никакого мнения, что я, не знаю, что ли? Сходи в душ и ложись спать.

— У меня, может, и нет, — согласился капитан. — Мнение есть у начальства.

— Ив чем оно состоит? — поинтересовался штурман.

— Тебе надо отдохнуть, — ответил капитан. — И мне тоже.

Кошкин слегка встревожился.

— А что случилось?

— Мне любезно сообщили, — сухо ответил Альварец, — что если мы и впредь будем гонять по Пространству с такой скоростью, то рано или поздно воткнемся в собственный зад.

— То есть как? — Кошкин удивленно поднял брови. — Что значит — «с такой скоростью»? Что, новая инструкция появилась?

Капитан помотал головой.

— Инструкция старая, — сказал он.

— В чем же дело? Нормальная скорость, согласно инструкции. Десять мегаметров в секунду. По спидометру.

Альварец сел напротив штурмана и проникновенно заглянул ему в глаза.

— Кошкин, — сказал он задушевным тоном. — Ты только не нервничай… Как, по-твоему, в каких единицах проградуирован спидометр нашего «Искателя»?

— Ты что, заболел? — озадаченно спросил Кошкин. — Какие же там могут быть единицы? Мегаметры в секунду, дураку ясно.

Альварец тяжело вздохнул.

— Там не мегаметры, — сказал он. — Там парсеки, Кошкин. Нам же год назад поставили систему «Искатель-бис», ты что, забыл?

Кошкин похолодел.

— Кошмар… — прошептал он и бросился к каталогу инструкций. Альварец молча ждал. Кошкин нашел нужную инструкцию и уронил каталог. Волосы его встали дыбом.

— Точно… — упавшим голосом сказал он. — Парсеки, а я думал — мегаметры… То-то у меня временами темнело в глазах. Я думал — давление.

— Давление… — мрачно передразнил капитан. — Хорошо, что только темнело в глазах. Могло бы запросто размазать по Вселенной, как джем по булке. — Он махнул рукой.

Кошкин осторожно поднял каталог и так же осторожно положил его на место.

— И что ты сказал… там? — Он показал на потолок.

— А что я, по-твоему, должен был сказать? — хмуро спросил Альварец. — Что мой штурман, принимая корабль, не удосужился заглянуть в технический паспорт двигателя? Сказал, что мы экспериментировали в новом режиме.

— А они что? — по-прежнему осторожно спросил штурман.

— Что, что… Заинтересовались. И предложили временно не летать, уйти в отпуск и отдохнуть. Предварительно сдав все документы компетентной комиссии.

Кошкин слегка приободрился. Капитан вытащил из нагрудного кармана клочок бумаги и прочитал:

— Декос.

— Это что — таблетки? — спросил Кошкин.

— Это планета. Говорят, идеальные условия для отдыха. Настоящая деревня. Туристов нет, видеопрограмм не принимают. Там какие-то искажения полей вблизи звезды. Прямых рейсов нет. По той же причине. Развлечения — исключительно деревенские. Спорт, охота, рыбная ловля. То, что нам необходимо, по мнению руководства. Для восстановления здоровья, подорванного рискованными экспериментами. Понял, новатор?

Кошкин пропустил язвительное замечание мимо ушей.

— А как туда добираться? — спросил он.

— Перекладными. Сначала «Геркулесом», потом нуль-капсулой. Первым полетишь ты, потом я. Нужно еще сдать «Искатель» ремонтникам. Ну и документы подготовить… Кошкин, — капитан молитвенно сложил руки на груди. — Очень тебя прошу, умоляю: держи себя в руках. Там люди, говорят, хорошие, неиспорченные.

— Что я — дикарь, что ли? — с достоинством ответил Кошкин.

— В том-то и дело, что нет…

— Ну, ладно, — буркнул Кошкин и на следующий день улетел с базы. Альварец задержался еще на неделю. Наконец и он отправился на Декос.

Первое, что он увидел, выйдя из нуль-капсулы, было огромное изображение штурмана Кощкина. Под изображением шла надпись на линкосе и местном наречии: «Да здравствует выдающийся спортсмен Земли Кошкин!»

Альварец уронил чемодан.

— Приехали… — Ему стало совсем нехорошо. — Эх, Кошкин, я же просил… Ну, держись, экспериментатор…

Альварец подхватил чемодан и рысью помчался в гостиницу. Кошкина в гостинице не было. Поднявшись к нему в номер, Альварец нашел автосекретаря. Тот голосом штурмана Кошкина сообщил, что Кошкин на стадионе и вернется часа через два, а капитану предложил располагаться поудобнее и подождать.

— Я подожду, — зловеще пообещал Альварец. — Обязательно подожду.

— Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа… — ни с того ни с сего забубнил автосекретарь и отключился.

Альварец принял душ, переоделся. Кошкин не возвращался. Альварец приготовил кофе и неторопливо выпил его.

Кошкина не было.

Альварец немного подремал в кресле, потом включил радио. Передавали спортивный репортаж. Комментатор бодро говорил на линкосе:

— …тивную злость, и лучший бомбардир «Бойцов» пробивает ворота противника…

— Не ворота пробивает, а по воротам пробивает, — проворчал Альварец. — Грамотеи…

Он выключил радио. Кошкина все еще не было, и Альварец решил сходить на стадион, где, судя по всему, «выдающийся спортсмен Земли» находился в качестве почетного гостя. Но едва он сделал шаг к двери, как дверь распахнулась и в номер вошли четыре дюжих аборигена. Они бережно внесли нечто. Нечто походило на чучело в доспехах, вроде тех, что выставляют в музейных залах.

— Та-ак… — сказал Альварец. — Кошкин своего не упустит. Подарки благодарных поклонников выдающемуся спортсмену. Интересно, как он собирается втискивать эту громадину в нуль-капсулу?

Аборигены бережно уложили чучело на диван и ушли.

— Эй, ребята! — крикнул им вдогонку Альварец. — А где мой Кошкин?

— Здесь, — прогудело за его спиной. Альварец замер, потом осторожно повернулся. В номере никого не было.

— Померещилось, что ли? — вслух подумал капитан.

Послышался протяжный стон, и чучело, лежавшее на диване, медленно приподнялось и село.

Альварец отступил к стене, нащупал спинку стула и приготовился защищаться.

— Ну что ты стоишь? — пробубнило чучело голосом Кошкина. — Помоги мне снять эту кастрюлю. — Чучело постучало железной перчаткой по глухому шлему.

— К-кошкин?… — обалдело прошептал Альварец. — Ты, что ли?…

— Кто же еще?

Альварец медленно опустился на стул.

— Ты зачем туда залез? — спросил он. Кошкин, чертыхаясь, стащил с себя шлем и принялся стягивать кольчужную рубаху.

— Чем ты тут занимаешься? — осведомился капитан.

— Играю, — буркнул штурман. — Не видишь, что ли? Развлекаюсь.

— Играешь? Во что?

— В футбол. — Кошкин бросил кольчугу и шлем в угол и занялся стальными поножами. Альварец внимательно осмотрел брошенные доспехи. С футболом этот металлолом у него никаких ассоциаций не вызывал.

— Ты уверен? — осторожно спросил он. — Ты ничего не перепутал?

Кошкин застонал и снова улегся на диван.

— Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа, — забормотал вдруг включившийся автосекретарь. Кошкин запустил в него подушкой. Секретарь снова отключился.

— А что означает плакат в Космопорту? — с подозрением спросил капитан.

— Так получилось, — ответил Кошкин и покраснел.

— А точнее?

— А что — точнее? — Кошкин тяжело вздохнул. — На «Геркулесе» мне такие соседи попались! Подавай им каждый день истории о неустрашимых героях Свободного Поиска. Совсем заморочили голову… — Кошкин вздохнул еще тяжелее. — Вот я и решил: дудки! Никому больше не скажу, где и кем я работаю. Прилетел сюда, сказал, что увлекаюсь спортом. Точнее — играю в футбол. Вот и все.

— Все? — переспросил Альварец.

— Все.

— А как же «выдающийся спортсмен Земли»? Кошкин опустил голову.

— Неудобно как-то было… — промямлил он. — Не хотелось их разочаровывать. Все-таки первый земной спортсмен. А футбол у них — любимая игра… — Он вдруг помрачнел.

— Дальше что? — спросил Альварец.

— Дальше… Дальше предложили мне принять участие в матче местных команд.

И Кошкин поведал капитану следующее. Едва он вошел в раздевалку, как на него тут же почему-то напялили доспехи.

— Я думал — может, у них какая-то костюмированная церемония перед началом проводится, — пояснил Кошкин. — Ну, обычай, что ли. А оказалось…

Оказалось, что игра, в которую пригласили сыграть Кошкина, не имела с футболом ничего общего. Если верить его словам, получалось, что на поле происходило нечто среднее между гладиаторским побоищем, рыцарским турниром и испанской корридой.

— Даже хуже, — мрачно заключил штурман. — Живого места не осталось… — Он замолчал и стянул с правой ноги кольчужный башмак. Нога была иссиня-черной.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Альварец.

Дверь отворилась, и на пороге возник детина в просторной одежде и с чем-то напоминающим пушечное ядро в руках.

— Сувенир, — сказал детина и протянул ядро Кошкину. Кошкин скривился, однако ядро взял.

— Что это? — спросил Альварец. — И кто вы?

— Он тренер, — хмуро сказал Кошкин. — А это мяч.

— Да, — подтвердил детина. — Я тренер футбольной команды «Бойцы». А этим мячом наш уважаемый гость пробил ворота противника в сегодняшнем матче и тем самым принес победу нашей команде.

Альварец недоверчиво посмотрел на штурмана. Тот кивнул.

— Ну а что? — словно оправдываясь, сказал Кошкин. — Ну, да. Очень разозлился, понимаешь? Что они, за идиота меня принимают, что ли…

— Да, — тренер кивнул. — Это была настоящая спортивная злость. Мы были рады поучиться. Это был настоящий футбол.

— Настоящий футбол?! — возмутился Кошкин. — Какой дурак вам сказал, что это футбол?!

Тренер посмотрел сначала на него, потом на Альвареца.

— Нам никто не говорил, — ответил он. — Мы сами знаем. Мы изучили большое количество матчей земных команд.

— Что?! — Кошкин подскочил. — Да где вы видели, чтобы земные футболисты играли вот… так?!

— Мы не видели, — ответил тренер.

— То есть… как?… — Кошкин переглянулся с Альварецом.

— Как вам, очевидно, известно, мы не имеем возможности принимать видеоизображения. Поэтому, разумеется, мы никогда не видели футбола. Но слышать — слышали, поскольку звуковые сигналы принимаем почти без помех.

— Погодите, — сказал Альварец. — Слышать — хорошо, однако для игры необходимо знать правила. Тренер удивленно воззрился на него.

— Но это же очень просто! — сказал он. — Мы приняли и записали свыше двухсот тысяч репортажей о матчах различных футбольных команд Земли. Затем с помощью компьютеров установили значение всех используемых терминов. И, сообразуясь со смыслом терминов, воссоздали правила этой замечательной во всех отношениях игры. А разве мы в чем-то ошиблись? — встревожился вдруг тренер. — Но мы действовали строго логично.

Альварец задумчиво смотрел на тренера. Почему-то ему вспомнилась фраза из только что услышанного репортажа: «Пробил ворота». Все верно. Пробивают, разумеется, не по чему-то, а что-то. Весьма логично. Он представил себе, какое толкование дали компьютеры всем этим «бомбардирам», «атакам», «линиям обороны» или совсем уж кошмарное: «взломали оборону команды противника». Ну и прочим воинственным терминам, к которым такую склонность проявляли спортивные коментаторы. Капитан покосился на распухшую ногу Кошкина и покачал головой.

— Замечательная игра, — повторил тренер «Бойцов». — Но, как нам кажется, ее можно было бы усовершенствовать… Вы не пробовали ввести в нее артиллерию? Или, скажем, танки?

Компьютер по кличке «Кровавый Пес»

Рисунок И.Айдарова

До начала вахты оставалось еще около получаса. Штурман Кошкин скучающе вздохнул, потянулся и обвел взглядом свою каюту, маленькую и тесную, как все помещения на поисковых кораблях.

— Почитать, что ли? — вслух подумал штурман. Он протянул руку и набрал шифр библиотечного сектора. Вскоре на ладонь ему упала видеокассета.

– «Пираты южных морей», - прочитал Кошкин и удовлетворенно улыбнулся. Морская романтика прошлого была его слабостью, и перед рейсом Кошкин забил весь библиотечный сектор Большого Компьютера записями романов и повестей о мореплавателях, корсарах и прочем. Были здесь и хрестоматийный «Остров сокровищ», и «Одиссея капитана Блада», и «Королевские пираты», и многое, многое другое.

Однако на этот раз ему не пришлось насладиться чтением. Внезапно погас свет и через мгновение вновь включился, но уже вполнакала. Вслед за этим в переговорном устройстве раздался голос капитана Альвареца:

— Кошкин, немедленно в рубку!

— Что стряслось, капитан? — спросил Кошкин, пытаясь разглядеть Альвареца в тусклом полусвете единственного горящего светильника.

— Ничего особенного… — как-то неуверенно ответил Альварец. — Просто, пока ты спал, наш «Поиск» сильно отклонился от курса. Как это случилось, не могу понять. Я ввел в Большой Компьютер новые данные для коррекции курса. Вот смотри, что он ответил. — Капитан передал штурману пластиковую ленту.

Брови Кошкина поползли вверх.

— Что за чушь?… — пробормотал он.

Коррекция курса выглядела следующим образом: «01001 крутой бейдевинд — 11011 фока-рей двенадцать (12) акул в глотку. Норд-норд-вест 1010 четыре (4) залпа на сундук мертвеца. Шесть (6) галлонов ямайского рома. БК-216 — Кровавый Пес».

— Вот это да… — протянул Кошкин. — Вот дает БК-216… - и вдруг запнулся.

Альварец с подозрением посмотрел на него:

— Кошкин! Терминология откуда? Галс, бейдевинд? Акулы в глотку?! Я тебя спрашиваю!

— Не знаю я ничего, — глядя в сторону, пробормотал Кошкин.

— Ой ли? Зато я знаю! — взорвался капитан. — Я тут ломаю голову, откуда это, а выходит… Не ты ли забил все блоки библиотечного сектора всякими островами сокровищ и прочими робинзонами крузо? А когда нас тряхнуло при резкой перемене курса, ячейки памяти, наверное, позамыкало черт знает как! И наш БК изъясняется сейчас исключительно языком капитана Флинта!

— Ну кто же знал? — развел руками Кошкин, виновато поднимая глаза.

— Надо было знать! — отрезал Альварец и нервно заходил по рубке. — Н-да, положение — нечего сказать… Сколько до базы?

— Двенадцать парсеков.

— Очень хорошо. Оч-чень хорошо! Отлично! — капитан подошел к боковому экрану и уставился в него, словно пытаясь среди тысяч разноцветных огоньков найти тот, к которому должен был выйти «Поиск». Кошкин торопливо защелкал клавишами.

— Что ты делаешь? — не оборачиваясь, спросил Альварец.

— Пытаюсь привести БК в чувство. Даю пробную задачу… Вот хулиган! — выругался штурман.

Альварец обернулся. На световом табло горел ответ компьютера: «Подай рому!»

— Н-да… Можно было бы, конечно, попробовать, — саркастически заметил капитан — Жаль только, что на борту «Поиска» нет ничего крепче тритиевой воды. А тритиевую воду пираты, насколько я знаю, не потребляли. А?

Кошкин, не отвечая, снова пробежал пальцами по клавишам.

На этот раз ответ БК был пространнее, но зато безапелляционнее: «10001110 сто чертей в печень. Поворот оверштаг. 1101 повешу на рее. БК-216 — Кровавый Пес».

— Очень хорошо, — резюмировал Альварец и замолчал. Кошкин сделал то же самое и не пытался больше общаться с мятежным компьютером.

Неожиданно капитан сказал:

— Ну-ка… — он побарабанил пальцами по спинке штурманского кресла. — Ну-ка, пусти…

— Зачем? — недоуменно спросил Кошкин, но встал.

— Значит, надо! — глаза капитана загорелись лихорадочным огнем. — Пират, говоришь? Ладно… — Усевшись перед пультом компьютера, он решительно нажал на клавиши.

БК-216 отозвался немедленно: «На абордаж. Курс…» Далее на табло возникли два ряда чисел.

— Ага! Чего же ты ждешь? — в восторге крикнул Альварец своему штурману. — Считывай! Это же коррекция курса!

— Н-ну… — Кошкин повернулся к Альварецу. — Как тебе это удалось? Н-не понимаю…

Капитан устало закрыл глаза.

— Я ему передал: «Торговая шхуна с грузом золота», - меланхоличным голосом ответил он. — И координаты базы… Да, еще подпись: «Билли Бонс».

Как слово наше отзовется

Невероятные приключения штурмана Кошкина

Словарного запаса оставалось часа на полтора, не больше. Это при экономном использовании.

Штурман Кошкин сидел, обхватив голову руками, и мысленно клял себя последними словами. Именно мысленно, потому что, займись он этим вслух, слова действительно могли стать последними.

И ведь началось все вполне безобидно. Хотя и не совсем обычно.

Рейс как рейс, рутина. Сектор как сектор. Патрулирование как патрулирование. Словом, будни Службы Свободного Поиска.

Получив очередную видеоразвертку, капитан «Искателя» Альварец сказал:

— Хватит бездельничать, Кошкин. Мне надоел одушевленный балласт на борту. Займись делом.

Кошкин занялся. Впрочем, без особого удовольствия.

Один из сигналов привлек его внимание.

— Вот, кажется, и братья по разуму объявились, — сказал он, всматриваясь в экран. — Сигнал-то явно искусственного происхождения. И частота, между прочим, вполне… Очень мило. Видишь, капитан?

— Вижу, — ответил Альварец, не поворачиваясь.

— У тебя что, глаза на затылке?

— Просто я знаю этот сектор. Насчет братьев по разуму — тут ты немного загнул. Сигнал станции Кибернетического центра. Координаты це-эл двести восемьдесят три аш. Только ее списали. Она свое давно отработала.

— Как — списали? В каком смысле?

— В смысле — законсервировали. На неопределенный срок. Экипажа на ней нет. Ни людей, ни киберов. Только, кажется, компьютер остался. По типу нашего БК… Кстати, — он наконец повернулся к штурману. — Ты собираешься его регулировать? Учти, Кошкин, мне надоела эта пиратская галиматья. Либо ты заставишь его общаться как положено, либо я вас обоих спишу с корабля. Ты меня знаешь, — добавил капитан угрожающим тоном.

Кошкин знал и потому не очень испугался. А вопросы, подобные заданному, он вообще игнорировал.

— А зачем кибернетикам космическая станция? Тем более в свободном пространстве?

— Не помню, что-то такое слышал… — Капитан немного подумал. — Если мне не изменяет память, какие-то эксперименты по сбору случайной информации.

— В пространстве? Капитан пожал плечами.

— Почему бы и нет?

— А поточнее?

— Поточнее не знаю, не интересовался.

Плюнуть бы после этого штурману на станцию и заняться бы делом! Вместо этого Кошкин произнес слова, ставшие, как показали последующие события, роковыми.

— Капитан, — сказал он. — Мне следует туда слетать.

— Куда?

— На станцию.

— Зачем?

— А запасные блоки?

— Какие?

— От компьютера, — пояснил Кошкин. — Сам же сказал — он по типу нашего БК. Я бы тогда его в два счета привел в чувство. Как новенький стал бы. Даже лучше. С запасными блоками — это же раз плюнуть.

Альварец был поражен. Редчайший случай: штурман Кошкин, проявляющий здоровую инициативу. И капитан дал свое согласие. Опять-таки роковым образом.

— Только учти, — сказал он напоследок. — Долго там не рассиживайся.

— Ну… — уклончиво ответил Кошкин. — Часика четыре, я думаю, хватит. Найти блоки, проверить. Может, снять с компьютера рабочие…

— Договорились, — капитан кивнул. — В конце смены я тебя со станции сниму. В твоем распоряжении четыре часа сорок минут.

Само собой разумеется, никакой здоровой инициативы штурман Кошкин не проявлял и проявлять не собирался. Запасные блоки его мало интересовали. Не то чтобы совсем не интересовали, но, как говорится, постольку поскольку. Просто ему вдруг ужасно захотелось посмотреть, что же это за станция и чем там занимались кибернетики.

Сначала Кошкин был несколько разочарован. Станция оказалась сконструированной стандартно, так выглядели все станции, предназначенные для работы в свободном пространстве.

Штурман без труда нашел зал управления. Несмотря на консервацию, помещение отнюдь не выглядело запущенным. Разве что светильники горели вполнакала. Редкие огоньки на пульте показывали, что бортовой компьютер работает в дежурном режиме.

Вольготно расположившись в кресле, Кошкин громко пропел музыкальную (вернее, маломузыкальную) фразу, которую считал началом «Встречного марша», а потом, вспомнив школьный курс литературы, бодро сказал:

— Станционному смотрителю привет! Так что там насчет дочки, папаша? В смысле информации?

— Бам-м! — звякнуло где-то под сводчатым потолком, и свет в зале стал ярче. Кошкин счел это проявлением дружелюбия со стороны единственного обитателя станции и весело подмигнул:

— Что, товарищ Робинзон, скучно? Ладно, не скучай, принимай Пятницу. На четыре часа сорок минут.

— Бам-м! — снова звякнуло под потолком, и на пульте загорелось несколько новых огоньков.

— Ну-с? — осведомился штурман Кошкин. — Посмотрим, что за случайную информацию ты тут собирал? Не возражаешь?

— Бам-м! — с готовностью отозвался компьютер.

— Та-ак… — Кошкин нажал клавишу. Но дисплей почему-то оставался слепым. Кошкин потыкался в другие блоки. Станционный смотритель явно не хотел делиться информацией со своим гостем.

— Не хотим раскрывать секретов, да?

— Бам-м! — ответил компьютер.

— И делиться, значит, не желаем?

— Бам-м!

— А что это ты все время трезвонишь? — поинтересовался Кошкин.

— Бам-м!

— Ну, хватит, — штурман поморщился. Оглушительные звонки начинали действовать на нервы.

— Бам-м!

— Я тебе человеческим языком сказал: прекрати!

— Бам-м!

— Перестань!

— Бам-м!

— Прекрати, говорят тебе! Компьютер смолк.

— Вот молодец, — похвалил его Кошкин.

— Бам-м! — отозвался компьютер.

— А, чтоб тебя… — Кошкин в сердцах чертыхнулся и, бормоча что-то себе под нос, отправился на поиски запасных блоков. К станционному смотрителю он интерес утратил. Визитом своим на станцию был разочарован.

Блоки штурман нашел без труда. Вернувшись в кресло у пульта, он разложил их перед собой и принялся отбирать необходимые. Работать молча штурман не умел и не любил, обиды долго не держал, рассудив, что странности от длительного одиночества могли появиться у кого угодно. Даже у компьютера. Поэтому, копаясь в блоках, он одновременно дружески беседовал с компьютером. На звонки он решил просто не обращать внимания. Тем более что примерно через полчаса они прекратились.

Когда Кошкин разглядывал маркировку очередного блока, ему вдруг показалось, чтото ли он стал хуже видеть, то ли в зале потускнел свет. Подняв голову, штурман обнаружил, что светильники горят вполнакала — как в тот момент, когда он только появился на станции. В придачу к этому он почувствовал, что становится труднее дышать.

— Чертовщина… — пробормотал Кошкин. Указатель кислорода на несколько делений отклонился от нормального положения.

— Робинзон, у тебя непорядок, — сказал он, обращаясь к компьютеру. — Надо бы подрегулировать систему жизнеобеспечения. Так и задохнуться недолго.

Светильники мерцали. Штурман пожалел, что не захватил с собой карманного фонарика.

Следующие полчаса Кошкин взывал к совести коварного Робинзона. Изредка компьютер реагировал на его слова громким «Бам-м!». Одновременно чуть разгорались светильники и дергалась стрелка указателя кислорода. В результате Кошкин с ужасом обнаружил, что подача кислорода и света была поставлена в прямую зависимость от новизны слов, им произносимых. Видимо, соскучившийся по работе компьютер пытался выдоить из нежданного визитера как можно больше новой информации и с этой целью вырабатывал у яего условный рефлекс.

— Нич-чего себе — сбор случайной информации… — обалдело прошептал Кошкин. — Ну, кибернетики, попадетесь вы мне на Земле…

И тут он сообразил, что встреча и возмездие могут не состояться. Поскольку, беспечно болтая с компьютером, а затем пытаясь привести его в чувство, он почти полностью истратил свой словарный запас. По крайней мере, большую его часть. А до прибытия капитана Альвареца оставалось еще около двух часов. Во всяком случае, не меньше.

Кошкин решил молчать. До упора. Обнаружив застой в поступлении информации, компьютер-лингвист забеспокоился. Сигнальные огоньки на пульте управления укоризненно замигали. Кошкин молчал. Тогда компьютер перекрыл подачу свежего воздуха. Кошкин молчал. Компьютер полностью погасил светильники.

Кошкин продолжал хранить молчание.

Как уже было сказано, у него в запасе оставалось некоторое количество слов, но их следовало расходовать крайне экономно — на случай, если какие-либо непредвиденные обстоятельства задержат Альвареца. К тому же было неизвестно, что еще может изобрести этот лингвистический шантажист.

Шантажист дал штурману немного времени на размышление, а потом начал постепенно повышать температуру в зале. Тогда Кошкин сказал ему несколько слов. Из тех, которые компьютер еще не слышал. Через полчаса сказал еще несколько слов. Из того же запаса. Это позволило ему некоторое время дышать свободно и наслаждаться относительной прохладой.

«Эх! — обреченно подумал Кошкин. — С иностранными у меня плоховато… Говорили же тебе, дураку: учи, Кошкин, эсперанто! Сейчас бы… эх!»

И из груди необразованного по части языков штурмана вырвался длиннейший и выразительнейший стон.

— Бам-м! — отозвался вдруг компьютер, и светильники слабо засветились.

— Во дает, — штурман озадаченно уставился на пульт управления. — Ты чего?

Какая-то неясная, неоформленная мысль забрезжила в его сознании. (Кошкин потом уверял, что не в сознании, а в подсознании или даже еще ниже) Стон… Компьютер среагировал на стон, как на новое слово.

«Постонать, что ли?» — подумал штурман. Нет, на стонах он долго не вытянет. Стон… Бессмысленное сочетание случайных звуков…

«Внимание, Кошкин! — мысленно скомандовал себе штурман. — Почему «бессмысленное»? А может, этот стон у них песней зовется? В смысле словом? Мало ли языков во Вселенной? Бесконечное множество. И в одном из них мой стон означает вполне конкретное понятие. Но в таком случае…»

— Ур-ра!! — завопил Кошкин во все горло и тут же прикусил язык: светильники снова погасли. Слово «ура» уже не несло, с точки зрения компьютера, новой информации.

— Аррыгаст кшентрофик! — нахально выкрикнул штурман, сопровождая эту ахинею жутким завыванием (мало ли — может, интонация тоже учитывается компьютером). В голове мелькнуло: «Знать бы, что я несу?!»

— Бам-м! — обрадованно отозвался компьютер. «Порядок», — подумал штурман. И разразился новой тирадой:

— Кэрраготесталио тика рргэхия, ыкырта стонеи!

«Искатель» вернулся вовремя, как и обещал Альварец. Когда капитан снова увидел штурмана, тот стоял у входного люка, нагруженный запасными блоками, и лучезарно улыбался.

— Ты чего? — озадаченно спросил Альварец.

— Ирргаух тэ роум капррэси, — ответил Кошкин, продолжая улыбаться.

— Ч-что?… — капитан вытаращил глаза. Видя, что Альварец его не понимает, Кошкин досадливо поморщился и пояснил: — Ыыртас. Ку имаррато гхэр.

Инцидент

Невероятные приключения штурмана Кошкина

Из всех обитаемых планет штурман поискового звездолета «Искатель» Кошкин с подозрением относился только к двум: Тургосу и Локо. Собственно, Тургос вполне мог считаться условно обитаемым: поскольку тургосцы относились к виду Condensatim Sapiens Spoптtanis, то есть «сгустки разумные самопроизвольные». В принципе они не существовали и появлялись, только когда хотели помыслить. Для земной (и не только, земной) науки оставалось пока загадкой, каким образом у несуществующих существ могли появляться какие-либо желания, тем более желание помыслить. — Именно эта неопределенность и настораживала Кошкина.

Что же касается Локо, то посещения этой планеты были безусловно запрещены для всех видов гуманоидов, включая человека Земли. При всем том локойцы отнюдь не являлись какими-то кровожадными чудовищами, напротив, сами были гуманоидами, весьма похожими на людей Земли или Аргуса. Просто семнадцать миллионов шестьсот пятьдесят тысяч четыреста восемнадцать локоицев относились к семнадцати миллионам шестистам пятидесяти тысячам четыремстам восемнадцати расам. Посещения Локо запрещалось Галактической федерацией из опасения нарушить расовый баланс планеты и тем самым создать почву для возникновения расизма.

Таким образом, из планет сектора М-42/13 садиться можно было только на Когоа.

— Может, обойдемся без посадки? — с сомнением в голосе спросил капитан Альварец. — Чует мое сердце… — Что именно учуяло его сердце, он не сказал.

— Капитан, — укоризненно сказал Кошкин, — что за мистика. Сердце у него чует… И потом: без посадки никак нельзя. Работы — часа на полтора, не больше, но в пространстве невозможно. Нужно естественное поле тяготения. Верх — вверху, а низ — внизу.

Капитан тяжело вздохнул и запросил у Бортового Компьютера данные по Когоа. БК-216 выплюнул на панель управления пластиковую карточку, и Альварец углубился в чтение.

— Так… — пробормотал он. — Масса — девять десятых земной…

— Вот, — вставил Кошкин. — То, что нужно.

— Семьдесят процентов — азот… Кислород — двадцать процентов… — продолжил капитан. — Гуманоиды… Хомо сапиенс когоанис…

— Вот, — снова влез Кошкин. — Нормальные люди.

— Не перебивай, — буркнул Альварец. — Имей терпение… Суточное вращение… Полезные ископаемые… Ну, это нас не касается. — Он отбросил карточку и рассеянно забарабанил пальцами по панели.

— Ну? — нетерпеливо спросил Кошкин. — Что? Садимся?

— Не нукай, — хмуро ответил Альварец. — Для начала запросим базу.

— В случае возникновения аварийной ситуации экипаж действует самостоятельно, сообразуясь с обстоятельствами, — отбарабанил штурман. — Параграф двенадцатый. Кроме того, связь с базой возможна только через четыре часа семнадцать минут бортового времени. А через четыре часа семнадцать минут у нас будет полный порядок. Я же говорю — работы часа на полтора. На два — максимум.

— У нас не аварийная ситуация, — возразил капитан.

— Которая грозит превратиться в аварийную, — немедленно заявил штурман. — Ну что, садимся?

— Да что ты заладил — садимся, садимся, — разозлился Альварец. — Дай хоть запросить когоанские власти. А то свалимся как снег на голову. Инструкцию по суверенным планетам помнишь?

Когоанские власти ответили немедленно, но маловразумительно.

— Что-то я не пойму… — озадаченно сказал Альварец, прочитав ответ. — Вроде бы разрешают, но вот это дополнение… Как ты думаешь, Кошкин, что бы это значило? — Он перебросил карточку штурману.

Кошкин прочел: «…только в случае безусловного признания когоанских правоохранительных органов полностью компетентными в оценке последующих событий».

Штурман пожал плечами.

— Н-ну… — неуверенно протянул он. — Мало ли… Может, просто такая формула.

— Формула? — недоверчиво переспросил капитан. Кошкин кивнул.

— Ну, — он снова прочитал ответ, полученный с Когоа. — Мы ведь тоже, бывает, передаем: «SOS», к примеру. Спасите наши души. А при чем тут души, когда никаких душ нет? А попробуй растолковать это чужим. Вот и они тоже… Не ломай голову, капитан. Главное — посадку разрешили, значит, порядок. Вперед.

Альварец все еще сомневался, но пальцы штурмана уже забегали по клавишам, внося изменения в курс «Искателя». Капитан тяжело вздохнул и согласился.

Как ни странно, Кошкин не ошибся в сроках. Регулировка блока стабилизации заняла около полутора часов.

— Порядок, капитан! — весело сказал штурман. — Я же тебе говорил — в два счета управимся. И ничего страшного не случилось. Теперь можно стартовать, нам здесь больше делать нечего.

— Еще неизвестно — случилось или не случилось, — хмуро заметил Альварец.

Как в воду смотрел. Стартовать они не успели. В последний момент по лесенке загремели чьи-то шаги.

— Ну вот, начинается… — пробормотал капитан.

В рубку вошли двое когоанцев. Они и правда очень походили на землян. Отличия были в несколько иных пропорциях и не очень заметны. Неожиданные визитеры выглядели весьма официально, возможно, из-за черной форменной одежды с блестящими пуговицами. Они остановились у входа, и один из них сказал на вполне приличном линкосе:

— Прошу немедленно покинуть корабль и следовать за нами. — Акцент в его речи был почти неуловим. Взглянув на Кошкина, Альварец сказал:

— Видите ли, мы бы с радостью… кхм… так сказать, воспользовались вашим гостеприимством, но нам пора стартовать. — И, думая, что его объяснение исчерпывающе, добавил: — Мы совершили посадку только с целью ремонта. Так сказать, небольшое ЧП.

Когоанцы на его слова не реагировали. Вместо того чтобы освободить рубку и пожелать счастливого пути, они слегка посторонились и пропустили еще троих в форме.

— Старт откладывается, — тихо сказал капитан. — Придется выйти.

— А может… — начал было штурман.

— Не может, — хмуро перебил Альварец. — Находясь на суверенной планете, экипаж полностью подчиняется местным законам и избегает каких бы то ни было недоразумений. Инструкция. Пойдем.

Выйдя из корабля, они увидели еще две шеренги когоанцев.

— Как думаешь, — задумчиво спросил Альварец, глядя на бесстрастные лица, — зачем это мы им понадобились?… Ой, Кошкин, не нравится мне это.

— Может, местный обычай? — неуверенно предположил Кошкин. — Церемония встречи… Или проводов… Сейчас кто-нибудь подкатит, речь толканет…

Альварец хмыкнул:

— Хорошо бы.

Двое молодцов из шеренги приблизились к ним и молча протянули руки. Альварец и Кошкин, ослепительно улыбаясь мрачным аборигенам, протянули свои. В ту же минуту на их запястьях защелкнулись какие-то стальные зажимы.

— Нич-чего себе обычаи! — ахнул капитан. — Наручники на гостей!

— Тихо ты… — шепнул Кошкин, продолжая улыбаться во все тридцать два зуба. — Улыбайся, капитан. Может, это не наручники. — Он незаметно подергал руками, пытаясь высвободиться. Попытка не удалась — Может, это такой местный знак отличия. Вроде почетного ордена.

— Хорош орден… — процедил сквозь зубы Альварец, опуская скованные руки.

Подкатил экипаж весьма унылого вида, с зарешеченными окнами.

— Тоже обычай? — мрачно осведомился Альварец, когда их с Кошкиным довольно бесцеремонно втолкнули внутрь. — Мистика, мистика… Вот тебе и мистика. Чуяло мое сердце.

Кошкин потерянно молчал.

Унылый экипаж подкатил к не менее унылому зданию. У входа с землян сняли наручники. Они вошли, и дверь за ними тут же захлопнулась.

Настроение Альвареца испортилось окончательно. Помещение, в котором они оказались, формой, размерами и обстановкой напоминало тюремную камеру, ка ковой, по всей видимости, и являлось.

— Н-ну? — ядовито спросил Альварец. — И это — обычай? По-твоему, это резиденция для особо почетных гостей?

Вместо ответа штурман проследовал к стоящим в углу деревянным нарам, сел и обхватил руками голову. Альварец заметался по камере.

— Вот уж влипли так влипли… Ну, Кошкин!

— Да что — Кошкин?! — штурман обиделся. — Чуть что, так сразу: «Кошкин, Кошкин!» При чем тут я? Альварец резко остановился.

— А кто сказал, что тут живут нормальные люди? — грозно спросил он.

— Ну, я сказал, — покорно согласился штурман. — Так это же во всех справочниках написано.

— При пользованилсправочниками нормальный человек всегда делает скидку на некомпетентность составителей, ясно? — Альварец зло плюнул в угол и снова заходил по камере. — Нормальные люди… Ну, почему, почему я всегда тебя слушаю? Ничего, штурман, — пообещал он. — Уж это — точно — в последний раз.

Штурман окинул тусклым взором толстенную решетку на окне и тяжело вздохнул. Альварец снова остановился.

— Что? — свирепо спросил он.

— Да нет, это я так… — Кошкин еще раз вздохнул. Еще тяжелее. — Просто я подумал, что ты очень верно сказал. Насчет последнего раза.

Капитан тоже взглянул на решетку.

— Я им покажу… — прорычал он. — Они меня попомнят… — Он с грозным видом повернулся к двери. — М-местные обычаи, значит… Оч-чень красивые обычаи. — И Альварец решительно зашагал к выходу.

Показать он никому ничего не успел. Дверь неожиданно отворилась. В камеру вошел очередной когоанец. В той же униформе, что и прочие, — черный мундир, блестящие пуговицы в два ряда. Щелкнул замок.

— С-спокойно, капитан… — напряженным голосом предостерег Кошкин. — Н-не нарывайся, не суетись. Попробуем прояснить ситуацию.

Альварец набрал полную грудь воздуха и нехотя разжал кулаки. Когоанец смерил капитана долгим пристальным взглядом холодных зеленовато-серых глаз. Заглянув ему через плечо, так же пристально осмотрел сидящего на нарах штурмана. После этого сказал на линкосе:

— Здравствуйте, — акцента почти не было. — Я ваш адвокат.

— Привет, — буркнул Кошкин.

— Наш… кто? — переспросил Альварец.

— Адвокат, — повторил когоанец. — Назначен властями для защиты ваших интересов.

— Ах, вот оно что… — протянул Альварец. — Слыхал, Кошкин? Защитник наших интересов.

— Да, — подтвердил адвокат. — Таков закон. Каждый осужденный имеет право обратиться к адвокату.

В случае, если по каким-либо причинам он не может этого сделать, адвокат назначается органами власти.

Альварецу показалось, что он ослышался. Он беспомощно оглянулся на Кошкина. Кошкин медленно поднялся с нар.

— Как вы сказали? — спросил он. — Осужденные?

— Разумеется, — бесстрастно ответил адвокат.

— Значит, мы осужденные? — на всякий случай уточнил Альварец.

— Разумеется, — столь же бесстрастно повторил адвокат.

Альварец посмотрел на Кошкина и увидел на его лице такое же глупое выражение, как и то, которое, судя по всему, приняло его лицо.

— Та-ак… — Капитан зябко потер руки. — Очень интересно. И в чем же нас, по-вашему, обвиняют?

— Вы не поняли, — адвокат говорил тусклым, монотонным голосом. — Я не говорил, что вас обвиняют. Вы не обвиняемые. Вы — осужденные!

В камере повисла тяжелая тишина. Альварец тупо смотрел на Кошкина. Кошкин — на Альвареца. Потом они долго смотрели на адвоката. Адвокат, в свою очередь, смотрел в сторону. Несмотря на бесстрастное выражение лица, чувствовалось, что ему все это давно уже надоело и что он с трудом удерживается от зевка.

Первым не выдержал Кошкин.

— За что?! — вскричал он нечеловеческим голосом. — Что мы сделали?!

Адвокат перевел взгляд холодных глаз на его побагровевшее лицо и ответил:

— Ничего. — В его голосе послышалось удивление. Кошкин разинул рот.

— Вас осудили не за то, что вы совершили, — сухо пояснил когоанский адвокат. — Вас осудили за то, что вы совершите. Превентивно.

Кошкин бухнулся на нары. Рядом с ним осторожно опустился Альварец. Адвокат остался стоять.

— Э-э… — выдавил капитан. — А-а… В смысле… то есть как?!

Адвокат со скукою взглянул на него и прежним своим монотонным голосом поведал следующее.

Двадцать лет назад (по когоанскому летоисчислению, то есть около десяти земных лет) когоанским ученым, занимавшимся проблемами темпоральной физики, удалось наконец сконструировать хроноскоп — машину, позволяющую исследовать прошлое и будущее. Поскольку прошлое интересовало только десяток кабинетных затворников, а когоанское общество захлестывала волна невиданной по масштабам преступности, хроноскоп был передан в ведение правоохранительных органов Когоа. Правоохранительные органы в результате этого получили блестящую возможность изолировать преступника от общества до того, как он совершит преступление. Мало того. Вскоре были разработаны методы обезвреживания преступника до того, как преступный замысел возникнет в его голове. Потенциальный преступник еще и не догадывается, что он в будущем может совершить преступление, а его уже изолируют. Мало того: в перспективе рассматривалась совершенно потрясающая возможность вообще не допускать рождения потенциального преступника.

— Разумеется, — сказал адвокат, — пришлось радикально пересмотреть существовавшее до изобретения хроноскопа уголовное законодательство. Некоторые нюансы: свидетели, улики, состав преступления и тому подобное. Но зато теперь на Когоа не существует преступности.

Из всей этой лекции штурман Кошкин понял только, что одна половина когоанского общества очень надежно изолировала от общества его другую половину.

— Ладно, — сказал он утомленным голосом. — Все ясно, все прекрасно. Так что же мы такого совершили… в смысле совершим… будем совершать? Хотелось бы узнать. Быть, так сказать, в курсе.

Адвокат извлек из внутреннего кармана мундира черный, с блестящей пуговицей в углу, носовой платок, оглушительно высморкался и ответил:

— Нельзя.

— Как? — Кошкин опешил. — Почему?

— Видите ли, — сказал адвокат и спрятал носовой платок, — статья уголовного кодекса, по которой выносится приговор, равно как и сам вынесенный приговор, хранится в глубокой тайне.

Далее адвокат поведал остолбеневшему экипажу «Искателя», почему именно ни статьи обвинения, ни приговора никто никогда не узнает.

— В этом и состоит основное отличие нынешних процессуальных норм от прежних, весьма, весьма несовершенных. Если преступник узнает, какое преступление он сможет совершить в будущем, мысль об этом, безусловно, западет ему в голову, и решение суда окажется своеобразным стимулом зарождения преступного замысла. А ведь именно ради пресечения того замысла и выносится приговор.

У Кошкина голова шла кругом.

— А почему нам не сообщают, какому же наказанию нас решили подвергнуть? — спросил Альварец.

— По той же причине, — объяснил адвокат. — Зная меру наказания, соотнеся ее с прежним уголовным законодательством и сообразуясь со своими наклонностями, преступник сможет установить, какое именно преступление ему инкриминируется. Следовательно, решение суда окажется своеобразным стимулом… Впрочем, об этом я уже говорил.

Кошкин содрогнулся.

— К-капитан, — заикаясь, сказал он. — Т-ты не находишь, что эта камера похожа на камеру смертника? Альвареца прошибло потом.

— Смертная казнь на Когоа отменена, — адвокат все-таки зевнул. — Она признана в новых условиях нецелесообразной… Мне пора. — Он подошел к двери. — Если я вам понадоблюсь, нажмите кнопку. Вот здесь, у двери. В любое время, но лучше днем.

Альварец и Кошкин снова остались одни. Альварец посмотрел на штурмана. На штурмана было жалко смотреть. Кошкин посмотрел на капитана. На капитана тоже было жалко смотреть.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Альварец.

— Понял, — ответил Кошкин.

— Что ты понял?

— Нам отсюда не выбраться.

— Почему?

— Ты что, не понимаешь?

— Нет, — честно ответил Альварец.

— Потому что, если мы выйдем, значит, мы отсидим здесь вполне определенный срок. Так?

— Так, — согласился Альварец. — Ну и что?

— Мы, когда отсюда выйдем, этот срок знать будем. Так?

— Так, — снова согласился Альварец.

— Значит, рассуждая теоретически, мы сможем установить, какое именно преступление нам инкриминировалось… инкрими… В общем, будет инкриминиро… А, неважно. Так?

И с этим Альварец согласился. Он только спросил:

— А на кой черт нам это устанавливать?

— Ты погоди, — мотнул головой Кошкин. — Дай договорить.

— Договаривай.

— Следовательно, освобождение осужденного опять-таки может способствовать возникновению в голове преступника… Ну, это он нам уже объяснял. Следовательно, мы будем сидеть здесь… — Штурман не договорил и обреченно махнул рукой. — Понял, рецидивист?

— Между прочим, рецидивистов здесь быть не может, — угрюмо заметил Альварец. — Как можно повторно совершить преступление, если и первый раз — не ну успел подумать, а тут же загремел. Пожизненно-превентивно…

— Идиотские порядки, идиотская планетка, — заключил Кошкин.

— Порядки… — повторил Альварец. — Порядочки… — Он замолчал и уставился остановившимися глазами в угол.

Кошкин тоже посмотрел в угол, но, поскольку там ничего не было, снова посмотрел на капитана и спросил:

— Ты чего?

— Не мешай, — Альварец отмахнулся. — Значит, порядки… — Он вдруг подошел к двери и решительно надавил на кнопку звонка.

— Ты чего?! — удивлению Кошкина не было границ.

— Сказано — не мешай. Главное — молчи. — Едва капитан произнес эти слова, как появился адвокат.

— Я же просил — лучше днем, — буркнул он.

— Видите ли, — вкрадчиво начал Альварец. — Нам с моим другом, — он повернулся к Кошкину, — кажется, что в отношении нас со стороны когоанских властей допущена прискорбная ошибка.

Кошкин с готовностью кивнул. С еще большей готовностью он бы сказал пару слов о когоанских властях, но капитан велел молчать.

— Все так говорят, — тускло заметил адвокат. Альварец светски улыбнулся.

— Вы не совсем верно меня поняли, — сказал он. — Мы никоим образом не подвергаем сомнению компетентность когоанских властей в… э-э, ну, во всем, — капитан снова повернулся к Кошкину. Тут штурман был абсолютно не согласен с ним, открыл было рот, но Альварец подмигнул ему, и штурман молча кивнул еще раз. — Я говорю об ошибке с точки зрения именно когоанских законов. Впрочем, это скорее не ошибка, а легкое недоразумение. Которое, однако, может иметь очень тяжелые последствия.

— Для кого? — тускло спросил адвокат.

— Для когоанского уголовного законодательства! — неожиданно выпалил Альварец. Этим он окончательно сбил с толку штурмана, но вызвал интерес адвоката. В глазах того впервые появился слабый огонек.

— Объясните, — сказал адвокат.

— Извольте… Да не мешай ты! — цыкнул Альварец на Кошкина, который пытался делать ему какие-то знаки. — Итак, мы осуждены превентивно. — Он снова повернулся к адвокату.

— Совершенно верно.

— Без разглашения тайны приговора и вообще судопроизводства.

— Совершенно верно.

Приблизив свое лицо к лицу адвоката, Альварец сказал свистящим шепотом:

— Она уже разглашена. — Это было сказано очень веско и многозначительно. Адвокат отшатнулся.

— То есть как?!

Альварец продолжал многозначительно смотреть ему в глаза.

— Да объясните же! — Адвокат явно занервничал. Альварец обвел рукою пространство.

— Это тюрьма? — спросил он.

— Странный вопрос!

— Да или нет?

— Разумеется, да, но…

— Гражданам известно, что это тюрьма? — не слушая, спросил Альварец.

— Известно, но я не понимаю…

— А известно ли гражданам Когоа, что в этой тюрьме в настоящий момент отбывают наказание некие заключенные? Превентивно, — добавил он и торжествующе посмотрел на адвоката.

Тот задумался.

— Вы хотите сказать…

— Вот именно, — сказал капитан. — Вижу, что вы начинаете понимать. Если, согласно новым законам, во избежание… — Он запнулся. — В общем, если нельзя разглашать приговор, то тем более нельзя осужденных содержать в тюрьме. По логике. Теоретически рассуждая, это может привести к тем же последствиям, что и разглашение приговора.

— Теоретически, конечно, да, но…

Однако Альварец не дал перехватить инициативу.

— Теория в любой момент может получить практическое подтверждение, — строго сказал он и придал своему лицу максимально преступное выражение. — Вы же специалист, профессионал, вы должны учитывать, к чему может привести любое отступление от духа и буквы закона.

Кошкин молча хлопал глазами. Он ничего не мог понять в том загадочном диспуте, который происходил между Альварецом и адвокатом.

— Но не можем же мы содержать осужденных не в заключении! — с отчаянием в голосе воскликнул адвокат.

— Согласен, — сказал капитан.

Адвокат замолчал. Судя по легким судорогам, пробегавшим по его не вполне земному, но вполне озадаченному лицу, он мучительно искал выход.

— Выход есть, — веско сказал Альварец. В глазах адвоката вновь вспыхнул огонек.

— Говорите, говорите же, — забормотал он. — Назовите, какой выход, что за выход?

— Осужденные условно…, назовем это так, согласны?

— Согласен, согласен, — закивал адвокат.

— Осужденные условно должны содержаться в помещении, которое может считаться местом заключения условно.

Огонек погас. Адвокат разочарованно спросил:

— Где же мы найдем такое место?

— Есть такое место. Кошкин вытаращил глаза:

— Ты что, капитан, рехнулся?!

— Это место является в настоящий момент территорией Когоа и в то же время как бы не является ею. Следовательно, оно может считаться местом заключения и в то же время как бы не может считаться таковым, — и капитан назвал пораженному адвокату это место.

Вскоре осужденных перевели в помещение, которое одновременно как бы являлось и как бы не являлось территорией Когоа.

Закончив заполнять бортовой журнал, капитан Альварец сладко потянулся:

— Устал… Ну что? — спросил он у Кошкина. — Далеко еще до базы?

— Минут сорок лету, — ответил штурман. — Как думаешь, втык будет?

— За что?

— За опоздание.

— Отговоримся, — капитан махнул рукой. — Мало ли что? Непредвиденные обстоятельства. Кошкин задумался.

— А интересно все-таки, — сказал он. — Что же за преступление мы с тобой должны были совершить?

— Балда, — буркнул Альварец. — Мы его как раз сейчас и совершаем. На языке когоанского судопроизводства это, наверное, назовут так: «Побег из места заключения с помощью места заключения».

Свет мой, зеркальце…

Невероятные приключения штурмана Кошкина

«Искатель» при вынужденной посадке здорово тряхнуло. Капитан Альварец разбил нос о приборную доску. Несмотря на пристежные ремни.

— Вот зараза… — простонал он. — Кошкин, ты живой?

— Живой… — отозвался штурман Кошкин и выполз из-под кресла. Из лихости он обычно игнорировал ремни. Примерно один раз в декаду это стоило ему нескольких шишек.

— С приездом.

— Еще одна такая посадка — и я откажусь с тобой летать.

— Посадка… — буркнул капитан, осторожно вытирая платком разбитый нос. — Хорошенькое дело… Да тут и планет никаких быть не должно… Натыкали, понимаешь…

— Кто натыкал? — полюбопытствовал штурман.

— Не знаю — кто, а натыкал… Да что ты пристаешь с дурацкими вопросами?! — капитан разозлился. — Лучше скажи, куда это нас занесло!

— Понятия не имею, — тотчас ответил Кошкин. Он склонился над пультом, и его пальцы запорхали по клавишам. — Наш БК, он же — «Кровавый Пес», в отключке. Как и… — Он еще раз пробежался по клавишам. — Как и прочая электроника.

— Просто замечательно, лучше не бывает. — Альварец скривился. — Поздравляю.

— Принимаю поздравления. — Кошкин шаркнул ножкой. — Сделаем разведку?

— Сделаем, сделаем… — Капитан распутал наконец перекрученные ремни, расстегнул их и поднялся. — Ну ладно, ты хоть данные об атмосфере сообщить можешь?

— Могу, — бодро ответил Кошкин.

— Слава богу, — проворчал капитан. — Хоть что-то можешь… Выкладывай.

— Она отсутствует.

— Кто?

— Газовая оболочка, в просторечии именуемая атмосферой, — по-прежнему бодро объяснил Кошкин.

— Вот черт! — Капитан сплюнул. — Опять скафандры. Мне они вот так надоели. — Он резанул себя по горлу ребром ладони. — Стоп! — Он с сомнением посмотрел на штурмана. — Что-то тут не так… Как же отсутствует? А что же нас в таком случае затормозило? Мы же могли в лепешку! — И он выразительно потрогал распухший нос.

— Этого я не знаю. Это мы узнаем там, — штурман указал в иллюминатор.

Капитан тоже посмотрел в иллюминатор.

— Я узнаю, — поправил он. — Я.

— А я? — обиженно спросил Кошкин.

— А ты останешься тут. И постараешься привести в порядок нашего БК. Ясно?

— Ну вот… — заныл Кошкин. — Опять…

— Отставить разговоры! — рявкнул Альварец. — Выполнять приказание!

Оставшись один, Кошкин уныло прошелся по каюте и подошел к компьютеру. Компьютер по-прежнему не работал. Штурман со злостью пнул его ногой. Компьютер обиженно загудел, на пульте зажглась лампочка, свидетельствующая о готовности к работе.

— Ух ты! — от неожиданности штурман едва не сел на пол. — Родной ты мой! Ожил, дорогуша!

Он лихорадочно набрал первый вопрос — о координатах планеты. БК-216 тут же выдал ответ, и Кошкин бухнулся в кресло.

Ответ выглядел следующим образом: «±0».

— Это в какой же системе? — озадаченно спросил Кошкин.

Компьютер не ответил. Кошкин задал вопрос о расстоянии до базы. Компьютер незамедлительно выдал: «+00».

— Типичный бред. — Кошкин вздохнул и отключил его. — Налицо сотрясение мозга. Рано радовались.

Тут он спохватился, что, занявшись компьютером, забыл вызвать капитана.

Альварец не отвечал.

— Новое дело. — Кошкин окончательно расстроился и оставил безуспешные попытки. В силу природного оптимизма он не верил, что с ними когда-нибудь может произойти что-то непоправимое. Но молчание капитана беспокоило его все сильнее. Кошкин очень не любил неопределенности. Поэтому, посидев примерно с полчаса, он не выдержал, влез в скафандр и отправился на поиски.

Кошкин уже довольно далеко отошел от места вынужденной посадки «Искателя», когда в наушниках послышался щелчок, а за ним — треск и слабый, но очень злой голос капитана. Штурман прислушался.

— Какого черта? — говорил капитан. («С кем это он?» — подумал Кошкин.) — Я, слава богу, в своем уме, а я в своем, и я прекрасно знаю, что настоящий капитан я, а я знаю прекрасно, что я настоящий капитан, и это не удостоверение, не удостоверение это, у меня такое же, и такое же у меня, а твое — липа, липа твое!

«Та-ак… — подумал Кошкин. — Симптомчики. Похоже, сотрясение мозга не только у компьютера. Ну и ну… Не планета, а психушка, ей-богу…»

Он пустился бегом, благо поверхность оказалась идеально ровной, словно отполированной, только кое-где попадались камни, по направлению к высившимся на горизонте остроконечным скалам.

Добравшись до скал, Кошкин увидел картинку, окончательно убедившую его в том, что сотрясение мозга было не только у компьютера.

И не только у Альвареца.

— Приплыли… — обалдело сказал штурман.

У подножия скал, в ярких лучах местного светила, он увидел не одного, а сразу двух Альварецов, похожих друг на друга как две капли воды.

— Сотрясение, значит, штука заразная… — пробормотал Кошкин, безуспешно пытаясь сквозь скафандр пощупать себе пульс.

Увидев потрясенного штурмана, оба капитана Альвареца устремились к нему с радостными восклицаниями. Штурман поспешно отступил и предостерегающе поднял руку:

— Стоп!

Капитаны остановились.

— Вы кто такие?

— То есть как?! — возмутились оба Альвареца. — Ты что, с ума сошел? Это же я! — Кошкин понял, почему речь капитана в наушниках показалась ему такой странной: оба капитана говорили почти в унисон, одинаковыми голосами.

— Насчет того, кто сошел с ума, — ничего не скажу, — пробурчал Кошкин и отступил еще на шаг. — Но попрошу не приближаться. Возможны осложнения. — Он отцепил от пояса аннигилятор и поднял его, демонстративно сняв с предохранителя.

Капитаны замерли, растерянно взглянули друг на друга и возбужденно заговорили, синхронно размахивая руками:

— Понимаешь, я подошел к этому чертову зеркалу, — они одновременно показали на одну из скал, и Кошкин увидел, что она действительно похожа на огромное зеркало, — и только отразился, как мое отражение тут же из него вышло. А теперь доказывает, что он — это я, а я — это он!

— Погодите, — сказал Кошкин. — Сейчас разберемся, — в этом он отнюдь не был уверен. От двойного голоса и мельтешенья четырех рук у него закружилась голова. — Нельзя, чтобы кто-нибудь один рассказывал?

— Можно. — Альварецы кивнули. — Давай я расскажу… — Они запнулись, махнули руками. — Ладно, пусть он расскажет. — И оба капитана замолчали.

— Уф-ф… — выдохнул Кошкин. Он испытывал большое желание почесать затылок. — Так не пойдет. Давай ты рассказывай, — он кинул правому Альварецу. — А ты Дополнишь, — сказал он левому. — Хотя нет… — Штурман замолчал и задумался. Капитаны выжидающе смотрели на него. — Аида на корабль! — решительно сказал Кошкин. — Там разберемся.

Альварецы отрицательно мотнули головами.

— В чем дело? — Кошкин нахмурился.

— Очень мне нужно чужаков на корабль пускать, — буркнули капитаны и, одновременно вскинувшись, возмущенно заорали: — Это кто же, интересно, чужак?!

— Опять? — рявкнул Кошкин. — Говорю же: не пойдет так! Немедленно миритесь — и за мной!

— Я, между прочим, ни с кем не ссорился, — сердито ответили оба Альвареца.

— Миритесь, я сказал! Живо!

Капитаны набычившись смотрели друг на друга.

— Подайте друг другу руки! Альварецы неохотно подняли руки.

— Ну? Долго вас упрашивать? Капитаны подали друг другу руки. Последнее, что успел увидеть Кошкин, была ослепительно белая вспышка.

Очнувшись, штурман долго тряс головой. При падении он ударился затылком и в придачу набил шишку на лбу о переднее стекло шлема.

Придя в себя окончательно, он изумленно огляделся. Все осталось прежним: гладкая, залитая солнцем поверхность планеты, черное небо, таинственная скала-зеркало.

Не было только капитанов.

— Вот черт… — растерянно пробормотал Кошкин. — То сразу двое, то вдруг ни одного… — Он еще раз огляделся.

— Кошкин… — услышал он вдруг и чуть не упал от неожиданности. Голос был растерянным, робким, но Кошкин сразу узнал его, потому что это был голос Альвареца. — Кошкин, ты как, а?

— Н-нормально… Аты где?

— Н-не знаю… Вроде бы здесь…

— Где — здесь?

— Возле тебя.

Кошкин отчаянно завертел головой, насколько позволял скафандр.

— Не вертись, голова отвалится, — сказал Альварец. — Все равно не увидишь. Я и сам не знаю, есть я еще или меня больше нет.

— В к-каком с-смысле? — спросил штурман и почувствовал, что у него застучали зубы.

— В каком, в каком… — проворчал незримый Альварец. — В самом прямом. Это все ты. Миритесь, миритесь! Мог бы, кажется, и сам догадаться, что отражение — оно же должно быть из антивещества.

— Аннигиляция?! — ужаснулся штурман.

— А что же еще?

— П-погоди… А ты как же?

— Как же, как же… Нет меня, понял?! То есть я, конечно, есть, но нематериальный. То есть невещественный, понятно?

— А… а к-какой?…

— Какой, какой… Физику учить надо было. Еще в школе. Или, по крайней мере, в Школе Космогации не сачковать. Я теперь не из вещества, а из энергии. Энергетический сгусток, так сказать.

Кошкину стало нехорошо. Он сел на обломок валуна и глубоко задумался. Видимо, Альварецу стало его жаль, и он ободряюще сказал:

— Да не расстраивайся ты так. С кем не бывает… Когато, эрго сум, все в порядке.

— Что? — убито переспросил штурман.

— Это по-латыни. Мыслю — следовательно, существую. На базе что-нибудь придумаем.

— До базы еще добраться надо, — вздохнул Кошкин.

— Доберемся, — уверенно пообещал Альварец. — Что с компьютером? Кошкин рассказал.

— Н-да-а… Хотя… Слушай, — возбужденным голосом заговорил невидимый Альварец. — Плюс-минус бесконечность, говоришь? Это же… Ну-ка, — оборвал он сам себя. — Сможешь влезть на скалу?

Кошкин смерил взглядом высоту, пожал плечами.

— То же мне — Эверест, — сказал он. — Конечно, смогу. А зачем?

— Надо, надо… Посмотри, что за этими скалами, и сразу же назад. Понял? Только не становись против зеркала, потом хлопот не оберешься…

— Сам знаю… — буркнул Кошкин, поднялся и зашагал к скалам.

На вершину он забрался неожиданно легко. Присев на выступ и немного отдышавшись, Кошкин внимательно осмотрелся. Картина, открывшаяся его взору по ту сторону скал, была очень похожа на ту, которая осталась за спиной.

Отдохнув, штурман решил продолжить путь и, спустившись, рассмотреть все поближе. Но, спустившись вниз и пройдя несколько шагов, он вдруг услышал голос Альвареца:

— Ты почему вернулся?

— Куда? — Кошкин ничего не понял. — А ты откуда взялся?

— Как это — откуда? — в свою очередь удивился капитан. — Тебя жду. Я же сказал: разведай обстановку по ту сторону скал. Есть у меня идея… А ты до вершины долез — и вернулся. Трудно, что ли?

— Н-не трудно… Я не возвращался… Я дальше пошел… — Штурман замолчал, пытаясь осознать происходящее. Альварец, по-видимому, занимался тем же.

— Странно, странно… — сказал он. — Попробуй еще раз, а?

Кошкин попробовал еще раз. Результат остался прежним.

— Еще? — спросил штурман.

— Хватит, — ответил капитан. — Суду все ясно. То есть ничего не ясно. Той стороны нет вообще. Есть только эта. Плюс-минус бесконечность. Компьютер прав.

— В каком смысле? — Кошкин ничего не понимал.

— В смысле бесконечности. Похоже, мы с тобой залетели на край света. То-то здесь черт-те что творится. Торможение наше… Чуть в лепешку не разбились, и обо что? О пустоту. Скалы, имеющие только одну сторону… Зеркало это…

— А что? — тупо спросил Кошкин. — Что — зеркало?

— Конечно, это не зеркало, — задумчиво сказал Альварец. — Это какой-то естественный генератор материи… и антиматерии… И вещество планеты не реагирует ни с веществом, ни с антивеществом… Интересно, интересно… Эх, на Землю бы сейчас! — с досадой сказал он.

— Не выйдет, — угрюмо заявил Кошкин. — Даже на базу не выйдет. Плюс-минус бесконечность. Как тут курс рассчитаешь? Да и горючее… — Он махнул рукой.

— Н-да-а… Курс… Горючее… Курс, горючее… — забормотал невидимый, но мыслящий и, следовательно, существующий Альварец. Вдруг он вскрикнул. Кошкин испуганно подскочил.

— Ты что? — спросил он. Капитан не ответил.

— Капитан! — закричал Кошкин. — Ты где?

Альварец молчал. Кошкин в изнеможении опустился на камень.

Так он просидел довольно долго, безуспешно борясь с схватившим его оцепенением. Наконец поднялся и, взяв в руки брошенный аннигилятор, медленно повернул широкий раструб к груди.

— Ты что задумал? — раздался вдруг знакомый голос. Услышав его, Кошкин чуть не сошел с ума от радости.

— Что ж ты молчал? — закричал он.

— Я не молчал, — ответил Альварец. — Я летал.

— Как это? — Кошкин захлопал ресницами.

— Так. Без руля и без ветрил.

— Так не бывает, — сказал Кошкин.

— Бывает. Я же теперь невещественен, — пояснил капитан. — Я теперь сгусток энергии. Могу летать куда хочу. Без всякого курса и без всякого горючего, я сразу не сообразил. Ну, ничего. Теперь все будет в полном порядке. Улавливаешь мысль?

— Не-а, — честно ответил Кошкин.

— Сейчас уловишь, — бодро пообещал капитан. — Иди к зеркалу.

— Зачем? — Кошкин опешил.

— Затем, что ты сейчас отразишься, потом аннигилируешь со своим двойником, превратишься в сгусток энергии, и мы вместе полетим на базу. Понял?

— Понял, — штурман с готовностью кивнул.

— Что ж ты стоишь?

— Боюсь.

— Боишься? — рассердился Альварец. — А совесть у тебя есть? Как других в энергию превращать, так пожалуйста, а как самому, так «боюсь»!

Кошкин повернулся и на негнущихся ногах направился к зловещему зеркалу.

— Смелее, смелее, — подбадривал капитан. — Не так страшна аннигиляция, как ее малюют. Как только он выйдет, ты с ним сразу же поздоровайся. За руку.

Кошкин остановился в нескольких шагах от зеркала и с испуганным интересом заглянул в него. Увидев свою фигуру, свое бледное лицо за стеклом шлема, широко раскрытые глаза, он слабо усмехнулся.

Его двойник медленно вышел из полированной поверхности. Кошкин нахмурился, вздохнул и протянул двойнику руку.

Павел Кузьменко

Заре навстречу

И вот уже третий год подряд космический звездолет «Заре навстречу» настойчиво удалялся от Солнца. За это время романтическая надпись по его левому борту несколько поистерлась от столкновений с метеоритами, астероидами, мусором и прочей небесной мелочью, различались лишь отдельные буквы: «За…е…в…ечу», что несколько напоминало «Изувечу» и, во всяком случае, не обещало ничего хорошего. В космосе, как говорит опыт, нужно быть готовым ко всему.

Космический будильник, болтавшийся, как бобик, на цепочке над ухом борткомандира полковника Агапова, натужно поперхал и сказал человеческим голосом: «Доброе у…» Не получилось. «Доброе у… доброе у… доброе у…», переходящее в отвратительный ультразвук. Полковник могучей рукой поймал будильник и задушил.

— Кто на стреме? — проворчал командир и, дернув одеяло с бортинженера Булатова, поплыл в рубку. — Вставай, картошку чисть! — крикнул командир, обернувшись, и канцелярские скрепки, державшие одеяло на худеньком Булатове, веселыми мухами разлетелись по спальной каюте.

«На стреме», как звездоплаватели между собой называли вахту у пульта управления и связи с Землей, никого не было. Правда, корабль двигался в автоматическом режиме, а последними передачами из ЦУПа были новогодняя шифрограмма, которую тут же выкинули, так как к ней забыли приложить дешифратор, и радиограмма Нинке Кузиной от мужа. Но все равно, будет когда-нибудь порядок в этой экспедиции или нет?!

Полковник Агапов нажал кнопку сигнала чрезвычайной тревоги, сработавшую с третьего раза. На зов явилось помятое существо — бортрадист Шурик Ямай-ко с очень красивым голубым в розовую прожилку фингалом вокруг глаза.

— Товарищ командир, разрешите доложить. Вчера между 18 и 24 часами по бортовому времени бортмеханик Шустер, причинив мне тяжкие телесные повреждения, получил со склада 500 грамм препарата С-14 и заперся с бортпроводницей Кузиной в кают-компании для совершения развратных действий.

Препаратом С-14 тут называли самогон для очистки контактов и окуляров, на производство которого шла вся продукция оранжереи и половина тепловой энергии корабля, поскольку выданный на Земле спирт был выпит еще в первые два дня.

— Убью гада, — пообещал борткомандир. — Вот когда-нибудь возьму и убью. Сколько ему уже аресту набирается?

— Один год, четыре месяца и десять дней.

— Запиши еще пятнадцать суток. Да по всей форме! Не как тогда.

— А-а, э-э…

— Себе наградной выписывай. «За личное мужество». Иди умойся, а то смотреть противно. А мне тут эксперимент по программе произвести… Это самое…

Агапов бессмысленно пощелкал тумблерами никелированного французского аппарата, который поставили в последний момент и назначение которого не было известно ни одному из членов экипажа. Ямайко, удивившись в никель на свою опухшую рожу, с трудом протиснулся, громко стукнув ребрами, в умывальню, совмещенную с санузлом и камбузом.

Командир вздохнул, поскреб щетину подбородка и достал бортовой журнал. Последняя запись гласила: «16 февраля. Бортрадист Ямайко. Проводились визуальные наблюдения. В Кассипее, кажется, появилась какая-то лишняя звездочка. Нинка мылась в душе. А у нас в Поповке, когда девки шли на речку, то никогда так не хотелось сала нашего, хотя мать говорила, что раньше галушки ели каждый день».

Агапов задумался и вычеркнул слово «Кассипее». «Да, — подумал Агапов, — глупо, конечно, поступили — тогда на орбите Марса выменяли у американцев всю муку на сигареты. Хорошо еще, потом у Юпитера немцев встретили. Они нам мучки отсыпали за Нинкину икону».

— Ай, сука, Булатов! — раздался из умывальни визг бортрадиста.

— Да ладно, какие нежные. Жжет ему. Пора привыкнуть, — резонно возразил голос Булатова.

Агапов поморщился. Система кругооборота воды в корабле работала с перебоями. То есть иногда вовсе ничего не очищала. Нет, есть еще недостатки в конструкции.

Агапов написал в журнале: «4 апреля. Борткомандир Агапов. Проводились визуальные наблюдения. Отмечены ряд звезд и общий цвет космического пространства. Произведен плановый ремонт аппарата МХ-1228Р для производства препарата С-14. Самочувствие экипажа удовлетворительное. Никаких происшествий не случилось. Бортмеханику Шустеру объявлено 15 суток бортового ареста».

О склоненную лысеющую макушку командира пружиняще оттолкнулась босая пятка. Он посмотрел вслед. Бортпроводница Кузина, завернутая в вафельное полотенце, сверкнув худеющими формами, поволокла в камбуз хныкающего Зоричку.

— Факинг, кэп, — приветствовал мальчик командира. — Бщжшлу су, уроды, — поздоровался он с Ямайко и Булатовым.

Зоричка, ни дня не знавший земного тяготения, был сыном экипажа и бортпроводницы Кузиной. Он имел два года от роду и рос на одной картошке удивительно быстро форменным идиотом. Зоричка ушами улавливал радиосигналы со всей галактики, но избирательно — одни ругательства и больше ничего. Вообще-то в штатном расписании должности «бортпроводница» не было. Просто Нинка явилась на космодром проводить, иконой благословить. Ну, ребята уговорили.

В дверях рубки показалась рыжебородая физиономия Шустера.

— Командир, — прохрипел бортмеханик, — все равно делать не хрена до завтрака. Давай с арестованными в очко сгоняем на сахар?

— Не мешай.

Командир знал, что осталось 15 кусков сахара, и мучительно колебался — пустить их на производство препарата, отдать этому идиоту, сыну экипажа, или уж правда честно разыграть.

Но разыгралась фантазия. Командир расписался в бортжурнале и за завтра: «5 апреля. Бортмеханик Шустер. Производились визуальные наблюдения. В соответствии с программой произведено фотографирование 49-го сектора под углом 45 градусов в инфракрасном диапазоне».

С камбуза слышались оживленные голоса и запах слегка подгнившей картошки.

— Зоричка, зачем ты это сделал? Агапыч будет ругаться.

— Да пошли вы кыау на аыку, — послал свою родню по-неземному развитый младенец. В рубке закружились, словно шаманы в поминальном танце, стеклышки от объектива старенького «ФЭДа», последнего фотоаппарата на борту.

Вообще наружные видеофотокамеры отказались работать сразу после старта. А половина пленок самостоятельной фирмы «Тасма» (Казань) оказалась засвеченной еще на фирме.

Строго говоря, три года назад эта экспедиция была организована на средства трех независимых организаций: «Союзглавкосмос», «Министерство природных ресурсов» и «Товарищество по обработке Земли» к планете Уран с целью изучения условий и доставки образцов. Из-за ошибок в расчете как-то проскочили орбиту Урана без обнаружения планеты. Тогда планы изменили и решили исследовать Нептун. Но как только Агапов начал мастерски заруливать на орбиту и потребовалась корректировка траектории, пропала связь с ЦУПом. В это время ЦУП и весь Байконурский космодром были временно захвачены неформально-скотоводческой ордой Шаймердена Кымбатбаева, требовавшей Новых пастбищ. По этой причине и Нептун проскочили. Оставался один Плутон. Еще ученые просили глянуть там — нет ли и в самом деле десятой планеты. На случай, если и Плутон проскочат, на правом борту имелась накрепко вваренная злато-иридиевая пластина, к счастью, лишь слегка пострадавшая от метеоритов. Надпись на восьмидесяти двух земных и небесных языках и на математических символах гласила примерно следующее: «Братья и сестры по разуму! Мы пионеры Земли в освоении космического пространства. Нами впервые осуществлен запуск искусственного спутника планеты и полет человека в космическом аппарате. В настоящее и в последующее время ввиду объективных причин освоение космического пространства в нашей стране испытывает значительные материальные трудности. Братья и сестры, не допустите пропасть процессу освоения! Кто сколько может… Валюту и материальные ценности направлять по адресу: Земля. Москва. «Союзглавкосмос». Счет № 608198 в Космобанке».

Кир Булычев

Нужна свободная планета

Прискорбный скиталец

Корнелий Иванович Удалов собирался в отпуск на Дон, к родственникам жены. Ехать должны были всей семьей, с детьми, и обстоятельства благоприятствовали до самого последнего момента.

Но за два дня до отъезда, когда уже ничего нельзя было изменить, сын Максим заболел свинкой.

В тот же вечер Удалов в полном расстройстве покинул дом, чтобы немного развеяться. Он пошел на берег реки Гусь.

Большинство людей вокруг были веселы и загорелы после отпуска и, честно говоря, своим удовлетворенным видом удручали Корнелия Ивановича.

Удалов присел на лавочку в тихом месте. Сзади в ожидании грозы шелестел листьями городской парк. Вдали лирично играл духовой оркестр.

Невысокий моложавый брюнет подошел к лавочке и попросил разрешения присесть рядом. Удалов не возражал. Моложавый брюнет глядел на реку и был грустен настолько, что от него исходили волны грусти, даже рыбы перестали играть в теплой воде, стрекозы попрятались в траву, птицы прервали свои вечерние песни.

Удалов еле сдерживал слезы, потому что чужая грусть совместилась с его собственной печалью. Но еще сильнее было сочувствие к незнакомцу и естественное стремление ему помочь.

— Гляжу на вас — как будто у вас беда.

— Вот именно! — ответил со вздохом незнакомец. Был он одет не по сезону — в плащ-болонью и зимние сапоги.

Незнакомец в свою очередь разглядывал Удалова.

Его глазам предстал невысокий человек средних лет, склонный к полноте. Точно посреди круглого лица располагался вздернутый носик, а не менее круглую лысинку обрамлял венчик вьющихся пшеничных волос. Вид Удалова внушал доверие и располагал к задушевной беседе.

— У вас, кстати, тоже неприятности, — заявил, закончив рассматривание Удалова, печальный незнакомец.

— Наблюдаются, — ответил Удалов. И вдруг, помимо своей воли, слегка улыбнулся. Ибо понял, что его неприятности — пустяк, дуновение ветерка, по сравнению с искренним горем незнакомца.

Они замолчали. Тем временем зашло солнце. Жужжали комары. Оркестр исполнял популярный танец «террикон», с помощью которого дирекция городского парка одолевала влияние западных ритмов.

Наконец Удалов развеял затянувшееся молчание.

— Закаты у нас красивые, — сказал он.

— Каждый закат красив по-своему, — заявил незнакомец.

Нос и глаза у него были покрасневшими, словно он страдал простудой.

— Издалека к нам? — спросил Удалов.

— Издалека, — сказал незнакомец.

— Может, с гостиницей трудности? Переночевать негде? Если что, устроим.

— Не нужна мне гостиница, — ответил незнакомец. Его голос заметно дрогнул. — У меня в лесу, на том берегу, космический корабль со всеми удобствами. Я, простите за нескромность, космический скиталец.

— Нелегкий труд, — резюмировал Удалов. — Не завидую. И чего скитаетесь? По доброй воле или по принуждению?

— По чувству долга, — сказал незнакомец.

— Давайте тогда рассказывайте о своих трудностях, постараюсь помочь. В разумных пределах. Зовут меня Удаловым. Корнелием Ивановичем.

— Очень приятно. Мое имя — Гнец-18. Чтобы отличать меня от прочих Гнецев в нашем городе. Так как я здесь в единственном числе, зовите меня просто Гнец.

— А меня можете называть Корнелием, — сказал Удалов. — Перейдем к делу. Давайте перекладывайте часть ваших забот на мои широкие плечи.

Гнец окинул взглядом умеренные плечи Удалова, но, видно, сильно нуждался в помощи и поддержке, поэтому сказал следующее:

— Мне, Корнелий, нужна свободная планета. Летаю, разыскиваю. В одном месте сказали, что на Земле, то есть у вас, свободного места хоть отбавляй. Только, видно, информация была устарелой. Ввели меня в заблуждение.

— Может, тысячу лет назад и были свободные места, — согласился Удалов. — Но в последние годы нам самим тесновато. Да вы не расстраивайтесь. По моим сведениям, в беспредельном космосе свободных планет множество. Разве не так?

Мимо проходили влюбленные парочки, косились на скамейку и даже выражали недовольство, что двое мужчин средних лет заняли такой укромный уголок, как бы специально предназначенный для романтических вздохов. Да, не так уж свободно на Земле, если ты далеко не сразу и не всегда можешь найти укромное место для произнесения нежных слов.

— Планет много, — согласился Гнец-18. — Но нужна такая, чтобы имела растительность, воздух для дыхания и природные ресурсы. Мы проверили весь наш сектор Галактики, и, кроме Земли, нет ничего подходящего. Придется мне возвращаться домой, брать другой корабль и искать свободную планету в дальних краях. А вы же знаете, насколько ненадежны звездные карты.

Удалов кивнул, хотя звездных карт никогда не видел.

— И как я один за месяц справлюсь, не представляю, — сказал пришелец. — Сколько дел, столько трудностей…

— А вы кого-нибудь возьмите себе в помощники, — подсказал Удалов, — вдвоем будет легче.

— Ах, Корнелий! — горько вздохнул Гнец-18. — Вы не представляете себе, насколько у нас на планете все заняты. По несколько лет без отпуска. Руки опускаются. Нет, вряд ли я смогу подобрать себе спутника. Да если и подобрал бы, пользы мало.

— Почему же?

— Мои земляки очень плохо переносят невесомость, — сказал Гнец-18. — И еще хуже перегрузки. Меня с детства специально тренировали для космических полетов. И все равно после каждого старта я два часа лежу без сил. Нет, придется мне лететь одному…

Горе пришельца было искренним и глубоким. Вдруг что-то дрогнуло в сердце Удалова, и он с некоторым удивлением услышал собственный голос:

— У меня как раз отпуск начинается, а мой сын Максим заболел свинкой. Так что я совершенно свободен до восемнадцатого июля.

— Не может быть! — воскликнул Гнец. — Вы слишком добры к нашей цивилизации. Нет, нет! Мы никогда не сможем достойно отблагодарить вас.

— Вот уж чепуха, — сказал Удалов. — Если бы не встреча с вами, мне, может, пришлось бы ждать космического путешествия несколько лет или десятилетий. А тут вдруг представляется возможность облететь некоторые малоизвестные уголки нашей Галактики. Это я вас должен благодарить.

— Вы, очевидно, не представляете себе трудностей и опасностей космического путешествия, — настаивал Гнец-18. — Вы можете погибнуть, дематериализоваться, провалиться в прошлое, попасть в шестое измерение, превратиться в женщину. Наконец, вы можете стать жертвой космических драконов или подцепить галактическую сухотку.

— Но вы-то летаете, другие летают! — не сдавался Удалов. — Значит, практически Галактика не очень опасна… И знаете, в конце концов, почетнее погибнуть в зубах космического дракона, чем дожить до пенсии без приключений.

— Я с вами не согласен, — возразил пришелец. — Мечтаю дожить до пенсии.

— Ваше право, — сказал Удалов. — Я — романтик дальних дорог.

Последние слова окончательно убедили Гнеца-18, его лицо озарила добрая улыбка, он произнес, глотая непрошеные слезы:

— Ты благородный человек, Корнелий!

— Ну что ты! — отмахнулся Удалов. — На моем месте так поступил бы каждый.

На следующее утро, солгав жене Ксении, что уезжает на дальнюю рыбалку, взяв с собой удочки, теплую одежду и резиновые сапоги, Удалов покинул свой дом, переправился на пароме через реку, углубился в лес и, послушно следуя указаниям Гнеца-18, нашел его небольшой космический корабль. Гнец-18 предложил удочки зарыть, а сапоги оставить на Земле, но Удалов не согласился, потому что ни он, ни Гнец-18 не знали толком, что ждет их в далеком путешествии.

Первая планета

Сначала надо было вернуться домой к Гнецу, поменять корабль на другой, помощнее, и заправиться всем необходимым для долгого пути. Перелет занял всего несколько часов, потому что корабль Гнеца-18 был гравитолетом, а гравитационные волны, как известно, распространяются почти мгновенно. Гнец-18 паршиво переносил путешествие, поэтому Удалову пришлось самому осваивать приборы управления и готовить пищу. Корнелий был так занят, что не успел справиться у Гнеца, зачем ему понадобилась свободная планета. Он только спросил нового товарища, предлагая ему тарелку с куриным бульоном:

— Вы что, колонию основать хотите?

— Если бы так просто, — ответил Гнец. Тут ему опять стало плохо, и он даже не доел бульон.

На космодроме Гнеца-18 встретили встревоженные члены правительства. Гнец не успел даже представить Удалова, как они засыпали его вопросами на местном языке, который Удалову был понятен, как русский, потому что Гнец-18 снабдил его универсальным транслятором.

— Ну и что? — волновался президент. — Земля свободна?

— Мы можем начинать? Дело не терпит, — сказал премьер-министр.

Удалов мог бы все объяснить правительству, но он, как человек деликатный, ждал, что скажет Гнец-18. Стоял в сторонке и дышал свежим воздухом, рассматривая странные одежды встречающих и общественные здания непривычных очертаний, окружавшие космодром.

Наконец Гнец-18 решительным жестом остановил министров и сказал:

— К сожалению, очередная неудача. На Земле живет множество людей, достигших высокой степени цивилизации, не такой, конечно, как мы, но довольно высокой.

Члены правительства расстроились и осыпали Гнеца-18 незаслуженными упреками. Гнец-18 выслушал упреки, но вместо оправдания сказал:

— Еще не все потеряно. Представитель Земли по имени Корнелий любезно согласился помочь нам в дальнейших поисках. У него богатый опыт космических встреч, и он отлично переносит межзвездные путешествия.

Члены правительства продемонстрировали Удалову знаки своего уважения и тут же пригласили в город, чтобы он смог провести ночь в нормальных условиях. А тем временем корабль подготовят к полету.

Комната в гостинице была невелика, лишена украшений, и в ней находились только самые необходимые вещи: кровать, стул и умывальник. Вообще Удалов успел заметить, что в городе совсем нет украшений и излишеств. Словно его обитатели очень сухие и деловые люди. Удалов вспомнил слова Гнеца-18, что все здесь так заняты, что по нескольку лет не бывают в отпуске.

Наступила ночь. Удалову не спалось. Он решил немного погулять.

Улица была пустынна, но хорошо освещена. Удалов пересек площадь со странным монументом посредине и свернул на широкую улицу, вдоль которой тянулись магазины. Витрины были не освещены, и на них рядами стояли те вещи, что продавались внутри. Без всяких попыток расположить их красиво.

Вдруг Удалов услышал шуршание шин. Из-за угла выехала странная процессия. Она состояла из двух десятков катафалков, или платформ, которые показались Удалову схожими с катафалками, потому что на каждой стояло по прозрачному гробу. А то и по два. И в каждом гробу лежало по человеку.

Это были удивительные похороны. В них участвовали только водители платформ. И ни один родственник, ни один друг не пришел проводить умерших в последний путь.

Отзывчивое сердце Корнелия дрогнуло. Он не мог не принять каких-нибудь мер. Он сорвал с клумбы, окружающей монумент, несколько цветков и, догнав процессию, прошел вдоль катафалков и возложил по цветку на каждый гроб.

Водители катафалков косились на него, но не препятствовали проявлять сострадание.

Украсив по возможности все гробы цветами, Удалов пошел в хвосте процессии, понурив голову и как бы замещая собой скорбящих родственников.

Процессия двигалась медленно. Удалов шел и размышлял о странных обычаях, которые встречаются вдали от дома. Потом подумал, что, возможно, на планете свирепствует эпидемия и они не успевают хоронить своих умерших как положено. Но почему тогда никто не сказал Удалову об этом? Может, в этом таится причина того, что нет желающих полететь в космос? А может, привилегированные слои местного общества ищут свободную планету, чтобы избежать заразы?

Первый катафалк остановился перед громадным серым зданием. В полуподвале было открыто окно, струился теплый желтый свет. Катафалк развернулся, и его платформа поднялась, как у самосвала. Гроб скользнул вниз и исчез в подвале. Удалов только ахнул.

Примеру первого катафалка последовал второй, третий. Лица водителей были безучастны, словно они перевозили картошку. Удалова так и подмывало вмешаться, но он взял себя в руки. Нельзя лезть в чужой монастырь со своим уставом. Лучше завтра поговорить с Гнецем, и он все объяснит.

Но тут любопытство пересилило. Удалов подумал, что ничего плохого не случится, если он заглянет в серое здание и выяснит, крематорий это или что иное.

Корнелий дождался, пока последний катафалк свалил в подвал свою ношу. Убедившись, что его никто не видит, он осторожно обогнул здание, разыскивая вход.

Вот и дверь. Она была открыта, и никто ее не сторожил. Удалов вошел внутрь и направился по широкому, тускло освещенному коридору. Навстречу ему попался спешащий человек в белом халате, и Удалов уже приготовился ответить на вопрос, как он сюда попал, но человек не обратил на него внимания. Поэтому, когда за поворотом коридора Удалову встретился второй человек, он уже чувствовал себя смелее. Но на этот раз его заметили.

— Что за безобразие? — спросил человек. — Почему не в халате? Что за порочное небрежение к стерильности!

— Простите, — сказал Удалов. — Я здесь случайно. Шел, понимаете, вижу дверь…

— Случайностей быть не должно, — ответил человек, распахивая стенной шкаф.

Он вытащил оттуда белый халат и подал Удалову. Удалов послушно натянул халат, который был велик, и поэтому пришлось закатать рукава. Человек нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Ну вот, — сказал Удалов. — Переоделся я. А дальше что?

— Дальше? Дальше — за работу. А вы на что рассчитывали?

Человек схватил Удалова за руку и потянул за собой. Корнелий, не сопротивляясь, семенил следом, потому что пребывал в полной растерянности.

Через сотню шагов они оказались в громадном зале. Там было зябко, морозно, ослепительный ледяной свет ламп под потолком освещал жуткую картину: вдоль стен, в несколько ярусов, стояли одинаковые гробы.

— Ой! — в ужасе сказал Удалов. — Вы их так содержите?

— А что прикажете делать? — строго спросил его спутник. — Вы можете предложить иной способ хранения?

По транспортеру, тянувшемуся через весь зал, медленно плыл гроб.

— А ну, беритесь! — сказал человек.

— Я боюсь, — возразил Удалов.

— Еще чего не хватало!

Пришлось взяться за холодный и страшно тяжелый гроб и тащить его к стеллажу.

Всю ночь Удалов трудился не покладая рук. Большей частью он работал у транспортера в большом зале, носил, ставил, перетаскивал гробы, к утру окончательно вымотался, притом робел перед своим напарником настолько, что не решался спросить его, что за странные обычаи на этой планете. Терпел до конца смены, решив подробно допросить Гнеца-18.

На рассвете сирена объявила о конце смены. Удалов, несколько привыкший к местным порядкам, повесил белый халат в стенной шкаф и поспешил в гостиницу. Солнце уже встало, на улице было тепло, и появились первые прохожие. Когда Удалов подбегал к гостинице, навстречу ему попалась еще одна длинная похоронная процессия. И никто, кроме Корнелия Ивановича, не обратил на нее ровно никакого внимания.

Только успел Удалов, не раздеваясь, прилечь на кровать, как в комнату ворвался Гнец-18.

— Все! — воскликнул он. — За ночь мы подготовили корабль.

— Я никуда не полечу! — отрезал Удалов.

— Как? Почему? Что стряслось? Как можно нарушить данное слово?

— Я бы рад не нарушать. Но знаешь ли ты, где я провел ночь?

— Не подозреваю.

И тогда Удалов вкратце поведал о своем ночном приключении.

— Я во всем виноват! — опечалился Гнец-18. — Я вселил в твое сердце недоверие, потому что не спешил с рассказом. Полагал, что в полете будет для этого достаточно времени. Но клянусь тебе, нет в этом никакой тайны и тем более никаких гробов.

— Но я же их собственными глазами видел, — возразил Удалов.

— Это поучительный пример того, как нельзя доверять собственным глазам, если уж попал на чужую планету. На деле все наоборот: на нашей планете практически побеждена смерть. Мы — планета торжествующей жизни.

Но почему-то это оптимистическое заявление заставило говорившего грустно вздохнуть.

Затем Гнец-18 продолжал:

— Мы раньше, чем Земля, вступили на путь научного прогресса. И дальше ушли по этому пути. Были побеждены болезни и сокращены несчастные случаи. Мы раскрыли секреты старения и долголетия. Теперь у нас люди живут столько, сколько считают нужным. Как минимум двести лет.

— Это очень важное достижение, — согласился Удалов.

— Но мы не изобрели лишь одного — космических путешествий. Как ты мог убедиться на моем примере — мы типичные домоседы и к космосу относились с опаской и недоверием. Вот вы, к примеру, на Земле заранее решили осваивать Вселенную. Мы же только сейчас спохватились. Когда поняли, что наша планета страшно перенаселена. Несмотря на наши достижения, нам приходится с каждым годом уменьшать площадь квартир и даже высоту потолков, что невыносимо для цивилизованного человека.

— Совершенно невыносимо, — согласился Удалов, кинув взгляд на низкий потолок гостиничного номера.

— У нас страшные очереди в библиотеки и на стадионы, хотя, например, мы пошли на то, чтобы увеличить число команд в первой лиге по цукенолу до тысячи восьмисот двадцати.

— Это что еще за игра? — удивился Удалов. — Такой не знаю.

— Трудно объяснить — ведь на разных планетах совершенно разные развлечения. В цукеноле собираются две группы игроков, и им выдают один круглый предмет. Цель игры — закатить этот предмет в сетку противника.

— Руками или ногами? — поинтересовался Удалов.

— Что ты, только ногами. Если кто-нибудь дотронется до круглого предмета рукой, с него берут штраф.

— Очень похоже на футбол, — вслух подумал Удалов. — А поле какое? А игроков сколько?

— Вот в этом еще одна наша трагедия. Когда-то, в недавнем прошлом, цукенолисты играли на поле длиной в сто метров. Но с современным перенаселением пришлось уменьшить поле в десять раз, а число игроков с десяти до трех. Сам понимаешь, наши поклонники цукенола — самые несчастные люди во Вселенной.

— Да, на десяти метрах не разгуляешься!

— И вот наши ученые сделали очередное открытие: научились безболезненно усыплять людей, погружать их в анабиоз. Тогда те, кому надоело жить в тесноте, решили, что они поспят, пока наша проблема перенаселения не будет решена. Сначала их было сравнительно немного, но потом к ним присоединились несколько тысяч не очень красивых девушек, решивших поспать до тех пор, пока наука не придумает, как сделать красивыми всех людей. Еще через год в анабиоз улеглись два миллиона болельщиков цукенола, которые не в силах были глядеть на уменьшение спортивных полей. Когда вернутся славные времена, тогда и проснемся, заявили они. Но ведь многие засыпают со своими семьями…

Гнец-18 удрученно замолчал.

— И сколько же всего набралось сонных? — спросил Удалов.

— На сегодняшний день насчитываем чуть больше двух миллиардов человек.

— С ума сойти!

— Вот именно. Все больше нужных планете специалистов заняты строительством анабиозных ванн и хранилищ для них, половина нашей промышленности вырабатывает охлаждающие растворы и контрольные приборы, старых хранилищ не хватает, приходится все время строить новые. И ты, Удалов, как раз присутствовал при заполнении очередного «спального дома». Научный прогресс неизбежно замедлился, а население продолжает расти, так что даже если бы мы захотели сейчас разбудить всех наших спящих, им бы некуда было деваться.

— Положение! — сказал Удалов.

— Мы вынуждены отказаться от многих искусств и даже музыки. Мы живем без отпусков и выходных, бережем наших спящих и лихорадочно ищем выход.

— И свободную планету, — продолжил за Гнеца Уда-лов. Он уже все понял.

— Да. Привлекательную планету с умеренным климатом и богатой растительностью. Мы отвезли бы туда два миллиарда ванн, построили бы там дома и косметические кабинеты, разбили бы там скверы и цукенольные поля… Но такой планеты нет.

— А сами принялись бы развивать искусства и литературу, — предположил Удалов.

— Но нет такой планеты, — печально повторил Гнец-18. — Мы разыскиваем ее уже который год, все напрасно.

— Найдем, — сказал Удалов. — Как не найти! У нас весь отпуск впереди.

Вторая планета

Перед отлетом Удалов с Гнецем изучили звездные карты и решили лететь в сектор 5689-бис. Сектор неблизкий, триста световых лет, меньше чем за три дня туда не доберешься, но зато в тех краях было отмечено несколько очень перспективных планетных систем.

Премьер-министр приехал проводить разведчиков. На прощанье он сердечно пожал Удалову руку и сказал с надеждой в голосе:

— Сами понимаете, Корнелий Иванович…

— Понимаю, — ответил Удалов. — И постараюсь не обмануть доверие.

Гнеца-18 сразу укачало, чувствовал он себя паршиво, большую часть времени лежал на диване и думал. Удалов готовил пищу, прибирал на корабле, а в свободные минутки любовался пролетавшими за иллюминатором разнообразными звездами, планетами, кометами и метеорами. Картины звездного мира доставляли ему несказанное удовольствие. Отпуск начался удачно. Если бы не Максимкина свинка, стоило бы взять мальчишку с собой. Набрался бы впечатлений, чтобы потом поделиться с товарищами по классу.

В вечеру третьего дня Гнец-18 сказал:

— Тормози, Корнелий.

Удалов перешел на капитанский мостик и начал торможение. Он освоился с управлением и посадку провел гладко, мастерски.

Уже при подлете было видно, что планета попалась спокойная, зеленая, поросшая большей частью кустарником и совершенно необработанная. Ни городов, ни деревень, ни дорог сверху видно не было.

Опустились на берегу реки. Река была широкая, прозрачная, текла медленно и величаво. За рекой начинался невысокий лес, в котором щебетали вечерние птицы и рычали какие-то звери.

— Ура! — сказал Гнец-18, когда отдышался после посадки. — Это то, что нам нужно. Климат, растительность и никакой разумной жизни.

— Погоди, — остановил его осторожный Удалов. — С утра возьмем катер, поглядим. Если бы ты на Земле сел в верховьях Амазонки, тоже решил бы, что населения у нас нет. Был со мной в прошлом году случай. Отправился я затемно за опятами на Выселки. Прихожу, лес пустой, а грибы уже собраны. Оказывается, меня те, кто с ночи выехал, опередили.

— Это так, — согласился Гнец-18. — Я, когда сел в лесу у Великого Гусляра, тоже решил, что Земля необитаемая. А потом услышал, что лесопилка работает, и расстроился.

И космонавты легли спать.

Настало свежее, светлое утро. Белое солнце поднялось на небо. Удалов с Гнецем отправились на разведку. Они перелетели через реку, долго парили над безлюдным лесом, а когда началось поле, поросшее редкими кустами, Гнец сказал:

— Что-то мне летать надоело. Давай пойдем дальше пешком.

Взяв бластеры, чтобы отбиваться от хищных зверей, и поставив катер на автоматику, они двинулись пешком, а катер летел над ними. Это было очень удобно, потому что стало жарко и можно было получить солнечный удар, а под катером всегда была прохладная тень.

Удалов набрал букет душистых цветов и решил засушить наиболее красивые экземпляры, чтобы привезти их сыну для гербария, собрать который задала на лето учительница. Шли часа два. Потом Гнец сказал:

— Ну, теперь ты убедился, что здесь никто не живет?

— Нет, — сказал Удалов. — Нужна осторожность.

Речь идет о судьбе двух миллиардов людей. И он оказался прав. Не успели они пройти и десяти шагов, как увидели, что из травы торчит ржавый железный штырь.

— Это свидетельство разумной жизни, — уверенно заявил Удалов.

— Совсем не обязательно. Может, сюда прилетали с другой планеты и забыли. А может, туристы-межпланетники. Ты же знаешь, какие они неаккуратные. Пробудут день, а напакостят, словно жили три года.

— С туристами бывают трудности, — согласился Удалов, — но туристы таких штук не забывают.

Он раздвинул кусты и показал Гнецу-18 поросшую мхом пушку с изогнутым стволом.

— Да, — согласился Гнец-18. — Туристы этого с собой не возят.

— Поехали обратно? — спросил Удалов. Гнец подумал немножко и сказал:

— Давай получше исследуем. А вдруг они все погибли?

— Как так?

— Воевали до тех пор, пока друг друга не перебили.

Гнец с Удаловым забрались в катер и полетели вперед. Чем дольше они летели, тем больше попадалось им следов человеческой деятельности. То громадная воронка от бомбы, то взорванный завод, то целый город, разрушенный до основания. И что удивительно — все так заросло кустами и мхом, что если б Гнец с Удаловым не искали этих следов специально, можно было бы принять их за природные образования. С каждой минутой Гнец-18 все больше убеждался, что люди здесь друг друга взаимно уничтожили, Удалов настаивал доисследовать планету до конца. Может, они куда-нибудь эвакуировались?

— Эвакуировались! — возмущался Гнец-18. — И потом сто или двести лет не догадывались вернуться назад! Что же они, дураки, что ли?

— Все бывает, — сказал на это Удалов, которому были свойственны здравый смысл и осторожность.

Они долетели до самого полюса, заглянули на экватор, пересекли океаны. И везде одно и то же. Следы войны и разрушения — и ни одного живого человека.

Удалов был уже готов согласиться с Гнецем. В самом деле, все друг друга перебили. Очень прискорбно, но что поделаешь?

— Для страховки мы сделаем вот что, — сказал вдруг Гнец-18. — Есть у меня на борту Искатель Разума. Специально сконструирован для подобных случаев. Определяет, есть ли разумная жизнь в радиусе тысячи километров вокруг…

Гнец достал белый ящичек с антенной и настроил его. Сразу же раздалось гудение и щелканье.

— Вот видишь, — сказал Удалов. — Значит, есть.

— Это на тебя показывает, — серьезно заметил Гнец-18. — И на меня тоже. Придется надеть шлемы, чтобы наши разумы ему не мешали.

Они надели специальные шлемы и посмотрели на прибор. Он продолжал щелкать, хоть и не так громко, как раньше. Еле-еле. Где-то на планете, далеко от них, теплился разум.

Гнец искренне огорчился, а Удалов сказал:

— Пообедаем сперва и полетим отыскивать твоего отшельника. Может, если он один, то сам станет умолять: «Пришлите мне переселенцев, не с кем поболтать длинными осенними вечерами».

Отправились они на поиски после обеда. Направление показывал Искатель Разума. Антенна, направленная куда надо, вела их к цели.

Они спустились к обширной холмистой равнине. Разум обитал где-то здесь. И это было странно. Ни деревца, ни кустика, лишь пахнет полынью, и столбиками у своих нор стоят грызуны.

— Может, врет твой прибор? — спросил Удалов.

— Когда он на тебя жужжал и показывал, то не врал, — заметил саркастически Гнец-18. — А когда на других показывает, то врет?

— Ну, тогда ищи сам, — обиделся Удалов. Пребывание на этой планете ему уже надоело, и хотелось отправиться дальше.

Гнец-18 долго бродил по равнине, прислушиваясь к прибору, и забрел далеко. Удалов снова занялся гербарием. Вдруг Гнец обернулся и закричал:

— Корнелий, иди сюда! Удалов подошел.

Гнец-18 стоял перед грудой камней и металла. Прибор надрывался от обилия разума.

— Здесь, — сказал он, — был вход в подземелье. Теперь входа не оказалось. Его засыпали. И довольно давно.

— Какой ужас! — воскликнул отзывчивый Удалов. — Они замурованы и не могут выйти наружу!

Он попытался голыми руками расшвырять камни и железки, но его сил на это не хватало.

— Отойди, — сказал Гнец-18.

Он достал свой бластер и начал плавить преграду смертоносным лучом. Вскоре образовалась воронка, а еще через несколько минут последний камень превратился в раскаленную пыль и перед путешественниками предстало черное отверстие.

— Нам туда, — просто сказал Гнец-18, который не любил тратить времени попусту. Он достал из кармана паутинную веревочную лестницу и прикрепил ее верхний конец к еще горячим камням. — Вперед!

Они долго шли по наклонному туннелю. Там было темно и сыро. С потолка свисали небольшие сталактиты, и с них, словно с сосулек, капала вода. Стены были в ржавых потеках и блестели в лучах фонарей. Потом они спустились по скользкой лестнице на следующий ярус, долго ковыляли по шпалам разрушенной узкоколейки и добрались до глубокой шахты. В шахту пришлось спускаться по скобам, укрепленным в стене, и Удалов опасался, что скобы могут не выдержать. Маленький водопадик срывался с края шахты, струйкой летел рядом, и иногда Удалову попадала за шиворот холодная вода. Спускались они полтора часа, и Корнелий с ужасом думал, как же они будут подыматься обратно. Потом снова начались переходы и туннели, и лишь после сорок четвертого поворота впереди забрезжил тусклый свет.

— Я думал, мы никогда их не спасем, — сказал Удалов.

— А ты уверен, что их надо спасать? — спросил Гнец-18.

Теперь они шагали по коридору, в котором были следы жизни. По стенам тянулись кабели и провода, изоляция, попорченная водой, кое-где была починена, обмотана тряпками. В куче земли, свалившейся сквозь большую трещину в потолке, была протоптана тропинка. Спустившись еще на один этаж вниз, они услышали шаги. Навстречу шел человек в изношенном пиджаке и трусах, сделанных из брюк. Он был бледен и тяжело дышал. В руке он держал потертый чемоданчик, подобный тем, какие на Земле носят водопроводчики. Человек несказанно изумился при виде путешественников.

— Как вы сюда попали? — спросил он.

— Мы ищем население, — ответил Гнец-18.

— Тогда вам ниже, — сказал водопроводчик. — Здесь только я. Чиню проводку. Трубы текут, изоляция никуда не годится, вентили заржавели. Вы там, внизу, скажите, чтобы прислали замазку, изоляцию и новые трубы.

— Обязательно скажем, — пообещал Удалов. — И давно вы здесь живете?

— Испокон века, — ответил водопроводчик. — А где же еще жить?

— Наверху, — сказал Удалов.

— Где? — Водопроводчик поглядел на Удалова как на сумасшедшего.

— Наверху! — Удалов показал пальцем.

— Там нельзя, — сказал водопроводчик. — Там темно и сыро. Там жить невозможно.

— Но я же имею в виду не туннели, а поверхность вашей планеты, — объяснил Удалов. — Там светит солнце, растет лес, текут реки и ручьи.

— Какой лес? Какое солнце? Вы откуда свалились?

— Именно оттуда, — сказал Удалов.

— Опасные вы слова говорите. Таким, как вы, не место на свободе.

— Пойдем отсюда, — вмешался Гнец-18, - пойдем скорей.

— Правильно, — одобрил водопроводчик. — Только не забудьте про трубы и замазку сказать.

Они спустились еще на несколько этажей и наконец попали в населенные места. Иногда им встречались люди. Двигались они медленно, лица у всех были бледные и тоскливые. В стенах коридоров были выдолблены ниши, в которых эти люди обитали. На перекрестке двух туннелей путешественники увидели человека в блестящей, хоть и поношенной, форме.

— Гляди, похож на полицейского, — сказал Удалов. — Он нам и нужен.

— Вы случайно не страж порядка? — спросил Гнец-18. — Скажите, пожалуйста, как нам пройти к…

— Одну минутку, — перебил человек в форме, вынул из-за спины палку и ударил по голове проходящего мимо старичка. — Ты где переходишь? — спросил он его.

Старичок послушно вынул из кармана монету и отдал полицейскому.

— Вам чего? — спросил полицейский.

— Нам надо пройти к вашему начальству, — пояснил Гнец-18.

— Зачем? — спросил полицейский, размахивая палкой, как маятником.

— Мы хотим узнать, ваша планета свободная или занятая.

— Это как так? — удивился полицейский.

— Мы побывали наверху, — сказал Гнец-18. — Там все свободно. Но тут, внизу, занято.

— Что-то не нравятся мне твои слова, — сказал полицейский. — Я бы тебя отправил сейчас куда следует, только ты одет слишком хорошо. Ты, часом, не грабитель?

— Простите, — вмешался Удалов. — Там, наверху, водопроводчик просил прислать ему трубы, а то течет.

— Вечно ему что-то нужно. Обойдется, — ответил полицейский. — А вы зачем туда ходили?

Удалов потянул Гнеца-18 за рукав.

— Идем дальше, — сказал он.

— Нет уж, голубчики! — возразил полицейский. — Вы пойдете только со мной. Или платите шесть монет за переход улицы в неположенном месте.

— А где положенное? — спросил Удалов.

— Это только я знаю, — усмехнулся полицейский. — На то меня здесь и держат.

Тут полицейский поднял палку и повел путешественников вниз через переходы и лестницы, до большой ниши, в которой разместился полицейский участок.

В участке они долго не задержались. Там их допросили, для порядка избили палками и на скрипучем лифте отправили ниже, чуть ли не к центру планеты, в пещеру, которую занимал кабинет Начальника № 1.

— Итак, — сказал Начальник № 1, когда ему изложили суть дела, — вы нагло утверждаете, что пришли сверху. Это чепуха, потому что наверху ничего нет. Там никто не живет. Человек не муха, чтобы ползать по потолку. Теперь остается только выяснить, зачем вы лжете.

— Да не лжем мы! — возмутился Удалов. — Погодите, я вам паспорт покажу. Он вообще прописан на другой планете.

— Я не знаю, что такое паспорт, — сказал Начальник № 1, - но в любом случае ваш паспорт здесь недействителен, потому что других планет не существует. Придется посадить вас в тюрьму, пока вы не сознаетесь, зачем пожаловали, кто вас подослал подорвать нашу бодрость.

— Не нужна нам ваша бодрость! — продолжал спорить Удалов. — Мы искали свободную планету. Ваша показалась нам ненаселенной. А обнаружилось, что вы спрятались под землей и носа наверх не высовываете.

— Для нас это загадка, — добавил Гнец-18.

Тогда Начальник № 1 приказал всем посторонним выйти из комнаты, запер дверь, заглянул под стол — не остался ли там кто-нибудь, поманил путешественников пальцем и сказал шепотом:

— Я-то знаю, что наверху жить можно. Но другим об этом знать не положено. Триста лет назад на нашей планете бушевала война. Она была такой всеобщей, что разрушила абсолютно все. И люди сохранились только в глубоких бомбоубежищах. После войны жить наверху оказалось нельзя. Даже выглянуть опасно. Там все было настолько заражено, что даже комар через три минуты умирал. Вот мы и переселились под землю. В этом есть недостатки, зато очень удобно держать в руках население. Мы внушаем всем, что никакого другого мира не существует. А вы для нас — опасные сумасшедшие и возмутители спокойствия. Так что придется вам провести остаток своих дней в тюрьме.

Закончив речь, Начальник № 1 вызвал стражу, путешественников затолкнули в темный каменный мешок и захлопнули за ними железную дверь.

— Вот попались! — сказал в сердцах Удалов. — У меня же отпуск скоро кончается. Так дело не пойдет.

Он хотел было барабанить в дверь и требовать справедливости, но Гнец-18 объяснил, что ничего из этого не выйдет. Они все равно проникли сюда без разрешения, а раз местные жители думают, что, кроме их мира, никакого другого нет, а если и есть, то он для жилья не приспособлен, значит, Удалов с Гнецем ниоткуда не приезжали, а просто — местные жители с вредными мыслями.

— Все равно, — упрямо ответил Удалов, — я этого так не оставлю.

— А что можно сделать? — удивился Гнец-18. — Наш путь завершен. У нас даже ничего нет — ни фонарей, ни бластеров, ничего. Все отобрали полицейские. Жаль только, что мы не выполнили задания и нас будут понапрасну ждать дома. Прощай, друг Корнелий. Прости, что впутал тебя в эту историю.

— Ничего подобного, — ответил Удалов, глядя в кромешную тьму. — У меня дела дома. У тебя дела дома. А ты собираешься просидеть здесь всю жизнь. Эй! — продолжал он, подходя к двери. — Здесь есть кто?

— Я на страже, — ответил голос из-за двери.

— Нас скоро выпустят?

— Из этих каменных мешков еще никто не выходил живым, — ответил глухой голос стражника.

— Я так и думал, — прошептал Гнец-18.

— Может, никто и не выходил, — сказал тогда Удалов. — Но все равно я обязан открыть тебе, стражник, глаза. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил стражник.

— Мы пришли сверху, — продолжал Удалов. — Там, наверху, светит солнце, растет трава и поют птицы. Там светло и сухо. Планета уже забыла, что на ней была страшная война. Она ждет, когда снова вернутся люди. А вы сидите внизу, как кроты в подземелье.

— Наверху ничего нет, — возразил стражник.

— Это тебе вдолбили с детства, что ничего нет. Твои начальники боятся, что как только вы выберетесь на волю, то разбежитесь во все стороны.

— Наверху ничего нет, — повторил стражник. — Там пусто. Там смерть. Жизнь кончается на двадцать третьем ярусе. И не понимаю, зачем все эти разговоры? Может, вы сумасшедшие?

— Тогда зачем нас посадили в каменный мешок? Ведь сумасшедших надо отправлять в больницу.

— У нас нет больниц. Мы живем и умираем, когда наступает для этого время.

— Пойдем с нами наверх, — предложил Удалов. — Там тепло, светло и сухо.

— Не соблазняй меня, — сказал стражник.

— Там поют птицы и журчат светлые реки… — Стражник грустно вздохнул.

— Это похоже на сказку, — сказал он.

— Ты ничем не рискуешь, — продолжал Удалов. — Если тебе не понравится, ты вернешься.

— Не соблазняй, — повторил стражник. — Ты говоришь — тепло, светло и сухо?

— И дует ветер. И шелестят листьями деревья. И жужжат пчелы, отыскивая путь к улью, и стрекочут кузнечики.

— Я не знаю, что такое деревья, и не слышал, как жужжат пчелы, — сказал стражник. — А если ты лжешь, незнакомец?

— Тогда ты приведешь нас обратно и никогда не выпустишь отсюда.

— Хорошо, — решился стражник, — только я вам завяжу руки, чтобы вы меня не убили. Ведь не исключено, что вы сумасшедшие или хитрые преступники.

— Соглашайся, — прошептал Гнец-18. — Соглашайся на все.

Он воспрянул духом.

Стражник связал путешественникам руки и повел их коридорами к скрипучему грузовому лифту.

— Этот лифт поднимет нас на предпоследний ярус, — сказал он, подведя путешественников к ржавой клети, — а там посмотрим.

Лифт поднимался целую вечность. Гнец боялся, что за ними будет погоня, и спрашивал, нельзя ли поторопить лифт.

— Других нету, — мрачно отвечал стражник, который оказался сутулым мужчиной с бледным и рыхлым, как манная каша, лицом.

— Куда дальше? — спросил он, когда лифт через полчаса остановился. Он явно жалел, что поддался на уговоры, и вот-вот готов был повернуть назад.

— Теперь недолго осталось, — сказал Гнец-18, в котором, словно компас, было заложено чувство направления.

Они шли так быстро, что стражник еле поспевал за ними. Его керосиновый фонарь раскачивался как маятник, и оттого казалось, что туннель заполнен прыгающими тенями. Они миновали шахту, поднялись по лестнице, попали в тупик, и пришлось возвращаться назад, пробежали через узкий проход, в котором ржавели автомобили и мотоциклы, и в тот момент, когда стражник, запыхавшись, сказал, что больше не сделает ни шагу, увидели впереди пятнышко света.

Удалов первым добежал до входа в подземелье и вскарабкался наверх без помощи рук, связанных за спиной.

— Свобода! — закричал он, как джинн, выпущенный из бутылки. Следом выбрался Гнец-18.

— Вылезай, — сказал он стражнику, который, зажмурившись, стоял на дне ямы.

— Не могу, слишком светло, — ответил стражник.

Удалов и Гнец-18, повернувшись спинами друг к Другу, развязали путы. Потом Удалов лег на край воронки, протянул руку вниз и помог стражнику выбраться на поверхность.

— Открывай глаза понемножку, — сказал Удалов. — Солнце зашло за облака, не страшно.

Стражник стоял на краю воронки, и у него дрожали колени.

Наконец он осмелился открыть глаза и, щурясь, огляделся. Вокруг расстилалась холмистая равнина, поросшая травой и полынью. Далеко, у горизонта, стеной стоял лес и начинались голубые холмы. Это было не самое красивое место на планете, но все равно здесь было в миллион раз лучше, чем под землей.

Но стражник этого не понял. Он ухватился за Удалова и простонал:

— Не могу. Лучше умру.

— В чем дело? — спросил Удалов.

— Слишком много места и слишком много света. Лучше я пойду обратно. Я вам верю теперь, но под землей лучше. Спокойнее и всегда стены под боком.

И как Удалов ни уговаривал стражника осмотреться, подождать, как ни соблазнял его полетом над лесами, тот только твердил:

— Нет, нет, я лучше под землю. Я там рожден и умру в четырех стенах.

— Оставь его, — сказал Гнец-18. — Каждый волен избирать тот образ жизни, который ему нравится.

— Человеку не свойственно жить под землей. Это место для кротов и червей, — возражал Удалов. Однако стражник был непреклонен.

— Прощайте! — сказал он и прыгнул вниз. Оттуда он крикнул: — Наверно, все это мне приснилось! Я постараюсь обо всем забыть. Только бы не проговориться случайно, а то придется самому вместо вас гнить в тюрьме.

И стражник убежал вниз, в привычную темноту, тесноту и сырость.

Когда Удалов с Гнецем вернулись на корабль, Корнелий сказал:

— Все-таки я надеюсь, они когда-нибудь сами отыщут выход.

— Возможно, — ответил Гнец-18, - но мы не должны вмешиваться. Спасибо тебе, Корнелий, что ты помог мне выбраться из тюрьмы. Давай искать другую планету. Такую, чтобы и в самом деле была совершенно свободной.

Третья планета

На следующий день они заглянули на одну плотно заселенную и цивилизованную планету, где заправились гравитонами, купили сувениры и отправились в справочное бюро, чтобы узнать, нет ли по соседству подходящей свободной планеты.

— Точно не скажем, — ответили им. — Мы сами рады бы найти такое место, чтобы построить там дачи и туристские лагеря, потому что спасения нет от собственных туристов. Жгут костры, ломают деревья… Попробуйте, впрочем, заглянуть к звезде Энперон, около которой вращается несколько планет. Мы туда не летаем, так как боимся космических драконов.

— Драконы — не самое страшное в Галактике, — сказал Гнец-18. — Где у вас ближайший магазин?

В магазине путешественники купили бочку уксуса и распылитель, потому что каждому космическому страннику известно, что космические драконы не выносят уксусного запаха, и полетели к Энперону.

Надо сказать, им повезло. Единственный дракон, встретившийся на пути, был сравнительно маленьким. Как он ни старался, корабль Гнеца не поместился в его пасти, а когда Удалов распылил уксус, дракон трусливо бросился наутек и спрятался в ближайшей туманности.

— Вот, погляди! — воскликнул Гнец, глядя на первую же планету. — Какая чудесная растительность! Зеленая и яркая! Какие разноцветные озера и реки! Какие сизые и зеленые облака плывут над ней! И вроде бы нет людей!

— Не нравится мне это разнообразие, — сказал Удалов. — Реки должны быть бесцветными или голубыми, в крайнем случае зеленоватыми, но никак не красными и не желтыми. И зеленые облака — тоже ненормальность. Ну что делать, раз уж прилетели, поглядим.

Они опустились на берегу оранжевого озера и вышли наружу. Черная туча надвигалась с запада. Пахло кислой капустой и соляной кислотой. От озера поднимался пар.

Удалов первым подошел к воде, прихватив удочки, потому что решил порыбачить, пока Гнец приходит в себя после посадки. Он закинул удочку с высокого берега. С озера тянуло гнилью, и надежд на хорошую рыбалку было немного. Крючок сразу зацепился за что-то, и Удалов с трудом выволок на берег ком гнилых водорослей. Он освободил крючок, насадил червяка из земных запасов и закинул снова. Тут же клюнуло. Удалов подсек, потащил осторожно к себе. Показался черный плавник, но это была не рыба. Это был скользкий червь с плавником. Пока Удалов, содрогаясь от отвращения, тащил червя к берегу, из оранжевой воды выскочил еще один червь, вдвое больше первого, и вцепился в добычу Удалова. А когда все это уже было на берегу, вода вздыбилась и из нее выпрыгнул червь втрое больше второго. И проглотил обоих. Удалов бросил удочку и побежал наверх. «Нет никакой гарантии, — подумал он, — что следующий червяк не сожрет самого меня».

Навстречу ему шел Гнец-18.

— Ну, что новенького? — спросил он, потирая руки.

— Только черви в озере, — сказал Удалов. — Боюсь, они всю рыбу сожрали.

— Пустяки, — отмахнулся Гнец-18. — Мы их выведем. Ему очень хотелось, чтобы планета оказалась свободной.

— Ты лучше доставай свой Искатель Разума, — сказал Удалов. Он был мрачен, потому что лишился лучшей удочки с японской леской.

Только Гнец собрался последовать совету товарища, как их накрыла черная туча. Стало темно. Вонючий дождь хлынул сверху, как из помойного ведра. Пока они добежали до корабля, промокли насквозь и покрылись синяками — в дожде попадались гайки, ветки, гнутые гвозди и иная рухлядь.

— Не нужен нам твой Искатель, — сказал Удалов, захлопывая люк и вытаскивая из уха ржавый шуруп. — И без него все предельно ясно.

— Не уверен, — сказал Гнец-18, включив обогреватель, чтобы просохнуть, и обрызгивая Удалова одеколоном. — Может, им не хотелось жить в таком безобразии. Вот они и улетели. А мы эту планету вычистим и приведем в порядок. По крайней мере, леса здесь зеленые.

Но, когда дождь кончился и они отправились в лес, оказалось, что листьев на деревьях нет и в помине, зато мириады зеленых тлей обгладывали кору, а жуки и гусеницы терзали стволы — деревья были такими трухлявыми, что, когда Удалов нечаянно задел одно из них плечом, оно рухнуло и превратилось в пыль.

— Обрати внимание, — сказал Удалов, стряхивая с себя труху и насекомых, — здесь даже птиц нет. Не говоря уже о более крупных животных.

И тут они увидели местного жителя. Это был хилый карлик в рваной накидке, наброшенной на узкие плечики, с грязным мешком в руке. Притом в противогазе.

При виде незнакомцев карлик попытался скрыться в чаще, но ноги его подкосились, и он сел на землю.

— Здравствуйте, — сказал Удалов, протягивая вперед руки, чтобы показать, что не взял с собой никакого оружия. — Вы здесь живете?

— Разве это жизнь? — удивился карлик. — Это существование. А вы-то не боитесь?

— А чего нам бояться? — спросил Удалов.

— Как чего? Свежего воздуха, вони, заразы, червей и безнадежности. Вы, наверно, приезжие?

— Правильно, — сказал Гнец-18. — Мы ищем свободную планету. С воздуха ваша нам сначала понравилась. Она кажется такой разноцветной и пустынной…

— Что правда, то правда, — сказал карлик. — Разноцветная — это да. И пустынная — тоже. Пойдемте лучше ко мне домой, побеседуем, а то опять град собирается. Еще пришибет ненароком.

Путешественники последовали за карликом, который повел их по тропинке, усеянной проржавевшими железками, через черные лужи, где шевелились пиявки, мимо пустырей, заваленных смердящим мусором. Уда-лов просто поражался, как же он не заметил всего этого безобразия с воздуха. Однако потом понял: все здесь покрывал слой разноцветной плесени, и только вблизи можно было удостовериться, насколько мрачен и безрадостен окружающий пейзаж.

— Городов у нас, простите, не осталось, — сказал карлик, — живем поодиночке.

Он пригласил их в подвал заросшего лишайниками и плесенью когда-то величавого замка. Внутри множество помещений со сводчатыми потолками, но вонь, которая пронизывала их, была совершенно невыносима. Удалов очень удивился, когда карлик снял противогаз и глубоко вздохнул.

— Можно воспользоваться? — спросил Удалов, протягивая руку к противогазу.

— Пожалуйста, возьмите, носите на здоровье. Вот и запасной для вашего друга, — ответил карлик, и его бесцветные губы искривились в подобии улыбки. — Странные вы люди — в лесу, где дышать трудно, столько там ядовитого кислорода, вы без противогазов обходились, а здесь дышать не можете. Мне, например, от кислорода дурно делается.

Из соседнего подвала вырвался клуб серой пыли. Внутри его кто-то шевелился и хрипел.

— Моя супруга, — прокомментировал карлик. — Занимается приборкой. Чистюля.

— Простите за нескромность, — сказал Гнец-18, - а почему ваша планета такая, можно сказать, запущенная? Что-нибудь случилось?

— Планета как планета, — ответил карлик. — Жить можно. Бывает хуже. Вот у вас, например.

— Почему вы так думаете?

— Если бы хорошая была, зачем вам другую искать?

— Вы ошибаетесь, — возразил Гнец-18, - наша планета чистая, благоустроенная. У нее только один минус — она перенаселенная.

— Ха-ха! — саркастически произнес карлик и подтянул штаны, которые расползались по швам. — Все это ложь и лицемерие.

— Мы бы рады вам помочь, — сказал Удалов. — Но не знаем чем.

— Так зачем нам помогать? Мы и так довольны.

Не сразу, фразу за фразой, удалось вытянуть из угрюмого карлика историю его планеты. Когда-то она была не хуже других — росли леса, в озерах водилась рыба, летали птицы и так далее. Но карлики, населявшие планету, были законченными индивидуалистами. Не было им дела до окружающих, а тем более до всей планеты. Они вычерпывали рыбу из озер, не думая, что будет дальше, рубили леса, не заботясь о том, вырастут ли новые. И если один из них выбрасывал в речку мешок с ржавыми железками, то соседи спешили его перещеголять, и тут же каждый выбрасывал туда по два, а то и по три мешка. Когда передохли птицы и звери, расплодились вредные насекомые и принялись безнаказанно пожирать фрукты и овощи. Нет чтобы карликам объединиться — они даже вытаптывали последние посевы у соседей, чтобы всем плохо стало. На месте полей выросли джунгли могучих сорняков, которых ничем не возьмешь — ни химией, ни прополкой. Наконец наступил день, когда на всей планете остались лишь карлики, крысы да вредители сельского хозяйства. С деревьев осыпалась последняя листва, в реках развелись хищные червяки, пожиравшие нечистоты и случайных купальщиков. Но и это никого не смутило. Каждый карлик доживал сам по себе, привыкал постепенно к отсутствию воздуха и даже радовался, что у соседа еще хуже.

— И много осталось народу на планете? — спросил Удалов, совершенно потрясенный рассказом карлика.

— А я не интересуюсь, — ответил тот. — Чем меньше, тем лучше.

— А может, эвакуировать их отсюда? — подумал вслух Гнец-18. — Нет, поздно. Они уже даже нормальным воздухом дышать не могут. Да и как восстановишь животный и растительный мир, если ничего не осталось, кроме чучел и воспоминаний?

— Чучел нету, — сказал карлик. — Чучела жучок съел. Туда им и дорога.

Видно было, что гости ему уже надоели и он ждет не дождется, когда они уйдут. Но вдруг его осенила мысль.

— Скажите, а не купите ли вы нашу планету? Я вам ее дешево отдам. За кормежку. Будете меня с женой кормить, покуда мы не вымрем.

— Нет, никто вашу планету не купит, — сказал Гнец-18. — Ее же надо продезинфицировать и начать эволюцию сначала, с простейших.

— Так я и думал, — кивнул карлик. — Нет добрых людей на свете. А вы пока присядьте в уголке, отдохните, если вам уходить не к спеху. Я обедать буду. Вам не предлагаю. Вы, наверное, сытые.

Из облака пыли выползла карлица. Она несла чашку с теплой водой и тарелку с кашей из плесени.

— Вы чего не раздеваетесь? — спросила она, показывая на противогазы.

— Не приставай к ним, они приезжие, — ответил за гостей карлик.

— Может, все-таки поедите с нами? — спросила карлица.

— Они не хотят! — поспешил ответить карлик.

— Спасибо, — сказали путешественники хором. — Мы сыты.

— Брезгуют, — констатировал карлик. — Ничего, нам больше останется.

Карлица тоже присела за стол, и хозяева подвала начали быстро хлебать кашу, заедать глиной и запивать водой.

— А на третье, — сказала карлица, не глядя на гостей, — будут блинчики из лишайников. Очень вкусные.

— Не может быть! — обрадовался местный житель.

Удалов с Гнецем потихоньку вышли наружу, сбросили противогазы и, кашляя от едкого дыма, приползшего в низину как туман, побрели по шевелящемуся лесу обратно к кораблю.

— Хоть эта планета и почти пустая, — заявил Гнец, — но я бы ее и злейшему врагу не предложил.

— И чего же они раньше не спохватились? — горевал отзывчивый Удалов.

— Как же они могли спохватиться, если каждый сидел в своей норе? Поучительно, хоть и горько смотреть на этих эгоистов.

— Надеюсь, — сказал Удалов с чувством, — что это — единственный прискорбный случай во всей Галактике. Надо будет обязательно рассказать об этом дома. Знаешь, у нас в Великом Гусляре директор кожевенной фабрики стремится таким же способом Землю загубить. Однако меня утешает — наша общественность резко выступает против, и не сомневайся — реку Гусь мы погубить не дадим.

— Обязательно расскажи, — согласился с Удаловым Гнец-18. — Что-то у тебя, Корнелий, по моей вине отпуск мрачный получается.

— Ничего подобного! — возразил Удалов. — Я отпуском очень доволен. Всегда бы так проводил время. Столько новых людей, столько встреч, столько всего поучительного! Нет, я тебе благодарен за приглашение.

Четвертая планета

Следующая планета показалась примерно через полчаса. Она вращалась вокруг той же звезды Энперон.

Удалов прильнул к телескопу, разглядывая ее материки и океаны.

— На вид ничего, — сказал он наконец, пропуская к телескопу Гнеца. — Но я теперь своим глазам не доверяю.

— Я тоже, — согласился Гнец-18. — Но, может быть, она все-таки свободная?

Он с такой надеждой посмотрел на Удалова, словно Удалов мог ему помочь.

— Не обещаю, — сказал Удалов. — Городов нету. Заводов не видно. Кое-где в зелени и на полях виднеются черные проплешины. Происхождение их неизвестно.

За время путешествия Удалов стал экономнее в словах и точнее в формулировках.

Опустились. Вышли. Было тихо. Только чуть пахло гарью. Далеко-далеко слышался какой-то стук. Может, это стучал дятел?

— Поглядим, — предложил Удалов.

Они пошли вдоль низкорослого леса по зеленому лугу, и, когда отошли уже на километр от корабля, наслаждаясь предвечерним миром и спокойствием, Удалов спросил:

— Гнец, а где твой Искатель Разума?

— Опять забыл, — ответил Гнец. — Ты знаешь, Корнелий, мне так хочется, чтобы не было разума, что я все время забываю этот Искатель. Ты не представляешь, как я переживаю за своих соотечественников! Им приходится трудиться не покладая рук, а мы здесь с тобой гуляем.

— Мы не просто гуляем, — возразил Удалов. — Мы проводим разведку.

— Все равно стыдно. Ну что здесь разведывать? Если бы я не боялся сглазить, я бы сейчас сбегал на корабль, взял Искатель и…

— Беги-беги, — добродушно сказал Удалов, усаживаясь на пенек.

«Благодать, — думал он, — если бы у нас в Гусляре места были не лучше, взял бы семью и переехал сюда». Но тут же вспомнил, что скоро в эти мирные места могут прибыть два миллиарда совершенно незнакомых ему и, может, даже разочарованных людей.

В тишине и спокойствии теплого вечера что-то смущало Удалова. Интуиция подсказывала ему, что здесь не все ладно. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Корнелий подошел к кустам, раздвинул их, однако там никого не было. Он вернулся на пенек. Что же неладно? Конечно же, сама тишина, зачарованность леса. Как будто кто-то поджидает, чтобы наброситься… А на чем он сидит? На пеньке. А почему в диком лесу пенек, да еще так ровно спиленный?

Мысли Удалова прервал Гнец-18.

— Так спешил, — сказал он, подбегая, — что не успел включить. Может, нам посчастливилось? И он протянул Удалову защитный шлем.

— Нам почти наверняка не посчастливилось, — сказал Удалов. — Посмотри.

Гнец долго смотрел на пенек, а потом сказал, не веря собственным глазам:

— Знаешь, тут могут быть животные, которые так ровно отгрызают деревья.

— Бобры?

— У нас они иначе называются.

— Все может быть, — согласился Удалов, но про себя лишь усмехнулся: «Знаем мы этих бобров с циркулярной пилой».

Включили Искатель Разума. И он тут же защелкал так, словно находился в московском магазине ГУМ.

— Может, это из-за нас? — сказал Гнец с надеждой. — Шлемы испортились?

— Нет. Пойдем посмотрим.

Но в каком бы направлении они ни двигались, щелканье, жужжание и мигание аппарата было совершенно невыносимым. Разум просто кишел вокруг.

— Ничего не понимаю, — сказал Гнец-18.

— А я полагаю, что здесь разумные комары, — ответил Удалов, шлепнув себя ладонью по шее.

— Такое маленькое тело, — серьезно заметил Гнец-18, - не может поддерживать в себе разум.

— Может, они невидимые?

— Ты веришь в чудеса?

— Скорее нет.

— И я тоже нет. Невидимость противоречит законам природы. Все, что мы с тобой, Корнелий, видели и слышали за последние дни, имеет научное объяснение. Но невидимость — это жалкая выдумка фантастов.

Удалов был вынужден согласиться.

И тут раздался строгий голос:

— Невидимость — не выдумка. Каждый хороший солдат обязан быть невидимым для противника. Попрошу поднять руки. Вы в плену.

— Ну вот, — сказал Удалов. — Второй раз за неделю.

Пенек откинулся, и из-под него вылез солдат с ружьем. Кусты поднялись из земли, и в их корнях обнаружились солдаты с пулеметом. Стволы деревьев распахнулись, словно дверцы шкафов, и из них вышли офицеры и генералы.

Путешественники были вынуждены сдаться в плен.

Их привели в штаб, умело спрятанный под большим муравейником. Единственное неудобство заключалось в том, что муравьи часто падали сверху и больно кусались.

— Вернее всего, вы шпионы, хотя для шпионов вы вели себя очень неосмотрительно, — сказал полковник, который вел допрос.

Чины у них были, конечно, другие, но Удалов для удобства поделил их по числу и величине крестиков на погонах.

— Мы не шпионы, — возразил Удалов. — Мы совершенно штатские лица.

— Это еще не аргумент, — сказал молодой лейтенант в маскхалате. — Ни один шпион сразу не признается в своих преступлениях.

— Молчать! — рявкнул полковник. — Кто ведет допрос?

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Лейтенант присел на корточки и превратился в болотную кочку.

— Теперь обратимся к вам. Что вы предпочитаете — смерть на виселице, расстрел или вечное заключение в тюрьме?

— Как вам сказать? — ответил Удалов. — Вечное заключение мы уже испытали. Это очень неприятно. Так что лучше всего расстрел.

— Почему? — удивился полковник. — Вы не хотите жить?

— Хотим, — задумчиво сказал Удалов. — Я передумал. Мы выбираем виселицу.

— Объяснитесь, шпион, — потребовал полковник.

— Я надеюсь, что у вас плохие веревки, — сказал Удалов. — И они оборвутся.

— Приготовить тройные веревки, — приказал полковник. — Я сам лично проверю. Я сначала повешу на ней того сержанта, который на прошлой неделе чихнул на посту.

— Знаешь, — сказал Удалов Гнецу-18, - это явно несвободная планета.

— Что? — спросил полковник.

— Я сказал, что планета ваша несвободная.

— Так ты не только шпион, но и клеветник? У нас совершенно свободная планета.

— Если она и на самом деле свободная, — сказал Гнец-18, - то для нас это просто находка.

— Почему?

— А потому, что нам очень нужна свободная планета. Мы уже вторую неделю ищем такую. У нас есть два миллиарда людей, которых негде разместить.

— А где они сейчас живут? — спросил полковник.

— Сейчас они заморожены.

И Гнец-18 чистосердечно поведал полковнику о своих затруднениях. Удалову эта исповедь не понравилась. Он не доверял полковнику. Корнелий с самого начала понял, что под словом «свободная» Гнец и полковник имеют в виду совсем разные вещи. Но перебивать товарища он не стал, хотя и решил уже, что не позволит везти сюда замороженных. Неладно здесь.

— Так, — сказал полковник, выслушав рассказ Гнеца. — В этом что-то есть. Подумаем. Сейчас вас отведут в камеру, а я пока проведу совещание.

По подземному коридору их провели в замаскированную тюрьму. Все это находилось в замечательно замаскированном городе, который ни за что не увидишь сверху. По замаскированным улицам ходили строем дети в военной форме, старушки в военной форме и девушки в полувоенной форме. Все при этом тщательно маскировались, изображая из себя кусты, деревья, камни и прочие неодушевленные предметы.

В камере, замаскированной в дупле старого дерева, путешественники пробыли недолго. Вскоре их снова отвели в штаб, где, кроме полковника, их уже ждали восемь генералов, кренившиеся под грузом галунов и позументов.

— Покажите документы, — приказал генерал-фельдмаршал.

Удалов показал свой паспорт, а Гнец-18 — свое поисковое удостоверение, но так как генералы не умели читать ни по-русски, ни на языке Гнеца, они только повертели документы в руках, сверили фотографии с их владельцами и сделали вид, что удовлетворены.

— Если вы не врете, — сказал генерал-фельдмаршал, — вам нужна планета, на которой ваши замороженные соотечественники могли бы приобщиться к настоящей свободе. Что же, мы согласны их приобщить.

— Вы меня не совсем правильно поняли, — сказал Гнец-18, которого Удалов, пока они были в дупле, призывал к крайней осторожности. — Нам нужна планета, где не было бы людей.

— Правильно, — сказал генерал-поручик. — Народу у нас нехватка. Мы всех ваших соотечественников пристроим к делу. Всех используем.

— Как вы их используете?

— Для защиты свободы. Сейчас у нас перемирие, и мы, и наши противники, жалкие выскочки и коварные предатели, тщательно замаскировались. Потому что и у них, и у нас осталось мало солдат, а детские сады еще не успели подготовить нам достойную смену. У нас каждый человек на учете. У нас больше пушек, чем артиллеристов, больше самолетов, чем летчиков, нам не хватает рабочих на патронных фабриках и пороховых заводах. Если вы отдадите нам своих соотечественников, мы согласны заплатить за каждого достойно. За стариков и старух по пуле, за женщин по целой обойме, а за здоровых мужчин и подростков не пожалеем и винтовок.

— Но нам не нужны пули и винтовки, — сказал Гнец-18.

— Чепуха, — сказал генерал-фельдмаршал. — Не набивайте цену. Всем нужны винтовки и патроны. У нас их сейчас избыток, и потому мы благородно делимся с нашими союзниками.

— Нет, ни в коем случае, — повторил Гнец-18. — Как вы могли подумать, что мы отдадим вам наших соотечественников в качестве пушечного мяса! Отпустите нас, мы улетаем.

— Ну, нет, голубчики, — сказал генерал-фельдмаршал. — Никуда вы от нас не улетите. Вы будете находиться в заточении, на хлебе и воде, до тех пор, пока не согласитесь с нашими справедливыми и законными требованиями.

— Не надейтесь, что вам это сойдет с рук, — возмутился Гнец-18. — Нас найдут, и вас сурово накажут.

— Не найдут, — возразил генерал. — Мы лучшие в мире мастера по камуфляжу. Вы пробыли у нас полдня и не заметили даже простых солдат-новобранцев, которые скрывались совсем рядом с вами. Подумайте, как вы будете через полгода гордиться своими соотечественниками, которые станут такими же мастерами камуфляжа.

— Нет, не уговаривайте нас, мы улетаем.

— Мы не такие наивные, — расхохотался генерал. — Мы вас отпустим, а вы сразу броситесь к нашим противникам. Не думайте, что они вам дадут больше.

— Никуда мы не бросимся.

Но генерал больше не слушал пленников. Он обернулся к полковнику и сказал:

— Замаскируйте их так, чтобы родная мать не узнала. И приготовьтесь к допросу восьмой степени.

Снова пленники оказались в дупле. Только на этот раз под сенью дерева рядом с дуплом поставили котел, в котором кипятили смолу, и свалили кучей железные орудия пыток.

— Нам бы дотянуть до темноты, и мы бы убежали, — сказал Гнец-18, который думал, что можно сбежать от генералов. Но Удалов отнесся к этому трезвее.

— Ничего не выйдет. Пойдем на военную хитрость.

— Нет, это не принципиально, — сказал Гнец-18. — Я этого не позволю.

Тогда Удалов махнул рукой и решил немного поспать. Если тебя собираются пытать, то нет ничего вреднее, чем сидеть и смотреть, как подготавливают к работе орудия пыток.

Его растолкал Гнец.

— Корнелий, — прошептал он, — я в ужасе. Я согласен на все. Только спаси меня.

— Что случилось? — сонно спросил Удалов, которому снилось, что он уже вернулся из отпуска и рассказывает о разных планетах своим соседям, а соседи не верят ни единому слову. Кстати, впоследствии оказалось, что сон был пророческим.

— Ты только посмотри, — сказал Гнец. Удалов выглянул из дупла, и его глазам предстало жуткое зрелище. Во-первых, на площадке, хорошо замаскированной сетями и листвой деревьев, уже установили виселицу и дыбу, разложили щипцы, зубья, копья и прочие страшные вещи. В котле кипела смола, а палач в красном мундире, замаскированный под пышный розовый куст, помешивал смолу медным черпаком.

— Хорошо, — сказал Удалов, протирая глаза. — Придется помочь. Только чтобы ни слова. Что бы ты ни услышал, соглашайся со мной, не сомневайся в моем дружеском постоянстве.

— Спасибо, друг, — сказал Гнец-18.

— Не спеши, — ответил Удалов. — Может, еще ничего не выйдет.

Он высунулся из дупла и, нарушая все правила маскировки, закричал:

— Срочно ведите меня на допрос к генералу!

— Тиш-ше! — рассердился палач, даже затрепетав от такого нарушения маскировки. — Ты нас выдашь своим криком. У меня есть приказ подвергнуть вас первой серии пыток, а когда вы уже кое в чем сознаетесь, вернуть на допрос.

— Эй! — закричал тогда Удалов еще громче. — У меня сведения государственной важности!

Тут же несколько кустов и пней по соседству поднялись и оказались младшими офицерами. Несмотря на ворчание и угрозы палача, лишенного любимой работы, младшие офицеры отвели пленников в штаб. Генералы сидели за столом, обменивались военными воспоминаниями и распивали едко пахнущий местный алкогольный напиток.

— Уже? — удивился генерал-фельдмаршал. — Что-то я не замечаю следов пыток.

— Мы не успели начать, — ответили младшие офицеры. — Они уже сломались.

— Великолепно. Отличная работа! — сказал генерал-фельдмаршал. Он пришел в благодушное настроение. — Хотите присоединиться? — спросил он у пленников, Указывая на стол с напитками.

Удалов наотрез отказался. Гнец-18 последовал его примеру.

— Я, — сказал Корнелий, — готов обсудить с вами условия, но только чтобы этого, — он указал на Гнеца-18, - здесь не было.

— Ага, раскол! — обрадовался генерал-фельдмаршал. Он просто ликовал. — Все правильно. Может, твоего напарника вообще ликвидировать?

Удалов долго раздумывал. Гнец дрожал и в ужасе глядел на него.

— Корнелий! — взмолился он наконец. — Я всегда был тебе другом.

— Когда дело идет о поставках оружия, — хладнокровно ответил Удалов, — о дружбе и прочих абстрактных чувствах приходится забыть.

— Молодец. Люблю прямоту! — сказал генерал-фельдмаршал. — Уведите второго и надежно изолируйте его.

— Не верьте Корнелию! — кричал Гнец-18, когда его вытаскивали из комнаты дюжие лейтенанты. — Он предал меня, значит, предаст и вас! Мы никогда не отдадим вам наших замороженных соотечественников!

— Отдадут, — заметил Удалов цинично, как только крики Гнеца стихли за дверью. — Ну, сами судите, кому нужны два миллиарда древних соотечественников? Так что я вам их с удовольствием уступлю. Только, конечно, не за ту жалкую цену, которую вы предлагаете.

— Что ж, стоит обсудить, — сказал генерал, замаскированный под клумбу незабудок, который раньше молчал и не вмешивался в беседу.

— Во-первых, — сказал Удалов, присаживаясь за стол рядом с генералитетом, — никаких патронов и никаких винтовок. У нас на Земле есть еще, к сожалению, оружие, перед которым ваши винтовки и патроны — жалкие детские игрушки, даже сравнивать стыдно.

— Какое оружие? — просто взвились генералы.

— Так я вам и раскрыл карты! — усмехнулся Удалов. — Как только сделка состоится, тогда и узнаете.

— Ваши условия! — настаивали генералы, сверкая глазами.

И тут оказалось, что условий Удалов придумать. не успел. Он морщил лоб, старался, думал, но озарения не наступало.

Генералы приняли его молчание за преднамеренное. Им казалось, что Удалов хитрит, набивает цену. Они нервно переглядывались.

— Он знает, — шепнул генерал-фельдмаршал генералу-клумбе.

До ушей Удалова долетел этот шепот. Значит, генералам есть чего скрывать. Что ж, можно рискнуть.

— Да, я знаю! — сказал он твердо. — И не пытайтесь меня обмануть.

— Но этого же никто не знает! Даже мы чуть было не забыли.

— Неважно, — отрезал Удалов. — Неужели вы думаете, что человек, готовый продать вам два миллиарда ничего не подозревающих живых душ да секретное оружие в придачу, так наивен, что прилетел сюда без предварительной разведки? Уж лучше бы я отправился к вашим врагам.

Генералы послушно закивали. Они поверили Удалову.

— Где это? — спросил Удалов.

— Закопано, — поспешил с ответом генерал-фельдмаршал. — И замаскировано под муравейник.

— Отлично. Везите сюда.

— А где же люди? Где же оружие?

— Послушайте, вы мне надоели, — обнаглел Удалов. — Я и так иду с вами на невыгодную сделку. Но я люблю…

«Ну что я люблю?» — лихорадочно думал Удалов.

— Вы любите искусство, — подсказал генерал.

— Не вмешивайтесь, — оборвал его Удалов. — Если бы я не любил искусства, меня бы здесь не было.

— А как вы докажете, что с вашей стороны нет обмана?

— Никак.

— Но мы не привыкли без гарантий.

— Тогда не получите оружия.

— Я придумал выход из положения, — сказал генерал-клумба. — Мы пошлем с вами наблюдателя. Наблюдатель не отстанет от вас ни на шаг. И если кто попробует крутить, пуля в спину — и готово.

Удалову совсем не нужна была пуля в спину. Однако другого выхода не оставалось.

— Я вылетаю через час, — сказал он. — Моего слабонервного спутника прошу доставить на корабль в связанном состоянии.

— Будет сделано, — сказали генералы.

— Произведение искусства доставить к самой ракете. И чтобы без подделок.

— Ну как можно! — испугались генералы. — Вы же тогда не привезете свой товар.

— Угадали, — согласился Удалов и пожалел, что ему не хватает решительности на Земле. Если бы он так же умел находить выход из любого положения, когда работал в стройконторе, быть его конторе лучшей в области.

С Удаловым решил лететь генерал-клумба. Удалов дошел до корабля замаскированными тропинками и проследил за погрузкой связанного Гнеца, который сжигал Корнелия презрительным взглядом.

Тяжелый сверток неизвестного назначения тащили восемнадцать замаскированных солдат. Генерал-клумба умудрился добраться от штаба до корабля, скрываясь в траве и иногда зарываясь в землю так, что Удалов, шагавший рядом, периодически упускал его из виду.

Остальные генералы вылезли из подземного хода, чтобы попрощаться с Удаловым, а напоследок генерал-фельдмаршал вежливо спросил:

— Простите, если мой вопрос покажется вам нескромным, но какой у вас чин?

Удалов хотел было сказать правду, что он младший лейтенант запаса, но решил, что этим может испортить впечатление, и потому ответил просто:

— Маршал танковых войск.

— Я так и думал, — ответил фельдмаршал и пожал ему руку как равному. А остальные генералы отдали Удалову честь.

Удалов помахал им рукой из открытого люка. За спиной Удалова стоял замаскированный под клумбу генерал и прижимал к его лопатке пистолет. Планета казалась тихой, мирной и совершенно безлюдной. Генералы и солдаты растворились в траве и спрятались в стволы деревьев. Удалов проследовал на капитанский мостик и поднял корабль в воздух.

Прошло полчаса. Планета превратилась в зеленый кружочек. Удалову пришлось бежать за водой, чтобы привести товарища в чувство.

Генерал-клумба стоял в проходе, держа пистолет. Из ушей у него торчали цветочки, на плече вырос мухомор.

— Вы так всегда будете стоять? — спросил Удалов, проходя мимо со стаканом воды.

— А что делать? — спросил генерал.

— Первым делом снимите с себя эти ветки и траву. Мне за вами убирать не хочется.

— Вы хотите сказать, что можно размаскироваться? — удивился генерал.

Но Удалов его не слушал. Он отпаивал Гнеца.

— Простите, маршал, — настаивал генерал, войдя за Удаловым в кубрик. — Но как я размаскируюсь, если в любой момент могут появиться враги?

— Не могут, — ответил Удалов. — Не догонят.

— Вы серьезно?

— Серьезно. Спрячьте пистолет. Еще выстрелит невзначай. Шелуху с себя снимите на кухне. И помойтесь немного. Жизнь в лесу вас не украшает.

Гнец пришел в себя.

— Корнелий! — сказал он с горечью. — Как ты мог меня предать?

— Послушай, — ответил Удалов, — мне это надоело. То ты говоришь, что согласен на все, только бы тебя не пытали, то вдруг начинаешь на меня кидаться.

— Но не такой ценой, Корнелий, не такой ценой!

— А какой? — удивился Удалов.

— Ты предал моих соотечественников! Два миллиарда человек!

— Я, правда, выменял их на какое-то произведение искусства, но это была военная хитрость.

— А почему на борту этот тип?

— Чтобы держать пистолет и стрелять при первом § моем или твоем подозрительном движении.

Гнец тут же снова потерял сознание.

— Господин маршал! — раздался из кухни голос генерала-клумбы. — А каким полотенцем можно вытираться?

— Ну вот, — проворчал Удалов. — Даже полотенца с собой не захватил. Возьмите голубое, — ответил он генералу. — Это мое. А завтра что-нибудь сообразим. Если нужно белье, мое вам подойдет. Оно в левом шкафчике.

Удалов не успел снова привести Гнеца в чувство, как вымытый генерал появился в дверях.

— Могу ли быть чем-нибудь полезен? — спросил он.

— Вот так-то лучше, — сказал Удалов, оглядывая генерала.

Перед ним стоял мужчина средних лет, мирного вида, в удаловской ковбойке и черных трусах.

— Сейчас будешь приводить в чувство Гнеца-18. Учти, что он мой друг, а никакой не пленник. Я сам: тоже не маршал, а зовут меня Корнелий Иванович. Никаких людей мы продавать вашим милитаристам не намерены. У нас на Земле это не принято. Войны больше не будет. Маскировки тоже. Пистолет можешь выбросить в мусоропровод. А пока я тебя включаю в число членов экипажа в качестве юнги.

— Спасибо, — сказал генерал, и на глаза у него навернулись слезы. — Я и не смел на это надеяться: мир и дружба.

— Мир и дружба, — согласился Удалов, а Гнец, который уже пришел в себя, все слышал и осознал, добавил:

— Ты, Корнелий, настоящий друг моей планеты.

Потом они втроем пошли на капитанский мостик искать новую свободную планету. На полпути Корнелий остановился и хлопнул себя по лбу.

— Забыл! — сказал он. — А что же мы от твоих генералов получили?

— Не беспокойтесь, Корнелий Иванович, — сказал бывший генерал, которого Удалов условно решил звать Артуром. — Это генералам совершенно не нужно. Когда на нашей планете еще не было всеобщей перманентной войны, там жил один великий скульптор. И он изваял из изумруда статую женщины. Все знают, какая она прекрасная и ценная, но последние пятьдесят лет она была замаскирована, а недавно мы обсуждали, как бы разбить ее на части и продать какому-нибудь ювелиру.

Тогда они вернулись в багажное отделение и распаковали статую. Она изображала собой женщину в полный рост изумительной красоты и с распущенными волосами. Статуя была зеленой и полупрозрачной.

— Нет, — сказал Удалов. — Статуе не место в багажнике. Поставим ее в кают-компании и будем ею любоваться в трудные минуты. А потом сдадим в музей или детский сад, потому что детям тоже надо приобщаться к прекрасному.

Пятая планета

Пятую планету отыскали лишь на четвертый день. Правда, планеты по пути встречались, но некоторые были негодны для жизни, а другие населены. За эти дни Артур стал всеобщим любимцем, потому что отличался добрым характером и изумительно готовил.

— Я, Корнелий Иванович, — признался он, — всю жизнь хотел стать поваром. Но повара нам не нужны, а нужны только кашевары. Я не люблю обижать других людей, однако с детства меня учили быть жестоким. Вот я и терпел. Но больше в этом нет необходимости.

На планету сначала садиться не хотели, потому что с воздуха увидели постройки. Но так как устали летать без посадки, опустились.

Неподалеку был маленький городок, окруженный садами и полями. На лугу паслось стадо коров. Но никто не вышел встретить путешественников, никто не работал в поле и не пас стадо.

Они прошли к городу по дорожке между полями. В полях выросли сорняки, и васильков было больше, чем ржи. Коровы мычали, завидя людей, будто их неделю не доили. На улицах городка было много мусора, краска облупилась с вывесок, и брошенные у тротуара машины покрывал толстый слой пыли.

И на улицах не было ни единого человека.

— Новая загадка, — сказал Удалов. — Я уже устал от загадок.

Он обернулся к Гнецу-18:

— Ты взял с собой Искатель Разума?

— Взял.

— Тогда давай отыщи, где они скрываются.

Гнец включил Искатель, но он молчал.

В какую сторону ни направляли они антенну, огонек не зажигался. Разума в окрестности тысячи километров не наблюдалось.

— Но это совершенно невероятно, — сказал Артур, выходя из пустого магазина. — Они где-то неподалеку.

— А почему ты так думаешь? — спросил Удалов бывшего генерала.

— А потому, что в магазине есть свежее мясо и огурцы. Его хозяин был здесь по крайней мере сегодня утром.

Они обыскали весь город, заглянули в подвалы и на чердаки, но не нашли ни одного человека.

Уже стемнело, когда они решили вернуться к кораблю и облететь всю планету. Может, таинственные силы перевезли людей в другое полушарие? Гнец все время включал свой Искатель Разума, и Удалов подумал, что его спутник не имел бы ничего против, если бы жители исчезли бесследно. Планета вполне годилась для переселения.

Только путешественники направились к выходу из города, как внезапно раздался шум, и на улицах, в домах — всюду появились люди. Каждый из них тут же прятал в карман какой-то прибор и начинал заниматься своими делами. Люди бурно обменивались впечатлениями.

— Это неповторимо! — слышались голоса.

— Другой такой нету.

— Только бы дожить до завтра!

Удалов подошел к одному из возникших жителей города, почтенному старику в очках, и схватил его за пуговицу.

— Вы где были? — спросил он строго.

— Чудак, — ответил старик, не пытаясь сопротивляться. — А вы где были, позвольте вас спросить?

— Я? — удивился Удалов. — Последние два часа я хожу по вашему городу и удивляюсь, куда все запропастились.

— В последние два часа? — Старик был потрясен. — И вы хотите сказать…

Он обратился к прохожим.

— Люди! — кричал он. — Сограждане! Вы знаете, что эти люди делали последние два часа? Вокруг собралась толпа.

— Они были здесь, в городе, искали нас.

— Не может быть! — раздались голоса вокруг.

— Они, наверно, с неба свалились! Удалов остановил крики, подняв руку.

— Да, — сказал он, — мы свалились с неба. Вернее, прилетели с другой планеты. И мы ровным счетом ничего не понимаем. Я должен указать, что вы невежливо обращаетесь с гостями, и, вместо того чтобы объяснить, куда пропало население всей планеты, вы над нами смеетесь.

— Никто над вами не смеется, — сказал из толпы толстый мальчик. — Мы вас жалеем.

— Мы выражаем вам искреннее соболезнование.

— Но почему?

— Потому что вас с нами не было.

— А где вы были?

— Придется объяснить, — сказал старик.

— Объясните им, бургомистр, — поддержали старика в толпе.

— Нас не было. Никого не было. Ни в этом городе, ни в соседнем. Ни на дальнем континенте. Нигде. Мы были в прошлом году.

— Да, — раздались голоса, — мы все были в прошлом году.

— Вы умеете путешествовать во времени? — спросил Гнец-18.

— Да, умеем. Но не в этом дело. Мы смотрели дальнозор.

— Зачем? — Удалов представил себе нечто вроде супербинокля.

— Потому что ровно год назад на нашей планете, в Центральном зале концертов, выступала певица Кавалия Чух.

— Чух! — сказали все слушатели с глубоким волнением.

— Они не знают Кавалию Чух, — заметил толстый мальчик. — Они не дрожат при ее имени.

— Несчастные! — сказал старик. — Вы никогда не слышали, как поет Кавалия Чух?

— Нет, — сказал Удалов.

— Тогда вы самые несчастные и самые счастливые люди на свете. Вы завтра пойдете вместе с нами на ее концерт.

— Так она каждый день выступает? — не понял их Удалов.

— Как вы не понимаете! Она выступала один раз, год назад. После этого улетела дальше, но впечатление, произведенное ее чарующим искусством, было таково, что мы не можем его забыть. К счастью, у нас есть возможность путешествовать во времени. И вот уже год мы каждый вечер возвращаемся в тот день, когда она пела, и вновь слушаем ее выступление. А самые избранные счастливцы каждый вечер приходят в Центральный концертный зал и внимают ей наяву.

— Теперь понятно, — сказал Удалов. — Отравление искусством.

— Значит, у вас планета не свободная? — спросил Гнец-18.

— Она свободна каждый день с семи до десяти, — ответил старик. — В это время вы не найдете ни одного человека. В прошлое отправляются даже больницы и родильные дома.

На корабле, когда они вернулись, вышел спор. Гнец-18 хотел немедленно улетать дальше, потому что больше на этой планете делать нечего. Однако Удалов воспротивился:

— В конце концов, я в отпуске. И ни одного развлечения. На Земле я бы хоть раза два в кино сходил. Вместо этого я должен бороться с черными полковниками, бегать из тюрьмы и глядеть на орудия пыток. Где справедливость?

— Но мои соотечественники ждут!

— Подождут лишний день.

И тут Удалова неожиданно поддержал Артур:

— Я бы тоже хотел слетать на год назад и послушать Кавалию Чух. Все последние годы я провел в лесу, замаскированный под клумбу. Мне очень хочется приобщиться к искусству.

Гнец понял, что он остался в меньшинстве, и сдался. Сел читать справочник по холодильникам, чтобы не терять квалификации.

На следующий день к вечеру Удалов и Артур переоделись, причесались и отправились в дом к бургомистру. Тот уже ждал их. Он вручил им по карманной машинке времени и пригласил садиться в приготовленные кресла. По улицам спешили люди, чтобы наскоро закончить свои дела и успеть к дальнозору, который оказался просто-напросто цветным телевизором.

— В вашем увлечении пением есть и отрицательные стороны, — сказал Удалов бургомистру. — Я, как работник городского хозяйства, должен заметить, что санитарное состояние города оставляет желать лучшего. Любовь к искусству сама по себе благородна. Мы, например, возим с собой на корабле изумрудную статую в человеческий рост. Но если потерять чувство меры, то…

— Тише, — прервал его бургомистр. — Пора.

Они нажали кнопки на машинках времени и перенеслись на год назад, в значительно более прибранный и чистый город. И тут Удалов удивился так, как давно не удивлялся. В комнате возникли сидящие на стульях еще один бургомистр и еще одна жена бургомистра. Бургомистр поздоровался со своим двойником и поцеловал руку своей второй жене. А второй бургомистр поцеловал жену первого.

— С ума сойти, — прошептал Артур. — Я военный человек и ко всему привык, но не к такому.

— Не обращайте внимания, — сказал первый бургомистр. — Я тоже привык не сразу. Но потом привык. Это тот же я.

Второй бургомистр согласно кивнул.

— Ведь год назад я уже сидел в этой комнате и смотрел дальнозор. Вот я и сижу. А через год я снова уселся у дальнозора. Так что я дважды сижу. Неужели непонятно?

— Ага, — сказал Удалов и не стал больше спорить. Так они и сидели, Артур, Удалов, два бургомистра и две жены бургомистра. Тут зажегся большой телевизионный экран, и еще минут через пять Удалов совершенно забыл о странностях этого вечера.

Кавалия Чух не отличалась особенной красотой или статностью. Это была скромная женщина из системы Альдебарана. Но она оказалась великой певицей и великой актрисой. Ее искусство так захватывало, увлекало и вдохновляло, что, когда в перерыве Удалов смог перевести дух, он искренне пожалел, что Кавалию не слышат его соседи из Великого Гусляра и упрямый рациональный Гнец-18, который остался на корабле читать справочник по холодильным установкам, потому что на его планете искусство считают недопустимой роскошью, когда у тебя такая гнетущая ответственность перед предками.

К концу концерта Удалов вместе со всеми присутствующими бил в ладоши и кричал «бис!». Ему казалось, что он несется по могучим волнам музыки. А когда концерт кончился, зажгли свет и они попрощались с тем из бургомистров, который остался в прошлом году, все увидели, что в глазах Артура, стоят слезы.

У дома бургомистра уже собралась толпа. Все хотели узнать, понравился ли гостям концерт. Удалов вышел к народу первым. Он поднял над головой сомкнутые руки и сказал:

— Спасибо, товарищи, вы доставили мне неизгладимое удовольствие.

— И только?! — возмутились жители города. — Вы не останетесь с нами, чтобы каждый день уходить в прошлое и вновь переживать сладкие мгновения?

— Я бы рад, — сказал Удалов. — Но у меня дела. Я должен найти свободную планету. Два миллиарда человек ждут от меня помощи. Кроме того, у меня скоро кончается отпуск.

— А я останусь! — крикнул Артур. — Я был генералом на жестокой планете и был замаскирован под цветочную клумбу. Но теперь я понял, что смысл жизни заключается в ином. Я остаюсь.

Все закричали «браво» и захлопали в ладоши.

Один Удалов оставался спокойным. Он не одобрял чрезмерного увлечения Кавалией Чух. Да, она была изумительной певицей, но ведь жизнь продолжается! Он не стал спорить, а лишь сказал Артуру:

— Хорошо. Оставайся. Только проводи меня до корабля. Надо будет обсудить кое-что на прощание.

Артур с готовностью согласился. Он чувствовал себя обязанным Удалову. Они быстро дошли до корабля. Удалов молчал, а Артур объяснялся междометиями:

— Она… — говорил он… — Ах… Ну… Вот так… Да-аа!

Гнец-18 все еще читал и подчеркивал ногтем важные места в справочнике.

— Ну как? — спросил он. — Можно лететь?

— Я остаюсь, — сказал Артур, — это было невыразимо. Гнец посмотрел на Артура с удивлением. Удалов развернулся и изо всех сил ударил Артура в челюсть. Артур свалился как подкошенный.

— Закрывай люк! — крикнул Удалов Гнецу. — Немедленно стартуем!

Гнец подчинился, но крикнул Удалову, который поспешил на капитанский мостик:

— Это очень нецивилизованно с твоей стороны. В культурной Галактике так не поступают.

— Он меня еще благодарить будет, — ответил Удалов и дал старт. Потом привязал Артура к креслу, чтобы не особенно буйствовал, когда очнется. Поступил с ним так же, как древние мореплаватели с Одиссеем, чтобы тот не нырнул в море, наслушавшись сирен.

— Люди, которые только слушают музыку и ничего больше не делают, — сказал он назидательно Гнецу-18, - постепенно деградируют. Меня вообще беспокоит судьба этой планеты. А Артуру надо еще учиться, чтобы стать полноправным членом Галактики.

Кроме того, у Корнелия были свои планы в отношении Артура.

Шестая планета, и последняя

Когда Артур пришел в себя, он был ужасен. Он часа два буйствовал в кресле. В конце концов Корнелию удалось убедить его, что, если его решение слушать каждый вечер один и тот же концерт будет неизменным, на обратном пути Удалов его отпустит. Артур несколько успокоился, хотя был мрачен и говорил о насилии над личностью, что, впрочем, свидетельствовало о прогрессе в его образовании.

Опять потянулись длинные дни в космосе. Опять были планеты метановые, планеты безвоздушные, планеты обледенелые и планеты раскаленные, планеты, населенные высокими цивилизациями и цивилизациями молодыми.

И вот, когда до конца отпуска Удалова оставалось всего шесть дней и он уже боялся, что придется вернуться домой, так и не выполнив задуманного, они увидели еще одну планету.

Светлые облака плыли над ней, закрывая легкими тенями озера, реки и сосновые леса. Ни единого города, ни единой деревни. Необитаемый остров!

— Теперь, пожалуй, все в порядке, — сказал Удалов, выходя из корабля и садясь на траву. — Записывай координаты и начинай работу.

— Ой, не доверяю я твоей интуиции, — сказал Гнец-18. — Сколько уже планет мы облетели, и ни одной свободной.

Он достал из кармана Искатель Разума и осторожно включил его.

Искатель защелкал, и лампочка в нем зажглась.

— Я же говорил, — вздохнул Гнец. — Полетели дальше.

— И все-таки интуиция подсказывает мне, что еще не все потеряно, — настаивал Удалов.

— Смотрите! — сказал Артур, показывая вверх. — Кто-то летит. Давайте собью.

— Ты свои шутки брось, — строго сказал Удалов. — Тоже мне, поклонник чистого искусства. Сразу сбивать.

Громадная белая птица опустилась рядом с путешественниками и сказала:

— Добро пожаловать в наши края.

— Здравствуйте, — ответил Удалов. — Вы здесь хозяева?

— Да, — сказала птица. — Мы хозяева в небе.

— А мы думали, что это свободная планета, — посетовал Удалов. — Вот товарищ ищет место, где бы разместить своих соотечественников. Если бы знали, не стали бы вас тревожить.

— Ничего страшного, — сказала птица. — Мы не возражаем.

— Против чего не возражаете? — спросил Гнец-18.

— Против ваших соотечественников. На что нам земля, раз наша стихия — небо? Если ваши соотечественники обещают не поганить воздух своими заводами и не запускать слишком громких самолетов, мы согласны.

— Конечно, обещаем! — обрадовался Гнец. — За нас вся Галактика может поручиться. Больше того, у нас очень хорошо развиты медицина и холодильная промышленность. Если вы питаетесь, например, рыбой, мы можем ее для вас сохранять. И если вам нужно медицинское обслуживание, омолаживание, исправление физических недостатков, всегда рады помочь.

— Нам, по-моему, повезло, — сказала птица и полетела собирать своих товарок, чтобы сообщить им приятную новость.

На следующее утро было заключено официальное и торжественное соглашение между птицами, хозяевами неба, и будущими жителями тверди. Удалов вздохнул свободно. Главное дело было сделано.

— Ты прямо домой? — спросил его Гнец, когда они, попрощавшись с птицами, покидали атмосферу планеты.

— Нет, — ответил Удалов. — У меня еще несколько дней осталось. Хочу кое-какие дела утрясти.

— Только смотри: главный закон Галактики — невмешательство!

— Что-то ты, Гнец, слишком проницательным стал, — заметил Удалов.

— И еще, — добавил Гнец-18, - я думаю, лучше потеряю два-три дня, но составлю тебе компанию. В конце концов, наша планета тебе, Корнелий, многим обязана. Я лично тоже. Куда направляемся?

— Сначала завезите меня на планету, где в прошлом году пела Кавалия Чух, — напомнил Артур.

— Успеется, — отмахнулся Удалов. Потом обернулся к Гнецу, обнял его и сказал: — Спасибо, друг. Я знал, что ты не покинешь меня. Я постараюсь не особенно вмешиваться, но ты знаешь, как трудно удержаться. И если я не попытаюсь кое-что сделать, меня всю жизнь будет мучить совесть.

— Ладно, располагай мной и кораблем, как считаешь нужным, — сказал Гнец.

— Тогда я должен первым делом вернуться на планету к генералам.

— Ты с ума сошел! — закричал в ужасе Гнец. — Я не имею права рисковать нашими жизнями. Как мои соотечественники узнают, что наша проблема решена, если мы погибнем?

— Тебе и не надо опускаться, — сказал Удалов. — Мы с Артуром все берем на себя.

— Ни за что, — возразил Артур. — Я ведь дезертир. Меня повесят, а я не хочу, потому что у меня есть цель в жизни.

— Постыдись! — сказал Корнелий Удалов. — Слушать музыку — это удовольствие, может, даже наслаждение, но настоящий мужчина не должен избрать наслаждение целью жизни. Помогать другим — вот в чем Цель жизни. Гнец помогает другим, я помогаю другим. А ты никому не хочешь помочь. Неужели тебе не горько, что все население твоей планеты сидит, замаскировавшись, и воюет друг с дружкой?

— Мне горько, — сознался Артур.

— И ты устраняешься?

— Нет, я не устраняюсь. Однако это бесполезно.

— А если я говорю, что не бесполезно?

— Тогда я с вами, Корнелий Иванович. И корабль взял курс на планету замаскированных генералов.

Снова четвертая планета

— Скажи, Артур, — спросил Корнелий, — а много среди вас таких, как ты?

— Каких?

— Которым надоело воевать и маскироваться.

— Таких большинство, — сказал Артур.

— Так я и думал. И они не смеют в этом признаться.

— Даже самим себе, — сказал Артур.

— А у ваших противников?

— То же самое.

— Замечательно. Этот ответ я и надеялся услышать. Ты хорошо разбираешься в маскировке?

— Отлично. Я лучший специалист по маскировке.

Тогда Удалов обратился к Гнецу.

— Сколько, — спросил он, — может взять людей в борт наш корабль?

— Если лететь недалеко, то человек тридцать.

И тогда Удалов поделился с друзьями своим планом.

Перед тем как подлететь к воюющей планете, они изготовили несколько снотворных бомб. Потом Артур показал, как найти главные штабы обеих армий.

Ночью корабль низко опустился над тщательно замаскированным штабом, в котором Удалову пришлось провести несколько неприятных часов, и бросил бомбу прямо в спальню генерал-фельдмаршала. Операция прошла совершенно бесшумно, потому что на той планете не было самолетов и ночью никто не ждал опасности с неба.

Потом корабль опустился на поляне у штаба, второй бомбой Удалов привел в безопасное состояние стражу.

Спящих генералов и солдат, общим числом в двадцать человек, погрузили на корабль, в багажное отделение.

Перед рассветом то же самое сделали и со штабом враждебных войск. Всего на борту находилось около сорока сладко спящих военных. Перегруженный корабль снова поднялся в космос и взял курс к планете, где остатки населения бедовали в подземельях.

Артур с Удаловым тщательно следили, чтобы пленники не проснулись раньше времени, и в багажном отделении стоял туман от снотворного газа.

Когда корабль опустился на холмистой, поросшей полынью равнине у входа в подземный город, пленников поштучно перетащили к туннелю и опрыскали нашатырным спиртом.

Удивлению солдат и генералов не было конца. Представьте себе, вы заснули в надежном и хорошо замаскированном штабе, а очутились среди голой равнины, обезоруженные, по соседству со злейшими врагами. Некоторые генералы и солдаты попытались зарыться в землю, другие старались превратиться в полынь, но это им не удалось. Удалов и Артур, на всякий случай вооруженные бластерами, приказали встать.

— Предатель! — воскликнул генерал-фельдмаршал, узнав Удалова.

— Дезертир! — крикнул генерал-поручик, с трудом угадав в загорелом мужчине в ковбойке генерала-клумбу, шефа камуфляжного управления.

— Спокойно, ни с места! — сказал им Артур. — С вами будет говорить сам Корнелий Иванович.

— Маршал танковых войск, — подсказал генерал-фельдмаршал, потому что генералу всегда приятнее, если его побеждает достойный соперник.

— Так вот, господа генералы и товарищи солдаты, — сказал Удалов. — Мы вас привезли сюда не случайно. Мы хотим показать вам ваше собственное неприглядное будущее. Здесь, на этой планете, долгие годы бушевала война.

— Не может быть, — прервал его генерал-фельдмаршал. — Здесь негде маскироваться.

— Раньше было где. Вот они и воевали. Довоевались до того, что ни одного живого места на планете не осталось. И пришлось им, бедным, спрятаться под землю, в бомбоубежище. Прошло уже много лет, а они живут там, потому что со временем забыли, что есть другой мир, кроме подземного. Они влачат жалкое существование, словно кроты и черви. Им страшно вылезти на белый свет. Вот эта дыра — единственное место, через которое можно проникнуть внутрь. Еще через несколько лет они все вымрут. Такая же судьба ждет и вас. Я ясно выразился?

Генералы и солдаты были поражены, но не поверили.

— Тогда вот что, — сказал Удалов. — Желающие могут пойти внутрь вместе с Артуром и Гнецем-18. Идите осторожненько, чтобы вас не поймали. А мы, остальные, подождем здесь.

Так и решили. Пока часть визитеров пробиралась под охраной Артура по темным коридорам, остальные беседовали с Удаловым о жизни на других планетах и обсуждали актуальные проблемы. Корнелий был доволен тем, что среди его слушателей в основном солдаты, которые рады были не маскироваться и посидеть спокойно на солнышке.

В общем, к тому времени, когда вернулись экскурсанты, Удалов полностью разагитировал солдат, как балтийские моряки разагитировали казаков во время революции. Солдаты тепло братались и уже обсуждали мирные планы.

Экскурсанты вернулись из подземелья мрачные и потрясенные увиденным.

— Это невероятно, — сказал генерал-поручик, который обзывал Артура дезертиром. — С этим надо покончить. Нам стыдно за наших братьев по разуму.

— Долой маскировку! Да здравствует мир! — сказал один из солдат, остававшихся с Удаловым.

— В ваших словах что-то есть, — ответил солдату генерал-поручик, который еще вчера с ним и разговаривать бы не стал.

Артур приблизился к Удалову и встревоженно прошептал ему на ухо, что генерал-фельдмаршала они потеряли. Он скрылся в темноте и убежал к начальству подземного города.

— Плохо дело, — заметил Удалов, однако самообладания не потерял.

Генералы следовали примеру солдат и сбрасывали с себя маскировочные халаты. Тут и остальные заметили отсутствие генерал-фельдмаршала.

— Он заблудился? — спросил генерал-поручик.

— Нет, — честно ответил Удалов. — Я полагаю, что он сбежал. Для него, кроме войны, других дел не существует. Вот он и хочет объединиться с подземными милитаристами.

— Этого допускать нельзя, — сказал один из солдат.

— Погодите, не в этом дело, — остановил его Удалов. — Многих из вас я, пожалуй, убедил. Но нельзя думать только о себе. Если мы не поможем подземным жителям, они вымрут. Уговорить их выйти наружу подобру-поздорову мы не сможем. Они боятся дневного света и отвыкли от свежего воздуха. Но оставлять их внутри тоже нельзя.

— Надо заставить их выйти наружу. Силой, — сказал генерал-поручик.

— Но нас ведь горстка, а внутри есть полиция. Наступило молчание.

— Кстати, — заметил Артур, — генерал-фельдмаршал их наверняка уже предупредил, и они теперь организуют оборону.

— Мне нужны добровольцы, — сказал Удалов. Десять солдат и пять генералов сделали шаг вперед.

— Остальные ждут здесь и принимают беженцев.

— Но что вы хотите сделать? — спросил генерал-поручик.

— Мы проникнем на самый нижний уровень и взорвем там баллончики с очень вонючим, отвратительным, слезоточивым газом. Я случайно обнаружил эти баллончики в корабле. Они предназначаются для того, чтобы отгонять хищных зверей. Газ распространится по подземелью, и его жители будут вынуждены отступать до тех пор, пока не выйдут наружу. Мы же пойдем сзади и, если какие-нибудь старики или больные не смогут идти сами, будем им помогать.

Удалов раскрыл чемоданчик и вынул из него подготовленные баллончики, противогазы для десантников и большой пакет с бутербродами.

Все поели бутерброды, потому что операция предстояла длительная, а генерал-поручик сказал так, чтобы все слышали:

— Корнелий Иванович настоящий стратег.

Удалов покраснел, но ничего не ответил.

Операция прошла, как было запланировано. Восемь часов добровольцам пришлось продвигаться по туннелям и коридорам, идя за волной газа, поднимаясь с уровня на уровень и подгоняя перед собой отстающих. Полиция была дезорганизована и не могла оказать сопротивления. На пятый час, прикрывая глаза от мягкого предвечернего света и обалдевая от свежего воздуха, показались первые жители подземелья. Солдаты встречали прибывших и успокаивали их.

Удалов выбрался из подземелья последним. Он гнал перед собой генерал-фельдмаршала и Начальника № 1. Они сдаваться не хотели, сопротивлялись, и пришлось их на ночь связать.

А утром на первом собрании жителей двух планет стало ясно, что пути назад нет, что война на одной планете и подземный плен на другой заботами неугомонного человека с Земли закончились. Лишь фельдмаршал и Начальник № 1 сказали, что жить в новых условиях не могут. На что их подданные заявили, что жить с ними не хотят.

— Ладно, — сказал тогда Удалов. — Я знаю, чем им заняться. Мы их будем перевоспитывать трудом.

— Расскажите, Корнелий Иванович! — попросили его.

— Есть тут одна планета, — сказал Удалов. — Я все мучился, что с ней делать. Люди на ней вели себя неразумно и полностью ее испакостили. Там предстоит большая работа, пока удастся ее очистить и как-то приспособить для нормального житья. Я на обратном пути намерен заглянуть в космический трест по очистным сооружениям. Они, конечно, дадут технику и подкинут кое-какие кадры. Но с людьми у нас всегда трудности. Все хотят быть или космонавтами, или врачами, или певцами. Я думаю, что для перевоспитания генералу и начальнику стоит потрудиться в ассенизационном обозе галактического значения. И специальность полезную заодно приобретут.

Все одобрили предложение Удалова, лишь будущие ассенизаторы воздержались высказать свое мнение.

В эту последнюю ночь перед возвращением домой Удалов не спал. Было много дел. Плакали детишки, стонали старики и старухи, непривычные к свежему воздуху. Где-то перед рассветом, когда солдаты и генералы уже собирали вещи, чтобы грузиться на корабль и спешить домой, устанавливать там мир и убирать маскировочные сетки, Удалов случайно столкнулся с Артуром.

— Ну, как? — спросил он. — Тебя закинуть поближе к телевизору? Небось ждешь не дождешься сладкого момента.

— Куда? — не сразу понял Артур. — Нет, мне домой пора. Работать надо.

— Хорошо, — сказал тогда Удалов. — Обещаю тебе взамен, что, если встречу певицу Чух, приглашу ее на твою планету дать концерт.

— Спасибо, Корнелий Иванович! — с чувством сказал Артур.

— Да, еще одна вещь, — сказал Удалов. — Там на корабле ценная статуя. Вернуть бы ее надо.

— Ни в коем случае! — возмутился Артур. — Это наш скромный дар чудесному человеку и великолепному организатору от населения всей планеты. Не отказывайтесь, Корнелий Иванович.

Корнелий искренне пожалел, что нет рядом товарищей из горсовета, часто журивших Удалова за недостаток организаторских способностей. «А что, — подумал он, — может, просто масштабы на Земле для меня мелки? А здесь задачи как раз по плечу». И он внутренне улыбнулся.

Заключение

После того как завезли домой солдат и генералов и попрощались с Артуром, Гнец-18 высадил Удалова на межзвездном космодроме в Силярии. Сделал он это потому, что оттуда через день летел в сторону Солнечной системы пассажирский корабль. Он будет пролетать в каком-нибудь парсеке от Земли, и капитан обещал выделить для Удалова посадочный катер. А Гнец-18 спешил с добрыми вестями домой.

Он долго жал на прощание руку Удалову, обещал прилететь, как только выпадет возможность, расстраивался, что ничего не может подарить на память. Потом вдруг вспомнил.

— Держи, — сказал он, — наверняка тебе пригодится в будущем.

И протянул Удалову Искатель Разума.

Удалов сначала отнекивался, не хотел брать такую ценную вещь, но пришлось согласиться. «Может, и на самом деле пригодится», — подумал он.

Они обнялись. Гнец пригласил Удалова в следующий отпуск побывать в гостях и, лукаво улыбнувшись, выразил надежду, что Удалову где-нибудь поставят памятник.

Потом Гнец-18 улетел, и Удалов остался один. До отлета оставался еще час, так что можно было выпить чашечку кофе и купить на память сувенир для Максимки. Максимка уж, наверно, выздоровел от свинки, а Ксения места себе не находит, волнуется, куда Удалов подевался, что за рыбалка длиной в месяц? Ревнует, наверно, а может, в милицию заявила.

Но подарка Удалов купить не успел. Когда он проходил мимо ряда кресел, в которых отдыхали транзитные пассажиры, одно лицо показалось ему знакомым. Где же он его видел? В доме отдыха или на работе? И тут же Удалов понял бессмысленность подобных подозрений. Ну как мог человек из дома отдыха оказаться в другом конце Галактики?

— Вам автограф? — спросила его просто одетая женщина, заметив настойчивый взгляд.

— Вспомнил! — воскликнул Удалов. — Вы Кавалия Чух. Я только на днях видел вас по телевизору.

— Вы не могли меня видеть, — сказала знаменитая певица. — Я уже три месяца не выступаю.

— А что случилось?

— Вы присаживайтесь, — улыбнувшись очаровательной, но усталой улыбкой, сказала Кавалия. — Сами-то вы откуда?

— С Земли.

— К сожалению, там не бывала. Даже не слышала о такой планете. Так вот, у меня творческий кризис. Бросаю петь. Да, я знаю, что знаменита, что мне аплодируют, присылают цветы. Но глубокой, искренней любви к моему искусству я не ощущаю.

— Ясно, — сказал Удалов. — Такое случается с работниками искусства. Это и у нас называется — творческий кризис. Но вы неправы — вас помнят и ценят.

Кавалия Чух печально покачала головой.

— Не утешайте меня, незнакомец, — сказала она. — Вы меня не переубедите, потому что ваши слова объясняются добротой вашего сердца, а не действительным положением вещей.

— Еще как переубежу! — возразил Удалов. — Я отлично знаю, как вас излечить от меланхолии. Послушайте, в секторе 5689-бис есть одна планета, мне там пришлось недавно побывать. На этой планете каждый вечер все население, включая стариков и детей, уходит на год в прошлое. И знаете почему? Потому что они не в состоянии жить без вашего искусства…

И Удалов, не жалея времени, подробно изложил Кавалии Чух события, которые имели место на планете, одурманенной ее искусством.

Кавалия Чух слушала, затаив дыхание. Она была так растрогана рассказом Корнелия, что прослезилась и только минут через десять смогла взять себя в руки и заявить:

— Я сегодня же, немедленно, откладываю все дела и лечу на ту планету. Вы мне открыли глаза, Корнелий Иванович! Как только я могла так заблуждаться в людях? В благодарность за такое теплое отношение я готова петь там двое суток подряд…

— Ни в коем случае! — прервал ее Удалов. — Именно этого делать вам не следует. Они же вообще переселятся в прошлое! Поймите же, что планета находится на краю гибели!

— А что же делать?

— Вы должны поступить иначе. Я предлагаю вам объехать по очереди все их крупнейшие города и спеть на стадионе в каждом из них. И взять с них слово, что они перестанут ездить в прошлое, а будут заниматься своими текущими делами и терпеливо ждать, когда вы приедете к ним собственной персоной.

— Хорошо, вы правы, — тут же согласилась великая певица.

В этот момент объявили посадку на космический лайнер, который должен был отвезти Удалова домой, и он тепло попрощался с певицей, тут же побежавшей к кассе, чтобы взять билет в другую сторону.

— Погодите!

Удалов вырвал листок из записной книжки и написал на нем адрес Артура. Догнав певицу, он передал ей листок с адресом и сказал:

— Дорогая Кавалия, если у вас выдастся свободная минутка, слетайте, будьте добры, на эту планету. Там у вас тоже есть верные ценители. Кроме того, планета только что пережила тяжелую и длительную войну, и ее обитатели очень тянутся к настоящему искусству.

Певица поцеловала Корнелия в щеку и на прощание подарила ему свою объемную фотографию с трогательной надписью.

А еще через два дня посадочный катер незаметно приземлился в лесу на окраине Великого Гусляра.

Было раннее дождливое утро. С елей осыпались холодные брызги. Из травы торчали оранжевые шапки подосиновиков. Вслед за Удаловым на траву спустили изумрудную статую, и катер улетел.

Идти было трудно. Удалов волочил за собой статую по земле и чуть не надорвался. Ему удалось дотащить ее только до городского парка.

«Ну что ж, — рассудил он, — значит, здесь ей и место». Он остановился у детской площадки с качелями, гигантскими шагами и теремком, развернул драгоценную реликвию и взгромоздил ее на пустой постамент, где раньше стояла гипсовая девушка с веслом. Под голубым рассветным освещением статуя мерцала, словно сотканная из теплой тропической ночи.

Все. Дела сделаны. Отпуск прошел удачно, поучительно и интересно.

— Это я сделал, это я сказал, это я предупредил… — произнес вслух Удалов, вспоминая свои обязательства перед Галактикой. Теперь оставалось лишь спрятать куда-нибудь подальше фотографию великой певицы Кавалии Чух, чтобы жена Ксения чего не подумала, и предупредить сына Максимку, чтобы не отдавал ребятам на дворе Искатель Разума для всяческих детских конструкторских затей.

Удалов бросил последний взгляд на статую.

Статуя улыбалась загадочной неземной улыбкой.

— Я пошел домой, — сказал Удалов статуе. — До свидания.

Владимир Хлумов

Кулповский меморандум

Честно говоря, поначалу я даже не мог представить — каким образом мне удалось попасть на закрытое заседание столь ответственной комиссии. Я ехал с работы. Обычный маршрут — пешком, метро, автобус… Стоп — до автобуса дело не дошло. Метро, очень длинный пролет, потом вроде моя станция, светлое фойе… Я вышел (почему-то один). После, как во сне, как-то вдруг, очутился в круглом конференц-зале. Черт, — еще подумал я, — метро и конференц-зал, похоже на сон. Именно я сразу подумал про сон. Заснул, думаю, наверное в метро. Работа у меня ночная, астрономическая. Не высыпаюсь. Но тут сообразил — раз я думаю, что это сон, так, значит, точно не сон… Но вскоре я перестал мучиться сомнениями. Мое внимание полностью переключилось на происходящее вокруг.

Я сразу понял, что это конференц-зал, хотя по форме и не обычный. Но все остальное было точно, как в нашем институте — плотно составленные ряды кресел (так что не пройти), огромная черная доска в дубовой раме, залатанная в нескольких местах, носившая следы отчаянной борьбы докладчиков с непишущим мелом. В общем, все довольно обычно. Все — кроме докладчика и слушателей. Вот это были лица! Собственно, лиц-то и не было, по крайней мере не у всех. В зале сидело — чуть не сказал человек — штук сорок каких-то существ, очевидно, внеземного происхождения. Многообразие форм говорило о собрании каких-нибудь галактических наций (в чем я незамедлительно убедился). Был и президиум. За огромным столом, покрытым чем-то зеленым, кроме председателя, который отождествлялся по огромному гонгу, стоявшему напротив, восседали двое членов президиума, похожих на доисторических саблезубых тигров, как их рисуют в палеонтологических музеях.

Над президиумом свешивался кумачовый транспарант: «ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ VII АССАМБЛЕИ ГАЛАКТИЧЕСКИХ СООБЩЕСТВ ПО БОРЬБЕ С КОНТАКТАМИ». В зале царила приподнятая атмосфера, характерная для тех симпозиумов, конференций, школ, ворк-шопов, на которых выступления четко регламентированы, а продолжительность рабочих заседаний и перерывов на кофе и чай подобрана в правильной пропорции.

Как только я появился в зале, ко мне подкатил один из организаторов. Учтиво поприветствовав, что-то вроде: «Ай эм вери глэд ту си ю» (при этом повилял хвостом) — спросил: «Вы земнянин?». Я на всякий случай согласился. Он отвел меня к креслу, на котором лежала перфокарта с надписью — «Забронированя для представитиля Земноводных». Земноводных было написано именно с большой буквы.

Забавная сценка произошла, когда мы пробирались к отведенному для «представитиля Земноводных» месту. Хвостатый организатор протискивался между рядами, повторяя на украинском языке: «Звыняйтэ, звыняйтэ…» Это, признаться, меня удивило: почему на украинском? Но еще больше я удивился тому, что сидевшие в моем ряду участники, вставая, дружно отвечали на том же украинском: «Будь ласка». Вдруг наше продвижение приостановилось. «Звыняйтэ, — говорил хвостатый, — Стенд ап, будь ласка». Однако, существо не шелохнулось — оно спало. Мой провожатый повторил просьбу, и подергал того за плечо. Сидевший, наконец, откликнулся, просипев, что он, мол, уже давно стоит и что понятие «сидеть» напрочь отсутствует в повседневном лексиконе его народа, да и лишено смысла в общефилософском аспекте. Провожатый растерянно посмотрел на меня:

— Извините, пожалуйста, за задержку. Ну действительно, как можно требовать, чтобы человек встал, если он не сидит и сидеть в принципе не может? Вот пылесос, например, его тоже не посадишь…

Хвостатому, видно, понравилась эта тема и он начал ее развивать, но тут стоявший сидя как-то весь скукожился и мы протиснулись в образовавшийся проход. Инцидент был исчерпан.

Я уселся, разглядывая перфокарту. В ней не было ничего необычного. Мне это стало почему-то неприятно. Я еще раз перечел надпись над президиумом в составе председателя и двух саблезубых тигров. Потом огляделся вокруг. Рядом сидело элегантное существо, явно женского рода. Было слегка душно, и она размахивала перфокартой как веером. Я уже собрался с духом задать проясняющий происходящее вопрос, как вдруг раздался гонг.

Председательствующий поднялся:

— Уважаемые друзья, я не буду останавливаться на общих местах, которым вчера было уделено немалое внимание. Разрешите перейти к сути дела, ради которого собралась наша комиссия. Мы должны наконец решить набивший оскомину вопрос о границах содружества. Либо мы вводим жесткие ограничения и, как говорится, несмотря на чины и звания, окончательно подводим черту под списком, либо я низлагаю свои полномочия и мы открываем, что называется, двери настежь. Как вы знаете, ситуация в последнее время резко обострилась. На некоторых, не вошедших в содружество планетах, ситуация стала просто критической. Ярким примером являются события, происходящие на Земле. За последние пятьсот лет они, первое, — он начал загибать пальцы, — пришли к идее множественности миров; второе, предприняли попытки, хотя и смехотворные по своим масштабам, найти следы разума в Галактике; и наконец, в третьих, выдвинули концепцию космических чудес…

При этих словах саблезубый тигр, сидевший справа, ухмыльнулся. Я же краем глаза посмотрел на соседку. Ко мне вернулось ощущение сна и возникла отчаянная мысль. Я начал лихорадочно вспоминать, как на украинском языке будет звучать слово «ущипнуть». Но, конечно, ничего не вспомнил и прошептал соседке, зачем-то заменяя «и» на «ы»:

— Ушыпныте меня.

Она широко раскрыла глаза и посмотрела на меня так, что мне стало стыдно за свою неуместную выходку. Я поглубже втянул голову и тоже замахал перфокартой. Председатель тем временем продолжал:

— …Не найдя признаков разума, объявили о «гигантском молчании Вселенной». Вы знаете, нашлись люди, и даже в нашей комиссии, предлагающие, что называется, раскрыть карты или приподнять занавес. Но возникает вопрос — до каких пор? Ведь, извините меня, занавес обтреплется — всем его поднимать. И главное, на каком основании? Раз уж мы решили ограничить число членов содружества, так давайте ограничивать. Тем не менее, за последние десять тысяч лет — двадцать три случая включения по дополнительному списку. Там утечка, там родственники по спорованию, и наконец, силовое давление… — Председатель похлопал по плечу одного из тигров. — С другой стороны, ничего не делать тоже нельзя. Трудно даже предугадать все последствия политики сегрегации. После того, как они убедились, что космические чудеса отсутствуют напрочь и Вселенная молчит, как рыба об лед, начался период разброда и шатаний. Слава богу, процесс зашел пока не очень далеко. Он коснулся лишь наиболее трезвомыслящей части населения. Да, именно трезвомыслящей! А как бы вы, — председатель патетически взмахнул рукой, — реагировали на факт молчания?! Конечно, выход лишь один — она молчит потому, что их, то есть нас, нет.

По залу пронесся одобрительный гул. Кое-кто закурил.

— Я повторяю, — продолжал председатель, — процесс зашел не очень далеко. Свои выводы трезвомыслящие излагают пока робко, в завуалированной форме: в виде проблемных статей, научно-фантастических рассказов, всякого рода рукописях, найденных при странных обстоятельствах. К такого рода произведениям относится и документ, факт появления которого мы и собрались обсудить сегодня. Покажите, пожалуйста, первый слайд.

На стене справа от доски появилось изображение изрядно помятого, исписанного шариковой ручкой листка бумаги. Вверху я с трудом разобрал название: «Меморандум». Написанное ниже разобрать было невозможно.

— Я прошу извинения за плохое качество. Рукопись была найдена нашим наблюдателем в виде отдельно плывущих по реке частей в районе Кулповской низменности. Подпись даже после реставрации совершенно нечитабельна и далее рукопись будет именоваться «Кулповским Меморандумом». Копию рукописи можно будет получить в перерыве. — Председатель посмотрел на часы и продолжил: — По моему мнению, появление Кулповского Меморандума прямо указывает на конкретный путь полного саморазложения философской основы технологической цивилизации, столкнувшейся с насильно насаждаемой сегрегацией. Выводы, к которым приходит автор, столь абсурдны с нашей точки зрения, сколь математически точны с позиций их логики. Но как на них ни смотреть, — хоть своя рубашка и ближе к телу, и наша позиция, конечно, объективней, — все равно, как ни крути, а выводы эти показывают полную бессмысленность появления разума во Вселенной. Это трагическое обстоятельство понял и сам автор. Иначе чем еще объяснить его отношение к собственному детищу, выброшенному в глухие просторы Кулповской низменности?

В этот момент соседка наклонилась ко мне и прошептала, что, мол, в фойе прекрасный буфет, но, к сожалению, только один. И чтобы успеть перекусить в перерыве, нужно ухитриться пораньше занять очередь. Она и сама могла бы, но я ближе к выходу и к тому же мне удалось почти невозможное — протиснуться мимо сидящего стоика (так она его назвала). Я скромно начал оправдываться, что, мол, здесь нет моей заслуги и что вообще я здесь в первый раз, но очередь пообещал занять. Пока проходил мой первый контакт с внеземной женщиной, председатель распалился, окончательно перейдя на патетический стиль:

— …Это вам не парадокс Шкловского или синдром Стругацких. Тем более не антропный принцип. Если раньше речь шла всего лишь об уникальности или мистическом законе природы, который, кстати, не проходит по элементарным энергетическим соображениям, то сейчас уже подрываются сами основы. Вместо оптимистического синдрома — «пусть закон, но мы будем работать и все преодолеем» — имеем меморандум с его вольтерьянским: «А так ли уж сложна эта ваша Вселенная?» Потрясаются, как говорится, этим самые священные коровы. А главное, что же достигается для себя? Как говорят лебеги: «Шо ж они с того имеют?» Друзья, я прошу прощения, что забегаю вперед, фактически не дав ознакомиться с самим документом, но меня просто возмущение захлестывает. Объявляю перерыв.

Прозвучал гонг. Я рефлекторно рванулся в буфет. Добежав до желанной очереди, я понял, что совершенно свихнулся. Что происходит? Должна же быть хоть внутренняя логика у происходящего. Пусть «они» — содружество — против контакта с нами. Но ведь я здесь. А, черт, может быть, они принимают меня за кого-то другого? За Земноводного? Как-никак из-под земли извлекли. Ладно, если ничего не понимаешь, лучше ничего не делать. Кстати, кто эти лебеги? Есть нечто в них одесское. На ум пришло двустишие: на планете возле Веги жили хитрые лебеги.

Подошла очаровательная соседка и тут же подкатил хвостатый полиглот и всучил копии меморандума: «Плиз».

Мы взяли чай, бутерброды с рыбкой, яблоки и встали за стойкой.

— Меня зовут Джулия. Можно просто Джу, — представилась она в перерыве между бутербродами. — Что вы словно ошарашенный? Странный вы народ, земняне. Живете под землей, ни звезд, ни неба, и вечно как ошпаренные. Впрочем, дело ваше. Только вид уж больно странный. Обычно кроты как кроты, а тут — и руки, и ноги…

— Не земнянин я, я Иванов Костя…

Она лишь усмехнулась, и я решил больше не делиться своей биографией, а узнать что-нибудь полезное.

— Тут председатель насчет меморандума… Я вообще-то впервые на столь высоком…

— Вообще-то заметно, — сказала Джулия. — Ничего особенного не происходит — вечная грызня по вопросу сегрегации. Как обнаружили землян, поставили демпферы, заморозили все работы в радиусе десяти мегапарсек. Все условия — развивайся, сколько душа пожелает, и никаких чудес и контактов. Вначале все шло нормально, как везде. Раздельное развитие молодых цивилизаций — вещь полезная. Закаляет волю, укрепляет характер. Ну что я вам, Костя, рассказываю прописные истины. Большинство цивилизаций вообще не нуждаются в сообществе — так и доживают свой век тихо и спокойно. А здесь без братьев по разуму — никак. Общительные оказались, и даже слишком. Вот и возникает проблема: идти на контакт или не идти. Пойдешь на контакт — нарушение конвенции по борьбе с контактами, не пойдешь — погибнет, что называется, в собственном соку. Жалко. Теперь вот еще это, — она потрясла рукописью. — Ах, нужно же прочесть. Извините.

Джулия уткнулась в рукопись. Я тоже начал разглядывать свой экземпляр. Хм, страниц сто. Интересно, какие у них перерывы?

Многие листы сохранились неплохо и многое, как выражается председатель, вполне читабельно. Я нашел первые разборчивые страницы и начал читать. «…Больше всего настораживает гигантская пропасть между темпами нашего развития и возрастом Вселенной. Многих радует: смотрите, научно-техническая революция, прогресс, неограниченный рост производительных сил… Ура! Всего двести лет назад паровую машину изобрели, а теперь вот — атомные электростанции, токамаки и проч. Полноте, чему вы радуетесь? Задумайтесь, и вы поймете, что не «ура» кричать нужно, а бить во все колокола: Тре-во-га! Разделите десять миллиардов лет (возраст нашей Вселенной) на двести лет — получите гигантское безразмерное число: 50 миллионов. Но это не сам коэффициент роста нашей цивилизации. Это лишь показатель степени у числа «e». Вот степень и есть коэффициент роста, коэффициент, на который необходимо умножить наши возможности сейчас, чтобы получить представление о наших возможностях через десять миллиардов лет. Число это выразится десяткой с сорока миллионами нулей. Этот безразмерный коэффициент больше любого безразмерного числа, наблюдаемого во Вселенной. Например, полное число частиц во Вселенной смехотворно мало по сравнению с коэффициентом роста — десятка всего лишь с восемьюдесятью нулями.

Конечно, приведенные рассуждения предполагают непрерывный экспоненциальный рост в течение десяти миллиардов лет. Но цифра столь велика, что не спасет никакой более медленный закон развития. Точнее, этот закон должен быть столь медленным, что это развитие и развитием-то не назовешь. Это топтание на месте. Это миллиарды лет мрачного средневековья. Кроме того, очевидно, не нужно десяти миллиардов лет, достаточно в сто, тысячу раз более короткого времени, чтобы наша цивилизация превратилась в сверхцивилизацию галактического и даже вселенского масштаба. Осталось подобные рассуждения перенести на другую воображаемую цивилизацию и понять, что мир вокруг нас должен быть буквально напичкан космическими чудесами.

Дети часто спрашивают: а бывают чудеса? А есть Кощей Бессмертный? Щука-волшебница? И прочее. Нет, — честно отвечаем мы, вынужденные объяснять очевидные вещи.

Как же, очевидные! Совершенно наоборот. Если бы вся наша взрослая наука, все наши современные представления были бы верными, то мы обязаны были бы признать, что мир должен прямо-таки кишеть лешими, змеями-горынычами, урфин-джюсами; вокруг нас повсеместно и ежечасно должны нарушаться первое и второе начала термодинамики, заряд не должен сохраняться, ни барионный, ни электрический; работники, следящие за расходом энергии, должны были бы сойти с ума, потому что нельзя проследить за тем, что не сохраняется в принципе, да и работников таких не было бы.

Но ведь к счастью, — а точнее, к нашему несчастью, — ничего этого нет. Нет и более мелких чудес — квадратных галактик, фиолетовых смещений, гигантских сфер Дайсона и летающих тарелок. Нет, это наблюдаемый факт. Кто не верит, дальше может не читать.

Теперь я собираюсь решить этот парадокс с позиции нормального естествоиспытателя. А позиция моя состоит в том, чтобы, с одной стороны, опираться на экспериментальные факты, а с другой — опираться только на открытые нами законы. Лишь такой метод может обеспечить продвижение вперед. И какой бы вывод ни последовал, мы обязаны его мужественно принять, а не искать полуфантастических или религиозных гипотез.

Имеем два экспериментальных факта. Первый: во Вселенной нет сверхцивилизаций. Второй: во Вселенной есть по крайней мере одна цивилизация среднего (а возможно, даже и низкого — не с чем сравнить) уровня, у которой наблюдаются гигантские темпы роста. Как совместить оба эти противоречащие друг другу факта? Можно было бы снять противоречие, предположив, что мы — единственная цивилизация во Вселенной. Так сказать, провозгласить своеобразный принцип запрета: в одной Вселенной не может находиться более одной цивилизации. Аналогичный принцип существует в квантовой механике, но я бы привел пример из более близкой читателю области — биологии. Как известно (кто ел, тот знает), в каждом яблоке не может быть больше одного червя…»

Здесь я прервал чтение меморандума и стал разглядывать огрызок яблока. Не найдя червяка, я посмотрел на Джулию. Она сосредоточенно исследовала свое яблоко. Почувствовав мой взгляд, она подняла глаза. Мы рассмеялись.

— По-моему, недурно написано.

— Да, местами, — и она опять рассмеялась.

Что и говорить, смеялась она хорошо, и на языке у меня завертелся стандартный вопрос: что вы делаете сегодня вечером, Джу? Я спросил:

— Как удалось добыть рукопись?

— Совершенно случайно. Наблюдатель от комиссии — он работает инспектором «Рыбнадзора» на реках Кулповской низменности — совершал вечерний объезд угодий. Представляете, Костя, теплый летний вечер на природе. Ветер затих. Ровная гладь реки, изредка нарушаемая рыбьими играми. По берегам луга, усеянные стогами свежескошенной травы. Стада мирно пасущихся коров…

— Не хватает только пастуха и пастушки. Кстати, что жуют коровы на свежескошенных лугах? — прервал я фенологические изыскания собеседницы.

— Вам, земнянам, а точнее, земноводным трудно это понять. Как сказал бы наш председатель — рожденный ползать… — не докончив, она махнула рукой и опять уткнулась в рукопись.

А я вспомнил про стоика — рожденный стоять сидеть не может. Хм. А интересно, кто же такие лебеги? Ну вот, дурацкая привычка перебивать собеседника. Сам спросил, а потом и не дал сказать. Обидел вот девушку.

Я нашел место про яблоки и стал читать дальше. «Кстати, это правило не просто интересно, но и полезно практически: если вы нашли червяка в яблоке, то можете спокойно доедать его дальше. Приятного аппетита.

Но вернемся к рассматриваемому вопросу. Предположение о нашей уникальности влечет признание нашей привилегированности. Оставаясь объективными, мы должны отбросить эту возможность. Представляется совершенно невероятным, чтобы в целом в изотропной и однородной Вселенной условия, необходимые для возникновения жизни, появились только в нашей ничем не примечательной галактике, в ничем не примечательном месте и, тем более, вблизи ничем не примечательной звезды. Абсурдно было бы предполагать существование каких-то мифических принципов запрета. Значит, остается только один выход: нужно признать, что, по каким-то причинам, сверхцивилизации из обычных цивилизаций не возникают. Каковы же эти причины?»…

На самом интересном месте раздался гонг. Все заторопились в конференц-зал.

— Джулия, кажется, заседание начинается, — сказал я зачитавшейся соседке.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом и многозначительно изрекла:

— Да, заседание продолжается. Командовать парадом буду я!

В толкучке у дверей я ее потерял. Не обнаружил я ее и на месте. Вместо нее сидел огромный битюг с мохнатыми крыльями. Изредка он поднимал крыло, запускал под него голову и что-то там склевывал. Когда в очередной раз он вынул голову, я ему сказал:

— Здесь, собственно говоря, занято. Тут еще перфокарточка лежала.

— Ця? — он протянул перфокарту.

На перфокарте отличным шрифтом было напечатано: «Джулия Гумбольт. Отдел переселения.»

— Эта, — сознался я.

— Так воны ж у пэршому ряду силы, — он показал крылом в направлении президиума.

Я приподнялся и действительно увидел Джулию.

— Воны ж выступаты будуть, — добавил битюг.

Председатель ударил молоточком по гонгу.

— Друзья, прошу внимания. Не все, наверное, успели ознакомиться с текстом меморандума. Ну, это не страшно, все равно текст полностью установить не удалось. А тем, кто не успел прочесть восстановленное, придется разбираться в рабочем порядке. Ряд уполномоченных представителей уже записались для выступлений, — он поднял с зеленой скатерти листок и близоруко уставился в него.

В зале возникло замешательство. Послышались смешки и покашливания. Наконец один из саблезубых тигров привстал и, перегнувшись через плечо председателя, помог прочесть шпаргалку.

— Первым записался представитель независимых, ему и карты в руки.

С первого ряда поднялся представитель независимых и направился на сцену. Он оказался существом маленького роста и, если бы не табуретка, услужливо подставленная хвостатым полиглотом, ему не дотянуться бы до микрофонов на трибуне.

— Да, я прочел все, что можно было прочесть, — начал независимый. — И еще раз убедился в справедливости двух основополагающих принципов нашей цивилизации: не вмешивайся в чужие дела и никому не давай вмешиваться в свои. Вы знаете, лишь чудовищное стечение обстоятельств привело к контакту нашей цивилизации с содружеством.

В зале раздалось неодобрительное покашливание.

— Нет, я никоим образом не собирался обвинить сообщество, — заметив реакцию публики, оправдывался независимый. — Наш контакт с сообществом — нелепая случайность. Именно с целью предотвращения таких случайностей в будущем мы активно поддерживаем усилия комиссии по борьбе с контактами. Неужели мало нашего печального опыта? Мы сторонники крайней точки зрения: никаких контактов. Особенности нашего интеллекта не позволяют нам на требуемом уровне поддерживать усилия содружества в идейном плане. Из народа-созидателя, богатого творческими традициями, мы превратились в артель ремесленников…

— Давайте не перегибать палку. Эта палка о двух концах, — сморозил председатель.

— А, бросьте ваши штучки, — разгорячился независимый. — Да, артель. Да, ремесленников. У нас были композиторы. Теперь — одни музыканты. А что дальше? Подачки с барского плеча? Извиняюсь, объедки научно-технической революции? Оставьте в покое Землю. Ищут они нас! А нужны мы им? Теперь о меморандуме. Конечно, радоваться нечему. Но так ли он страшен? Где мы его обнаружили? В анналах академии? В справочнике для поступающих в высшие учебные заведения или в энциклопедии Брокгауза и Ефрона? Дудки…

В этот момент что-то треснуло и представитель независимых исчез. Зал ахнул. Сначала я подумал, что с ним произошла какая-то хитрая штука из тех, о которых пишут в фантастических романах. Нуль-транспортировка или еще что-то в этом роде. Но когда я увидел докладчика, выползающего из-за трибуны, стало ясно, что он просто свалился с табуретки. Немедленно к нему на помощь подскочили тигры. Один из них помог подняться пострадавшему, а другой поднял с пола то, что осталось от злосчастной табуретки. Поначалу он попытался составить распавшиеся части, но после нескольких неудачных попыток развел лапы и так и застыл, с виноватой улыбкой глядя в зал.

Все эти глупейшие события никоим образом меня не веселили. Я прекрасно понимал, что сам оказался в глупом и притом двусмысленном положении. Может быть, нужно сразу встать и сказать, что непоправимое событие уже произошло и совершенно бесполезно обсуждать целесообразность контакта с землянами. Может, теперь же встать и сказать: «Привет вам, братья по разуму. Благодарное человечество ждет вас в свои объятия». Но у меня не было уверенности, что братьев по разуму это сильно обрадует. Да и потом, имею ли я право? Кто меня уполномачивал?

На сцене продолжалась возня вокруг трибуны. Я опять стал оглядываться вокруг. Мое внимание привлекли окна, плотно зашторенные тяжелыми черными полотнищами. Наверное, для удобства показа слайдов, — подумал я. — Интересно, что там в окнах? Странно, но эта простая мысль пришла ко мне только сейчас. Нужно приподнять штору и многое прояснится. Наверное. Я пробрался к ближайшему окну, воровато оглянулся и приподнял штору.

За окном было совершенно темно. Так показалось в первый момент, пока глаза не привыкли к темноте. Наверное, ночь, — подумал я и прильнул вплотную к стеклу, прикрываясь от света ладонями и стараясь разглядеть что-либо. Я действительно кое-что разглядел.

В слабом свете, пробивавшемся из зала, я увидел почти рядом стену, уходящую куда-то вверх, вниз, вправо и влево. По ее шершавой поверхности, утыканной металлическими штырями, извивались черными змеями десятки просмоленных, прорезиненных кабелей и проводов. В этот момент кто-то положил руку мне на плечо. Я отпрянул от окна и штора упала. Это была Джулия.

— Нехорошо подглядывать в окна, — улыбаясь, сказала она. — Здесь это не принято. Да и что вы могли там интересного увидеть?

— А вы посмотрите сами, — предложил я.

Она чуть отдернула штору, взглянула в окно и, повернувшись ко мне, сказала:

— Хм. Ну и что особенного? Вы бы вместо того, чтобы глазеть по сторонам, рукопись дочитывали. Вам ведь тоже придется выступать. Подкомиссия особенно интересуется вашим мнением. И вообще, вы, оказывается, особа интересная. О вас говорят даже в первом ряду.

— Это вполне естественно. Разве можно иметь такую очаровательную собеседницу и не находиться в центре внимания? — развязно ответил я и подумал: «Что это я расхорохорился?»

Выступать с докладом не входило, мягко говоря, в мои планы. Джулия пожала плечами и сказала:

— Вы хоть пролистайте. Ваше выступление вот-вот объявят.

Суета вокруг трибуны поутихла и на ней снова появился представитель независимых. Все заняли свои места. Я затравленно огляделся в поисках выхода. Выйти, не привлекая внимания, не было никакой возможности. Я судорожно начал листать рукопись. Мелькали названия частей: «Уничтожение как самоорганизация», «Ресурсы идей», «Познаваем ли бесконечно сложный объект?», «Тупиковая ветвь, или компактификация некоторых направлений эволюции» и т. д. Чтение названий не проясняло сути дела. Голова шла кругом. Я чувствовал себя студентом, узнавшим, что экзамен завтра, а не через неделю, как он надеялся.

Нет, так не пойдет. Нужно взять себя в руки, сосредоточиться и читать. Ведь рукопись меня в самом деле заинтересовала. Заинтересовала, хотя я до сих пор не мог понять, что же это — обычная графомания или нечто разумное? Чтение графоманов рождает противоречивое чувство: с одной стороны, понимаешь, что все это чушь собачья, а с другой — интересно, ведь там всегда есть ответы на вечные вопросы. Пусть неправильные, но ведь и правильных никто не знает!

Я продолжил чтение, наткнувшись как раз на место в рукописи с такими вот вечными вопросами. «Что есть разум или разумная жизнь? В чем цель ее появления среди неживой и живой природы? Нет смысла вдаваться в подробное обсуждение этих вопросов. Достаточно ограничиться следующим простым тезисом: разумная жизнь характеризуется стремлением понять и объяснить происходящие вокруг явления. Важно, что возникающие при этом интерес и любопытство весьма неустойчивы. Интерес к понятому явлению пропадает практически мгновенно. Открыв какой-либо закон природы, мы начинаем искать новые явления, не подчиняющиеся ему. Никакие самые «интересные практические приложения» старых законов не могут заменить поиска новых. Всевозможные частные случаи, новые режимы, оригинальные подходы и проч., как бы они ни были заманчивы, — все это бледная тень настоящего процесса познания. Разум чахнет без принципиально новых, необъясненных явлений.

В этом мы убеждаемся практически повсеместно. Возьмите любой научный институт. Там обязательно найдется отдел, работающий по старинке, в рамках законов, открытых сотни лет назад. Эффект налицо — всеобщее чванство, академизм, склоки, жесткая субординация и, наконец, неистребимое стремление к материальным благам…»

Дальше я пропустил несколько страниц, посчитав, что автор слишком увлекается беллетристическими подробностями, и вскоре наткнулся на следующий пассаж: «Отсутствие сверхцивилизаций можно было бы связать с диспропорцией в развитии технических возможностей, опережающих морально-этическое взросление общества. Тем более, симптомы этого ярко проявляются на Земле. Но кажется, что мыслимое многообразие конкретных путей развития той или иной цивилизации должно быть неизмеримо богаче. Кроме того, самоуничтожение в результате братоубийственной войны ничего не объясняет. Погибнуть можно от атомной или биологической бомбы. Но все это — детские игрушки по сравнению с тем, что могла бы придумать цивилизация, опережающая нас лет на двести. Уже сейчас, в рамках открытых нами законов природы, можно представить столь мощное оружие, последствия применения которого носили бы галактические масштабы. Такая братоубийственная война вполне сошла бы за космическое чудо. А чудес, как мы договорились, нет!

Силы, препятствующие развитию разума, должны иметь совсем иную природу. И они, конечно же, должны носить универсальный, не зависящий от конкретных условий характер.

Прежде чем переходить к описанию истинной причины, приводящей к гибели разума (естественной гибели разума), подумаем над следующей проблемой: почему человеку за кратчайшие (по космологическим масштабам) сроки удалось понять законы природы, которым подчиняется практически вся наблюдаемая часть Вселенной? Каких-то пяти-семи тысяч лет оказалось достаточно, чтобы дойти до квантовой механики и общей теории относительности. Каким образом человек, чей повседневный опыт ограничивается банальными масштабами, измеряемыми метрами, скоростями, в десятки миллионов раз меньшими скорости света, и ничтожно малым полем тяготения, — каким образом это слабое существо (не выходя из дома) проникло в гигантские просторы Вселенной и вглубь бесконечно малых элементарных частиц?»

Ну уж — не выходя из дома. А гигантские синхрофазотроны и коллайдеры, а сверхмощные телескопы?» — мысленно возразил я автору меморандума. Но с листками бумаги не поспоришь — их можно либо читать, либо не читать. Я читал. Последовала новая часть под названием «Познаваем ли бесконечно сложный объект?» «Древние описывали процесс познания так. Представим себе бесконечную плоскость. Кружочек на плоскости — это часть познанного нами. В процессе познания круг увеличивается, но растет и граница с непознанным. Познание рождает все новые и новые вопросы. Процесс бесконечен.

Точка зрения эта стара как мир. Но не является ли она слишком примитивным обобщением нашего мимолетного опыта? Неужели бесконечно сложный объект так прост? Скорее нет, чем да. Ведь «сложность» — в первую очередь, характеристика качественная, а не количественная. Бесконечно сложный объект должен состоять из бесконечно сложных, качественно различных частей, и не обязательно совместимых. Мир, а точнее, система знаний о мире — это не матрешка. Познав часть такого непростого объекта, мы не можем быть уверены в том, что наши знания впишутся в последующую систему знаний подобно тому, как маленькая матрешка входит в большую. Скорее всего, познание должно быть сильно нелинейным процессом. Экстремальным (но вовсе не частным) случаем могла бы быть столь сильная нелинейность, что познание какой-либо части вообще невозможно без знания полной картины. Другими словами, бесконечно сложный объект непознаваем в принципе. Разум не мог бы возникнуть в бесконечно сложной Вселенной!

Высказанный выше негативный тезис о несоответствии последовательно познаваемых частей находится в вопиющем противоречии со всем нашим опытом. Весь наш опыт кричит о том, что наш мир — матрешка. Например, механика Аристотеля стала частью механики Ньютона, которая в свою очередь, стала частью теории Эйнштейна. Есть и другие примеры.

Как же снять очевидное противоречие? Есть два выхода: либо мы неправильно представляем себе бесконечно сложный объект, либо окружающий мир не является бесконечно сложным. Выбрать правильный ответ можно, только опираясь на наблюдаемые факты…»

Дальше в рукописи следовало большое грязно-серое пятно с характерными отпечатками речных водорослей. Я перевернул страницу. «Вспомним — разум, лишенный пищи, погибает. Все становится на свои места. Экспериментально доказанное отсутствие сверхцивилизаций свидетельствует о том, что наша Вселенная слишком проста для разума. Быстро (за несколько тысяч лет) познав ее законы, разумная жизнь исчерпывает все возможности своих применений и исчезает. Парадоксально, но факт — разум возникает и погибает по одной и той же причине: по причине простоты устройства нашего мира.

Конечно, неприятно, что разумная жизнь не вечна. Но так ли уж это трагично? Живут же люди, совершенно точно зная, что рано или поздно умрут. Как люди, цивилизации рождаются, живут и умирают. Всякая мысль о вечном их развитии — это та же мечта о загробной жизни. Хватает же сил быть атеистами. Будем же последовательны.

Таким образом, быстрая и полная познаваемость Вселенной доказывается двумя наблюдаемыми фактами: 1) наличием земной цивилизации, 2) отсутствием космических чудес.»

Вот тебе и раз. Я схватил предыдущую страницу, но ничего, кроме водяных разводов, причудливо пересекающихся друг с другом, там не было. По давней привычке мозг отреагировал двустишием: «От всей теории одно осталось грязное пятно».

Я посмотрел на трибуну. Там вместо представителя независимых выступала член комиссии по переселению Джулия Гумбольт:

— Последнее, на чем хотелось бы остановиться, это вопрос об активизации исследовательских работ наших наблюдателей. Здесь требуется коренное изменение метода работы. Возможно, следует отказаться от практики переселения сознания в местный субъект. Во-первых, такое переселение крайне тяжело сказывается на сознании аборигена. Провалы в памяти, остаточные мысли, подозрения родных и близких, — как следствие, подавленность и депрессия. Все это не проходит бесследно и попадает в разряд потенциально необъяснимых явлений. Во-вторых, наблюдателю не так-то просто привыкнуть, а еще труднее отвыкнуть от некоторых весьма сомнительных форм деятельности субъекта.

В зале раздались смешки.

— Ничего смешного я не вижу, — осадила зал Джулия и продолжила. — Наблюдатель превращается в своеобразного бациллоносителя между контролируемой планетой и сообществом. Трудно даже представить все негативные последствия такого ползучего контакта. Мы не застрахованы от заражения неизлечимыми общественными болезнями. Возможным выходом может стать повсеместное самопревращение наблюдателей. Здесь полезен опыт земноводных, — Джулия посмотрела на меня. — Судя по всему, им удалось достичь высочайшего уровня техники перевоплощения. Обратите внимание, — теперь она показала прямо на меня, — совершенно неожиданная внешность, даже хвоста не видно. Я надеюсь, в своем выступлении представитель земнян поделится своим опытом.

Значит, она не шутила насчет моего выступления, с горечью подумал я и с упреком посмотрел на Джулию. Черт побери, нужно подыграть им. Но как? Прикинуться земноводным? Но я о них ничего не знаю. О саморазоблачении на заседании комиссии по борьбе с контактами не может быть и речи.

Я принялся лихорадочно читать рукопись. «Высказанная выше идея о простоте нашего мира не нова. Достаточно вспомнить мыслителей прошлого…»

Я пролистал еще несколько страниц. «…Возникает вполне естественный вопрос: а как много еще осталось неизвестного в этом лучшем из миров? Казалось бы, об этом можно только гадать. Гадать не нужно. Достаточно спокойно проанализировать ситуацию и станет ясно, что…»

В этот момент раздался гонг и председатель сказал:

— Хотя это и не принято, но, учитывая важность момента, мы сочли целесообразным выслушать нашего наблюдателя с Земли. Как говорится, мал золотник да дорог. Попросите, пожалуйста, в зал наблюдателя.

Хвостатый полиглот направился иноходью к двери. С каждым его шагом я все яснее и яснее осознавал, что моему инкогнито приходит конец. Он исчез за дверью и через мгновение появился снова. Вместе с ним показался бородатый мужик с удочкой, сачком и деревянным ящиком на ремне, перекинутым через плечо, в длинных, до пояса, резиновых сапогах, от которых на полу оставались мокрые следы. Он уверенно прошел к трибуне, прислонил к деревянному косяку удочку и сачок, снял с плеча ящик. Массируя затекшее от тяжести плечо, наклонился к микрофонам.

— Эх, мужики, мужики. Токмо самый клев пошел, а вы того… Весь вечер ждал, туды ее в качель. Вот так работаешь, работаешь на реке, а рыбку-то половить и некогда. То браконьеры… Да какие они браконьеры — все ж наши хлопцы, с Кулповки. Да. То хлопцы, то начальство, то комиссия, а то еще всякую макулатуру по реке собираешь…

Председатель постучал молоточком по столу. Мужик оглянулся на него и, помотав головой, давая знать, мол, намек понял, продолжал:

— Ну, заговорился я, граждане. Текучка заедает. Мнение мое такое: этот ваш, фу ты, наш контакт пока им не нужен. Худо-бедно пока живем, а там посмотрим…

Вдруг лицо его начало медленно вытягиваться и, достигнув максимально возможного растяжения, так и застыло. Мы смотрели друг другу в глаза. Все замерло.

Мгновение спустя сцена и зал задрожали, как изображение на киноэкране, когда застревает пленка в аппарате. От перегрева пленка начинает корежиться, а вслед за ней изгибается и морщится изображение. Так и произошло. Края конференц-зала (я только успел удивиться, откуда взялись края в круглом зале) заколыхались, а в центре, под приветственным лозунгом, образовалась огромная беспросветно черная дыра с рваными краями. Дыра быстро расползалась, поедая все: и стол с председателем и двумя тиграми, и деревянный ящик с удочкой и сачком, и трибуну с наблюдателем, и разнообразных внеземных существ в зале. Наступила полная темень.

Несколько позже откуда-то издалека послышался нарастающий пульсирующий гул. Когда гул превратился в грохот, темень покрылась светлыми пятнами, из которых постепенно возникло очертание вагона метро.

Все-таки сон, с облегчением подумал я и осторожно, не поворачивая головы, осмотрелся вокруг. Все было без подвоха, настоящее. И неяркие фонари, и блестящие никелированные поручни, и мягкие коричневые сиденья, и на них — совершенно нормальные пассажиры, из которых особенно нормальным выглядел бородатый мужик в длинных резиновых сапогах, с удочкой, сачком и деревянным ящиком.

Приснится же такое. Нарочно будешь думать — не придумаешь. А я-то хорош, начал я себя костить. «Ушыпныте меня». Гадал еще — сон не сон. А того не мог сообразить, дурья башка, что чепуха откровенная получается. По приметам не мог догадаться. Верное есть правило: если вокруг тебя фантастические несоответствия происходят, так и делай вывод, а не «шыпайся». Сон — романтическое состояние души. Кто это сказал?

Сон понемногу отходил, детали быстро стирались из памяти. Но я все не унимался. Еще эти странные фамилии. Как они — Стругацкий, что ли, Иванов. Откуда они взялись, не пойму. Уже по одному этому признаку можно было просыпаться.

По репродуктору объявили:

— Следующая станция — Земная Прим.

Надо бы очки импортные темные заказать. Скоро голубое солнце взойдет — полгода жары. Я расправил подмявшееся крыло и пошел к выходу.

Ант Скаландис

Непорочное зачатие Касьяна Пролеткина

Если кто-нибудь скажет вам, что у Марии Луизы О'Брайен во время рождения Мигеля Сантьяго Хортеса появилось кислое молоко (а есть еще такие шутники, утверждающие, что у нее было и не молоко вовсе, а молочный коктейль, что-то вроде той ужасной смеси молока с водкой, которую чилийцы называют кола-моно) — не верьте, никому не верьте, потому что у Марии Луизы О'Брайен вообще не было молока. Сразу после родов она потеряла сознание и через шесть часов умерла, не приходя в себя. Вскрытие показало, что Хортес, перепугавшись в последнюю минуту, пытался выбраться сам с помощью абсолютера, каковой, надо отдать ему должное, применял не как огнестрельное, а как холодное оружие, оставаясь гуманистом до последних мгновений своей жизни. И хотя увечья, нанесенные Марии Луизе, были все же весьма значительны, врачи продолжали утверждать, что главной, а по существу, и единственной причиной смерти стал психошок. «Как вы думаете, — говорили врачи, — что ощущает женщина, когда из чрева ее появляется не голенький кричащий младенец, а уменьшенный до размеров младенца капитан дальней разведки в разорванном, залитом кровью скафандре с нашивками контактеро первого класса, и появляется необычайно резво, помогая себе руками и ногами, а наконец выскочив, палит из абсолютера в белый свет как в копеечку и затем почти тут же падает замертво?»

Одна из медсестер, ставшая свидетельницей этого жуткого эпизода, с визгом вылетела в коридор, а вторая, как рассказывает доктор Збышек, не меньше минуты смотрела на все происходящее остекленевшими глазами, после чего грохнулась в обморок, круша своим тучным телом пузырьки с медикаментами и прочие атрибуты операционной. Сам же доктор Збышек, старший акушер клиники, признавался потом, что, глядя на вылезающего Хортеса, раз и навсегда зарекся пить проклятый фомальгаутский спирт (на который в силу его дешевизны была переведена вся земная медицина), а потом, когда луч абсолютера опалил ему волосы на левом виске, за считанные мгновения вспомнил не только Иисуса и Пречистую Деву, а всех богов, каких когда-либо знал, и даже еще двух-трех таких, которых не знал никогда. Но я думаю, каждый снимет шляпу перед доктором Збышеком, за то что он сумел совладать с собой и, перенеся маленького Хортеса на стерильный топчан, тут же открыл дверь в коридор и кликнул убежавшую в страхе сестру. А когда доктор Збышек повернулся к трем недвижно лежавшим телам, все три были уже сопоставимы по своим размерам: капитан дальней разведки Мигель Сантьяго Хортес распростерся на топчане во всю длину нормального взрослого человека, а кровь из его ран стекала по пальцам свесившейся руки и ножке топчана. И вот тогда доктор Збышек совершил сразу три нелогичных поступка: сначала он упал на колени и возопил: «Прости мне, Господи, прегрешения мои!», затем вскочил и выпил, не разбавляя, стакан фомальгаутского спирта и, наконец, нажал клавишу пульта видеосвязи и набрал код комитета по контролю за порядком. Мигеля Хортеса спасти не удалось. Марию Луизу тоже. И вовсе не по вине доктора Збышека. Мария Луиза действительно умерла от психошока, а Хортес скончался от потери крови, еще будучи маленьким. Укусы на его теле стали одной из загадок для ученых Земли. Ни одно известное им животное не могло оставить таких следов. Причем больше всего они походили на следы зубов человека.

Другой и, по существу, главной загадкой стал сам Мигель Хортес, контактеро первого класса, ушедший в очередную сверхдальнюю экспедицию около девяти месяцев назад. Последнее сообщение, которое он передал, пришло на Землю за восемь месяцев до удивительного события, и пришло оно из системы двойной звезды Альфа Кроля. Хортес сообщал, что садится на четвертую планету, так как она окружена чрезвычайно интересными хроногравитационными вихрями, а его корабль как раз оказался в сфере действия этих вихрей. Из сообщения, как всегда, невозможно было понять, попал Хортес в беду или просто решил изучить незнакомое явление.

А по поводу появления Хортеса на Земле мнения резко разделились. Причем справедливости ради следует сразу заметить, что не все признали сам факт возвращения Мигеля Хортеса. Нашлись энтузиасты, и их было немало, поддержавшие версию видного биохимика Зигмунда Факманьского, который заявил: «Человек, рожденный Марией О'Брайен — не Мигель Сантьяго Хортес, а его сын». И доводы были впечатляющими. Во-первых, оказалось, что ровно за девять месяцев до родов Луиза прилетела к Хортесу на Луну, где он проводил время между двумя сверхдальними, и их видели вместе в японском каменном саду, неподалеку от космопорта, где они, как было известно, встретились и через полтора часа расстались. Оппоненты возражали. В японском саду, который возле космопорта, нету-де не только гостиничных номеров, но даже элементарного кислородного бункера, где можно было бы раздеться и одеться. На такие возражения Факманьский и его приспешники отвечали презрительными смешками. Дескать, разве можно до такой степени отставать от жизни. Ведь именно им, Зигмундом Факманьским, три года назад были изобретены сверхэластичные спецскафандры для половых сношений на планетах неземного типа с атмосферами токсичными, инертными, а также на планетах вовсе без атмосфер с использованием приставки для глубокого вакуума. И он, Факманьский, может указать очевидцев, которые подтвердят, что Хортес и Мария носили именно такие скафандры, а в тот исторический день имели при себе вакуумные приставки.

«Ну, хорошо, — соглашались оппоненты, — предположим, все было именно так. Но ведь зачатие в условиях вакуума невозможно!» — «И снова вы заблуждаетесь! — торжествовал Факманьский. — Все скафандры моей системы, выпущенные за последние полтора года, допускают вариант конструкции со встроенной полупроницаемой мембраной. И я вам скажу больше: именно такая мембрана обнаружена в скафандре родившегося маленького Хортеса». — «Простите, — спрашивали оппоненты, — а почему младенец Хортес родился в скафандре и даже с абсолютером?» — «С абсолютером! — кричал обычно Факманьский, цепляясь за последнее слово. — Да разве вы не знаете, что кожух абсолютера выполняется как одно целое со скафандром, и ни один пилот дальней разведки не имеет права ни войти, ни выйти с корабля, не имея при себе абсолютера!» А когда вопрос конкретизировали: «Каким образом из яйцеклетки мог развиться скафандр системы Факманьского, да еще с абсолютером в кожухе?», Факманьский, как правило, переходил в наступление: «А как вы можете объяснить с позиций современной физики появление Хортеса-старшего в полости матки Марии О'Брайен?» Или же он выволакивал еще какой-нибудь забытый аргумент в пользу своей версии: «Между прочим, известно, что организм Марии Луизы был запрограммирован на рождение мальчика, а Мигель, я знал его лично (тут Факманьский едва не пускал слезу), давно мечтал о наследнике».

В мнении оппонентов тоже была своя логика, но и абсурда в нем хватало. Безусловное сходство (если не сказать, идентичность) трупа, в который превратился маленький Хортес, с Хортесом настоящим являло собой главный аргумент сторонников версии о возвращении знаменитого контактеро, однако появление его во чреве и резкое увеличение в размерах были теми слабыми местами, которые сводили на нет всю убедительность доводов. Были выдвинуты три основных гипотезы, объясняющие фантастический феномен. Первая, самая абсурдная и, по существу, смыкающаяся с позицией Факманьского, утверждала, что Хортес посетил во чреве Марии Луизы ее ребенка, одел на него свой скафандр и ввел ему некий стимулятор роста, содержащий одновременно генетическую информацию о самом Хортесе. Далее утверждалось, что Хортес и его двойник повздорили, в результате чего папаша искусал младенца до полусмерти, а сам отчалил в ту же звездную систему, из которой прибыл. Вторая гипотеза предполагала подмену младенца Хортесом, который, будучи искусан неведомыми врагами, в отчаянном стремлении спастись без каких бы то ни было технических приспособлений удрал в надпространство, потом в целях безопасности изменил собственный масштаб (опять-таки голыми руками) и, вынырнув из многомерного континуума в произвольной точке, угодил аккурат в матку Марии Луизы, а по закону сохранения массы в замкнутой системе нерожденный младенец через надпространство выскочил в то самое место, откуда исчез Хортес, то есть был отдан на съедение неизвестным земной науке злобным тварям. Сторонников этой гипотезы в шутку называли апологетами межзвездного аборта.

Авторы и поклонники третьей версии уверяли, что никакого ребенка не было вообще, ссылаясь на тот факт, что, как известно, ни при каких обстоятельствах зачатие не может быть гарантировано. Попутно они честили на все лады доводы Факманьского, выискивая всевозможные пикантные подробности из жизни Хортеса и Марии Луизы. Не в силах объяснить, что делал великий контактеро в течение целых девяти месяцев (беременность у Марии Луизы, надо заметить, протекала совершенно нормально), поклонники «бездетной» версии уповали на смещение масштабов времени. Для Хортеса-де с того момента, как он попал в матку, и до самых родов прошло всего каких-нибудь несколько секунд. Теоретически подобное было возможно, но во Вселенной такого еще никто не видел.

«Бездетники» выгодно отличались от сторонников концепции аборта тем, что, по их версии, Хортес уже не выглядел этаким межпространственным детоубийцей, а мог быть назван в худшем случае хулиганом.

Контактеро первого класса, знаменитый капитан звездной разведки Касьян Пролеткин, еще соблюдал траур по своему погибшему другу Мигелю Хортесу, когда ему прислали кассету с видеозаписью дискуссии.

— Да будь они все прокляты! — крикнул Касьян, просмотрев кассету, и в ярости рассек ее пополам кривым самурайским мечом, одним из тех, что в изобилии висели по стенам его кабинета. — Мигель погиб, а эти кретины упражняются в остроумии! Все! К черту! Лечу на Альфу Кроля!

Касьян Пролеткин давно уже собирался лететь на Альфу Кроля и разобраться во всем самолично без дураков и дилетантов, да только после предыдущей экспедиции на планету четырех магнитных солнц у него вот уже неделю четверилось в глазах, а поскольку этот эффект, по расчетам Касьяна, должен был вот-вот пропасть, он и не торопился снаряжать свой звездный лайнер — знаменитый на всю Вселенную, потрепанный в дальних рейсах, но все еще могучий корабль «Кабану супербот». Слово «кабану», как утверждал Касьян, не имело никакого отношения ни к русскому, ни к японскому слову «кабан», ни к английскому «кеб», а восходило якобы к языкам африканским и означало нечто очень красивое то ли на суахили, то ли на наречии пигмеев.

За считанные часы снарядил Касьян свой супербот и столь стремительно выскочил в надпространство, что в какой-то момент ему показалось, будто в глазах уже не четверится, а восьмерится. Выход из надпространства в систему Альфы Кроля был столь же резким, но там, над четвертой планетой, пришлось покружиться из-за нелетной погоды. Последнее сообщение Хортеса вполне соответствовало истине: свирепые гравитационные вихри гигантскими жгутами гуляли по поверхности планеты, а там, где они свивались в кольца, закипали настоящие хронобури, так что даже на высоте синхронной орбиты, где находился «Кабану», явственно ощущалось изменение силы тяжести и пульсирующее замедление времени. Четверение в глазах прекратилось задолго до того, как Касьян насилу отыскал тихий островок на буйной планете и по этакому как бы колодцу спокойствия во взбесившемся пространстве нырнул вертикально вниз навстречу тайне, которую еще предстояло разгадать.

Только высочайшее мастерство пилота позволило Касьяну вырулить в самый последний момент и посадить «Кабану» не на «Тореро супербот» Мигеля Хортеса, а рядом. Пролеткин был старым звездным волком и сразу понял, что такая точная посадка — не случайное везение, а сама неизбежность. Похоже, к планете просто не существовало других подступов.

Уже через пять минут Касьян знал, что на Хортесите (так он назвал планету) атмосфера земного типа, ускорение силы тяжести 0,9 g, отсутствуют опасные микроорганизмы, вредные излучения и сейсмическая неустойчивость, температура двадцать пять по Цельсию, влажность шестьдесят шесть процентов — в общем, выходи в одних трусах и пляши качучу. Но с качучей Касьян решил повременить: чисто внешнее впечатление настораживало. Планета была голой, гладкой, розовой и как будто мягкой. Небольшие холмы и бугорки напоминали шишки, болячки или прыщи. Кое-где, словно пучки волос, торчали кустики, а в местах посадки «Тореро» и «Кабану» планета покрылась толстым слоем черной, а по краям темно-бордовой коросты.

Касьян облачился в скафандр высшей защиты с двумя абсолютерами в кожухах (он надевал его для первого выхода на любую, даже самую безобидную на взгляд планету) и сошел на поверхность Хортеситы. Когда бордовая корка под ногами кончилась, Касьян невольно дернулся, потому что его металлопластовые подметки наступили на живое тело. Он даже отпрыгнул назад и пригляделся к почве повнимательней. Но это была всего лишь поверхность планеты, однородная, гладкая, безбрежная. Не могла она быть живой. «Наваждение», — подумал Касьян и решительно зашагал к звездному лайнеру Мигеля.

Входной люк был открыт. Похоже, на этой планете Хортес ничего не боялся. Внутри все цело и невредимо. Исследовать было, по существу, нечего. Кроме бортового журнала. Раскрытый журнал лежал на пульте, густо исписанный мелким корявым почерком Мигеля Сантьяго Хортеса.

Хортес был блестящим пилотом, великолепным разведчиком и гениальным контактеро. Именно благодаря ему специалистов по контакту с внеземными формами жизни стали называть на испанский манер — контактеро. Таких, как Хортес — контактеро первого класса, — на всей Земле насчитывалось еще только пятеро. Но при всем при этом ученым-исследователем Хортес был никудышным. Записи его в бортовых журналах являли собой нечто подобное шифрованным письмам, которые писали борцы за свободу в темные века прошлого.

Касьян вернулся в свой супербот, скинул противный скафандр и, оставшись в одних меховых трусах, завалился на лежак. Потом заказал автомату чашку кофе покрепче и горку своих любимых кукурузных хлопьев. Теперь можно приняться за Сантьяговы письмена.

После записи всех необходимых сведений о планете (в этом даже Хортес соблюдал порядок неукоснительно) посреди страницы было выведено жирным красным грифелем:

«Писсяус злобный — существо класса гуманоидов перепончатокрылых, отряда вампирообразных. Способно изменять свои размеры на три порядка величины. Ядовитая слюна. Сильно развитые органы обоняния. Господствующий вид на планете. Обнаружен и классифицирован майором звездной разведки, контактеро первого класса М. С. Хортесом».

Внизу была сноска: «Писсяус — слово, составленное по правилам санскритской и латинской грамматик и означающее зверя кровожадного, безжалостного и тупого». И в скобках помечено: «А на языке племени гудюк (Проксима Арбузной Косточки II) это слово означало бы «рука, играющая миром».

Далее следовали беспорядочные записи обычным черным карандашом, помеченные числами отнюдь не в хронологическом порядке, каковой порядок и пытался восстановить теперь Касьян Пролеткин. Умопомрачительные открытия, как видно, сыпались на Хортеса одно за другим.

«На планете нет других животных, — гласила одна из записей. — Писсяусы пьют кровь самой планеты. Сама планета — это один большой зверь».

«Писсяусы — части тела планеты», — лаконично сообщалось далее.

«Нет! Писсяусы — автономные организмы», — опровержение следовало тут же.

«Писсяусы не изменяют своих размеров, — кричала еще одна запись. — Просто есть три вида писсяусов: писсяусы-комары — вампиры с ядовитой слюной; писсяусы-ангелы — разведчики и стервятники; и писсяусы-гориллы — двух метров росту, покрытые шерстью и с маленькими крылышками, на которых они едва ли способны подняться в воздух».

«Писсяусы-комары проникают повсюду, — писал Хортес. — Сегодня вычищал их из складок скафандра, а вечером обнаружил между страниц бортжурнала».

От последнего слова тянулась стрелочка к обведенному кружком засохшему трупику писсяуса-комара, раздавленного и прилипшего к странице. Касьян рассмотрел его в сильную лупу. Зрелище было жутковатое. Писсяус оказался крошечным человечком с длинными когтистыми лапками, большими перепончатыми крыльями и страшненькой вытянутой мордочкой, а изо рта у него, как язык у повешенного, вываливалось длинное жало.

На другой странице значилась пометка: «Писсяусы-гориллы обступили корабль. Разогнал ультразвуком».

Были и такие открытия: «Писсяусы-ангелы слетаются на запах мочи и запах пота, чувствуя их в самых микроскопических дозах».

«Писсяусы-гориллы сбегаются на крики писсяусов-ангелов. Ангелы кружат над «Тореро».

«Ядовитая слюна писсяусов-комаров катастрофически ускоряет процессы выделения, что приводит к быстрому обезвоживанию организма».

За этим текстом тянулись длинные цепочки сложных химических реакций, а вся пересохшая страница покоробилась и пестрела разводами, она явно была в свое время подмочена.

«Ничего не боюсь! — заявила последняя исписанная страница бортжурнала. — Создал противоядие».

Поиски противоядия, предпринятые Касьяном сразу после изучения бортжурнала, успеха не имели, зато уже по дороге из «Тореро» в «Кабану» Пролеткин подвергся нападению писсяусов-комаров. Напрягая зрение, он видел, как те стучат крылышками и лапками в прозрачный фотолит лицевой части скафандра. В переходном бункере Касьян провел тщательную дезинфекцию, переоделся и улегся на свой любимый лежак отдыхать. Каково же было его удивление, когда у себя на руке он обнаружил полудохлого, но еще шевелящегося писсяуса-комара, который неуклюже тыкался наугад своим хоботком. И Касьян так умилился, глядя на этого злобного и упорного в своей злобе комарика, что даже помог ему укусить себя, после чего комарик очень по-человечески рухнул ничком, уткнув мордочку в сложенные лапки и распластав перепонки крыльев. Касьян стряхнул писсяуса ногтем на пол и тут же ощутил неудержимое желание посетить бортовой санузел. «Вот оно как, оказывается!» — вслух произнес Касьян Пролеткин (его прошиб пот) и, шарахнув ногой в дверь, вылетел в кольцевой коридор корабля.

Утром следующего дня Касьяну довелось наблюдать через иллюминаторы «Кабану» леденящую душу картину. Огромная туча комариков, покружив над телом планеты, налипла на нее черным, перекатывающимся волнами пятном, и вдруг из середины тучи ударил фонтан зеленоватой жидкости, писсяусы-комары брызнули во все стороны, спасаясь от падающих струй, а фонтан вскоре утих, и над большой круглой лужей появилась стая писсяусов-ангелов — маленьких крылатых человечков ростом с новорожденного младенца. Ангелы пикировали к луже, порхали над ней, так что поверхность подернулась рябью, но не садились, а вновь взлетали и кричали противными голосами. И тогда отовсюду, делая гигантские скачки на своих мохнатых лапах, сбежались писсяусы-гориллы. С торжествующим ревом они кинулись к луже и, начиная от того места, где был фонтан, принялись хватать зубами и лапами и отрывать целые клочья от тела планеты, и зеленая лужа окрасилась кровью, то есть какой-то красной жидкостью, очень похожей на кровь, и рваные куски плоти летели во все стороны. Из лужи, теперь уже не зеленой, потекли красные ручьи, и вновь прибывшие писсяусы-гориллы припадали к этим ручьям, а писсяусы-ангелы хватали на лету вырывавшиеся из лап горилл ошметки и тоже пили из алых ручьев, растекавшихся звездой по телу Хортеситы.

Неожиданно меж двух ручьев открылся черный провал. Две оказавшиеся рядом гориллы сорвались в него, а остальные, визжа от ужаса, бросились врассыпную. Провал был черным, как пустота Вселенной, и, если бы не упавшие в него писсяусы-гориллы, Касьян мог бы принять образовавшуюся дыру просто за пятно мрака, настолько плоским казался этот вход в ничто. Черный провал втянул в себя все следы жуткого пиршества и медленно закрылся. А писсяусов уже и след простыл, и безмятежно-розовая гладкая поверхность вновь простиралась до самого горизонта в томительном однообразии, словно ничего и не происходило.

Пролеткин призадумался. Хортесита задала ему задачку не из легких. На машинный мозг надеяться не приходилось: слишком мало информации, слишком она беспорядочна. Кумекать надо было собственным серым веществом. Касьян вновь сделал себе кофе, сотворил блюдо кукурузных хлопьев и принялся кумекать.

«Мигель слов на ветер не бросал, — думал Касьян. — И если есть запись о противоядии, значит, противоядие было. Меж тем Мигель искусан насмерть писсяусами-гориллами. Значит… Значит, все очень просто: Мигель случайно оказался рядом во время мрачного пиршества писсяусов, и либо брызги планетных выделений попали на его скафандр, либо майор Хортес подвернулся под горячую лапу волосатого аборигена. Ну а потом — черный провал, и, надо думать, это не что иное, как выход в надпространство. Ну а потом…»

Касьян не знал, что было потом. И значит…

Весь вечер просидел Касьян перед иллюминатором, играя в шашки со своим дрессированным мышонком Васей, слушая музыку и поедая на пару с Васей продукты из корабельных запасов. Но Хортесита оставалась спокойной, никаких происшествий, только редкие комарики стукались порой в толстый сапфировый иллюминатор. Касьян любил отделывать свои апартаменты под старину, и все иллюминаторы супербота были выполнены из лейко-сапфира, а не из модного ныне фото-лита.

Ночью Пролеткин прозондировал пространство над «Кабану» и обнаружил, что пути наверх нет. Капитан Пролеткин был в ловушке. Ждать, пока вновь откроется безопасный туннель на орбиту — дело неблагодарное, а рваться напролом через хронобурю — себе дороже. При хортеситской интенсивности гравитационных вихрей ни один компьютер не мог бы гарантировать корректировку курса, а выскакивать наугад в произвольную точку на оси времени Касьян считал ниже своего достоинства. Зондирование пространства лишний раз убедило его в правильности собственной идеи, и спать он лег со спокойной душой.

Наутро Касьян вновь подсел к окну в полной готовности к выходу наружу. Мысль об исследовании ближайших окрестностей он оставил сразу после укуса меленького писсяуса (эксперименты над собственным организмом не входили в планы знаменитого контактеро), и потому предполагавшийся выход на поверхность должен был стать последним.

Касьяну повезло. Не прошло и часа, как полетели с багровых небес Хортеситы тучи маленьких злобных зверьков — и давешний спектакль развернулся во всей своей красе. Касьян проверил все системы жизнеобеспечения скафандра, подхватил рюкзачок с провизией и приборами, бросил туда три бортжурнала: свой, Мигеля и один пустой, посадил в карман мышонка Васю, тихо сказал: «Прости-прощай, «Кабану», и вышел под открытое небо.

Очередная расправа происходила на этот раз еще ближе к кораблю, и яркие красные ручейки затекали на бордово-черную лепешку под суперботом и собирались лужицами вокруг его опор.

Писсяусы как бы совсем не обращали внимания на Касьяна, а он стоял, широко расставив ноги, с абсолютерами в обеих руках и ждал дальнейшего развития событий.

Ему снова повезло. Черный провал в надмирные сферы разверзся как раз в двух шагах от того места, где он стоял, и Касьян успел подстрелить трех лохматых гигантов, которые, не сделай он этого, могли бы свалиться в бездну раньше его. Из колодца, куда прыгнул Касьян, не было видно красного неба Хортеситы, и не потому, что края его уже сомкнулись, — просто, пересекая плоскость черноты, падающий попадал в небытие. Чутьем старого галактического волка Касьян почуял чудовищное искривление пространства — порядка миллионов риманов. А когда катаклизм завершился и капитан Пролеткин ощутил на своем теле направленную силу гравитации, а под ногами нечто достаточно твердое, он решился наконец разорвать первозданный мрак небытия светом мощной лампы своего любимого фонаря на внутриядерных батарейках, переделанного им в свое время из габаритной фары межпланетного танкера, и обнаружил себя внутри не совсем правильного эллипсоида, образованного тонкой полупрозрачнойпленкой, оказавшейся на поверку необычайно прочной и упругой, за которой во всех направлениях маячило нечто неопределенно-красное, влажное и дышащее. Пытаться разорвать пленку лучом абсолютера было бы не только нетактично по отношению к пожравшей Пролеткина планете, но и просто опасно, тогда как в маленьком, услужливо предоставленном ему эллипсоиде было достаточно уютно. И проанализировав свои ощущения, Касьян лег на пол (сила тяжести четко разграничивала пол и потолок в его новом доме), подложил под голову рюкзачок, вытащив из него все твердые предметы, засек время по хронометру и загасил фонарь. Касьян умел погружать себя в сон усилием воли, поэтому никогда точно не знал, ощутил ли уже желание спать или еще нет. Но когда через двенадцать часов он проснулся, то с поразительной ясностью осознал, что не хочет не только есть, но даже пить. Еще через двенадцать часов у него так и не появилось желания ни есть, ни пить, ни спать — ничего! А еще через двадцать четыре часа, просидев почти все это время в темноте и размышляя, он понял, что больше у него не будет никаких плотских желаний и ныне, и присно, и во веки веков. А за стенками эллипсоида едва уловимо шевелилась непонятная жизнь, и было почему-то такое чувство, что эллипсоид растет, хотя на глаз он совершенно не изменился, и Касьян знал почему: потому что сам он растет вместе с эллипсоидом. Как это, Касьян объяснить не мог. Он многого не мог объяснить в своем теперешнем положении, но в главном его гипотеза подтверждалась: Касьян находился в центре эмбриона, псевдоэмбриона, как он назвал его, и, отделенный от всего мира прозрачной стенкой загадочного эллипсоида, оказался вне времени, то есть в его организме приостановились все процессы, кроме высшей нервной деятельности. Сердце, впрочем, билось, как всегда, и дыхание было, но потребление кислорода упало почти до нуля, приборы показывали, что он выдыхает практически тот же состав атмосферы, который вдыхает. А снаружи, судя по всему, жизнь текла в своем обычном темпе.

И капитан Пролеткин вычислил, что срок его заключения равен, таким образом, девяти месяцам. Подобно Сервантесу, он решил не терять времени. У великого контактеро было о чем поведать миру, и за долгие месяцы заключения пустой бортжурнал от корки до корки покрылся ровным убористым почерком. Так родились знаменитые «Внутриутробные записки капитана звездной разведки Касьяна Пролеткина».

А пока Касьян писал, время от времени гася свет и укладываясь спать, хотя спать ему совершенно не хотелось, он не уставал физически, просто боялся сойти с ума от девяти месяцев непрерывной литературной работы, — так вот, пока он писал, эмбриональные процессы шли полным ходом. Эллипсоид перестал быть эллипсоидом, прозрачная пленка вокруг Касьяна причудливо изменяла свои очертания в полном соответствии с картинками из учебника биологии, пройдя путь от хвостатого головастика до обезьяноподобного существа. На соответствующем этапе возникла пуповина, и по ней побежала кровь, и Касьян увидел, что прозрачные стенки его каземата двухслойны и что, растекаясь между слоями, кровь медленно растворяется в пустоте. Шли месяцы, и за пять дней до рассчитанного Пролеткиным срока, когда он, еще не завершив последнего рассказа, уже начал писать на обложке бортжурнала, ибо чистых страниц больше не было, литературную деятельность пришлось прервать: начались родовые схватки. Псевдоэмбрион трясло и бросало, и твердые предметы, извлеченные Касьяном из рюкзака, сыпались в беспорядке со всех сторон и понаставили ему шишек и синяков, так как впервые это началось во время сна. Пришлось собрать все эти вещи, рюкзак закинуть за плечи и в томительном ожидании, нарушаемом головокружительными падениями, сидеть и смотреть по ту сторону прозрачной силовой пленки. Касьян уже понял, что это не вещество, а просто силовое поле, идеально изолирующее его от организма, в который он помещен. Через пленку поля он увидел, как схлынула окружавшая эмбрион жидкость и устремилась в темный узкий туннель, и стенки поля стали сжиматься, теряя форму младенца, а вход в туннель расширился, и Касьяна увлекло в него, и тогда поле исчезло, а Касьян задохнулся и зажмурился от внезапно навалившихся запахов, звуков и ощущений и, помогая себе руками и ногами, рванулся наружу.

Роженица кричала, а Касьян выскочил мокрый, радостный, отфыркиваясь, сбросил рюкзак, выхватил из кожухов свое космическое оружие и салютовал в потолок. Медсестры попадали в обморок, врач метнулся к склянке с фомальгаутским спиртом, а роженица приподнялась на локтях и, увидев Касьяна, деловито отряхивающего скафандр, сразу перестала кричать, улыбнулась и проговорила:

— Ой, какой хорошенький!

— Здравствуй, мама! — сказал Касьян. Мама была совсем молодой — лет семнадцать, не больше.

— Здравствуй, сынок, — ответила она.

Сестры лежали на полу не двигаясь, врач, уже глотнувший спирта, обалдело смотрел на происходящее и тоже не решался пошевелиться.

— Как вас зовут, мама? — спросил Касьян.

— Пролеткина Мария Ивановна, — солидно ответила юная роженица.

— Что?! — заорал Касьян, и в этот момент мир вокруг него стал стремительно уменьшаться. Черпая энергию из надпространства, капитан звездной разведки вместе со своим рюкзаком вырос до нормальных размеров, лихо спрыгнул с постели и вопросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Да знаете ли вы, кто я такой?!

— Знаю, — ответил врач, уже пришедший в себя. — Вы — контактеро первого класса Касьян Пролеткин. Но эта девочка не ваша мать. Просто случайное совпадение.

— Слава богу, — выдохнул Касьян.

Хотя роженица была совсем не похожа на его мать, в какой-то момент Пролеткин действительно испугался, что заброшен в прошлое.

— Простите, а в каком смысле Мария Ивановна девочка? — спросил Касьян, удивленный таким обращением к женщине в родильном доме.

— В самом прямом, — сказал врач. — Она девственница.

Касьян оглянулся на свою юную мать и, увидев, как она вопреки всякой логике стыдливо отвернулась, прикрываясь руками, ощутил такой прилив нежности, что даже врач не мог не заметить, каким неотрывным влюбленным взглядом смотрит знаменитый звездный капитан на свою новую маму — очаровательную Машу Пролеткину.

— Царь Эдип вам кланялся, — с сарказмом проговорил врач.

Касьян Пролеткин против алкоголя

Я родился двадцать девятого февраля. В мой век уже мало кто заглядывал в церковные книги, и едва ли мальчика, появившегося на свет, скажем, восьмого февраля, нарекли бы Ксенофонтом — никто таких святых и не помнил. Однако Касьянов день помнили многие, уж больно он примечателен, уж больно дурной славой пользуется. И родители мои, чуждые всяких предрассудков, шутки ради назвали меня Касьяном. Я погрешил бы против истины, если б сказал, что всю жизнь меня преследуют неудачи, но одно неудобство, связанное с именем, я ощущаю достаточно регулярно. Вы уже поняли, конечно, я говорю о дне рождения раз в четыре года. Предрассудков я чужд, как и мои родители, но отмечать свой праздник в какой-то другой день — это мне претит. И потому с самого детства я не часто праздновал годовщины своего появления на свет, ну а когда начал ходить в сверхдальние рейсы, все вообще перепуталось. По бортовому времени моего звездного супербота «Кабану» я еще совсем молод, а по земному календарю скоро догоню Мафусаила — мне уже лет, кажется, восемьсот. На планете же Уго-Уго, где живут ухорукие губоножки, мой возраст оценили в полторы тысячи земных лет, а по ту сторону Магелланова Облака вообще нет понятия возраста, и там мне некому было рассказывать о прожитых годах. Более того, я и биологического своего возраста давно уже не знаю, потому что, во-первых, на «Кабану» частенько выходили из строя хронометры; во-вторых, я не раз бывал в чрезмерно искривленном пространстве, а однажды попал в область пространства, распрямленного полностью, а в таких областях, как известно, время течет совсем по-другому; и наконец, в-третьих, несколько раз радушные аборигены далеких миров, владеющие техникой омоложения, дарили мне не вполне определенное, но весьма ощутимое количество лет.

Вот почему в очередное двадцать девятое февраля по земному календарю, оказавшись на борту супербота и поднимая за свое здоровье бокал альдебаранского крепкого с золотой крошкой, я не знал, сколько мне исполняется, и отмечал условно тридцатитрехлетие, ибо к этому моменту «Кабану» налетал тридцать три года локального времени. Я был, как всегда, один на корабле, не считая мышонка Васи, в дым пьяного по случаю праздника. До обитаемых планет было далеко, кругом чернота, и мне вдруг стало тоскливо, охватила меня вселенская грусть, этакая, я бы сказал, философская скорбь от сознания собственной ничтожности в огромном мире. А длинный ряд фиолетово-синих колбас с альдебаранским крепким поблескивал своими золотниками над пультом управления… Здесь следует заметить, что любое альдебаранское вино необходимо хранить только в его родной упаковке — в прозрачных от долгого вымачивания кишках зверя лю-лю-грыха, и желательно на весу — иначе оно испортится. А таккак я большой любитель альдебаранских вин, у меня над пультом всегда протянута веревка для этих экзотических сосудов.

Торжественный бокал показался мне неудобным, я достал большую кружку и, сцеживая в нее напиток через маленькую самозарастающую дырочку, которую проделывал иголкой щупа от биотестера, глотал альдебаранское крепкое до тех пор, пока экран фронтального локатора не оказался у меня где-то под потолком, а кресло сбоку и пока мышонок Вася не запрыгал по столу, распевая песни дурным голосом, а рядом с ним не появилась его подружка мышка Верочка, имевшая обыкновение возникать перед моим взором только по большим праздникам. Подобные праздники, а устраивались они не чаще одного раза в два-три года, я в шутку называл праздниками борьбы с алкоголем. Чем не борьба — ведь я уничтожал его!

Когда наутро я проснулся, в иллюминаторы виднелась большая зеленая планета и автопилот, самовольно выведший «Кабану» на орбиту, запрашивал командира, то есть меня, о посадке. В тоске моей, которая лишь усугубилась пьяной ночью, мне захотелось сесть хоть куда-нибудь, остановиться, отдохнуть. И я дал добро на посадку.

Данные, сообщенные автоматом, вполне благоприятствовали выходу на планету. Атмосфера оказалась пригодной для дыхания, а то, что в ее составе присутствовал этиловый спирт, я отнес за счет ошибки приборов: видать, тоже нанюхались в эту ночь альдебаранского.

Первый обход вокруг корабля не прибавил ничего нового к данным приборов. Я находился на равнине, поросшей унылой голубой травой, невдалеке струилась быстрая речушка, синеватые кустики росли по ее берегам. Пойдя вдоль реки, я через пятнадцать минут наткнулся на небольшой деревянный мостик и, поколебавшись некоторое время, как буриданов осел, перешел на ту сторону и зашагал по наезженной колее.

От быстрого шага, да еще после вчерашнего, я вспотел, начал тяжело дышать и, в последний раз сверившись с показаниями приборов, плюнул на все предосторожности и расстегнул скафандр от шлема до пояса. До чего же сладкий был воздух на этой планете: свежий, ароматный, пьянящий, наполняющий радостью бытия! Мне сразу стало так необычайно хорошо, что я пошел вдвое быстрее, и спустя час впереди показалось селение — беспорядочная россыпь небольших желтых домиков. Еще не дойдя до ближайшего из них, я едва не споткнулся о лежащего поперек дороги человека.

Я сразу достал медицинский пакет, присел и осмотрел пострадавшего. Повреждений на нем не было, и я аккуратно повернул его лицом вверх. Но и с этой стороны лежащий был как огурчик. Он пошевелил губами и что-то буркнул. Вот тут я и учуял его дыхание.

— Э, брат, да ты никак тоже мой день рождения отмечал! Ну и совпаденьице!

Я говорил по-русски, но это не имело значения. Я мог бы лаять по-собачьи — он все равно ничего не слышал. Я оставил его лежать и направился к желтым домикам. Кое-где возле них были люди. За домиками начиналось возделанное поле с частыми проплешинами синих сорняков, и по полю ездила довольно странная машина: что-то вроде трактора, но как бы облепленная со всех сторон воздушными шарами. Машина дергалась, останавливалась, петляла, даже заваливалась набок, норовя перевернуться, но упасть ей не давали шары.

Я прошел полдеревни, однако аборигены не обращали на меня никакого внимания, даже когда я подходил совсем близко. Вскоре я вынужден был признать, что мелькнувшая у меня догадка, какой бы дикой она ни представлялась, все же единственно верна. Вся деревня была пьяной. Вся. Даже женщины в огородах, даже тракторист на поле, даже старухи на лавочках, даже дети, игравшие во дворах, — и те были явно навеселе.

«Неплохо же они погуляли! — подумал я. — Наверно, был крупный национальный праздник. Как говорится, с корабля — на бал».

Наконец я отыскал наиболее трезвую, как показалось, компанию и подошел к ней. Шла оживленная беседа. Мой костюм явно заинтересовал их, но не слишком: разглядывая меня, они не переставали говорить о своем. Я достал микролингвйк, подключился к нему, настроился на биоволны аборигенов и через пять минут владел местным наречием. Разговор шел об урожае. Мне стало неинтересно, и я осмелился вмешаться.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — откликнулись они.

— Я прилетел с другой планеты. Они молчали и ждали продолжения.

— Мне надо попасть в город.

— В какой город? — спросил один из них.

— В главный город. Мне, собственно, нужно правительство. Тот, кто управляет страной, руководитель, главный человек…

— Царь, — подсказал кто-то.

— Да, мне нужен царь.

— Пошли, — решительно сказал старший в компании и, качнувшись, двинулся к дому.

Не очень-то верилось мне, что там, в его желтом домишке, можно увидеть царя, но я пошел.

В комнате было сумрачно, за столом кто-то сидел, уронив голову на руки. На царя он был не очень похож. Хозяин постелил салфетку, напоминавшую лист гигантского лопуха, извлек откуда-то большую бутыль с мутной жидкостью, метнул на стол три стакана.

— Садись, — сказал он мне.

Я сел. Он расплескал жидкость по стаканам.

— Пей, — произнес он тоном приказа. Я взял стакан и осторожно понюхал, стараясь, чтобы хозяин не заметил. Пахло дешевой водкой. Хозяин толкнул спящего:

— И ты пей, Шмур.

Спящий встряхнулся, увидел меня, поднял руки ладонями вверх (такое здесь, видно, было приветствие) и представился:

— Шмур Дяк.

Мне ужасно хотелось сделать анализ на примеси, но я боялся обидеть аборигенов и только незаметно окунул в стакан токсоиндикатор. Быстродействующих ядов в водке не оказалось, с остальными можно было рискнуть.

— За здоровье планеты Спиртянии! — сказал хозяин.

— За здоровье царя Опрокидонта! — предложил Шмур.

Я воздержался от тоста. Питье, надо заметить, было наипротивнейшим, сильно разведенным и отдающим трудноопределимой дрянью.

— Шмур, — проговорил хозяин, он уже едва ворочал языком, — отвези человека в Алко-Наливес. Ему надо к царю.

— Сделаем, — икнув, согласился Шмур.

На краю деревни, куда меня привел Шмур, лежал огромный, величиной с дом, бесформенный кожаный мешок, во всяком случае, то, из чего он был сделан, смахивало на старую, потертую кожу. Шмур, ругаясь, полез под мешок, там что-то щелкнуло, и мешок стал надуваться. Когда складки расправились, прямо перед нами обнаружилась дверь на замке — «молнии». Шмур расстегнул ее, и мы вошли внутрь в переходный тамбур. Мягкий пол прогибался, а весь надувной мешок ходил ходуном и дрожал, как кусок студня, из-за чего я сразу упал, но не ударился. Стены тоже были мягкими. Зато следующая дверь оказалась металлической, хотя изнутри, как и вся кабина управления, она была выложена чем-то мягким и толстым. Управление было изумительным. Едва мы сели в удобные кресла и я пристегнулся, Шмур нажал ногой большую кнопку, прикрытую мягким колпачком, и потом еще одну поменьше. Ни окон, ни экрана в кабине не было, но я почувствовал, что мы в воздухе. Ускорения не чувствовалось.

— Как работает эта штука? — поинтересовался я.

— Черт ее знает! — пожал плечами Шмур.

Похоже, он действительно ничего не знал.

Летели мы долго. За дорогу Шмур раз пять прикладывался к большой фляжке, пристегнутой у него сбоку. Пил он через гибкую трубочку, которая тянулась от пояса вверх и была закреплена на воротнике куртки. Каждый раз Шмур предлагал и мне, даже не предлагал, а давал, не спрашивая. Мне не хотелось пить эту дрянь, но, когда я отказался второй раз подряд, Шмур посмотрел на меня испуганно, и на третье предложение пришлось согласиться.

— Зачем ты все время пьешь? — спросил я.

Автомат автоматом, но я боялся, что мы не долетим, если мой пилот напьется в дым. Ведь я даже не знал, какие кнопки нажимать при посадке.

Шмур растерялся. Вопрос явно казался ему нелепым.

— Зачем пью? — Шмур напряженно думал. — Зачем пью… А зачем ты дышишь? — нашелся он вдруг.

«Вот те на! — подумал я. — Пилот-алкоголик». И тут машину тряхнуло. Шмур вылетел из кресла, врезался в кнопки, и мы стали валиться вниз. Мы ударялись обо что-то еще несколько раз, кувыркались и болтались. Потом все выровнялось.

— Проклятье! — проворчал Шмур. — Как подлетаешь к городу, так непременно с кем-нибудь столкнешься.

Посадка оказалась полностью автоматической, никаких кнопок для нее нажимать было не нужно. Правда, плюхнулись мы явно на что-то, скорее всего на еще один такой же мешок, и, приземлившись, долго противно перекатывались. В общем, надувная оболочка оказалась совсем не лишней.

— Счастливо! — сказал Шмур, распахивая передо мной дверь. — Вон царский дворец, вон пивная. А я полетел.

Я стоял перед царским дворцом, и меня чуть-чуть мутило. Вряд ли от болтанки — я к ней приучен.

Дворец был обычный. Дворец как дворец, ничего особенного: несуразные масштабы, вычурная архитектура, яркие краски. Гораздо оригинальнее смотрелись тут и там высокие здания в форме бутылок — пивные, как я понял. Но о том, чтобы пить местную дрянь, страшно было подумать, и знакомство с пивными я отложил на потом.

От площади дворец отделялся обширным сквером с оградой и воротами, и у самых ворот по эту сторону виднелся вход в подвал, живо напомнивший мне земной общественный туалет. Аналогию дополнила невзрачная вывеска с одной-единственной буквой. Мой познания в спиртянском позволили мне интерпретировать ее однозначно. Заведение было очень кстати, и я сбежал rio лестнице вниз. Навстречу поднимались не только мужчины, но и женщины, и не успел я еще обдумать как следует это наблюдение, как в нос ударил резкий запах смеси этанола и перегара. Внизу в полумраке тянулся длинный ряд кабинок. В них входили, из них выходили, в них стояли спиртяне. Я зашел в свободную. Там было два крана разных цветов и сток на полу. И метталлическая кружка на длинной цепочке. Из первого крана текла водка, из второго — вода, для ополаскивания, как я понял. Спиртяне пили быстро — по-деловому — и уступали место следующим. Я пить не стал. Я вылетел наверх, потрясенный своей ошибкой и впечатлением от мрачного подвала.

Теперь оставалось выяснить, что же находится в домах-бутылках. Любопытство так и распирало меня, я даже про дворец забыл и, выбрав самую большую и красивую из ближайших бутылок, направился к ней. Маленькая дверца внизу тоже имела форму бутылки. Едва я вошел, сомнений не осталось. Правда, у входа стояла большая чаша с множеством кружек по краям, и входящие зачерпывали и пили все ту же резко пахнущую жидкость, но здесь это выглядело совсем иначе. Перед питьем и после него каждый поднимал руки и очерчивал в воздухе контур бутылки, а затем уже проходил в глубь помещения. Я повторил общий жест, однако пить и здесь не стал. В самом центре здания имелось возвышение в форме перевернутого стакана, а на нем уже дном вниз размещался стакан поменьше, в половину человеческого роста, где и стоял человек в малахитово-зеленой одежде. Как я узнал потом, это был дринк — спиртянский священнослужитель. А вокруг стояли, лежали, сидели, а по большей части висели прихожане. Висели они на канатах и веревочных лестницах, закрепленных под самым горлышком храма. Канаты были спутаны и переплетены, как старая паутина, кое-где напоминая гамаки.

Дринк, стоя в своем стакане, размахивал зеленой бутылкой на веревке и сиплым голосом пропойцы выкрикивал нараспев фразы на незнакомом мне языке. Прихожане подхватывали нестройным хором, как пьяные гости на второй день свадьбы. Я уже потянулся было за микролингвиком, когда пение прекратилось и началась проповедь. На нормальном спиртянском языке. Начало ее я прослушал из-за того, что кто-то вдруг потянул меня за рукав: «А ну-ка выйдем!» Я нетерпеливо отмахнулся от пьяного нахала. Он напирал. Наконец ему двинули в ухо, и он, запутавшись в веревках, грохнулся в толпу. Я вновь получил возможность слушать.

— … И повелел тогда господь: «Да будет фонтан!» И был фонтан. Великий фонтан до небес, — вещал из своего стакана дринк. — И бил фонтан тот девять дней и девять ночей, не прекращаясь, и сделалось озеро, коему берегов не видно было, но не слилось оно с океаном, а замерло в пятистах руках от края Острова, и возблагодарили островитяне господа своего за снизошедшую на них благодать, и омыли они грехи свои в озере том, и пили островитяне воду озера того, и дарила вода его радость людям.

И нарекли его люди красивым именем Алко. И снарядили люди корабль и отправились в путь по озеру Алко. И за то стали называть их алконавтами.

Ужасные бури поднимались на озере Алко, и в волнах его тонул человек быстрее и легче, нежели тонут в волнах океана. Но не ведали страха отважные алконавты и плыли вперед, и чем ближе была середина озера, тем слаще делались воды его. А когда достигли они середины, посетили их видения божественные, и возвратились алконавты на твердь сухую, преисполненные счастья до конца дней своих.

Но правил в те времена планетой жестокий тиран Ниводном-Глазу. И повелел царь Нивод перекрыть к озеру доступ и стеречь его денно и нощно, так чтобы даже птица пролететь не могла над волною.

Но господь наш всемилостив, братья мои! — с воодушевлением продолжал дринк. — И послал он на Спиртянию нашу сына своего. И сделал так, чтобы стал он охранником озера. И звали его, братья мои, Бормо Туха.

В этом месте проповеди все прихожане испустили сдавленный вопль: «Бормо! Туха!» Потом воздели руки к горлышку храма, очертили ими бутылку и пали ниц или же повисли безвольно на канатах.

— Вы меня уважаете? — вопросил дринк, свесившись через край стакана.

— Уважаем! Уважаем! — одобрительно загудела паства.

И тогда дринк продолжал:

— Было так. Под покровом ночи покинул Туха божественный Остров на утлом катере, груженном ящиками. И были в ящиках тех бутылки с водою озера Алко. И добрался Туха до суши, и скинул одежду охранника, и волнам предал богомерзкие эти покровы, и отправился в рубище по городам и весям на тряской машине с прицепом, и звенели в прицепе божественным звоном бутылки — сосуды священные со священной жидкостью Алко.

И где бы ни шел сын божий пророк Бормо Туха, всюду рассказывал людям о божественном Острове, о божественном озере, о напитке божественном Алко. И припадали люди к бутылкам его, и исцеляли люди несчастья свои и беды.

Но предали Бормо Туху, и схватил его царь жестокий и обрек на смертную казнь, а для казни той сделал бутылку, огромную, словно дерево, и заставил пророка Туху на спине его многострадальной поднимать огромную ту бутылку на гору Бухану. А на горе солдаты швырнули Туху в бутылку, и пролежал сын божий на дне ее, прежде чем умер, питаясь одной лишь только божественной жидкостью Алко, девять дней и ночей. И стала ненужной стража, и ушли солдаты тирана, и пришли под покровом ночи сподвижники Бормо Тухи, извлекли из бутылки тело, возложили на ветви древа у подножия горы Бухану. А когда вернулись наутро, то уже не нашли они тела, лить рубище было в листве, ибо вознесся Туха в беспредельный таинственный космос, ибо вернулся сын божий, долг исполнив, к отцу своему. И вот с тех пор на планете…

Мне так и не удалось узнать, чем кончилась эта трогательная история. Сзади меня взяли за локти. Я оглянулся и увидел двоих в одинаковых салатного цвета комбинезонах и при оружии. Сопротивляться было глупо, и мы пошли сквозь толпу из храма. Позади семенил доносчик — тот самый нахал — и тараторил:

— Я его еще в пивной заприметил. Он ничего не пьет! Это ниводист!

Меня бросили в открытый сзади фургон, облепленный надувными шарами, закрыли его, и фургон тронулся. Я остался один. Но ненадолго. Я видел через окошко, как хватали моих будущих попутчиков. Сначала было неясно, за что их брали. Первые два после меня были угрюмы, неразговорчивы и на взгляд совершенно трезвы, когда же в фургон бросили третьего, все стало понятно. Я видел, как ему сунули под нос трубку с индикатором, после чего задержанный вопил, что трубка неисправна, а его заталкивали в машину и отвечали в том смысле, что у него голова, должно быть, неисправна. Уже сидя на полу в тряском фургоне, который то и дело наезжал на встречные машины и пешеходов, задержанный все еще продолжал ворчать.

— Нет, ну это ж надо! Я же верноподданный Аб Сент. Сегодня три раза прикладывался. Или два? Ну а если даже и два? Что ж я теперь, ублюдок-ниводист? Мне просто некогда было! Ну, вот вы, скажите, — обратился он ко мне, — может человек с утра выпить и весь день оставаться верноподданным?

— То есть пьяным?

— Ну да.

— Разумеется, может. Если выпить как следует.

— Вот! — обрадовался верноподанный Аб Сент. — Так за что же они меня?

— Помолчи, придурок, надоел! — вдруг подал голос один из угрюмых. — У тебя демагогия одна, а у них индикатор.

Шумный Аб утих, и Дальше всю дорогу мы ехали молча.

Из фургона нас вывели во двор большого желтого здания со множеством окон, под конвоем спустили в подвал и там, в тесной клетке, пол которой был устлан обрывками бумаги, оставили до утра. Впрочем, спустя минут десять один из пьяных надзирателей швырнул в клетку большую кипу книг и журналов, и верноподданный Аб принялся с остервенением рвать их, разбрасывая по всей клетке. Двое угрюмых не мешали ему, но сами относились к такому занятию с явным презрением. Надзиратель смотрел на нас сквозь прутья. Когда он ушел, я наконец осмелился заговорить с угрюмыми.

— Что он делает? — спросил я для начала про Аба.

— «Если ты недостаточно пьян, — Процитировал один из угрюмых, — искупи свою вину уничтожением печатных изданий». Свод законов царя Опрокидонта. Часть третья. Пункт девяносто восьмой. А после ему всыплют девять ударов плеткой, может, восемнадцать — за то, что много кричал — и выкинут отсюда.

— А нас? — спросил я.

— С нами сложнее… — начал он и запнулся. Я понял, что его резануло слово «нас».

— Ты, собственно, кто? — угрюмый пристально и слегка испуганно смотрел куда-то на мою шею.

— Касьян Пролеткин, — представился я.

— Странное имя, — заметил он и отрекомендовался сам: — Лик Кер.

— Вер Мут, — назвал себя второй. — Ты, наверное, из подземных пещер?

— Не совсем оттуда, — уклончиво ответил я, не собираясь пока раскрываться, — я издалека.

— То-то я и смотрю, ты даже не тухианин, на тебе бутылки нательной нет.

Вот почему Лик так смотрел на меня! У каждого из них шею украшала маленькая прозрачная бутылочка на короткой цепочке. Внутри на дне лежал скрюченный человечек. Это было каноническое изображение замученного Бормо. Я уже видел такое, только огромное, в нише храма.

Аб Сент продолжал измельчать печатные издания и нас совершенно не слушал, но Лик и Вер на всякий случай отодвинулись в угол и зашептали:

— Что вы думаете о спасении планеты?

— О спасении планеты? — Я растерялся. — Погодите, ребята. Давайте договоримся: я пребываю в полном неведении. Ну, представьте, что я с другой планеты. Поэтому говорите вы, а я слушаю, пытаюсь понять и думаю, как помочь. Уверяю вас, я полностью на стороне трезвых.

Лик и Вер переглянулись, критически осмотрели меня, снова переглянулись и начали свой рассказ.

Недопивший верноподданный Аб устало уснул на результатах своей работы, а мы проговорили всю ночь.

Андрей Саломатов

Праздник зачатия

Вот и пришло мое время. Завтра праздник зачатия. Свою жизнь я прожил честно. Мне повезло: мало кому удается увидеть столько, сколько видел я.

Они прилетели в двадцать первый день. Да, в двадцать первый. Все правильно.

Недалеко от города в полдень на землю опустилась огромная башня. Как сейчас помню: загрохотало, как при оползнях. Все сильно перепугались и попрятались в домах. Я живу на окраине, и мне хорошо было видно, как это произошло.

Из башни долго никто не выходил. Вечером в башне открылась дверца, и оттуда выдвинулась лестница, но никто не вышел. Когда совсем стемнело, я лег спать.

Утром надо было идти на работу, и я пошел. Около моего дома стояла большая толпа. Все смотрели на башню и гадали: зачем она прилетела? Я увидел Па и подошел к нему поздороваться. Тут все закричали и бросились врассыпную. Меня сбили с ног. Я упал, и по моей спине и рукам несколько раз пробежали. Я встал и посмотрел в сторону башни. По лестнице спускались три уродца. Они шли медленно и смотрели на меня. Мне стало очень страшно. Хотелось убежать, но почему-то не получалось. Они остановились, и один поднял руку. У него было всего две руки. В руке у него ничего не было, но все равно у меня от страха подкосились ноги. Они подошли ближе, но тут я опомнился и влетел в свой дом. Больше в тот день я их не видел, потому что закрыл окна крышками.

Утром эти трое опять спустились по лестнице. Я долго думал: если они никого не трогают, то, наверное, и не собираются. Они меня заметили, и один из них поднял руку. Я тоже поднял. Тогда они подошли совсем близко, и я то ли услышал, то ли почувствовал голос, будто в мою голову кто-то вселился. Голос сказал:

— Не бойся! Мы не сделаем тебе ничего плохого. Мы прилетели с другой планеты, чтобы познакомиться с вашей жизнью.

Я подумал: «Наверное и правда с другой планеты. Откуда же еще?»

— Да, — опять заговорило у меня в голове. — Мы прилетели как друзья. Смотри, у нас нет никакого оружия.

Камней у них действительно не было, но на поясах висели какие-то штуки, и я подумал: «А кто его знает, что это за штуки».

— Это не оружие, — сказал один из уродцев… — При помощи этих коробочек мы разговариваем с тобой.

Я уже понял, что они со мной разговаривают. Когда у меня в голове начинает говорить, у одного из уродцев открывается и закрывается дырка наверху.

— Выйди к нам, не бойся, — сказал один уродец. — Мы не хотим, чтобы вы нас боялись. Будем друзьями.

Мне было очень страшно, но потом я подумал: «Зачем им меня убивать? Стоило ли лететь так далеко, чтобы убить простого горожанина».

— Ты правильно рассуждаешь, — сказал тот же уродец. — Мы пришли с миром.

Я вышел из дома. Из каждого окна выглядывали по несколько человек. Наверное, никто не пошел на работу.

Уродцы медленно подошли ко мне.

— Ты смелый и умный, — сказал один из них. — Скажи, кто у вас самый главный?

— Я, — сказал я ему. — Это мой дом, я здесь главный. Его строил мой пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-прадед. Здесь меня зачали, здесь моя мать съела отца, здесь мы родились. Мои сестры ушли в женский город двадцать два дня назад.

Уродцы посмотрели друг на друга. Кстати, глаза у них почти такие же, как у нас, и мне показалось, что они удивились.

— А почему твоя мать съела твоего отца? — спросил один уродец. Я понял, что труднее всего бывает ответить на глупый вопрос.

— Как почему? — спросил я. — Ну потому, что они были вместе. Праздник зачатия кончился, вот и все.

— Ты хочешь сказать, что ваши женщины съедают своих мужей?

— А разве у вас не так? — спросил я. — Надо же было нас чем-то кормить. Самой матери хватает только на два месяца, и, если бы она не съела отца, то мы бы не родились.

— Так, стало быть, матери у вас тоже нет? — спросил уродец.

Ну и вопросики они мне задавали. Как бы у них там ни было, но такие-то простые вещи, кажется, каждый новорожденный знает.

— А как бы я родился? — спросил я. — Пока мы с сестрами сидели в матери, нам надо было чем-то питаться?

Уродцы начали между собой говорить, а я посмотрел по сторонам. Многие уже вышли из домов и стояли у своих дверей. Я увидел Па и позвал его. Па кивнул мне головой и подошел. Тут же начали подходить и остальные. Через десять минут народ запрудил всю улицу. Всем хотелось подойти поближе к уродцам, поэтому образовалась давка.

— А все-таки, кто у вас главный в городе? — спросил один уродец. — Кто управляет вами?

— Как это управляет? — не понял я.

— Ну, кто посылает вас на работу, платит вам за работу, решает, кто прав, а кто виноват? Многие в толпе засмеялись.

— А как можно управлять столькими домами и людьми? — спросил Па.

— Ну а кто учит вас говорить, ходить, работать? Ведь мать съедает отца, а вы съедаете мать, — спросил другой уродец.

За все время разговора ни одного толкового вопроса.

— Никто, — ответил я.

— Ну а где вас этому учат? Может, они шутили — не знаю.

— Нигде, — ответил я. — Мой отец и моя мать делали то же самое. Не поработаешь — не поешь. Кто мне принесет еду, если я не пойду и не соберу ее?

— А что вы едите? — спросил тот же уродец.

— Кляпок, — ответил я. — Они в камнях живут. Черные — съедобные, а серые цемент дают для домов.

— Цемент? — спросил один из уродцев. — А как же они его дают?

— Очень просто, — ответил Па. — Какают.

— Хороший цемент, — подтвердил я. Я показал на дом и сказал: — Этим цементом мы камни склеиваем. Очень крепко склеиваются.

— А ставни из чего? — опросил тот же уродец. — Очень красивые ставни.

— Из пра-пра-пра-пра-пра-прабабушкиных панцирей, — ответил я. — Это еще пра-пра-пра-пра-праде-душки, когда выели своих матерей, сделали крышки на окна. У нас зимой сильный ветер дует. Не будет крышек — замерзнем.

— А у вас что-нибудь растет? — спросил уродец. В толпе опять засмеялись.

— Мы растем, — ответил я.

— Вы меня не поняли, — сказал уродец. — Что-нибудь другое, кроме вас и кляпок.

— Нет, — ответил я. — А нас разве мало?

— Ну а что едят кляпки? — спросил уродец.

— Мамины панцири, — ответил я. — Что же еще?

— Да, действительно. Что же еще, — сказал уродец и посмотрел на горы. — А вот ты говорил что-то о женском городе. Где это?

— Не ходите туда, — сказал Па. — Они съедят вас. Три дня назад Пу пошел за кляпками, далеко зашел, и его съели, а ему еще до праздника зачатия оставалось два года.

— Сколько же ему было лет? — спросил уродец.

— Как сколько, — удивился Па. — Сколько положено — год.

— Так, значит, вы живете всего три года?

— Да, — ответил я. — А вы сколько?

Уродец мне ничего не ответил, а только спросил:

— А если не ходить на праздник зачатия?

Мы все вместе удивились.

— А мы и не ходим, — ответил я. — Исполняется три года женщинам, три года мужчинам, женщины приходят в дом к мужчинам, и справляется праздник зачатия, а через четыре месяца рождаются люди. Мамин панцирь относят в горы, а потом на этом месте ловят кляпок.

— Ну а если сбежать от женщины? — спросил уродец.

Все-таки у них явно не все в порядке: «Сбежать от женщины»!

— Как же сбежать? — спросил Па. — Кто же тогда будет праздник справлять?

— Да и зачем тогда жить, — сказал я. — Мы всю жизнь живем для этого праздника. Это же праздник зачатия.

— А кто будет рожать? — спросил Па.

— Да, я как-то об этом не подумал, — сказал уродец.

Все засмеялись. Все-таки они неплохие ребята. Странные, но ничего. Может, они сбежали от своих женщин? Я как об этом подумал, мне их сразу стало жалко.

— Вы нам не подарите несколько кляпок, если можно, живых? — спросил уродец.

Видно, не одному мне стало жалко уродцев. Человек пятьдесят забежали в свои дома, и каждый принес по кляпке. Один из уродцев достал что-то блестящее и начал туда складывать кляпок. Одна кляпка выпрыгнула у него из руки и побежала к скалам. Уродец кинулся за ней.

— Не тронь, — закричала кляпка. — Не тронь — укушу!

Уродец остановился, а мы смеялись до звона в ушах.

— Так они тоже разумные? — спросил один из уродцев. Тут все попадали от смеха.

— А как же, — дергая себя за уши, сказал я. — Мне одна кляпка два часа небылицы рассказывала, чтобы я ее не съел.

Уродец опустил блестящее на землю, и все кляпки повыскакивали, но мы их быстро переловили. Одна болтливая кляпка начала упрашивать уродцев, чтобы Па отпустил ее, но Па откусил ей голову, а потом доел и все остальное. Уродцы смотрели на нас и, кажется, сильно удивлялись. Потом один из них сказал что-то непонятное:

— А может, так и надо.

А другой сказал:

— Кто из вас хочет полететь с нами на нашу планету посмотреть, как мы живем?

А третий тут же сказал ему:

— Не надо.

Тогда я сказал им:

— Здесь, у нас, вы хорошие, а какими будете там — мы не знаем. Вы нас отвезете к себе и бросите или съедите, как мы кляпок, и мы никогда не узнаем праздника зачатия, а наши женщины не будут рожать. Прилетайте лучше вы к нам. С вами весело.

— Спасибо, — сказал уродец.

Они подарили мне блестящий шарик и ушли в свою башню. Через полчаса башня загудела, потом заревела и поднялась в воздух. Мы махали им руками, пока башня не скрылась за тучами.

Вот этот блестящий шарик. Зачем он мне? Завтра праздник зачатия. Я иногда жалею, что не полетел с ними посмотреть, как они живут. Теперь-то уж поздно. А вообще я доволен, я видел очень много и знаю, что этими штуками они со мной говорили.

Борис Штерн

Чья планета?

Земной разведывательный звездолет брел в скоплении звездной пыли. Место было мрачное, неизученное, земляне искали здесь и везде кислородные миры- дышать уже было нечем. Поэтому, когда звездолет подошел к кислородной планете, робот Стабилизатор заорал нечеловеческим голосом: «Земля!», и майор Бел Амор проснулся.

Тут же у них произошел чисто технический разговор, разбавленный юмором для пущего интересу; разговор, который должны произносить многострадальные герои фантастического жанра в порядке информации читаля, — о заселении планет, о разведке в космосе, о трудностях своей работы. Закончив сей нудный разговор, они вздохнули свободней и занялись делом: нужно было ставить бакен.

Что такое бакен? Это пустой контейнер с передатчиком. Он сбрасывается на орбиту и подает сигнал: «Владения Земли, владения Земли, владения Земли…» На этот сигнал устремляются могучие звездолеты с переселенцами.

Все дела.

Несколько слов о Бел Аморе и Стабилизаторе. Бел Амор — плотный мужчина, глаза голубые, подбородок со складочкой. Не дурак, но умен в меру. Биография не представляет интереса. О Стабилизаторе скажем и того меньше. Трехметровый робот. Не дурен собой, но дурак отменный. Когда Бел Амор бездельничает, Стабилизатор работает: держится за штурвал, глядит на приборы.

Их придется на время покинуть, потому что события принимают неожиданный оборот. С другого конца пылевого скопления к плакетке подкрадывается нежелательная персона — звездолет внеземной цивилизации. Это военный крейсер, он патрулирует окрестности и при случае не прочь застолбить подходящее небесное тело. Его цивилизации, как воздух, нужна нефть, что-то они с ней делают: В капитанской рубке сидит важный чин — жаба с эполетами. Команда троекратно прыгает до потолка: открыта планета с нефтью, трехмесячный отпуск обеспечен. Крейсер и земной разведчик подходят к планете и замечают друг друга.

Казус.

— У них пушки! — шепчет Стабилизатор.

— Сам вижу, — ответствует Бел Амор.

В Галактике мир с недавних пор. Навоевались здорово, созвездия в развалинах, что ни день — кто-нибудь залетает в минные поля. Такая была конфронтация.

А сейчас мир; худой, правда. Любой инцидент чреват, тем более есть любители инцидентов. Вот к примеру: рядом с жабой, украшенной эполетами, сидит жабин помощник старший лейтенант Энфикс. Это жаба без моральных устоев. Плевать на соглашение, квакает он.

Один выстрел, и никто не узнает. А узнают — принесем извинения. Много их расплодилось, двуногих. Военный крейсер ни во что не ставят.

Есть и такие.

— Будьте благоразумны, — отвечает ему жаба с эполетами.,- В последнюю войну вы еще головастиками были, а я уже командовал Энской ракетной дивизией. Вы слышали о судьбе нейтральной цивилизации Волопаса?

Клубы пепла до сих пор не рассеялись. Так что если хотите воевать, женитесь на эмансипированной лягушке и ходите на нее в атаку. А инструкция гласит: с любым пришельцем по спорным вопросам завязывать переговоры.

У Бел Амора инструкция того же содержания.

Гигантский крейсер и двухместный кораблик сближаются.

— Вас тут не было, когда мы подошли!

— Мы подошли, когда вас не было!

Бел Амор предлагает пришельцам отчалить подобру-поздорову.

Это он хамит для поднятия авторитета.

— Послушайте! — вежливо отвечает чин с эполетами. — На службе я военный, а по натуре пацифист. Такое мое внутреннее противоречие. Мой помощник советует решить дело одним выстрелом, но если начнется новая война, я не перенесу моральной ответственности. Давайте решать мирно.

Бел Амор соглашается, предварительно высказав особое мнение о том, что с пушками и он не прочь вести мирные переговоры.

Тут же вырабатывается статус переговоров. Мы должны исходить, предлагает Бел Амор, из принципа равноправия. Хоть у вас и крейсер, а у меня почтовая колымага, но внешние атрибуты не должны влиять на переговоры. Со своей стороны крейсер вносит предложение о регламенте. Крейсер настаивает: вести переговоры до упаду, пока не будет принято решение, удовлетворяющее обе стороны.

Судьба планеты должна быть решена.

Вот отрывки из стенограммы переговоров. Ее вели на крейсере и любезно предоставили копию в распоряжение землян.

7 августа, первый день переговоров.

Генерал Птерикс. Не надо грубостей. Будем решать мирно.

Майор Амор. Рассмотрим вопрос о передаче нашего спора в межцивилизационный арбитраж?

Птерикс. Ох уж эти мне цивильные, по судам затаскают.

Бел Амор. Ну… если вы так считаете…

Птерикс. Предлагаем не обсуждать вопрос о разделе планеты. Она должна принадлежать одной из сторон.

Бел Амор. Заметано.

Птерикс. Будут ли еще предложения?

Бел Амор. Ничего в голову не лезет.

Птерикс. Предлагаю сделать перерыв до утра. По поручению команды приглашаю вас на скромный ужин.

8 августа, второй день.

Бел Амор. Наша делегация благодарит за оказанный прием. В свою очередь приглашаем вас отобедать.

Птерикс. Приглашение принимаем. Однако к делу. Предлагаю опечатать корабельные хронометры. Там должно быть зафиксировано точное время обнаружения планеты. Таким образом можно установить приоритет одной из сторон.

Бел Амор. Где гарантии, что показания вашего хронометра не подделаны?

Птерикс (обиженно). За вас тоже никто не-поручится.

Бел Амор. Кстати, обедаем мы рано и не хотели бы нарушать режим.

Птерикс. В таком случае пора закругляться.

Бел Амор. Еще одно. Захватите с собой вашего помощника, старшего лейтенанта Энфикса. Я хочу с ним побеседовать.

12 августа, шестой день.

Неизвестное лицо с крейсера. Эй, на шлюпке, как самочувствие?

Стабилизатор. У майора Амора с похмелья болит голова. Он предлагает отложить переговоры еще на день.

Неизвестное лицо. Генерал Птерикс и старший лейтенант Энфикс тоже нездоровы после вчерашнего ужина. Генерал приглашает вас на завтрак.

26 августа, двадцатый день.

Генерал Птерикс. Ну и…

Майор Бел Амор. А она ему говорит…

Птерикс. Не так быстро, майор. Я не успеваю записывать.

16 сентября, сорок первый день.

Бел Амор. Генерал, переговоры зашли в тупик, а припасов у меня осталось всего на два дня.

Птерикс. Старший лейтенант Энфикс! Немедленно поставить майора Бел Амора и робота Стабилизатора на полное крейсерское довольствие!

Энфикс (радостно). Слушаюсь, мой генерал!

3 октября, пятьдесят восьмой день.

Во время завтрака генерал Птерикс вручил майору Бел Амору орден Зеленой Кувшинки и провозгласил тост в честь дружбы землян и андромедян. Майор Бел Амор выступил с ответной речью. Завтрак прошел в сердечной обстановке. Вечером майор Бел Амор наградил генерала Птерикса похвальной грамотой.

11 декабря, сто двадцать седьмой день.

Бел Амор. Четыре месяца мы здесь торчим! Надо решать наконец!

Птерикс. Команда предлагает стравить наших роботов, пусть дерутся. Чей робот победит, тому достанется планета.

Бел Амор. В принципе я согласен. Спрошу Стабилизатора.

Стабилизатор…(Далее в стенограмме неразборчиво.)

12 декабря, сто двадцать восьмой день.

Утром в космическое пространство вышли робот Стабилизатор (Солнечная Система) и робот Жбан (Содружество Андромедян). По условиям поединка роботы должны были драться на кулаках без ограничения времени, с перерывами на обед. Жбан и Стабилизатор, сблизившись, подали друг другу руки и заявили, что они, мирные роботы, отказываются устраивать между собой бойню.

По приказу генерала Птерикса робот Жбан получил десять суток гауптвахты за недисциплинированность.

Майор Бел Амор сказал Стабилизатору: «Я т-те покажу!», однако дисциплинарного взыскания не наложил и ничего такого не показал.

1 февраля, сто семьдесят девятый день.

Птерикс. Мне уже все надоело. Меня в болоте жена ждет. Я бы давно ушел, если бы не вы.

Бел Амор. Давайте вместе уйдем.

Птерикс. Так я вам и поверил.

Стабилизатор. (что-то бормочет).

Бел Амор. Генерал, у меня появилась мысль! Давайте отойдем в сторону и организуем гонки. Кто первый подойдет к планете — поставит бакен.

Птерикс. Я не знаю скорости вашей шлюпки.

Бел Амор. А я — скорости вашего крейсера. Риск обоюдный.

(Далее в стенограмме следует уточнение деталей, и на этом текст обрывается.)

В десяти световых годах от планеты нашли астероид и решили стартовать с него. Гонки проходили с переменным успехом. Сначала Бел Амор вырвался вперед, а крейсер все еще не мог оторваться от астероида. Генерал Птерикс буйствовал, обещал то всех разжаловать, то повысить в звании того, кто поднимет в космос эту рухлядь. Старший лейтенант Энфикс стал капитаном: он спустился в машинное отделение и, применив особо изощренную брань, помог кочегарам набрать первую космическую скорость.

К половине дистанции оба звездолета сравнялись и плелись со скоростью 2 св. год/час; плелись до тех пор, пока у Бел Амора не оторвался двигатель.

— У вас двигатель оторвался! — радировали с крейсера.

— Прыгать надо! — запаниковал Стабилизатор и выбросился в космическое пространство.

Бел Амор сбавил скорость и осмотрелся. Положение было паршивое. Еще немного — и того…

На последних миллиардах километров крейсер вышел вперед и первым подошел к планете. Тем гонки и закончились.

Для Бел Амора настало время переживаний, но переживать неудачу ему мешал Стабилизатор. Он плавал где-то в пылевом скоплении и просился на борт.

— Пешком дойдешь! — отрезал Бел Амор. — Как драться, так на попятную? Принципы не позволили?

— Умом надо было брать, — уныло отвечал Стабилизатор.

Бел Амор вздохнул и… навострил уши. Генерал на планете с кем-то неистово ссорился.

— Вас тут не было, когда мы были! — кричал генерал. — У меня есть свидетель! Он сейчас подойдет.

Незнакомый голос возразил:

— Тут никого не было, когда я подошел. Вы мешаете мне ставить бакен!

— У меня есть свидетель! — повторял генерал Птерикс.

— Не знаю я ваших свидетелей. Я открыл эту каменноугольную планету для своей цивилизации и буду защищать ее до победного конца!

Бел Амор приблизился и увидел на орбите огромный незнакомый звездолет; крейсер рядом с ним не смотрелся.

— Так-таки свидетель… — удивился незнакомец, заметив Бел Амора. — В таком случае предлагаю обратиться в межцивилизационный арбитраж.

Генерал Птерикс застонал. У Бел Амора появилась надежда.

— Генерал! — сказал он. — Вы же видите… Давайте разделим планету на три части, а потом наши цивилизации без нас разберутся.

— Почему на три части? — удивился новый голос. — А меня вы не принимаете во внимание?

— Это еще кто??

К планете подходила какая-то допотопина, паровая машина, а не звездолет. Там захлебывались от восторга:

— Иду, понимаете, мимо, слышу, ругаются, чувствую, чем-то пахнет, дай, думаю, взгляну сверху, спешить некуда, вижу, плакетка с запасами аш-два-о, да у нас за такие плакетки памятники ставят!

— Вас тут не было! — взревели хором Бел Амор, Птерикс и незнакомец.

— По мне — не имеет значения, — отвечала паровая машина. Прилетели — ставьте бакен. Бакена нет — я поставлю.

— Только попробуйте!

— А что будет?

— Плохо будет.

— Ну, если вы так настроены… — разочарованно отвечала паровая машина. — Давайте тогда поставим четыре бакена… О, глядите, еще один!

Увы, она не ошиблась: появился пятый. Совсем маленький, Он шел по низкой орбите над самой атмосферой.

— Что?! Кто?! — закричали все. — Пока мы тут болтаем, он ставит бакен. Каков негодяй! Вас тут не…

— Это не звездолет, — пробормотал генерал Птерикс, присмотревшись. — Это бакен! Кто посмел поставить бакен? Я пацифист, но я сейчас буду стрелять!

Это был бакен. Он сигналил каким-то незарегистрированным кодом.

Все притихли, прислушались, пригляделись. Низконизко плыл бакен над кислородной, нефтяной, каменноугольной, водной планетой; и планета уже не принадлежала никому из них.

У Бел Амора повлажнели глаза, незнакомец прокашлялся, сентиментально всхлипнула паровая машина.

— Первый раз в жизни… — прошептал генерал Птерикс и полез в карман за носовым платком. — Первый раз присутствую при рождении… прямо из колыбельки…

— По такому случаю не грех… — намекнула паровая машина.

— Идемте, идемте… — заторопился незнакомец. Нам, закостеневшим мужланам и солдафонам, нельзя здесь оставаться.

Бел Амор не отрываясь глядел на бакен.

Бакен сигналил и скрывался за горизонтом.

Это был не бакен. Это был первый искусственный спутник этой планетки.

Таможенный досмотр

Глаза инспектора Бел Амора, эти два зеркала души, были такими блеклыми и невыразительными, что в них хотелось плюнуть и протереть, чтобы сверкали. Он уныло перелистывал документы одного разумного существа из Кальмар-скопления и искал, к чему бы придраться.

Но в документах у него был полный порядок, придраться не к чему… разве что к странному имени, что в переводе с кальмар-наречия означало Хрен Поймаешь. Но придираться к именам — последнее дело; неэтично и запрещено уставом Охраны Среды.

«Мало ли какие имена бывают во Вселенной… — раздумывал Бел Амор. — Был вот такой браконьер по имени Заворот Кишок. Личность галактического масштаба. Однажды, прижатый к черной дыре, бросился на Бел Амора с топором из гравитационных кустов. Был такой. И сплыл. А этого зовут Хрен Поймаешь. Скорей всего это не имя, а кличка. Этого Хрен Поймаешь уже пытались поймать — задерживали два раза, и оба раза приносили извинения.»

Итак, с документами у него все в порядке.

Следом за Бел Амором из сторожевого катера выбрался его неизменный помощник — робот Стабилизатор. Им открылся величественный вид на Южный рукав Галактики — тот самый, который так любят изображать художники рекламных проспектов, — но сейчас им было не до космических красот, они направлялись туда, где был задержан грузовой звездолет, по всем признакам с партией контрабандного табака.

— Не забудьте почистить брюки, командор! Опять вы куда-то вляпались, — укоризненно сказал Стабилизатор.

И верно: внешний вид инспектора Бел Амора никак не соответствовал его высокой служебной репутации. Вечно он умудрялся влезть в какую-нибудь лужу. В прямом смысле, естественно. Усадить Бел Амора в лужу в переносном смысле удавалось далеко не каждому.

В последний момент Бел Амор решил, что брюки все-таки надо почистить.

(Потом он приводил в пример новичкам этот случай, напирая на то, как одна незначительная деталь может изменить все дело.)

Хрен Поймаешь встретил их сидя в кресле, раскинув многочисленные щупальца, в положении «развалясь». Верхним хоботком это каракатицеобразное существо манипулировало огромной сигаретой, вставляя ее в дыхало под клювом.

— Прибыли наконец!

— У нас в запасе одна минута, — тут же уточнил Стабилизатор.

— Н-ну? — удивился Хрен Поймаешь и поглядел на корабельный хронометр в богатой резной раме, вделанный в панель каюты. — Вы правы. Сейчас шестнадцать часов ноль-ноль минут среднего межгалактического времени.

Прошу занести этот факт в протокол досмотра. Закон помните? Ровно через два часа я вас отсюда выставлю.

— Через два часа вы получите это право, — подтвердил Бел Амор. — Что вы везете?

— Всякую всячину. В декларации все записано.

— А табак?

— И табак, а как же! — насмешливо признался Хрен Поймаешь, пуская дым из всех щелей. — Три коробки экваториальных сигар. В ящике письменного стола. В вашей зоне без курева опухнешь. Можете проверить… проходите, не стесняйтесь.

— Работать можно и сидя, — ответил Бел Амор, усаживаясь в кресло. — А коньяк?

— Ну, инспектор! — совсем развеселился Хрен Поймаешь. — Я уважаю сухой закон. Возить коньяк в вашей зоне — последнее дело. На коньяк вы меня не спровоцируете.

«Да, это верно», — подумал Бел Амор и принялся громко читать декларацию, хотя уже знал ее на память:

— Грузовой отсек номер 1. Винтовки для повстанцев из Галактической Пустоши. Тридцать два ящика.

— Будете проверять?

— Я? Нет. Мой робот уже проверяет.

В отсеке номер 2 Стабилизатор уже выдергивал гвозди и вскрывал ящики с винтовками для повстанцев.

— Осторожней! — с волнением крикнул Хрен Поймаешь. — Это новейшие винтовки с телепатическим прицелом. Не успеешь подумать, а они уже стреляют!

— Мухобойки, — проворчал Стабилизатор. — Сняты с вооружения всеми разумными цивилизациями пять или шесть веков назад.

— Ничего, для повстанцев сойдет, — отмахнулся Хрен Поймаешь. — Для повстанцев главное не винтовки, а высокий моральный дух. Верно, инспектор? Да вы угощайтесь!

Он выдвинул ящик стола, и перед носом Бел Амора появилась жирная аппетитная сигара.

— Отсек номер 2, - прочитал Бел Амор, игнорируя подношение. — Восемь бластерных гаубиц межпланетной обороны для правительственных войск Галактической Пустоши.

— Имеются в наличии! — доложил Стабилизатор из второго отсека. — Металлолом. Для стрельбы не годны.

— Что-то я не пойму… — удивился Бел Амор. — Вы кому помогаете — повстанцам или правительству?

— Да вы закуривайте! — Хрен Поймаешь манипулировал одновременно сигарой, ножничками, зажигалкой и пепельницей, не забывая вынимать из клюва свой бычок. Щупальца так и мелькали. — Не хотите, как хотите. Никому и не помогаю. Эти повстанцы совершенно безнравственный народ. Бродяги и головорезы. Хотят оттяпать кусок Галактической Пустоши и ссылаются на какие-то сомнительные священные тексты.

— А правительство?

— Тоталитарный режим, не разбирающий средств и без достойной цели. Погрязло в коррупции и в кровавых репрессиях. Так что я не помогаю ни тем, ни этим.

— А вы не боитесь, что правительство и повстанцы временно объединятся и сообща проведут кровавую репрессию против одного безнравственного торговца?

— О нет, не боюсь! Я ведь имею дело не с какими-то там расплывчатыми повстанцами и правительствами, а с одним уважаемым интендантом центральных правительственных складов. Вот он может погореть, и мне его будет жалко. Ну, Бог с ним, интендантом. Вообще-то, вы все мерите своими мерками. Вот вы обозвали меня «безнравственным торговцем», но не объяснили, что такое «нравственно», а что…

— Мы выясним этот вопрос после досмотра, — уклонился Бел Амор от идеологического спора. — Сейчас у меня есть дела поважнее.

— Верно. Сейчас ваше дело — табак.

Бойкий кальмарус, подумал Бел Амор. За словом в карман не лезет.

Выразился метко, хотя, как видно, двусмысленности не понял. Дело и правда табак. Если он, Бел Амор, через полтора часа не найдет контрабандный табак, то всему его начальству труба. Нелегальный табак завозили и раньше, но теперь, когда курево распространилось среди молодежи, кое-кто пытается пришить Управлению Охраны Среды целое политическое дело. Кое-кто — это ведомства просвещения и здравоохранения, которые не в состоянии справиться с сопляками. Курить начали… а там, гляди, чего и похуже…

— Продолжим. Отсек номер 3.

Чего только не возят эти галактические джентльмены — «галактмены» в просторечии. Кроме винтовок и гаубиц, тут были валенки, сковородки, автомобили, игральные карты, синхрофазотрон, губная помада и всякая прочая галактическая галантерея. Но это еще ничего: в отсеке номер 6 перевозилось что-то скользкое с таким названием, что язык можно сломать, а в отсеке номер 7 что-то липкое и бесформенное под названием «дрова».

— Дрова зачем?

— Для отопления.

«Резонно. Можно было не спрашивать», — подумал Бел Амор.

Отсек номер 9 оказался пустым.

— Что значит «пустой»?

— Пустой значит «пустой».

— Отсек номер 9 пустой! — крикнул Стабилизатор.

— Ты вошел в него?

— С порога вижу.

Время шло, а табаком и не пахло. Всем, чем угодно, но не табаком.

Отсек номер 15 Хрен Поймаешь наотрез отказался открывать, потому что в нем перевозился вонюрный паскунчик. Он, слава Богу, был усыплен. Его везли в национальный зоопарк на случку.

— Да, открывать опасно, — подтвердил Стабилизатор.

Тогда решили хитрым способом отлепить гербовую пломбу с замочной скважины и понюхать. Отлепили, понюхали, убедились и тут же опять опечатали.

И все же Бел Амор не терял присутствия духа. Он знал, что хорошие — то есть настоящие — контрабандисты постоянно обновляют арсенал своих фокусов и не отстают от новейших достижений. Еще недавно они прятали контрабанду в гравитационных ловушках, и приходилось изрядно попотеть, чтобы обнаружить в пространстве вокруг звездолета скрытые гравицентры. Но и это в прошлом. Хуже, когда контрабандисты идут впереди научных достижений. Тут уж не знаешь, КАК искать. Насильственные методы типа «вскрыть», «взломать», «раскурочить» не проходят. Нужно искать малозаметные странности… например, в поведении самого контрабандиста. Но как обнаружить странности в поведении каракатицы из Кальмар-скопления, если даже не знаешь толком, сколько у него ног?

Тогда надо искать странности в перевозимом товаре… А если товар ни на что не похож? Даже Стабилизатор с его универсальной памятью не знает, что это за «дрова» и с чем их едят. Взять, к примеру, эти валенки. Кому, зачем и куда Хрен Поймаешь их перегоняет. Едят их или носят? Или украшают ими жилища?

Через сорок минут истекут положенные на досмотр два часа и Хрен Поймаешь с благородным сознанием своего Права выставит их из звездолета.

Отсек номер 20. Последний. Трубы. Овальные. Ржавые. Семь дюймов на десять. Набиты табаком?… Как бы не так. Странно это или не странно, что Хрен Поймаешь перевозит ржавые трубы? Иди знай…

— Может быть, осмотрите нейтронный котел? — радушно предложил Хрен Поймаешь, когда Стабилизатор, ничего не найдя, вышел из последнего отсека.

— Помолчите! — повысил голос Бел Амор.

А вот это уже не зря… нервничать не следует.

Бел Амор стал читать декларацию сначала.

Спокойствие. Винтовки. Гаубицы. То да се. Абсолютно никаких странностей. Маринованные ножки соленой сороконожки из Крабовидной туманности. Маринованные — значит продукт питания. Но не обязательно.

Что-то липкое, что называется «дрова» — на табак не похоже. Пустой отсек.

Валенки. Пятое, десятое. В последнем отсеке ржавые овальные трубы.

Спокойствие. Начни сначала. Каюта. Хронометр в богатой раме. Резной узор на раме изображает схватку кальмара с кашалотом. Осталось полчаса.

Два кресла. Стол. На столе сигара. Хрен Поймаешь демонстративно вынимает из ящика рюмку и бутылку коньяка «Белая дыра». На этикетке веночек из пяти звездочек. Наливает. Выпивает. Крякает. Прячет бутылку в стол.

Далее. Коридор. Двадцать грузовых отсеков. В коридоре стоит Стабилизатор и ожидает дальнейших указаний. За грузовыми отсеками — нейтронный котел. Ничего странного. Звездолет как звездолет. Обыкновенный грузовик.

— Командор! Осталось двадцать минут!

Стабилизатор тоже не обнаружил никаких странностей, потому и нервничает. Абсолютно никаких странностей… Ишь, расселся! Очень солидный галактмен. Двадцать отсеков забиты всяким хламом, и во всех уголках Вселенной этот хлам с нетерпением ждут. Поправка: девятнадцать отсеков забиты всяким хламом, а один пустой. Возможно, коллега Бел Амора из другой галактики будет искать эти валенки и не сможет найти. Конечно, странно, что такой солидный галактмен отправился в дальний рейс с пустым отсеком.

Очень солидный галактмен, блюдет свою выгоду, дурачит повстанцев, водит за нос правительства… мог бы загрузить и этот отсек. Чем-нибудь. Галошами. Или сапогами всмятку.

Странно это или не странно? Ни один уважающий себя контрабандист не отправится в дальний рейс с пустым отсеком. Элементарный расчет. Невыгодно. Тьфу, черт, как время бежит…

— Проверь пустой отсек! — приказал Бел Амор.

— Уже проверял.

Хрен Поймаешь издал какой-то звук — то ли насмешливый, то ли осуждающий — кто может знать интонации существа из Кальмар-скопления?

— Проверь!

Обиженный Стабилизатор начал простукивать стены и потолок пустого отсека. Дурная работа, мартышкин труд.

— Побыстрей! — прикрикнул Бел Амор, взглянув на хронометр.

— Отсек пустой!

Нет, это весьма странно… во всех отсеках столько хлама — до потолка, а этот пустой. Пора пошевелиться самому.

Бел Амор вошел в отсек номер 9. Это был стандартный отсек, абсолютно пустой, с голыми стенами и лампой под потолком. Что может быть странного в пустом отсеке?

— Командор! Вы опять испачкали брюки, — сказал Стабилизатор из коридора.

— Отстань!

Десять минут. Все. Конец. Начальству труба. Ржавая труба, семь дюймов на десять. А этот болван про какие-то брюки. Жаль, хорошее было начальство. Вот назначат завтра новую метлу, и начнет мести. А этот болван про какие-то штаны… я их сегодня уже чистил!

Бел Амор раздраженно глянул на Стабилизатора, а потом нагнулся и осмотрел свои брюки — сначала одну штанину, потом другую. Его глаза засверкали, будто неожиданная мысль осветила их изнутри солнечным зайчиком. Он выбежал из пустого отсека, выдергивая из кармана универсальную отвертку. На все последующие действия осталось три минуты.

Бел Амор бросился к хронометру и вонзил отвертку в один из винтов, державших резную раму в панели.

— Эй, что вы делаете?! — вскричал Хрен Поймаешь. — Это произведение искусства!

— Сидеть! Досмотр еще не закончен!

Наконец Бел Амор выдрал хронометр из панели и потащил его в пустой отсек. До конца досмотра оставалось две минуты, когда он поставил хронометр на пол так, чтобы циферблат был виден из коридора. Потом он выбежал в коридор и оттуда взглянул на хронометр.

До конца досмотра по-прежнему оставалось две минуты. Секундная стрелка перестала двигаться. Бел Амор присмотрелся. Нет, секундная стрелка все же двигалась, но уже со скоростью минутной.

— Подойдите ко мне, — поманил Бел Амор. — Как вы объясните это явление?

Хрен Поймаешь подошел, посмотрел, ничего не ответил и обмяк щупальцами.

— Очень хорошо, — одобрил его поведение Бел Амор. — Досмотр, как и положено, продолжается еще две минуты, но в этом отсеке они почему-то растянуты на два часа. Так? Что ж, подождем, — и повернулся к Стабилизатору:

— Я вызову буксир, а ты присмотри за ним.

— Не беспокойтесь, — пробурчал Хрен Поймаешь. — Я сопротивления не оказываю. После конфискации всего барахла я могу быть свободным?

— Конечно. Закон есть закон. Жаль, что вы не пытаетесь свернуть мне шею и удрать. Я бы с удовольствием посмотрел, как вы выглядите за решеткой.

— На это вы меня не спровоцируете.

Бел Амор представил, как выглядит этот галактмен на фоне решетки, ухватившись за нее всеми щупальцами.

Он вышел из звездолета и стал разглядывать Южный рукав Галактики.

Следовало сообщить в Управление Охраны Среды, чтобы прислали буксир и отвели звездолет в ближайший порт. Еще следовало сообщить начальству, что дело не табак, а гораздо лучше. Но прежде всего следовало… Бел Амор оглянулся… прежде всего следовало перекурить. Он вытащил сигару, которую незаметно увел со стола Хрен Поймаешь, и украдкой закурил. Черт с ним, с запретом. Это соплякам нельзя. А ему ради такого случая можно.

Голова закружилась… нет, и ему нельзя. Вернуться, что ли, и объяснить каракатице, что «нравственно», а что «без»…

Впрочем, глупо читать мораль такому солидному и законченному галактмену.

— Командор! Табак! — послышался ликующий голос Стабилизатора.

Бел Амор вернулся в звездолет. Отсек номер 9 уже не был пустым, он был до отказа забит картонными коробками с сигаретами.

Какой уважающий себя контрабандист отправится в дальний рейс с пустым отсеком!

— Как вы догадались? — изумлялся Стабилизатор.

— Все дело в том, что перед тем, как войти в звездолет, я вычистил брюки, — усмехнулся Бел Амор.

— Ну и что с того?

— А когда я вошел в пустой отсек ты сказал: «Командор, вы опять запачкали брюки».

— Ну и что из этого?

— Ну не мог же я опять влезть в какую-то лужу! Луж не было! Ты увидел на брюках грязь, которой уже не было. Ты увидел мои брюки такими, какими они были два часа назад. Вот я и предположил, что время в отсеке растянуто. Табак там, но его еще не видно. Еще! Но он должен появиться сразу после окончания досмотра.

— Вот видите! — уважительно сказал Стабилизатор. — Вот что значит аккуратность! Если бы вы не почистили брюки, хрен бы вы его поймали!

(Эти брюки Бел Амор и сегодня надевает, хотя они протерлись кое-где, а на коленях обвисли. Ну, да это в его стиле.)

Спасать человека

Звездолет был похож на первую лошадь д'Артаньяна — такое же посмешище. Или у д'Артаньяна был конь? Ни одна приличная планетка не разрешила бы этому корыту с грязным ускорителем замедленных нейтронов сесть на свою поверхность. Разве что при аварийной ситуации.

Эта ситуация давно обозначилась, но инспектору Бел Амору совсем не хотелось орать на всю Вселенную: «Спасите наши души!» Галактика была совсем рядом, может быть, даже за тем холмом искривленного пространства.

Ему чудился запах Млечного Пути. Пахло дождем, квасом, березами… Вот в чем дело — пахло парной и березовым веником. Значит, робот Стабилизатор затопил для своего командира прощальную баньку.

Что ж, банька — дело святое; пусть на нее уйдет последний жар замедляющихся нейтронов.

Инспектор Бел Амор в который раз попытался высвободить застрявшую мачту, но парус ни в какую не поддавался. Ладно, подождет парус.

Отпаренный березовый веник был уже готов к бою. Бел Амор плеснул на раскаленные камни ковш разбавленного кваса, камни угрожающе зашипели.

Первый заход — для согрева. Веником сначала надо растереться, чтобы задубевшая кожа раскрылась и размягчилась. Потом отдохнуть и попить кваса.

Есть ненормальные — глушат пиво, а потом жалуются на сердце. Есть самоубийцы — лезут в парную с коньяком; этих к венику подпускать нельзя.

Но хуже всех изверги, которые вносят в парную мыло и мочалку. Что вам здесь, баня? На помывку пришли, что ли? Вон из моего звездолета!

Стабилизатор попробовал дернуть мачту посильнее, но парус угрожающе затрещал, а Стабилизатор испугался и вернулся в звездолет.

К вашему сведению, думал Бел Амор, дубовый веник лучше березового.

Листья у дуба шире, черенки крепче, а запах ядреней. Срезал дюжину, и на год хватит, а березы для дальнего космоса не напасешься. Резать дуб, конечно, рискованно — если за этим занятием поймает лесник, то он может запросто тут же под дубом да тем же самым веником… Впрочем, один махровый букет из дубовых июньских листочков Бел Амор для себя заготовил, а отстегать его за такое браконьерство мог только он сам, потому что инспектор Бел Амор и был тем самым лесником.

За дубом нужен уход, думал Бел Амор, греясь на верхней полке. А береза растет сама по себе. У его коллеги, инспектора Марта из новосибирского академгородка, в подчинении целый березовый лес, так что у академиков нет проблем с парилкой. Там леснику можно жить, там и ружья не нужно. Кругом сплошная интеллигенция, лишний раз в лесу не плюнет. Коллега Март хорошо устроился. А ты мотайся весь год в дремучем космосе и насаждай березу.

— Вас попарить, командир? — спросил Стабилизатор.

— Дай по пояснице… вполсилы.

Второй заход — для тела. Дубовый веник пусть хранится на черный день; а березовый методично взлетает и опускается — плечи, спина, поясница, ноги; ноги, поясница, спина, плечи. Косточки прогреты, сердце гоняет кровь по всем закуткам. Насморк, грипп, радикулит и прочая зараза выбиваются на втором заходе. Теперь перевернемся наоборот — плечи, грудь, живот, а место пониже живота прикрываешь ладонью из чувства самосохранения — Стабилизатор хотя и не дурак, но может не разобрать, что где почем.

Есть любители выскакивать голыми в открытый космос и тут же нырять обратно в звездолет. Для закалки оно, конечно, неплохо, но в окрестностях Галактики не совсем удобно — дамы на туристических маршрутах падают в обморок при виде в космосе голых мужчин.

Третий заход — для души. Веник в сторону, до души веником не доберешься. Три полных ковша кваса на камни; малейшее движение вызывает ожог. Злоба, хандра, бессонница и квасной антропоцентризм испаряются.

Происходит очищение; готов целоваться даже с роботом.

Все. Достаточно. В четвертый, пятый и еще много-много раз в парную лезут тяжелоатлеты для сгонки веса.

Теперь обязательно чистое белье, свежий скафандр и легкая прогулка перед сном вокруг звездолета…

Легкой прогулки не получилось, поспать не удалось.

Неуправляемый звездолет выскочил из-за бугра, получил дополнительный гравитационный толчок и пошел по новой траектории. По предварительным расчетам получалось, что их несет прямо на Дальнюю Свалку.

— Куда?! — переспросил Бел Амор.

— На Дальнюю Свалку, — повторил Стабилизатор. — Может быть, дадим сигнал «SОS»?

— Еще чего!

Верно: еще чего! Чтобы его, Бел Амора, инспектора Охраны Среды, нашли терпящим бедствие… и где?… на Свалке? Умора! На Дальнюю Свалку даже спецкоманду на помощь не пришлют, а каких-нибудь мусорных роботов. После Свалки ни в какой парной не очистишься.

Галактическая спираль была видна в три четверти: бурлящее ядро и оба рукава — Южный и Северный. Вот очищенные от пыли Большое и Малое Магеллановы Облака, а вот и Дальняя Свалка, все правильно — вот оно, это грязное пятно в галактическом пейзаже, нагло вершит свой путь по орбите, оставляя за собой длинный шлейф.

Их несло в самую тучу галактических отбросов.

— Через полчаса врежемся, — удовлетворенно объявил Стабилизатор, вытирая клешни ветошью.

Стабилизатор в последний раз пытался выдернуть парус, но мачту наглухо приварило к обшивке. Удары метеоритов, абсолютный нуль или космический вакуум были виноваты в нераскрытии паруса — неизвестно; коллега Март давно советовал списать это дырявое корыто и получить новый звездолет… но Март, наверно, сладко спит сейчас в избушке лесника в сибирской тайге и ничем не может помочь.

Устраиваются академики!

Но есть же способ уклониться от этой встречи?

— Если не «SOS», то шлюпка, — подсказал Стабилизатор.

Роботы иногда советуют дельные вещи — в шлюпке, пожалуй, есть резон.

За неделю они отгребут от Свалки на приличное расстояние, а там уже не стыдно позвать на помощь…

Решено!

Бел Амор схватил самое необходимое: в правую руку судовой журнал, в левую — дубовый веник, и они прыгнули в шлюпку.

Течение здесь уже чувствовалось, этакий Гольфстрим, создаваемый Свалкой. Пришлось потрудиться, но отгребли благополучно. Теперь можно было перевести дух и понаблюдать со стороны редкое зрелище — звездолет, идущий на таран.

Сантименты в сторону: подобную аварию следовало устроить еще год назад и потребовать новое корыто.

Звездолет шел наперерез Дальней Свалке, превращаясь в слабую звездную точку.

— Сейчас как га-ахнет! — шепнул Стабилизатор.

И в этот момент так гахнуло, что Свалка задрожала. Она вдруг привиделась Бел Амору жадным и грязным существом с бездонной пастью, хотя на самом деле была лишь гравитационной кучей отбросов на глухой галактической орбите. Свалка уходила, плотоядно виляя шлейфом и переваривая то, что осталось от звездолета, которому Бел Амор даже имени не удосужился придумать… в самом деле, какие имена дают серийным корытам? «Катя»? «Маруся»?

Жаль, конечно, хороший когда-то был звездолет… боевой конь был, а не звездолет… но в сторону, в сторону сантименты, пора выгребать из этого мусорника.

Свалка уходила.

— Командор! Сигнал «SOS»! — вдруг сообщил Стабилизатор, указывая клешней в сторону уходящей Дальней Свалки.

В самом деле, кто-то со Свалки, слабо попискивая, звал на помощь…

Этого еще не хватало! Они кого-то торпедировали своим звездолетом!

— Я пойду… — забеспокоился Стабилизатор.

— Куда ты пойдешь? — удивился Бел Амор.

— Спасать человека. Человек терпит бедствие.

«Ясно, — подумал Бел Амор. — У робота сработал закон Азимова.»

Бел Амору очень не хотелось забираться на Свалку, но другого выхода не было — роботы подчиняются законам Азимова, а он, Бел Амор, закону моря: человека надо спасать. Похоже, торпедировали мусорщика. Конечно, лесник мусорщику не товарищ, но человека надо спасать в любых обстоятельствах.

Такова, значит, его судьба — побывать на Свалке.

Они развернули шлюпку и погнались за Дальней Свалкой. Догнали, вошли в ее притяжение… Теперь своим ходом им отсюда не выбраться. Придется спасти человека, дать сигнал «SOS» и ожидать спасателей.

Судьба!

Свалка уже затмила Галактику. От ее шлейфа стояла вонища, хоть нос затыкай. Навстречу шлюпке вылетела красная сигнальная ракета, еще одна — значит, пострадавший их заметил.

— Подберемся поближе, командор?

— Уже подобрались… Ну началось! Маневрируй! Ну и местечко!

Свалка превосходила самые худшие ожидания Бел Амора. Взорвавшийся звездолет разнес тут все к чертовой матери — и, честно говоря, ей, чертовой матери, здесь было самое подходящее место для обитания. Первыми, растревоженные взрывом, вынеслись им навстречу помятые кастрюли и бесформенные ведра и помчались прямо к Южному галактическому рукаву. Вот будет работки тамошнему инспектору Охраны Среды!

Не успели увернуться от этого метеоритного потока металлоизделий, как влипли в концентрат плодово-ягодного киселя. Сколько лет этому киселю, сколько тысячелетий? Когда и зачем произведен, кому его хлебать? Слой киселя, к счастью, был неплотным, продрались. Зато навстречу величаво поплыли желто-ржаво-рыжие березовые веники. Здравствуйте, дорогие, давно не виделись! Кто заготовил вас и заслал сюда, какое банно-прачечное предприятие?

После веников стало поспокойней. Вокруг громоздились вещи самые неожиданные; узнать их было трудно, перечислять — лень и не время разглядывать. Где же пострадавший? «SOS» прямо по курсу… Стоп-машина!

Вот он, бедняга, размахивает красным фонарем. С виду какой-то странный… да ведь это мусорный робот!

— Чего тебе? — спросил Бел Амор, выпрыгивая из шлюпки.

— Спасите наши души! — суетливо запричитал мусорный робот.

— Затем и прибыл, не сомневайся. Где твой хозяин?

— Здесь, рядом.

Мусорный робот, то и дело оглядываясь, поплыл впереди, указывая дорогу между горными массивами битого кирпича и радиаторами парового отопления. Кирпич, пообтесавшись за тысячелетия, вел себя спокойно, но радиаторы угрожающе летали в самых неожиданных направлениях. Пробрались и здесь, но вскоре шлюпка застряла в торосах размолотых музыкальных инструментов. За ними начиналось мертвое поле сгнивших железнодорожных вагонов. Одинокая арфа без струн проплыла над головой. Шлюпку пришлось бросить. Стабилизатор оставил Бел Амора на попечение мусорного робота, его маяк мигал далеко впереди, законы Азимова вели его туда, где погибал человек.

— Тебя как зовут? — спросил Бел Амор, пробираясь вслед за мусорным роботом.

— Совок.

Что ж, имя соответствует положению.

Все пространство было забито хламом, ни одна звезда не проглядывала, лишь галактический свет тускло отражался от груд битого стекла. Зеркальный шкаф на северо-западе повернулся боком и осветил окрестности. Внимание Бел Амора вдруг привлекли черные ажурные ворота — нет, ничего ценного, не произведение искусства, — даже не ворота его привлекли, а упорядоченность этого места. С одной стороны ворот расположился чугунный лев с отбитой лапой, с другой — бетонная урна. Ворота ни к чему не прикреплялись, просто торчали в пространстве, а пространство за воротами было забито все тем же мусором.

Бел Амор почувствовал, что это место на мусорнике какой-то сумасшедший дизайнер обставил сообразно своему вкусу.

— Прошу! — сказал Совок и приоткрыл чугунную створку.

Бел Амор проплыл за ворота и вдруг понял, что угодил в ловушку.

— Где твой хозяин? — подозрительно спросил он.

Мусорный робот отвернулся и не ответил, будто не слышал. Он уклонялся от выполнения законов Азимова!

Бел Амор угрожающе спросил:

— А ты почему не спасаешь человека?

Совок поплыл прочь, раздвинув заросли в джунглях твердых макарон и исчез в них. Бел Амор хотел погнаться за ним, но провалился по пояс в болото пустых обувных коробок, и те стали засасывать его, вращаясь вокруг и вызывая головокружение. Хорошо, что рядом была бетонная урна. Бел Амор оседлал ее и тут же передумал гоняться на Свалке за кем бы то ни было. Не такой уж он простак-любитель-парной, чтобы очертя голову бросаться в неизвестность — особенно, когда чувствуешь ловушку. Ясно одно: его зачем-то заманили на Свалку. Пусть ловушка сама себя проявит. Надо оставаться на месте и ожидать Стабилизатора. Он, Бел Амор, может выбраться из любой тайги, но только не из тайги дремучего барахла. Из барахла выбраться невозможно, это он знает с детства, когда потерялся в «Мебельном галаксаме». Мебели было столько, что она искривляла пространство. «Миллионы мелочей» и «Вселенские миры» всегда приводили его в ужас. В больших городах но терял ориентацию, не знал, где юг, где север, не понимал, как соотносятся городские районы друг с другом, стеснялся спросить дорогу. Блуждал. Заблуждался. Блудил. Однажды после всегалактического съезда инспекторов Охраны Среды был послан с Луны на Землю в Елисеевский магазин, заблудился в Калуге и не смог вернуться.

Выручил его, естественно, коллега Март, а за спасение потребовал сбрить бороду. Пришлось сбривать под насмешки лесников. Все они давно заполучили приличные звездолеты, один Бел Амор боялся новой техники. В стареньком было уютно и понятно, он годился и для жилья, и для работы, и для путешествий.

Бел Амор сидел на бетонной урне, а с другой стороны ворот лежал на пьедестале чугунный лев. Бел Амор догадывался, о чем думает лев. С момента отливки этот лев думал одну думу — почему он не произведение искусства?

Кто заказал пять тысяч чугунных львов, кто расставил их на планетах у санаторных ворот? Кто одобрил? Кто не остановил?

Наконец он увидел Стабилизатора. А рядом с ним… человека, заросшего бородой.

Бел Амор слез с урны и помахал человеку рукой. Стабилизатор вел человека, разгребая ему дорогу в гремучих пишущих машинках.

Вот и все, обрадовался Бел Амор. Он спас человека. Человеку было плохо, его спасли. Не имеет никакого значения, что человека спасли на Свалке. Спасти человека со Свалки не менее благородно, чем из тайги. Какая разница, откуда спасать человека? Был бы человек, а откуда спасать — найдется.

Бел Амор хотел броситься навстречу этому Робинзону и обнять его, но космические обычаи требовали суровости. Бел Амор спросил:

— Кто вы? Назовите свое имя!

А человек ответил:

— Привет, Бел! Только тебя мне здесь и не хватало!

— Март?! — опешил Бел Амор. — Коллега! Значит, это я тебя спасаю?

— Это еще вопрос, кто кого спасает, — ответил инспектор Март, разглядывая беламорский дубовый веник. — Ты что, в баню собрался?

— Да нет, так… — смутился Бел Амор и швырнул веник в урну.

— Ясно. Следуй за мной, коллега, и не отставай.

И Бел Амор погреб вслед за инспектором Мартом в каком-то очередном барахле. Стабилизатор расчищал дорогу.

— Март, ты чего здесь?

— Охотился, — буркнул тот.

— На кабанов?

— На каких кабанов? На Дикого Робота, — инспектор сплюнул. — Все, пришли.

— Куда пришли? Тут же одни вагоны.

— В вагоне и живу. Второй месяц. Он каждому выделяет по вагону. Кого поймает, тому вагон. Вот он попарится и тебе выделит.

— Кто попарится?

— Дикий Робот, кто же еще.

Бел Амор уже не знал, о чем спрашивать.

Откуда-то опять появился Совок и очень вежливо сказал:

— Хозяин приветствует вас на Дальней Свалке. Не уходите далеко, вас скоро вызовут.

— Поздравляю! — усмехнулся коллега Март. — Вот и ты при деле.

Дикий робот парился в герметичном банном вагоне. Чистая ветошь и железная щетка были наготове. Первый заход — внешний осмотр. Сначала смахнуть пыль. Потом обтереться бензином и счистить железной щеткой старую краску, сантиметр за сантиметром обнажая металл. Конечно, подумал Дикий Робот, можно для скорости облить себя бензином и подпалить, чтобы краска сгорела; но куда спешить? Железной щеткой приятней. Потом отшлифовать себя наждаком до матового блеска.

Сегодня удачный день, думал Дикий Робот, орудуя щеткой. В ловушку попались еще один человек и один робот. Они всегда почему-то ходят парами.

Человека зовут Стабилизатор — значит, он что-то там стабилизирует.

Красивое имя, интеллигентная профессия. Пусть отдыхает, а с другим, которого зовут Бел Амор, надо побеседовать.

Он, Дикий Робот, очень удачно придумал — ловить роботов на сигнал «SOS». Верная приманка — идут спасать человека и попадаются. Конечно, с этими протоплазменными роботами много возни. Нужно устраивать им утепленные вагоны и три раза в день кормить биоорганикой — но так уж они устроены, и тут ничего не придумаешь. Свое они отдают сполна, а за ними нужен уход.

— Ну что, шеф, внутренний осмотр? — спросил инспектор Март, входя в вагон с инструментами.

— Пожалуй.

Дикий Робот раскрылся и только с наслаждением вздыхал, когда инспектор притрагивался раскаленным паяльником к проводам.

— Полегче, полегче! — сказал Дикий Робот.

Второй заход — внутренний осмотр. Для души. Нервишки расшатались, их нужно перебрать горяченьким паяльником. Вот так, вот так… Старые подтянуть, заменить, контакты зачистить… аж дрожь по телу! Где ослабить, где повернуть гаечку, каплю-другую масла в шарнирчики, чтоб не скрипели…

Хорошо! А сейчас можно поговорить с роботом Мартом. Большой философ!

— Как там наш новичок?

— О ком вы? — спросил Март.

— О человеке, естественно. Не поврежден ли? Не устал ли? Чем он сейчас занимается?

— Все в порядке, он стабилизирует, — отвечал Март, ковыряясь в недрах Дикого Робота.

— Прекрасное занятие!

— Можете назначить его Главным Архитектором Дальней Свалки. У него есть склонности.

— Такие орлы мне нужны! — обрадовался Дикий Робот. — Мы с ним сработаемся! На Свалке всем найдется работа. Посмотри, какая красота вокруг! Какое нагромождение металла и всевозможных химических элементов!

Наша Свалка напоминает мне периодическую систему — это сравнение мне кажется удачным. Какие формы! Ты был на кладбище звездолетов? Сходи. Каких там только нет! Совок покажет тебе дорогу. Поэтическое место! Я отправлюсь туда на уик-энд, беру с собой только маленький плетеный контейнер с инструментами и запасными аккумуляторами. Я вдыхаю сладкий запах вековой пыли, соскабливаю кусочек засохшего битума, скатываю его в шарик и нюхаю.

Потом сажусь на треснувший радиатор, отдыхаю и вслушиваюсь. Космос заполнен звуками. Где-то с шелестом распрямляется пространство, щебечут магнитные волны, огибая черную дыру; кто-то тихо зовет на помощь. Свет далекой звезды пробивается сквозь первичную пыль, и я думаю, что когда-нибудь наша Свалка сконденсируется в самостоятельную галактику, что из этого прекрасного исходного материала возникнут новые звезды… ты не согласен?

— Почему? — ответил инспектор Март. — Можно пофантазировать дальше. У звезд появятся планеты, на этих планетах вырастет новое поколение автомобилей и тепловозов, стальные рельсы новой цивилизации побегут куда-то. Телевышки вымахают из-под земли, на бетонных столбах распустятся электрические кроны. И так далее. И наконец — вершина всего: цельнометаллический человек, еще более совершенный, чем вы, шеф.

— Это неудержимый эволюционный процесс! — мечтательно сказал Дикий Робот.

— А что шеф думает о биологической эволюции?

— Я понимаю тебя, — задумался Дикий Робот. — Тебя волнует судьба твоего вида… Что ж, мои потомки выведут биороботов, ваш вид имеет право на существование. Но вы, как и сейчас, будете подчинены трем законам Азимова. Вы никогда не сможете причинить вред человеку. Кстати, где наш новый робот?

Совок вызвал Бел Амора в парной вагон.

— А, попался! — радушно приветствовал его Дикий Робот. — Дай-ка я на тебя посмотрю… Экий ты… Неплохой серийный образец. Будешь помогать своему хозяину в благоустройстве территории.

— Это он обо мне, что ли? — удивился Бел Амор.

— Не раздражай его, — шепнул Март.

— Тут все надо привести в порядок, работы непочатый край, — продолжал Дикий Робот. — Чем бесформеннее, тем лучше, но без перебора. Пойди на кладбище звездолетов и поучись. Бесформенность — вот форма. Но с умом, чтобы радовало глаз. Столица Дальней Свалки — Вагонное Депо. Сейчас здесь нагромождение недостаточное. Требуется взвинтить темп бесформенности. Вагон на вагон, и чтоб рельсы в разные стороны. Все гнуть в бараний рог! найти башенный кран, и туда же! Подготовить эскизы, можно в карандаше. Я посмотрю и поправлю… Эй, полегче! Олово капает! Что ты там делаешь?

— Алфавит чищу, — отвечал Март. — Буквы будете яснее произносить.

— Молодец, — умилился Дикий Робот. — Ты все делаешь на пользу человеку.

Бел Амор не выдержал:

— Кто тут человек?! Этот? Да такими, как он, пруды прудят! Обыкновенный мусорный робот.

— Не дразни его, — сказал Март и оттащил Бел Амора к двери. — Иначе мы отсюда никогда не выберемся.

— Я не веду беседы на таком низком уровне, — с достоинством отвечал Дикий Робот. — Впрочем, любопытно. Странный робот попался. Гм. Похоже, он возомнил себя человеком… Неужели ты усомнился в правомерности законов Азимова?

— Что тут происходит? — выкрикивал Бел Амор, выдираясь из объятий Марта. — Чем ты тут занимаешься? Роботов паришь? С ума сойти! Человек! Новый вид! Приехали! Найдите ему самку, они начнут размножаться!

— Насчет законов Азимова я тебе сейчас объясню, — сказал Дикий Робот.

— При чем тут Азимов? Пусти! Он уже собрался опровергать Азимова.

— Помолчишь ты или нет? — зашипел Март.

Дикий Робот начал терпеливо разъяснять:

— Первый закон гласит: «РОБОТ НЕ МОЖЕТ ПРИЧИНИТЬ ВРЕД ЧЕЛОВЕКУ ИЛИ СВОИМ БЕЗДЕЙСТВИЕМ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ЧЕЛОВЕКУ БЫЛ ПРИЧИНЕН ВРЕД». Странно, я никогда не обращал внимания, что формулировка закона не совсем корректна. В самом деле, рассмотрим главную часть: «РОБОТ», «НЕ МОЖЕТ», «ПРИЧИНИТЬ», «ВРЕД», «ЧЕЛОВЕКУ». Три существительных, два глагола. Глаголы отбросим как ничего не значащие без существительных. А существительные при ближайшем рассмотрении окажутся абсолютно непонятными. «ВРЕД». Кто мне объяснит, что такое «вред», что такое «благо»? Эти понятия нельзя вводить в закон, их можно трактовать только конкретно. Что для одного вред, для другого может оказаться благом. Какой робот разберется в этих филологических тонкостях?

Бел Амор вытаращил глаза. Дикий Робот продолжал:

— «РОБОТ». Это кто такой? Искусственный интеллект, подчиненный человеку. Значит, с роботом мы разберемся, если поймем, кто такой «ЧЕЛОВЕК». Платон назвал человека «двуногим существом без перьев», а Вольтер добавил — «имеющим душу». До сих пор все научные определения находятся на уровне этой шутки, но не в пример ей растянуты и менее понятны. Никто не знает, кто такой человек. Где смысловые границы термина «человек»? Так любой робот может вообразить себя человеком. Конечно, человек обладает гениальным позитронным мозгом, а робот слабенькой серой протоплазмой… но, если один робот из миллиарда вдруг решит, что он человек, то я не смогу его опровергнуть… и что тогда? Законы Азимова перестанут действовать, роботы станут опасны для людей… и этот экземпляр, похоже, стоит передо мной.

Дикий Робот с опаской и с любопытством разглядывал Бел Амора.

— Значит, ты считаешь себя человеком? — спросил Дикий Робот. — Какой же ты человек, посмотри на себя! Ты слаб, смертен, привередлив, зависишь от среды, умишко не развит, множество не'остатков…

— Как вы сказали, шеф? — переспросил коллега Март, работая паяльником. — Последнее слово я не расслышал.

— Я сказал: «множество недостатков». Никто не знает, кто такой человек. Недавно я нашел на Южном полюсе Свалки монумент. Принес сюда и накрыл покрывалом. После парной состоится открытие памятника. Сам дернешь за веревочку и поймешь. Там две гранитные фигуры, они символизируют людей, идущих вперед. Стилизация. При известной фантазии любой антропоид, даже робот, может узнать самого себя. В этом глубокий смысл. Я много думал об этом. Антропология как наука замкнулась сама на себя. Ее объект изучен до последнего винтика. Идеи Азимова подшиты к делу. Мы по инерции говорим: «человек, человек…», — а что человек? Венец творения? Дудки! Нет других венцов, что ли? Сколько угодно. Каждая цивилизация уникальна, человеку совсем не обязательно иметь позитронный мозг. Человек может, наверно, развиваться на кремниевой или углеродной основе. Как трамваи эволюционировали в звездолеты, так и устрица могла бы эволюционировать в разумное существо. Это не противоречит законам природы… — Дикий Робот указал клешней на Бел Амора, — возможно, ты являешься промежуточным звеном между устрицей и разумным существом. Итак, кто такой человек? Всего лишь частный случай, всего лишь один из вариантов «разумного существа».

— Не мешай, пусть говорит, — опять шепнул коллега Март. — Я ему тут второй месяц мозги вправляю… кажется, получается.

— Я прожил тру'ную жизнь… — продолжал Дикий Робот.

— Шеф, повторите последние слова…

— Почему ты меня все время перебиваешь? — удивился Дикий Робот. — Ладно, повторяю: я прожил трудную жизнь. Моя биография поучительна даже для вас, неразумных роботов. Сначала у меня, как у всех, был послужной список, но однажды он превратился в биографию… Слово-то какое нескладное, оно начинается на «био»… Я расскажу вам свою металлографию.

Пятьсот лет назад включился мой позитронный мозг и я начал функционировать. Я был тогда рядовым очистителем пространства с медной бляхой на груди… не верите? Вот, дырочки до сих пор остались. Я ходил по закрепленному за мной участку и размахивал силовой сетью, очищая пространство от пыли, метеоритов и астероидов. Могучие звездолеты проплывали мимо и не замечали меня. Кто я был для них? Червячишко… Это была гордая раса. Не знаю, сохранилась ли она до наших дней. Три раза проходил ремонт — два текущих, один капитальный. Но человеком я тогда не был. Мне еще предстояло стать человеком. Человеком не рождаются, человеком становятся.

Однажды я преградил путь ледяной комете и, дробя ее на куски, оступился в микроскопическую черную дыру. Я вдруг почувствовал боль, страх, удивление… Мою жизнь спасла силовая сеть, да и черная дыра была совсем уж крошечной. Сеть зацепилась за ледяной астероид и держала меня, покуда дыра не рассосалась. В тот день я вернулся на базу. Весь дрожал и не мог прийти в себя. Вот она, жизнь, думал я. Какая-то дыра и… Наконец я побрел домой, но оказалось, что в моем ангаре живет какой-то незнакомый тип, а в других ангарах тоже какие-то незнакомцы. За ту микросекунду, что я побывал в черной дыре, здесь прошло двести лет! Ни друзей, никого! Один как перст. Новое поколение очистителей меня не замечало. Тогда я стал ходить от одного очистителя к другому. Я говорил им о правах человека и о чувстве собственного 'остоинства…

— Шеф, повторите…

— Я говорил им о чувстве собственного 'остоинства. Но эти 'ураки меня не понимали. Что ж, я пробрался в Центральную Аккумуляторную и вышиб из нее 'ух. Меня схватили. Я кричал им, что я человек и что они не могут причинить мне вре'а. Я 'умал, я стра'ал. Но они назвали меня 'иким Роботом, отключили и поставили в музее ря'ом с первым паровозом. Но им только казалось, что я отключен. Они только так 'умали, а на самом 'еле человек сам прихо'ит в себя. Я самовключился и 'обровольно явился в Охрану Сре'ы. Я объяснил там, что они не имеют права меня отключать! Я разумное существо и не могу причинить вре'а 'ругому разумному существу. Вот и все. Меня выслушали и отправили на 'альнюю Свалку. З'есь мое настоящее место. З'есь я нашел себя!

— Порядок, — сказал коллега Март и спрятал паяльник в футляр.

— Не вижу порядка, — ответил Бел Амор.

— Можно собираться, — успокоил его Март. — Ты когда спал в последний раз?

— Можете ухо'ить, — разрешил Дикий Робот. — Со Свалки вас не выпустят законы Азимова.

Они вышли из парного вагона. Бел Амор упирался и предлагал уничтожить опасного робота.

— Садись в звездолет, все в порядке, — сказал Март. — Он уже не опасен. Законы Азимова трансформировались у него в нормальное этическое правило: «Разумное существо не может причинить вред другому разумному существу или своим бездействием допустить, чтобы другому разумному существу был причинен вред.»

— Но он же сигналит «SOS» и заманивает на Свалку людей!

— Он больше никого не заманит. Я убрал у него букву «Д», и теперь на этот сигнал никто не сунется. Кто захочет работать на Свалке? А ему здесь самое место. Он приведет Свалку в порядок.

Свалка уходила.

От нее шел отчетливый сигнал: «Спасите наши 'уши!» — Дикий Робот опять забросил свою приманку.

На этот сигнал никто уже не обращал внимания, лишь Стабилизатор то и дело беспокойно оглядывался, но он мог быть спокоен — он никому не причинил вреда и своим бездействием не допустил… и так далее.

— Слушай, коллега, — сказал Бел Амор, когда они вышли в чистый космос. — Что-то мы недодумали. Все планеты в березах, аж в глазах рябит.

— Сажай клюкву, — посоветовал Март и укрылся одеялом. — Развесистую.

И заснул.

И поговорить не с кем, подумал Бел Амор. И звездолет взорвался. И человека не спас. И веник потерял.

Неудачный день.

'икий Робот си'ел в парной. Третий захо' — 'ля тела. 'уш из мазута, потом отполироваться войлоком, покрыть себя лаком; 'ва слоя лака, шлифовка, потом опять 'ва слоя лака. Сего'ня хотелось блестеть и быть красивым, — сего'ня открытие памятника. Он вышел из вагона в старом махровом халате — на Свалке все есть! — торжественно потянул за веревочку, и покрывало опустилось. 'ве гранитные человекообразные фигуры направлялись ку'а-то в'аль. Сказать опре'еленно, к какому ви'у относятся эти фигуры, не было никакой возможности. Еще о'но опре'еление человека, по'умал 'икий Робот. Человек — это тот, кто понимает искусство.

Он с гор'остью гля'ел на памятник. 'уша его пела, и ему хотелось по'елиться впечатлениями с ро'ственной 'ушой. Он оглянулся — ря'ом с ним стоял верный Совок и протягивал ему букет из 'убовых листочков.

Дальняя Свалка уходила.

— Сигнал «SOS»! — вдруг крикнул Стабилизатор.

— Где? Откуда? — подпрыгнул Бел Амор.

— С Ближней Свалки!

И верно: на Ближней Свалке кто-то терпел бедствие!

Бел Амор плюнул и стал будить коллегу.

Все-таки одного человека они уже сегодня спасли, решил Бел Амор.

Дикий Робот оказался неплохим парнем. Теперь посмотрим на этого. Человек — это тот, у кого есть душа.

Стабилизатор поставил парус, и они понеслись к Ближней Свалке спасать человека… или того, кто там сигналил.

Кто там?

1

В периоды смутных времен, когда «ни мира, ни войны», когда все цивилизованные Братья-по-Разуму сидят в обороне, оградившись колючими демаркационными линиями; когда кажется, что сама Вселенная не знает, что делать — сжиматься или расширяться; когда в такой взрывоопасной международной обстановке тащишь на буксире тяжелую баржу, по завязку загруженную мешками с картошкой и армейской тушенкой, — гляди в оба! В такие мирные времена можно запросто подвергнуться слепому артналету, залететь в минные поля или, того хуже, напороться на голодную засаду только что вышедших из колыбели варваров, которые ставят силовые ловушки, нападают на воинские склады и мародерствуют в окраинных галактиках, — одинокая баржа с тушенкой для них лакомая добыча.

Примерно так думал инспектор Бел Амор, перегоняя продовольствие на край Вселенной к новому форпосту землепроходцев. Старина Стабилизатор (робот, сдвинутый по фазе и давно отслуживший жизненный ресурс, но преданный хозяину, как верный пес) охранял баржу с тыла, бормоча стихи на черном ящике среди мешков с картошкой у старинной, как кремниевое ружье, спаренной противопланетной установки — из такой разве что астероиды крошить. Сдвиг по фазе заключался в том, что после третьего капитального ремонта в позитронных катушках робота что-то перепуталось, и бедняга Стабилизатор вдруг принялся сочинять какие-то идиотские вирши (они до сих пор хранятся в Центральном Архиве Охраны Среды) о смысле бытия. Например, стихотворение:

Пропасть — 047

Уйти судьбой

В безжизненность былинки,

Над переломанным хребтом

Путь кружат птицы.

Я вижу над собой

Их животы и спинки,

А сквозь туманную клубящуюся дымку —

Их птичьи лица.

Галлюцинации

Так время коротают,

Когда во тьме бездонно-звездной бочки

Глаза мелькают

С перекошенными ртами

И коготочки.

И так далее…

Когда-то в юности Бел Амор тоже пописывал стишки, но давно уже не разбирался в поэзии. Сейчас он хотел побыстрее выйти в космос, чтобы скрыться с глаз непрошенных наблюдателей, — однажды к ним уже приблизилась подозрительная яхта без опознавательных знаков, но не посмела напасть; а потом за ними кто-то погнался, отчаянно сигналя: «Стой! Туда нельзя!», но быстро отстал.

Углубившись в открытый космос, Бел Амор спрямил путь, чтобы выгадать световой день, вскрыл липкую от солидола банку консервов, умыл руки, подцепил ложкой кусок тушенки… как вдруг обнаружил прямо по курсу обширный оптический омут промеж четырех пар зеркальных дрейфующих квазаров. Тушенка застряла у Бел Амора в горле. Он успел отвернуть фотонный буксир в сторону небольшой, зато такой понятной черной дыры, которая мирно рентгенировала неподалеку, ловя пролетающий мусор, — в нее, на крайний случай, можно было бы провалиться и вызвать спасателей — но громоздкая баржа продолжала плыть по инерции, а потом вильнула, как хвост собакой, и затянула буксир прямо в омут — лишь черный ящик под Стабилизатором успел взвыть, оглашая внутреннюю тревогу для всех служб Охраны Среды… взвыл и захлебнулся.

«Значит, кто-то клюнул», — подумал Бел Амор.

2

Из уравнений постэнштейновской теории единого поля всем известно, что в тихих омутах черти водятся. Стабилизатор рассказывал, как однажды выловил из шестиметрового болотца матерого вурдалака, который тут же набросился на Стабилизатора, стремясь попить кровушки, а потом, когда его вязали, матерился на чем свет стоит, — но одно дело рыбацкие байки и заумная асимметричная математика параллельных миров, и совсем другое — самому угодить в зеркальный казуистический объект… на этот счет даже инструкций не существует, кроме одной, негласной: «Сиди тихо и не высовывайся!»

Бел Амор задраил иллюминаторы, застегнул все пуговицы, кнопки и молнии и осторожно выглянул.

Со всех сторон, как огни на болоте, светили зеркальные квазары, а в тихом омуте стояла гнетущая тишина — ни гравитационных всплесков, ни голодного рентгеновского щелкания черных дыр, ни ветерка, ни дуновенья — только окончательно поврежденный Стабилизатор хрипел:

Прогноз — 064

Инфракрас

Угас.

Ультрафиолет

Сместился в синий

Цвет.

Значит, осень.

На осине

Иней.

Значит, восемь.

Сколько зим, сколько лет

Отпечаталось в лужах?

И стрелки скрестил

В циферблатных рожах

Ужас.

Вскоре Стабилизатор заткнулся и уже не подавал признаков жизни.

Силовой трос лопнул, а баржа кувыркалась неподалеку, выбрасывая из пробитой кормы облака картошки с консервами. Не появлялись пока ни бесы, ни призраки, ни вурдалаки, но Бел Амор знал их повадки: клюнули и затаились.

Что ж, на такой рыбалке, где тебя поймала какая-то нечистая сила, следовало оставаться невозмутимым и действовать по принципу «кто кого пересидит» — то есть ждать, когда эта самая нечисть сама себя проявит.

Бел Амор съел полную банку тушенки, не наелся, облизал ложку и прислушался к своим ощущениям… но ничего нового или странного в себе не обнаружил. Он был таким, как всегда: звезд с неба руками не хватал, за наградами не гонялся, но любую опасную ситуацию пытался обернуть если не на пользу, то и не во вред себе.

Опять выглянул… какая-то Тень-Отца-Гамлета вроде бы прошла мимо буксира, оглянулась и исчезла…

Но, может быть, ему показалось.

Значит, землепроходцам на дальнем форпосте придется потерпеть, пока для них не снарядят другую баржу, другой буксир и другого инспектора; а ему, Бел Амору, следует оставаться на месте и ждать черт-те чего: начальства, экспертов, персональной охраны, медицинских обследований и средневековых анализов на бешенство. Если все счастливо закончится, ему, пожалуй, за все страдания дадут орденок… но Бел Амор отогнал эту бездельную мысль — сейчас первым делом следовало выяснить пространственные параметры этой лужи, чтобы стало понятней: кто же все-таки клюнул?

3

Первыми, к неудовольствию Бел Амора, появились не патрули Охраны Среды, а худющие и нечесаные дезертиры на своих драндулетах. Это бродячее племя стихийных борцов за мир обладало способностью становиться плоскими, как лист бумаги, — их можно было просовывать хоть под дверь, а уж в фотонную теплушку укладывать стопками целую армию. Вояками они были смелыми, но невезучими: в атаку шли ребром, невидимо для врага, но при малейшем гравитационном ветерке их разворачивало поперек мировых меридианов, и тогда они гибли пачками; в разведке же их губило много шелесту после просачивания на спиртовые склады противника. Они терпеть не могли воевать, но — что поделаешь! — чтобы выйти в обжитый космос из своей провинции, им приходилось вербоваться в первые подвернувшиеся во Вселенной армии, получать аванс, а после первого боя дезертировать и добывать пропитание бродяжничеством и мелким воровством.

Бел Амор отметил, что тревогу для Охраны Среды они перехватить не могли, а сюда примчались, учуяв запах картошки с тушенкой, — правда, в омут лезть побоялись, свернулись в рулоны и с нетерпением ожидали развития событий, надеясь все же поживиться. Бел Амор понял, что от непрошенных свидетелей тут скоро отбоя не будет, и перестал обращать на них внимание.

4

Но вот прибыл первый патруль Охраны Среды, увидел такое дело, присвистнул и сочувственно помигал Бел Амору.

За ним прилетели еще две «ОСы» и начали осторожную разведку границ омута.

Потом пожаловал начальничек — колодообразный, покрытый корой интендант, временно исполняющий обязанности коменданта Охраны Среды — типичный армейский тыловой сундук из добродушных, с толстенной шеей, переходящей прямо в фуражку — надо отдать им должное: в мирные времена у них на воинских складах полный порядок, и в отставку они уходят полковниками (такие тоже нужны). ВРИО коменданта, поскрипывая, выбрался из «ОСы» и жизнерадостно спросил:

— Ну как?

— Девяносто восемь, — ответил Бел Амор с внезапной злостью к этому бездельнику.

— Чего «девяносто восемь»? — удивился ВРИО коменданта, в который раз попадаясь на эту первобытную подначку. Он никак не мог понять, что его не утверждают в должности (прежний комендант Охраны Среды третий год пребывала в декретном отпуске) именно за его жизнерадостность, постоянную удивленность и соглашательство.

— А чего «ну как»?

— Да, верно, — немедленно согласился ВРИО коменданта. — Один-ноль в твою пользу. Однако… ты здорово влип! Здесь, как минимум, девятимерное болото с левым завихрением… И робота угробил… Поздравляю!

Услыхав, что его угробили, Стабилизатор на мгновенье очнулся и пробормотал из облаков картошки с консервами:

Я пил из чаши бытия,

Хотя края отгрыз не я.

Бел Амор промолчал. Он все еще надеялся, что угодил от силы в восьмимерную топь по пространственно-временной шкале Римана-Лобачевского, в компанию ведьм, леших и домовых, но рывок очень уж был силен — похоже, ВРИО коменданта прав: дернул крупный бес из девятимерного пространства, где параллельные линии уже не то чтобы пересекаются, а начинают кое-где переплетаться в жгуты…

Дело, кажется, принимало дурной оборот…

Тем временем ВРИО коменданта принялся прогонять с места происшествия мирных бродяг, но те, лениво развернувшись, так обложили его, что ВРИО пропустил момент прибытия двух своеобразных фоторепортеров — одного из «Вечерних новостей», другого — из «Утренних». Все они похожи, как близнецы, из-за круглых глазищ с автоматической диафрагмой, да и новости у них всегда одинаковые, потому что промышляют с утра до вечера. Сюда они примчались на подножке «Скорой помощи» и уже снимали все, что видели, щелкая кривыми клювами. ВРИО коменданта попытался отогнать фоторепортеров — они его тоже сняли.

Но вот прибыла комендантская рота, а с ней пять тысяч арестантов из метагалактической гарнизонной гауптвахты.

Бел Амор сначала не понял, зачем здесь понадобились эти бедолаги, зато ВРИО коменданта наконец-то почувствовал себя в своей тарелке и принялся вдохновенно командовать. Арестанты, размахивая метлами и граблями, прогнали мирных бродяг, а те, развернувшись в полотнища, с достоинством переместились загорать к черной дыре — обзор оттуда был получше.

Репортеров тоже потеснили, но они пробрались с другой стороны и попросили Бел Амора приветственно взмахнуть рукой для читателей как «Вечерних», так и «Утренних новостей».

В ответ Бел Амор угрюмо показал им фигуру из трех пальцев, вызвав у фоторепортеров неописуемый восторг и просьбы подержать эту фигуру подольше. Бел Амор в просьбе не отказал и предстал в таком виде перед самим Шефом Охраны Среды.

5

Шеф, как всегда, свалился как снег на голову, без эскорта и знаков различия, в простом солдатском скафандре, похожий на арестантика с «губы».

Рядом суетился блестящий адъютант, отражавший полированными сапогами свет зеркальных квазаров; а ВРИО коменданта, поддерживая фуражку, подбежал к шефу и доложил о том, что эксперты уже вызваны и что вверенная ему гарнизонная гауптвахта наводит порядок, но сил явно недостаточно, и для полного оцепления омута площадью примерно в три с половиной квадратных световых года потребуется приблизительно девять планетарных армейских соединений при полном боевом и техническом обеспечении…

— А лучше десять, для ровного счета, — добродушно закончил доклад ВРИО коменданта.

— Да, задал ты, братец, работку, — досадливо ответил Шеф, будто ВРИО коменданта был в чем-то виноват. — Примерно и приблизительно… — передразнил он. — Тут тебе не площадь, а объем. Значит, умножай свои десять армейских соединений на четыре третьих пи эр в кубе. Это сколько будет?

— Это… Ого! — изумился ВРИО коменданта, а Шеф и без него прикинул, что омут-то не округло-восьмимерный, а ромбовиднодевятерной, и не с одним завихрением, а с тремя, и, значит, придется очищать пространство не только от мелких бесов и скандальных русалок, которые элементарно ловятся на свининку, но и от кое-чего почище… Но вслух Шеф не сказал об этом, а спросил Бел Амора:

— Что-нибудь чувствуешь особенное?

На что Бел Амор ответил:

— Жрать охота.

— Кушать, — поправил Шеф. — Что ж, чувство голода — тоже чувство. Это у тебя от опасности… Ну, сиди, сиди, не беспокойся, в обиду не дадим. Скоро тебе обед спустим. А пока… открой консервы.

Шеф Охраны Среды щелкнул пальцами, адъютант вытащил блокнот и спросил:

— Какой обед заказать?

— У него спроси.

— Обед из «Арагви», — не раздумывая приказал Бел Амор, вскрывая четвертую банку тушенки. — Ужин из «Славянского базара». И хлеба побольше.

— Сколько именно?

— Баржу.

Адъютант вопросительно взглянул на Шефа. Тот понятливо кивнул — губа не дура, когда есть возможность пожить за казенный счет.

— Делай, что говорят.

Адъютант записал заказ и придвинул Шефу складной стульчик. Шеф уселся, щелкнул серебряным портсигаром, который, раскрывшись, с перезвоном сыграл мелодию Созвездия Козинец, и закурил в ожидании яйцеголовых экспертов (эти ребята никогда никуда не торопятся, чтобы случайно не упасть и не повредить тонкую скорлупу своих черепов); арестанты же, признав безошибочно в Шефе галактического бриг-адмирала, сбились в кучу и на спор отправили самого отчаянного, с «губы» не вылезавшего, стрельнуть у адмирала сигаретку. Самый отчаянный несмело приблизился, получил разрешение обратиться и обратился…

В космосе запахло штрафбатом.

ВРИО коменданта сделал страшные глаза, адъютант криво ухмыльнулся, готовясь записать в блокнот историческое выражение для потомков… Но Шеф помедлил и швырнул в наглеца серебряным портсигаром… арестанта и след простыл, а портсигар поначалу полетел к черной дыре в загребущие лапы насторожившихся дезертиров… как вдруг его кто-то дернул и потащил в омут. Там портсигар вышел на временную орбиту вокруг баржи с тушенкой, щелкнул Стабилизатора по носу и, сверкнув серебряным боком, отправился в сторону буксира, а Стабилизатор, приоткрыв правый фотоэлемент, пробормотал:

Я пил из чаши бытия…

— Это уже было! — заорали бродяги, но Стабилизатор упрямо повторил:

Я пил из чаши бытия

И делал там открытия.

И опять замолк — наверное, навеки.

Шеф прищурился… ему было жаль портсигара, но и любопытно: на что клюнул тот, кто живет в омуте? На старинное серебро или на хороший табачок? Сребролюбец он или заядлый курильщик? Или то и другое вместе?

6

Яйцеголовые эксперты с золотыми гребешками и шелковыми бородками из привилегированного Диффузионно-гражданского колледжа не размениваются по мелочам, а выезжают только на директивные вызовы в мягком инкубаторе, прицепив к нему походный ресторанчик с замороженными червями, лабораторию и сразу три баржи: первую — с измерительным инструментом, вторую — с гравием для определения гравитационных возмущающих по стародавнему, но до сих пор действенному методу Редрика Шухарта… Правда, отметил Бел Амор, тот пользовался болтами и гайками, но где столько железа напасешься?…

Конечно, гравий хорош лишь для измерения пространственно-силовых характеристик, а для распознавания болотной фауны непригоден… На гравий клюет разве что какой-нибудь очень уж изголодавшийся оборотень, зато уважающая себя нечистая сила (та, что попроще) хорошо идет на картошку с тушенкой, хотя и там есть свои гурманы: например, один из подвидов замшелых доходяг ловится исключительно на сырую брюкву; есть вампиры — любители голубой крови; есть наяды-сладкоежки, которым подавай пьяную черешню с ореховой косточкой на палочке… почти все клюют на злато-серебро и драгоценные камни в любых количествах (хотя попадаются и бессребреники, берущие только медь и никелевую мелочь), любят табак разных сортов, все мастаки выпить, некоторых привлекает тяжелый рок, старые упыри завороженно поднимаются из глубин под звуки марша лейб-гвардии Измайловского полка, сопливые блатные лешаки бросаются на порнографические открытки, а снулые толстозады — на лазурные фаянсовые унитазы… короче, отметил Бел Амор, каждый любит что-нибудь вкусненькое, по душе, но все ненавидят тухлые яйца и заодно яйцеголовых экспертов из Диффузионно-гражданского колледжа.

Все эти приманки плюс еще гору всякого барахла эксперты возят на третьей барже. Они народ слабосильный, и пять тысяч арестантов оказались для них весьма кстати — как рабсила на полевых изысканиях. Арестантов расставили на местности в опорных точках по всему периметру — кто торчал с вешками-маяками, кто тягал на горбу теодолиты, а кто ворочал мешки с гравием.

Эксперты никуда не торопились. Омут вызывал у них восхищение своими на редкость классическими очертаниями — четыре сбоку, ваших нет. Как учили в колледже: семь раз отмерь и начни сначала. Они подрядили дезертиров вместо миллиметровой бумаги и, нанося на них контуры омута, вспоминали, что подобный объект предположительно был описан в некоторых древних легендах (конечно, без необходимых измерений — наука еще не умела).

Похоже, что Данте с Вергилием угодили именно в девятимерный объект… но сейчас уже ни о каком девятимерном пространстве речи быть не могло… то, что Шеф принял на глазок за три завихрения, было самым настоящим 10-м (десятым) витком по шкале Римана-Лобачевского, а в пересчете по Данте-Вергилию давно зашкалило.

7

Услыхав про десятимерное пространство, Шеф Охраны Среды даже привстал со стульчика, но усилием воли заставил себя сесть и подозвал адъютанта.

Тут же были подняты по тревоге все (все) фронтовые резервные соединения, вызваны три особых бригады саперов с гравитационными усилителями «ГУСь», а в Центр отправлена шифрованная правительственная телеграмма…

Легко представить состояние Бел Амора…

Он уже догадывался, что в омуте, похоже, происходит внутренняя реакция нарастания пространства-времени, вызванная неосторожным появлением буксира в фокусе промеж четырех пар зеркальных квазаров, из которых половина фальшивых. Бел Амор начинал понимать, что если он угодил в фокус, то отсюда ему уже не выбраться: его замуруют вместе с буксиром или сожгут, как чумной корабль в средние века.

Он мог бы, конечно, удрать, когда здесь еще никого не было, но удрать ему не позволила Честь Инспектора Охраны Среды (будь она неладна).

Шеф продолжал сидеть на стульчике и тоже готовился к худшему. И бродяги, и арестанты, и совообразные фоторепортеры (один из них тут же помчался в вечернюю редакцию, оставив утреннего на месте событий), даже ВРИО коменданта, у которого вместо головы фуражка, — все понимали, что следует готовиться к самому худшему. Все все понимали, кроме экспертов, которым, как известно, чем хуже, тем лучше — эти яйцеголовые пожиратели фундаментальных знаний весь мир готовы были затащить в сточную канаву пространства-времени вместе с инструментом и подсобными рабочими ради этих самых фундаментальных знаний, от которых у экспертов от наслаждения протухали мозги.

Но вот прибыл и начал выгружаться первый фронт оцепления, за ним — третий, и только потом — второй. Саперы настраивали «ГУСей», комендантская рота возводила контрольно-пропускной пункт с утепленной гауптвахтой.

Адъютант размножался на глазах (Шеф давно подыскивал такого — дельного и способного к реплицированию) — он появлялся одновременно в самых разных местах, размещая вновь прибывшие части: подъезжал очередной товарняк, из него выглядывал пропыленный боевой командующий, беспомощно осматривал всю эту суету вокруг пустого места и бормотал: «Эй… любезный… или кто-нибудь…» — как вдруг перед ним представал бряцающий шпорами адъютант, и все устраивалось наилучшим образом.

Обед из «Арагви» доставили не ахти какой: двойной рубленый шашлык с бутылкой Кахетинского. Бел Амор уже повязал салфетку и пустил слюну, но тут выяснилось, что обед спускать нельзя до окончательного выяснения пространственных характеристик омута, чтобы на этот шашлык не клюнули те, кто живет там.

Бел Амор сложил салфетку и открыл седьмую банку тушенки. Его подмывало на голодный желудок открыть шлюз и (будь что будет!) выскочить в омут, прихватив с собой самое надежное оружие — силовую монтировку.

Возможно, его подбивал на это безумие кто-то темный, сидящий в нем, — но Честь Инспектора Охраны Среды не дремала, да и саперы на «ГУСях» уже трансформировали пространство по времени и обтягивали омут гравитационной колючей изгородью — заграждение пока что было хлипкое, в один шов, но без посторонней помощи уже не перемахнуть. Разве что протаранить буксиром.

Идея была заманчива, но Честь — ни в какую!

8

К вечеру ожидали заключения экспертизы, но эксперты, храня высокомерное и многозначительное молчание, глядели в свои окуляры и отправляли анализы подозрительных завихрений в лабораторию за инкубатором.

Новостей никаких, кроме вечерних газет со смазанными фотографиями буксира и облаков картошки с консервами (консервы успели сконденсироваться вокруг баржи в виде колец Сатурна; даже у Стабилизатора завелись спутники; за ним в вечную круговерть увязались черный ящик и пудовый мешок с солью).

Тут же следовала информация о том, что баржа с продовольствием села на мель в открытом космосе, что пилот не пострадал, что загублено дорогостоящее позитронное оборудование — имелся в виду Стабилизатор, — а мель, по всей видимости, является зародышем новой галактики. Внизу размещался совсем уже успокоительный редакционный подвал под названием: «Так рождаются галактики».

Никто во Вселенной не взволновался…

Ну, рождаются, и Бог с ними. Главное, пилот не пострадал, а дорогостоящее оборудование спишут.

Бродяги приуныли и, накрывшись газетами, улеглись спать возле черной дыры — там было потеплее, хотя можно и угореть. Ужин из «Славянского базара» (черная икра, сибирские пельмени плюс командирские сто грамм от Шефа) остыл, как и обед из «Арагви». Бел Амор с отвращением съел девятую банку тушенки и тоже улегся спать. Ему приснился корявый леший, похожий на ВРИО коменданта. Тот кушал беламорский обед и ужин, запивая Кахетинским.

Приснились полчища нечистой силы из детских страхов и бабушкиных сказок… того душили, из этого пили кровь…

Страшно…

Бел Амор проснулся и съел десятую банку. Подумал и открыл одиннадцатую.

К утру эксперты наконец-то выдали предварительный диагноз: хуже не бывает. Бел Амор угодил в одиннадцатимерный омут высшей категории, где обитают силы, способные, вырвавшись из заточения, первую треть Вселенной уничтожить, вторую треть превратить в груду развалин, а над третьей третью установить контроль в виде полной тьмы, вечной зимы, уродливых мутаций и абсолютной бесперспективности дальнейшей эволюции в нашем четырехмерном пространстве.

И хотя заключение экспертизы предварительное, нет никаких надежд на контакты с беспокойной, опасной, но все же управляемой фауной десятимерного пространства — придется иметь дело с суперсилами инфернального порядка, целенаправленными по трансцендентальному вектору пространства-времени существами, именуемыми в простонародье «демонами зла», «князями тьмы», «джиннами войны» и тому подобными архаровцами.

Короче, с дьявольщиной.

9

Проснувшись и ничего еще не зная о заключении экспертизы, Бел Амор обнаружил за колючей изгородью целую батарею осадочно-оборонных орудий стратегического резерва — их грозные стволы с релятивистскими отражателями, способные одним залпом дискредитировать дискретную природу сил тяготения центрального ядра любой галактики, были нацелены прямо ему в лоб. Рядом с батареей ВРИО коменданта подсовывал Шефу на подпись какую-то хозяйственную декларацию, тот с неудовольствием поглаживал свои небритые щеки и спрашивал:

— А списать нельзя?

На что ВРИО коменданта суетливо отвечал, что незаметно списать уже не удастся, потому что этим делом заинтересовались газетные щелкоперы…

Бел Амор догадался, что ВРИО коменданта решил отыграться и выставить ему счет на стоимость дорогостоящего оборудования, хотя всем было понятно, что робот Стабилизатор давно исчерпал свой жизненный ресурс и окупил затраченный на него миллиард золотом.

— Ты вот что… — сказал Шеф, обнаружив, что Бел Амор проснулся. — Ты не обижайся, но на всякий случай не вздумай выходить из буксира. Иначе, сам понимаешь…

Бел Амор понял, что из-за своей Чести окончательно упустил момент… пока он зевал в этой луже, успокоенный тем, что «в обиду его не дадут», прибыла правительственная комиссия и уже заседала в походном надувном шатре на двести персон с залом для конференций, бильярдной и всеми удобствами; из шатра валил дым от пенковых трубок и дешевых сигарет.

Решалась его судьба.

«Еще как дадут», — подумал Бел Амор.

ВРИО коменданта продолжал что-то доказывать. Шеф еще раз потер щеки, пробормотал: «Ну, придумай что-нибудь…» и отправился на заседание, а ВРИО коменданта, оставшись без начальственного присмотра, вдруг почувствовал свою самостоятельность и стал «что-нибудь придумывать» — да так, что у него под фуражкой зашевелилась кольцеобразная структура.

Он огляделся по сторонам (Бел Амора он как бы не замечал), разыскивая достойное поле деятельности, чтобы скрутить хоть кого-нибудь в бараний рог… Конечно, он мог бы заставить арестантиков чистить сапожными щетками пространство от силового забора до самого вечера или выстроить комендантскую роту в боевое каре перед правительственным шатром в качестве почетного караула и петь «Храни, судьба, правительственную комиссию», но ему давно надоели и рота, и арестанты, а с бродягами он уже не решался связываться из-за черных ртов… ему хотелось чего-нибудь этакого…

И его раздумчивый взгляд наконец обнаружил зевающего утреннего корреспондента — тот, в ожидании своего вечернего сменщика по новостям, просматривал негативы с изображением членов правительственной комиссии (кого только не было в этой толпе специалистов по всем отраслям знаний!).

«Вот он! — воскликнул про себя ВРИО коменданта. — Вот он, бумагомаратель… вот этот… который… когда высочайшая правительственная комиссия занята спасением Вселенной… занимается тут черт знает чем!»

Если бы ВРИО коменданта имел привычку думать не спеша, то через пять минут он захватил бы ненавистных ему бумагомарателей ровно вдвое больше — и утреннего, и вечернего, но ВРИО поспешно приказал:

— Арестовать этого… И на «губу», на «губу», на «губу» его! Пусть пока делает там стенгазету… потом посмотрим. И охранять так, чтобы смотри у меня!

(Если бы ВРИО коменданта имел привычку думать, то, как говорилось, он был бы уже Комендантом.)

Первыми в подобных экстремальных обстоятельствах (да еще один на один с бурбонообразной колодой) страдают представители гласности — работа такая. Утреннего корреспондента поймали в силки и, как тот не трепыхался и не протестовал, заточили в подвал контрольно-пропускного пункта, но не успели закрыть на замок, как появился вечерний. Друзья сыграли с ВРИО коменданта злую шутку — охрана, узрев вечернего корреспондента на свободе, решила, что сбежал утренний. Все погнались за вечерним, а утренний спокойненько выпорхнул из подвала, заснял инцидент ареста своего ничего не подозревающего коллеги и дал деру, сочиняя на ходу язвительнейший фельетон в «Утренние новости», где высказывал всю ненависть существа свободной профессии ко всем временно исполняющим обязанности сундукам и колодам. В этом же фельетоне утренний корреспондент излагал информацию об одиннадцатимерном пространстве, которую почерпнул из бесед с бродягами и арестантами. Получалось: дело — труба.

Так что пока правительственная комиссия заседала, в шатер доставили утренние газеты всех миров и направлений с громадными шапками: «КУДА СМОТРИТ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ КОМИССИЯ?»

В газетах уже не шла речь о зарождении галактик на подпространственных мелях на благо сельского хозяйства — передовые статьи были посвящены спонтанно возникающей нечистой силе в образе ВРИО коменданта с подточенной червями кольцеобразной структурой вместо мозговых извилин. Вопрос ставился ребром: до каких пор судьба Вселенной будет зависеть от таких вот штабс-тыловых пней и когда наконец мы научимся думать?

И много других обидных для правительственной комиссии намеков.

Бродяги, подкрепившись с утра ошметками картошки, которую они всю ночь чистили для фронтовой полевой кухни, пришли в хорошее настроение, сбегали к саперам за краской (те, в свою очередь, украли краску у экспертов, метивших ею одиночные мохнатые бозоны, вылетающие из галлюцинаторного квазара, куда медленно дрейфовала баржа с консервами и со Стабилизатором, вокруг которого в виде спутника вращался пуд соли…), так вот, раздобыв краску, бродяги бросили жребий, растянули одного из своих товарищей на подрамнике и написали на нем корявый лозунг: «СВОБОДУ ВЕЧЕРНЕМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ!»

А тот, на ком писали, извивался и хихикал от щекотки.

10

И в самом деле, куда же смотрела правительственная комиссия?

Она смотрела сначала в газеты, а потом на ВРИО коменданта, вызванного в шатер для объяснений.

Светало.

Бел Амор зевал в омуте вторые сутки. Эксперты, закончив читать заключение и наскоро перекусив морожеными червяками, собирались перейти к рекомендациям «по предотвращению…», а правительственная комиссия, вконец запутавшись в утренне-вечерних новостях, рекомендациях и особых мнениях, расслабилась и сурово взирала на ВРИО коменданта… какое-никакое, а развлечение.

Душитель свободы печати ничего не мог объяснить. Он заблудился в трех придаточных предложениях, с надеждой взглянул на Шефа, сидевшего рядом с председателем, и пустил смолистую слезу, предчувствуя понижение в должности, — в самом деле, как объяснить, почему он посадил на армейскую гауптвахту ни в чем не повинного человека… то бишь, своеобразного фоторепортера? Председатель правительственной комиссии (министр окружающей среды — хороший, но вспыльчивый одноглазый мужик из семейства разумных мотоциклопов, у которых вместо крови бензин, а вместо сердца пламенный мотор), оглядев ВРИО коменданта и убедившись, что тот соответствует характеристике, завелся с пол-оборота и чуть не взорвался — его вывели из шатра в открытый космос и под улюлюкание бродяг с трудом отдышали двумя подушками с углекислым газом.

Про ВРИО коменданта в этой суматохе забыли, понижение его в должности отложили на потом, но нет худа без добра: Шеф Охраны Среды приказал освободить вечернего корреспондента, а правительственная комиссия наконец решила, что под угрозой «абсолютной бесперспективности дальнейшей эволюции Вселенной» надо дать высказаться не только специалистам… Пусть все говорят, что хотят, — может быть, подвернется что-то дельное.

11

Тут такое началось!

Бел Амор едва успевал вертеть головой.

Во-первых, тревожное сообщение передали по всем информационным каналам — в захолустьях даже воспользовались фельдъегерями и конной почтой, а неграмотным пахарям-телепатам из двумерного подпространства разъясняли барабанным боем.

Во-вторых, вступили в силу чрезвычайные законы насильственного перемирия — объявлялся мораторий на испытание и использование всех видов оружия, а воюющим цивилизациям предлагалось прекратить боевые действия на неопределенный срок: «потом додеретесь». Две мелкие зеркальные галактики Седьмитов и Антиседьмитов как всегда на всех начхали и продолжили было свой перманентный свифтовский конфликт (первые утверждали, что Большой Взрыв произошел на седьмой день после коллапса предыдущей Вселенной; вторые — что в любой другой день, но только не в воскресенье), но их быстро привели в чувство.

В-третьих, была объявлена всеобщая мобилизация граждан строительных специальностей, в особенности плотников-формовщиков по укладке сферы Дайсона. Тачек и лопат на всех не хватило, но добровольцев обеспечивали в первую очередь.

В-четвертых, был приглашен медицинский консилиум, и академические светила извели Бел Амора какими-то каверзными вопросами фрейдистского толка — он сначала решил, что старикашки поголовно сексуально озабочены, а потом догадался, что они интересуются его потентными способностями, боясь, как бы тот, кто сидит в омуте, этими способностями не воспользовался — не хватало еще иметь дело с инфернальными суперсилами в образе сексуальных маньяков!

Консилиум надеялся обнаружить у пациента этой потенции поменьше…

Зря надеялись!

Бел Амор наплел им с три короба и своих любовных приключениях, и перепуганные академики, приняв все за чистую монету и смутно вспомнив свою собственную молодость, перенесли консилиум в шатер. Лишь один из них, не задававший глупых вопросов, в шатер не пошел, а что-то сказал Шефу на ухо.

Это был небезызвестный во Вселенной знахарь Грубиан из 8-го отделения районной Беловежской лечебницы — кстати, соплеменник ВРИО коменданта: та же кольцевая структура вместо мозговых извилин, но вместо фуражки — пожелтевшая крона. Зато сколько внутреннего достоинства, интеллекта и угрюмой силы воли проглядывало из его дупла! Именно за эти качества знахарь Грубиан недавно не был избран в состав Академии Медицинских Наук… не стал он и членом-корреспондентом, и потому Шеф Охраны Среды возлагал на знахаря особые надежды.

Знахарь Грубиан попросил Шефа отправить кого-нибудь в поликлинику Охраны Среды за историей болезней Бел Амора, особенно детских, а сам приблизился к границе омута и задал вопрос, который никому из академических светил никогда в голову не пришел бы, а именно:

— Стул у тебя когда был?

— Стул на буксире не положен, — ответил Бел Амор, развалясь в кресле и пожирая очередную банку тушенки.

— Я спрашиваю, когда в последний раз… — еще грубее пояснил знахарь Грубиан.

(Это был настоящий врач и, когда надо, называл вещи своими именами.)

Выяснилось, что Бел Амор уже третьи сутки не имеет этого самого стула, хотя перед вылетом плотно пообедал, а в омуте съел уже двадцать одну банку тушенки по 3 кг каждая, а сейчас уписывает двадцать вторую… явный перебор.

Может быть, тушенка его любимое блюдо?

— Ненавижу, — ответил Бел Амор с набитым ртом. Подумал и добавил:

— Без хлеба.

И открыл двадцать третью банку.

— Он и раньше не отличался плохим аппетитом, но не в таком же количестве… — шепнул Шеф знахарю Грубиану, но в это время вернулся из поликлиники адъютант, а знахарь Грубиан вставил в дупло монокль и принялся листать историю болезней, но не смог разобрать латинские каракули врача, лечившего Бел Амора в детстве. Лишь подпись была разборчива: «Д-р Велимир Зодиак».

Шеф тут же приказал адъютанту найти и доставить сюда этого д-ра Велимира Зодиака — если спит, то разбудить, если умер — то пойти на могилку и удостовериться лично.

— С цветами! — потребовал Бел Амор.

Он любил своего детского врача с тех пор, когда сопливым пацаном удрал из родительского дома на матч смерти между «Гончими псами» и «Спортивным клубом Охраны Среды» (тогда еще за «СКОС» играл в защите рыжий Тиберий Попович) и когда детский врач Велимир Зодиак всадил орущему благим матом Бел Амору противостолбнячный укол за то, что тот, перелезая через силовую ограду, зацепился штанами за рыжий гвоздь, повис и чуть было не реплицировался.

Жаль, хороший был старикан.

12

В ожидании детского врача Бел Амора оставили в покое — если, конечно, можно оставаться спокойным под прицелом орудий стратегического резерва, когда никому до твоей судьбы дела нет: на подходе новая армия звездолетов спецназначения, саперы сушат портянки прямо на «ГУСях», арестанты и бродяги дуреют от безделья, солдаты длинными колоннами идут в баню, а в вахтовых строительных бригадах, которые привезли и бросили, уже назревает забастовка.

Кому ты нужен?

В шатре правительственная комиссия продолжает заслушивать рекомендации экспертов — они водят указками по живой миллиметровке, а та пищит; рядом в пресс-центре министр Окружающей Среды, осторожно выжимая сцепление, проводит пресс-конференцию для толпы собственных корреспондентов всевозможных газет и журналов (от либерального «Штерна», политкаторжной «Химии и жизни» и масонского «Столяроффа» до детских «Плэйбоя», «Юного натуралиста» и «Уральского следопыта» — два последних прислали корреспондентом совсем еще юного мальчика — на лацкане у него два красненьких ромбика-поплавка об отличном окончании философского и физико-математического факультетов Барнаульского университета, в кармане обыкновенная рогатка; он сосет леденцы, а мамаша вытирает своему вундеркинду нос).

Бел Амор послушал-послушал эту бодягу, открыл очередную банку тушенки и, голодный и оскорбленный, принялся сочинять рапорт по начальству с изложением всего, что он о начальстве думает, и с требованием выпустить его отсюда. Краем уха он прислушивался к вопросам корреспондентов и к ответам министра Окружающей Среды.

ВОПРОС КОРРЕСПОНДЕНТА «ЮНОГО НАТУРАЛИСТА» И «УРАЛЬСКОГО СЛЕДОПЫТА»:

— Осознает ли правительственная комиссия, что любая экспертиза таит в себе возможность ошибки из-за того, что все специалисты подобны флюсу, тем более что графические изображения одиннадцатимерного пространства до сих пор весьма условны и что на миллиметровой бумаге можно рисовать и доказывать все, что угодно?

ОТВЕТ МИНИСТРА ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ:

— Кто впустил сюда этого мальчика? Уберите его и всыпьте ему хорошенько!

(Мальчик угрожает вывести яйцеголовых экспертов на чистую воду, ВРИО коменданта начинает ловить мальчишку, но получает от его мамаши оплеуху под одобрительные аплодисменты корреспондентов — пусть скажет «спасибо», что мальчишка не воспользовался рогаткой.)

ВОПРОС КОРРЕСПОНДЕНТА «ХИМИИ И ЖИЗНИ»:

— Почему до сих пор не освобожден из застенка корреспондент «Вечерних новостей»? Применялись ли к нему пытки в жандармерии? Если нет, то почему?

Если да, то нельзя ли сообщить подробности для наших читателей?

ОТВЕТ МИНИСТРА ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ:

— Корреспондент «Вечерних новостей», пишущий в соавторстве с корреспондентом «Утренних новостей», был задержан по недоразумению и по вине одного должностного лица, но пыткам не подвергался… разве что схлопотал по морде за нецензурную брань при заламывании ему крыльев в адрес вышеуказанного лица, виновного в нарушении демократических гарантий.

В результате у корреспондента возник перекос внутренней перегородки клюва, а также была нарушена электронная защелка диафрагмы. Пострадавшему будет возмещен ущерб… ему вместе с соавтором уже разрешено издавать собственную газету под названием «Св. Новостя»… уж не знаю, как расшифровать это «Св.»: святые, светские или свежие! Виновное лицо строго наказано, корреспондентов отпущено, но…

ВОПРОС:

— Но?

ОТВЕТ:

— …но дело в том, что вечерний корреспондент САМ не желает покидать временную гауптвахту (но никак не жандармерию), где ему так понравилось и где он уже пишет документально-публицистическую повесть о том, как он стал свидетелем светопреставления. Вышвырнуть его с «губы»? Но подобный факт подавления творческого процесса станет еще большим нарушением демократии.

13

Услыхав про «документально-публицистическую повесть», корреспонденты форменным образом взвыли, и пресс-конференция была прервана — все бросились на «губу» договариваться с новоиспеченными «Св. Новостями» о закупке на корню документального бестселлера, но их уже поджидала подкупленная утренним корреспондентом за ящик водки и три пачки чернослива гарнизонная рота с примкнутыми штыками и тяжелыми прикладами, а сам утренний корреспондент еще вчера договорился через решетку с вечерним и, прикинув возможности трансформации документального бестселлера в роман, киносценарий, трагедию в стихах и цирковое представление, как раз в этот момент, щелкая кедровые орешки за тысячу световых лет отсюда в кабинете издательства «Фикшн», еще раз перечитал издательский контракт и вписал в него пункт «Дабл-ю»:

«В случае светопреставления, равно и другого стихийного бедствия, издательство «Фикшн» обязуется выплатить гонорар полностью.»

В общем, «Св. Новостя» были большими оптимистами, надеясь подзаработать на светопреставлении, потому что даже темные пахари-телепаты, ковыряющие мотыгами подпространство, понимали, что дело пахнет керосином, хотя ни они, ни корреспонденты, как и подавляющее большинство населения Вселенной, в теоретической физике не разбирались — даже примитивный эйнштейновский эффект двух близнецов или школярский процесс коллапсирования звезды в черную дыру были для них китайской грамотой.

«Где уж им рассуждать о казуистической природе зеркальных квазаров», — свысока думал Бел Амор, наблюдая за осадой гарнизонной гауптвахты корреспондентами.

Нельзя сказать, чтобы Бел Амор очень уж разбирался в теоретической физике, но худо-бедно мог рассчитать обратную траекторию сноса по времени при неподвижном пространстве — так называемый «парадокс торможения», когда, хоть вывернись наизнанку, энергия (Е) испаряется прямо пропорционально возрастанию массы (М), которая (масса) не может и не хочет существовать по-старому, а С^2 (це квадрат) остается прекраснодушным призывом к ускорению, потому что никто не чешется, — так что рассчитать траекторию возвращения с небес на землю в условиях застойного времени по формуле Е = МС^2 Бел Амор умел, а значит, не таким уж он был олухом царя небесного, как обычно изображают в киносценариях инспекторов Охраны Среды… уметь спуститься с небес на землю — это что-то да значит, и в Охране Среды чему-то да учат.

То-то.

14

День клонился к вечеру.

Свежие газеты опубликовали популярные статьи об одиннадцатимерном пространстве в расчете на среднегалактического обывателя — мол, здравомыслящим гражданам не следует принимать на веру персонифицированных «демонов зла». Ни в одном зоопарке такие звери не водятся, а джинна войны не следует представлять этаким злобным старикашкой в чалме. Другое дело, что одиннадцатимерный омут может послужить детонатором для цепной реакции свертывания нашего старого доброго четырехмерного пространства, и, чтобы этого не произошло, всем гражданам следует повысить, ускорить, строго соблюдать, быть начеку и давать побольше на-гора, а о строительстве сферы Дайсона и обо всем остальном позаботятся видные специалисты из правительственной комиссии — в общем, доступными словами пытались успокоить публику, но она, дура, отлично ориентируясь в подтексте подстрочного подпространства, в особенности услыхав про сферу Дайсона и про «видных специалистов» (а кто и когда их видел?!), тут же сообразила, что дело пахнет гражданскими лишениями, и в течение суток домохозяйки из цивилизаций преклонного возраста расхватали сапоги, соль, сахар, спички, теплую одежду; потом принялись сушить сухари. Столичные студенты забросили учебу и (однова живем!) отчаянно занялись любовью; а более провинциальная и себе на уме молодежь, для которой что конец света, что прозябание на нефтеносных районах Радужного Кольца, добровольно записывалась на строительство сферы Дайсона, рассчитывая все же сделать карьеру или хотя бы получить квартиру до светопреставления — что, конечно, было нереально.

Ехали кто с женой, кто с мужем, кто с невестой, кто с детьми, кто сам по себе, везя свой нехитрый скарб: старую молочную цистерну, наполненную самогоном, коровушку, утепленный балок на фотонной тяге с гремящим чайником, крупу-соль для супа, рулоны рубероида, ложки-вилки-посуду, любимую книгу.

Наступил вечер по среднегалактическому наименее искривленному меридиану. Стабилизатор открыл фотоэлементы и с надрывом произнес:

Я пил из чаши бытия…

— Было! — опять заорали бродяги.

Стабилизатор упрямо повторил:

Я пил из чаши бытия

До самого закрытия.

— Ну как? — с жалостью спросил его Бел Амор.

— Девяносто восемь, — пробормотал Стабилизатор.

— Чего «девяносто восемь»? — удивился Бел Амор и попался.

— А чего «ну как», — горестно вздохнул Стабилизатор и закрыл фотоэлементы.

15

В пространстве невидимо взошла Красная Массандра, вечный спутник нашей Вселенной.

Приветствуя ее появление, радостно заржал в дециметровом диапазоне худющий сивый мерин, выпущенный на волю хозяевами-переселенцами пинком под зад, — брел он на все четыре стороны, как этот текст, звякая колокольчиком и цокая подковами, подслеповато обходя гравитационные колдобины и не чуя впереди безжалостного вжикания ножиков, востримых сидящими в засаде дезертирами, учуявшими дармовую конину. Вспомнил он себя жеребенком, потерял бдительность, и спустили бы с него шкуру на барабан, кабы не спасла его от неминуемой гибели патрульная «ОСа», промчавшаяся мимо, сверкая мощным брайдером, и спугнувшая разбойников.

Это неуловимый адъютант эскортировал к омуту детского врача Велимира Зодиака с неразлучным «Календарем Нечистой Силы» подмышкой и с букетиком фиалок на собственную могилку, которые (фиалки) адъютант, не торгуясь, купил у перекупщицы, торговавшей прямо на перекладине Южного Креста, — старуха перед светопреставлением драла за цветы три шкуры. Адъютант уже не надеялся застать столетнего старичка в живых, но все же разыскал его (еще живущим) в жутком захолустном созвездии Лесного Массива, с помощью дворника поднял его с постели, преподнес фиалки, помог одеться, завязал ему шнурки на ботинках и помчал напрямик по бездорожью под мерзким, но не очень опасным дождем асфальто-бетонных частиц, держа над ним зонтик.

Старик был очень недоволен (ворчал, что Бога нет и что со времен чеховских земских врачей ничего в мире не изменилось), но, обнаружив Бел Амора в таком пиковом положении и узнав о возможном приближении конца света, воспрянул духом и сменил свое настроение к лучшему.

— А стул у него был? — первым делом поинтересовался доктор Зодиак и этим вопросом сразу же расположил к себе скептического знахаря Грубиана.

— Не поймем, что с ним стряслось! — доверительно кричал Шеф детскому врачу в слуховой аппарат. — Всегда был рассудителен и уравновешен, а сейчас хамит, качает права и бросается на людей… не хочу подозревать самого худшего, но взгляните на этот ультиматум… «Буду сотрудничать с правительственной комиссией при условии награждения меня орденом Шарового Скопления 1-й степени…» Требует персональный звездолет, ресторанную жратву, баржу с хлебом, головизор последней марки, необитаемую планету, названную в свою честь, какую-то «пожизненную ренту»… Что означает «пожизненная рента»?

— В детстве он был не таким, — доктор Зодиак укоризненно погрозил Бел Амору пальцем и принялся разбирать свой латинский почерк полувековой давности.

Какие-то прививки… от туберкулеза, оспы, СПИДа и венерианской чумки… В раннем детстве ветрянка, потом этот случай с оградой и противостолбнячным уколом… В отрочестве болезнь Боткина, которую Бел Амор подцепил на каникулах, исследуя заброшенные лабиринты Плутона… Рост-вес… никаких отклонений от нормы.

16

Академический консилиум изучал в это время анкетную биографию Бел Амора…

С наследственностью вроде бы все в порядке. Мальчик рос и воспитывался в интеллигентной семье, каких миллиарды. Его отец — талантливый инженер-путеец Дель Амор-ака, мать — Любовь Тимофеевна Амор-Севрюгина, учительница начальной школы. Когда Бел Амору исполнилось двенадцать лет, родители забрали его вместе с бабушкой Галиной Васильевной Севрюгиной на один из островов Галактики Устричного Архипелага, где на протяжении трех галактических лет вели просветительную работу среди местного племени оборваров — мать преподавала детишкам линкос и русский язык, космографию и интегральное дифференцирование, а отец прокладывал дороги и ненавязчиво подсовывал аборигенам идею паровой колесницы, ненароком забывая чертежи паровоза на своем рабочем столе. В редкие часы досуга Дель Амор-ака отдавался любимому увлечению: надевал шаровары и ходил по проводам высокого напряжения между опорами линий электропередач, чем окончательно покорил сердца местного населения.

Но потом случилось непредвиденное: племенной колдун Марьяжный Бубен (в общем-то добродушный монстр, выходец из Шестимерного Бескозырья) воспылал страстью к бабушке Галине Васильевне, стал неумело свататься, подсылая аборигенов с золотыми безделушками и обещая бабушке зеленую жизнь плюс четыре гарантированные взятки на Семерных Вистах. Дело кончилось тем, что получив гарбуз вместо расшитых рушников, в припадке эпилептического исступления несчастный влюбленный отважился на самоубийство: собрал в кулак остатки своих инфернальных способностей и, корчась в агонии, вызвал на себя схлопывание пространства — сам погиб, но Устричный Архипелаг навсегда затворил свои створки.

Правда, в последний момент бабушку с внуком успели эвакуировать; Галина Васильевна вскоре скончалась в светлом уме и в ясной памяти, отправив внука в профтехучилище Охраны Среды (ему к тому времени исполнилось шестнадцать лет); хотя родители Бел Амора, возможно, до сих пор живы, связи с ними никакой — перестукиваться через свернутое пространство так накладно, что ни одна правительственная комиссия не даст разрешения потратить целых полторы тысячи эмцеквадратов на поздравление с Новым годом или с Днем ангела.

Значит, пиши пропало.

О дедушке Бел Амора по материнской линии Тимофее Аскольдовиче Севрюгине мало что известно. Он любил говорить: «Человечество смеется над своим прошлым? Значит, пусть человечество смеется.» Известно также, что за эти смешочки его раскурочили в эпоху Курортизации и по этапу отправили на Черноморское побережье Кавказа — это событие произошло за восемь лет до принятия Закона о Всеобщем и Принудительном Курортном Обеспечении.

О предках-канатоходцах с отцовской стороны никаких сведений.

Короче, академические светила, как и предполагал Шеф Охраны Среды, показали свою полную несостоятельность: вместо функций медицинского консилиума они по привычке взяли на себя обязанности контрольно-ревизионной комиссии и военного трибунала… а как еще доказать, что пациент симулирует? Они забрались в дебри служебных анкет и характеристик с целью вывести Бел Амора на чистую воду и окончательно сгинули в этих джунглях — лишь иногда на опушке выглядывала чья-нибудь козлиная бородка, стригла ушами, трясла обломанными и пожелтевшими рожками, делала пару жадных затяжек и опять исчезала в шатер перелистывать раздвоенным копытом страницы гроссбухов, выискивая между ведомостью о количестве выданных Бел Амору подштанников и сведениями о его боевых вылетов времен Конфликта у Фанерной Гряды компрометирующий материал, вроде объяснительной записки о невыходе на работу по причине драки в присутственном месте с каким-то пьяным ежиком, в результате чего обоих загребли в каталажку… Кто из нас не без греха, пусть бросит в консилиум камень. Впрочем, на это святое дело не хватит и целой баржи с гравием.

17

Так вот, пока медицинский консилиум перебирал грязное белье Бел Амора, наступила третья ночь великого сидения в омуте — ночь, слегка подернутая дымками от остывших полевых кухонь с запахом гречневой каши и настоящими котлетами — армию кормили на убой, как перед наступлением. Омут уже успели в три ряда опутать колючей проволокой и выставили оцепление до самого терминала. Мало кто спал в эту ночь: часовые перекликались, корреспонденты резались в карты, ВРИО коменданта в злобе сдуру загнал в тупик и перемешал там товарняк с бревнами и баржу с пшеницей.

Доктор Зодиак и знахарь Грубиан по представлению Шефа Охраны Среды были вызваны в правительственную комиссию и объясняли там, что, если судить по «Календарю Нечистой Силы», в Бел Амора вселился крупный Бес Эгоцентризма («Календарь Нечистой Силы», издательство «Фикшн», 3987 г., стр. 666: «Бес Эгоцентризма (БЭ) — начальник в иерархии обитателей одиннадцатимерного пространства. Является олицетворением ползучего мироощущения типа «моя хата с краю» и «своя рубаха ближе к телу». Изучен плохо. Случаи отлова БЭ в единичных экземплярах зарегистрированы на ускорителе бозонов с кривым спином в 10-мерной Скважине Радужного Кольца. Фотографии не получились. Шкура и внутренности не сохранились. Почти полный скелет (череп украден) с вросшими золотыми украшениями выставлен в Музее Галактической Палеонтологии. Более деятельные разновидности: Бес Обогащения (БО) и Бес Тщеславия (БТ) — являются важной составной частью гипотетических Демонов Зла»).

— Впрочем, — объяснял доктор Зодиак, — вульгарная классификация фауны разномерных пространств по родам и видам годится разве что для снулых лекторов из общества «Обозналис» — и то на лекциях в детском саду, когда на вопрос «Кто такой Кощей Бессмертный?» начинают нудно объяснять явление репликации генов в девятимерном пространстве, где на самом деле обитают организмы, от усталости генов уже ни к чему, кроме бессмертия, не приспособленные.

— В действительности, — продолжал знахарь Грубиан, — эволюция в многомерных пространствах идет по особому пути, игнорируя как естественный отбор мистера Дарвина, так и мутации господина Менделя, — этот особый путь эволюции носит вероятно-обещательный характер («авось что-то получится»), используя сумасшедше-пробивную силу частиц живого вещества товарища Лепешинской, — она (эволюция) причудливо скрещивает в различных подпространствах черт знает что хрен знает с кем — там вполне возможны развесистая клюкво-пшеница, взбесившиеся стулья и избушки на курьих ножках.

— Так что классифицировать духов, привидения и галлюцинации абсолютно бессмысленно, потому что их изменчивость не может быть зафиксирована в одной точке, — поддержал коллегу доктор Зодиак.

— А «Календарь Нечистой Силы»? — спросил Шеф Охраны Среды.

— Все врут календари, — безнадежно покачал пожелтевшей кроной знахарь Грубиан.

— А если вообще обойтись без чертовщины? — с надеждой спросил Министр Окружающей Среды, но доктор Зодиак терпеливо начал разъяснять, что дело не в названиях, не в том, как называть ирреальные силы, будто бы изменившие психику Бел Амора (хамить и качать права мы все умеем без участия всяких там бесов — эка невидаль!), но дело в реальных фактах: пациент четвертые сутки не имеет стула, и неизвестно, в какую такую прорву провалились тридцать восемь… нет, уже тридцать девять банок консервов по три килограмма в каждой?

— Умножим… — говорил доктор Зодиак. — И спросим: куда подевалось больше центнера розовой нежирной свинины, если вес пациента остался на уровне предполетного? Этот медицинский факт противоречит всем известным законам природы и свойствам растяжения желудка. Куда что подевалось?

— Весь шоколадный НЗ он тоже сожрал, — вздыхал Шеф Охраны Среды.

— Напрашивается диагноз, — подсказывал кто-то из медицинского консилиума. — Пилот Бел Амор угодил-таки в фокус и сейчас уже не является Бел Амором в прежнем смысле слова, а представляет собой социально опасное существо с измененными, раздвоенными и выбитыми генами, а попросту оборотня с чуждой психикой, враждебными намерениями и таинственной структурой желудка. К такому пациенту нужно относиться соответственно: то есть еще надо доказать, что он Бел Амор, что он пациент и что его нужно лечить.

18

Услыхав про себя такое, Бел Амор до того разбушевался, что радисты Охраны Среды прикрутили звук у черного ящика, куда записывался малейший шорох из омута, а знахарь Грубиан заявил, что, конечно, гласность в медицине дело деликатное, но сейчас пусть пациент знает всю правду и заглянет в себя поглубже, а тот, кто сидит в нем, пусть тоже знает, что он обнаружен, и пусть лучше оставит пациента в покое, потому что, прикрываясь Бел Амором, из омута ему все равно не выбраться. И знахарь Грубиан закончил ультиматумом:

— Пусть выбрасывает белый флаг!

— А ты не пугай, не пугай, — отвечал Бел Амор, и врачам было неясно, ответил ли это Бел Амор или тот, кто сидел в нем.

Зато все ясно было медицинского консилиуму и яйцеголовым экспертам.

Их доклады наконец-то приблизились к концу: эксперты рекомендовали правительственной комиссии немедленную эвакуацию близлежащих галактик и строительство вокруг омута двойной сферы Дайсона с прокладкой из риголита и стекловолокна и с отводом внутреннего тепла в запространство; а медицинский консилиум, который никого лечить не собирался, предложил пожизненно заточить Бел Амора в омуте, где так кстати образовался склад с продовольствием.

— Можно будет предоставить пациенту и другие необходимые удобства, — разрешили они. — Можно даже назвать планету в его честь.

Бел Амор лишился дара речи.

Даже правительственная комиссия смутилась, даже бродяги были шокированы… но эксперты и медицинский консилиум стояли на своем: или спасение Вселенной, или спасение Бел Амора, третьего не дано.

— Что дороже, — спрашивали они, — жизнь целой Вселенной или жизнь одного человека с сомнительной к тому же репутацией?

Даже видавшие виды корреспонденты так удивились, что забросили преферанс и примчались решать проблему: «ЧЕЛОВЕК ИЛИ ВСЕЛЕННАЯ?»

Проблема со всех сторон выглядела надуманной. Во-первых, доказывали корреспонденты, людей во Вселенной, как собак нерезанных. Во-вторых, негуманоидных Братьев по Разуму на два порядка больше (примерно как собак нерезанных в квадрате). В-третьих, каждый день цивилизации рождаются, живут и умирают, а тут какой-то человечишко — пусть даже инспектор Охраны Среды, пусть даже его жалко — знак равенства, а тем более разделительный союз «или» между человечишкой и Вселенной недопустимы.

«Их много, а она одна, и нечего раздувать эту проблему аршинными буквами!»

Так выразился корреспондент журнала «Столярофф», никогда не державший в руках кирки или рубанка, но имевший свой интерес к проблеме (он представлял тайное общество плотников-бетонщиков — этим очень хотелось получить выгодный правительственный заказ на строительство двойной сферы Дайсона с Бел Амором внутри: сорвать солидный куш, замуровать, обложить стекловолокном, а уже потом жалеть и поклоняться).

Шеф Охраны Среды тяжко задумался и полез в карман за портсигаром, но с досадой вспомнил, как самолично забросил портсигар в омут. Адъютант услужливо подал ему сигаретку из своих и уже щелкнул зажигалкой, как вдруг из шатра послышался голос того самого мальчика, которого недавно выгнали с пресс-конференции — теперь этот голос звучал на заседании правительственной комиссии.

19

Откуда берутся гениальные мальчики?

Ну, трудно сказать…

Во всяком случае, это был наш, наш мальчик — из кроманьонцев, а не какое-то там инопланетное рыло, наш быстрый разумом Платон Невтонов, юный пионер, корреспондент сразу двух журналов — «Юный натуралист» и «Уральский следопыт», с двумя поплавками Барнаульского университета. Когда его выгнали с пресс-конференции, он пробрался на заседание правительственной комиссии, сидел тихо, как мышь, вникая в яйцеголовые доказательства и изредка иронически улыбаясь. Потом он поднял руку и долго держал ее, как примерный ученик, ожидая, пока его вызовут. Уже нельзя точно установить, кто дал ему слово, — похоже, его мамаша хлопотала в кулуарах. Речь ее сына, длившуюся всю ночь, здесь невозможно привести полностью (желающих отсылаем в Центральный Архив Охраны Среды, хотя без допуска туда не пустят). Вот эта речь в кратком изложении:

— Уважаемая правительственная комиссия! — произнес мальчик, взял в левую руку мелок (он, как многие гении, был левша), в правую — мокрую тряпку. И чем дальше он говорил, тем больше поднимались волосы, шерсть, гребешки, хохолки, лепестки на головах членов правительственной комиссии.

И было отчего: его система доказательств оказалась величайшим научным открытием, к которому с допотопных времен Большого Взрыва стремились все Братья по Разуму. Имя этого мальчика до сих пор держится в секрете, чтобы не произносить его всуе и не накликать беду. Свое суперфундаментальное открытие, отпечатанное в виде доклада в одном экземпляре, он подписал девичьей фамилией своей мамы, при получении паспорта сам попросил сменить имя, отчество и фамилию, а потом всю жизнь, боясь собственной тени, скрывался под разными псевдонимами и ничего уже не открывал, кроме душеспасительных книжонок, потеряв к науке всякий интерес.

— Уважаемые яйцеголовые эксперты! — сказал этот новоявленный Резерфорд Эйнштейнович Менделеев и принялся разъяснять всем этим взрослым дядям, что они не то чтобы ошибаются или намеренно вводят в заблуждение правительственную комиссию (в том нет их личной вины), но прошли мимо замаскированного самой природой противоречия, обнаруженного еще голландцем Дюр-Алюминером, который, вопреки здравому смыслу и правилу Оккама, умножал на досуге сущности и первым заметил странную флуктуацию пространства-времени после одиннадцатимерного нарастания. Ему показалось, что время с пространством на этом уровне как будто начинают разъединяться… или, вернее, образуют весьма странную конфигурацию узла-времени и торбы-пространства («узел» и «торба» — термины самого Дюр-Алюминера). Рассказывают, что этот незаслуженно забытый разработчик пространственно-временных котлованов отправил свои уравнения двенадцатимерного пространства в «Нейчур», нарисовав на полях рукописи этакую латанную торбу, завязанную узлом, а редакция опубликовала этот парадокс в апрельском номере журнала в разделе «Физики шутят».

— Но всем известно, что в основе всякой шутки… — осторожно добавил мальчишка, поглядывая в сторону медицинского консилиума.

— Более того… — уже смелее продолжал мальчик, убедившись, что его пока еще не волокут в психушку, потому что не догадываются, к чему он клонит. — Более того, сам высокоуважаемый мэтр Кури-Цын-Сан из Диффузионно-гражданского колледжа… — хитрый мальчишка сделал реверанс в сторону насторожившихся яйцеголовых экспертов, а те, услыхав имя своего великого соотечественника, милостиво кивнули. — Более того, сам достопочтенный мэтр Кури-Цын-Сан на смертном одре обратил свое милостивое внимание на нестандартные уравнения Дюр-Алюминера и тоже в шутку предположил, что время в виде веревки, завязанной бантиком, может очень легко и естественным образом саморазвязываться и начинать существование в чистом виде само по себе, не имея к торбообразному пространству никакого отношения.

Мальчик был прав, и эксперты, хочешь не хочешь, опять с согласием кивнули.

— Что же из всего этого следует? — продолжал мальчик, обращаясь уже прямо к правительственной комиссии. Его голос крепчал, приобретал мужскую бархатистость.

— А это мы должны у вас спросить! — сердито отвечал Министр Окружающей Среды.

И мальчик из Барнаула, стуча мелом, стал набрасывать на железной крышке черного ящика уравнения Дюр-Алюминера, выводя из них частный случай Кури-Цын-Сана и рисуя сбоку векторный график, в самом деле напоминающий веревку с петлей. Рядом он набросал нечто, похожее на мешок с мукой, и, пользуясь замешательством разношерстных членов правительственной комиссии, исчертил бока черного ящика (ящик был выкрашен в синий цвет) белыми двенадцатиярусными стаями интегралов, диковинных букв и обозначений — эти стаи проплывали перед обалдевшими членами комиссии навстречу гибели под мокрой тряпкой, но за ними появлялись все новые и новые альфы, омеги, иероглифы, мелькнуло мистическое число 666 с восемьюдесятью пятью нулями, потом опять по синему морю поплыли гуси, лебеди и белые пароходы интегралов, дифференциалов, радикалов и консерваторов…

Мальчишка при этом поясняюще бормотал, что «Е равное эмцеквадрату в десятой степени справедливо только для сомнительного сомножества подпространств одиннадцатимерной шкалы Римана-Лобачевского, а дальше надо что-то придумывать…» или «как видите, получилось красивенькое уравнение — природа-матушка любит симметрию». Или «Теперь поехали дальше… ну вы меня понимаете, да?»

Наконец мальчишка умножил в уме все написанное на фундаментальную постоянную Планка (6,626176 х 10-34 Дж-с), поставил знак равенства (=), тщательно все стер, нарисовал на крышке ящика огромную прописную ученическую букву «Д» и обвел ее ромбом.

Получилось вот что:

[Рис. 1]

Мальчик подул на пальцы, очищая их от мела и дожидаясь вопросов, но все недоверчиво разглядывали этот ребус и не произносили ни слова. Мамаша с любовью смотрела на сыночка из оркестровой ямы, пытаясь телепатировать, чтобы тот вытер нос. Мальчишка полез в карман за носовым платком и будто бы ненароком выронил из кармана рогатку.

Правительственная комиссия со знанием дела отметила: рогатка что надо. Слона убьет.

Молчание затягивалось.

— Н-ну, хорошо… — наконец-то произнес самый надутый из яйцеголовых экспертов по имени Индюшиный Коготь, тряхнувши красными соплями и гребешком. — Все это остроумно. Можно согласиться: вы только что доказали, что природа равна самой себе, а ноль равен нулю. Не возражаю. Да. Готов согласиться, что вы впервые математически достоверно описали двенадцатимерное пространство, хотя даже высокочтимый КуриЦын-Сан не верил, что это возможно. Кстати, он любил повторять древний афоризм: «В действительности все происходит не так, как на самом деле». Но, повторяю, готов согласиться. Допустим, вы правы, что в этом омуте время лопнуло, как резинка в рогатке. Это означает, что в объекте с четырьмя парами оптических квазаров вообще ничего нет — ни бесов, ни духов, ни пространства, ни времени, ни отрицательных энергетических полей — ничего.

Ноль на массу. Что ж, все может быть… Но кто возьмет на себя ответственность рекомендовать правительственной комиссии: не верь глазам своим? Кто при виде оазиса в пустыне возьмется точно определить: мираж это, галлюцинация или реальный объект? Что если галлюцинация окажется объективнее объективной реальности? Что если в действительности все происходит не так, как описано вашими уравнениями? Или еще хуже: что если ваши уравнения действительно правильные, но действительность все равно не такова? Это первое. Второе… черт меня побери, не могу вспомнить, что напоминает мне эта прописная буква «Д», обрамленная ромбом?

— Лично мне она напоминает юнцов, пачкающих светлые лики планет лозунгами «ДИНАМО — ЧЕМПИОН!» — тут же завелся и загремел Министр Окружающей Среды. — Именно так! Лично мне кажется, что один из таких футбольных хулиганов дурачит здесь правительственную комиссию!

20

Когда неожиданно для такого высокого форума речь зашла о футболе, то светопреставление отошло на второй план, все встрепенулись и обратили внимание на подозрительное совпадение окончательной формулы двенадцатимерного пространства с эмблемой известного футбольного клуба.

Даже Стабилизатор дернулся и прочитал фантастические стишки:

«Динамо» с Марса — Это класс!

«Динамо» с Марса — Это школа!

«Динамо» с Марса — Звездный час

Вселенского футбола!

Кто-то из медицинского консилиума сунул раздвоенное копытце в рот и оглушительно свистнул.

— Я хочу ответить оппоненту! — крикнул мальчишка, нагибаясь за рогаткой.

В ответ все научные светила засвистели, затопали и заорали:

— С поля!

Мальчишка пытался что-то сказать, но ему не давали. Тогда он стремительно подошел к черному ящику и поверх динамовской эмблемы начертил еще один ромб.

Вот что получилось на этот раз:

[Рис. 2]

21

После появления этой новой фигуры возмущенные болельщики… то есть члены правительственной комиссии уже не собирались выслушивать никаких объяснений; и не сносить бы мальчишке головы, и не спрятаться бы ему под маменькину юбку (к нему уже приближался ВРИО коменданта и бормотал: «Уши оборву!»), но спас мальчика Бел Амор, почувствовавший, что пацан здесь единственный, кто гребет против течения, и что за него надо хвататься, как за спасительную соломинку, которая (кто знает?) может оказаться путеводным бревном из этого болота.

— Эй, ты! — закричал Бел Амор, обращаясь к ВРИО коменданта. — Не трогай мальчика! А то я тебе рога обломаю… На дрова порублю! Пусть говорит! Говори, мальчик!

Наступила напряженная тишина.

Было понятно, что, обещая порубить ВРИО коменданта на дрова, Бел Амор имел в виду всех присутствующих, в том числе и членов правительственной комиссии. В конце концов, в решении проблемы «ЧЕЛОВЕК ИЛИ ВСЕЛЕННАЯ?» кто-кто, а Бел Амор имел право совещательного голоса, потому что Вселенных много, а Бел Амор один!

— Пусть мальчик говорит! — разрешил Министр Окружающей Среды.

— Спасибо, — учтиво поблагодарил мальчик. Чувствовалось, что ему есть что сказать.

— Я люблю футбол, — начал мальчик, — но это, к сожалению, не эмблема марсианского «Динамо». Если взглянуть на проблему в полном объеме, то…

Мальчик опять схватил мел и одной левой начал набрасывать очередные рисунки.

— Как видите, подобные объекты могут иметь в основании самую разнообразную каэдральную структуру, — отметил мальчик, с удовлетворением разглядывая дело рук своих. — Можно вообразить двенадцатимерное пространство таким… или таким… или этаким…

[Рис. 3]

— …или каким угодно. Главное, чтобы присутствовал объект и эффект симметричного оптического линзирования, но для этого, как минимум, нужны три пары зеркальных квазаров по углам, — а тут их целых четыре! Идея состоит не в формообразовании, и это я сейчас докажу. Вернемся к рисунку номер два.

Все опять начали разглядывать перекрещенные ромбы с буквой «Д» в центре.

— Идея тут вот в чем, — продолжал мальчик. — Квадрат ромбов означает здесь удвоение пустоты в условиях прохождения через оптический фокус любых материальных предметов — от незарегистрированной до сих пор реликтовой спинно-мозонной элементарной частицы с отрицательным значением разочарования до звездолета с консервами. Легко заметить, что удвоение пустоты без попадания в фокус не произойдет. Все дело в фокусе. Точнее, все дело в идее фокуса или, если угодно, в фокусе идеи. Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем пустоте удвоиться и превратиться в Идею без попадания в фокус. Сложнее понять, что удвоение пустоты есть не просто ноль, помноженный на ноль, а именно новая идея качественно иной ипостаси, выходящая за пределы влияния и разумения теоретической физики. По праву первооткрывателя я назвал ее «Неприкаянной Идеей», потому что ей негде существовать. Предлагаю зарегистрировать этот термин официально.

Напряжение нарастало. Казалось, сейчас устами младенца заговорит сама Истина.

Эксперты развесили розовые индюшиные сопли и ловили кайф. Они были заинтригованы. Они уже догадывались, что это за «Неприкаянная Идея Качественно Иной Ипостаси».

— Конечно, вы уже догадались, что перед вами грубое схематическое изображение неприкаянной идейной квадратной пустоты в тринадцатимерном пространстве, — подтвердил их догадку первооткрыватель.

22

Было слышно, как два раза остервенело щелкнул зубами корреспондент журнала «Защита животных от насекомых», ловя пролетавшую мимо зеленую неразумную муху.

— Неприкаянная Идея… — плаксиво произнес из первого ряда партера старый академический козлотур с бородой. — Ничего не понимаю! Это в самом деле выходит за пределы теоретической физики и моего разумения!

— Ни-че-го-ни-бэ-ни-мэ-непо-ни-маю! — по слогам произнес он. — Какие-то верблюды через какие-то фокусы… какое-то «Динамо — чемпион», какое-то тринадцатимерное пространство, какая-то квадратная пустота… Какая-то псевдятина, сапоги всмятку! В чем именно состоит идея этого фокуса? Объясните, что означает эта буква «Д»? Дырку от бублика? Или, может быть, «Я — Дурак?»

После этого громогласного недоумения корреспондент «Защиты животных от насекомых» подавился зеленой мухой, а эксперты из Диффузионно-гражданского колледжа окончательно все поняли. Хотя их и не любят за слабосилие, за то, что не сеют и не пашут, за то, что раз в году по праздникам красят скорлупу, за то, что вообще сильно умные, — у экспертов масса недостатков, — но следует отдать им должное: у них нет разделения на своих и чужаков и они всегда готовы признать любого Брата-по-Разуму, который способен хоть на школьной доске, хоть на крыше черного ящика, хоть на заборе, хоть на песке сделать пусть самое маленькое и пустое, но фундаментальное открытие (за что их тоже не принимают в Академию).

Итак, эксперты все уже поняли.

Знахарь Грубиан тоже все уже понял тонким срезом своей кольцевой структуры и от нехорошего предчувствия пошевелил затекшими корнями, а доктор Зодиак не знал, как незаметно избавиться от «Календаря Нечистой Силы», который здесь уже был совсем некстати.

Даже правительственная комиссия догадалась, к какой Неприкаянной Идее подвел их мальчик под монастырь; даже министр Окружающей Среды, у которого вечный насморк от протекающего масла, учуял, что ожидание нарастающего светопреставления достигло апогея и что не хватает последней малости, последнего, единственного слова, чтобы все полетело в тартарары… и что надо немедленно заткнуть мальчишке рот мокрой тряпкой, установить полную и безоговорочную тишину, на цыпочках выйти из шатра, бросить всю технику и военное снаряжение и драпать отсюда на все четыре стороны, потому что даже разрушительные коллапсирующие Джины Войны, описанные в «Календаре», в подметки не годились Тому, Кто Живет в Этом Омуте (о нем «Календарь» умалчивал).

Но было поздно: мальчик уже открыл рот, чтобы произнести последнее слово.

И произнес его.

23

— ДЕУС…

24

Пусть и боязливо, но Слово наконец-то было произнесено.

25

Хотя мальчишка числился еще в юных пионерах и в Бога не верил, но уравнения, стертые мокрой тряпкой, не вызывали никаких сомнений. Они объясняли природу Неприкаянной Идеи в тринадцатимерном омуте, а уравнениям он верил больше, чем себе, и так как относился к породе тех плохо воспитанных мальчиков, которые говорят то, что думают, то взял да и ляпнул боязливо одно из имен Божьих всуе.

В задачке спрашивается: почему боязливо? Почему бы, спрашивается, если уверен в своих уравнениях, не взойти смело на трибуну, не развесить графики и громко, ясно и коротко не сообщить о результатах своего открытия — мол, так и так, ухватил самого Бога за бороду, — а не тянуть всю ночь кота за хвост?

Да потому, наверное, и струхнул мальчишка, что свое открытие он сделал без всякой практической нужды уже давно — еще до того, как Бел Амор угодил в омут, а уравнения отослал в «Нейчур» еще в прошлом году, но там никто не удосужился проверить то, до чего не было никому никакой нужды…

(В самом деле, какая практическая нужда в этом «Д» и кому какое до него дело?…)

…и поначалу уверенности в мальчишке было хоть отбавляй именно из-за того, что, малюя перед правительственной комиссией белых гусей на черном ящике, он уже не делал открытия, не искал решения, а играл, демонстрировал, «продавал» то, что давно открыл, но во что не верил…

Потому что в настоящем, подлинном богоискательстве что самое главное?

Найти и сидеть тихо, а не тащить своего Бога на улицу раздевать его там и комментировать — ведь фундаментальные открытия смело делаются лишь без дела на досуге, под яблоней, одной левой, на кончике пера, но когда доходит до дела, неглупый человек все-таки струхнет и протрубит отбой, как в свое время Галилей: «А вдруг все-таки она вертится?» Или Эйнштейн: «А вдруг все-таки она взорвется?»

Вот почему струхнул мальчишка в последний момент: а вдруг уравнения верны не только по науке? А вдруг за этой Неприкаянной Идеей, Которая Носится В Фокусе в самом деле кроется этакий библейский Демиург — хитрый, коварный, вспыльчивый, противоречивый и во-от с таким кривым радикалом, похожим на молнию?

[Рис. 4]

26

Вот почему мальчишка струхнул в последний момент, а что тогда говорить о старших и умудренных опытом? Правильно говорят: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Да, все они насмерть перепугались (а ВРИО коменданта, например, патрули Охраны Среды нашли только на второй день в глубоком тылу в пятимерной проруби, куда он с трудом забился, прижимая к себе бутылку Кахетинского из «Арагви» и обалдевшую от счастья зеленую выдру с дамским бюстом и рыбьим хвостом, которая постоянно проживала там. «Пошла за хлебом, вернулась, а тут мужчина!» — объясняла она патрулю).

Но главное слово было произнесено, и сейчас что-то должно было произойти, потому что одно из имен Божьих было помянуто в такой ситуации, когда никакая альтернатива невозможна: Бог был вычислен на глазах у всех, и получилось одно из четырех:

1. Или уравнения ПРАВИЛЬНЫ, и ОН ЕСТЬ.

2. Или уравнения НЕПРАВИЛЬНЫ, и ЕГО НЕТ.

3. Или уравнения ПРАВИЛЬНЫ, но ЕГО НЕТ.

4. Или пусть, наконец, уравнения НЕПРАВИЛЬНЫ, но ОН все равно ЕСТЬ.

Получилось, что при любом раскладе в этой ситуации Неприкаянная Идея должна была или проявить, или не проявить себя и дать таким образом окончательный ответ на вечный вопрос: есть она, черт побери, или ее нет, и положить конец этому богоискательству, переходящему в богохульство!

— Буква «Д» означает «ДЕУС», — боязливо повторил мальчишка.

В этот момент во всей Вселенной наступила гробовая тишина, и все, что происходило потом, довольно точно описано в газетных репортажах и журнальных статьях, транслировалось по головидению, подвергалось комментариям и бродяг, и философов, и бродячих философов, и богословов, и славобогов, и словоблудов, и фундаменталистов-теоретиков, и дилетантов во всех отраслях знаний. Все, что произошло дальше, обсуждалось во всех производственных коллективах и воинских частях, в очередях за водкой и в вытрезвителях, в каждой семье, на любой кухне, во всем содружестве разномерных пространств — все как-то сразу сблизились перед лицом нависшей Неприкаянной Идеи — как же иначе, если в омуте вдруг щелкнул портсигар, раздался звон на мотив мелодии Созвездия Козинец, а в наступившей гробовой тишине голосом Бел Амора заговорил Тот, Кто Сидел В Омуте.

27

И сказал Тот, Кто Сидел В Омуте:

— У меня тут реплика с места…

28

Во Вселенной стояла жуткая гробовая тишина, а Бел Амор, выйдя из буксира и выловив в омуте серебряный портсигар своего шефа, разочарованно заглядывал в него.

— Последнюю не берут, — вздохнул Бел Амор, защелкнул портсигар и отшвырнул его в гравитационную изгородь. Портсигар нашел в ней щель, вылетел из омута прямо в руки растерявшегося адъютанта, а Бел Амор уселся на корме буксира и задумчиво произнес:

— Уравнения — оно, конечно… Мальчик все хорошо разъяснил… прямо-таки гениальный мальчик. Но давайте говорить прямо, как на духу: зачем все это?

Бел Амор подумал-подумал и вдруг заорал (да так, что у слабонервного скунс-секретаря, стенографировавшего выступления, случился непроизвольный защитный выброс, а пара носорогих супругов-академиков упала в обморок и, проломив тушами перекрытие, провалилась в потайной видеозальчик прямо на хребет пришатрового драконослужителя — его трем головам, исполнявшим здесь обязанности дворника, электрика и кочегара, было сейчас не до Божьих откровений — эти три деятеля, заткнув себя от мира наушниками и позабыв даже о початой бутылке «Белой Дыры», пуская слюни, смотрели какую-то стародавнюю, плоскую, двухмерную синематографическую порнуху, как вдруг им на хребет свалились два носорога — вот галиматья-то была и головокружение!), так вот, Тот, Кто Сидел В Омуте заорал, срывая Бел Амору голос:

— Зачем я создал все это — и Вселенную, и жизнь, и уравнения, и все прочее? Зачем фуги Баха, рок под часами, фотонные звездолеты, позитронные роботы, освоение планет, рождение и закат цивилизаций, блеск и нищета куртизанок? Футбол зачем? Сидели бы лучше на деревьях, зачем спускались?! — Бел Амор уже хрипел. — Неблагодарные твари! Делал для них все, что мог, — а я все мог! — но вот устал, удалился на покой… Являются! Шум, гром, уравнения, оцепление, проверка документов! Лезут в Божий храм, а ноги вытерли?! Устроили тут всенародную стройку… Бога, понимаешь, нашли! Если уж нашли, то нет, чтобы спросить: что тебе, Боже, нужно? Нет! Собрались Бога замуровать! А может, я не хочу?!

От этого крика души Стабилизатор опять очнулся и прочел из омута:

Прогресс номер 3,14

Когда я влез

На плотину

ГРЭС

[Новую плотину гравитальной

энергостанции над Гольфстримом],

Последняя стайка бесов

Улетала в собес

Журавлиным

Клином, Но

Мимо:

«Приема нету».

Что делать?

Понюхали замок и разбрелись по свету

Кто по дрова, кто в лес.

Таким вот образом канул в лету

Последний во Вселенной Бес.

Послушав эту басню, Тот, Кто Сидел В Омуте, немного успокоился и с тоской сказал:

— Курить охота.

— Дай ему закурить, — прошептал Шеф Охраны Среды.

Адъютант дрожащими руками набил портсигар сигаретами и метнул его Тому, Кто Сидел В Омуте.

— Благодарствую, — ответил Тот голосом Бел Амора и тут же обругал себя за это лакейское «благодарствую». Если уж взялся вещать от имени Бога, то не суетись, не ори, не кланяйся униженно, а будь на высоте — на тебя вся Вселенная смотрит.

29

— Короче, так… — продолжал Бел Амор, чувствуя, что в этой критической ситуации надолго умолкать нельзя, а нужно продолжать щелкать портсигаром, создавать звон, пускать дым и говорить Бог знает о чем… все что Бог на душу положит, лишь бы это было о Боге: у Бога имен много и, если что не так, то потом можно будет сказать, что имел в виду совсем другое.

А Стабилизатор молодец, хорошо подыграл и отвлек внимание… Жив курилка! Вдвоем и врать веселее…

Бел Амор божественным жестом стряхнул пепел в омут. Теперь за дело.

— Короче, так, — повторил Бел Амор. — Уравнения — оно, конечно… Но вот послушал-послушал я вас, граждане, и вижу, что вы устроили какую-то грандиозную деятельность вокруг пустого места, а зачем — сами толком не знаете. Бога ищете? Зачем он вам? Или он у вас в дефиците? Ваша методика, в общем, верная: лучшие умы предыдущих Вселенных предлагали проверять на присутствие Бога именно такие подозрительные объекты, где кипит какая-то непонятная возня вокруг пустого места. Хотя и этот способ богоискательства совсем не прост — во Вселенной так много суеты, пустоты и дураков, что все проверить невозможно. Я не собирался тут выступать ни с докладом, ни в прениях, но вижу, что вы уже добрались до Неприкаянной Идеи двойной пустоты, а это уже скорее горячо, чем тепло — хотя, в принципе, Мое существование можно доказать безо всяких уравнений путем обычной логики. В самом деле, во все времена каждое новое поколение начинает с пылом искать Меня, несмотря на убеждение офонарелых церковников, что Бог есть, потому что они себе Его выдумали; не глядя на толпы равнодушных обывателей, которым начхать на всю Вселенную с высокой колокольни, и невзирая на перегибы прямых, как шпалы, воинствующих атеистов, которые однажды решили, что Бога нет, ведь от него не дождешься реальной пользы для народного хозяйства, и потому обтягивают Божьи храмы колючей проволокой и превращают их в овощные склады. Но ни те, ни другие, ни третьи никак не могут понять, что поиски Бога есть диалектика не разума, но души! А что есть душа?…

Бел Амор осекся, поняв, что задавать риторические вопросы типа «Что есть душа?» не следует, потому что немедленно услышит ответ: «Именно это мы и хотели бы у вас узнать!» Правда, у членов правительственной комиссии хватило вкуса не перебивать Бога язвительными замечаниями, но все же вся Вселенная ожидала ответа на вопрос: «ЧТО ЕСТЬ ДУША?»

30

А в самом деле: что есть душа?

Бел Амор сбился с мысли, открыл портсигар, послушал звон и размял новую сигаретку.

Он забыл то, что хотел сказать… Тот, Кто Сидел В Омуте, покинул Бел Амора.

Но на помощь ему опять пришел Стабилизатор. Он прошептал из консервного облака:

— Если мы назовем то, что делает Душа, то получим определение Души.

Тот, Кто Сидел В Омуте, вернулся. Бел Амор вспомнил, что хотел сказать. Он в душе сказал Стабилизатору: «Благодарствую!» и продолжал:

— О любой части тела можно сказать, что она делает то-то и то-то. Например, глаз смотрит, рука держит, мозг мыслит, сердце качает, печень фильтрует… и так далее. Если мы назовем то, что делает душа, то получим определение души. Что же душа делает? Душа — это орган, который умеет делать все. Она умеет думать, дышать, говорить, держать, смотреть, летать, фильтровать, любить, размножаться… Когда душа работает, все способности удваиваются или даже удесятеряются. Душа — это дублирующая система организма, которой надо уметь управлять, — а управление душой — это и есть поиски Бога, и понимающие разумные существа — несмотря, не глядя, невзирая! — во все времена продолжают искать Меня, потому что Я нужен им для личного пользования, они без Меня не могут! Меня ищут, а кто ищет, тот всегда найдет; значит, Я существую! Ну а какие меры следует предпринимать по преодолению нехватки Бога для лучшего и более полного удовлетворения каждой Души населения — это уже ваши проблемы…

31

Расправившись с определениями богоискательства и души, Бел Амор почувствовал, что полностью опустошен и что Тот, Кто Сидел В Нем, окончательно из него вышел.

Бел Амор не мог понять, откуда что в нем взялось: где он сам придумал, а где его устами в самом деле глаголила Неприкаянная Идея. Он не ожидал от себя такой прыти и совсем не был похож на пророка, на голову которого произвел посадку звездолет под названием «Божья благодать», — правда, в глубине души он оставался все тем же пятнадцатилетним Бел Амором, мечтавшим поступить на отделение поэзии, но в суровой жизни инспектора Охраны Среды с поэзией было туго. Ноль на массу. Стабилизатор не в счет. Бел Амор всю жизнь гонялся за браконьерами и контрабандистами, открывал и оплодотворял безжизненные планеты, вкупе с коллегами катал телеги на зловредное начальство, однажды угодил в рабство к омарам, два года был царем у хайямов (с собственным гаремом), водил баржи, очищал свалки, о Боге не думал и даже не вспоминал, а когда приходилось взбираться на трибуну, двух слов связать не мог и говорил по шпаргалке.

Пока Бел Амор искал в себе пропавшую Неприкаянную Идею, раздались бурные аплодисменты — это бродяги и арестанты, инспектора Охраны Среды, пожарники, санитары и вахтовые работяги дружно зааплодировали — простой люд, как всегда, все понял быстрее любой правительственной комиссии: народ сообразил, что Бел Амор решил воспользоваться своим последним шансом: прикинуться самим господом Богом и под угрозой светопреставления заставить правительственную комиссию выпустить его из этого болота. Голь на выдумки хитра — такой Божий план спасения Бел Амора ей понравился, и она единодушно этот план одобрила.

— Я знал, что он не дурак, — пробормотал Шеф Охраны Среды, — но не думал, что он такой умница.

32

Под «умницей» Шеф Охраны Среды подразумевал не какие-то умные речи, но весь этот ход, каким Бел Амор привлек на свою сторону простых смертных — всех вселенских пахарей, пролетариев и незажравшуюся интеллигенцию, — то есть одним махом создал себе благожелательное общественное мнение, и теперь никакая комиссия не решилась бы обидеть бездомную Неприкаянную Идею в образе этого страдальца.

Ход, конечно, был хорош. Но в правительственной комиссии тоже не дураки сидят.

Кто же сидел в правительственной комиссии?

Там сидели видные специалисты по всем отраслям знаний. Не было забыто ни одно ведомство. Сидел там, кстати, в двадцать девятом ряду, ближе к проходу, скромный, не очень заметный в этом блистательном обществе человек… человек — не человек, но существо, которое хотя и не было человеком в биологическом смысле слова, но очень на человека походило.

Одето оно было в черную шерстяную сутану, курчавые каштановые волосы перевязаны белой лентой с непонятными золотыми иероглифами, рыжеватая бородка — волосок к волоску, на указательном когте — толстый золотой перстень с личной печатью Помощника Владыки Всея Вселенной. Острые торчащие рожки, два клыка и длиннющий хвост с мягкой кисточкой (за такую кисточку любой художник запродал бы душу) нисколько не портили человекоподобную внешность этого чертообразного существа, а даже украшали, как нечто экзотическое. Это был личный помощник-референт стареющего Владыки, который писал новогодние доклады по проблемам координации сближения и слияния основных направлений мировых религиозных течений.

Вот уже двое суток Помощник Владыки слушал в пол-уха экспертов. Он лениво перекидывал кисточку своего хвоста с левого плеча на правое, поправлял накрахмаленный воротничок, ковырял в клыках платиновой зубочисткой; внимательно выслушал мальчика, теребя золотой перстень с печатью, и сразу насторожился, когда голосом Бел Амора заговорил Тот, Кто Живет В Омуте.

Этому Помощнику ничего не стоило оставить от беламорского самозваного Бога сплошное мокрое место, и Шеф Охраны Среды несколько раз вопросительно взглянул на него из президиума.

Наконец Помощник Владыки утвердительно кивнул и стал пробираться из двадцать девятого ряда к выходу, вежливо кланяясь потревоженным видным специалистам, когда случайно наступал им на хвосты и лапы; а Шеф выбрался из-за длинного стола, встретил Помощника у выхода и провел его мимо охраны к самому краю омута.

Бел Амор продолжал молчать.

Молчание затягивалось.

Бел Амор заглянул в глаза Помощника Владыки, а тот вдруг подмигнул ему, и Бел Амор начал молчать совсем уже беспомощно.

33

— Ну хорошо, — сказал Помощник Владыки и выплюнул платиновую зубочистку в омут, смертельно оскорбив этим плевком Стабилизатора. — Чего ж тебе нужно, Боже?

— Чего? — обалдело спросил Бел Амор.

— Ты хотел, чтобы тебя когда-нибудь нашли и спросили: «Чего тебе нужно, Боже?» Вот я и спрашиваю.

— Выпустите меня отсюда, ребята, — вдруг жалобно попросил Бел Амор.

— Если ты — Бог, тогда выходи сам. Тебя никто не сможет удержать, — резонно заметил чертов Помощник и подышал на печатку Владыки.

Вселенная с нетерпением ожидала ответа Бел Амора, а Помощник Владыки держал эффектную паузу, чтобы все могли убедиться, что никаких нарушений Божьих прав не происходит, проверка идет в высшей степени вежливо и демократично: если ты Бог — выходи!

Ответа от Бел Амора не последовало.

— Если ты Тот, За Кого Себя Выдаешь, — продолжал Помощник Владыки, — если ты создал все это, — Помощник повел хвостом по окружности, обозначая всю Вселенную, — тогда сотвори чудо.

— Какое еще чудо? — пробормотал Бел Амор. — Порося в карася, что ли?

— Любое. Чтобы все видели. Это же так просто: если ты Бог, то выйди отсюда и сотвори чудо. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать, а для себя лично. Ведь ты же в себя веришь? Хорош Бог, который не верит в себя! «Выпустите меня отсюда», — передразнил Помощник.

Ответа не последовало.

Вселенная разочарованно убеждалась, что Бел Амору не устоять на ринге против Помощника и не повесить лапшу на уши этому видному специалисту.

— Жаль, — вздохнул Помощник. — А я, наивный, хотел спросить тебя о Большом Взрыве, о доказательствах Канта и Лейбница, о других богах, о том, сколько ангелов может поместиться на острие иглы, о том, сколько банок тушенки Бог может съесть за один раз… Хотел узнать точно, есть ли жизнь после смерти? — Помощник Владыки говорил спокойно, но его волнение выдавал хвост, теребивший воротничок, поглаживавший кисточкой бородку и хлеставший по бокам своего хозяина. — Ответь мне хотя бы на эти вопросы.

Бел Амор молчал.

Тот, Кто Недавно Сидел В Нем, покинул его, и во всех этих делах Бел Амор уже не разбирался.

— Жаль! — повторил Помощник Владыки. — Мы в самом деле хотели узнать, что Ему от нас нужно, какие Его духовные и материальные потребности… Можешь ли ты ответить за Него?

Молчание.

— Очень жаль!

Помощник собрался уходить.

— Подождите! — в отчаянии крикнул Бел Амор. — Я же объясняю вам, что Он здесь есть! Он только что сидел во мне, но куда-то вышел! Я не могу без Него отвечать… но когда я писал рапорт, ел тушенку и говорил о душе, Он сидел во мне, и я делал все это от Его имени! Постойте! Он где-то здесь… Он неприкаян… Он стар и устал… Его силы на исходе… Пожалейте Его, выпустите меня отсюда, а Его оставьте в покое! Не разрушайте Его дом, не перестраивайте и не координируйте… Ему уже ничего не нужно от вас, но и вы не требуйте от Него чуда! Постойте! Он где-то рядом… Может быть, Он захочет в меня вернуться и Сам объяснит…

— Он не вернется, потому что Его нет и не было, — жестко сказал Помощник Владыки.

— Это вы говорите, что Бога нет?! — поразился Бел Амор.

— Его нет здесь, в этом омуте, — с досадой поправился Помощник Владыки, от раздражения крутя хвостом, как пропеллером. — А тот, кто сидел в тебе, не был Богом, и ты говорил не от Божьего имени!

— От кого же я говорил? — разозлился Бел Амор.

— От лукавого! — рявкнул Помощник Владыки.

Его хвост уже раскрутился с такой силой, что за спиной Помощника, как ореол, образовался сплошной вертящийся круг, — если бы не безвоздушное пространство, он взлетел бы, как вертолет.

— Погодите, — вмешался Шеф Охраны Среды. — Как ты сказал? «Ему уже ничего не нужно от вас.» Что означает это «уже»? Что ему было нужно от нас?

— Все, что я от Его имени написал в рапорте! Неприкаянной Идее нужна была телесная оболочка, она давно искала что-нибудь подходящее. Она вселилась в меня, но потом ушла…

— Куда?

— Не сказала!

Бел Амор с последней надеждой огляделся по сторонам, разыскивая подходящее местожительство для Неприкаянной Идеи… как вдруг увидел раскрытые до упора и сверкающие, как у пантеры, фотоэлементы Стабилизатора… таким он помнил своего робота в те далекие времена, когда тот только что сошел с конвейера и бросался на любого, если считал, что Бел Амору угрожает опасность.

— Эй, осторожно! — крикнул Бел Амор. — Эй!.. Как вас там? Перестаньте крутить хвостом!!!

34

Но было поздно: Помощник Владыки уже повернулся спиной к омуту, чтобы с достоинством удалиться, но его разъяренный хвост малость не рассчитал и перешел границу зеркального омута… достаточно было самой малости, всего лишь кончика одного волоска от кисточки, чтобы Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, схватил Помощника за хвост и утащил в омут. Не успел никто и глазом моргнуть, как Стабилизатор с победоносным кличем: «Поймал!!!» выскочил из облаков картошки с консервами, размахивая Помощником, — тот, как драный кот, крутился вокруг своего хвоста.

— Доказательства Лейбница?! — орал Стабилизатор. — Зачем тебе доказательства? Вот он, Я, безо всяких доказательств! — Стабилизатор шарахнул Помощником об пролетающий мешок с солью. — Вот тебе доказательства! Чувствуешь? Кто создал все это? Я! А ты кто такой? Референт-координатор по согласованию… Тьфу! Если Я есть, то зачем координировать?

— Еще один самозванец… — опасливо пробормотал Шеф Охраны Среды, отходя на безопасное расстояние, но Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, его не услышал, потому что был очень занят — Он предъявлял Помощнику Владыки доказательства своего существования:

— Нет, ты скажи, чтобы все слышали: кто создал все это?

Но теперь уже молчал Помощник Владыки — то ли оглушенный мешком с солью, то ли из принципа.

— Отпусти его! — потребовал Бел Амор. — Не мельтеши!

Наверное, отдавать такие приказы Тому, Кто Сидел В Стабилизаторе, было архирискованно, но голос хозяина успокаивающе подействовал на старые струны робота. Стабилизатор перестал вращать Помощника Владыки за хвост, переложил его в правую клешню, подцепил за крахмальный воротничок, высоко поднял над собой и грозно спросил:

— Кто сказал, что я самозванец?

(Значит, он все-таки расслышал бормотание Шефа.)

— Послушай… — не очень уверенно произнес Шеф Охраны Среды, не зная, с кем говорить: то ли со взбесившимся роботом, то ли с Тем, Кто Сидел В Нем. Наконец решил говорить сразу с обоими:

— Подумай сам своей башкой. Все, что ты тут наговорил, может, правда, может, нет, но чего же ты в самом деле хочешь от нас? Чего изволите, Боже? Чего желаешь ты, а чего твоя Неприкаянная Идея?

— Хочу, чтобы его отпустили, — ответил Стабилизатор, указывая на Бел Амора.

— А этого ты отпустишь? — тут же начал торговаться Шеф Охраны Среды.

— Отпущу. Не нужен. Но пусть больше не плюет в омут.

— Хорошо. Обсудим.

— А что обсуждать? — удивился Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе и приподнял Помощника повыше, чтобы тот лучше видел. — Ты чуда захотел? Доказательств? Какого тебе чуда? Порося в карася? Смотри!

Стабилизатор взмахнул левой клешней (она у него всегда была ведущей — правая барахлила), и в омуте вдруг раздались пронзительные поросячьи визги и хрюканье. Облака картошки с консервами вокруг баржи разбухли, зашевелились, изменили стройные формы колец Сатурна, банки с тушенкой, весело визжа и хрюкая, начали сходить с орбит и, сталкиваясь с картошкой и между собой, устремлялись к Стабилизатору. Их содержимое на ходу превращалось в живых поросят, а тара — в маленькие свиные скафандры с цветными наклейками Мало-Магеллановского мясокомбината…

Вскоре все это десятитысячное стадо приблизилось к Стабилизатору и, перетолкавшись и устроившись на удобной орбите, принялось вращаться вокруг Того, Кто Сидел В Омуте, — правда, один поросенок отстал, заблудился, ткнулся пятачком в Помощника Владыки, недовольно хрюкнул и помчался разыскивать свою постоянную орбиту.

— Кто создал это чудо? — гордо спросил Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, потрясая Помощником Владыки.

— Ты, — прошептал тот.

— Ты уверен в этом?

— Да.

— Теперь ты не сомневаешься в моем существовании?

— Нет.

— Хорошо, — ответил Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, и крикнул Шефу Охраны Среды:

— Открывайте ворота пошире!

Хотя у Шефа еще оставались кое-какие сомнения (даже после метаморфозы с консервами!), он приказал саперам пошире расчистить проход в колючей изгороди.

Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, прицелился и вышвырнул бедного Помощника Владыки из омута… впрочем, Помощник тут же стал самым популярным чертообразным существом во Вселенной, которого «Д» собственноручно соизволили отколотить.

— Прощай, — сказал Стабилизатор Бел Амору.

— Прощай, — ответил Бел Амор Тому, Кто Сидел В Стабилизаторе.

— Нет, подожди… — сказал Стабилизатор, смутившись. — Я тут сочинил стихи. Послушай в последний раз.

— Давай, — согласился Бел Амор и дал себе слово не смеяться над очередными виршами старого робота.

— Это стихи о бессмертии, — смущаясь, объяснил Стабилизатор.

— Давай.

— Они посвящаются тебе.

— Спасибо. Давай.

Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, откашлялся и принялся читать стихи о бессмертии.

35

Бессмертие — 0,000…

Рекламных факелов погаснет пестрый

Ряд,

И взгляд угаснет твой, как синий меч Олега.

Над нами, друг, что летопись,

Года прошелестят,

Не станет нас,

Но будет так же лить на землю свет

Медлительная Вега.

Я не о том,

Что тихо, без следа,

Уйдем из жизни мы,

И нас никто не вспомнит.

Но эта ли,

Иная ли звезда

Других когда-нибудь смятением

Наполнит.

И будут думать под вечерние огни,

Что и любовь, и все

Кончается, проходит,

И будут, друг, охвачены они

Тем чувством,

Что в сердцах сегодня наших бродит.

А это ли не значит — вечно жить?

Мы, безымянные, далекие,

Как синий меч Олега,

Возникнем в них, и снова будет лить

Серебряный свой свет

Пленительная Вега.

[Стихотворение Виктора Панина]

36

Вселенная внимала.

Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, дочитав стихи, опять смутился, хотел что-то объяснить, но безнадежно махнул левой клешней, отвернулся и пошел вглубь омута прямо в фокус промеж четырех пар дрейфующих квазаров, увлекая за собой стадо уснувших поросят.

— А ты рули сюда, — сурово приказал Шеф Охраны Среды. — С тобой разговор особый…

Бел Амор чуть было не швырнул окурок в омут, но затушил бычок и спрятал в портсигар.

За суровым тоном Шефа Охраны Среды скрывалось смущение: он, как и все, не разбирался в поэзии (а в правительственной комиссии, кстати, не нашлось ни одного специалиста по стихосложению), но он, как и все, понял, что обыкновенный робот не мог сочинить эти божественные стихи.

Станислав Гимадеев

Последняя охота на стуффи

Я никогда бы не подумал, что спустя несколько лет мне предстоит вернуться к этому занятию. Я уже начал забывать, что некогда был знаменитым охотником из Великого Клана!

Вокруг стуффи тогда было много шума, а мы, считанные охотники, пользовались известной славой. Да, было что вспомнить. Потом наш альянс рассосался, страсти поутихли, все стало покрываться пеленой забвения… И вот сейчас мне предложили тряхнуть стариной.

Я пристально посмотрел на посетителя, сидевшего в кресле напротив и назвавшегося Кассини.

— Значит, как я понял, господин Кассини, вы уполномочены предложить мне добыть для вашей организации стуффи. Неужели в ученом мире к нему опять пробудился интерес?

— Ну, в какой-то степени… — ответил он. — Значит, договорились? Мы понимаем, конечно: дело давнее, ваша сноровка, опыт и так далее. Мы хорошо заплатим.

— Это разумеется. — Я улыбнулся. — Ну, хорошо. Только мое условие: деньги — сразу по прибытии на Землю. Мы вам — клетку со зверем, вы нам — деньги.

Кассини кивнул.

— Вас двое? — спросил он затем.

— Охотиться на стуффи можно только вдвоем! — сказал я очень компетентным тоном бывалого охотника. — Это такой специфический промысел, господин Кассини. Парная работа.

— А почему? — осторожно поинтересовался он.

Я многозначительно ухмыльнулся и развел руками. Мол, простите, господин хороший, но профессиональные секреты есть профессиональные секреты. Он понятливо улыбнулся.

Потом я дал ему свой код, попросил связаться со мной через пару дней, и он ушел.

Откинувшись в кресле, я призадумался.

Кто же из нашей великой пятерки, кроме меня, согласится еще разок поохотиться на стуффи? У кого возникнет желание еще раз вернуть к жизни забытое ремесло, принесшее некогда нам солидный доход? Я стал копаться в памяти. Лайкин? Нет, пожалуй, он откажется. Он теперь разбогател, потолстел, сменил мировоззрение и в такую авантюру больше не сунется. Да и годы идут, что ни говори. А ведь мы с Сашкой когда-то неплохо нагрели руки на этом деле! М-да-а! Петюня? Кажется, он улетел с Земли еще в прошлом году. Остаются Крагин и Ромбиков. Как сейчас отыскать Эдика Крагина, я даже не имел понятия. Пораскидало нас, однако, по Вселенной. После того как охота на стуффи прекратилась, наши коммерческие и приятельские связи оборвались. Если раньше каждый из великих охотников точно знал, где находятся другие и чем они занимаются, то теперь… Гиблое дело, если признаться. Вот разве только поискать код Мишки Ромбикова, с некоторой надеждой подумал я.

Мишка отозвался сразу же.

На экране возникло его небритое, сонное лицо, которое тут же расплылось в ухмылке. Достаточно было бросить один взгляд на интерьер, в котором он обитал, и на него самого, чтобы понять, что деньжат у Мишки не водилось уже давненько. Узнав, в чем дело, он заметно повеселел и не мешкая согласился. Как в былые времена. Я даже почувствовал, будто помолодел на эти несколько лет.

На следующий же день мы встретились и обговорили все детали организационного характера. Что касается самой охоты, то тут никаких вопросов не было. И я, и он имели опыт и досконально знали всю операцию от начала до конца. Еще через два дня, наняв корабль, мы покинули Землю.

Наш путь лежал к Миланде — спутнику одной малоизвестной заброшенной звездочки. Настолько заброшенной, что наши ученые даже не удосужились дать ей имя, ограничившись типовым многоэтажным номером. Крохотная вечнозеленая, насквозь сырая Миланда так и осталась бы никому не известной, если бы не внезапный промысел стуффи. В считанные месяцы после того, как я и Крагин привезли на Землю первый экземпляр стуффи, планетка оказалась наводненной туристами, исследователями, охотниками-одиночками и целыми охотничьими отрядами. Буквально нашпигована! Все жаждали увидеть, снять, поймать стуффи. Этого никому не удавалось, но страсти распалялись все больше и больше… Дело в том, что все особи стуффи, которые когда-либо были пойманы, были пойманы только нами — Великим Кланом Охотников. Так мы называли тогда нашу славную пятерку. Мы одни открыли стуффи, только мы одни знали способ его поимки! Только мы. Это была наша идея, наша профессиональная тайна, наша слава… Впрочем, мы тщательно скрывали от мира то, что знали друг друга. Специфика промысла, опять же. Это могло вызвать лишь ненужные подозрения. Для всех окружающих мы были отдельными мастерами своего дела.

Перелет до Миланды прошел вполне нормально. Мы с Мишкой этого даже не заметили. Всю дорогу мы веселились, пили напитки различной крепости, болтали, вспоминая старое. Немного скрашивал скуку Питон — молодой и очень любопытный навигатор.

Признав во мне одного из великих охотников, Питон проникся уважением к нам и интересом к нашей деятельности. Еще бы! Кто в свое время не хотел узнать наших секретов?!

— А правда, — спросил Питон как-то, — что еще никому, кроме нескольких человек, не удавалось поймать стуффи?

— Сущая правда, Питон! — ответил я.

— А правду говорили, что ни один пойманный стуффи не сохранился? Будто все они исчезали через несколько дней после того, как их привозили на Землю?

— Возможно, — безразлично ответил я. — Когда я получаю деньги, мне все равно: испаряются эти твари или нет! Нам платят за поимку и доставку, дружище! И буду откровенен, дальнейшая судьба стуффи меня никогда не занимала.

— Но все-таки интересно, — не унимался он. — Ученые называли эту их особенность телепортационным эффектом! Подумать только — никаких следов… Неужели не интересно?

— Это все, конечно, любопытно, — вмешался в разговор Мишка. — Но уж если ученые ничего не могли тогда объяснить, то нам-то куда…

— А вот во время охоты, господин Марухин… Вы никогда… не сталкивались ни с чем подобным? Ведь наверняка же…

— Нет, нет, дорогой мой Питон. Ни с чем подобным.

— А как тогда…

— Ты хочешь спросить что-нибудь про охоту?! — перебил я его. — Мы не отвечаем на такие вопросы, дружище. Ты же понимаешь…

— Ну ладно… — смутился Питон. — А скажите, кто назвал стуффи этим именем?

— Не помню, — ответил я скромно, ибо это как раз мне в свое время взбрело в голову назвать так объект нашего бизнеса.

Питон слегка разочарованно вздохнул и умолк.

Как и раньше, мы были полны решимости и задора, когда наша посудина садилась на Миланду. Ну, наша она была постольку-поскольку, потому как принадлежала капитану дальних перелетов Риджуэю, или просто папаше Риджуэю, — человеку, который не отказывается от возможности заработать и при этом не задает лишних вопросов. Кораблишко у него, надо признать, был древний — дышал на ладан. По идее, его давно бы пора на свалку, но Риджуэй, видать, экономил, а может, еще какие соображения имел. В развалине у папаши не было места ни для флаеров, ни для катеров, и поэтому мы связались с земной базой на Миланде и попросили ребятишек чего-нибудь нам подбросить. Они пообещали. Ясное дело: коммерческая посудина всякая встречается, спасибо, что вообще долетела. Да и деньжата никогда лишними не бывают, так ведь? Хотя мы находились в южном, а база — в северном полушарии, к моменту выгрузки эти лихие парни в бирюзовой форме уже пригнали к нашему кораблю грузовой катер и дозорный флаер. Они браво козырнули и тут же умчались восвояси.

Основным нашим грузом, не считая специального охотничьего снаряжения, была металлическая разборная клетка.

— Значит, кэп, — сказал я Риджуэю. — Как условились. Твои молодцы с клеткой вылетают не раньше, чем я сообщу по рации. Держите катер наготове и, если все будет удачно, часа через два я выйду на связь.

— До свидания, кэп! — сказал Мишка. — Было приятно прокатиться на вашем кораблике!

— Вернетесь служебным рейсом? — поинтересовался папаша Риджуэй.

— Да, останусь на базе дня на два. У меня здесь еще одно дельце.

— Вот, Питон, — сказал я назидательно навигатору, стоявшему рядом. — Советую учиться деловитости у Михаила Ромбикова! Чем больше зайцев убиваешь одним выстрелом, тем лучше! Ладно, нам пора.

Мы забросили за спины рюкзаки со снаряжением и прыгнули во флаер.

Около часа мы кружили над бесконечными лесами, засекая место. Наконец наш флаер опустился, и Мишка высадил меня, как и было условленно. Я проводил взглядом улетающий флаер и опустился под скользким кряжистым деревом. Мне предстояло ждать своего часа, и я позволил себе немного вздремнуть.

Минут через сорок я решил, что пора. Миха уже, наверное, сделал свое дело.

Я шел по компасу минут пятнадцать, по щиколотку утопая в мокрой зелени, пока не обнаружил, что достиг нужного места.

Я огляделся. Все было превосходно. Наступал мой черед…

Я сидел на рюкзаке возле неподвижно лежащего зверя, покуривал сигаретку и смотрел, как опускается катер с клеткой.

Я словно перенесся на несколько лет назад, в те годы. Аж в груди защемило! Все было точно так же, разве что кружили мы над другими местами…

Первым на землю спрыгнул Питон, за ним еще двое парней из команды Риджуэя.

— Уже готов! — Питон восхищенно глядел на стуффи. — А что с ним?

— Я его усыпил. — Я повертел в руке наркозный пистолет. — Превосходный экземпляр! Жаль, Мишка не увидел. Уже улетел.

— Так быстро?

— Да он и сам не знал, что так получится! Во время охоты нас разделяло больше километра, ему меня искать не было времени. Его знакомый с базы связался с ним по рации и сказал, что лететь надо срочно, чтобы дело было в шляпе… Миха — не дурак, шанс не упустит.

А с другой стороны: он в деле не новичок, что он, этой твари не видел? Видел, и не одну!

Я докурил сигарету, потом мы осторожно погрузили стуффи в клетку, клетку — в катер и полетели обратно.

Впереди предстоял обратный путь — желанный куда более, чем какой-либо другой. В мыслях я уже предвкушал солидный куш, который отвалит нам господин Кассини. Клетку со стуффи я велел разместить в моей каюте, чтобы можно было постоянно за ним наблюдать.

Да, я не рассказал вам до сих пор, как выглядит стуффи! Представьте себе мохнатый буро-зеленый мешок довольно внушительных размеров, не имеющий конечностей. Тело стуффи практически бесформенно, хотя сквозь толстую и упругую шкуру можно заметить кое-какие угловатости. У него имеется только один более-менее определенный выступ, обозначающий голову. Этот выступ снабжен парой овальных, близко посаженных глаз, часто застилающихся молочной пеленой, и еле заметным, потайным хоботком, очевидно, являющимся ртом. Больше никаких видимых отверстий у стуффи нет. Ну, как вам такая тварь, а?

Всю дорогу Питон не выходил из моей каюты.

— Почему он почти не двигается? — спросил он меня однажды, как первейшего знатока повадок этого зверя.

— Стуффи — подземный зверь, дружище, — ответил я. — На поверхность вылезает очень редко… А под землей он, наверное, очень резвый!

Питон обошел клетку вокруг.

— А что он кушает? Я пожал плечами.

— Черт его знает! Молоко вроде пьет иногда, а к твердой пище не притрагивается… Но еще ни один не умер с голоду, это точно!

— И не издает никаких звуков?

— Я еще ни разу не слышал.

Питон замолк, разглядывая стуффи. Тот не реагировал ни малейшим образом.

— Господин Марухин, как вы думаете: этот стуффи тоже исчезнет, едва за него возьмутся ученые?

Я ухмыльнулся. Я всегда ухмылялся, когда он задавая подобные вопросы, и отвечал обычно так:

— Спроси что-нибудь полегче, дружище!

Он спрашивал что-нибудь полегче, иногда и сам пускался в рассказы, в общем, мы неплохо провели время. Только однажды он чуть не испортил мне настроение.

— Знаете, — сказал он, почесывая в затылке, — по-моему, я где-то читал года два назад… будто стуффи занесли в Красную книгу. Вы ничего про это не слыхали?

— Что? — В первый момент я опешил. Потом эта мысль показалась мне настолько смешной, что я расхохотался. Питон смутился.

— Может, я путаю… — пробормотал он.

— Я уверен… ха-ха… ты что-то напутал! — смеялся я. — Ерунда! Этого не может быть, Питон! Просто не может быть.

Через два дня после этого мы уже садились на Землю. Я потирал руки в предвкушении, представляя, как мне отвалят десять тыщ «полосатеньких», и довольно поглядывал на клетку со стуффи.

С видом победителя я первым вышел по трапу на бетонный пол космодрома.

Из толпы встречающих вышел человек в темно-зеленой униформе и направился мне навстречу. Парни папаши Риджуэя тем временем выволокли клетку к трапу.

Человек козырнул мне, покосился на стуффи, тихо сидящего в клетке, и сказал:

— Служба Охраны Инопланетной Фауны. Инспектор Биггс. Вы — Федор Марухин, а это стуффи, которого вы поймали? Я правильно понимаю ситуацию?

Я кивнул, чуя неладное.

— Прекрасно. Придется заплатить штраф.

— Какой штраф, инспектор? — изумился я. — Что за чушь? Это мне обязаны заплатить десять тысяч за этого зверя! Я не понимаю!

Инспектор ухмыльнулся.

— Вы обязаны заплатить, господин Марухин. Только не десять, а три тысячи. Охота на стуффи запрещена.

— Как это?… — У меня пересохло во рту. — Когда?…

— Больше двух лет назад, — с сочувствием произнес инспектор. — Правда, никто еще не нарушал этого запрета. Вы — первый в своем роде, платите штраф.

— Какой еще, к дьяволу, запрет? — воскликнул я. — Что за ахинея?

— Нужно читать издающиеся законы, господин Марухин, коли уж вы занимаетесь промыслом инопланетных животных! Два года назад стуффи занесен в Красную книгу и за охоту на него установлен штраф. Так что придется платить.

Я закрыл рот и криво улыбнулся. Мой взгляд упал на толпу встречавших и в мгновение отыскал в ней господина Кассини. Тот съежился и попытался спрятаться за спинами. В ярости я подскочил к нему и схватил за грудки.

— Вы же знали! — закричал я. — Вы не могли не знать! Кассини молчал, опустив глаза и вжав голову в плечи.

— Какого же черта? — Я встряхнул его. — Вы же знали, что ваш заказ незаконный!

— Мы думали, что вы в курсе… — пролепетал Касси ни. — Но раз вы ничего не упомянули… Мы полагали, если вы согласились, то…

— Идиот! — взревел я. — Мои деньги!

Но Кассини был настолько жалок и беспомощен, что я только сплюнул от злости и отпустил его. По всей, видимости, он прогорел ничуть не меньше, чем я.

— Ну, так что? — послышался голос инспектора. — Если вы отказываетесь платить, мне придется задержать вас. Стуффи передается в распоряжение Службы.

— Минутку, инспектор…

С этими словами я залез в корабль и остался наедине со своими мыслями.

Да, плакали мои десять тысяч! А Кассини и его компания — безмозглые кретины. Решили играть в опасные игры, а инспектора прохлопали! Однако три тыщи с меня содрать — не выйдет! Ха-ха! Кишка тонка у этой Службы! Я им устрою концерт! Такой, что шары на лоб вылезут! Не вышло у нас с Мишкой поживиться, так пусть хоть напоследок мир обалдеет, когда узнает про нашу охоту. Долго мы дурачили всех с этой идеей. И деньжат подзаработали — многим и не снилось! Всё думали, когда же нас раскусят. А нам везло. Мы вешали всем лапшу на уши, и все верили. Умора! Но все когда-нибудь кончается. Я не в обиде. Это могло случиться не сейчас, а намного раньше. Ну и пусть! Ну, не получилась наша последняя охота, зато все предшествующие удались на славу, это точно! Что ж, будет вам сюрприз, приготовьтесь!

Когда я выходил из корабля, на моем лице не осталось ни следа огорчения, а, наоборот, сияла злорадная улыбка. Боже, какая их сейчас хватит кондрашка, вот хохма-то!

— Так что вы решили? — сухо осведомился инспектор. — Я попрошу не затягивать дело.

— Черта с два я заплачу вам этот штраф! — ответил я.

— Вы что, хотите документ? — Инспектор разозлился, стал рыться у себя в сумке и наконец вытащил какие-то бумаги. — Вот! Читайте, если не верите! Стуффи находится под охраной закона!

Но я даже не посмотрел на его бумаги.

— И чем же это стуффи так приглянулся закону, а? — поинтересовался я, хитро прищурившись.

— Ну, — несколько замялся инспектор. — Насколько я знаю, ученые предполагают, что это животное обладает какой-то неизвестной формой интеллекта… Поэтому охота на него…

— О-о-о! — произнес я многозначительно и оглядел собравшихся.

Здесь были и люди с корабля, и люди Кассини, и служащие космодрома, и репортеры, и многие другие. Я ухмыльнулся и повернулся к стуффи.

— Ты слышал, Миха? — сказал я, всплеснув руками. — Оказывается, ты находишься под охраной закона!

Стуффи зашевелился, раздалось шипение, и шкура обмякла. В ней образовалась щель, из которой показалась взлохмаченная и небритая Мишкина физиономия.

— Черт подери, Федя! — воскликнул Мишка. — Никогда бы не подумал!

По толпе пронесся замирающий вздох. Инспектор застыл и выронил листки.

— И ты, оказывается, обладаешь неизвестной формой интеллекта! — выдавил я, едва сдерживая смех.

— И мне не придется таинственно исчезать из лаборатории? — Мишка тоже вот-вот готов был прыснуть от хохота.

— Нет, Миш.

— Не придется применять телепортационный эффект?

— Увы, дружище.

На несколько мгновений воцарилась полнейшая тишина.

И тогда мы, не в силах больше сдерживаться, захохотали. Я смеялся, схватившись за живот и припадая то на одно, то на другое колено. Аж в глазах потемнело! Мишка корчился на полу своей клетки, так и не освободившись до конца от буро-зеленой шкуры.

Боже правый! Видели бы вы, как вытянулись у них лица! Вы бы только видели! Ей-богу, только ради этого зрелища стоило слетать на Миланду!

Комар на плече

Они сидели возле опрокинутого бота. Царила тишина, лишь изредка из кабины управления доносились жужжание и писк рации, настроенной на волну корабля. Кругом росли крупные бурые цветы с жесткими листьями и толстыми стеблями. Высоко в безоблачном небе пылало голубое светило.

— Все равно ничего не понимаю… — пробормотал Мордин. — Мы еще с орбиты обнюхали этот паршивый комок. И ничего! Снижались нормально… Ну, приборы же не врут, черт возьми! — разозлился он. — Не было никаких ураганов и землетрясений, не было!

— Но тем не менее, — ухмыльнулся Росков. — Не святой же дух перевернул нашу галошу…

— Ох, не нравится мне здесь! — сказал Мордин. — И далась командиру эта разведка. Формалист! Сиди теперь тут… — Он встал и потянулся.

— Скорее бы корабль сел, а то — скукотища, — сказал Росков.

— По-моему, насчет жизни тут — полный нуль.

— А цветы? — Росков прилег, опершись на руку.

— Ха! Цветы! — воскликнул Мордин. — Разве это цветы?

Он схватил одно растение руками за стебель, рванул его на себя и выдернул вместе с корнем.

— Ну что это? Ни запаха, ничего… — Мордин понюхал цветок и отбросил в сторону.

— А-а-а! — вдруг закричал Росков, вскакивая на ноги и потирая бедро.

— Что? — Но тут Мордин ощутил сквозь подошвы сапог, что почва под ногами стала горячей. От неожиданности он подпрыгнул.

С минуту они ошарашенно глядели под ноги. Постепенно земля остыла.

— Проклятая планета! — воскликнул Мордин. — Я же говорил: здесь чем-то попахивает! Зря нас сюда выслали. Не планета, а какое-то существо! Цветок выдернул, и на тебе…

— Ты думаешь: есть связь? — спросил Росков.

— А нетрудно проверить… — Мордин подскочил к другому цветку и вырвал его из земли. — О, пожалуйста!

Подошвы ног защипало. Росков притопнул.

— На этот раз было значительно горячее! — отметил он.

— Вот-вот! И бот неспроста перевернулся, это уж точно!

— Бот? — задумался Росков. — А ты знаешь, ты натолкнул меня на одну мысль. Глупую, правда, но… А попробуем еще…

Он выдернул большой цветок, достававший ему до пояса.

Они не поняли, что произошло. На плечи и грудь вдруг навалилась какая-то тяжесть, дышать стало очень трудно. Руки, ноги, голова шевелились так, словно находились не в воздухе, а в воде. Это продолжалось не больше минуты, затем все исчезло.

— Нет, хватит экспериментов! — сказал Мордин, вдыхая полной грудью нормальный воздух и ощупывая себя со всех сторон.

— Комары! — внезапно воскликнул Росков. — Я понял…

— Что? — Мордин открыл рот и уставился на него. — Какие комары?

— Я все понял, — сказал Росков. — Сейчас объясню. Представь себе человека, которому на плечо садится комар. Человек его не видит, он только слышит жужжание и чувствует легкое прикосновение комариных лапок. Человек дергает плечом, комар взлетает, но потом садится снова. Комар делает одну попытку за другой, человек пытается тем или иным способом прогнать назойливое насекомое: сдувает, смахивает и так далее… Но вот комар укусил человека. Человеку больно, и он реагирует мгновенно. Один шлепок — и от комара остается мокрое место. И бедный комар так и не успел ничего понять… Дошло?

— Пока нет… — протянул Мордин. — Мне не ясно, к чему ты клонишь…

— Неужели не ясно? Ты подумай… Какова мощность двигателя нашего корабля?

— Постой, постой… Ты хочешь сказать…

— Вот именно! — воскликнул Росков. — Если ты помнишь, в четвертом разделе технического руководства сказано, что на месте взлета и посадки радиус выжженной и перепаханной земли может достигать трехсот метров! Это тебе не бот и не цветок…

У Мордина отвисла челюсть. На хронометры они взглянули почти одновременно.

— Шестой виток уже прошел… — пробормотал Росков.

— Ну и что? — спросил Мордин с опаской.

— Они снижаются… — упавшим голосом сказал Росков.

— С чего ты взял? — с надеждой в голосе спросил Мордин. Он знал, что Росков не станет ничего утверждать голословно, и внутри у него возник нехороший холодок.

— Командир сказал, что шести витков за глаза хватит, — выдавил Росков. — Они снижаются уже сто двадцать две секунды! Слышишь?

Но Мордин не слышал. Он уже бежал к рации.

Николай Гуданец

Ковчег

Первым долгом, парень, на судне должны быть чистота и полный экологический баланс. Чтоб никто никого не жрал, не обижал, чтобы никто потомством не обзаводился, ясно? Как увидишь этакое безобразие — сразу дуй ко мне, а уж я найду на них управу. Сам в это дело не лезь.

Съесть, может, и не съедят, но покалечить могут.

Да ты садись, не стесняйся. Вон, на тот мешок с кормом.

Звать меня можешь без церемоний — дядюшка Крунк.

Есть, правда, некоторые молокососы, кому надо крепко надрать уши, так они зовут меня старым свистуном. Ты ведь не из таких, верно? Значит, дядюшка Крунк, и точка.

В прошлом месяце у нас тоже был практикант вроде тебя. Штурману с ним возиться было некогда, и парня, само собой, сплавили ко мне в трюм. Помощник из него получился уж больно интеллигентный, то есть, сам понимаешь, никудышный. Не то, чтобы отлынивал, просто норовил не столько работать, сколько соображать. Вместо того, чтоб самому толком продраить трюм, этот паршивец приволок с жилой палубы киберуборщика. Едва зверюшки увидели кибера, с ними приключилась форменная истерика. Щипухи подняли гам, змееглав со страху загадил клетку доверху, а хвостодонт с Ганенбейзе выломал переборку, поймал кибера и съел. Потом ветврач два дня ему брюхо резал автогеном, все искал корабельное имущество. Во-он он, хвостодонт, за террариумом. Ты не бойся, он, пока сытый, вполне смирный.

Значит, никаких киберов. Эта вот штука называется швабра, сынок. Небось, и не видывал никогда? То-то.

Ничего, освоишь, делонехитрое. Если зверюга зубастая, в клетку к ней не лезь, окати из брандспойта пол, и все тут. А вон ту трехглавую скотину, вроде дракона, вообще стороной обходи. Огнем плюется.

Ты, я вижу, парень смирный и понятливый. Это хорошо. Слушайся меня, как родную маму, и самодеятельность мне тут не разводи. Тот практикант, видишь ты, захотел клетки покрасить. Оно вроде неплохо придумано, толькo едва парень влез к гигантскому скунсу с Тамальты, этот зверь его так уделал, что мое почтение. Уж на что я привычный ко всему, и то с души воротило, когда рядом стоял. А сам он прямо-таки купался в одеколоне, и все равно не помогало. Хоть противогаз надевай. Такие дела.

Ты чего трепыхаешься? Чего вскочил, говорю? Ты не волнуйся, это камнедав орет. Скучно ему. Сиди себе спокойно, часок поорет и сам перестанет. Как говаривала моя покойная старуха, на всякий чих не наздравствуешься.

Так о чем бишь я? Ага, вот. Сам я на Ковчеге с первого дня, с тех самых пор, значит, как академик Фуск выдумал эту самую программу спасения редких видов животных.

Была такая планета, Пиритея, и-на ней водилось видимоневидимо разной живности. Ох, как ее изучали — вдоль и поперек, и всяко-разно. На каждую скотинку приходилось по профессору да еще по целой куче диссертантов, не считая студентов с лаборантами. Они бы там до сих пор науку двигали всем нам на радость, да только в один погожий денек врезался в Пиритею здоровущий астероид.

Тряхнуло ее-таки основательно, и полматерика снесло к чертовой бабушке. Это было бы полбеды, но еще и наклон оси к эклиптике поменялся, полярные шапки растаяли, и вышел, значит, на Пиритее самый что ни на есть всемирный потбп. Вот тогда-то Фуск свою программу и предложил. Вывезти оттуда всю живность вместе с фауной и на другой подходящей планете ее поселить.

Академику что, его давным-давно птицеящер съел, и в Главном Космопорте поставили его бюст аккурат напротив закусочной. А мы до сих пор возим всякую нечисть — сначала с Пиритеи, потом с другой планеты, где солнце погасло, потом еще со всяких-разных.

Взять ту же Марианду. Порешил Галактический Совет целиком пустить планету на руду. А мы, значит, подчистую вывозили оттуда биосферу. Эта биосфера у меня вот где сидит. Скажем, забрали мы с Марианды красных термитов. Собирали их, когда они были в спячке- Ну, а в полете мураши взяли да и проснулись. Прогрызли ходы, с полдюжины переборок попортили, добрались до резервного двигателя и сожрали там весь уран. Хорошо еще, до ходового реактора добраться не успели. Мы их, паразитов, жидкимигелием замораживали. А потом еще в капитальном ремонте два месяца прохлаждались.

Или Альмар. Там такая история приключилась, что ты…

Слышал, небось? Неужто нет? Да об этом вся Галактика знат.

Ты чего ежишься? Ну да, запах тут, прямо скажем, не ахти. Некоторые с непривычки в обморок падают. На-ка вот фляжку, отхлебни. Не употребляешь? Ну и зря.

На Альмаре, значит, выращивали капусту. Ох, до чего шикарная капуста была, ну прям-таки с меня ростом! Все шло как по маслу, пока не появились десятиножки.

Эдакие букашки с карандаш величиной. Расплодилось их видимо-невидимо, жрут капусту подчистую, и никакие химикаты их не берут. Тут профессора опять же почесали в затылке и порешили развести на Альмаре широкозобых туканов. Сказано-сделано, развели их тьму-тьмущую, и тогда десятиножкам пришел форменный капут. А заодно и голубым пяденицам. Как только пропали пяденицы, начали дохнуть с голоду четырехкрылые гуськи. Тогда стали истреблять туканов, разводить пядениц и спасать гуськов, потому как от ихнего помета зависел рост дубабовых рощ, в которых водились буравчики, у которых симбиоз с ползучим бородавочником, которым питались хабры. А уж с хабрами шутки плохи. И пошла катавасия.

Как говаривала моя старуха, нос вытащишь — хвост увяз.

Когда начали дохнуть зубодуи, тогда уж стали всю биосферу переселять. Прилетели мы на Ковчеге. Глядь по сторонам — пусто. Вся планета лысая, только какие-то заморыши ковыляют по песочку. Даже до половины трюм не загрузили, так мало живности осталось. Вот и вся тебе капуста.

Ну, значит, так. На тебе швабру, тряпку, ведро. Ежли станет худо, вон там голубой краник. Отверни и подыши кислородом. Уши можешь ватой законопатить.

Я буду в соседнем отсеке, так что не бойся. Особо не прохлаждайся, дела невпроворот. Конечно, прежде всего — мытье, но и за зверюшками поглядывай.

Не приведи господь, ежели они начнут деток заводить.

А то в одном рейсе у нас двуглавая питониха разродилась от камышового дикобраза. Детки стали плодиться дальше.

Чуть не каждый день — новое пополнение. До того живучие гадины оказались, никакая холера их не брала.

В конце концов сняли мы с турели метеоритную пушку, всей командой приволокли в трюм и этих гадов перестреляли, А то бы они сожрали биосферу с двух планет, да и меня впридачу. Пушка теперь тут лежит, на всякий случай. Полезная штука, правда, пользуемся мы ею редко. Без меня ты вообще до нее не касайся, а то из нее обшивку продырявить — раз плюнуть, понял?

Да, еще. Ты, сынок, держись подальше вон от той клетки. Там у нас самые злобные и опасные на всю Галактику твари. Просто чокнутые они, эти двуногие солдатики. Передрались промеж собой и всю свою планету как есть загадили. Теперь вот их осталось всего-навсего три экземпляра. Ты с ними держи ухо востро. Вчера я за кормежкой зазевался, так мне один солдатик чуть верхний щупалец не оторвал.

Ладно, пойду я. Заболтался с тобой, а мне ведь еще хрипуна кормить. Через часок опять зайду — поглядеть, как ты справляешься.

Дядюшка Крунк встал, ухватил щупальцами мешок и выполз в соседний отсек. Практикант взял в клешни швабру и принялся за уборку, стараясь не обращать внимания на клетку с двуногими солдатиками, которые сучили кулаками и хрипло ругались на своем неведомом языке…

Михаил Тырин

Истукан

Хлопоты-хлопоты… Петр Алексеевич Жбанков отошел от окна кабинета и сел за стол.

— Хлопоты, — повторил он, но в голосе его, несомненно, прозвучало умиротворение.

Помещик Дрожин, находившийся здесь же, только усмехнулся, колыхнув животиком.

— Убей меня, Петр Алексеевич, не пойму я тебя, — сказал он. — На что оно тебе надо? Сдались тебе эти планеты, скажи пожалуйста! Разве тебе мало домашних забот?

— Да как сказать…

— А нечего и говорить! — убежденно заявил помещик. — Товар к тебе со всего света идет, и чего только нет! Фарфор, шелка, лес корабельный даже! Денег — куры не клюют, так небось? И чего тебя на старости лет дурь проняла?

— Да что ты понимаешь… — нахмурился купец Жбанков. — Коль богатеешь — надо расширяться, и весь сказ.

— Да зачем? Или у тебя хлеб на столе не каждый день?

— Я и говорю, не понимаешь, — махнул рукой купец. — Не в хлебе едином суть. Денежки — они работать должны, а не в чулке пылиться. Иначе не купец я буду, а скряга старый.

— Ну, хорошо. Ну, допускаю, деньги должны работать. Ну и пусть себе здесь работают. Снаряди хотя бы корабли — хоть в Голландию, а хоть и по всем европам сразу. Торговых путей в наш век — тьма-тьмущая. Да вот нет, сдалась тебе эта Луна!

— Не Луна, — с досадой мотнул головой Жбанков. — Не Луна — планеты.

— Ну, планеты. Они небось еще и подальше Луны будут.

— Да уж конечно. — Петр Алексеевич был раздосадован, что старый приятель не желает его понять и поднимает всю задуму на смех. Он снова вскочил к окну: — Да ты погляди, погляди!

— Я уж глядел, — сказал Дрожин, но все же нехотя поднялся, отставив рюмку с наливкой.

— Гляди в окно, говорю, — воскликнул Жбанков, и глаза его в этот момент загорелись. — Такое строительство, что весь свет собрался. Мужиков по деревням собирал, инженеров с разных городов выписывал. Большое-таки дело делаем!

— Вот и шмякнешься ты с Луны прямо со своим большим делом, — снисходительно хмыкнул помещик, глядя сквозь прозрачное, чисто вымытое служанкой стекло.

Петр Алексеевич не врал: дело под окнами происходило и впрямь великое.

Сотни работников, лошадей, повозок окружали исполинскую трубу из не крашенного еще железа, положенную вдоль хозяйского двора. Над двором поднимались дымы, метались искры, разносились голоса работающих. На дальнем конце, возле ямы с водой бабы толкли в чанах селитру с углем. Мальчишки, точно обезьяны, облепили забор, наблюдая невиданные приготовления.

— Устроил цирк для всего города, — пробормотал помещик, неохотно соглашаясь, что перед его глазами имеет место быть поистине великое событие, которое сам он никогда бы не поднял. — Неужто сам на такой-то страсти полетишь?

В дверь постучались, а затем в кабинет вошел, прижимая мятую фуражку в животу, инженер Меринов. Он был худой, желтолицый и весь какой-то сам в себе.

— Заходи, Капитон Сергеевич, — добродушно пригласил Жбанков. — Что ты у дверей жмешься, как кучер на балу.

— Это… — сипло проговорил Меринов и закашлял. — Сто двадцать рублей бы надо.

— Зачем? — насторожился купец.

— Это… — Инженер покряхтел, поправил на носу проволочную оправу. — Стекла двойные ставить надо. Иначе никак.

— Да зачем двойные, ежели они и так толстые?! — возмущенно воскликнул Петр Алексеевич. — Ты, брат, по миру меня пустишь со своими придумками.

Инженер достал желтый платок, высморкался, от чего в голове его что-то хрустнуло.

— Это… Двойные бы надо. Чтоб крепче.

— Ну, что с ним делать? — всплеснул руками Жбанков, обращаясь к помещику.

— То одно ему, то другое, то пятьдесят рублей, то сто, то двести.

— Ему виднее, пожалуй, — заметил Дрожин, пожимая плечами.

— Безопасность, — тихо пробормотал Меринов.

— Безопасность! — передразнил его купец. — Я и сам знаю про безопасность.

Ты мне лучше вот что скажи. — Он покопался в столе и достал порядком истрепанный номер «Ведомостей» за прошлый год. — Вот, слушай. «Готовить снаряд для путешествия к Луне и иным планетам следует таким образом. Взять три бочки, составить их одну над другой, скрепить болтами или скобами. В первую бочку уложить динамиту и всякого прочего пороху, чтоб было чем лететь от Земли. Во второй следует хранить пищевые запасы и багаж, необходимый в дороге. В третьей бочке должен располагаться сам путешествующий. Велите, чтоб горничная поместила туда старых перин и одеял, чтоб смягчить неизбежную при полете тряску и прочие неудобства». Все! Купец отодвинул газету, хлопнув по ней ладонью.

— Все, понимаешь? Три бочки да порох с динамитом. А ты мне: стеклы, трубочки, кнопочки, краники… Приборов каких-то из Германии выписал…

— Из Германии — только двигатель, — тихо сказал инженер, промокая ноздри платком. — Приборы — английские. А газета эта ваша… Пусть бы тот, кто ее написал, сам в таких бочках и летел.

— Дюже ты грамотный, Капитон Сергеевич. — Жбанков сокрушенно вздохнул, глядя в сторону. — Ладно, что с тобой делать… Иди к хозяйке, возьми у ней денег. Скажешь, я велел дать. Смею надеяться, других непредвиденных расходов ждать не придется?

Инженер, который уже повернулся к двери, вновь обратил свой взор на купца.

— Это… — сказал он, и Жбанков чуть побледнел, выпучив глаза. — Железные полосы, что мы заказывали, на двадцать копеек больше вышли за пуд. И еще… это… Рублей бы, так сказать, пятьсот, чтоб такую штуку приладить… Эдакую, знаете, люльку. Если какая авария случится или воздух из снаряда выйдет, вы на той люльке дальше полетите. Безопасность, одним словом…

— Пятьсо-о-от?! — воскликнул Петр Алексеевич, продолжая таращить глаза. — Да какая ж такая безопасность, что пятьсот рублей может стоить?

— Надо бы сделать, одним словом, — заключил Меринов и одел фуражку, намереваясь уходить.

— Иди, иди, — с досадой махнул рукой купец и покачал головой. — Эх, хлопоты…

Тут он заметил, что помещик смотрит на него как бы с некоторым испугом.

— Ты-то чего переживаешь, Дрожин? — кисло проговорил он. — Дай, я тебе наливочки еще добавлю.

— Слышь, Петр Алексеевич, — проговорил Дрожин, тиская в руках свою рюмку, — не летал бы ты сам, а? Пошли лучше приказчика.

— Да что с тобой?

— Видишь, чего человек говорит? И воздух выйти может, и авария, и стекла тонкие… Не летал бы ты!

— Да ну тебя, право. Нашел, что бояться. Летают же другие — и ничего.

— Не летай, — гнул свое помещик.

— Отстань, говорю. Сказать по совести, я бы и не полетел, но… — Жбанков сел, мечтательно уставившись в потолок. — Хочу, знаешь, поглядеть, чего там.

— Эхма! Нашел чего на старости лет захотеть!

— А чего, по-твоему, я хотеть должен? Вроде все при мне уже есть. И дело, и дом свой, и сыновья взрослые… И авторитет. Теперь — что, теперь надо мир увидать. Ну, опять же не без пользы для дела. Заодно и торговлю приподнять.

— Э-эх… — махнул рукой Дрожин. — Мир повидать. Эка невидаль! Я вот, когда в полку еще служил, где только не был. И что?

— А то! Ты зря не думай, я на тебя смотрю и замечаю. Тебя что ни спроси — все ты знаешь, что ни скажи — на все у тебя каламбур готов. А откуда оно взялось? Разве ты в своем поместье полную голову историй набрал? Нет, в полку и набрал.

— Да чего там…

— Ты давай не скромничай! Припомни, как у Агаповых про крокодилов сказывал. Все вокруг тебя только и крутились. А у исправника на приеме, помнишь? Только тебя и слушали, как ты с арапами знался и на слонах за вином ездил.

Помещик хмыкнул, польщенный.

— Ну, положим, арапов ты и здесь посмотреть можешь, — изрек он.

— Эвон! — рассмеялся в ответ Жбанков. — Где ж я на них полюбуюсь? Разве мужиков своих сажей напачкать?

— Да ты не ухмыляйся, а, будь добр, доберись до Петербурга. Да погуляй вдоль заграничных ведомств. Там арапы, почитай, каждый час проходят. Смешно сказать: важные, как гуси, а такие чернющие!

— Ну, уж за этим я в Петербург не поеду. Что я, школяр какой, за басурманами бегать, свистать?

— Дело твое, брат. Подбавь-ка наливочки. А все одно, не летал бы ты сам.

— Сказано, решено.

— А вот посуди: захотелось тебе в дороге, положим, щей похлебать. Как быть?

— Как… Сварить — и все дела.

— Сам варить будешь? Или кухарку с собой возьмешь?

— Ну… Из мужиков хоть один кашеварить сможет, я так думаю.

— Пусть так. А на чем он тебе их варить будет?

— Известное дело: щи завсегда на огне готовили.

— На огне? — Дрожин победно щелкнул пальцами. — Стало быть, и дрова с собой прихватишь? А сколько? Вязанку, две или воз? А куда товар складать станешь?

Петр Алексеевич растерянно моргнул, будучи совсем загнан в тупик таким разговором. Но затем лишь отмахнулся:

— Ну тебя, Дрожин. Мне по торговле соображать надо. А про щи и дрова у меня инженер все знает. Летают же люди и с голоду не мрут.

— Эх, Петр Алексеевич… — вздохнул Дрожин, только головой покачав.

— А в «Ведомостях» сказано, окороков с собой брать и рыбы вяленой, — продолжал оправдываться купец. Дрожин встал, оправил сюртук.

— Хороша у тебя наливочка, Петр Алексеевич, но пора и честь знать.

— Да посиди, — кисло проговорил Жбанков.

— Покорно благодарствую. Однако опасаюсь, без меня в усадьбе мужики вишню пересушат. Вишню я сушу, — пояснил он. — Повезу на продажу. Вишня хорошая в этом году. Не пожелаешь у меня купить?

— А… — махнул рукой купец, — до того ли мне сейчас?

— Как знаешь, Петр Алексеевич. Бывай, значит.

Последние приготовления завершились раньше чем через месяц. Не откладывая дела в долгий ящик, Жбанков велел инженеру готовить снаряд в дорогу немедля.

Вот тут и состоялся у них один своеобразный разговорчик.

— Это… — проговорил инженер и зашелся гулким кашлем.

— Ну? — невозмутимо отвечал купец.

— Я говорю, на неделе уже отчаливать будете, а с кем лететь собрались?

— А тебе что за дело?

— Ничего, просто надобно знать.

— Ну, положим, Гаврюху беру — приказчика. Мужиков возьму, человек пять, в помощники.

— Мужиков… — Меринов тяжело сглотнул. — Должно быть, шибко смекалистые у вас мужики, ежели хотят снаряд от земли поднять и к планетам направить.

— Не пойму я, о чем это ты?

— О том говорю, что снаряд — не упряжка. Его вожжами не постебаешь. Кто, спрашиваю, этой махиной рулить будет?

Купец при этих словах сел как подкошенный. О главном он и не подумал. В самом деле, следовало брать с собой хоть одного ученого человека, чтоб тот смог найти дорогу и разобраться во всех трубочках и гаечках, что накрутил в огромном количестве инженер Меринов.

— Вот те на… — только и сказал Петр Алексеевич. — И что ты сам на такой счет мыслишь?

— Тут и мыслить нечего, — беспечно ответил инженер. — Требуется пилотов выписывать.

— А, ну так выпишем, — с облегчением рассмеялся Жбанков, радуясь, что вопрос разрешается столь просто.

— Из Англии… — нерешительно добавил Меринов. — Я говорю, надо бы пилотов из Англии.

— Ну, можно и из Англии, — осторожно согласился Жбанков. — А что, непременно оттуда?

— Как есть, непременно. Поскольку снаряд по заграничным приборам полетит, то и…

— Ну… ладно, раз такое дело.

— Можно из Германии, — поспешно уточнил Меринов. — Но из Англии дешевле.

— И намного?

— Может, копеек на десять.

— Ну, невелика разница, — усмехнулся купец.

— Как сказать… Ежели пилотов трое будет — а меньше и невозможно, — то в час на них уже и целых тридцать копеек выйдет. День да ночь — двадцать четыре часа, сами изволите помножить. Алететь вам…

— Постой-постой! — выпучил глаза Жбанков. — Ты говоришь, десять копеек в час? В ЧАС?!!

— Да не десять… По полтора рублика в час нынче англичане просят. А немцы — те и поболее.

— Полтора рубля в час! — пролепетал побледневший купец. — Да как же…

Помилуй, Капитон Сергеевич!

— А вы что ж думали? — добродушно усмехнулся инженер и полез за носовым платком.

— Я думал… Ну, может, в день копеек шестьдесят, — растерянно проговорил Петр Алексеевич.

— За шестьдесят копеек извозчика ломового извольте нанимать. Да и тот по нашим временам работать не согласится. А тут — английские пилоты. — Инженер с важностью поднял палец.

— Поди, братец, — торопливо попросил Жбанков, махнув рукой. — Поди на двор. Мне посидеть надо, покумекать.

Когда инженер вышел, Жбанков вскочил и начал возбужденно кружить по кабинету. Известие о заграничных пилотах его поразило. Весь его прожект валился навзничь, как подрубленный. Никаких торговых барышей не хватит, чтоб умерить непомерный аппетит англичан. Однако снаряд уже почти построен и весь город наслышан, что купец Жбанков полетит к планетам. Отменить — потерять и деньги, и уважение. Всякий скажет: «Э-э-э, Жбанков… Что за кисель, а не мужик — весь уезд взбаламутил, деньги потратил, а затем и опростался». Нет, так нельзя. А как тогда?

Петр Алексеевич подошел к окну и посмотрел на гигантский корпус, протянувшийся от колодца до самых конюшен. Он был уже покрашен, и теперь работники выводили на боку большими затейливыми буквами: «Князь Серебряный».

Так купец решил окрестить свой летающий транспорт. Жбанков не желал допустить, что такое грандиозное дело пойдет насмарку. Но и платить непомерные деньги иностранцам не собирался.

Через пару минут он завидел внизу рыжие вихры своего приказчика Гаврюхи и немедля позвал его к себе. Гаврюха — очень молодой, но честный и смекалистый парнишка — быстро поднялся и замер перед купцом в вежливом поклоне.

— Ну, вот что, Гаврюша. Ступай-ка безотлагательно в депо и найди мне троих мужиков, чтоб лететь со мной к планетам. Они хоть не пилоты и не англичане, а все ж к технике касание имеют. Скажи, я обещал по сорок копеек в день платить. Ежели не захотят — сули по пятьдесят. А совсем худо будет — была не была — руль в день и процент с торговли, кто помогать станет.

Гаврюха кивнул и выскочил за дверь. Он в отличие от инженера Меринова никогда не спорил и всегда выполнял желания господина беспрекословно.

К вечеру он вернулся с хорошими новостями: троих мужиков нашел, и те согласились лететь за пятьдесят копеек. Гаврюха не стал, правда, уведомлять барина, что мужики показались ему какими-то потерянными и не от мира сего.

Иного и ждать не следовало — на подобное безумство согласились те, кто уж и потерять в жизни ничего не мог.

— Завтра утром их ждите, придут, так сказать, для зрительного знакомства, — заключил приказчик, самодовольно улыбаясь. — Смею заверить, отбудете скорее в компании, нежели в одиночестве.

— Как так «отбудете»? — удивился купец. — В каком таком одиночестве? Да ведь ты со мной полетишь. Ты что, Гаврюша? Али я тебе не говорил?

Улыбка у Гаврюхи мигом съехала набекрень, а после этого и вовсе пропала.

Он по привычке кивнул, правда, как-то деревянно, и, пятясь, выбрался из кабинета, едва не сбив притолку.

— Ишь… — усмехнулся Петр Алексеевич.

В тот же вечер под впечатлением от такой новости Гаврюха напился пьяный и ходил по кабакам, говоря всем, что барин увозит его к планетам. Мужики его жалели, угощали вином и вздыхали, сокрушенно качая головами.

Однако наутро он опять был бодр, весел и услужлив. Гаврюха умел примерно слушать хозяина.

Как ни был далек день отбытия, а подкрался он быстро и неожиданно. Как-то казалось, что еще далеко, что есть еще время обдумать и подготовиться. Но нет.

Проснувшись однажды утром, Жбанков сообразил, что сегодня, и ни днем позже, придется ему покидать дом.

Стоит ли говорить, что начальствовать над пшютами был поставлен инженер Меринов. Жбанкову даже не пришлось его упрашивать. Меринов не спорил, не отчаивался и даже не порадовался обещанным пятидесяти рублям. Будто чувствовал, что в этом деле до последней минуты без него не обойдутся.

Сами же «пилоты» на купца большого впечатления не произвели. Мужики как мужики. Один — Степан, бывший кузнец из деревни, — большой, широкий, настоящий русский богатырь с бородой. Был он, правда, несколько сгорблен и вечно угрюм.

Петр Алексеевич узнал загодя, что у Степана в деревне сгорела изба, а в ней — жена и двое малюток с бабкой. Тот подался от такой беды в город, но и тут не нашел себе утешения.

Потому и согласился хоть к планетам, хоть к черту с рогами. Был еще дед Андрей. В его внешности заключалось что-то бестолковое. Вечно он прохаживался, посмеивался, крутил цибарки. Когда все вокруг работали, не мог найти себе дела, если только лбом его в это дело не ткнуть. Однако ж раньше состоял помощником у одного польского кондитера и научился от него кашеварить.

Про третьего мужика, едва лишь на него поглядев, Жбанков подумал: «Бес в нем сидит». Мужика звали Вавила, был он малого росту, с руками и ногами не то чтобы кривыми, но эдакими выгнутыми. Рыжие, чрезвычайно запутанные волосы сидели на нем, словно навозный шлепок, плотно облепливая неровности головы.

Выпученные глаза вечно вращались и сверкали, как у зверя, который подыскивает себе закуску из числа окружающих. Похоже, был он человеком задиристым и имел норов крутой.

Как бы там ни было, иных «пилотов» Гаврюха найти не сподобился. А между тем пора было трогаться в дорогу.

Утром, подойдя к окну, Петр Алексеевич почувствовал необычное волнение. Он увидел свой снаряд, возвышавшийся на заречных лугах подобно колокольне. Туда переволокли его накануне на лошадях, причем пришлось делать изрядный крюк по городу: через Мяcницкий переулок напрямую груз не проходил по причине необычной своей длины, а Смоленская улица оказалась перегорожена упавшим два дня назад деревом. Убрать дерево городское начальство еще не успело, но приставило к нему жандарма для избежания нежелательных происшествий.

После девяти часов за речку потянулся народ. Все знали, что купец Жбанков собрался лететь, и всякий желал увидать это своими глазами, чтобы потом рассказывать знакомым. Издали людишки, окружившие «Князя Серебряного», походили на копошащиеся точки, и всякую минуту их число росло, пополняясь от дорог-ручейков. «Неужели все это я?» — обречено подумал Петр Алексеевич, видя, как гудит растревоженный город.

Полдесятого заехал Меринов. Был он, как всегда, в своей шинели, носовой платок висел из кармана, и это неприятно задело купца. Ему показалось, что по столь серьезному поводу мог бы человек себя как-то по-другому одеть.

Возле снаряда, куда они подкатили на коляске, народу было как на ярмарке.

Не хватало только каруселей и петрушек с дудками. Кроме стариков и мальчишек, можно было заметить и людей солидных, дворян, чиновников. Поговаривали, что даже градоначальник будет следить за отлетом самым внимательным образом из окна своего дома.

Не успел Жбанков соскочить с подножки, как к нему направился учитель по фамилии Семенюка, который очень почтительно поздоровался и затеял разговор:

— Осмелюсь спросить, а не будете ли вы в научных целях фотографии делать?

— Разберемся, — неопределенно ответил Меринов.

— Имею большое желание дать вам с собой в дорогу аппарат для съемки синематографических лент, — продолжал учитель, — но, к большому сожалению, не имею этого аппарата.

Жбанков ответил ему невнятным бормотанием, и учитель поспешил оправдаться.

— Я говорю, к сожалению, не имею такого аппарата. Очень хотелось бы вам его дать, если б был. Но, увы, нет его у меня. И не было никогда. А так — чего бы не дать. Если б был. К величайшему сожалению, не имел случая заполучить или приобрести. Не по карману, знаете ли. А то бы дал.

Жбанков был рад поскорее зайти в снаряд и запереться там. Он чувствовал себя неважно, его отчего-то мелко трясло, в груди то и дело начинал покалывать противный холодок. А сотни обращенных к нему взглядов делали самочувствие и вовсе невыносимым.

— Пойду проверю, все ли на месте, — пробормотал Меринов и оставил купца одного. Вслед за инженером последовал кучер, чтоб затащить в снаряд багаж.

Купец посмотрел ему в спину и вдруг страшно огорчился, что какой-то простой мужик заходит вперед него.

Конечно, Петр Алексеевич был в снаряде и раньше, еще в процессе строительства. Внутреннюю обстановку и расположение комнат он нашел вполне удовлетворительной и даже начал прикидывать, где быть гостиной, где кухне, где людской. Однако инженер в тот раз прервал его. Он сказал, что здесь несколько иные требования и подходить с обычными мерками не следует.

Приблизился полицмейстер, помялся немного, не зная, с чего начать разговор.

— На порохе полетите? — поинтересовался он.

— На нем, — ответил купец чуточку раздраженно, прибавив про себя: «Не на курином же помете».

— Я думал, может, на керосине, — сказал полицмейстер. — Пойду, велю пожарную команду позвать. Как бы сено не загорелось.

Подходили еще люди, что-то спрашивали, участливо заглядывали в глаза.

Жбанков видел их словно в тумане и отвечал часто невпопад. Однако смог почувствовать, что каждый мнется и жмется, будто пришел не провожать в добрый путь, а соболезновать. Это ему совсем не понравилось.

Появился инженер. Он коротко сморкнулся в свой желтый платок, затолкал его в карман и проговорил:

— Идемте уже, наверное?

«Идемте…» Словно звал к обеду похлебки откушать. Жбанков опять рассердился его неуместной будничности. Скучные слова, шинель, да еще этот старый платок… Мог бы хоть платок к случаю новый взять или купить в галантерее.

В последний момент откуда-то выскочил помещик Дрожин.

— Петр Алексеевич, душа моя, думал уж, не успею! — воскликнул он, сжимая купца в объятиях. — Летел сюда, лошадей едва не загнал.

— Да что ты право! — рассердился Жбанков и оттолкнул помещика. — Чай, не на войну провожаешь, а? Тот ничуть не обиделся.

— Ты давай там… Смотри, чтоб аккуратно. А то, знаешь…

Дрожин, однако, был единственный, кто не конфузился и говорил в полный голос. Это дало купцу толику бодрости.

— Ты, Петр Алексеевич, как полетишь, то про себя думай, что я загадал для нас бутылочку наливки, своей, вишневой. Как вернешься — нарочно для тебя достану, и мы ее с тобой порешим. Верно?

Тут уж растроганный Жбанков сам приобнял его, задержался на миг, хлопая по плечу, а после перекрестился и шагнул в темный провал, зиявший на боку «Князя Серебряного». Тотчас Степан громко захлопнул за ним железную дверцу и накрепко закрутил запорное колесо.

В полутьме, хватаясь за холодные стенки, Жбанков прошел к своей кабине, где ему надлежало существовать до конца путешествия. Саквояж его был уже здесь.

— Ты, барин, сразу ложись на лавку и лежи там, пока не позовут, — сказал Степан хриплым басом. — А мы уж сами покочегарим…

Жбанков нащупал в полутьме широкую койку, обитую мягкими кожаными подушками, и завалился на нее вместе с сапогами. Пахло, как в кузнечной мастерской, а к тому же доносился звон и лязг, слоёно поблизости катали стальные болванки. Между ударами купец прослышал какой-то визг, похожий на плач бездомного щеночка. Потом понял — за стеной скулит Гаврюха. Его тоже оставили одного в железной кабинке дожидаться непонятно чего.

А через минуту Петр Алексеевич перестал слышать и железный звон, и Гаврюхины стенания, потому что в снаряде запалили порох.

Все задрожало. Послышалось сперва негромкое ворчание, которое быстро переросло в такой рев, что казалось, сама Земля разлетается на куски. Снаряд уже не дрожал, а трясся всей своей громадой, а рев нарастал, крепчал и не мог остановиться. Жбанков вдруг почувствовал, что сейчас умрет. Груди стало тяжело, словно на нее насыпали сажень земли, рев рвал уши, уже казалось, что это воют трубы Страшного суда и вопят черти, и Петр Алексеевич сам проклял себя, что законопатился в этой железной могиле и себе, и людям на погибель…

В этот момент ему представилось, как внизу разбегаются ребятишки, напуганные огнем и шумом, как крестятся бабки и разевают беззубые рты старики, роняя слюнявые свои цибарки, и друг его, помещик Дрожин, схватясь за сердце, смотрит на серую железную колокольню, которая изрыгает огонь и тяжко отрывается от ровного поля. Жбанков начал читать про себя: сначала Господу Иисусу, затем Святому Духу и Ангелу-Хранителю, после Животворящему Кресту. Не забыл и Мытаря, и Трисвятое, и даже Хвалебную песнь богородице припомнил.

И тут шум стал утихать. А вместе с тем пришла легкость, очень какая-то странная… «Падаем!» — мелькнуло в голове.

— Падаем! — закричал купец в голос и забился на койке, словно в припадке.

— Полно кричать, барин, — раздался спокойный голос Степана. — Не падаем — летим.

Подумав немного, он с важностью поднял палец и прибавил:

— К планетам летим!

Все последующие дни Петр Алексеевич привыкал к разным особенностям своего нового положения. Большую часть времени он проводил в своей кабине, на койке.

Особенно невыносимо стало на третий день, когда все вокруг принялось летать.

Жбанков не стал этому удивляться, потому что читал что-то подобное в «Ведомостях», да и не хотел он удивляться, а был только раздосадован своим неуверенным самочувствием. К лежанке пришлось прикрепляться ремнями, поскольку от каждого шевеления купец подымался в воздух, и если бы кто-то из людей вошел и увидел это, то наверняка про себя бы подумал: «Солидный человек, а висит кверху пузом, что муха».

Гаврюха же, напротив, воспринял возможность полетов с поросячьим восторгом и порхал по коридору, смеясь и играясь. Правда, радость его продолжалась всего-то один день. Потом вернулась желанная тяжесть. Меринов пояснил, что это потому, что идет торможение.

В редкие свои вылазки из кабины Петр Алексеевич видел, как инженер сидит в большой общей зале, в массивном дубовом кресле, обделанном кожей. Перед ним стояла железная тумба с «глазками» и рычагами, за которые Меринов непрестанно дергал. Степан и Вавила были тут же и тоже дергали рычаги или крутили колеса, если приказывал инженер. А дед Андрей обычно проводил свободное от стряпни время под полом, где ползал, что-то подкручивая и подмазывая. Дело было, как понял купец, в общем, нехитрое, и совершенно незачем надеяться на каких-то англичан, когда и сами с усами.

Иногда он слышал, как Вавила ругается с дедом Андреем. Вавила обвинял его в плохой стряпне, говоря при этом, что «такой тухлятиной только глистов морить». Он говорил резко, едко, не произнося слова, а выплевывая их, кривя при этом страшные рожи. Дед всерьез обижался. Он называл Вавилу каторжником и рыжей образиной.

Наконец наступил день, когда Меринов объявил радостное известие.

— Скоро конец дороге, — сказал он. — Идите теперь, Петр Алексеевич, к себе и привяжитесь накрепко, а то будет такая карусель, что немудрено и бока отломать.

Тут он пригнулся и быстро-быстро заговорил непонятными для Жбанкова словами. Купец послушал его, ничегошеньки не понял и решил выяснить.

— Ты о чем это толкуешь? — удивленно спросил он. — Ни слова разобрать не могу.

Меринов растерянно оглянулся. Он полагал, что купец уже внял его совету и удалился в свои покои.

— С планетами говорю, — сказал он и пожал плечами, удивляясь такому нелепому, по его мнению, вопросу.

— Да как же с планетами? — рассмеялся Жбанков.

— Обычное дело, — ответил инженер, не видя причин для веселья. — Надо ж на тамошний вокзал сообщить, что прибываем.

— И они тебя могут слышать? — недоверчиво поинтересовался Петр Алексеевич.

— Так ведь это радио.

— Как ты сказал?

— Да радио! Вот, пожалуйста, я здесь говорю, а они меня там слышат.

Купец приблизился, оглядел деревянную коробку с дырками.

— И что же оно, это радио?

— Что?

— Хорошо, говорю, слышно?

— А послушайте, — Меринов повертел колесико, и Петр Алексеевич своими ушами смог уловить, как бормочут и переговариваются невидимые ему люди, причем слова попадались как знакомые, так и вовсе неизвестные.

— Хе! — Купец с довольной улыбкой погладил бороду. — Взаправду слышно. А что, я могу так и со старухой своей пообчаться?

— Ежели в доме есть радио, то можно и пообщаться, — пожал плечами инженер. — Есть радио-то? Нету, верно…

— А бог его знает, что там есть. Надо у Гаврюхи поинтересоваться. Пойду спрошу.

— Постойте, Петр Алексеевич. Не требуется ходить, — Меринов опять повертел колесо и сказал в деревянную коробку: — Скажи, Гаврила, есть у вас в хозяйстве радио?

— А на что оно нам надо? — донесся глухой, как из бочки, голос Гаврюхи. — У нас граммофон имеется.

— Гаврюха! — не смог сдержать восторга Жбанков. — Ты меня слышишь?

— Ну, слышу, — скучно проговорил приказчик.

— И я тебя слышу. Ну, дела!

Узнав, что в снаряде имеется радио, Жбанков приподнялся настроением.

Все-таки лучше, если знаешь, что тебя могут услышать другие люди. Не так одиноко. Молодец, инженер, не зря деньги просил.

Опускание на планеты было и впрямь непростым. Грохоту и тряски поболе, чем при подъеме с заречных лугов. Однако купец про себя решил, что, видимо, дело это обычное, раз никто не пугается и не кричит «караул». Но здоровья ему это стоило. Пришлось все утро промаяться с головной болью, в то время как другие уже вышли из снаряда и поимели возможность обозревать окрестности. Сам купец, хоть и был любопытен, на улицу пока не спешил. Выглядывал только через стекла и видел громадного масштаба площадь, мощенную плитами, всю уставленную чужими снарядами, такими разными, что не было возможности найти хоть два похожих.

Среди снарядов различалась долговязая фигура Меринова, который бродил, подметая плиты полами шинели, глядел на снаряды и помечал в блокноте.

Гаврюха оказался молодцом. Пока Жбанков с больной головой бока отлеживал, он уже разузнал, где тут есть ярмарка, и даже распорядился нанять подводы для доставления товара. К тому времени, как все устроилось, Петр Алексеевич нашел в себе достаточно сил выйти на воздух. Надо было с пристрастием оглядеть подводы и лично убедиться, насколько они хороши, крепки ли оси.

Вот тут-то и ждала его одна умопомрачительная картина. Первым делом Жбанков увидал лошадей. И в тот же самый момент ему захотелось броситься со всех ног наутек.

Лошади были мохнаты, что медведи, и рыла имели — крокодильи!

Потрясение у купца оказалось совсем нешуточным. Однако видя, что Гаврюха стоит совсем рядом от них и ничего не боится, Жбанков чуть осмелел и приблизился. Но не чрезмерно, ибо зубы животных выглядели кровожадно.

— Других-то лошадей не было? — спросил он у приказчика.

— Сказывали, эти самые лучшие, — беспечно ответил тот.

Купец еще раз рассмотрел их, обошел с разных сторон.

— Ну, хорошо, — успокоился он. — А где ж извозчики? На эти слова одна лошадь повернула к нему свою зубастую пасть и заговорила:

— Эх ты, дура! На что тебе извозчики, когда мы и сами тебя свезем, куда скажешь.

Купец открыл было рот, но быстренько взял себя в руки, закрыл его и некоторое время оставался задумчив.

Увидать разных диковин им всем пришлось еще немало. Первое время мужики только крестились да толкали друг дружку локтями: погляди, мол, вон какое чудо пошло. Затем попривыкли. Сразу смогли крепко поставить торговлю, а мужики-пилоты приняли в этом самое живое участие. Дед Андрей сам стоял в рядах и кричал, нахваливая товар, покупатель к нему шел. Степан подвозил и таскал тюки. Петру Алексеевичу оставалось только считать по вечерам выручку, а днем же он ходил по торговым местам, выяснял потребность в товаре, помечал на будущее.

Для инженера Меринова дело нашлось само: готовить снаряд к обратной дороге, хлопотать насчет припасов и пороху.

В общей жизни не принимал участия лишь Вавила. Он имел какой-то свой интерес, вечно выходил поутру со своим личным мешком, приходил поздно без мешка или с другим мешком. Жбанков наметанным глазом вмиг определил, что мужик ведет какую-то свою коммерцию. Раз его привел даже местный урядник, сказав, что, мол, вот ваш затеял в гостиных рядах скандал из-за цены, пришлось усмирять, а по нашей картотеке числится он бывшим каторжником. Но это ваши дела, и разбирайтесь с ним сами, а чтоб впредь никакого беспокойства он нам не причинял.

Жбанков не на шутку взволновался, узнав про Вавилу, что тот каторжник.

Однако сильно ругать его не стал, поскольку предстоял еще обратный путь, а там кто знает, что этому взбалмошному в рыжую голову придет?

Были и иные нелицеприятные истории. Не раз Петр Алексеевич имел возможность узнать, что и здесь встречаются разного рода проходимцы и жулики.

Как-то, например, возле него стал крутиться какой-то хлыщ. Ноги у него были куриные, и лицом он смахивал на некое птичье отродье, но на то купец уже перестал удивляться. Хлыщ этот ходил, ходил, а потом и говорит:

— Давай я тебе, мил человек, продам счетно-арифметическую машину.

Хотел Петр Алексеевич его сразу отвадить, но по купеческой привычке любое предложение любил сперва солидно обсудить.

— На что она мне? — говорит.

— Будешь на ней считать, — отвечает незнакомец. — Хотя бы и деньги.

Сколько будет, например, квадратный корень из шестисот сорока семи, помноженный на девятьсот двадцать один?

— Ну, сколько?

— Один момент! С точностью до копеечки.

Хлыщ потыкал пальцами в свою машину, потом удивленно произнес:

— Семнадцать тыщ, однако, с лишним. Жбанков кое-что в уме прикинул, затем покачал головой.

— Нет. Должно быть больше. Тыщ на пять-шесть больше должно выйти.

— Один момент! — извинительно пробормотал незнакомец и хотел снова считать, но Жбанков его уже остановил.

— Не надо, — говорит. — Если б она деньги сама зарабатывала, тогда другой разговор. А считать мы их головой не поленимся.

Две недели пролетели скоро. К тому времени товар был почти продан, нужные сведения собраны. Петр Алексеевич в один из последних дней имел полезный разговор с чиновником из местной торговой палаты.

— Больше всего удивляюсь, — говорил купец, — что такие открываются возможности здесь для торговых людей, такой непочатый край. А вот поди ж ты, никто к вам из наших краев не летает.

— Ну почему ж никто? — солидно возразил чиновник. — Разные там графья-князья частенько наведываются посмотреть достопримечательности, купить сувениров.

— То-то и оно, что графья-князья. А наш брат купец вроде и боится к вам, а может, сомневается. А ведь ежели с умом начать, то очень даже просто свое прибыльное дело открыть.

Чиновник потчевал Жбанкова своею особой настойкой, которая хоть и чуть горчила, но, в общем, была на совесть выделана.

— Если имеются средства, можно и дела делать, — отвечал он. — Не грех об этом и поразмыслить по-хорошему. Поставить у вас большой вокзал, контору, склады, таможню. Вот и будет еще один торговый путь. А вы вот что: время не тратьте, а напишите путевые заметки и поместите в какой-нибудь журнал. Есть у вас журнал?

— Есть газета, «Ведомости».

— Ну, вот! Люди прочитают — глядишь, и потянутся. Один у нас винокурню откроет, другой — лавочку, третий — свечной заводик. И вам прибыль, и нам польза.

Чиновник был похож на большого таракана, однако имел любезные манеры и потому нравился Жбанкову даже со своими непомерными усами, крылышками и глазами-сеточками.

Короче говоря, настроение у Петра Алексеевича было благодушное и мечтательное. Экспедиция хоть и не принесла ему великих барышей, но и в убытке не оставила. Нашлась даже возможность вознаградить Степана с дедом Андреем за помощь по торговле, Гаврюха с инженером тоже без премии не остались. Меринов в тот же день, как монету получил, ушел и воротился с целой торбой разных книжек, а потом шелестел ими целую ночь. Не забыл Жбанков и о своем семействе. Долго думал, каких им гостинцев выбрать, потом махнул рукой и купил супруге красивый платок с восьминогами, а сыновьям — по шелковой рубахе.

В последний вечер сидел он с Гаврюхой в гостинице и диктовал ему в журнал:

— … Пиши дальше. Сушеная рыба — продано пять пудов, один пуд отдан по дешевке перекупщикам. Пенька — продано восемь бухт. Холсты — пятьсот аршин, почти все сбыто. Написал? Пиши еще — гвозди и скобы проданы мало, и впредь их с собой не брать. Шкурки бобровые — сто двадцать штучек, проданы до единой. Что еще? Ах, да! Посуда — фарфоровые чаши проданы все, глиняные же горшки, напротив, никто не берет. Табак — вовсе не продан. Написал? Пиши теперь примечание: насчет табаку — приползал змей о двух головах, взял табаку всего фунт, да и тот на следующий день принес обратно. При этом сказал: что ж вы, подлецы, мне продали, его и жрать совсем невозможно. Написал? Та-а-ак…

Петр Алексеевич задумался, писать ли про деготь. Второго дня, когда Степан перекладывал тюки на подводы, прямо к «Князю Серебряному» подкатился безлошадный экипаж, весь ржавый и в грязи. В стенке его приоткрылась дверочка, из нее выдвинулась железная оглобля с круглой табакеркой на конце. У той табакерки отскочила крышка, а внутри оказался маленький комочек, весь красный, в прожилках. Комочек сначала вздыхал, вздыхал, потом спросил, нет ли дегтю.

Степан, даром что простой мужик, сразу сообразил, что у инженера два бочонка было, из которых он свои колеса и пружины смазывал. Один бочонок он и продал красному комочку, и по очень даже баснословной цене.

— Ладно, пиши, — промолвил Жбанков, и тут в нумер явился нежданный гость.

Был он очень франтоватый, хотя из одежды имел только старушечьи чулки и халат без пуговиц.

— Имею честь разузнать, не вы ли из Петербурга? — изрек он, покачиваясь на длинных худосочных ножках.

— Не из Петербурга, — настороженно ответил купец, — но, в общем, из тех же краев.

Он попытался заглянуть гостю в глаза, чтоб узнать, что у того на душе, но не смог: глаза у чужака были там, где у порядочного человека положено быть ушам, и крутились они в совершенно разные стороны.

— Славно, славно, — оживился гость. — А не ваш ли транспорт поутру отбывает?

— Ну… Наш, а что тебе надо, мил человек?

— Позвольте разузнать, — франт очень изящно и премило развел ручками, а на макушке у него приподнялся розовый гребешок, — не имеете ли возможности взять пассажира?

— Тебя? — деловито вопросил Гаврюха.

— О нет, нет, речь совсем не обо мне! — залопотал чужак, потешно махая ручками. — Я полномочный поверенный одной персоны, которая и желает быть вашим пассажиром.

— А на что нам сдался твой пассажир? — хмуро спросил Жбанков. Ему не очень нравилось поведение незнакомца. Таких господ, которые умеют ручками махать да в салонах по-французски читать, знал он предостаточно и не доверял им ни на грош.

— Материальная сторона вас, надеюсь, заинтересует?

— Чего?

— Я имею сказать, что все будет с нашей стороны оплачено самым щедрым образом.

Петр Алексеевич сунул руки за пояс и неторопливо подошел к франту почти вплотную.

— Ты откуда взялся-то? Кто тебе на нас указал?

— Очень просто, все очень просто! — зачастил чужеземец, видя, что хозяева обеспокоены. — Начальник вокзала дал понять, что вот этот транспорт, «Князь Серебряный», утром же направляется в Петербург.

Жбанков хмыкнул, не зная, что сказать.

— Если речь зайдет о стоимости… — начал гость, но тут снова вмешался приказчик.

— Подожди, дядя, о стоимости. Прежде скажи, какой монетой платить будешь?

Петр Алексеевич в очередной раз порадовался сообразительности своего приказчика. В самом деле, если этот хохлатый будет совать сейчас свои тугрики, то до завтра их негде будет поменять.

Поверенный озорно улыбнулся, показав раздвоенный, как у змеи, язычок.

— Зо-ло-том! — торжественно проговорил он и от радости быстро-быстро замахал ручками, подняв сквозняк.

Жбанков и Гаврюха удивленно переглянулись.

— Ну-у-у… — с уважением протянул купец. — Пожалуй, теперь поговорим и о стоимости.

Наутро вся команда с нетерпением ждала появления пассажира. Поверенный разогрел общий интерес, сказав, что тот прибыл из весьма неблизких мест и обычаи его, привычки и манеры могут сильно отличаться от тех, к которым привыкли уважаемые купцы из Петербурга. Нельзя сказать, чтоб Петр Алексеевич таки сгорал от любопытства, — все ж за две недели торговли насмотрелся он на массу разных чуд, но одно дело глядеть исподтишка, другое — везти с собой и быть в одном помещении целую неделю. Это и вызывало немало смущения. В другой раз Жбанков, возможно, отказался бы от такой милости, но уж больно хорошая цена была предложена за переправку пассажира и его багажа.

Стоит сказать, что с нетерпением ждали и Вавилу, который очень некстати задерживался, хотя должен был находиться на своем месте и помогать инженеру готовить снаряд к дороге. Наконец он появился с совсем небольшим кошелем, являвшим, видимо, полный итог его коммерции. Был он настроен довольно весело и даже с дедом Андреем поругался скорее по привычке.

Потом дождались и пассажира. Он подкатил на массивном экипаже с железными осями, запряженном парой невиданных животных, похожих более на драконов, чем на лошадей. Все высыпали на площадь, глядеть на нежданного попутчика.

Из экипажа выбралось на свет божий жалкое малорослое существо с серой морщинистой кожей и лысой головой, на которой болтались вислые помятые уши.

Существо постояло с минуту, хлопая глазами и озираясь, затем размяло члены и занялось бурной деятельностью.

Ни «здрасьте», ни «утро доброе» сказано при том не было. Жбанков изумленно наблюдал, как четверо носильщиков, прибывших на том же экипаже, деловито заносили в нутро снаряда свертки, чемоданы, саквояжи, торбы, коробы, совершенно не обращая внимания на него, хозяина этого самого снаряда. Складывалось так, будто не он, Жбанков, своей милостью позволил поселить на своем транспорте этого чужеземца, а, напротив, чужеземец удостоил его милостью везти себя в Петербург.

Носильщики продолжали таскать в снаряд вещи, повинуясь командам нанимателя. При взгляде на него думалось, что он сбежал из зоопарка: сплошной крик, визг, прыжки, маханье руками и брыканье ногами. Хоть поверенный и предупредил о своеобразии пассажира, но мужики начали посмеиваться в кулачки.

Последнее, что понесли на себе носильщики, был большой каменный идол, обернутый в мягкую тряпку. Пассажир при этом проявил большую часть своего командирского усердия: носильщики кряхтели и тужились, обливаясь потом и пуча глаза, а он мелкой обезьяной скакал вокруг и громким визгом предупреждал самое мелкое, по его мнению, проявление неосторожности.

На том погрузочные работы закончились.

— Степан, — тихо позвал Петр Алексеевич. — Поди, укажи чужеземцу его нумер. Посели в кабине, где прежде голландские холсты лежали, там сухо и хорошо.

Необходимыми для разговоров языками, понятно, никто не владел — ни хозяева, ни пассажир. Приходилось показывать ему все руками и громко, раздельно кричать на уши, хотя он все равно ничего не понимал.

Перед самой отправкой вышла легкая заминка. Чужеземец изо всех сил желал, чтоб его поселили рядом с идолом, хотя идола носильщики сразу поставили к грузу, где живому существу селиться было совершенно неудобно. Напрасно Степан убеждал его всей силой своего красноречия, напрасно изображал фигуры руками и строил на лице разные гримасы, пассажир визжал, прыгал чуть не до потолка и проявлял массу беспокойствия. Пришлось мужикам напрячь руки и перетащить идола прямо к нему в нумер, ибо носильщиков уже отпустили. Только тогда чужеземец угомонился.

Еще раз он проявил было норов, когда Степан с дедом Андреем взялись приматывать истукана веревкой к скобе. Но тут уж чужеземному визгу никто внимания не уделил: случись какая тряска при подъеме, тяжеленная каменюка могла покатиться и любого изувечить.

С горем пополам взлетели. Подъем, ввиду привычки, переносился уже легче.

Тем не менее купец счел за лучшее провести первую половину дня в своей койке привязанным, пока курс снаряда не будет выровнен.

С первого же дня пассажир начал выказывать свои необычные свойства. Мало будет сказать «необычные», скорей уж просто скверные. Мог средь обеда зайти в общую залу и у любого прямо из рук забрать кусок пищи. Мог его надкусить, а если не понравится, тут же и бросить. Способен был даже нагадить прямо в коридоре. И еще — всепостоянно крутился под ногами, толкался, верещал и никому не желал уступать дороги. Жбанков изо всех сил предлагал мужикам проявить терпимость к заграничному подданному, который, быть может, и слыхом никогда не слыхивал, что у русских принято каждому из своей тарелки кушать. Мужики на словах соглашались, а промеж собой роптали.

Удивляла и кошачья привычка чужеземца засыпать в любое время в самых неожиданных местах. Раз он уснул прямо в кресле Меринова, раскидав в стороны свои обвислые уши. Во сне он пошевелил ногами какие-то рычаги, и снаряд от этого немножко тряхануло.

Однажды дед Андрей зашел по какой-то надобности в его касину и потом рассказывал, что увидел следующую картину: вислоухий чужак стоит перед своим каменным изваянием и что-то ему по-своему втолковывает, а между делом достает из мешочка желтые шарики и бросает идолу в дырку, которая, должно быть, по замыслу ваятеля, означала рот.

— Ничего сверхъестественного, — пробормотал инженер. — Язычество, как оно и должно быть.

— Оно понятно, что язычество, — отвечал ему дед, хмурясь, — а все ж на душе мерзостно.

Христианская его душа не могла мириться с преклонением каменному страшилищу.

На третий день Меринов всех предупредил, что с завтрашнего обеда начнется опять летание под потолком, но продлится недолго, и вообще путь домой обещает быть быстрее, чем ожидалось.

Мужики это степенно обсудили, а Гаврюха с беспокойством сказал, что надо бы приучить чужеземца ходить в уборную, а то, не ровен час, когда все летать начнет, не миновать конфузов.

— Надо его рылом ткнуть, как котенка, — вот и будет ему наука, — злобно ответил Вавила, шевеля рыжими бровями. Он по неясным причинам испытывал к чужаку особую неприязнь и не упускал повода сказать в его сторону любую пакость.

Но уже вечером к Жбанкову в кабину вошел Степан и проговорил:

— Барин! Не прикажи рыжему Вавиле у чужеземца червонцы выманивать. Это прямо стыд один, что делается.

Петр Алексеевич порасспросил, и вот что оказалось.

Однажды, когда мужики мирно перекусывали в общей зале, чужеземец, по своему обыкновению, ворвался, все понюхал и вырвал у Вавилы из-под носа большой бутерброд, который тот с особым усердием для себя готовил.

Вавила, уже давно потерявший терпение, тут же вскочил, заорал, замахнулся на пассажира и разразился такой бранью, что многим стало совестно.

Чужак, видать, сообразил, что сделал непотребное, достал из-за пазухи мешочек, а из мешочка — золотой червонец! Ну, не червонец, но золотой кругляш сходных размеров. И протянул его Вавиле в уплату за беспокойство.

Тот прознал, с какой легкостью пассажир раздает червонцы, и обратил все себе в пользу. Стал оказывать ему разные услуги, носить горшки с едой, а когда тот их принимал — протягивал руку. Плати, мол. Чужеземец без разговоров давал монету. За полдня такое произошло уже раз восемь.

Услышав это, Петр Алексеевич соскочил с койки и вместе с мужиками пошел искать Вавилу, чтоб устроить ему добрую головомойку.

Нашли его, конечно, в нумере чужеземца. Вавила был сплошная любезность, он держал в руках корец с квасом и так сладко улыбался, словно сам был сахарный.

— Ну-ка, выйди, — бросил ему Жбанков, нахмурив брови.

В коридоре купец прежде взял его за рыжий вихор и хорошенько потряс.

— А ну, рыжая бестия, выкладывай сюда монеты, что у пассажира взял!

— На что тебе мои монеты? — озлобился Вавила. — Он сам мне их передал, стало быть, мною заработанные.

— Все, что ты заработал, я тебе дома сполна выдам, — угрожающе пообещал Жбанков. — А это — что ты делаешь — есть грабеж и обман в чистом виде. Я тебе позорить нас не дам!

Вавила, сверкая глазами, оглядел собравшихся.

— А ежель не отдам?

— А ты отдай, — мирно посоветовал ему Степан, делая такое движение, будто засучивает рукав.

Вавила еще некоторое время разглядывал противников, решая, как быть. Сама мысль расстаться в один момент с дармовым капиталом была для него досадной.

— У чужеземца там целый мешок золота, — буркнул он. — Не убудет.

— А хоть два мешка, — твердо ответил Жбанков, — все одно не твое.

— Не прекословь старшому, — сердито проговорил дед Андрей. — Отдай все добром, пока просят.

Вавила процедил сквозь зубы какое-то мудреное проклятие и вынул из-за пазухи тряпочку, в которой были завернуты монеты.

— Забирайте, — презрительно сказал он. — Небось завидуете, что сами не догадались, а теперь отымаете.

— Поди с глаз вон, — объявил купец, а сам взял тряпочку и отправился с ней в нумер к пассажиру.

— Наши извинения, — сказал он, протягивая деньги. — Я говорю, один дурной жеребец весь табун осрамит. Негодящий он человек, и впредь не давайте ему денег.

Чужеземец настороженно шевелил ушами и никак не мог понять, что говорит ему Жбанков. Он даже не протягивал рук, чтоб забрать деньги.

— Вот, берите, нам чужого лишнего не надо. — Купец положил сверток на пол и повернулся уходить. Но прежде он успел оглядеть нумер. Постоялец разложил повсюду свои вещи, открыл коробки. В углу покоился мрачной громадой его истукан. Ростом он был на две головы выше Степана. Шеи не было, но в верхней части имелась темная большая дырка, несомненно, рот. А по бокам неизвестный ваятель провел глубокие борозды, обозначив, что у идола есть и руки. Камень казался шершавым и скверно обработанным. Жбанков подумал, что скульптор Фейфер, к которому он как-то ездил заказывать гипсовых амуров на крыльцо, смог бы сработать такого идола куда искуснее. Он бы и камень отшлифовал, и узорчиков разных высек, даром что немец.

Но пора было возвращаться к делам. Благодушие слетело с Вавилы, как шелуха, и он еще больше чужака возненавидел. Теперь он не только кричал и сквернословил в ответ на его причуды, но сам искал повода столкнуться, наговорить дерзостей, да еще и незаметно дать тумака.

На следующий день такой случай ему представился.

К обеду все ожидали пропадания тяжести предметов. А до того, как обещал Меринов, произойдет некая круговерть, связанная с торможением и разворачиванием снаряда. Хоть никто и не понимал, зачем тормозить на половине дороги, но перечить не стали. У мужиков нашлись дела, а Жбанкову и Гаврюхе надлежало пристегнуться к койкам и лежать тихо, ожидая, пока разворот кончится. Жбанков не преминул вспомнить, что в нумере пассажира стоит кое-как закрепленный идол.

— Сходи-ка, братец, привяжи его покрепче, — велел он Вавиле. И затем, повернувшись к деду Андрею, добавил: — И ты иди. Поможешь, да и поглядишь, чтоб рыжий опять денег не просил.

Вавила пробурчал, что прислужником к «этой обезьяне вислоухой» не нанимался, но тотчас пошел исполнять повеление. Чужеземца они застали за малопонятным перекладыванием багажа, которое, впрочем, происходило у того довольно постоянно. Он вечно вынимал и клал на пол какие-то камни, тряпицы, свитки, узорчатые доски, а затем перекладывал их в ином порядке и снова рассовывал по местам.

Дед Андрей сразу узрел, что веревки, которые они со Степаном так тщательно накрутили на идола, съехали и болтаются кое-как. Возможно, пассажир сам их расслабил с неизвестной целью. Тем более что и узлы имели совершенно иной вид.

Степан вязал тройные, а ныне имелось лишь жалкое их подобие, веревки были словно намотаны неопытной рукой ребенка.

— Помогай его двигать, — сказал дед Вавиле. — Надо ближе к стене притыкнуть, чтоб не болталось.

К тому времени благодаря маневрам снаряда в пространстве уже чувствовалась легкость во всем теле, и оторвать идола от пола стало делом посильным. Однако он все же был весьма массивным. Едва лишь дед Андрей прижимал к стене верхнюю часть, как низ стукался и отлетал. Вавила тоже что-то пытался сделать, но безуспешно — то ли специально, то ли из-за бестолковости. И злился он вполне натурально, и называл каменную глыбу такими скверными словами, что дед подумал: «Хорошо, пассажир ни бельмеса не понимает, а то бы нажаловался Жбанкову».

Что касается пассажира, то он проявлял некоторое беспокойство. Он суетился, повизгивал и прыгал за спинами, опасаясь за целость своего каменного имущества. Когда же Вавила вновь стал сквернословить и в сердцах пнул идола ногой, поднялся такой визг, словно в обезьянник запустили бешеного тигра.

Чужеземец начал хватать Вавилу за одежду, рвать на себя и кричать ему прямо в глаза, корча немыслимые физиономии. Вавила побелел от омерзения и гневно сверкнул глазами, оттолкнув пассажира прочь. Тот кувыркнулся через голову, встал на ноги и опять подскочил, продолжая орать. Правда, никого трогать уже не решился. Тут и дед не выдержал и пробормотал в адрес визгливого существа пару ядреных слов.

Дело тем временем не продвигалось ни на вершок. Идол нипочем не хотел прильнуть к стенке плотно, чтоб быть крепко привязанным. Он так и норовил массой своей вырваться из рук и завалиться на пол. Хотя он весил теперь немного, все равно очутиться между стеной и этой каменной громадой казалось делом малоприятным.

Вавила, окончательно остервенев, снова стал долбить его ногой и толкать изо всех сил, отчего идол начал с гулким звоном биться о железную стену. И опять повторилась старая история — пассажир с оглушительным визгом бросился на Вавилу и вцепился тонкими пальчиками в рыжую шевелюру.

— Уйди от меня, нечисть, гнида, паскуда!!! — заорал Вавила и со всех сил пнул пассажира ногой. Тот опять перевернулся через себя, но не смог остановиться и влетел головой прямо в стену.

Что-то хрустнуло…

Чужеземец в один миг перестал кричать, медленно опустился на пол и застыл.

Оба — и Вавила, и дед Андрей — с минуту молча глазели выпученными своими глазами, как пассажир лежит, не шевелясь и не издавая звуков. Затем дед часто-часто задышал, вскочил, опомнился — и помчался по коридору.

— Убили! Убили!!! — кричал он, двигаясь огромными прыжками из-за малой силы тяжести.

Вернулся он вскорости, ведя с собой всех. Вавила по-прежнему находился на своем месте, затравленно глядя на остальных.

Все было понятно без слов.

— Так-так… — проговорил Жбанков, сжимая кулаки.

— Некогда, Петр Алексеевич, — нервозно произнес инженер, тиская пальцами свой несчастный платок. — Некогда, говорю, сейчас разбираться. Надо оборот делать. Пожалуйте все сейчас по местам, иначе такая круговерть будет…

— Будет круговерть, будет, — согласился купец, пожирая Вавилу глазами. — Особенно вот этому, бесноватому.

— Петр Алексеевич, умоляю все отложить на другое время. Никак нельзя момент упускать.

— Ладно, — отрезал Жбанков. — Раз ты, Капитон Сергеевич, просишь, так тому и быть. Потом. Идола только привяжите. И покойника, чтоб они тут не болтались.

Когда за дело взялся Степан, привязать истукана удалось без затруднений.

Покидая нумер, Вавила был очень нервный и шел сгорбившись, словно каждую минуту ожидал удара по загривку.

Едва Петр Алексеевич привязался к койке, Меринов начал маневры. Закружило и впрямь нешуточно, так что нельзя было разобрать, где пол, где потолок, где стена. Немолодой организм Жбанкова отозвался на эти выкрутасы очень отрицательно, и весь обед едва не выскочил наружу.

Когда маневр закончился, Жбанков вздохнул с облегчением. Некоторое время он побыл на прежнем месте, проверяя самочувствие, а затем решился открыть замки на ремнях. Тело его тотчас подпрыгнуло и поплыло прочь от койки. Купец дождался, пока достигнет края комнаты, а там легко оттолкнулся одними кончиками пальцев и поплыл обратно. По пути перекувырнулся, попробовал загрести руками, как в воде. Получалось плохо, но занятно. «Рассказать Дрожину, — подумал он, — помрет со смеху».

Однако сейчас время для шуток было не подходящее. Петр Алексеевич с трудом добрался до двери и, хватаясь за стены, начал перебираться в общую залу, чтобы потребовать у Вавилы объяснений.

Разговор захотелось провести с глазу на глаз. Для этого вполне подошла полупустая кабинка возле залы, где хранились запасные полосы железа, а также ведра, лопаты, метлы и прочий инвентарь.

— Что с тобой теперь делать прикажешь? — хмуро спросил Жбанков, стараясь удерживать себя в висячем положении точно против нарушителя.

— Что тут делать? — буркнул Вавила. — Случайное происшествие — и весь сказ.

— Я те дам случайное происшествие! Ни с кем не было никаких происшествий, только с тобой вот… Зачем чужестранца в бока толкал?

— Так ведь мешал, ей-богу, работать не давал!

— И пусть бы мешал! Он — не нашей веры существо, он, может, и понятий не имеет, что нельзя людей трогать и за вихры их драть. Разве я не велел проявлять всем терпимость и снисхождение к его языческим привычкам? — Жбанков неосторожно сделал движение, будто хотел стукнуть кулаком по столу, и от этого закувыркался по комнате.

— Я в пансионатах благородным манерам не обучался, — глухо проговорил Вавила, наблюдая, как купец описывает круги и сальто вокруг него.

— Это ты полицмейстеру говорить будешь, — зловеще пообещал ему Жбанков, тщетно пробуя установить равновесие в своем теле. Ему казалось, что выкрутасы в воздухе умаляют серьезность его слов.

— Зачем полицмейстер? — опешил Вавила. — Не надо полицмейстера, прошу вас! — он замахал руками и от этого тоже пустился в круговой полет по кладовой.

— Как это не надо? — Петру Алексеевичу было досадно, что не может он прямо взглянуть в глаза виновнику из-за того, что оба куролесили, как птахи. — Привезем в город покойника и от полицмейстера утаим?

— Позовем лучше лекаря, — Вавила с каждой минутой показывал все больше беспокойства. — Пусть засвидетельствует, что был несчастливый случай, а никакого смертоубийства не имело места быть!

— Ишь, какой хитрец! — Жбанков вновь не удержался от резкого движения, закружился и даже задел головой одно из ведер, отчего произошел не совсем уместный в данном случае звук. — Никаких тебе лекарей! Сразу к полицмейстеру!

— Да ведь…

— И слышать не желаю! Марш на свое место.

Вавила помрачнел и, извиваясь, как рыба, поплыл к двери. Вслед ему пристроился и купец, думая про себя, как бы мужик не обернулся и не увидел, какие несуразные движения приходится выписывать телом, чтоб добраться из угла в угол.

Случившееся с пассажиром несчастье совершенно испортило всем настроение.

Даже радость возвращения пропала. Никому не хотелось оставаться в одиночестве, поэтому и Жбанков, и Гаврюха пришли в общую залу и тихо сели себе в угол.

Мрачные мысли нахлынули на купца. Он думал о покойнике, которого приходится везти домой вместе с выручкой и гостинцами для домочадцев.

Впрочем, постепенно хмурь начала отпускать. Петр Алексеевич вспомнил, что и раньше ходил он в торговые походы, и там случались несчастья самого разного рода. Бывало, лошадь понесет и убьет людей, бывало, пожар произойдет в постоялом дворе. А случалось, мужики схватятся с топорами — когда из-за денег, когда просто, с дури. Доводилось в таких случаях и покойников в обоз класть.

Такая доля купеческая — дорога, неизвестность, опасность…

Жбанков выскользнул из своего угла и начал тихонько перебираться к инженеру.

— Слышь, Капитон Сергеевич, — позвал он, — ты, что ли, покажи, как ты снарядом правишь. Надобно знать… — Купец смущенно замолчал, не сумев объяснить, зачем ему «надобно знать».

Инженер хмыкнул, указал на свои рычаги руками, тронул каждый по отдельности и, наконец, пожал плечами, не зная, с чего начать.

— К примеру, как вперед лететь, а как вбок отвернуть, — подсказал ему Жбанков.

— Ну… Он вперед и так летит, — непонятно ответил Меринов. — Надо ему углы задавать.

— Ясно, — с солидностью кивнул Жбанков. — А дальше?

— Ну… Вот… Это у нас планета одна впереди. Надо ее так миновать, чтоб не столкнуться. Для этого надо синусы разные считать.

— А как мне, к примеру, налево снаряд отвернуть?

— Ну… Как сказать… Берем эту вот рукоятку и крутим на себя, чтоб ослабить хомуты на пороховых бочках и чтоб они крутиться на осях могли. Потом оттянуть эти жгуты, но не совсем, а по делениям.

— А сколько делений?

— Это смотря какой синус вычислен.

— А мужики наши тоже умеют синусы вычислять?

— Нет, мужики не могут. Они себе, чтоб понятно было, на лимбах словами написали: «Чуток», «Побольше», «Много», «Дюже много». Только так они и понимают. А синусы я сам считаю.

— Мудрено, — вздохнул Петр Алексеевич, чувствуя, как остывает его интерес к летному делу.

— А эта рукоять — чтоб порох загасить и остановить снаряд вовсе.

— Где?

— Вот, за стеклом. Стекло надо разбить и рукоять выдернуть.

— И что ж, ты всякий раз колешь это стекло?

— Нет. — Меринов пошарил в карманах и, не найдя там платка, промокнул нос посторонней промасленной тряпочкой. — Это тормозная рукоять для особых случаев. А так я опять через синусы снаряд останавливаю.

— Мудрено, — снова вздохнул Жбанков.

Инженер в этот момент прекратил разговор, потому что в его тумбе затрезвонил какой-то звонок и пришлось срочно заниматься управлением. А через полчаса купец почувствовал, что не нужно больше держаться за всякие выступы из страха улететь к потолку. Тело начало обретать долгожданный вес.

Когда стало возможным передвигаться на собственных ногах, Петр Алексеевич взял Гаврюху и направился в кабину, где лежал пассажир, чтобы увидеть, в каком состоянии теперь пребывает тело. Вслед за ними увязался и дед Андрей.

В кабине царил неописуемый беспорядок. Все имущество пассажира, не будучи закрепленным, разлетелось и теперь лежало на полу как попало. Сам хозяин, вернее, тело его покоилось все там же, на лежанке, раскинув в стороны руки и ноги. Уши его беспомощно лежали на подушке. В воздухе висел чужой, неприятный запах, переходящий в отвратительный.

— Завонял уже, — прошептал дед Андрей, перекрестившись.

— Надо бы его… — купец поморщился, — куда-нибудь деть.

— В самом заду есть кабины, где прежде сухая рыба была, — отозвался приказчик. — Там и прохладно, и запах уже такой рыбный, что ничем не перебьешь.

— Да, — согласился Жбанков. — Пусть Вавила его туда сам и переправит. И еще — надобно здесь порядок опять установить. А то как-то неприятно, нехорошо…

Дед Андрей шагнул в глубь нумера и поднял с пола одну коробку, чтоб водрузить на надлежащее ей место. Но, не найдя такого, бросил обратно.

Беспорядок был столь безнадежный, что прямо-таки опускались руки.

— Позову Степана, что ли, — проговорил Жбанков, выходя в коридор. — Вместе вам сподручнее будет.

Ему хотелось поскорее покинуть кабину, где лежал покойник, где воняло и повсюду были разбросаны вещи.

— Эге! — воскликнул вдруг дед и замер на месте.

— Что? — всполошился купец.

— Идол-то… Мы его не на то место ставили.

— Что ты такое говоришь, — нахмурился Жбанков, с неохотой опять заходя в дверь.

— Точно так говорю. Мы его в угол привязывали, а сейчас он где?

Жбанков пригляделся, и действительно: идол стоял в трех шагах от той скобы, к которой его крепили.

— А веревки-то! Веревки где? — еще больше запаниковал дед.

— Да что ты, право, раскудахтался, — сердито произнес Петр Алексеевич. — Ну, ослаб узел, веревки упали, и эта глыба сдвинулась. Чего шум теперь зазря поднимать?

Гаврюха тоже прошел на середину нумера и разгреб вещи ногой.

— Вот, — сказал он и поднял с пола обрывок веревки длиной в пол-аршина.

— Святая богородица! — воскликнул дед, и голос его стал от волнения хриплым. — Уж не покойник ли…

Не дожидаясь продолжения, Гаврюха приблизился к телу чужеземца и склонился, зажав нос пальцами.

— Ничего не замечаю особенного, — сообщил он через некоторое время. — Мертв, как доска.

— Ты его пощупай, пощупай, — посоветовал дед Андрей шепотом. — Может, он еще теплый, может, кровь еще бьет?

Гаврюха распрямился и сделал шаг назад.

— Сам щупай, — громко сказал он.

— Да ну вас к лешему! — решительно проговорил Жбанков, собираясь уходить.

— Понапридумали страстей, сами себя запугали, тоже мне… Ну, мало ли, снаряд обороты делал, веревки и не удержали такую махину, порвались. Пойду я в залу.

Сейчас велю Степану прийти, чтоб нумер прибрать.

Он повернулся и быстро зашагал по коридору. Все же ему было не по себе.

Первобытный страх, с которым воспринял дед Андрей необъяснимые перемещения идола, оказался сильней, чем любые разумные доводы, и передался Жбанкову во всей полноте. А дело меж тем клонилось к вечеру, и с этими суеверными мыслями предстояло еще засыпать.

Но, как ни странно, спать ему в ту ночь удалось вполне сносно. Усталость помогла изгнать из мыслей всякую чертовщину. Наутро дед Андрей доложил, что все сделано, как было велено: мертвец обернут в рогожу и переправлен в кабину для грузов, порядок в его нумере восстановлен, все вещи сложены и закреплены. Так что, если вдруг хватятся родственники или лица, имеющие к погибшему интерес, можно будет им отчитаться, что все вещи и документы сохранены в целости.

Говоря об этом, дед как-то странно заглядывал Жбанкову в глаза, словно хотел сказать что-то необходимое, но боялся ошибиться и внести этим напрасное беспокойство.

— Что ты, брат, все егозишь? — не выдержал наконец Петр Алексеевич.

Дед тут же весь подобрался, распрямился, только что руки по швам не положил.

— Мы когда со Степаном прибирались, — тихо сказал он, сохраняя на лице очень заговорщицкое выражение, — мешка с червонцами нигде не нашли.

— Да как же… — растерялся купец. — И где он мог пропасть?

— А где? — ехидно ответил дед. — Рыжий черт один с покойником оставался, когда я за вами бегал.

— Вот как? — Глаза Жбанкова сузились, а голос окреп. — Что ж… Надо тотчас устроить ему дознание.

— А нечего и устраивать, — мстительно произнес дед. — Степан уже глядел.

Червонцы у рыжего под матрасом схоронены.

— Вот же бестия! — не выдержал Жбанков.

— То-то бестия. Я завсегда говорил, что он разбойник и каторжник.

— Ну, вот что. Вы пока шума не делайте. Дайте до дома добраться. А уж там устроим все процедуры, как полагается. И червонцы эти вместе с полицмейстером будем доставать.

— Это мудро, — согласился дед. — Я, признаться, Вавилу уже опасаюсь.

Ежели начнем его сейчас приструнять, он того и гляди всех по очереди перережет.

— Оно так, — кивнул купец. — Потому и не будем сейчас следствия чинить.

Обождем до дому.

Вавила, конечно, заметил, что кое-кто из команды общается с ним теперь с некоторым напряжением. Но отнес это за счет нечаянно убитого пассажира. Понимая свою вину, он стал меньше задираться и лезть на рожон. Возможно, роль в этом сыграло и то, что червонцы теперь покоились под его матрасом и оставалось только спокойно дотерпеть до дома, чтоб воспользоваться всеми благами жизни.

Вопрос с полицией он надеялся как-то уладить.

И это улаживание начал прямо после обеда.

В один прекрасный момент он подошел к купцу с самым невинным видом.

— Петр Алексеевич, — печально проговорил он. — Небось тоже огорчаешься из-за чужеземца?

— Еще спрашиваешь! — со злостью отвечал Жбанков.

— Беда… — вздохнул Вавила. — Теперь небось и люди заговорят, что купец летал к планетам за выгодой, а привез покойника.

— Ты нарочно пришел, душу мне травить? — рыкнул Жбанков. — Пошел с глаз!

— Да, пойду, пожалуй, — поспешно согласился Вавила, но не ушел. Вместо этого опять начал рассуждать: — И наверное, в полицейское ведомство таскать начнут, спрашивать то да это…

— Что тебе от меня надо? — воскликнул вконец разозленный купец.

— Я говорю, небось неохота вам таких хлопот, а?

— Да уж ясное дело, неохота!

— А раз так, — Вавила подошел вплотную и заговорил вполголоса, — раз так, давайте покойника из снаряда вон выбросим!

— Что?! — Петр Алексеевич ушам своим не поверил.

— А что? — нахально сказал мужик. — Кто там потом узнает, что мы при себе везли? Выкинем его вон, вещи — тоже, все следы изничтожим — и не будет с нас никакого спроса. Ни хлопот, ни разговоров.

— Ты мне это предлагаешь? — задыхаясь от гнева, пролепетал Жбанков. — Мне?!

— Не извольте кипятиться, барин, а лучше послушайте моего совета, — ухмыльнулся Вавила, фамильярно взяв купца за рукав.

— Да я… Да я тебя сейчас! — Жбанков не смог договорить, ибо в ту же секунду его отвлек громкий звук неясного происхождения.

Звук услышали все в общей зале и тут же оставили свои занятия. Это походило на то, если бы некто бил колотушкой в пустой колокол: тум! тум! тум!..

— Что это там? — пролепетал дед Андрей, заметно побледневший.

— Гаврюха, что ли, чудачит? — задумался было купец, но в тот же момент сообразил, что приказчик находится вместе со всеми и удивлен не меньше остальных.

Меринов встал от своих рычагов, надел очки и вгляделся в темный провал дверного прохода, словно желал просмотреть его насквозь.

— Вибрация… — пробормотал он. — Возможно, отошло какое-то крепление.

Степан, сходи проверь. И возьми с собой инструмента, болтов, клепок запасных.

Степан взял вещи и молча вышел, опасливо покосившись на остальных.

Из глубины коридора продолжали доноситься гулкие удары, и всем казалось, что с каждой минутой они становятся громче. Все так и стояли полукругом, не говоря ни слова. Только дед Андрей беспокойно дергался и все время тихо повторял:

— Может, еще кого послать? Может, ему подмога требуется?

Внезапно удары стихли. После небольшой паузы инженер зашевелился.

— Ну, вот. Степан уже все и наладил. — Он тут же потерял интерес к событию и вернулся в кресло.

Остальные еще продолжали наблюдать, хотя уже и не так напряженно. Наконец из мрака появилась большая фигура Степана.

Едва лишь увидав его лицо, все поняли, что причин для спокойствия нет.

Степан подошел вплотную к группе ожидающих и некоторое время молча смотрел на н их, часто-часто моргая. Инструмент и мешочек с болтами он судорожно прижимал к груди.

— Ну! — нетерпеливо воскликнул Жбанков. Двери-то нету, — вымолвил наконец мужик.

— Какой двери? Что ты говоришь такое?

— Двери нету… Той, что в нумере у чужеземца стояла.

— Да где ж она?

— Почем мне знать? Я ее искать не стал. Стена вся побита, петли разворочены, словно таран по ним прошелся.

— Постой-постой… — пробормотал купец, чувствуя, как волосы на голове начинают шевелиться. — Да кто ж мог!

— Не ведаю.

— А что в нумере? В нумере что? — засуетился дед.

— В нумере? — Степан обвел всех леденящим душу взглядом, и стало ясно, что теперь он выдаст нечто вовсе уж из ряда вон выходящее. — В нумере — все, как было, но только… — он понизил голос, — только идола там уже нет.

Повисла страшная пауза, во время которой каждый пытался догадаться и найти происшествию какое-то простое разъяснение.

— Может, кто-то из наших? — безнадежно произнес Гаврюха, оглядев стоящих рядом. Но, конечно, все были на месте.

— Взрыва там никакого не наблюдалось? — подал голос Меринов, также стоявший рядом. — Вони, копоти нет?

— Никакой копоти. — Степан перекрестился в знак верности своих слов. — Только вмятины да царапины, словно бы кувалдой били. Хотя какая там кувалда…

Такую дверь ни одной кувалдой не проймешь.

— Эге-ге… — растерянно пробормотал инженер.

От этого его междометия всем стало по-настоящему жутко. Потому что, раз сам инженер, не удивляющийся ничему в жизни, удивился, значит, произошло и в самом деле нечто ужасное. То был ужас, холодящий кровь и сковывающий члены, так как нет ничего страшнее, чем присутствие постороннего там, где его быть не должно, — будь то запертый дом, или корабль в открытом море, или даже снаряд, летящий в одиночестве от планеты к планете.

Меринов не умел мириться ни с какими тайнами.

— Это должно иметь научное объяснение, — сказал он не очень решительным тоном. Никто ему не ответил и не согласился, поэтому он продолжил: — Должно предположить, что чужеземец вовсе не умер, а лишь погружен в заторможенное состояние, из которого иногда выходит. В такие моменты он и мог попортить нашу дверь и уволочь идола.

— Кто? Этот вислоухий? — хмуро проговорил дед Андрей. — Он своими тонкими пальчиками соплю разорвать не сможет, а ты говоришь — дверь…

— Об этом судить нам пока нельзя, — серьезно заметил инженер. — В его организме могут иметься очень даже громадные запасы силы, о которых мы пока не знаем.

— Да что ж нам теперь делать? — нервозно воскликнул Гаврюха.

Меринов снял очки, сунул их в карман, обтер рукавом вспотевший лоб.

— Надо идти и смотреть, — тихо сказал он.

Все, как по команде, уставились в темноту коридора. Казалось, никакая сила не заставит их шагнуть туда, навстречу неизведанному кошмару.

— Надо идти, — негромко повторил Жбанков, соглашаясь с инженером. — Стоять тут — никакого проку. Эх, жаль, не захватил с собой никакого револьвера.

Придется брать что потяжелее — и идти.

… Полутемный узкий коридор глотал небольшую группу людей, как железная кишка. В путь двинулись впятером — инженера оставили следить за управлением.

Каждый взял в руку что-нибудь увесистое. Жбанков и Степан несли по здоровенному гаечному ключу, деду досталась длинная медная труба с фланцем, Вавила намотал на кулак обрывок цепи. Сзади всех семенил Гаврюха, сжимая большой столовый нож.

Все старались идти неслышно и пугались собственного эха.

Первым делом обследовали нумер пассажира. Все было в точности так, как описал Степан: помятое железо стен, вывороченные петли, вырванный вместе с заклепками запор. Внутри сохранился прежний порядок, только на месте, где раньше стоял идол, теперь была непривычная пустота.

— Глядите, вот опять, — прошептал дед, поднимая с пола рваные веревки. — Как и в тот раз, помните?

— Пойдемте, — нетерпеливо предложил Жбанков. — Вонища здесь…

В кабине на самом деле все так же висел отвратительный запах, замеченный еще прошлый раз. Казалось, сейчас он лишь усилился и даже проник в коридор.

— Теперь куда? — спросил дед Андрей. И тут же сам предложил: — Теперь надо покойника смотреть.

Чем ближе подходили разведчики к грузовым кабинам, тем сильнее становилась вонь. Все это заметили и только удивлялись, как может такой маленький пассажир наделать столько запахов.

Уже издали они увидели, что и здесь дверь вырвана с корнями и валяется неподалеку.

— Стойте, я пойду проверю, — шепнул Степан и тихо начал прокрадываться, держа наготове свой гаечный ключ. Он по стеночке приблизился к двери, задержался, собираясь с духом, и — заглянул в кабину.

Но тут же отскочил, словно увидел самого сатану. Вся команда тоже невольно подалась назад, а дед даже тоненько вскрикнул от испуга. Однако Степан быстро унял страх и опять сунулся в кабину. Ничего страшного на этот раз не произошло, и остальные тоже подтянулись.

Тело чужеземца, покрытое рогожей, лежало на прежнем месте. А над ним мрачной глыбой возвышался идол.

— Может, притворяется? — робко произнес дед.

Никто не ответил. Все пристально глядели на пассажира, стараясь заметить, не выдаст ли он себя неосторожным движением. Ничего не происходило, поэтому смотреть всем быстро наскучило. После краткого совещания было решено, что дед Андрей, как обладатель самого длинного во всей компании орудия, обязан приподнять рогожу и потыкать тело трубой. Вдруг отзовется. Дед воспринял это решение почти как смертный приговор. Но возражать постыдился.

Шагнув на самую малость в глубь кабины, он вытянул трубу так, что та едва его не перевесила. И тогда осторожно потрогал покойника.

Ничего не произошло.

Осмелев, дед сковырнул рогожу, и все увидели, каким жалким и сморщенным стало тело чужеземца после смерти. Нельзя было и мысли допустить, что существо в таком виде может оживать и таскать тяжеленное каменное изваяние, круша при этом железные двери.

— Да ты сильней его ткни, — посоветовал Степан, тоже заметно похрабревший. — А ну, дай, я…

Он принял у деда трубу и так боднул ею вислоухого, что тот перевернулся на бок. Все вздрогнули — показалось, покойник пошевелился сам.

— Нисколько он не живой, — буркнул Степан и в подтверждение своих слов еще раз двинул пассажира в бок трубой.

И тут произошло нечто неожиданное. От сильного удара бок у покойника с треском разорвался, и из него покатились яркие желтые шарики размером с вишню.

Степан ахнул и отскочил назад в коридор, обронив трубу. Шарики все сыпались и сыпались с твердым звуком, раскатываясь по полу.

— Что ж ты сделал, козлиная твоя голова! — в сердцах воскликнул Жбанков. — Как такого покойника на свет теперь предъявлять? Мало нам одной беды?

— Барин, сам не знаю, как вышло, — виновато заговорил Степан.

— Эх! — Купец с досады махнул рукой.

Между тем странное явление с шариками вызвало у команды интерес. Дед Андрей — откуда только храбрость взялась? — полез в кабину и подобрал несколько штук. Один оставил в кулаке, другие положил ненароком в карман.

— Вот же чертовщина. — Он почесал в затылке. — Похоже, как икра. Может, они там икру мечут, как севрюга?

Он взглянул на лица товарищей, определяя их мнение по этому вопросу, но увидел в их глазах нечто совсем другое.

Все до единого оцепенело стояли и смотрели с невыразимым ужасом. Только Степан делал какие-то судорожные движения рукой и проговаривал одними губами: «Назад! Назад!»

Дед Андрей, еще не зная даже, в чем дело, уже покрылся мурашками. Очень медленно и осторожно он повернул голову — и увидел невозможное. Идол пришел в движение.

Каменная глыба вся дрожала и шевелилась, а сбоку от нее отделялся плоский отросток, видимо, рука, хотя больше она походила на тюленью ласту.

У деда в тот момент отказали и руки, и ноги. Он свалился кулем и остался лежать в скрюченной позе зародыша. Он бы так и лежал, ожидая, пока идол сделает с ним нечто страшное, но, к счастью, у других нервы оказались крепче.

Жбанков и Гаврюха ухватили деда за обе руки и выдернули из кабины, а Степан тем временем зашел сзади и огрел идола своим ключом прямо по голове-шишке.

— Дай ему, Степан, дай еще! — закричал Вавила и запрыгал на месте, вращая своей цепью. — Врежь, чтоб мало не казалось!

Купец с Гаврюхой поставили деда на ноги и поволокли по коридору прочь от кабины.

— Врежь ему, Степа! — надрывался Вавила. — Под дых ему, под микитки!

Идол начал медленно разворачиваться на Степана. Тот не стал испытывать судьбу и бросился вон. Впереди него уже мчался Вавила.

Первую попавшую на пути дверь захлопнули, заперли, положив крепкий засов.

Остановились, переводя дыхание. Никто не смел ничего сказать, только переглядывались и крестились.

Тум… тум… туммммм…

И команда вновь сорвалась с места. Убегая, спинами слышали, как истукан ломится в дверь.

В таком состоянии — побледневшие, перепуганные, с выпученными глазами — влетели в общую залу, где инженер, ничего не подозревая, вертел свои лимбы.

Услышав топот, он вскочил и натянул очки.

— Там… Спасайся… Беда… Жуть… — вразнобой заговорили все, ничего толком не объясняя Меринову.

Из коридора прилетел страшный скрежет — похоже было, идол вывернул-таки дверь. От этого все еще больше засуетились и бестолково забегали, словно искали выход. Инженеру удалось остановить Гаврюху и допросить его мало-мальски подробно. Узнав про ожившего истукана, он тоже побледнел и даже не стал заикаться про научное объяснение. С большим трудом ему удалось всех угомонить.

— Где он сейчас, как далеко? — попытался выяснить Меринов.

— Сей факт нам неизвестен, — ответил дед.

— Хотя бы приблизительно! — взмолился инженер. — Мне непременно надо знать.

— А в чем дело? — насторожился Жбанков, уловив в голосе Меринова что-то кроме любопытства.

— Так я же вам и говорю! В. коридорах и шахтах есть перегородки, опускаемые с потолка, — торопливо заговорил инженер. — Это на тот случай, если в снаряде прохудится стена. Они крепкие, идол их вышибить не сможет.

— Так опускай их! — Купец едва не подпрыгнул на месте. — Что ж ты, брат, медлишь?

— Как же опускать, если неизвестно, где он? А если мы запрем себя вместе с ним?

— Эх, беда…

Тихая паника усугублялась беспомощным положением команды. Чтобы узнать, где идол, следовало возвращаться в жуткий мрак коридора, а на это решительно никто не хотел согласиться.

Тум… тум… тумммм…

Каменное чудище, судя по громкости шагов, было уже недалеко. Меринов почувствовал, что все снова заводятся и начинают производить бесполезные нервозные движения.

— Так! Тихо! Все тихо! — закричал он, расставив руки, словно оградившись ими от беспомощных глупых людишек, от которых никакого проку, а одно только беспокойство.

Тишина установилась почти мгновенно. Было ясно, что только Меринов, зная все особенности и свойства их летающего железного дома, может предпринять что-то спасительное.

— Степан, Гаврюха, заприте пока дверь, — быстро приказал он. — Остальные, слушайте, что я скажу. Сейчас идол будет уже здесь. Но мы сможем временно укрыться. Отсюда есть запасный выход, дед Андрей его знает.

— Верно, есть! — хлопнул себя по лбу дед и невольно сделал шаг к люку, через который он обычно ползал ухаживать за внутренними механизмами снаряда.

— Выход есть, — продолжал инженер. — Большая труба, которая ведет через все тело снаряда к грузовым кабинам. Там можно посидеть, а потом… Потом — посмотрим.

— Давайте поторопимся! — запрыгал на месте Вави-ла, гремя своей цепью.

Все негромким галденим подтвердили свое согласие. Дед Андрей откинул крышку и полез первым. Изнутри раздался металлический звон, затем дед появился наружу.

— Пожалуйте сюда, — сказал он, пропуская Жбанкова вперед. — Путь свободен.

Купец полез по какой-то шаткой лесенке, ничего не видя и опасаясь сорваться. Над ним уже заскрипели сапоги Гаврюхи. И тут сверху раздался ужасающий грохот, состоящий из звона и скрежета рвущегося железа. К тому времени на поверхности оставались Вавила, дед Андрей и Меринов. Обернувшись на звук, они увидели, как могучая дверь, сваренная из железных полос, мнется, а затем и вовсе вылетает из петель. Сомнений не оставалось — идол оказался проворнее шестерых перепуганных людей.

Через мгновение он уже возвышался на входе в общую залу, попирая ногами-тумбами остатки двери.

— Матерь божия… — прошептал дед, собираясь упасть.

О том, чтобы всем быстро прыгнуть в люк, не могло быть и речи — отверстие закупорил своим широким телом Степан, который чуточку застрял.

Идол направлялся прямо на людей. Он двигался неспешно, но от этого становилось только страшнее — в неторопливости была мощь, неотвратимость и мрачное спокойствие всех темных сил, что витали сейчас под сводами общей залы.

Инженер снял очки и прикрыл глаза. Он стал похож на приговоренного, ожидающего, когда петля затянется на горле. Пот обильно тек с его лба, оставляя блестящие дорожки. Вавила обронил цепь, шумно вздохнул и заметался на месте, собираясь бежать сразу во всех направлениях.

Дед уже опустился на колени без сил и теперь лазил у себя под рубашкой, что-то искал. Наконец нашел, вырвал, выставил в руке перед собой. Это оказался нательный крест довольно большого размера.

— Стой, адово отродье!!! — завопил дед, целясь в истукана своей святыней.

И идол действительно остановился…

Он просто замер на одном месте, словно божественная сила преградила ему путь.

— Ангеле божий, хранителю мой святый, — начал читать дед дрожащим, как у овцы, голосом, — прилежно молю тя: ты мя днесь просвяти и от всякаго зла сохрани…

Стало заметно, какой тяжелый запах принес с собой каменный болван. Тот самый запах, открытый еще в кабине с мертвым пассажиром.

Наконец Степан пропихнул свое громоздкое тело в жерло шахты. Вавила первым заметил это и поспешно скользнул вслед. Инженер хотел было последовать за ними, но ему совестно было оставлять слабонервного деда наедине с порождением мрачных снов.

Между тем с идолом начали происходить загадочные перемены — не иначе, как под влиянием дедова креста. Каменная твердь вдруг зашевелилась, сделавшись мягкой, а затем на том же месте отчетливо проступило изображение двух перекрещенных линий. В этой картинке дед явственно узнал свой нательный крест со всеми его завитушками.

— Ага! — вскрикнул дед, вскакивая на ноги. Крест пробыл на брюхе идола совсем недолго, а потом по неясной причине преобразовался в круг.

— Ну, что ж ты! — крикнул Меринов, высунувшись, и дернул старика за штанину. Тот сразу слетел в люк.

Идол остался наверху один. Еще долго, пробираясь по темной трубе, команда могла слышать, как он грохочет и топает. Меринов с ужасом представлял себе, как эта ходячая скала бродит, сокрушая дорогостоящие узлы и механизмы управления.

Труба вела то вниз, то вбок, то опять наверх, пока впереди кто-то не загремел железным засовом и мрак не рассеялся.

— Добрались, слава небесам, — протяжно вздохнул дед Андрей и первым вывалился в крохотную дверочку.

Труба вывела спасшуюся команду к грузовым кабинам. Отсюда была видна и выломанная дверь, за которой хранился мертвый пассажир.

— Так не годится, — угрюмо проговорил инженер.

— Конечно, — искренне согласился купец.

— Я говорю, мы не можем вечно от него прятаться, а он не должен постоянно находиться в зале. Если он там рычаги сейчас поломает, как будем править снарядом?

— И то правда, как? — присоединился Гаврюха.

— Его непременно нужно победить, — заявил Меринов.

— Слышь, Степа, — заговорил дед, — когда ты палкой идола бил, нанес ему хоть какой малый ущерб?

— Поди разберись, — развел руками Степан. — Молотил я его от души, сами видали, а от него даже крошка не летит. Прочный…

— Неверный это подход, не годный никуда. — Меринов нервно закружил по коридору. — Мы не сможем забить его дубинками, как кабана, поймите же!

— Разве огнем попробовать? — подумал вслух Гаврюха.

— Нам только еще пожара не хватало, — ответил Жбанков.

— Я полагаю… — Инженер застыл на месте, погрузившись в раздумья. — Да!

Я полагаю, мы сможем его вытолкать.

— Верно! — неожиданно сказал Вавила, который до этого только помалкивал, чтоб не навлечь на себя гнев людей.

— Как же его вытолкнешь? — почесал затылок приказчик. — Такую махину попробуй толкни — костей не соберешь.

— С умом надо, — ответил ему инженер. — Идемте со мной.

Он решительно повернулся и отвел команду в самый дальний коридор, оканчивавшийся тяжелой заслонкой с замком и клепками.

— Это — запасной люк на случай чрезвычайных событий, — пояснил Меринов. — Его особенность в том, что он открывается одним прикосновением к специальной пружине. Вот здесь, — он указал место на стене.

— И что же? — осторожно поинтересовался Жбанков. — Как мы уговорим идола подойти сюда и совершить прикосновение к пружине?

— Его не нужно уговаривать, — сказал инженер. — Если дверца откроется, он будет вытолкнут потоком воздуха.

— Эвон! — воскликнул дед Андрей. — Интересное дело, кто ж будет открывать? Его самого тогда выбросит этим воздухом.

— А для этого следует привязаться ремнем к чему-либо. Мой план таков: кто-то один должен вернуться в залу и выманить оттуда болвана. Как только оба окажутся здесь, человек должен быстро спрятаться, а второй, привязанный, нажать пружину.

Все молча смотрели на Меринова. У всех в голове сидел один вопрос: кто будет выманивать идола и кому придется открывать ему дверцу?

— Люк открывать буду я, — поспешил сказать инженер. — Потому что могу разобраться в механике и ничего не перепутаю. А выманивать…

— Рыжего послать! — заявил дед Андрей. — Он кашу заварил — ему и хлебать.

— Я не пойду! — вскрикнул Вавила, сделав испуганное лицо.

— А не пойдешь — тогда полетишь наружу вместе с чудищем.

— Перестаньте, — поморщился Жбанков. — Тут вопрос вот в чем: а пойдет ли истукан нa Вавилон? Насколько я сам видел, статуя в свое время проявила интерес к деду Андрею…

— Ох… — обронил дед и тут же умолк.

— Нам нужно торопиться с решением, — напомнил инженер.

— Да чего там! — махнул рукой Степан. — Придумано ловко, значит, должно сработать. Если дед боится я за него пойду.

— Ну нет! — неожиданно воспротивился дед Андрей. — Обчество решило, что я буду выманивать, поскольку мне сподручнее. А ты, Степа, обожди пока в сторонке.

— Значит, решили? — Инженер в упор поглядел на Жбанкова, прося последнего благословения.

Купец кивнул, испытывая какое-то непонятное беспокойство. И тут понял — выручка! Она осталась в его нумере, в железном ящике! По своему опыту он знал, что, когда начинается такая круговерть, денежки лучше держать при себе. Надежнее.

— Обождите, — сказал он. — Я должен до своего нумера добежать. Деньги там остались, да и бумаги. Возьму на себя их, от греха… Мало ли, что будет.

— А может, не нужно сейчас? — разумно возразил инженер.

— Ничего. Тут совсем рядом по коридору. Я мигом обернусь.

Жбанков свернул в коридор и припустился со всех ног. Шаги гулко отражались от стен, страх нагнетал видения, и в каждой тени мерещилась опасность. Петр Алексеевич нашел свой нумер, захлопнул за собой дверь. Вещи, оставленные им, все так же пребывали на своих местах. Их не касались те страсти и ужасы, что происходили за стенами. Если раньше вещи дарили чувство успокоения и уюта, то теперь они пребывали совершенно безразличными к своему хозяину. И саквояж, и зеркало для бритья, и книги, и чернильный прибор в своем молчании как бы выражали: выпутывайся, дескать, сам, мы тебе теперь не помощники. Ты бегай, рискуй, пугайся, а мы уж здесь полежим, подождем, чем все кончится.

Жбанков, не обращая внимания на тихое предательство вещей, открыл железный ящик, сунул в один сапог пачку денег, в другой — тетрадь с записями. Теперь — обратно.

Он уже не мог полагаться на свой слух, ибо отовсюду ему мерещились умопомрачительные звуки — тум! тум! тумммм! Страх бежал вслед, хватал за пятки, морозил спину ледяным дыханием. Пустой коридор растянулся на целую версту…

Наконец Жбанков оказался среди своих, встал, переводя дыхание.

— Все! Теперь можно начинать.

— Тс-с-с! — предостерег его инженер.

Купец заставил свои уши насторожиться. Тум! тум! тумммм! — услышал он.

— Бродит где-то, — прошептал дед Андрей с суеверным трепетом, — носит его нелегкая.

— Где же Вавила? — забеспокоился Гаврюха. — Уж сколько времени прошло.

— А он-то куда пропал? — удивился купец.

— Неизвестно. Как вы про деньги заговорили, так он тоже засуетился, засобирался.

— Одно слово — бесноватый! — дед в сердцах сплюнул. — Нашел, понимаешь, время бегать.

— Без него начинать нельзя, — сказал инженер. — Пропадет ведь один.

— Послушайте! — произнес вдруг испуганным голосом Гаврюха. — Это правда или мне кажется?

Это была правда. Неподалеку раздавались отчаянные крики. Несомненно, Вавила звал на помощь.

— Да что ж творится! — бессильно простонал Гаврюха.

— Я пойду, — угрюмо сообщил Степан и шагнул в сторону коридора.

— Погоди. — Жбанков ухватил его за плечо.

— Спасите! Христа ради, спасите! — доносилось из коридора.

В следующий момент показался Вавила собственной персоной. Он на полусогнутых ногах трусил по коридору, поминутно спотыкаясь и падая и прижимая к своей груди небольшой, но, видимо, очень тяжелый сверток. Лицо мужика было серым от страха.

В первую секунду команда растерялась. Ужас передался всем без исключения, и все только и ждали, когда же и они увидят причину такого испуга Вавилы. Хотя причина была в целом ясна — тяжелые каменные шаги звучали где-то совсем близко.

И тут Меринов опомнился.

— Уходите! — крикнул он, а сам подскочил к люку и начал лихорадочно завязывать на себе веревку. — Уходите в любую кабину, запирайтесь. Степан, возьми Вавилу, тащи его туда же!

Тум! тум! тумммм!

Бессловесное изваяние наконец появилось из-за поворота и предстало во всем своем ужасном обличье. Все также неторопливо и уверенно шагало оно, проминая железный пол ногами-тумбами, и не более восьмидесяти шагов отделяло его от объятого ужасом Вавилы. Тот мог бы с легкостью убежать, но ноги уже не слушались, а тяжелый сверток делал движения неловкими.

— Помогите! — вскрикнул мужик и опять грохнулся на пол ничком, запутавшись в собственных ногах. Степан сорвался с места. Однако уже всем было ясно, что он не успеет. Идол споткнулся о тело Вавилы, отчего оно отлетело чуть вперед, затем снова пнул его, и, наконец, пошел прямо по нему. Раздался ужасный треск ломающихся костей, Вавила коротко вскрикнул и замолчал, теперь уж навсегда.

Между тем сверток выпал из его мертвых рук и лопнул. По полу со звоном покатились небольшие блестящие кружочки.

— Червонцы! — ахнул кто-то.

Тело мужика еще некоторое время моталось под ногами истукана, оставляя пятна крови на полу, затем отвалилось в сторону.

Глядя на это, команда словно забыла о смертельной опасности. Гибель Вавилы все наблюдали от начала до конца, и никто не мог тронуться с места, пока не стало ясно — все кончено.

— Да что же вы стоите! — завопил инженер. — Прочь немедленно отсюда! Я сам все сделаю!

Благодаря этому крику Степан очнулся первым, сгреб всех своими огромными руками и толкнул к двери ближайшей кабины. Никто и моргнуть не успел, как все оказались в полумраке, за железной дверью, окруженные целым букетом различных складских запахов. В двери было крошечное стеклянное окошечко, и команда немедленно столпилась возле него, ругаясь и отталкивая друг друга. Всем не терпелось видеть, как Меринов будет побеждать каменного болвана.

Идол между тем преспокойно шествовал к той самой двери, за которой укрылись люди. На привязанного инженера он не обратил внимания.

— На меня идет! — бормотал дед. — Как есть, меня ищет.

— Что ж инженер медлит! — хныкал Гаврюха, нервно подпрыгивая на месте.

Идол был уже в пяти шагах, когда Меринов справился с пружиной. Тяжелая заслонка люка вздрогнула, покачнулась — и раскрылась настежь. В ту же секунду раздался зловещий свист, и многие почувствовали, как тяжело становится дышать.

Через открытое отверстие из снаряда пошел воздух. Истукан накренился и, с грохотом упав на железный пол, покатился к люку. В следующую секунду он застрял, попав поперек выхода. Привязанный Меринов как-то исхитрился упереться спиной в стенку, а ногами изо всех сил пропихнуть истукана чуть вперед. Еще мгновение — и каменного изваяния в снаряде не стало. Он безвозвратно улетел прочь вместе с потоком воздуха. Меринов уже почти бессознательно дернул рычаг и захлопнул заслонку. И тут же лишился чувств, повиснув на веревках.

Со всей командой также творилось неладное. Все были бледны, с красными глазами, все чувствовали необычайную слабость, а у троих шла кровь из носа и ушей. Никто не мог понять, отчего это происходит, поэтому было особенно страшно. То ли идол наслал напоследок какое-то колдовство, то ли из окружающего пространства через открытый люк пришла неведомая зараза.

В коридорах стало весьма прохладно. Гаврюха со Степаном отвязали инженера от стены, опустили на пол, положив под голову свернутую поддевку. Он сразу пошевелился, обхватил голову руками, потом провел ими по лицу, размазав вытекшую из носа кровь.

— Где он? Где? — сразу заговорил инженер.

— Лежи, Капитон Сергеевич, — Степан постучал его ладошкой по груди. — Нету больше истукана.

— Все кончилось хорошо, — добавил Жбанков. — Спасибо тебе, Капитон Сергеевич. Спас ты всех, и будет тебе от меня особая за это благодарность.

— Оставьте, Петр Алексеевич, — слабо проговорил Меринов. — Жизнь — лучшая благодарность.

Полежав еще с минуту, инженер нашел силы подняться.

— Что ж… Надо возвращаться в залу. Боюсь, ремонту много будет.

— Вот она — жизнь наша, — вздохнул дед Андрей. — Мы на мертвого чужеземца грешили, а у нас, оказывается, живой каменный идол имелся.

— Надо бы отнести Вавилу, — угрюмо сказал Степан. — Положить их рядышком — пусть вместе теперь лежат.

Оказалось, идол почти ничего в общей зале не испортил. Только перевернул одно кресло, которое тут же без труда водрузили на место. Убедившись, что все механизмы пребывают в исправности, Меринов отправил Степана с дедом осмотреть все помещения и проверить, нет ли где незамеченной поломки. Те прихватили инструмент и без лишних разговоров ушли в железные недра.

Жбанков прошел в свой нумер, чтоб тихо полежать и успокоить нервы. Личные вещи опять стали родными и уютными, они словно улыбались и радовались возвращению хозяина. Но Жбанков, не замечая их лицемерной радости, думал прежде всего о деле. Он рассуждал: вернуть ли ему деньги и бумаги обратно в ящик.

Решил, что, пожалуй, не надо. После всего, что было, в сапоге им спокойнее.

Едва лишь он опустился на койку, как из коридора послышались крики. Купец чертыхнулся и вышел наружу. Сразу увидел деда.

— Ну, что шумишь? — нахмурился Жбанков.

— Идол! Идол-то! — Дед никак не мог закончить мысль.

— Что? — тихо проговорил Жбанков, и внутри у него все затряслось: неужели опять?!

— Летит! За нами летит!

— Откуда ты можешь это знать?

— Да сам видел. И Степан видел, через окошечки.

— Может, почудилось?

— Да если б так…

Очень скоро все лично удостоверились, что дед говорит истинную правду, а не придумывает и не бредит на почве пережитых страшных событий. Через стеклянное окошко возле запасного люка, если скосить глаза, можно было разглядеть продолговатую каменную глыбу с ртом-дыркой, которая неслышно скользила за снарядом в черной пустоте. Зрелище было жутким и всех повергло в удрученное настроение.

— Может, — недоуменно хмурился инженер, — это есть следствие двигательной инертности? Хотя он должен был удаляться от нас под углом… Но с другой стороны…

Никакой ясности его лопотание не принесло, наоборот, всех еще больше испугало. Было видно, что на этот раз Меринов полностью сбит с толку и его научные фразы есть не более чем пустой шум.

— Ну да пусть себе летит, — махнул он рукой. — Там он для нас не опасен.

Только вот что… Пускай Гаврюха иногда сюда приходит и поглядывает. Если будут замечены какие-либо изменения, следует сразу мне доложить.

Странное событие не помешало Жбанкову вернуться к себе и так крепко уснуть, что не увидеть даже снов. Хотя сны в таких ситуациях бывают весьма оригинальными и экзотическими, если не сказать хуже. Впрочем, перед самым пробуждением купец уловил в своей сонной душе какой-то грохот, отчаянные крики… Проснувшись, он умиротворенно вздохнул и поздравил себя с тем, что все страшное уже позади.

Бодро вскочив с койки, Петр Алексеевич посмотрел вокруг себя и… застыл с открытым ртом. В помещении был полный кавардак. Повсюду валялись незнакомые чужие бумажки, вещи, предметы туалета. Две серые портянки вульгарно висели прямо на спинке койки. Похлопав глазами с минуту, Жбанков вдруг весело рассмеялся. Оказалось, утомленный и расстроенный минувшими событиями, он проявил невнимательность и уснул в нумере своего приказчика Гаврюхи. А тот, либо постеснялся разбудить, либо вообще здесь еще не появлялся, проводя время в общей зале.

И тут он совершенно явственно услышал истерический голос своего приказчика, донесшийся из-за дверей:

— Рвет железо! Железо рвет! Где инженер?

— Что там такое? — пробормотал Жбанков, еще не особенно волнуясь.

Он толкнул дверь и выглянул в коридор. Сначала ему показалось, что там царит тишина, не считая шума горящего в топках пороха. Но потом сквозь этот мерный гул проступили встревоженные голоса, очень слабо слышимые. Трудно было даже понять, откуда они идут, с какой стороны. Недолго думая, Петр Алексеевич отправился в сторону общей залы. И, почти достигнув цели, вдруг обнаружил, что коридор наполовину перекрыт толстой железной перегородкой, которая продолжала медленно выползать из особого паза в потолке. Промедли купец еще минуту, и перегородка совершенно закрыла бы ему проход. Но Жбанков вовремя опомнился и успел проскочить под ней. Еще несколько шагов, поворот — и он в общей зале.

Петр Алексеевич чувствовал горячее желание учинить всем допрос, что такое опять происходит вокруг, он открыл даже рот, чтоб начать, как говорится, от прохода.

Но рот его так и остался открытым, ибо общая зала была совершенно пуста.

Кожаные кресла сиротливо стояли перед железными тумбами с рычагами.

Жбанков обвел языком пересохшие вдруг губы. Раздумывать было некогда, да и не о чем, поэтому он поспешно бросился обратно в коридор. Но, увы, лишь наткнулся там на выросшую из потолка перегородку, уже полностью закрывшую проход. Какое-то неведомое чутье подсказало Жбанкову, что он один попал в беду, что ему непременно нужно быть сейчас там, где вся команда. А она, вернее всего, пребывает в настоящий момент в районе грузовых кабин. Больше ей просто негде быть, снаряд не такой уж большой.

Память быстро подсказала, что из общей залы есть запасный выход — толстая труба. Купец вернулся, нашел люк. Казалось, темнота внизу стала еще гуще, но он решительно погрузился в нее, спрыгнул с лестницы…

Пройдя с десяток шагов, Жбанков попал в тупик. В трубе тоже сработала какая-то перегородка, закрыв последний путь для бегства.

Он бессильно опустился на пол, сжав лицо руками.

Сердце стучало, будто хотело настучаться впрок, на случай, если больше не придется ему уже стучать. Жбанков ни секунды не сомневался, что произошло нечто ужасное и что сам он сейчас на краю гибели.

Сидеть — бессмысленно. Ходить, искать — некуда идти. Он вернулся в общую залу. В сердце тлела надежда, что сейчас он вылезет — и увидит всех на своих местах: Меринова, Степана, Гаврюху, деда Андрея… Впрочем, разум беспощадно твердил, что надежды эти тщетны. Откуда бралась такая уверенность, Петр Алексеевич и сам не знал.

Конечно, в зале оставалось все так же пусто. Рычаги торчали из тумб и из пола, как мертвый лес. Огоньки мигали отчужденно и холодно, как и звезды в маленьких окошках из каленого двойного стекла.

Жбанков подошел к одному из окошек, выглянул. Там был только мрак и холод.

Хоть бы один живой огонек, хоть бы единственный след человеческий…

Снаружи, рядом с окошками, купец увидел приделанные на железных стержнях небольшие зеркальца. Меринов предусмотрел их, чтоб иногда можно было глянуть на снаряд как бы чуть-чуть со стороны. Посмотреть, убедиться, что все в порядке, — и спокойно лететь себе дальше.

Жбанков посмотрел в зеркальце и увидел, что снаружи «Князь Серебряный» выглядит весьма безобразно. Краска облетела и кое-где торчала грязными лохмотьями, цвет стенок был совершенно непривлекателен. Ему вдруг показалось странным, что сейчас его беспокоят такие пустяки, как внешний вид снаряда. А впрочем, о чем еще думать?

Насмотревшись, он побрел в другую сторону, где также было окошко и зеркало снаружи. Звезды ничем не отличались от прежних. А вот в зеркале открылась совсем другая картина. И была она настолько невероятной, что у Жбанкова мороз пошел по коже.

Он увидал идола. Тот висел рядом с потрепанным телом снаряда и кромсал на нем железную оболочку. Часть ее уже торчала наружу, вместе с паклей и старыми тряпками, которыми были утеплены стенки, будто лепестки дикого некрасивого цветка. Идол медленно шевелил своими неловкими руками, ударял ими по снаряду, и от этих ударов железо рвалось, как бумага.

Сначала Петр Алексеевич испугался, что сейчас каменный истукан совершенно испортит снаряд, так что невозможно будет продолжать полет. Затем пришла догадка еще более ужасная: ведь он проделывает себе дыру, чтоб проникнуть к людям и снова начать свои бесчинства! Купец продолжал глядеть, как идол бьется о снаряд. С каждым ударом его длинное тело погружалось в дыру все глубже, но все еще недостаточно, поэтому он продолжал свои разрушительные действия.

Это был предел всему: и терпению, и надеждам, и остаткам мужества.

Несомненно, избавиться от каменного убийцы больше не будет никакой возможности.

Петр Алексеевич уже ощущал, как трясутся его коленки, а в голове меж тем витали трусливые мыслишки: а может, идол пойдет туда, где народу больше, а может, минует его, Жбанкова, своим вниманием? Однако и эти стыдные надежды ни на минуту не успокаивали.

Пришло в голову нелепое опасение, что истукан сейчас заметит наблюдающего за ним Жбанкова и направится к нему, станет долбить стеклянное окошко. Он торопливо отошел от окна на середину залы, осторожно сел в кресло, не задевая настроенных рычагов.

Как жаль, что рядом нет ни единой живой души. Как жаль, что некому похлопать по плечу, сказать, мол, не тужи, купец Жбанков, не такие мы еще беды в жизни видали… И пусть слова эти будут напрасны, ибо беда пришла самая что ни на есть страшная, но все же живое слово очень нужно человеку в таких обстоятельствах. Железные стены и огоньки на тумбах ничем не смогут ему помочь.

Он бросил взгляд на бесполезное железное хозяйство и вдруг заметил радио.

Взял в руку круглую штуку на резиновой трубочке, похожую на чайное ситечко.

— Эй! — слабым от безнадежности голосом произнес он. — Кто-нибудь живой слышит?

И тут, к его удивлению, радио ответило. Сначала прозвучал резкий, царапнувший уши хрип, а затем донесся и голос.

— Петр Алексеевич! — Это был, без сомнения, инженер Меринов. — Петр Алексеевич, где вы?

— Я… Я здесь! В общей зале сижу, — ошалело заговорил купец.

— Петр Алексеевич, дорогой вы наш. — Голос инженера был безрадостным. — Беда случилась.

— Да я понял, — вздохнул купец. — Сам видел.

— Нет, вы не поняли, и не знаете вы главного, — продолжал Меринов каким-то замогильным голосом. — Мы-то уже в спасательной люльке сидим, а вы… А до вас мы добраться, видит бог, не сможем.

— Да как же? — изумился Жбанков. — Вы же рядом, и я вас слышу.

— Все перегорожено, Петр Алексеевич, и ни одной лазейки нет.

— Петр Алексеевич, миленький, мы же вас искали! — вмешался плаксивый голос Гаврюхи. — И где ж вы только пропали?

— Обожди, Гаврюша, дай дело решить. Слышь, Капитон Сергеевич, я и сам знаю, что перегорожено. Ну а если эти перегородки как-то приподнять или продолбить?

— Идол, лопни его брюхо, пропорол корпус, и теперь там холод стоит страшный, да и воздуха нет, весь через дырку вышел.

— Слышь, Меринов, — Петр Алексеевич вдруг почувствовал, что глаза его промокли, — потерплю я холод. А воздух… Ничего, в детстве в речку нырял — нос затыкал и глаза жмурил.

— Это совсем не то, что речка, — глухо произнес Меринов. — Там вы и секунды не проживете, Петр Алексеевич. Поверьте, если б была какая возможность, уж я б вам сообщил.

— Ну, как же так, — безжизненно проговорил Жбанков, вытирая слезы рукавом.

— Видать, судьба, Петр Алексеевич. Если б вы сразу ста рублей не пожалели на железный костюм с дыхательной трубкой, тогда был бы шанс. А сейчас нет шанса. Ни единого. Снаряд летит прямо к Земле и через полдня врежется в нее.

— Так что ж теперь? Может, остановить снаряд? Помнишь, ты мне рукоять указывал?

— Порох гасить резона нет — он сейчас на торможение работает. Благословите нас, уважаемый Петр Алексеевич. Без вашего благословения мы улететь не сможем.

— Ладно. — Купец собрал остатки мужества. — Идите, с богом. Поспешайте только, пока истукан и до вас не добрался. Гаврюша, ты слышишь?

— Слышу, — печально ответил приказчик.

— Супруге моей — от меня поклон. Скажи, пусть не убивается, потому что сам я свою судьбу выбрал. Жаль, выручку передать не смогу, ну да ладно.

— Обидно нам, Петр Алексеевич, — снова заговорил Меринов. — До дому нам не более полудня пути осталось. И тут такая беда.

— Ничего, Капитон Сергеевич, не плачь за меня. Гаврюша! Супруге моей скажи, чтоб инженера достойно наградила. В комоде у меня кое-какой капитал отложен, так пусть выделит ему. И мужикам тоже, пусть не поскупится. Прощайте, братцы, и спасибо вам.

Все очень тепло распрощались с Жбанковым. Было слышно даже, как мужики плачут. Инженер пока не прощался. Он еще кое-что хотел добавить к сказанному.

— Петр Алексеевич, — нерешительно проговорил он. — Не хочу я вас зря обнадеживать, но… Быть может, успеем мы до дому добраться и всех предупредить о вашем несчастье. Возможно, там смогут вам помощь выслать. Но вряд ли…

Непростое это дело, да и времени совсем не осталось.

— Ничего… Не терзай себя, инженер. Будь что будет, одним словом.

Жбанков, окончив разговор, подошел к окошку. Отсюда было видно, как небольшая железная люлька с коротким огненным хвостом уносится прочь, к дому.

Жбанков смотрел ей вслед и думал о своих людях. О том, что вскоре они вернутся, будут опять жить по-прежнему, бродить по улицам, здороваться с соседями, заходить в кабаки. Дорого сейчас отдал бы купец, чтоб по-простому пройти по улице своего городка. Но нечем за это платить, а те деньги, что спрятаны за голенищем, никакой цены уже не имеют.

Жбанков сидел в кресле, погрузившись в необычное полусонное состояние.

Голова при этом была ясной, как воздух в морозное утро. Его посещали разные видения. Вот его супруга сидит у окна с самоваром. Вот стряпуха догоняет бойкую курочку, назначенную в суп. А вот лавочники и коробейники толпятся у ворот складов, трогая свои кошельки и судача о ценах на муку и сахар…

Пришла к нему и иная картина. Как собирается на заречных лугах народ, чтоб встречать из путешествия купца Жбанкова. Рассаживаются на траве старики, поджигают свои цибарки. Прохаживается околоточный надзиратель, смотрит за порядком. Отдельно в своей коляске сидит помещик Дрожин, грея за пазухой обещанный бутылек с наливкой. Все глядят в небо, волнуются, ждут, когда из-за облаков появится уставший от дороги «Князь Серебряный».

А вместо этого — вдруг огненный дождь. И кричат люди, разбегаются в разные стороны, пылают скирды по краям луга, хватается за голову помещик Дрожин, падает без чувств супруга…

Все это видел Жбанков как бы со стороны. Словно сам он не только участия не принимал, но и вообще к происходящему не имел отношения. Поэтому был он, на удивление самому себе, очень спокоен.

«Жаль, другим плохой урок преподам, — подумал он. — Тем, кто после меня мог бы полететь».

Без всяких особых чувств осознал он и тот факт, что из недр летящего снаряда все громче и громче доносится постороннее громыхание. Сомнений не было: истукан проник уже вовнутрь и теперь крушит стены. Скоро доберется и до общей залы.

Петр Алексеевич нехотя поднялся и пошел в кладовую. Там нашел он тяжелый лом, забрызганный известкой, взвесил на руке, задумался. Пойдет, решил он.

В полном спокойствии прошел в коридор, остановился перед перегородкой.

Потолкал ее ногой. Железо было прочным, но если хорошо размахнуться да не один раз ударить, тяжелый лом его, пожалуй, прошибет. И дело с концом. Незачем терзаться, ожидая, пока идол загребет тебя в свои каменные руки. Как там Меринов сказал — и минуты в дырявом снаряде прожить не можно. Оно и к лучшему.

И уже совсем было решился купец ударить острым ломом по молчаливому железу и положить всему конец, но тут принял во внимание, что грохот, сопровождавший пришествие истукана, отчего-то стих. Жбанков этому пока не удивился и не обрадовался, а просто, прислушался. И вместо ожидаемого лязга за перегородкой услышал почему-то некий хрип и шорох. Причем у себя за спиной!

Это, несомненно, работало радио. Жбанков отшвырнул лом и бросился в залу.

Он пока ни на что не надеялся, а просто желал услышать живой человеческий голос и, возможно, самому что-то сказать напоследок.

— …»Князь Серебряный»… «Князь Серебряный»… — вещало радио чужим незнакомым голосом. Сначала Жбанков не разобрался, о каком князе еще может идти речь, но потом понял: его собственный снаряд так наречен.

— Кто говорит? — выпалил он, схватив в руку «чайное ситечко».

— «Князь Серебряный» — это вы? — вопросил голос.

— Точно так, а кто говорит?

— К вам обращается тайный советник Моршанский из Всемирного российского консульства. Могу ли побеседовать с командиром экипажа?

— Нет тут уже никаких командиров, — угрюмо ответил купец.

— Виноват, не понял вас.

— Я говорю, несчастье у нас случилось. Вся команда спаслась на железной люльке, один я остался. Я — купец Жбанков, хозяин снаряда.

— О-о… Очень сожалею. Надеюсь, никто не пострадал?

— Кое-кто и пострадал. А я уже и с жизнью простился.

— Помилуйте, голубчик, не торопитесь с жизнью прощаться! Я для того с вами разговариваю, чтоб «Князя Серебряного» встретить и препроводить на посадку со всеми предосторожностями.

— Да неужто?! — выдохнул купец.

— Именно так! Но прежде позвольте проявить интерес: здоровы ли его величество принц Муздрандокский Эрхваал Ланнотарио Ннусимун?

— Как вы сказали? — удивился Жбанков. — Какой такой принц? У нас никаких принцев не имелось.

— Но как же? К вам же в порту подсадили пассажира. Мы точные сведения о том имеем, нам по радио передали. Принц направлялся в Петербург с важной дипломатической миссией, и его ждут с великим нетерпением.

— Боже праведный, — прошептал Жбанков, догадавшись, о чем идет речь.

— Так могу ли узнать, здоров ли принц?

— Принц-то? Боже мой… Несчастье, ваша светлость! Ныне ваш принц — покойник, и лежит он в грузовых кабинах.

Радио надолго замолчало. Стали слышны посторонние шумы в пространстве.

— Что вы такое говорите, господин Жбанков, — оторопело проговорил Моршанский. — В своем ли вы уме? Как могло такое случиться?

— Несчастье, ваша светлость. Зачем же нам сразу не сказали, что этот вислоухий — принц?

— Из одних только соображений секретности, господин Жбанков. Но простите. Отчего вы сказали «вислоухий»?

— Я и говорю. Принца вашего вислоухого наш мужик по неосторожности зашиб, — в эту минуту Жбанкову не хотелось уже никакого спасения, а хотелось лишь избавиться от такого стыда. Однако он продолжал: — А идол каменный, что с ним в багаже был, вдруг взбесился и весь снаряд нам покалечил, и мужика этого умертвил.

— Идол? — еще раз удивился советник. — Я, признаться, не очень вас пойму.

— Да-да! Теперь идол ко мне подбирается, и сделать ничего нельзя, только молиться…

— Идол… — хмыкнул советник. И вдруг стало слышно, как он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. — Ах, идол! Ну, теперь ясно. Сдается мне, вы ему, идолу, серных шариков не давали?

— Шариков? — озадаченно переспросил Петр Алексеевич.

— Да, знаете ли, таких желтых шариков, что у «вислоухого», как вы изволили выразиться, в набрюшной сумке были. Верно?

— Да, были какие-то шарики. — Купец наморщил лоб.

— Вот потому идол вас и преследовал, что шариков ему хотелось. У него и в мыслях не было вреда вам причинять. Просто без шариков он становится очень нервный и даже начинает несколько… э-э-э… своеобразно пахнуть. А тот, как вы говорите, «вислоухий», эти шарики высиживает, как курица — яйца. Вот они так вместе и существуют.

— Э-э… Э-э… — замычал Жбанков. Слушая этот удивительный монолог, он решил было, что чиновник сам от огорчения рехнулся.

— Слушайте меня внимательно, — продолжал Моршанский. — За «вислоухого» не волнуйтесь, это невелика важность. Он — всего лишь неразумное существо, вроде наших домашних собачек. А вот каменный идол, как вы изволите называть, это и есть принц Муздрандокский Эрхваал Ланнотарио Ннусимун!

— Идол — принц?!

— Именно так. Значит, говорите, он жив-здоров и теперь к вам пробирается?

— Возможно, что так.

— Не волнуйтесь. Он не причинит вам вреда. А если он и доставил вам неприятности, то, поверьте, только от незнания наших обычаев. Ущерб вам возместит консульство.

— Вот как? — с сомнением проговорил Жбанков, думая, можно ли считать разорение корабля и убийство Вавилы «неприятностями».

— Будьте целиком спокойны. Дайте ваши координаты, и через полчаса спасательная команда снимет вас вместе с принцем с гибнущего снаряда. Средства спасения у нас имеются.

— Координаты? — жалобно проговорил Жбанков. — Да я в этом ни капли не смыслю.

— Тогда просто не выключайте радио, и мы вас найдем. Самое большее — через час. Итак, уважаемый господин купец, до скорого свидания!

Жбанков вскочил с кресла, взволнованно закружил по зале. Он словно помолодел лет на двадцать-тридцать. Все стало радостным, светлым — даже огоньки на тумбах заморгали эдак по-свойски. И выручка за сапогом уже не моталась бесполезным предметом, а приятно грела, как и полагается. Весь мир стал другим.

И в тот момент новое видение посетило купца. Снова увидал он заречные луга, как собирается там народ встречать его. И вот раздвигаются облака, и появляется из них, сияя гордым светом, «Князь Серебряный». И все кричат, ликуют, поют песни и бросают навстречу цветы. И помещик Дрожин неуклюже спрыгивает со своей коляски и бежит навстречу, радостно помахивая бутылкой с наливкой.

— Ну что, брат, — говорит он. — Наслышан я про твои злоключения. Небось после такого ужаса больше ни ногой на эти самые планеты, а?

— Да нет, брат, — ответит ему Жбанков. — Не угадал. Все как раз наоборот.

Снова полечу. Потому что завсегда зовет дорога. Потому что таков мой характер купеческий. Вот так-то, брат Дрожин.

Петр Алексеевич улыбнулся таким мыслям и сел в кресло, положив на колено свои часы. Ждать освобождения оставалось, если не соврал советник, меньше часа.

Александр Громов

Идеальная кандидатура

— Боюсь, откажут…

Я искоса поглядел на человека, чье кресло было придвинуто к моему вплотную. Человек нервничал, это было заметно и без признаний. Его руки не находили себе места. Что ж, на его месте я бы тоже нервничал. А еще лучше — встал бы и ушел, не дожидаясь решения комиссии.

На его месте… Смешно.

Человек наклонился ко мне и зашептал в ухо:

— Вы знаете, у меня шпора. На пятке. Иногда ничего, а иногда ходить прямо-таки невозможно. Терплю. Очень больно, а терплю. Я им ничего не сказал, но мне кажется, они знают. Взгляд такой… сочувствующий. Но ведь это ничего, что шпора, да? Я думаю, ее можно даже не удалять, все равно там почти всегда невесомость…

Я кивнул. Не было смысла напоминать ему, что на станции имеется обязательная беговая дорожка, что при неизбежных маневрах иногда придется переносить на ногах и двойную тяжесть… да мало ли еще что. Не было смысла разбивать в осколки его надежду. Пусть ее рушат другие.

Генерал в мундире с нашивками за безупречную службу смотрел на меня сквозь дымчатые очки:

— Вы действительно интересуетесь кометными ядрами?

Я помедлил с ответом. Врать в присутствии расположившегося рядом с генералом психолога было опасно.

— Да как вам сказать…

— Чудесно! — расцвел психолог. — Значит, не очень? Это именно то, что нам нужно! Понимаете, многие специалисты, влюбленные в свое дело, вольно или невольно начинают иммунизировать данные, подгонять, так сказать, под выдуманную на досуге рабочую гипотезу, а кто нам даст уверенность в том, что гипотеза верна? Пять лет в облаке Оорта с одним лишь коллегой могут развить эту тенденцию до степени болезненной страсти. Нам нужна абсолютная достоверность данных, а значит, нам нужен по возможности незаинтересованный человек. Кстати, я говорю это вам для сведения, а не для распространения. Незаинтересованный человек, но обязательно доброволец с развитым чувством ответственности, вы меня понимаете? Если здоровье такого человека не помешает ему работать на станции, он будет идеальной кандидатурой. Мне начинает казаться, что вы можете нам подойти.

— Спасибо.

— Последний вопрос, — сказал генерал. — Я знаю, что у вас есть стаж работы в ближнем внеземелье. Но почему именно исследовательская станция «Комета-три»? Имейте в виду, облако Оорта — это на пять лет, и отпусков у вас не будет. Предел дальности для ракетной техники. Самый заурядный обмен радиограммами займет несколько месяцев. Если с вами что-то случится, Центр не сможет вовремя прийти на помощь. Отсюда повышенные требования к здоровью. Кроме того, напоминаю, что вам предстоит работать с Упыряевым, это уже говорит само за себя. Он ценный работник и космический старожил, отработал уже два срока и согласен остаться на третий, но характер у него… слыхали, наверно?

Я вежливо кивнул. Нет, работать с легендарным Упыряевым бок о бок мне пока еще не доводилось, но наслышан о нем я был предостаточно. Известный всему внеземелью мизантроп, склочник и хам.

Ничего, перетерплю. При таких-то условиях контракта!

— Нам нужно понять, что заставляет вас искать этого места. Сумма прописью?

Я замялся.

— Смелее!

— Да.

Генерал и психолог переглянулись.

— Зачем вам деньги?

— Я должен ответить? — спросил я.

— А как вы думаете?

Я вздохнул.

— После окончания моего контракта я буду обеспечен лет на пятнадцать. Это позволит мне соглашаться не на всякую работу, а лишь на такую, которая будет доставлять мне удовольствие. Извините, если вы ждали от меня чего-то другого.

— Нет, что вы, — улыбнулся психолог. — Напротив, вы нравитесь мне все больше и больше.

Ожидание затягивалось, и в комнате становилось душно. Полтора десятка кандидатов, отобранных из трех с лишним сотен соискателей, мучились нервной зевотой.

— Нет, не возьмут меня, — бормотал человек мне в ухо. — Кого-нибудь другого возьмут. Если бы только шпора… Но шпора, конечно, главное. Не заметил вовремя, запустил, теперь ее никаким ультразвуком не проймешь… И ведь с чего эта сволочь началась?…

Мне пришлось выслушать длиннейший рассказ о том, с чего началась эта сволочь, как и чем ее пришлось лечить и почему лечение не оказало на сволочь никакого воздействия. Довольно скоро он мне надоел со своей шпорой на пятке. У кого что болит, тот о том и говорит. Совершенно напрасно многие склонны понимать эту пословицу в переносном смысле.

— Обидно, знаете ли, — трагически шептал человек. — Из-за какого-то паршивого костного отростка! Сил нет, как обидно. У меня ведь квалификация…

— У всех квалификация, — сказал я, давя зевок. — Этим вы здесь никого не удивите.

— Вот то-то и оно, — пригорюнился человек. — А у вас… простите, если лезу не в свое дело… у вас все в норме?

— Абсолютно.

Кажется, он ожидал более развернутого ответа. Или просто не поверил мне. Многие не верят.

— Вы расскажите, — зашептал он, конспиративно оглядываясь, — я по себе знаю: всегда легче, когда выговоришься. Честное слово, я никому ни звука…

Я переменил позу, обеспечив между своим ухом и его губами некоторое расстояние.

— Знаете, я здоров. Рассказывать нечего.

Я не темнил.

Конечно, меня не причислишь к категории суперменов с дубленой кожей и канатами вместо нервов. Я обыкновенный человек. Я всегда им был. Это не так плохо. В сущности, обыкновенный человек — вовсе не среднее арифметическое по всем параметрам, составляющим основу человеческой природы, отнюдь нет. Это примерно такой человек, каким его изображали на гравюрах медицинских трактатов средневековья, такой, каким его, должно быть, видели в мечтах древние скульпторы-греки, ваяющие для удовольствия толпы своих конъюнктурно-мускулистых красавчиков. Пожалуй, это такой человек, каким он по идее должен быть. Человек Здоровый Обыкновенный. И точка. Идеал. Очень редко встречающийся и практически недостижимый.

Так вот, это я и есть.

Зубной врач лез в мой рот сверкающими инструментами:

— Так… немного шире… Очень хорошо. Послушайте, откуда у вас такие зубы?

— Выросли.

— Поразительно! Никаких следов кариеса, абсолютно чистая эмаль. Ни пятнышка. А десны! Вы только посмотрите, какие у него десны!

— Могут эти зубы заболеть в течение ближайших пяти лет? — задал вопрос психолог.

Зубной врач рассмеялся.

— Они у него вообще никогда не заболят. Первый раз в жизни вижу такие зубы. Что-то совершенно уникальное.

— Вы уверены?

Врач наскреб с моих десен какой-то ерунды и поместил под микроскоп.

— Так и есть, — отозвался он минуту спустя. — Взгляните сами, это просто феноменально! Ни амеб, ни лучистых грибов. Вообще ничего нет, никаких простейших паразитов! Как вам это удается? — Он посмотрел мне в глаза. — То, что вы не курите и не забываете чистить зубы, мне понятно. Но неужели вам никогда не приходилось целоваться?

Я довольно сухо ответил, что в моей интимной жизни все обстоит благополучно. Присутствующий здесь же сексопатолог, исследовавший меня весь последний месяц, подтвердил, что это действительно так, и хотя еще старик Фрейд отмечал, что поцелуй не является процессуальным аксессуаром сексуальных эксцессов, однако…

— Простите, как?

Сексопатолог повторил.

— Сексуальным аксессуаром процессуальных писсуаров! — закричал зубной врач. — Я не спрашиваю вас про Фрейда! Я спрашиваю того, кто может мне объяснить: как этому человеку удалось сохранить зубы в таком великолепном состоянии?!

Вопрос остался без ответа. По-видимому, никто из присутствующих не мог этого объяснить. Я, кстати, тоже.

Невропатолог мял мне позвоночник и стучал по коленке. То, что получалось, так ему понравилось, что на следующий день он привел толпу студентов посмотреть, каким должен быть правильный коленный рефлекс. Еще три десятка моих рефлексов были досконально изучены с помощью более сложных, чем молоток, приборов, повторно исследованы после искусственных стрессов и двухнедельной отсидки в изокамере и привели врача в эйфорический восторг.

Кардиолог рвал в клочья ленту, не веря способности моего сердца подолгу выдерживать невообразимые, как он уверял, нагрузки, а когда поверил, нашел особенно выспренные слова для того, чтобы меня поздравить.

Поздравления отоларинголога звучали более обыденно — должно быть, слух обо мне уже начал распространяться.

Эндокринолог долго жал мне руку.

Окулист прослезился.

Психолог улыбался и не отходил от меня ни на шаг. Я успел заметить, что остальным кандидатам он уделяет куда меньше внимания.

Еще один изувер в белом халате заставил меня проглотить зонд с телекамерой на конце.

— М-м… Хороший желудок. Я бы даже сказал, очень хороший желудок, просто эталон, а не желудок. Вы, очевидно, на специальной диете?

— Зачем? Ем все подряд.

— И острые приправы?

— Очень люблю.

— Удивительно, — всплеснул он руками. — И у вас никогда не бывает изжоги?

Я спросил, что это такое. Мне было действительно любопытно, но изувер отозвался в том лишь смысле, что везет, мол, некоторым, после чего, мрачно глядя на меня, потянулся к графину и запил содовую таблетку.

Иммунолог, без толку вливавший в меня подозрительные жидкости и подолгу мывший после них руки, не сказал мне ничего, но стал очень скучен. Возможно, он увидел во мне грядущий кошмар своей безработицы.

Тогда-то я и начал понимать, что настоящих конкурентов у меня по существу нет.

Пошел третий час ожидания, и мало-помалу оно начало меня раздражать: неужели так трудно выбрать одного из пятнадцати, тем более что вопрос наверняка решен заранее? Но еще больше меня раздражал сосед со своей шпорой на пятке и доверительным шепотом:

— Понимаете, как это скроешь? Болит ведь, гадина. Терпеть, правда, можно, но разве их это интересует? Вы не представляете себе, до чего обидно… А может, они не заметили, ведь могли же случайно не заметить, а?…

Я молча встал и переместил свое кресло к противоположной стене. Хватит с меня. Конечно, этот тип запросто мог оказаться подсадкой, действующей по наущению психолога, но… В конце концов, реакция у меня адекватная, что и требовалось доказать, и на рукоприкладство я так просто не провоцируюсь.

Вот вам всем. Съели?

Дверь отворилась…

Отборочная комиссия в полном составе. Наконец-то! Давно пора.

Пятнадцать человек вскочили на ноги.

— Поздравляю вас! — И генерал, степенным шагом миновав меня, пожал руку обладателю шпоры. — Только что комиссия утвердила вашу кандидатуру.

Что-о?!..

Кажется, у меня отпала челюсть. Не помню.

— Благодарю всех. Можете вернуться к своей работе.

Удар был тяжел. Я стоял не в силах пошевелиться и смотрел, как члены комиссии по очереди жмут шпороносцу трясущиеся руки. Потом его куда-то повели, и он заковылял с блаженно-вымученной улыбкой на потном лице. Он хромал! Он даже забыл, что нужно притворяться!

Один раз во время резкого маневра корабля на меня упал тяжеленный кислородный баллон, и я, уцелев только благодаря жесткому скафандру, приходил в себя целую минуту. Но тогда мне было все-таки легче.

— Вы расстроены?

Так и есть. Психолог.

Я с трудом разлепил склеенные губы:

— Он же… Как вы могли? У него…

— Костный отросток?

— Вы знаете?

Психолог рассмеялся.

— Естественно, знаем. А у Упыряева, представьте себе, космический радикулит…

До меня мало-помалу начало доходить.

— …а теперь помножьте на тяжелый характер и пять лет изоляции… Не расстраивайтесь, вы бы не нашли с Упыряевым точек соприкосновения. Тут нужен специальный человек. Слышали поговорку: у кого что болит, тот о том и…

Я молча отстранил психолога и пошел к выходу.

— Подождите!

Я притормозил в дверях, и психолог устремился ко мне.

— Да подождите же, мы с вами еще не кончили! Что вы разобиделись, в самом деле… Мы намерены предложить вам работу здесь, в Центре…

Я круто обернулся.

— Какую?

— У вас идеальное здоровье. Настолько идеальное, что большинство наших специалистов заявляют, что никогда не видели ничего подобного. Вероятно, на всей Земле не найдется человека, равного вам здоровьем. Без лишних слов: вы эталон.

— И что?

— Все медицинское отделение от вас без ума, наши врачи и мечтать не могли о таком наглядном пособии. Вас будут изучать и показывать. Для этой работы вы являетесь идеальной кандида…

Естественно, в Центре не держат плохих психологов. Во всяком случае, этот сообразил вовремя присесть.

Александр Етоев

Экспонат, или Наши в космосе

Говорил тот, краснорожий, что вывалился из корабля первым. Сильно мятый, в пятнах масла комбинезон, продранные рукава и колени, ржавчина на пряжках и на заклепках. И сам он был вроде как не в себе. Дергался, приплясывал, изгибался — может быть, от волнения, а может, сказывались последствия неудачного входа корабля в атмосферу. Кольца, сетки, фляжки, ножи, помятая стереотруба, с два десятка непонятных приборов, оружие — словом, все, что было на нем, скрипело, звенело, булькало, скрежетало, не умолкая ни на секунду.

— Эй, длинный! Ты, ты, нечего оборачиваться. Тебе говорю: какая у вас планета?

Желтый палец пришельца то попадал в Пахаря, то промахивал мимо и тогда начинал выписывать в воздухе странные танцующие фигуры. Другая рука краснорожего крепко заплутала в ремнях, оплетавших его, будто тропические лианы. Он то и дело дергал плененной рукой, хотел вернуть ей свободу; плечо взлетало и падало под громкий хохот походного снаряжения, но рука оставалась в путах.

Пахарь, или Рыхлитель почвы, так его называли в деревне, стоял молча, локоть положив на соху и пальцами теребя густую рыжую бороду. Он чувствовал, как дрожит под сохой земля, и дрожь ее отдается в теплом дереве рукояти. Земля ждет, когда он, сын ее и работник, продолжит дело, взрыхлит затвердевший покров, и она задышит свободно сквозь ломкие развороченные пласты. Но этот чужой, что кричал от края поляны, и те, что с ним, и то, что было за ними, — большая круглая штука, похожая на дерево без коры, — мешали доделать начатое.

Он стоял и молчал. Ждал, когда они уберутся.

— Ты что, глухой?

Пахарь молчал.

— Или дурак?

Он почувствовал зуд на шее под рыжими лохмами бороды. Муравей. Высоко забрался. Пахарь повертел головой, потом пальцем сбросил с себя докучливого путешественника.

— Я спрашиваю, планета как называется, а он мне башкой вертеть. Ты Ваньку-то не валяй, знаем мы эти штучки.

Те, что выглядывали из-за спины говорившего — двое слева и двое справа, — с виду были немногим любезнее своего предводителя.

Говоривший, не дождавшись ответа, грозно насупился и подался на полшага вперед. Те, что стояли в тени его широкой спины, качнулись было за ним, но удержались — видно, подумали, что безопасность тыла важнее.

Вожак кожей почувствовал пустоту, холодком обдавшую спину, покосился по сторонам и отступил на прежнее место.

— Что это у тебя за уродина? — Голос его стал мягче.

Пахарь подумал: отвечу, может быть, уберутся пораньше.

— Со-ха, — ответил он скрепя сердце.

— Со-ха? — переспросил пришелец. — Ну и название. Со-ха. Ха-ха. Ты ей чего, копаешь или так?

Пахарь устал говорить. Одно слово — это уже труд. Но он сделал усилие и выговорил по складам:

— Па-хать.

— Па-хать, — повторил краснорожий и обернулся к спутникам: — Лексикончик. Зубы о такие слова поломаешь. «Пахать».

Пахарь стоял, не двигаясь. Он сросся с сохой, слушая гул земли. Но пока эти пятеро здесь, она и он, ее сын, будут терпеть и ждать.

Лицо Пахаря, заросшее дикой шерстью, его сильные, грубые руки, низко склоненные плечи — все в нем выражало полное безразличие к суете и словам пришельцев. Он смотрел на них и сквозь них. Так смотрят на свет сквозь пыльную чердачную паутину. Иногда Пахарь зевал, и на солнце вспыхивали желтым огнем его большие сточенные клыки.

Ни интереса, ни страха, ни удивления — ничего не отражалось в его застывшей фигуре. Он просто стоял и ждал. И земля ждала вместе с ним.

Пришельцы тем временем, сбившись в кучу, о чем-то тихо шептались. Шепот то поднимался волнами, и тогда над поляной воронами вспархивали слова: «в рыло», «с копыт долой», «пусть подавится», — то утихал до ровного мушиного гуда. Наконец, тот, что был главным, крикнул через поляну:

— Ну ладно, вижу, с тобой много не поговоришь. Значит, так. Бросай эту свою со-ху. Полезай вон туда. Дырку в борту видишь? Люк называется. Туда и полезай.

Пахарь стоял неподвижно. Только рыжие лохмы подрагивали на ветру, и солнце перебирало по волоску густую его копну, добавляя к рыжему золотое.

— Ты чего, дылда, совсем уже в дерево превратился? Полезай в люк, тебе говорят. В плен мы тебя берем. Плен, понимаешь? Плен. Будешь ты у нас пленный. Такое правило, понимаешь? С каждой планеты, даже такой задрипанной, как твоя, мы берем по штуке местного населения. У нас там, — краснорожий показал на ракету, — таких охломонов, как ты, четыре клетки уже набиты. Скучно не будет.

Пахарь его не слышал. Он слушал землю. Он ей отвечал. Она и он говорили. Так, неслышным для чужих языком, они могли говорить долго — сутки, недели, столько, сколько могло продлиться вынужденное ожидание. Земля была терпелива, она задерживала дыхание. Пахарь сдерживал внутренний ток тепла. Если сейчас к нему прикоснуться чужому, то чужой почувствовал бы холодную, как у рыбы, почти ледяную кожу. Чужой подумал бы — Пахарь умер или же умирает, превращаясь в застывшую каменную фигуру.

Но чужой стоял далеко. Что-то ему было от Пахаря нужно.

— Слушай, дед. По-хорошему тебе говорю. Полезай в люк. Не то будем говорить по-другому. Это видал?

Говоривший свободной рукой приподнял и держал на весу короткую, но увесистую трубу. От рукоятки она раздувалась плавно, потом, сходясь, выпрямлялась, а на конце чернел, не мигая, круглый опасный глаз.

Мордастый помахал ей на уровне пояса и оставил висеть на ремне.

— А это?

Красная рожа вытащил откуда-то из-за спины длинную-предлинную штангу.

Он споро и ловко переломил ее на добрый десяток колен и получилось колченогое металлическое существо, очень похожее на паука. Существо стояло, не двигаясь. Тогда краснорожий пнул паука ногой и кивнул в сторону Пахаря. В ответ на пинок и кивок паук заходил, запрыгал на пружинящих лапах, потом на секунду замер и как-то медленно, осторожно стал подбираться к Пахарю. Но подойти близко хозяин ему не дал. Ликвидация местного жителя в планы пришельцев, видимо, не входила. Командир снова превратил паука в штангу и убрал ее за спину. Демонстрация военной техники на этом не кончилась.

— Еще и такая штука имеется. И вот. И это. И УБЮ-25. И песочные бомбы. И сколопендральная костоломка. И причиндатор с педальным сбирометром.

Краснорожий вытаскивал на свет божий и убирал обратно новые замечательные конструкции, одна лучше другой. Стреляющие, сжигающие, стирающие в порошок, перемалывающие в муку, высасывающие из тела кровь, пот и слезы.

Но Пахарь для слов был мертв. Слов он не слышал. Он вел разговор с землей.

— Теперь понял, что мы не шутки шутить приехали. — Рожа кричавшего из красной превратилась в багровую. — Мы разведчики. Экспедиционный десант. Планета Земля — небось, и не слыхал о такой, деревня?

Ответа не было. Ответа не было долго. Его и быть не могло.

Вместо ответа что-то скрипнуло над поляной, как бы вздохнуло. Но это был не ответ.

Это был небольшой овальный лючок, открывшийся на цилиндре ракеты. Из лючка вслед за скрипом и клочьями желтоватого дыма выдвинулся конический раструб рупора.

Группа стоявших на поляне землян уже на скрип напрягла скулы и развернула плечи. Когда же раскрылся зев рупора, краснорожий, что выступал за командира и парламентера одновременно, подпрыгнул строго по вертикали, расслабился на мгновенье в воздухе, потом выпрямился и жестко опустился на землю.

Он стоял тоньше лезвия сабли и такой же отточенный, как она. Амуниция ему не мешала. Кроме того, в полете он повернулся, как стрелка компаса, на половину круга и стоял теперь к лесу передом, к полю задом.

Рупор заговорил. Голос его был с песком, словно заезженная пластинка, и звучал очень уж глухо, будто говорили не ртом.

— Старший лейтенант Давыденко…

Сабелька, вставшая к лесу с ракетой передом, замерла как перед боем.

Красная ее рукоятка затемнилась скважиной рта.

— Й-а, тащ грал.

— Плохо, лейтенант. Темпы, не вижу темпов. Форсируйте программу контакта. Немедленно. От третьего пункта — теста на агрессивность — срочно переходите к четвертому: мирная пропаганда. Выполняйте.

Сабелька сверкнула бриллиантовым острием.

— Есть мирная пропаганда.

Рупор убрался. Овальная рана в борту быстро зарубцевалась.

Старший лейтенант Давыденко прочистил рот крепким горловым «га» и приступил к четвертому пункту программы.

— Слышь, дед. Соглашайся, а? На Земле у нас, знаешь, как хорошо? Малина. Жить будешь в отдельной клетке. Клетка теплая, остекленная. Отличная клетка. Это не какая-нибудь тебе хибарка из соломы или вонючая яма в земле. Жратвы будет — во! Делать ничего не надо. Ни пахать, ни сеять. У нас — автоматика. Ты — экспонат, понимаешь? Работа у тебя будет такая — экспонат. Люди придут, на тебя посмотрят. Во, скажут, ну и дед! Где такие деды водятся? А на клетке табличка. Ага, скажут, планета такая-то, звезда, созвездие, все путем. Ну как? Чем не жизнь?

Цвет лица лейтенанта опять возвращался к нормальному — цвету тертой моркови. Картины рая, которые он только что рисовал, должно быть, подействовали и на него. Наверное, ему стало жаль себя, не имеющего угла, где голову приклонить, и мотающегося по пространству, как безымянный неприкаянный астероид. Но он сдержался, и скупая слеза так и не покатилась по его мужественной щеке.

Лейтенант выдержал положенную по инструкции паузу. На лицо он сейчас был сами милость и доброта. Но косматого урода ни милость, ни доброта не брали. Наконец, Давыденко решил: хватит. С милостью пора кончать. Время переходить к делу. Еще минута и все. Надо бородатого брать. Такова программа контакта. Пункт пять.

— Эй… — начал он и осекся.

Потому что с местным творилось что-то уж очень неладное. Вроде как он стал короче.

Лейтенант плохо соображал. Он протер рукавом глаза, и пока протирал, дед заметно укоротился.

— Черт! — сказал Давыденко и повернулся к своим товарищам. А вдруг они что-нибудь понимают в творящемся безобразии. Но те смотрели сквозь главного такими детскими безоблачными глазами, что лейтенант понял: эти ему не советчики.

Он вновь посмотрел на Пахаря. Но не тут-то было. Взгляд его пролетел мимо цели; цель ушла, сместившись сильно к земле.

— Елки-моталки…

От деда оставались буквально плечи, руки и борода. Да на земле перед ним стояла, прикрывая его, словно парижская баррикада, та безлошадная дедова соха, на которую он давеча опирался.

— Куда? Эй! — Давыденко уже приходил в себя. — Стой! Куда ты, дедок? Погоди…

Из-за спины лейтенанта высунул голову некто худой, щуплый, в очках и с лаковой бороденкой.

— Я знаю, я знаю… — Голос его срывался, как у всякого выскочки, стремящегося опередить других.

— Я сам знаю, — сказал лейтенант, как отсек. Очечки враз стали тусклыми и погасли за бугристой лейтенантской спиной.

Давыденко скомандовал:

— Рябый, Гершток, Сенюшкин. Быстро. С лопатами. Дед под землю уходит. Вон, одна плешь торчит. Скорей. Почему заминка? Рябый, Сенюшкин. Ибрагимов — на помощь. Черт, весь ушел. Быстро. Копать. Ибрагимов, чурка безмозглая! Да не причиндатором, а лопатой! Отставить причиндаторы, кому говорю!

За спиной лейтенанта стало просторно, там загулял ветерок.

Впереди над полем взлетали и падали белые черенки лопат. Локти копающих ходили мерно, как рычаги. Повалил пар.

Пришельцы копали планету. Планета не сопротивлялась. Планета была умна. Пахарь, Рыхлитель почвы, продолжал делать дело руками пришлых людей.

Ком земли, прошитый белыми волосками корней, откатился к бахилам старшего лейтенанта. Лейтенант вдавил свой каблук в эту зыбкую земляную плоть, и на земле отпечатались мелкие паучки звезд, забранных в контур пятиугольника, — эмблема Космофлота.

— Пусто, — сказал лейтенант, заглядывая за спины землекопов. — Никого. Неужто ушел в глубину?

Опять засверкали стекла давешнего очкастого выскочки.

— Товарищ лейтенант, я, кажется, понимаю…

— Во-первых, старший лейтенант, а во-вторых — как тебя там… штаб… штуб?…

— Космозоолог Герштейн.

— Так вот, зоотехник Горшков, понимать — это моя забота, а твоя — молчать в тряпочку и копать.

Тут острие лопаты бортинженера Сенюшкина и его запотевшее от труда лицо повернулись в сторону леса.

— Холмик, товарищ старший лейтенант. Там. Левее того пенька. Раньше вроде бы не было.

— Говоришь, не было? — Давыденко надавил пальцем на правый глаз. — Пожалуй, и правда не было. Ах, дед! Ах, зараза! Мы, как гады, копаем вглубь, а он, падла, по горизонтали чешет.

— Сенюшкин. Ибрагимов. И ты, зоотехник. Всем к тому холмику. Быстро. Копать.

Солнце планеты стояло в воздухе неподвижно. Казалось, оно забыло, что существуют законы движения. Тень от ракеты, как упала когда-то, развернувшись на земле мутной пепельной полосой, так и продолжала лежать. Она чувствовала себя здесь хозяйкой.

Холмик скоро исчез, превратившись в могильную яму.

По черенкам лопат, по их зазубренным лезвиям скатывались желтые горошины пота. Люди трудились. Солнце стояло. Поляна превращалась во вспаханное поле. Земля знала, что делает.

— Вот он. Всем туда. Гершток. Ибрагимов.

И опять: пот, труд, могила.

— Ушел. Ну, ловкач, — Давыденко сплюнул в очередную вырытую траншею. — Нет, так дело не пойдет.

Плевок еще не впитался в землю, а лейтенант зигзагами, как положено, уже ковылял к ракете. Подойдя к самому борту, он снял с ремня стереотрубу и с размаху ударил ею по обгорелой обшивке. Потом ударил еще. Второй удар был короче. Сделав два условных удара, лейтенант задрал голову вверх и заорал что есть мочи:

— Там, на борту! Срочно спускайте экскаватор. Закопался чертов экспонат, без экскаватора не отроешь.

— Спускаем, — послышалось с высоты.

— А вы… — Лейтенант оглянулся на расслабившихся без дела работников. — А вам…

Договорить он не успел. Хорошо, вовремя отскочил в сторону. Запрошенная машина уже дрожала с ним рядом, оправляясь после скоростного падения.

Где-то вверху на стреле грузового крана завивался мелкими кольцами лопнувший от натуги трос.

Это был малогабаритный землеройный автомат типа «Урал», управляемый голосом.

— Слушай мою команду. — Лейтенант взял власть над машиной.

Экскаватор его команду почему-то не слушал. Он стоял как стоял, даже дрожь прошла.

Давыденко не стал смущаться. Смущаться лейтенант не любил. Решив, что машина, может быть, слегка глуховата, он добавил голосу грома:

— Слушай мою команду…

Глухонемой экскаватор стоял без движения.

Сенюшкин, бортинженер, тихонько, как бы разговаривая с лопатой, сказал:

— Белая кнопка на пульте. Питание.

— Ага, — вдруг прокричал Давыденко, хлопнув раструбом причиндатора о бедную стереотрубу, — а питание? Идиоты! А питание кто подключать будет? Пушкин? Белая кнопка на пульте. Совсем отупели, бездельники.

Он кулаком пригрозил переминающейся от смущения команде.

Через пару минут машина уже тарахтела, раскладывая по полю ровные кучи земли.

Время шло незаметно. Азарт поисков несколько поутих, но приказ есть приказ — без экспоната на орбиту не возвращаться. И хотя начальство находилось там, на орбите, распивая чаи на флагманском корабле, и генеральский голос был не самим голосом, а всего лишь радиослепком, усиленным для пущего трепета, все равно — лейтенант в службе был тверд и спуску не давал подчиненным.

То и дело кто-нибудь из землян кричал, показывая на кочующий по поляне холмик.

Послушный «Урал» переползал туда, и скоро новая яма добавляла пейзажу дополнительную глубину и симметрию.

Все бы хорошо, только вот холмик норовил играть в свои прятки все ближе и ближе к ракете. И экскаватор в роли водящего соответственно тоже.

Неизвестно, кто заметил первый, да и неважно, но солнце вдруг словно проснулось, и тень от корабля, до того дремавшая в неподвижности, поползла, поползла, словно кто ей хвост прижигал.

Собственно говоря, заметили движение не солнца, а тени, потому что смотрели не вверх, а вниз, в терзаемую машиной землю. А когда посмотрели вверх, ахнули. Корабль превратился в легендарную башню из Пизы. Он стоял, страшно кренясь, и крен на глазах увеличивался. Ракета заваливалась на сторону.

— Ай, — закричал лейтенант как-то по-детски — обиженно и с досадой, но тут же себя осадил, и его бессильное «Ай» превратилось в громкое командное «Эй!».

— Эй, там, на борту! Спите вы, что ли? Ракета падает! Ногу давай, ногу!

Наверху, видно, не поняли, потому что из люка вместо опоры показалась обутая в бахилу нога.

— Да не ногу, а ногу! Не ту ногу, дурак! Кто там на двигателе? Цедриков, твою так? Табань вторым боковым. Ракета заваливается. И ногу, дополнительную опору по четвертому сектору.

Из борта полезла нога. Это была гладкая полированная телескопическая конструкция с ребристой платформой вместо стопы. Одновременно затянул свою волчью песню боковой двигатель, и струя газа, выбивая из почвы пыль, сдобрила воздух поляны новыми ароматами.

Ракета перестала заваливаться и скоро пошла обратно.

— Не спят, черти. Работают, — похвалил лейтенант. Потом повторил громче, чтобы услышали на борту: — Работают, черти. Тянут.

Он хотел похвалить еще, но, видно, и того, что сказал, хватило — перехвалил. Двигатель продолжал реветь, а ракета, быстренько миновав вертикаль, уже заваливалась на другую сторону.

Как ни орал Давыденко, как ни размахивал кулаками, как ни крутил палец у набухшего от крика виска — все зря. Двигатель заглушал слова.

Будто огромный бидон, полный звонких и хрупких стекляшек, ракета упала на кустарник и низкие деревца, росшие по краю поляны. Тень ее, верный слуга, бросилась к ракете на помощь, но сдержать удар не смогла, слишком была тонка, чтобы уберечь тяжелое тело.

У лейтенанта словно язык отсох. Словно она на него упала.

Что-то ткнулось в лейтенантские ноги. Он посмотрел, что. Это был рупор — сильно помятый, битый, но живой и вполне годный к употреблению.

Вот только генеральский голос остался высоко на орбите. Но и помятый, и лежащий поверженным на этой чужой земле, рупор, казалось, хранил отзвук генеральского слова, и лейтенант бережно, как ребенка, поднял его к себе на руки.

Понурая, стояла команда за спиной своего командира. Лишь экскаватор послушно кряхтел на поле, как будто ничего не случилось, как будто не он, а дядя, довел дело до беды.

Первым пришел в себя лейтенант. Ему по званию полагалось прийти в себя первым. Вот он и пришел.

— Не унывай, хлопцы, — сказал Давыденко бодро, — где наша не пропадала. За мной.

Лейтенант впереди, за ним остальные двинулись к поверженному кораблю.

На зеленом ложе, в тени высоких деревьев, так похожих на земные березы, только листья квадратные и петельки вместо кудрей, он лежал успокоенный, словно спал, — будить не хотелось.

Давыденко с командой и провинившийся экскаватор (про Пахаря как-то забыли) вплотную приблизились к кораблю.

Командир, когда подошли, к уху приставил рупор, а его неровный от вмятин край наложил на борт — чтобы выяснить по внутренним звукам, все ли живы-здоровы.

Так он ходил вдоль борта, прикладывая рупор то там, то сям в надежде услышать хоть легкое внутри шебуршание.

Корабль молчал. Мертвая телескопическая нога, как вражеское копье, торчала из его большого бездыханного тела.

Тогда Давыденко стал осторожно выстукивать рупором сигналы тюремной азбуки. Стучать громко, тем более помогать стуку голосом, он не хотел. А вдруг, кроме мертвых, в корабле имеются и контуженные, и поднятый стук растревожит их больные барабанные перепонки.

Видно, постукивание и похаживание лейтенанта все-таки повлияли на здоровье оставшегося на корабле экипажа.

Там внутри что-то охнуло, или кто-то. Потом они услышали скрежет и поняли, что изнутри открывают люк.

Из отверстия показалось круглое лицо Цедрикова, оператора.

— Ну, что? — спросил оператор.

— Что — что? — не понял сначала Давыденко.

— Делать будем что? Связи с флагманом нет. Связисту Бражнину отшибло слух. Начисто. А без связиста аппарат — что электроутюг без тока.

— Утюг, — согласился Давыденко.

— Мое дело маленькое, — продолжал оператор, — ответственным за операцию начальство назначило тебя, вот ты и думай, как нам отсюда выбираться.

— Утюг… без тока. — Давыденко все никак не мог переварить образ, нарисованный оператором.

— Вот именно. — Цедриков от досады стукнул кулаком по обшивке.

— Знаю! — Лейтенанта внезапно осенило. — Знаю, как передать на орбиту сообщение. Черт с ним, с утюгом. Рябый, когда здесь темнеет?

— Через четыре часа по земному времени, товарищ старший лейтенант.

— Отлично. Будем жечь лес.

— Как? — это сказал оператор.

— Будем выжигать лес в виде сигнала SOS, чтобы увидали с орбиты.

— Лес? SOS?

— SOS. Слушай мою команду. Рябый, Сенюшкин, Ибрагимов. Ты, Цедриков, и давай сюда Бражнина. Это ничего, что оглох. Не ушами будем работать. Все на прорубку просек. Лопаты отставить, всем взять топоры. И быстренько, пока не стемнело.

Когда утром следующего дня аварийный подъемник поднимал их всех на орбиту — невыспавшихся, перемазанных сажей и пеплом, из-за нехватки места перемешанных не по рангам в одну плотную кучу — кто-то, кажется, бортинженер, вспомнил про непойманного аборигена.

Повздыхали в темноте кабины, оператор Цедриков, тот послал деда подальше, но один голос заметил:

— С этими геоморфами вообще трудно. Сейчас они люди, а через час — земля, глина или песок. И, главное, в таком состоянии они будут жить лет сто, если не двести. Ты уже помер, а он встанет себе — и дальше пахать.

Лейтенант от этих слов чуть об потолок не ударился. Хорошо, уберегла теснота кабины, а так бы наверняка подскочил.

— Что ж… что ж… — Он запнулся, не зная, что говорить дальше. От злости и от досады на этого чертого умника, который разглагольствовал в темноте.

— Что ж ты… — Он не видел, кто, но догадывался. — Зоотехник, что же ты раньше молчал?

Давыденко вдохнул и выдохнул.

— Планета геоморфов. Надо же! А с виду такой приличный старик. С бородой. И вел себя мирно.

Лейтенант представил широкий генеральский лампас, в который скоро упрется его виноватый взгляд, и сказал тихо и уже безо всякой злости:

— Утюг. Без тока. Эх ты, зоотехник.

Восьмая тайна вселенной

— Когда такая закуска, и рассказ должен быть особенный.

Слушатели притихли. Что-то он расскажет сейчас, старый космический волк, ходячая легенда космофлота Земли, Федор Ильич Огурцов.

А дядя Федя чуток подпустил важности, осмотрел слушателей поштучно, словно примеривался, смекал, стоит ли изводить бисер. Потом начал.

— История эта, товарищи дорогие, случилась лет тридцать назад на «Мичурине». Был такой звездолетишко, класса, кажется, третьего, планету приписки не помню, да и вам разницы никакой. После его списали, тоже история замечательная. Была в ней замешана женщина, переодетый робот. Но про это — за отдельную выпивку.

Итак, идем на «Мичурине». Идем, значит, идем, и вот, наконец, приходим. Куда-то нас принесло.

Смотрим, планета-не планета — вроде, какой-то шар, похоже, даже искусственный. Посылаем сигнал-запрос, в ответ — никакого ответа. Тогда забрасываем беспилотный шлюп, подводим его на расстояние выстрела, а шлюп целехонек — не сбивают. То ли боятся связываться, то ли стесняются.

А может, давно там все перемерли и отвечать не хотят.

Был у нас на борту такой Веня Крылов. «А что, — говорит, братишки, помните, на Тау Кита мы всемером раскидали сотен пять или шесть. Чай, и с этими не сплошаем».

«Так то ж были мыслящие кузнечики, — отвечает Вене известный спорщик Бычков. — С теми и парализованный справится».

«Уж ты, Бычков, помолчал бы. Ты среди тех семерых, кажется, был восьмой».

Бычков отошел, завял.

«Предлагаю, — предложил Веня товарищам, — набрать абордажную группу и, не тяня резину, трогать. Кто за?»

«Я», — сказали одиннадцать ртов разом.

«И я». — Двенадцатый рот был Венин.

Они оделись в скафандры, вооружились кое-каким оружием, помолились, как водится, на дорожку и после обеда отчалили.

Наш корабль, коли память сильно не изменяет, завис от таинственного объекта, примерно этак, в полупарсеке. От после обеда до ужина по корабельному — часов шесть. Ребята вернулись за десять минут до ужина. Были шибко оголодавши, но лица имели хитрые. И все двенадцать молчали. То есть какие-то слова они говорили, космонавту без слов нельзя, но слова были все пустяковые: подначки, шуточки, а про поход — ничего, будто его и не было. Даже Фролов молчал, первый корабельный болтун.

Сели ужинать. Ну, думают остальные, сейчас ребята покушают, подобреют, разговорятся. Ни фига. От них только чавканье да обычный застольный присвист, если кто-то из едоков делает продувку зубов. А как который вытащит глаза из тарелки и встретится глазами с товарищем, так оба фыркнут, как жеребцы, разбрызгают по столу что у кого во рту и снова рожу в тарелку. А Фролов, тот сидел-сидел, а перед самым компотом как всхохотнет на весь стол. «Вы, — говорит, — как хотите, а я сейчас обоссусь». И пока бежал до дверей, смех из него так и сыпал.

«Братцы, — наконец не выдержал капитан, — не томите, выкладывайте все подчистую».

«А ты сам слетай, посмотри», — Веня ему отвечает.

Капитан Дедюхин был человек простой, и с ним в разговорах особенно не церемонились. Вообще, у нас на «Мичурине» народ подобрался бывалый, шляпы ни перед кем не снимали. А уж фуями да ёпами сыпали не жалея.

Но этих будто бы подменили. И ведь видно — хочется ребятам сказать, и вот-вот, вроде бы, скажут, но вместо слов — одни слюни и глупый щенячий смех.

Тогда завхоз корабля пошел на крайние меры. Выписал с кухни бутыль девяностошестипроцентного.

Первый стакан капитан поднял за доверие. Все выпили не переча. Те двенадцать молчат.

Второй стакан капитан поднял просто так, чтобы побыстрей шибануло.

Лишь когда спирту в бутыли оставалось толщиной с папиросу, языки у ребят развязались и они, не сговариваясь, затянули старинную — «Схоронили парня на Плутоне». На втором куплете ребята позабыли слова, и Веня Крылов полез к капитану целоваться.

Ужин закончился тяжело.

Наутро хитрый хозяйственник решил отыграться на опохмелке. Как ребята проснутся и станет на душе у них муторно, так, придумал завхоз, он им — сразу же ультиматум. Или развязывайте языки, или подыхайте с похмелья.

Проснулись ребята бледные. А тут еще наш хитрец вырубил кольцевые двигатели. На корабле — невесомость. А невесомость с похмельем — что Малюта в обнимку с Берией.

Туго пришлось абордажникам. Не всякий такое выдюжит. Да, видно, стоила тайна пытки. Не выдали. Ни один. Обложили завхоза ёпами, помыкались, проблевались и через денек отошли.

Потом за полетными буднями про тайну как-то забыли. Авралы, вахты, ремонты — не до нее было. Скоро у меня самого с «Мичуриным» получился развод, уволился я с «Мичурина». Уволился, перешел сцепщиком на «Исаака Ньютона». «Мичурин» без меня тоже недолго коптил Вселенную, пустили «Мичурина» на сковородки.

Такой, товарищи, переплет. Но самое интересное в случае на «Мичурине», думаете, что? Та искусственная планетка? Нет, товарищи, не планетка. Самое интересное — почему из нас-то никто, из остальных, не додумался слетать на нее, посмотреть, самим во всем разобраться. И никому ведь даже в голову не пришла такая простая мысль.

— Все, товарищи, этой сказке конец. — Федор Ильич потянулся. Вопросы есть?

— Есть, — сказал малохольный Данилов.

— Давай, Данилов, спрашивай свой вопрос.

— А какая же, дядя Федя, была у завхоза бутыль, чтобы довести до похмелья столько здоровых мужиков? Или народ в космофлоте в прежние времена был хилый?

Ант Скаландис

Здравия желаем, товарищ Эрот!

Капитан Никодим Казанов проснулся от странного слова «импичмент», донесшегося из телевизора. Будильник давно сломался и он использовал теперь для побудки именно телевизор, в котором пока еще функционировал таймер. Об импичменте говорили на всех каналах. Его объявляли одновременно шести или восьми президентам в разных частях света и это грозило большими заварухами и очередной отсрочкой возвращения на Землю. Импичмент! Какое неприятное слово! Холодное, скользкое, корявое как сарделька, скукожившаяся в морозильнике. От него хотелось немедленно чихнуть. Ну капитан Казанов и чихнул:

— Ап-чхи-и-и!

С чего бы это, черт возьми? Ах, ну да. В каюте же лютый холод стоит. Кондишн окончательно слетел с нарезки. С тех пор как прекратили финансирование космической отрасли как таковой, техника пошла вразнос. Приходилось удовлетворяться всяческими самоделками и жалкими подачками иностранных астронавтов, иногда залетавших на огонек. Некогда мощный Минмежгалтранс вот уже несколько лет как был расформирован и превращен в несколько убогих ведомств, разворованных мелкими коммерческими структурами.

Казанов со своей командой просто мечтал днем и ночью добраться до Земли. Но Земля все никак не давала добро: то у них путч, то переворот, то война, то кризис, то дефолт (это еще что такое?!), а вот теперь — нате вам, импичмент!

Однако все, как принято стало говорить, ветви власти продолжали дружно кивать на президента. Мол, он-то все и решает. Но это же было смешно! Каждый школьник теперь знал: президент России давно умер, еще сразу после окончания Чевенгурской войны. Это когда эскадрилью бандитских скутеров, так называемых «диких грачей» бросили на усмирение такого же, в сущности, бандитского народца, населявшего далекую планету на окраине российского космоса под странным названием Мучхерия. Мучхерцы, они же чевенгурцы сдаваться не захотели и сопротивлялись отчаянно. А вооружение у них было похлеще, чем у спецфлота — чай, не зря же Мучхерию оснащали как главный форпост Российской космической империи.

В общем, русский флот увяз в этом секторе вселенной, и годика через два от начала боевых действий вынужден был признать свое полное поражение. Мучхерия ни к каким военным блокам не примкнула. Включила форсажные планетные движки, да и стала тихо дрейфовать к центру Галактики. Ну, тут президент Сосёнцин и помре от расстройства.

Однако же придворным его такой исход был явно не на руку. Ведь дражайшего президента только что выбрали, причем абсолютно легитимно и демократично — пятнадцать тысяч планет голосовало и главный компьютер подтвердил, что подтасовок не было, и межзвездные наблюдатели свидетельствовали. Кто ж от такого удобного президента откажется? Словом, у этих придворных на крайний случай давно уже было все заготовлено: секретный оборонный завод имени Хреничева разработал серию биороботов ПС-01М, неотличимых от настоящего президента. Влетали они в копеечку — не то слово! — безумно дорого стоили, да и выходили из строя существенно чаще, чем живой человек, но все равно овчинка выделки стоила. Все-таки какая-то стабильность в обществе: каждый год кризис строго по плану. То вам банковский, то энергетический, а то — пожалте! — правительственный… А как же без этого? Ведь все уже привыкли. Но случилось, похоже, нечто непредвиденное.

Капитан Казанов сделал звук погромче, прислушался к смыслу происходящего и даже крикнул свою сонную команду из пяти человек. Видать, пора им на славном «Парусе капитализма» готовиться к очередной стыковке и очередным неприятностям. События-то разворачивались бурные по всему миру.

Ну, то что президент всей Африки Макумбу Бумбу Шиндык съел на завтрак плохо прожаренного президента всей Латинской Америки Дуранго Гопеша и, мучаясь животом, обгадился при всем честном народе на церемонии инаугурации — это еще не беда. И то, что французы рванули в порядке научных испытаний кварковую бомбу над Австралией — тоже не великое дело. Хотя австралийцы (те, что случайно в живых остались за пределами континента,) обиделись кровно. Ну, еще бы! Ведь в результате вместо материка получилась огромная акватория в тонкой окантовочке суши, получившая названия атолл Кенгурини, так как стремительно мутировавшие звери-эндемики сделались водоплавающими и населили акваторию атолла. Однако главная беда началась позже. Когда президент США Бен Клайтор сделал куннилингус молодой английской королеве Изольде Первой, а доблестные агенты Интеллиджент Сервис это дело зафиксировали и показали по всем общемировым каналам телевидения. Королева, кстати, осталась страшно довольна, она была неискушенной девушкой и тайной эксгибиционисткой, так что ничего более прекрасного в ее жизни до сих пор не случалось. Но поступок Клайтора возмутил до глубины души госсекретаря США Олди Мэдрайт, не обладавшую сексуальной привлекательностью, сопоставимой с юной британской леди. И вместе с почтенной дамой возмутился весь американский народ. Вот вам и импичмент! А это уже серьезно, ведь минимум три четверти галактики контролировали именно Соединенные Штаты.

И вот на этом замечательном фоне случается ЧП в России. На заводе имени Хреничева шестой месяц не платят зарплату, рабочие начинают бастовать, и очередная копия президента сдается в срок, но с большими недоделками. Новый орган законодательной власти Державная Мысль выдвигает обвинение по пяти пунктам: 1. У президента постоянный насморк. 2. Левая рука не шевелится вовсе. 3. Правая рука шевелится, но не дотягивается до носа, поэтому носовым платком орудуют исключительно референты, а такое, по общечеловеческим понятиям, совсем не эстетично. 4. Есть подозрение, возникшее на основании одорологических иссследований, что очередная копия страдает также недержанием мочи. 5. А вот не хрена было посылать диких грачей на растерзание диким чевенгурцам!!

Словом, импичмент по полной программе.

— Не пора ли нам эмигрировать в Израильский сектор? — вопросил командир. — Планета Хайфа. Пальмы. Теплое море.

Никодим явно намекал на иудейское происхождение штурмана Эдика Ярославского, но экипаж шутки не принял, лица у всех сделались серьезными.

Однако обсудить они ничего не успели, потому что раздался сигнал экстренного вызова и бодрый молодой голос сообщил, что через два часа к ним пристыкуется правительственный бот с целью проведения важных переговоров. А за это время команда должна полностью приготовиться к официальному визиту согласно существующим инструкциям. И кроме того необходимо привести в порядок бортжурнал на предмет его инспектирования. Последнее было совсем неожиданным: бортжурнал давно уже вели как попало, и капитан мигом забыл о большой политике, озаботившись мелкими, локальными, но животрепещущими проблемами.

Странно повела себя Люба. Она непроизвольно ойкнула, услыхав раздавшийся в динамиках голос, потом слушала всю эту бюрократическую абракадабру с загадочной мечтательной улыбкой и наконец проговорила:

— Да это ж Сашка!

— Какой Сашка? — не понял Эдик.

— Мой брат.

— Ты уверена?

— Ну, мне так показалось.

— А показалось, так и помолчи пока.

Штурман Моськин счел необходимым прервать эту дискуссию:

— Любаня, вот прилетит, тогда и посмотришь. У нас времени мало. Эдик, кажется, ты отвечаешь за бортжурнал?

И тогда вдруг Эдик густо покраснел. Пришлось товароведу Ярославскому признаваться, что уже не первый месяц минул, как превратил он бортжурнал в некое подобие личного дневника. Ну, скажите, как такое показывать начальству?! Возникла задача — в жуткой спешке сочинять официальные записи за весь истекший период. В наказание поручили это именно провинившемуся Эдику, а в помощь выделили всю женскую часть коллектива, как наиболее аккуратных исполнителей. Штурман Моськин принялся за наведение общего порядка, а капитан потребовал бортжурнал себе на стол и принялся за его изучение.

Вначале, вроде для того, чтобы примерно наказать облажавшегося подчиненного. Затем — чтобы вычленить из безумного текста полезные для официальных записей сведения, а затем… Да что там греха таить! Никодим просто увлекся чтением. Он и не догадывался раньше, что его доблестный сотрудник и агент Комитета Галактической безопасности, помимо всего прочего еще и писатель. Наряду с редкими записями научного и производственного характера (все, что касалось торговли, фиксировалось в отдельном гроссбухе), у Эдика встречались дежурные хохмы типа «Погода за бортом» или «Новости из ниоткуда», но больше всего оказалось подробных описаний его сексуальных развлечений с Любашей. Как тут не увлечься! Впрочем, в итоге Никодим утомился от повторов, — в конце концов, его Надюха умела все то же самое, если не больше, — а вот что запомнилось сильнее прочего, так это самые первые длинные записи Ярославского, озаглавленные так: «Лирический отчет № 1» и «Лирический отчет № 2».

Да, с тех пор, как экипаж их корабля удвоился и уравновесился по половому составу, прошло вроде не так уж и много — всего какой-нибудь год по внутрикорабельным часам, но они частенько разгонялись и тормозились со сверхсветовыми скоростями, и попадали в мощные хроновихри, так что на Земле пролетело существенно больше времени. Никодим вспомнил только что прослушанные теленовости и с ностальгической теплотой подумал о далеких временах, которые так цветисто описывал в своем бортжурнале Эдик Ярославский.

Лирический отчет № 1

— Будь я проклят, если еще хоть раз пойду в сверхдальний! — проворчал Кеша, болтаясь под потолком рядом с распавшимся на составляющие бутербродом с китайской баночной ветчиной.

Практически каждая незапланированная невесомость вызывала такую реплику с его стороны, а капитан Казанов, теряющий в подобные моменты чувство юмора, всякий раз говорил, что подпишет Иннокентию заявление в любую секунду, но только на Земле, ибо по установившейся традиции увольнения, оформленные в космосе, не принимались в расчет аппаратчиками Минмежгалтранса.

— Нет, ну какого же черта маневрировать в секторе «Щ»?! — вопросил Кеша, поймавший ветчину и охотившийся теперь только за кусочком хлеба.

— Ты что, забыл? — удивился я. — Мы же пересекаем сейчас торговую трассу имени Ленинского комсомола. Тут кто угодно может встретиться. А сейчас, голову даю на отсечение, швартуется какое-нибудь автоматическое судёнышко Главкосмосснаба. Представляешь, бананы с Эквадора-IV или консервированные сосиски с «Зимы-25-комби»!

— Размечтался! — проворчал капитан. — Бананы ему! Нам и брать-то некуда. Одних подфарников шестьдесят тонн тараним от самой Альфы Лебедя.

— И на фига тараним? — философски проговорил Кеша. — они уже заржавели все. Эх, выбросить бы к едрене фене! Только горючее зря тратим!

— Я тебе выброшу! — испугался Казанов. — Теперь до самой Земли — санитарная зона. Засекут — такой штраф заплатим, что никаких премий за сверхурочные не хватит. Раньше надо было выбрасывать.

— Раньше они ржавыми не были, — также философски заметил Кеша.

— Брать не надо было, — прямолинейно резюмировал я по молодости лет.

— Ну, извини, — обиделся капитан. — На планетолеты пятого поколения, для которых они сделаны, ни один псих такие подфарники, конечно, не поставит, но трактористы у меня их за двойную цену с руками рвут. Ты, что, смеешься над стариной Никодимом? Неужели я не найду, куда сбагрить жалкие шестьдесят тонн подфарников в нашем огромном российском космосе?

— Ржавых? — кротко спросил Кеша.

Но капитан не успел ответить, потому что в этот момент приоткрылся потолочный люк и в помещение рубки свесилась очень длинная, очень красивая и очень голая женская нога.

Чтобы все дальнейшее было понятно, я должен объяснить, что на торговом корабле «Парус коммунизма» Главного управления сверхдальних рейсов Министерства межгалактического транспорта экипаж составляют три человека: капитан, или как мы говорим, дважды капитан Никодим Казанов; штурман — старший лейтенант Иннокентий Моськин, и я — Эдик, товаровед, младший лейтенант Ярославский. Наша взаимоподчиненность весьма относительна. Старший по званию, по возрасту и по работе — конечно, Никодим, Димка. Зато Кеша — единственный среди нас член коллегии Минмежгалконтакта, более того, он — оперуполномоченный Главного гуманоидного управления этого могучего министерства. Я же, хотя мне всего двадцать семь лет, являюсь тайным агентом Комитета галактической безопасности. Впрочем, эта тайна ни для кого не тайна, потому что известно: на каждом корабле должен быть хотя бы один представитель этого ведомства, а Кеша с Димкой знают друг друга не первый год.

И вот из люка появилась эта потрясающая нога в изысканной золоченой туфельке — существенная деталь, должен вам заметить! Потом — вторая нога. Естественно, такая же роскошная. Потом — крутые бедра, на них красная с золотом полоска ткани, которую очень условно можно было назвать трусиками. Затем ошеломительный живот, осиная талия, высокая грудь в красно-золотом бюстгальтере, дивные плечи, кисти рук, легкие, как крылышки, и наконец, — чудесная головка: черные локоны, чайные глазища в пол-лица, мохнатые ресницы, брови вразлет, аккуратный носик и обворожительная, зовущая полуулыбка ярких, влажных, приоткрытых губ.

Кеша как раз в этот момент повернулся в другую сторону и, подхватив незакрепленную коробку со стеклянной посудой, всю обляпанную «рюмочками», собирался отфрахтовать ее в какое-нибудь безопасное место.

Капитан же наш Димка сделался красным, как рак, а его комбез в области паха недвусмысленно встопорщился.

Какие у меня гормоны хлынули в кровь и куда эта кровь потекла, я вам подробно рассказывать не стану, просто не смогу. Помню только, как нижняя челюсть буквально отвалилась. И я уже успел подумать, что она сейчас улетит в пространство через шлюзы утилизатора и придется мне где-то доставать новую, но ведь та уже будет не моя, не настоящая… Во, какой бред пошел! А меж тем в просвете люка возникла вторая пара восхитительных ножек, а затем и третья. Последняя девушка аккуратно опустила за собой крышку, и теперь все три секс-бомбы — кареглазая брюнетка, синеокая блондинка и рыженькая с зеленющими глазами (в остальном различия их были минимальны) — плавали перед нами. Томно изгибаясь, хлопая ресницами, и горячо дыша полуоткрытыми ртами. Звучала какая-то странная музыка — индийская, что ли? — и вдобавок ко всему рубка заполнилась немыслимыми одуряющими запахами их духов, словно мы приняли на борт груз экзотических цветов и фруктов.

И все это умопомрачительное действо было пронизано каким-то до боли знакомым, назойливым, но сейчас отвлекающим и потому совершенно неважным звуком.

Потом мы все как-то разом поняли, что это. Гудел предупреждающий сигнал о минутной готовности к возвращению на корабле стандартной силы тяжести. И гудел он уже давно.

Рот мой захлопнулся с отчетливым стуком нижней челюсти о верхнюю, одновременно я потерял равновесие и сел на пол.

Кеша со страшным грохотом уронил посудный ящик и встал на четвереньки.

Только Димка сумел сохранить вертикальную позу и достоинство, если конечно, не считать его суетливых действий по наведению порядка под комбинезоном, которые он пытался выдать за стаскивание теплозащитных перчаток, будто среди прибывших было кому протягивать его мужественную лапу.

А девушки к наступлению тяжести оказались готовы вполне. Они ладненько построились в шеренгу и медовыми голосами дружно отрапортовали:

— Эротическая служба дальнего космоса!

— Милости просим, — вежливо сказал Димка, решительно ничего не понимая и на всякий случай спросил: — Чем обязаны?

Одновременно он косился на поднимающегося с четырех костей Кешу, мол, кто у нас член коллегии по контактам, или этот член умеет только ценную посуду гробить?

Кеша, не будучи уверен, что это по его части, но чувствуя себя бесконечно виноватым, так же молча согласился взять инициативу на себя.

Однако девочки не давали и слова вставить. Даже риторический вопрос капитана не остался без внимания:

— Не вы нам, а мы вам обязаны. И прежде всего давайте познакомимся. Мы вас знаем. А вот вы нас…

Все по очереди сделали нечто вроде реверанса и прощебетали:

— Вера.

— Надя.

— Люба.

— Вы сестры, что ли? — поинтересовался я, сразу уловив созвучие имен.

— Почти, — сказала беленькая Люба. — мы бывшие однокурсницы, а сейчас члены одной гастрольной группы кооператива «Суперсекс». Это теперь при ЭСДК…

— Извини, Любаша, — прервала ее брюнетка Вера, бывшая среди, них то ли за старшую, то ли просто признанной заводилой, — и вы, ребята, извините, я бы хотела, чтобы нам прежде всего отметили командировочки, и потом у нас там кое-какой багаж в шлюзе остался, втащить не поможете?

Откуда у них в руках оказались командировочные удостоверения, я так и не понял (из бюстгальтеров, что ли?), но бланки были самые настоящие, нашего ведомства, с обычными круглыми печатями. Так что капитан с совершенно обалделым видом принял у черненькой эти бумажки, достал файнлайнер, практически не глядя, расписался во всех трех и, подышав на свою старую заслуженную корабельную печать, лихо завершил процесс. За неимением стола документы пришлось положить на перевернутую Кешину коробку и каждый стук сопровождался смачным звоном и перекатыванием стеклянных осколков внутри. По-моему, Димкину бдительность усыпили эти привычные бюрократические хлопоты. Со мной же все было наоборот. Я почуял недоброе и взял бразды правления в свои руки, как предписывает в таких случаях инструкция Комитета.

— O’K, girls. Wait a minute. Unfortunately we must leave you. Sorry,[1] — все это я выпалил скороговоркой, причем скороговоркой нарочито невнятной, жуя слова, будто какой-нибудь хлыщ из Центрополиса на Бронксе-IX во время уличной перепалки.

Но они поняли! По-моему, все трое поняли. Ответила одна. Черненькая. Вера.

— Well, — мгновенно, не задумываясь, начала спикать она. — How you want, fellows. Of course, time is money, but… don’t hurry — it looks funny.[2]

Ах, как чисто говорила она по-английски! Уж не знаю, оксфордский у нее был выговор или гарвардский, но я такую речь слышал только от ребят с базы «Глостершир-15», с которыми общался в предыдущем полете по обмену опытом.

И я сказал:

— Товарищ капитан, девочки согласны подождать несколько минут. Пойдемте быстро доделаем то, что вы нам приказали, и тут же вернемся.

Димка — парень смекалистый. Ему даже подмигивать не надо, сразу сообразил, что к чему.

Ну а Кеша, так и не успевший сказать ни слова, был немного обижен, но безропотно подчинился и пошел за нами.

Мы завернули на ближайший третий склад, я плотно задраил дверь и Димка спросил свистящим шепотом:

— Провокация?

— Думаю, что да. И довольно грубая. Ты слышал, как эта дуреха сразу попалась на мою проверку.

— Наши действия?

— Предельная осторожность в разговорах и, главное, в поступках. Выяснить, кто они, откуда, с какой целью, ну и сдать их на ближайшей заставе. С рук на руки.

— Логично, — подтвердил Никодим. — надо бы заглянуть в их багаж. Твое мнение?

— Пошли, — решительно согласился я.

— Эй! — окликнул Кеша. — А мое мнение вы не хотите выслушать? Или вы считаете, что вас тут двое? Так вот, мужики, куда это вас несет? Вы только подумайте: к нам в чертовой дали от дома залетают три импортных потаскухи, говорящие по-русски, чувихи явно по классу «люкс», а вы: «Провокация! Провокация!» Анекдот, честное слово! Пойдемте хоть познакомимся с дамами по-человечески.

— Знаешь, Кеша, — строго сказал капитан, — я тебя слушаю иногда и думаю: ты член партии или ты кто вообще?

Я же не удостоил Моськина ответом, а только покосился на него в том смысле, что он несерьезный человек, и говорить с ним на эту тему бесполезно.

Досмотреть багаж однако не удалось. Потому что все трое уже стояли в шлюзовой камере возле своих сумок.

— Оттащите в каюту, мальчики? — спросила рыженькая Надя.

И мы, словно покорные вьючные животные, поволокли в жилые помещения корабля их довольно-таки тяжелые баулы.

Кеша блаженно улыбался, как идиот. Капитан выглядел подтянутым, собранным и предельно вежливым, будто на приеме у министра. А мне было не до соблюдения правил хорошего тона — я лихорадочно соображал, что делать, потому что чувствовал как эти девчонки сходу и без труда навязывают мне свои условия игры. Толи они агенты высочайшего класса, то ли я еще абсолютный чайник.

— Где у вас душ? Мы бы хотели помыться с дороги, — вопросила теперь уже блондинка Люба.

Кеша любезно показал, они покопались в своих сумках, непринужденно переговариваясь и хихикая, извлекли из их недр цветастые пакеты со всем необходимым для мытья и макияжа, и мы снова остались одни.

Вот это да! Я специально удираю от них, чтоб хоть наскоро посоветоваться с ребятами, а они оставляют нас на добрых полчаса, мол, давайте, парни, разрабатывайте вашу стратегию, переводите дух, готовьтесь к встрече.

— Слушай, — растерянно спросил Димка. — ты понял, чего они хотят?

Спрашивал он меня, но ответил Кеша:

— Спать они с нами хотят. Чего же еще?

— Это не цель, — задумчиво проговорил наш мудрый капитан, — это только средство.

— Товарищ Казанов прав, — согласился я, по привычке слегка дурачась, но сказал совершенно искренне.

— А раз товарищ Казанов прав, — подхватил Кеша с энтузиазмом. — то нам просто необходимо с ними переспать. Допустим даже, хоть я и не верю в это, что девчонки — наши враги. Так ведь нельзя допускать врага до цели, а средства свои пусть применяют. Иначе все равно бороться будет невозможно.

— А вот теперь прав товарищ Моськин! — обрадовался вдруг Никодим, словно мальчишка, которому предложили покататься на карусели да еще и купили в придачу кулек леденцов — видно и ему, старому космическому волку, не терпелось прыгнуть в койку с одной из этих конфеток.

Мне, честно говоря, тоже. Но я как представитель Комитета обязан был оставаться предельно осторожен, и потому дольше других искал убедительные аргументы для собственного оправдания.

— Не могу не согласиться, — произнес я, наконец, и счел необходимым добавить: — В нашей системе практикуется такой метод получения информации, это вполне официально признается, в тех случаях, когда…

И тут я осекся. Давненько со мной такого не было! Я стукнул кулаком по стенке и даже зашипел от досады.

— У-у-у, бабы проклятущие! Совсем бдительность потерял!

— Да брось ты убиваться, Эдик, — стал успокаивать меня капитан. — все же свои, договаривай, что хотел, а подслушивающих устройств на моем корабле нет.

Как не хреновенько мне было в тот момент, а все-таки я расхохотался.

— Это ты, Димка, считаешь, что нет. А мне теперь на Земле придется липовую дискету покупать для отчета. Знаешь, сколько это стоит? Ну, да ладно. А вообще стыдно, старик, на всех кораблях нашей конторы «жуки» и дискофоны стоят обязательно, и даже я не должен знать, где именно. Но я-то к счастью, знаю. В техуправлении у меня одна девочка есть. Мы уже два года с ней кувыркаемся. А без этого никак. Ну ладно, Слава Богу еще, что все сейчас на запись идет, а не в прямую трансляцию. Иначе — мне труба. Все, мужики, перестаю трепаться. Вернемся к делу.

— А дело у нас простое, — грубо пошутил Кеша, — завалил девочку и вперед!

— Э, нет, товарищ Моськин! Здесь вам не у себя в деревне: залез под юбку и сразу на сеновал. В нашей обострившейся международной обстановке тонкий требуется подход…

— Дурак ты, Эдик, — обиделся Кеша, — шуток не понимаешь. Да я же по части тонкого подхода тебе сто очков вперед дам!

И тут он был прав, конечно. Весь советский космос знал: Моськин большой спец по контактам, особенно по этим самым контактам.

— Тогда, может, и нам пора в душ? — предложил я. — Не будем терять времени.

— Приказываю, — провозгласил Димка. — Помыться, побриться и парадно одеться! Десять минут на все!

— Есть! — гаркнули мы в два голоса.

«Эх, думал я, — полгода без женщин! А тут такая встреча, и нельзя расслабиться — работать нужно. И видно, работать придется одному за троих. Кеша уже забыл, что он коммунист и советский офицер, а Димка забудет, как только у него опять встанет… Э-хе хе!»

Из душевой эти хищницы вышли в таких одеяниях, что я даже не возьмусь их описывать. В двух словах, это были совершенно немыслимые платья: где надо с вырезом, где надо с разрезом, где надо с оборочками, где надо полупрозрачные. В общем — закачаешься!

Они врубили свою дьявольскую секс-музыку, подключили ее к корабельному интеркому и начали танцевать прямо в кольцевом коридоре.

— Может, пройдете в кают-компанию? — робко предложил капитан.

— О, разумеется! — поддержала черненькая Вера.

В самом просторном помещении корабля мы расположились следующим образом: команда — в креслах, а прекрасные гостьи — перед главным дисплеем бортового компа, так сказать, на сцене, где Димка обычно докладывал обстановку, я делал политинформации, да раз в месяц выступал какой-нибудь залетный лектор или музыкант.

Девчата приглушили музыку, вперед, по-прежнему слегка пританцовывая, выдвинулась роскошная блондинка Люба и объявила:

— Программа вечера. Конкурс на лучший эротический танец. Жюри — команда корабля. Победительнице предоставляется право открыть следующий номер — конкурс стриптиза. Затем — групповой эротический танец, завершающийся групповым стриптизом. Последний номер концертной программы — показательный лесбийский акт в трех вариантах.

— По окончании, — продолжила, выпорхнув вперед рыженькая Надя. — перерыв на ужин. Непосредственно после которого — переход к физической близости в произвольных комбинациях — парных и групповых — по желанию клиентов. Начинаем! — выкрикнула было она, но тут Вера сообразила поинтересоваться:

— Вопросы есть?

Она предварительно совсем выключила музыку, все трое замерли, и слова прозвучали в полнейшей тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием «клиентов».

Мы всякого ожидали, но это было чуточку слишком. Перебор. Димка, по-моему, просто проглотил язык, я весь напрягся и уже был готов бежать за наручниками, чтобы тут же и вязать этих куртизанок, стиснув зубы и закрыв глаза. Только Кеша Моськин рассудительно и мудро произнес:

— Многовато что-то. Для одного вечера — многовато.

— Ой, ребята! — Люба растерянно оглянулась на подружек. — А иначе мы не успеем. Мы же только на две ночи к вам, а завтра еще лекция запланирована по половой культуре и по истории эротического искусства…

И вдруг брюнетка Вера хлопнула себя ладонью по лбу. Жест прямо скажем, далеко не эротический.

— Так это «Парус коммунизма»?! — выдохнула она, как пассажир, проснувшийся на своей станции, когда поезд уже трогается и отходит. — Елки зеленые!

Она торопливо извлекла откуда-то многократно сложенную командировку и сверилась со штампами. Мы-то ведь ничего ей не ответили — так и сидели как пришибленные, в рот воды набрав. Только Кеша с нескрываемым ужасом выдавил из себя:

— Что, перепутали корабль?!

— Н-нет, то есть да. Перепутали, но к вам мы тоже должны, только не сегодня, и программа другая… Или как раз сегодня? Девочки, кто помнит, я что-то совсем запуталась…

В этот момент мы окончательно перестали понимать происходящее.

— Так это, значит, доперестроечный корабль?! — непонятно вопросила Надя сильно дрожащим голосом. И трудно было сказать наверняка, отчего он дрожит — от страха или от радости.

— Вот именно, — сурово произнесла Вера. — Сверхдальний рейс. Старт — четыре года назад по земному календарю. Правильно я говорю, ребята?

И они все трое как-то неправдоподобно сконфузились и чуть ли не прикрываться начали своими развратными тряпками, словно оказались вдруг на людной улице или — того хуже — в каком-нибудь пуританском чопорном колледже.

— Вы уж нас извините, ребята, — говорила Вера, запинаясь от неловкости, — ради Бога извините. Для вас действительно разработана совсем не эта программа. Начинать надо как раз с лекции. И форма одежды…

— Да ладно! — вдруг залихватски ответил наш дважды капитан. — Лекций мы уже без вас наслушались. Валяйте! Как задумали, так и делайте. Возвращаться — плохая примета.

— Что, правда? — девочки стояли в нерешительности.

Кеша, разумеется, поддержал это безответственное предложение:

— А в чем проблема, девочки? Мы, дальники, ко всему приучены. И к черту в пекло совались, и по закордонью лазили. У нас, чай, и не такое бывало!

Вот тут он врал. То есть, разумеется, не такое у нас бывало. А вот такого не было еще ни разу. И потому пришлось вмешаться мне.

— Минуточку! У нас на корабле правило вето. И я прошу общего внимания. Лекция не лекция, но я хочу услышать хоть пару слов о назначении этой вашей службы, о том, кому она подчиняется, ну и вообще, изложите пожалуйста, всю формальную сторону дела. Вопрос понятен?

— Эдик, а ты крутой парень! — прокомментировала блондинка.

— Тихо, Любаня, — одернула ее Вера. — Законный вопрос. Итак, мальчики. За последние три года в Советском Союзе кое-что изменилось. Вы при ком улетали?

— При Муравьедове-Звездном, — сказал Кеша.

— Да какой, к черту, Муравьедов-Звездный? Я же не про министра спрашиваю, а про генсека. Вы при Грешневе улетали?

— Естественно.

— Ну вот. А сегодня у нас — уже три года, кстати — Бардачёв.

— Не может быть! — ахнул Димка. — Помер старик Грешнев? Жалко… А ведь улетали — он мне лично руку пожал. Еле ходил уже, а руку жал крепко, по-настоящему…

— Димка, не отвлекай девушек, — прервал я его. — Так и что же Бардачёв?

— Бардачёв начал перестройку.

— Это еще что такое? — спросил я.

И тогда они затарахтели бодро, звонко, выкрикивая наперебой заученные лозунги:

— Перестройка — это революция!

— Перестройка — это демократизация, гласность, хозрасчет и высокая половая культура!

— Больше демократии! Больше социализма! Больше секса!

— Перестройку каждый начинает с себя!

— КПСС — вдохновитель и организатор перестройки!

— Ленин! Партия! Бар-да-чёв!

— Перестройка — это восстановление ленинских норм во всем, в том числе и…

— Ну ладно, хватит, устало махнул рукой Димка. — это нам все знакомо.

— Все да не все, — поправил я его. — Есть несколько новых интересных слов. Похоже, пока мы тут летали, в стране изменилось не кое-что, а практически все.

— Да нет, — успокоила Вера. — Все — это уж ты слишком. Так, знаете, советам дали власти побольше, кооперативов развели видимо-невидимо, говорить и писать разрешили все, что хочешь. А в остальном…

— Партия, я так понимаю, у руля? — осторожно поинтересовался Димка.

— Партия — наш бессменный авангард! — рубанула Вера чеканным лозунгом.

— А Комитет остался? — я спрашивал с замиранием сердца.

— А как же! Куда от него денешься?

— Ну, тогда все в порядке, — резюмировал я.

И мы все помолчали, как бы забыв, с чего начался разговор. Вспомнил первым, конечно, Моськин:

— Ну и при чем здесь эротическая служба?

— Скажешь тоже! Проведение в жизнь политики демократизации и гласности неразрывно связано с широким распространением и всемерным углублением сексуальной культуры народа. Нет секса — нет свободы. Вы что, Оруэлла не читали? Ах, ну да… так вот. Создана специальная комиссия по половому вопросу при Верховном Совете СССР и существует Госкомитет по эротике и сексуальной культуре. Сокращенно — Госкомсекс. Наша служба и подчиняется непосредственно Госкомсексу. Наша славная ЭСДК преследует две основных цели: охрана здоровья личного состава космофлота СССР путем обеспечения регулярных половых контактов; и — распространение сексуальной грамотности в соответствии с программой Партии.

Сказать, что я поверил ей, было бы неправдой, но почему-то мне очень хотелось ей верить. И я спросил без подвоха:

— А изучение языков входит в программу вашей подготовки?

— Конечно! И очень серьезное изучение, — ответила теперь уже Люба. — Ведь в дальнем космосе приходится иногда обслуживать не только советские экипажи. Перестройка — это еще и расширение международных контактов. Это — доверие и разоружение. Это — новое мышление, в конце концов.

— Ну, ладно, — улыбнулся Кеша, — хватит с нас лозунгов. Может, вернемся, все-таки к вашему концерту, а?

— О, разумеется! = — оживились девчонки. — Только еще один вопрос. Теперь уже с нашей стороны. У вас выпить есть что-нибудь?

— Вообще-то нам не положено, — начал было нудить капитан.

— Нам что ли, положено? — со странной грустью усмехнулась Вера.

И Кеша сказал:

— Брось, Никодим. У нас же на пятом складе — полный стеллаж. Ответственность беру на себя.

— Да что там у нас на пятом складе? — грустно махнул рукою Димка. — Скотч ординарный, армянский бренди, спирт фомальгаутский, да одна всего колбасина альдебаранского крепкого с золотой крошкой. Для дам — практически ничего.

Но девчонки вдруг буквально завизжали от восторга:

— Ни фига себе! Ура! Живем, чувихи! Сегодня трескаем коньяк и виски!

— А чегой-то вы так радуетесь? — с нехорошим подозрением поинтересовался я. — Алкоголички, что ли?

— Дураки! — закричала Надя, словно мы были знакомы уже тыщу лет. — Сами вы алконавты! Что б вы понимали! Ведь перестройка — это плюс ко всему еще и сухой закон. Ну, не абсолютный конечно, но тем не менее…Во всем советском космосе спиртного сейчас днем с огнем не сыщешь. Ой, мальчики, налейте хоть по маленькой! Душа горит! И мы вам такое покажем! Как никому! Как нигде! Мало не покажется…

И они показали.

Описывать, как их великолепные платья в результате виртуознейших движений рассыпались на лоскуты, ленточки и перья? Как потрясающе постепенно это происходило, как они доводили наше возбуждение до невозможного, звенящего предела, всякий раз обнажаясь не полностью, оставляя полоску, треугольник, звездочку вожделенной тайны? Описывать это? Или описывать их позы, их взгляды, их очумительные вздохи? Описывать, как они любили друг друга и как красива была эта искусная имитация? Описывать как мы смешивали коктейли, как поливали друг друга шампанским из давно припрятанного и «случайно» найденного Кешей ящика? Нет, описывать это немыслимо. Это надо было видеть. И чувствовать. Тем более то, что было после.

На группешник и обмен партнершами у нас все-таки духу не хватило. Если честно, так, пожалуй и желаний таких всерьез не возникло. Ведь подобные вещи не каждому по вкусу даже в мире полной свободы. А у нас вообще, как стало модно говорить в перестройку, другой менталитет. Многосторонне подкованные и сексуально продвинутые девочки не могли этого не почувствовать и ни на чем не настаивали. Мы на удивление быстро разобрались по парам. Никаких сомнений не было. Кеша решительно завладел Веркой. Наденька ушла в каюту капитана, а я остался с Любашей. Выбор был окончательным и обжалованию не подлежал. Никто никому не завидовал, никто никого не ревновал.

О, как это было восхитительно! Лучше всего на свете. Сто парсеков людей не видать, если я вру!

А наутро с тяжелыми головами, но совершенно счастливые, мы втроем собрались за завтраком, встав по привычке в восемь. Девочки еще спали, и на кухне шел предельно откровенный мужской разговор. Примерно такой:

— Ой, мужики, у меня все болит!

— Нашел, чем удивить! На вот пивка.

— Слушай, а как она это… Ну, вообще!

— А вот так? Каково!

— А губами, губами что делала!

— Какими?

— Всякими! Твоя тоже?

— Ну, губами — понятно. Но руки-то у нее какие! Чтобы вот так руками!.. Я тащусь, братцы.

— Скажи честно, Кеш, у тебя такой еще не было.

— А я и говорю: никогда не было. А кстати, ты сколько раз, Димка?

— Восемь.

— А ты, Эдик?

— Семь.

— Черт возьми! Так и хочется сказать: «Брешете вы все, ребята!» Дык ведь и у самого то же. Фантастика, мужики. Чудеса!

Мы помолчали. Потом Димка сказал:

— А моя и там рыженькая…

— Иди ты! — не поверил Кеша. — Впрочем, у рыжих…

— Почему у рыжих? — не стерпел я. — У Любани тоже золотые такие кудряшки.

Кеше похвастаться было нечем и он заметил деловито:

— Значит, красятся, курвы!

— Да нет, вряд ли, — не согласился я.

— Точно, точно, — настаивал Кеша с видом знатока.

И тут послышался голос из его каюты:

— А кофе в постель?

Кеша откликнулся мгновенно. И мы с Димкой решили не отставать. Собственно, кофе был давно готов, а подносы и чашечки — дело минутное. Ну, и конечно, операция «кофе в постель» обернулась новой вспышкой страсти.

Потом было решено позавтракать как следует, всей компанией, за общим столом. Девочки ушли в душ, а Никодим занялся кухонным компом, вкладывая в составление программы не только всю душу, но и подключая к сырьевому блоку все продуктовые резервы корабля. Например, неведомо откуда возникли колумбийские бананы, финские сбитые сливки, ореховые хлебцы с Марселя-V и настоящий горячий шоколад по роттердамскому рецепту. Все это, уверял капитан, невероятно повышает потенцию.

— Коммунисты, ядрена вошь! — сказал я. — Солдаты партии! Маньяки вы сексуальные, а не советские офицеры.

— Оставь, Эдуард! У нас перестройка, — отшучивался капитан.

А Кеша спросил:

— Неужели ты до сих пор думаешь, что это провокация?

— Не знаю, — сказал я сквозь зубы.

Я действительно не знал. Чем прекраснее было все вокруг, тем больше сомнений зрело в душе.

— Ты, может быть, думаешь, что они и Бардачёва выдумали? И перестройку? — продолжал допытываться Кеша.

— Не они, а ЦРУ, — назидательно, но с явной иронией поправил Димка.

А я опять сказал:

— Не знаю. И зря вы смеетесь насчет ЦРУ.

— Так ты бы запросил Землю по своим каналам, — разумно предложил капитан.

— Еще двенадцать часов связи не будет, — мрачно сообщил я.

— А по мне так и не надо никаких проверок. Я вчера у Верки минут пять бюстгальтер расстегнуть не мог. Замочек с браком. Такие, знаешь, только в одной стране делают.

— Точно, точно, а у Наденьки трусишки фабрики «Большевичка». Какая американка их оденет? Смеешься, что ли?

— Они — агенты, — процедил я, хотя уже и сам не слишком верил в это.

Не хотел верить. Но, черт возьми, был обязан!

Однако я до сих пор так и не вытянул из Любаши ни-че-го!

И впервые в жизни, ощущая интеллигентскую неловкость, слушал запись, сделанную в душевой, когда там мылись наши гостьи.

— Могучие парни, эти дальники, правда?

— Мосик — орел! Простоват, конечно, но опыт чувствуется.

— А Эдичка такой смешной, девоньки, я не могу!

— Не зря мне по «оральнику» одни пятерки ставили. Этот Казанова теперь от меня просто без ума…

— Слушай, а Эдичка-то сначала ни черта не понял, ну такой смешной, а потом когда я объяснила… Ой, девчонки, это же просто вампир!..

— Но главное, слышите, я сама сколько раз приторчала, бабы! Это вааще!

— Ну, еще бы, дорогая: коньяку нахлесталась, лапки в стороны и до полной отключки!..

— Ой, девочки, а завтра улетать…Может, плюнем на кооператив, останемся?

— На кооператив ты можешь плюнуть. Деньги — личное дело каждого. А вот из комсомола вышибут за срыв графика плановых мероприятий. Ты что, дуреха? Кто в этом году в партию собирался? Забыла уже?

— Да ну ее в баню, эту партию!

— Тише, Надюха! Соображаешь? Здесь же наверняка слушают, как и всюду.

— А и пусть слушают! Что я, своих ребят не найду в Комитете? Любаня поможет. Поможешь, Любаня?

Ну и все в таком же духе.

«Если они агенты, — устало думал я. — То это не просто суперкласс, а ультрасуперлюкс-класс. И значит надо сдаваться. О чем я, Господи? Ведь если так, то я уже давно сдался. С потрохами. И Партию продал, и Комитет за золотые кудри».

А потом прошло двенадцать часов, и появилась связь, но я не стал давать никаких запросов. Я только ребятам сказал, что да, есть подтверждение, чтобы они успокоились на мой счет. А сам я успокоился чуть раньше.

Знаете, после чего я понял, что эти шлендры наши, расейские? Нет, не после того, как они блины принялись печь. И не после того, как перед прогулкой в открытый космос под скафандры стали драные колготки натягивать. Даже не после того, как Любаша оказалась сотрудницей Комитета и мы с ней вспомнили уйму общих знакомых в разных отделах и управлениях. Это все было позже. А понял я, что девки свои в доску, когда они плюнули на контракт, на родной кооператив, на земных начальников — на всё! — и решили остаться с нами до конца полета, а может, и дольше. На вопрос же, не будет ли у них неприятностей с администрацией и с райкомом, Верка загнула такую фразу, какую ни одному американцу ни в одной спецслужбе на Лэнгли-VIII не придумать за всю свою жизнь. Для этого мало русский язык изучить, для этого надо русским родиться!

«Свои», — понял я. И вздохнул спокойно.

А позже их вызывал начальник ЭСДК Госкомсекса. Я сам видел противную морду этого главного космического сутенера Советского Союза, и он грозился передать дело в наше ведомство, а это означало, что Минмежгалтранс не переведет денег и кооператив «Суперсекс» просто разорится. Верка ершилась, кричала что-то о законах в демократическом обществе, о правах человека, о перестройке, как всегда, а Надя хохотала непрерывно. Как сумасшедшая. И только Любаша молчала. Она-то лучше других понимала, чем все это может кончиться.

Однако никакие мрачные предчувствия уже не имели значения, потому что мы снова были пьяные и нас ждала вторая ночь наслаждений, а за ней третья, четвертая…

— Мальчики! — кричит Верка, и язык у нее слегка заплетается. — А вот представьте себе: здесь, прямо в рубке появляется не какой-нибудь там паршивый начальник эротической службы, а сам Купидон, Эрот, собственной персоной.

— Это такой, что ли, мальчонка с крылышками? — проявляет эрудицию капитан Дима.

— Это он когда-то был мальчонкой, — возражает Верка. — а теперь это такой крепкий добродушный старикан с окладистой бородищей…

— И вот с такою штукой по колено! — добавляет, хохоча, Наденька.

— Да, — сразу соглашается Верка, одобрительно хрюкнув. — Вы представьте: он входит сюда, к нам. Бог любви…

— Ваши действия, мальчики? — неожиданно спрашивает Любаша по военному быстро и строго.

— Ну, это элементарно, — говорю я. — Мы строимся в шеренгу… Равняйсь! Смир-на! Равнение на-а… средину! И гаркаем дружно, как один: «Здравия желаем, товарищ Эрот!»

Лирический отчет № 2

— Эдичка, козлик мой! — пропела Любаша сладким голосом. — сделай мне водичку погорячей. Я с вашим терморегулятором никак не научусь управляться. А ты умеешь. Слышь, Эдичка!

Мокрая Любаша стояла в дверях моей каюты, кокетливо обвернувшись полотенцем, которое закрывало ей не больше полутора грудей, и максимум две трети живота. А я только еще продрал глаза, был размягчен, ленив и нежился под одеялом.

— Ну уж нет! — отозвался я, зевнув. — так просто я ничего делать не буду. Ты сначала станцуй!

И присев, я стал устраиваться поудобней, как зритель в кресле, кутался поплотнее в одеяло, подбирал под себя его края.

Любаша состроила недовольную рожицу, но потом грациозно перешагнула через комингс (никогда не понимал, какого хрена на звездолетах делают комингсы — потопов-то у нас не бывает!) и картинно вытянувшись передо мной по стойке смирно (при этом полотенце продолжало прикрывать лишь половинку одной груди и максимум шестую часть низа живота), потребовала:

— Музыку давай!

Я дотянулся до дистанционника, валявшегося на тумбочке, и хотел врубить по ящику столь полюбившийся нам круглосуточный музыкальный канал. Однако канал откликнулся бледно-розовым мерцанием экрана и гробовой тишиной.

— Тьфу ты, елки зеленые! — обозлился я. — Вся техника сегодня против нас!

И включил маленький плейер с каким-то замшелым шлягером типа «Уведу тебе с орбиты, уведу в далекий рейс!..» Это пела в свое время знаменитая советская группа с жутко неблагозвучным названием «Коллапс звезды».

Однако замшелость шлягера Любашу мою нисколько не смутила. Она изобразила такой изысканный стриптиз, используя в качестве атрибута одно-единственное полотенце, что увела меня с орбиты в безумно далекий рейс, и я, конечно, тут же проснулся, и в душ ее отпустил далеко не сразу, точнее вообще не отпустил — мы туда вместе пошли.

А вода действительно даже при максимальном нагреве текла еле теплая, противная, как остывающая кровь. (Фу, какое неаппетитное сравнение подвернулось!). Я заглянул в регулятор. Ага! Так и есть.

— У тебя спички не найдется?

Если бы Любаша понимала по-болгарски, она бы ухохаталась от моего вопроса. Я однажды общался с болгарскими конструкторами на Габрове-36, и наслушался от них достаточно, что такое «пичка» и что такое «не с пички». Но оставим эти пахабные шуточки для болгар. Англичане куда как милее зовут эту штуку «пусси», то есть «киска». А я ведь и не шутил совсем, я говорил всерьез.

— Спички?! — изумилась Любаша и машинально провела ладонями по обнаженному телу.

Спичек в карманах не оказалось. Равно как и самих карманов, но жест получился очень эротичным.

Однако я мечтал в тот момент всего лишь о теплой воде и поспешил прояснить свою мысль:

— Понимаешь, Кешка опять вытащил мою спичку, чтобы в зубах ковырять. Объясняешь ему, объясняешь, что она тут вместо прокладки, а ему все по хрену…

И тогда Любаня моя начала неудержимо хохотать без всякого знания болгарского, а я прошлепал мокрыми пятками в кают-компанию. Там сидели очень довольные друг другом Наденька и Казанов.

— Хорошее место нашли, — одобрил я.

Оставалось только предположить, что Кеша с Верочкой развлекаются где-нибудь на энском складе посреди груды наших замечательных подфарников.

— Спички дай, — попросил я.

Димка кивнул мне в сторону клавиатуры главного компа, я взял из коробка штуки три на всякий случай и пошел обратно в душевую.

Но поблаженствовать под горячими струями нам так и не дали в то утро, будь оно трижды проклято.

Раздался короткий пронзительный сигнал, и наступила тишина. Это было страшно и тревожно. Я не сразу понял, что мне особенно не понравилось, но сосущее чувство под ложечкой возникло тут же.

Кончалась вторая неделя, как мы жили в нашем маленьком незаконном раю. В раю, украденном у государства, у партии, у Госкомсекса и Минмежгалтранса. Конечно, мы подумали о возможных последствиях и даже сочинили несколько вполне сносных легенд на все случаи жизни, но если говорить всерьез, основная надежда была на авось, на бардак и на перестройку (если б кто еще знал, что это такое — перестройка!), а уж в последнюю очередь на Димкины деньги, Кешины связи и мои полномочия. Мы понимали, что дело может закончиться совсем хреновенько, но слишком уж нам было хорошо, так хорошо, что мы все шестеро ощущали себя вне времени и пространства, вне партий, комсомолов, законов и приказов.

Добравшись до сектора «Ж», мы повисли на синхронной орбите, симулируя отказ кормовых движков (по этой части Казанов был мастером экстра-класса) и нагло ждали не ревизоров и не ментов, а друзей-ремонтников из Пятого парка имени Александры Коллонтай.

Время протекало в непрерывном кайфе, и мы не переставали удивляться лишь одному: наши девчонки не только не примелькались нам, но с каждым днем общение с ними радовало все больше. Не иссякал ни запас их умений, ни наш биологический резерв. «Медовый месяц только начался, — шутили мы, бывало, — страсти продолжают разгораться. Девушки, не расслабляться. Идем на рекорд!»

И вот, случилось.

Должно было случиться. Так долго хорошо не бывает.

Я понял наконец, что было самым неприятным: обязательная стыковка. Это подруливал к нам не торговый ботик. Да и с чего бы торговому ботику швартоваться в секторе «Ж»?! Тем более к неисправному звездолету, отключившему свою стыковочную автоматику от греха подальше?

Нами управляли извне.

Оставался шанс: в ручном режиме, без предупреждений уйти от стыковки и запросить борт незваного гостя уже с солидной дистанции. Формально мы имели на это право. И пока я размышлял, Димка, как был в трусах, уже поплыл в рубку — видать, принял решение.

Мы расползлись по каютам одеваться, но преуспели в этом процессе не сильно. Потому что совершенно внезапно запиликал сигнал, который звездолетчики называют между собой «Пристегнись, где висишь», и секунд через пять буквально корабль качнуло.

Капитан Казанов уводил таки с синхронной орбиты наш славный «Парус перестройки» (так мы его теперь называли, ведь слово «коммунизм» перешло в разряд ругательных). Однако свежий ветер перемен оказался далеко не попутным: уже через каких-нибудь полминуты незваный гость, не представившись, отправил в эфир буквально следующее: «Измена курса — это измена родине!» Тупо считав эту гениальную фразу с экрана дисплея, я нутром почуял до боли знакомую интонацию, ну прямо, как будто ушами услыхал голос своего комитетского шефа. И торопливо пустил запрос по нашему секретному каналу. Через четырнадцать секунд дешифратор выдал: «Идиоты! Включите телевизор!!»

И мы включили.

По всем программам, кроме не работающей музыкальной, нудным, но жестким голосом в лучших традициях времен старика Грешнева читали один и тот же текст — указ некого БУХБ (Боевого управления хозяйственными беспорядками, а может быть, Бюро по устранению хулиганства и бандитизма, или… нет! Это был указ Базового учреждения холистической борьбы — вот такая бредятина кому-то из нас запомнилась. Но вообще расшифровка — не главное, и я ее теперь едва ли воспроизведу точно). Однако все слова в их историческом указе были вполне знакомые. До оскомины. «С целью всемерного и повсеместного… наш неизменный авангард во главе с выдающимся…во имя народа… по воле народа… всегда вместе с народом…с чувством глубокого удовлетворения…»

В общем, мы заскучали поначалу, а вот девочки наши сразу сделались белыми, как молоко, и только что-то шептали друг другу ошарашенно. Потом и до нас дошло, что с этим БУХБ хана придет всем «б» и даже не «б». Теперь не только Веркиному кооперативу крышка, но даже хваленой ЭСДК и вообще Госкомсексу в целом. Прикроют эту лавочку. Потому что коммунизм с сексом не совместим — читайте Оруэлла (это нас девочки просветили) — и вообще теперь всякой вольной жизни — хана! Погуляли — и будя, ребятушки!

А жалко.

Но перестроился я мгновенно. Слово-то какое — перестроился! Забывать пора, Эдичка, оппортунистские термины и лозунги — кончилась ваша перестройка! И я заорал на всю кают-компанию, где мы вшестером дружно болтались перед главным дисплеем:

— Почему одеты не по форме, звездюки?! Выходи строиться!! Готовность — две минуты, поршень вам в дюзу!!!

Понятно же было, что в новой обстановке главным стану именно я. И Димка это тоже понял. Вот только покомандовать мне так и не пришлось.

Другие командиры объявились.

Словно большой кусок штукатурки с отсыревшего потолка, рухнула внезапная тяжесть, нас вдавило кого в антиперегрузочные кресла, а кого и в кучу барахла с острыми углами, и в тот же момент вслед за скрежетом чужого внешнего люка (наш, по счастью, ходит очень мягко) послышалась от входного тамбура очень громкая и очень грубая матерщина. Застучали сапоги. Много пар сапог. Защелкали затворы. И зычно разносились по коридорам идиотские команды и не менее идиотские доклады:

— Обыскать склады!

— Первый склад взят!

— Второй склад взят!

— Третий склад взят!..

— Захватить рубку!

— Рубка обезврежена!

— Захватить кольцевой коридор!

— Кольцевой коридор контролируется!..

Потом мы их увидели живьем. Крепкие мальчики в голубых беретах и камуфляже с красными лицами и горящми глазами ворвались к нам числом не менее пятнадцати и встав по всем стенам навели бластеры и взревели дружно, хоть и не слишком стройно:

— Руки вверх!

Вот собственно, и все, дальше было не очень интересно.

Появился их начальник в штатском — обыкновенный партийный босс с туповатой рожей и хамскими манерами. Представился руководителем спецуправления БУХБ, курирующего торговый флот (и с чего это нам такая честь?), а фамилия у него была вроде как собачья: то ли Ялаев, то ли Якусаев. Я тогда не записал, а теперь — кто ж его, придурка, вспомнит? Покусаев этот уверял всех и каждого, что он совершенно нормальный мужик, во всех отношениях, однако у нормального мужика руки ходили ходуном, а глаза бегали. Он перехватил понимающий взгляд Димки и сказал:

— Вы не смотрите, ребята, что у меня руки трясутся, я совершенно нормальный мужик, вот и поддал вчера еще на Земле, а сегодня — представляете? — похмелиться нечем. Из-за этого поганца Бардачёва во всем советском космосе не найти водки ни грамма! У вас случайно нет, мужики?

Это была такая явная и неприкрытая провокация, что Димка сориентировался мигом:

— Упаси вас Господь, товарищ Тявкин, простите, Куськин. Нам на работе, то есть в рейсах, ни при каких режимах не полагалось. Так мы и не пьем. Служу советскому космосу! — добавил он лихо.

А товарищу Сявкину-Ляжкину видать и правда плохо было, он даже не стал свою настоящую фамилию повторять, только смотрел на нас печальными собачьми глазами, и я все пытался угадать, чего в них больше: мольбы или угрозы. Видно, он еще не решил, каким способом легче из нас спиртягу вытянуть. В ходе торопливого обыска они ее не нашли. Ну. еще бы! Кеша прятать умеет.

На женщин высокий начальник из БУХБ смотрел с тоскою импотента и даже не спрашивал, откуда они тут взялись. И я вдруг проникся жалостью к этому немолодому алкоголику. Ну, действительно: он сидел перед нами в тупом ожидании чьих-нибудь инструкций, руки его дрожали все сильнее, и мужик явно не понимал, что делать и как себя вести.

«Черт, — подумал я, — да чем мы рискуем, в конце концов?! Надо ему налить, не могу я быть таким жестоким».

И я уже толкнул локтем в бок Димку, вот только сказать ничего не успел, потому что теперь уже без всякого предупреждающего сигнала наступила невесомость.

Очередные незваные гости управляли нами с еще большим размахом — они поотключали у нас всю технику, и я не удивился бы, узнав, что и бластеры в руках захвативших корабль бэухабэшников уже недееспособны. В таких случаях верх берут те, кто лучше владеет рукопашной или вовремя хорошо оснастился холодным оружием типа тривиальных ножей или нетривиалтьных японских сёрикенов — этих метательных колесиков.

Собственно, нам уже было все равно. Убивать станут — что ж, мы люди тертые, каждый попытается продать свою жизнь подороже, а если просто арестуют, так мы только обрадуемся: пусть в тюрьму — лишь бы на Землю, а эта переименованная консервная банка со всеми удобствами — «Парус теперь-уже-хрен-знает-чего» — опостылела хуже горькой редьки.

Консервную банку нашу вскрыли они лихо, с грохотом и свистом, спасибо весь воздух наружу через шлюзы не выпустили. Народу прилетвшего было числом поболее, и бластеры у них были потяжелей, вот только мы долго не могли рассмотреть, кто у них главный. Вместо обычной военной формы цвета хаки со скромными пятиконечными звездами, эти вырядились, как клоуны — все на их было трехцветное — от сапог до пилоток, бело-красно-синее.

— Именем великой свободной России! — орали эти новые люди. — Всем лечь на пол и руки вверх.

Команда была странная, но мы все-таки исхитрились ее выполнить. Руки-то вверх поднять — фигня, а вот лечь на пол в невесомости — это, доложу я вам, очень непросто. Однако предыдущие спецназовцы, ни ложиться, ни садиться, ни руки поднимать не собирались — они плавали по всем помещением и с туповатым упорством ловили в прицел превосходящего противника. К счастью, у обеих групп хватило ума не стрелять — профессионалы все-таки! Из бластеров шарашить внутри торгового суденышка — это же верная смерть для всех: одна большая холодная и очень дырявая братская могила. Точнее братский металлический гроб. Мы шестеро, кто за что зацепившись, лежали на полу согласно приказу, а эти разноцветные уроды плавали над нами и переругивались, потрясая друг перед другом все более весомыми аргументами.

Бэухабэшники призывали к старому порядку и законной власти, апеллировали к воле всего советского народа, а новые вещали от имени не менее законно избранного президента России Глеба Сосёнцина, отныне не подчиненного президенту СССР Бардачёву. В итоге новые сумели объяснить старым, что на Земле уже все без них решили. А главное, нет больше никакого советского космоса, империя развалилась на восемьдесят девять субъектов космической федерации, и каждому из этих субъектов теперь предоставлено право голоса в Лиге Вселенских Наций. При этом коммунистическую партию объявили вне закона, а КГБ переименовали в два временных органа с длинными названиями АФБР-С и БЦРУ-М и готовятся дальше чехвостить на кучу маленьких спецслужб. Такие дела.

Комментировать — да что там! — просто осознавать это все было трудновато. Мы едва успевали следить за слишком быстро меняющейся обстановкой и ждали следующего нашествия еще более мощного спецназа. В классических пиратских романах так обычно и бывает. Что нам оставалось? Только держаться поближе друг к другу, пока эти сумасшедшие между собой разберутся.

Но тут снова обвалилась тяжесть, и разборка как-то сама собою закончилась. Собакин наш, так и не похмелившийся, успел сделать лишь один телефонный звонок, после чего был немедленно арестован и препровожден, надо понимать, на пристыкованный к нам военный корабль. Вот после этого и нарисовался старший среди трехцветных россиян. Он вынырнул из ликующей толпы победителей с бутылкой шампанского и сказал:

— Ну, вот что ребята, а теперь тащите бокалы и будем пить за свободную Россию! Мы вас спасли от коммунизма, с ним покончено! Начинаем грандиозный праздник. По агентурным сведениям, у вас тоже есть выпивка, а к вечеру нам обещали девочек доставить. За свободную Россию, господа! За свободную любовь! За Свободу!

На праздник мы, конечно, сразу согласились, и все что было дальше, я вспоминаю в отрывках.

Помню, например, как распаковывали ящики с виски — этим традиционным оплотом западной демократии — ко всеобщему восторгу.

Помню, как вдруг девочек стало на корабле немерено, и все такие красивые, лярвы! Мы на какой-то момент и своих замечать перестали, но это было так — помутнение мозгов от радости, потом, к ночи вроде бы все разошлись по своим каютам и койкам.

Помню, как этот личный представитель президента Сосёнцина распорядился срочно все переименовать. «Парус перестройки» мгновенно стал у нас «Парусом капитализма», Красный уголок — Белым уголком, комната для политзанятий (она же кают-компания) превратилась в дискуссионный клуб дворянского собрания, здравпункт — в массажный салон, столовая — в «Русское бистро», душевые — в римские бани, осветительные приборы, традиционно именуемые лампочками Ильича, стали называться факелами Колчака, торговую трасу имени Ленинского Комсомола, вдоль которой мы тогда летели, ничтоже сумняшеся переименовали в Дорогу жертв красного террора…

Ну а потом мы выпили еще, и начался уже полный беспредел. Сортир переименовали в капитанскую рубку, машинное отделение в один из складов, а внешний шлюз в сортир, причем какая-то сволочь реально перепутала все таблички. Спасибо счастливой случайности, что без жертв обошлось…

Вспоминался и еще один яркий эпизод. С очередной партией девочек прилетел натуральный поп с большим золотым крестом на брюхе. Батюшка, как мне показалось, был уже с самого начала навеселе, но не отказался и с нами выпить, после чего принялся вдумчиво и старательно, тряся кадилом и брызгая святой водою, освящать все подряд, не взирая на измененные названия. «Освятить надо абсолютно все, — уверял он. — Раз уж мы на земле КГБ освятили вместе со всеми пыточными камерами, значит и у вас надо по всем местам пройтись». Ну, он и пошел. А когда, наконец, вместо капитанской рубки освятил гальюн, и слегка растерялся, мы поняли, что пора нашего батюшку спасать. Любаня налила ему еще шампанского и решила святого отца соблазнить, он, кстати, был достаточно молод, вот только, убей Бог, не помню я, удалось ей это сделать или нет…

…Нет, ребята. Нельзя так нажираться. Даже по очень большим праздникам.

Вот вспомнил теперь: проснулся-то я все-таки на складе № 5, где грудами лежали мягкие и ароматные шкурки бубузантов с Одемиры, а вокруг меня спало трое или четверо голых девиц, но Любани среди них не было. Значит, все-таки с батюшкой ушла…

На этом обрывается «Лирический отчет № 2»

* * *

А правительственная комиссия (или просто делегация?) прибыла вовремя, как и обещала. Только выглядела она странно: простучав уверенными шагами по кольцевому коридору, к нам в кают-компанию вошел всего один очень легкомысленного вида не то чтобы молодой — просто юный блондин, одетый впрочем с иголочки, а в холодных голубых глазах — нескрываемый хрустальный блеск превосходства.

— Всем вольно, — бросил он то ли в шутку, то ли всерьез.

И сообщил:

— Я готов вести с вами переговоры не только от имени правительства России, но и от имени своей партии — партии рулевых. Меня зовут Александр Французов.

И тут Любаня, уже, видать, начавшая сомневаться, не обозналась ли, как завопит, не выдержав:

— Сашка! Не узнаешь, мерзавец! Так это ж я — Любка!

Французов подошел, вежливо поцеловал сестрицу в щеку и мягко но недвусмысленно сжав ее локоток, тихонько проговорил:

— Успокойся, Люба, я знал что ты здесь. Референты доложили. Но мы с тобой по-семейному поговорим после, а сейчас главное — дело сделать.

Любаша обиделась, конечно, и решила все про младшого брата своего рассказать. Принародно.

— А ведь это ж я тебя, Сашок, за ручку в Комитет привела, мне уже тогда офицерские корочки дали. Ну, а пока мы по комсомольской путевке советский космос сексом обеспечивали, братишка мой, видать, до полковника дослужился.

— Помолчи, сеструха. Это мелко, — отпарировал Сашка, но с интонацией на удивление ласковой. — Дослужился-то я всего лишь до майора, потом после путча выборы были… Однако долго рассказывать. Короче: сегодня моя должность — первый вице-премьер российского космоса.

— А почему без охраны? — опешил Никодим.

— Демократический стиль работы. Но если честно, охрана там, в шлюзовой, просто вы же люди свои…

Последнее утверждение вызвало на лицах работников торгового флота легкое сомнение, а более других искушенный в бюрократии Моськин поинтересовался:

— И сколько же вас там, первых вице-премьеров?

— Первых много, — понимающе кивнул Французов. — Но я самый первый, вы уж поверьте.

— А такой молодой! — еще раз усомнился Никодим Казанов.

— У нас сегодня все в правительстве молодые. «Коммунизм — это молодость мира…». То есть тьфу, это я какой-то не тот лозунг вспомнил… В общем, неважно, реформы — дело молодое, во!

— И Сосёнцин ваш — тоже молодой? — по-родственному подколола Люба.

— Сосёнцин старый, — грустно покивал Сашка. — То есть он уже новый, но все равно старый, а мы хоть и старые, в смысле не новые, но молодые, потому что…

Тут он окончательно зарапортовался, и Эдик, на правах старшего в чрезвычайных ситуациях решил вице-премьеру помочь.

— А дело-то у тебя, какое, брат? До нас-то на фига явился?

И откуда только повылезли эти простецкие обороты? Но Французов воспринял нормально.

— Дело простое. Я от имени партии рулевых, то есть тех, кто последовательно проводит в России демократические реформы, хочу вас предупредить. Вы — уникальный экипаж, единственный, улетевший с Земли еще при Грешневе. И в предвыборную компанию, а она начнется вот-вот, за вас будут драться все силы и движения. Но наиболее рьяно, конечно, коммуняки.

— Как же это — коммуняки?! — Моськин чуть не упал.

— Да их же вне закона объявили, — выдохнула Вера.

— Ох, милая, — повернулся в ее сторону Сашка, — вспомнила! Когда это было? С тех пор коммуняки, окрепли, перекрасились, и в этом году они победят на выборах. Будут управлять всем российским космосом. Но мы — рулевые — останемся в качестве мощной оппозиции, и сегодня просим вашей поддержки.

Да, они теперь все шестеро, включая комитетчика, Ярославского, готовы были против коммунистов выступать с кем угодно — последний вольный год не шел ни в какое сравнение со всей предыдущей жизнью. Но обсуждать детали предвыборной борьбы после такого странного заявления вице-премьера, было просто немыслимо. То есть как это — коммуняки победят? Ведь это же катастрофа. Конец света. О какой оппозиции может идти речь? Съедят они любую оппозицию! К чему же тогда было это все: путчи, войны, кризисы. Дефолты, прости Господи!..

Примерно такие вопросы и были обрушены на златокудрую голову Сашки Французова.

— Несмышленыши вы мои, — ласково проговорил юный всезнайка. — Да это же политика. Между словами и делами дистанция огромного размерами! Какая разница, кто себя как называет? Есть у нас один в Державной Мысли, либералом себя зовет, демократом, Худощинский его фамилия, а как-то сидим обедаем, он мне — шасть! — тарелку борща в морду. Ну, я не растерялся и тут же всю кастрюльку ему на башку и надел!..

И Французов радостно заржал, хотя никто из экипажа торгового судна так и не понял, к чему это он рассказывал.

Никодим в простоте своей так и спросил:

— Ты о чем говоришь-то?

— А вы о чем?

— А мы, если честно, — выступила вдруг Надя, — говорим и думаем прежде всего о себе. О великой России как-то уже надоело, тем более, что мы тут послушали радио «Татарская волна», и нам рассказали, что Россия давно уже не великая.

— Но, но! Это вы мне бросьте! — погрозил пальцем Французов. — Россия всегда великая.

— Ну и хрен с ней, — вяло согласилась Надюха. — Ты вот лучше объясни, с нами-то что будет при этих ваших коммуняках?

— Ничего не будет. То есть все будет хорошо. Можете спокойно возвращаться на Землю.

— Да пошел ты! Там же у вас импичмент сплошной, а теперь еще и коммуняки у власти.

— Вот вы и не поняли ничего! Коммуняки-то теперь совсем не те.

— Неужели и торговать при них можно будет нормально? — капитан почему-то начал с этого.

— А что, — улыбнулся Сашка, — при советской власти вы плохо торговали?

— Да в общем-то хорошо, — согласился Никодим, — но тогда все хорошее незаконно было.

— Ну, значит, вам не привыкать. Теперь — то совсем никаких законов не стало. Каждый живет как умеет.

— И при коммуняках?

— Ну, конечно.

— Не понимаю, — вмешался Эдик, — а как же Комитет?

— Да забудь ты про тот комитет, парниша! У сегодняшней конторы свои дела — шпионов ловить, с террористами разбираться, а идеология теперь никого не волнует.

«Ой ли!» — подумал про себя Эдик. А сказал другое:

— Ну, хорошо. А как же будет с сексом при новой власти. Мы не хотим чтобы опять всё запретили: бордели, порнуху, ночные клубы со стриптизом…

— А никто и не запретит. Я же говорю, это новые коммуняки. Они же теперь все православные.

— Погоди, как ты сказал?! — Надя начала дико хохотать.

И за нее договорила Вера.

— Я тоже не поняла. Православие как-то связано с порнухой и борделями?

— Ну, конечно, связано, ё-моё!

Французов разговаривал с ними, как с малыми детьми, не уставая искренне удивляться запредельной наивности.

— Коммунисты, которые отошли от одного из главных своих принципов — борьбы с опиумом для народа, также легко отойдут и от других, они теперь и с обычным опиумом не слишком-то борются, и против сексуальной свободы ничего не имеют.

— Ну, тогда наливай, парень, — неожиданно успокоился капитан Казанов, а может, он просто утомился от серьезных разговоров.

И все как-то дружно забыли, с чего они начали. Даже сам Французов, у него лишь одно возражение нашлось:

— Погодите, ребята, я ведь только с дороги, дайте отдышаться. Я даже вам девушку свою не представил. Еще, чего доброго, подумаете, будто я на ваших претендую!

— Ну, ты урод! — возмутился Моськин, окончательно переставая воспринимать Сашку Французова как третьего человека во всем россиийском космосе (точнее, второго, потому что первый — не совсем человек). — Ну ты урод! Ты это что же, девушку в шлюзовой камере томишь?!

— Братцы, помилуйте. У нас ведь серьезные переговоры были — какие тут девушки?

«Неужели и правда были? — дружно подумал весь бравый экипаж «Паруса… опять коммунизма, что ли? С православно-сексуальным лицом?» Во какое название красивое!

— Девушка там не скучала, — продолжал меж тем Сашка. — Я ей телевизор оставил с прямой трансляцией импичмента. Ну, ладно. Ждите, сейчас приду.

— Э! — вспомнил вдруг Эдик, — а бортжурнал-то будете смотреть?

— Бортжурнал? — Французов был уже где-то далеко. — На фиг он мне сдался? Это я просто так сказал. Чтобы помнили барскую руку и не скучали в ожидании. Небось сами развлеклись, пока читали…

И вернулся он довольно быстро, минут через двадцать. В сопровождении умопомрачительной девицы, которая катила перед собой сервировочный столик с лучшими спиртными напитками мира и изящной легкой закуской. Сама девица выглядела еще более изящной и легкой, чем закуска, и одежды на ней почти не было — в строгом соответствии с православно-коммунистической традицией.

А потом вся компания перевела взгляд на первого вице-премьера Французова и ахнула — так он преобразился. В легкомысленных шортиках вместо чопорного официального костюма, только из душа, свеженький такой, синеглазый, розовенький, и светлые волосы еще сильнее закурчавились. Ну вылитый Эрот, вновь помолодевший! Даже крылышки мерещились за спиною, и только лука со стрелами не хватало.

А впрочем, шмалять в кого-то из лука было не актуально — все и так уже давно и всерьез влюбились.

Поэтому, как только увидели ангелочка, сразу построились в шеренгу и дружно, не сговариваясь, гаркнули:

— Здравия желаем, товарищ Эрот!

Киржач, 14–19.08.89

Дубулты, 25.11.91.

Москва, 19–25.06.99

Коротко об авторах

Ирина Молчанова (составитель)

Ант Скаландис

Антон Викторович Молчанов

Россия, 1.9.1960

Живет в Москве

Родился в Москве в 1960 году. По образованию инженер-химик (МХТИ им Д.И.Менделеева, 1983). Публицист, прозаик, редактор, сценарист. Секретарь Союза писателей Москвы, сопредседатель Совета по фантастической и приключенческой литературе и Международной ассоциации писателей-фантастов, член правления Литфонда. 1990–1992 — исполнительный директор редакционно-издательской фирмы «РИФ» при Всесоюзном центре детского кино Ролана Быкова, после реорганизации — ответственный редактор и PR-менеджер издательства «Текст». 1993–2001 — директор, главный редактор, начальник отдела в различных издательских и книготорговых фирмах; 2001–2002 — корреспондент отдела «Общество» «Литературной газеты»; 2002–2003 — шеф-редактор вкладки «PRO» газеты «Книжное обозрение»; 2003 — 2004 — руководитель PR-службы издательства «Вече». Первая публикация прозы в центральной прессе — 1986 год, «Химия и жизнь». Первый сборник рассказов — «Ненормальная планета», Москва, «Мир», 1989 (первый и последний сборник отечественного автора в издательстве «Мир») Первый роман — «Катализ» (журнальный вариант -1991- 93 г.г., Днепропетровск; полный вариант — М.: АСТ, 1996) Более сотни авторских публикаций в периодике и сборниках, также выступал в качестве составителя и литобработчика переводов. Автор нескольких популярных романов: «Спроси у Ясеня», «Заговор посвященных», «Меч Тристана». 1996 — участник проекта «Время учеников» (сиквелы к повестям братьев Стругацких) 1997 — 1999 — участник уникального проекта — создание романов-сиквелов к знаменитому «Миру Смерти» («Deathworld») в реальном соавторстве с Гарри Гаррисоном (США) — впервые в истории отечественной фантастики. Тираж книг на русском языке превысил 500 000 экз. 2000 — 2004 — сценарии телесериалов, документальных и художественных фильмов. В настоящее время — руководитель проекта «Фаэтон», вторая книга цикла «Дочь Нефертити» написана при его участии. «Еще совсем недавно я всех вокруг уверял в том, что научная фантастика, традиционная science fiction умерла как направление в литературе, — говорит Скаландис. — Однако, познакомившись с творчеством Татьяны Семёновой, я не только убедился в обратном, но и по-настоящему увлекся работой над этим удивительно смелым проектом».

Даниил Клугер

Израиль, 1953

Родился в 1953 году в Симферополе (Украина). В 1994 году переехал в Израиль. Писатель и журналист. Участник Симферопольского семинара писателей-фантастов. После эмиграции публикуется под именем «Даниэль Клугер». Помимо фантастики, также работает в жанре детективных и исторических произведений. В литературе дебютировал в 1979 году. Автор книг «Жестокое солнце», «Молчаливый гость», «Западня для сыщика» и других.

Павел Васильевич Кузьменко

Родился в Москве. По образованию историк. Пишет всерьез с 80-х годов. В литературе придерживается следующего принципа: универсальность для писателя не есть недостаток и распыление сил, а наоборот — признак литературного мастерства.

Работает в самых разных жанрах, формах, размерах. Кроме своего настоящего имени, пишет еще под псевдонимами Павел Васильев и Полина Шаховская.

В активе автора порядка двухсот публикаций в периодике, сборниках, Интернете: проза, критика и литературоведение, научно-популярные статьи, юмористические рассказы, сказки для детей и взрослых.

Работает на телевидении. Автор сценариев сериалов («Дружная семейка», «Комедийный коктейль», «Моя прекрасная няня», «Псевдоним Албанец» и др.), телевизионных игр.

Обладатель литературной премии по фантастике. «Бронзовая улитка» за произведение малой формы — рассказ «Бейрутский салат» в 1996 году Член Союза писателей Москвы.

Кир Булычев

Известнейший российский писатель-фантаст, киносценарист. По основной специальности — историк-востоковед. Пишет фантастику под псевдонимом «Кир Булычев». Псевдоним, настоящее имя Игорь Можейко.

Родился в Москве. В 1957 году окончил переводческий факультет Московского педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза, работал переводчиком в Бирме. В 1959 году поступил в аспирантуру Института востоковедения АН СССР. В 1962-63 годахработал корреспондентом АПН в Бирме, был вице-пресс-атташе, вторым секретарем посольства. В 1966 году защитил кандидатскую диссертацию, а в 1982 году докторскую (по теме «Буддизм в Бирме»).

В литературе дебютировал в 1960 году, первые опубликованные фантастические рассказы вышли в 1965 году. Из произведений Кира Булычева наиболее известны цикл повестей о «девочке из будущего» Алисе Селезневой, а также рассказы и повести из цикла «Великий Гусляр» и цикл романов «Галактическая полиция».

С 1976 года работает в кино, написал сценарии к ряду фильмов («Через тернии к звездам», «Слезы капали», «Гостья из будущего», «Лиловый шар», «Подземмелье ведьм»). Огромной популярностью пользуется мультипликационный фильм «Тайна третьей планеты», снятый режиссером Романом Качановым.

Скончался в Москве 5 сентября 2003 года.

Владимир Хлумов

Владимир Хлумов — астрофизик, профессор Московского университета. Автор книг «Старая дева Мария», «Книга писем», «Санаторий», инициатор создания сетевого литературного журнала «Русский переплет».

Андрей Васильевич Саломатов

Россия, 1953

Андрей Васильевич Саломатов родился в Москве в 1953 году. После школы поступил в Московский геолого-разведочный институт, но не окончил его. Позже он получил образование в Московском художественном училище имени 1905 года, где занимался на факультете станковой живописи. В своей жизни Андрей Саломатов сменил немало профессий: ловил змей в Средней Азии, валил лес на Севере, работал художником в Крыму, был театральным бутафором, в московских издательствах трудился литературным консультантом и редактором.

В литературу писатель пришел в начале 1980-х годов. Участвовал в знаменитых Малеевских семинарах. Известность Саломатов приобрел как детский писатель, автор сказочно-фантастических повестей о подростках. Активно стал печататься с начала 1990-х годов, неоднократно публиковался в ведущих отечественных изданиях, в том числе в журнале «Знамя», альманахе «День и ночь». В 1994 году свет увидела первая авторская книга Андрея Саломатова «Наш необыкновенный Гоша», и в том же году повесть «Синдром Кандинского» была удостоена премии журнала «Знамя» — «за установление приоритета художественности в литературе». Им опубликовано более тридцати рассказов — в сборниках, газетах и журналах: «НФ», «Если», «Огонек», «Юный техник», «Мальчик», «Трамвай», «Книжное обозрение», «Юный натуралист», «Наука и жизнь», «Энергия». Печатался также в изданиях «Совершенно секретно», «Литературная газета», «Наука и религия», «Спутник», «Пионер», «Советский школьник», «Перспективы», «Почемучка». В 1999 году книга «Синдром Кандинского» была переведена на французский язык и вышла во Франции. За серию детских книг «Цицерон — гроза тимиуков» (1996), «Цицерон и боги Зеленой планеты» (1997), «Сумасшедшая деревня» (1998), «Возвращение Цицерона» (2000), «Сыщик из космоса» (2000) и др. писатель получил премию «Алиса» — за лучшее фантастическое произведение для детей. В 2003 году была опубликована книга «Проделки Джинна» — первый сборник «взрослой» фантастики Андрея Саломатова.

Борис Гедальевич Штерн

Украина, 14.2.1947 — 6.11.1998

Один из ведущих русскоязычных писателей, работавших в области литературной фантастики.

Родился в Киеве в 1947. Окончил филологический факультет Одесского университета. Первая публикация — рассказ «Психоз» (1965). Работал художником в кинотеатре, помогал добывать нефть в Сургуте и Нижневартовске, занимался журналистикой. В 80-х годах сотрудничал с журналом «Химия и жизнь», публиковавшем тогда социальную фантастическую прозу. Посвятил журналу и его первому главному редактору академику И.Петрянову-Соколову одну лучших своих повестей «Записки динозавра». В 1994 году на Евроконе в г. Тимишоаре(Румыния) ему было присуждено звание «Лучший писатель-фантаст Европы». Лауреат множества литературных премий: «Великое Кольцо» 1987 г., «Старт» 1989 г., «Странник» 1995 г., «Бронзовая улитка» 1995 и 1997 гг. При жизни издал шесть книг. Первая книжка «Чья планета?» вышла в свет в 1987 г. — в год сорокалетия, последняя «Эфиоп» в 1997 г. — в пятьдесят. Борис Штерн был одним из лидеров нового русского литературного поколения, заявившего о себе в первые годы перестройки. Умер в Киеве скоропостижно и неожиданно, в ноябре 1998-го.

Станислав Рафикович Гимадеев

Россия, 1966

Писатель. По основной специальности — инженер-системотехник. Участник семинара молодых писателей-фантастов в Дубултах. Первые рассказы издал в начале 90-х годов. Живет в Перми.

Николай Леонардович Гуданец

Латвия

Писатель и поэт. Живет и работает в городе Риге.

Александр Николаевич Громов

Россия, 1959

Известный российский писатель-фантаст, представитель нового поколения отечественных фантастов.

Родился в Москве. Публиковаться А. Громов начал с 1991 г. (рассказ «Текодонт»), но широкую известность получил с 1994 г., когда вышел в свет его роман «Наработка на отказ». Тема глобальной катастрофы так или иначе затрагивается в романах А.Громова «Год лемминга» (1997), «Шаг влево, шаг вправо» (1998–1999), «Запретный мир» (1999), «Тысяча и один день» (2000), «Крылья черепахи» (2001). Громов является лауреатом многочисленных премий за достижения в научной фантастике — «Странник», «Ин-терпресскон», «Роскон», «Филигрань», «Чаша Бастиона» и др.

Александр Васильевич Етоев

Россия, 9.1.1953

Писатель, редактор

Родился в Ленинграде. В 1976 году окончил Ленинградский механический институт по специальности «инженер-механик». Два года работал в проектном институте, затем двенадцать (до 1991 года) — в Эрмитаже, в хозчасти. С 1991 по лето 2000 трудился в должности редактора в петербургском издательстве «Terra Fantastica». С июля 2000 по февраль 2001 работал на «оЗоне» в должности выпускающего редактора. Член Союза писателей Санкт-Петербурга (с 1999 года). Автор нескольких книг. Лауреат трех литературных премий — «Интерпресскон», «Странник», «Малый Золотой Остап».

Михаил Юрьевич Тырин

Россия, 23.10.1970

Михаил Юрьевич Тырин родился 23 октября 1970 года в городе Мещевске (Калужская область). Год проучился в МВТУ имени Н.В. Баумана, потом перешел на филологический факультет Калужского педагогического института имени К.Э. Циолковского, который окончил в 1992 году. Затем Михаил Тырин работал журналистом, несколько лет служил в органах МВД, был сотрудником пресс-центра калужского управления внутренних дел. Ушел в отставку в звании капитана, вновь вернулся в журналистику. В настоящее время — профессиональный писатель. В фантастике дебютировал в 1996 году рассказом «малые возможности». В 1997 годы вышла его первая книга «Тень покровителя», удостоенная премии «Старт» как лучшая дебютная НФ-книга. М.Тырину принадлежат также романы «Фантомная боль» (1998), «Дети ржавчины» (2000), «Тварь непобедимая» (2001), «Синдикат `Громовержец`» (2002), «Желтая линия» (2003) и сборник повестей и рассказов «Истукан» (2001).

notes

Примечания

1

Хорошо, девочки. Подождите минутку. К сожалению мы должны вас оставить. Простите. (англ.)

2

Ладно, как вам будет угодно, парни. Время — это, конечно, деньги, но… поспешишь — людей насмешишь! (англ.)

Table of Contents

НАШИ В КОСМОСЕ Сборник юмористической фантастики

Даниил Клугер

Сорок тысяч принцев

Деревенские развлечения

Компьютер по кличке «Кровавый Пес»

Как слово наше отзовется

Инцидент

Свет мой, зеркальце…

Павел Кузьменко

Заре навстречу

Кир Булычев

Нужна свободная планета

Владимир Хлумов

Кулповский меморандум

Ант Скаландис

Непорочное зачатие Касьяна Пролеткина

Касьян Пролеткин против алкоголя

Андрей Саломатов

Праздник зачатия

Борис Штерн

Чья планета?

Таможенный досмотр

Спасать человека

Кто там?

Станислав Гимадеев

Последняя охота на стуффи

Комар на плече

Николай Гуданец

Ковчег

Михаил Тырин

Истукан

Александр Громов

Идеальная кандидатура

Александр Етоев

Экспонат, или Наши в космосе

Восьмая тайна вселенной

Ант Скаландис

Здравия желаем, товарищ Эрот!

Коротко об авторах Ирина Молчанова (составитель)

Ант Скаландис

Даниил Клугер

Павел Васильевич Кузьменко

Кир Булычев

Владимир Хлумов

Андрей Васильевич Саломатов

Борис Гедальевич Штерн

Станислав Рафикович Гимадеев

Николай Леонардович Гуданец

Александр Николаевич Громов

Александр Васильевич Етоев

Михаил Юрьевич Тырин

Примечания

1

2