Annotation

В сборник «Дождь» включены наиболее известные произведения прогрессивных китайских писателей 20 – 30-х годов ХХ века, когда в стране происходил бурный процесс становления новой литературы.

- Е Шэн-Тао

- notes

- 1

Е Шэн-Тао

В городе

Поезд замедлял ход, собираясь сделать остановку. Кое-кто из пассажиров вставал, снимал с верхних полок чемоданы, увязывал узлы или облачался в халат и куртку из темной ткани. Женщины раскрывали сумочки, с которыми никогда не расстаются и, поглядевшись в зеркальце, доставали пудру в бумажных обертках. Попудрив нос, критически себя разглядывали.

Пассажиры смотрели в окна. С левой стороны по ходу поезда, над густой порослью леса, вырисовывалась городская стена, за ней высилась пагода с едва заметными издалека ажурными переплетами. Вряд ли пассажиры видели ее впервые, но для одних башня была вехой, означающей конец путешествия, для других – мерилом их пути, наконец, у третьих она возбуждала, как в детстве, любопытство, и они, показывая пальцем, восклицали:

– Пагода! Пагода!..

За окнами проплыла зеленеющая роща, где звонко пели цикады. Поезд пошел еще тише и через мгновение резко затормозил у платформы.

Из вагона вышел высокий человек лет тридцати с гордой осанкой. Из-под полей соломенной шляпы светились глаза, живые и проницательные. Вещей у него не было – только портфель, зажатый под мышкой, – и в помощи носильщика он не нуждался. Молодой человек не суетился, как другие пассажиры. На перроне, где сразу же после прихода поезда поднялась обычная вокзальная сутолока, он напоминал одинокого журавля среди мелких щебечущих пташек. Он вышел с вокзала, протиснулся сквозь толпу рикш, зазывавших седоков, и зашагал по песчаной дороге вдоль реки.

На противоположном берегу высилась городская стена. Древняя кирпичная кладка почти сплошь покрылась мхом, и сейчас, в лучах заходящего солнца, казалась темно-зеленой, словно чайные листья. Уходившая ввысь пагода гордо возвышалась на фоне синего неба, нарушая картину унылого однообразия.

Рева была довольно широкой, но совершенно спокойной. В ней, словно в зеркале, отражались небо и городская стена, казавшаяся гораздо красивее, чем в действительности.

По мере того как мужчина удалялся, вокзальный шум постепенно затихал, пока наконец не исчез. У молодого человека возникло какое-то необычное ощущение, уши давила непривычная тишина, словно окружающий воздух был сильно разрежен. На стенах пагоды, на реке – на всем лежала печать седой старины. Но в этой старине было немало привлекательного, и суетные мирские дела, казалось, уплывали куда-то в туманную даль, словно легкие облачка на край неба. Человек остановился, приподнял шляпу, внимательно осмотрелся и подумал: «Как мне дороги эти старинные стены и рвы! Рвы подобны артериям старика, по которым течет старая кровь. Но я волью в них свежую кровь и верну моему городу цветущую молодость. И когда в жилах его не останется ни капли старческой крови, а взору откроется прекрасный облик седой старины, ничто в мире не сможет сравниться по красоте с моим городом!»

Мысли о будущем укрепляли его решимость и отвагу. Он вытер платком выступивший на лице пот и снова зашагал. Миновав мост, вошел в городские ворота. Улица была очень узкой, солнце сюда почти не проникало. Если по улице навстречу друг другу проезжали рикши, то пешеходам приходилось вплотную прижиматься к лавкам и домам, чтобы не оказаться раздавленными, и все же они постоянно подвергались опасности. Приказчики с засученными рукавами сидели за прилавками и от безделья лениво обмахивались пальмовыми веерами. у пешеходов тоже, казалось, не было дел, и они беззаботно прогуливались по улицам. Иногда откуда-то вдруг появлялись голые ребятишки и с пронзительным визгом стремглав неслись друг за другом. Только это и нарушало атмосферу покоя, да еще стремительный бег рикш с непрерывно звенящими колокольчиками, так не гармонирующий с царившим здесь покоем и торжественностью. «Сколько лет не был я здесь, а ничего не изменилось. Только рикш с тележками, сверкающими черным лаком, стало больше. Прохожие все так же медлительны, – раздраженно думал молодой человек. – Медлительность передается из поколения в поколение, – пешеходы, как и прежде, движутся неторопливо, преграждая друг другу путь на узеньких улочках». Чуть ускорив шаги, мужчина то и дело отходил в сторону, чтобы избежать столкновения с пешеходами или экипажами. Его рубашка давно взмокла от пота, но лишь заметив, что одного за другим обгоняет прохожих, он почувствовал, как быстро идет.

Вдруг мужчина остановился, снял шляпу и почтительно окликнул прохожего:

– Господин Гао!

Это был человек лет пятидесяти, высокий и очень худой, с лицом землистого цвета и глубокими морщинами на лбу. На нем была рубаха из легкого полотна и темная куртка с изображением дракона. Сквозь большие круглые очки виднелись близорукие глаза. Над верхней губой торчали густые черные усы. Хотя господин Гао Цзюй и был близорук, он еще издали разглядел Дин Юй-шэна и подумал: «Вернулся! Говорили, будто он собирается школу открыть. Значит, это не слухи. Но лучше с ним не встречаться. Пожалуй забыл уже, как ходил ко мне на уроки. Л может быть, как и прежде, поносит нас, стариков. Что у нас с ним может быть общего?» – Так думал учитель, шагая по обочине улицы навстречу крестьянину с коромыслом, нагруженным кореньями лотоса. Гао Цзюй смотрел прямо перед собой; сейчас он поравняется со своим учеником и пройдет мимо.

Однако бывший ученик заметил господина Гао, остановился и учтиво окликнул его. Тому оставалось только изобразить удивление и радостно воскликнуть:

– А, Юй-шэн, давненько не виделись. Вы что же это, на лето приехали, а потом до свидания, так что ли?

– Нет, я не собираюсь больше уезжать. Решил со своими друзьями открыть здесь среднюю школу.

– Что ж! Дело хорошее! Помню, у нас и раньше об этом поговаривали.

Гао Цзюй хотел откланяться и уйти, но Юй-шэн продолжал разговор:

– Мы решили осуществить наш план в соответствии с нашими идеалами. Конечно, у нас будут трудности. Ну что ж, придется почаще обращаться за советом к вам, господин Гао, – у вас ведь богатый опыт.

Гао Цзюй улыбнулся не то скромно, не то пренебрежительно и ответил:

– Э, не те теперь времена. Наш опыт, как вышедшее из моды платье, которое бросили на самое дно старого сундука. Какая польза от нашего опыта вашей новой школе! – И, немного помолчав, добавил: – Но школа – дело нелегкое: с каждым днем все больше проблем. Раньше, когда вы учились, все было как-то прочно. Теперь все изменилось. Иногда просто не знаешь, как поступить, а посоветоваться не с кем!

– Вы, господин Гао, скромничаете. У вас самого большой опыт, а опыт остается опытом во все времена.

Юй-шэна слегка раздражали пессимистические нотки в голосе учителя.

Господин Гао Цзюй между тем пытался побольше выведать у Юй-шэна:

– Ну, а как у вас с финансами, все уже небось урегулировано? Иногда самые благие намерения после столкновения с финансовой проблемой рассеиваются, словно дым.

– Мы уже составили смету. Повседневные расходы будут покрываться за счет учеников. А на первоначальные затраты пойдут пожертвования – они уже собраны.

– А смогут ли ваши доходы покрыть расходы?

– Меня с моими друзьями объединяют общие интересы – это главное. А жалованье большое нам не нужно – мы ведь не обременены семьями. Некоторые из нас вообще не нуждаются в деньгах…

– Не нуждаются в деньгах?

Гао Цзюй ушам своим не верил. Помедлив, он заметил с улыбкой:

– По всему видно, что вы горите желанием просвещать народ. Похвально, похвально! Ну что ж, до свидания!

С этими словами он поклонился и, слегка покачиваясь, пошел дальше.

– До свидания, господин Гао!

Учитель Гао вошел в чайную. Большинство мест было занято. Любители чая в час, когда на землю ложились тени и солнце клонилось к западу, после плотного домашнего обеда, выкурив кальян, полакомившись арбузом и кореньями лотоса, направлялись в чайную, шли степенно, медленно, не ощущая жары, без единой капельки пота на лицах.

Среди посетителей оказался уездный инспектор школ Лу Чжун-фан. Он уже выкурил кальян и собрался уходить, когда увидел Гао Цзюя:

– А, старина Цзюй! Что-то ты запаздываешь! Садись, здесь свободно. – И движением головы инспектор указал на место рядом с собой.

– Как хорошо, господин Лу. А я вот по пути замешкался и опоздал немного.

Учитель разделся, повесил куртку и халат на вешалку, потом снял и положил на спинку плетеного стула рубаху, обнажив смуглую худую спину; два провала за ключицами и ребра на груди выделялись довольно отчетливо. Рядом с белым, упитанным Лу Чжун-фаном господин Гао казался особенно худым и жалким.

– Как вы думаете, кого я только что встретил? Этого… Дин Юй-шэна! Приехал, – проговорил учитель, усаживаясь.

Официант принес полотенце, смоченное в горячей воде. Гао Цзюй трижды обтер им спину и грудь, затем, приглаживая усики, продолжал:

– Говорит, что вместе с друзьями намерен открыть здесь школу.

Чжун-фан раздул огонек, ожидая, когда разгорится кальян, и ответил:

– Слыхал, слыхал. Они, кажется, уже арендовали помещение в Синьцзяхуне.

Он затянулся – кальян булькнул, – и из ноздрей поползли сизые струйки дыма.

– Наша школа не может даже выплатить жалованье учителям. А они собираются учредить новую. Дин Юй-шэн сказал, что пожертвования уже собраны. Вот так дела! А ведь совсем недавно был еще ребенком.

– Ха-ха, ребенком! – Чжун-фан ехидно засмеялся.

– Одно непонятно: Дин Юй-шэн сказал, что текущие расходы они будут покрывать за счет платы за обучение. Жалованье будто бы им нужно небольшое, а некоторые и вовсе от него отказываются. Ради чего же они взялись за это дело?

– Ха-ха, старина Цзюй, до чего же ты наивен! Станут они бесплатно учить чужих детей, как же! Да где это видано в наше время! Ясно, что-то здесь не то.

Высказавшись, Чжун-фан с самодовольным видом снова затянулся. Гао Цзюю стало неловко, он взял стакан, отхлебнул чаю, как бы оправдываясь, проговорил:

– Да, я понимаю, видимо, здесь что-то кроется, но что именно?

– А не то ли, что… – начал Чжун-фан и, перегнувшись через стол, зашептал Гао Цзюю на ухо. Затем уселся на свое место и продолжал уже вслух: – Наверняка кто-то снабжает их деньгами. А что им жалованье не нужно – это лишь громкие слова! Надеются рвением и любовью к образованию завербовать побольше сторонников. Иначе разве не сказал бы тебе Юй-шэн, где они собрали пожертвования для школы?

Гао Цзюй выслушал с каким-то непонятным страхом и, часто моргая глазами, промямлил:

– Да, да. По всей вероятности, так и есть.

– Не по всей вероятности, а точно.

– О чем это вы спорите? – спросил заведующий отделом просвещения Ван Сюань-бо, который поначалу занял было место в стороне, у окна, но, заинтересовавшись разговором Гао и Лу, взял свободный стул и подсел к приятелям.

Те сообщили, о чем шла речь, и заведующий отделом, кивая головой, заметил:

– Старина Чжун прав. Такие люди только и норовят посеять смуту и, если затеют что-нибудь, ни перед чем не остановятся. В любую лазейку пролезут. Средняя школа «Хунъи» и есть та основа, на которой они хотят укрепиться.

– Они действуют как воры. Но мы их схватим, пусть только сунутся.

Сказав это, Гао Цзюй рассмеялся, обнажив желтые зубы. Однако Сюань-бо серьезно продолжал:

– Мы вовсе не хотим возводить на людей напраслину. Но они собираются вводить всякие новшества, а это влечет за собой смуту. Сам я никогда не был близок с такими людьми, но у моего младшего сына есть товарищи вроде этих. На днях они рассказали ему о школе, которую хочет открыть Дин Юй-шэн. Первая нелепость, которую он собирается ввести, – это совместное обучение мальчиков и девочек. Подумать только! Средняя школа, а девочки и мальчики вместе! Вторая нелепость…

– Свободная любовь, не так ли? – не без любопытства выпалил Чжун-фан, расплывшись в улыбке.

– Нет, другое. Они утверждают, что учителя и ученики должны вместе активно участвовать в общественной жизни, интересоваться всем, что происходит за стенами школы. Уму непостижимо! Дело учителя – обучать учеников, а дело учеников – учиться. При чем здесь общество, общественная деятельность, да еще активная? Ведь это же самая настоящая смута, нарушение существующего порядка!

Кипя возмущением, Сюань-бо даже расстегнул жилетку из тонкой шелковой материи, обнажив грудь.

Гао Цзюй в смятении с грустью произнес:

– И когда только вое успокоится в этом мире и люди угомонятся! Взять хоть этого Юй-шэна: когда-то был у меня примерным учеником. Кто бы подумал, что через десять лет станет воду мутить!

– Не надо расстраиваться! – сказал Сюань-бо, которого раздражал унылый голос Цзюя. – Не так-то легко придется этим молокососам. Пусть только попробуют нарушить порядок! Мы окажемся недостойными наших предков, наших древних мудрецов, нашей родной земли, если не станем бороться и позволим детям посещать их школу. На нас лежит огромная ответственность. Ты, старина Чжун, у нас уездный инспектор, тебе подчиняются учебные заведения. Найди какую-нибудь зацепку, придерись к чему-нибудь, и мы без всяких церемоний закроем их школу.

Чжун-фан положил кальян на стол, отпил из стакана немного чаю и ответил:

– Это конечно. Только куда более радикальное средство – «выгрести из-под котла угли, пока еще он не нагрелся».

И Чжун-фан сделал руками жест, словно выгребал угли.

– Как это понять?

– Очень просто. Не дадим им возможности набрать учеников – и все. На днях я слышал от учителей начальной школы, что ученики обращаются к ним за советом, куда дальше идти учиться. Учителя рекомендуют им казенную школу или педагогическое училище, как наиболее подходящее, а школу «Хунъи», открывающуюся в этом семестре, характеризуют как не очень солидное учебное заведение с приезжими преподавателями, молодыми и, пожалуй, не очень надежными. Я, кстати, высказал предположение, что эти молодые люди, видимо, преследуют какие-то корыстные цели. Таким образом, никто не станет им доверять, и к моменту открытия многие парты в новой школе будут пустовать – тем дело и кончится.

Сюань-бо выслушал Чжун-фана и почувствовал некоторое облегчение, у Гао Цзюя тоже отлегло от сердца.

– Если все пойдет так, как ты говоришь, то это просто будет божественной помощью предков, счастьем, ниспосланным Небом. Но, чтобы не вызвать подозрений, следует рассказывать также и о достоинствах новой школы, – добавил Сюань-бо, все еще ощущая в душе беспокойство.

– Ну, разумеется, – закивали головой тощий Гао Цзюй и толстяк Чжун-фан.

Объявления о приеме в школу «Хунъи» были расклеены на всех перекрестках, помещены в нескольких местных газетах и даже напечатаны на одной из полос какой-то видной шанхайской газеты. Однако никто не задерживал внимания на мелких иероглифах; люди отскакивали от объявлений, словно новая школа была проклята дьяволом. Со всех сторон слышалось:

– Ах, эта школа «Хунъи»! У ее руководителей левые замашки. Лучше не иметь с ними дела, держаться подальше!

Люди пограмотнее, разбирающиеся в законах, говорили так:

– Пусть закроются школы хоть во всей Поднебесной, пусть наши дети не знают ни единого иероглифа, все равно мы не рискнем отдать их в эту школу. Какие родители захотят, чтобы их дети стали преступниками?!

Открытие школы само по себе не такое уж важное событие, но на сей раз оно взволновало всех горожан, особенно после того, как Дин Юй-шэн выступил в «Товариществе молодежи». Его речь вызвала сильное беспокойство среди слушателей. Присутствовали на собрании, конечно, только члены «Товарищества». Педагоги старшего поколения находили мало удовольствия в скучных речах. И все же, не в силах отделаться от беспокойства, они жаждали узнать, о чем говорилось на собрании, и иослали туда сына Ван Сюань-бо. Потом отец подробно расспросил его обо всем и передал услышанное коллегам, начав примерно так:

– Знаете ли вы, о чем говорил этот Дин Юй-шэн? Несколько человек сразу же откликнулись:

– О свободной любви? Или свержении капитализма? Скорее всего, делился своим опытом смутьяна.

– Нет. Темой его выступления было «преобразование общества» – обычные слова, которыми щеголяют все: и лекторы, и газетные писаки. Но за словами этими кроется нечто очень опасное. Вспомните хотя бы пример из далекого прошлого, как Сян Чжуан, исполняя танец с мечом, намеревался убить Пэй Гуна.[1] Вот что проповедовал Дин Юй-шэн: «В любом организме имеются элементы старого, от которых следует его очистить. Если в кровеносных сосудах много дурной крови, от нее нужно избавиться. Нынешнее общество похоже на старый организм, поэтому мы должны его обновить. Пусть по артериям общества течет свежая кровь».

Все, словно по команде, вздрогнули. Разве не содержится в рассуждениях о «старом» прямой намек на них, учителей старшего поколения?! Как он смеет во всеуслышание их поносить!

– И еще он сказал, – взволнованным голосом продолжал Сюань-бо, будто подхлестываемый слушателями, – «разглагольствовать о преобразовании общества – все равно что, лежа в постели, мечтать о поимке тигра. Истинное преобразование общества следует начать с мелочей и осуществлять его постепенно, шаг за шагом. Короче говоря, работу следует начать с городских стен и рвов!»

Слышали? Мы-то и есть старье, и это старье, то есть нас, они собираются выбросить! Нельзя допустить, чтобы они открыли школу, иначе они упрочат свое положение и при первом же удобном случае избавятся от нас.

«Все ясно, он наш заклятый враг!» Эта мысль глубоко запала в сердце каждого. Пошли нескончаемые пересуды, и «Товариществу» сильно досталось за то, что оно так опрометчиво пригласило этого субъекта на собрание.

Иные высказывали свои домыслы в такой форме:

– Вы только подумайте, как называется эта организация: «Товарищество молодежи»! Члены ее, безусловно, преследуют какие-то свои цели.

Учительская братия была вне себя от возмущения, беспокойство все росло, тучи сгущались, словно на грозовом небе. За два дня до митинга, организованного в поддержку кампании за просвещение народа, Ван Сюань-бо дал нахлобучку секретарю отдела просвещения:

– Как ты допустил, чтобы Дин Юй-шэн подписался под воззванием? Теперь он требует слова! Это невероятно!

– Да ведь вы сами говорили, что каждый может поставить свою подпись, а потом выступить. Дин Юй-шэн выразил желание сказать несколько слов. Как я мог ему отказать? – оправдывался секретарь.

– Неужели ничего нельзя было придумать? Да знаешь ли ты, кто он? Представляешь, что такое стадион? Сколько там завтра соберется народу? Митинг в поддержку народного просвещения превратится в трибуну для пропаганды сумасбродных идей этого Дип Юй-шэна!

Секретарь покраснел от стыда.

– Делай, что хочешь, но он не должен выступать!

Такое задание поставило секретаря в тупик. Что он теперь скажет Дин Юй-шэну? И потом, он просто не рискнет пойти к нему.

– Ну хорошо, соедини меня по телефону с Фан Чжи-лао, я потолкую с ним.

Сюань-бо и сам понимал, что Дин Юй-шэну не запретишь выступать, и потому отдал секретарю другое распоряжение. У секретаря словно гора с плеч свалилась, и он быстро направился к телефону. В результате переговоров Фан Чжи-лао согласился обратиться к начальнику полицейского управления с просьбой выслать на стадион усиленный наряд полиции для охраны порядка и того, кто вздумает смущать народ, арестовать по первому же знаку заведующего отделом просвещения.

В день открытия митинга стояла пасмурная погода, дул ветер – чувствовалось приближение осени. На ивах У ворот стадиона почти не осталось зеленых листьев, и Деревья печально шумели на ветру, наводя уныние. Народу собралось немало – отдел просвещения заблаговременно развесил огромные афиши, да и в местной газете было помещено соответствующее объявление. Впечатляющее зрелище являли собой ученики начальной школы, которые колоннами шли по улице с исписанными иероглифами бумажными флажками. Они вошли на стадион, и вслед за ними повалил народ. Но еще большее впечатление, чем ученики, производил сам стадион. Все радовались возможности полазить по турникам, походить по бумам, покачаться на качелях, хлопали в ладоши, шутили, смеялись.

Но вот появились вооруженные полицейские, человек семьдесят. Сообщая им приказ начальства, старший полицейский наставлял: «Будьте начеку. Вас послал сам господин Фан, член провинциального правительства». Блюстители порядка разделились на две группы: одни заняли посты на вахте, другие прохаживались взад и вперед.

Народ все прибывал. Над стадионом стоял сплошной гул голосов. Но вот на помост взошел член комитета и жестом руки возвестил о начале митинга. Под ивами собрались приверженцы Сюань-бо и Чжун-фана; заложив руки за спину, они приподнимались на цыпочки, чтобы лучше видеть трибуну.

– Господа, вы уже здесь?

Появление высокого мужчины в белой одежде привело Сюань-бо и его друзей в замешательство. Но в следующее мгновение Сюань-бо с улыбкой заговорил:

– А, учитель Юй-шэн? Сегодня мы удостоимся чести услышать ваше выступление.

– Я долго жил вдали от родных мест, и мне редко удавалось беседовать с земляками. Сегодня наконец представился случай сказать им несколько слов.

Юй-шэн полез в карман за носовым платком, чтобы пригладить им растрепанные ветром волосы. Однако Чжун-фан, проследив за движением его руки, с опаской отшатнулся.

Сюань-бо же приличия ради сказал:

– Да, сегодня весьма удобный случай.

Стоявшие поодаль не могли слышать Юй-шэна, они лишь следили за его жестикуляцией. Сюань-бо с компанией слушали внимательно, но подойти к помосту не решались.

– О чем он толкует? – спросил Чжун-фан у одного из коллег.

– Может быть, пора обратиться к полиции? – сказал член отдела просвещения, вопросительно взглянув на Сюань-бо.

Тот помедлил, пытаясь разобраться в словах Юй-шэ-на, затем, покачав головой, возразил:

– Не стоит, не стоит. Он говорит что-то о любви к родине.

– Ах, о любви к родине! – Чжун-фан погладил рукой живот, видимо, выражая этим свое удовлетворение.

Снова наступила жара. Во дворе на ясене, словно соревнуясь между собой, стрекотали цикады. Юй-шэн машинально листал страницы регистрационного журнала, где по-прежнему было записано всего восемь имен.

Но он не отчаивался: «Это не поражение. Можно еще многое сделать! Пусть пока восемь. Будем их как следует учить! Вот если ничему не научим, тогда можно будет признать поражение».

В это время школьный служитель пропустил в дверь господина Гао Цзюя.

– Проходил мимо и вот решил заглянуть. Помещение у вас довольно приличное, за сколько, интересно, его арендуете? – На лбу у Гао Цзюя выступили капельки пота.

Юй-шэн помог старику раздеться, усадил его и весело ответил:

– Помещение хорошее. За домом большой сад, где можно устроить спортивную площадку. А плата за аренду всего двадцать юаней.

Гао Цзюй с равнодушным видом произнес несколько ничего не значащих фраз и переменил тему разговора:

– Я пришел кое-что сказать вам, Юй-шэн. Вы, конечно, видели на стадионе полицейских?

– Видел.

– Как вы думаете, для чего их прислали?

– Думаю, для поддержания порядка.

– Не совсем так, не совсем так, – улыбаясь, покачал головой Гао Цзюй и после небольшой паузы добавил: – Эта идея полностью принадлежит военному губернатору. Полицию выслал он. Ему стало известно, что у нас действуют экстремисты, бунтовщики.

– Бунтовщики-экстремисты? – Юй-шэн невольно улыбнулся. – А разве есть здесь такие?

Гао Цзюй было растерялся, но, тотчас же оправившись, ответил:

– Есть или нет, нам неизвестно. Но он сказал – есть, и этого вполне достаточно. Однако дело не в губернаторе. Я бы вам советовал на время уехать отсюда.

– Позвольте, почему? – спросил Юй-шэн, полагая, что неправильно понял Гао Цзюя, и пристально на него посмотрел.

– Потому что, по некоторым сведениям, в кармане у военного губернатора лежит список бунтовщиков, и среди них значитесь вы.

Гао Цзюй близоруко прищурился и стал внимательно следить за учителем.

Юй-шэн расхохотался:

– Я значусь среди экстремистов? Да я даже не знаю, кто они такие! Как же это могло случиться?

– Вы легкомысленны, – возразил Гао Цзюй. – Знаете вы или не знаете, но имя ваше он записал. Вам известно, что за его спиной стоят милитаристы? В наше время милитарист – сила. А больше всего они ненавидят бунтовщиков. Уезжайте, не то хлебнете горя. Мы с вами давние друзья – ведь вы мой ученик. Я счел своим долгом предупредить вас.

Словно огромная тяжесть свалилась с плеч Гао Цзюя; слова, тщательно подобранные его друзьями, были выучены наизусть.

– Я безгранично тронут вашими добрыми намерениями, господин Гао, – проговорил после некоторого раздумья Юй-шэн.

Гао Цзюй не утруждал более хозяина: оделся и ушел.

Проводив гостя, Юй-шэн вернулся в комнату, посмотрел на растущий во дворе ясень, светло-зеленый, в ярких лучах солнца, и, с юношеским задором покачав головой, улыбнулся. Потом прикусил губу и подумал: «Как нелепо было бы послушаться его совета!»

1925

notes

Примечания

1

Пэй Гун, или Лю Бан – основатель династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), известный в истории под именем Гао-цзу, данным ему после смерти. Здесь имеется в виду эпизод из длительной борьбы Пэй Гуна с Сян Юйем – полководцем княжества Чу. Соперники встретились в Хунмэне, где сторонники Сян Юйя сделали попытку убить Пэй Гуна. Сян Чжуан – один из приближенных Сян Юйя.

Table of Contents

Е Шэн-Тао В городе

Примечания

1