Annotation

В. Ф. Кормер — одна из самых ярких и знаковых фигур московской жизни 1960 —1970-х годов. По образованию математик, он по призванию был писателем и философом. На поверхностный взгляд «гуляка праздный», внутренне был сосредоточен на осмыслении происходящего. В силу этих обстоятельств КГБ не оставлял его без внимания. Важная тема романов, статей и пьесы В. Кормера — деформация личности в условиях несвободы, выражающаяся не только в индивидуальной патологии («Крот истории»), но и в искажении родовых черт всех социальных слоев («Двойное сознание…») и общества в целом. Реальность отдает безумием, форсом, тем, что сегодня принято называть «достоевщиной» («Лифт»). Революции, социальные и научно-технические, привели к появлению нового типа личности, иных отношений между людьми и неожиданных реакций на происходящее («Человек плюс машина»).

- ЧЕЛОВЕК ПЛЮС МАШИНА

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

ЧЕЛОВЕК ПЛЮС МАШИНА

Вверяя свою работу, как писалось раньше, любезному вниманию читателя, я хотел бы заблаговременно предупредить, что менее всего я полагаю ее художественным произведением. Я не писатель. Моя специальность — история науки, конкретнее — логика и теория развития естествознания и техники. Однако, к моему величайшему сожалению, эта работа также не относится и к категории научного труда. Она скорее представляет собой определенный, подготовленный, лишь предварительно упорядоченный материал, хронику (безусловно, неполную) некоторых событий, показавшихся мне весьма примечательными прежде всего как историку науки (но, оговорюсь сразу, конечно, взволновавших меня и как человека).

Мне было бы затруднительно объяснить вкратце, что это за события; вероятно, в предисловии и не следует пытаться этого делать. Скажу только, что, на мой взгляд, благодаря этой истории мы прикоснулись к феномену, возникающему при столкновении двух начал — глубинного человеческого и высокоразвитого машинного. Прошу прощения, что не умею выразиться точнее. Еще признаюсь, что именно присутствие этих двух разноприродных начал, которые, тем не менее, столь причудливо переплелись, что, по сути, стали нераздельны, и возникающее отсюда ощущение, я бы сказал, мерцающего дуализма (опять должен извиниться за неточность формулировки, но, увы, только так я могу обозначить свои чувства), обусловили и неуспех предпринятых мнойусилийпо научной разработке данной проблемы. В сферу собственно научно-теоретического, логического постоянно вторгался элемент психологического, хуже того — эмоционального, замутняя чистоту исследования. Но если свою собственную психологию и свои симпатии и антипатии, как фигуры во всей этой истории более или менее случайной, я еще мог исключить, то с психологией и эмоциями других действующих лиц я уже никоим образом не осмеливался поступить так же. По крайней мере, мне казалось, что я не имею на это права. Добросовестности ради замечу, что не все мои коллеги, бывшие, как и я, свидетелями случившегося, разделяют мои гипотезы. Некоторые из них рассматривают случившееся лишь как набор независимых или слабокоррелированных происшествий, так сказать, стечение обстоятельств. Другие сводят все дело лишь к банальным интригам, которые, как это ни прискорбно, хотя и редко, порою имеют еще место в наших научных коллективах; или же к любовно-романтическим интригам, которые тоже, конечно, еще имеют место. Третьи же вообще видят в этом деле лишь его криминальную сторону, ибо она, не скрою, здесь также наличествовала.

Весьма осложняло мою работу и то обстоятельство, что значительная часть документов по причинам, которые еще станут ясны читателю, утрачена безвозвратно. Перечисленные и ряд других трудностей, с которыми столкнулся я, анализируя поставленную задачу доступными мне средствами, и побудили меня, отложив окончательное ее решение и ограничившись, как я уже сказал, лишь известной классификацией и упорядочением наличного материала, представить его читателю и для того, в частности, чтобы получить дополнительные стимулы в своей работе, ибо я уверен, что расширение рамок (несколько зачахшей в нашем институте) дискуссии выявит новые оригинальные и перспективные суждения, каковые — мы хорошо это знаем из истории науки — зачастую исходят именно от неспециалистов в конкретной узкой области знания.

Признавая несовершенство своего труда, болезненно переживая необходимость использования чуждых мне вненаучных форм изложения, я надеюсь, однако, что длительное изучение биографий деятелей науки, давние занятия экспериментальной психологией, полевые социо-психологические исследования, в которых я когда-то принимал участие, в какой-то мере привили мне навык регистрации данных не количественного, а качественного (вербального) порядка.

Здесь своевременно также извиниться перед читателем за сознаваемую мной перегруженность различными специфическими научно-техническими подробностями. По мере возможности я, разумеется, старался опускать излишние детали, оставляя только самые нужные, а в ряде случаев, дабы избежать уже упомянутой перегрузки, я был вынужден отсылать читателя к соответствующей специальной литературе.

Непременным своим долгом считаю горячо поблагодарить дирекцию института физики…ского филиала Академии наук, оказавшую поддержку моей работе, выразившуюся в том, что в мое распоряжение были предоставлены оставшиеся в наличии материалы по теме исследования — стенограммы заседаний ученого совета, отчеты комиссий института, президиума филиала, служебная переписка и т. д., а также в том, что один из вариантов работы был засчитан мне в качестве планового задания.

Особую благодарность я выражаю заведующему сектором истории и теории естествознания и техники, где была выполнена эта работа, члену-корреспонденту О. Г. Потычке, советами которого я неизменно пользовался. И, наконец, но не в последнюю очередь, я чрезвычайно признателен доктору философских наук М. К. Палеашвили, взявшему на себя труд прочесть мою рукопись и по ней сделать ряд ценных замечаний. Моя жена, Елена Станиславовна, на протяжении всей работы оставалась, как и всегда, моей верной помощницей.

Автор

1

…Но ужель он прав,

И я не гений? Гений и злодейство

Две вещи несовместные…

А.Пушкин. Моцарт и Сальери

Иван Иванович Копьев, главный герой моего повествования, появился у нас в городе и у нас в институте за год, если не ошибаюсь, до того, как мы заварили ужасную кашу с покупкой гигантской вычислительной машины, или, что то же, электронной системы, предназначенной для автоматизации физических экспериментов во всех лабораториях нашего, а в перспективе и других институтов филиала.

От нас тогда уехал руководитель одного из секторов, субъект, прямо скажем, несимпатичный, вздорный, и директор наш, Кирилл Павлович Белозерский, академик (или нет, тогда еще только член-корр), а также весьма большой мудрец в плане житейском, немало сделавший, чтобы убрать того субъекта из института, на ученом совете сказал:

— Друзья, однажды ожегшись, давайте подберем на это место человека, который, может, и не будет таким уж блестящим талантом — у нас они есть, и нам их достаточно, — но зато человек этот пусть подойдет нам с точки зрения отношений товарищества и добрососедства, которые традиционны и которые прямо-таки необходимы в нашем маленьком коллективе и нашем маленьком, затерянном в лесах и снегах городке.

Так сказал Кирилл Павлович. На дворе, правда, если память мне не изменяет, стояло жаркое лето, в окно виден был импортный экскаватор, который, поднимая пыль, рыл котлован для фундамента пристройки под вычислительный центр, в сорока километрах от нас — полчаса езды по четырехрядной бетонной магистрали — находился областной центр, огромный промышленный город, население которого давно перевалило за миллион, сам же Кирилл Павлович недавно вернулся из командировки в Италию, так что насчет «затерянного в лесах и снегах» сказано было немного вольно. Но у нас любили Кирилла Павловича, администратор он был идеальный, и, когда к нему слишком не приставали, вреда от него не видел никто, и на эту вольность все только заулыбались, легко ее ему простив.

Вот тогда-то другой (тоже главный) герой моего повествования, Виктор Викторович Эльконников, личность незаурядная, у нас очень популярная и авторитетная, — у нас его звали Эль-К (физики, знаете, любят такие сокращения — Джи-Джи, Дау или ППЛ+), а об Эль-К чуть позже я расскажу подробнее, — и предложил кандидатуру своего университетского приятеля, который недавно как раз написал ему не то из Чебоксар, не то из Бердянска — сейчас Эль-К и не помнит, — интересуясь, нет ли в филиале и, конкретнее, в институте подходящей для него работы и вакантного места.

— Мне представляется, — сказал Эль-К, — что мой протеже, Иван Иванович Копьев, идеально соответствует тем требованиям, которые сформулировал уважаемый наш Кирилл Павлович. Он доктор физико-математических наук, диссертацию его я знаю. Работа, врать не буду, не самого высшего класса, но на твердую четверку. Вообще, признаюсь, Иван Иванович звезд с неба не хватает, но!.. Но парень он хороший, свойский, тихий малость, кому-то из вас он покажется занудой, как показался в свое время, между прочим, его собственной жене… Имеет это, однако, такое уж значение?! Если кому-то из вас станет с ним чересчур скучно, приходите ко мне, я вас вмиг развеселю! — (Все смеются.) — А работник он добросовестный, аккуратен, исполнителен. Небольшую тему он свободно может потянуть. И даже руководить двумя-тремя, ну пятью сотрудниками. Словом, я отвечаю за него, помогу ему войти в коллектив и, если у него будут на первых порах затруднения в работе, помогу тоже…

Дирекция незамедлительно дала согласие, и вскоре Иван Иванович появился у нас.

Характеристика, данная ему Эль-К, подтвердилась, как шутили наши присяжные острословы, на все 150 %, ибо Иван Иванович оказался еще тише, еще неприметнее, позволю себе выразиться, еще серее, чем обрисовывал его старый приятель. Видно, годы-то взяли свое, решили мы, хоть по годам-то Ивану Ивановичу было не так уж много — сорок три, и по нынешним временам он мог считаться сравнительно молодым. Но ощущалась в нем постоянно какая-то усталость, что ли, вялость, будто всегда он ходил невыспавшийся, будто все делал через силу; делал, возразить ничего нельзя, делал старательно, с известной даже сноровкой, лентяем его никак вроде бы нельзя было назвать, в тайных пороках замечен не был, и при этом странное оставалось от него впечатление! Сам Эль-К отчасти признавал это. А директор наш говорил:

— Знаете, Виктор Викторович, ваш дружок, быть может, малый действительно неплохой, я на вас за него не в обиде, и в коллективе он ужился, и дирекцию не подводит… но все-таки чего-то там, простите, не хватает. Я уж не говорю: искры Божией и тому подобное… Но хотя бы маленько на-строеньица, что ли, ему подбавить очень хочется, а то ведь… тоску наводит, тоску, черт побери!.. Я, знаете, когда на него смотрю, всегда анекдот вспоминаю — вы же мне, по-моему, его и рассказывали — про первую скрипку, про музыканта, который очень не любил музыки. Его приезжий дирижер спрашивает: «Вы почему все время морщитесь? Я плохо дирижировал?» А тот ему отвечает: «Нет, что вы! Просто я очень не люблю музыку». А?! Ха-ха! Вот и ваш Иван Иванович таков же!..

Эль-К честно защищал товарища, говоря директору, что, мол, «ты сам этого хотел, Жорж Данден». То был хороший прием, потому что Кирилл Павлович все время забывал, откуда это, и Эль-К начинал длинно пересказывать Мольера, уводя разговор из опасного русла. Но тут обычно несколько портил ему игру руководитель нашего сектора истории и теории естествознания, член-корреспондент Опанас Гель-вециевич Потычка. Опанас Гельвециевич, несмотря на то что стукнуло ему 82 года (кадровичка наша уверяла, что все 90 и что Опанас Гельвециевич себе годы убавляет), что давно согнул его в три погибели радикулит и давно уже из машины в институт водили мы его под руки, был человек деятельный, боевой, духа неукротимого. («А голова у него, — говаривала супруга Опанаса Гельвециевича, — сами знаете какая!») Так вот, Опанас Гельвециевич в пику Виктору Викторовичу обычно при этом споре вставлял с ехидной усмешкой:

— А вы посоветуйте вашему Жоржу Дандену заняться спортом! Спорт очень помогает общему развитию, бодрит, укрепляет волю к победе, способствует свежести мысли. Лучше всего конный спорт. Конкур-иппник, степль-чез, рубка лозы. Многие выдающиеся ученые занимались спортом. Эйнштейн, Нильс Бор, Исаак Ньютон. Я сам, эхе-хе, когда был помоложе, до завтрака первым делом всегда на конюшню! «Тараска, выводи!» И пошел! Верст пятнадцать, бывало, отмахаешь, пока Остапка накрывает на стол к завтраку. А недавно я видел по телевизору, как скачет принцесса английская. Хорошо, надо признать, хорошо!..

Замечу, что Опанас Гельвециевич в каком-то колене происходил от запорожских сечевиков, а внешне, извините, являл собою образ батьки Махно (его он, кстати сказать, не отрицал, чем, по-моему, и пользовался для запугивания слабонервных оппонентов), так что лошадиные пристрастия Опанаса Гельвециевича вполне объяснялись.

Эль-К лишь зло вздыхал на это.

— Хорошо, Опанас Гельвециевич, я полагаю, мы немедленно обратимся к какому-нибудь местному колхозу с просьбой выделить нам пару гнедых для занятий конным спортом. Конкур и рубка лозы до завтрака, несомненно, пойдут на пользу, поднимут потенциал наших сотрудников…

— Да разве это кони?! — разъярялся Опанас Гельвециевич. — Я специально ходил посмотреть. Я их видел. Это клячи! Битюги в лучшем случае! Но главное, что тут ничего нет! — Опанас Гельвециевич стучал пальцем по лбу. — Настоящий конь умнее иного доктора наук! — (Это уже был булыжник в огород Ивана Ивановича.)

В таком роде дискуссия об Иване Ивановиче продолжалась не один год, а затем быстро стала глохнуть, вернее, направление ее сменилось на прямо противоположное, ибо персона Ивана Ивановича вдруг начала вызывать всеобщее изумление, потом восторг, чувства благодарности, радости и в один прекрасный день Иван Иванович сделался, как отметил Кирилл Павлович, «героем и даже гением».

Случилось это, когда Иван Иванович неожиданно для всех занялся купленной нами вычислительной системой и поставил ее на ноги, то есть сделал так, чтобы она работала, тогда как до этого ее не могли наладить ровным счетом три года.

Просвещенный читатель, вероятно, знает, что наладка современных сверхсложных машин или приборов требует времени, которое порой превышает время, затраченное на их проектирование и изготовление. Чтобы добиться устойчивой работы какого-нибудь гигантского ускорителя или вычислительной машины нового образца, нужны не месяцы, а годы. Оно и понятно: в таком устройстве сотни тысяч, а то и миллионы деталей, параметры каждой из них все равно чуть-чуть отклоняются от номинала, и даже если нет ошибок при сборке, тоже довольно естественных, повсюду все равно возникают непредвиденные утечки, обратные связи, непредсказуемые комбинации отклонений, в результате чего схемы, которые теоретически должны были бы функционировать нормально, на практике начинают самовозбуждаться, идут вразнос или же вообще глухо молчат. Монтажные платы украшаются тогда дополнительными, долженствующими улучшить положение привесками, зачастую весьма неаккуратными и называемыми в просторечии «соплями»; наладчики ходят злые и утомленные неравной борьбой с нагромождением случайностей, авторы проекта пристыжены, начальство нервничает и чуть ли не силой вырывает обещания «провести запуск не позднее…» и само, в свою очередь, дает где-то кому-то векселя, что «коллектив принял обязательство…» и т. д. и т. п. Обстановка малоприятная, отношения между людьми становятся напряженнее, все живут ожиданием, и, не дай бог, найдется какой-нибудь любитель искать виновных!

Через все это прошли и мы. Подняв теперь сохранившуюся документацию, я вижу, что за три года окончательный срок пуска системы переносился 18 (восемнадцать) раз; государственная комиссия приезжала 5 (пять) раз; президиум филиала заседал специально по поводу нашей системы 26 (двадцать шесть) раз; за успешный ввод в строй отдельных узлов системы было объявлено в приказе общим числом 85 (восемьдесят пять) благодарностей; за невыполнение обязательств по вводу в эксплуатацию всего комплекса было объявлено общим числом 196 (сто девяносто шесть) выговоров; общая сумма командировочных расходов (наших и предприятия-поставщика — мы ездили к ним, а они к нам и постоянно держали у нас трех своих работников) составила 51 821 (пятьдесят одну тысячу восемьсот двадцать один) рубль 40 копеек; общий убыток от простоя — 13 482 339 (тринадцать миллионов четыреста восемьдесят две тысячи триста тридцать девять) рублей 92 копейки, что послужило причиной назначения 9 (девяти) ревизий из Госбанка и других заинтересованных организаций… Цифры говорят сами за себя! Других не привожу, чтобы не утомлять внимание читателя.

Конечно, умные люди предупреждали. Еще когда мысль о приобретении такой системы у нас только зародилась, нам говорили: «Зачем вам это?! Наплачетесь! Ведь, между прочим, вам работать придется! (Мотив этот, на мой взгляд, заслуживает внимания.) Ведь научная работа не терпит искусственной горячки, спешки… Бывает, надо неделю, месяц, а то и год просто посидеть, подумать, чтобы потом в два дня все сделать!.. Вы знаете, рассказывают, что Резерфорд однажды подошел к новому сотруднику лаборатории: „Вы что делаете?“ — „Работаю…“ Подошел другой раз: „Работаю…“ В третий раз: опять „Работаю“. Резерфорд говорит: „Уволить его! Он все время работает! Когда же он думать будет?!“ Вот такая грустная история… А машина ваша как начнет работать — так нужно будет ее всем вам загружать. Пойдут споры-разговоры: простаивает, мол, деньги на ветер, такие средства в нее вложены, руководство тяжелый ваш труд хотело облегчить, а вы не цените! И так далее и тому подобное… Одумайтесь, не суйте сами голову в петлю…»

Но, конечно, и энтузиастов было немало, многие восхищались: «Великолепно! Прогрессивно! Вы только представьте себе, какая огромная экономия труда, сил и времени — лаборатории ведут эксперименты, в одной испытывается газодинамический лазер, в другой изучается поверхностный эффект в полупроводниках, в третьей еще какая-нибудь хреновина, а машина, соединенная с лабораториями связи, все эти и многие-многие еще эксперименты обсчитывает, подставляет данные в нужные формулы, печатает результат… подумать только, несколько слов — и статья готова! А то ведь корпишь, считаешь чуть не на пальцах, ошибаешься, путаешься, в глазах рябит… Да и сутками над приборами сидеть не надо будет — подключил датчики к машине, и она тебе хоть неделю аккуратнейшим образом регистрировать будет. Автоматический режим, кибернетика!.. А потом и остальные институты филиала охватим системой связи, и биологов, и химиков, и математиков, извольте хоздоговорчик, а нам опять же денежки! Мы вам покажем, как надо двигать вперед науку!»

Директор наш, Кирилл Павлович, был, правда, человек осторожный, и так запросто его бы энтузиастам не поймать, да помогло то обстоятельство, что как раз в это время от нас сверху потребовали представить развернутый план работы института до 2000 года. Мы дали один вариант, нам его завернули: нет настоящей перспективы, нет генеральной линии, у вас, дескать, каждая лаборатория тянет все в свою сторону, а надо что-то такое… эдакое!.. Уж мы ломали, ломали головы, что же вписать в этот план, что же изобрести та-кое-эдакое — ничего не могли из себя выжать. Вот тогда кто-то (уж не Эль-К ли? Теперь проверить это трудно, никто не помнит) и предложил идейку насчет системы автоматизации экспериментов. Кирилл Павлович и ухватился за нее, тем более что выборы в академию подпирали, он тогда еще член-корром был и ему важно было не ударить лицом в грязь перед президиумом. И наш филиальский президиум за это ухватился, от них тоже планы требовали, и им тоже импонировала мысль, что потом и остальные институты к этой системе подключить можно будет.

Сыграло свою роль также и то, что заместитель председателя нашего филиальского президиума по хозяйственной части — Михаила Петрович Стопалов — был у нас человек масштаба отнюдь не районного и даже не областного, а… хочется сказать — космического. Замечательный был в своем роде тип, о нем стоит сказать чуть подробнее. Настоящий сибиряк, телосложение имел богатырское, ростом более двух метров, силы медвежьей, и голос — как иерихонская труба, а вокруг огромной башки — грива седых волос. Умом тоже не был обижен, а уж оратор — феноменальный! Часами мог говорить! Братья его так и остались в родной деревне, занимались охотничьим промыслом (в областной газете даже как-то была статья напечатана «Егерь Стопалов», надо думать, не без подсказки Михаила Петровича — брат Алексей, копия брата Михаила, был там сфотографирован в куньей шапке, в какой ходил и сам М. П., а у ног его лежал узлом завязанный тигр), итак, братья занимались охотничьим промыслом, а Михаила Петрович, как вернулся с фронта, выучился и осел поначалу в Москве, где, рассказывают, весьма и весьма успешно продвигался по службе, достигнув едва ли не замминистра… Однако и характер у него был — тот еще! Вообще-то, человек он был добрейший, кому мог, помогал, интриганов не терпел, был демократичен, прост — и выпить в доброй компании (а выпить мог он, по-моему, ведро), и с молодежью побороться «на лопатках», и порассказать историй, песни попеть, но… и пошуметь любил, это уж точно, а соглашаться с кем бы то ни было никак не любил, спорщик был великий, тут ему все едино было, что начальник, что подчиненный, а что и совсем сторонний человек. Бывало, идешь мимо президиума по улице, слышишь, будто отдаленный грохот, гул, треск, озираешься: то ли лес бульдозером валят, то ли установку некую запустили? Пройдешь еще, прислушаешься… А-а, это же Михаила Петрович на кого-то рассердился: «Эти бандиты из коммунального отдела!.. Они думают, что меня можно одним выстрелом повалить! Да я их с кашей съем!.. Р-р-р!» Несчастными бандитами, которых он съест с кашей, оказывались, разумеется, не только сотрудники коммунального хозяйства, но и представители других организаций и ведомств, действительно не проявившие деловой сметки или просто не согласившиеся с мнением Михаилы Петровича. Эта, мягко говоря, шумливость его и стала, видно, причиной некоторого изгиба в его столь блестяще начавшейся карьере. Михаила Петрович «погорел» раз, другой, третий… наверное, и девятый, и десятый, а в конце концов… плюнул на все, провел два года в экспедиции на Чукотке, а потом приехал к нам в городок. Удаленное и отчасти автономное положение нашего филиала, соединенного в то же время многоразличными связями с центром, со всей страной и рядом зарубежных государств, его в какой-то мере устраивало. А сломлен Михаила Петрович не был, нет. Падения его ничему не научили, страсти его обуревали, и лишь изредка нападала на него хандра, и тогда жалел он, что «опоздал лет на двадцать родиться» — баррикады нужны ему были!.. Ну что за человек, а?! Воевал на фронте, трижды ранен, над правой грудью такая дырка видна была, что кулак можно просунуть, на Севере замерзал, медведь на охоте его мял (я следы всего этого у нас в финской бане наблюдал лично), и с высоких постов его снимали, а вот поди ж ты, подавай ему еще баррикады, опоздал родиться!..

Короче, Михаила Петрович мало походил на тех хозяйственников-прохиндеев, которых с таким юмором описывает наша художественная литература. И понятно, что, услыхав краем уха про Систему, он тут же сделался самым горячим сторонником этой идеи, направил всю свою кипучую энергию, весь свой темперамент на ее реализацию. Вероятно, ему мерещилось ночной порой, как Система эта охватывает своими щупальцами уже не только наш институт, но расползается все дальше, дальше, подбирает под себя всю область, а там и всю Сибирь, Урал, срастается с другими системами, занимается все более сложными задачами, вмешивается в процесс управления научно-техническим прогрессом, и вот уже и центр не может без нее, и… наконец его, Михаилу Петровича, вызывают наверх: «Извини, брат, вышла ошибка, теперь мы видим, какого человека лишились, вот тебе ключи от города, действуй!..» Такая рисуется мне картина, но, может, я и ошибаюсь…

Безоговорочная поддержка Михаилы Петровича, в руках у которого были фактически все материальные и финансовые ресурсы, решила дело. Мы навели справки: один ленинградский почтовый ящик как раз разработал для другого, московского почтового ящика вычислительный комплекс, который в принципе, после известной модернизации, мог сгодиться для наших целей. В Москве этот комплекс якобы зарекомендовал себя хорошо (пишу «якобы», потому что точно мы ни тогда, ни позднее, к сожалению, узнать так и не сумели — уж очень засекречен был московский ящик). Мы заключили договор с Ленинградом. Пристройка под вычислительный центр была у нас почти готова. Ленинградцы довольно быстро внесли необходимые изменения в конструкцию, и скоро весь наш задний двор был заставлен контейнерами с блоками Системы.

Не буду описывать, как мы перестраивали пристройку (в ней чего-то там недоучли, и она оказалась маловата, для Системы требовался зал в 400 кв. метров), как отправляли обратно часть контейнеров (по ошибке были присланы части от другой системы) и ждали недостающие, засланные в Кишинев, блоки нашей, — это дела житейские, и не так уж много они отняли времени. Тем более что весь институт без исключений деятельно участвовал в устранении названных и всяких других накладок. В частности, на перестройке пристройки отрабатывали по нескольку дней буквально все сотрудники (и старшие, и младшие, и лаборанты, кроме Опанаса Гельвециевича, разумеется), теоретики наши пилили доски, лазерщики клали кирпичи, ядерщики красили крышу, отдел химфизики, который в это время выдавал слабые результаты, был целиком прикомандирован к стройке «вплоть до окончания работ»…

Словом, не прошло и года, как все было сделано, переделано, улажено, утрясено, Система была водворена на свое законное место, смонтирована, подключена к сети…

Конечно, она не работала. Но никто и не ожидал, что она заработает сразу. Поставщики просили три месяца для наладки главного процессора и полгода для задействования всех каналов связи… Система не пошла… хотя все были уверены, что она вот-вот пойдет, и уже приехала приемочная комиссия. Впрочем, основные цифры, характеризующие историю наладки, я вам уже называл. В дополнение к вышеприведенному списку скажу еще, что за все время, которое охватывают мои записки, точные сроки установить трудно, главный конструктор перенес два инфаркта, наш директор, Кирилл Павлович, — один, и тоже из-за Системы. У заведующего отделом автоматики (а в институте, ясно, был создан отдел автоматизации), парня сравнительно молодого, случился инсульт. Еще один сотрудник из отдела запил и попал в больницу. У одной из ленинградских конструкторш, сидевшей здесь у нас в городке на наладке, произошел, извините, выкидыш. За тот же период из отдела автоматизации уволилось 27 (двадцать семь) человек при численности отдела 12 (двенадцать) штатных единиц; приезжие ленинградцы говорили, что на их предприятии в связи со всей этой историей текучесть кадров возросла до 40 %, и так далее…

Постепенно глубочайшее уныние овладело всеми нами. Работоспособность понизилась, сужу как по себе, так и по производительности коллектива в целом: например, за 197… год ни один отдел, ни одна лаборатория не выполнили плана. А ведь это были уже урезанные планы, поскольку все лимиты сожрала Система! Ходили мы все пришибленные, понурые, начальство в сторону вычислительного центра и смотреть боялось. Там люди сидели днями и ночами, зеленые, обросшие, страшные. По залу нельзя было пройти: кабели, провода, обрезки вентиляционных труб, снятые со стоек короба, картонные ящики, рулоны бумаги для печатающих устройств… Подняли головы недоброжелатели. Посыпались письма — в горком, обком, в Президиум, в ЦК; директор наш говорил, что ему в Москве показывали целые стеллажи, заставленные папками с такого рода «телегами», в том числе и анонимными. И в чем же только нас не обвиняли — ив развращении малолетних (на уборку территории однажды были мобилизованы учащиеся физматшколы, над которой мы шефствовали), и в пособничестве иностранным разведкам (зарубежных гостей у нас бывало много, но за шпиона уборщицы приняли корреспондента журнала «Огонек»), и в нарушении финансовой дисциплины (вот это было, ничего не попишешь), и во многих других грехах еще… Главный конструктор, нервный ленинградец, боялся показываться у нас в городе, приезжал всегда ночью, в гостиницу не шел, а отправлялся прежде в ВЦ, где и ночевал на диване. Любопытно, что туда же, как рассказывали ребята, незамедлительно являлся Михаила Петрович, неведомо как узнававший про приезд конструктора. «Что же ты делаешь с нами?! — кричал с порога Михаила Петрович. — Под суд тебя отдать надо!.. Жаль, опоздал ты родиться! В прежние времена тебе в наши края командировку не на три дня определили бы!.. Ну ладно, ладно, не расстраивайся. Бывает. Теперь не прежние времена. Давай выпьем, поговорим по душам. Прими стакан спирту — напряжение снять. Что?! Сердце?! Нельзя, врачи запретили?! Ерунда! Ты их не слушай! Сегодня выпей как следует, а завтра во всем разберешься, и заработает твоя машина. Здесь без поллитра все равно ничего не поймешь! Ну, садись, рассказывай, что думаешь делать? Как будем жить дальше?»

2

Кажется, после одного из таких задушевных разговоров главного конструктора и увезли прямо с ВЦ в нашу городскую больницу. И, кажется, примерно тогда же в вычислительный центр стал захаживать наш Иван Иванович Кольев. Я помню это и потому, что и мы с ним подружились, пожалуй, именно в это самое время. Я еще позвал его впервые к нам в гости покормить домашним обедом, пригреть немножко, чтобы побыл он в человеческой обстановке (жил-то ведь он один, и близких людей у него, кроме Эль-К, никого в городе не было); а он за столом вдруг и пустился распространяться насчет Системы, возможных изменений, которые могут быть внесены в отдельные узлы, насчет новых обстоятельств по пуску, до болезни главного конструктора. Я удивлялся: откуда такая осведомленность? Спрашиваю его: «Что это, и вы, Иван Иванович, поддались общему психозу?» А он внезапно покраснел, засмущался и беседу на что-то другое перевел. Я, повторяю, этому удивился, но не так чтобы очень: у нас все тогда были так или иначе в курсе дела, что там творится с Системой, а у многих даже привычкой стало обязательно в вычислительный центр забегать днем; кое-кто там часами околачивался. Некоторые любители, способные к технике и электронике, порою и реально что-то там такое даже руками делали, другие, понятно, больше советами помогали, а кое-кто и просто посиживал-покуривал, болтал о том о сем — вроде клуба своеобразного получалось. С машины их не прогоняли, наладчиков самих тоска брала сутками в схемах ковыряться, да и начальство наше не протестовало, слабо надеясь: а вдруг свежий человек поможет, подскажет что-нибудь полезное, выручит — специалисты ж все-таки, физики!.. Вот я и решил тогда, что Иван Иванович к таким добровольцам и доброхотам — сам не знаю, как их назвать, — примкнул, и, между нами говоря, даже порадовался за него: не так уж, думаю, одиноко ему будет, все ж развлечение!

Но… случилось так, что доброхоты-то покрутились, покрутились вокруг машины, прокурили ее насквозь, да мало-помалу и отпали, уголок только себе слева от дверей облюбовали и там все в шахматы играли… а Иван Иванович остался! Втянулся! Сперва, как рассказывали очевидцы, стеснялся, большей частью все стоял и смотрел, потом раз попросил паяльничек и какую-то схему в две минуты переделал по-своему, отчего она и впрямь заработала лучше, чем предполагалось, потом отладил еще один блочок, который совсем уже было бросили, потом… Потом вхожу я однажды в машинный зал и глазам своим не верю: за столом Иван Иванович, подле него почтительно склонились ленинградцы, сам оправившийся только что после приступа главный конструктор в их числе. Иван Иванович по синьке, по чертежу то есть, карандашом водит и — несомненно! — им указания дает! А эти усердно кивают и от удовольствия по плечам друг друга хлопают! А наши тоже обратили внимание на эту сцену, шахматы позабыли, из своего угла таращатся, ничего понять не могут!

Весть об этом поразительном повороте событий мигом облетела весь институт. В вычислительный центр началось настоящее паломничество. И каждый посетитель убеждался, что так оно и есть: команда слушает, а Иван Иванович поясняет, дает указания, распоряжается за пультом или же сам — но опять же теперь уже в окружении нескольких помощников, как бы подмастерьев — орудует паяльничком… Обратились к главному конструктору: «Что там у вас происходит?» Тот был в замешательстве, но, как человек порядочный, честно признал: «Да, вы знаете… м-м… у Копьева есть… м-м… кое-какие идеи и… быть может… м-м… не лишенные смысла… Надо попробовать… Сам я, к сожалению, должен… лететь… м-м…. в Ленинград… Пусть в мое отсутствие Копьев… м-м…»

Он улетел, и надолго, не появлялся у нас несколько месяцев, а Иван Иванович за это время фактически стал на машине хозяином. Распоряжаться он, безусловно, не умел, «дает указания» — это я написал для красного словца, это так у нас в институте острили; делал он, по сути, все сам; хозяйничанье его в том, собственно, и выражалось, что он, никому ничего не говоря, брался за следующий, им самим намеченный кусок и доводил его «до ума», уже лишь в процессе работы объясняя остальным, чего именно он добивается. Остальные ходили за ним табуном, наверное, больше мешая ему, как это и бывает, нежели помогая, а скоро, по-моему, совсем перестали понимать, каким путем он идет, упустили нить, логику его действий и переключились целиком на такелажные и подсобные работы.

Иван Иванович день ото дня все сильнее взвинчивал темпы (таково было общее, не только мое впечатление), из вычислительного центра почти не выходил, в свою лабораторию являться, не спросясь ни у кого, перестал, по залу или, если ему нужно было зачем-нибудь, по коридорам носился как вихрь — куда девались его уныло опущенные плечи, расслабленная его походка?! — волосы всклочены, лик черен, небрит, глаза горят — в институте взирали на него со страхом, заведующий отделом, в котором Иван Иванович работал, не осмеливался и заикнуться насчет того, что тот, мол, забросил свое плановое задание; на каждом ученом совете только об Иване Ивановиче и говорили: «Кто б мог подумать! Ну кто б мог подумать!..» «Конь, конь! Настоящий боевой конь! Эх, колокольчики мои, цветики степные!.. Я бы рад вас не топтать, пролетая мимо, но коня не удержать бег неукротимый!» — кричал Опанас Гельвециевич… А сверх того мало что мы могли сказать, да и что тут скажешь? Ясно только, что человек преобразился, сделался одержим, что несет его какая-то непостижимая сила, что он на гребне удачи, что его труд плодотворен, что ему воздастся… но чего, опять же, стоят эти слова? Поэтому, объединив отдел автоматизации с вычислительным центром, дирекция назначила Ивана Ивановича начальником нового подразделения, повысив ему соответственно оклад, и выделила ему новую квартиру. Иван Иванович, услышав о назначении, пожал плечами и даже не пошел благодарить директора, а от квартиры, тоже не сходя с места, отказался.

То были дни, когда машина — нет, дотоле и не машина, а так, бесформенная груда бездушного металла (вкупе с полупроводниками и диэлектриками) — внезапно стала оживать, задышала, в мигании разноцветных лампочек на пульте, в барабанной дроби печатающего устройства, в неслышном змеином скольжении магнитных лент, даже в движении подмастерьев появился некий ритм, я бы сказал, осмысленность, заметная и неспециалисту. Иван Иванович за пультом был точно великий пианист, точно Вольфганг Моцарт, столь уверенны, столь нежны были прикосновения его к клавишам, он смотрел куда-то вперед и вверх, он не вытягивал шею и не посылал никого узнавать, сработала там Система или нет, он слушал, да-да, он слушал и слышал какую-то чудесную, доступную ему одному мелодию, к которой мы, низкие люди, явившиеся поздравлять его и уговаривать не отказываться от квартиры, оставались глухи. Или же мы были свидетелями творческого экстаза и сейчас же, при нас, эта мелодия еще только слагалась? Да-да, похоже, что так: Иван Иванович и впрямь что-то про себя напевал, о чем-то сам с собой (или с машиной?) разговаривал, сам себе (или ей?) улыбался, смеялся (!), а потом внезапно хмурился, остервенялся, пальцы его лихорадочно бегали вдоль регистров… и снова успокаивался, облегченно вздыхал, чело его прояснялось…

Мы, затаив дыхание, помнится, больше часу, притаившись сбоку за стойками, восхищенно взирали на него и не смели приблизиться… Кто-то побежал к Кириллу Павловичу, Кирилл Павлович принимал какого-то американца, они вместе и спустились к машине. Кирилл Павлович, увидев вышеописанную картину, сказал американцу: «Зет из ауа машина». А американец сказал: «О, карашо!» Под руки аспиранты привели сверху и Опанаса Гельвециевича и долго (под руки же) водили его вокруг машины… Вслед за начальством в зал набилось народу человек сто! Иван Иванович ничего не замечал! А как заметил, что окружен восхищенной толпой, вздрогнул и затрясся, заметался туда-сюда и, растолкав людей, бросился вон! На лице его — я стоял в самых дверях и попытался остановить его — были слезы. «Рано, рано еще радоваться!» — прошептал он мне…

И верно. Радоваться было рано. И много времени еще прошло, прежде чем настал час наш, заветный день; и еще много горя хлебнули мы с этой проклятой Системой, и прежде всего, конечно, сам Иван Иванович, потому что это на него валились теперь все шишки, катились всевозможные бочки, это ему объявляли выговоры, устраивали разносы за «невыполнение в установленный срок…», это о нем говорили на ученом совете и в кулуарах, что «было ошибкой доверять такому», а под горячую руку величали его заглазно ослом, а с глазу на глаз, а то и при людях советовали ему подыскивать себе другое место работы…

Случалось, что машина, так хорошо себя показавшая накануне, когда все решали уже, что — ура! свершилось! — наутро вдруг от неизвестных причин начинала барахлить, сперва легонько, затем все сильнее, сильнее, и к концу дня совсем разлагалась как «личность» (если уместно так выражаться о машине). Внешне все выглядело нормально, нигде ничего не перегорало, нигде ничего не отпаивалось, элементарные тесты на отдельных блоках и даже на главном процессоре проходили должным образом, но как целое, как «разумное» целое машинане желала(другого слова и не подберу, да у них на машине так обычно и говорилось), не желала работать. На то, чтобы восстановить прежнее состояние, вернуть то, что, казалось, уже было давно достигнуто, прочно закреплено, уходило порою больше месяца! А в другой раз, после какого-нибудь жуткого замыкания (было примерно так, что засадили в одну из машинных стоек, на беду открытую, концом водопроводной трубы, и целый блок выгорел), когда все уверены были, что теперь-то уж отброшены назад по меньшей мере на квартал, машина начинала работать как ни в чем не бывало, едва только отключали ее изуродованную часть… Рассказывать об этом можно очень долго.

К концу того периода, после двух с лишним лет, отданных машине, Иван Иванович уже не носился как вихрь по коридорам, он еле ползал, его качало из стороны в сторону, впечатление было такое, что он вообще разучился ходить, и, передвигаясь по залу, он должен был хвататься за стойку, руки у него дрожали, он здорово поседел, сказать, что лицо его было землистого оттенка, это еще ничего не сказать, это был цвет какого-то ядовитого химикалия, кто-то даже называл какого, я только забыл; словом, Опанас Гельвециевич в свои девяносто лет рядом с Иваном Ивановичем был разудалый молодец из сказки; а Иван Иванович, ко всему прочему, и разговаривать-то разучился — нет, не разучился, потому что сам-то с собою он все время разговаривал, что-то под нос себе бубнил, вслух же не мог — не было голоса, язык не ворочался, что ли? — так, шептал что-то или мычал… Но если по совести, то и разговаривать ему в это время не с кем особенно было: мало кто хотел с ним разговаривать. Начальство только костерило его на чем свет стоит и даже не требовало в ответ оправданий. Коллеги? Коллеги его по работе по разным причинам избегали; я сам — ничего не поделать, грешен — после того, как однажды почти накричал на него, что, дескать, не надо ему губить себя, надо бросить все и уехать к чертовой матери! — после уже не мог общаться с ним прежним манером, хоть и извинился, хоть он и прошептал, что на меня не в обиде…

Да! Я ведь, пожалуй, упустил сказать, а сказать необходимо, что во всех этих передрягах один человек, не теряя присутствия духа, защищал от нападок Ивана Ивановича и саму идею Системы, стыдил критиканов и нытиков. Вы уже догадались, конечно, о ком речь, — совершенно верно, речь о Викторе Викторовиче Эльконникове, об Эль-К…

Но сейчас, здесь, в конце этой главы, написалось у меня про Эль-К очень кстати. Потому что это именно он 17 апреля 197… года, войдя быстрым легким шагом в директорский кабинет, где собрался ученый совет института, торжественно объявил: «Час пробил! Вызывайте комиссию! Я ручаюсь!..»

У бедного Ивана Ивановича уже не было сил самому подняться на второй этаж в дирекцию. Когда мы все гурьбой вбежали в машинный зал с нашатырем и корвалолом, там носились подмастерья, а Иван Иванович лежал почти без чувств на диване за стойками. Кирилл Павлович не позволил ему встать, и Иван Иванович принимал наши поздравления лежа.

3

Прибыла государственная комиссия. Оправившийся Иван Иванович не подкачал: Система работала идеально, за три минуты представив ответственным товарищам полную картину состояния экспериментальных исследований, которые проводились в этот день институтскими лабораториями.

Вся неделя была триумфальной. Всю неделю и мы, и сами члены государственной комиссии опять и опять искали и не могли найти достаточно нужных слов в похвалу Ивану Ивановичу, Системе, ее главному конструктору, дирекции нашего института, президиуму филиала, заместителю председателя президиума по административно-хозяйственной части Михаиле Петровичу Стопалову и… не в последнюю очередь Виктору Викторовичу Эльконникову — и за то, что одним из первых (если не первый) выдвинул идею Системы, и за то, что он, невзирая на неудачи и трудности, эту идею стойко поддерживал, и за то, безусловно, что это благодаря ему, а не кому-нибудь другому нам выпало счастье видеть в наших рядах такого выдающегося человека, как Иван Иванович…

Пора теперь — давно пора! — рассказать поподробнее о Викторе Викторовиче.

Виктор Викторович Эль-К и сам считался у нас, бесспорно, человеком выдающимся. Высок, строен, обаятелен, остроумен и легок в обращении, он был щедро наделен от природы разнообразными талантами, являя собой, я бы сказал, тип ученого ренессансного. Отличный теоретик и вместе с тем, что случается крайне редко, неплохой экспериментатор, а вдобавок великолепный организатор, он перепробовал себя в самых различных областях физики, всюду коротая время и как бы играючи добиваясь заметных успехов. Кое-кто, правда, полагал, что Эль-К разбрасывается, что ему пора сосредоточиться на чем-то одном. Но Эль-К был убежденным противником узкой специализации и подчас весьма зло высмеивал ограниченность наших замкнувшихся в своем крошечном и — как он говорил — в общем-то, примитивном, искусственно сконструированном мирке, знающих — по анекдоту — «все ни о чем». Правда и то, что самому Эль-К не всегда везло. Вернее, однажды не повезло крупно. Занимаясь квантовой электродинамикой, их группа (тогда Эль-К работал еще в Москве) наткнулась на один чрезвычайно интересный эффект (подробности здесь не важны), изучение которого и привело к открытию частицы. Об открытии уже было сообщено, сведения попали и в широкую печать, но тут выяснилось, что исследователями допущен ряд ошибок в расчетах и измерениях и результаты не подтверждаются. Вины на Эль-К нет никакой, тем более что руководил работой и не он, а другой, маститый ученый, хотя именно Эль-К играл там первую скрипку, и если бы эффект повторился, то быть бы ему и академиком и, может статься, лауреатом Нобелевской премии. А так, конечно, это досадное недоразумение немного повредило ему, но характерно, что у нас, узнав его поближе, все без исключения были уверены, что он таки своего в итоге достигнет (потихоньку-полегоньку он этими проблемами продолжал заниматься) и станет со временем и академиком и, возможно, нобелевским лауреатом, если и не на частицах, то на чем-нибудь другом. Уж очень яркий был человек! Как, например, говорил! Мог Михаилу Петровича за пояс заткнуть! А как читал лекции! Студенты валом к нему валили, аудитория всегда была полна народу. И научные работники приходили, остепененные; приезжих специально на его лекции водили, как в театр. Популяризатор, педагог был отменный. Доску так изрисует формулами, что одно загляденье, картина, художественное произведение! Повернется к аудитории, вздохнет, одарит очаровательной своей улыбкой и скажет, бывало: «Когда я пишу вам Бесселеву функцию, я получаю эстетическое удовольствие, как от музыки Моцарта…»

Да, был музыкален и музыкально образован при этом, играл на рояле, и, по отзывам знатоков, очень недурно. Была у него богатейшая в нашем городе коллекция пластинок и классической и легкой музыки. И в живописи разбирался, сам неплохо рисовал довольно веселые и остро схваченные карикатуры на знакомых и сослуживцев, но писал также и маслом, пейзажи и портреты, о художественной ценности их я судить не берусь, но многим нравилось. Дома у него вообще было хорошее собрание живописи. Красивые отреставрированные иконы, одна, как Эль-К утверждал, XVI века; несколько мастеров старых школ, второстепенных каких-то, но все равно приятных; современная живопись московских и ленинградских художников. Были у него и работы нашего областного художника-абстракциониста — лохматого, похожего на Гоголя с бородой, и фамилия у него была под стать, художническая — Сезин, Костя Сезин, — который, хоть и был областной, утверждал, однако, что три его работы висят в музее Гугенхейма. К сожалению, никак не удалось проверить, висят или не висят. Мало кто у нас бывал в музее Гугенхейма, а те, которые бывали (тот же Кирилл Павлович), совершенно не помнили, висят или не висят, да и вообще ничего не могли вспомнить, что там висит, так что опять возникало сомнение: были все же эти лица там, у Гугенхейма, или не были. Кирилл Павлович из-за этих расспросов чуть на нас не обиделся, даже закричал и затопал ногами однажды: «Был я, был у вашего Гугенхейма, черт побери! Помню: идешь, сворачиваешь налево, да-да, именно налево, там на углу еще лавка овощная. Овощи, доложу я вам, есть, есть… что?! Я и говорю вам, что подальше чуть-чуть — Гугенхейм! Ошибиться я не могу, потому что из Брюсселя мне прислал оттиск и поздравление к Рождеству профессор с такой фамилией… Нет-нет, я повторяю, Сезина вашего я там не видел! Что?! Нет, и Сезанна тоже не видал! Не помню, по крайней мере. Вероятно, не произвел впечатления!» Все это я к тому, что независимо от Гугенхейма произведения Кости Сезина висели у Эль-К на кухне и в кабинете.

Неравнодушен он был также и к изящной словесности, знал наизусть и хорошо читал стихи, покровительствовал нашему местному студенческому клубу поэтов, сочинял и сам — большей частью шуточные (но кажется, что втайне и лирические) вирши.

Некоторые у нас даже доказывали, что известные в научном мире стихотворения «Ты жаждешь объясненья, познай атомосилод» принадлежат не Хлебникову и не Зельдовичу, а нашему Эль-К или, во всяком случае, посвящены ему; впрочем, это уже, пожалуй, ни с чем не сообразно, концы с концами здесь не сходятся. Но вот стихотворение, которое написано точно Эль-К. Я позволю себе привести его целиком, поскольку оно будет иметь некоторое значение в дальнейшем:

Девка с вашего отдела

За компьютером глядела.

Свитч-ин, Свитч-офф,[1]

Вдруг идет Иван Копьефф.

Сел он с нею на пульте,

Кинул взгляд на декольте.

Да, такую, брат, красу

Не часто встретишь на АСУ![2]

А коса-то, а коса!

Как по два двадцать колбаса!

Иван заводит разговор:

«На мне висит хоздоговор.

Тебе неплохо для почету,

А мне неплохо для отчету…»

Разложенье по Фурье,[3]

Она в одном дезабилье!

Автоматический режим!

А мы с милашкою лежим!

Фид-бэк, Фид-бэк,[4]

Позабавиться не грех!

И т. д.

По-моему, что-то есть, не правда ли? Дополнительный юмор здесь заключался в том, что Иван Иванович женского полу ужасно робел. На машине было полно девушек-программисток. Многие их них, вероятно, искренне жалели его, доходягу; ну, может быть, были у них и какие-то свои женские на него виды. Я знаю, что то одна из них, то другая предпринимали время от времени осаду (приходили к нему домой прибраться, мыли полы, стирали рубашки, готовили обед, на машину бутерброды носили, потому что обеды их, как правило, протухали нетронутые), но все без толку. Надо признаться, эта сторона жизни Ивана Ивановича возбуждала у нас известное любопытство, и, забегая вперед, скажу, что не все просто здесь было. Я, однако, до определенного момента совершенно ничего не знал, а когда узнал… то… Ну, об этом в своем месте.

Скажу только еще, раз уж заговорил на эту тему, что в отличие от Ивана Ивановича Эль-К, понятное дело, пользовался потрясающим успехом у женщин. Студентки, аспирантки, все наши дамы прямо висли на нем, пройти ему не давали. В городе о нем легенды ходили. Наши клялись, что существует Международное общество поклонниц Эль-К. Сплетничают, что один ревнивый инженер бегал за ним по городу с топором, другой хотел прожечь его лазером. Все это вранье! Эль-К был в отличных отношениях со всеми, все в нем души не чаяли!

Но особую славу стяжали ему его шутки. Он был большой любитель того, что англичане называют «практикал джокс», а по-нашему — розыгрыш. Я одно время даже взялся записывать эти его шутки (для истории науки, знаете там — «физики шутят» и все такое прочее), так у меня набралось их более ста! Опишу лишь одну, на мой взгляд, весьма изящную.

Руководитель одного из наших отделов, ученый небесталанный, но с точки зрения житейской — человек несносный, самолюбивый, чванливый и не слишком умный, на одном из семинаров, которые вел, во всеуслышание объявил, что какой-то там интеграл (не важно какой) не берется. Раззадоренный Эль-К просидел несколько ночей подряд и интеграл взял! Что он делает после этого? Вместе с двумя своими приятелями он подговаривает Ваську-слесаря из своего жэка, полуграмотного халтурщика и пьяницу, за литр спирту выучить зрительно и на слух всю эту математическую галиматью, затем одевает его поприличней и выпускает на семинар, сказавши руководителю, что отыскал на факультете самородка-студента, который нашел решение пресловутого интеграла. Васька, не моргнув глазом, войдя в раж, барабанит вызубренный текст, лихо отвечает на вопросы (какие вопросы могут задать, предусмотрительный Эль-К рассчитал и записал в тетрадку Ваське) и под конец — уже от себя — обещает «вообще заняться этим семинаром и навести тут порядок». Чванливый профессор посрамлен, посвященные держатся за животы, директор, услышав о такой выходке, мягко журит Эль-К. Положительный эффект этого веселого предприятия еще и в том, что Васька, вкусив прелестей научной жизни, исправился, бросил пить и поступил в вечернюю школу. Такова краткая характеристика Эль-К.

4

Комиссия пробыла у нас неделю, скрупулезно вникая во все функционирования Системы. Система работала великолепно. Торжеству нашему не было предела. Только сам Иван Иванович оставался хмур и как бы чем-то расстроен. Улучив момент, когда рядом с ним никого не было, я подошел еще раз поздравить его и еще раз попросить прощения за те неудачные мои слова, что, дескать, ему надо все бросить и спасать себя. Он стиснул мне руку, на лице его вдруг отобразилось непомерное страдание, быстро оглянувшись по сторонам, нет ли кого, он сказал: «Ах, дорогой мой, вы сами не ведаете, как вы были правы! Дня не бывает, чтобы я не вспоминал ваших слов! И вы увидите, много бед ждет нас впереди. Я гляжу в будущее со страхом…»

Я не поверил ему тогда, решил, что он переутомлен, что ему следует отдохнуть, поистрепались нервы, стал уговаривать его не волноваться, поехать в санаторий, к морю, — глупо, все глупо! Он знал, что говорил!

Ерунда началась буквально уже в тот день, на банкете. Комиссия подписала все акты. В субботу вечером был назначен банкет, под который арендовали целиком единственный наш городской ресторанчик. Руководство ничего не жалело, чтобы отметить выдающееся событие: выделили и из директорского фонда, и из фонда на представительство, взяли и из профсоюзной кассы, и по пятерке с носа; умные люди прихватили, конечно, кое-что и с собой.

Присяжный тамада наш, Михаила Петрович, предоставил первое слово Кириллу Павловичу. Тот задал тон.

— Я не буду распространяться, товарищи, о наших достижениях, — сказал Кирилл Павлович. — Они есть, они налицо. И это, бесспорно, выдающиеся достижения. Но надлежит проявить скромность. Скромность, как говорится, украшает! — (Присутствующие смеются.) — Я хочу сказать о другом. Я хочу сказать о людях. О нашем замечательном коллективе, о наших замечательных тружениках. Приятно видеть, как на наших глазах растут люди. Приятно сознавать, что в этом есть частица и твоего труда! — (Чей-то довольно громкий шепот: «Конечно, если сам себя не похвалишь…») — Да, товарищи, вот пришел к нам пять лет назад Иван Иванович Копьев. Каков он был тогда? Не скрою, ни для кого не секрет, что Иван Иванович тогда представлялся нам… — Тут Кирилл Павлович воспроизвел анекдот про музыканта, который не любил музыку. — А теперь, когда мы глядим на Ивана Ивановича за пультом машины, мы видим перед собой, как правильно отметил недавно один из наших товарищей, Моцарта, великого Моцарта, гениального музыканта, чья вдохновенная музыка покоряет наши сердца, зовет нас вперед, к новым свершениям, к новым победам! Блестящий ученый, прекрасный инженер, талантливый организатор, Иван Иванович является сегодня образцом для всех нас! И я думаю, товарищи, вы все согласитесь со мной, что самоотверженный труд Ивана Ивановича должен быть достойно отмечен… Да, конечно, вы правы, мы сегодня уже некоторым образом… хе-хе… отмечаем! — (Смех в зале.) — Но я имею в виду, что работа Ивана Ивановича заслуживает и большей награды. Я уже беседовал с товарищами из Москвы… — (Поклон в ту сторону.) — И думаю, что наше выдвижение работы по системе автоматизации на Государственную премию… не вызовет возражений!.. — (Бурные аплодисменты.) — Полагаю также, что на ближайших выборах мы станем… — (Кирилл Павлович, затягивая паузу, откашлялся и лукаво улыбнулся.) — Станем свидетелями рождения нового… члена-корреспондента нашей славной академии!..

Кирилл Павлович продолжал свой текст, снисходительно похваливал ленинградских конструкторов, воздал должное беспристрастности и одновременно доброжелательности уважаемых членов комиссии, ему аплодировали, но на многих лицах обозначилось легкое недоумение: на ближайших выборах от нас первым номером шел как будто Эль-К; это было уже давно забыто; неожиданностей будто бы не предвиделось, а тут вдруг на тебе, безо всякой подготовки!

Но в бой рвался уже сам Михаила Петрович, и внимание наше было от этой проблемы отвлечено.

— Когда я гляжу на нашего Ивана Ивановича, — сказал Михаила Петрович, — то вспоминаю всегда замечательную нашу сказку о богатыре Илье Муромце! Тридцать лет и три года сидел на печи Илья Муромец, под себя, извините, клал! А потом уж поднялся, расправил могутные плечи и… пошел крушить! Прославил великими подвигами землю русскую!.. Вот и наш Иван Иванович так же! Пришел к нам серенький… Ты прости меня, Иван Иванович… Серенький, тихонький, скромненький… Мы уж думали: ну что от такого ждать? Верно, товарищи? А тоже иной раз и посмеивались над Иваном Ивановичем втихомолку, поругивали его… Но пришло его время, распрямился и он во весь свой богатырский рост… — (Все посмотрели на Ивана Ивановича, бледного, измученного, исхудалого, и поскорей отвели глаза, но Михаила Петрович ничего этого не замечал.) — Распрямился во весь свой богатырский рост, расправил могутные плечи… Я это вам точно говорю: таким, таким вижу я его!.. И пошел вперед, только гул по всей земле нашей раздался! Ура нашему Ивану Ивановичу! Ура-а!!!

Тут Михаила Петрович и сам расправил могучие плечи и рявкнул так, что непривычные гости из Москвы содрогнулись, мы, привычные, и то понагнулись, и на столе распалась двухлитровая колба химического стекла с казенным спиртом, притащенная, скорей всего, с машины же. Кирилл Павлович крякнул и покрутил головою (быть может, чувствуя, что его красноречие чуть поблекло в сравнении с метко сказанным русским словом Михаилы Петровича), а Опанас Гельвециевич тоненько и язвительно захихикал.

Два слова в объяснение последнего явления. Дело в том, что если Опанас Гельвециевич происходил из казаков запорожских, то Михаила Петрович происходил из казаков донских, которые осели в Сибири. Поэтому стоило только им, О. Г. и М. П., сойтись, как немедленно начинались выяснения, чей прадед и чьего прадеда мог зараз развалить пополам, посадить на кол или хотя бы выпороть, чей продался ляхам, а чей туркам, кто из предков целовал ж… матушке Екатерине и т. п. После пяти минут всяких выяснений кровь текла уже рекой, звенели казацкие сабли, отрубленные головы так и скакали, полоненные турчанки бродили толпами, оживали и снова падали сраженные меткими пулями стада оленей, вепрей, рысей, камышовых котов и волков, в сетях и силках трепыхалась мелкая живность — зайцы, тетерева, гуси-лебеди, рябчики, которых брали уже без счета; повсюду видны были поверженные одним ударом топора вековые дубы, обломки крепостных стен, раздробленных голыми кулаками, и скоро в дыму сражения невозможно уже становилось разобрать, кто же все-таки снес саблей мачту вражеского парусника: прапрадед М. П. или сам М. П., и кто, схватив за загривок разъяренного быка, вырвал у него из спины полосу кожи: прапрадед О. Г. или сам О. Г. Таковы были наши ратоборцы. К счастью, из кровавых своих сражений оба чудесным образом выходили целы и невредимы, каждый был уверен, что победа за ним, и говорил о сопернике: «Да я таких, как этот, пятерых мизинцами перерву!»

Я должен сказать здесь, что я, конечно, безусловно и на все 100 % верю М. П., но все же больше еще верю О. Г., хотя О. Г., даже если бы он мог распрямиться и стал бы на цыпочки, да еще подпрыгнул, едва ли достал бы до плеча М. П. Ибо главное в таких делах, известно, не столько грубая физическая сила, сколько дух! Меж тем М. П. при всей своей чудовищной силе и громогласности был, в сущности, человек мягкий, и агрессивность у него была, так сказать, абстрактно-теоретического свойства, тогда как О. Г. действительно отличался изрядной суровостью и, по рассказам, смолоду был, что называется, «легок на руку». Говорят, случалось ему потчевать нерадивого аспиранта своею клюкою с монограммой, мог он и запустить в строптивого оппонента для вящего убеждения тяжелой монографией и т. д. Я допускаю, что отчасти это преувеличено, легенды. Но вот история, которую, клянусь, я услышал чуть позже на этом же банкете от самого Опанаса Гельвециевича лично. Вызывают О. Г. на «самый верх». Говорят: «Хотим назначить вас послом. (Почему вдруг его послом, куда послом, не знаю, О. Г. не открыл.) Справитесь ли? Работа трудная». — «Справлюсь, — отвечает О. Г. — Трудностей я не боюсь! Боюсь только своего характера. У меня такой характер, что я, если что не по мне, могу ведь и в морду!» Ну, уж после этого вопрос о назначении как-то сам собою отпал. (Дело было, кажется, еще при старом режиме — Лорис-Меликов, Нессельроде, царская бюрократия.)

Вернемся, однако, к событиям на банкете. Опанас Гельвециевич попросил слова, конечно же, сразу за Михайлой Петровичем и сказал (видно, еще за столом мысли его приняли кроме всегдашнего конского, еще и то направление, которое столь полно выразилось в истории с назначением).

— Есть прекрасные строки, — сказал О. Г., — э-э… там какой-то волею небес… э-э, рожден под гнетом службы царской… Да-да, именно так. Он в Риме был бы Брут, в Афинах — Периклес, у нас он офицер гусарский!.. Да, друзья, такая судьба ждала нашего Ивана Ивановича, как и многих других передовых людей того времени. Не то теперь! Теперь Иван Иванович — наш замечательный ученый, доктор наук, без пяти минут член-корреспондент нашей замечательной академии!..

Многие поперхнулись и выпучили глаза, не умея взять себе в толк, как это Иван Иванович, родившийся десять лет спустя после свержения самодержавия, оказался бы в гусарских офицерах. Придя в себя, все закричали: «Ура! Ура передовым людям нашего и того времени! Будь она проклята, тяжкая доля гусарского офицера! Виват академиа!» и проч.

Но тут поднялся Эль-К, и все приумолкли, всех живо заинтересовало, какова будет его реакция на директорское заявление. Но Эль-К выглядел так, словно ничего не произошло: знакомая ослепительная улыбка, точные и элегантные движения, неотразимый взор серых глаз. Женщины прошептали восхищенно: «Сероглазый король!» — но какой-то тайный завистник (у кого их нет-то) им в ответ зашипел: «Манекен! Чисто манекен!» Ну, быть может, если присмотреться, в улыбке у Эль-К сейчас и впрямь было что-то застывшее; но в тот момент я счел, что это, быть может, и домыслы — ну, выпил человек больше обычного (Михаила Петрович требовал, чтобы наливали обязательно в фужеры и пили до дна), устал, мало ли?

— Когда мы, — начал тост Эль-К, — впервые высказали саму идею Системы, было много возражений. Я полагаю, что большинство возражавших… упрямилось… хм… со страху! — (Робкие, удивленные смешки в зале: куда клонит?) — Наши дорогие коллеги боялись, как бы автомат не вытеснил человека. Я их хорошо понимаю. Они тревожились и радели о сохранении творческого статуса человека, о том, чтобы в соседстве с безжалостным роботом не захирело вдохновение, чтобы не погибло заключенное в прокрустово ложе машинных программ величайшее благо, дарованное человеку, — воображение! Это большая реальная проблема, друзья! В каком-то смысле эти люди правы, правы! Об этом нужно думать, и этого можно бояться! Потому что среди нас, увы, есть и такие, которые не скрывают своего торжества: «Ура! Машина будет открывать законы, а мы будем стричь купоны!» — (Смех.) — А есть и такие, которые вообще отрицают и творчество, и вдохновение. Для них эти таинственные и чудесные проявления — не более чем результаты физико-химических процессов, которые — дайте только время! — вполне можно будет продемонстрировать на той же вычислительной машине!.. Здесь много говорили что-то там такое о Моцарте, о музыке… — (Присутствующие переглянулись.) — Так вот… эти люди, — продолжал Эль-К несколько напряженно и без улыбки, — эти люди напоминают мне скорее Сальери! Они музыку хотят разъять, как труп! Поверить алгеброй гармонию!.. — (За столом быстрый ропот и тишина.) — Но нет, друзья! — Эль-К засмеялся и широко повел рукой. — И те и другие не правы! Ваши обоюдные претензии напрасны! Потому что мы вступили в принципиально новую эпоху, когда Сальери и Моцарты сидят как добрые друзья за одним столом! — (Голоса: «Они и прежде сидели!») — Я имею в виду, что противоречия между ними, как говорится, носят сегодня неантагонистический характер! Каждому свое! Человеку — воображение и вдохновение, машине — длинные и скучные расчеты, облегчение тяжелого труда исследователя. Моцарт и Сальери останутся на сей раз друзьями навсегда! Итак, за творчество, за вдохновение! Но и за машинную логику! За дружеский союз, связующий Моцарта и Сальери!..

5

Все (ну не все, конечно, а те, кто вообще разбирается немного, что к чему) были смущены, хотя и аплодировали из вежливости, но другие даже восхищались, как обычно, остроумием Эль-К и говорили: «А что? В этом что-то есть. Хорошо сформулировал!»

Меж тем пир продолжался, тамада наш задал бешеный темп, тост следовал за тостом без перерыва (я и сам с бокалом в руке нес какую-то околесицу, выступать я не мастер), и выходка Эль-К быстро забылась.

Скоро, как водится, за столом все перемешалось: вставали, уходили, приходили, менялись местами; в смежном зале завели магнитофон, молодежь повалила туда танцевать; начались локальные тосты, т. е. все пили уже не спросясь и говорили разом; стоял галдеж, перекрыть его было трудно да-же Михаиле Петровичу.

А я — сам не знаю как — очутился вдруг в одной компании с Эль-К и услыхал там занятные речи. Впрочем, это было, пожалуй, уже не за столом, за столом-то говорили о пустом, а в маленькой боковой гостиной, куда мы вышли проветриться и отдохнуть от застолья. С Эль-К были две дамы, приятные во всех отношениях, из числа его поклонниц, и два джентльмена, которые заслуживают того, чтобы описать их подробнее.

Начну с Валерия Александровича Витуковского. Назывался он у нас в городке «помощник прокурора». Я не знаю, какой на самом деле он имел чин, но действительно Валерий (у нас почему-то запросто звали его Валерий) был юрист и работал в нашей областной прокуратуре. Я не знаю также, что он собой представлял как специалист; кажется, у него по служебной линии не все было благополучно, поговаривали, что со своим начальством он не в ладах. Он был человек весьма увлекающийся, подвижный, и учрежденческая рутина, конечно, тяготила его. Интересовало его буквально все. (В этом он походил на Эль-К, которому, кстати, по-моему, подражал даже внешне, не обладая, однако, его талантами.) На темы социальной психологии, а также на темы применения вычислительной техники он написал даже несколько брошюрок, правда популярных. Сам себя по призванию он считал, собственно, не столько юристом, сколько социопсихологом. Был он горячий поборник научного прогресса, внедрения математических методов в управление хозяйством и обществом, занимался психологией и социологией. У нас в городке он первое время посещал все семинары без исключения, высиживая порою по два, по три часа на таких докладах, в которых ни звука не понимали даже сотрудники соседних лабораторий, занимающихся близкими по профилю вещами. Справедливости ради замечу, что в своем пристрастии к посещению научных семинаров он был не одинок. Хождение на семинары вообще часто превращается в своеобразное светское развлечение. Существует целая категория людей, которым важно сказать: «Я был на семинаре там-то…» или: «Я была на семинаре там-то» — потому что в эту категорию входят и дамы, и в немалом количестве. На семинарах у Эль-К, например, их бывало не меньше половины (от всех присутствующих). А у нас к тому же всегда торчало много приезжих журналистов, зарубежных гостей, которым хотелось посмотреть, как «живут и работают ученые». Публики иной раз набивалось порядочно, и естественно, что некоторые из них не столько слушали доклады, сколько вертели головами, выспрашивая у осведомленного соседа: «А это кто? А это? А вон там, за вторым столом, седовласый, это академик, да?» и т. п. Понятно, что присутствие Валерия приводило кое-кого в состояние легкого шока: «Как вы сказали, кто-кто, помощник прокурора?! А что он здесь делает?! Ловит кого-нибудь?! Что, крупные неприятности у кого-нибудь из ваших?! Нет? Пришел просто так послушать?! Доклад по квантовой теории поля пришел послушать, да? Ну, бросьте, не делайте из меня дурака, так я вам и поверил, скажите правду! Я никому не расскажу, ейей!» У нас на ученом совете кто-то даже поднимал вопрос о том, чтобы посоветовать Валерию умерить свою активность, дабы не вводить народ в смущение. Но мудрый Кирилл Павлович сказал, что делать этого не стоит, неудобно, все устроится само собой: Валерий походит, походит, да и перестанет, надоест ему ушами хлопать. Так оно и случилось: Валерий, как и многие другие любители, скоро поостыл (или он что-то почувствовал, или ему намекнуло его собственное начальство) и на семинары ходить перестал; продолжал регулярно являться только на семинар Эль-К, к которому питал глубочайшее почтение. Он честно сознавался, что и у Эль-К не понимает ни капли из того, что там говорится, но само созерцание Эль-К, по его словам, доставляет ему «эстетическое наслаждение», — я уже сказал, что он старался подражать Эль-К во всем. Эль-К это льстило, он находил, что Валерий далеко не глуп, не лишен способностей, хотя и не всегда бывает основателен…

Второй джентльмен из окружения Эль-К тоже вызывал меж нас, случалось, обширные толки и тоже приводил народ в немалое смущение. Еллин Леонтий Константинович. В просторечии Лелик. Настоящая фамилия Сорокосидис, из греческих контрабандистов, вероятно, как острили у нас. Лыс, мог бы считаться мужчиной дородным, если бы не комическая, чарли-чаплинская походка и временами внезапная взрывная подвижность и юркость. Он был прежде в нашем отделе ученым секретарем, я наблюдал его несколько лет. Работник он был никакой, но имитировал хорошо. Все имитировал — деловую и общественную активность, усталость, лень, боязнь вызвать недовольство Опанаса Гельвециевича, внезапную решимость бунтовать против начального обхождения, имитировал грусть, веселье и т. п. Многие так и принимали все это за чистую монету (хотя нет, последнее я написал все же скорее для красного словца — что-то не припомню ни одного случая) и возмущались его угодничеством или одобряли его принципиальность, но те, кто знал его получше, видели липу, видели, что это манипуляции на низшем энергетическом уровне, минимально необходимом для поддержания социального статуса, а единственная задача у Лелика при этом — сохранить силы… Основная сфера его деятельности была филателия. Здесь он был фигурой международного класса. Волевой, расчетливый, притом смелый делец, что, должно быть, знали во всем мире. Клиентура у него была повсюду. Письма получал он даже с Гаити. Отпуск свой он ежегодно проводил в Польше. Злые языки утверждали, что там у него находится главный резидент и что в другие страны он ездит также более всего с целью инспекционной. Насчет этого мне доподлинно ничего не известно, а вот насчет поездок по Союзу скажу, что Лелика ждали в каждом городе. В любой командировке у него с собой был кляссер, вот Лелик сидит в купе — купе всегда брал двухместное, на самолетах не летал, — перебирает марки и веки прикрывает удовлетворенно. «На сколько ж здесь?» — спрашиваем. Лелик тихо улыбается: «Да уж рублей на восемьсот, никак не меньше…» Нас он особенно не боялся. И мы видели, что еще на вокзале кто-то особенно горячо ему руку жмет; делаем вывод — местный любитель, жертва Леликовой финансово-филателистической политики. Уточняем потом у Лелика — да, так оно и есть!.. «Восемьсот?» — «Тыщу!» А у нас в городке некоторые приезжие, командировочные и т. п. тоже, бывало, прямо так и шли первым делом к Лелику. А бывало и так, например, что прибывает какая-нибудь зарубежная знаменитость, англичанин или японец, его ублажают, показывают достопримечательности — синхрофазотроны, лазеры, ту же Систему, — а гость все мнется, мнется, пока не выскажет наконец свое заветное желание: он, оказывается, очень хотел бы еще познакомиться с профессором Еллиным-Сорокосидисом! Наши, понятно, оскорблены в лучших чувствах, кто-то пускается объяснять, что Сорокосидис никакой не профессор, но гостю-то до этого дела нет! Появляется Лелик — мгновенно, будто за портьерой стоял! — походка уже не чарли-чаплинская — рысья, рысий же острый взгляд, кивок, а знаменитость, воровато озираясь, следует за Леликом в укромный уголок (домой их Лелик почему-то не приглашал, опасался, что ограбят, наверно), и извлекается заветный кляссер. Движения у Лелика отточены, как у фокусника! Три минуты, и все готово — Лелик выходит, опять услужливый, робкий, мальчик на побегушках, да и только! Я однажды видел, как он работает, вблизи. Два студента притащили ему большой старинный альбом, якобы доставшийся кому-то из них в наследство. Надеялись они получить за него рублей двести. Лелик твердой рукой взял альбом, листанул его, как картежник колоду — с треском, так, что даже пыль взвилась или дымок. Потом в глаз часовую лупу, в руку пинцет, раскрыл альбом, как свой собственный, уже точно на определенной странице, словно там была у него закладка, сказал: «Вот эта марка стоит четыреста рублей. Но вот, видите, у нее на обратной стороне царапинка. Поэтому я дам вам за нее рубль сорок копеек». Открыл другую страницу, снова абсолютно точно, сразу — не искал, не путался, сказал: «А вот эта марка стоит двести рублей. Но у нее порван зубчик. Поэтому я могу дать вам за нее семьдесят копеек. Итого: два рубля десять копеек. Остальные возьмите себе на память». Вот тогда-то я и понял, что значит профессионал!..

Но наши всерьез уверяли, что Лелик не только профессионал, а еще и самый настоящий подпольный миллионер и что марок у него на несколько сотен тысяч рублей… Опять же не могу ручаться, что это так. Но деньги (как видно уже из предыдущего) у него водились. Взаймы, во всяком случае, у него всегда можно перехватить, по мелочам давал он спокойно. Подойдет к нему кто-нибудь: «Леонтий Константинович, дайте десятку до понедельника». Лелик удивится: «Да я же только что Иванову четвертной дал! Ну да ладно, разве что из другого кармана!» — и выгребет целую кучу бумажек.

Эль-К относился к нему свысока, не раз говорил, что ему «этот тип» неприятен, но тем не менее поддерживал с ним отношения, так как, помимо всего прочего, сам коллекционировал марки и пользовался по этой части его услугами. Но — услуга за услугу — получилось поэтому так, что его стараниями Лелика даже продвинули, сделав заместителем Ивана Ивановича в отделе Системы. Эль-К мотивировал предложение на этот счет тем, что, дескать, коммерческие способности Лелика пригодятся, когда Система начнет обслуживать сторонние организации и пойдет поток хоздоговорных отношений.

Сейчас в маленькой гостиной Лелик был в маске почтительно внимающего и одобрительно хмыкающего. Говорили Эль-К и Валерий.

Эль-К сказал:

— Я удивляюсь все-таки, как легко у нас производят в великие, в гении, в таланты! Азиатский обычай льстить напропалую! Восток в нас сидит! Когда я читаю некоторые наши рецензии, хотя бы в «Литгазете» или в научном журнале, не говоря уж о речах на банкетах, я всегда вспоминаю пушкинскую «Детскую книжку». Остроумнейшая вещь, не без перца. Высмеиваются тогдашние литературные нравы, но — увы! — они живы и поныне! Помните там рассказ про мальчика Павлушу, который уверял, что у них в доме поваренок — астроном, форейтор — историк, а птичник Прош-ка сочиняет стихи лучше Ломоносова? Так вот и у нас так же! Стоит кому-нибудь сделать вот столько, — Эль-К показал кусочек ногтя на мизинце, — как мы подхватываемся — ура, да здравствует, новый гений народился!.. М-да… я очень люблю Ивана Ивановича, но все же… как можно?! Никакого чувства меры!..

Нет, положительно, сам Эль-К потерял в этот день чувство меры. Я растерялся, не зная, как возразить ему и надо ли возражать, но тут неожиданно, к большому моему удивлению, запротестовал Валерий.

— А мне, простите, Виктор Викторович, понравился тост нашего уважаемого Михаилы Петровича, — дерзко заявил он. — Сравнить Ивана Ивановича с Ильей Муромцем! В этом что-то есть! Нет, я говорю совершенно серьезно, вы зря смеетесь. Я сейчас объясню, в чем дело. В современной психологии есть понятие «мораторий». Замечено, что многие очень одаренные люди юность, а то и годы молодости провели как бы в спячке, в состоянии заторможенности, производя на окружающих впечатление чуть ли не тупиц, и на первый взгляд сильно отставали в развитии — интеллектуальном и эмоциональном — от сверстников. Известный психолог Эрик Эриксон называет в этой связи имена Лютера, Фрейда, Дарвина и других. Ничто в это время, казалось, не свидетельствовало о том, что впоследствии эти юноши проявят себя как предельно целеустремленные, наделенные феноменальным трудолюбием, талантливейшие деятели, которым суждено совершить грандиозные перевороты в избранных ими областях культуры. Они и сами, будучи юношами, еще не знали об этом (что естественно), но характерно, что они об этом даже и не мечтали, они даже не выбрали еще своего жизненного пути, занимались чем-то совсем не тем, чему впоследствии суждено было их прославить. Более того, они переживали глубочайший психический кризис, они были на грани катастрофы. Они чурались сверстников, избегали девушек, на этой почве у них развивались чудовищные комплексы, у них были напряженнейшие отношения с родителями и так далее… Но кризис разрешался, под корой тупости и отчужденности совершалась необходимая работа, и… тут уже ничто не могло остановить их!.. Образ Ильи Муромца в этом отношении символичен! Сказка, миф, как часто бывает, помогает нам выявить архетипическую структуру феномена!..

Эль-К, пожалуй, от этих речей немного опешил! Потом какая-то мысль осенила его. Он пристально посмотрел на Валерия.

— Д-да, — сказал он, даже заикаясь чуточку. — И ч-что же, вас эта т-теория п-привлекает к-как юриста?..

— Почему как юриста, — заартачился Валерий. — Вовсе нет! Как психолога! Я прежде всего психолог.

— А-а, — протянул как бы разочарованно Эль-К. — Стало быть, вы представили всего-навсего… краткий реферат… э-э… чужих исследований… Я-то думал, что за вашими словами… э-э… кроется что-то более содержательное…. А у вас все Эрики да Гарики… Марики да Шурики… Хе-хе…

Это было грубо и несправедливо, и Валерий обиделся.

— Разве того, что я сказал, мало?!

— М-м… как вам сказать… — нарочито затягивал время Эль-К. — Но… я, повторяю, я думал, что вы… извлечете из этой концепции еще и дополнительный смысл… который, по-моему, был бы важен для вас именно как для юриста. Вы ведь все-таки и юрист, не так ли?

— О чем вы?

— О том, что описанный вами случай, — вкрадчиво повел Эль-К, — юношеского моратория, по-видимому, потенциально… э-э… как это у вас называется?.. Ага, вспомнил! Да, по-видимому, потенциально криминогенен! То есть, поясняю, может, между прочим, давать в качестве результата и преступное поведение?! А?! Гений, конечно, всегда является личностью маргинальной, действующей на грани или за гранью дозволенного общепринятыми законами и нормами морали. Он на то и призван, чтобы эти законы и нормы изменить… Ну а что, если ему это почему-либо не удалось?! То есть что, если он оказался не таким уж гением? Тогда он остается преступником, поскольку он преступил общепринятые нормы, а изменить их ему не удалось! Да, предположим, он прошел через юношеский кризис, провел годы в спячке, выбрал свой путь, ринулся вперед… но выясняется, что чего-то ему недостает! Что тогда?! Да… тогда он преступник!.. Нет, разумеется, он может не совершить уголовно наказуемого деяния, он может всю жизнь оставаться добропорядочным законопослушным гражданином… но определенные предпосылки для правонарушения, безусловно, имеются и — субъективно — в его психике, и — объективно — в самой ситуации, в которой он находится, поставив перед собой цели, достичь коих ему не хватает сил! Теперь опешил уже Валерий.

— Вы хотите сказать, вы хотите сказать… Да, я вас понял! Великолепно! — просиял он, с признательностью и восхищением глядя на Эль-К. — Блестящая мысль!.. Как верно схвачено! Я, извините, снимаю перед вами шляпу!.. Нет, а вы знаете, — сказал он, подумав, — вы знаете, быть может, подсознательно именно это я и имел в виду! Да-да, именно так! Ситуация криминогенна! Богатая идея! Богатейшая! Я в связи с этим вспоминаю одно ростовское дело. О нем еще писали в газетах, помните? Главарь банды, грабившей сберкассы, считал себя непризнанным гением. Причем сам в акциях не участвовал, руководил, так сказать, идейно…

Валерий, пугая дам, пустился в детальное обсуждение грабежей, заодно давая психологическую трактовку поведения бандитов. Термины — «эдипов комплекс», «кризис идентичности», «фаллическая стадия психосексуальности» (это при дамах-то!) и другие — сыпались из него как из мешка. Эль-К весело смеялся; а меня этот диалог огорчил до крайности. Неудачный тост, пошлые намеки насчет птичника-астронома и форейтора-историка, а теперь еще эта «криминогенная ситуация», и все это про своего же товарища! И из-за чего?! Из-за того, что сказали, что первым номером на выборах пойдет он, а не ты! Да ведь неизвестно еще, сколько мест дадут филиалу на выборах! Может, два, а может, и вообще ни одного, так чего ж ронять себя?!

Но более всего внутренне бесило меня в течение всего разговора выражение лица Сорокосидиса. Глубочайшее внимание было написано на его лице. О, как он слушал — кожей, всеми порами впитывая каждое слово! Молчал, не проронил ни звука, но в отличие от самозабвенно болтавшего наивняка Валерия все понял, все!..

Вдруг он не выдержал и подал голос:

— Интересно было бы посмотреть с этой точки зрения биографию Ивана Ивановича, — сказал он.

6

Я не мог дольше оставаться с Эль-К и его клевретами, а вернулся к общему столу, где все окончательно перемешалось, и сел поближе к Михаиле Петровичу, повествовавшему во всеуслышание, как он выбросил из окна шестого этажа одного субъекта, волочившегося за его женой, а тот, негодяй, оставшись невредим, не только не оскорбился, не вынашивал плана мести, но напротив — рассказывал всем, какая смешная история с ним приключилась.

Оказавшаяся рядом со мной Марья Григорьевна Благолепова — я, по правде, и не понял сперва со спины, что это она, — повернулась ко мне и резюмировала:

— Да, нынче нет любви! Нет человека, который хоть чем-то пожертвовал бы для любви. Отношение скорее ироническое. Ирония и скепсис. Мужчина рассуждает так: «Не хочешь, ну и ладно». Разве кто-нибудь добивается женщины?! Я уже не говорю, годами — что годами! — хотя бы месяцами, неделями?! Нет и нет! Если он встречает сопротивление или если их соединению мешают какие-то внешние причины, он сразу же готов отступиться!..

Я посмотрел на нее недоверчиво. Марья Григорьевна слыла у нас в городке женщиной эмансипированной, можно сказать — богемной, в вопросах любви многоопытной и даже слишком. Некоторые наши дамы, отличавшиеся завидной благопристойностью, Марьи Григорьевны сторонились и не поощряли своих мужей бывать там, где бывает она. Рассказывали, что была она неоднократно замужем, уже здесь, в городке, сменила по меньшей мере троих возлюбленных (был у нее, конечно, роман и с Эль-К. «А скольких мы не знаем?!» — сокрушались дамы) и утихомирилась. Да и то: что значит утихомириться? Теперь вокруг нее образовалась компания разудалых девиц (дамы говорили — «веселых девиц»), которым тоже уж перевалило, впрочем, за тридцать, которые тоже успели уже побывать замужем, поразводились; по примеру своей предводительницы, дочь которой от первого брака жила с отцом, тоже сбагрили куда-то своих детей («А кто не сбагрил, у тех, хоть и при матерях, все равно как беспризорные», — негодовали наши дамы); объявили себя мужененавистницами и проводили вечера, а то и ночи напролет за картами, за преферансом.

Все это я слышал тысячу раз, уши вяли от этих пересудов; я последнее время уже просто отказывался слушать, когда кто-нибудь — в том числе и моя собственная супруга — заводил речь о Марье Григорьевне и ее «девочках». Сейчас, за столом, я прежде всего пожалел, что оказался подле Марьи Григорьевны, потому что это, ясное дело, должно было стать тут же известным моей супруге, а она могла подумать, что я… Но затем в словах Марьи Григорьевны мне почудилась какая-то искренность, какое-то личное глубокое чувство, какого я в ней не предполагал встретить, и мне стало ее жаль..

— Ну что вы… Маша… — как можно мягче упрекнул я ее. — Любовь, наверное…

Она и не дала мне закончить, внезапно взъерошившись:

— Ах, что это с вами?! Что за Маша?! Терпеть не могу этой клички! Нынче нет Маш, нынче вон, только в деревнях все коровы Машки. Фу, какая гадость! Я, слава богу, кандидат химических наук, без пяти минут доктор! — (Да, я и не сказал, что она при всем при том была, по отзывам, хороший химик и действительно докторская у нее близилась к завершению.) — А вы — Маша! «У самовара я и моя Маша» — так, что ли?!

— Но вы сами только что сказали, что любовь… современный мужчина… — осмелился вставить я.

— Да, сказала! Я про то же говорю и сейчас! Так называемый современный мужчина способен страдать только из-за работы, из-за службы. Там другое дело. Там он годами будет ползти, выжидать, добиваться. Теперь, впрочем, не говорят: добиваться, теперь говорят — пробиваться! Да-да, будет пробиваться, пробиваться, будет мучиться, переживать… Только женщина еще способна любить по-настоящему, тайно, молчаливо, безнадежно… Годами страдать…

Я попытался связать в уме изложенные ею тезисы, но тут женская ее логика выкинула еще один финт, и губы Марьи Григорьевны скривились от новой досады.

— А, и женщины тоже хороши! — воскликнула она. — Ну, предположим, полюбила. Предположим, есть взаимность… И что же?! Короткое счастье, и она уже опять сохнет! По кому-то еще, вы думаете?! Нет — по своей работе! Семейный очаг, дети… Да, дети — это, конечно, радость… Но она-то мечтает, видите ли, когда снова сможет вернуться в свою лабораторию! Для нее лаборатория — дом родной! Вот она сидит с ребенком, к ней приходят ее сослуживцы, она к ним, жадно: «Ну что там, как?! Иванов сдал тему?» А что ей этот Иванов? Прежде они еле здоровались! А теперь она жить без него не может! Так, спросит для виду: «А что в Португалии?» Или: «А что в Театре имени Вахтангова?» Но подлинные интересы там, в лаборатории. «Центрифугу привезли? Петя взял новую аспирантку?! Ну и как, хорошенькая? Так себе? Что это он, у нас лаборатория всегда славилась хорошенькими девушками!» Вот так. Одна большая семья. Как при общинно-родовом строе. Эндогамия почти отсутствует. Здесь женятся, здесь и разводятся. А попадут в чужую компанию — скучно. И люди не те, и говорят о какой-то ерунде. А соберутся в своей, то-то весело! «А как Петина аспирантка? Он уже находит ее хорошенькой? А центрифугу-то когда выгружали, Иванов еще и говорит: „Ты, — говорит, — стань внизу, а я буду сверху ее на тебя валить!“ Ой, мы чуть не перемерли со смеху!»

Марья Григорьевна еще долго распространялась в том же духе, я слушал не без любопытства, отчего-то постепенно проникаясь к ней симпатией (хотя ничего такого уж особенного, как видит читатель, в речах ее не содержалось), а в конце концов понял, что она сегодня чем-то здорово выбита из колеи, что-то произошло или уже происходит. Марья Григорьевна явно нервничала, вертела головой, словно всматривалась в кого-то, ежесекундно перебивала сама себя и вообще была, как я уже отметил прежде, в рассуждениях своих отчасти нелогична. Я даже спросил, не стряслось ли чего. Она ответила резко:

— Нет, ничего не стряслось! Что может со мной стрястись?! Впрочем, да, стряслось. Вот именно! Как вы наблюдательны! — и захохотала несколько истерически. Больше я ничего из нее не сумел выжать.

Стараясь развлечь Марью Григорьевну, я предложил пойти потанцевать. Она сказала, что ей все равно, что делать, но тут же прямо-таки рванулась в соседний зал. А там нас ждало зрелище, показавшееся мне (подчеркиваю: тогда) забавным. Публика стояла плотным кольцом, все покатывались со смеху, хлопали в ладоши, а в центре круга лихо отплясывал шейк с роскошною девицей-ленинградкой сам Иван Иванович. Эту девицу я много раз видел и раньше, она была заместителем главного конструктора и жила у нас месяцами, но вот то, что у нее коса, на это я как-то не обращал внимания. Тут мне и припомнился стишок Эль-К: «А коса-то, а коса! Как по два двадцать колбаса!» «Ого, — подумал я. — Неужели?! Но как же так? Если стишок имеет конкретного адресата, то это уже просто хамство! Разве так можно?! Эль-К все-таки странный человек! Нет, этого не может быть!»

Нечто в этом роде я и преподнес Марье Григорьевне. Она дико уставилась на меня, трижды набирала в грудь воздуху, но в итоге так ничего и не сказала.

Пляска наконец оборвалась — сломался магнитофон, — восторженная толпа кинулась качать изнемогающего Ивана Ивановича.

И тут в дверях появился Эль-К со своей свитой. В руке у него была гитара. Он ударил по струнам и запел, малость паясничая: «Выпьем мы за Ваню, Ваню дорогого! Свет еще не видел столь передового!» Мгновенно у него из-за спины выскочил Лелик Сорокосидис с двумя полными бокалами, один из которых был передан Ивану Ивановичу, а второй — самому Эль-К. Сомнительная была сцена. Все, однако, закричали: «Пей до дна, пей до дна!» — и хором под руководством Эль-К, который, залпом осушив свой бокал, снова затрепал на гитаре, повторяя дурацкую припевку. Там были еще слова какие-то: «тема — Система», «в гору — член-корром» и тому подобное. Всего я не запомнил, да и не было никакой возможности, потому что Эль-К был неистощим, экспромт следовал за экспромтом, куплет за куплетом. Хор радостно вторил. Энтузиасты бегали за бутылками, бокалы были почти у всех.

— Наш Валерий скоро станет прокурором! — войдя в раж, пел Эль-К. — А наш Ваня скоро предстанет пред прокуро-о-о-ром!..

— Какой подлец! — прошептала Марья Григорьевна. На ней лица не было. Дрожа от гнева, она вцепилась мне в рукав, как бы удерживая себя.

Я почувствовал, что может получиться скандал, потянул ее к выходу и, конечно, только привлек внимание Эль-К. С удвоенной энергией он заорал на тот же мотив:

— Машина, машина! Машина машина! Все подхватили с восторгом.

Имелась в виду машина Марьи Григорьевны, всем хорошо знакомая. Это была просто притча во языцех, потому что Марья Григорьевна, неизвестно зачем купив эту машину, тут же преисполнилась к ней отвращения и, кажется, так и не ездила на ней ни разу. Машина несколько лет простояла во дворе, даже не накрытая брезентом, мелкие детали с нее постепенно исчезли, дети поразбивали в ней стекла, она проржавела, прогнила насквозь и за бесценок была продана какому-то мужику из близлежащей деревни. История эта повредила Марье Григорьевне во мнении некоторых жителей нашего городка, быть может, даже больше, чем что-нибудь еще. Ни один разговор про Марью Григорьевну не обходился без того, чтобы кто-нибудь не упомянул о «вопиющей ее бесхозяйственности» («Даже машину и ту до чего довела!»).

— Машину машину купим за полтину! — продолжал Эль-К.

Я уже сам держал Марью Григорьевну за руку как мог крепко, но не удержал! С неожиданной силой она рванулась от меня, подбежала к Эль-К, выхватила у него гитару и швырнула ее об пол так, что только стон пошел. Подняла голову, обвела оцепенелую публику горделивым взором и твердым шагом удалилась.

После минутного молчания все разом заохали и заахали, закричали и завозмущались: «Что такое?! Почему?! Какая выходка! Безобразие, испортить людям настроение!» Некоторые ползали по полу, собирая гитарные обломки и щепочки, как будто из них можно было потом составить целое. Эль-К растерянно вертел в руках переломленный пополам гриф с закрутившимися в спирали и кольца струнами. Мне под ноги отлетел кусочек с подписью на нем «проф., засл. деятель науки…» — не знаю, чей это был автограф.

В это время в зал вбежали три измочаленного вида встревоженных юноши. Отыскав в толпе Ивана Ивановича, они зашептали ему что-то на ухо. Иван Иванович переменился в лице и опрометью бросился к выходу; юноши за ним.

Поднялся ропот: «Машина! Машина встала! На машине что-то случилось!» К Эль-К вернулось самообладание.

— Только тихо, тихо, — возвысил он голос. — Нельзя так, чтобы об этом узналите! — (Подразумевались дирекция и члены комиссии.) — Будем продолжать веселиться, друзья!!

Все закричали:

— Ура! Браво нашему Эль-К! И праздник возобновился…

7

Наутро я пришел к нам в отдел с больной головой. Все уже были в сборе, кроме Опанаса Гельвециевича. Зато в качестве почетного гостя присутствовал Валерий, «помощник прокурора»; на сегодня был назначен его доклад об использовании вычислительной техники при расследовании особо сложных преступлений. Но о докладе никто, в том числе и сам Валерий, не думал. Говорили об Иване Ивановиче и о нашей машине.

Выяснилось, что с машиной ничего страшного не случилось: она действительно встала, дежурные инженеры бились над ней три часа и безрезультатно, но едва только в дверях машинного зала появился Иван Иванович, она заработала снова как ни в чем не бывало; он даже не успел подойти к пульту и на два шага. «Мистика какая-то!» — восклицали наши дамы. «Или подвох! — подозревали другие. — Знаете, может, там у него в двери какая-нибудь кнопочка такая, секретная. Он эту кнопочку нажмет незаметно и…»

Однако гораздо больше их волновали другие проблемы, о существовании которых я, скажу откровенно, до того дня и не подозревал. Это были проблемы, касающиеся давнишних (!), затянувшихся (!) и запутанных (!) отношений Ивана Ивановича и Марьи Григорьевны!!!

Я был поражен. Меня подняли на смех.

— То ли вы в самом деле дурак, то ли прикидываетесь! — сказали мне. — Об этом в городе известно каждому школьнику!

— Между ними… какие-то отношения?! — лепетал я. — Понятия не имел об этом!.. И давно! С полгода или даже с год? И все знают?! Я, почему же я не знаю?! Ах да, я ведь сам всегда просил при мне насчет «подвигов» Марьи Григорьевны не распространяться… Верно, верно… Простите, а в чем сложность-то? И он, и она разведены, насколько я понимаю. Почему они просто не поженятся?!

— Вот новости! — вспыхнула наша аспирантка Катя, девица незамужняя, не столь уж юная, неравнодушная прежде к Ивану Ивановичу и мечтавшая теперь, по-моему, попасть в кружок Марьи Григорьевны. — А зачем ей это нужно? Она была уже замужем, и не раз. Стирать носки, готовить обеды! Быть прислугой! Зачем ей это?! Она хочет быть свободной, независимой… Выслушивать ворчание и нотации старого и больного мужа!..

— Какой он старый?! — возмутился я.

— Да вы посмотрите на него! Развалина!

— Не порите глупостей, Катя! — оборвала ее наша старейшина Анна Федоровна Требушная, ставшая после Лелика Сорокосидиса ученым секретарем отдела. — Женщина всегда хочет выйти замуж. Быть одной и находить в этом удовольствие для нее противоестественно!.. Но, по-моему, дело здесь в другом. Все дело в Эль-К. У нее с ним был, как вам известно, роман. И она Эль-К до сих пор любит, не может позабыть!.. И то сказать, такой мужчина, как Эль-К…

— А я думаю, — вступила Вера Анисимовна Косичкина, считавшаяся у нас «совестью отдела», — что дело здесь отнюдь не в Эль-К, а в моральных соображениях. Ну вы посмотрите сами, сколько же можно! От одного приятеля к другому, из рук, извините, в руки! Нет-нет, я не хочу сказать, что я так высоко оцениваю моральные качества Марьи Григорьевны, но есть ведь еще и общественное мнение, а оно — великая сила, и она не может не принимать его в расчет!..

— А мне кажется, — расхрабрившись, подал голос Валерий (расхрабрившись, потому что он вообще-то побаивался наших дам), — что суть проблемы коренится в самой машине!.. Машина-то когда работает хуже?! — таинственно зашептал он. — Тогда, когда Ивана Ивановича при ней нет! А если его нет при машине, то где он?.. С Марьей Григорьевной! Вот Иван Иванович это заметил и… Тут глубинная психология…

Мы расхохотались.

— Ну, эти соображения вам, Валерий, надо поместить в следующем же аспирантском сборнике! — запрыгала Ника, наша молоденькая сотрудница, за которой Валерий безусловно ухаживал.

Зиновий Моисеевич Герц, тот самый, чей автограф красовался прежде на знаменитой гитаре Эль-К, все никак не мог отсмеяться.

— Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!.. Как вы напишете, Валерий? Иван Иванович заметил, что машина хуже работает, если он с Марьей Григорьевной, или же он заметил, что его мужские достоинства… ха-ха-ха… страдают, если машина работает хуже?! Ха-ха-ха! Либо любовь, либо машина. Третьего не дано!

— М-да, вы все шутите, — пробурчал Егор Елизарович Афанасенко, мужчина деловой и солидный, заместитель Опанаса Гельвециевича и предполагаемый его (со дня образования отдела, вот уже пятнадцать лет) преемник. — Все шуточки. Молодежь!.. А мне вот кажется, если мне, конечно, позволено будет высказать свое непросвещенное мнение… м-да… что крутит во всей этой истории не Марья Григорьевна, а… сам Иван Иванович! Вот так-то! Стишок-то помните: «А коса-то, а коса, как по два двадцать колбаса»?! А вчера на банкете видели?! С кем отплясывал Иван Иванович?! Вот то-то и оно!.. И почему она продлила себе командировку еще на три месяца? Работа-то ведь ее закончена, машина-то одна!

— Ах, неужели это правда?! — всплеснула руками Катя. — Каков подлец, а?! И она тоже хороша! У нее ведь жених в Москве!

— Нет, вы ошибаетесь, — поправила ее Вера Анисимовна. — Не в Москве, а в Ленинграде.

— Я вам точно говорю!

— Нет, Катя, не спорьте! Она же ленинградка, значит, и жених в Ленинграде!

— Да-а… Значит, и она тоже хороша, — покачала головой Анна Федоровна. — Ай да Иван Иванович!

— Вот так-то! — повторил Егор Елизарович. — Он же теперь знаменитость. Без пяти минут член-корр. Вы еще увидите, одной этой царь-девицей дело не ограничится. Эти идиотки сейчас начнут на него вешаться!.. А зачем ему Марья Григорьевна? Не так уж она молода, простите!..

— Не беспокойтесь, не начнут! А если и начнут, значит, они действительно идиотки! — поспешила Катя.

— Много вы все знаете! — высокомерно заметила молчавшая до сих пор Клара Максимовна, молодая дама, при-,-, надлежавшая отчасти к кругу Марьи Григорьевны (то есть дружившая с еще одной молодой дамой, которая к тому кругу принадлежала уже точно). — Много вы знаете! А я вам говорю, что этот ваш Иван Иванович у нее, у Марьи Григорьевны, в ногах валялся, умолял ее за него замуж выйти! Она отказалась наотрез.

— А мне говорили, — грустно сказала Ника, — что у него жена и двое детей не то в Сызрани, не то в Чебоксарах… И говорили, что вот сейчас он в отпуск идет и едет к ним, чтобы забрать их сюда.

— Кто вам сказал такую ерунду?! — раскипятилась Анна Федоровна. — Жена его давно бросила, это еще Эль-К говорил, когда Ивана Ивановича к нам только брали. А в отпуск он едет в Гурзуф, это я вам говорю как член месткома. Мы уже обсуждали вопрос о предоставлении ему путевки… Между прочим, он в отпуске не был три года, так что отпуск у него получается порядочный!

— А с кем он едет туда, если не с женой и не с детьми? — спросил Зиновий Моисеевич. — Вот тут-то, Валерий, мы и проверим вашу гипотезу!..

— Легко установить, с кем он едет. Но если даже он заедет за женой и детьми, это еще ничего не доказывает, — резонно рассудил Валерий. — У него, несомненно, есть комплекс вины по отношению к ним. Заберет ли он их сюда, вот это, конечно, любопытный психологический этюд. А что касается моей гипотезы, то я полагаю, что здесь эксперимент не может считаться чистым вполне, поскольку в данном случае, несомненно, будет играть роль… э-э… я бы сказал… эффект «отсутствия». Уезжая, да еще и надолго, индивид как бы выключается из системы отношений, в которую он был погружен, временно она как бы перестанет быть для него значимой, сколь бы ни была значима до момента «покидания». И обратно: данная система отношений как бы купирует отсутствие данного индивида, я имею в виду, элиминирует свои связи с ним; опять же — сколь ни были они значимы прежде… Поясню специально для дам, которые, думается мне, не очень поняли мои рассуждения. — Валерий, окончательно осмелев и явно подражая Эль-К, изящно поклонился. — Когда мы возвращаемся из отпуска, то всегда наш первый вопрос к оставшимся: а что нового? Мы уверены, что что-то обязательно было за время нашего отсутствия. И как мы бываем разочарованы, когда узнаем, что ничего нового не случилось! Мы почти обижены, потому что выясняется, что и наше отсутствие прошло для остававшихся на месте фактически незамеченным!..

Дамы с нарочитым презрением пожали плечами.

8

Гипотезу Валерия удалось проверить, и очень даже скоро. Иван Иванович уехал (мы почти насильно выпихнули его, уезжать он не хотел). Когда мы, провожавшие его, вернулись в городок, машина уже стояла, и стояла намертво, не шли даже элементарные тесты на отдельных устройствах! Неделю — неделю ровным счетом! — обслуживающий персонал, матерясь на чем свет стоит, возился с нею, но все без толку, становилось только хуже и хуже. Ребята, кажется, сами начали верить в существование секретной кнопки в дверях, с помощью которой Иван Иванович отключает машину в свое отсутствие.

Иван Иванович появился на седьмой день вечером. Действительно, он заезжал в Сызрань (или в Чебоксары), а в Гурзуф не поехал, вернее, поехал, но с полдороги вернулся. Выглядел он еще страшнее, чем тогда, когда уезжал. Машина… хочется сказать — как собака завиляла хвостом, запрыгала, поползла на брюхе! Все только руками разводили! Даже самые ярые месткомовские дамы не ругали Ивана Ивановича за пропавшую путевку, с которой было столько хлопот.

«А в чем дело-то было?!» — донимали Ивана Ивановича. И я тоже подошел.

— А в чем с нею, с машиной, дело?

Он был черен, но не от крымского загара, под глазами чудовищные синяки, руки заметно дрожали…

— Не знаю, — безнадежно покачал он головой, — самое неприятное во всей этой истории, что я и сам не знаю, когда и отчего она работает или когда и отчего вдруг разлаживается…

— Интуиция? — спросил я. — Обращаясь с ней, ты руководствуешься интуицией?

— Нет, — нахмурился он. — Никакой интуиции у меня нет. Поверь, я тебя не обманываю. Когда я подхожу к ней, я не знаю, что с ней. Просто иногда… чувствую — на душе спокойно, и вижу — она работает. А потом начинается какая-то дребедень, я подхожу и вижу, что и она почему-то забарахлила. У меня такое впечатление, что у нее бывают какие-то свои настроения, эмоции… Но ты, впрочем, этому не верь, это все вздор. Наверное, и с обыкновенным автомобилем так же — все зависит от твоего настроения. Словом, ничего я тут не понимаю. Устал я. Хочется по твоему совету бросить все и уехать подальше! Глаза бы мои не видели всего этого. Знаешь, я, когда сел в самолет, помахал вам рукой, думаю: «Не вернусь я больше сюда. Дам телеграмму: „Прошу уволить по собственному желанию“ — и концы в воду! Не нужно мне ни премии вашей, ни этого с. ого член-корр-ства. Да и Виктору дорогу перебегать не буду». Что я, не вижу, что ли, как он переживает?! Ты только не говори об этом никому, потому что я все-таки и правда скоро уеду. А знаешь, насчет того, что я с машиной ничего не могу понять, тоже никому не говори. Они будут беспокоиться, нервничать, на меня, опять же, все шишки повалятся, совсем работать не дадут…

Никуда он, конечно, не уехал, а что до остального, то, пожалуй, это было сущей правдой. Машина работала как хотела и когда хотела, самопроизвольно включалась, самопроизвольно же выключалась, — нет, ощущения, какое бывало прежде, что она вырубалась наглухо, сейчас не возникало, наоборот, невооруженным глазом было видно, что в ней неустанно совершаются какие-то процессы, но что это за процессы, отчего они, ради чего — это оставалось тайной. Словом, о нормальной эксплуатации не могло быть и речи. О настроениях в институте много говорить не буду. Скажу только, что к осени обстановка накалилась так, как не накалялась и в самые худые периоды до официальной приемки машины.

Я с ужасом убеждался, что многие у нас Ивана Ивановича буквально начинают ненавидеть. Кирилл Павлович трясся, когда при нем упоминали об Иване Ивановиче. Главный конструктор, совсем уже униженный во время торжеств, теперь снова поднял голову и потребовал пунктуальнейшим образом вернуться к первоначальной схеме, иначе он слагает с себя всякую ответственность (и напишет жалобу «куда следует»).

Сам Иван Иванович фактически жил теперь при машине. Хорошо, если за все дето он раза три вышел на улицу.

Но занят он был страшным делом — дни и ночи напролет он играл с машиной в шахматы. Да-да, в шахматы. Причем в шахматы она играла охотно. И не с одним Иваном Ивановичем, со всеми желающими. Играла она, как утверждали, неплохо, сперва на уровне второразрядника, потом на уровне кандидата в мастера. Вычислительный центр охватила настоящая шахматная эпидемия. В иные дни туда нельзя было пробиться. Приходили любители из других институтов, приезжали из областного центра. Поговаривали, что надо пригласить одного московского гроссмейстера; по другой версии, с ним уже завели переписку… Понятно то, какой восторг вызвало все это у дирекции, да и у ряда частных лиц…

Привожу для более полной обрисовки ситуации наугад выбранную партию из тех, что сыграла машина. Ну, по правде говоря, не совсем наугад — эту партию играл с ней я сам.

Некоторые наши дамы склонялись, однако, к мысли, что причина того, что Иван Иванович безвылазно сидит при машине и даже не выходит на улицу, — не в неустойчивой работе машины и уж, естественно, не в увлечении его шахматами, а в том прежде всего, что у него страшнейший, полный и бесповоротный разрыв с Марьей Григорьевной, которая преследует его, устраивает ему истерики, скандалы, и потому-то он и боится высунуть нос из ВЦ, а тем более зайти к себе домой, где она наверняка его поймает и припрет к стене.

Я терзался, не зная, чем помочь моему другу. Подойти к нему, отозвать в сторонку, поговорить по душам — об этом нечего было и думать. Он опять лишился дара речи, из горла у него выходило лишь сипение: «Король Эф-5, ферзь

Аш-8… многопараметрический эксперимент… контролер ветви… характерным отличием от состава крейта, приведенного выше, является наличие цифроаналогового преобразователя…»! Абракадабра!

Помню, после одной из таких «бесед» я, абсолютно разбитый, в отвратительном состоянии духа, брел к себе березовой рощицей, что между институтом и нашим домом. Пошел я окольным путем специально, чтобы никого не встретить, как вдруг заметил в стороне от тропинки поникшую женскую фигурку на скамеечке. Мне почудилось даже, что я слышу сдавленные рыдания. Я невольно приостановился и тут же понял, что это Марья Григорьевна. Я подошел. Она подняла голову, рукавом вытерла слезы. Вид у нее был — краше в гроб кладут. «Под стать Ивану Ивановичу», — подумал я. Трудно представить себе, что она способна была еще недавно наводить панику на наших женщин.

Моему появлению сейчас она, кажется, даже обрадовалась.

— Выоттуда? — догадалась она.

Я гримасой показал, что положение там безнадежно, и присел рядом с ней на лавку.

— Разговаривали с ним? — спросила она.

— Угу. Если это, конечно, можно назвать разговором. Он же, извините, нес какую-то околесицу. Если б я не знал его лучше…

— То что? — мрачно усмехнулась она. — Решили бы, что он сумасшедший?

Я замотал головой, но потом все-таки кивнул утвердительно.

— А он и есть сумасшедший! — повысила она голос, но в нем опять-таки послышались рыдания. — А если еще нет, то будет! Будет, вы понимаете?! Боже мой, у меня сердце разрывается, когда я думаю о нем! Ведь он гибнет, гибнет! Если он не сойдет с ума, то умрет от чего-нибудь еще! — быстро заговорила она. — У него откажет сердце, почки. Он же губит себя! Ему же нельзя жить такой жизнью. Никому нельзя, самый здоровый человек этого не выдержит. Это хуже тюрьмы, хуже каторги. На каторге человек хочет выжить, он борется за свое существование, а здесь он сам себя приговорил, сам обрек себя на умирание. И зачем?! Во имя чего?! Разве для этого рожден человек? Не хочет видеть солнца, травы, деревьев… Дышать не воздухом, а вонючей смесью свинца с канифолью… Стать придатком машины. И ради чего, я вас спрашиваю?! Он ведь не честолюбив, ему плевать на почести, на славу… Так ради чего, ради этих вшивых планов, которых он не составляет? Ради принципа?! Нет, это ужасно! — воскликнула она и заплакала, уже не таясь. — И почему, почему же ему никто об этом не скажет?! Все только на него злятся, требуют от него, как будто он им что-то должен, обвиняют его!.. А за что, за что? За то, что он губит, уже погубил себя! Да?! Вот вы считаете себя его другом. А почему вы не сказали ему, ну ладно, ему вы говорили… Но почему вы не сказали ни разу им, им всем, что они не имеют права, что они равнодушные эгоисты и думают только о своем благополучии. Они же видят, видят, что он гибнет! Но они обеспокоены только одним… Им важно не получить очередного выговора, не пропустить очередного довеска… Им важно отчитаться перед начальством! А то, что на их глазах… Какою все это ценой…

— Успокойтесь, Марья Гавриловна, успокойтесь, — растерявшись от этого напора, просил я. — Вы не вполне справедливы. Ивана Ивановича у нас любят… многие к нему хорошо относятся… Бывает, конечно, люди нервничают, но… ведь на то она и работа. Как же иначе? И, поверьте, мы часто и с беспокойством говорим об Иване Ивановиче, сочувствуем ему и… но… он ведь… сам… не хочет!.. Вот ведь в чем и загвоздка…

— Не хочет! — возмущенно вскричала она. — Не хочет, потому что он болен, болен!.. Не хочет. А то кого-нибудь из вас надо учить, что надо делать, когда человек чего-то не хочет! А он к тому же хочет, хочет, только он не может, не в силах! Ему надо помочь! Вы обязаны ему помочь!..

— Простите, Марья Григорьевна, — осторожно сказал я. — А вы сами?.. Почему вы сами ничего… не… предпринимаете, простите?

— Я не предпринимаю?! Я?! — оскорбилась она. — Да вы посмотрите на меня, отчего я дошла до этого?! — И она с отвращением оглядела себя — свой замызганный плащ, чулки со спущенными петлями, разбитые туфли; руки ее были в желтых пятнах: не то от каких-то там химикалиев, не то от табака; волосы давно не крашены; я устыдился своего вопроса. — Я говорила с ним сто, тысячу раз, я на коленях перед ним ползала, я устраивала ему истерики!.. Почему, вы думаете, эти мерзкие бабы, эти мещанки орут на всех перекрестках, что я его преследую? Что он — очень мне нужен?! Я что, себе получше не могу найти?! Люблю я его или нет, это мое дело! Я никому не позволю!.. Я соврал:

— Что вы, Марья Григорьевна, вам… многие… тоже очень… сочувствуют. Вас… понимают…

— Э, бросьте! — скривилась она. — Не надо этих жалких слов! Никто меня не понимает. Даже Эль-К! «Даже», я говорю, «даже»! Он во всем и виноват! Он один!

— Эль-К?

— Да-да, ваш милый, ваш прекрасный, ваш всепонимающий Эль-К!

— Ну-у, Марья Григорьевна!..

— Что «Марья Григорьевна»?! — передразнила она. — А кто подговаривал Ивана заняться этой проклятой машиной?! Кто?! И кто разводил все это время антимонии, что отступать, дескать, ему нельзя, он, дескать, утвердит себя как личность, не простит, дескать, себе этого никогда?! Я?! Кто, далее, я вас спрашиваю, внушал ему, что я мешаю, что я поглощаю, видите ли, слишком много внимания, требую слишком много, видите ли, энергии?! Что вы сказали? Валерий?! Да у Валерия своих мыслей — раз, два, и обчелся! Не знаю, что болтал там ваш Валерий, а вот шуточки Эль-К насчет того, что машина, дескать, «хуже работает» и тому подобное я слышала своими ушами! Я ему этого никогда не прощу! Что «не может быть»? Что «не может быть»? Все может быть! Что? Иван Иванович?! Да этот дурак верит всему и беспрекословно. Это же дитя! Что ему скажут, в то он и верит.

— Но позвольте, это уж слишком! Я чего-то тут не понимаю немного!

— А вы вообще вроде него, тоже мало что понимаете, как я погляжу! Что тут непонятного?! Эта девица влюблена, как кошка, в Эль-К. А он задурил ей мозги, что она должна пожертвовать своей любовью к нему ради спасения Ивана Ивановича! А Иван Иванович всегда был убежден, что я влюблена в Эль-К и не могу забыть его. А с ним — только так, вынужденно. Да и Эль-К, подлец, поддерживает его в этом убеждении! И я никакими силами не могу его разубедить. Он думает, что я его обманываю, когда говорю, что люблю его одного и никого больше никогда не любила. А я клянусь вам, что это так! Клянусь! Хотя я сама не ведаю, к чему вообще все это вам рассказываю! А про эту девицу он говорит ему, что он не имеет права отвергать ее, что отказом он разобьет девичье сердце, что… что… Я уж и не знаю, было там что-нибудь между ними или не было… Это было бы черной неблагодарностью с его стороны, после того как она оставила даже своего жениха, чтобы только… вместе с ним… довести эту проклятую машину! Я уж не знаю, было там что-нибудь между ними или не было… Чихать я на это хотела, если и было!

— Марья Григорьевна, Марья Григорьевна! — взмолился я. — Скажите, а зачем все это Эль-К?

— А я знаю?! — застонала она. — Я знаю?! Я ведь спрашивала, просила его: «Что тебе надо? Что?! Ответь мне! Почему ты не хочешь оставить нас в покое? Чего ты добиваешься?! У тебя есть какая-нибудь цель?..» Все без толку…

Фейерверк остроумия, парадоксы, волны, туда-сюда. У меня голова разрывается ото всего этого!

И она сжала тонкими пальцами с желтизной взлохмаченную голову, точно боясь что та и в самом деле сейчас разорвется. А я боялся за свой собственный череп…

9

Четвертого сентября состоялось заседание ученого совета. Дирекция потребовала Ивана Ивановича решительно к ответу, хотя мы, например, с Михайлой Петровичем приложили все усилия, чтобы это решительное обсуждение отменить или же по меньшей мере оттянуть.

— Может быть, перейдем сразу ко второму вопросу? — попробовал предложить Михаила Петрович, когда председательствующий огласил повестку дня, в которой первым пунктом стояло: «Положение с системой автоматизации».

— Ничего не хочу слушать! — взорвался вдруг Кирилл Павлович. — Мне это надоело. Вокруг Копьева и так создалась в настоящее время нездоровая ситуация. Некоторые товарищи почему-то считают, что Копьев является каким-то исключением из общего правила, что он якобы чуть ли не гений и тому подобное, что его надо всемерно оберегать, создавать ему на работе какие-то особые условия… Я, товарищи, с большим и неизменным уважением отношусь к уважаемому Ивану Ивановичу, но… это, товарищи, вздор! Вздор! Современная наука стала социальным институтом, она делается большими коллективами, это прежде всего организация, а стало быть — порядок, строжайшая отчетность, дисциплина. Время одиночек прошло! А у нас, понимаете ли, кое-кто склонен протаскивать, я бы сказал, устарелые идейки, что вот, дескать, один человек пришел и сразу же все сделал, что это все благодаря ему одному… и так далее! Нет, товарищи, в том, что машина доведена до сегодняшнего ее состояния, — заслуга всего коллектива. И ответственность за нее мы тоже несем коллективную! Почему это я один должен подставлять свою шею?! Она у меня, конечно, крепкая… Но всему есть, товарищи, свой предел! И моему терпению тоже! Я должен совершенно категорически предупредить, что впредь дирекция института не потерпит никаких нарушений… принятых обязательств!.. Вообще, товарищи, что же это происходит?! — Кирилл Павлович воздел руки к потолку. — Мы выдвинули нашу работу на соискание премии. Послали бумаги. Какими глазами мы будем смотреть?.. Что скажут в президиуме академии?! Что скажет общественность?! Иван Иванович, скажите вы хоть что-нибудь!.. — (Иван Иванович смотрел в пол прямо перед собой.) — Мы ведь собираемся представлять вашу кандидатуру на очередные выборы! А вы в шахматы играете!

— Что ему с нею, в преферанс играть, что ли?! — буркнул с места Михаила Петрович.

Тут послышался вдруг веселый смех Эль-К.

— А они и играют!!!

— Как играют?! — Кирилл Павлович от неожиданности даже сел.

После секундной паузы все присутствующие возмущенно заговорили все разом: «Как играют?! Неужели играют?! Вот черти! Во дают! Нет, не может быть!»

Старушки стенографистки обращали свои взоры то к одному, то к другому: записывать или нет?

— Кто хочет выступить? — Кирилл Павлович был, по общему впечатлению, в полной прострации.

— Позвольте мне? — поднялся внезапно Лелик Сорокосидис со своего места. (Я, кажется, и не сказал, что с месяц назад стараниями Эль-К он был введен в состав ученого совета института.)

— Вам?! — искренне удивился Кирилл Павлович (да и все отчасти были удивлены). — Пожалуйста…

Имитируя деловитость и особенно усердно выворачивая ноги носками наружу, почти перпендикулярно направлению движения, Лелик побежал к трибуне.

— Я целиком и полностью согласен с яркой и, я бы сказал, убедительной речью Кирилла Павловича, — начал Лелик. — Он отметил поистине серьезные и актуальные проблемы науки и ее развития в качестве социального института. Исключительно глубокими и верными показались мне мысли Кирилла Павловича о том, что научно-техническая революция постоянно повышает и расширяет роль коллектива в производительности труда, о том, что в современной научной индустрии занято большое количество людей, в связи с чем результаты их деятельности зависят от слаженности их совместных действий. Меня также глубоко взволновало, товарищи, и высказанное Кириллом

Павловичем положение об усилении роли ответственности ученого… каждого из нас… Да, не всегда мы еще в полной мере осознаем эту ответственность, питаемся подчас устарелыми, как верно отметил Кирилл Павлович, идейками относительно места ученого в процессе научно-технического прогресса. В частности, не всегда мы еще отдаем себе полный отчет в насущной необходимости всеобъемлющего, строгого и оперативного контроля над научной деятельностью, в необходимости применения самых строгих критериев и санкций к труду исследователя, в необходимости выработки неукоснительнейших норм и правил, регламентирующих нашу работу. Я в этом отношении целиком присоединяюсь к мнению Кирилла Павловича. Так дальше продолжаться не может! Бесхозяйственности, разбазариванию государственных средств должен быть положен конец!.. Вот Иван Иванович… — При этих словах тон Лелика неуловимо изменился, и мы навострили уши. — Он хочет все организационные и административные функции — учет, контроль, планирование — передать машине. В нашем ВЦ математики уже разрабатывают такую программу; считается, что машина справится и с этим. — Все вопросительно обернулись к Ивану Ивановичу: правда ли? О программе такой как-то упоминалось, но вскользь, мы не предполагали, что сам Иван Иванович уже этим занялся. — Я не отрицаю полезности и важности такой работы, она должна и будет вестись. Но, товарищи… Иван Иванович, дорогой! Давайте смотреть правде в глаза, к чему призывал нас, собственно говоря, Кирилл Павлович…

Пройдет по меньшей мере три года, пока вы разработаете эту программу, потому что в настоящий момент это еще является утопией! Это утопия, дорогой мой! А машина нужна, позарез нужна нам сегодня! Сейчас же! Да и чего вы добьетесь? Ну, предположим, наведете вы относительный порядок… в учете материалов, упростите процедуру расчетов с заказчиками… Я, повторяю, не отрицаю полезности этого, и работа в этом направлении просто должна вестись. Но примите во внимание и другую сторону дела! Я бы сказал даже… этическую… Потому что именно о проблемах этики ученого и говорил, как мне кажется, в конечном счете Кирилл Павлович… Эти проблемы необычайно остро стоят в современной науке… Так вот… Что станется за это время с персоналом?! Ведь это же молодежь! Мы должны, мы не имеем права не думать о ее воспитании! Мы должны растить ее, это наше будущее! Да, товарищи!.. А не секрет, что в вычислительном центре создалась, как справедливо заметил Кирилл Павлович, нездоровая атмосфера. Вы все знаете, что персонал в ВЦ занимается главным образом тем, что играет с машиной в шахматы. Это было бы еще полбеды, шахматы — хорошая игра, я сам люблю сыграть в шахматишки. Но ведь не секрет, что у нас играют и на пиво! То есть фактически создан и тотализатор! Вы уже слышали, что получили распространение и карточные игры! Я пробовал с этим бороться, но вынужден был отступить, поскольку Иван Иванович фактически меня от руководства… отстранил и эти… несовместимые с нравственным кодексом увлечения молодежного персонала фактически поощрял! Имеются, таким образом, и элементы разложения. В прошлом году уже был, как вы помните, случай, когда у нас в городке угнали машину. — (Голоса с мест: «Угнали-то школьники. И не наши, а из Волобуевска!») — Так что ж, неужели ждать, пока этим начнут заниматься наши?! Нет, эдак безделье только получает моральное оправдание!.. Разве это этично — играть с машиной в карты, да еще и на пиво?!

— Ну, она-то пива как раз и не пьет! — угрюмо заметил М. П. с места.

— А не пьет, так будет пить! — парировал с неожиданной быстротой Лелик этот выпад. — У нас уже и без того распространяются, как вы знаете… я бы сказал… мистические настроеньица, что, дескать, с машиной в состоянии справиться один только Иван Иванович, что он, дескать, «сросся» с машиной и так далее… Об этом исключительно точно, на мой взгляд, поставив вопрос на принципиальную высоту, говорил сам Кирилл Павлович…

Тут Кирилл Павлович, надо отдать ему должное, не выдержал и постучал карандашом по столу:

— Что вы конкретно предлагаете?

— Я предлагаю? — Лелик малость стушевался. — Я… предлагаю… установить у дверей вычислительного центра дополнительную охрану, чтобы ограничить, а то и вовсе пресечь поток посторонних посетителей… любителей азартных развлечений!.. Во-вторых, я предлагаю…

Но этого предложения за поднявшимся шумом было уже не разобрать; не записали ничего и стенографистки; Кирилл

Павлович тщетно стучал карандашиком. Наконец шум затих, и слово взял Опанас Гельвециевич.

— Многие выдающиеся ученые поигрывают в карты, — сказал он. — Эйнштейн, Нильс Бор, Исаак Ньютон…

— Да, играли, но не в азартные игры, а в коммерческие! — успел вставить Эль-К. — И не на казенные, а на свои!

— Нет, Макс Лауэ в своей «Истории физики» подтверждает, что был случай, играли и на казенные, — живо возразил О. Г. — Я сам в молодости… Эхс-хс… Вот помню, однажды… сидим мы… Я, подъесаул Вахонев и член-корреспондент Виталий Лазаревич Гелиоконский, радиоастроном, царство ему небесное… Да-а, в «фараона» теперь уже и не играет никто… Вот помню, как сейчас… Гелиоконский сдает… У меня на левой руке…

Я позволю себе опустить дальнейший рассказ Опанаса Гельвециевича (Гелиоконский блефовал, подъесаулу не везло, он, разъярясь, выхватил шашку и…). Опускаю также и выступление одного из наших замдиректоров, которое было посвящено главным образом статистике убытков (основные цифры были мною приведены выше). Еще ряд выступивших требовали принятия решительных мер в отношении картежников: «пресечь», «объявить выговор», «уволить» и т. д. Перехожу непосредственно к выступлению Эль-К.

— Друзья, я разделяю вполне ваше беспокойство по поводу определенных… м-м… негативных аспектов, обнаружившихся за последнее время в работе нашей системы автоматизации, — сказал Эль-К. — Вместе с тем мне представляется, что наша дискуссия приобрела… м-м… несколько односторонний характер и грозит вылиться, в общем-то, в… примитивное, я бы сказал, осуждение тех или иных сотрудников из вычислительного центра, повинных… и так далее… Друзья мои, мне представляется, что, столь безоговорочно порицая и осуждая персонал вычислительного, и Ивана Ивановича в первую голову, за некоторые действия, противоречащие, как здесь уже было сказано, кодексу… м-м… нравственности, мы рискуем… вместе с водой выплеснуть и ребенка. Смею в этом случае вас уверить, что отнюдь не от нечего делать и не из пустого пристрастия к шахматам или к карточной игре Иван Иванович, а за ним и некоторая часть молодежи предались на машине тому роду занятий, который вызвал столь бурную вашу реакцию. Смею вас уверить, что эти занятия по сути своей носят для Ивана Ивановича… не вполне однозначный характер! Это ведь эксперимент, друзья мои! Да-да, именно так! И смею вас уверить, он, этот эксперимент, имеет определенную тенденцию к теоретической и практической ценности. Ведь Иван Иванович у нас давно уже увлечен интереснейшими и весьма серьезными проблемами… проблемами исследования сознания, а в конечном счете — создания искусственного интеллекта! Вы и не догадывались, возможно, об этом, полагали, что для него машина — это, так сказать, механизм, не более того. А я-то знаю, что для Ивана Ивановича наша машина — это прежде всего искусственный мозг, потенциальные возможности которого еще предстоит раскрыть. И это опять-таки не самоцель, это необходимо, ибо Иван Иванович убежден, что таким путем он сможет проникнуть в тайны человеческого мозга! В тайны человеческой психики и интеллекта! «Музыку я разъял как труп! Поверил я алгеброй гармонию!» — вот девиз Ивана Ивановича! Художник, ученый чаще всего творит не задумываясь. А логики типа Ивана Ивановича ищут способов прикосновения к тайнам интуиции через исследования элементарных, простейших процессов принятия решений, выбора и так далее… Что ж, с чего-то ведь надо начинать, не правда ли? И не исключено, что работа с шахматными программами (такая работа и с теми же целями ведется, как вам известно, наверное, не только у нас) даст какие-то положительные результаты… В то же самое время мы и о карточной игре должны сказать… Хотя здесь, конечно, вопрос сложнее, ибо мы неизбежно вторгаемся в область этического, морального, то есть в область субъективного. Что здесь можно сказать? — вздохнул Эль-К. — Видите ли, на мой взгляд, неверно было бы утверждать, что между наукой, научным поиском, с одной стороны, и этикой, общественным благом — с другой, нет никакого противоречия. Ну, в самом общем смысле это, конечно, так, противоречий нет. Но на деле единство научной истины и общественного блага, отношений этической сферы осуществляется не столь уж гладко… Напомню вам слова цитированного мною уже персонажа: «Гений и злодейство — две вещи несовместные»… В конечном счете это так, однако исторически возможны и оговорки. Все вы знаете, какую роль играла карточная игра, например, для развития теории вероятности. Или другой пример — Леонардо да Винчи, этот гений человечества и научного знания, который вместе с тем, как хорошо известно, был изобретателем различных остроумных по своей конструкции орудий для истребления людей. Таким он был и как человек науки, исследователь, экспериментатор. Немало было написано о противоречиях его загадочной натуры, но такие черты (своего рода «демонизм знания») присущи многим деятелям эпохи Ренессанса. Вспомните Кардано (карданный вал!) — ученого, астролога, авантюриста… Обращаясь к конкретной истории, мы видим, что наука пользовалась покровительством при дворах тиранов, да и сами эти демоны власти, способные на чудовищно жестокие преступления, были нередко образованнейшими людьми, для своего времени, как, например, Сиджисмондо, Малатеста и другие… Так что формула «гений и злодейство — две вещи несовместные» требует диалектического применения… Я говорю о том, что ученый, преследуя интересы чистой истины, нередко оказывается вынужденным преступить некоторые моральные запреты… История, повторяю, знает тысячи таких примеров… Разум, как писал Маркс, существовал на свете всегда, но не всегда в разумной форме. Так и с добром получается: оно не всегда выступает исторически в «доброй и нравственной» форме, иногда и в очень даже «недоброй». Увы, это относится и к прогрессу науки!..

— Ах, я что-то не очень хорошо вас понимаю! — вскочила, перебивая Эль-К, Вера Анисимовна, которую кто-то недавно назвал уже не «совестью отдела», а «совестью института». — По-вашему, выходит, что добро может фигурировать в форме зла, что возможен некоторый независимый от добра прогресс?! Ах, это ужасная точка зрения! Нет-нет, истинный прогресс всегда в конечном счете связан — не буду употреблять слово «добро» — с истинным гуманизмом, с хорошим отношением к людям! И ценит человечество по-настоящему тех ученых, которые были гуманистами. Не ожидала я от вас, Иван Иванович, таких поступков, скажу откровенно, не ожидала! И от вас, Виктор Викторович, не ожидала услышать подобной философии!..

— Да, это вы, Виктор Викторович, извините, переборщили, — вступил и Зиновий Моисеевич Герц. — «Наука при дворах тиранов»! Это надо же! Нет, Виктор Викторович, подлинный импульс к развитию науки возникал лишь тогда, когда наука выступала в совокупности с прогрессивными, ведущими силами своего же времени. Победу французской революции ковали, между прочим, Карно и Лавуазье!

— Эх, куда хватил! «Ковали»! — зарычал на него Михаила Петрович, пребывавший в тот день, как кажется, вообще в скверном расположении духа. — Ковали, ковали, а чего сковали?! Фуше с Бонапартом, так, что ли?! «Совокупно с ведущими отрядами»!.. А вот у нас… ребята рассказывали… Пугачев Емельян прихватил тоже одного астронома. (М. П. таким образом брал реванш и в отношении Опанаса Гельвециевича.) Ловица его фамилия. Спрашивает: «А чем это, — говорит, — барин занимается?» Ему отвечают: смотрит на звезды, дескать. А он говорит: «Ну тогда подвесьте его, — говорит, — поближе к звездам!» Вот так-то, уважаемый!.. Виктор прав, диалектически надо подходить!.. Хотя, конечно, не можем и мы допустить…

Опанас Гельвециевич тоже не мог допустить, чтобы последнее слово осталось за противником.

— Морали нет, есть только красота! — воскликнул Опанас Гельвециевич. — Это из романа Бориса Савинкова «Конь бледный…» — удовлетворительно добавил он. (О. Г., понятное дело, не пропускал литературы, Айтматова ли, Савинкова ли, если она хоть как-то касалась конского вопроса.)

— Мне позволено будет все-таки окончить свое выступление? — любезно осведомился Эль-К.

— Да-да, пожалуйста, Виктор Викторович, — кивнул Кирилл Павлович, устало стуча карандашиком. — Только, пожалуйста, поконкретнее, а то мы отклонились. Каковы будут ваши предложения?

— Я не думаю, чтобы высказанные мною соображения совершенно не относились к делу, — мягко, но вместе с тем достаточно строго ответил Эль-К на директорскую реплику. — Более того, я полагал бы, что небесполезно продолжить… как-нибудь при случае… разумеется… нашу дискуссию… Но я понимаю, что сейчас, конечно, времени у нас мало и необходимы конкретные, оперативные, как здесь говорилось, меры… И вот, рассуждая в плане конкретном, я должен сказать, что у нас, конечно, есть резервы…

— Вот-вот, — обрадовался Кирилл Павлович. — Пожалуйста, что вы имеете в виду?

— Мою речь некоторые здесь неверно истолковали как проповедь какой-то безнравственности. Отнюдь. Я абсолютно согласен с предыдущими ораторами, — склонил Эль-К свою красивую голову, — в том, что дисциплина в нашем вычислительном центре должна быть поднята, как говорится, на должную высоту. Иван Иванович мой старый друг, но истина мне дороже, и я не могу не сказать, что молодежь на машине он распустил. Они попросту сели ему на шею. А между прочим, если бы дисциплина была выше, то, я убежден, и машина работала бы лучше… Да и не только в дисциплине вопрос или в этике там, нравственности, называйте как угодно. Тут есть одна прагматическая сторона дела… Мы не можем зависеть от одного человека. От состояния его здоровья, от его настроения, от уровня его, так сказать, эмоционального возбуждения… Я подчеркиваю, что говорю не о мистическом, как только что здесь выразились… «сросся с машиной» и тому подобное, а о совершенно конкретном, прагматическом аспекте… Как можно вверять судьбу целого коллектива одному человеку?! Вдруг с ним что-нибудь случится? Нет, не дай бог, конечно, но все-таки!.. Не ровен час, он… ты извини, Иван Иванович, но ты ведь так переутомлен, ты все время в таком возбуждении… не ровен час, еще выкинешь что-нибудь! Ха-ха-ха!.. А то ребята твои выкинут… Видишь ли, с картами-то как нехорошо получилось… Короче, необходимо наладить на машине учебу молодежи, это первое. А для этого, в свою очередь, в отделе автоматизации и в вычислительном центре необходим хороший администратор. В администраторы же Иван Иванович абсолютно не годится. Увы, но это так. Мы все знаем: есть образцы идеальных сочетаний талантов административного и большого ученого… — (Быстрый, но все же различимый жест в сторону Кирилла Павловича.) — Если для Системы мы и не нашли пока человека такого, то будем спокойно говорить об этом. Стало быть, нужно различить и разделить эти функции. Оставить за Иваном Ивановичем техническую, а вернее, творческую часть. Создать ему возможности для более плодотворной работы… А для административной, организационной… подыщем человека… облечем его полномочиями…

— У вас… кто-нибудь есть на примете? — насторожился Кирилл Павлович.

— М-м… пожалуй… То есть я думаю, что далеко ходить нам и не надо. Варягов приглашать не будем… У нас есть в институте ведь и кадры… Есть товарищ Еллин, Леонтий Константинович, который достаточно хорошо знаком с обстановкой на машине…

Мы все были обескуражены. Такого поворота не предвидел никто. Эль-К еще долго распространялся о преимуществах разделения функций, вдавался в детали, апеллировал к литературе по научной организации труда; остальные как в рот воды набрали, даже Михаила Петрович и тот только ворочался на оглушительно скрипевшем стуле и ворчал: «Да ведь это — объявление войны! Да! Тоже, друг называется!» (я сидел с ним рядом, и мне было слышно), — но вопреки обыкновению не высказывал своего возмущения громогласно, желая, быть может, выслушать аргументацию Эль-К полностью.

Наконец Эль-К иссяк…

10

— Может быть, выслушаем все-таки теперь и Ивана Ивановича? — предложил Михаила Петрович.

Мы, признаться, с испугом посмотрели на Ивана Ивановича, сидевшего безучастно, с опущенной низко головой, с видом крайне переутомленным, если вовсе не больным.

Против ожидания Иван Иванович вдруг слабо ворохнулся, встал и на подгибающихся ногах побрел к трибуне.

— Иван Иванович, дорогой, да вы с места, с места! — с состраданием простер к нему руки Кирилл Павлович. — Вы что, хотите выступить? Может, не стоит, голубчик, а?! Михаила Петрович, зачем это?!

Но Иван Иванович с чьей-то помощью, совсем как Опанас Гельвециевич, уже одолел возвышение, где стоял стол президиума, и от усталости буквально лег на трибуну. Прошло несколько минут, прежде чем он отдышался и произнес первые слова:

— …Семиотическая специфика карточной игры… в ее имманентной сущности… связана с ее двойной природой…

Лица у присутствующих вытянулись. Опанас Гельвециевич уронил свою тяжелую клюку с монограммой. Лелик Сорокосидис и Зиновий Моисеевич Герц кинулись подымать клюку и, мешая друг другу, долго возились под столом президиума, таща клюку каждый в свою сторону.

— …С одной стороны, карточная игра есть игра, — возобновил после паузы Иван Иванович, — то есть представляет собой модель конфликтной ситуации. В этом смысле она выступает в своем единстве как аналог некоторых реальных конфликтных ситуаций. С другой стороны, карты используются не только при игре, но и при гадании.[5] Кирилл Павлович даже застонал.

— В этой их ипостаси активизируются иные функции, — продолжал Иван Иванович отрешенно, — …иные функции: прогнозирующая и программирующая… Далее… Как здесь уже говорилось, единое понятие «карточная игра» покрывает моделирование двух весьма различных типов конфликтных ситуаций — это так называемые коммерческие и азартные игры… Разница между ними заключается в степени информации, которая имеется у игрока, и, следовательно, в том, чем определяется выигрыш: расчетом или случаем… В коммерческих играх задача состоит в разгадывании стратегии противника, причем… (Пропуск в стенограмме, но это и не важно; помнится, речь шла о частностях различных стратегий.)…А азартные игры строятся так, что понтирующий вынужден принимать решения, фактически не имея никакой (или почти никакой) информации. Есть различные виды стратегии — «игра мирандолем», «пароли», «пароли пе», «руте», «кендельва» и проч., однако, поскольку каждая талия представляет собой относительно другой независимое событие… и это же можно сказать и о следовании карт при прометывании талии, поскольку…

— Иван Иванович! К чему все это?! — в отчаянии закричал Кирилл Павлович.

Иван Иванович изумился:

— К тому, что всякая знаковая система, в том числе и тот язык, на котором осуществляется наше общение с машиной, может исследоваться, как известно, в трех аспектах — с точки зрения семантики, с точки зрения синтаксиса и с точки зрения прагматики. Семантику составляет значение инвентаря знаков, образующих систему, синтаксис есть список правил, позволяющих из инвентаря знаков строить информативные структуры путем его линейного развертывания. Прагматический аспект — это изучение связи системы с реальностью… Этот аспект интересует нас в данном случае более всего…

— Нет, я ничего не понимаю! — всплеснул руками Кирилл Павлович. — Ну при чем здесь связь системы с реальностью? Какая связь, скажите?

— О целом ряде явлений, — вздохнул Иван Иванович, — мы можем судить исключительно или почти исключительно на основании того, как они описываются языком… Это относится, в частности, увы, и к феноменам, с которыми мы столкнулись в работе нашей машины…

— Так вы исследуете язык, на котором, как вы изволите выразиться, вы общаетесь с машиной, с помощью преферанса?! — язвительно поинтересовался Кирилл Павлович.

— Я ведь уже и об этом сказал, — подал голос Эль-К.

— Да, — тихо подтвердил Иван Иванович. — Виктор Викторович… прав… Понимаете и… за совокупностью высказываний, которые делает машина на своем языке, стоит некоторая модель мира…

— Это еще что такое?! — воскликнули все присутствовавшие разом.

— Иван Иванович, вы что, издеваетесь над нами?! — осведомился Кирилл Павлович. Какая-то мистика и чертовщина! Я, например, ничего не понимаю. А вы, товарищи, что-нибудь понимаете?! Иван Иванович… — сказал он, взяв себя в руки. — Я человек простой, я рассуждаю так. Вы в этой машине знаете все до последнего винтика. Вы знаете наизусть то, как она работает, как работает каждая ее схемка, каждый блочок. Вы же все прощупали, все отладили своими руками. Так неужели же вы не можете, проследить теперь на основании этого знания, как же работает целое? Это у меня в голове не укладывается! Наука всегда познает сложные явления путем их расчленения на возможно более простые части. Это же общий принцип!..

— Редукционистские представления… это у вас редукционистские представления, понимаете ли… — сказал Иван Иванович, правда, не совсем удачно (с Кириллом Павловичем так все же говорить не рекомендовалось). — От сложного к простому… А современная наука…

Произнесши «А современная наука», Иван Иванович еще более усугубил допущенную неловкость, и Кирилл Павлович на это обиделся:

— Вы что же, хотите сказать, что… мы не понимаем духа современной науки?! Что мы отстали?!

— Нет, я вовсе и не хотел сказать именно этого! — испугался Иван Иванович. — Это только так, к слову. Вы спросили…

— Я помню, о чем я просил, можете и не повторять!.. Но спрашиваю теперь, какое все это отношение имеет к наладке и введению в эксплуатацию системы автоматизации, ответственным за работу которой вы являетесь!

Тут вступил Эль-К с таким видом, с каким выручает студента, растерявшегося перед комиссией при защите диплома, его опытный руководитель:

— Иван Иванович хотел сказать, что до нынешнего века наука — физика, химия, механика — добивалась большинства успехов, следуя завету «Мир устроен просто», а ложность представлялась свидетельством полузнания или знаком заблуждения. Сегодня к былому девизу науки требуется дополнение: «Мир в некоторых частях устроен не просто, а сложно…»[6] Сведение в целях познания сложного к сумме его простых частей требует и своего обращения, поиска правильного пути, обратного к сложному. Задача, стоящая перед многими отраслями современной науки и, быть может, прежде всего перед теми, которые занимаются изучением тех или иных проявлений жизни, — ну, например, перед молекулярной биологией, но также, конечно, и перед кибернетикой, — заключается в том, чтобы, отправляясь от редукционистских исследований, двигаться к более высоким уровням организации.[7] При этом сложноорганизованные системы обладают свойством, не выводимым из свойств элементов, эти самые системы образующих, на уровне таких систем возникает новое качество…

— Ближе к делу! Ближе к делу, Виктор Викторович! И вообще… Кто выступает, он или вы?!

— Иван Иванович хотел сказать, — и бровью не повел в ответ Эль-К, — что изучение такого рода систем должно вестись на… э-э… феноменологическом уровне…

— ?!

— Существуют два методологических принципа познания: онтологический и феноменологический,[8] — снисходительно пояснил Эль-К. — Следуя онтологическому принципу, изучают непосредственно изнутри, так сказать, механизм функционирования той или иной системы, механизм взаимодействия отдельных ее элементов, подсистем, прохождение информации по различным каналам… и тому подобное… Феноменологический же подход предполагает прежде всего изучение внешних проявлений работы системы. Система при этом остается для нас «черным ящиком». Однако и здесь мы можем получить достаточно интересные результаты, задавая системе определенные стимулы и измеряя соответствующие ее реакции… Или, например, можно исследовать систему в режиме «сенсорного голодания». Не буду, впрочем, перегружать вас информацией… Оба этих принципа, разумеется, должны дополнять друг друга также, как в изучении нашего мышления нейрофизиология дополняет психологию. На уровне сверхсложного системного анализа феноменологический подход необходим еще и потому, что всякое вторжение внутрь таких систем, всякое, так сказать, хирургическое вмешательство неизбежно приводит к функциональным расстройствам механизма. По крайней мере вызывает различные побочные эффекты, которые лишь затемняют подлинную картину. В анатомическом театре вы можете препарировать труп до мельчайших деталей. Но это будет уже именно труп, а не человек. Поэтому-то «общение» с такого рода системами и должно совершаться на «вербальном» уровне. В режиме «диалога», как модно теперь выражаться, мы можем судить о том, что происходит внутри системы, лишь поняв ее язык, уяснив себе некоторым образом, как она представляет себе себя, как она реагирует на своего собеседника, ну… более широко — на окружающий мир… Это, конечно, метафора, метафора…

— Окружающий мир, себя, нас, — (таким мы Кирилла Павловича никогда прежде не видели), — связи с реальностью!.. Это не метафора! Это… это субъективный или… объективный идеализм, товарищи!

— Понимаете, — это прошептал уже Иван Иванович, — она действительно обладает определенной, наивной картиной мира!

— Господи помилуй!.. — схватился за сердце Кирилл Павлович.

Эль-К недовольно покрутил головой, показывая, что мог бы, конечно, сказать гораздо больше и гораздо лучше Ивана Ивановича, но Иван Иванович мешает ему.

— Картина мира у нее, по вашим словам, наивная, — не выдержал теперь и Михаила Петрович (который тоже злился на то, что Иван Иванович себя так глупо ведет, «подставляется» сам, говорит не то, что нужно). — А в преферанс она у вас играет так, как будто всю жизнь свою только этим и занималась!

— Преферанс или там какие-то другие игры нужны для того, чтобы задать некую более или менее стандартную ситуацию общения, — опять вмешался Эль-К властно и раздраженно. — Вы же знаете, что в общении с нашей машиной в «диалоге» с нею постоянно возникают многочисленные нестандартные, неконтролируемые ситуации… Ну, например, когда Иван Иванович… м-м… по каким-либо причинам… отсутствует… Вот поэтому-то и необходимо построить некоторую стандартную, то есть ограниченную, легко воспроизводимую и вместе с тем достаточно гибкую ситуацию, соответствующую возможностям машины… Конечно, можно было бы придумать и что-нибудь поумнее…

— Вот именно!

Иван Иванович во время этой короткой перепалки вел себя уже совсем по-дурацки; не переставая бормотать себе под нос, он подошел к черной грифельной доске, стоявшей позади и слева от трибуны, начал чертить в уголке мелом что-то такое, что нам разглядеть было нельзя, потом стер чертеж ладонью, вернулся на трибуну и, вытирая руки грязным носовым платком, сказал:

— Видите ли, для того чтобы какое-то, самое простое высказывание было понято должным образом, необходимо определенное фоновое знание говорящих… Например, чтобы фраза «закрой окно» имела смысл, нужно: 1) чтобы окно было открыто; 2) чтобы были отношения, когда можно к другому так обратиться; 3) чтобы были руки и ноги… и так далее, так называемый принцип пресуппозиции… Мне хотелось бы здесь особенно подчеркнуть, что… если при логическом анализе высказываний основной критерий — это критерий истинности, то при анализе живой речи на первый план выступает коммуникативная значимость высказываний. Иными словами, на первый план выступает критерий искренности, а критерий истинности становится нерелевантным…

Кирилла Павловича при этих словах прямо-таки подбросило.

— Довольно! Прекратите! — застучал он по столу уже не карандашом, а кулаком. — Я лишаю вас слова!.. Я не намерен! Я объявляю… — Но тут сработал рефлекс человека, много лет пропредседательствовавшего на различных совещаниях, и Кирилл Павлович, пожевав губами, неожиданно закончил: — Объявляю перерыв, товарищи…

В коридоре мне пришлось сдерживать Михаилу Петровича, который рвался сказать Эль-К «все, что о нем думает». А Эль-К, надменно задрав подбородок, стоял в одиночестве поодаль (характерно, что никто к нему не подошел: все были не то чтобы возмущены, но смущены его сегодняшним поведением; и даже Лелик коварно убежал прочь, будто бы за нуждой); Эль-К наблюдал нашу борьбу и, кажется, догадывался, в чем тут дело.

Наконец Михаила Петрович, рассвирепев, отодвинул меня в сторону и, набычившись, шагнул к Эль-К.

— Так как же это прикажешь понимать?! — зарычал он. — Предлагаешь этого… на место Ивана?! Зачем?! Может, он тебе какую неоценимую услугу оказал?! Ты что, не знаешь, что это за человек?! Он что, по-твоему, способен на что-нибудь кроме своей филателии?.. Да и по отношению к Ивану… нехорошо, нехорошо! Вы что, поссорились с ним, что ли?..

— Да разве вы не видите, что он не в себе?! — прошептал Эль-К, показывая глазами на отворенную дверь зала, где, по-прежнему вперив взор в пол, сидел Иван Иванович.

— То есть как не в себе?! Я, по правде сказать, мало что понял, я не специалист…

— Вот именно… Извините меня…

— Но разве ты говорил не о том же самом?

— О том, не о том… Да вы посмотрите на него и поймете, о том или не о том!

— Ты считаешь, что он болен?

— А разве этого не видно? Тут и специалистом не надо быть…

— А ты говорил об этом с Кириллом Павловичем?

— Я пробовал, но он иногда, знаете ли, бывает… нечувствителен… к определенного рода вещам. Вернее, предпочитает быть нечувствительным…

Но к Кириллу Павловичу уже вернулось все его самообладание, а вместе с ним и житейская мудрость (или нечувствительность, как выразился Эль-К). В перерыве он отказался и слушать нас, а после перерыва решение его гласило: административных функций в отделе Системы, конечно, не разделять, а оставить все как есть; Ивана Ивановича обязать поднять в отделе дисциплину персонала, наладить занятия по повышению квалификации, полнее использовать резервы и равномернее загружать кадры, активнее опираться на помощь среднего руководящего звена (это имелся в виду Сорокосидис), представить развернутый письменный отчет не позднее 1 октября сего года. Было, однако, принято и предложение Лелика насчет того, чтобы не допускать посторонних в помещение вычислительного центра, для чего у дверей ВЦ организовать дополнительный пост охраны. На карточные игры был наложен безусловный запрет, но одновременно назначена была и специальная комиссия для изучения вопроса (в комиссии этой волею судеб оказался и я сам…).

11

В качестве члена вышеупомянутой комиссии 17 сентября я принял участие в одной из «контрольных игр» с машиной. Играли втроем: Лелик Сорокосидис, машина и я. Ивана

Ивановича не было. Я пришел в ВЦ около пяти, и ребята сказали мне, что его уже с час как нет.

Прошедшее две недели назад обсуждение вообще плохо подействовало на Ивана Ивановича, с ним что-то случилось, он как-то сразу сдал, хотя и до того — я ведь говорил — выглядел далеко не блестяще; но тут от него уже совсем осталась лишь одна тень; «Ни то ни се, ни житель света, ни призрак мертвый», — как, краем уха я слышал, острил Эль-К. Хуже всего было, однако, на мой взгляд, то, что Иван Иванович при всей своей призрачности находился еще все время в состоянии сильнейшего, но, видимо, совершенно нецеленаправленного возбуждения. Это бросалось в глаза не только мне. Марья Григорьевна, с которой мы несколько раз за это время, правда мельком, переговорили, тоже тревожилась, что с Иваном Ивановичем что-то происходит, но толком ничего не могла сказать, потому что он, по ее словам, по-прежнему ее избегал; ребята с машины также беспокоились: «Странно, очень странно ведет себя Иван Иванович. Придет, побродит по залу, посидит задумчиво в уголке, пошепчет что-то про себя, да и уйдет среди бела дня. Куда, зачем — не отвечает. Никогда такого за ним не водилось…»

Итак, в тот день мы сидели, если можно так выразиться, втроем. Сначала было несколько человек зрителей из обслуживающего персонала, но часам к семи все разошлись. Дежурный инженер с программисткой влюбленно куковали за дальним столом, изредка выжидательно поглядывали на нас с Леликом: когда же мы наконец уйдем. Еще один дежурный спал на диване за стойками; сколько я видел его, он всегда спал, как шофер; его мощный храп перекрывал порою шум кондиционеров. Да, у отворенных дверей ВЦ в коридоре дремала еще бабка в гимнастерке ВОХРа…

Что можно сказать о сыгранной нами партии? Машина играла ровно, но без особой, я бы сказал, охоты, вяловато… Сыграли шестерную. Мы вистуем. На восьмерной села без одной, то есть шесть в гору и куча вистов. Потом сыграла две шестерных, семерную, восьмерную… Потом была неудачная распасовка: ее шесть взяток… Опять три хилые шестерные. Потом села на вистах без одной, единицу в гору, но хоть два виста… Короче, в принципе нулевая пуля — рубль девяносто шесть копеек выигрыша (расчет, конечно, символический, на что ей деньги).

А я продулся в пух и прах. Преферансист я не ахти какой, играю средне, но тут мне еще и не везло ужасно, и прикупы не шли — как куплю, так и сяду; или попадет не такой расклад, а то и такой, что при верной игре сажусь… Например, был мизер. Ловленый мизер, но им надо было угадать снос. У меня же две масти чистые, в бубнах десять, валет, в черве туз, семь. Я снес туза червей и валета бубнового. При их ходе в черву я положил семерку. Им пофартило, угадали, пошли в бубну, всучили коллектив, пять взяток. Затем опять несколько неудачных распасовок. Посадили меня и на восьмерной втемную, не сыграл у меня марьяж… В итоге — пятнадцать рублей проигрыша (хорошо только, что расчет символический, а то досталось бы мне от супруги!).

А вот Лелик — я с ним играл впервые, — вся его натура дельца и финансиста чудовищно выперла наружу, как на картине! Хотя игра и была условная, символическая, его обуял дикий азарт, играл он смело, напористо, жадно. Блефовал отчаянно. Как говорят в народе, типичный жлобский преферанс. Вистов нет, а вистует, хода нет, а все равно вистует. А уж везло ему — просто необычайно! Торгуется на трех взятках, и обязательно купит, рискованные мизеры берет… Например, нет масти и в банке валет, чужой ход, а ему приходит чудесная прокладочка в имеющуюся масть… Когда я впоследствии рассказывал о своих впечатлениях от этой игры, некоторые товарищи задавали вопрос: а не думаю ли я, что Лелик мухлевал? Нет, не думаю. Я, во всяком случае, ничего такого не заметил. Правда, он, а не я вводил данные в машину, но процедура ввода была предельно автоматизирована — по сути, достаточно было вложить карту в специальное визуально считывающее устройство и щелкнуть тумблером; считываемая карта тут же демонстрировалась на контрольном экране, на другом постоянно фиксировалась роспись пульки. Конечно, Лелик мог попутно (и незаметно для меня) вносить какие-то коррективы, нажимая еще какие-нибудь клавиши или кнопочки, но не думаю; я, повторяю, ничего подозрительного не заметил! Да и не верю я, чтобы он так хорошо знал машину… Да и она сама, помимо того, была, как мне объяснял кто-то, снабжена программой, блокирующей подобные шулерские махинации (AM — антимахинатор). Так что нет, чего не было, того не было, просто талантливый игрок, что вполне соответствовало тому, что я о нем знал, ъ

В 19 часов 38 минут игра была окончена (указываю время точно, по электронным часам на пульте, я должен был вести протокол). Я сел писать черновик этого самого протокола. Лелик удалился к себе в каморку. Склад, где хранились запасные детали и различная техническая документация, помещался прежде довольно-таки неудобно — в главном корпусе, далеко; уже летом Иван Иванович нашел возможность освободить часть машинного зала, найдя нескольким стойкам другие места; освободившееся пространство отгородили легкой переборкой и перевели склад сюда; здесь же, внутри склада, и устроили «кабинет» для Сорокосидиса — поставили ему стол и сейф, чтобы он мог без помех заниматься своей сверхсложной и ответственной бухгалтерией (бюджет наш был здорово подорван, и мы возлагали, как я уже говорил, большие надежды на хоздоговорные заказы, которые вот-вот должны были посыпаться на нас со всех сторон).

Около восьми, быть может, в самом начале девятого, в зале возникла та самая царь-девица, ленинградская конструкторша с толстою косой. От быстрого, должно быть, бега по этажам и коридорам она раскраснелась, коса ее малость подрастрепалась.

— Что вы тут натворили?! — кинула она мне прямо с порога. — Почему машина встала? Что вы здесь делаете?

— Что за ерунда?! — осадил я ее. — Мы только что окончили контрольную партию. Я являюсь членом комиссии! Игра была закончена в девятнадцать тридцать восемь, машина работала нормально. А что такое? Почему вы решили…

Выяснилось, что девица была в лабораторном корпусе, возилась с расположенным там модулем управления коммутатором. Все шло хорошо, как вдруг от главного процессора (то есть от нас, из ВЦ) стали поступать какие-то бессмысленные команды, потом пошли пачки хаотических импульсов, а затем процессор и вовсе отключился, хотя канал связи был исправен, что легко можно проверить.

Следом за нею я поспешил к пульту, тупо смотрел, как она затравленно стучит клавишами, и, чувствуя, что я и вправду виноват (кто его знает, может быть, и вправду это мы тут что-то напортили), даже давал советы, вероятно, идиотские, потому что она несколько раз дико косилась на меня.

Наконец она гневно махнула рукой, оттолкнувшись ножкой, развернулась на 180 и отъехала от пульта метра на три (кресло было вертящееся и на колесиках).

— Нет, это Иван Иванович, — сказала она, занявшись своей косой.

Я оглянулся: дежурного инженера с программисткой не было видно, скорей всего, они скрылись, пока я писал протокол. Из-за стоек по-прежнему доносился мощный храп.

— Ивана Ивановича здесь нет. Его давно нет. Когда мы пришли, его уже не было, — осмелился указать ей я. — Здесь были только что двое… Но они куда-то подевались…

— Я знаю, что его нет, — сказала она, — но все равно это он…

Я сообразил, что под этим подразумевается:

— Простите… а вы… что же… верите в это?

Она рассмеялась (девица, право, была симпатичная):

— А что тут верить или не верить! Я, слава богу, здесь не первый год! Меня вон папа с мамой уже прокляли! — («А жених?» — хотел спросить я, но удержался.) — Нет, это Иван Иванович что-то опять отчудил…

— Пока был здесь? — все-таки решил уточнить я.

— Да нет же! — начала сердиться она. — Когда был ужетам!..Да, кстати… — нахмурилась она. — А вы не в курсе дела, где он сейчас?

Я подумал, что вопрос несет двойную нагрузку (то есть что она интересуется прежде всего, не у Марьи Григорьевны ли сейчас Иван Иванович), и отвечал осторожно:

— Не знаю, а… что?

— Да ничего! — Она, должно быть, догадалась, о чем я подумал, нахмурилась еще больше и, сделав пируэт, снова развернулась вместе с креслом к машине лицом. — Я звонила ему еще раньше, но то ли его нет дома, то ли у него испорчен телефон… Надо, кстати, записать в журнал время. Вот черт, не посмотрела точно, когда это началось! А вы не заметили, когда я пришла? Сейчас восемь сорок две, — взглянула она на табло. — Сколько я здесь, минут пятнадцать, двадцать?.. Ладно, вы можете потом рассказывать вашим дамам все что угодно. — Теперь от злости она проделала вместе с креслом фигуру прямь-таки высшего пилотажа («иммельман» или что-то вроде этого). — Можете рассказывать, но я… я страшно беспокоюсь за него, вы понимаете?! Я боюсь, что он сломался… не выдержал напряжения… Все это свалилось на него так неожиданно. Он оказался неподготовленным, понимаете? То есть я имею в виду — физически не подготовлен. Если бы он был помоложе!..

— А к чему не подготовлен-то?!

— Кконтакту, — сказала она как нечто само собой разумеющееся и сделала при этом такое движение, будто хотела пнуть мерзкую машину.

— Как вы себе представляете… этот… контакт? — поинтересовался я.

— А что тут себе представлять, — пожала она плечами. — Любой механизм привыкает кХозяину. Вон вы пишете своей перьевой авторучкой, — углядела она, — а я возьму ее, так и будет она бумагу корябать, да и вы сразу спохватитесь: «Осторожнее, не испортите перышка!» Верно? Вот так вот. А тут же ведь сложнейшая машина, электронный мозг, десятки тысяч обратных связей, запоминающие устройства, программы самообучения, самонастройки! Да еще работали с нею все время в диалоговом режиме… вот она и привыкла… Считает его за хозяина…

— Да, но ведь и сам Иван Иванович к ней…привыктоже не меньше.

— Естественно. А я что, по-вашему, к ней не привыкла?! Какого черта я здесь сижу четвертый год?! А?! Или вот Петухов, — она показала большим пальцем через плечо, за стойки, откуда по-прежнему катились волны густого храпа. — Вы что думаете, почему он все время спит? А потому, что он дома спать не может! Ничего ему не мешает, жена с дочкой в соседней комнате, дочка спокойная, не орет…

А вот у него бессонница! Не может заснуть, и все тут! А сюда придет, задрыхнет так, что тут все хоть гори синим пламенем, его не разбудишь!.. Ну, с Иваном Ивановичем, конечно, дело посложнее… эффект потоньше, не спорю. Мы с Петуховым к нему, конечно, только первое приближение, упрощенные модели… Но он уникум, вундеркинд… Жаль только, что так поздно это заметил…

— Скажите, а вы не замечали, что он с нею… иногда… считает… ну, как бы… в параллель?!

— Да? — вскинула она брови. — Мне тоже иногда казалось… но я…

— Вы имеете в виду также и эти его способности… ну, к… быстрому счету?..

— А вы тоже обратили на это внимание? — опять вскинула она брови. — Мне-то давно уже это мерещилось, я даже спросила как-то раз у него самого…

— Ну и что?!

— А ничего. С ним же в последнее время вообще нельзя разговаривать. Пробормотал что-то и отвернулся.

Столь интересный разговор наш в этот момент, к сожалению, был прерван — в зал вошел Лелик с портфелем и в кожаной шляпке, которую он носил даже летом, в самую жару. При известии, что машина встала, он изобразил волнение, но тут же сказал, что должен, к величайшему своему сожалению, идти, его ждут (при этом Лелик подмигнул мне и похлопал себя по нагрудному карману с кляссером), и, подписав пустой бланк протокола, скоренько смотался.

Мы с царь-девицей (только тут я узнал, что зовут ее Нина) попробовали еще раз позвонить Ивану Ивановичу, но безуспешно. Улучив момент, когда Нина пошла в дальний конец зала к своему столу за щеткой для волос, я набрал номер Марьи Григорьевны, там тоже никто не снял трубку.

За окнами было уже черно — сентябрь, девять часов вечера. Мертвенный люминесцентный огонь кое-где горевших светильников не разгонял наползшего в зал и сгустившегося между стойками мрака. Машина стояла немая, лишь изредка по рядам неоновых лампочек на пульте пробегала будто бы судорога, и опять все замирало; все, кроме пляшущих цифр на табло электронных часов. Эта пляска вселяла в душу какое-то немыслимое беспокойство. В голову лезли разные нелепые черные мысли: а уж не стряслось ли чего с нашим Иваном Ивановичем? Мало ли — вышел на шоссе, угодил под грузовик, или с сердцем что, или… Разговор наш с Ниной пресекся, мы сидели и только время от времени строили друг другу ободряющие гримасы: ничего, мол, все обойдется…

12

На табло выскочило ровно 21 час 15 минут, когда Нина решительно поднялась (назначив, видимо, сама себе этот срок).

— Я, пожалуй… пойду, дойду до Ивана Ивановича!..

— Да? Может… лучше мне? Или, может, мне пойти с вами? Давайте разыщем этих… или разбудим того…

Она опять сдвинула брови.

— А я, между прочим, никого и не боюсь! Мне ведь часто приходится туда бегать, вы же знаете, — ядовито прибавила она, — этих пока разыщешь, а этого пока добудишься… Остаться здесь кто-то должен, а одна я, пожалуй, добегу быстрее всего.

Я остался в одиночестве, размышляя, не обидеться ли мне на такую оценку моих атлетических возможностей. Нет, сейчас не тот случай. Было неуютно. Я походил по освещенному пространству у пульта, обошел стойки, попробовал разбудить Петухова (он даже и не пошевелился). Бабка-охранница у дверей, когда я подошел к ней, с трудом разлепила заплывшие глаза и придала своему лицу должностное выражение.

— Товарищ Сорокосидис давно ушли, — сказала она, — уже с час, как ушли. Вы что, здесь побудете? Присмотрите тогда уж, как и что.

Она извлекла из-под стола чайник и неторопливо заковыляла куда-то по коридору.

Я опять позвонил Ивану Ивановичу и опять впустую. Позвонил жене, извинился, что задерживаюсь. Занялся было протоколом и бросил — не мог сосредоточиться, тревожные предчувствия прямо одолевали.

Внезапно меня осенило: а что, если нажать какие-нибудь клавиши? Вслепую нажать, наугад, что-нибудь такое переключить, чтобы что-нибудь даже испортилось; тогда, если между машиной и Иваном Ивановичем действительно существует загадочная связь, он немедленно почувствует, что происходит что-то неладное (вдобавок к тому, о чем он уже знает), и прибежит (или позвонит, по крайней мере).

Раза три я протягивал руку к клавишам и отдергивал ее снова и снова. Наконец нажал на одну, на другую…

С машиной начало твориться что-то невообразимое! На пульте полыхнули разноцветные огни, застучали печатающие устройства, сбрасывая на пол широкую ленту, загудел мотор магнитного барабана. В страхе я прянул наугад, заметался по залу, бросился к спящему Петухову (безрезультатно), попытался прочесть, что там такое она напечатала… Куда там! Что я мог тут разобрать-то? Во всяком случае, в пределах моего разумения смысла тут не было никакого…

Машина, однако, постепенно успокоилась. Забившись в угол, я наблюдал за ней. Через несколько минут она, кажется, вернулась в прежнее состояние, замерла. Часы показывали двадцать один пятьдесят пять. Нина, следовательно, отсутствовала сорок минут уже. «Идти до Ивана Ивановича быстрым шагом минут семь, — прикинул я. — Туда и обратно — четырнадцать. Если она застала его, то они должны быть уже здесь. Если же не застала, то… Пошла куда-нибудь искать? И потом… если Иван Иванович действительно чувствует, что происходит с машиной, то он давно бы уж должен примчаться сюда… По крайней мере, должен был почувствовать, когда я затеял свои манипуляции с клавишами… Но так как его нет… остается два варианта: либо он ничего не почувствовал, либо с ним все же что-то случилось…»

Я сидел как на иголках, и едва часы показали 22, меня будто сорвало с места — к Ивану Ивановичу, скорей, ждать дольше нельзя в бездействии, побегу кратчайшим путем, в крайнем случае их встречу! Нет, помню, еще минуту-другую я колебался, обнаружив, что бабка так и не вернулась до сих пор на свой пост, но потом подумал: «А что я, нанимался, что ли, сторожить эту проклятую машину?! В конце концов, есть дежурные, пусть они и отвечают!» — и сломя голову помчался знакомой тропой вдоль шоссе и дальше ельником, через овраг, напрямик к кварталу «В», где жил Иван Иванович. Видела бы меня тогда Нина! И уж, не дай бог, кто-нибудь из знакомых! (Впрочем, потом выяснилось, что никто не видел.)

Взмыленный, храпя, словно какой-нибудь конь Опанаса Гельвециевича, я через пять минут — не больше — очутился уже перед домом Ивана Ивановича. Еще на бегу нашел его окна: есть ли свет? Свет горел. Задыхаясь, я добежал до третьего этажа, позвонил, тут же увидел, что входная дверь приотворена, и буквально ворвался в квартиру.

Иван Иванович был жив, смертельно бледен, но жив. Он в столбняке стоял у письменного стола, упершись, как это сделалось за последнее время ему свойственным, остекленевшим взором в пол, и никак не отреагировал на мое появление. Комнату из угла в угол мерила крупными шагами Марья Григорьевна, и выражение лица у нее было тоже несколько оцепенелое, но яростное. В отличие от Ивана Ивановича она, однако, все же чуть повернула голову, когда я вошел. На кухне, вся зареванная, сидела Нина… Очевидно, здесь был скандал, и скандал затяжной, основательный.

Я засомневался, не уйти ли мне сразу, но повернуться и уйти было вроде бы неудобно. С кретинской миной, произнося, кажется, какие-то слова типа: «Как поживаете? Что у вас новенького? А как дела?» — я нетвердо, на деревянных ногах пересек комнату и плюхнулся на диван. «Сколько ж времени у них это длится?» — прикинул я машинально, по инерции, представив себе на мгновение табло с пляшущими цифрами. Марья Григорьевна, судя по всему, и сама неоднократно принималась плакать.

— Извините меня… за вторжение, — наконец выдавил я из себя. — Дело в том, что… машина… Мы наконец, понимаете ли, играли контрольную партию… Представьте себе, я… у меня на мизере… А у вас телефон, наверное, не работает…

Марья Григорьевна остановилась передо мной, скрестив на груди руки, покачиваясь с носка на пятку.

— Ну, — зло спросила она. — Вы что, тоже?

— Что… тоже? — пролепетал я, сжимаясь под ее пронизывающим взглядом.

— Тоже пришли морочить мне голову?!

— Я?! Но уверяю вас!.. Марья Григорьевна, что с вами?

— Со мной?! Со мной ровным счетом ничего! Вы лучше спросите, что с ним! — Она ткнула пальцем в сторону Ивана Ивановича. — Что происходит с ним!.. Вот, полюбуйтесь на него! Пожалуйста, вот вам, вы все же историк науки, записывайте! Живой персонаж из научно-фантастического романа! Сайенс-фикшн! Человек-машина! Робот! Да-да, робот, слышите вы! — (Это она обращалась, конечно, уже к Ивану Ивановичу.) — У вас нет сердца! У вас электронная схема вместо него, триггер!!!

— Марья Григорьевна! — (Это уже взмолился я.)

— Что Марья Григорьевна? — передразнила она. — Что Марья Григорьевна? А вы знаете, что он мне сказал?! Вы знаете, что он мне сказал?! Он мне сказал, что я ему мешаю работать! Вы слышали?! Нет, пока про это чесали языками бабы на всех перекрестках, пока этот подлец Эль-К… Я терпела, терпела… Но услышать такие слова от него самого… от него самого… Да еще и при ней! Я, видите ли, им мешаю работать! Они, видите ли, работают! Хорошая у вас работа, как я погляжу! Я для такой работы, конечно, уж не гожусь! «Фид-бэк, фид-бэк, позабавиться не грех…» Нет, это надо же! Вот уж верно говорят в народе: седина в бороду, а бес в ребро!

— Как вам не стыдно, Марья Григорьевна! — На кухне Нина заревела в голос.

— Мне стыдно?! Мне?! Это вам должно быть стыдно! Вам нужно выйти замуж?! Пожалуйста! Мужиков полно! Вам что, нужен обязательно он?! Чтобы потом всю жизнь дурачить его, чтобы он остаток своих дней ходил рогатым?!

Ивана Ивановича зашатало.

— Уходите, Марья Григорьевна, уходите, прошу вас… Машина… — невнятно, еле шевеля языком, попросил он.

— Это вы мне?! Уходите?! Машина?! — закричала Марья Григорьевна. — Да пропадайте вы пропадом с вашей машиной!!! Из-за дерьма, железок!!! Да я сожгу ее к чертовой матери!!!

И с этими словами, схватив с вешалки плащ, она бросилась вон, хлопнув за собой дверью так сильно, что с полок над столом Ивана Ивановича попадали книги!

Иван Иванович минуту-другую беспомощно озирался по сторонам, полез было под стол собирать книги, дрожащими руками стал расставлять их по полкам, потом швырнул две оставшиеся книги, которые не хотели устанавливаться, обратно на пол и нелепой рысцой (движения его рук и ног были плохо скоординированы) затрусил к выходу, насколько я понял, догонять Марью Григорьевну…

Мы с Ниной ждали его (или их) больше часу. Я утешал Нину, она рассказывала мне о себе, признавшись, в частности, что застряла у нас в городке так надолго, конечно же, больше всего из-за Эль-К, который сначала тоже как будто… но потом вдруг переменился, стал изображать, что ревнует ее к Ивану Ивановичу, донимать ее совершенно неоправданными упреками, что она, дескать, предпочла ему (Эль-К) Ивана Ивановича, а потом и вовсе подал дело таким образом, что, дескать, из благородных чувств он «отходит в сторону», не хочет разрушать их счастье, уверял даже, что Иван Иванович якобы сам просил его об этом, во всяком случае, намекал, что любит ее (то есть Нину) без памяти, что это последний луч надежды в его жизни и т. д., Нина пробовала выяснить истину у самого Ивана Ивановича, но с ним, как известно, последнее время совсем нельзя разговаривать, и толку она не добилась. Скорей всего, считала она, ветреный Эль-К просто-напросто нашел себе другую пассию и изобрел этот благовидный предлог, чтобы отделаться от нее, Нины…

За такой беседой мы скоротали время до половины двенадцатого. Сидеть и ждать дальше было как-то глупо. Да и чего мы, собственно, ждали-то?! Телефон молчал — оказывается, то ли сам Иван Иванович, то ли Марья Григорьевна грохнули его сегодня об пол, уж не знаю, при каких обстоятельствах. Возвращаться опять на машину? Нет, не было никаких сил ни у Нины, ни у меня, оба мы были предельно измотаны.

Правда, какое-то время еще мы прождали, поскольку не в состоянии были решить, как поступить с дверью, то есть взял ли Иван Иванович с собой ключ или нет. Потом сказали себе, что наверняка взял, а если и не взял, то не маленький, сообразит, как ему быть, и захлопнули дверь на английский замок — оставлять квартиру открытой все же не хотелось.

Проводив Нину до общежития, я вернулся домой в первом часу, долго оправдывался перед женой за опоздание, разнервничался и потом, несмотря на усталость, не мог уснуть, пил сердечные капли и седуксен…

13

Мне показалось, что я спал минуты две-три, не более того, — истошный вопль жены вывел меня из забытья:

— Вставай!!! Скорее!!! Пожар!!! Ваш институт горит!!!

Сквозь занавески пробивался, с каждым мгновением становясь будто сильнее и сильнее, отблеск кровавого зарева.

Я подбежал к окну: над перелеском, что окружал институт, ползли огромные клубы дыма, время от времени выше деревьев взметывались языки пламени. На часах было половина четвертого. Я поспешно одевался. Затрещал телефон, звонил Зиновий Моисеевич:

— Вычислительный центр горит! Где Копьев, не знаете?! Ищут Копьева!

— Он-то что теперь может сделать? При чем он теперь-то? — встревожился я не на шутку, чувствуя вместе с тем, что плохо соображаю и голова моя будто набита ватой.

Ноги, когда я выскочил на улицу, тоже были ватные. Обгоняя меня, через лесок к институту бежали люди. И снова все без конца спрашивали: «Где Копьев? Что с Копьевым? Никто не видел его?..»

С шоссе доносился вой сирен — пожарных и «скорой помощи». Чем ближе к институту, тем оглушительней был рев огня, слышалось ужасающее шипение — это, наверное, пустили в ход брандспойты, порою что-то как бы взрывалось.

Добежали. С первого взгляда было видно, что вычислительный центр обречен. Огонь бил изо всех окон, через обрушивающуюся в двух местах крышу. Прямо перед моим носом дала трещину кирпичная кладка боковой наружной стены. Белый огонь, такой, словно туда влили расплавленный металл, в мгновение ока заполнил расселину доверху…

Казалось, чему бы и гореть в вычислительном центре. А вот горело, и еще как горело! Нашлось чему! Прежде всего горел так называемый фальшпол (это мне объясняли уже там, на пожаре). В вычислительных центрах всегда делают такой специальный настил, примерно в полуметре от основного пола, под настилом этим прокладываются коммуникации — кабели, воздухопроводы; сама машина монтируется уже на этом настиле. На изготовлении таких фальшполов — дюралевые стойки, пластик, все такое прочее — почему-то специализируется энская тюрьма (да, есть вот такая подробность), заказан он им был и нами, но исполнение заказа по каким-то причинам затянулось, и у нас сделали поэтому временный, целиком деревянный фальшпол, таким образом, горючего материала, значит, было уже порядочно. Ну а кроме того хорошо горит и мебель — столы, стулья, диваны, — горит столярная фурнитура, горит краска, горят и те стеллажи, что на складе, папки с технической документацией, рулоны бумаги для печатающих устройств тоже, как сказал один пожарный, могут увеличивать загораемость…

События, по словам ранее прибывших (и все разузнавших), развивались приблизительно так. В начале третьего бабка-охранница спросонок почувствовала запах гари (дверь в зал была приоткрыта, бабкин пост, как я уже говорил, находился в коридоре). Зал был уже полон дыма. Бабка стала звать дежурных. Никто не откликался. Она кинулась к деду-охраннику в вестибюле. Вместе они стали звонить, но не «01», а сначала непосредственному своему начальству, нашему коменданту. Того не было дома: он уехал в Волобуевск к шурину и заночевал у него. Жена — тоже от большого ума — сказала, что попробует дозвониться в Волобуевск, пусть мужнины подчиненные подождут. Эти уселись ждать. Дым за это время распространился уже по всему первому этажу. Откуда-то появились и дежурный инженер с программисткой. Открыв люки, они попытались загасить огонь из огнетушителей, но пламя бушевало уже вовсю, и только тогда, устрашенные, они вызвали пожарную команду. Команда примчалась скоро, одновременно с первыми жителями городка, заметившими дым над институтом. В каком-то отношении появление жителей (среди которых были и научные сотрудники) оказалось роковым, потому что эти научные работники прежде всего порекомендовали пожарным тушить как можно аккуратнее, не повреждая машины, чем, разумеется, озадачили всю команду. К тому же горело, как сперва представлялось, лишь в одном углу, ближнем к главному корпусу. Там были сосредоточены все подоспевшие пожарные силы. Долго искали во дворе канализационный люк, чтобы подсоединить кишку, тем временем заливая огонь из машины-цистерны. (Брандспойт при пожарном кране в коридоре оказался короток и до горевшего угла не доставал.) Отыскали люк, принялись за дело, но тут обнаружили, что с другой стороны пристройка тоже вся занялась, и гораздо сильнее, чем с этой. Опять начались поиски люка…

Короче, сейчас борьба шла уже за то, чтобы отстоять от огня смежные с ВЦ помещения главного корпуса, хозяйственные постройки вдоль забора, и не дать пожару перекинуться на ближайший лесок.

Я включился в работу — как раз прибыла машина с лопатами. Нужно было вырыть неглубокий, но достаточно широкий ров между пристройкой и лесом. Работали дружно, слаженно. Хотя народу собралось порядочно — чуть ли не весь городок, — сутолоки не было никакой, каждый сразу уяснил себе свое место и свою задачу. Праздно шатающихся тоже не было. Все это — благодаря тому, что руководил нами Михаила Петрович. Да, здесь он был в своей стихии! Его богатырская фигура, озаренная огнями пожара, была видна отовсюду; перекрывая рев и треск пламени, гремел его бас; седая грива разметалась по ветру… Не ограничиваясь отдаванием приказов, Михаила Петрович порою сам бесстрашно шагал в пекло и, подхватив какую-нибудь горящую балку, швырял ее далеко к забору! Брандмейстер, начальник пожарной команды, полностью признал превосходство Михаилы Петровича и тоскливо мыкался где-то за его спиной, лишь изредка робко позволяя себе спросить: «А не надо ли?.. А вам не кажется, что?..» — совсем как нерукодельный хозяин-интеллигент, позвавший умельца соседа помочь починить табуретку.

Грунт был тяжелый — суглинок, да еще вперемежку с остатками слежавшегося и окаменевшего строительного мусора. С пристройки несло невыносимым жаром, осушавшим пот, которым прошибало нас от непривычного труда. Мы поскидывали пиджаки, рубахи. Но никто не жаловался, не ныл, не было слышно и ругани — только так, в пространство, по делу, когда не поддавался какой-нибудь вылезший вдруг из-под земли огрызок железобетонной конструкции или водопроводной трубы… Все наши были здесь, все без исключения. В дыму мелькнуло одухотворенное лицо Эль-К. По двору туда и сюда сновал зачем-то Лелик Сорокосидис, еще усердней, чем всегда, выворачивающий ноги по своему чарли-чаплинскому обыкновению… Рядом со мной самозабвенно махал киркой Герц. Как-то так получилось, само собой (или, может быть, распорядился Михаила Петрович), что у каждого институтского отдела, у каждого сектора образовался свой участок работы. Дамы трудились наравне с мужчинами… Вот с багром в руках мимо нас прошел Кирилл Павлович… А вон с ломом Валерий… Остановившись на секунду передохнуть, мы увидели и только что подъехавшую машину Опанаса Гельвециевича. Двое наших аспирантов под руки подвели его сразу же туда, где возвышался Михаила Петрович.

— А у меня тоже… сожгли… библиотеку в усадьбе! — сказал с вызовом Опанас Гельвециевич. — Хорошо, что коней успели вывести!

По шоссе нам на подмогу подтягивались бульдозеры. Вдруг стройность наших рядов нарушилась: Нина, на сей раз простоволосая, обезумевшая, потерявшая свою царственную осанку, металась между людей, воя по-бабьи: «Петухов!!! Где Петухов?!! Петухова убили!!! А-а-а…» — и рвалась в самое пламя; ее едва удерживали несколько человек.

У меня волосы встали дыбом. Все кругом засуетились, забегали, закричали… Михаила Петрович гаркнул: «Майор! Четверых самых лучших — туда!!!» — и сам рванулся вперед, готовый, как его предки в старину, разнести кулаками раскаленные стены, но пробиться во что бы то ни стало! Опережая его, в окна прыгнули четверо молодцов в бруси-товых робах и блестящих касках. Им вослед били мощные струи брандспойтов… Минута… другая… и в проеме появился солдат с телом на плечах, второй подсаживал товарища сзади, двое других выбросили через окно тлеющие остатки дивана. С рук на руки первые двое передали свою ношу Ми-хайле Петровичу… Многие из нас закрыли глаза, чтобы не видеть ужасного зрелища… Мне происходящее заслоняли люди, я успел заметить только затлевшиеся пиджак и брюки (Петухов, естественно, спал не раздеваясь).

Его отнесли подальше в лесок, положили на мох под сосною. Ребята из ВЦ сгрудились вокруг, прервав работу, — как бойцы среди боя, — подошли и мы. Некоторые уже потянулись стаскивать с голов шляпы и кепки. Капитан местной милиции, протиснувшийся вперед, поднес руку к козырьку. Санитарная машина, буксуя на развороченной лужайке, подруливала поближе… Но тут началось нечто непредвиденное. Петухов открыл глаза, потом сел, изумленно озираясь на публику, столпившуюся вокруг, на сосны, простершие над ним свои ветви, неуверенно улыбнулся и затем вдруг зашелся от хохота, повалясь обратно на мох и даже болтая ногами. «Ну, вы даете! Неплохо! Ну ладно, я тоже когда-нибудь вам устрою! Ха-ха-ха! — утробно смеялся он. Но, увидев дыры на брюках, огорчился: — А вот это уже слишком. Единственный мой костюм! Вы что, ребята, рехнулись? Нет, ну что я скажу жене! Купите новый!.. Я вам точно говорю… Теперь мне понятно, почему мне снилось, что на ВЦ пожар… Нет, это с вашей стороны свинство!..» И тут глаза у него полезли на лоб: он обратил внимание, что и у приятелей его вид не совсем обычный — полуголые, ободранные, обгорелые, — он обернулся и, узрев наконец между деревьями пламя, задрожал и опять повалился в мох…

Только тогда мы догадались, что он не только не сгорел, но даже и не угорел, как это ни странно, а все это время он просто-напросто спал; проснувшись же и найдя себя в лесу под сосной, заключил, что приятели учинили над ним такую шутку (в духе Эль-К) и лишь несколько переборщили, спалив ему пиджак и брюки.

Кто браня Петухова, а кто смеясь, а в общем-то, — не побоюсь сказать, — отчасти раздосадованные этой глупой историей, мы побежали по своим местам.

Но делать нам там было, по сути, уже нечего: наш защитный ров распахивали бульдозеры, а у пристройки прямо на наших глазах обвалилась целиком внутрь крыша, сноп искр взметнулся вверх метров на пятьдесят — выше главного корпуса — над тем самым местом, откуда только что вытащили Петухова.

Светало. Взобравшись на бруствер, отсыпанный нами и бульдозерами, опершись на ненужные теперь кирки и лопаты, мы молча долго глядели, как светлое пламя, весело играя, пожирает то, чему отдано было столько в нашей жизни за эти последние годы. «А где же Иван Иванович? — вновь встревожился я, гоня прочь поскорее мысль: а что, если его-то и позабыли там на самом деле?! — Нет-нет, — поспешил успокоить я сам себя. — Ведь бабка-то охранница звала дежурных, потом инженер с программисткой бегали по залу с огнетушителем, да и пожарные вначале еще были внутри. егозаметили бы. Он откликнулся бы, его нашли бы. Вряд ли он мог так уж сразу потерять сознание и свалиться куда-нибудь за стойку… Хотя ведь он был так слаб, так слаб… и голос у него совсем пропал… Нет, не может быть! Не верю!.. Хорошо, а где же Марья Григорьевна?!»

Я обвел взглядом стоявших плотным кольцом у бруствера и у бетонного забора людей, но не нашел среди них тех двоих, которых надеялся найти… Я спросил у кого-то: не попадался ли им Иван Иванович? Нет, не попадался, они и сами беспокоились, где он и что с ним. По цепочке пошло: где же Иван Иванович, не знаете?.. Никто не знал. Ко мне подбежала Нина, она тоже была взволнована, не видя его…

Зато мы увидели неподалеку от себя Эль-К, и — честное слово — облик его потряс нас едва ли не больше, чем все, нами в эту ночь пережитое. Выбритый, аккуратно причесанный, одетый с иголочки, как будто на прием — в светлом макинтоше, на котором не было ни пятнышка, при белой крахмальной рубахе, ослепительно сверкали манжеты, не выехавшие из-под пиджака ни на сантиметр дальше положенного, при галстуке, не развязавшемся, не сдвинутом набок, в отутюженных брюках, опять-таки не выпачканных, как у всех нас… ну разве что ботиночки, начищенные перед выходом из дома, были сейчас немного заляпаны грязью… — нет, невозможно! — ведь я же видел, он был на пожаре с самого начала, он наверняка что-то делал, принимал, так сказать, участие, он не мог стоять сложа руки! Так как же он умудрился?! Непостижимо!.. Но главное, конечно, заключалось вовсе не в этом… Главное… главное — это выражение его лица — светлое, почти под стать пламени, гордое и, я бы сказал, удовлетворенное выражение! Сцепив руки за спиной, он смотрел на огонь, легкая улыбка бродила по его лицу — или то были всего лишь отблески пламени?.. Нет, он улыбался, он улыбался! Он читал стихи! Он декламировал:

Я жег мой труд и холодно смотрел,

Как мысль моя и звуки, мной рожденны,

Пылая, с легким дымом исчезали!

Меж тем огонь, уничтожив все что мог, сам собой угасал. Пожарные заливали дымившиеся развалины. Сквозь пустые оконные рамы и разошедшиеся трещинами стены видны были почерневшие и перекореженные остовы стоек с колтунами проводов и красными сосульками оплавившейся, остывающей меди…

Заметно похолодало. Солнце вот-вот должно было взойти. Мы пошли искать сброшенные прежде плащи, пиджаки и рубахи. Долго пытались отчистить замызганную одежду, выколачивали ее о деревья и терли сухой травой. Потом опять поднялись на бруствер — кинуть прощальный взгляд на пепелище…

И тут все ахнули: там, внутри, по неостывшей еще золе, кое-где полыхавшей даже огнем, среди оседающих сизых дымов меж обломков кирпичных стен и завалов железа бродил человек! То был Иван Иванович, несомненно!

Вновь четверка спасателей бросилась вперед (хотя опасности теперь особой не было, но все же — сгореть не сгорел бы, а обгореть мог здорово или удариться обо что-нибудь, или упала бы на него какая-нибудь накренившаяся конструкция)… За дымом и закрутившимися вихрями пепла послышались крики, шум. Несколько наших, невзирая на протесты брандмейстера, все же кинулись туда. Я тоже — потому что мы поняли сразу: Иван Иванович не хочет уходить оттуда, наверное, цепляется, бедняга, за горячие еще стойки, упирается…

Его вывели, истерзанного, грязного, мокрого — попал под струю воды, — ноги выше колен в золе, волосы всклочены. Он что-то бубнил про себя, время от времени выкрикивал, подвывал, норовил вырваться; нас, по-видимому, за друзей не признал, глядел пугливо — городской сумасшедший, да и только!

Подоспевшие фельдшеры помогли нам запихнуть его в санитарную машину…

14

Государственная комиссия (на сей раз ей суждено было быть последней) прибыла уже в тот же вечер. Но еще утром, не отоспавшись — какой там сон, — лишь помывшись и переодевшись, я давал одним из первых (ведь на машине-то я был одним из последних!) показания следователю нашего местного отделения областной прокуратуры — маленькому невзрачному человеку, что называется, «без особых примет», — без особых настолько, что лишь потом жена мне доказала, что живет он в соседнем с нами доме (он еще сказал мне: «Мы с вами знакомы», — а я удивился), и мы, конечно, тысячу раз с ним встречались, а однажды на субботнике даже вместе сажали у нас во дворе какую-то елочку.

Быть может, в силу нашего с ним «знакомства» (чего я, повторяю, тогда не уразумел) держался он, как мне показалось, как-то скованно, чуть ли не стесняясь задавать вопросы, хотя вопросы были самые заурядные: не помните ли, когда вы пришли? Не припомните ли точно время, когда вы вышли из ВЦ? Кто, кроме вас, находился в зале, когда? и т. п. Я подробнейшим образом изложил все то, что уже известно читателю… Да, разумеется, были еще вопросы обо мне самом: кто да что, в каких отношениях были с заведующим отделом Системы, не было ли между вами каких-либо недоразумений, личной неприязни…

Старательно, аккуратнейшим, каллиграфическим почерком следователь — Василий Андреевич Кондратков, так его звали, — писал протокол, начав его, помнится, такими словами: «Учась в Саратовском Государственном университете, я увлекался историей науки. Окончил институт я в 1954 году. В декабре 1962 года (такой точной даты я не помню) мой знакомый, Петров Виталий Игнатьевич (проживающий ныне в городе Пскове, точного адреса я не помню), вернувшийся тогда из командировки в энский филиал Академии наук, предложил мне…»

У него была довольно смешная манера, пиша, все время рассуждать с самим собой, вслух, но по нескольку раз переповторяя то, что он пишет. «Так-как, — приговаривал он, одним глазом глядя в свой блокнот, а другим — в бланк протокола. — Пишем-пишем… Что пишем? Пишем: „учась“. Учась, учась, учась… Где учась? Учась в институте… Нет, учась в университете?..» — и так далее. Вот, пожалуй, единственная черта, немного оживившая унылую процедуру, которой мне пришлось подвергнуться. В конце концов к нам вошел какой-то начальник в форме полковника, явно не наш, из областного центра, но не представился, посмотрел только готовые листки протокола и удалился.

Одновременно со мной в соседней комнате давали свидетельские показания Нина, бабка-охранница, те самые дежурные инженер с программисткой и Петухов.

Выйдя от следователей, мы обменялись впечатлениями и информацией, причем основную коррективу в выше обрисованную картину случившегося внесла бабка-охранница, показавшая следствию, что уже поздно ночью, после моего ухода из ВЦ — во втором или в третьем часу, — на ВЦ появилась Марья Григорьевна. Бабка не хотела ее пускать, но та оттолкнула ее и сама прорвалась в зал, пробыла там недолго («Рыскала туда-сюда, ровно зверь лесной, фыр-р-рь, фыр-р-рь!» — сказала бабка) и убежала, когда бабка решительно пошла за нею следом. «И вот только эта свиристелка, прости Господи, ускакала, — продолжала бабка, — гляжу, сами идуть! Вошли, посмотрели вокруг… Будто прощались… Слезу смахнули. И ушли…»

Уже на улице я встретил приятельницу Марьи Григорьевны — не могу твердо сказать, как ее звали — Алиса, Алина? — которая сообщила мне, что Марья Григорьевна тоже «вызвана», но идти не может: она заболела, пришла ночью к ней (к Алисе или к Алине) в ужасном состоянии, до утра они ее утешали (м-да, пожалуй Алиса и Алина были все-таки две разные личности), отпаивали ее валерьянкой, сбились с ног, про пожар ничего не знали (окна у них выходят на другую сторону, да и не до этого было), а когда наутро услыхали топот и громкие разговоры возвращающихся с пожара и узнали… то… В общем, Марье Григорьевне стало еще хуже, был обморок, со всего маху упав, Марья Григорьевна разбила себе голову, они (Алина и Алиса) опасаются сотрясения мозга, опасаются также, как бы та не наложила на себя руки, сейчас одна из них побежала сюда, а другая неотлучно находится при Марье Григорьевне, которую они отвели все же домой.

Когда я посочувствовал, что вот и Иван Иванович, дескать, тоже, бедняга… Алиса (буду называть ее Алиса) внезапно разразилась потоком проклятий, сказав, что «этот негодяй, измучивший Марью Григорьевну», вчера, то есть сегодня ночью, но, к счастью, еще до Марьи Григорьевны, вдруг заявился к ней (к Алисе) в поисках Марьи Григорьевны. Алиса выставила его вон. А когда Марья Григорьевна пришла, то Алиса предпочла не говорить ей о визите, чтобы не расстраивать ее.

Едва я расстался с Алисой и присоединился к ожидавшим меня Нине и Петухову, как нас нагнал Валерий Виту-ковский. Время было уже обеденное, Валерий буквально силой заставил нас идти с ним подкрепиться в нашу столовую. Ему, конечно, хотелось поговорить, узнать «дополнительные детали». Ну, понятно, что нам и самим трудно было молчать. Валерий, судя по всему, рассчитывал, что вести следствие будет поручено ему (не знаю, имел ли он на это право по должности), и теперь, когда дело поручено другому, был здорово огорчен и обижен. Об этом другом — «моем» следователе, Василии Андреевиче Кондраткове, — он отзывался скептически, характеризовал его как «посредственного», единственным удачным делом которого была поимка ребят из Волобуева, угнавших у нас в городке автомобиль. В тот раз Кондратков предположил, что ребята решили совершить на машине путешествие куда-нибудь в южные страны, на Кавказ или в Крым, поехали не по главному шоссе, а в обход, прикинул, какой примерно дорогой они могли отправиться, и в течение одного дня нашел машину (застрявшую на проселке и брошенную), а через неделю с помощью вызванных армейских вертолетов разыскали и заблудившихся в глухой тайге ребят… (По-моему, не так уж и плохо, но Валерию я, конечно, ничего не возразил на это.)

Дело о «пожаре», сказал далее Валерий, с самого начала пошло по неверному руслу. Установка взята доказать, что имело место «самовозгорание в результате короткого замыкания» (тут Валерий намекнул, что ему известно о состоявшемся рано утром совещании его начальства с Кириллом Павловичем и председателем нашего филиальского президиума). А между тем у него (Валерия) есть кое-какие соображения на сей счет, которых он пока что раскрывать не хочет, но все то, что мы ему рассказали, лишь укрепляет его во мнении, что… нет, сейчас он об этом говорить не будет, ему надо еще кое-что выяснить…

В целом же со слов Валерия получалось так, что в определенном смысле он даже рад, что его не запрягли в это дело сразу — погряз бы в бумагомарании, недостало бы времени на размышления, тогда как теперь времени у него сколько угодно (начальство-то поглощено другим); остается только и всего, что подождать, пока им станет ясна абсолютная бесперспективность линии Кондраткова, и тутонинеизбежно должны будут обратиться к нему, к Валерию.

Здесь я, честно говоря, пожалел, что опрометчиво передал Валерию некоторые сцены у Ивана Ивановича (у следователя-то я их, признаться, опустил, а вот Валерию-то просто как хорошему знакомому передал!), потому что, как мне показалось…

Ну, об этом в свое время.

Мы распрощались с Валерием. Нина тоже мною была вроде как недовольна…

Как я уже сказал, к вечеру из Москвы спецрейсом прилетела государственная комиссия, многих членов которой мы уже хорошо знали, а также представители следственных органов, в том числе генерал из КГБ (не знаю, точно ли, но у нас говорили, что это генерал из КГБ, эксперты-криминалисты, в частности зачем-то даже эксперт по судебной медицине, вот это достоверно — у нас в городе оказался один его знакомый), и, наконец, два фотографа.

«Ну, теперь начнется!» — сказали наши.

Но ничего чрезвычайного, внешне по крайней мере, заметно не было. Разве что заставили нас являться на работу к девяти утра и отсиживать весь день. Библиотечные дни и домашние занятия были отменены. Пепелище с трех сторон обнесли глухим забором, сверху из окон главного корпуса нам видно было, как члены комиссии и те, что из органов, закатав почти до колен штанины, перескакивают там с камешка на досточку и опять на камешек, будто экскурсанты в развалинах древнего поселения, ведомые Михайлой Петровичем, мужественно взявшим на себя бремя представи-тельствования за весь филиал в столь трудной ситуации (с чем Кирилл Павлович и остальные члены президиума охотно согласились). Ритуально побродивши с полчаса, высшие чины удалялись на закрытое совещание в кабинет к Кириллу Павловичу. На пепелище оставались эксперты, которые, поскольку чертежи и планы пристройки сгорели во время пожара, занимались теперь главным образом обмерами, для чего таскали за собой геодезический инструмент, двухметровую машину, так и сяк прикладывали рулетку, натягивали разные веревочки, что, конечно, вызывало у нас отчасти иронические улыбки. Но надо сказать, что и у самих экспертов бывал порой такой вид, словно они сами заранее были убеждены в беспомощности своей работы, и мешало им откровенно сказать нам об этом лишь сознание принадлежности к их таинственной и могущественной корпорации. Впрочем, один из них (у нас считалось, что это майор из МУРа) имел привычку, встречаясь с кем-нибудь из нас (лица-то за три дня уже примелькались), по-особому как-то подмигивать (но не здоровался, а именно как-то ухарски подмигивал), будто бы говоря: «Вы все понимаете, и я все понимаю. Все всё понимают. Вот и хорошо! Молчок!..» Вечерами, с наступлением темноты, на развалины приходили фотографы — настоящие профессионалы больше всего любят снимать ночью, с искусственным освещением.

Ежедневно, однако, кого-нибудь из нас вызывали к следователю. Вызывали и меня вторично. Опять же те же стандартные вопросы, мои стереотипные ответы. То же разочаровывающее ощущение рутинности. (Хотя чего, собственно, хотелось? Непонятно! Романтики, что ли?!) А вот когда вызывали Эль-К, произошел такой случай. С Эль-К беседовал Кондратков, который ему сразу же представился. Но присутствовал также и тот самый гипотетический «майор из МУРа», Эль-К не представившийся. В какой-то момент «майор» позволил себе сказать что-то такое вроде: «Интересно, интересно…» Эль-К выпятил грудь: «Простите, а с кем имею честь?!» В ответ «майор» засмеялся, подмигнул и вышел из комнаты. У нас все были этим немало смущены…

Нам было известно также, что судебный медик посетил в клинике Ивана Ивановича. Наш местный житель, знакомый этого медика, заманив его к себе в гости, допрашивал с пристрастием его. Но медик ничего нового относительно хода следствия не преподнес, а относительно Ивана Ивановича выразился в таком духе, что, дескать, «конечно, он в шоке, имеются симптомы нервного истощения, но в целом состояние его организма удовлетворительное, и после отдыха больной скоро вернется к трудовой деятельности».

Из этого мы сделали вывод, что приезжий специалист либо валяет дурака, либо совсем не разобрался в вопросе, ибо Иван Иванович находился в состоянии жутчайшем, это было видно невооруженным глазом.

Мы навещали Ивана Ивановича каждый вечер, благо палату ему предоставили, конечно, отдельную, и врачи не возражали. Нина бегала туда и утром и днем, доставала в президиуме какие-то необыкновенные и неслыханные продукты, кормила Ивана Ивановича с ложечки, насильно впихивала в него пищу, умывала его, причесывала и меняла белье. Кроме Нины, он никого не хотел узнавать, сиднем сидел на кровати в больничной пижаме, поджав ноги по-турецки, руки его были в бинтах (он успел-таки обгореть, пока ходил по пожарищу). Он, не переставая, что-то бубнил про себя, как обычно, невидящими глазами уставясь в пол, и лишь иногда голос возвращался к нему, и, не в такт вскидывая головой, он фальшиво и надтреснуто заводил всегда одно и то же:

Шумел, горе-ел пожар московский, Дым расстилался по реке-е-е, А наверху стены Кремлевской Стоял он в сером сюртуке-е-е!..

«Вот тебе и Моцарт!» — хладнокровно изрек Эль-К, услыша это пение.

Я не буду, однако, расстраивать читателя подробным описанием страданий несчастного нашего друга и тех страданий, что причинил он нам своим видом и поведением; полноты ради скажу только, что лечащие врачи и сами, по-моему, не знали, как тут быть, и поговаривали о том, чтобы перевести его в областную клинику, где больше «возможностей», о том, чтобы вызвать консультантов из Москвы, о том, чтобы достать какие-то (какие?) редкие лекарства…

но все это были одни только разговоры, от бессилия пока что первоочередной задачей было объявлено залечить ожоги. «А уж там, — ненатурально оптимистически похлопывал нас по плечам заведующий, — там посмотрим! Проведем курс общей терапии… Там видно будет!»

В заключение своего короткого рассказа о первых днях после катастрофы добавлю еще только, что, по сведениям, полученным от Алины и Алисы, самочувствие Марьи Григорьевны тоже было весьма скверное. Сотрясения мозга, правда, у нее не нашли, но из дому она не выходила, сидела на бюллетене, Алина и Алиса никого к ней не допускали, в том числе и Кондраткова…

15

Прошло еще несколько дней. Расследование по делу о пожаре велось темпами весьма умеренными; похоже было, что действительно установка была взята на доказательство версии о «самовозгорании в результате короткого замыкания»; особого рвения по части «козлов отпущения» комиссия не обнаруживала; шпиономанией — чего мы поначалу опасались — тоже не страдала. Показалось, что уж лучше? Так нет же — странно устроен человек! — у нас многие громко порицали комиссию, следственные органы и руководство филиала за бездейственность, за намерение «спустить все на тормозах», что «конечно же, все они сговорились заранее», что «иного нельзя было ожидать от них», что «Кирилл Павлович благодаря своим связям» и что «если по-настоящему взяться, то в неделю, наверное, все можно было бы…» и т. п.

Увы, в тот месяц все у нас в городке стали детективами! И, увы, над многими умами властвовала прискорбная мысль о безусловно имевшем место поджоге. Но еще печальней было то, что господствующее мнение вполне определенно называло в качестве непосредственных виновников-поджигателей Марью Григорьевну и Ивана Ивановича!

Расхождения были лишь насчет того, совершили они это вместе или кто-то из них один, и в этом последнем случае — был ли свидетелем другой, был ли он осведомлен о преступной затее, то есть являлся ли, по сути, сообщником, а также — кто выступал инициатором… Впрочем, нет, кто выступал инициатором — тут, пожалуй, сомнений не было: разумеется, Марья Григорьевна, а Иван Иванович до такого сам никогда бы не додумался, здесь потребен женский характер, говорили наши, причем именно такой, какой у Марьи Григорьевны, а кроме всего прочего, имеется ведь еще и косвенная улика — те слова Марьи Григорьевны, брошенные во время скандала ею, что она-де сожжет эту проклятую машину! Наверняка, стало быть, заключили все, она не раз угрожала это сделать и прежде; возможно, что они неоднократно обсуждали этот вопрос с Иваном Ивановичем, но тот, естественно, никак не мог решиться, и тогда уж она…

Читатель видит отсюда, что неосторожно переданное мною Валерию скоро сделалось достоянием всего городка. Я страшно сокрушался, но поправить уже ничего было нельзя. Дошел этот слух и до Кондраткова, который вновь вызвал меня повесткой, выразил мне свое неудовольствие, присовокупив: а помню ли я об ответственности за дачу заведомо ложных показаний? Я отговорился тем, что, беседуя с ним, об этих словах Марьи Григорьевны забыл, да и сейчас не совсем уверен, что они звучали именно так, а не как-нибудь еще, то есть не было ли употреблено, допустим, сослагательное наклонение, то есть не сказала ли она: «Чтоб она сгорела!», а не «Я сожгу ее!». Я не понял по его виду, удовлетворен ли он этим объяснением или нет.

Движимый чувством вины, я пробовал несколько раз пробиться к Марье Григорьевне, облегчить душу, звонил, но бдительные Алина с Алисой швыряли трубку, едва заслышав мой голос.

Зато Валерий, встречаясь со мной, каждый раз пылко заверял меня, что «с него причитается», ибо без меня он не сумел бы «так быстро продвинуться вперед», а в какой-то день к вечеру и впрямь заявился с бутылкой коньяку. Каюсь, у меня недостало пороху его выгнать, хотя после очередного визита в клинику к Ивану Ивановичу у меня трещала голова.

Вольготно развалясь на моем диване (в позе Эль-К), не без грации потягивая коньяк, с прямой трубкой в другой руке (недавно, чуть ли уже не после пожара, он начал курить трубку — я, кажется, не сказал, что Эль-К покуривал трубочку, у него была небольшая коллекция трубок), Валерий излагал мне в который раз уже свою концепцию. Я слушал — каюсь, научное любопытство опять взяло верх.

— Не задавались ли вы когда-нибудь таким вопросом, — говорил Валерий, обращаясь ко мне, хотя не столько ко мне, сколько к своему совершенному альтер-эго, то есть к Эль-К опять же (о чем свидетельствует то, что трижды, по меньшей мере, окрестил меня Виктором Викторовичем), — не задавались ли вы, Виктор Викторович, таким вопросом: а чем, собственно, вызваны все эти ставшие печально знаменитыми у нас ссоры Ивана Ивановича и Марьи Григорьевны? Удивительно, не правда ли? Ведь с точки зрения обыденного сознания им обоим ровным счетом ничего не мешало… э-э… соединиться. Он был разведен, я наводил справки, ваша кадровичка по моей просьбе еще раз просмотрела его личное дело. Марья Григорьевна разведена, тоже. Дети не могли служить препятствием к браку — ни он, ни она с детьми давно не живут. Другие связи? Я в это не очень, верю. А вы верите, Виктор Викторович, что у него с этой… с Ниной что-нибудь было? Сомнительно, очень сомнительно…

Опасаясь теперь сболтнуть лишнее, я только усердно кивал; удержался и от того, чтобы сообщить ему о моем ночном разговоре с Ниной, хотя вряд ли Валерий смог бы извлечь оттуда что-нибудь существенное.

— Впрочем, должен вам признаться, что этот вопрос меня мало интересует, — надменно сказал Валерий. — Я именно что в теперешнем моем анализе хочу отвлечься от разных побочных обстоятельств, как то: старых личных связей, новых симпатий, влияния знакомых, подруг и так далее. «Он сказал», «она сказала», «княгиня Марья Алексеевна сказала» — все это для меня не имеет значения. Я хочу, как говорят физики, провести «идеальный эксперимент»! Вообразим себе, что «трения» этой пары, М. Г. и И. И., с другими человеческими особями и коллективом отсутствуют, позже мы учтем эту поправку. — («Ишь, нахватался по семинарам!» — подумал я.) — Итак… я повторяю условия задачи… слушайте меня внимательно… Итак, предположим, что посторонние, человеческие моменты исключены, что с этой стороны им, Марье Григорьевне и Ивану Ивановичу, ничто не мешает… Все равно — вправе ли мы тогда сказать, что и вообще никаких препятствий к союзу, к законному, так сказать, браку не имеется?! Нет, Виктор Викторович, не вправе! Оказывается, что не вправе! А почему? А потому, что препятствие существует, вернее, теперь уже в прошедшем времени — существовало, да, существовало, и вполне конкретное, материальное, в виде гигантского компьютера, в виде машины, поглощавшей, как мы знаем, Копьева целиком, низводившей его порою до уровня робота… Итак, препятствие… Пока вес тривиально. Все дамы у нас в городке только об этом и говорили… Пойдем дальше… Я только что сказал: препятствие материальное… Насколько, однако, точно это определение? И в чем же заключалось самопрепятствие? Давайте подумаем… Спросим у себя: правомерно ли будет свести всю проблему лишь к исчислению энергетического, так сказать, баланса Ивана Ивановича Копьева? Иными словами, ставить проблему так, как ставил ее ваш уважаемый Зиновий Моисеевич: Иван Иванович, дескать, тратит всю свою энергию на машину, а на Марью Григорьевну у него ничего не остается. — (Я не помнил, чтобы наш Герц ставил проблему таким образом, скорее, это сам Валерий тогда на заседании сектора… но я смолчал.) —…Или, быть может, вы тоже верите в некую загадочную телепатическую связь машины и Ивана Ивановича?! — Валерий вытянул губы трубочкой, иронически. — …Связь, благодаря которой машина тотчас же сбивалась или отключалась совсем, когда Иван Иванович… э-э… слишком отдавал себя Марье Григорьевне!.. Нет, друг мой, мне кажется, мы можем позволить себе не прибегать к подобным хитроумным парапсихологическим выкрутасам! «На старости лет Копьев научился мгновенному счету, как вундеркинд», «не играл никогда в шахматы, а стал играть на уровне мастера спорта» — я это слышал, но я в это не верю!.. Долой хиромантию! Но вот услугами нашей науки, услугами психологии мы воспользоваться обязаны!.. И вот с этой целью… — (С какой? — хотел спросить я, его развязное многословие меня отчасти раздражало, к тому же я никак не мог уловить, к чему он подбирается, я боялся, что к тем самым теориям Эль-К о «криминогенной ситуации», в которой будто бы находится Иван Иванович; об этом я знал, что не стану слушать и взовьюсь, хоть человек я тихий, и наделаю бед, брякнув что-нибудь совсем неподобающее.) К счастью, Валерий сказал: — Оставим в покое нашего бедного Ивана Ивановича и займемся психологией Марьи Григорьевны. Начнем наше изучение с такого пункта… Спросим себя: а почему, собственно, Марья Григорьевна вдруг, ни с того ни с сего покинула свой любимый город Ленинград, город, где она родилась, выросла, где провела большую часть сознательной жизни, и переехала сюда, в глушь, в дыру… ну пусть не в глушь, не в дыру, но на периферию, по-старому — все-таки в провинцию, где у нее не было ни родных, ни близких, ни особенных друзей?.. Почему?! Зачем?! Много вы знаете подобных случаев, когда покидают прекрасный столичный город, теряют прописку? А она ее потеряла, броня у нее кончилась два года назад, она ее не возобновляла!.. Мы с вами? Мы сменили одну провинцию на другую, вы из Саратова, а я из Ростова… И точно так же большинство из наших… Кто-то из нас стремился сюда, конечно, и ради работы, надеясь, что именно здесь, на неосвоенных пространствах, сумеет лучше развернуться, нежели в тесных столицах. Кто-то рассчитывал и на быстрое продвижение по академической или административной линии, кому-то оно было даже обещано. Исключения? Как не быть исключениям?! Пожалуй, Эль-К — самое яркое из них: в Москве ему уже не было хода, ему после того случая с частицами уже не доверяли, он потерял престиж, на него еще не начали показывать пальцами, но скоро начали бы… Я знаю, я наводил справки, ему ничего не оставалось, как спасаться бегством, уехать куда-нибудь, где его не так хорошо знали… Ну, с этим ладно… А Марья?! Что она, уехала ради работы? Она вполне могла работать и там, я наводил справки, как работника ее ценили, они были удивлены, когда она подала заявление. Честолюбие? Не столь уж она честолюбива, да она ничего и не выигрывала, переходя сюда. Она тогда только недавно защитила кандидатскую, ни на что особенное претендовать здесь не могла, она, кстати, и не претендовала, никто и никогда ничего об этом и не слышал… Квартирный вопрос? Тоже нет! Третий муж оставил ей квартиру, они разменяли трехкомнатную на две однокомнатные; у нее, стало быть, было ровно столько, сколько у нее сейчас… Что? Общественное мнение, вы говорите? Это вы имеете в виду ее разводы и все такое прочее? Ерунда! Ну какое значение может иметь общественное мнение в большом городе?! Мы под общественным мнением сейчас ведь понимаем, конечно же, мнение сравнительно все же узкого круга ее знакомых, не так ли, потому что ни пресса, ни органы охраны общественного порядка делами нашей Марьи Григорьевны, слава богу, не занимались, до этого, слава богу, не дошло!.. И тем не менее она бросает все и уезжает! Не меняет Ленинград на Москву или, допустим, Ленинград на Сочи, что еще куда ни шло, а уезжает в глушь, в недостроенный городок, за тысячи верст… Блестящая, еще достаточно молодая по нынешним временам, светская женщина… ну ладно, не светская, из полусвета, демимондка, все равно… И вдруг… Что? Как вы сказали? Тяга дальних странствий? Охота к перемене мест? Да, это уже лучше, это уже несколько ближе к истине! Но вот что странно: ни до того, я наводил справки, ни после того, то есть уже здесь, у нас, Марья Григорьевна не проявляла особого пристрастия к путешествиям, а несколько раз отказывалась от интереснейших многодневных экскурсий, например, по Алтаю, в отпуск иногда никуда не уезжала, оставалась здесь… В турпоходы она не ходила, у нее неважное сердце, порок, правда скомпенсированный… Так каковы же, спрашиваю я вас снова, основные мотивы ее поступка?!

Что-то?! Какой-нибудь нервный срыв, вы сказали? Да, совершенно верно, нервный срыв. Отъезду из Ленинграда у нее предшествовал, по наведенным мною справкам, один малоудачный роман… Когда они уже готовы были расстаться, молодой человек ее, он был совсем молодой, моложе ее, погиб в автомобильной катастрофе. Вероятно, она, как это всегда и бывает, отчасти винила себя в его смерти, эта внезапная смерть наложила трагический отпечаток на все ее мировосприятие… И все же… достаточный ли это повод для столь решительного поворота?! Нет! Логически такое решение пока что ниоткуда не следует!

— Но был момент, быть может, когда ей стало тяжело жить в городе, где все это совершилось, — сказал я, помимо воли вовлекшись в игру, — тяжело видеть улицу, по которой они вместе гуляли?.. Посещать одной дома, в которых они…

— Вот именно, вот именно! — заорал Валерий, подскакивая на диване и теряя свою искусственную элегантность. — Тяжело жить в городе! Это вы верно сказали!.. Вам осталось сделать лишь один еще шаг! Вы сказали: стало тяжело жить в городе… и так далее… Да? А вот это не вполне точно!.. Истина заключается в том, что ей, женщине, как я только что сказал, по нынешним временам молодой, но перевалившей, однако, рубеж «бальзаковского возраста», — (к чему он приплел еще и бальзаковский возраст, я не знаю), — этой женщине сделался невыносим сам город, всякий город, город как таковой! Потому что именно городу, городу как олицетворению современной цивилизации, она и приписала все свои несчастья! Железо, камень, бетон, массовое индустриальное производство, стандартные вещи, в которые не вложено ни капли души, и… стандартные жизненные ситуации, когда трагедий нет, а есть лишь статистика несчастных случаев!.. О, как это ужасно! Ее ненависть обратилась не на конкретного водителя, врезавшегося в машину, в которой ехал ее возлюбленный, нет, ее ненависть обратилась на всю машинную цивилизацию разом. Если бы ее возлюбленный не погиб в автомобильной катастрофе, думала она, он все равно погиб бы, спившись по интересным кабакам (а он путался, надо вам сказать, с какой-то богемой, пил, кололся, я наводил справки), а если бы и не спился, удержался бы на поверхности, то наверняка сделался бы сначала мелким дельцом при искусстве, а потом, возможно, и крупной сволочью, женился бы (конечно, не на ней), обуржуазился бы, оброс бы заграничным барахлом, рыскал бы по мелким молодым жуликам, таким же, каков он сам был когда-то, в поисках антиквариата, икон, хвастался бы: «Вчера нашел отличную семнашку Новгородской школы, наколол одну бабку…» — чем такой конец лучше?! Да, думала она, это город, машинная цивилизация развратили и погубили его, как губят многих других и губят ее самое, Марью Григорьевну. Скорее прочь отсюда! В городе нет счастья, нет жизни, все это будет повторяться до бесконечности! Сама жизнь здесь стандартизирована и ложна. Здесь душно, здесь грязно! Это конвейер, этого темпа нельзя выдержать! Поэтому — назад, к природе! Только там и возможны еще настоящие человеческие отношения!.. О, как часто мы с вами, Виктор… э-э… простите… — (Я понял, что Валерий в запале забыл и с ходу не может вспомнить, как меня зовут.) — да-да… как часто, говорю я, мы слышим в последнее время этот старый руссоистский призыв!.. Чаще всего, конечно, раздается он на Западе, — осторожно глянув на меня, сделал купюру Валерий, — там… это явление закономерно, экономический кризис, экологический кризис и тому подобное. Идеология хиппи, а также — более широко — «новых левых», как вы знаете, во многом строилась именно на таких вот романтических, руссоистских представлениях… Но и у нас… и у нас… тоже… призыв «назад к природе» порою оказывается еще притягательным для… некоторой части… для некоторых слабых душ, чье развитие в силу действия тех или иных биопсихологических факторов отстает от развития научно-технического прогресса… Свои собственные недостатки, изъяны своего непосредственного окружения такие индивиды готовы отождествить с недостатками и изъянами всей европейской цивилизации, и, будучи экстремистами, они готовы зачастую упразднить науку, технику, разрушить города, видя в них средоточие мирового зла и полагая это упразднение зла в себе самих, для восстановления высокого творческого статуса человека!..

— Так что же Марья Григорьевна? — остановил я его, почувствовав, что он зарапортовался и не скоро выберется из дебрей «мирового зла» и «творческого статуса». — Получается, что у нас в городишке, в филиале академии, она решила искать прибежища от демонов машинной цивилизации? Это, знаете, по-моему, довольно смешно!

— Ничего смешного! — вознегодовал Валерий. — Практика заставляет даже самых отъявленных экстремистов как-то координировать свои теории! Жизнь заставляет идти на компромиссы, остужает самые горячие головы, принуждает отклоняться от тех путей, которые в абстракции мы считали «идеальными», «единственно должными». Так же и Марья Григорьевна… Что ж, вы полагаете, ей надо было ехать в деревню, пасти коров, что ли? Или разводить пчел?! Или просто заняться садовыми участками в свободное от работы время?! Нет, к такому труду при всех своих настроениях она не приспособлена, так же как не приспособлена вообще жить в деревне. Кроме того, она любит и свою профессию, другой у нее нет, менять ее поздно. Она женщина умная и это отлично понимала. Она избрала поэтому промежуточный вариант — с одной стороны, чтобы удалиться от шумного большого города, а с другой — чтобы не лишиться вовсе того комфорта, который ненавистная цивилизация нам предоставляет и который, как бы то ни было, нам бывает приятен иногда… Решение половинчатое, не спорю, вероятно не удовлетворяющее до конца и ее самое (чем и обусловлена была, скорее всего, ее общая всегдашняя повышенная нервозность), но ничего лучшего она придумать не могла, согласитесь…

— Хорошо, я согласен. А что дальше?

— А дальше то, что она приезжает сюда… Обстоятельства ее жизни здесь хотя и существенны, но мы, как и условились, по-прежнему временно их исключаем из рассмотрения, ради «чистоты эксперимента». Исключаем даже достаточно сложные ее взаимоотношения с Эль-К… Замечу лишь к слову, что знакомство их состоялось не здесь, они впервые встретились в сентябре 1964 года в Гаграх. — (Я подивился тому, что Валерий, очевидно, все же провел большую работу.) — Об Эль-К я, однако, вспомнил потому, что именно в его лице судьба свела полтора года назад Марью Григорьевну с Иваном Ивановичем. Но это, кстати, было на моем дне рождения, 29 февраля… Итак, любовь и взаимность, это было ясно с первого взгляда… Отсутствие объективных препятствий и, безусловно, по меньшей мере со стороны Марьи Григорьевны, желание… нет, не скажу, чтобы обязательно узаконить свои отношения — Марья Григорьевна не формалистка, — но, я бы сказал, желание остановиться, то есть жить тихо, спокойно, с любимым человеком. Она здорово устала уже от бурной своей жизни, перспектива новых приключений вызывала у нее тошнотворное ощущения, она сама мне об этом говорила. Она хотела, быть может, того же, то есть остановиться, и прежде, да как-то не получалось — то кандидатура оказывалась при ближайшем рассмотрении несоответствующей, то подводила собственная ее, скажем мягко, неуравновешенная натура… А здесь наконец все сошлось, и желание, как представлялось на первых порах, было обоюдное! Ура! Горысо-о!.. Да-да, через два месяца, на дне рождения у Алисы… нет, у Алины, простите… мы уже кричали «горько»… еще в шутку, разумеется, но представлялось, что все это вопрос… ну двух-трех недель от силы… Машина как раз работала в тот период великолепно. Иван Иванович был на верху блаженства… И вдруг… нет, не вдруг, конечно… эх, а жаль, что бортжурналы сгорели, можно было бы даже графики построить, но это сейчас не суть важно. Скажем… как это Эль-К всегда говорит-то? А, вот: «Вдруг виденье гробовое, внезапный мрак иль что-нибудь такое…» Да, меж счастливых влюбленных внезапно встает зловещая тень… тень машины!.. Вот здесь-то мы и выходим на финишную прямую!..

Валерий достал из кармана вторую трубку, от волнения просыпал половину табака, смутившись, стал собирать его с ковра по щепоти, потом долго не мог разжечь трубку.

— Да оставьте вы ее в покое! — подстегнул я его, сам под аккомпанемент его рассказа начавши заново переживать все перипетии совершавшейся перед нами драмы. — Вы хотите сказать мне, что для Марьи Григорьевны в этой машине… как бы сфокусировалось все ее отношение кмашинам вообще, к этой самой пресловутой машинной цивилизации? Я вас правильно понял?

— Именно так! Именно так! — закричал он. — Именно к машинам вообще! Все прежние ее мысли, все воспоминания, все ее страдания разом ожили, поднялись, расцвели новым цветом соответственно новому опыту. Чувство ненависти к этому отвратительному механизму, к этому бездушному, но вместе с тем и как бы наделенному зачатками холодного, беспощадного, эгоистического разума чудовищу захлестнуло ее! На ее глазах вновь погибал человек, погибал, схваченный за горло железной рукой машины! Машины, которая воплощала тем самым в себе для Марьи Григорьевны…

В эту самую секунду раздался телефонный звонок. На часах было уже половина двенадцатого, кто бы это мог звонить так поздно? Звонил Герц.

— А вы знаете, — сказал он, — что Марья Григорьевна пыталась бежать из города?! Задержали ее в аэропорту!..

16

Когда на другой день я вышел спозаранку на улицу, городок бурлил едва ли не больше, чем наутро после пожара. Была суббота, повсюду диффундировали толпы народа, обсуждавшего «побег» Марьи Григорьевны. В спонтанно возникавших зародышах кристаллизации этой аморфной массы витийствовали ораторы.

Выяснилось, что Марью Григорьевну задержали где-то в часу одиннадцатом вечера, но не в аэропорту, а по дороге в аэропорт. Однако вправду ли она собиралась лететь, оставалось непонятным, поскольку та же дорога вела и к проложенному в этом году шоссе Парфеньевск — Новокашино, откуда, в свою очередь, можно было улететь местным рейсом на Приозерное, там добраться автобусом до Краснооктябрьского и так далее, это в том случае, рассуждали наши, если Марья Григорьевна хотела «замести следы». Но за ней, конечно, уже несколько дней как было установлено наблюдение, добавляли некоторые, началась сразу же погоня, завязалась перестрелка, с обеих сторон (!) имеются раненые. Кто-то утверждал даже, что из Москвы прибыла уже специально по этому поводу еще одна комиссия во главе с… Еще кто-то говорил, что… Впрочем, все это… читатель понимает, что я хочу сказать!

После отсеивания шелухи картина более или менее достоверная выглядела следующим образом.

Примерно в десять часов вечера, обманув бдительность Алины и Алисы, Марья Григорьевна выбралась из дому, неведомо как завела свой так и не проданный автомобиль, тронулась в вышеуказанном направлении (к аэропорту или мимо) и была остановлена первым же патрулем ГАИ, пораженным диковинным видом машины. Решивши, что машина следует на капремонт, гаишник собирался уже откозырять прелестной даме за рулем, как вдруг заметил, что дама-то «немного не в себе»… Марью Григорьевну проконвоировали в ближайшее отделение. Факт и то, что туда же скоро прибыла и погоня (была все-таки погоня) — оперуполномоченный нашей городской милиции, разбуженный еще более бдительными, нежели Алина с Алисой, соседями Марьи Григорьевны, которые, завидя из окон, как она возится внизу у машины, немедленно забили тревогу. В отделении «реакция Раппопорта» (или как там это у них называется) дала результат отрицательный, но тем не менее Марья Григорьевна не могла вразумительно объяснить, куда и зачем она едет («Если вы едете в аэропорт, то что собирались делать с машиной, неужели бросить?»), вещей с собой у нее не было, хотя водительские права она с собой захватила. Прибыл в конце концов и милицейский врач, который определил то ли просто «нервное возбуждение», то ли «психастению», то ли даже «маниакально-депрессивный психоз» — наши точно сказать затруднялись, а медик-эксперт из комиссии (знакомый нашего местного жителя) почему-то в этот день не появлялся. Марью Григорьевну повезли назад в городок, и еще по дороге подоспевший Кондратков попытался, так сказать, на ходу получить от нее показания относительно ее действий в роковую ночь, когда сгорел ВЦ. Но сразу же разговор зашел в тупик. «Что вы делали после того, как вышли из квартиры гражданина Копьева?» — спрашивал Кондратков. «Я пошла к своей знакомой, к Алисе, — покорно ответила Марья Григорьевна. — Нет, впрочем, к Алине». — «Так к кому же точнее, к Алисе или к Алине?» — «К Алине, хотя нет, кажется, все-таки сначала к Алисе». — «Значит, вы отправились сначала к Алисе, я вас правильно понял?» — «Да, но ее не было дома… Нет, впрочем, это Алины не было дома… Ах, оставьте меня, что вы от меня хотите?! Я не помню!» — «Постарайтесь вспомнить…» Не продвинувшись в этой беседе далее, милиция по прибытии в городок взяла с Марьи Григорьевны подписку о невыезде, после чего Марья Григорьевна была препровождена к себе на квартиру.

Вызванные наутро Алиса и Алина мало чем помогли следствию: каждая божилась, что именно к ней (а то к кому же?) Марья Григорьевна пришла к первой, а уже от нее они вместе пошли к другой (в ином варианте их показаний: «А уже я сбегала за Алисой (Алиной)»). Очная ставка еще больше запутала дело, так как обе они, Алиса и Алина, тут же выступили единым фронтом, заявив, что «вообще все это не имеет значения и лучше пусть их оставят в покое, потому что они любят Марью Григорьевну и не потерпят инсинуаций ни в ее, ни в свой адрес…» Аналогичная сцена разыгралась после того, как Алиса или Алина сболтнула, что ночью перед приходом Марьи Григорьевны забегал к ним также Иван Иванович (ища Марью Григорьевну). Следователи, сколько ни бились, не смогли установить, у какой же из них он появился у первой. Ко всему прочему сами следователи, несмотря на весь свой профессионализм, тоже непрерывно ошибались: кто перед ними в данный момент — Алиса или Алина…

Это поведал мне уже Валерий, который удрал с полдня по какой-то якобы надобности со службы и вместо исполнения этой надобности притащился ко мне в институт поделиться новостями, а главное «договорить, потому что вчера нас прервали».

Лицо его сияло, он заговорщицки и радостно потирал руки, каждое очередное сообщение сопровождая восклицаниями вроде: «Вот видите! Что я вам говорил! Подтверждается полностью все!» Или: «Ну-с, а вот вам еще фактик!..»

Прижав меня в коридоре к подоконнику, так что я, право, боялся выдавить оконное стекло, и страшно интригуя всем своим видом наших дам, так и шмыгавших мимо будто бы с отсутствующей и вместе с тем кислой миной, он говорил:

— Мне кажется глубоко символичным, что в этом происшествии фигурирует машина. Вспомните, что мы говорили вчера о ненависти Марьи Григорьевны к машине как таковой, к машинной цивилизации. Я не успел вчера полностью развить мою мысль в силу того, что нас прервали как раз на том самом месте, когда я собирался сказать вам — обращали ли вы внимание? — что само слово «машина» приобрело для Марьи Григорьевны семиотически знаковый характер.

То есть даже одно оно, само по себе было особым образом окрашено, обладало, будучи произнесено, способностью мгновенно вызывать целую гамму ассоциаций и несло с собой огромный отрицательный эмоциональный заряд… Не улавливаете? А вы вдумайтесь, почему она, скажем, не терпела, когда ее называли «Маша»? «В деревнях нынче коровы только Машки», — и так далее. Не слышали от нее когда-нибудь такого? Вранье, вздор! Главное в том, что это наименование было для нее созвучно слову «машина». Вот в чем суть!.. А помните скандал на банкете? Когда Эль-К запел «Машина машина»… Из-за чего сыр-бор разгорелся-то?! Да из-за того, что Эль-К, сам того не зная, угодил в самую точку! Интуитивно почувствовал, в этом ему не откажешь. В самое больное место!.. Интуиция, интуиция… Вот черт, забыл на работе трубку! — сказал он, тщетно ощупывая карманы. — Ну ладно, пес с ней!.. Вообще я нахожу, что вся эта история с покупкой автомобиля и последующим к нему отношением чрезвычайно характерна. Натура двойственная, противоречивая, она, Марья Григорьевна я имею в виду, не могла устоять и перед соблазном цивилизации, а кстати, сам акт приобретения автомобиля — это, несомненно, также попытка сбросить с себя груз ненависти, груз двойственности, обрести единство, смириться, быть как все… а попытка эта, увы, не удалась! Сразу же после покупки машина начинает возбуждать в ней отвращение. И в ее отношении к машине необычайно ярко просвечивает типичный садо-мазохистский комплекс. Ей как бы доставляет тайное удовольствие наблюдать медленное умирание ненавистного механизма, его угнетение, его распад. О, я уверен, что порою отнюдь не злые дети били там стекла и отвинчивали детали — она делала это в большинстве случаев сама, сама! — и потому, что ей приятно было причинять машине страдание, ломать ее, бить (а соседи рассказывали мне, что, проходя мимо, она часто даже пинала машину ногой)… Уточню свою мысль: здесь мы встречаемся, на мой взгляд, с феноменом замещения. Вот… смотрите: я почти убежден, что если бы не появилась та, вторая машина, компьютер, и проблемы, с нею связанные, то, может статься, все и обошлось бы благополучно — в том числе и с ее автомобилем. То есть Марья Григорьевна, конечно, не тряслась бы над ним и не вылизывала бы и не холила бы его, как некоторые наши любители, но в целом ее отношение к нему не вышло бы за рамки обычного, небрежного, халатного — наняла бы какого-нибудь механика, прошла техосмотр, и дело с концом… Но когда появился и встал на ее пути компьютер, казавшийся ей поначалу — я подчеркиваю — поначалу — твердыней неприступной… я бы даже сказал, что в отношении к нему, к компьютеру (как, между прочим, и у всех у нас) был элемент сакрального, священного… тогда в силу этой неприступности, в силу этой сакральности, в силу — употребим профессиональный жаргон — недоступности объектов влечения-отталкивания и происходит замещение, то есть вся негативная энергия либо переносится на иной объект, который становится символом объекта исходного, проще говоря — на этот самый разнесчастный автомобиль, — ведь это тоже машина, не правда ли?.. Причем этот перенос, разумеется, сопровождается невротическими реакциями.

Волнение моих сослуживиц, к которым теперь примкнули и сослуживцы, возросло до крайних пределов. Было неловко, но я терпел: как раз этим утром мне пришла в голову идея начать собирать материалы, относящиеся к данной истории.

— И вот наступает кульминация! — Валерий, приблизившись к решающему пункту, сам разнервничался и опять напрасно хлопал себя по карманам, ища забытую трубку. — Марья Григорьевна начинает постепенно осознавать, что подмена одного объекта ненависти другим (полусимволическим) ее более не удовлетворяет. Соседи подтверждают, что с некоторых пор она даже и вовсе обходила свою машину стороной, шла кружной дорогой, а Алиса с Алиной говорят, что с мужиком, торговавшим машину, Марья Григорьевна последнее время отказывалась разговаривать вообще. Это потому, что вымещать злобу на крошечной и примитивной жестянке начинает казаться ей унизительным, ибо сколько бы она ни терзала, ни мучила бедную свою машину, главному ее врагу — компьютеру, мерзкому роботу, механизму, олицетворяющему собой вершину современного технического прогресса, чтобы ему пусто было! — ничего не делается, он жив, он стоит на ее пути, на пути к счастью, он губит любимого человека, губит и ее самое! Пусть так, решает она. Она готова погибнуть, но она спасет любимого (если уж не в состоянии спасти человечество), и она отомстит этой антигуманистической цивилизации, для которой машины дороже жизни! Она уничтожит проклятую машину!.. Невероятно, но факт! Другая же женщина, попав в такую… — (Я почему-то даже съежился, почувствовав, что он сейчас скажет: в такую криминогенную ситуацию.) — Попав в такую криминогенную ситуацию… — Тут он приостановился, глаза его сузились (я, честно говоря, и не подозревал, что у него может быть такое выражение). — Мы же, кстати, еще должны разобраться, отчего она возникла, эта ситуация! Нет, здесь дело нечисто!.. Ну ладно, это отдельный вопрос… Мы пока что опять же опускаем все привходящие моменты — Эль-К, Алису с Алиной, далеких детей, общественное мнение… даже самого Ивана Ивановича и того опускаем! Потому что для Марьи Григорьевны в эти последние мгновения (минуты, часы, дни) не существует ничего, кроме машины, все затмила машина, весь свет для нее в буквальном смысле слова клином сошелся на машине, кроме нее она уже ничего не видит! А другая женщина с ее темпераментом в такой ситуации возненавидела бы соперницу, плеснула бы на нее, допустим, кислотой (кислота-то ведь под рукой, она же химик), отравила бы и возлюбленного (любые яды тоже в ее распоряжении), учинила бы расправу над мнимым (или действительным) виновником ее бед (скажем, над тем же Эль-К)… Не то Марья Григорьевна! Она, повторяю, не хотела знать ни соперниц, ни виновников, ни… Вернее, для нее осталась лишь одна соперница, лишь один виновник!.. Что?! Я вижу, вы все-таки считаете это невероятным, да? Вам трудно вообразить себе, что такое возможно, да?! Но поймите, что этот образ пронизывает глубочайшая амби…

Слово застряло у него в горле — по коридору шел Эль-К. Шел он своей легкой неторопливой походкой, высоко держа голову, орлиным взором, но не без милостивой иронии окидывая окрестности и кланяющихся ему представителей местной фауны. Почтительно отстав на полшага, откляча зад и выворачивая наизнанку ноги, за ним шлепал Лелик Сорокосидис. Что-то в его лице заставило меня посмотреть на него внимательнее, но я так и не понял, что, тем паче что Лелик, заметив мой взгляд, в ту же секунду отвернулся, хотя до этого сделал движение подойти, и так, словно ему скомандовали «Направо равняйсь!», проследовал мимо.

А Эль-К приостановился подле нас, поздоровался (не подавая руки), сделал гримасу, которая, по-видимому, должна была означать дружескую насмешку (пишу: «по-видимому, должна была» — потому, что и у него на лице мне померещилось что-то не то, какая-то затаенная тоска, что ли?). Занятным мне показалось и то, что и он заметил мой взгляд тоже (как и Лелик), но в отличие от Лелика, конечно, не отворачивался, а, наоборот, уперся в меня с интересом, хотя и несколько высокомерно. (Но и тут все равно запрятано оставалось что-то в глазах, но вот только что именно? Нет, определить затрудняюсь.)

— Ну, и как поживает ваша символика бессознательного? — осклабился Эль-К в сторону Валерия. — И… каковы последние сводки? Укладываются они в вашу концепцию или нет? А вы, герр доктор… — Это он обращался ко мне на иностранный манер, подкалывая, стало быть, меня, потому что я всего-навсего кандидат. — Вы, безусловно, даете нашему другу консультацию по истории науки? Придумали уже что-нибудь? Нет? Ну-у, это никуда не годится! Вам, Валерий, чтобы придать вашим изысканиям вес, так сказать, фундировать их, дозарезу нужны исторические аналогии. Всегда так и делается, не правда ли? — (Валерий глядел на него влюбленно, с немым укором.) — Почему бы вам не упомянуть, например, в связи с этим делом о восстании луддитов? А?! Помните, как они разбивали только что появившиеся в их производстве машины, считая именно их виновниками своего бедственного положения? Не помните? Стыдно, Валерий! Во всех учебниках черным по белому написано, что ввиду неразвитости классового сознания их протест обратился не на реального врага, эксплуататора, а на орудия труда, на созданные первой промышленной революцией машины, выступавшие на самом деле, конечно же, лишь средством эксплуатации… Вспомнили? А? Тогда отбросьте вашу всю психоаналитику, чепуху, всякие там «замещения», «вытеснения» — ведь именно в этом духе вы сейчас трактовали события герру доктору, не так ли? — опирайтесь на классические примеры!.. Пишите в своей докладной (или это будет статья в журнале? Это, стало быть, сперва докладная, а потом из нее — статья)… пишите так: в этом казусе мы усматриваем некоторую аналогию с бунтом луддитов, как бы спроецированным здесь на индивидуальный уровень… Записывайте, записывайте, не стесняйтесь! Я диктую… В известном смысле идеология луддитов не умирает, ибо ее элементы содержатся во всех антитехнических и антисциентистских доктринах, авторы которых протестуют против утилитаризма и прагматически ориентированного динамизма, привносимого в жизнь внедрением науки, против связанного с этим омассовления культуры… Все это является, по их мнению — то есть по мнению буржуазных и мелкобуржуазных идеологов, — отвлечением духовной энергии человека, уводом его в сторону от подлинных проблем бытия, постижение которых возможно, по их мнению, лишь на путях возвращения к Природе с большой буквы, как воплощению сущностных… и так далее, и тому подобное… Идея ясна? Действуйте, Валерий! Желаю вам успеха также, герр доктор… в вашем начинании!..

Произнеся на одном дыхании эту тираду, Эль-К двинулся дальше, опять-таки как бы фланируя (но в то же время сомнений в целеустремленности этого человека не возникало); а мы с Валерием, ошарашенные, еще долго созерцали его изящную прямую спину.

«Да, вот это человек! — кажется, думали мы оба. — Гений! Да для такого весь мир как на ладони! Но какова реакция, а?! С полвзгляда понял все и даже больше, чем все!.. А впрочем, может быть, мы увлеклись, разговаривали слишком громко, и эти шмыгавшие дамы, конечно, все его поклонницы, уж успели ему донести?..»

«Хорошо, — терзался я, — а как он узнал о моем „начинании“? Неужели тоже по одному виду моему догадался? Или что, успели-таки сунуть нос в мои бумаги наши „девушки“ и опять же стукнули Эль-К? Нет, этого я не допускаю!.. А может… (Тут, грешным делом, ужасное подозрение в тот же миг закралось мне в душу: моя жена! За завтраком я рассказал ей о своих намерениях!) Нет-нет, — постарался обуздать я себя, — я не имею права так думать!.. Никогда и ни в чем она не давала мне повода… К тому же она всегда говорила, что не выносит Эль-К… Боже мой, нет, неужели?»

— Так на чем же мы остановились, Валерий? — торопливо спросил я его, чтобы поскорей избавиться от наваждения.

Валерий растерянно хлопал себя по карманам.

— Глубочайшая амби, — подсказал я.

— Глубочайшая амби? — недоуменно наморщил он лоб. — Ах, да, я, вероятно, имел в виду: глубочайшая амбивалентность. Вот только к чему это относилось, а?..

— Мы говорили о Марье Григорьевне. Вы сказали, что во всех ее поступках вы видите, стало быть, эту самую глубочайшую амбивалентность, если я вас правильно понял… А начали мы, если я не ошибаюсь, с того, что вам кажется глубоко символичным тот факт, что она пыталась бежать на своей машине…

— Да, я это говорил, — вспомнил он без воодушевления. — Говорил… Ах, да, я хотел сказать, что ей, вероятно, это зачем-то было надо… Быть может, она хотела… разбиться с этой машиной вместе… Вот… А может, хотела, как те ребята из Волобуевска… заехать куда-нибудь в лес и… заблудиться… Она ведь ехала по их маршруту… Неубедительно, да? — спросил он, увядая совсем. — Я сам вижу, что неубедительно… У меня, знаете, здесь еще немного… недоработано… Я впоследствии продолжу свои…

Он, очевидно, хотел сказать «изыскания», но вовремя спохватился.

— Ничего, ничего, — утешил я его, скрывая свое разочарование. — Скажите, а вам не показалось, что Эль-К сегодня… Какой-то, ну, при всем своем блеске, все же… немного… не такой? Я, правда, видел его в последнее время мало. Возможно, на него так подействовала эта история с Марьей Григорьевной. Неужели он все-таки по-своему любил ее?! Ну хорошо, а Лелик? Прошел, почти не поздоровался! В чем дело?

Валерий поднял на меня светлые, как у Эль-К, глаза, в которых теперь тоже отражалась тоска, хотя и не столь глубокая, как у его идеального прототипа.

— Я ничего такого и не заметил, — пожал он плечами. — Я… знаете, когда Эль-К заговорил, я почему-то подумал совсем о другом…

— О чем же?

— О чем?.. Я почему-то подумал, что вот сейчас он скажет… Что скажет? Скажет примерно так… «Вот ты, Валерий, вчера ты сидел с этими людьми, с Марьей Григорьевной, с Иваном Ивановичем, за одним столом, кричал „горько“… а сегодня, сегодня тебя обуял охотничий азарт, и ты даже не находишь нужным скрывать свою радость по поводу того, что какие-то там твои умозаключения подтвердились! Этично ли это? Добро бы еще тебе пришлось бы заниматься этим делом по долгу службы, а то ведь тебе его никто и не поручал, ты занимаешься им по своей воле. Да и в том случае, если б тебе его поручили, ты вправе был бы отказаться, сославшись на личные твои взаимоотношения с этими людьми!..» Вот так бы он мог сказать мне, Эль-К… А вам разве, ответьте по совести, не приходило это в голову, когда я рассказывал вам о своих… предположениях?..

Валерий в который раз уже — сейчас уныло, безнадежно, будто большая больная болотная птица, захлопал себя по карманам, как крыльями. Я не нашелся, что сказать ему, вспомнил и о своем собственном «начинании» («А насколько оно, если разобраться, этично? Люди страдают, с ума сходят, а я, видите ли, с них по горячим следам материалы собираю, записку пишу!» — подумал я), никчемно поинтересовался:

— А разве Эль-К с вами на ты?

— Когда как, — скривился он, недовольный моим вопросом. — То есть я-то с ним всегда на вы, а он… когда как… Но вы знаете… с другой стороны… — он начал словно бы оживать, — с другой стороны, ведь это сам Эль-К любит говорить о нравственности ученого, то есть о том, что ученый в поисках чистой истины порою неизбежно преступает какие-то пределы, положенные моралью, а то и законом… Я, к сожалению, не был тогда на вашем ученом совете, но мне рассказывали, я читал стенограмму… Леонардо да Винчи, Кардано, наука при дворах тиранов… Удивительно ярко! На вас произвело впечатление? На меня — огромное!.. Я, знаете ли, часто думаю над этими словами Эль-К. Я ведь, в конце концов… пусть это не покажется вам нескромным…

тоже некоторым образом ученый. Хотя Эль-К и позволяет себе скептически прохаживаться на мой счет, но я все-таки полагаю себя ученым! Для меня важна не справедливость, а истина! И мне представляется (Эль-К об этом и говорил тогда), что научный поиск в своей сущностной основе обладает глубочайшей амби… валентностью… Я же часто думаю об этом… А как вы считаете, сам Эль-К в своих изысканиях… когда-нибудь бывал… вынужден… преступить… нарушить?..

17

На другой день Валерий опять появился у меня. Все сомнения, натурально, были уже отброшены (или он сумел основательно убедить себя, что «ради чистой истины…»). Его буквально распирало от избытка информации. Он даже не вспоминал сегодня про вновь позабытую верную трубку — должно быть, у него возникло чувство охотничьего пса, взявшего след, и подсознательно он опасался, что запах табака отобьет ему нюх. Вновь томясь, прижатый у подоконника, я побаивался, что еще одного такого посещения хватит, чтобы мои сослуживицы перестали со мной разговаривать (пересказывать же им концепцию Валерия и тем самым давать пищу для домыслов я не посчитал возможным).

Итак…

— Вы знаете, где я сейчас был, вы знаете, откуда я сейчас?! — захлебывался Валерий. — Нет, вы, я вижу, не догадываетесь даже, да?! А мне теперь ясно все, все до последнего винтика!.. Нет, еще не все, конечно… но главное, главное ясно! Вы не представляете себе, какая удача! Я сам и не ожидал даже, что мне так повезет!.. Короче говоря, сегодня с утра зашел я в Институт химии, хотел поговорить с Крей-ном, который видел в ту ночь Марью Григорьевну в институте. Его, говорят, еще нет, придет позже. Спускаюсь вниз, в лабораторию Марьи Григорьевны (ее самой-то там нет, сидит дома, якобы на бюллетене). Балакаю о том о сем с сотрудниками, преимущественно, разумеется, все о том же, о чем еще сейчас у нас говорят?! Потом гляжу: у одного лаборанта, молодой парень, Удальцов фамилия, рука забинтована! «Что, — говорю, — до сих пор не прошло?» Они вдруг смутились. «Да нет, — говорят мне, — он у нас пиротехник великий. Это, — они говорят, — в каждой химической лаборатории всегда есть свой пиротехник, то есть любитель заниматься всякой всячиной, чтобы взрывалось. Вы только никому об этом не рассказывайте, а то достанется нам. Уж вам мы как хорошему знакомому, а уж вы ни-ни. Немножко рвануло у нас третьего дня. Пальцы его пришлось отскребать с потолка. Два месяца он у нас тут над этим эффектом бился, но рвануло вот лишь третьего дня…» — «А что за штука такая?» — спрашиваю. «Пентаэритриттетранитрит, только вы уж, пожалуйста, никому». Я пообещал… На обратном пути поднимаюсь в библиотеку, беру справочник Бельштейна. Есть такой многотомный справочник, вроде Брокгауза и Эфрона, только по химии… Полистал… И вот нахожу формулу — «пентаэритриттетранитрит… Взрывоопасность 100 %!!!». Вы знаете, как измеряют взрывоопасность? Бросают с определенной высоты шарик. Так вот, у известного вам тротила взрывоопасность 8 %, а у пентаэритриттетранитрита — все 100 %! Ну, и тут же у меня пелена с глаз долой! Я и до того подозревал, что без химии здесь не обошлось, но полагал, что, скорей всего, она использовала обыкновенный натрий. Видели когда-нибудь, как горит натрий в воде?! Мы еще студентами на химическом практикуме баловались. Зрелище великолепное!.. Я сначала думал, что она сделала так: завернула натрий в сырую тряпку и положила в ВЦ под умывальник. Помните, там, в ВЦ, был умывальник, уборщицы там еще ведра держали, щетки-швабры разные. Через некоторое время тряпка еще подмокла, реакция и началась. А она могла еще и в другие, сухие места подложить — с расчетом, что когда тушить начнут и вода туда попадает, то опять же полыхнет еще сильнее! (Натрий-то в лаборатории не под контролем, бери, сколько утащишь!) Сначала-то, судя по картине пожара (стали тушить, такие силы прибыли, а потушить не могут, горит, и все тут!), мне и пришло в голову, что это мог быть натрий. Но теперь, узнавши, что Удальцов два месяца уже этот самый… перта-тента… — сразу и не выговоришь такое! — добывает… и, главное, сопоставив это с рассказом Крейна, а особенно с рассказом Семигудиной, охранницы при ВЦ, я свою точку зрения несколько скорректировал!.. Помните, как говорил Крейн: «Шла смертельно бледная, так, будто боялась, что расплескает!» Теперь понятно что! Взрыво-опасность-то стопроцентная! Расплескать можно так, что тебя потом по капелькам в пробирку собирать будут!.. А как бабка говорила? А мы-то еще смеялись над ее рассказом, глупая, мол, необразованная бабка! А вы вместо того, чтоб смеяться, вслушайтесь, вникните-ка получше; народ всегда исключительно точен в своей речи образной… Обратите внимание на смену планов в ее рассказе… Сперва, говорила бабка, она «прокралась», верно? Прошла, стало быть, неслышно, на цыпочках… Что еще? «Мела хвостом, словно зверь лесной…» — это уже когда бабка ее заметила. А как мела? «Фырь-фырь», — показывала бабка, то есть все же достаточно резко… Образ какого же зверя перед нами встает из этого рассказа? Ну конечно же, образ лисы! Тихонько ходит плутовка лиса, мягко, но гляди не зевай, вмиг свернет зазевавшемуся петуху шею!.. Так… Проанализируем показания Семигудиной с семиотической точки зрения далее. — Валерий заглянул в свой блокнот, где повыше формулы пентаэритриттетранитрита был записан бабкин рассказ. — «И только эта свиристелка, прости Господи, ускакала, — прочел Валерий, — гляжу, сами идут…» Что нам здесь важно? Важно нам то, что характеристика, данная бабкой нашей общей знакомой, существенно изменилась — «свиристелка», «ускакала»… Замечаете? Что за образ перед нами теперь? Конечно же, образ скорее птичий, потому что какое же животное может быть названо «свиристелкой»? Значит, что произошло? Произошло все, как в сказке: явилась лисичка-сестричка, хвостом помела, потом ударилась оземь, скинулась птицей и упорхнула!.. Вам понятно? Нет? А вот мне понятно! Образность народной речи с изумительной достоверностью позволяет нам расшифровать структуру событии. Смотрите: Марья Григорьевна пришла на ВЦ со своим страшным грузом в руках. Поступь сверхосторожная, идет «крадучись» — еще бы! Пробирается мимо чуткой сторожихи в зал… там невольно начинает метаться, выбирая, куда бы лучше положить свой сверток. Видит краем глаза, что бабка проснулась и сейчас войдет в зал за нею, сует сверток в первое попавшееся место и с громадным облегчением — дело сделано, да и смертоносный груз сброшен с рук! — стремглав убегает. («Ускакала», — говорит Семигудина, подметившая это выражение облегчения во всей изменившейся повадке Марьи Григорьевны, но не ведавшая, понятно, его причин…)

Тут уж я не выдержал, сорвался и заорал:

— Перестаньте, Валерий! Я не хочу слушать! Я вам не верю!!! Все это бред, вранье! Подите от меня прочь со своей доморощенной психологией! Как вам не стыдно! Вы действительно переходите уже всякие границы! Ведь вы действительно сидели вчера с этими людьми за одним столом! Если уж вы считаете себя ученым, то должна же все-таки быть и какая-то этика! Я же понимаю, что все это может интересовать вас как исследователя, но… состройте хотя бы приличествующую случаю скорбную физиономию, нельзя же радоваться так откровенно!..

Я так кричал, что мои сослуживцы, которые до этого, как я уже сказал, немного были обижены и, демонстрируя свое абсолютное пренебрежение к нашей беседе, старались нарочно в коридор не выходить, теперь повысовывали головы из дверей и хлопали глазами, прикидывая, что же случилось.

Сбившись с темпа, я заговорил тише:

— …И подумайте сами, Валерий, именно с психологической точки зрения ваша версия о возможности применения каких бы то ни было взрывчатых веществ совершенно неправдоподобна. Ведь факт применения таких веществ, вероятно, очень легко обнаружить. Экспертиза в один момент доказала бы наличие химикалиев… Мария Григорьевна хотя бы уже из этих соображений не пошла бы на такое…

— Ну, это еще вопрос, доказала бы или нет. Все затоптано, залито водой, погребено под пеплом. Во время пожара эти вещества подвергались воздействию высокой температуры. Произошли неконтролируемые экзотермические реакции. Попробуй проведи экспертизу!

— Да, но ведь и взрыва-то не было слышно!

— Первый взрыв мог быть небольшим, так сказать, для затравки. У нас все время что-нибудь рвется, вон гидротехники каждый день что-то рвут, да и сверхзвуковые истребители постоянно летают, вот… и сейчас летит… слышите? А то еще бы вам Михаила Петрович со сна взревет — эффект тот же, доложу я вам. Кстати, этой ночью в известняковом карьере за смену было проведено шесть взрывов, я наводил справки. Так что взрывы у нас в порядке вещей, мы привыкли. Первый взрыв мог пройти незамеченным, а потом, вы и сами знаете, ощущение было такое, что что-то там все время рвется… Кроме того, я не исключаю и возможности комбинированного использования, допустим, того же натрия и этого самого тетранитрита…

Я взмолился:

— Хорошо, оставим это комбинированное применение. Но вы подумайте о другом. Ведь на ВЦ были люди! Лю-ди! Как вы себе представляете: могла ли Марья Григорьевна решиться на такое, зная, что там люди?! Это немыслимо! Взорвать машину, это еще ладно, бездушный механизм, воплощение пороков цивилизации… Предположим, я с вами соглашусь — могла! Хотя с вами я совершенно не согласен! Но вообразить себе, что она идет на это, хорошо зная, что на машине люди, что могут пострадать, могут погибнуть вместе с машиной люди… Нет-нет, вот это я и называю психологически недостоверным!.. Какое там недостоверным — невероятным!

Сперва немного растерявшись, последние фразы Валерий выслушивал уже с выражением благожелательным и лукавым, кивая в такт моим словам, и не успел я окончить, как он воскликнул:

— А вот это уже лучше, лучше!

— Простите, что лучше?!

— Лучше то, что здесь и впрямь возникает интереснейшая и реальная проблема!.. Да, я с вами согласен! Зная, что там, в зале, люди, Марья Григорьевна на такое ни за что бы не пошла. Одно — это взорвать машину, другое — взорвать машину с людьми. Прежде профессиональные воры, когда шли на дело, нарочно не брали с собою даже финки — чтобы не было соблазна, если накроют, ткнуть кого-нибудь. Так что я с вами в этом-то пункте как раз и согласен и солидарен. Ну-с, а почему бы нам не поставить вопрос иначе? Как? А вот так! Почему бы не предположить, что… Марья

Григорьевна знала, твердо была убеждена, что… на машине в момент взрыва никого не будет! Ну, понимаете теперь? Все еще нет? Ну что же это вы! Ну подумайте: в каком случае это возможно? Я развел руками.

— Нет, не понимаю…

— Ну… она… знала, знала твердо, что там никого нет и не будет! Экий вы недогадливый! Иван Иванович ей сказал, понимаете?! Иван Иванович! А потом сам пошел и проверил!.. Нет, я даже думаю, что не просто пошел и проверил… Я думаю, что сверток у них было условлено положить куда-нибудь в определенное место, скажем, под печатающее устройство! Просто Марья Григорьевна, войдя в зал, немного растерялась, оттого и заметалась вначале, а потом сунула-таки сверток туда, куда было намечено. Иван Иванович задал машине такую программу, чтобы печатающее устройство заработало, скажем, через полчаса после его ухода. От детонации при работе печати, по их предположению, и должен был взорваться этот самый тетранитрит. Собственно говоря, достаточно было бы и обыкновенного реле с большой выдержкой, но, с другой стороны, тогда надо было бы возиться, присоединять его к взрывчатке… Да и использовать машину изящнее… У них все было рассчитано до мелочи! Я только думаю, что время намечалось более ранее, но они долго не могли решиться. Иван Иванович пошел было на попятный, а она его упрекала в трусости, из-за чего и получился скандал. А так все было рассчитано! Телефон они испортили нарочно, зная, что Нина, которая имела обыкновение засиживаться на машине допоздна, обязательно побежит к Ивану Ивановичу, как уже не раз бывало, а уж он отправит ее домой. Про Анастасьина с Дерюжкиной они тоже знали, что те каждое свое дежурство занимаются любовью в лаборатории № 5, больше им негде, оба пока что живут в общежитии… Семигудина сидит в коридоре, стало быть, она в безопасности, разве что ушибет слегка взрывной волной…

— А Петухов, Петухов?!

— Про Петухова они забыли. Он все время спит как сурок, вот они про него и забыли. Но… — Валерий многозначительно поднял палец. — Но, может быть, они решили им пожертвовать, зная, что его все равно не добудишься…

Тут уж я снова взорвался:

— Боже мой, что вы такое говорите, Валерий! Как вам не совестно! Я не верю ни одному вашему слову! Неужели вы всерьез можете так думать?! Нет, вы меня разыгрываете! Опомнитесь! Зачем Ивану Ивановичу нужно было взрывать машину, свое же детище, которому он отдал несколько лучших лет жизни, а вернее, благодаря которому сам возродился к жизни, воскрес, стал человеком?!

— «Возродился», «стал человеком», — передразнил меня Валерий. — Да у него это детище вот где сидело! «Стал человеком»! А каким человеком он стал?! Роботом, рабом этой самой машины! Человеческий язык понимать разучился! Не мог на улицу выйти, агорафобия, боязнь открытых пространств у него уже начиналась! В идиота он превращался мало-помалу — улицу не мог перейти, от одного вида зелени его мутило! Цветы ему отвращение внушали, он мне сам признавался! Встречаю его как-то раз вечером, у дома стоит, за стеночку держится. Говорю ему: «Вам плохо?» А он отвечает: «Цветы, — говорит, — очень пахнут, не могу, — говорит, — переносить этого запаха». Вот каким человеком он стал! Разве это жизнь, разве это человеческое существование?! Да он бы умер еще через полгода, вы это понимаете или нет?! Заживо истлел бы! Я уверен, что у него и внутри-то уж почти ничего нет, так, одна труха на донышке. Надо будет еще с врачами поговорить, я больше чем уверен, что у него уже такие болезни обнаружились, что вам и не снилось, врачи-то потому и мнутся, и мекают, что не знают, за что приниматься, с какого конца подступиться… что латать, когда не за что хватать! (При слове «хватать» у него в лице обозначился, однако, отчасти плотоядный оскал.) Ну примите во внимание еще и такое соображение, — продолжал он. — Вы сказали, что благодаря машине Копьев возвратился к жизни… В определенном смысле вы правы, это не противоречит тому, что я только что сказал, ибо, развалившись физически, он несколько воскрес духовно… Но посмотрите, что ждало его дальше-то?! А ничего хорошего, между прочим! Потому что с машиной он совладать не мог! Не мог, и все тут! То есть я допускаю, что через год, через два он с нею еще и совладал бы, но откуда они взялись бы, эта два года, кто ему их дал бы? Что, ваше руководство ждало бы еще два года?! Да Кирилл Павлович его на куски бы разорвал!.. Да и самое главное — здоровье его этих двух лет не отпускало. Он, повторяю, больше полугода не протянул бы, рассыпался бы в один прекрасный день, только горстка порошка и осталась бы!.. Вот какая перспектива перед ним вырисовывалась… Вы говорите: воскрес духовно. А что это значит? А это значит, что он, между прочим, уже не был прежним Иваном Ивановичем, да, мораторий — помните, мы говорили о состоянии юношеского моратория, — так вот, мораторий у него окончился, он стал новым Иваном Ивановичем, то есть честолюбие в нем проснулось и жажда славы, и, кстати, женского внимания он уже вкусил, чего, видимо, никогда раньше в таких, по крайней мере, дозах не вкушал!.. Для него теперь не стать членом-корреспондентом означало, повторяю, ужасную катастрофу!.. Поэтому… Словом, мы попадаем здесь, как вы уже, наверное, догадываетесь, в круг проблем, очерченных общей криминогенной ситуацией, могущей возникать в результате преодоления снятия состояния моратория!

— Нет-нет, Валерий, это… это все же попахивает неоломброзианством! — в гневе прибег я к недозволенному приему. — Вы бы еще о «генах преступности» вспомнили! Не думаю, чтобы вашему начальству понравились подобные кунштюки!.. Одумайтесь, Валерий!.. Вы что, в самом деле решили осуществить идейку, подброшенную тогда Аеликом? Подать биографию Ивана Ивановича как биографию криминального типа?! Напрасный, я вас уверяю, труд!..

Кажется, я опять кричал — что-то в том духе, что, дескать, мы Ивана Ивановича в обиду не дадим, что они (Валерий с Аеликом) не найдут союзников, что…

Все двери меж тем вновь пооткрывались, коридор в какую-нибудь тысячную долю секунды наполнился народом. Не сразу я понял, что не мой истошный крик тому причиной.

— Что вы тут разговариваете?! — закричал мне Герц, который всюду поспевал хоть на немного, но раньше других. — Вы всё разговариваете, а Марья Григорьевна уже призналась!!!

18

На другой день, 12 октября, в четверг, как обычно (якобы жизнь шла своим чередом), был ученый совет. Но, правду сказать, хотя в повестке дня и стояло обсуждение плана институтских изданий на следующий год, фактически доклад был сорван, я, во всяком случае, не разобрал ни слова — и во время доклада и после него говорили, конечно, лишь об одном — о признании Марьи Григорьевны, о том, как она сама пришла к Кондраткову, что сказала, что написала, даже — как она была одета (дамы наши почему-то придавали этому вопросу большое значение и яростно спорили по поводу какого-то шва — отстрочен у Марьи Григорьевны на том платье этот шов или не отстрочен). Мужчины же толковали все более о технической стороне дела, причем я был, не скрою, несколько задет, когда обнаружилось, что буквально всем без исключения известно про пиротехника Удальцова и взрывоопасность пентаэритриттетранитрита, а также про то, что Марья Григорьевна могла использовать вдобавок и натрий, расход которого в институте практически не контролировался (я только диву давался: когда же Валерий успел столь широко популяризировать свою концепцию). Живой интерес собравшихся вызвала и юридическая сторона дела, а именно тот факт, что Марья Григорьевна не была арестована тотчас же после того, как сделала признание, а с нее лишь будто бы взяли новую подписку о невыезде и отпустили домой. Некоторые даже возмущались таким решением следствия, усматривая в этом подтверждение ранее высказывавшихся предположений о чьем-то намерении «спустить все на тормозах», «не раздувать» и т. д. «Теперь уж это им не удастся! — торжествовала наша Косичкина („совесть института“). — Они думали: закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло! Нет, друзья, шила в мешке не утаишь! Но конечно, предстоит еще, по-видимому, долгая борьба с бюрократической волокитой! Механизм, конечно, весьма и весьма инерционен, но я верила, верю и всегда буду верить в то, что существует справедливость!» (Произносилось все это достаточно громко и предназначалось, в первую очередь для ушей Кирилла Павловича, но Кирилл Павлович, будучи человеком тренированным, принял вид, что ничего не слышит.)

Многие, однако, откровенно сочувствовали Марье Григорьевне. Среди таковых был и Михаила Петрович, чье сочувствие, впрочем, выражалось отчасти странным (на обывательский взгляд некоторых) образом. Надо сказать, что на Михаилу Петровича вообще вся эта история с пожаром подействовала в высшей степени благотворно — он прямо-таки расцвел (если это слово применимо к такой глыбе), мощь его командирского рыка возросла не меньше, чем на порядок (в децибелах), члены комиссии, завидев его или даже только заслышав его голос, становились во фрунт; про председателя комиссии говорили, что он слушается Михаилу Петровича, как родного отца; наши клялись также, что сами были свидетелями, как Михаила Петрович сказал одному из членов комиссии: «На, Вася, деньги, сбегай…» — и тот немедленно побежал, нахлобучив поглубже шляпу, заправив за кушак полы пальто, характерной старательной солдатской рысцой, то есть сразу демаскировал себя как человека военного…

Сегодня же Михаила Петрович выглядел… ну просто именинником, рассматривая, вероятно, признание Марьи Григорьевны в качестве персонального ему подарка.

— Эх, ну что за молодец баба! — рокотал он. — Вот чертова перечница, а! Решиться на такое! Вот это, я понимаю, силушка! Не то что вы! Это будет посильнее, чем «Фауст» Гете! Любовь побеждает смерть! И правильно сделала! Если бы не она, я бы сам эту машину, своими руками разнес бы в клочки к такой-то матери! Да зачем нам эта машина?! Новую теорию относительности захотели, чтоб она вам открыла?! Самим работать надо! Нет, молодец Марья Григорьевна! И я уверен — суд ее обязательно оправдает! Потому что она не себя, а другого человека спасала! Мы докажем! Пусть кто-нибудь попробует кинуть в нее камень!

Возражать Михаиле Петровичу никто так и не осмелился. Только Косичкина возмущенно затрепыхалась было, но тоже все-таки смолчала.

Я был тронут его речью прямо-таки до слез, горячо стиснул ему руку (я сидел с ним рядом), и, расхрабрясь, наверное, после ответственного могучего пожатия — сам от себя не ждав такой прыти, вскочил, собираясь растолковать собравшимся, что — несмотря ни на что — мы не должны безоговорочно принимать на веру признание Марьи Григорьевны, что это вполне может быть самооговор: да, она искренне полагает себя виноватой, но в чем?.. По-видимому, в том, что своими истериками, которые она в раскаянии квалифицирует как подстрекательские, довела Ивана Ивановича до кошмарного состояния, а поскольку между Иваном Ивановичем и машиной существовало нечто вроде технической телепатической связи, то это состояние закономерно передалось и машине, и ни машина, ни Иван Иванович не сумели справиться с собой, когда внезапно создалась какая-то, поначалу, скорей всего, элементарная аварийная ситуация…

Что-то в этом роде я даже произносил, должно быть, маловразумительно, слушали меня плохо, и я уже совсем готов был смешаться, как вдруг меня поддержал Опанас Гельвециевич со своего места.

— Вы только что заслушали, — сказал он, — краткое изложение заключения о причинах пожара, которое выработал на вчерашнем своем заседании руководимый мною сектор истории и теории естествознания и техники (!!!). Я хотел лишь привести теперь несколько исторических примеров, которые покажут вам, что действительно любовная страсть между мужчиной и женщиной может явиться причиной загорания… Все вы хорошо знаете, как Исаак Ньютон создал свою теорию. А я знаю другой случай, мало кому известный. Я должен подчеркнуть, что Ньютон не знал женщин. Есть такое мнение. Но это не совсем так. Член-корреспондент Михаил Эразмович Омельяновский рассказывал мне как-то, что в молодости он очень любил одну девушку и между ними вот-вот должна была произойти последняя ступенька любви. Эта красавица его ожидала. Но здесь получилось так, что письменный стол стоял возле этого ложа. Ньютон… да, Ньютон, а не Омельяновский!.. к этому столу помчался и начал писать! И таким образом милая напрасно его ожидала, потому что плоть его увяла… Приведу другой пример… Галилей, я вам о нем уже рассказывал, чистокровный араб, высота в холке — два метра…

(Слабо разбираясь в этом вопросе, я боюсь ввести читателя в заблуждение и последнюю часть рассказа Опанаса Гельвециевича опускаю.)

Заявление Опанаса Гельвециевича было встречено с большим интересом. Получив столь внушительное подкрепление, я вновь хотел было ринуться в бой, но тут вперед, к председательскому столу, уверенно вылез Лелик Сорокосидис. Почему-то сразу же воцарилось тишина.

— Целиком и полностью я согласен с уважаемым Михай-лой Петровичем, — сказал Лелик. (Показалось мне или вправду, что Эль-К, необычно тихий сегодня, при звуках Леликова голоса как-то задергался?) — Целиком и полностью согласен. Голосую обеими руками. — (В раздражении я подумал: «Глупо! Михаила Петрович как будто ничего и не предлагал».) — Не сомневаюсь, чтонашаМарья Григорьевна будет оправдана. Она, разумеется, действовала в состоянии аффекта, суд это учтет. Огромную помощь в этом, я уверен, нам окажет и авторитетное мнение сектора истории естествознания, которое изложил нам глубокоуважаемый Опанас Гельвециевич… Но, товарищи, нам придется приложить немало усилий, чтобы преодолеть инерцию бюрократического механизма следствия, о чем столь горячо и убедительно говорила уважаемая Вера Анисимовна. Общественность обладает огромной силой воздействия, и мы обязаны, это наш долг — эту силу использовать на все сто процентов!.. Потому что, товарищи, то, как до сих пор велось следствие, не может нас не удивлять и не возмущать! Разве не было всем нам, товарищи, достаточно очевидно, что следствие с самого начала шло по абсолютно неверному пути?! Нет, я не говорю сейчас про версию о самопроизвольном загорании в результате короткого замыкания — это могло быть добросовестным заблуждением, которое теперь благодаря раскаянию и мужественному признанию Марьи Григорьевны Благолеповой рассеялось. Я говорю о другом, о, судя по всему, так сказать, запасном варианте… — (Все в зале были теперь само внимание.) — Да-да, я говорю о той работе, которая параллельно велась представителями следствия и комиссии с явной целью бросить определенную тень на весь наш институт, на руководство института и руководство президиума нашего филиала. — (У Кирилла Павловича вытянулось лицо, Михаила Петрович насупился, оба наших замдиректора, сидящие по разным концам стола, зажестикулировали, как глухонемые.) — Да-да, товарищи, хотя мы, казалось бы, подчеркиваю — казалось бы… не можем упрекнуть уважаемых членов комиссии в известной недоброжелательности по отношению к нам, но, товарищи… и они ведь тоже люди! Ничто человеческое им тоже не чуждо, и к тому же люди они, конечно, весьма и весьма опытные. Поэтому… им было естественно на всякий, так сказать, пожарный случай готовить и запасной вариант — на тот случай, если вдруг там, наверху, высокие инстанции останутся недовольны их отчетом и потребуют представить более обоснованное заключение!.. И вот с такою-то, я бы сказал, неблаговидной целью, с целью перестраховаться, чтобы их не обвинили в бездействии, эти товарищи решили поднять бухгалтерскую отчетность нашего института и вычислительного центра, частично в результате пожара утраченную, вознамерились, стало быть, доказать, вернее, попытаться доказать тезис о том, что якобы в институте имела место халатная подготовка не только в отношении техники безопасности и нарушения противопожарных мероприятий, но и в отношении перерасхода фондов материально-технического снабжения и тому подобного… Безусловно, товарищи, такая формулировка задачи свидетельствует о, мягко говоря, некомпетентности отдельных товарищей из комиссии, пытающихся оказать некоторым образом давление на товарищей, ведущих следствие, именно в этом направлении. Установить, например, имелся ли у нас перерасход кабеля, на сколько там тысяч мы превысили лимит на полупроводниковые триоды, сколько лишних тонн трансформаторного железа на нашей совести!.. Дурацкая, я не боюсь этого слова, затея! Показывает лишь, что эти товарищи не знают специфики научной работы, специфики наладки такой огромной по своим масштабам электронно-вычислительной системы! Да у нас этого кабеля или какого-нибудь там провода МГШВ иной раз в день по нескольку километров уходило! Сделаем, протянем. — (Тут мы все уже усмехнулись, но Лелик и глазом не моргнул.) — Сделаем, протянем, а Иван Иванович тут же отдает приказание: «Все переделать, идея себя не оправдала!» И переделываем, перепаиваем, очередной грузовик с обрезками на городскую свалку отправляем. А трансформаторы? Помните, были времена, когда у нас их в день по нескольку штук горело! Я уж не говорю о транзисторах!.. Вот так-то, друзья! А что мы имеем в итоге? А в итоге кое у кого наверху может возникнуть нежелательное впечатление, что мы, дескать, действительно проявляли… что действительно имели место нарушения! Если бы мы еще были победителями — победителей, как известно, не судят, — то это еще полбеды. Но поскольку в итоге мы очутились… э-э… у разбитого корыта, так сказать, на нуле, то… Да, может возникнуть нежелательное впечатление… Поэтому, товарищи, мы должны, как мне кажется, своевременно реагировать на это, не пускать дело на самотек, проявить, так сказать, твердость и принципиальность! Иначе на весь наш коллектив ляжет пятно! Я не говорю уже о том, чтобы прибегать к каким-то там методам… э-э… закулисного давления, которые являются противозаконными, не поймите меня неправильно. Я говорю о том, что надлежит как раз выступить совершенно открыто, привлечь внимание общественности, убедить в нашей правоте вышестоящие организации!

Лелик еще минут десять с различными модуляциями выводил: «…уронить престиж, бросить тень, дать отповедь, проявить принципиальность…» — после чего прочапал на место, считая, кажется, что поступь его необыкновенно солидна.

Дирекция была его выступлением, очевидно, взволнована, а Кирилл Павлович посмотрел на одного из своих заместителей, на другого, но так как те оба поспешно, отведя глаза, стали рыться в своих кейсах, в конце концов поднялся сам, чтобы наглядно продемонстрировать, как нужно разрешать подобные конфликты.

— Я не думаю, товарищи, — сказал Кирилл Павлович, — что нам следует драматизировать создавшееся положение. Конечно, товарищи, все мы пережили в известном смысле некоторое потрясение в результате обрушившегося на нас стихийного бедствия. Отдельные наши товарищи пострадали при тушении пожара, ряд товарищей, очевидно… э-э… травмирован… вы знаете, что здоровье Ивана Ивановича Копьева по-прежнему вызывает серьезные опасения. Имеются также и материальные убытки… Однако, товарищи, дирекция с удовлетворением констатирует, что в таких вот, прямо скажем, сложных условиях наш коллектив проявил все свои присущие ему высокие моральные качества, стойкость духа, дисциплинированность. Довожу до вашего сведения, что в настоящее время мы обсуждали вопрос о премировании ряда сотрудников, которые имеют высокие творческие и производственные показатели на этот год и вместе с тем в условиях стихийного бедствия зарекомендовали себя как мужественные и смелые люди. — (Аплодисменты.) — Позвольте, товарищи, воспользоваться случаем и передать вам благодарность, выраженную нашему институту Областным управлением внутренних дел за помощь по борьбе с пожаром. — (Кирилл Павлович зачитывает текст грамоты.) —…Позвольте, товарищи, выразить надежду, что встретившиеся на нашем пути трудности послужат делу дальнейшего сплочения всего нашего коллектива, создания в нем атмосферы еще большой творческой активности, духа товарищества и взаимопонимания… Ибо, товарищи, перед нашим институтом в будущем году стоят грандиозные по своим масштабам и размаху задачи. Как вам известно, мы взяли на себя ряд обязательств, выполнение которых потребует от нас напряжения всех наших сил, концентрации всей нашей энергии, активизации всех наших ресурсов. Я хотел бы в этой связи назвать следующие первоочередные задачи и темы… (Эту часть выступления Кирилла Павловича я опускаю.) Разумеется, мы будем продолжать работу по развитию системы автоматизации.

Присутствовавшие заерзали, недоумевая: интересно, как же продолжать-то, когда всего сгорело дотла?! Кирилл Па-лович, однако, не стал вдаваться в такие мелочи, что да как.

— Прошу учесть, — призвал он нас к порядку, — что работа по системе автоматизации составляла лишь одно из направлений нашей работы… притом отнюдь не самое важное направление. Это хорошо понимают и руководящие инстанции, неоднократно отмечавшие новаторский характер нашей работы в этой области. Научный поиск, как верно отмечали выступавшие здесь до меня товарищи, имеет свою специфику… Здесь неизбежны и определенные издержки… Безусловно, были у нас и некоторые ошибки, просчеты… были и другие недостатки, которые, конечно, еще будут предметом принципиального разговора, деловой критики… Но, товарищи, не следует в этом отношении перегибать палку. Должен сообщить вам… между нами, не надо стенографировать, Августина Фридриховна… в Москве меня заверили, что сегодня престиж нашего института как никогда высок! Никто никогда не ставил и не ставит сейчас под сомнение большие заслуги нашего коллектива в решении задач, связанных с разработкой наиболее перспективных направлений научно-технического прогресса! Вчера мы получили от голландского издательства «Рейдель» предложение опубликовать сборник избранных работ нашего Опанаса Гельвециевича. — (Аплодисменты.) — И думается, мы, товарищи, примем это предложение! — (Аплодисменты.) — Среди наших сотрудников имеется немало талантливых ученых, прекрасных специалистов своего дела, которым по плечу любые проблемы, выдвигаемые сегодня развитием отечественной и мировой науки! Достаточно назвать…

(Перечисление достойнейших я опускаю.)

В заключение Кирилл Павлович сказал:

— Что же касается… м-м… вызвавшего у нас в городке… м-м… определенную, я бы сказал… м-м… нездоровую сенса^ цию так называемого признания… э-э… жительницы нашего городка… м-м… она, кажется, работает в Институте химии… Как вы сказали?.. Ах, да, да-да, Благолепова ее фамилия… Так вот, что касается «признания» Благолеповой, то к нему, как правильно отмечали выступавшие здесь, мы должны отнестись осторожно… Здесь, безусловно, имеет место и определенное преувеличение с ее стороны. Она, как я слышал, дама весьма эмоциональная, легко возбудимая… она могла себе внушить, что она и в самом деле под влиянием настроения, а то и… скажем… алкоголя… могла прибежать ночью на машину в поисках своего Ивана Ивановича… и, не найдя его там, могла, скажем, со злости — эдак по-женски! — что-нибудь там в машине испортить… дернуть, предположим, за какой-нибудь проводочек или даже ударить машину ногой… Ну и что такого? Она, конечно, не могла надеяться, что тем самым машина будет уничтожена. — (Смех.) — Если даже в результате этого ее поступка и возникла авария, то, конечно же, поступок ее носит характер неумышленного. Короткие замыкания и всякие там мелкие поломки на машине происходят, как вы все знаете, каждый день… Но поскольку на сей раз в итоге машина загорелась, то Благолепова и решила, что этот ее необдуманный поступок привел к такому фатальному… хе-хе… исходу… Женская логика, ничего не попишешь, вы уж извините меня, Вера Анисимовна! — (Вновь смех, аплодисменты.) — Вы, извините меня, Вера Анисимовна, недооцениваете роли случайности в современном мире… хе-хе… Вот я помню, мы когда-то слушали чрезвычайно интересный, я бы сказал, глубоко философский доклад на эту тему, прочитанный нашим уважаемым Виктором Викторовичем!.. А?! Что-то вы нынче молчаливы, Виктор Викторович?! Вы не желаете что-нибудь нам сказать?

— От копеечной свечки, говорят, Москва сгорела, — нехотя и зло выдавил из себя Эль-К, сегодня и впрямь на себя не похожий — тусклый, пришибленный, даже сгорбленный какой-то.

— Что?! Как вы сказали? — переспросил Кирилл Павлович. — Ах, от копеечной свечки! Ха-ха-ха!

— Ничего себе, очень глубокая философия! — раздался тут вдруг наглый — другого слова не подберу — смех Лелика.

Эль-К скорчился теперь уже явно.

— Да-да, от обычной свечечки!.. Впрочем… простите меня, я что-то нездоров… пойду… усну… — с кривой ухмылкой прошептал он, уже пробираясь к выходу.

— Да-да, разумеется, конечно, идите, — переполошился Кирилл Павлович. — Отдохните, вызовите врача. Берегите себя, голубчик! Объявляю перерыв, товарищи!..

В перерыве я поднялся к себе в отдел, чтобы полистать свои бумаги: надеялся, если честно, еще раз выступить и тогда уже с материалами в руках убедить хоть кого-то в своей правоте. Но ничего путного я там не нашел: материал был сырой, разрозненные записи, обрывки чьих-то мыслей (я даже не мог порой с ходу определить — чьих?); в расстроенных чувствах я поплелся обратно.

И вот, дойдя до второго этажа, я услышал внизу голоса, таинственная приглушенность которых, собственно, и привлекла мое внимание. Грешен, я спустился тихонько еще раз на две ступеньки, заглянул, перегнувшись через перила, в пролет… и отшатнулся: на площадке между первым и вторым этажами стояли Эль-К и Лелик Сорокосидис! Такое было впечатление, что Лелик загораживает Эль-К дорогу, не дает ему пройти. Эль-К был уже в пальто.

— …Так, значит, от копеечной свечечки?! — услышал я шипение Лелика.

— Пустите, убирайтесь прочь! Что вы ко мне пристали? — говорил Эль-К (однако каким-то голоском без настоящего возмущения, безнадежно).

— Так куда вы направляетесь, я вас спрашиваю?! — наседал Лелик.

— Я вам уже сказал, что домой! Домой, вы понимаете русский язык? До-мой! Я болен, я простужен, у меня грипп. Вы можете от меня заразиться и умереть!

— Я?! — заскрипел (ей-богу, слышно было!) зубами Лелик. — Смотрите, как бы вам самому…

— Что «самому»?

— А вот то! Впрочем… — Лелик сменил тон. — Не будем ссориться, Виктор Викторович. Это, как мне кажется, не в наших с вами интересах…

— Да-да, не будем ссориться, — как эхо, послушно откликнулся Эль-К.

— Я вас провожу…

— Нет-нет, не надо!

— Виктор Викторович! — вновь угрожающе затянул Лелик. — Смотрите, Виктор Викторович!

— Я вам уже сказал: я иду домой! Успокойтесь!

— Я-то спокоен… Но вот вы что-то уж очень нервничаете… Смотрите, пеняйте потом на себя, потому что…

Он оборвал фразу — внизу в вестибюле бабахнула входная дверь, ввалился охранник: «Пропуск! Пропуск!» — кто-то с разбегу прокатился на каблуках по кафельному полу до самой лестницы… Петухов! Это был Петухов с выпученными глазами, прозрачный от бессонницы, не покидавшей его теперь все время…

— Иван… Иванович!.. — заорал он, взлетая мимо Эль-К и Сорокосидиса, а потом и мимо меня. — …Иван Иванович удрал из больницы!!! Пошел к следователю!!! Призна-вать-ся-а-а!!!

19

Два дня прошли как в тумане. По городу ползли самые чудовищные, самые немыслимые слухи, и некуда от них было деться. Из уст людей вполне благонамеренных, с высшим, как говорится, образованием исходили такие чудеса, что у других благонамеренных людей волосы вставали дыбом. Наибольшей популярностью пользовалась слегка модернизированная версия «Повести о капитане Копейкине», согласно которой Иван Иванович Копьев, известный в воровском мире под кличкой Капитан Копейкин, еще в 1947 году бежал с Колымы, съел по дороге своего приятеля, ограбил почтовый вагон и свыше двадцати лет отсиживался в наших лесах (в другом варианте: был заброшен с парашютом), а когда увидел, что начали строить Систему, то и вышел, проникнув в город через Марью Григорьевну, знакомую ему по прежним делам (вместе брали «торгсины»). Разумеется, был у них и радиопередатчик, и на триста тысяч долларов, и фальшивые банкноты; кстати, и вообще Система нужна была Ивану Ивановичу главным образом для печатания денег. Признался же он потому, что «устал от пролитой крови», как он заявил следствию; ко всему прочему, оказывается, все последние дни ему являлся и терзал его призрак сгоревшего Петухова (случалось при этом — я сам пару раз был свидетелем, — что Петухов сам стоял здесь же, рядом с рассказчиком, но это почему-то никого не смущало. Гораздо больше наших смущало то обстоятельство, что по некоторым данным у капитана Копейкина была одна нога, тогда как у Ивана Ивановича будто бы обе. — «Впрочем, при современном уровне протезирования… — говорили наши, — а еще и при тех деньгах, что у него были, вообще нет ничего невозможного!»). Говорили также, что одновременно в разных городах было арестовано несколько его сообщников (в других вариантах: накрыта вся их сеть, взята конспиративная квартира, а некоторые по привычке ошибались и говорили «кооперативная квартира», получалось при этом, что Иван Иванович вдобавок спекулировал еще и кооперативами, и возникала такая путаница, что уже совсем ничего нельзя было разобрать). Наконец, уверяли, что немедленно после признания Ивана Ивановича в наручниках и под конвоем из сорока человек на военном самолете отправили в Москву.

Все это, к счастью, было ложью — Ивана Ивановича возвратили в больницу, и, хотя все еще посещения были отменены, Нине в порядке исключения разрешили, как и прежде, трижды в день к нему приходить и кормить его, а одну ночь, когда ему стало хуже с сердцем, она даже дежурила подле него. Правда, она обратила внимание на то, что временами по коридору прохаживается какой-то человек, но кто он был — она сказать затруднялась.

В воскресенье утром, выглянув из окошка, я увидел растянувшуюся по обочине шоссе длинную цепь туристов с рюкзаками — это наши отправились в поход к обнаруженной кем-то землянке, схорону, где в течение многих лет прятался Иван Иванович. Такого вынести я был не в силах, я чувствовал, что должен немедленно что-то предпринять, что необходимо действовать!.. Но как?! что я мог сделать?! Я бросился к Валерию (который в эти дни почему-то не показывался), чтобы по меньшей мере выяснить, каково же реальное положение вещей на сегодня.

Валерий моему приходу обрадовался, но вообще-то вид он имел удрученный, я тут же догадался почему — подвели его со своими «признаниями» Марья Григорьевна и Иван Иванович, опередили, лишили его возможности продемонстрировать свои дедуктивные таланты; начальство не нуждалось теперь в его блестящих построениях, оно получило все даром.

— Ну ничего, — утешал я Валерия. — Статью в журнал вы все-таки сумеете на этом сделать… Но сейчас давайте подумаем, однако, можем ли мы хоть чем-нибудь помочь Ивану Ивановичу и Марье Григорьевне.

— Да-да, конечно! — устыдился Валерий. — Я полностью с вами согласен. Нужно помочь… Только вот… чем?.. Что мы можем сделать-то?.. А знаете, — продолжил он, — что, если… нам сходить к Эль-К?! Я понимаю, понимаю ваши сомнения… но все же. Пойдемте, а? Тем более что до него всего ближе. И тем более что он все-таки первый друг Ивану Ивановичу и Марье Григорьевне… Я понимаю, что вы хотите сказать…

И мы побежали через двор к Эль-К…

Нет, никогда не забыть мне этого визита!.. Начать с того, что Эль-К не открывал нам минимум с полчаса, хотя, позвонив, мы услыхали в квартире шорох и копошение, затем прекратившиеся. Мы звонили еще и еще, впечатление складывалось такое, что хозяин стоит тут же, за дверью; казалось, мы различаем его затрудненное дыхание. Как быть? Может, он не один, ну так все равно: открыл бы, мы зашли бы попозже! «Виктор Викторович, вы дома или нет, черт возьми! — Потеряв терпение, я принялся дубасить в дверь кулаком. — Если вам сейчас неудобно, мы можем зайти чуть позже, но нам необходимо с вами поговорить!» После чего Эль-К, по-видимому, узнав мой голос, на цыпочках отошел от входной двери, нарочно сильно хлопнул дверью из прихожей в комнаты, произвел еще какие-то звуки, топоча, вернулся обратно и стал снимать щеколды и щелкать замками (их было не меньше пяти, ей-ей; я раньше этого и не замечал; «Врезаны самое большее два дня назад», — шепнул Валерий, профессионально колупая пальцем краску вокруг замочной скважины). Наконец,

Эль-К притворил дверь, потом снял последнюю цепочку и предстал перед нами…

Бог ты мой, что это было такое! Небрит, в несвежей пижаме, внешность помятая (испитая?), на голове почему-то шапка-ушанка, в тапочках на босу ногу…

— Что с вами, Виктор Викторович?! — воскликнули мы оба, замечая также, что из кармана пижамы торчит у него рукоятка молотка, а на подзеркальном ампирном столике лежит топор.

— Ч-что? Н-ничего! — отвечал он, стуча зубами. — Во-возился тут по дому… 3-замерз… Я… б-болен…

Да, конечно, еще три дня назад на ученом совете он жаловался, что нездоров. Но когда мы пришли в комнату, служившую ему обычно гостиной, нам показалось странным, что возле неубранной постели (это уже само по себе для этого дома было нетипично, да и спальня у него всегда была в третьей, дальней комнате) на полу свалено охотничье снаряжение — рюкзак, кирзовые сапоги, на постель брошен грязный ватник, а в головах криво висит расчехленная двустволка. Вообще-то Эль-К баловался и охотой, но сегодня присутствовала здесь во всем какая-то неадекватность, которая усугублялась еще, кстати, и оттого, что на столе фигурировали большая бутыль со спиртом, зачерствелые объедки и рюмка (одна!).

— Что с вами, Эль-К? Что у вас творится?! — испуганно повторили мы хором. — Вы действительно больны? или, быть может (слабая надежда), вы готовите очередную шутку? Так сказать, практикал джокс?! Ха-ха!

Эль-К меж тем вновь закладывал дверь на засовы. Окончив эту нелегкую работу, он нетвердо, ссутулясь, вошел в комнату, присел на свою постель, как бы сомневаясь, не подстроит ли она ему какой-нибудь каверзы; снял шапку, вытер рукавом пот; только после этого спохватился, что не предложил нам сесть… М-да, ни о каких практикал джокс, безусловно, не могло быть и речи — редкие волосы (теперь стало видно, что они у него редкие) слиплись на лбу, губы прыгают, сам весь дергается (полез в карман, нащупал молоток, выдернул руку так, как будто молоток был горячий) — какой контраст с тем, к чему мы привыкли! От этого контраста с прежним сейчас вид его казался даже хуже, чем у Ивана Ивановича…

Наверное, Эль-К понял, какими сравнениями мы занимаемся.

— Подождите, я сейчас переоденусь, — сказал он, собирая в охапку постель и, по-моему, даже не особенно пытаясь создать иллюзию былого великолепия.

Двери в две другие комнаты тоже были заперты (!). Эль-К долго гремел связкой ключей. Валерий выразительно скособочился; затем, вставши на широкую тахту коленом, дотянулся до ружья… Заряжено, оно было заряжено!..

Эль-К воротился, более или менее приведя себя в порядок (впрочем, даже не причесавшись), сел с нами у стола, затравленно поглядывая на нас. Мы не знали, что и сказать! Не меньше десятка предположений вертелось в моей голове одновременно, но ни одно из них не было достаточно емким, чтобы схватить всю картину целиком. («В другой комнате дама? М-м, что-то не похоже, — размышлял я. — Болен? Да, болен, это очевидно… Так расстроился из-за Марьи Григорьевны и Ивана Ивановича, что запил? Это бывает, но не с такими, как он, да и охота тут вроде бы ни при чем… Любовался собою с похмелья в зеркало, каков он в охотничьем уборе? Но ведь не в пижаме же собой любоваться?! Хорошо, а зачем эти задвижки и запоры? Боится за свои коллекции? С чего это вдруг?.. Но, как бы то ни было, он боится, чего-то боится, у него вид испуганного человека! Или я преувеличиваю?..»)

— Что-то случилось, Виктор Викторович?

— Случилось?! — вздрогнул он. — Нет, ничего не случилось! Почему это вы решили, что со мной может что-то случиться?! Впрочем, да, случилось. — (Он рассуждал, прямо как Марья Григорьевна когда-то на банкете, даже интонации у него были те же.) — Я нездоров!.. Озноб, температура…

— Не лучше ли нам уйти?

— Уйти?! — (Я был готов дать голову на отсечение: в голосе его не было обычной иронии, бравады, а настоящий испуг.) — Нет-нет, не уходите, зачем вам уходить? Куда вы торопитесь? Прошу вас, — быстро-быстро затараторил он. — Не уходите. Не оставляйте меня одного. Я сижу здесь один как сыч. Все меня забыли. — (Вот только теперь в его речи появились нотки юродивого.) — Я три дня не выходил. Что нового в городе? Расскажите… Давайте выпьем. Вот только закусить нечем, еда подошла к концу. Я три дня не выходил. А выпить есть у меня, видите, еще осталось…

Не беспокойтесь, я не спиваюсь, это у меня уж с месяц стоит… С того самого дня… как… Маша принесла… Валерий насторожился:

— Что-что?! Как вы сказали? С того самого дня? Маша принесла?!

— Только не стройте из себя Порфирия, Валерий, — злобно оскалился Эль-К. — Я слышал все эти ваши теории. Пентаэритриттетранитрит, взрывоопасность, машинная цивилизация, Машина машина, символика подсознания, сестричка-семиотичка грохнулась оземь, скинулась птичкой и упорхнула… Я все это слышал, слышал! Популяризатор вы хороший, ничего не скажешь! Ноона была уменя в ту ночь, была, вы это можете понять со всеми своими теориями или нет?! Она принесла мне этот спирт, вы понимаете или нет?! «Боялась это расплескать», «взрывоопасность»… Эх вы! На что вы годитесь!..

Дрожащей рукой (я знаю, что в литературе всегда наливают дрожащей рукой, но ничего не попишешь, так оно и было) он налил одному себе, потом, увидя, что посуды больше нет, закричал:

— Да достаньте вы лучше рюмки, не заставляйте бегать больного человека! Да вон там они, там! Да не надо этих, эти маленькие, вот там есть побольше!

Валерий (с таким выражением, будто боялся что-то расплескать) исполнил требуемое, подождал, пока Эль-К ему нальет, но пить не стал, а только поднял рюмку на уровень глаз и, посматривая через нее на Эль-К (словно бы через лупу), спросил:

— А почему же вы не… сообщили об этом?

— Я не сообщил?! — воскликнул Эль-К. — А почему я должен кому бы то ни было об этом сообщать?! Это мое личное право, сообщать или не сообщать! Нет, вы подумайте! «Не сообщил»! Слово-то какое!

— И все-таки… — не сдался Валерий, — как оно было-то? Вы меня извините, конечно… — немного сбавил он свой прокурорский тон.

— Как было, как было… Что вы заладили!.. Было все даже очень просто… Очень просто, понимаете вы!.. Безо всяких этих там ваших… концепций! — Эль-К с непередаваемым отвращением выговорил последнее слово. — Она прибежала ко мне где-то около часу. А я был не один, принять сразу ее не мог… Ох, скучно мне все это рассказывать… и глупо!.. Глупо все, глупо! Я изобразил, что я в приподнятом настроении, я и правда был в приподнятом настроении несколько… хочу, дескать, выпить, да вот нечего, все запасы кончились. Не сходишь ли ты, мол, в свой институт, это ж рядом, в пяти шагах, не принесешь ли спиртику, мы с тобою же его и выпьем, поговорим «за жизнь», я тебе все расскажу… Дурак же я, какой дурак, Господи! Не понял, в каком она состоянии, вернее, понял, но пренебрег, не счел нужным проявлять участие…

— Ну, — стал понукать его Валерий.

— Что «ну»?! Заладили «ну» да «ну»! — закричал на него Эль-К. — Она и послушалась, она всегда меня слушается, верит все-таки, что я человек, пошла, принесла через пятнадцать минут, я за это время девицу свою спровадил… Она здесь поблизости живет…

— Ах, так это?.. — смекнул Валерий.

— Вот-вот… она самая… Короче, она ушла, я проводил ее через улицу, и тут же Марья вернулась со спиртом. Я подходил к своему подъезду и гляжу: она идет. Ну, я изобразил, что вышел нарочно, чтобы ее встретить.

— Вы убеждены, что все это было тут же? — задал вопрос Валерий. — Вы убеждены, что прошло именно пятнадцать минут, а не двадцать или, скажем, двадцать пять? Я имею в виду: не могла ли Марья Григорьевна успеть за это время зайти на ВЦ?

— До чего же вы нудный тип, Валерий! — сморщился Эль-К. — Я убежден, убежден, не сомневайтесь! Она зашла ко мне уже после того, как была на ВЦ! Она не застала там Ивана, у которого хотела просить прощения, и побежала ко мне. Вернее, так: она от Ивана после скандала кинулась сперва к Алисе… да нет, вру, тьфу ты, черт!., к Алине… в общем, обеих этих дур не было дома. Потом побежала к себе, но дома, одна, не смогла высидеть и пяти минут. Совесть ее замучила, видишь ли. По дороге рыдала еще на лавочке в лесу, она всегда на этой, лавочке рыдает, Иван на этой лавочке, видишь ли, объяснялся ей в любви. Отрыдавшись, она побежала на ВЦ, а потом уже ко мне.[9] Ваш глупый Крейн встретил ее в коридоре института уже на пути назад, ко мне, когда она несла мне вот эту склянку! Она действительно боялась ее уронить, сумки я ей дать не догадался, она завернула ее в газету…

— Ну, и… — трепетал Валерий.

— Что «ну»?! Опять «ну»! Да какое это имеет все значение? — Эль-К буквально взвыл. — Никакого это не имеет значения! И разве дело в этом?!

— А в чем дело? — не унимался Валерий. — В чем дело-то, позвольте узнать?

— В чем дело? Эх, ты, Порфирьюшка! Начитался «Библиотечки приключений»! Ты временные диаграммы построй, хронометраж времени! Не пробовал еще? Что же это ты!.. А, да ну тебя!.. Дело в том, — сказал Эль-К, обращаясь подчеркнуто ко мне одному, — дело все в том, что и тут, когда она вернулась, когда стала рассказывать мне, как мучается сама, как мучается и Иван… я и тут не поддался, и тут продолжал раешничать и гаерствовать!.. Нет, утешал, утешал, конечно, говорил всякие там слова, какие полагается в таких случаях говорить, давал советы, задумывался… Но в глубине души веселился! Да-да, веселился, более того — торжествовал!

— Торжествовали?!

— Да, представьте себе! Тор-жест-во-вал! Удивляетесь, да? С чего бы, казалось, тут торжествовать?! Вот в том-то вся и суть!.. Налей-ка нам еще, Порфирьюшка, и слушай… Торжествовал я потому, что их мучения… сейчас вы ужаснетесь, но это именно так… потому чтоихмучения… были мною… за-про-грам-ми-ро-ва-ны!.. Понятно, нет?! — Эль-К и теперь против воли смотрел торжествующе. — Нет, вы не понимаете, и никто не понял бы, никто и никогда, если бы я сейчас вам сам не стал рассказывать! Если бы… я сам… А почему я стал рассказывать, почему я, выражаясь на вашем жаргоне, Валерий, стал «раскалываться»?.. Впрочем, это потом… Так вот, скажу вам лучше, почему вы ничего не понимаете… И не смотрите вы на меня своим инквизиторским взглядом, Порфирий, я раскалываюсь, но я не Раскольников, старуху процентщицу я вон тем топором, что на подзеркальнике, не убивал!.. Хотя… — Эль-К на мгновение как-то сник, но тотчас же выпрямился снова. — Да! Никто у вас ничего не понимает! Никто! А не понимаете вы ничего, что вокруг вас происходит, оттого, что все вы видите лишь какую-то одну сторону явления, лишь один ракурс. Как в той сказке про слепцов — кто держит слона за хобот, кто за ногу, кто за ухо, и спрашивается, на что же в итоге похож слон?.. И вы рассуждаете так же: вот машина, вот Иван Иванович… вот Марья Григорьевна, Ниночка, царь-девица… а вот еще подлец Эль-К. Или: а вот еще Кирилл Павлович, добрейший человек… Вы оперируете традиционными категориями, устарелыми понятиями, и потому все взаимодействия носят для вас случайный характер, вы не видите и того, что все вышепоименованные и многие другие персонажи суть элементы одного единого целого, что все они накрепко привязаны один к другому, что…

— Почему это мы не видим? — встопорщился Валерий. — Я уже имел честь изложить…

— Имел честь, имел честь!.. — перебил его Эль-К. — Я тоже уже имел честь… сказать вам, что ваше концепция гроша ломаного не стоит! Гнет машинной цивилизации, урбанизм, разрыв с природой, атомизация индивида, отчуждение работника от продукта своего труда, внеличностный бюрократический механизм — все это общие места из книжек, дорогой мой, из книжек! Эти рассуждения набили оскомину!.. И, извините меня, для анализа нашей действительности они совершенно не годятся!.. Да вы посмотрите на реальное положение вещей, на то, что вокруг нас… вот здесь, конкретно, у нас в городке! Что останется от вашей концепции?! Нет-нет, в самом деле! Я не собираюсь заниматься демагогией!.. Давайте посмотрим, это важно для дальнейшего! Будем действовать методом «от противного», так вы лучше поймете то, что я хочу сказать. Давайте окинем трезвым взглядом непосредственно окружающее нас. — (Я при этом машинально отметил про себя, что его собственный взгляд — взгляд в прямом смысле — уже не был вполне трезвым.) — Что мы здесь находим? — продолжал он. — Отчуждение индивида от своего труда, где оно здесь? Его нет, потому что подавляющее большинство у нас — научные работники, занятые своей кровной темой, выполнение которой, кстати, не только приносит им моральное удовлетворение, но и весьма эффективно улучшает их социальный и экономический статус, повышает престиж и прочая и прочая!!! Издержки урбанизма, железобетонный лабиринт, каменные джунгли, где люди чахнут и гибнут от удушья, в тесноте и грязи, лишенные прелести живой природы, солнца, травки, чистой ключевой воды? Всего этого тоже нет, нет ничего похожего! Природа рядом, в двух шагах, перейди шоссе, и вот, — он показал рукой за окно, где до самого горизонта серела тайга, — и вот тебе и лес, и поле, и ручейки, любуйся, иди хоть две тысячи километров, пока тебя с вертолетов не разыщут, а то и сдохнешь от голода среди своей любимой природы девственной!.. Что там у вас дальше? Атомизация индивида, бездушная формализованная и рациональная бюрократическая организация, перед которой индивид чувствует себя обезличенным, и тому подобное? Нет, этого тоже нет. Отношения у нас за редким исключением домашние, семейные, соседские, так сказать, общинно-родовые. На вашем социологическом жаргоне у нас процветает патернализм, у нас — опять-таки на вашем языке — скорее органическая солидарность, хьюмен релей-шенс в лучшем виде! Некоторая стратифицированность присутствует, правда, но она обусловлена, главным образом, процессами современного разделения труда — физики больше общаются с физиками, химики — с химиками, — (я узнал теперь, откуда взялось все это в речах Марьи Григорьевны тогда, на банкете), — а также естественной разницей возрастов, если хотите — поколений… А в остальном… вертикальная мобильность у нас высокая, уровни жизни — выше среднего, проблемы досуга практически нет: надоело тебе здесь, езжай куда хочешь в командировку, так даже интереснее… Итак, где же ваша знаменитая фрустрация, деградация личности, эскапизм, аномия, возникающие как якобы неизбежные последствия… и так далее и тому подобное?! Как говорится, «всех этих слов на русском нет». Их нет, им неоткуда взяться, для них нет ни экономических, ни экологических, ни социальных условий!.. Нет, я не спорю…

и у нас кое-где порою наблюдаются отдельные негативные тенденции, порожденные во многом стихийным еще, не полностью управляемым развитием научно-технического прогресса. Но, во-первых, как вам известно, социальный контекст, в котором эти тенденции обнаруживают себя, принципиально иной… А во-вторых… мы с вами только что видели, условия вообще необычайно благоприятные, эти условия позволяют блокировать или вовсе элиминировать воздействия любого нежелательного для нас фактора. Мы в этом смысле являемся прообразом города будущего!.. И… одновременно… идеальная модель для футурологического эксперимента, для «идеального эксперимента»! И вот, когда я понял это…

От волнения у него внезапно случился, наверное, какой-то небольшой головной спазм — Эль-К скривился, сжал лоб рукой, поспешно налил себе еще и выпил; боль отпустила, и он продолжал.

20

— …И вот, когда я это понял, я по-иному взглянул и на все происходящее… Вернемся года на три назад… Что мы видели?! Мы видели, что в том совершенном пространстве, которое задано выше обрисованными идеальными… ну ладно, сделаю вам уступку — близкими к идеальным условиям… намечается некая анизотропия, образуется источник возмущений, возникают напряжения… И виной тому все-таки машина… Погодите, погодите, не радуйтесь! Вы убедитесь скоро, что я говорю в конечном же счете о другом совершенно! Ваша, с позволения сказать, концепция была для меня лишь отправной точкой!.. Итак… машина. Да, все-таки машина, — сказал он в глубоком раздумье, словно заново проверял на слух, так ли это… — Нет-нет, воздержимся от оценок. Ваш минус в том, что вы тут же даете оценочные характеристики, да к тому же они у вас штампованные, их на заводе в Волобуевске делает кривой забулдыга — нажмет на педальку, р-р-раз… и готова характеристика!.. А вы посмотрите непредвзято, в этом вся суть! — (Нет, положительно он хотел еще раз убедить сам себя.) —…Итак, возьмем сначала чисто феноменологический аспект… Мы замечаем тогда перво-наперво, что машина вообще… ну, как бы это выразить попроще… ага, вот… вообще заняла непропорционально много места в нашей жизни! Вот-вот, непропорционально много… Ведь года три подряд мы спрашивали друг друга: «Какие новости?» — и прежде всего начинали говорить о машине! Как она там, что с нею, кто приехал (ради машины), кто что сказал, какие приняты решения… И так без конца! Толки, слухи, один говорит одно, другой — другое, у всякого свой рецепт, своя доктрина, свой план и своя программа! Дальше — больше! Переживания, нервные срывы, стрессы, болезни! У этого бессонница, у того инфаркт, а еще у кого-то инсульт, еще у кого-то, извините, выкидыш! И все, заметьте, из-за машины!.. Можно, конечно, свести все дело к какой-нибудь банальности: обычные, мол, слу-жебно-бытовые неприятности, от них всегда, мол, стрессы!.. Но давайте постараемся не быть пошляками. История с Копьевым — лучшее опровержение подобным «бытовым» интерпретациям!

— Вы имеете в виду внезапное пробуждение необыкновенных способностей? — спросил я.

— Способностей? — (Мне показалось, что в лице его мелькнуло некоторое неудовольствие.) — Да и это тоже! Меня и самого какое-то время занимало, не наблюдаем ли мы здесь псифеноменов, случаев экстрасенсорного восприятия (ЭСВ), не является ли Иван сенситивом по отношению к процессам, происходящим в машине, или же, допустим, у него своеобразный кинестетический, так сказать, набор ключей, когда он копается в схемах.[10] Но потом я понял, что не это главное. Было или не было здесь экстрасенсорное восприятие — бесспорно, задача любопытная, но, честно говоря, для меня не столь уже важная. Гораздо больше и существеннее, по-моему, увидеть за происходившим у нас рождение нового, я бы сказал даже, проблемного поля, осмыслить, иными словами, не технико-психологический, а философский срез явления!..

— Так я же и говорил о философском, — надулся Валерий. — Порабощенность машиной, машинной техникой… Машина как символ цивили…

— Простите, Порфирий! — замахал на него руками Эль-IC — Ну что вы лезете со своей тривиальщиной! «Порабощенность», «символ», да в том-то и соль, что никакой порабощенное™ нет, и нет принуждения, нет гнета — все наоборот! Да-да, наоборот! Все совершается добровольно и более чем добровольно! Существует влечение, есть, я бы сказал, преданность, есть, наконец, любовь!.. Да, это именно так, но звучит слишком романтически плоско. Тут следует высказаться определенней. Ваша коренная ошибка, Порфи-рий, состоит в том, что вы рассматриваете машину как объект. Для вас это прежде всего орудие труда и, так сказать, продолжение руки. Ваше отношение к ней по старинке сугубо утилитарное, в лучшем случае — эстетическое: хорошо, мол, сработано, красиво, прочно, удачное решение. Между тем сегодня субъект-объектный подход к феномену машины уже не работает, да, строго говоря, он никогда и не работал! Нет, не в том дело, что машина стала «разумной», заимела начатки «искусственного интеллекта», то, что она теперь такова, лишь помогает нам уловить истину, ускользнувшую от нас прежде. А эта истина в том, что влечение человека к машине, точнее, его же стремление к созданию все более совершенной машины есть по существу своему стремление метафизическое, не выводимое из одних только соображений полезности и целесообразности! Секрет в том, что для человека в машине как бы запечатлен образ мироздания! Ибо само мироздание человек представляет себе в конечном счете как гигантскую машину. Возьмите системы великих философов — Декарта, Лейбница, для них, конечно же, мир — это машина. И для любого ученого, в общем-то, тоже. Создание все более совершенных, мощных и сложных машин имеет сверхзадачей как бы повторение мироздания. Вся история человечества может быть рассмотрена как вечное и единое движение к построению все более совершенной машины! Как последовательное приближение к образцу, который мы имеем в мироздании. Машина, таким образом, вы видите, для нас не только детище наших рук, не только продолжение наших рук — она для нас всегда является также и тайной, в ней, именно в ней, а не где-нибудь еще, человек ощущает присутствие запредельного, здесь, а не где-нибудь ищет начала и конца мира! Вот от этого-то и наше влечение к машине, наша постоянная обращенность к ней, которые и глубже, и значительней всех этих ваших экстрасенсорных коммуникаций!.. И здесь — уже в плане психологическом — намечается проблема, которая, я вам это предрекаю, в ближайшие сто лет доставит нам еще немало хлопот… Фантасты любят теперь писать о всяких там восстаниях роботов, выдумывают всякие там «законы робототехники», беспокоятся, не сможет ли мыслящий робот причинить человеку вред, не станет ли он, кстати, умнее человека, и т. д. Все это чушь! Быть может, в отдаленном будущем такие проблемы и возникнут, но разве об этом надо думать сейчас?! Вся эта антропологизация машин, изображение машин в виде металлических человекоподобных — чепуха! Человека влечет к машине вовсе не потому, что он видит в ней свое отражение, а потому, что он видит в ней отражение Космоса! Да, я согласен, тенденция наделять машину чертами антропоморфными, рассматривать ее как личность, вести с ней диалог — эта тенденция важна, но онавтой или иной мере характерна для отношения к любой машине, не обязательно, чтобы машина зрительно напоминала человека или была наделена каким-то интеллектом. Наличие у машины интеллекта, безусловно, усложняет картину, но я хочу, чтобы вы уяснили себе: не в интеллекте дело. Человек уже сегодня стоит лицом к лицу со вполне реальной проблемой: как ему существовать, будучи ведомым страстью к машине, как достичь синтеза человеческого и машинного, как достичь сращения с миром искусственной, машинной «второй природы», с миром, самим же человеком созданным, но оттого не менее загадочным… Ваша реакция на этот мир негативна. Для вас этот мир обязательно противостоит человеку. Для вас «вторая природа» заведомохуже«первой». Для вас в лучшем случае речь может идти об адаптации. А это неверно. Вы не понимаете того факта, что человека властно зовет этот мир. Хуже он или лучше «первого», но зовет! И отнюдь не потому, что человек обязательно надеется в итоге получить от обладания этим миром какую-то выгоду, нет, зачастую он, человек, даже знает, что по крайней мере лично ему ничего, кроме неприятностей, эта страсть не принесет, и тем не менее человек ничего не может с собой поделать! Потому что это действительно страсть, это категорический императив, это инстинкт — называйте как хотите! — и перед ним порою отступает даже инстинкт самосохранения!..

Сияя, в огне вдохновения Эль-К вскочил, отшвырнув стул, и неповторимым пластичным шагом двинулся было по гостиной, словно в лучшие свои дни, когда он читал какую-нибудь лекцию перед тысячной аудиторией. Но тут его взгляд упал на так и не прибранную тахту, на сваленные подле нее охотничьи пожитки, на криво висевшее в изголовье ружье… Будто испуганный зверек, Эль-К метнулся назад, глаза у него потухли, приобрели то затравленное выражение, которое мы заметили, придя сюда.

— Что с вами, Эль-К? Что с вами?! — захлопотали мы с Валерием, совсем сбитые с толку такой переменой. — Вам плохо?

— Мне кажется, вам это неинтересно, — сказал он, фальшивя (однако было видно, что внезапный сбой в его настроении не оттого вовсе).

— Что вы, Эль-К! — тоже несколько фальшивя и утрируя начали уверять мы его. — Нам очень даже интересно. Продолжайте, пожалуйста! Что же дальше? Ведь вы начали с того, что, когда вы поняли то, о чем сейчас рассказали, у вас возникла идея какого-то эксперимента, не так ли? Мы-то вас правильно поняли?

— Да, — подтвердил Эль-К, но без прежнего накала, а, пожалуй, даже стыдливо. — Я говорил об эксперименте. Об идеальном эксперименте.

Он вздохнул, помолчал, сам наполнил наши рюмки, как-то виновато поглядывая на нас при этом; да, он покраснел, несомненно, и не от спиртного, от спиртного он обычно бледнел, я давно помнил об этой его особенности.

— Возможности для идеального эксперимента мы имеем здесь потому, — глухо начал он, постепенно разгоняясь, — что специфика нашего городка, как мы уже видели из предыдущего, создает условия, в которых наше отношение к машине не затемняется разными побочными эффектами, действительно могущими сопутствовать машинной технике, — отрывом от природы, бюрократизацией, сверхурбанизацией и тому подобным, на чем вы, Валерий, — на сей раз он тщательно выговорил «Валерий», — строили все свои доктрины. Здесь нам представился случай наблюдать отношения человека и машины в предельно… ну, не в предельно, а, скажем корректнее, в сравнительно чистой форме. Борьба инстинкта машиносозидания — назовем его для краткости так — с инстинктом самосохранения и прочими «собственно человеческими» инстинктами (хотя и машинный инстинкт я считаю собственно человеческим) здесь предстает перед нами весьма и весьма наглядно. Я сказал «борьба», но вполне допустимо об их взаимном переплетении сказать: согласование — о сложных переходах одних в другие, то есть о взаимных превращениях и т. д. Оба протагониста — человек и машина — также оказались выбраны более чем удачно. Ну, машину-то, положим, выбрал не я, но Ивана Ивановича — я, я, именно я подговаривал заняться машиной! Вы вот об этом не знаете, я раньше всех, раньше него самого понял, какие потенции заложены в нем, какие перспективы здесь открываются!..

— Но это же замечательно, Эль-К! — воскликнули мы. Он замотал головой.

— Да, это былобызамечательно, если бы…

— Что «если бы»?

— Если бы я… ограничился… только этим… Но нет, я этим не ограничился! Я был увлечен. В течение трех лет — откроюсь вам — я был слишком поглощен наблюдением за тем, что происходило вокруг машины. Там, в кабинете, у меня две полки занимают папки с материалами! Я вел записи каждый день! Честно: это было главной моей работой! Мне это казалось важнее всего, за что я брался до сих пор! Ведь в нашем конфликте с машиной я видел модель, прообраз будущих конфликтов человека и машины, что придется разрешать нашим детям, которые будут в более совершенном обществе, нежели то, в каком живем мы, и которые тем не менее столкнутся с трудностями такого рода… Да, я наблюдал, Иван держал меня в курсе всех дел, я разобрался и в машине самой — да-да, поверьте!.. Ну-ну, хуже, чем он, правда, но разобрался. И каждый день до полуночи записывал факты, формулировал предварительные выводы, штудировал литературу, из которой, впрочем, мало что мог выудить для себя полезного… И думал… Да, я думал: «Нет, ну что же это за люди? Какой удручающий эмпиризм! Какая узость! Почему они видят только то, скажем, что в машине отказал сегодня какой-то модуль, или что сегодня прибыла очередная комиссия, или что Копьев сегодня выглядит хуже, чем вчера? Почему никто не посмотрит на эти события в более широком контексте?! Разве они не замечают, что тут вырисовываются контуры настоящей драмы, эскиз драмы будущего?! Неужели я один это вижу?!» Да, драмы, — повторил Эль-К, низко опустив голову. — Так я думал. Но порою сомнения овладевали и мной, — продолжал он. — И я спрашивал себя: «А может быть, я преувеличиваю? Может быть, все достаточно обыкновенно? Один поглощен работой, а работа не клеится, результата нет, он переживает, остальные нервничают, и что в этом особенного? Всегда так бывает: толки, разговоры, стрессы и даже инфаркты. Так и будет тянуться, а потом машину наладят, и все уляжется, и все забудется…» Вот этого-то мне и не хотелось. То есть нет, дело не в том, что не хотелось, а дело в том, что такой исход меня не удовлетворял. Задача грозила стать «вырожденной». Эксперимент так и остался бы незавершенным, по сути — он вообще не состоялся бы: груды записей, которые можно интерпретировать в самом тривиальном смысле, а вернее, никак нельзя интерпретировать… И вот в один прекрасный день, когда такие мысли совсем меня одолели, я и подумал вдруг: «А что, если… А что, если попробовать… повести его, эксперимент то есть, более активно?!..» Что, если попробовать «прокачать» ситуацию так же, как прокачивают тесты на машине, задавая экспериментальные нагрузки? Да-да, что, если и здесь попробовать перевести «систему»… Я говорю, конечно, не о системе автоматизации как таковой, вы меня понимаете, а о той «системе», которую я наблюдал, — о системе отношений, связей между машиной и людьми, между людьми и людьми и так далее… если эту «систему» перевести в критическое состояние? Как она будет работать, в каком режиме? Какие у нее возможности, где у нее слабые места, вообще что же будет? Короче, что будет, если несколько драматизировать события? Ведь именно в крайних обстоятельствах, будучи «доведены до предела», люди раскрываются полностью, обнаруживают такие качества, каких никто никогда не предполагал в них встретить… Да, драматизировать, иначе все потонет в обыденщине, покроется корой условности, сойдет на нет!.. Вы знаете, в молодости… — он улыбнулся, — я хотел… стать писателем… я хотел стать драматургом, писать пьесы, кошмарные трагедии, мечтал о театре, где я был бы одновременно и автором, и режиссером, и актером… по-моему, у меня были данные. Моя покойная тетка была ведь актрисой, она меня хвалила, огорчалась, когда я занялся физикой… Я и сам порой жалел… Впрочем, это все не важно!.. Но важно то, что я вспомнил об этом своем сочинительстве, когда задумался насчет того, чтобы драматизировать события здесь… Мысль показалась мне забавной: поставить и сыграть пьесу не на театральных подмостках, а в жизни, осуществить, так сказать, синтез ученого-экспериментатора и режиссера! Что может быть выше и прекраснее этого?! Да-да, я вижу, вы возмущены, вы находите, что это безнравственно — экспериментировать на живом материале, на людях! Ведь это они должны будут — употребим эвфемизм — подвергнуться экстремальным воздействиям, это они, говоря уже попросту, должны будут страдать, приходить в отчаяние, сходить с ума, чтоб предоставить мне данные, необходимые для решения моей задачи на деле… Да-да, неужели вы полагаете, что я не думал об этом? Думал, еще как думал!.. Но я оправдывал себя тем, что в конечном-то счете моя цель — это благо людей, единственное мое желание — это открыть им глаза на существование огромной неисследованной области, ну, пусть не столько им, сколько их потомкам, ведь в моем эксперименте моделируются ситуации, характерные для культуры будущего, уголок будущего в настоящем! Это во-первых… а во-вторых, я же не собираюсь применять насилие, работать грубыми методами, вся штука была в том, чтобы мое вмешательство было незаметным, естественным, чтобы у подопыт… чтобы у действующих лиц сохранилось ощущение полной добровольности и, опять же, натуральности своих поступков, я должен постараться, чтобы никто не заподозрил ни малейшего подвоха с моей стороны… ну, и помимо всего прочего, мне бы хотелось остаться… м-м… в рамках законности!

21

— Не могу понять, что же вы все-таки собирались делать?! — вырвалось у меня.

— Не можете? Ха-ха-ха! — деланно рассмеялся Эль-К. — А ведь все очень просто! Пьеса, я ставил пьесу, я же объяснил вам… Главный герой у меня был. Героиня тоже. Я говорю сейчас о машине. Моя интрига зачалась в тот момент, когда, мне на радость, Марья влюбилась или внушила себе, что влюбилась, в Ивана Ивановича. Возник традиционный, классический, так сказать, треугольник, отношения в котором были еще немного осложнены тем, что Марья прежде любила меня и сохранила ко мне какие-то чувства, я был другом Ивана. А тут еще на авансцене появилась Ниночка, по фактуре вполне годившаяся для моего спектакля. Второстепенных персонажей перечислять не буду, они вам хорошо известны, вы сами, господа, увы, были в их же числе. Я взял на себя роль злодея. Дальше как у Мольера: вкрадчивый злодей дезинформировал наивных героев относительно их подлинных чувств друг к другу — комедия ошибок, недоразумения громоздятся одно на другое, конфликт любовный накладывается на конфликт производственный. Желая еще больше запутать дело, я пошел даже на то, чтобы меня считали завистником… хотя никогда я не знал зависти, о, никогда, ниже, когда Пиччини… это, однако, в сторону… короче, я пошел даже на то, чтобы считали, что я предал друга, добившегося большего, чем я, успеха! (Я имею в виду историю с этим самым член-коррством.) Я согласился и на то, чтобы выглядеть трусом и подлецом в глазах своего друга. (Я имею в виду эту историю с картами. Потому что я, именно я, подсказал ему, Ивану, идейку начать играть с машиной в карты; по правде сказать, мне это показалось просто смешным, и я не ожидал, что это получит такой резонанс. Иван, как человек благородный, ничего, конечно, ни звука не проронил обо мне, когда началось разбирательство.) Я пожертвовал даже любовью Нины, что, признаюсь, далось мне, быть может, тяжелее всего… Но признаюсь также: для меня тогда все, чем я жил прежде, отодвинулось на второй план, я был тогда на верху блаженства, видя, что замысел мой исполняется, что действие раскручивается по моему плану, по моему сценарию! Нет, никогда не переживал я большего творческого подъема! Меня поносили на всех перекрестках, мной изумлялись, и кто-то уже обходил меня стороной, я знал, что еще немного — и порядочные люди перестанут подавать мне руку, а я… я торжествовал, я чувствовал себя выше всех, я смеялся… Я полагал, что ученый, движимый интересом к выяснению чистой истины, вправе позволить себе некоторые отклонения от того, что диктуется общепринятой моралью… Впрочем, вы все это понимаете… О, я и впрямьпозволял себе! Вы даже и не догадываетесь, теперь откроюсь вам, теперь уже все равно: порою, когда мне начинало казаться, что процесс протекает слишком медленно, я приходил на ВЦ и тайком что-нибудь портил (о, машину я изучил для этого достаточно хорошо!). Все бегали, суетились, гадали, что такое случилось с машиной или с Иваном Ивановичем, он и сам, бедный, не мог понять, что же произошло, и прислушивался то к себе, то к машине… А я смотрел на них, жалел их, но был тверд — так во время учений генерал заставляет своих подчиненных лезть в самую грязь, свято веря, что это нужно… Да, я был непреклонен! Я оставался непреклонен до последнего дня, до последней минуты… Даже когда Маша прибежала сюда в слезах, далее тогда… И даже когда эта проклятая машина сгорела, даже тогда я тоже… я мнил… — И, скрючившись, он надолго затих.

— Вымнили? — коснулся я его плеча. — Это глагол в прошедшем времени?.. А… теперь?!

Он поднял на меня опустошенный взор.

— А теперь… Теперь я так не думаю… Нет! Теперь мне лишь больно и стыдно… Больно и стыдно… В самом деле, кто я такой? Игрок, жалкий актеришка, комедиант! И авантюрист, не более того… а вотонилюди! Иван, Маша… Люди, потому что им доступны подлинные человеческие чувства! Прекрасные чувства! Они любят по-настоящему, они жертвуют всем друг для друга, вы слышите, жертвуют! Они готовы души свои положить друг за друга, вы слышите, души! Далее с машиной и с той у Ивана была… как бы это сказать?., непосредственная близость, что ли, улавливаете? Он с нею сросся, сроднился, пусть он сам не знает, как это у него вышло, но сроднился, ему был дан величайший дар интуитивного постижения! А что дано мне? А мне одни только рассуждения — вокруг да около, если бы да кабы… Вы знаете, эксперимент мой теперь мне опротивел. Мне мои умозаключения кажутся теперь надуманными, рассудочными. Да и вообще что это такое — наблюдать, умозаключать? — ведь это все извне, со стороны, улавливаете? А вот ты попробуй изнутри, вот это да! Мне ведомо теперь, что такое счастье. Испытывать что-то самому — вот счастье! Не быть посторонним. Ивану оно дано, а мне нет, ему дано, хоть он косноязычен, невежествен, примитивен. И я ему завидую… глубоко, мучительно завидую. О небо! Где же правота?.. М-да, вот именно: где ж правота? А она, эта правота, и на самом деле правота, такое распределение даров справедливо. Гений озаряет безумцев, тех, кто способен любить, страдать, а таким холодным и жестоким скотам, как я, в удел достаются… А, что тут говорить! — с досадой хлопнул он по столу. — Вы знаете, я ведь думал, что формулу «гений и злодейство — две вещи несовместные» действительно надо применять диалектически. А сейчас вижу, что ошибался, здорово ошибался… — Внезапно обессилев, он прилег грудью на стол, потом вдруг прянул назад и закричал Валерию: — Нет, скажите мне, Валерий, вы же юрист, скажите, что, вправду этим дурацким признаниям поверить могут?! Ведь это же самооговор, они спасают друг друга, вы понимаете?! Потому что каждый из них считает, что машину поджег другой. О Боже, что любовь делает с людьми!.. Нет, там ведь у вас народ опытный, разберутся, они увидят, что имеют дело с сумасшедшими!.. Валерий позеленел.

— А почему, собственно, вы решили, что это самооговор?! Откуда это следует? Как-то нелогично у вас получается, Виктор Викторович! И вообще! Я не вижу, почему вы столь неуважительно отнеслись к моей концепции. То, что вы рассказали, чрезвычайно интересно, но это совершенно не отменяет тех доводов, которые я привел насчет отношения Марьи Григорьевны к машинной технике. И я не вижу, откуда следует, что признания Марьи Григорьевны или Ивана Ивановича являются способом выгородить другого. Вы, правда, сказали, что Марья Григорьевна была у вас в ту ночь… Ну и что?..

— Да, верно, Эль-К, — обратился я к нему. — Марья Григорьевна была у вас, и что же? Она зашла к вам ужепослетого, как была на ВЦ?

— Конечно, после! Ваша глупая бабка-охранница просто перепутала время! Впрочем, быть может, Марья, прежде чем вернуться ко мне, успела все-таки из института еще раз зайти на ВЦ. Но это не имеет никакого значения!

— Ха, не имеет — это в корне меняет дело! — воскликнул Валерий. — Ну ладно, а что было потом?

— Потом? Потом мы сидели вот за этим столом около часу. Я вам уже говорил, что я, идиот, смеялся над нею, выложил всю подноготную, то есть то же, что и вам.

— А она?

— А она? Она реагировала нормально, по-женски. Сказала, что всегда знала, что я сволочь, что ей абсолютно неинтересны эти мои байки, теорийки, ей нужно лишь одно — помочь Ивану Ивановичу, и если я могу ей что-нибудь посоветовать, то хорошо, если нет, то она не желает терять время на ерунду…

— Ну, и дальше? — заторопил его Валерий.

— А дальше я пошел провожать ее. — Эль-К бросил на нас с Валерием взгляд, значения которого я не понял. — Домой она идти отказалась, я повел ее снова к Алине… нет, тьфу!.. к Алисе!.. Вот и все!.. — прибавил он не совсем уверенно, как мне почудилось.

— Все? — разочарованно протянул Валерий. — Но позвольте, ваш рассказ ровным счетом ничего не опровергает! Тем более если Марья Григорьевна, как высказали, возможно, успела все-таки забежать на ВЦ вторично. На чем, простите, основано ваше убеждение, что она забежала туда вторично, перед тем как вторично прийти к вам?

— Ах, отстаньте вы от меня с вашими «опровергает — не опровергает»! — схватился за голову Эль-К. — Заходила она туда или не заходила, это не играет никакой роли, вы слышите!

— Ваша субъективная уверенность… — начал было Валерий.

— Прекратите! — Эль-К от ярости даже покрылся пятнами. — Это не субъективная уверенность! Язнаю. Я знаю, вы это понять можете или нет?..

— Что вы знаете?! — опешили мы с Валерием. Несколько секунд Эль-К зримо колебался, затем безнадежно махнул рукой.

— А, теперь все равно! — Он тяжело дышал. — Я знаю, кто это сделал!

— Кто?! Что сделал?! Поджег машину?! — повскакали мы с мест.

— Да, — кивнул он. — Когда я провожал Марью, мы встретили его. Марья-то, впрочем, его даже и не заметила, да и я не подал виду, что заметил… Но он, конечно, понял, что я его засек…

— Да кто же это, Эль-К?!

Эль-К быстро оглянулся по сторонам, так, как будто преступник мог его услышать и выскочить с ножом откуда-нибудь из-за портьеры.

— Это Лелик… Сорокосидис… — произнес он одними губами.

— Лелик?!!

— Да, Лелик, — сжался он от нашего крика. — Только тише, прошу вас… Соседи, вы понимаете, они и так уже…

— Подождите, Эль-К, бог с ними, с соседями… Но какэтовозможно?! Откуда взялся Лелик?! Почему вы решили, что именно он?..

— Ах, поверьте мне, это так, — затосковал Эль-К. — Я его, как говорится, «вычислил»… — (Слабый виноватый смешок.) — Я ведь за ним наблюдал давно. Он ведь тоже представлял собою один из «параметров» в моем эксперименте.

— Нет, это у меня в голове не укладывается! — сказал я. — Он, конечно, тип крайне подозрительный, делец, авантюрист и все такое прочее, но не преувеличиваете ли вы, Эль-К?..

— Нет! — отрезал он. — Я ведь сошелся с ним давно из-за марок. Но я тогда же еще обратил внимание, что он только марками свое поле деятельности ограничивать не намерен. И не ограничивает. Он — как современные американские капиталисты, которые стремятся вкладывать деньги в различные отрасли: и в игорные дома, и в телевидение, и в строительство. Я с ним и познакомился поближе как раз в тот момент, когда он искал возможность расширить сферу своих спекуляций. И он ко мне-то и прилип не только потому, что видел во мне некоторое, так сказать, социальное для себя прикрытие — мой авторитет в филиале и тому подобное ему нужны были, — но и потому, что надеялся, что я окажусь своего рода каналом для его коммерческой экспансии. Он мне предлагал и с живописью, — Эль-К показал на стены, — кое-что провернуть, купить-продать какие-то картинки (благодаря ему я действительно несколько неплохих вещей приобрел), и к нумизматике моей интерес проявлял. — (Я, кажется, не упомянул, что Эль-К коллекционировал и монеты.) — А когда Маша свою пресловутую машину продать собиралась, то Лелик первым свои услуги предложил… Нет-нет, он не разбрасывался, это я разбрасывался, менял одно увлечение на другое, — перебил он сам себя. — А он именно что искал возможностей для увеличения оборота, чтобы капитал не лежал мертвым грузом… И вот когда я занялся своим экспериментом, особенно когда решил, что эксперимент необходимо вести активней, вот тогда мне и пришла в голову мысль, что Леликовы устремления тоже могут пригодиться, что подключение Лелика будет в какой-то мере способствовать обострению ситуации. Я еще и не знал даже, как именно будет способствовать, но уже начал играть, разговорил Лелика, сказал ему: «А почему бы вам не попробовать применить свои таланты в сфере компьютеризации (то есть ВЦ)?..» Нет, не подумайте плохого, в явной форме я, конечно, только мог бы посочувствовать ему, что вот, мол, в секторе у Опанаса Гельвециевича нет продвижения, я, мол, попробую помочь, поговорю с Иваном, может, он возьмет к себе, на административную работу, там будет вольготнее… Но ему больше ничего и не надо было, он меня понял с полуслова. Фактически я его спровоцировал, конечно… Что вы на меня так смотрите?!

— Спровоцировали? В каком смысле?..

— Да что вы строите из себя невинных девочек?! — повысил он голос. — Я же фактически знал, что пустить его к бухгалтерской отчетности, к деньгам, к материальным ценностям — это все равно что щуку в море! И он знал, то есть знал, что я знаю, знаю об этом… Разумеется, меж нами никогда ни слова на эти темы не было произнесено, нет-нет, он, разумеется, ни во что меня не посвящал, а я в его дела не совался, нет-нет! Но я был убежден, что он какие-то операции там проворачивает наверняка. Какие? Нет, это мне неизвестно. Но я, например, несколько раз подвозил его в город, в областной центр, я знаю, что у него там такие обширные знакомства, причем среди публики самой разнообразной, что вам и не снилось!.. Материалы какие-нибудь сбывал, я так полагаю. Впрочем, откроюсь уж до самого конца: я соврал, сказав, что меж нами никогда ни полслова… это не совсем так. Порою шуточки кое-какие меж нами были. Он после перехода на ВЦ, например, не раз свою признательность выражал, называя меня иронически «благодетелем», смеялся: «Эх, научить, что ли, вас, мой благодетель, деньги делать?..» Я как-то спросил его, почему он себе автомобиль не купит, боится разбиться, что ли, или денег жалко? А он в тот же миг отвечает: «Да, боюсь разбиться, вы правы, мне есть что терять, особенно теперь благодаря вам». Вот видите, все это ерунда, конечно, спроси я его, что он имеет тут в виду, так он посмеялся бы только, сказал бы, что, дескать, благодаря мне стал получать на пятьдесят рублей больше, и все тут… Не раз он острил также и по поводу того, с какой это стати я его благодетельствую. Догадывался, что это неспроста, не верил, когда я говорил, что хочу всего-навсего насолить своему другу из черной зависти. Но, конечно, дойти до сути моего замысла он был не в состоянии… И перед концом, то есть когда история стала близиться к завершению, он тоже сперва все острил, в том духе, что я, дескать, не столько благодетелем его оказался, сколько погубителем. Я и заметил, что развязка назревает, прежде всего потому, что он стал приходить и жаловаться: «А плохо дело-то. Выручайте. Не оставьте в беде», — тоже сначала с шуточками да со смешочками. А я, в свою очередь, тоже пошучивал: «Запутались? Ага, понимаю: Копьев хочет отчетность на машину перевести. Она у вас не совсем в порядке, а математики уже программу расписывают! М-да, действительно, плохи дела ваши. Выведут вас на чистую воду…» Вот после одного из таких разговоров я и предложил на ученом совете — помните? — Лелика главным администратором сделать. Не прошло… И я почувствовал, что он занервничал уже не на шутку, задергался, заметался: «Что делать? Что делать?! Подскажите! Вы же умный человек, ученый, а я в этой проклятой технике не разбираюсь». Это, как я понял, он допытывался, можно ли на машине что-нибудь так напортить, чтобы она надолго вылетела из строя. Закралась ему, значит, такая мысль в голову… Да, я думаю, он там и портил по мере сил, портил вместо меня, но и машина работала уже надежно, быстро восстанавливалась… Я же только смеялся, веселился от души, на него глядя, с нетерпением следующего его визита ждал. Вот как-то прибежал он, смотрю: ого, это уже настоящая паника! Знаю, в чем дело: Иван первый вариант своей бухгалтерской программы запустил, и я-то понимаю, что это лишь первый вариант и до конца еще очень даже далеко… но Лелик-то этого не понимает, он-то думает: все, катастрофа!.. Я ему и говорю тогда бодрым тоном: «А что вы долго размышляете? Вы действуйте по старинке — огонечку, и все тут!.. И концы в воду! Хе-хе-хе-хе! И запалите-ка с четырех сторон, не мудрствуйте лукаво… Хе-хе-хе-хе!»

— Виктор Викторович! — ужаснулись мы с Валерием.

— Что «Виктор Викторович», что?! — окрысился он. — Я же говорю вам: все это были лишь шутки! Такой меж нами был принятстиль! Я не знал ничего, я мог только чувствовать, предполагать! Я и теперь ни-че-го не знаю! Я только пред-по-ла-гаю! Ясно вам это или нет? Ни-чего!.. Я только случайно видел однажды, примерно за неделю до пожара, как он в областном центре из керосиновой лавки выходил, а я на машине мимо ехал… Нет, вру, если по правде, то я его сам до центра подвез, высадил, направление, куда он двинулся, засек, а потом боковыми переулками наудачу опять на ту же трассу выскочил, гляжу, нет его… я осторожненько тронулся и гляжу, он из керосиновой лавки выходит. Меня не заметил. Я подождал и в лавку зашел. Керосину там не было, да Лелик и выходил с обычным своим портфелем, не с бидоном, да и ему глупо было бы бидон керосина за сорок километров везти… Но вот свечки, хозяйственные свечки там продавались! Я же, однако — повторяю вам в сотый раз, — не знаю, точно ли он покупал эти свечи, и у продавщицы я не спрашивал: что, дескать, у вас только что покупал джентльмен в кожаной шляпке и с чарли-чап-линской походочкой? Хотел спросить, но не спросил! И с Леликом я на эту тему больше не разговаривал… как и он со мною… Я лишь на последнем ученом совете, вы помните, не удержался, бросил фразочку насчет того, что, мол, от копеечной свечки Москва сгорела… и видел, какова была на это реакция Лелика. А вы обратили внимание на это?..

Я вспомнил подсмотренную мною сцену на лестнице в перерыве и кивнул. Валерий сидел с отвисшей челюстью.

— Япредполагаю, он сделал это так, — продолжал Эль-К. — Там на складе был один из люков под фальшпол, остался с тех пор незаделанным, когда на том месте находились стойки. Лелик, кончив с вами игру в преферанс, зашел к себе, потом еще несколько раз входил и выходил, пока охран-ница не задремала или же не запуталась окончательно, здесь он или уже ушел. Потом дождался у себя в каморке, пока все разойдутся, открыл люк, забрался под фальшпол — под ним же по всему залу ползать можно. Вот он всюду свечечки-то и расставил… Там, под фальшполом, полно мусору-стружек, деревянных обломков и обрезков полно еще осталось от строительства, да и в щели проваливается, уборщица иногда для облегчения своего труда, чтоб мусор не собирать, люки приоткроет и мусор туда сметает, я сам видел. Бумагу с печатающего устройства туда тоже неоднократно запихивали… Лелик свои свечечки, я думаю, мусором обложил, бумагой, стружками, да и зажег. Прием старинный. А сам вышел — мимо спящей охранницы. А мог и в окно вылезти (мог, кстати, вначале уйти, окно оставив открытым, а потом в окно обратно влезть)… Подзадержался, наверное: сперва Марья, а за ней Иван появились, спугнули его, пришлось ему притаиться, полежать под фальшполом. Но то, что они туда так поздно приходили, было, конечно, ему только на руку… А уж потом, когда он вышел, мы с Марьей и наткнулись на него, он переволновался, наверное, дышал свежим воздухом, чтобы успокоиться, а может быть, нарочно петлял, чтобы следы замести, чтоб его не видели, как он со стороны ВЦ к дому подходит…

— Но… но… почему же… — едва мог вымолвить Валерий на все это.

— Опять «почему же»! — затрясся Эль-К. — Почему же я «не сообщил», вы это хотите спросить, да?! А вы подумайте сами, у вас должно хватить на это ума — что именно я должен был сообщить?! Что?!! Нет, вы подумайте сами: ну, допустим даже, я прихожу к вашему начальству и сообщаю… Что я сообщаю?! Что я проводил эксперимент?! Меня сочтут за психа… Что мы с Аеликом в течение года шутили, посмеивались друг над другом?! Меня сочтут за дурака… Какие у меня доказательства-то?! Что мне доподлинно известно-то?! Разве сейчас мало у нас по городку ходит идиотов, и у каждого своя версия?! Чем моя лучше?.. Но предположим даже, они меня послушают и им, Аеликом то есть, займутся, то… Ведь он же выкрутится, выкрутится, точно вам говорю! Вы не представляете себе этого человека! Он наизнанку вывернется, а от них ускользнет меж пальцев, точно вам говорю! Вы меня понимаете? Вы же его не знаете!.. А что тогда?!

Он вдруг явственно застучал зубами и должен был прикусить нижнюю губу. Перед нами вновь была дрожащая тварь, трясущаяся комнатная собачонка, нет — вовсе какое-то недосущество, нежизнеспособный мутант, тупиковый отросток в эволюционном развитии. Расширенный, будто после атропина, взгляд его блуждал по комнате, с предмета на предмет… и я, машинально прослеживая те точки, где он на мгновение фиксировался, внезапно все понял.

— Вы что, боитесь?! — спросил я его. — Боитесь…. Лелика?! И все эти замки и запоры — это от него?! А топор, молоток — это против него тоже?! А охотничьи приготовления? Вы держите ружье заряженным!.. Эль-К судорожно сглотнул.

— Он способен на все…

— Вы думаете, он опасается, что вы все-таки можете его выдать… пойти и рассказать… про свечечку и тому подобное?

— Он способен на все, — повторил Эль-К. — Не оставляйте меня… одного…

— Он угрожал вам… кроме того случая на лестнице в институте?

— Он пришел в первый раз позавчера днем… Нет, он ничего не сказал… но у него был такой вид, что я… Потом он пришел во второй раз, уже поздно вечером, и не один, а со своим дружком, я видел его однажды в областном центре, кошмарный тип, рецидивист. Они ломились ко мне, изображали, что просто гуляют, так сказать, но я-то знал, зачем они явились! Я не открыл им. К счастью, они переполошили соседей, соседка выскочила, пообещала вызвать милицию, они и смотались. Наутро я позвонил пораньше Ваське-слесарю… да вы помните его, да-да, тот самый… Он мне врезал замки, но у меня не остался, у него какой-то очередной доклад был на симпозиуме, ему надо было готовиться… да я и не мог ему объяснить, почему мне нужно, чтобы он у меня остался… И вот… только он ушел, Лелик опять тут как тут! Я снова его не впустил, он потоптался и от двери ушел, но, по-моему, он караулит меня где-то здесь во дворе — вы когда шли сюда, ничего не заметили? — он или его приятель, а быть может, и не один, быть может, вся их шайка здесь!.. Я провел ужасную ночь, глаз не сомкнул, все время прислушивался, не лезут ли через окно, они могли сверху по веревке… Но, видимо, высоко, не решились. А вот в замках ночью кто-то ковырялся, пробовал открыть… Вы знаете, у меня идея: что, если позвать Лелика с собой якобы на охоту и, только мы выйдем из городка, пристрелить его там? А?! Скажу, несчастный случай, зацепился за сучок, ружье само и выстрелило… Я готов отсидеть год, два, больше ведь за это не дадут, как вы думаете?.. Вот только плохо, если много их… Хотя я и не трус… хоть мало жизнь люблю… Ну хорошо, убью по крайней мере двоих, а потом уж пусть остальные — меня! Я готов… искупить свою вину перед Иваном, перед Марьей… И перед всеми!.. Я ахнул:

— Что вы, Эль-К, побойтесь Бога! Надо немедленно пойти к Кондраткову или к кому там еще и все рассказать. Я понимаю, вы не хотите, чтобы это было как донос. Но это и не будет ни в коей мере доносом, это необходимость, ведь тут уже попахивает уголовщиной! Верно, Валерий?!

— Нет! — рубанул по столу Валерий; глаза его сверкали. — Нет, нет и еще раз нет! Этого делать нельзя ни в коем случае! Виктор Викторович совершенно прав, онине поверят ему. Сочтут за психа или за дурака. У них не хватает фантазии. Это же чиновники. Пока их бюрократическая машина раскрутится и пока они доложат начальству, пока посовещаются, пока разошлют повестки, пройдет много времени. В конце концов они Сорокосидиса просто спугнут, он примет меры, чтобы уничтожить все улики, он улизнет и… кстати, может, конечно, и отомстить Эль-К! Такая возможность вовсе не исключена! — Как же быть? — растерялся я.

Валерий погрузился в раздумье, потер рукою лоб, вспомнил про верную трубку. Эль-К, что называется, на полусогнутых побежал в кабинет и принес нераспечатанную пачку голландского табачку.

Медленно и важно Валерий раскупорил пачку и набил трубку… План его уже созрел…

Валерий считал, что Лелику нужно устроить засаду. Эль-К должен придерживаться прежней тактики, то есть из дому не выходить и служить, таким образом, подсадной уткой, потому что сам Валерий будет постоянно наготове, в засаде, и когда Лелик совершит последнюю отчаянную попытку проникнуть в дом, чтобы «убрать» Эль-К, Валерий немедленно его схватит. Расположится Валерий здесь же, в квартире у Эль-К, в ближней ко входу комнате, в кабинете то есть. Но иногда будет выходить на рекогносцировку, чтобы не упустить из виду перемещений Лелика; будет выходить, переодевшись и загримировавшись (благо грим и различные театральные принадлежности у Эль-К дома имелись — для капустников и практикал джокс). Попытка ликвидировать Эль-К и станет решающим доказательством общей виновности Лелика. Начальство вынуждено будет всерьез отнестись к рассказу Эль-К. Лелику после этого уже не удастся выкрутиться. Сам же Эль-К, возможно, будет привлечен к суду «за подстрекательство» или же за «соучастие», но много ему не дадут; да и общественность вступится, поможет…

…Эль-К обнимал Валерия, повторяя, что готов понести наказание, искупить свою вину.

Я же, будучи профаном в такого рода делах, не мог оспаривать Валериева плана и внес лишь отдельные уточнения в диспозицию (как Валерию лучше мотивировать свое отсутствие на работе и т. д.). Я предложил также и свою помощь, но Валерий, сказав, что не имеет права подвергать меня риску, ее отклонил. Единственное, что он мне позволил, — это сходить для них в магазин и закупить на неделю продуктов…

* * *

Здесь, рассуждая теоретически, мне надлежало бы окончить свой рассказ и поставить точку: в аспекте последовательном мне больше нечего прибавить к сказанному выше, это практически вся информация, которой я располагаю; если у кого-то и возникнут какие-либо вопросы или пожелания относительно некоторых уточнений, пояснений и дополнений, я мог бы предоставить требуемое частным порядком.

Однако, постольку поскольку, как мне известно, мое повествование все равно уже вышло за рамки строго теоретического описания, то я понимаю: быть может, надо — раз уж так принято — сказать, что же произошло дальше.

Дальше, к сожалению, не произошло ничего особенного, уверяю вас.

Три дня я не находил себе места, поминутно отлучался с работы и из дому, чтобы тайком пройтись как бы невзначай мимо дома Эль-К или позвонить ему. Эль-К отвечал мне, что все в порядке. Лелик несколько раз звонил и дважды приходил, но он еще не дошел до кондиции, и они его не впустили, так что решающий момент еще не наступил. Во дворе же у Эль-К мне как-то раз удалось переброситься парой слов с Валерием, загримированным под дворника — в ватнике, с бородой и с метлой в руках. Валерий повторил, что «все нормально и Лелик уже на крючке»… После этого, однако, они запретили мне звонить и появляться возле дома: я своими звонками отвлекал их от дела, да и Лелик мог меня заприметить, он ведь тоже, конечно, все время вел наблюдение…

Оставшись без связи, я скоро потерял голову. Гнет неизвестности, тревога за друзей, сомнения в правильности избранного пути, принятого нами плана… все это разом будто навалилось на меня, закрутило, потащило… и буквально выбросило — напрочь не помню как — под самые двери Михаилы Петровича!..

Я выложил ему все, что знал. «Лелик?!! Да я его в порошок сотру!!!» — загремел Михаила Петрович, потрясая кулаками… и новый шквал, им произведенный, поволок меня по городским улицам.

Во дворе возле дома Эль-К нам с Михайлой Петровичем навстречу выскочил Валерий, загримированный на этот раз под точильщика, со станком на плече. «Все в порядке! — шепнул он нам. — А вы куда?!» — «Я тебе покажу „все в порядке!“» — взревел Михаила Петрович, зашвыривая походя драгоценное, взятое, должно быть, напрокат из магазина точило далеко в кусты…

У дверей Леликовой квартиры сгрудились соседи. «А жена-то его уже с месяц назад к сестре уехала, погостить…» — услыхал я. Пожилой милиционер уговаривал: «Расходитесь, граждане, расходитесь», — но, увидев Михаилу Петровича, козырнул, вытянулся и ступил в сторону. Вслед за Михайлой Петровичем мы с подоспевшим Валерием вошли в квартиру…

Она была пуста, да-да, любезный читатель, пуста! Идеально пуста — соответствуя, так сказать, идеальности тех экспериментов, которые у нас проводились!.. Не знаю уж, куда там глядел Валерий, но из квартиры было вывезено все, все подчистую, нигде не завалялось даже простой дощечки, даже пустой бутылки, только гвозди кое-где торчали из голых стен, и это одно лишь и указывало на то, что когда-то здесь обитали люди.

Кондратков с тем, кого у нас считали майором из МУРа, тихо бродил по комнатам. Кондратков никчемно вертел в руках ордер на обыск. На кухне смущенно переминались с ноги на ногу понятые. «Майор» подмигнул нам грустно-грустно. «Вы видите, не на что даже присесть, — сказал Кондратков. — Ни одной табуретки, подлец, не оставил!»

Рассказ Кондраткова был короток. Оказывается, еще до пожара милиция в областном центре задержала у магазина «Радиотовары» парня, торговавшего дефицитными силовыми триодами по 10 (десять) рублей штука (у парня их был целый кулек).

Откуда они? Сразу же была выдвинута версия, что, скорее всего, из филиала. Но проверкой было установлено, что триоды такого типа используются в приборах шести предприятий области. Задержанный парень мало чем мог помочь следствию, он был всего лишь мелкой сошкой, и, хотя скоро назвал человека, от которого получал транзисторы, найти того не удалось. В это время поступили новые сведения: было обнаружено, что в деревне Кистеневке, расположенной в семидесяти километрах от областного центра, все дома крыты трансформаторным железом. Пришел сигнал и из Волобуевска: тамошнее телевизионное ателье выполнило за полугодие план всего лишь на 15 %, хотя телевизоров и было продано больше, нежели за соответствующий период прошлого года, — мало кто из жителей нуждался в услугах по установке антенн, у всех имелся в избытке собственный кабель. В обоих случаях следствие довольно быстро сумело выйти на деятелей, поставлявших железо и кабель, а также выяснить, что по крайней мере железо таких марок уже наверняка филиальское, из ВЦ. Поставщики тоже в конце концов признались и вывели следствие на «посредника» более высокого уровня — на заместителя заведующего филиальской автобазы, человека по фамилии Безмоздин. Этот отбыл уже два срока за хищения и оказался твердым орешком. Было примерно понятно, что это при его помощи с ВЦ вывозили списанное оборудование (списывали и вывозили, а потом продавали). Но тут ВЦ сгорел, и дело зашло в тупик. Поэтому одной из первоначальных задач после пожара и было объявлено восстановление финансовой и технической документации. Работа была трудоемкой и в итоге неблагодарной, ибо во многих частях она оказалась неисполнимой, а приглашенные для экспертизы компетентные товарищи из различных организаций на основе ее только и могли заключить, что действительно весьма вероятно, что объем списывавшегося оборудования превышал обычные нормы; но на сколько именно превышал, ответить затруднялись ввиду уникальности ситуации, возникшей при наладке нашей Системы. Сорокосидис, естественно, с самого начала (то есть едва появилась версия насчет списанного оборудования) был под подозрением, но прямых улик против него не было; кроме того, следствие, плохо представляя себе характеры действующих лиц, сомневалось, не играли ли здесь первую скрипку сам Иван Иванович или кто-нибудь еще, оставшийся в тени… И наконец, не далее как на этой неделе, в среду, наметилась возможность подобраться к решению загадки вот с какого бока: в дупле старого дуба на опушке леса близ нашего городка юннаты нашли запакованный в пластик сверток — в тряпице был карманный кляссер с двумя марками, стоимость которых по последнему «ИВЕРу» равнялась 5 (пяти) тысячам рублей, а также записка с адресом одного видного московского адвоката. Кляссер же наши местные филателисты хорошо знали — это был кляссер Лелика. Адрес же — большая удача для следствия и удивительная неосторожность со стороны Лелика! — адрес этот был написан рукой жены Безмоздина!.. Несколько дней все шло как по маслу. Струхнувшая Безмоздина поведала все, что было ей известно о связях мужа с Сорокосидисом. Известно ей было, правда, немного («Приходил, сидели, шептались, меня на кухню выгоняли. С полгода назад этот адресок попросил, я к этому адвокату обращалась, когда Гришу… второй раз обвинили. Хороший адвокат, знающий»), но она взялась уговорить мужа не отпираться и уповать на снисхождение. Уговоры супруги возымели действие. Безмоздин кое в чем признался (в частности, в том, что под кабельоднаждыдавал грузовик). Этого было достаточно, чтобы вконец истомившийся прокурор дал санкцию на обыск у Сорокосидиса… «Такой прыти мы от Сорокосидиса не ждали, — закончил Кондратков свой рассказ. — Видите, соседи говорят, что еще с полгода назад он вещи принялся вывозить. Объяснял сперва, что, мол, мебель обновить хочет, а потом стал говорить, что ремонт собирается делать… Ищи-свищи его теперь…»

Мы спросили у Кондраткова, не думает ли он, что Лелик мог поджечь вычислительный центр. Кондратков отвечал, что такое предположение уже обсуждалось, но у них относятся к нему скептически. Хотя многие видели, как Сорокосидис поздно-поздно возвращался с ВЦ (в ночь перед пожаром), видели, как Сорокосидис накануне пожара в областном центре покупал хозяйственные свечи, но все же предположение о поджоге считалось маловероятным. «Зачем ему это? Одно дело — статья за хищение, а другое дело — за поджог, за диверсию», — рассудил Кондратков.

— Конечно! Этоантипсихологично! — горячо поддержал его Валерий.

Мы с Михайлой Петровичем посмотрели друг на друга, и языки у нас как-то не повернулись начать рассказывать об Эль-К и его «экспериментах»…

* * *

В порядке небольшого заключения хочу сказать любезным читателям, что дело о пожаре, а также и о хищениях в вычислительном центре, по-моему, до сих пор так и не прекращено, хотя с момента описанных мною событий прошло уже более двух лет. Пишу «по-моему» потому, что, к сожалению, точных сведений у меня нет, я лишился источников информации, во всяком случае, по этой части: Валерий ушел из своей юриспруденции — внауку, а мой сосед Кондратков свято блюдет профессиональную тайну (ко всему прочему, если начистоту, то за давностью черты его (о его чертах см. выше) малость стерлись у меня из памяти, я постоянно принимаю за него кого-нибудь еще и нередко пугаю незнакомых мне встречных, подходя к ним на улице с вопросами: удалось ли им найти преступника?..).

Прочие осведомленные люди в нашем городке по этому поводу — удалось ли или не удалось? — говорят разное. В частности, с год назад в овраге под Волобуевском археологи наткнулись на следы чего-то, что они приняли за останки древней стоянки — череп, осколки костей, зола, примитивные каменные орудия. По этому поводу была даже статья в «Вестнике филиала» под названием «Гомо сапиенс — миф или реальность?». Многие у нас утверждали, однако, что, безусловно, миф, а череп и кости — конечно же, Лелика, заблудившегося после бегства в лесу и то ли умершего от голода, то ли съеденного волками. Другие, правда, оспаривали это утверждение: по их мнению, череп и кости принадлежали тому самому уголовнику, которого съел Иван Иванович Копьев по дороге с Колымы. Но были, разумеется, еще и третьи, и таковых даже подавляющее большинство… нет, правильнее будет сказать: не было у нас такого человека, который, побывав в командировке в любом городе Союза, в любой части света, — не клялся бы по возвращении, что повстречался там нос к носу с Леликом! Иногда Лелик бывал одновременно в трех-четырех городах и частях света сразу.

Впрочем, читателю, быть может, гораздо интереснее узнать о судьбе других действующих лиц, вызвавших у него, как я надеюсь, большую к себе симпатию. Здесь я рад сообщить, что все они находятся в добром здравии, трудятся, но само собой понятно, что определенные сдвиги в их биографии имеются.

Так, главные мои герои, увы, покинули наш славный городок. Составив вышеприведенный текст и задумав показать его им, я вынужден был совершить вояж в Москву и в Ленинград для этого. Еще раз благодарю директора нашего института за помощь, выразившуюся на этот раз в том, что мне была выписана командировка в Москву, в Ленинград, а также в Тамбов (там последний раз видели Лелика).

Посещение Тамбова, лежавшего по моему маршруту первым, ничего не дало, а в Москве я разыскал Эль-К. Созвонившись, я пришел к нему домой и застал его в роли совершенно неожиданной. Положительно, он не уставал изумлять меня. Но теперь это уже не было практикал джокс… Открыла дверь мне его матушка, а сам Эль-К сидел на диване и даже не мог подняться мне навстречу, потому что держал на коленях двух малышей, погодков, как две капли воды похожих на него, прелестных сероглазых мальчишек, оравших в данную минуту во все горло. Выбежавшая на шум из кухни Нина (с обрезанной, к моему величайшему огорчению, косой), кажется, ждала третьего.

Дети были сданы на руки счастливой бабушке. Эль-К ознакомился с моей рукописью. В целом он ее одобрил, заметив тем не менее, что в своей проблемно-теоретической части изложение сильно, хромает. Вообще мой рассказ об «эксперименте», который он, Эль-К, якобы проводил, показался ему сомнительным: он, Эль-К, быть может, когда-то и высказывал отдельные случайные суждения о проблемах взаимодействия человека и машины и не возражает против того, чтобы я попытался как-то сгруппировать эти его суждения, такая работа несомненно полезна, но пока что моя затея явно не состоялась. Кстати, и вся сцена, где он будто бы рассказывает нам об идее «эксперимента», абсолютно ложна: мы, наверное, моглибыватьу него с Валерием вгостях, наверное, даже заходили, но зачем эта отсебятина насчет дверных запоров, ружья и тому подобного. Короче, мне нужно еще много работать, его же самого эта проблема сейчас интересует в меньшей степени, и он, к сожалению, ничем не может мне помочь. Единственное, что он может, это указать мне же на ряд мелких неточностей, бросившихся в глаза при беглом просмотре рукописи. Например, неверно освещен его роман с Ниной: на самом деле он полюбил Нину с первого взгляда (как и она его), они тут же решили пожениться, и он не помнит, чтобы у него были какие-либо колебания на этот счет. Точно так же никогда и ничем не омрачалась его дружба с Иваном и Марьей; Марья на днях прислала ему открытку, вот она, открытка. Вымышлена и история с так называемым Васькой-слесарем: Василий Васильевич Козобоев никогда в рот не брал ни капли спиртного, он всеми уважаемый человек, недавно защитил докторскую, а теперь переведен в Москву и назначен директором того самого института, где работает сам Эль-К…

Таким образом, он, Эль-К, многих не узнает в моем описании, в том числе и самого себя… Несмотря на это, он, признавая право автора иметь собственную точку зрения, не протестует против обнародования моего сочинения, он просит меня только, чтобы я — когда речь вплотную подойдет к публикации — связался предварительно с ним: дело в том, что он сейчас баллотируется в Академию и появление такого материалапередвыборами может быть нежелательным: сочтут, что это, дескать, инспирировано им же самим, для саморекламы…

На сем мы расстались. Я, правда, оставлял им свою рукопись еще на день — для Нины, но она, замотавшись, бедняжка, в домашних хлопотах, прочесть не успела.

В Ленинграде на вокзале меня встречала помолодевшая Марья Григорьевна и прежде всего извинилась, что Иван Иванович прийти не сумел: от стал теперь главным конструктором того самого почтового ящика, который когда-то поставлял нам Систему (прежний главный конструктор Системы стал директором и — что делает честь его сообразительности, — пригласил Ивана Ивановича на освободившееся место), поэтому у Ивана Ивановича сейчас кошмарный график: он только что запустил новую Систему, предназначенную, между прочим, и для автоматизации физических экспериментов. Система работает неустойчиво, и Иван Иванович пропадает там днями и ночами, она, Марья Григорьевна, с этим смирилась, плохо лишь то, что туда ее не пускают (режимное предприятие), но хорошо хоть девицы-программистки кормят Ивана какими-то бутербродами…

Я прочел Марье Григорьевне свою рукопись. Она сказала, что ей очень понравилось, и что только теперь ей открылось, все-таки какой подлец Эль-К. Я спросил, не смущает ли ее, что привожу тут… некоторые… м-м… подробности. Она сказала, что плевать на это хотела, она сама, если нужно, может добавить мне таких подробностей, что чертям станет тошно. Только кто потом напечатает?!

Мы провели с Марьей Григорьевной три исключительно приятных вечера. Я, собственно, у них и остановился. Но днем она убегала на работу. Жаль, конечно, что за это время сам Иван Иванович дома так ни разу и не был. Ну, ничего, я зато поболтал с ним минуты полторы по телефону: голос хороший, бодрый, дикция только плоховата…

Теперь об остальных героях моего повествования.

Как я уже сказал, Валерий бросил юриспруденцию и занялся наукой. Он защитил диссертацию по теме «Некоторые методологические вопросы изучения криминогенных ситуаций, развивающихся на основе возникновения синдрома антисциентизма и антитехницизма в условиях гиперурбанизации и гипериндустриализации». Теперь он работает у нас в секторе, под началом Опанаса Гельвециевича.

Сам Опанас Гельвециевич, как всегда, что называется, на коне. Недавно мы торжественно отмечали его 78-летие. Был банкет, много поздравлений и тостов. Юбиляр в ответном слове сказал, что чувствует себя отлично — гораздо лучше даже, чем пять лет назад, когда справляли его 83-летие… «Тараска, — сказал Опанас Гельвециевич, — дожил до 161 года, и я не вижу причин, почему бы и мне…» и т. д.

Михаила Петрович также выглядит превосходно. Я уже говорил, что наша история подействовала на него в высшей степени благотворно. По-моему, он еще больше поздоровел, сделался выше ростом. На том же чествовании Опанаса Гельвециевича я вдруг обратил внимание, что Михаила Петрович головой упирается в потолок и с трудом проходит в дверь банкетного зала. Там же рассказывали, что недавно под ним подломилась опора полуторакилометрового моста через нашу реку, так Михаила Петрович, сойдя в воду, поднял на плечи рухнувший мост и держал до прибытия ремонтных бригад, а по нему (мосту то есть) бесперебойно шли поезда и автомобили.

Институт наш под руководством Кирилла Павловича Белозерского процветает. Вчера на заседании ученого совета обсуждался вопрос о программе работ по системе автоматизации физических экспериментов. Постановка вопроса была признана своевременной. «Затянули мы с этим делом, товарищи! — сказал Кирилл Павлович. — Затянули! А между тем, по полученным мною сведениям, один почтовый ящик в Ленинграде сейчас занят конструированием как раз такой Системы, которая, в принципе, после известной доработки могла бы сгодиться и нам». — (Аплодисменты.)

notes

Примечания

1

«Вкл.», «выкл.»(англ.).

2

Автоматизированная система управления.

3

Математическая операция.

4

Обратная связь(англ.).

5

См. по этому вопросу: Лотман Ю. М.Тема карт и карточной игры в русской литературе начала XIX века // Труды по знаковым системам. III. Тарту, 1975.

6

См.: Искусственный интеллект (беседа акад. В. М. Глушкова с обозревателем «ЛГ» В. Моевым) // Литературная газета, 1976, 1 янв.

7

См.:Энгельгардт. К новым рубежам в познании основ явлений науки // Наука и жизнь. 1976. № 2.

8

См. там же.

9

План-схему города см. на рис. 6. (рис. 6, как и все прочие рисунки, в тексте книги отсутствует. Прим. автора fb2 документа.)

10

См.:Хэнзел Ч.Парапсихология. М., 1970.

Table of Contents

ЧЕЛОВЕК ПЛЮС МАШИНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10