Annotation

Кришан Чандар – индийский писатель, писавший на урду. Окончил христианский колледж Фармана в Лахоре (1934). С 1953 генеральный секретарь Ассоциации прогрессивных писателей Индии. В рассказах обращался к актуальным проблемам индийской действительности, изображая жизнь крестьян, городской бедноты, творческой интеллигенции.

- Кришан Чандар

- notes

- 1

- 2

Кришан Чандар

Я вспоминаю…

Весною тысяча девятьсот двенадцатого года мне исполнилось семь лет. В то время мы жили в долине Ангпур – одном из красивейших мест Кашмира, но я в те дни не видел в нем ничего особенного. Это легко объяснить. Наша семья совсем недавно переехала в эти края. Наша семья – это я, мой старший брат Рам, мать, отец и тетя Камни, которой в то время было уже за шестьдесят.

Я начал ходить в школу. Ребята знали, что я сын богатого человека, и за это терпеть меня не могли! Они били меня при каждом удобном случае. Кроме того, я был, наверное, самым большим тупицей в школе, поэтому оба учителя – и старший и младший – невзлюбили меня… Не находилось ни одного дружелюбно настроенного и сострадательного человека, который посочувствовал бы семилетнему мальчику… Моя мать была занята сердечными делами отца, а тетя Камни вечно беспокоилась обо мне и говорила:

– Опять ты сегодня ел зеленые сливы, ну хорош же…

Цепко ухватив меня за шею и прижав к себе, она заставляла меня раскрыть рот и вливала в него снадобье, которое она сама готовила из фиалок, выросших на склонах гор, корней жасмина и еще каких-то трав. До чего же горьким, кислым и противным было это снадобье!… А когда тетя Камни пыталась вылечить меня насильно, я отчаянно булькал снадобьем в горле, стараясь не глотать его. Иногда среди этих безуспешных попыток мне удавалось укусить тетю Камни за палец, но тогда мне, кроме снадобья, доставалась еще трепка. О, нет справедливости в этом мире, некому выслушать несчастного мальчика!…

Однажды, тронутый собственными мыслями о несправедливости, я решил не ходить в школу. «Будь что будет, – думал я, – что ж в конце концов, имею я право жить на этом свете, как мне нравится!» Решившись, я торопливо уложил в портфель грифельную доску, тетрадь и книги и отправился в путь. Когда наш дом скрылся за деревьями, я свернул с дороги на тропинку, которая сбегала по склону горы и шла вдоль берега реки к рисовым полям. Тропинка вела к водяным мельницам, к прохладным источникам, к зелени, вела туда, где пастухи и пастушки целыми днями пасли стада.

Я первый раз убежал из дома, поэтому и радовался и боялся; чувствовал себя как будто свободным и в то же время немного опечаленным. Я все время раздумывал над тем, куда мне спрятать свой портфель. Ходить с ним было величайшей глупостью – если бы кто-нибудь увидел меня, то немедленно отвел бы в школу или домой. Что же мне делать, куда девать их? Я спустился вниз по склону и спрятал портфель и доску под большим кустом акации. Место это заросло высокой травой, а распростертые на земле ветки какого-то стелющегося растения были покрыты яркосиними и нежнокрасными цветами, которые выглядывали из-за широких листьев, как маленькие граммофонные трубы… Вдруг я увидел хорошенькую белку и полез за ней на акацию, которая обвивалась вокруг дерева. Но белка обманула меня и скрылась где-то среди широких листьев, а я занялся разглядыванием растущих на дереве стручков, семена которых были зелеными, как изумруд, и такими же твердыми. Я сорвал несколько стручков и попробовал их есть, но они оказались очень горькими. Семечко, которое я разгрыз, было противней хинина. Разочарованный, беспрестанно отплевываясь, я слез с дерева. Моя рубашка порвалась у локтя, на штанах появились какие-то бурые пятна: я терся коленками о ствол. Ну вот, слез я с дерева, потянулся… Как скучно!

Как скучно в этом мире! В те дни я еще не был ни поэтом, ни писателем, я вообще не умел писать и читать… В те дни для меня не существовало ни прелести заката, ни нежности ветерка, ни ароматов. Цветы были только цветами, они существовали для того, чтобы их рвать; белки – для того, чтобы их ловить; бабочки – для того, чтобы бегать за ними; женщины – чтобы их кусать за пальцы, когда они вздумают поить меня противным снадобьем; мужчины – чтобы наказывать маленьких мальчиков и вести их за ухо в школу. Поэтому я со вкусом потянулся еще разок и подумал: «Ну, что ж мне теперь делать? Куда пойти?» Ни в школу, ни домой мне идти не хотелось, и я подумал, что хорошо бы перевалить через эти горы и пойти далеко-далеко, туда, где живут добрые люди, где есть принцы и принцессы, туда, где воздвигаются волшебные замки, где пери, смеясь, летают над голубыми озерами… Да, туда я и пойду!

Приняв решение, я снял башмаки, спрятал их вместе с портфелем и доской и зашагал босиком, топча цветы, похожие на раструб граммофона. Как нежно ласкала босые ноги мягкая трава! Я громко засвистел. Что бы сказала тетя Камни, если бы она увидела, как я иду, насвистывая… Я огляделся по сторонам. Тети Камни нигде не было видно. Да и какое мне дело до нее! Я успокоился и снова засвистел.

Вдруг кто-то с силой ударил меня, я подпрыгнул от страха и опрометью бросился бежать. Много времени спустя я оглянулся и убедился, что тетя Камни не гонится за мной, а ударила меня какая-то шальная птица, которая, радостно вскрикивая, то взмывала вверх, дерзко распустив крылья, то, сложив их, ныряла в воздухе. Дрянь такая, как она меня напугала! Я подобрал с земли горсть камешков и начал швырять их в птицу; но ни разу не попал в нее, а она, как будто издеваясь надо мной, преспокойно полетела к реке. Ну, подожди же, вот я отниму у волшебника его волшебную палочку, тогда еще потолкую с тобой. Я еще спрошу тебя, зачем ты кричала над моей головой…

В конце спуска, там, где начиналась долина, были два родника, у которых всегда толпилось много деревенских девушек. Я подумал, что если кто-нибудь из них увидит, как я разгуливаю, то непременно расскажет об этом дома. Поэтому я остановился на полдороге и зашагал в другом направлении, прячась за кустами и деревьями. Мне были прекрасно видны и родники и девушки с наполненными кувшинами, но мой путь проходил как бы параллельно их тропинке, и мы нигде не могли встретиться. Мне захотелось подобрать несколько камешков и бросить в девушек, чтобы расколотить их кувшины… Вся вода потечет на девушек, вымочит насквозь их одежду! Но потом я подумал, что если меня поймают, то… А ведь мне нужно идти далеко, в далекую страну пери, о которой мне по ночам рассказывала сказки тетя Камни. По ее сказкам выходило, что эта страна находится за горной цепью… Я остановился: в кустах радостно запели две птицы. Потом они вылетели оттуда. Я увидел еще одну белку, которая сидела на тоненькой веточке и приглашала меня помериться с ней ловкостью. Но мои штаны промокли от росы и были в клочья изодраны о колючки, поэтому я счел за благо отправиться дальше. Пройдя несколько шагов, я увидел фазана, толстого-претолстого пестрого фазана, который преспокойно прогуливался перед самым моим носом, прямо на тропинке. Я остановился и, спрятавшись за стволом дерева, стал обдумывать, как поймать его. Разработав план военных действий, я двинулся вперед, но продвигался очень медленно – медленно полз на четвереньках, чтобы не поднимать шуму, но все же каждое мгновение немного приближало меня к цели. Вдруг фазан повернул голову и посмотрел прямо на меня. Мое сердце застучало. Он сделал легкое движение крыльями, и я с отчаянием подумал, что все пропало – сейчас пестрый фазан улетит… Границ не было моему счастью, когда я увидел, что, даже заметив меня, фазан продолжает по-прежнему прогуливаться. Я подумал, что это, наверное, ручной фазан, который убежал на волю, или просто он еще совсем маленький и не умеет летать. А что, если он ранен, если какой-нибудь мальчишка подшиб его камнем?… Я стал продвигаться быстрее. Фазан тоже ускорил шаг. Я поднялся с коленок и, встав во весь рост, побежал за ним, но в тот самый миг, когда я был уже готов схватить его, фазан распустил крылья и, неторопливо поднявшись на воздух, начал кружиться надо мной. От неожиданности я налетел на дерево, запутался в кустах и, покатившись на скользкой траве, смог задержаться только у большой сливы…

Какой-то мальчишка копал землю складным ножом. Увидев, на кого я похож, он встал и расхохотался, уперев руки в бока. Я тоже встал, отряхиваясь, и, хотя мои руки и ноги, израненные о колючки, страшно белели, я сжал кулаки и направился к нему, спрашивая:

– Ты чего смеешься?

– У тебя такой вид, будто ты удрал из школы! – ответил он, продолжая смеяться.

– А тебе что? – Я продолжал сжимать кулаки. – Что, может, школа твоему отцу принадлежит?

Он расхохотался еще громче.

– Думаешь, ты смог бы удрать из школы, если бы она принадлежала моему отцу? У моего отца пятьдесят лошадей. Ни одна не убежала!

Я-то не лошадь! сердито сказал я.

– Ха-ха-ха!

Он неожиданно выступил вперед и, схватив меня за руку, притянул к себе:

А ты знаешь, зачем я копаю землю?

Клад какой-нибудь ищешь, – ответил я равнодушным тоном, в котором все же чуточку сквозила заинтересованность. Хотя я был зол на мальчишку, но не расспросить про спрятанные сокровища я не мог.

– Нет, не клад!

– Ну, тогда, наверно, ищешь волшебную палочку! – предположил я.

– И не волшебную палочку!

– А что же тогда?

– Кровавую луковицу! Вот что!

– Кровавую луковицу?

– Да! Ты ел лук когда-нибудь? Вот эта кровавая луковица как раз и похожа на такую, но только снаружи. А внутри в ней кровь.

– Кровь? А чья кровь? Какого-нибудь джина?

– Никакою не джина и не духа – в ней человеческая кровь, – таинственно ответил он. У меня мурашки побежали по спине.

– А что делать с человеческой кровью?

– Пить.

– Пить? – пораженный, переспросил я с ужасом.

– Да, она очень вкусная, и папа говорит, что если выпить кровь из этой луковицы, то полетишь. Высоко… Тогда уж и ковер-самолет не нужен.

– Ой… – Я захлопал от радости в ладоши и сказал, отнимая у него нож: – Дай-ка я немного покопаю!

– Отойди! – сердито оттолкнул он меня. – Это моя луковица, и я сам выпью из нее кровь.

– Нет, я! – возразил я. – А то не дам тебе копать здесь!

– Ну, ладно! – согласился он. – Тогда давай копать по очереди. А когда выкопаем луковицу, половину крови выпьешь ты, а половину – я. Потом вместе и полетим.

– Ладно! – обрадовался я. – Мы с тобой полетим далеко-далеко, в страну, где живут пери. Тетя Камни говорила мне…

Мальчишка пристально посмотрел па меня:

– Значит, ты живешь в бунгало?

В голосе его звучало презрение.

– Да, – немного смутившись, ответил я. – А ты где живешь?

– Во-он на той высокой горе. У нас глиняный дом, двухэтажный. А в вашем бунгало только один этаж. У моего отца пятьдесят лошадей. А зовут меня Амджад.

Мне очень нужна была кровавая луковица, и я решил не затевать с ним драку и поэтому ничего не ответил на его хвастовство. Потом мы принялись по очереди копать землю. Находили улиток, маленькие ракушки, красные, желтые и зеленые камешки, которыми мы набивали карманы. Наконец, из-под большого корня показалось что-то похожее на луковицу.

– Кровавая луковица! – вскрикнул я.

– Отойди, дай посмотреть! Где она? – закричал Амджад, отпихивая меня в сторону. – Дай лучше мне нож, а то ты еще порежешь ее, и вся кровь вытечет в землю. Отойди!

Он очень осторожно начал раскапывать землю вокруг луковицы.

Наконец, он извлек целой и невредимой бурую луковицу, которая теперь раскачивалась в его пальцах, как ковер-самолет… Амджад принялся медленно и осторожно счищать землю с ее кожицы.

– Ты держи ее хорошенько, – посоветовал я, – а то как бы не улетела.

– А ты откуда знаешь, что она улетит?

– Знаю.

Амджад кончил чистить луковицу и спросил:

– Как мы ее разделим пополам?

– А вот как! Сделай в ней ножом маленькую дырочку, а потом надави пальцем, и кровь закапает прямо в рот. Одна капля мне, одна тебе. По очереди. И поторопись, потому что мне нужно слетать в страну пери!

Амджад продырявил луковицу ножом. Потом подставил рот, чуточку отодвинул палец в сторону и… закапала человеческая кровь.

Первая капля… Мне так не терпелось увидеть ее, что и я невольно раскрыл рот, как будто эта капля должна была попасть мне.

Но она не попала.

Амджад немного сдвинул палец с дырочки. Потом еще немного! И еще немного… Потом совсем сдвинул палец.

О! Из луковицы не вытекло ни одной капельки крови!

Луковица была немедленно разодрана на мелкие кусочки, но нигде не обнаружилось даже следов крови. Самая обыкновенная луковица, и ничего в ней не было, кроме кожуры. Потом мы ее попробовали. Фу, какая горькая!

Амджад отшвырнул луковицу в сторону и сказал:

– Она еще зеленая, потому в ней нет крови!

……………………………………………………………

Мы с Амджадом долго плыли вдоль берега реки. Когда уставали – выбирались па берег и валялись на песке. Горячие лучи солнца и теплый песок согревали паши тела. Чтобы из ушей вылилась вода, мы прикладывали к ним широкие камни.

На берегу собралось мною мальчиков и девочек – маленьких пастухов и пастушек, которые так ловко управляли стадами огромных буйволиц, коров, лошадей и ослов, что я диву давался. Громадные богоподобные животные, пасущиеся на лугу, исполнены уважения к своим крохотным пастухам и беспрекословно повинуются каждому их жесту.

Мы с Амджадом валялись па песке. Пару лежала около Амджада, а за ней несколько других мальчиков и девочек… Темнокаштановые волосы Пару в лучах солнца приняли густозолотой оттенок, который мне очень понравился. Купаясь, мы все время плавали рядом, брызгая друг на друга водой. Устав, вместе забирались па камни, которые отделяли бурное течение реки от заводи, где мы купались. Когда мы сидели па этих камнях, я сказал:

– А я могу переплыть реку!

– Неправда! – возразила она.

– А еще – я умею летать!

– Ну-ка взлети, покажи, как ты умеешь!

– Я сегодня собираюсь отправиться в страну пери. Тетя Камни говорила мне…

Пару как-то странно поджала нижнюю губу и сказала:

– О, значит, ты живешь в бунгало! Да?

– Да! И около нашего бунгало растет огромный куст желтых роз. Ты видела когда-нибудь желтые розы?

– Нет!

– Тогда я дам тебе много-много роз. Я сплету из них гирлянду для тебя.

– Хорошо, – сказала Пару, отжимая воду из своих растрепавшихся локонов, – хорошо, тогда я лучше выйду замуж за тебя, а не за Амджада.

– Амджад? – переспросил я. – Амджад нехороший, он даже в школу не ходит!

В это время Амджад подплыл к нам и, схватив нас за ноги, стащил в воду. И снова мы начали плавать и брызгаться. Мы набирали воды в ладони и быстрым движением сжимали их, – вода рассыпалась высоко в небе сверкающим полукругом, били ногами по поверхности воды, вспенивая ее и устраивая искусственные водопады.

Потом мы все улеглись на песок, наслаждаясь солнечными лучами. Пару легла совсем рядом со мной, но этот противный Амджад оттолкнул ее и втиснулся между нами. Он валялся, уткнувшись подбородком в песок. Его жесткие черные волосы были пересыпаны песком и перемазаны глиной, в ушах остались комочки грязи. Он поглядывал то на меня, то на Пару из-под полуопущенных век.

– Мы с Пару решили пожениться, – сказал я.

Пару тихонько захихикала.

Амджад сердито посмотрел на Пару. Потом посмотрел на меня.

Я продолжал:

– И Пару пойдет со мной в страну фей.

Мне показалось, что в глазах Амджада запрыгали капельки крови из той кровавой луковицы. Он посмотрел на меня ненавидящим взглядом, потом погрузил пальцы в песок и, стискивая его в кулаках, спросил:

– Это правда, Пару?

Пару прикусила белыми зубами золотой завиток, который трепетал у ее щеки, и беззвучно засмеялась.

Амджад высоко занес руки, наполненные песком. Он уже был готов швырнуть этот песок мне в глаза, но с берега реки раздался чей-то голос:

– Пастухи, обедать!

В ту же минуту я почувствовал, что сильно хочу есть. Амджад разжал кулаки, выбросил песок, и мы все побежали по берегу к высокому дереву. Почти из каждого дома пастухам принесли на обед кукурузный хлеб и овощи, но были и такие дома, откуда пастухам прислали только хлеб, молотый красный перец и соль. Родители Пару прислали ей, кроме хлеба, еще три луковицы. Она растерла их па большом плоском камне и, добавив к ним перцу, соли и лесной мяты, приготовила чатни [1]. Она намазала им хлеб; первый кусок протянула мне, второй – Амджаду и последний взяла себе. Амджад сердито кусал губы, а мне хлеб казался удивительно вкусным. На смуглозолотом личике Пару играла улыбка – невинная и вызывающая, кокетливая и простодушная в одно и то же время. Я и сейчас еще помню это личико и эту улыбку…

После обеда мы напились прямо из реки, и тут Амджад дал мне такого тычка, что я свалился в воду. Пару испуганно вскрикнула, а я плеснул на Амджада водой. Кое-как выбравшись из воды, я полез в драку.

– Убирайся отсюда к себе в бунгало! – кричал Амджад. – Катись отсюда! На Пару женюсь я!

– Нет, я! – возражал я. – Ты ведь мусульманин, как ты можешь жениться на ней!

– Ну и что? А ты чужой! Ты пенджабец, а мы – кашмирцы! А потом – твой отец живет в бунгало!

Услышав слово «бунгало», пастухи начали смеяться.

– И ты ходишь в школу каждый день! В школу!

И Амджад продолжал, обращаясь уже ко всем пастухам и пастушкам:

– Видели? Посмотрите на него – он каждый день ходит в школу!

Упоминание о школе вызвало новый взрыв громкого хохота. Я вспылил и изо всех сил ударил Амджада. Он меня… Скоро мы оба катались по земле. Наши тела тесно переплетались, а детвора окружала нас тесным кругом и шумно подзадоривала. Я вскоре начал выдыхаться, и Амджад положил меня на обе лопатки. Потом он уселся на меня верхом. Я проиграл сражение. В моих глазах был песок, в ушах – песок, в горле тоже песок… Амджад не отпускал меня до тех пор, пока я, изловчившись, не укусил его за руку.

– Это уж не по правилам! – вмешался один из мальчишек. – Он укусил Амджада.

– Да, – подтвердил другой, – и это уже нельзя считать честной дракой!

– Правильно! Правильно!

Какая-то девочка предложила:

– Нужно наказать его за то, что он нечестно дрался!

– Да, – подхватила Пару, – пусть он оставит здесь свою одежду! Зачем он укусил Амджада? Кто он, мальчик или бешеная собака?

И вся толпа подняла крик:

– Бешеная собака! Бешеная собака!

Мои глаза и раньше горели от попавшего в них песка, а теперь я почти ослеп от горя и гнева. Голый, плача в три ручья, отправился я к себе в бунгало, а пастухи и пастушки еще долго приплясывали и кричали мне вслед:

– Бешеная собака из бунгало! Бешеная собака!

Пропала моя одежда. Пропали башмаки. Пропал портфель. Везде мне попало – и на речке, и в школе, и дома… Но я ни на кого не злился – ни на Амджада, ни па домашних, ни на учителя… Только на Пару! И никак не мог забыть обиду! Ведь это она, бессовестная гадина, сказала: «Отнимите у него одежду!»

О, не было у меня тогда волшебной палочки, а то бы я мигом превратил эту дрянь в крысу!

Пару была моим первым любовным поражением. Другое дело, что я в то время не мог понять, почему мне это поражение принесло столько боли и слез… Но… когда я иногда оглядываюсь назад, на длинную цепь неудач и поражений, то всегда далеко-далеко, куда только достигает взор, я вижу смуглозолотое личико Пару. В ее ясных и простодушных глазах невинность смешивается с вызовом; она прикусила белыми зубами золотой завиток и беззвучно смеется…

На следующий день был праздник, и я, наряженный во все новое, стоял перед бунгало у куста желтых роз. Я надеялся, что сейчас выйдет мама с фотоаппаратом и сфотографирует меня. В это время меня заметил Амджад, который пробегал мимо с рогаткой в руке. Он сразу остановился и небрежно поинтересовался:

– Ты что стоишь здесь?

Я отвернулся.

Он обратил внимание на ярких бабочек, которые порхали среди роз:

– Какие у тебя красивые бабочки, а ты их не ловишь!

Он сказал это так, как будто он просил у меня прощения. Мое сердце немного смягчилось, но я продолжал молчать. Амджад заложил в рогатку камешек и с силой выпустил его.

– Видел? снова заговорил он. – Этот камень теперь полетел до самого дома Пару. Знаешь, Пару сегодня надела новое платье!

Я молчал.

– Мы пойдем с нею в храм, и там у нас будет свадьба.

Я уже раскрыл рот, чтобы ответить ему, как вдруг увидел Пару, которая приближалась к нам. Одетая в светлое платьице, она шагала, держась за палец своего отца. С ними был какой-то маленький мальчик в бархатной шапочке, расшитой звездами необычайно красивого зеленого цвета, и в новеньких поскрипывающих башмаках.

– Это ее двоюродный брат.

Я не спрашивал Амджада ни о чем, он сам сказал мне это.

Пару еще раньше заметила, что мы стоим под розовым кустом. Она посмотрела на нас долгим взглядом, потом отвернулась с гордым видом и, смеясь, о чем-то заговорила со своим двоюродным братом. Они взялись за руки и весело побежали впереди отца Пару, который любовался ими.

Амджад побелел. Он поднял с земли камешек, тщательно зарядил им рогатку и с шумом выстрелил в Пару и ее спутника. Девочка оглянулась и с вызовом посмотрела на нас. Потом она улыбнулась и, прикусив белыми зубами локон, весело побежала дальше…

Амджад схватил меня за руку и сказал тоном сообщника:

– Какая все-таки дрянь эта Пару!

– Гадина! – подтвердил я.

– Отец у нее лысый. Как будто его череп обтянули гнилой кожей!

– А ты заметил, какой у нее нос? Как карела [2]!

– А на кого похож этот мальчик? У него морда, как продранный барабан!

– А как он ходит!

Я передразнил его походку.

– О, посмотри, какая бабочка! – вскрикнул Амджад.

И мы дружно бросились за рубиновой бабочкой, которая плавно танцевала над садиком.

notes

Примечания

1

Чатни – индийское блюдо наподобие салата из тертых овощей.

2

Карела – очень горькое на вкус растение; в индийском фольклоре употребляется как синоним чего-либо неприятного, некрасивого.

Table of Contents

Кришан Чандар Я вспоминаю…

Примечания

1

2