Annotation

Адам Девериль виконт Линтон, герой войны с наполеоновской Францией, после тяжелого ранения возвращается в родовое поместье. За время отсутствия Адама умер его отец, поместье заложили, мать и сестры влачат жалкое существование. Единственный вариант рассчитаться с долгами – женитьба на дочери богатого предпринимателя, желающего дать своему чаду аристократический титул.

- Джорджетт Хейер

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

Джорджетт Хейер

Смятение чувств

Пэту Уолласу с любовью

Глава 1

Библиотека в поместье Фонтли, подобно большинству основных помещений в вытянутом здании, бывшем когда-то монастырем, выходила окнами на юго-запад, откуда открывался вид на запущенные сады и кленовые насаждения, служившие защитной лесополосой и заслонявшие от взора однообразие простирающихся дальше топей Даже солнечным мартовским днем свет не заглядывал в готические окна, отчего и комната, и ковер, и шторы, и тисненые кожаные корешки книг в резных шкафах казались такими же сумрачными, вылинявшими, как и униформа человека, который недвижно сидел за письменным столом, сцепив руки на кипе бумаг, и не сводил взгляда с желтых нарциссов, кивавших на ветру, устремлявшемся за утлы здания и проносившемся, подобно тени, над некошеной лужайкой На униформе, такой же вытертой, как и ковер, виднелись желто-коричневые нашивки и серебряные галуны 52-го полка, но, при всей своей поношенности, она казалась какой-то еще и несообразной, неуместной в этой тихой комнате, впрочем, таким же неуместным чувствовал себя и носивший эту форму человек Однако человек этот не должен был чувствовать себя так, дом в Фонтли был местом его рождения и принадлежал ему, но его взрослые годы прошли в местах, весьма отличающихся от тихих топей и пустошей Линкольншира, а переход от величия Пиренеев был слишком внезапен и сопровождался обстоятельствами слишком ужасными, чтобы казаться ему чем-то иным, нежели просто дурным сном, от которого его вот-вот поднимет на ноги команда «в ружье!», или побежавший в панике мул, поваленный оттяжками его палатки, или просто бивачная суматоха на рассвете.

Письма из Англии настигли его в последний день января. Сначала он прочитал письмо от матери, написанное в смятении от тяжелой утраты и доводящее до его сведения через едва различимую череду наползающих друг на друга строчек, что его отец умер. Никогда не удостаиваясь большего, нежели шапочное знакомство с покойным виконтом, он был скорее потрясен, чем опечален. Лорд Линтон, хотя и был грубовато-добродушным и благожелательным, когда сталкивался с кем-либо из своих отпрысков, не был наделен семейными добродетелями. Он предпочитал общество своего близкого друга принца-регента обществу собственной семьи и поэтому проводил очень мало времени в своем доме и вовсе не предавался размышлениям по поводу надежд и стремлений единственного выжившего сына и двух дочерей.

Лорд погиб на охоте, при первом же залпе, стреляя дуплетом на скаку, – неудивительный конец для бесстрашного и зачастую безрассудного всадника. Что действительно удивило сына, так это открытие, что, вопреки советам и увещеваниям, отец его поскакал на неопытной и норовистой молодой лошади, прежде никогда не опробованной в поле. Лорд Линтон был бесшабашным наездником, но не дураком; его наследник, зная, какой дикий переполох поднимали при первом залпе Кворн и Бельвуар, заключил, что он поскакал, намеренно выбрав молодую норовистую лошадь на пари, и перешел к той части письма, где содержался материнский наказ немедленно оставить армию и вернуться в Англию, ибо его присутствие дома было крайне необходимо.

Новый лорд Линтон (правда, прошло еще много недель, прежде чем он стал с готовностью откликаться на непривычное обращение после «капитана Девериля») не сумел отыскать в письме своей матери какой-либо веской причины, по которой ему следовало бы пойти по столь претившей ему стезе. Письмо от поверенного в делах лорда Линтона было менее пылким, но более ясным.

Он прочел его дважды, прежде чем его мозг сумел объять ужасающую новость, и еще много раз, прежде чем он положил его перед своим полковником.

Никто не мог бы быть добрее к нему, да никому другому Адам Девериль и не смог бы показать это письмо. Полковник Колборн прочел его не изменившись в лице и не проявил никакого непрощеного сочувствия.

– Вы должны ехать, – сказал он. – Я немедленно дам вам отпуск, чтобы ускорить дело, но, конечно, придется оставить армию. – Потом, догадавшись о мыслях, бродивших на застывшем лице Адама, он добавил:

– Год назад еще могли быть какие-то сомнения, каким путем вас должен повести долг, но теперь их нет вовсе. Мы скоро обратим Сульта[1] в самое настоящее бегство. Я не скажу, что вас не будет не хватать, – будет, и еще как! – но ваше отсутствие не повлияет на дела здесь. Знаете, в этом нет никакого сомнения: вы должны ехать домой, в Англию.

Он, конечно, знал это и, не споря ни со своим полковником, ни со своей совестью, отплыл на первом же доступном транспорте. После короткой остановки в Лондоне на почтовых лошадях поскакал в Линкольншир, предоставив своему поверенному в делах вникнуть в круг своих новых обязанностей, а своему портному – доставить с возможной поспешностью одежду, приличествующую штатскому джентльмену в глубоком трауре.

Одежда еще не прибыла, но весть о том, что его полк отличился в битве при Ортизеях, достигла Фонтли, сделав Адама одновременно ликующим и несчастным; а мистер Уиммеринг появился в Фонтли за день до этого. Он провел ночь в поместье, но младшая мисс Девериль придерживалась мнения, что ему выпало не более чем два-три часа сна, поскольку он оставался взаперти вместе с ее братом до рассвета. Он был очень учтив с дамами, так что было немилосердно с ее стороны уподобить его предвестнику беды. Он также был очень учтив с новым виконтом и очень терпелив, отвечая на все его вопросы, не подавая виду, что находит его удручающе несведущим.

Адам сказал с улыбкой в усталых серых глазах:

– Вы, должно быть, считаете меня дураком за то, что я задаю вам так много глупых вопросов. Но, видите ли, я новичок. И никогда не имел дела с подобными вещами. Я не разбираюсь в них, а должен был бы.

Нет, мистер Уиммеринг не считал его светлость дураком, зато глубоко сожалел, что покойный виконт не считал нужным посвящать его в свои тайны. Но покойный виконт не считал нужным посвящать в свои тайны даже собственного поверенного в делах: на фондовой бирже заключались сделки, к которым привлекались агенты, неизвестные Уиммерингу Он с печалью сказал:

– Я бы не мог посоветовать его светлости вложить свои деньги так, как он порой это делал. Но он был оптимистом по натуре – и я должен признать, что иногда ему везло в предприятиях, которые я как поверенный в делах ни за что бы ему не порекомендовал. – Он освежился щепоткой табаку из видавшей виды серебряной табакерки, по которой постукивал кончиком тонкого худого пальца, и добавил:

– Я был хорошо знаком с вашим почтенным родителем, ваша светлость, и долгое время был убежден, что он надеялся вернуть былое процветание поместью, которое унаследовал и которое, как он знал, должно, согласно естественному ходу вещей, перейти впоследствии в ваши руки. Рискованное и, увы, неудачное предприятие, в которое лорд ввязался незадолго до своей безвременной кончины… – Поверенный в делах прервался и перевел взгляд с лица Адама на покачивающиеся вдали верхушки деревьев за садами. К ним, очевидно, он и обратил остаток своей речи:

– Никак не следует забывать при этом, что его покойная светлость был, как я уже отметил, оптимистом по натуре. Бог ты мой! Получай я по сотне фунтов каждый раз, когда его светлость терпел неудачу на бирже без малейшего уменьшения своего оптимизма, я был бы богатым человеком, уверяю вас, сэр!

Никакого ответа на эту тираду не последовало. И вместо того чтобы искать какие-то иные утешения в сложившейся ситуации, Адам ровным голосом спросил:

– Проще говоря, Уиммеринг, как обстоят мои дела в настоящее время?

Такая прямота в ситуациях сугубо деликатных всегда несколько претила Уиммерингу, но, побуждаемый каким-то особым свойством негромкого голоса наследника, он ответил с непривычной откровенностью:

– Плохо, милорд.

Адам понимающе кивнул:

– Насколько плохо?

Мистер Уиммеринг аккуратно сложил кончики пальцев вместе и уклончиво ответил:

– Это в высшей степени прискорбно, что дедушка вашей светлости скончался прежде, чем вступил в возраст его покойной светлости. У него было намерение вернуть поместье в прежнее состояние. В те времена, о чем мне нет нужды напоминать вашей светлости, мой собственный достопочтенный родитель находился в таких же отношениях с четвертым виконтом, в каких я находился с пятым и – да будет мне позволено выразить это пожелание – в каких я надеюсь состоять с вашей светлостью. Когда вы, милорд, достигли своего совершеннолетия, моим искреннейшим желанием было побудить его покойную светлость исправить упущения, которые сделали неизбежными неисповедимый промысел Господен. Его светлость тем не менее не счел момент благоприятным для осуществления замысла, который, уверяю вас, пришелся ему очень по сердцу. Ваше присутствие, милорд, стало бы очень важным; мне нет нужды воскрешать в вашей памяти обстоятельства, которые сделали по-настоящему трудным для вас просить об отпуске именно тогда. Битва на Коа! Кажется, еще вчера мы жадно вчитывались в сообщение об этом сражении, содержащее слова благодарности лорда Веллингтона, обращенные к офицерам и солдатам полка вашей светлости!

– Земельные владения, насколько я понимаю, к тому времени уже были заложены? – вставил его светлость.

Мистер Уиммеринг склонил голову в скорбном признании, но снова поднял ее, чтобы предложить смягчающее обстоятельство:

– Однако вдовья часть наследства ее светлости была сохранена, – А доли моих сестер ?

Уиммеринг, вместо ответа, вздохнул.

Помолчав, Адам подвел итог:

– Положение, кажется, отчаянное. Что я должен делать?

. – Серьезное, милорд, но, смею полагать, не отчаянное. – Он поднял руку, когда Адам растерянно указал жестом на кипу бумаг на своем столе. – Позвольте мне просить вас не слишком принимать во внимание требования, которые в данных обстоятельствах неизбежны! Ни одно из них не является безотлагательным. Определенной степени тревоги у кредиторов следовало ожидать, и унять ее поистине было моей первейшей заботой. Ни в коей мере я не отчаиваюсь уладить эти дела.

– Я не слишком разбираюсь в цифрах, – ответил Адам, – но полагаю, долги составляют сумму большую, нежели имеющиеся в моем распоряжении средства. – Он взял со стола бумагу и изучил ее. – Вы, как я вижу, не назначили никакой цены на конюшни. Их, я считаю, следовало бы продать немедленно, и городской дом тоже.

– Ни в коем случае! – с горячностью перебил его Уиммеринг. – Подобные действия, милорд, окажутся гибельными, поверьте мне! Позвольте повторить, что моей главной заботой было унять беспокойство кредиторов: до тех пор, пока мы не увидим ясно, что к чему, – это самое необходимое.

Адам отложил бумагу:

– Мне это уже ясно. Что, нависла угроза разорения, да?

– Ваша светлость смотрит на вещи слишком мрачно. Потрясение выбило вас из, колеи. Но нам не следует отчаиваться.

– Если бы я имел достаточно времени и средств, возможно, я смог бы вернуть наше состояние. Наверняка Фонтли процветало во времена моего дедушки? С тех пор как я приехал домой, я ходил повсюду с нашим управляющим, стараясь научиться у него за неделю вещам, которые мне следовало бы узнать, когда я был еще мальчиком. Вместо этого, – он грустно улыбнулся, – я был помешан на армии. Эх, знать бы заранее!.. Впрочем, слезами горю не поможешь. Земля здесь такая же плодородная, как и повсюду в Линкольншире, но как много предстоит сделать! А будь у меня средства, я больше всего хотел бы выкупить закладные, но на это у меня определенно нет денег.

– Милорд, не все ваши земли заложены! Прошу вас, не нужно…

– К счастью, не все. Дом и прилегающий к нему участок не заложены. Вы можете сказать мне, какую цену нам следует назначить за них? И то и другое в запущенном состоянии, но монастырь, по общему мнению, прекрасен и, кроме того, представляет исторический интерес.

– Продать Фонтли?! – в ужасе воскликнул Уиммеринг. – Вы ведь это не всерьез, ваша светлость! Вы, конечно, говорите шутки ради!

– Нет, я не шучу, – спокойно ответил Адам. – Вряд ли когда-нибудь в жизни мне так мало хотелось шутить. Если бы вы могли подсказать мне, как избавиться от долгового бремени, как обеспечить моих сестер, не продавая Фонтли, – но вы ведь не можете, правда?

– Милорд, – сказал Уиммеринг, придя немного в себя, – я верю, что, возможно, мне удастся это сделать. Наверное, задача не из легких, но мне пришла в голову одна мысль – могу ли я говорить откровенно о предмете довольно интимного свойства?

Адам посмотрел удивленно, однако кивнул.

– Злополучные ситуации вроде этой – не такой уж редкий случай, как хотелось бы, милорд, – сказал мистер Уиммеринг, пристально разглядывая свои пальцы. – Я мог бы вспомнить истории из своего собственного опыта, когда печальным образом рухнувшее благосостояние благородного дома восстанавливалось с помощью разумного брака.

– Боже правый, уж не предлагаете ли вы, чтобы я женился на богатой наследнице? – спросил Адам обескураженно.

– Так часто поступают, милорд.

– Полагаю, что наверное, но, боюсь, не следует ждать этого от меня, – возразил Адам. – Да и среди моих знакомых нет богатой наследницы, кроме того, я уверен, что меня не восприняли бы как подходящего мужа.

– Совсем наоборот, милорд! Вы – из очень знатного рода, вы – обладатель титула, собственник значительной земельной собственности и поместья, как вы сами сказали, представляющего исторический интерес – Я никогда не подозревал, что вам может прийти в голову подобная ерунда! – перебил поверенного Адам. – Названия моих владений лишь красиво звучат, но стоит о них узнать побольше, как все это превращается в пустой звук. В любом случае я не собираюсь выставлять себя на продажу!

В голосе молодого виконта зазвучали категоричные нотки, и Уиммеринг смирился, довольствуясь уже тем, что заронил идею в его голову. Он мог сколько угодно возмущаться, но Уиммеринг был совсем неплохого мнения о здравом смысле лорда и надеялся, что когда тот окончательно оправится от потрясения, оказавшись на грани разорения, то осознает преимущества того, что являлось, на взгляд его адвоката, весьма простым выходом из трудного положения. Вот ведь счастье, что он не был помолвлен, – если он и в самом деле не был помолвлен. Уиммеринг знал: год назад Адам вообразил, что влюблен в дочь лорда Оверсли, но нигде никаких известий о помолвке не появилось, и роман сей не нашел одобрения у пятого виконта. Пятый виконт желал, так же страстно, как и Уиммеринг, чтобы его сын женился на деньгах, а на основании того, что он знал о состоянии лорда Оверсли, Уиммеринг не мог предположить, что тот, в свою очередь, с энтузиазмом отнесется к подобному союзу. Мисс Джулия была признанной красавицей, и если кто-либо мог иметь точное представление о степени финансовых затруднений лорда Линтона, так это его старинный друг Оверсли. Нет, Уиммеринг склонялся к мысли, что его покойная светлость был прав, когда посчитал этот роман простым юношеским увлечением.

« Мой молокосос вообразил, что у него любовь с девчонкой Оверсли! – возмутился как-то его светлость в момент гнева. – Все это – надуманная болезнь! Его от девчонок за уши не оттащишь с тех пор, как он научился ковылять по Маунт-стрит. Двое желторотых! Уж я-то сон не потеряю из-за такой чепухи!»

Уиммеринг тоже не потерял сон. Новый виконт с отвращением отверг предложение поискать богатую наследницу, но он не проявил никаких признаков того, что его чувства уже кому-то отданы, было не удивительно, тогда, год назад, что он избавлялся от боли и усталости во время месяца, проведенного в руках хирургов, благодаря флирту с очаровательной мисс Оверсли; еще менее удивительно было, что романтическая девушка поощряла ухаживания героя Саламанки. По мнению Уиммеринга, удивительнее было бы другое: если бы такой мимолетный роман пережил бы разлуку.

Что же до сомнений его светлости относительно собственной состоятельности, то Уиммеринг их не разделял. Лорд Оверсли мог не одобрять этот союз, но не о таких родителях, как Оверсли, думал Уиммеринг. Виконту явно не приходило в голову, что ему следует искать жену в кругах богатых коммерсантов; возможно, поначалу эта идея пришлась бы ему не по вкусу, но он казался разумным молодым человеком, и, скорее всего, из тех, кто, вероятно, пойдет почти на все, чтобы сохранить место, которое из поколения в поколение было домом Деверилей. В таком браке не было бы ничего необычного – его светлости вовсе не нужно жениться на наследнице какого-нибудь вульгарного выскочки. Мистер Уиммеринг мог припомнить не одного весьма благопристойного джентльмена, занимающегося торговлей, который горел бы желанием подтолкнуть своих отпрысков вверх по социальной лестнице, но адвокат скорее склонялся к мысли, что невесту следует искать в одном из крупных банкирских домов. Это было бы просто идеально. Да к тому же, если бы девушка попалась не слишком уж привередливой, его светлость наверняка пришелся бы ей по душе. Адам был молодым человеком приятной наружности, хотя и без той несколько вульгарной красоты, какой обладал его отец. У него было тонкое живое лицо, становившееся обаятельным от улыбки, которая была необычайно приветливой. Он выглядел старше своих двадцати шести лет, может быть, из-за сильно обветренной кожи и чуть заметных морщин: он постоянно щурил глаза от палящего солнца. Молодой лорд был среднего роста, хорошо сложен, но ему недоставало физической мощи своего отца: в самом деле, не будь в его осанке подтянутости, выдававшей мускулы, можно было бы заподозрить, что он хлипок и слаб, настолько он был худым. Он слегка прихрамывал при ходьбе после битвы при Саламанке, но это, казалось, не слишком его смущало. Уиммеринг не знал, сколько мучительных операций пришлось перенести молодому офицеру, прежде чем хирургам удалось извлечь пулю и осколки кости. Адаму повезло, что ногу не ампутировали, хотя вряд ли в то время он так думал.

Адвокат больше не возвращался к идее с женитьбой и вместо этого посвятил себя задаче провести виконта по запутанному лабиринту отцовских дел. Он неподдельно горевал, замечая все более глубокую озабоченность во взгляде умных привлекательных глаз молодого человека, но не пытался приуменьшать тяжесть его положения: чем более полно милорд осознает все, тем более вероятно, что он преодолеет свое нежелание жениться ради богатства. Уиммеринг, уезжая из поместья, был почти уверен в том, что здравый смысл его нового патрона возьмет верх. Тот воспринял потрясающую новость молодцом, не ропща на судьбу, не произнося никаких горьких слов. Если он и винил в чем-то своего отца, то безмолвно, – казалось, виконт более склонен винить себя самого. Он несомненно был слегка ошарашен, но когда он придет в себя, был уверен адвокат, то, в поисках преодоления невзгод, вспомнит сделанное ему предложение и, возможно, обдумает его более спокойно.

Мистер Уиммеринг был не слишком душевным человеком, но, прощаясь с Адамом, он ощутил чисто человеческое желание помочь ему. Тот вел себя прекрасно, гораздо лучше, чем его отец вел себя в моменты внезапного потрясения. Усаживая Уиммеринга в один из своих экипажей, который должен был доставить адвоката в Маркет-Дипинг, Адам напутствовал его со своей восхитительной улыбкой;

– Боюсь, вы всю душу растрясете! Дорога такая же скверная, как в Португалии. Спасибо вам, что вы предприняли столь утомительное путешествие, я вам очень признателен! Я буду в городе через несколько дней – как только улажу некоторые дела здесь и посоветуюсь со своей матерью.

Он крепко пожал руку Уиммеринга и подождал, пока экипаж не тронется с места, прежде чем вернуться в библиотеку.

Адам снова сел за письменный стол с намерением навести некоторый порядок в разбросанных на нем бумагах, но когда собрал во внушительную стопку многочисленные счета от продавцов, то какое-то время сидел неподвижно, глядя в окно на желтые нарциссы, но совсем не замечая их.

Он был выведен из задумчивости звуком открывающейся двери и, оглянувшись, увидел, что в комнату заглядывает его младшая сестра.

– Он уехал? – заговорщически спросила она. – Можно войти?

Его глаза весело загорелись, но он ответил с подобающей степенностью:

– Да, но постарайся, чтобы тебя не было заметно! Она понимающе подмигнула.

– Из всей семьи ты нравишься мне больше всех, – призналась она, проходя по комнате к креслу, в котором недавно сидел Уиммеринг.

– Спасибо!

– Не то чтобы это о многом говорило, – добавила она задумчиво, – потому что я не беру в расчет тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер. Так что нас теперь только четверо. И сказать по правде, Адам, я любила папу только по велению долга, а Стивена не любила вовсе. Конечно, я могла бы любить Марию, если бы она не умерла до моего рождения, но я не думаю, что любила бы, так как, судя по тому, что рассказывает нам мама, она была гнуснейшим ребенком!

– Лидия, мама никогда не говорила таких вещей! – возразил Адам.

– Да совсем наоборот! Она говорит, что Мария была слишком хороша для этого мира, ну… ты ведь понимаешь, что я имею в виду, правда?

Он не мог этого отрицать, но предположил, что Мария, будь ей отпущено больше шести лет, возможно, изжила бы свою гнетущую добродетель. Лидия согласилась с этим, хотя и с сомнением, заметив, что Шарлотта тоже всегда была очень добродетельна.

– А я совершенно искренне привязана к Шарлотте, – заверила она его.

– И наверняка к маме тоже!

– Конечно, это ведь обязанность! – ответила она с достоинством.

Адам был ошеломлен, но, поглядев на сестру с минуту, благоразумно воздержался от комментариев. Он не слишком хорошо ее знал, потому что она была на девять лет моложе; и хотя во время его тягостного выздоровления частенько забавляла его своими подростковыми рассуждениями, ее приходы к его больничной койке были ограничены во времени: мисс Кекуик, гувернантка неопределенного возраста и сурового вида, вызывала Лидию из комнаты брата по прошествии получаса либо на урок итальянского, либо для часового упражнения на арфе. Плоды ее кропотливого усердия до сих пор не были видны Адаму, потому что, хотя в живом лице сестры сквозил незаурядный ум, она пока не проявляла признаков учености, которой можно было бы ждать от человека, образованием которого занимается столь знающая наставница, как мисс Кекуик.

Он спрашивал себя, почему Лидия обаятельнее своей старшей, гораздо более красивой сестры, когда та очнулась от каких-то неизвестных мечтаний и привела его в замешательство, спросив.

– Мы разорены, Адам?

– О, я надеюсь, что все это не настолько плохо!

– Мне следовало бы сразу тебе сказать, – перебила его Лидия, – что хотя я всегда решительно противилась образованию, от которого, как я очень быстро поняла, мне в любом случае не будет никакого проку, но я вовсе не глупа! Ну, если уж даже Шарлотта догадывалась, что мы годами пребывали на грани катастрофы, – а ведь никто не скажет, что она соображает лучше меня! И еще, Адам, мне уже исполнилось семнадцать, помимо того, что у меня уйма житейской мудрости, и я собираюсь помочу тебе, если смогу, так что, пожалуйста, не говори со мной таким тоном, будто меня это не касается!

– Прошу меня простить! – поспешно извинился он.

– Это разорение?

– Боюсь, что-то до боли на него похожее.

– Я так и думала. Мама уже неделями говорит, что может в любой момент остаться без крыши над головой.

– До этого дело не дойдет, – заверил он ее. – Она получит свою вдовью долю наследства – ты знаешь, что это такое?

– Да, но она говорит, что это ничтожная сумма и что нам придется перебиваться кровяной колбасой, – а это, Адам, никак не подходит для мамы.

– Мама преувеличивает. Надеюсь, что она будет жить в сносных условиях. У нее около восьмисот фунтов в год – не богатство, конечно, но, по крайней мере, независимость. При разумной экономии…

– Мама, – заявила Лидия, – никогда не изучала экономию.

Он улыбнулся:

– А ты?

– Только политическую экономию, а от нее нет никакого проку! Я, может быть, не так много о ней знаю, но все-таки знаю, что она имеет отношение к распределению богатства, вот я и решила не мучить себя ею, за неимением какого-либо богатства для распределения.

– А разве знающая мисс Кекуик не учила тебя экономно вести домашнее хозяйство?

– Нет, ее мышление – высшего порядка. Кроме того, все знают, что это означает! Это – съедать только одно блюдо за обедом, иметь недостаточно лакеев и самой шить себе платья, что совершенно бесполезно, потому что если у тебя нет денег, чтобы за что-либо заплатить, то это самая идиотская трата времени – учиться, как их сберечь! Мама не станет этого делать – но я думала не о ней, я думала о тебе и о Фонтли. – Она устремила на него серьезный взгляд. – Мама говорит, что Фонтли будет потеряно для нас. Это правда? Пожалуйста, скажи мне, Адам! – Она прочла ответ на его лице и потупила взгляд. Тщательно расправив складки муслинового платья на коленях, она сказала:

– Я нахожу эту мысль просто отвратительной.

– И я тоже, – грустно согласился он. – Слишком отвратительной, чтобы о ней говорить, до тех пор, пока я с ней не свыкнусь.

Она подняла глаза;

– Я знаю, что для тебя это гораздо хуже, и не собиралась говорить об этом так жалостливо. Дело в том, что я убеждена: нам следует предпринять усилия, чтобы спасти Фонтли. Я много думала об этом и понимаю, что это теперь и мой долг – подыскать блестящую партию. Как ты думаешь – у меня получилось бы, если бы я задалась такой целью?

– Нет, конечно нет! Моя дорогая Лидия…

– О, я смогу! – сказала она решительно. – Я, конечно, понимаю, что на этом пути, может быть, встретится загвоздка-другая, особенно важно то обстоятельство, что я еще не выезжаю в свет. Мама, знаешь ли, собиралась выезжать со мной в этом сезоне, но она не может этого сделать, пока мы в трауре, и я понимаю, что если я не появляюсь в обществе…

– Кто втемяшил тебе в голову всю эту чепуху? – перебил Адам сестру.

Она посмотрела удивленно:

– Это не чепуха! Неужели ты не знаешь, как, мама надеялась на то, что Шарлотта подыщет блестящую партию? Она почти это сделала, но не приняла предложения из-за Ламберта Райда. И я должна сказать, что это в значительной степени лишило ее моей благосклонности! Разве что, дура, не знала, что из этого получится. Так оно и случилось! Мама неделями не говорит ни о чем, кроме как о Марии и о том, что она никогда не пренебрегла бы своим долгом, как бедная Шарлотта!

– Райд? – проговорил Адам, пропустив мимо ушей последнюю, и весьма примечательную часть этой речи.

– Да, разве ты его не помнишь?

– Конечно помню, но я не видел его с тех пор, как приехал домой и…

– О нет! Он в отъезде. Ему пришлось уехать в Эдинбург, потому что одна из его шотландских тетушек умерла, а он был опекуном, или что-то в этом роде. Адам, ты не станешь запрещать Шарлотте выйти за него замуж, правда?

– Боже правый, мне нечего сказать по этому поводу! Они по-прежнему этого хотят?

– Да, и ты должен что-то сказать! Шарлотта пока – несовершеннолетняя, и я знаю, что ты – наш опекун.

– Да, но…

– Если ты считаешь, что было бы неподобающе разрешать нечто такое, что не нравилось папе, так я скажу тебе – это все не он, а мама, – с готовностью поведала Лидия. – Он сказал, что она должна поступить, как ей нравится, но ему совершенно все равно. – На мгновение задумавшись, она добавила:

– Я не удивлюсь, если тебе удастся внушить маме эту мысль теперь, когда мы разорены. Ей, конечно, это совершенно не понравится, и я должна признать, что это действительно выглядит потрясающим мотовством со стороны Шарлотты – транжирить себя на Ламберта Райда! Однако отчаиваться совсем не нужно! У меня не так много знакомых молодых джентльменов, но я знаю, что очень хорошо уживаюсь с пожилыми, потому что всякий раз, когда папа принимал здесь кого-нибудь из своих друзей, я замечательно с ними ладила! И, как я обнаружила, именно у пожилых джентльменов самые крупные состояния. Не понимаю, что я такого сказала, чтобы ты так смеялся!

– Конечно не понимаешь, пожалуйста, прости меня! – взмолился Адам. – Думаю, что ты, наверное, поговорила с Уиммерингом?

– Нет! А что? – спросила она, удивившись.

– Это именно тот совет, который он дал и мне: найти блестящую партию!

– Ага! – глубокомысленно проговорила Лидия, подвергая сказанное осмыслению, и покачала головой. – Нет, только не ты! Шарлотта говорит, что, если отношения уже сложились, сама мысль о браке с кем-то другим отвратительна.

Адам, обнаруживший, что его сестра так же способна смутить, как и позабавить, ответил с похвальным хладнокровием:

– Так и сказала? Ну, наверное, она знает лучше меня, так что не стану спорить на сей счет.

– Ты виделся с Джулией, когда был в Лондоне? – поинтересовалась Лидия, не заметив колкости. – Знаешь, Оверсли переехали из Бекенхерста в начале месяца. – Она заметила некоторую напряженность в его лице и, обеспокоенная, спросила:

– Мне не следовало этого говорить? Но она сама сказала мне об этом!

– Понимая, что лишь откровенность пойдет ему на пользу, Адам сказал:

– Не знаю, что она могла тебе сказать, Лидия, но ты обяжешь меня, если забудешь об этом. Между нами действительно возникла привязанность, но мы никогда не были помолвлены. Я еще не наведывался на Маунт-стрит, но, конечно, должен это сделать, когда вернусь в город. Вот, собственно, и все, что можно сказать!

– Ты имеешь в виду, что лорд Оверсли не позволит Джулии выйти за тебя теперь, когда ты разорен? – спросила она.

– Он был бы очень плохим отцом, если бы позволил, – ответил он настолько бодро, насколько мог.

– Ну, я думаю, это ужасно несправедливо! – заявила Лидия. – Мало того что ты обязан выплатить долги папы, к которым не имеешь никакого отношения, так ты еще и должен отказаться от Джулии! Все свалилось на тебя, а ты виноват меньше, чем любой из нас! Мама считает, что жалеть нужно ее, но это вздор, – и ты можешь глядеть как угодно неодобрительно, Адам, но это вздор! На самом деле, ты – единственный из нас, кого нисколько не жалеют! Мама получит свою вдовью долю имущества, Шарлотта выйдет замуж за Ламберта, а я теперь вполне утвердилась в мысли выйти замуж за человека с состоянием. – Она тепло улыбнулась ему. – Естественно, такой шаг был бы в высшей степени неприятен для тебя или для Шарлотты, если бы вам пришлось это сделать, но я буду не против, уверяю тебя! Ты должен знать, что мне… мне неведомы нежные чувства. Разве что, – добавила она менее возвышенным стилем, – я влюбилась в одного лакея, когда мне было двенадцать, но это была непродолжительная страсть, не говоря уже о том, что совсем нежелательная, так что нам не нужно принимать ее в расчет. Кстати, Адам, ты знаком с каким-нибудь богатым пожилым джентльменом?

– Боюсь, что нет. А если бы и был знаком, то скрыл бы его от тебя! Я скорее предпочел бы лишиться Фонтли, чем смотрел бы, как ты жертвуешь собой ради его спасения, и, хотя ты еще не любила, само собой разумеется, что однажды ты можешь полюбить, и какой тогда это будет тоской для тебя – быть связанной с богатым старым джентльменом!

– Да, – согласилась она, – но, я считаю, нужно быть готовой на жертвы ради своей семьи. И в конце концов, он может умереть к тому времени!

– Совершенно верно! А если доживет – хотя я вовсе не думаю, что доживет! – мы всегда сможем прикончить его с помощью пузырька какого-нибудь медленно действующего яда.

Эта мысль настолько пришлась по душе Лидии, что она расхохоталась; но в этот неподходящий момент дверь открылась и, опершись на руку своей старшей дочери, вошла леди Линтон, волоча за собой ярды отделанного черными кружевами траурного крепа. Она помедлила на пороге, проговорив слабым дрожащим голосом:

– Смеетесь, мои дорогие? Шарлотта, которая была столь же добра, сколь и красива, сказала:

– До чего радостно было это слышать! Лидии всегда удавалось рассмешить дорогого Адама, даже когда ему было больно, правда, мама?

– Я рада узнать, что в Фонтли есть кто-то, способный смеяться в этот момент, – сказала леди Линтон.

Ничто ни в ее голосе, ни в выражении лица не подтвердило достоверности этого утверждения, но никто из ее дорогих не рискнул к этому придраться. Завершив разгром виновной стороны горестным вздохом, она позволила Шарлотте подвести себе к дивану и опустилась на него. Шарлотта приладила подушку у матери за головой, поставила табуретку ей под ноги и вернулась к креслу по другую сторону широкого камина, устремив, пока она усаживалась, тревожно-вопросительный взгляд на своего брата. Между ними было заметно сильное сходство. Оба напоминали свою мать, в отличие от более крупной и темноволосой Лидии, которая пошла в отца. Леди Линтон часто повторяла, что Шарлотта – копия ее Самой прежней. Хотя тонкая красота вдовы и поблекла со временем, а домашние невзгоды придали брюзгливое выражение ее классическим чертам, она все еще была привлекательной женщиной.

– Насколько я понимаю, – проговорила она, – этот человек уехал. Наверное, я могла бы надеяться, что он сочтет необходимым попрощаться со мной. Но, как вижу, без сомнения, я должна привыкать к тому, что со мной обращаются как с человеком совершенно незначительным.

– Боюсь, должен взять вину за этот промах на себя, мама, – сказал Адам. – Уиммеринг жаждал засвидетельствовать тебе свое почтение перед отъездом, но я не позволил, зная, что ты лежишь в постели. Он попросил меня передать его извинения.

– Я только рада, что была избавлена от необходимости видеть его снова, – заявила ее светлость несколько невпопад. – Он никогда мне не нравился, никогда! И ничто не разубедит меня в том, что наши несчастья вызваны тем, как он вел дела вашего бедного отца!

Снова вмешалась Шарлотта:

– Можно нам узнать, как обстоят дела, Адам? Нам кажется, что они не могут быть хуже, чем мы это предполагаем, правда, мама? Едва ли это способно стать для нас шоком, даже если мы совершенно разорены!

– Ничто не может стать шоком для меня, – сказала спокойно ее родительница. – После всего, что я пережила, я привыкла к катастрофам. И лишь желаю знать, когда мне готовиться к тому моменту, когда будет продана крыша над моей головой.

– Я не сделаю этого, обещаю тебе, мама, – ответил Адам. – На самом деле я надеюсь, что ты по крайней мере сможешь жить в сносных условиях, даже если никто из нас не сможет остаться в Фонтли.

Шарлотта спросила запинающимся голосом:

– Фонтли должно быть продано? И уже ничего нельзя сделать, чтобы его спасти?

. Адам смотрел потупившись на тлеющие поленья в камине и ответил лишь слабым покачиванием головы. Слезы навернулись на глаза сестры, но прежде, чем они успели пролиться, Лидия отвлекла внимание Шарлотты, бесстрастно сообщив, что, похоже, у мамы случилась судорога.

Вид вдовы определенно внушал тревогу. Когда смоченная нашатырным спиртом вата была принесена ее младшей дочерью и поднесена к ее носу, она смогла приподнять голову от подушки и произнести мужественным, но слабеющим голосом;

– Спасибо, мои дорогие! Прошу вас, не придавайте этому значения! Это пустяк – просто волнение, вызванное столь ужасными известиями, сразило меня настолько!.. Ты так долго был гостем в своем доме, дорогой Адам, что просто не мог знать, как ужасно истрепаны мои бедные нервы!

– Ты должна простить меня, мама, я действительно вовсе не намеревался тебя расстраивать, – сожалел Адам. – Мне казалось жестоким скрывать от тебя то, что ты рано или поздно все равно узнала бы.

– Без сомнения, ты поступил так, как считал правильным, мой дорогой сын. Мой первенец! – сказала вдова, протягивая к нему тонкую руку. – Но если бы твой брат был жив, он бы понял, какой это сокрушительный удар для меня! Ах, бедный мой Стивен! Всегда такой рассудительный, чувствующий все в точности так же, как я!

Поскольку жизнь ее второго ребенка, оборвавшаяся, когда он еще был в Оксфорде, была отмечена высокомерным пренебрежением к любым другим соображениям, кроме непосредственно касающихся его самого, это восклицание заставило ее оставшихся в живых детей обменяться красноречивыми взглядами.

Как раз в тот момент, когда Адам старался убедить мать, что ее вдовья доля имущества и страшнейшая нужда вовсе не синонимы, Лидия внезапно воскликнула:

– Так, значит, Дауэс был прав! Я совсем так не думала, но теперь вижу! Адам, эти отвратительные торговцы присылают счета за вещи, которые папа никогда не покупал!

Он быстро повернул голову и обнаружил, что она занята изучением бумаг, которые он оставил на письменном столе, И прежде чем успел вмешаться, она продемонстрировала озадачивающий пробел в своей житейской мудрости:

– Ведь папа никогда не дарил тебе ожерелье с изумрудами и алмазами, правда, мама? А тут «Ранделл энд Бридж» требуют за него совершенно чудовищную сумму! До чего гнусные мошенники!

Открытие это произвело на вдовствующую даму действие, подобное электрическому заряду… Доведенная до полуобморочного состояния усилиями двух дочерей обрисовать в привлекательных тонах ее дальнейшее существование, она села, прямая, как палка, и резко спросила:

– Что?

– Лидия, положи эти бумаги обратно на мой стол! – приказал Адам раздраженно.

– Но, Адам…

– Щеголяла прямо перед моим носом! – проговорила тем временем леди Линтон. – Ну как же я не догадалась! В опере – я еще подумала, до чего вульгарное! Как раз то, чего можно ожидать от такой твари! Да, тут одно другому под стать! Мы могли ходить в лохмотьях, но он предоставлял карт-бланш любой распутнице, которая ему приглянулась!

– Боже милостивый! – воскликнула Лидия с округлившимися от удивления глазами. – Не хочешь же ты сказать, что у папы – папы! – была…

– Попридержи язык! – коротко проговорил Адам, забирая счет из рук сестры и засовывая его в один из ящиков письменного стола.

Поняв, что брат рассержен не на шутку, она тут же попросила прощения. Лидию заботила не собственная нескромность, а то, что какая-то женщина может благосклонно принимать знаки внимания от джентльмена столь преклонных лет, как ее отец, которому было никак не меньше чем пятьдесят два. Шарлотта, у которой, при всех ее достоинствах, напрочь отсутствовало чувство юмора, позже сочла должным указать Адаму, что нераскаяние дорогой Лидии свидетельствовало скорее о ее невинности, нежели о порочности.

Леди Линтон годами терпела шалости своего супруга с аристократическим безразличием, но изумрудное ожерелье по какой-то причине, которую ее дети так никогда и не открыли, оказало на нее шоковое воздействие. От возмущения щеки ее вспыхнули, и она настолько забылась, что тут же припомнила и несколько прежних прегрешений его светлости, заявив, правда, что те она смогла простить. Ожерелье, стоимость которого она представляла не иначе как хлеб, выхваченный изо ртов его детей, с тем чтобы повесить на шею падшей женщине, – это уж слишком, как она заявила. Это определенно было слишком и для Лидии, которая, издав сдавленный смешок, напомнила таким образом потрясенной родительнице о собственном присутствии. Та была, по ее словам, огорчена, что кто-то из ее детей может быть начисто лишен деликатности и чувства приличия. Она, похоже, нашла некоторое утешение в мысли, что Лидия всегда была в точности такой же, как ее отец, но эти девические несовершенства естественным образом потребовали сравнения с детскими достоинствами ушедшей в мир иной Мэри и побудили вдову сетовать на жестокость судьбы, отнявшей у нее двоих детей, которые поддержали бы ее и утешили в трудную минуту. Одно повлекло за собой другое: прошло немного времени, и Адам обнаружил, что его обвиняют в величайшей бесчувственности; что касалось Шарлотты, которая изо всех сил старалась успокоить свою бедную мать, леди Линтон удивлялась, как та может смотреть ей в глаза, своенравно отказавшись от предоставленной ей возможности поправить пришедшие в упадок дела своего семейства.

– Ни слова осуждения никогда не сорвется с моих губ, – великодушно простила она. – Я просто дивлюсь на тебя, потому что все эгоистичное по своей природе совершенно мне чуждо. Бедное дитя! Я хотела бы, чтобы тебе не пришлось пожалеть о поступке того дня, но, увы, боюсь, что ты обнаружишь в скором времени, как внимание к тебе со стороны молодого Райда печальным образом пойдет на убыль теперь, когда мы оказались в нищете.

Но в этом она ошибалась. Не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как она изрекла зловещее пророчество, а мистер Райд уже тряс руку Адама, приговаривая:

– Ей-богу, это замечательно – видеть тебя снова, да еще таким крепким! Но ты знаешь, как я огорчен причиной, по которой ты здесь оказался! Каким человеком ты, должно быть, меня считал! Но наверное, Шарлотта рассказала тебе, как все случилось: я был в отъезде – одна из моих старых тетушек отдала концы, и мне пришлось спешно отправиться в Шотландию, в сопровождении еще двух тетушек, цеплявшихся за мои фалды. Я уже и не чаял освободиться! Но было бесполезно сбегать прежде, чем уладится дело: мне пришлось бы вернуться назад, знаешь ли, а я этого и не собираюсь делать, если только не возьму туда Шарлотту на наш медовый месяц! – Молодой человек ухмыльнулся и добавил:

– Ты ведь не станешь запрещать наш брак, не так ли? Лучше не надо, старина, скажу я тебе!

Адам засмеялся и покачал головой:

– Я бы не осмелился. Но думаю, тебе следует знать, что дела наши в очень плохом состоянии, Ламберт. Я сделаю, что смогу, чтобы обеспечить Шарлотту по крайней мере какой-то частью ее приданого, но это будет не то, что ей полагалось получить и на что ты мог более или менее рассчитывать.

– Нет? – резко спросил Ламберт. – Даешь мне шанс пойти на попятную? Очень мило с твоей стороны – нет, в самом деле! А теперь довольно – шутки прочь! Я очень сожалею, но это не является для меня неожиданностью. Я без всякого колебания сознаюсь, что, когда Шарлотта послала мне это сообщение, первой мыслью, что пришла в голову, было то, что теперь, наконец, мы можем соединиться. Поместье Мембери не сравнится с Фонтли, и, хотя состояние мое невелико, оно дает мне возможность вести дела достаточно удачно, чтобы обеспечить своей жене жизнь с комфортом – да и Лидии тоже, если она решит поселиться с нами.

Он спросил Адама, придется ли тому продавать Фонтли. И когда Адам ответил, что, к сожалению, скорее всего да, он помрачнел и сказал, что это плохо и что Шарлотта будет очень переживать.

– Знаешь ли, жить так близко и видеть здесь чужих людей… Я рад был бы тебе помочь, но это не в моих силах. Разве что, – добавил он со своим неизменным смешком, – освобожу тебя от Шарлотты.

Не приходилось рассчитывать, что леди Линтон с готовностью смирится с тем, что ее дочь выйдет замуж за какого-то сельского сквайра, но альтернатива, состоявшая в том, чтобы обеспечивать дочь из собственной вдовьей доли имущества, заставила ее скрепя сердце дать согласие. Хотя и оставляя за собой право сокрушаться по поводу этого союза, она была вынуждена признать, что это не позорно: Ламберт не знатного, но достойного происхождения, и его состояние, прежде казавшееся ничтожным, превратилось, в свете ее собственного жалкого положения, в немалый достаток. Ей бы никогда не пришелся по вкусу этот брак, но она сказала сыну, что вынуждена признать: Ламберт ведет себя великодушно и он добр ко всем ним.

Лидия тоже не могла не признать доброты Ламберта, но сказала Адаму, что ничто не заставит ее поселиться в его доме.

– Ну конечно ты этого не сделаешь, – согласился брат. – Ты будешь жить с мамой.

– Да, хотя это и может показаться тебе странным, я с радостью так поступлю, – сказала она смущенно. – Надеюсь, что я оцениваю Ламберта по достоинству, но это станет мукой – вынужденно жить в одном доме с тем, кто всегда весел и так часто смеется! Уверяю тебя, если нас всех поглотит землетрясение, он и в катастрофе отыщет светлую сторону! Разве тебе он порой не действует на нервы?

Этого Адам отрицать не мог. Он знал Ламберта с тех пор, как оба были еще мальчишками, и очень любил друга, но его неиссякаемая бодрость порой раздражала его так же, как и Лидию. Тем не менее он сознавал преимущества характера этого человека и, когда видел, как Шарлотта так и сияет от счастья, сам ожидал предстоящего брака если не с энтузиазмом, то по крайней мере с облегчением. То, что будущее сестры обеспечено, было единственной утешительной мыслью, с которой он уехал в Лондон в начале следующей недели.

Глава 2

Городской дом Линтонов находился на Гросвенор-стрит и был просторным особняком, значительно увеличенным последним владельцем в былые времена его благосостояния: он пристроил бальный зал с несколькими красивыми покоями над ним. Обставленный со старомодной элегантностью дом удивил Адама, когда он наведался туда: все кресла закрыты голландскими чехлами, а каминные полки абсолютно лишены каких-либо украшений. Едва ли не единственный способ экономии, который практиковал покойный виконт, – это закрывать свое городское жилище на зимние месяцы. Когда его не приглашали пожить в Карлтон-Хаус, он предпочитал останавливаться в самом дорогостоящем комфортном отеле «Кларедон».

Адам тоже на сей раз остановился в отеле, но не в «Кларедоне». Когда сопровождавший его слуга провел виконта по всему дому, держась словно опекун, он и не предполагал, что сможет сбыть с рук это одно из своих владений весьма безболезненно. В его сознании сия операция ассоциировалось с неделями страданий, и он решил, что чем скорее избавится от дома, тем приятнее ему будет.

Конюшни в Ньюмаркете уже были выставлены на продажу вместе с охотничьим домиком в Мелтон-Моубрей и шестнадцатью охотничьими собаками покойного виконта. Уиммеринг не считал, что продажа конюшен может причинить какой-то вред делу, зато сильно осуждал выставление на продажу охотничьих собак.

– Это произведет неблагоприятное впечатление, милорд, – сказал он. – Мне это не по душе!

Нельзя сказать, что Адаму это нравилось, однако он был непоколебим. Что и говорить, даже неприятно думать об этом, тем более что в конце охотничьего сезона собак невозможно было продать за сумму, хотя бы отдаленно приближавшуюся к той, которую отец заплатил за них когда-то, но Адам освобождался от обременительных расходов на их содержание. Уиммеринг по-прежнему говорил о необходимости умерить беспокойство, все время владеющее молодым виконтом, но дальнейшее изучение дел покойного отца не открыло Адаму ничего такого, что давало бы основание считать, будто еще можно Что-то выгадать, откладывая неизбежное, и то и дело повторяющиеся мольбы адвоката о том, чтобы сохранить прежнее положение Деверилей, вызывало лишь раздражение у молодого хозяина, нервы , которого были" напряжены до предела. Врожденное воспитание и, учтивость побуждали Адама всякий раз терпеливо выслушивать Уиммеринга, но ни один из аргументов, выдвинутых его поверенным в делах, не заставил его отступить от линии поведения, .продиктованной собственными убеждениями. Он даже не представлял, насколько Уиммеринга озадачивает порой его вежливость и с каким облегчением этот издерганный человек воспринял бы малейшую вспышку гнева.

Следуя опять же собственному убеждению, Адам расспросил своего банкира в Чаринг-Кросс. Уиммеринг уговаривал его не браться за подобные дела, доверяя его, более богатому, жизненному опыту, на что Адам ответил, что, по его мнению, ему следует самому увидеться с Друммондом.

– Моя семья всегда имела дело с банком Друммонда, – ответил он. – И там всегда поступали с нами честно. Поэтому предпочитаю сам поговорить с Друммондом.

Мистер Уиммеринг едва заметно скривил губы, но было ясно, что сам-то он никогда бы не добился таких уступок, которые мистер Друммонд-старший предоставил Адаму.

Друммонды были потомственными банкирами, и среди их почтенных клиентов числились даже такие клиенты, как его величество король Георг. Фамилия Деверилей часто встречалась в последних счетах, и мистер Чарльз Друммонд ожидал прибытия нового лорда Линтона с тяжелым сердцем. Он боялся, что тот выдвинет непомерные требования, удовлетворить которые для него было бы невозможно. Он не был близко знаком с Адамом и прежде не имел возможности составить собственное мнение о его характере, помня его лишь как скромного молодого офицера, совершенно не похожего на своего величественного отца; но хотя это обстоятельство и было очком в его пользу, оно ни в коей мере не подготовило мистера Друммонда к встрече с новым клиентом, который не только выложил ему все начистоту, но и сказал с улыбкой, столь же обаятельной, сколь и печальной:

– В данных обстоятельствах, сэр, выглядело бы возмутительно с моей стороны просить вас о том, чтобы и дальше держать открытый счет, на котором и так уже громадное превышение кредита, но надеюсь, что смогу удовлетворить ваши претензии ко мне и выплатить долг. Я произвел расчет, насколько это возможно, – , хотя точную стоимость некоторого моего имущества можно лишь предполагать, – своего рода баланс между моими долгами и моими ожиданиями, с которым вы, естественно, пожелаете ознакомиться.

С этими словами он положил бумаги перед мистером Друммондом, который вглядывался в них не без опаски. К тому моменту, когда банкир оправился от потрясения, обнаружив, что ожидания Адама не связаны ни с верным делом в Ньюмаркете[2] , ни с какой-либо операцией на бирже, призванной укоротить дни почтенного банкира, он сделал другое открытие, которым впоследствии поделился со своим сыном:, – Молодой человек Похож на своего деда. Та же спокойная манера держаться, та же холодная голова на плечах, – из него выйдет толк!

Адам взял наемный экипаж от Чаринг-Кродс до Маунт-стрит и с сердцем, бьющимся неприятно быстро, взбежал по ступенькам к парадной двери.

Адама провели в библиотеку, и лорд Оверсли, воскликнув: «Адам, мальчик мой дорогой!» – поднялся из своего кресла и, быстро пойдя ему навстречу, стиснул руку молодого человека, вглядываясь в его лицо проницательными, добрыми глазами.

– Бедняга, ты выглядишь смертельно усталым. Да и не мудрено! Но ты снова здоров, не так ли? Я вижу, ты чуточку прихрамываешь, – нога до сих пор побаливает?

– Нет, ничуть, сэр, я чувствую себя прекрасно. А что до усталого вида, то, возможно, мое черное падь-то тому виной.

Лорд Оверсли понимающе кивнул. Это был человек с приятным лицом, в возрасте далеко за пятьдесят, одетый модно, но без экстравагантности, и отличающийся непринужденной учтивостью. Он подвинул Адаму кресло.

– Не стану говорить тебе, как мне жаль, – ты должен знать, что я испытываю по этому поводу! Твой отец был одним из моих старинных товарищей, и, хотя пути наши разошлись, мы оставались добрыми друзьями. Так вот, Адам, я не собираюсь разводить тут с тобой церемонии. Скажи мне, насколько плохи, оставленные твоим отцом дела?

– Очень плохи, сэр, – откровенно ответил Адам. – Но надеюсь освободиться от долгов, однако боюсь, что это самое утешительное, что можно теперь сказать.

– Этого и я боялся. Я видел твоего отца у Брукса менее чем за неделю до несчастного случая… – Он замолчал и после минутного колебания продолжил:

– Хочу поговорить с тобой. Это породило в свое время чертовски много всяких разговоров, и делать вид, что это не так, – стало бы всего лишь обманом! Неизбежно все это должно было привести именно к таким последствиям и к тому, что кредиторы налетели на тебя, как рой саранчи. – Оверсли снова устремил на Адама проницательный взгляд:

– Да, понимаю, туго тебе приходится. Но не это мне хотелось сказать. Я очень много думал о том несчастном случае. Твой отец не собирался этого делать. Он мог совершенно вылететь в трубу, но никогда не поскакал бы с намерением свернуть себе шею, – я уверен в этом так же, как в том, что сейчас сижу здесь перед тобой! А ты ведь так не считал, да?

– Не знаю, – сказал Адам. – Я стараюсь об этом не думать.

– Ну так подумай, об этом сейчас, мой мальчик! – потребовал лорд Оверсли. – Если бы он и в самом деле собирался покончить с собой, то нашел бы более верный способ это сделать! Боже правый, ни один человек не понимал лучше, чем Барди Линтон, что скачка ради падения имеет не больше шансов закончиться сломанной шеей, чем сломанным плечом. Нет, нет, он никогда не помышлял об этом! Я знал Барди! Он был слишком гордым, чтобы признать себя побежденным, и слишком праведным, несмотря на все свои недостатки, чтобы подставить тебя под чьи-то нападки! – Лорд Оверсли помолчал и положил руку на колено Адаму, слегка сжав его. – Видит Бог, у тебя достаточно на то оснований, но не суди его чрезмерно строго. Он был слишком молод, когда вступил во владение наследством. Когда парень его склада становится таким богачом и его никто не сдерживает…

– О нет, нет! – быстро перебил Адам. – Боже милостивый, какое я имею право?.. Я и не предполагал, насколько серьезно обстояли дела, но знал, что это были не лучшие времена отца: он часто говорил, что скоро нам придется несладко. Я не обращал., на его слова внимания – всегда казалось, что денег достаточно, – и все, что меня заботило, – это военная служба! Если бы я поменьше думал об этом и побольше о Фонтли…

– Ну, довольно! – перебил его лорд Оверсли. – Ты ведь не размазня какая-нибудь, так не нужно сидеть здесь и нести мне всякий неудобоваримый вздор! Ты ничего не мог поделать, а если думаешь, что Барди хотел твоего присутствия в доме, то ошибаешься. Не говоря уже о том, что он гордился тобой, – Господи, видел бы ты его, когда о тебе упомянули в одной из военных сводок Он не хотел, чтобы ты обнаружил, насколько глубоко он увяз в долгах. И всегда считал, что сможет справиться и; привести все в порядок! Должен Признаться, что ему несколько раз потрясающе повезло, – задумчиво добавил его светлость. – Жаль, что… Но так всегда происходит с настоящим игроком. Ладно, ладно, об этом молчок! Но если ты собираешься возложить вину За этот гром с ясного неба на кого-то еще, помимо твоего отца, возложи ее скорее на Стивена, чем на себя! Во сколько же этот молодой распутник обошелся Барди! Я должен был рассказать тебе об этом, Адам, но больше мы и словом об этом не обмолвимся, бедного парня уже нет на свете.

Повисло непродолжительное молчание, которое первым нарушил Адам:

– Не знаю, что и сказать, но есть нечто такое, в чем я должен винить себя, сэр. И это настолько же верно, насколько правы и вы.

Лорд Оверсли ответил с сердечностью, видимо скрывающей смущение:

– Я – нет Я не собираюсь болтать всякую чушь, будто не понимаю, что ты имеешь в виду. Правда без прикрас состоит в том, что мне ни в коем случае не следовало близко подпускать тебя к моей девчонке, – и я это знал! – Он криво усмехнулся. – Видишь ли, Адам, никого я так не хотел бы видеть своим зятем, как тебя, будь у меня все в порядке с финансами, но я знал, что это не так, и должен был спровадить тебя, как только заметил, куда ветер дует. Дело в том, что я считал это всего лишь флиртом, а тебе – видит Бог – в то время нужно было как-то отвлечься! Я никак не предполагал, что это продлится после твоего возвращения в армию. И уверен, этого не произошло бы – по крайней мере с Джулией! – если бы не этот убийственный случай, потому что нельзя отрицать, что Джулия привлекательная девчонка и у нее нет недостатка в ухажерах. Они так и вьются вокруг нее с тех пор, как она вышла в свет, и ей присвоили столько же глупых прозвищ, сколько и жене бедного Уильяма Лэмба. Фея, Сильфида; Зефир!.. Тьфу! – сказал его светлость, безуспешно пытаясь скрыть свою гордость, – Достаточно, чтобы вскружить голову девчонке. Нет, я не говорю, что она не огорчилась, когда ты уехал обратно в Испанию, – огорчилась. Более того, ее мать сказала бы, что у нее началась хандра, но все это вздор. Девушка, которой посылают по дюжине букетов в день, не страдает хандрой! Я говорю это не для того, чтобы ранить тебя, Адам: она бы забыла этот короткий эпизод, если бы какие-то болваны не назвали ее недосягаемой. Конечно, это выбило у нее почву из-под ног. Она вообразила, что связана обетом с доблестным воином и сотворила из тебя такого героя, что волосы дыбом вставали! А потом бедный Барди погиб, и от нее никак нельзя было утаить, что ты в затруднительном положении. И вот теперь она заявляет, что никогда тебя не бросит, и это просто убивает меня, вернее, убивало бы, если бы я не знал тебя слишком хорошо, чтобы считать… проклятие, Адам, чертовски трудно говорить тебе это, но…

– Вам незачем это говорить, сэр! – прервал его Адам, поднимаясь и подходя к окну быстрой, неровной неходкой. – Конечно, это невозможно. Я понимал это с тех самых пор, как впервые повидался с отцовским поверенным в делах, – простите, мне следовало немедленно прийти к вам! Я надеялся, что, возможно, дела не настолько плохи, как описывал Уиммеринг. Но на самом деле они оказались даже хуже. Я не в том положении, чтобы предлагать кому-то руку и сердце. Мне и не снилось даже, что смогу такое произнести, но я желаю – да, от всего сердца! – чтобы она забыла меня! – Голос Адама задрожал; он сделал мужественную попытку скрыть свои чувства. – Тогда мне не пришлось бы идти на попятную, что я и должен сделать, – и потому пришел сюда, чтобы сказать вам об этом.

Лорд Оверсли, поднимаясь и тоже подходя к молодому человеку, чтобы положить, руку на его плечо, сказал:

– Я знаю, мой мальчик, знаю! И будь я богатым человеком…

Его прервали. Дверь внезапно раскрылась, послышался мужской голос, воскликнувший: «Нет, Джулия, черт возьми, тебе нельзя!..» – и они с Адамом, обернувшись, увидели, что мисс Оверсли стоит на пороге, ухватившись одной рукой за дверную ручку, а в другой держа свой хлыст для верховой езды и перчатки.

Какое-то время она оставалась там, рот был приоткрыт от нетерпения, глаза, слишком большие для ее маленького, нежного личика, полны света. Она являла собой поистине прекрасное зрелище, была стройным созданием, настолько хрупким, что легко было понять, отчего поклонники зовут ее Сильфидой. Даже пушистые локоны, выбивавшиеся из-под шляпки, подобно киверу, были воздушными, а строгого покроя платье для верховой езды, казалось, только подчеркивало ее волшебное очарование.

Адам стоял, не в силах оторвать от девушки пристального взгляда, и его глаза выражали все, что было у него на сердце. Она выронила хлыст с перчатками и бросилась вперед, воскликнув негромким, радостным голосом:

– Я это знала! Я не могла не знать, когда ты так близко от меня, Адам!

Входя в комнату следом за ней, ее брат Чарльз приглушенным голосом пояснил отцу:

– Увидела шляпу в прихожей и догадалась, в чем тут дело! Упорхнула прежде, чем я понял, что у нее на уме.

Она бросилась бы в объятия Адама, но он помешал ей, ухватив ее руки, сжав до боли, но удерживая ее на расстоянии. Он был очень бледен и не смог вымолвить ни слова, кроме ее имени. Он склонил голову, чтобы поцеловать ей руку, а его собственные руки дрожали от волнения.

Лорд Оверсли предостерегающе молвил:

– Пожалуйста, умерь свой пыл, Джулия! Мы все рады снова видеть Адама, но для столь бурных чувств, кажется, нет повода. Вроде бы, Адам, ты не виделся с Чарли, когда в последний раз был в Англии, но, полагаю, вы не забыли друг друга?

Его наследник, благородно поддержав эту попытку создать отвлекающий фактор, немедленно отозвался:

– Господи, конечно нет! То есть я помню вас, Линтон, Хотя, возможно, вы меня и не помните. Как поживаете?

Адам отпустил руки Джулии. Он был по-прежнему бледен, но ответил более или менее спокойно:

– Конечно я вас помню! Однако признаюсь, что мог бы при встрече не узнать вас.

– Еще бы, ведь когда вы в первый раз пошли в армию, я был еще подростком. Господи, как же я вам завидовал!

– Адам! – произнесла Джулия. – А что папа тебе говорил?

– Ах, Джулия, ради Бога! – раздраженно перебил ее лорд Оверсли. – Я не сказал ничего такого, чего Адам не говорил сам, так что…

– О нет! – воскликнула она, обращая свои переполненные чувством глаза на молодого лорда Линтона. – Нет, нет, я в это не верю! Ты ничего не передумал! Я знаю, что не передумал!

– Нет… не то чтобы… но…

– Как тебе не стыдно, Адам! – сказала девушка, тут же изменив выражение лица. – О, я так на тебя сердита! Ты заслужил хорошей взбучки! Ты думал, я непостоянная? Или что меня хоть как-то интересует богатство? Пожалуй, я и в самом деле устрою тебе взбучку!

На губах Джулии заиграла очаровательная улыбка, и она снова протянула к нему свои руки. Он взял их, но не осмелился посмотреть ей в лицо и сказал, не поднимая глаз:

– Я бы никогда не усомнился в тебе. Но когда я… когда мы… когда я имел смелость просить твоего отца… – Он прервал речь с совершенной безысходностью и после секундной паузы продолжил:

– Я думал тогда, что смогу обеспечить тебе достойную жизнь. Неприглядная правда заключается в том, что ныне я не способен обеспечить даже своих сестер. И был бы последним негодяем, если бы помышлял сейчас о женитьбе. И твой отец тоже выглядел бы не лучше, допусти он даже мысль о моем сватовстве! – добавил он, попытавшись улыбнуться.

Мисс Оверсли устремила игривый взгляд на своего , родителя и дерзко сказала:

– Ха1 Как будто мы не сумеем сладить с папой!

Глупости!

Адам поднял глаза:

– Джулия, ты не поняла. Дорогая, здесь дело не в том, что придется какое-то время пожить, будучи стесненными в средствах. У меня совсем нет никаких средств к существованию. А совсем скоро не останется даже дома, где мы могли бы жить…

Она недоверчиво посмотрела на него:

– Не будет дома? А… а Фонтли?

– Я выставляю Фонтли на продажу.

Последовало немое изумление. Чарльз Оверсли устремил удивленно-вопрошающий взгляд на своего отца, а лорд Оверсли смотрел на Адама из-под внезапно нахмурившихся бровей. Джулия выкрикнула дрожащим голосом:

– О нет, нет, нет!

Адам молчал.

Она высвободила свои руки из его.

– Ты ведь это не всерьез! О, как ты можешь так говорить? Милое, милое Фонтли! Дом принадлежит Деверилям испокон веку – сколько с ним всего связано!

– Да полно тебе, Джу! – урезонивал ее брат. – Такого не могло быть! Я хочу сказать, что это настоящий монастырь! Ну, то же самое, что монастырь, правда? Закрытие монастырей – ну, я не помню точно, когда это было, но суть в том, что прежде там не могли жить никакие Доверили, если, конечно… Нет, не сходится! – решил он, добавив со знанием дела; – Знаешь ли, священники дают обет безбрачия… Так что это обман!

Адам невольно рассмеялся:

– Да, боюсь, что это так. Первый Девериль, о котором мы имеем более-менее точные сведения, обосновался в Лестершире. Лишь с 1540 года Фонтли принадлежало Деверилю – и, насколько я могу судить, он был потрясающим мошенником!

– Вполне вероятно, – мудро согласился лорд Оверсли. – Сдается мне, что большинство предков были самыми что ни на есть отъявленными висельниками. – Да чего стоит один только Оверсли, сколотивший наше состояние! Уж у него-то рыльце основательно было в пушку, да, папа? – спросил Чарльз.

– Увы, воистину так! – сказал отец Джулии, поблескивая глазами.

– О, не говорите так, не говорите! – перебила его девушка. – Как вы можете все обращать в шутку? Адам, скажи, ты ведь это не всерьез? Чужие люди в Фонтли? О нет! Все чувства восстают! Рощи и аллеи! Развалины часовни, где я так часто сидела, ощущая старину повсюду, так близко, что почти могла представить себя ее частью и видеть призраки тех мертвых Деверилей, которые жили там! – Она помолчала, переводя взгляд с брата на отца и Адама, и со страстью воскликнула: – Ах, вы не понимаете! Даже ты, Адам! Как такое возможно? Чарли не понимает, я знаю, но ты!.. Ты!..

– Пожалуй, я действительно не понимаю, – согласился брат. – Знаю одно, что если бы ты когда-нибудь увидела призрак, то убежала бы с криком «Караул!». К тому же я помню эти развалины не хуже твоего, а вполне возможно, даже лучше! Всякий раз, останавливаясь в Фонтли, мы играли среди этих развалин в прятки, и это была отличная потеха!

– Бывали и другие времена, – проговорила Джулия приглушенным голосом. – Ты предпочитаешь делать вид, что тебе все равно, Адам, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поддаться на розыгрыш. В свое время вы разделяли все мои чувства, это папа привил вам такую сдержанность.

Адам ответил спокойно:

– Мне есть до этого дело. Было бы нелепо притворяться, что мне все равно. Если я и кажусь тебе сдержанным, то только потому, что все это мне слишком небезразлично.

Она произнесла с глубоким сочувствием:

– Ах, какая же я ужасная! Какая глупая! Понимаю тебя, конечно, я тебя понимаю! Мы не будем говорить об этом, не будем даже думать об этом! А что до сетований, то не буду этого делать, обещаю! Ты мог бы стать счастливым в маленьком домике? Я могла бы! Как давно я мечтаю жить в таком – с белыми стенами и соломенной крышей и ухоженным маленьким садиком! Мы заведем корову, и я научусь доить ее и делать сыр и масло. А еще заведем кур и свиней. О, да со всем этим и нашими книгами и фортепьяно в придачу мы будем богатыми, как набобы, и нам не потребуется для полного блаженства ничего другого!

– Aх вот как! – вмешался еще не оценивший всего сказанного брат. – Ну, если готовить еду будешь ты, Линтону очень быстро потребуется нечто большее! А скажи, кто будет забивать свиней и выгребать помет из курятника?

Эта язвительная реплика осталась без внимания. Джулия мысленно была поглощена созерцанием картины, вызванной ею к жизни, и Адам, хотя и пребывал в хорошем расположении духа, был слишком глубоко тронут, чтобы рассмеяться. Он лишь покачал головой, и пришлось лорду Оверсли возвращать свою дочь на грешную землю, что он и сделал, энергично сказав:

– Очень мило, моя дорогая, но совершенно непрактично. Надеюсь, Адам сумеет подыскать себе более достойное занятие, нежели выращивание свиней. Более того, я не сомневаюсь, что сумеет, и тем легче, если он не будет ничем обременен! Я, как никто другой, сожалею, что обстоятельства складываются подобным образом, но ты должна быть хорошей девочкой и понимать, что о браке не может быть и речи. Адам понимает это так же, как и я, так что не нужно считать меня тираном, милая!

Она слушала с побледневшим лицом и, обратив умоляющий взгляд на Адама, прочла ответ на его лице, залившись слезами.

– Джулия! О, не надо, моя дорогая, не надо! – взмолился он.

Она опустилась в кресло, уткнувшись лицом в ладони; ее тело вздрагивало от громких всхлипов. К счастью, в тот момент, когда и отец ее, и брат обнаружили полную неспособность справиться с положением, в комнату вошла леди Оверсли.

Миловидная женщина, немного полнее своей дочери, но с такими же большими голубыми глазами и чувственным ртом, она, застав сию грустную картину, издала горестное восклицание и устремилась вперед.

– Ах, милая, милая! Ну что ты, что ты, любовь моя! Адам, мальчик дорогой! Ах вы, бедные дети! Полно, полно, Джулия! Ну, тише, сокровище мое! Не нужно так плакать, ты совсем разболеешься, и подумай, как больно бедному Адаму! Ах, дорогая, я понятия не имела, что ты вернулась с верховой прогулки! Оверсли, как ты мог? Ты, должно быть, по-настоящему был жесток с ней!

– Если это жестокость – сказать ей, что она не сможет жить в маленьком домике с соломенной крышей, разводя кур и свиней, – я безусловно был жесток, и Адам тоже! – резко возразил лорд Оверсли.

Леди Оверсли, сняв шляпку с Джулии, заключила ее в объятия и нежно вытерла слезь! с ее лица, но внезапно подняла глаза, воскликнув:

– Жить в маленьком домике? О нет, сокровище мое, поступить так было бы в высшей степени опрометчиво! Особенно в крытом соломой, потому что в соломе обязательно водятся крысы, хотя, конечно, нет ничего живописнее такого домика, и я прекрасно понимаю, почему тебя к этому влечет! Но ты обнаружишь, что в таком доме удручающе неуютно; для тебя это никак не подходит, да и для Адама, наверное, тоже, потому что оба вы привыкли к совсем иному образу жизни. А что касается кур, я бы ни за что не стала разводить таких вялых птиц! Ты знаешь, что происходит всякий раз, как только в кухне требуется яиц больше обычного.? Птичница ни за что не может их доставить и всегда говорит: это из-за того, что эти существа высиживают яйца. Да, а потом, они издают такие унылые звуки, которые тебе, любовь моя, с твоей тонкой чувствительностью, покажутся совершенно невыносимыми. А от свиней, – с содроганием закончила ее светлость, – ужасно неприятно пахнет!

Джулия, вырываясь из мягких объятий матери, вскочила на ноги, резко проводя ладонью по глазам. Обращаясь к Адаму, который неподвижно стоял за креслом, вцепившись руками в его спинку, она проговорила сдавленным от рыданий голосом:

– Я смогла бы вытерпеть любые лишения и неудобства! Запомни это! – Она истерически рассмеялась и поспешила к двери. Открывая ее, она, оглянувшись, добавила:

– Мое мужество мне не изменило! Запомни и это тоже!

– Ей-богу, ну надо же сказать такую глупость! – воскликнул мистер Оверсли, когда за его сестрой захлопнулась дверь.

– Замолчи, Чарли, – приказала ему мать. Она подошла к Адаму и с теплотой обняла его:

– Дорогой мальчик, ты сделал именно то, что следовало, именно то, чего мы от тебя ждали! У меня болит сердце за тебя! Но не отчаивайся! Я уверена: ты с этим справишься! Вспомни, что говорил поэт! Я не уверена, какой именно, но весьма вероятно, это Шекспир, потому что так оно обычно бывает, хотя я и не представляю почему!

С этими неясными, но ободряющими словами она ушла, помедлив немного лишь для того, чтобы порекомендовать мистеру Оверсли последовать ее примеру. Обрадованный тем, что может уйти, наконец, от этой душераздирающей сцены, мистер Оверсли попрощался с Адамом. Когда он ушел, Адам сказал:

– Пожалуй, сэр, я тоже пойду.

– Да, через минуту! – сказал лорд Оверсли. – Адам, то, что ты сказал Джулии о Фонтли, . – ты ведь это не всерьез? Дела ведь не настолько плохи?

– Я был вполне серьезен, сэр.

– Боже правый! Но у тебя должно быть десять или двенадцать тысяч акров хорошей земли!

– Да, сэр. Большинство ее заложено, и вся она в настолько запущенном состоянии, что доход от сдачи в аренду сократился до чуть более тысячи фунтов в год. Он мог бы быть в десять раз больше, располагай я средствами… – Адам перевел дух. – Впрочем, средств у меня нет, и я могу только надеяться, что кто-то более состоятельный поймет, во сколько земля фермы, стоящая теперь не более двенадцати шиллингов за акр, может быть оценена, скажем, лет этак через пять. В четыре раз дороже этой суммы! Думаю, мы в Фонтли отстали от жизни на пятьдесят лет.

Едва обращая на него внимание, лорд Оверсли воскликнул:

– Адам, этого не должно быть! Да, да, я знаю! Ты обременен краткосрочными арендаторами, никаких правильных договоров, открытые поля, слишком много посевов льна и плохое осушение, – но эти недостатки можно исправить!

– Не я буду исправлять их, – ответил Адам. – Будь в моем распоряжении пятнадцать-двадцать или хотя бы десять тысяч фунтов, думаю, я очень многое смог бы сделать – в том случае, если был бы свободен от долгов, а это, к несчастью, не так.

Оверсли в сильном потрясении от слов Адама принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

– Я не думал, Боже правый, сколько можно было бы иметь… Ну да ладно, Бог с ним! Нужно что-то делать! Продать Фонтли! А что потом? О да, да! Ты избавишься от долгов, обеспечишь своих сестер, но что будет с тобой? Задумывался ли ты об этом, мальчик?

– Наверное, я не останусь в полной нищете, сэр. А если и останусь – ну что же, я буду не первым офицером, живущим на собственное жалованье! Знаете ли, я еще не вышел в отставку. И как только я улажу свои дела…

– Чепуха! – небрежно бросил лорд Оверсли. – Перестань говорить так, будто продать родовое имение для тебя то же самое, что избавиться от лошади, повадки которой пришлись тебе не по нраву! Он нахмурил лоб и возобновил свое хождение. Через какое-то время он бросил через плечо:

– Джулия, знаешь ли, не годится тебе в жены. Сейчас ты так не думаешь, но когда-нибудь ты порадуешься тому, что сегодня произошло. – Не получив на это никакого ответа, он повторил:

– Нужно что-то делать! Я не колеблясь говорю тебе, Адам, ибо считаю это твоим долгом: спаси Фонтли, чего бы тебе это ни стоило.

– Если бы я знал, как это сделать, я бы не посчитался с ценой, – проговорил Адам устало. – К несчастью, не знаю. Не утруждайте себя мыслями о моих делах, сэр. Я справлюсь. А сейчас позвольте попрощаться с вами.

– Подожди! – Лорд Оверсли вдруг оторвался от своих размышлений.

Адам повиновался. Пока его светлость стоял, хмуро разглядывая ковер под ногами, царило молчание. После долгой паузы он поднял наконец глаза и сказал:

– Думаю, я смогу тебе помочь. Но не нужно закусывать удила! Я не предлагаю тебе денежной помощи, мой дорогой мальчик. Видит Бог, я бы предложил, если бы мог, но все, что я в состоянии делать сам, – это удерживаться на плаву. Проклятая война! О, если Бони разобьют до конца года – ты слышал, что Бордо высказался в пользу Бурбонов? По последним слухам, прибывает депутация, чтобы пригласить Луи обратно во Францию. Я знаю из очень достоверных источников, что они дожидаются этого в Хартуэлле. И не знаю, насколько это получится, но, так или иначе, каким бы ни был исход, какого-либо внезапного расцвета в Сити не ожидается. Ну, это все дело будущего, и об этом я собирался тебе сказать. Мне пришло в голову… – Он помедлил и покачал головой. – Нет, лучше я не буду тебе раскрывать все карты: я ни на минуту не поверю, что тебе это понравится, и даже не уверен, что… И все-таки, может быть, стоит пустить пробный шар?! – Он нерешительно посмотрел на Адама. – Ты ведь не прямо сейчас возвращаешься в Фонтли, нет? Где ты остановился?

– В «Фентоне», сэр. Нет, я не вернусь домой еще несколько дней; дел пока по горло, и, хотя Уиммеринг, ей-богу, просто молодец и гораздо более знающий, чем я, без меня дела решить нельзя.

– Хорошо, – сказал лорд Оверсли. – Ну а сейчас мне остается сказать тебе только одно, Адам. Не предпринимай ничего опрометчивого до тех пор, пока я не выясню, что могу сделать для тебя! У меня в голове есть одна идея, но вполне может статься, что из нее ничего не выйдет, так что чем меньше я скажу тебе сейчас, тем лучше!

Глава 3

Когда Адам покинул Маунт-стрит, лорд Оверсли испытывал некоторые угрызения совести, опасаясь, что пробудил в нем надежды, которые, возможно, вскоре придется разбить о землю. Если бы он только знал, что его опасения напрасны: у Адама не появилось никаких надежд. Если, бы в момент тяжелого душевного потрясения он мог бы их оценить, то заключил бы, что это слова доброжелательного оптимиста, не более, потому что не представлял, что лорд Оверсли каким-то образом сумеет вытащить его из затруднительного положения. Ему это было не по силам. Крушение собственных надежд отодвинуло более крупные проблемы, с которыми он столкнулся, на периферию сознания. Нет, они не были забыты, но, пока срывающийся голос его возлюбленной отдаваться эхом у него в ушах и ее прекрасное лицо было ярко в его памяти, любая другая невзгода казалась незначительной.

В каком-то потаенном уголке сознания притаилась мысль, что его нынешнее отчаяние по природе своей не может продолжаться бесконечно, но мысль эту не следовало поощрять. Но прошло немало времени, прежде чем он смог оторваться от размышлений о том, что могло бы быть, и вместо этого сосредоточился на том, что должно быть.

Возможно, к счастью, слишком много дел требовало его внимания, чтобы оставлять ему достаточно времени на раздумья. Это действовало более как контрраздражитель, нежели как болеутоляющее, но постоянно держало его в состоянии полной занятости.

Отвлекающим фактором, добавившим ему забот, равно как и неизбежного веселья, стала младшая сестра, приславшая длинное письмо, за которое ему пришлось заплатить два шиллинга. Лидия извинялась за эту расточительность за чужой счет, сообщая ему о том, что с тех пор, как находится вдали от дома, ей не удалось получить и франка. Она оставила свои матримониальные планы. Шарлотта (Адам мысленно осенил ее своим благословением) придерживалась мнения, что приобретение богатого и старого мужа – не такое дело, которое можно осуществить с быстротой, требующейся, чтобы поправить финансовое положение семейства. Признавая убедительность этого довода, Лидия написала Адаму, предупредив, чтобы он не возлагал каких-либо надежд на ее прежний замысел. В попытке любящей души смягчить боль разочарования, она заверила его, что, если ей удастся когда-нибудь в будущем осуществить свои стремления, ее первой заботой будет проблема заставить своего злополучного супруга выкупить Фонтли и немедленно подарить его дорогому Адаму.

Пока же она строила планы, связанные с тем, откуда добывать собственные средства к существованию. Она считала вполне справедливым сообщить Адаму, что мама, просчитав все пути и доходы, пришла к заключению, что, хотя никто не должен сомневаться в ее готовности запихнуть последнюю корку в рот голодающей дочери, она будет совершенно не в состоянии обеспечивать девицу из мизерной доли своего вдовьего имущества.

С упавшим сердцем Адам взял второй лист пространного послания Лидии и обнаружил, что у мамы возникло намерение искать приюта в Бате, у своей сестры, леди Брайдстоу. Но из этого, писала Лидия, ничего не выйдет, поскольку тетя Брайдстоу овдовела гораздо раньше, чем мама.

Подлинное значение этих слов ускользнуло от Адама, но он понял, что они весьма зловещи. В чем бы тут ни было дело, молодая мисс Девериль поняла, что она вряд ли станет утешением для матери, и решила попытать собственного счастья, поскольку ничто (старательно подчеркнуто!) не заставит ее стать обузой для своего брата. Вполне возможно, что ее новый план не получит его одобрения, но у нее не было никаких сомнений, что его здравый смысл поможет ему быстро осознать все связанные с этим преимущества.

С самыми дурными предчувствиями Адам перевернул лист и обнаружил, что его худшие страхи были небезосновательны: младшая мисс Девериль (впрочем, она считала, что ей скорее следует взять имя Ловелас) вознамерилась совершить скачок к славе и богатству на лондонской сцене, мечтая блестяще воплотить там все самые известные комические роли. И Адам не сомневался, что она сможет это сделать!

На Рождество, когда в Фонтли устраивались большие приемы, спектакли всегда были гвоздем программы. Предпочтение отдавалось «Двенадцатой ночи», и однажды по какому-то величайшему везению дама, выбранная на роль Марии, в одиннадцатом часу была поражена внезапным недугом, поэтому Лидия заняла ее место. Все провозгласили ее прирожденной актрисой. Она согласилась с этой единодушной оценкой, но скромно усомнилась, будет ли удачна в трагических ролях. Комедийные роли были ее сильной стороной, и, хотя это могло повлечь за собой исполнение ролей травести, она была убеждена: что бы ни говорила Шарлотта, Адам не найдет никаких веских возражений против этого. Короче, она была бы очень благодарна ему, если он сойдется поближе с каким-нибудь театральным импресарио, самым, по его мнению, солидным, и даст понять этому магнату, что тому предоставляется редкая возможность воспользоваться услугами молодой актрисы, которая готова взять город приступом и не боится проиграть в сравнении с такими опытными исполнительницами, как миссис Джордан, или мисс Меллон, или мисс Келли. Он с улыбкой узнал, что появление на подмостках мисс Лидии Девериль (или Ловелас) станет для этих дам сигналом к уходу в удручающую безвестность.

Он мог сколько угодно подсмеиваться над наивными планами своей сестры, но они нисколько не прибавили ему душевного спокойствия. Его мучило сознание, что она ломает голову над тем, как обеспечить себя, в то время как ей следовало бы думать о своем выходе в свет, и это оттесняло на задний план собственные беды. Конечно, он нашел время, но не для того, чтобы сойтись с солидным импресарио, а чтобы написать Лидии тактичный ответ, и был занят этим делом, когда лакей пришел в его личный кабинет с визитной карточкой на подносе и запиской, начертанной рукой лорда Оверсли.

– Какой-то джентльмен ожидает вас внизу, милорд. Адам взял карточку и прочел ее, слегка приподняв брови. Эта карточка была гораздо крупнее, чем обычно принято, и имя на ней было написано чрезвычайно вычурным почерком. «Мистер Джонатан Шоли» – гласила надпись. За ней следовал адрес на Рассел-сквер и другой, в Корнхилле. Это показалось весьма странным. Озадаченный, Адам обратился к письму лорда Оверсли. Оно было кратким, всего лишь с просьбой принять «моего хорошего друга, мистера Шоли» и тщательно рассмотреть любое предложение, которое, возможно, сделает ему этот джентльмен.

– Попросите мистера Шоли подняться наверх, – сказал Адам.

Он уловил глубокое неодобрение в окаменевшем лице лакея и в том, как – в высшей степени невыразительно – он ответил;

– Да, милорд.

Не падая духом, но недоумевая, чем вызван визит мистера Шоли, он кивком отпустил лакея и стал ждать развития событий. Было совершенно ясно, что у лорда Оверсли в голове была какая-то идея, как ему помочь, но каким образом неизвестный мистер Шоли может внести в это свою лепту, он совершенно не мог представить.

Через несколько минут лакей вернулся, доложив о мистере Шоли, и в комнату вошел очень крупный, крепкий человек, который остановился на пороге, смерив Адама энергичным взглядом из-под изогнутых бровей. Взгляд был одновременно подозрительным и оценивающим. Адам встретил его довольно спокойно, но без особого восторга – лицо его выражало приветливость и одновременно некоторое высокомерие: какого черта этот человек, судя по виду, торговец, так на него уставился?

Мистер Шоли был человеком средних лет, его могучее тело было облачено в старомодный костюм табачного цвета. В отличие от хозяина, одетого в облегающий сюртук с закругленными фалдами из высокосортного черного материала, узкие панталоны и высокие сапоги, мистер Шоли отдавал предпочтение стилю, в, соответствии с которым многие годы одевались только солидные коммерсанты и, возможно, некоторые сельские сквайры, совсем не стремящиеся блистать в светском обществе. Его сюртук был длинен, на нем были панталоны с чулками и туфли с квадратными носами, украшенные стальными пряжками. Его манжеты были тщательно накрахмалены, а галстук повязан скорее аккуратно, нежели с артистизмом; лишь жилет оживлял общее однообразие одежды широкими чередующимися полосами травянисто-зеленого и золотого цвета. Самый малодушный представитель денди скорее принял бы смерть на костре, чем напялил на себя подобное одеяние, но, бесспорно, оно смотрелось внушительно. Так же, как и бриллиантовая булавка, воткнутая в галстук мистера Шоли, и перстень с изумрудом. Он явно был человеком состоятельным, но своими огромными мускулистыми плечами, короткой толстой шеей и привычкой двигать челюстями, будто пережевывая жвачку собственных мыслей, никого сейчас так сильно не напоминал Адаму, как воинственного быка.

– Мистер Шоли? – проговорил Адам.

– Да, так меня зовут. Джонатан Шоли, не больше и не меньше! Это не значит, что я не смог бы прибавить к нему титул, если бы мне вздумалось это сделать. И стало быть, ни Богу свечка, ни черту кочерга? Нет уж, меня вполне устраивает Джонатан Шоли! И любого вполне устроит, если уж на то пошло, – добавил он глубокомысленно. – И вот что я вам скажу, милорд: в Сити вы днем с огнем не сыщете имени более уважаемого! – Это было произнесено с угрозой и вызовом, но, к счастью для Адама, который не нашелся что ответить, мистер Шоли внезапно продолжил:

– Так вот, я из тех, кто любит чувствовать твердую почву под ногами. Вы – виконт Линтонский? Опешив, Адам ответил:

– Да, я – виконт Линтон.

– Не Линтонский? – резко переспросил мистер Шоли.

– Не Линтонский, – подтвердил Адам с восхитительной серьезностью. – Знаете ли, мы, виконты, часть того, что вы могли бы назвать охвостьем пэрского сословия! Никто с титулом ниже графского не может употреблять это «ский»!

– Вот этого его светлость мне не сказал, – заметил мистер Шоли. – Но, пожалуй, это не имеет существенного значения, а вообще-то я действительно мечтал о графе. И все-таки виконт лучше, чем барон. Барон мне никак не подходит, в этом вы меня не переубедите! – Он снова испытующе посмотрел на Адама и хмыкнул:

– Ага, сейчас вы спрашиваете себя, кто я, черт возьми, такой и что мне от вас нужно, не так ли? Адам рассмеялся:

– Я действительно спрашиваю себя, что вам от меня нужно, но не кто вы такой. Вы – друг лорда Оверсли. Не желаете ли присесть?

Мистер Шоли позволил отвести себя к креслу, но сказал, не сводя проницательных глаз с лица Адама:

– Он так вам и сказал, да? Я благодарен ему за это. Сам бы я не осмелился на такую дерзость, хотя не отрицаю, что мне снова и снова удается подтолкнуть его светлость на верные дела, и я всегда находил его очень любезным. Но я не прихвостень титулованной знати, болтающий о своих важных друзьях, лорде Этом и лорде Том, чем не одурачишь никого, кроме праздных зевак. Вам следует это запомнить! – добавил он, нацелив на Адама толстый палец. – Вы не увидите меня обосновавшимся в Мэйфере[3] среди разных, вельмож, потому что я прекрасно знаю, что не добьюсь ничего, кроме как сделаю из себя посмешище. – Он освежил себя щепоткой нюхательного табаку. – У меня – лучший! – горделиво заявил он, вытирая нос платком из тончайшего батиста. – Тридцать седьмой номер от Хардмана – с ним ничто не сравнится! – Он взглянул на Адама поблескивающими глазами. – Итак, это все, что вы обо мне знаете, не так ли? Друг милорда Оверсли! – Он поразмыслил над этим пару секунд. – А больше он ничего вам не сообщил?

– Нет, – ответил Адам, добавив с улыбкой:

– Нет необходимости сообщать что-то большее.

– Гм! Не сказал вам, какое у меня к вам дело? А я-то думал, что скажет, хотя и он говорил, что предоставит мне изложить вам все на собственный лад. Он знает толк в делах, черт меня подери! Догадался, что мне потребуется нечто большее, чем его свидетельство, прежде чем я раскошелюсь. – Он кивнул и снова бросил пронзительный взгляд на Адама. – Если он рассказывал вам, кто я такой, то должен был сказать, что я очень крепко держусь в седле. Я из тех, кто любит, чтобы все было честь по чести, однако это не значит, что я не дам фору любому в торговом деле, уверяю вас! Но никто не скажет вам, что Джонатан Шоли кого-то надул. Я ни с кем не шучу шуток, потому что это не в моей натуре, и, что, еще важнее, доброе имя стоит сотни сделок, заключенных под выпивку! У меня все делается так, что комар носа не подточит, а что касается моей деловой репутации, она хорошая, где бы ни велась торговля. Вы, наверное, захотите узнать, как я сделал свои денежки, потому что я ведь не явился в этот мир прямо в чулках и башмаках!

Слегка опешив, Адам собирался отрицать всякое подобное желание, когда интуиция подсказала ему, что его напористый гость воспримет это как обиду. А потому постарался изобразить на лице интерес. Мистер Шоли снисходительно улыбнулся:

– Держу пари, вы поняли бы не намного больше, если, бы я и рассказал вам, милорд, и это в порядке вещей – каждый мерит все на свой аршин! Вы могли бы сказать, что я был индийским коммерсантом? А ведь с этого я начинал в торговле! Безусловно, я им являюсь, но, помимо этого, я еще кое-кто – по сути дела, я запустил палец практически в каждый пирог, который стоил выпечки.

– Простите, – проговорил Адам, – но почему вы мне все это рассказываете?

– Наверное, потому, – сказал мистер Шоли, наблюдая за ним, – что я хотел бы запустить палец и в ваш пирог, милорд.

– Я это понял, – сказал Адам, – но, если лорд Оверсли сообщил вам, что мой пирог стоит выпечки, думаю, мне следует сказать, что он ввел вас в заблуждение.

– Может быть. Но уверяю вас, милорд, кончика моего пальца в вашем пироге окажется достаточно, чтобы сберечь ваши денежки. Ну а предположим, что я запущу туда всю руку?

– Вы обнаружите, что неудачно вложили свои средства, мистер Шоли. Не знаю, что вам мог сказать лорд Оверсли, но поскольку я питаю к сделкам, сдобренным выпивкой, не больше любви, чем вы, то сразу разъясню вам, что мои дела из ряда вон плохи. Насколько я представляю, вы не вкладываете свои деньги, когда нет шанса хотя бы на хорошую отдачу. Этого я вам предложить не могу. Если, как я подозреваю, вы рассчитываете выкупить закладную…

– Я совершенно не интересуюсь закладными, – перебил его мистер Шоли. – И все-таки я бы выкупил те, которые вы уже оформили, и никогда не потребовал бы с вас ни пенни, если бы мы договорились. Я также не собираюсь покупать ваше поместье. Я ищу не денег, милорд. Мне нужно кое-что другое, и можете не сомневаться: я готов выложить за это денежки, если найду подходящий товар, – что, возможно, я уже сделал. Помимо того, что его светлость говорит о вас, мне нравится ваша внешность, милорд, не в обиду вам будет сказано!

– Ни в коей мере, – ответил Адам, столь же позабавившийся, сколь и сбитый с толку. – Я вам очень признателен! И все-таки. – чего вы от меня хотите?

Мистер Шоли несколько мгновений усердно работал челюстями, словно не был уверен, как лучше продолжить. В конце концов он поскреб голову и выпалил:

– Будь я проклят, если до этого кому-нибудь приходилось тянуть меня за язык в деловых вопросах! Я прямой человек, милорд, и не умею разводить политесы, да и не хочу. Вообще-то лучше бы это исходило от его светлости. Однако вы задали мне вопрос в лоб, и я дам вам честный ответ: мне нужно ваше имя, милорд.

– Мое имя?

– Говоря точнее, – поправился мистер Шоли, – ваш титул. Хотя, признаюсь, я рассчитывал на графа, но на тот случай, если не сумею раздобыть маркиза. На герцога я не надеюсь и никогда не надеялся – вы не увидите, чтобы Джонатан Шоли старайся прыгнуть выше луны! Герцоги мне не по плечу, тут и говорить не о чем!

– Глубокоуважаемый сэр, о чем вы говорите? – непонимающе смотрел на гостя Адам в живейшем изумлении. – Я не могу отдать вам свой титул!

– Черт возьми, я не такой болван, чтобы этого не понимать! – резко оборвал его мистер Шоли. – Я хочу его не для себя! А для своей дочери!

– Вашей дочери?!

Мистер Шоли поднял огромную ладонь в умиротворяющем жесте:

– Только спокойнее! Не закусывайте удила, пока не выслушаете меня!

– Вы знакомы с Уиммерингом, моим поверенным в делах? – спросил Адам.

– Нет, но буду рад с ним встретиться, если мы достигнем понимания. Правда, я бы обошелся с вами по-честному и без всякого адвоката, следящего за сделкой, но я не стану хуже о вас думать, если вы пожелаете убедиться, что вас не надувают. Более того, я так же охотно улажу это с поверенным в делах. Таким образом, у нас все будет честь по чести, так что комар носу не подточит.

– Извините! Но боюсь, я ввел вас в заблуждение, задав вопрос… гм… совсем по другой причине!

– Ах вот оно что! Ну, кажется, я понимаю, в чем тут дело. – Мистер Шоли зловеще улыбнулся. – Не думайте, что я олух. Я такой же смекалистый малый, как и любой другой в Сити, иначе не сделал бы своего состояния! А если ваш поверенный в делах сказал вам, – а он наверняка это сказал, – что единственный способ для вас поправить дела – это связать себя с богатой наследницей, он сказал вам чистую правду, как бы вас от нее ни воротило, а я вижу, сэр, вас воротит.

Чувствуя себя совсем подавленным как прямолинейностью своего гостя, так и мощью его натуры, Адам попытался как-то преградить путь этому напору.

– Мистер Шоли, прошу вас не…

– Да погодите же немного! – прервал его мистер Шоли, снова поднимая свою похожую на окорок руку. – Если вас не интересует эта затея, вы можете прямо сказать об этом, и без всяких обид, но я пришел сюда сделать вам предложение, – конечно, в том случае, если решу, что вы подходите, а я так решил, – и я доведу это дело до конца, потому что так у меня принято. Я не стану хуже думать о вас из-за того, что вы не набросились на мое предложение как петух на ежевику, – более того, я бы распрощался с вами, поведи вы себя так, – но вам не помешает выслушать то, что я собираюсь сказать. А первое, что я должен вам сказать, чтобы между нами не осталось непонимания, – это то, что я прекрасно знаю, насколько глубоко вы увязли. Правда, это не имеет для меня значения, так как это не вы промотали свое состояние. А если бы так, то вот тогда дело бы обстояло совершенно иначе: я не стану помогать деньгами никакому игроку, будь он хоть десять раз маркиз! Его светлость утверждает, что вы не заключаете пари и не играете на суммы, большие, чем установлено приличиями, а против этого я не возражаю, Хотя сам и не любитель заключать пари.

Он помолчал, но Адам, понимая, что остановить его способна лишь батарея девятифунтовых пушек, отдал себя во власть неизбежного и воздержался от комментариев. Мистеру Шоли это, похоже, пришлось по нраву, поскольку он кивнул и приветливо улыбнулся.

– Вот так-то! – сказал он, устраиваясь в кресле с видом человека, собирающегося держать пространную речь. – Вы удивитесь, с чего это мне взбрело такое в голову, и я объясню вам, милорд. У меня не было никакой цыпочки, и я вовсе не стремился ее завести, когда миссис Шоли сошла в могилу. Уверяю вас, много было таких, кто пробовал меня окрутить, потому что я был тогда весьма горячим мужчиной, но я никого не мог представить себе на ее месте. Она была замечательной женщиной, моя Мэри! Кровь с молоком, и, к тому же происходила из хорошей семьи, йоменской, и гордилась этим! Когда мы связали наши судьбы воедино, считалось, что она вышла замуж за человека ниже ее по положению, но я поклялся, что обеспечу ей жизнь на широкую ногу прежде, чем она успеет стать намного старше, и, видит Бог, я это сделал! Она умерла, когда Дженни было всего три года, умерла при родах, и младенец вместе с ней – не то чтобы мне было до этого дело, хотя это был мальчик, как мы и мечтали. Я больше ничего не стану об этом говорить, не то раскисну. Дело в том, что, когда родилась Дженни, миссис Шоли сказала мне, думая, что я разочарован тем, что это не сын: «Джонатан, попомни мое слово – мы доживем до того дня, когда она выйдет замуж за лорда! Поскольку, учитывая то, как ты преуспеваешь в жизни, я не вижу, что бы могло ей помешать!»

Она шутила, но эта мысль засела в наши головы, и суть в том, что, когда она умерла, я решил выдать Дженни замуж в соответствии с ее желанием. А когда Джонатан Шоли принимает решение, милорд, его очень трудно остановить!

Адаму было совсем несложно в это поверить, но он негромко сказал:

– А вы не думаете, что миссис Шоли, возможно, хотела бы видеть свою дочь замужем за человеком более знатным и более состоятельным, чем я?

– О, я не сомневаюсь, что хотела бы! – откровенно признался мистер Шоли. – Но здравого смысла ей было не занимать, и она так же быстро, как и я, поняла, что для такой девушки, как Дженни, бесполезно думать о маркизах и графах. Заметьте, на ее воспитание не жалели никаких средств! Я не скряга и никогда не жалел ни гроша из своего богатства, потраченного на то, чтобы дать ей образование! И вот что я скажу: я сделал из нее элегантную барышню! Она – леди до мозга костей! Она брала все, какие положено, уроки: фортепьяно, пения, танцев, французского и итальянского, рисования акварелью, ношения корсета, – всего! А что касается книжных знаний, так я часто говорю, что она ни в чем не уступит любому справочнику! Знаете ли, я отправил ее в школу в Кенсингтоне. Ей это совсем не нравилось, она хотела остаться дома, со мной, но я был не такой дурак, чтобы позволить ей это. Я мог бы нанять для нее гувернантку, и учителя танцев, и прочих, но это не помогло бы ей завести дружбу с шишками, не так ли? А она это сделала, в этом нет никакого сомнения! Да, я отправил ее в пансион благородных девиц мисс Саттерли. – Он затрясся в приступе раскатистого смеха. – Если бы я сказал вам, сколько мне это стоило, от начала до конца, милорд, вы бы не поверили! Синий чулок – вот кем считают эту старую сплетницу, но я скажу, что ей следовало открыть меняльную лавку вместо пансиона, потому что с большей жадиной лучше бы мне никогда не встречаться! Она еще задирала свой длинный нос перед Дженни, пока я не дал ей понять, какое высокое положение занимаю. После этого… – Он помолчал, потирая подбородок и задумчиво ухмыляясь. – Но нужно признать, в своем деле она знала, толк! Не многие могут похвастать тем, что облапошили Джонатана Шоли, но она это сделала, как только увидела, что я готов заплатить втридорога за то, что мне нужно. Что я и сделал, уверяю вас. Однако я на нее не в претензии: хотя это, и не принесло такой отдачи, на которую я рассчитывал, ее вины тут не было. – Он какое-то время сидел в задумчивом молчании, прежде чем открыть рот в порыве новой откровенности. – Вы не уличите меня в том, что я непомерно набиваю цену своему товару, а потому я не собираюсь говорить вам, что моя Дженни – красавица, поскольку это не так. Но, уверяю вас, она ни в коем случае не уродина: не косая, не с заячьей губой, ничего такого! Хотя вынужден признаться, что она не поражает воображения. Она, знаете ли, тихая и такая застенчивая, что с ней просто беда. Это всегда ставило меня в тупик, и не стану скрывать, временами она буквально приводила меня в бешенство, потому что у нее не было недостатка в возможностях тесно подружиться с шишками, если бы только она приложила к этому хоть малейшее усилие, вместо того чтобы забиваться в угол и сидеть тихо как мышка, так что никто ее даже и не замечал. О, если бы она была такого склада, как мисс Джулия!.. Вот уж красавица так красавица! У нее нет недостатка в ухажерах, я поручусь за это пасхальным яичком! Да, это было одно из тех дружеских знакомств, которые Дженни завязала в школе и которые обнадеживали меня. Бог знает, чем они друг другу приглянулись, потому что в них ведь нет ни капли сходства, не говоря уже о том, что моя Дженни на два года старше мисс Джулии. Вот так мне и довелось познакомиться с моим милордом Оверсли. Ну, я сумел оказать ему хорошую услугу, когда он сидел на мели, что, так сказать, наложило на него некоторые обязательства. Конечно, мы с ним похожи друг на друга как гвоздь на панихиду, но мы очень сдружились. Он – человек, который мне нравится и с которым я могу разговаривать без всяких околичностей, что я и сделал, сказав ему прямо, чего я хочу для своей девочки. Конечно, я не рассчитывал, что он станет искать супруга для Дженни, но чего я действительно хотел и что получил, так это то, что миледи Оверсли предоставила ей возможность познакомиться с парочкой лордов. Никто не мог бы быть добрее – вот что я скажу! Она водила мою Дженни на всякого рода роскошные приемы, помимо того что просто приглашала ее провести день с мисс Джулией, таким образом она и познакомилась со всеми важными персонами, которые приходили туда с утренними визитами, и все такое прочее. Не ее вина, что из этого ничего не вышло. – Он вздохнул и покачал головой. – Да, я не так часто попадал впросак, но, сознаюсь, мне начинало казаться, что я зашел в тупик, когда его светлость приехал , ко мне предложить, чтобы я подумал, не подойдет ли виконт для этой цели, потому что в таком случае, как он считал, ему, возможно, удастся предоставить мне возможность коротко сойтись как раз с тем человеком, что стоил моих денег. Он был очень откровенен и открыт со мной и дал вам исключительно хорошую рекомендацию, милорд, – вы уж не отнеситесь с презрением к этим моим словам. И к тому, что скажу вам: я вовсе был не в восторге от этой затеи. Не говоря уже о том, что виконт – это не граф, с какой стороны ни глянь, я бы не хотел выдать свою Дженни за кого угодно, как говорят, жениться на навозной куче ради удобрения. Нет, вам незачем обижаться, милорд! Лорд Оверсли сказал мне, что существует возможность неприятия вами этой идеи. Это вызывало у, меня сомнение до тех пор, пока он не сказал мне, кто вы такой. Лорд Линтон – так он вас назвал, но хотя я знал, что ваш батюшка принадлежал к так называемому кругу Карлтон-Хаус и был, по общему, мнению, первостатейным денди, это мало что для меня прояснило. Однако как только он сообщил мне, что вы – капитан Девериль, ей-богу, это придало делу совсем иной оборот!

– Вот как? – проговорил Адам, смотря на него словно зачарованный. – С чего бы это, не возьму в толк, но, прошу вас, – продолжайте, сэр.

– Да, именно так, – кивнул мистер Шоли. – Не то чтобы я сам когда-либо вас видел, но у меня всегда было сильное подозрение, что вы нравитесь моей Дженни больше, чем любой из молодых щеголей, с которыми она водила знакомство.

Ошеломленный, Адам спросил:

– Но разве мы когда-нибудь встречались?.. – Он осекся, осознав слишком поздно неуместность этого нечаянного восклицания.

Мистер Шоли, к его огромному облегчению, не обиделся.

– Да, вы встречались с ней, – ответил он снисходительно. – Вы часто встречались с ней, но меня не удивляет, что вы не можете ее припомнить, потому что так всегда и бывает: она позволяет другим девушкам затмить себя. Она не болтушка, но когда вы были в городе в прошлом году – кожа да кости, после того как над вами поработала свора хирургов, как они сами себя называют, хотя, по моему разумению, слово «мясники» было бы точнее, и ни одному из них я не позволю дотронуться до меня пальцем, потому что пусть уж меня лучше похоронят, и кончено дело… Так вот, когда вы ковыляли туда-сюда, унылый, как мигрень, – сказал мистер Шоли, неожиданно снова подхватив основную нить своих рассуждений, – она говорила о вас без конца. Знаете вроде ничего особенного сказано не было, но достаточно, чтобы заставить меня навострить уши. Кажется, хоть вы и были увлечены мисс Джулией, но находили время, чтобы проявить учтивость по отношению и к Дженни.

Смутное воспоминание о том, как он несколько раз заставал в гостях у Джулии какую-то странную особу, промелькнуло в сознании Адама, но поскольку он был совершенно не в состоянии вспомнить, как она выглядела или что он мог сделать такого, чтобы заслужить ее одобрение, то благоразумно не стал притворяться, что вспомнил. Мистер Шоли, возможно, был непоследователен, но никто, столкнувшись с проницательным взглядом этого человека, не мог бы принять его за того, кого легко провести.

– Вот так-то! – подытожил мистер Шоли. – Не знаю, что еще можно добавить сейчас на этот счет, разве только что я не жду ответа раньше, чем у вас будет время обмозговать все это, милорд.

Адам поднялся:

– Вы очень любезны, сэр, но…

– Нет, нет, обдумайте все, прежде чем вынесете свое решение! – перебил его мистер Шоли. – Поспешишь – людей насмешишь, поверьте моему слову! В конце концов, никто не поручится, что моя Дженни захочет этого в большей степени, чем вы. Переночуйте с этой мыслью! Да и поговорите с его светлостью иди вашим поверенным в делах. Вы должны убедиться, что вас не надувают. Пока же вам приходится лишь верить мне на слово, что я – человек состоятельный.

– Я совершенно уверен, что вы именно тот, за, кого себя выдаете, сэр, но, право же…

– Ну, может быть, вы и уверены, но будет вполне благоразумно, если вы захотите навести кое-какие справки. Вам не увидеть, как Джонатан Шоли покупает кота в мешке, и мой лозунг – поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой. Если вы останетесь довольны, – а вы, уверен, останетесь довольны, – то, как я думаю, вам следует оказать нам честь и как-нибудь вечером отобедать с нами на Рассел-сквер чем Бог послал и познакомиться с Дженни. Не будет никаких гостей – только я, Дженни да миссис Кворли-Бикс. Она – та сударыня, которую я нанял, чтобы составить компанию Дженни и выводить ее в свет. А почему я называю ее сударыней, я не знаю, потому что, по моему разумению, она не подарок. Более того, порой мне кажется, что меня просто надули с ней, – мрачно сказал мистер Шоли. – Я бы не удивился, если бы обнаружил, что она такая же родственница этим своим Кворли, как я. Или если и родственница, то из тех паршивых овец, какие, как говорил мне его светлость, попадаются в лучших семьях, и, встретившись однажды, они лишь кивают друг другу. Я не говорю, что она выглядит немодно, но я говорю, что достаточно поставить ее рядом с миледи Оверсли, чтобы увидеть, что она не на высоте. К тому же единственный раз, когда я выбрался покататься в парке с ней и с Дженни, было много кивков, глупых ухмылок, взмахов руками, но никто не подошел, чтобы поговорить с ней. Хотя, – добавил он ради справедливости, – это могло быть потому, что я сидел в ландо, а никто не примет меня за щеголя! Нет, даже если я разоденусь в пух и прах, все равно не примут! Да, да, мне было бы чрезвычайно интересно, как считаете вы, милорд, поскольку вы-то уж первостатейный денди; с шиком и блеском, как я определил с первого взгляда! Учтите, это если Дженни согласится! Я еще не разговаривал с ней, но поговорю!

Адам, в значительной мере чувствуя себя песчинкой, застигнутой приливной волной, сделал отчаянную попытку отбиться от непреодолимой силы:

– Мистер Шоли, я самым настоятельным образом прошу вас не предпринимать ничего подобного! Я вполне осознаю… уверяю вас, я отдаю должное…

Но снова был остановлен этой большой, вскинутой кверху рукой.

– Обдумайте все! – добродушно порекомендовал мистер Шоли. – Если вам не понравится затея, после того как вы переночуете с ней, мне больше нечего будет добавить, обещаю вам! Но обдумайте эту идею тщательно! Я знаю, что вы совершенно разорены и пытаетесь с честью выйти из положения, и я уважаю вас за это. Но если бы вы сделали мою Дженни светской дамой и обращались бы с ней в точности согласно уговору, – а вы, конечно, будете так поступать, а иначе вам придется иметь дело со мной, – не возникнет никаких треволнений по поводу долгов или закладных, можете в этом не сомневаться! Вы сможете просто выкинуть это из головы – и вот вам на это моя рука!

С этими словами он протянул руку и, когда Адам в какой-то прострации ответил на рукопожатие, сказал:

– А теперь я пожелаю вам хорошего дня, и пока это мое последнее слово!

Глава 4

Адам был оставлен в одиночестве и постепенно приходил, в себя от воздействия этого сногсшибательного визита, испытав после отвращения веселье и думая, что окончательно выбросил этот эпизод из головы. Но визит мистера Шоли снова пришел на ум, когда он сел, чтобы закончить прерванное письмо сестре, а с ним – и эхо ее голоса, говорящего: «Я считаю, нужно быть готовым на жертвы ради своей семьи». Она определенно была готова на это, но слишком молода, чтобы понимать в полной мере, что это означает. И ей еще не приходилось влюбляться. Он улыбнулся, припоминая наивный план, который она придумала, чтобы ему помочь, но улыбка эта не была радостной и вскоре угасла. Он спрашивал себя, как в конечном счете сложится судьба Лидии, и пытался нарисовать картину ее дальнейшей жизни с леди Линтон в Бате. Казалось, не такая уж мрачная перспектива, но он обнаружил, что относится к ней с опасением, и решил, что нужно не только оградить хотя бы часть ее приданого от финансового краха, но и найти способ обеспечить ее содержание, потому что не приходилось сомневаться: любую экономию леди Линтон будет осуществлять за счет Лидии.. Единственный раз, когда он рискнул предложить ей несколько путей сокращения расходов, и среди них такие, как замена ее безумно дорогой горничной на более скромную прислугу, она разнесла его в пух и прах, ответив, что подумывала об этой мере, но когда спросила себя, захотел бы бедный папа, чтобы она произвела эту гнетущую замену, то получила недвусмысленный ответ: он бы этого никак не захотел.

– И с этим не поспоришь, – заметила Лидия, – потому что это правда! Он лишь сказал бы: «Тьфу! Чепуха!»

Один из способов сэкономить, к которому, как опасался Адам, может прибегнуть его мать, был связан с выездом Лидии в свет. Леди Линтон была не слишком общительной натурой, ей никогда не нравились большие приемы, и можно было предположить, что она использует бедность как оправдание, чтобы пренебречь этой частью своих материнских обязанностей. В сознании Адама лишь промелькнула мысль, что, будь он сам женат и не стеснен в средствах, его жена смогла бы вывозить Лидию в свет.

Мысль исчезла; он обмакнул высохшее перо в чернильницу и закончил письмо Лидии довольно внезапно, не посмешив ее, как собирался вначале, рассказом о своей беседе с мистером Шоли.

День был неприятно оживлен запиской, доставленной с нарочным из конторы Уиммеринга. Задерганный делами стряпчий получил тревожное письмо, уведомлявшее о еще одном обязательстве, взятом на себя покойным лордом Линтоном. И очень опасался, что и его придется выполнить наследнику. Никакими документами, относящимися к сделке, он не располагал и в спешке написал запрос: не обнаружил ли нынешний виконт чего-либо подобного в частных бумагах отца.

Адам, понимая, что люди, совершающие самоубийство, не обязательно безумны, поставил перед собой задачу еще раз тщательно изучить бумаги своего беспечного родителя.

Он был поглощен этим занятием, когда ему вдруг доложили о визите лорда Оверсли.

– У меня всего несколько минут, – сказал тот, пожимая ему руку, – но я посчитал, что должен постараться с тобой увидеться, а то вдруг наломаешь тут дров прежде, чем у меня появится возможность объяснить тебе… Ты виделся с Шоли, знаю – он зашел ко мне сразу после этого. Ты ему понравился, и я знал, что ты понравишься.

– Очень ему благодарен! – бросил в ответ Адам. – И я ответил бы ему тем же комплиментом, если бы мог.

– Ага! – сказал его светлость. – Вот этого-то я и боялся. А потому и решил выкроить момент, чтобы повидаться с тобой!

– Боже правый! – воскликнул Адам. – Не могли же вы допустить – уж от вас-то я никак не ожидал! – будто есть хоть малейший шанс на то, что я… Да это немыслимо!

– Тогда я не постесняюсь сказать тебе, Адам, что ты не тот человек, за которого я тебя принимал! – отрезал его светлость. – Я также скажу, что, если ты упустишь такую прекрасную возможность спасти Фонтли, обеспечить сестер и подчистую избавиться от долгов, я настолько хуже стану о тебе думать, что буду рад, а вовсе не опечален тем, что ты не стал моим зятем! – Гость увидел, как оцепенел Адам, поэтому добавил более мягким тоном:

– Я знаю, это очень, трудный шаг, и это не та партия, которую кто-нибудь хотел бы для тебя, но горькая правда состоит в том, мой мальчик, что дела твои дрянь! Скажу со всей прямотой, что твое имя обязывает тебя ухватиться за любой достойный шанс выкарабкаться.

– Достойный?! – не выдержал Адам. – Продать себя дочери богатого простолюдина? Да нет! Не себя – свой титул!

– Ха! Не нужно разводить тут челтенхемских трагедий! Поверь, это честная сделка, из тех, которые заключаются чаще, чем ты думаешь. Да, да, у тебя возникло чувство к Джулии, которое ты считаешь вечной страстью! Господи, если бы мы все женились на своих первых возлюбленных, какое море неудачных браков образовалось бы! Выброси мою дочь из головы! Ты можешь поверить, когда я говорю, что она годится в жены разве что отставному офицеру, не более…

– В этом нет необходимости, сэр! – вставил Адам. – Даже если я не сумел бы выбросить ее из головы, вы можете быть совершенно уверены, что у меня вообще нет мысли о женитьбе на ней или на ком-то другом!

– Да послушай, Адам! – попросил Оверсли. – Если ты думаешь, что мисс Шоли вроде своего отца, то это далеко не так! Она не красавица, но всегда казалась мне милой, благонравной девушкой. Поэтому не вижу причины, по которой она не сможет стать тебе хорошей женой. Она немного застенчива, это верно, но вполне разумна и никогда не даст тебе повода краснеть за ее манеры. Что касается Шоли, не думаю, что и он может поставить тебя в неловкое положение. Он не навязчив. Да, я знаю, что у него есть пунктик относительно дочери, но сам он не мечтает быть допущенным в высшее общество. Можешь в это не поверить, но до сегодняшнего дня он никогда не переступал порога моего дома. Я весьма ему обязан и действительно считаю, что мог бы по-настоящему в этом помочь ему, но об этом и речи не идет! Все, что он хотел от меня, так это посодействовать Дженни в знакомстве с теми, кого он называет важными персонами! Отказался даже от единственного приглашения, которое я ему послал, отобедать на Маунт-стрит, сказав, что с удовольствием пообедал бы со мной в Сити, но ко мне домой не пойдет. В нем много такого, что мне нравится, и нет в Сити человека, который заслуживал бы большего доверия!

– Уверен, что он весьма почтенный человек, – согласился Адам, – но у меня нет никакого желания жениться на его дочери.

– Спустись с небес, Адам! – сурово призвал Оверсли. – Говорят – и я в это верю! – что он один из богатейших людей в стране и что эта девчонка унаследует все его состояние! Он известен тем, что проворачивает дьявольски трудные сделки, но он не скряга, и, кажется, чем больше тратит на Дженни, тем становится счастливее. Женись на ней – и ты будешь кататься как сыр в масле всю оставшуюся жизнь! Ты не только сможешь сохранить Фонтли, ты сможешь снова сделать его таким, каким они было при твоем дедушке. – Он положил руку на плечо Адама, стиснув его. – Послушай меня, ты, молодой дурень! У тебя нет никакого права отказываться от единственного предлагаемого тебе шанса восстанем вить то, что промотал твой отец! Если бы ты смог сделать это собственными силами, я бы не склонял тебя к этому браку, но ты этого сделать не сможешь. Ты говоришь о возвращении в полк, и, насколько я знаю, мог бы дослужиться до высших чинов. Но стоит только упустить из своих рук фонтан – и ты уже никогда его не вернешь. Обдумай это, мой мальчик, и помни, что ты – глава семьи и в твоей власти помешать ее падению, если ты решишь приложить к этому усилия! – Его хватка стала еще крепче. – Не делай из этого трагедии! – сказал Оверсли грубовато-добродушно. – Это честная сделка: не нужно чувствовать себя так, будто ты предлагаешь кому-то фальшивую монету! Девушка знает, что ты ее не любишь. А что до, остального – я всем сердцем хочу, чтобы у тебя было время прийти в себя, прежде чем все это на тебя свалится, но, поверь мне, Адам, ты придешь в себя! Вот и все, что я хотел сказать… Боже правый, взгляни, который час! Мне уже нужно идти!

Быстрое рукопожатие – и он исчез за дверью, огорчаясь от одного вида перекошенного лица Адама, но, как он позже признался своей супруге, не считая это дело безнадежным.

А на следующий день, после бессонно проведенной ночи, Адам написал мистеру Шоли, что принимает приглашение посетить его дом. Два дня спустя в наемном экипаже он отправился на Рассел-сквер «отобедать чем Бог послал».

Свидание было назначено на шесть часов. Виконт сначала решил, что следует явиться в дневном туалете, позднее его стали одолевать сомнения, и в результате он выбрал фрак, белый жилет, черные панталоны и шелковые чулки, составившие безупречный вечерний наряд. Возможно, он находил себя одетым чересчур парадно, но слишком будничная одежда, как он подозревал, могла быть воспринята как знак неуважения.

Потребовалось немало времени, чтобы добраться до Рассел-сквер, улицы сравнительно новой, появившейся на месте Бедфорд-Хаус четырнадцать лет назад, когда там снесли герцогский особняк. У Адама сохранились смутные воспоминания о том", как его ребенком привозили в Бедфорд-Хаус, но, пока кляча медленно тащилась по булыжникам, ему, в его подавленном настроении, казалось, что его увозят к черту на рога. Однако когда он, наконец, прибыл на место, то был приятно удивлен размерами и стилем новых застроек на площади. Она занимала довольно обширное пространство и была почти сплошь окружена кирпичными домами, достаточно внушительными, чтобы агенты по продаже недвижимости могли рекламировать их как «особняки, о которых мечтают». В центре находился огражденный сквер с несколькими живописно растущими деревьями, кустарником и огромной статуей человека, опершегося на плуг.

Заплатив извозчику, Адам по низким ступенькам поднялся к парадной двери дома мистера Шоли. Она распахнулась настежь, едва он успел поднести руку к массивному бронзовому молоточку, и его с поклонами пригласили в дом те, кто на первый взгляд показались ему взводом лакеев. На самом деле их было четверо, помимо дворецкого, куда более величавого, чем, его собственный, в Фонтли, проводившего его вверх по устланной малиновым ковром лестнице в гостиную на первом этаже и звучно объявившего о его прибытии.

Еще не истекло светлое время суток, но, хотя шторы на окнах не были задернуты, свечи горели и в великолепной хрустальной люстре, висевшей под потолком, и во всех настенных канделябрах. Мириады светящихся точек на какой-то момент ослепили Адама. У него возникло ощущение сумбурного сверкания, перемежавшегося с желтым атласом, позолоченными зеркалами, стульями и рамами картин, прежде чем его вниманием завладел хозяин, который устремился ему навстречу, выставив вперед руку, с многоречивым приветствием на устах.

– Заходите, милорд, заходите! – проговорил он радушно. – Я сердечно рад, что имею честь принимать вас, да к тому же точно в назначенное время, на что я и не надеялся после того нагоняя, который получил от своих дам здесь за то, что пригласил вас на обед к такому раннему часу! Да, да, я знаю, это не по-светски – обедать раньше восьми, но, надеюсь, вы нас простите. Дело в том, что, когда обед задерживают, я просто изнемогаю от голода. Однако не знаю, когда еще был так потрясен! Подумать только, ваша светлость приехал в наемном экипаже! Да если бы вы только сообщили мне, что не привезли в город своей карету, я бы послал за вами свою собственную! Ну уж обратно к «Фентону» вы не поедете на извозчике – это я вам обещаю! Эй, Баттербанк! Отправь кого-нибудь на конюшню сказать, что позднее нам понадобится экипаж!

– Глубокоуважаемый сэр, вы очень любезны, но, уверяю вас, в этом нет необходимости! – сказал Адам. – Прошу вас, не гоняйте из-за меня кучера!

Его возражение было отвергнуто, мистер Шоли заметил, что все его слуги, похоже, прижились у яслей и кормушек, а было бы лучше, чтобы они занялись каким-нибудь делом.

До этого момента внушительная фигура Шоли заслоняла от взора Адама двух других обитателей комнаты, но теперь он, вспомнил о своих обязанностях хозяина и повернулся, чтобы сделать необходимые представления. Сделал он это в своей манере, сказав:

– Итак, это наша миссис Кворли-Бикс, милорд, а это – моя дочь!

Женщина с угловатыми манерами вышла вперед, протянув руку и произнеся голосом, выражающим непомерный восторг:

– Лорд Линтон! Как поживаете? Кажется, я прежде не имела удовольствия вас видеть, но наверняка узнала бы благодаря сходству с вашей любезной матушкой!

Адам пожал ей руку, отвечая с какой-то машинальной учтивостью. Он с радостью осознал, что интуиция не подвела его, когда побудила явиться во фраке. На миссис Кворли-Бикс было платье из лиловой тафты, с низким вырезом, со шлейфом и отделанное многочисленными лентами. Ее голову увенчивал тюрбан, на руках были лайковые перчатки, а помимо ридикюля, она держала веер.

Молодая дама, которая густо залилась краской и сделала легкий реверанс, когда взор Адама обратился на нее, была наряжена еще богаче, потому что, хотя платье из узорчатого французского муслина вполне соответствовало ее годам, оно настолько изобиловало кружевами, что из-под них видна была лишь очень малая его часть. Нитка изумительно красивого жемчуга охватывала ее горло; жемчужные серьги, несколько длинноватые для короткой шеи, свисали из ее ушей; несколько сверкающих браслетов украшали каждое запястье; и брошь из рубинов и бриллиантов была приколота к кружевам на груди. Парчовая шаль и отделанные блестками туфли довершали ансамбль, про который лишь такой пристрастный критик, как ее отец, мог подумать, что он к лицу молодой девушке.

Мисс Шоли не унаследовала крупность своего родителя. Было известно, что злые языки недоброжелателей описывали ее как маленькую толстушку. Адам был невысоким мужчиной, но ее голова доставала ему лишь до плеча. В ней угадывалась предрасположенность к полноте: девушка уже была пухлой и, вероятно, впоследствии должна была раздобреть еще более. Она определенно не была красавицей, но в ее наружности не было ничего отталкивающего. Глаза были не большие, но ясно-серые, широко раскрытые (за исключением тех моментов веселости, когда они сужались до сверкающих щелочек) и смотрели серьезно и вдумчиво; волосы, тщательно уложенные и завитые, имели пепельный оттенок; у нее был маленький, решительный рот; нос пуговкой и цвет лица, который был бы хорош, если бы она изжила неуместную склонность густо вспыхивать каждый раз, когда смущалась, Она была так не похожа на мисс Оверсли, как только можно себе вообразить! Не было блеска в ее глазах, не было шарма в улыбке, никакой мелодичности в ровном голосе и ни малейшего намека на воздушность ни в лице, ни в манере держать себя. В то время как Джулия, казалось, плыла по воздуху, эта ступала твердым, энергичным шагом; в то время как Джулия могла быть очаровательно игривой, эта была неизменно прозаичной. Она умела по достоинству оценить шутку, но не всегда улавливала юмор и, похоже, обладала скорее здравым смыслом, нежели чувствительностью.

Узнавание вовсе не пронзило Адама ослепительной вспышкой, но он сумел соотнести ее с той невзрачной девицей, которую слишком часто заставал на Маунт-стрит годом раньше. Он подошел к мисс Шоли, проговорив со своей подкупающей улыбкой и непринужденной учтивостью:

– Нет нужды представлять меня мисс Шоли, сэр, поскольку мы давние знакомые. Как много времени, кажется, прошло с нашей последней встречи!

Она подала ему руку, но ответила лишь быстрой, какой-то судорожной улыбкой и совсем мимолетным взглядом. Румянец на ее щеках стал еще гуще; ее смущение вызвало у Адама искреннюю жалость, и он попытался помочь ей пережить неловкий момент, отпустив замечание по поводу размеров Рассел-сквер, безусловно самой большой улицы в Лондоне.

К счастью, поскольку девушка продолжала держать рот на замке, ему ответил мистер Шоли, который с удовольствием рассказал об истории площади, обстоятельствах, побудивших его переехать сюда из района Саут-гемптон, и о цене, которую он заплатил за дом здесь.

– Расхаживать гоголем среди важных шишек в Мэйфере – это не по мне, хотя, признаюсь вам, мы много их перевидали, подъезжающих к дому номер 65, теперь, когда здесь поселился этот художник! Они приезжают, чтобы с них нарисовали портрет, и хороши же они, с какой стороны ни посмотри! Ну, да им это на роду написано – вот что я скажу! Вы просто не поверите, милорд, но он сдирает с вас по восемьдесят или сто гиней за маленькую картинку, за которую я не дал бы и ста шиллингов!

– О, вы слишком саркастичны, мистер Шоли! – возразила миссис Кворли-Бикс. – Вы, наверное, знаете, лорд Линтон, что мы говорим о мистере Лоуренcе[4] . Какой талант! Я просто обожаю его картины и – да будет мне позволено это сказать, уважаемый мистер Шоли, – часто лелеяла мечту о том, что вы закажете ему портрет, чтобы запечатлеть образ нашей милой мисс Шоли.

– Гм, я действительно подумывал об этом, но когда он как-то завел речь о четырехстах гинеях за портрет в полный рост, – а это то, что хотелось бы сделать, потому что если уж я заказываю какую-то вещь, то мне ее делают как положено, – ну, я и откланялся. Решил, что это чистое надувательство! Хотя кто знает – может быть, я еще и надумаю, если дела пойдут так, как я этого хочу, – добавил он многозначительно.

– Наверное, вы, лорд Линтон, были знакомы с этой частью города, еще когда стоял Бедфорд-Хаус? Нельзя не жалеть о его исчезновении! Такой великолепный! А сколько воспоминаний с ним связано! Какую боль вы, должно быть, испытали, видя, как район застраивается заново!

– О нет! – ответил Адам. – По-моему, я наведывался в Бедфорд-Хаус всего лишь раз в жизни и был настолько молод в ту пору, что сохранил лишь смутные воспоминания о том случае.

– Но вы наверняка знакомы с герцогом? Он так сильно напоминает своего брата, покойного герцога, с которым вы конечно же часто виделись. Он был одним из друзей вашего отца, не так ли? Знаете, оба – страстные агрономы. Вы видели статую пятого герцога на площади? Одна из работ Уэстмакотта[5] , выполненная в его лучших традициях – насколько я разбираюсь в этом деле!

– Ну, статуя красивая, большая, – признал мистер Шоли, – но никак не возьму в толк, зачем графу понадобился плуг, да и агрономия, ведь это – занятие для фермеров, а не для герцогов. Каждый должен заниматься своим делом – вот мой девиз.

– О, я уверяю вас, любезный сэр, агрономия сейчас стала очень популярна! – воскликнула миссис Кворли-Бикс. – По-моему, мистер Кок Норфолкский ввел ее в моду, а он, знаете ли…

– Господи, мэм, что вы такое несете! – нетерпеливо воскликнул мистер Шоли. – А вот, наконец, и звонок к обеду! Дженни, дорогая, веди нас вниз, будем надеяться, ты заказала достойный обед для его светлости, даже если черепахи нынче нипочем не достать. Впрочем, я вас предупредил, милорд, – чем богаты, тем и рады! – Он добавил это на тот случай, если Адам поймет его слишком буквально и забеспокоится. – Просто, хорошо и обильно – вот мое правило, и на стол никогда не подают ничего такого, что я не стал бы предлагать гостю, если он вдруг заскочит перекусить. Я не знаю, что Дженни предложит. нам сегодня, но уверен в одном: в доме Джонатана Шоли вам не придется сидеть на бобах!

Он мог бы не утруждать себя. К этому времени у Адама сложилось ясное представление о том, что стоит перед ним, и он ничуть не удивился шеренге кушаний и гарниров, от которых ломился длинный обеденный стол, заставленный до самого буфета. Поскольку обед был неофициальным, подали только одну смену блюд, чему не мог не порадоваться Адам. Он был не бог весть каким едоком и за несколько последних лет привык к походной еде, которая чаще всего состояла из заячьего супа и тощего цыпленка, и воздать должное даже одной смене блюд, состоявшей из дюжины яств, было для него сущим наказанием. Мистер Шоли, взмахнув рукой, сказал:

– Прошу к столу, милорд! – и затем уже мало участвовал в разговоре, отвлекаясь от столь серьезного дела, как поглощение пищи, лишь на время, достаточное, чтобы извиниться за отсутствие деликатесного палтуса, порекомендовать сладкое мясо или потребовать еще соуса.

Мисс Шоли спокойно объяснила. – что недавние штормы сделали невозможным промысел палтуса, и Адам, лишь бы что-нибудь ответить, дал ей юмористическое описание одной из наименее аппетитных трапез, которой его как-то потчевали в Испании.

Она улыбнулась в ответ:

– Но на одной из ваших квартир для постоя – я помню, что вы рассказывали нам об этом, – всегда была пенелла, и весьма отменного вкуса. Я правильно произнесла это слово?

– Да, абсолютно верно, и она была хороша! Что-то вроде тушеного рагу, которое никогда не снимали с огня у меня на глазах, но что туда клали, я так и не узнал – всего понемногу, как я подозреваю!

– Я не любитель тушеного рагу, – заметил мистер Шоли. – Объедки – вот что это такое, и соответственно едят их на кухне. Позвольте мне угостить вас кусочком ветчины, милорд!

Адам отказался; и миссис Кворли-Бикс, возможно из благого побуждения поддержать разговор, принялась перечислять всех отпрысков благородных семейств, служивших в те времена на Пиренейском полуострове, чьи родители были ее давними знакомыми или дальними родственниками. Она нисколько не сомневалась, что все они были хорошо известны его светлости, но, поскольку тех, кто не состоял в кавалерийских полках, следовало искать в 1-м полку гвардейской пехоты, он не смог дать удовлетворительного ответа и был благодарен хозяину за то, что тот перевел разговор на другую тему, хотя и мог бы упрекнуть его за то, в какой манере это было сделано.

– А ну их к лешему – лорда Такого, достопочтенного Сякого! – сказал мистер Шоли. – Отведайте лучше кусочек утенка, милорд!

Адам согласился на утенка и, пока хозяин вырезал несколько ломтиков с грудки, поспешил предупредить любые дальнейшие расспросы относительно его армейских знакомств, спросив мисс Шоли, читала ли она последнее стихотворение Байрона. Ее ответ удивил его, потому что, вместо того чтобы немедленно разразиться восторгами, она быстро покачала головой и сказала:

– Нет. И не собираюсь, потому, сдается мне, оно – об очередном варварском восточном персонаже и так же изобилует окровавленными мечами, как и «Гяур», который показался мне ужасным.

– Ах, перестаньте, мисс Шоли! – воскликнула миссис Кворли-Бикс, всплескивая руками с нарочитым испугом. – Божественный Байрон! Как вы можете так говорить? «Абидосская невеста»! Первые строки! «Знаешь ли ты землю, где кипарисы и мирты – символы деяний, которые совершаются в их краях…»

– Да, это очень хорошо, но следующие строки кажутся мне нелепыми. Ярость стервятника может переплавиться в грусть, хотя это кажется очень маловероятным, но почему любовь дикого голубя должна привести к помешательству и преступлению, я не могу себе представить. И к тому же, – добавила она решительно, – я в это не верю!

– Конечно же! – согласился Адам, весьма позабавленный этой новаторской точкой зрения.

– Что касается меня, то я ничего не знаю о любви черепах, да и никто этого не знает, но готовить их лучше всею западноиндийским способом, с добрыми полутора пинтами мадеры, разложив сверху дюжину крутых яиц и покрыв раскаленной формой, – сказал мистер Шоли.

– Любезный мистер Шоли, это недоразумение! Поэт пишет о диком голубе!

– А! Так бы и сказали! Я не знаю, ел ли я диких голубей, но, скорее всего, они почти такие же, как обычные. Я не питаю к ним особой склонности, – задумчиво произнес мистер Шоли, – но, когда я был мальчишкой, мы, бывало, готовили их в сливочном масле. Называлось это «голуби в ямке».

– Как «жаба в ямке»? – осведомилась мисс Шоли.

– Дорогая мисс Шоли, как вы можете так говорить? – запротестовала миссис Кворли-Бикс. – Лорд Линтон, судя по его виду, просто потрясен!

– Неужели? В таком случае мой вид дает обо мне неверное представление. – Адам обратился к хозяйке, сказав с едва заметной улыбкой:

– Вы не представляете, как это занятно – встретить женщину, которая не впадает в экстаз от одного лишь упоминания имени Байрона!

– Вы насмехаетесь надо мной? – спросила Дженни Шали напрямик.

– Конечно нет! Я не большой знаток поэзии, но действительно ли стихи лорда Байрона настолько переоценивают?

– Ну, я так считаю, – ответила она. – И давно поняла, что, как бы ни старалась, вообще не могу оценить поэзию должным образом. Тем не менее я все-таки предприняла величайшие усилия, чтобы прочитать «Абидосскую невесту».

– Тщетные, насколько я понимаю?

Она кивнула, выглядя слегка пристыженной:

– Да, хотя, пожалуй, я бы с упорством продолжала, если бы библиотека не прислала мне сверток с двумя книгами, которые мне очень уж хотелось прочитать. Но я обнаружила, что больше не в состоянии сосредоточиться, и потому оставила попытки. А одна из книг была вполне достойной! – сказала девушка, словно оправдываясь, и добавила:

– «Жизнь Нельсона» мистера Саути[6] – она вам не попадалась?

– О да! Это действительно замечательный труд! Стоящий всех его «Талабасов», «Мэдоков» и «Проклятий»! Но, мисс Шоли, что это был за другой труд – не такой достойный! – который отвлек вас от «Аби-досской невесты»?

– Ну, это был роман, – призналась она.

– Предпочесть роман лорду Байрону! Ах, мисс Шоли! – насмешливо воскликнула миссис Кворли-Бикс.

– Да, я действительно его предпочла. Более того, я взялась за него с величайшим облегчением, потому что он о вполне обычных, реальных людях и в нем никто никого не убивает. Кроме того, он оказался исключительно занятным, как я и догадывалась. – Она застенчиво посмотрела на Адама и спросила, слегка запинаясь:

– Он написан автором «Разума и чувствительности»[7] , который – н-но, вы, возможно, не помните! – понравился мне, но м-мисс Оверсли сочла его слишком скучным. Я помню, что мы поспорили о нем однажды в вашем присутствии.

– Нет, я не припомню этого случая, – ответил он, чуть покраснев, – но знаю, что мисс Оверсли предпочитает романтику будничности. Она также очень увлекается поэзией.

– Ну, о вкусах не спорят, – сказал мистер Шоли, который приближался к завершению своей трапезы. – Но, должен сказать, я не понимаю, какая польза в написании стихов, разве что для детей, чтобы учить их этому в школе, хотя какую пользу они им принесут, тоже не знаю. И все-таки это было замечательно – слушать, как ты декламируешь, Дженни, а ты так прекрасно запоминала свои отрывки.

Миссис Кворли-Бикс бросила многозначительный взгляд на Адама, но тот, уклонившись от него, ухватился за возможность, предоставленную замечанием хозяина, вовлечь мисс Шоли в череду воспоминаний о разных стихах, которые их детьми заставляли учить наизусть. Мисс Шоли стала заметно менее застенчивой в этой игре, связанной с неуместными сравнениями, – обстоятельство, которое побудило ее родителя мимоходом заметить, когда дамы покинули обеденный зал, что она и гость понимают друг друга с полуслова.

Адам почувствовал, что весь сжался, и постарался преодолеть отвращение. Ему это не вполне удалось, но мистер Шоли не стал развивать эту тему, посчитав гораздо более важным убедиться сперва, что его портвейн оценен должным образом, а потом узнать, созвучно ли мнение его благородного гостя относительно миссис Кворли-Бикс его собственному. Адам ответил уклончиво. Хотя он не был в восторге от этой дамы, но считал ее положение нелегким и испытывал к ней глубокую жалость, как, к любому человеку, вынужденному жить с мистером Шоли.

– Ну, по моему разумению, она просто-напросто ломака, – сказал этот достойный муж. – Я надеялся, что вы поставите ее на место, потому что чего я не выношу, так это притворства! Да, и я тоже не люблю смитфилдские сделки, и у меня сильное подозрение, что как раз это я и получил, когда нанял эту даму компаньонкой к Дженни. Поймите, я не скряга, но я хочу получить за свои деньги стоящую вещь, и не жалею ни пенни, когда получаю ее, можете не сомневаться! Наверное, вы заметили жемчуга, которые носит моя Дженни? Я купил их у «Ранделл энд Бридж» и не моргнув глазом выложил за них восемнадцать тысяч – хотя, конечно, сбил цену на пару тысяч, прежде чем сказал «По рукам!»

Вызвать мистера Шоли на разговор о его имуществе не представляло особой трудности. Прежде чем он объявил, что настало время присоединиться к дамам, Адам подвел его к описанию обстоятельств, при которых он приобрел массивную многоярусную вазу для середины обеденного стола; того, сколько он заплатил за различные картины, которые украшали стены; как заполучил, прямо с таможни, обеденный сервиз, которым Адам искренне восхищался, и множество других сведений того же рода. В душе презирая себя, виконт поощрял его разглагольствования на любимую тему. Это было плохо, но гораздо хуже было подвергнуться расспросам, достаточно ли ему нравится мисс Шоли, чтобы жениться на ней, а именно этот вопрос, как он понимал, все время вертелся на языке мистера Шоли.

Войдя в гостиную, мужчины обнаружили, что дамы сидят у камина, мисс Шоли была занята вышиванием. Миссис Кворли-Бикс тут же обратила внимание на Адама, призывая его полюбоваться вместе с ней изящным узором, который дорогая мисс Шоли сама нарисовала, и интересуясь, видел ли он когда-нибудь еще такую красоту.

– Я всегда говорю, что она служит мне немым укором, заставляя краснеть, своей энергичностью и своими достоинствами. Я льщу себе мыслью, что я не такая уж посредственная швея, но ее стежки ложатся так ровно, что мне просто стыдно показывать свою собственную работу. А ее музыка! Милая мисс Шоли, надеюсь, вы доставите нам удовольствие сегодня вечером? Позвольте мне позвонить лакею, чтобы он открыл инструмент! Я знаю, что вам, лорд Линтон, понравится ее игра, которая, осмелюсь заметить, просто великолепна.

Адам сразу же откликнулся, сказав, что с большим удовольствием послушает игру мисс Шоли, но та отказалась с такой категоричностью, что не было смысла настаивать. Миссис Кворли-Бикс обратилась за поддержкой к мистеру Шоли, но и это оказалось тщетным.

– Да, она играет очень хорошо, не отрицаю, и я временами не прочь послушать хорошую мелодию, но сейчас нам не нужна музыка, – сказал он. – Любовь моя, я пообещал его светлости показать свой фарфор, так что подойди к моему шкафу и покажи лучшие экземпляры, потому что, как я сказал ему, ты знаешь об этом больше меня.

Она повиновалась, но, поскольку Адам слишком мало знал о фарфоре, чтобы суметь ее разговорить, эта попытка способствовать лучшему взаимопониманию между ними была не слишком удачной. Мисс Шоли, может быть, и обладала немалыми знаниями, но она явно не испытывала воодушевления. Адам, вспоминая, как ее отец говорил ему, что она ничем не уступает справочнику, подумал, что учебник был бы более удачным сравнением. Она могла восполнить пробелы в его знаниях относительно мягкой глины и жесткой; объяснись, что винсенская лазурь на вазе, которой он восхищался, нанесена кистью; рассказать, что пара великолепно глазурованных тварей, сидящих на пьедестале, – это килины[8] ; но когда она Обратила его внимание на прекрасную текстуру чернильницы фарфора Сен-Клод, она сделала это ровным, бесстрастным голосом, и ее руки, когда она демонстрировала тарелку династии Юнчжен с красным дном, были осторожными, но не любящими. Адам вдруг осознал – с проблеском удивления, – что не она, с ее превосходным знанием, по-настоящему любила все эти вазы, чаши и сервизы, а отец, который мог лишь сказать, нежно поглаживая вазу famille noire[9] :

– Ее нужно чувствовать, милорд, – и вы всегда отличите!

Казалось странным, что человек, судивший о ценности картины по ее размерам и обставивший свой дом с вульгарной роскошью, не только собирал китайский фарфор, но интуитивно различал хорошее и плохое. Это-то и привлекло интерес Адама. Он старался подбить мистера Шоли на разговор о его хобби, но как только этот джентльмен почувствовал, что его дочь отошла на задний план, он прервался и сказал, убирая в шкаф великолепный сервиз:

– Ну, не знаю, почему мне нравятся эти вещи, но это факт! Вам следует поговорить с моей Дженни, если вы хотите узнать о них: она получила книжное образование; которого у меня никогда не было.

– Я думаю, мисс Шоли не обидится, сэр, если я рискну сказать, что у вас есть нечто более ценное, чем книжные знания.

– Нет, потому что это очень верно, – тут же сказала дочь. – Я узнала про фарфор, чтобы сделать приятное папе, но сама я отнюдь не артистическая натура.

– О, мисс Шоли, как вы можете так говорить? – воскликнула преданная миссис Кворли-Бикс. – Когда я думаю о прекрасных рисунках, которые вы сделали, вашей вышивке, вашем музыкальном таланте…

– Ах да, это мне кое о чем напомнило, – перебил мистер Шоли. – Я хочу показать его светлости рисунок, на котором Дженни изобразила площадь в перспективе. Не могли бы вы, мэм, спуститься в библиотеку и помочь мне его отыскать!

К ее чести будет сказано, миссис Кворли-Бикс изо всех сил противостояла этой беззастенчивой попытке оставить молодую парочку наедине; но все ее уверения, что мистер Шоли найдет набросок в некоей папке с образцами работ, не смогли отвратить его от намеченной цели. Через какие-то несколько минут ему удалось выпроводить упиравшуюся даму в библиотеку, произнеся явную ложь о том, что оба они мигом вернутся.

Ситуация сложилась неловкая, и смущение мисс Шоли не способствовало ее исправлению. Оно послужило лишь поводом к тому, что лицо ее покраснело, а рот оказался на замке; и когда Адам сделал какое-то непринужденное замечание, чтобы как-то разрядить обстановку, она не ответила, но, вскинув на него испуганный взгляд, выпалила: «Прошу прощения!» – и тут же отвернулась, прижав ладони к своим пылающим щекам.

В какой-то момент его единственным чувством была досада от, того, что она настолько неловка. Достаточно было ей ответить с его подачи, и положение можно было бы выправить. Но ее понимающий взгляд, слова, которые она произнесла, та поспешность, с которой она отвернулась от него, сделали это невозможным. Не будь она настолько явно встревожена, он даже мог бы заподозрить ее в попытке заставить его форсировать события.

Она отошла к огню и, после мучительных усилий взять себя в руки, сказала:

– Это… это величайшее наказание – обязанность восхищаться моими рисунками и демонстрировать их гостям – это то, что особенно мне не нравится! Но папа… Вы видите, его ничем не остановишь! Мне… мне очень жаль!

Он распознал любезную, пусть и запоздалую попытку сгладить неловкость, и его досада прошла. После некоторого колебания он сказал:

– Мисс Шоли, вы предпочитаете, чтобы я согласился, что это тяжкое испытание – когда тебе показывают чьи-то рисунки, или… или чтобы сказал, совершенно откровенно, что я не думаю, чтобы какие-то два человека когда-нибудь попадали в столь неловкое положение, как это?

– О нет! В такое унизительное! – проговорила она сдавленным голосом. – Я не знала, что… что папа намеревайся сегодня… так быстро!

– И я тоже – в самом деле! Но он это сделал, и было бы глупо с нашей стороны – вы так не считаете? – делать вид, будто мы не понимаем, зачем нас свели вместе. – Он увидел, как она кивнула, и продолжил, не без труда, но очень искренне:

– Я хочу, чтобы вы были открыты со мной. Ваш отец старается заключить брак между нами, но вам это не нравится, не так ли? Вам не нужно бояться сказать мне об этом – понимаю, как вам может это нравиться, если мы едва знакомы? И опасаюсь, что вы вынуждены принимать меня сегодня помимо вашей воли. Поверьте, вам достаточно сказать мне, что это так, и дело не двинется дальше!

Такая откровенность успокоила ее. До этого она стояла к нему спиной, потупившись и глядя на огонь, но теперь обернулась и ответила тихим голосом:

– Меня не заставляли. Папа бы этого не сделал. Я знаю, что так это должно выглядеть, – и он действительно любит распоряжаться, – но он слишком любит меня, чтобы принуждать, и… и слишком добр, хотя иногда может показаться… несколько властным.

Адам улыбнулся:

– Да, доброжелательный деспот – это, возможно, худшая разновидность тирании, потому что ей труднее всего противостоять! Где все совершается с самыми благими намерениями, – и родителем, которому должно оказывать повиновение, – сопротивляться кажется почти чудовищным!

Ее румянец сошел, она даже стала несколько бледной.

– Мне бы очень не хотелось так поступать, но, будь это необходимо, в таком деле, как это, я… я бы воспротивилась. Дело обстоит иначе. Он хочет, чтобы я вышла за вас, милорд, он не заставляет меня.

Его лоб слегка наморщился; он пристально вглядывался в нее, стараясь прочитать по ее лицу.

– Тирания любви? Она покачала головой:

– Нет. Мне было бы тяжело его расстраивать, и я бы не колебалась, если… если бы мои чувства уже принадлежали кому-то или если бы мне не нравилась эта затея. – Это было произнесено спокойно, но с усилием. Она подошла к стулу и села. – Вы просили меня быть открытой с вами, милорд. Я не против. Если вы думаете… если вы чувствуете, что могли бы вынести… – Она умолкла и продолжила после небольшой паузы:

– Я не романтична. Я прекрасно понимаю… обстоятельства и не жду… Вы сами сказали, что мы едва знакомы.

Ему пришлось побороть в себе искушение пойти на попятную и сказать себе, что ее принятие предложенного брака не более хладнокровно, чем его собственное. Он был столь же бледен, как она, и ответил напряженным голосом:

– Мисс Шоли, если вы чувствуете, что можете вынести это, я буду считать, что мне повезло. Я не предложу вам фальшивую монету. Делать торжественные заявления, естественные в таком случае, значило бы оскорбить вас, но вы можете верить, что я искренен, когда говорю вам, что, если вы окажете мне честь и выйдете за меня замуж, я постараюсь сделать вас счастливой.

Она встала:

– Я ею буду! Не думайте об этом! И не хочу, чтобы вы старались… Только чтобы вам было уютно! Надеюсь, я смогу сделать это для вас: я буду стараться изо всех сил. А вы будете говорить мне, чего вы хотите от меня, или делаю ли я что-то такое, что вам не нравится, будете?

Он был удивлен и немного тронут, но сказал, беря ее руку:

– Да, конечно! Когда я выйду из себя или устану от уюта!

Она пристально смотрела секунду, увидела лукавинку в его глазах и внезапно рассмеялась:

– О!.. Нет, я обещаю вам, что не буду злиться! Он поцеловал ее руку, а потом, легонько, ее щеку. Она не отстранилась, но и не выглядела так, будто ей это нравится. И поскольку у него не было желания целовать ее, он отпустил ее руку не с обидой, а с облегчением.

Глава 5

О помолвке объявили почти тотчас же, и день бракосочетания был назначен месяцем позже, на двадцатое апреля. То ли от нетерпения видеть свою дочь возведенной в дворянское достоинство, то ли из страха, что Адам может раздумать, мистер Шоли жаждал закрепить сделку и его с трудом удержали от того, чтобы тут же, не сходя с места, послать объявления в «Газетт» и «Морнинг пост». В порыве малопривлекательной откровенности он сказал, что чем скорее новость будет предана огласке, тем лучше это будет для Адама; однако ему пришлось признать, что это неприлично – объявлять о свадьбе прежде, чем Адам сообщит об этой новости своей семье.

Еще одно препятствие встало на пути мистера Шоли. В разгар составления планов бракосочетания, превосходящего по великолепию все, что было до этого, его остановили, мягко напомнив, что недавняя тяжелая утрата, понесенная его будущим зятем, делала невозможными любые подобные замыслы. Церемония, сказал Адам, должна быть скромной, только с прямыми родственниками и близкими друзьями с обеих сторон, приглашенными участвовать в ней. Это был жестокий удар, который мог привести даже к ссоре, если бы вовремя не вмешалась Дженни, сказавшая с присущей ей прямотой:

– Ну хватит, папа! Это было бы и в самом деле ни на что не похоже!

В разных местах известие было воспринято очень по-разному. Лорд Оверсли сказал, что он чертовски рад это слышать, а леди Оверсли залилась слезами. Уиммеринг, вначале ошарашенный, пришел в себя, поздравил своего патрона и умолял Оставить все финансовые дела в его руках. Подобно миссис Кворли-Бикс, он был вне себя от восторга, единственное, что омрачало его радость, – это решимость Адама довести до конца свое намерение продать дом Линтонов. На доводы, что теперь ему, как никогда, понадобится городской дом, он отвечал, что у него есть намерение снять какие-нибудь более скромные покои, чем особняк на Гросвенор-стрит; на предостережение, что арендованные покои нельзя счесть солидными, он лишь сказал:

– Какая чушь!

Адам сообщил леди Линтон о своей помолвке в письме, воспользовавшись этим событием как предлогом, чтобы не возвращаться в Фонтли. Ему было бы невмоготу столкнуться с неизбежными изумлением, вопросами и, возможно, неодобрением, которыми должны были встретить его заявление; и он знал, что ему не под силу такая задача, как описать словами мистера Шоли. Он мог сообщить, что тот. – богатый коммерсант, с которым лорд Оверсли находится в дружеских отношениях, и леди Линтон не должна была узнать, читая о спокойных манерах Дженни, необыкновенной чуткости и ладной фигуре, что эти беглые фразы не без труда вышли из-под его пера. Он закончил письмо просьбой к матери приехать в Лондон, чтобы познакомиться со своей будущей невесткой, но счел целесообразным отправить с той же почтой короткое и гораздо более откровенное письмо старшей из сестер.

« Шарлотта, я рассчитываю, что ты привезешь маму в Лондон. Объясни ей, как неприлично это будет с ее стороны запаздывать со знаками внимания, – визит вежливости следует нанести. Если она придерживается намерения поселиться в Бате, хотелось бы, чтобы она решила, что из обстановки в Линтон-Хаус она желает получить в собственное пользование, что нельзя устроить в ее отсутствие. Скажи ей это, чтобы она не выкинула один из своих номеров».

Прежде чем до него дошли какие-либо новости из Фонтли, известие о его помолвке было опубликовано, и в его положении произошла внезапная перемена. Люди, которые донимали его, требуя заплатить по счетам, вдруг страстно захотели видеть его своим клиентом. Портные, галантерейщики, ювелиры и каретных дел мастера умоляли оказать им честь, став их постоянным клиентом. И первой в списке стояла фирма Швейцера и Дэвидсона, чьи неоплаченные долги за одежду, поставленную пятому виконту, исчислялись четырехзначной цифрой. Даже старший Друммонд позволил себе победную улыбку, когда объявил своему наследнику:

– Его светлость, мой мальчик, может заказывать у Друммондов любую музыку, какую только пожелает.

– Да, сэр, я в этом не сомневаюсь, – ответил молодой Друммонд с благоговением.

Результат его помолвки стал желанной переменой после непрестанных требований, которыми до этого изводили Адама, но сознание того, что даже подобострастием управляющих и персонала отеля «Фентон» он обязан золоту Шоли, едва ли могло порадовать его. Письмо от мисс Оверсли также не способствовало поднятию его настроения.

Леди Оверсли сообщила новость Джулии; вкладывая ей в руки роковой экземпляр «Газетт» со словами:

– Джулия, любовь моя, крепись!

До тех пор она крепилась, поддерживаемая исключительной чуткостью матери, но сообщение на какое-то время совершенно раздавило ее, и она почувствовала, что не скоро восстановит душевное равновесие.

Слезы мешали ей писать, и все-таки она пожелала ему счастья и заставила свою непослушную руку черкнуть записку мисс Шоли: «Я верила, что это однажды случится, мой друг». Ей предстояло уехать из города, чтобы навестить свою бабушку в Танбридж-Уэллс. Мать считала, что в настоящее время будет благоразумнее не подвергаться риску столкновения с Адамом.

Со следующей почтой ему пришел поток писем от разных родственников, начиная от требования его тети Брайдстоу сообщить, кто такая эта мисс Джейн Шоли, и заканчивая сентиментальными излияниями старшей кузины, старой девы, которая была убеждена, что мисс Шоли самая милая девушка, какую только можно себе представить, – высказывание, которое заставило Адама осознать, что он ничего не знает о нраве своей невесты.

Ему пришлось подождать несколько дней писем из Фонтли, но наконец они пришли. Неистовые каракули Лидии, которая была уверена, что Дженни – самая препротивная девица на свете, и встревоженное письмо от Шарлотты. Дорогая мама, писала она, испытала столь жестокое потрясение, узнав, что ее единственный оставшийся в живых сын помолвлен с совершенно незнакомой девушкой, что у нее наступил полный упадок сил. Затем у нее случились страшные судороги, и, хотя все эти тревожные симптомы были сняты лекарствами, предписанными их славным доктором Тилфордом, она все еще слишком выбита из колеи, чтобы взяться за столь трудоемкую задачу, как написание письма.

«На благословение пока рассчитывать не приходится, – писала Шарлотта с нотками предостережения, – но я уверена, что она заставит себя сделать все подобающее такому случаю. Она старается преодолеть нервозность, но сознание того, что ты собираешься продать дом Линтонов, повлекло за собой некоторую возбужденность мыслей, ведь наш дорогой брат родился там… Здесь, дорогой Адам, меня прервал мой любимый Ламберт; его визит оказался очень полезен для мамы, поскольку он просидел с ней час, раскрывая перед ней со спокойной рассудительностью все преимущества твоей женитьбы…»

Похоже было, что до тех пор, пока у нее не появилось такого блага, как спокойная рассудительность Ламберта, мама заявляла: тяжелая утрата сделала само собой разумеющимся, что она не будет ни жить в отеле, ни наносить утренние визиты. Но Ламберт был прав: при условии, что Адам сможет подыскать ей жилье в каком-нибудь приличном отеле, расположенном в тихом месте, мама предпримет требовавшееся от нее мучительное усилие. «Но только, – писала Шарлотта, – не „Кларедон“, с его пронзительными воспоминаниями о дорогом папе».

Но самое желанное письмо, которое получил Адам, пришло от строгой старшей сестры его отца. Написав из имения своего супруга в Йоркшире, леди Нассингтон хвалила его за здравый смысл и предлагала ему свой дом в Гемпшире для проведения медового месяца и помощь ее третьего сына во время брачной церемонии.

Адам с радостью принял первое из этих предложений, поскольку мистер Шоли выказывал тревожные признаки того, что буквально жаждет не только распланировать медовый месяц, но также и оплатить его; но от второго отказался, сделав своим шафером долговязого Тимоти Бимиша, виконта Броу, старшего сына графа Адверсейна.

Его дружба с Броу вела свой счет с его первого периода службы в Харроу и пережила как разлуку, так и разительную разницу интересов. Редкая переписка держала их в курсе дел друг друга, а через несколько лет связь укрепилась с прибытием в штаб 52-го полка мистера Вернона Бимиша, необстрелянного и застенчивого младшего офицера, для которого Броу настойчиво добивался покровительства Адама.

« Если он не свалится за борт или не заблудится в португальских дебрях, ты вскоре получишь подкрепление из моего младшего брата, мой дорогой Дев, – нацарапал Броу. – Мальчишка просто замечательный, так что будь с ним подобрее и не разрешай играть с этими гнусными лягушатниками…»

Броу не было в Лондоне, когда Адам вернулся из Франции, но через два дня после того, как сообщение о предстоящей женитьбе Адама появилось в «Газетт», он прибыл в отель «Фентон» и, когда ему сообщили, что лорд Линтон вышел, сказал, что дождется его возвращения. Час спустя Адам вошел в свои частные покои и застал друга развалившимся в кресле у камина; его очень длинные ноги были вытянуты перед ним, а остальное тело – спряталось за номером «Курьера». Он опустил его, открыв изможденное лицо, на котором застыло выражение неизбывной грусти.

– Броу! – радостно воскликнул Адам.

– Только не говори, что ты рад меня видеть! – попросил его светлость. – Ненавижу бакенбарды!

– Черт с ними, с бакенбардами! Я еще никого не был так рад видеть!

– Ну, это уж ты загнул! – вздохнул Броу, выбираясь из кресла и потягивая руку. – Или ты только что прибыл в Англию? Ну давай! Не бойся, жми как следует!

Адам, улыбаясь, схватил его костлявую ладонь.

– Я уже несколько недель как в Англии. Три – но кажется, что больше.

– Все хитришь, да? – протяжно произнес его друг. – Нет, честное слово! Я искал тебя в Бруксе, но мне сказали, что ты все еще в Нортгемптоншире. И написал тебе вчера: наверняка ты еще не получил моего послания. Как ты меня отыскал? Что привело тебя в город?

– Нет, я не получал твоего письма и нашел, расспросив о тебе на Гросвенор-стрит; меня привело в город сообщение в «Газетт», – ответил Броу, подсчитывая вопросы на своих длинных пальцах. – Это, знаешь ли, навело мой могучий ум на мысль, что ты уже вернулся в Англию. Но с чего мне пришло в голову, что ты можешь быть мне каким-то образом полезен, – ума не приложу!

– Если только твой могучий ум не предвидел, что я захочу сделать тебя своим шафером! – сказал Адам, улыбаясь ему и глядя в его глубоко посаженные голубые глаза. – Ты сделаешь это для меня, Броу?

– Ну еще бы! С величайшим удовольствием, Дружище! Я не знаком с мисс Шоли, но мой отец говорит, что это отличная партия. Говорит, ты поступил именно так, как следовало, и я передаю тебе его поздравления. Между прочим, как мой младший брат?

– Он был в полном порядке, когда я последний раз его видел. Хотелось бы знать, что происходило с тех пор, как я уехал! Сульта тогда обратили в бегство, но еще не разбили. И в такой момент мне пришлось просить об отпуске! Но дело не в этом, конечно. Я увольняюсь.

– Уверяю, тебе показалось бы смертной скукой служить в мирное время, – заметил Броу. – По слухам, Бурбоны вернутся до окончания лета. Я не знаю, насколько их задержит это печальное происшествие в Берген-оп-Зом. Грэм[10] , кажется, наломал там дров. Адам кивнул, поморщившись, но сказал:

– Серьезным поражением нам это не грозит. Если мы сможем обойти Сульта с фланга и прижать его к Пиренеям, лишить снабжения, посмотрим, не развалится ли весь карточный домик! Ты не представляешь, каково настроение в Южной Франции. Мы считали, что местные жители расположены более к нам, чем к испанцам! – Он вдруг рассмеялся. – Мы, видишь ли, платим за те, что реквизируем, чего не делает армия Бони. Господи, хотелось бы мне знать, где мы сейчас! Прошел уже почти месяц после Ортизей – полагаю, нас сдерживает возня политиков!

На следующий день была опубликована весть о победе при Тарбе двадцатого марта. Части легкой дивизии пришлось жарко, но не похоже было, чтобы 52-й полк принимал в боевых действиях большое участие, – обстоятельство, которое слегка примирило Адама с его вынужденным отсутствием. Но тем не менее Веллингтону не удалось отрезать коммуникации Сульта. Маршал в строгом порядке отступал к Тулузе.

Теперь дела более личного свойства потребовали внимания Адама. Мистер Шоли, которому помешали осуществить планы относительно пышной брачной церемонии, хотел знать, предстоит ли его Дженни ждать до следующего года, прежде чем ее представят в свете. Он понимал, под влиянием миссис Кворли-Бикс, что дочь не может появиться в обществе до тех пор, пока не состоится эта торжественная церемония. А с другой стороны, если бы она не появилась ни на одном светском приеме, это выглядело бы так, словно господин милорд стесняется своей невесты, а он (мистер Шоли говорил об этом, задиристо выпятив вперед подбородок) договаривался совсем не об этом.

Адам был не в восторге от характера этих увещеваний и не желал принимать участие в сезонных празднествах, но он понимал, что возражения мистера Шоли вполне обоснованны. Мистер Шоли щедро платил ему за то, чтобы утвердить Дженни в кругу аристократии, и хотя букву сделки можно было соблюсти возведением той в сословие пэров, но дух требовал предпринять все усилия, чтобы представить ее в обществе. Невелика радость стать виконтессой, если при этом придется провести целый год в затворничестве. Более того, Адам опасался, что, если не делается никаких представлений, не рассылаются открытки, возвещающие о готовности жениха и невесты принимать церемониальные визиты, некоторые ревнители этикета, чье мнение имело первостепенную важность для дамы, жаждущей попасть в круг избранных, к которому они принадлежали, могли посчитать, что, таким образом, период траура совершенно освободил их от обязанности наносить визиты леди Линтон. Могли даже подумать, что строгое соблюдение периода траура – безмолвный сигнал о том, что обычных церемоний не ожидается, потому что это, конечно, может показаться очень странным – прерывать этот период ради празднования бракосочетания, которое уместнее было бы отложить.

– Да, но ваши дела не терпят отлагательства, милорд, – напомнил мистер Шоли, когда Адам пытался объяснить ему это затруднение. – Я не опрокину фишки до тех пор, пока не увижу, что узелок завязался, потому что я не из тех, кто раскошеливается, не имея гарантий более надежных, чем те, что вы в состоянии мне предложить. Ну, не нужно сердиться! Не сомневаюсь, что вы будете неукоснительно соблюдать уговор. Но кто может поручиться, что вы будете в живых, чтобы это сделать? С вами всякое может произойти. И с чем я тогда останусь? С носом!

Такая точка зрения вряд ли была по вкусу Адаму, но чувство юмора пришло ему на выручку, и, вместо того чтобы поддаться безрассудному порыву и разорвать помолвку, он обратился за советом к леди Оверсли.

Она тут же обдумала этот вопрос и оценила сложность ситуации.

– Ее нужно представить, – решила она, – а иначе это произведет очень странное впечатление, потому что, как ты знаешь, так всегда поступают по случаю вступления в брак. И нет ничего предосудительного в том, чтобы появиться на официальном приеме во время траура; правда, как я считаю, не одеваясь в яркие тона, за исключением разве что лилового. Вот только кто ее представит? Вообще-то это делает мать, но у бедной Дженни нет матери, а если бы и была… Боже мой, да! Это некоторое неудобство, потому что, вряд ли ты сможешь просить об этом свою собственную мать, то есть я хочу сказать, не сможешь, пока она в такой глубокой скорби! Ладно, это сделаю я, хотя почти убеждена, что, если бы нам удалось подыскать члена твоего собственного семейства, это произвело бы более благоприятное впечатление.

– А моя тетя Нассингтон? – предложил Адам.

– Она согласится?

– Думаю, может.

– Ну, если ты в состоянии уговорить ее, сделай это! Никто так не подошел бы для этой цели, потому что она обладает большим весом в обществе и прославилась тем, что дает порой сокрушительный отпор самым почтенным людям! Ее одобрение будет очень ценно. А что до остального, не думаю, что тебе следует ходить на балы, – обеды и собрания! Никаких балов! В крайнем случае ты можешь сходить, но танцевать тебе не следует.

– Я не смогу, – заметил Адам. – Хромота, мэм! Ну и зрелище я бы собой представлял!

– Вот именно! – согласилась леди, просияв на глазах.

Она не показала виду, что напоминание о его увечье сняло тяжелый камень с ее души; и если он и догадывался, что она ломает голову над тем, как уговорить, надменных патронесс «Альмака» поручиться за Дженни, то не сказал этого вслух. Он же наверняка знал, что право войти в эти целомудренные залы для собраний на Кинг-стрит приносило тому, кто его удостоился, гораздо больший почет, нежели представление ко двору, и добиться его было гораздо труднее. Клубом заправляли шесть благородных дам, которые устанавливали правила столь же неукоснительные, сколь и деспотичные. Знатность сама по себе еще не служила пропуском в «Альмак», и хотя отвергнутые удивлялись, что кто-то мечтает о билете на собрание, где не найдешь напитков крепче оршада и где не танцуют ничего, кроме шотландского рила и деревенских плясок, эти злые нападки никого не вводили в заблуждение. Возможно, веселее было вихрем кружиться на балу в новом германском вальсе или постигать тонкости кадрили, и ни одной хозяйке в Лондоне не пришло бы в голову потчевать гостей чаем и черствым хлебом с маслом; но никто не мог делать вид, что приглашение на все великолепнейшие балы сезона шли хотя бы в какое-то сравнение с тем, чтобы один-единственный раз появиться в «Альмаке».

Окинув мысленным взором шестерых хозяек, леди Оверсли испытала такое облегчение от того, что ей не придется упрашивать леди Сэфтон или леди Каслри – очень благожелательных, как одна, так и другая, – поручиться за Дженни, что предложила быть замужней подругой невесты на свадьбе. Дженни, однако, отказалась от этого, говоря, что поддержать ее во время этого события она уже пригласила мисс Тивертон. Она сказала Адаму, что мисс Тивертон по-настоящему благовоспитанная женщина. Это замечание вызвало у него раздражение, но он непринужденно заметил:

– Если она тебе нравится, то наверняка она славная. Твоя компаньонка мне не по душе! Тебе придется приглашать ее на свои приемы ?

– О нет! Я не собираюсь продолжать это знакомство, – сказала она спокойно. – Она мне самой очень не нравится.

В этом было что-то от отцовской безжалостности, и это встревожило Адама. Она увидела его серьезный взгляд и добавила:

– Знаешь, не чувствую себя чем-то обязанной ей. Она получала отличное жалованье, и у нее появилась уйма возможностей свить собственное гнездышко. Видишь ли, все свадебные платья шьются в самых дорогих ателье, а она, само собой, получила комиссионные за то, что подкинула им работу.

– Боже правый! Конечно, это весьма некрасиво с ее стороны, наживаться на тебе, подбивая тебя на расточительство. Тебе действительно лучше от нее избавиться!

– О да, но она, наверное, считает, что это не имеет значения, поскольку папе нравится, чтобы я делала все покупки в самых дорогих заведениях. – После некоторого колебания она застенчиво спросила:

– Я вспомнила в связи с этим, что хотела спросить тебя: следует ли мне нанять горничную? Миссис Кворли-Бикс говорит, что следует, а я сделаю то, что считаешь правильным ты. Правда, я с гораздо большим удовольствием оставила бы прежнюю служанку, потому что знаю, что важная горничная стала бы презирать меня.

– Если все горничные такие, как мисс Пулсток у моей мамы, она будет задирать нос перед нами обоими. Более напыщенной особы я еще не встречал.

– Тогда можно я скажу папе, что ты не видишь в этом необходимости?

– Да. Скажи ему; мисс Пулсток привила мне такую ненависть к горничным, что я не хочу держать их в доме! А если уж речь зашла о домах, скажи, как ты хочешь, чтобы я поступил с городским домом. Уиммеринг говорит мне, что будет совсем не сложно продать дом на Гросвенор-стрит, так что, возможно, нам не мешает поискать другой – если кто-то из нас сумеет выкроить время, в чем я сомневаюсь! Нужно ли сказать Уиммерингу, чтобы он попробовал что-нибудь для нас найти, пока мы будем в Гемпшире? Тогда, если ему попадется что-нибудь, на его взгляд, подходящее, мы сможем осмотреть это до того, как я отвезу тебя в Фонтли.

Она туг же согласилась и спросила, поедут ли они в Фонтли сразу же после медового месяца.

– Если только ты не будешь против. Я хочу познакомить тебя и с ним, и со своими родными.

– Ты хотел бы остаться там? Не приезжать в город весь этот сезон?

– Как, пропустить весь сезон? – откликнулся он шутливым тоном. – Нет, в самом деле! Ты разве забыла, что тебя нужно представлять? Нам нужно постараться вернуться в город до середины мая, и это сведет наше пребывание в Фонтли всего лишь к нескольким дням.

– Я просто думала, что, возможно, поскольку ты в трауре, то предпочел бы не ходить на приемы.

– Совсем наоборот. Я советовался с леди Оверсли, и она уверяет, что нам приличествует все, кроме танцев. А я, ты знаешь, не танцую – хотя мне и предстоит сопровождать тебя на балы в следующем году и стоять, как, по словам моей сестры, стоит Байрон, мрачно озирая гостей!

Глава 6

У леди Линтон ушло шесть недель на то, чтобы добраться до Лондона, поскольку она предпочла путешествовать в фамильной карете, старомодном экипаже, который не был приспособлен для быстрой езды. Он обладал тем преимуществом, что оказался достаточно просторен, чтобы вместить мисс Пулсток, помимо нее самой и Шарлотты, но она не упомянула об этом, когда объясняла Адаму, почему притащилась в город именно в нем. Вместо этого она напомнила сыну, что одной из его первых мер по экономии стало увольнение форейторов, которых всегда держал его отец.

– Я предоставляю судить тебе, дорогой, насколько это было мудро. И уверена, ты сделал то, что считал правильным, потому что не беру в расчет собственные неудобства!

– Но ты могла подыскать наемных форейторов и приехать в почтовом дилижансе, мама! – возразил Адам.

Уж лучше бы он промолчал, потому что ему мигом припомнили все его недостатки – особенно черствость, позволявшую ему хладнокровно относиться ко всем тем опасностям, которым подверглась бы его мать, доверь она себя наемным форейторам. Пока читалась эта нотация, у Адама было время вникнуть в детали ее туалета, и он, как только остался наедине с сестрой, спросил, не собирается ли мама нанести визит на Рассел-сквер одетая в гофрированный кресс единственным своим украшением – большой траурной брошью с изображением в серых тонах на перламутре женщины, горестно склонившейся над могилой.

– А кстати, почему Лидия не поехала с тобой? Шарлотте пришлось признаться, что Лидия сама этого не пожелала.

– Она так сильно к тебе привязана, что ей казалось, она не вынесет… то есть она…

– Понимаю тебя, – перебил он. – Однако она ошибается. Мисс Шоли очень славная девушка. Думаю, Лидии она понравится. Надеюсь, что понравится, потому что если нет, то это вызовет размолвку между нами, что очень бы меня огорчило.

Она склонила голову, но рискнула заметить:

– Позволь хотя бы раз сказать тебе, дорогой брат, как глубоко я осознаю приносимую тобой жертву! Когда я размышляю о том, что, обладая твоей решимостью…

– Шарлотта, не будь дурочкой! Ты не участница трагедии! О, я знаю, что у тебя на уме! Но такого вопроса – жениться мне или оставаться холостым – не стояло. Прошу тебя, не нужно устраивать из этого целое событие! – Он слегка обнял ее, и это сказало ей больше, чем все его слова. – Мама уже решила, где она хочет жить? Она останется в Фонтли или по-прежнему думает о Бате?

– Думает о Бате, и… ах, Адам, меня это так беспокоит, я не могу избавиться от чувства, что, возможно, мой долг – сопровождать ее! Но Ламберт считает, что стоит мне поехать в Бат, как мама снова станет противиться моему замужеству. Я в ужасной нерешительности и хочу, чтобы ты дал мне совет!

– Ты конечно же выйдешь замуж за Ламберта. У мамы будет Лидия, чтобы составить ей компанию. А также тетя Брайдстоу. Почему ты колеблешься?

– Ну, если ты не считаешь, что это дурно, – ведь мама совсем недавно овдовела! – произнесла она, запинаясь.

Он заверил ее, что вовсе не считает, от чего она тотчас повеселела, а он впоследствии удостоился сердечного рукопожатия мистера Райда, который сказал ему:

– Вдовствующая леди подает тревожные признаки того, что готова взять обратно свое согласие на брак. Вся штука в том, старина, что теперь, когда ты так удачно устроил все дела, эта партия нравится ей не больше, чем прежде, – поведал он. – Дай ей только увезти Шарлотту в Бат, и она будет находить то один, то другой предлог, чтобы удерживать ее там!

– Понимаю! Ну, если моя мать настаивает на том, чтобы ехать туда немедленно, нам лучше всего назначить твою свадьбу неделей позже моего… нашего с Дженни возвращения из Гемпшира.

Эта договоренность так и не получила одобрения Вдовствующей. Она сказала, что две столь поспешные свадьбы в одной семье произведут очень странное впечатление.

– Я должен признаться, что считаю: было бы лучше отложить замужество Шарлотты на несколько месяцев, – согласился Адам. – Если и ты того же мнения, то не переезжай в Бат до осени! У тебя, если на то пошло, вообще нет для этого никакой причины.

– Дорогой, тебе не следует просить у меня слишком многого! – возразила ее светлость. – Если мое дальнейшее пребывание в Фонтли могло бы принести тебе пользу, я бы, собрав последние силы, осталась, чтобы подавить мучительное чувство, непременно возникшее бы при виде на моем месте посторонней женщины. Но я ничем не смогу тебе помочь, мой бедный мальчик.

Это не сулило ничего хорошего от предстоящего визита на Рассел-сквер; но он, похоже, насколько Адам мог судить, прошел вполне благополучно. Леди Линтон и Шарлотта застали мисс Шоли и ее компаньонку доме, но поскольку они наносили утренний визит, то не повстречали хозяина дома. Шарлотта считала, что мисс Шоли приятно удивила маму, потому что хотя та и сожалела о невзрачности ее лица и предсказывала, что она растолстеет прежде, чем ей исполнится сорок, но сказала, когда они с Шарлоттой возвращались обратно на Албемарл-стрит, что она, по крайней мере, рада, что ей не придется краснеть за манеры своей невестки.

– И в самом деле, Адам, я считаю ее очень естественной и милой и уверена, что научусь относиться к ней хорошо, – благородно пообещала Шарлотта.

Суровую критику леди Линтон припасла для миссис Кворли-Бикс, которую описывала как противную и навязчивую. По ее словам, худшего испытания, чем быть вынужденной терпеть общество этой особы, невозможно себе представить. Но это было до того, как она познакомилась с мистером Шоли.

Встреча состоялась в отеле «Лотиан» и носила неофициальный характер; задачу пригласить семью Шоли на обед доверили Адаму. Леди Линтон, готовясь к этому скромному празднеству с мужеством мученика, умоляла его сделать все возможное, чтобы исключить из числа приглашенных миссис Кворли-Бикс, но весьма великодушно заранее сняла с него вину, сказав, что нисколько не надеется на успех, поскольку такие бесцеремонные особы непременно влезут туда, где их меньше всего ждут. Тем не менее все было с легкостью улажено мистером Шоли, который, выразив свою благодарность за то, что ее светлость, как он выразился «снизошла до них», добавил:

– Только смотрите, ни слова миссис Кью-Би, потому что я уверен: вашей светлости ни к чему ее бесконечные жеманные улыбки и кривляния.

Соответственно в назначенное утро в отель Лотианд появились только Шоли, и их провели в покои леди Линтон. Драгоценности мисс Шоли были слишком уж броскими и для ее возраста, и для такого повода. Но ее платье из сиреневого шелка было безупречно; и если панталоны и сверкающая заколка на галстуке ее родителя больше подходили для придворного торжества, нежели для праздничного обеда в семейном кругу, этот старомодный стиль не оказал ему плохой услуги в глазах Вдовствующей.

Хотя ее сын смотрел на атрибуты скорби матери с некоторой тревогой, на мистера Шоли они оказали немедленное воздействие. Он низко склонился к протянутой ему хрупкой ладони и сказал, что это очень любезно с ее стороны – пригласить его на обед. И добавил:

– Что наверняка потребовало мужества от вашей светлости – ведь вам сейчас не до гостей.

Грустная улыбка стала признанием этому комплименту.

– Очень радей – пролепетала вдова, снова усаживаясь в свое кресло и указывая взмахом веера, что ему следует занять соседнее. Пока молодые участники обеда вели между собой довольно вымученную беседу, вдова изо всех сил старалась перед мистером Шоли. К тому времени, когда пришел лакей возвестить, что обед ожидает в соседнем зале, мистер Шоли узнал, сколь многочисленны и ужасны перенесенные ею страдания и как мужественно она держалась под ударами судьбы. Он узнал даже, каких усилий ей стоило предпринять путешествие в Лондон в условиях крайнего дискомфорта, и он был потрясен настолько, насколько ей этого хотелось. Он посчитал чудовищным, что знатной леди явно слабого здоровья пришлось трястись по скверной дороге в громоздком экипаже, да еще без единого всадника, способного защитить ее. Он заверил, что почел бы за чисть, или бы ему позволили доставить ее обратно в Фонтли в его собственной карете.

– Без всяких там трусливых прохвостов, миледи, – сказал он ей. – Она подрессорена не хуже любой из тех, в которых вы ездили, да так оно и должно быть, учитывая, сколько я за нее заплатил. И отличные, выученные в Хаунслоу форейторы, в этом можете не сомневаться, потому что Джонатану Шоли подходит только все самое лучшее.

За обедом он с внушавшей тревогу энергией вникал в планы ее светлости относительно Бата, предлагая не только устроить, учитывая все детали, ее путешествие, но и немедленно отправить в Бат смышленого молодого парня из своей конторы, чтобы выяснить, какие дома в городе сдаются внаем. Леди Линтон прерывистым голосом сказала, что не смеет доставлять ему лишние хлопоты, но он заверил ее, что для него будет удовольствием, а вовсе не хлопотами избавить ее от утомительных поисков дома. Уже начинало казаться, что бедную даму выпроводят в Бат и поместят, помимо ее воли, в любое здание, выбранное для нее смышленым молодым парнем из конторы; но как раз в тот момент, когда она бросила страдальческий взгляд на своего сына, мисс Шоли без обиняков сказала:

– Леди Линтон предпочитает сама выбрать для себя дом, папа.

– И у ее светлости есть два сына, чтобы помогать ей, сэр, – весело прощебетал Ламберт. – Да будет мне позволено так себя называть!

Говоря это, он бросил на Вдовствующую лукавый взгляд, что побудило ее любезно улыбнуться мистеру Шоли и сказать, что она ему очень признательна, но уверена Уиммеринг сумеет уладить ее дела.

– Еще бы! – согласился мистер Шоли, добавив с улыбкой:

– Это такая продувная бестия! Уж он позаботится о том, чтобы вы не остались в накладе, миледи. – Он увидел, что его замечание вызвало напряженность, и бодро сказал:

– Вовсе незачем краснеть, милорд: Вам также не стоят утруждать себя этим делом – предоставьте мне и Уиммерингу устроить все как надо! Ручаюсь, мы поймем друг друга так, как вам ни за, что не удалось бы!

Избавив семейство от смущения столь мастерским способом, он затем обратил свое внимание на Шарлотту. Его проницательные глаза оглядели ее с одобрением, но разговор между ними не клеился. При всем огромном желании разговаривать с ним любезно, чрезмерная утонченность заставляла Шарлотту смотреть на Шоли с таким же нервным удивлением, которое она испытывала бы, если бы к ней обращался туземец. Мистер Шоли обращался с молодыми дамами в шутливой и покровительственной манере. Он был убежден, что они любят, когда им делают комплименты по поводу их внешности и подшучивают насчет их кавалеров, но подобные комплименты вгоняли Шарлотту в краску, а когда он отпустил озорное замечание по поводу ее предстоящей свадьбы, предсказывая, что, когда новость огласят, будет множество разбитых сердец, она в изумлении подняла глаза на него, не в состоянии скрыть, насколько ей не по вкусу эта неуклюжая галантность. На выручку пришел Ламберт, шутливо ответив за нее. Его усилия занять мистера Шоли получили достойную оценку, но попытка подобрать верный тон привела к тому, что он стал вести себя примерно так, как человек, добродушно сюсюкающий с ребенком, и потому вскоре получил достойный отпор.

Мисс Шоли была спокойна, но весьма немногословна – обстоятельство, по поводу которого ее отец иронизировал, когда они ехали обратно на Рассел-сквер. Она сказала:

– Просто мне больше нравится слушать, чем говорить. Но я разговаривала, папа, с милордом и с мисс… Шарлоттой! Она попросила так себя называть.

– Огромное одолжение с ее стороны! – проворчал он. – Как ты с ней ладишь? Она из гордячек, да?

– О нет! Она была очень добра и хочет меня полюбить, что по-настоящему хорошо, я думаю, она не хочет; чтобы милорд женился на мне. Она изо всех сил старалась выглядеть радостной. Мне хотелось сказать ей, что я понимаю, как она должна себя чувствовать, но я недостаточно хорошо ее знаю, и, наверное, это было бы не вполне уместно.

– А теперь, Дженни, скажи мне, – потребовал мистер Шоли, положив руку ей на коленку, – ты не хочешь пойти напопятную, девочка моя? Учти, я тебя не неволю.

– Нет, я не хочу этого делать, – ответила сдержанно дочь.

Он снова уселся в углу кареты, заметив, что рад этому.

– Уже не говоря о положении, которое у тебя будет, – а этого не так легко добиться, согласись! – мне нравится его светлость. Это не значит, что он со мной одного поля ягода или что я хотел бы вести с ним совместное дело, но он такой, каким я представляю себе настоящего джентльмена. А что касается его семьи, уверен, что его матушка – милая дама, горемычная душа! Мне самому не понравилась эта сестра, но если она обращается с тобой так, как и подобает, – а ты говоришь, что так оно и есть, – пусть себе строит из себя недотрогу, коли хочет, мне все равно. Если сложить все плюсы и минусы, семья его светлости нравится мне больше, чем я ожидал.

К несчастью, семья его светлости не отвечала взаимностью на эти сантименты. Леди Линтон, с таким видом, словно она не падает в обморок лишь благодаря частому прикладыванию к своему флакону с нюхательной солью, умоляла объяснить, что она сделала, чтобы заслужить такую напасть, как мистер Шоли, а Шарлотта, заламывая руки, воскликнула:

– О, мой дорогой Адам, тебе следовало нас предупредить! Какой удар для бедной мамы! Мы никак не ожидали, что он настолько вульгарный!

– Да будет вам! – смеясь, сказал Ламберт. – Это естественно, что вы так думаете, но я могу вам сказать, что бывают еще хуже! Хотя, должен сказать. – Он осекся, встретившись со взглядом Адама, поморгал, а потом довольно поспешно закончил:

– Прошу прощения! Бывает, язык сболтнет невесть что!

Адам кивнул и отвернулся от него. Но заткнуть рот дамам было не так-то просто, и, обсудив, как водится, за глаза, чужие огрехи, те вскоре обнаружили у мистера Шоли гораздо больше серьезных недостатков, чем им бросилось в глаза поначалу. Защищать его было бесполезно, и попытка положить конец дебатам привела лишь к тому, что леди Линтон трагически воскликнула:

– Хороший оборот приняло дело, когда мать уже не может откровенно поговорить со своим сыном!

Она добавила, что слишком уважает его чувства, чтобы проронить хоть одно пренебрежительное слово о его будущей жене. Ей остается лишь уповать на то, что он убедит ее не увешивать себя драгоценностями, которые, помимо того что слишком броски, не приличествуют ее возрасту, и их ношение всегда невыигрышно для маленьких и толстых женщин, не обладающих ни манерами, ни внешностью.

Шарлотта почувствовала, что это заходит слишком далеко. Она быстро сказала:

– Не сомневайся, она делает это только потому, что так хочет ее отец! Какая радость для нас, что она совсем на него не похожа!

– Вот именно! – сказал Ламберт. – Очень милая девушка и очень тактичная, я бы сказал. А что касается ее отца, видите ли, мэм, о нем вообще не нужно думать! Я слышал, как он говорил вам, что не собирается себя навязывать.

– Хочется верить, что он не шутит!

– По крайней мере, ты, мама, можешь не сомневаться, что я вполне серьезен, когда говорю тебе, что он всегда будет желанным гостем в моем доме! – сказал Адам довольно твердо:

– Ах, Адам! Только не в Фонтли! – невольно воскликнула Шарлотта.

– Именно в Фонтли! Ты, кажется, забыла, что, если бы не он, Фонтли пришлось бы продать! Ты можешь себе представить, что я не предложу ему навестить нас там? Хорош же я буду!

Сестра отвернулась, произнеся тихим голосом:

– Я забыла или, возможно, не позволяла себе думать о таком унизительном обстоятельстве, с которым просто невозможно смириться! Больше я ничего не скажу.

– Думаю, уже сказано достаточно, – ответил брат устало.

Эти переживания не разделяла его мать, которая заявила, что она вынуждена признать: никто не посчитался с ее чувствами, и ее единственное утешение в том, что несчастного отца Адама уже нет в живых и он не испытывает подобных терзаний.

Шарлотта разрыдалась, сдавленно протестуя, но в глазах Адама проступила горькая усмешка. Однако он лишь сказал:

– Очень хорошо, мама. Мне отказаться? Ты этого хочешь?

Если он рассчитывал, что Вдовствующая смутится от этого вопроса, то недооценивал ее. Она сказала ему, что у нее нет никаких желаний, которые не были бы тесно связаны со счастьем ее дорогих детей.

– Я далека от того, чтобы попытаться на тебя повлиять! – сказала она. – Увы, у нас натуры настолько разные, дорогой, что я не в состоянии угадать, что сделает тебя счастливым! Для меня богатство ничего не значит. С тобой дело обстоит иначе, и ты должен решать сам. В одном ты можешь быть уверен: ни одного слова упрека никогда не сорвется с уст твоей матери!

С этой великолепной тирадой она ушла в свой спальный покой, опершись на руку Шарлотты, которая уже приготовилась не сомкнуть глаз на протяжении ночи.

К счастью для ее дорогих, на следующий день мысли ее получили нужное направление благодаря известию о том, что Уиммеринг получил очень выгодное предложение относительно дома Линтонов. И в самом деле, будущий покупатель был готов заплатить высокую цену, назначенную за него, если немедленно получит его в собственность. Адам согласился на его предложение; и мучения, постоянно преследовавшие его родительницу, прошли почти сразу же, как только он сказал ей, что продажа даст ему возможность обеспечить Лидию. Таким образом, леди Линтон могла оплакивать потерю дома, который не нравился ей и не был нужен, и получила жертвенные мотивы для того, чтобы скрепя сердце согласиться на его продажу. Теперь ей предстояло только решить, что из обстановки она хотела бы оставить в собственное пользование. Адам предоставил возможность ей взять то, что она выберет, и оставил ее на попечении Шарлотты. Поскольку все находившееся в доме, казалось, хранит драгоценные – пусть и неведомые прежде – воспоминания, не похоже было, что там многое останется.

Глава 7

Свадьба состоялась двадцатого февраля – дата, совпавшая с въездом Людовика XVIII в Лондон, где он был встречен на государственном уровне принцем-регентом. До этих пор он жил как частное лицо в Хартуэлле, и это был первый раз за его двадцать лет изгнания, когда его публично признали королем Франции. Данное обстоятельство в значительной степени примирило мистера Шоли со скромным торжеством, к которому его вынуждала тяжелая утрата Адама.

– Потому что совершенно ясно, что за всей шумихой, которую устроили вокруг этого французишки, никто не обратит ни малейшего внимания на свадьбу, даже если я устрою это дело в два раза пышнее, чем собирался!

Общественные события безусловно приковывали к себе всеобщее внимание.

Адам вернулся из короткой поездки в Фонтли и услышал, как пушки Тауэра стреляют в честь вступления союзников в Париж; неделей позже пришла весть об отречении Бонапарта, за которой вскоре последовала публикация депеши от лорда Веллингтона, отправленной из Тулузы двадцатого апреля. Похоже было, что его светлость одержал свою последнюю победу в войне. Она тянулась так много лет, что люди испытывали недоверие в такой же степени, в какой и волнение; находились даже такие, кто мрачно пророчествовал, что союзников еще разобьют, и много таких, которые считали безумием позволить Бонапарту укрыться на Эльбе.

– Попомните мое слово: он начнет все заново! – сказал мистер Шоли. – Можно сделать только одно – это покончить с ним, потому что ясно как Божий день: человек, бесчинствовавший повсюду, не станет спокойно сидеть на таком острове, каким мне описали эту Эльбу. Он снова разойдется вовсю, это как пить дать!

Он добавил, пожевав челюстями недовольно и задумчиво, что, похоже, единственное, что заставило бы людей заметить свадьбу его дочери, – это присутствие на церемонии великой герцогини Ольденбургской.

Эта недавно овдовевшая дама, сестра императора России, прибыла в Лондон несколько недель назад и остановилась в «Палтни» на Пикадилли, сняв весь-отель для размещения своей персоны, одной из дочерей, двух очень уродливых придворных дам и многочисленных слуг. Все считали, что замышляется брак между ней и принцем-регентом, либо, если ему не удастся получить развод у принцессы Уэльской, она, возможно, вместо этого выйдет за его брата, герцога Кларенса. Сама овдовевшая дама говорила, что визит предпринят всего лишь ради развлечения и осмотра достопримечательностей; и было не слишком похоже, что она предпринимает какие-то усилия, чтобы понравиться регенту. Хорошо осведомленные люди говорили, что ее единственный матримониальный замысел не связан непосредственно с ней и что она вмешивается в дела принцессы Шарлотты Уэльской, чья помолвка с принцем, похоже, ни к чему не привела.

– И с чего это все глазеют на нее всякий раз, когда она выезжает, – не пойму-, хоть убей!, – удивлялся мистер Шоли. – По моему разумению, она уродина, несмотря на белую кожу, о которой мы наслышаны. Это еще хорошо, что у нее белая кожа, потому что иначе ее, с этакими толстенными губами, принимали бы за негритянку.

Несмотря на столь уничижительную критику, было очевидно, что, если только кто-нибудь из членов семьи Деверилей был бы знаком с великой герцогиней, ничто не удержало бы его от того, чтобы пригласить ее на свадьбу, – вовсе не из желания водить компанию с людьми столь высокого положения, как объяснил мистер Шоли Адаму, а потому, что он всегда обещал превратить свою дочь в великосветскую даму.

– Так оно и было бы, – заметил он. – Это произвело бы такой же фурор, как если бы ко мне пожаловал в своей карете лорд-мэр.

Адам ответил сочувственно, но твердо отрицал даже малейшую степень знакомства с великой герцогиней. В какой-то момент он с тревогой спросил, знает ли мистер Шоли о дружбе покойного графа с принцем-регентом. Мистер Шоли знал, но сказал, что считает себя не настолько глупым, чтобы метить так высоко.

– Иностранка – это одно, а принц-регент – совсем другое. Она может быть сестрой императора России, но кто в конечном счете он?

– И в самом деле – кто? – согласился Адам. – Давайте не искать приключений на свою голову из-за каких-то членов королевской фамилии! Мы прекрасно обойдемся и без них!

Он говорил бодро, ничто в его голосе или поведении не выдавало чувства нереальности происходящего, владевшего им. Последнее время ему казалось, что он живет будто во сне. Сны были без будущего, и он не пытался открыть, каким оно у него может быть: слишком усталый, он был не в состоянии заглядывать вперед. Да и времени на размышления оставалось мало: он был беспрестанно занят, и по мери того, как приближался день свадьбы, его одолевало столько всего забытого и не сделанного, что ему удалось выкроить время лишь для одной короткой встречи с лордом Расселом, доставившим домой депешу из Тулузы. Встреча пошла ему на пользу: узнав обо всем, что произошло с тех пор, как он оставил армию, получив известия о своих друзьях, радуясь по поводу чудесного исцеления лорда Марча от раны, которую тот получил при Ортизеях, и посмеявшись над последними штабными шутками, он снова на короткое время обрел реальность, и это его воодушевило.

На церемонии он держался в манере, которую леди Оверсли впоследствии объявила выше всяких похвал. Она была очень растрогана и позже говорила своему супругу, что едва не расплакалась, глядя, как дорогой Адам скрывает свои подлинные чувства, лишь бледность выдавала, каких усилий ему это стоило.

На самом деле никаких усилий и не было. Адам, будто снова оказавшись в своем тревожном сне, лишь подчинялся незыблемым нормам полученного воспитания. Приличия требовали определенной линии поведения, и, поскольку соответствовать этим требованиям стало его второй натурой, на свадебном завтраке он разговаривал и улыбался не с каким-то усилием, а чисто машинально.

Присутствовало не более дюжины человек, но ничто не могло бы превзойти богатство посуды и великолепие закусок. Лидия таращила глаза от пышного многообразия желе, кремов и пирогов и, вспоминая об этом, настаивала, что насчитала по восемь блюд с каждой стороны стола.

Лидия приехала в Лондон в подавленном настроении, отрезвленная поучениями Шарлотты. Когда она впервые увидела Дженни, всю в белом атласе, в кружевах и бриллиантах, то первое, что подумала, – Дженни выглядит ужасно невзрачно. Белый атлас не шел Дженни, и усугубляло дело то обстоятельство, что она была настолько же красной, насколько Адам – бледным. Тем не менее она держалась вполне спокойно и четка отвечала на вопросы. Но после церемонии Лидия подумала, что девушка, вероятно, не так спокойна, как кажется, поскольку, когда она считала, что никто на нее не смотрит, то прижимала ладони к щекам, словно старалась стереть свою красноту.

Лидия чувствовала себя прескверно во время весьма неромантичной церемонии; но на Рассел-сквер ее меланхолия прошла, обстановка была для нее совершенно новой, и хотя она много слышала о вкусе мистера Шоли, но никогда не представляла себе подобной роскоши. Оглядываясь вокруг, она впитывала в себя все это и желала обменяться хотя бы одним взглядом с Адамом. Но это было невозможно, и лорд Броу стал ему достойной заменой. Их взгляды на миг встретились, и она увидела по ленивому блеску его глаз, что ему все это не нравится так же, как и ей, и почувствовала себя намного бодрее. То, что Адам женился на Дженни, а не на Джулии, по-прежнему оставалось трагичным событием его жизни, но было невозможно говорить об этом во время приема со столь разнородной публикой. Она даже едва не рассмеялась, когда миссис Кворли-Бикс, в берлинских шелках и густо нарумяненная, приветствовала леди Линтон с бурным восторгом близкой приятельницы и, не теряя времени, поставила себя на равную ногу с ней, употребляя такие фразы, как: «Мы с вами, дорогая леди Линтон…» и «Светские люди, как мы знаем, дорогая леди Линтон…».

Мистер Шоли, наблюдая за веселым выражением глаз Лидии, тут же проникся к ней симпатией. Она не была такой красивой, как ее сестра, как раз то, что он называл крупной, статной девушкой, без всяких причуд. Чтобы сломать лед, он сказал ей, что ему просто стыдно, что он не пригласил никого из видных кавалеров для ее развлечения.

– Есть только милорд Броу, которому придется разрываться между вами и Лиззи Тивертон, а я называю это заниматься делом кое-как. Впрочем, разрываться он будет недолго, если у его светлости столько здраво-то смысла, сколько я в нем подозреваю!

Лидия, которая гораздо в большей степени унаследовала отцовское здоровое начало, чем ее брат и сестра, вовсе не была оскорблена этой речью. Никто, похожий на мистера Шоли, никогда прежде не возникал на ее пути, но к тому, времени, когда собравшиеся гости расселись для поданной им гаргантюанской трапезы, все шло к тому, чтобы они крепко сдружились, и несколько раз ее мать с болью вслушивалась, как дочь разражалась непосредственным смехом школьницы. Леди Линтон, которая от начала до конца держалась с безупречной, едва ли не холодной любезностью, после окончания церемонии сделала Лидии выговор за то, что та смеялась над мистером Шоли, и прочла ей лекцию о недостаточной воспитанности, которую девушка продемонстрировала, ранив его чувства.

Но чувства мистера Шоли совершенно не были задеты. Его проницательные глаза поблескивали, когда он поглядывал на Лидию; и после он признался леди Линтон, что не помнит, когда ему нравилась какая-нибудь девушка так, как она. Потом добавил доверительным полушепотом, что он усадил лорда Броу за столом рядом с ней.

– Хотя она говорит мне, что еще не выезжает в свет, и его светлость должен сидеть рядом с мисс Тивертон. Но я вот что скажу, миледи: Бог с ней, с мисс Тивертон! Его светлости, уверен, будет приятнее беседовать с мисс Лидией!

Леди Линтон, хотя и приняла комплимент вежливо, по не пришла от него в восторг. А Адам, с облегчением заметивший, что младшая сестра, похоже, в наилучших отношениях с хозяином, благодарно улыбнулся, когда перехватил ее взгляд с другой стороны стола Броу, со своими вальяжными, непринужденными манерами, тоже стал надежной опорой. Мистер Шоли быстро обнаруживающий снисходительное к себе отношение, счел его очень милым молодым человеком, во многом того же склада, что и лорд Оверсли, который любезно отвлекал внимание миссис Кворли-Бикс на одном конце стола, пока его супруга на другом конце поддерживала течение неровной беседы, смеялась над шутками хозяина и радовала его, отведав все предложенные ей блюда, заявляя, что в жизни не пробовала таких вкусных вещей.

Когда Дженни пошла наверх переодеть платье, Лидия составила ей компанию, спасая от миссис Кворли-Бикс, чье предложение о помощи явно ее не устраивало. Выждав, лишь чтобы убедиться, что мисс Тивертон, очень застенчивая девушка, не собирается предложить свои услуги, она встала, сказав:

– Могу я пойти с вами? Прошу вас, позвольте мне!

– Вот и хорошо! – одобрил мистер Шоли. – Сходи с мисс Лидией, дорогая, а вы садитесь, миссис Кью-Би! Дженни не нужно, чтобы вы вдвоем помогали ей справляться с платьем, хотя она и благодарна вам!

Лидия поднималась вместе со своей новой сестрой по устеленной толстым ковром лестнице, стараясь придумать какие-нибудь приветливые слова. Но первой заговорила Дженни, с запинкой произнеся;

– Спасибо, я вам очень признательна! Надеюсь, вам это не в тягость?

– Нет, нет, конечно! – ответила Лидия, вспыхнув. – А вам?

– О нет! Это так любезно! – вздохнула Дженни. – Если бы вы знали, на кого была весь день похожа миссис Кворли-Бикс!..

Лидия хмыкнула:

– Ваш папа говорил, что она носилась, как муха в коробке с дегтем! Господи, неужели это ваша комната? До чего огромная!

Она стояла, изумленно оглядываясь, тут же заметив, какое это великое дело – быть единственной дочерью.

– У меня спальня совсем не такая большая, и у Шарлотты тоже, – добавила Лидия, устремив на Дженни серьезный взгляд. – Наверное, Фонтли покажется вам совсем обветшалым.

– О нет, уверяю вас, что не покажется! Пожалуйста, не думайте… О, Марта, мисс Лидия Девериль была настолько любезна, что пришла мне помочь! Марта в свое время была моей няней, мисс Девериль.

– Называйте меня Лидией, мне так хочется, – попросила девушка, присаживаясь на краешек элегантной кушетки. Она улыбнулась угловатой женщине, нескладно сделавшей перед ней реверанс, и сказала:

– Не стану вам мешать, я только посмотрю!

Присутствие служанки не способствовало ослаблению напряженности, которая сковывала языки двум молодым дамам. Разговор ограничивался банальностями, и Дженни участвовала в нем, в основном отпуская односложные замечания. Лишь когда она встала, уже совсем переодевшись, а Марта Пинхой покинула комнату, она, похоже, взяла себя в руки и внезапно обратилась к Лидии.

– Вы любите его, правда? – спросила она. – Вам не обязательно говорить мне это: я знаю, что любите и что я не то, чего вы хотели бы для него. Я только хочу сказать вам, что он будет окружен теплом, – я позабочусь об этом! – Напряженность ее лица смягчила слабая улыбка. – Вы не считаете, что это важно, но это важно. Мужчины любят жить в уюте. И у него это будет. Вот и все!

Она завершила эту речь решительным кивком и, не дожидаясь ответа, энергичной походкой вышла из комнаты, предоставив Лидии следовать за ней вниз по лестнице в холл, где ее ожидала собравшаяся публика Прощание было непродолжительным. Мистер Шоли, заключив свою дочь в медвежьи объятия, наказывал Адаму, наполовину шутливо, наполовину свирепо чтобы тот хорошенько заботился о его дочери; леди Линтон скорбно выразила надежду, что Адам будет счастлив; Шарлотта и леди Оверсли обливались слезами, а Лидия, судорожно обнимая Адама, прошептала:

– У меня нет к ней ненависти! Нет!

А джентльмены, присутствовавшие на свадьбе, принесли грубовато-добродушные поздравления, сдобренные рекомендацией не давать лошадям застаиваться.

Легкий фаэтон, один из свадебных подарков мистера Шоли, уже стоял у двери, запряженный гнедыми, с гербом Линтонов, изображенным на дверцах, и роскошным чехлом на козлах; следом подали повозку для слуг милорда, служанки миледи и всего багажа; а завершающим штрихом, придававшим особый блеск, стала пара верховых в ливреях.

Адам помог жене сесть в фаэтон и, задержавшись, лишь, чтобы перемолвиться словом с Броу, последовал за ней; ступеньки подняли, дверь закрылась, и под прощальные возгласы и взмахи платков экипаж двинулся вперед. Поскольку для путешествия выбрали форейторов, козлы под этим великолепным чехлом были не заняты, так же как и сиденье для слуги позади экипажа – Адам успешно противостоял попыткам мистера Шоли навязать ему двух лакеев.

Экипаж обогнул угол площади, и, после того как толпа на мощеном тротуаре скрылась из виду, Адам отвернулся от окна и улыбнулся Дженни:

– Ну, пусть твой отец говорит что хочет, но я считаю, что у нас была замечательная свадьба, а ты? Ты очень устала от всего этого?

– Да, я измотана, – призналась Дженни, – но, наверное, не так, как ты.

– Ерунда!

– Ты измотан до крайности, я это знаю. Помимо всего прочего, тебе, пришлось сделать гораздо больше, чем мне. Мне остается только надеяться, что тебя не укачает в этом экипаже!

Он рассмеялся:

– И я тоже надеюсь. А тебя – как ты думаешь?

– Вообще-то, думаю, вполне может. Его так раскачивает. Я, наверное, к нему привыкну, но если нет – пожалуйста, не говори об этом папе. Он так расстроится, потому что его специально сделали к этому дню.

– Когда мы съедем с булыжников, будет легче. Откинься назад и закрой глаза! Ты взяла с собой нюхательную соль?

– У меня ее вообще нет. А впрочем, есть! Ужасный флакон, свадебный подарок от миссис Кворли-Бикс. Думаю, она еще до того имела его при себе, потому что не могла ведь она предположить, что он мне хоть как-то пригодится.

– Неблагодарная девчонка! Неужели ты его забыла?

– Да, но ничего! Я скоро привыкну.

Это, похоже, было правдой, поскольку, проведя какое-то время с закрытыми глазами, она затем открыла их и немного повернула голову, изучая профиль Адама. Вначале он не заметил ее пристального разглядывания, мысли его витали далеко от нее, а его рассеянный взгляд был устремлен на меняющийся ландшафт; но спустя несколько минут, как будто внезапно осознав, что за ним наблюдают, он посмотрел на Дженни.

Видение неземной прелести исчезло. Перед ним, пухлая и немного простоватая, сидела реальность, в модной длинной мантилье и шляпке с полями козырьком и закрученными страусовыми перьями, которые создавали несообразное обрамление для круглого розового лица, примечательного разве только своей решимостью. Отвращение на какой-то момент лишило его дара речи, но, когда глаза его встретились с глазами девушки, он увидел в них тревогу, и его настроение сменилось на сочувственное. По каким бы мотивам она ни согласилась на сделку, заключенную ее отцом, она не выглядела счастливой. Он считал ее положение худшим, чем свое собственное. Выгода, извлекаемая им из этой женитьбы, была весомой; если она искала продвижения по общественной лестнице, то он, рожденный в высшем обществе и относящийся как к само собой разумеющемуся к привилегиям, которыми обладал от рождения и, согласно титулу, считал, что она найдет свое вознесение в сословие пэров стоящей вещью. Если же честолюбивые устремления отца вынудили ее к браку без любви, она заслуживала большей жалости. Он в самом деле жалел ее и, вынужденный ободрять, забыл про собственную сердечную боль. Как это сделать, он не знал и мог лишь улыбнуться ей и взять ее руку в перчатке в свою, сказав бодро:

– Вот так-то лучше! Ты спала? Ее рука на какой-то момент задрожала, но она ответила ровным голосом:

– Нет, но мне уже лучше, спасибо. Я хотела бы поговорить с тобой, если можно.

Завладев ее рукой, он не мог решить, что с ней делать или как от нее избавиться. Она решила за него эту проблему, спокойно убрав ее. Он насмешливо переспросил:

– Если можно? И что же ты собираешься сказать такого, если на это требуется мое разрешение, глупенькая ?

Она натянуто улыбнулась:

– О нет! Просто тебе, возможно, не хочется… я не уверена, но, по-моему, нам нужно обсудить наше… наше положение. Я не раз хотела это сделать, но нам так редко выпадал случай остаться наедине. И возможно, ты счел бы, что мне это не пристало. В этом я тоже не уверена, потому что я еще не вполне знакома с тобой и, хотя очень стараюсь следить за этим, знаю, что у меня несдержанный язык – меня всегда бранили за это в пансионе у мисс Саттерли!

– Тебе вовсе не нужно следить за этим, когда ты разговариваешь со мной! Более того, я надеюсь, что ты не будешь этого делать! Но для начала позволь сказать тебе, что я не слепой и понимаю всю неловкость твоего положения. Мы едва знакомы, как ты сама выразилась, и это наверняка причиняет тебе еще большую неловкость! – Он улыбнулся ей не любовно, но очень по-доброму. – Это зло скоро будет исправлено. А пока не нужно бояться! Я не сделаю ничего такого, что тебе не нравится.

С непроницаемым лицом она выждала какой-то момент, прежде чем ответить на это.

– Ты очень любезен, – сказала она наконец. – Я не боюсь. Дело не в этом! Мне кажется, что на свете есть много жен и мужей, которые в самом начале были знакомы не ближе, чем мы. Это не годится для тех, кто наделен чувством ранимости, но я не считаю, что у меня есть это качество. Я имею в виду, что тебе не стоит за меня беспокоиться: я ненавижу суету и болтовню! Вообще-то люди моего круга не часто вступают в браки по расчету, но в вашем они довольно обычны, не так ли?

– Да… то есть, кажется, они по-прежнему случаются, но я на самом деле не сведущ в этих делах, – сказал он, едва зная, как ответить на такую прямолинейность.

– Я не хотела тебя смутить, – сказала она, чувствуя, что уже это сделала, – но нет никакого смысла притворяться, что это не так: мы оба знаем, что я незнатного происхождения. Дело в том, что вы, возможно, полагаете, будто я не понимаю брака по расчету. Нет, понимаю, так что вам не нужно бояться, что я жду от вас, чтобы вы от меня не отходили ни на шаг. Вы также не увидите, чтобы я приставала к вам, словно репей, допытываясь, чем вы занимались в течение дня по минутам и почему не пришли домой к обеду. – Она подняла глаза, посмотрев на него решительно. – Я не стану вмешиваться в ваша дела, милорд, или задавать вам какие-либо вопросы. Вы не будете под каблуком – обещаю вам.

– Вы даете мне разрешение пуститься в развратную жизнь? – спросил он, стараясь обратить все в шутку. – Следует ли мне предоставить вам такую же свободу действий? Боюсь, вы сочтете меня совсем невеликодушным, потому что у меня нет такого намерения! Я даже настолько мелочен, что сохраняю для себя право задавать вам вопросы в любом количестве! Она покачала головой, улыбаясь, но потупив взор:

– Это совсем другое дело! Вряд ли у вас появится когда-либо повод для беспокойства. Я не настолько красива! – Она помедлила и с усилием вздохнула, покраснев при этом. – И не та жена, которую вы хотели, но я сделаю все возможное, чтобы вести себя подобающим образом. Вы захотите наследника, и я надеюсь, что дам его вам. Я хотела бы завести детей, и чем скорее, тем лучше. Но это решать вам.

Она умолкла, плотно сжав губы, и отвернула лицо, чтобы выглянуть в окно; но через несколько секунд, в течение которых он старался придумать хоть какой-то ответ, она заговорила снова, произнеся непринужденным тоном:

– Знаешь, для меня в новинку жить в деревне. Моя мать была сельская женщина, но папа вырос в городе и не питает никакой любви к деревне, и если мы и выезжали из Лондона, то в Брайтон, или в Рамсгейт, или в другие подобные места… Далеко нам еще ехать до дома твоей тетушки?

Глава 8

Они пробыли в Гемпшире менее двух недель; медовый месяц был укорочен решимостью леди Линтон немедленно присоединиться к своей сестре в Бате и такой же решимостью Ламберта Райда жениться на Шарлотте до этого срока. Семейные дела снова призвали его на север, и он предложил всерьез то, о чем первоначально говорил шутя: поехать с Шарлоттой в Шотландию в их медовый месяц. Шарлотта не могла отрицать, что подобная перспектива переполняет ее восторгом, и робко написала об этом Адаму. С одной стороны, она боялась, что ее свадьбу отложат на неопределенное время, с другой – ей была невыносима мысль, что к алтарю ее поведет не брат, а кто-то другой.

– Ну, я думаю, это и в самом деле не годится! – воскликнула Дженни, когда Адам показал ей письмо Шарлотты. – Напиши ей немедленно и сообщи, что ты там будешь! Ты же видишь – она очень волнуется, а какая разница, если мы отправимся в Фонтли на несколько дней раньше, чем собирались?

– Если ты не против…

Она ответила с рассудительностью, которая сделала ее одновременно легкой и не вызывающей волнения спутницей:

– Что для нас значат несколько дней? Конечно, мне здесь нравится, но теперь, когда я знаю, что леди Нассингтон собирается представить меня на майском официальном приеме, мы должны из-за моего бального платья вернуться в город в конце второй недели. Я уже заказала его и подобрала для него материалы, но, видишь ли, мне нужно его примерить. – Глаза ее сузились до щелочек, когда она невесело хмыкнула. – Боюсь, буду ужасно в тем выглядеть! – призналась она. – Я – ив юбках с кринолином! О, да я буду такая толстая! Уже не говоря о том, что я не сумею его носить, чему, как меня предупредила леди Оверсли, я должна научиться, прежде чем появлюсь в нем на публике. Ну что же, мне остается только надеяться, что я не опозорю тебя!

– Не опозоришь. Так я скажу Шарлотте, что она может назначить на понедельник, девятого мая, как ей хочется?

– Да, пожалуйста, сделай это! Мы можем отправиться в Фонтли в пятницу, и, если уедем отсюда во вторник, у меня будет два дня на Гросвенор… в Лондоне, чтобы примерить платье для двора, а также купить перья и все остальное.

Дженни произнесла эти слова с какой-то напряженной интонацией, но Адам не подал и виду, что заметил это, произнеся радостно:

– Очень хорошо, я напишу Шарлотте!

Медовый месяц не мог обойтись без неловких моментов, неизбежных при подобных обстоятельствах; но все было преодолено, во многом (как признавался Адам) благодаря весьма прозаическому отношению к происходящему, проявленному его женой. Если их союз и был лишен романтичности, то ему сопутствовало меньше неловкостей, чем он ожидал. Дженни порой оказывалась стыдливой, но робкой – никогда. У нее был практический склад ума, поэтому она вступила в семейную жизнь деловито и почти сразу же явила собой жену с опытом в несколько лет. Она быстро выявила и никогда не забывала присущие Адаму пристрастия, она не требовала и, казалось, не жаждала постоянного внимания к себе, а отправляла его удить форель в ручье, встречая мужа по возвращении расспросами о любимом спорте и спокойным перечислением того, чем она занималась в его отсутствие. Поскольку занятия эти включали, помимо игры на фортепьяно и зарисовок в саду, вышивку каймы совсем крохотными стежками на комплекте его носовых платков, он мучился раскаянием, чувствуя, что подтолкнула ее к столь нудному делу скука. Тем не менее она уверяла его, что ей нравится то, что она называла работой белошвейки; и она определенно выглядела довольной той размеренной жизнью, которую вела. Поместье Рашли могло служить идеальным пристанищем для медового месяца двоим влюбленным, но Линтонам делать там было особенно нечего. Адам удил рыбу, ездил верхом или в повозке с Дженни, а по вечерам они играли в шахматы, Дженни музицировала на фортепьяно или сидела с шитьем, в то время как Адам читал ей вслух. Он был очень склонен винить себя за то, что привез ее в Рашли, в то время как один из оживленных водных курортов, вероятно, больше пришелся бы ей по вкусу; но когда он сказал об этом, она покачала головой в своей решительной манере и ответила, что ей бы это и вполовину так не понравилось.

– Я знаю все о водных курортах, но никогда прежде не жила в сельском доме, – сказала она. – Это совсем ново для меня и очень приятно. Кроме того, я многому учусь здесь, чем наш приезд сюда меня особенно радует. Я уже не буду такой невежественной, когда мы поедем в Фонтли. И не предполагала, что это будет настолько отличаться от жизни в городском доме.

– Теперь ты обнаруживаешь и еще невежество! Неужели такая большая разница?

– О да! Знаешь, в Лондоне человек покупает, а в сельской местности… производит или выращивает капусту, и яблоки, и яйца… Ладно, не смейся надо мной! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!. Опять же свиньи – представь, что ты делаешь собственный окорок! Вряд ли ты в это поверишь, но, я, пока не приехала сюда, никогда не видела, как доят коров, и не имела ни малейшего понятия, как делают масло. Мне нравится наблюдать, чем занимаются на ферме, как и все остальное тут. У тебя в Фонтли есть ферма?

– Домашняя ферма? Да… хотя – стыдно сказать – не такая опрятная, как эта!

Она приняла это без комментариев, но в следующий момент спросила: настолько ли: обширно Фонтли, как поместье Рашли?

Рашли не было главной резиденцией лорда Нассингтона; и если бы Адама попросили его описать, он бы назвал его прелестным местечком в Гемпшире. На самом деле это был очаровательный домик в архитектурном стиле эпохи королевы Анны из ярко-красного кирпича, расположенный в маленьком парке, имевший, однако, так мало сходства с Фонтли, что он удивленно воскликнул:

– Фонтли? Но моя дорогая Дженни!.. Здесь не может быть никакого сравнения!

– Ты хочешь сказать, что Фонтли больше? – спросила она если не с испугом, то определенно с благоговением.

– Да, конечно! – Он умолк и добавил со смехом и слегка покраснев:

– Знаешь, я просто не могу представить, что какой-то дом лучше Фонтли. Теперь ты будешь ожидать Четсуорта или Холькхема!

– Нет, не буду. Как я могу – я никогда не видела ни того, ни другого! Я полагаю, в Фонтли дом очень большой?

– Он, конечно, больше, чем этот, но… ну, он совсем другой! В нем нет особенно красивых комнат, за исключением Большого зала, но их гораздо больше, чем здесь. Возможно, ты будешь разочарована или скажешь, как говаривала моя мать, что он ужасно неудобный и в нем слишком много коридоров, и лестниц, и комнат, расположенных анфиладами. Видишь ли, он не строился по плану, как этот. Часть его – все, что осталось от бывшего монастыря, – действительно очень старая, но мои предки перестраивали его, каждый на свой лад, до тех пор, пока он не превратился… наверное, здесь можно сказать, в настоящую мешанину стилей! Большая его часть в стиле елизаветинской эпохи – но не бойся, что ты окажешься в спальне с неровным полом и потолком настолько низким, что его можно потрогать! Спальни главных покоев – в том крыле, что строил мой дедушка. Надеюсь, оно тебе понравится. И хотя бы по одному поводу ты сможешь быть спокойна: у нас не водится призраков, которые бы донимали тебя, хотя у нас сохранились развалины часовни!

– Я не верю в призраков. А это действительно развалины?

– Самые что ни на есть! Более того, от часовни и камня на камне не осталось.

– Я имею в виду – не ты соорудил эти развалины?

– Соорудил? – удивился он.

– Да, соорудил. Один из папиных знакомых сделал именно так, когда все готическое было в моде, и, кажется, это вызвало много восторгов.

– А!. – произнес он довольно безучастно. – Нет, мы свои не сооружали: это за нас сделали во время войны зелоты.

– Ну да, конечно: мне следовало знать, что это было так, как должно было быть, – сконфузилась Дженни. – Тебе ни к чему было сооружать развалины.

Такие пассажи могли привести его в замешательство, но они и забавляли его. Лишь когда она сообщила ему новость, что это ее отец купил дом на Гросвенор-стрит, у них случилась первая серьезная размолвка.

Он читал письмо от Уиммеринга, когда она вошла в комнату, держа в руке листок, покрытый неразборчивыми каракулями мистера Шоли, и воскликнула:

– Адам, по почте пришло письмо от папы! Он поднял взгляд:

– Вот как? Надеюсь, с ним все хорошо?

– О да! Он не пишет об этом, но он никогда не хворает! Дело в том, что он ухитрился сделать то, что даже я считала невозможным за такое короткое время. Плохо же я его знала! Особенно когда он сказал мне, что, если придется, наймет целую армию работников, что, как я полагаю, он и сделал. Папа никогда слов на ветер не бросает.

– Да, уверен, что это так. И что же он сделал? Нечто такое, что очень тебя радует, как я понимаю?

– Если хочешь, да. Твой дом, Адам! Ты думал, что продал его мистеру Стикни, но тот всего лишь работал на папу!

Он пристально посмотрел на нее.

– Твой отец купил мой дом? – спросил он.

– Да, и хотел вручить тебе купчую в день нашей свадьбы, да только она была не вполне готова. И вот он решил потом, что не расскажет тебе об этом до тех пор, пока не закончат покраску и наклейку обоев и дом не будет готов к нашему приезду. Я никогда не думала, что это произойдет за такое короткое время, но он пишет мне…

– Это была твоя затея? – прервал он.

– Нет, боюсь, я об этом не думала, – ответила она. – Хотя это случилось потому, что я сказала папе, что ты собираешься продавать дом. Он тут же решил, что купит его и вернет тебе, если я считаю, что тебе это понравится, и вот…

– И ты так считала?

Она вдруг заметила, что он очень бледен. Сошел и ее собственный румянец, она, запинаясь, произнесла:

– Да, а что? Я думала…

– Я выставил дом на продажу ради того, чтобы обеспечить двух своих сестер!

– Да, да, я знаю, ты мне говорил.

– И ты думала, я захочу, чтобы он его купил? Да еще по цене, которую я всегда считал грабительской?

Морщины у нее на лбу разгладились, и она сказала, улыбаясь:

– О, тебе незачем об этом думать! Для папы это пустяк: уверяю тебя, он об этом не жалеет! Более того, он посмеялся над этим и сказал, что ты можешь полностью положиться на Уиммеринга! Папа никогда не относится неприязненно к человеку за то, что тот, как он выражается «продувная бестия». И в этом случае, я уверена, он не хотел торговаться по мелочам – о, я знаю, что он бы не стал! – После некоторого колебания она сказала:

– Понимаешь, когда он спросил меня, почему ты собрался продавать городской дом, и я ему рассказала, он… он был просто поражен. Он сказал, что уважает тебя за это, хотя это, как он считал, нелепо. Ты знаешь, он очень проницательный: он сразу же понял, что ему не пристало говорить тебе… предлагать… – Голос ее пресекся; она поднесла руку к своей опять пылающей щеке. – О, я поступила не правильно, допустив это? Папе было так приятно думать, что он может обеспечить тебя… тем, что тебе нужно, не ущемив твоей гордости…

– Не ущемив… О Бог мой! – воскликнул Адам. – Так, значит, это должно было стать приятным сюрпризом, не так ли? Ты должна извинить меня: для меня это неприемлемо! Неужели ты не понимаешь? Нет, не понимаешь, и я не могу объяснить тебе это. Мне остается лишь надеяться, что твой отец не понесет слишком большие убытки из-за этого. Полагаю, что нет; если он на славу отремонтировал дом, порекомендуй ему немедленно снова выставить его на продажу! Я буду рад узнать, что он сбыл его с выгодой!

Продолжая говорить, он вышел из комнаты торопливым, прихрамывающим шагом. Ее рука невольно взметнулась и упала, но он не смотрел на нее. Она не в силах была что-либо возразить, а в следующий момент дверь со стуком захлопнулась за ним. Она не видела его несколько часов. Ему оседлали лошадь, и он проскакал мили, вначале охваченный гневом, но потом, когда гнев улегся, впал в отчаяние. Ему дали ощутить его золотые оковы; он заглянул в будущее, увидев себя рабом щедрости мистера Шоли, и несколько горьких минут сожалел, что пуля, которая сделала его хромым, не угодила ему в сердце.

Когда он вернулся в поместье Рашли, обед должен был уже почти закончиться, но дворецкий сказал ему, что миледи еще не спустилась вниз. Он застал ее у туалетного столика, со служанкой, застегивающей жемчужное ожерелье у нее на шее. Ее глаза быстро устремились на дверь. Он увидел, как тревожно она смотрит на него, и улыбнулся ей, сказав:

– Боюсь, я опоздал! Не ругай меня! Я заехал дальше, чем собирался, но я не заставлю тебя ждать больше нескольких минут.

– Подумаешь, большое дело! – ответила она как ни в чем не бывало. – Я решила, что ты, скорее всего, опоздаешь, и велела им повременить с обедом. Ты хорошо покатался?

Он дождался, пока Марта выйдет из комнаты, и сказал, когда дверь закрылась:

– Не очень. Я прошу у тебя прощения, Дженни! Я был невежлив с тобой и недобр, прости меня!

– Тебе незачем просить у меня прощения, – ответила она. – Это я виновата. Мне следовало спросить тебя и не позволять папе купить дом, не сказав тебе Пропасть разверзлась между ними; она как будто видела ее и скачала, прежде чем он смог ответить:

– Ты, наверное, думаешь, что мне следовало это понимать без твоих объяснений. Ну, я не понимала – бесполезно притворяться, что понимала! Теперь понимаю, хотя, наверное, не совсем так, пожалуй, как ты. Это потому, что папа всегда был богатый, и я не особенно думала о деньгах – не думала, как ты, что важно.

– Ты, возможно, удивиться, почему, приняв так много от твоего отца, я так взбрыкнул по этому поводу, Не могу тебе сказать. Давай не будем больше об этом говорить! – Он наклонился к чей и поцеловал ее в щеку – Ты гораздо добрее ко мне, чем я заслуживаю, – сказал он. – Мне нужно пойти переодеться, пока наш обед не остыл.

– Бог с ним! – сказала она. – Скажи мне; что ты хочешь, чтобы я сделала! Ты сказал, чтобы я порекомендовала папе снова выставить дом на продажу, если ты, конечно, это серьезно. Я постараюсь ему объяснить, но у меня не получится – я знаю, что не получится!

– Кажется, моей неучтивости не будет конца, – грустно заключил Адам. – По мне, так лучше бы он этого не делал, но раз уж сделал, я ничем не могу помочь.

– Мне ничего не нужно ему говорить? Спасибо тебе! Он бы так расстроился Ему это стоило стольких хлопот! Понимаешь, ничто ему так не нравится, как готовить приятные сюрпризы или делать дорогие подарки, и… и если они не понравились человеку… ну, он делает вид, что ему все равно, но нельзя не заметить, как он бывает огорчен! Вот почему…

– Моя дорогая, тебе правда не нужно больше ничего говорить! Мы не станем его разочаровывать!

Он потрепал ее по плечу и отвернулся, а когда подошел к двери, она выпалила:

– Тебе это не понравится – и я никак не подозревала, что он собирается это сделать, – Адам, он пишет мне, что обставил его для нас!

Он помедлил, держа руку на дверной ручке.

– Вот как? Щедро с его стороны! Я очень ему признателен! Уверен, что дом обветшал до удручающей степени. И моя мать так много забрала оттуда, не так ли? Наверное, я едва узнаю дом, когда увижу его снова.

С этими словами он вышел из комнаты, и, когда они встретились чуть позже, ни он ни она ни словом не обмолвились на эту тему: она больше ни разу не затрагивалась, пока не пришло письмо от Шарлотты, и, когда у Дженни с языка сорвались слова «Гросвенор-стрит», она быстро заменила их на «Лондон».

Ей хотелось бы непринужденно поговорить о доме, но она не осмеливалась. Она обнаружила, что, когда Адам сердится, он отступает за барьер, столь же непроницаемый, сколь и неощутимый. Ее, привыкшую к вспышкам отцовского необузданного гнева, удивляло, что Адам считает свою умеренную вспышку неуместной. Если бы он набросился на нее, она бы огорчилась, но не встревожилась; его выдержка удерживала ее на расстоянии, и его безупречная корректность вызывала у нее еще большую боязнь нанести обиду, чем мог бы вызвать приступ раздражения.

В конце концов, именно он завел разговор на опасную тему, спросив, наняли ли слуг. Она нервно ответила:

– Да, папа сказал, что он предоставит мистеру Уиммерингу нанять слуг, посчитав, что он больше в этом понимает, – и конечно, только на время, потому что, если тебе не понравится кто-то из них…

– Моя дорогая Дженни, никто не разбирается в этих делах меньше, чем я! Я очень признателен твоему отцу. Но мне в голову пришла ужасная мысль: а что, если мы вернемся в город и окажемся в затруднительном положении, и некому будет готовить для нас еду и подметать комнаты, кроме твоей Марты и моего Кинвера – да и они оба наверняка тут же обиделись бы и покинули нас.

– Папа посчитал, что ты не захочешь обременять себя подобными вещами, когда тебе предстоит сделать так много другого, – уж не говоря о том, что он хотел сделать это сюрпризом. – Она вспомнила, что это далеко не самый уместный вывод, и поспешно продолжила:

– Конечно, все устраивали на скорую руку: если ты посчитаешь, что слуг наняли слишком мало… или слишком много…

– Ну, это тебе решать, – вставил он. – Дом твой, и надеюсь, ты распорядишься им именно так, как тебе кажется лучше.

У Дженни упало сердце.

– Нет, прошу, не говори так! Папа отдает его тебе, а не мне!

– Ага, но ты забываешь, что я принес тебе в дар все свои земные сокровища! – сказал Адам непринужденно.

В голове у нее промелькнуло, что он не сказал «твое Фонтли». Потом он отвлек ее от этих мыслей, сказав;

– Не забудь испросить у меня права на франкированное письмо, когда будешь писать своему отцу, что мы приедем в город во вторник!

Она засмеялась на это и возразила:

– Ну, ты ведь знаешь, я только раз забыла, что ты можешь мне его предоставить. Думаю, я должна написать ему немедленно. Ты знаешь, он захочет меня увидеть.

– Ты, конечно, пригласишь его на обед. Ее лицо просияло, она радостно спросила:

– Я могу это сделать?

– Но, Дженни…

– Он предостерегал меня от этого, – призналась она. – Он сказал, что будет навещать меня время от времени, но конфиденциально.

– Ну, попросить его не говорить ерунды было бы не совсем удобно, так что просто скажи ему, что мы оба горим желанием видеть его на Гросвенор-стрит в семь часов, ну, скажем… в среду?

– Спасибо тебе! Это его очень обрадует. Я немедленно ему напишу!

Она поспешила уйти, чтобы ему не пришлось ей отвечать, ведь он вряд ли знал, как это сделать, поскольку они были в не настолько доверительных отношениях, которые давали бы ему возможность говорить обо всем откровенно.

Они добрались до Гросвенор-стрит третьего мая незадолго до наступления темноты. Адам испытал облегчение, увидев всего двух лакеев в качестве подкрепления для средних лет дворецкого; но его худшие опасения улеглись лишь ненадолго: к тому времени, когда он дошел до гостиной на первом этаже, он уже заметил, что дюжина здоровенных лакеев, облаченных в ослепительные ливреи, сопровождает его.

Он говорил, что не узнает дом, и теперь обнаружил, насколько верно было это предположение. Вкус мистера Шоли к роскоши разгулялся вволю. Даже столовая не избежала его преобразующей руки, потому что, хотя леди Линтон и не вывезла ничего из ее обстановки, он снабдил ее новым турецким ковром и новыми занавесками из роскошной красной парчи, ниспадающей складками, перекрученной и украшенной яркими золотистыми шнурками и кисточками. Также было дополнено и освещение, которое давали четыре массивных светильника с несколькими фигурными подсвечниками. В холле, на площадке между двумя лестничными пролетами, страсть мистера Шоли к огням выразилась в череде масляных ламп, укрытых в алебастровых вазах и водруженных на высокие тумбы. У подножия лестницы еще один такой светильник – торшер в виде тройной египетской фигуры, поддерживаемой сфинксами, был помещен на нижнюю балюстраду и подавал первый знак о том, чему предстояло в изобилии проявиться, когда будет преодолена первая пара ступеней. Отец Дженни пал жертвой модного помешательства на – Папа посчитал, что ты не захочешь обременять себя подобными вещами, когда тебе предстоит сделать так много другого, – уж не говоря о том, что он хотел сделать это сюрпризом. – Она вспомнила, что это далеко не самый уместный вывод, и поспешно продолжила:

– Конечно, все устраивали на скорую руку: если ты посчитаешь, что слуг наняли слишком мало… или слишком много…

– Ну, это тебе решать, – вставил он. – Дом твой, и надеюсь, ты распорядишься им именно так, как тебе кажется лучше.

У Дженни упало сердце.

– Нет, прошу, не говори так! Папа отдает его тебе, а не мне!

– Ага, но ты забываешь, что я принес тебе в дар все свои земные сокровища! – сказал Адам непринужденно.

В голове у нее промелькнуло, что он не сказал «твое Фонтли». Потом он отвлек ее от этих мыслей, сказав:

– Не забудь испросить у меня права на франкированное письмо, когда будешь писать своему отцу, что мы приедем в город во вторник!

Она засмеялась на это и возразила:

– Ну, ты ведь знаешь, я только раз забыла, что ты можешь мне его предоставить. Думаю, я должна написать ему немедленно. Ты знаешь, он захочет меня увидеть.

– Ты, конечно, пригласишь его на обед. Ее лицо просияло, она радостно спросила:

– Я могу это сделать?

– Но, Дженни…

– Он предостерегал меня от этого, – призналась она. – Он сказал, что будет навещать меня время от времени, но конфиденциально.

– Ну, попросить его не говорить ерунды было бы не совсем удобно, так что просто скажи ему, что мы оба горим желанием видеть его на Гросвенор-стрит в семь часов, ну, скажем… в среду?

– Спасибо тебе! Это его очень обрадует. Я немедленно ему напишу!

Она поспешила уйти, чтобы ему не пришлось ей отвечать, ведь он вряд ли знал, как это сделать, поскольку они были в не настолько доверительных отношениях, которые давали бы ему возможность говорить обо всем откровенно.

Они добрались до Гросвенор-стрит третьего мая незадолго до наступления темноты. Адам испытал облегчение, увидев всего двух лакеев в качестве подкрепления для средних лет дворецкого; но его худшие опасения улеглись лишь ненадолго: к тому времени, когда он дошел до гостиной на первом этаже, он уже заметил, что дюжина здоровенных лакеев, облаченных в ослепительные ливреи, сопровождает его.

Он говорил, что не узнает дом, и теперь обнаружил, насколько верно было это предположение. Вкус мистера Шоли к роскоши разгулялся вволю. Даже столовая не избежала его преобразующей руки, потому что, хотя леди Линтон и не вывезла ничего из ее обстановки, он снабдил ее новым турецким ковром и новыми занавесками из роскошной красной парчи, ниспадающей складками, перекрученной и украшенной яркими золотистыми шнурками и кисточками. Также было дополнено и освещение, которое давали четыре массивных светильника с несколькими фигурными подсвечниками. В холле, на площадке между двумя лестничными пролетами, страсть мистера Шоли к огням выразилась в череде масляных ламп, укрытых в алебастровых вазах и водруженных на высокие тумбы. У подножия лестницы еще один такой светильник – торшер в виде тройной египетской фигуры, поддерживаемой сфинксами, был помещен на нижнюю балюстраду и подавал первый знак о том, чему предстояло в изобилии проявиться, когда будет преодолена первая пара ступеней. Отец Дженни пал жертвой модного помешательства на египетском и классическом стилях. Вдовствующая очистила гостиную почти от всего, кроме большого обюссонского ковра, и на его тонко вычерченных узорах были расставлены диваны на ножках в виде крокодильих лап, журнальные столики, инкрустированные мрамором и завитками ориентального орнамента, стульями со спинками-лирами, табуретки для ног на львиных лапах и несколько канделябров на пьедесталах, увитых лотосами и цветочными гирляндами.

Дженни никогда прежде не видела этого дома и, безмолвно идя рядом с Адамом, осматривалась с сомнением, не зная, где заканчивается влияние Деверилей и вступает в свои права Шоли. Некоторые ее сомнения были разрешены, когда она вошла в гостиную, где блестящая, в зелено-золотистую полоску обивка вынудила ее виновато, как бы оправдываясь, произнести:

– Папа всегда питал пристрастие к зеленому. – Взглянув на Адама, она поняла, что он не разделяет пристрастия ее родителя, а потому поспешно добавила:

– Ну… эта полосатая обивка не очень подходит к комнате, но я позабочусь об этом и немедленно начну работать над комплектом чехлов для кресел; папа сразу же увидит, что и остальное нужно поменять, чтобы к ним подходило.

– Но только, пожалуйста, не за его счет, Дженни.

– О нет, это…

– Мне следовало сказать – не за его дополнительный счет. Знаешь, помимо всего прочего, он обустроил прекрасное жилье, и лучше уж я потерплю эту полосатую обивку, чем ты будешь просить об ее замене.

– Я не стану, – пообещала она. – Мне лишь хотелось сказать, что он не удивится, если я по своему вкусу зачехлю кресла, когда вышитые мною чехлы будут готовы. Пожалуйста, скажи мне, как ты считаешь, Адам, я не должна принимать подарков от папы?

– То, что он предпочтет подарить тебе, меня не касается. Но мы будем сами оплачивать свои хозяйственные расходы.

– Хорошо, Адам, – согласилась она и добавила после минутной задумчивости:

– Хотя порой это будет довольно сложно. Видишь ли, когда он увидит какую-то новую вещь, которая пришлась ему по душе, вроде новомодной лампы или стиральной машины, боюсь, он купит их для нас, потому что это в его духе. Особенно что-нибудь такое, что он считает оригинальным, вроде жаровни Рамфорда. Я могла бы и не спрашивать тебя, он или не он установил все эти лампы, – я сразу поняла, что это он, как только они попались мне на глаза: освещение – его любимый конек. Он был одним из крупнейших вкладчиков «Осветительно-отопительной компании» мистера Уинсора, а теперь, конечно, приложил руку и к «Газовому освещению и коксу».

– О Боже, неужели он попытается притащить газовые лампы в дом?! – ужаснулся Адам. Дженни рассмеялась:

– Нет, нет, он не настолько сошел с ума! Хотя я слышала, как он говорил: настанет день, когда у нас в домах будет газ!

– Только не в моем доме! – твердо сказал Адам.

– Конечно нет! – согласилась она.

Дженни еще раз оглядела комнату, но, кроме замечания, что это была весьма странная затея – поставить диваны на крокодильи ножки, – не высказала больше никакой критики. Тем не менее, добравшись до своей спальни, она ахнула, воскликнув:

– О Боже, папа, что, возомнил меня Клеопатрой? Я в жизни не видала такой кровати! И как, он считает, я буду в ней смотреться?

Это, несомненно, был самый потрясающий предмет обстановки – из красного дерева, инкрустированный серебром, с изголовьем, украшенным резной Исидой[11] .

Адам развеселился, но Марта Пинхой выразила недвусмысленное осуждение.

– Да, спросили бы вы меня, мисс Дженни… миледи, уж я бы вам высказала! А вам не мешало бы спросить, мисс Дженни, то есть миледи! Язычество – вот как это называется, и я просто не знаю, что нашло на хозяина! Ведь худшее вам еще предстоит увидеть!

– Боже правый, что? – спросила Дженни.

– Терпение, миледи! – мрачно сказала мисс Пинхой. – Но не раньше его светлости! Непристойность – вот что это такое! Сейчас, сейчас, подождите!

– Если это неприлично, думаю, именно мне следует посмотреть на это, а не ее светлости! – вмешался Адам. – Уходи, Дженни! Марта собирается раскрыть мне ужасную тайну, с тем чтобы я мог решить, подобает ли тебе это видеть.

– Какой стыд, милорд! – сказала мисс Пинхой, чье почтительное поведение по отношению к нему продолжалось менее недели. Брешь в ее обороне была пробита улыбкой, снискавшей ему столько доброжелателей; прошло не так много дней, и она уже обращалась с ним так, будто он, как и Дженни, был ее питомцем. Теперь она сказала ему с суровостью, в которой лишь посвященные распознали бы признак глубочайшей привязанности, что тут совсем не до смеха. Он удивленно приподнял бровь, но Марта была непреклонна, и он пошел выяснить, какие беспощадные перемены произвела рука мистера Шоли в спальне, ранее принадлежавшей его отцу. Он с облегчением обнаружил, что единственным новшеством был столик для бритья, поистине замечательной конструкции. Он обменялся парой слов со своим камердинером, когда взрыв хохота, самого непосредственного, какой он когда-либо слышал от Дженни, опроверг слова мисс Пинхой и привел его обратно в комнату жены.

– Нет, вы только посмотрите, милорд! – умоляла его хохочущая Дженни, одной рукой вытирая слезы, а другой показывая на дверь, ведущую в комнату для одевания. – Ой, я сейчас умру! Кто это надоумил папу на такую затею?

Мистер Шоли, преобразив гардеробную в ванную комнату, уставленную зеркалами и задрапированную шелковыми занавесками, снабдил ее ванной в форме раковины – обстоятельство, которое побудила Адама сказать после минутного замешательства:

– Ну прямо-таки Боттичелли – рождение Венеры!

– О-о-ох! – стонала Дженни, одолеваемая новым приступом смеха. – Но я совсем не красива!

– Нет, и к тому же вы не распутная женщина, миледи! – вставила ее разъяренная служанка. – Ах, перестаньте сейчас же! И что только подумает о вас его светлость, когда вы смеетесь до колик над тем, при упоминании о чем скромная молодая женщина заливается краской!

– Да, но это, знаете ли, весьма оригинальная вещь! – вынужден был признать Адам, с интересом рассматривая раковину. – Погляди-ка, Дженни! Вода поступает в нее вот через эту трубу, из этого цилиндра – интересно, каким топливом пользуются для ее подогрева?

– Не важно, чем пользуются, милорд! – сказала мисс Пинхой, сверкнув глазами. – Пока я забочусь о ее светлости, ей будут приносить горячую воду в спальню, и она будет купаться перед камином, как христианка! А чтобы разводить огонь под этим отвратительным приспособлением – нет уж, увольте, мне еще жизнь-дорога! Не успеем мы опомниться, как оно взлетит на воздух, вроде нового бойлера – еще одной умной затеи хозяина, – а если вы не помните, какой разгром он учинил повсюду, мисс Дженни, то я помню!

Ванная Дженни была не единственной умной затеей мистера Шоли. Окинув критическим взором санитарную технику на Гросвенор-стрит, он привел целую армию водопроводчиков, чтобы сделать из допотопного сооружения, стыдливо упрятанного под лестницу, туалет, который, по его собственному выражению, был Нечто. На следующий вечер, обедая с молодой парой, мистер Шоли настоял на том, чтобы продемонстрировать и разъяснить Адаму несколько особенностей, которые давали новой модели замка с подвижными вырезами преимущество над старой. Он с такой уверенностью рассуждал о вентилях, движках, потолочных бачках и сифонах, что охваченный любопытством Адам позже сказал ему:

– Вы так много знаете об этих вещах, сэр!

– О, даю руку на отсечение, что это так! Вы не увидите, чтобы Джонатан Шоли вкладывал денежки в то, в чем он не разбирается, милорд! – ответил мистер Шоли.

Он прекрасно чувствовал себя в этот вечер, но предупредил свою дочь, чтобы она не брала за правило приглашать его к себе домой.

– Потому что я не жду этого и, более того, с самого начала сказал его светлости – пусть не боится, что я пристану к нему как банный лист. Ну-ну, не хмурься, любовь моя! Я буду навещать тебя время от времени, когда вы не ждете гостей, но не нужно навязывать меня своим великосветским друзьям, потому что это никуда не годится, если ты собираешься занять достойное положение в обществе, чего я от всей души желаю.

– Я знаю, что это так, папа, но, если ты думаешь, что я уговаривала Адама, чтобы он позволил мне пригласить тебя сегодня вечером, ты ошибаешься! Он велел мне это сделать, и, думаю, так будет всегда, потому что он… он настоящий джентльмен!

– Да, он джентльмен, – согласился мистер Шоли. – Ну, придется ему растолковать, что я совсем не жду приглашений на ваши приемы, и все тут.

Он так и поступил, добавив, что Адам должен отговорить Дженни от слишком частых визитов на Рассел-сквер.

– Я уже говорил ей, что совсем ни к чему это делать, милорд, но будет еще лучше, если вы прибавите свои слова к моим. Ехать, чтобы посмотреть, делает ли миссис Финчли все, как положено! Еще бы она не делала, прослужив у меня в экономках пятнадцать лет! Так что скажите Дженни: пусть оставит меня в покое и не боится, что я обижусь, потому что я не обижусь. Ваши слова на нее подействуют.

– Надеюсь, что она пошлет меня к черту, – ответил Адам. Он увидел, что мистер Шоли, впервые в жизни выглядит озадаченным, и рассмеялся. – Какое странное у вас обо мне мнение!

– У меня такое мнение, милорд, что вы джентльмен, а я – простолюдин, и от этого никуда не денешься! А к тому же я хочу, чтобы моя Дженни была леди!

– Тогда я удивляюсь, что вы мешаете ей поддерживать такую репутацию! – возразил Адам.

– Хоть убейте, не понимаю, что вы под чтим подразумеваете! – признался мистер Шоли, потирая нос.

– Воспитанные женщины никогда не гнушаются своими родителями, сэр.

– Нет, но они не подсовывают их на глаза высшего общества! – сказал мистер Шоли, быстро приходя в себя. – Очень любезно с вашей стороны, милорд, но, по моему разумению, негоже такому фрукту, как я, кривляться в высшем свете; лучше я останусь простолюдином, чем скоморохом! И не нужно звать меня на ваши приемы, потому что я все равно не приду!

Точно так же он не позволил Адаму поблагодарить себя за покупку его городского дома.

– Не берите в голову! – попросил он. – Мне было приятно это сделать, потому что вы вели себя с исключительным благородством по отношению ко мне, милорд, а это было нечто такое, что я мог сделать для вас сверх того, о чем мы условились. А если вам что-нибудь не нравится, так выбросьте, купите вместо этого то, что вам приглянулось, и запишите на мой счет! Хотя, должен сказать, – добавил он, задумчиво оглядываясь вокруг себя, – что Кэмпбелл сделал это все по высшему разряду! Я выбрал его, потому что он делает мебель для принца-регента и графа Йоркского и, само собой разумеется, знает, что такое шик. Я сказал ему, что не поскуплюсь ни на какие расходы, но чтобы все было без дураков! Я сказал: заплачу сполна, но не думайте, что меня так просто надуть, потому что вам это боком выйдет – так и знайте! Ну, не то чтобы он не пробовал меня нагреть с этими стульями у тебя в будуаре, дорогая Дженни, – это всего-навсего лакированный бамбук! – но клялся и, божился, что это последний крик моды, так что я взял их, когда он немного сбавил цену. – Он благожелательно улыбнулся молодым хозяевам. – Вы не поверите, во сколько все это обошлось, с самого начала и до конца! – просто сказал он. – Но если вы довольны, то я не жалею ни о чем!

Глава 9

Путешествуя в легком экипаже с четырьмя лошадьми, Линтоны добрались до Фонтли без малого в шесть часов. Поместье было заслонено от дороги деревьями парка, но в одном месте дом просматривался издали. Адам направил туда своих форейторов. Он тронул Дженни за руку:

– Вот оно, Дженни!

По его голосу она поняла, как он любит родовое гнездо, и захотела сказать ему что-нибудь приятное. Наклонившись вперед, она с разочарованием обнаружила, что дом находится слишком далеко от дороги, чтобы можно было рассмотреть какие-то характерные черты. Взгляду было доступно лишь асимметричное скопление построек, не высоких, но покрывавших обширную территорию; и первыми словами, что пришли ей на ум, были:

– Оно так сильно отличается от Рашли! Как ты и говорил!

Он сделал знак форейторам ехать дальше.

– Да, сильно отличается. Как тебе эти края?

Она как раз думала о том, насколько они уступают волнистым гемпширским ландшафтам, поэтому сбивчиво ответила:

– Ну, это ново для меня, и не совсем то, чего я ожидала, но уверена: со временем мне тут понравится.

– Надеюсь, что да, но у меня есть подозрение, что на болотах нужно родиться, чтобы их любить. Сейчас мы едем через Дипингские топи. – Он добавил, когда экипаж подпрыгнул и накренился:

– Прошу прощения, дорога ужасная, да? Мы называем эти дороги проселками для скота. Сейчас мы проехали ров – крестообразную канаву для стока.

Все это казалось довольно первобытным. Дженни окинула взглядом плоские поля, раскинувшиеся по обеим сторонам незащищенной дороги, и спросила с некоторой опаской, часто ли их затопляет.

– Зимой – да, – признал Адам. – Осушение – наша основная проблема, и, увы, самая дорогостоящая! Мы тоже промокаем: это морская вода просачивается через мелкозем, когда дренажные сооружения переполнены.

– Я подумала, что здесь должно быть страшно сыро, как только увидела эти большие траншеи.

– Рвы. Ты боишься, что нас в Фонтли затопит? Не стоит! К тому же надеюсь, что мне как-нибудь удастся улучшить положение вещей, думаю, мы здесь на пятьдесят лет отстали от жизни.

– Я ничего не знаю о сельской жизни, мне нужно еще многому учиться.

– Стыдно признаться, но я и сам знаю очень мало – только то, чего волей-неволей набирается любой мальчишка, выросший в сельском поместье. Вот мы и приехали; эта сторожка у ворот – часть старого монастыря, а вот и миссис Риджхилл вышла, чтобы первой приветствовать тебя! Скажи ей что-нибудь ласковое: она – один из моих старейших друзей!

Адам уже заметил в Рашли, что Дженни стесняется слуг и слишком склонна скрывать это за внешней грубоватостью манер, но на сей раз она повела себя весьма похвально, ответив на приветствия и комплименты привратницы лишь с той долей неловкости, которую миссис Риджхилл считала вполне подобающей для молодой жены Экипаж снова двинулась вперед, и вскоре за изгибом аллеи показались одна уцелевшая арка и несколько обваливающихся стен и колонн разрушенной часовни, а за ними – разнородный массив самого монастыря. Пристально глядя на длинный, изломанный фасад из камня вперемежку с кирпичом, Дженни высказала первую мысль, которая пришла ей в голову – Боже правый! Сколько же слуг вы держите, чтобы сохранять все это в порядке?

Ему не пришлось ответить, потому что в этот момент он заметил Шарлотту, спешившую по лужайке с охапкой цветов. Он обратил на нее внимание Дженни, и ту сразу же охватили ужасные сомнения. Она воскликнула, не сводя глаз с простого свободного платья Шарлотты из белого батиста:

– О, я слишком нарядно одета! Я не знала – и некому было мне подсказать – Ерунда! Эта одежда очень тебе к лицу! – ответил он, спрыгивая с экипажа, в то время как его сестра побежала через ров. – Прозерпина собирает цветы! Но я уверен, Шарлотта, мрачный Дис[12] не опередит Ламберта!

Старшая сестра, которая не отличалась особой начитанностью, не обратила на это никакого внимания, но, задыхаясь, воскликнула:

– О, мой дорогой Адам, мы думали, что вы прибудете не раньше чем через час, и потому задержали обед! И вот я здесь, только что закончила рвать цветы для комнаты Дженни, да еще в этом старом платье! Вы должны меня простить, Дженни!

Эта речь, вероятно, была придумана, чтобы Дженни не ощущала скованности, но она, выходя из экипажа, все равно чувствовала, что ее красновато-коричневое шелковое платье, бархатная мантилья и шляпа без полей с перьями, возможно, немного не к месту здесь, в Фонтли.

Хотя Шарлотта, казалось, не замечала смущения Дженни и, поцеловав ее, повела в дом Дженни испытала облегчение и сильно удивилась, обнаружив, что возвращение домой сопровождалось куда меньшими церемониями, нежели их приезд на Рассел-сквер Единственными лакеями, которые попались ей на глаза, были два молодых человека, одетые в темные ливреи и с собственными, не напудренными волосами, а дворецкий, пожилой и слегка сутулый, выглядел, бы совсем ничтожно рядом с величавым Баттер-банком мистера Шоли.

– Я должна проводить вас прямо к маме, – сказала Шарлотта – Она в маленькой гостиной вместе с моей тетей – ах, Адам, мне следовало написать тебе и предупредить, что тетя Нассингтон здесь, с дядей, а также Осбертом, но времени не было, поскольку они буквально застали нас врасплох. Не то чтобы я, в общем, я хочу сказать, я очень признательна ей за то, что она приехала по такому поводу, вот только мы никак от нее этого не ожидали, хотя мама, конечно, ее приглашала.

– О Господи! – сказал Адам, скорчив гримасу. – Не давай себя в обиду, Дженни, или обращайся ко мне за защитой! Я ее до смерти боюсь.

– Как тебе не совестно, Адам – упрекнула его Шарлотта, ведя Дженни по широкой дубовой лестнице. – Не стоит внимания, Дженни! Моя тетя – очень прямодушная и такая добрая, уверяю вас!

Следуя за женой и сестрой вверх по лестнице, через прихожую – в Продолговатую гостиную и по ней в расположенную дальше Малую гостиную, Адам спрашивал себя, как Дженни перенесет знакомство с леди Нассингтон, и надеялся, что она не проглотит язык. Он боялся, что властные манеры и язвительная речь ее светлости парализуют его жену, и впоследствии испытал большое удивление и облегчение, обнаружив, что Дженни, которая говорила односложно с леди Линтон, поддерживала разговор с леди Нассингтон без всякого смущения.

Внешне ее светлость напоминала своего брата. Она была крупной женщиной, с орлиными чертами лица и высокомерно-безразличным взглядом. Подобно ему, голос у нее был громкий и повелительный, и до определенной степени она разделяла его пренебрежение к условностям. На этом сходство заканчивалось. Свободное и естественное поведение лорда Линтона брало начало в его жизнерадостной натуре, а у его сестры уходило корнями в совершеннейшую убежденность в собственном превосходстве и было настолько непредсказуемым, что снискало ей репутацию эксцентричной особы. Она всегда говорила и делала То, что ей вздумается, а также проявляла снисходительность к тем, кому посчастливилось заслужить ее расположение; но она воспитывала своих дочерей в строгости и осуждала любое нарушение этикета, допущенное людьми, которые ей не нравились.

Помимо своего мужа, худощавого, немногословного человека с усталым лицом, она привезла в Фонтли своего третьего сына, дюжего спортсмена, которого прежде предлагала Адаму в качестве шафера.

– И правильно сделал, что от него отказался! – сказала она Адаму. – Он по своей бестолковости наверняка загубил бы все дело или, провоняв конюшней, отправился бы в церковь!

Адам поинтересовался, какие развлечения можно предложить Осберту в течение недели в Фонтли в это время года; но леди Нассингтон просила его не утруждать себя этими заботами, поскольку заинтересовать Осберта во время мертвого сезона было невозможно ничем.

– Но бедняге будет тоскливо до слез! – возразил виконт.

– Он с таким же успехом может тосковать здесь, как и в любом другом месте, – ответила ее светлость. – Не обращай на него внимания! Должна сказать тебе, Адам, что твоя жена приятно меня удивила. Конечно, внешность, признаться, не ахти и одета прескверно, но она производит впечатление разумной девушки и не строит из себя липовую аристократку. Тебе могло достаться что-нибудь гораздо худшее. Я не против того, чтобы ее представить, и ты можешь привезти ее на мой прием двадцатого – это станет для нее хорошим началом. Жаль, что твоей матери вздумалось впасть в меланхолию, хотя именно этого я и ожидала! Жених Шарлотты ей тоже не нравится; не бог весть что, я согласна, но, если девушка пренебрегает предложенными ей возможностями, она, в конце концов, должна быть довольна и таким приличным браком. Знаешь, я однажды вообразила, что влюблена в его отца, – добавила она ностальгически. – Из этого бы, конечно, ничего не вышло, но то, что я считала недоступным, твоей матери, я уверена, было не нужно: она всегда была мокрой курицей. Честное слово, удивляюсь, что ты удался на славу, – ей-богу, мой дорогой племянник!

Он не удержался от смеха, покачав головой:

– Знаете, это просто неприлично говорить мне такие вещи, мэм!

– О, я не говорю за спиной у Бланш ничего такого, что я не сказала бы ей в лицо! – ответила она.

Когда Шарлотта привела Дженни в Малую гостиную, леди Нассингтон оглядела ее оценивающе и, едва та поприветствовала Вдовствующую, велела;

– Подойди сюда, детка, дай-ка мне на тебя посмотреть! Гм… Да, жаль, что ты не повыше, но я рада видеть, что ты держишься прямо. Как тебе понравилось Рашли? Надеюсь, мои люди создали тебе уют?

– Да, мэм, они это сделали. Мне там очень понравилось, я хотела поблагодарить вас за то, что вы мне его предоставили. Все было так мило и интересно! Я прежде никогда не жила в деревне.

– Ты выросла в городе?

– Да, хотя моя мама была дочерью фермера и приехала из Шропшира, мэм.

– Наверное, крепкая йоменская семья – ты и сама так выглядишь. Послушай моего совета, научись одеваться попроще! Оборки тебе не идут. А эти жемчужины у тебя в ушах – настоящие? Ну да, а как же иначе, очень жаль, что твоя шея слишком коротка для них. Линтон, купи своей жене пару аккуратных сережек! Ей нельзя это носить!

– Да, я знаю, что шея у меня слишком короткая, – сказала Дженни, – но я буду их носить, мэм, потому что мне подарил их папа и я ни за что не стану его обижать!

– Абсолютно правильно! – одобрила ее светлость. – Я сама поговорю с твоим отцом.

Тут вмешалась леди Линтон и увела Дженни в спальню, говоря, пока она пробиралась через запутанный лабиринт комнат, галерей и коридоров:

– Вы должны извинить мою золовку, ее грубоватые манеры никак нельзя назвать приятными.

– О нет! – воскликнула Дженни. – Я хочу сказать, мне не было неприятно ничего из сказанного ею, потому что все это шло от доброты, а мне нравятся прямые люди, мэм.

– Мне часто хотелось, чтобы моя чувствительность была менее острой, – промолвила ее светлость.

Обескураженная, Дженни погрузилась в молчание. Проходя через дверной проем в широкий коридор, леди Линтон сообщила ей, что теперь они находятся в современной, перестроенной части монастыря.

– Кажется, он протянулся на мили! – сказала Дженни.

– Да, это так неудобно! – посетовала Вдовствующая. – Без сомнения, вы многое здесь поменяете. Комната Адама – здесь, а эта дверь ведет в гардеробную. Следующая комната – в самом конце прохода – ваша, что, надеюсь, не вызовет неудовольствия.

– О нет! Как я могу? Здесь так мило!

– Боюсь, она ужасно обветшала. Следовало привести ее в порядок до вашего приезда, но, не зная вашего вкуса, я сочла за лучшее предоставить вам выбрать то, что вам нравится.

– Благодарю вас, но я не стану этого делать! Она мне нравится и так. Поэтому ничего не хочу менять, мэм!

– Неужели, моя дорогая? Без сомнения, это глупо с моей стороны, но я не могла не лелеять надежду, что вы не будете этого делать. С ней связано столько воспоминаний! Увы, минуло столько лет с тех пор, как я стала жить в ней в качестве новобрачной!

Ошеломленная, Дженни пробормотала:

– Это была ваша комната? О, я бы ни за что… пожалуйста, поселите меня в какой-нибудь другой!

Но Вдовствующая, улыбаясь с мягким, ласковым смирением, лишь довершила ее разгром, сказав, что эту комнату всегда занимала хозяйка дома. Она сказала, что Дженни не следует беспокоиться, потому что ее больше не заботит ни собственный комфорт, ни собственная значимость. Поскольку ей удалось создать впечатление, что теперь она ютится в одной из мансард, неудивительно было, что позднее, войдя в комнату, Адам застал Дженни весьма встревоженной.

Она стояла возле стола, у одного из окон, погрузив ладонь в вазу, заполненную ароматической смесью из сухих цветочных лепестков, и высушенные лепестки просачивались у нее между пальцев. Когда Адам вошел, она подняла на него взгляд и улыбнулась:

– Я все не могла понять, чем в доме так сладко пахнет, но теперь догадываюсь – должно быть, этим.

– Ароматическая смесь? Да, ее делает моя мама. Кажется, это рецепт от какой-то француженки – из эмигранток. Если тебе нравится, ты должна спросить у нее.

– Не знаю, откроет ли она мне секрет. Напрасно ты, Адам, позволил ей отвести для меня ее собственную комнату!

– Я не знал, что она собирается это сделать. Однако рад, что она это сделала, – весьма достойно с ее стороны.

– Ну а мне хочется сквозь землю провалиться, – сказала Дженни. – Она сказала, что комната всегда принадлежала хозяйке Фонтли, и сказала это так, как будто ее свергли с престола, чего Я вовсе не делала, как ты, надеюсь, понимаешь!

– Дорогая Дженни, если ты станешь принимать близко к сердцу все, что говорит моя мать!.. Успокойся, это крыло отстроил мой дедушка, так что ты лишь третья хозяйка Фонтли, которая будет жить в этой комнате !

Ей пришлось рассмеяться на это, но сказать:

– Как бы там ни было, я уверена: ей будет неприятно видеть меня в ней. Слава Богу, я сказала, что не хочу ничего в ней менять! Знаешь, она этого опасалась, что я прекрасно понимаю.

Адам посмотрел на жену несколько иронично, но ничего не ответил. Лидия, пришедшая несколькими минутами позже, чтобы засвидетельствовать свое почтение Дженни, была гораздо менее сдержанной.

– Какая наглая ложь! – воскликнула она. – Да ведь мама еще в прошлом году сделала занавески и собиралась сделать новые и этом году, потому что эти, как видите, сильно выцвели! Она сказала это лишь для того, чтобы вы скверно и неловко себя почувствовали!

– Лидия!

– Ведь это правда, Адам! Я, со своей стороны, считаю, что кто-то должен объяснить Дженни насчет мамы. Видите ли, Дженни, дело в том, что ей просто нравится изображать из себя жертву и заставлять нас испытывать чувство вины перед ней безо всякой на то причины. Не обращайте внимания! Я никогда не обращаю!

Это откровенное развенчание характера свекрови поразило Дженни, но, проведя в Фонтли два дня, она начала понимать, что во всем сказанном содержится изрядная доля истины, и стала чувствовать себя гораздо менее скованно.

Она не без содрогания ожидала своего представления в Фонтли и скрывала за неприступным выражением лица боязнь преступить неведомые ей законы. Слушала истории о былой помпезности, царившей в нескольких знатных домах, слишком стеснялась, чтобы обратиться за сведениями к Адаму, и, таким образом, вступила в дом, одолеваемая недобрыми предчувствиями. Но хотя Дженни часто блуждала по нему, она почти сразу же ощутила его особую домашнюю атмосферу, и, поскольку Вдовствующей претила выспренность, она не обнаружила никакого неукоснительного этикета, который бы ее нервировал. Даже такое испытание, как первый обед, оказалось менее тягостным, чем можно было ожидать, потому что он не сопровождался никакими церемониями, и все члены семьи разговаривали так много и так непринужденно, что Дженни имела возможность сидеть, слушая и наблюдая, что было ей как раз по нраву. Лорд Нассингтон оказался совершенно безобидным, а его сын, на первый взгляд пугающе большой и грубоватый, оказался простым малым, который много смеялся и сносил с невозмутимостью и добродушием все отпускаемые в его адрес колкости. Он сидел за столом возле Дженни и сообщил ей, что всегда служит мишенью для всей семьи. Казалось, он гордится этим в той же степени, в какой и безжалостным языком своей матери.

– Чудесная женщина моя мама! – сказал он. – И как шпыняет нас всех, словно карманных воришек!.. А как вы относитесь к охоте?

– Я никогда не охотилась, и было бы бесполезно делать вид, будто я хоть что-то в этом понимаю, потому что вы немедленно обнаружите, что я ни в чем таком не разбираюсь, – откровенно призналась она.

– Вот это то, что я называю разумной женщиной! – воскликнул младший Нассингтон и тут же принялся рассказывать ей разные занимательные случаи из охотничьей практики, которые по большей части были ей непонятны, и мог бы продолжать на протяжении всего обеда, если бы его мать громко не велела Лидии «увести этого болвана, пока он не замучил Дженни до смерти!».

Уик-энд прошел мило и без особых событий, в осмотре дома и сада, знакомстве с экономкой, помощи Шарлотте в ее последних приготовлениях к свадьбе, и вообще помощи всем и каждому.

– Мы скоро вернемся обратно? – спросила Дженни Адама, когда они выехали из Фонтли спустя два дня после свадьбы.

– О да, как ты захочешь, можно в конце сезона. Если ты только не предпочтешь поехать в Брайтон.

– Нет, не предпочту. А ты – ты хочешь поехать в Брайтон?

– Вовсе нет. Мне хочется, чтобы ты не скучала.

– О, я и не буду! На самом деле мне жаль, что мы не можем остаться здесь теперь.

– Это означало бы пропустить официальный прием и все приемы, на которые пас пригласят. Тебе ведь это не понравится, не так ли?

– Конечно нет! – быстро согласилась она. – Вот только я бестолкова на приемах и наверняка буду говорить что-нибудь не то и… и поставлю тебя в дурацкое положение!

– Не поставишь! – уверенно отозвался он. – Скоро ты привыкнешь к приемам, заведешь уйму друзей и станешь знаменитой хозяйкой дома! Ты будешь моей гордостью, а не позором!

Дженни сказала охрипшим от волнения голосом:

– По крайней мере, я попытаюсь ею стать.

Она подумала, что, возможно, светская жизнь – это то, к чему он стремится, и рискнула спросить, часто ли он ходил на приемы на Пиренейском полуостррве.

– Нет, очень редко. Для меня это, по существу, первый выезд в свет, как и для тебя!

Это, похоже, разрешило проблему, она кивнула и сказала:

– Ну что ж, надеюсь, нас станут приглашать на все лучшие приемы. Вот папа обрадуется!

В этом не приходилось сомневаться. Опосредствованные устремления мистера Шоли побудили его пытливо расспрашивать о вещах, которые прежде его никогда не интересовали, и впоследствии он мог предоставить своей дочери список наиболее влиятельных хозяек светских салонов. Он пришел в восторг, услышав, что ее пригласили на собрание к леди Нассингтон, – надежный источник заверил его, что ее светлость принадлежит к цвету аристократии, – и всячески увещевал, чтобы она постаралась понравиться сливкам общества, которых встретит на этом торжестве.

– Поскольку его светлость выполняет свою роль с истинным усердием, и тебе нужно лишь как следует играть свою собственную, моя девочка, а не сидеть, надувшись, в углу, как будто ты прежде никогда не бывала ни в одной компании!

Он приехал, чтобы посмотреть на нее, уже одетую для приема, и оказался, вероятно, единственным человеком, считавшим, что она выглядит как никогда хорошо. Даже Марте Пинхой не могло прийти в, голову, что сиреневый атлас на широком обруче и креповая юбка, вся расшитая аметистовыми бусинками, идет ее воспитаннице; но мистер Шоли, разглядывая это великолепие с бесхитростной гордостью, сказал, что Дженни выглядит замечательно. Более пристальный осмотр тем не менее выявил определенные недостатки. Он в точности помнил драгоценности, которыми одарил ее, и захотел знать, почему она не надела ожерелье из бриллиантов и рубинов, которое было одним из его свадебных подарков.

– Не спорю, эти жемчужины обошлись мне в целое состояние, но кто поручится, что они настоящие, а не бижутерия из стекла и рыбьей чешуи? Вот огонь алмазов и рубинов не подделаешь. Марта, принеси мне шкатулку с драгоценностями ее светлости!

– Я должна сказать, мне и самой нравится, чтобы немного искрилось, – признала мисс Пинхой, открывая для осмотра большой ларец.

– Мне тоже, – сказала Дженни, довольно тоскливо глядя на содержимое ларца. – И действительно жаль, что по такому случаю. Но леди Нассингтон посоветовала мне не наряжаться слишком, папа.

– Ах вот оно как! Ну, если хочешь знать мое мнение, любовь моя, так она завидовала и боялась, что твои драгоценности затмят ее, собственные. Хоть я и не имел удовольствия познакомиться, с ее светлостью, но так мне кажется!

Он удостоился этого удовольствия пять минут спустя, когда одного взгляда на знаменитые изумруды Нассингтонов было достаточно, чтобы внушить ему: у величественной дамы, которая прошествовала в комнату, не было ни малейшего повода завидовать драгоценностям Дженни.

Ее приход застал врасплох всех, включая лакея, который попытался проводить ее в гостиную, чтобы тем временем сходить к хозяйке и сообщить о ее приезде. Было решено, что Линтоны поедут в дом Нассингтонов, на Беркли-сквер, а оттуда отправятся к Сентджеймскому двору; и в какой-то момент, с одинаковыми облегчением и разочарованием, Дженни подумала: что-то случилось, и никакого приема не будет. Но первые же слова ее светлости, равно как и ее наряд, рассеяли эти подозрения.

– Так я и думала! – сказала она. – Боже правый, девочка, неужели ты могла представить, что я повезу тебя в свет разряженной, словно вдова ювелира? – Ее высокомерный взгляд вдруг наткнулся на мистера Шоли, и она спросила:

– Кто это?

– Это мой отец, мэм. Папа, это миссис Нассингтон! – откликнулась Дженни, внутренне содрогаясь в предчувствии того, что, как она боялась, могло вылиться в битву титанов.

– О! Как поживаете? – спросила ее светлость. – Те драгоценности, что вы подарили Дженни, слишком крупные. У нее для них короткая шея.

– Может быть, и так, миледи, – ответил мистер Шоли, ощетинившись.

– В этом нет никаких сомнений. Сними это ожерелье, Дженни! Тебе нельзя носить рубины с этим платьем, детка! А эти серьги! Давай-ка посмотрим, что у тебя есть в этом чудовищном огромном ящике. Боже правый! Тут хватит на выкуп за короля!

– Да, и стоят они соответственно. – Мистер Шоли сверкнул на нее глазами. – Не то чтобы я очень разбирался в выкупах за королей, но знаю, сколько заплатил за камушки своей дочери, и это была кругленькая сумма!

– Больше денег, чем здравого смысла, – заметила ее светлость, перебирая драгоценности. – О! Вот это гораздо более подходящая вещь!

– Эта? – удивился мистер Шоли, с отвращением взглянув на изящное бриллиантовое ожерелье, свисающее с пальцев леди Нассингтон. – Да эту побрякушку я подарил миссис Шоли, когда только начал сколачивать состояние!

– Значит, тогда вкус у вас был лучше, чем сейчас. Очень мило, как раз то, что ей следует надеть!

– Ну, этого она не наденет! – закипая гневом, объявил мистер Шоли. – Она отправится в свет одетая с шиком – или я докопаюсь, в чем тут причина!

– Папа! – умоляюще проговорила Дженни.

– Она поедет в надлежащем виде или вообще не поедет, – холодно проговорила леди. – Господи, Царица Небесная, да неужели вы не понимаете? Она может с таким же успехом кричать во всеуслышание о том, что она богатая невеста, как и отправиться в свет, увешанная бриллиантами! Выставляет напоказ свое богатство – вот что все скажут. Вы этого хотите ?

– Нет, на самом деле это не так! – сказала Дженни, в то время как ее родитель, слегка сконфуженный, прокручивал услышанное у себя в голове. – Вот что, папа, хватит! Ее светлость лучше нас с тобой знает, что такое истинная элегантность.

– Ну, я не вижу, по какой причине тебе нужно стыдиться моего богатства! – Мистер Шоли прикрывал свое отступление яростным огнем. – Разъезжать по городу в жалком ожерелье, которое выглядит так, будто я не мог позволить себе купить для тебя что-нибудь получше!

– Если это единственное, что вас расстраивает, вы можете успокоиться! – сказала леди Нассингтон. – Все в свете знают, что мой племенник женился на очень богатой наследнице, и вы можете поверить, что ее лучше примут, если она не станет кичиться своим богатством. Ответьте мне на такой вопрос: вы бы сказали мне «спасибо», если бы я вмешалась в какой бы то ни было ваш бизнес?

– Вмешались бы в мой бизнес? – переспросил мистер Шоли, ошеломленный. – Нет, миледи, не сказал бы.

– Вот именно! Так не вмешивайтесь в мой!

По счастью, – поскольку лицо мистера Шоли быстро приобретало густую пунцовую окраску, – в этот момент вошел Адам, привлеченный звонкими, несколько повышенными голосами спорщиков. Он занимался такой сложной задачей, как завязывание собственного галстука, и поэтому появился в одной рубашке – обстоятельство, по поводу которого его тетя тут же выразила свое неодобрение. Она велела ему немедленно удалиться и прихватить с собой мистера Шоли, порекомендовав ему вдобавок надеть свежий галстук, поскольку фасон, которого он придерживался, делал его похожим на селадона.

Мистер Шоли позволил увести себя из комнаты. Он слегка смягчился, обнаружив, что даже благородный племянник не огражден от карающего языка миссис Нассингтон, но сказал, следуя за Адамом в гардеробную:

– Не будь она тетушкой вашей светлости, я бы сказал вам, кто она такая!

– Она была груба с вами? – поинтересовался Адам. – О, это еще что! Вы бы слышали, какие вещи она говорит иногда моему дядюшке!

– Вынужден признаться, что она прямо-таки вывела меня из себя. А еще ведь графиня! Настоящий левеллер! Вы собираетесь заменить этот галстук?

– Нет. Но что она тут делает? Я думал, что мы сначала поедем к ней.

– Я скажу вам, что она делает, – пояснил мистер Шоли, все еще дыша ненавистью. – Снимает драгоценности с моей Дженни – вот что она делает, даже не извиняясь! Более того – нарочно явилась сюда, чтобы это сделать!

Шоли сидел, размышляя над этим, пока Адам не оделся и не объявил, что теперь он окончательно готов.

– Так что идемте вниз, сэр, пока моя тетя не отправит человека выяснить, какого дьявола я ее задерживаю!

– И чего мне только дома не сиделось? – мрачно сожалел мистер Шоли. – Я бы не пришел, если бы знал, что ее светлость будет здесь, – уж это точно.

Тем не менее он дал себя убедить и в сопровождении Адама проследовал в гардеробную, где к ним впоследствии присоединились и дамы.

Леди Нассингтон не сумела устранить волнистость в волосах Дженни, но сократила число страусовых перьев, которые были на ней, до пяти и заменила ее чрезмерно большие серьги на пару бриллиантовых капелек, сняла с ее рук все браслеты, кроме двух. Ей не удалось превратить Дженни в красавицу, но она добилась того (как она поведала мистеру Шоли), что сделала из нее светскую женщину.

– Годится! – энергично проговорила она. – Чудесная девчушка, она мне нравится, и я сделаю все, что смогу, чтобы привести ее в соответствие с модой.

Мистер Шоли был польщен тем, что его дочь понравилась графине, но по-прежнему сожалел о рубинах и сказал бы об этом вслух, если бы леди Нассингтон не положила конец аудиенции, внезапно обратившись через всю комнату к своему племяннику:

– Линтон! Твой отец когда-нибудь вывозил тебя ко двору или это твое первое появление?

Адам разговаривал с Дженни, но повернул голову, сказав:

– Нет, мэм, мой отец представил меня на дневном приеме, когда мне было восемнадцать.

– Папа! Леди Нассингтон! – выпалила вдруг Дженни. – Смотрите, что Адам подарил мне!

Порозовевшая от удовольствия, она развернула веер из разрисованной кожи, натянутой на резные перламутровые спицы. Это была элегантная вещица, но едва ли заслуживающая того восторга, который испытывала Дженни. Непрошеное подозрение промелькнуло в мозгу Адама, когда он наблюдал за ней. Она встретилась с ним взглядом, и ее розовость перешла в малиновый оттенок. Быстро отвернувшись, Дженни поспешно сказала:

– Это как раз то, что мне было нужно, именно той расцветки!

– Очень мило, – сказала леди Нассингтон, бросив на него беглый взгляд.

– Да, очень неплохо, – согласился мистер Шоли, подвергнув вещицу более длительному осмотру, – но что ты сделала с веером из слоновой кости, который тебе подарил я? По-моему, это была бы самая подходящая вещь для твоего платья.

Ее румянец стал гораздо ярче, она пробормотала какие-то несвязные оправдания. Леди Нассингтон положила конец дальнейшим дискуссиям, объявив, что им пора трогаться в путь. Мистер Шоли проводил компанию вниз и был весьма удивлен тому, что леди Нассингтон подала ему два пальца для рукопожатия, прежде чем взобралась в свой величественный городской экипаж. К этому акту снисхождения она прибавила милостивое, хотя и не от нее лично, приглашение наведаться на Гросвенор-стрит на следующий день, чтобы узнать у Дженни, как прошло ее представление.

Оно прошло очень хорошо. Королева разговаривала с Дженни исключительно любезно. («Ты только представь, папа! Спустя столько лет она говорит с сильнейшим акцентом!») И две принцессы встали, чтобы поговорить с ней в самой благожелательной манере, какую только можно себе представить, так что она ни в коей мере не чувствовала себя неловкой или косноязычной. Ее собственным разочарованием стало отсутствие на приеме принцессы Шарлотты Уэльской: обстоятельство из ряда вон выходящее, как, похоже, считали люди, поскольку она в декабре была помолвлена с принцем Оранским, поэтому непременно должна была выезжать в свет. Принца тоже не было, хотя он определенно находился в Лондоне. Обидно, потому что Дженни надеялась его увидеть. Адам, конечно, часто встречался с ним, потому что не так давно состоял при штабе лорда, нет, герцога Веллингтона! Можно было предположить, что принц, избранный для женитьбы на наследнице английского престола, должен быть верхом совершенства, но, когда Дженни сказала об этом Адаму, он расхохотался, воскликнув:

– Тощий Билли? О Боже, нет!

И конечно, она очень сожалела, что не может составить собственного мнения о качествах принца.

Но это было незначительное обстоятельство. Но что папа скажет о том, что ее представили принцу-регенту по его особой просьбе? Кто-то, должно быть, напомнил ему об Адаме, потому что – поверит ли в это папа? – принц подошел к ним и пожал руку виконту Линтону, сказав, как он рад приветствовать его при дворе и как глубоко он сожалеет о смерти своего старого друга, его отца. Потом он изъявил желание познакомиться с женой Адама, и Адам немедленно подвел ее к нему. И папа даже представить себе не может, как мило регент с ней беседовал! Его манеры были просто безупречны! Он простоял несколько минут, беседуя с Адамом о недавней войне и демонстрируя (по словам Адама) доскональное знание военных вопросов. И как раз в тот момент, когда принц отходил, он сказал, что надеется однажды увидеть их обоих в Карлтон-Хаус!

Искренне обрадованный, мистер Шоли потер руки и сказал, что это превзошло, все его ожидания, ей-богу превзошло! Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что матери Дженни нет в живых, чтобы порадоваться ее триумфу.

– Хотя, без сомнения, она все это знает, – бодро сказал он. – Подумать только – я еще сомневался, соглашаться ли мне на твой брак с виконтом или настаивать на графе! Но милорд Оверсли дал мне слово, что я не пожалею, и, должен признаться, он был прав. Даже герцог не обходился бы с тобой лучше! Расскажи мне еще раз, что тебе сказал принц-регент!

Прежде мистер Шоли придерживался невысокого мнения о принце-регенте. Хотя он (как часто заявлял) был не из тех, кто интересуется важными шишками, деяния этой персоны из королевской семьи едва ли могли ускользнуть от внимания самых незаинтересованных людей. Если бы спросили его мнения, мистер Шоли сказал бы, что не одобряет таких поступков, как женитьба на двух женах и прижимистость в отношении их обеих, не говоря уже о большом количестве любовниц, о чем обычный человек должен всегда помнить; не одобряет и разбазаривания наличности – ведь нации приходится выплачивать его долги. Было также секретом Полишинеля, что принц искал повода развестись с несчастной принцессой Уэльской; и, не желая присоединяться к толпе, освистывающей его, мистер Шоли считал, что он обращается с несчастной леди просто низко. Но перед лицом любезности регента по отношению к Дженни все эти соображения отошли па задний план.

Дженни также не вспоминала, что когда она впервые увидела принца-регента, то испытала жестокое разочарование. Достигнув пятидесяти двух лет, ему мало что удалось сохранить от былого принца Флоризеля, по красоте которого до сих пор вздыхали пожилые дамы Дженни созерцала джентльмена средних лет, тучного телосложения, на красной физиономии которого отчетливо оставили свой след годы разгульного образа жизни. Оп определенно был слишком разряжен – слышно было, как корсет скрипит на нем; он обильно поливал свою особу духами, а в минуты отдыха лицо его приобретало брюзгливое выражение. Но какая бы добрая фея ни присутствовала на его крестинах, она ниспослала ему бесценный дар, который не иссушили ни время, ни излишества: он был непослушным сыном, скверным мужем, неласковым отцом, непостоянным, любовником и ненадежным другом, но у него было обаяние, которое приносило ему прощение даже тех, кого он обидел, и внушало любовь к нему таким случайно встреченным людям, как Дженни, или какой-нибудь молодой офицер, отправленный к нему лордом Батерстом с важной депешей. Он мог внушать отвращение своим близким, но в жизни на людях его поведение всегда было корректным: он никогда не говорил неподобающих вещей и никогда не позволял личной ненависти ослабить собственную учтивость. Принц по крови, он не считался с этикетом; его манеры, когда он вращался в свете, отличались аристократической непринужденностью, которая не покидала его, даже когда ему порой случалось появляться на некоторых приемах в удручающе хмельном состоянии. Его поведение в частной жизни было не таким примерным, но никто из видевших его, подобно Дженни, при дворе его матери не поверил бы, что он способен лгать своему самому ревностному приверженцу, привести своего закадычного дружка послушать бред его отца, обращаться со своим единственным ребенком с мужицкой грубостью или барахтаться, подобно слезливой морской свинке, у ног смущенной красавицы. Дженни, конечно, не верила подобным рассказам, и, когда она повстречалась с ним снова, два дня спустя, на собрании у миссис Нассингтон, и удостоилась его поклона и улыбки узнавания, она была склонна считать, что даже его двум бракам и его громадным долгам должны были сопутствовать смягчающие вину обстоятельства.

Глава 10

Не многие приглашения приносили столько почета соискателям общественного признания, как приглашение в дом Нассингтонов. Приемы у леди Нассингтон были чрезвычайно аристократичными, потому что она не любила модные сборища и презирала хозяек, которые оценивали успех званого бала по количеству гостей, способных втиснуться в салон. Красноречивее всего о силе ее личности говорило то, что она давным-давно убедила свет: открытка с приглашением на одно из ее собраний была честью, от которой не отказываются точно так же, как от представления его величеству.

Леди Оверсли тоже была среди счастливых получателей этих посланий. Она изучала его с двойственным чувством, поскольку леди Нассингтон включила милочку Джулию Оверсли в число приглашенных, и леди Оверсли многое отдала бы за то, чтобы узнать, приглашены ли также лорд и леди Линтон. С одной стороны, это казалось маловероятным, с другой – Адам был племянником ее светлости и она представляла его молодую жену в свете. Будь это кто-нибудь другой, дело тем самым решилось бы само собой, но от леди Нассингтон можно было ждать чего угодно: исполнив то, что она считала своей обязанностью, она вполне могла и игнорировать последующие претензии леди Линтон на внимание к себе.

Леди Оверсли написала любезный ответ, в котором принимала официальное приглашение, рассудив, что, если только Джулия не будет безвылазно сидеть в Танбридж-Уэллс, встречи между ней и Адамом неизбежны. Письмо от свекрови позволяло ей надеяться, что Джулия подает признаки выздоровления. Ее бабушка покончила с хандрой внучки, устроив череду увеселительных балов, которые не могли оставить равнодушной ни одну девицу в здравом уме. В поклонниках недостатка не было; красавицы Танбридж-Уэллс меркли в сравнении с мисс Оверсли, а в последнее время в завершение своего триумфа Джулия прибавила к числу своих ухажеров ни больше ни меньше как известного ценителя женского очарования и изящества маркиза Рокхилла. По мнению Вдовствующей, этой победы было более чем достаточно, чтобы любая девушка выбросила из головы мысли о молодом Линтоне. Она добавила, что, хотя было бы нелепо предполагать, что этот Рокхилл вынашивает серьезные намерения, он в достаточной степени очарован, чтобы сделать Джулию предметом своих ухаживаний «на достаточно долгое время, чтобы послужить нашим целям».

Мать Джулии была не столь оптимистична. Ей льстило, что дочь пришлась по вкусу взыскательному маркизу, но она не думала, что вдовец, которому было далеко за сорок, окажется серьезным соперником для молодого и обаятельного виконта, к которому Джулия испытывала бурные чувства. Она также была склонна глядеть несколько подозрительно на ухаживания маркиза, но в этом, сообщил ей ее супруг, она выказывала себя величайшей дурой.

– Ерунда! – сказал тот. – Рокхилл – джентльмен!

– Боже правый, уж не думаешь ли ты, что он собирается на ней жениться? – ахнула леди Оверсли.

– Нет, нет, конечно не думаю! – ответил супруг раздраженно. – Он оказался по той или иной причине в Танбридж-Уэллс и затеял флирт с самой хорошенькой девушкой в этом месте, чтобы не помереть от скуки, вот и все! Я лишь хочу, чтобы это продолжалось до тех пор, пока она не оправится от своего романа, но я на это мало надеюсь.

Мысль о том, что Джулия, оправившись от одного неудачного романа, падет жертвой другого, пришла в голову леди Оверсли, но она сочла, что самое благоразумное не излагать этого его светлости. Когда Джулия вернулась в Лондон, она не подавала никаких признаков того, что поддалась обаянию Рокхилла, заключив лишь, что он был очень любезен и занятен, а таких слов, по мнению леди Оверсли, можно было ожидать от любой девушки, когда речь заходила о человеке достаточно старом, годящемся ей в отцы. Джулия вообще не говорила об Адаме, она, казалось, вознамерилась извлечь максимум веселья из этого, второго, ее сезона в Лондоне, с презрением смеясь над мыслью, что бесконечная череда балов окажется непосильной для ее организма, и строила планы, как заполнить до отказа все время каждый день. Ее отец считал это обстоятельство весьма обнадеживающим, но леди Оверсли не могла радоваться блеску в глазах Джулии, которые казались слишком большими на ее миниатюрном личике. Она не знала, что с этим поделать, и ей оставалось лишь надеяться, что одному из обожателей Джулии удастся в конце концов покорить ее израненное сердце.

Джулия встретила известие о том, что она удостоилась приглашения в дом Нассингтонов с явным удовольствием. Леди Оверсли собиралась предупредить ее, что она должна быть готова к встрече с Линтонами там, но почему-то не сумела подыскать подходящих слов; и в конечном счете, не сказав ничего, успокаивала свою совесть соображением, что Джулия наверняка сама знает – существует большая вероятность того, что молодожены будут там присутствовать.

Поначалу казалось, что она была права, держа язык за зубами. Она не обнаружила Линтонов ни в одном из залов, и Джулия, очаровательная в бледно-голубом газе поверх платья из белого атласа, была в хорошем расположении духа. Присутствовало множество молодых людей, и вскоре она стала душой общества, радуясь, что снова оказалась среди своих старых знакомых, быстро собрав вокруг себя свой обычный круг почитателей и друзей. Леди Оверсли теперь могла ослабить свою бдительность и присоединиться к кружку своих собственных близких приятелей, которые обсуждали все последние слухи, начиная с внезапной смерти императрицы Жозефины от септического фарингита до известия, что союзные монархи прибывают в Лондон принять участие в гигантском праздновании мира.

Линтоны прибыли полчаса спустя и тут же прошли через первый зал в более маленький, расположенный за ним.

В комнате набралось, вероятно, человек двадцать, но Адам увидел только ее одну: Джулия стояла возле двери, и ее смех заставил его на мгновение остановиться в дверях.

– Ледяная? Ну, какая чушь! Я такая горячая! – Говоря это, она повернулась и увидела Адама; издав резкий вздох, услышанный всеми в зале, она упала в обморок.

Он стоял так близко, что, увидев, как она покачнулась, устремился вперед и сумел подхватить ее на лету.

Тревожная тишина была прервана сухим голосом Дженни:

– Правильно, положи ее на диван, Линтон, и открой окно. Бедняжка Лидия тоже всегда плохо переносила духоту в комнатах!

Почти такой же бледный, как и его драгоценная ноша, Адам подчинился. Джентльмен, вид и одеяние которого выдавали в нем щеголя, сделал торопливый шаг вперед, но остановился; его загадочный взгляд блуждал от лица Адама к лицу Дженни.

Оторвавшись от своего занятия – обмахивания Джулии веером, – Дженни обвела взглядом публику и сказала с дружелюбной улыбкой:

– Скоро ей станет лучше. Пожалуйста, не беспокойтесь! Это все от духоты! Спокойный голос произнес возле нее:

– Вот, возьмите, леди Линтон! – И тонкая рука приблизилась к плечу Дженни с флаконом ароматического уксуса.

– Благодарю вас! Это как раз то, что нужно, а у меня этого нет! – сказала Дженни, поднеся флакон к носу Джулии. И добавила непринужденным тоном:

– Сама я никогда не падала в обморок, но, когда мы вместе учились в пансионе, мисс Оверсли всегда так делала.

– Кто-нибудь – ну хоть вы, мистер Толлертон, – не откажите в любезности, разыщите миссис Оверсли и передайте ей, что мисс Оверсли стало дурно! – командовал все тот же спокойный голос.

– А ты, Линтон, будь любезен, принеси стакан воды! – попросила Дженни.

Она сразу, же вышла из комнаты, а когда вернулась, Джулия уже пришла в себя и опиралась на плечо своей матери, лепеча несколько возбужденно, что это пустяк – как глупо! – но в комнате так душно!

Большинство гостей благоразумно удалилось из зала, но один или два гостя остались; и Адам, подавая Дженни стакан воды, обнаружил, что его рассматривает в лорнет, поднесенный к слегка насмешливому глазу, щегольски одетый мужчина. Улыбка тронула тонкие, язвительные губы.

– Линтон, как я полагаю? – произнес джентльмен. Адам поклонился.

– Ну конечно! Я был весьма хорошо знаком с вашим отцом и теперь рад познакомиться с вами. – Он уронил свой лорнет и протянул руку, сказав, когда Адам взялся за нее, чтоб пожать:

– Вы не слишком сильно напоминаете его, но я был уверен, что не ошибаюсь. А я, знаете ли, Рокхилл! – представился он.

Адам, все еще потрясенный случившимся, ответил с, машинальной учтивостью.

Маркиз сочувственно кивнул:

– Какое досадное происшествие, но будем надеяться, ничего серьезного. – Он снова вскинул свой лорнет, на сей раз на Дженни. – Ваша жена?

– Да, сэр, – ответил Адам.

– Замечательная женщина! – вздохнул его светлость. – Поздравляю вас!

– Благодарю! Вы очень любезны! – Адам улыбнулся Дженни, когда она подошла к нему, и протянул руку. Он уже собрался с духом и, хотя до сих пор все еще выглядел бледным, сумел произнести довольно непринужденно:

– Ей уже лучше! Позволь представить тебе лорда Рокхилла, он сделал мне комплимент по поводу твоего самообладания.

– Ну, я просто не знаю, отчего он это сделал, – прозаично ответила Дженни. – Не из-за чего было поднимать шум! Как поживаете, сэр? Думаю, нам сейчас следует оставить Джулию с ее мамой. Не пойти ли нам в другую комнату? Чтобы они смогли тихонько удалиться, поскольку Джулия чувствует себя все еще не вполне, хорошо.

Она хотела было взять Адама под руку, но сообразила, что до сих пор держит в руках флакончик с ароматическим уксусом. Дженни издала восклицание, сетуя на свою забывчивость, и повернулась, чтобы вернуть хрустальный пузырек его владелице, которая приняла его с улыбкой и пытливым взглядом, одновременно и добродушным и оценивающим.

– Благодарю вас! Вы, насколько я понимаю, леди Линтон. А я – леди Каслри. По-моему, я видела вас в гостиной, правильно? Вы с мужем остановились в городе? И уже готовы принимать по утрам? Тогда я надеюсь продолжить знакомство с вами. Позвольте заметить, вы сейчас очень хорошо держались – просто замечательно!

Она приветливо кивнула и отошла, прежде чем Дженни успела что-либо ответить, но, возможно, это было даже к лучшему, поскольку Дженни, которую предупреждали, как трудно снискать расположение этой величавой дамы, покраснела до корней волос и произнесла нечто столь же неслышное, сколь и несвязное.

Однако, несмотря на минутное замешательство, сознание того, что ее похвалила одна из патронесс «Альмака», придало ей уверенности; и вскоре, заметив свою школьную приятельницу и удостоившись ее сердечного приветствия, она почувствовала себя почти как дома. Ее несколько испугали холодные глаза миссис Броу и критические взгляды, бросаемые другими, надменного вида дамами; но прежде, чем она успела по-настоящему смутиться, она увидела долговязую фигуру лорда Броу, устремившегося к ней, и тут же снова успокоилась. Она встречалась с ним прежде всего один раз, но он обратился к ней так, словно они – давнишние друзья, и, подойдя, сказал:

– Как поживаете? Можете не отвечать – вы выглядите чудесно, даже не скучающей! Ее глаза весело сощурились.

– Конечно! А с чего бы мне скучать, сэр?

– Разве вы еще не поняли, что это дьявольски скучный прием? Мне так кажется. Я бы не пришел, если бы меня сюда не затащили! Вы с Адамом – единственные знакомые мне люди, с которыми я был рад повстречаться. Я еще никогда в жизни не видел в одном месте столько чудаков и дуэний! У леди Нассингтон на приемах всегда одно и то же – никак не возьму в толк, с чего это сюда еще кто-то приходит!

– Ради Бога… – запротестовала Дженни. – Вас могут услышать!

– О, вовсе нет! Только не в этом гвалте! Странная вещь, не правда ли? Все персоны наипервейшей важности шумят, как львы во время кормежки. Идемте, я представлю вас моей матери – она хочет с вами познакомиться. – И добавил со своей ленивой улыбкой:

– Милейшее создание на свете! Она вам поправится. Мне и самому она нравится.

Это хотя и рассмешило ее, показалось довольно странным, будучи сказанным о матери, но он оказался совершенно прав, считая, что ей понравится леди Адверсейн, дородная и безмятежная дама, весьма немодного вида, но, судя по всему, с отзывчивым сердцем. Дженни сидела возле нее на диване и думала о том, какой несложной будет ее новая жизнь, если все великосветские дамы столь же добры и безыскусственны.

Если бы она только знала, что встретит гораздо больше доброты, чем можно было себе представить. Все были осведомлены, при каких обстоятельствах Адам занял место отца. И все желали ему добра. Салли Джерси могла воскликнуть, обращаясь к леди Каслри: «О Боже мой! Умоляю, не давайте ей рекомендацию в „Альмак“!» Но даже она, пожав плечами и надув губы, сказала:

– Да нет же! Я вовсе не хочу ее обидеть! Бедный сын Барди!.. Боже, что сказал бы Барди по поводу этого союза? У меня просто сердце разрывается от сострадания к этому несчастному молодому человеку! Ведь она выглядит просто ужасно, не правда ли? Но я съезжу на Гросвенор-стрит и пошлю ей открытку с приглашением на мой прием в следующем месяце! Что угодно, только не рекомендация для «Альмака»! Ах, Боже мой, нужно же соблюсти хоть какие-то границы. Скажите мне, – вы гораздо лучше меня знакомы с леди Оверсли, – это правда, что молодой Линтон прежде был помолвлен с мисс Оверсли? – И что у нее только что случился обморок – самый настоящий обморок – при виде его?

– Ей действительно стало дурно, – признала леди Каслри, – но леди Линтон, чье поведение, надо заметить, было таким, что вызывало у меня уважение, сообщила, что с ней это всегда происходит в душных комнатах.

– О, редкостный такт, принимая во внимание, что она знала истинную причину! Но наверное, не знала, она выглядит простушкой, дурочкой! Убеждена, ей ничего такого и в голову не может прийти.

Она ошибалась, Дженни это очень даже приходило в голову, и, при внешней невозмутимости, она снова и снова обдумывала услышанное. Она даже бровью не повела, не дав Адаму повода понять, насколько полно она сознает истинный смысл весьма драматичного обморока Джулии; она бросила лишь мимолетный взгляд на лицо мужа, когда он склонился над девушкой, лежавшей у него на руках, подобно сломанному цветку. В один этот миг она увидела все, что его рыцарская натура хотела бы скрыть от нее, и ее немедленное вмешательство было обусловлено вовсе не врожденным чувством такта, а яростной решимостью защитить его от, любопытства остальных, ставших свидетелями этой сцены.

Она больше не смотрела на него и не касалась этой темы, когда они ехали обратно на Гросвенор-стрит. Ни он, ни она никогда не говорили о его прежней привязанности – это было как само собой разумеющееся, чего она не осмеливалась касаться, хотя это лежало между ними тяжким грузом. В подобной ситуации оставалось лишь одно – говорить о чем-то другом. И с языка ее за время короткой поездки до дома то и дело срывались банальности: то насчет забавных высказываний Броу, то относительно доброты его матери, то о снисходительности принца-регента, то удивление по поводу того, что совсем невзрачно одетый джентльмен, на которого многие обращали внимание, оказался сам великий мистер Браммель.

Чтобы отвечать на эти ничего не значащие фразы, не требовалось больших усилий. Адам даже нашел в них некоторое успокоение. Эмоциональное переутомление передалось его телу: никогда, за все напряженные годы службы, он не чувствовал себя более измотанным и уставшим. Он приготовился не дрогнув встретить свою утраченную возлюбленную, но был поистине ошеломлен тем душераздирающим выражением ее глаз, вперившихся за миг до обморока в его глаза. Он подхватил Джулию, удержав в своих руках, и сладкий, вызывающий ностальгию запах ее духов, которыми она всегда пользовалась, мучительно напомнил о прошлом. Он не помнил, но надеялся, что не произнес тех слов, что так и просились ему на язык: «Джулия, любовь моя, моя дорогая!» Кажется, нет. Ровный голос Дженни привел его в чувство, буднично веля ему положить Джулию на диван. Он подчинился и, когда выпрямился, увидел на десятках лиц безудержное любопытство и понял, что должен любой ценой совладать с собой. Провидение – в образе Дженни, хотевшей, чтобы он принес стакан воды, – пришло ему на выручку, даровав передышку. К тому времени, когда ему пришлось вернуться в комнату, он уже снова взял себя в руки, по крайней мере настолько, чтобы быть в состоянии играть предписанную ему роль на протяжении этого нескончаемого вечера.

Было не удивительно, что все это измотало Адама, поскольку роль оказалась сложнее, нежели он мог предвидеть, и ему приходилось играть ее, испытывая жесточайшее душевное потрясение. Ему казалось, что это его долг – ввести жену в средоточие светской жизни. Но ему никогда не приходило в голову, что его собственные обаяние и обходительность могли привести его к этой цели при гораздо меньшей затрате сил. Со стороны он виделся себе самому незначительным сыном человека огромной популярности и отправился в дом Нассингтонов с решимостью, какой бы неприятной ни была его миссия, использовать эту популярность и убедить друзей своего отца принять, по возможности, в свой круг Дженни, потому что они любили его достаточно, чтобы не желать причинить ему боль. Одного этого было уже достаточно, чтобы он ожидал вечернего приема с отвращением; когда же с самого начала к этой обязанности прибавилась еще более насущная необходимость лезть из кожи вон в попытке защитить свою возлюбленную от злых языков – и жену, бедняжку, тоже! – то, что затевалось как увеселительная вечеринка, превратилось в длительное испытание, через которое ему с трудом удалось пройти, поддерживая беспечный разговор с другими гостями, будто ничего огорчительного для него не случилось. Удалось ли ему убедить недоверчивых, он понятия не имел. Но старался изо всех сил, и даже если этого оказалось не вполне достаточно, он слишком устал, чтобы раздумывать, что еще можно было бы предпринять на этом пути.

Поэтому теперь он был благодарен Дженни за ее успокоительные банальности. Они, правда, могли свидетельствовать о некоторой бесчувственности, но были предпочтительнее, нежели вопросы и комментарии, которых он страшился, – да и с чего бы ей в конечном счете проявлять чувствительность по поводу эпизода, который (если она и поняла его значение) едва ли мог ее ранить?

Если бы не то обстоятельство, что она вообще не затрагивала этой темы, что было несколько удивительно, он поверил бы, что она и в самом деле считает духоту повинной в обмороке Джулии. Дженни была такой же, как обычно, прозаичной, только несколько более сонной; она не требовала ни объяснений, ни утешений, и он наконец мог расслабиться.

Несколько часов спустя, когда он увидел ее расставляющей чайные чашки на столе для завтрака, то подумал, что, судя по виду, она в конечном счете спала не так уж много. И будто отвечая его мыслям, она сказала лишь, что не привыкла ложиться так поздно.

– Ты бы лучше оставалась в постели, – заметил он. – Надеюсь, ты не поднялась только для того, чтобы приготовить мне чай?

Именно так она и поступила, зная, до чего он неловок в обращении с чайниками для заварки, но лишь сказала:

– Как будто ты сам не можешь этого сделать! Конечно нет.

– Не могу, – признался он с грустью. – Я никогда не могу сделать это так, как мне нравится, а если для меня это делают внизу, получается еще хуже. Спасибо тебе: это как раз то, что нужно!

Она улыбнулась, но, подав ему все, что он хотел, погрузилась в чтение рекламного листа сообщений, присланного по почте, который призывал ее, в самых сильных выражениях, не теряя времени, приобрести новое и безотказное патентованное средство от подагры. Ей этот товар был ни к чему, но она знала, что, если будет сидеть, ничем не занимаясь, Адам заставит себя разговаривать с ней, а он, она знала, не любил разговоров за завтраком.

Вскоре он ушел, и, просидев еще некоторое время в размышлениях над проблемой, которая не давала ей сомкнуть глаз весь остаток ночи, она решительно поднялась из-за стола и велела закладывать лошадей Часом позже, оформив заказ художнику на Стрэнде[13] , она поехала не обратно, на Гросвенор-стрит, а к дому лорда Оверсли на Маунт-стрит.

Мистер Шоли, к сильному, но старательно сдерживаемому раздражению Адама, наведался на конюшни и в каретный сарай, прилегающие к дому Линтонов, в то время как молодожены пребывали в Гемпшире, и забраковал ландо, которое прежде подавали хозяйке дома, сочтя его весьма неказистым драндулетом; он заменил его на блестящую четырехместную коляску, на плоских дверцах которой, по его настоянию, изобразили герб Линтонов. Экипаж везла пара гнедых. Мистер Шоли выложил за них солидную сумму, но он не был знатоком лошадей, и когда Адам впервые их увидел, не удержался от восклицания:

– О Боже мой!

Тем не менее Дженни тоже не слишком разбиралась в лошадях, так что она осталась довольна этой парой. Быть может, их и возвели в епископский сан – кучер Джин клялся и божился Адаму, что так оно и было, – но они оказались вполне способны с помпой возить коляску по городу.

Дженни застала леди Оверсли дома, и ее провели наверх, в гостиную, где ее светлость радушно, но довольно нервно приветствовала гостью. Она выглядела издерганной, а когда Дженни сообщила, что заехала проведать Джулию, возбужденно ответила:

– О!.. Как это любезно с вашей стороны! Знаете, дорогая, боюсь, в тот момент на приеме я так разволновалась, что и, не поблагодарила вас! Но Эмили Каслри рассказала мне, как вы были добры, и я в самом деле очень вам признательна! Бедняжка Джулия! В комнатах было душно, правда? Я и сама это почувствовала, а особенно Джулия, у которой не очень крепкое здоровье – да что там, просто никуда не годное! Так что сегодня я заставила ее лежать в постели, а доктор Балье прописал ей успокоительное.

Дженни понимающе кивнула.

– А то я боялась, что у нее начнется один из ее истерических припадков, – заметила она. – Я много об этом думала, после того как мы уехали домой, и решила, что мне надо непременно навестить вас, мэм, потому что, не сомневаюсь, вы очень обеспокоены. Я пока еще мало знаю о людях, с которыми познакомилась на приеме, но полагаю, что они не слишком отличаются от всех прочих, и то, что Джулия лишилась чувств именно в тот самый момент, когда Адам попался ей на глаза, наверняка заставит болтать многие языки.

Благодарная леди Оверсли, оставив притворство, не без надрыва произнесла:

– Ах, Дженни, признаюсь, я вся извелась! Сначала Джулия, а потом Оверсли… Но она ведь не нарочно упала в обморок!

– Нет, конечно нет! Я, правда, вообще не понимаю, как это люди лишаются чувств, но нельзя отрицать, что Джулии всегда достаточно было услышать резкое слово, чтобы она падала в обморок. Еще в пансионе она была очень подвержена меланхолии.

– Да, – вздохнула леди Оверсли. – А доктора нашли лишь, что она слишком беспокойна! Но сейчас у нее нет меланхолии – по крайней мере, если с ней мягко обращаться и не бранить, когда она и без того сильно расстроена! Надо же такому случиться именно в том доме, да еще в той же самой комнате, где присутствовала Эмили Каслри! Но скажите на милость, Дженни, что толку терзать бедного ребенка и доводить ее до истерики?

– Ну, толку в этом нет никакого, и никогда не было, – заметила Дженни. – Хотя не стоит удивляться, что его светлость на нее набросился, поскольку джентльменам вообще не нравятся сцены, кроме разве тех, что они сами устраивают; к примеру, мой отец, когда ему не подали приправу к мясу, как положено… Вопрос в том, что теперь делать?

– Ума не приложу! – огорчилась окончательно леди Оверсли. – У меня голова идет кругом! Оверсли говорит, что если Джулия не может вести себя прилично, то пусть лучше удалится в монастырь, а это, я считаю, совершеннейший вздор, потому что если она и удалится куда-нибудь, так это в поместье к старшей леди Оверсли, но я не хочу, чтобы она это сделала. И вот представьте, у нее второй сезон, а как, скажите на милость, ей удачно выйти замуж, если ее отец несет такой вздор, а она не делает ничего, кроме как… Ах, милочка, как все это неловко! Мне вообще, очевидно, не следовало говорить об этом с вами, это лишь свидетельствует, насколько издерганы мои нервы!

– Пусть никто не беспокоится за меня, – бесстрастно ответила Дженни. – И пустые комплименты между нами тоже не нужны. Никто ведь не думает, мэм, что Адам женился на мне по любви. Жаль только, что весь свет узнает, что ему была нужна Джулия, а ей – он. – Она замолчала, нахмурившись. – Множество людей влюбляется, и потом любовь проходит, так что, рискну заметить, не так уж и важно, скольких подруг Джулия посвятила в свои тайны. Но ей не пристало – ведь так? – демонстрировать всем, что она горюет по нему?

– Конечно не пристало! – с чувством согласилась ее светлость. – И для вас это так неприятно – что, уверяю вас, я прекрасно понимаю!

– Это не имеет значения. Я думаю об Адаме и о вас тоже, мэм, потому что вы были очень добры ко мне.

– Мне придется делать так, чтобы Джулия не встречалась на его пути. А как я могу это? Разве что опять отправить ее обрати о-в Танбридж-Уэллс?..

– Ну конечно, вы не можете, и, по моему разумению, это ничего не даст. Рано или поздно им суждено встретиться, и десять к одному, что мы регулярно будем попадать в подобное положение, потому что стоит ей только его увидеть, у нее, обязательно случится нервный срыв. А избегать нас совсем не годится, потому что, как мне рассказывала Лидия, вы всегда были очень дружны с Деверилями, и соответственно это вызовет новые разговоры. Так что я пришла сказать вам, мэм, самое лучшее – дать понять насмешникам, что все мы остались хорошими друзьями. Нет смысла делать так, чтобы Джулия встречалась на пути Адама чаще, чем это необходимо, но, если она время от времени будет навещать меня и выезжать со мной, она будет спокойнее встречаться с ним и… и в конце концов привыкнет к этому.

Леди Оверсли глядела на нее, не в силах справиться с изумлением.

– Но, Дженни, вы ведь наверняка не желаете… я хочу сказать… благоразумно ли это? Дженни какое-то время помолчала.

– Я и сама, мэм, не раз задавалась этим вопросом. Конечно, лучше всего было бы, если бы они вообще никогда не встречались, но, поскольку это невозможно, мне кажется, если они будут встречаться достаточно часто, чтобы это стало привычной для всех вещью, это лучше, чем если бы они встречались лишь случайно…

– Если бы я только знала! – воскликнула леди Оверсли, заливаясь слезами. – Мне ни за что не следовало допускать этого, но казалось, все так удачно складывается! Ах, милочка, кто бы мог подумать, что в результате сердце моей любимой Джулии будет разбито! Хотя, конечно, мне следовало об этом догадаться: она всегда говорила, что он такой же, как сэр Галаад[14] , и я уверена, что это так, если сэр Галаад был таким, каким я его себе представляю, – или вы так не считаете? – спросила она, заметив, что глаза Джулии внезапно сощурились от смеха, превратившись в щелочки.

– Ну… не знаю, мне так не кажется. Однако я никогда не принадлежала к читателям старинных рыцарских романов и легенд, которые обожает Джулия, – оправдывалась Дженни. – Зато я знаю, что Адам любит, когда яйца для него варятся всмятку ровно четыре минуты, и не притрагивается к сдобе.

– Не притрагивается к сдобе? – запинаясь, переспросила обескураженная леди Оверсли.

– Терпеть ее не может! И, ничто его так не раздражает, как беспорядок в вещах. Он говорит, что все это от палаточной жизни, когда, если ты не держишь все на своих местах, это просто невыносимо. Мне даже пришлось сказать экономке, что, если она не в состоянии воспрепятствовать горничным перекладывать с места на место вещи на его туалетном столике, ей придется получить расчет. Учтите, насколько я знаю, сэр Галаад тоже мог быть придирчивым – хотя я ставлю яичко к Христову дню, как говорит папа, что Джулия так не считает!

– Нет, – тихо проговорила леди Оверсли. – В самом деле – нет!

– Итак, если вы согласны, мэм, я попытаюсь уговорить Джулию покататься со мной в парке завтра, а если вы с милордом привезете ее пообедать к нам на следующей неделе, мы будем очень рады. Это было бы вполне естественно с вашей стороны – не так ли? – притом что леди Линтон уезжает в Бат и проведет пару дней на Гловенор-стрит; Это не будет званым приемом, хотя я собираюсь пригласить также лорда Броу.

– О, но Джулия никогда не… Ах, дорогая, я не знаю, что и сказать! Конечно, это произвело бы прекрасное впечатление, если стало бы известно, что мы отобедали у вас без всяких церемоний, но, боюсь, Джулия… содрогнется от этой затеи!

– Не сомневаюсь, что содрогнется, – ну что на это скажешь? Разве только, что, возможно, мне удастся с ней сладить. С вашего позволения я поднимусь к ней.

Ошарашенная, леди Оверсли воскликнула:

– Нет, нет! Я хочу сказать, она так подавлена… Она не захочет видеть вас, Дженни!

– Скорее всего, нет, но у нее не останется никакого выбора. Так что не нужно волноваться, мэм! Я не причиню ей никакого вреда, обещаю вам!

С этими словами она встала и энергично вышла из комнаты, оставив леди Оверсли с ощущением собственной беспомощности и с самыми дурными предчувствиями в душе.

Глава 11

Свет в комнате Джулии был тусклым, шторы на окнах сдвинуты. Приотворив дверь, Дженни бодро проговорила:

– Можно мне войти? Хотя глупо об этом спрашивать, когда я уже здесь!

Она едва отыскала взглядом Джулию, затерявшуюся посреди большой кровати, – светловолосая голова повернулась на подушке.

– Ты?! – воскликнула больная.

– Ну да! – кивнула Дженни. – Я пришла тебя проведать. Ты не против, если я раздвину шторы, – а то, если тут не станет светлее, я, чего доброго, наткнусь на мебель.

– Ты пришла упрекать меня? – спросила Джулия. – Не стоит этого делать!

Солнечный свет залил комнату; Дженни подошла к кровати, говоря:

– Да когда я это делала, глупенькая? – Она наклонилась над Джулией и поцеловала ее в щеку. – Хватит себя изводить, милая!

Джулия вся словно съежилась, отворачивая лицо.

– Зря ты пришла! Тебе, наверное, захотелось быть доброй, но ты не понимаешь! Будь у тебя хоть капля чувствительности…

– Ну, у меня ее нет, и бессмысленно ждать, что я поведу себя так, будто она у меня есть. У меня и для Адама ее нет, – добавила неожиданно Дженни, – потому что, если бы я вела себя так же, как ты, Джулия, он бы рехнулся, разрываясь между нами!

Джулия постаралась взять себя в руки:

– Я бы не произнесла при тебе его имени и не проронила ни слова о том, что нас разделяет, если бы и ты воздержалась!

– Да, наверное, – согласилась Дженни, взбивая ее подушки. – Поэтому я и не воздержалась. Не то чтобы об этом было легко разговаривать, но, если мы никогда не будем затрагивать эту тему, возникнет неловкость. Я тоже не знаю, как спрятать свои коготки. Так что говори все, что хочешь, и не бойся меня обидеть, потому что меня невозможно обидеть.

Огромные глаза удивленно уставились на нее.

– Какая ты странная! – промолвила Джулия. – Наверное, я никогда тебя не понимала. Но думала, что понимаю! Когда мне показали сообщение в «Газетт», я просто не поверила! Ведь ты была моей подругой! Ты знала о наших отношениях, но украла у меня Адама! Как ты решилась на такое?

– Этого я тебе сказать не могу; потому что я не крала его, и не сделала бы этого, даже если бы считала, что в состоянии это сделать. Да чтобы я решила стать твоей соперницей?! Не говори ерунды, Джулия! Папа устроил сватовство без моего ведома.

– Ну, это совсем низко! – перебила ее Джулия, высвобождая руку из-под одеяла. – А дальше ты скажешь, что была бессильна отказаться!

– Нет, не скажу. Я действительно отказывалась, когда отец первый раз завел со мной об этом речь, пока не поняла, как обстоят дела. Эти дела и положили конец вашим отношениям с Адамом. Он не мог на тебе жениться, Джулия! Он был совершенно разорен! Наверное, ты не знаешь, сколько долгов было у его отца, потому что вряд ли он говорил тебе об этом, но папа знал и рассказал мне. Адам продавал все – даже Фонтли!

– Уж это-то я знаю! Но ведь он знал, что бедность меня не тяготит! Я бы жила в лачуге и считала себя счастливой! Ты можешь смеяться надо мной, но это правда!

– Прости, но это тяготило его – думаю, больше всего остального. Я это не совсем понимаю, но вижу, что творится у меня под носом. Поверь, он не был бы счастлив, если бы потерял Фонтли!

– Но я бы сделала его счастливым! А ты… ты думаешь, что сумеешь это сделать? Нет, не сделаешь! Он любит меня, а не тебя. – Она перевела дыхание и быстро проговорила:

– О нет, нет, я не хотела об этом говорить! Отвратительно, отвратительно!.. Лучше уходи, Дженни! Прошу тебя, сейчас же уходи!

Дженни не обратила на просьбы подруги никакого внимания.

– Я знаю, что между мною и Адамом нет и намека на любовь. Но это не оговаривалось соглашением.

– Сделкой! – воскликнула Джулия, содрогнувшись. – Сделкой! Нет, я никогда тебя не понимала!

– Или его, – сухо вставила Дженни.

Джулия пристально посмотрела на нее, с расстановкой произнеся:

– Или его! Нет, он – другое дело! О да, я понимаю, что заставило его сделать это! Но ты! За титул? Кажется, тебя никогда не интересовали такие вещи! Не могла же ты продать себя всего лишь за положение в обществе!

– А почему бы и нет? Я не первая и не последняя, кто это сделал. Легко презирать то, что у тебя всегда было! – заметила Дженни, не сводя глаз с Джулии.

– Не верю в это! Ты не могла бы мне нравиться, если бы была такой расчетливой!

– Ну, не имеет никакого значения, что ты думаешь обо мне, и – Господь свидетель – меня все это очень огорчает. Поверь, я бы никогда не согласилась на этот брак, если бы существовала хоть малейшая возможность того, что он на тебе женится. Но ее не было. Понимаешь? Он выбирал не между тобой и мной, Джулия, а между мной и разорением. Ты говоришь, что он не будет счастлив со мной, но по крайней мере ему будет уютно! Главное же – у него сохранилось Фонтли, и, как бы ты ни думала, это важно для него. – Она помолчала. – Ну, больше на этот счет сказать, пожалуй, нечего. Меня же привело сюда то, что случилось вчера вечером.

Джулия поморщилась:

– Не нужно об этом! Я больше не могу! Папа, даже мама!.. О Господи, неужели они думают – неужели ты думаешь, – что я нарочно себя выдала?

– Ну, мы с твоей мамой так не думаем. Я не могу поручиться за его светлость, но вряд ли и он так считает – хотя ты не можешь винить его, если он был резок, потому что нельзя отрицать, что ты выставила нас всех бог знает в каком свете!

– Ах, неужели тебя только это и заботит? – с горечью воскликнула Джулия. – А как насчет моего унижения? А эта мука – прийти в чувство, увидеть все эти лица!.. – Она осеклась, не в состоянии продолжать, и прикрыла глаза рукой.

– Да не изводи ты себя так, милая! Это не настолько плохо, чтобы ничего нельзя было поправить, – успокаивала ее Дженни.

Джулия уронила руку.

– Дженни, я не хотела! Я думала, что смогу встретить его снова как подобает! Я смогла бы это сделать, если бы увидела его там с самого-начала! Но вначале его не было… Я подумала… о, я испытала такое облегчение, что мною овладело легкомыслие! Мне не пришло в голову, что он может прийти позже, но он пришел, и когда я повернулась и внезапно увидела его так близко от себя… Дженни, это было потрясение, от которого я лишилась чувств!

– Не нужно говорить мне об этом. Ведь ты просто довела себя до такого состояния, что упала бы в обморок, даже если бы мышь пробежала по полу! Примерно то же я им и сказала, хотя сослалась не на мышь, а на духоту в помещении.

– Мама рассказала мне, – что ты держалась молодцом, – равнодушно заметила Джулия. – Спасибо тебе, но никто в это не поверит. Они будут наблюдать за мной и сплетничать на мой счет. Возможно, кто-то станет меня жалеть: «Бедная девушка. Он, знаете ли, передумал!»

– Нет, ни за что! Если мне будет позволено сказать по этому поводу! – перебила Дженни. – Это как раз то, что я собираюсь пресечь в корне. Так что я буду тебе признательна, если ты не станешь впадать в апатию, когда потребуется быть немного поживее!

– Но, что тебе до этого? – спросила Джулия, вздыхая.

– Прояви чуточку здравого смысла, Джулия, ну же! – взмолилась Дженни. – Хорошенькое будет дело, если люди станут говорить такое о моем муже!

Джулия опять выглядела ошеломленной.

– Но они не станут! Все же знают обстоятельства – он ничего не мог поделать!

– Это не помешает им считать, что он обошелся с тобой весьма недостойно, если увидят, что, судя по твоему виду, ты навеки погрузилась в печаль. Адам не будет так выглядеть, что бы он ни чувствовал, потому что слишком уж он джентльмен, чтобы наводить кого-то на мысль, будто ему не нравится наш с ним брак. Все кончится тем, что люди станут болтать: он просто бессердечный и ему нет ни малейшего дела ни до чего, кроме денег и богатства, он счастлив до тех пор, пока богат!

– Тебе не нужно бояться! – с надломом в голосе произнесла Джулия. – Я собираюсь вернуться к своей бабушке и жить у нее отшельницей. Полагаю, хватит и года, чтобы забыть о самом моем существовании!

– Скорее в Танбридж-Уэллс построят еще одну гостиницу, чтобы разместить там твоих поклонников! – невозмутимо сказала Дженни.

Джулия ахнула и сквозь слезы разразилась смешком.

– Ах, как ты можешь быть такой… такой отвратительно бесчувственной!

– Ну, ты ведь знаешь, что я начисто лишена чувствительности. Но у меня, однако, не гуляет и ветер в голове. Так что я посоветую тебе, что делать, чтобы поставить в тупик всех злобных людишек, которые будут рады покаркать насчет тебя. – Дженни заметила, как вспыхнули глаза Джулии, и продолжала:

– Да, я уже слышу их! Притворяющихся, что они, как ты сказала, жалеют тебя, но довольно облизывающих губы и говорящих, что они всегда знали: Сильфида себя погубит. Потому что ты не могла разбить в пух и прах всех других девиц, без того чтобы не возбудить волну злобы и ревности, – уж это-то я знаю!

Джулия села в постели.

– Но каким образом? – спросила она. – Папа не соглашался на помолвку с Адамом, но люди-то знали!

– Ну и что с того, что знали? Они не сочтут удивительным, что девушка, у которой столько много самых разных поклонников, разлюбила так же легко, как и влюбилась! Еще бы, ты ведь тогда только-только вышла из стен пансиона! Потом ты не видела Адама месяцами, и если обнаружила, что совершила ошибку, – что может быть естественней? – Она не обратила внимания на тяжкий вздох Джулии и стала натягивать перчатки. – Так что я заеду к тебе завтра около четырех, и мы с тобой покатаемся в парке, как хорошие подруги, какими мы всегда и были.

– О нет! – воскликнула Джулия с мольбой. – Нет, я не смогу!

– Нет, сможешь! И я не стану скрывать, что буду очень тебе признательна, если ты сможешь, потому что мне не нравится кататься в одиночестве, а я еще не знакома со многими. Два-три поклона – самое большее, что меня ждет, если я поеду одна; но если ты будешь сидеть возле меня, карету, наверное, обступит толпа. – Она встала, когда у Джулии опять вырвался натянутый смешок. – И если бы ты смогла упасть в обморок, когда пойдешь на какой-нибудь прием в следующий раз!.. Только имей в виду – не на собрании у леди Бриджуотер, потому что накануне вечером она сказала, что пришлет нам пригласительную открытку, и будет негоже, если ты сделаешь это в присутствии Адама!..

– Дженни, ты просто несносна! – запротестовала Джулия, не зная, смеяться ей или плакать. – Как будто я могу…

– Ты сможешь, если поставишь перед собой такую цель, – уверенно сказала Дженни со сдержанной, едва заметной улыбкой. – Стоит тебе только подумать, что ты задыхаешься от жары, и ты задохнешься!

Она на прощанье прикоснулась к плечу Джулии и вышла, не дав ей времени обдумать смысл последнего замечания. Внизу ее встретила леди Оверсли, которая глядела на нее тревожно-вопросительно. Она ответила ей приветливым кивком и улыбкой.

– Я ничего не сказала насчет того, чтобы она приехала и пообедала с нами, но мы с ней договорились проехать покататься завтра. Так что не бойтесь! Тогда я ее и приглашу на обед.

Леди Оверсли обняла ее, пролив несколько слез облегчения.

– Ах, моя дорогая Дженни, я так вам признательна! Она… она была все такой же расстроенной?

– Этого я не могу вам сказать, мэм, – ответила Дженни со свойственной ей прямотой. – Как знать – по крайней мере, я не могу этого знать потому что у нее не больше сходства, чем у щавеля и маргаритки, и я не понимаю ее, и никогда не понимала. Она считает, что да, а мне всегда казалось, что она из тех, кто способен умереть от гриппа только потому, что вбил себе в голову, что это оспа!

Это было уж слишком для чувствительной леди Оверсли, но, когда она впоследствии рассказывала все это своему супругу, он выглядел весьма ошарашенным и сказал, что Дженни – гораздо проницательнее, нежели он полагал.

– Твоя дочь, дорогая, – сказал он, – всегда живет в нервном напряжении, и теперь мы видим, что из этого получается. Леди Оверсли привыкла к неблаговидной привычке мужа снимать с себя какую-либо ответственность за любого своего ребенка, разгневавшего его, так что она пропустила это замечание мимо ушей, согласившись, что дочь наделена слишком богатым воображением.

– Да она вся в тебя! – сказал его светлость неумолимо.

Джулия весь день оставалась в своей спальне, но появилась за завтраком на следующее утро Она выглядела бледной и явно пребывала в подавленном настроении; когда же ее отец, энергично увещеваемый леди Оверсли, поприветствовал ее с величайшей сердечностью, она ответила гримасой, отдаленно напоминавшей улыбку. Но, по счастливой случайности, ее новое платье для прогулок из французского льняного батиста, отделанное оборками из широких кружев, прислали на дом в тот же самый день, и оно было таким прелестным, особенно надетое с одной из ольденбургских шляпок, что Джулия незаметно для себя немного приободрилась. В какой-то момент домашним показалось, что она собирается отказаться от поездки с Дженни; но когда ее убедили надеть новое платье, и ее мама, служанка, две младшие сестры и их гувернантка разразились немыслимыми восторгами, она передумала и, когда экипаж Линтонов остановился у дверей, вышла к нему в полной готовности.

Дженни, одетая в дорогое, но не слишком шедшее ей платье из брауншвейгского серого люстрина, тоже восхитилась ее туалетом, так же как и множество гуляющих, когда они добрались наконец до парка. Если карету и не обступила толпа, то, во всяком случае, кучеру пришлось много раз останавливать лошадей.

Это был час модного променада, и парк изобиловал конными упряжками, от дамских колясок до роскошных двухколесных экипажей, верховыми, взгромоздившимися на высоких полукровок, и щеголями, вышагивающими по аллее вдоль дороги. Дженни казалось, что каждый второй человек кланялся или махал рукой ее прелестной спутнице; и, поскольку Джулия хотела обменяться приветствиями с друзьями и немалое количество джентльменов жаждали засвидетельствовать ей свое почтение, Дженни смирилась с тем, что лошади их едва плетутся. Она и сама испытала удовольствие оттого, что ее несколько раз вежливо узнали, но в душе считала эту прогулку, порядком ей наскучившую, пустой тратой времени. Другое дело Джулия, всегда восприимчивая к подобной атмосфере и оживающая, словно истосковавшееся по влаге растение, под дождем комплиментов и галантностей. На щеках ее вновь заиграл румянец, в глазах появился блеск, а ее прелестный смех был столь непосредственным, что никому и в голову не приходило, что сердце ее разбито.

Не все ее поклонники, надо заметить, были молодыми. Маркиз Рокхилл, ехавший возле них верхом вместе с Броу, пробыл у коляски дольше, чем кто-либо другой. Он был очень учтив с Дженни, но она видела теплый блеск в его глазах, когда он смотрел на Джулию, и не обманывалась мыслью, что он остановился с единственной целью – поговорить с ней самой. Она считала, что он староват для флирта с Джулией, но угадала в нем известного сердцееда и поняла, что его донжуанские манеры весьма привлекательны для Джулии. Было ясно, что он питает к ней нежные чувства, но не пытается безраздельно присвоить ее себе. Когда Броу завладел вниманием Дженни, то Рокхилл тут же завязал разговор с Джулией. Он явно был близко знаком с семьей Девериль, и, когда Дженни сообщила, что ее свекровь будет на Гросвенор-стрит на следующей неделе, маркиз сказал, что обязательно приедет засвидетельствовать ей свое почтение.

– Такой старинный друг – можно сказать, друг почти что с колыбели!

Движимая порывом, она внезапно спросила его:

– Не желаете ли, сэр, отобедать с нами? – Она увидела, как Рокхилл удивленно вскинул брови, и пояснила:

– Видите ли, леди Линтон собирается пробыть здесь всего два дня. Так что, полагаю, у нее не будет времени на утренние визиты. Поэтому я собираюсь пригласить чету Оверсли на обед вместе с мисс Оверсли, и было бы… мы были бы очень рады, если бы вы сочли возможным посетить нас, не придавая значения тому, что это неофициальный прием.

Его проницательные глаза блеснули из-под тяжелых век. В них заиграла улыбка, и он мягко ответил:

– О, я с удовольствием приду, леди Линтон! Чудесная мысль! Компании, составленной из таких близких друзей, как Деверили и Оверсли, никогда не помешает малая толика закваски, не так ли?

Улыбка в его глазах стала более явной, когда он встретился с ее настороженным взглядом. Но более не сказал ничего, лишь учтиво поклонился, а потом отвернулся, чтобы сказать Броу, что они не должны больше, задерживать экипаж.

В следующий момент джентльмены поскакали дальше, и Дженни, охваченная внезапным испугом, спросила:

– Он холостяк?

– Да, конечно. Он, знаешь ли, кузен Рокхилла. Леди Адверсейн приходится Рокхиллу…

– Нет, нет, я не о Броу! О Рокхилле!

– А! Нет, не холостяк. Он…

– О Боже мой! – воскликнула ошеломленная Дженни. – Я пригласила его пообедать с нами на следующей неделе! Что он теперь подумает обо мне? Наверняка, что у меня не хватило ума! О Господи!

– Глупенькая! – смеясь, сказала Джулия. – Он же вдовец!

– Ну слава Богу! – искренне воскликнула Дженни. Джулия с любопытством взглянула на нее;

– С чего это ты его пригласила? Я не знала, что ты с ним знакома.

– Я не знакома… ну, если только совсем чуть-чуть! Он сказал, что надеется увидеть леди Линтон, когда она приедет в город, вот я и пригласила его пообедать. Сказав, что это будет безо всяких церемоний. Приедут твои папа и мама, надеюсь, и ты заглянешь к нам, потому что, как ты знаешь, будет и Лидия.

– Я? – ахнула Джулия. – О нет! Ты не можешь просить меня об этом!

Бросив предупреждающий взгляд на спину кучера, Дженни сказала:

– Да, я признаю, обед будет не слишком оживленным, но я собираюсь пригласить также и Броу, так что, надеюсь, это не превратится в такую смертную скуку, как ты думаешь! Жаль, что я не знаю кого-нибудь еще из джентльменов! Но все друзья Адама во Франции, и есть лишь кузен Осберт, если только… твой брат придет, как ты думаешь?

– Дженни, я не приду, не приду! – проговорила Джулия решительным шепотом.

– Ну, в таком случае лорд Рокхилл посчитает, что это форменное надувательство, потому что я сказала ему, что и ты будешь у нас, отчего, полагаю, он и принял приглашение.

Джулия ничего больше не сказала, лишь не уставала твердить снова и снова, что не придет, и впала в подавленное настроение.

Дома она не была столь сдержанна. Единственное, чего добилась своими настойчивыми увещеваниями леди Оверсли, так это привела ее в волнение, и дело кончилось бы истерическим припадком, если бы в комнату не зашел отец, пожелавший узнать, в чем дело. Когда ему рассказали, он вполне сносно разыграл перед своей женой и дочерью роль мудрого римского патриция, торжественно провозгласившего, что Джулия должна повиноваться ему, и с такой необычной для него непреклонностью, что та просто пришла в ужас, не осмелившись на большее непослушание, чем только взмолиться:

– Ах, папа, прошу, не заставляй меня ехать!

– Ни слова больше! – приказал его светлость. – Я очень тобой недоволен, Джулия, и если ты станешь и дальше испытывать мое терпение, то пожалеешь об этом.

При этих ужасных словах обе дамы залились слезами. Его светлость, чувствуя, что это просто выше его сил – выступать и дальше в такой роли, стал с достоинством отступать, нахмурившись достаточно сурово, чтобы придать убедительность заявлению леди Оверсли о том, что папа очень, очень сердится. Мысль о том, что она, всегдашняя отцовская любимица, теперь впала в немилость, оказалась слишком сильным душевным испытанием для, Джулии. Ее плач перешел в рыдания, и такие отчаянные, что пришлось вернуть папу, чтобы успокоить ее заверениями в том, что он по-прежнему к ней благоволит. Как только она узнала, что ее по-прежнему любят, она стала спокойнее, а когда он сказал, что сочувствует ей гораздо больше, чем она об этом догадывается, Джулия испытала такую горячую благодарность к нему, что готова была пообещать все, что он только пожелает.

Когда известие о задуманном званом обеде сообщили Адаму, он ощутил в душе такое же смятение, как и Джулия, но сумел лучше это скрыть. Дженни, трудившаяся над первым комплектом чехлов для кресел, безмятежно спросила его, можно ли, по его мнению, пригласить мистера Оверсли, и он ответил равнодушно:

– Ты можешь это сделать, конечно, но я сомневаюсь, что он приедет. Насколько я знаю Чарли, он сочтет это сборище слишком скучным!

Он был прав, и все-таки Чарльз, пусть и с неохотой, удостоил обед своим присутствием, потому что его отец, вовсе не прибегая к той дипломатичности, которую он считал необходимой, имея дело со своей дочерью, сказал ему, что тот должен там быть.

– Зачем тащиться бедному кембриджскому студенту к Линтонам? Нет уж, увольте, сэр!.. – запротестовал мистер Оверсли-младший, испытывая отвращение при одной мысли об этой семейной поездке.

– Чепуха! Если Дженни хочет, чтобы ты был, то ты будешь! Полагаю, ты ей нужен для количества.

Мистер Оверсли, который ходил с важным видом уже более года, посмотрел на своего родителя со страданием и укором и сказал:

– Премного ей обязан!

Лорд Оверсли рассмеялся, но велел ему не скоморошничать.

– Дело в том, Чарли, что ей пришло в голову таким вот образом привести в чувство твою сестру после того поистине потрясающего происшествия в доме Нассингтонов, и это большая любезность с ее стороны!

– Вот те раз! – воскликнул встревоженный Чарли. – А Джулия не упадет опять в обморок, нет? Потому что если произойдет еще какой-нибудь скандал в этом роде…

– Нет, нет, она пообещала, что будет вести себя как подобает! – успокоил его отец.

Глава 12

Вдовствующая в сопровождении своей дочери и горничной в назначенный день добралась до Лондона довольно быстро, поскольку ехала на почтовых – предыдущее путешествие помогло ей преодолеть страх перед незнакомыми форейторами. Мистер Шоли от всего сердца одобрил внушительный вид кавалькады, которая отправилась из Фонтли, поскольку фаэтон сопровождали верхом двое слуг, а следом – карета, везущая лакея миледи и множество сундуков и чемоданов, а также фургон, нагруженный тем имуществом, которое Вдовствующая посчитала своим собственным и вывезла из Фонтли.

Она прибыла в расслабленном, измученном состоянии. Дженни, когда увидела в окно Приближающийся экипаж, тут же позвала Адама, дабы тот незамедлительно спустился поприветствовать свою мать. Он вышел к подъезду как раз вовремя, чтобы поддержать миледи, когда та, пошатываясь, сошла на мощеную дорожку. Она была обрадована таким вниманием и воскликнула: «Дорогой!» – когда сын поцеловал вначале ее руку, а потом щеку. Потом она с куда менее ласковой интонацией одернула дочь: «Лидия, дорогая!» – когда девица безжалостно стиснула Адама в своих объятиях.

Адам провел гостей в дом, где первым предметом, привлекшим опасливый взгляд матери, стала египетская лампа у подножия лестницы. Она недовольно втянула в себя воздух.

– Боже правый! Ах, ну да, понятно! Женская фигура со сфинксами. О Господи!

– Это лампа, мама, – пояснил Адам, как бы оправдываясь.

– Неужели, дорогой? Несомненно, Дженни сочла, что лестница плохо освещается. Сама я никогда этого не замечала, но… А эти странные алебастровые вазы – тоже лампы?

– Да, мама, тоже! А вот и Дженни пришла тебя поприветствовать!

Он испытал облегчение, увидев, что Дженни добилась большего успеха, чем он, в общении с его матерью. Она приветствовала ее с должной заботливостью и сказала, что неудивительно, если та чувствует себя измученной после дороги.

– Боюсь, я невеселая, хлопотная гостья, – вздохнула Вдовствующая. – И настолько измотана всем тем, через что мне пришлось пройти, что не гожусь ни для чего, кроме как лечь в кровать.

– Ну тогда, – сказала Дженни, – вы пойдете прямо наверх и ляжете в постель, а обед вам подадут на подносе.

– Как любезно! – проворковала Вдовствующая. – Ну разве что лишь чашку супа!

Лидия, с величайшим возмущением прислушивающаяся к этим унылым планам, воскликнула:

– Мама, не можешь же ты отправиться в постель сразу, едва зайдя в дом! О, ведь ты сама недавно говорила, когда миссис Митчем навестила нас в Фонтли, что нет ничего более неприятного, чем гость, который приехал только для того, чтобы болеть и постоянно просить подать то стакан теплой воды, то жидкую, овсянку!

– Ах, ерунда! – смягчила резкость Лидии Дженни. – Мы надеемся, мама не считает себя гостьей в доме собственного сына! Пусть она делает, что хочет. Проходите наверх, мэм, и располагайтесь поудобнее!

Вдовствующая смягчилась. У нее было коварное намерение сорвать любые праздничные планы, – которые, возможно, вынашивались ради ее удовольствия, – удалившись по приезде в свою спальню в состоянии полного изнеможения; но как только ее стали умолять делать именно то, что ей хочется, она начала думать, что если отдохнет часок, то почувствует себя достаточно окрепшей, чтобы присоединиться к своей семье за обеденным столом. Она позволила Дженни проводить ее наверх, и, хотя, естественно, ей причинило боль то, что она пошла не в «свою» комнату, она обнаружила, что в отведенных ей прекрасно обставленных покоях произвели, ради ее уюта и удобств, такие тщательные приготовления, что ее тоска улеглась окончательно. Поэтому к тому времени, когда она устроилась на кушетке, обложенная подушками, и подкрепилась чаем с тостами, она была на удивление благожелательна с Дженни и сказала ей, что, дабы не разочаровывать ее дорогих, она постарается превозмочь свою усталость, чтобы спуститься вниз к обеду.

Тем временем Лидия, заглянув в столовую и воскликнув благоговейным тоном:" «Господи, какая роскошь!», поднялась в гостиную вместе со своим братом. Она застыла на пороге и стояла, изумленно глядя и ничего не произнося, целую минуту. Потом с сомнением посмотрела на Адама. В его глазах заиграл озорной огонек.

– Ну?

– Можно мне сказать, что я думаю, или… или нет?

– Можешь. Но это не обязательно. Я и так знаю, что ты думаешь.

– Дело в полосатой обивке! – сказала она. – Было бы совсем не так плохо, если бы ты убрал ее, – хотя, должна признаться, что мне не слишком нравится тот странный диван. Эти ужасные маленькие ножки напоминают какое-то животное.

– Рептилию. Это крокодильи ножки.

– Крокодильи?! – Лидия осмотрела их более пристально и разразилась хохотом. – Да, действительно! Я думала, ты пытаешься меня разыгрывать. Но почему? Ах, ну да, конечно. Это египетский стиль, да? Я знаю, сейчас все на этом помешались, но, по-моему, это не слишком удобно, а по-твоему?

– Я считаю это отвратительным! – ответил брат, тоже рассмеявшись. – Погоди, ты еще увидишь нелепую кровать Дженни! Видишь ли, не она выбирала все это добро, а ее отец.

– Бедный мистер Шоли! Наверное, он считает, что это высшая степень утонченности. Однако маме, знаешь ли, так не покажется. Кроме того, ей вообще не нравится мистер Шоли. А мне нравится, пусть даже он несколько комичен! – Она издала вздох. – Ох, Адам, лучше бы мама не переезжала в Бат! Если бы она остановила свой выбор на лондонском доме, я бы легче это перенесла, потому что могла бы поговорить с тобой, когда приду в полное отчаяние, что, к сожалению, часто со мной происходит.

– Она стала совсем несносной? – спросил он сочувственно.

– Да. И кажется, даже я уже не могу служить ей утешением. Я очень бессердечная, Адам? Он покачал головой, улыбаясь.

– Ну а мама говорит, что очень, и иногда я боюсь, что, может быть, я такая и есть, потому что начинаю испытывать к Шарлотте такую же неприязнь, как и к Марии! Ты поверил бы, что я способна на такое? К Шарлотте!

Он рассмеялся:

– Бедняжка Шарлотта! Но, знаешь, у тебя это не всерьез.

Она посмотрела на него как-то зловеще:

– Нет! Но будет всерьез, если ты тоже станешь называть ее бедняжкой Шарлоттой!

– Беру свои слова обратно! – поспешно сказал он. – Я никогда этого не говорил!

На щеках ее появились ямочки, но она уныло сказала:

– Это такой вздор! Мама говорит о ней так, словно она умерла; разве что пока не называет ее святой Шарлоттой. Да и как она может это сделать, если знает, что Шарлотта совершенно счастлива! Недавно мы получили от нее письмо, отправленное из Йорка, где они останавливались на несколько дней.

– Я рад слышать, что она счастлива.

– Адам, – поведала Лидия благоговейным голосом, – она пишет, что Ламберт разделяет все ее мысли и чувства!

– Боже правый! Я хочу сказать, какая удача!

– Они поделились друг с другом серьезными и возвышенными мыслями в храме.

– Нет, не так, – тут же ответил Адам. – У Шарлотты были серьезные и возвышенные мысли, а Ламберт сказал: «Да, воистину так!» Ей-богу! Лидия, негодница, ты делаешь меня таким же скверным, как сама! Угомонись!

Она хихикнула, но смахнула слезинку:

– О, если бы только Мария не умерла! Тогда я не была бы обязана утешать маму или даже ехать в Бат! Он нежно обнял ее:

– Мне жаль, что тебе приходится ехать, но думаю, что в любом случае ты должна на какое-то время запастись терпением. Постарайся это вынести. Если мама сама повезет тебя в Лондон будущей весной, захочешь ли ты приехать к нам, с тем чтобы Дженни тебя представила?

Теперь его горячо обняли сестринские руки, и Лидия с восторгом воскликнула:

– Да, еще бы! Тетя Нассингтон говорила о том, чтобы вывести меня в свет, но я предпочла бы, чтобы это сделали вы с Дженни. А она согласится?

Поскольку Дженни, вошедшая в комнату в этот момент, все слышала, то тут же сказала, что ничто не доставит ей большего удовольствия, чем эта процедура. Лидия воспрянула духом и в порыве откровения выразила надежду, что мама останется в Бате на всю весну.

– Ах ты, скверная девчонка! Уведи ее, Дженни. Кстати, не забудь показать ей свою ванну! Ей она понравится!

Лидия и вправду пришла от ванны в восторг, решив немедленно ею воспользоваться, чем весьма шокировала Марту Пинхой.

– Не хочешь же ты сказать, что не моешься в этой ванне, Дженни? Да ведь это прекрасно! Такая роскошная раковина! И опять же эти зеркала! Ты видишь себя, куда ни посмотришь, пока сидишь в ней!

– Ну, не вижу в этом особого удовольствия, – заметила Дженни. – Но если ты хочешь, пользуйся ею на здоровье.

– Ну уж нет, миледи! – объявила мисс Пинхой. – Удивляюсь, что вы говорите такие вещи! Все мы знаем, что это за создания – те, кто сидит в таких ваннах, сплошь окруженных зеркалами! Да сама мысль… – Махнув рукой, мисс замолчала.

Было очевидно, что Лидия не отягощена этими повсеместно распространенными знаниями, и, поскольку было так же очевидно, что она собирается потребовать от мисс Пинхой просветить ее, Дженни поспешно увела сестру Адама в свою комнату, которую Лидия тоже одобрила, выразив свое восхищение:

– О, да тут все новое, не считая сундука и стульчика у окна! Должна сказать, это великое улучшение, прежде все тут было очень обветшалым!

– Тебе нравится? – с беспокойством взглянула на девушку Дженни. – У меня самой не слишком-то хороший вкус – впрочем, я ни имела никакого отношения к меблировке: этим занимался папа, пока мы были в Рашли, чтобы… чтобы приготовить нам сюрприз. Вот только боюсь, что он сделал это все слишком… слишком помпезно!

– Что касается меня, – сказала Лидия, – так меня это нисколько не заботит. До чего прекрасно иметь отца, который преподносит такие роскошные сюрпризы! – Девушка помялась, а потом робко спросила:

– Не собирается ли он переделывать и Фонтли, нет? Ну… не очень сильно?

– Нет, нет, обещаю тебе, Фонтли вообще не будет переделываться! – воскликнула Дженни, заливаясь краской.

– Не хочу сказать, что этот дом не очень элегантный! – поспешно сказала Лидия. – Просто для Фонтли этот стиль не так бы хорошо подошел!

У Вдовствующей, когда она спустилась в гостиную, сложилось мнение, что излюбленный стиль мистера Шоли вообще не подойдет ни для одного респектабельного дома, и при первой возможности она с предельной прямотой выразила свое мнение Адаму, да так резко, что он вдруг вступился даже за материю в полоску, упрямо настаивая, что такая ткань отлично смотрится.

– До чего вульгарная расцветка! – содрогнулась Вдовствующая. – На занавесках тоже слишком много канители! Увы, когда я вспоминаю, как в свое время выглядела эта комната, мне остается лишь скорбеть о произошедших переменах!

Адам не сдержался:

– Едва ли она могла выглядеть по-прежнему, мэм, с тех пор, как вы вывезли из нее все, кроме ковра и трех картин.

Такой неподобающий для сына отпор ранил миледи столь глубоко, что не только были вызваны призраки Стивена и Марии, но, когда Дженни сказала ей о небольшом приеме, устраиваемом в честь ее приезда, она сказала, что, несомненно, дорогая Дженни забыла, что она пребывает в глубокой скорби.

– Будто кто-то из нас мог об этом забыть, когда она постоянно просто испускает траурные флюиды! – сказала Лидия. – Но не беспокойся, Дженни, мама не уйдет в свою комнату, это я тебе обещаю!

Дженни пришлось довольствоваться заверением Лидии, но ее тревога не улеглась до конца до тех пор, пока Вдовствующая не спустилась вниз без малого в восемь, облаченная в черный шелк и с мантильей, подаренной Адамом, приколотой поверх испанского гребешка (тоже его подарка), закрепленного в ее светлых локонах.

– О, вы так чудесно выглядите! – невольно воскликнула Дженни. – Простите, я не могла удержаться!

– Милое дитя! – снисходительно проворковала Вдовствующая.

– Я считаю это своей величайшей заслугой – понять, что ничто не, пойдет тебе так, как мантилья, – восхитился Адам. – Чудесно, мама!

– Глупый мальчишка! – Она мгновенно растаяла. – Я решила, что следует сделать над собой усилие, ведь вы пригласили всех этих людей специально, чтобы со мной повидаться. И наверное, если вы упомянули, что завтра мне предстоит утомительное путешествие, они не засидятся допоздна.

Не слишком-то благожелательное дополнение, но впечатление оказалось обманчивым. С того самого момента, когда Рокхилл, восхищенно воззрившись на лицо миледи, взял ее руку и со старомодной учтивостью поднес к своим губам, не приходилось сомневаться, что вечеринка придется Вдовствующей по вкусу.

Приезд Оверсли совпал по времени с приездом Броу, и в приветственной суматохе никто не заметил, как Адам и Джулия простояли, взявшись за руки, дольше, чем это принято, и Джулия шепнула:

– Это была не моя затея!

– И не моя, – ответил он приглушенным голосом. – Ты знаешь, я не мог бы… нет: нужды говорить тебе… – Он остановил себя и стиснул ее руку, прежде чем отпустить. – Только скажи, что тебе лучше! Думаю, страдания того мига на приеме будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

– О; не нужно, чтобы это было так! Я больше тебя не опозорю, обещаю! Мне говорят, что мы привыкнем, забудем, что между нами ничего не было, кроме дружбы. Я должна пожелать, чтобы ты был счастлив. – Ты можешь быть счастливым?

Ответом ей было едва заметное покачивание головы. Она чуть улыбнулась:

– Нет, сердце у тебя верное. Я только хочу, чтобы ты был доволен.

Говоря это, Джулия отвернулась от него к Лидии, которая, подойдя, сказала:

– Так рада тебя видеть, Джулия. Сколько, лет, сколько зим! Я столько тебе должна рассказать!

Адам отошел, чтобы уделить внимание приехавшим гостям, и лишь некоторая жесткость в его лице выдавала, что он испытывает напряжение. Лидия, которая как школьница восхищалась Джулией, болтала с ней без умолку, и Джулии все казалось интересным и веселым. Адам слышал ее серебристый смех и радовался, потому что к боли – оттого, что она настолько близко, – присоединялась осознанная боязнь, что она позволит своей чувствительности возобладать над воспитанием и опять поставит их всех в неловкое положение. Он спрашивал себя, имеет ли Дженни, безмятежно беседующая с лордом Оверсли, хоть отдаленное представление о том, какому испытанию она подвергла его и Джулию. Казалось, она этого не сознает; потому что, когда ей случалось встретиться с ним взглядом, ее глаза не таили никакого подозрения, а только едва заметную дружескую улыбку. Казалось, она приятно проводит время; и это хотя и разводило их еще дальше в разные стороны, но избавляло от другой тревоги: на собрании у его тетушки и леди Бриджуотер застенчивость превращала ее в неловкую гостью, но в ее собственном доме все было по-другому. Ему вовсе не требовалось следить за ней зорким глазом в готовности помочь ей при затруднении в разговоре или напоминать об обязанностях хозяйки: она чувствовала себя вполне уверенно, поскольку в течение многих лет была хозяйкой в отцовском доме и привыкла принимать гостей.

Обед, который вскоре подали, был превосходен; и, поскольку для обсуждения имелось несколько животрепещущих тем, интересных всем, беседа не иссякала. Главной среди них была помолвка принцессы Шарлотты с принцем Оранским, поскольку ходили упорные слухи, будто принцесса пошла на попятную, и это, естественно, стало предметом всеобщего интереса. Предполагались различные причины разрыва, но Рокхилл, который, как один из частых гостей Карлтон-Хаус, был, вероятно, более осведомленным, чем кто-либо из присутствующих, сказал, что, по его разумению, разлад случился из-за вопроса о домицилии: принц рассчитывал, что его жена станет жить в Нидерландах; принцесса же, являвшаяся прямой наследницей английского трона, имела твердое намерение остаться в своей собственной стране. Эту решимость после всестороннего обсуждения одобрили, но Дженни оставалось лишь сказать, что это весьма странно, когда регент хочет спровадить своего единственного ребенка в чужие края.

– Да, в самом деле! – согласилась леди Оверсли. – Это просто удивительно!.. Но думаю, он ей очень нравится. – Тут она поняла, что ее подвел несдержанный язык, и воскликнула совсем уже невпопад:

– И это напомнило мне, Адам, о том, что тебе предстоит занять свое место! Оверсли говорил буквально на днях – не так ли, любовь моя? – что должен тебе об этом напомнить.

– Да, полагаю, что предстоит, – согласился Адам. – Мой дядя говорил со мной об этом накануне вечером. Он сказал, что отправится вместе со мной и подскажет, что мне полагается делать, когда я там окажусь, – потому что я, к стыду своему, не знаю! – Он увидел, что Дженни находится в полном недоумении, и улыбнулся ей, пояснив:

– В палате лордов, дорогая, у меня есть место, и я должен присягнуть, или что-то в этом роде. Я не обязан произносить речь, нет, сэр?

– О нет! – заверил его Оверсли. – Конечно, Нассингтон – человек, который поручится за тебя, вот только…

– Но это не тот человек, необходим другой! – возразил Броу. – Обратись к моему отцу, Линтон!

Вдовствующая выразила свою поддержку. Она отчетливо помнила, как покойный виконт сетовал на торизм лорда Нассингтона, и соответственно была уверена, что он очень расстроился бы, если бы узнал, что его сыну предстоит занять место под эгидой человека, поддерживающего правительство. Затем она рассказала, слегка переврав, анекдот, рассказанный ей отцом, о вечеринке, устроенной миссис Кру во время больших парламентских выборов, на которой гости носили синие и светло-желтые банты, что было как-то связано с генералом Вашингтоном. Или с мистером Фоксом? Но так или иначе, тост был: «За настоящих синих».

– За настоящих синих и миссис Кру, мэм, – поправил Броу, хорошо подкованный в исторических хрониках вигов. – Отец часто рассказывал мне эту историю. Принц предложил сказать ей тост, и она с ходу ответила: «За настоящих синих и всех вас!» Приняли очень хорошо.

Это, естественно, вызвало в памяти огорчительные перемены в позиции принца теперь, когда он стал регентом, и обсуждение стало чрезвычайно оживленным. Адам не принимал в нем никакого участия, но в глазах его горел решительный огонек, и, когда Броу сказал:

– Отправляйся с моим отцом и позаботься о том, чтобы сесть на скамью оппозиции! – он ответил негромко, примирительным тоном:

– Но я не думаю, что захочу сидеть на скамье оппозиции!

Лорд Рокхилл рассмеялся, но другие три джентльмена, на миг ошеломленные этим потрясающим заявлением, едва придя в себя, разразились протестами, даже лорд Оверсли, задетый, сказал:

– Но ты не можешь! Я хочу сказать, ты, должно быть, пытаешься нас разыгрывать!

Адам покачал головой, что побудило Броу спросить, почему он был членом клуба Брукса.

– О, так распорядился мой отец, прежде чем я хоть что-то узнал о политике! – ответил он.

– Ты и сейчас знаешь очень мало! – сурово сказал лорд Оверсли.

– Почти ничего, – согласился Адам. – Только то, что меня не тянет к группе людей, которые рычат и бросаются, на пятки старого Дуро!

– А, Веллингтон! – сказал лорд Оверсли, пожимая плечами. – Вера в то, что его победы были преувеличены, – это еще не вся партийная политика, мор милый мальчик!

Огонек в глазах Адама исчез, и вместо него появилось довольно опасное искрение; но прежде, чем он успел заговорить, вмешался Рокхилл, ловко сменив тему разговора, перейдя от клуба Брукса к клубу Уайта и поведав, что членами этого клуба в доме Берглингтонов устраивается большой маскарад в честь иностранных гостей. Дамы нашли эту тему куда интереснее, нежели политика, и тут же забросали Рокхилла вопросами. Как и следовало ожидать, он выглядел прекрасно осведомленным, и не только смог сообщить им имена разных принцев и генералов, которые ехали в свите царя и короля прусского, но и предсказать, каким будет празднование; Помимо смотров и официальных приемов, предстояли иллюминации, фейерверки и пышные зрелища в парках.

– Это правда, – согласилась Дженни. – По крайней мере, я знаю, что они собираются устроить иллюминацию в Индийском доме, в банке и еще в нескольких местах, поскольку мой отец еще вчера рассказывал мне об этом. А также гражданский банкет в Гайдхолл, на который все они отправятся процессией. Он собирается арендовать для нас окно, то есть он может запросто это сделать, если мы захотим! – добавила она, невольно взглянув через стол на Адама.

– Я не особенно сомневаюсь в том, что вы захотите! – воскликнула Лидия с завистью.

– И вы тоже, не так ли? – спросил Броу, который сидел подле нее. – Нельзя ли это устроить? На вашем месте я бы не поехал в Бат: скучнейшее место! Полным-полно чудаков и калек, балы заканчиваются в одиннадцать, весь день нечем заняться, кроме как пить воды и прогуливаться по бювету[15] , – вам такой образ жизни не понравится!

– Я знаю, что не понравится, – вздохнула Лидия. – Но я должна ехать из-за мамы. Это мой долг. Так что, конечно, я не рассчитываю, что мне это понравится.

Дженни, обладавшая тонким слухом, уловила какую-то часть этой беседы. Она ничего не сказала тогда, но чуть позже, когда дамы удалились, в гостиную и Вдовствующая наслаждалась приятной беседой с леди Оверсли, она отправилась туда, где на диване бок о бок сидели Лидия с Джулией, и внезапно сказала:

– Я думала над этим, и, по-моему, мне нужно попросить папу подыскать большое окно или, возможно, комнату с несколькими окнами, чтобы мы могли пригласить наших ближайших друзей разделить это с нами. Тебя это интересует, Джулия? А ты как считаешь, Лидия, ее светлость отпустит тебя к нам, чтобы ты могла увидеть процессию и все прочие зрелища?

– О, Дженни! – ахнула Лидия. – Если мама не позволит мне приехать, я;., я запрыгну в первую же почтовую карету и приеду без ее разрешения!

– Нет, так дело не пойдет, это будет ни на что не похоже! – сказала рассудительно Дженни. – Нет причин, по которым она не сможет тебя отпустить, потому что до этого еще несколько недель и у тебя хватит времени, чтобы устроить ее в новом доме. Я расскажу ей об этом деле сейчас, пока миледи Оверсли здесь и может похлопотать за тебя, что она непременно сделает.

Она в знак подтверждения собственных слов едва заметно кивнула и снова пересекла комнату. Наблюдая за ней, Лидия сказала:

– Знаешь, Джулия, нельзя не полюбить ее, как бы ты ни была настроена против! Я была уверена, что она окажется противной, потому что просто в бешенство пришла, когда узнала, что Адам сделал; но она не такая! Конечно же мне следовало знать, что она не может быть такой, ведь она твоя подруга!

– Я никогда ее по-настоящему не знала, – сказала Джулия приглушенным голосом. – О Господи, неужели этот вечер никогда не кончится?

С этими словами она встала и торопливо отошла на несколько шагов, прежде чем погрузиться в задумчивость.

Вдовствующая, видя, что она стоит у фортепьяно, сказала:

– Милая детка! Уж не собираешься ли ты немного помузицировать для нас? Какое наслаждение!

Джулия какое-то время пристально глядела на нее, как будто едва понимала, о чем речь, а потом, не отвечая, отбросила свой веер с ридикюлем и села за инструмент! Вдовствующая, сказав, как хорошо она помнит, до чего превосходными были выступления Джулии, возобновила свою беседу с леди Оверсли.

По сравнению с множеством девиц, которые включали игру на фортепьяно в число своих приобретенных нелегким трудом достоинств, выступление Джулии и вправду было превосходным. Она не всегда играла правильно, по обладала, помимо величайшей любви к музыке, подлинным талантом и чувством клавиатуры, в чем Дженни, которая редко брала фальшивую ноту, никогда не могла с ней соперничать.

Леди Оверсли сначала почувствовала облегчение. Она видела, как стремительно Джулия вскочила с дивана, и тут же ее охватили тревожные предчувствия. Но она знала: стоит Джулии сесть за фортепьяно, и она, возможно, забудет, кто она такая и где находится, и окунется в музыку; так что ей можно было ослабить свое неусыпное внимание и посвятить себя задаче убедить Вдовствующую отнестись благожелательно к затее Дженни развлечь Лидию.

Джулия все еще играла, когда в комнату вошли джентльмены. Она взглянула на них, но довольно равнодушно, и снова опустила глаза на клавиши, и не поднимала их, пока не взяла последний аккорд сонаты. Рокхилл, выйдя вперед, сказал:

– О, прекрасное исполнение! Браво! А теперь спойте!

Она посмотрела на него, чуть улыбаясь:

– Нет, как я могу? Вы знаете, что у меня совсем нет голоса!

– Маленький, прелестный голосок очаровательного тембра! Спойте для меня балладу!

Но она спела ее для Адама, встречаясь с ним глазами и не отводя их. Это была простенькая вещь, сентиментальный мотивчик, от которого все сходили с ума еще год назад. Она спела его негромко и довольно безыскусно, но в ее пении всегда была ностальгическая грусть, которая рвала струны сердца и побуждала людей вспоминать о прошлом и несбывшемся.

У Адама, которому она прежде пела песню много раз, она вызвала к жизни все запретные воспоминания. Он по-прежнему стоял, его кисти покоились на спинке кресла и, пока он слушал, не в силах оторвать взгляда от лица Джулии, сомкнулись на позолоченном дереве так крепко, что пальцы его побелели. Лидия заметила это, переведя взгляд выше, и увидела на его лице нескрываемое выражение, которое испугало ее. Она интуитивно посмотрела на Дженни. Дженни сидела очень прямо, как и всегда, сложив руки на коленях и потупив взгляд; но, пока Лидия на нее смотрела, ее веки приподнялись, и она устремила долгий взгляд на Адама. Потом снова потупилась, и ничто в ее взгляде не показывало, увидела ли она страдание в его глазах.

Лидии стало не по себе. Роскошная комната, казалось, заряжена чувствами, выходящими за рамки ее небогатого опыта. Едва осознавая это, она тем не менее улавливала напряжение. С ее языка запросто слетали такие выражения, как «разрушенная любовь» и «разбитые сердца»; ей не приходило в голову, что Адам, посмеивавшийся над ванной Дженни, подтрунивавший над Ламбертом Райдом, может быть несчастен, – до тех пор, пока она не увидела взгляда его глаз, наблюдавших за Джулией. Это был, ужасный взгляд, и ужасно, если Дженни его видела, даже если она вышла за него замуж ради продвижения по общественной лестнице.

Она украдкой обвела взглядом компанию. Никто не смотрел на Адама. Все, пожилые участники вечеринки наблюдали за Джулией; Дженни опустила глаза; Чарльз Оверсли, явно скучавший, не смотрел ни на что конкретно; а Броу, как обнаружила Лидия, смотрел на нее. Во взгляде его сквозила улыбка, она вызвала у нее ответную реакцию, и это подвигло его пересесть на пустовавшее рядом с ней место на диване, сказав шепотом:

– А вы музицируете, мисс Девериль? Она покачала головой:

– Нет!

– Хорошо! – сказал он. – Я тоже.

Его глаза из-под тяжелых век посмотрели на Адама и снова в сторону, как будто он вторгся в то, что ему не полагалось видеть.

Песня закончилась. Едва смолк хор одобрительных возгласов, как Лидия, вскакивая, сказала:

– Дженни, ты говорила, что мы могли бы сыграть каждый за себя! Позволь мне поискать фишки для «спекуляции» !

Это была бестактность, заставившая Вдовствующую нахмуриться, но Броу, поднимаясь на ноги, одобрительно пробормотал:

– Хорошая девочка!

– «Спекуляция» ? О нет! – невольно сказала Джулия.

Леди Оверсли не слышала этих слов, но заметила жест недовольства и приготовилась вмешаться. Ее выручил Рокхилл, который тихонько опустил крышку фортепьяно и сказал, улыбаясь этим трагичным синим глазам весело и понимающе:

– О да, моя маленькая негодница! Давайте же, мисс Озорница, надеюсь, вы меня научите!

Она тоже улыбнулась, хотя и через силу:

– Вас? О нет! Вы будете играть в вист!

– Нет, я буду слишком отвлекаться. – Он взял ее за руку и, держа ее, убедительности ради, негромко сказал:

– Выше голову, моя прелесть. Я знаю, вы сможете.

Она вцепилась в его кисть:

– Но ведь вы понимаете – правда?

– Прекрасно понимаю! – сказал он, и взгляд его сделался еще веселее.

Глава 13

Пятью днями позже Адам выехал из Лондона в Линкольншир, обещая вернуться в течение недели. Он не просил Дженни сопровождать его, и она этого не предлагала. Он сказал ей, что едет по делу, связанному с его поместьем; а она ответила, что пусть он не считает, что обязан спешить обратно в город, если это окажется неудобно для него. Он ответил:

– Я не подведу тебя! Намечается ли в мое отсутствие какой-нибудь светский раут или что-нибудь в этом роде?

– О да, но это не имеет никакого значения! Если ты все еще будешь в отъезде, я вполне могу поехать с леди Оверсли. – И добавила не без юмора:

– Мне нужно научиться бывать на приемах и без тебя, а не то люди скажут, что мы совсем как готы. Наверное, мне следует завести – как у вас это называется? – чичисбея?..

– Если в результате, входя в дом, я каждый раз буду с ним сталкиваться, тогда не нужно!

Она рассмеялась:

– Этого не стоит бояться! Хотя в свое время у меня был поклонник. Он считал меня прекрасной хозяйкой.

– Скучный тип. Но должен признаться, я тоже так считаю.

Она тут же порозовела:

– Правда? Я рада.

Ему показалось трогательным, что она обрадовалась даже такой скромной похвале; он хотел было придумать, что сказать, но она опередила его, переведя разговор с себя и спросив, отдать ли ей необходимые распоряжения на конюшне или он предпочитает сделать это сам.

– Никаких распоряжений, – сказал он. – Я поеду на почтовых.

– Но зачем, когда у нас есть собственный экипаж, а также люди, которые просто засиделись без дела!.. А на почтовых тебя не довезут до самого Фонтли!

– Нет, меня высадят в Маркет-Дипинг, где Фельфам встретит меня на фаэтоне, а что до форейторов, то, должен признаться, мне кажется смехотворным содержать их, чтобы они били баклуши за твой счет. Твой отец по-прежнему настаивает на том, чтобы они служили? Почему ты их не уволишь?

– Им не нужно бить баклуши, – сказала она. – Они здесь не только для того, чтобы служить мне. Когда папа нанимал их для нас, он не на это рассчитывал. Ну, они будут служить мне, так же как и тебе, позднее, когда я повезу тебя в Фентли.

Он увидел, как она сжала губы, и попросил после минутного колебания:

– Оставь мне хоть чуть-чуть независимости, Дженни! Я не спрашиваю о твоих расходах и не хочу, чтобы ты отказывала себе в какой-то роскоши, но не рассчитывай, что я стану расшвыривать деньги твоего отца ради собственного шика. Не смотри так грустно! Путешествовать на почтовых вовсе не тяжело, уверяю тебя!

– Нет, но… твой отец так не делал, правда?

– Мой отец вел себя так, как будто был богачом вроде твоего. Это не тот пример, которому я стану следовать, даже будь у меня такое желание, которого кстати у меня, поверь, нет! Действительно, я не сделался бы счастливым, зажив как принц, так, как жил он, и чего, наверное, ты хочешь от меня.

– Ты должен поступать так, как тебе хочется, – сказала она смиренно.

Он не стал продолжать эту тему. Лед был слишком тонким, да он и не чувствовал в себе силы заставить ее понять то, что он даже самому себе не мог объяснить. Его собственная бережливость была лишена всякой логики: путешествовать общественным транспортом, ездить в коляске своего отца, предпочитая ее той блестящей, новой, которой его снабдили, не делать покупок без необходимости, – все это создавало лишь иллюзию независимости. Он знал это, но среди роскоши, которая окружала и душила его, он упрямо цеплялся за свою экономию.

Это было облегчением – сбежать от великолепия дома на Гросвенор-стрит, остаться одному, ехать домой; облегчением даже стало, когда он добрался до Фонтли, увидеть вытертый ковер, вылинявший ситец, кресло, покрытое парчой настолько старой, что она расползалась от прикосновения. Не было никаких современных удобств, никаких ванных с зеркалами, никаких патентованных масляных ламп, никаких усовершенствованных закрытых духовок в кухне; вода накачивалась в судомойню, нагретая в огромном медном котле, подавалась в спальни бидонами, все помещения, кроме кухни, где висела, черня потолок своей копотью, масляная лампа, освещались свечами. Дом на Гросвенор-стрит был залит светом, потому что мистер Шоли установил масляные лампы даже в спальнях; но в Фонтли до тех пор, пока во всех настенных канделябрах не зажигали свечей, оставались мили сумрачных коридоров, и человек шел по ним с единственной свечкой до кровати, оберегая ее пламя от сквозняков.

Вдовствующая годами пыталась уговорить пятого виконта отреставрировать Фонтли, справедливо полагая, что его обветшалость – это позор; и Адам, вернувшись сюда с Пиренейского полуострова, всем сердцем с ней согласился; но, когда он сбежал от диванного великолепия городского дома, все неудобства Фонтли показались ему восхитительными, и он бы враждебно отнесся даже к предложению заменить обтрепанный коврик, о который цеплялся каблуками. Он не вполне это сознавал, но в его голове жила ревнивая решимость никогда не допустить, чтобы руки Шоли прикоснулись к его дому: обветшалость не разрушала его обаяния, а золото Шоли уничтожило бы его в мгновение ока.

Но его терпимое отношение к упадку не распространялось на его землю. Здесь он желал любого современного усовершенствования, какого только мог добиться. Он мог позволить себе дурацкие сантименты в отношении драного коврика, но не тратил их на плохо осушаемое поле, на устаревший плуг или обваливающийся домик работника; и, если бы мистер Шоли разделял его любовь к земле, он, возможно, захотел бы вступить с ним в некое партнерство, поступившись гордостью ради своих акров. Но мистер Шоли, завороженный механическими приспособлениями, не питал никакого интереса к сельскому хозяйству. Рожденный в трущобах, выросший в городе, он не приобрел никаких фермерских традиций и не унаследовал никакой любви к земле. Это было выше его понимания – как можно хотеть жить где-то, кроме Лондона. Но он знал, что шишки (как он выражался) владели загородными имениями; и, поскольку имение весьма прибавляло шишке веса, ценность Адама в его глазах значительно возросла, когда он узнал от лорда Оверсли, что тот владеет обширным поместьем в Линкольншире и особняком, который фигурировал во всех путеводителях по стране. Лорд Оверсли говорил о Фонтли с благоговением. Мистер Шоли придерживался не слишком высокого мнения о старине, но знал, что шишки придают этому большое значение, и, безусловно, было предпочтительнее, чтобы Дженни стала хозяйкой старинного поместья. На его взгляд, это означало роскошную резиденцию, расположенную в обширном саду с такими украшениями, как декоративные водоемы, статуи и греческие храмы, и это все должно было быть окружено парком. Если бы он поразмыслил над этим делом, то посчитал бы, что к особняку должна прилегать ферма, удовлетворяющая хозяйственные нужды, но то, что владелец должен обременять себя заботами по управлению ею, он нашел бы абсурдным и даже неподобающим. Что касается остального хозяйства, он знал, что в сельскохозяйственном районе оно должно состоять в основном из ферм, которые сдавали арендаторам и с которых владелец получал большую часть своих средств. По его мнению, это был скудный источник дохода. Никто не убедил бы мистера Шоли, что фермерством создаются целые состояния: насколько он знал, это был такой же ненадежный бизнес, как и спекуляции на бирже. В любом случае это было занятие не для милорда – вмешиваться в подобные дела; то, что нужно было делать, делалось его доверенным лицом.

– Джентльмены, – сказал мистер Шоли, подразумевая, что перед ним один из них, – не имеют права быть фермерами.

Уильям Сидфорд, управляющий, тоже был не вполне уверен, что одобряет интерес Адама к тому, что никогда не интересовало его беспечного родителя, хотя и приветствовал прибытие хозяина, не только прислушивавшегося к его словам, но и, казалось, понимавшего, что если выжимать из земли все до копейки и не вкладывать в нее ни копейки, то это может привести к разорению. Поначалу он был полон надежд, что, сумеет приостановить развал, который он годами оплакивал; но, проведя без малого четыре дня в обществе шестого виконта, он был охвачен беспокойством. Его новый хозяин был напичкан новыми идеями, которые он почерпнул из книг. У Уильяма Сидфорда не было времени, чтобы тратить его на книги, и он относился к новым идеям с крайней осторожностью, поскольку было ясно: что подходило его отцу и деду, должно подойти и ему. Не то чтобы он был врагом прогресса – когда милорд говорил о строительстве дорог, закрытом дренаже и возведении дамб, он от всей души с ним соглашался и ни в коей мере не был против перехода на четырехпольную систему. Но когда милорд начинал говорить о новой сеялке и таких культурах, как брюква и кормовая свекла, ему становилось очевидным, что его долг – того остановить. Он не говорил, что подобные замыслы не осуществятся; но одно он мог сказать его светлости, а именно: что он не видит, чтобы таллианский метод широко использовался теми, кто считается знатоками в своем деле. Ему, привыкшему на протяжении всей своей жизни видеть поля, которые плодородны летом, бесплодны и часто затоплены зимой, трудно было приспособить свой ум к идеям милорда; конечно, зимние урожаи г заманчивая штука, но чтобы их вырастить, потребовалась бы уйма денег, а что до ограждений, о которых говорил милорд, то он не знал наверняка, но слышал, как говорили, что ограждения способствуют появлению тощих бедняков.

– Но согласно тому, что я читал, – сказал Адам, – скорее система открытых полей приводит к этому, потому что означает праздность зимой, когда не плетут изгороди, не прочищают канавы, не исправляют дренажную систему и не поддерживают в чистоте культуры, посаженные рядовым методом. – Он добавил, поскольку Уильям Сидфорд посмотрел с сомнением:

– Вы, говорили мне – и я сам видел, – что работники фермы очень бедствуют.

– Именно так, милорд, но это все из-за низких цен. Я не припомню более скверных времен, – сказал Сид-форд. – Насколько я слышал, свыше двухсот сельских банков в провинции прекратили выплаты, как уже было двадцать лет назад.

Эти последние слова были исполнены значения и относились, как понял Адам, к финансовому краху в девяносто третьем, в который был роковым образом вовлечен пятый-виконт. Было ясно, что Уильям Сидфорд считал: сейчас не время для расходов, не являющихся необходимыми. Он принялся сетовать на хлебные законы, на налог на собственность, но не был услышан. Адам внезапно перебил его, сказав:

– А не был ли мой дедушка очень дружен с мистером Коком из Норфолка? Интересно, не согласится ли он дать мне совет?

Уильям Сидфорд не смог высказать по этому поводу никакого мнения, но его и не требовалось, вопрос был риторическим. Адам положил конец обсуждению, с улыбкой проговорив:

– Мое невежество удручает, да? Мне нужно снова пойти в школу. А пока, будьте любезны, принимайтесь за ту работу, по поводу которой мы пришли к согласию, Уильям Сидфорд оставил его сочинять письмо мистеру Коку. Не доверяя местной почте, он отправил его с одним их своих конюхов. Ответ немедленно был получен: мистер Кок любовно хранил воспоминания о четвертом виконте и был бы счастлив, насколько мог, помочь нынешней его светлости советом. Он предложил Адаму оказать ему честь, нанеся визит в Холькхем в удобное для того время. Почувствовав радушие, проступавшее в официальном ответе мистера Кока, Адам решил поймать его на слове. Он отправил короткую записку Дженни, сообщая ей, что его возвращение в город немного откладывается, и отправился в Норфолк.

Опасения, естественные для скромного молодого человека, привлекшего к себе внимание старого друга своего дедушки, мгновенно улетучились благодаря теплому приему мистера Кока. Мистер Кок, живший среди унаследованного великолепия Холькхема, был проницательным человеком с простыми привычками и прямым нравом! Он унаследовал собственность от своего благородного родственника по женской линии лорда Лестера и, вместо того чтобы думать о восстановлении графского титула, посвятил себя задаче благоустройства и освоения большого поместья, доход от сдачи в аренду которого составлял не более двух тысяч гиней. Ныне, менее сорока лет спустя, он приближался к сумме в двадцать тысяч фунтов, и красивый некогда молодой человек, о котором никто ничего не слышал, давно уже стал могущественным землевладельцем. Ом никогда не прилагал ни малейших усилий, чтобы добиться восстановления титула, – его устраивало быть мистером Коком из Норфолка; и ни его богатство; ни его бесспорное господство в сельскохозяйственном мире не изменило его доброго, простого нрава. Он принимал в Холькхеме кого угодно, от королевских графов до совершенно незначительных людей, и обращался со всеми одинаково, без церемоний, но с искренним стремлением обеспечить своим гостям уют. В этом ему искусно помогала его младшая дочь, которая вела домашнее хозяйство. За какие-то несколько минут, пока ему радушно жали руку, Адам почувствовал себя как дома; а к тому времени, когда он провел вечер в компании хозяина, обнаружил, что способен не только попросить совета, но и довериться мистеру Коку в гораздо большей степени, чем он прежде считал возможным.

Проблемы, донимавшие его в Линкольнширских топях, были не совсем те, с которыми мистер Кок сталкивался в Норфолке, но познания мистера Кока не ограничивались условиями его собственного графства. Он надавал Адаму мудрых советов, провел его по своей экспериментальной ферме и терпеливо посвящал в тонкости эффективного ведения сельского хозяйства.

Когда Адам уезжал из Холькхема, то, помимо увозимого вороха записей, голова его была набита такой уймой сведений, что он чувствовал себя слегка ошарашенным. Требовалось время на то, чтобы усвоить все, что он узнал; пока же отчетливо вырисовывалось лишь одно обстоятельство: на то, чтобы вернуть процветание своим землям, уйдет гораздо больше денег, чем он мог надеяться, раздобыть.

Он добрался до Лондона поздно вечером, испытывая угрызения совести, просрочив, то, что ему представлялось увольнением, на целую неделю. Он застал Дженни в гостиной, – за работой над одним из кресельных чехлов, и застыл на пороге с таким опасливо-виноватым выражением на лице, что она расхохоталась и воскликнула:

– А ты выглядишь словно маленький шалун, которого поймали за озорством! Ну что за глупости!

Он тоже рассмеялся, но сказал, пройдя по комнате, чтобы склониться над ней и поцеловать в щеку:

– Ну, именно так я себя и чувствую! И прошу у тебя прощения, Дженни, это было недостойно с моей стороны! Ведь я обещал тебе, что приеду домой, чтобы отправиться с тобой на какой-то прием.

– Да, но я сказала тебе, что это не имеет никакого значения: я ездила с леди Оверсли.

– Ты слишком уж снисходительна. Веселый был прием?

– Да, очень. Налди пел, а я повстречала там старую подругу – девушку, с которой мы вместе учились в пансионе, а теперь она замужем за мистером Асселбай. – Глаза ее весело сощурились. – Меня просто смех разбирал! Я ее в глаза не видела с тех пор, как ушла от мисс Саттерли, но ты не поверишь, как она была счастлива встретиться со мной снова, теперь, когда я – леди Линтон!

– До чего противная особа! Надеюсь, ты ее отшила?

– О нет! Зачем? Уверена, здесь нет ничего удивительного, – ответила она. Ее веки приподнялись, когда вошел дворецкий с массивным серебряным подносом для чая. Поднос был поставлен на стол перед ней, и, увидев, что на нем стоит тарелка со свежевыпеченным миндальным печеньем, она, довольная, кивком отпустила дворецкого и стала разливать чай.

– Какое блаженство! – заметил Адам, опускаясь в кресло. – Я думал, ты попила чай более часа назад, и уже вполне смирился с мыслью, что мне ничего не достанется, поскольку я не смею просить что-нибудь после моего гнусного вероломства!

– Да что это ты себе вбил в голову? – сказала она. – Как будто в своем собственном доме ты не можешь пить чай, когда тебе вздумается! А, так ты подшучиваешь надо мной, да? Вот возьму и спрячу от тебя печенье!

– Неужели еще и мое любимое печенье? – воскликнул он. – Дженни; ты платишь добром за зло! А с чего ты взяла, что я приеду сегодня вечером? Или это просто счастливое совпадение?

Она не сказала ему, что печенье готовилось каждый день, и, лишь улыбнувшись, передавая ему тарелку, спросила, преуспел ли он в своем деле в Фонтли.

– Ну, наверное, не до конца, но Бог с ним! Я, знаешь ли, ездил в Холькхем. Жаль, что тебя со мной не было: думаю, тебе бы понравилось. Хозяева его – добрейшие люди, и сам мистер Кок, и его дочь – очень простая, умная девушка. Тебе передавали всяческие добрые пожелания и просили в августе взять тебя туда на холькхемскую стрижку. О! Я не пил такого чая с тех пор, как уехал из города! Ты не представляешь, как часто я о нем мечтал! Как раз такой, каким и должен быть! Спасибо тебе! Расскажи мне, чем ты занималась с тех пор, как я уехал! Надеюсь, не корпела над вышивкой все это время?

– Ах, Боже мой, конечно нет! – ответила она. – Я много выезжала в свет, уверяю тебя, помимо того, что принимала больше утренних визитов, чем мне хотелось.

Она помолчала, не осмеливаясь спросить его, как он проводил время в Фонтли. Вместо этого он поинтересовался, кто навещал ее по утрам. Ее лицо не выдало ни обиды, ни огорчения; безропотно смирившись с его умолчанием, она принялась перечислять своих визитеров, прибавив пару язвительных комментариев, рассмешивших его.

Он был рад выяснить из перечисления ее занятий, что она, похоже, успешно осваивается в обществе. Она присутствовала на нескольких приемах, посетила выставку, ездила в парк с одной своей новой знакомой и решилась пригласить Адверсейнов сходить с ней в оперу – хотя и не без опасений.

– Но Броу сказал мне, что они не арендуют ложу, и казалось стыдно, что наша будет пустовать, когда давали «Альцесту»[16] , которую леди Адверсейн особенно хотела послушать, так что я набралась храбрости и спросила ее, не соблаговолит ли она пойти со мной. Она не истолковала это превратно, и я была рада, что так поступила.

– Наверное, она была очень тебе признательна. Однако для меня это новость, что мы арендуем ложу в опере. Сколько мы за нее платим? Или мы не платим?

Ее лицо порозовело, она бросила на него опасливый взгляд, проговорив с запинкой:

– Папа думал… Это был подарок для меня, потому что он знает: я обожаю музыку. Извини меня!

– Почему ты должна извиняться? Это я должен перед тобой извиниться: мне следовало позаботиться об этом – но, наверное, твоя ложа была бы для меня недоступна! Я знаю, что приходится платить четыреста гиней за довольно посредственную ложу, а про твою, уверен, этого не скажешь.

Она молчала, словно окаменев, что, как он уже знал, свидетельствовало о растерянности. Покраснев от стыда, он с раскаянием произнес:

– А теперь я должен извиниться перед тобой! Прости меня – или устрой мне взбучку! Почему бы и нет? Я определенно этого заслуживаю!

Вместо этого она слегка покачала головой и робко улыбнулась.

Он сказал с глубоким сочувствием:

– Моя милая бедняжка, ты слишком терпелива и, если не поостережешься, скоро будешь иметь мужа – исчадие ада! Ты ходила в оперу и, надеюсь, получила наслаждение от нее. Что еще?

Прошло какое-то время, прежде чем она вновь обрела душевное равновесие, но ей удалось это сделать и ответить, слегка усмехнувшись:

– Ну, мы с миссис Асселбай ходили на лекцию Запоминающего человека.

– Кого?

– Запоминающего человека – я забыла, как его зовут, но он просто великолепен, уверяю тебя! Он учит, как запоминать все, представляя комнаты с ячейками – по пятьдесят в каждой комнате! Кто-то сказал, что он добрался до семнадцатой комнаты, но мистер Фрамптон, который после лекции подошел поговорить с миссис Асселбай, сказал, что готов поклясться: спроси, его, что было в сорок седьмой комнате, и он только руками разведет! Пожалуй, больше рассказывать не о чем – разве что о праздновании. Есть много такого, что твоя тетя Нассингтон называет tracasserie[17] , связанного с балом в клубе Уайта, потому что принцессе Уэльской каким-то образом удалось раздобыть билеты на него, и принц-регент заявил, что не пойдет туда, если пойдет она. Я не знаю, как оно будет и в чем состоит правда, и не верю, что кто-нибудь знает, потому что каждый рассказывает об этом по-своему! – Она помолчала, набрала воздуха и сказала с небольшим усилием:

– Официальный банкет назначен на восемнадцатое. Я не знаю, запомнишь ли ты…

Он пришел ей на выручку, стараясь загладить вину после недавней вспышки раздражения:

– Да, конечно. Это было так любезно с твоей стороны – пригласить Лидию в город посмотреть, как львы пройдут в процессии, чтобы их накормили. Кажется, ты говорила, что твой отец сможет устроить окно для нас? Он сделал это? Лидия придет в восторг!

– О, еще бы! – Дженни, радуясь тому, что перескочила через этот барьер, заговорила гораздо более непринужденным тоном:

– Если бы только твоя мама согласилась отпустить ее к нам! Я вчера получила письмо от Лидии. Кажется, она очень хорошо устроилась в новом доме, так что нет никаких причин, по которым нельзя обойтись без нее несколько недель, тем более что, по ее словам, твоя мама повстречала старую знакомую, чему она очень обрадовалась, и поговаривает о том, чтобы пригласить ее пожить в поместье Кемден, составить ей компанию. Очевидно, та находится в стесненных обстоятельствах и… и…

– Заискивает перед ней?

– Ну, так говорит Лидия, – призналась Дженни. – Более того, она считает, что миссис Папуорт – это та же миссис Кворли-Бикс, но этому я совсем не верю.

– Боже правый, я надеюсь, что нет! Так Лидия едет к нам?

– Думаю, да, но она говорит, леди Линтон испытывает определенные сомнения, поскольку она не одобряет мысли, что Лидия будет путешествовать без должного сопровождения, и не в силах отпустить мисс Пулсток, чтобы та поехала с ней, – Дорого бы я дал, чтобы узнать, что Лидия думает по этому поводу! – прокомментировал он. Она засмеялась, но покачала головой:

– Нет, она не писала, что я могу показать это тебе, так что я не стану. К тому же, я уверена – это вполне естественно, что леди Линтон беспокоится. Вопрос в том, сможем ли мы послать за ней Марту в нашем собственном экипаже? Ты считаешь, это получится?

– Что я думаю, так это то, что все это просто-напросто чушь собачья! – Ответил Адам с раздражением. – А насчет того, чтобы ты отправила Марту, – тоже ерунда! Скажи на милость, с какой стати ты должна обходиться без своей горничной?

– Но от меня этого не ждут, – возразила она. – Эта идея – только моя собственная. Я вполне понимаю чувства твоей мамы, потому что девушка, которая прислуживает Лидии, слишком уж молода для этой цели, ты знаешь.

– Я не знаю, и я не знаю также, почему молодая служанка не сгодится для такого легкого путешествия так же хорошо, как и пожилая. Другое дело, если Лидии пришлось бы провести ночь в дороге, но тут ни о чем подобном и речи не идет. Если хочешь, пошли свой экипаж – хотя это тоже нелепо! – но, конечно, не Марту!

Она покорно согласилась:

– Я не стану, если ты мне запрещаешь, но лучше бы ты этого не делал! Боюсь, что в противном случае леди Линтон не отпустит Лидию к нам, а ты только представь, до чего это будет обидно! Мне так хочется, чтобы она была со мной; в самом деле, каких я только планов не строила!

Он был столь же обрадован, сколь и удивлен.

– Ты действительно этого хочешь? Ты уверена, что она не станет тебе обузой?

– Обузой? Мне? Да конечно же нет! Это самое замечательное, что только можно себе вообразить: быть в компании с ней и возить ее по интересным местам! Умоляю тебя, позволь я предложу послать Марту!

– Если ты действительно хочешь, то конечно, но я все-таки думаю, что это слишком великодушно с твоей стороны, и не хочу, чтобы тобой так помыкали.

– Как можно так говорить! – воскликнула она. – Будто твоей маме пришло бы в голову так поступить! Я тотчас же ей напишу! Она видела Марту, когда мы были в Фонтли, и будет знать, что на ее попечении Лидия будет в полной безопасности.

Но Дженни заблуждалась на сей счет. Вдовствующая, ответив на ее письмо с величайшей любезностью, не смогла пойти наперекор собственной совести и позволить своей молодой и неопытной дочери подвергнуться опасностям путешествия без мужской защиты. Только мать, добавила она, способна вникнуть в ее переживания и оценить, чего ей это стоило – быть вынужденной отказать своей дорогой детке в предложенном удовольствии.

– Ей-богу! – воскликнул Адам, давая ей прочитать послание. – Мама выкинула очередной номер!

Поверь, это не что иное, как решимость удерживать Лидию, чтобы та плясала вокруг нее. До чего скверно! И что же теперь делать? Не съездить ли мне за ней в Бат? Ты этого хочешь?

– Ты это, сделаешь? – неуверенно спросила Дженни.

– Да, полагаю, что сделаю. Какая тоска! Ладно, я как-нибудь сумею выбраться, хотя не знаю, когда сумею выкроить время! Я должен занять свое место во вторник, и, похоже, помимо этого, у нас, кажется, намечается куча дел. Не говори маме, что я собираюсь ехать за Лидией! Несомненно, лучше всего будет застать ее врасплох!

И в самом деле, Вдовствующая была застигнута врасплох гораздо в большей степени, чем Адам мог даже предположить. Мистер Шоли приложил руку и к этому делу.

Отец Дженни, с одобрением отнесшийся к планам развлечь Лидию, следил за развитием событий с величайшим интересом. Ему сомнения Вдовствующей казались выше всяческих похвал, и, когда, по его мнению, появился очень простой выход из трудной ситуации, он ухватился за него, радуясь, что ему дана возможность выступить в роли Провидения. В один прекрасный день Адам, приехав домой, наткнулся на ошеломленную жену, которая подняла боязливый взгляд на его лицо и, запинаясь, проговорила:

– Адам, я должна тебе кое-что сказать! Не знаю, право… Я понятия не имела… Боюсь, ты придешь в ярость, но я действительно ничего не смогла сделать!

Он вопрошающе вскинул брови:

– Приду в ярость? Давай рассказывай!

– Это… это папа! – выпалила она. – Он поехал забрать Лидию из Бата! – Она увидела изумленное выражение на его лице и торопливо продолжила:

– Он прислал мне записку с одним из своих клерков перед самым отъездом из города, так что я даже не имела возможности его остановить! Кажется, он собирается поехать в Бристоль по делу и написал мне, что тебе не нужно беспокоиться, как выкроить время для поездки за Лидией, потому что он собирается возвращаться через Бат и сам привезет ее в город. Он просто не понимает – в этом все дело, он всего лишь хочет помочь, Адам!

Она закончила умоляющим тоном, страшась его гнева. Наступило минутное молчание, пока он боролся со своими чувствами, – они были слишком сильны. Потом он неожиданно набрал полные легкие воздуха и… расхохотался, Она лишь смутно догадывалась, что рассмешило его, потому что не очень чувствовала смешное, и у нее, в отличие от него, не возник перед глазами мистер Шоли, Нагрянувший в Кемден; но она была слишком рада, что он развеселился, а не разгневался, чтобы интересоваться причиной его веселья. Она неуверенно улыбнулась и сказала:

– Это один из его сюрпризов. Я как-то говорила тебе, что он любит преподносить роскошные сюрпризы, помнишь?

– Да, Дженни, говорила! О, вот бы попасть в Бат и увидеть все это собственными глазами!

Она поразмыслила и сказала совершенно серьезно:

– Ты считаешь, что ее светлость не отпустит Лидию с ним?

Глава 14

Три дня спустя, как раз когда Адам втыкал, булавку в складки своего галстука, его заставили оторваться от этого занятия звуки, безошибочно возвестившие о приезде его сестры. За трелями звонка у парадной двери, сопровождаемыми энергичным постукиванием молоточка, вскоре последовали торопливые шаги по лестнице, и веселый голос Лидии позвал:

– Адам, Дженни!

Он улыбнулся и вышел на лестничную площадку в одной жилетке.

– Ах, Адам, ну разве не замечательно! Вот и я! – воскликнула Лидия, бросаясь ему на грудь. – Мистер Шоли привез меня – да еще с таким шиком! А, Дженни, вот и ты! Я считаю, что твой папа – самый добрый человек на свете! Мистер Шоли, мистер Шоли, проходите, прошу вас! Они оба здесь!

Освободившись от объятий, которые причинили непоправимый урон, его только что завязанному галстуку, Адам подтвердил, приглашение, сказав, глядя поверх перил:

– Да, проходите наверх, сэр, если у вас осталось достаточно сил после дня, проведенного в такой крикливой компании! Как поживаете, сэр? Я очень вам признателен!

Мистер Шоли, грузно взобравшись по последнему лестничному пролету, схватил протянутую Адамом руку и ответил, расплывшись в широкой улыбке:

– Да, я это знал!. Ну, Дженни, как видишь, я привез тебе Лидию в целости и сохранности, и, конечно, пока она в твоем доме, скучать тебе не придется!

А теперь, когда я вижу ее в твоих надежных руках, я поеду.

– Ради Бога, вы хотите нанести нам смертельную обиду! – сказал Адам. – Или вам представляется, что Дженни ведет хозяйство с такой скупостью, что приезд всего лишь пары неожиданных гостей причинит ей хлопоты? Плохо вы ее знаете!

– Я ведь вам говорила! – торжествующе вставила Лидия.

– Но к вам, очевидно, придут гости. Нет, я не останусь! – решительно настаивал мистер Шоли.

– Нет, папа, не придут – разве что мы собирались поехать позднее на собрание к леди Каслри, но нам не обязательно ехать, правда, Адам?

– Обязательно, но до этого у нас есть еще несколько часов. Не пройдете ли в мою гардеробную, сэр, пока я закончу одеваться? Кинвер, принеси шерри!

– Нет, я не могу сесть обедать с вами таким грязным!

– Хорошенькое дело – сказать так, когда мы договорились, что вы поведете меня обедать в отель, если здесь мы никого не застанем дома! – возмущенно перебила его Лидия. – Вы не говорили, что не можете сидеть таким грязным, когда речь шла только обо мне!

В восторге от того, что его переспорили, мистер Шоли отправился вместе с Адамом в его комнату, посмеиваясь и качая головой:

– Никогда еще не встречал такой бойкой кокетки! Даже и не знаю, когда мне еще так нравилась девушка, и это факт!

– Я рад. Я и сам очень к ней привязан, но, сознаюсь, я опасался, что вам она может показаться несколько утомительной!

– Нужно нечто большее, чем мисс Лидия, чтобы утомить Джонатана Шоли. До чего же она звонкая! Вы не представляете, как быстро пролетело время! Да и усаживать ее за еду – настоящее удовольствие! Она не из тех, кто просит чай и тост, когда вы буквально из кожи вон лезете и заказываете кушанья по своему разумению, чтобы ей угодить! Да, мы остановились перекусить в «Павлине» , и пусть это шайка грабителей, но я вот что о них скажу: стол они для нас накрыли вполне сносно, потому что я заказал еду заранее, и, конечно, отдельный кабинет тоже, о чем сказал ее светлости специально, чтобы ее успокоить. «Не нужно бояться, я не допущу, чтобы мисс Лидия сидела в обычной кофейне, – сказал я, – ни один нахальный молодой хлыщ не будет сверлить ее глазами, пока за нее отвечает Джонатан Шоли. О ней будут заботиться так, будто она моя собственная дочь» . И тут уж не скажешь лучше. А что именно так все и было, надеюсь, мне нет нужды вам говорить.

– Конечно нет! Вам… вам было трудно уговорить мою мать?

– О нет! – снисходительно ответил мистер Шоли. – Только учтите, это не значит, что она не выдвинула множество пустяковых возражений; но это была не более чем пустая женская болтовня – не сочтите за неуважение к ее светлости! – и вскоре все устроилось. «Да не беспокойтесь вы, мэм, что она будет мне в тягость! – сказал я. – Потому что не будет. А насчет того, что она не готова ехать в Лондон, ручаюсь: она будет готова через пять минут, если захочет. Так что, – говорю, – я поеду к „Христофору“ , где остановился, а прямо с утра заеду за мисс Лидией» . И тут уж нечего было сказать, потому что она видела: на «нет» я не соглашусь.

Этот рассказ затем дополнила Лидия, которая сказала, что каким бы несветским ни был мистер Шоли, но, на ее взгляд, он – чудесный человек.

– Адам, он раскатал маму словно тесто! Такого еще никогда не случалось! Хотя я должна признать, что помогли омары.

– Омары? – вставил глубоко заинтересованный Адам.

– О, он захватил пару живых омаров из Бристоля и банку имбиря – маме в подарок! Они лежали в сетке, и один омар все норовил вылезти наружу. Ну, ты знаешь нашу маму, Адам! Она не могла глаз от него отвести, что сильно ее отвлекало. А потом мистер Шоли починил ручку двери в гостиной. Это было очень хлопотно, но он сказал, что может привести ее в порядок в мгновение ока, если у нас есть отвертка. Конечно, у нас ее не оказалось, – я подумала, это что-то вроде стамески, – но он сказал, что, скорее всего, у нас есть что-нибудь другое, что тоже подойдет, и отправился в кухню посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь подходящего. – Она хихикнула. – Видели бы вы лицо мамы! Особенно когда он вернулся и пожурил ее за дымовую заслонку. Он сказал, что ей совсем не правильно пользовались, и подробно рассказал, как это нужно делать. У меня просто в боку закололо, потому что бедная мама не имела ни малейшего понятия, о чем он говорит! И вот что я скажу: она вела себя прекрасно и даже пригласила его остаться пообедать с нами, что было действительно благородно с ее стороны! Однако он не остался, сказав, что приехал не для того, чтобы причинять ей неудобства, и заказал свой обед у «Христофора» . И хотя она повторила, что ничто не заставит ее отпустить меня с ним, она все-таки отпустила меня, потому что была убеждена, что, если ей придется снова с ним увидеться, у нее случится один из ее тяжелейших приступов!

– Вот это сцена! – сказал Адам, словно завороженный. – А меня там не было! Вот досада! Ну до чего обидно!

Лидия хмыкнула:

– Да, но, пожалуй, наверное, будь ты там, ты не получил бы такого удовольствия, поскольку ты более чувствителен, чем я, и тебе не нравится, что мама неприязненно относится к мистеру Шоли. Что касается меня, так он мне нравится, и мне совершенно безразлично, что он смешной; более того, мы стали с ним лучшими друзьями, и он собирается взять меня в Сити и показать там все главные достопримечательности и то, как чеканят монету в Тауэре, и вообще все!

Скоро стало видно, что это не было пустым хвастовством. Мистер Шоли не только выполнил свое обещание, но стал наведываться в дом Линтонов чаще и всегда с каким-нибудь предложением, как развлечь Лидию. Ему казалось величайшим вздором, что она не может ездить на приемы со своим братом и сестрой, и его так и подмывало устроить Дженни нагоняй за то, что та сразу не представила ее в свете.

– Да я бы с удовольствием, – ответила дочь, – но у меня для этого нет разрешения леди Линтон, как я тебе уже десять раз говорила, папа! Ведь ты не допустишь, чтобы я повела себя столь неподобающим образом и сделала это по своей воле, – ведь ты знаешь, что не допустишь!

– Если бы только мне пришла в голову мысль поговорить об этом с ее светлостью! – сожалел мистер Шоли. – Я не сомневаюсь, что уговорил бы ее. А если бы я знал, что мисс Лидии придется сидеть как неприкаянной, пока вы с его светлостью разъезжаете по всяким пышным приемам… Я вот что тебе скажу, девочка, мы с тобой поедем в Сити посмотреть на иллюминацию, а после поужинаем на пьяцце[18] ! Это, конечно, если его светлость согласится!

– Конечно он согласится! – объявила Лидия, в восторге от этой затеи. – И мне это нравится больше всего остального!

– Да, но только если Адам скажет, что тебе можно поехать, – твердо сказала Дженни, совершенно уверенная, что он одобрит прогулку своей сестры по городу с ее родителем.

Однако, когда она сообщила ему об этом деле, тот лишь сказал:

– Как любезно со стороны твоего отца! Нет, я совсем не против – если он действительно хочет ее взять и не сочтет это скучным для себя, – О, об этом не может быть и речи! – ответила она. – Он говорит, что покатать ее – для него одно удовольствие. – И задумчиво добавила:

– Пожалуй, Лидия – именно такая девушка, какую он хотел бы иметь своей дочерью. В ней столько жизнерадостности, озорства, да к тому же она ужасная проказница!

– Что касается меня, я думаю, он вполне доволен своей собственной дочерью!

– Я знаю, что он нежно любит меня, но нельзя отрицать, что я зачастую жестоко его разочаровываю. Ну, с этим ничего не поделаешь, но мне очень хотелось бы быть хорошенькой, и живой, и занятной!

– А мне – нет, если живость означает то, что я вкладываю в это понятие. А что касается занятности, то, поверь, я считаю тебя очень занятной, Дженни!

– Это вежливо с твоей стороны, но ты имеешь в виду, что считаешь меня комичной – но ведь это совсем другое! – возразила она. – Наверное, ты не станешь возражать, чтобы я как-нибудь свозила Лидию на Рассел-сквер? Она хочет видеть казака, который стоит у дома мистера Лоуренса всякий раз, когда царь едет туда позировать для портрета. А ты сам когда-нибудь видел? И зачем только папа рассказал ей об этом? Знаешь, Баттербанк дружен с человеком Лоуренса и потому может предупредить папу, когда ожидается приезд царя. Мне самой как-то нет никакого дела до него, и до короля Пруссии тоже, хотя, должна признать, он очень красив, несмотря на то что выглядит таким унылым. И конечно же я не виню его в этом, – добавила она, – ведь того, что он и, прочие из них шагу не могут ступить, не собрав толпу зевак, достаточно, чтобы любого повергнуть в уныние!

– Не дай Лидии уговорить тебя ехать на Рассел-сквер, если тебе это не интересно! – сказал Адам. – В конце концов, она увидит иностранцев в опере.

– Она не увидит там казаков. Если уж на то пошло, она и королей с принцами не разглядит как следует, потому что наша ложа – по ту же сторону, что и королевская. И все-таки, думаю, там будет на что посмотреть.

Она говорила в большей степени пророчески, чем даже сама подозревала: взору Лидии открылось гораздо больше, чем это можно было предвидеть. Обзор ложи регента, с царем по одну руку и королем Пруссии по другую и свитой из иностранной знати, скучившейся позади них, был весьма ограничен, зато ложа Линтонов была выгодно расположена для каждого, кто жаждал увидеть принцессу Уэльскую.

Ее исключили из участников королевских торжеств, но она отомстила регенту, ворвавшись в ложу, как раз напротив него, пока пели «Боже, храни короля!» Она была одета в черный бархат, с черным париком на голове, поддерживавшим алмазную тиару, и демонстрировала такую потрясающую фигуру, что привлекла внимание почти всех, за исключением своего принадлежавшего к королевской семье супруга.

Гимн закончился; и, когда Грассини, выводившая его своим богатым контральто, сделала низкий реверанс в сторону королевской ложи, в партере разразился шквал аплодисментов. Он предназначался именно принцессе, но та уселась на свое место, никак не отреагировав, лишь криво усмехнувшись и сказав что-то человеку из свиты.

А регент тем временем аплодировал Грассини; продолжительное хлопанье заставило его обернуться и отвесить грациозный поклон – но кланялся ли он публике или своей жене, неизвестно, этот вопрос был самым обсуждаемым, но так никогда и не разрешенным.

Как бы там ни было, Лидии показалось, что это редкостная удача, когда нечто настолько потрясающее случилось на первом же публичном торжестве, где ей довелось присутствовать; и это заставило ее забыть о том, что вечер начался не совсем так приятно, как хотелось.

Дженни купила по такому случаю для Лидии палантин из лебяжьего пуха и убедила ее надеть жемчуг, который леди Нассинггон объявила слишком крупным для ее собственной шеи. Но когда Адам увидел свою сестру в этом украшении, он довольно резко сказал:

– Где ты взяла ожерелье? Наверняка это дала Дженни?

– Да, она одолжила его мне только на сегодняшний вечер. Очень любезно с ее стороны, не правда ли? Его лицо окаменело, но он вежливо ответил:

– Очень любезно с ее стороны, но я предпочел бы, чтобы ты от него отказалась. Видишь ли, оно стоит целое состояние, и, я уверен, мама сказала бы, что это не подходящая вещь для девушки твоего возраста!

– Нет, не сказала бы! Она говорит, что жемчуг – единственное украшение, которое могут позволить себе надеть молоденькие девушки! И я обещаю быть очень осторожной…

– У тебя нет собственного ожерелья? – перебил он.

– Есть, но это обычная дешевая побрякушка! Если Дженни решила одолжить мне свой жемчуг, я не понимаю, почему ты должен быть против! – с трудом скрывая возмущение, сказала Лидия.

Дженни положила ладонь на ее руку и каким-то сдавленным голосом примирительно сказала:

– Возможно, это и не совсем то, что нужно. Полагаю, твой собственный хрусталь подойдет больше – в конце концов, он очень мил! Скорее поднимайся наверх и поменяй ожерелье, пока не приехал Броу! Пожалуйста!

Лидия внезапно уловила напряженность в голосе Дженни и, переведя взгляд с брата на нее, увидела, что лицо молодой женщины сильно покраснело. Увлекаемая за руку, Лидия вышла из комнаты вместе с ней, но, едва притворилась дверь, спросила:

– Но… но почему?

Дженни покачала головой и поспешила вверх по лестнице.

– Мне не нужно было… он совершенно прав: ты слишком молода!

– Но с чего он так разошелся? Это совсем на него не похоже!

Дженни взяла у нее жемчуг и отвернулась, чтобы убрать его в свою шкатулку для драгоценностей.

– Он разозлился не на тебя. Не обращай внимания!

– Тогда он разозлился на тебя? Но что ты такого сделала, Дженни, скажи на милость?

– Просто ему не понравилось, когда он увидел, что ты надела мой жемчуг. Это было глупо с моей стороны! Я забыла… мне не пришло в голову… – Она осеклась и через силу улыбнулась. – Ты готова? Пойдем вниз.

– Ты хочешь сказать, ему не нравится, что я надела жемчуг, который мне не принадлежит? – спросила Лидия. – Но я часто надевала побрякушки Шарлотты!

– Это другое дело, Адам очень щепетилен – я это не могу объяснить! Когда человек богат, он должен быть очень тактичным, чтобы не… не выставлять богатство напоказ! Ну, было бы просто вульгарно так поступить! У меня и в мыслях не было подобного, но так уж оно получилось, когда я буквально навязала тебе свой жемчуг!

– Это было исключительно любезно с твоей стороны! – сказала Лидия. – По-сестрински! Вроде того как купить этот палантин для меня! Думаю, против него-то Адам не станет возражать?

– О, не говори ему! – взмолилась Дженни. – В конце концов, это сущий пустяк, но… Послушай, это не молоточек? Нам нужно спускаться вниз. Я велела подавать обед, как только приедет Броу, потому что не годится опаздывать в оперу.

Она вышла из комнаты, положив конец обсуждению, но Лидии нечего было сказать. Занавес приподнялся, позволяя ей заглянуть за кулисы того, что ей, по простодушию, казалось жизнью замечательной. Ей, слишком молодой, чтобы заглядывать глубже того, что лежит на поверхности, прежде не приходило в голову, что два человека, которые являют миру зрелище умиротворенного блаженства, могут быть не настолько счастливы, насколько это кажется. Это был не первый случай, когда она заметила нечто обескураживающее в отношениях брата с женой, но в предыдущий раз Адам отошел столь быстро, что вскоре она забыла инцидент. Казалось, они с Дженни так легко ладят друг с другом, что она не задавалась вопросом, есть ли какие-то скрытые течения в этих спокойных водах. Для семнадцатилетней сестры Адама было почти невозможно помыслить, что он по-прежнему любит Джулию.

Лидия спускалась в гостиную в состоянии смятения. В лице Адама было нечто большее, чем гнев, когда он увидел, что она надела жемчуга Дженни, в его взгляде сквозило отвращение; Дженни, уловив это, была обижена.

Между Адамом и Дженни не могло быть никакого сравнения; но тем не менее было немилосердно с его стороны причинять боль Дженни, которая не хотела его обидеть.

Войдя в гостиную, Лидия с облегчением увидела, что брат тепло улыбается жене. Возможно, она слишком вдавалась в тонкости происшедшего; возможно, Адам и в самом деле считал, что жемчужины слишком роскошны для девушки.

Если бы она только знала, как глубоко он переживает из-за того, что позволил своему отвращению взять верх над выдержкой! Воспользовавшись возможностью, подвернувшейся ему благодаря тому, что Лидия была занята с Броу, он подошел к Дженни и, понизив голос, сказал:

– Спасибо тебе! Я бы и минуты не провел спокойно, если бы ты не убедила ее снять эту вещь! Какое безрассудство – одалживать свой жемчуг моей сорвиголове-сестре!

Она ответила вымученной улыбкой. У него возникло искушение оставить эту тему, но у нее был тот остановившийся взгляд, который всегда свидетельствовал о том, что она расстроена. Как низко, бестактно было обижать ее, с раскаянием думал он, когда она не желала ничего, кроме добра!

– Более того, не пристало девушке в обстоятельствах Лидии расхаживать с целым состоянием на шее.

Напряжение в ее лице стало почти незаметным, она тихо сказала:

– Да, ты прав! Я не приняла во внимание… я думала лишь о том, как ей пойдет это ожерелье. Мне очень жаль!

– Конечно оно ей к лицу! Бедная Лидия! Как не хочется, чтобы она меня невзлюбила!

Дженни засмеялась, и Лидия, услышав ее смех, тут же простила Адама. Вероятно, у женатых людей случаются размолвки; так или иначе, все снова вошло в колею, раз Дженни безмятежна, как обычно, и Адам в прекраснейшем расположении духа. Лидия отправилась обедать с ощущением, что в конечном счете вечеринка удастся, – так и случилось на самом деле. И никаких признаков непонимания, между Дженни и Адамом тоже больше не было заметно, так что вскоре Лидия выбросила этот инцидент из головы и подумала вместо этого о разных волнующих событиях, ожидающих ее в ближайшие дни.

Самым интересным из них, по мнению Дженни, должна была стать процессия союзных монархов в Гайд-холле; для нее все прочее уже не имело значения рядом с позолоченной по краям открыткой, приглашавшей лорда и леди Линтон присутствовать на званом вечере в Карлтон-Хаус во вторник, двадцать первого июля, и удостоиться чести увидеться с ее величеством королевой. По ее получении первой мыслью Дженни была мысль о розыгрыше; а второй – сожаление, что Лидия не сможет присутствовать на этом торжестве. И она была в высшей степени изумлена, узнав, что у Лидии нет особого желания присутствовать в Гайдхолле, и шокирована, обнаружив, что регент, на взгляд Лидии, – всего лишь старый, растолстевший, провонявший духами мужчина, к тому же передвигающийся со скрипом. Он приезжал в Фонтли, когда она была еще совсем маленькой девочкой, и ей пришлось стерпеть, когда он ущипнул ее за щеку и назвал дорогушей. «А королева – чванливая старая перечница, – озорно сказала она. – Поэтому глядеть на процессию будет куда более приятным развлечением!»

Помимо четверых Оверсли и Броу, Дженни пригласила мистера и миссис Асселбай поехать с ними взглянуть на это событие. Адам был убежден, что некоторые из гостей не успеют приехать до того, как Стрэнд закроют для экипажей; но он обнаружил, что недооценил организаторские способности Дженни, Она пригласила всех гостей принять участие в раннем завтраке на Гросвенор-стрит, сказав, что недаром годами собирала гостей, чтобы посмотреть на парады лорд-мэра[19] , и умеет устраивать подобные вещи.

– Я убеждена: если ты приглашаешь на парад, нужно собрать всех вместе и отвезти туда, чтобы избежать лишних волнений из-за того, что кто-то из гостей прибудет не вовремя.

Благодаря такой предусмотрительности, все прошло гладко: гости собрались в доме Линтонов к завтраку, а потом отправились на Стрэнд в трех экипажах. Они добрались до места без особых приключений, и, хотя день только начинался, улица быстро заполнялась зеваками. Организовали стойловое содержание; но время, необходимое на то, чтобы после прохождения процессий толпы, собравшиеся на дороге, рассеялись и экипажи могли проехать, стало проблемой, побудившей лорда Оверсли грустно заметить Адаму, что им еще повезет, если они попадут домой к обеду.

Мистер Шоли, со своей обычной щедростью, снял целое здание, чтобы разместить компанию; и, помимо того, что заказал большой и разнообразный полдник у «Гюнтера» с несколькими ящиками лучшего шампанского, послал Баттербанка с двумя подчиненными в ливреях дожидаться компанию. Леди Оверсли была так же ошеломлена, как и миссис Асселбай, тем, что ее встретили два лакея, но, когда ее провели вверх по лестнице на первый этаж и она увидела, что, помимо скамей, установленных у окон, комната была обставлена несколькими удобными креслами, она с легкостью смогла простить эту показную роскошь. Для Адама это оказалось труднее, но он и бровью не повел, не выдав, что эти пышные приготовления сделаны без его ведома или одобрения. Супруги Асселбай, может быть, и обменялись многозначительными взглядами, но Чарльз Оверсли, забыв про безразличие, приличествующее воспитанному молодому человеку, воскликнул, когда его взгляд упал на стол, уставленный пирогами, паштетами, каплунами, глазированной ветчиной, фруктами, кремами и желе, которым не было числа:

– Ей-богу! Это нечто!

Оставалось скоротать несколько часов, пока не станет видна голова процессии, но время пролетело гораздо быстрее, чем ожидали наиболее пессимистично настроенные члены компании. Леди Оверсли наслаждалась приятной беседой с Дженни; лорд Оверсли заснул за «Морнинг пост» ; а остальная компания собралась у двух окон, обсуждая такую животрепещущую тему, как разрыв помолвки принцессы Шарлотты, одновременно забавляясь разглядыванием толпы на улице и заключая пари насчет того, кто из женщин, оказавшихся в их поле зрения, следующей упадет в обморок.

Поскольку Броу посвятил себя Лидии, элементарная вежливость обязывала Адама сесть возле Джулии, и леди Оверсли, не раз опасливо поглядывавшей в их сторону, очень хотелось знать, о чем молодые люди говорят друг с другом. Едва ли она успокоилась бы, сумев подслушать их беседу, потому что случайная встреча привела к обмену воспоминаниями, которые она сочла бы весьма опасными. Вспомнив о визитах в Фонтли, Джулия вздохнула:

– Наверное, там теперь все поменялось.

– Там ничего не поменялось, – ответил Адам.

– Я рада. Твоя мама, случалось, сетовала, что поместье обветшало, но все равно оно было такое красивое! Я любила его и горевала бы, если увидела, что его отремонтировали. – Она подняла глаза на Адама. – Это приятно – быть очень богатым?

– Я не очень богат.

– Нет? Ну, может быть, это Дженни богата, но у тебя роскошная жизнь, ведь так? Приятно, наверное, иметь все, что хочешь.

Он какой-то миг пристально смотрел на нее и в конце концов сказал довольно ровным тоном:

– Полагаю, что да, если бы это было возможно. Джулия снова подняла глаза на Адама, и он увидел в них слезы.

– Все, что можно купить. Говорят, счастье можно купить. Я так не думала, но теперь не знаю… Ты счастлив, Адам?

– Как ты можешь задавать мне такой вопрос? – сказал он. – Ты наверняка знаешь… – Он умолк и отвернулся.

– И все же я хочу знать. Ты выглядишь счастливым. Мне интересно, а что, если… – Она осеклась, чуть наморщив лоб. – Я и сама, может быть, скоро выйду замуж, – внезапно сообщила она. – Как ты к этому отнесешься?

Ему словно ножом по сердцу резанули, но он сдержался и спокойно ответил:

– Мне хотелось бы, чтобы ты была очень счастлива. Нам ничего не остается, как пожелать друг другу добра, не так ли? А кто он… или… я не должен спрашивать?

– Почему? Это, конечно, Рокхилл.

– Рокхилл? – недоверчиво переспросил Адам. – Ты ведь это не всерьез? Мужчина преклонных лет… Да он тебе в отцы годится, более того, тот, который… Нет, ты шутишь!

Она довольно грустно улыбнулась:

– Если ты смог жениться на деньгах, так почему я не могу выйти за солидного человека?

– Это совсем другое дело! Ты знаешь, почему я… – Он заставил замолчать себя.

– О да, я знаю! Но не подумал ли ты, что я влюблена? Мог ты так подумать?

– Не нужно, Джулия! Но… О Господи, я не знаю! Ведь все чувства восстают против…

– Вот как? Все чувства восставали во мне в свое время, но я не говорила тебе этого.

Он ничего не смог ответить ей на это, и она сказала, немного смягчив тон:

– Ну да Бог с ним, с Рокхиллом! Я хочу попробовать быть немножко счастливой. Знаешь, он чудесный, и когда я с ним, то чувствую себя… спокойно! Нет, это не совсем точно – я не могу объяснить! Но он любит меня, а я должна быть любима! Я не могу жить, если меня не любят!

Их разговор прервали. Мистер Оверсли воскликнул, что ему даже на расстоянии уже слышны приветственные возгласы, и попросил родителей немедленно подойти к окну. Тут уже все пришло в движение, всеобщее внимание было отвлечено, и у Адама появилось время совладать с собой. Пока он выполнял свои обязанности, удобнее размещая гостей у окон, никто не догадался, что за его улыбкой и внешним спокойствием бушует буря. Слова Джулии словно удар кинжала; он вздрагивал при воспоминании о них и, ошеломленный, в сплаве ярости, ревности и безнадежного желания улавливал чувство обиды. Его остро пронзила мысль, что она может без него обойтись. Но в тот же миг она исчезла, уступив место раскаянию и мучительной жалости. Хотя Адам стал жертвой обстоятельств собственной жизни, он был и виновником ее несчастья, а в том, что она несчастна, ему сомневаться не приходилось. Она произнесла последние слова шепотом, но почти рыдая, и на ее хорошеньком личике было выражение безумного отчаяния.

– Вот они! – Голос Лидии прервал его грустные размышления. – Ах, до чего шикарно! Адам, кто это такие? Какой полк?

Брат стоял позади нее и наклонился вперед, чтобы посмотреть вниз, на эскорт.

– Легкие драгуны, – сказал он, добавив, когда разглядел светло-желтые галуны на голубой униформе. – Одиннадцатый – «Собиратели вишни» !

Она потребовала было объяснить, как это понимать, но умокла, когда первый из семи экипажей, везущий придворную свиту регента, проследовал за эскортом. Броу оказался более сведущим, чем Адам, который на все смотрел рассеянно. Миссис Асселбай была совершенно уверена, что среди иностранных генералов узнала генерала Платова, но после спора призналась, что она, должно быть, ошиблась, поскольку царская процессия, едущая из отеля «Палтни» , должна была следовать за регентской.

Государственные экипажи, везущие королевских герцогов, последовали за генералами. Адам посмотрел в другое окно, чтобы убедиться, что всем хорошо видно. Взгляд его нечаянно упал на лицо жены. Она стояла, как и он, позади гостей и никогда еще не выглядела такой некрасивой, невзрачной. На ее скулах пятнами алел румянец, но остальное лицо было землистого цвета. «Смахивает на ведьму!» – подумал он и отвернулся, не в силах вынести сравнения жены с Джулией, сидевшей рядом с ней.

Проехали карета спикера и кареты, везущие членов кабинета. Далее прошли части конных гвардейцев, предваряющие чиновников регента и иностранные свиты. Во время медленного прохождения этих карет незначительное движение справа заставило Адама повернуть голову как раз в то время, когда Дженни незаметно выходила из комнаты, прижав к губам платок. Он поколебался, потом, вспомнив, что она несколько раз в течение дня казалась ему безумно уставшей, тихонько отошел от гостей и последовал за ней.

Она ушла в заднюю гостиную и там опустилась в кресло. Когда он вошел, Дженни подняла на Адама глаза, отняла платок от губ и еле слышно проговорила:

– Это пустяки – мне сейчас станет лучше. Прошу тебя, возвращайся обратно! Ничего никому про это не говори!

Он прикрыл за собой дверь, глядя на нее с тревогой.

– Ты больна, Дженни, – что с тобой?

– Мне просто стало нехорошо от жары. Ах, возвращайся, пожалуйста, обратно! Я приду через минуту.

– Я спрошу, нет ли у леди Оверсли нюхательной соли. Я знаю, что ты ее не носишь с собой!

– Нет! Она мне не нужна, но, главное, я не хочу, чтобы кто-нибудь знал…

– Но…

Ее грудь всколыхнулась.

– Я не упаду в обморок. Меня просто тошнит! Это прозаическое признание заставило его невольно улыбнуться, но он искренне посочувствовал:

– Ах ты, моя бедняжка!

– Пустяки! – повторила она.

Он вернулся обратно, чтобы достать из ведерка со льдом бутылку шампанского. Внимание почти всех гостей по-прежнему было обращено к окнам, а в данный момент – к лошадям, везущим парадный экипаж регента, но леди Оверсли обернулась, когда Адам вошел в комнату, и подошла к нему, зашептав:

– Дженни нехорошо? Мне сходить к ней? Он ответил приглушенным голосом:

– Просто ей стало дурно от жары. Не придавайте этому значения! Ей будет невыносимо, если кто-нибудь узнает об этом и станет беспокоиться.

Она оценила эту чуткость:

– Конечно. Скажи, что она может положиться на меня: если кто-то хватится ее, я переведу разговор на другую тему. Возьми мою соль! А если я тебе понадоблюсь, позови!

Он вернулся в гостиную. Дженни с закрытыми глазами откинулась на спинку кресла, но открыла их, когда он поднес к ее носу флакон с нюхательной солью, и сердито сказала:

– Где ты это взял? Я ведь нарочно попросила тебя никому не говорить!

– Перестань на меня бросаться, маленькая фурия! Я взял это у леди Оверсли и всего лишь сказал ей, что тебе стало дурно от жары. Мне пришлось это сделать, потому что она видела, как ты выскользнула за дверь.

Она успокоилась и взяла у него флакон с нюхательной солью, фыркая и раздраженно говоря:

– Какая чушь! Я изнываю над флаконом нюхательной соли! О, не открывай это шампанское, я не хочу его! Мне стало лучше, и совсем не стоит беспокоиться по этому поводу!

Адам подумал было, что она выглядит далеко не лучшим образом, но сказал лишь, вынимая пробку из бутылки и наливая пенистое вино в бокал:

– Попробуй, может быть, мое снадобье немного подкрепит тебя! Давай, Дженни, ради моего удовольствия!

От увещевающего тона на щеках у нее выступил слабый румянец, она взяла бокал слегка дрожащей рукой и сказала чуть хриплым голосом:

– Спасибо! Ты очень любезен, Адам. Он дождался, пока она отпила немного вина и у нее почти восстановился нормальный цвет лица, а потом сказал:

– Теперь скажи мне, Дженни, в чем дело? В последнее время ты неважно себя чувствуешь. Ты слишком много занималась делами?

– Нет, конечно нет!

– Тогда что это?

Она бросила на него раздраженный взгляд.

– Если хочешь знать правду, я в положении, – сказала она без обиняков.

Глава 15

Ему не приходило в голову, что она может забеременеть, и, лишившись от неожиданности дара речи, он только пристально посмотрел на нее. Она сказала, оправдываясь:

– Ведь, в конце концов, именно этого и следовало ожидать! Я хочу сказать только то, что я, знаешь ли, способна рожать детей.

У него задергались губы.

– Да, я это понимаю и… прошу у тебя прощения, но, право же, Дженни!..

– Не понимаю, что тут смешного, – сказала она, глядя на него с обидой и недоумением. – Я думала, ты обрадуешься!

– Да, конечно я рад! Но вот так взять и огорошить меня, да еще в такой момент!.. – Голос его задрожал, но он справился с ним, виновато потупившись:

– Прости, не смотри на меня с такой обидой. Я больше не буду над тобой подсмеиваться! Но что же теперь делать? И ты, глупышка, еще отправилась в такое путешествие! Как я, черт возьми, довезу тебя до дому?

Она села, ответив почти так же энергично, как всегда:

– Ты отвезешь меня домой, когда закончится зрелище, но не раньше. Спасибо тебе! Мне уже лучше! Я говорила, что волноваться нечего, так оно и было. Это вполне естественно – в таком положении нередки приступы тошноты, хотя, приходится признать, приятного тут мало!

Он негромко вздохнул.

– Могу себе представить! – Голос его звучал неуверенно. – Бедняжка Дженни!

– Да, вижу, ты находишь это очень забавным! – обиделась она.

– Нет, я нахожу очень забавной тебя, а не твое состояние, поверь! Ты и в самом деле достаточно прилично себя чувствуешь, чтобы оставаться здесь? Жаль, что ты не сказала мне раньше, – и зачем только мы устроили эту вечеринку!

– Пустяки! – сказала она, вставая и распрямляя плечи. – Я уже отлично себя чувствую. Ради Бога, не изводи себя, Адам, потому что со мной все в порядке, а вот чего я не выношу, так это вызывать лишнюю суматоху, заставлять людей суетиться вокруг себя так, будто я вот-вот зачахну! И учти – ни слова папе!

– Но, дорогая!.. – воскликнул он в немалом удивлении. – Уж не собираешься ли ты держать это от него в секрете?

– Именно это я и собираюсь делать, пока у меня есть такая возможность. Я и тебе бы не рассказала, если бы не была вынуждена, потому что сейчас еще ранний срок и нелепо похваляться тем, из чего в конечном итоге, возможно, ничего не выйдет. Ведь ты, Адам, не знаешь папу, как я, так что, будь любезен, сделай, как я тебя прошу! Стоит ему только узнать, что я в положении, и он в очередной раз разовьет бурную деятельность, будет пылинки с меня сдувать, уже не говоря о том, что приведет половину лондонских докторов, чтобы свести меня с ума! Если не веришь, спроси Марту! Она скажет тебе то же самое. И еще: мне будет лучше, если меня не будут так холить и лелеять!

– А, так Марта знает? – спросил он с немалым облегчением.

– Ну конечно она знает! А теперь, если ты мне нальешь еще каплю своего снадобья, я снова буду свежей как огурчик, и мы пойдем обратно досматривать зрелище. И не думай, что я упаду в обморок или что-нибудь в этом роде, потому что этого не случится – обещаю тебе!

Он был вынужден, хотя и с немалым беспокойством, поддержать ее намерения. Они присоединились к остальной компании как раз вовремя, чтобы увидеть царскую процессию и узнать, что даже присутствие в экипаже короля Пруссии не удержало некоторых людей из толпы: они освистали принца-регента. Если отсутствие Линтонов и было замечено, все сделали вид, будто ничего особенного не произошло. Зрелище близилось к концу, и все помыслы обратились к обильным закускам.

Адам не сводил внимательного взгляда с Дженни, но она, хотя и ничего не ела, кроме кусочка каплуна и двух ложек желе, не проявляла никаких признаков того, что ее снова одолевают неприятные ощущения. Однако у него оставался страх, что празднества окажутся для нее слишком тяжелым испытанием, и, хотя Адам продолжал беседовать с гостями, он попутно пытался принять решение: как поступить, если ей вдруг станет плохо.

Только когда он помог ей выбраться из экипажа на Гросвенор-стрит, в его сознании снова всплыл разговор с Джулией, но даже и тогда он не завладел всецело его мыслями. Это не забывалось, как ссадина, причиняющая постоянную боль, едва до нее дотронешься, но беременность Дженни заставляла думать более о ней, потому что она была его женой и он отвечал за ее спокойствие и благополучие.

Поэтому он смутился от сознания, что должным образом не отреагировал на ее заявление, не испытал восторга, которого она ждала от него. Хотя она тут же попыталась скрыть это обычно прозаичным поведением, ему показалось, что он заметил выражение досады на ее лице. Он сожалел, но, как ни старался, не мог вызвать у себя более пылких чувств, чем отстраненное понимание того, что появление наследника, который будет носить его имя, желательно. Он больше беспокоился за Дженни, которая явно испытывала массу неудобств. Она никогда не затрагивала этой темы, на расспросы отвечала, что прекрасно себя чувствует, и ему, привыкшему, что Вдовствующая постоянно требует к себе сочувствия по поводу самых пустячных хворей, подобный стоицизм представлялся гораздо более достойным восхищения и необычным, чем был на самом деле. Он хотел, чтобы ее проконсультировал доктор, но она не соглашалась.

– Если ты имеешь в виду, что мне следует послать за доктором Рэнглером, – а это единственный доктор, с которым я знакома, – то я не стану этого делать! Во-первых, он по-старушечьи суетлив, а во-вторых, не пройдет и часа, как он расскажет папе, потому что, не сделав этого, будет опасаться за свою жизнь. А если ты имеешь в виду, что мне следует обратиться к акушеру, то я всегда успею это сделать, потому что он не даст мне лучшего совета, чем Марта, и, скорее всего, скажет то же, что и она. Так что просто забудь об этом, дорогой, или ты вынудишь меня пожалеть, что я вообще тебе рассказала!

– Ты слишком многого у меня просишь. Разве мне не отведена в этом хоть маленькая роль? Она внезапно хмыкнула:

– Конечно! Но ты уже сыграл ее, а уж остальное – моя забота!

– Дженни, ну разве можно так неделикатно вгонять меня в краску?

– Да, но… А, так ты еще и смеешься надо мной! Вот что, Адам, предоставь мне самой о себе позаботиться! Обещаю тебе, я сделаю все, как полагается.

– Но ты уверена, что делаешь все так, как полагается? Все эти гулянья по городу с Лидией!.. Скажи мне правду: не лучше ли будет отправить ее обратно в Бат? В конце концов, она уже увидела всех знаменитостей.

– Да, представляю, чем ты меня заставишь заниматься! – возразила она. – Целый день валяться па диване с этой гнусной нюхательной солью в руке – подарком миссис Кворли-Бикс!

– Вовсе нет! Но я действительно думаю, не увезти ли тебя из города на то время, пока ты чувствуешь себя так скверно. Возможно, в Челтенхем, или в Уэртинг, или в…

– Ах вот как?! – перебила она. – Ну конечно, я очень вам признательна, милорд, но у меня не лежит душа ни к одному из подобных мест! Что это взбрело тебе в голову, когда уже разосланы открытки с приглашением на наше собственное собрание и на вечеринку в Карлтон-Хаус, не говоря уже о благодарственном молебне в соборе Святого Павла?..

– Боже правый, ведь мы не поедем туда, правда? – воскликнул он.

– Нет, мы поедем, если Броу сумеет достать для нас билеты, что, как он говорит, ему сделать очень просто через милорда Адверсейна. Ну-ну, не строй такую постную физиономию, Адам! Мне хочется поехать не меньше Лидии! А насчет того, чтобы отправить ее обратно в Бат до большого представления в парках, то я даже слышать об этом не хочу! А как же поднятие на воздушном шаре в Зеленом парке и Трафальгарская битва, которая произойдет утром на Серпентайне[20] , не говоря уже о храме Согласия и Китайской пагоде и бог знает о чем еще! Да у нее бы просто сердце разорвалось, если бы пришлось это пропустить!

– Дженни, если ты воображаешь, будто я настолько уступчив, что позволю тебе погубить себя, разгуливая по паркам, осматривая собрание безделиц…

– О нет, это будете делать вы, милорд! – сказала она, неожиданно хмыкнув. – Или, скорее всего, Броу. Я увижу все, что мне захочется, из кареты, уж это-то я вам обещаю! – Поколебавшись, она сказала:

– Лидия уедет обратно в Бат, как только все это закончится, а я была бы рада, если бы ты увез меня в Фонтли. Чтобы… чтобы остаться там – я это хочу сказать.

– Конечно, я отвезу тебя туда, – ответил он. – И в Холькхем тоже, если ты почувствуешь, что у тебя есть на это силы. Не думаю, что тебе понравится Линкольншир в зимние месяцы, так что…

– Если я дам тебе слово не вмешиваться… не менять ничего – как если бы я была гостем?

Он пристально посмотрел на нее, настолько потрясенный этой сбивчивой речью, что какое-то время не знал, что ответить. Он был бы рад сбежать в Фонтли от этой удушливой роскоши дома Линтонов, но он никогда не признавался самому себе, что не хочет видеть, как Дженни там обоснуется. Тем не менее это было правдой, и она это знала; робкие интонации в ее голосе, когда она произносила свою просьбу, и взгляд, который был красноречивее всяких слов, что она боится отказа, устыдили его больше, чем любой высказанный упрек. И он с ужасом подумал: «Я беру все и не даю взамен ничего» .

– Я знаю, ты не хочешь, чтобы я была там, но я не стану тебе докучать, – просто сказала она.

Он взял себя в руки, с усилием придав своему голосу беспечность, которой совсем не ощущал в этот момент:

– Ты что, опять пытаешься отплатить мне за то, что я над тобой подсмеивался? Ну а если я скажу тебе, что конечно же не нуждаюсь в тебе и считаю, что мне будет без тебя гораздо спокойнее? Бледный у тебя тогда будет вид, да?

Она улыбнулась, но очень неуверенно, пытаясь за этой улыбкой скрыть истинные чувства.

– Но ведь тебе спокойнее со мной, разве нет?

– Нет, ничуть! А теперь шутки в сторону, давай серьезно, Дженни! Ты действительно этого хочешь? И говоришь это не потому, что считаешь: «Хочу, и все тут»?

– О нет! – воскликнула она, и ее лицо просветлело. – Я хочу этого больше всего! Ведь ты знаешь, как мне понравилось жить в Рашли!

– То было весной, и в Гемпшире. А вот понравятся ли тебя топи в зимнюю пору – это другой вопрос. Ну а если нет, обязательно скажи мне об этом, а также если тебе все наскучит вдруг до слез, а я боюсь, что такое может случиться. Когда состоится это дурацкое большое представление?

– Первого августа.

– Августа? Моя милая девочка, мы окажемся в самой гуще…

– Простых горожан? – подсказала она, когда он внезапно умолк.

Легкий румянец выдал его, но он быстро пришел в себя:

– Это бы еще куда ни шло! Шутов и скоморохов! А твой отец знает об этой твоей затее?

Ее глаза лукаво сощурились от внезапной улыбки.

– Это ловкий ход, – сказала она, приведя его тем самым в замешательство. – Господи, ты думаешь, я не знаю, что у тебя на языке вертелось «простые горожане»? Да, папа знает, и он нисколько не намерен возражать. Но если тебе не нравится, что Лидия поедет…

– Мне не нравится, что ты выбиваешься из сил ради того, чтобы доставить удовольствие Лидии, – возразил он.

– Не выбиваюсь, поверь!

– Посмотрим, что на этот счет скажет Марта. Однако мисс Пинхой, когда он посоветовался с ней, устроила ему жестокий разнос, дав понять, что его забота направлена не туда, куда следует, и что любая попытка начать сдувать пылинки с Дженни получит решительный отпор.

– Мы еще насытимся этим по горло, когда хозяин узнает, – сказала она мрачно. – Предоставьте моим заботам мисс Дженни, милорд!

Он был бы рад так поступить, но считал, что этот секрет не утаишь надолго от мистера Шоли. Мало что ускользало от проницательных глаз отца Дженни, и стоит ему только заметить, что дочь выглядит больной, как он непременно станет докапываться до причины этого.

Но глаза мистера Шоли были затуманены видом чужого великолепия, и он, хотя и замечал, что Дженни выглядит не лучшим образом, лишь порекомендовал ей не изматывать себя, разъезжая повсюду.

– Не хватало еще, моя девочка, чтобы ты выбилась из сил до приема в Карлтон-Хаус, – сказал он.

Мистер Шоли не мог и помыслить об этом торжестве без радостного потираний рук; как и всякий раз, навещая дочь, он не мог побороть искушение взять в руки пригласительную открытку и упиваться ею, часто зачитывая вслух.

– Подумать только, как я был близок к тому, чтобы сказать милорду Оверсли, что вы мне совершенно не подходите! – сказал он как-то Адаму в порыве откровенности. – О, даже маркиз не смог бы вести себя лучше с Дженни! Да, это был поистине великий день для меня, когда я увидел, как она выезжает, чтобы быть представленной ко двору, ко, в конце концов, именно об этом я и договаривался. Но это!.. Лорду Чемберлену вверено его королевским величеством пригласить вас и Дженни на званый вечер удостоиться чести встретиться с ее величеством королевой! Не стану скрывать, что никогда и не мечтал о подобном шике, милорд!

Адам, который начинал привыкать к откровенным высказываниям тестя, засмеялся, но тут же открестился от ответственности:

– Это вовсе не моя заслуга, сэр! Мы обязаны приглашением моему отцу, который, видите ли, был одним из друзей принца. Надеюсь, Дженни там понравится.

– Понравится! Даю голову на отсечение, ей понравится! Да, а мне, могу вам сказать, понравится услышать об этом все и думать, как горда была бы ее мать, если бы дожила и увидела исполнение своей мечты.

– Возможно, она видит, – предположил Адам.

– Ну, мне хотелось бы так думать, – признался мистер Шоли, – но нельзя сказать наверняка.

– Так-то оно так, однако вы напомнили мне, что у меня с вами отдельный разговор, сэр. Дженни говорит мне, что вы не собираетесь идти на наш прием.

– Нет, не собираюсь, и я ей устроил хорошую взбучку за то, что она отправила мне пригласительную открытку, хотя, считаю, это очень любезно с вашей стороны – пригласить меня! Хорошо бы я смотрелся, втираясь в компанию важных персон! И ехать с вами в собор Святого Павла я тоже не собираюсь, так что, сэр, не будем больше об этом! – Он утробно рассмеялся. – Слышали бы вы, как она рассказывала мне, что получит билеты от милорда Адверсейна! Отца Броу – как она называла его, будто привыкла к этому с пеленок!

Адам, будучи слегка заинтригован, оставил это без ответа, вновь обратившись к теме предстоящего раута. Но мистер Шоли оставался непоколебим перед всеми уговорами зятя, сказав с обезоруживающей прямотой, что если милорд начнет проталкивать его на свои приемы, то вскоре обнаружит, что его обширные знакомства пошли на убыль.

Вскоре стало очевидным, что хотя мистер Шоли не будет присутствовать на приеме, но имеет твердое намерение сделать свое присутствие на нем ощутимым, настолько жгучий интерес проявил он к приготовлениям и настолько был уверен, что прием этот должен превзойти своим великолепием все прочие, устраиваемые в этом сезоне.

– Заказывайте все самое лучшее! – уговаривал он дочь. – Не бойтесь, раскошеливаться буду я! Вам понадобится дюжина лакеев – я пришлю своих людей. И не беспокойтесь насчет шампанского, потому что я позабочусь об этом, и, ручаюсь, вы не услышите никаких жалоб от своих гостей!

– Спасибо, мы очень вам признательны, сэр, но я уже об этом позаботился, – сказал Адам, стараясь говорить сердечно, но это ему явно не вполне удавалось.

– Тогда, бьюсь об заклад, вы выбросили деньги на ветер, милорд! – раздраженно ответил мистер Шоли. – Бестолковость – вот как это называется, не в обиду вам будет сказано! Вы могли бы понимать, что я могу купить это дешевле и лучшего качества, чем вы!

Наткнувшись на препятствие здесь, он сделал заход с другой стороны, предлагая добавить к серебру Линтонов свою внушительную коллекцию тарелок, чтобы, как он объяснил, вид был побогаче. После этого предложения Адам вышел из комнаты, даже не извинившись, настолько был взбешен последним предложением.

Он отправился в свою библиотеку, там Дженни и нашла его через какое-то время. Он посмотрел на нее отрешенным взглядом, но резко проговорил:

– Дженни, я вовсе не хочу обидеть твоего отца, но буду тебе весьма признателен, если ты растолкуешь ему, что мне не нужны ни его лакеи, ни его тарелки, и, позволю себе заметить, я не желаю, чтобы он оплачивал мои расходы!

Она спокойно, как ни в чем не бывало, ответила:

– Как будто я этого не знала! Но зачем ты сердишься? Только держи язык за зубами, прошу, дорогой, и предоставь мне все уладить с папой – уверяю тебя, у меня получится! Не будет сделано ничего такого, что тебе не понравилось бы, и мне не больше твоего хочется, чтобы он освобождал нас от расходов. Это я и пришла тебе сказать, потому что видела, как папа просто довел тебя до белого каления.

Смягчившись, он сказал:

– Надеюсь, ему это не удалось!

– Ну конечно, не удалось, но это не важно. Он из тех, кому нравится делать одолжения. Я объяснила ему, как обстоят дела, так что ты можешь не беспокоиться.

– Мне вовсе не так спокойно, – признался он. – Считаю, что должен извиниться перед ним за то, что вел себя так бестактно и грубо.

– Вовсе нет! Я не говорю, что он разделяет твои чувства, но ты нравишься ему ничуть не меньше из-за того, что не желаешь висеть у него на шее. Не думай больше об этом!

Если он и не мог последовать этому совету, то по крайней мере старался скрыть от Дженни, что последующая деятельность мистера Шоли внушила ему еще большее беспокойство. Мистер Шоли, которому не позволили устроить прием дочери на должной высоте, сосредоточил свое внимание на ее внешности. Поражение, которое он потерпел от леди Нассингтон, все еще терзало ему душу, и теперь вся его энергия была направлена на задачу сделать из Дженни то, что он называл высшим шиком и что, с содроганием и не без тревоги думал Адам, превратит ее в ходячую рекламу ювелирной лавки. Он так никогда и не узнал, каким образом ей удалось отговорить отца от покупки для нее тиары с рубинами и алмазами, которая ему приглянулась; и, поскольку мистер Шоли согласился со всеми предложениями относительно украшений, в вечер приема Адам был приятно удивлен тем открытием, что на жене было всего лишь тонкое ожерелье, одобренное леди Нассингтон, алмазная эгретка, которую он сам подарил ей на свадьбу, одно кольцо и всего два из ее многочисленных браслетов.

Была еще одна деталь, которой он был обязан своей сестре. Просматривая в журнале странички моды, Лидия вдруг воскликнула:

– Дженни, тебе бы это пошло!

Поглядев поверх ее плеча на изображение тонкой гибкой женщины в бальном платье из белого атласа с голубой мантильей до колен, Дженни прямодушно сказала:

– Нет, не пошло бы. Глупенькая, оно сделало бы меня еще шире и меньше ростом, чем я есть на самом деле!

– Да нет же, я не о платье! – сказала Лидия. – Прическа! Видишь, никаких завитков, никакой укладки, которая, по-моему, страшна, как траурная вуаль мамы! Так что, если ты сделаешь такую прическу, уверена, это тебе пойдет и придаст шарм своеобразия, потому что, как говорит моя тетя Брайдстоу, это самой важное в женщине, если, конечно, тебе не выпало счастье родиться красавицей.

Дженни с большим сомнением глядела на эскиз. Почти гладкие волосы тоненькой леди производили очень странное впечатление на того, кто привык к эффекту, производимому папильотками и горячими щипцами.

– Я буду выглядеть безвкусно, – решила она.

– Да ты только попробуй! – уговаривала Лидия. – Знаешь, тебе перед приемом должны помыть и заново слегка завить волосы; так вот, когда Марта их помоет, давай я их уложу! Я часто делала это Шарлотте, и даже мама признает, что у меня получается лучше, чем у мисс Пулсток. А если тебе не понравится, то тогда уже опять Марта займется твоими волосами.

Дженни не без опасений поддалась на уговоры. Но когда умелые пальчики Лидии выполнили работу и Дженни рассмотрела свое отражение в зеркале, то не была разочарована. После долгого созерцания она сказала:

– Это кажется странным, что у меня нет завитков над ушами, но нельзя отрицать: мое лицо выглядит не таким широким – правда?

– Именно! – сказала Лидия. – Больше не делай эти свои пучки завитков, а всегда укладывай волосы гладко по бокам и вплетай их в диадему наверху. А ты, Марта, перестань фыркать! Не видишь разве, как хорошо выглядит ее светлость?

– Это никуда не годится, мисс, – упрямо заявила мисс Пинхой. – Завитки – это красота, и ничто не заставит меня думать по-другому! А что скажет его светлость, когда увидит то, что вы сделали с головой ее светлости, я просто не знаю!

– О, надеюсь, он не подумает, что я выставила себя на посмешище! – сказала Дженни с опаской. – Ну а если ему не понравится, тебе придется снова меня завить, только и всего.

– Через десять минут щипцы нагреются, миледи, – мрачно пообещала Марта.

Но они не пригодились, так как Адам, посмотрев удивленно и оценив новую прическу, с радостью одобрил изменения к лучшему.

– Тебе это очень идет, Дженни! – сказал он. – Вот увидишь, с тебя начнется новая мода!

– Это Лидия мне сделала. Тебе нравится? Пожалуйста, скажи правду!

– Да, нравится. По-квакерски, но элегантно. Ты выглядишь очаровательно!

Она не поверила в его откровенность, но тем не менее комплимент ей был приятен, и такое испытание, как прием примерно шестидесяти – семидесяти гостей из высшего общества, уже показалось ей менее страшным. Всем оставшимся сомнениям тут же положила конец леди Нассингтон, которая, окинув Дженни придирчивым взглядом, вынесла вердикт:

– Очень хорошо! Ты начинаешь походить на светскую даму!

Хотя и не вошедшее в число самых модных вечеринок сезона, первое собрание Линтонов прошло весьма удачно. Мистер Шоли, конечно, назвал бы его убогим мероприятием, но Дженни, предупрежденная леди Нассингтон, не подала гостям никаких экстравагантных угощений и не дала никакого повода недоброжелателям заклеймить ее прием как претенциозный. Она сделала ставку на великолепные закуски, поскольку, как мудро заметила Лидия, гости, которых покормили на славу, редко жалуются, что скучно провели вечер.

Еще одно обстоятельство способствовало тому, чтобы прием удался: было о чем поговорить, поскольку принцесса Шарлотта вновь дала пищу для сплетен, сбежав из Уорвик-Хаус в резиденцию своей матери в Коннот-Плейс. Все соглашались, что в ее бегстве повинен регент. Кажется, не приходилось сомневаться, что он винил ближайшее окружение принцессы в разрыве помолвки и соответственно воспользовался своим отцовским правом, чтобы уволить ее приближенных и набрать новых фрейлин. Никто не мог осуждать его за это, но все считали, что такое поведение – нагрянуть в Уорвик-Хаус в шесть часов вечера и тут же, на месте, произвести эти грандиозные перемены – должно было вызвать протест у вспыльчивой девушки. Очевидно, так оно и случилось, и каким бы прискорбным ни было это происшествие, оно стало даром Божьим для хозяйки, опасавшейся увидеть, как ее гости подавляют зевки, перед тем как улизнуть на другие, более веселые, приемы. Леди Линтон угодила в яблочко, поскольку отправила пригласительную открытку мисс Мерсер Элфинстоун, а мисс Мерсер Элфинстоун была не только близкой подругой принцессы, она даже находилась в Уорвик-Хаус, когда происходили эти волнующие события, и была одной из нескольких особ, которых регент в течение вечера посылал к дочери, убеждая ее вернуться домой. Присутствие мисс Мерсер Элфинстоун сделало прием более престижным. Все хотели знать, действительно ли принцесса и ее мать не пустили к себе канцлера Элдона; действительно ли герцога Йоркского и епископа Солсберийского заставили томиться в ожидании, пока принцесса предавалась размышлениям в гостиной с советчиками ее матери; увезли ли ее обратно к отцу силой или она последовала рекомендациям Броуэма и своего дяди Суссекса. И чем все это закончится?..

Мисс Мерсер Элфинстоун не могла удовлетворить любопытство гостей на этот счет, но через несколько дней стало известно, что принцесса удалилась в Кранборн-Лодж, небольшой домик в Виндзорском парке, где жила примерно в тех же условиях, которые считались подходящими для государственного преступника.

– Что же, очень сожалею, что все это случилось перед празднеством в Карлтон-Хаус, – сказала Дженни, – потому что это означает, что я не увижу ее, а я на это надеялась.

– Почему ты сожалеешь? – спросила Лидия удивленно.

– Ну, она однажды станет королевой, ведь так? Поэтому само собой разумеется, что каждый хотел бы ее увидеть на своем приеме.

Как она и ожидала, на сей раз ей было отказано в этом удовольствии, но празднество было столь великолепным, что, вместо того чтобы сожалеть об отсутствии принцессы, Дженни начисто об этом в какой-то момент забыла.

Прием устроили в честь герцога Веллингтона, чей мраморный бюст был помещен в часовню, воздвигнутую в конце крытой галереи, ведущей из огромной многоугольной комнаты, которую Нэш выстроил в саду специально по такому случаю. Дженни была несколько разочарована, увидев из всего Карлтон-Хаус лишь Большой зал с его потолком и желтыми порфировыми колоннами, но это разочарование было забыто, когда она прошла по вестибюлю в многоугольную комнату, задрапированную белым муслином, с бесчисленными зеркалами, отражавшими свет сотен свечей. Она ахнула при виде этого зрелища и сказала Адаму, что в жизни не видала такой красоты.

В половине одиннадцатого королевская свита вошла в комнату, регент возглавлял процессию, держа под руку пожилую королеву; и после обильного ужина принцесса. Мэри открыла бал с герцогом Девонширским в качестве кавалера. Поскольку ей было около сорока лет, а ему – всего лишь двадцать четыре, их могли бы счесть негармоничной парой, но только непочтительный человек позволил бы себе подобное замечание. Принцесса Мэри считалась красавицей Семейства, и традиция описывать ее как замечательно привлекательную девушку была слишком давней, чтобы так легко от нее отказаться.

Было чуть больше четырех, когда уехала королева. После этого Адам увез Дженни, заметив, когда их экипаж проезжал под колоннадой:

– Бедная моя, ты, должно бить, смертельно устала!

– А ты, наверное, еще больше, чем я. У тебя болит нога?

– Господи, да! Она дьявольски болела последние два часа. Пустяки, для меня это всегда наказание – слишком долго стоять. Больше всего боялся, что ты в любую минуту можешь упасть в обморок, духота была невыносимая, правда?

– Лорд Рекхилл говорит, что регент боится сквозняков. Поэтому сначала думала, что упаду в обморок, но вскоре ничего, притерпелась. Ах, Адам, ты не представляешь, как много людей со мной разговаривало, а если посчитать тех, кто кланялся и улыбался… ей-богу, ничего подобного со мной никогда не было! Мне не верилось, что это я, Дженни Шоли, спрашиваю «Как поживаете?» у всех этих важных персон!

– Я рад, что тебе понравилось. – Это было все, что ему пришло в голову.

Ее радость, как и следовало ожидать, была ничтожной по сравнению с радостью, испытываемой мистером Шоли. Он с восторженным интересом слушал рассказ дочери о празднестве, одобрительно кивая, когда она перечисляла всех именитых гостей, с которыми обменялась любезностями, потирая колени и бросая фразы:

«Вот это здорово!» и «Подумать только, до какого дня я дожил!».

Присутствия мистера Шоли в таком настроении было достаточно, чтобы выкурить Адама из комнаты. Его более непосредственная сестра, возможно, беззлобно повеселилась бы над этой демонстрацией торжествующей вульгарности; Броу, присутствовавший при этом, был даже в состоянии глядеть на мистера Шоли, снисходительно подмигивая, но долго это продолжаться не могло – не вынес и он.

Не прошло и недели, как в настроении Адама наступил резкий перелом, когда, войдя однажды в гостиную, он застал мистера Шоли, демонстрировавшего Дженни великолепную вазу китайского фарфора, которую он приобрел в тот же день.

– О, до чего красиво! – невольно воскликнул Адам. Мистер Шоли обратил к нему сияющее лицо:

– Ведь так? Ведь правда?

– Это эпоха Канси, Адам, – сообщила ему Дженни. – Искусство китайского фарфора достигло тогда своей вершины.

– Понятия не имею, но охотно верю! Никогда не видел ничего более красивого!

– Она вам нравится, милорд?

– Еще бы, сэр!

Мистер Шоли какое-то время любовно ее разглядывал, а потом передал Адаму:

– Тогда возьмите ее! Она – ваша!

– Боже мой, нет, сэр!

– Нет, я серьезно! Вы окажете мне честь!

– Окажу честь, приняв от вас такое сокровище? Достопочтенный мистер Шоли, я не могу!

– Не нужно так говорить! – взмолился мистер Шоли. – Возьмите ее, и я буду знать, что действительно вам угодил, и это доставит мне большее удовольствие, чем если бы я поставил ее в один из своих шкафов, потому что я уже и не надеялся на такое. Вы не ездите в экипаже, который я заказал специально для вас, и не…

С горящими щеками Адам перебил его:

– Я… я нашел экипаж своего отца, почти новый!.. Мне стало жаль… и я решил…

– Да ладно, не нужно краснеть! В основном наши с вами вкусы не совпадают. Господи, неужели вы думали, что я этого не заметил? Нет, нет, может быть, я простой человек, но никто еще не называл Джонатана Шоли трепачом!

– Уж конечно я не называл! – сказал Адам, стараясь скрыть свое смущение. – А насчет того, что мне не по душе ваши подарки, сэр, спросите Дженни: разве не восторгался я столиком для бритья, который вы поставили в моей комнате?

– Такой пустяк! Возьмите вазу, милорд, и это будет кое-что!

– Благодарю вас. Я не могу устоять – хотя знаю, что должен! – сказал Адам, получая от него вазу и бережно держа ее в руках. – Вы слишком добры ко мне, но не думайте, что я не оценю этого сокровища по достоинству. Вы подарили моему дому фамильную ценность!

– Ну, – сказал мистер Шоли; очень обрадованный, – конечно, я не ждал от вас этих слов, но не отрицаю, что это хорошая вещь, такую еще поискать надо – да и куплена не за спасибо!

Дженни сказала деловитым тоном, ни в коей мере не выдававшим испытываемого ею облегчения:

– Да, а где ты поставишь вазу, Адам? Ее следует хранить под замком, но она не будет хорошо смотреться среди фарфора боу, а мне не хочется убирать его из шкафа, потому что он принадлежит твоей семье, не говоря уже о том, что очень красив.

– Не ломай над этим голову, дорогая! Я знаю, где ее поставить. – Адам медленно поворачивал вазу. – Какое великолепие, сэр! Как вы можете расстаться с ней? Да, Дженни, она не будет хорошо смотреться среди фарфора боу! Она будет стоять отдельно, в библиотеке Фонтли, в стенном проеме, ныне занимаемом очень уродливым бюстом одного из моих предков. – Он поставил вазу на стол, сказав при этом:

– Когда вы приедете навестить нас, сэр, то скажете, одобряете ли мой вкус и правильно ли я выбрал место…

– Нет, я не хотел бы, чтобы она заняла место вашего предка! – , сказал мистер Шоли. – Так не годится!

– Мой предок может переместиться в галерею. На него я не хочу смотреть, а на это произведение искусства – хочу. По обе стороны проема есть ниши, сэр, и… Да, впрочем, вы сами увидите!

– О, не торопите события, милорд! – увещевал его мистер Шоли. – Это еще совсем не решенное дело, буду ли я навещать вас за городом, в Фонтли.

– Вы ошибаетесь, сэр. Я знаю, что вы не любите деревню, однако вам придется смириться.

– Ну, – сказал мистер Шоли, весьма польщенный, – я не отрицаю, что мне хотелось бы взглянуть на это ваше Фонтли, но я с самого начала говорил вам, что не стану навязываться, – этому не бывать!

– Надеюсь, вы еще передумаете, сэр. Если вы этого не сделаете, мне придется вас похитить. Я вас честно предупредил!

Внушительная фигура мистера Шоли заколыхалась от смеха.

– Да, скажу я вам, молодой человек… милорд, непросто вам будет это сделать!

– И напрасно скажете – как я часто вам говорил! Мне это раз плюнуть: я для этой цели нанял бы шайку головорезов. Так что будет вам бахвалиться, сэр!

Мистер Шоли счел это отличной шуткой; но лишь когда его заверили, что, приехав в Фонтли, он не застанет в доме полным-полно великосветских друзей своего зятя, удалось получить его согласие на эту затею.

– Вот тебе раз – мне приходится просить и умолять собственного отца приехать ко, мне в гости! – саркастически заметила Дженни. – А ведь я прекрасно знаю, что ты не колебался бы ни минуты, если бы с нами поехала Лидия!

Мистер Шоли от души посмеялся над этим выпадом. Он отрицал обвинение в свой адрес, однако признался: ему очень жаль, что Лидия не останется на попечении своего брата. С его мнением согласились оба, но ни Адам, ни Дженни не могли считать правильным удерживать ее вдали от Вдовствующей. Письма, в которых она писала, что считает минуты, пока ей не вернули ее любимую младшенькую, становились все более жалостливыми.

И вот когда празднество в парках закончилось, Лидия с сожалением отправилась обратно в Бат, увозя с собой массу ярких воспоминаний и возродившиеся с новой силой мечты о театре. Одного визита в «Друри-Лейн»[21] было достаточно, чтобы зажечь ее. Она сидела, словно завороженная, на постановке «Гамлета», приоткрыв рот от восторга и не сводя широко распахнутых глаз с новой звезды, возникшей на театральном небосклоне. Она была настолько зачарована, что с начала до конца едва вымолвила слово; а когда вышла из этого оцепенения, то молила, чтобы ее увезли домой до начала фарса, поскольку ей было невыносимо слушать кого-либо из актеров после того, как ее настолько очаровал Кин. Последующие посещения (на два из которых она уговорила мистера Шоли) с целью посмотреть на Кина в «Отелло» и «Ричарде» укрепили ее в первоначальном мнении о его гениальности, принеся ей одно расстройство, поскольку она приехала в Лондон слишком поздно, чтобы увидеть его в «Шейлоке» , роли, с которой он брал приступом театралов города в своем первом лондонском сезоне. В начальном запале энтузиазма она не могла представить большего блаженства, чем играть вместе с ним, и основательно встревожила Дженни, строя разные планы для достижения этой цели. Они немало шокировали и мистера Шоли, который умолял ее не говорить таких глупостей и едва не спровоцировал ссору, сказав, что не понимает, что есть такого в этом жалком маленьком заморыше Кине, чтобы город сходил по нему с ума.

Адам с серьезностью вникал в планы своей сестры и больше, нежели Дженни и мистер Шоли, преуспел в том, чтобы постараться убедить ее: из этого ничего не выйдет. Он не тратил сил на бесполезные споры, а предположил, что навряд ли Кин сочтет даму на полголовы выше его идеальной сценической партнершей. Эти небрежно оброненные слова возымели действие: Лидия стала задумчивой. А когда исполненному сочувствия старшему брату пришло в голову, что актриса, блиставшая в комедии, не сможет в полной мере раскрыть свой талант, выступая с тем, кто прославился исполнением великих трагических ролей, она была буквально сражена меткостью этого наблюдения. И хотя было бы все-таки преувеличением сказать, что она больше не лелеяла мечты о театре, Адам, когда посадил ее вместе со служанкой в почтовый экипаж до Бата, был более или менее уверен, что она не уложит наповал их любящую родительницу, открыв ей свои планы.

Глава 16

Два дня спустя Линтоны покинули Лондон, держа путь в Фонтли, не спеша и с величайшим комфортом. К немалому облегчению Дженни, Адам проявлял никакой склонности осуществлять любую свою экономию, и доставил ее в Линкольншир со всей той роскошью, к которой она привыкла.

Несмотря на некоторое недомогание, путешествие это стало для нее самым приятным из всех, что она совершила в обществе Адама. Их предыдущие поездки происходили, когда они были настолько мало знакомы, что, заключенные вместе на несколько часов, держались скованно, не зная, хочет ли другой разговаривать или хранить молчание; и каждый старался не наскучить и не выглядеть скучающим. Этой неловкости более не существовало между ними; и, хотя они не говорили ни о чем, уводившем слишком далеко от поверхностного обсуждения банальных тем, беседа велась с непринужденностью близких людей. Иногда они погружались в доброжелательное молчание, не чувствуя себя вынужденными искать новую тему для беседы.

В Фонтли Дженни с радостью провела праздно несколько дней. Она даже призналась, что немного устала, но заверила Адама, что сельская тишь – это, все, что ей теперь нужно, чтобы поправить здоровье. Он считал, хотя и не высказывал этого, вслух, что не пройдет много времени, прежде чем она захочет вернуться в Лондон, потому что, сколько бы дел он ни нашел в Фонтли для себя, он не представлял, чем здесь будет заниматься она.

Но Дженни, бродя по беспорядочно спланированному когда-то дому, заглядывая в покрытые вековой пылью комнаты, обнаруживая по углам забытые сокровища, знала, что тут сделать предстоит многое. Эта работа была ей по душе, но она так мучительно боялась обидеть Адама, что передвинуть стул на другое место и то едва осмеливалась. Когда они вошли под монастырские своды, Адам сказал:

– Наверное, ты захочешь произвести здесь перемены. Знаешь, моя мать не слишком интересуется домашними делами – она вовсе не такая отличная хозяйка, как ты, Дженни! Дауэс все тебе тут покажет, а ты должна делать то, что считаешь правильным, если хочешь.

Она не сказала: «Я всего лишь гостья в этом доме» , но подумала это, потому что он произнес эту речь достаточно высокопарно, чтобы выдать, что она заранее отрепетирована. Это было продиктовано учтивостью; она оценила ее великодушие, но, если бы он не разрешил ей вмешиваться, она бы не так боялась.

Шарлотта, приезжавшая из поместья Мембери, не помогла Дженни почувствовать себя более непринужденно. Она приехала, исполненная добрых намерений, но когда вошла под своды родной обители, не удержалась и бросила тревожный взгляд на Большой зал, что не прошло незамеченным для Дженни. Шарлотта не видела дома Линтонов с тех пор, как на него обрушилась тяжелая длань мистера Шоли, но знала все про обивку в полоску, сфинксов и крокодильи ножки и боялась обнаружить, что Фонтли уже превратили в нечто больше напоминающее музей Буллока, нежели сельское поместье. С облегчением от того, что не обнаружила никаких перемен в зале, она прошла с Дженни вверх по лестнице, в Малую гостиную, сказав, беря ее под руку:

– Дорогая Дженни, позволь поблагодарить тебя за то, что ты была так добра к Лидии! Знаешь, она написала мне одно из своих взбалмошных писем, напичканное рассказами о ее деяниях! Четыре страницы! Ламберт в своей шутливой манере сказал: он рад тому, что Адам оплачивает ее письма, а иначе мы бы разорились, получая их!

– Ну, не стоит меня благодарить, ведь ничто не доставляло мне и половины такого удовольствия, как ее, общество, – ответила Дженни. – Я могу только сказать тебе, что ужасно по ней скучаю.

– О, я рада! Конечно, я считаю, что она должна нравиться всем, потому что она прелестная девушка, помимо того, что Ламберт называет ее веселой хохотушкой!

Тем временем они подошли к Малой гостиной, в которой Шарлотта сразу же заметила перемены. Она воскликнула:

– О, ты убрала инкрустированный столик для шитья!

Это была всего лишь констатация, заставившая, однако, Дженни оправдываться.

– Я лишь переставила его в библиотеку, – с напряжением в голосе сказала она. – Адам разрешил мне это сделать.

– Да, конечно! Я не имела в виду… просто показалось странным не увидеть его там, где он всегда стоял! Но я знаю, что многим людям не нравится инкрустация по дереву, – моя кузина Августа терпеть ее не может!

– Мне она очень нравится, – ответила Дженни. – Это как раз то, что мне нужно для моих шелков и ниток, так что в этой комнате он стоял без дела. Знаешь, вечерами Адам любит сидеть в библиотеке. Мы снова возобновили наши чтения, – он читал мне, когда мы жили в Рашли, – вот я и переставила столик, чтобы вышивание было у меня под рукой.

– О да! Как удобно! Помню, я подумала, как красиво ты вышиваешь, когда мы с мамой навестили вас на Рассел-сквер и так восхищались твоим рукоделием. Мне просто стало стыдно за себя, и маме, конечно, шитье никогда, не давалось.

Дженни не раз спрашивала себя, чем Вдовствующая занималась в Фонтли. Осмотр дома создал у нее самое невысокое мнение о свекрови: ей не давалось не только шитье, но и домашнее хозяйство. Она рассказывала Дженни, что вынуждена смириться с тем, как дом приходит в упадок, ветшает; но на ее месте Дженни прихватила бы стежками первую же прореху в парчовом занавесе, а если бы прислуга в доме сократилась настолько, что не имела возможности поддерживать лоск мебели, она скорее сама бы взялась за это дело, чем дала дереву потемнеть, а ручкам – покрыться налетом. Она подумала, что Фонтли пострадало от нерадивой хозяйки не меньше, чем от расточительного хозяина. Вдовствующая отремонтировала бы его с великолепным вкусом, но ей не хватало умения Дженни подметить потершуюся полировку стола или неподметенный угол, ее слуги стали неопрятными, и даже миссис Дауэс, экономка, находила, что легче стенать вместе с хозяйкой о необходимости дополнительных лакеев и горничных, чем заставлять работать оставшихся слуг. Дженни относилась к миссис Дауэс с презрением. Она пыталась скрывать это, но совершенно не умела лицемерить, и ее прямой язык выдавал ее. Когда каждое проявление нерадивости оправдывалось нехваткой рабочих рук, она становилась все более и более немногословной и наконец потеряла терпение, когда миссис Дауэс однажды сказала ей:

– В прежние времена, миледи, у нас всегда был мажордом и камердинер, и дела обстояли иначе.

– Ну что же, будем надеяться, что это так! – сказала Дженни. – Хотя не понимаю, какое отношение мажордом имеет к поддержанию порядка постельного белья! – Она увидела, что экономка на миг оцепенела, и добавила в попытке примирения:

– Я вижу, что слуг нужно больше, и поговорю об этом с его светлостью.

Но рана была нанесена. С тех пор миссис Дауэс держалась с ледяной вежливостью. Однажды Дженни обнаружила в одном из многочисленных шкафов обеденный сервиз и, осматривая его, воскликнула:

– Боже правый, почему им никогда не пользуются, а только тем бристольским, в котором каждая тарелка со щербинами? Пожалуйста, распорядитесь, чтобы его достали и помыли! Он такой изящный!

– Это, фарфор краун-дерби[22] , миледи, – высокомерно ответила миссис Дауэс.

– Без сомнения это он, да еще с узором шантильи. Сервиз полный? Мы будем пользоваться им взамен других.

– Конечно, госпожа, – сказала миссис Дауэс, потупив взгляд и чопорно сложив руки. – Если это желание его светлости, чтобы лучшим фарфором пользовались каждый день, я немедленно распоряжусь, чтобы его достали.

Дженни парировала колкий ответ:

– Думаю, его светлость не отличит один сервиз от другого, но мы посмотрим!

Она задала Адаму этот вопрос, когда они сидели за обедом:

– Я обнаружила в шкафу прелестнейший фарфор краун-дерби с французским узором в виде веточек. Миссис Дауэс, похоже, считает, что им не следует пользоваться, но вы не будете против, если мы все-таки им воспользуемся, милорд?

– Я? – спросил он, вскидывая брови. – Конечно не стану!

– Вот и я подумала, что не станешь – или даже не заметишь этого! – сказала Дженни, внезапно улыбнувшись.

Он хорошо понял, почему ему был задан этот вопрос. Зная, что эти его слова разнесутся по дому, он сказал:

– Наверное, не заметил бы. В любом случае, моя дорогая, мне нечего сказать по этому поводу, – поскольку я хочу, чтобы ты поступала так, как считаешь целесообразным. Ты – хозяйка Фонтли; я не стану спорить с тобой по поводу любых изменений, которые тебе захочется сделать.

Позже он спросил ее, не предпочла бы она другую экономку на месте миссис Дауэс. Она сразу же сказала:

– Нет, нет! Пожалуйста, не думай… Я знаю, что она всегда была здесь, и не собиралась…

– Постарайся не ссориться со слугами! – сказал он. – Мне бы очень не хотелось увольнять кого-нибудь из стариков: видишь ли, Дауэс знала Фонтли еще до моего появления на свет!

– О нет, нет! Я совсем не имела в виду… Просто… они так меня презирают! – выпалила она вдруг.

– Они не будут этого делать, когда узнают тебя получше. – После некоторых колебаний он деликатно добавил:

– Не разговаривай с ними грубо, Дженни! Большинство из них – мои старые добрые друзья!

– Я не умею разговаривать со слугами, – призналась она. – Ты умеешь – но мне не пристало тебя копировать. Я постараюсь ладить с ними, но меня действительно злит, когда… Впрочем, не важно! А повар – тоже твой старый друг?

Этот неожиданный вопрос рассмешил его.

– Я не знал, что ты когда-нибудь останавливала взгляд на поваре!

– Скорее всего, нет, потому что он работает здесь всего с год. Так вот, я говорила тебе, что не буду ни во что вмешиваться, но этот человек ничего не смыслит в своем деле, Адам, и мне невыносимо видеть, как ты ковыряешься в своей еде – хотя конечно же я тебя не виню! Так что, если ты согласен, мы пошлем за Шолесом, и тогда, может быть, тебе снова станут нравиться обеды в Фонтли.

– Признаюсь, это было бы приятно, но насколько обученного во Франции повара прельстят здешние старомодные кухни? Сомневаюсь, что он поедет в деревню, Дженни.

– Он приедет довольно быстро, когда узнает, что это будет означать лишних двадцать фунтов прибавки к его жалованью, – язвительно сказала Дженни. – А что касается кухонь, то, если ты не желаешь ничего в них менять, Шолес приведет их в надлежащий вид; но если бы ты установил хорошую закрытую жаровню, вроде той, которая стоит у нас в доме, то обнаружил бы, что это приносит экономию. Эти огромные открытые плиты сжигают столько топлива!..

– Вот как? Пожалуй, ты права: нам следовало бы завести другую жаровню еще много лет назад. Заказывай что хочешь! Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо. Я найму еще несколько слуг, но пусть это тебя не беспокоит, потому что, когда дом Линтонов закрыт, я самый удачливый человек на свете.

Миссис Дауэс восприняла весть об этих грядущих переменах с двойственным чувством. Когда ее спросили, какую из имеющихся в продаже закрытых жаровен она считает лучшей, та предпочла не высказывать никакого мнения, будучи, как она сказала, незнакомой ни с одной из них. Но это была не правда. В поместье Мембери, у ее дорогой мисс Шарлотты, стояла закрытая жаровня; она видела ее и мечтала о такой, и даже лелеяла надежду, что богатая жена его светлости поставит ее в Фонтли. Менее благосклонно она смотрела на то, чтобы выписать надменного городского повара, но немного смягчилась, когда Дженни сказала:

– Если мы ничего не предпримем в этом направлении, его светлость станет худым, как щепка! Вы ведь наверняка не хуже, моего знаете, что хотя он никогда и не жалуется и вроде бы не замечает, что ему подают на стол, но у него очень тонкий – если не сказать придирчивый! – вкус, и если мясо приготовлено не так, как он любит, то он съест его не более, чем нужно, чтобы поддерживать жизнь.

Предположение, что его светлость может зачахнуть от недоедания, возымело мгновенное действие. Миссис Дауэс смилостивилась до того, что согласилась: его светлость всегда приходилось уговаривать пообедать. Дженни поинтересовалась заодно, какой оптовый магазин поставил парчу, покрывавшую некоторые кресла.

– Потому что, если я смогу найти такую же, мне хотелось бы обить их заново, – сказала она. – Не меняя их, а сделав такими же, как раньше. Его светлость не хочет, чтобы что-то в Фонтли было по-другому, и я тоже – ни за что на свете. Так вот, я не собираюсь полностью перетряхивать этот дом, но то, что истрепалось в клочья, нужно подновить!

Миссис Дауэс сказала, что она не уверена, но, возможно, сумеет вспомнить название магазина; и, чтобы не возникало даже мысли, что над ней одержали верх, положила конец разговору, сказав, что сожалеет о том, что вторая горничная дала мисс Пинхой повод для жалоб, а также что мисс не сочла нужным затронуть с ней эту тему – «а ведь я немедленно бы все уладила, миледи» .

Надменная мисс Пулсток пришлась не по нраву всей прислуге, но ее важный вид свидетельствовал о том, что она в высшей степени уважаемая горничная. Десяти минут, проведенных в обществе мисс Пинхой, оказалось достаточно, чтобы ее коллеги поняли: она вовсе не та высокомерная особа, которую настоящая великосветская дама наняла бы в качестве личной служанки. Ее грубость тут же привела ее к столкновению с миссис Дауэс, и уже казалось, что долгая вражда неминуема, когда ненароком брошенное слово открыло миссис Дауэс, что мисс Пинхой родом из ее собственного графства. Дотошные расспросы выявили тот факт, что мисс Пинхой появилась на свет в Черч-Стреттон, менее чем в семи милях от родины миссис Дауэс. С этого момента наступила оттепель: мисс Пинхой признала, что дочь преуспевающего фермера выше ее по социальному положению, а миссис Дауэс, как только это было установлено, включила мисс Пинхой в крут своих приближенных. Две дамы не относились друг к другу, с безоговорочным одобрением, но вскоре они явили миру прочный единый фронт и за едой, в помещении для слуг, каждый раз изводили Дюнстера и Кинвера воспоминаниями о старинных местнических распрях, скрупулезно прослеживая запутанные генеалогические линии. Прошло не так много времени, и мисс Пинхой поведала нечто интересное, побудившее миссис Дауэс терпимее относиться к своей хозяйке. Многое простилось бы Дженни, подари она Фонтли наследника, но миссис Дауэс не торопилась с окончательными выводами, совсем не уверенная на сей счет. На ее взгляд, болезненно переносимая беременность предвещала рождение дочери, появление на свет которой продемонстрирует, насколько вульгарная супруга милорда недостойна своего положения. На самом же деле, несмотря на то что Дженни энергично занималась делами, самочувствие ее было далеко от идеального. Она даже отказалась от недели в Холькхеме. Адам не стал настаивать и поехал один, чтобы пообщаться с фермерами разного калибра, собиравшимися в Холькхеме в этом сезоне, и как можно больше узнать из бесед с ними.

В его отсутствие установили новую жаровню; надежные обивщики, вызванные из Линкольна, приступили к работе над чехлами для кресел, и вся прислуга была вовлечена в энергичную деятельность, штопала, мастерила, чистила и драила.

Шарлотта, навестившая свою свояченицу, чтобы той не было одиноко, пока Адам в отъезде, изумленно воскликнула:

. – Дженни! Боже правый, насколько все иначе стало выглядеть! Знаешь, я с трудом узнаю доброе старое Фонтли!

– О нет! – умоляюще сказала Дженни. – Не говори так! Не по-другому, Шарлотта! Мне стоило стольких трудов!.. Ты смотришь на новые занавески, но ведь они в точности того же цвета, что были старые, которые совсем обтрепались! Я имею в виду, такого же цвета, какого они были, пока не вылиняли. Ты, наверное, уже забыла, но я, когда распорола швы, увидела, что это был за цвет, и сумела подобрать точно такой же бархат.

– Ну конечно же! – поспешно проговорила Шарлотта. – Дорогая сестра, я вовсе не имела в виду ничего плохого! Какая ты умница! И вся мебель так и сверкает, а от ручки на том сундуке просто глаза слепит! Я подумала было, что он новый!

В своем стремлении убедить Дженни, что испытывает лишь восторг, она слишком уж рьяно расхваливала каждое улучшение до тех пор, пока Дженни не спросила упавшим голосом:

– Тебе не нравится, да?

– Нет, нет, мне все нравится! Мы все так сокрушались, что бедный папа не в состоянии поддерживать дом в надлежащем виде. Я знаю, он был удручающе обветшалым. Просто поначалу это кажется немного странным. Какая я глупая! Ты будешь надо мной смеяться, потому что я скучаю о полумраке и о вылинявших занавесках, но человек так привыкает ко всему!.. Понимаешь, мы так любили его, что нам дорога даже его ветхость!

– Я этого не понимаю, – сказала Дженни. – Ты не хочешь, чтобы Фонтли поддерживали в надлежащем состоянии? По моему разумению, так его любить нельзя. – Она торопливо добавила:

– Прости меня! Мне не нужно было высказываться так открыто.

– О нет! Конечно, ты совершенно права! Вот Адам обрадуется, когда увидит все, что ты сделала!

Но Дженни подумала, что муж вряд ли обрадуется; и, вспоминая, как однажды Лидия высказала надежду, что Фонтли не изменится никогда, спрашивала себя, поймет ли она когда-нибудь Деверилей?

Но Адам, приехав домой, не разразился восторженными восклицаниями и не отшатнулся в испуге. После утомительного путешествия он добрался до Фонтли на несколько часов позднее, чем предполагал. Было больше десяти, уже зажгли свечи, а на высоких готических окнах задернули занавеси. Он вернулся усталым и раздраженным чередой неудач; ему было невдомек, что с лепного потолка исчезли пятна от свечной копоти или что натертая воском мебель сияла. Он лишь подумал, что никогда еще его дом не выглядел таким уютным и красивым.

Его пухлая, невзрачная женушка, сойдя по лестнице ему навстречу, ступала по залу своим твердым шагом. Она не была ни красивой, ни грациозной, она даже несколько не соответствовала столь пышному великолепию; но вот чудеса – с ней было бесконечно уютно. Она улыбнулась ему и безмятежно сказала:

– Как славно! Ты как раз к ужину! Его для удобства подадут в Голубой гостиной.

Он говорил ей, что вернется домой к обеду, который по деревенской привычке подавался в шесть. Ему пришло в голову, что, как бы долго он ни заставлял ее ждать, она никогда не говорила: «Как ты поздно!» или «Отчего ты так задержался?» . Он обнял ее одной рукой, поцеловал в щеку.

– Дорогая, я так раскаиваюсь! Но ты совершенно права, что не устраиваешь мне нагоняя, в этом нет моей вины! Вначале сломанная чека, а потом одно из колес пошло вкривь! Ужасное путешествие!

– Ах, какая досада! А я-то думала, что ты всего-навсего отложил свой отъезд, потому что в Холькхеме тебе подвернулось что-то приятное! Да, это очень скверно, все, что случилось, но Бог с ним! Ужин подадут, как только ты будешь готов.

– Это займет пять минут. – Он обнял ее и снова поцеловал, на этот раз в плотно сжатые губы. – Ты так добра ко мне, Дженни! Не нужно мне попустительствовать, а не то я стану просто невыносим!

Ее щеки запылали; она хрипло сказала:

– Для меня – никогда. А теперь, позволь, Кинвер снимет с тебя ботинки и даст тебе домашние туфли, только не старайся разодеваться! Вот чем особенно хороша жизнь в деревне: можно не бояться, что в столь поздний час к тебе нагрянут гости!

Он поймал ее на слове, появившись вскоре в халате с застежками из тесьмы и поглядывая на нее с озорным блеском в глазах. Она хмыкнула и сказала:

– Ну, по крайней мере, теперь тебе будет удобно! Как ты съездил в Холькхем? Веселая была вечеринка?

– Очень, но, думаю, ты была права, что отказалась. Уйма народу, и все разговоры – о сельском хозяйстве. Надеюсь, обсуждения пошли мне на пользу, но я чувствовал себя таким невежественным, как будто впервые пошел в школу! Расскажи мне про себя! Как ты себя чувствуешь?

– О, я совершенно здорова! – заявила она. – Шарлотта была так добра, что навестила меня, и доктор Тилфордтоже, и, насколько я понимаю, сделал это по вашему распоряжению, милорд! Он – разумный человек и говорит, что не нужно себя нежить.

– Он мог бы не тратить силы понапрасну! Как называется это великолепное блюдо из цыпленка? Итальянский салат, да? Отсюда я заключаю, что к нам вернулся Шолес – и слава Богу! Твою новую жаровню привезли? Очень хлопотно было произвести замену?

– Не труднее, чем я ожидала, – ответила она. – Заодно нам вычистили трубы, побелили стены и потолок, так что ты с трудом узнаешь свою закопченную старую кухню.

Она тут же пожалела о своих словах, но Адам лишь сказал:

– Не представляю, как вы готовили обеды, пока все это происходило!

– О, очень просто! – сказала она, не открывая ему, с его мужским невежеством, что эти три ужасных дня прислуга перебивалась чем придется. Вместо этого она попросила его описать стрижку овец.

Вообще, он старался не докучать ей разговорами о сельском хозяйстве, но в голове его столько всего накопилось, что стрижка подвела его к рассказу об экспериментальной ферме мистера Кока. Она слушала, наблюдая за ним и думая о том, что он говорил больше себе самому, чем ей. Когда он завел речь о стойловом откорме, о переводе овец на турнепс, об утроении поголовья скота с помощью удобрений почвы, о шортгорнской породе и о Северных Девонах, она знала, что на уме у него не угодья мистера Кока, а свои собственные. Адам сидел, обхватив ножку своего бокала и разглядывая осадок в нем, отвечал на ее вопросы довольно рассеянно до тех пор, пока она не спросила, применяет ли мистер Кок рядовую сеялку Талла. Тут он быстро вскинул взгляд, удивленный и веселый одновременно, и ответил:

– Он делал это годами – но что ты знаешь о сеялке Талла?

– Только то, что я прочла. Она делает ямку в почве, высаживает семя, ну и закапывает его, да? Она применяется здесь?

– Пока нет. Где ты прочла об этом, Дженни?

– В одной из твоих книг. Я заглядывала в них и старалась понемногу учиться.

– Бедная девочка! До чего ты дошла! А я-то думал, что ты привезла из Лондона полную коробку книг!

– О, я привезла! Но «Мэнсфилд-парк»[23] – пока единственное, что мною прочитано. Я держала эту книгу при себе и принималась за нее, когда «Искусственные удобрения» и «Четырехпольная система» начинали надоедать. И должна признаться, Адам, они действительно надоели! Но эта сеялка, по-моему, превосходная машина, и, полагаю, тебе следует ее завести.

– Я собираюсь это сделать и побудить своих арендаторов последовать моему примеру – я надеюсь! А что касается удобрения, то мы используем колюшки.

– Колюшки?

– А также голубиный помет.

– О, ты смеешься надо мной! – воскликнула она.

– Нет. Колюшки – это лучшее из всех удобрений. Мы получаем его из Бостонской гавани по полпенни за куст. Утесник хорош для турнепса; а на пустынных нагорьях расстилают солому и сжигают ее.

– Боже правый! А я тут пыталась разобраться с известковой глиной и рапсовым жмыхом!

– Бедняжка Дженни! Для тебя будет утешением узнать, что этим мы тоже пользуемся? Зачем тебе набивать себе оскомину такими скучными вещами?

– Мне нравится разбираться в вещах, которые интересуют тебя. Домашняя ферма недостаточно большая, чтобы сделать из нее экспериментальную, да? Ты хочешь взять себе еще одну, как сделал мистер Кок? Я знаю, что некоторые здесь сдаются на короткое время.

– Очень многие, – сказал он. – Да, возможно, когда-нибудь я на это решусь, но вначале нужно сделать так много другого, что, боюсь, придется с этим повременить.

– Это очень дорого стоит – привести в порядок такое вот поместье? – решилась она спросить.

– Очень. Я смогу это сделать лишь постепенно.

– Думаю, что нет… – Она остановилась, – А потом, когда он вопросительно поднял брови, выпалила – Почему бы тебе не продать городской дом?

Едва только эти слова сорвались с ее уст, она тут же пожалела о них. Он ответил с безукоризненной любезностью, даже улыбнулся; но она понимала, что он отступил за столь смущавшие ее барьеры.

– Но ты же знаешь, почему я не продаю его, – сказал он. – Давай не будем ссориться из-за этого, Дженни!

– Не будем, – пробормотала она с потупленным взором и горящими щеками. – Просто, когда я думаю, как дорого тебе это обходится – содержать такой огромный дом – и как тебе нужны деньги здесь… Прости меня! Я не хотела тебя рассердить! – Он протянул к ней руку и, когда она вложила в нее свою, тепло ее сжал.

– Ты не рассердила меня. На свете нет людей щедрее, чем ты и твой отец. Убежден! Но постарайся меня понять! Я не неблагодарный, но не могу вечно быть в долгу. Я принял от твоего отца дом Линтонов; он держит все закладные на мои земли и ничего не требует от меня взамен. Я должен сам вернуть эти земли к процветанию, а если не сумею это сделать, то чем скорее Фонтли перейдет в более достойные руки, нежели мои, тем лучше! Ты можешь это понять?

– Да, – ответила она, и ничто в ее тоне не выдавало безысходной грусти в ее сердце. – Фонтли – твое, и ты не примешь никакой помощи от папы в чем-то имеющем к нему отношение. Или от меня.

Она попыталась убрать свою руку, пока говорила, но его пальцы крепко сомкнулись вокруг нее.

– Но если бы не твой отец, мне пришлось бы продать Фонтли, – сказал он. – А что касается…

– Ты хочешь вернуть ему деньги, да? – перебила она. Он поразился ее проницательности, но ответил почти сразу:

– Да, я действительно собираюсь это сделать, но твоя помощь моему дому – другое дело. Если ты предпочитаешь тратить свои деньги на новые занавески для Фонтли – да, я присмотрелся к ним, и они мне очень нравятся! – вместо всяких вещей, которые, я уверен, тебе хотелось купить, я благодарен, но я не собираюсь возвращать тебе деньги и вовсе не собираюсь благодарить тебя за отполированную мебель – что я тоже заметил! Лучшее, что пока я сделал для Фонтли, – это подарил ему такую прекрасную хозяйку; дом снова начинает приобретать должный вид. Ты, наверное, крутилась тут как белка в колесе, пока я был в Норфолке!

Она снова зарделась, но на этот раз от удовольствия.

– О, я так рада, что тебе не претит то, что я сделала! Я говорила тебе, что не стану вмешиваться, но подумала: ты, наверное, не будешь возражать, если я приведу некоторые вещи в порядок – не меняя их, а снова сделав такими, какими они были раньше! Вот только Шарлотта, приехав, сказала, что она едва узнала дом, и, хотя и уверяла меня, что ей это понравилось, я видела, что ей это не по душе, и от этого меня буквально бросило в дрожь!

– Шарлотта – дура! – сказал Адам, забыв, как страшился прежде увидеть, что заменили даже истрепанный коврик. Он сжал ее руку, прежде чем отпустить и встать из-за стола. – Пойдем в библиотеку! Там ты тоже повесила симпатичные новые занавески?

– Нет, нет, я к ней не притрагивалась! – торопливо сказала она. – Я думала, возможно, что, если ты не против, мы могли бы заказать новые занавески и в столовую, но в образцах узоров, которые мне до сих пор присылали, ни одна расцветка не похожа на ту, какой, как мне кажется, были старые.

– По-моему, они были какого-то горчичного цвета. – Он задумчиво наморщил лоб. – Пожалуйста, избавь меня от этой расцветки на сей раз! Я помню, они показались мне очень уродливыми еще тогда, когда моя мать впервые повесила их там. Дженни чуть не ахнула от равнодушного отмежевания сына от вкуса матери, которому она так ревностно стремилась следовать. Она заподозрила было, что муж сказал это лишь для ее ободрения, но, когда они дошли до библиотеки, он посмотрел на занавески и скорчил гримасу:

– Совсем выцвели! Странно, что я этого не замечал. Наверное, человек ко всему привыкает. Что мы повесим вместо них?

Сильно воспрянув духом, она показала ему образцы тканей. Ни один из тех, которые она считала самыми подходящими, не удостоился большего, чем сдержанное одобрение Адама, но когда он увидел кусочек красной парчи, то тут же сказал:

– Вот этот!

Она ожидала, что он выберет расцветку менее яркую, но когда он поднес парчу к тому углу, где стояла ваза эпохи Канси, то поняла и одобрила его выбор. Потом, зная, что это будет ему приятно, она сказала:

– Однако должна предупредить, милорд, счет вас не обрадует! Вы выбрали самую дорогую ткань из всех, которые мне прислали.

– О, правда? Но это единственное, что мне нравится! И какова же сумма?

– Около пятидесяти фунтов; я не могу сказать точно, пока не знаю, сколько ее пойдет на шторы.

– Просто ужасно! Но не кажется ли тебе, что еще ужаснее оскорбить мою вазу какой-нибудь дешевкой? Мы купим эту ткань. – Он отдал ей образцы, опустился в свое любимое кресло и, с довольным кряхтением вытянув ноги, сказал:

– До чего приятно снова оказаться дома! И не быть обязанным играть в вист или принимать участие в бессмысленной суете. Расскажи мне, что произошло за то время, пока я был в отъезде!

Глава 17

Три дня спустя в Фонтли приехала Джулия. Поместье лорда Оверсли располагалось к северу от Петерборо и, следовательно, на небольшом расстоянии от Фонтли. Джулия прискакала верхом, в сопровождении Рокхилла и двух своих друзей: мисс Килверли и ее брата, немногословного, спортивного вида молодого джентльмена, который напомнил Дженни Осберта, кузена Адама. Джулия объяснила, что визит был незапланированным.

– Мы отправились в Кройлендское аббатство, – сказала она. – Но когда Мэри – ты ведь помнишь Мэри, да? – узнала, как близко мы от Фонтли, то не успокоилась, пока не прискакала к вам гости!

Дженни, которая помнила мисс Килверли как одну из приятельниц Джулии, сказала, когда они здоровались за руку:

– Я вас очень хорошо помню! Как поживаете?

– Ужасно, что мы застали вас врасплох! – весело добавила Джулия. – Но я не сумела воспротивиться!

– Да и зачем? – ответила Дженни. – Я сейчас же пошлю за Линтоном; мы, знаете ли, добираем остатки урожая, и он помогает на одной из ферм.

– Помогает на ферме? – недоверчиво переспросила Джулия.

– Да, – сказала Дженни с едва заметной, сдержанной улыбкой. – Он тоже, как и фермеры, в халате, который не скажу чтобы был ему особенно к лицу. Но он находит в этом удовольствие! Я только что вернулась оттуда – относила ему полдник. Сливовый пирог и пиво – вот чем жнецы подкрепляются в этот час, но пиво не годится для его желудка: у него от пива разливается желчь. Ну вот, проходите все сюда и тоже отведайте полдник!

Когда Адам вернулся, он застал гостей в бывшей монастырской приемной, все еще сидящих за остатками легкой трапезы. Он приветствовал Джулию с непринужденностью старинного друга, но взгляд его, остановившись на ней, невольно потеплел. Она подала ему руку с улыбкой и грустью в глазах, но с шутливыми словами на устах:

– А твой халат, фермер Джайлс! Где он? Я разочарована!

– О, фермер снимает свой рабочий халат, когда принимает гостей! – ответил он, пожимая руку Рокхиллу. – Как поживаете? А?..

Приподнятая бровь мужа напомнила Дженни о ее обязанностях: она представила тех, кого еще не успела представить, и с удовлетворением отметила, как Адам вовлек в разговор довольно застенчивую молодую пару. Сама она не обладала талантом объединять в одну компанию разнородных людей, а поскольку Килверли побаивались Рокхилла, подозревая его в зубоскальстве всякий раз, когда тот томно изрекал очередное свое замечание, до приезда Адама они большей частью отмалчивались. Но через каких-то несколько минут они радостно болтали о дневной поездке; мисс Килверли присоединилась к восторгам Джулии по поводу красот Кройленда, а мистер Килверли заинтересовался рассказом Рокхилла о временах, в которые было основано аббатство.

Когда мисс Килверли выразила надежду, что ей позволят осмотреть Фонтли чуть поподробнее, Адам ответил:

– О, конечно! Но боюсь, вы будете разочарованы. Нам, знаете ли, не сравниться с Кройлендом.

– О!.. Такая прелестная арка! – возразила она. – А эта комната разве не очень древняя?

– Ну, ее всегда называли монастырской приемной, – признался Адам. – Считается, что часть внешней стены – древней постройки, но дом скорее эпохи Тюдоров[24] , чем средневековый.

– Не нужно из-за этого принижать его ценность! – сказала Джулия. – Я порой думала, что в нем встретились все эпохи, и фантазировала, что увижу монахов в галерее, которая прежде была дортуаром; даму в юбке с фижмами, исчезающую в дверном проеме, или кавалера в кружевах с падающими на лоб локонами, идущего передо мной по коридору.

– Например, Орландо Девериля? – проговорил Адам, глядя на нее с ласковым весельем – Ни один из моих более достойных предков не нравился тебе и вполовину того, как этот болван! Она поморщилась:

– Как ты можешь так говорить? Тебе следует им гордиться! – Она повернулась к своей подруге:

– Ты позже увидишь его потрет! Благороднейшее лицо, и с такими грустными глазами, будто он знал, что обречен! Я тебе рассказывала – это тот самый человек, который собрал войско и поскакал с ним на помощь королю!

– А затем был наголову разбит в первом же бою, – вставил Адам. – Из тех офицеров, мисс Килверли, что всегда героически подставляют себя под вражеский огонь. Мы как раз натерпелись под командой такого в прошлом году: очень отважный – а полководец никудышный.

Девушка не знала – смеяться ей или прийти в ужас, а Джулия рассердилась:

– Ты дурачишься, а мне не нравятся шутки на такую тему!

– А вот я, – сказала Дженни, подводя дискуссию к прозаической концовке, – к счастью, его не видела и рада этому, потому что мне бы не понравилось, если бы Фонтли кишело призраками, и наверняка мало кто из слуг остался бы здесь больше чем на неделю, если бы они вбили себе в голову, что за углом можно наткнуться на монаха. – И, уже вставая, она предложила:

– Если мы закончили, тогда идемте в галерею, хорошо?

Она кивнула Адаму, чтобы тот сопровождал компанию, и уже пошла было следом, но ее задержал Рокхилл.

– Вы тоже собираетесь идти? – спросил он. – Уверен, для вас это будет смертельная скука, как и для меня, прекрасно знакомого с древностями Фонтли. Пусть Линтон сердится на нас за непочтительность, давайте лучше прогуляемся по саду!

Она была слегка удивлена, но с готовностью согласилась. Пока они шли по сводчатому коридору к Большому залу, она спросила его, остановился ли он у Оверсли в Бекенхерсте.

– Нет, не у них, а совсем рядом, – ответил он. – Я навещаю родственников – дальних, но никогда не следует пренебрегать даже скучнейшими членами семьи, правда? Особенно когда они живут именно там, где ты больше всего хочешь находиться!

Она бросила на него быстрый взгляд и увидела, как его тонкие губы изогнулись в улыбке, вызывавшей настороженность у таких бесхитростных людей, как Килверли.

– Именно так! – сказал он, отвечая на ее вопросительный взгляд. – Вы очень разумны, леди Линтон, и вы совершенно правы в своем предположении.

– Я этого не знаю, – прямодушно ответила она. – Вы простите, если я говорю слишком открыто, милорд, но мне сдается, что вы ухаживаете за мисс Оверсли!

– Да, и это в моем-то возрасте! – проворковал он. – Я узнал, причем от больших знатоков, все считают, что меня одолел приступ галантности – боюсь, старческой.

– Ну, это вздор, не приходится удивляться, что никто не считает это чем-то большим, чем флирт, потому что между вами, должно быть, разница лет в двадцать, милорд!

– Несколько больше, – признался он, скривившись. – Но я не старик, уверяю вас, мэм!

– Да мне бы такое никогда в голову не пришло… – Впрочем, это не мое дело!

– Нет? Вы меня разочаровываете!

– Не понимаю почему, – ответила она, оправдываясь.

– Нет, нет, не лукавьте со, мной! Я убежден, что мы прекрасно друг друга поняли. Вы, естественно, были бы рады видеть мисс Оверсли замужем – и у меня есть твердое намерение оказать вам эту услугу!

Она помедлила у входа в розарий и хмуро посмотрела на него.

– Почему вы мне обо всем этом рассказываете? – спросила она.

– Ну, видите ли, вы мне нравитесь, леди Линтон, – ответил Рокхилл. – Вы снискали мое уважение и мою благодарность во время нашей первой-встречи. Неловкая, можно сказать, почти катастрофическая ситуация свелась тогда к банальной., благодаря вашему присутствию духа и тактичному поведению, столь же великодушному, сколь и умелому.

– Ах, пустяки! – сказала она небрежно и, зардевшись, прошла в сад с розами.

Он засмеялся и последовал за ней.

– Как вам будет угодно! Но позвольте мне быть благодарным – и вернуть свой долг, если хотите! Вы испытали некоторое смятение, когда увидели, кто приехал к вам в гости, не так ли? Полагаю, вы сочли меня совершеннейшим болваном, раз я дал себя втянуть в эту авантюрную поездку. Но я вовсе не болван. Наоборот, более или менее уверен, мэм, что ни вам, ни мне нечего бояться при виде того, как обхаживают друг друга при встрече наши возлюбленные.

– Вы очень странный человек! – воскликнула она. – Как вы можете хотеть жениться на Джулии, если знаете, что она любит Линтона? Ведь вы это знаете, правда?

– Ну конечно! Я был ее самым благожелательным наперсником, и совершенно искренне. Человек вспоминает свою собственную первую любовь с легким покалыванием и с такой безграничной благодарностью! Я не стану корить Джулию за ее прелестные ностальгические воспоминания и не буду настолько отвратительно вульгарен, чтобы внушать ей, что ее трогательный маленький роман был не более реален, чем сказочная история. Она не так часто будет им предаваться – только когда случится нечто, способное повергнуть ее в меланхолию! А потом она, бедняжка, совершенно забудет про свое мучительное открытие, что Линтон на самом деле имеет очень мало сходства с прекрасным принцем в ее воображении – создание, которое я нахожу слегка тошнотворным, – но, пожалуйста, не говорите ей о моих словах! Дженни улыбнулась и нервно сказала:

– О, Джулия ничего не знает о Линтоне! Я не понимаю ее – никогда не понимала! Конечно, я надеюсь, что, возможно, вы поймете, но мне всегда казалось, что она из тех, чье сердце с такой же легкостью надрывается из-за воробья, найденного мертвым в канаве, как оно надрывалось из-за Линтона. И не сомневаюсь, что она отойдет достаточно скоро, потому что считаю: она внушила себе, что любит Адама, так же как внушала мне, у меня на глазах, что у нее жар…

Она умолкла, плотно сжав губы, и после короткой паузы сменила тему.

Он не делал никаких попыток вернуть ее к прежней, а весело разговаривал о множестве других досужих предметов до тех пор, пока передвижение по саду не вывело их снова к дому. Они пошли на голоса, к развалинам часовни, где и обнаружили всех остальных. Джулия сидела на фрагменте обрушившейся Каменной кладки под своим легкомысленным зонтиком, чтобы защитить лицо от солнца, не сводя меланхолически-удивленного взгляда с Адама, который стоял в нескольких шагах от нее, беседуя с мистером Килверли. Мисс Килверли бродила по развалинам и время от времени отпускала оценивающие замечания, обнаружив кусочек собачьего зуба или поросшую лишайником надгробную плиту. Мистер Килверли, похоже, стал на удивление красноречив, и, когда Дженни и Рокхилл оказались в пределах слышимости, доносившиеся до них слова, такие, как «десять кумов на акр» , «улучшенный севооборот», дали им понять, что познания мистера Килверли не ограничивались лошадьми и собаками: он был еще и страстный агроном.

– Ах, бедняжка! – негромко воскликнул Рокхилл. – Сознайтесь, леди Линтон, что, видя эту картину, даже каменное сердце сожмется от сострадания!

Услышав приближающиеся шаги, Джулия повернула голову и улыбнулась. Ее улыбка всегда была прелестной, а сейчас она выражала истинное блаженство и совершенно очевидное облегчение. Ее мягкий взгляд был устремлен на лицо Рокхилла, пока он шел к ней, а когда протянул руку, она вложила в нее свою и поднялась, дав ему увести себя чуть в сторону. Когда они медленно прогуливались вокруг развалин и Рокхилл держал Джулию под руку, она, вздохнув, сказала:

– До чего красиво, правда? Эта груда камней навевает такие раздумья! Я однажды видела ее при лунном свете – такая спокойная, такая загадочная, безмолвно хранящая тайны прошлого! Как можно смотреть на эти руины и думать лишь о том, что это всего-навсего прекрасная площадка для игры в прятки?

Его глаза весело заблестели, но он ответил подобающим образом.

После горестной паузы она вздохнула:

– Так о них говорит Шарлотта, но я не ожидала услышать такое от Адама… – Она не закончила фразу и опять вздохнула, сказав вместо этого:

– Полагаю, будучи женатым на Дженни… Она такая прозаичная! Очень добрая и очень хорошая, конечно, но… ах, жаль, что она так изменила Адама! Раньше он никогда так не говорил!

– Возможно, – тактично предположил его светлость, – он просто хотел, чтобы молодой Килверли почувствовал себя непринужденнее.

– Да, возможно… Но называть Орландо Девериля болваном!..

– Это, – согласился его светлость, – было, конечно, очень нехорошо, но нужно помнить, что Линтон – человек военный и способен смотреть на поведение человека, которое нам кажется высшей степенью доблести, совсем другими глазами.

Они медленно шли, пока она обдумывала только что услышанное.

– Рокхилл! – внезапно сказала она. – Что такое кум?

– Полагаю, – ответил он осторожно, – что это какая-то единица измерения, но, прошу вас, не спрашивайте меня, какая именно, поскольку я не имею ни малейшего понятия!

– Думаю, это что-то связанное с пшеницей, – предположила она.

– Я совсем не удивлюсь, если вы окажетесь правы: оно звучит так, как будто имеет какое-то отношение к пшенице.

При этих словах она подняла взгляд на его лицо, глаза ее искрились от смеха.

– Ах, Рокхилл! Вы такой забавный – и мне так уютно с вами! Я уверена, что вы не можете не знать: у вас ведь тоже есть фермы, правда?

– Кажется, есть несколько, но, стыдно признаться, я никогда не утруждал себя управлением ими.

– У вас есть управляющий, как у папы, хотя папа все-таки немного и сам интересуется. Не так, как Адам! Помогать фермерам! Должен ли он так поступать? Это просто ужасно! Я думала, когда он женится на Дженни, у него будет огромное состояние.

Рокхилл улыбнулся тревоге, промелькнувшей на ее лице.

– Но это вовсе не ужасно, прелесть моя! Разве вы не слышали, как леди Линтон говорила: он находит в этом удовольствие? И я в этом не сомневаюсь – это у него в крови. Уверяю вас, на поля его приводит собственный выбор, а не необходимость. Кок из Норфолка делает то же самое, и, насколько я знаю, десятки других тоже.

Я готов держать пари: прежде чем Линтон станет намного старше, он встанет в ряды благородных фермеров – Расселы, Каппели, Рокингемы, Эгремонты. О, не глядите на меня с таким испугом! Это в высшей степени похвально, и к тому же настолько вошло в моду, что те из нас, кто считает это смертельной скукой, скоро обнаружат, что совершенно отстали от жизни.

– Уж я-то точно не считаю это скучным, – сказала Джулия. – Я люблю нашу ферму в Бекенхерсте и часто думаю, что мне нравилось бы быть фермерской женой, возиться с ягнятами, телятами и поросятами. Папа как-то раз подарил мне ягненка, я играла с ним, и это было милейшее создание!

– У вас будет маленькая вилла, – пообещал он.

– О!.. Нет, нет, пожалуйста, не говорите так! Вы же обещали! Кроме того, я знаю, что это бессмыслица: нельзя держать ферму, не имея дела с противными вещами вроде навоза, и урожаев, и балансирных плугов, и турнепса! Ах, Рокхилл, мне не так просто это забыть – направьте же мои мысли, мои привязанности в другое русло!

– Но я только молил об одном: чтобы мне позволили любить вас, прелесть моя.

– Какой вы славный! Нет, нет, это было бы очень дурно с моей стороны – видите ли, мне нечего вам дать.

– Совсем наоборот! Вы можете подарить мне свою красоту. Моему дому нужна хозяйка, а моим дочерям – добрая мать. Я боюсь, – произнес его. – светлость тоном глубокого уныния, – что они несчастливы на попечении своей бабушки. Замечательная женщина, но, пожалуй, слишком уж суровая.

– Ах, милые бедняжки, они просто из головы у меня не идут с тех пор, как вы мне рассказали о них… Но тише! К нам идет Дженни!

Маркиз, вполне удовлетворенный достигнутым прогрессом, послушно умолк и тут же отошел в сторону, чтобы поговорить с хозяйкой. Хотя каждая клеточка его существа сжималась от враждебности, Адам все-таки не мог испытывать неприязни к Рокхиллу. Рокхилл нажил множество врагов, но, когда старался понравиться, никто не мог быть более обаятельным. Перед Джулией он мог прикинуться несведущим в сельском хозяйстве, но с Адамом предпочел обнаружить знания, поразительно обширные для человека, чьи огромные доходы от аренды по большей части поступали из городских районов. Они немного прошлись вместе, обсуждая такие интересные для агронома темы, как хлебные законы, водоотводные каналы и откорм в стойлах; и, как бы скучно ни было Рокхиллу, он восхитительно это скрывал.

Вскоре настало время уезжать. У Джулии не было никакой возможности насладиться разговором с Адамом с глазу на глаз, лишь перед самым отъездом она оказалась наедине с ним на несколько минут и сказала:

– Тебе бы не хотелось, чтобы я приезжала? Ты был бы рад не видеть меня, да?

– Я не могу не радоваться, видясь с тобой. Но это правда – по мне, лучше бы ты не приезжала. Зачем нам встречаться, Джулия? Здесь, где я когда-то думал… – Он заставил себя замолчать. – Ты наверняка знаешь, что я не могу не испытывать боли!

– Я тоже, – сказала она печально.

– Тогда зачем?

– Я хотела видеть тебя, говорить с тобой. Мне так тревожно. Знаешь, я хожу потерянная с того ужасного дня в марте. Ты когда-нибудь оказывался в лабиринте? Ты не можешь найти выход, хотя пробуешь каждую дорожку; и тебя охватывает страх – хочешь позвать на помощь, но не делаешь этого, потону что ты уже взрослая девушка, а кричат только дети!

– Я не могу тебе помочь! – сказал он дрожащим голосом. – Любовь моя, любовь моя, не говори таких вещей! Не приезжай сюда! Было бы лучше, если бы мы не встречались, но уж коли нам приходится, пусть это будет только в Лондоне, когда мы с тобой окажемся на одном приеме! Быть вместе, как мы сейчас, – нет, нет, это не годится! Поверь мне, Джулия, нам обоим станет легче, если мы будем встречаться как можно реже! Это – пытка для нас обоих!

– Думаю, не должно быть так. Разве нельзя, чтобы между нами что-то осталось? Если бы твои чувства принадлежали кому-то другому, тогда другое дело, но ваш брак – по расчету! Ты сделал это, чтобы спасти Фонтли, она – чтобы добиться положения в обществе; между вами нет никакой любви. Дженни не может быть уязвлена чем-либо, происходящим между тобой и мной, Адам. Она знает, что ты меня любишь, – она всегда это знала! Разве она требует, чтобы между нами все закончилось, даже дружба? Это на нее не похоже! Она имеет то, о чем мечтала! Разве она требует, чтобы ты посвятил себя ей так, будто женился на ней по любви?

Прошло несколько мгновений, прежде чем он ответил.

– Нет, Дженни ничего от меня не требует.

– О, я знаю, что она не могла! Она вовсе не неразумна! Она также прозаична: исполнена здравого смысла, не слишком чувствительна – она сама бы тебе сказала!.. Но…

Он перебил ее:

– Да, она бы так сказала. Я не знаю, насколько это правда, но зато знаю, что ее можно больно уязвить. Ты говоришь, она всегда знала, что я люблю тебя. Я полагал, что она должна это знать, но она никогда не говорила со мной об этом и не подавала ни малейшего признака того, что она действительно об этом знает.

– Почему ее должно это беспокоить? Ты так много ей дал! Она не может отказать мне в дружбе с тобой! Ты думаешь о том, что скажут люди? Ну а если я выйду замуж? Тогда положение настолько изменится…

Он нервно засмеялся:

– Ох, Джулия, моя маленькая глупышка! Нет, я думал не о твоем положении, а о положении Дженни. Я не смог бы так ее оскорбить. Однажды она предложила мне полную свободу действий, но я знал, когда заключал наш договор, что женюсь на девушке, воспитанной в более строгих правилах, чем принято в нашем кругу.

– О да, да! Приличия – идол Дженни, но должны ли они стать и твоим идолом? Он какое-то время не отвечал, а потом сказал мягко:

– Ты знаешь, я очень многим обязан Дженни. Она все время старается угодить мне, себе – никогда. Наш брак не всегда простой для нас обоих, но она старается сделать его настоящим и ведет себя более великодушно, чем я. Так много ей дал!.. Ты слишком хорошо все понимаешь, чтобы так говорить, дорогая! "Мне нечего было дать ей, кроме титула, – и я порой задаюсь вопросом: придает ли она этому большее значение, чем ты?

– Конечно да! И я ее не виню, потому что знаю, что это должно для нее означать: при том, кем она была, так взлететь! Ты можешь считать это ничего не стоящей вещью, но как она-то может? Легко относиться равнодушно к тому, что ты всегда имел! Однажды она мне это сказала. Я не понимала – я была в таком горе, – но потом поняла. Она сказала, что не она первая и не она последняя, кто выходит замуж ради обретения положения в обществе.

– Вот как? Но положение не возместило бы ей унижения быть предметом жалости или насмешек в свете, потому что было видно, что я по-прежнему люблю тебя, Джулия.

– О нет, нет! Что людям до этого? Подумай об Эшкоттах! Все знают, что Эшкотт – более чем друг для миссис Порт, но никто…

– А так же очень вольно сплетничают, что леди Эшкотт нашла утешение, – перебил он. – Но что будет делать Дженни, если я пренебрегу ею? Она была рождена не в нашем кругу; у нее нет сонма друзей и родственников, как у тебя, как у леди Эшкотт; и она слишком застенчива, чтобы действовать самостоятельно. Мы заключили одностороннюю сделку: она – та, кто дает, а я – тот, кто берет, но я, по крайней мере, могу дать ей верность!

У Джулии перехватило дыхание от всхлипа.

– Я не собираюсь… и не хочу… я не стала бы причинять ей боль! Но мы были такими добрыми друзьями, Адам! Неужели мы не должны никогда встречаться и разговаривать, как прежде? Дженни не отказала бы нам в такой малой толике утешения!

– Это не стало бы утешением, Джулия. Ах, любовь моя, ну как ты не поймешь?..

– Я так по тебе скучаю, – грустно заключила она. – Разве наши встречи не стали бы маленьким утешением?

Он лишь покачал головой, а она, отвернувшись, сказала:

– Я и не знала, что мы станем совеем чужими друг другу. Наверное, я очень глупая.

Глава 18

К счастью Адама, благоустройство поместья отнимало у него все свободное от сна время, целиком Ж поглощая все мысли, и не оставалось и минуты на праздные размышления, как он их называл. Он не мог негодовать на Джулию из-за ее визита, потому что его сердце все еще тосковало по ней; но даже короткое присутствие в доме, куда он надеялся привести ее в качестве своей жены, разбередило все его уснувшие доселе чувства.

Когда уехали гости, он собрался с духом, поглядывая на Дженни и собираясь ей что-то сказать. Но она лишь понимающе кивнула:

– Конечно, приятно повидаться со старыми друзьями, но удивительно: как они нагрянули, зная, что человек так занят? Я собиралась провести день за разборкой кладовой, но сейчас уже поздно начинать, да и тебе нет смысла возвращаться на покос.

Никто из них больше не вспомнил вслух об этом визите.. Последующие дни приносили с собой новые заботы, иногда маленькие успехи, иногда досадные неудачи. Но всегда было чем заполнить день, – пусть даже и учить Дженни править двуколкой, которую она обнаружила в одном из каретных сараев, – а когда не находилось никаких активных занятий, можно было обдумывать планы на будущее, изыскивать пути и средства к добыванию денег; и к моменту приезда мистера Шоли в Фонтли, то есть к середине сентября, Адама так захватили дела поместья, что он почти не имел времени на раздумья о крушении своих надежд и о горе, связанном с утерей возлюбленной.

Мистер Шоли прибыл золотистым осенним днем, на два часа раньше назначенного срока. Ни Дженни, ни Адама не было дома – обстоятельство, взволновавшее его куда меньше, чем оно взволновало Дюнстера, которого вывели из равновесия повадки родителя миледи. Не успел он оправиться от первого потрясения, как обнаружил, что держит ананас, который мистер Шоли вручил ему вместе с рекомендацией положить его на блюдо в столовой, подальше от повара.

– Потому что нам, заметь, ни к чему, чтобы его искрошили на оладьи или положили в мороженое! – Затем он повернулся, чтобы поторопить своего лакея, длинноногого малого, который выбирался из повозки с поклажей в руках. – А ну-ка, пошевеливайся! – приказал он. Мистер Шоли схватил еще одну сумку и нагрузил Дюнстера. – Ну а это ты можешь отнести к повару, и чем скорее, тем лучше! Это – черепаха, и ты можешь сказать ему, чтобы он пожарил мясо с лопатки. Но учти, ее сперва нужно потушить пару минут, потом насадить на вертел для жаворонков, а потом уже обвалять в яйцах и сухарях, прежде чем он привяжет ее к вертелу для жарки!

Еще никто из гостей Фонтли не давал таких странных поручений Дюнстеру – черепаху в авоське отнести на кухню, – и он стоял, огорошенный, до тех пор, пока один из лакеев не взял ее осторожно у него из рук. Тут он наконец пришел в себя, чтобы сказать;

– Да, сэр!

– Повар также может сделать сутье из печенки, – добавил мистер Шоли. – Так, значит, ее светлости нет? Ну это ничего, я пройдусь по поместью, пока она не вернулась.

Собравшись с духом, Дюнстер сказал:

– Если вы соблаговолите пройти в Зеленый зал, я тотчас же пошлю за ее светлостью. Наверняка вы захотите подкрепиться после путешествия – Ну, от стаканчика мадеры я не откажусь, если таковая имеется в погребе его светлости, – добродушно ответил мистер Шоли. – Но посылать за ее светлостью нет надобности: она и так скоро вернется домой! Отведи-ка этого моего олуха в комнату для гостей, чтобы он мог распаковать вещи, пока я осмотрюсь тут. – Он обвел взглядом Большой зал и добавил:

– Насколько я понимаю, это старинная часть дома, и, я бы сказал, очень красивая, хотя мне самому совсем не по душе каменные полы, а если этот огромный камин дает дыма больше, чем тепла, то можете называть меня Джеком Адамсом!

Потом он отмахнулся от повторного предложения Дюнстера проводить его в Зеленый зал, сказав, что немного разомнет ноги, и тому ничего не оставалось, кроме как удалиться. Когда он вернулся в зал с мадерой, то застал мистера Шоли за осмотром лестницы. Мистер Шоли сказал, что это красивая резная вещь, но что он, будь его воля, не теряя времени, постелил бы на нее хороший толстый ковер.

– Просто удивительно, что никто из вас еще не свернул на ней себе шею, – заметил он, беря предложенную ему рюмку. – Более того, остается только надеяться, что я не сверну собственной. Спасибо! Не нужно оставлять графин: я, как и всякий, не прочь промочить горло, но неутолимой жаждой не страдаю. Впрочем, мадера очень сносная, так что можешь снова наполнить мой стакан, перед тем как уйдешь.

Допив свое вино и отпустив Дюнстера, мистер Шоли отправился на ознакомительную прогулку.

Его одолевали противоречивые чувства. Первый взгляд на бывший монастырь принес явное разочарование, потому что, хотя ему и говорили сведущие люди, что это очень старинное здание, им не удалось убедить его, что это не иначе как величавый особняк в стиле классицизма. То, как он расположен, также не произвело на него ошеломляющего впечатления. Из его окон не было никакого обзора, и окружающая местность ему не понравилась. Когда мистер Шоли вышел из своего экипажа, то заметил, что дом гораздо больше, чем он поначалу полагал, но не мог не задаться вопросом, почему все восторгаются столь беспорядочным нагромождением построек. Не было элегантного фасада, не было даже террасы, чтобы облагородить несимметричный передний фасад. К крыльцу вела одна-единственная истертая низкая ступенька, а зеленая дверь из дуба вызвала у него ощущение, что он входит в храм.

Однако Большой зал все-таки произвел впечатление на мистера Шоли. Эта был зал такого рода, что любому стало бы ясно: он принадлежит лорду. Два комплекта доспехов по обе стороны от камина; разное старинное оружие, развешенное на стенах, и герб Деверилей в центре каминной полки.

Рассмотрев эти украшения, он забрел в сводчатый коридор, который через анфиладу гостиных вел к Среднему залу, другой лестнице и библиотеке. Он остался невысокого мнения о гостиных: ни одна из них не была просторной, большинство обшито панелями, что делало их очень темными. Больше пришлась по нраву библиотека. Она стала бы просторнее и выше, была бы гораздо более сносным помещением, если бы тут постелили новый ковер и сменили потертую кожаную обивку кресел. Шоли был польщен, увидев на почетном месте вазу эпохи Канси. В шкафу она была бы конечно, целее, но уж очень хорошо смотрелась тут, в угловом проеме. Надо не забыть предупредить Дженни, чтобы она не позволяла слугам ее протирать.

К тому времени, когда вернулась дочь, мистер Шоли исследовал большую часть дома и пришел к выводу, что это форменный крольчатник, в котором слишком много неровных полов, плохо подогнанных окон, старых лестниц и комнат, слишком маленьких, чтобы ими пользоваться. Он отдал явное предпочтение современному крылу, но даже и оно его разочаровало, поскольку там он не обнаружил парадных покоев, а большая часть мебели была такой старомодной, что прямо-таки казалась рухлядью.

Когда приехала Дженни, он стоял на дорожке для экипажей, оглядывая сады Это было совсем некстати, потому что если бы она не увидела его, то проехала бы на конюшенный двор, и он не был бы уязвлен видом своей дочери, правящей убогой двуколкой без всякого конюха возле нее, обеспечивавшего бы ей защиту.

– Папа! Боже мой, ты давно здесь? – окликнула она отца – А меня не оказалось на месте, чтобы тебя встретить. Ты уж прости, но я никак не ожидала, что ты так рано приедешь – Она наклонилась, чтобы его поцеловать. – Я только отвезу двуколку во двор и сразу же вернусь.

– Я считаю, – сказал мистер Шоли недовольным голосом, – что тебе следует иметь конюха, который делал бы это за тебя, даже если ты не хочешь брать его с собой, как подобает! Вот уж не думал дожить до того дня, когда ты будешь разъезжать по деревне в ободранной старой двуколке, без слуги, – и вот на тебе! Более того, ты одета не так, как мне хотелось бы видеть; любой может принять тебя за фермерскую жену!

– Так ведь я и есть фермерская жена! – возразила она. – Ну не кипятись, папа! В деревне никто не одевается изящно. А насчет того, что я езжу одна… Если Адам не видит в этом вреда, то и ты, я уверена, не должен. Я только съездила посмотреть, как продвигается строительство новых коттеджей; дальше наших земель я никогда не заезжаю, честное слово!

– Слезай и скажи кому-нибудь из лакеев отвезти двуколку на конюшню! – велел родитель.

Чувствуя, что он не на шутку рассержен, она сочла за благо подчиниться. Потом взяла его под руку:

– Не сердись, папа! Как замечательно, что ты, наконец, здесь! Тебе понравилось Фонтли? Ты вообще-то ходил по дому?

– Это не то, чего я ожидал, – ответил он кисло – Вынужден признаться, что сейчас думал: оно гораздо менее красиво… Милорд так его расхваливал, что у меня сложилось впечатление, которое оказалось далеким от действительности У нее упало сердце, и к тому времени, когда он начал предлагать ей различные планы, как изменить тут все, соединить маленькие комнаты в одну, покрыть коврами большую лестницу, настелить новые полы в большинстве помещений и установить в большом количестве современные удобства, она пришла в такой испуг, что в сердцах выпалила.

– Папа! Если ты заговоришь о подобных вещах с Адамом, я тебе никогда этого не прощу!

– Хорошенькая манера разговаривать! – воскликнул он.

– Да, но ты не понимаешь! Адам так истово предан Фонтли! Для него это как святыня! И для всех Деверилей!

– Скажите на милость! Ладно, дочка, о вкусах не спорят, и конечно же у меня нет никакого желания наступать его светлости на любимую мозоль – хотя я думал, что если он так гордится своим домом, то захочет видеть, как его приведут в более современный вид!

– Поместье не должно быть современным, папа, – это исторический памятник!

– История очень хороша, когда она на своем месте, – высокопарно изрек мистер Шоли, обнаруживая широту взглядов. – Но я не понимаю, зачем она нужна кому-то в доме. Только не притворяйся, что это удобно! А когда дело доходит до того, чтобы иметь в своем саду развалины часовни с парой заплесневелых надгробий в придачу, – ну, одного этого достаточно, чтобы любого вогнать в тоску! На месте его светлости я бы избавился от них, а потом понастроил бы там добротных домов – это было бы разумно!

Все высказанное отцом не позволяло особенно надеяться на успех визита; он действительно ни в коей мере не был успешным, но не суровая критика дома и не предложения по его благоустройству стали тому виной. К облегчению Дженни, Адам отнесся ко всему этому без обиды. Мистер Шоли, к счастью, был бессилен осуществить какой-либо из этих планов, так что Адама они только забавляли, в том числе и предложение снести несколько арок и колоннад, пригласить специалиста по декоративному садоводству, чтобы наилучшим образом распланировать сады, запустить в парк стадо оленей… Мистер Шоли доказывал, что олени придадут Фонтли невероятный шик, но Адам был непоколебим:

– Если вы хотите подарить мне стадо, то пусть это будет стадо шортгорнов!

Но мистер Шоли не стал бы возиться со скотом. Он назвал Адама безудержным фантазером, что побудило Дженни воскликнуть;

– Да, а знаешь, чего мне хочется! Я разговаривала с Уикеном – он наш главный садовод, папа, – и мы пришли к выводу, что несколько ульев – это как раз то, чего нам здесь недостает. А что касается меня, я вовсе не хочу, чтобы приехал знаменитый специалист по садам и разворошил все на современный лад. И как раз тогда, когда я уже начала приводить в порядок сад с клумбами и заказала еще штамбовых роз, чтобы потом посадить их! Нет уж, спасибо!

– Ну да! – скептически заметил мистер Шоли. – Ковыряться в саду тебе в диковинку, моя девочка, но, ручаюсь, очень скоро тебе это надоест! Предоставь фермерство тем, кто учился этому делу, – вот тебе мой совет!

Он категорически не одобрял и сельскохозяйственную деятельность Адама, но не это превратило его визит в полнейшую катастрофу. Не прошло и дня, как он понял, что Дженни неважно выглядит, и был настолько склонен отнести это на счет положения в Фонтли, что она вынуждена была открыть ему всю правду.

Результат был печальным. Его первый восторг моментально сменился гневом, потому что, спросив, когда родится ребенок, и узнав, что это произойдет в марте, он быстро произвел вычисления в уме и недоверчиво спросил:

– Так ты уже три месяца в положении – и мне ни слова?!

Ни ей самой, ни Марте Пинхой не удалось смягчить гнев мистера Шоли; кому удалось унять его ярость и Обиду, так это Адаму, который сказал:

– У вас есть полное право гневаться, сэр. Надо было мне настоять на том, чтобы вам все рассказали, и моей матери тоже.

– А! – пробурчал мистер Шоли. – Так она тоже еще ничего не знает?

– Никто, кроме Марты и нашего здешнего доктора. Я и сам вряд ли был бы осведомлен, если бы не заметил, что Дженни неважно себя иногда чувствует, и буквально не заставил ее рассказать мне.

– Вот те раз! – ахнул мистер Шоли. – Какой дьявол в нее вселился? Скрытничать в таком деле?! Мог ли я когда-нибудь подумать, что Дженни станет вести себя с таким жеманством!

Адам улыбнулся на этот взрыв негодования и спокойно ответил:

– Думаю, ее нежелание говорить ни вам, ни мне было отчасти вызвано нелюбовью к тому, что она называет суматохой. А отчасти – стремлением избавить вас от беспокойства, которое, как она считала, вы бы испытывали. Знаете, она очень к вам привязана, сэр.

Этот дипломатический ход имел результат. Мистер Шоли какое-то время предавался размышлениям, пережевывая своими мощными челюстями.

– Отличный способ показать мне свою привязанность! – сказал он наконец с решимостью не сдаваться слишком легко. – Ее родной отец – последний, кто об этом услышал! – Он пару минут продолжал метать громы и молнии, но внезапно осекся:

– Думала, я буду волноваться, да? Ну что же, она не ошиблась! Даю голову на отсечение, я и в самом деле волнуюсь, милорд.

– Надеюсь, что у вас нет на это оснований, сэр. Наш здешний доктор уверяет меня, что нам нечего опасаться.

– Да кто он такой, этот ваш доктор, скажите на милость?! – опять взорвался мистер Шоли. – Я не допущу, чтобы Дженни осматривали эти деревенские костоправы! Крофт – вот кто ей нужен, и у нее будет Крофт, что бы вы ни говорили!

– Сейчас вы имеете надо мной явное преимущество, – сказал Адам чуть холодно. – Позвольте поинтересоваться, кто такой этот Крофт?

– Он – первоклассный акушер! Если бы я мог в свое время привести его к постели миссис Шоли, такого, каким он теперь является, возможно, она бы сейчас была со мной – да, и у меня был бы еще и сын, носящий мое имя!

– Но Дженни как раз и воспротивилась тому, чтобы к ней позвали именно такого человека и довели ее до помешательства! Если бы у меня были какие-то основания для тревоги, тогда другое дело – я бы, не раздумывая…

– У вас их нет, зато у меня есть! – перебил Адама мистер Шоли. – А если вы думаете, что можете помыкать мной, когда дело касается моей Дженни… – Он остановился, с немалым усилием сдержав себя.

Последовала лишь мгновенная пауза, прежде чем Адам, осознав, что эта вспышка вызвана тревогой за дочь, спокойно ответил:

– Нет, я так не думаю. Я, должно быть, неясно выразился, если вы могли предположить….

– Нет, я не это имел в виду! – небрежно бросил мистер Шоли. – Вы не могли бы обращаться со мной любезнее, будь даже я герцогом, и я прекрасно это понимаю! Дело в том, что я стал раздражительным, узнав то, что здесь происходит! Ну а теперь послушайте, молодой человек! Она очень похожа на свою мать, моя Дженни! У миссис Шоли три раза случались выкидыши – и лишь Господь знает, как это Дженни появилась на свет живой и здоровой! Сын – вот кого хотела миссис Шоли, ну и я тоже, хотя потом пожалел об этом! В конце концов она выходила весь срок, и это был сын, но он был мертворожденным, и миссис Шоли тоже не стало, как я вам рассказывал. Она тоже не хотела, чтобы вокруг нее устраивали суматоху – и вот что из этого вышло! Я не допущу, чтобы это случилось и с Дженни, что бы вы ни говорили мне тут и что бы ни говорила она сама!

– Очень хорошо! – сказал Адам. – Что вы хотите, чтобы я сделал? Отвез ее обратно в Лондон? Я, конечно, отвезу, но ее здоровье окрепло с тех пор, как мы приехали в Фонтли, и ее желание оставаться здесь и далее.

– Да! – сказал мистер Шоли, отрывисто смеясь. – Потому что она знает: таково ваше желание, милорд! Но меня она не проведет! Моя Дженни хочет месяцами торчать в деревне! Скажете тоже! Да она здесь с тоски помрет!

– Вот как? – медленно проговорил Адам. – Признаюсь, я тоже так думал, но ей, знаете ли, не скучно.

– Она пробыла здесь немногим более месяца! – мрачно возразил мистер Шоли. – К тому же она не знает, каково будет тут зимой! Я – не сельский житель, но не говорите мне, что вы здесь не окружены водой, потому что я вам не поверю!

– По крайней мере, вы можете поверить мне, когда я говорю вам, что Фонтли еще ни разу не пострадал от наводнения! – говорил Адам, все более раздражаясь.

– Да, могу, но ведь не скажете же, вы, что вода ни разу не заливала дорогу так, что вы оказывались на острове!

– Если бы существовала какая-то опасность, я бы отвез Дженни в город задолго до того, как это случится, уверяю вас, нас бы многое предупредило об этом.

– И наверное, вас бы многое предупредило о том, что будет сильный снегопад, такой, что дороги занесет на неделю? – Мистер Шоли так и исходил едким сарказмом. – Что, если зима будет как в прошлом году, когда даже Темза так замерзла, что на ней устроили ярмарку, а всю страну замело снегом? Хорошенькое дело, если Дженни внезапно разболеется! Да вы ни за что не разыщете повитуху, – не говоря уже… – Он осекся и, смутившись, поправился:

– Мне следовало сказать – повивальную бабку! Да, вы можете смеяться, милорд, но тогда уж вам будет не до смеха!

– Конечно. Но моя мать никогда не тревожилась на этот счет, сэр! Из пяти ее детей мы четверо родились в Фонтли – одна из моих сестер в ноябре, а сам я – в январе.

– Это еще ни о чем не говорит. Без всякой непочтительности к ее светлости, она – из худеньких, а я уверен, что они оправляются с делом гораздо легче, чем полненькие, вроде моей Дженни.

Адам помолчал какое-то время.

– Очень хорошо, – сказал он. – Все будет так, как вы считаете наиболее правильным. Но боюсь, ей это не понравится.

Вскоре выяснилось, что это еще мягко сказано. Когда Дженни сообщили новость, что ей предстоит вернуться в Лондон, чтобы там под присмотром модного акушера ожидать рождения ребенка, она пришла в страшную ярость, чем весьма встревожила Адама, сильно напоминая ему своего отца. Сей достойный муж тоже немало удивился. Он сказал, что вовсе не собирался приводить ее в такой гнев, и посоветовал не вставать на дыбы. Она тут же набросилась на него.

– Я знала, что это так и будет! – негодовала Дженни. – О, я уже знала, как это будет, в тот момент, когда рассказала тебе, что я в положении! Лучше бы я этого не делала! Лучше бы ты никогда не приезжал в Фонтли! Так вот, я не поеду в Лондон! Я не буду обследоваться у доктора Крофта! Не буду!..

– Не смей так со мной разговаривать! – угрожающе перебил ее мистер Шоли. – Ты сделаешь, как тебе сказано!

– О нет, не сделаю! – взорвалась она. – И, пожалуйста, не командуй мной, папа! Тебе не нужно вмешиваться и портить все…

– Дженни!..

Адам не повышал голоса, но остановил ее. Ее сузившиеся глаза, горящие, но неподвижные, мгновенно устремились на его лицо. Он подошел к ней, взял за руки, крепко их стиснув, и проговорил со слабой улыбкой:

– Ты чуть-чуть промахнулась, Дженни. Мечи свои громы и молнии в меня, а не в своего отца! Она залилась слезами.

– Дженни! – воскликнул ошеломленный мистер Шоли. – Ну успокойся, милая, ну же! Нашла из-за чего…

Он остановился, встретившись со взглядом зятя. В нем ясно читалось желание Адама, чтобы мистер Шоли вышел. Много лет минуло с тех пор, как мистер Шоли склонялся последний раз перед чьим-то авторитетом, и он был довольно растерянным, когда, внезапно подчинившись, оказался по другую сторону двери.

– Адам! – проговорила Дженни, крепко сжимая его руки. – Не обращай внимания на папу! Со мной все в порядке! Уверяю тебя! Я не хочу уезжать из Фонтли! У меня столько дел, а потом, ты ведь знаешь, у нас будет охота! Ты говорил мне, что с нетерпением этого ждешь, Адам…

– Моя дорогая, если ты из-за этого беспокоишься, то совершенно напрасно Наверное, ты время от времени будешь давать мне увольнительные! Я хотел бы, чтобы мы пробыли здесь всю зиму, но твой отец и слышать об этом не захочет, и – Дженни, подумай! – как я могу пойти ему наперекор в том, что касается твоего здоровья и благополучия?

Она проговорила дрожащим голосом:

– Ты не хочешь идти ему наперекор. Ты не хочешь, чтобы я была здесь. Ты никогда не хотел! Ты скорее допустишь, чтобы Фонтли лежало в развалинах, чем уступишь мне какую-то его часть! Тебе даже не понравится видеть здесь своего сына, потому что он будет также и моим сыном!

– Дженни!

Она сдавленно всхлипнула и выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Несколько минут он был страшно зол. Им было последнее время так уютно вместе, что он почти забыл, что не хотел ее присутствия в Фонтли. Ее вспышка показалась ему несправедливой; ее последние слова – непростительными. Его сердце ожесточилось. Потом здравый смысл подсказал ему, что эти слова брошены ему лишь потому, что она была вне себя от гнева и хотела побольнее его задеть.

Спустя какое-то время он вышел в сад, полагая, что должен пойти и разыскать Дженни, но гнев все еще владел им, и, поскольку в ее словах было так много правды, он не знал, что такого ободряющего может сказать ей. Она была слишком проницательна, чтобы поддаться его лицемерным уверениям, а он понимал, что в нынешнем раздраженном состоянии даже это с трудом сможет ей предложить.

Он пересек лужайку своей слегка прихрамывающей походкой и вошел в розарий. Здесь Дженни и застала его несколько минут спустя. Он довольно рассеянно обрывал увядшие лепестки, а когда увидел ее, в нерешительности остановившуюся под аркой тисовой изгороди, то посмотрел на нее сумрачно, ничего не говоря.

С лицом, опухшим от, слез, она выглядела на редкость непривлекательно. И голос ее был хриплым, когда она сказала:

– Я прошу у тебя прощения! Я так не думаю! Прости меня, пожалуйста!

Его сердце оттаяло. Он быстро двинулся к ней, думая не о том, что она серенькая и невзрачная, а лишь о том, что она в сложном положении. Он проговорил беззаботным, ласковым голосом:

– Как будто я не знал, на какой строптивице женился! Ругается, как сапожник, только из-за того, что мы с твоим отцом больше печемся о твоем здоровье, чем ты сама!

– Это было очень скверно, – пролепетала она. – Я не знаю, что на меня нашло, – наверное, все из-за того, что я в положении!

– Ах вот оно как! – сказал он. – Во всем виноват этот сын, которого я не желаю здесь видеть! Ну, если из-за него его мать становится драчливой, как, кошка, конечно, мне не понравится видеть его здесь или где-то еще!

Она опустила голову, сказав умоляюще:

– О нет, нет! Как я могла сказать такую гнусную вещь? Я знаю, что это не правда! Он потрепал ее по плечу:

– Я на это надеюсь! Более того, леди Линтон, если вы считаете, что мне не нравится видеть вас здесь, то вы даже глупее, чем я полагал, что уж совсем невозможно !

Она засмеялась, довольно неуверенно, но сказала после секундного колебания:

– Ты не хочешь возвращаться в Лондон, правда?

– Нет, не хочу. Я считал, что мы уютно устроились здесь на зиму, и был страшно близок к тому, чтобы посоветовать твоему папе идти к дьяволу. Но нельзя отрицать, что твое здоровье оставляет желать лучшего, Дженни, и что Фонтли слишком уединенное место, чтобы твой отец или я могли чувствовать себя спокойно. Может статься, тебе потребуется более искусный врач, чем старый Тилфорд. Мы не станем по-глупому рисковать, моя дорогая.

– Да, – сказала она покорно. – Я сделаю то, что ты считаешь правильным. Как скоро мы должны поехать? Ведь не прямо сейчас, нет?

– Нет, если у тебя все будет благополучно. Наверное, в следующем месяце, до начала зимы. А если этот первоклассный доктор твоего отца разрешит, я привезу тебя обратно. Обещаю!

Она приободрилась с виду, хотя и сказала горестно, держа Адама под руку, пока они шагали обратно к дому:

– Я хотела, чтобы он родился здесь, где родился ты.

– Но, как мы знаем, она, возможно, предпочтет родиться в Лондоне, – вызывающе возразил Адам. – В конце концов, ты там родилась!

– Она? – воскликнула Дженни. – Нет!

– Я очень хочу дочку, – сказал Адам.

– А вот я – нет! – сказала Дженни уже с гораздо более свойственными ей интонациями. – То есть не хочу, пока у нас не будет сына! Если бы я думала… Боже милостивый, а ведь папа прав! Я проконсультируюсь у его противного доктора!

Он громко засмеялся; а позже, когда мистер Шоли с беспокойством спросил его, убедил ли он Дженни вести себя как подобает разумной женщине, сразу же ответил:

– Да, конечно, – как женщине в высшей степени понятливой! Стоило мне только намекнуть ей, что она, возможно, подарит мне дочь, и она тут же осознала, до чего это мудро – попасть в руки опытного акушера!

– Но, Адам! – запротестовала Дженни.

– Да, но глупо считать, будто он может что-то с этим поделать, – заметил мистер Шоли.

– Боже милостивый! А вы еще называли его первоклассным!

– Я же не говорил, что он волшебник! О, я знаю, что вы смеетесь надо мной, милорд, но негоже вбивать в голову Дженни такие дурацкие мысли. А, так ты теперь веселишься, девочка моя? Ну что ж, – сказал мистер Шоли, снисходительно оглядывая хозяев, – я и сам всегда любил хорошую шутку и потому не в претензии на вас.

Он был далеко не в восторге, когда выяснил, что Линтоны не собираются переезжать в Лондон до конца октября; но мир в доме был спасен тем, что его отвлекло заевшее шкивное колесико в леднике. Все имеющее отношение к механике моментально вызывало у него интерес, и он с удовольствием потратил остаток своего недолгого пребывания в Фонтли, наблюдая за необходимой починкой ледника и придумывая, как лучше установить наклонную дверь в проходе над погребом.

Глава 19

Линтоны вернулись в Лондон в конце октября, в ненастную погоду. Дженни делала вид, что ничего не случилось, но именно она больше всего сожалела об отъезде из Фонтли. Адам оставил свои тамошние дела в настолько обнадеживающем состоянии, насколько позволяло его финансовое положение, и в любом случае собирался на некоторое время уехать в Лондон в ноябре, когда вновь соберется парламент К тому же ему не терпелось повидаться со своими друзьями, потому что, хотя 52-й полк находился в Англии с конца июля, он до тех пор встретился лишь с тремя закадычными приятелями, которые наведывались в Фонтли во время коротких отпусков. Эти визиты проходили куда успешнее, чем визит мистера Шоли. Далекие от того, чтобы брюзжать по поводу ситуации с Фонтли или придираться к неудобствам бывшего монастыря, гости объявили, что это самое веселое место, какое только можно себе представить. Они несколько раз развлекались стрельбой по куропаткам, их кормили на славу, а хозяйка не ждала от них приятности манер. Она обеспечивала им земные блага и была явно рада, если они проводили целый вечер, обмениваясь пиренейскими воспоминаниями, вместо того чтобы вести с ней учтивую беседу. Они считали ее замечательной женщиной, а капитан Лангтон зашел так далеко, что сказал с обезоруживающей улыбкой. Огромная жалость, что Дев оставил армию, леди Линтон! Вы были бы чудесной женой для солдата, потому что вам все нипочем! Как бы поздно он ни возвращался в свою квартиру, готов поклясться, у вас всегда был бы наготове первоклассный обед!

Мистер Шоли не встречал Линтонов, когда они приехали на Гросвенор-стрит, но он наведался туда в этот день пораньше с целым возом цветов и фруктов. Адам спокойно принимал подобные, менее значительные знаки его щедрости, но тем не менее плотно сжал губы, когда прочел записку, оставленную для них отцом Дженни. Мистер Шоли взял это на себя – попросить доктора Крофта приехать в дом Линтонов на следующий день. Адам молча передал послание Дженни. Она была так возмущена, что его собственный гнев утих, и, вместо того чтобы сказать ей, что он был бы благодарен ее отцу, если тот предоставит ему самому справляться с домашними делами, он вдруг принялся оправдывать назойливость почтенного мужа и говорить ей, что не нужно так уж раздражаться, поскольку это продиктовано лишь заботой о ее здоровье.

Она, нисколько не утихомирившись, сказала:

– Адам, будь любезен, скажи доктору Крофту, что я передумала и не желаю его видеть! А я скажу папе, что я сама выберу себе доктора или попрошу это сделать тебя!

– Это станет для него уроком, – согласился он. – И пожалуй, даст выход нашему гневу. Единственная загвоздка в том, что мы, когда поостынем, можем почувствовать себя несколько глупо! В конце концов, мы ведь и в город-то приехали, чтобы проконсультироваться у доктора Крофта, правда?

– Да, но…

– Любовь моя, – сказал он улыбаясь, – если я когда-нибудь вступлю в бой с твоим отцом, я позабочусь о том, чтобы сначала выбрать для него позицию Мне совсем не нравится такое положение, и пирровы победы мне тоже не нравятся! Я не получу ничего, кроме негодования твоего отца и плохого доктора для тебя. Думаю, мы согласимся на Крофта.

– А, ладно! – раздраженно махнула она рукой. – Но заранее уверена, что он мне очень не понравится!

В конечном счете доктор Крофт пришелся не по душе им обоим. Он держался с важностью всезнайки и ухитрялся создать впечатление, что любая дама, прибегнувшая к его услугам, может считать, что ей повезло. Тем не менее было известно, что у него обширная практика; и, хотя его поведение было слишком самоуверенным, чтобы нравиться, он говорил достаточно внушительно, чтобы вселить веру в своих пациентов. Он не удивился, узнав, что Дженни неважно себя чувствует, и без колебаний поведал ей причину: она была слишком полнокровной и тучной. Он предписал ей диету для похудания и пару кровопусканий, объяснив, какую именно пользу это принесет ее здоровью, рассказал несколько устрашающих историй про дам такой же комплекции, как у Дженни, к которым его слишком поздно позвали для устранения вреда, причиненного перееданием, и откланялся, обещая вновь наведаться к Дженни неделю спустя.

Она приняла высказывания доктора с большей готовностью, чем Адам, заметив, что, увы, знает о своей чрезмерной полноте Лорд Линтон, памятуя о ее хорошем аппетите, засомневался, а застав ее за ленчем из чая и хлеба с маслом, запротестовал – Дженни, это не может быть правильным! Ты к полудню всегда голодна как волк! Она покачала годовой.

– Теперь нет. Мне было нехорошо с самого начала, не тянуло к еде, а иногда прямо-таки тошнило от одного ее вида, но я должна признать, что с тех пор, как я села на эту диету, с этим стало получше. Так что, дорогой, ты просто положись на доктора и не думай об этом!

Больше он ничего не сказал, сознавая собственную неосведомленность; а она, боясь слишком близкого сходства со своей матерью, придерживалась трудного режима и старалась, чтобы Адам не видел ее подавленного настроения.

Но в этом скорее был повинен Лондон, нежели доктор Крофт. Погода стояла пасмурная, многие дни были дождливыми, некоторые – туманными. Дженни начинала ненавидеть серые улицы; и не могла выглянуть из окна, не испытав желания вернуться в Фонтли, или надеть свою шляпку, меховую мантилью и лайковые перчатки, без того чтобы не помечтать о том, как она вышла бы из дома в собственный сад и дышала бы воздухом без этих во! тщательных приготовлений. Она пыталась поведать об этом мистеру Шоли, когда тот подтрунивал над ней из-за того, что она, как он это называл, дуется, но поскольку у него в голове не укладывалось, как это кто-то может мечтать о деревне, то он считал, что дочь капризничает, и приписывал капризы ее состоянию. Также не мог он понять и того, что главная причина ее уныния – скука. Пожалуйся она, что ей наскучило в Фонтли, – тогда другое дело, поскольку он видел, что там ей нечем было заняться. Но ведь в Лондоне существовали бесконечные развлечения, такие, как магазины, театры, концерты, поэтому он добродушно говорил:

– Оставь свои причуды, любовь моя. Впрочем, это естественно, что именно сейчас тебе в голову лезут всякие странные мысли. Я хорошо помню твою бедную матушку перед твоим появлением на свет! Ей хотелось есть не что-нибудь, а мясо крабов – блюдо, к которому в обычном состоянии ее совсем не тянуло.

– И если бы я не воспротивился со всей решительностью, ты бы родилась с клешнями, это уж как пить дать! – Он рассмеялся при этих воспоминаниях, но, обнаружив, что его шутка вызвала у Дженни лишь слабую улыбку, сказал:

– Так что теперь ты знаешь, что все это вздор, любовь моя! Ты не скучала, когда тебе приходилось лишь хозяйничать в моем доме, так с чего бы тебе скучать сейчас, когда у тебя есть муж, будущий ребенок, прекрасный собственный дом и все, чего ты только могла желать?

В голове ее промелькнула мысль, что до своего замужества она принимала скуку как неизбежность для женщины, но ничего не сказала отцу, потому что слишком любила его, чтобы обидеть.

Но Дженни была обязана наследственности по материнской линии больше, чем подозревал мистер Шоли, или даже больше, чем подозревала она сама до тех пор, пока Адам не увез ее в Фонтли. Она тогда подумала, что ей понравится жить в своем собственном загородном доме, и ей это в самом деле понравилось. Она проявляла живой интерес ко всем планам Адама по благоустройству поместья и строила много собственных планов, как вернуть дом в прежнее состоянии. Она была практична и являла собой пример прирожденной хозяйки. Фонтли давало безграничный простор для ее способностей; она с нетерпением ждала зимы, когда дел будет невпроворот. Вдовствующая передала все дела по дому в руки своих слуг; но Дженни обнаружила в библиотеке манускрипт, который, как сказал Адам, принадлежал его бабушке, и страницы эти поведали, что давно усопшая леди Линтон не брезговала интересоваться настолько обыденными вещами, «как делать мармелад из апельсинов» и «как лучше засаливать говядину» . Она знала, как сделать «полоскание для простуженного горла» , и утверждала (в подчеркнутых скобках), что ее собственная «микстура из ртути, венецианского скипидара и топленого свиного жира» – лучшее из известных ей средств «для выведения жучков» .

Зимние месяцы в Фонтли мелькали для Дженни слишком быстро, в Лондоне же каждый день тянулся нескончаемо По мере того как нарастало ее уныние, спокойствие сходило на нет. Она стала раздражительна и терзалась дурными предчувствиями, если Адам приезжал домой позже обычного. Она на день отослала его в Лестершир поохотиться, но, когда он уехал, провела все время до его возвращения в тревоге, представляя, как он лежит, подобно своему отцу, со сломанной шеей, или, предаваясь безудержной жалости к себе, вначале воображала себя брошенной, а потом приходила к выводу никто не вправе винить Адама за то, что он сбежал от такой сварливой жены, какой она стала.

От подобных мыслей оставался один короткий шаг до раздумий о возможности собственной смерти. И в один тоскливый туманный день она приступила к составлению завещания. Это казалось разумным, хотя и заставило ее вообразить, как Адам женится на красивой, но бессердечной женщине, которая будет подавать ему сдобу на завтрак и ужасно обращаться со своим пасынком. Но когда Адам застал ее врасплох за этим унылым занятием, ее заботливость совершенно не произвела на него впечатления. Он предал завещание огню и обозвал ее дурой, а когда она высказала пожелание, чтобы Лидия заботилась о ее ребенке, он ответил, что, поскольку Лидия, скорее всего, будет заниматься ребенком шиворот-навыворот, он считает, что лучше ей самой о нем позаботиться. Это рассмешило ее, потому что, когда он был с ней, ее мрачные фантазии бесследно исчезали. Она стыдилась, что поддается им, боялась, что у Адама возникнет отвращение к хворающей жене; и еще, хотя она и пыталась скрыть от него свое недомогание, когда он на самом деле этого не замечал, то чувствовала себя заброшенной. Она отсылала его от себя – но, когда он уезжал, чтобы провести вечер с кем-то из своих друзей, она размышляла: как странно, мужчины никогда не замечают, что ты плохо себя чувствуешь, и никогда не скажут нужную вещь в нужный момент, и не поймут, насколько ты несчастна оттого, что все время чувствуешь себя нездоровой.

Но Адам, который в свое время перенес месяцы подлинных страданий, понимал и глубоко переживал за нее. Он однажды спросил, не хочет ли она, чтобы кто-то из ее родственников хоть на день составил ей компанию, но оказалось, она не знает никого из своих родственников, сохранив смутные воспоминания лишь о тете Элизе Шоли, умершей, когда она сама была еще маленькой девочкой, и также она не была знакома с кем-либо из семьи своей матери.

– Им не нравился мамин брак с папой, и была холодность… Да я и не хочу, чтобы кто-то составил мне компанию! – решительно ответила она. – Я совершенно не понимаю, с чего это тебе в голову пришла такая мысль!

Больше он ничего не сказал, но когда встретился с лордом Оверсли в Бруксе и узнал, что тот на несколько недель привез семью в Лондон, то при первой же возможности заехал на Маунт-стрит и спросил совета у леди Оверсли.

– Ах, бедняжка Дженни! – воскликнула она. – Я прекрасно знаю, что она чувствует, потому что мне тоже никогда не было хорошо в подобном положении! Я собиралась нанести ей визит, но дел было так много… Ты можешь не сомневаться, что я немедленно к рей поеду! Мой дорогой Адам, я убеждена: тебе незачем беспокоиться! Если за ней наблюдает доктор Крофт, то все будет хорошо!

– Он тоже мне так говорит, – ответил Адам. – Но Дженни на себя не похожа; по-моему, она не такая крепкая, какой я привез ее в Лондон. Крофт сбивает меня с толку своими медицинскими разговорами, но… мэм, разве это правильно – держать ее на такой скудной диете и вдобавок еще пускать кровь?

Он не получил никакой поддержки. Леди Оверсли умоляла его не вмешиваться в дела, в которых он наверняка ничего не смыслит. Лечение голодом для беременных женщин было одним из последних достижений науки, она сожалела лишь, что это не было в моде в ее время, потому что, несомненно, извлекла бы из этого огромную пользу.

– Видишь ли, дорогой Адам, – сказала она, – это ошибка мужей – так пристально интересоваться подобными вещами. Оверсли никогда этого не делал, разве что по поводу моего первенца – это был милый Чарли! – когда он так действовал мне на нервы, что я бы вконец извелась, не вмешайся тогда моя дорогая матушка.

Она продолжала объяснять ему очень разумные вещи, которые говаривала ее дорогая матушка, но он слушал вполуха. Ее безмятежный рассказ о матери, сестрах, бесчисленных тетушках и кузинах послужил тому, что выявил разницу между положением ее и Дженни: у нее за спиной был сонм любящих родственников – у Дженни не было никого, кроме отца и мужа.

Он нередко думал о том, что совершенно невозможно уклониться от этой тяжкой неизбежности. Так было и на этот раз, когда в комнату вошла Джулия. Она поспешила к нему, протянув руку и воскликнув с нотками радостного удивления в голосе:

– Ах, Адам!

Он тут же поднялся и взял ее руку, но, хотя он улыбнулся и ответил на ее приветствие, в глазах его застыла мрачная сосредоточенность, и он почти тотчас же повернулся обратно к леди Оверсли.

– Надеюсь, что вы правы, мэм. Я не знаю – впрочем, я, как вы сказали, совершеннейший невежда в этих делах. – Он протянул руку для прощания. – Я должен идти. Возможно, когда вы увидитесь с Дженни… В любом случае ваш визит пошел бы ей на пользу, уверен. А вы потом скажете мне, каково ваше мнение.

Она согласилась, сердечно пожав его руку и ободряюще похлопав по ней.

– Конечно скажу! Но я убеждена, что у тебя не может быть никакой причины для тревоги.

– Что такое? – спросила Джулия, пытливо вглядываясь в лицо Адама. – У тебя неприятности?

– Вовсе нет! – ответил он улыбаясь. – Просто немного беспокоюсь за Дженни, вот и приехал спросить совета у твоей мамы. – Он посмотрел на часы. – Мне пора ехать! Нет, не стоит звонить, мэм! Я выйду сам. До свидания, Джулия. Я рад, что повидался с тобой, – и не спрашиваю, как у тебя дела, потому что вижу, что ты Прекрасно выглядишь и эти отвратительные туманы тебе нипочем!

Короткое рукопожатие – и он ушел, оставив Джулию обратившей озадаченный взгляд на леди Оверсли.

– Как странно он разговаривал! Беспокоится за Дженни? Почему, мама? Она больна?

– О нет, дорогая! Просто она в положении, и ей немного нездоровится. Думаю, это пустяки. Я и сама часто прескверно себя чувствовала в это время.

– В положении! – безучастно повторила Джулия. – Ты ведь не хочешь сказать… Ах, мама, нет! Леди Оверсли тревожно смотрела на дочь.

– Ну, милая, умоляю, не принимай это близко к сердцу! Этого следовало ожидать, и знаешь, это очень хорошо для них обоих!

Джулию сотрясала дрожь; она подошла к окну.

– Этого следовало ожидать. Как… как глупо с моей стороны! – произнесла она странным голосом.

Леди Оверсли не пришло в голову, что на это ответить. Через некоторое время Джулия с усилием проговорила:

– Дженни скверно себя чувствует, и Адам беспокоится. У него на уме одна только Дженни.

– Ну естественно, любовь моя.

– Естественно, мама? Естественно? Когда совсем еще недавно… – Голос Джулии пресекся; она быстро вышла из комнаты.

Тем не менее, к большому облегчению леди Оверсли, дочь казалась совершенно спокойной, когда спустилась к обеду. Она даже предложила поехать с матерью навестить Дженни на следующий день; но ее светлость отказалась под тем предлогом, что хочет поговорить с Дженни по поводу ее самочувствия с глазу на глаз.

Дженни была рада увидеть ее, но говорила мало. Она сказала, что чувствует себя прекрасно; и в самом деле казалась настолько обычной, что леди Оверсли сказала Адаму, что она не находит повода для беспокойства.

– Конечно, она выглядит немного раздраженной, но тебе не стоит слишком об этом задумываться, – посоветовала она. – По-моему, твоя жена хандрит, и, неудивительно – такая отвратительная погода! Жаль, что у нее нет сестры, чтобы составить ей компанию. Не сомневайся, все дело в этом: ей слишком уж одиноко, вот она и предается грустным раздумьям, которые Гибельны даже для человека крепкого, потому что от этого так сильно падаешь духом!

Адаму пришлось довольствоваться этим объяснением; но, когда Дженни устроила ему яростный разнос за то, что он обсуждал ее положение с леди Оверсли, он подумал, что, какой бы бодрой с виду она ни предстала перед леди, она очень далека от обычного своего состояния. Ей было настолько несвойственно приходить в ярость по пустякам, что он встревожился даже сильнее, чем Показал ей. Как всегда мягкий и обаятельный, он сумел унять ее раздражение, но, обещая самому себе воздержаться в дальнейшем от переживаний по поводу ее, в то же время прокручивал в голове самые разные планы, имеющие целью ее благополучие.

Три дня спустя Адам сказал ей, что собирается уехать из города по делам, и его не будет два дня. Она спросила довольно уныло, не в Фонтли ли он едет, но он только покачал головой:

– Нет, не в Фонтли. Вряд ли я не буду ночевать дома больше одной ночи, дорогая, но могу немного задержаться, так что ты, добрая Дженни, будешь иметь возможность приготовить для меня один из свои восхитительных ужинов в среду.

Она не могла удержаться от улыбки, но это было помимо ее воли, и ее голос явно был обиженным, когда она сказала:

– Не нужно торопиться домой из-за меня! Пожалуйста, не приезжай в среду, если для тебя это неудобно!

– Не приеду, – пообещал он, добавив негромким голосом:

– Вот скандалистка-то!

– Я не скандалистка! И если ты предпочитаешь не говорить, куда ты едешь, мне, конечно, все равно!

– Меня это не особенно радует, – сказал он серьезно, – потому что я предпочитаю не говорить тебе, пока мое дело не выгорит, – вот тогда я и выложу все начистоту.

Ее лицо сморщилось, она отвернулась, сказав охрипшим голосом:

– Прости! Не обращай на меня внимания! Ты, должно быть, думаешь, что женился на сущей мегере!

– Нет, всего лишь на колючке! – заверил он ее, чтобы утешить.

Она утихомирилась и даже смогла, как обычно, рассмеяться; но, когда в среду вечером пробило десять, она оставила всякую надежду, поняв, что он бессердечно воспользовался ее разрешением не возвращаться домой, и погрузилась в печаль. То соображение, что столь удручающим положением вещей она обязана лишь собственному скверному характеру, нисколько не ослабило ее горя, но прежде, чем ей удалось убедить себя, что он ищет утешения в объятиях какой-нибудь ослепительной райской пташки, она услышала, как с улицы подъезжает экипаж, и стала жадно вслушиваться в звуки, разрываясь между надеждой и комичным желанием не утратить своей скорби. Но это был Адам. Она услышала его голос и поспешила в гостиную, чтобы заглянуть вниз в лестничный проем. И, увидев его, воскликнула:

– Это ты!

Он посмотрел вверх, посмеиваясь над ней.

– Да, и мне вовсе незачем рассказывать тебе, что у меня было за дело! Лучше вы мне скажите, мэм, ну разве не приятный сюрприз я вам привез?

В следующий миг его грубо отпихнули в сторону, и Лидия стрелой помчалась вверх по лестнице с криком:

– Дженни, ну разве не замечательно? О, до чего я счастлива снова быть здесь у вас! Правда, замечательная идея пришла Адаму в голову? Ты рада меня видеть? Пожалуйста, скажи, что рада!

– Лидия! – ахнула Дженни, заливаясь слезами. – Ах, Лидия!

Она очень быстро пришла в себя после этого в высшей степени необычного проявления чувств, вынырнув из объятий Лидии с изменившимся лицом и несвязно бормоча:

– Ах, я еще никогда ничему так не радовалась! Как любезно со стороны леди Линтон! Ах, Адам, подумать только: ты предпринял такую вещь и даже ни словом мне не обмолвился! Я бы немедленно позаботилась, чтобы подготовили твою комнату, дорогая! Если бы я только знала!.. Скорее заходи в тепло – ты, должно быть, замерзла!..

Она, вне всякого сомнения, была в восторге; приезд Лидии подействовал на нее как живительное средство, и в течение каких-то нескольких минут ее усталости как не бывало: они посмеивалась с Лидией над ее жизнью в Бате и ее описанием некоего сэра Торкуила Трегони, которого та настойчиво называла своим «трофеем» Дженни, с округлившимися от изумления глазами, поняла из предоставленного ей красочного описания, что этот неизвестный баронет был настолько преклонного возраста, что стоял одной ногой в могиле; но Адам, знающий свою фантазерку-сестру, заключил (и вполне правильно!), что «старому дураку» где-то около сорока лет и что он слегка подвержен ревматизму.

– Сказочно богат! – объявила Лидия, кладя себе на тарелку третьего омара в тесте. – Ах, Дженни, ты не представляешь, какое это истинное блаженство – снова быть здесь с вами и есть такие роскошные вещи! А ты не собираешься попробовать хоть одного из этих вкусных омаров? Ты ничего не съешь?

– Пожалуй, нет, тем более что я пообедала всего пару часов назад!

– Кусочком цыпленка и печеным яблоком, – вставил Адам.

– Боже правый, неужели, если ждешь ребенка, непременно нужно голодать? – с ужасом спросила Лидия. – Я никогда этого не знала. И должна сказать…

– Конечно же я не голодаю! – сказала Дженни – Да что мы все обо мне да обо мне! Расскажи нам про этого своего сэра Торкуила!

– Ах, про него. Ну, мама считает его вполне подходящей партией. Более того, она всячески потворствует его ухаживаниям! Отчасти потому, что у него очень хорошие связи, но в основном из-за его богатства. Конечно, я понимаю, что если выйду за него замуж, то смогу есть омаров в тесте каждый день, но омары в тесте, в конце концов, это еще не все. Не так ли?

– Совершенно верно! – согласился Адам. – Есть еще холодные фазаны, хотя даже состояние сэра Торкуила не позволит тебе питаться ими каждый день. На вот тебе, обжора! Если я мало для тебя порезал, говори, не стесняйся! Между прочим, дозволь тебе заметить, что, по словам мамы, ты и сама склонна поощрять ухаживания сэра Торкуила!

– Ну да! – признала Лидия – Но лишь потому, что сидеть каждый вечер дома, наблюдая, как миссис Папуорт лебезит перед мамой, стало невыносимо! Видишь ли, сэр Торкуил хотел сопровождать нас в свет, и я знала, что мама поедет, если он нас пригласит.

– Ах, Лидия, негодная девчонка – воскликнула Дженни, очень позабавленная – Нашла с кем флиртовать! А балы тебе понравились – балы в Бате?

– Вовсе нет! Все насмешники Бата сидят вдоль стенок и глазеют на меня; Броу говорит, что все они – сборище старомодных старых дев и что Бат – скучнейшее место на земле.

– Броу? – удивился Адам. – Он был в Бате? И почему-то ничего мне об этом не сказал!

– Да, он гостил у родственников по соседству. Ну, не то чтобы по-настоящему гостил, потому что остановился в «Кристофере» , но это и привело его в Бат.

– Родственники, живущие по соседству? Интересно, кто это может быть? Я думал, что знаком с большинством его родственников, но никогда не слышал, чтобы кто-то из них жил в Сомерсете.

– Не знаю, он нам не говорил, просто я думаю, что ему у них не очень нравилось, поэтому, кажется, он нечасто к ним ездил.

К этому моменту Дженни удалось наконец привлечь внимание Адама, устремив на него настолько проницательный взгляд, что тот заморгал, когда встретился с ее глазами.

– Понятно, – сказала она, переключая свое внимание на Лидию. – И как долго леди Линтон может позволить тебе пробыть со мной? Нужно написать, как глубоко я ей признательна.

– Она говорит, что я могу оставаться до тех пор, пока Шарлотта и Ламберт не поедут на Рождество в Бат. Знаешь, они собираются провести ночь в городе и тогда смогут забрать меня. Представляете, Шарлотта тоже в положений!

– Да что ты!

– В самом деле! Мама получила от нее письмо не далее как на этой неделе.

– Вот уж она, наверное, радуется!

– Да, вот только у мамы предчувствие, что ребенок Шарлотты пойдет в Ламберта. Но я должна сказать тебе, Дженни, про твоего ребенка она ничего подобного не говорила. Она, кажется, считает, что это будет вылитый Стивен, хотя почему – я понятия не имею. Тем не менее весть о твоем ребенке вызвала у мамы такой душевный подъем, что я старалась не высказывать никаких сомнений на сей счет. Так что я, – гордо сказала Лидия, – скоро буду дважды тетей!

Дженни узнала от Адама, что Вдовствующую вовсе не пришлось долго уговаривать отправить свою любимую младшенькую к ней. Известие о том, что Дженни скоро подарит Фонтли наследника, оказало на нее поистине ошеломляющее впечатление. Она так же мало, как и сама Дженни, сомневалась в том, что родится мальчик, и была в таком восторге, что передала великое множество заботливых пожеланий дорогой малышке Дженни и даже воздержалась от критических замечаний по поводу ее нездоровья. Адам передал их столько, сколько смог вспомнить, когда зашел в комнату Дженни пожелать ей спокойной ночи; и, как только Марта ушла, захотел узнать, почему она так свирепо смотрела на него во время ужина.

– Ведь не думаешь же ты, что Броу ухаживает за Лидией? – недоверчиво спросил он.

– Боже правый, Адам, конечно думаю! – воскликнула она. – Это ясно как Божий день!

– Но она ведь еще ребенок!

– Чепуха!

– Боже милостивый! Дженни, клянусь, ей никогда такое и в голову не приходило!

– Нет, пока еще, – согласилась она. – Но не будешь же ты утверждать, что она не отдает ему решительного предпочтения! А что касается его самого, полагаю, не можешь же ты считать, что это ради моего приятного общества он приезжал сюда всякий раз, когда Лидия была с нами, и повсюду сопровождал нас! Более того, стоит тебе теперь только дать знать, что она здесь, и я буду не я, если он тотчас не примчится в Лондон, – наверное, чтобы навестить кого-нибудь из своих родственников!

Он рассмеялся, но посмотрел на жену с некоторым сомнений:

– Я не дам ему знать. Если ты права, не думаю, что нам следует это поощрять – до тех пор, пока она не выезжает в свет! Я уверен: маме это не понравится.

– Да, совершенно верно, но, думаю, он знает об этом и пока не собирается делать ей предложение. Однажды он сказал мне нечто такое, что вселяет в меня уверенность: он знает, что ты и миледи скажете на это – еще слишком рано. Если дело дойдет до предложения, надеюсь, ты не отнесешься к этому плохо, правда, Адам?

– Боже правый, конечно нет! Я буду в восторге.

– А твоя мама? – спросила она.

– Да, думаю, и она не будет против. Хотя, конечно, Адверсейны бедны как церковные крысы, и, похоже, мысли мамы заняты сказочно богатым «трофеем», но…

– Уж не собираешься ли ты оказать мне, что она действительно хочет, чтобы Лидия вышла за сэра Торкуила замуж? Я думала, Лидия просто дурачится! Ну, надеюсь, вы решительно этому воспротивитесь, милорд! Подумать только! Жених! Да еще с таким именем!

– Не беспокойся! У меня не будет такой необходимости, – сказал он, смеясь. Он наклонился к ней, чтобы поцеловать в щеку. – Нужно идти, а не то Марта устроит мне нагоняй за то, что я не даю тебе спать до самых петухов, как она выражается. Доброй ночи, дорогая, спи крепко!

– Я знаю, что буду. До чего приятно, что Лидия снова с нами! Спасибо тебе, что привез ее, ты так добр ко мне!

– Неужели? Ну а ты очень добра ко мне, – ответил он.

Он оставил ее более счастливой, чем она была на протяжении последнего времени. Это было чудесно – то, что Лидия снова была с ними, Но главным поводом для радости стал визит Адама к ней в комнату. Он всегда проявлял пунктуальность в том, чтобы пожелать ей спокойной ночи, но прежде ни разу не приходил, чтобы поболтать с ней наедине. Эта была какая-то новая степень их интимных отношений, которая, казалось, приближает ее к нему больше, чем когда-либо Он не был ее возлюбленным, но, возможно, думала она, уже погружаясь в сон, она сможет стать его другом. Может быть, дружбе и не отведено никакого места в девичьих мечтах, но мечты всегда иллюзорны – бегство из реальности в чудесное небытие. Размышлять о вероятном будущем – не значит мечтать, это значит смотреть вперед, суть мечты в том, чтобы игнорировать вероятное, и ты знаешь об этом даже на самом гребне фантазии, когда представляешь себя возлюбленной стройного молодого офицера, в чьих глазах, измученных страданием, так много доброты и чья улыбка так обаятельна Никакой мысли о дружбе не вторгалось в безыскусную, простонародную, совершенно безнадежную мечту Дженни Шоли, но дружбу вовсе не следовало отвергать – она согревала, являясь более продолжительной, нежели любовь, хотя и несколько уступала ей по накалу страстей. Никогда не нужно мечтать, подумала Дженни уже сквозь сон. Лучше смотреть вперед и рисовать себя ближайшей наперсницей своего блестящего рыцаря, нежели объектом его романтического обожания. Но на самом деле он не блестящий рыцарь, подумала она, прижимаясь щекой к подушке и сонно улыбаясь, а всего-навсего ее дорогой Адам, которого приходится иной раз уговаривать пообедать, который не выносит, когда в его комнате устраивают беспорядок, и который не любит разговоры за завтраком.

Глава 20

Надежда стать поверенной мыслей Адама рухнула следующим же утром. Существовали мысли, которыми он никогда бы не поделился с Дженни; одну из них извлекла на свет Божий Лидия, выискивая в «Газетт» интересные заметки, пока Дженни заваривала чай, а Адам читал то, что его дамы считали скучнейшей статьей в «Морнинг пост» о Венском конгрессе. Внезапно Лидия, ахнув, воскликнула:

– Ого! Нет, нет, я в это не верю! Хотя они бы не напечатали, не будь это правдой, ведь так? Ну ничего себе!

Адам не обратил внимания, но Дженни спросила:

– Во что ты не веришь, моя дорогая?

– Джулия Оверсли помолвлена! И за кого, как вы думаете, она собралась замуж?

Адам быстро поднял взгляд и проговорил ровным голосом:

– Полагаю, за Рокхилла.

– Боже правый, так ты знаешь? Но чтобы Джулия!.. Да ведь он, наверное, старше сэра Торкуила! А Джулия… уж от нее-то я никак… – Она остановилась, осознав, что от неожиданности допустила бестактность, и зарделась до корней волос.

– Старше, но это еще более крупный трофей! – беззаботно констатировал Адам.

– Да, пожалуй что так, – сказала сестра, подавленная и снедаемая угрызениями совести.

Адам снова укрылся за «Морнинг пост». Дженни нарушила неловкое молчание, спросив Лидию, чем та хотела бы заняться в предстоящий день. Ни слова больше не было сказано о помолвке, пока Адам не встал из-за стола и не сказал вежливым холодным тоном, который отгородил Дженни от него:

– Ты, наверное, напишешь Джулии. Выскажи от нас обоих все, что полагается в таких случаях, хорошо?

Она согласилась, и он вышел из комнаты, помедлив на пороге, чтобы попросить жену со слабой улыбкой: пусть не позволяет Лидии замучить себя до смерти.

– Я и не собираюсь! – сказала Лидия, когда дверь закрылась. Она посмотрела на Дженни, испытывая желание обсудить поразительную новость, но как-то не решаясь затронуть этот предмет.

– Мне ты можешь говорить все, что хочешь, – сказала ей Дженни, будто прочитав ее мысли. – Но не разговаривай об этом с Адамом! Он обязательно станет переживать, хотя давно и догадывался, наверное, как все это будет.

– У меня не было полной уверенности, что ты все знаешь, – сказала Лидия, довольно застенчиво.

– О да! Я всегда знала, – ответила Дженни с одной из своих натянутых улыбок. – Я была очень дружна с Джулией в те дни. И часто наблюдала, как он на нее смотрит. Он никого никогда не замечал, кроме нее. И однажды она сказала мне, что я украла его у нее. Много же у меня было шансов это сделать! Даже если бы я очень захотела!

– А разве нет? Нет, я совсем не это имела в виду. Ты не хотела выйти за него замуж? Я думала..

– Да, ты думала, что я хотела выйти замуж за человека, который во мне не нуждается и который по уши влюблен в другую женщину, – только ради удовольствия получить титул к своему имени – яростно выпалила Дженни. – Так вот, я не хотела. Но дышла за него замуж, потому что больше ничего не могла для него сделать! – Она истерически всхлипнула и глотнула воздуха, сказав почти сразу же:

– Ах, я не знаю, что это на меня нашло и почему я так разговариваю. Не обращай на это внимания! Я стала слишком болтливой и нервной, но я все это не всерьез! Знаешь, я в подавленном настроении и расстраиваюсь из-за каких-то вещей, которые вовсе того не стоят, например… из-за выражения лица Адама только что… – Ее голос задрожал, но она сумела с ним совладать. – Это все ерунда, Лидия! Мы прекрасно ладим друг с другом, уверяю тебя, и… и Адам не всегда переживает по этому поводу так, как сейчас, особенно если не бередить рану без конца, а такого не будет – нет, насколько я знаю Рокхилла! Я не удивлюсь, если с этим браком все устроится наилучшим образом, и, конечно, надеюсь на это. Рокхилл не глуп, и у него очень приятные манеры – хоть ты и считаешь, что он выжил из ума, дорогая!

Лидия медленно проговорила.

– Она не может по-настоящему любить Адама, правда? Я имею в виду, если…

– Бог ее знает! – неуверенно произнесла Дженни, вставая из-за стола. – Тут ничего не скажешь заранее – по крайней мере, я ничего не могу сказать! Ты не передашь ему ничего из того, что я только что сказала, правда? Это ведь одни глупости!

– Адаму? Нет! – Лидия нахмурилась. – Да это было бы совсем и ни к чему – правда? Это все равно что мама доказывает мне, насколько глубоко ко мне привязан сэр Торкуил. Как будто я стану испытывать от этого к нему более нежные чувства!

Дженни улыбнулась, но довольно грустно:

– Да. Это было бы совершенно ни к чему. Давай мы сейчас сходим к Хукхэму, хорошо? Я хочу обменять свои книги. Но сначала мне нужно написать Джулии. Интересно, что чувствуют Оверсли по этому поводу?

Вскоре она это узнала, поскольку леди Оверсли два дня спустя приехала ее проведать, и не составило особого труда убедить ее открыть свою душу. Она испытывала двойственное чувство. Будучи человеком живым, она не могла не торжествовать по поводу триумфа своей дочери; но она была женщиной излишней чувствительности, поэтому в равной степени не могла не смотреть на брак с некоторой тревогой.

– Если бы только я могла быть уверена, что она будет счастлива! Потому что это, конечно, прекрасная партия, и когда я думаю о многих попытках других окрутить Рокхилла, то невольно испытываю гордость! Но мне хотелось бы, чтобы Джулия вышла замуж по любви, я сама так поступила и никогда об этом не жалела, каким бы Оверсли ни был надоедливым, а он часто им бывает, потому что все мужчины такие, особенно после свадьбы! Однако ты постоянно идешь ему на уступки – но как, спрашиваю я тебя, Дженни, можно уступать мужу, которого не любишь? Когда я думаю о моей дорогой Джулии – она такая тонко чувствующая натура, у нее такие слабые нервы, она так легко приходит в волнение… Ах, Дженни, у меня почему-то недобрые предчувствия!

– Полагаю, что вам, возможно, не очень понравится, мэм, то, что я скажу, – улыбнулась Дженни. – Но считаю, что Рокхилл не ранит ее чувств так, как обязательно, раньше или позже, ранил бы более молодой человек, не обладающий и половиной его опыта.

– Да, я тоже так думала, и, как я сказала Оверсли, бывают девушки, которые более счастливы с пожилыми мужьями, теми, что обращаются с ними с отцовской снисходительностью, – наверное, ты догадываешься, что я имею в виду?

Дженни понимающе кивнула:

– Рокхилл будет именно таким. Если вы спрашиваете меня, мэм, то, полагаю, нет почти ничего, что он не знал бы по части обращения с женщинами!

– Вообще ничего! – сказала леди Оверсли, внезапно посуровев. – Когда я думаю обо всех любовницах, бывших у него на содержании с тех пор, как умерла его жена… И как бы там ни считал Оверсли, я ему говорю: кто распутником был, распутником и останется! И потом, опять же я считаю его очень странным человеком. Поверите ли? Он знает, что Джулия его не любит! Потому что, когда он добивался ее руки, Оверсли счел должным рассказать ему, что она… что у нее прежде была привязанность, от которой она не вполне оправилась. А он сказал с величайшей невозмутимостью, что ему все известно! И можете себе представить, с каким изумлением посмотрел на него Оверсли! Джулия сама ему рассказала, и ему, кажется, совершенно все это безразлично!

– Нет, не безразлично, – решительно возразила Дженни. – Просто я не думаю, что он верит, будто сердце ее разбито из-за Адама. И он не переживает, потому что понимает ее, а когда она начинает выкидывать свои номера, не придает этому никакого значения. Можете не сомневаться, он найдет способ, как сделать ее счастливой!

– Именно это он и сказал Оверсли. Не знаю, но мне, право, не может нравиться, что он вдовец! Это удручает, не говоря уже о детях, – хотя как же о них не говорить!

– Боже правый, у него есть дети? – изумилась Дженни.

– Две маленькие девочки – хотя почему я говорю маленькие, когда старшей двенадцать лет!.. Когда я думаю о том, как моя бедняжка Дженни, которая почти еще ребенок, попытается стать матерью двум великовозрастным падчерицам, которые, вполне возможно, ее невзлюбят…

– Вовсе нет! Они будут ее обожать! – не согласилась Дженни. – Как обожала вся малышня мисс Саттерли. Кладу голову на отсечение – не пройдет и месяца после ее замужества, как они начнут ссориться из-за того, кому из них будет доставлено удовольствие сбегать по ее поручению!

Это соображение способствовало тому, что леди Оверсли после разговора почувствовала себя гораздо бодрее и смогла, прежде чем покинуть Дженни, обратиться мыслями к приему, который она давала в честь помолвки дочери. Он обещал стать великолепным торжеством, следовавшим за званым обедом, на который она пригласила столько родственников Рокхилла, сколько могла усадить за свой стол. Поскольку они были невероятно многочисленны, она предвкушала, что ее дом будет набит до отказа, – такое положение дел радовало, хотя не могло вполне вознаградить ее за то, что она называла собранием странного рода.

– Потому что, как ты знаешь, самые главные гости – это родители жениха, но у Рокхилла таковых конечно же нет, и, когда человек считает себя главой семейства Эджкоттов, нелепо полагать, что он прибегнет к помощи своего дяди Обри. И должна сказать, Дженни, хотя я и отдаю должное его сестре Уорлинг-Хем и признаю, что она написала Джулии очень милое письмо, она значительно старше меня, и это еще одно обстоятельство, которое не может мне слишком нравиться!

Известие, что все родственники Рокхилла приглашены отпраздновать его помолвку, вызвало у Дженни скрытое удовлетворение, поэтому она не удивилась, когда вскоре Броу явился к ней с визитом.

Они с Лидией были дома одни – обстоятельство, которое его светлость перенес с благородной невозмутимостью. Дженни увидела, как его ленивый взгляд оживился вдруг, упав на девушку, и понадеялась, что ее не обвинят в поощрении его ухаживаний из-за того, что она радушно приняла друга своего мужа.

Лидия была искренне рада его видеть, воскликнув, когда протягивала ему руку:

– Броу! О, какой сюрприз! Вы ведь не рассчитывали застать меня здесь, правда? Адам привез меня, чтобы составить компанию Дженни, – правда замечательно?

Да, Броу считал, что это самая замечательная вещь, которая только когда-либо происходила; и хотя он не сказал ничего, что выходило бы за рамки строжайших приличий, казалось весьма маловероятным, что он помчится обратно в Линкольншир так быстро, как первоначально намеревался.

Он приехал в город, как полагала Дженни, чтобы присутствовать на приеме у Оверсли. Сам Броу приходился родственником Рокхиллу по линии своей матушки, но сказал, что почти все Эджкотты считают, что Рокхилл сошел с ума.

– Это и привело меня в город, – пояснил он. – Моя мама думала, что большинство из них найдут предлог не присутствовать на приеме; вбила себе в голову, что Року понадобится поддержка! Все это выдумки! Никто из них не осмелится обидеть Рока! Хотя мне говорили, бедный старина Обри Эджкотт ходит мрачнее тучи: наверняка он собирался когда-нибудь занять место Рока! Сам Броу весьма терпимо относился к этому союзу, но высказался в весьма нелестном для мисс Оверсли духе: что одному хорошо, то другому смерть.

– Сам бы я не хотел жениться на ней, – сказал он.

– Ну, вы не можете отрицать, что из нее выйдет прекрасная маркиза! – возразила Дженни.

– О Боже, нет! Пожалуй, у нее броская внешность, но она не соответствует моим представлениям о жене, с которой уютно. Никогда не знаешь, где найдешь такую! Можно оставить ее на чердаке, а, придя домой, обнаружить в погребе: Хотя это не мое дело… Скажите, леди Линтон, а где Адам? Я не встретил его в клубе.

– Да он уехал в Фонтли на несколько дней, – ответила она.

Он кивнул без каких-либо комментариев, но, когда она довольно предосудительным образом оставила его наедине с Лидией, он спросил:

– Линтон очень переживает из-за этого? Она горестно вздохнула:

– Думаю, да, переживает. Он сказал, что давно собирался поехать в Фонтли, но не хотел оставлять Дженни одну, но, полагаю, он уехал, потому что ему было невыносимо слушать, как все обсуждают помолвку, куда бы он ни отправился.

– Очень разумный поступок, – одобрил Броу. – Конечно, негоже так говорить, но считаю, что он тактично вышел из положения. Жаль, что он не взял с собой ее светлость, чтобы оставить ее там! Вид у нее далеко не цветущий.

– Это так, и жаль, что он привез ее сюда, потому что она хочет жить там, в Фонтли, – сказала Лидия. – Да только папа Шоли разошелся не на шутку и считает, что ей не может быть хорошо нигде, кроме как в Лондоне, что я, со своей стороны, считаю ужаснейшей ерундой. Я сказала об этом Адаму, но, конечно, он не придал значения моим словам, потому что не считает, что я что-нибудь в этом понимаю. Что, – честно добавила она, – совершенная правда! И все-таки я знаю, что Дженни мечтает вернуться в Фонтли.

Адам мог не прислушиваться к советам своей сестры, но, к счастью для Дженни, к этому делу приложила руку леди Нассингтон. Собираясь провести несколько недель с со своей старшей замужней дочерью в Суссексе, она остановилась в Лондоне на несколько дней и в одно холодное утро приехала в дом к Линтонам, застав Дженни в маленькой столовой рядом с кухней приходящей в себя после обморока, при заботливом участии Лидии и Марты Пинхой, в атмосфере, источающей запах жженых перьев и ароматических солей.

– Боже ты мой! – изрекла ее светлость, остановившись на пороге и обозревая сцену с величайшим недовольством. – Что все это значит, скажите на милость?

– Господи, мэм, как вы меня напугали! – воскликнула Лидия. – Я не знала, что вы в Лондоне! У Дженни вдруг наступила сильная слабость, но сейчас ей уже лучше.

Дженни, сделав над собой усилие, хрипло сказала:

– Это пустяки… как глупо, со мной прежде никогда такого не случалось! Я в положении, мэм!

– Я так и поняла, – сказала ее светлость. – Но чтобы из-за этого падать в обморок – ерунда! Полагаю, вы прибегали к знахарству – а я то считала, что вы разумнее!

Лидия хотела было возмутиться, но вскоре поняла, что обрела мощного союзника в своей грозной тетке. Леди Нассингтон вначале дала Дженни дозу нашатырного спирта с водой, а потом потребовала рассказать, почему та торчит в городе, вместо того чтобы жить себе спокойно в деревне. Когда ей изложили факты, она, не стесняясь в выражениях, осудила всех, кто в них фигурировал, и напугала Дженни, сказав, что она сама поговорит с мистером Шоли. Даже Лидия почувствовала, что это может зайти слишком далеко, но леди Нассингтон, поразмыслив над этим некоторое время в величественном безмолвии, решила, что будет более правильным, прежде чем предпринять что-то еще, посоветоваться сначала с Адамом; так что Адама, приехавшего через некоторое время, ожидало известие о том, что тетя хочет, чтобы он приехал в дом Нассингтонов на следующее утро, а также мольбы Дженни не дать ей откровенничать с мистером Шоли, как она обещала.

Далекий от того, чтобы испугаться живописного рассказа Лидии о визите леди Нассингтон, он просветлел лицом:

– Вот уж никогда не думал, что стану радоваться приезду тети в Лондон! Конечно же я съезжу с ней повидаться!

– Тогда будет не лишним предупредить тебя, мой дорогой брат, что она, скорее всего, выскажет тебе все начистоту!

Но даже это не могло вселить страх в его сердце; он лишь рассмеялся и сказал, что, по крайней мере, съесть она его не съест.

И хотя она сказала ему, что он вел себя как последний простофиля, но не ругала, возможно, потому, что он сразу после того, как почтительно поцеловал ее руку, сказал:

– Вы не представляете, до чего я счастлив видеть вас, мэм! Как вы, наверное, догадались, я нуждаюсь в совете и считаю, что получу от вас более разумный, чем от кого бы то ни было. Вы уже знаете, насколько состояние Дженни далеко от идеального, и рассказала ли она вам про то, как ее лечат?

– Рассказала, – мрачно ответила ее светлость. – У меня нет сил терпеть всю эту чушь! Подумать только, чай с тостом! Хорошенькое дело: здоровую молодую женщину доводят до того, что она падает в обмороки! С вами она начала чувствовать себя немощной. Я не знакома с Крофтом, но, признаюсь, у меня о нем невысокое мнение, совсем невысокое! Я не одобряю новомодных идей. Вот тебе мой совет, дорогой Адам: немедленно увози Дженни в Фонтли. Пусть она приводит дом в порядок, а это, насколько я могу судить, у нее прекрасно получается. Уверяю тебя, это будет для нее гораздо лучше, чем изнывать от безделья на Гросвенор-стрит, не имея другого занятия, кроме как размышлять, умрет ли она при родах, подобно ее матери! Хорошенькую идею ей вбили в голову! Когда я увижу ее нелепого отца, у меня найдется что сказать ему по этому поводу – это я тебе обещаю!

– Да, мэм, – сказал Адам, улыбнувшись. – Не сомневаюсь в этом! Но у вас не будет случая его увидеть. Если я решу последовать вашему совету, то сам ему выскажу все. Признаюсь, у меня появилось сильное искушение это сделать. Я уверен, что Дженни было бы лучше в Фонтли. Но… – Он помедлил, а потом сказал озабоченно:

– Думаю, прежде чем предпринимать подобный шаг, мне следует привести к ней другого доктора. Крофт хочет держать ее под своим присмотром, намекая на всякого рода осложнения. У меня нет достаточных знаний, чтобы самому судить о ее состоянии, я даже не могу сказать, что она хорошо себя чувствовала до того, как мы вернулись в город; ей было нехорошо с самого начала, хотя я и считал, что в Фонтли ей, судя по виду, гораздо лучше. Согласен, это в высшей степени прискорбно, что мистер Шоли встревожил ее своими дурными предчувствиями, но как я могу отмахиваться от них лишь на основании ваших, тетушка, советов и собственных, совершенно дилетантских, суждений? А если она вдруг серьезно заболеет? А если ей придется вынести еще более тяжкие испытания?..

Будучи женщиной объективной, леди Нассингтон беспристрастно все это обдумала.

– Совершенно верно, – согласилась она. – Я часто замечала, что здравого смысла тебе не занимать, мой дорогой Адам. Самое удачное, что ты можешь сделать, это поехать к сэру Уильяму Найтону, чтобы узнать его мнение. Я разрешаю тебе сказать, что ты приехал к нему по моей рекомендации. Я высокого мнения о его мастерстве. Рискну предположить, что ты останешься им доволен. – И сухо добавила:

– А если ты встретишь какое-либо противодействие со стороны Шоли, то можешь сообщить ему, что сэр Уильям – один из врачей принца-регента. Это, если я не ошибаюсь, – что весьма маловероятно, – примирит его с заменой доктора.

И вот, три дня спустя, Дженни приготовилась принять еще одного врача. Адам привел его к ней в комнату, но не остался, как обещал ей, по ее настоянию. Он лишь представил ей сэра Уильяма, ободряюще улыбнулся и ушел, оставив с ней только Марту, чтобы защитить в случае необходимости ее от этого нового создания.

Но в сэре Уильяме, которого принц-регент объявил самым воспитанным доктором, какого он когда-либо знал, не было ничего ужасного. Дженни расслабилась; и мисс Пинхой, поначалу стоявшая, подобно дракону, возле ее кресла, отступила, одобряя изречения доктора понимающими кивками. Обычно немногословная, Дженни обнаружила, что в состоянии говорить с сэром Уильямом совершенно свободно, рассказывая этому чуткому слушателю о себе гораздо больше, чем она сочла бы возможным в других обстоятельствах. На прощанье он сказал со своей приятной улыбкой:

– Видите ли, леди Линтон, мне думается, что ваш почтенный батюшка слишком уж подробно вникал в несчастья вашей матушки. Я собираюсь сказать его светлости, что, по моему мнению, ему следует увезти вас в деревню и позаботиться, чтобы у вас было много свежего молока, сливок и хорошего деревенского масла. До чего я вам завидую! Фонтли – чудесное место! Помню, однажды меня возили туда – в один из дней посещения. Всего доброго! Я надеюсь, что услышу – даже уверен, что услышу, – о том, что вы счастливо разрешились от бремени, мэм!

Она протянула ему руку и, когда он, наклонившись, взялся за нее, крепко ее сжала, сказав:

– Спасибо вам! Я даже не могу сказать, до чего вам признательна!

Ее буквально распирало от еле сдерживаемых чувств.

Потом сэр Уильям сошел по лестнице, чтобы поговорить с Адамом за рюмкой шерри. Он не произнес ни одного неодобрительного слова о докторе Крофте; более того, даже отозвался о, нем как о своем именитом коллеге. Он сказал, что испытывает величайшее восхищение его мастерством и может подтвердить некоторые его замечательные достижения в случаях, считавшихся совершенно безнадежными. Но порой случается, – что его светлость наверняка замечал и в других областях, – что люди одаренные склонны застопориваться на том, что он рискнул бы назвать излюбленными теориями. Короче говоря, лечение, которое превосходно в одних случаях, вполне может стать вредоносным в других. И вероятно, доктор Крофт, слишком полагаясь на сведения, сообщенные ему родителем ее светлости, недостаточно учел душевный склад своей пациентки. Возможно, глубокая сдержанность ее светлости помешала ей довериться ему. Со своей стороны, сэр Уильям считал, что это имеет первостепенную важность, чтобы дамы в деликатных ситуациях были довольны. Он не видел никаких оснований полагать, что осложнения сделают опасным уединение ее светлости; но если милорд считает, что семейному врачу, возможно, понадобятся дополнительные совет и помощь, он с удовольствием сообщит ему имя великолепного акушера, живущего в Петерборо.

После этого двое джентльменов насладились приятной беседой об Испании, интересной стране, в которой сэр Уильям побывал в 1809 году, когда в качестве медицинского советника сопровождал туда лорда Уэлсли; и к тому моменту, когда они уже пожимали друг другу руки на пороге, Адам был о сэре Уильяме столь же лестного мнения, как и о своей тете Нассингтон.

Он поднялся по лестнице и застал Дженни сияющей, а Лидию – торжествующей. Дженни, запинаясь, произнесла:

– Он сказал, чтобы я ехала домой! И чтобы больше не ослабляла себя никакими диетами! Он говорит, что у меня просто-напросто хандра. О, как я тебе благодарна за то, что ты привел его ко мне!

Одно лишь обстоятельство омрачало ее радость: она боялась, что папа очень рассердится, возможно, даже запретит ей уезжать из Лондона. Не считает ли Адам, что, если папа увидится с сэром Уильямом Найтоном лично, он согласится ее отпустить?

– Ха! – кокетливо хихикнула Лидия. – Дайте только мне поговорить с папой Шоли!

– Лидия, тебе не следует так его называть! Я знаю, что твоей маме это бы не понравилось! – сказала Дженни.

– Ну, это не имеет никакого значения, потому что она ничего об этом не знает и вряд ли когда-нибудь узнает. Я очень привязана к папе Шоли, и ему это нравится! Давайте я завтра навещу его в Сити и расскажу, о чем уже решено?

– Нет, мисс, вы не поедете! – ответил Адам и улыбнулся Дженни:

– Когда ты будешь готова уехать из города? Ты хочешь, чтобы эта шумная девица поехала с нами, или мы отправим ее обратно в Бат?

– Ну уж нет! Конечно, она мне нужна! Но папа…

– Дорогая, хватит терзаться насчет твоего папы! Я увижусь с ним завтра и в точности передам ему все, что мне сказал Найтон.

– Не хочу, чтобы ты с ним ссорился! – воскликнула Дженни.

– Я и не буду! – пообещал Адам.

Зная своего отца, она не могла удовольствоваться этим заверением и пыталась втолковать мужу, что было бы благоразумнее ей самой сообщить эту новость мистеру Шоли; но Адам лишь посмеялся и рекомендовал обратить внимание на те покупки, которые ей наверняка предстоит сделать, прежде чем уехать из города.

Он сдержал данное слово, и она никогда не узнала, какому величайшему испытанию подверглась его выдержка, равно как и изумленные клерки в конторе не узнали, насколько тщетно расходуется громогласная ярость их работодателя на непреодолимую преграду из хороших манер милорда.

Когда он вошел в заведение, из которого мистер Шоли руководил своей многообразной коммерческой деятельностью, его появление вызвало там сильнейший переполох. Никогда прежде он не навещал мистера Шоли в его конторе, но в ее стенах не было никого, кто не знал бы, что мисс Шоли благодаря замужеству попала в сливки общества, и очень мало было таких, кто не жаждал бы хоть одним глазком взглянуть на ее супруга.

До тех пор, пока он не предъявил свою визитную карточку с просьбой передать ее мистеру Шоли, он не привлекал к себе особого внимания со стороны деловитых конторских клерков, потому что, хотя и одевался всегда соответственно случаю и с неизменной военной аккуратностью, на нем не было печати денди или прожигателя жизни. Но клерк, принявший его визитную карточку, ухитрился, унося, быстро показать ее своим коллегам, и задолго до того, как мистер Шоли выскочил из своего личного кабинета поприветствовать зятя, слух о том, что это муж мисс Шоли, облетел большой зал.

– Входите, милорд, входите! – пригласил его мистер Шоли. – Да, вот уж сюрприз так сюрприз! Интересно, что же привело вас в Сити? Ведь ничего не случилось, нет? – добавил он неожиданно пронзительным от волнения голосом.

– О, ровным счетом ничего, сэр. Просто я хочу с вами поговорить. Вы очень заняты или можете уделить мне несколько минут?

– Да сколько хотите! Заходите в мой кабинет, милорд, а вы, Стикни, проследите, чтобы меня не беспокоили!

Он провел Адама в свой кабинет, искоса бросив на него подозрительный взгляд. Он спрашивал себя, уж не наделал ли его светлость долгов, – но это казалось маловероятным, потому что тот не имел дорогостоящих наклонностей и не был игроком.

– Итак, что я могу для вас сделать, милорд? – оживленно спросил мистер Шоли, когда Адам удобно уселся, а сам он опустил свое массивное тело в кресло за письменным столом.

– О, ничего, сэр! Я пришел поговорить с вами о Дженни.

– Ах вот оно что! Итак? Вы сказали, что ничего не случилось, значит, насколько я понимаю, она не больна?

– Нет… то есть не более, чем на прошлой неделе, когда вы ее видели. С другой стороны, ей не совсем хорошо и не становится лучше. Я никогда не скрывал от вас, что не считаю лечение Крофта подходящим для нее..

– Много вы в этом понимаете! – пробурчал мистер Шоли. – А теперь послушайте, милорд!..

– ..и вот вчера я привел сэра Уильяма Найтона осмотреть ее.

– Ах вот оно как! И, как я понял, даже не подумали со мной проконсультироваться?

– Нет, – невозмутимо признал Адам. – Потому что знал, каково ваше мнение на этот счет, сэр. Мистер Шоли начал медленно багроветь.

– Я буду признателен, если вы скажете мне, какое вы имеете право вызывать посторонних докторов к Дженни, даже не спросив на то моего разрешения?

Адам посмотрел на него не без насмешки.

– Глубокоуважаемый сэр, уж лучше вы мне извольте сказать, у кого еще, как не у меня, может быть такое право.

– И я вам сразу же отвечу! У меня! – заявил мистер Шоли, сверкнув на него глазами.

– Вы ошибаетесь, сэр.

– В самом деле? Но это мы еще посмотрим! Мне приходится напомнить вам, что я ее отец, милорд!

– Конечно, вы отец и, как ее отец, имеете полное право уведомить меня, если считаете, что ее лечат не так, как следует. Но вряд ли вы можете позвать ей другого доктора, не получив вначале на то моего разрешения, не так ли? – Он улыбнулся. – Будет вам, сэр, давайте не ссориться из-за чепухи! Вы пытаетесь убедить меня, что, если бы я сказал вам о своем намерении позвать Найтона заранее, вы бы воспрепятствовали этому? Вам это не удалось бы, уверяю! Мистер Шоли выглядел несколько ошарашенным.

– Я говорю не об этом, а о том, что не желаю, чтобы мною помыкали!

– Так же, как и я, – негромко сказал Адам. Их взгляды встретились: один – довольно невозмутимый, другой, из-под косматых бровей, – яростный. Мистер Шоли подвинулся в своем кресле, вцепившись могучей рукой в его подлокотник.

– Да? Так же, говорите, как и вы? Хорошо… Итак. Вы привели этого Найтона – кем бы он там ни был…

– Он – один из докторов регента, и его настоятельно рекомендовала мне моя тетя Нассингтон.

– Ага, так, значит, и она в этом участвует? Как же я сразу не догадался?! – взорвался мистер Шоли. – Да, хотелось бы мне высказаться начистоту перед ее светлостью, это факт!

– А она желает высказаться начистоту перед вами, – сказал Адам. Он мило улыбнулся своему мечущему громы и молнии тестю. – Вот это была бы битва титанов! Даже и не знаю, на кого из вас делать ставку. Знаете, моя тетя была просто потрясена, застав Дженни только-только пришедшей в себя после обморока.

– Обморока? Дженни? – быстро проговорил мистер Шоли. – Э, так дело не пойдет! И что на это сказал Крофт?

– Я не сообщил ему об этом.

– Не сообщили ему об этом? Вы хотите сказать, что привели этого другого врача в отсутствие Крофта? И он пришел? Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! Да это неслыханно! Доктора так не поступают – приличные доктора! Дженни была пациенткой Крофта, и вы должны были сказать об этом Найтону!

– Боюсь, – сказал Адам, оправдываясь, – что к тому времени, когда я увиделся с Найтоном, Дженни уже перестала быть пациенткой Крофта. Он, похоже, настолько склонен обижаться, когда я интересуюсь другими мнениями, и настолько уверен в своей непогрешимости, что для Дженни было совершенно бесполезно наблюдаться у него дальше, тем более что он ей не нравился.

– Это вам он не нравился, милорд! – бросил ему мистер Шоли.

– Нет, вовсе нет!

– А! Знаю я! Если Дженни его невзлюбила, уверен, это ваших рук дело! Я понимаю, что к чему! Вы поехали и затеяли с ним ссору…

– Затеял ссору с доктором? – перебил его Адам, удивленно подняв брови. – Боже правый!

Мистер Шоли с грохотом обрушил свой кулак на стол.

– Вы можете считать, что помыкаете мной, но вам это выйдет боком! Я всегда стараюсь выбирать для Дженни все самое лучшее и, ей-богу, не позволю отказаться от этого только потому, что оно вам не нравится! Кто платит, тот и заказывает музыку, милорд!

Адам плотно сжал губы, его глаза сузились, взгляд стал тяжелым. Ему потребовалось некоторое время, чтобы совладать с собой, но он сумел это сделать и сказал уже вполне учтиво:

– Совершенно верно. Вам представлялось, что вы платите за эту музыку, сэр? Позвольте мне избавить вас от этого заблуждения! Я оплачивал счета Крофта, так же как стану оплачивать счета Найтона и любого другого практикующего врача, который будет осматривать Дженни.

Вне себя от ярости, мистер Шоли бросил свою перчатку:

– Да что вы говорите? Так вот, это я нанял Крофта, и я его уволю, если сочту нужным, а пока я считаю нужным, чтобы он продолжал наблюдать Дженни, я так ему и скажу!

– Вряд ли я бы так поступил, будь я на вашем месте, сэр, – ответил Адам с довольно веселым видом. – Знаете, вы выставите себя ужасным болваном. Я могу не любить Крофта, но я совершенно уверен, что он не пойдет на такое бесчинство, как осмотр моей жены без моего согласия. Давайте не будем спорить на эту тему! В конце концов, не можете ведь вы всерьез желать, чтобы Дженни продолжала осматриваться у доктора, который не приносит ей никакой пользы и который вдобавок ей совсем не нравится! Моя тетя сказала, что она стала нервной и подавленной. Такое же мнение и у Найтона. Он рекомендует мне увезти ее обратно в Фонтли, и именно это я собираюсь сделать, сэр.

Багровость мистера Шоли усилилась до угрожающего оттенка. Он настолько не привык к противодействию, что слушал речь своего зятя почти с недоверием. Последние слова, однако, развязали ему язык, и шквал его гнева обрушился на голову Адама с неистовством, которое достигло ушей клерков в конторе, побудив нескольких наиболее нервных индивидуумов побледнеть и задрожать. Никто не мог разобрать, что изрекает старый громовержец, но никто не сомневался, что он поносит милорда на чем свет стоит, и к бедному молодому джентльмену испытывали большое сочувствие.

Адам слушал тираду внешне спокойно. Выбирать выражения было не в правилах мистера Шоли, и он не колеблясь изрыгал любое оскорбление, какое приходило ему в голову; лишь складка между бровями выдавала, какого усилия стоило Адаму сдерживать гнев. Было много такого, что он с превеликим удовольствием высказал бы мистеру Шоли, но ничего этого он не произнес. Было бы абсолютно ниже его достоинства скандалить и браниться с краснорожим выскочкой, поливающим его бранью; к тому же он обещал Дженни, что не станет ссориться с ее отцом. И вот в непреклонном молчании он ждал, пока буря утихнет.

Мистер Шоли ожидал столкнуться с возражениями. С другой стороны, то, что его слушали в недвижном молчании, было для него новым и озадачивающим опытом. По справедливости, этот хлипкий зятек должен был бы трепетать от страха, возможно, даже пытаться бормотать какие-то извинения, но уж никак не сидеть здесь с невозмутимым видом, как будто он всего-навсего смотрит какое-то диковинное представление, которое нисколько его не забавляет. Когда ярость мистера Шоли улеглась, его охватило чувство, очень похожее на замешательство. Перестав поносить Адама, он сидел, уставившись на него, тяжело дыша, по-прежнему хмурый, но с таким удивлением в глазах, что Адам едва не расхохотался.

Адаму и тут не изменило врожденное чувство юмора, его собственный гнев также сильно поостыл и внезапно он испытал жалость к этому нелепому человеку, который полагал, что может угрозами добиться от него повиновения. Он взял свою шляпу и перчатки, поднялся, сказав с озорной улыбкой:

– Вы не отобедаете с нами завтра, сэр? Мы уезжаем из города послезавтра, но Дженни очень расстроится, если не попрощается с вами.

На лице мистера Шоли снова вздулись вены.

– Отобедать с вами?! – проговорил он, задыхаясь. – Да вы, вы…

– Мистер Шоли, – перебил его Адам, – я очень многим вам обязан и испытываю к вам глубочайшее уважение – в самом деле, я очень высокого мнения о вас! – но у меня нет ни малейшего намерения позволить вам заправлять моими домашними делами! Если вы этого хотели, вам следовало подыскать Дженни другого мужа. До свидания. Могу я сказать Дженни, чтобы она ждала вас завтра к обеду?

Мистер Шоли переборол себя, сказав наконец со злостью:

– Да! Она может ждать меня, само собой! А насчет того, чтобы отобедать с вами, – будь я проклят, если я это сделаю!

– Как хотите, но она будет огорчена. – Адам подошел к двери и, держа руку на дверной ручке, оглянулся, чтобы сказать:

– Не набрасывайтесь на нее, хорошо? Именно сейчас ее гораздо легче расстроить, чем вы себе представляете. Но я не думаю, что вы этого захотите, когда увидите, как она воспрянула духом с тех пор, как Найтон сказал, что ей можно поехать обратно в Фонтли.

Он не стал дожидаться ответа и ушел, оставив мистера Шоли в большей растерянности, чем тот когда-либо пребывал с самого своего детства. Клерки украдкой поглядывали на Адама, пока он шел через контору, и были почти так же изумлены, как и их работодатель. Ничто в нем не выдавало человека, прошедшего через горнило гнева громовержца: его шаг был тверд, лицо – безмятежно, а улыбка, которой он одарил молодого клерка, подскочившего, чтобы открыть перед ним дверь, была совершенно безоблачной.

– Да!.. – вздохнул мистер Стикни. – Я бы просто не поверил! Ни за что в жизни, если бы сам не стал свидетелем…

Глава 21

Линтоны уехали из Лондона два дня спустя, если не с благословения мистера Шоли, то, по крайней мере, без каких-либо серьезных проявлений его недовольства. Привязанность к Дженни удержала его от чего-то большего, чем мягчайший выговор; а увидев ее горящие глаза, он не смог больше цепляться за свое убеждение, что это не она, а Адам хочет вернуться в Фонтли. Он не знал, что за блажь засела у нее в голове, но было очевидно, что ей не терпится уехать, так же как в свое время – сбежать из пансиона мисс Саттерли. Его это вовсе не радовало, но Лидия оказалась на месте, чтобы вывести его из дурного расположения духа, и, хотя вначале он держался с ней несколько чопорно, понадобилось совсем немного времени, чтобы он уже хихикал над ее остроумными репликами и говорил ей, явно неискренне, что пусть она даже и не помышляет заморочить ему голову своими штучками.

Когда же в гостиную вошел Адам, чело мистера Шоли вновь омрачилось. Он еще кипел от негодования и ответил на приветствие Адама лишь холоднейшим кивком, сообщив при этом своей дочери, что ему уже пора ехать. Она упрашивала его остаться вместе с Лидией; но когда он увидел, что Адам собирается проводить его до экипажа, то небрежно бросил ему, чтобы зять не утруждал себя. Адам, однако, не обратил никакого внимания на это и спустился следом за ним по лестнице, кивком отпустив лакея, приготовившегося подать ему пальто, и оказал эту услугу сам.

– Право же, очень вам признателен! – буркнул мистер Шоли. Он поколебался, бросив на Адама один из своих огненных взглядов. – Но помните, если в результате этого случится что-то серьезное, это будет на вашей совести!

– Любое решение должно быть на моей совести, сэр, – спокойно ответил Адам и протянул руку. – Простите меня! Я знаю, что вы должны испытывать, но, по крайней мере, поверьте, что я увожу Джонни не по какому-то своему капризу. Вы также можете не сомневаться, что, если ей в Фонтли станет хуже, если появится хоть малейшая причина для беспокойства, – я привезу ее обратно. Но надеюсь, что такого не будет. Вы же имейте в виду, что Найтон сообщил мне имя опытного акушера, живущего совсем недалеко от Фонтли, в Петерборо.

– Ну что ж, вы своего добились, милорд, и теперь полагаете, что умаслите меня! – сказал мистер Шоли сердито. – Я никоим образом не собираюсь беспокоить мою девочку, но предупреждаю вас: я привык, что, если я отдаю распоряжения, им подчиняются!

Тут уж Адам никак не смог удержаться от смеха:

– О да, и я тоже! Причем немедленно! Но, видите ли, я не клерк в вашей фирме, равно как и вы – не солдат моей роты.

Озадаченный, мистер Шоли зашагал к своему экипажу.

Он ехал домой злой и разочарованный и позднее держался на праздничном вечере на пьяцце так замкнуто, что все решили: не иначе как одно из его многочисленных торговых предприятий потерпело крах. И только готовясь уже улечься в кровать, он огорошил своего лакея внезапным восклицанием:

– Да, очень немногие брали верх над Джонатаном Шоли, вот что я скажу! И будь я проклят, если он не нравится мне из-за этого еще больше! – Потом он порекомендовал весьма удрученному Баджеру удалиться и забрался в постель, приняв решение с утра нанести еще один визит на Гросвенор-стрит, чтобы утром проводить их и чтобы Адам убедился, что он не держит на него зла.

Подъезжая, он увидел два дорожных экипажа и двуколку его светлости, поданные к дому Липтонов, и второго лакея, как раз кладущего два горячих кирпича в передки экипажей. Он привез с собой корзину груш, бутылку своего отличного старого коньяка (на тот случай, если Дженни почувствует слабость) и дорожные шахматы для дам (ни одна из которых не любила этой игры), чтобы развеять дорожную скуку. И был очень рад, что, поступившись собственной гордостью, приехал, потому что, когда Дженни увидела его, лицо ее просияло, а объятие, которым она одарила его, согрело ему сердце. До этого момента он еще думал, что между ним и его зятем может иметь место некоторая неловкость, но ее не было вовсе. Едва только Адам устремил взгляд на отличный старый коньяк, он воскликнул:

– Вы ведь не собираетесь запирать эту драгоценную парочку в карете с целой бутылкой бренди, правда, сэр? Боже правый, да они напьются как сапожники прежде, чем мы доберемся до Ройстона!

Мистер Шоли довольно долго смеялся этой шутке. Он и сам вскоре шутил, забыв недавние распри, когда Адам сказал:

– К тому времени, когда вы приедете навестить нас, сэр, надеюсь, вы найдете, что Дженни в значительной мере стало лучше.

– Еще бы ей не стало лучше! – совсем умиротворенно бросил мистер Шоли.

Наконец, когда обе повозки с дамами и их слугами тронулись с места, он повернулся к Адаму и до боли стиснул протянутую им ладонь.

– Вы уж заботьтесь о ней как следует, милорд!

– Можете не сомневаться, я позабочусь, сэр.

– А вы дадите мне знать, как она?

– Конечно. И не забудьте: вы должны приехать к нам на Рождество!

– О, у вас там, наверное, соберутся ваши великосветские друзья, хотя я считаю, что это очень любезно с вашей стороны – пригласить меня!

– У меня не будет даже никого из моих далеко не светских друзей, что гораздо больше достойно сожаления! Ходят довольно упорные слухи, что мой полк собираются отправить в Америку.

– Ну, я подумаю над этим, – сказал мистер Шоли. Он положил свою руку на плечо Адама, слегка встряхнув его. – Вам пора ехать. Никаких обид между нами, милорд?

– С моей стороны – никаких, сэр.

– Ну и с моей – тоже. Более того, – решительно произнес мистер Шоли, – если я сказал что-то неучтивое, когда мы повздорили, – а я мог это сделать, – то прошу у вас прощения!

Воспоминание о всякого рода обидных вещах, которые сказал в последнее их свидание мистер Шоли, пронеслось в памяти у Адама, но он понял, что это походя брошенное на прощанье извинение являет собой героическую жертву, принесенную во имя достоинства, и тут же ответил:

– Боже правый, сэр, до чего же мы докатимся, если вы не будете иметь права устроить головомойку собственному зятю?

– Ну, ну, вы – достойный молодой человек, не важно, лорд вы или не лорд! – сказал мистер Шоли. – Ну а теперь поезжайте!

Он подтолкнул Адама к двуколке, подождал, пока тот скроется из виду, а потом взобрался в собственный экипаж, доставивший его в главный офис «Новой речной компании» , где на встрече с членами правления он с лихвой взял реванш за ту слабость, которую, возможно, проявил в отношении своего зятя.

Для Дженни, у которой будто с души свалилась тяжесть, возвращение домой было радостным. Она приехала в Фонтли в унылые зимние сумерки; шел дождь, и в воздухе стояла неприятная промозглая прохлада, но эти неприятности ни в коей мере не умаляли ее восторга. Вот уже в третий раз Адам проводил ее через порог своего дома, но ни в один из предыдущих визитов она не испытывала того, что испытывала сейчас. «Это мой дом!» – пело в душе у нее. Слезы навернулись ей на глаза и скатились по щекам; она увидела сквозь туман Дюнстера и миссис Дауэс и смогла лишь с запинкой проговорить:

– Я так счастлива снова оказаться здесь! – Потом, устыдившись своих чувств, сумела улыбнуться и сказать:

– А я привезла с собой мисс Лидию, которой, я знаю, вы будете рады!

Хотя она и не очень это понимала, ничто другое не смогло бы так прочно утвердить ее в качестве члена семьи Деверилей. Шарлотта рассказала миссис Дауэс, как добра была ее светлость с Лидией; но лишь когда миссис Дауэс собственными глазами увидела, в каких отношениях ее светлость находится с Лидией, она поняла, что дорогая мисс Шарлотта не пыталась по доброте душевной примирить ее с прискорбным браком милорда. Они были словно родные сестры, и кто из видевших, как мисс Лидия все глаза проплакала, когда стало известно о помолвке его светлости, мог бы в это теперь поверить?

При первой же возможности Лидия навестила Шарлотту; и хотя сестры испытывали взаимную привязанность, у них все же было мало общего, и визит не вполне удался. Лидия впоследствии говорила, что, надеясь должным образом оценить добродетели Шарлотты, она подзабыла, до чего с ней скучно разговаривать; а Шарлотта, хотя и неизменно восхищалась живостью своей младшей сестры, с огорчением обнаружила: в Лидии стало еще меньше духовной утонченности, чем даже сразу по окончании школы.

В отличие от Дженни, пышущая здоровьем Шарлотта редко когда выглядела лучше, чем в последнее свидание сестер. Она была счастлива в браке, ей нравилось быть хозяйкой в своем собственном доме, и она безмятежно ожидала рождения ребенка – первого из многих, как она надеялась. Она не страдала никакими недугами, одолевавшими Дженни в течение первых месяцев беременности, и без страха думала о длительном и скучном путешествии в Бат и обратно. Дженни оставалось лишь дивиться на нее, потому что к тому времени, когда Райды отправились с визитом к Вдовствующей, здоровье ее хотя и улучшилось, но сама мысль о том, что ей придется проделать такой путь, заставляла ее содрогнуться.

Расставание с Лидией было тяжким, но не повергло ее в уныние. Слабость и подавленность, нараставшие у нее в Лондоне, исчезли в течение недели после ее приезда в Фонтли, и с отказом от диеты к ней стали возвращаться силы, а вместе с ними – и энергия. Она скучала по Лидии, но у нее была тысяча дел, и она проявляла такой живой интерес ко всему, связанному с поместьем, что ее ум был слишком занят, чтобы она могла чувствовать нехватку этого веселого общения. К тому же она начала знакомиться с арендаторами. Зная, насколько застенчива его жена, Адам не принуждал ее выполнять все функции, которые его мать и бабушка брали на себя как нечто само собой разумеющееся; но Лидия, обнаружив, что Дженни не знает каких-то своих обязанностей, не колеблясь ввела ее в курс дела. Дженни же настолько жаждала придерживаться правил, установленных ее предшественницами, что, преодолевая свою застенчивость, навещала больных, помогала нуждающимся и изо всех сил старалась быть приветливой. Увы, она не обладала обаянием Вдовствующей и никогда не могла заставить свой язык выговорить простые слова сочувствия, которые мгновенно принесли бы ей популярность; но прошло не так много времени, и стало понятно, что за резкостью ее языка скрывается куда больше интереса к делам людей его светлости, чем когда-либо испытывала Вдовствующая. Непоколебимый здравый смысл, который позволял ей с легкостью отличать нерадивого от несчастного, возможно, не снискал ей всеобщей популярности, но все же снискал уважение; она одаривала не скупясь, но разборчиво, ее советы всегда были практичными, и, если ее откровенная критика часто была неприятна, она ни у кого не оставляла сомнения, что ее светлость очень проницательна и ее не проведешь.

Когда мистер Шоли приехал, нагруженный подарками, – от заколки для галстука, горящей алмазами вокруг большого изумруда, которую он подарил своему ошеломленному зятю, до фунта чая, – он застал Дженни поглощенной приготовлениями к рождественскому обеду, который по домашнему обычаю устраивался для работников фермы и их семей; и он вынужден был признать (хотя и неохотно), что состояние здоровья дочери, похоже, вполне сносное. Его заинтересовала эта особая форма благотворительности. Сам он (по его собственным словам) на Рождество делал подарки своим многочисленным подчиненным, но деревенская привычка приглашать всех от мала до велика на большую вечеринку была ему неизвестна, ибо его дары, как правило, имели денежное выражение. Он и в глаза не видел никогда жен и детей своих служащих; но когда сопровождал Дженни в ее поездке в деревню, к больной женщине, то от чистого сердца развлекал и изумлял многочисленное потомство захворавшей загадками и фокусами и сообщил новость о том, что и он внесет свою лепту в празднества, обеспечив всех детишек подарками соответственно их возрасту и полу. Собрав необходимые сведения, он уехал в Петерборо, где опустошил магазины игрушек в такой степени, что Адам сказал ему: память о нем останется жить в этих краях на долгие годы.

Его визит прошел очень удачно. Но он никак не мог примириться с сельской жизнью, считая, что одного зимнего пейзажа достаточно, чтобы нагнать на человека тоску, и не мог понять, как это кто-то предпочитает постоянно видеть бескрайние серые поля, а не уютные, освещенные фонарями улицы. Ночная неподвижность не давала ему уснуть; и звук петухов, кричащих на рассвете, не вызывал у него никакого другого желания, кроме как скрутить шеи этим птицам. Но когда он выехал с Дженни к фермерам, то получил огромное удовольствие при виде того, как их почтительно приветствовали те, кто встречался им на пути. Это было нечто такое, чего никогда не происходило в Лондоне, и это, как ему казалось, прибавляло по крайней мере одну вескую причину ко всем прочим, по которым его дочь хотела жить в деревне. Ему также понравилось, когда она однажды выглянула в окно экипажа, чтобы спросить какую-то женщину, как там маленький Том, болевший коклюшем, и нет ли известий от Бетси, служившей помощницей у модистки в Линкольне. Ему с трудом верилось, что это его Дженни ведет себя как великосветская дама; и он сказал ей, с глубочайшей гордостью, что она делает это, будто привыкла к этому с пеленок, а она серьезно ответила:

– Нет, папа, как раз это у меня не получается, и никогда не получится, как бы я ни старалась, потому что я не родилась такой, и это мне нелегко дается.

– Да никто ведь тебе не поверит, дорогая, так что не говори глупостей! – посоветовал он ей в утешение. – У тебя все прекрасно получается!

Она покачала головой:

– Нет. Не так, как у Адама, и не так, как у Лидии. Вряд ли я смогу держаться так же просто и приветливо, как они.

– По моему разумению, – сказал мистер Шоли, – негоже держаться слишком приветливо со слугами и рабочими, а не то они в конечном счете начинают позволять себе вольности.

– Как раз от этого страха я и не могу избавиться, – сказала она как-то в порыве откровенности. – Но никто не позволяет себе вольностей ни с Адамом, ни с Лидией просто потому, что они умеют разговаривать с людьми всякого звания, не задумываясь об этом, как я, и так, что им даже в голову не приходит, что кто-то из них способен на дерзость.

– Ну, если кто-то станет на тебя огрызаться, Дженни…

– О нет! Никто не станет! Но иногда я спрашиваю себя: стали бы они это делать, не будь я женой Адама, когда я забываю следить за своим языком и с него срываются резкости?

Мистер Шоли не вполне понимал эти тонкости, но улавливал грустные нотки в ее голосе и с беспокойством спрашивал:

– Ты несчастлива, дорогая, да?

– Нет, нет! – заверяла она его. – А почему ты задаешь мне этот вопрос?

– Ну, не знаю, – медленно проговорил он. – Кажется, нет никакой причины для того, чтобы ты была несчастлива, потому что я никогда не видел, чтобы его светлость вел себя с тобой не так, как мне хотелось бы, – а я смотрел в оба, можешь в этом не сомневаться, потому что нельзя было знать наверняка, что он обращается с тобой настолько любезно! Но иногда меня одолевают раздумья: вполне ли тебе уютно, моя дорогая?

– Тебе никогда не следует беспокоиться. И не вздумай сомневаться, настолько ли любезен со мной Адам, когда тебя нет рядом, потому что он любезен и всегда, всегда так добр! Адам – настоящий джентльмен, папа.

– Да, и я так решил с первого дня, когда его увидел, – но почему у тебе глаза на мокром месте, ей-богу, не пойму!

– Ну, я, наверное… и сама не знаю, – ответила Дженни, высморкавшись, но говоря уверенно и бодро.

Так что когда мистер Шоли покинул Фонтли, у него с души свалился камень. Он ни за что на свете не смог бы понять, почему Дженни нравилось здесь больше, чем в Лондоне, и это было не то, что он прочил для нее; но нельзя было отрицать, что ей эта жизнь нравится, так что ему не было никакого толку ломать голову над тем, что нельзя было исправить. А милорд Оверсли, который однажды приехал из Бекенхерста, сказал ему в своей обычной веселой манере, что, по его мнению, они оба могут поздравить себя с устройством такого замечательного брака.

– Все складывается как нельзя лучше, вы не находите? – спросил его светлость.

Оверсли приехал в Бекенхерст в одиночестве, и совсем ненадолго. Свадьба Джулии должна была состояться на Новый год, и леди Оверсли была слишком занята приготовлениями к ней, чтобы оставить Лондон. Так что семейство оставалось на Маунт-стрит – обстоятельство, которое радовало Дженни, поскольку традиционного обмена визитами между Фонтли и Бекенхерстом в этом сезоне трудно было бы избежать, а осуществлять его было бы мучительно.

Адам не видел Джулию с тех пор, как объявили о ее помолвке, и изо всех сил старался не думать о ней. Дженни даже не была уверена, что он знает точную дату бракосочетания, поскольку эта тема между ними никогда не затрагивалась. Но он знал дату и ничем не мог отвлечь свои мысли от этого. Он мог представить Джулию, воплощение его грез, прогуливающуюся по аллее под руку со своим отцом, и знал, что это – конец всех его мечтаний. Что бы ни таило в себе будущее, не будет никакого волшебства, не будет мимолетных видений волшебного острова Грэмарай, до которого он когда-то думал добраться.

Глупо было оглядываться назад и смешно полагать, что Джулия в большей степени потеряна для него сегодня, чем в день его собственного бракосочетания; смертельно опасно думать и о том, что она выходит замуж за Рокхилла, который виделся ему лишь в роли престарелого сатира. Лучше уж благодарить Создателя за собственные блага и помнить о том, насколько все это могло бы быть хуже, чем теперь.

Оглядывая свои полузатопленные земли, Адам думал: «У меня по-прежнему есть Фонтли» . Потом, когда приходили мысли о том, как дорого ему будет стоить привести свои запущенные земли к процветанию, им снова овладевало чувство подавленности. Но он старался перебороть его. Потребуется время на то, чтобы осуществить свои планы, – возможно, пройдут годы, прежде чем он накопит достаточный капитал для проведения канала, который осушит заболоченные поля, те, что он недавно ездил осматривать; но при экономии, и бережливости, и хорошем управлении однажды он это сделает и выкупит закладные. Именно на эти цели были направлены все его замыслы. Было бесполезно думать о других насущных нуждах: он ощущал едва ли не безнадежность, когда вспоминал о постройках на ферме, нуждавшихся в ремонте, и о временных ветхих постройках, которые предстояло заменить на добротные кирпичные коттеджи. И все-таки он, по крайней мере, положил начало, и было очень кстати, что он сумел-таки построить два новых коттеджа, прежде чем менее года назад оказался перед угрозой продажи Фонтли. Это представлялось ему самым страшным злом, которое только может выпасть на его долю; он считал, что ради спасения родового гнезда ни одна жертва не будет выглядеть непомерно большой. Ему предложили средство, чтобы это сделать, он принял предложение по собственной воле, и предаваться теперь ностальгическим переживаниям было бы глупо и достойно презрения. На этом свете никогда нельзя иметь всего, чего ты хочешь, а ему, в конце концов, даровано многое: Фонтли и жена, которая только о том и мечтает, чтобы сделать его счастливым. У него никогда не забьется сильнее сердце при виде Дженни, в их отношениях никогда не будет волшебства, но она добрая, она окружает его уютом, и он начинает к ней привязываться – настолько привязываться, сознавал он, что, если бы он мог взмахом волшебной палочки заставить ее исчезнуть, он бы не взмахнул ею. Мир лишился очарования, его жизнь не была романтичной, и Дженни стала ее частью.

Он медленно поехал обратно в поместье, удивляясь, почему находит такое слабое утешение в перечислении собственных благ. Настроение его было таким же пасмурным, как январский день; он хотел побыть в одиночестве, но должен был ехать обратно к Дженни и постараться сделать так, чтобы она не догадывалась о его истинных чувствах. Он надеялся, что сумеет сохранить бодрый вид, хотя считал это самой трудной задачей, которая когда-либо стояла перед ним.

Но лишь в эпических трагедиях печаль безысходна. В реальной жизни трагичное и комичное настолько переплетены между собой, что, когда ты особенно несчастен, происходят смешные вещи, заставляющие тебя смеяться помимо собственной воли.

Он заехал за угол дома со стороны конюшни и застал Дженни, наблюдающую за павлином и павлинихой, которые, похоже, оглядывали ее саму и окрестности с подозрительностью и неприязнью. Зрелище было одновременно настолько диковинным и комичным, что вытеснило другие мысли из его головы. Он воскликнул:

– Какой дьявол их сюда принес?

– Ты еще спрашиваешь? – сказала она с горечью. – Папа их прислал!

Глаза его весело заискрились.

– Да что ты – серьезно? Но с какой стати он бы… Ах, ну да, чтобы придать нам немного шику! Ну что же – так оно и будет!

– Адам! Неужели тебе нужна чета павлинов? – сказала она. – От них же никакого проку! Вот если бы папа прислал мне пару голубей, я бы от всей души сказала ему «спасибо» !

Он знал, что у нее сугубо практический подход к живности, но это его озадачило.

– Но почему? Тебе хочется держать голубей?

– Нет, я бы так не сказала, но, по крайней мере, они бы пригодились. Ты говорил мне, что пускаешь голубиный помет на удобрение, так что… Ну, Адам!..

Он разразился хохотом:

– Ох, Дженни, до чего же ты забавная! Ну, что ты еще скажешь?

Она улыбнулась, хотя и рассеяно, размышляя о павлинах.

– Придумала! – внезапно сказала она. – Я отдам их Шарлотте! Они – как раз то, что нужно для террасы Мембери! А если папа спросит, что с ними стало, то ты, Адам, скажешь, что их утащила лиса!

Глава 22

Дженни должна была родить в конце марта, но до того, как ее уложили в постель, Адаму едва удалось избежать того, чтобы быть втянутым в беспорядки по поводу хлебного закона, а над Европой, подобно громовому раскату, пронеслась ужасная новость. В первый день месяца бывший император Наполеон, сбежав с Эльбы и просочившись сквозь британскую блокаду, с малыми силами высадился на юге Франции и издал прокламации, призывающие тех, кто верен ему, растоптать белую кокарду и вернуться в прежнее подданство.

После первого потрясения все, кроме самых отъявленных пессимистов, почувствовали, что эта попытка восстановить контроль над Францией не увенчается успехом. Массена[25] послал два полка из Марселя, чтобы перекрыть Бонапарту путь на Париж; и согласно донесениям, полученным в Лондоне, не похоже было, чтобы возвращение экс-императора было отмечено какими-либо заметными проявлениями энтузиазма. Но новости неуклонно становились все тревожнее. Вместо того чтобы следовать по основной дороге через недружественный Прованс, Бонапарт выбрал горную дорогу к Греноблю, и войскам Массены не удалось его перехватить. В Грасе его приняли холодно, но по мере того, как он продвигался на север, через Дофине, люди все более стали стекаться под его знамена.

Было отрадно узнать, что в Париже царит полное спокойствие; а если и находились сомневающиеся в министре обороны, принимавшем самые активные меры против своего прежнего хозяина, их подозрения вскоре были развеяны известием, что маршал Сульт предложил Совету перебросить в южные провинции крупные силы под командованием брата короля с тремя маршалами – для его поддержки. С такими мощными силами, ожидавшими мятежного полководца впереди, и полками Массены в тылу Бонапарт должен был угодить прямо в ловушку.

Его люди встретили линейный пехотный батальон на дороге у Гапа, и, со своим безошибочным чутьем на драматические ситуации, спешившись, Наполеон стал продвигаться вперед в одиночку. Офицер крикнул «Огонь!», но ему не подчинились.

– Солдаты пятого полка! – обратился Наполеон к растерявшимся солдатам. – Я – ваш император! Вы меня знаете! Кто хочет стрелять в своего императора, пусть стреляет!

Вряд ли стоило удивляться, что люди, которые прежде сражались под орлами, не последовали этому приглашению. Вместо этого, разрушив строй и срывая с себя белые кокарды, с криками «Да здравствует император!» они бросились на врага.

Конец был предопределен. Парижане, заранее празднующие победу и наслаждающиеся периодом расцвета столицы за счет наплыва в город богатых английских туристов, были в большинстве своем лояльны к Бурбонам; в Вене Конгресс объявил Бонапарта вне закона; король продолжал бездействовать, а маршал Ней – такая же драматическая фигура, как и бывший император, – героически заявил о своем намерении доставить Бонапарта в Париж в железной клетке; но Бонапарт продолжал наступать, собирая по пути войска и вступив в Лион без сопротивления. Письма с предложением Нею встретить его и обещавшего этому пылкому джентльмену столь же теплый прием, как после Москвы, стало достаточно, чтобы убедить Нея, принца Московского, пересмотреть свое подданство и привлечь его самого, как и готовые к этому войска, на сторону бывшего императора. Они встретились в Осере семнадцатого марта; вечером девятнадцатого король с семьей и министрами в позорной спешке покинул дворец с Фитцроу Сомерсетом, английским поверенным в делах на время отъезда герцога Веллингтона в Вену, и ордой столичных гостей; а двадцатого Наполеона на руках внесли в дворец Тюильри, где должно было начаться новое правление императора…

– Что я вам говорил? – вопрошал мистер Шоли своего зятя, который ненадолго приехал в Лондон. – Разве я не обещал, что не успеет кот облизать ухо, как он снова примется бесчинствовать по всему континенту?

– Говорили, сэр, но я готов держать пари на самых невыгодных для себя условиях, что этого не будет!

– У меня пет никакого желания вас грабить, милорд! – мрачно ответил мистер Шоли.

Отец Дженни придерживался наимрачнейшего взгляда на общую политическую ситуацию в мире. Он не раз повторял, что не знает, куда катится страна, и, раздраженней бодрым видом Адама, рекомендовал ему посмотреть, «что сталось с нами в Америке» .

Новость о поражении и гибели сэра Эдварда Пакенхема при Новом Орлеане в англо-американской войне[26] только что достигла Лондона, и напоминание об этом омрачило чело Адама, но не потому, что он сомневался в способности армии взять реванш, а потому, что никто из служивших с ним ранее на Пиренеях, как и он сам, не мог не горевать о гибели Пакенхема.

– Оставьте ваши страхи, сэр! – решительно возразил Адам. – Вам бы встретиться с ребятами из моего полка! Клянусь, они никогда еще не были так бодры духом!

Офицеры и рядовые 52-го полка и в самом деле были бодры духом, благодаря Провидение за то, что оно уберегло их от жестокого разочарования: они не участвовали в предстоящем смертном бою с лягушатниками. Дважды полк отплывал в Америку, и дважды транспортные средства прибивало обратно в порт встречными ветрами. Теперь они с величайшим воодушевлением снова готовились к погрузке, на сей раз их местом назначения были Нидерланды.

Столкнувшись с лордом Оверсли в клубе Брукса, Адам узнал, что лорд и леди Рокхилл, наслаждавшиеся продолжительным медовым месяцем в Париже, не были среди тех, кто бежал оттуда в столь неподобающий момент: циник маркиз, нисколько не рассчитывая на верность солдат королю Луи, как только весть о высадке Бонапарта достигла Парижа, немедленно увез свою молодую жену домой, не потеряв при этом собственного достоинства. Он томно изрек, что ему не пристало принимать участие в беспорядочном бегстве, которое он предвидел заранее, и что он никогда, ни на каком этапе своей жизни не получал удовольствия от созерцания слишком уж легко предсказуемого поведения толпы.

Адам был рад узнать, что Джулия в безопасности, в Англии, но, поскольку он никогда и не сомневался в способности Рокхилла позаботиться о молодой жене, новость эта почему-то не освободила его душу от непонятных ему самому тревог. Джулия, взяв приступом парижский свет и завоевав титул La Belle Marquise[27] , казалась теперь чужой и далекой. Приближающиеся роды Дженни, низкие цены на сельскохозяйственном рынке, больной вопрос о предложенном новом хлебном законе были для Адама делами более насущными; и вдобавок к этому росло непреодолимое желание снова оказаться со своим полком, которого не мог избежать ни один кадровый офицер, так любящий свое дело, как Адам. Это желание было настолько острым, что не будь у Дженни такой поздний срок беременности, он посчитал бы, что должен, отбросив асе разумные соображения, во что бы то ни стало поступить на сверхсрочную службу. Здравый смысл подсказывал ему, что подобный поступок стал бы всего-навсего героическим жестом, но это не умеряло его желания и не унимало яростного клокотания в его душе. Он старался скрывать это от Дженни и думал, что ему это удавалось, пока она, потупив взгляд, но сказала своим хриплым, будто простуженным голосом:

– Ты ведь не собираешься пойти добровольцем, Адам, нет?

– Боже правый, нет! – ответил он.

Она бросила на него мимолетный взгляд:

– Я знаю, что ты хотел бы, но… я надеюсь, что ты этого не сделаешь.

– Даю тебе слово, что не сделаю этого! Как будто старина Хуки шагу не может ступить без капитана Девериля!

На исходе месяца мистер Шоли прибыл в Фонтли, чтобы присутствовать при рождении своего внука. Дом был приведен в порядок, и Дженни он застал в добром здравии, спокойно ожидавшую события, державшую все наготове. Но это никак не умерило его слишком явной тревоги. Адам считал, что для жены было бы лучше, если бы ее отец остался в Лондоне, но у него не хватило духу не разрешить ему приехать в Фонтли, и лишь оставалось надеяться, что мистер Шоли не заставит Дженни нервничать. Но за два дня до того, как Дженни захворала, домочадцев повергло в изумление совершенно неожиданное прибытие Вдовствующей, которая, по ее словам, приехала, так как сочла своим долгом поддержать дорогую малышку Дженни в предстоящих испытаниях, и которая, не теряя времени, дала прочувствовать и мистеру Шоли и Адаму всю их глупость, никчемность и полную неуместность.

Адам встретил мать с двойственным чувством. Он был благодарен ей за то, что она все-таки преодолела свое нежелание сделать приятное невестке, которую не одобряла; но он боялся, что, нагрянув в Фонтли, она повергнет Дженни в смятение. Но он ошибался. Если Вдовствующая и питала к кому-то страсть, так это к детям. Она обожала всех своих детей в младенчестве, а теперь ее сердце столь же неистово переполняла одержимость бабушки. Недостатки Дженни не были забыты, но на время отметены в сторону; Вдовствующая, взяв на себя руководство домашними делами, твердо решила обеспечить порядок в Фонтли, чтобы ничто не смогло угрожать рождению ее первого внука или внучки, и ничто не могло превзойти ее щедрую доброту, с которой она каждый раз укутывала Дженни, боясь простуды, или снисходительное презрение, с которым она отметала дурные опасения мужчин..

Адам умолял Дженни сказать ему откровенно: может быть, она предпочитает не видеть свою свекровь, но та отвечала с неподдельной искренностью, что Вдовствующая для нее – величайшая опора и утешение.

Подобно многим болезненным женщинам, Вдовствующая родила своих детей с неимоверной легкостью. Она не видела никаких причин предполагать, что у Дженни начнутся какие-то осложнения, выходящие за рамки ее собственного опыта, и ее убеждение, что все пройдет благополучно, придавало Дженни уверенность, которой ей, прежде так недоставало.

Адам, обнаружив, что его низвели в доме до положения школьника, был весьма склонен восстать; но мистер Шоли, сочувственно наблюдая за ним, как-то уныло заметил:

– Это совершенно без толку – выказывать свой норов, милорд! Вы подождите, пока у Дженни начнутся родовые схватки! По тому, как женщины ведут себя, когда одна из них разрешается бременем, можно подумать, будто мы не более чем скопище нескладех, от которых они с удовольствием бы избавились. И не думайте даже, что вы имеете какое-то отношение к этому ребенку, дружище, потому что вас просто будут осаживать, если вы попытаетесь важничать!

Прибытие няньки сделало женское владычество в Фонтли абсолютным и ввергло Адама в тесный союз со своим тестем.

– Единственная женщина во всем доме, которая не обращается со мной так, словно я только что сам из распашонок, – это сама Дженни! – гневно сказал он мистеру Шоли.

– Я знаю, – понимающе кивнул сей достойный муж. – Помню, когда жену уложили в постель, не было ни одной служанки, даже ни одной девчонки с кухни, едва достигшей четырнадцати лет, которая бы не доводила меня до помешательства, держа себя так, будто они были бабушками, а я – олухом царя небесного!

Когда у Дженни начались родовые схватки, повивальная бабка предупредила Адама, что роды будут не такими уж быстрыми. Несколько часов спустя она весело и бодро сказала, что будет рада, если его светлость распорядится привезти доктора Перли из Петерборо. Адам и так, едва у Дженни начались схватки, послал за этим рекомендованным ему акушером, а заодно и за доктором Тилфордом. Доктор Тилфорд за считанные минуты прилетел в своей двуколке. В нужный момент к нему присоединился диктор Перли, который, поскольку ему предстояло присутствовать на всем протяжении родов, привез с собой свой дорожный саквояж и слугу. Его уверенный вид оказал благоприятное действие на мистера Шоли; но, казалось, прошло томительно долгое время, прежде чем он выполнил свое обещание сообщить мужу и отцу миледи, каково его мнение по поводу ее случая. Тем не менее, когда он и доктор Тилфорд присоединились к встревоженным джентльменам в библиотеке, он выглядел вполне безмятежным и заверил его светлость, что, хотя, как он опасается, пройдет некоторое время, прежде чем ее светлость разрешится бременем, ни он, ни его коллега – учтивый кивок доктору Тилфорду – не нашли никакого повода для необоснованных опасений. Мистеру Шоли не могли понравиться успокоительные высказывания, и он немедленно посвятил доктора Перли в подробности катастрофических случаев со своей собственной женой. Не высказав этого напрямик, доктор Перли сумел донести ту мысль, что покойной миссис Шоли не повезло, поскольку она не была его пациенткой, и оставил мистера Шоли если и не совсем успокоившимся, то, по крайней мере, более способным смотреть на ситуацию с надеждой.

Но в середине следующего дня, после бессонной ночи, мистер Шоли, чьи нервы постепенно пришли в расстройство, утратил свое непрочное самообладание и сделал все чтобы втравить Адама в ссору. Войдя в библиотеку после часового отсутствия, Адам был встречен свирепым взглядом и вопросом, где он пропадал.

– В конторе, сэр, – ответил тот. – Мой управляющий был здесь по некоторым делам, требовавшим моего внимания.

Мистер Шоли заработал челюстями Спокойный голос зятя ни в коей мере не смягчил его, но почему-то вызвал необузданный гнев.

– Ах вот как! – бросил он с едким сарказмом – И конечно же в ус себе не дуете! Надо же, дело, требовавшее вашего внимания! О, да вы не знаете, что означает это слово! Вы, с вашими пустячными фермами! Так-то вы заботитесь о Дженни?!

Адам застыл в напряженном молчании.

– Да, вы можете задирать нос! – набросился на него с еще большей яростью мистер Шоли – Горды, как петух на собственной навозной куче, не правда ли, милорд? Но если бы не я, у вас не было бы никакого навоза – и более того, если моя Дженни умрет, я позабочусь о том, чтобы у вас его не было, не будь я Джонатан Шоли, потому что вы будете в этом виноваты, спровадив Крофта, как вы это сделали, привезя ее сюда, не заботясь ни на йоту о том, что из этого может выйти! Но тут-то и вы обнаружите, что просчитались! А она только о том и думает, как вам угодить и быть достойной вас! Достойной вас! Она слишком хороша для вас – вот что я вам скажу!

Гнев, несколько холоднее, чем у мистера Шоли, но такой же убийственный и безудержный, захлестнул Адама. Глядя на грубое, покрасневшее лицо, он в какой-то момент почувствовал, что его почти мутит от отвращения. Потом он вдруг увидел, как крупные слезы катятся по щекам мистера Шоли и внезапно его пронзила острая жалость. Тот будто не понимал, что говорит непростительные веши или что он обязан сам контролировать себя в моменты потрясения. Он пробивал себе дорогу в жизни, не имея никакого другого оружия, кроме трезвой головы и непреклонной воли. Он был грубым, но щедрым, властным, но удивительно простым, и давал волю своим эмоциям с легкостью ребенка.

Прошло какое-то время, прежде чем Адам сумел взять себя в руки достаточно, чтобы сдержанно ответить. Прихрамывая, он подошел к столу, на котором Дюнстер расставил графины с рюмками, и сказал, наливая мадеры:

– Да, сэр, вы правы; она слишком хороша для меня. Мистер Шоли демонстративно высморкался в большой, роскошно расшитый платок. Он взял протянутую ему рюмку, пробормотал «Благодарю вас!» и залпом проглотил вино.

– Мне, знаете ли, не все равно, – сказал Адам. – Если что-нибудь сейчас пойдет не так, как надо, не – столько вы будете винить меня, сколько я сам себя. Мистер Шоли схватил его за руку:

– Нет, вы делали то, что считали правильным! У меня не было никакого права набрасываться на вас! Просто это изматывает – беспокойство за мою девочку, – и я ничего не могу поделать. Я не из тех, кто может сидеть, томясь в ожидании, как теперь мы с вами, без того чтобы не известись вконец. Не обращайте на меня внимания, милорд, потому что, уверяю вас, я совсем не имею в виду те грубые вещи, которые говорю, когда бываю в гневе! Ей-богу, я не совсем понимаю, что и говорю, и это факт! – Он грузно подвинулся в своем кресле, чтобы убрать носовой платок в карман, и сказал, виновато глядя на Адама:

– Поймите, она – все, что у меня есть. Эти простые слова проникли Адаму в самое сердце.

Он ничего не сказал, но положил руку на плечо мистеру Шоли. Одна из похожих на окорок рук мистера Шоли приподнялась, чтобы неуклюже ее похлопать.

– Вы – добрый молодой человек, – хрипло сказал он. – Я выпью еще стаканчик вина, потому что мне необходимо взбодриться!

Он больше не позволял своему беспокойству взять над собой верх, хотя долго прохаживался по комнате взад-вперед до тех пор, пока, в течение медленно тянувшегося вечера, не заметил, что Адам выглядит очень измотанным, и не понял, что должен сделать по крайней мере одну вещь. Он вспомнил, что Адам отрицательно качал головой на каждое предложенное ему за обедом блюдо, и бросился на поиски Дюнстера; возвратившись вскоре с тарелкой сандвичей, он силой впихнул их в Адама. Потом взял на себя задачу убедить его, что совсем не нужно сидеть словно на иголках, потому что совершенно ясно: доктор Тилфорд не укатил бы домой, если бы у Дженни было не все благополучно.

Уже почти в полночь Вдовствующая вошла в библиотеку с запеленатым свертком в руках, который она протянула Адаму, сказав с интригующими нотками в голосе, ясно демонстрирующими, от кого Лидия унаследовала свои актерские таланты:

– Линтон! Я принесла тебе твоего сына!

Когда открылась дверь, он подскочил, но не пытался взять младенца, что было даже к лучшему, поскольку на самом деле у Вдовствующей не было намерения доверять его неумелым рукам столь драгоценную ношу.

– А Дженни? – резко спросил он.

– Вполне благополучно! – ответила Вдовствующая. – Ужасно измучилась, бедняжка, но доктор Перли уверяет, что нам нет повода тревожиться. Я должна тебе сказать, что ты в большом долгу перед ним, мой дорогой Адам, – такой мастер! А до чего обходительный!

– Я могу ее видеть? – перебил мать Адам.

– Да, только несколько минут.

Он пошел к двери, но его остановили.

– Дорогой! – сказала Вдовствующая с горьким упреком. – Неужели тебя совсем не занимает твой сын?

Он обернулся:

– Да, конечно! Дай мне посмотреть на него, мама!

– Самый красивый малыш! – сказала она с любовью.

Он подумал, что никогда не видел в жизни ничего менее красивого, нежели красное и сморщенное личико своего сына, и в какой-то момент заподозрил мать в иронии. К счастью, поскольку он не нашелся что сказать, мистер Шоли, которому пришлось высморкаться второй раз за этот день, теперь устремился вперед, расплываясь в улыбке, и отвлек внимание Вдовствующей от недостатка воодушевления у ее сына, пощекотав щеку младенца кончиком огромного пальца и издав звук, который напомнил Адаму зазывание кур на кормежку.

– Ах ты, молодой шельмец! – сказал мистер Шоли, явно в восторге от того, что младенец никак на него не реагирует. – Так и не обратишь внимания на своего дедушку? Гордый, да? – Он, хмыкнув, посмотрел на Адама. – Взбодритесь же, молодой человек! – посоветовал он. – Я знаю, о чем вы думаете, но не нужно бояться! Милорд, когда я в первый раз взглянул на новорожденную Дженни, меня чуть не разбил паралич!

Адам наконец засмеялся, но сказал:

– Должен сознаться, я не считаю его красивым! Какой он крошечный! Он… он здоров, мама?

– Крошечный? – недоверчиво переспросила Вдовствующая. – Он – чудесный малыш! Правда, сокровище мoe!

Мистер Шоли подмигнул Адаму и указал пальцем в направлении двери.

– Ступайте к Дженни! – сказал он. – Нежный привет ей от меня – и смотрите, не вбивайте ей в голову, что у нес болезненный ребенок!

Довольный, что может сбежать от опьяненных радостью бабушки и дедушки, Адам выскользнул из комнаты и обнаружил, что ему нужно пройти через строй прислуги, стоящей в ожидании, чтобы его поздравить.

Он вошел в комнату Дженни очень тихо и помедлил какой-то миг, глядя на нес из другого конца комнаты. Он видел, какая она бледная и как устало она ему улыбнулась. Жалость всколыхнулась в нем, и вместе с ней – нежность. Он прошел по комнате и склонился над ней, целуя ее и нежно говоря:

– Бедняжка моя! Тебе лучше, Дженни?

– О да! – сказала она тоненьким голоском. – Просто я очень устала. И все-таки это сын, Адам!

– Самый замечательный сын, – согласился он. – Умница Дженни!

Она едва слышно засмеялась, но глаза ее пытливо вглядывались в его лицо.

– Ты рад? – беспокойно спросила она.

– Очень рад!

Она издала короткий вздох:

– Твоя мама говорит, он похож на твоего брата. Ты хочешь, чтобы его нарекли Стивеном?

– Нет, ничуть. Мы наречем его Джайлсом, в честь моего дедушки, и Джонатаном, в честь его дедушки, – ответил он.

Ее глаза благодарно загорелись.

– Ты это всерьез? Спасибо тебе.! Папа тоже будет очень рад и горд! Пожалуйста, передай ему привет от меня и скажи, что я в полном порядке.

– Передам. Он тоже передавал привет тебе – самый нежный. Когда я уходил, он издавал очень странные звуки перед внуком, который относился к ним с исключительным презрением, – думаю, его вполне можно понять!

Это так ее рассмешило, что нянька, которая до этого деликатно присоединилась к Марте в дальнем углу комнаты, положила конец визиту Адама, сообщив ему голосом, который никоим образом не сочетался с ее почтительным реверансом, что теперь миледи нужно спать, и она с удовольствием увидится с ним утром.

Глава 23

Когда мистер Шоли узнал от Дженни, что внуку дали его имя, да еще по предложению Адама, он не просто обрадовался – он был вне себя от счастья. Прошло какое-то время, прежде чем он пришел в себя и сумел вымолвить слово. Счастливый дедушка, уставившись на Дженни, держал руки на коленях, а когда наконец заговорил, то единственное, что ему пришло в голову, выразилось в трех словах.

– Джайлс Джонатан Девериль! Джайлс Джонатан Девериль!

И это был далеко не последний раз, когда он счастливо изрекал эти три имени. То и дело по лицу его разливалось выражение величайшего блаженства, приходили в движение губы, он потирал руки и негромко хмыкал, и все, кто видел его в такие минуты, знали, что он снова и снова мысленно смакует имя своего внука. Он был благодарен Адаму, говоря, что вовсе не рассчитывал, что ему окажут такую честь, уверяя, что тот не оплошал, сделав мальчика. Адам научился выслушивать подобные замечания не морщась; но вскоре ему в высшей степени наскучило другое проявление гордости мистера Шоли за своего внука. То открытие, что у его внука нет титула, стало разочарованием, которое, похоже, надолго затянуло облаком горизонты старика Шоли; его неудовольствие также не уменьшилось, когда Адам, немало позабавившись, сказал ему, что, когда у него будет повод написать Джайлсу, он сможет адресовать свое письмо досточтимому Джайлсу Деверилю. Мистер Шоли придерживался не слишком высокого мнения о «досточтимых» . Он видел, как пишут это слово, но относился к нему с подозрением, потому что никогда не слышал, чтобы кого-то так называли.

– И не услышите. Оно не употребляется в устной речи, – объяснил Адам.

– Гм, я не вижу смысла в, обладании титулом, которым не пользуются, – сказал мистер Шоли. – Ерунда – вот что это такое! Кто узнает, что он у него есть?

– Я не знаю – и, как человек, который носит титул совсем недавно, уверяю вас: Джайлсу будет все равно!

– Я хотел бы, чтобы он был лордом, – грустно вздохнул мистер Шоли.

– Знаете, я вовсе не хочу показаться неучтивым, – Адам уже устал от спора, – но не считаю, что в мои родительские обязанности входит еще и проблема покончить с собственной жизнью только для того, чтобы снабдить Джайлса титулом!

Он проговорил эти слова несколько раздраженно и тут же устыдился их, потому что мистер Шоли выразил надежду на то, что не причинил зятю обиды, поскольку совсем не имел такого намерения. Чтобы как-то исправить положение, Адам целый день посвятил тому, чтобы развлекать мистера Шоли, и в результате в душе его накопилось такое раздражение, что, как оказалось, он просто ждет не дождется дня отъезда своего ужасно докучливого гостя, действующего, правда, из самых лучших побуждений. Это событие не заставило себя долго ждать: мистер Шоли оставался в Фонтли лишь до тех пор, пока не убедился, что Дженни совершенно не грозит родовая горячка, бывшая его самым навязчивым страхом. Удовлетворенный на сей счет, он жаждал уехать в такой же степени, в какой Адам – спровадить его; одному Богу было известно, каких дурацких ошибок понаделали за время его отсутствия в Сити его многочисленные подчиненные. Но самый тяжелый удар Шоли приберег на последний момент, когда его повозка уже стояла у двери, а сам он у крыльца прощался с Адамом. Настроение у него было благодушное: дочь вне опасности, у него родился долгожданный внук, зять принял его так радушно, словно он герцог, даже назвал ребенка в его честь, а когда он проявлял без всякой на то причины грубость, повел себя так терпеливо и так по-доброму, словно приходился ему родным сыном. Сердце мистера Шоли было исполнено благодарности и щедрости, и, к несчастью, это не замедлило выплеснуться наружу. Тепло пожимая руку Адама и, глядя на него с грубоватой нежностью, он в который раз поблагодарил его за гостеприимство.

– Если кто-нибудь сказал бы мне прежде, что я с радостью останусь в деревне больше чем на неделю, я бы рассмеялся этому человеку в лицо! – сказал он. – Но вы оказали мне такое гостеприимство, милорд, что, если не возражаете, я буду приезжать к вам чаще, чем вы рассчитывали, потому что чувствую себя здесь как дома, а вы и оглянуться не успеете, как я уже буду со знанием дела рассуждать об овсе и ржи и тому подобных вещах так же бойко, как и вы! В связи с этим я хочу вам кое-что сказать!

– Об овсе и ржи? – спросил Адам, улыбаясь. – Нет, нет, сэр! Вы уж лучше занимайтесь своим делом в городе, а я буду тут заниматься своим!

Мистер Шоли в ответ на это хмыкнул:

– Да, это мои девиз! Нет, я сейчас не об этом; дело в том, что Дженни рассказывала мне о какой-то там ферме, на которой вы помешались, экспериментальной, кажется, как она говорила. Ну, конечно, мне по-прежнему непонятно, зачем вам все это нужно, и я не отрицаю, что мне это кажется чудачеством. И все-таки! Если вы твердо намерены это продолжать делать, полагаю, вам нужно ее иметь, так что скажите, сколько наличности вам нужно, чтобы запустить ее, и я оплачу расходы!

– До чего любезно с вашей стороны, сэр! – сказал Адам, заставляя себя говорить приветливо. – Но уверяю вас, я не помешался на своей ферме! У меня и без того достаточно дел, чтобы обременять себя еще и экспериментальной фермой.

Мистер Шили был разочарован, но одновременно испытал и облегчение. Ему хотелось сделать Адаму щедрый подарок, но было неприятно транжирить деньги на такую глупую затею, как экспериментальная ферма. Так что он не стал торопить зятя с этим делом и уехал в Лондон, продолжая ломать голову над тем, что же все-таки его непостижимый зять по-настоящему хотел бы получить в подарок от него.

Адам же был оставлен изнывать от жгучей ненависти к бесчувственным парвеню, которым просто не дано понять, как их деспотичная щедрость оскорбляет чувства тех, кто скроен по более утонченным меркам.

А уже пять минут спустя он вдруг ни с того ни сего стал защищать мистера Шоли от язвительных нападок Вдовствующей, сказав ей даже, что относится к нему с любовью и почтением, – правда, в тот момент это было далеко от истины.

Вдовствующую подобная реакция несколько покоробила. Она проявила благородство в связи с событием, но событие свершилось. Пока важнее всего было поддерживать безмятежное состояние духа у невестки, и она с легкостью подавляла все критические порывы; но Дженни, хотя силы ее восстанавливались и сама она была сейчас вне опасности. Вдовствующая не могла позволить себе высказывать великое множество своих критических замечаний и печалей. Адам, переживший исключительно утомительную неделю, стараясь изолировать друг от друга свою мать и своего тестя, а когда это было невозможно, спешно вмешиваясь в каждую ссору, затеваемую этими столь несовместимыми людьми, был не в настроении выслушивать все это и дал матери очень непочтительный отпор. Дело пахло серьезным столкновением, но его предотвратило одно воспоминание Вдовствующей: ее младшей дочери вскоре предстояло впервые появиться в свете, а при ее удручающе стесненных обстоятельствах совершенно невозможно обеспечить се дорогими нарядами, необходимыми для такого случая.

Было решено, что, поскольку со стороны Дженни, разрешившейся бременем в конце марта, было бы очень неблагоразумно связывать себя со сложностями лондонского сезона, Лидию выведет в свет леди Нассингтон. Вскоре Вдовствующая привезла Лидию в Лондон и поручила ее заботам тетушки. Ценой огромных личных жертв родственница снабдила ее множеством элегантных бальных платьев, платьев для прогулки и домашних, но ей было совершенно не под силу обеспечить ее туалетом для представления при дворе Определенно, дитя не могло позволить себе заплатить за него из того скудного содержания, которое ей выплачивал брат, и Адам едва ли хотел, чтобы расходы понесла его тетушка.

Он не хотел этого, и даже еще меньше хотел, чтобы представление Лидии в свете оплачивала Дженни. Он дал Вдовствующей чек для Друммонда, чем снискал такую благосклонность с ее стороны, что она, вместо того чтобы отряхнуть со своих ног пыль Фонтли, осталась там еще на неделю.

Она еще пребывала там, когда леди Оверсли приехала из Бекенхерста с поздравительным визитом и привезла с собой леди Рокхилл и леди Сару и Элизабет Эджкотт – двух очень хорошо воспитанных, похожих на мышек молодых девиц, которые, как и предсказывала когда-то Дженни, сидели, с застенчивым восхищением уставившись на свою прелестную молодую мачеху.

Леди Оверсли не имела ни намерения, ни желания привозить Джулию в Фонтли, но сочла невозможным не взять ее с собой. Рокхиллы нанесли короткий визит в Бекенхерст по пути в Лондон, где Джулия собиралась купить для своих падчериц более красивые платья, – чем считала уместным их строгая бабушка, показать им достопримечательности столицы и вообще по-королевски развлечь, прежде чем отправить обратно, к гувернантке и учебникам в замке Рокхиллов.

– Но прежде чем мы уедем от тебя, мама, – сказала Джулия, – я непременно должна съездить в Фонтли, узнать, как там Дженни.

Леди Оверсли рискнула предположить, что поздравительное письмо, возможно, будет более кстати, чем визит.

– Когда известно, что я здесь, так близко от Фонтли?! – удивилась Джулия. – О нет! Это будет так неучтиво с моей стороны – не навестить Дженни! Я не допущу, чтобы пошли слухи, будто я не оказываю ей должного внимания!

Когда Джулия нанесла визит, Дженни все еще не выходила из своей комнаты, но Вдовствующая сумела убедить леди Оверсли, что роженица чувствует себя достаточно хорошо, чтобы принять леди Оверсли и дорогую Джулию. Она провела обеих вверх по лестнице, оставив маленьких девочек чопорно сидеть бок о бок на диване в Зеленом зале и рассматривать альбом с гравюрами.

Дженни, которой теперь разрешалось проводить какое-то время в шезлонге, приветствовала своих гостей с радостью, но прошло не так много времени, и леди Оверсли сочла, что пора уходить. «Джулия, – подумала она, – слишком много и слишком оживленно разговаривает с Дженни, которая явно слаба и нездорова» . Можно было даже сказать, что Джулия трещит без умолку, так что у Дженни в результате ее посещения могла разболеться голова. Она поцеловала ее, поздравила и восторгалась ребенком, который был в полном порядке, но было бы, наверное, лучше приберечь все ее веселые воспоминания о Париже на будущее. Вряд ли Дженни интересовало, что такой-то человек сказал госпоже маркизе или что тот-то человек сказал о ней. Леди Оверсли смущенно подумала, что, будь это не Джулия, а кто-то другой, она заподозрила бы, что та хвастается перед бедняжкой Дженни своим триумфом и удачным браком. Поэтому она встала, чтобы попрощаться. Джулия последовала примеру матери, сказав на прощанье:

– Дай мне только еще раз поглядеть на твое дитя, Дженни! Чудесный малыш! Мне кажется, он похож на тебя! – Она оторвала взгляд от колыбели, смеясь:

– Знаешь, я ведь тоже – мама! У меня две дочки – такие милашки! Они должны были бы меня ненавидеть, а на самом деле просто обожают!

Когда дамы снова вошли в Зеленый зал, они застали там Адама, пытавшегося разговорить юных леди Сару и Элизабет. Джулия подала ему руку, воскликнув:

– О, ты уже познакомился с моими дочерьми! Вот незадача! Я – такая же гордая мама, как и Дженни, и собиралась представить тебе их по всей форме.

Он страшился этой встречи, но теперь, когда он смотрел на Джулию и слушал ее, она каралась почти незнакомой. Даже ее внешность изменилась. Она всегда чудесно одевалась, но в стиле, приличествующем ее девическому положению; Адам никогда не видел ее разряженной в шелка, бархат и драгоценности, годящиеся разве что для солидной матроны. Он считал, что она выглядит роскошно и модно, со всеми этими закрученными перьями, вставленными вокруг высокой тульи ее шляпки, сапфировыми капельками-сережками в ушах, соболиным боа, небрежно переброшенным через спинку кресла, но она совсем не была похожа на прежнюю Джулию. Ему, не пришла в голову мысль, что она одета чересчур нарядно для такого случая, зато это более чем кто-либо понимала леди Оверсли, на возражения которой было лишь сказано, что больше нечего надеть и что Рокхиллу нравится, когда она выглядит элегантно.

Джулия рассказывала его матери, как нервничала, когда Рокхилл повез ее знакомиться со своими детьми, превратив это в забавную историю. Маленькие девочки хихикали и, протестуя, восклицали: «Ах, мама!» Она боялась, что слуги Рокхилла отнесутся к ней как к узурпатору и что его сестры не одобрят ее. Какое это было испытание! Но все они настолько милые люди, что просто поразили ее своей добротой; она становится ужасно избалованной, и, если ее и дальше будут так же обхаживать, скоро она станет такой придирчивой и эгоистичной особой, какую только можно себе представить.

Слушая все это, Адам внезапно вспомнил слова, которые она однажды сказала ему: «Я должна быть любима! Я не могу жить, если меня не любят!» В сознании его промелькнула мысль, что она купается в лести; и в какой-то момент, потрясенный, он спросил себя: а что, если ласка и забота, которыми она одаривает дочерей Рокхилла, берут начало в этой жажде, а не в желании сделать их счастливыми? Он был потрясен своим невеселым открытием, потрясен не ею, но собой; вспомнились несчетные моменты ее нежности, ее щедрости, ее тонкого сочувствия, ее добросердечности, и подумалось: кто имеет большее право быть любимой?

– Милая Джулия! – вздохнула Вдовствующая, когда гости уехали. – Не мудрено, что она так нравится Эджкоттам! Доротея Оверсли рассказывала мне, как она приворожила к себе сестер Рокхилла, но я сказала Доротее, что изумилась бы, если бы они ее не полюбили, потому что она так прелестна в общении, так внимательна – именно такая, какой хочется видеть невестку!

– И свояченицу конечно же, мэм? – добавил Адам сухо.

– Да, дорогой, – увы! – грустно ответила она.

– Надеюсь, что этот визит не утомил Дженни; а теперь я должен подняться к ней.

Под этим предлогом он оставил Вдовствующую и действительно пошел наверх, чтобы там, войдя в комнату Дженни, быть встреченным довольно громкими воплями своего сына, у которого, похоже, случился приступ гнева. Адаму это почему-то неприятно напомнило мистера Шоли, но он отмахнулся от этой мысли.

– Я не перестаю удивляться, что этакая крошка может обладать столь могучими легкими! – заметил он.

Дженни подала знак няньке унести ребенка.

– Да, и таким, своенравием! – ответила она. – Он твердо решил, что не позволит уложить себя в колыбель, – это все, что его беспокоит. Но пока у меня были леди Оверсли и Джулия, он вел себя очень хорошо. Как любезно с их стороны, что они приехали меня навестить, правда? Ты видел их?

– Да, а также двух девочек – удручающе благовоспитанных девиц! Тебе принесли почту? Я видел, тебе пришло письмо от Лидии.

– Да храни ее Бог! Она говорит, что по-прежнему ходит мрачная как туча, потому что леди Нассингтон никак не отпускает ее съездить посмотреть на своего крестника. Я хотела бы, чтобы она приехала, но это слишком уж далеко, да и смотреть особенно не на что! – После некоторого колебания она с запинкой сообщила – А еще я получила письмо от папы.

– Вот как? Надеюсь, с ним все в порядке? Она кивнула, но на какое-то время замолчала. В течение последних нескольких дней она с горечью сознавала, что Адам несколько отдалился от нее, будто жил за своей непроницаемой преградой. Она осмелилась спросить его, не вызвала ли чем-то его неудовольствия, но тот, вскинув брови, только спросил:

– Вызвала мое неудовольствие? Да что я такого сказал, чтобы заставить тебя так думать?

Она ничего не смогла ответить, потому что он не сказал ничего, чтобы навести ее на такую мысль, и она не могла сказать ему, что любовь делала ее всякий раз очень чувствительной к каждой перемене его настроения. Но она знала, что вызвало эту едва уловимую отчужденность. Сильно покраснев и обхватив себя руками, будто сдерживая, она сказала:

– Папа пишет мне, что он предложил… дать тебе возможность устроить экспериментальную ферму, о которой ты мечтаешь, – только ты отказался.

– Конечно я отказался! – ответил он непринужденно. – И он был очень рад, что я это сделал! Я очень ему признателен, но понятия не имею, с чего бы это он предложил мне сделать то, что наверняка стоит у него поперек горла.

– Ты подумал, наверное, что это я попросила его, – сказала она, решительно вскидывая на него глаза. – Вот почему… – Она замолкла на миг, а потом продолжила. – Я не просила, но упоминала ему про это, не думая, что ты откажешься сказать, о чем… о чем, как ты скажешь, мне следовало знать.

– Моя дорогая Дженни, уверяю тебя…

– Нет, позволь объяснить тебе, как это получилось! – взмолилась она. – Я вовсе не собиралась… Видишь ли, он не понимает! Он думает, что ферма – это совершеннейшая чепуха и не подобающее занятие для джентльмена! Я только хотела, чтобы он что-то понял, поэтому рассказала ему о ферме мистера Кока, о том, как он преуспел и как важно сельское хозяйство.. Его слова о том, что, наверное, ты станешь следующим, кто устроит подобную ферму, – вот что побудило меня сознаться ему, что ты намерен это сделать, когда сможешь себе позволить. Я не просила его – и хитрю не больше, чем он, – но скажу тебе откровенно: я действительно надеялась, что, возможно, ему придет в голову эта мысль! Я не знала, что тебе это не понравится, – помнишь, ты однажды сказал ему, что если он хочет сделать тебе подарок, то мог бы подарить тебе стадо шортгорнов!

– Я так говорил? Да полно, это было сказано не всерьез! Но тебе вовсе незачем так изводить себя, глупенькая! Я мог пожалеть, что ты говорила с ним об этих моих отдаленных намерениях, но я никогда не просил тебя этого не делать – и как же я могу сердиться, что ты это сделала?

– Ты сердишься, – настаивала она, потупившись.

– Не столько сержусь, сколько переживаю! – возразил он. – Я казался раздраженным без причины? Впрочем, это так – хотя я надеялся, что ты этого не заметишь! Мне ужасно не нравится, когда рядом нет Дженни, чтобы изо всех сил потворствовать всем моим причудам и желаниям, и это правда!

Она не вполне ему поверила, по немного приободрилась, смогла улыбнуться и сказать:

– Я рада!

– Горе мне! Что я терплю от своей матери!.. Да, я знаю, мне не следует так говорить, но, если ты осмелишься сказать мне об этом, я обижусь и уйду из комнаты! Между прочим, ты читала новости? Это было в «Морнинг пост» , которую я велел Дюнстеру отнести тебе, – старый Дуро прибыл в Брюссель – Веллингтон! Ну да, конечно! Я знала, что у тебя это несомненно вызовет сильные переживания! Он засмеялся:

– В любом случае я буду крепче спать по ночам! Одной мысли о Тощем Билли во главе армии было достаточно, чтобы у любого начались ночные кошмары! Теперь у нас все будет в порядке!

– Ах, дорогой, я на это надеюсь! Папа так не думает. Он говорит…

– Я точно знаю, что он говорит, любовь моя, и мне лишь остается сказать, что твой папа просто не знает Дуро!

Он говорил с уверенностью, но было не удивительно, что мистер Шоли, как и многие другие, настроен весьма пессимистично. Перспективы в целом были безрадостные. До Лондона дошли сообщения, что император – не тот человек, каким был прежде: он быстро утомлялся, его одолевали внезапные приступы ярости или унылое расположение духа, он потерял уверенность в себе; но как непреложный факт оставалось то неприятное обстоятельство, что Франция восприняла возвращение его на престол если не с всеобщей радостью, то определенно с подобострастием. Пусть Миди[28] оставалось роялистским по духу, но надежды, возлагающиеся на формирование смешанных сил в Ниме герцогом Ангулемским[29] , вскоре угасли ввиду прибытия из Парижа маршала Груши с приказом подавить мятеж. К середине апреля в Лондоне стало известно, что Ангулем капитулировал и отплыл в Испанию. Его жена, дочь мученически погибшего короля Людовика XVI и сильная духом женщина, пребывала в Бордо, когда император вступил в Париж, и делала все, что в ее силах, чтобы поддерживать слабевшую с каждым днем благонадежность тамошних войск. Но ее усилия не увенчались успехом, и ей пришлось согласиться, чтобы ее переправили в безопасное место, на английский сторожевой корабль.

Тем временем в Париже была разработана новая конституция, присягнуть которой предстояло на Марсовом поле, на пышной церемонии, назначенной на первое мая. Император надеялся по этому поводу короновать свою австрийскую жену и несовершеннолетнего сына, но его письма к Марии-Луизе остались без ответа. Он отложил «Майское поле»[30] на месяц, все еще надеясь вернуть жену и отколоть своего имперского зятя от коалиции, образовавшейся в Вене. Потерпев неудачу, он переключил свои дипломатические усилия на Англию. Они также не имели успеха, но его интриги внушали немалое беспокойство тем, кто верил, что его владычеству можно и должно положить конец, поскольку среди оппозиции было много крикливых членов, громко осуждавших возобновление военных действий.

– Проклятые виги! – яростно восклицал Адам. – Неужели они считают, что Бони не захватит Европу, как только увидит, что дорога открыта?

– Ламберт говорит, – бесстрастно заметила Дженни. Он посмотрел поверх газеты, гнев его сменился безудержным весельем.

– Дженни, если ты не поостережешься, мы попадем в неловкое положение! Я едва не прыснул от смеха, когда Шарлотта изрекла эти роковые слова!

Ламберт и Шарлотта, сами того не ведая, продемонстрировали Адаму, что его жена обладает сдержанным чувством юмора. Ламберт, не блиставший особой сообразительностью, всегда имел склонность авторитетно разглагольствовать на любую тему, и эта склонность не уменьшилась после его женитьбы. У Шарлотты не было своего мнения: она обладала лишь непоколебимой уверенностью в превосходстве Ламберта и быстро приобрела привычку предварять свой вклад в обсуждение любой темы словами «Ламберт говорит», произносимыми с безапелляционностью, которая делала их вдвойне невыносимыми Адам никогда прежде не удивлялся сильнее, чем когда однажды Дженни, после нескольких часов, проведенных в компании Шарлотты, перебила его, воскликнув: «Да, Адам, но Ламберт говорит!..»

Сейчас она возразила:

– Да, и ты считаешь, что мне должно быть стыдно подсмеиваться над бедным Ламбертом, который всегда так учтив и добр ко мне, не так ли? Ей-богу, мне стыдно, но если бы я не делала этого, то, скорее всего, была бы просто резка с ним и с Шарлоттой! Ведь когда дело доходит до того, что Ламберт наставляет тебя по части военной тактики… А, да ладно! Лучше уж смеяться, чем нервничать!

Он снова уткнулся в газету и не ответил; но через несколько минут сообщил:

– Мне придется съездить в Лондон. Эх, до чего не вовремя! Они будут осушать большой сток, и я хотел посмотреть, можно ли… Однако тут ничего не поделаешь!

– Дебаты? – догадалась Дженни. Он кивнул:

– Война или мир. Судя по тому, что пишет Броу, шансы почти равные. Его отец считает, что Гренвилль[31] колеблется, одураченный Греем[32] , который за мир любой ценой!

– Ты не думаешь, что якобинцы сумеют установить республику?

– Ламберт говорит? – засмеялся Адам. – Нет, не думаю. Я думаю, нелепо полагать, что Бони когда-либо на это согласится, а они не осмелятся применить к нему силу. Гражданское население может быть настроено против него, но армия – нет, и, без сомнения, французские солдаты слишком хорошо знают свое дело, чтобы ими помыкали. Я-то знаю: воевал против них!

– Ну, тогда, конечно, ты должен отдать свой голос, – сказала она. – Жаль, что я не могу поехать с тобой в Лондон.

– А почему не можешь?

– Но, Адам! Ты же знаешь, что ребенок еще не отнят от груди!..

– Ты можешь взять его с собой. Она поразмыслила над этим, но в конце концов покачала головой:

– Нет, потому что я не хотела бы открывать наш дом всего на несколько дней, а мне не хочется брать его в отель, потому что, можешь не сомневаться, люди будут жаловаться!

– Да, он шумный, – согласился Адам.

– Только когда голоден или у него пучит живот! – сказала она. – Но я не поеду.

– Дженни, ты меня разыгрываешь? – спросил он. – Ты убеждала меня, что не желаешь ехать в город на протяжении всего этого сезона, потому что думала, что я предпочитаю оставаться здесь?

Она покачала головой:

– Нет, честное слово! Единственный раз я разыграла тебя, притворившись, что мне нравятся все эти ужасные сборища, на которые мы ездили в прошлом году, и поступила так лишь потому, что считала это своей обязанностью. Я никогда не радовалась больше, чем когда обнаружила, что тебе так же скучно на них, как и мне! Хотя, наверное, это было бы приятно – выезжать время от, времени. Но не в этот раз. Просто я вдруг подумала, что мне хотелось бы увидеть Лидию и папу, – но Лидия приедет к нам в конце сезона с приятным, долгим визитом, и я не сомневаюсь, что папа тоже проведет с нами денек-другой. Нет, я не поеду: подумать только, какую суету и скуку это будет означать!

– Ив самом деле это было бы очень утомительно для тебя, – признался он. – Знаешь, я не собираюсь отсутствовать больше чем несколько дней.

– Ты пробудешь там столько, сколько душе твоей угодно Я не буду ждать тебя в течение недели, потому что ты захочешь увидеться с Лидией, не говоря уже про всех прочих твоих друзей.

Когда она смотрела, как он собирается, чтобы сесть в почтовую карету до Маркет-Дипипг, то в глубине души была убеждена, что пройдет по меньшей мере десять дней, прежде чем он вернется; но не прошло и пяти дней, как он застал ее врасплох, зайдя в детскую, где она сидела, кормя грудью ребенка. Думая, что в комнату вошла нянька, она не сразу подняла глаза, любовно наблюдая за ребенком, и Адаму вдруг пришло в голову, что никогда еще он не находил ее такой привлекательной. Потом она подняла взгляд и ахнула:

– Адам!

Он подошел к ней ближе, проговорив насмешливо:

– Сознайся, что я привел тебя в изумление и восстановил свою репутацию!

Ее глаза сощурились от внезапной улыбки.

– Ну, определенно это первый раз на моей памяти, когда ты вернулся в обещанный срок.

– Раньше обещанного срока! – напомнил он с упреком, склоняясь к ней, чтобы поцеловать, а потом одним пальцем пощекотать щечку младенца. – Итак, сэр? Знаете ли, вы бы оказали мне любезность, узнав меня!

Досточтимый Джайлс, боясь, что его прервут, бросил на отца сердитый взгляд и с удвоенным рвением принялся за самое важное занятие па свете.

– Ты такой же ненасытный, как твоя тетка Лидия, – сообщил ему Адам, опускаясь в кресло рядом с Дженни.

– Ну что ты такое говоришь! – запротестовала она. – Лидия не ненасытная!..

– Ты бы так не говорила, если бы видела ее на Рассел-сквер, когда я взял ее однажды пообедать с твоим отцом!

– О, ты это сделал? Вот папа, наверное, обрадовался! Но расскажи мне, как твои успехи.

– Отлично! Мы провели это в обеих палатах. Гренвилль произнес речь в поддержку правительства – не Бог весть что, но от поправки Грея камня на камне не осталось. Всякие слухи носились по городу – не знаешь, каким и верить, – но одно несомненно: австрийцы, пруссаки и русские берутся за оружие. Сам я считаю, что мы очень скоро схватимся с лягушатниками, – не сомневаюсь на сей счет! Единственная надежда Бони, должно быть, столкнуть нас со своей армией Севера, прежде чем другие участники Коалиции вступят в игру. Если бы ему это удалось… но ему не удастся! – Он засмеялся и добавил:

– Твой отец пугает, что Веллингтону никогда не противостоял сам Бони! Совершенно верно – и наоборот тоже! – Адама перебил его собственный сын, который, насытившись до отвала, срыгнул, и он серьезно заметил:

– Мы никогда не сможем ввести его в изысканное общество, правда? Здесь все в порядке, Дженни?

Она кивнула и сказала, услужливо похлопав досточтимого Джайлса:

– Расскажи мне о Лидии! Она наслаждается сезоном? Ее хорошо приняли?

– По словам моей тети, она произвела настоящий фурор. Определенно она обзавелась уймой поклонников! Не проси меня описать платье, которое она надела на представление! Я его не видел и могу лишь заверить тебя, что оно было роскошным!

Дженни хмыкнула:

– О, я почти слышу, как она это говорит. Она много ездит на приемы?

– Она с гордостью сообщила мне, что посетила не менее трех за один вечер. У моей тети, должно быть, железное здоровье! Между прочим, какой прелестный браслет ты ей подарила, Дженни!

Она внезапно зарделась; опасливо взглянула на него, проговорив с запинкой:

– Это был такой пустяк!

– Тебе не нужно бояться рассказывать мне такие вещи, – сказал он, едва заметно улыбаясь. – Да, я знаю, почему ты боялась: ты помнила, что я не разрешал ей носить, твои жемчуга. Ну, я и сейчас не разрешил бы – они, знаешь ли, совершенно неуместны! – но есть существенная разница между тем, чтобы одолжить свои жемчуга Лидии, поскольку она моя сестра, и подарить ей прелестный браслет, поскольку она стала твоей сестрой. И позволь мне добавить, любовь моя, что, несмотря на мой странный характер, у меня нет ни малейшего желания скандалить из-за того, что твой отец был настолько добр, что послал ей веер из слоновой кости, который вряд ли ему обошелся дешево! Это было с твоей подачи, признайся?

– Ну да! – виновато кивнула она. – Ты ведь знаешь, каков папа, Адам! Ему так нравится Лидия, что он послал бы ей нечто такое, что тебе совсем бы не понравилось, если бы я слегка его не сдерживала. – Ее глаза заблестели. – Однако предупреждаю тебя, что я не смогу ничего сделать, когда дело дойдет до свадебного подарка!

– О! – сказал Адам. – Это напоминает мне о необычайно пикантной новости!

Она воскликнула:

– Адам! Не хочешь же ты сказать…

– Два человека просили у меня руки моей сестры, – с достоинством сообщил Адам.

– Нет! Не может быть!

– Ей-богу! Ты не представляешь, каким патриархальным я сейчас себя чувствую! И какое смущение я испытал; когда ко мне обратился человек старше меня по меньшей мере на двадцать лет! Она весело хмыкнула:

– Адам, уж не «трофей» ли это?

– Именно он! Поверишь ли? Получив одобрение мамы, он отправился вслед за Лидией в город и выставил себя совершенным дураком, со своими ухаживаниями! Она клянется, что не могла спровадить его, как ни старалась, но я считаю, что этой ужасной маленькой негоднице нет никакого оправдания за то, что она сбагрила его мне! Причем с напутствием: сообщить ему, что его ухаживания безнадежны. Можешь себе представить, с каким воодушевлением я взялся за эту проблему!

– Но ты сказал ему, об этом?

– Сказал, но мне пришлось намекнуть, что чувства Лидии уже принадлежат другому, и только тогда я сумел его убедить. – Он улыбнулся, видя нетерпеливый вопрос в ее глазах. – Да, а другое предложение поступило от Броу, в точности как ты предсказывала. По крайней мере, он спросил меня, есть ли у меня какие-то возражения против его женитьбы на Лидии. – Он разглядел выражение глубокого удовлетворения на лице Дженни и как ни в чем не бывало продолжил:

– Я, конечно, посоветовал ему выбросить из головы весь этот вздор…

– Адам! – ахнула Дженни. Он расхохотался:

– Никогда еще не знал рыбку, которая с такой готовностью накидывается на наживку, как ты, Дженни! И не видел ничего более комичного, чем смена выражений на твоем лице! Нет, глупышка, я дал ему свое благословение и несколько мудрых советов. Он порывался немедленно поскакать в Бат – потому что, каково бы ни было твое мнение, дорогая, мы с ним сошлись на том, что нужно получить согласие мамы, так же как и мое. Но я знаю маму гораздо лучше, чем Броу, и уверен: ничто не может быть так губительно для него, как появиться сразу после отвергнутого «трофея» . Маме нужно дать время, чтобы оправиться от расстройства. Так что мы решили ничего не открывать ей до следующего месяца, когда она, кажется, собирается в гости к моей тете, прежде чем приехать побыть с Шарлоттой. По словам моей тетушки, она к тому времени свыкнется с удручающей перспективой наблюдать, как Лидия превращается в высохшую старую деву, и, таким образом, с благодарностью примет предложение Броу.

– Значит, твоя тетя все знает и ей это нравится? Но до чего обидно, что Броу пока не сможет поговорить с Лидией!

– Моя дорогая Дженни, он разговаривал с ней еще до того, как я приехал в город! – сказал Адам, развеселившись.

– О, я рада! А она?

– Ну, она сказала мне, что безумно счастлива, и мне нетрудно было ей поверить.

– Жаль, что я не могу с ней увидеться! Ну, в любом случае теперь уже все решено!

– Решено что?

– Мы должны открыть дом Линтонов, – решительно сказала Дженни.

– Боже правый, зачем?

– Для приема. И не спрашивай, для какого приема, потому что ты прекрасно знаешь: в честь помолвки всегда устраивают прием, и это то единственное, чего не сделает леди Нассингтон!

– Но…

– И не говори «но» ! – перебила его Дженни, вставая, чтобы отнести своего сонного сына обратно в детскую. – Как только я узнаю, что твоя мама дала согласие, я решу вопрос с наймом слуг. Хотя, думаю, я возьму с собой Дюнстера и миссис Дауэс, так же как и Шолеса, потому что они уже знают, что я за человек, и, можешь не сомневаться, они поедут с радостью. А спорить совершенно бесполезно, милорд, потому что я приняла решение, и если вы не знаете, что положено вашей сестре, то я-то знаю!

Глава 24

Но эти далеко идущие планы так и не были приведены в исполнение. У Лидии был свой собственный план, изложенный Дженни, отчасти в письме от самой Лидии, отчасти – Вдовствующей, которая остановилась в Фонтли на пути в Мембери, где она собиралась руководить появлением на свет второго своего внука или внучки.

Она дала свое согласие на замужество Лидии, но по-прежнему чувствовала себя несколько ошарашенной. Ее мышление не обладало гибкостью, и поскольку она познакомилась с Броу, когда тот был еще школьником-переростком, часто приезжавшим погостить в Фонтли, с головокружительной скоростью грохочущим вверх-вниз по лестнице, приносившим в дом уйму грязи и совершавшим с Адамом множество подвигов, которые она даже сейчас вспоминала с содроганием, то никогда не рассматривала его в каком-то ином качестве, кроме как одного из друзей Адама из Харроу. Дженни полагала, что его визиты в Бат должны были раскрыть ей глаза, но Вдовствующая всегда принимала за чистую монету приводимые им доводы. Она считала, что весьма достойно с его стороны наведываться в Камден, очень любезно брать Лидию на прогулки в экипаже и стоять рядом с ней в залах собрания. Ей никогда и в голову не приходило, что он был в высшей степени избирателен в своем внимании. Когда они с Адамом были школьниками, Лидия еще не вышла из детской, и Вдовствующая, если она вообще когда-то и думала об этом, заключила, что Броу относится к Лидии всего-навсего как к младшей сестренке своего друга, с которой ему надлежит быть любезным.

Конечно, для нее стало потрясением, когда Броу посетил ее в доме Нассингтонов, чтобы просить разрешения сделать предложение Лидии. Она сказала Адаму, что, хотя предлагаемый брак – не то, чего она хотела бы для дорогой Лидии, Броу изъяснялся так красиво и с такой деликатной предупредительностью, что она позволила взять над собой вверх. «Броу делает все, как положено» , – одобрительно подумал Адам.

На самом деле, леди Нассингтон была почти права. Если Вдовствующая и не зашла столь далеко, чтобы представить свою эмансипированную дочь увядающей старой девой, ей казалось более чем вероятным, что девушка, которая безрассудно отвергла такого завидного ухажера, как сэр Торкуил Трегони, вполне способна влюбиться в солдата без гроша за душой или даже сбежать с авантюристом. Рассматриваемый в этом свете Броу обрел черты Божьего дара. Партия была, конечно, не такой блестящей, как у Джулии Оверсли, и состояние Броу не выдерживало никакого сравнения с состоянием сэра Торкуила Трегони, но, с другой стороны, Броу был наследником графского титула, и Вдовствующей, которой пришлось наблюдать, как ее любимая старшая дочь выскочила за заурядного сельского сквайра, а ее единственный оставшийся в живых сын женился на женщине без всякого намека на аристократизм, это обстоятельство принесло даже большее удовлетворение, нежели она могла себе представить раньше, в более счастливые времена. Было также приятно сознавать, что хоть кто-то из ее детей вступает в брачный союз, который встретит одобрение у всех ее друзей.

Так что она приехала в Фонтли в необычно милостивом расположении духа. Ее первейшей заботой стал ее внук, но после того, как она склонилась над ним с обожанием, подивилась тому, как он вырос, и обнаружила, что он стал еще больше похож на своего дядю Стивена, чем ей казалось прежде, она была готова говорить о помолвке Лидии и обсудить с Адамом и Дженни планы дочери относительно неизбежного приема.

Лидия хотела, чтобы его устроили в Фонтли. На первый взгляд эта затея выглядела не вполне осуществимой, но при детальном рассмотрении оказывалось, что на самом деле это самое разумное решение, какое только можно было придумать. Лидия совершенно не желала большого скопления родственников, друзей и просто знакомых – она предпочитала неофициальную вечеринку, на которой будут присутствовать только ее собственные родственники и ближайшие родственники Броу; и, поскольку для Шарлотты, естественно, было невозможно приехать в Лондон, а для мамы – оставить Шарлотту в такой момент, очевидно было, что Фонтли – самое подходящее место для приема. Более того, Фонтли находилось гораздо ближе к усадьбе лорда Адверсейна, чем Лондон, так что, поскольку Адверсейны в этом году не уехали в город, для них это тоже было бы гораздо удобнее. Они, конечно, остались бы на ночь, но Лидия надеялась, что Дженни не станет против этого возражать. Сестру Броу следовало пригласить, но только ради приличия – она жила в Корнуэлле и, конечно, не приехала бы; а его брат находился в Бельгии со своим полком. Единственными гостями, помимо них, кого Лидия хотела бы пригласить, были Рокхиллы.

« …Ну, не то чтобы я действительно этого хотела, – писала она в доверительном письме к Дженни, – но я знаю, что Броу хочет, хотя и не настаивает на этом. Дело в том, что» он очень привязан к Рокхиллу, который всегда был особенно добр к нему, так что не пригласить их будет неловко и оскорбительно. Полагаю, они откажутся по причине удаленности от города, но я со своей стороны считаю, что, если они не откажутся, в этом нет ничего страшного, потому что, когда Адам сопровождал мою тетю и меня на прием к Бикертонам, они были там, и Джулия просто цвела, но Адам, казалось, совсем этого не осознавал, был совершенно невозмутим и приветствовал ее в высшей степени естественно…"

«Вот дитя, ей-богу, неужели она ожидала, что он выдаст себя на званом приеме?» – подумала Дженни, криво усмехнувшись, когда, положила письмо на стол и обратила внимание на то, что Вдовствующая говорила Адаму.

Она растолковывала тому, долго и нудно, различные обстоятельства, которые делали двадцать первое июня единственным действительно подходящим днем. Самым неоспоримым из них было то, что и у Броу и у Лидии были дела в Лондоне на этой неделе и что откладывать этот день на более позднее число, чем двадцать первое, значило бы рисковать тем, что он совпадет с родами Шарлотты; а самым незначительным – то, что двадцать первое – это четверг.

– Дженни, ты уверена, что тебе нравится эта затея, – устроить помолвку в Фонтли? – спросил Адам, когда они остались одни.

– Да, уверена! – сказала она. – А тебе?

– О да! Если только это не создаст тебе больших хлопот.

– Это вообще не создаст мне никаких хлопот. Но если для тебя было бы лучше…

– Нет, конечно, прием должен состояться – ну, по крайней мере, вы все так считаете!

– Да, это естественно для нас, но если ты этого не хочешь – Дорогая, ты совершенно права, и я этого хочу! Он говорил нетерпеливо, и она больше ничего не сказала, считая, что его скрытое нежелание обусловлено знанием того, что будут приглашены Рокхиллы. Он не думал о. Джулии, хотя и не хотел, чтобы она приезжала в Фонтли, и был встревожен, когда услышал, что она может приехать. Он не проявлял никакого рвения, так как считал, что нельзя было выбрать более неудачное время для празднества, чем назначенное. Он не сказал этого: краткое пребывание в Лондоне заставило его осознать, что между военным и штатским – слишком глубокая пропасть, чтобы ее можно было преодолеть. Сократить свой визит было совсем не трудно. Сезон был в самом разгаре; надвигающаяся борьба по другую сторону Ла-Манша казалась высшему свету не более важной, чем грозящий разразиться светский скандал, и меньше обсуждалась.

Для человека, который провел почти всю свою взрослую жизнь в тяжелых военных походах, было непостижимо, что люди так мало обеспокоены, что они могут танцевать, заниматься флиртом и планировать развлечения, призванные затмить своих соперников в обществе, когда решается судьба Европы. Но Англия воевала вот уже двадцать два года, и англичане привыкли к этому состоянию, по большей части воспринимая его в таком же духе, как воспринимали лондонский туман или дождливое лето. В политических кругах и Сити могли придерживаться иной, более серьезной точки зрения на вещи, но среди подавляющего большинства населения лишь те семьи, в которых чей-то сын или брат находился в армии, считали возобновление военных действий чем-то большим, нежели неизбежной и предсказуемой скукой. Не считая того, что в марте 1802 года Наполеон не отрекся, это снова был Амьенский мир. Это было неприятно, потому что налоги останутся высокими и снова нельзя будет насладиться заморскими путешествиями; но это не было катастрофой, поскольку что бы Наполеон ни вытворял на континенте, он не вторгнется в Великобританию. На самом деле жизнь будет протекать в точности так, как она протекала с незапамятных времен.

Для Адама, у которого до самого недавнего времени не было никакой другой настоящей цели в жизни, кроме разгрома наполеоновских войск, подобная апатия была столь же тошнотворной, сколь и из ряда вон выходящей. Она десятикратно усилила его тайное желание снова быть со своим полком; она погнала его из Лондона с мыслью, что если уж он не может быть там, где находится его сердце, то, по крайней мере, ему не нужно оставаться среди людей, болтавших о пикниках и балах или невежественно разглагольствовавших в уютных своих домах о мощи сил под командованием Веллингтона.

Возможно, Адам никогда не чувствовал бы себя штатским, но он им был и так же мало делал во время нынешнего военного кризиса, как и самый легкомысленный светский повеса. А потому он поехал домой, в Фонтли, где находилось для него так много полезных занятий, что его внутреннее волнение улеглось. Он, конечно, по-прежнему жалел, что находится не вместе со своим полком, но если работа, которой он целиком себя посвятил, не была военной, она, по крайней мере, представляла огромную важность – какого бы мнения о ней ни придерживался мистер Шоли.

Согласившись на предложенный план приема по поводу помолвки Лидии, он больше не думал о нем. Дженни никогда не докучала ему своими прожектами по хозяйству, так что он вспоминал о приеме, лишь когда видел свою мать; а поскольку Мембери находилось в десяти милях от Фонтли, его встречи с Вдовствующей были нечастыми. Точно так же Дженни не злила его всякими вздорными высказываниями о военной ситуации, зато это делал Ламберт, а также Шарлотта, выступавшая в качестве отголоска Ламберта; но он встречался с Райдами так же редко, как и со своей матерью. В любом случае Ламберт благодаря Дженни стад всего лишь мишенью для насмешек.

Дженни вообще редко разговаривала о войне, но когда упоминала о ней, то выказывала, как он считал, немалую долю здравого смысла. И ему никогда не приходило в голову, что жена, подобно Шарлотте, – всего лишь отголосок ее собственного мужа.

Вне пределов досягаемости всех тех слухов, что разносились по Лондону, он вновь обрел бодрость и уверенность. Один или двое из его старых друзей время от времени писали из Бельгии: новости становились более оптимистичными. Прибыли некоторые из пиренейских полков, отозванных из Америки, да еще в прекрасной форме, и устрашающе разношерстная армия была искусно спаяна в единое целое – хвала старику Хуки! Пруссаки Блюхера тоже присутствовали в войске, и о них с одобрением отзывались как о дисциплинированных солдатах. Союзная армия на самом деле была готова принять Наполеона в любой удобный для него день. «Нам всем не терпится выяснить, какой костюм он собирается надеть по этому случаю» , – писал один из корреспондентов Адама, язвительно намекая на отложенную церемонию на Марсовом поле, где император, насколько можно было судить из опубликованных в газетах сообщений, предстал в псевдоисторическом облачении, пригодном разве что для маскарада в «Ковент-Гарден»[33] .

Тем временем Дженни спокойно занималась приготовлениями к своему первому домашнему приему, при воодушевленной помощи миссис Дауэс, которая усматривала в этом скромном начинании надежду вернуть Фонтли прежний статус.

Для Дженни отнюдь не стало сюрпризом, что Рокхиллы приняли приглашение. Она считала, что по некоторым причинам, ей по простоте душевной неведомым, Джулия не должна сторониться Фонтли и Адама, и у нее не было никаких оснований полагать, что Рокхилл станет чинить какие-то преграды на ее пути. Насколько она понимала Рокхилла, тот верил, что любовь Джулии к Адаму – всего лишь романтическая фантазия юности, которая расцвела в воображении и которая сойдет на нет перед лицом взрослой реальности. Дженни надеялась, что, возможно, он и прав, но ненавидела напряженность, которую вызывало у Адама это своеобразное «лечение».

Тем не менее все могло бы быть гораздо хуже. Она чувствовала себя обязанной пригласить их в Фонтли накануне званого обеда, поскольку у них ушло бы целых девять часов, а то и больше, чтобы добраться до поместья, но Джулия написала любезнейший отказ: она везла свою вторую по старшинству сестру Сюзан в детскую лечебницу в Бекенхерсте, с тем чтобы старая нянька выхаживала ее после приступа инфлюэнцы, от которого у нее остался хронический кашель, и им с Рокхиллом предстояло провести ночь там и поехать в Фонтли только на следующий день.

Броу привез Лидию семнадцатого, в субботу. Незачем было спрашивать Лидию, счастлива ли та: девушка так и сияла. Миссис Дауэс, очень растроганная, сказала:

– Ах, миледи, просто слезы на глаза наворачиваются от того, как они смотрят друг на друга, мисс Лидия и его светлость!

– Броу, есть какие-нибудь новости? – спросил Адам, как только Дженни увела Лидию наверх посмотреть на крестника.

Броу покачал головой, поморщившись:

– Ничего, кроме слухов. Кажется, не вызывает сомнений, что Бонапарта нет в Париже, – это все, что я знаю.

– Если он оставил Париж, то поехал соединяться со своей армией Севера. Сейчас в любой день следует ждать новостей: не похоже на него, чтобы он попусту терял время! Ты веришь во все эти россказни о том, что он уже не пользуется влиянием? По-моему, чепуха!

– Будь я проклят, если знаю, чему надо верить! – сердился Броу. – Я в жизни не слыхивал столько болтовни – это я могу тебе сказать! Странная вещь, Адам, – ты считаешь делом решенным то, что мы снова в это ввяжемся, но есть множество людей, до сих пор утверждающих, что никакой войны не будет, – людей, которым полагается знать о происходящем больше, чем, скажем, мне.

– Это война, – с уверенностью сказал Адам. – Непременно так! Я всю неделю ожидал услышать, что мы ввязались в боевые действия на границе, – Бони не станет ждать, пока его атакуют на двух фронтах! Его единственная надежда сыграть свою собственную партию – это разбить нас прежде, чем успеют подойти австрийцы и русские!

– Думаешь, ему удастся эта затея? – спросил Броу, вопросительно вскинув бровь.

– Боже правый, конечно нет!

Дамы вернулись в комнату, положив конец бурному обсуждению. О войне больше не упоминали. Она казалась далекой от Фонтли, дремавшего в последних солнечных лучах летнего вечера; но когда маленькая компания уселась за стол, война внезапно стала реальностью с прибытием в двухлошадном экипаже, нанятом в Маркет-Дипинг, одного из старших клерков мистера Шоли, доставившего письмо от своего хозяина.

Дюнстер принес его Адаму, сидевшему во главе стола. Адам, узнавший, пока брал письмо, знакомые каракули на конверте, проговорил с нотками удивления в голосе:

– Для меня?

– Да, милорд. Его, как я понимаю, привез один из клерков мистера Шоли. Молодой человек просил передать вашей светлости: это в высшей степени важно.

Адам сломал печать, расправил единственный лист и, нахмурившись, попытался его разобрать. Тревожное чувство охватило его собеседников, наблюдавших за ним. Он нахмурился еще сильнее; видно было, как сжались его губы. У Дженни упало сердце, но она спокойно спросила:

– С папой несчастье? Пожалуйста, скажите мне, милорд!

– Нет, ничего такого. – Адам взглянул на Дюнстера:

– Где молодой человек? Проводите его сюда! – Подождав, пока Дюнстер выйдет из комнаты, он добавил:

– Трудно понять, что случилось. Он считает необходимым, чтобы я немедленно поскакал в Лондон, и был настолько любезен, что дал знать в «Фентоне»: я прибываю завтра вечером. – Фраза прозвучала несколько раздраженно; сознавая это, он заставил себя улыбнуться и передал письмо Дженни со словами:

– Попробуй ты в нем разобраться, любовь моя!

– Мчаться в Лондон? – воскликнула Лидия. – Но ты не можешь! Как папа Шоли мог просить тебя об этом? Он знает, что ты не можешь оставить Фонтли, потому что я говорила ему о приеме!

Но мистер Шоли не забыл о нем: в постскриптуме он просил своего зятя не волноваться, потому что тот сможет приехать обратно в Фонтли с большим запасом времени.

Дженни, прочитав письмо с большей легкостью, чем Адам, так же, как и он, была далека от понимания, зачем понадобилось вызывать его в город, но сразу увидела, что мужа это разозлило. Никогда не отличавшийся тактом мистер Шоли дал полную волю своим чувствам. Адаму надлежало приехать в город на следующий день; он должен был прибыть на почтовых; должен был остановиться в «Фентоне» , где он найдет снятые для него спальню и гостиную, и находиться там, ожидая дальнейших сведений. Мистеру Шоли предстояло приехать в «Фентон» , чтобы сообщить ему, что он должен далее делать. Наконец, он должен был сделать все это, непременно как ему велено, а не то может пожалеть.

К тому времени, когда Дженни дочитала письмо, Дюнстер ввел в комнату остролицего молодого человека, сообщившего, что он приехал на почтовых, с указаниями от хозяина не возвращаться без его светлости. Хозяин не сказал ему, зачем его светлость нужен в Лондоне; сам он не слышал никаких новостей о войне. Было явно бесполезно расспрашивать его о чем-либо далее, так что Дженни увела его, чтобы представить миссис Дауэс, пообещав, что скоро его светлость даст ему знать о своем решении.

– Странное начало! – удивился Броу, когда Дженни вышла из комнаты. – Интересно, чем тут пахнет? Сдается мне, что у старикана есть какие-то новости, и не слишком хорошие.

– Вы слышали, что сказал клерк? Если были бы какие-нибудь новости из Бельгии, он бы их знал и сообщил мне.

– Может быть, и нет. Нет никакого сомнения, что люди из Сити узнают важные новости прежде, чем весь остальной мир.

– Тогда какого дьявола он не написал мне, в чем тут дело? – раздраженно спросил Адам.

– Вероятно, он не любит писать длинные письма или не хочет, чтобы в случае чего письмо перехватили…

– Адам! – взорвалась Лидия. – Если тебя не будет здесь, на моем приеме…

– Конечно же я буду здесь! Я не вижу ни малейшей причины; по которой мне следует сломя голову мчаться в город, что бы там ни услышал мистер Шоли!

Лидия посмотрела на брата с облегчением; но когда Дженни вернулась, она без обиняков сказала:

– Судя по тому, что рассказал мне этот парень, папа вне себя. Тебе все же придется ехать, Адам.

– Пусть меня повесят, если я это сделаю! Если твой отец хотел, чтобы я помчался в Лондон, ему следовало сказать мне зачем!

Она серьезно поглядела на него:

– Ну, письма ему даются нелегко. Но я знаю папу, и ты можешь не сомневаться: он никогда не послал бы за тобой вот так, не будь у него на то веской причины. Есть что-то такое, что, как он считает, тебе следует сделать или знать. Сдается мне, что это какое-то дело, связанное с бизнесом, а если так, сделайте, как он говорит вам, милорд, потому что в Сити нет головы умнее, чем его!

Адам выглядел злым и очень упрямым; но когда Броу одобрил этот совет, порекомендовав ему то же самое, он пожал плечами:

– Ну ладно!

Он проделал путешествие в своем собственном экипаже, взяв с собой Кинвера и клерка, и прибыл на Сент-Джеймс-стрит в шесть часов с небольшим. Казалось, здесь царило спокойствие, и, когда он вошел в отель, его приняли с обычной учтивостью, без каких-либо признаков волнения или тревоги. Адам, был настроен скептически, как никогда, и вошел в номер далеко не в благодушном расположении духа.

Мистер Шоли уже ждал его, в сильном нетерпении расхаживая взад-вперед по гостиной. Он выглядел необыкновенно мрачно, но когда его свирепый взгляд наткнулся на Адама, он издал могучий вздох облегчения.

– О, как я рад видеть вас, милорд! – сказал он, стискивая руку Адама. – Молодчина, молодчина! Адам слегка приподнял брови:

– Как поживаете, сэр? Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

– Да это не важно! До утра все равно делать будет нечего. Простите, что я вытащил вас из Фонтли в такой спешке, но ничего не попишешь – дело совершенно безотлагательное!

– Я так и понял, сэр! Однако подождите минуту! Вы заказали обед?

– Нет, нет, у меня были дела поважнее, чем обед! – раздраженно ответил мистер Шоли.

– Но если до завтра нечего делать, то сегодня вечером мы наверняка можем пообедать! – сказал Адам. – Что вы закажете, сэр?

– Я не знаю, сколько я еще пробуду… А, да все, что вы хотите, милорд! Мне сгодится любое дежурное блюдо.

Адам подумал, что, если у его тестя пропал аппетит, значит, произошло нечто из ряда вон выходящее или совсем скверное. Он какое-то время смотрел на него, а потом повернулся к своему лакею:

– Будьте любезны, Кинвер, передайте, чтобы в семь подали хороший обед, а прямо сейчас – шерри! – Он улыбнулся мистеру Шоли, сказав, когда Кинвер вышел из номера:

– Я собираюсь пожурить вас, сэр, за то, что вы не заказали всего этого сами. Ну, так в чем дело? Зачем мне нужно было так безотлагательно приехать в город?

– Это плохая новость, милорд, – мрачно проговорил мистер Шоли. – Это чертовски плохая новость! Нас разбили!

Адам сдвинул брови.

– Кто это сказал? Где вы об этом узнали?

– Не важно, где я об этом узнал! У вас не прибавится понимания произошедшего, если я скажу вам, но это не розыгрыш и не просто слухи. В Сити есть те, чей бизнес – знать, что происходит за границей, и у них повсюду агенты, да и другие способы получения новостей прежде, чем они становятся известны где-либо еще Нашу оборону прорвали, милорд! Мы разбиты в пух и прах!

– Чепуха! – Адам был немного бледен, тем не менее презрительно рассмеялся. – Боже правый, сэр, неужели вы заставили меня проделать весь этот путь лишь для того, чтобы рассказывать мне сказки про белого бычка?

– Нет, не для этого, и это не чепуха Они сражались там последние два дня как львы, да будет вам известно!

– Я в это вполне могу поверить, – холодно ответил Адам. – Но в то, что нас разбили в пух и прах, – нет!

Как всегда в минуты особого волнения, мистер Шоли принялся работать челюстями.

– Нет? Не верите, что Бони в эту самую минуту, скорее всего, сидит в Брюсселе? Или что эти пруссаки были атакованы по внутренним флангам – и с ними покончили – в самом начале? Или, что Бони был слишком расторопен для вашего дорогого Веллингтона и застал его врасплох? Я знал, что так будет! Разве я не говорил с самого начала, что мы снова дадим ему повсюду бесчинствовать? Приход официанта остановил поток его речи. Ему пришлось сдерживать себя до тех пор, пока человек не ушел; и, когда он заговорил снова, тон его несколько смягчился – Нам с вами нет смысла схлестываться друг с другом, милорд. У вас есть свои соображения, и не важно, какие могут быть у меня, потому что мои слова – это не чьи-то соображения, и это правда. Она поступила прямо из Гента, где, возможно, знают чуточку побольше, чем мы здесь! Город битком набит беженцами, так же как и Антверпен.

Адам налил две рюмки шерри и передал одну мистеру Шоли.

– Такое вполне возможно, особенно если армия отступает – что тоже возможно.. Вы говорите, что пруссаки потерпели жестокое поражение. Я могу в это поверить, но пораскиньте мозгами, сэр! Если Блюхеру пришлось отступить, Веллингтон тоже должен был бы это сделать, чтобы поддерживать свои коммуникации с ним. Любой солдат мог бы вам это сказать! А также то, что первейшей целью Бони стала задача их перерезать! – Он ободряюще улыбнулся. – Я участвовал во многих отступлениях под командованием старого Хуки, сэр, и можете мне поверить, когда я говорю: ни в чем он не искусен так, как в отступлении!

Мистер Шоли, залпом проглотив шерри, Поперхнулся и выпалил:

– В отступлении? Боже ты мой, неужели вы не понимаете английского языка? Это беспорядочное бегство!

– Очевидно, не понимаю! – сказал Адам с некоторым озорством. – Но у меня, знаете ли, совсем нет опыта беспорядочного бегства – разве что считать Саламанку за беспорядочное бегство? Мы всыпали по первое число Мармону[34] , но я не стал бы называть его отступление беспорядочным бегством.

– Мармону! А это Бонапарт!

– Совершенно верно, но я по-прежнему нахожу невозможным поверить вам относительно беспорядочного бегства. – Он увидел, что мистер Шоли багровеет, и постарался сказать как можно спокойнее:

– Давайте не будем спорить на этот счет, сэр! Скажите мне, зачем я здесь! Даже если ваши сведения достоверны, я не понимаю, почему они настолько важны, что мне следует быть в Лондоне. И что я, черт возьми, могу сделать, чтобы поправить положение?

– Вы можете спасти свою шкуру! – мрачно ответил мистер Шоли. – Не всю, но часть ее, как я надеюсь! Да, я виню себя! Мне следовало бы предупредить вас несколько недель назад, ведь я сам вышел из игры в тот самый момент, когда узнал, что биржевые маклеры временно прекратили торги! Я погорел на крупную сумму – вот что я вам скажу!

– В самом деле, сэр? Мне чрезвычайно жаль это слышать. – Адам снова наполнил рюмки. – Как же это получилось?

Мистер Шоли шумно втянул в себя воздух, взирая на него так, как взирал бы желчный наставник на глуповатого ученика. И произнес с непоколебимой выдержкой:

– Ваша наличность вложена в государственные ценные бумаги, не так ли? Бог с ними, с этими вашими доходами с недвижимости! Я говорю о вашем личном состоянии. Ну, я знаю, что это такое, – что от него осталось! Мы с вашим человеком, поверенным Уиммерингом, очень дотошно разобрались в делах перед вашей женитьбой на моей Дженни. Если называть вещи своими именами, вашего папу ловко нагрели с его денежками, и оставшееся исчислялось не слишком крупной, по моему разумению, суммой. Так же как и ваши доходы с недвижимости – и не тратьте попусту силы, рассказывая мне, что они могли вас выручить, потому что это не важно, в данный момент – нет! Дело в том, что я не хочу, чтобы вы потеряли свое состояние, милорд. Я не говорю, что не готов понести расходы, но я хорошо знаю, что это будет душить вас, если вам придется быть обязанным мне за каждый грош, который – вы тратите! Вы гордый, как аптекарь, как бы вы ни пытались это скрыть, что, я не отрицаю, вы пытались сделать. Не говоря уже о том, что вы вели себя со мной так любезно и почтительно, как будто вы мой родной сын! – Он помедлил, снисходительно наблюдая, как Адам внезапно вспыхнул. – Не нужно краснеть, милорд, – добродушно сказал он. – И не нужно ходить вокруг да около! В Сити вам скажут, что на Джонатана Шоли можно положиться! Может быть, это так, может быть, нет, но я не лыком шит и хорошо знаю, почему вы не ездите в экипаже, который я вам подарил, и не разрешили мне обустроить эту вашу ферму! Вы не любите быть обязанным – и поэтому еще больше мне нравитесь! Вот почему я попросил вас приехать в город, ведь ничего нельзя было сделать, пока вас здесь не было и пока вам всего не рассказали. Я виделся с Уиммерингом; он знает, что нужно делать, но не может действовать, не получив от вас полномочий.

– А у меня они есть? – перебил его Адам, бледный настолько же, насколько он перед этим был красным.

– Не говорите глупостей! – взмолился мистер Шоли. – Совершенно ясно, что ваш поверенный в делах не может действовать, пока вы не дадите ему полномочий.

– Так я и думал! Но я ужасно несведущ в таких делах; я также полагал, что мой поверенный в делах укажет на дверь любому – даже моему тестю! – кто придет сказать ему, как следует вести мои дела.

– Ну, он в некотором роде так и поступил, – сказал мистер Шоли, сдерживая себя. – Да не лезьте вы в бутылку, милорд. Мы не преследуем никаких целей, кроме вашего же блага, и Уиммеринг и я, и у него никогда не было намерений действовать самовольно. Но он – воистину продувная бестия, и если вы не знаете, то уж он-то знает, насколько ценна наводка от Джонатана Шоли и каким скверным поверенным в делах он был бы, если бы не обратил на нее внимания и не стал бы действовать соответственно!

Гнев Адама несколько поостыл.

– Ну хорошо, и что же нужно сейчас предпринять?

– Конечно же продавать акции! Продавать, милорд, и по лучшей цене, которую вы можете получить! Если это можно сделать, – если еще не поздно, – вы понесете убытки, так же как и я сам, но спасете себя от разорения! Это будет скверно, я этого не отрицаю, но я буду не я, если не помогу вам быстро встать на ноги! Нельзя терять времени: как только новость станет известна, не будет никакой продажи акций, если вы только не предложите их за гроши! Сорок девять – вот все, что я получил за свои, а они стоили по пятьдесят семь, когда маклеры прекратили сделки! Да, невыносимо об этом даже думать! Горе-коммерсант – вот как меня станут называть Слова его звучали столь трагично, что Адам мог бы подумать, будто ему грозит разорение, не имей он веские причины полагать, что какая бы значительная часть его денег ни была вложена в государственные акции, она составляла лишь незначительную часть его состояния. Поэтому он сказал:

– Боюсь, я не вполне понимаю, сэр. Как я продам свои акции, если больше не заключается никаких сделок?

– Предоставьте это Уиммерингу! – сказал мистер Шоли. – Он знает, как обставить дело, не бойтесь. Более того, он готов и жаждет это сделать, как только вы скажете свое слово. Он будет ждать вас здесь с самого утра, и вы увидите, что он посоветует вам то же самое, что и я. – Он проницательно посмотрел на Адама. – Ведь он сделал так, когда Бонапарт только-только поднимал голову после поражения, не так ли?

Адам кивнул.

– Мистер Уиммеринг писал ему в марте, рискнув предположить, что в виду неопределенной политической ситуации было бы благоразумно со стороны милорда подумать о целесообразности продажи его запаса правительственных акций; но Адам не счел ни целесообразным, ни правильным это сделать и ответил поверенному в делах об этом довольно недвусмысленно.

– Эх, если бы вы только тогда его послушались! – вздохнул мистер Шоли, горестно покачав головой.

Адам задумчиво посмотрел на него. Явно было бы пустой тратой времени пытаться убедить мистера Шоли, что стратегическое отступление не есть беспорядочное бегство: штатских отступление всегда повергает в панику, равно как и довольно, незначительные победы вызывают неистовую эйфорию. Так что он не стал говорить мистеру Шоли, что его собственная уверенность непоколебима, и, вместо этого постарался вникнуть в подлинную суть известий, которые нашептывали ему на ухо. Сделать это было непросто, но к тому времени, когда превосходный обед был съеден и мистер Шоли ушел, Адам сделал собственные умозаключения. Военные действия начались; казалось вполне определенным, что Наполеон, далеко еще не утративший своего влияния, передвигался со своей прежней ошеломляющей стремительностью. Возможно, Веллингтон был застигнут врасплох и вынужден противостоять врагу только лишь со своим авангардным отрядом; похоже, что так оно и случилось, и еще похоже, что действия велись на позициях, которые выбирал не сам Веллингтон. И в таком случае он конечно же отступал; и без сомнения толпы искателей развлечений, понаехавших в Брюссель, тут же перепугались и бросились к побережью. Труднее было определить примерный масштаб поражения пруссаков, но Адам хорошо знал ганноверские войска и считал, что, если все пруссаки такие же, как люди из Королевского германского легиона, не стоит особенно бояться, что они побегут, даже если они получили отпор. Мистер Шоли говорил, что Наполеон вроде бы сокрушил эту армию; Адам считал это маловероятным, потому что союзная армия тоже участвовала в военных действиях, а значит, Наполеону приходилось воевать на два фронта.

Он дал мистеру Шоли уйти от него с убеждением, что собирается последовать его совету. Да и спорить с ним было бесполезно – это лишь привело бы к ссоре. Кроме того, у бедняги и так уже был приступ беспокойства: вероятно, некоторым из его многочисленных торговых предприятий грозили большие убытки из-за победы французов.

Думая об этом, взвешивая все в своей голове, Адам принял решение, что не станет продавать свои акции. Мистер Шоли сделал это себе в убыток и, похоже, подумал, что цена на них стремительно падает. А продать – означало бы ни с того ни с сего уменьшить свой капитал; и он сам, конечно, не сделает этого. Перепугаться лишь потому, что союзная армия имела столкновение с врагом и откатилась назад, может быть, на более выгодные позиции – почти наверняка! – чтобы сохранить коммуникации с пруссаками.

Пока Адам потягивал последнюю перед сном рюмку бренди, вспоминая о годах военной службы, в нем все более росла эта уверенность. Под командованием Дуро было множество отступлений, но проигранных сражений совсем не было – ни единого!

Он с сожалением подумал: до чего обидно, что он не продал свои акции в начале марта, когда Уиммеринг советовал это сделать. Поступи он так – и сейчас имел бы уже в своем распоряжении довольно крупную сумму и мог бы прикупить новые, получив солидную прибыль.

Внезапно Адам поставил пустую рюмку на стол. Лениво-задумчивое выражение его глаз изменилось; он теперь сидел, пристально глядя перед собой, его взгляд из-под чуть сощуренных век стал ясным и решительным. Странная, едва заметная улыбка блуждала на его губах; он шумно втянул в себя воздух и поднялся, подливая себе в рюмку бренди. Он постоял так довольно долго, взбалтывая бренди круговыми движениями и наблюдая за этой круговертью, однако совсем не думая о ней. Приступ беззвучного смеха внезапно сотряс его; он залпом допил бренди, поставил рюмку и отправился спать.

Глава 25

На следующее утро, едва он закончил завтракать, как к нему в гостиную провели Уиммеринга. Тот выглядел хмуро, но тем не менее сказал, что очень рад видеть милорда.

– И я чрезвычайно рад видеть вас, – ответил Адам. – Присаживайтесь. Мне нужен ваш совет и ваша помощь.

– Ваша светлость знает, что и то и другое – в вашем распоряжении.

– Очень признателен. Итак, скажите мне, Уиммеринг, сколько я, по-вашему, стою? Сколько Друммонд может дать мне в кредит?

У мистера Уиммеринга отвисла челюсть; он тупо уставился на Адама и едва слышно проговорил:

– В кредит? Друммонд?

– Я не хочу обращаться к евреям до тех пор, пока не вынудят чрезвычайные обстоятельства.

– Обращаться к… Но, милорд! Вы ведь не могли залезть в долги? Прошу прощения! Но у меня не было ни малейшего подозрения на этот счет…

– Нет, нет, я не залез в долги – успокоил управляющего Адам. – Но мне позарез нужны наличные деньги – такая крупная сумма, какую я только сумею раздобыть. И немедленно.

Уиммерингу стало как-то не по себе. В любое другое время дня он заключил бы, что его клиент чересчур бесконтрольно предавался возлияниям и находится под хмельком. Он спрашивал себя, не помутился ли временно у сэра Девериля разум от новостей, которые ему преподнес мистер Шоли. Но нет, он не выглядел ни пьяным, ни помешанным, однако Уиммерингу, едва он вошел в номер отеля, пришло в голову, что хозяин не похож на самого себя Адам был взвинчен до чрезвычайности, глаза, обычно такие холодные, загадочно блестели, а улыбка, игравшая в уголках рта, таила в себе тревожный симптом – будто море тому было по колено. Уиммеринг был бессилен объяснить все это, ведь его благородный клиент был всегда серьезен, решения его взвешены. Почему же на сей раз его помыслами завладело такое безнадежное предприятие?..

– Ну? – нетерпеливо спросил Адам. Уиммеринг, придя в себя, твердо сказал:

– Милорд, прежде чем я перейду к делу, позвольте мне с почтением напомнить вам, что есть гораздо более насущная проблема, ожидающая вашего решения. Если вы виделись с мистером Шоли, то мне, должно быть, нет необходимости говорить вам, что нужно, не теряя времени, немедленно уполномочить меня избавиться от наших акций.

– О, я не желаю их продавать! – бодро сообщил Адам. – Прошу прощения! Конечно, вы полагали, что за этим вы мне сегодня и потребовались? Нет, я хочу купить акции!

– Купить? – ахнул Уиммеринг, лицо которого стало совершенно бледным. – Скажите, что вы это не всерьез, милорд!

– Совершенно всерьез! А также должен довести до вашего сведения, что я совершенно в здравом уме, уверяю вас. Нет, не повторяйте мне банберийскую историю мистера Шоли! Я выслушал ее вчера – и не хочу слышать еще раз! Мой тесть – замечательный человек, но он совершенно не разбирается в военных делах Насколько я могу судить, до Сити докатилась весть об отступлении, принесенная каким-то агентом, который слышал, что пруссаков слегка потрепали, что мы отступили, и который, без сомнения, видел беженцев, хлынувших в Антверпен, или Гент, или где там еще случилось побывать этому агенту, и из этого он смастерил свою сенсационную историю о катастрофе! Мой дорогой Уиммеринг, неужели вы действительно верите, что, если бы армия уносила ноги, ни единого намека на это не появилось бы в сегодняшней прессе?

Мистер Уиммеринг выглядел ошарашенным – Должен признаться, что этого следовало бы ожидать, – неуверенно сказал он и умолк, осененный одной мыслью, с надеждой спросив:

– Может быть, вы получили какие-нибудь дополнительные известия из Бельгии, милорд?

– Я получал уйму новостей в течение минувших недель, – холодно ответил Адам. – Тем не менее не стану вас вводить в заблуждение: у меня нет никаких тайных источников информации, и я не слышал ничего такого, что подтвердило бы или опровергло сообщение моего тестя. – Он помолчал, однако тревожная улыбка на его лице стала более заметной. – Уиммеринг, случались ли в вашей жизни моменты, когда вы чувствовали в себе сильное – о, порой просто непреодолимое! – побуждение сделать что-то такое, что ваш здравый смысл оценивал как неблагоразумное, даже опасное? Когда вы не колеблясь ставили на кон последний грош, потому что знали, что кости выпадут так, как вам нужно? – Он поймал выражение ужаса на лице своего управляющего и рассмеялся. – Нет, вы не понимаете, о чем я, ведь так? Ну не волнуйтесь!

Но мистер Уиммеринг был не в состоянии последовать этому совету. Озаренный вспышкой воспоминания, он узнал вдруг в молодом виконте своего покойного патрона, и у него душа ушла в пятки. Он содрогнулся, вспомнив множество случаев, когда пятый виконт уступал внутреннему, слишком уж часто обманывающему его голосу, как много раз он был уверен, что ему вот-вот выпадет удача. И пришел в отчаяние, зная по горькому опыту, насколько тщетной будет попытка урезонить теперь его светлость. Он ничего не мог сделать, чтобы сдержать его, но все же отчаянно запротестовал, когда Адам, перечисляя свои материальные средства, сказал:

– И потом, есть еще Фонтли. Вы не хуже меня знаете, как много земли я оставил незаложенной и незаселенной! Мой отец винил себя за это, правда? Жаль, что он не узнает, как я рад сегодня тому, что поместью никогда не было возвращено его прежнее состояние!

Мистеру Уиммерингу пришлось, увы, довольствоваться лишь утешением, зиждившемся на надежде, что нематериальные активы его светлости спасут его от нужды. Они наверняка более весомо свидетельствовали бы в его пользу в сознании мистера Друммонда, чем любые гарантии, которые тот мог предложить, – если только банкир не обнаружит, что виконт действует вопреки совету мистера Шоли.

Он не обнаружит, – уверенно сказал Адам. – Мой тесть ведет дела с банком Хора.

– Боже мой! – проговорил Уиммеринг в отчаянии. – Вы подумали, вы размышляли над тем, в каком окажетесь положении, если это… это ваше предприятие провалится?

– Оно не провалится, – ответил Адам с такой спокойной уверенностью, что Уиммеринг, против своей воли, стал проникаться его верой.

Однако он умолял Адама не отправлять его к Друммонду с предложениями, которые сам он совершенно не одобрял. Совсем слабо теплющаяся надежда, что эти слова, может быть, заставят все-таки его светлость помедлить, к несчастью, была недолговечной.

– Нет, не стану! – воскликнул Адам с бесовской усмешкой в глазах. – Если бы Друммонд увидел постную мину, которую вы скорчили сейчас, моя песенка была бы спета! Он не одолжил бы мне и колеса от повозки! – Усмешка пропала. Адам с минуту смотрел на Уиммеринга, ничего не говоря, а потом произнес совершенно серьезно:

– Не думаю, что Провидение так добро и предоставляет человеку шанс за шансом подряд. Наверное, если я откажусь от этого дела, другого мне не подвернется никогда. А это очень много для меня значит. Неужели вы не понимаете?

Мистер Уиммеринг кивнул и мрачно ответил:

– Да, милорд. Увы, я давно уже все понял… – Он не договорил и тяжко вздохнул.

– Не поймите меня превратно! – поспешил уверить его Адам. – Это какая-то странность во мне – бес в ребро, как сказал бы мой отец! Мистер Шоли ни в чем не виноват! Я не видел от него ничего, кроме доброты! В самом деле, Я очень к нему привязан!

Мистер Уиммеринг знал, что больше сказать он ничего не может. Он был достаточно близко знаком с мистером Шоли, чтобы испытывать глубокое сочувствие к каждому, на кого распространялась его власть; но по-прежнему не мог расстаться с надеждой, что мистер Друммонд окажется менее расположен ссужать деньги, чем рассчитывал милорд. Но не успел он утешить себя этой надеждой, как она была сокрушена жутким видением – милорд, угодивший в сети ростовщика-кровопийцы, – настолько его напугавшим, что, когда он затем влез в наемный экипаж, извозчику пришлось дважды спросить его, куда он желает ехать, прежде чем тот смог достаточно собраться, с мыслями и назвать адрес своего офиса в Сити.

Он предложил дождаться в «Фентоне» результата визита своего клиента в банк, но Адам, напоминавший сейчас школьника, замыслившего невероятное озорство, сказал, что он не вернется в отель до позднего вечера, так как собирается принять все меры предосторожности, дабы не оказаться на пути своего тестя, а мистер Шоли, вполне вероятно, наведается туда – убедиться, что зять последовал его совету.

– Мне придется сказать ему правду, а это никуда не годится, – сказал Адам. – Я приеду к вам в контору и, возможно, останусь там. Мне кажется, он туда не пожалует, а вам? Он будет считать, что я бегаю по Сити, стараясь сбыть свои акции. В любом случае мы предупредим вашего клерка! Скажите, сэр, а есть ли там шкаф, в который я смогу юркнуть в случае необходимости?

Трясясь по булыжникам в старом зловонном экипаже, мистер Уиммеринг размышлял над превратностями судьбы, при всех своих недостатках, пятый виконт никогда еще не требовал от своего поверенного в делах шкафа, чтобы в него прятаться!

По приезде в офис ему пришлось подождать какое-то время, прежде чем он услышал на запыленной лестнице неуверенные шаги Адама. Когда виконта провели в кабинет, поверенный в делах встал из-за стола, но ему незачем было спрашивать, насколько преуспел милорд: ответ ясно читался в улыбке последнего. Не было времени, чтобы вернуть себе свое обычное хладнокровие, и Уиммеринг спросил лишь почтительным тоном:

– Ваша светлость преуспела в своем деле?

Адам кивнул:

– Да, конечно! А вы считали, что у меня не получится? Пятьдесят тысяч!.. Вы можете купить акций на эту сумму?

– На пятьдесят тысяч? – переспросил Уиммеринг. – Друммонд ссудил вам пятьдесят тысяч фунтов, милорд?

– А почему бы и нет? Поразмыслите! Если у меня уже вложено в акции где-то около двадцати тысяч, у меня есть Фонтли, земельная собственность и, кроме того, есть три фермы, которые…

– Он знает, для какой цели вам понадобилась такая сумма, милорд?

– Конечно! И вовсе не считает, что я рехнулся! Он также не дрожит, как бланманже, из-за того, что мы, возможно, потерпели временное поражение. У нас был долгий разговор; он разумный человек – поистине крупная фигура! – Адам посмотрел на Уиммеринга с решительным блеском в глазах и с некоторым укором. – Нет, нет, вы абсолютно заблуждались!

– Милорд? – спросил Уиммеринг, ошарашенный.

– Я с самого начала говорил Друммонду, – что особенно хочу подчеркнуть, – то, что я ему предлагаю, не имеет совершенно никакого отношения к моему тестю.

Уиммеринг открыл было рот и снова его закрыл. Он хорошо представлял, какова должна была быть реакция на это предупреждение. Он начал подозревать, что недооценивал его светлость, но лишь сказал:

– Так и нужно, милорд. Очень правильно! Адам рассмеялся:

– Ну, в любом случае он не сможет меня упрекнуть, что я не рассказал ему всей правды! А теперь послушайте, Уиммеринг! Мистер Шоли уверял меня, будто вы знаете, как продать мои акции, так что, полагаю, вы, очевидно, знаете, и как прикупить их для меня.

– С этим не будет никаких трудностей, милорд, – ответил сухо Уиммеринг.

– Очень хорошо! Я не знаю, как низко может упасть на них цена, но думаю, мне не стоит рисковать, так что, будьте любезны, купите их теперь же, не откладывая!

Мистер Уиммеринг на мгновение страдальчески закрыл глаза.

– Так рисковать!.. – еле слышно проговорил он.

– Если я промедлю в надежде купить еще дешевле, то могу не достичь поставленной цели. Сейчас в любой момент можно ждать, что мы получим из штаб-квартиры новости, которые положат конец панике в Сити. Друммонд предупреждал меня не ждать какого-то ошеломительного взлета цены немедленно. Он считает, что вряд ли она поднимется выше той, что была на момент прекращения сделок, так что постарайтесь изо всех сил, Уиммеринг! Я уверен, вы сделаете все возможное!

– Я бы предпочел сказать, что подчинюсь вашим указаниям, милорд, – ответил Уиммеринг.

Хотя он брался за порученное милордом дело крайне неохотно, но выполнил его к полному удовлетворению патрона.

– По такой низкой цене! – воскликнул Адам, по-прежнему в состоянии непроходящей эйфории. – Вы – волшебник, Уиммеринг! Как, черт возьми, вы ухитрились это сделать? Прекрасно! Но теперь мне хотелось бы, чтобы вы постарались выглядеть чуточку бодрее!

– Милорд, – совершенно убитым голосом проговорил Уиммеринг, – если бы купить акции по такому низкому курсу оказалось невозможным, я бы чувствовал себя бодрее!

Адам отправился к Бруксу, где отобедал и провел вечер. Присутствовало много членов клуба, и какое-то время он неплохо поразвеялся, болтая с друзьями и забавляясь разговорами о том, как выдвигаются смехотворные теории относительно дальнейшего хода войны; но по мере того, как проходил вечер, приходил конец и его веселью. Он становился все более раздражительным и несколько раз отвечал на обращенные к нему замечания с лаконичностью, граничащей с неучтивостью. Затем он ушел, задаваясь вопросом, почему пессимисты настолько многочисленнее и горластее оптимистов. Он был несколько удивлен, обнаружив, что всевозможные несуразности способны его сильно разозлить, но считал, что те, кто распространяет зловещие слухи, которым многие неизменно доверяли как исходящим из достоверных источников, заслуживают резкого отпора. Наверное, все же только дураки верили слухам, разносимым болтунами, слышавшими их в свою очередь от друга, которому их поведал некто, повидавшийся с человеком, только что прибывшим из Бельгии… Но когда были весьма встревожены все, было поистине преступно распространять слухи, способные вызвать лишь всеобщее уныние.

Адам отошел, чтобы не слышать разговора компании сторонников войны за соседним столом, и сел, чтобы просмотреть последний выпуск «Джентльмен магазин» . Ничего интересного в нем не было; он попытался было прочесть одну статью, но обнаружил, что внимание его рассеянно, возможно, потому, что двое пожилых джентльменов отвлекали его, горячо споря о сравнительных достоинствах Тернера[35] и Клода[36] . До него доносились обрывки и других разговоров: чья-то последняя острота, чья-то удача при игре в макао… Для него было непостижимо, что люди в такой момент были поглощены подобными глупостями.

У Адама разболелась голова; он чувствовал себя подавленным и понял, что очень устал. Этим и объяснялась его неспособность сосредоточиться на скучной статье. В это время в Фонтли он уже ложился спать. Покинув клуб, он пошел пешком по улице к своему отелю, говоря себе, что хороший ночной сон – это все, что ему сейчас нужно, чтобы вернуть настроение уверенного превосходства над всем и всеми, в котором он пребывал весь день.

Он думал, что немедленно заснет, но не успел прикрыть веки, как его мозг заработал с новой силой: он обдумывал дневную сделку, и так и этак прикидывая, что может случиться в ближайшие часы по другую сторону Ла-Манша. Он пытался отвлечься от хода военных действий и вместо этого сосредоточиться на планах по благоустройству своего поместья, которые он вынашивал, но это оказалось для него слишком сильнодействующим средством. Его тело ныло от усталости, и какое бы положение он ни принимал, оно оставалось неудобным, и вот странно – чем большее он испытывал утомление, тем оживленнее работал его мозг. Он говорил себе, что его убывающая уверенность – всего лишь реакция на предшествующую эйфорию, вспоминая, как часто, после нелегко одержанной победы в сражении, за триумфом и ликованием следовал приступ депрессии; но бесконечный спор в его голове все продолжался. Сомнения терзали его; в его мозгу гораздо реальнее, чем воспоминания о Талавере, Саламанке, Витторио, возникала мысль о том, что Веллингтон никогда не противостоял самому Наполеону. Совсем недавно он смеялся над людьми, говорившими ему это, но это было правдой: Массена был лучшим из маршалов, посланных против Веллингтона, истинным полководцем, но не Наполеоном. Являлось правдой также и то, что Веллингтон никогда не проигрывал битв, но это можно сказать о любом полководце до первого поражения. Борясь с этим надвигающимся убеждением в катастрофе, Адам думал обо всех замечательных людях Пиренейской армии, может быть, и пьяных негодяях, но стоивших более, чем троекратное количество лягушатников, и это они доказывали врагу снова и снова. Да, они очень хороши в атаке, эти французы, но, когда дело доходило до упорного противостояния, никакие солдаты в мире не выдерживали сравнения с британцами..

В предрассветные часы к Адаму пришло трезвое осмысление и понимание того, что он действовал, как сумасшедший; и, пока его не сморил беспокойный, сопровождаемый кошмарами сон, он вынес худшие мучения, чем любые из испытанных им в руках хирурга.

Когда Кинвер раздвинул шторы в его комнате и он окончательно проснулся, самые жуткие из его предположений показались абсурдными; но он чувствовал себя более измученным, чем когда отправлялся в постель, и не намного более обнадеженным.

Впоследствии он так и не смог вспомнить, чем занимался в течение этого бесконечного дня. Когда появились свежие выпуски газет, они содержали лишь самые первые сообщения о боевых действиях, которые велись шестнадцатого и семнадцатого июня. Даже с поправкой на преувеличение и недоразумения, чтение их не вселяло особой бодрости. Официальных депеш не было – верный признак того, что боевые действия при Линьи и Катр-Бра были лишь прелюдией к основному сражению, – новости, которые еще не достигли Лондона.

С Катр-Бра дело обстояло плохо – это было очевидно. Бонапарт застиг герцога врасплох; было чудом, что Ней, похоже, не довел до конца атаку на силы, которые, как он наверняка знал, многократно уступали его собственным. Забыв свои личные треволнения, Адам подумал, что они, должно быть, стояли как герои, эти люди, которые удерживали позиции, пока в середине дня Пиктон не привел резерв. Он уже был жестоко разгромлен, и ни о какой британской кавалерии не упоминалось. Наверное, это была яростная, отчаянная схватка, сопровождаемая большими потерями, но, слава Богу, не заключительная. Стычки кавалерии при Жаннапе семнадцатого дали волнующий материал для журналистских перьев, но были относительно маловажными. Худшей новостью было то, что пруссаки, похоже, получили сокрушительный удар и в беспорядке откатились назад. Ходили даже слухи, что Блюхер убит; и где теперь пруссаки, переформируются или отступают, никто не знал. Плохо будет дело, думал Адам, если офицерам не удастся снова собрать их вместе.

Попытки составить картину положения из ненадежных источников давались нелегко, но на короткое время Адам почувствовал себя более обнадеженным, находя утешение в том соображении, что, хотя резерв, должно быть, страшно ослаблен, Веллингтон сумел отступить с войсками организованно, и, очевидно, не от слишком потрепанного противника.

Пока больше никаких новостей не появилось, но по мере того, как тянулся этот день, до Лондона доходили все более и более зловещие слухи, передаваясь из уст в уста. Союзная армия потерпела сокрушительное поражение. Остатки ее в беспорядке откатились к Брюсселю, их видели проходящими узкой колонной через Антверпенские ворота; дезертировавшие с поля боя попадались в такой дали, как Гент и Антверпен, и поговаривали о невиданной бомбардировке, сокрушительных атаках огромных кавалерийских сил, ужасном кровопролитии…

Осознавая, что многое из того, что он слышал в тот день, ложно, Адам все равно под бременем этой катастрофической информации пал духом. Когда не было получено ни единой ободряющей новости, никто больше не мог презрительно высмеивать дошедшие слухи: даже если рассказы были сильно преувеличены, они все же должны были зиждиться на правде событий; и в конце концов любой человек был вынужден посмотреть в лицо не возможности поражения, а поразительной ее определенности.

Уверенность, которая, подобно пламени, весь предыдущий день пронизывала все существо Адама, ослабла ночью до состояния тлеющих угольков, а потом вспыхивала с судорожной, но убывающей силой при его усилиях как-то поддерживать в ней жизнь; и не успела окончательно умереть, когда он тем же вечером шел пешком по улице к Бруксу. Она все еще тлела, но с таким едва ощутимым мерцанием, что он почти не осознавал этого. Он чувствовал себя совершенно больным, как будто был избит до бесчувствия. Пытаясь осознать, что армия разбита, он повторял про себя эти слова, но они ничего не доносили до его мозга – они были так же бессмысленны, как какая-нибудь невнятная тарабарщина. Проще было осознать, что он довершил дело разорения своего дома. Мучаясь бессилием, он вслух произнес: «Бог мой, что я натворил?» – в ужасе перед тем, что показалось тогда актом безумия; но вот чудеса – он по-прежнему был в состоянии лелеять надежду, что его рискованное предприятие еще увенчается успехом. Маленькая искорка надежды, которая таилась за отчаянием и самобичеванием, имела в своем основании не более здравого смысла, чем неверие, которое вспыхивало в его мозгу, когда на него обрушивались свежие вести о позорном бегстве. Он знал, что когда поставил на карту все, чем владел, даже Фонтли, то не считал это рискованным предприятием, но не мог вернуть уверенности, руководившей им в тот момент, или, наконец, понять, как он мог быть таким непроходимым глупцом, таким ужасным дурнем, чтобы действовать вопреки совету мистера Шоли и уговорам Уиммеринга.

Клуб был переполнен, и на этот раз очень мало его членов находилось в комнате для игры в карты. Все только и говорили, что о сообщениях из Бельгии, но никаких свежих новостей не появилось. В большой комнате, выходящей окнами на Сент-Джеймс-стрит, лорд Грей доказывал, к явному удовольствию многочисленных слушателей, что Наполеона в этот момент возводят на престол в Брюсселе. У Наполеона, по другую сторону Сомбра, было двести тысяч людей, исключавших любые споры на этот счет. Никто и не пытался спорить; сэр Роберт Уилсон начал вслух читать письмо, подтверждавшее слухи о том, что остатки армии эвакуированы из Брюсселя и отступают к побережью.

Пожилой незнакомец, стоявший возле Адама перед одним из окон, сказал злым шепотом:

– Болтовня! Вредные выдумки! Я не верю ни единому их слову, а вы, сэр?

– Я тоже – нет, – ответил Адам.

Гул голосов усилился; обсуждались условия мира.

Шум внезапно стих, когда кто-то резко сказал:

– Внимание, джентльмены!

Где-то в отдалении послышались радостные возгласы. Неизвестный собеседник Адама высунул голову из окна, вглядываясь, что происходит на улице в неровном свете фонаря.

– По-моему, – сказал он, – это экипаж. Да, но… ну-ка, сэр, ваши глаза помоложе моих! Что это за штуки высовываются из окон?

Адам сделал несколько торопливых шагов к окну и сказал каким-то странным голосом:

– Орлы!

Глава 26

Началось настоящее столпотворение! Все бросились к окнам; пока почтовый экипаж проезжал мимо, степенные джентльмены высовывались, размахивая руками и издавая радостные возгласы; люди, которые были знакомы лишь шапочно, дружески хлопали друг друга по спине; и даже большинство яростных противников войны кричало «ура!» вместе со всеми остальными.

Адам стоял, прислонившись к стене, настолько оглушенный радостью победы, что ему пришлось закрыть глаза. Комната пошла кругом; волны, попеременно горячие и холодные, окатывали его; он еле стоял на ногах и превозмогал слабость.

Официантов спешно послали за шампанским, захлопали пробки, и кто-то провозгласил тост в честь Веллингтона – все выпили за это. Адам увидел, что предложивший тост – один из самых жесточайших критиков герцога, и усмехнулся про себя. Но в этот вечер у герцога не было критиков, только горячие сторонники. Адам думал, что воодушевление не продлится долго; но он не мог предвидеть, что через три дня некоторые из тех, кто провозглашал Веллингтона спасителем страны, будут говорить, что битва – скорее поражение, чем победа.

Виконт недолго оставался в клубе и вскоре улизнул, отправившись обратно к «Фентону» . Кинвер ждал его с широкой ухмылкой на лице. Адам с усилием улыбнулся ему:

– Ты видел повозку, Кинвер?

– Кажется, да, милорд! С орлами, торчавшими из окон. С тремя!

Адам устало опустился в кресло перед туалетным столиком и поднял руку, чтобы вытащить заколку из галстука. Кинвер сказал.

– Надеюсь, сегодня-то ночью вы заснете, милорд!

– По-моему, теперь я смогу проспать сутки, – пообещал Адам.

Он заснул едва ли не раньше, чем его голова коснулась подушки. Кинвер подумал, что он никогда не видел господина таким измотанным Ему хотелось сдвинуть занавески вокруг кровати, чтобы оградить его от солнечного света, который через несколько часов просочится сквозь оконные шторы, но он не осмелился этого сделать: его светлость, привыкший к годам бивачного сна, заявлял, что не может заснуть, уютно отгороженный занавесками от сквозняков.

И хотя его комната выходила окнами на восток, он действительно проспал целые сутки, крепко и без снов, почти без движения. Когда же, наконец, проснулся, комната была наполнена золотистым светом, приглушенным шторами, которыми Кинвер плотно занавесил окна. Он зевнул и с наслаждением потянулся, не вполне придя в себе, но испытывая чувство ни с чем не сравнимого благоденствия. А когда вспомнил его причину, то первой мыслью было ликование по поводу победы. Потом понял, что едва ли мог бы сделать что-либо подобное прежде, что он не разорен, а, может быть, стал богаче, чем когда-либо был.

Дверь заскрипела; он увидел Кинвера, осторожно вглядывающегося в лицо Адама, и лениво проговорил:

– Я не сплю. Который час?

– Только что пробило одиннадцать, милорд, – ответил Кинвер, раздвигая шторы.

– Боже правый, это я так долго спал?! Мне давно пора вставать!

Он спустил ноги на пол и встал, продевая руки в рукава халата, который Кинвер поддерживал для него.

– Скажи, чтобы немедленно прислали завтрак, хорошо? Я голоден как волк! Газеты пришли?

– Да, милорд, они дожидаются вас в гостиной. Похоже, на этот раз Бонапарту как следует намяли бока.

Кинвер вышел заказать завтрак, и Адам прошел в гостиную. Открыв «Газетт», он уселся за стол, чтобы прочесть сводку о Ватерлоо, и как раз дочитывал ее, когда принесли завтрак. Вид у Адама был мрачный, что побудило Кинвера спросить после ухода официанта:

– Наполеон разгромлен, да, ваша светлость?

– В пух и прах, полагаю! Но Боже мой! Двенадцать часов! Боюсь только, что наши потери огромны. – Он отложил «Газетт» в сторону, и, когда сделал это, взгляд его упал на стоявшую на ней дату. Он недоверчиво воскликнул:

– Сегодня четверг, двадцать первое июня? Боже мой!

Кинвер смотрел на виконта озадаченно.

– Званый прием в честь помолвки мисс Лидии! Теперь я остался за бортом! Какого дьявола ты не разбудил меня несколько часов назад?

– Я, конечно, очень виноват, милорд! – сказал Кинвер, очень перепуганный. – Со всеми этими треволнениями – да еще вы сказали, что намереваетесь проспать целые сутки, – у меня начисто все вылетело из головы!

– И у меня тоже. Неужели сегодня действительно четверг? Ну конечно же!.. – Он провел рукой по лбу, стараясь в уме сосчитать дни. – Да, полагаю, что это должно быть так. О Боже!

– Вы завтракайте, милорд, а я пошлю предупредить людей, что через час вам понадобится экипаж! – предложил Кинвер. – Мы будем в Фонтли к девяти, может быть, даже раньше.

После некоторого колебания Адам покачал головой:

– Нет, так дело не пойдет. Мне нужно увидеться с Уиммерингом, прежде чем я уеду из Лондона. Однако предупреди людей, чтобы они были готовы отправиться в путь – пожалуй, около двух. Признаюсь, я удивлен, что Уиммеринг не пришел сюда, чтобы со мной повидаться.

– Видите ли, милорд, мистер Уиммеринг заходил, – виновато признался Кинвер. – Но когда я сказал ему, что вы в постели и еще спите, он не захотел, чтобы вас будили, и сказал, что зайдет еще раз сегодня днем.

– Понятно! Наверное, ты хотел сделать как лучше, но я не собираюсь бить здесь баклуши, я еду в Сити. – Потом Адам подумал, что неплохо бы увидеться еще и с Друммондом и улыбнулся своему огорченному лакею:

– Ничего страшного! Мне в любом случае нужно было съездить к Друммонду.

Его визит в банк продлился дольше, чем он ожидал, потому что мистер Друммонд счел событие достойным его самого отборного шерри. Учтивость вынудила Адама скрыть, что ему не терпится уйти; и было уже два часа, когда он добрался до конторы Уиммеринга.

Поверенный как раз собирался отправиться к «Фентону» и неодобрительно воскликнул:

– Милорд! Напрасно вы утруждаете себя визитом ко мне! Я поставила известность вашего человека, что заеду сам!

– Знаю, но я чертовски спешу! – сказал Адам. – Сегодня вечером в Фонтли дают прием в честь помолвки моей сестры, и я поклялся, что приеду туда вовремя Конечно, вовремя я теперь уже не приеду, но я могу еще успеть попрощаться с гостями. Как вы считаете? Иначе я впаду в немилость – и поделом мне!

Мистер Уиммеринг чопорно улыбнулся:

– Полагаю, когда станет известна причина вашего отсутствия, вас простят, милорд. И позвольте мне, прежде чем я перейду к каким-либо делам, попросить, чтобы вы простили меня. Голова вашей светлости лучше моей. Должен признаться, что смотрел на вашу прозорливую затею с глубоким опасением. Ей-богу, весь вчерашний день я был настолько исполнен дурных предчувствий, что мне просто кусок не лез в горло! Я краснею, признаваясь в этом, но так оно и было!

– Не стоит! – сказал Адам. – Не говорите про вчера! Что я перенес, если б вы знали! Я даже спрашивал себя – не в сумасшедшем ли доме мое место? И поклялся себе, что никогда больше не сделаю такой вещи: у меня кишка тонка для игры на бирже!

Покинув Уиммеринга, Адам уже собирался было взять наемную повозку на ближайшей стоянке, когда вспомнил, что ему надлежит нанести еще один визит. Он колебался короткое время, а потом, внезапно решившись, пошел пешком в направлении Корнхилла. Он понимал, что это страшно его задержит, но ничего нельзя было поделать – элементарная вежливость требовала от него навестить своего тестя.

Он застал мистера Шоли в одиночестве и вошел в его кабинет без объявления; все еще держась за дверную ручку, задержался на миг, поглядев на него с внезапной тревогой. Мистер Шоли сидел за письменным столом, но не похоже было, чтобы он работал. Что-то в его позе – поникшие огромные плечи, застывшее на лице выражение уныния – вызвало у Адама настоящий страх; понесенные им убытки, вероятно, были гораздо больше, чем он предполагал. Тоном неподдельной озабоченности Адам произнес:

– Сэр!..

Выражение лица мистера Шоли не изменилось. Он горестно сказал:

– Так, значит, вы не уехали домой, милорд?

– Пока нет. Но уезжаю сегодня. Из-за приема Лидии, знаете ли, но я хотел видеть вас, прежде чем уеду из города.

– Я знаю, – ответил мистер Шоли. Он поднялся и стоял, опершись костяшками пальцев о письменный стол. – Нет нужды говорить мне, – сказал он. – Нет нужды также винить меня, потому что вы не сможете винить меня больше, чем я сам себя виню. Да, и из-за этого сознание, что мы разбили Бонапарта, совсем не в радость! В первый раз я дал человеку совет, который не пошел ему на пользу, и надо же было, чтобы это оказались вы! Ей-богу, я не знаю, когда я больше сожалел о чем-либо, это факт!

Адам торопливо положил на стул свою шляпу, перчатки и хромая прошел вперед.

– Глубокоуважаемый!.. – начал он и осекся, очень растроганный. – Нет, нет, уверяю вас!..

– Не говорите так, молодой человек! – перебил мистер Шоли. – Это в вашем духе – не держать зла на людей, но я очень насолил вам, и то, что я вовсе не хотел такого поворота дел, совершенно ничего не меняет! А теперь…

– Мистер Шоли…

– Нет, сначала вы послушайте, что я вам скажу, милорд! – Мистер Шоли, обойдя стол, положил руку на плечо Адама. – Если бы не я, вы бы и не подумали продавать акции, ведь так?

– Да, но…

– Так что это моя вина, и я должен поправить дело – и я это сделаю, даю вам слово! Давайте не будем, больше спорить, и…

– Знаете, сэр, вы слишком добры ко мне! – Узкая ладонь Адама потерялась в огромной пятерне тестя. Он улыбнулся ему. – Но я пришел сюда не затем, чтобы вас упрекать. Я пришел сюда сказать вам, что я сколотил состояние!

– Вы сколотили… что?! – воскликнул мистер Шоли, уставившись на зятя из-под внезапно наморщившегося лба.

– Ну, наверное, на ваш взгляд, это не состояние, – сказал Адам, – но, уверяю вас, мне оно кажется огромным! Надеюсь, вы меня простите – я не последовал вашему совету!

Его плечо сжали еще крепче.

– Так вы не продали? – спросил ми стер Шоли.

– Нет, сэр, я купил!

– Вы… Нет, будь я проклят! – сказал мистер Шоли, явно ошеломленный. – Притом что мы с Уиммерингом советовали вам… Да, думали ли мы когда-нибудь, что в вас это есть, черт возьми! – Довольная улыбка расплылась по его лицу. Он отпустил плечо Адама, чтобы похлопать его по спине. – Молодчина, молодчина! – говорил он. – Купили!.. И какова ваша прибыль?

– Пока не знаю, но Друммонд считает, что она составит что-то около двадцати тысяч, сэр.

– Двадцати?.. Где вы достали денег, чтобы купить такую прорву?

– Я одолжил их у Друммонда – под свои собственные гарантии.

– А, вот как… вот как… – бормотал ошарашенный мистер Шоли. – И полагаю, он понятия не имел, что я – один из ваших гарантов?

– Я сказал ему, – мягко проговорил Адам, – чтобы он ни в коем случае не думал, будто вы каким-то образом вовлечены в это дело.

Мистер Шоли посмотрел на него грозно, но не без восхищения.

– Не будь вы лорд, – сказал он, – я назвал бы вас молодым пройдохой!

Адам рассмеялся:

– Да что вы, неужели? Это совершеннейшая правда, сэр! Вы ведь на самом деле не были вовлечены!

– Да, похоже, я дал разбогатеть мужу своей дочери, а? – резко бросил мистер Шоли. – Ну и ну, кто бы мог подумать, что у меня такой смекалистый зять! Двадцать тысяч фунтов! – Он хмыкнул; но тут же выражение его лица изменилось, и он устремил на Адама свой пытливый взгляд. – Насколько я понимаю, теперь вы захотите выкупить у меня свои закладные? – воинственно спросил он.

Наступила долгая пауза. Выкупить закладные, снова сделать поместье Фонтли своей собственностью, не зависящей от золота Шоли и свободной даже от тени угрозы вмешательства тестя, было единственным, что побудило Адама ввязаться в эту биржевую игру, которую он теперь рассматривал как один из самых безумнейших поступков своей жизни. Даже в момент наисильнейшего страха за то, чем он рисковал, оставалась мысль, что цель стоит любого риска. Азартная игра увенчалась успехом; и теперь, встретившись с пристальным взглядом своего тестя, он в некотором замешательстве вдруг понял, что, будучи в силах выкупить закладные, он утратил желание это делать. Едва ли не со дня женитьбы это было его неотступной целью, это должно было бы стать и его первой мыслью при пробуждении сегодня утром, но он не думал об этом до тех пор, пока мистер Шоли не заговорил первым. Зато он подумал, о дренаже, о новых коттеджах и об экспериментальной ферме, средствами на содержание которой он теперь располагал. Его прежние наваждения и амбиции показались ему непомерно глупыми. Мистер Шоли, дающий волю своей неуемной внутренней силе, приводил его, бывало, в бешенство, но ведь Адам был вполне способен укрощать мистера Шоли. И надо было отдать должное ему, тот никогда не выказывал ни малейшей склонности вмешиваться в дела Фонтли. Правда, однажды, охваченный гневом, он грозился лишить зятя права выкупа заложенного имущества, но Адам знал даже в тот пиковый момент, что за этой угрозой нет никакого злого умысла и нет понимания, как может подействовать столь грубая демонстрация собственной власти на человека более чувствительного, чем он сам. Его вульгарность, подчас делала его совершенно несносным, но под ней таилось многое достойное, восхищения и более нежное сердце, чем можно было предположить по свирепой наружности его обладателя. Глядя на мистера Шоли теперь, Адам знал, что он смотрит так свирепо, потому что боится быть уязвленным, обиженным. Нет, он не будет обижен, пусть не сомневается, уж по крайней мере своим зятем, который так многим ему обязан и к которому он, бесспорно, привязан.

– Я выкуплю их, если вы, конечно, этого хотите, сэр! – сказал Адам.

Взгляд Шоли стал чуть менее свирепым.

– С чего бы мне этого хотеть? Кажется, это вам невыносимо думать, что я имею какое-то отношение к этому вашему поместью, и вы не будете спать спокойно, пока не выплатите мне до последней копейки все, что у меня взяли!

– Боже правый, сэр, надеюсь, вы не ждете этого от меня? – возразил Адам. – Я никогда не смогу выплатить вам все, чем я вам обязан!

– Не говорите глупостей! – прорычал мистер Шоли. – Вы знаете, что я ничего такого и не жду!

– Да, конечно, я это знаю, а еще я знаю: ничто не доставляет вам такого удовольствия, как осыпать меня дорогими подарками. – Адам весело посмотрел на тестя. – А что касается Фонтли, если вы имеете в виду, что я не позволю вам застелить ковром парадную лестницу или наводнить парк оленями, то вы совершенно правы! Но я предупреждаю вас, что всерьез намерен попытаться убедить вас приложить руку к проекту, который я замышляю. Однако у меня сейчас нет времени вдаваться в подробности. А по поводу закладных у меня есть гораздо лучшая идея, нежели тратить свои деньги, чтобы их у вас выкупить: я безусловно предпочел бы, если бы вы завещали их Джайлсу.

Свирепость во взгляде исчезла совершенно.

– Ей-богу, отличная идея! – воскликнул мистер Шоли, потирая руки. – Я сделаю это, храни Бог нашего малыша! Не волнуйтесь, я сделаю все честь по чести, так что комар носа не подточит! – И тут его осенила еще одна идея. – Если бы вы, – вкрадчиво сказал Шоли, – оказали какую-нибудь важную услугу правительству, вас могли бы произвести в графы, а?

– Чтобы прибавить Джайлсу важности? Да ни за что на свете! Он и так уже слишком зазнался – считает себя пупом земли!

– Маленький шалунишка! – любовно проговорил мистер Шоли. – И все-таки мне хотелось бы, чтобы у него был надлежащий титул. Да, и мне хотелось бы видеть вас произведенным в графы, милорд, я и этого не отрицаю.

– Если вы придаете столько значения титулам, сэр, почему бы вам не заполучить его для себя? Думаю, вам следует стать олдерменом[37] .

Он сказал первое, что пришло ему в голову, лишь бы отвлечь мысли мистера Шоли, но тут же почувствовал, что непреднамеренно угодил в самое яблочко. Мистер Шоли посмотрел на него очень пристально и спросил:

– А что это вам пришла такая мысль, милорд?

– Ну, вы не равнодушны к титулам!

– Может быть, со временем я и стану олдерменом, ведь я пока вроде еще не слишком стар, – признался мистер Шоли. – Но только учтите, милорд, не проговоритесь никому, потому что это еще не наверняка! Я скажу только одно: теперь, когда бедный старина Нед Кворм сыграл в ящик, есть вакансия, про которую все знают, и, может быть, за меня проголосуют.

– Я ни одной живой душе и словом не обмолвлюсь! – пообещал Адам. – Олдермен Шоли! Должен признаться, мне нравится это сочетание!

– Вы думаете, это хорошо звучит, милорд? – с беспокойством спросил мистер Шоли.

– Очень хорошо! Я также могу представить себе, как говорю «мой тесть, олдермен» . Мы все будем страшно претенциозными – просто невыносимыми, – когда вы станете лорд-мэром!

Мистеру Шоли настолько пришлась по вкусу эта шутка, что, когда Адам попрощался с ним, он все еще посмеивался, вспоминая ее.

Когда Адам добрался до «Фентона» , было четыре часа, то есть, по мнению его лакея, так поздно, что можно было и не отправляться в Фонтли.

– Потому что, если не ехать ночью, мы прибудем в Фонтли не раньше двух-трех утра, милорд, и все уже будут лежать в постелях и спать!

– Да, но, если я отложу выезд до завтра, мои гости уедут до моего прибытия, и меня никогда не простят! – возразил Адам. – Но если они узнают, что я провел в пути всю ночь, чтобы лично принести извинения, то, надеюсь, отнесутся ко мне гораздо более снисходительно! Боже правый! Они еще не знают новостей! Это меняет дело! Меня, уверен, тут же оправдают! В любом случае я хочу домой!

Глава 27

На следующее утро было чуть менее девяти часов, когда Дженни ответила на стук в дверь: «Заходите!» Она сидела у туалетного столика, пока Марта Пинхой втыкала последние заколки в ее волосы, заплетенные в косу, и, именно в зеркале она встретилась взглядом с виноватыми, но смеющимися глазами своего заблудшего мужа. Ее собственные глаза заблестели, но она, повернувшись в кресле лицом к нему, строго сказала:

– Ну что же! Недостойное отношение ко мне, милорд!

– Знаю, знаю! – В голосе его звучало раскаяние. Он прошел через комнату, чтобы поцеловать ее. – Но даже если бы я вспомнил, какое число – о чем, сознаюсь, и не вспомнил, не до того было! – я не смог бы приехать! Ты слышала последние новости?

Она положила руку ему на плечо.

– Наверное, к этому времени любой в доме уже слышал их. Когда ты приехал?

– Почти в три. Я заехал во двор так, чтобы не поднять всех вас на ноги. Дорогая, я прошу у тебя прощения! Стыдно, с моей стороны, бросить тебя в такой день! Тебе хотелось, чтобы Ламберт занял мое место?

– Его тут не было, – ответила она. – И Шарлотты, и твоей мамы.

– О Боже правый! – воскликнул он, потрясенный. – Ты хочешь сказать, что Шарлотта уже родила?

– Именно это я собираюсь тебе сказать! И ни слова предупреждения мне; не то чтобы я винила ее за это, потому что она как раз заходила в экипаж, когда почувствовала, что начинаются схватки. Ламберт, конечно, тут же послал одного из своих слуг, но мы все были там, сидели в Продолговатой гостиной и ждали, что с минуты на минуту увидим, как войдут гости из Мембери. А кончилось тем, что у бедняжки Лидии на приеме в честь ее помолвки не присутствовало ни одного члена ее собственной семьи.

– Кроме тебя!

– Это другое дело. Да, это ее сильно расстроило, но она прекрасно держалась – вот только сказала, прямо при всех, что было бы еще хуже, если бы Шарлотта разродилась в разгар приема! Слышал ли ты что-нибудь подобное? Кстати, нужно послать кого-нибудь узнать, как там Шарлотта. Так зачем папе понадобилось, чтобы ты приехал в город, Адам?

Он посмотрел через плечо, убедившись; что Марта вышла из комнаты.

– Он хотел, чтобы я продал свои акции. Видишь ли, в Сити имела место некоторая паника, поэтому они с Уиммерингом были дьявольски возбуждены!

Ее глаза пытливо вглядывались в его лицо.

– У меня была мысль, что это может быть так. Тем не менее я уверена, что ты их не продал.

– Нет! – Он внезапно рассмеялся. – Хотя, честно признаюсь, я чувствовал себя не слишком уверенно во вторник!.. Дорогая Дженни, у меня для тебя такая новость! Когда я приехал, то едва удержался от того, чтобы не разбудить тебя и не рассказать все! Понимаешь, я купил акции и думаю, что мы станем богаче на двадцать тысяч или около этого! Ну, теперь я прощен?

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Не удивительно, что ты выглядишь таким радостным!

Их прервали стремительные шаги по коридору и появление Лидии сразу после небрежного стука.

– Можно войти? Ах, так, значит, приехал мой дорогой братец? Какая радость! До чего любезно с твоей стороны приехать вовремя, чтобы попрощаться с твоими гостями, дражайший Линтон!

– Ну уж нет, я не дам его бранить! – вставила Дженни. – Разве я не говорила тебе, что он не задержался бы, не имея на то веской причины? Так вот, он делал свое состояние на бирже, любовь моя!

– Делал состояние?! Адам, да ты срываешь аплодисменты !

– Еще бы, но не кричи это на каждом перекрестке! И где ты научилась этому крайне вульгарному выражению? – спросил Адам.

– У Броу! – ответила она, строя ему гримасу. – Ну что же, я очень рада, даже при том, что не могу не испытывать к тебе отвращения! Ах, Адам, этот прием был верхом убожества! Ты себе представить не можешь! Я ничего не хочу сказать, Адверсейны – милейшие люди, но принимать только их и Рокхиллов!.. И что еще хуже, Джулия вела себя просто ужасно!

– У нее болела голова, дорогая.

– Головная боль не повод, чтобы заявить на приеме по случаю помолвки, что у тебя предчувствие катастрофы! – возразила Лидия. – Тем более она наверняка знала, что брат Броу участвует в войне, и Адверсейны ужасно переживают, хотя они никогда об этом не говорят! А я, со своей стороны, вообще не верю, что у нее болела голова! Люди, у которых болит голова, не садятся за фортепьяно и не наигрывают ужасных мелодий.

– Похоже, прием действительно был тоскливый! – сказал Адам. – Ей-богу, мне очень жаль, но ты думаешь, мое присутствие оживило бы его? А за отсутствие остальных я не в ответе!

– Да, но… А, да ладно, наверное, это не имеет значения, и в любом случае мы бы с Броу смеялись над этим до колик! Дженни, ты не против, если я уеду с леди Адверсейн? Дело в том, что лорд Адверсейн и Броу собираются немедленно скакать в Лондон, посмотреть, не появились ли какие-нибудь новости от Вернона в Хорсгардз[38] , но они не хотят оставлять бедную леди Адверсейн одну в такое время, так что, конечно, я спросила ее, можно ли мне поехать с ней, чтобы составить ей компанию, и она сказала, что будет очень рада моему обществу, но только если вы сможете без меня обойтись, а я сказала ей, что вы наверняка сможете.

– Да, конечно, я смогу, – ответила Дженни, вставая. – Леди Адверсейн уже внизу? Адам, нам нужно немедленно спуститься! Да, дорогой, мало того что тебя не было здесь вчера, не хватало еще, чтобы я отсутствовала во время завтрака для гостей.

– Нет, она еще не спустилась, – сказала Лидия. – Однако скоро спустится, потому что была почти одета, когда я пришла к ней в комнату. А Джулия пьет чай с тостами в постели, чему я от души рада. Джентльмены – в гостиной, но они читают газеты, которые Адам привез из Лондона, так что насчет них беспокоиться не стоит. Пойду скажу Анне, чтобы собрала мою одежду.

Она торопливо удалилась. Дженни, схватив носовой платок, лежавший на туалетном столике, и засовывая его в свой ридикюль, сказала:

– Ну, мне остается только надеяться, что ее светлость не сочтет этот дом самым пропащим из всех, в которых она когда-либо была! Нам, знаешь ли, приходится рано завтракать, потому что она хотела попасть домой к полудню. Где мои ключи? А, не важно! Ради Бога, милорд, идемте в гостиную!

Джентльмены все еще жадно впитывали новости из лондонской прессы, когда к ним присоединился Адам. Он принес извинения, но его заверили, что в них нет никакой необходимости.

– Глубокоуважаемый Линтон, это было бы уж слишком – ждать, что вы покинете Лондон, прежде чем огласят результаты этой битвы! – сказал Адверсейн. – Мы очень признательны вам за то, что вы примчались и так быстро доставили нам эти новости. Великая победа, не правда ли? – Он понимающе улыбнулся и добавил:

– Вы мечтали быть вместе с полком. Мы искали упоминания о нем в депеше, но герцог лишь отмечает среди других генералов генерал-майора Адама. Вы, конечно, знаете, что 52-й – часть его бригады?

– Да, сэр, я знаю это, но, боюсь, мало что еще. Мы определенно не участвовали в боевых действиях шестнадцатого и семнадцатого. Какую роль мы или кто-либо из дивизии Клинтона сыграли при Ватерлоо, не могу разобраться, хотя у меня такое чувство, что горные корпуса не были в самой гуще сражения. Центр удерживал первый корпус, принц Оранский, в этом не может быть никаких сомнений.

– Просветите нас в нашем невежестве! – попросил Рокхилл. – Мое – признаюсь со стыдом – глубочайшее! Почему нет никаких сомнений?

– Ну, разве вы не заметили, что все названия, которые указаны в депеше, принадлежат первому корпусу? Я имею в виду, не в наградном листе, а в сообщении герцога о боевых действиях. И я не могу не придать значения тому, что в списке генералов, которые были убиты или ранены, нет ни одного из горных корпусов. Старый Пиктон убит; Оранский, Кук, Альтен, Халкетт – ранены! Это само говорит за себя; они приняли на себя удар, а не люди из горного.

Лорд Адверсейн заметно приободрился. Вошли дамы, и во время обычного обмена приветствиями и комментариями по поводу новостей Броу улучил возможность отвести Адама немного в сторону и сказать в своей вальяжной манере:

– Очень утешительно, дорогой мой, я тебе очень признателен. Ты действительно так считаешь?

– Да, уверяю тебя, действительно!

– Наши потери очень тяжелые, да? Слыханное ли дело, чтобы подстрелили так много генералов? На мой взгляд, это скверно.

– Конечно скверно! Дуро называет наши потери огромными, а если уж он прибегнул к такому языку… – Адам осекся. – Ну, мы посмотрим, когда списки опубликуют!

Броу кивнул:

– Именно так! С тобой все в порядке, Дев?

– Более чем. Я восстановил свое состояние, расскажу тебе об этом позднее.

– Это Шоли подтолкнул тебя на верное дело?

– Нет, совсем наоборот! Я поступил вопреки его совету и попал в самую точку!

– Ты серьезно? Тогда отличная работа, дружище! – Броу на миг схватил его руку повыше локтя, красноречиво ее пожав. – Даже если бы я сам сделал состояние, и то не радовался бы больше! Я привык считать тебя самым невезучим человеком из всех своих знакомых, Дев, но в последнее время думаю, что это не так.

– Боже правый, я никогда им не был! Обо мне говорили, что я столько же раз чудесным образом выходил сухим из воды, как и Гарри Смит!

– Этому вовсе не стоит удивляться: я сам был свидетелем одному такому случаю, – загадочно сказал Броу. И продолжил, почти без остановки:

– Ты не против, чтобы Лидия уехала с моей матерью, нет? Мама не показывает этого, но она, знаешь ли, ужасно волнуется.

– Конечно я не против, чудак!

– Она просто очарована Лидией, – сказал Броу, невольно обращая взор к девушке. – С ней она не соскучится – как и любой другой! Моего отца она тоже привела в восторг: вчера вечером он сказал мне, что она просто огонь! А сам я думаю, что он – ужасный старый волокита!

Не оставалось никакого сомнения, что Адверсейны одобряют помолвку Броу. Адам подумал, что Лидия, никогда не служившая поддержкой Вдовствующей, уже стала поддержкой своей свекрови, и скоро станет больше Бимиш, чем Девериль. Некогда ее главным устремлением было восстановить богатство Деверилей; он с некоторой грустью понял, что сегодня ее более тревожит судьба шурина, нежели дела собственного брата.

Как будто прочитав его мысли, Дженни сказала позднее, когда стояла возле него, помахивая на прощанье Лидии:

– Да, тут поневоле затоскуешь, и это факт, как говорит папа! Но она будет очень счастлива. – Более того, мы не потеряем ее, как могли бы, если бы она связала себя с кем-то тебе не знакомым и, возможно, пришедшимся тебе не по нраву. Как это будет удобно! Не то чтобы мы плохо ладили с Шарлоттой и Ламбертом, но… О. Бог мой! Шарлотта! Как же я могла про это забыть? Ну что за суматошный сегодня день, вот уж действительно! Я должна…

Она умолкла, потому что они снова вошли в дом, и Дженни увидела, что по лестнице спускается Джулия. И тут же она сказала самым будничным голосом:

– Доброе утро, Джулия! Надеюсь, ты хорошо спала? Ты чуть-чуть не успела попрощаться с леди Адверсейн и Лидией, но они передавали тебе привет. Знаешь, и Броу с отцом выехали в Лондон полчаса назад, чтобы попытаться разузнать поподробнее о сражении.

Джулия, держась одной рукой за перила, поднесла другую ко лбу.

– Сражение… сражение… сражение! Никто больше ни о чем не может разговаривать!

– Ну, это естественно, что Адверсейны волнуются, – объяснила Дженни. – Адам, ты проводишь Джулию в Зеленый зал? Мне нужно черкнуть записку для Туитчема, чтобы отвезти ее в Мембери!

С этими словами она ушла, энергично ступая по сводчатому коридору. Разительно контрастируя с ней, Джулия медленно спустилась в холл, казалось едва ли не плывя над ступеньками.

Адам стоял, глядя на нее, пораженный, как всегда, ее утонченной красотой и грацией каждого ее движения.

Ее взгляд был прикован к его лицу.

– Тебе не следовало возвращаться так быстро, – сказала она. – Я все еще здесь, как видишь. Но скоро уеду.

Он двинулся к ней, сказав:

– Я очень рад, что ты до сих пор здесь. Я надеялся, что застану тебя и смогу попросить у тебя прощения. Бессовестный я хозяин, правда? Уверяю тебя, я хорошо это сознаю и совсем не думаю, что заслуживаю прощения, потому что знаю: ты не примешь сражение в качестве оправдания!

– Ты считаешь, что мне следовало бы? Я слишком хорошо тебя знаю! Ты не хотел, чтобы я приезжала в Фонтли, ведь так? Тебе следовало бы сказать мне об этом.

– Дорогая Джулия!.. Нет, нет, ты очень ошибаешься!

– О, не говори так! – сказала она порывисто. – Только не со мной! Только не со мной, Адам!

Он был просто ошеломлен. Дрожащие нотки в голосе Джулии демонстрировали даже его неискушенному слуху, что она опасно возбуждена. Он помнил, как леди Оверсли говорила ему, что она из-за своей чрезмерной чувствительности подвержена истерическим припадкам, и искренне надеялся, что это не начало одного из них. Сильно опасаясь стать участником драматической сцены на людном месте в доме, он сказал:

– Идем в зал! Мы не можем говорить здесь! Она пожала плечами, но позволила отвести себя в зал. Он затворил дверь и сказал:

– Итак, в чем дело, Джулия? Не можешь же ты полагать, что я сбежал из Фонтли потому, что ты приедешь нас навестить?

– Тебе было невыносимо видеть меня здесь! Ты однажды сказал мне так…

– Вовсе нет! – убеждал он.

– Ты сказал, что это мучительно, это до сих пор так мучительно… Почему ты позволил Дженни пригласить меня? Откуда я могла знать…

– Джулия, ради Бога!.. Ты говоришь чепуху, моя дорогая, – в самом деле! Я уехал из Фонтли, потому что мистер Шоли написал мне и настоятельнейше просил, чтобы я приехал в Лондон. Никакой другой причины не было. Я думал поспеть обратно как раз к приему Лидии, но появились обстоятельства, которые сделали отъезд в срок невозможным. Это было очень скверно с моей стороны – и теперь я в большой немилости у Лидии! Бедная девушка! Она была уверена, что все мы будем у нее на приеме, а в конечном счете никто из родных на нем не присутствовал!

– Лидия! Она не была оскорблена твоим отсутствием! Никто не думал, что ты не приехал, потому что она здесь! Я бы не поверила, что ты проявишь , такое пренебрежение ко мне! Ты мог бы мне написать – всего одну строчку, сказать, чтобы я не приезжала, и я бы поняла и нашла бы предлог остаться в городе! Но уехать, как ты это сделал… Ты бы мог с таким же успехом объявить всем, что предпочитаешь не встречаться со мной! Леди Адверсейн не настолько глупа, чтобы не догадаться. Она, по-моему, была даже обрадована! Они меня не любят, все до единого, и довольно ясно дали мне это понять! И Броу всегда меня терпеть не мог! Ничто не могло бы быть более явным, чем их внимание к Лидии и неучтивость ко мне. Нас с Дженни третировали – до тех пор, пока Рокхилл не сжалился над Дженни и не заговорил с ней о чем-то скучном. Мне ничего не оставалось делать, как занять себя игрой на фортепьяно, что я могла сделать, не опасаясь помешать беседе, поскольку никто не обращал на меня ни малейшего внимания…

Он слушал ее сначала с изумлением, а потом весело, когда ему пришло на ум, что истинная причина ее раздражения – не его бегство, а внимание, оказанное Лидии. Он ни на миг не допускал, что Адверсейны могли быть неучтивы или даже что Джулия ревновала Лидию. Если бы ей уделили много внимания, она бы почти наверняка настояла, чтобы Лидии, празднующей свою помолвку, оказывали большее внимание. Она никогда не старалась затмить своих подруг;

Адам знал, как замечательно она выманивает робкую душу из ее скорлупы, и догадался, что если бы она нашла трон, ожидающий ее в Фонтли, незанятым, то с очаровательным изяществом возвела бы на него Лидию. Беда была в том, что она застала Лидию уже утвердившейся на троне. И та не сошла с него; никто не считал, что она имеет на него какое-то право. Было также не похоже, чтобы она снискала восхищение, которого она совершенно бессознательно ожидала от окружающих. Броу никогда не был человеком ее круга, а Адверсейны, естественно, гораздо больше интересовались своей будущей невесткой, нежели женой сэра Рокхилла. Очевидно, она провела прескверный вечер, чувствуя себя обделенной вниманием, и теперь была готова цепляться за любой повод для недовольства и раздувать его до трагедии.

Адам никогда прежде не видел ее в таком раздражении и не представлял, что она может вести себя как избалованный ребенок. Ни в коей мере он не сердился на нее, но думал, что она глупа и утомительна. Он задался вопросом, часто ли у нее случаются подобные вспышки раздражения, и обнаружил, что он испытывает жалость к Рокхиллу.

– Я никогда больше не приеду в Фонтли, – пообещала Джулия.

– Нет, приедешь, – ответил он, улыбаясь ей. – Ты приедешь на свадьбу Лидии, в сентябре, и увидишь, каким я могу быть хорошим хозяином!

– Я никогда не думала, что ты ранишь меня – и еще при этом будешь смеяться! – Она отвернулась от него, губы ее дрожали.

И он при этом испытывал не жгучее желание заключить ее в свои объятия и поцелуями унять ее грусть, но явную досаду.

– О, Джулия! – взмолился он. Он взял ее руку и поднес к своим губам, и она воззрилась на него в изумлении. – Моя дорогая, я прошу у тебя прощения, но ты ведешь себя просто нелепо! Ты прекрасно знаешь, что я сбежал не из-за того, что не хотел с тобой встречаться!

– Ах нет! Не поэтому, а потому, что это больно, когда тебе напоминают о прошлом и о надеждах, которые мы лелеяли! Это ведь было так, Адам?

– Нет, Джулия, это было не так, – ответил он твердо, – Я даже не думал о тебе – в самом деле, я даже забыл о приеме Лидии!

– Забыл?! – недоверчиво повторила она, уронив руку и почти отпрянув от него. – Как ты мог это сделать? Это же невозможно!

– Я нахожу это вполне возможным. Я занимался делом настолько важным, что оно вытеснило все остальное из моей головы. Потрясающе, правда? Но, я полагаю, ты поймешь, когда я скажу тебе, что на уме у меня было Фонтли. Ты всегда его любила, так что наверняка будешь рада узнать, что мне удалось превратить мои скромные средства в довольно солидный капитал – во всяком случае, достаточно большой, чтобы я, мог сделать Фонтли таким, каким оно было прежде – о, надеюсь, лучше прежнего!

– О нет, нет, не порть его! – воскликнула она.

– Не портить? – переспросил он, как пораженный громом.

– Ты сказал однажды, что я найду его совсем таким же, как прежде, но оно не такое же! Не делай его красивым и новым! Не позволяй Дженни это делать!

Он посмотрел на нее со странной, едва заметной улыбкой:

– Понятно. Когда ты говоришь о Фонтли, то думаешь о развалинах часовни и портрете моего глупого предка-рыцаря, правда? Но это не то, о чем думаю я. Монастырь, знаешь ли – только часть Фонтли, и к тому же не самая важная его часть.

– А что же тогда? – спросила она в замешательстве.

– Мои земельные угодья, конечно.

– О, как сильно ты изменился! – воскликнула она с горечью. – Прежде у тебя были более благородные устремления!

– Это определенно было моим стремлением – однажды командовать полком, – признался он. – Но не думаю, что я когда-нибудь был таким романтиком, каким ты меня считала. Возможно, потому, что у нас никогда не было времени, чтобы получше узнать друг друга, Джулия.

Она ничего не ответила. Шаги приближались, и мгновение спустя дверь открылась и вошла Дженни с письмом в руке. Она бодро сказала:

– Мне бы не хотелось вам мешать, но один из слуг Ламберта только что приехал, и тебе захочется узнать новости, Адам. Шарлотта благополучно разрешилась от бремени сегодня утром, в восемь часов, и у нее родился мальчик! Правда замечательно? Он сможет играть с Джайлсом! Ламберт говорит… – Она остановилась, встретившись со взглядом Адама, который искрился весельем, перевела дух, неуверенно добавив:

– Ах, Адам, ради Бога!.. – Она увидела, что Джулия недоуменно смотрит то на нее, то на Адама, и сказала, оправдываясь:

– Я прошу прощения! Это просто глупая шутка – не стоящая того, чтобы ее повторять! Шарлотта чувствует себя очень хорошо, а ребенка нарекут Чарльз Ламберт Стивен Бардольф!

– Что? – воскликнул Адам. – Дженни, ты это сочинила?

Она хмыкнула, передавая ему письмо:

– А вот посмотри сам!

– Боже правый! – изрек он, пробегая послание глазами. – А почему также не Адамом? Довольно нехорошо с их стороны оставлять меня за бортом, ты не думаешь? Я не пошлю подарка по поводу крестин. Ты когда-нибудь слышала подобный набор имен, Джулия ?

– Полагаю, они будут звать его Чарльз, – ответила она. – Прошу, передайте Шарлотте: я очень счастлива слышать, что у нее родился сын, и мне жаль, что я не увижу его сейчас! Мне нужно немедленно бежать и надевать шляпку, а то Рокхилл меня отругает.

Она лучезарно улыбнулась им обоим и быстро вышла из комнаты. У начала лестницы она встретила Рокхилла, уже собиравшегося спускаться. Он улыбнулся ей, сказав негромко:

– Что, любовь моя?

Ее лицо сморщилось, она внезапно вцепилась в него, говоря сдавленным, возбужденным голосом:

– Увези меня, Рок! Лучше бы мы не приезжали сюда! Это скучно и отвратительно! Пожалуйста, увези меня поскорее!

– С величайшим удовольствием, моя Сильфида! Я как раз пошел искать тебя, чтобы предложить тебе именно это. Какая тоска, что мы связали себя обещанием побыть у Россетов! Ты не будешь принадлежать мне и пяти минут: тебя похитят и со всех сторон обступят надоедливые поклонники.

Она негромко хмыкнула:

– Ах, перестань! Как ты можешь, Рок? Он приподнял ее лицо и поцеловал.

– Прелестное создание! – сказал он. – Иди надевай свою шляпку, любовь моя!

Он двинулся вниз по лестнице и разговаривал с хозяином и хозяйкой, когда Джулия в скором времени к нему присоединилась. Она выглядела просто восхитительно и вполне пришла в себя, чтобы быть в состоянии поцеловать Дженни, поблагодарив ее за приятный прием, прежде чем повернуться и подать руку Адаму, подшучивая над ним, и довольно остроумно, по поводу его стогов сена и уговаривая его не хоронить бедняжку Дженни заживо в топях.

Он ответил любезно, проводив ее туда, где уже ждал экипаж. Стоя внутри холла, Рокхилл на минуту задержал руку Дженни, негромко сказав:

– Чудесный прием, мэм! Я в таком долгу перед вами! Прошу не сомневаться, что я в любое время в вашем распоряжении!

– Боюсь, это было ужасно скучно и незатейливо, – ответила она.

– Дорогая леди Линтон, уверяю вас, лучше и быть не могло! Знаете, мне кажется, нам с вами больше не о чем беспокоиться. До свидания – и тысяча благодарностей!

Он поцеловал ее руку и ушел прежде, чем у нее возникла необходимость ответить. Она вышла на крыльцо дождаться, пока отъедет экипаж, и, как только он скрылся из виду, Адам повернулся и подошел, чтобы присоединиться к ней.

– Слава Богу, дом снова в нашем распоряжении! – тихо сказал он.

Ее глаза заблестели.

– Ну, ты не слишком много общался с гостями.

– Это уж точно! Бедняжка Дженни, скажи, это было просто ужасно? Полагаю, что так.

– Ладно! Могло бы быть и хуже, – заметила она философски. – Броу занял твое место, а лорд и леди Адверсейны, знаешь ли, были настолько любезны и непринужденны, что представили дело так, будто это вполне в порядке вещей, что тебя нет дома. Но уж я-то позабочусь, чтобы это не стало так!

Он засмеялся:

– Нет, нет, клянусь, я больше никогда так не поступлю! Пойдем в библиотеку! Я хочу рассказать тебе, как сделал свое состояние!

– Адам, ты сказал, двадцать тысяч?

– Около того, думаю, если сонсоли вернутся к уровню, к которому, как считает Друммонд, они должны вернуться. Я поставил на карту все, что имел, и до сих пор не знаю, откуда у меня взялась смелость это сделать. Такая сумасшедшая игра!

– Я не думаю, что это было так, – возразила она. – Ты всегда знал, что мы разобьем Бонапарта!

Он скривил гримасу:

– Я не был так уверен, когда ввязался в это дело. Уиммеринг настолько же хотел, чтобы я продал акции, насколько и твой отец.

Она молча выслушала его рассказ о трех днях пребывания в Лондоне и в конце медленно проговорила:

– Значит, ты сможешь сделать все, что захочешь.

– Ну, это вряд ли! Не сразу. Но я могу сделать достаточно, чтобы поставить Фонтли на ноги, и, когда это будет выполнено, я не буду бояться за будущее. – Он улыбнулся ей. – Кто знает? Возможно, к тому времени, когда Джайлс достигнет совершеннолетия, мы будем такими же богатыми, как и мистер Кук! Между прочим, твой отец собирается завещать закладные Джайлсу.

– Ты не станешь их выкупать? – удивленно спросила она.

– Нет. Он не хочет этого, и… Ну, я не знаю, что происходит, но когда я мог это сделать, то обнаружил, что уже не хочу…

– Я рада. Ему бы это не понравилось.

– Да, я знаю, что не понравилось бы. Вместо этого я собираюсь попробовать убедить его вложить часть своего состояния в мой разрез – только если я смогу внушить ему, что мы сделаем из него канал. Ты знаешь, Дженни, это то, что нужно в этом районе, и не только для дренажа, но и для транспорта. Я совершенно уверен – это принесет отличные дивиденды. Ты думаешь, он может заинтересоваться?

– Ну, трудно сказать заранее, но полагаю, что может. Ему нравятся инженерные работы и гидротехнические сооружения. Но… когда ты не позволил ему помочь тебе с фермой, о которой ты мечтал…

– Это совсем другое дело! То было бы подарком, – а я и так принял от него слишком много подарков, – а это станет деловым партнерством. – Он посмотрел на нее, его брови чуть приподнялись, в глазах стоял вопрос. – Тебе это не нравится, Дженни?

– О нет! Конечно мне нравится! – сказала она, заливаясь краской.

– И все-таки тебе не нравится. Почему ты смотришь так серьезно? Что не дает тебе покоя?

– Я не обеспокоена. Я рада, если ты рад!

– Если я рад!

– Если еще не слишком поздно! – выпалила она. Он был озадачен на миг; потом сказал:

– Это не слишком поздно. Она улыбнулась нерешительно:

– Конечно, ты так говоришь. Но если бы это случилось в прошлом году…

– Я бы женился на Джулии? Сомневаюсь в этом. Полагаю, я бы нашел способ уладить дела с кредиторами, но, думаю, вряд ли Оверсли согласился бы на такую невыгодную партию для Джулии. Он однажды сказал мне, что не считает нас подходящими друг для друга. На самом деле, уверен, мы бы очень плохо ладили. Она, бедная девочка, обнаружила бы, что я смертельно скучен, а мне гораздо лучше с моей Дженни. Она вспыхнула огненным румянцем:

– О нет, ты так не думаешь! Я действительно стараюсь окружить тебя уютом, но я некрасива и не обладаю столькими достоинствами, как она!

– Нет, это совсем не так! С другой стороны, ты не разыгрываешь передо мной челтенхемских трагедий, когда я только-только проглотил свой завтрак! – сказал он. Он взял ее лицо в свои ладони, приподняв его и глядя на нее какое-то время, прежде чем поцеловать. – Я действительно люблю тебя, Дженни, – нежно сказал он. – Действительно очень, и я не могу без тебя. Ты – часть моей жизни. Джулия никогда не стала бы такой – просто мальчишеская неосуществимая мечта!

Ее слегка кольнуло; она хотела спросить его: «Ты любишь меня так же сильно, как любил ее?» Но была слишком сдержанной, чтобы суметь вымолвить эти слова; и через минуту поняла, что было бы очень глупо это делать. Вглядываясь в его глаза, она увидела в них тепло и нежность, но не жаркое пламя, которое в свое время горело в них, когда он смотрел на Джулию. Она уткнулась лицом в его плечо, думая о том, что и у нее тоже была неосуществимая мечта. Но она всегда знала, что она слишком обыкновенна и прозаична, чтобы вдохновить его на то страстное обожание, которое он испытывал к Джулии. Может быть, Адам всегда будет – хранить Джулию в одном из уголков своего сердца. Она была утомительна сегодня, побуждая его разлюбить ее; но Дженни не считала, что это отвращение продлится долго. Джулия олицетворяет молодость и возвышенные мечты; и хотя он, возможно, и не стремился больше обладать ею, она останется ностальгически дорогой ему на протяжении всей жизни.

Да, в конце концов, Дженни думала, что она, выходя за него замуж, вознаграждена гораздо больше, чем рассчитывала. Адам действительно любил ее: по-иному, но, возможно, осознанно, и стал зависим от нее. Она думала, что они проживут долгие годы в тихом добром согласии; никогда не достигая заоблачных высот, но живя вместе в обстановке уюта и с каждым годом крепнущей дружбы. «Но нельзя иметь и то и другое, – подумала она, – и я не могу все время жить в приподнятом настроении, так что, пожалуй, мне лучше при нынешнем положении вещей» .

Она почувствовала, как его рука легонько гладит ее по волосам и приподнимает голову. Он смотрел на нее серьезно, понимая, что ей больно, хотя и не вполне сознавая причину этой боли. Она обняла его, ободряюще ему улыбнулась. Поразмыслив, Дженни нашла успокоение в том, что, хотя и не была женой, о которой он мечтал, но именно с ней, а не с Джулией он делил большие и малые житейские превратности. Ее глаза сузились и заблестели, когда она поведала ему о последних.

– Пока мы были не одни, я бы тебе не сказала, но твоя мама пишет, что все случилось именно так, как она предсказывала!

Тень беспокойства сошла с его лица и сменилась весельем; он понимающе воскликнул:

– Ребенок Шарлотты похож на Ламберта! Она, посмеиваясь, кивнула:

– Да, и она говорит, что бедняжка просто огромен и ничем не примечателен, кроме того, что у него – уже теперь – решительно важный вид!

Он разразился смехом; и ноющая боль в ее сердце унялась. В конце концов, жизнь складывается не из одних восторгов, а из вполне обыденных, повседневных вещей. Видение сверкающих, недосягаемых вершин само собой исчезло. Дженни вспомнила еще две домашние новости и поведала о них Адаму. Они были не слишком романтичными, но на самом деле гораздо более важными, чем благородные страсти или рухнувшая любовь: у Джайлса Джонатана прорезался первый зуб, а любимая корова Адама родила замечательную телку.

notes

Примечания

1

Сульт Никола Жан де Дье (1769 – 1851) – наполеоновский маршал

2

Ньюмаркет известен своим ипподромом

3

Мэйфер – фешенебельный район Лондона

4

Лоуренс, сэр Томас (1796 – 1830) – живописец и рисовальщик, самый модный английский портретист конца XVIII – начала XIX в

5

Уэстмакотт, сэр Ричард – скульптор, автор памятников адмиралу Нельсону в Ливерпуле и Бирмингеме.

6

Саути Роберт (1774 – 1843) – английский поэт и писатель

7

«Разум и чувствительность» – роман Джейн Остин.

8

Килины – изображения мифического животного на китайском и японском фарфоре

9

Разновидность китайского фарфора, ставшая известной в Европе во время правления императора Канси (1654 – 1722). При его изготовлении растительный орнамент наносился на густой черный фон

10

Грэм, сэр Джеймс (1792 – 1861) – британский политик, доверенное лицо и советник премьер-министра Р. Пила

11

Исида – в древнеегипетской мифологии супруга и сестра Осириса, мать Гора, олицетворение супружеской верности и материнства, богиня плодородия, воды и ветра, волшебства, мореплавания, охранительница умерших. Изображалась женщиной с головой или рогами коровы

12

Дис – по-латыни «богатый отец», в римской религии бог подземного царства, соответствующий греческому Гадесу Считался братом Юпитера и внушал римлянам сильный страх Его жена, Прозерпина, искаженный образ греческой Персефоны, олицетворяла растительность, считалась богиней смерти в период ее ежегодного временного пребывания в подземном мире и богиней плодородия в период пребывания на земле

13

Стрэнд – одна из главных улиц Лондона

14

Галаад – персонаж из эпопеи Томаса Мэлори о короле Артуре и рыцарях «Круглого стола»

15

Бювет – сооружение над минеральным источником, откуда непосредственно получают воду для питья

16

опера Кристофа Виллибальда Глюка

17

Мелкая неприятность, забота, ссора (фр.).

18

Пьяцца – базарная площадь

19

Парад лорд-мэра – пышная процессия в день вступления лорд-мэра в должность

20

Серпентайн – озеро в Гайд-парке

21

« Друри-Лейн» – старейший английский театр, существующий и поныне. Построен драматургом Томасом Киллигру для своей актерской труппы в качестве королевского театра по указу Карла II. Открылся в мае 1663 г. В новом здании, сооруженном после пожара и открытом в 1812 г., большой популярностью у зрителей пользовался актер Эдмунд Кин.

22

Краун-дерби – фарфоровые изделия, производившееся в городе Дерби графства Дербишир. После визита короля Георга в 1773 г, городу был пожалован патент, позволяющий изображать на фарфоре корону

23

« Мэнсфилд-парк» – роман английской писательницы Джейн Остин (1814)

24

Тюдоры – королевская династия в Англии (1485 – 1603)

25

Массена Андре (1758 – 1817) – маршал Франции, герцог Риволи, князь Эслингский. Участник революционных и наполеоновских войн, командовал армией в Италии, Швейцарии, Португалии, корпусе при Ваграме

26

Битва при новом Орлеане произошла 8 января 1815 г. Окончилась победой Соединенных Штатов над Великобританией, которая потеряла две тысячи человек убитыми и ранеными

27

Прекрасная маркиза (фр.)

28

Миди – культурный регион во Франции, включающий в себя Аквитанию, Лангедок и Прованс

29

Ангулемский Луи Антуан де Бурбон (1775 – 1844) – герцог, наследник французского престола.

30

«Майское поле» (25 мая) – день когда предстояло огласить результаты плебисцита по конституции, раздать знамена национальной гвардии и открыл, заседание палаты депутатов.

31

Гренвилль Уильям Уиндем (1759 – 1834) – барон, английский политический деятель

32

Грей Чарльз (1764 – 1845) – граф, премьер-министр Англии

33

«Ковент-Гарден» – лондонский оперный театр

34

Мармон Огюст Фредерик Луи де Виес (1774 – 1852) – наполеоновский маршал.

35

Тернер Уильям (1775 – 1851) – английский живописец, мастер романтического пейзажа Особенно известны его полотна, изображающие море

36

Клод Лоран (1600 – 1682) – французский живописец, пейзажист.

37

Олдермен – старший советник муниципалитета в Лондоне, член Совета графства (в Англии и Уэльсе), глава гильдии.

38

Хорсгардз – здание в Лондоне, в котором расположены некоторые отделы английского военного министерства

Table of Contents

Джорджетт Хейер Смятение чувств

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38