- Георгий Полонский

- Четверг

- Пятница

- Суббота

- notes

Георгий Полонский

Доживем до понедельника

Киноповесть о трех днях в одной школе

Четверг

Может быть, мы не заметили ту осень, которую любил Пушкин. Допустим, из-за ее застенчивой краткости в этом году.

А можно сказать категоричнее: такой осени не заслужили мы, вот Москва и не видела ее. Теперь уж не увидим, - сразу, наверное, к "белым мухам" перейдем.

Факт налицо: не та осень! Всего лишь "облачная погода без прояснений", не более.

Только к утру перестал дождь.

Во дворе у серого четырехэтажного здания школы безлюдно - мокрые деревья да птичий крик…

Выбежали из этого здания два пацана без пальто. Поеживаясь и оглядываясь, закурили. Выступ небольшой каменной лестницы загораживает их от ветра и от возможных наблюдателей, но только с одной стороны.

А с противоположной - как раз идет человек. В очках. Сосредоточен на том, куда поставить ногу, чтобы не увязнуть в глине. В углу его рта - незажженная сигарета.

Мальчики нырнули обратно в помещение.

- Как думаешь, видел? - спросил один, щуплый, с мышиными зубками. Второй пожал плечами.

Потом тот человек вошел в вестибюль.

- Здрасте, Илья Семеныч, - сказали оба мальчугана. Щуплый счел нужным объяснить их отсутствие на уроке:

- Нас за нянечкой послали, а ее нету…

- А спички есть? - спросил мужчина, вытирая ноги.

- Спички? Не… Мы же не курим.

Мужчина прошел в учительскую раздевалку.

- Надо было дать, - сказал второй мальчишка. - Он нормально спросил, как человек.

Щуплый со знанием жизни возразил:

- А кто его знает? С одной стороны - человек, с другой стороны - учитель… Пошли.

* * *

Под потолком летает обезумевшая взъерошенная ворона. От воплей, от протянутых к ней рук, от ужаса перед облавой она мечется, ударяясь о плафоны, тяжко машет старыми крыльями, пробует закрепиться на выступе классной доски, роняя перья… Там до нее легко дотянуться, и она перебирается выше, на портрет Ломоносова.

Молоденькая учительница английского языка ошеломлена и напугана ужасно. Сорвали урок!… Совсем озверели от восторга, их теперь не унять, не перекричать… Весь авторитет - коту под хвост! Ее предупреждали: как начнешь - так и сложится на годы вперед… Проблема №1 - правильно поставить себя, заявить определенный стиль отношений… Вот она и заявила!

- Швабру тащи, швабру!

- А почему она не каркает? Может, немая?

- Черевичкина, ты всегда завтраки таскаешь, давай сюда хлеб!

- Станет она есть, жди! Сперва пусть очухается!

- Наталья Сергеевна, а как по-английски ворона?

- Вспомнил про английский! Вот спасибо…

- Ну, как, Наталья Сергеевна?

- A crow.

- Эй, кр-роу, крроу, кррроу!!!

- Тряпкой надо в нее! Дежурный, где тряпка?

- "Какие перышки! Какой носок! И верно, ангельский…"

- Ну знаешь классику, знаешь! Братцы, под лестницей белила стоят. Искупаем ее?

- Сдохнет.

- Крроу, крроу!

И все это выкрикивается почти одновременно, и в глазах Натальи Сергеевны рябит от этих вдохновенно-хулиганских, вспотевших, хохочущих лиц! Вот уже кто-то приволок швабру, отнимают ее друг у друга… Ворона сжимается, пятится, закрывая глаза…

- Хватит! Не смейте ее пугать, она живая! - вдруг кричит Наталья Сергеевна, которая другие совсем слова готовила: про потерянный человеческий облик, про вызов родителей, про строжайшие меры… У переростка Сыромятникова она силой отбирает швабру, сует ее девчонке:

- Дикари вы, да? Рита, унеси швабру!

Потом она встала на стул и в наступившей тишине потянулась к вороне:

- Не бойся, глупенькая. Ничего мы тебе не сделаем…

Восхищенно переглядываются ребята: новая англичаночка у них, оказывается, - что надо!

Одному из ребят возня с вороной наскучила. Это Генка Шестопал, парень с темными недобродушными глазами, с драмой короткого роста, со скандальной - заметим к слову - репутацией. Китель расстегнут, руки в карманах, движения какие-то нервно-пружинистые. Он вышел в пустой коридор вслед за девчонкой, которая вынесла туда швабру.

- Что бу-удет!… - весело ужасаясь, сказала ему девочка про всю эту кутерьму.

Она была тоненькая, светлая, зеленоглазая, ее звали Рита Черкасова.

- А что будет? - меланхолически спросил Генка. - Будут метать икру, только и всего…

- А кто это сделал-то? Я и н заметила, откуда она вылетела.

- А зря. - Генка открыто разглядывал Риту. Другим девчонкам не под силу соперничать с ней, и она это знает, оттого и ведет себя с тем королевским достоинством, которому не приходится кричать о себе: имеющий глаза увидит и так…

- Зря не заметила. Ты член бюро, с тебя будут спрашивать…

Она дунула небрежно вверх, прогоняя падающую на глаза прядь волос, и хотела вернуться в класс, но Генка привалился спиной к двери.

- "Что за женщина, - тихонько пропел он, - увижу и неме-е-ею… Оттого-то, понимаешь, не гляжу…"

- Пусти, ну!

- Если это дело будет разбираться в верхах, - проговорил Генка бесстрастно, - можешь сказать, что ворону принес я.

- Ты?! Очень мило с твоей стороны, - поразилась она. - Я жутко запустила английский, два раза отказывалась, а сегодня погорела бы точно.

- А моя ворона умница, она это учла, - глядя в потолок, намекнул Генка. - Ну ладно, иди, а то телохранитель твой заволнуется. - Это он произнес уже другим тоном, едким и мрачным.

- Из-за тебя? - Она смерила его взглядом и вернулась в класс. Генка вздохнул и пошел за ней.

…Наталья Сергеевна, все еще стоя на стуле, подумала вслух:

- Так она не пойдет на руки. Надо хлеба на книжку… Есть хлеб?

- А как же! Черевичкина! - Это крикнул Костя Батищев, красивый парень в таких джинсах, какие в конце 60-x могли достать и натянуть на себя немногие… Это его Генка назвал телохранителем Риты, и она действительно немедля оказалась рядом с ним. Они и за партой сидели вместе. И вообще их роман законным образом цвел на глазах у всех.

Пышнотелая Черевичкина давно держала наготове полиэтиленовый мешочек с бутербродами. Не вынимая их оттуда, она отщипнула немножко.

- Вороне Главжиртрест послал кусочек сыра, - продекламировал Михейцев, большой энтузиаст нынешнего переполоха. Он вырвал у нее мешочек. - Не жмотничай, тебе фигуру надо беречь…

Класс продолжал ходить ходуном.

* * *

По коридору шагал Илья Семенович Мельников, учитель истории, - это его мы видели, когда он входил в школу. Худощавый лобастый человек. 45 ему? 48? Серебряный чубчик. Иронический рот и близорукость придают его облику некоторую надменность. Но стоит ему снять очки - выражение глаз станет беззащитным. Он чем-то на Грибоедова похож.

Мельникова остановил шум за дверью девятого "В". Пришлось заглянуть: с нового учебного года он был здесь классным руководителем.

То, что он увидел, было настоящим ЧП: класс радостно сходил с ума; учительница, явно забывшись, стояла на стуле; кольцом окружали ее ребята, ни один не сидел за партой; все шесть плафонов на потолке угрожающе раскачивались; спасибо, что не все шесть - на полную амплитуду!

Мельников распахнул дверь и ждал не двигаясь. Просто глядел и вникал. Они застыли на местах. Мальчишки прекратили жевать конфискованные у Черевичкиной бутерброды.

Опустив голову, закрыв щеки и уши обеими руками, умирала от стыда и страха Наталья Сергеевна. Она даже со стула забыла слезть, до того оцепенела.

Мельников понял, что взрослых здесь не двое, как могло показаться, а он один.

Оглядываясь на него, ребята побрели к своим партам. Наталья Сергеевна, неловко натягивая подол, слезла со стула. Только теперь, когда все расступились, Мельников увидел ворону. Она, словно специально, чтобы обратить на себя его внимание, покинула ломоносовский портрет и села на шкаф для наглядных пособий. Многие прыснули.

- Илья Семенович, понимаете… - краснея, начала Наталья Сергеевна, - я давала на доске новую лексику, было все хорошо, тихо… И вдруг - летит… Я не выяснила, кто ее принес, или, может быть, она сама…

- Сама, сама, что за вопрос! Погреться, - насмешливо перебил Мельников, глянув на закрытые окна. - А зачем передо мной оправдываться? Класс на редкость активен, у вас с ним полный контакт, всем весело, - зачем же я буду вмешиваться? Я не буду. - Он повернулся и вышел.

В классе приглушенно засмеялись, потом притихли - кто затаил азартное любопытство (теперь-то что она будет делать?!), кто - сочувствие (зря мы ее подставили… все-таки совсем еще девчонка).

- А правда, что вы у него учились? - спросил Генка, с интересом наблюдавший за ней. Ответа не последовало. Прикусив губу, постояла в растерянности Наталья Сергеевна и вдруг выбежала вслед за Мельниковым. Догнала его в пустом коридоре.

- Илья Семенович!

- Да? - он остановился.

- Зачем вы так? Илья Семеныч? Да, я виновата, я не справляюсь еще… Но вы могли бы помочь…

- В чем же? Если вам нужна их любовь - тогда дело в шляпе: они, похоже, без ума от вас… А если авторитет…

- А вам теперь любовь не нужна?

Мельников усмехнулся.

- Любовь зла. Не позволяйте им садиться себе на голову, дистанцию держите, дистанцию! Чтобы не плакать потом… А помочь не сумею: никогда не ловил ворон!

Почему у нее горят щеки под его взглядом? Почему она поворачивается, как солдатик, и почти бежит, чувствуя этот взгляд спиной?

В классе она, конечно, застала все то же бузотерство вокруг вороны. И - принялась держать дистанцию…

С такой холодной угрозой она им сказала: "Silence! Take your places" [1], что сели они сразу и молча уставились на нее с опасливым ожиданием. Она подошла к окну, открыла первую раму… Немного замешкалась, открывая вторую: шпингалет не поддавался.

- Выбросит! - вслух догадалась Рита Черкасова.

- Вспугнуть бы… - прошептал мечтательно чернявый Михейцев.

Англичанка стояла спиной: надо было успеть, пока она не обернулась. И, прицелившись, Костя Батищев сильно и точно запустил в ворону тряпкой. Но слишком сильно и слишком точно - так, что даже ахнули: мокрая и оттого тяжелая тряпка накрыла птицу, сбила ее и только упростила учительнице дело. Она взяла этот трепыхающийся ком - и выкинула.

Стало очень тихо. Наталья Сергеевна захлопнула окно и стала быстро-быстро перебирать и перелистывать на столе свои записи…

- А мне мама говорила, что птичек убивать нехорошо, - меланхолически сказал переросток Сыромятников.

- Без суда и следствия, - добавил Михейцев.

Не очень послушной рукой Наташа стала выписывать на доске лексику к новому тексту. Но класс не унимался.

- Наталья Сергеевна, ведь четвертый же этаж! В тряпке! Зачем вы так, Наталья Сергеевна! - волновались девочки.

Напрасно она пыталась вернуться к английскому, напрасно стучала по столу и повторяла:

- Stop talking! Silence, please! [2] - чужой язык раздражал их, пока не выяснили кое-чего на своем.

Генка, ни слова не говоря, сердито-серьезно следил за событиями. Зато острил, розовый от злости и возбуждения, его соперник Костя Батищев:

- Гражданская панихида объявляется открытой… Покойница отдала жизнь делу народного образования.

- Батищев, shut up! [3] - грозно сказала учительница.

- А может, не разбилась? - предположил кто-то. - Я сбегаю погляжу, можно, Наталья Сергеевна? Я мигом, - вызвался Сыромятников и уже встал и пошел. - Я даже принести могу - живую или дохлую, хотите?

Наташа схватила его за рукав:

- Вернись!

- Ты не сюда, ты Илье Семеновичу принеси, - медленно, отчетливо произнесла Рита. - Пусть он видит, какие жертвы для него делаются…

Это оскорбило Наталью Сергеевну до слез, она задохнулась и скомандовала на двух языках:

- Черкасова, go out! Выйди вон!

Рита дунула вверх, прогоняя падающую на глаза прядь, переглянулась с Костей и неторопливо, с улыбкой, ушла.

Сыромятников - вслед за ней.

- Интересно, за что вы ее? - сузил глаза Костя. - Ребятки, нам подменили учительницу! У нас была чудесная веселая девушка…

- Батищев, go out! Я вам не девушка! - выпалила Наталья Сергеевна под хохот мужской половины класса.

- Ну все равно - женщина, я извиняюсь, - широко улыбаясь, продолжал Костя. - И вдруг - Аракчеев в юбке.

- Думайте что хотите, но там, за дверью… Ве quick! [4] В знак протеста мальчишки застучали ногами, загудели… У двери Костя посулил сострадательным тоном:

- Так вы скоро одна останетесь…

- Пожалуйста. Я никого не держу! - окончательно сорвалась учительница, бледная, как стенка, и отвернулась к доске, чтобы выписать там остаток новых слов…

Поднялся и пошел к двери Михейцев. И его сосед. И в солидарном молчании поднялось полкласса… а затем и весь класс. Уходя, Генка сказал:

- "И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове…"

…Потемнело в глазах Натальи Сергеевны. Только слух различал, как еще одна группа встает, еще ряд пустеет… Когда она открыла глаза, в классе сидела только одна перепуганная толстая Черевичкина. Ужаснулась Наташа и снова закрыла глаза.

* * *

Уроки кончились, школа работала в тот год в одну смену. Жизнь, правда, превращала эту одну - минимум в полторы. Вот гнется над тетрадками "словесница" Светлана Михайловна, гуляет по страницам ее толстый синий карандаш. И это, считайте, покой еще, почти досуг… Вот она подняла голову, недоуменно прислушалась: музыка… Прекрасная и печальная музыка, совсем необычная для этих стен.

Светлана Михайловна заложила тетрадку карандашом и встала, любопытство повело ее наверх, в актовый зал… Она тихонько входит. В зале свет не горит и пусто. Нужно сперва освоиться с полумраком, чтобы увидеть: на сцене у рояля сидит Мельников и играет пустым стульям. При чахлом свете заоконного фонаря ему клавиатуры не видно наверняка, - и не надо, выходит? Пальцы его сами знают все наизусть?

- Так вот кто этот таинственный романтик! - бархатисто засмеялась Светлана Михайловна.

Мельников вздрогнул, убрал руки с клавиш.

- Да нет, вы играйте, играйте, я с удовольствием вас послушаю. Я только мрака не люблю, я включу? - И зажглись все плафоны. - Вот! Совсем другое настроение… Это вы играли какую вещь?

Мельников вздохнул, но ответил:

- "Одинокий путешественник" Грига.

Помолчали.

- Да… - теперь уже вздохнула Светлана Михайловна. - Настоящую музыку понимают немногие…

Она сделала паузу, ожидая, что он подхватит ее мысль, но Мельников молчал, только пальцы его изредка задевали клавиши… Продолжить пришлось самой Светлане Михайловне:

- Я всегда твержу: нельзя нам замыкаться в скорлупе предмета. Надо брать шире, верно? Черпать и рядом и подальше, и где только возможно! Всесторонне. И тогда личная жизнь у многих могла бы быть богаче… Если подумать хорошенько.

Мельников согласился вежливо:

- Если подумать - конечно.

- А кстати: почему вы не спешите домой? Не тянет?

Вопрос был задан значительно, но Мельников его упростил:

- Дождь.

- Дождь? - переспросила она недоверчиво. - Ну да, конечно.

Разговор клеился плохо.

- "В нашем городе дождь…" - негромко пропела Светлана Михайловна, умудренно, с печальной лаской глядя на Мельникова. - "Он идет днем и ночью…"

Одним пальцем он подыграл ей мелодию.

- "Слов моих ты не ждешь… Ла-ла-ла-ла…"

Вдруг все плафоны погасли. Мимо застекленной двери, за которой оставался последний из нормальных источников света, прошла нянечка с ведром. Возможно, это был с ее стороны намек: закругляйтесь, мол, с вашей лирикой…

- Я ведь пела когда-то, - поспешила заговорить Светлана Михайловна. - Было такое хобби! Когда я еще в Пензе работала, меня там, представьте, для областного радио записывали: "Забытые романсы"… И четырежды дали в эфир! Где-то и теперь та бобина пылится.

- Вот бы послушать, - сказал Мельников.

- Вы, правда, хотите? - встрепенулась Светлана Михайловна.

- А что? Допустим, на большой перемене? Школьный радиоузел не балует же нас ничем человеческим - а тут всех разом приобщил бы к романсам! Питательно же!

Это он пошутил? Холодновато как-то. А может, и едко. Впрочем, она перестала понимать все его шуточки - безобидные они или обидные? Вот и сейчас, не разобрав толком, ужалил он ее или ободрить хотел, - потускнела Светлана Михайловна, сникла. От самой головоломки этой. Затем, преодолев минутную слабость, потребовала:

- Дайте мне сигарету.

Мельников дал сигарету, дал прикурить и спустился в зал. Сел там на один из стульев. теперь они были разделены значительным пространством.

Светлана Михайловна жадно затянулась и затем спокойно через весь зал сказала:

- Зря злитесь, зря расстраиваетесь… И зря играете "Одинокого пешехода".

- Путешественника, - поправил он. И зачем-то перевел на английский: - "Alone traveller".

- Вот-вот, - подхватила Светлана Михайловна. - Ничего ей не будет. Ее простят - и дирекция, и вы в первую очередь. Она же девочка, только начинает. Это мы с вами ничего не можем себе простить и позволить…

Закрыв глаза, Мельников откинулся на спинку стула.

Шумел за окнами дождь.

Светлана Михайловна подошла к Мельникову.

- Что с вами? - спросила она, страстно желая понять. - Почему вы стали таким?

- Каким? - Мельников спросил, не открывая глаз.

- Другим!

Он вдруг подмигнул ей и прочитал:

- Не властны мы в самих себе,

И в молодые наши леты

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть,

Всевидящей судьбе.

Как просто сказано, обратите внимание… как спокойно… И - навсегда.

- Еще бы, - осторожно поддержала Светлана Михайловна. - Классик.

- Кто?

Глаза ее устремились вверх, на лбу собралась гармошка морщин - ни дать ни взять, школьница у доски.

- Похоже на Некрасова. Нет?

Он покачал головой. Ему нравилось играть с ней, с учительницей литературы, в такие изнурительные для нее викторины.

- Тю… Не Тютчев?

- Холодно.

- Фет?

- Холодно. Это не из школьной программы.

- Сдаюсь…

- Баратынский.

- Ну, знаете! Никто не обязан помнить всех второстепенных авторов, - раздражилась вдруг Светлана Михайловна. - Баратынский!

- А его уже перевели, вы не слышали разве?

Она смотрела озадаченно.

- Перевели недавно, да. В первостепенные.

За что он ей мстит? За что?! И она сказала, платя ему той же монетой:

- Вы стали злым, безразличным и одиноким. Вы просто ушли в себя и развели там пессимизм! А вы ведь историк… Вам это неудобно с политической даже точки зрения.

Вот этого ей говорить не стоило! Мельников едко усмехнулся и отрезал:

- Я, Светлана Михайловна, сейчас даю историю до семнадцатого года. Так что политически тут все в порядке…

Он поднялся, чужой, холодно поблескивающий стеклами очков, в черном пальто, накинутом на плечи…

Она поняла, что его уже не вернешь, и мстительно спросила вслед:

- Вас, очевидно, заждалась ваша мама?

- Очевидно. До свидания.

Хлопнула дверь.

Сидит Светлана Михайловна в полутемном зале одна, слушает гулкие шаги, которые все дальше, все тише.

Черт бы подрал его с этими шуточками! Учитель не имеет права на них! Учитель - это же ясность сама, ему противопоказана двусмысленность… Разве не так?

* * *

Они встретились в булочной - учитель и ученик.

- Пять восемьдесят - в кондитерский, - сказал ученик кассирше. Он был интеллигентный, симпатичный - и почти совсем сухой, в то время как на улице наяривал ливень, отвесный, как стена.

- Двадцать две - хлеб, - сказал Мельников.

И тут парень, отошедший с чеком, заметил его.

- Илья Семенович!

- Виноват… - Дождь сделал непрозрачными мельниковские очки.

Пришлось их снять.

- Боря Рудницкий, если не ошибаюсь?

- Так точно! Вот это встреча!…

Дальнейшее происходило в кабине серой "Волги". Борис сидел с шофером, Мельников - сзади, засовывая хлеб в портфель.

- Ну вот… так-то веселей, чем мокнуть. Приказывайте, Илья Семенович, куда вам?

- Хотелось бы домой, на старый Арбат, там переулок…

- Отлично. Толик, слыхал? - обратился Борис к шоферу; тот кивнул и дал газ. - Все там же живете, все там же работаете… - с тепловатой грустью не то спросил Мельникова, не то констатировал Борис.

- Да. Боря, а что означает сия машина? - В тоне Мельникова благожелательное удивление.

- Как что? - засмеялся Борис. - Простую вещь означает: что в моем департаменте о ценных кадрах заботятся лучше, чем у вас… Мне, например, уже тогда было обидно, что такой человек, как вы, распыляет себя в средней школе… месит грязь, рискует в гололед… Не только несправедливо, но и нерентабельно для общества! С гораздо более высоким КПД вас можно использовать…

Борис говорил это с тем особым дальновидным юмором, который амортизирует резкость любых суждений и не позволяет придраться к ним…

- Расскажи о себе, - переключил его Мельников.

- А что я? Я в порядке, Илья Семенович, жалоб нет.

- Женат?

- Свободен. - юмор Бориса утратил долю своей естественности. - Да, кстати, ведь там у вас обосновалась одна наша общая знакомая?… Как она?

- Рано судить, - с заминкой ответил Мельников. - Есть свои трудности, но у кого их нет?

- Так ведь она обожает их, трудности! Настолько, что создает их искусственно. Себе-то ладно, это дело вкуса, но другим она их тоже создает…

Помолчали. Мельникову хотелось спросить, что значат эти слова, но его что-то удерживало.

Вдруг, разом потеряв свой "амортизирующий" юмор, бывший ученик повернулся к Мельникову и жарко заговорил:

- Ну ладно: вам я скажу, вам это даже надо знать! Представьте себе невесту, которая буквально у входа в загс бормочет: "Прости меня", швыряет цветы и бежит от тебя! Бежит, как черт от ладана… Красиво? Мало того, что меня опозорили, мало того, что у моего отца был сердечный приступ, так еще сорвалась моя командировка в Англию. На год командировочка! Сами знаете, как они любят посылать неженатых! Да еще в страны НАТО! Про свои чувства я уж и не говорю…

Летели в окнах дрожащие, обгоняющие друг друга огни… Чтобы закруглить эту тему без надсады и зла, Борис сказал:

- А вообще-то все к лучшему. Знаете такую песенку? -

В жизни всему уделяется место,

Рядом с добром уживается зло…

Если к другому уходит невеста,

То неизвестно, кому повезло!

Огни, огни… Лиц мы не видим.

- Или я неправ?

- Прав, Боря, прав… Здесь можно остановить?

- Так ведь еще не ваш переулок… я ж помню его!

- А неважно, я дворами - короче… Спасибо. Мне еще в аптеку…

- А вот и она, - сказал шофер Толик.

- Благодарю… Прав ты, Боря, в том, что мой КПД - он и впрямь мог быть существенно выше…

Хлопнула дверца.

"Волга" сначала медленно, словно недоумевая, сопровождала Мельникова, идущего по тротуару, а затем рванула вперед.

* * *

Он ел без всякого интереса к пище, наугад тыкая вилкой и глядя в "Известия".

Его мать - старуха строгая, с породистым одутловатым лицом и умными глазами - сидела в кресле и смотрела, как он ест. Вздрагивающей ладонью она поглаживала по голове бронзовый бюстик какого-то древнего грека - Демосфена? Демокрита? Геродота? - словом, кого-то из них.

- Кто-нибудь звонил? - поинтересовался Мельников.

- Звонили… - Полина Андреевна не оживилась от вопроса.

- Кто же?

- Зрители.

- Кто-кто? - переспросил Мельников.

- Зрители кинотеатра "Художественный" - терпеливо объяснила мать. - Спрашивали, что идет, когда идет, когда бронь будут давать… У них 291-96, а у нас 241-96… вот и сцепились.

- Ну, это поправимо.

- А зачем поправлять? Не надо! Человеческие голоса услышу, сама язык развяжу… а то я уж людскую речь стала забывать!

Мельников засмеялся, покрутил головой.

- Мама! А если баню начнут спрашивать? Или Святейший Синод?

Старуха, не обратив внимания на эту издевку (над кем и над чем, спрашивается?), продолжала свое:

- Тебе не повезло. Тебе очень не повезло: в свои 76 лет твоя мать еще не онемела… Она еще, старая грымза, хочет новости знать - о том, о сем… Вот ведь незадача! Ей интересно, о чем сын думает, как работа у него, как дети слушаются… С ней бы, с чертовой перечницей, поговорить полчаса - так ей бы на неделю хватило… всё-ё бы жевала…

- Мама, но там не театр, там обычные будни. Я не знаю, что рассказывать, ей-богу… - Он честно попытался вспомнить. - Говорил я тебе, что к нам пришла работать Горелова? Моя ученица, помнишь, нет? Наташа Горелова, выпуск семилетней давности… Бывала она здесь…

Полина Андреевна просияла и повернулась к сыну всем корпусом:

- Ну как же. У неё роман был с этим…

- С Борей Рудницким. Ну вот тебе и все новости. - Мельников направился в свою комнату. - Нет, еще одна: сегодня ей сорвали урок…

Теперь он у себя.

Здесь властвуют книги. Верхние стеллажи - под самым потолком. Это не нынешние подписные собрания сочинений со знакомыми всем корешками, - нет, у этой библиотеки еще довоенный базис, старые издания - в большинстве.

На стене одна репродукция - с известной картины "Что есть истина?" Николая Ге. Диспут Понтия Пилата с Христом: для римского прокуратора Иудеи в слове "истина" - труха, но Сын Божий, хоть и близок к мукам Голгофы, а слова этого уступать не намерен…

Старенькое пианино с канделябрами, диван, рабочий стол. На столе, в сочетании, понятном одному хозяину, лежат том Шиллера, книжка из серии "Библиотека современной фантастики" и давно сделавшийся библиографической редкостью (а некогда еще и способный схлопотать своему владельцу беду!) журнал "Каторга и ссылка"…

Илья Семенович расслабил узел галстука, повалился на диван, взял одну из этих книг. Но нет, не читалось ему…

Глядя поверх страницы, он думал, курил и, наконец, до чего-то додумавшись, резко поднялся, чтобы забрать от мамы к себе переносной телефонный аппарат. Когда он, путаясь в длинном перекрученном шнуре, направился к себе, Полина Андреевна весело окликнула его:

- Слушай, а привел бы ты ее к нам! Ведь будет же что вспомнить…

- Например?

- Ну как же. Например, как ты сам жаловался, что ее глазищи мешают тебе работать?… Как уставятся молитвенно…

- Мама!

- Что? Или я сочиняю! Это что-нибудь да значило, а? Уж не знаю, куда глядел этот ее парень…

- Будет, мама, ты увлеклась, - перебил Мельников, рассерженно недоумевая (о чем это она?! что за бред!), и, потянув за собой телефонный шнур, ушел к себе, заперся.

- Нет, обязательно приведи! - в закрытую дверь сказала Полина Андреевна. - Скажи, я пригласила…

Разговор этот, похоже, взбесил Мельникова.

Он лежал и смотрел на телефон, стоящий на полу, как на заклятого врага. Отвернется в книгу. Потом посмотрит опять… Пресек наконец сомнения, набрал номер.

- Алло? Алло? - неразборчивым клекотом ответила трубка.

Мельников, после нелепо долгой паузы, спросил:

- Скажите, что у вас сегодня?… Это кинотеатр?… Нет… Странно…

Он надавил ребром ладони на рычажки, стукнул себя чувствительно трубкой по лбу. Тот же номер набрал снова.

- Наталья Сергеевна, извините, это я пошутил по-дурацки… От неловкости - в нелепость! Мельников говорит… Дело вот в чем… Я видел, как вы уходили зареванная… Это вы напрасно, честное слово. Если из-за каждой ощипанной вороны…

Но трубка остудила его порыв какой-то короткой фразой.

- Ах, сами… Ну добро. Добро. Извините.

Он сидит с закрытыми глазами. Резко обозначена впадина на щеке.

Пятница

Первый утренний звонок в 8.20 дается для проверки общей готовности. На него не обращают внимания.

Учительская гудит от разговоров, легко подключая к ним вновь прибывших, тем более что темы поминутно меняются. Кто-то между делом спешит допроверить тетради: на них вечно не хватает времени…

- Вчера, представляете, просыпаюсь в час ночи не на своей подушке…

- Да что вы? Это интересно…

- Ну вас, Игорь Степанович!… Просыпаюсь я головой на тетрадке, свет в глаза… проверяла, проверяла - и свалилась!

- Аллочка, имейте совесть! - так обращались время от времени к химичке Алле Борисовне, которая могла висеть на телефоне все внеурочное время. Она роняла в трубку какие-то междометия, томно поддакивала, скрывая предмет своего разговора, и это особенно злило учителей.

- Угу… Угу… Угу… - протяжно, в нос произносит Аллочка. - Угу… Кисленьких… Угу… Как всегда… Угу… Грамм двести - триста.

Светлана Михайловна говорила с Наташей грубовато-ласково:

- Ну что такое стряслось? Нет, ты плечами не пожимай, ты мне глаза покажи… Вот так. Не обижаешься, что я говорю "ты"?

- Нет, конечно.

- Еще бы! Здесь теперь твой дом - отсюда вышла, сюда и пришла, так что обособляться некрасиво…

- Я не обособляюсь.

- Вот и правильно! Раиса Пална, а вы что ищете?

- Транспортир - большой, деревянный.

- На шкафу…

Мельников говорил в углу со старичком-географом, который постоянно имел всклокоченный вид, оттого что его бороденка росла принципиально криво. Илья Семенович возвращал ему какую-то книгу и ругал ее:

- Это, знаете, литература для парикмахерской, пока сидишь в очереди. Он же не дал себе труда разобраться: почему его герой пришел к религии? И почему ушел от нее? Для кого-то это вопрос вопросов, - для меня, к примеру… А здесь это эффектный ход!…

Старичок географ смущенно моргал, словно сам был автором ругаемой книжки.

Мельников замолчал. До него донесся сетующий насморочный голос учительницы начальных классов:

- И все время на себя любуются! Крохотули такие, а уже искокетничались все… Им говоришь: не ложите зеркальце в парту! Его вообще сюда таскать запрещается. - Ложат, будто не слышали… Вчера даже овальное, на ручке ложили - представляете?

- Послушайте… нельзя же так!

Говорившая обернулась и уставилась на Мельникова, как и все остальные. Чем это он рассержен так?

- Я вам, вам говорю. Вы учитель, черт возьми, или…

- Вы - мне? - опешила женщина.

- "Ложить" - нет такого глагола. То есть на рынке-то есть, а для нас с вами - нету! Голубушка, Таисия Николаевна, как не знать этого? Не бережете свой авторитет, так пощадите чужие уши!…

Его минутная ярость явно перекрывала повод к ней. Он и сам это почувствовал, отвернулся, уже жалея, что ввязался. Учительница начальных классов издала горлом булькающий сдавленный звук и быстро вышла… Светлана Михайловна - за ней:

- Таисия Николаевна! Ну зачем, золотко, так расстраиваться?…

Потом была пауза, а за ней - торопливая разноголосица:

- Время, товарищи, время!

- Товарищи, где шестой "А"?

- Шестой "А" смотрит на вас, уважаемая… (речь шла о классном журнале).

- Лидия Иванна, ключ от физики у вас?

- Там открыто. Только я умоляю, чтобы ничего не трогали… Вчера мне чуть не сорвали лабораторную…

Светлана Михайловна вернулась взбудораженная, красная, сама не своя. Перекрыв все голоса, она объявила Мельникову:

- Вот, Илья Семенович, в чужом-то глазу мы и соломинку видим… Весь ваш класс не явился на занятия. В раздевалку они не сдали ни одного пальто, через минуту второй звонок, а их никто не видел… Поздравляю.

Стало тихо в учительской. У Ивана Антоновича, у географа, что- то с грохотом посыпалось из портфеля, куда он засовывал книжку. Оказывается, он яблоками отоварился спозаранок и - без пакета…

- Я так и знала, что без Анны Львовны что-нибудь случится, - добавила Светлана Михайловна, ища взглядом Мельникова и - странное дело! - не находя. Отгороженный столом, Илья Семенович сидел на корточках и помогал старику собрать его несчастные яблоки (на глаз можно было определить, что - кислятина!). Они вдвоем возились там - "история с географией", а учителя саркастически улыбались.

- Чей у них должен быть урок? - спросил Мельников; он показался без очков над столом.

- Мой, - объявила Наташа.

И ножка ее отфутболила к Мельникову запылённое яблоко.

* * *

Мельников осматривался, стоя без пальто у дверей школы. Двор был пуст. Кувыркались на ветру прелые листья, качались молоденькие оголенные деревца. С развевающимся шарфом Илья Семенович пошел вдоль здания.

С тыльной стороны пристраивали к школе мастерские. Там был строительный беспорядок, стабильный, привычный, а потому уже уютный: доска, например, водруженная на старую трубу из котельной, образовала качели, леса и стальные тросы применялись для разных гимнастических штук; любили также пожарную лестницу… Здесь можно было переждать какую-нибудь опасность, покурить, поговорить с девчонкой - словом, свой девятый "В" Мельников не случайно обнаружил именно здесь.

Его увидели.

Кто-то первый дал сигнал тревоги, кто-то рванулся "делать ноги", но был остановлен… До появления Мельникова они стояли и сидели на лесах группками, а теперь все сошлись, соединились, чтобы ожидаемая кара пришлась на всех вместе и ни на кого в частности…

Генка Шестопал наблюдал за событиями сверху, с пожарной лестницы; он там удобно устроился и оставался незамеченным.

Мельников разглядел всю компанию. Они стояли, разлохмаченные ветром, в распахнутых пальто… Портфели их сложены на лесах.

- Здравствуйте, - сказал Илья Семенович, испытывая неловкость и скуку от предстоящего объяснения.

- Здрасьте… - Они старались не смотреть на него.

- Бастуем, следовательно?

Они молчали.

- Какие же лозунги?

Сыромятников выступил вперед. Если лидер - он, поздравить этих архаровцев не с чем…

- Мы, Илья Семенович, знаете за что выступаем? За уважение прав личности!

И многие загудели одобрительно, хотя и посмеиваясь. Сыромятников округлил свои глазки, неплохо умеющие играть в наив. Столь глубокие формулировки удавались ему не часто, и он осмелел.

- Надо, Илья Семенович, англичаночку призвать к порядку. Грубит.

Поглядел Мельников на длинное обиженное лицо этого верзилы - и не выдержал, рассмеялся.

Костя Батищев перекинулся взглядом с Ритой и отодвинул Сыромятникова.

- Скажи, Батя, скажи… - зашептали ему.

Костя заговорил, не вынимая рук из косых карманов своей замечательной теплой куртки:

- Дело вот в чем. Сперва Наталья Сергеевна относилась к нам очень душевно…

- За это вы сорвали ей урок, - вставил Мельников.

- Разрешите я скажу свою мысль до конца, - самолюбиво возразил Костя.

- Прежде всего вернемся в помещение. Я вышел, как видите, без пальто, а у меня радикулит…

Ребята посмотрели на Костю; он покачивал головой; явно ощущал красивый этот парень свою власть и над ними и над этим стареющим продрогшим очкариком…

- А вы идите греться, Илья Семенович, - позволил Батищев с дружелюбным юмором. - Не рискуйте, зачем? А мы придем на следующий урок.

- Демидова, ты комсорг. Почему ж командует Батищев? - не глядя на Костю, спросил Мельников.

Маленькая Света Демидова ответила честным взором и признанием очевидного:

- Потому что у меня воля слабее.

- А еще потому, что комсорг - это рабочая аристократия, - веселым тонким голосом объявил Михейцев.

- Пошутили - и будет, - невыразительно уговаривал Мельников. И смотрел на свои заляпанные глиной ботинки.

- А мы не шутим, Илья Семенович, - солидно и дружелюбно возразил Костя. - Мы довольно серьезно настроены…

- А если серьезно… тогда получите историческую справку! - молодеющим от гнева голосом сказал учитель. - Когда-то русское общество было потрясено тем, что петрашевцев к "высшей мере" приговорили - кружок, где молодой Достоевский был… где всего лишь читали социалиста Фурье, а заодно и знаменитое Письмо Белинского к Гоголю. И за это - гражданский позор на площади… надлом шпаги над головой… потом на эту голову - мешок… и тут должен был следовать расстрел! В последний миг заменили, слава Богу, острогом.

…Или другое: из Орловского каторжного централа просочились мольбы заключенных о помощи: там применялись пытки…

В таких случаях ваши ровесники не являлись в классы. Бастовали. И называли это борьбой за права человеческой личности… Как Сыромятников.

Такая аналогия смутила ребят. Не сокрушила, нет, а именно смутила. До некоторой степени. А Мельникову показалось, что лекция его до абсурда неуместна здесь… что ребятам неловко за него!

- И что… помогали они? Ихние забастовки? - трусливо вобрал Сыромятников голову в плечи. Ответа не последовало.

- Предлагаю "не удлинять плохое", как говорили древние. Не слишком это порядочно - сводить счеты с женщиной, у которой сдали нервы. А? - Илья Семенович оглядел их всех еще раз и повернулся, чтобы уйти восвояси: аргументы он исчерпал, а если они не сработали, сцена становилась глупой.

Но тут он увидел бегущую сюда Наташу. Ребята насторожились, переглянулись: теперь учителей двое, они будут снимать стружку основательнее, злее… За ворону, за срыв уроков вчера и сегодня, за все…

Наталья Сергеевна была, как и Мельников, без пальто, но не мерзла - от возбуждения. Блестя сухими глазами, она сказала легко, точно выдохнула:

- Я хочу сказать… Вы простите меня, ребята. Я была неправа!

И - девятый "В" дрогнул: в школе тех лет нечасто слышали такое от учителей, не заведено было. Произошло замешательство.

- Да что вы, Наталья Сергеевна! - хором заговорили девочки, светлея и сконфуживаясь.

- Да что вы… - заворчали себе под нос мальчишки.

- Нет, вы тоже свинтусы порядочные, конечно, но и я виновата…

Срывающийся голос откуда-то сверху сказал взволнованно:

- Это я виноват! Ворона-то - моя…

Все задрали головы и увидели забытого наверху Генку. Он еще что-то пытался сказать, спускаясь с лестницы, но все потонуло во взрыве смеха по его адресу. Обрадовался разрядке девятый "В"!…

- А я на Сыромятникова подумала!

- Что вы, Наталья Сергеевна, я ж по крупному рогатому скоту!

…Мельников, стоя спиной к ним, завязывал шнурок на ботинке и горевал о том, что сполна избавиться теперь от жидкой глины, на обувь налипшей, получится только дома; а как в этом виде на уроки являться? Ветер трепал его шарф и волосы. У него было такое чувство - неразумное, конечно, но противное, - будто вся компания смеется над ним. И Наташа тоже.

* * *

Потом урок английского шел своим чередом. Зная, что они похитили у Натальи Сергеевны уйму времени, ребята старались компенсировать это утроенным вниманием и активностью.

- What is the English for [5] … ехать верхом? - спрашивала звонко Наташа.

В приливе симпатии к ней поднимался лес рук. Все почему-то знали, как будет "ехать верхом"!

- To ride-rode-ridden! - бодро рапортовал Сыромятников. Даже он знал!

Но тут вошла в класс Светлана Михайловна. Все встали.

- Ах, все-таки пожаловали? - удивленно сказала она. - Извините, Наталья Сергеевна. Я подумала, что надо все-таки разобраться. В чем дело? Кому вы объявили бойкот? Садитесь, садитесь. Воспользовались тем, что завуч бюллетенит, что учительница молодая… так? - Она ходила по рядам. - Только не нужно скрытничать. Никто не собирается пугать вас административными мерами. Я просто хочу, чтобы мы откровенно, по-человечески поговорили: как это вас угораздило - не прийти на урок? Чья идея?

Молчит 9-ый "В" в досаде и унынии: опять двадцать пять!

- Так мы уже все выяснили! - сказал Батищев.

- Наталья Сергеевна сама знает, - подхватила Света Демидова.

- Да… у нас уже все в порядке, Светлана Михайловна, - подтвердила Наталья Сергеевна.

- О… Так у вас, значит, свои секреты, свои отношения… - Светлана Михайловна улыбалась ревниво. - Ну-ну. Не буду мешать.

По классу облегченный вздох прошелестел, когда она вышла.

* * *

Школьная нянечка, тетя Граня, выступала в роли гида: показывала исторический кабинет трем благоговейно притихшим первоклассникам.

- Вишь, как давно напечатано. - Она подвела их к застекленному стенду с фотокопиями "Колокола", "Искры" и пожелтевшим траурным номером "Правды" от 22 января 1924 года. - Ваших родителей, не только что вас, еще не было на свете… Вот ту газету читали тайно, за это царь сажал людей в тюрьму!

- Или в концлагерь, - компетентно добавил один из малышей.

- Ишь ты! Не, до этого уже после додумались… А ну, по чтению у кого пятерка?

- У него, - сказали в один голос две девочки, - у Скороговорова!

- Ну, Скороговоров, читай стишок.

Она показывала на изречение, исполненное плакатным пером:

Шестилетний Скороговоров, красный от усилий и от общего внимания, громко прочел два слова, а дальше затруднился. Тут вошел Мельников.

- Это, Илья Семеныч, из первого "А" малышня, - спокойно ответила на его недоумение тетя Граня. - У них учительница вдруг заболела и ушла, а что им делать - не сказала. Вот мы и сделали посещение… А трогать ничего не трогали.

- Ну-ну, - неопределенно сказал Мельников и подошел к окну. Внезапно он понял что-то…

- А как зовут вашу учительницу? - спросил он у малышей.

- Таисия Николаевна! - ответил Скороговоров.

А одна из девочек сказала, переживая:

- На арифметике она все плакать хотела. А второго урока уже не было.

Мельников понял: да, та самая, которую он унизил за вульгарный глагол… "Ложат зеркало в парту"… Господи, а как надо было? Ясно одно: не так, как он. Иначе!

- Илья Семеныч, а вот как им объяснить, таким клопам, выражение "вещим оком"? Сама-то понимаю, а сказать…

Рассеянный, печальный, Мельников не сразу понял, чего от него хотят. Взгляд тети Грани приглашал к плакату.

- Ну, вещим - пророческим, значит. Сверхпроницательным…

Первоклассники смотрели на него, мигая.

- Спасибо вам, - Граня поджала губы и заторопила детей: - Пошли в химию, не будем мешаться…

* * *

…Эта комната фактически принадлежала ему, Мельникову. Ничего тут особенного: карты на стенах. Два-три изречения. Вместительный книжный шкаф - там сочинения Герцена, Ключевского, Соловьева, Тарле… Плюс избранное из классиков марксизма, конечно (Илья Семенович был в особом контакте с ранним Марксом, с молодым…). Доска тут - но не школьная, а лекционная, поменьше.

Илья Семенович провел пальцами по книжным корешкам. Поднял с пола кнопку и пришпилил свисавший угол карты… Потом взял мелок и принялся рисовать на доске что-то несуразное.

Он оклеветал самого себя: сначала вышел нос с горбинкой, потом его оседлали очки, из-под них глянули колючие глаза… Вот очерк надменного рта, а сверху, на черепе, посажен белый чубчик, похожий на язык пламени…

Все преувеличено, все гротеск, а сходство схвачено, и еще как остро! Мельников подумал и туловище нарисовал…птичье! Отошел, поглядел критически - и добавил кольцо, такое, как в клетке с попугаем. Теперь замысел прояснился: тов. Мельников - попугай.

Но Илья Семенович был недоволен. Туловище он стер и на сей раз несуетливыми, плавными штрихами любовно обратил себя в верблюда!

И опять ему показалось, что это не то… И не дилетантская техника рисунка смущала его, а существо дела: это шел "поиск себя"…

* * *

На доске были написаны темы:

1. Образ Катерины в драме Островского "Гроза".

2. Базаров и Рахметов (сравнительная характеристика).

3. Мое представление о счастье".

Девятый "В" писал сочинение.

Светлана Михайловна бесшумно ходила по рядам, заглядывала в работы, давала советы. Иногда ее спрашивали:

- А к "счастью" эпиграф обязательно?

- Желательно.

- А выйти можно?

- Только поживей. Одна нога там, другая - тут…

Генка Шестопал вертелся и нервничал. У него было написано: "Счастье - это, по-моему…"

Определение не давалось.

Он глядел на Риту, на прядку, свисающую ей на глаза, на ожесточение, с которым Рита дула вверх, чтобы эту прядку прогнать, и встряхивала авторучкой, чтобы не кончались чернила… Генка смотрел на нее, и, в общем, идея счастья казалась ему ясной, как день, но на бумагу перенести ее было почему-то невозможно…

Да и стоит ли?

Светлана Михайловна остановилась перед ним:

- И долго мы будем вертеться?

Генка молчал, насупившись.

- Ну, соберись, соберись! - бодро сказала учительница и взъерошила Генкины волосы. - Знаешь, почему не пишется? Потому что туман в голове, сумбур… Кто ясно мыслит, тот ясно излагает!…

…И снова рабочая тишина.

* * *

Была большая перемена.

Младшие ребята гоняли из конца в конец коридора, вклиниваясь в благопристойные ряды старшеклассников, то прячась за ними, то чуть не сбивая их с ног…

Школьный радиоузел вещал:

"…Вымпел за первое место по самообслуживанию среди восьмых классов получил восьмой "Б", за дежурство по школе - восьмой "Г". Второе и третье места поделили…"

Мельников стоял, соображая с усилием, куда ему надо идти. Подошла Наташа.

- Что с вами? У вас такое лицо…

- Какое?

- Чужое.

- Это для конспирации.

Наташа спросила, чтоб растормошить его:

- Да, мы не доспорили: так как насчет "дистанции", Илья Семеныч? Держать ее… или как?

Мельников ответил серьезно, не сразу:

- Не знаю. Я, Наталья Сергеевна, больше вам не учитель.

- Вижу! - огорченно и дерзко вырвалось у нее.

Помолчали.

- Где же наши? - Наташа оглядывалась и не находила никого из 9-го "В".

- Пишут сочинение. У меня отобрали под это урок.

- Вам жалко?

- Жалко, что не два.

Слова были сухие и ломкие, как солома.

- Пойдемте посмотрим, - предложила Наташа, и Мельников пожал плечами, но пошел за ней к двери 9-го "В" - по инерции, что ли…

Наташа заглянула в щель:

- "Мое представление о счастье"… Надо же! Нам Светлана Михайловна таких тем не давала, мы писали все больше про "типичных представителей"… А физиономии-то какие: серьезные, одухотворенные…

Слышит ли он ее? О чем думает?

- А Сыромятников списывает! - углядела Наташа. - Чужое счастье ворует…

- Это будет перед вами изо дня в день, налюбуетесь, - отозвался Мельников.

Гудела, бурлила, смеялась большая перемена. Ребячья толкотня напоминала "броуново движение", как его рисовали в учебнике Перышкина.

- Не понимаю, как они пишут такую тему, - вздохнула Наташа. - Это ж невозможно объяснить - счастье! Все равно что прикнопить к бумаге солнечный зайчик…

- Никаких зайчиков. Все напишут, что счастье в труде, в борьбе…

Он был сейчас похож на праздного, постороннего в школе человека. Что это - позиция? Поза? Тоска?

Открылась дверь, выглянула Светлана Михайловна. Дверью она отгородила от себя Наташу, видела одного Мельникова.

- Может быть, зайдете? - предлагает она. Но, перехватив его взгляд, оборачивается: ах, вот что! Воркуете? Но нельзя ли подальше отсюда, здесь работа идет, сказал ее взгляд. Резко закрылась за ней дверь. Прозвенел звонок.

- У меня урок, - говорит Наташа.

- А я свободен, - с шалой усмешкой, с вызовом даже отвечает Мельников, словно он неприкаянный, но гордый люмпен, а она - уныло-старательный клерк.

И они разошлись.

* * *

Девятый "В" писал сочинение второй урок подряд, не разогнувшись и в перемену.

Молча протянула Светлане Михайловне свои листки Надя Огарышева, смуглая тихоня.

Генка взял себя в руки и дописал наконец первую фразу: "Счастье - это, по-моему, когда тебя понимают".

Когда он поднял голову, Светлана Михайловна растерянно глядела в сочинение Огарышевой.

- Надюша… золотце мое самоварное! Ты понимаешь, что ты понаписала, а? Ты себе отчет отдаешь? - Она сконфуженно, натянуто улыбалась, глядя то в листки, то на ученицу, а в глазах у нее была паника. - Я всегда за искренность, ты знаешь… потому и предложила вам такую тему! Но что это за мечты в твоем возрасте, ты раскинь мозгами-то…

- Я, Светлана Михайловна… думала… что вы… - Надя Огарышева стоит с искаженным лицом, наматывает на палец колечко волос и выпаливает наконец: - Я дура, Светлана Михайловна! Ой, какая же я дура…

- Это печально, но все-таки лучше, чем испорченность. - Светлана Михайловна говорила уже мягче: девочка и так себя казнит…

Класс с интересом следил за разговором, почти все оторвались от своей писанины.

- А чего ты написала, Надь? - простодушно спрашивает Черевичкина.

- Ну, не хватало только зачитывать это вслух! - всплеснула руками Светлана Михайловна и строго окинула взглядом растревоженный класс:

- В чем дело, друзья? Почему не работаем?

- А почему не прочесть? - напирал Михейцев. - А вдруг мы все, вроде Огарышевой, неправильно пишем?

- Успокойся, тебе такое в голову не придет…

Понятно, что такие слова только подогрели всеобщую любознательность… Даже сквозь смуглоту Надиной кожи проступила бледность. Она вдруг сказала:

- Отдайте мое сочинение, Светлана Михайловна.

- Вот правильно! Возьми и порви, я тебе разрешаю. И попробуй написать о Катерине, может быть, успеешь… И никогда больше не пиши такого, что тебе самой же будет стыдно прочесть!

- А мне не стыдно, Светлана Михайловна. Я прочту!

- Ты… соображаешь?! - всплеснула руками Светлана Михайловна. - В классе мальчики!

- Но если вам можно знать, то им и подавно, - объявила Рита.

Класс поддержал ее дружно и громко.

- Замолчите! Отдай листки, Огарышева!

- Не отдам, - твердо сказала Надя.

- Ну хорошо же… Пеняй на себя! Делайте что хотите! - обессилев, сказала Светлана Михайловна и, высоко подняв плечи, отошла в угол класса…

- Молчишь? Нет, теперь уж читай!

Повадился мельниковский класс срывать уроки! Сейчас это выражалось в демонстративном внимании, с каким они развесили уши…

Надя Огарышева читала крамольное сочинение срывающимся голосом, без интонаций:

- "…Если говорить о счастье, то искренно, чтобы шло не от головы. У нас многие стесняются написать про любовь, хотя про нее думает любая девчонка, даже самая несимпатичная, которая уже не надеется. А надеяться, по-моему, надо!…"

Тишина стояла такая, что даже Сыромятников, который скалился своей лошадиной улыбкой, вслух засмеяться не рисковал. Девчонки - те вообще открыли рты…

- "Я, например, хочу встретить такого человека, который любил бы детей, потому что без них женщина не может быть по-настоящему счастливой. Если не будет войны, я хотела бы иметь двоих мальчиков и двоих девочек…"

Сыромятников не удержался и свистнул в этом месте, за что получил книгой по голове от коротышки Светы Демидовой.

Надя продолжала, предварительно упрямо повторив: - "…двоих мальчиков и двоих девочек! Тогда до конца жизни никто из них не почувствует себя одиноким, старшие будут оберегать маленьких, вот и будет в доме счастье.

Когда в последнее время я слышу плохие новости или чье-нибудь нытье, то думаю: но не закрываются же роддома, действут, - значит, любовь случается и нередко, а это значит, что грешно клеветать на жизнь, грешно и глупо! Вспоминается, как светилась от радости Наташа Ростова, когда она, непричесанная, в халате, забывшая о приличиях высшего света, выносит гостям пеленку - показать, что у маленького желудок наладился… Здесь Толстой влюблен в жизнь и в образ матери! Кстати, именно на этих страницах я поняла, что Толстой - окончательный гений!"

Светлане Михайловне демонстративно весело стало:

- Ну слава Богу! А мы все нервничали: когда же Огарышева окончательно признает Толстого?!

А Надя пропустила издевку мимо ушей и сказала последнюю фразу:

- Я ничего не писала о труде. Но разве у матерей мало работы?

Класс молчал.

Надя стояла у своей второй парты с листками и глядела не на товарищей, а в окно, и все мотала на палец колечко волос…

- Ну и что? - громко и весело спросил учительницу Генка.

И весь девятый "В" подхватил, зашумел - облегченно и бурно:

- А действительно, ну и что? Чем это неправильно?

- Ну, знаете! - только и сумела сказать Светлана Михайловна. Куда-то подевались все ее аргументы… Она могла быть сколь угодно твердой до и после этой минуты, но сейчас, когда они все орали "ну и что?", Светлана Михайловна, вдруг утратив позицию, почувствовала себя ужасно, словно стояла в классе голая…

А Костя Батищев нашел, чем ее успокоить:

- Зря вы разволновались, Светлана Михайловна: она ведь собирается заиметь детей от законного мужа, от своего - не чужого!

- А ну хватит! - кричит Светлана Михайловна и ударяет изо всех сил ладонью по столу. - Край света, а не класс… Ни стыда, ни совести!

Потом у нее наверняка болела ладонь…

* * *

Дверь кабинета истории приоткрыла немолодая женщина в платке и пальто, с пугливо-внимательным взглядом.

- Разрешите, Илья Семенович?

- Входите…

Женщина боком вошла, подала ему сухую негибкую руку:

- Здравствуйте…

- Напрасно вы ходите, товарищ Левикова, честное слово.

- Почему… напрасно? - Она присела и вынула платок. - Я уж не просто так, я с работы отпрашиваюсь…

- Не плакать надо передо мной, а больше заниматься сыном.

- Но вчера-то, вчера-то вы его опять вызывали?

В дверь заглянула Наташа:

- Илья Семенович… Извините, вы заняты?

Он покосился и жестом предложил ей сесть, не ответив.

- Я только две минуточки! - жалобно обратилась родительница теперь уже к Наташе. Та смущенно посмотрела на Мельникова, села поодаль.

- Я говорю, вчера-то вы опять его вызывали…

- Вызывал, да. И он сообщил нам, что Герцен уехал за границу готовить Великую Октябрьскую революцию. Вместе с Марксом. Понимаете - Герцен! Это не укладывается ни в одну отметку.

- Вова! - громко позвала женщина.

Вова, оказывается, был тут же, за дверью. Он вошел, морща нос и поводя белесыми глазами по сторонам. Левикова вдруг дала ему подзатыльник.

- Чего дерешься-то? - хрипло спросил Вова; он, конечно, ожидал этого, но попозже; он недопонял, почему сразу, уже на входе…

- Ступай домой, олух, - скорбно сказала ему мать. - Дома я тебе еще не такую революцию сделаю… И заграницу…

- Это не метод! - горячо сказала Наташа, когда Вова вышел, почесываясь. Левикова поглядела на нее, скривила губы и не сказала ничего. Обратившись к Мельникову, ее лицо опять стало пугливо- внимательным. И все время был наготове носовой платок.

- Стало быть, как же, Илья Семенович? Нам ведь никак нельзя оставаться с единицей, я уже вам говорила… Ну, выгонят его из Дома пионеров, из ансамбля этого… И куда он пойдет? Вот вы сами подумайте… Обратно во двор? Хулиганить?

Мельников испугался, что она заплачет, и перебил, с закрытыми глазами откинувшись на спинку стула:

- Да не поставил я единицу! "Три" у него. "Три"… удовлетворительно…

- Вот спасибо-то! - встала, всплеснув руками, женщина.

- Да нельзя за это благодарить, стыдно! Вы мне лишний раз напоминаете, что я лгу ради вас, - взмолился Илья Семенович.

- Не ради меня, нет… - начала было Левикова, но он опять ее перебил:

- Ну во всяком случае, не ради того, чтобы Вова плясал в этом ансамбле… Ему не ноги упражнять надо, а память и речь, и вы это знаете!

Уже стоя в дверях, Левикова снова посмотрела на Наташу, на ее ладный импортный костюмчик, и недобрый огонь засветился в ее взгляде. Она вдруг стала выкрикивать, сводя с кем-то старые и грозные счеты; такой страсти никак нельзя было в ней предположить по ее первоначальной пугливости:

- Память? Память - это верно, плохая… И речь… А вы бы спросили, почему это? Может, у него отец… потомственный алкоголик? Может, парень до полутора лет головку не держал, и все говорили, что не выживет? До сих пор во дворе доходягой дразнят!

Слезы сдавили ей горло, и она закрыла рот, устыдившись и испугавшись собственных слов.

- Извините. Не виноваты вы… И которая по русскому - тоже говорит: память… и по физике…

И Левикова вышла.

Молчание. Наташе показалось, что угрюмая работа мысли, которая читалась в глазах Мельникова, не приведет сейчас ни к чему хорошему. Поэтому с искусственной бодростью сказала:

- А я вот за этой партой сидела!…

Он озадаченно поглядел на стол, на нее…

- Извините меня, Наташа.

Он вышел из кабинета истории…

* * *

…и рванул дверь директорского кабинета.

Сыромятников, почему-то оказавшийся в приемной, шарахнулся от него.

Директор, Николай Борисович, собирался уходить. Он был уже в плаще и надевал шляпу, когда появился Мельников.

- Ты что хотел? - спросил директор, небрежно прибирая на своем столе.

- Уйти в отпуск. - Мельников опустился н стул.

- Что? - Николай Борисович тоже сел - просто от неожиданности. - Как в отпуск? Когда?

- Сейчас.

- В начале года? Да что с тобой? - Николая Борисовича даже развеселило такое чудачество.

- Я, видимо, нездоров…

- Печень? - сочувственно спросил директор.

- Печень не у меня. Это у географа, у Ивана Антоновича…

- Прости. А у тебя что?

- Да так…общее состояние…

- Понимаю. Головокружения, упадок сил? Понимаю…

- Могу я писать заявление?

- Илья, а ты не хитришь? Может, диссертацию надумал кончать? - прищурился Николай Борисович.

Мельников покрутил головой.

- Это уже история…

- А зря. Я даже хотел тебе подсказать: сейчас для твоей темы самое время!

- Прекрасный отзыв о научной работе… и могучий стимул для занятий ею, - скривился Мельников и, отойдя к окну, стал смотреть во двор. Николай Борисович не обиделся, лишь втянул в себя воздух, словно заряжаясь новой порцией терпения: он знал, с кем имеет дело.

- Слушай, ты витамин B-12 не пробовал? Инъекции в мягкое место? Знаешь, моей Галке исключительно помогло. И клюкву - повышает гемоглобин! И печенку - не магазинную, а с базара…

- Мне нужен отпуск. Недели на три, на месяц. За свой счет.

- Это не разговор, Илья Семеныч! Ты словно первый день в школе… Для отпуска в середине года требуется причина настолько серьезная, что не дай тебе бог…

Директор снял шляпу и говорил сурово и озабоченно.

- А если у меня как раз настолько? Кто это может установить?

- Медицина, конечно.

Мельников повернулся к окну. Ему видны белая стена и скат крыши другого этажа; там прыгала ворона с коркой в клюве, выискивала место для трапезы… Вот зазевалась на миг, и эту корку у нее утащили из-под носа раскричавшиеся на радостях воробьи.

- Мамаша как поживает?

- Спасибо. Кошечку ищет.

- Что?

- Кошку, говорю, хочет завести. Где их достают, на "Птичьем рынке"?

Директор пожал плечами и всмотрелся в заострившийся профиль Мельникова.

- Да-а… Вид у тебя, прямо скажем, для рекламы о вреде табака… - И, поглядывая на него испытующе, добавил тихо:

- А знаешь, я Таню встретил… Спрашивала о тебе. Она замужем и, судя по некоторым признакам, - удачно…

Мельников молчал.

- Слышишь, что говорю-то?

- Нет. Ты ведь меня не слышишь.

Николай Борисович помолчал и отвернулся от него. Они теперь - спинами друг к другу.

- А ты подумал, кем я тебя заменю? - рассердился Николай Борисович.

- Замени собой. Один факультет кончали.

Директор посмотрел на него саркастически.

- У меня же "эластичные взгляды", я легко перестраиваюсь, для меня "свежая газета - последнее слово науки"… Твои слова?

- Мои. - Мельников выдержал его взгляд.

- Видишь! А ты меня допускаешь преподавать, калечить юные души… Я, брат, не знал, куда прятаться от твоего благородного гнева, житья не было, - горько сказал Николай Борисович и продолжал серьезно, искренне: - Но я тебя всегда уважал и уважаю… Только любить тебя - трудно… Извини за прямоту. Да и сам ты мало ведь кого любил, а? Ты честность свою любил, холил ее, пылинки с нее сдувал…- как-то грустно закончил он.

- Ладно, не люби меня, но дай отпуск, - гнул свое Мельников.

- Не дам, - жестко отрезал директор. - На тахте - оно спокойней, конечно… И честность - под подушку, чтоб не запылилась!

- Про тахту - глупо: у меня бессонница. А что касается честности - да, она гигиены требует, ничего странного. Как зубы, скажем. Иначе - разрушается помаленьку и болит, ноет… Не ощущал?

- Что? Зубы-то? - запутался Николай Борисович. - Да нет, уже нет… Могу дать хорошего протезиста - надо?

- Ты подменил тему, Коля, - засмеялся Мельников. - Сплутовал!

- Слушай, отстань! Седой мужик, пора понимать: твоими принципами не пообедаешь, не поправишь здоровья, не согреешься…-

- Конечно. Это тебе - не шашлык, не витамин B-12, не грелка…

Мельников прошелся по кабинету, взял с полки какое-то пособие, полистал.

- Ты никогда не размышлял о великой роли бумаги?

- Бумаги?

- Да! Надо отдать ей должное: все выдерживает! Можно написать на ней: "На холмах Грузии лежит ночная мгла…", а можно - кляузу на соседа… Можно взять мою диссертацию, изъять один факт (один из ключевых, правда), изменить одну трактовочку - и действительно окажется, что для нее "самое время"! Да ведь противно… Души-то у нас не бумажные, Коля! И уж во всяком случае, у ребят не должны они стать бумажными! - грохотал Мельников. - Вот учебник этого года! Этого!…

Николай Борисович поднял на него унылые глаза:

- Да чего ты петушишься? Кто с тобой спорит?

- Никто. Все согласны. Благодать!…

* * *

Светлана Михайловна сидела в учительской одна, как всегда склонившись над ученическими работами. Тихо вошла Наташа, сунула классный журнал в отведенную ему щель фанерного шкафчика и присела на стул. Внимательно посмотрела на нее Светлана Михайловна. И сказала:

- Хочешь посмотреть, как меня сегодня порадовали? - Она перебросила на край стола листки сочинения… Наташа прочитала и не смогла удержать восхищенной улыбки:

- Интересно!

- Еще бы, - с печальной язвительностью кивнула Светлана Михайловна: она ждала такой реакции. - Куда уж интересней: душевный стриптиз!

- Я так не думаю.

(Теперь-то уж никаких сомнений: это они работу Нади Огарышевой обсуждали…)

- И не надо! Разный у нас с тобой опыт, подходы разные… принципы… - словно бы согласилась Светлана Михайловна и усмешливо подытожила: - А цель одна…

Потом протянула еще один листок, где была та единственная, знакомая нам фраза ("Счастье - это когда…"). И пока Наташа вникала в нее, - ветеранша рассматривала свою бывшую ученицу со всевидящим женским пристрастием… А потом объявила:

- Счастливая ты, Наташа…

- Я? - Наташа усмехнулась печально. - О, да… дальше некуда… Вы знаете…

- Знаю, девочка, - перебила Светлана Михайловна, словно испугавшись возможных ее откровений. И обе женщины замолчали, обе отвели глаза. А потом с грубоватой простотой Светлана Михайловна такое сказала, что пришел Наташин черед испугаться:

- Только с ребеночком не затягивай, у учителей это всегда проблема. Эта скороспелка, - она взяла из Наташиных рук листочки Нади Огарышевой, - в общем-то, права, хотя не ее ума это дело.

Наташа смотрела на Светлану Михайловну растерянно, земля уходила у нее из-под ног…

- Да-да, - горько скривила губы та, - а то придется разбираться только в чужом счастье…

И стало видно вдруг, что у нее уже дряблая кожа на шее, и что недавно она плакала, и что признания эти оплачены такой ценой, о которой Наташа не имеет понятия…

- Тут оно у меня двадцати четырех сортов, на любой вкус, - показала Светлана Михайловна на сочинения. - Два Базарова, одна Катерина… А все остальное - о счастье…

Тихо было в учительской и пусто.

- Ты иди, - сказала Светлана Михайловна Наташе.

* * *

Люди, давно и близко знакомые, узнали бы невероятные вещи друг о друге, если бы могли… поменяться сновидениями!

Николаю Борисовичу, директору школы, часто снилось, как в пятилетнем возрасте его покусали пчелы. Как бежал он от них, беззвучно вопя, а за ним гналась живая, яростная мочалка - почти такая же, как у Чуковского в "Мойдодыре", только ее составляли пчелы! Маленький директор бежал к маме, но попадал в свой взрослый кабинет… Там сидел весь педсовет, и вот, увидев зареванного, на глазах опухающего дошколенка, учителя начинали утешать его, дуть на укушенные места, совать апельсины и конфеты; они позвали школьную медсестру, та затеяла примочки, а Мельников будто бы говорил:

- Терпи, Коленька. Спартанцы еще и не такое терпели… Рассказать тебе про спартанского царя Леонида?

Не очень понятно, к чему это написалось… Не затем, во всяком случае, чтобы буквально снимать это все в кино! Тем более, что часто и справедливо сны советуют понимать наоборот. Вот и здесь перевертыш: хотя своих "пчел" и "укусов" хватало в жизни обоих, но в ту пятницу именно Мельников устал отбиваться от них. Без церемоний расхаживал он по этому начальственному кабинету, погруженный в себя и в свое раздражение. Не столько просил, сколько требовал помощи!

А директор, не умея помочь, просто маялся заодно с ним. Чем поможешь в такой туманной беде? Интеллигентская она какая-то, странная, ускользающая от определений… Многие припечатали бы: с жиру бесится! Подмывает издевательски цитировать "Гамлета" и "Горе от ума"! Но Илью так не отрезвить: он легко подомнет Николая Борисовича на этом поле, выиграет по очкам. А попутно договорится до гораздо худшей, до реальной беды! Черт… Не толковать же с ним о спартанцах, в самом деле, об этих античных чемпионах выносливости?

Шляпа Николая Борисовича брошена на диван, а хозяин ее - с голодухи, видимо, - настроен сейчас элегически.

- Историк! - произнес он с едкой усмешкой. - Какой я историк? Я завхоз, Илья… Вот достану новое оборудование для мастерских - радуюсь. Кондиционеры выбью - горжусь! Иногда тоже так устанешь… Мало мы друг о друге думаем. Вот простая ведь: завтра - двадцать лет, как у нас работает Светлана Михайловна. Двадцать лет человек днюет и ночует здесь, вкалывает за себя и за других… Думаешь, почесался кто-нибудь, вспомнил?

- Ну, так соберем по трешке… и купим ей… крокодила, - бесстрастно предложил Мельников.

- У тебя даже шутки принципиальные. И ты мне с этим юмором - надоел! - сказал Николай Борисович, возобновляя свое облачение, чтобы уйти, наконец.

- Вот и отлично… И дай мне отпуск.

- Не дам! - заорал директор.

- На три недели. А если нельзя - освобождай совсем, к чертовой матери!

- Ах, вот как ты заговорил… Куда ж ты пойдешь, интересно? Крыжовник выращивать? Мемуары писать?

- Пойду в музей. Экскурсоводом.

- А ты что думаешь, в музеях экспонаты не меняются? Или трактовки?

- Я не думаю…

- Какого ж рожна…

- Там меня слушают случайные люди… Раз в жизни придут и уйдут. А здесь…

- Меня твои объяснения не устраивают!

- А учитель, который перестал быть учителем, тебя устраивает?!

- Ну-ну-ну… Как это перестал?

- Очень просто. Сеет "разумное, доброе, вечное", а вырастает белена с чертополохом.

- Так не бывает. Не то сеет, стало быть.

Мельников неожиданно согласился:

- Точно! Или вовсе не сеет, только делает вид, по инерции… А лукошко давно уж опустело…

- Ну, знаешь… Давай без аллегорий. Мура это все, Илюша. Кто же у нас учитель, если не ты? И кто же ты, если не учитель?

Мельников поднял на него измученные глаза и сказал тихо:

- Отпусти меня, Николай! Честное слово… а? Могут, в конце концов, быть личные причины?

И Николай Борисович сдался. Оттягивая узел галстука вниз, он выругался и крикнул:

- Пиши свое заявление… Ступай в отпуск, в музей… в цирк! Куда угодно…

Мельников, ссутулясь, вышел из кабинета - и увидел Наташу. Она сидела в маленькой полуприемной-полуканцелярии и ждала. Кого?

Вслед за Мельниковым, еще ничего не успевшим сказать, вышел директор.

- Вы ко мне?

- Нет.

Заинтригованный Николай Борисович перевел взгляд с Наташи на Мельникова и обратно. Как ни устал Эн Бэ от этих бурных прений, а все же отметил с удовольствием, что новая англичаночка, независимо даже от ее деловых качеств, украшает собой школу.

Всем почему-то стало неловко.

Эн Бэ вдруг достал из портфеля коробку шоколадных конфет, зубами (руки были заняты) развязал шелковый бантик на ней и галантно предложил:

- Угощайтесь.

Каждый из троих взял по конфете.

Директор еще постоял в некоторой задумчивости, покрутил головой и поведал Наташе:

- Честно говоря, жрать хочется! Всего доброго…

А Мельникову показал кулак и ушел.

- Пойдемте отсюда, - спокойно сказала Наташа и подала Илье Семеновичу его портфель, который она не забыла захватить и с неловкостью прятала за спиной. Из школы вышли молча. Ему надо было собраться с мыслями, а она не спешила расспрашивать, спасибо ей.

Во дворе Мельников глубоко втянул в себя воздух и вслух порадовался:

- А здорово, что нет дождя.

Под дворовой аркой они опять увидели Николая Борисовича, которого держал за пуговицу человек в макинтоше и с планшеткой - видимо, прораб. Он что-то напористо толковал про подводку газа и убеждал директора пойти куда-то, чтобы лично убедиться в его, прораба, правоте.

Мельников и Наташа прошли мимо них. Взглядом страждущим и завистливым проводил их Эн Бэ.

* * *

В этот час в школе задерживались после уроков несколько человек из девятого "B".

- Ребята, ну давайте же поговорим! - убеждала их изо всех сил комсорг Света Демидова. - Сыромятников, или выйди, или сядь по-человечески.

Сыромятников сидел на парте верхом и, отбивая ритм на днище перевернутого стула, исполнял припев подхваченной где-то песенки:

Бабка!

Добра ты, но стара.

Бабка!

В утиль тебе пора!

По науке строгой

Создан белый свет.

Бабка,

ну, ей-богу,

никакого бога нет!

Костя Батищев и Рита тихонько смеялись на предпоследней парте у окна. Он достал из портфеля человечка, сделанного из диодов и триодов, и заставлял его потешать Риту.

Черевичкина ела свои бутерброды; Михейцев возился с протекающей авторучкой; Надя Огарышева и Генка сидели порознь, одинаково хмурые.

- Ну что, мне больше всех надо, что ли? - отчаивалась Света. - Сами же кричали, что скучно, что никакой работы не ведем… Ну, предлагайте!

- Записывай! - прокричал ей Костя. - Мероприятие первое: все идем к Надьке Огарышевой… на крестины!

Надя с ненавистью посмотрела на него, схватила в охапку свой портфельчик и выбежала.

- Взбесилась она, что ли… Шуток не понимает… - в тишине огорченно и недоумевающе сказал Костя.

- Ну зачем? - вступился за Надю Михейцев. - Человеку и так сегодня досталось зря…

- А пусть не лезет со своей откровенностью! - отрезал Костя. - Мало ли что у кого за душой,- зачем это все выкладывать в сочинении? Счастье на отметку! Бред…

- А сам ты что написал? - спросил Генка угрюмо.

- Я-то? А я вообще не лез в эту тему, она мне до фонаря! Я тихо-мирно писал про Базарова…

- По науке строгой

Создан белый свет.

Бабка,

Ну, ей-богу,

Никакого бога нет! -

- прицепилась эта песенка к Сыромятникову и не хотела отстать.

- Кончай, - сказал ему Генка. - Батищев прав: из-за этого сочинения одни получились дураками, другие - паскудами…

- Почему? - удивилась Черевичкина. - Чего ты ругаешься-то?

- Ну мы же не для этого собрались, Шестопал! - продолжала метаться Света Демидова. - Не для этого!

- Сядь, Света, - морщась, попросил Генка. - Ты хороший человек, но ты сядь… Я теперь все понял: кто писал искренне, как Надька, - оказался в дураках, об них будут ноги вытирать… Кто врал, работал по принципу У-2 - тот ханжа, "редиска" и паскуда. Вот и все!

- Что значит У-2? - заинтересовалась Рита.

- Первое "у" - угадать, второе "у" - угодить… Когда чужие мысли, аккуратные цитатки, дома подготовленные, и пять баллов, считай, заработал… Есть у нас такие, Эллочка? - почему-то он повернулся к Черевичкиной, которая мучительно покраснела:

- Я не знаю… Наверно…

- Что ж ты предлагаешь? - обеспокоенно спросила Света.

- Разойтись, - усмехнулся Генка. - Все уже ясно, все счастливы… - видно было: с головой накрывала его печаль оттого, что к таким и только таким оценкам с неизбежностью подводила жизнь…

Черевичкина спрятала в полиэтиленовый мешочек недоеденный бутерброд и стала собираться.

Михейцев был задумчив.

Костя тихонько уговаривал Риту идти с ним куда-то, она не то кокетничала, не то действительно не хотела, - слов не было слышно.

А Света Демидова вдруг объявила:

- Знаете что? Переизбирайте меня. Не хочу больше, не могу и не буду!… Ну не знаю я сама, чего предлагать…

Сыромятников спел персонально припев про бабку: что, хотя она и добра, самое время ее - "в утиль"… А потом у него и для Риты с Костей нашлось что спеть; он выдал этот куплет (из той же, похоже, песенки), ласково следя за ними, за их переговорами:

Выйду я с милой гулять за околицу,

В поле запутаем след…

Мы согрешим, -

Ну, а бабка помолится

Богу, которого нет.

- Самородок… - глядя сквозь него, сказала Рита.

* * *

Мельников и Наташа шли по улице. Она не поехала на своем автобусе, а он не пошел домой. Не наметив себе никакой цели, не отмерив регламента, они просто шли рядом, бессознательно минуя большие многолюдные магистрали, а в остальном им было все равно, куда идти.

Была пятница. Люди кончили работу. С погодой повезло: небо освободилось от тяжелых, низких туч, вышло предвечернее солнышко, чтобы скупо побаловать город, приунывший от дождей.

Может быть, не надо нам слышать, о чем говорили, гуляя, Наташа и Мельников? Не потому, что это нескромно, а потому, что это был тот случай, когда слова первостепенного значения не имеют. И есть вещи, догадываться о которых интерес нее даже, чем узнавать впрямую. Скажем только, что идиллии не получалось, что для этого мельниковская манера общаться слишком изобиловала колючками… Трудный он все-таки человек, для самого себя трудный… - думалось Наташе. Или это оттого, что сегодня - его черная пятница, когда

Скрытая камера - неподкупный свидетель.

Она расскажет о том, как эти двое не попали в ресторан с неизменной табличкой "Мест нет", и хорошо, что не попали: наличность в мельниковском бумажнике развернуться не позволяла, мог бы выйти конфуз… А потом они ели пирожки и яблоки во дворике бездействующей церкви. Оттуда их скоро прогнали, впрочем, четыре старухи, вечно мобилизованные на изгнание дьявола и одоление соблазна; не нашлось у двух учителей ясного ответа на бдительный и колючий их вопрос: "А вам тут чаво?"

Потом они шли по какому-то парку и шуршали прелыми листьями… Дошли до Наташиного дома; она показала ему свои окна на 6-м этаже… И они уже попрощались, она вошла в подъезд, но бегом вернулась и, находясь под своими окнами, звонила из автоматной будки маме, чтоб та не волновалась и ждала ее нескоро.

А потом он повел ее к букинистическому магазину, возле которого, по старой традиции и вопреки милиции, колобродил чернокнижный рынок. Здесь у Наташи зарябило в глазах от пестроты типов и страстей. А Мельников уверенно протолкался внутрь, в полуподвальный магазинчик; там главным продавцом был старый знакомый Мельникова - лысый, похожий на печального сатира, в в профиль - еще и на больную птицу. Он спросил:

- О! Кто вам сказал, что сегодня я что-то имею для вас?

- Интуиция, Яков Давыдович, больше некому… И потом, давно не заглядывал… Как здоровье ваше?

- Мальчик, - не ответив, старик переключился на юного покупателя, который почти лег на прилавок, - ты слишком шумно и жадно дышишь. - Поднял перекладину. - Иди, смотри здесь…

- А можно?

- Я же говорю, ну! Так вот, дорогой товарищ Мельников. Как здоровье, вы спросили? Плохо, а что? На эту тему есть два анекдота, но я не хочу отвлекаться. Пробейте 46-70, давайте мне чек, потом мы будем разговаривать…

- А книга, Яков Давыдыч? - засмеялся Мельников. - Раньше я хочу видеть книгу…

- Нет. - Он глазами показал: не та обстановка, чтобы демонстрировать такой товар. - Нет. Я лучше знаю, что я говорю. 46-70 в кассу - и не будем один другого нервировать, я же весь день на ногах!

Илья Семенович переглянулся с Наташей. Стало понятно: о безусловной ценности идет речь, придется верить на слово… Вот только найдется ли у него эта сумма? Наташа успокоительно помахала своим портмоне и заняла очередь в кассу, а Мельникова этот букинист придержал:

- Минуточку! Это ваша жена?

- Нет, что вы…

- Еще нет или совсем нет? Я извиняюсь за мои вопросы, но такие девушки теперь - не на каждом углу…

- Факт, - охотно согласился Мельников и боком ретировался к кассе. - Значит, 46-70?

…Потом он, счастливый, прижимал завернутую книгу к себе и тряс руку Якова Давыдовича (тот объявил, наконец, шопотом заговорщика, что это - эккермановские "Разговоры с Гете"! "Academia", 1934 год!).

- Мне ее один писатель заказывал… большая шишка, между прочим. Но расхотелось звонить ему… Последний его роман - я не сужу, кто я такой, чтобы судить? Но, клянусь вам, приличные люди не позволяют себе такую туфту! Или - они уже неприличные… Я подумал: "Нет, Яша, ни Эккерман, ни, тем более, Гете уходить в такие руки не хотят…" А тут - вы как раз, и - с такой девушкой. Она изумительно похожа на мою дочь! Всего хорошего вам, - обратился он к ней напрямик. - Заходите с товарищем Мельниковым…

Распрощались.

Но, чудной старик, он не дал им уйти просто так.

- Минуточку! Меня тут не будет с первого ноября. Но мы все утрясем: с понедельника будет Зиночка, это мой кадр, неплохо обученный; если я смогу ей вас показать, - она уже будет знать ваше лицо и оставлять что-то хорошее, что вас интересует…

- Спасибо. А вы, значит, на пенсию?

- Я - в больницу, дорогой. Вы что хотели? - обратился он к военному с чеком.

- Вон, желтенькую. "Бумеранг не возвращается".

- Ради бога. Вы хотите убить время? Вы его убьете. Завернуть?

- У вас что-нибудь серьезное, Яков Давыдович? - спросил Мельников, снова поймав его беспокойный птичий взгляд.

- Слушайте, 71 год - это хороший отрезок времени? Да? Я тоже так думаю. - Он сердито отложил это число на счетах. - И довольно! - замахал он руками, не допуская возражений, и полез на стремянку доставать для одной дамы "Семью Тибо". Там, наверху, он оглянулся - еще раз посмотреть на Наташу:

- Ах! Чтобы такое сходство…

* * *

Ребята начали расходиться, но груз нерешенного, недосказанного словно не пускал домой, и они тащились по коридору медленно, неохотно отдирая от пола подошвы…

- Ге-ен! - позвал Костя Генку, который пошел не со всеми, а к лестнице другого крыла. - Гена-цвале!

Генка остановился. Рита и Костя подошли к нему.

- Ну чего ты так переживаешь? - спросила его Рита, ласково, как ему показалось.

- Не стоит, Ген, - поддержал ее Костя. - Теорию выеденного яйца не знаешь? Через нее и смотри на все, помогает.

- Попробую. - Генка хотел идти дальше, но Костя попридержал его:

- Слушай, пошли все ко мне. Я магнитофончик кончаю - поможешь монтировать. А?

- Не хочется.

- Накормлю! И найдется бутылка сухого. Думай.

- Нет, я домой.

- А я знаю, чего тебе хочется, - прищурился Костя.

- Ну?

- Чтоб я сейчас отчалил, а Ритка осталась с тобой. Угадал? - И поняв по отвердению Генкиных скул, что угадал, Костя засмеялся, довольный. - Так это можно, мы люди не жадные,- правда, Рит?

Он испытующе глядел по очереди - то в Риткины, веселые и зеленые, то в темные недружелюбные Генкины глаза. На Риту напал приступ хохота - она так и заливалась:

- Генка, соглашайся, а то он раздумает!…

- Только, конечно, одно условие: в подъезды не заходить и грабки не распускать. Идет? Погуляете, поговорите… А можете - в кино. Ну чего молчишь?

Генка стоял, кривил губы и, наконец, выдавил нелепый ответ:

- А у меня денег нет.

- И не надо, зачем? - удивилась Рита. - У меня трешка с мелочью.

- Нет. Я ему должен… за прокат. Сколько ты берешь в час, Костя? - медленно, зло и тихо проговорил Генка.

Рита задохнулась:

- Ну, знаешь! - и хлестанула его по лицу. - Сволочь! Псих… Не подходи лучше!

- Да-а… - протянул Костя Батищев ошеломленно. - За такие шутки это еще мало… В другой раз так клюв начистят… Лечиться тебе надо, Шестопал! У тебя, как у всех коротышек, больное самолюбие!

Слезы у Риты не брызнули, но покраснели лоб и нос, она дунула вверх, прогоняя светлую свою прядь - и зацокала каблучками вниз по лестнице.

Генка, привалившись к стене, глядел в потолок.

- Ты, Геночка, удара держать не можешь. Так учись проигрывать - чтоб лица хотя бы не терять… А то ведь противно!

С брезгливой досадой Костя пнул ногой Генкин портфель, стоящий на полу. И припустился догонять Риту.

…Когда Генка шел не спеша в сторону спортзала, он обнаружил, что и Косте влетело теперь: Рита уединилась там, в пустом неосвещенном зале, ее "телохранитель" пытался ее оттуда извлечь, рвал на себя дверь… Дверь-то поддалась, а Рита - нет:

- И ты хочешь по морде? Могу и тебе! - крикнула она в нешуточном гневе. И дверью перед его носом - хлоп!

Издали Костя поглядел на Генку, плюнул и ушел.

…Выключатель спортзала был снаружи. Генка после некоторого колебания зажег для Риты свет. Она выглянула и погасила - из принципа. Он зажег опять. Она опять погасила.

Настроение по обе стороны двери было одинаково невеселое. Рита придвинула к двери "козла", села на него для прочности, в полумраке напевая: " Я ехала домой… Я думала о вас… Печальна мысль моя и путалась, и рвалась…"

А потом она услышала вдруг стихи!

…От книги странствий я не ждал обмана,

Я верил, что в какой-нибудь главе

Он выступит навстречу из тумана

Твой берег в невесомой синеве…

- читал ей с той стороны Генкин голос.

Но есть ошибка в курсе корабля!

С недавних пор я это ясно вижу

Стремительно вращается Земля,

А мы с тобой не делаемся ближе…

Молчание.

- Еще… - сказала Рита тихо, но повелительно.

* * *

А Наташа и Мельников снова шли - уже среди вечерней толпы, на фоне освещенных витрин… Для большинства уже началась нерабочая суббота. А эти двое вели себя так, будто и у них выходной завтра. Очень основательно оттоптали ноги себе!

С другой стороны улицы радостно скандировали:

- На!- та!- ша!

Наташа оглянулась: у Театра оперетты стояли пятеро молодых, веселых, хорошо одетых людей. Две девушки, три парня.

Наташа, блестя глазами, извинилась перед Мельниковым:

- Я сейчас…

И перебежала на другую сторону.

Мельников стоял, курил, смотрел.

Наташа оживленно болтала с институтскими однокашниками. Хохот. Расспросы. Она со своими ответами тянула, была уклончива, а им не терпелось выдать два-три "блока информации" самого неотложного свойства. Кое-что касалось ее близко…(напрасно она делает старательно-отрешенное лицо при упоминании отдельных имен). А самое было бы клевое - сманить Наташу с собой в один гостеприимный дом, где наверняка будет здорово, где ей будут рады, но есть помеха - "дед", седой неведомый им очкарик на противоположной стороне…

Остановился троллейбус и загородил Мельникова от Наташи.

Когда она, что-то объясняя друзьям, поворачивается в его сторону, троллейбуса уже нет, но нет и Мельникова.

Еще не веря, смотрит Наташа туда, где оставила его…

- Что случилось, Наташа? - спрашивает один из парней, заметив ее потухший взгляд, ее полуоткрытый рот…

* * *

В спортзале они теперь были вдвоем - Рита и Генка. Кажется, он уже прощен - благодаря стихам.

Рита соскочила с "козла".

- Ты стал лучше писать, - заключает она. - Более художественно. - И берет портфель. - Надо идти. Сейчас притащится кто-нибудь, раскричится…

- В школе нет никого.

- Совсем? так не бывает, даже ночью кто-то есть.

Оба прислушались. Похоже, что и впрямь все ушли… Тихо. Нет, что-то крикнула одна нянечка другой, - и опять тихо…

- А ты представь, что, кроме нас, никого… - сказал Генка, сидя на брусьях, - драма короткого роста всегда тянула его повыше…

Склонив голову на плечо и щурясь, Рита сказала:

- Пожалуйста, не надейся, что я угрелась и разомлела от твоих стихов!

- Я не надеюсь, - глухо пробубнил Генка. - Я не такой утопист! - Вдруг он покраснел и сформулировал такую гипотезу:

- Стишки в твою честь - это ведь обещание только? Вроде аванса? После-то - духи будут из Парижа, чулочки, тряпки… может, и соболя! Только уже не от губошлепов, - от настоящих поклонников? Но которых и благодарить надо… по-настоящему?

- За соболя-то! Еще бы! - Она хохотала. Веселила мрачная серьезность, с которой он все это прогнозировал! Он чуть ли не худел на глазах, воображая себе ту "наклонную плоскость", на которой она вот-вот окажется! Умора…

- Ты, кажется, пугаешь меня? Что-то страшное придется мне делать? Аморальное?! Чего и выговорить нельзя?! Мамочки… Или страх только в том, что все это - не с тобой?!

…Похоже, он оскорбил ее, недопонимая этого? Иначе - с чего бы ей отвечать сволочизмом таким? Да, видимо, несколько туманной была для него та "наклонная плоскость", оттого он и перегнул… Но вот ее тон уже не хлесткий, а вразумляющий:

- Мое дело, Геночка, предупредить: у нас с тобой никогда ничего не получится… Ты для меня инфантилен, наверное. Маловат. Дело не в росте, не думай… нет, в целом как-то. Я такой в седьмом классе была, как ты сейчас!…

Внезапно Генка весь напрягся и объявил:

- Хочешь правду? Умом я ведь знаю, что ты человек - так себе. Не "луч света в темном царстве"…

- Скажите пожалуйста! Сразу мстишь, да? - вспыхнула Рита.

- …Я это знаю, - продолжал Генка, щурясь, - только стараюсь это не учитывать. Душа - она, знаешь, сама вырабатывает себе защитную тактику… Просто - чтобы не накалываться до кровянки каждый день…

- Что-что?

- Не поймешь ты, к сожалению. Я и сам только позавчера это понял…

Он отвернулся и, казалось, весь был поглощен нелегкой задачей: как с брусьев перебраться по подоконнику до колец. С брусьев - потому что допрыгнуть до них с земли он не смог бы ни за что. Даже ради нее, наверное…

Вышло! Повис. Подтянулся.

- Ну и что же ты там понял… позавчера?

Она была задета и плохо это скрывала.

- Пожалуйста! - Изо всех сил Генка старался не пыхтеть, не болтаться, а проявить, наоборот, изящество и легкость. - В общем, так. Я считаю… что человеку необходимо состояние влюбленности! В кого-нибудь или во что-нибудь. Всегда, всю дорогу… - Он уже побелел от напряжения, но голос звучал неплохо, твердо: - Иначе неинтересно жить. Мне самое легкое влюбиться в тебя. На безрыбье…

- И тебе неважно, как я к тебе отношусь? - спросила снизу Рита, сбитая с толку.

- Не-а! Это дела не меняет… - со злым и шалым торжеством врал Генка, добивая поскучневшую Риту. - Была бы эта самая пружина внутри! Так что можешь считать, что я влюблен не в тебя… - Тут ему показалось, что самое время красиво спрыгнуть. Вышло! -…не в тебя, а, допустим, в Черевичкину. Какая разница!

Вдруг Генка против воли опустился на мат, скривился весь - дикая боль в плечевых мышцах мстила ему за эти эффекты на кольцах.

- Что, стихи небось легче писать? - саркастически улыбнулась Рита. - Вот и посвящай их теперь Черевичкиной! А то она, бедняга, все поправляется, а для кого - неизвестно… Good luck!

Она ушла.

Генка хмуро встает, массирует плечо. Потух его взгляд, в котором только что плясали чертики плутовства и бравады…

Что ж, поздно, надо идти.

Прямой путь в раздевалку с этого крыла был уже закрыт; ему пришлось подниматься на третий этаж. В полумрак погружена школа. По пути Генка цепляется за все дверные ручки - какая дверь поддается, какая нет… Учительская оказалась незапертой. Генка включил там свет. Пусто. На столе лежала развернутая записка:

Генка исследовал содержимое застекленного шкафа - действительно, лежали их сочинения. И о счастье, и не о счастье…

…Свет еретической идеи загорелся в темных недобродушных глазах Шестопала. Кроме него, - ни души не было (и до утра не будет) на всем этаже…

* * *

Полина Андреевна, мать Мельникова, смотрела телевизор. В комнате был полумрак. На экране молодой, но лысый товарищ в массивных очках говорил:

"Смоделировать различные творческие процессы, осуществляемые человеком при наличии определенных способностей, - задача дерзкая, но выполнимая. В руках у меня ноты. Это музыка, написанная электронным композитором - машиной особого, новейшего типа. О достоинствах ее сочинений судите сами…"

Стол был, как обычно, накрыт для одного человека. Обед успел превратиться в ужин.

Хлопнула дверь. Уже по тому, как она хлопнула, Полина Андреевна догадалась о настроении сына.

Он молча вошел. Молча постоял за спиной матери, которая не двинулась с места.

"Найдутся, вероятно, телезрители, - продолжал человек на экране, - которые скажут: машина неспособна испытывать человеческие эмоции, а именно они и составляют душу музыки… - Тут он тонко улыбнулся: - Прекрасно. Но во-первых, нужно точно определить, что это такое "человеческая эмоция", "душа" и сам "человек"…"

- Господи, - прошептала Полина Андреевна, глядя на экран испуганно, - неужели определит?

Она автоматически придвинула сыну еду.

"А во-вторых, учтите, что компьютерный композитор, чей опус вы услышите, - это пока не Моцарт, - снова улыбнулся пропагандист машинной музыки.

Но Илья Семенович не дал ему развернуться - резко протянул руку к рычажку и убрал звук.

- Извини, мама, - с досадой пробормотал он.

- А мне интересно! - С вызовом Полина Андреевна вернула звук, негромкий впрочем.

Но она сразу утратила интерес к телевизору, когда сын попросил:

- Мама, дай водки.

Она открыла буфет, зазвенела графинчиком, рюмкой.

- И стакан, - добавил Мельников.

Паника в глазах Полины Андреевны: стаканами глушить начал!

Мельников налил (она предпочла не смотреть - сколько) и выпил.

Уткнулся в тарелку, медленно стал жевать.

Звучала странноватая механическая музыка.

Боковым зрением старуха пристрастно следила за сыном. Потом озабоченно вспомнила:

- Тут тебе какая-то странная депеша пришла. Из суда.

Мельников взял. Вскрыл. Читает. Чем дальше читает, тем резче обозначаются у него желваки.

- Нет, ты послушай. - И он принялся читать вслух:

Уважаемый Илья Семенович!

Не имею времени зайти в школу и посему вынужден обратиться с письмом. Моя дочь Люба систематически получает тройки по вашему предмету. Это удивляет и настораживает. Ведь история - это не математика, тут не нужно быть семи пядей во лбу, согласитесь…

- Согласись, мама, ну что тебе стоит? - зло перебил сам себя Мельников.

Возможно, дело в том, что Люба скромная, не обучена краснобайству и завитушкам слога. Полагаю, девушке это ни к чему.

Я лично проверил Любу по параграфам с 61-го по 65-й и считаю, что оценку "4" ("хорошо") можно поставить, не кривя душой.

- Они лично, - прокомментировал Мельников, - считают!

Убедительно прошу вторично проверить мою дочь по указанным параграфам и надеюсь на хороший результат.

С приветом, нарсудья Потехин Павел Иванович.

Вот так, мама, ни больше ни меньше. И всё это на бланке суда - на бумагу даже не потратился! - Он скомкал письмо, встал, заходил по комнате. - Зато не пожалел усилий, чтиобы адрес узнать!

Звучала механическая музыка.

- Зачем же так раздражаться? - сказала мать. - Ты же сам говорил: если человек глуп, то это надолго.

- Это Вольтер сказал, а не я, - поправил Мельников автоматически. - Но понимаешь, мама, глупость должна быть частной собственностью дурака! А он хочет на ней государственную печать поставить… Он зря старался, Павел Иваныч… В этой, по крайней мере, четверти Любины "тройки" и "четверки" зависят уже не от меня…

Я перейду в другую школу,

Где только счастье задают…

- Что-что-что? Я не поняла, Илюша… Куда ты перейдешь? - встревожилась мама.

- Да никуда. Это стихи такие.

Потом, стоя у окна, он курил - хотя в этой комнате не имел на то права.

Опять моросит? - поинтересовалась старуха. Он отозвался тусклым, без выражения, голосом:

- Мам, не замечала ты, что в безличных предложениях есть безысходность? "Моросит". "Темнеет". "Ветрено". Знаешь, почему? Не на кого жаловаться потому что. И не с кем бороться!

Явно желая отвлечь сына, Полина Андреевна вдруг всплеснула руками:

- Илюша, посмотри, что я нашла!

Из большой шкатулки, где, очевидно, хранятся реликвии семьи, она извлекла фотографию. Протянула сыну. Он взял без энтузиазма.

Это был выпуск семилетней давности. Рядом с Ильей Семеновичем стояла Наташа. Мельников глянул и помрачнел еще больше. Отошел к окну.

- Сколько я буду просить, чтобы она зашла к нам? - перебирая в шкатулке другие фотографии, сказала Полина Андреевна. - Тебе хорошо, ты ее каждый день видишь…

С таким выражением глаз оглянулся сын, что она предпочла не углублять.

А он ушел в свою комнату. Не находя себе дела, присел к пианино. Взял несколько аккордов.

Полина Андреевна держала в руках фото, которое всегда делают, когда рождается ребенок: на белой простыне лежал на пузе малыш и улыбался беззубым ртом, доверчиво и лучисто.

А Мельников в это время запел… Для себя одного. К вокалу это не имело отношения, само собой. Имело - к дождю, к черной пятнице, к металлическому вкусу во рту после чтения газет и писем от дураков, к непоправимости, в которой складывалась и застывала "объективная реальность, данная нам в ощущениях"; против этого он пел…

В этой роще березовой,

Вдалеке от страданий и бед,

Где колеблется розовый

Немигающий утренний свет,

Где прозрачной лавиною

Льются листья с высоких ветвей, -

Спой мне, иволга, песню пустынную,

Песню жизни моей.

Мать слушала его, перебирая фотографии.

Но ведь в жизни солдаты мы,

И уже на пределах ума

Содрогаются атомы,

Белым вихрем взметая дома.

Как безумные мельницы,

Машут войны крылами вокруг.

Где ж ты, иволга, леса отшельница?

Что ты смолкла, мой друг?

Перед нами беспорядочно проходит его жизнь и жизнь его семьи в фотографиях. Вот он школьник, с отцом и матерью. Вот мать в халате врача среди персонала клиники. Мельников с незнакомой нам девушкой… Мельников в военной форме, с медалью. Вот его класс на выпускном вечере. Мельников - студент, на какой-то вечеринке… И опять фронтовой снимок.

За великими реками

Встанет солнце, и в утренней мгле

С опаленными веками

Припаду я, убитый, к земле,

Крикнув бешеным вороном,

Весь дрожа, замолчит пулемет,

И тогда в моем сердце разорванном

Голос твой запоет…[6]

Зазвонил телефон.

- Меня нет! - донесся голос Мельникова.

- Слушаю, - сказала Полина Андреевна. - А его нет дома. - И когда трубка уже легла на рычаг, старуха вдруг схватила ее снова, сквозь одышку восклицая: - Алло! Алло!

Вошел с вопрошающим лицом Мельников.

- Я могу ошибиться, но, по-моему, это…

Он понял, отобрал у матери гудящую трубку, положил на место… и поцеловал обескураженную, ужасно расстроенную своей оплошностью Полину Андреевну.

Суббота

Первой сегодня в учительской оказалась Наташа. Помаялась, не находя себе места, затем принялась разглядывать себя в зеркале… Вошел учитель физкультуры, Игорь Степанович. Он перебрасывал с руки на руку мяч и следил за Наташей улыбаясь.

- Игорь Степанович! - Наташа увидела за своим плечом его отражение… - Я вас не заметила…

- А я в мягких тапочках, - объяснил он улыбчиво.

- Здравствуйте.

- Здрасте, здрасте… А я к вам с критикой, Наташа.

- Что такое?

- Нехорошо, понимаете. Вы наш молодой перспективный кадр, а общей с нами жизнью не хотите жить! Телефончик я у вас спрашивал - не дали. Ну ладно, мы не гордые, мы и в канцелярии можем выяснить…

Она молчала.

- По агентурным данным, - продолжал он, присаживаясь, - вы каждый день ждете товарища Мельникова… Не отпирайтесь, только честное признание может облегчить вашу участь, - сострил он, видя ее попытку возразить. - А участь ваша - ниже среднего, я извиняюсь. У него же пыль столетий на очках… Из женщин его интересует разве что Жанна д'Арк… или страшенная какая-нибудь Салтычиха!

Он засмеялся заразительно. Поссориться с ним Наташа не успела: в этот момент вошли Светлана Михайловна, химичка Аллочка, математичка Раиса Павловна.

- Здравствуйте, здравствуйте…

Светлана Михайловна водрузила на стол свою сумку - тару удивительной емкости. Любопытно, что сверху там лежал библиотечный том Е.А.Баратынского.

- Товарищи, что ж вчера никто не был в городском Доме учителя? Очень содержательный был вечер…

Никто не ответил на это Светлане Михайловне, и она отошла к расписанию.

- Мы ведь еще продолжим этот разговор? - приблизился опять к Наташе Игорь Степанович, и она вместо ответа сердито вышибла мяч у него из рук.

- Наташа!… - с укоризной и недоумением сказала Светлана Михайловна, не оборачиваясь. (Как это учителя умудряются видеть затылком - тайна сия велика есть!)

- А кстати, Наташа, у тебя ж нет первого урока, - заключила из расписания Светлана Михайловна.

- Ну?… Надо же, еще понежиться в койке могла. Перепутала, - ответила Наташа, ни на кого не глядя. Игорь Степанович бдительно следил за ней и насвистывал песню: "Я ждала и верила, сердцу вопреки…"

- Аллочка! - воскликнула Раиса Павловна. - Только что из дому - и уже звонить.

Химичка Алла Борисовна действительно уже устроилась у телефона. Светлана Михайловна подхватила:

- Вечная история… Формально все здесь, а толку? Если наши мысли еще дома копошатся или…

Вошел Мельников.

- …или вообще неизвестно где! - закончила Светлана Михайловна и косынкой прикрыла Баратынского в сумке.

Вдруг необычайное обнаружилось: цветы в руках у Ильи Семеновича - свежие, еще влажные хризантемы.

Испуганная, неуверенная радость в глазах Наташи. Заинтригованы все. Притихли. А Мельников подходит к Светлане Михайловне:

- Это вам.

- Мне?…

- Двадцать лет в школе - это цифра, Светлана Михайловна. Это не кот начихал, - произнес он с уважением.

- Ой… А ведь верно! - изумилась порозовевшая Светлана Михайловна. - Я и сама-то забыла… А вы откуда знаете?

Мельников загадочно промолчал, подмигнул, отошел в сторону. Все в учительской оживились, даже химичка Аллочка, швырнув на рычаг телефонную трубку, устремилась целовать Светлану Михайловну.

- Не-ет, вы цветочками не отделаетесь, - шумел Игорь Степанович, - такое дело отмечается по всей форме! У нас напротив мировая шашлычная открылась, все в курсе? И я уже с завом на "ты", он нас встретит в лучших традициях Востока! - заверял он, переходя на грузинский акцент.

Входили другие учителя, им наскоро объясняли, в чем дело, и Светлана Михайловна оказалась в кольце, ее целовали, сокрушались, что не успели подготовиться.

- Презент за нами… Надо ж предупреждать!… Ребята, поди, тоже не знают…

- Илья Семеныч, вы им намекните, чтоб они хоть вели себя по-людски…

- Да, это минимум, но - попробуй добейся! Выходит, он же и максимум…

Светлана Михайловна была счастлива. Блестели в ее глазах растроганные слезы.

- Спасибо, родные мои… Спасибо… только не делайте из этого культа… Да разве подарки дороги, золотце мое? Дорого внимание…

Только один раз встретились в этой возбужденной сутолоке взгляды Мельникова и Наташи. Встретились, чтобы сказать: забудем вчерашнее, этот казус у театра Оперетты - он глупый и нагружать его смыслом не надо… простите.

Раздался звонок на уроки.

Мельников вышел сразу, раньше других: очень уж шумно стало в учительской.

Ребята разбегались по классам.

- Илья Семенович… - услышал Мельников позади себя невеселый робкий голос. Обернулся - это Люба Потехина, рыженькая, с белесыми ресницами, некрасивая.

- Да?

- Илья Семенович, - глядя не на учителя, а в окно, терзая носовой платок, заговорила Потехина. - Вы от папы моего ничего не получали? Никакого письма?

- Получил. - У Мельникова твердеет лицо. - И вот что прошу передать ему…

- Не надо, Илья Семенович! - перебила девочка. - Вы не обращайте внимания. Он всем такие письма пишет, - объявила она с мучительной улыбкой стыда.

- Кому - всем?

- Всем! В редакции. Министру культуры даже. Зачем артистов в кино не в тех позах снимают, зачем пьют на экране - до всего ему дело… Вы извините его, ладно? А, главное, не обращайте внимания.

Он машинально поправил ей крылышко форменного фартука.

- Хорошо. Иди в класс.

Потехина убежала.

Усмехаясь своим мыслям, Мельников стоял у окна, напротив двери 9-го "В", куда с оглядкой на него прошмыгивали опоздывающие…

Учителя расходились по классам.

Спешил мимо Мельникова старичок географ Иван Антонович. Глядя на него детски-ясными и озорными глазами он сообщил:

- А у меня, друг мой, сегодня новый слуховой аппарат. Несравненно лучше прежнего!

(Ох, должно быть, несусветное и беспардонное вытворяют над ним в пятых, в шестых, а не исключено, что и в старших классах! Сострадание - знают ли они в наше время, с чем это едят?)

…Когда Мельников уже входил в 9-й "В", его попридержала за локоть Наташа, задохнувшаяся от бега:

- Илья Семеныч, пустите меня на урок!

- Это еще зачем?

- Ну, не надо спрашивать, пустите, и все! Я очень хочу, я специально пришла раньше.

Неизвестно, кто был смущен сильнее: она своей просьбой или он - невозможностью отказать. Отказать-то он мог, ясное дело, только за что обижать, чем отказ мотивировать? Если она лишний час сна оттяпала у себя - надо признать, поступок, и - лестный, как ни крути… Мельников пропустил Наташу впереди себя.

Ее стоя встретили удивлением и англоязычной приветливостью:

- Good morning!… Look, who is coming! - Why? Welcome!… How do you do! [7] Она села за последнюю парту, и на нее глазели, шепотом обсуждая, в чем причина и цель этой необычной ревизии… Мельников хмурился: начало было легкомысленное.

- Садитесь, - разрешил он, снимая с руки часы и кладя их перед собой.

- Ну-ка, потише! В прошлый раз мы говорили о Манифесте 17-го октября, о том, каким черствым оказался этот царский пряник, вскоре открыто замененный кнутом… Говорили о начале первой русской революции. Повторим это, потом пойдем дальше… Сыромятников! - вызвал он, не глядя в журнал. Лицо Сыромятникова выразило безмерное удивление.

- Чего?

- Готов?

- Более-менее… Идти? - спросил он, словно советуясь. Сыромятников нагнулся, поискал что-то в парте и, ничего не найдя, пошел развинченной походкой к столу. Взял со стола указку и встал лицом к карте европейской части России начала нашего столетия, спиной к классу.

- Мы слушаем, - отвлек его историк от внезапного увлечения географией.

- Значит, так. - Сыромятников почесался указкой. - Политика царя была трусливая и велоромная…

- Какая?

- Велоромная! - убежденно повторил Сыромятников.

- Вероломная. То есть ломающая веру, предательская. Дальше.

- От страха за свое царское положение царь выпустил манифест. Он там наобещал народу райскую жизнь…

- А точнее?

- Ну, свободы всякие… слова, собраний… Все равно ведь он ничего не сделал, что обещал, зачем же вранье-то пересказывать?

Мельников посмотрел на Наташу: она давилась от хохота!

И у класса этот скоморох имел успех. Да и сам Илья Семенович с трудом удерживал серьезность и под конец не удержал-таки.

- Потом царь показал свою гнусную сущность и стал править по- старому. Он пил рабочую кровь, и никто ему не мог ничего сказать…

Класс покатывался со смеху.

- Вообще после Петра Первого России очень не везло на царей - это уже мое личное мнение…

- Вот влепишь ему единицу, - сказал Мельников задумчиво и с невольной улыбкой, - а потом из него выйдет Юрий Никулин… И получится, что я душил будущее нашего искусства.

* * *

Светлана Михайловна была в учительской одна. Напевая мелодию какого-то вальса, она стояла, покачиваясь в такт и прикасаясь к лицу подаренными цветами.

Потом она поискала взглядом вазу. Вазы не было. Заглянула в шкаф: есть!

Но - как это понять? - оттуда торчит бумажка со словами:

Счастье?

Что за фокусы? Сочинения где?!

Она нашла три двойных листка: две работы о Базарове, одна о Катерине. А остальные?!!

Светлана Михайловна попыталась рассмотреть, что там, в этой вазе, но не поняла. Тогда она перевернула ее над столом.

Хлопья пепла, жженой бумаги высыпались и разлетелись по учительской. Светлана Михайловна, роняя свои хризантемы - одни на стол, другие на пол, ошеломленно провела рукой по лбу и оставила на нем черный след копоти… Заметалась, сняла зачем-то телефонную трубку… Потом поняла: глупо. Не набирать же 01!

Она нагнулась и подняла свернутый трубочкой листок бумаги, прежде она этого заметила. Там какой-то текст, по ходу чтения которого лицо Светланы Михайловны выражало обиду, гнев, смятение и снова обиду, доходящую до слез, до детского бессилия…

* * *

Урок истории шел своим чередом.

Теперь у доски был Костя Батищев. Этот отвечал уверенно, спокойно:

- Вместо решительных действий Шмидт посылал телеграммы Николаю Второму, требовал от него демократических свобод. Власти успели опомниться, стянули в Севастополь войска, и крейсер "Очаков" был обстрелян и подожжен. Шмидта казнили. Он пострадал от своей политической наивности и близорукости.

- Бедный Шмидт! - с горькой усмешкой произнес Мельников. - Если б он мог предвидеть этот посмертный строгий выговор…

- Что, неправильно? - удивился Костя.

Мельников не ответил, в проходе между рядами пошел к последней парте, к Наташе. И вслух пожаловался ей:

- То и дело слышу: "Герцен не сумел…", "Витте просчитался…", "Жорес не учел…", "Толстой недопонял…" Словно в истории орудовала компания двоечников…

И уже другим тоном спросил у класса:

- Кто может возразить, добавить?

Панически зашелестели страницы учебника. Костя улыбался - то ли уверен был, что ни возразить, ни добавить нечего, то ли делал хорошую мину при плохой игре.

- В учебнике о нем всего пятнадцать строчек, - заметил он вежливо.

- В твоем возрасте люди читают и другие книжки! - ответил учитель.

- Другие? Пожалуйста! - не дрогнул, а, наоборот, расцвел Костя. - "Золотой теленок", например. Там Остап Бендер и его кунаки работали под сыновей лейтенанта Шмидта, - рассказать?

Классу стало весело, Мельникову - нет.

- В другой раз, - отложил он. - Ну кто же все-таки добавит?

Генка поднял было руку, но спохватился, взглянул на Риту и руку опустил: пожалуй, она истолкует это как соперничество…

- Пятнадцать строчек, - повторил Мельников Костины слова. - А ведь это немало. От большинства людей остается только тире между двумя датами…

Вообще-то страшноватое вырвалось откровение; годится ли изрекать такое перед начинающими жить? Так-таки ничего, кроме дат и черточки? Откровенно глядя на одну Наташу, Мельников спросил сам себя:

- Что ж это был за человек - лейтенант Шмидт Петр Петрович? - И заговорил, ловя себя на пристрастии, коего историку полагается избегать:

- Русский интеллигент. Умница. Артистическая натура - он и пел, и превосходно играл на виолончели, и рисовал… что не мешало ему быть храбрым офицером, профессиональным моряком. А какой оратор!… Завораживали матросов его речи. Но главный его талант - это дар ощущать чужое страдание острее, чем собственное. Именно из такого теста делались праведники на Руси… И поэты. И бунтари.

Остановившись, Мельников послушал, как молчит класс. Потом вдруг улыбнулся:

- Знаете, сорок минут провел он однажды в поезде с женщиной и влюбился без памяти, навек - то ли в нее, то ли в образ, который сам выдумал. Красиво влюбился! Сорок минут, а потом были только письма, сотни писем… Читайте их, они опубликованы, и вы не посмеете, вернее, не захочется вам - с высокомерной скукой рассуждать об ошибках этого человека!

- Но ведь ошибки-то были? - нерешительно вставил Костя, самоуверенность которого сильно пошла на ущерб.

Мельников оглянулся на него и проговорил рассеянно:

- Ты сядь пока, сядь…

Недовольный, но не теряющий достоинства Костя повиновался.

- Петр Петрович Шмидт был противником кровопролития, - продолжал Мельников. - Как Иван Карамазов у Достоевского, он отвергал всеобщую гармонию, если в ее основание положен хоть один замученный ребенок… Все не верил, не хотел верить, что язык пулеметов и картечи - единственно возможный язык переговоров с царем. Бескровная гармония… Наивно? Да. Ошибочно? Да! Но я приглашаю Батищева и всех вас не рубить сплеча, а прочувствовать высокую себестоимость этих ошибок!

…Слушает Наташа, и почему-то горят у нее щеки. Напрягся класс: учитель не просто объясняет - он негодует, переходит в наступление…

- Послушай, Костя, - окликнул Илья Семенович Батищева, который вертел в руках сделанного из промокашки голубя. - Вот началось восстание, и не к Шмидту - к тебе приходят матросы… Они говорят: "Вы нужны флоту и революции". А ты знаешь, что бунт обречен, что ваш единственный крейсер, без брони, без артиллерии, со скоростью восемь узлов, не выстоит. Как тебе быть? Оставить матросов одних под пушками адмирала Чухнина? Или идти и возглавить мятеж и стоять на мостике под огнем и, если не вмешается чудо, погибнуть наверняка…

- Без всяких шансов на успех? - прищурился Костя, соображая. - А какой смысл?

Его благоразумная трезвость вызвала реакцию совсем неожиданную.

- Да иди ты со своими шансами! - вдруг негодующе взорвалась Рита; это было, похоже, продолжением каких-то давних разногласий, тогда она поддавалась - теперь не вытерпела, не пожелала… И, увидев пустующее место в соседнем ряду, пересела от Кости туда.

- Черкасова!… - одернул ее Илья Семенович, не сумев, однако, придать голосу впечатляющей строгости.

Надя Огарышева повернулась к Рите и показала ей большой палец.

- Итак, - Илья Семенович повысил голос, требуя тишины, - был задан вопрос: какой смысл в поступке Шмидта, за что он погиб…

- Да ясно, за что! - нетерпеливо перебил Михейцев. - Без таких людей свободы, как своих ушей, не видать…

Рука Ильи Семеновича легла на плечо Михайцева, и учитель продолжал:

- Он сам объяснил это в своем последнем слове на военном суде. Так объяснил, что даже его конвоиры, вроде бы - два вооруженных истукана, ощутили себя людьми - и отставили винтовки в сторону!

Затем он достал из портфеля книгу, объявил ее название - "Подсудимые обвиняют" - и, листая ее в поисках нужной страницы, пробормотал опять слова Батищева:

- Пятнадцать строчек…

Ничего не успел он прочитать: широко распахнулась дверь класса - на пороге стоял директор.

- Разрешите, Илья Семенович?

Мельников пожал плечами: дескать, а как вас не пустишь? Николай Борисович вошел не один. С ним была Светлана Михайловна; у нее на лбу по-прежнему оставался черный след копоти, особенно заметный от пугающей бледности ее лица.

- Извините за вторжение. А почему вы, собственно, не встали? - спросил директор у класса. Ребята поднялись. Слишком резко переключили их с тех, шмидтовских, впечатлений на эти новые, и рефлекс школьной вежливости не сработал…

- Садитесь. Произошла вещь, из ряда вон выходящая. Вчера вечером кто-то вошел в учительскую, вытащил из шкафа сочинения вашего класса и сжег их.

Девятый "В" тихонько ахнул.

- Да-да, - продолжал Николай Борисович, - сжег! И оставил на месте своего преступления - я говорю это слово вполне серьезно, в буквальном смысле - вот это объяснение. Дерзкое по форме и невразумительное по существу.

Листок он передал Мельникову. Илья Семенович отошел с ним к окну и стал читать.

- Я не буду говорить о том, какую жестокую, какую бесчеловечную обиду нанес этот… субъект Светлане Михайловне. Не буду пока говорить и об идейной подкладке этого безобразия; это - впереди… Меня интересует сейчас одно: кто это сделал? Надеюсь, мне не придется унижать вас и себя такими мерами, как сличение почерков и так далее…

- Не придется! - вспыхнул Генка и встал.

- Ты, Шестопал?

- Я.

- Пойдем со мной.

- С вещами? - мрачно пошутил Генка, но никто не засмеялся.

- Да-да, забирай все. - Николай Борисович протянул руку за листком к Мельникову.

- Ознакомился?

Не ответив, Илья Семенович вернул ему эту бумагу.

Мертвая тишина в классе.

Скорбным изваянием стоит в дверях Светлана Михайловна, так и не проронившая ни слова.

Генка собирал свои пожитки.

Вдруг Николай Борисович увидел Наташу.

- А вы, Наталья Сергеевна, каким образом здесь?

- Мне разрешил Илья Семенович…

- Ах, так! Ну-ну.

Ни на кого не глядя, Генка пошел с портфелем к двери.

Директор вышел за ним.

Еще раз оглядев класс и кивая каким-то своим мыслям, последней ушла Светлана Михайловна с полосой копоти на лбу, напоминающей пороховую метку боя…

А Мельников, похоже, совсем забыл об уроке, - его утянули за собой те ушедшие трое, явно же не разобрался он с ними, не закончил. Вот и нечем пока ответить на вопрошающие взгляды ребят и Наташи; если и слышит он, как нарастает в классе гул, то для него это ропот возмущения против его невмешательства в ЧП, рассказанное директором.

А чем возмущаться? Да, невмешательство - но просвещенное же, высоколобое, рассеянное, не успевающее просто переключиться с горящего "Очакова" на пепел от каких-то полуграмотных сочинений… А что, должна быть непременно охота переключаться туда? Он историк. Сам предмет - неужто не ограждает его? Безоговорочная любовь к предмету? Мысленное пребывание на месте П.П.Шмидта - нешто не освобождает от скандальчиков сугубо местного и сиюминутного значения?

…Так допрашивал себя Мельников, и внутренний этот голос его набирал сарказм, иронию, злость! Класс же не держал против него зла в эти минуты; просто девятый "В" обалдел маленечко - и теперь, стряхивая оцепенение, лишь начинал соображать, кем и чем надобно тут возмущаться…

- О чем я говорил? - спросил наконец Мельников с усилием.

- Про пятнадцать строчек, что это немало, - подсказала Рита.

- Да-да.

Он взял со стола книгу, но глядел поверх нее, медлил… И вдруг, решив что-то, вышел из класса…

Все замерло, а потом загудело тревожно:

- Он к директору пошел, да? Наталья Сергеевна?

- А куда ж еще-то! - опередил Наташу Михейцев. - Братцы, Шестопальчику хана - это точно!

- А зачем сжигал? Не посоветуется ни с кем - и сразу сжигает…

- Это все для оригинальности! Лишь бы повыпендриваться!

- Ребята, тихо! - заклинала их Наташа.

Однако страсти слишком долго консервировались, им нужен был выход.

- По себе судишь-то! - кричали тому, кто заклеймил Генку.

- Он объяснение написал, почитать надо…

- Нет, а вообще-то он психованный.

- Сама шизик.

- Я-то нормальная. Я, может быть, без одной ошибочки написала, это у меня, может быть, лучшее сочинение за два года! Пусть он мне теперь отдает мою пятерочку! - наседала на Михейцева, главного Генкиного адвоката, одна голосистая блондиночка.

- Тоже мне Герострат, - высказался Костя Батищев.

- Кто-о?! - оскорбился Михейцев. - Ты выбирай слова-то!

- Да тихо же, вы! - умоляла Наташа, и в ее положение вошел Сыромятников: он стал ходить по рядам, раздавая звонкие "щелбаны" всем, кто был особенно горласт.

Некоторое успокоение эта мера принесла.

- Послушайте, - сказала Наташа, и на сей раз послушались, замолчали все. - Я думаю, просто рано спорить. Сначала надо понять кое-что. Смотрите, какая странная вещь: девять лет вы учитесь рядом с человеком и не знаете о нем самого главного.

- Кто, мы не знаем? Очень даже знаем. Он честный, - сказала Надя Огарышева и поглядела на одноклассников: может, возражения будут? Нет, не возразил ни один. Очень веско она это сказала.

- А если честный… - Наталья Сергеевна не закончила фразу: эта предпосылка рождала выводы, непедагогичные и далеко ведущие…

И все это поняли.

- А знаете, чего я слыхал? - объявил неожиданно Михейцев. - Что наш директор Илью Семёныча из окружения вытащил, раненого…

- Говорят, - не опровергла Наташа.

- Наталья Сергеевна, а правда, что Илья Семенович уходит от нас?

- Как уходит? Откуда вы взяли?

- Говорят. Даже говорят, что он заявление уже написал…

У Натальи Сергеевны был такой растерянный взгляд, что Света Демидова сразу поспешила на помощь:

- Врут, наверно! Не верьте, Наталья Сергеевна, это все сплетни!…

* * *

Из кабинета директора школы вышли Мельников и Генка. Молча стали подниматься по лестнице.

Илья Семенович оглянулся: за ними возникла Светлана Михайловна, кашляя и брезгливо держа поодаль от себя сигарету.

- Иди в класс, я сказал! - сердито шикнул Мельников на Генку, а сам спустился. Увидев его рядом с собой, Светлана Михайловна снова захлебнулась кашлем.

- Вы зажгли фильтр, надо с другого конца, - сказал Илья Семенович и протянул ей пачку болгарских "Интер".

Светлана Михайловна не взяла. Измененным, низким голосом проговорила:

- Ну, спасибо, Илья Семеныч! Хороший подарочек… Вы сделали из меня посмешище! Вам надо, чтобы я ушла из школы?

- Светлана Михайловна…

- Им отдаешь все до капли, а они…

- Что у нас есть, чтоб отдать, - вот вопрос… Послушайте! Вы учитель словесности. Вам ученик стихи написал. Это хорошо, а не плохо, - сказал он так, словно ей было пять лет, и она плохо слышала после свинки.

- Ну, не надо так! Я еще в своем уме, - вспылила она. - "Дураки остались в дураках", - он пишет. Это кто?

Вопрос был задан слишком в лоб, и Мельников затруднился.

- Боюсь, что в данном случае это и впрямь мы с вами… Но если он не прав, у нас еще есть время доказать, что мы лучше, чем о нас думают, - сказал он тихо, простодушно и печально, с интеллигентским чувством какой-то несуществующей вины…

- Кому это я должна доказывать?! - опять вскинулась Светлана Михайловна, багровея.

- Им! Каждый день. Каждый урок, - в том же тоне проговорил Мельников. - А если не можем, так давайте заниматься другим ремеслом. Где брак дешевле обходится… Извините, Светлана Михайловна. Меня ждут.

(Почему возможно такое? Люди проводят бок о бок долгие годы, а потом узнают: несовместимо то главное, что у них за душой, причем - в крайней, во взрывоопасной степени!… Узнают они это почему-то в день рождения или под Новый год!…В таком конфликте, которому теперь тлеть и вспыхивать и снова тлеть, никогда уже не потухая…)

Он уже поднимался по лестнице, когда она тихо спросила, не в силах проглотить сухую кость обиды:

- За что вы меня ненавидите?

- Да не вас, - досадливо поморщился он. - Как вам объяснить, чтобы вы поняли?…

- Для этого надо иметь сердце, - сказала она горько.

Мельников приподнял плечи, секунду помедлил и стал решительно подниматься. Сверху, облокотясь на перила, глядел спасенный - до ближайшего педсовета! - Генка Шестопал…

…В класс они вошли все-таки вместе - Генка и Мельников.

Стоило Генке сесть на место, расстегнуть портфель, как к нему потянулись руки для пожатия, зашелестел шепот: "Ну что было-то?" - но Генка не мог сейчас отвечать. На Илью Семеновича класс смотрел теперь восхищенно. Наташа вернулась за последнюю парту.

- Урок прошел удивительно плодотворно, - усмехнулся Мельников устало. - Дома прочтете о Декабрьском вооруженном восстании. Все…

А вот и звонок; иногда у звонка в школе - привкус и смысл театрального эффекта. Сейчас - эффекта неслабого!

- Всевозможных вам благополучий…

Девятый "В" смотрел на него с небывалой сосредоточенностью. Мертвая стояла тишина. И у Наташи в глазах - испуг…

- Сидят, как приклеенные… - отметил Илья Семенович. - Итак, до понедельника. И постарайтесь за это время не сжечь школу, - быстро взглянул Мельников на Генку и захлопнул журнал. - Все свободны!

Облегченно вздыхают ребята. И спешат убраться в коридор, оставить их наедине - а чем еще отблагодарить Мельникова за испытанное сегодня наслаждение справедливостью? Тех, кто не сразу это смекнул, подгоняли сознательные: живей, мол, тут не до вас…

Мельников и Наташа вдвоем. Без особых предисловий вынул он из внутреннего кармана тот листок, который мы уже видели у него в руках, и сказал:

- Наташа! Отбил… Хотите послушать?

Да, она хотела…

Это не вранье, не небылица:

Видели другие, видел я,

Как в ручную глупую синицу

Превратить пытались журавля…

Чтоб ему не видеть синей дали

И не отрываться от земли,

Грубо журавля окольцевали

И в журнал отметку занесли!

Спрятали в шкафу, связали крылья

Белой птице счастья моего,

Чтоб она дышала теплой пылью

И не замышляла ничего…

Но недаром птица в небе крепла!

Дураки остались в дураках…

Сломанная клетка…

Кучка пепла…

А журавлик -

снова в облаках!

- А знаете, что он написал в этом сочинении?

- Откуда? Из кучки пепла? - засмеялся Мельников.

- А вот я знаю. Случайно. Он написал: "Счастье - это когда тебя понимают".

- И все?

- И все!

Неловко было им оставаться дольше в пустом классе под охраной таких и стольких "заинтересованных лиц".

Мельников с силой открыл дверь.

От этого произошел непонятный шум: оказывается, Сыромятников подслушивал и получил за это сногсшибательный удар дверью по лбу!

Вот он сидит на полу, вокруг все ребята над ним смеются. И Наташа. И сам Илья Семенович. А Сыромятников, вольно разбросав свои длинные ноги, сперва хотел изобразить тяжкие увечья, но передумал и оскалился всей лошадиной прелестью щербатой своей улыбки:

- Законно приложили!…

Проходивший мимо первоклассник Скороговоров окликнул его сзади благоразумным голосом:

- Дядь, вставай, простудишься.

1966-1968, 1997 гг.

notes

1) - Тихо! Сядьте на места. (англ.)

2) Прекратите разговоры! Тишина, пожалуйста! (англ.)

3) Закрой рот! (англ.)

4) - Поторопись! (англ.)

5) Как по-английски…

6) Стихи Николая Заболоцкого.

7) Доброе утро! Гляди, кто идет! Почему это? Добро пожаловать! Здравствуйте! (англ.)

Table of Contents

Георгий Полонский Доживем до понедельника

Четверг

Пятница

Суббота