Annotation

Первая книга из цикла "Аттестат зрелости" рассказывающая о трогательном и нелегком пути учеников выпускного класса советской школы по дороге ведущей во взрослую жизнь.

- АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Вера Ивановна Окунь торопилась домой с дежурства. На душе было легко и спокойно оттого, что не было авральных операций. Ничего худого ни с кем из горожан не случилось, и это хорошо, потому что больше всего на свете не любила Вера Ивановна, когда вдруг к ней на операционный стол попадали искалеченные люди.

Ей было радостно, что получила зарплату, что в больничный буфет завезли свежую рыбу, и она купила пять килограммов симпатичных желтых, еще живых, карасиков. И это тоже хорошо, что желтые, серые - костлявые. А еще Вера Ивановна с удовольствием думала, что завтра свободный день, и она сходит с младшим шестилетним сыном Валериком в кино - давно уже обещала ему, но все времени не было: то в больнице дежурство, то в поликлинике прием, то на заводе, где работала на полставки... А сегодня вечером она наварит ухи, ее очень любит старший сын Василий, а младший обожает жареную рыбу, она нажарит...

Вера Ивановна улыбается своим мыслям: Валерик - ласковый мальчик, в меру капризен и балован, смышлен и сообразителен. А как она боялась, что будет он таким же злым, каким стал Вася после отъезда отца.

Валерик почти не помнит отца, ему шел всего второй от роду год, когда они разошлись с Павлом. А вот Василий помнит, осуждает ее. Ведь прощала все: и поздние возвращения, и безделье дома, и что с детьми не хотел заниматься... Вертелась на работе и дома успевала. Порой срывалась, упрекала мужа, но натыкалась на его равнодушие. И все-таки любила...

Но однажды произошло такое, от чего до сих пор торчит в сердце раскаленная заноза...

Тогда Павел пришел встречать ее после дежурства. Он был немного пьян и потому безудержно весел, развалился в ординаторской на стуле и все пытался то обнять ее, то шлепнуть.

Она в последний раз обошла палаты с врачом, что оставался дежурить ночью. Все было хорошо: те, кого оперировали днем, спокойно спали, потому Вера Ивановна вернулась в ординаторскую раньше, чем рассчитывала. Она распахнула дверь и... увидела, что муж сидит на диване, а на его коленях - медсестра из ночной смены. Она обеими руками обнимала Павла за голову, на ее правом безымянном пальце, как капля крови, горел рубин на золотом ободке.

- Что же ты, Паша? - только и смогла произнести Вера Ивановна. И словно языка лишилась.

Лишь дома вновь заговорила.

Она сняла пальто, разулась, переоделась в домашнее. И делала все, как во сне: надо было так, вот и делала.

Павел не снял верхней одежды. Как был, в пальто и шапке, прошел в комнату, опустился в кресло. Вера Ивановна села в другое...

- Что же ты, Паша? - спросила она мужа сдавленным, тихим, не своим голосом. - Как же ты так?..

- А так!

Вера Ивановна подняла на него глаза и поразилась, до чего же чужое, незнакомое лицо. И этот злой, почти ненавидящий блеск в его глазах заметила впервые. А может, и раньше бывало у него такое лицо, но только она не замечала? Ей стало страшно, она машинально вжалась в спинку кресла,

- Я верила тебе всегда, Паша...

- Напрасно, - коротко ответил Павел.

- Верила тебе, а ты... - рыдания, до того времени застрявшие где-то внутри, начали вырываться наружу. Вера Ивановна с трудом сдерживала себя.

- Знаешь, Вера Ивановна, - вдруг медленно, официально сказал Павел, - я давно решил уйти от тебя. Хотел только Ваську дотянуть до десятого класса... Но уж так вышло, что ты узнала все раньше. Я давно с ней. Я люблю ее. И уйду сейчас. Где чемодан?

Вера Ивановна молчала, не в силах ничего ответить. Лишь ужас и недоумение сковывали ее медленно, с кончиков пальцев ног до самого горла... Как он мог? Как мог кому-то говорить такие же ласковые слова, какие говорил и ей, ласкать другую женщину, а потом приходить домой и... Ей хотелось закричать. А нельзя - в другой комнате спят дети, ее два сына.

- А дети? - спросила Вера Ивановна шепотом. - Что я им скажу, почему ты ушел?

- Что хочешь, - пожал Павел плечами. - Впрочем, мы уедем, скажи, что умер...

- Умер? Но ведь ты жив! Жив, Павел! Как я им скажу, что ты умер? Как? Подумай об этом!

- Я думал. Я решил уйти от тебя!

- Но я не одна, со мной дети, и ты уходишь от них тоже.

Павел криво усмехнулся:

- Ну и что - дети? Я к тебе перегорел, а дети тут ни при чем. Не с детьми мне жить, а с женщиной, а я тебя не люблю. И потом, я же буду присылать им деньги. А с тобой жить не хочу. Где чемодан?

Вера Ивановна сняла со шкафа чемодан, с которым они всегда ездили в отпуск, и аккуратно стала укладывать в чемодан вещи Павла: брюки, рубашки, носки, два новых, недавно купленных костюма. В одном их этих костюмов Павел был особенно красив, шоколадный цвет ткани удивительно шел к его карим глазам. Вера Ивановна так любила заглядывать в эти глаза, любила гладить его мягкие, почти белые волосы. У Валерика будут такие же волосы...

Павел встал с кресла, отстранил Веру Ивановну рукой, начал сам лихорадочно и беспорядочно спихивать вещи в чемодан. Долго возился с «молнией», которая никак не закрывалась: чемодан распух, и Павел зло дергал «молнию», ожесточенно давил коленом на чемодан, чтобы застегнуть ее. Наконец, справился.

- Прощай, Вера Ивановна, - он взял в правую руку чемодан и вышел.

А она упала на постель и долго в бессильной тоске плакала, зажимая рукой рот, чтобы рыдания не были слышны.

Где Павел жил потом, она не знала. Вскоре он уехал. И та медсестра тоже уехала, Вера Ивановна была уверена - вслед за Павлом. Но нынешним летом Василий ездил к отцу во Владивосток, назвал имя новой жены Павла. Оно было другим...

Вера Ивановна не заметила, как дошла до дома, поднялась на свой этаж. Ей неудобно было доставать ключ из сумки, и она нажала на кнопку звонка. Никто не открыл, и Вера Ивановна поставила на пол тяжелую хозяйственную сумку, чтобы достать из сумочки ключи.

В комнате старшего сына горел свет. «Разгильдяй, - раздраженно подумала Вера Ивановна, - ушел и свет не выключил!»

Она разулась и, не раздеваясь, отнесла сумку на кухню. Потом вернулась в маленькую узкую прихожую, сняла плащ и вошла в комнату сына, чтобы погасить свет.

Василий спал на кровати прямо в одежде.

Вера Ивановна ткнула рукой сына в плечо. Василий открыл ничего не понимающие со сна глаза:

- А? Чего?

Вера Ивановна схватила воротник сыновьей рубахи, приподняла его голову от подушки:

- Где Валерик? Где Валерик, я тебя спрашиваю!

Взгляд Василия прояснился, он посмотрел на ручные часы «Полет», привезенные из Владивостока, и молча бросился в коридор, на ходу натягивая куртку, подхваченную со стула.

Хлопнула дверь за Василием, Вера Ивановна устало опустилась на смятую, покрытую синим одеялом постель, и заплакала. Раньше, до ухода Павла, они со старшим сыном дружили, хотя он был ближе к отцу и похож на него, только белокурые волосы не волнистые, как у Павла, и глаза голубые - ее. А как ушел отец, их отношения все холодели и холодели, пока не стали похожими на зимнюю стужу.

Ох, как все нелепо получилось!

Пришел Васька из школы, рухнул на кровать и заснул, проспал за братом в детский сад сходить. А теперь, наверное, Валерка, сидит один в группе и плачет. Он представил себе грустные голубые братишкины глазенки, и все у него внутри перевернулось.

Окунь стоял на остановке, автобус все не подходил, и он, не выдержав, припустил бегом по улице. Подумаешь, всего две остановки...

Валерка сидел в темной групповой комнате у окна, сплющив нос о стекло, смотрел на улицу. Увидев брата, исчез и встретил Василия на лестнице.

- Вась, почему ты так долго не приходил? - зашмыгал Валерка носом. - Всех уж давно забрали...

Васька молча вынул носовой платок из кармашка Валеркиной рубашки:

- Сморкайся, - сурово приказал. - Не мог раньше.

Валерка посмотрел на брата снизу вверх, как бы спрашивая, правду ли он говорит. И Васька отвел в сторону глаза, невнятно сказал:

- Если честно, то я проспал...

- А-а... Бывает, - совсем как взрослый, солидно ответил Валерка. - Я тоже как в обед засну, так воспитательница добудиться меня не может, - мальчишка плохо выговаривал «р» и «л», вставляя вместо них «в», потому у него получилось – «воспитатевница».

Васька помог брату одеться, выслушивая молча ворчание ночной няни, что, мол, всех уже забрали, а Валерка, сердешный, все в садике. Васька не возразил, взял брата за руку и вышел во двор. На улице было уже совсем темно: все-таки сентябрь, а время - около девяти вечера.

- Ну, как, пешком пойдем, или на автобусе поедем? - посоветовался Окунь с братом.

- Лучше на автобусе...

Вера Ивановна хозяйничала на кухне, когда сыновья пришли домой. Она слышала, как щелкнул замок, и через минуту прошлепали Валеркины ножонки на кухню, а старший, видимо, ушел к себе.

- Мамочка, здвавствуй! - сын обхватил ее сзади за ноги. - Мы проснулись!

- Вот и хорошо. - Вера Ивановна поцеловала Валерку в щеку, поерошила его светлые волосы и сказала: - Сейчас будем ужинать, зови Васю, мойте руки... Василий молча ковырял вилкой жареную картошку, запивая чаем...

- Почему ты уху есть не стал?

- Не хочу... - буркнул сын.

- Ты же любишь уху.

- Ну, сказал же - не хочу-у!

Вера Ивановна вздохнула, подавила закипавшее раздражение, вновь спросила:

- Как в школе?

Василий шевельнул плечами, и это можно было расценить, как «а, так себе» или же «отстань!»

- Двоек не нахватал?

- Нахватал! - с вызовом посмотрел на нее сын. - Ну и что?

- Как что? - Вера Ивановна поставила на стол чашку с недопитым чаем. - Неужели тебе охота быть неучем? Ведь четвертый год тебя за уши тянут из класса в класс, как из болота, скоро уши оторвут!

- Ты же врач, новые приштопаешь, - прищурился насмешливо сын.

- Василий! - укоризненно покачала головой Вера Ивановна.

- Да ну тебя! - и Васька выскочил из-за стола, уронив белый кухонный табурет, ушел в свою комнату.

Мать вошла следом...

Окунь сидел, нахохлившись, у подъезда своего дома и курил, нервно грызя зубами сигарету. Настроение у него было аховое. Да и чему радоваться? Схлопотал по физике двойку, вторую уже. Мать глянула сегодня в дневник - занудила, запричитала:

- Горе ты мое! Когда же за ум возьмешься?

- Не навязывался, сама родила, - огрызнулся Васька, прикрыв голову подушкой, чтобы глуше был голос матери.

- Ты очень изменился, Вася, как съездил к отцу, - продолжала мать. Тихо так, пожалуй, даже немного жалобно. Но Васька не стал ее жалеть, вновь ответил грубостью:

- Сама послала, мог бы и не ездить!

-Я ведь лучше хотела сделать! - с отчаянием в голосе воскликнула Вера Ивановна. - Отец же он тебе! И неплохой, вообще-то, человек был, - добавила она совсем тихо.

Васька глянул на мать одним глазом из-под подушки и подумал, что она, пожалуй, до сих пор любит отца.

- Ну, чего тебе не хватает, Василий? Ведь все у тебя есть!

Захотел магнитофон - на, возьми, дорогой сын! Джинсы новые - достала. Ведь все эти годы живу для тебя и Валерика, а ты? Какой ты пример Валерику показываешь? И с Фитилем этим опять связался, ну какие у тебя дела с этим уголовником? Не доведет он тебя до хорошего, а вот за решетку сможешь с ним угодить!

Васька сел на кровати:

- Все ноешь, воспитываешь меня! Уеду вот к отцу, всё лучше, чем тебя слушать. Звал он меня к себе, - соврал Васька. Не мог же он сказать, что был у отца три дня, и то ночевал в гостинице, а потом поехал к бабушке и жил у нее все лето, и часы там же купил.

- Ну что же... Поезжай, если тебе там лучше будет, только и ответила мать.

- Да уж, конечно, лучше! А то в Сургут уеду! Я вчера объявление видел, там рабочие требуются! Или в Нижневартовск. Тогда не будешь говорить, что на шее у тебя сижу. Нечего было с отцом расходиться! А то могла бы и замуж второй раз выйти, вот бы и не был я таким, - Васька криво усмехнулся, - непутевым. И тебе было бы не скучно, и нам - папочка.

- Как ты смеешь так говорить со мной! - воскликнула сквозь слезы Вера Ивановна, но Васька не ответил. Он сильно xлoпнyл дверью и бегом, перепрыгивая через несколько ступеней, спустился вниз.

Ваську сжигала зависть к двухлетнему мальцу, новому сыну отца - Андрюшке. У того есть отец, а у него и Валерки – нет. Он младше Васьки на шестнадцать лет, а у него уже своя машина. Правда, отец сам ездит на той машине, но он сказал Ваське, что как только Андрею исполнится восемнадцать лет, он передаст ключи от машины ему. А Ваське уже скоро будет восемнадцать, а кто подарит ему ключи oт машины?

А все мать! Подумаешь, изменил ей отец! Вот беда! Могла бы и простить ради них, а не простила, гор-да-а-я!

Васька ожесточенно сплюнул под ноги.

- Привет, кореш! - к Окуню подошел парень лет двадцати шести, на макушке стриженой головы спортивная шапочка петушком, сутулые плечи обтягивала курточка с блестками многочисленных молний: парень «косил» под «металлиста».

- А, это ты, Фитиль... Привет, - вяло отозвался Окунь.

- А чего такой квелый? – спросил Фитиль.

- Да с матерью поцапался, - сморщил нос Васька, словно раздраженный кот.

- Прошвырнемся? - Фитиль выбил сигарету из пачки, предложил Ваське. - Дыми...

Окунь взял. Это не то, что его «Астра», а если «Космос» покупать, то денег и на кино не останется...

- Может, к Оленю завернем? - спросил Фитиль. - Он пацан стоящий. Зря ты с ним не ходишь. Амбал здоровый, может, и сгодился бы где-нибудь...

- Мать его не любит меня, - процедил, сплевывая, Окунь. - Рылом, видно, не вышел для них. У него предки - интеллигенция, - презрительно выпятил нижнюю губу Окунь, а я - безотцовщина, как бы не испортил ихнего Игоречка, - ярость так и пёрла из Васьки.

- Да ладно тебе выпендриваться! - хмыкнул Фитиль. – У тебя самого маман - врачиха, тоже ведь интеллигенция. И зря ты прихеряешься, одет не хуже других, а вообще-то мог бы и лучше, - и Фитиль многозначительно прищурился.

Окуню стало зябко от его слов, уж он-то знал, на какие деньги одевается его кореш Фитиль.

Игорь Оленьков валялся на диване, гонял магнитофон. Он скучал. На душе у него было пасмурно, неуютно, как в осенний моросливый день.

Мать сердито гремела на кухне посудой и, наконец, не выдержала, заглянула к нему.

- Ну, что ты маешься, чадо? Битый час крутишь одно и то же! Не надоело? Сходи лучше за хлебом.

Игорь лениво отмахнулся: мол, утром схожу, а то не хватало еще, на ночь глядя, плестись в магазин.

- Тогда учи уроки, а то бока пролеживаешь, а на завтра ничего не готово, да?

Игорь усмехнулся:

- Тебе все хочется, чтобы я отличником стал, пай-мальчиком.

- А что? Думаешь, не приятно нам с отцом, когда тебя хвалят? Отец цветет от радости, когда услышит про тебя что-то хорошее.

Игорь молча вздохнул: ох, до чего же любит мать нотации читать! Неужели все родители такие ворчливые? Мать не отставала:

- С Ольгой, что ли, чего не поделил? Да выключи ты свой магнитофон? Тянешь, как кота за хвост! - и она щелкнула клавишей магнитофона.

Игорь молчал. Да и что говорить, если мать права: он и, правда, поссорился с Ольгой.

- Ну, мам, ну не ворчи, схожу я за хлебом, - Игорь встал, обнял мать, потерся щекой о её щеку.

Мать успокоилась, засмеялась:

- Ох, и подлизушка ты, Игорёшка. Ладно, утром сбегаешь, перед школой.

Игорь опять завалился на диван, включил магнитофон, убавил громкость.

Ольга Колесникова училась в одном с ним классе и имела над Игорем огромную власть. Он и сам не знал, как так вышло, что одного сердитого движения ее бровей достаточно было, чтобы Игорь, вообще-то парень самолюбивый и даже драчливый, утихомиривался.

А началось все прошлой зимой, когда Ольга подошла к нему и, пламенея багровыми пятнами на лице, - она всегда так краснела - пятнами, попросила объяснить теорему. Игорь остолбенел, обалдело похлопал пушистыми ресницами, ведь просила не кто-нибудь, а отличница, да к тому же девушка, которая нравилась ему. Дело было в том, что Игорь - парень башковитый, но одолела добра молодца лень, засыпался двойками и знал довольно сносно лишь математику и то благодаря своей отличной памяти. И потому Ольге поручили хоть как-то повлиять на Игоря, чтобы если не хочет как следует учиться, так хоть бы на тройки тянулся, не портил «общую картину успеваемости», как выразилась классная руководительница Алина Дмитриевна.

Игорь без возражения выслушал трепетавшую от страха перед его насмешками Ольгу Колесникову и... согласился к своему величайшему ужасу. Правда, у него хватило сообразительности сказать Ольге, что объяснит после уроков, а сейчас, дескать, некогда. И исчез из класса.

Забравшись в пустой спортзал, Игорь теребил волосинки на верхней губе и думал, как быть: формулы-то он знает, а вот откуда они берутся - нет. Он решительно взялся за учебник и очень удивился, что легко и быстро все запомнил, а после уроков, смущаясь, очень толково объяснил Ольге теорему.

Потом они вместе вышли из школы. Стоял теплый снежный вечер, и Оленьков проводил Ольгу домой. На следующий день - тоже. Они бродили по вечернему городу, разговаривали о многом, но Ольга ни разу не проговорилась о порученном ей деле. А Игорь вдруг подумал, а не просмеют ли Ольгу в классе из-за него? Ребята у них языкастые, дай только повод посмеяться, а он - двоечник, хулиган и забияка. И дал себе слово, что тогда лишь подойдет к Ольге, когда исправит все свои шальные двойки, ведь и впрямь они были шальные: восемь классов Игорь окончил даже без троек. А как же двойкам не появиться, если его замечательные новёхонькие учебники лежат нераскрытыми на книжной полке. И он исправил все двойки, лихо исправил - на четверки и пятерки, так что даже самому себе понравился, И уж потом каждый вечер Игорь и Ольга проводили вместе.

С Ольгой Игорь был тихий. Спокойный и вежливый - с ее родителями. И вот они поссорились. Первый раз. И очень глупо. Из-за пустяка.

В прихожей раздался звонок, Игорь вскочил, а вдруг это Ольга, но услышал недовольный голос матери:

- Не сидится вам по домам, Обязательно болтаться надо где-то. Носит вас нелегкая.

- Да мы на минутку, Анна Степановна. Игорь дома?

Оленьков вышел из комнаты. Пришел Васька Окунь, мать не очень его жалует, и если Игорь не вмешается, то обязательно выпроводит Ваську.

Окунь был не один. За его спиной маячил Фитиль.

«А вот этого, действительно, черти принесли», - подумал Игорь. Ему не нравилась дружба Окуня с Фитилем, нагловатым, нечистым на руку парнем. Он и вернулся недавно оттуда, где небо через клеточку видят. Слышал Игорь, что первый раз он попал в колонию за драку, а вышел - подбил мальцов грабануть галантерейный киоск. Вот Фитиль опять на воле, а что у него на уме - неизвестно. Говорят, горбатого могила исправит.

-А, это вы... Привет, - зевнул Игорь. - Айда ко мне.

Фитиль оценивающе окинул взглядом комнату Игоря: стол, книжный шкаф, пара кресел, на стуле у дивана мурлычет магнитофон.

- А это кто? - Фитиль взял со стола фотографию.

- Это? - Окунь заглянул ему через плечо. - Дама сердца нашего Игоречка, - и хихикнул.

- Ну, ты! - Игорь вырвал из рук Фитиля Олину фотографию. - Не трожь!

Фитиль блеснул недобрым прищуром глаз, но оставил в покое фотографию, развалился в кресле, вытянув длинные ноги, бросил на колено шапочку. Рукой прошелся по стриженой голове, спросил Игоря:

- Прошвырнуться не хочешь? Вечер - блеск!

Игорь решил, что и впрямь можно погулять, да и Фитиля хотелось выпроводить из дома. Игорь слышал, как мать шурудила посудой на кухне - такой гром стоял всегда, когда она чем-то недовольна.

- Мам! - крикнул Игорь. - Мы немного побродим! - и подтолкнул парней к выходу, мол, шевелитесь, уходите скорее, и сам следом за ними выскочил на крыльцо их большого дома, выстроенного на одной из окраинных улочек.

В Комсомольском парке были танцы. На эстраде в глубине парка молодые лохматые музыканты лупили по гитарам, ударник азартно колотил по барабанам. Известный всей молодежи города солист что-то лихо пел на английском языке. А что - Игорь так и не понял, он не был силен в английском.

Фитиль толкнул Оленькова в бок:

- Чего он там курлыкает? Переведи, ты, говорят, в отличники выходишь, - и осклабился насмешливо.

- Его бы и настоящий англичанин не понял, - вяло ответил Игорь, - не то, что я...

Окунь притоптывал в такт мелодии и вертел головой по сторонам. Фитиль куда-то исчез. Игорь молчал, и Окунь не затевал с ним разговора, а то, и вправду, Оленьков со зла начнет драться, а он сильнее Окуня.

Фитиль появился внезапно, длинный, тощегрудый, какой-то нескладный. Он показал из-под полы куртки бутылку водки:

- А это видели? Вот она, живительная влага, для меня - и горе, и отвага! Двинем в кустики, у меня и закусон есть!

- Где взял? - спросил Окунь.

- Надо уметь кошку есть, чтобы она не царапалась, – Фитиль увлек парней к забору, ловко, зубами, откупорил бутылку и протянул Игорю.

- Глотни...

Это приятно польстило самолюбию Оленькова, и он чуть было не протянул руку за водкой, но вспомнил, что дал слово Ольге больше не прикасаться к спиртному, а то случался с ним раньше такой грех, и покачал головой:

- Не хочется.

- Ну, было бы предложено, - Фитиль отпил из горлышка и передал бутылку Окуню.

Окунь быстро захмелел, и Фитиль отметил про себя, что Окунь, хоть и гоношится, а слабак. Васька хохотал, сыпал блатными прибаутками, начал задирать Игоря;

- Олень, а ты чего кислый? Или Ольга... отказала? - он сделал непристойный жест и громко захохотал.

Игорь гневно поднес к Васькиному носу кулак:

- Еще раз, - прошипел он, стиснув зубы, - вякнешь про Ольгу, я посчитаю тебе ребра, выбью пару и заколочу тебе в хайло! Усек?

Фитиль миролюбиво похлопал обоих по-плечам:

- Да ладно вам, кореша!..

- Ну, смотри, Рыба, наскребешь на свой хребет! - Игорь сунул кулаки в карманы брюк.

И Окунь «наскреб».

Пьяному море по колено. Окунь чувствовал себя храбрым, сильным, остроумным, обаятельным. Наплевать ему на все передряги! Он чувствовал себя уж если не королем, то на худой конец - принцем. Он жаждал приключений.

Фитиль купил билеты на танцы, и они прошли за барьерчик, ограничивающий площадку. Игорь сел на деревянную крашеную длинную скамью у самого барьерчика: у него не было желания танцевать, а поглазеть можно. Окунь с Фитилем ввинтились в толпу танцующих, горланя песни. Девушки испуганно шарахались от них в сторону, парни посмеивались.

Окунь, прищурившись, оглядел танцплощадку и остановил свой взгляд на невысокой худенькой девушке. У девушки была перекинута через плечо золотистая в свете фонарей коса. Рядом стоял паренек под стать ей. Парнишка осторожно поддерживал девушку за локоть. Окунь кивнул на них, подмигнул Фитилю и, раздвигая всех на своем пути, зашагал к девушке и парню через всю площадку.

- Вот чудеса! Атомный век, а у вас - коса! - Окунь ухмыльнулся и провел рукой по девичьей красе.

Парнишка загородил собой подругу, но был он слабее Васьки, ниже ростом и года на два моложе. И Васька, оценив взглядом соперника, легко отодвинул паренька в сторону.

- Гуляй, мальчик! А то я рассержусь! - и пальцем щелкнул паренька по носу.

- Парни, да вы что? Это моя девушка!

- Была твоя, станет моя! Ха! - ощерился Окунь, но глаза его уже не смеялись.

Фитиль помахал рукой, мол, иди, мальчик, иди, не мешайся. Паренек вдруг взмахнул рукой и закатил Окуню пощечину. Окунь выкатил, округлив и без того круглые глаза, и коротко ударил паренька по носу. Девчонка громко закричала:

- Что вы делаете? Паразиты вы, гады!

Над площадкой нависла тишина, только медные тарелки тоненько дозванивали свою песню от последнего удара по ним.

Игорь удивился тишине. Поднял голову, увидел Окуня и сразу понял, что Окунь «бузит». Игорь вскочил и быстрым шагом пересек площадку.

Слабосильного вида паренек держал перед лицом сложенные лодочкой ладони и удивленно смотрел, как из носа на ладони каплет кровь. А Фитиль в это время тянул за руку девушку, та, всхлипывая, цеплялась за паренька, а он все смотрел на капли крови.

Игорь драться не думал. Просто надо было урезонить Окуня и Фитиля, но полные страха и слез глаза девушки всколыхнули в нем гневную волну: а вдруг на ее месте была бы Ольга, вдруг к ней бы так приставали бесцеремонные, пьяные парни? Игорь дернул Окуня за ворот рубашки:

- Ты чего, Рыба?

- Канай отсюда, Олень, без тебя разберемся, у нас тут свой разговор, - взъерепенился Васька, отбрасывая руку Игоря.

Фитиль оставил девушку в покое и, угрожающе откинув назад кулак, глядя прямо в глаза Игоря своими злыми и очень узкими, шагнул в его сторону. Оленьков не стал ждать, знал, как важен в драке первый удар, потому изо всей силы выкинул вперед свой кулак. Фитиль нелепо взмахнул руками и рухнул на деревянный пол танцплощадки. Окунь замахнулся на Оленькова, но парнишка с разбитым носом стукнул Ваську в ухо, и пьяный Окунь, не устояв на ногах, растянулся рядом с Фитилем.

Фитиль неожиданно быстро и ловко вскочил, ринулся на Игоря, да рядом стоящие парни схватили его за руки. Фитиль грязно и длинно выругался в адрес Игоря, но тот молча подтолкнул паренька и его подругу к выходу, дескать, идите отсюда поскорее. И лишь потом повернулся к Фитилю, поднес к его носу кулак:

- А это видел? Что, по стенке тебя размазать?

Фитиль дергался в руках державших, орал на всю площадку:

- Пустите, падлы, я ему юшку пущу, я его пером...

По парку раздался топот, и на площадку ворвались запыхавшиеся дружинники во главе с молоденьким милиционером. Милиционер сразу подскочил к Оленькову:

- В чем дело? Драка, да?

- Да не драка, - поморщился Игорь, лизнув языком по казанкам правой руки: от души дал Фитилю, аж кожу содрал.

- Ты зачинщик? - милиционер покраснел, нахмурил брови и закричал неожиданно тонким голосом: - Хулиганье, людям отдохнуть как следует не даете! Заберите его!

Дружинники тут же скрутили Игоря: не вырвешься. Игорь мог это сделать, не зря занимался в секции самбо, но не стал, а то еще могло быть и хуже, ведь драка-то была, и ударил он первым Фитиля, выходит, он и зачинщик. Но ребята вокруг зашумели, что виноват вовсе не Игорь, а начали драку другие, двое пьяных. Дружинники отпустили руки Оленькова и перехватили Фитиля у тех, кто его держал.

- Этого все равно возьмите с собой, - уже тише сказал милиционер и толкнул Игоря в спину: - Иди, там разберемся. Свидетели есть?

Ребята вдруг замялись, разошлись по углам, а возле милиционера остались лишь те, кто скрутил Фитиля. Все они были плечистые и крепкие, как на подбор:

- Мы - свидетели, - сказал один из них, с черной челкой на лбу.

- Ну, айда с нами, - махнул им патрульный, и все направились к выходу из парка.

Отделение милиции находилось невдалеке от дома Оленьковых.

- Смотри-ка ты, почти к самому дому подвезли, - пошутил мрачно Игорь, выходя из патрульной машины,

- Погоди, может, тебе сейчас не до дома будет, - зловеще пообещал милиционер.

Игорь передернул плечами: да, влип в историю. Ох, и достанется же ему: и от матери с отцом, и от Ольги. Девушка презрительно посмотрит на него, и скажет: «Эх, ты!», - а Игорю потом хоть с камнем на шею в реку: Ольга надуется надолго.

Милиционер сдал задержанных хмурому дежурному с сержантскими лычками на погонах, коротко объяснил, в чем дело, выложил отвертку, найденную у Фитиля, и вновь уехал на патрулирование.

Дежурный раскрыл журнал, вписал время и дату, спросил, хмуря брови:

- Тэк-с... Свидетели кто?

- Да мы, вроде... - поднялся все тот же, с черной косой челкой на лбу, что согласился стать свидетелем в парке.

- Фамилия, имя... отчество... адрес...

- Юрий Иванович Торбачёв, токарь с механического, а это, - он показал рукой на плечистых парней, - это наша бригада, а я, значит, бригадир. Записывать всех будете?

- Обязательно, - было видно, что эти мелкие происшествия очень надоели сержанту, а происшествий немало - вон какой журнал толстый.

Токари всё коротко и ясно рассказали, похвалили Игоря.

Потом дежурный расспросил Оленькова и отпустил его, заставив расписаться под тем, что записал на листе бумаги.

- Иди домой, - доброжелательно кивнул. - Если понадобишься, вызовем. Да не броди по улицам-то, время позднее, домой иди. А вы погодите, - осадил сержант токарей, увидев, что и они поднялись. - Я еще с этими субъектами не поговорил, - показал дежурный на Фитиля и Окуня. - Посидите, ребята, малость...

Игорь ушел, а Окуня охватил страх: Оленькова отпустили, а его оставили, и неизвестно, насколько.

- Начнем с тебя, что ли, - сказал сержант Окуню, разглядывая его суровыми глазами, и ни капли сочувствия не было в его взгляде, даже голос стал злее.

Окунь вздрогнул, внутри у него все задрожало то ли от страха, то ли хмель выходил, но Васька старался держаться нагловато, презрительно щурился на сержанта.

- Фамилия... Имя... Отчество...

Васька все четко произнес, и дежурный удивленно вскинулся:

- Окунь? А хирург Вера Ивановна Окунь кто тебе?

Васька покраснел и опустил голову.

- Кто же тебе Вера Ивановна?

- Мать, - прошептал Васька, еще ниже повесил голову, сгорбился.

- А не обманываешь? - недоверчиво спросил дежурный.

- Не-а, не врет, - ответил за Ваську Фитиль и засмеялся. - Уж сделай снисхождение, гражданин начальник, вдруг под нож к ней попадешь, зарежет ведь за сыночка!

Сержант прикрикнул на Фитиля:

- Ты, Никулин, помолчи, с тобой разговор особый будет! - и он показал Фитилю остро заточенную отвертку: - Это что?

- А чо? - ухмыльнулся Фитиль. - С работы шёл и прихватил, дома надо утюг починить. Так за отвёртку на работе ответ будет, а не тебе спрашивать!

- Утюг чинить? - сержант схватил карандаш, привстал из-за барьера, чтобы было видно всем, и начал чинить карандаш сначала нижним концом отвертки, потом боковыми гранями: аккуратные стружки сыпались на лист бумаги. - Утюг чинить, говоришь? - уже ехидно повторил сержант, глядя, как удивленно открывали рты Окунь и ребята-токари.

Фитиль молчал, понял, что дело принимает серьезный оборот.

- Тэк-с... холодное оружие это называется, Никулин. А ты, между прочим, поднадзорный пока. Или забыл?

Фитиль попробовал улыбнуться по-прежнему нагло, но получилось жалко и криво:

- Да ладно тебе, Никитич... Холодное оружие, холодное оружие! Какое же оно холодное - отвертка это...

-Я вам, Никулин, не Никитич, - официально вдруг заговорил сержант, - Ну-ка, ребята, посмотрите, что это такое? - обратился он к токарям. - Что это за инструментик?

Токари осмотрели острые грани. Торбачев даже пальцем провел - остро ли, как делал, проверяя заточку резца, и присвистнул:

- Вот это да!

- Отвертка! Да ничего этой отверткой не сделаешь, шуруп испортишь, - растерянно сказал один из его товарищей.

Дежурный словно ждал этих слов и припечатал журнал ладонью:

- Вот так-то, гражданин Никулин Виктор Федорович, пятьдесят четвертого года рождения, освобожденный досрочно-условно. Теперь мы и с вами подробненько побеседуем.

Дежурный отпустил Окуня, взяв с него подписку о невыезде из города, и Васька дрожащей рукой расписался на бланке.

- Иди домой, мать, наверное, уже волнуется, - миролюбиво сказал сержант.

Окунь хотел возразить, что мать уже давно за него не волнуется, он - не пацан, но промолчал.

Они были в комнате вдвоем: дежурный и Васька. Токари ушли, Фитиля отвели в камеру предварительного заключения.

- Что же ты, парень, творишь, - спросил дежурный, и Васька увидел, что глаза у сержанта совсем не злые, а усталые и добрые, и лет ему, видимо, уже немало - голова почти седая.

Васька молчал.

- Мать у тебя - золотой человек, а ты ее позоришь. С Никулиным связался, пьешь, наверное... Какой он тебе друг?

У него две судимости, вот опять получит свое, а тебе не такие друзья нужны... Вот Оленьков, вы с ним из одной школы, даже из одного класса, почему ты с ним не дружишь? На девчонку-малолетку напал, парнишку ударил... За что?

Васька молчал. Да и что он мог сказать? Ему порой и самому было противно с Фитилем, но кто-то, внутри его сидящий, толкал к нему. Всем назло, И одноклассникам, и матери, и учителям. Он старался держаться независимо, даже порой нагло, хамил всем подряд, и некоторым девчонкам на танцплощадке, это даже нравилось. А в классе, он это знал, его не любили.

- Что же ты молчишь, Василий?

- А что сказать? Расплакаться – «дядя, я больше не буду»? Я ж не первоклассник.

- Вот и обидно: вон какой здоровый, а ничего не понимаешь. А мать не обижай. Я ей, знаешь, до конца жизни буду благодарен. Вот такой же, как Никулин, порезал меня, и если б не Вера Ивановна... Ну, ладно, иди.

Окунь вышел из отделения, постоял немного у ярко горевшей надписи «Милиция» и побрел домой. Автобусы уже не ходили, но Васька вышел к ближайшей автобусной остановке, постоял, ежась, и побрел дальше.

В городе была тишина, только на станции, далеко, постукивали вагоны, свистели тепловозы. От этой тишины, от черноты осенней ночи Ваське стало до жути страшно. Слезы подступили к глазам, потекли сами собой, и он шел, не разбирая дороги, по середине улицы, ориентируясь лишь на размытый свет уличных фонарей.

Он был обижен на всех. На Игоря, что стукнул его. На мать, что прогнала отца. На отца, который совсем забыл, что живут на свете два его сына - Василий и Валерка, что они любят его, а его любовь проявляется в ежемесячных сторублевых переводах - отец, Васька знал это, не платил алименты по решению суда, а сам высылал деньги. Но разве в деньгах дело? Вот пришел бы Васька домой, а там - отец, и Васька бы ему все рассказал...

Васька чувствовал себя таким несчастным, что зарыдал почти во весь голос, а слезы текли и текли по лицу горячими струйками...

Вера Ивановна не спала. Уже давно замолчал радио-динамик на кухне - ее своеобразный будильник, по которому она и вставала и ложилась спать. А Василия всё не было. Где он?

Ох, как тяжело Вере Ивановне! Она думала, что стоит лишь первый год пережить разрыв с мужем, а потом будет легче. Но легче не стало.

Тот год вспоминался ей в мельчайших подробностях, день за днём. И самое первое время она всё думала, анализировала свои взаимоотношения с мужем и не могла понять, почему так произошло. Почему?! Ведь любил её Павел, это было очевидно, ухаживал трогательно и нежно. Им, студентам институтов: ему - инженерно-технического, ей - медицинского - все казалось прекрасным, а их любовь - вечной... Шли годы, рождались дети. Она всё крепче привязывалась к мужу, гордилась им, а он, оказывается, всё больше отдалялся. Когда произошло что-то такое, что в их отношениях появилась трещина, выросшая в бездонную пропасть, которую не перешагнешь, не перепрыгнешь? Когда?

Вновь и вновь Вера Ивановна перебирала в памяти их жизнь, искала свою вину, ведь, наверное, и её вина была в случившемся. И не находила. Разве она не заботилась о детях, о муже? Заботилась... Разве не старалась, чтобы их семья жила лучше, а потому брала и сверхурочные дежурства, и работала на полставки на заводе. Старалась... А он? Он сидел в это время дома и смотрел телевизор, а когда она приходила уставшая после дежурства, ворчливо пенял, что не готов обед, что не выглажены брюки, что вот она не проверила домашнее задание у Васи, и он получил двойку...

А дети? Разве ей не хотелось, чтобы мальчишки были ближе к отцу, чтобы были постоянно с ним? Хотелось... А он? Он читал, лежа на диване, и отмахивался от вопросов Васи, а потом и Валерика, и сыновья шли к ней. Она отвечала, как могла, иногда хитрила, посылала их к отцу, ссылаясь на незнание. Впрочем, она и в самом деле не знала марок легковых автомобилей, про которые спрашивал Вася: для неё автомобили все были на одно «лицо». Но старший сын быстро разгадал её невинную хитрость, и когда слышал от Веры Ивановны: «Извини, я не знаю, спроси у папы»,- уходил в свою комнату, не подходя к отцу. Веру Ивановну это тревожило, она переживала, что у Васи нет контакта с отцом. А Павел? Его, это, видимо, совсем не волновало.

Но Василий, а тем более Валерик, очень любили отца. И гордились им. Однажды она услышала, как Вася во дворе хвастал ребятам, что его отец изобрёл машину. И не машина это была, просто Павел предложил изменить какой-то узел в новом станке. Но Васе совсем не важно было, какая это деталь, главное – это придумал отец, машина стала работать лучше. Вера Ивановна понимала эту сыновью гордость, а муж? Почему он не понимал и не принимал, если сумел уйти от детей? Как пересилил он себя? Да и пересиливал ли? Может, это лишь она думала, что ему трудно без детей, а ему совсем и не трудно?

Не верилось, что он мог так быстро забыть детей. Да и возможно ли это, ведь они росли у него на глазах!? Ей казалось, что это невозможно, а он своим поведением доказал, что возможно. Ох, какое это было время!.. Дети смотрели на неё встревоженно и недоумённо, вернее, так смотрел Вася, а Валерик верил, что папа на работе, в командировке. И не было сил смотреть в глаза Васе, тогда она уходила в ванную, включала на полный напор воду из крана и плакала. Нет, не плакала, а рыдала, пожалуй, даже выла в голос, по-бабьи, с причитаниями: «Как он мог? За что мне такое, за что?!!» Потом умывалась и шла к детям. Василёк, заметив ее покрасневшие глаза, подходил и молча обнимал её: не плачь, мама.

А потом как-то незаметно Василий стал злым, на любой вопрос отвечал недовольно: ему пошел четырнадцатый год, начался трудный, как говорят, возраст. Вера Ивановна старалась пробиться к душе сына. Раньше ей это удавалось, а в тот год она вдруг почувствовала, что Василий ускользает из-под её влияния, а поделать ничего не могла: не подпускал Василий Веру Ивановну к своей душе. И первый вызов в школу был для нее ударом – Вася пропускает уроки, грубит учителям и одноклассникам. Вернувшись из школы, она долго разговаривала с Василием, вернее, она говорила, стыдила его, а сын лежал, уткнув лицо в подушку, и молчал. Потом вдруг встал и злобно бросил, выходя из комнаты:

- Ну, хватит! Надоело!

Вера Ивановна растерялась от его выходки, опять ушла в ванную, опять плакала, но задавала себе уже иной вопрос: как удержать Василия, как пробиться к его душе, что сделать, чтобы он и без отца вырос порядочным человеком. Как?

Горькое недоумение, почему муж ушел из семьи, сменилось обидой, когда она получила от Павла письмо, в котором он объяснял её «вину» в разрыве: «Ты мне сказала тогда... а вот я хотел сделать то, а ты была против...» Вера Ивановна читала письмо и поражалась мелочности упреков, несуразности причины разрыва. Нет, всё, что Павел ставил ей в вину, не могло стать причиной его ухода. Но что тогда стало причиной? Что?

И лишь позднее поняла - эгоизм. Просто эгоизм. Ведь пока не родился Вася, она все свободное время посвящала Павлу, ухаживала за ним с любовью, выполняла всякое его желание, как выполняла потом и желания сыновей. Но из-за любви к сыновьям она не стала меньше любить Павла. Просто она уже не бежала на его зов сразу, как это было до рождения детей, не спешила, как раньше, подать ему нужную вещь, а просила: «Возьми, Паша, сам». А во время бессонных ночей, когда болели дети, а они болели часто, для Павла у неё вовсе не оставалось времени. А он, обижаясь за недостаток внимания, ревнуя к детям, злобился, и зло это росло день ото дня. Вот почему он помнил все их мелочные размолвки, все её невольные ошибки в их семейной жизни...

А ведь, если разобраться, то некому было учить Веру семейной науке - она рано осталась без родителей, а мать Павла жила далеко. Вот и приходилось до всего доходить самой, поступать так, как подсказывало сердце.

А Павел? Сначала он полагался на её решение в любом вопросе: «Делай, как знаешь, поступай, как хочешь». Почему? От неумения принимать правильное решение? Нет, Павел слыл практичным человеком в среде друзей, но в семье не желал ничего делать сам. Почему? И уже позднее она подумала, что, вероятно, потому, что не хотел свой ум утруждать такими пустячными, на его взгляд, делами, как семейные.

И тут опять возникал вопрос: а как она не замечала этого его нежелания идти вместе с ней в одной семейной упряжке? Как? И это было очень обидно.

На смену обиде пришло презрение за его мелочность, за то, что в письме потребовал некоторые вещи, кроме ему лично принадлежащих. Правда, он потом написал, что ему ничего не надо, только пусть ускорит развод, а он, Павел, будет сам ежемесячно присылать деньги. Он сдержал слово - деньги аккуратно поступают, и всякий раз она берет извещение о поступлении денег со смешанным чувством боли, обиды, ненависти.

Да, деньги Павел присылает. Но чем компенсировать те моральные муки, что испытывали она и дети? Чем компенсировать ту некоторую ущербность, которую, как она понимает, чувствовал все эти годы Вася? Валерик хоть и спрашивал, где папа, но был вполне доволен, что рядом с ним - любимые брат и мама.

Это хорошо, что сыновья любят друг друга. Правда, старший сын относился к младшему долгое время очень враждебно после отъезда отца. Кричал на него, часто бил. А потом изменился неожиданно. Стал с Валериком ласковым и нежным, а с ней держался по-прежнему озлобленно.

В коридоре щёлкнул замок - это пришел, наконец, Василий.

Вера Ивановна слышала, как он, не зажигая света в коридоре, прошел в свою комнату, и все затихло. Некоторое время спустя, Вера Ивановна зашла в комнату сыновей, остановилась в дверях, смотрела несколько минут на спящих. Потом осторожно подошла к Валерику, поправила одеяло, повернулась к Василию.

Вася спал точно так же, как увидела она его, возвратившись с работы, прямо на одеяле, зарывшись лицом в подушку. Вера Ивановна опустилась на колени возле него, протянула руку и осторожно погладила по голове:

- Василёк мой... Что с тобой, сыночек? - прошептала и, уронив голову на постель сына, затихла.

Лишь в эти долгие ночные часы она могла расслабиться, ведь никто в это время не мог увидеть, как ей тяжело.

Ох, Павел, Павел!..

В коридоре заливисто и долго звенел звонок. Видимо, сторожиха тетя Дуся позволила кому-то из малышей дать звонок с урока, и тот с наслаждением вдавил кнопку в гнездо: это был звонок с последнего урока.

Десятый «Б» дружно и облегченно вздохнул. Защёлкали замки шикарных «дипломатов», зашуршали «молнии» спортивных сумок, но преподаватель математики Мария Николаевна негромко остановила «бэшников»:

- Спокойно, спокойно, ребятки: Алина Дмитриевна попросила вас задержаться.

- Ну вот... - заныл Сенечка Ерошкин, - тут столько уроков задали, а тут - задерживают.

- Ой, Семён, - покачала головой Мария Николаевна, - взрослый ты человек, а эмоции, как у пятиклассника.

- Знаете, Мария Николаевна, - прижмурил хитрые глаза Ерошкин, - в каждом мужчине до старости должен жить маленький мальчик.

В класс проскользнула Алина Дмитриевна, их классная руководительница, будто хотела остаться незамеченной – была у неё такая манера ходить, на цыпочках. Сзади шёл директор. Его массивная фигура внушала такое же уважение, как, например, многотонный "КамАЗ". С виду грозен - дальше некуда, но даже первоклассники знают, что у Кузьмы Петровича добрейшее сердце. Но стружку с озорников он умел снимать так, что из его кабинета их вышибало, как взрывной волной, распаренных и жалких.

- Ну, друзья, - басовито сказал директор, - есть у нас к вам одна просьба. Видите ли, девятиклассники не успевают с уборкой картофеля в колхозе. Не такие, как вы, видимо, лихие...

- Мы, Кузьма Петрович, единственные в своём роде, - Сенька щурится, доволен, что есть повод поговорить.

- Да, ты у нас, Семён, совершенно редкий экземпляр, феномен, одним словом, - улыбнулся Кузьма Петрович.

Ёрошкин расцвел улыбкой.

- Ты феноменальный лодырь, Ерошкин, - добавила Мария Николаевна, - другого такого лодыря на всем белом свете не сыщешь.

- Что вы, он у нас трудяга! В прошлом году на картошке полдня проспит в борозде, а ест потом за четверых! – засмеялся кто-то, и весь класс зашевелился, готовый продолжить шутливый разговор, но директор остановил пререкания:

- Поговорили, и добро. А теперь о деле: с понедельника поедете в колхоз дней на десять. Надо вовремя убрать картофель, а то могут и дожди начаться.

- Ур-а-а! - стены вздрогнули от дружного крика.

- Вот чудеса, товарищи, - в третьем десятом классе об этом сообщаю, и все «ура» кричат. - Однако заметил, что Василий Окунь молчит, хмуро уставился в окно.

«Да, ему нечего радоваться», - подумал Кузьма Петрович, вспомнив о письме из милиции, где говорилось о драке, затеянной Окунем в парке.

Медленно катилось по небу солнце. Оно, казалось, изо всех сил старалось обогреть застывшую землю, но это плохо ему удавалось. Осень властно замораживала землю, покрывала лужи ломкой звонкой корочкой, злясь, по утрам рассыпала иней - предвестник снега. Деревья глухо стонали под порывами ветра, и последние листья разноцветными лоскутками, как заплатки, ложились на убранное чёрное картофельное поле. И всё же солнце было ещё в силе, потому растапливало по утрам ледяные корочки.

Десятый «Б» работал слаженно и участок свой убрал к по-лудню. Радостные, перемазанные землей, с гиканьем и песнями ребята облепили очередную машину, нагруженную картофелем, чтобы уехать в деревню. Они спешили собрать свои немудрящие пожитки. Даже готовы отмахать пешком все двадцать километров до города, где нет опостылевшей картошки, где не надо вскакивать в шесть утра, когда земля потрескивает от холода, а над рекой и полями клубится туман.

На землю наползал синий сумрак с востока, а на западе, за лесом, полыхало огромным кострищем солнце. Из окна клуба, где жил десятый «Б», был виден этот чудесный закат. Казалось, что от раскалённого солнца вспыхнут верхушки сосен, а на светлом, чисто вымытом стекле прыгали блики, словно от большого пожара.

Настенька Веселова, взглянув в окно на багровое полотнище заката, тихо сказала Светлане Рябининой.

- Завтра будет ветер, вон какой закат огненный.

- Нам он будет не страшен, мы будем дома, - беспечно отозвалась Светка.

Девчонки уложили вещи по сумкам, вытряхнули солому из наволочек, сгребли на середину, собираясь вынести мусор из помещения.

Мария Николаевна - она была вместе с десятым «Б» в колхозе, - заглянула к девчатам, улыбнулась виновато и загадочно:

- Хорошо, что хоть солому не успели ещё вынести.

- Сейчас вынесем! - пообещали девчонки дружно.

- Не надо, вернее - погодите выносить... - Мария Николаевна усиленно протирала очки платком, как делала в минуты растерянности или волнения, наконец, начала говорить: - Девочки, остался один неубранный клин. Картошка ведь погибнет, замёрзнет. Я понимаю, свой участок вы уже убрали, но картошка ведь погибнет... Я хочу вас попросить остаться ещё на один день, ну, а кто не хочет... У сельсовета вас ждёт машина, - Мария Николаевна посмотрела на их усталые и грустные лица.

Девчонки молчали. Каждой хотелось домой, и каждая боялась об этом сказать.

Комсорг Ольга Огуреева тихо спросила:

- Ну что, девчонки, останемся, а? Светка, Настя, Лариса...

Подруги виновато отводили глаза и молчали. А тут мальчишки ввалились в комнату всей гурьбой, разом загорланили, и, конечно, громче всех Ерошкин:

- Нашли дураков!

- Не останемся! А чего остальные плохо работали, а мы теперь за всех вкалывай, да? Домой поедем!

- Не хочу я каши манной, мама, я хочу домой! - дурашливо вытирал притворные слезы Серёжка Герцев.

- А которые маленькие и по каше манной соскучились, пусть едут, - негромко сказала Светлана, она стояла рядом с Герцевым.

Мария Николаевна с укором обвела всех взглядом и вышла.

- Обидели Марию! - пошло пятнами лицо у Ольги Колесниковой. - Заныли: «Хотим домой, хотим домой!» Поезжайте, а мы останемся! - и первая начала набивать свой наматрасник соломой.

Девчонки молча положили сумки на свои места, молча постелили постели. Не сговариваясь, вышли и отправились на берег реки.

Тихая ночь опустилась на деревню. В чёрном небе сияли крупные и ясные звезды. Через все небо пролегла звездная дорожка с севера на юг: словно мазнул кто-то по небу кистью и оставил эту дорожку из россыпи маленьких звёздочек-светлячков. Млечный Путь - звёздная тропинка. Она манила к себе.

Девчонки сидели на краю обрыва. Под ногами густая и страшная темнота. Слышно было, как слабо плескалась речная волна. На другом берегу вода маслянисто поблескивала. Девчонки пели. Песня уплывала к другому берегу, туда, где за полоской мерцающей воды еле виднелся слабый огонек. И хотелось девчонкам так сидеть целую вечность.

Наутро, как и говорила Настя Веселова, задул сильный ветер. Он гонял по мутному небу мрачные тучи. К полудню весь горизонт затянуло серой свинцовой пеленой. Небо стало неуютным, низким. Посыпалась нудная водяная пыль.

Светлана копошилась в борозде вместе с Настей и Лариской Костровой. В их руках были деревянные лопаточки, которые сделал Игорь Оленьков. Пришёл на второй вечер их жизни в колхозе в девчачью комнату, небрежно бросил на чью-то постель груду лопаток:

- Держите, а то маникюр испортите! - и тут же вышел, не увидев, какие изумленные лица стали у одноклассниц.

И, может быть, именно эти лопаточки помогли десятому «Б» выйти вперед всех, стать «картофельными звездами», как дразнили их в других десятых.

- А сегодня в «России» кино хорошее... - жалобно тянет Лариска.

- А в парке - танцы... - продолжает Кирка Воробьёва из соседней борозды.

- Какие тебе танцы, - ворчит в ответ Рябинина. - Дождь, - и шевельнула плечами под намокшей телогрейкой.

- А все-таки молодец Игорь, лопатки сделал, и работать удобно, - похвалила Оленькова Настенька, словно и не надоел ей дождь, словно нравилось выковыривать из скользкой глины картошку.

- А вчера какой вечер был - чудо! - бормочет опять Лариска.

- Да ладно вам, девы, носом-то хлюпать! - бодрится Настя. - Светка, расскажи-ка лучше что-нибудь...

- Про туманность Андромеды? - хитровато щурится Светлана.

- Ой, Рябинина, твоя туманность надоела всем до смерти! - злится Воробьёва и швыряет в её ведро картофелину. - Эй, кто там есть, ведра пустые давайте! - кричит Кирка на всё поле. Приподнялась, оглядела ребят, увидела, что неподалёку развалился на куче картофельной ботвы Герцев. - Эй, Серёжка, иди сюда! Развалился там, как граф! Иди давай!

- Да уж, - улыбнулась Настенька, глядя на Ларису Кострову, - настоящий-то Граф сейчас на другом конце поля.

Лариска порозовела, потому что Настя имела ввиду Андрея Горчакова из параллельного десятого «А», у которого прозвище – Граф, и он «ухлёстывал» за Костровой.

Герцев лениво приподнялся, двинулся к ним вразвалочку: руки в карманах, ноги в резиновых сапогах загребали глину.

- А чо... отнести ведро, чо ли? - посмотрел насмешливо на Светлану.

- Отнеси, если руки не отвалятся, - буркнула та, глядя на него снизу вверх.

- А можа, не относить? - Герцев задумчиво почесал нос, глядя на низкие темные облака.

Настя фыркнула в грязный кулак: «дуэль» началась...

- Можешь не относить! - взвилась на ноги Светлана. - И без тебя обойдемся! - схватила ведро, понеслась к бурту так, что Герцев с другим ведром еле догнал, выхватил ведро из ее руки.

Воробьева смотрела вслед Герцеву, вздыхала:

- Ох, девы, какой кадр пропадает! И чего это Светка всё время с ним ссорится?

Лариска переглянулась с Настей, обе хмыкнули весело: уж они-то знали, почему Светка ссорится с Герцевым...

Серёжка Герцев учился в их классе всего третий год, и сразу же, как появился, приглянулся Светлане. Впрочем, он нравился не только ей. Спокойный, не хвастливый, как Васька Окунь, не бахвалится своей силой, как Игорь Оленьков. И вообще многое делал не так, как поступали знакомые Светкины мальчишки. Иногда, правда, любил в спортзале покрутиться на турнике под общие «ахи» восхищённых девчонок.

А ещё Серёжка очень любил стихи, и это нравилось Светлане. Как-то встал на уроке литературы и оттарабанил наизусть всю поэму Владимира Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Сделал он это, конечно, чтобы девчонки опять поахали, Но Анна Павловна Тернова, литератор, была восхищена так, что ни слова не сказала о новой теме, сидела и слушала, подперев подбородок ладонью, а про «бэшников» и говорить нечего - все были обалделые.

Герцев и сам пробовал писать стихи, об этом Светлана узнала совершенно случайно, когда была дежурной в классе и выгребла из его стола кучу записок. Она подняла один клочок разлинованной бумаги и узнала мелкий почерк Герцева. Это были стихи. О любви, о верности. И у Светланы сладко заныло сердце, а потом ревниво заколотилось: кто та девушка, кому посвящены стихи?

- А ты пиши мне письма мелким почерком! - со злостью пропела Светлана. - Тоже мне, прынц выискался - одолели записками.

Сама она ни разу не написала Герцеву, даже малюсенькой записочки, но чувствовала, что между ними словно ниточка - паутинка протянулась с того сентябрьского дня, когда Герцев упал на тысячекилометровой дистанции.

Это было на осенней спартакиаде школьников, в которой «бэшники» участвовали почти всем классом. И остался один забег на тысячу метров, самый трудный и самый решающий.

Решающий потому, что, выиграв этот забег, одна из школ - соперниц добирала нужные очки и выходила победительницей в осенних соревнованиях. А победить хотели все. Поэтому забег на тысячу метров был и самым трудным.

От их третьей школы на старт вышел Сергей Герцев, рослый и физически сильный, очень настырный и самолюбивый, и потому все считали, что лучше его никто не пробежит «тысячеметровку». Да Сергей и сам так считал, к тому же очень хотел, чтобы команда их школы поднялась на самую высокую ступеньку пьедестала почёта. Ведь они, десятиклассники, последний раз защищают честь своей школы.

Да... Победить - это было бы здорово! Сергей напряжённо ожидал сигнала к старту. Он смотрел на финишную линию в двухстах метрах впереди. Через два с половиной круга кто-то из бегунов первым пересечёт эту линию... Вот только вовремя взять старт... И всё-таки Герцев прозевал старт, сорвался с места, когда перед глазами мелькнула голубая майка парня из девятой школы.

Герцев легко обошел троих и «прицепился» к голубой майке, это был Саня Лаптев, упрямый и «тягучий», способный из последних сил, на одном лишь самолюбии сделать перед финишем рывок и победить. Но сейчас Лаптев с видимым усилием толкал себя вперед, громко, неэкономно дышал, и Герцев представил, какое сейчас у Сани злое и напряжённое лицо, как широко раскрыт рот, и он понял, что Лаптев не выдержал темпа, предложенного им самим же, выдыхается. А до финиша всего метров триста, и пора выходить вперёд...

Сергей сделал рывок и с радостью почувствовал, что это удалось ему очень легко.

Друзья по команде кричали на весь стадион:

-Серёга, да-ва-а-й? Жми-и-и!

Герцев рванулся вновь вперёд, и разрыв между ним и другими бегунами увеличился ещё больше, но резкая неожиданная боль охватила икры ног, будто кто-то невидимый железной хваткой закрутил мышцы, ноги подкосились, и Сергей упал.

Он сидел на травянистой бровке футбольного поля и тоскливо смотрел, как убегал, ликуя, от финишной черты с лентой на груди Саня Лаптев, как подхватили и начали его подкидывать вверх ребята из девятой школы.

В сердце Сергея росла жалость к самому себе, ведь до ленточки рукой можно было дотянуться. «Чемпион липовый, уверен был в победе...» - зло прошептал Сергей самому себе, поднимаясь на дрожащие ноги, смотрел, как подбегали к нему ребята, и тренер Трофимыч, глянув в обиженные глаза Сергея, молча сжал его кулак. Сергей выдернул руку, взял у кого-то свой тренировочный костюм, кеды, связанные в пару шнурками, спортивную сумку и прямо в шиповках побрёл к противоположной трибуне через всё поле, ощущая спиной жалостливые взгляды товарищей.

Герцев устало опустился на скамью под навесом, сгорбился, снимая с ног шиповки, переобулся в кеды, не спеша натянул джинсы и сидел, уставившись в один из гвоздей на нижней скамье, похлопывая машинально шиповками...

- Что, Серёжа, ты невесел, низко голову повесил? - раздался рядом участливый и знакомый голос.

Сергей вздрогнул, поднял голову.

Рядом стояла Светка Рябинина, одноклассница. Она была в синей «олимпийке», в руках вертела старенькие вратарские перчатки с резиновыми пупырчатыми нашлёпками на пальцах и ладонях. Что ей надо? Зачем она здесь? И какая-то странная, незнакомая... Ах да, ведь она - вратарь девчоночьей гандбольной команды. И без очков, вот почему странная...

- А, это ты... Сыграли уже? С кем играли? - спросил Сергей, хотя прекрасно знал, с кем играли девушки-гандболистки: ушёл на старт от гандбольной площадки.

- Сыграли... - протяжно ответила Рябинина. - Давно уже, с «девяткой».

- И как?

- Нормально! Кубок наш! Мы им пять очей подкинули, - хвастливо улыбнулась, присаживаясь рядом.

- А вам сколько?

- Хм! «Всухую»! - горделивая улыбка Рябининой стала ещё шире, словно она хотела сказать: «А как же могло быть иначе?»

-Я видел, как вы с первой школой играли. Думал, проиграете...

Светлана сказала, убирая русую прядь со лба:

- У «одинцов» в этом году команда сильная. Защита нормальная, передачи чёткие, а в нападении – только держись.

- Ага, видел, - кивнул Герцев. - Как ты только семиметровый взяла? Такая била штрафной, что думал - в сетку тебя заколотит вместе с мячом.

И опять Светлана улыбнулась, как бы отвечая: «Так уж и заколотит», мол, и не такие мячи брала, а вслух опять сказала иначе:

- Подумаешь, нормальный мяч. Но если бы в левый верхний ударила, я бы пропустила, а вниз - подумаешь, я такие мячи запросто беру...

Герцев опустил голову, не зная, о чём ещё говорить.

- Ты не огорчайся, ты хорошо бежал... Ну, чего ухмыляешься? Правда ведь - хорошо бежал.

Сергей покосился на Светлану. Не поймёшь: то ли серьёзно говорит, то ли нет. В её словах вовсе не было упрека, который читался в глазах товарищей, хоть они твердили: «Ты молодец, молодец... ерунда, что не первый!» И ничего не ерунда. И ему не ерунда, и ребятам - тоже. И злились они правильно. Ведь столько сил всеми потрачено, чтобы выиграть, а из-за того, что он сошёл с дистанции, не видать их команде первого места, как своих ушей. Команде не видать, а не ему! Все решал этот последний забег, а «девятка» увела победу из-под носа. А они заладили - молодец, молодец... И Рябинина туда же... И без неё тошно!

- Ну, чего прилипла? - оборвал Герцев Светлану и отвернулся.

- Прилипла?! - Светлана поперхнулась словом, вскочила на ноги, и горячие, обидные слова хлестнули Сергея. -Прилипла?! А ты... разнюнился, сидишь здесь, жалеешь себя, драгоценного!

Так с Герцевым ещё никто не говорил, парни и те - побоялись бы. Он бешено вскинул глаза и остолбенел, забыв, что хотел сказать: на него смотрели с дружеским участием серые глаза. Смотрели так, будто у Светланы свело судорогой ноги, а не у него, и было в этих глазах ещё что-то такое, незнакомое, отчего Сергей не смог нагрубить Рябининой.

- Знаешь, Герцев, не расстраивайся ты, - стихла вдруг Светлана и покраснела.

Она резко повернулась и почти побежала вниз, прыгая через две-три скамейки, а Герцев смотрел удивлённо ей вслед. Вот она перемахнула через низкий заборчик-ограждение, отделявший болельщиков от беговой дорожки и футбольного поля, побежала по полю к северной трибуне.

Светлана не знала, что Герцев пришёл домой обескура-женный и смущённый.

Злость и жалость к себе отступили. Сергей, не раздеваясь, бросился на постель лицом в подушку и решил заснуть. Но сон не шёл. Перед глазами стояло встревоженное лицо Рябининой, в ушах звучал глуховатый голос, неожиданно дружески-ласковый.

Почему она подошла? Почему сказала такие теплые, нужные ему слова? Почему раскричалась, как посмела? И вообще - почему?..

Сергей, отвечая у доски, всегда натыкался на спокойный Свет-кин взгляд и не отводил от неё глаз, пока не завершал рассказ. Нет, подсказок не ждал: во многом разбирался лучше Рябининой, да и подсказывать она совсем не умела, но нравилось ему видеть в её, запрятанных за очками, глазах одобрение, если «тянул» на пятерку. А иногда её губы кривились в усмешке, если Сергей начинал «валять дурака» на уроке, подбрасывал нахальные шуточки, и девчонки из себя выходили, злясь на него. И Герцев чувствовал, как его кололи серые льдинки за очками. То, что она злилась, это было понятно: Светка, по натуре немногословная, терпеть не могла пустой болтовни, но откуда бралось одобрение и даже затаённая гордость в глазах девушкии? Неужели гордость за него?

Сергей подскочил от мелькнувшей догадки. Ну и додумался же он! Неужели влюбилась в него Светка?

То, что в него влюблялись и строили глазки на уроках Кирка Воробьева или Людка Конева, - это ясно. Но чтобы такая серьезная и вечно занятая Рябинина могла влюбиться? Возможно ли это? А что вообще-то знает Сергей о Рябининой? Да ничего, кроме того, пожалуй, что её родители уже на пенсии. В школьном комитете комсомола - одна из самых активных, а вот в классе ни с кем особенно не дружит, лишь с Настенькой Веселовой и Лариской Костровой. И все трое такие разные. Настя - тихоня, Лариска - шумная и отчаянная, а Светка - не скажешь, что тихоня, но и не такая, как Лариска...

А ещё у всех в классе есть прозвища - смешные, обидные, уважительные, а у Рябининой - нет. Ерошкина кличут Глобусом за то, что он маленький, толстый и самый вертлявый в классе, Оленькова зовут Оленем, Ваську Окуня - Рыбой... Да хоть кого возьми, хоть его самого: его в классе зовут Герценом... А Рябининой нет прозвища. Вот разве что ласковое «Рябинушка» слышал как-то Сергей.

Герцев взял сигареты из спортивной сумки, с которой обычно ходил на соревнования и тренировки, и закурил, хотя прежде дома никогда этого не делал: отец не курит, и мать очень чутка к дыму.

На кухне отзвенели пять раз часы. Хорошие у них часы, с кукушкой и боем, так трезвонят, что у соседей слышно. Зато чем бы ни был занят, а время всегда знаешь.

Ба, да чего же это он разлеживается? Ведь сегодня открытие обелиска в Старом парке. И Светка там будет, и ему ведь тоже там надо быть!

Сергей засуетился, наглаживая брюки и рубашку. Он вдруг отчетливо понял, что надо еще раз заглянуть в девчоночьи глаза, прочитать там ответы на все вопросы. Это просто ему необходимо, иначе голова лопнет от всяких догадок и сомнений.

На митинг Сергей летел, как на крыльях. Выходило, что он как на свидание спешил. Он сразу врезался в гущу молодежи, ломая строй, проталкиваясь, отыскал свой класс и сразу увидел Рябинину.

Сергей широко улыбнулся, когда она поглядела на него, и ничего не увидел в её глазах. Он словно лбом о стену ударился, только что искры из глаз не полетели, проглотил заготовленные слова и, проклиная самого себя за выдумки, торопливо протиснулся к Игорю Оленькову, который совсем не обратил на Герцева никакого внимания, ведь рядом стояла Оля Колесникова. Сергей уже пожалел, что пришёл: и чего спешил, все равно до него никому дела нет...

Тысячная колонна двинулась к Старому парку. Над головами плескались знамёна, впереди гремел духовой оркестр мелодии революционных песен, и ребята подхватывали их молодыми голосами, Герцев шёл следом за Светланой. Она ступала уверенно, и это понравилось Герцеву. Рябинина болтала о чём-то с незнакомым парнем, и он был взрослее. Сергей наблюдал за ними и почему-то злился. «Ага, она с тобой и говорить не хочет», - заподзуживал голос самолюбия.

- А знаешь, Свет, ты бы лучше шла в наш машиностроительный, - говорил Рябининой незнакомец.

Сережка сердито фыркнул: «Человек будто сам не знает, куда ему идти надо». И чего, собственно, он злится? Но тут Светлана скользнула колким взглядом по лицу Герцева и ответила:

- Юр, а тебя твои ребята не потеряли? Ты ведь колонну перепутал! - и хохотнула коротко.

- Правда ведь! Ну, я тебя в парке найду, - хлопнул парень Светлану по плечу и отстал, оглядываясь, видно, высматривал своих.

Герцев шагнул пошире и оказался рядом с Рябининой. Она слегка покосилась на него и ничего не сказала. Так и шла до самого парка, словно ей рот зашили, натянутая, как струна, готовая к отпору.

Густой темно-фиолетовый мрак наступившего вечера отступил перед светом факелов. Ветер трепал алые языки факелов.

Светлана помнила старый деревянный обелиск. А вот теперь на братской могиле воздвигнут новый. Их класс тоже работал на стройке недели две, а потом все хвастались своими первыми трудовыми мозолями - ведь сколько бетона было перелопачено! Новый обелиск был покрыт белым полотном, которое скользнуло вниз, и все, вытягивая шеи, старались разглядеть, что там высечено из гранита.

Красные сполохи метались на лицах гранитных красноармейцев, и от этого они казались живыми. Бойцов было трое у стены под дулами белогвардейских винтовок, но они бесстрашно встречали смерть, яростно смотрели на врагов. Крайний, в шинели и буденовке, даже подался чуть вперед, готовясь к прыжку, наклонил упрямо голову. Второй сурово хмурил брови, и враги, видно, очень его боялись, если даже перед смертью связали ему руки, а он напружинил мускулы, стремясь разорвать путы... А третий, уже сраженный пулей, упал, но пытался встать, он умирал, но не был побежден.

- Смотри, - тихо сказала Светлана Сергею, коснувшись ладонью его локтя, - смотри, Серёжка, какое лицо у того, вон, который упал... Он умирает, а не сдается. Он же не побеждён, - и улыбнулась смущенно, указательным пальцем правой руки подтолкнула дужку очков на переносице.

Сергей очень внимательно посмотрел на девушку и подумал, что у сухаря Светки, наверное, очень доброе и отзывчивое на чужую беду сердце. А ещё она, наверное, и стихи сочиняет, как он. И эти немного торжественные слова - вовсе не игра, и Сергей взял в руку её пальцы, тонкие и горячие, на кончиках которых словно были маленькие пульсары - так сильно билось девчоночье сердце.

И вдруг в небо взвились ракеты, ударил винтовочный залп. Светлана вздрогнула от неожиданности, слегка качнулась к Сергею, коснулась плечом его плеча.

И вновь ракеты и залп! Сергей замер, удивляясь самому себе, и всё смотрел, смотрел на торжественное и счастливое Светкино лицо.

- Света, Светлячок! - раздался голос за спиной, это пробился к ним чернявый Светкин знакомый.

Рябинина отшатнулась от Сергея, выдернула свои пальцы из его руки. Сергей сумрачно рассматривал долговязого парня. Ничего особенного в нем нет: горбоносое, смуглое лицо, косая чёлка на лбу. Незнакомец кольнул его неприязненным взглядом, мол, ты-то чего здесь стоишь или не понимаешь, что лишний? А сам подхватил бережно Светку под руку, улыбнулся, упрашивая улыбкой, глазами;

- Пройдемся? В «России» кино хорошее...

Светлана растерянно взглянула на Сергея, отчаянье так и выплеснулось из глаз, дескать, не молчи, помоги остаться! Но Герцев молчал. Светкины глаза захолодели, сверкнули сердито, и она решительно зашагала по аллее, размахивая свободной рукой. И всё-таки протянулась между ними с того вечера нитка-паутинка.

Но самое главное, Герцев никому в классе не сказал о том дне и том вечере. Зато все в классе удивлялись, чего ради Герцев неожиданно стал донимать подковырками Светку Рябинину, которую вроде и не замечал никогда...

Работу на поле закончили до обеда. Работали так, что картофелекопалка еле успевала подкапывать рядки. В деревню возвращались усталые, но довольные собой - сзади темнело ровное поле.

Когда пришли в деревню, были приятно удивлены: у сельсовета стояли три крытые брезентом грузовые машины, а под обрывом покачивался буксирный катер - это отец Сенечки Ерошкина шёл с верховьев порожний и заглянул в Русаки к Семену.

Ребята обедали наспех, глотали всё, почти не прожевывая, и надоевший за три недели куриный гуляш казался им царской едой. Ко всем неожиданностям бригадир дядя Лёша привез алюминиевую трёхведерную флягу с молоком, и десятиклассники выпили всё до капли. Потом похватали свои сумки с вещами, бросились к грузовикам, а десятый «Б», естественно, кубарем покатился под обрыв на катер.

Острый нос катера мягко резал воду. Водяные радужные валы откатывались назад.

Катер ходко бежал к городу, оставляя за собой пенистый след. Вода у винта бурлила. Светлана так загляделась на бурун за кормой, что у неё закружилась голова.

По берегам стоял голый лес. Над рекой сильно тянуло сквозняком. Ветер разгуливал над водой, гудел, как в трубе, и давно уже снёс всю листву. Деревья жалобно поскрипывали голыми ветвями, словно жаловались на ревматизм в сучках.

Приближение города было встречено восторженным и шальным «ура». Все вылезли из трюма и, несмотря на сердитые крики Сенечкиного отца, такого же полного и невысокого, как сын, столпились на палубе. Мария Николаевна со страхом глядела, как ребята навалились на хрупкие леера:

- Ой, ребятки, осторожнее, ой, осторожнее! - всплескивала она руками и уговаривала их спуститься вниз.

Одноэтажное голубое здание речного вокзала медленно плыло навстречу, и его деревянный шпиль, казалось, задевал за тучи. На маленькой деревянной пристани никого не было. Лишь высокий тополь уныло покачивал ветками с одинокими сморщенными листочками и стаей нахохлившихся ворон.

Катер заныл тонким сигналом, предупреждая о прибытии, взревел натужно дизелем, стопоря ход и разворачиваясь, чтобы удобнее было причалить. И когда катер мягко стукнулся стальным боком о закрепленные на стенке причала автомобильные покрышки, то вороны испуганно закаркали, сорвались с тополя, так громко и раскатисто раздалось над притихшей рекой дружное «ура». Наконец-то «бэшники» прибыли в город.

В учительскую вбежала Людмила Владимировна, преподава-тельница химии. Она растерянно окинула взглядом всех присутствующих и бессильно опустилась на стул. На глазах блеснули слёзы:

- Десятый «Б» не явился на урок, - она отвернулась к спинке стула и тихонько всхлипнула. - Захожу в класс, а там только Окунь и Лошкарёва... За что они меня так не любят?!

Алина Дмитриевна развела недоуменно руками, потому что все в учительской посмотрели на неё, классную руководительницу десятого «Б».

-Я думаю, они сегодня не только на ваш урок не явятся, - негромко сказала Мария Николаевна Сыромятникова. Она ожидала этого, но не верила, что произойдет.

Вчера, прощаясь с десятиклассниками на пристани, Мария Николаевна предупредила:

- Не забудьте, ребятки, завтра занятия.

- А отдыхать когда? - спросил Игорь Оленьков, насупив чёрные разлётистые брови.

- В следующее воскресенье, - пошутила Мария Николаевна, сняв очки и протирая их платком, чтобы не видеть вопрошающих глаз «бэшников».

- Здорово придумано! - зашумели ребята. - Сегодня воскресенье, а мы работали. Мария Николаевна, ведь мы же три недели без отдыха!

- Агнесса Викторовна вчера позвонила в правление и сказала, что занятия начнутся завтра. Вы же понимаете, что отстали от программы, и нагонять будет трудно.

- Если б я знал, - обидчиво произнес Ерошкин и сильно хлопнул по ладони своей измызганной «капитанской» фуражкой.

- Что же вы сразу не сказали? – зашумели и другие ребята.

- Извините меня, - тихо произнесла Мария Николаевна, - но я подумала, что вы откажетесь работать. А так жалко было - картошка не вся выкопана, - она старательно протирала стекла очков, боясь увидеть сердитые лица ребят.

- Да ладно, - проворчал Ерошкин. - Мы вас прощаем, всё-таки вы с нами работали тоже, - и махнул дурашливо рукой.

И тут, кажется, Рябинина оказала:

- А вот возьмём и завтра не придём на уроки. Обещали же день отдыха, - сказала тихо, но упрямо, и все услышали её и сразу загалдели:

- Правильно! Придём послезавтра!

- Мария Николаевна, вы не обижайтесь на нас, но мы, и правда, завтра не придём на занятия, - Герцев глядел прямо ей в глаза.

- Точно, Серый, не придем! - хлопнул друга по плечу Игорь Оленьков, а Ерошкин, глядя на учительницу снизу вверх – был ей до плеча, сочувственно посоветовал:

- А вы тоже не идите завтра в школу, Мария Николаевна.

- Семён, да что ты такое говоришь? - улыбнулась растерянно Мария Николаевна, совсем не веря, что «бэшники» поступят так, как решили.

И вот они, действительно, не явились на занятия.

Экстренно собрался педсовет.

Говорить начала завуч школы Агнесса Викторовна: Кузьма Петрович вышел на работу после болезни первый день и молча сидел у окна.

- Итак, товарищи! - Агнесса Викторовна сложила пальцы в «замок» перед грудью и громко хрустнула ими: она так всегда делала, когда волновалась, а сегодня просто не знала, с чего начать разговор. - Итак, товарищи, у нас – чепе! Вы знаете, что десятый класс «Б» не явился сегодня на уроки. И это просто возмутительно! Надо их...

- Наказать! - с усмешкой под пушистыми рыжеватыми усиками подсказал преподаватель черчения Борис Иванович Кручинин.

-Да! Наказать! - страстно воскликнула Агнесса Викторовна и вновь хрустнула пальцами. - Не всех, конечно, а зачинщиков!

- Если они вам их назовут, - иронически усмехнулся Кручинин.

Но Агнесса Викторовна не обратила на его реплику внимания:

- Я просто слов не нахожу от возмущения! Как это всё назвать?

- Забастовка... Или нет, лучше - картофельный бунт, - изрёк Кручинин, усмехаясь по-прежнему. - А что? Были же соляные бунты, даже мясные, а тут - картофельный! Как при Петре Первом, верно, Тамара Игнатьевна? - обратился он к преподавательнице истории Лапшенковой.

-Я назову это безобразием! - воскликнула Тамара Игнатьевна. - У меня и так из-за уборки картофеля пропали десять часов истории, а они сорвали сегодня одиннадцатый!

- А на мой взгляд, - поднялся со стула и горячо заговорил Кручинин, - они правильно сделали. Мы же обманули ребят.

Обещали сначала день отдыха? Обещали! А не дали! Разве это хорошо - обманывать? Вам вот, Тамара Игнатьевна, часы пропущенные жалко, а ребят не жалко? Я вот в колхозе с десятым «А» был. Они, конечно, подчинились, а честное слово, я жалею, что они подчинились! А десятый «Б»...

Но Агнесса Викторовна не дала ему договорить, резко оборвала:

- Потом выскажетесь, Борис Иванович! - Кручинин махнул досадливо рукой и уткнулся в кроссворд.

- Товарищи! Да ведь мы забыли, что они ещё дети! - встала Мария Николаевна.

- Дети! Мы в их время готовы были учиться круглосуточно! - презрительно дернула плечом Лапшенкова.

Но Мария Николаевна твёрдо продолжала:

- Они работали не только в это воскресенье, но и в другие, пока были в колхозе, тоже. А между тем работа на предприятии оплатилась бы вдвое. А мы ребятам один день отдыха пожалели. Тамара Игнатьевна, - обратилась она к Лапшенковой, - разве не видели вы, как все работали: и десятый «Б», и класс Бориса Ивановича, и ваш десятый «В»? Уж на что Сутеев или Ерошкин - лодыри, а тут работали, как заведённые. Игорь Оленьков, - голос её потеплел, - девочкам лопаточки выстругал, чтобы они руки не портили...

- Ну, всем известно, что Оленьков - ваш любимчик, - дёрнула вновь плечом Лапшенкова.

- И вовсе не потому я так говорю. В поле работал не только Игорь, а вот догадался лопаточки сделать именно он. А вы говорите - любимчик! Да, мне нравится с ним работать, он всё схватывает на лету. А вам разве не нравится ученик, если он ваш предмет знает лучше других? В том же классе «Б» - Оля Огуреева, Оля Колесникова, Света Рябинина, Настя Веселова... Они вам разве не нравятся? Нет, что ни говорите, а у вас, Алина Дмитриевна, чудесные ребята, - заключила она, повернувшись к Новиковой.

Агнесса Викторовна, слушая Сыромятникову, всё больше краснела. Она понимала, что надо было всё же дать ребятам отдохнуть, но и сказать сейчас при всех, особенно при молодых учителях, она не могла. Нет, надо стоять на своём... И она сказала:

- И как бы вы их ни расхваливали, Мария Николаевна, а это нельзя так оставить. Начитались книг про всякие забастовки, тоже мне - борцы за справедливость объявились! Все десятые классы явились в школу, а класс «Б» у нас особенный. И надо обязательно выяснить, кто зачинщик, и...

- На плаху его! - не выдержал вновь Борис Иванович.

И тут Кузьма Петрович деликатно кашлянул, призывая всех к вниманию:

- Ну, вот что, друзья мои, послушал я вас... Наказывать мы никого не будем, - директор ладонью мягко осадил Агнессу Викторовну, увидев, что она встрепенулась и хотела встать. – Что ж... взбунтовались, показали характер, а мы им покажем, что ничего не произошло, словно, ничего и не было...

- Да как же... - начала Агнесса Викторовна.

- А вот так. Накажем - месяц будут в обиженных героях ходить. Как же - борцы за справедливость! Будут огрызаться, дисциплина упадет. В десятом «Б» такие же ребята, как и в других классах, но вот свою самостоятельность они чаще других показывают. Позвольте напомнить, что во многих школьных конкурсах и олимпиадах они побеждают очень часто, а, казалось бы, и не готовятся. Правда ведь, Алина Дмитриевна? Показали они вам хоть раз свой сценарий? -Новикова отрицательно покачала головой, и директор удовлетворенно вскинул палец вверх. - Вот то-то и оно. Готовятся без мелочной опеки, как делаете вы, Тамара Игнатьевна, в своем классе, а уважающие себя «бэшники» вашим ребятам... э-э-э, - директор улыбнулся, - нос утирают! Наказать их, конечно, следовало бы, но не будем!

Кручинин и Мария Николаевна улыбнулись при его словах, а Новикова нахмурилась, директор, заметив это, тут же предупредил её:

- Алина Дмитриевна, голубушка, пожалуйста, ничего не говорите в классе, не ругайте их.

Алина Дмитриевна протестующе вскинула голову, но директор, мягко улыбаясь, повторил:

- Прошу, ничего не говорите им. И еще минуточку, товарищи. Агнесса Викторовна, я договорился с директором механического завода, чтобы наши десятиклассники поработали на производстве. У нас не хватает станков, у них - станочников, а наши парни вполне могут работать и токарями, и фрезеровщиками. Вот там пусть и покажут свой характер. Так что, составьте график, сведите все уроки труда в один день. И, мне кажется, пусть ребята сами изберут бригадиров. Вот у вас, Алина Дмитриевна, бригадиром мог бы стать Володя Остапенко. Как вы думаете?

- Остапенко? - всполошилась Новикова. - Остапенко, скажете тоже! Да он еле-еле на тройки тянет, надо кого-то поответственнее!

- Да при чем тут ваши тройки? - пожал плечами директор. - У Остапенко - руки золотые, - он повернул голову к Борису Ивановичу, который, кроме черчения, вел и уроки труда у старшеклассников. - Скажите, Борис Иванович, можно ли Володю Остапенко бригадиром назначить?

Кручинин кивнул:

- Ещё как можно! Я ведь, если ухожу из мастерской, его оставляю за себя, знаю - будет порядок.

- Вот видите, Алина Дмитриевна, а вы - тройки, ответственность! У Остапенко эта ответственность самая и есть на самом высшем уровне. Там - производство. Там - не просто пятерки по труду нужны, а умение работать.

Алина Дмитриевна совсем не слушала директора, размышляя о давно наболевшем, но не высказанном никому: видимо, что-то она не поняла в характерах ребят, надеялась лишь на свой авторитет учителя. У-чи-те-ля... Слово-то какое ёмкое - учитель. Думала: раз сказал учитель, то они должны на веру каждое слово брать. А десятый «Б» всё норовит как-то по-своему сделать...

Два раза в неделю Светлана Рябинина приходила в редакцию на занятия: её мать была сотрудником городской газеты, пока не стала пенсионеркой, и Светлана тоже решила стать газетчиком.

Светлане нравились все рабкоры - в основном рабочие городских предприятий, люди открытые и честные. Вот Веденеева, старичка-пенсионера, желчного любителя критики, не любила. Почему-то все его заметки были только критические, наверное, он и видел вокруг себя лишь плохое, да и разговаривал одними вопросами, будто допрашивал. Уставится на собеседника ехидными колючими глазками и задает без конца одни вопросы. Светлана иногда сравнивала знакомых с кем-нибудь из животных, так вот Веденеев ей напоминал своим взглядом крысу, что видела она однажды в детстве. Заскочила в дровяной сарай, прячась во время игры, и вдруг увидела на поленнице дров здоровенную крысу - она смотрела на Светлану сверлящим злым взглядом. Девочке стало жутко, и она с криком выбежала из сарая. И долго ей потом снились маленькие злые крысиные глазки...

В школу рабкоров ходил и Юра Торбачёв. Юра часто бывал у них, пока брат Вовка не ушел на службу в армию, а потом неожиданно появился в школе рабкоров, хотя непонятно, зачем ходил на занятия - за полгода ни одной строчки в газету не написал, а в редакции просто зевал, прикрывая рот рукой. Однажды Светлана спросила его, для чего он ходит в школу рабкоров, и Юра хмуро ответил, что для интереса, и больше ничего не сказал.

После занятий в редакции Торбачёв обычно провожал Светлану домой. Однажды дошли до железнодорожного пешеходного моста и остановились на самой его середине, разглядывая внизу, как деловито сновали по путям маневровые тепловозики-«кукушки», лязгали буферами вагоны, выстраиваясь в длинные составы. На самом дальнем пути распластался состав с автоприцепами, шпальным брусом и брёвнами. Он дёрнулся, медленно тронулся с места - так-так-так. Перестук буферов затих в хвосте состава, и поезд, как длинная гусеница, пополз по рельсам.

- Гляди, повёз прицепы с вашего механического... - Светлана толкнула локтем Торбачёва. Но тот молчал. И Светлана опять заговорила:

- Юр, скажи, зачем ты в школу рабкоров ходишь? Ведь ещё ни одной заметки не написал, неужели не о чем? Ну, хоть бы о своей бригаде.

- А зачем голову ломать, - усмехнулся Торбачёв, - и другие напишут. - Ну не объяснять же ей, что ходит он в эту школу ради неё, Светки.

- А мне вот нравится журналистика... - Светлана мечтательно улыбнулась. - Я всем хочу рассказать, о чём знаю, что увижу...

- Да нужны кому-то твои рассказы, - хмыкнул Торбачёв. - Тоже мне, нашла интересное на станции – пути да вагоны.

- Да как же - неинтересное? - всплеснула руками Светлана. -Раньше станция была тупиковая, а сейчас железная дорога дальше на север пошла, разве это неинтересно?

- Ну и что такого в этом? В Союзе сотни таких дорог, вот БАМ, к примеру. Да там и без тебя напишут. А я тебе скажу, что не женское это дело - журналистика, командировки...

- А что женское? Дома сидеть?

- Ну, не совсем дома... Бухгалтер там, врач, продавец. Женщина должна быть дома с семьёй, а не по командировкам ездить.

- А вон, гляди, - Светлана махнула вниз рукой – там, у одного из вагонов пассажирского поезда, толпились студенты-стройотрядники. Брякала гитара, чей-то глуховатый голос негромко пел: «Люди идут по свету...» - Видишь, девчонки. Тоже ведь не девчачье это дело - по стройкам ездить, а едут! Они из Сургута, я знаю их комиссара!

- Мне до них дела нет, а ты про журналистику забудь, - набычился вдруг Торбачёв. - Поступай лучше в пединститут или на экономическое отделение. Товаровед - отличная специальность, между прочим...

- Что?! - Светлана крутнулась на каблуках, как только не сломала их. - Тоже мне, какой указчик нашелся! И без тебя знаю, что мне делать! Ты к нам больше не ходи, всё равно Вовки дома нет! А мной нечего командовать, я тебе никто, - она вновь резко развернулась на каблуках и пошла прочь.

Торбачёв крикнул вслед:

- Погоди, я провожу!

Но Светлана даже не оглянулась.

Торбачёв стоял обескураженный и думал, что девчонки - несносный народ. Казалось, нравится он Светлане, она с удовольствием ходила с ним в кино, а тут даже появляться у них запретила. Хотя верно, чего он там не видел?.. Дружок Вовка в армии, а Светка еще зелёная, до невесты не доросла. Пигалица... И все-таки Торбачёву было грустно: Светка ему нравилась больше, чем разбитные заводские девчата.

Луговой, редактор городской газеты, дал Светлане задание написать об одной из стенгазет. Он и тему подсказал, и куда идти посоветовал. И день самовольного отдыха она решила использовать для выполнения того задания.

Светлана доехала на автобусе до набережной, где останавливался небольшой катерок с громким названием «речной трамвай», а попросту - паром. Он курсировал между городом и совершенно изолированным от него посёлком со странным названием - Моторный. Почему Моторный, Светлана не знала. На том берегу был причал буксирных катеров, может, поэтому и - Моторный?

Паром причалил к деревянным мосткам, на которых ожидали переезда несколько человек.

Светлана сошла на берег вместе со всеми. По асфальтовой дорожке пошла, поднимаясь на дамбу: левый берег реки был пологий, и посёлок в половодье от прибрежных домиков до дальних, смотревших окнами на картофельное поле, затоплялся, пока не построили эту дамбу. И дома в посёлке необычные - с высокими фундаментами, чтобы вода не проникала внутрь, а если такое случалось, то жители Моторного перебирались на чердаки, но из поселка не уезжали, а по улицам плавали на лодках, потому у каждого дома на козлах дожидались своего часа - июньского разлива реки - лодки: килевые шлюпки, плоскодонки. Чаще последние: строить их легко, да и пройдут они всюду - на тихой воде плоскодонки прочны и устойчивы. Но вот уже несколько лет лодки стояли на приколе, разве что самые заядлые рыбаки по весне спускали на воду самодельные свои «корабли», но многие из них давно уже обзавелись отличными металлическими катерами типа «казанки». Сновали по реке и быстроходные «Прогрессы». Впрочем, других марок Светлана не знала, а вон сколько катеров болтается у пирса лодочной станции.

Светлана постояла немного на дамбе. Отсюда далеко видно, ведь дамба, пожалуй, повыше противоположного берега. Вся река и посёлок видны, как на блюдечке. По реке то и дело пробегали моторные лодки. Басовито гудела «Ракета», пришедшая с верховьев, причаливая к речному вокзалу, откуда только что отвалила «Москва», и, утюжа воду, неуклюже, неторопливо пошла вниз по реке. «Москва» пронзительно засвистела перед ширмой из узких плотов-бонов, перегораживающих реку, требуя пропустить её.

Сплавщики в ярко-оранжевых спасательных жилетах выскочили из двух домиков, срубленных на плотах, быстро заработали лебедками, и ширма, сначала нехотя, а потом стремительнее, подгоняемая быстрым течением реки, двумя крыльями отпрянула к берегам. Будто радушный великан раскинул руки: путь свободен...

Светлана знала, что эта перегородка из плотов со странным названием - ширма, служила для брёвен-одиночек, плывущих откуда-то сверху, ловушкой. Сплавщики ловили брёвна и баграми сталкивали в огороженный бонами от всей реки закуток. А когда брёвен набиралось достаточно, их сплавляли молем-самосплавом вниз по реке до фанерного комбината, если много было березы, или связывали в плоты и буксировали вверх по реке, на лесокомбинат. Глядишь, брёвнышки шли в дело. Но если честно, то много, выброшенного в половодье, леса остается на берегу, всё это гниёт годами, а то брёвна, переполненные влагой, уходят на дно или плавают торчащими из воды «топляками».

Светлана понаблюдала, как сводили ширму сплавщики, посочувствовала им молча, глядя, с каким напряжением они крутят ручки лебёдок, и отправилась в посёлок. Ей надо было попасть на улицу Гагарина к редактору стенгазеты, о которой она собиралась написать. Она шла и удивлялась: надо же, здесь и улицы сплошь речные да сплавные - Речная, Катерная, Якорная, Сосновая, Канатная... Но и космонавтов сплавщики, видно, тоже уважают: рядом с улицей Гагарина была улица Титова.

Светлана поёжилась: холодно. Весь день солнце боролось с тучами и ветром. Ветер зло и порывисто рвал с деревьев последние листья, швырял их на землю целыми пригоршнями. Или, хвастаясь силой, поднимал с земли целые горы сухого осеннего золота, и вот уже завертелись листья в бешеном танце,  и всё терялось в рыжей метели. Ветер свистел, улюлюкал, рычал и бросал в небо, в лицо прохожих сухие листья, бессовестно оголял деревья. Злорадно хохоча, он винтом вворачивался в стаи туч, как волк, выискивая среди стада самую пушистую, кудрявую, и вгрызался в её тело. Тучи, суетясь, стремглав бросались туда, куда, играя, направлял их злой ветер, и в образовавшуюся брешь прорывались лучи солнца.

Под напором ветра тучи разомкнули свой суровый, хмурый строй. Одинокий солнечный лучик проскользнул вниз... О, чудо! Поникшая замерзшая осинка около одного из домов заполыхала, как костер. Всеми своими листочками деревце затрепетало под лучами солнца, веточки, казалось, потянулись вверх, к живительному теплу. Это была невероятная картина: хмурая улица, неприветливые серые дома - и единственное яркое пятно на сумрачном фоне, горящее, манившее к себе взгляд...

Светлана вошла в крайний, первый на улице Гагарина дом, построенный из бруса, покрашенного в голубой цвет. Краска почти всюду потрескалась, и дом выглядел, как многоглазая диковинная рыба с голубой чешуей.

Светлана поднялась на второй этаж на темноватую площадку, придавила кнопку звонка. Дверь открыла женщина с загорелым морщинистым лицом. На ней было синее строгое платье, на плечах - пуховая шаль, на ногах валенки. Светлана вгляделась и внутренне ахнула: да ведь это Валентина Юрьевна, бывший директор их школы.

- Что вы хотели? Вы к кому?

- Валентина Юрьевна, а вы меня узнаете? Я - Светлана Рябинина из восьмого «Б», из третьей школы.

- Ну-ка, ну-ка... - Валентина Юрьевна провела Светлану за руку в прихожую, где было очень светло от лампы дневного света на потолке. Она ещё раз внимательно посмотрела на Светлану:

- Ну-ка, ну-ка... А ведь действительно, Рябинина! - и она улыбнулась широко-широко, как делала это на уроках, если в неугомонном восьмом «Б», где она вела литературу до ухода на пенсию, не пришлось поставить ни одной двойки. Валентина Юрьевна обняла Светлану - была она невысокого роста, грузная, волосы, как и прежде, коротко стрижены, пока еще не седые, и глаза – те же: карие, строгие, ясные.

- Викеша, ты только посмотри, какая у нас гостья неожиданная. Нет, подумать только, Светочка Рябинина!.. Выросла, повзрослела, похорошела...

Из другой двери в прихожую вышел совершенно седой старик, намного выше Светланы, а уж Валентины Юрьевны - тем более. Он был тоже тепло одет - коричневый свитер-самовяз, во рту торчал пустой мундштук для сигарет с головкой Мефистофеля. Над серыми вислыми усами - крупный крючковатый нос, а глаза притаились в глубоких глазницах.

- Викеша, ты только посмотри, кто к нам пришел - Светочка Рябинина из моей школы. Я у них литературу преподавала до восьмого класса. А теперь кто у вас?

- Анна Павловна.

- О! Это хорошо. Она - отличный преподаватель. Пожалуй, самый лучший в городе.

- И мы тоже так считаем, - Светлана улыбнулась.

- Да какими ветрами ты ко мне? Как нашла? Подумать только, Светочка Рябинина! Ты знаешь, Викеша, она такие гримасы уморительные строила: вот так - вздёрнет нос, губу.

Сразу ясно - недовольна. Слова не скажет, а выразит своё неудовольствие. Да что мы здесь стоим, проходи, проходи! – Валентина Юрьевна, обнимая Светлану за плечи, повела её в комнату. Было видно, что она от души рада ей, а Светлане стало неловко.

«Поросята мы, - подумала она. - Ушла Валентина Юрьевна из школы, и мы про неё забыли. Бревна, а не люди». А ведь многие доверяли ей свои тайны, обращались за советом, шли за миром в случае ссоры. Да и для Светланы она была первым уважаемым человеком после матери, и как случилось, что ушла Валентина Юрьевна из школы, а они её забыли, вот этого Светлана не могла понять.

Она окинула взглядом опрятную комнату, где стояли два полированных шкафа с книгами, сервант, на котором лежали свернутые в трубку листы ватманской бумаги, наверное, стенгазеты. У одной из стен - софа, два кресла, у другой - телевизор «Кристалл» и радиоприёмник на тонких чёрных ножках. На полу - огромный мягкий ковер, на стене, над софой - тоже. А на стенном ковре - у Светланы даже дух заняло - висела шашка в простых обшарпанных ножнах с позеленевшей медной табличкой.

- Да как же ты меня нашла? - спросила вновь Валентина Юрьевна, усаживая Светлану на софу и опускаясь рядом с ней. Светлана замялась немного, чувствуя, что сделает ей больно, ответила:

- Вообще-то я к Викентию Денисычу...

- А-а... - тень печали мелькнула в карих глазах Валентины Юрьевны, но она бесшабашно махнула рукой. – Ну, все равно я рада тебе. Викеша, а это твоя, оказывается, гостья! - крикнула она ушедшему в другую комнату мужу. - Ну, а я пойду заварю чайку. Подумать только - Светочка Рябинина... - пробормотала она, уходя. - Совсем выросла...

Викентий Денисович вышел к Светлане с книгой в руках. Во рту по-прежнему торчал «Мефистофель».

-Ну-с... Я слушаю вас. Чем могу служить? - голос у него оказался необычно звучным, командирским. Да и держался он прямо, подтянуто. Светлана знала от матери, что он долго служил в армии, был казачьим офицером до революции. Потому Светлана во все глаза рассматривала его: ведь это же надо, увидела человека почти из прошлого века. И сколько же ему лет? Семьдесят, восемьдесят?

- Так чем могу служить? - повторил, хмурясь, Викентий Денисович. Не понравилось ему молчание неожиданной гостьи.

Светлана коротко объяснила, что ей нужно, и Викентий Денисович улыбнулся светлой, совсем дед-морозовской улыбкой, подошел к серванту, взял рулон ватмана, протянул Светлане:

- Пожалуйста, смотрите...

Светлане понравилась стенгазета: красочная, много материалов, умело развёрстанных. До сих пор ей чаще приходилось видеть стенгазеты иные - с огромным, посвященным празднику рисунком, скучной передовой статьей на тему ударного предпраздничного труда, да раздел юмора и сатиры с наклеенными картинками из различных календарей. А в этой - всё, как в городской газете. С той лишь разницей, что текст напечатан на машинке, а рисунки не клишированы - нарисованы художником, встречались и фотоснимки.

Светлана разворачивала лист за листом и думала уважительно: сколько же надо терпения и любви иметь к делу, чтобы сделать стенгазету такой интересной, всем нужной.

Викентий Денисович сидел рядом, посапывал мундштуком и давал краткие комментарии. Особенно Светлане понравилась статья про главного механика Миронова, который, имея в своём ведении материальные ценности, за два года работы отгрохал дом-особняк, купил машину... И много ещё чего натворил, о чём было написано в статье, подписанной самим Викентием Денисовичем, который был народным контролером. Партийная организация сплавной конторы не оставила без внимания «деловитость» Миронова в свою, личную сторону. Его судили на товарищеском суде, но поскольку он всенародно покаялся, вернул сумму причинённого ущерба, его дело не передали в народный суд.

- Он работает по-прежнему главным механиком? – спросила Светлана.

Викентий Денисович отрицательно покачал головой:

- Нет, сейчас Миронов - разнорабочий. Всё выплатил, до последней копеечки, машину продал...

- А почему же его дело не передали в народный суд? - недоумевала Светлана. - Ведь вор же, вор!

- Милая девушка, всё не так просто... Можно было бы и в суд, да ведь у него трое детей. Ну, посадят Миронова за решётку... А дети? Детям как потом в глаза другим детям смотреть, ведь их отец - вор, в тюрьму сел? Не пропали бы они, а вот душевную травму им значительную нанесли бы. Мы ведь и о детях обязаны думать, о своих, о чужих - они наши дети, советские, потому и воспитывать мы их должны сообща. Я сам и предложил не передавать дело в народный суд. Ну, а если Миронову урок впрок не пойдет, тогда...

- А потом опять механиком будет?

- Разве что на буксире, а главным - никогда.

Они долго беседовали, пока их разговор не прервала Валентина Юрьевна, поманив мужа пальцем на кухню. Викентий Денисович ушёл и вернулся, торжественно неся перед собой никелированный самоварчик. Следом шествовала Валентина Юрьевна, держа на вытянутых руках чёрный раскрашенный яркими цветами поднос с чайными чашками и розетками, наполненными вареньем.

А потом пили чай с клубничным, черничным, голубичным вареньем и вспоминали годы работы Валентины Юрьевны в школе, не замечая, что за окном уже стемнело. И Светлана чувствовала себя уютно от ласковой доброжелательности хозяев.

- Ох, - спохватилась Валентина Юрьевна, когда настенные часы отзвонили восемь раз, - скоро последний паром, а мы заговорились... Викеша, проводи девочку до пристани.

Светлана одевалась в прихожей, а Валентина Юрьевна придирчиво следила, чтобы были тщательно застегнуты пуговицы на её пальто и у Викентия Денисовича на шубе, проверила, есть ли на шее мужа шарф.

В сопровождении Викентия Денисовича Светлана шла по слабо освещённым улицам Моторного. Она думала, что старик будет задерживать её, но Викентий Денисович шагал споро, широко, так, что Светлана сама еле поспевала за ним.

- Викентий Денисович, а вы в восемнадцатом году здесь не были? - спросила Светлана, вспомнив про шашку.

- Нет, милая девушка, я здесь тогда не был. Я служил в Первой конной.

- Правда? А Буденного видели?

- К сожалению, лично не знаком, но видел его на митингах: я ведь командовал всего-навсего взводом. А рос под Оренбургом в казачьей семье, учился в Сибирском кадетском корпусе, службу потом начал в Сибирском казачьем войске в тринадцатом году. Дерзок был с начальством, потому как только началась первая война с германцем, меня сразу же отправили на фронт, думали, погибну, а я выжил. И на счастье мое, в одном со мной эскадроне служил мой двоюродный брат, он был большевиком. Он-то меня и научил уму-разуму, мы с ним потом и у Буденного служили, он погиб в гражданскую, а я вот жив. И во вторую германскую довелось повоевать. В этот раз меня никто не посылал, я сам добровольцем пошел в ополчение. Мы тогда жили с Валентиной Юрьевной в Москве, поженились перед самой войной, она была такая молоденькая, ясная вся... И работали мы в одной школе, я ведь и здесь, в Верхнем, тоже в школе трудился, но не в вашей, а на Моторном...

- А как же вы здесь оказались, в нашем городе? - удивилась Светлана.

- Видите ли, Светлана, я сюда прибыл в конце войны, и не по своей воле... После плена, - Викентий Денисович замолчал, и если бы Светлана увидела его лицо, то на нём совсем не было хоть и строгого, но в то же время и добродушного выражения, его лицо было суровым и печальным, однако было темно, и Светлана ничего не увидела, но сердцем поняла, что надо изменить тему разговора.

- У нас в школе есть отряд поисковый. Мы решили изучить историю всех памятников и обелисков в нашем районе. Вот сейчас ищем родственников тех красноармейцев, что похоронены в Старом парке, знаете, там сейчас новый памятник установлен. Сначала казалось всё легко - обратись в музей или архив, и там обо всём расскажут, а на самом деле это очень нелегко: не всё документы есть в архиве, тем более в музее.  А ещё мы ищем наших бывших выпускников, кто воевал, кто погиб...

Викентий Денисович молча слушал девушку. И, лишь подойдя к пристани, сказал:

- Это вы хорошо придумали. Мы, живые, должны знать о тех, кто отдал свои жизни за нашу жизнь. Должны знать и никогда не забывать.

Светлана едва успела на последний паром, а то пришлось бы топать по мокрой и длинной ширме. А путешествие это не из приятных.

На катерке, кроме Светланы, переправлялись в город несколько рабочих-сплавщиков. Когда она сходила по трапу на городскую пристань, её кто-то дернул за рукав. Светлана сердито оглянулась. Перед ней стоял Олег Власенко из десятого «В», секретарь комсомольской организации школы. Он жил на Моторном, как многие «вэшники».

- Свет, откуда ты?

- Я? - Светлана растерялась: увидеть Олега она не ожидала.

- Олег! - закричали с катера. - Скорее! Отваливаем!

Власенко рванулся к парому, ногой коснулся уже сходни, но остановился и крикнул своему другу Борьке Кузьмину:

- Борь! Скажи моим, пусть не беспокоятся, я приду позднее!

Катер зарычал мотором, обдал Светлану и Олега брызгами, отплыл медленно к далекой цепочке огней на другом берегу реки, а с катера раздалось что-то задиристо-весёлое, но ветер отнес в сторону этот крик.

- Тебя проводить?

- Зачем? Подойдет автобус, сяду и поеду, - ответила Светлана Олегу. - Как раз к дому подъеду.

- Ну, я тоже подожду с тобой автобус. А ты чего в школе не была?

- Отпросилась, - Светлана насторожилась.

- Отпросились всем классом, да? Я ведь знаю, из ваших никто не пришел сегодня.

- А знаешь, что же спрашиваешь? - засмеялась Светлана. - И чего так беспокоишься о нас?

- А всё-таки вы свиньи: Марию Николаевну подвели. Такой скандал на всю школу устроили. Педсовет сегодня был.

- Марию Николаевну жалко, - вздохнула Светлана. - Она хорошая. Но ведь дело сделано. Это, знаешь, борьба за справедливость.

- Глупость это, а не борьба! - рассердился Олег. - Позор! Комитетчики-прогульщики!

- Да еще и зачинщики!

- Что-что? - не понял Олег.

- Зачинщики, говорю. Это же я первая сказала, что не придём в школу, я же не думала, что все поддержат.

- Думать надо было! Что вот делать с тобой? Обсуждать на комитете?

- А ты не говори никому, что я тебе сейчас сказала, ведь и так бы не узнал, если бы меня не встретил, - рассмеялась Светлана. – Считай, не видел меня и ничего не слышал.

Вдали мелькнул свет фар, и через несколько минут к остановке подкатил «Икарус». Светлана вошла в автобус, Олег - следом. Улыбнулся шутливо:

- Навязался в провожатые, так уж домой провожу. Не возражаешь?

Алина Дмитриевна, несмотря на  предупреждение Кузьмы Петровича, всё-таки не сдержалась и на следующий день почти половину урока вместо биологии преподавала классу правила поведения. «Бэшники» молча занимались своими делами, и это равнодушие к её словам все больше и больше раздражало Новикову, но она совсем не предполагала, что слова Кузьмы Петровича так сильно залягут ей в сердце: «Я всю жизнь отдала ученикам, честно выполняла свои обязанности, учила их тому, что сама знала, это - последний мой выпуск... Почему именно с ними я не могу найти общий язык?»

- ...Одним словом, эту вашу выходку комсомольская группа класса должна обсудить и оценить должным образом, а зачинщики должны понести справедливое наказание. Не ждите, когда за это дело возьмется администрация.

В глазах ребят мелькнул интерес: как это - самим себя наказывать?

- Вот-вот... Именно наказать зачинщиков, - повторила Новикова, - я уверена, это – Ерошкин и Оленьков!

Кто-то хихикнул, но Алина Дмитриевна не обратила на это никакого внимания.

- А чё - Ерошкин, чё - Ерошкин! - завертелся на своей первой парте Сенечка. - Чуть что - сразу - Ерошкин!

- Вот как получишь выговор, тогда узнаешь «чё Ерошкин», - передразнила его Алина Дмитриевна.

- Вам бы одни крайности: исключить из школы, выговор дать...

- Кто... это... ска-зал! - медленно, по слогам выговорила Новикова, и её лицо залилось краской. - Я спрашиваю: кто это сказал?

Все молчали.

- Что боитесь признаться, или стало, наконец, стыдно?

- Это я сказала, - поднялась Светлана.

- Ты-ы?! Ну, знаешь, я от тебя не ожидала, Рябинина!

- А разве не правда? - Светлана сморщила нос. - Оленькова с Окунем после драки предлагали исключить из школы, а Игорь и не виноват был, Ерошкину - выговор, а он тоже не виноват.

- То, что я предлагала, например, Окуня исключить из школы, ему на пользу пошло. Он, кстати, был вчера на занятиях. И Таня Лошкарева тоже. А вот вы...

Все разом оглянулись.

- Я не знала! - пискнула Таня, самая тихая девочка в десятом классе, всегда аккуратная, в форме. В колхозе она не была - болела.

Но ребята разглядывали не её, а Окуня. Васька улыбался неуверенно тонкими губами.

- Рыба, ты был вчера в школе? - громко спросил Оленьков.

- Был. А что? Я должен делать, как все? Люди в воду - и дурак в воду? А я не дурак, немного умный!

Никто больше не сказал ни слова, просто отвернулись. Окуню стало не по себе: такое было совсем не в духе десятого «Б», он ожидал возмущения и приготовился к нему. А тут одноклассники, не сговариваясь, «окатили» его презрением.

Но едва закрылась дверь за Алиной Дмитриевной, как Оленьков очутился перед Васькой.

- Ну, Рыба! - зловеще произнес Оленьков.

- Оставь его, Игорь, чего с ним связываться, - удержал за рукав занесенную руку Сергей Герцев.

- Игорь! Перестань сейчас же! - закричала Ольга Колесникова, и Оленьков, вырвав рукав пиджака из руки Герцева, выбежал из класса.

Следом за Игорем потянулись и остальные десятиклассники. Окунь остался в классе один...

Следующим уроком была химия. В класс вошла Людмила Владимировна, вслед за ней - Алина Дмитриевна и незнакомая девушка в отлично сшитом платье защитного цвета. Через плечо перекинута небольшая чёрная сумка на ремне. Алина Дмитриевна подошла к столу, девушка осталась стоять у дверей.

Была она высокого роста, стройная и подтянутая, с гордо вскинутой головой. Лицо смуглое, черные глаза опушены длинными ресницами, а между аккуратных ровных бровей прилепилась черная мушка-точечка. Она была красива, эта, неизвестная классу, девушка.

Алина Дмитриевна представила незнакомку:

- Виктория Осипова. Она будет учиться в нашем классе. Приехала из Фрунзе, её папа - офицер, полковник... - Алина Дмитриевна с особым удовольствием произнесла  - «полковник», почти пропела.

- А что, её папа тоже будет с нами учиться? - невинно поинтересовалась Светлана.

Ребята засмеялись, даже Людмила Владимировна сдержанно улыбнулась. Она собиралась «отомстить» за сорванный урок, проведя сегодняшний в ледяном официальном тоне, но «бэшники» - это «бэшники»: они умели не только разозлить, могли и просто беззлобно шутить, не хочешь - засмеешься.

Улыбнулась неожиданно для всех и Новикова:

- Света, ну при чем тут папа Виктории?

- А зачем тогда знать про её папу-полковника? - Светлана почему-то почувствовала к незнакомке неприязнь, такое с ней бывало редко, чтобы вот так, с первого взгляда, невзлюбить человека: несмотря на ершистый характер она была неспособна причинить человеку зло.

- Наивный ты человек, Света! - крутнулся к ней Сенечка Ерошкин, пай-мальчик с детской непосредственностью в глазах, что, впрочем, не мешало ему быть первым двоечником в классе. - Папа - полковник, значит, девочку обижать нельзя, а то папе пожалуется, и он приведет сюда роту солдат и вздрючит всех по полной программе.

Класс захохотал, поглядывая на Осипову, как прореагирует. Она никак не прореагировала, бесстрастно и холодно смотрела на ребят. Алина Дмитриевна улыбнулась ей и бархатистым голосом пропела:

- Ты, Виточка, - тут кто-то хмыкнул, мол, вот это да: с первого дня и сразу - в любимицы, ибо только своих любимцев Алина Дмитриевна называла так ласково, но в десятом «Б» такого обращения еще никто не удостаивался, кроме тихони Лошкарёвой.

- Ты, Виточка, - повторила Алина Дмитриевна, - садись пока на последнюю парту, а там что-нибудь придумаем. Оленьков, пересядь к Герцеву.

Новенькая с легкой усмешкой на припухлых губах, не спеша, зашагала по классу.

Оленьков и не думал выполнять распоряжение Алины Дмитриевны, ждал, как поступит новенькая. А новенькая лишь на секунду задержалась посреди класса, бросила оценивающий взгляд на Игоря, потом - на Герцева, и села рядом с Герцевым.

Девчонки зашушукались, Светлана отвернулась к окну, и Настенька Веселова заметила, как скривились губы у подруги.

За окном было чудо. Белый, изумительно чистый снег мягким пухом укрывал землю. Первый снег... Он всегда наполнял сердце Светланы легкой, прозрачной радостью, но сейчас ей на сердце легла грусть: «Вот вам, девочки, шах и мат, - думала она, увидев, что Герцев зашептал что-то новенькой. - Строчите ему записочки, а она... Вот уж имечко кстати - Виктория, победительница...»

- Рябинина, опять ты о чём-то мечтаешь? - Людмила Владимировна смотрела на Светлану. - Я просто не пойму, чем забита на моих уроках твоя голова?

- Снег, - Светлана оторвала взгляд от окна с трудом, ей хотелось смотреть и смотреть на снежное, пока никем не истоптанное покрывало.

- Что - снег? - не поняла Людмила Владимировна. – При чём тут снег?

- Первый снег, белый снег... - пожимает плечами Светлана, мол, что тут непонятного.

- Людмила Владимировна, - подал голос Герцев, - если выражаться языком химии - аш два о в твердом состоянии, - он явно рисовался перед Викторией.

- Сережа, он же мягкий и пушистый, разве не видишь?

Герцев замолчал: на него смотрела та Светлана, что была в Старом парке.

Светлана не любила всякие собрания и заседания, сидела на них, позевывая потихоньку, иногда бросая задиристые словечки, и всегда с нетерпением ожидала, когда же прекратится скучное чтение с бумажек, часто заранее данных ораторам. Зевала она и на заседаниях комитета, особенно если обсуждался план работы, в котором из года в год повторялись одни и те же мероприятия, нового ничего не добавлялось. А если и добавлялось, то все равно могло быть вычеркнутым, когда план работы комсомольской организации проверялся завучем школы Агнессой Викторовной, которая больше всего на свете боялась, «как бы чего не вышло и не разгневалось начальство». Потому всё, что казалось ей необычным, что могло, на её взгляд, вызвать раздражение руководящих товарищей из гороно, она беспощадно вычеркивала. Как бы ни протестовал Олег Власенко, у нее был на все один ответ: «За вопросы воспитания учащихся отвечаю я, и никто иной!». И потому, выйдя на улицу после очередного заседания в комитете комсомола вместе с Настей, Светлана с наслаждением вдохнула морозный свежий воздух, кивнула вдоль улицы, мол, идём пешком. И они пошли, не спеша, разговаривая обо всем, что приходило в голову.

Настя дошла со Светланой до своего переулка, попрощавшись, свернула в сторону, а Светлана направилась к железнодорожному вокзалу: автобус ждать долго, к тому же - холодно. Это вам не Сочи, а город Верхний, и течет холодная река Тавда, а не плещется Чёрное море. Да и на календаре - декабрь, не лето с красным солнышком. Так что надеяться надо на «одиннадцатый маршрут», то есть на собственные ноги. А пешеходный мост через железнодорожные пути – самый надёжный путь домой.

- Свет! - окликнул Рябинину знакомый голос.

Светлана оглянулась: её догонял Олег Власенко. Она улыбнулась, на сердце затеплилось, ведь «вэшники» давно уже ушли, а он, значит, шёл следом, таился, пока Настя была рядом с ней.

- Можно тебя проводить?

- Конечно, можно. А что же раньше не подошел?

- Так... Вы шли, о своём говорили, не хотел встревать, я человек воспитанный. Давай помогу, - перехватил Олег её портфель.

- Воспитанный, это точно. И вообще - хороший парень, - она говорила задумчиво, словно для себя.

- Не хвали - перехвалишь! - Олег задрал нос.

- Да тебя разве перехвалишь? Ты со всех сторон положительный человек: и умный, и деловой, и учишься хорошо, и общественник...

- Постой, постой... Что-то ты слова какие-то знакомые говоришь, - подозрительно перебил девушку Олег.

- Конечно, знакомые! Ведь это ты так расписываешь меня в своем классе, неудобно даже, - сердито ответила ему Светлана. - С чего бы это вдруг, а?

- Откуда слыхала? - мрачно поинтересовался Олег.

- Девчонки ваши сказали. Ой, смотри, Олег, как здорово! - Светлана плавно повела рукой, показывая на гирлянды огней, сверкающие со всех сторон пешеходного моста, что перекинулся через станционные пути. - Вот сколько хожу здесь, а не перестаю удивляться, до чего красиво.

Светлана посмотрела вниз, на отходящий пассажирский поезд, подумала: «Вот и мы скоро уедем в другие города учиться».

Но долго на мосту, насквозь продуваемом ветром, не постоишь - от ветра вилась по деревянному настилу позёмка. И Светлана тронула Олега за рукав: пошли.

Возле её дома Олег, прощаясь, попросил:

- Можно я завтра с вами пойду?

Светлана сначала не поняла, о чем это он, но вспомнила, что сегодня на комитете говорили о будущем школьном музее, и она сказала, что намечена встреча с сестрой одного из погибших красноармейцев, похороненных в Старом парке.

- Пожалуйста, завтра в девять у «России», - она помахала Олегу рукой и скрылась в подъезде.

Олег поднял воротник полушубка, быстро зашагал к пристани. Он и сам не понимал, как вдруг получилось, что Светка Рябинина стала ему не просто хорошим другом. Наверное, всё началось с того самого осеннего вечера, когда он встретил Светку на речной пристани, а потом и проводил домой. Шел обратно по слабо освещенной сведенной ширме и думал о том, что произошло в десятом «Б». И как-то само собой получилось, что стал думать о ней, и ему, привыкшему к дисциплине - отец держал его в строгости, - было странно, как это - девчонка зачинщик «бунта». Стал приглядываться к ней в школе, прислушиваться к её колючим репликам во время заседаний комитета комсомола, и с каждым разом ему всё было интереснее с ней разговаривать, хотя разговоры-то в сущности, были обычные, связанные с комсомольской работой. И вот, наконец, осмелился проводить девушку домой.

Олег шёл тропой, по которой зимой жители Моторного добирались по реке, закованной в лёд, в свой посёлок. В глаза ему бил прожекторный луч от конторы сплавучастка, и ему неожиданно вспомнился недавно прошедший в кинотеатре фильм «Экипаж». Фильм классный, хотя отец сказал, что там много нереального, рассчитанного на пацанов, а уж отец знает, что говорит: сам летал на больших самолетах, но по состоянию здоровья сейчас пилот на биплане-«аннушке», работает на местном аэродроме. Олег тоже решил, что его путь после школы - в авиационное училище, но будет он  механиком, поскольку не может быть летчиком - дальтоник... И вот будет Олег - элегантный и красивый, как артист Леонид Филатов в том фильме, и встретит однажды где-нибудь Светку Рябинину, может, даже и за рубежом. Будут объятия, поцелуи... Или нет - случится авария, а он совершит что-нибудь героическое... Начнется шум, кто, мол, этот молодец, налетят корреспонденты, и первой будет она, ведь, кажется, Светка собирается поступать на факультет журналистики, а он - неузнаваемый, весь в бинтах, обожженный. Нет, пожалуй, обожженный, это не совсем красиво, пусть будет нога поломана или рука... Одним словом, она не узнает его сразу. А потом... Однако Олегу хочется, чтобы всё было не потом, а в скором будущем. Он сбил шапку на затылок, распрямил плечи. А снег скрипел под ботинками, подтрунивая: «Влюбится, не влюбится... влюбится - не влюбится…»

- Влюбится! - отчеканил Олег. - Влюбится! Все равно добьюсь своего!

Светлана пришла к кинотеатру «Россия», где обычно в их маленьком городке проходили свидания влюбленных и деловые встречи, ровно в девять часов. Издалека она увидела Олега Власенко, сидевшего на скамейке под афишами. Олег втянул голову в поднятый воротник чёрного полушубка, засунул руки в карманы, нахохлился и сгорбился, как воробей на ветке. Олег тоже заметил девушку, призывно замахал рукой в черной кожаной перчатке, встал и направился навстречу Светлане, улыбаясь светло-карими глазами.

- Привет, - шевельнул сведенными от холода губами, еле выговорил упрек. - А-а-паз-з-ды-ваешь...

- Ничего подобного! - Светлана кивнула на часы, вмонтированные в фасад кинотеатра. - Ровно девять часов. А вон и Настя! - показала она рукой на бегущую от автобусной остановки Настю Веселову. - Все в сборе.

- А-а а к-к-к-у-д-а-а п-поедем?

Светлана вытащила из кармана бумажку с адресом:

- Во, улица Речная, 11... Это, кажется, на Моторном? Да, Олег?

- Разыгрываешь... - не поверил Олег.

- Очень надо! Смотри сам - улица Речная, одиннадцать.

Зыбина Антонина Павловна, сестра Михаила Зыбина, одного из тех, кто похоронен в Старом парке, - поднесла к глазам Олега бумажку. - Смотри, Фома-неверующий!

- Точно! Да это же баба Тоня, это же рядом с нами! - изумился Олег.

- Вот дела, а? Ну, если так, то пошли, - и Олег направился к автобусной остановке, подхватив девчонок под руки.

Светлана деликатно освободила руку, глядя на неё, и Настя сделала то же самое. Олег покосился карим глазом на Светлану, ничего не сказал.

До посёлка Моторного они добрались быстро: повезло с автобусом. Только подошли к остановке, и автобус подкатил, распахнул радушно двери. В автобусе они отогрелись: отопление работало отлично. Олег распахнул полушубок, концы красного в синюю клетку шарфа выбились наружу, черную кроличью шапку сбил на затылок – русый, с рыжиной,  чуб упал на лоб. Олег удивился, что до сих пор не знал, кто такая баба Тоня:

- Вот дела, а?

Автобус перевёз их через реку по укатанной автомобильной дороге, которую строили каждый год. Едва окрепнет лед, с двух сторон устанавливали мотопомпы и качали ледяную воду прямо из реки на дорогу. От луж шёл пар, словно вода была горячая, специально нагретая. А на дороге намерзала такая плотная корка, что автомобили могли идти в поселок напрямик, а не в объезд через мост, почти до самого ледохода. И то эту ледяную дорогу приходилось взрывать.

Улица Речная была сразу же за дамбой, вся из уютных бревенчатых домиков. Они шли по узкой, протоптанной в снегу, тропинке под молчаливыми закуржавелыми деревьями.

- А красиво у вас здесь, наверное, летом, - нарушила молчание Светлана.

- Красиво, - откликнулся Олег. - Это верно. Дело у нас тут поставлено чётко, деревья подрезают, белят.  Я сам два тополя посадил, - похвалился Олег.

- Нашел чем хвастать! - усмехнулась Светлана. - Вот если бы целый сад - это да!

- А знаете, - сказала всю дорогу молчавшая Настя, - я читала, что в одной стране молодые люди, прежде чем пожениться, обязаны посадить по пять деревьев каждый, причем фруктовых деревьев, дождаться, чтобы они принялись, а уж потом - женятся. А если разводятся, то - десять.

- Если б у нас так было, то вокруг давно бы уже был цветущий сад, - засмеялась Светлана, - особенно от разводов. - Она вспомнила про брата своего Володьку и его девушку Наташу. Торбачёв как-то сказал, что она вышла замуж.

- А вот здесь я живу, - Олег показал на дом, который отличался от соседних лишь номером да щелью в калитке, куда запихивались газеты и письма.

Светлана заметила, что на Речной все дома похожи, как близнецы, лишь ящики почтовые у всех разные - голубые покупные, самодельные фанерные, а на одних воротах она увидела позеленевшую медную коробку с отчеканенным голубем с конвертом в клюве.

- Да-а... жители этой улицы не отличаются фантазией: дома один не другой похожи, как близнецы, - иронически заметила Светлана. - Хоть бы наличники сделали резные или бы ворота разной краской покрасили...

- Это не жители, а проектировщики виноваты, что всем стандартные проекты на постройку домов выдают, - возразил Олег. - И попробуй отступить от проекта. Я помню, отец хотел что-то пристроить не по проекту, так заставили снести. А что краска одинаковая, так берут, какая в магазине есть, а она там тоже одинаковая. А знаете что? Зайдем ко мне, - предложил Олег девушкам, впрочем, не надеясь на положительный ответ. - Я на той неделе новый диск купил, эстрада наша и чешская...

- Нашел чем удивить, - хмыкнула Светлана. - И вообще мы не к тебе собирались, а к Зыбиной, веди-ка лучше к ней.

- Да вот же! - и Олег сошел с узенькой тропиночки на просторную, очищенную от снега площадку перед воротами традиционного зеленого цвета.

Домик бабы Тони был тоже похож на рядом стоящие. Крыша - из серого шифера, палисадник с утонувшими в снегу кустами. Вот бревна, из которых срублен дом, почернее, чем у других, и окна вымыты до хрустального блеска. Хозяева частных домов всегда очень чисто моют окна, видимо, считают, что окна - лицо дома, его глаза. И занавесок, таких радостно-красивых, не увидишь на окнах многоэтажных домов, там чаще всего плотные шторы на все окно, словно хозяева квартир боятся, что кто-то подсмотрит их жизнь.

- А у тебя-то, Олег, снега перед воротами - утонешь, - кольнула Светлана Олега усмешкой.

Тот смутился, невнятно что-то пробормотал и поспешно ухватился за большое кольцо щеколды, чтобы открыть калитку.

- Погоди, Олег, - предостерегла его Светлане, - а нас не съест волкодав во дворе? Видишь, тут написано: «Осторожно, злая собака».

- Да что вы! Этот волкодав - во, с мою перчатку, правда, злющая очень, - он открыл калитку, с опаской заглянул во двор и широким жестом предложил девушкам войти: - Прошу...

- Нет уж, иди вперед сам, - подтолкнула его Светлана, помня про «злющую очень» собаку.

Олег храбро шагнул во двор, высматривая Жучку, лохматую маленькую собачонку. Характер у Жучки был сварливый и зловредный, она брехала даже на больших псов до того визгливо-отчаянно, что они восвояси убирались подальше от Жучкиной подворотни. Слушая, как Жучка беспрестанно лает на прохожих и заблудших на улицу посторонних собак, Олег часто думал, что мнение «каковы хозяева, таковы и животные», довольно неверное - Жучка начисто своим поведением опровергала общепринятое мнение и характером своим совсем не походила на бабу Тоню.

Во дворе вредной собачонки не было, и Олег пошел по дощатому, чисто выметенному тротуарчику в три доски. А когда он поднялся на крашенное, как и ворота, зеленой краской крыльцо, за дверями залаяла Жучка, сразу оглушив ребят. Тотчас раздался звонкий голос бабы Тони:

- Уймишь, вредина, - прошепелявила она, - вот я ужо тебя!

Жучка умолкла, а на пороге возникла невысокая полная старушка, как видно, очень весёлого нрава: лицо её сияло беззубой улыбкой, жгуче-чёрные молодые глаза смеялись, от них разбежались лучики-морщинки. Никогда Светлана ещё не видела такой весёлой старухи.

- Батюшки, да ко мне гошти! - всплеснула старушка руками. - Быштро, быштро в дом, выштудите мне вше...

Баба Тоня, вытирая на ходу руки, выбеленные в муке, о льняное полотенце, перекинутое через плечо, провела их на кухню, заставив раздеться в маленькой прихожей, обшитой фанерными листами, выкрашенными белой краской. Они сели на толстенные, крепко сколоченные табуреты, и Олег сказал:

- Баба Тоня, мы по делу к вам пришли, поговорить надо.

- Шешашь... - ответила старушка и ушла, а вернувшись, улыбнулась им, показав целый рот белейших зубов. - Мне зубы недавно сделали новые, а я всё привыкнуть к ним не могу, - объяснила она чисто, без шепелявости. - Эти зубки хороши, да не мои. Ой, да у меня пироги горят! - хлопнула себя по бокам баба Тоня и кинулась проворно к русской, пышущей жаром, печке. - Заболталась я с вами, варнаками... У меня ведь сегодня день рождения, ровно семьдесят годков сравнялось, юбилей, как говорят по-нонешнему.

- А мы не знали, извините, невпопад пришли, - смутился Олег, глянул вопросительно на Светлану.

- Ну дак што, не знали... И я вас ране не знала, окромя Олежки.

Баба Тоня ловко управлялась у печи, не замолкая ни на минуту, и Светлана никак не могла даже словечко вставить в этот быстрый, окающий поток слов.

- Внучки мои придут сёдни, я им пирожков напекла... У вас ведь в городе таких печек нет. И вкус у пирожков уже не тот.

А внучки у меня хорошие, два паренька да три девчушки. Трое - вроде вас, школьники...

«Знаем твоих внуков, - подумал Олег, - приходят к тебе только на пирожки». Внуков её Олег действительно знал: два здоровенных парня, пожалуй, их постарше, и девчонки, две еще маленькие, а третья - наимоднейшая девица-десятиклассница из девятой школы. Появлялись они во дворе бабушки в конце лета, когда поспевали овощи и смородина с малиной.

Баба Тоня достала ухватом из печи жаровню, и у Светланы глаза разгорелись, слюнки потекли от взгляда на желто-коричневую корочку яичницы. Старушка поставила жаровню на край плиты, в ярко-красное чрево раскалённой русской печи задвинула два листа-противня с пирожками и закрыла печь заслонкой. Потом вымыла руки под умывальником, спрятанным в углу кухоньки за цветной занавеской.

Баба Тоня освободила край кухонного стола, вытерла тряпицей голубую, в клетку, клеёнку и пригласила ребят:

- А ну-ко быстренько к столу! Яишня простынет!

И, несмотря на отнекивания, усадила их рядком возле стола, поставила перед каждым чашку с чаем и на тарелочках по куску яичной запеканки.

- Ну-ко, налетайте, - показала на горку румяных пирожков на фарфоровом блюде. - Хлеб да вода - молодецка еда, но никто еще от моих пирожков не отказывался. Снимайте пробу, - и придвинула ближе к ним блюдо с «отдохнувшими» под двумя полотенцами пирожками.

Руки ребят сами собой потянулись к пирожкам.

- А чаёк-то у меня андейский, к дню рождения припасла.

А то все грузинский беру, высший сорт, а быват, и чай номер тридцать шесть подвезут в нашу лавку, тоже знатный чаёк. А вот цайлонский не уважаю, он, конешно, хорош, но не по мне, - старушка долго еще расписывала качества всяких сортов чая: знала, видно, в них толк, а ребята молчали, уплетали пирожки.

Наконец, Светлана, справившись с яичницей и чаем, удивительно вкусным и ароматным, улучила момент и сказала:

- Антонина Павловна, а вы помните своего брата Михаила?

- Мишу? - переспросила старушка. - А как же! Он у нас видный был парень, и работник - золотые руки. А как пел, бывало, всё внутри переворачивается. А уж если плясать пойдёт... - старушка пригорюнилась, задумалась о чём-то своём, спохватившись, укорила: - Что же вы сразу не сказали, что про Мишу пришли спрашивать?

- У вас были еще братья?

- Были, были... Четверо нас было у матушки. Вася под городом Сталинградом погиб. Нам как принесли казённую бумагу, так матушке нашей шибко плохо было в тот день, сильно она убивалась по ём. Еще один мой брат, Ванюша, до войны помер, царствие ему небесное. Миша в парке нашем похоронен. Их, красноармейцев, которых белые порешили, сначала возле станции похоронили, а уж потом, не помню когда, выкопали да в парке схоронили, - она опять задумалась. - Да и мой-то мужик с войны тоже не вернулся. Это уж потом я опять замуж вышла. Дед-то мой, второй который, старшеньких моих не забижал, любил их, как родных, - Антонина Павловна вытерла кончиком головного платка, белого в чёрную крапинку, уголки глаз, где заблестели слезинки.

- Я вот вам чего покажу... - тяжко встала с табурета баба Тоня, совсем не похожая на ту женщину, что легко и быстро металась между столом и печью по кухне, и ушла куда-то в комнаты.

Она вернулась, торжественно неся перед собой чёрную шкатулку с инкрустацией из поблекшей, когда-то разноцветной соломки, и подала шкатулку Светлане, почувствовав в ней старшую, а сама опять занялась печкой, что-то двигала там, переставляла с места на место, вытирая порой платком глаза.

Светлана открыла шкатулку. Там лежали, завернутые в чистые тряпицы, несколько орденов и медалей. На самом дне - стопка стянутых резинкой наградных свидетельств.

- Дай, погляжу... - Олег взял один из узелков, развернул, и на ладони у него рубиновым светом зажёгся орден Красной Звезды.

- Ой, - пискнула Настя, увидев орден, а Олег на вытянутой ладони повернул орден к окну, и в пяти его лучах зажглись огоньки.

- Это Васин, - тихо сказала баба Тоня. - Там есть ещё медаль. Нам его награды друг привёз. Это уже потом, после казённой бумаги. В нашем городе в госпитале лечился. Знаете, на кладбище у самых ворот памятник стоит? Солдатик там со знаменем вылеплен... Это им, сердешным, кто в госпитале умер. Братская могила там... Ну, а друг Васин вылечился, к нам заходил. Очень рад был, что нас нашел... А остальные медали – деда моего, - старушка присела рядом с ними на табурет, замолчала.

- Геройский у вас был брат, Антонина Павловна... А вы не помните, в какой он школе до войны учился?

- Помню, как же... В школе возле почты. Олежка, ты никак там учишься?

Олег кивнул.

- Где же ему было ещё учиться? Одна тогда школа была.

- Антонина Павловна, мы музей хотим в школе открыть.

Рассказать о ребятах, кто учился у нас, а потом погиб. Фотографии собираем, с родными разговариваем, награды просим подарить, если есть. Вы не могли бы нам дать фотографии Васи и Михаила?

- Мишиной карточки у меня нет, а вот Васина есть, - старушка вновь ушла из кухни и принесла маленькую фотографию, какую раньше приклеивали на паспорт, - а больше нет. Не было тогда обычая сниматься, да и денег не было. А это он на паспорт снимался. Друг говорил, что Вася высылал нам с фронта карточку, да не получали мы того письма, затерялось где-то. Охо-хо, - вздохнула старушка. – Люди тогда терялись, не то, что письма.

- Антонина Павловна, а можно у вас на время взять эту фотографию? Мы увеличим её.

- Ну, если на время, то берите.  Заодно и мне сделайте фотокарточку побольше, а то мелко тут, я плохо вижу.

- А ещё можно у вас попросить подарить нашему школьному музею Васины награды? – осторожно спросила Светлана.

- Нет. И не просите. Не дам, - твердо ответила баба Тоня. – Это памятка по Васе, а вы – отдайте! Не отдам!

- Не верите вы нам, Антонина Павловна, - погрустнела Светлана.

- Верю, не верю – моё дело, - насупила редкие брови старушка. - А награды не дам. И не просите!

- А знаешь, Олег, - сказала Светлана, когда они вышли от бабы Тони, - у меня идея возникла. А что, если ребята из поискового отряда сделают две-три экскурсии по городам-героям? Я бы со своими пионерами в Волгоград съездила, туда, где Василий Зыбин погиб.

- Кто же вас пустит? – возразил Олег. – Да и деньги нужны.

- А мы в каникулы, за половинную стоимость.

- Ну ладно, билеты – за половинную стоимость. А кто ребят с тобой отпустит? Это тебе не лыжная прогулка в лес.

- А классные руководители на что? У моих ребят классный руководитель – Елена Викторовна, молодая, чего ей не поехать?

- Ишь ты, «поедет»! – проворчал Олег. – За вашим классом и другие потянутся, но не все же классные руководители смогут поехать. А ребята потом обижаться будут, что вы поедете, а другие – нет.

- На то ты и секретарь комсомольской организации, чтобы всё уладить и организовать! – подмигнула озорно Светлана. – Или ты способен только одни планы переписывать? А организовать духу не хватает? Да ведь можно туристические путёвки ребятам на каникулы достать, а там свои руководители есть, да ещё из родителей кто-то сможет поехать. Можно же деньги попросить на заводах, где родители работают!

Олег спорить не стал.

Известие о производственной практике на заводе в десятом «Б» было воспринято по-разному. Парни обрадовались. Как же, один день в неделю не учиться: хоть и надо, хоть и экзамены, а так надоедает эта учеба на десятом году. Девушки недовольно загудели - не хотелось рано вставать, не хотелось ехать на край города, не хотелось возиться с металлом...

И лишь двое из всего класса это известие встретили равнодушно - Окунь и Осипова. И оба заранее знали, что не будут ездить на практику. И у Васьки, и у Виктории само слово «завод» вызывало некоторое отвращение. С Окунем никто не разговаривал, и он совсем не горел желанием видеть одноклассников, объявивших ему бойкот, ещё и на заводе. А Осиповой была ненавистна даже сама мысль - испачкать руки в машинном масле.

Про таких, как Виктория Осипова, иногда говорят: «Родились с золотой ложкой во рту». С золотой не с золотой, а уж с серебряной - точно: единственная дочь. Виктория из всего обилия известных ей механизмов лучше всего умела пользоваться магнитофоном, телевизором и легковым автомобилем.

Правда, своего автомобиля у Осиповых не было. Отец, хоть мать и часто заговаривала об этом, не стремился к приобретению автомобиля, считал, что нет надобности - есть служебный. Но водить машину Виктория умела - научил шофер отца, симпатичный узбек Карим, который при знакомстве назвался Костей. Да он и не был похож на узбека - светловолосый, бледнолицый, лишь глаза, чёрные, яркие и жадные, были отцовские, а в остальном Карим походил на мать, русскую женщину.

Карим охотно учил Викторию водить машину, имея в уме своё, и, может быть, сказал бы ей об этом «своём», да отец, заметив его слишком пылкие взгляды на Викторию, заменил шофёра. И отца стал возить тихий паренёк Ваня. Мать долго сожалела об этом - узбек ей нравился необыкновенной услужливостью.

Ваня не учил Викторию водить автомобиль, но исправно, как и Карим, возил мать на рынок, в магазины и другие места. Как ни сопротивлялся иногда отец, мать вызывала Ваню для личных поездок. Вернувшись, приводила Ваню на кухню, забирала покупки, которые он нёс, а ему давала кулек с пирожками или с конфетами, как плату извозчику. Ваня краснел, неловко брал пакет и гремел сапогами вниз: ему было стыдно.

Пользовалась услугами солдата-водителя и Виктория. Однажды, усаживаясь в машину, она сказала:

- Привет, медвежонок-ямщичок, - фамилия у Вани была Медведев.

Ванино лицо перекосила злоба, но солдат сдержанно тронул с места «Волгу», ничего не сказал, а на следующий день за рулем отцовской машины сидел другой шофёр. Отец, недоумевая, рассказал, что почему-то Ваня попросил отправить его обратно в автобат. Ваню отец уважал, просьбу его выполнил и долго потом о том сожалел, считал, что лучшего шофёра у него ещё не было, - любил машину, холил, как живую.

А здесь, в Верхнем, отец ездил на юрком широкорылом «газике». И погрузневшая мать с трудом садилась в машину, ступая на высокую подножку, да и отец почему-то строго ей заявил, что использовать служебную машину в личных целях больше ей не позволит.

Без «нужных» людей Виктория не могла. Она желала, чтобы вокруг всё вертелось, кружилось, чтобы на неё смотрели с  восторгом и обожанием, восхищались её умом - что ж, она была и впрямь не глупой; замечали её красоту - потому всегда тщательно следила за своей внешностью, и едва начала посещать парикмахерскую, научилась быть постоянной клиенткой у лучших мастеров, это было и нетрудно: иногда выполняла просьбу купить что-то в гарнизонном магазине. Платья всегда ей шила мать по самым модным фасонам, потому Виктория почти всюду была законодательницей мод - гарнизонные модницы, увидев на ней новое платье, шили себе такие же. Но если они могли шить такие же платья, то никто не мог так связать новый свитер, кофточку, как Виктория - вязать она любила, умела и была очень изобретательна при этом.

В десятом «Б» Виктория к «нужным» определила почему-то Таню Лошкарёву - тихую, незаметную, которая восторженно смотрела на Осипову. А с мальчишками начала кокетничать со всеми сразу, казалось, что отдает она предпочтение Ваське Окуню, но всем на удивление выбрала Кольку Чарышева, который уже второй год дружил с Томочкой Тимирязевой, спокойной, славной девочкой с ласковыми синими глазами. И класс, доброжелательно поначалу принявший Осипову в свои ряды, насторожился...

Механический цех, куда определили десятый «Б» на практику, находился в большом светлом и высоком корпусе и встретил десятиклассников ровным гулом машин.

Светлане раньше не приходилось бывать на механическом заводе, где выпускались автоприцепы для лесовозов. Однажды Лозневич давал ей задание написать о молодежной бригаде токарей с этого завода, но их класс послали в колхоз, и задание не было выполнено.

Завод в городе долгое время звали ленинградским, так как был во время войны эвакуирован откуда-то из-под Ленинграда. Война окончилась, а завод так и остался в Верхнем, в лесном краю, где издавна главной промышленностью была деревообрабатывающая, и вместо орудийных передков стал выпускать лесовозные прицепы.

Десятиклассников разбили на две группы: девушек направили в цех ширпотреба на склейку полиэтиленовых пакетов, а парней оставили в механическом цехе, прикрепили к бригаде токарей, и Оленьков с удовольствием протянул, здороваясь, руку бригадиру Торбачёву, с которым познакомился после драки в парке.

- А-а... - смеялся Торбачёв, встряхивая руку Игоря, - победитель хулиганов! Слушай! - он окинул острым взглядом крепкую фигуру Оленькова с ног до головы и сразу же огорошил:

- Иди к нам в комсомольский оперотряд. Ты парень - во! Молоток. Нам такие нужны. Да, помнится, ты где-то в нашем районе живешь? Борьбе научим. Ну как, согласен?

- Да я и так в секции самбо занимаюсь, - Игорь был смущён и польщён в то же время. - А насчет отряда я подумаю.

- А чего тут думать? - Торбачёв хлопнул его по плечу, кивнул токарям: - Ребята, возьмем его к себе в отряд?

Парни-токари тоже узнали Оленькова, дружески жали ему руки, хлопали по плечам, словно знали его сто лет, спрашивали, влетело ему в школе за драку или нет, и вся скованность спала с Игоря. Ему стало просто и легко с этими весёлыми, надёжными парнями. И он уверенно встал к токарному станку, словно всегда работал в этом цехе, и всегда его учил токарному делу смешливый безусый наставник, которому совсем не шло это солидное слово.

Очень свободно себя чувствовал и Володя Остапенко, в общем-то, неприметный в классе парень, молчаливый и скромный, но деловитый и хозяйственный в школьных мастерских. У него - сильные настоящие мужские руки, потому никто не удивился, когда Торбачёв из пятнадцати парней выделил именно его и назначил бригадиром.

Торбачёв разыскал Светлану в цехе ширпотреба на участке склейки полиэтиленовых пакетов. Она сидела за одним из станочков и старательно выравнивала края прозрачной ленты, высунув от усердия на сторону кончик языка, подгоняла ленту под шаблонный размер, нажимала на педаль, и горячий нож одновременно обрезал и склеивал кромку пакета. Она так увлеклась, что не увидела Торбачёва, стоявшего за стеклянной перегородкой и смотревшего на неё. А Торбачёв не спешил подходить, любовался издали, ведь он никогда не видел Светку за работой.

Торбачёву захотелось погладить девушку по голове, подхватить на руки и закружить по цеху - он соскучился по ней. Два месяца не был у Рябининых, и всё это время думал о Светке, о себе и понял, что его чувство к Светке, пожалуй, и не любовь. Она - друг, надёжный и верный друг. Раньше он не подозревал, что между парнем и девушкой может быть только дружба, сколько, мол, не дружи, а всё дело на любовь повернётся. А теперь понял - может быть дружба.

Торбачёв привык видеть Светку каждый день, когда приходил к её брату Володьке до его ухода в армию. Светка бесцеремонно являлась в комнату брата, забиралась с ногами на диван и то слушала их внимательно, то врывалась в их спор и не уступала ни в чём, ведь брат был старше всего на два года, и эта зловреда, как звал Володька сестру, совсем не признавала его, брата, авторитет. Он рассказывал Торбачёву, как в детстве учил сестру драться, и так научил на свою голову, что она дралась и с ним на полном серьёзе, и в то время, когда силы мальчишек и девчонок бывают еще равны, частенько поколачивала своего «учителя». Торбачёв потому не раз и подзуживал подраться «на кулачках», чем доводил Светку до злости.

А иногда Светка брала из рук брата гитару и тихо напевала что-то своё. Торбачёву тогда казалось, что  жить без Светки не может, да и шутка Володьки, что отдаст Светлану замуж только за Торбачёва, брошенная как-то вскользь, запала Юре в душу. А вот поссорились они, и Торбачёв понял, что и жить без неё может, и что любит он её, скорее, любовью брата. И готов наказать каждого, кто посмеет обидеть Светку.

Торбачёв легонько тронул Светку за плечо:

- Привет школярам!

Она выбросила, как шпагу, колкий взгляд и ничего не ответила - сердилась.

- Да ладно тебе, Светлячок! - зашептал ей на ухо Торбачёв. - Я пришёл мириться.

Светка вновь сделала выпад взглядом-шпагой и опять ничего не ответила и рассмешила этим Торбачева: «Вот зловреда, а?!»

- Ну вот... - разочарованно протянул Торбачев и сделал вид, что обиделся. - А я хотел тебя познакомить с одним дядькой. Вот такой мужик! - и он выкинул вверх большой палец. - Ветеран, сталинградец... А ты и говорить не хочешь, - хитрый Торбачёв знал, как подольститься, и Светлана сдалась, глаза девчонки загорелись:

- А кто это?

- А вот не скажу, пока не перестанешь дуться! - Торбачёв засунул руки в карманы спецовки и, усмехаясь, наслаждался произведенным эффектом - Светка и злилась, и хотела узнать, зачем пришел Торбачёв - и это промелькнуло разом на её лице.

Но любопытство взяло верх, и Светка сказала:

- Ладно! Мир! - и звонко шлепнула своей ладошкой по ладони Торбачёва. - А кто он?

- Приходи после работы, вы же раньше домой пойдёте, к нам в цех. Тогда и познакомлю. А меня извини, я тогда, пожалуй, пустое молол на мосту, - он украдкой оглянулся - не смотрит ли кто, но увидел, что Светкины одноклассницы наблюдают за ними во все глаза, не решился её поцеловать. Да... Конечно, он любит Светку любовью брата, «и, может быть, еще нежней…»

После работы Светлана сразу же пошла в механический цех, отыскала взглядом длинную фигуру Торбачёва - он склонился над станком. Его движения были точны, легки, плавны. Руки двигались сами собой, а глаза не отрывались от золотистой стружки-змейки, что вилась из-под резца. Она смотрела на Торбачёва и не узнавала его - это был давно знакомый Юрка, друг брата, робкий её провожатый - впрочем, после ссоры Торбачёв перестал ходить в школу рабкоров, и она возвращалась домой одна, - и в то же время незнакомый, уверенный в себе парень, красивый повелитель станка и металла.

- Юр... - робко окликнула Торбачёва Светлана.

Он её не услышал, и Светлана не посмела хлопнуть его фамильярно по плечу, как сделал это он.

- Юр...

Парень за соседним станком, увидев Светлану, резко свистнул, глаза его смеялись, а Светлана почувствовала, что краснеет. Торбачёв посмотрел на свистуна, тот дурашливо мотнул головой, мол, оглянись! Торбачёв оглянулся, заулыбался, выключил станок, повёл девушку по цеху под смешливыми взглядами товарищей. Но парни смотрели по-доброму, дружески, без ехидства, и Светлана перестала стесняться, разглядывала цех, станки, людей.

Торбачёв привёл девушку в небольшую мастерскую, где были слесарные верстаки, подвёл к одному из рабочих, вернее, его сутулой спине, потому что, когда Торбачёв позвал негромко:

- Михалыч! - спина не разогнулась, а руки продолжали равномерно ширкать напильником по металлической полосе, зажатой в тиски. Но Торбачёв не смутился от неласкового приёма, вновь сказал:

- Михалыч! Я тут одного человека тебе привел. Поговорить с тобой хочет. Хороший человек, между прочим... - но Михалыч и не думал оборачиваться.

Светлана растерялась, чуть было не повернулась назад, но Торбачёв удержал, прошептал:

- Это он так, для форсу. А вообще-то, отличный старик, мой учитель, он же токарь классный, да здоровье подводит. Он нас видит, - кивнул на стену, у которой стоял верстак Михалыча, - в зеркало.

Светлана посмотрела на стену и неожиданно увидела под лохматыми бровями озорные глаза, внимательно наблюдавшие за ними в небольшое зеркальце.

Торбачёв улыбнулся ободряюще, пожал ей локоть и ушёл.

- Здравствуйте, - сказала Светлана спине, потому что глаза в зеркале уже не смотрели на неё. - Вы - Иван Михайлович Дятлик?

Но Дятлик и не подумал поворачиваться, всё так же сутулил спину, и его локти по-прежнему равномерно двигались.

- Иван Михайлович! - позвала вновь Светлана, но «спина» молчала.

Светлана почувствовала, как запылали щеки, но не от смущения: неожиданно вспыхнуло раздражение, почти бешенство: «И что он мнит о себе, этот Дятлик? Даже оглянуться не соизволит!» Она резко крутнулась на каблуках и направилась к выходу и вдруг услышала негромкий хрипловатый голос, какой бывает у заядлых курильщиков:

- Погодите, молодая девушка! Я - Иван Михалыч Дятлик, точно. Что вы спросить хотели?

Светлана вновь резко развернулась, неуважительные слова готовы были сорваться с языка - ну и что, если он ветеран? Ведь существует элементарная вежливость! Но увидела виноватые серые глаза, добродушную улыбку и остыла.

- Так о чём вы хотели поговорить со мной, молодая девушка? - он повёл Светлану в угол мастерской, где за решётчатым барьерчиком стояли крашеные зелёные скамьи, и пригласил присесть.

Он тоже сел и вытащил из кармана спецовки почти пустую пачку сигарет - выходит, права Светлана, старик, действительно, много курит - ждал, что скажет она.

- Понимаете, Иван Михайлович, у нас в школе есть поисковая группа, мы собираем материалы для школьного музея, - и Светлана в который уж раз принялась рассказывать, как возникла идея создать музей, кто в поисковом отряде «Родина», о тех, с кем уже пришлось говорить, - Юра Торбачёв рассказывал, что вы под Сталинградом воевали? Может, встречался вам Василий Зыбин? Он учился в нашей школе когда-то, а воевал и погиб под Сталинградом.

- А зачем вам, молодая девушка, это знать - был я там или нет?

Светлана опешила, смотрела на старика, соображая - не шутит ли?

- Как зачем? - начала терпеливо объяснять: - Про войну много чего написано... Но ведь это в книгах, в учебниках. А войну каждый прошёл по-своему. Мой отец, например, воевал в Карелии, дядя - Ленинград оборонял, а мама - здесь жила. У неё двое детей умерли в войну. А то были бы у меня сейчас ещё брат и сестра. Как - зачем? А от кого мы будем знать про войну, если не от тех, кто её пережил? Всю правду про войну? От кого? - Светлана говорила горячо, чувствуя, что не может точно выразить свои думы, боясь, что не сможет убедить Дятлика, зачем им, молодым, надо знать и об их, ветеранов, жизни, и об истории своего небольшого городка. Как объяснить, какими словами, что тот, кто знает это всё, будет верен не только своим товарищам, а будет верен и своей земле, своей Родине...

- Вот ведь как, - Дятлик затянулся сильно. - А я думал, что вы - как мой внук. Ему лет примерно столько же... Ему не надо то, о чём вы узнать хотите. Говорит, что как мы воевали - неинтересно и для будущей войны бесполезно. Говорит, шарахнут по нашему Верхнему парой ракет - и не будет города, и что надо знать о ракетах, а как там с винтовками наперевес ходили – знать необязательно. А я вот думаю иногда: а зачем мы тогда воевали, бились насмерть, если моему внуку не надо знать, как мы бились? Вот у меня друг есть, он и сейчас недалеко от Сталинграда живет, мы с ним пишем друг другу, вспоминаем... Он - поэт... - и заторопился, увидев недоверчивый взгляд Светланы. - Конечно, книжки он не печатает, а стихи, такие стихи - настоящие, солдатские - пишет, и книжек не надо. Вот недавно написал мне. - Дятлик наморщил лоб, вспоминая, и продекламировал негромко, будто размышлял сам с собой: - «Нас бомбы рвали на куски, и пули насквозь прошивали... А мы, примкнув к стволу штыки, в атаку шли, и грудью доты закрывали». Ведь это, правда, так было! У них - танки, а у нас винтовки, у них - самолёты, артиллерия, а у нас - бутылки с зажигательной смесью. Шли мы по России и плакали. В душе плакали от бессилия. У меня приятель один есть, он рассказывал, как они под Ржевом деревеньку одну защищали - то немцы захватят, то наши опять возьмут. То опять немцы, то опять наши. Во, какое упорство было. Из всего отделения мой один приятель и уцелел... Мужики, как на подбор, могучие, говорит, были, и полегли... Вот я и думаю, как же о них, что там полегли, не знать? Они же герои. А у многих даже могилки не осталось. Вы, молодая девушка, не бросайте это дело. Это хорошее, правильное дело.

Дятлик задумался. Оперся локтями о широко расставленные колени, курил и молчал. А в памяти проносились первые дни войны, которая застала его на погранзаставе в Карпатах. И первый зимний рейд на лыжах по тылам врага в районе Харькова. Их было двести человек-добровольцев. Да... много чего они тогда натворили в фашистском тылу, пройдя двести километров. На своем пути рвали связь, уничтожали артиллерию, даже освободили один районный городок. Ух, какое это было могучее, окрыляющее чувство мести за километры отступления, за гибель друзей и радости освобождения родной земли от захватчиков...

- А потом был Сталинград... - медленно сказал Дятлик, и Светлана поняла, что эти слова - продолжение его мыслей.

В январе сорок второго я был ранен. Лечился в Астрахани. И попал оттуда в часть, что формировалась в селе Грачи, на Волге. В начале июня нас посадили в эшелон, отправили под Калачинскую. И вот в августе случай один был: немцы летели бомбить Сталинград. Шли, как туча, столько было самолетов, и вот один из них отвалил в сторону, спикировал на наши позиции, и тут девчата-зенитчицы как влепят ему снаряд - прямо в лоб! Эх, и красиво было! Самолет развалился на куски прямо в небе. А мы «ура» закричали, увидели, что летчик на парашюте прямо за нашими окопами на поле спускается, выскочили из траншей - и к нему. Это под огнем фашистов, ведь окопы, порой, друг от друга метрах в семидесяти были: я думаю, тогда у всех, наверное, и мысли не было, что можно погибнуть. Столько смерти видели вокруг, привыкли. Одна ненависть к врагу была. Потому, видно, и выстояли, что ненавидели люто, до потемнения в глазах. Тогда легко было и на дот лечь... Вот в конце войны, когда уже знали, что вот-вот добьём немца, труднее было умирать... Жить хотелось: мы уже мечтали о том, как всё после войны будет... Но и тогда шли в атаку без робости.

Дятлик вновь замолчал. Вспомнил, как уже после окружения немцев под Сталинградом шёл полем - беспечный и веселый, совсем без оружия по поручению командира батальона. Немцы были внутри кольца, и он оставил автомат в землянке, ушел к комбату налегке. И возвращался, радуясь победе, ясной морозной ночи, светлой луне - давно такого не было, чтобы идти вот так под луной и не бояться, что тебя убьют, он даже почувствовал себя чуточку штатским человеком и вдруг:

- Рус! Рус! Ком!

Глянул на крики и остолбенел: десяток фашистов -оборванных, заросших, но при автоматах на груди - вынырнул из балочки. Сердце у Дятлика оборвалось и затихло - и было от чего: один, безоружный, против десятка вооруженных немцев. Сам не зная почему, Дятлик сунул кулаки в карманы полушубка, оттопырил их, сделал вид, что у него там гранаты.

- Рус! Плен! Где плен? - выговорил один из немцев.

Сердце слабо шевельнулось в груди у Дятлика: обрадовался, да радости-то было мало, а вдруг поймут, что пустые у него карманы, запросто прошьют очередью и пойдут спокойно в плен... И он ещё сильнее оттопырил карманы, кивнул в сторону, противоположную той, куда шёл - там, мол, плен, и вслух сказал, не вынимая по-прежнему руки из карманов:

- Туда идите! Там плен! - и стоял, ждал, пока немцы не двинулись гуськом в указанном направлении. Потом пошёл и Дятлик. Спокойно пошёл, хотя и боялся, что могут они выстрелить в спину. И бежать не смел - нельзя, да и злость вдруг появилась: чего это ради он побежит, по своей земле идёт, но не выдержал, оглянулся и встретился с полным ненависти взглядом последнего в цепочке немца - в его руках зашевелился автомат... Дятлик начал медленно вытягивать руку из кармана, и немец отвернулся, поспешил за группой. А Дятлик стоял и смотрел немцам вслед, пока не скрылись они в следующей балочке...

И так это всё явственно вспомнилось Ивану Михайловичу, что вновь, как тогда, более тридцати лет назад, у него по спине пробежал холодок. Он посмотрел на Светлану, глянувшую на него огромными глазами, и в них был неподдельный интерес к его рассказу, вспомнил, что спрашивала она о каком-то Василии Зыбине.

- Нет, молодая девушка, разве всех запомнишь, кто там был? Вот если бы на карточку его взглянуть, может быть, и вспомнил...

Светлана возвращалась домой и думала: а вот они - сама Светлана, ребята из её класса - могли бы так, как говорил Дятлик, «примкнув к стволу штыки», идти в атаку в полный рост или упасть грудью на амбразуру дзота, как, может быть, погиб Василий Зыбин? Смогли бы выстоять, оказавшись в плену, как Викентий Денисович, выстоять и не согнуться? Смогли бы?..

Кузьма Петрович пригласил Алину Дмитриевну в свой кабинет и спросил:

- Алина Дмитриевна, а вы про своих ребят ничего не знаете?

- Что такое? - Новикова всполошилась, доверительно посетовала. - Это просто невозможный класс. Ни дня без приключений. Такого класса у меня ещё ни разу не было.

- Ну, так уж и не было! - директор добродушно усмехнулся. - А выпуск шестьдесят восьмого года? А? Тоже ведь класс «Б». Сколько вы мне жаловались, мол, невозможные хулиганы! А из класса вышли два золотых медалиста, пять врачей. Саша Корнеев - кораблем командует. Помните, какой он был? Еще хулиганистей, пожалуй, чем Оленьков. Они, конечно, ершистые, языкастые, всё выскажут вам, что думают. Но они, как правило, честнее многих тихих и положительных, которые себе на уме...

Грустная улыбка мелькнула на лице Новиковой: да, тот класс тоже был выдающимся в смысле неприятностей и неожиданностей, она рядом с ними чувствовала, что живёт словно у подножия вулкана - того и гляди, лава выплеснется. Тот же самый Корнеев однажды весной запустил в ящик её стола десятка два майских жуков. Оказывается, он эксперимент ставил: боятся женщины-преподаватели майских жуков или нет.

- А нынешние «бэшники», как изволят они себя называть, - продолжал Кузьма Петрович, - нисколько не хуже прошлых ваших учеников. И мне они очень даже нравятся, гораздо больше, чем ребята из десятого «В», например. Конечно, Тамара Игнатьевна их вышколила здорово, дисциплину они не нарушают, как ваши, на уроках не пререкаются, но вот недавно я Людмиле Владимировне предложил взять десятый «В», раз она считает, что десятый «Б» её не уважает, и ей там трудно: всё-таки человек первый год работает в школе. И знаете, что она мне ответила? Ей хоть и трудно с «бэшниками», но интересно. В десятом «В», говорит, все какие-то замороженные, а в десятом «Б» она всегда в напряжении и ожидании каверзных вопросов, потому к уроку в вашем классе готовится тщательнее и материал даёт обширнее, сверх программы. Вот ведь как, Алина Дмитриевна!

- Что же они опять натворили, Кузьма Петрович? - перепугалась от торжественной речи директора классный руководитель десятого «Б» класса.

- О! - директор многозначительно поднял вверх указательный палец. - На этот раз они проявили себя изобретателями.

Алина Дмитриевна в предчувствии дурных вестей о поведении своих подопечных обессилено опустилась на стул, на который не посмела сесть, хотя Кузьма Петрович и предлагал, когда она вошла в его кабинет.

- Какими еще изобретателями?!

- А ваши Остапенко и Оленьков придумали станочек небольшой, приспособление такое... Вот, смотрите, - директор поднял с пола металлическую узкую, длинную пластину. – Вот это работа наших школьников. Называется тормозная лента для конвейера. Вот заклёпки медные. Да не простые, а полые, из трубки определенного диаметра, причём очень дефицитной. И края у неё должны загибаться точно так же, как у заклепок на ботинках. А загибать трудно, и ребята часто портили дефицитную трубку. Вот Остапенко, видимо, и задумался, как не только быстро делать эти заклепки, но и меньше металла портить. И что вы думаете?

Вопрос повис в воздухе. Алина Дмитриевна ничего не думала. Она сидела и слушала, затаив дыхание, ожидая, что её изобретатели что-то там, на заводе, сломали или даже взорвали во время своих экспериментов.

- Придумал-таки Остапенко такое приспособление, где можно трубку обрезать по размеру, загибать один край - и готова заклепочка, вставляй в отверстие и другой конец заклёпывай вручную! - директор это сказал так горделиво, словно сам придумал приспособление, а не Володя Остапенко, - Я, правда, ещё не видел, что это за станочек, но с завода звонили - интересная штука. И всем удивительно, что этим вопросом занялись именно школьники, а не заводчане. А? Ведь хозяева растут! Теперь ребята запросто перевыполняют норму по изготовлению этих лент, - директор вновь повертел в руках изделие своих учеников, сказал удовлетворенно. - Молодцы, какие же молодцы! Кстати, и на станках некоторые неплохо работают.

Кузьма Петрович и впрямь был доволен работой десятиклассников, ведь именно за эту его идею направить ребят работать на завод, а не в учебно-производственный комбинат, как было в прошлом году, ему в гороно объявили выговор «за самоуправство и срыв работы УПК». Но он считал, что будет лучше для ребят, если они немного «поварятся» на производстве, выполняя конкретную работу. В прошлом году ему свою идею осуществить не удалось, а в этом году его поддержал начальник отдела кадров с механического, он и убедил директора завода взять десятиклассников. И ребята не подвели его.

Алина Дмитриевна вышла от директора спокойная - у её «бэшников» всё в порядке, они не совершили ничего дурного. И всё-таки - они невероятный народ, и от них можно ожидать всего. Почему-то Алина Дмитриевна всегда ожидала от них только плохих поступков, а оказывается - среди них есть вот изобретатели. Именно в десятом «Б». И это было очень приятно.

А через два дня Алина Дмитриевна прибежала в кабинет директора разгневанная и с порога заявила:

- Ваш хвалёный Оленьков сегодня мне нагрубил и даже угрожал!

Конечно, в глубине души Алина Дмитриевна понимала, что виновата сама: неудачно пошутила над Оленьковым, но ведь он мог бы и промолчать.

Дело было в том, что она присутствовала на уроке английского языка - дело обычное для классного руководителя, и вот вышел скандал ...

Оленьков и Конева читали и переводили диалог из какой-то английской книги. Прочитать-то прочитали, а вот с переводом дело не заладилось, и Конева, наконец, замолчала.

- В чём дело, Люда? - спросила её Елена Викторовна, преподаватель английского языка.

- Да вот... перевести не могу...

Елена Викторовна улыбнулась на это беспомощное признание и попросила Ольгу Колесникову помочь, и та очень громко и возмущенно, мол, надо же, такой пустяк непонятен, произнесла:

- Джо, милый!

Оленьков, который изображал неведомого Джо, молчал, хотя дальше следовала его реплика, и Ольга со всей свойственной ей эмоциональностью повторила, уже чуточку раздражённо:

- Джо, милый!

И тут Ерошкин хихикнул. Оленьков покраснел.

Алина Дмитриевна, конечно, знала, почему хихикнул Ерошкин: Оленьков дружил с Колесниковой, она же эту дружбу не одобряла, считала, что «хулиган» Оленьков и староста класса Колесникова - совсем не пара друг другу. Да и вообще считала, что школьная дружба между мальчиком и девочкой в десятом классе может привести к большим неприятностям, которые обычно кончаются уходом девочки из школы и обсуждением мальчика на педсовете, если, конечно, будет известно имя мальчика. И Алина Дмитриевна позволила себе пошутить:

- Вот видите, Конева не знает, что сказать, а Колесникова - знает...

Ольга вспыхнула яркими пятнами на побледневшем лице, прикрылась ладонями - намек на её отношения с Игорем Оленьковым был слишком явным. Оленьков взвился на ноги, и если бы не сидевший рядом Герцев, выскочил бы в проход между столами.

- Оленьков, О-лень-ков! - почти пропела, урезонивая Игоря, Елена Викторовна.

Но Игорь не сел. Вцепился побелевшими пальцами в крышку стола и гневно смотрел на Новикову, пока та не спросила:

- В чём дело, Оленьков? Садись и не срывай урок!

- Ну, - прошептал Игорь одними губами, - дождёшься...

Герцев дёрнул друга за рукав, усаживая на место, надеясь, что Новикова ничего не услышала - ведь это скандал. Но Алина Дмитриевна угадала шепот Игоря. Её лицо побурело от прилива крови. Она медленно поднялась, выпрямилась так, что её, оплывшая с возрастом фигура, стала значительно стройнее.

- Ты грозить мне вздумал?! - гневно воскликнула Алина Дмитриевна и, печатая шаг, вышла из класса, направляясь в кабинет директора.

Десятый «Б» встревоженно затих. В полной тишине громко и жалобно вздохнула Ольга Колесникова.

В коридоре прозвенел звонок, и весь класс, вероятно, подумал, что прозвени он хотя бы минуту назад, ничего бы, может, и не произошло - школьный звонок, он - как палочка-выручалочка во многих сложных ситуациях, если звенит вовремя.

Следующим уроком была литература, и Анна Павловна Тернова, раскладывая на столе классный журнал и тетради с конспектами, как бы между прочим, сказала:

- Ну, Игорь, показали вы сегодня свой буйный нрав...

Игорь мучительно сморщился и глазами спросил Тернову: «И вы тоже будете терзать меня? Не надо...»

Он только что был у директора. Думал, когда шёл туда, Кузьма Петрович будет его долго и нудно отчитывать, ведь как ни крути, но хоть и нечаянно, а угроза сорвалась с языка. Но Кузьма Петрович ничего не стал выпытывать - как да почему - просто сказал, чтобы Игорь извинился перед Алиной Дмитриевной.

- Не буду, - набычился Игорь. - Зачем она всё время подсмеивается над нами? Ну и что такого, что я дружу с Колесниковой? Ничего плохого в этом нет.

- Что? - голос директора посуровел. - Умел дерзить, умей и ответ держать. Алина Дмитриевна - твоя учительница. Понимаешь? У-чи-тель-ни-ца... - повторил директор по слогам.

Он не любил сухое и официальное слово «преподаватель», а «учитель» - слово простое и ясное, очень конкретное, то есть человек, который учит, - Алина Дмитриевна передаёт тебе свои знания, и за одно это ты обязан уважать её! Извинись!

И Оленьков пошёл извиняться.

Ох, как трудно было Игорю выговорить эти слова: «Извините меня...» Не привык самолюбивый парень извиняться. Но неумение признавать свои ошибки, сказал ему Кузьма Петрович, есть признак слабости духа, а Игорь слабым себя не считал. И потому пошёл извиняться, как бы ни было это ему тяжело.

Он вызвал Алину Дмитриевну из учительской и чётко произнес:

- Извините меня. Я  погорячился.

- Это называется – «погорячился»! - повысила сначала голос возмущённая Новикова, но осеклась и устало сказала, - Я прощаю тебе эту выходку, но ты больше так не делай.

- Извините, Алина Дмитриевна, - повторил Игорь и добавил: - Но и вы больше не обижайте Олю Колесникову.

Игорь повернулся и пошёл по коридору - напряжённый, с высоко вскинутой черноволосой головой. И не знал, что Алина Дмитриевна глядела ему вслед и думала опять, где и когда она ошиблась, почему так часто у неё конфликты с десятым «Б», её последним выпускным классом: осенью ей предстояло уходить на пенсию...

Анна Павловна, казалось, прочла мысли Игоря, улыбнулась, отчего весёлые лучики разбежались от уголков глаз, в которых засветились озорные огонечки.

- Да... - она подтолкнула пальцем левой руки дужку золотистой оправы очков, обвела всех добрым спокойным взглядом. - Во имя любви совершаются многие подвиги и чудеса... - замолчала на мгновение, вновь озорные огонёчки сверкнули за очками. - Послушайте, Чарышев, и вы - Оленьков, а вам школу не хочется вверх ногами перевернуть?

Десятиклассники заулыбались, некоторые оглянулись на Оленькова, который тут же спрятался за спину Остапенко, а Чарышев так стремительно пригнулся к столу, что стукнулся лбом.

Анна Павловна окинула десятиклассников взглядом, призывая их к вниманию.

- Самое главное, товарищи, это быть во всем постоянным. И верным тоже. В отношении друзей, любимых. Любовь, дорогие мои, это такое состояние, когда человеку хочется совершить нечто прекрасное, великое, когда человеку все по плечу, ему хочется быть лучше, смелее, хочется, чтобы любимый человек видел в нём только хорошее...

Она говорила, а десятиклассники внимательно слушали очень ей знакомо, каждый по-своему. Рябинина, нахмурившись, думает о чём-то своем, затаенном и совсем, пожалуй, не слушает; Настя Веселова - легко улыбается, но мысли девушки тоже явно далеко. Воробьева, положив подбородок на раскрытые ладони, слушает жадно - это её любимая тема разговора. Окунь усмехается, словно хочет сказать: «Заливай, заливай, знаем мы эту любовь...» Колесникова смотрит в крышку стола, Оленьков тоже не глядит на Анну Павловну. Сутеев рисует что-то на листе бумаги, бросая на неё летучие взгляды...

- Ох, ребята, ребята... - так Анна Павловна, вообще-то человек очень строгий, обращалась к десятиклассникам крайне редко. - Запомните самое главное, основное - любовь не терпит лжи, не терпит измены. Между людьми, любящими друг друга, всё должно быть ясным и открытым. Никогда не лгите друг другу. Это самое главное, я считаю. Но мы отвлеклись. Сутеев, пожалуйте к доске...

Витька Сутеев вздрогнул, но не тронулся с места: не ослышался ли?

- Сутеев, пожалуйте к доске! - повторила Анна Павловна строгим голосом.

И Сутеев неуклюже выполз из-за стола - он был самый высокий и широкоплечий в десятом «Б» - побрел к учительско-му столу. Его беспокоило не то, что Анна Павловна поставит два, а то, что девчонки, его языкастые и ехидные одноклассницы, будут ругать Витьку за двойку. Он даже на воркотню матери не обращал внимания, а своих одноклассниц боялся.

Сутеев жалобно посмотрел на класс: выручайте, черти... Но в десятом «Б» не принято подсказывать на литературе. Литературу в десятом «Б» знали хорошо.

Витька тоже читал всё, что задавала Анна Павловна, но вот рассказывать не мог. Да и на уроках он больше следил за выразительными жестами Терновой, за её мимикой и совсем не вникал в услышанное. Читать Сутеев любил, но не мог терпеть учить биографии писателей и ненавидел критические статьи. Витька любил рисовать.

За несколько минут он набрасывал портрет любого из своих друзей. Преподавателей он рисовал по памяти, а вот Анну Павловну никак не мог нарисовать. На уроках она постоянно в движении, каждый жест был новым и неуловимым. Витька злился на себя, пробовал снова и снова рисовать и, конечно, не успевал выучить заданное...

Без конца Сутеев рисовал и Викторию Осипову. С первого дня, как та появилась в классе, он в задумчивости выводил её профиль. А дома над его кроватью висел акварельный портрет Осиповой, какой он привык видеть Викторию на уроках. Ему нравилось в ней решительно всё - и нежный смуглый цвет лица, и чёрные лукавые и в то же время надменные глаза, и яркие губы, и то, как она стягивала на затылке слегка вьющиеся темно-русые волосы, хотя в этом не было ничего особенного: все школьницы, у кого были длинные волосы, носили такие «хвосты». Но всё, что он видел в Осиповой, казалось ему особенным и неповторимым. А вот заговорить с ней Сутеев боялся.

- Что с вами, Сутеев? Рассказывайте.

Виктор облизнул пересохшие губы, раскрыл рот и... не сказал ни слова.

- Сутеев? Долго нам ждать? - Анна Павловна начинала терять терпение.

Витька решительно махнул кулаком, словно гвоздь заколотил.

- Поэма Твардовского «За далью даль» написана... Твардовским!

- Неужели, Сутеев? А я и не знала, - сдержанно улыбнулась Анна Павловна.

Десятиклассники засверкали улыбками, но громко засмеяться не решились - Анна Павловна не любила посторонний шум. А Витька, ссутулившись, с тоской поймал разъярённый взгляд Ольги Огуреевой и подумал: «Пропал. Загрызут эти ведьмы». Злость комсорга была понятна  - до конца первого полугодия осталось пятнадцать дней, а девчонки решили, что десятый «Б» должен быть лучшим по успеваемости.

- Анна Павловна, можно спросить? - подняла руку Рябинина.

- Пожалуйста, Светлана.

- Мы вот спорили недавно, а как надо жить - умом или сердцем?

- Что же вам сказать? Вопрос трудный и разносторонний... Анна Павловна задумалась, и Сутеев понял, что спасён, потому что Анна Павловна на любой вопрос отвечала очень обстоятельно и долго.

Тернова посмотрела рассеянно на Витьку и сказала:

- Садитесь, Сутеев, я вам сегодня ничего не поставлю. Как жить? Видите ли... По-моему - надо жить, товарищи, и разумом, и сердцем - тоже, ибо голова дана, чтобы мыслить, а сердце - чувствовать. И это все взаимосвязано. Но человек зрелого возраста, конечно, меньше поддается эмоциям...

- И что? Так всю жизнь и думать - это можно, а это - нельзя?

- То-ва-ри-щи-и... Вы еще очень молоды, дети...

Десятиклассники глухо зароптали, и Анна Павловна улыбнулась одними глазами: в шестнадцать лет все считают себя умудренными опытом взрослыми людьми, едва получат право ходить на фильмы «детям до шестнадцати лет запрещается».

- Ну, хорошо, вы уже не дети, - поправилась Анна Павловна, - но, милые мои, ещё и не взрослые, потому что не сталкивались с трудностями взрослого человека. А взрослость, я думаю, это, прежде всего, способность осмысливать свои поступки. Этому как раз помогает разум... Но и черстветь сердцем тоже нельзя. Тогда бы мы не понимали ни красоты природы, музыки, наверное, были бы как роботы...

- А вот я думаю, - не дал ей договорить Сенечка Ерошкин, - самые чёрствые и бездушные люди - это математики, у них, наверное, вместо сердца какой-нибудь знак интеграла или сигма какая-нибудь. - Ерошкин, видно, вспомнил, что недавно Мария Николаевна, выведенная из терпения лепетом Ерошкина на все темы, кроме нужной, поставила ему двойку.

Анна Павловна улыбнулась:

- Об этом вы, Семен, спросите у Марии Николаевны. Но, насколько я знаю её, она прекрасно разбирается в искусстве, живописи и даже играет на скрипке, - при этих словах «бэшники» воскликнули разом: «Ого!» - И думаю, что в её груди бьется настоящее умное человеческое сердце, а не вмонтирован знак интеграла...

На этот раз её прервал звонок, и Анна Павловна отпустила десятиклассников, предупредив, что на следующем уроке сделает опрос сразу по двум темам, дескать, готовьтесь, голубчики, самостоятельно, если отвлекали сегодня разговорами.

Алексей Трофимович, физрук, не разрешил Герцеву после тренировки играть в баскетбол: в зимние каникулы предстояли лыжные соревнования, и старый тренер опасался, как бы с Герцевым не приключилась та же беда, что и осенью.

Сергей немного поупрямился - что же это, все играть будут, а он – нет? Но Трофимыч сурово прикрикнул на него, и Герцев развалился на матах в углу спортзала, ожидая Кольку Чарышева: с ним Герцев жил на одной улице, и обычно они возвращались из школы вместе.

Чарышев, невысокий мускулистый парнишка, гибкий и ловкий, метался по спортзалу за мячом. Юркий, как ящерица, он обманывал, обводил соперников и, если рядом не было друзей, сильным толчком бросал мяч Оленькову, снайперу команды. Длиннорукий Оленьков перехватывал мяч и небрежным броском отправлял его в корзину противника. Он скалил при этом зубы, вздёргивая слегка верхнюю губу с чёрной тенью будущих усов и азартно кричал:

- Еще пара очей!

«Ашники» изо всех сил старались, но сравнять счёт не могли. В перерыве Чарышев устало опустился на маты рядом с Герцевым - побледневший, измученный...

- Сссс-ерёг-га-а, Т-т-то-моч-к-ка не хочет мириться... - настроение у Чарышева - хуже некуда, хоть в воду головой - вот какое настроение, оттого и заикался больше прежнего.

Колька давно дружил с Томочкой Тимирязевой, тихой и улыбчивой девочкой. Одноклассницы завидовали Томе, а Кольку уважали за верность, в один голос твердили, что Колька с Томочкой - подходящая пара.

Но появилась Осипова, и парни словно с ума посходили: на улыбчивой девочкой. Одноклассницы завидовали -Томе, в Кольку уважали за верность, в один голос твердили, что Колька с Томочкой - подходящая пара.

Но появилась Осипова, и парни словно с ума посходили: на всех переменах вертелись около её парты, наперебой упражнялись в остроумии. Осипова кокетничала со всеми одинаково, даже Ваську Окуня не выделяла, а уж он-то старался больше всех, даже волосы выкрасил в чёрный цвет, болтал, что начинает новую жизнь. И вдруг Виктория, к великому удивлению класса, из всех выделила Кольку Чарышева, хотя он не принадлежал к числу её восторженных воздыхателей, чаще сидел на своем месте и тихо переговаривался с Томочкой. И ничего-то в нём особенного не было: заикался немного, а ростом ниже Осиповой. И вообще не её модернового полета голубь. Да и разница в воспитании: отец Виктории был командиром полка, а его родители работали на стройке каменщиками, правда, отец имел орден за свою работу, и когда началось строительство Олимпийского комплекса, его даже командировали в Москву. Но вот почему-то выделила Осипова именно Кольку, который ходил тенью за Томочкой, выделяясь тем, что не таращился восторженно на Викторию, не стремился к дружбе с ней.

Чарышев недолго сопротивлялся. Он ходил по школе - грудь колесом, на каблуки ботинок сделал набойки, чтобы дотянуться ростом до Осиповой, потертости на локтях пиджака почистил бензином. Но потом случилось то, что Светлана Рябинина назвала «сменой фаворитов» - место Чарышева занял Окунь.

От стыда Колька готов был не только провалиться сквозь землю, а даже вообще раствориться в воздухе, стать невидимкой, но это, увы, не случилось, и Колька неделю не появлялся в школе, пока за ним не пришла Новикова. Колька получил хорошую «баню» от Кузьмы Петровича, ребята-дружки откровенно смеялись над ним. Но самое ужасное было в том, что Томочка, тихая скромница Томочка, решительно отвергла Кольку, безжалостно и бесповоротно.

Не раз Колька робко подходил к Томочке и негромко, виновато предлагал:

- Я провожу тебя, Том?..

- Зачем? Я  и сама дорогу знаю, а ты Осипову провожай, - был неизменным ответ.

- Ну, Томик! - Колька чуть не ревел от её непреклонности.

А сегодня она выпалила ему прямо в лицо:

- Не ходи за мной никогда! Ты... - она всхлипнула, - ты - предатель! Вот ты кто! - и это было явным следствием слов Анны Павловны о любви, дружбе, верности и преданности...

Колька, как побитый, поплёлся на тренировку, совсем не подозревая, что на улице Томочка дала волю слезам от невозможной боли в сердце.

Да, Колька совсем плохо знал свою Томочку. Он был уверен в её преданности. Считал самовлюбленно, что стоит «свистнуть», и Томочка простит его. А выходит, что с девичьей гордостью шутить нельзя.

- С-с-се-рё-га, п-п-помоги!

- Не надо было тебе с Инфантой путаться...

- Не надо было! А если бы тебе она сказала, что любит? Сама, первая, а? Понимаешь, любит! - выкрикнул в отчаянии

Колька. - Да и не думал я, что Томочка гордая такая.

- Балда же ты... Кто любит, тот никогда об этом кричать не будет. Ты заметил: в письме Татьяны к Онегину ни одного восклицательного знака нет. А у него? Сплошные восклицания! Вот как раз Томка и любит тебя, хоть и ни разу тебе не говорила. Обиделся, понимаешь – «гордая»! Ей же обидно: дружил, дружил с ней, а Инфанта поманила, ты и побежал без оглядки... - Сергей рассуждал, не заботясь о том, слушает ли его Чарышев. - Я  вот знаю одну девчонку, она тоже, наверное, любит, а молчит - потому что - гордая. Думает - тот парень плохо к ней относится, потому и молчит...

- Серёга, ну придумай что-нибудь, а? Как помириться? Помоги!

«Помоги... Мне б самому кто помог во всем разобраться...» - подумал Сергей. С некоторых пор он стал замечать пристальное внимание Осиповой к себе. Что ж, Витка - девчонка красивая. Только что-то отталкивало Сергея от нее - высокомерие, что ли... Впрочем, это ерунда. Хотя какая же это ерунда, если человек делит окружающих на три ранга - выше, равных и ниже. И разговаривает с ними соответственно «рангу».

Герцев давно приметил, что Осипова обращается к препода-вателям ровным и вежливым голосом, с обаятельнейшей улыбкой на лице, редко смотрит им в глаза, а если и смотрит, то в её глазах, наверное, светится беспредельное уважение. А в классе с теми, кого считала равными ей - таких единицы! - она говорила спокойно, однако с оттенком легкого превосходства. Ну, а с теми, кто по её мнению был «ниже» - кто знает, почему она так считала - Осипова разговаривала бесцеремонно, могла и обидеть едким словом, а то и просто, окатив с ног до головы нелюбезного сердцу одноклассника холодным презрительным молчанием, пройти мимо. И человек сначала застывал на месте, потом начинал мучительно вспоминать, что же он такого сказал ей смешного или неправильного, что получил такую внушительную порцию презрения.

- Ты знаешь, Николка, я читал где-то: «Друга выбирай подумав, а, выбрав, верным другом будь...» - сказал Герцев Чарышеву.

Колька ничего не ответил. Он только сейчас понял, что лучше, красивее, чем Томочка, на свете девушки нет.

Сосны в лесу закутались в снежные шали по самые вершины. Снег лениво сыпался на деревья, запорашивал лыжню. День стоял ласково-теплый.

Герцев не спеша катился на лыжах к Третьему омуту. Есть за городом речка-малютка. В одном месте она разливается небольшим омутком, названным почему-то Третьим. И был он такой же таинственный, словно Третья планета в книге Кира Булычёва. Берега у реки там крутые, поросшие мелким соснячком и кустами шиповника. Чудо-уголок, где запросто можно свернуть шею. Но именно здесь и любил кататься Герцев.

Издали Герцев услышал ребячий галдеж и недовольно поморщился: опять мелюзга на омуте, и крутые берега не пугают. Он остановился на краю обрыва. Ребятишки, человек десять, катались на противоположном, более пологом берегу. Они лихо устремлялись вниз, падали и вновь упрямо лезли вверх.

- Настырные, черти... - проворчал Герцев, сожалея, что на омуте оказался не один. Стоял, размышляя: то ли здесь остаться, то ли подняться выше по речонке, там тоже есть одно местечко с головоломным спуском.

Ребятня загалдела громче, и Герцев вновь посмотрел на них.

На краю спуска стоял высокий лыжник в серой заячьей шапке-ушанке, чем-то неуловимо знакомый Герцеву. Сергей пригляделся, но черты лица разглядеть не мог - далеко. Лыжи понесли человека вниз, и ясно было, что скорее лыжи управляют лыжником, чем лыжник - лыжами.

- Эй, ворона! Колени согни, ковырнёшься ведь! - крикнул, смеясь, Герцев, но опоздал: лыжник нелепо взмахнул руками и завалился на бок, вспахав лыжами укатанный спуск.

- Ура! - завопили восторженно ребятишки. - Рябинушка тоже свалилась! Ура!

«Рябинушка»? Да уж не Рябинина ли это? Она же вожатая в каком-то классе!»

Сергей скользнул вниз с обрыва, рисуясь, затормозил около мальчишек, горделиво приосанился, как я, мол, съехал лихо - учитесь, салаги...

Светлана вытаращилась на Герцева, как на привидение:

- Ты не с Луны свалился?

- С обрыва!

- А слабо съехать ещё раз оттуда, - махнул палкой, показывая, откуда, самый маленький мальчишка в куцей цигейковой шубёнке, из рукавов которой торчали руки в заплатанных рукавичках. - Кувыркнёшься! Там ещё никто не спускался, и тебе - слабо!

- Мне? Слабо? - загорячился Герцев. - А ты знаешь, кто я?

- А чо... Серёжка Герцев ты, - лениво отмахнулся от него мальчишка и даже сплюнул на снег сквозь зубы. - Не съедешь, кувыркнёшься... - и стоял, смотрел нахальными и хитрыми глазами.

- Это я?! Кувыркнусь? - Герцев прямо-таки рассвирепел.

- Ага, ты... - мальчишка равнодушно глянул на обрыв с одинокой лыжней, проложенной Сергеем, и полез на гору, давая этим понять, что, мол, разговор окончен: Герцев всё равно не съедет.

Сергей молча, прыжком, развернулся и тоже полез наверх по крутому склону.

- Серёжка, убьёшься! - крикнула ему вслед Светлана.

- А и убьюсь, тебе-то какая забота... - пробормотал

Сергей, упрямо «елочкой» взбираясь вверх и примечая, где он спускался первый раз. Ведь, и правда, повезло: здесь запросто можно лбом сосну сбить, но Герцев всё-таки лез наверх.

На вершине обрыва шевельнулось сомнение, сможет ли он благополучно спуститься. Этот спуск на самом деле считался «необъезженным», и это просто везение, что он благополучно съехал первый раз. Сергей подумал, может, и не рисковать, ехать спокойно дальше, но представил, как заорут восторженно пацанята, как посмотрит насмешливо Светлана завтра ему в глаза, а «пионерики» её раззвонят по школе, что он испугался.

«Эх, была не была, свалюсь, так свалюсь...» - решил Сергей и легонько оттолкнулся от края. Он вовремя повернул у первой сосны, а у второй не рассчитал поворот и на полном ходу врезался в кусты. И только потому не покатился вниз, что запутался в колючем шиповнике.

- Ага-а-а! - отплясывали внизу мальчишки. - Упал! Упал!

Светлана карабкалась к нему без лыж, утопая по колено в снегу, опередив своих ребят.

- Жив, Серёжа? - до чего же глаза у неё стали огромные...

- Да жив, чего мне сделается, - безразлично ответил

Сергей, а внутри заиграла тоненькая струночка: испугалась всё-таки ледышка, за него испугалась.

- Ой, как ты исцарапался!.. - Светлана выхватила из кармана куртки пузырек с йодом и бинт.

- Запасливая, целая аптека с собой, - фыркнул Сергей.

- Да ведь ребята со мной, мало ли что... - виновато промолвила Светлана.

Сергей выцарапался из шиповника, и Светлана легкими касаниями прижгла ему ссадины на лице.

- А всё равно спущусь!

В глазах Светланы промелькнул испуг:

- Да не лезь ты, шею свернёшь, подумаешь, мальчишки посмеялись.

Но Герцев решительно полез наверх. Теперь он был уверен, что спустится: надо только правую лыжу на секунду раньше повернуть вправо у второй сосны.

Звонок на урок давно уже был, но Анна Павловна почему-то опаздывала. Десятиклассники немного удивились этому обстоятельству - такое случилось впервые, Тернова была очень пунктуальной - но не особенно расстроились.

Прошло пять минут. Десять...

Наконец, открылась дверь, и в класс, извинившись за опоздание, вошла Анна Павловна. Тяжёлыми, какими-то чужими шагами, подошла к столу и устало опустилась на стул, чем немало изумила ребят. Анна Павловна никогда не сидела во время урока, у неё даже любимое место есть - у третьего стола первого ряда. Стоит, бывало, рядом с Настей, опираясь о стол костяшками пальцев правой руки и говорит, говорит... Анна Павловна никогда не вела урок по конспекту, хотя, наверное, конспекты были - потому что всегда Анна Павловна приносила вместе с классным журналом и толстую тетрадь в синей обложке. Но записями своими она никогда не пользовалась.

- Прошу извинить меня, но я сегодня плохо себя чувствую, я уж посижу... - тихо сказала Анна Павловна. - Времени у нас осталось мало, и я вас порадую - не будет опроса по теме...

Сенечка Ерошкин улыбнулся, радостно потёр руки. В десятом «Б» не принято было приходить не подготовленным к уроку, но Сенечка одинаково пренебрежительно относился и к литературе, и к математике, и к другим предметам... До учёбы Сенечка был великий неохотник, и если б не настояли родители, он, пожалуй, пошёл бы в техническое училище. Но родители никогда не понимают, чего хотят их дети...

- Но в то же время я вас огорчу, - продолжала Анна

Павловна, - вы напишете коротенькое сочинение, совсем коротенькое, разрешаю даже закончить его дома...

- Очень надо, - пробурчал Ерошкин, досадуя такому обороту дела.

- Тема - о нашей человечности. Ведь человек - он не просто царь природы, самое высокоразвитое существо, он должен быть, прежде всего, человеком. Почему я избрала эту тему? Отвечу... Иду я сегодня на занятия и вижу, что мальчуган лет девяти загнал кошку между гаражей и кидает в неё ледышками. Кошке деваться некуда: с двух сторон стены гаражей, с третьей какой-то хлам, а с четвертой... Она смотрит жалобно и мяукает, как будто просит о помощи: «Спасите, люди!» Говорю мальчугану: «Что же ты делаешь, зачем мучаешь животное?» - «Подумаешь, - отвечает. - Она не наша!» - «Но ей же больно!» - «Ну и что? Она же приблудная, ничейная», - «А свою бы ударил?» - спрашиваю. «Нет, - говорит. - За нашу мне мать уши оторвет. А эта – чужая». Я, конечно, прогнала его. Но вдумайтесь в слова мальчика: он понимает безнаказанность своих действий и безжалостно мучает беззащитное животное...

Анна Павловна не договорила и, как во время замедленного кадра в кино, стала валиться набок.

Десятиклассники застыли не месте с ужасом на лице, но глухой стук упавшего тела, а больше всего негромкий вскрик Воробьевой: «Ой, мамочка!» - выметнул к столу несколько парней.

- Глобус! Быстренько в учительскую! – скомандовал Оленьков Ерошкину, и видя, что Сенечка не трогается с места, вытряхнул его за плечи в проход и подтолкнул к дверям: - Или не тебе сказано?!

Сенечка, со страхом глядя, как Герцев и Сутеев поднимали с пола и усаживали на стуле Анну Павловну, боком двинулся к выходу, потом ринулся в коридор, и несколько секунд все слышали его громкое топанье.

Анна Павловна ещё была без сознания, когда, запыхавшись, прибежал Кузьма Петрович:

- Что такое? Что?! - испуганно выдохнул директор.

Ребята недоуменно пожали плечами. Герцев объяснил:

- Анна Павловна рассказывала, и вдруг упала. Мы подняли её, а она без сознания.

- Ну-ка, хлопцы, помогите...

Герцев и Сутеев вместе с директором осторожно вынесли Анну Павловну. Вернулись они нескоро.

- Ну, что там? - встревоженно встретили их товарищи.

- «Скорая» увезла. Говорят, операция нужна.

- А я знаю, что делать! - вскочил на стул Сенечка Ерошкин. - Ведь у Окуня мать - хирург! Пусть съездит к ней, узнает что к чему!

- А что? Это идея! - обрадовались одноклассники. - Поезжай, Вась, узнай, - это были первые слова, сказанные Ваське со времени «картофельного» бунта.

- Зачем? Завтра и так скажут, - с неохотой ответил Окунь.

- Эх ты, рыба-пескарь! - презрительно оттопырил нижнюю губу Оленьков. - Один раз ребята просят, а ты выламываешься.

- Да ну его! - махнула рукой Кирка Воробьева. – Пусть сидит как пень. Ему всё до лампочки. Это же - Рыба.

Окунь, сильно побледнев, встал, задёрнул «молнию» на спортивной сумке, с которой ходил в школу, закинул её ремень на плечо.

- Ладно уж... - процедил сквозь зубы. - Съезжу, если вам невтерпёж. Мать как раз сегодня дежурит.

Остаток дня десятый «Б» сидел на удивление всем учителям смирно, не пререкался, не заводил споров. Даже Игорь Оленьков, когда Алина Дмитриевна вызвала его отвечать к доске, вежливо и сдержанно отказался отвечать:

- Я  не совсем готов, Алина Дмитриевна, извините.

- Хорошо. Спрошу в следующий раз, - и к общему изумлению десятиклассников не поставила «неуд», а только одну точку - аварийный сигнал «будь готов». - Кто еще не может сегодня отвечать? - спросила Алина Дмитриевна, и несколько человек несмело подняли руки, им тоже Новикова не поставила оценки.

Окунь возвратился в конце последнего урока и, едва звякнул звонок, вошел в класс.

- Вась, как там дела? - окружили его товарищи.

- Готовят к операции, часа через два начнут, - Окунь даже слегка оробел от такого приема. Он взглянул на часы. Стрелки показывали двадцать часов. - Анна Павловна ведь на фронте была.

- Да знаем, знаем! - замахали на него руками ребята. - Говори скорее дальше.

- А что ранена она была несколько раз, это вы знаете? - обиделся Окунь, дернул подбородком вверх. Последние слова, действительно, удивили всех. - У нее около сердца осколок. Не извлекли во время войны. А теперь вот он и зашевелился

- Кто оперировать будет? - тихо спросила Рябинина, стоявшая рядом.

- Как кто? - искренне удивился Окунь. - Моя мать! Кто же ещё? - он сказал это так, словно сам собирался вести операцию, и ещё выше задрал подбородок.

Придя домой, Светлана не стала переодеваться, наскоро поужинала и предупредила Августу Федоровну:

- Мама, я к Кирке пойду... Вернусь поздно, ты не беспокойся. Ключ я взяла...

Воробьёва жила в соседнем подъезде на втором этаже. Она уже успела переодеться в домашний длинный халат, стерла следы грима.

- Светка? Ты чего? - Кирка растирала по лицу питательный крем.

- Кир, давай съездим в больницу, узнаем, как там Анна Павловна? А? - попросила Светлана.

- Да ты что? С ума сошла? - покрутила Кирка пальцами у своего виска. - В такое-то время! Посмотри на часы - десять!

Да не утра, а ночи! И неохота... Я уж разделась, умылась...

- Не хочешь? Ну, и не надо! Одна поеду! - Светлана взялась за дверную ручку, щелкнула, открывая дверь, рычажком замка.

- Да погоди ты! - ухватила Кирка Светлану за рукав пальто. - Вечно ты так! Даже подумать не даешь! Погоди. Я оденусь.

В больничном городке было тихо и пустынно. Слышно было, как где-то фырчат машины «скорой помощи». Окна больничных корпусов - потухшие и молчаливые.

Светлана и Кирка по расчищенной от снега дорожке прошли к хирургическому корпусу, где на третьем этаже ярко горели угловые окна. В голубоватых квадратах света на дорожке маячили две фигуры; одна высокая, другая - пониже. Они то ходили, обнявшись, то, притопывая ногами, разбегались в стороны и начинали вытанцовывать какой-то немыслимый дикий танец.

- Да это, кажется, Оленьков с Ольгой? - толкнула Кирка Светлану в бок. Их сомнения рассеялись, когда фигура высокая закричала им, явно кого-то передразнивая.

- Эй, кто там? Чего тут бродите, непутевые! Воробьиха, это ты? - Светлана с Киркой подошли поближе.

- Привет!

- Привет, давно не виделись! - изобразила Ольга нечто похожее на улыбку.

- Там операционная? - показала Светлана на светящиеся окна.

- Ага, - кивнула Ольга.

- Операция уже идет?

- Час... мы ведь и дома ещё не были, - с трудом вытолкнула из себя слова замёрзшая Ольга.

Игорь всегда провожал Ольгу после занятий. Так было и сегодня. Но когда автобус остановился на площади рядом с больничным городком, Ольга предложила:

- Давай сойдем, узнаем, что с Анной Павловной...

Их не пустили в хирургический корпус. Костлявая старуха-санитарка с крючковатым носом и лицом, исполосованным морщинами, перехватила их сразу же в фойе корпуса.

- А вы куда? - спросила она их, появившись как из-под пола. В одной руке у неё было ведро с водой, а в другой она воинственно держала швабру с накрученной на щетку мокрой тряпкой. - Что это вам здеся понадобилось? Здеся стерильный корпус!

- Да мы узнать хотели... - робко начала Ольга, но старуха не стала слушать, подталкивала их решительно в спину к дверям.

- Завтра придёте и узнаете! А сейчас идите подобру-поздорову, а то милицию вызову!

Игорь сверкнул на неё глазами, и старуха сердито заклокотала громким шепотом:

- Ай, ты, байстрюк этакий! Выпучил на меня буркалы свои! Я вот тебе! - и старуха замахнулась на Игоря шваброй.

- Не связывайся ты с ней, Игорь! - потянула Ольга друга за рукав куртки. - Пошли!

Они вышли на крыльцо и услышали, как со стуком задвинулся на дверях засов.

Ольга поёжилась: к ночи резко похолодало. Небо, черное и таинственное, было засеяно звёздами. Уходить, несолоно хлебавши, не хотелось, и они принялись прохаживаться по дорожке под светящимися окнами на третьем этаже. Санитарка несколько раз выглядывала из полумрака фойе через окошко. Поведение ребят разжигало её любопытство, и она, наконец, вышла на крыльцо:

- Эй, непутевые! Шли бы вы домой, чего тута бродите! Девчушка-то, небось, замёрзла вся!

- Бабушка, - подбежала к ней Ольга, боясь, что санитарка уйдёт.

- Не я тебе бабушка, - обрезала сурово старуха. - Мои внучки с парнями не шляются до экой поры, - но в голосе санитарки уже не было той суровости, с какой она встретила их в фойе. - Чего вы тут топчетесь?

- Извините нас, но мы хотели узнать, как тут учительница наша. Её сегодня привезли... Оперировать должны были.

- Идёт операция, - подобрела старуха. - Сама Вера Ивановна оперирует, не шутка! - и подняла палец вверх. - И вы уж извиняйте меня. Тут по ночам всякие непутевые ходют, а у вас на лбу не написано, кто вы...

- А операционная - вот там! - спросил Игорь.

- Да. А на что тебе? - подозрительно и сурово покосилась на него санитарка. - Шли бы вы домой. Не положено здесь в ночное время посторонним быть, - она повернулась и ушла, вновь загремела засовом.

Игорь вздохнул. И они опять принялись вытанцовывать перед корпусом в голубоватом квадрате света, пока не появились Кирка со Светланой.

- Жаль, ничего так и не узнаем, - посетовала Светлана, выслушав рассказ Ольги.

Мороз все крепчал. Но теперь их было четверо, хотя теплее от этого никому не стало.

- А если попробовать через служебный вход пройти? - подумал вслух Игорь. И не успели девушки удержать его, как он бросился к торцу здания, где заметил дверь с маленькой лампочкой под бетонным козырьком. Вернулся быстро, и не один. Девушки увидели рядом с ним Герцева, Сутеева и Чарышева.

- Ба, знакомые всё лица! - расплылся в улыбке Герцев. - А мы думали, что мы одни такие сознательные. А тут уже есть полуночники-бродяги.

- Ну что, Игорь? - спросила Ольга, едва двигая непослушными губами.

- А-а, - махнул Игорь рукой. - Старая карга и там закрыла.

К ним подошли ещё несколько человек из десятого «Б».

И никто уже не удивлялся нежданной встрече. С полчаса  толкались, пытаясь согреться, но когда Чарышев предложил:

- А может, по домам пойдем?

- Кто как хочет, а я, пока не узнаю, как прошла операция, не уйду! - решительно ответила ему Рябинина.

- Правильно, пока не узнаем, уходить не надо, - поддержали ее Воробьева и Ольга Колесникова.

- Тогда надо скорее узнать, а то и мы тоже попадем туда, - и Герцев ткнул пальцем прямо в освещённые окна операционной: - Поотрезают нам все конечности.

- Ты, Серёжка, пошел бы да узнал все, - сказала ему Кирка. – У тебя вид более интеллигентный, чем у Игоря.

- А что? Я мигом! - с готовностью направился к парадному входу Герцев. Оленьков крикнул ему насмешливо вслед:

- Давай-давай! Посмотрим, как ты туда прорвешься, личность интеллигентная!

Герцев осторожно постучал в дверь. Потом нетерпеливо и громко.

Вдруг дверь резко открылась, едва не хлопнув Герцева по лбу. На пороге показалась высокая санитарка:

- Ладно уж, идите погрейтесь, непутёвые. А то все как ледышки стали, особенно девчата...

Десятиклассники столпились шумно на крыльце, но старуха предупредила:

- Тихо вы, скаженные! Всех больных перебудите!

И ребята тихонько, на цыпочках, вошли в уютное, всё в цветах, полутемное фойе. Старуха включила ещё один светильник и строго-настрого приказала больше не включать свет.

- Хватит вам и двух лампочек: не читать пришли, - и ушла. Вернулась с двумя стульями в руках.

- Ну, чего столбами стоите? - заворчала она на парней, топтавшихся у стен: на четыре кресла вокруг стоящего на середине фойе журнального столика уселись девчонки, вытянув замёрзшие ноги. - Чего стены подпираете? - ворчала санитарка. - Цветы обломаете. Раз, два, три... - посчитала она указательным пальцем ребят и скомандовала парням: - Ну-ка, идите двое за мной, стулья принесёте. Непутевые...

Герцев и Оленьков ушли и принесли по два черных полированных стула с мягкими тёмно-коричневыми сиденьями. Десятиклассники расселись вокруг столика, принялись рассматривать две обтрепанные газетные подшивки.

Они отогрелись, разделись, одежду свалили на один из стульев.

- А давайте что-нибудь рассказывать! - первой начала говорить Кирка. - Ну, хоть сказки...

- Про чудовищ? - фыркнул в кулак Оленьков. - Ты, наверное, кроме сказок, ничего и не читаешь!

- Не твое дело, что я читаю, но, между прочим, там говорится... - перепалка не успела разгореться.

В фойе раздался дикий вопль:

- Уррра! Получилось! Получилось!

Все вздрогнули, заоглядывались друг на друга. Первым понял, в чём дело, Оленьков. В два широких шага пересёк небольшое фойе и прикрыл ладонью Сутееву рот:

- Ты чего? Спятил?

Сутеев сидел в углу под светильником и сначала молча что-то рисовал в записной книжке: Витька всегда и всюду рисовал, и ребята привыкли к этому. Он вскинул на Оленькова сияющие чудным восторженным блеском глаза и прошептал громко:

- Получилось! Ребята, получилось! - и он протянул двумя руками раскрытую записную книжку, и с разлинованного в светло-голубую мелкую клетку листка на десятиклассников глянули знакомые, с едва заметным прищуром, глаза Анны Павловны. - Вот! Видите! - выкрикивал Витька шепотом каждое слово. –Я! Поймал! Выражение! Глаз! Видите?

Кто-то потянул книжку к себе, чтобы внимательнее рассмотреть рисунок, но Витька не отдал книжку, поморщился недовольно:

- Не хватайтесь, а то порвете.

- Здравствуйте, товарищи, - послышалось за спиной, и все, растерянно оглянувшись на голос, увидели невысокую изящную женщину с усталым, но очень привлекательным, добрым, и в то же время строгим лицом. Она внимательно смотрела на них, словно хотела кого-то отыскать взглядом, но только печально вздохнула:

- Давайте знакомиться: я - Вера Ивановна Окунь, а вы, как я понимаю, десятый «Б». Такой шумный, что кричите даже в хирургическом отделении, - она улыбнулась лёгкой улыбкой, и на щеках женщины  появились едва заметные «окуневские» ямочки.

Ребята молча, выжидающе, смотрели на мать Васьки Окуня, про которую в городе ходили почти легенды, её маленьким рукам с длинными хрупкими пальцами были благодарны многие люди. Они вспомнили, как сержант-милиционер, приходивший к ним в класс после драки Васьки в парке, говорил тёплые, почти нежные слова о Васькиной матери, это были слова непритворного уважения, даже преклонения.

- Могу вас успокоить, - продолжала Вера Ивановна тихим приятным голосом. - Операция прошла благополучно, надеюсь, осложнений не будет. Анна Павловна спит, а когда она проснётся, я ей расскажу о вашем приходе. Знаете, ребята, это для неё будет самым лучшим лекарством. Какие же вы молодцы, что пришли! А через недельку сможете навестить Анну Павловну в палате.

Сутеев неожиданно растолкал всех руками, прорвался к Вере Ивановне, протянул ей листок, вырванный из своей записной книжки:

- Вот! - он застенчиво опустил глаза. - Передайте это Анне Павловне. Ей, наверное, будет приятно.

- Витёк! Ты - гений! - хлопнул Сутеева по плечу Герцев и дурашливо обнял его за шею. - Дай-ка и мне листок...

- И мне... - как эхо, откликнулась Рябинина.

Витька успел только схлопать пушистыми длинными рыжеватыми ресницами, как его записная книжка пошла по рукам одноклассников. Каждый спешил что-то написать Анне Павловне, ребята вырывали у друг друга Витькину трехцветную шариковую ручку: слова сами укладывались на бумагу, слова ненаписанного сочинения о человечности. Вера Ивановна с улыбкой принимала эти записки, а когда Кирка Воробьёва подала ей последнюю, Вера Ивановна крепко привлекла Кирку к себе и расцеловала в обе щеки.

Ребята вышли на улицу почти вприпляс. Хотелось сделать что-то невероятно хорошее, хотелось петь, кричать и смеяться во весь голос. Герцев толкнул плечом Игоря Оленькова, и тот, поскользнувшись на утоптанной многими ногами дорожке, упал в наметённый дворником сугроб. Но Герцев недолго торжествовал: его сбили с ног Сутеев и Колька Чарышев, тут и Оленьков выбрался из сугроба и, как был весь заснеженный, без шапки, насел верхом на друзей, притворно рыча:

- Дайте я ему фотокарточку испорчу! - парни барахтались в снегу, кто-то нечаянно задел ногой Кирку. Воробьёва, чтобы не упасть, уцепилась за Светлану, и обе полетели в снег. Весёлая куча-мала копошилась в сугробе, выметая снег на дорожку, визжала, рычала, сопела, а из окон за ними наблюдала Вера Ивановна, смахивая с ресниц горячие непрошенные слезинки.

Школа светилась всеми окнами. Тротуар перед зданием залит светом, а дальше - темень и хрустящий снег. Светлана чувствовала себя в этом море света, как на освещённой софитами сцене. Впрочем, ей и так придётся играть на этом вечере, быть веселой, выглядеть спокойной, как всегда, а на сердце кошки голодные мяучат...

Случайно она услышала, как Окунь разговаривал с Герцевым в коридоре.

- Серый, у нас компашка клёвая намечается...

- А я-то тут при чём? - пожал Сергей плечами.

- А при том, что Виточка приглашает тебя к себе. Я думаю, она клеится к тебе, - Окунь насмешливо сощурился, покачиваясь с пяток на носки.

Сергей метнул взгляд в сторону стоящей неподалеку Светланы, понял, что она, вероятно, слышит его разговор с Окунем, и слегка покраснел.

А Окунь говорил все так же чётко:

- У Витки пласты мировые, маг - зверь, стерео... Приходи, не пожалеешь. И это, - Окунь щёлкнул себя по кадыку, - тоже будет. Светлана скорым шагом вышла из класса, и не слышала, как Герцев ответил Окуню:

- Уйди ты, рыба-пескарь! Пласты! Маг! Удивил! - и отошёл в сторону.

- Рябинушка, ты чего здесь мерзнёшь? - это Ольга Колесникова вместе с Игорем поравнялись с ней. Светлана очнулась, засмеялась, подхватила Ольгу под руку.

- Да так... Подумала - скоро зима пройдёт, а там - прощай, школа!

- Дожить ещё надо до того, - буркнул Игорь. Он был недоволен тройкой по химии, рассчитывал на большее.

Девчонки оживленно защебетали, когда Светлана разделась, уложила пальто в общую кучу на одном из столов.

- Светка, да ты прямо красавица сегодня! - шепнула на ухо Настя и лукаво сощурилась: - Не устоит. - Она знала и о встрече на Третьем омуте, и о том, что Герцев провожал Светлану и Кирку Воробьёву до дома, когда они были в больнице в день операции Анны Павловны...

- Да ладно тебе, - сконфуженно отмахнулась от подруги

Светлана: на сердце не пропал ещё осадок после нечаянно подслушанного разговора Герцева с Окунем.

Ольга Огуреева подскочила к Светлане, потребовала, чтобы Рябинина сняла очки:

- Ой, а у Светки-то глаза зелёные, русалочьи! И сама как будто камышинка в этом зелёном платье, оно тебе идёт, Светка!

- А глаза, девчонки, и правда, у неё зелёные! – защебетала Люда Конева. - Почему, а? Днем-то они у тебя серые. А ты не колдунья, а?

- Светка, мы тебе сейчас прическу соорудим, глаза подкрасим... - предложила свои услуги Кира Воробьёва, размахивая щипцами над головой Тани Лошкарёвой. - Людка, где тушь? Крась Светке глаза! - приказала она Коневой.

- Да ну вас, девчонки, не надо! - сопротивлялась Рябинина, но одноклассницы усадили её на свободный стул, подступили с двух сторон. Ловкие Киркины пальцы замелькали над её головой, а Конева осторожно стала подкрашивать глаза.

И только Виктория Осипова не принимала участия в общей кутерьме, молча прихорашивалась в стороне от всех.

Ёлка, высокая, разлапистая, колкая и душистая, была установлена в угловом классе на втором этаже. Школа у них была старая-престарая, у многих и родители в своё время учились здесь же. Не было в их школе актового зала, как, например, в «девятке», построенной несколько лет назад. Потому и елку всегда устанавливали в одном из самых просторных угловых классов.

Ёлка медленно вращалась, разнаряженная игрушками, разноцветными лампочками, подмигивала то синим, то красным цветом, разноцветные сполохи метались по стенам, отражались в глазах девушек. Гремел оркестр, кружились пары. Девчонки танцевали с упоением и радостью, парни больше жались к стенам.

Герцев стоял у входа и разглядывал танцующих. Сестра учила его танцевать, но всё получалось у Сергея как-то неладно, потому и не рисковал у всех на виду показывать свою неуклюжесть: его привыкли видеть ловким и сильным. Мимо пронеслись, вальсируя, Оленьков и Ольга Колесникова, Горчаков с Лариской Костровой, и Сергей позавидовал им. Рядом стоял Сутеев, подталкивал Сергея в бок:

- Серёга, посмотри, какая у Кирки фигурка, носится, как парусная. А Чарышев за Томкой в кильватер ходит. Слушай, да он же под газом! Увидит Алина, даст ему ниже ватерлинии... – Сутеев собирался поступать в мореходное училище и постоянно щеголял морскими словечками.

Герцев не отвечал, и Сутеев подозвал Володю Остапенко, скучавшего у другой стены:

- Иди сюда! - махнул он рукой.

Остапенко подошёл. Он крутил головой, вытягивал шею, мотал руками, багровел и бледнел, с завистью поглядывая на Сергея - тот чувствовал себя одинаково свободно как в галстуке, так и в рубашке с расстёгнутым воротом. А Володе руки девать было некуда: не сунешь же их в карманы парадного костюма, который купили ему родители, когда он принёс первую в своей жизни зарплату и премию, что начислили ему на механическом заводе. Костюм Володе очень нравился, но галстук сдавливал шею и не давал никакой свободы.

Герцев поискал глазами Рябинину: интересно, в чём она, укротила или нет свои непокорные вихры? Впрочем, другая причёска Светке с её занозистым характером не подойдёт.

- Эй, Серёга, глянь-ка, Осипова с тебя глаз не сводит! - завистливо сказал Сутеев. - Да вот же она, не туда смотришь! Эх, я бы на твоём месте!..

- Представь, что ты на моём месте, - сумрачно отозвался Герцев. Витка пристально смотрела на Сергея, так пристально, что он почувствовал, как медленным жаром наливаются уши. И в этот миг увидел Светлану Рябинину. Она танцевала с Настей Веселовой, что-то говорила ей, обе смеялись. Прямые светлые волосы Рябининой, всегда такие непокорные и, наверное, очень жёсткие, были уложены крупными волнами, потому Светлана не встряхивала, как обычно головой, освобождая лоб от упрямой пряди, что вечно лезла ей в глаза. На правом виске у неё был кокетливый завиток. А в тоненькой стройной фигурке что-то было неуловимо беспомощное и беззащитное, словно Светлана скинула свои доспехи, скованные из ледяных взглядов и злых насмешек, но отчего была Светка сегодня такая, он не понял.

Сергей исподлобья глянул на Осипову и опять натолкнулся на блеск её чёрных глаз.

- А теперь, дорогие мои! - нарочито громовым голосом провозгласил Дед Мороз, в котором давно уже все узнали чертёжника Бориса Ивановича. - Объявляю дамский вальс. То есть не вальс, а танго, но все равно девушки приглашают юношей! И-и-и, раз! Музыка, белый танец!

Эстрадники-девятиклассники затянули какую-то печальную тягучую мелодию. Герцев со страхом увидел, что Рябинина и Осипова разом шагнули вперед, но Светлана осталась на месте, а Осипова, сверкая улыбкой, продолжала свой путь.

- Сэр, приглашаю вас на белый танец. Сэр, вы не имеете права отказаться, ведь это всё-таки дамский танец.

Сергей почувствовал, что у него на лбу выступили предательские капельки. Он краем глаза заметил, как побледнела Светлана, глаза её раскрылись широко-широко, потемнели, и Сергей понял, наконец, почему она казалась такой беззащитной: Рябинина была без очков.

Светлана резко развернулась на каблуках и направилась к Олегу Власенко из десятого «В». Олег расцвёл всеми веснушками, тряхнул рыжей шевелюрой, раскинул руки и принял Светлану, ловко повёл её в круг. Что-то часто Сергей видит их вместе, отчего бы это? Почудилось, что проваливается в пропасть, но Виктория вскинула ему на плечи смуглые полные руки и насмешливо пропела:

- Сэр, у вас, случайно, не столбняк?

И Герцев, подчиняясь музыке, начал танцевать, удивляясь, как это умудряется не наступать на Виткины туфли. На Осиповой было шёлковое, шуршащее, усыпанное блёстками платье, в тёмных, почти чёрных волосах сверкала заколка, будто корона. Инфанта... От сверкающей броши, золотых серёжек с рубинами, от чёрных откровенных глаз, улыбки у Сергея зарябило в глазах. Он чувствовал себя кроликом под властным манящим взглядом.

Виктория сразу же почуяла перемену в Сергее по тому, как он плотнее прижал руку к её талии, и жар накалившейся крепкой руки проник через холодок шёлка к её телу. Осипова торжествовала: не долго же упрямился Сергей Герцев. Она знала, какую власть имеют её улыбка, глаза над парнями, да что парнями - не раз ей назначали свидания и молодые офицеры в полку отца.

Сергей приглянулся Виктории, наверное, тем, что не бегал за ней, как другие, не восхищался, и самое неожиданное - пересел на другую парту. Самолюбие Виктории было уязвлено. И ей захотелось, чтобы Герцев был такой же ручной, как Окунь, как Сутеев. Она и Чарышева выбрала именно потому, что дружил с Герцевым, а значит, Герцев мог на правах друга присоединиться к ней и Чарышеву. Но Герцев опять почему-то не сделал так, как рассчитывала Осипова.

Наблюдая за Герцевым свежими глазами нового человека, Осипова заметила какую-то необъяснимую связь между ним и Рябининой, которую невзлюбила с первых дней. Виктория очень скоро поняла, что Рябининой нравится Герцев, и он, пожалуй, знал об этом, и хотя не дружил с ней, или как выражались в десятом «Б», не ходил, но будто связан с Рябининой невидимой ниткой-паутинкой, о которой никто не знал в классе. И ей ещё больше захотелось увлечь Герцева, или она не Виктория-победительница?

Но Виктория не применила «запрещённый прием», как с Чарышевым, не сказала Герцеву открыто, что он ей приглянулся. Нет, решила Виктория, тут надо быть осторожней, потихоньку приучать его к себе, и тогда она посмеётся над Рябининой, припомнит ей все шпильки. Ведь именно Рябинина приклеила Виктории, правда, лестное, но всё же прозвище - Инфанта. И столько вкладывала презрения в это слово, что Викторию передёргивало от злости, даже если слышала его от других. К тому же Осипова привыкла быть стержнем в любом коллективе, вокруг которого вращались все. Ум, красота позволяли ей это. Но в десятом «Б» третьей школы захолустного городишка Верхний она лишь расколола класс надвое, но абсолютного лидерства не добилась. И виновата в этом была, конечно, эта длинноногая цапля - Рябинина. Даже Окунь, который вообще не признавал никаких авторитетов, никогда не спорил с Рябининой и не говорил о ней ничего плохого, хотя наедине с Викторией зло и жестоко высмеивал всех одноклассников. Для самолюбивой Виктории делить лидерство было самым страшным, это она, приученная к всеобщему вниманию, никому не позволяла. И обид не прощала.

- Серёженька, завтра мы собираемся у меня: Новый год встречать, старый провожать, счастье загадывать. Ты приходи, Серж, - и Виктория легонько погладила Сергея по щеке.

Сергей задохнулся, словно был под водой, сдавленно ответил:

- Я не могу...

- Почему? - Осипова вновь погладила Сергея кончиками пальцев. Рука её скользнула к плечу Сергея и замерла на его шее. Получилось, будто Витка обняла его.

Сергей дёрнул плечом, чтобы сбросить мягкую кошачью лапку Виктории: показалось, что Осипова вот-вот вонзит свои коготочки ему в плечо, как их кошка Мурлыка, которая что-то шуршит на ухо и с лаской садиста, прижмурясь, покалывает кожу когтями.

- Мы собираемся у Игоря! - почти выкрикнул Герцев.

Осипова вновь пощекотала Сергея по щеке:

- Игорь вместе с Ольгой у меня будет, так что не заливай, Серенький!

- А я не буду! - Сергей отвёл голову в сторону от притворной ласковой ручки.

И сразу в глубине чёрных Виткиных глаз вспыхнули злые точечки.

- Ты уверен, что не придёшь? - в глазах, в лице Осиповой проглядывала неприкрытая ирония. - Ты уверен, Серенький?

- Да! Уверен! - выговорил он сквозь зубы. – И я не серенький, я – русый!

- Ой, какие мы не-е-рвные-е-е... - Виктория с издёвкой улыбалась. Она ещё что-то хотела добавить, но за спиной Сергея раздался крик: «Я ему сейчас выпишу по ушам! Пустите, вы!»

Сергей оглянулся и увидел, что Кольку Чарышева держат у дверей парни-дежурные с красными повязками на руках. Чарышев рвался в зал. Но дежурные крепко ухватили его за руки, что-то говорили ему, но Колька настойчиво пытался прорваться сквозь заслон.

Сергей буркнул Осиновой: «Извини», - и поспешил к двери.

Виктория осталась одна в кругу танцующих. Растерявшись, она совсем не знала, на кого вылить раздражение: как, её, Инфанту, оставили одну на середине зала во время танца?! Да это же наглость неслыханная! В такой ситуации Виктория-победительница оказалась впервые.

Герцев грудью вытолкнул Чарышева в коридор, резко спросил:

- Колька, ты чего скандалишь?

Дежурные объяснили Сергею:

- Он здорово наклюкался. Уведи его. А то увидят Кузьма или ваша Алина. Уведи.

Герцев подхватил Чарышева под руку и увлёк вниз по лестнице к раздевалке, насильно натянул ему на голову шапку, заставил надеть пальто. Чарышев сопел сердито, но позволил вывести себя на улицу. Герцев потащил его подальше от сверкающей окнами школы, пока Чарышев не опомнился, не затормозил на тротуаре, уперся ногами, как молодой бычок.

-Я никуда не пойду!

- У тебя, Колька, шарики за ролики заскочили? Да? - миролюбиво спросил Герцев.

- А чо Томка с Лёнькой Кудриным все время танцует! - обидчиво протянул Колька, закипятился, рванулся назад. Понял, что Сергей, несмотря на его «торможение», всё же уводит дальше и дальше от школы. Колька был очень пьян, тяжел, ноги его разъезжались в стороны на скользком тротуаре. Сергей едва удерживал Чарышева от падения.

- Дурак, зачем напился? Да ещё в школу явился в таком поганом виде? - выговаривал он Чарышеву.

- Дддля ххрабрости, - признался Колька. - Серёга, ты мне друг?

- Друг, друг...

- Тогда пойдем обратно... – жалобно попросил Колька, больше не пытаясь завернуть назад: Сергей выше ростом и сильнее Чарышева, и тот понимал, что силы неравные. - Я поговорить хотел с Томкой... Вот и выпил для храбрости, – Колька волновался и сильно заикался.

- Балда! Она и говорить бы с тобой не стала. Кричишь, что Томка мириться не хочет, а сам себе хуже делаешь. Дурак ты, Колька. Даже не дурак, это много для тебя, а просто придурок.

Колька понуро согласился:

- Конечно, дурак. Пойдем домой. Козел я: напился.

Снег поскрипывал под ногами. Сергей шел рядом с Чарыше-вым и мучительно пытался разобраться в самом себе. Голова звенела от шума музыки. «Как быть?» - думал Герцев. С одной стороны - Рябинина, молчаливая и строгая, её глаза - то ласковые и добрые, то злые и неприветливые. Как же он будет смотреть в эти глаза, если в них будет плескаться такая острая, немая боль, как на сегодняшнем вечере? Как? С другой стороны - Осипова, красивая, стройная, модно одетая... Нет, Осипову с Рябининой ставить на одну линию нельзя, уж очень они разные, соперницы. Вот именно - соперницы. Во всем. У Светки - душа нараспашку, открыта беде другого, а та лишь для себя старается.

Тут проклюнулся внутри какой-то отчаянный голосок, словно внутри Герцева сидел ещё один Сергей, как в матрешке: «Ну, что Осипова? Чарышеву мозги закрутила? Закрутила, да ещё как - контргайками... А Сутеев? Рисует теперь вместо чертенят Витку Осипову».

- Ага. Не пойду я к Инфанте, - сказал Сергей сам себе.

И вспомнил, как пламенело лицо, когда танцевал с Осиповой, как налились жаром ладони. Сергей затряс головой, нагнулся, зачерпнул горсть снега, лизнул, потом потёр снежком щёки, лоб, сдавил его так, что из снежка струйкой засочилась вода. И сразу стало легче, словно совершил он какое-то нужное дело.

- Эй, Колька! - толкнул Сергей плечом Чарышева. - Не вешай нос! Всё будет нормально! - и Герцев остатком снега в ладони мазнул Чарышева по лицу.

Окунь легко скользил по укатанной лыжне. Он сильно отталкивался палками и долго катился после толчка. На сердце у Васьки было легко и спокойно, давно уж так не было ему хорошо с тех пор, как ушёл отец...

С людьми Окунь старался держаться независимо, не расслаблялся. А потом в классе появилась Витка Осипова, Васька приударил за ней и даже забыл про свою боль, гвоздём засевшую в сердце. А здесь, в лесу, никого нет. Хочешь - пой, хочешь - кричи. Он так и сделал, закричал на весь лес: «Я – Окунь! - и улыбнулся: - Ребята рты разинут, как увидят меня». Он жалел, что сразу не согласился пойти с классом в деревню, где они осенью копали картошку, с концертом. Васька хорошо играл на баяне, потому Ольга Огуреева, их комсорг, попросила пойти с ними, но Окунь только ухмыльнулся в ответ. А сейчас жалеет об этом: только-только ребята оттаяли по отношению к нему, а он взял да опять «выпендрился».

Васька лихо вылетел на пригорочек. На секунду задержался, окинул взглядом синее небо. Красота! Посмотрел вдоль лыжни, которая спускалась вниз, делала поворот влево и скрывалась в сосняке. На лыжне торчал странный пенёк.

«Хм... - подумал Васька, - а как же ребята спустились?»

Окунь, пригнувшись, скользнул вниз, и в самый последний момент увидел, что это не пень, а лыжник. Окунь поспешно и неловко тормознул правой лыжней и упал.

- Вот и я так же упала. Корень там, под снегом, - раздался тихий голос. Васька сбил на затылок шапочку, посмотрел на «пенек», удивился:

- Веселова? Ты чего кантуешься здесь?

- Ногу подвернула, - Настя ответила, не глядя на Окуня.

- А ребята где? - Окунь поднялся, отряхнулся и стоял, навалившись грудью на палки.

- Ребята ушли.

- Как ушли? - поразился Окунь. - Бросили тебя здесь? Даже Рябинина твоя распрекрасная?

Настя ещё ниже склонила голову.

- Я ведь плохо на лыжах хожу. Как упала, сначала не было больно. Пока поднималась, ребята ушли вперёд. Думала, догоню, а идти не смогла, - виновато сказала Настя. – А Светка со своими пионерами в Волгоград уехала, её нет с нами.

Настя пошевелила левой ногой. Лыжу она  сняла и поставила на неё больную ногу.

- Где болит? - спросил Окунь, злясь на Веселову, что понесла её нелегкая на лыжах.  Так и сказал: - Могла бы и на автобусе доехать, чего поперлась на лыжах. А мне вот что с тобой делать?

Настя смущенно улыбнулась:

-Я хотела с ребятами.

Окунь раздражённо повторил:

- Ну и что с тобой делать?

Настя нахмурила широкие русые брови:

- А я тебя не держу! Иди.

Она попыталась встать на больную ногу, ойкнула и опять опустилась на лыжу, на которой сидела. Слёзы потекли по её широкоскулому веснушчатому лицу.

- Ну и уйду! Не могла с такого плёвого спуска съехать! - и Окунь, сильно оттолкнувшись палками, исчез за поворотом.

Настя глубоко вздохнула, спрятала лицо в коленях и заплакала громко, навзрыд. Ей было страшно сидеть одной в лесу, обидно, что ребята до сих пор не хватились её. Она не знала, как добраться до города. Пять километров - пустяк, да нога сильно болит. Настя почувствовала, что и холод пробирается под болоньевую, уже задубевшую курточку.

- Не плачь, Настя! - услышала она вдруг Васькин голос. - Не надо, ну чего ты? - Окунь потряс девушку за плечо. - Ну, перестань, слышишь?

Окунь стоял перед Настей боком, поперёк лыжни. Настя плакала, не поднимая головы, но старалась делать это беззвучно. Окунь присел, приподнял голову Насти ладонью за подбородок.

- Не плачь, Настя, выберемся мы отсюда...

Окунь в злом запале пролетел немного по лыжне, руки и ноги двигались как-то сами собой, помимо Васькиной воли. Но на душе стало нехорошо. Окунь подумал, что он сейчас - единственный во всем мире человек, который может помочь Веселовой в беде. Васька затормозил, рывком перекинул одну лыжу назад, потом другую, и заскользил обратно.

Он увидел, что Веселова сидит на том же месте, уткнув лицо в колени. Когда он подъехал ближе, понял, что Веселова жалобно плачет, как брат Валерка, чьих слёз Окунь не мог терпеть, сам чуть не плакал в тот миг и спешил успокоить брата. Потому и пожалел Окунь Настю Веселову, даже неожиданно для себя назвал её по имени...

- Ну не плачь, Настя! Где болит? - приговаривал Окунь, словно утешал своего Валерку, и даже погладил её по голове. - Где болит? Давай посмотрим... - Окунь взял в руки Настину ногу и сильно дернул.

Настя вскрикнула, упала от неожиданности в снег.

- Ты что?! Больно же!

- Да... Это растяжение, синьорита Веселова, а не вывих... Это уже лучше. Холодный компресс и покой ноге, - от улыбки на щеках Окуня появились ямочки.

- Откуда ты знаешь? - недоверчиво спросила Настя,

- Да уж знаю, сын врача все же, - криво усмехнулся Окунь, - знаю...

То, что Насти нет, первой обнаружила Люда Конева. Ей надоела игра в «догонялки» друг за другом, которую затеяли парни, и потихонечку ехала сзади всех. Она хорошо видела каждого впереди идущего: Оленьков рвется вперед, его догоняет, наступая на задники лыж, Герцев...

«Выпендриваются», - подумала Конева.

За Оленьковым и Герцевым спешили Лариска Кострова и Андрюшка Горчаков из десятого «А». Окунь отказался играть на баяне, и девчонки попросили об этом Горчакова, все равно ведь увяжется за Лариской. Он, конечно, играл хуже Окуня, но выбирать не приходилось, так как в десятом «Б» баянистов больше не было.

Остальные растянулись редкой цепочкой друг за другом, а вот Насти Веселовой не было. Конева оглянулась раз, другой... Настя шла последней, может, отстала немного? Но и сзади Насти не было.

- Ребята! - крикнула Конева. - Эй, Оленьков! Стойте! Насти нет!

Строй рассыпался. Некоторые прямо по снежной целине спешили к Люде.

- Как нет? Где же она? Лариска! Кострова! Ты же шла впереди Насти! Где она?

- Шла... А потом вдруг вперед ушла... - растерялась Лариса.

- Настя! Настя-а-а! - крикнули хором, сложив ладони рупором.

Тишина. Кругом зимняя звонкая тишина...

- Настя! Веселова! Где ты?!

Эхо отозвалось вдали: «А-а-а... о-ва-а... е-ты-ы-ы». А Насти не слыхать.

- Мальчишки, надо что-то делать, - заволновались девушки.

- А что тут думать? - сказала Оля Огуреева. – Надо кому-то назад идти.

- Дорвались, заскакали все... - забурчала Кострова.

- А ты не заскакала, что ли? - набросилась на неё Конева. - Настя плохо на лыжах ходит, ты же знаешь, а ты первая понеслась.

- Да не ссорьтесь вы! - урезонила их Ольга. - Парни, ведь идти надо назад, искать Настю.

- Я пойду, - вызвался Герцев. Остальные сконфуженно молчали. Не очень-то хотелось топать обратно, когда большая часть пути уже пройдена.

- Я с тобой пойду, Сергей, - сказала Оля Колесникова, - А то наши мальчики, как зайчики.

- Ха, ха! - засмеялся Герцев. - Не хватало, чтобы ещё одна потерялась. Вы идите в село, а мы – Настю искать. Завтра позвоним в сельсовет и приедем на автобусе. Граф, иди с девчатами, Игорь - со мной! - и зашагал назад, уверенный, что Оленьков не захочет ссориться с Ольгой Колесниковой, не останется.

Они шли ходко, пока не стало смеркаться. Время от времени кричали, звали Настю. Но девушка не отзывалась. Холодок страха пополз у парней по спинам: где же Настя? Куда делась?  «А вдруг волки напали?» - подумал Герцев, посмотрел на товарища и прочёл в его глазах то же самое. И они побежали по лыжне ещё быстрее.

Быстро темнело, и ребята шли осторожно, чтобы не налететь в темноте на деревья. Хорошо, хоть небо безоблачное, луна подсвечивает сквозь кроны сосен, и лыжня немного видна.

- Настя! - крикнули, и эхо вдруг донесло: «Ребята, мы здесь!»

- Серый, это Настя! - рванулся вперёд Оленьков, обгоняя Герцева.

Через несколько минут они наткнулись на Веселову. Настя ехала... на спине Васьки Окуня.

- Рыба, ты откуда? – буквально рты разинули Герцев и Оленьков.

- От верблюда, - буркнул, запыхавшись, Окунь. - Помогите лучше… Видите, человек ногу подвернул... А вы... вахлаки... оставили её одну в лесу...

Парни виновато промолчали. Ведь так и было.

- Ты, Вась, иди впереди, а мы Настю понесём, - предложил Герцев. Он подхватил Настю под руку с одной стороны, Оленьков - с другой. Настя катилась на одной лыже, а другую ногу она слегка приподняла.

Они вышли на опушку леса, когда совсем стемнело. Окраинные дома посверкивали вдали светом окон. Выбравшись на улицу, парни скинули лыжи, связали парами. Герцев помог Насте раскрыть крепление, связал и её лыжи.

- А теперь, Настенька, мы тебя понесём, а Василь потащит лыжи, - улыбнулся Герцев. Окунь согласно кивнул. Говорить он не мог - от холода свело губы: к ночи похолодало, а он был в одном свитере. Настя замотала отрицательно головой:

- Нет, я сама!

- Ладно уж... «сама»! - передразнил ворчливо Герцев и протянул Игорю крест-накрест сложенные руки. - Давай, Игорёха, запрягайся!

Оленьков сердито скомандовал Насте:

- Садись, тебе говорят! До смерти будешь потом вспоминать, как на нас ехала, чуть не верхом! - и тоже засмеялся.

Темнота скрыла, как сильно покраснела Настя. Она молча села на подставленные руки парней. Сергей лихо свистнул, переполошив собак.

- И-и-эх! Залетные! - гикнул во все горло Оленьков и «пара гнедых» затрусила по улице: мороз поджимал, до автобусной остановки не близко, а они все легко одеты.

Автобус ждали недолго. Подошёл как раз тот, что нужен был Насте, а самое главное – тёплый «ЛАЗ». Салон оказался пустым, и они пристроились на заднем сиденье возле двигателя. Окунь привалился головой к окну. Его познабливало, разболелась голова.

- Ты бы ехал, Вась, домой, - сочувственно сказал ему Игорь. - Закоченел ведь совсем. А мы сами Настю отвезём.

- Нет! - Окунь мотнул упрямо головой. - Я её нашёл, я и домой отвезу. Это вы давайте по домам! – он почувствовал за девушку странную, непонятно почему, ответственность.

- Ну, ты даёшь! - засмеялся Герцев. - Сам еле живой, а туда же: «Довезу». Смехота!

Настя жила на третьем этаже нового дома. В подъезде ещё пахло краской. Герцев помог Насте доскакать до своей двери. Оленьков с Окунем несли лыжи.

Мать Насти всплеснула руками, молча смотрела испуганно на дочь и троих парней.

- Откуда ты, Настя?!

- Из лесу, вестимо! - за всех ответил тот, что поддерживал Настю под руку, высокий, стройный, сероглазый, но чуть пониже другого, черноволосого, похожего на цыгана. Третий жался к перилам лестницы, ёжился, видно, очень замёрз.

- Да ногу подвернула, вот и вернулась...

- Говорила я тебе: сиди дома, не умеешь на лыжах ходить! – заворчала мать.

- Ну, мам! – укоризненно остановила её Настя. - Познакомься лучше с ребятами. Это – Серёжа Герцев, это – Игорь Оленьков, а это - ... она слегка запнулась: - Это Вася Окунь. Он меня и нашёл.

- Как нашёл! Где - нашёл? - всполошилась Настина мать.

- Я  хотела сказать - мне Вася сначала помогал, - поспешно успокоила её Настя. И переключила разговор:

- Ребята, а это мама моя, Полина Егоровна.

Одноклассники переглянулись: молодец Настя, не выдала, свой парень!

- Ребята, да что это я! - спохватилась Настина мать. - Проходите скорее в дом, обогрейтесь. Я  вам сейчас чаёк согрею!

- Извините, - за всех ответил светловолосый Герцев. - Нам надо вот этого форсуна в свитере домой доставить. - Он показал пальцем себе за спину. - Спасибо!

И парни, стуча ботинками, сбежали вниз.

Утром Настя проснулась поздно. Она долго нежилась в постели, слушая как, мать ходит осторожно в другой комнате. Они совсем недавно переехали в эту новую трехкомнатную квартиру, даже вещи не все распакованы.

«Хорошо... - подумала Настя. - Мама сегодня дома». И уж совсем хорошо – впереди зимние каникулы. Она встала, накинула халат и вышла к матери, чмокнула её в щеку:

- Доброе утро! Тебе помочь?

- Доброе утро! Иди-ка лучше завтракай, и без тебя разберусь.

- А Илюшка где? - спросила Настя о брате-третьекласснике, -Где бабушка?

- Бабушка в магазин ушла, а Илюшка на каток умчался. Как же - вратарь, Третьяка из себя корчит наш Илюшка, - Полина Егоровна ворчала, но Настя знала: она очень рада, что Илья занимается в спортивной школе.

Позавтракав, Настя походила бесцельно по квартире, помогла матери вымыть посуду, разобрала свои книги, связанные в стопки шпагатом. Потом оделась и тихонько выскользнула из дома. Прихрамывая, добралась до первого телефона-автомата, поколебавшись, набрала номер телефона Васькиной квартиры.

- Алло! Квалтива свушает! - тоненьким голосочком ответила Насте трубка автомата, забавно путая «р» и «л» с «в».

- Это квартира Окунь? - уточнила Настя.

- Да.

- А Вася дома? Можно его позвать к телефону?

- А Васю нашего вчева увезви на сковой. Он забовев. А мама на ваботе.

- Что случилось с Васей? - встревожилась Настя.

- Я не знаю. Мама вызвава сковую, и Васю увезли.

- А в какую больницу?

- В какую наша мама ваботает, - объяснил голосок.

- Да в какую же? - нетерпеливо допытывалась Настя. - Где это?

- Там дяденька на пвощади, я все никак маму не спвошу, что это за дяденька, - словоохотливо доложил голосок.

- На площади Кирова, - Настя вспомнила про памятник перед больничным городком. И стукнула себя досадливо по лбу, потому что прекрасно знала, где работает Вера Ивановна Окунь, но память от волнения за Василия словно «закоротило».

- Навевное, я не знаю.

- Спасибо тебе. Ты умная девочка.

- Я не девочка. Я - Вавева, - обидчивым басом произнесла трубка. - Сама ты девочка.

- Валера, а откуда ты знаешь, кто я? - поинтересовалась Настя.

- А Васе всегда девочки звонят, - простодушно пояснил Валера.

Настино лицо вспыхнуло, горячая волна прихлынула к глазам. Девочки. Всегда звонят девочки. И всё-таки он нравился ей. Она помнила, как Вася пришел к ним в класс - вежливый, аккуратно одетый. Но потом что-то случилось, он сильно изменился: стал задиристым, даже злым и хамоватым.

- Спасибо тебе, Валера. Ты молодец. Ты один дома? Не боишься?

- Не-а... Я самостоятельный, - ответил мальчишка солидно. - Это я потому дома, потому что заболел, а так я хожу в садик, в старшую группу,  - Валере, видимо, хотелось поговорить, но Настя, ещё раз поблагодарив мальчишку, повесила трубку.

Настю охватила паника: Вася заболел! Серьёзно, наверное, раз его увезли на машине «скорой помощи». Настя заторопилась домой.

- Мам, дай денег! – с порога обратилась она к матери.

- Зачем?

- Вася Окунь заболел, я в больницу к нему хочу сходить. Ведь из-за меня он заболел! Ему плохо!

- Но ведь и у тебя болит нога. Выйдет из больницы, поблагодаришь его, а так - что за спешка?

- Да из-за меня он заболел, как ты не понимаешь?! - в отчаянии воскликнула Настя.

- Ну-ка, ну-ка... - усадила мать Настю рядом с собой. - Расскажи-ка, это почему же из-за тебя?

Настя тяжело вздохнула и рассказала всё по порядку: как упала, как на неё наехал Окунь, как тащил на себе по лесу, пока ребята их не догнали.

- Это что же? Бросили они тебя?

- Да не бросили! - досадливо отмахнулась Настя. - Просто не сразу спохватились, ушли далеко. Понимаешь, не сразу? А в больницу я все равно пойду! - упрямо заявила Настя. – Потому что...

- Потому - что? – Полина Егоровна заглянула в глаза дочери, и та серьезно ответила:

- Потому что нравится он мне.

- А я от Светланки слышала, что он у вас вроде Дон-Жуана, - растерялась мать. - Да и дружит, она говорила, с Викой Осиповой.

- Господи, мама, да он не только с одной Осиповой дружит! - в сердцах воскликнула Настя. - А мне он всё равно нравится! Нра-вит-ся! Разве непонятно? - Настя взволнованно хрустнула пальцами.

Полина Егоровна ласково погладила дочь по голове, привлекла к себе, подумав удивленно: «Боже мой! Настя-то совсем уже невеста!» - а вслух сказала:

- Иди, Настенька, ведь этот мальчик в беде. И ему надо помочь. И отношение твоё к нему совсем ни при чём. Верно?

Настя улыбнулась благодарно: ах, какая же у неё мамочка, все понимает. И поцеловала Полину Егоровну в щеку.

Настя узнала в справочном окне одного из корпусов городской больницы, что с простудными заболеваниями люди поступают в терапевтическое отделение.

- Это - как выйдете во двор, налево - новый корпус, - пояснила Насте девушка из справочного.

В терапевтическом отделении фамилии Василия на листочке, где была отмечена температура всех больных, не было. Но Настя, обычно робкая, добилась, чтобы её пропустили к старшей медсестре, и та, полистав журнал, сказала, что Василий Окунь лежит в отдельном боксе. Она дала Насте халат, в котором девушка почти «утонула» - такой он был широкий и длинный.

Медсестра повела Настю по коридору, потом они поднялись на третий этаж, опять шли по коридору. Медсестра была рослая, рыхлая. Лицо у нее было доброе, голос - воркующе-ласковый.

- Васятку привезли к нам в двенадцать часов. Я как раз дежурила. А сегодня одна сестричка отпросилась, вот я за неё и осталась.

Настя, прихрамывая, еле поспевала за ней, путаясь в полах халата. Она почти бежала, а медсестра-богатырша, казалось, шла не спеша.

- Температура у него, голубчика, свыше сорока была. Бредил даже. Мать его, Вера Ивановна, плакала, убивалась. Утром на дежурство пошла, сердешная, ночью совсем не отдыхала. А ей уставать никак нельзя, она - хирург. А у хирургов каждый день работа, всё кого-нибудь да режут, - и тут же поправилась, - операции делают, - женщина шумно вздохнула. Ей нравилась молчаливая собеседница, и она совсем не расстраивалась, что Настя ничего не отвечает.

- Вот бокс, где Васятка лежит, - медсестра взялась за ручку двери и вдруг спросила: - А ты кто будешь? Вика или Настя? Он, когда бредил, кричал: держись, Настя. То Вику звал, а то вовсе смешно кого-то называл - Инфанта.

Насте показалось, что она покраснела до самых пяток, и еле слышно сказала:

- Настя...

- Настя... - повторила медсестра таким тоном, словно хотела сказать, вот, мол, ты какая, Настя. - А я Агриппина Петровна, тетя Гапа. Откуда же он тебя вытаскивал, вижу, ты хромаешь даже.

- Я в лесу ногу подвернула, а Вася идти мне помогал. Он в одном свитере был, потому и простудился. Замёрз сильно

- Скажи, пожалуйста, какой герой, - уважительно произнесла тетя Гапа. - А ведь и не подумаешь: такой оболтус, совсем Веру Ивановну измучил. Без отца ведь вырос. Отец-то, прощелыга окаянный, бросил их. Да... – она тяжко вздохнула. -  А у Васи твоего - левосторонняя пневмония, воспаление легких, значит. Но ничего, температурку мы ему сбили немного, поправится твой Вася! - она открыла дверь и подтолкнула вперёд Настю: иди, мол.

Настя вошла в комнатку стерильной чистоты и белизны, где едва умещались две кровати. На одной из них лежал Окунь. Он изменился за эту ночь. Лицо заострилось, было лишь чуточку смуглее белой наволочки. Под закрытыми веками синие полукружия, черные волосы сбились на лоб, спутались. Окунь уже дважды за этот год перекрашивался, а вообще-то у волосы у него были белокурые, и, как казалось Насте, мягкие.

- Ты посиди, девонька, я сейчас вернусь, ему как раз укольчик положен, вот мы его и разбудим, а пока посиди.

Медсестра вышла. Настя присела на стоящий рядом с кроватью белый табурет. Она боязливо коснулась рукой горячей щеки Окуня, убрала с его лба влажные волосы. Окунь повернул лицо к стене, и Настя увидела темный след на подушке: так измотала Ваську слабость, что он исходил потом.

Настя сидела ни жива, ни мертва, едва дыша. Окунь был какой-то незнакомый, беспомощный, и его вид вызвал у Насти жалость. Она осторожно промокнула капельки пота на его лбу полотенцем, что висело в изголовье, и Окунь вдруг улыбнулся во сне и еле слышно прошептал, вернее даже не прошептал, а Настя сама угадала по губам:

- Ви-ка...

Настя вскочила, с грохотом опрокинув табурет, кинулась к двери. Больше всего на свете она теперь боялась, что Окунь проснётся и увидит её: бахвалистый Васька всё разболтает ребятам в школе, и тогда хоть беги от насмешек одноклассников. Всем в классе было известно, что Окунь запросто рассказывает о своих девчонках, и не раз он хвастал, что любая за ним побежит, стоит ему только захотеть. Вот и Настя прибежала... Ой, как стыдно! И зачем она только пришла сюда?!

Настя в дверях столкнулась с Агриппиной Петровной. Та входила в бокс, держа в руках ампулы с лекарством и металлическую коробочку, где лежал шприц.

- Куда же это ты, девонька?

Настя тревожно оглянулась и увидела изумленные, полные недоумения, голубые глаза Окуня.

- Ты погоди немного. Мы сейчас Васятке укольчик сделаем, и всё,  - запела Агриппина Петровна. Но Васька натянул до горла одеяло и шевельнул ногами, подбирая под себя другой конец одеяла.

- Ну-ну, сердешный мой, без капризов. А ты, девонька, отойди-ка к окну.

Настя подняла опрокинутый табурет и отошла к окну. И не повернулась до тех пор, пока не услыхала голос медсестры:

- Ну, вот и всё. Мы управились с работой. Ты, Настя, посиди немного и иди. Слаб ещё Василек.

- Хорошо, Агриппина Петровна.

Медсестра вышла, а Настя переставила табурет поближе к дверям и села на самый его краешек. Окунь молчал, разглядывая, как Настя теребит пуговицы халата. Она упорно не смотрела на Окуня.

Окунь нарушил молчание первым:

- Как твоя нога?

- Нормально...

- Нормально! - передразнил её Окунь. - И говоришь-то, как Рябинина. Подружка называется, а тебя в лесу бросила! Сухарь ржаной, а не человек!

- Светки не было в лесу, я же тебе говорила, - тихо возразила Настя, не глядя на Окуня, - она со своими пионерами уехала в Волгоград...

- Откуда ты узнала, что я здесь?

- Брат твой рассказал...

- Валерка? Он у меня парень молоток, самостоятельный, - загордился Окунь.

- Он так и сказал, что самостоятельный, - несмело улыбнулась Настя, почувствовав, что самая лучшая тема разговора с Окунем - о его брате. - А сколько ему лет?

- А, пацан ещё совсем. Шесть лет. Матери всегда помогает, посуду моет.

- Напугал ты всех своей болезнью. Бредил даже. Мать твоя плакала очень.

- Плакала? Не может быть! - категорично отрезал Окунь.

- Мне Агриппина Петровна сказала. Ты же не чужой ей, как не плакать. И моя бы заплакала.

- Не может она плакать обо мне! Она меня не любит, потому что я на отца похож! Как и он... легкого поведения.

- Глупости какие! - возразила Настя. - Глупости. Как это мать тебя не любит? Ты ведь сын её!

- Не знаешь ничего - не говори! А я - знаю! - чуть не закричал Окунь, зашёлся в кашле.

- Молчал бы уж, - покровительственно сказала Настя, удивляясь своей смелости. - Ладно, пойду я.

- Иди! Я тебя не держу! - огрызнулся Окунь, и Настя засмеялась. Совсем как в лесу, только помощь теперь необходима Окуню, а не ей.

Она выложила из сумки яблоки, пирожки, испечённые сегодня матерью. Потом посмотрела прямо в глаза Окуню и спросила:

- Осиповой сказать, что ты заболел? Ведь не поправишься до конца каникул.

Она ожидала, что Окунь ответит утвердительно, а он, отвернувшись к стене, произнес:

- Не надо. Поссорился я с ней. Думаешь, из-за вашего агитпохода в лес пошёл? - он резко повернул голову обратно. - Наплевать мне на ваши агитки!

- Ну, а мне-то зачем это говоришь? - тихо спросила Настя. - Мне-то ведь всё равно. Я просто «спасибо» тебе сказать пришла, что в лесу помог. И всё, - она придвинула к стене табурет и вышла.

- Ты тоже не приходи! - крикнул ей вслед Окунь.

Настя плакала. Подушка давно уже была мокрёшенька, а слёзы лились и лились сами собой. Ну, почему она такая несчастная? Ещё ни разу не дружила с мальчиком. На её круглое веснушчатое лицо ребята не обращали внимания, а пригляделись бы, то, наверное, увидели, какие симпатичные ямочки на щеках у Насти, когда она улыбается.

На горе своё Настя выделила из всех знакомых мальчишек Васю Окуня. И всё, что не нравилось в нём другим девчонкам в классе, она старалась оправдать и объяснить. Хвастун? Так мальчишки все хвастуны, только одни меньше, другие - больше. Много у него подружек? Так это потому, что не любил ещё Василий никого по-настоящему, не знает, как больно, когда тебя бросают. И всё-таки чувствовала Настя всем сердцем, что несёт в себе Окунь какую-то боль, беду. Может, оттого и стал такой злой? И вот теперь, кажется, Настя знала о беде Окуня - его бросил отец. Конечно, из-за такого затоскуешь. Они ведь с Илюшкой тоже без отца. Жизнь - не сахар.

На следующий день Настя вновь приехала в больницу. Окунь вяло поздоровался, но по тому, как он живо повернулся на звук открываемой двери, Настя поняла: он кого-то ждал. Витку-Инфанту? Настя почувствовала ревнивый укол, но заставила себя улыбнуться;

- Жив?

- Жив. Ты же не хотела приходить, - усмехнулся Окунь.

- Сначала не хотела, а потом решила прийти. Ты же больной, в помощи нуждаешься. А на больных не обижаются.

- Может, ещё и в жалости нуждаюсь? Не нужна мне твоя жалость, - разозлился он, опять закашлялся.

- Может, и в жалости нуждаешься, - спокойно ответила Настя. - А разговаривать тебе, особенно кричать - вредно.

Она твёрдо решила не обращать внимания на грубость Окуня.

Но Окунь ничего не ответил. Ему почему-то стало приятно, что Настя Веселова пришла вновь.

А Настя мысленно твердила, словно заклинание: «Окунь в беде, я не могу его бросить. Моё отношение к нему тут ни при чём. У меня вообще нет к нему никакого отношения».

Окунь наблюдал, как Настя ловко запихивает в тумбочку принесённые с собой свертки.

- Здесь яблоки, - приговаривала она, - здесь - пирожки, а тут в баночке варенье малиновое. У нас малина своя, с дачи.

От её деловитости и заботы в сердце Окуня разлилось неведомое раньше тепло.

- Да сядь ты, - не выдержал он. - Не суетись. Расскажи, что там, на воле.

- Ребята из агитпохода ещё не вернулись. Погода хорошая, солнечная. Морозец, правда, а всё равно - хорошо. Других новостей нет.

- Настя, - осторожно поинтересовался Окунь. - А ты никому не говорила, что я в больнице, ну, мало ли, кого видела из наших...

Настя сухо ответила:

- Хотела сказать, да дома не было.

- Кого не было?

- Вики твоей, кого же ещё? Ты ведь у неё самый верный оруженосец.

- А может, она у меня - оруженосец? – попытался пошутить Окунь, но как-то невесело получилось.

Настя обманула Окуня. Виктория была дома, когда она пришла к Осиповым. Сердце у неё чуть не выскочило из груди от страха, когда стояла перед дверью Виткиной квартиры, уговаривая себя позвонить.

Виктория была весёлая, счастливая. Она затащила Настю в комнату, познакомила с офицером, который был там.

- Алексей! - галантно представился незнакомец, щёлкнув пятками, но это ему не удалось: он был в одних носках - туфли стояли в прихожей.

Настя улыбнулась, так это было забавно, Алексей тоже засмеялся, а Виктория - та прямо-таки закатилась в смехе. Она всегда смеялась так громко, что все обращали на неё внимание.

- Вика, Вася заболел. Он в больнице, и просил тебя зайти, - Настя врала напропалую.

- Подумаешь, заболел! - беспечно махнула рукой Осипова. - Выздоровеет. А мне некогда к нему бегать. У меня вот Алёша приехал.

Она подошла к Алексею и обняла его. Потом включила магнитофон:

- Вы тут потанцуйте, а я кофе приготовлю.

Алексей с готовностью подхватил Настю за талию. Был он высок, Настя едва доставала ему до груди, пожалуй, она могла бы и под мышкой у него спрятаться.

Алексей слегка качнулся. От него пахнуло вином. Медленная мелодия закончилась, и молодой голос запел: «Моя гитара восхищает местных жителей». И Алексей начал подпевать:

- «Ну, как не злиться мне, ну чем я не жених?» Настенька, чем я не жених, а? По-моему, для Виточки самый жених подходящий. Да?

- Да... - еле слышно прошептала Настя, за рёвом магнитофона Алексей не мог её услышать, но догадался, что девушка ответила, заулыбался радостно, подхватил её за талию и приподнял над полом. Настя почувствовала, что он сделал это без особого труда - такие у него сильные руки.

В этот момент в комнату с подносиком в руках вошла Виктория.

- Ой-ой, Алёшенька, смотри у меня!

Алексей подхватил подносик с миниатюрными кофейными чашечками и на ходу поцеловал в щеку Викторию. Настя опять спросила Осипову:

- Ты пойдешь к Василию?

- Да нет же, разве тебе не ясно? - Виктория повела бровями в сторону Алексея и снисходительно улыбнулась.

Настя вышла в прихожую, начала одеваться, а Осипова, опершись плечиком о дверной косяк, полупрезрительно наблюдала за ней. Она думала: вот Веселова с Рябининой - подруги, а так снисходительно говорить с Рябининой Виктория не смогла бы. Характерец у неё не тот, своим прищуром серых глаз Светлана отбивала всякую охоту к насмешкам, а беззащитность Насти Веселовой раздражала Осипову, и она не удержалась:

- Постой! - сказала она, когда Настя открыла дверь, чтобы уйти. - Я знаю, Васька тебе нравится, – Виктория с наслаждением наблюдала за растерянностью Насти. - Да не красней ты! Знаю, и всё! Не такая уж я дурочка, как меня ваша Рябинина представляет. Сходи сейчас к Ваське в больницу, не будь глупенькой, он свободен сейчас, пожалей его, он же болеет. А я никогда его не любила, - Виктория даже зевнула, - так, от скуки ходила. А он ничего, целуется неплохо, - и засмеялась, с откровенной наглостью окинув Настю с ног до головы, одетую в старенькое пальто.

- Ты... ты... - Настя задохнулась от гнева. - Ты - Инфанта! Ты самая подлая дура. Ты - самая последняя... Ты сама на шею Серёжке Герцеву вешаешься! Ты... ты... - Настя не находила, не знала таких слов, чтобы высказать Осиповой, особенно ненавистной сейчас, всё, что накипело на душе. - Вася тебя любит, а ты... Да ты хоть Алексея этого любишь? - Настя ткнула пальцем в сторону комнаты, где был офицер.

Осипова ошарашенно молчала. А потом начала неожиданно оправдываться:

- Да не любит меня Окунь. И не любил. Тоже со скуки ходил со мной. Он вообще никого не любит, Окунёк ваш...

- А ты любишь? Любишь кого-нибудь, кроме себя? - наступала Настя яростно на Осипову. - Весь класс рассорила, Чарышева с Тимирязевой развела!

Неизвестно, чем бы это всё кончилось, если бы не выглянул в прихожую Алексей:

- Что за шум, а драки нет, девочки? - спросил он весело, и Настя выскочила за дверь.

И вот теперь, сидя перед Окунем, Настя решилась задать самый свой главный вопрос:

- Ты любишь Осипову? - так и спросила прямо, чувствовала, что сейчас иначе нельзя, и что Окунь ответит не менее прямо.

- Не знаю, - подумав немного, ответил он. И повторил твердо: - Нет. Не люблю. Просто - она самая красивая девчонка в классе, мне было приятно, ну, лестно, что ли, ходить с ней. Идёшь по улице, а на неё парни оглядываются, я и рад, что она со мной, а не с кем-то. Тётки шепчутся: ах, какая пара. А мы пара никакая, - и повторил убежденно: - Нет, не любил я её.

Настя засобиралась домой.

- Поздно уже, я поехала. - И опять пошла к двери, не прощаясь, как и накануне, ожидая, что скажет Окунь вслед.

А он ничего не сказал, поражённый своим откровением перед ней.

Кончились каникулы, но Настя всё равно продолжала ежедневно ходить в больницу к Окуню. Василий не признавался, что с нетерпением ожидал её прихода, но светлел весь, как Настя появлялась в палате, которую уже знали все дежурные медсёстры и без слов давали халат. Настя рассказывала о школе, ребятах, объясняла домашние задания, ругалась, если Окунь не выполнял их. При этом соседи по палате, куда был переведён Окунь из бокса-изолятора, Иван Петрович и дядя Коля, одобрительно посмеивались:

- Давай ему жару, давай! - басил дядя Коля, оглаживая рыжие пушистые усы. Лишь четвертый, Костя, презрительно фыркал, глядя на всех, а когда Настя уходила, Костя говорил Окуню:

- Лопух! От бабы терпишь! Попробовала бы она у меня так! Я бы ей!!!

- Во-первых, она не баба, а девчушка ещё, - осаживал Костю дядя Коля, общепризнанный командир палаты. - А от тебя потому твоя жена и ушла, что ты много позволял себе.

Дядя Коля работал с Костей на одном заводе и всё про него знал. Иван Петрович, тихий интеллигентный старичок, поправлял очки на носу и тоже вступался за Настю:

- Вы не правы, Костя, что так говорите.

Окунь рассказывал Насте о своем братишке Валерке, о матери, об отце. Однажды Настя пришла одновременно с его матерью.

Вера Ивановна сидела у кровати Василия, совершенно без улыбки смотрела на красивое Васькино лицо и молчала. Окунь тоже молчал. Он первым увидел входящую Настю и улыбнулся:

- А вот и Настя! Ма, она из нашего класса. А это - мама моя, Вера Ивановна, знакомься, Настя.

Настя внимательно смотрела на Веру Ивановну. На ней было красивое платье голубого цвета с крупной шаговой белой строчкой по краю воротничка, и халат сидел на ней ловко, иначе скроен, чем у Насти.

Вера Ивановна тоже окинула взглядом Настю с ног до головы, взгляд  был грустный и усталый.

- Ну что же, Василий, я пойду. Пора на дежурство.

Вера Ивановна встала. Была она невысокого роста, очень изящная, с тонким красивым лицом. Её пепельно-седые волосы были коротко острижены. Глаза: голубые, необычайно серьёзные, смотрели в упор на собеседника. И таилась в них еле уловимая недоверчивость. Вера Ивановна щурилась, прикрывала ресницами глаза, будто ставни дома.

- Твоя мать всегда такая серьёзная? И грустная? - спросила Настя Окуня, когда Вера Ивановна ушла.

- Она очень правильная. Всегда знает, как надо поступать, а как - не надо. Да, кстати... Мать сказала, что у Анны Павловны всё хорошо, скоро её выпишут.

- Знаю, - кивнула Настя. - Мы были у неё вчера. Вася, а твой отец любил Веру Ивановну? - поинтересовалась она осторожно.

- Наверное. А вообще-то я не знаю. Он никогда не ругался с матерью. Просто ляжет, читает газету и молчит.

- Вот-вот... - в Насте проснулась женская солидарность: - Он молчит и читает, а мать всё по дому делает? А ведь она тоже работает. У нас вот папа всегда маме помогал. И варил сам, да ещё такие щи варил - пальчики оближешь, и пол мыл, и стирал. А твой - молчал и лежал!

Но Окунь ничего не ответил на возмущение Насти.

- Послушай, Вась, а почему ты старше всех нас?

- Нет, второгодником я не был, - улыбнулся Василий. - Просто, когда был в первом классе, я ногу сломал.  Мы всего недели две проучились, а в гипсе я почти до нового года был. Какая уж тут учеба? Предки посоветовались и дали мне академический отпуск. А когда в седьмой перешёл, квартиру дали новую, вот к вам и попал. А учился я раньше без троек, и вообще был примерным мальчиком, в музыкалке учился, на баяне. Вот и вся моя биография. Вопросы будут? – глянул насмешливо.

- Нет, вопросов не будет, - в тон ему ответила Настя. - Пошла я. А ребята тебе привет передавали.

- Откуда они знают, что ты ходишь ко мне?

- Я Светке сказала про тебя, а она на собрании встала и предложила дать мне комсомольское поручение - посещать тебя в больнице.

- А ребята?

- Рады-радешеньки, что ходить не надо, - пошутила Настя и пожалела об этом: лицо Окуня сразу помутнело, видимо, ему обидно, что ребята не приходят.

- Светка хотела прийти вместе со мной, да я её отговорила.

- Рябинина твоя не в счёт, она всем готова помогать, - махнул рукой Окунь.

- И вовсе не всем. Тебе, если честно, она не стала бы помогать. А парни готовятся к лыжным соревнованиям. Герцев с Оленьковым на областные поедут.

- Это почему Рябинина мне не стала бы помогать? - вскинулся Окунь, делая ударение на слове «мне». Обычно он лежал, закинув руки за спину, чтобы не спутать волосы: Окунь был верен себе и даже в больнице тщательно следил за своей внешностью. А тут подскочил, как ужаленный, мотнул нетерпеливо головой. - Это почему именно - мне, а?

- Всё из-за картошки. Если не секрет, почему ты против всех пошёл? Ведь знал же, что договаривались не идти в школу.

- Знал, ну и что? Я всё должен делать, как другие, а своя голова на что? Для соображения или подражания? - Окунь смотрел сердито.

- Неправильно или правильно мы тогда сделали, я не знаю, а ты не должен был от нас отбиваться.

- Знаешь, мать Валерке как-то объяснила, почему не надо делать как все, особенно, если это плохо. Он как-то за большими пацанами на забор полез, нос расквасил, ревёт, а мать ему сказала: «Люди - в воду, и дурак - в воду. А он плавать не умеет, потонет».

- Ну, эту пословицу мы знаем, - рассмеялась Настя. - И продолжение твое: «А я не дурак, немного умный», - тоже знаем. И мать Валерке правильно всё объяснила, очень даже педагогично. И всё-таки ты не прав. Это как раз тот случай, когда надо было со всеми в воду прыгать. И выплывать вместе со всеми. Ой, уже восемь! Ну, я побежала, - и Настя исчезла за дверью.

Окунь лежал и думал, как неожиданно Настя Веселова вошла в его жизнь. До случая в лесу он и не смотрел в ее сторону, а тут вот каждый день ожидает её прихода с нетерпением.

- Хорошая девушка, - уважительно сказал дядя Коля. - Хорошая. Ты её, Василий, не обижай.

- Я не обижаю.

- По всему видать - любит она тебя, - рассуждал дядя Коля, расправляя правой рукой пушистые усы, предмет своей гордости.

- Любит? - удивился Окунь. - Я  и не заметил что-то...

- Потому и не заметил, что всё о своей болячке ей долдонишь, а вот про неё совсем ничего не знаешь. Вот кто её родители? Кто?

- Не знаю-ю... - растерялся Окунь.

- То-то и оно, что не знаешь. А её отец - Степан

Григорьевич Веселов, первостепенный мастер был на нашем заводе. Мы с ним в одном цехе, сборочном, работали. К нам механический как эвакуировали во время войны, так он здесь и остался, а мы после фронта пришли, стали там работать.

- А почему Настя вас не знает?

- Откуда ей знать меня? Я  же не бываю у них. А Степан Григорьевич погиб. Геройски, как на фронте.

- А что случилось с ним?

- Парнишонку одного спасал. У нас ведь перед проходной машин - тьма. Идем мы, значит, со смены, а от остановки автобусной мальчишечка лет пяти выскочил. И откуда только взялся? А тут «Кировец»-трактор из ворот выехал, да и газанул на мальчишку прямым ходом. Степа бросился ему наперерез, парнишку-то отбросил в сторону, а сам отскочить не сумел. Сбило его мотором да ещё и колесом придавило, а колесище-то у «Кировца» - ого - сам, небось, знашь. Всем заводом хоронили мы Степана Григорьевича. Настя тогда маленькая была, лет семи, а братишка её, Илюшка, и того меньше.

- У Насти брат есть? – удивился Окунь.

- Есть. Такой был сорванец-парень. Отец в гробу лежит, а он бегает, хохочет. Не понимал ещё ничего.

- А я и не знал.

Все замолчали, думая каждый о своём.

- Да чего ты знал? - нарушил тишину Костя. - Ты ведь только о себе и базаришь, в точку дядя Коля попал, - он отложил книгу, которую читал, и внимательно слушал их беседу. - А я ведь помню его, дядь Коль. Он тоже невысокий был, толстенький, и тоже весь в веснушках.

- Верно! - воскликнул дядя Коля, оглаживая усы. - Верно! А откуда ты его помнишь?

- А я, как с армии пришел, сначала устроился в сборочный, да больно уж у вас там хреново, не вздохнешь - конвейер!

- Во-во! Вам бы денег побольше, молодым-то, - забубнил дядя Коля. - А работать кто за вас будет? Мы, старики, перемрём, вы все с голоду подохнете!

- Не подохнем! Подумаешь, только вы и работаете, а мы - что, даром хлеб едим, что-ли? Я зарабатываю в механическом, между прочим, не меньше твоего! - Костя вскочил с кровати, забегал по палате.

- Вы не правы, милейший Николай Федорович, - возразил Иван Петрович. - Молодёжь у нас хорошая, но ведь в семье не без урода, есть всякие. Зря вы расстраиваетесь.

- Ага! В семье не без урода, а урод, выходит, я, да? - обрушился Костя на Ивана Петровича и ещё быстрее замерил ногами комнату.

- А-а-а... - дядя Коля махнул сердито рукой и сел на кровати Ты, Петрович, скрозь очки свои плохо видишь. Вот тебе пример, - он ткнул пальцем с чёрным избитым ногтем в сторону Окуня. - И одёжа на ём путёвая, и сыт, и обут, а учиться не хочет. Его Настя тормошит, а он, ну, ни в какую, нахлебник, одним словом. А ведь учеба – это его сегодняшняя работа. А деньги, небось, с матери на киношку да на дрыгалки свои, танцы-шманцы, вытрясывает! - дядя Коля рассвирепел, усы его встопорщились, как иглы у ежа.

- Вот он урод и есть, а я работаю, вка-лы-ва-ю! - Костя всё бегал по комнате.

- Нет, вы уж погодите, милейший Николай Федорович, - повысил голос Иван Петрович. - По одному частному случаю обо всей молодежи отрицательно судить нельзя, наша молодежь в целом хорошая!

Окунь отвернулся к стене. Он участия в спорах не принимал. Сначала сил не было думать о чём-то, а теперь он просто не знал, чью сторону принять. С одной стороны, не все же ребята бездельники, как говорит дядя Коля, хотя бы их класс взять. А с другой стороны - чем он сам, Васька Окунь, лучше бездельника? Действительно, школа - вроде работа его, а он работу свою выполняет плохо.

«А у Насти, как у меня, брат младший есть. И отца у них нет», - подумал он вдруг, рассматривая трещинки на стене, словно пытаясь прочесть там что-то важное для себя. Старики в палате объединились и сообща начали спорить с Костей, на Ваську больше не обращали внимания. А он лежал и думал: «Никому я не нужен оказался. Одна Настя, добрая душа, пожалела меня». И хотя глаза слегка защипало, в груди у юноши вновь разлилось незнаемое до сих пор тепло.

Светлана после уроков договорились с Настей сходить в кино. По дороге решили зайти к Веселовым. Они не спеша поднялись на третий этаж. Настя открыла дверь своим ключом, и еще не переступив порог, Светлана поняла, что у Веселовых гость: бренчали ложки о край чашек. Голос говорившего человека показался Светлане незнакомым, но Настя отчего-то смутилась. Услышав, что в прихожей кто-то есть, вышла мать Насти, Полина Егоровна, улыбчиво поздоровалась со Светланой, сообщила:

- Настя, а к тебе гость! - и улыбнулась чуть лукаво. - Да раздевайтесь живее, чай остынет.

Светлана прошла на кухню и увидела... Ваську Окуня. Вот уж кого-кого, а Ваську она никак не ожидала встретить в квартире Веселовых.

Был Васька стрижен под «нулевку», похудевший, глаза незнакомо серьёзные. Уши без его роскошной шевелюры смешно торчали. Эти розоватые уши от бьющего в окно солнечного луча рассмешили Светлану.

- Ну, чего таращишься? - спросил угрюмо Окунь. – Не узнала?

- Узнала, хотя ты почти неузнаваем, - фыркнула Светлана. - Чего обрился? В армию, вроде, рано...

- Новую жизнь начинаю, - важно изрёк Окунь. - Черт с ними, с волосами.

- Если мне не изменяет память, ты уже третий раз в этом году начинаешь новую жизнь, то рыжим становишься, то чёрным, - опять фыркнула Светлана без малейшего намека на улыбку. Очень ей не нравилось, что Окунь так по-хозяйски ведет себя за столом: уплетает за обе щеки варенье, сам себе чай наливает…

- Слушай, а ты зачем пришёл сюда? – сказала она враждебно.

- У тебя забыл спросить, - ощетинился Окунь, но вполне миролюбиво ответил: - Всё-таки надо проведать мною спасённую.

- Уж прямо и тобой.

- А кем? Все по лесу мотались, а она одна на лыжне сидела.

- Подумаешь, герой какой, - проворчала Светлана, понимая, однако, что зря так говорит. И вдруг, поражённая неожиданной догадкой, спросила. – Ты дурить ей голову задумал, да?

Окунь посмотрел недобро в её холодные глаза:

- А тебе что? Какое твоё дело?

- Я - её подруга.

- Зачем я к Насте пришел - не твоя печаль, не лезь не в своё дело!

- Это как раз моё дело, а Настя не по твоему нахальному носу!

Послышались шаги, в кухню вошла Настя, и Окунь с Рябининой замолчали, буравя друг друга злыми глазами. В кухне зазвенела неловкая тишина, слышно было, как тикали часы на руке у Окуня.

- Я  пойду, Настя! – звонко сказала Светлана.

Настенька хотела остановить подругу, но та лишь раздраженно махнула рукой и вышла. Настя проводила Светлану, печально смотрела, как та одевается, спросила тихо:

- Ты обиделась?

- Нет. Всё нормально, - и вышла из квартиры, крепко щёлкнув замком.

- Вы поругались? - спросила Настя у Окуня, вернувшись в кухню.

- Нет, только любезностями обменялись, - и не выдержал, запальчиво сказал: - Много на себя берёт твоя Рябинина, думает, что всем указывать может!

- Неправда, Вася. Она просто не любит тебя, а кого Светка не любит, тому она не будет улыбочки строить, а вот ради меня хоть что сделает, хоть в драку полезет. Потому что любит меня, а я - её, и она - моя лучшая подруга, и ты плохо говорить о ней не смей. А когда тебя выписали?

- Сегодня.

- Ну что же. Ты выздоровел. Моё комсомольское поручение выполнено, - произнесла Настя, не глядя на Окуня.

Тот округлил глаза:

- Так ты по поручению ко мне ходила?

- Ну, конечно, я ведь говорила тебе об этом, - ей стало душевно плохо: не скажешь же ему, что посещала его в больнице не только по поручению. Зачем? Все равно ничего между ними не будет.

Окунь ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, а Настя сидела и плакала. Она смотрела в окно. Слёзы текли по лицу, капали в чашку с чаем, а Настя не вытирала их. Окунь вышел из подъезда, остановился на автобусной остановке, закурил. Настя смотрела на него из окна и плакала.

Окуня в школе встретили шумно. Одни подхихикивали над его новой стрижкой «а ля-лысый», как выразился Сенечка Ерошкин, другие смотрели на него удивительно: что ни говорите, а Окунь - молодец, не бросил Веселову в лесу.

Васька хмуро кивнул парням, прошёл к своему столу, бросил вяло «привет» Виктории Осиповой и сел рядом. Так уж получилось, что в самый первый день, как Виктория появилась в классе, Окунь занял это место. Сначала просто так, из нахального любопытства: а что сделает прекрасная незнакомка. Незнакомка улыбнулась, показав золотую коронку, притенила глаза длинными чёрными ресницами:

- В вашем классе не принята дружба девочек с мальчиками? - скосила она глаза на Герцева, пересевшего от неё к Оленькову.

- Принята, но это же Герцев, он у нас девушко-ненавистник. А я - нет, поэтому предлагаю верную руку, на которую можно опереться.

- Вообще-то у вашего Герцева руки, кажется, покрепче, - съехидничала новенькая, но Окунь не обратил на это внимания и спокойно закончил:

- ...и пламенное сердце, способное любить. Меня зовут Василий Окунь.

- Базиль? Прелестно, а я - Виктория, это значит -победительница.

- Вот и познакомились, - галантно склонил голову Окунь.

Оленьков, проходя мимо, бросил:

- Его ещё Рыбой зовут.

- Фи! - притворно надула губки Виктория. - Рыба – это уже не пылкое сердце.

Окунь со смехом ответил, что он холоден только к девам их класса, но Виточка, разумеется, не в счёт. И подумал: «А ты не такая уж и победительница, если Герцев к Оленькову сбёг».

И «закрутили» они любовь. Виктории было необходимо окружение поклонников и поклонниц - тоже. Она хорошо училась, была красивой и остроумной. Парни, как мотыльки, слетались на свет её красоты. Окунь только усмехался, когда Виктория «лапшу на уши вешала» простофилям вроде Чарышева, а в классе с легкой руки Рябининой её стали звать Инфантой. Окунь её не ревновал, ведь Виктория однажды призналась ему, когда он, прощаясь, поцеловал её в подъезде дома:

- Окунёк, это всё так себе, они, лопушки, даже и целоваться не умеют, это всё для развлечения...

- И я для развлечения?

- Ну, ты хоть целоваться умеешь, - усмехнулась Виктория, уходя от прямого ответа.

Как-то она спросила:

- А этот гладиатор ваш, Герцев, он ни с кем не ходит?

- Я же говорил, он вообще девчонок презирает. Да на кой он тебе сдался? Ничего у тебя с ним не выйдет, дело глухо, сколько девчонки ему записки пишут, а он - как пень.

- Ох, ты - не выйдет! Захочу - и выйдет, - и даже ножкой притопнула. - Захочу, и этот побежит за мной!

В тот день они не поссорились: Окунь крепче обнял девушку и поцеловал в мягкие губы, пахнущие помадой.

Поругались они, и серьезно, когда Герцев не пришёл к ней на новогоднюю вечеринку. Родителей Виктории не было дома, они уехали куда-то в отпуск. Осипова была дома одна, никто из приглашенных «бэшников» не пришел. Окунь оказался единственным гостем. Но ему, как Васька приметил, Виктория была не очень рада. И спросил:

- Что, не прибежал к тебе Герцев?

- Ох, отстань, надоел ты мне, - Виктория лениво пускала в потолок сигаретный дым.

- Надоел? - Окунь вскипел. - Это ты мне должна надоесть! Крутишься со всеми, как... – он выругался.

- А сам? Мало шляешься по кабакам?

- Так ведь я сейчас только с тобой, а ты и к Чарышеву липла, и к Серёжке Герцеву вяжешься!

- Да я хоть всё успеваю делать: и учиться, и любовь крутить, а ты? Двоешник несчастный!

Окуня это задело за живое: как целоваться, так с ним, а как для души, значит, пай-мальчика подавай? Злые, беспощадные слова обрушились на Викторию. Она сначала опешила, а потом выпалила:

- Да на что вы мне нужны, сосунки несчастные, и Герцев ваш, и ты! Вот! - она шикарным жестом выхватила откуда-то конверт, а из конверта фотографию, помахала этой фотографией перед носом Окуня. - Это жених мой! Сам еще как котёнок, а мне мораль читаешь! Какой от тебя толк? Тоже мне муж - объелся груш!

Лицо у Виктории стало некрасивым от злости, неприятным. Окунь на её тираду только головой покачал:

- Эх, и подлая ты! - неразборчив был Окунь в знакомствах, но не знал, что дремлет в нём чувство святого мужского братства, неписаный закон которого гласил: чужую невесту не тронь. - У тебя жених есть, а ты крутишься со всеми! - и он, схватив дублёнку и шапку, ушёл.

И вот он опять сел рядом с Викторией, привычно кивнул, словно расстались лишь вчера:

- Привет!

- Привет, Окунёк. Ой, какой же ты смешной стал, как новобранец! - ответила она без тени злости. - Ты не возражаешь, если здесь будет сидеть Витёк Сутеев?

- Хм... - Окунь покосился на Витку, ответил с иронией. - Вообще-то не возражаю, но Витёк Сутеев перетопчется, мне и здесь неплохо.

- Окунёк, что с тобой, ты весь в колючках. Я же не щука, проглотить тебя не хочу, давай лучше дружить, забудем прошлые обиды.

- Давай дружить, - охотно кивнул головой Окунь. – Но только в школе.

Осипова изумленно и растерянно смотрела на Окуня, и тот, усмехнувшись, сказал:

- Брось ты, Витка, глаза квадратные ставить, не нужен я тебе, как и другие парни, - и пропел, дурачась, слова песенки, услышанной от Фитиля. – «Мы с тобою случайно сошлись, и шутя, может быть, разойдемся». Здесь – моё законное место, так что и ты перетерпишь моё присутствие, а нет – сваливай за другую парту.

Виктория пожала плечами: мол, сиди здесь, если хочется, но её глаза загорелись интересом - к ним подходил Сутеев.

- Рыба, дело есть, - буркнул Витька Окуню. - Выйдем!

Окунь вышел вслед за Сутеевым в коридор.

Сутеев, самый высокий в классе парень, ожидал Василия, привалившись к стене.

- Ну, чего надо? - грубо спросил Окунь, хотя, конечно, догадывался, чего надо было Сутееву.

- Ты, Рыба, отваливай от Вики, делай поворот оверштаг! – Витька частенько сыпал морскими терминами, отчего его звали в классе Витька-мореход.

- Ты мне тут свои заумные словечки не высказывай, говори, чего надо!

- Перевожу: не лезь к Вике!

- Не понял. А ты тут при чём?

- Не лезь, и всё!

- Ты забыл, наверное, что я ходил с ней. – Окунь покачивался с пяток на носки. - Как я вдруг её брошу? Не солидно. Наша фирма такие веники не вяжет.

-Я тебе всё сказал, а то... – он глыбой навис над Окунем, сверля его злыми глазами.

- Побьёшь? - Василий рассмеялся: если бы знал Сутеев, что ему никакого дела нет до Виктории Осиповой, но позлить Сутеева хотелось, и Васька не отказал себе в этом удовольствии:

- Да Витка и сама со мной дружить хочет, а ты, дуролом, лезешь напролом. Хочешь, я пойду сейчас и при всех её поцелую! Хочешь? - и Окунь сделал шаг в сторону класса.

Сутеев молчал, ошарашенный.

- А это видел? - наконец, обрёл он дар речи и угрожающе показал кулак. - Ходули повыдёргиваю!

Окунь расхохотался ему в лицо:

- Это золото, Синдбад-мореход, не для тебя. Ты, Витенька, дерево по себе руби, - и Окунь, засунув руки в карманы брюк, направился в класс.

«Надо всем им доказать, - подумал он об одноклассниках, - что Окунь - есть Окунь». Но грустно ему было, невыносимо грустно. Всем чужой и ненужный. Даже Осиповой. И Настя тоже хороша, она, видите ли, комсомольское поручение выполняла, а зачем в душу лезла со своими разговорами? Нет, Окунь ещё им всем докажет, а что - он и сам не знал. Себе он уже доказал самое главное, понял за последнее время, что он - разгильдяй и балбес. А другим доказывать не надо, они это и так знают, вот и Настя не верит, а ему, оказывается, так нужно её доверие.

- Поговорили? - спросила Витка.

- Поговорили. Всё нормально, а ты думала, что драться из-за тебя будем?

- Ну и как? – глаза Виктории горели любопытством.

- Что - как? Неясно, что ли? Я - здесь, он - там, - показал он на Витьку. - Твой Синдбад-мореход угомонился.

После уроков Окунь повёл Осипову, подхватив под руку, к раздевалке, помог ей одеться, так, под руку, и на улицу вывел, до автобуса проводил, дождался её автобуса и... вежливо попрощался:

- До завтра, Вика. Завтра продолжим спектакль.

Осипова вошла в автобус, уверенная в том, что Окунь поедет её провожать, но Василий лишь приветливо помахал рукой и остался на остановке. Осипова со злостью прикусила губу, никак не думала, что Василий так легко от неё откажется.

- Настя, что с тобой? Ты какая-то сама не своя, - участливо спросила Светлана подругу, когда они возвращались из школы. Веселова вздохнула и ничего не ответила.

- Настя, а зачем к тебе Окунь приходил? – Светлана вовремя проглотила вертевшееся на языке Васькино прозвище - Рыба: она давно стала замечать, что подругу коробит, когда при ней так называют Окуня.

- Зачем? - печально откликнулась Настя. - Благодарил, что я к нему в больницу ходила.

- Скажешь тоже... Окунь - и благодарил. Нет, Настя, ты что-то скрываешь от меня.

- Ой, Светка, да не спрашивай ты меня ни о чём! - Настя была готова расплакаться.

Дома Светлана так и сяк прикидывала, отчего Настя расстроилась, и, наконец, придумала сущую нелепицу - Настя влюбилась в Окуня, который, как считала Светлана - мыльный пузырь, а не человек: сверху весь блестит, а ткни его - внутри пустота, только брызги разлетятся. Он очень не нравился Светлане, этот парень с холодной душой. И чтобы он вытворял над Настей такое же, как Инфанта с Чарышевым?! Нет, не бывать этому!

И Светлана решила на следующий день обо всем расспросить подругу и помочь ей, если она, Светлана, сумеет.

Но на следующий день случилось ЧП, и виноват во всем был Васька Окунь...

Окунь мыкался молчаливо по квартире.

Тесно ему и душно. Настроение - аховое, хоть плачь. «Черт бы побрал эту змейку, - ругал он сам себя. - И зачем только я ее купил». И купил ведь совершенно случайно. Шел мимо магазина детских игрушек, зашел со скуки, увидел деревянную змейку-игрушку, показалась она ему забавной, вот и купил для Валерки. Если бы он только знал, что потом будет...

А было вот что. Показал Окунь игрушку одноклассникам, они позабавлялись немного тем, что перепугали девчонок, а у страха, известно, глаза велики, так что визгу было предостаточно, пока они разобрались, что «нечто», извивающееся в руке Окуня - просто игрушка. И тут Игорь решил совершить рейд со змейкой в коридор, и в самых дверях - надо же было такому случиться! - столкнулся с Людмилой Владимировной. Она увидела в руках Оленькова змейку и бессильно привалилась к косяку, побледнела до синевы. А Оленьков остолбенело стоял напротив и машинально шевелил кистью руки, отчего змейка казалась живой.

Конечно, Людмила Владимировна решила, что это сделано назло ей, обо всём рассказала директору, и тот, естественно, пришёл в класс и спросил сурово, кто виноват в этом инциденте. Оленьков ответил, что он. И, само собой, получил хорошую взбучку от директора. А ребята, зная, что виноват Окунь, но попало-то Оленькову, вновь перестали разговаривать с Васькой.

Как теперь объяснить им, что нечаянно так получилось, что не хотел он уйти от наказания, просто растерялся и не успел сказать «я» вперёд Игоря. Как объяснить ребятам, что после уроков Окунь отправился к директору и всё рассказал Кузьме Петровичу, попросил, чтобы его, Окуня, наказали, а не Игоря Оленькова. Долгий был у них разговор. Окунь даже взмок от слов директора: сидел и чувствовал себя, как на расстреле, под прицельным взглядом сердитых глаз.

Как объяснить ребятам, что у Васьки в мозгах нечто вроде сдвига по фазе, что всё вокруг словно с ног на голову встало. Бывает, делаешь опыт, перекинешь случайно проводки с одной клеммы на соседнюю, и всё пойдёт крутиться в другую сторону. Так и у него, Васьки Окуня, всё стало шиворот навыворот: раньше стал бы переживать из-за такого пустяка, как эта распроклятая змейка? Конечно, нет! А теперь вот мается.

Окунь взял баян, подарок родителей в честь его поступления в музыкальную школу, пробежал пальцами по кнопкам. Из другой комнаты пришёл Валерка, сел рядом с братом.

- Вась, сыграй про Чебурашку.

Окунь начал играть, но так тоскливо, что Валерка спросил:

- Вась, ты почему такой невесёлый?

- Эх, Валерка, ничего ты ещё не понимаешь, - со вздохом взъерошил Васька белые братишкины кудряшки.

- А ты объясни, и я пойму, - серьёзно возразил Валерка.

В коридоре подал голос телефон, и Валерка, соскользнув с тахты - он любил первым брать трубку - помчался к телефону.

- Вась, это тебя спрашивают! - крикнул Валерка из коридора.

Окунь взял телефонную трубку, тёплую от ладошки брата, услышал приглушенный голос:

- Рыба, привет!

- Привет. А кто это?

- Рыба, у тебя позднее зажигание! Это я, Чарышев!

- Чего звякаешь?

- Рыба, пошли в кабак, - предложил Чарышев. - Выходной всё-таки!

- В какой кабак?

- Какой, какой... - ворчливо передразнил его Чарышев. - В бардель, в какой же ещё! - он имел в виду пивной бар.

- Нет, не хочу, - отказался Окунь от приглашения. В другое время пошел бы, а сегодня ему не хотелось. Удивился только, почему Чарышев звонит, раньше он в такие заведения не ходил.

- Грошей, что ли, нет? - не отставал Колька. - У меня есть червонец, да Игорь подкинет.

- Оленьков?

- Игорь Воронин, ну Одуванчик. Он вообще-то побазарить с тобой хотел, пойдём, Рыба, - в голосе Чарышева была просьба.

- Сказал же - не пойду! А ты бы подальше держался от Одуванчика, тоже мне - друга нашёл.

Окуню показалось, что Чарышев жалобно вздохнул, но ответил, однако, грубо:

- Не твоё дело! Вспомни про Фитиля. Праведника корчишь?

- Иди ты... лесом! - Окунь бросил трубку на рычаги, вернулся в свою комнату.

Валерка явился следом, попросил разрешения сбегать за почтой, получив, мигом исчез. Он принёс вместе с газетами письмо. Адрес на конверте был написан незнакомым почерком. Ни у одного из его приятелей не имелось таких угловатых закорючек, а Осипова писала каллиграфически.

Окунь разорвал конверт, вытащил открытку, повертел в руках: «Вася, поздравляю тебя с днём рождения. Желаю тебе всего хорошего». И все. Ни дальнейших пожеланий, ни подписи. Кто бы мог это прислать, кто может знать, когда у него день рождения? В их классе было принято каждого поздравлять с днём рождения, но про него, конечно, забудут, так он всем опротивел. В прошлом году ведь тоже забыли. От этой мысли Окуню стало совсем худо...

Пришёл Валерка, пожаловался:

- Вась, мне скучно. Можно к тебе?

Окунь кивнул. Валерка зацарапался через него к стене на тахту, прижался легким теплым телом к брату. Окунь обнял его, притянул к себе покрепче.

Братья дружили между собой, хотя разница в возрасте была значительной. Но самое интересное в том, что они родились в один день - двадцатого февраля. Васька любил братишку за то, что он такой ласковый, как котенок, а может быть и потому, что Валерка какой-то беззащитный, худенький, с синевой под глазами, бледнощёкий... И если вдуматься хорошенько, то выходило, что Окунь любил на всем белом свете одного Валерку, этого большеглазого мальчишку, своего братишку младшего. И вот завтра у него, как и у Васьки, день рождения, а он, балда, забыл брату купить подарок.

- Валер, давай уедем куда-нибудь вместе, - сказал Окунь, ероша волосы брата.

- А мама? - сдвинув светлые, почти неприметные бровки, ответил Валерка. - Как она одна будет без нас?

- Да, как же она будет одна, - грустно согласился Окунь, поражённый таким взрослым рассуждениям Валерки. Он впервые, пожалуй, подумал, что младший брат, наверное, не одобряет его грубости по отношению к матери, но молчит.

- Эй, парень, а ведь тебе спать давно пора! - воскликнул

Окунь, услышав за стеной позывные вечерней телепередачи для детей. - Вон уже «Спокойной ночи, малыши», а ты не спишь.

Валерка резво соскочил с тахты, поскакал козленком включать телевизор. Затем Васька напоил брата молоком, заставил умыться и вычистить зубы и отправил спать. Валерка потерся щекой о его руку и попросил:

- Вась, можно я с тобой лягу? - и признался застенчиво. - Я боюсь один.

- Эх ты! Мужик, а боишься. Ладно, ложись, - разрешил он брату, и Валерка тут же юркнул под одеяло в постель Василия.

Ваське неохота было учить домашние задания, и он тоже разделся, улёгся в кровать. Валерка забился ему под руку, от него веяло теплом. Окунь повернулся лицом к брату и приказал:

- Спи давай!

- А расскажи сказку!

- Что? Какую ещё сказку? - удивился Окунь.

- А мама мне всегда рассказывает!

- Разбаловала тебя мама. Не знаю я никаких сказок! Спи!

- А мама знает много сказок, - надул обидчиво губы братишка.

- Ну, мама у нас... умная... она всё знает, - с трудом выдавил из себя Окунь. - Спи!

- А хочешь, я тебе расскажу?

- Расскажи.

Валерка поворочался, устраиваясь удобнее, свернулся клубочком.

- Ну вот. Жили-были лиса и журавель. Пришла лиса в гости к журавлю, он налил ей молока и говорит: «Пей, кумушка, молочко». Лиса попробовала, а это оказался кефир. Ну вот. Потом лиса позвала к себе в гости журавля. Я, говорит, пирожками с мясом тебя угощу. Съел журавель пирожок, а он вовсе с капустой, а не с мясом оказался.

- Ну и сказка, - засмеялся тихонько Окунь. - Кто тебе рассказал?

- Сам придумал! - гордо ответил Валерка, отвернулся к стене и вскоре засопел простуженным носом.

Окунь долго ворочался, никак не мог уснуть. Думал о себе, о Валерке, о матери. Вспоминал свою единственную поездку к отцу. Отец очень обрадовался, увидев на пороге своей квартиры Василия, закричал вглубь комнат:

- Клара! Посмотри, кто к нам приехал!

В прихожую выплыла, именно выплыла, а не вышла невысокая женщина с распущенными по плечам волосами. И в Окуне в тот момент словно включилась какая-то аппаратура с синхронным изображением на экране, где на одной половине отец, и эта Клара, а на другой - мать и... тоже отец.

Клара стояла перед ним вялая и, похоже, ко всему безразличная. Выглядела она старше своих лет, а ведь она, как сказал потом отец, была моложе матери на десять лет. А рядом незримо присутствовала Вера Ивановна, натянутая, как струна, с гордо вскинутой головой, разлётистыми бровями, светлыми строгими глазами. Они могли быть сердитыми, и даже очень, грустными, весёлыми, но никогда не были равнодушными. А Клара скользнула по Ваське безразличным взглядом и удалилась.

Отец тут же увял, огоньки радости погасли в его глазах, и Окунь похвалил себя мысленно, что догадался оставить чемодан в камере хранения на вокзале. Остаться в этом доме он уже не хотел.

Отец и сын сидели на кухне, отделанной серебристо-голубым пластиком. Шкафы, стол и три табурета - все было новеньким, недавно купленным. Отец, угадав мысли Васьки, произнёс после долгого молчания:

- Мы квартиру новую получили полгода назад. Мебель приобрели. Я договорился, мне в магазине спальный гарнитурчик оставили, хочешь, покажу?

Окунь отрицательно покачал головой, разглядывая отца в упор, не мигая. Отец, видимо, чувствовал себя неуютно под его взглядом, начал рассказывать, как доставал кухонный гарнитур... Окунь плохо слушал его: перед глазами по-прежнему стоял экран, перечёркнутый жирной чертой. Так и жизнь отца разделилась на две половинки: жизнь с ними, и жизнь сейчас.

Отец сидел перед ним немного обрюзгший, живот выпирал из-под брючного ремня, волосы уже сильно седые на висках, а взгляд по-прежнему самоуверенный, вот только не смотрел он прямо на Ваську, всё норовил в сторону глаза отвести.

Перед Васькой стояла нетронутая тарелка борща, и хотя очень хотелось есть, Васька ни к чему на столе не притрагивался. Не мог почему-то заставить себя взять хотя бы ломтик хлеба. Отец сам торопливо накрыл на стол, его новая жена так больше и не показалась, зато их сын Андрей, а значит, брат Васьки, так и вился под ногами, лез к сыру и колбасе, пока отец не щёлкнул его по рукам. Мальчишка заныл, побежал к матери, быстро вернулся и позвал отца. Отец пришел обратно злой. Окунь подумал, что Валерка никогда не позволил бы себе так себя вести: лезть к взрослым, жаловаться - мать держала их в строгости, и то, что Васька частенько поступал вопреки её словам, это не её вина.

Отец наполнил рюмки коньяком, что привёз с собой Васька, сам еле пригубил, зато Васька подливал да подливал коньяк себе в рюмку, не обращая внимания на то, что отец смотрит неодобрительно, и вскоре сильно захмелел. Отец много говорил. Рассказывал о своей работе, о семье, о том, как он занят. В голове Окуня  шумело, он плохо воспринимал рассказ отца. А тот вдруг спросил:

- Как вы там, как мама? - и было видно, что нелегко ему это далось.

- Мы? Мама? Всё о'кей! А ты как думал? Думал, погибнем без тебя?

Отцовское лицо побледнело, он опустил голову, а Васька, пожалев его - всё же отец, замолчал.

- Ладно, - сказал он через несколько томительных минут молчания. - Пора идти. Поздно уже.

Отец не уговаривал Ваську остаться ночевать, спросил только, где он остановился. Васька назвал гостиницу, которую видел по пути к дому отца. Отец похвалил его выбор, но заметил, что там очень дорогие номера.

- А, ерунда! - беспечно отмахнулся Васька, поднимаясь с табурета и стараясь не шататься.

- Ты извини, Василёк, - отец впервые за весь вечер назвал его детским ласковым полузабытым именем, потому что Вера Ивановна давно уж звала его только Василием. Окуню хотелось обнять отца, поведать, как трудно им: и матери, и ему, Ваське, и даже Валерке, хотя братишка не помнит отца. И как было бы хорошо, если бы отец вернулся к ним, и всё было бы по-прежнему, они были бы вместе, и, может быть, мать не была бы такой... замороженной, такой правильной, а улыбчивой, как раньше. А Валерка не стал бы бросать завистливые взгляды на отцов своих друзей-пацанят. Как много ему хотелось сказать отцу, но отец произнёс:

- Ты извини, Василёк, я не могу подвезти тебя до гостиницы на машине; немного пьян, но отсюда недалеко на трамвае.

Доберёшься? Ты здорово выпил. Неужели так много пьёшь?

Слова отца убили в Ваське минутную растроганность, и он жёстко обрубил, не удержался:

- И пью, и курю, и с девочками вожусь! А что? Мне так положено, ведь я - безотцовщина, к тому же гены, отец, гены дурные проявляются, - и зло, беспощадно усмехнулся, глядя в отцовские глаза.

Отец вновь побледнел, ничего не возразил. Васька ушёл. И никакая сила уже не могла его заставить вернуться в отцовский дом. Нет, это – не отчий дом, это всего лишь дом отца, в котором Ваське места нет.

Окунь долго бродил по ночному незнакомому городу. Хмель выветрился из головы. Васька замёрз, и надо было думать о ночлеге. Он огляделся и увидел, что оказался как раз рядом с гостиницей. Ему повезло: двое моряков-отпускников только что выписались из номера, и пожилая администраторша, густо напудренная, с ярко крашеными губами и волосами цвета начищенной меди, предложила Ваське и парню, спавшему тут же в зале в одном из кресел, поселиться в освободившемся номере. Морячкам, видно, номер был по карману, и парню тоже, но Окуню - не очень, но надо же было где-то ночевать. Он заполнил анкету, и администраторша, прочитав его фамилию, спросила:

- А Павел Алексеевич, инженер... - и она назвала завод, где работал отец, - не родственник вам?

- Нет. Наверное, это однофамилец...

- Надо же. И фамилия такая редкая, и отчество - Павлович.

- Бывает! - хохотнул его будущий сосед, заполняя анкету, очень довольный тем, что не придется ночевать в кресле.

Подавая пропуск на право входа в гостиницу, женщина-администратор ещё раз подозрительно посмотрела на Окуня, но ничего больше не сказала.

На следующий день Окунь купил билет на обратный поезд. Из телефона-автомата позвонил отцу на работу, сообщил, когда уезжает, сказал, где остановился. По счастливому совпадению название гостиницы оказалось именно тем, какое назвал Окунь накануне. Отец попросил Ваську быть в номере часов в семь вечера.

Отец приехал точно. А потом они долго сидели в гостиничном ресторане, разговаривали, вспоминали. Отец был не такой, как у себя дома, смеялся, шутил. Они ушли из ресторана перед самым его закрытием.

Отец не захотел ехать домой, решил переночевать с Васькой, пошёл к администратору. Через полчаса вернулся и сообщил:

- Пошли, нам дали другой номер, я уже всё переоформил.

- Зачем? Мне и здесь хорошо.

- Пошли, пошли... Неужели тебе так трудно исполнить эту мою маленькую просьбу?

Отец и сын не спали всю ночь.

Сидели рядком на одной из кроватей и нещадно курили. Вот тогда отец и рассказал Ваське, почему он уехал. Рассказал без утайки, без обиды на мать. Да и что ему обижаться? На работе всё прекрасно, есть жена, растёт третий сын. Но грустные нотки выдавали его. Не так уж, видимо, было и сладко Павлу Ивановичу.

- Откуда тебя знают в гостинице? - поинтересовался Окунь, просто так, лишь бы разговор поддержать: ему не хотелось рассказывать о своей жизни.

- А, так... Номера приходится бронировать для командированных. И вообще... Бываю здесь иногда.

- А не боишься, что и эта вторая жена тебя тоже прогонит?

- Не боюсь, - усмехнулся отец. - У Клары характер другой. Это мама у нас такая прямолинейная, ей хотелось, чтобы я был лучше, а Клару я и такой, как есть, устраиваю. К тому же Клара побоится потерять благополучие в жизни.

- Говоришь: побоится, а не наоборот? Ты стал совсем другой, робкий, что ли, - нашёл Окунь подходящее слово. -

У нас ты был не такой.

- Все мы с годами меняемся, - отец кривовато улыбнулся. - Я уже не молоденький, сорок пять стукнуло, - и сказал обидчиво: - А вы хоть бы с юбилеем поздравили. Да, не молоденький, надо крепкий якорь ковать, вот я и кую.

- Ты, когда от нас уезжал, тоже, вроде, не молоденький  был, - усмехнулся Васька.

- Так случилось, - вздохнул отец. - Что поделаешь? Но мать ваша, - он сказал как о постороннем человеке, и это покоробило Ваську, - никогда не простит моего ухода. Да и ты, вижу, тоже, - отец хлопнул Ваську по плечу. - Поэтому я и сам не брошу эту семью. Поздно жизнь начинать сначала. Так что я действительно стал другим, и, если честно, то потерять ещё раз семью мне не хочется. Я даже не представлял, как это страшно - потерять семью. Я иногда ненавижу себя за то, какой стал: всё, как крот, тащу в дом, наполняю его деревяшками, тряпками, хрусталём... С матерью вашей я к этому был безразличен, казалось, что это надо только ей одной, раздражался, когда она меня тормошила, чтобы купил машину. Я не хотел тогда, а теперь вот купил, и хохотнул. - Понял, что машина - не роскошь, а средство передвижения. Да и родители Клары помогают. Это, конечно, хорошо, мы-то с матерью одни были, денег вечно не хватало. Ты прости, Василёк, что я говорю тебе это. А кому ещё? Ты же мой сын, первенец.

- Андрей тоже твой сын, - ревниво ответил Василий и сбросил отцовскую руку с плеча.

- Андрей, конечно, сын. Я  его  люблю, но ты – мой первый сын. Это что-то да значит!

- Что же ты тогда бросил своего первого сына, если OH, - Васька выделил голосом последнее слово, - так был дорог для тебя и что-то, - Васька теперь нажал на «что-то», - значил?

- Эх, Вася, сейчас, если бы мать не была такая неуступчивая, я бы вернулся. Бросил бы всё и приехал. Я ведь писал как-то...

- Писал, как же! - Васька нервно затянулся сигаретным дымом, так, что едва не закашлялся. - Мама потом плакала часами в ванной, она думала, что я не слышу, а я знал и слышал!

- Ну, что поделаешь, - пожал плечами отец. - Зато потом написал, спрашивал, может надо мне вернуться, а она даже не ответила. Подумаешь, изменил! Я  и Кларе изменяю, и она ничего, терпит! А мать... Уж очень она гордая, ваша мать!

Васька «взорвался»:

- Павел Алексеевич! А ты не пьян?

- Я? Нет. А что?

- Ты говоришь такие вещи, забываешь, что она мне мать!

- Да ладно тебе, Васька, между нами, мужиками, ты, наверное, тоже не теряешься? - отец подмигнул Ваське. - Есть девочки?

Васька отвел в сторону взгляд, покраснел слегка: после вчерашнего высказывания он не мог признаться отцу, что много имел девчонок-подружек, тискал и целовал их в подъездах, но ни разу еще не переступил запретной черты, за которой было что-то неведомое, что-то такое, из-за чего отец ушёл из семьи. Он ожидал и одновременно боялся того, что могло бы наступить вслед за поцелуями, потому что вся его «опытность» была напускной.

Но отец не заметил смущения Васьки и продолжал изливать свою душу:

- Ты, сын, видно, в меня пошел. Я ведь тоже рано начал за девчонками бегать, а Веру полюбил, - отец впервые назвал мать по имени, это покоробило Ваську, но смолчал. - И она меня любила. Так любила, что, я думал, никогда не сможет расстаться со мной, а она, видишь, решилась. Правда, - тут отец самодовольно усмехнулся - Васька заметил, что отец сейчас не мог улыбаться открыто и весело, как дома, у них. Или же не хотел? Усмехался кривой усмешкой, лишь «оттенки» этой усмешки были разные, - она чуть не заплакала, когда я уходил, а сдержалась... гордая!

И это было высказано с такой откровенной злостью, что Васька понял: какой бы ни была хорошей жизнь отца, а он завидует матери, может быть, и хотел ещё что-то сказать в её адрес ненужное, злое и плохое, но сдержался.  Налил себе полный стакан коньяка - они поменялись ролями: в тот вечер отец пил больше - и залпом выпил. И ещё понял Васька, что отец отчаянно хочет приехать в их обычную, не заполненную новыми мебельными гарнитурами и хрусталём квартиру, но знает, что это невозможно и никогда никому в том не признается.

На следующий день отец заехал в гостиницу за Васькой, чтобы отвезти его на вокзал. Когда Василий выписывался, крашеная администраторша пожурила его:

- Зачем обманул? Надо было сразу сказать, что ты сын Павла Алексеевича, так не торчал бы в холле два часа. А если бы я не дала тебе место?

Васька только молча пожал плечами.

На вокзале они опять сидели в ресторане, и отец уже не боясь, что «за рулем», пил шампанское. Он вынул из бумажника двадцать пять рублей, протянул Ваське:

- Возьми, пригодится. Извини, не могу дать больше, - и отвёл взгляд в сторону.

Васька яростно вскинул на отца голубые глаза и отчеканил:

- Не надо мне подачек, дорогой папочка!

Отец вздохнул, но настаивать не стал, спрятал деньги, буркнул только:

- А ты тоже, гляжу, гордый... Весь в мать... Ох, уж эта ваша родовая гордость!.. - потом начал говорить о чём-то незначительном, таком, что Окунь и не запомнил, и лишь когда вещи были занесены в купе, а до отправления поезда оставалось минут десять, отец попросил:

- Василёк, дай мне Валеркину фотографию, если она есть.

Василий вытащил из паспорта несколько фотографий, которые привёз, чтобы показать отцу, но так и не показал, выбрал нужную и подал отцу.

Отец долго смотрел на смеющуюся, хитрущую мордашку Валерки, повздыхал шумно и тихо произнес:

- Похож на мать, - а потом вскользь, даже безразлично будто, спросил: - А фотографии, где вы втроем, нет? - и застыл напряженный и ждущий.

Васька молча подал отцу фотографию, где они открыто, взахлёб, чему-то смеялись:

- Можешь забрать себе.

Прощаясь, отец крепко стиснул Ваську, поцеловал в лоб, подтолкнул его торопливо к вагону, иди, мол, а на его глазах блеснули слезы. Потом отец шёл рядом с окном, из которого выглядывал Васька, и глаза у него были тоскливые и пустые. Не такими должны быть глаза любящего мужа и отца.

Проснулся Окунь оттого, что в комнате приторно пахло ванилином. Он открыл глаза, раздув ноздри, втянул в себя сладковатый аромат, протянул руку к журнальному столику, где лежали возле магнитофона часы, и посмотрел, сколько там натикало. Удивился, что так ещё рано, привстал и развернул циферблат к полоске света, падавшей от уличного фонаря через неплотно сдвинутые шторы. Нет, всё правильно - пять утра. Он полежал немного, вспоминая, слышал ли, как пришла мать. Она почему-то задержалась, может быть, была срочная операция. Окунь поворочался немного, но ему не спалось. Тогда решил встать.

В темноте, на ощупь, нашёл джинсы, рубашку, осторожно вышел из комнаты, чтобы не разбудить Валерку, тихонько прикрыл за собой дверь.

В прихожей был полумрак. Свет горел на кухне, оттуда слышалось журчание воды из крана и легкое позвякивание тарелок: мать мыла посуду. Окуню стало стыдно оттого, что он вчера целый день прошатался по квартире без дела, после обеда и ужина все тарелки горой сложил вместе с другой посудой в раковину-мойку, а вымыть не подумал. Он прокрался к ванной комнате, но остановился, увидев через дверной проем, как Вера Ивановна моет посуду.

Мать стояла вполоборота к Окуню в стареньком ситцевом халате, в цветастом переднике и губкой мыла тарелку с голубой каёмкой. Тарелку, из которой всегда ел отец, и шутил при этом, что тарелочка, как у Ильфа и Петрова, с голубой каёмочкой, только миллион на тарелочку никто не положил.

Лицо Веры Ивановны, обычно строго-энергичное и властное, сейчас было задумчивым, печальным даже, таким, что Окунь застыл на месте, пронзённый жалостью к матери. В свои сорок три года она была привлекательна и, пожалуй, нравилась мужчинам, и он не раз думал, почему она не вышла вторично замуж, пока не понял, что она, наверное, до сих пор любит отца. Вот и сейчас она мысленно находилась далеко-далеко, словно и не было её здесь, только одни маленькие руки в резиновых перчатках сноровисто делали привычное дело.

Окунь вспомнил, какая мать была семь лет назад, когда отец жил с ними, весёлая и энергичная. Она тормошила без конца отца, что-то предлагала переделать в квартире, что-то купить, или звала его в театр. А отец вяло сопротивлялся. Он так и  запомнился Василию - лежащим на диване с книгой в руках. Оживал отец лишь во время телевизионных хоккейных матчей. Он был тогда лениво-важным, знающим себе цену, всё на нём сверкало, а мать - улыбчивая, но в глазах всегда таилась строгость.

Руки матери никогда не знали покоя ни в отделении, ни дома, и там, и дома работы её рукам было много. Она любила свою работу, могла ради неё забыть и домашние дела, особенно, если оперировала очень тяжелого больного, и её присутствие в больнице было необходимым. О матери врачи говорили, что она - талантливый хирург, что многим в городе спасла жизнь.

И если больной выздоравливал, она ходила сияющая и мрачнела, если её постигала неудача. О своих делах она рассказывала отцу, а тот лежал на диване, читал в это время, никак не реагируя на её слова. Вспомнил Василий, как медсестра тетя Гапа, когда он лежал в больнице, всегда уважительно говорила о Вере Ивановне, жалеючи смотрела на неё и осуждающе – на Василия. Все в больнице знали её беду, все сочувствовали. Один Васька Окунь, родной сын, был самым глухим и бесчувственным.

Василий тихонько подошел к Вере Ивановне, обхватил её сзади руками. Мать была намного ниже его, и Окунь упёрся подбородком в её макушку.

- С добрым утром, ма!

Вера Ивановна вздрогнула, оглянувшись, посмотрела на сына, как на пришельца с другой планеты, до того слова Василия сейчас были невероятны для неё:

- Ты что так рано проснулся? Случилось что?

- Да нет, ничего не случилось. - Окунь пожал плечами, улыбнулся. - Проснулся, смотрю, на кухне свет горит. Я  подумал, может, помочь тебе надо.

Вера Ивановна вдруг резко повернулась к нему спиной и выбежала из кухни.

Окунь постоял немного, обескураженный, затем направился следом за матерью. Зашёл в большую комнату, где они обычно принимали гостей, и увидел, что Вера Ивановна, сгорбившись, сидит на тахте, закрыв лицо ладонями. Окунь присел перед ней на корточки, осторожно отвёл руки от лица, заглянул ей в глаза, как делал это в первый год после отъезда отца:

- Ма, что с тобой? Ты плачешь? Да ведь я ничего такого не сделал, почему ты плачешь? Ма-ма-а... Ну, что с тобой?!

Вера Ивановна вытерла слёзы:

- Это от радости, Вася. Ты давно не говорил со мной так ласково, что я не выдержала и расплакалась. Прости, Василёк, больше не буду, - сказала она, повторив интонацию Валерки, склонив голову на плечо сына. Потом обеими руками привлекла к груди его стриженую, колючую голову, погладила по спине:

- С днём рождения, сынок! А я тебе подарок приготовила.

Она встала, включила свет, подошла к серванту, открыла дверцу одного из отделений, где хранила документы, достала завернутый в белую бумагу сверток. - Примерь.

Василий развернул бумагу. В пакете лежала рубашка, он тут же надел её, заправил в брюки.

- А вот ещё, - мать подала Василию розоватый листок. - Читай.

Это было страховое свидетельство, подарок именно в духе его практичной матери, которая всегда знала, что такое хорошо, а что такое - плохо. А тысяча рублей - это очень хорошо, даже отлично!

- Если честно, Вася, я не хотела отдавать тебе эти деньги.

Расторгла бы завтра договор и деньги получила бы сама, всё равно ты ничего не знал. Но ты стал в последнее время какой-то не такой, более добрый, что ли, - мать опять всхлипнула, достала из кармана халата платок, вытерла глаза. - А вот тебе ещё подарок. - Вера Ивановна вновь открыла сервант и протянула сыну извещение на денежный перевод. - Отец прислал.

Василий повертел в руках бланк, прочел сумму - пятьдесят рублей... Хмыкнул: не густо, мог бы и больше прислать, всё-таки у сына-первенца восемнадцатилетие бывает не каждый год.

- Мама, - сказал Василий, - если тебе не будет трудно, отправь это обратно. Не нужны мне его подачки.

- Вася! - мать укоризненно покачала головой. - Он же от чистого сердца прислал. И не забывай, у него тоже семья.

- Эх, мама, мама... - Василий вздохнул. - И ничего ты не знаешь. И нечего думать о нём, он - ничтожество.

- Не смей! - почти закричала мать. - Не смей! Он - твой отец!

- Отец, между прочим, сына должен воспитывать не только переводами. Да и не нужен я ему, как и ты, как Валерка! Когда я съездил к нему, я всё понял. И жил не у него, а у бабушки. И часы вот эти, - Василий постучал по циферблату, - я сам купил, а не он мне подарил. Наврал я, что это его подарок! А ты говоришь - отец! Не вспоминай о нём, мама, не стоит он того, - Василий увидел огромные, переполненные болью, глаза матери, обнял её за плечи. - Не расстраивайся, мама, мы и без него проживем. Школу кончу, работать пойду на завод. На механический. Я  в больнице с одним человеком познакомился, вот такой дядька, - он выкинул вверх большой палец правой руки, - он меня звал. А институт не уйдёт, всё равно осенью в армию, вернусь, тогда и поступлю.

Окунь чуть не опоздал в школу: отводил Валерку в садик. Вера Ивановна пошла с утра в отделение. Накануне оперировала парня, попавшего в автомобильную аварию, хотела посмотреть, как он там. Уходя, сказала:

-Я, наверное, опять задержусь. А ты, если хочешь, пригласи товарищей. Вот возьми, - она протянула сыну деньги. - В холодильнике найдёшь всё необходимое.

Василий не собирался отмечать день рождения, но был благодарен матери за её заботу.

Он влетел в школу за две минуты до звонка на урок. Сдав одежду в школьный гардероб, скачками помчался наверх по лестнице и, ворвавшись в класс, сразу же увидел на доске написанное тем же таинственным «куриным» почерком: «Поздравляем Василия Окуня с восемнадцатилетием!»

- У-у-у! - загудели приветственно одноклассники. - Привет совершеннолетним!

- Рыба, а ты принес нам чего-нибудь? - Ерошкин щёлкнул себя по кадыку. - Зажилить хочешь день рождения? Не выйдет!

Окунь молча взирал на доску, и Ерошкин покрутил пальцем у виска:

- А Рыба-то!.. Никак свихнулся, не понимает, чего желает от него общество.

Окунь вышел вдруг из столбнячного шока, развернулся резко и выскочил из класса, едва не сбив с ног входившую Людмилу Владимировну.

В классе зависла неловкая тишина.

И тут вскочила Настенька Веселова и решительно, заикаясь, крикнула Ерошкину:

- Ты... ты... ты - болван, Ерошкин! Вечно лезешь со своим дрянным языком! - тут она оглянулась на товарищей, в глазах её мелькнул испуг, и Настя тоже выбежала из класса.

-Ха! А Настя-то! - пришёл в себя от изумления Ерошкин, - Видно, втюрилась в Рыбу!

- А ты, и правда, Ерошкин, болван! - в полной тишине отчеканила Светлана Рябинина.

Ерошкин крутнулся на месте, но промолчал, наткнувшись на сердитые взгляды одноклассников.

Урок пошёл своим чередом, только Светлана вновь смотрела в окно, и вновь Людмила Владимировна отчитала девушку за невнимание.

Настя так и не вернулась в класс.

Зато перед самым звонком заявился сияющий Василий. Попросил разрешения войти, вежливо извинился за опоздание. Поравнявшись со столом преподавателя, он торжественно и медленно, как фокусник, вытащил из своей сумки огромный бумажный кулёк и сыпанул из него прямо на стол перед ошеломленной Людмилой Владимировной разноцветный конфетный дождь.

- Угощайтесь! - Окунь широким жестом пригласил всех к столу, и урок, конечно же, был скомкан, потому что десятиклассники ринулись к столу. Но Людмила Владимировна не рассердилась, поняла, что сейчас нельзя ругать Окуня, потому встала и просто отошла к окну.

Но Окунь подошел к ней:

- Людмила Владимировна, что же вы? Угощайтесь! - и он галантно преподнёс ей в обеих руках конфеты.

Одна Светлана Рябинина почему-то сидела на своем месте и сумрачно взирала за окно. Окунь встал рядом с ней, Светлана краем глаза следила за ним и молчала. Окунь улыбнулся:

- Рябинина, а ты что же? Держи! - он с ладоней ссыпал перед ней конфеты. - А где Настя?

- Тебя, обиженного, побежала успокаивать, - Светлана смотрела жёстко, вприщур.

- Меня? - пожал плечами Окунь. - А кто меня обижал?

- А чего же ты убежал, когда Ерошкин тебе вот так показал, - Светлана повторила жест Ерошкина.

- Когда? Я за конфетами пошёл, забыл, понимаешь, сразу купить...

- А Настя «выдала» словечко Глобусу и за тобой побежала.

Окунь скрипнул зубами и услышал Светкин шепот:

- Укротись! Совсем худо Насте хочешь сделать?

Настя не вернулась в класс и к следующему уроку, и Светлана с жалостью думала, что Настя не сдержалась и показала всему классу своё отношение к Окуню. Бедная Настя, вообразить невозможно, под какой камнепад насмешек она может попасть теперь. Настя, подружка, беспомощная перед грубостью, тихая, неприметная - и такой взрыв, а ведь Настеньку, как говорил тот же Ерошкин, и обижать не интересно: краска, смущение в ответ на обиду и ни слова в свою защиту.

После занятий Светлана вышла из школы с двумя портфелями в руках - своим и Настиным.

- Эй, эй! Рябинина, постой! – догнал её Окунь. - Ну, погоди!

- Чего тебе? - Светлана, как штык, выкинула навстречу ему злой взгляд: ведь всё из-за Окуня произошло.

- Ты к Насте?

- А тебе что?

- Да так, - Окунь замялся. - Передай Насте записку, - сказал он, наконец.

- Не передам! Незачем! - и пошла прочь.

Окунь вновь догнал её. Он смотрел укоризненно:

- Ну, зачем ты так, Свет? Я  же тебя, как человека прошу, - он был необычно серьёзен.

«Да что мне-то? Сами пусть разбираются!» - подумала Светлана и ответила:

- Ничего я не буду передавать! - Окунь при этом нахмурился. - Иди и сам с ней говори, заодно и портфель отнесёшь, - она сунула в руку Окуня портфель Насти.

Окунь радостно кивнул, подхватил портфель, но у самого Настиного дома вдруг остановился, просительно заглянул Светлане в глаза:

- А, может, всё-таки передашь, а?

Светлана поняла, что Василий боится идти к Насте один, однако повернулась к нему спиной и пошла к автобусной остановке, крикнув издали:

- Привет Насте!

- Ну и выдра ты, Рябинина, - шепотом ответил ей Окунь. Он немного потоптался на невысоком, в две ступеньки, бетонном крылечке. Зашёл в подъезд...

Нет, не мог он идти к Насте! Знал, что права Рябинина, а не мог!

Вновь вышел на улицу, закурил, потом отшвырнул сигарету в сторону, сплюнул с досадой: вот ведь дела - не может подняться на третий этаж и нажать на кнопку звонка, боится чего-то! Что же ты за человек, Настя Веселова? Никогда ещё Окунь так не робел и не маялся.

Собрался с духом, наконец, Окунь. Добрался до нужной площадки с перекурами на каждом марше. С верхних этажей спустилась женщина, отругала Окуня за то, что он в подъезде курит. Окунь извинился - это надо же, какой вежливый стал! - затушил окурок о каблук ботинка и выбросил в разбитое окно между вторым и третьим этажами. Подошёл к Настиной двери, тронул слегка кнопку звонка и отдернул палец, точно боясь, что его ударит током, как когда-то давным-давно, отец тогда ещё дома жил, а Валерки и в помине не было. Лень было Ваське свет в комнате включить, вот и решил в темноте штепсель от телевизора в гнездо сунуть, и тут тряхнуло его с такой силой, словно по огромным валунам протащило туда-сюда - такая волна внутри его прошла. Он заорал диким голосом, отдёрнул руку, стоял в темноте и дул на пальцы, словно они у него были обварены кипятком, на лбу - крупные капли пота. Мать и отец суетились вокруг, не понимая, что произошло, и отец все время заглядывал ему в лицо и со страхом спрашивал:

- Что с тобой, Василёк, что с тобой?! - и гладил его по голове мягкими, пахнущими табаком, руками.

Окунь вновь тренькнул звонком, посильнее. Дверь открыла Настя.

- А, это ты, - голос девушки был до жути вялый и безразличный, и не пригласи она Окуня зайти, он бы повернулся тотчас же и ушел.

Настя не смотрела на Окуня, была она вся потухшая, потемневшая. Даже за то, что портфель принёс, не поблагодарила, молча ждала, что скажет Окунь. А он растерялся, не решался порог переступить.

- Я  пойду... – вымолвил, наконец. - Тебе, наверное, некогда.

-Я обед приготовила, хочешь - пообедай, - без улыбки предложила Настя.

И Окунь ободрился:

- А что? Можно! Я голоден, как волк!

От супа Окунь отказался, а вот котлеты съел, похвалив Настю. И похвастался:

- А у меня сегодня день рождения!

- Знаю, - тихо ответила Настя, не глядя на него. – Чай будешь пить или кофе?

- Кофе.

Настя налила ему кофе. А он никак не мог найти тему для разговора, чтобы расшевелить Настю: это ужас какой-то – даже смотреть на него не хочет. И сказал:

- Осенью в армию пойду, весной не успею, надо школу окончить.

- Ну, что ж, - не глядя на него, Настя медленно размешивала сахар в чашке, той самой, из которой пил чай Василий в свой первый приход к Веселовым. - Все служат.

- Меня, наверное, в Морфлот возьмут.

- Ну и что? И там ребята служат.

- Да ведь три года!

- Ну и что? Не так уж это и долго.

Окунь не выдержал, протянул руки через стол, взял Настины пальцы:

- Настя, да улыбнись ты.

- Чего тебе улыбаться, незваный гость...

- Знаю, знаю - хуже татарина! - продолжил Окунь. - Так ведь твоя Рябинина говорит, ходячий мешок с пословицами. Но ведь я по-хорошему пришёл, без смеха. Приходи ко мне сегодня, ведь мне восемнадцать лет стукнуло, понимаешь? - и пропел дурашливо: - В жизни раз бывает восемнадцать лет!

Настя встрепенулась испуганно, покраснела, замахала возмущённо руками:

- Что ты, что ты! Как я приду? А мать твоя что скажет?

- А она на дежурстве!

- А соседи? Интересно - девчонка, а к парню идет.

- Да первая ты, что ли, ко мне придёшь! - брякнул Окунь отчаянно с досадой. И тотчас испугался своих слов.

В глазах Насти мелькнуло что-то рябининское - ершистое и злое, упрямое, не зря, видно, глаголет та же Рябинина - с кем поведёшься... Она и отрубила по-рябинински:

- Нет! Не приду!

Василий лишь вздохнул: «Поделом тебе, Окунёк».

- Тогда я к тебе приду, - пристукнул Окунь кулаком слегка по столу. - Зайду к твоей Рябининой, и приду. Жди нас в восемь. А если хочешь, и других наших приведу?

Больше он и слова не сказал. Оделся, ушёл. А Настя сидела за столом и плакала. Крупные слёзы текли по щекам и подбородку, капали в чашку с давно остывшим чаем... Но Настя улыбалась сквозь слёзы радостно и смущенно.

Окунь в самом отличном расположении духа спешил домой.

Скоро шесть часов, уже стемнело. Он обещался прийти к Насте в восемь, а ещё надо за Валеркой сбегать, завернуть потом к Игорю Оленькову, позвать его на свой праздник вместе с Ольгой Колесниковой. Хорошо, что хоть увидел в магазине Кирку Воробьёву, она живет в одном доме со Светкой, попросил передать ей своё приглашение, сказал и Кирке, чтобы пришла.

Подходя к своему дому, Окунь увидел в окнах их квартиры свет. Мать не могла ещё вернуться, значит, соседка по площадке вместе со своим сыном привела домой и Валерку. Ай да молодец Анна Дмитриевна, сэкономила Окуню полчаса!

Василий почти бегом направился к своему подъезду. Возле дома было темно, видимо, забыли на линии свет включить, у подъезда под козырьком тоже не горела лампочка. Возле дома, хохоча и гоняя ледышку, толпились парни, но кто - в темноте Окунь не разобрал. Он прыжком махнул на крыльцо и услышал:

- Рыба, привет!

Окунь оглянулся. От группы отделился невысокий паренёк и нетвёрдыми шагами направился к Окуню. Василий узнал Кольку Чарышева.

- Привет! А ты чего тут?

- Да так...

- Ты в школе чего не был? Марья спрашивала про тебя, ведь контрошку писали.

- Потому и не был, - засмеялся Чарышев, покачнулся,

ухватился за рукав дублёнки Окуня. - Ну её к бабаю, эту контрольную вместе с Марьей!

- А-а... Ну, бывай, - Окунь стряхнул его руку с рукава и взялся за дверную ручку, но Чарышев ухватил его за ремень сумки.

- Погоди, не спеши. Там вон Игорь, - Чарышев кивнул на парней, - он поговорить с тобой хотел.

- Иди ты лесом! - дёрнулся Окунь, пытаясь освободиться от цепких пальцев Чарышева. - Некогда мне тут с вами лялякать!

- Игорь, а он выступает! - крикнул Чарышев.

К ним подошел Игорь Воронин, по-уличному - Одуванчик. Он был в элегантном кожаном пальто, на голове - лохматая шапка. Все, кому был известен Одуванчик, знали о его страсти к красивой одежде, причем - импортной. Зарабатывал он неплохо, но поговаривали, что имеет и другой доход, мол, везучий в карты играть, а может, и ещё в чём-то ему везет. А Одуванчиком его прозвали за мягкий белёсый пушок на голове.

В зубах Одуванчика вспыхивала сигарета, в её свете то виднелись, то пропадали острые властные глаза и рваный шрам на левой щеке возле уголка губ.

- Что же ты, корешь Вася, поговорить с нами не хочешь? - Одуванчик подделывался под блатнягу-одессита, смягчал и без того мягкие шипящие. - Мы же тебя звали в ресторан, как путевого, а ты не захотел. Вот мы к тебе сами пришли. Ну, мы - ладно, нас ты не уважаешь, а Колик с тобой в одной бурсе пашет, а ты и его обижаешь.

Мимо прошел сосед с их этажа, поздоровался сквозь зубы в ответ на Васькино приветствие, покосился неласково на всю компанию.

- Давай отойдём, мешаем гражданам трудящимся, - сказал Одуванчик, под руку отводя Окуня к своим дружкам. - А тебе Фитиль привет передавал. Помнишь такого? Мы с ним недавно встречались в одной фирме. Жаловался, что ты ему не пишешь.

- Ну и что?

- Как что? Должок ведь за тобой числится, - Одуванчик улыбался, но глаза смотрели со злобой.

- Ничего я ему не должен!

- Не должен! - передразнил Одуванчик. - А пить водяру - пил? Да учти, что всё дело в парке он на себя взял, а то чиркал бы ты сейчас пилой вместе с ним. Там ведь работка тяжёлая, а ты вот дома сидишь, в тепле, шампанское пьёшь, - показал Одуванчик на серебристую головку бутылки, что торчала из сумки. - Так что гони звонкие монетки, пятьсот целковых. Цена божеская, век мне воли не видать!

- Вернётся, сами разберёмся, кто кому должен, а ты-то чего вяжешься. Я с ним говорить буду, а ты мне до фени.

- Он мне поручил это дело, так что гони денежки, они ему сейчас нужны. Ну?!

- Вернётся, сам с ним расквитаюсь! – ответил упрямо Василий.

- Потом он и без твоей мелочёвки обойдётся, он мальчик фартовый, ты сейчас деньги гони, - Одуванчик уже не улыбался.

- Да что вы, парни, - примирительно сказал Окунь. - Нет у меня сейчас денег, вот завтра, может, достану, - страх заставил его осторожничать.

Окунь не заметил, как оказался в кольце. Стоял в центре круга, а вокруг - недобрые, соловелые глаза: все были навеселе, лишь Одуванчик  трезв. Он перестал улыбаться, и Окунь сразу же ощутил толчок в спину между лопаток. Василий не удержался и сделал шаг навстречу Одуванчику. Тот выставил кулаки, и Окунь отлетел назад. И началось...

Окуня гоняли по кругу в полной тишине, переталкивали от одного к другому, а он не мог устоять на ногах, по инерции летел то туда, то сюда, натыкаясь на жёсткие кулаки, и вновь летел. Кричать о помощи было стыдно, да и некому.

- Игорь, не надо! Ребята, не надо! Он отдаст! Верно, Рыба,

отдашь ведь? Завтра? Отдашь? - метался за кругом Чарышев, но от него отмахивались, скалили зубы в беззвучном смехе, пока Одуванчик коротким взмахом руки не отбросил Кольку в сторону. Чарышев, взмахнув руками, отлетел в сугроб и забарахтался там, пытаясь подняться на слабые ноги.

- Ша! - сказал негромко Одуванчик, игра прекратилась.

Окунь стоял, шатаясь, земля уходила из-под ног. Он делал страшное усилие над собой, чтобы не упасть, вся его воля сосредоточилась на этом. Злорадные лица подручных Одуванчика неслись бешеной каруселью. Сумка, соскользнув с плеча, зацепилась за палец и стучала, раскачиваясь, по ноге.

- Ну, будешь теперь с нами разговаривать? - язвительно улыбнулся Одуванчик. - Сейчас пойдёшь с нами. Скворчик, позовёшь нас в гости? - спросил он у одного из парней, совсем не ожидая ответа. Ремень сумки Одуванчик заботливо набросил Окуню на плечо, подхватил его под руку, кто-то помог Чарышеву выбраться из снега.

Окунь, ничего не соображая, шёл, куда его вели. Голова кружилась, поташнивало. Он был потрясён, напуган и не в силах был сопротивляться.

Скворец жил недалеко, в их же микрорайоне. Его квартира была на первом этаже, уютная, вся в белых салфетках, занавесках, накидках и цветах в глиняных горшочках. Старая мебель была ещё добротная, но не полированная. Всюду чувствовалась рука пожилой женщины.

- Мать не придёт? - поинтересовался Одуванчик у Скворца, и тот отрицательно мотнул головой.

Все разделись, побросали одежду на опрятную, заправленную белым покрывалом, металлическую двуспальную кровать с никелированной спинкой. Скворец нахмурился, увидев гору одежды на кровати, но ничего не сказал: Скворец вообще был самый молчаливый в этой и так неразговорчивой компании. Расселись кто где.

Окунь опустился на старенький диван, с обеих сторон рухнули ещё двое, зажав Окуня с двух сторон.

- Выпить есть? - скорее приказал, чем спросил Одуванчик.

Скворец вытащил из прикроватной тумбочки, единственной полированной вещи в комнате, несколько книг. Пошарил рукой в глубине тумбочки, извлёк бутылку водки, улыбнулся при этом извинительно:

- Мать ругается, вот я и прячу...

- Закусон давай! - скомандовал Одуванчик, и Скворец с готовностью исчез.

Один из парней достал из старенького серванта несколько стаканчиков-стопок, тарелки, другой понёс эти тарелки на кухню, всё делалось быстро и четко, а Одуванчик, развалившись на стуле, вытянув ноги чуть ли не до половины комнаты, сидел у стола, покрытого белой в крупную голубую клетку скатертью.

Вошёл в комнату Скворец с двумя тарелками в руках, на которых лежала квашеная капуста. Следом другой парень нёс огурцы и плавленные сырки. На столе появился чайник с заваренным чаем.

- Другого ничего нет? - поморщился Одуванчик. - Скудно живёшь, Скворчик!

Скворец метнул в Одуванчика полный ненависти взгляд и тотчас пригасил его, отвел в сторону.

- Говорил я тебе, чтобы ты сходил с нами, не захотел - гордый, падла! - выругался Одуванчик. - Шамай вот теперь свою капусту!

Хлопнула входная дверь, появился ещё один из свиты Одуванчика, выставил на стол две бутылки водки.

- Шустряк ты, Лёха, - похвалил его Одуванчик, и парень расцвёл от похвалы, обвёл хвастливым взглядом всех в комнате: мол, знай наших...

- Вот учись у Лёхи, Скворец, - показал Одуванчик пальцем на шустряка, который вытаскивал из карманов свёртки с колбасой и банку рыбы.

Лёха сноровисто распечатал бутылку, разлил водку по рюмкам. Одуванчик налил себе в стакан крепкий чёрный чай, взял одну из рюмок, протянул Окуню:

- Причастись с нами, Вася. И забудем все непонятки между нами. Мы - свои ребята, разочтёмся. А должок и завтра можешь принести. Выпей, братан.

- Не хочу, - отказался Окунь.

- То есть как - не хочешь? - в глазах Одуванчика засветилась змеиная ласка. - Брезгуешь? Выпей!

- Нет. Не хочу, - набычился Окунь.

- Угости-ка его, Лёшенька.

Лёха взял из рук Одуванчика стаканчик, поднёс к губам Окуня, и он почувствовал, как крепко схватили его за руки по бокам сидящие стражи. Василий боднул головой руку Лёхи. Стаканчик выпал из его пальцев, водка выплеснулась, а стаканчик, звякнув о ножку стула, на котором сидел Одуванчик, разбился.

Скворец замахнулся кулаком на Окуня:

- У-у-у! Хмырь! Разбил!

Одуванчик остановил Скворца, а Окуню мягко попенял:

- Зачем же рюмки чужие бьёшь? Они хоть и неважнецкие, а не твои.

- Ничего, - процедил сквозь зубы Окунь, - посуда бьётся для удач.

- Пусть так, - согласился Одуванчик, наливая водку в другой стаканчик, - но ты всё-таки выпей.

Окунь отрицательно покачал головой. Его зажали с боков ещё сильнее. Один из парней надавил ему рукой на нижнюю челюсть. Окунь от боли раскрыл рот, и Лёха выплеснул ему на язык жгучую жидкость. Окунь поперхнулся, закашлялся. Лёха похлопал его по спине, добродушно хохотнул:

- Не в то горло пошло.

- Ничего, вторая пойдёт ясным соколом, - обнажил предводитель в улыбке крупные зубы с золотой фиксой сбоку. - Видишь, не хотел пить, пришлось помочь, - обратился он сожалеючи к Окуню, подавая ему на вилке кружок огурца. - Заешь, - и скомандовал. - Лёха, давай ещё!

И вторая рюмка водки пошла таким же способом Окуню в рот. Водка быстро оказала своё действие на Окуня. Голова затуманилась, по телу разлился жар, ногам стало горячо.

- Выпей, Вася, выпей... - приговаривал Одуванчик. - Для твоей же пользы. Мы тебе сейчас одну операцию сделаем, так что пей больше, чтобы не почувствовал боль.

Дикая мысль опалила Окуня, испарина выступила на теле, и он выгнулся дугой, пытаясь освободить руки из плена. Что же, так и сдаться без боя? Почему же он раньше, ещё на улице, не оказал сопротивление? Пусть бы лучше убили, чем...

Чудовищная догадка отразилась таким ужасом на лице, что Одуванчик засмеялся:

- Да ты что перетрухнул, корешь? Мы ведь тоже мужики, понимаем, что без машинки нельзя. За то, что гоношишься много, мы тебя меченым сделаем, наколочку нарисуем. Скворец! Тушь давай, иглу! Да свяжи три разом ниткой, всё учить тебя надо!

Окуня повалили на диван, обнажили грудь, зажали руки, ноги. Василий застонал от унижения и страха.

- Ого! - удивился Одуванчик, увидев его обнажённую грудь. - Молодой, а шерсти на тебе, как на обезьяне. Темпераментный ты, значит! Скворец! Бритву быстрее, да не электрическую, дубина, безопаску!

Окунь вновь попытался вырваться, но только тяжелее насели на него помощники Одуванчика. А тот устроился рядом с диваном на стуле, сбрил волосы на груди бритвой, плеснул Василию на грудь водки, растёр ладонью:

- Для дезинфекции, - подмигнул он своим сявкам, и те загоготали злорадно. Даже искры жалости не мелькнуло в глазах Васькиных мучителей, словно мстили они ему за такое же, когда-то перенесенное, унижение. И опять Чарышев попробовал заступиться:

- Парни, не надо! Зачем его метить? - но слово Колькино значило здесь не больше плевка. Его просто отшвырнули в сторону, как котёнка, и Одуванчик пообещал ему:

- Ещё раз вякнешь, рыло на сторону сверну! - он уже начал наколку на Васькиной груди. - Тявкаешь тут под руку...

От первых уколов иглы Василий заелозил на спине по дивану, не пытаясь уже сбросить свои живые оковы. Он понял, на какой позор его обрёк Одуванчик. И глубокое безразличие овладело им. Да и водка безотказно действовала на мозги, осталась только саднящая боль на коже, тоже, впрочем, притуплённая алкоголем.

- Да не дёргайся ты! - прикрикнул на Окуня Одуванчик, быстро и ловко орудуя иглой. - Испортишь произведение искусства! Я быстро, не боись. Вот Фитиль ещё быстрее работает. Знаешь, что мы тебе здесь изобразим? Обнажённую маху, по-нашему - шалашовку. Слыхал про мазилку французского - Гойю? Вот он всё картинки рисовал - обнажённых мах, ну, вот её мы тут изобразим, и будешь ты у нас не Рыба, а Меченый...

Окунь смотрел, как на его груди вырисовывается наколка, и застонал опять от боли, от гнева, позора, унижения, оттого, что Настенька, наверное, ждёт его в этот момент...

До дома, где жил Окунь, его довели двое из своры Одуванчика, которые были потрезвее остальных после двух выпитых бутылок, третью почти всю вылили в Окуня. А по лестнице он карабкался сам. Где на коленях, где удавалось вцепиться в перила и приподняться. Раза два он скатывался вниз с лестничных маршей на площадку. Восхождение на пятый этаж показалось ему не менее трудным, чем подъём, к примеру, на Эверест. Зато как победно вскинул Окунь голову, когда оказался, наконец, на своей площадке. Пусть смотрят брезгливо на него в глазки дверей соседи, разбуженные грохотом, с каким он поднимался по лестнице, чёрт с ними. Главное, он все же преодолел эту пятиэтажную возвышенность.

Василий долго не мог попасть ключом в замочную скважину, пока Валерка не услышал шорох в замке и не подошёл к двери: позвонить у Василия не было сил. Он стоял, упершись лбом в дверь, и все копошился с замком.

- Кто там? - несмело спросил Валерка из-за двери. - Мамы нет дома, она не велит открывать,

- Валерка, открой, это я, - попросил Окунь. - Что-то я не могу.

Хрипловатый голос Окуня, неуверенные слова заставили брата усомниться. Он подтащил к двери стул, слышно было, как вскарабкался на него и, шумно дыша, долго смотрел в глазок.

- Да я это, Валер, я... - пьяно бормотал Окунь, ухватившись за ручку дверей, чтобы не упасть.

Валерка щёлкнул замком, и Окунь рухнул, потеряв опору, внутрь квартиры. Валерка с ужасом на лице испуганно прижался к стене, но Василий этого не видел, сосредоточившись на том, чтобы подняться и освободить дверь. Опираясь на косяк дверного проёма, он всё же поднялся, сбросил ботинки посреди коридора, потом побрёл к вешалке и долго возился там, стараясь попасть петлей дублёнки на крючок, но так и не сумел, зато уронил с вешалки всю висевшую там одежду и сам упал, заваленный своей курткой и старым пальто Веры Ивановны.

- Валерка, освободи меня, - попросил он из-под груды одежды.

Валерка помог, и Окунь на коленях пополз к туалету. Его мутило, выворачивало наизнанку весь желудок, а голова, распухнув до неимоверных размеров, болталась, как свинцовый шар на слабой, бессильной держать её шее. Окуня  рвало одной зелёной горькой жидкостью. Зато потом стало легче, только горела в глотке раздраженная слизистая оболочка.

Васька умылся, выбрался из ванной и увидел, что Валерка, прижавшись к стене, плачет жалобно и тонко. Васька опустился, скользя спиной по стене, на корточки, погладил брата по голове мокрой рукой.

- Не плачь, Валерка, а то я сам заплачу!

- Я  голодный, - всхлипывал Валерка. - И страшно одному.

Уж мультик прошёл, а тебя нет, и мамы нет.

- Ну, не плачь, сейчас я тебя накормлю. Посмотри там, в сумке...

Валерка вытащил из сумки свёртки с конфетами, колбасой и сыром, что лежали поверх учебников, отнёс на кухню, куда прибрел, шатаясь, и Окунь. Он нарезал кривыми ломтями хлеб и колбасу, достал молоко из холодильника, налил в чашку.

- Пей молоко осторожно, холодное, - предупредил он брата и сам залпом выпил стакан молока, но это не ликвидировало жжение в гортани. Он вышел в коридор, из груды упавшей одежды выудил свою дублёнку, долго отыскивал внутренний карман. Отыскав, вытащил плоскую коробку и отнёс на кухню брату.

- На, Валерка, это тебе подарок. Поздравляю тебя с днём рождения. Извини, что я такой... Беда у меня, Валерка, знаешь, такая беда, - пожаловался Окунь брату. - А ты ложись спать.

Валерка заулыбался. Слёзы его высохли. Он сразу раскрыл коробку, где были шесть ярко раскрашенных игрушечных автомобильчиков.

- Ой! Гонки! Ура! - завопил Валерка и умчался в свою комнату, вихрем вернулся обратно. В его руке был лист бумаги.

- Вот! - торжественно сказал Окуню братишка. - Я тебе тоже подарок приготовил. Сам нарисовал. Смотри: вот это мама, это ты, это я, а это, - Валерка глубоко вздохнул, - это - папа.

Слёзы подступили к глазам Окуня, он отвернулся от брата и глухо произнес:

- Иди спать, Валерик, а я мыться буду.

Валерка взбрыкнул ногами, как козлёнок, и убежал. Вспыхнул в комнате свет и вскоре погас, видимо, Валерка улёгся в постель.

Но Василий знал, что братишка долго ещё будет бормотать сам с собой в темноте, играя новыми игрушками. Он и сам когда-то делал точно также, потому не стал ругать брата, а пошел в ванную. Разделся, кинул в стиральную машину рубаху, заляпанную на груди капельками туши и крови, выступившей после наколки, рубаху, которую только сегодня подарила ему мать.

Окунь наполнил до половины водой ванну и плюхнулся туда прямо в плавках. Он с ожесточением тер руки, шею, лицо, соскребая с себя невидимую липкую грязь, из которой недавно выполз. Грудь болела, и он обдал её тёплой водой из гибкого шланга-душа. Тепло сморило Василия, и он заснул с мочалкой в руке.

Очнулся Окунь от легкого похлопывания по щекам, от резкого запаха нашатыря. Перед ним стояла мать, и на её лице был не испуг, не удивление, а глубокое презрение и брезгливость.

- Что это? - прошептала Вера Ивановна, указывая на багровую воспаленную грудь Василия.

- А-а-а... мать... - промычал Васька.

- Что это?!!

- Это?! Произведение искусства, - Васька криво усмехнулся.

В голове его посветлело, только стоял звон, но соображать он уже вполне мог. - Это - обнаженная маха, - сказал Окунь с необыкновенной жестокостью в голосе, издеваясь над самим собой. - По-русски - шалашовка. Знаешь, во Франции художник был, Гойя, так он всегда обнаженных мах рисовал...

Окунь ещё хотел добавить, что изображение на его груди не так уж и плохо сделано, вполне профессионально, могло быть и хуже, но не успел. Мать влепила ему звонкую пощёчину, от которой Окунь стукнулся затылком о край ванны, и выбежала вон.

Окунь открыл сток. Потом включил холодную воду. Держал распрыскиватель над головой и долго-долго сидел под ледяными струями. У него было одно желание: простудиться и умереть и лучше всего - сию минуту. Но смерть не пришла, Окунь просто заледенел, его била крупная дрожь. Хмель выветрился.

Стуча зубами, Окунь добрался до постели, съёжился под одеялом, не в силах унять противную дрожь, долго не мог согреться и уснуть.

Под утро у него поднялась температура, Василия лихорадило. Тело болело, словно по нему проехался трактор. Ну, если не трактор, то, по крайней мере, мотоцикл с коляской - так у него болела каждая косточка, каждый мускул стонал. Но всё это было ничто по сравнению с той душевной болью, которая рвала сердце Окуня в клочки, будто оно было бумажное. Настя! Одна только мысль засела в голову Василия: как же он обидел её, даже слово такое подыскать трудно! И как давно было то время, когда Окунь не стал бы по такому поводу переживать.

Он оделся и поплёлся на занятия.

В школе Насти не было. Не пришел и Чарышев.

- Где Настя? - спросил Окунь у Рябининой.

- Не знаю. Ты заходил к ней? Мы ушли, тебя не дождались.

- Заходил, - буркнул Окунь. Он отошел от Светланы, сел на своё место рядом с Викторией.

Вот так. От чего ушёл, к тому и возвратился.

А через неделю «бэшники» узнали, что Настя Веселова перешла учиться в «девятку», мотивируя это тем, что в старую школу далёко и неудобно ездить. Посудачили об этом в десятом «Б» да и позабыли, мало ли причин бывает, чтобы человек из школы в школу перешёл, тут своих дел невпроворот - как ни крути, а дело к концу учебного года идёт.

Только Светлана Рябинина да Васька Окунь знали об истинной причине Настиного поступка. Но Светлана, за то и уважали её в классе, никогда не разглашала чужих тайн. А Окунь... может быть, впервые в жизни никому ни слова он не сказал о том, что кто-то в него «втюрился». И кто знает, не считал ли он себя побежденным?

Март проскользнул незаметно. Все было, как прежде. Дома стояли там же, так же тянули голые ветки к небу деревья. Так же, да не так: на этих ветках набухали почки, а весь город повеселел от звонкой капели, от яркого солнца, от улыбок людей. Просто удивительно, как много беспричинных улыбок весной. И может, это потому, что весной небо чище и голубее, а сугробы чернеют и оседают, и казалось, что капли-певуньи наперебой с воробьями вызванивали: «вес-на, вес-на». Снег на тротуарах превратился в жидкую тающую массу. Ночью эта жижа замерзала, а утром хрустко ломалась под ногами прохожих, пока вновь не размолачивалась до воды. Весна!

Горластая ребятня на улицах устраивала побоища снежками. Случалось, что кое-кто выходил из «боя» с разбитым носом или синяком под глазом. Но никто не обижался, и многих совсем не интересовало, попадут ли снежки в цель. Просто всеми владело какое-то буйно-радостное чувство, неудержимое веселье кипело в каждом и хотелось совершить что-то необычайно озорное. Весна!

Но настоящая зелёно-бело-розовая весна подкралась нежданно-негаданно. Майское солнце обрушило вдруг на землю много света и тепла. И благодарная земля буйно зазеленела, зацвела черемухой, вспенилась цветом яблонь-дичков, щедро рассаженных на улицах города, и зелень эта, яркая и свежая, радовала глаза.

Днём дул легкий ветерок, вечером он прятался куда-то, и воздух густел ароматом цветущих черемух и яблонь, и от этого черемухового воздуха можно было опьянеть.

По вечерам на скамеечках возле домов собирались посудачить соседки, а возле них вертелись подросшие за зиму малыши. Ребятишки постарше ловили майских жуков или, несмотря на запрет, бегали на реку смотреть, высоко ли «прибыла» вода, ставили вешки и ревностно охраняли их. И хотя вода была ещё холодная, некоторые отчаюги уже пробовали купаться, выбирались из реки посиневшие, дрожащие, бросались ничком на горячий песок и нежились на ласковом солнышке. А те, кто не отваживался лезть в ледяную купель, катались на сновавшем от берега к берегу катерке-пароме.

Весна!

Десятый «Б» в эти дни был на вершине своего остроумия и бесшабашности. Парни хвастались загаром, непонятно только было, где они успели загореть. Девчонки рассказывали о своих новых знакомых, ведь в Комсомольском парке вновь гремела музыка на танцплощадке. И никто из них не задумывался, что скоро начнутся экзамены, а потом им вручат аттестат. И будут они взрослыми. А как это - быть взрослыми? Будущее неясно маячило вдали, и о нём никто не задумывался.

Мяч метался по полю от одних ворот к другим. В десятом «Б» не было последнего урока. Но никто не разбежался по домам, как сделали бы это месяц назад, а гурьбой вывалились во двор школы, решили «попинать» мяч: с приходом тепла «бэшники», как, впрочем, и другие, охладели к баскетболу, хотя во дворе была отлично оборудованная баскетбольная площадка. Гораздо веселее было играть в футбол. Обнаженные до пояса парни азартно гонялись за мячом, а по краям площадки толпились болельщики: мальчишки из младших классов и девушки-одноклассницы, тоже неожиданно «заболевшие» футболом.

- Олень, банку! Бей сам! - кричали парни, и громче всех вопил тонким голосом пятиклассник Санька Фешкин, с позором выставленный из класса, о чём совсем не жалел:

- А-а! Рыба - мазила! Сенька - вратарь дырка! - надрывался Фешкин, пока Оленьков не цыкнул на него. Фешкин отскочил на безопасное расстояние и запел:

- Игорь, Игорь! Ногами дрыгал! По мячу ударял, да в ворота не попал! - он кривлялся и показывал парням язык. - Сутей-мореход, что пыхтишь, как пароход!

- Я вот тебе! - погрозил кулаком Оленьков и даже сделал вид, что погнался за мальчишкой.

Фешкин подпрыгнул на месте и со всех ног припустил к школе, там, небось, Игорь не посмеет драться, но, оглянувшись, увидел, что Оленьков бежит за мячом, а не за ним, вновь запел:

- Игорь, Игорь, ногами задрыгал! За мной побежал, да споткнулся и упал!

Игорь дёрнулся было следом за нахальным пацаненком, но Герцев остановил его:

- Брось, это рябининский гаврик, настырный, я знаю,- ещё бы не знать, ведь именно Фешкин задирал Сергея на Третьем омуте, вынуждая спуститься на лыжах с трудного склона.

Тут Оленькову паснул мячом Чарышев, и тот со всей силы ахнул по мячу так, что он торпедой влетел в Сенечкины ворота.

- Уррра! - раскатисто разнеслось над полем. - Пятнадцатый! Шабаш! - в школе издавна существовал, неизвестно кем придуманный, закон играть в футбол до победного пятнадцатого мяча, потому Сенечка безропотно покинул свои ворота.

- Айда в кино, - предложил кто-то, и это примирило победителей и побеждённых, тем более что соперники - друзья-одноклассники.

Парни начали приводить себя в порядок, и тут всех удивила Осипова: подошла к Сутееву и вытерла платочком его потное, грязное лицо.

- Ого! - восхитился Сенька-зубоскал. - Виточка, может,

и за мной поухаживаешь? - но Виктория не удостоила его взглядом, и неисправимый Ерошкин тут же брякнул с самым невинным видом. - Дело ясное, я же не Серёжа Герцев, ему бы ты не отказала.

Герцев вдруг охнул и побежал к школе.

- Серый, ты куда? - крикнул ему вслед Оленьков.

- Я догоню вас, сумку забыл!

Герцев рванул дверь класса, да так и остался в дверном проеме, словно на преграду наткнулся: в пустом классе, прижавшись лбом к оконному стеклу, стояла Светлана Рябинина. Крупные градины-слёзы медленно катились по щекам девушки.

Герцев забыл про друзей, забыл, зачем прибежал в класс. У него заныло что-то внутри от жалости к Светлане.

- Что с тобой?

- Ничего! - дернула плечом Светлана. Слёзы сразу высохли: не хватало ещё, чтобы эти слёзы Герцев истолковал по-своему, отнёс на свой счет.

- Ты плакала, я видел. Может, я смогу чем-то помочь?

Всё было как осенью, только стояли они в классе, и утешение необходимо было на этот раз Светлане. Но Светлана нашла тогда для него простые спокойные слова, а он не знал, что сказать, просто стоял рядом и смотрел на неё.

А Светлана о чём-то думала, нахмурившись, что-то решала и наконец протянула Герцеву очередной номер городской газеты, ткнула пальцем в обведённую неровной чернильной линией заметку.

Герцев начал читать:

- «Восстановлена справедливость». Интересно, в чём это восстановлена справедливость, - подумал он, продолжая читать дальше: - «Рабкору Рябининой сделано замечание, о недопустимости...»

Он ничего не понял и вновь начал внимательно читать.

- За что это тебя так? - он взглянул на Светлану.

- Это долгая история. Тебе скучно будет.

- Слушай, я ничего не пойму, что к чему.

Светлана долгим взглядом посмотрела в глаза Сергея и начала рассказывать о том, как однажды получила задание  написать о стенгазете сплавной конторы, как была у редактора той стенгазеты, как ей всё было интересно, как она наткнулась на заметку о злоупотреблении механиком конторы своим служебным положением. Заметка получилась неплохая, Луговой даже похвалил. Но месяц назад в редакцию пришло письмо, что она, Светлана, всё выдумала, оклеветала честного человека, механика Миронова. Она рассказала, как кричал на неё заместитель редактора Бурдин (Луговой тогда был в командировке), но промолчала, как плакала, лежа на постели, уткнувшись в подушку. Мать гладила её по голове и ласково убеждала: «Всё будет хорошо, разберутся, успокойся. Хочешь, я схожу к Викентию Денисовичу, схожу в редакцию? Это недоразумение». Светлана отказалась от помощи матери, сходила к Викентию Денисовичу сама, и тот, возмущённый и решительный, отправился в редакцию. Всё, казалось, уладилось, но вот вчера в газете появилась эта небольшая заметочка, «что факты, изложенные рабкором С. Рябининой, не подтвердились, как установил это А. Н. Веденеев».

Обида, давно уже прошедшая, вспыхнула пламенем, огнём полыхнули в глаза газетные строчки. Она вспоминала Веденеева, его привычку разговаривать одними вопросами, он был, неизвестно почему, неприятен Светлане.

Но что же произошло, ведь Бурдин сказал тогда, что во всем разберутся, где же ты, правда-справедливость? А Луговой, человек, которого Светлана безгранично уважала, как он мог допустить эту несправедливость? А Викентий Денисович?!

- Вот видишь, какая история, почти детектив, - нашла в себе сипы пошутить Светлана. Она смотрела в окно холодными безразличными глазами, лишь губы покусывала, и это выдавало её волнение.

Герцев так и не придумал, что сказать в утешение, кроме того, что предложил пойти в кино. Светлана растерялась:

-Я видела уже этот фильм!

Сергей ей не поверил, но сказал:

- Ну, и ладно. Проводить тебя домой?

Светлана вспыхнула яркой краской:

- Я сама дойду!

Но когда они вышли из школы, Сергей, как ни в чём ни бывало, зашагал рядом.

Долго шли молча, но как-то уж получилось, само собой, что завязался разговор ни о чём и обо всём сразу, и Герцев удивился, что, оказывается, разговаривать с Рябининой очень интересно: многое знает, во многом разбирается.

Не спеша поднялись на железнодорожный пешеходный мост, постояли наверху, слушая, как гудят стальные опоры моста. Светлана подумала: какое это забавное совпадение - третий раз на мосту рядом с ней другой парень. Здесь она поссорилась осенью с Торбачёвым. Здесь Олег Власенко зимой предложил ей свою дружбу. А с Герцевым она пришла на мост весной, самой лучшей порой расцвета всего живого. Да... Довольно-таки символично. Светлана улыбнулась своим мыслям и тихонько вздохнула и вынесла вердикт: «Ничего из этого не выйдет».

Ступив на свою улицу, Светлана остановилась, умоляюще посмотрела на Сергея:

- Дальше не провожай.

Герцев не стал возражать, отдал ей портфель, протянул, прощаясь, руку.

- Ну, пока, - и пошел прочь, не оглядываясь.

- Валя! - Викентий Денисович держал перед лицом номер городской газеты и трясущимся пальцем показывал Валентине Юрьевне небольшую, напечатанную полужирным петитом, заметку. На сером фоне светлого шрифта эта заметка выделялась зловещим темным пятном. - Наверное, я прочитал не так? - он сдёрнул с переносицы очки и передал газету жене.

Валентина Юрьевна начала читать.

- Ты вслух, вслух!

-«В нашей газете была опубликована статья рабкора

С. Рябининой о стенгазете сплавконторы, в которой были приведены непроверенные факты. В результате этого в газету пришло письмо механика сплавконторы Н. Н. Миронова об искажении фактов и в стенгазете, и рабкором С. Рябининой. Обстоятельства этого дела проверялись по поручению редакции старейшим рабкором А. Н. Веденеевым... Редакция нашей газеты приносит свои извинения товарищу Миронову, рабкору Рябининой объявлено замечание, а выводы относительно стенгазеты и её редактора переданы в партийную организацию Верхнего сплавного участка».

- Викеша, я что-то не пойму, - Валентина Юрьевна смотрела на мужа поверх очков испуганно и растерянно. – Это о тебе?

- А о ком же ещё? Ведь там чёрным по белому, ещё каким чёрным-то, сказано: клеветник твой Викеша! Я сейчас пойду к этому Веденееву и... морду ему набью! - выкрикнул фальцетом Викентий Денисович. - Зятя выгораживает! Ох, - и он медленно опустился на стул, зажав сердце ладонью.

- Что с тобой, Викеша! - Валентина Юрьевна бросилась к домашней аптечке за лекарством, накапала в мензурочку с водой, заставила мужа выпить, помогла перебраться на софу.

- Ты полежи, Викеша, полежи, я «скорую» вызову, - она поудобнее устроила под его головой подушку. - И не шевелись! Тебе нельзя!

Викентий Денисович и сам знал, что нельзя. Год назад он уже перенёс инфаркт, лежал тогда в больнице чуть не полгода. Не сдался смерти. И сейчас не сдастся. И будет лежать тихо, но боже, какая боль в сердце, какой тяжестью налилась левая рука!

Жена ушла, даже не захлопнув дверь на замок, так спешила.

Викентий Денисович лежал, смотрел в потолок и думал о жизни своей нелёгкой, но всё же, как он считал, счастливой. А как иначе считать? Три войны испытал. Плен перенёс, был осуждён за это, да так и остался здесь, потому что не разрешили ему выехать сразу к жене в Москву. И Валентина Юрьевна приехала к нему. А потом разобрались, что не виноват он в своем пленении, поверили, что не предавал он Родину. Так получилось, что контуженным остался на поле боя, очнувшись, пополз к своим. Но выполз - к фашистам: темно и жутко было в поле, мела позёмка. Как разберёшь, где чужие, где свои, если в голове стоит колокольный звон, и за этим звоном не слышно даже собственного голоса?

Поверили ему. Позволили работать в школе. Он вновь вступил в партию. И не таил обиды, что был в лагере три года, понимал, что всякое может случиться с человеком, и не все попадали в плен случайно.

Он помнил, как после многочасового марша колонну военнопленных загнали в огромный сарай, где, видимо, хранилось когда-то сено - виднелись на полу клочки, и как ни велико строение, а их, измученных дорогой, раненых, было больше, чем сарай мог вместить. И они стояли всю ночь на ногах, поддерживая друг друга плечами. Иные упали бы, если бы это было возможно.

В какой-то миг Викентий Денисович почувствовал дурноту, ноги подкосились, всё пропало в темноте. Он завалился вправо на невысокого, но плотного и крепкого молодого парня-солдата. Тот резко дёрнул плечом, оттолкнул его от себя и полоснул таким брезгливым взглядом, что Викентий Денисович потом даже прикоснуться к парню не решался, всё жался к левому соседу в окровавленной шинели, тоже молодому, голубоглазому, с забинтованной грязным бинтом головой. Ему, конечно, было не легче, но он был молод, и потому, когда Викентий Денисович стал вновь валиться в обмороке, поддержал его рукой за пояс. Так и стояли, обнявшись, до утра, удерживая друг друга от падения. И утром, когда открыли сарай, выгнали всех на морозный воздух, оба всё ещё цеплялись друг за друга, боясь упасть уже от свежего воздуха, кружившего головы.

Пленных выстроили в две шеренги, и Викентий Денисович вновь оказался между своими соседями, что стояли рядом с ним в сарае. И тот, правый, оказался не таким уж и плотным и крепким, у него даже немного тряслась голова, видимо, был контужен, но шинель его была чистая, без следов грязи и крови.

Пленные стояли, поёживаясь на резком ветру, но их почему-то не выстраивали в походный порядок и никуда не вели. А потом подъехала легковая машина, оттуда вышли офицер и штатский, за ними, шатаясь, выбрался избитый до черноты человек в форме командира Красной Армии, и последним вылез охранник с автоматом. Командира поставили перед строем, и штатский громко, очень правильно выговаривая слова, прокричал:

- Солдаты! Это, - пальцем ткнул он в сторону избитого командира, - красный офицер! Он заставлял таких, как вы, идти против нас, насильно заставлял идти. Мы - сила, огромная сила. Воевать с доблестной немецкой армией бессмысленно, бесполезно, а он... как это... толкал вас на... бойню, - наконец, нашёл нужное слово переводчик и даже улыбнулся этому. - Убейте его! Убейте красных командиров и комиссаров, которые есть среди вас! За это вы будете поощрены. Ну?! Добровольцы!

Строй пленных не шелохнулся, строй молчал.

И тогда немецкий офицер вытащил из кобуры пистолет и, взяв его за дуло, пошел вдоль строя. Следом шел переводчик. Они шагали тоже молча и смотрели каждому пленному в глаза. Почему-то офицер остановился напротив Викентия Денисовича и больно ткнул его в грудь рукояткой пистолета.

- Ты!

Викентий Денисович смотрел поверх офицера, а руки, что инстинктивно вытянулись по швам, завел за спину и сцепил пальцы в замок: пусть его убьют, он стрелять в своего не будет. Но офицер не рассердился, даже не ударил, просто подал пистолет стоящему справа:

- Ты! Сможешь?

И тот, вытянувшись в струну, задрав подбородок, ответил чётко, по-уставному:

- Так точно! Смогу! Только, - он замялся, - отвести бы его в сторонку... И не отправляйте меня с колонной, - он мотнул головой вдоль шеренги, опять зацепив Викентия Денисовича брезгливым взглядом.

Офицер выслушал перевод и ответил:

-Яволь! - бросил несколько слов конвоиру, и тот отвёл избитого командира в сторону, к стене сарая, а переводчик скомандовал:

- Кругом! - и весь строй сделал это привычно чётко, смотрел, как «доброволец» шёл вразвалочку к своей жертве, поигрывая пистолетом, а потом выстрелил в упор, не доходя до командира, и тот сразу же упал, левый карман его гимнастерки быстро начал темнеть. Кровь...

Переводчик подошёл к палачу-добровольцу и снисходительно похлопал его по плечу:

- Молодец! Настоящий солдат! Фамилия?

- Рядовой Лепко! -  он вытянулся в струнку, сложив на немецкий манер руки по швам, и кто-то в строю пленных громко сказал:

- Ишь, гад, уже и тянется, как фриц! Гнида!

Лепко пробежал взглядом по строю, стараясь угадать, кто это сказал. Взгляд был похож на застывший взгляд кошки, готовой броситься на свою добычу.

Офицер скомандовал охранникам, те забегали, сбивая пленных в походную колонну. Делали они это умело, в несколько минут пленные построились, как надо, и колонна навсегда ушла из той неизвестной деревушки. Лепко не было с ними.

Потом было много лагерей. И как сумел Викентий Денисович выжить, он не знает, только удивляется этому. И умереть сейчас?! Нет, это невозможно!

Лекарство начало оказывать своё действие. Дышать стало легче, онемелость левой руки прошла, он даже шевельнулся, прислушиваясь к боли - не кольнёт ли опять?

В прихожей послышались шаги, и Викентий Денисович спросил:

- Валюша, это ты?

Жена не отозвалась, и Викентий Денисович не стал звать её, только громко сообщил:

- А мне уже лучше! - и прикрыл глаза, отдыхая от боли.

Шаги осторожно приблизились к Викентию Денисовичу. Осторожные и чужие шаги. Викентий Денисович открыл глаза. Перед ним стоял... Веденеев!

- Ты?! Зачем пришел, подлец ты этакий?!

- Зашел соседа попроведать. Вижу – супруженица побежала, видно, в «скорую» звонить, вот я и зашёл, - ответил Веденеев.

Три года назад он занял освободившуюся квартиру на одной площадке с Викентием Денисовичем. Новый жилец был невысокого роста, рыхлый, имел всегда недовольное лицо желтоватого цвета. У него тряслась голова, в иные дни - очень сильно. И почему-то Веденеев не понравился Викентию Денисовичу, но почему - он не мог понять.

Они мало говорили друг с другом, и это было странно, ведь пенсионеры оба, фронтовики, нашлась бы тема для разговора. Но Веденеев сторонился соседа и умудрялся не видеть Викентия Денисовича целыми месяцами, а между тем соседи рассказывали, что старик Веденеев очень любопытный и любимая манера разговаривать - задавать вопросы. А когда осудили на товарищеском суде Миронова - зятя Веденеева, то старик вообще старался не попадать на глаза Викентию Денисовичу, видимо, прежде чем выйти из квартиры, осматривал площадку в глазок.

И вдруг явился сам!

- Зачем ты это сделал? - спросил Викентий Денисович. - Ведь всё это неправда! Зятя решил выгородить? Разберутся во всём, и что будет?

- Не-на-ви-жу! - раздельно произнёс Веденеев. - Ненавижу тебя и таких, как ты. Вы не даете мне жить спокойно. Из-за вас я потерял всё. Знаешь, как богато жил мой батько? У нас была мельница. Я мог делать, что хотел - и парням в морду дать, и девку взять, какую хотел: все были у батька в должниках. А краснопузые с вашими советами батька расстреляли, нас с маткой выселили. А я... Я же ведь был единственным наследником! Всё было бы моё! И всё потеряно! Пропало! Ненавижу!

- Ну ладно, меня ты ненавидишь. А девчонку-то зачем опорочил, ведь знаешь, что написала - правда.

- Не-на-ви-жу! Из таких, как она, вырастают такие, как ты! Правдолюбцы! - Веденеев выговорил это слово как самое грязное ругательство.

Викентий Денисович почувствовал, как вновь стала неметь рука, и он попросил:

- Уйди, Веденеев, видишь - мне плохо. Уйди!

- Не-е-т! Я, может, уже три года жду, чтобы тебе было плохо!

Да. Он не только три года желал зла Викентию Денисовичу, но и боялся его смертельно, и от этого страха у него вновь начала трястись голова, как в том далеком сорок втором, когда он темной ночью перебежал к немцам, а его сунули в колонну с военнопленными и повели на запад, и уж, конечно, не райская его там ждала жизнь.

И тогда он испугался: для чего рисковал и переходил линию фронта - у «своих»-то пристроился бы в обозе где-нибудь, уж он бы придумал, ведь он только и делал всю жизнь, что прилаживался да пристраивался... Но хотелось ему прийти в родное село на Украине победителем, припомнить всем, как расстреляли его батька, как его самого и мать в простой кошеве вывезли из села, а потом их путь лежал в далекий и неприветливый Казахстан.

Он бы припомнил «им», как жил в бараке вместе с матерью, как пришлось ему ковырять лопатой землю на огороде, чтобы не умереть с голода, ему, единственному наследнику отцовского богатства, пущенного прахом краснопузыми... Припомнил бы, как работал в совхозе и притворялся, что примирился с советской властью, даже стал активистом и всюду твердил, что сын за отца не отвечает, и этим заслужил ненависть родной матери, суровой и упрямой старухи, бродившей день-деньской по посёлку, где жили высланные. Она так и умерла с непримиримостью во взгляде, и он не мог в её последний жизненный миг сказать, что он - всё тот же, что он - настоящий сын своего отца, но надо подождать. Но не мог этого сказать - вокруг стояли люди. И старухи-подруги его матери втихомолку плевались на него, дескать, антихрист-активист, довел мать до могилы...

И лишь поздно ночью, когда в бараке уже спали, он вышел из своей клетушки-комнатушки, добрался, хоронясь, до кладбища в степи, где не было ни кустика, одни кресты, и на могиле матери сказал в темноту всё, о чём молчал все годы ссылки - отомстить, отомстить, отомстить! И он верил, что душа матери, витавшая на кладбище слышит его и поможет отомстить.

Когда началась война, он уже в первый час поехал в райвоенкомат и попросился на фронт. Объяснил коротко: хоть он и ссыльный, но если на его родную землю напал враг, то его место - в армии. Военком, молодой краснощёкий парень, крепко тряхнул его руку и сказал: «Молодец!» И отправил на фронт. А он с той минуты – и в эшелоне с мобилизованными, и в учебных лагерях, и на формировке, и опять в эшелоне, который вёз их в сторону Москвы, только и думал - скорее бы на фронт, и - туда, к тем, кто километр за километром подминал под себя его Украину, кто был уже в его селе...

Он давно забыл и войну, и всё, что там было с ним, он даже носил звание ветерана-фронтовика, у него были две юбилейные медали, и его часто приглашали на сборы школьники Моторного.

Он рассказывал о том, что читал или видел в кино. Если кто-то вдруг вспоминал, что рассказ уже, вроде бы, был когда-то услышан или прочитан, то быстро и успокаивался: раз в кино или книге так написано, как говорит ветеран, значит, там правда. Расхрабрившись, он даже стал писать критические заметки в городскую газету.

И лишь тогда он вспомнил по-настоящему своё военное прошлое, когда добился отдельной квартиры в одном из трёх на весь посёлок двухэтажных домов. Свой дом он продал и деньги положил на сберкнижку, мол, ещё и процентик набежит.

Соседи по площадке были в отъезде, и когда он впервые увидел Викентия Денисовича, то задрожал с ног до головы от жуткого липкого страха, который потом три года не давал ему спать. Ведь это же какая пакостница судьба, если на склоне в общем-то благополучной жизни она поселила его в одном доме, да ещё квартиры - дверь в дверь - с человеком, которого он никогда не ожидал встретить. Как так вышло, что, живя в одном городе, в одном поселке, они ни разу не встретились? Иначе давно бы уже он уехал из этого города...

Никто не знал, кроме него самого, как он перешёл к немцам, как и где служил им, как в конце войны прибился к одной армейской части, покаявшись, что раненым попал в окружение, как одна женщина выходила его, и он стал примаком, а вот как пришла родная Красная Армия, так решил вернуться в строй.

Его не особо проверяли - части шли в наступление, люди были опьянены победой, а потому великодушны. Да ему и нечего было бояться: он имел надёжные документы, подлинные, на имя Афанасия Никитича Веденеева, часть которого, действительно, в начале войны воевала там, где он, теперь уже Веденеев, пришёл в расположение «краснопузых», которые сверх его ожиданий крепко дали немцу в скулу под Москвой, под дыхало у Сталинграда, а потом... Он только и успевал считать оплеухи, что отвешивали немцам «краснопузые». Не боялся он и того, что его опознают родственники Веденеева: виделся в свое время с ним и знал, что парень - детдомовский. К тому же у него опять начала трястись голова, и врачи определили это как последствия перенесённой контузии, которая и впрямь была в молодые годы: в драке парубки сильно ударили его доской по макушке. Он тогда не один день провалялся дома с чумной гудящей головой, ничего не соображая, и домашние боялись, как бы он не остался дурнем, да Бог миловал. Бог его всегда миловал, не зря мать говорила, что Игнаша в рубашке родился.

И вдруг Бог оставил его, поставил на дороге ненавистного человека. Кошмарный сон снился Веденееву чуть не каждую ночь все эти три года - зимнее утро, избитый командир на снегу и темное кровавое пятно на левой стороне его груди. Сколько убитых им приняла земля, никто не помнится и не снится, даже солдатик тот, Афоня Веденеев, поверивший, что полицай поможет ему бежать... А вдали - уходящая медленно колонна пленных, и среди них – пожилой, седоватый высокий человек с чёрным кровоподтеком на всю правую сторону лица. Но все уходили за горизонт, а этот, высокий, возвращался и говорил четко: «Гнида!»

Этим человеком был его сосед.

- Уйди! - попросил вновь Викентий Денисович.

- Нет, не уйду, - сказал Веденеев.

А у Викентия Денисовича не было сил встать и выгнать вон мерзкого старика. Под левой лопаткой волной поднялась боль, левая рука вновь онемела, он боялся даже вздохнуть, чтобы боль не кусала сердце.

-Я не Веденеев, я - Лепко! Игнат Лепко! И я буду жить, а ты сдохнешь! - и вышел медленно из комнаты, зная, что никогда уже Викентий Денисович не сообщит никому о тайне Веденеева, не успеет, а если успеет - никто не поверит.

И Викентий Денисович вспомнил, откуда знаком ему настороженный застывший кошачий взгляд Веденеева - это же тот палач-доброволец Лепко, убивший красного командира в небольшой деревеньке, где колонна военнопленных останавливалась на ночлег. Он прошептал одними губами:

- Гнида...

И уже не услышал торопливых шагов жены, вбежавшей в комнату вместе с врачом «скорой помощи».

Открытие школьного музея было назначено на 9 Мая. Всё было готово, остались мелочи - кое-где сделать надписи к экспонатам, разослать приглашения гостям. Кажется, всё было в порядке, но Светлане было почему-то тревожно, и ещё больше, чем она, пожалуй, волновался Олег Власенко: а как всё пройдет, ладно ли? В то же время Светлане было и радостно - дело, начатое ими, будет продолжаться, а возглавит музей серьезная, умная девчонка Алла Скопина, может быть, будущий педагог-историк, по крайней мере, сейчас она интересовалась историей вообще и особенно - родного края и говорила, что собирается поступить на исторический факультет.

А ещё было почему-то грустно…

Светлана сказала об этом матери, и Августа Фёдоровна объяснила, что так бывает, когда человек завершит какое-то большое дело, а создание школьного музея для Светланы было именно таким делом.

«Мероприятие», как назвала открытие музея завуч Агнесса

Викторовна, было рассчитано по минутам, она была во всем очень аккуратной до педантизма. Несколько раз Агнесса Викторовна спрашивала Светлану, все ли предусмотрено, всем ли гостям сообщено, самолично просмотрела список приглашённых и добавила к нему фамилию заведующего гороно. И глянула при этом укоризненно: как можно было забыть?

И всё, наверное, так и было бы, как намечено, как было утверждено Агнессой Викторовной, если бы не Антонина Павловна Зыбина, баба Тоня.

В здании стояла тишина, 9 Мая - день праздничный, и конечно, не учебный. В школе были только члены сводного поискового отряда «Родина» - старшеклассники-комсомольцы, а у входа гостей встречали Светланины «пионерики», принаряженные, торжественные, и Светлана откровенно залюбовалась своими ребятами-пятиклассниками. Даже Санька Фешкин, неугомонный парнишка, отмытый от всех чернильных пятен, стоял у двери и приветственно салютовал  входящим. Он был в белой новой рубашке, в наглаженных брюках - Светлана никогда не видела своего самого задиристого воспитанника таким необычайно серьёзным.

Гости - родственники бывших учеников третьей школы, пришел даже один из выпускников военного времени - седой мужчина, левый рукав его старомодного пиджака засунут в карман. И у этого человека, и у всех, кто пришёл, была своя трудная судьба. Но здесь, в школе, где когда-то учились их дети, братья, они были единомышленниками, близкими друг другу, потому что связало их одно горестное общее воспоминание. Гости негромко переговаривались, поглядывали на загадочную дверь с коротким словом «Музей» на пластинке из нержавеющей стали. Эту пластинку целый месяц шлифовал Володя Остапенко.

Баба Тоня пришла минут за десять до открытия музея. На ней было строгое тёмно-синее платье, на голове - белейший платок. Она тяжело опиралась на палочку. Олег сказал, что старушка прибаливает, и Светлана опасалась, что она не придёт. А ведь портрет Василия Зыбина висел на самом видном месте. Точно такую же фотографию, размером поменьше, она хотела вручить ей в музее. Ниже портрета висел снимок памятника красногвардейцам, погибшим в гражданскую войну, там, в Старом парке, был похоронен ещё один брат Антонины Павловны - Михаил, а рядом с этим снимком - другой, где стояли в обнимку Василий и двое пареньков - эту фотографию Светлана нашла у родителей одного из тех ребят, уходивших на фронт.

Старушка испуганно смотрела на гостей, а когда увидела  Светлану, поспешила к ней.

- Деточка, сколь народу-то! Что-то мне даже неловко, скажут: явилась, старая, не сидится ей дома на печке. Ты уж, деточка, покажи мне Васину карточку, да я пойду с Богом.

Светлана поколебалась с минуту и... открыла двери музея, краем глаза заметив всполошенное лицо Олега - такое не было предусмотрено.

Антонина Павловна пошла впереди Светланы, постукивая палочкой о пол, и остановилась посреди комнаты, увидев портрет своего брата.

Василий, как она рассказывала, был весёлым парнем, и эта весёлость, старательно сдерживаемая перед фотообъективом, всё же проглядывала. Он смотрел на сестру молча и, казалось, спрашивал: «Ну, как вы тут без меня?»

Баба Тоня смотрела на портрет, что-то шептала, шевеля губами, вытирала глаза уголком платка, и вдруг, осенив себя крестом, низко поклонилась портрету. У Светланы защипало глаза от подступивших слёз, и потому она не слышала, что за спиной стоят гости и так же молчат, как и баба Тоня. А кто-то уже, увидев знакомую фамилию или фотографию, подошёл поближе к витринам, и может быть, молча беседовал со своими сыновьями, что навеки остались молодыми.

Вот Кривцов Степан Максимович, Светлана знала: всю войну прошагал без царапины, а оба его сына погибли. И оба учились в третьей школе, только, как началась война, старший уже служил в армии, а младший через год после окончания школы пошёл на фронт. И это с ними был сфотографирован Василий Зыбин, младший Кривцов – его одноклассник, и фотографию эту Светлана увидела именно в доме Кривцовых.

Вот мать Вани Тихова, болезненная, с постоянной тоской в глазах. Ваня был единственным её сыном, а война унесла с собой и мужа, и сына. И ничего не осталось на память матери о них, кроме некоторых вещей, что уцелели, не обменяла она их во время войны на продукты. Даже фотокарточки не осталось. Даже места, где погиб Ваня, где похоронен, она не знает и не хочет верить, что есть такое место - ей пришло извещение, что Ваня пропал без вести, и мать не верит в его гибель, ждёт, что однажды вернётся сын домой. Да материнское сердце и не может иначе. В её памяти он по-прежнему щупленький, большеухий и ласковый паренек. Лишь она одна помнила о нём, а теперь вот и другие будут знать и вспомнать его. И она ласково, словно по сыновьей голове, провела рукой по написанной золотистой краской фамилии своего сына: так было решено, что имена всех, о ком в музее ни одна вещь напомнить не сможет, будут написаны золотыми буквами на выкрашенной в красный цвет доске.

Ребята долго спорили, обсуждая, какой должна быть эта доска - зеленой, как символ того, что они, солдаты, погибнув, защитили свою страну, чёрной - как символ скорби. И решили, наконец - красной, пусть будет красной, а имена начертаны словно на красном знамени, и обязательно - золотом. И пусть с этой доской всегда будут стоять школьные знамёна, будто эти парни рядом с теми знаменами - в вечном почётном карауле.

Неизвестно, как бы всё пошло дальше, если бы не подоспевшая Агнесса Викторовна, которая внутренне ахнула, увидев забитый первыми посетителями небольшой школьный музей, а Светлана Рябинина и будущая хозяйка музея Алла Скопина стоят в стороне и молча взирают на этих посетителей, предоставленных самим себе. Тихо было в музее.

Агнесса Викторовна, извинившись перед заведующим гороно, уже от дверей начала исправлять положение:

- Вот, товарищи, это наш музей, - сказала она громким, хорошо поставленным учительским голосом. - Пока он очень мал, в нём совсем мало экспонатов...

Все замерли, застигнутые врасплох, мыслями улетевшие далеко от этой комнаты. Но у Агнессы Викторовны был заранее готов список выступающих, и она назвала первого оратора из своего списка - Степана Максимовича.

Кривцов заморгал растерянно, оглянулся на стоявших рядом людей, словно просил помощи, и махнул рукой:

-Я говорить не мастак. Одно хочу сказать - спасибо вам за это, - он судорожно сглотнул и повел рукой вокруг себя. -

Спасибо, что не забыли наших сынков. У меня вот их двое было, им бы жить да жить... Кто-то, может, из вас и внуками моими был бы. А вот нет у меня сынков. Нет внуков. А я вот живу... Зачем?.. - он вновь махнул рукой и замолчал.

Но дальше «мероприятие» пошло чётко по плану Агнессы Викторовны, она острым взглядом окинула всех присутствующих и назвала наиболее солидного, умеющего владеть собой и словом - заведующего гороно. Тот оправдал ее доверие, говорил долго и горячо о пользе работы, проведённой школьниками, о связи поколений. Слушали его седовласые гости и ребята-школьники совсем без интереса, из вежливости, а глаза блуждали беспокойно по стенам и витринам музея, искали знакомые имена и лица.

Когда список выступающих благополучно иссяк, - среди них был и Олег Власенко, вдруг тоже заговоривший деревянным казённым языком, и Светлана, рассказавшая о том, как задумали они этот музей два года назад, как разыскивали людей, знавших ребят-выпускников военных лет. Неожиданно от дверей раздался тихий голос:

-Я хочу тоже сказать несколько слов...

Все разом оглянулись, и Светлана только сейчас заметила стоявшую у дверей Валентину Юрьевну и поразилась: её волосы, раньше только чуть тронутые сединой, побелели совсем. Ей тоже было послано приглашение, она немного опоздала, и Светлана, не видя её, думала, что Валентина Юрьевна не пришла.

Валентина Юрьевна сделала шаг вперед, все расступились, давая ей дорогу. Она несла какой-то длинный предмет, завёрнутый в плотную обёрточную бумагу. Она не спеша развернула пакет, и все увидели в её руках старую казацкую шашку.

- Я  вот что хочу сказать, - Валентина Юрьевна говорила очень медленно, словно размышляла вслух. - Мой муж, Викентий Денисович, в нашей школе не работал, но знал о наших делах всё. Знал и о музее. И очень хотел побывать в нём. Вот эту шашку ему вручили, как награду, ещё в  гражданскую войну, и он сохранил её. И я знаю, если Викентий Денисович пришёл бы сегодня в ваш музей, - Валентина Юрьевна шумно глотнула воздух, но не дала воли слезам, что слышались в её голосе, и продолжала, - я знаю, он бы подарил вашему музею эту шашку. Он верил всегда во всё светлое, доброе, хорошее даже в плену, даже - позднее. Он иначе не мог. Он очень любил детей. И всегда верил в нашу молодёжь и всегда говорил о ней только хорошее. Так вот, - она опять глубоко вздохнула, - примите эту шашку... И пусть она будет для вас символом веры в добро, символом вашей верности Родине. Я не знаю, что сказал бы вам Викентий Денисович, но, наверное, именно такие слова. Берегите свою Родину, дети, берегите и никогда никому не отдавайте на поругание, гордитесь своей Родиной, вы - русские, вы - советские. Мы, старшее поколение, тоже дети своей Родины, мы всегда вставали на её защиту, теперь будет ваш черёд, принимайте эстафету, - и Валентина Юрьевна, держа на вытянутых руках шашку, сделала шаг к Олегу Власенко и вручила её ему.

Олег бережно принял шашку. Подкатило мощной волной и встало комком в груди волнение, и он ничего не смог ответить, кроме сдержанного «спасибо». Ему захотелось вынуть клинок из ножен и поцеловать его прохладную острую сталь. Ему показалось, что это именно его награждают боевым клинком. А Валентина Юрьевна так же неслышно, как вошла, вышла из музея.

В комнате стало совсем тихо. Даже Агнесса Викторовна не нашлась, что сказать, потому что этого она не предполагала и просто не знала, как быть. И в этой тишине Светлана услышала голос бабы Тони:

- Деточки мои, - слёзы текли по её щекам, застревали в глубоких морщинах. Она промокнула их концом головного платка и достала из кармана белый узелок, развязала его, и все увидели на ее ладонях медаль «За отвагу» и рубиновый орден – «Красная Звезда». - В прошлый раз я не отдала вам Васины награды, уж вы простите меня, старую. И сюда-то их взяла, сама не знаю, почему, подумала сейчас - умру, и затеряются они. И никто про Васю не вспомнит боле. Пусть уж они у вас будут. Спасибо вам, деточки, за память о Васе, - и она низко поклонилась всем, кто был в музее.

Семья Герцевых собиралась вместе только за ужином - у каждого свои заботы, но к девяти часам вечера все собирались в зале, на кухне им не хватало места.

Сергей Васильевич Герцев вернулся домой, когда в квартире было ещё пусто, лишь тихо тикали знаменитые на весь этаж «герцевские» часы, они так громко отбивали время, что слышно было и в соседних квартирах. Часы Сергей Васильевич привёз из командировки: большие, в черном полированном корпусе с инкрустированной шпоном кедровой веткой. Именно из-за этой ветки он и купил часы – нравилось ему это красивое мощное дерево. Часы приглянулись всей семье, и было решено повесить их в зале. Но через несколько дней полушутя-полусерьёзно соседи спросили Сергея Васильевича, что за чудище громогласное у них завелось. Пришлось часы убрать в кухню, и те же самые соседи уже с удивлением справились, почему молчат часы, не испортились ли. Оказалось, привыкли они к громкому бою курантов, и часы вернули на прежнее место, и висят они там до сих пор, старательно вызванивания время для трёх квартир одновременно.

У Герцева-старшего выдался трудный день. Сначала совещание, потом пришёл Фешкин. Его уволили за прогулы, и он в течение двух недель ходит в отдел кадров к Сергею Васильевичу как на работу. Вот и сегодня сел напротив Герцева и смотрел на него измученными глазами до тех пор, пока Сергей Васильевич не покачал отрицательно головой. Фешкин встал и, горбясь, ушёл.

Сергей Васильевич стянул с себя галстук - дальше прихожей он его вытерпеть не мог, прошёл в самую большую, гостевую, комнату, опустился в кресло. Хотелось есть, но решил подождать домочадцев, не заметил, как задремал.

Очнулся оттого, что кто-то теребил его за ухо, подёргивал за нос. Он открыл глаза и увидел жену:

- Ле-на... - потянулся к ней, пытаясь поцеловать, но из-за плеча жены высунулась смешливая мордашка младшей дочери, и Сергей Васильевич встал на ноги, так и не поцеловав жену.

Зато дочь обняла его, защебетала:

- Пап, а пап... Я уже всё к ужину приготовила, а ты спишь, засонюшка.

- Тогда веди, хозяюшка, к столу.

Иринка в свои тринадцать лет вовсю хозяйничала в доме. Её косички, похожие на мышиные хвостики, мелькали то в одной комнате, то в другой. Она сердито ворчала на братьев за беспорядок в их комнате, особенно доставалось Алёшке, среднему, что бросал, как попало, одежду, грудой оставлял на столе учебники. Лёгкая, проворная девчушка была незаменимой помощницей матери.

- Серёжа, у тебя усталый вид, - озабоченно покачала Елена Семеновна головой. - Как у тебя сердце?

- Да всё в порядке, Лена, всё в порядке, - успокоил жену Сергей Васильевич, слегка похлопывая себя по левой стороне груди, не говорить же ей, что сердце сегодня опять покалывало острыми иголками. - Просто день был тяжёлый, ужасный день. То совещание, то Фешкин опять приходил. Понимаешь, Ленок, у него золотые руки, токарь - от Бога. Но пьёт по-чёрному.

- А почему? - так уж заведено было в семье Герцевых, что за общим ужином каждый мог рассказывать о своих делах, попросить совет, ведь сообща легче найти решение.

- Может быть, потому, что его когда-то бросила жена, уехала. Он женился снова на нашей же, заводской девушке, уже двое детей у них, а он до сей поры, наверное, помнит ту, первую. Семья извелась с ним, измучилась, а он всё одно - пьёт. В последнее время совсем одурел - жену бьёт, детей, деньги пропивает. Приходила ко мне его жена, просила помочь, и понимаешь, не узнал я её. Была - девчонка-хохотушка, заводила первая в цехе, а теперь - усталая больная женщина, а ведь ей только тридцать. Одним словом, уволили мы Фешкина две недели назад за прогулы. Теперь он приходит ко мне каждый день, клянётся - божится, что завяжет с этой пьянкой, а то просто сядет напротив и молчит. Ну, как помочь ему? – Сергей Васильевич задумчиво катал хлебный катышек по столу, собранный из крошек. Иришка отобрала у отца хлебный шарик, он и не заметил.

Дети молча пили чай. Старший сын тоже думал о чём-то и тоже катал хлебный шарик. В отличие от Иринки Сергей был точной копией отца, и когда его принесли впервые к Елене Семёновне после родов, она только руками всплеснула, до чего похож. Потому и приняли срочное решение назвать сына Сергеем, хотя давно уже было придумано другое имя. Вырос Сергей, у него оказались и манеры отцовские, и походка, и разговор такой же. Даже вот и шарик из хлеба так же скатывает. Уж сколько обоих ругает Елена Семёновна, а отучить от вредной привычки не может. У мужа, она знает, это с голодной военной поры, когда берегли каждую хлебную крошку, скатывали крошки воедино и с наслаждением бросали под язык и сосали потом, как конфету, а вот сын эту манеру просто перенял.

- А Серёжка у нас влюбился! - булькнул чаем Алёша, но Ирина возразила:

- Не болтай глупости! Это ведь только ты у нас подряд за всеми девчонками бегаешь!

Родители были заняты своим разговором и не слышали того, что сказали младшие, не заметили, как сыновья ушли, а спохватились - никого уже не было, только Иринка, недовольная чем-то, убирала со стола.

- А где же наши чада? - спросил Сергей Васильевич. - Вот это да, заговорились мы с тобой, мать, а дети поразбежались. Пойду-ка и я вздремну...

Сергей Васильевич ушёл в свою комнату, прилёг на постель, лежал, не зажигая света, думал о Фешкине, и решил, что всё-таки он примет обратно его на завод, иначе совсем погибнет мужик. А вот жене посоветовать надо, чтобы ушла от него. Впрочем, куда она уйдет? Где будет жить? Да и двое мальчишек у них растут...

В комнату зашел Сергей:

- Пап, ты спишь?

- Нет...

- Поговорить надо.

Дети ничего не скрывали от них, только старший больше делился с отцом, а младшие - с матерью, причём Алёшка умалчивал о своих многочисленных знакомых.

- Давай поговорим, - охотно откликнулся Сергей Васильевич. - О чем?

- Пап, а Луговой - хороший человек?

- Хм... Вопрос! По-моему - хороший.

- А по-моему - нет! - махнул Сергей кулаком, даже в темноте видно, как поблескивают недобро глаза.

- Ба-а... Сын! Ты, кажется, иного раньше был мнения о Луговом. Сам же говорил, что заводной, и прочее...

- Несправедливый он! - вновь рубанул Сергей воздух кулаком.

- Смотри-ка, критикан какой нашёлся! - засмеялся Сергей Васильевич. - Выкладывай свои сомнения и соображения.

Сергей начал торопливо рассказывать отцу историю Светланы, упустив своё отношение к ней.

Вот уже вторую неделю Сергей без конца думает о том, что произошло со Светланой Рябининой. И не думать не мог, потому что видел ежедневно молчаливую Рябинину. С переходом Насти Веселовой в другую школу она как-то стала меньше ввязываться в словесные перепалки с учителями, а после публикации той злополучной заметки совсем замкнулась. И Людмила Владимировна, которая цеплялась к Светлане на каждом уроке, сейчас, наверное, нарадоваться не может, ведь Рябинина теперь внимательно её слушает, не таращится в окно, но Сергей видел со своей парты поникшие плечи девушки и думал, что скорее всего Рябинина слушает учителей и не слышит. Впрочем, её состояние никак не отразилось на учебе, она по-прежнему чётко отвечала на  вопросы, потому в классе и заподозрить не могли, что у Светки Рябининой, такой отзывчивой на чужую беду, случилась беда. Но ведь Герцев знал!..

- Жаль девчонку, - задумчиво произнёс отец. - А знаешь, Сержик, она у тебя боевая.

- Чего это она моя? - буркнул сердито и неуверенно Сергей, темнота спасла его, отец не заметил, как он покраснел неожиданно.

- Боевая, - повторил отец, словно не слышал возражения Сергея. - Её токарь один из механического цеха знает, Торбачёв, так о ней только с восклицательными знаками говорит. - При имени Торбачёва Сергея что-то неприятно кольнуло внутри. - А давно вы с ней дружите? Что же молчал до сих пор?

- Не дружим совсем, - ответил недовольно Сергей: понял, что отец уловил гораздо больше из его рассказа. - Просто так получилось, что она все мне рассказала, мы же в одном классе учимся. Под руку подвернулся, и всё!

Он не видел, как на лице отца мелькнула хитроватая усмешка:

- Ну, а от меня что ты хочешь?

- Поговори с Луговым, пусть в газете опровержение дадут! Ну несправедливо же так делать!

- Да чем же я помогу? Луговой - человек принципиальный, уж если так поступил, то справедливо, наверное, зря же не будут в газете о таком писать...

- Да не виновата она, понимаешь, не виновата, это всё назло ей!

- Что за птица твоя Рябинина, если взрослые люди ей назло что-то делать будут! Выдумал тоже! - он в темноте удержал руку Сергея: тот дёрнулся, чтобы уйти. - Ну ладно, не горячись, поговорю я с ним, да только, по-моему, безрезультатно это будет.

Сергей обрадовался:

- Пап, только ты побыстрее поговори с Луговым, ладно?

- Договорились... Да, я все спросить тебя хочу: ты давно курить начал?

- Я? - Сергей растерялся. - В девятом классе...

- А спорту это не мешает?

- Ругает меня тренер, конечно.

- Ты бы бросил, Сергей, курить. Мать расстраиваешь. Договорились?

Сергей помолчал немного, озабоченный, ответил неуверенно:

- Я  папа, попробую, привык вообще-то уже.

- Ну, сы-ы-н! - ответ совсем не тот! Не мужской!

- Хорошо, папа, я брошу курить, - твердо пообещал Сергей.

«Ну, Сережка, задал же ты мне задачу! - размышлял Сергей Васильевич. - Как же поговорить с Луговым? Так, мол, и так, одна знакомая моего сына схлопотала от вашей фирмы выговор... А он мне задаст вполне резонный вопрос, дескать, а ты-то, Сергей Васильевич, тут при чём? Н-да...»

Мысли Сергея Васильевича прервал телефонный звонок. Он встал, подошел к письменному столу, взял трубку:

- Герцев у телефона...

- Добрый вечер, Сергей Васильевич! - раздался звонкий, совсем мальчишеский голос. - Как у тебя со временем? Свободен или решаешь вопросы государственной важности?!

Сергей Васильевич обрадовался: на ловца, как говорится, и зверь бежит, отозвался Луговому:

- Добрый, добрый вечер, Олег Яковлевич! У тебя дело ко мне?

- Да так просто, хочется партийку-другую в шахматишки сыграть...

- Идею поддерживаю, спускайся ко мне!

- Хорошо! Иду! Лучше бы ко мне, конечно, а то супруга твоя поругивает меня за дым, но у нас молодёжь сегодня собралась, Герке-то ведь семнадцать, ну мы с матерью решили им не мешать, пусть без нас порезвятся, супруга уже ушла, а я вот решил к тебе...

- Добро. Жду.

В трубке послышались гудки отбоя, и Сергей Васильевич осторожно положил трубку на место.

Он и обрадовался, что сможет поговорить с Луговым, не откладывая дела в сейф, но в то же время не знал, как начать этот разговор. Сергей Васильевич прошёл в зал, приготовил шахматы, достал из бара в серванте бутылку коньяка, рюмки, попросил жену приготовить что-нибудь из лёгкой закуски. Елена Семёновна укоризненно покачала головой:

- Серёжа, ведь нельзя тебе...

- Мать, у меня разговор такой с Луговым предстоит, что, как говорит наш средний - без пол-литра не разберёшься. А знаешь, наш-то старшенький, похоже, влюбился!

Елена Семёновна изумилась:

- Серёжка? - она недоверчиво махнула на мужа рукой. -

Да ну тебя, отец! Придумаешь тоже! Чтобы наш Серёжка да влюбился? Да он безвылазно дома сидит с паяльником, на одни тренировки уходит. Я думаю, что наш Серёжка вообще ни в кого до седых волос не влюбится! Уж тут он не в тебя уродился, помнишь, как ты мне проходу в школе не давал?

- А то! - Сергей Васильевич приосанился, обнял жену, поцеловал её в голубую жилку на виске. - Я без тебя и дня прожить не мог, а Серёжка и правда влюбился, так мне кажется, но сам он этого ещё не понял.

- Ох, не пугай, отец! - Елена Семеновна положила голову на плечо мужа. - Хватит с нас и одного любвеобильного сына, с ним ещё намучаемся. Представляешь, Лёшка у нас коллекционирует фотографии знакомых девушек, а ведь всего в восьмом, негодник этакий. Я однажды обнаружила у них в книжном шкафу целую пачку девичьих фотографий и на каждой – «любимому Алёше», - она засмеялась. - Мне даже боязно за него. И в кого он у нас? Иришка - в меня, Серёжка - в тебя. А Лёшка?

- Не иначе в проезжего молодца?! - грозно нахмурился Сергей Васильевич и не выдержал, заулыбался, вновь поцеловал жену в висок.

Елена Семёновна вдруг озадачилась:

- Серёж, я что-то не сообразила: как это Серёжка не понял ещё, что влюбился?

- Бывает, видимо, так, что человек любит, а не понимает, что любит. Я вот сразу понял, а Серёга, если говорить Лёшкиными словами – ещё «не допёр».

В прихожей раздался звонок. Сергей Васильевич открыл дверь.

С приходом Лугового в квартире Герцевых стало шумно и, кажется, даже тесно, хотя Луговой был и ростом невысок, и тонок.

- А где твои ребята, Васильевич? Герка их ждет: я, говорит, приглашал, скажи, чего они там телятся? Ну и разговор у наших потомков, а, Сергей Васильевич! Я Герку начну ругать за этот жаргон их школьный, а он смеётся - если, мол, он иначе говорить начнет, его друзья не поймут.

Сергей Васильевич проводил гостя в зал, а сам пошел в комнату сыновей передать просьбу Герки Лугового. Алексей уже был готов, а Сергей молча паял что-то на радиоплате.

-Я-то хоть сейчас, папа, а мой любимый брат идти не хочет! Вечно его из дома не вытащишь! - Алёша рассерженно выхаживал по комнате. Ему очень хотелось пойти к Герке, но неудобно - он обоих братьев приглашал, тем более, что именинник - Серёжкин одногодок, а не его. Да и подарок они вместе готовили, а Серёжка вдруг неожиданно отказался идти.

Сергей Васильевич положил руку на плечо старшего сына:

- Это ты, Сержик, зря. Олег Яковлевич у нас будет, мы с ним в шахматы решили сразиться.

Сергей недоверчиво обернулся на отцовский голос, и тот подтвердил свои слова кивком. Сергей  встал, отключил паяльник, положил его на специальную подставку, сказал брату:

- Ты иди, я сейчас приду, приберусь немного. А подарок, если хочешь, можешь и сам вручить.

- Вот это другой разговор! - Алёшка крутнулся на месте, подхватил со стола завернутый в цветную бумагу сверток, исчезая за дверями, успел сказать: - Подарок вручим, как придёшь! Не задерживайся!

- Что же ты, сын? Мало ли с кем тебе не хочется встречаться? А если надо? Да и Герман не виноват, что ты сердит на его отца.

Сергей просто ответил отцу:

- Знаешь, пап, я этот вариант как-то не обдумал. Ты прав, Герка не виноват.

- Ну что, Олег Яковлевич? Давай выпьем за твоего сына? - Герцев-старший начал разливать коньяк по рюмкам.

- А супруга твоя как? - Луговой опасливо покосился на кухню. - Не даст нам жару? Тебе же нельзя после болезни.

- Этот вопрос у нас уже обговорён, не беспокойся, пожалуйста.

- В таком случае, может, она и покурить мне разрешит, - вскочил с кресла Луговой. - Пойду испрошу разрешение, а то уж очень мне покурить хочется, - не успел договорить - Герцева в дверях показалась: - Елена Семёновна, уважаемая, - взмолился Луговой, - позвольте закурить, у меня уже без сигареты... как это Герка говорит? А! Уши опухли!

Герцевы рассмеялись, а громче их звенел тенорок Лугового.

- Ладно уж, разрешаю, - вытерла слёзы на глазах Елена Семёновна. - Но только на балконе. А в зале - ни-ни!

Луговой благодарно приложил ладонь к левой стороне груди, поспешил на балкон, Герцев вышел следом с рюмками в руках:

- За твоего сына! - поднял рюмку приветственно.

- Несолидно получилось, - огорчился Луговой, - надо бы мне тебя угощать, да не знал, что твоя супруга так расщедрится на разрешения.

Мужчины выпили, постояли немного на балконе, пока Луговой докурил сигарету, вернулись в комнату, сели за шахматы.

Сергей Васильевич совсем не думал об игре, соображая, как начать разговор с Луговым, с какого бока подойти, и поплатился через несколько ходов, когда тот ликующе объявил:

- Мат, Сергей Васильевич, мат! Что это с вами, дорогой, сдались без борьбы? Можно сказать, подарили мне победу.

- Да вот думы одолели, не знаю, как и сказать...

- С твоим ораторским талантом это, Сергей Васильевич, непростительно, - Луговой потеребил ухо, - и вообще, ты, кажется, сегодня не в своей тарелке. Что случилось? Пойдём-ка на балкон, - и, выйдя из комнаты, тут же прикурил сигарету, с наслаждением затянулся дымом. - Так в чём же дело?

- Понимаешь... - Герцев подбирал слова. - Сын Сергей задал мне задачку - сплошные интегралы и дифференциалы.

- Ой, крутишься ты вокруг да около, давай-ка напрямки.

Герцев строго глянул: «Напрямки? Изволь».

- Скажи, Олег Яковлевич, а не слишком ли вы, в редакции, гайки затянули с Рябининой?

Луговой помрачнел, притушил сигарету в пепельнице, насупил белёсые брови:

- А, вот ты о чём. Почему вдруг это заинтересовало тебя, ведь ты не знаешь Рябинину.

- Я не знаю, а вот Сергей учится с ней в одном классе. Расстроена она, переживает очень. Ведь, насколько я понял Сергея, она не виновата.

- Переживает... А как иначе, ведь не фунт изюму получила. И не виновата, тоже верно. Получилась ошибка. Я в отпуске был, а отдел писем напортачил. Бурдин поверил своим работникам, а не Рябининой, а дело очень простое: Рябинина пишет неплохо, хоть и молодая, достаточно чётко представляет свои возможности и способности, причём не заносится. Одним словом, держится с большим достоинством и цену себе знает. Ну а одна наша сотрудница, не скажу, чтоб совсем бесталанная, но Рябинина-то уже сейчас лучше пишет, и моя сотрудница это понимает, и потому беспощадно «режет» Светланины материалы. Та, конечно, протестует, и случается это довольно часто, потому что сотрудница наша заведует отделом писем и пользуется своим правом заведующей, обрабатывая те материалы, которые требуют малой правки. Но наказать строптивую девчонку хочется, вот она и кромсает её материалы. А тут случай такой - письмо Миронова, скандальное дело получилось, вот она и воспользовалась этим. Не знаю, на что рассчитывал Миронов, но, как говорится, попал в струю в этой войне между Рябининой и нашей сотрудницей. Ну, а в редакции не учли, что рабкор-проверяющий тоже живет на Моторном, вернее, учли, раз там живёт, ему и легче всё проверить. Вот не подумали только, что Веденеев может что-то исказить, верили ему, а он оказался тестем Миронова. Сам понимаешь, кого он стремился защитить. Вот как всё вышло. И когда я приехал из отпуска, материал был уже опубликован, - Луговой надолго замолчал, и Герцев молчал, «переваривая» услышанное. Он видел, что Луговому нелегко это рассказывать.

- Но это не вся история. Она завершилась трагически для редактора многотиражной газеты, о которой писала Рябинина: он умер от сердечного приступа. Об этом рассказала его жена. Она же сказала, что Миронов – зять Веденеева. Что я тут мог поделать? Рабкора я не могу наказать, разве что никогда больше не публиковать его материалы под разными предлогами, а без предлога, он, знаешь, и на меня жаловаться начнет, мол, критику зажимаю. Свою сотрудницу, я, конечно, наказал. Что поделаешь, встречаются, и часто, непорядочные люди, прямо-таки подлые. Задавить девчонку своей властью, разве это не подлость? А Светлана... Молодая она. Перегорит, перетерпит.

- Олег, - тихо произнес Герцев, поражаясь последним словам товарища. - А вдруг она и впрямь перегорит, как лампочка? А свет от нее, видимо, яркий. Вдруг обидится на всех? Надо исправить это положение, Олег, напечатать опровержение. И потом, как же честь редактора той стенгазеты, тем более что он умер?

- Да ты смеёшься надо мной, что ли?! - вскипел Луговой, - Сегодня один материал, завтра его опровергающий, а потом вновь возвращаться на прежнюю волну, да? - и погрустнел, вновь закурил. –  А мёртвые... Им всё равно, что после них будет.

- Вот-вот! И заступиться некому за девчонку, одна против всей вашей редакции. Олег, да ведь сломаться может, именно потому, что молодая! Как ты этого не поймёшь?

- Ты что, думаешь, меня совсем не волнует эта история? -

Луговой вспомнил свою первую встречу со Светланой после отпуска на занятии школы газетчиков, как распахнула она, верующие в него, глаза, в которых жило ожидание, но Луговой отвёл в сторону взгляд, а через несколько секунд, глянув на Светлану, увидел в её глазах разочарование и горечь недоумения. - Думаешь, я такой бесчувственный? А что касается Светланы, то ошибаешься. Не сломается, не такая!

Наверное, долго будет таить на нас обиду, но есть в ней какой-то стержень, все она переможет, перетерпит, а журналистику не бросит, - Луговой и не заметил, как сказал это горделиво, словно о близко, зато Герцев это подметил:

- Олег, человек к вам всей душой тянется, а вы его кнутом по рукам, по сердцу! Что, это новый способ закалки характера человеческого?!

- Ну, ошибка вышла, пойми ты это, Сергей!

- Исправить надо ошибку.

- Газета - не игра в теннис: мяч туда, мяч сюда.

- Значит, не дашь опровержение? - спросил, задыхаясь, Герцев.

- Не дам, я же сказал.

- Эх ты, Луговой! - Сергей Васильевич не мог подобрать вновь слова, как и в начале разговора, но теперь уже от гнева. - Не знал я, что так можешь поступить! Выходит, если девчонка сейчас для вас ничего не значит, можно её шельмовать? А ты подумал, что можешь ей всю жизнь покалечить? Престиж газеты охраняешь, злобному старику поверил,  в покое его оставил, всё-то наказание – пасквили его печатать не будешь! А на девчонку наплевать?

Луговой не смотрел на Сергея Васильевича, сильно и часто затягивался сигаретным дымом.

- Зря ты так, Сергей, - сказал тихо, с болью. - Всё я знаю, и обо всём думаю. Да! Престиж газеты мне дорог, Веденеева, я уже сказал, к газете на пушечный выстрел не подпущу, хотя, повторяю, этот вредный старикашка неприятности может мне обеспечить своими кляузами. А Светлана... – он помолчал, - надеюсь, не изменится. Очень надеюсь.

- Эх ты! – Сергей Васильевич ушел в комнату, включил телевизор, молча смотрел на экран, поглаживая левую сторону груди, где бешено колотилось взволнованное сердце.

Луговой, докурив, тоже вернулся. Посмотрел на часы: двенадцатый час ночи. Зябко поёжился. На душе было пасмурно, как в студёный зимний день.

- Пора домой. Пойду я, пожалуй. Спасибо тебе, Сергей Васильевич за прекрасный вечер, - он слегка усмехнулся, потом нахмурился. – Извини, но иначе не могу.

Колька Чарышев, сгорбившись, засунув руки в карманы куртки и надвинув кепку на самые брови, сидел на скамье у решётчатой деревянной ограды, отделяющей от всего парка маленький мирок танцплощадки.

Танцевать Кольке не хотелось, да и плохо он танцевал. И не пришел бы сюда, если б не приказ Одуванчика. Тяжкая дума одолела Чарышева: ох, как надоел Одуванчик со своей сворой, и никак не вырваться ему из этой кабалы.

Всё началось в зимние каникулы. Колька так «нагрузился» на школьном вечере, что утром его бедная голова готова была разлететься  на кусочки даже от одного щелчка. Такое с ним приключилось впервые: Чарышев не любил спиртное. Мать ругалась безостановочно всё утро, грозилась написать отцу, который уж несколько лет жил в Москве: до завершения строительства Олимпийского комплекса далеко, да и зарабатывал он там больше, чем в Верхнем. Наезжал домой, как по графику, раз в квартал, а между визитами присылал деньги. Неизвестно, как относилась к этому мать, что о том думала, но Колька подозревал, что папаня завел в Москве «шмару», хотя письма от него приходили с адресом общежития, где он жил. Наконец Кольке надоела воркотня матери, он выбрался во двор, чтобы отдышаться и не слышать, хоть и справедливых, однако надоевших упреков. Тут и подошёл Одуванчик, присел рядом на скамью.

Слово за слово – разговорились о каких-то пустяках, кажется, он спрашивал тогда про Ваську Окуня. А кончилось тем, что Одуванчик позвал Кольку к себе домой «прочистить мозги»: «Опохмелишься, и калган перестанет болеть, средство – верняк», - сказал Одуванчик, полуобняв Чарышева за плечи.

И Колька пошёл: голова болела нестерпимо, а тут предлагалось дармовое угощение, и недалеко – в соседнем подъезде, где Одуванчик жил у очередной «дамы сердца». Почему-то он всегда так навеличивал своих многочисленных подруг, липнувших к нему не из-за красоты – Одуванчик, пожалуй, был безобразный – из-за денег, которые у него всегда водились.

Потом к Одуванчику заявились какие-то ребята, пили водку, и Колька опять нахлестался до землетрясения: шёл потом домой, а земля качалась под ногами – «улица, улица, ты, брат, пьяна...»

Одуванчик пел блатные песни, подыгрывая себе на гитаре, парни вторили ему невпопад, но Одуванчик не сердился, лишь скалил крупные зубы. Он был трезв. Он всегда был трезв, но «под кайфом»: глушил чифир - до смоляной черноты заваренный чай, зато подручных своих держал под хмельком, «на взводе», когда, как говорится, и море по колено, и сам черт почти брат.

Когда выпили всю водку, сели играть в карты. Сел и Колька. Подначивали его парни, мол, новичку всегда везёт. Но Кольке не повезло. За один час он проиграл Одуванчику двести рублей. А где он мог взять такую сумму? Одуванчик дал ему отсрочку на полгода при условии, что это время Колька при нем будет шестёркой, холуём, рабом... Сможет раньше отдать долг – освободится, не сможет – ему же хуже, но вернуть всё должен не позднее указанного срока. Колька заикнулся, нельзя ли вернуть долг по частям, но Одуванчик презрительно рассмеялся в лицо: «Это тебе, мальчишечка, не магазин, где продают товары в кредит. Это – карточный долг, деньги на кон, или будет, как я сказал! Я  и так против закона иду, а по закону тебе надо кишки выпустить, если долг не отдаёшь».

Колька посмотрел в тяжёлые и холодные глаза Одуванчика, на злобные лица его подручных и понял, что убьют в самом деле, не оробеют.

Так вот Колька и начал двойную жизнь. День в школе – благовоспитанный молчаливый паренёк. Правда, он скоро перестал быть благовоспитанным: начал курить, сначала тайком, потом смелее, и уже козырял перед ребятами в школьном туалете дорогими сигаретами, но откуда у него появились деньги, он не обмолвился даже другу Серёжке Герцеву. Впрочем, нет у него сейчас друга. Видел Серёжка, что неладное что-то с Колькой, пробовал поговорить с ним, а Колька только огрызался да хамил, однажды послал Серёжку вообще в неизвестном направлении, но и не так уж и далеко, и Герцев, обидевшись, перестал с Чарышевым разговаривать.

А время  шло-шло, подходил срок расчета с Одуванчиком, денег же не было. Страх придавил Кольку к земле, не давал покоя. В компании своего «шефа» он чувствовал себя затравленным волчонком, которому, куда ни кинься – всюду красные флажки, а перепрыгнуть через эти флажки ни сил, ни смелости нет...

Пробовал Колька взбунтовался. Это было как раз в тот день, когда Ваську Окуня «меченым» сделали. Одуванчик долго не разговаривал, при Ваське лишь хлестанул разок по носу, зато потом Кольке досталось, неделю в школу ходить не мог: «свора» Одуванчика «оттянулась» на Кольке от души, наверное, вымещали на нём собственный страх перед Одуванчиком. С тех пор Чарышев жил, с ужасом ожидая дня расплаты. Хорошо, если просто «меченым» сделают, как Окуня, а если... Ох, как хорошо знает Колька, что Одуванчик и его приятели могут и «если». Они ещё в тот вечер забили бы Кольку насмерть, если бы Одуванчик, наблюдавший за экзекуцией, не приказал прекратить «урок». Мать, увидев лицо сына, сине-багровое от синяков и ссадин, хотела бежать в милицию и заявить об избиении, но Колька твёрдо заявил, что если она туда пойдёт, то повесится. Он прекрасно понимал, что его могут за «стукачество» в ментовку повесить другие, а перед этим ещё и поизгаляются с превеликим удовольствием. Мать поплакала, и дала слово никуда не обращаться.

Чарышев смотрел на танцующих и не видел их. Ударник так рьяно колотил по своим барабанам, что Чарышев не услышал, как подсел к нему Окунь, толкнул в бок:

- Здорово!

- Привет... – откликнулся Чарышев.

Окунь был грустен: только что пытался пригласить на танец Настеньку Веселову, впервые увидев её с того времени, как она ушла из школы, но девушка не пошла с ним танцевать. Та же проблема и у Кольки: Томочка Тимирязева так глянула в его сторону, что Колька и подойти побоялся.

- Ну что, парнишки, девочки ваши - тю-тю? – Одуванчик опустился рядом на скамью. Он сложил пальцы щепотью, потёр их друг о друга. - На них надо действовать вот этим. Когда монеты есть, ни одна не устоит. А вы что? Голодранцы!

- Пошёл ты! - выругался Окунь.

Одуванчик оскалил в улыбке крупные зубы, пригладил пушистые бакенбарды, похлопал Окуня по плечу:

- Гуляй, малыш, гуляй. Ты своё уже получил, а за Коликом  должок ещё имеется, покалякать с ним надо.

Окунь стряхнул брезгливо с плеча руку Одуванчика, встал:

- А мне и самому с тобой говорить не хочется.

- Ну-ну... - ухмыльнулся Одуванчик. - Гуляй! - и когда Окунь отошёл, придвинулся поближе к Чарышеву, дружелюбно обнял его за плечи и ласково спросил:

- Ты не забыл про тридцатое июня?

Колька вздрогнул, отпрянул в сторону, но жёсткие пальцы Одуванчика пригвоздили его к месту.

- Не трепыхайся! Должок готовишь? - глаза Одуванчика заледенели, желваки забегали под кожей на скулах, твёрдый кулак уперся в Колькин бок.

- Где я возьму? - растерянно пробормотал Колька. – Нет у меня сейчас...

- Это не моё дело!

- Отец приедет, убьёт, - с тоской сказал Колька, - а денег не даст. – Он действительно боялся отца, человека крутого, с тяжёлой рукой - всю жизнь работал каменщиком.

- Ха-ха! Да тебя отец до сих пор ремешком гладит? - загоготал Одуванчик так, что на него стали оглядываться. - Да ты сопливый совсем! Ха-ха! А сам-то каким местом думал? Жо…?

Колька, униженный, раздавленный, съёжился. Одно было у него желание: провалиться сквозь землю, растаять в воздухе, но Колька не был героем волшебной сказки.

- Игорь, дай отсрочку, - попросил с надеждой. - Дай. Сдам экзамены, заработаю - отдам. А, Игорь?

Колька со щенячьей преданностью смотрел на Одуванчика. Тот встал, потянулся до хруста в плечах, поманив за собой Кольку, пошёл по аллее вглубь парка.

- Отсрочки не дам, - сказал Одуванчик, когда зашли в темную часть парка. - Но отработать можешь. Сегодня. Нам дело надо провернуть, а Гешка, падла, в вытрезвитель залетел, пьёт, гад, за рулем!

«С тобой попробуй не запей», - подумал Колька.

- Да хрен с ним, с Гешкой! - махнул Одуванчик рукой. - Тачки вот нет. Край, я и сам за водилу сяду. Выручай, корешок.

- Да как же я выручу? - пожал плечами растерявшийся Колька. - Я же не шофёр. Водить умею, а прав нет.

- Дундук ты, Колян! Мне машина из вашего школьного гаража нужна! А ночью права никто не спрашивает.

- Да как же я ночью машину возьму, днём и то никто не даст.

- Машину возьмешь обычно. Откроешь ворота, и вырулишь во двор. Даже и заводить не надо, мы её втихую докатим руками до задних ворот, так же и на место поставим. Главное - надо ключ от гаража.

- Да где же я ключ возьму?! – взмолился Колька.

- Тьфу! - сплюнул Одуванчик в досаде. - Загундосил: «где» да «как». Там, где они лежат! Дошло? Где ключ от гаража? Знаешь?

- В мастерской.

- Тэ-э-к... А от ворот?

- Не знаю, у тети Дуси, сторожихи, наверное...

- А, хрен с ними, с воротами, так откроем. В мастерскую тоже зайдём, а где ключ в мастерской, знаешь?

- Да.

- Вот и ладненько. Мы откроем мастерскую, ты возьмёшь ключ, открываешь гараж, выкатываем тачку, открываем ворота и едем. Обратно тем же путём. Ключ возвращаем на место. И все в ажуре. Усёк? А я за это прощаю тебе долг.

- Я... я не могу! Это же... это же воровство, Игорь! Я не могу!

Одуванчик двумя пальцами взял Колькин подбородок, вздёрнул его, мизинцем пощекотал Кольку по шее:

- А раньше ты чем занимался? Ларёк вспомни, падла! Ты тогда свою долю получил, чего же не расквитался? А, денежки понравились, сигаретки подороже захотелось курить? А в горло чье пойло заливал, курва вонючая? «Я не могу!» - передразнил со злым смешком. - Мне хрусты нужны! Гони монету! Сейчас! - он глядел в побелевшие от страха Колькины глаза и знал, что пойдёт он, куда прикажут, но всё же пригрозил. - Не можешь? Тогда не вякай, а то сопли по морде размажу! Жди у дальних ворот школы в час ночи. Да смотри у меня! - Одуванчик вплотную прижал к носу Кольки кулак.

Одуванчик ушёл, а Колька рухнул на низенький бордюрчик возле детских качелей, где они так «мило» поговорили. Его била крупная дрожь до стука зубов. Вот влип так влип!.. Будь проклят тот день, когда он впервые заговорил с Одуванчиком! Но что делать? Что?! Мысли метались затравленными зайцами. Отказаться? Зарежут запросто, у них компания рисковая, все повязаны кражами, все друг о друге знают, выгораживать никого не будут, если что, заложат: каждому не столько тюрьма страшна, сколько Одуванчик. Его все боятся. И он, Колька, боится. Ладно, «меченым», как Окуня сделают, с ним ещё по-божески поступили, подумаешь - голую бабу накололи, а если изуродуют?!

В другом конце парка звенела музыка, сияли огни сквозь голые ветви тополей, пахло набухшими почками и первыми клейкими листочками. Колька поднялся и медленно побрёл к танцплощадке. К людям. Одному невыносимо страшно.

Колька показал свой билет с оторванным контролем пожилой женщине-контролеру:

-Я выходил!

- Чего шастаете туды-сюды? - неожиданно закричала контролёр, маленькая толстая старуха в чёрном халате поверх пальто, с милицейским свистком на шнурке, намотанном на верхнюю пуговицу халата.

- Чё, бабка, и отлить нельзя сходить? Здесь, что ли штаны спускать? - огрызнулся Колька, проходя мимо.

- Иди, иди! А то как засвистю! Фулюган!

Колька привалился спиной к изгороди, закурил.

- Чарыш, дай присмолить! - подошёл Окунь.

- Ннн-а ммма-ркк-у «Стрела» перешёл? - замычал Колька от яростной злобы: Окуня вот никто не трогает больше, и от этой злобы начал заикаться сильнее обычного. – С-с-свои ннн-адо иметь! – но выщелкнул из пачки сигарету, крутнул колесико зажигалки, дал прикурить Ваське. Тот затянулся с наслаждением, спросил шутливо:

- Чего квёлый такой?

- Да так... - злость у Кольки прошла, была одна одуряющая усталость, словно камни весь день таскал, так болели почему-то мускулы.

- Ну-ну, грусти, - усмехнулся Окунь, повернулся спиной, разглядывая танцующих.

- Вась... - Колька больше не мог сдерживать в себе тяжелый страх, который рвался наружу. - Вась... Дело есть к тебе...

- Ну? - Окунь глянул через плечо. - Какое ещё дело? У тебя дела с Одуванчиком, видел я, как ты поплёлся за ним, как бычок на верёвочке! Смотри, слушайся его, а то тоже станешь «меченым»! Шестёрка! - Окуню страшно нравилось говорить вот так с Колькой, словно он и сам никогда не боялся Одуванчика.

Колька, понурившись, молчал. И что-то такое жалобное и беспомощное струилось от него, и Окунь, хоть и грубо, но поинтересовался:

- Ну! Говори, чего надо!

- Выйдем... Здесь не могу.

- Пошли, мне всё равно.

- Только не в парке! - жалобно попросил Колька. - Прошвырнемся по улице?

Они вышли на улицу, Колька потянул Окуня в тень деревьев на другую сторону: их не видно, а весь вход в парк - будто на тарелочке.

Колька начал рассказывать. Сильно заикаясь, начал с зимнего вечера в школе. Слова выговаривались с трудом, наталкивались друг на друга, а Колька не мог уже остановиться и рассказывал. Говорил складно, не заикаясь, о попойках, своем страхе, о долге, о тех одиноких прохожих, у которых отбирали шапки, часы, деньги, о том, как ограбили однажды киоск, угнали и раскурочили «Запорожец», бросив потом останки машины в лесу...

Окунь слушал, не замечая, что давно погасла сигарета, дотлев до самого фильтра.

- Дуролом! - закричал, когда Колька, наконец, выговорился. - И ты молчал? Ведь сядешь! Неба в клетку захотел, да? Пошли!

- Куда? - испугался Колька, пожалев, что рассказал. Ему не стало легче, страх не отпустил, даже больше стал: а вдруг Одуванчик узнает, что проболтался Окуню, убьёт ведь. И чуть не заревел в голос от этого страха. - Куда? К «мусорам»? Не пойду!

- К Игорю Оленькову, к Серёге, к ребятам нашим! - Окунь ухватил Чарышева за рукав и насильно потащил в парк,

остановился у кустов сирени, что превратились в непроходимые заросли у самого входа, толкнул Кольку в кусты. - Жди нас здесь и не высовывайся! Мы придём сейчас!

Долгими показались те минуты, пока ждал Колька одноклассников, вздрагивая от каждого шороха, матерился после этого, но не убежал, и лишь увидев одноклассников в светлом кругу паркового светильника, выбрался из своего убежища.

- Айда! - скомандовал Оленьков, ни о чём не спрашивая.

- Куда? - заупрямился Колька. - К «мусорам», сказал, не пойду!

- Считай, уже сходил! - шевельнул Оленьков бровями насмешливо. - Я  же в оперотряде, забыл? Тоже – «мусор», только штатский! – весело хмыкнул, и сказал уже серьёзно: - Пошли, Колька, время уже подходит.

- Какое время? - устало произнёс Чарышев.

- Га! Забыл уже! - гоготнул Оленьков. - Забыл, что тебе Одуванчик приказывал?

- Не пойду я никуда! - упёрся Колька.

- Брось, Колян! Я  уж ребятам нашим сообщил, прищучим мы сегодня твоего Одуванчика. - Кольку больно кольнуло это слово «твоего», но проглотил обиду. А Оленьков продолжал говорить, пока шли по улице, сворачивали в проулок, чтобы выбраться к задним воротам школы, черневшей тёмными окнами за забором парка. - Уж тут он, сволочь, не выкрутится! А не знал я, что в своем классе надо было искать! - сказал удивлённо, но без всякой злобы. Чего уж злобиться? Колька - свой школьный товарищ, попал в беду, и его надо выручать, правда, не знал, как выручать, но верил - помогут ребята из оперотряда, ставшие надёжными товарищами за прошедшую зиму. С ними он искал объявившуюся в городе банду, которая грабила киоски и срывала с людей зимние дорогие шапки.

А Колька шёл и чувствовал себя зажатым в тиски. Сжимаются тиски: с одной стороны Одуванчик, с другой - Оленьков и его друзья. Колька уже не смел назвать одноклассников своими друзьями, и, похоже, так даванут те тиски, что брызнет из Кольки сок, умоется юшкой кровавой.

- Ну, не трусь ты, Чарыш! - шлёпнул Кольку между лопаток Окунь. - Будь человеком, а не «шестеркой» у Одуванчика!

Давно закончились танцы в парке. Воцарилась тишина, в которой гулким эхом отдавались любые звуки. Лязгали на станции буферами вагоны, свистели тепловозы, резким стал звук работающих автобусных моторов, которые изредка слышался со стороны улицы. Даже стук девичьих каблуков по асфальту раздавался далеко вокруг.

Колька Чарышев, вжавшись спиной в дощатый забор, ждал Одуванчика. Он бы убежал отсюда, если бы не знал, что там, где-то у гаража, затаились ребята: Оленьков, Герцев, Сутеев, Окунь... И стыдно убежать, ведь ради него, Кольки, шли они на риск, не побоялись вступиться за него. Колька чувствовал, что страх, липкий и противный страх, опутавший его с ног до головы, как паутиной, отступает.

Над забором мелькнула тень, кто-то мягко топнул ногами, прыгнув на землю, кто-то, затаив дыхание, остановился сторожко у ворот.

- Колик! Ты где? - позвал Одуванчик шепотом.

- Здесь, - отлепился от забора Колька.

- А-а... - хохотнул коротко Одуванчик, - я думал, ты уже слинял. - Свистнул тихонько, и тотчас через забор перемахнули еще четверо.

«Ну что ж, - отметил Колька. - Пятеро против пятерых, отобьемся», - он и себя причислил к одноклассникам. А вслух сказал:

- Пошли. Давайте быстрее.

- Пошли, - согласился Одуванчик. - Скворец, откроешь пока этого урода, - ткнул он пальцем в огромный, страшный на вид замок, но Колька теперь знал, чем больше замок, тем легче его открыть. - Остальные - к гаражу, да осторожнее там!

Около дверей мастерских Одуванчик провозился недолго, негромко позвякивая связкой ключей и отмычек.

- Прошу, - пригласил внутрь Кольку, когда открыл дверь.

Колька уверенно прошёл по темному коридору к автоклассу. И ту дверь легко открыл Одуванчик.

- Ловко! - цокнул языком Колька.

- Хм... есть небольшая практика, - похвалился Одуванчик.

- А чего сразу гараж не открыл?

- А там - замок-самоделка, я присматривался, его, конечно, можно открыть, но замок загубишь. Я, знаешь, ценю такие вещи.

Колька дёрнул ящик стола, где инструктор обычно хранил ключи от шкафов с наглядными пособиями. Ключ от гаража он оставлял тоже в столе, ленился носить тете Дусе на вахту, а от мастерских всегда ключ носил с собой, на одном кольце с домашним и ключом зажигания от машины.

- Закрыто...

- Фи, ерунда какая, - Одуванчик рисовался. - Ты меня недооцениваешь. Посвети, - Он передал Кольке самодельный фонарик, сделанный из сигарного алюминиевого футляра, отец точно такие же привозил из Москвы - пофорсить захотел перед друзьями-строителями, но сам так и не скурил сигары, роздал этим же друзьям.

- Ух ты! - восхитился опять Колька. - Сам сделал?

- А то! Штучка в нашем деле незаменимая. Ну вот и всё, ищи ключ, - и он открыл ящик стола.

- А тебе не страшно, ты так всё делаешь спокойно? - спросил врастяжку, медленно, чтобы не заикаться, Чарышев.

- Чё бздеть-то? Сторожиха спит давно, прожектор во дворе не горит, Скворец дело туго знает. Он может и сейфы вскрывать. И я делаю всё аккуратно, не «слежу». Бери ключ, и пошли! Да не голыми руками, пентюх! Платком хоть! А-а... Я сам! Который? Этот? Иди вперед!

Только тут Колька заметил, что на руках у Одуванчика тонкие резиновые медицинские перчатки. Подошли к гаражу, увидели остальных,

- Тихо? - спросил Одуванчик.

- Тихо, - отозвались ему.

Одуванчик открыл замок гаражных ворот, потянул одну из створок на себя, ворота скрипнули. Одуванчик выругался:

- Мать вашу... Хозяева! Ворота скрипят. А ночка-то, мужики,

отличная, тёмная, как надо! - он сверкнул фонариком в сторону ворот, оттуда свистнули. - Порядок! Скворец готов. Давай, давай, живо! Колик - в кабину, рули, мы - толкаем! Живо, ну! - подтолкнул в спину Кольку, застрявшего в воротах.

Колька пересилил холодок в груди, шагнул в темноту, и едва последний из подручных Одуванчика вошёл внутрь гаража, послышалось, как кто-то спрыгнул с крыши, и ворота тут же с грохотом захлопнулись.

- А-а-а! - взвыл Одуванчик. - Кто, падлы, «мусоров» притаранил?

Колька прирос к цементному полу, но лишь на миг, потом, ощупывая борта машины, двинулся к токарному станку, что недавно привезли с механического завода, но ещё не установили в мастерской. Потому в щели между станком и стеной можно было спрятаться. У него было преимущество: знает в гараже каждый закоулок, лишь бы не сразу нашли рубильник и не зажгли свет. Он чувствовал себя уверенно, и странное дело - страх совсем исчез. Была в нём одна ненависть к Одуванчику и презрение к себе, что столько времени пресмыкался перед ним, и потому не полез в спасительную щель. Он прислонился спиной к слесарному верстаку, нащупал рукой тяжёлый гаечный ключ - так просто он не дастся...

За металлическими воротами гаража было слышно, как кто-то кому-то приказал сбегать за машиной. «Ой, что это деется!» - запричитала тетя Дуся-сторожиха.

- «Что деется, что деется», - передразнил её громкий мужской голос. - Сигнализацию надо делать, а не на авось надеяться.

- Дак я, милок, сторожу...

- Эх, мамаша, - в сердцах рыкнул голос. - Их ведь там четверо! - и это с болью отозвалось в Кольке: четверо, конечно, он же тоже в этой банде.

- Ой, батюшки, царица небесная! - заохала старушка.

- Товарищ лейтенант! Убежал он, - сказал виноватый голос Герцева.

- Убежал? Ничего, найдем, хотя неплохо бы и еще одного до кучи, - ответил тот же громкий голос, что выговаривал тёте Дусе.

Заворчала машина, распахнулась одна из створок ворот, свет фар осветил гараж, и в этих лучах у капота грузовика застыл Одуванчик, закрывая лицо от слепящего света.

- Ба! Знакомые всё лица! - засмеялся лейтенант. - Игорь

Воронин собственной персоной!

Машина двинулась немного вперед, передним бампером прижала другую створку ворот, и лейтенант весело скомандовал:

- Ну-ка, выходи! По одному! Прошу, Воронин, давно мы не виделись с тобой!

Одуванчик, ссутулясь, шагнул к фарам, всё так же закрывая лицо локтем. Две пары цепких рук вынырнули из темноты, схватили Одуванчика, и он исчез, как по волшебству, за светящимся барьером.

Колька отцепил руку от верстака, на чугунных, не своих, ногах, двинулся к выходу вслед за другими, по-прежнему сжимая в другой руке ключ. Кто-то выдернул из его занемевших пальцев этот ключ, шепнул: «Брось железку, дурила!» И эта же невидимая рука дружески шлёпнула Кольку по спине:

- Держись, Колян! Все будет нормально! Мы с тобой!

Сергей Герцев проснулся с чувством человека, лишенного всяческих забот. Не надо думать об уроках, не надо спешить в школу, а если охота - можно поваляться в постели, сколько хочешь. Хорошо!

Он лежал с закрытыми глазами и вспоминал вчерашний день: прощальную линейку в Комсомольском парке, последний звонок.

Десятиклассники, четыре класса, выстроились на главной аллее парка, взволнованные, возбуждённые, а напротив плотной кучкой стояли погрустневшие учителя. И Сергей почувствовал, что эта грусть передается и ему. А когда начала Мария Николаевна говорить им слова напутствия, и вдруг вытерла слезы платком, у Герцева тоже отчего-то защипало глаза.

«Бэшники» из парка двинулись к Оленькову: дом большой, а родители уехали в отдыхать в санаторий. Там и решили ребята отпраздновать последний школьный звонок.

У Оленькова было весело. Ребята много и беспричинно смеялись, пели хором, танцевали до упаду, и всех удивила Осипова простецким поведением, даже какой-то бесшабашностью. Она танцевала с Витькой Сутеевым, посмеивалась над его неуклюжестью, а Сутеев млел от счастья и не сводил с Инфанты преданных глаз. Зато Васька Окунь сиротливо просидел у открытого окна, отмахивая на улицу сигаретный дым.

Светлана Рябинина тоже почти весь вечер не вставала со стула, иногда танцевала с Олегом Власенко - рыжий Светкин ухажер увязался за «бэшниками» ещё в парке.

Потом они, наведя порядок в доме Оленьковых, всем классом бродили по сонным улицам города и разбойничьим свистом будоражили собак. Ночь была  светлая, безоблачная и лунная. Плыл над городом сладковатый запах сирени. И не хотелось расходиться.

Сергей норовил оказаться рядом со Светланой, но возле неё степенно вышагивал Олег Власенко, ревниво поглядывал на Герцева, всем своим видом говоря: «Уйди, не мельтеши тут».

Так бродили они, пока Оленьков не предложил вернуться обратно к нему, и все согласились, потому что ноги гудели от усталости. А спать почему-то не хотелось.

Дома Оленьков устроил полную иллюминацию: включил свет во всех четырёх комнатах.

- Располагайтесь, - пригласил радушно.

На столе вновь оказались чашки и стаканы, самовар. Ольга откуда-то принесла торт, и все ахнули шутливо, ну, Ольга, ну, и хозяйка. А Ольга Колесникова и впрямь чувствовала себя в доме Оленьковых хозяйкой, она давно уже подружилась с родителями Игоря, а его мать даже называла иногда Ольгу невестушкой, отчего девушка всегда краснела.

Как-то так получилось, что за столом Сергей Герцев оказался рядом со Светланой, а напротив поблескивала очами Витка Осипова, и она не сводила взгляда с него, и что-то новое, незнакомое было в её взгляде, словно она знала такое про Сергея, что и сам он толком не знал. Так не смотрела на Герцева ещё ни одна из девчонок, а Виткин взгляд был взглядом женщины. Сергей старательно прятал глаза, но снова и снова наталкивался на манящий взгляд Инфанты. А Светка неожиданно повеселела и, когда грянула музыка, первой ринулась в круг, и рядом с ней оказался, конечно, Олег Власенко.

Около радиолы сидел Колька Чарышев. Он хмурился. Недавнее ночное происшествие не прошло даром для него. Кузьма Петрович немало порогов оббил и в милиции, и в гороно, чтобы разрешили Кольке сдать экзамены, поручился за него. По делу Одуванчика шло следствие, а, значит, и по его, Колькиному, делу. Может быть, оно завершится неблагополучно для Кольки, но главное - он уже не боялся Одуванчика и готов был нести любую кару, понимал - заслужил.

Отдуваясь, сел рядом с Колькой Герцев: только что устроили «скачки» на спор, прыгали в танце до потемнения в глазах, и неожиданно всех «перепрыгала» Светка Рябинина, последней вышла из круга - всё ей удавалось в эту ночь.

- Колян, отдохни! - Игорь Оленьков держал в руках гитару. - Окунь, сбацай что-нибудь, а? - задушевно попросил, в классе знали, что Васька хорошо играет не только на баяне, он и на гитаре, и на трубе, и барабанщика в школьном ансамбле мог подменить: музыкальный слух Васька имел абсолютный.

Окунь, по-прежнему молча сидевший у раскрытого окна, не ломался, взял из рук Игоря гитару, погладил её по деке, пробежался пальцами по струнам, прислушался, повернул один из колков, ещё раз тронул струны. И запел. Пел он негромко, и все слушали, пригорюнившись, потому что пел Окунь про школу, выпускной бал, про школьных друзей. Окунь спел ещё несколько грустных песен, улыбнулся виновато:

- Не поётся что-то...

- Светка, а попробуй ты, - Лариска Кострова перехватила из рук Окуня гитару, подала подруге.

- Да не могу я! - пробовала отговориться Светлана, но упрямую Лариску трудно было переубедить, если что-то западало ей в голову.

Лариска решительно заявила:

- Можешь! Не ерепенься. Про письмо.

- Про письмо? Нет, нет, - замотала Светка отчаянно головой, но тут и Андрей Горчаков, парень из параллельного десятого «А», Ларискин воздыхатель, дружески хлопнул её по плечу:

- Спой, Светка! Ведь классная песня! - и обратился ко всем, словно кто-то собирался поспорить с ним. - Честное слово, ребята, отличная песня!

И Светлана взяла первый аккорд:

- Знаю, ты равнодушен ко мне,

ну а я все же вновь пишу...

Зимний город заснул уже,

лишь одна я сижу.

Я сижу и пишу письмо...

Голос у Светланы негромкий, несильный, но гитара помогала ей петь, а главное - столько душевности было в её голоси, что одноклассники замерли с удивленными лицами: многие и не знали, что Рябинина играет на гитаре.

Грустные слова песни западали в душу, ведь у каждого был, наверное, такой миг, когда хотелось сесть и написать кому-то письмо, а потом оказывалось, что писать некому и не о чём. Но Сергей знал, кому писалось неотправленное Светкино письмо, знал, для кого эта песня, и даже Олег Власенко не имеет права на эту песню...

- Знаешь, сердцу хоть скажешь - молчи,

вновь меня выдает оно,

и опять я сижу в ночи, и пишу я письмо...

Струны позванивали легонько, допевая последний аккорд, Светлана прижала их рукой.

- Чья это песня? - нарушила тишину Ольга Колесникова.

- Моя, - ответила Светлана просто, и тут же вскинула голову, тряхнула волосами, засмеялась. - А чего мы приуныли?

Нагнала я на вас тоску! Коль, давай музыку, танцевать будем!

Она встала со стула, бережно провела по темно-коричневому корпусу ладонью, точно погладила живое существо и осторожно отдала гитару Игорю.

Музыка взревела, в шкафу опять тоненько начала вызванивать посуда, десятиклассники ринулись на середину комнаты, и Светлана тоже, но видел Сергей, что не исчезла ещё из её глаз песенная печаль.

Сергей вышел на крыльцо, хотелось курить, но данное слово отцу он нарушать не стал, потому спустился с крыльца, но тут открылась дверь, и в освещенном проеме показались двое. Сергей поспешно нырнул за куст сирени, росший у крыльца, обрадовавшись, что он такой большой и густой - Сергею хотелось побыть одному. И тут же пожалел, что спрятался: на крыльце стояли Светлана Рябинина и Олег Власенко.

Сергей боялся шелохнуться: ветки сирени предательски выдали бы его своим шуршанием. Рядом противно ныл комар, пока не уселся на лоб, и Сергей тут же почувствовал нестерпимый зуд, и никак не прихлопнешь кусачее насекомое!

- Почему ты никогда не пела эту песню раньше? - спросил

Олег, но не дождался ответа, потому продолжал говорить,

помолчав немного. - Если бы эта песня была для меня, я был бы самым счастливым человеком на свете.

Свет из кухонного окна падал на лицо Светланы, и Сергей увидел, что на лице девушки блуждала летучая улыбка, и мысленно она, пожалуй, была далеко отсюда.

- Вот смотрю на тебя, Свет, ты здесь, а мысли где-то далеко, - сказал Олег.

- Не надо, Олежка. И вообще, я думаю, не надо нам больше встречаться.

- Ну, зачем ты опять так? - укор слышался в голосе Олега.

- Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, - он посмотрел внимательно на девушку, удивился. - А у тебя глаза зелёные, как у кошки. Днём были серые, а сейчас зелёные. Почему?

- Да потому, что я колдунья. - Светлана шутливо боднула Олега в плечо, повела его в дом.

«Действительно, колдунья! - подумал Сергей. - Словно приворожила своими глазищами. И любить, кажется, не люблю, и выбросить из головы не могу», - и тут же с наслаждением прихлопнул нахального кровопийцу, усевшегося на лоб.

«Смысл жизни... В чем он? Мне кажется, в служении Родине в буквальном значении этого слова. Может быть, это покажется вычурными, громкими словами, но, по-моему, каждый гражданин должен защищать своё Отечество не только потому, что его к этому обязывает Конституция... Я  хочу посвятить свою жизнь служению Родине, я хочу быть военным, и буду поступать в военное училище…»

Над тетрадями склонилась седая голова. Губы шевелились, повторяя написанное. Настольная лампа освещала усталое лицо, улыбка скользила по губам.

Анна Павловна Тернова последний раз проверяла сочинения своих учеников. В последний раз она читала высказывания философов десятого «Б». Они ей дороги ещё и потому, что вместе с ними из школы уйдет и она сама - таково строгое решение врачей.

Последний её  класс, который был такой же, как другие классы, но в то же время и дороже других.

Анна Павловна достала из ящика стола кипу записок, что вручила ей в больнице сразу же, как она очнулась, Вера Ивановна Окунь, хирург с золотым сердцем и очень умелыми и смелыми руками. А среди записок - рисунок Вити Сутеева. Ах, Сутеев, Сутеев, добрый и немного нескладный Витька-мореход, влюблённый в красоту, море и... Викторию Осипову, девчонку со злым сердцем.

Пожалуй, именно эти записки подняли ее на ноги после операции. Записки и посещения «бэшников», которые в больнице были не похожи на себя - тихие, скромные и вежливые.

Война тяжелым лемехом перепахала многие судьбы. Прошлась и по её судьбе. Как-то так получилось, что не полюбила она никого до войны, а на фронте, куда попала после курсов медсестер, встретила своего единственного, но коротким было счастье - погиб её Алёша...

А после Победы так никто и не стал близок и дорог сердцу, не было никого лучше того, кто действительно стал для неё единственным. И детям в школе Анна Павловна отдавала всю свою нерастраченную любовь.

Анна Павловна отодвинула очередное сочинение в сторону, посмотрела вновь на небольшой рисунок под стеклом на письменном столе. Да, у Сутеева талант...

Она опять начала читать сочинение, написанное мелковатым, но разборчивым почерком Василия Окуня.

«Раньше мне казалось, что самая лучшая жизнь - это весёлая, беззаботная, когда у тебя всё есть, а главное - много денег. Ты никого не греешь - а зачем? И тебе нет тепла - ну и что? Так живут сотни людей, может, и тысячи - только для себя. Жил и жил себе, ни о чём не думал, даже о самых близких и родных мне людях не думал, что им-то, этим людям, больно за меня. Это было до тех пор, пока не встретил я одного человека. Вернее, я не подозревал, что это самый лучший человек на свете. А встретил я этого человека действительно, как в кино или сказке - в лесу. Мне хотелось, чтобы этот человек не думал обо мне плохо, а всё получалось наоборот, хотелось быть для него самым лучшим на свете, а приносил одни огорчения... Но я действительно стал другим. А этот человек не верит мне. Поверит ли когда-нибудь? И всё-таки я счастлив, и смысл жизни, по-моему, в том, чтобы был рядом с тобой надёжный друг, или хотя бы знать, что он есть, хоть и будешь далеко, что верит он тебе...»

Окунь... А ведь, правда, он стал иным. Подтянулся внутренне, и во взгляде его обычно нагловатых глаз появилось что-то серьёзное, уверенное. Вот и это сочинение: раньше так не написал бы, отделался набором обычных дежурных фраз, услышанных на уроке, вычитанных где-то. Он казался многоликим, Василий Окунь: вежливый и в то же время хамоватый, умный, но старался казаться глупым, действуя по принципу: с дураков, мол, и спрос меньше. Окунь часто раздражал её на уроках, но в то же время вызывал и симпатии, и почему-то жила в ней вера, что Окунь не вылепит из себя подлеца - да, да, не вылепит, ибо именно в этом хрупком для характера возрасте, в семнадцать лет, наибольшее значение имеет собственное «я». И очень много значит, какими глазами эти семнадцатилетние философы смотрят сами на себя. Окунь дружен с Викторией Осиповой, за одной партой сидят, но в нём нет её жестокости, нет разрушающей характер порочности, что в Осиповой заложена, видимо, с пелёнок, а ведь она девочка, безусловно, умная, способная, но...

Впрочем, о чём она пишет? «Самое главное - здоровье. Человеку дана только одна жизнь, и она тем радостнее, чем меньше болеет человек, сделать жизнь человека радостнее - в этом смысл жизни врача. Я хочу поступить после школы в медицинский институт...» Ну что же, слова выбраны правильные, верные, чёткие - такова Виктория Осипова, почти медалистка: учится очень хорошо, но вот как раз самой Виктории не хватает здоровья иного рода, не физического, нет, нравственного здоровья не хватает Виктории Осиповой. И не о ней пишет Василий Окунь в своем последнем сочинении...

«Я знаю, больше половины из нашего класса пойдут в институт, как будто образование - это самое главное. Для меня же главное - работа, неплохо, если и хорошо оплачиваемая. Нас вот учили – «вам строить коммунизм». Выходит, строитель - главный и самый нужный человек, вот я и буду строителем, сразу же после школы пойду на стройку и буду каменщиком, как мой отец. А ведь здорово пройти по улице и сказать – «это моя улица».

Ах, Коля, Коля, все ли будет у тебя ладно в жизни, серьёзное препятствие тебе предстоит преодолеть. А ребята - молодцы, поддержали его в самый трудный момент. А ведь стоял на самом краю пропасти...

Анна Павловна вновь задумалась, перестала читать. Хитрецы, ах, какие хитрецы! Больше половины ребят писали на «свободную тему». И радовало, что писали искренне, неожиданно раскрывали свою душу, выкладывали её на листки разлинованной бумаги.

Как-то раз спросила на уроке, почему многие любят писать именно на «свободную» тему, и они ответили - потому, что писать такие сочинения легче.

- Почему легче? - помнится, удивилась она тогда.

- Как почему? - удивились и они в свою очередь, - По классикам всё уже писано-переписано, ничего нового не добавишь, а добавишь, да вразрез с учебником, вот тебе - и «пара». А на свободную тему свои мысли пишешь, не чужие...

И тут же признались:

- На свободную легко тем писать, у кого котелок варит, и язык подвешен.

А Тернова в ответ на это признание уколола слегка:

- Ну и те, кто тему недостаточно хорошо знает.

Не обиделись, хохотнули добродушно:

- Ну, так... бывает!

Да, выросли вы, ребята, у каждого своя точка зрения, и написали вы такие сочинения скорее потому, что, может быть, неожиданно для себя, в первый раз серьёзно задумались, кем быть, каким быть?

Тернова взяла следующее сочинение и по размашистому почерку узнала руку Светланы Рябининой, своей самой любимой ученицы, но никогда и никому в этом Анна Павловна не признавалась: доставалось Рябининой больше всех, потому она не могла «выбиться» у нее в отличники. Слушала с наслаждением её ответы, но ставила четверки, видела недоумённый взгляд Светланы и знала: в следующий раз Светлана ответит ещё лучше. Анна Павловна вздохнула: из Светланы вышел бы отличный педагог, есть в ней огонёк, привлекавший к ней ребятишек, пятиклассники, у кого она вожатая, девчонку боготворят. Классная руководительница порой даже ревновала ребят к Светлане, говорила, мол, только и слышишь: «Света то сказала, Света так велела сделать». Но Рябинина уже выбрала свою дорогу. Как она пойдёт по этой дороге со своим незащищенным от хамства и наглости сердцем, неумением лгать и выворачиваться наизнанку перед «нужным» человеком? Ее честность и прямолинейность порой коробят. А может, как раз эти качества  и помогут ей в будущей работе?

За окном светлело, над крышами домов занималась заря. Вот так и в жизни десятиклассников занималась заря нового дня. Что значит жизнь человека для вечности? Один миг... И жизнь человека - как сутки в этой вечности со своим утром, полднем, закатом и ночью. И в этих сутках вечности для ребят занималась заря, наступал день, длиною в целую жизнь, пока не наступит вечер, а затем – закат… И Анне Павловне хотелось, чтобы все её воспитанники прожили свои «сутки» достойно.

Если бы Светлану Рябинину спросили, что такое - экзамены, она бы ответила: бег с препятствиями, кто-то одолеет преграду, а кто-то и споткнется...

В десятом «Б» ещё никто не спотыкался. К экзаменам готовились дружно, сообща, задолго до консультации являлись в школу, поднатаскивали друг друга по трудным вопросам. И лишь к физике готовились маленькими группами, а кто и в одиночку, видимо, сказывалось огромное напряжение, усталость, что росла от экзамена к экзамену. И думалось лишь об одном: скорее бы окончились эти экзамены, потому и на консультациях сидели так шумно, что преподаватель физики Валентина Андреевна сердилась не на шутку и безжалостно выгоняла всех, кто ей мешал. А на последней консультации мешала больше всех, как это ни было для Валентины Андреевны странно, Светлана Рябинина, такая с виду серьёзная и самостоятельная девочка. Валентина Андреевна преподавала в третьей школе первый год, до того работала в другом городе, и Светлана ей нравилась именно своей серьёзностью, но когда Рябинина громко подсказала Кире Воробьевой решение задачи, да при этом ещё и глаза закатила под лоб: «Не понимает, видите ли», - Валентина Андреевна не выдержала и выгнала Рябинину вон, при этом чуть не сказала: «Вернешься с родителями», - и самой стало смешно от этой мысли.

Светлана вышла из школы. Подняла голову, прижмурившись, посмотрела на яркое солнце, блеснувшее золотым слитком между туч, и побрела по тенистой зелёной улице, пока не увидела перед собой чьи-то ноги. Светлана сразу встопорщилась: кто посмел дорогу загородить! И, вскинув голову, сразу смутилась:

- Серёжка! Ты чего не на консультации?

- А, - махнул рукой Герцев. - Надоела эта зубрежка. А сама что прохлаждаешься?

Светлана беззаботно рассмеялась:

- Выгнали!

- Выгнали? Ну, ты даёшь! - Герцев пошёл рядом со Светланой, будто им по пути.

Старые ветвистые тополя раскинули кроны над тротуаром, и потому казалось, что шли они по зелёному тоннелю.

- А красивый у нас город, верно? - Светлана подняла руку,

коснулась пальцами шелестящих тополиных веток. - Зелёный... Я бы всю жизнь прожила здесь.

- А университет? Ты же хотела в университет, на факультет журналистики.

- Хотела, - с грустью откликнулась Светлана. - Но не буду поступать.

- Почему? - удивился Сергей: уж кто-кто, а Светлана Рябинина давно уж определила себе дорогу в жизни, распределила всё по полочкам.

- Я хочу на завод пойти, годик поработать, подумать, а вдруг не гожусь в журналисты.

- Ну, это ты зря. Год потеряешь. Зачем? А... - он запнулся, - выговор тебе так и оставили в газете?

- Оставили. Да что об этом? «Что было, то было...» - пропела, но совсем не весело. - А школу газетчиков всё же я окончила. Так что у меня уже есть одни «корочки». Хочешь посмотреть? - она достала из сумочки удостоверение в красном ледерине и горделиво протянула Сергею. - Всё-таки закончила... - и грустно улыбнулась.

Она могла бы рассказать Сергею, как посещала последние занятия, как невыносимо трудно было смотреть в глаза Лугового.

Но Светлана не знала, что Луговой, всякий раз приходя на занятия рабкоров, страстно желал не увидеть её. Упорство Светланы и раздражало его, напоминало о несправедливости, но удивляло и вызывало уважение необычное настырство девушки, ведь понимал, что трудно ей видеть работников редакции, трудно писать в газету, а она всё же писала, правда, значительно реже и совсем не обращалась за советом к Луговому.

С востока синело небо, а на западе - чёрная ночь: на город надвигались тяжёлые грозовые тучи. В самом центре лилового полукольца край особенно зловещей тучи, подсвеченной бессильным солнечным лучом. Солнце робко пыталось отдать земле свой луч, но он так и не достиг ее, завяз в грозовых клубах. И только в том месте, где луч хотел вырваться из жёстких объятий, осталось пятно кремового цвета, напоминавшее орла со злобно раскрытым клювом и широко раскинутыми крыльями. И когда небо со сверканьем и грохотом раскололось надвое, Светлане показалось, что этот орёл, совсем, как живой, взмахнул крылами, ринулся вниз, на город.

Шквальный холодный ветер рванул верхушки тополей, пригнул цветы на газонах, и потоки воды обрушились на людей, застали их врасплох, заставили бежать по улице, искать укрытие от дождя.

Светлана и Сергей вскочили на крыльцо городской библиотеки под защиту крыши небольшой террасы.

Смеясь, они потешно отряхивались, как весёлые котята, угодившие по вине своего любопытства в бочку с водой.

Светлана слегка вздрагивала при каждом раскате грома.

Герцеву вспомнилось, как однажды Лариска Кострова высмеивала Светлану за то, что подруга боится грозы. И Сергею захотелось обнять девушку, сказать: «Не бойся, я с тобой». Но молча снял пиджак и накинул ей на плечи:

- Замёрзла?

- Нет, - выдавила Светлана посиневшими губами - дождь был неожиданно холодный, совсем не летний.

- Нет, а сама чечётку зубами выбиваешь, - проворчал Сергей.

Светлана хотела сбросить пиджак, но Сергей положил ей на плечи руки и негромко произнёс:

- «Будь, пожалуйста, послабее, будь, пожалуйста», - он читал стихи так, словно умолял, а плечи Светланы окаменели под его ладонями, глаза - как блюдца, и в них затаился испуг.

- Это ты сам написал? - прошептала Светлана, а глаза - тревожные, вопрошающие.

- Нет, Рождественский, - Сергей совсем недавно натолкнулся на это стихотворение, листая томик стихов, и сходство характера неизвестной девушки с характером Светланы Рябининой потрясло его. Как просто и ясно сказано: «Будь слабее». Ну, как можно полюбить её, такую самостоятельную и дерзкую, если она всегда топорщится, как ёрш, если она и сама в обиду себя не даст, не будет ждать защитника?

- А-а-а... - разочарованно протянула Светлана. - Я думала, ты написал, а стихи посвящены... Осиповой.

- При чем тут Осипова? - удивился вяло Сергей.

- Ну как - при чём? Новый год ведь вместе встречали?

Сергей рассердился: опять задирается. И спросил злорадно:

- А чего же друга твоего не видать?

- Олега? Дома, наверное, к экзаменам готовится.

- Нет, другой, Торбачёв с механического. Девчонки говорили, что он возле тебя целыми днями торчал, когда практику на заводе проходили.

- Ну и что? Он же друг брата моего, Вовки.

- Ага-а! Друг Вовкин, а ты по дружбе замуж за него собралась.

- Откуда ты взял? - изумилась Светлана, не понимая, к чему клонит Герцев, и всё ещё улыбаясь. А Герцев накалился - дальше некуда. Рубил слова, удивляясь своей злобной вспышке: подленькая память подкинула ему разговор с Горчаковым, Ларискиным парнем, что Светка Рябинина дружит с Торбачёвым и, похоже, замуж выскочить за него собирается после школы. Вот почему она на завод хочет идти, а ему, понимаешь, сказки рассказывает!

-Я хотел как-то поддать ему, да больно тощий, переломится ещё!

- Серёж, что ты на Юрку взъелся? Что с тобой? - недоумевая, хлопала ресницами Светлана.

- А то! Ходила с Олегом, а теперь Олег побоку? Да? За двумя зайцами решила погоняться?

- За какими зай... - Светлана споткнулась на слове, зарделась вся до корней волос, крикнула, почти плача: - Юрка - добрый, он всё понимает! А ты, ты... - так и не нашла Светлана слово, чтобы больнее уколоть Сергея, размахнулась и треснула Герцева по уху. Умело ударила, по-мальчишески хлестко, до звона в ушах, до оторопи. Резко развернулась, стряхнула пиджак Сергея на доски террасы, вынеслась под ливень. Ладонь у неё горела, как ошпаренная, на глаза навернулись слёзы. Или это просто капельки дождя на ресницах?

За окном далеко-далеко рокотал, порыкивал гром. Светлана лежала в постели, свернувшись в клубок, слушала негромкое рокотание. В комнате было душно. Светлана соскочила с постели, распахнула окно. В лицо пахнуло свежестью послегрозовой ливневой поры, тонким запахом умытых цветов.

Светлана блаженно улыбнулась, закутавшись в простыню,  взгромоздилась на широкий подоконник.

Перед окном росла берёза. Чистенькая, беленькая, кудрявая модница, кокетливая лопотушка. Рядом с ней тянулись вверх резной клён и кряжистый тополь, покачивала ветками рябина.

Светлана любила свою берёзку, все тайны ей доверяла, как подружке. Девчонкам столько не рассказывала, как ей. Светлане даже иногда казалось, что берёзка вместе с ней грустит или радуется, как живое существо.

- Здравствуй, Белочка. С добрым утром! - перегнувшись через подоконник, коснулась рукой гладкого ствола.

Берёза доверчиво качнула гибкими веточками и что-то пролепетала.

Небо из густо-синего размылось в серо-голубое. Восток бледнел, наливался багрянцем и голубизной.

«Как сказал Сережка? «Будь, пожалуйста, послабее...» У меня скверный характер. Вредный и упрямый. Задираюсь с ним? А зачем? Серёжа почти в любви мне признавался, а я ему - в ухо! Ну, есть ли кто глупее меня на свете?»

- Белочка, а я экзамен сдала. На пять. Последний. Физику.

И опять берёзка что-то прошелестела ей одобрительно.

Светлана появилась в школе, когда уже шёл экзамен. Она надеялась, что не встретит Герцева, он всегда заходил на экзамен первым. В коридоре его, и правда, не было. Только Игорь Оленьков маялся у дверей, да металась по коридору Кирка Воробьёва. У окна зачитывались шпаргалками Ерошкин с Остапенко.

Кирка тряслась мелкой дрожью:

- Ой, что будет! - она то хваталась за учебник, то перепрятывала «шпоры» и беспрестанно бубнила: - Ой, что будет, ой, что будет... Провалюсь, пролечу, как фанера над

Парижем...

- Ты бы пятак под пятку положила, - серьёзно посоветовал ей Оленьков. Ему-то чего волноваться, он уже экзамен сдал, причём на «отлично», теперь ждет Ольгу Колесникову.

- Ой, да положила уже... А какой толк? Вышла из дома, а навстречу соседка с пустыми вёдрами идет! Представляете?! С пустыми! И сон я плохой видела - деньги, деньги...

Медные. Это к слезам.

- Ну, а ты бы два пятака положила для нейтрализации, - так же серьёзно промолвил Оленьков, но не сумел скрыть озорных чёртиков в глазах, и Кирка поняла, что Оленьков дурачит её, накинулась на него с кулаками, замолотила по спине, а Игорь лишь посмеивался.

И тут она увидела Светлану, заголосила:

- Ты где пропадаешь? Почему поздно пришла?

- Захотела - и пришла, - буркнула Светлана. Ей и самой было не до смеха: с этими переживаниями и приключениями она успела повторить всего пятнадцать экзаменационных билетов, что ответить на другие пятнадцать она, конечно, знала, и всё же неплохо было бы освежить знания в памяти.

- Она, видите ли, захотела! - вскипела Кирка. - Тут люди гибнут, а она шатается где-то, шатало несчастное!

Дверь кабинета раскрылась, и вышел расстроенный Окунь - ясно, не сдал.

- Ну, как? - бросились к нему одноклассники.

- А-а... табак дело! Засыпался!

Конева сочувственно вздохнула: и ей не повезло.

Дверь вновь распахнулась, но с победным грохотом. Из кабинета вылетела распаренная, растрёпанная, на лице - меловые пятна, но очень счастливая Ольга Колесникова. Бросилась Игорю на шею и завопила восторженно:

- Сдала, Игорёшка! Сдала, ребята!

Игорь закружил Ольгу по коридору.

Светлана, зажмурившись, шагнула в кабинет и сразу же, как открыла глаза, увидела Герцева. Он стоял у доски, как обычно, засунув левую руку в карман брюк, а правой быстро писал решение задачи, члены комиссии улыбались, значит, всё правильно.

Светлана взяла билет и чуть не заплясала от радости: пятнадцатый! Вот уж верно говорят: экзамены - та же лотерея, как кому повезёт, правда, везёт чаще всего тем, кто знает. Члены экзаменационной комиссии, Валентина Андреевна,  сидевшая робко сбоку стола, улыбнулись ободряюще. И Герцев вдруг оглянулся через плечо. И едва приметно подмигнул весело, мол, не робей, воробей! От этой нечаянной улыбки, ей одной предназначенной, до сих пор тепло на сердце у Светланы.

Светка сползла с подоконника, махнула рукой березе, легонько провела пальцами по гитарным струнам. И гитара, висевшая на стене, отозвалась нежной серебряной песней. Светлана тихонько легла и, засыпая, всё слышала серебряный звон гитарных струн.

Ах, как много цветов! Сирень, ирисы... На столах, подоконниках, в руках, банках и вазах, в молочных бутылках... Словом, все стеклянные посудины сторожихи тети Дуси перекочевали из её комнатки наверх. И первое, что увидела Светлана Рябинина - огромнейший букет в руках Сережки Герцева. И где он только откопал белую сирень, её в городе не так уж и много, она только-только расцветает.

Герцев с галантным поклоном вручил букет Светлане, и она, смущённая до крайности, юркнула в толпу подруг навстречу их изумлённо-вопрошающим взглядам. Сергей ухмыльнулся: именно так он и представлял реакцию Светки. Сзади послышался сдержанный смешок и Осипова - она оказалась рядом - с ласковой чарующей улыбкой пропела:

- И цветочки не помогли? Всё это зря. Наша Светочка - до мозга костей общественница, ей только Власенко, рыжачок, и пара. А ты ещё и руки бьёшь! Ха!

Виктория напомнила про случай на стадионе, куда забредали они в ночь после последнего звонка. А Герцеву вдруг взбрело в голову спуститься на руках с трибуны. И спустился, правда, руки дрожали от усталости, но друзья восторженно вопили и скакали вокруг, так что усталость, словно волной, смыло. И лишь Рябинина ткнула крепко кулаком в бок, прошептала чуть слышно: «Хвастун несчастный! Мог бы сгрохать вниз и разбить свою дурную башку!» А с другой стороны - Осипова, съехидничала тут же: «Что, Серёженька, не оценили твой подвиг?»

Сергей на стадионе «подколку» Осиповой оставил без внимания, а сейчас прищурился, усмехнулся и ответил:

- Шла бы ты… танцевать, Виточка! Твой тёзка глаз с тебя не сводит.

А Витька Сутеев косился на Серёжку подозрительно, хмурил белёсые брови.

- Какой ты! - в сердцах Осипова и определения подходящего не нашла.

- Какой есть!

- Чурка ты бесчувственная! И чего это Рябинина в тебе нашла? - Инфанта попыталась уязвить Герцева насмешкой. Но Сергей был невозмутим, ответил, улыбаясь:

- Ей виднее, - и через весь зал направился к Светлане Рябининой.

«Интересно, чем у них все кончится?» - впервые Осипова не отделила Сергея от Светланы.

Герцев подошел к Светлане, кивнул в сторону танцующих:

- Идём?

И Светлана, дерзкая и независимая Светка-ледышка, покорно подала ему узкую ладонь. Сергей осторожно, словно боясь сделать ей больно, повёл Светлану в круг. Он заглянул в девичьи глаза. Серые, с желтоватыми точечками глаза смотрели на него с таким восторгом и счастьем, что Сергей даже зажмурился: в таком океане счастья можно ненароком и утонуть. Краем глаза заметил изумлённые лица друзей:

- Ну и бомбочку мы подкинули десятому «Б»! Им не верится!

- Мне и самой не верится, - бесхитростно ответила Светлана. - Давай сбежим? Неловко как-то: все так смотрят...

- Давай, пусть посудачат без нас!

Выпускной бал...

День этот навсегда запоминается выпускникам.

Этот день - граница между детством, беспечной жизнью и неизвестным будущим.

Кузьма Петрович, вручая аттестаты о среднем образовании, так и сказал:

- Вот вы и закончили школу, вы - взрослые, самостоятельные люди. У вас на руках аттестат о среднем образовании, ну, а аттестат зрелости вручит вам сама жизнь, - он понимал, их добрый, грозный только внешне Кузьма Петрович, что главный экзамен - впереди. И тогда будет ясно, добрые ли семена посеяла школа в их сердцах, или же погубит сорняк те молодые ростки.

Вчерашние десятиклассники, сегодняшние выпускники, знакомы с алгеброй, физикой, астрономией, знают многое другое, предусмотренное программой, но иногда ненужное в жизни. А жизнь изучать по каким учебникам? Где их взять?

Да и что вообще такое - жизнь?..

Они об этом знают понаслышке от родителей, из нотаций преподавателей, и хотя считают себя многоопытными людьми, в сущности - зелёные они презелёные юнцы. Они, как птенцы, которым школа подарила крылья, но не научила летать. И в прощальный день с детством будущее для каждого маячило в розовой дымке, а ведь кроме радостных цветов радуги есть ещё и чёрный цвет неудач. Так думал Кузьма Петрович, вручая выпускникам аттестаты.

Окунь слонялся по школе, не зная, как убить время. Уходить раньше всех было неудобно, а праздничному веселью не видно конца.

Окунь изредка прикладывал к левой стороне груди ладонь, где во внутреннем кармане пиджака лежал новенький со всеми печатями и подписями аттестат. Всё-таки одолел он выпускные препятствия, и хотя споткнулся на последнем - на физике - всё же справился и с ним. Окунь медленно и торжественно обходил все уголки школы, в своём классе посидел за столом на своём обычном месте. Осенью сюда придут другие ученики с иными радостями и огорчениями, может, будут лучше их, а может, хуже, и с ними тоже начнут воевать преподаватели за успеваемость, посещаемость и прочее...

В одном из пустых классов он увидел Светлану Рябинину и Сергея Герцева.

Они стояли у открытого окна, вглядывались в сизые сумерки наступающей ночи. Сергей одной рукой обнимал Светлану, а другой рукой жестикулировал, помогая себе в рассказе. Светлана приникла к Серёжке и улыбалась ясной улыбкой, такой красивой, что Окунь поразился: а Светлана ли это?

Сияющая, похорошевшая. Оказывается, Светлана красива: неброско, не сразу и заметишь эту красоту. Узкое, с правильными чертами лицо, немного тронутое загаром. Брови вразлёт, нос с горбинкой. И глаза... Какие красивые, бездонные глаза! Как же раньше не замечал он красоты этой, строгой на вид, девчонки? Да и Герцев-то, девушконенавистник - как говорил о нем он, Васька Окунь, гладиатор - как ехидничала Витка Осипова, похоже, только сегодня разглядел Светку Рябинину. А Витка-Инфанта давно увидела ниточки, что тянулись от Герцева к Светке Рябининой, не раз говорила, что есть у неё одно подозреньице насчёт Герцева. Окунь сморщился брезгливо: ну и подлая же Витка, подозревала, что нравятся Герцев с Рябининой друг другу, а всё равно лезла к Серёжке. А Серый - молоток, не раскололся, как Чарышев, знатно сегодня отшил Витку, та аж губу закусила!

Окунь усмехнулся незлобиво: сколько уж времени рядом с ними стоит, а они и не замечают. Да это и понятно, будь он сейчас на их месте с Настей, тоже, наверное, не слышал бы...

Окунь боком, осторожно приблизился к Светлане и Сергею, кашлянул, позвал нерешительно:

- Свет...

- Чего тебе? - оглянулась недовольно.

- Почему Настя не пришла?

- А то не знаешь!

- Свет, пойдем к ней, приведём сюда, ведь здесь её настоящие друзья, а не там.

Счастливые люди всегда эгоистичны, Светлана не была исключением, потому бросила небрежно через плечо:

- Иди сам, из-за тебя ведь Настя в другую школу перешла!

Окунь не возразил, со вздохом вышел из класса.

Девятая школа тоже светилась всеми окнами, гремела музыкой, во дворе сновали выпускники.

Окунь подошёл к парню, стоявшему на гранитном просторном крыльце. Парень оказался знакомым: Саня Лаптев, бегун, наравне с их Герцевым. Это именно он в прошлую спартакиаду обошёл на финише Серёжку Герцева, он и кубок по лёгкой атлетике для «девятки» получал. Но зато, и тут Окунь злорадно усмехнулся, по спортивным играм в пятый раз кубок достался им, третьей школе, и это Окуню было приятно вдвойне, ведь и он играл тогда за сборную школы в баскетбол и волейбол. А Серёжку жалко, он бы не уступил Лаптеву ни за что, если бы ему судорогой ноги не свело.

Саня Лаптев курил, картинно пуская кольца дыма через нос, увидев Окуня, кивнул:

- Привет! Чего к нам забрел?

- Сань, ты кого-нибудь из десятого «В» знаешь?

- Естественно, я сам учусь там. То есть - учился, - поправился Лаптев, улыбаясь. - А почему тебя шара наша интересует? Небось, у нас есть твоя барушка? Да?

Окуня покоробило жаргонное словечко, хотя и сам раньше именно так звал всех своих случайных знакомых девушек. Но Настю так назвать нельзя. Окунь поднялся на крыльцо, попросил Саню:

- Позови Настю Веселову, она к вам из нашей школы пришла.

- Влюбился, что ли? Она у нас недотрога, хотя и занятная девчонка, я бы сам за ней приударил, да не свободен, понимаешь. Моя глаза выцарапает и ей, и мне, - Саня громко захохотал. - И ты к Насте не клейся, дохлый номер. Ей прямая дорога в монастырь.

- Ладно трепаться, позови, я сказал! - насупился Окунь.

Лаптев поклонился, развел руками:

- Не могу, потому что, как вручили аттестаты, она ушла. Я  же говорю - дохлый номер за ней гоняться.

Окунь, ни слова не говоря, сбежал с крыльца, быстрым шагом пересёк школьный двор.

Настино окно светилось, как маяк. Окунь издалека увидел этот свет, и шёл к нему, не сводя с окна глаз, умоляя мысленно Настю не гасить раньше времени путеводный огонёк. Но сразу подняться к Насте Окунь не решился. Сел на маленькую скамеечку на детской площадке, закурил, не упуская из виду свет в Настином окне и дверь её подъезда. Потом встал и направился к дому.

Медленно, со спокойствием человека, возвращавшегося домой после долгого отсутствия, Окунь поднимался по лестнице, с удовольствием оглядывая стены со смешными детскими каракулями, двери квартир.

У Настиной двери на секунду остановился, перевёл дыхание и нажал кнопку звонка. Тот звякнул нерешительно за дверями. Окунь вновь, уже до отказа, утопил в гнезде чёрную кнопку, и звонок весело, громко затрещал на всю квартиру. Послышались торопливые шаги, обитая коричневым дерматином дверь распахнулась, на пороге стояла Настя.

- Это ты, - совсем не удивилась, пригласила. - Проходи.

- Я вообще-то на минутку, - хрипло произнёс Окунь. -

Поздравить с окончанием школы зашел.

- Спасибо. - Настя спокойно и строго улыбнулась. - Проходи, чего же ты?

- А это удобно? Поздно уже. Что мать скажет?

-Я одна. Мама с Илюшкой и бабушкой уехали в деревню.

Окунь раздумывал: войти или не войти?

Настя поняла его состояние, улыбнулась опять спокойно и уверенно. Окунь отметил, что Настя построжела, повзрослела что ли, стала как-то увереннее, проглядывало в ней что-то рябининское, упрямое и решительное. Окунь часто бывал возле дома Насти, но зайти не решался. Он чувствовал себя виноватым перед Настей, что не бился, не сопротивлялся Одуванчику и его компании, это потом он чувствовал к ним только ненависть, а страха уже не было. Пусть бы кости все переломали, легче было бы Насте в глаза смотреть. А он испугался, безропотно подчинился и этим предал Настю, обманул её.

- Ну что ты? Робкий какой стал, - вновь летучая, знакомая, почти рябининская улыбка, но теперь эта улыбка не раздражала Окуня, как раньше. - Заходи, не держать же дверь открытой.

И Окунь шагнул через порог.

Настя показала ему на комнату, где горел свет, мол, проходи, а сама ушла на кухню, оттуда потянуло слегка газом, видимо, Настя не сразу разожгла горелку.

Окунь опустился в кресло с высокой спинкой, вытянул блаженно ноги, устроился поудобнее и закрыл глаза. Хорошо...

Настя принесла на блестящем подносике две чашки и нарезанный тонкими ломтиками батон на тарелке, розетку с вареньем и вазочку с конфетами. Из чашек в ноздри пахуче ударило  кофе. Окунь раскрыл глаза, увидел, как Настя ловко расставила всё на журнальном столике между креслами. Из торшера струился мягкий зеленоватый свет. На диске проигрывателя была пластинка, звучала прозрачная, легкая музыка Моцарта. Необыкновенным уютом обволакивало Окуня.

-Я сыт, Настя...

- Знаешь, законы гостеприимства обязывают, - она отбросила прядь волос со лба.

Окунь удивился:

- У тебя новая прическа? Как это я сразу не заметил?

- Плохо смотрел, - только усмехнулась небрежно.

Настя отрастила волосы, и сейчас они лежали, стянутые на затылке, узлом. Окунь вспомнил, как она рассказывала, что до пятого класса носила косы, и как Ерошкин дёргал за косы, а Светка Рябинина лупила Ерошкина за это, и поинтересовался:

- Почему косы не заплетаешь?

- Не модно. Да ты лучше кофе пей, не задавай глупые вопросы.

- Не хочу, вот если бы холодненького чего, а? Нет у вас кваса?

Настя поднялась с кресла, ушла на кухню и принесла фаянсовый кувшинчик и стакан, налила в стакан розоватый напиток, подала стакан Окуню, и тот с наслаждением выпил клюквенный морс, аж  крякнул от удовольствия.

- А я завтра тоже уезжаю, - сказала Настя. - В деревню. Буду там к экзаменам в институт готовиться.

Окунь как не слышал:

- Ты почему сегодня к нам не пришла?

- Зачем? Светка завтра придёт и всё расскажет.

- Ага, жди, придёт твоя Светка, с Герцевым она любезничает, - съехидничал, не удержался: в самом деле - Светка, да Светка, других рядом будто нет? - Я её звал к тебе - не пошла!

- Дошло, наконец, до Герцева, - Настя совсем не удивилась сообщению Окуня, спокойно прихлебывала кофе маленькими глоточками. - А Светка всё равно придет, обещала, и придет, - отомстила за ехидство Окуню. - Ты вот зачем пришёл?

- Поздравить с окончанием школы, зачем же ещё?

- Спасибо. Слышала уже. А ещё зачем? - Настя требовала ответ.

Окунь глубоко вздохнул, как под воду собрался нырнуть, сказал:

- Я осенью в армию ухожу. Пока на завод пойду работать. А ты будешь ждать меня из армии?

- Не-ка, - покачала слегка отрицательно головой. - Я не верю тебе. Ненадежный ты. Извини, но это правда.

- Я понимаю тебя и не обижаюсь, - Окунь взял Настину руку, прижал к своей щеке, но Настя высвободила руку, спрятала под журнальным столиком.

Окунь сцепил пальцы на коленях и начал говорить. Медленно, запинаясь, но скоро речь его выправилась, потекла горячим ручейком, и ничто уже не могло остановить Окуня.

Он рассказывал без утайки о себе всё: про своих девчонок, про Одуванчика, про мысли о себе, о Насте. Выплескивал всю свою боль перед Настей, совсем не надеясь на её жалость. Просто ему надо было выговориться до конца, рассказать, что накипело внутри...

Настя молча слушала, думая, как ей быть: и хочется поверить Окуню, и боязно. Была бы здесь Светка... Она в миг бы всё решила. Удивительно, но в Светке уживались одновременно и робкая девочка, и мудрая женщина, в ней словно индикатор какой-то, чуткий к чужой беде. Настя в себе такого сочетания не чувствовала. А Светлана жила по каким-то ей одной известным законам. Вот даже с Серёжкой Герцевым вела себя вопреки логике, не так, как делали девчонки, которые стремились привлечь к себе внимание Герцева - Светка наоборот, постоянно жила с ним в ссоре. Для неё, казалось, существует всего два цвета - чёрный и белый, она чётко знала, что такое хорошо, а что - плохо, и поступала как, по её мнению, хорошо. Окунь говорил, что его мать точно такая же, прямолинейная.

Светка, думала Настя, уже перешла границу, разделяющую детство и взрослость. И Окунь, похоже, тоже подошел к этой границе, один шаг, и он переступит заветную черту, а остальным это ещё предстоит сделать. Светка и Окунь уже получили аттестат зрелости своей способности выстоять перед жизненными невзгодами...

Окунь, пока говорил, ни разу не взглянул на девушку. Он внимательно рассматривал свои худые нервные руки. Водил пальцем по морщинкам ладони, словно читал там всё, что сейчас говорил. И чем больше открывался перед Настей, тем светлее становилось его лицо, а плечи распрямлялись, будто сползала с них тяжеленная бетонная плита, согнувшая спину Окуня в дугу. Наконец выговорился и посмотрел открытым ясным взглядом на девушку. Настя тоже взглянула на Окуня и не заметила в его красивых глазах фальши и обычной усмешки.

- Хорошо, Вася. Я  буду ждать тебя из армии, буду писать тебе письма, - и засмеялась, шуткой разряжая накалённую обстановку. - Всё равно надо будет не о мальчишках думать, а учиться. А тут буду сочетать приятное с полезным. Разве не так?

Ночной город стал для Герцева и Светланы другом.

Сонные улицы и площади молча принимали их и молча провожали, глядя вслед тёмными глазами-окнами. Иногда слышались то грустные, то весёлые песни: выпускники всего Верхнего вышли на улицы города, прощаясь с детством и школой. Но Герцев и Светлана старались не встречаться с шумными ватагами, уходили на самые дальние и тихие улочки. Просто брели, куда глаза глядят, и улицы их привели к реке.

Река была спокойная, спокойная, непохожая на себя, словно невидимый джинн пригладил её воды рукой и остановил бурливое течение. Ни морщинки, ни одной складочки на водном зеркале. Вода - ярко-синего цвета. Это утреннее, ещё не поблекшее от солнца, небо отражалось в реке.

На другом берегу розовели от восходящего солнца катера, дома, обведённые чётко, как чёрной тушью. На розовом фоне золотыми звёздочками сверкали не погасшие фонари.

Сонное царство отражалось в воде. Казалось, кто-то взял да разрезал и катера, и дома, и прибрежные тополя на две половинки, как арбуз, и расположил их по обе стороны береговой линии. Светлана сказала об этом Герцеву. Он хмыкнул удивленно.

- Ну и фантазёрка... Арбуз! Тоже - выдумала! - но, приглядевшись, подтвердил, что, и правда - похоже.

И тут солнце полыхнуло за их спиной красным, ветер спохватился вдруг, резво пробежался по кронам деревьев и водной глади, взбудоражил реку, и она тотчас проснулась, понеслась дальше. А ветер взлохматил волосы Светланы, но ласково, почти нежно погладил по щеке, и Светлана засмеялась:

- Но-но, хулиган!

И опять брели по улицам. Заглянули в полутёмный пока Комсомольский парк, где месяц назад прозвенел им последний прощальный звонок. Школа стояла рядом с парком, притихшая и грустная. Они постояли у будущего, пока ещё в лесах, памятника погибшим в последнюю войну. Сергей вспомнил, что у него в кармане затерялась пара сигнальных ракет, провернул дырочки в картонных боках ракетных гильз, сунул несколько спичек в отверстие - хоть и бросил курить, а спички все по привычке бренчали в кармане - пальнул прямо в голубеющее небо. Герцев сфорсил, пустил ракеты не с камня, а прямо с руки и опалил немного ладонь.

Светлана схватила его руку и начала приговаривать, как в детстве успокаивала её мать: «У сороки боли, у вороны боли, у волка боли, у лисицы боли, а у Серёженьки, хорошенького мальчика, заживи...»

Сергею было приятно касание лёгких пальцев, захотелось обнять и поцеловать Светлану, но взвизгнули неподалеку тормоза - на ракеты примчался ночной патруль, и нарушителям ночной тишины пришлось улепётывать от милиционеров.

Они миновали несколько кварталов. Светлана, задыхаясь, еле поспевала за Сергеем и отстала бы, если б он не сжимал крепко руку девушки и не тащил, как на буксире, за собой. Наконец, решили остановиться, потому что уже не было сил, от бешеного бега отчаянно колотились сердца, готовые ускакать от своих бесшабашных хозяев. Оба одновременно посмотрели друг на друга и расхохотались, Светлана осмотрелась и засмеялась еще звонче:

- Ох, Сережка! Ведь это же наша Лесная! А вон там, смотри, наш дом!

Они подошли к Светланиному дому, остановились под её окнами, Светлана подошла к берёзе, обняла белый ствол, погладила по коре:

- Это моя подружка - Белочка! Слышишь, она говорит нам: «Здравствуйте». Поздоровайся с ней, Серёжа, поздоровайся!

- Фантазерка! - усмехнулся снисходительно Сергей, однако поднял руку, ощутил прикосновение гибких веточек, и ему почудилось, что, и впрямь, берёза будто пожала ему руку.

Чудеса! Да и правда, уж не колдунья ли эта сероглазая?

- Этой берёзке столько же лет, как и мне! Ее мама посадила, когда я родилась. А вот Володькин клён, Алёшкин тополь, Людмилкина рябина... Это мама так решила, пусть, говорит, растут деревья. Нас, говорит, не будет, детей наших, а деревья будут расти и расти, словно мы все живём.

- А ведь, и правда - здорово. Нас не будет, а на земле кто-то вместо нас останется, - задумчиво произнес Сергей. - Молодец у тебя мать!

Он заглянул в острые Светкины глаза и признался:

- Света, я не через месяц уезжаю, а через три дня...

- Уже?

- Понимаешь, дядька у меня в Череповце живёт, писал, чтобы я пораньше приехал, огляделся. Он же в военном училище работает. Я  сначала не хотел тебе говорить, а потом подумал: нечестно так, и сказал.

- Ну и правильно сделал, что сказал. Знаешь, до смерти не люблю тех, кто врёт да изворачивается. Лучше горькая правда, чем неопределённость. Я так думаю.

- У нас целых три дня впереди, - промямлил Герцев.

- Да, конечно, три дня - почти вечность! - с горькой иронией сказала Светлана, фыркнула по привычке носом, голос её позвончал: - Серёжа, вот уедешь ты... Я  прошу: помни обо мне, знай, что я есть, и что, - она запнулась, долгим пристальным взглядом смотрела на Сергея, словно решала совершить что-то трудное, но нужное. - И что я люблю тебя...

Сергей оцепенел. Вот она и сказала. Первая сказала, как он хотел. «А я? Я люблю?» - подумал. Всё как-то стремительно завертелось, он и опомниться не успел, не привык, что рядом есть верная, надёжная девушка с чудесными глазами, которые просто невозможно обмануть, такие они доверчивые и всё понимающие. И эта девушка сказала, что любит его. А он?

- Ой, Серёжа, я такая счастливая! - Светлана приподнялась на цыпочки и поцеловала Сергея. А он стоял - руки по швам, ужасно глупый и растерянный, не обнял Светлану, как хотел сделать часом раньше, он просто не знал, что делать, что сказать, а лгать не хотел. И как тогда, в пустом классе, старательно подыскивал слова и не мог найти.

Улыбка погасла на лице девушки, Сергей увидел, что её глаза стали наливаться гневом и обидой.

- Ты не любишь меня, Сергей! - отшатнулась, прижалась спиной к березе. - Зачем мы провели этот день вместе? Зачем? Почему ты так сделал? Пожалел, да?

- Свет, ну погоди, Свет, ну я сам не знаю... Всё так неожиданно, быстро, - бормотал Сергей, ненавидя самого себя. Весь день он был как в тумане, ослеплённый счастливым сиянием девичьих глаз, а вот сейчас ему показалось, что он обманывал её и себя. - Ну, Свет... Я писать буду... - бубнил и бубнил.

А Светлана, белее своей берёзы, обнимала обеими руками её ствол, словно умоляя защитить себя, укрыть, с ужасом и болью смотрела на Сергея и медленно, не вспышкой, как раньше, краснела от стыда за все ласковые и нежные слова, сказанные Сергею. Ей было почему-то мучительно стыдно сейчас, так стыдно, словно залезла в чужой карман, и её уличили в этом. «Боже, что же это?» - билась мысль.

- Уйди... - прошептала Светлана дрожащими непослушными губами, простонала, мотая головой, как от боли. - Уйди, прошу тебя. Уйди!

Как медленно тащится поезд в последние минуты перед станцией!

Светлана Рябинина жадно всматривалась в низкорослые пристанционные постройки, искала знакомые лица среди встречавших поезд, торопила неповоротливую железную гусеницу: ну же, ну... скорее!

Вот и вокзал. Маленький неказистый деревянный домишко, со всех сторон окруженный молчаливыми застывшими тополями. Они, эти старые тополя, привыкли к ежедневной сутолоке встреч и расставаний и равнодушно стояли, не шелохнув ни одной веточкой.

Светлана, подхватив чемодан, выскочила из духоты вагона на перрон, задохнулась от морозного воздуха и увидела мать.

Августа Фёдоровна стояла в нескольких шагах от неё, сжав руки в кулачки на груди, тревожно шарила глазами по лицам, искала Светлану. Она была в стареньком тёмно-зелёном пальто с чёрным котиковым воротником, в шали, уже давно потерявшей ворс. Мама, мамочка, до чего же ты постарела за эти два года, что не было Светланы дома! Зимой - учёба в университете, куда она всё-таки решилась поступать после окончания школы, летом - работа в стройотряде. Правда, была прошлой осенью Светлана дома, но это была страшная, печальная необходимость.

Августа Фёдоровна увидела Светлану, протянула свои сухонькие руки в синих вязаных рукавичках ей навстречу. Заштопанная дырочка на правой рукавичке больно резанула Светлану по сердцу: мать отказывала себе во всем, чтобы помогать ей и Володьке, который учился в медицинском институте. Августа Фёдоровна прильнула к дочери всем своим худеньким телом, упрятала заплаканное лицо в пушистый воротник её пальто.

- Мамочка, милая моя, роднулечка! - Светлана тоже всхлипнула и крепче прижала к себе мать. - Мамочка, милая моя мамочка, лучше всех ты у меня, мамочка...

- Свет, а Свет! Меня тоже обними! - кто-то повис сзади на Светкиной шее. Она оглянулась и увидела Лариску Кострову: располневшую, похорошевшую, рот в улыбке до ушей и счастливые глаза. А рядом переминался с ноги на ногу в легких туфельках франт Андрей Горчаков, он и в школе старался всегда одеваться по моде, раскручивая родителей на полную денежную катушку, а как стал самостоятельным, главой семьи, развернулся вовсю. - Лариска! Граф Горчаков! Вы ли это? Лариска, тебе на пользу мужнин хлеб, ишь как раздобрела! Пышная! А ты, Граф, всё форсишь?

Лариска зарделась, а Горчаков смущенно кашлянул:

- Да у нас, понимаешь, ещё ребеночек будет.

- А Дениска ваш где? Я ему подарок привезла.

- Дома, холодно же, - озабоченно ответил Горчаков. - А ты-то, ты ли это, Светка? - он облапил Светлану, хотел чмокнуть в щеку, но девушка увернулась, погрозила пальцем:

- Не стыдно? При жене целоваться лезешь!

- Светка, ты такая стала... - Горчаков повертел в уме слова, подыскивая подходящее. - Стала такая шикарная девочка! Честное слово, я бы на тебе женился, если бы не Лариска, понимаешь.

- Ох, и болтун же ты! - Лариса шутя нахмурилась, приказала строго. - Бери лучше чемодан да пошли, а то закоченеем тут от холода.

Горчаков одной рукой поднял с земли чемодан, другой - бережно подхватил под руку жену.

Светлана обняла мать, пошла следом за Горчаковыми, Августа Фёдоровна семенила рядом мелкими шажками. С болью Светлана отметила, что и походка изменилась у матери за прошедшее время, стала суетливой и неуверенной.

- Пойдём пешком? - попросила Светлана спутников. - Хочется город с моста посмотреть.

Горчаков вопросительно посмотрел на жену, ожидая, что скажет его ненаглядная Ларисочка.

- Ладно, идите, а я в автобусе поеду. Светка, а ты приходи к нам вечером обязательно. Мы тебе сюрприз приготовили, - и перемигнулась таинственно с мужем.

С моста открывался замечательный вид. Старый вокзал, заснеженные тополя и кусты акаций вдоль перрона. Правее вокзала дымили трубами деревянные домики с горящими от заката окнами. На крышах домов - розовые косые полосы: след заходящего солнца; дым недвижимыми столбами торчал над крышами - к морозу, видимо, «выстолбило». Ночь медленно с востока наползала на город, зажигались огни.

Светлана смотрела на город, вглядывалась в знакомые с детства очертания строений: вон кинотеатр виден, а вон улица, ведущая к площади, где Герцев руку опалил, пустив ракету с руки, видна и крыша их школы... А среди знакомых крыш появились всего две новые - за два года Верхний не очень вырос.

- Какой он маленький, наш городок, - вдохнула Светлана полной грудью морозный воздух, засмеялась. - Хорошо!..

- Да уж... Это тебе не Ленинград, - хмыкнул Горчаков. - Нет, понимаешь, простора. И погодка, понимаешь, не та. Пошли скорее.

Горчаков занёс чемодан к Светлане в квартиру, которая встретила их монотонным тиканьем часов и звонкой тишиной. Под ноги бросился серый мурлыкающий комок, пушистый и мягкий.

- Барсик! Милый кот! - обрадовалась Светлана, схватила его на руки, притиснула к себе так, что кот взвыл дурным голосом, вырвался и умчался в комнату, распушив хвост.

- Ну, я пошёл... - Горчаков поставил чемодан у стены. - Приходи к нам сегодня вечером. Обязательно. Найдёшь? Это всего две остановки от площади Ленина, новый микрорайон. Почти рядом с Настиным домом. Приходи, смотри, а то, понимаешь, Лариска мне голову оторвет, скажет, нагрубил, небось, чего, вот Светка и не пришла. Она, понимаешь, такая вредная стала. Я иногда думаю: какие вы все девчонки хорошие, а как жёнами станете, спасенья нет! - Горчаков засмеялся басовито, и Светлана удивилась: гляди-ка, и голос у Графа переменился.

- Приду, приду...

Хлопнула дверь за Горчаковым. Светлана повернулась к Августе Фёдоровне, которая успела уже раздеться, и крепко-крепко обняла её:

- Здравствуй, мамочка!

Мать заплакала, худенькие плечи ходуном заходили под руками Светланы.

- Не надо плакать, мама. Всё образуется. Теперь мы с тобой вместе. Я буду работать, ты по дому хлопотать. Проживём втроём с Барсиком, - говорила Светлана ласково, вытирая слёзы матери платком.

- Володя обещался тоже приехать...

- Мама, зачем ему приезжать? Ведь у него в институте нет заочного отделения! Пусть учится!

- Он сам так решил. Написал, что приедет после зимней сессии.

- Мама, но я же приехала! Прикажи ему и дальше учиться!

Августа Фёдоровна улыбнулась сквозь слёзы:

- Прикажешь вам, как же... Вот приедет, тогда и решайте, - вздохнула шумно. - Сорвала я тебя с учебы, теперь жалею. Уж так отец хотел, чтобы ты училась. Как письмо, бывало, придёт от тебя, всё соседям хвастался, как ты учишься хорошо. А газету, что ты прислала со своей статьей, до дыр прямо зачитал. И пенсию как получит, так сначала тебе деньги посылал, а уж потом Володе...

- Я и буду учиться, только на заочном. Разве я не писала тебе, что Луговой приглашал меня в редакцию?

- Ох, трудно будет тебе, Светочка... Подумай хорошенько. На самом-то бы деле старшим надо дать тебе доучиться.

Люда с Алёшей уже на ногах крепко стоят, вы с Володей и остались пока не у дел. Володе надо быть со мной. Он мужчина, ему легче устроиться...

- И не думай об этом! Пусть в нашей семье свой врач будет! - Светлана закружила мать вокруг себя, как делала это в таком, казалось бы, далёком детстве. - Конечно, трудно будет! Ясно дело! Но сейчас никуда не поеду, и вообще - я есть хочу!

Августа Фёдоровна, отбиваясь от дочери, тоже стала улыбаться ясно и спокойно. Это хорошо, что дочь не унывает, значит, всё уже продумала, решила, и её не отговоришь, уж это Августа Фёдоровна хорошо знала.

- Ты хоть разденься, горе мое, не в гости же пришла - домой, а я пойду обед разогрею, всё у меня готово, только выстыло уже, наверное, - и Августа Фёдоровна засеменила на кухню.

Светлана разделась, унесла чемодан в свою комнату, решив разобрать его завтра, потом вышла в зал.

На стене, прямо над инкрустированным полированным шахматным столиком, висел большой портрет отца с чёрной лентой в правом верхнем углу рамки.

- Папа... Вот я и дома, - мысленно поздоровалась Светлана. Горячие струйки слёз побежали по щекам. Год прошёл, как умер отец, но Светлана полностью так и не осознала, что отца уже нет, и никогда не будет он сидеть рядом с этим столиком в кресле, читать газету или играть в шахматы сам с собой.

Отрывочно и смутно Светлана помнила, как хоронили отца. Помнила строгие и скорбные лица родных, друзей отца, видела ясно окаменевшую в горе мать, заплаканные глаза сестры, замороженные скулы братьев. До сих пор ощущает Светлана на ладонях холод мёртвого, чужого тела, когда прикоснулась к бледно-мраморному лбу отца. Этот холод пронзил её с ног до головы, заставил так содрогнуться от ужаса, что Светлана не смогла заставить себя поцеловать мёртвые губы отца на сумрачном гулком кладбище, лишь, прощаясь перед тем, как навеки отгородили отца, нет, не отца, кого-то чужого, равнодушного ко всему, крышкой, она слегка коснулась пальцами холодного лба отца и тут же отдернула руку. А теперь поняла: отца нет.

Светлана тщательно вытерла слёзы и пошла на кухню: мама не должна их видеть. И так она истерзалась одна за этот год, даже ростом стала меньше, суетливее, лицо постаревшее, в морщинах, плечи ссутулились, стали горбатыми. И глаза - чуть что, сразу же наливаются слезами.

- Ничего, - кивнула Светлана себе в зеркало. - Проживём, всё будет нормально!..

Двухкомнатная квартира Горчаковых находилась на пятом этаже нового кооперативного дома.

Светлана ещё не бывала в квартире, куда Горчаковы переехали всего полгода назад. Светлана с любопытством осматривала жилище подруги: неплохо устроились Горчаковы, очень даже неплохо, и солидно.

В обеих комнатах современная мебель, на кухне - новый гарнитур из светло-голубого, почти белого пластика, в прихожей ровно светятся две неоновые лампы. На полу в комнатах мягкие ворсистые ковры, приятно по ним ступать.

Светлана, сидя в удобном, но очень тяжелом кресле, наблюдала за Ларисой, как она легко, но в то же время осторожно двигалась по комнате, прислушиваясь иногда к тому, кто жил в ней. Годовалый Дениска уже спал, наигравшись. Горчаков развалился в другом кресле, читал какую-то потрёпанную книгу.

В длинном широком халате Лариса была похожа на матрёшку, в сущности, так это и было, ведь в ней жил маленький человечек, который должен был скоро появиться на свет. В каждом движении Ларисы чувствовалась уверенность хозяйки дома, довольной собой, и всем, что есть в доме. Она была полна удовлетворением своей сытой и благополучной жизни, и, похоже, ей нет дела до всего, что творится за стенами её семейной крепости. Где мечты её о голубых таежных далях, о романтике дальних дорог и геологоразведке, о звании мастера спорта по легкой атлетике, ведь в школе она имела первый разряд по прыжкам в высоту и длину. Где те мечты?

«Может, так и надо?» - думала Светлана, окидывая взором стены, цветной телевизор, магнитофон-кассетник, который негромко «мурлыкал» у ноги Горчакова, софу, накрытую покрывалом с длинным серебристо-серым искусственным мехом.

«Может, счастье именно в том, чтобы иметь свой дом, уютное гнездо, любящего мужа? И не надо ни к чему стремиться? Зачем нужна мне эта беспокойная журналистика, зачем нести людям свои мысли, в которых слышен стук собственного пульса? Может, прав был Юрка Торбачёв, когда советовал стать экономистом? Ну, допустим, буду я бухгалтером... А дальше что? Дом - работа - магазины - дом - работа? Вечный круг, из которого никогда не вырвешься, как цирковая лошадь, будешь скакать по раз Очерченному кругу, а в душе – тишь, гладь, да божья благодать? А на работе будешь считать часы, минуты, секунды до конца рабочего времени, так она тебе опостылеет... Может, лучше иметь в руках маленькую синицу, чем мифического журавля - мечту в небесах, выйти замуж за Олега, он весной из армии придет? Но разве можно жить подобно улитке, спрятавшейся в раковине, и медленно-медленно ползти по жизни, не видя ничего вокруг, кроме своего благополучия? Я так не могу...»

- А хорошо вы устроились, - Светлана похлопала по кожаному подлокотнику кресла.

- Да! - Лариса улыбнулась самодовольно. - Горчаков хорошо зарабатывает, родители помогают: квартиру вот кооперативную купили, мебель достали. Свёкор сказал, что года через два подарит Горчакову машину, мы и гараж уже строим. Недалеко, почти во дворе. Надо пользоваться случаем, пока разрешают, - озабоченность мелькнула на её лице. - А то, говорят, скоро гаражи будут строиться только за городом. Уф! Устала я, - Лариса присела на краешек софы.

- Посиди, Ларисочка, отдохни, - откликнулся Горчаков, не отрывая глаз от книги.

Светлана усмехнулась: Горчакову сейчас как никогда подходило школьное прозвище - Граф.

- Андрюш, сходи, посмотри, как там Дениска, не раскрылся? - попросила его Лариса.

Горчаков поднялся с недовольной миной на лице, сходил в другую комнату, вернувшись, плюхнулся в кресло.

- Граф, какой же ты худющий стал!

- Да... станешь тут худющим, - проворчал Горчаков, по-прежнему глядя в книгу. - Женушка измордовала, да учеба...

- Измордуешь тебя! - сверкнула в его сторону глазами

Лариса. - Где сядешь, там и слезешь.

Но всё-таки Светлана поняла, что Лариса командует своим мужем, как пожелает.

- И не лень тебе учиться, Граф? - подначивала Светлана. -

Трудно же.

- Трудно... - тяжелый вздох был красноречивее всех слов.

- Да вот она все пилит, - кивнул Горчаков на Ларису. - Нужен ей, понимаешь, муж начальник. А зачем? Я сейчас больше любого инженера зарабатываю. Сама, понимаешь, в торговый техникум пошла, а меня в институт париться на пять лет запихнула.

- Чего же ты, Лариска, в торговый пошла, ты же в геологический хотела?

- А почему бы и не пойти? Товаровед - специальность для семьи полезная. Да и в городе у нас, уезжать не надо.

А геология... - смутная тень мечты промелькнула на её лице. -

Ерунда это все. Костры, романтика. Да там от тоски помрёшь, комарьё загрызет. А ты как? Мы всё о себе, да о себе. Надолго домой?

- Надолго.

- Ой, неужели университет бросила? - Лариска всплеснула руками, прижала их к груди.

- Что ты! Просто на заочное перешла, мама же одна, трудно ей.

- Ничего, Светка! - подал голос из-за книги Горчаков. - Самое хорошее в заочной учебе то, что из дому два раза в год вырываешься. Красота - ни жены, ни детей.

- Ох, ты, ох, ты! Красота ему! - подбоченилась Лариса, готовая разозлиться. - А чего тебе там ещё и делать, если я все контрольные за тебя пишу! Ишь, он дома заработался!..

- Да ладно тебе, Лариса! - Горчаков замахал руками, мол, всё, всё - сдаюсь!

- И правда, Лариса, чего ты на него накинулась? - вступилась за Горчакова Светлана. - Как вот ты одна будешь с двумя карапузами, когда Андрея в армию возьмут? Он же не служил ещё?

- Нет. Сначала в институт поступил, потом поженились мы, и Андрюшка на заочное перешёл, а перед самым призывом руку сломал, у нас уже Дениска был. Дали ему отсрочку. А теперь вот двое будет, может, и совсем не возьмут.

- А наши-то где все? Поразъехались, я и не знаю, кто где.

- Окунь служит.

- Знаю, - кивнула Светлана, - Настя писала.

- Прошлым летом Окунь в отпуск приезжал, и Настя как раз дома была, всюду вместе ходили, Окунь аж цвёл, светился.

А знаешь, он очень изменился, говорил, подумывает о сверх-

срочной службе, пока Настя учится, может, и сам будет учиться, в военное поступит.

Светлана снова кивнула:

- Я рада за Настю.

- Сутеев пробился в мореходку. Тоже приезжал: важный такой, в морской форме. Оленьков на границе служит, Ольга здесь, в городе, учится заочно в юридическом. Колька Чарышев на механическом свой срок дорабатывает, Томочка уехала куда-то к родным, с Колькой так и не помирилась...

- Ну, а Осипова?.. - осторожно спросила Светлана, боясь услышать от Ларисы, что она вместе с Герцевым.

- Ой, а Инфанта... - засмеялась Лариска. - Тут целая романтическая история, весь город год об этом только и сплетничал. А вообще - поделом ей. Она ведь на первом экзамене в медицинский засыпалась, непонятно - почему, ведь хорошо училась. Ну, а тут в часть её отца приехал один офицер после училища...

- Тот, что зимой был?

- Да нет, другой! - махнула досадливо Лариска рукой. - О том ни слуху, ни духу, канул в прошлое. Мы ведь с ней вместе в роддоме были, она всё и рассказала. И про то, почему её тогда зимой десять дней не было... - Лариса замялась, не зная, как сказать незамужней подруге о деле, для неё обычном. - Ну, в общем, забеременела она тогда. А куда же деваться? Ну, и...

- Да ясно мне! - прекратила ее мученья Светлана. - Рассказывай дальше.

- Тот парень, как узнал, что Витка забеременела, и писать перестал. А Костя, этот новый, сразу предложил жениться. Она согласилась, работать наша Виточка не разбежится, а в институт не поступила. Сказали об этом отцу, он сначала не соглашался, но у Витки был железный аргумент - она опять подзалетела, уже от Кости. Отец расстроился, конечно, но свадьбу сыграли. И в роддом мы с ней в один день попали...

...Они родили в один день, даже в одной палате оказались, где уже было несколько рожениц.

Все сразу же перезнакомились, со смехом вспоминали прошедшее, и громче всех смеялась Инфанта. Она безумолку о своём Косте рассказывала, как он её любит. Все были после родов тощенькие, смешные, а Инфанта - хоть бы что, даже румянец во всю щеку. Она и в порядок привела себя быстрее всех: причёску соорудила, подкрасила губы, подвела глаза и уселась возле окна ждать своего Костю. Но он в тот день не приехал.

На следующее утро впервые принесли ребятишек на кормление, и все тут же занялись своими смешными (Ой, Светка, ты даже представить не можешь, какие они были все сморщенные, маленькие, красные!..) новорожденными. Женщины тянули руки навстречу медсестре, которая принесла малышей, подхватывали тугие сверточки, укладывали рядом с собой и... Большинство из них, первородок, не знали, что делать со своими сокровищами. Лишь одна роженица сразу же заворковала над своей третьей дочкой. А другие, вроде бы и знали всё, но не имели опыта и охотно принимали советы многодетной мамаши, и это – кормить малыша - так  удивительно, странно, непривычно (Ты, Светка, и представить себе этого не можешь!) и прекрасно. Занятые своими заботами, они и не заметили, что Витка лежит спокойно на спине, а её малыш, рекордсмен по росту и весу, лежит не кормленный.

Пришла медсестра, улыбаясь, стала спрашивать, как прошло первое кормление. Отвечали ей охотно и радостно. Подошла и к Инфанте: «Ну, как твой богатырь? Ух, и хороший же у него аппетит. И такой спокойный парень!» - «А я не знаю, - ответила Инфанта. - Я не кормила его», - «Неужели грудь не взял? Или молока нет? А по виду – молочная», - «Я не давала ему грудь», - спокойно ответила Инфанта.

Женщины уставились на Инфанту, как на привидение, а медсестра покачала укоризненно головой и вышла. Короче, Инфанта отказалась кормить своего малыша по той причине, что боялась испортить грудь и фигуру, мол, муж привык видеть её красивой.

Никто не разговаривал с ней в тот день. Но во время вечернего кормления всех удивила Катя, самая тихая и неразговорчивая женщина. Она всегда лежала, отвернувшись к стене, и не принимала участия во всеобщей женской болтовне.

Медсестра по секрету сказала, что у неё месяц назад разбился на мотоцикле муж, и никого в городе нет из родных.

Вечернее кормление было уже четвертым по счету - ребятишек приносили каждые три часа, и лишь Виткин мальчик не попробовал ещё материнского молока, но медсестра снова принесла ребенка Витке: вдруг одумалась. А та только хмыкнула, мол, «искусственником» вырастет, ничего страшного в том нет. Медсестра ничего не ответила ей, только презрительно посмотрела и пошла к двери, так и не положив к Инфанте сына. И тут (Нас как молнией грохнуло!) Катя и говорит, негромко так, но услышали все: «Давайте я его покормлю». Медсестра просияла, вопросительно глянула на Инфанту, а та в ответ: «Пусть кормит, если охота, я не возражаю». И в тот момент маленькая, неказистая Катя показалась всем в палате необыкновенно красивой. (Нет, ты только, Светка, подумай: отказалась кормить своего сына!).

На следующий день пришла в палату заведующая, всегда такая строгая и неприступная, она несла в вытянутых руках вазу с белыми каллами. Мы так и ахнули: заведующая нарушила свой запрет - иметь в палате живые цветы. А следом шла медсестра и несла в кульке апельсины, хотя есть эти фрукты было строжайше запрещено, чтобы у детей не возник диатез. Катя, когда они остановились рядом с её кроватью, растерялась: «Это не мне», - «Тебе, дорогая, тебе. Поверь мне, старой женщине, тебе, и от очень хорошего человека», - сказала заведующая.

И покатились денечки... Бешеная карусель из кормлений, процедур, осмотров. И каждое утро Кате кто-то передавал апельсины и каллы, а палата стала походить на цветочный магазин, потому что на каждой тумбочке стояли цветы, а у Кати в прикроватной тумбочке было килограммов пять-шесть апельсинов, к которым она не притронулась. Только Инфанта не брала цветы от Кати, она ожидала своего Костю, но тот не приходил...

И вот наступил день выписки. С утра (Ой, какое это было чудесное утро, Светка, ясное, голубое, счастливое!) начали приезжать отцы на машинах, все важные, надутые, с цветами в руках, с конфетами (А Горчаков-то мой, представляешь, явился на «газике»!). Самой первой позвали из палаты Катю. Медсестра прямо-таки сияла, вызывая Катю, а Инфанте сухо кивнула: «За вами тоже приехали».

Обе ушли. Катя со слезами на глазах, а Инфанта спесиво задрала голову, даже не попрощалась.

Женщины прилипли к окнам - не отдерёшь. Любопытство грызло всех со страшной силой. У крыльца роддома стояли две «Волги», за рулем обеих сидели солдаты. В одной - ясно, приехал за своей Инфантой загадочный Костя, а вот другая машина - для кого?

Первой на крыльцо вышла Инфанта, следом шли её родители, потом высокий офицер с ребёнком на руках, а следом - растерянная Катя точно с таким же свертком в руках, как у военного. Инфанта - зарёванная, вместе с родителями села в одну машину, а офицер и Катя - в другую. Он даже не посмотрел на Инфанту, зато улыбался светло Кате. К ним подскочил шофер-солдат, помог Кате сесть в машину. Инфанта всё смотрела на них, пока отец сердито не окликнул её из машины. И они уехали...

- А ребёнок Инфанты? - не выдержала Светлана. - Где он?

- Дело, оказывается, было так. Нам уж потом заведующая рассказала, я-то своего Графа на «газике» до вечера ждала, он не то, что другие, не спешил за женой, «газик» и то еле выпросил, - Горчаков при этом что-то невнятно проворчал, а Лариса продолжила рассказ про Викторию Осипову: - Костя приехал к Инфанте на следующий день после родов, цветы ей привёз, те, первые... Заведующая пригласила его к себе в кабинет, все рассказала, просила повлиять на жену. Костя думал, думал и сказал, чтобы цветы передали той женщине, которая кормит его сына. Он и приезжал каждый день, цветы привозил - специально договаривался с проводниками из Свердловска, и апельсины тоже от него. Родители знали, что Костя бывает в роддоме, но отец запретил матери говорить об этом Инфанте, велел сказать, что он в командировке. Не знаю, как уж мать смолчала, ничего не сказала, но все плакала, уговаривала Инфанту начать кормить малыша.

- А малыш-то где? И сама Витка?

Лариска, довольная, что заинтриговала подругу, попросила Горчакова принести альбом с фотографиями.

Горчаков ушел в спальню и принес пухлый семейный альбом, такой толстый, что корки его топорщились в разные стороны, стремясь откинуться. Лариса открыла альбом, показала, какой Дениска был совсем маленький, его первые шаги, капризы, шалости, улыбки и слёзы.

- А вот это, - Лариса взяла в руки фотографию молодых людей с двумя улыбчивыми малышами на руках. – Вот это - Катя, это - Костя, а это Максимка и Эдик, их дети.

- Постой, постой... Они что - поженились? - догадалась Светлана. - А как же Инфанта?

- Конечно, поженились! Костя сказал, что ему не нужна такая жена, которая не любит его детей. И предложил Кате выйти за него замуж, сказал, что усыновит её сына. Сначала Катя отказывалась, но привыкла уже к Эдику, так она Виткиного сына назвала, он же у неё был, пока Костя развод оформлял, ну, а потом согласилась. Вот видишь, какие у них мальчишки, Катя писала, что ждет ещё одного ребенка, девочку... А ведь похожи мальчишки друг на друга, правда?

Они, и впрямь, были похожи - светловолосые, большеглазые.

- Да... Не завидую я Инфанте.

- Чего уж завидовать! - фыркнула Лариса. - Такого парня потеряла. А знаешь, по-моему, они и не ужились бы. Костя серьёзный, самостоятельный, а Витка - сама же знаешь. Я иногда думаю, а может, Эдька и не его сын. Вот я бы Дениску своего ни за что не бросила, и Горчакову бы не отдала, если что, а Инфанта...

- Она же могла сына через суд забрать.

- Она не судилась, отказалась. Отец, наверное, заставил. Он и Косте помог перевестись в другую часть, Катя усыновила Эдьку, теперь у Эдика и Максимки есть папа Костя и мама Катя! Да! Я совсем забыла о сюрпризе! Андрюш, принеси!

Горчаков опять, что-то ворча, встал и ушёл, принес Ларисе какой-то конверт, а сам плюхнулся в кресло.

- Держи. Вот он, сюрприз, - и Лариса вынула из конверта ещё один, сложенный вдвое.

Светлана сразу же узнала мелкий закорючистый почерк Сергея Герцева. У нее забухало громкими ударами сердце, тёплая волна окатила её с ног до головы, но она, нахмурившись, сказала:

- Порви и выбрось.

- Э-э-э, нет, - погрозила пальцем подруга. - Нам дан наказ, чтобы ты обязательно прочла это письмо. И при нас. Читай!

Светлана покачала головой:

- Не могу...

- Читай, а то сама сейчас прочту. Вслух! - пригрозила Лариса.

- Дома прочту...

- Обманешь! Читай здесь!

- Ты мне в няньки нанялась? - рассердилась Светлана. - Сказала - дома прочту, - она заторопилась домой.

Письмо жгло руки, гнало прочь от друзей, в темноту.

- Горчаков! Проводи Светку! - приказала Лариса мужу, а Светлане строго заявила: - Если не прочтёшь это письмо, то будешь самая глупая на свете!

Августа Фёдоровна давно уже спала, а Светлана сидела с раскрытой книгой в руках, где лежало на развороте письмо Сергея, всё - в голубых размывах. Строки нельзя было разобрать, но Светлана знала наизусть каждое слово, и кляксы от её слез не мешали повторять про себя письмо Сергея.

Память уводила назад на выпускной вечер, в тот первый и последний её счастливый день...

Она тогда не пошла на свидание, как договаривалась с Герцевым сначала. Это было ни к чему. И так всё ясно, зачем же лишний раз мучить себя.

Герцев уехал. И неожиданно стал присылать письма. Он писал часто. Но Светлана не знала, о чём он писал. Она брала каждое письмо Герцева, рвала на мелкие клочки и бросала в топку титана, глядела, как жадный огонь лизал красным языком обрывки бумаги, и ревела, видя, как вспыхивало письмо, трепетало загубленной птицей.

А потом и сама уехала, и письма перестала получать, но как ни старалась, Сергей не забывался, вечно был рядом, даже если шёл с ней другой парень...

Светлана опять начала читать письмо: «Ершистая моя, здравствуй! Я очень часто писал тебе. Я думал, ты всё поймёшь. Но ты не отвечала. Наверное, даже и не читала мои письма... - Светлана почувствовала, как вновь по щекам побежали слёзы, и одна из них упала на письмо. - Это похоже на тебя. Наконец решил написать Лариске. Она упрямая, заставит прочитать. Света! Я люблю тебя! Я понял это, когда уехал. Пробовал и с другими девушками дружить, чего уж тебя обманывать, но ты, казалось, следила за мной, смотрела вслед, а в ушах постоянно звучали твои слова: «Знай, что я есть, что я люблю тебя...» Светка, Светка, я и не подозревал, что глаза твои для меня и поддержка, и суровый суд. Скоро я приеду в отпуск. Я очень хочу поговорить с тобой...»

Тихо падал снег и плавно, нехотя ложился на землю. Весь парк похож на заснеженное сказочное царство. Сосны и тополя, как добрые великаны в белых шапках набекрень, махали узловатыми сучьями-руками и едва поскрипывали от ленивого ветерка: «Доброоо пожжжаловать... Доброооо...»

Светлана стремительно шла по центральной аллее. И вдруг остановилась. Навстречу ей шагал Герцев: высокий, в ладно подогнанной шинели, на плечах - курсантские погоны с золотистой каёмочкой.

- Ну, ёрш, здравствуй... - Сергей сам не узнал свой голос, такой он стал чужой и непослушно-хриплый. Вчера он позвонил Светлане. Она ответила спокойно: «Редакция». А он молчал и слушал, как в трубке звучало нетерпеливо: «Алло, слушаю вас, говорите!». И вдруг догадалась, замолчала, а потом нерешительно спросила: «Это ты?»

- Здравствуй, - Светлана уткнулась носом в колючую шинель.

Сергей обеими горячими ладонями приподнял её лицо и поцеловал в заплаканные, счастливые и такие необходимые ему глаза.

1992 год, г. Волжский.

(2008, издание исправленное и дополненное)

Table of Contents

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ