Annotation

В романе известной английской писательницы Виктории Холт описываются события, связанные с легендарной личностью – королем Англии Генрихом VIII, окружившим себя красавицами-фаворитками, учеными мужами и смелыми воинами. Жестокий и умный Генрих VIII отправил на плаху не только своих «неверных» жен, но и гениального Томаса Мора.

- Виктория Холт

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

Виктория Холт

Храм любви при дворе короля

Глава первая

– Кто же этот человек, осмелившийся возражать нам? – спросил король. – Кто этот Томас Мор? А? Отвечайте!

Генрих VII гневался. Он сидел, выпрямившись, на троне, одна его изящная рука лежала на скатерти из пурпурного бархата, другая поглаживала горностаевый мех мантии. Король силился подавить ярость, возвратить свое обычное хладнокровие; он был практичным человеком, а жизнь научила его, что произнесенные сдержанным тоном слова действенны более, чем меч.

Король поглядел на своих собеседников, сидящих с ним за столом, на котором лежали документы, занимавшие их внимание до появления Тайлера.

– Эмпсон! Дадли! Скажите – кто этот Мор?

– Фамилия, кажется, мне знакома, Ваше Величество, – ответил сэр Эдмунд Дадли. – Но я с ним не знаком.

– Нам нужно внимательно присматриваться, кого будут выбирать в парламент от Лондона.

– Разумеется, Ваше Величество, – поддакнул сэр Ричард Эмпсон.

Ярость одолевала короля. Он злобно сверкал глазами на мастера Тайлера, придворного из внутренних покоев, принесшего дурную новость, хотя обычно не винил людей за принесенные ими вести. Тайлер затрепетал; он горько раскаивался, что не предоставил кому-то другому явиться с известием об отказе парламента – убежденного доводами одного из самых младших его членов – предоставить королю запрошенную им сумму денег.

В этой комнате Ричмондского дворца находился еще один человек – мальчик тринадцати лет, он смотрел в окно, разглядывал барку на реке, мечтал оказаться на месте кавалера, весело плывущего с красивой юной леди в сторону Хэмптона; зрение у мальчика было острым, он хорошо видел эту парочку. Вода под лучами солнца напоминала цветом платье юной леди. Принц уже поглядывал на женщин, и они поглядывали на него. Несмотря на отроческие годы, он не уступал в росте многим мужчинам и обещал вытянуться еще больше. Кожа его была белой, волосы с рыжеватым оттенком сверкали подобно золотым украшениям на одежде.

О юной леди принц быстро забыл; ему захотелось сыграть в теннис, победить всех противников, выслушать их похвалы, притворяясь, будто не слышит, в то время, как они станут притворяться, будто не знают, что он слушает. Мальчик уже два года замечал эту лесть; и как же он, столь падкий до лести, мог искренне жалеть о смерти старшего брата? Он любил Артура, восхищался им; однако с его смертью словно бы лишился одежды из грубой ворсистой ткани и стал обладателем бархатного, шитого золотом камзола.

Мальчик понимал смысл того, что стал принцем и со временем станет королем.

«А когда стану, – сказал он себе, – то не буду сидеть на совете с надутыми слугами вроде Дадли и Эмпсона. Буду думать не о том, как скопить деньги, а как их истратить. Окружу себя веселыми людьми – щедрыми транжирами, а не прижимистыми скрягами».

– Ну, а ты, сын мой? – услышал принц голос отца. – Что скажешь? Доводилось тебе слышать что-нибудь об этом Море?

Мальчик поднялся, подошел к столу и почтительно встал перед королем.

«Мой сын! – подумал Генрих VII. – Вот это будет король! Какое у него сходство с ненавистными Норками! В этой гордой осанке видится его дед, Эдуард Йоркский».

И отец мальчика слегка обеспокоился, вспомнив Эдуарда IV в последние годы жизни, когда его донимала малярия, добавляя, словно озорной рисовальщик, в одном месте пятнышко, в другом морщинку, покуда некогда красивое лицо не превратилось в безобразную маску. Однако повинна в этом была не только малярия; ей содействовал и образ жизни: излишество вкусной пищи, доброго вина, женщин – от служанок до герцогинь. Невоздержанность нанесла Эдуарду жестокий урон.

«Я обязан поговорить с сыном, – думал король. – Обязан наставить его на путь истинный. Научить копить и беречь деньги. Деньги – это Власть, а Власть – удел королей; и если король происходит из рода Тюдоров, он – юное деревце, добыча хитрых и коварных вредителей, ему грозит опасность от старых кустов, претендующих на ту же территорию, а раз так, этому королю необходимо богатство, потому что за деньги приобретаются солдаты и оружие, которые помогут удержаться на троне; за деньги приобретается безопасность».

На доходы Генрих VII не мог пожаловаться, однако, набив деньгами один сундук, неизменно стремился набить следующий. А все, чего он касался, обращалось в золото не так легко, как хотелось бы. Дар Мидаса было у него не в пальцах, а в хитром уме. Что ж, спасибо Богу и за этот хитрый ум. Война опустошала сундуки других королей; сундуки Генриха Тюдора она наполняла. Он не тратился на войну, а наживался на ней. Выжимал из народа деньги под предлогом борьбы с врагами англичан – французами и шотландцами; люди охотно расставались с деньгами, полагая, что хлеб праведного гнева, отпущенный по водам завоевания, принесет богатые трофеи. Поскольку война способна поглотить любые сокровища, Генрих VII требовал еще и еще, платя за полученные доходы эпидемиями, голодом, нищетой. А выжав сколько возможно, поспешно заключал мир; таким образом, деньги эти приносили не войну врагам Англии, а обогащение английскому королю.

Король страдал от бесконечных мятежей; положение его было шатким, так как он представлял собой случайную, привитую неосторожной вдовствующей королевой ветвь на родословном королевском древе, против него восставали многие. Однако с каждым годом он все прочнее держался на троне. Генрих VII не требовал крови тех, кто хотел его свергнуть; лишь просил себе их земли и состояние. Благодаря чему из года в год богател.

И теперь он взирал на стоящего перед ним мальчика не как отец на сына, а как король на своего преемника.

Королева в прошлом году умерла от родов, и Генрих VII собирался жениться снова. У него оставался один сын; смерть Артура, едва успевшего жениться, была тяжелым ударом. Утрата королевы трогала его меньше; на свете много женщин королевской крови, которые, не колеблясь, согласятся стать женой английского монарха; и мысль о том, что жены приносят приданое, ласкала ему душу.

В глубине души Генрих VII не жалел о смерти Елизаветы. Она была доброй, кроткой, подарила ему нескольких детей, но происходила из дома Йорков, и он, несмотря на свое здравомыслие, никак не мог забыть об этом.

– Итак, мой сын?

– Я знаком с этим Мором, Ваше Величество.

– Тогда расскажи, что знаешь о нем.

– Он юрист, сир, я видел его, когда учился вместе с сестрами в Элтхеме. Он приходил с Маунтджоем и этим ученым, Эразмом; Эразм навещал Маунтджоя, потому что когда-то обучал его.

– Ясно, – сказал король. – И как же выглядит этот Мор?

– Он среднего роста, сир. С румяным лицом. У него веселый взгляд, манера говорить вызывает у слушателей смех.

– Похоже, его манера говорить вызвала непонятную жадность в нашем парламенте. Мы этого не потерпим. Это все, что ты можешь нам сказать?

– Все, сир.

Король махнул рукой, и принц, поклонясь, вернулся к своему стулу.

– На Мора нужно наложить большой штраф, – объявил Генрих VII.

– Он небогат, Ваше Величество, – негромко произнес Эмпсон. – Ученый, писатель, юрист… с него много не возьмешь.

Своим приближенным, Эмпсону и Дадли, король доверял. Они не уступали ему в алчности и, обогащаясь сами, обогащали его.

– У него есть отец, сир… – сказал Дадли.

– …которого, – добавил Эмпсон, – пожалуй, можно оштрафовать на сто фунтов.

– Посадите его в Тауэр.

– По обвинению в нелояльности сына, Ваше Величество?

– Нет-нет. Так не годится. Поройтесь в его делах, предъявите какое-нибудь обвинение. Выясните, чем он владеет, а мы затем примем решение о сумме штрафа. И поторапливайтесь.

Король пожелал остаться наедине с сыном.

Мальчик, стоявший у стола, пробудил в нем беспокойство, на время приглушившее гнев. Вызвано было оно внешностью принца: гордая посадка головы, очень белая кожа, буйные золотистые волосы, небольшие чувственные губы, ярко-голубые глаза живо напомнили королю его деда с материнской стороны; и он вспомнил о распутстве этого человека.

Поэтому король счел необходимым поговорить с сыном немедленно.

Когда они остались одни, он позвал:

– Генрих.

Мальчик сразу же поднялся. Отец продолжал:

– Нет-нет, сиди. Когда мы наедине, никаких церемоний не нужно. Сейчас я хочу поговорить с тобой, как отец с сыном.

– Хорошо, папа.

– Когда-нибудь, мой мальчик, ты станешь королем этой страны.

– Да, папа.

– Три года назад мы не знали, что тебе уготовано такое великое будущее. Ты был тогда лишь вторым королевским сыном, и твой отец решил сделать тебя кентерберийским архиепископом. Теперь твоя стезя повернула от церкви к трону. Знаешь ли ты, мой сын, что тяготы правления перевешивают честь и славу?

– Да, папа, – ответил мальчик.

Только он так не считал. Может, это справедливо для тощих, бледных людей вроде отца, думающих лишь о том, как набить сундуки деньгами; но если король молод, привлекателен и глаза женщин при взгляде на него начинают блестеть, а молодые люди пылают завистью и восхищением, все обстоит иначе! Слава и честь могут перевесить тяготы; если Генриху VII не удалось этого добиться, то Генрих VIII непременно добьется.

– Мой сын, короля подстерегает множество искушений. Тебе хорошо бы изучить историю тех, кто правил страной раньше.

– Я изучаю, папа. На этом настаивал милорд Маунтджой, когда обучал меня.

– Бывают времена, когда короля осаждают со всех сторон, когда изменники поднимают мятежи и угрожают ему. Тут он должен действовать быстро и мудро.

– Я знаю, сир.

– Тогда тебе понятно, почему я хочу, чтобы ты присутствовал на наших советах. Надеюсь, ты не тратишь попусту время, глядя в окно и мечтая о развлечениях. Тебе нужно слушать и учиться.

– Я учусь, папа.

– Кое-кто хотел бы отправить этого Мора в Тауэр и выставить его голову на лондонском мосту. Но это безумие. Запомни: пусть народ думает, что парламент руководит королем; но члены парламента должны знать, что у короля есть десятки способов покарать их за неповиновение.

– Народ недоволен, – дерзко заявил мальчик. – Люди сетуют, что слишком много налогов. И ропщут на Дадли с Эмпсоном.

Что люди ропщут и на короля, наследник трона сказать не посмел, но подумал, что народ будет любить его больше, чем отца. При каждом появлении на улицах люди выражают ему восторг: «Боже, благослови принца! Благослови принца Хела!» Он очень любит свою лютню, но эти приветственные возгласы звучат приятнее. Напрасно отец берется объяснять ему, как должен вести себя король.

– Необходимо иметь людей, выполняющих черную королевскую работу, – сказал король Генрих, – и если работа эта неприглядна, сносить упреки народа – их долг. Со временем, мой сын, ты станешь не просто королем, а богатым королем. Когда я убил изменника-горбуна[1] при Босворте и взял корону, то оказалось, что я унаследовал нищее королевство.

– Убить изменника – поистине благородный поступок! – воскликнул мальчик.

– Однако путь наш к трону был опасен. Никогда не забывай этого. Будь начеку, И главное, учись на примере тех, кто правил до тебя. Используй уроки прошлого, чтобы избежать опасностей в будущем. Чертами лица и телосложением ты напоминаешь своего дедушку, короля Эдуарда. Вот это был человек!

При мысли о нем отец и сын заулыбались.

«Красивый и обаятельный, он с легкостью выманивал у людей налоги и называл их «добровольными приношениями». Мне бы такую способность!» – подумал король.

«Он ездил по сельской местности, как простой джентльмен, – подумал принц, – и перед его красотой и обаянием не могла устоять ни одна женщина. Мне бы такую способность!»

Солнечные лучи косо падали в окна Ричмондского дворца, и когда отец стал говорить сыну о радостях и опасностях правления, они оба позабыли о Томасе Море.

* * *

Тем временем объект королевского гнева гулял по саду красивого старого особняка в деревушке Степни держа под руку одного из ближайших друзей, своего исповедника, доктора Джона Колета, чей ум и образованность радовали его почти так же, как взаимная привязанность.

Колет был старше Томаса Мора лет на десять, он внимательно слушал рассказ о том, что произошло в парламенте.

Дослушав до конца, он покачал головой.

– Признаю, смелый поступок; однако в человеческом поведении есть грань, за которой смелость может быть названа безрассудством, а безрассудство – смелостью.

– Что лучше: быть смелым дураком или мудрым трусом? Ответь мне, Джон. Я люблю мудрых, люблю смелых и не люблю трусов и дураков. До чего странной штукой становится жизнь, когда эти свойства объединяются не должным образом.

Джону Колету было не до шуток. Он встревожился.

– Если б речь шла не о деньгах, а о чем-то другом, король простил бы тебя с большей готовностью.

– Чего другого мог просить король у парламента? Нет, он любит деньги. Любит видеть золото в своих сундуках… золотые слитки, золотые монеты. Его радует сознание, что он не просто король, а богатый король.

– Друг Томас, запомни вот что. Поскольку я живу на свете дольше тебя…

– Знаю, знаю, почтенный старец.

– В таком случае помни еще вот что: если хочешь стать врагом королю, встань между ним и деньгами, которые он намерен получить. Это самый быстрый способ возбудить его гнев. И запомни раз и навсегда: идти против короля опасно.

– Еще опаснее идти против своей совести, Джон. Скажи: можно ли дозволять королю облагать народ такими налогами? Ты сам не раз говорил, что это недопустимо. Вспомни.

– Это говорилось в дружеском кругу. Говорить нечто подобное в парламенте – совсем другое дело.

– Помнится, кое-кто из моих друзей читал лекции в подобном духе, чтобы привлечь слушателей. Притом в общественных местах. – Томас, приподняв плечо, склонил голову набок в характерной для него ироничной манере. – И один друг, находящийся в данную минуту неподалеку от меня, подвергал себя серьезной опасности, слишком смело выражая мысли, именуемые «опасными».

– Я вел речь о теологии, – раздраженно ответил Колет. – Ты о деньгах. А более алчного короля, чем наш, еще не бывало. И более мстительного, когда ему отказывают в его любимых деньгах. Но меня успокаивает одно. Ты беден, мой друг. Вряд ли королевским приспешникам стоит тратить время, чтобы лишать тебя состояния.

– Тут мы видим одну из замечательнейших панацей. Бедность – мой щит; она оберегает меня от врагов. Но хватит об этом. Я приехал поговорить с тобой о других делах.

Они шли по саду со зреющими плодами.

– Да, Джон, – сказал Томас, – в этом году урожай фруктов будет хорошим, если его не испортят осы и птицы. Слышал ты в последнее время что-нибудь о нашем друге Эразме? Ну-ну, не хмурься. Я знаю, его отказ остаться в Оксфорде читать с тобой лекции явился для тебя тяжелым ударом. Но он был вынужден вернуться в Роттердам и продолжать влачить жалкое существование.

– Эразм разочаровывает меня, – сказал Колет. – Он мог остаться в этой стране. Работа у него есть. Разве он не мог заниматься здесь сколько ему угодно?

– Джон, вспомни, как он сказал тебе, что ты сам повинен в своих разочарованиях. По его словам, ты преувеличил его ученость и праведность. Он не разочаровывал тебя, потому что всегда оставался самим собой; это ты разочаровался, создав себе его ложный образ. Он прав, Джон. А вот я его разочаровал. Хорошо, что Эразм не любит золото, как наш король. Знаешь, я говорил ему, что он может безбоязненно привезти свои деньги в Англию и беспрепятственно вывезти их, когда пожелает. Оказалось, я плохо знаю законы – хоть и считаюсь юристом!

Вышло так, что я обманул друга, ему… не позволили вывезти деньги. Если б Эразм любил свои несколько золотых монет так же сильно, как король свои набитые сундуки, то ненавидел бы меня не меньше, чем наш венценосец. Тебе не приходит в голову, что деньги приносят мне много неприятностей? Странно, ведь корнем зла является жадность к деньгам; я придаю им очень мало значения, однако навлек на себя гнев короля и, боюсь, презрение своего ученого друга Эразма.

– Создается впечатление, – сказал Колет, – что мои мудрые друзья – глупцы. Эразм вернулся к бедности, чтобы совершенствоваться в греческом. Ты всеми силами провоцировал короля… словно мальчишка с палочкой, твердо решивший раздразнить быка.

– Но мальчишка столь ничтожный… что поднимать на рога его нет смысла.

– Хоть верь, хоть нет – люди, одержимые страстью к накопительству, могут иметь и другие страсти. Например, мстительность.

– Довольно, Джон. Давай поговорим о моих делах. Я принял решение, которое изменит ход моей жизни.

Джон Колет повернулся и взглянул на друга. Голубые глаза Томаса сверкали, щеки, обычно румяные, раскраснелись. «Да хранит его Бог, – мелькнуло в голове у Колета, – я не знаю человека с более нежной душой и временами боюсь, как бы он не попал из-за нее в беду».

– Пошли, сядем на эту скамью, понаблюдаем, как барки плывут вверх по реке в Лондон. Там и расскажешь о своем решении. – Они сели, и Джон продолжил: – Ты решил постричься в монахи?

Томас не ответил; положив руки на колени, он смотрел на другой берег реки, где низко над водой склонялись ивы, метелки камыша розовели среди алых звезд вербейника, а над ними, словно стражи в коричневых шлемах, высились заросли норичника.

Томасу шел двадцать седьмой год – он считал, что в этом возрасте человек должен принимать решения. Был он белокурым, голубоглазым, со свежим цветом лица; доброта его выражения запоминалась людям.

Глядя на него, Джон Колет подумал о близких друзьях: в их числе были замечательный ученый Эразм, проницательный Гросин, надежный Уильям Лили и остроумный, отзывчивый Линакр; все они отличались блестящей образованностью; однако никто из них не вызывал в нем такой симпатии, как Томас Мор. Он был моложе Колета и Эразма, но в умственном отношении оба считали его ровней. У него был прекрасный мозг; знания он усваивал с поразительной быстротой; умел говорить по-ученому с юмором и в своем остроумии никогда не унижался до колкостей. Однако любили его не только за эти достоинства; этому способствовали его нежная доброта, любезность в общении даже с самыми низшими, откровенность, соединенная с вежливостью, неизменное сочувствие, понимание чужих проблем и неизменная готовность прийти на помощь любому человеку в беде.

– Нет, – сказал Томас. – Я не стану принимать постриг.

– Очень рад, что ты пришел наконец к этому решению.

– Я жаден, – сказал Томас. – Да-да, Джон. Я понял, что одной жизни для меня недостаточно. Мне бы хотелось жить двумя жизнями одновременно. Хочется стать монахом и жить со своими дорогими братьями в Чартерхаузе. Как это манит меня! Уединенность келий, мелодичный вечерний звон, звучные латинские песнопения… постепенное умерщвление всех плотских желаний. Какая это победа, а, Джон! Когда власяница уже не причиняет страданий, когда деревянная подушка кажется мягче пуховой постели. В такой жизни я вижу большую радость… Но с другой стороны, хочу иметь семью. Откровенно говоря, Джон, во мне рядом с монахом уживается другой человек, который с волнением глядит на прекрасные лица юных дев, которому хочется целовать, ласкать их; этот человек мечтает о семейной жизни, о женской любви и детском смехе. Я должен был сделать выбор.

– Очень рад, что ты его сделал, Томас, и не сомневаюсь, что правильный.

– Значит, ты не разочарован в своих надеждах относительно меня? Вижу, у тебя ко мне не столь высокие требования, как к нашему другу из Роттердама.

– Я думаю не о требованиях. А о том, как будет приятно прийти к тебе семейному в гости, как твоя добрая женушка усадит меня за стол…

– И ты будешь слушать, как мои дети повторяют уроки, потом скажешь, что никогда не видел таких способных детей. Да, Джон, как было бы замечательно, если бы мы могли вести две жизни сразу и, достигнув возраста мудрости, легко уйти из той, что больше не устраивает нас, в ту, что доставляет нам громадное удовольствие.

– Ты мечтатель, мой друг. Но право, тебе это не принесло бы удовлетворения, потому что в пятьдесят лет ты будешь таким же нерешительным, как и в тридцать. Любой путь приносит человеку радости и огорчения; в этом я убежден.

– Ты совершенно прав.

– Но я клянусь, что жизнь, которую ты избрал, будет хорошей.

– Только надлежащей ли для меня?

– Это можно решить лишь по завершению жизненного пути.

– Тогда завтра я еду в Эссекс, – сказал Томас, – в Нью-Холл, к мастеру Колту. И попрошу руки его старшей дочери.

– Старшей! Мне казалось, твоим воображением владела младшая.

Томас слегка нахмурился, потом обаятельно улыбнулся:

– Я передумал.

– А… так тебе сперва приглянулась одна из младших, потом… ты влюбился в старшую. По-моему, ты непостоянен.

– Кажется, Джон, ты прав, потому что прежде всего я влюбился в Чартерхауз и уединенную жизнь; сам видишь, я оказался недолго верен этой любви.

– Да, но это не истинная любовь. Все эти годы ты жил среди монахов, постился и каялся, но постригся в монахи? Нет. Постоянно откладывал эту церемонию. И тем временем, чтобы угодить отцу, продолжал изучать право. Чартерхауз не был твоей истинной любовью. Потом ты увидел юную миссис Колт, решил, что она очень красива, но не попросил у отца ее руки. Лишь увидев старшую, ты успешно преодолел желание удалиться от мира. Долгой и счастливой семейной жизни тебе, Томас! Пусть у тебя будет много сыновей и несколько дочек… они нужны для домашней работы.

– Дочери для меня будут так же бесценны, как сыновья. И получат такое же образование.

– Давать женщинам такое же образование, как мужчинам?! Ерунда!

– Джон, какой из даров, предлагаемых жизнью, величайший? Ты ответишь так же, как и я: учение. Разве не его ты хочешь дать миру? Сколько раз ты говорил о том, как поступишь со своим состоянием, когда оно тебе достанется? Ты служишь в храме Учения вместе со мной. И неужели лишишь этого дара одного ребенка, потому что у него не тот пол, что у другого?

– Вижу, тебе хочется поспорить. Ничего иного я от тебя не ожидал. Что-то с реки потянуло холодком. Пошли к дому, поговорим по пути. Времени у нас мало, раз ты завтра едешь в Эссекс.

– Да, выезжать нужно на рассвете.

– С миссией любви! Я буду молиться за тебя. Вспомяну младшую дочь, которой ты увлекался, и помолюсь, чтобы из тебя вышел более постоянный муж, чем жених.

Они медленно пошли к дому и, не дойдя до него, вновь ожесточенно заспорили.

* * *

Джон Колт приветливо встретил гостя. Этот лондонский юрист казался ему вполне подходящим женихом для старшей дочери.

Жена уже не раз слышала от него, что он почти потерял надежду выдать девушку замуж.

Джейн, в отличие от сестер, не радовала взгляда. Мало того что не блистала красотой, ей еще недоставало их живости. Казалось, у нее нет других желаний, кроме как жить в деревне, ухаживать за садом и работать по дому. Складывалось впечатление, что компанию слуг она предпочитает обществу родных или соседей. Отец был бы рад выдать ее замуж раньше других дочерей.

– Добро пожаловать в Нью-Холл, дружище Томас! – воскликнул мастер Колт, обнимая человека, которого надеялся вскоре видеть зятем. – Эй, грум! Возьми лошадь его чести. Пойдемте в дом. Вы, наверно, устали с дороги. Ужин мы готовим на час раньше, потому что решили, что вы приедете голодным. За стол сядем в пять часов. А Джейн на кухне. Да! Зная, что вы приедете, она решила присмотреть, чтобы мясо прожарилось хорошенько, а пирожные получились нежными, как никогда. Сами знаете, что за народ эти девушки!

Он легонько толкнул Томаса локтем и засмеялся. Томас присоединился к смеху.

– Только, – сказал Мор, – я приехал не ради того, чтобы воздать должное мясу и пирожным.

Мастер Колт засмеялся снова. Простоватый сельский житель, он не мог смотреть на Томаса Мора без смеха. Мысль об учености этого человека забавляла его. Ученость! Зачем она? «Клянусь Богом, – не раз говорил он жене, – по мне лучше попасть на виселицу, чем сделаться книжным червем. Книги! Ученье! На кой они? Да, будь наша Джейн такой, как ее сестры, я не позволил бы ей выходить за лондонского юриста. Готов поклясться, его носу приятнее запах пергамента, чем доброго ростбифа».

– Пойдемте, мастер Мор, – сказал Колт, – нарастим вам побольше мяса на костях. Вы убедитесь, что пирог с телятиной полезнее латинских стихов. Не согласны?

– Английский ростбиф питает мышцы тела, – сказал Томас. – А мудрость Платона развивает ум.

– Этой мудростью не построить хорошего дома, мастер Мор, не создать хорошей семьи. Человек должен добывать средства на жизнь телесными силами.

– Или ловкостью ума, как королевские министры.

– Вот еще! Кому охота быть на их месте? Сегодня ты министр, завтра нет. Сегодня «милорд такой, милорд сякой», а завтра – «Отрубить ему голову!» Нет, стараться надо для себя, а не для короля.

– Вижу, вы почерпнули немало мудрости из своего кровавого ростбифа.

Мастер Колт взял гостя под руку. Странно, подумал он, хоть и книжный червь, а человек веселый. Несмотря на странности Томаса, хозяин дома испытывал к нему симпатию.

С гордостью собственника он провел Мора по двору и вошел с ним в дом. В просторном холле уже был накрыт стол. Мастер Колт еще не успел ввести в доме новые городские порядки, и за стол у него садились все домашние – незанятым слугам отводился нижний конец стола. Томас поглядел на солнечные лучи, косо падающие в окна, на сводчатую крышу, две лестницы и галерею с дверями, ведущими в другие крылья дома, но думал он не о доме. Он размышлял, что сказать Джейн.

– Пойдемте в зимнюю гостиную, выпьем по стакану вина. Чувствуете запах розмарина и можжевельника? Это все наша Джейн. Она хорошо разбирается в травах и вечно окуривает ими дом для аромата.

Мастер Колт до сих пор считал нужным расхваливать жениху хозяйственные достоинства девушки, словно Томас еще не принял решения.

Приведя гостя в зимнюю гостиную, он послал служанку за вином.

В уютной комнате висели драпировки, ярко расшитые девушками, стоял окруженный стульями стол; мастер Колт очень гордился металлическим полированным зеркалом и новыми часами.

Хозяин и гость сели, служанка принесла вино. Мастер Колт обратил внимание, что Мор лишь слегка пригубил напиток из вежливости.

Он вздохнул. Странный человек – не замечает, что ест, любит книги больше вина. Но все же и такой муж для старшей дочери лучше, чем никакого.

Потом, глянув в окно, увидел свою старшую в саду с цветочной корзинкой.

– А, так там Джейн! Вы углядели ее. И предпочитаете поговорить с ней, а не пить вино с ее отцом. Что ж, идите в сад. Время до ужина еще есть.

Томас вышел.

Джейн знала о предстоящем визите Томаса и побаивалась его. Сестры потешались над ее робостью. «Радоваться надо», – говорили они. Наконец-то у нее появился жених. Наконец какой-то мужчина решил жениться на ней. Теперь нужно быть поосмотрительней, потому что он еще не пойман.

«Хорошо бы, – думала Джейн, – остаться дома, с виолами и львиным зевом, турецкой гвоздикой и левкоями. Помогать засаливать мясо, сбивать масло, делать сыр, заботиться, чтобы кухарки приглядывали за жарящимся мясом, печь хлеб и пироги. Я согласна жить дома и заниматься этими делами».

Но от девушки ждут не этого. Она должна выйти замуж. Иначе ею будут пренебрегать; сестры обзаведутся мужьями и перестанут вести с ней доверительные разговоры; примутся насмешничать, жалеть ее; они уже и так прозвали ее Бедняжка Джейн.

И она действительно бедняжка, потому что страшится замужества и еще больше страшится не выйти замуж.

Этот человек, избравший ее, очень стар; ему двадцать шесть лет, а ей только что исполнилось шестнадцать. Но все же лучше иметь старого мужа, чем никакого. Говорят, он очень умный, знает многое из того, что написано в книгах. Только отец не особо высокого мнения о таком уме. А ее этот ум пугает; ей непонятна половина того, что говорит Томас Мор; он любит шутки, и значит, слушая его, нужно улыбаться; только всякий раз непонятно, при каких словах. Возможно, потом поймет. Понять ей предстоит многое, а уж это обязательно.

И Джейн постоянно твердила себе то, что считала несомненной житейской мудростью: лучше выйти замуж за кого угодно, чем не выйти совсем.

Услышав с кухни, как подъезжает на лошади Томас Мор, она схватила цветочную корзинку и побежала в сад прятаться. Он приехал делать предложение. Об этом ее предупредил отец, велел согласиться и сказать, что она будет счастлива стать его женой.

Счастлива…

Была бы счастлива стать его женой младшая сестра, и был бы он счастлив жениться на ней?

Джейн не понимала, почему Томас Мор внезапно предпочел ее младшей сестре и почему отец тогда отослал сестру.

Жизнь понять трудно. Была б она так проста, как уход за садом!

Джейн вздохнула, и сердце ее заколотилось от страха, потому что Томас шел к ней.

* * *

Томас Мор увидел, как девушка согнулась над цветами; шея ее порозовела, поскольку голова была опущена очень низко.

«Она непременно будет счастлива со мной, – мысленно поклялся он. – Бедная, хрупкая, маленькая Дженни!»

– А вот и мистресс Колт, – сказал Томас. – Вот и Джейн. Надеюсь, вы в добром здравии.

Девушка неловко сделала реверанс, и цветы выпали из корзинки.

– Вы дрожите, – сказал он. – Не надо меня бояться.

– Я… я не боюсь.

Она подняла глаза. Точно такие же, как у младшей сестры, и Томас ощутил внезапное сожаление. К этим девушкам он питал совершенно разные чувства. Младшая, которую отец отослал, – обаятельная красавица; его очаровали гладкая, нежная кожа, детские очертания щек, легкая дерзость во взгляде, говорящая, что девушка знает – ею восхищаются. В ее лице и фигуре виделось предвестие плотских наслаждений. Это она подвигла его сделать выбор, ясно показала, что он не должен принимать пострига, что ему нужно покинуть Чартерхауз и обзавестись семьей.

Любил ли он ее? Томас подумал о других, привлекавших его девушках. Он не монах, не священник. И, видимо, чувственный человек. Таким его создал Бог, и он полагал, что ему всю жизнь придется сдерживать свои чувства. Все его друзья стали духовными лицами: Колет, Линакр, Лили. А что женщины для Эразма? Томас понимал, что сделан не из той глины. Ему хотелось стать святым, но поскольку женщины трогали, волновали его, он правильно сделал, что не отвернулся от них; лучше быть мирянином, сознавать свою слабость и стараться создать идеальную семью, чем священником, давшим обеты, чтобы потом их нарушить.

Он любил младшую мистресс Колт, пока не уловил взгляда Джейн, который тронул его – правда, совсем по-другому – столь же сильно, как привлекательность ее сестры.

Томас прекрасно помнил тот день. Они весело обедали в Нью-Холле. Мастер Колт питал величайшее уважение к еде; когда ее вносили, он даже заставлял слуг почтительно снимать шляпы; на столе стояло столько блюд, что с трудом находилось место для деревянных тарелок, которыми пользовались в доме. Томас поглядывал на свою возлюбленную, она весело болтала, радовала его находчивыми ответами. Необразованна, да кто из девушек образован? Это серьезное упущение, как не раз утверждал он в спорах с Эразмом и Колетом. Если у женщин есть душа, то значит есть и разум, и не нужно пренебрегать ни тем, ни другим. Да, необразованна, но он ценил ее сметливость, это скромное проявление ума. Ему стала рисоваться их семейная жизнь. После ужина он станет обучать ее читать по-латыни; прочтет ей некоторые свои эпиграммы, а потом, возможно, те, что переводил с Лили из греческой антологии на латынь – там видно будет. Дав жене образование, он поразит друзей; она станет беседовать с ними, станет им ровней. Да, жена будет не только создавать ему уют и рожать детей, она начнет участвовать с ним и его друзьями в дискуссиях о теологии, о необходимости обновить некоторые из церковных догматов; они будут анализировать труды Платона, Сократа, Еврипида; будут сами писать стихи, эссе и читать их друг другу. Он видел себя не только ласкающим ее тело, но и питающим ее разум. Картина была очаровательная.

А потом, отведя от нее взгляд, он увидел Джейн, тихоню, над которой все насмешничали, потому что она не бойка на язык, потому что старшая и никто из мужчин не ищет ее руки.

Джейн глядела на сестру с восхищением и завистью. Не злобной. Очень добрая по натуре, Она не могла испытывать черную зависть. Просто когда младшая сестра стрекотала, она чувствовала себя еще более глупой; и, глядя на нее, Томас Мор ощутил, что его любовь к младшей вытесняется жалостью к старшей.

Он попытался втянуть ее в разговор, но девушка держалась отчужденно, будто испуганная лань. Потом, отыскав ее в саду, сказал:

– Маленькая Джейн, не надо бояться говорить. Скажите, почему вы боитесь?

– Мне нечего сказать, – ответила она.

– Но, – возразил он, – должно же быть что-то за этими глазами… какая-то мысль. Выскажите ее.

– Если выскажу, она покажется глупой. Все станут смеяться.

– Я не стану.

Тут девушка сказала ему, что считает запах левкоев самым лучшим на свете и когда ощущает его, ей – где бы ни находилась – всегда кажется, будто она в обнесенном оградой саду Нью-Холла. Что считает себя трусихой, потому что, когда в ноябре забивают скотину, она запирается у себя в комнате, затыкает уши и плачет. Иногда не обходится без слез и когда засаливают мясо.

– Джейн, это добрые мысли, – сказал он. – Их следует высказывать.

– Если выскажу, меня поднимут на смех. Скажут, что я еще глупее, чем все считали.

– Я не стану смеяться, Джейн, – пообещал Томас. – Ни за что.

И она ответила:

– Вы станете смеяться больше всех, потому что умнее их.

– Нет. Поскольку я почерпнул из книг больше ваших братьев и сестер, я понимаю больше, чем они. Разве знать – не значит понимать? Люди зачастую смеются над другими оттого, что эти другие не похожи на них. И невеждам они кажутся странными. Однако, изучая человеческую натуру, многое узнаешь и чем больше знаешь, тем меньше тебя удивляет. Тот, кто много путешествует, со временем перестает удивляться виду и обычаям людей в других странах. А человек, всю жизнь проведший в своей деревне, изумляется привычкам тех, кто живет всего в десяти милях.

– Мне ваши слова не совсем понятны, – сказала Джейн. – Зато понятна ваша любезность.

– В таком случае вы умная. Если бы люди стали лучше понимать кроющиеся за словами намерения, мир стал бы счастливее. А те, кто достигает счастья и ведет к нему других, – умны.

Тут она сказала ему о своем удивлении, что он, гораздо более умный, чем другие, не особенно пугает ее и, дружа с самыми образованными людьми, умеет лучше других разговаривать с простой девушкой.

Потом спокойно улыбнулась, и Томас, продолжая с ней разговор, видел в ее лице радость.

Его дружба с Джейн не укрылась от внимания остальных, потом однажды, приехав в Нью-Холл, Томас узнал, что младшая мистресс Колт в отъезде, и с внезапным потрясением понял, что от него ждут сватовства к старшей дочери.

Жениться на Джейн! Но он испытывает к ней просто нежную жалость. Это ее веселая, соблазнительная сестра дала понять ему, что монашеская жизнь не для него.

Первым его побуждением было уехать или открыть свои чувства мастеру Колту.

Он, видимо, догадывался о колебаниях Томаса. И сказал:

– Джейн хорошая девушка. Лучшая на свете. Тот, кто женится на ней, получит хорошую супругу.

Бесхитростный человек; Томаса не заботило желание помещика сбыть с рук дочь, но его глубоко тронул немой призыв девушки.

Томас сразу же понял, что натворил. Своей любезностью он посеял семена надежды. У Джейн появилось новое платье; она обрела уважение семьи, которого всегда горячо жаждала, так как родные поверили, что он хочет на ней жениться.

Как же быть? Уехать и больше не появляться в Нью-Холле? Или все же просить руки девушки, в которую влюбился?

А что же Джейн? Мягкая, кроткая; на долю таких и выпадают самые жестокие страдания. Тогда как же сестра? Впрочем, у нее веселая натура, и ею будут восхищаться многие. Ей еще очень мало лет, и Томас сомневался, думала ли она хоть раз всерьез о нем, пожилом, на ее взгляд, человеке.

Сможет ли он простить себя, если отвергнет Джейн, ранит ее гордость, навлечет на девушку презрение семьи? Ему хотелось облегчить ей жизнь. Может, в своем слепом безрассудстве он обречет ее на еще более тяжкую судьбу?

Но Томас видел для себя лишь один путь. Надо превратить нежность в любовь; надо жениться на Джейн. Надо сделать из нее такую женщину, какая ему нужна. Почему бы нет? Она была послушной дочерью и станет послушной женой. Поэтому Томас убрал из картины семейного счастья любимую девушку и на ее место поместил Джейн. Ему представились вечера, когда они будут сидеть за книгами, он станет говорить с женой по-латыни. А потом… по-гречески.

И когда Томас Мор вышел в сад к девушке, он рисовал себе будущее… счастливая пара, дети, образованные друзья… всем вместе так весело!

– Джейн, – сказал он, – мы увидели вас в окно, и мастер Колт предложил мне выйти к вам.

– Милости прошу, – ответила девушка со спокойной улыбкой.

И здесь, в саду, под жарким солнцем, рядом с потупившейся девушкой, Томас вспомнил, что не произнес тех слов, которые отрежут ему путь к отступлению. Внезапно ему пришли на ум тишина Чартерхауза, годы, прожитые с монахами-картезианцами. Захотелось обратно туда. Возникло желание снова как следует все обдумать, посоветоваться с друзьями.

Но поскольку он молчал слишком долго, девушка подняла на него взгляд и смотрела несколько секунд в тревожном недоумении, прежде чем Томас осознал это.

До чего она юная! До чего жалкая! Как оставить ее во власти семьи? Милая Джейн! Томас понимал, во что превратится жизнь девушки, если он сейчас уедет. Сестры примутся дразнить ее; вся семья станет напоминать ей, что она неудачница; девушка станет отверженной.

Жизнь к таким, как она, несправедлива.

Душу Томаса переполняла жалость. У него всегда бывало так. Видя на улице нищего, он не мог удержаться от того, чтобы подать милостыню. Друзья говорили: «Между нищими проносится слух: «Сюда идет Томас Мор!» И они открывают свои язвы, начинают притворяться слепыми. Смотри, чтобы, обогащая нищих, ты не обнищал сам». Он отвечал: «Возможно, некоторые из них не так несчастны, как стараются показать; возможно, некоторые симулируют увечья, чтобы снискать мою жалость, и получить милостыню. Однако, друзья, лучше мне стать жертвой жульничества, чем человеку жертвой моего равнодушия к его страданиям».

Жалость. Нежная жалость. Чувство более возвышенное, чем желание и страсть. И ведь больше всего, подумал Томас, я хочу счастливой семейной жизни. Разве Джейн не сможет мне ее дать?

– Джейн, – сказал он, – я прошу вас выйти за меня замуж.

Она опустила взгляд на цветы в корзинке.

– Что вы ответите, Джейн? – ласково спросил он.

– Мой отец хочет этого.

– Отец. А вы?

Девушка сдержанно улыбнулась.

– Я постараюсь быть вам хорошей женой.

Томас нежно поцеловал ее, и она подумала: «С ним я буду защищена от невзгод надежнее, чем с любым другим мужчиной, он самый любезный человек на свете».

– Тогда пойдемте к вашему отцу, скажем, что вы согласились выйти за меня замуж.

Они вошли в залу, где слуги уже разносили блюда. Томаса забавлял этот торжественный ритуал.

– Я хотел предложить вам приветствовать нового сына, – сказал он хозяину, – но вижу, придется подождать, пока не закончится прием его величества быка.

И лишь когда большой бычий бок водрузили на стол, мастер Колт обнял Томаса. Затем повел во главу стола и объявил, что его дочь Джейн обручена с Томасом Мором.

* * *

Джейн сидела у окна своего нового дома, именуемого Барка, оглядывала Баклерсбери и думала, что она, видимо, самая несчастная женщина на свете. Правда, знания ее о мире были весьма скудными.

Барка! Джейн ее ненавидела. Какое нелепое название для мрачного старого дома.

– Она будет нашим жилищем, – сказал ей муж. – Ты, наверно, захочешь узнать почему «Барка?» Потому что в те дни, когда набережной в Уолбруке не существовало, барки причаливали к этому самому месту. О, Джейн, мы станем гулять по Сити, представлять, каким он был в прошлом. Тогда ты поймешь, что такое чудесный старый город, и полюбишь его, как я – больше всех других мест на свете.

Однако Джейн не могла его полюбить. Она любила только Нью-Холл. Тосковала по своему саду, по скромным клумбам лютиков и маргариток; этот громадный Сити с его лавками и шумными толпами был ей ненавистен. До нее весь день доносились крики торговцев с Поултри и Чипа; пахло жареным мясом из харчевен и лекарствами из многочисленных аптек, молоком, специями из бакалейных лавок; она тосковала по дому… по Нью-Холлу и уединенной жизни.

Джейн много плакала. Томас часто смотрел с тревогой на ее покрасневшие веки; но когда спрашивал, что ее беспокоит, она выходила из комнаты. Супружеская жизнь рисовалась ей совсем по-другому, и она не понимала, отчего столь многие мечтают о ней. Почему не вышедшая замуж девушка считается неудачницей?

Она вышла за человека, душа которого отдана книгам. В Лондоне он казался старше, чем в деревне. К ним приходили мужчины, еще старше Томаса; она прислушивалась к их разговорам, но ничего не понимала.

Джейн знала, что она глупая. Так говорили все в ее семье. Как ужасно, что она, самая недалекая из всех, вышла за одного из самых образованных людей в Англии!

Ей предстояло многому учиться. Раньше она полагала, что жене нужно лишь присматривать за слугами да следить, чтобы на кухне был порядок. Этим ограничивались обязанности ее мачехи. Однако здесь, на Барке, муж ожидал от нее большего.

– Джейн, – объявил он, – я положу к твоим ногам весь мир.

Она сочла это одним из лучших обещаний, какое женщина может услышать от мужа. Но потом выяснилось, что за ним кроется желание обучить ее латыни и требование повторять на досуге проповеди, которые они слушали в церкви Святого Стефана.

– Бедная, маленькая Джейн, – сказал ей Томас, – тебя ничему не обучили, но мы исправим это, любимая. Я же обещал положить весь мир к твоим ногам. Да, Джейн, я дам тебе ключ ко всем сокровищам мира. Великолепная литература – самое большое сокровище мира; ключ к нему – понимание языков, на которых она написана.

Джейн почувствовала себя самой несчастной новобрачной, сбитой с толку, обманутой, и ей захотелось умереть.

Она была лишена всего, что нужно обычным женщинам. В книге, которую написал Томас, озаглавленной «Жизнь Джона Пикуса», оказалось посвящение какой-то женщине. В душе у Джейн шевельнулась ревность, но потом она узнала, что та женщина – монахиня, живущая в монастыре ордена Бедной Кларес, возле Минориса. Как можно ревновать к монахине? Джейн сознавала, что вышла не за обычного человека, а ей очень хотелось бы мужа, которого она могла бы понимать – похожего на отца или братьев. Пусть даже иной раз в сердцах он ее поколотит.

Томас, конечно, любезен и благороден, но его разговоры о важности образования невыносимы.

Томас старался сделать ее не только женой, но и собеседницей. Это все равно, что просить младенца вести разговор с мудрецом.

В дом к ним приходили доктор Лили, доктор Линакр, доктор Колет; они разговаривали с мужем, часто смеялись, потому что у Томаса прекрасное чувство юмора; но ведь не может женщина все время улыбаться, когда причина смеха ей непонятна.

Иногда муж водил ее на прогулку в Сити и с гордостью показывал места, которые считал интересными.

Они часто ходили по Уолбруку и Кэндлвик-стрит, по Тауэр-стрит к Большому Тауэру. Томас рассказывал, что происходило в этих мрачных стенах, но ей не удавалось запомнить, какие короли и королевы причастны к этим событиям, и она нервничала, что не запомнит. Потом он ходил с ней на Гудмен Филдс собирать маргаритки; они сплетали венок и вешали ей на шею; Томас смеялся и поддразнивал ее, потому что она выросла в сельской местности; но даже и тогда Джейн боялась, что он шутит, а она не понимает, что это шутки.

Иногда они ходили берегом или плавали на лодке к Саутуорку, где живут очень бедные люди. Тогда Томас говорил о страданиях бедняков и о том, каким ему видится идеальное государство, где нет подобных страданий. Он любил вести речь об этом государстве, созданном его воображением. Джейн была даже довольна этим, так как Томас не замечал, что она не слушает, и можно было предаться приятным воспоминаниям о Нью-Холле.

Иногда они гуляли по Чипу и Поултри, подходили к храму Святого Павла послушать проповедников. Томас взволнованно поглядывал на нее, надеясь, что она так же восторгается проповедями, как и он. Часто заводил речь об Оксфорде и Кембридже, где учились многие из его друзей. «Как-нибудь, Джейн, я свожу тебя туда», – пообещал он. Она страшилась этого; ей казалось, что эти места окажутся еще более угнетающими, чем Сити с его шумными толпами.

Однажды Джейн наблюдала на улице королевский кортеж. Видела самого короля. Он разочаровал ее своей суровостью и мрачностью. Казалось, подобные демонстрации, на его взгляд, – пустая трата времени и денег. Однако с ним находился принц Уэльский, несомненно, самый красивый на свете принц. Она аплодировала ему вместе со всеми, когда он ехал мимо на сером коне, очень статный, очень красивый в бархатном красном плаще, волосы его блестели, как золото, кто-то в толпе сказал, что лицо его по-девичьи миловидно и вместе с тем очень мужественно. Джейн показалось, будто принц, улыбавшийся и кланявшийся всем, задержал на ней взгляд. Она почувствовала, что краснеет; конечно же, он заметил ее благоговение и восхищение. Потом подумала, что он даже улыбнулся ей и, стоя там, была счастлива, что уехала из Нью-Холл, потому что там не могла бы удостоиться улыбки мальчика, который когда-нибудь станет королем.

Принц поехал дальше, но с Джейн что-то произошло; она больше не чувствовала себя такой уж глупой; и когда Томас рассказывал ей, как взошел на престол король Генрих, она жадно слушала и поняла, что это интересно. Томас обрадовался этому интересу, и когда они вернулись на Барку, прочел ей свои записки, сделанные в юношеском возрасте, когда его отправили в поместье кардинала Мортона. Записки он переводил для нее с латыни на английский, и ей очень понравилась история восшествия на престол Тюдоров; она плакала от жалости к двум маленьким принцам, убитым, как сказал Томас, в Тауэре по приказу их злобного горбатого дяди, Ричарда Третьего. Из-за смерти Артура плакать она не могла, потому что, будь Артур жив, тот прекрасный принц, что улыбнулся ей, не мог бы стать королем. Поэтому она решила, что смерть Артура не трагедия, а скрытое благодеяние.

Томас, восхищенный ее интересом, дал ей урок латыни; и хотя Джейн схватывала медленно, у нее появилась надежда, что она сможет кое-чему научиться.

Она много думала о красивом принце, но подслушанный однажды разговор испугал ее и обратил мысли к отцу принца – королю с каменным лицом.

Джон Мор приехал навестить сына и невестку. Человек с добрым лицом и проницательными глазами, он, как и Томас, был юристом.

Тесть потрепал Джейн по голове, пожелал счастья и спросил, не ждет ли она ребенка. Она покраснела и ответила, что нет.

До ее ушей донеслось, как он говорил Томасу, что жениться – значит запустить руку в мешок с угрями и змеями. На одного угря приходится семь змей.

Джейн не понимала, доволен тесть или нет выбором сына; и не могла представить, какое отношение имеют угри и змеи к ней с Томасом.

Но кое-что она поняла.

Джон Мор сказал сыну:

– А твоя глупость в парламенте стоила мне ста фунтов.

– Моя глупость?

– Послушай, сын. Меня несправедливо посадили в тюрьму по ложному обвинению. И освободиться мне удалось, только выплатив эти деньги. Весь Лондон понимает, что я заплатил за тебя штраф. Виновным был ты. Поскольку с таким жаром выступал против дотации, запрошенной королем, что парламент урезал ее чуть ли не вдвое. Король хочет показать подданным, что такого поведения не потерпит. Ты совершил глупость. Теперь алчные королевские глаза обращены в нашу сторону и, думаю, никогда не выпустят нас из виду.

– Отец, как депутат от Лондона, я счел своим долгом воспротивиться тому, что король опустошает карманы подданных.

– Как подданный, ты совершил глупость, хотя как член парламента, возможно, поступил по чести. Ты напрасно вмешиваешься во все, сын. Тебе никогда не добиться успеха на юридическом поприще, если не отдашь все умственные силы изучению законов и только. В Оксфорде я не баловал тебя деньгами…

– Да, верно, поэтому я часто бывал голодным и не мог заплатить за починку обуви. Мне приходилось петь под дверями богачей и бегать по двору перед сном, иначе я не смог бы заснуть от холода.

– И ты, сын, затаил злобу против меня?

– Нет, отец. Не имея денег на свои прихоти, я был вынужден отдавать всю энергию учебе; а знание – большее благо, чем кусок мяса на ужин, и познавал я не только законы!

– Томас, я не понимаю тебя. Ты хороший сын и вместе с тем глупец. Что ты делаешь, вместо того чтобы целиком отдаться изучению законов? Когда Эразм приезжал в Англию, вы проводили много времени… за разговорами, болтали, как я слышал, часами напролет, изучали вместе латынь и греческий… а мне хотелось, чтобы ты изучал законы. А что ты делаешь теперь, став признанным адвокатом высшего ранга и членом парламента? Ты, скромный подданный короля, вызываешь его гнев.

– Отец, когда-нибудь, если разбогатею, я верну тебе эти сто фунтов.

– Как же! – сказал Джон Мор. – Если разбогатеешь, об этом узнает король, и я сомневаюсь, что ты успеешь вернуть отцу эти деньги. Поскольку, сын… давай говорить потише… король о тебе не забудет. Думаешь, уже все позади? Ты совершил благородный поступок, отец уплатил штраф. Не надейся, что дело на этом кончится. – Он понизил голос еще больше. – Наш король бессердечен. Деньги – главная любовь его жизни; но кроме них он еще любит месть. Ты стал препятствием его любви и глубоко его ранил. Ты… молодой человек, уже привлекший к себе внимание своими сочинениями, твое имя известно в Европе, и ученые, приезжая в нашу страну, стремятся побеседовать с тобой. Ты поставил себе целью просветить народ и сделал это в парламенте. Вот твои слова: «Королевские сундуки уже ломятся от золота, добрые люди, а вы бедны. Поэтому, как член парламента, я не буду жалеть сил, чтобы изменить это положение». Король их не забудет. Поверь, он станет искать возможности показать тебе, что никто из его подданных – даже признанный ученый – не должен позволять себе нападок на короля и его возлюбленное Богатство.

– В таком случае, отец, мне повезло, что я беден; многие ли могут искренне радоваться своей бедности?

– Ты очень легко относишься к этому, сын. Но будь осторожен. Король следит за тобой. Если преуспеешь, он отберет у тебя богатство.

– Тогда, отец, я молю Бога, чтобы моим богатством было то, чему король не завидует – друзья, литературные труды, честь.

– Фу-ты! – сказал проницательный юрист. – Дурацкая болтовня. Учись мудрости у своих греков и римлян. Это сослужит тебе хорошую службу.

Джейн испугалась. Значит, этот человек с суровым лицом ненавидит ее мужа. И если Томас не принял отцовских слов близко к сердцу, то приняла она.

Ей часто снился суровый король, в сновидениях его сундуки почему-то раскрывались, а Томас брал золото и раздавал нищим на Кэндлвик-стрит.

Джейн сознавала, что муж у нее странный, вызывающий сильные опасения; и нередко, всплакнув в ночной тишине, она задумывалась, намного ли хуже было бы оставаться всю жизнь незамужней, чем выходить за Томаса Мора.

* * *

Положение ее не облегчил и приезд Эразма Роттердамского.

Джейн много слышала о нем; из всех образованных друзей мужа, пробуждавших страх в ее сердце, этот был самым пугающим.

Он поселился в Барке, и образ жизни их переменился.

Иногда Эразм смотрел на нее с легкой, насмешливой улыбкой, его голубые полузакрытые глаза слегка поблескивали, словно он удивлялся, как мог Томас Мор жениться на такой пустой девчонке.

Джейн хотела все узнать о нем, однако Томас сказал, что интересующие ее подробности совершенно несущественны. Эразм был незаконным сыном священника, и ее удивляло, почему он не стыдится этого. В ранней юности он осиротел, и окружающие, обнаружив в нем незаурядные способности, поместили его в монастырь с известными своей ученостью монахами. Однако, как и Томас, он не смог заставить себя принять постриг. Эразм учился в Париже и там посвятил свою жизнь литературе; хотя он сильно страдал от крайней нужды и зарабатывал на хлеб уроками, ученость его была столь поразительной, что он привлек к себе внимание других ученых и был признан лучшим из них.

Джейн, отдающей на кухне распоряжения служанкам, с трудом верилось, что этот великий человек живет в ее доме и что это ее муж гуляет с ним по улицам Лондона.

В некоторой степени она была довольна приездом этого человека; он отвлекал от нее внимание Томаса. Они вдвоем переводили что-то, называемое «Лукиан»,[2] – вроде бы с латинского на греческий, часами просиживали за этой работой и часто спорили. Джейн казалось, что ученый разговор требует непременных разногласий. Поскольку Томасу приходилось совмещать эти разговоры с работой юриста и заседаниями парламента, у него почти не оставалось времени на обучение жены.

Однако с тех пор, как принц Уэльский, по ее твердому убеждению, улыбнулся ей, она стала считать себя не такой глупой, как полагала раньше. При воспоминании о том эпизоде ей казалось, что в улыбке принца было какое-то одобрение. Джейн хватало ума понять, что принц искал бы в женщине не тех достоинств, что Томас; и все же одобрение красавца принца придало ей смелости и уверенности в себе.

Джейн стала внимательно прислушиваться к ведущимся в доме разговорам; и когда муж с Эразмом говорили по-английски, она обнаруживала, что разговоры эти не так скучны, как раньше ей представлялось.

Эразм недолюбливал монахов. Томас их защищал.

Эразм заявлял о своем намерении раскрыть миру глаза на отвратительные происшествия в некоторых монастырях Европы.

Он много рассказывал о порочных монастырских порядках. Слушая, Джейн понимала, что в мире много прегрешений.

В некоторых обителях, утверждал Эразм, распутство берет верх над верой. Избавление от плода и убийство младенцев стали самым обычным делом; ибо как, вопрошал Эразм, эти святые монахини могут объяснить появление рожденных ими детей? Никак. Поэтому они душат новорожденных и хоронят на монастырских задворках. Есть и противоестественные связи…

Заметив, что Джейн прислушивается, хозяин и гость переходили на латынь.

Джейн думала: «Принц счел меня достойной взгляда. Может, я сумею выучить латинский язык? Ученой, конечно, не стану, однако кое-что выучить смогу. Раз понимаю английский, почему не понять латынь?»

Эразм рассказывал по-английски об одном монастыре, где стоит статуя мальчика-святого, полая и до того легкая, что поднять ее по силам пятилетнему. Однако утверждается, что поднять ее способны только безгрешные. К этой святой статуе подходили многие, и богачи обнаруживали, что могут ее поднять, лишь заплатив монахам немалые деньги за заступничество перед святыми. Чудо? Да, но оно творится одним из монахов; он, оставаясь невидимым, в нужный миг сдвигал язычок, крепящий статую к полу. Потом об истории с сосудом, якобы наполненном Христовой кровью. Кровь могли видеть только те, кто достаточно свят; считалось, что если она явится человеку, то это знак Небес, что человек этот будет там принят. Что же это была за кровь? Утиная, периодически обновляемая. А сосуд? С одной стороны непрозрачный. За большие деньги его поворачивали так, чтобы благочестивый простофиля мог видеть красную жидкость.

– Эти нравы порочны, – сказал Эразм. – Сейчас они приносят монастырям большие доходы, но в конце концов принесут большие убытки. Я в этом уверен.

– Справедливо ли, – спросил Томас, – осуждать все монастыри из-за порочности некоторых?

– Не мешало бы, – ответил Эразм, – взять их всех под подозрение и предоставить возможность оправдаться.

– Но можно ли считать человека виновным, если он не может доказать свою невиновность?

– Ты слишком снисходителен, друг Мор. Алчность этих монахов явится доказательством их падения. Когда-нибудь я покажу их преступные грехи всему миру; опишу так, что прочесть сможет каждый. Тогда, мой друг, они пожалеют, что не жили праведной жизнью, она спокойнее, чем жизнь нищих бродяг, которыми им придется стать. А что скажете вы, мистресс Мор?

Его глаза обратились к ней со снисходительной насмешкой. Томас пришел на помощь жене.

– Джейн, вне всякого сомнения, согласится с тобой.

– Я рад этому, – сказал Эразм. – Надеюсь когда-нибудь убедить и тебя. Долг писателей – показывать миру его грехи.

– Однако прежде чем уничтожать то, что, возможно, поддается исправлению, мы обязаны предложить взамен нечто доброе.

– А, ты о своем идеальном государстве! Оно все нейдет у тебя из головы? Ты ставишь слишком высокие требования. Думаешь, что мир состоит из потенциальных святых и мучеников? Мистресс Мор, ваш муж не говорит с вами изо дня в день об этом чудесном мире?

– Говорит… немного, – промямлила Джейн. – Но я не особо умна. Ничему не училась и многого не понимаю.

Томас улыбнулся ей, дав понять взглядом, что нервничать не стоит. Поднялся и обнял ее за плечи.

– Джейн учится, – сказал он. – И когда-нибудь станет понимать латынь так же, как мы с тобой.

– Боюсь, что нет, – сказала она. – Я слишком тупа.

– Значит, он донимает вас уроками? – спросил Эразм. – Знаете, ничего иного я от него не ждал. Ему не нравится мир, и он хочет создать другой, идеальный. Женщина… это женщина, а он хочет сделать из нее ученого!

– Дорогой мой Эразм, я не вижу, почему женщина, если ее учить, не может стать столь же образованной, как мужчина.

– Причин этому много.

– Каких же?

– Женщины – более слабый пол. Ты не знал этого? Их дело – не забивать себе мозги, а заботиться об уюте для мужчин.

– Не согласен. Я считаю, мы ошибаемся, не давая девочкам такого же образования, как мальчикам. Женщины могли бы, стряпая обед, разговаривать с нами по-латыни.

– А мистресс Мор… так же способна к учебе, как некогда ты… как я?

Томас ответил по-латыни, потому что заметил смущение Джейн. Он всегда тонко улавливал чувства других и переживал чужие неприятности острее, чем собственные.

А найдя тему для спора, они оба радостно предавались ему, пока один не уступал другому.

«Не всегда же будет так, – думала Джейн. – Эразм когда-нибудь уедет; когда-нибудь мы отправимся в Нью-Холл, и кто знает, может, я когда-нибудь заговорю по-латыни!»

Но путь до этого долог, а пока что надо как-то мириться со своей жизнью в Барке.

* * *

Может, он напрасно женился?

Найти ответа на этот вопрос Томас не мог. Иногда он гулял в одиночестве по Лондону, и ноги сами несли его на север, через весь Сити; внезапно он оказывался на Чартерлейн и шел к большим зданиям, где провел в поисках ответов на свои вопросы четыре года.

Он входил во двор, направлялся к часовне или к зданию капитула и думал не без грусти о жизни в одиночестве и размышлениях, отданной учению и раздумью, не волнуемой телесными потребностями или значительными событиями, происходящими за стенами монастыря.

Думал о суровом образе жизни картезианцев: у каждого отдельный домик с двумя комнатами, чуланом, трапезной и садом, каждый живет уединенно, разговаривает с собратьями-монахами лишь по праздникам; постится по крайней мере раз в неделю, никогда не ест мяса и таким образом подавляет плотские страсти; думал о надеваемой на ночь власянице, чтобы затруднить приход сна, чтобы в конце концов привыкнуть спать всего по часу в сутки; о деревянных подушках, о грубых одеждах, лишающих человека привлекательности, чтобы подавить тщеславие; думал об уходе от мира и, возможно, помощи своим примером другим вести более праведную жизнь.

Это затворническое бытие вновь влекло его, когда он думал о своем доме на Барке в Баклерсбери.

Прав ли Эразм? Вправду ли создать идеальную женщину так же трудно, как идеальный мир? Не напрасно ли он пытается поднять ум Джейн до своего интеллектуального уровня? Не делает ли ее несчастной, а себя дураком?

Так протекала семейная жизнь Джейн и Томаса Мора, когда обнаружилось, что у них будет ребенок.

* * *

«Ребенок! – думала Джейн. – Замечательно. Мальчик, которого отец вырастит ученым? Это очень обрадует Томаса; и отвлечет его внимание от бедной недалекой жены. Если родится мальчик, которого Томас сможет учить латыни, зачем ему возиться с Джейн? И разве не будет он благодарен женщине, подарившей ему такое счастье?»

«С другой стороны, – думала Джейн, – если родится девочка, как счастлива буду я, потому что он тогда поймет, что учить девочек нет смысла. Дочь внушит ему то, что не удалось мне; мы с ней будем неразлучны; она полюбит цветы, и мы станем растить их вместе, я повезу ее в Нью-Холл и, показав ребенка своим родным, наконец-то уверюсь в справедливости мнения, что жизнь в супружестве – замечательная».

Таким образом, ребенок мог осчастливить Джейн больше, чем Томас.

* * *

Томас радовался.

Ребенок! В этом смысл супружеской жизни. Именно этого ему и хотелось. Может ли жизнь в картезианском одиночестве сравниться с воспитанием ребенка? Юного мастера Мора будут учить лучшие в Англии учителя. Они с удовольствием за это возьмутся. Может быть, доктор Лили? Лучшего в Англии нет. Да и сам Томас Мор будет наставлять своего сына.

Ожидание ребенка было радостным. Ждали, разумеется, мальчика. Первенец должен быть сыном. А за ним последуют еще много сыновей и несколько дочек. Девочки будут воспитываться так же, как мальчики; что бы там ни говорили Эразм, Колет, Лили и прочие, Томас твердо считал – женщин нельзя лишать образования. Его дочери докажут, что он прав.

Но сейчас он мечтал о сыне.

В Барке раздавался смех; и Джейн, хотя понимала не все шутки, смеялась тоже. Она была счастлива, и Томас был счастлив видеть ее счастливой.

Жизнь в супружестве была замечательной.

* * *

В доме часто бывали друзья Томаса. Джейн ничего не имела против. Она постоянно шила одежду для ребенка. Тело ее раздавалось, а с ним росло самоуважение. Кто эти ученые? Кто доктор Колет с его разговорами о создании школ для детей? Правда, он уже не просто викарий из Степни, а настоятель собора Святого Павла. Но что ей до того? Кто доктор Уильям Лили, пусть он изучил латынь в Италии, много путешествовал, открыл в Лондоне школу и, как Томас, едва не постригся в монахи? Кто доктор Линакр, учивший Томаса греческому? И даже великий Эразм. Пусть они умные, но кто из них может родить ребенка?

У Джейн появились достоинство и уверенность. Ходя по дому, она напевала песенки.

Супружеская жизнь действительно хороша, и Джейн была счастлива.

* * *

В один из летних дней 1505 года на свет появилась Маргарет.

Глава вторая

В четыре года Маргарет узнала, что такое страх. До тех пор мир был очень радостным, и правил в нем тот, кого она любила больше всех, – ее отец.

Несчастной она ощущала себя лишь когда его не бывало дома. Без отца старый дом с темными лестницами, укромными уголками и нишами казался совсем другим. Маргарет, сидя на диване у окна, ждала его возвращения, глядела на аптеки и бакалейные лавки с мыслью, что они совсем другие, не те, в которые она заходила с отцом, держась за его руку, и он объяснял ей назначение специй и лекарств, наполняющих воздух запахами. В глазах Маргарет все было совсем по-другому, если с ней нет отца.

Услышав, как он смеется – девочка почти всегда слышала сперва его смех, а потом голос – она чувствовала себя так, будто нашла верный ответ на вопрос, мучивший ее за уроками. Подбегала и становилась перед ним, чтобы он поднял ее на руки.

Отец спрашивал:

– А что моя Маргарет выучила сегодня?

Она с жаром отвечала и откидывалась назад, чтобы видеть, доволен ли отец. Угодить ему для девочки было самым важным на свете. Ей страстно хотелось разговаривать с ним по-латыни; она считала, что обрадует его этим больше всего.

– Мег, – однажды сказал он ей, когда остался особенно доволен ее ответом, – подумать только, что когда ты родилась, мы ждали вместо тебя мальчика!

– А я для тебя лучше любого мальчика, правда, папа?

– Мои девочки лучше любых мальчиков на свете.

Ей казалось, что отец хочет сказать – моя Мег лучше, чем любые мальчики; но он имел в виду и других дочерей – трехлетнюю Элизабет с двухлетней Сесили; Томас не раз твердил себе, что любить одного ребенка больше остальных отцу не должно. А Маргарет знала, что отец обязан всегда поступать, как должно. Она еще маленькая и не такая хорошая, как он; ей можно любить одного члена семьи так, что если привязанность ко всем остальным сложить вместе, это будет словно луна в сравнении с великим солнцем любви к нему. Однако Маргарет не спрашивала, любит ли он ее больше всех; она это знала; и он знал о ее любви к нему. Это была их тайна.

Иногда Маргарет заходила в комнату, где отец сидел с друзьями, он сажал ее на колено или на стол. Старые люди с серьезными лицами глядели на нее, и отец говорил:

– Маргарет докажет вам, что я прав. Она еще маленькая, но вот смотрите… смотрите.

Потом задавал ей вопросы, она отвечала. Гости удивлялись:

– Неужели этой девочке так мало лет?

– Эта девочка убедит вас, друзья, что женский мозг не уступает мужскому.

И с улыбкой наклонялся к ней.

– Мег, они не верят, что ты способна учиться. Говорят, раз ты девочка, эта задача не по твоей голове. Ты должна доказать, что они не правы. Если не докажешь, они скажут, что я оправдываю свою фамилию. Так как Морос… по-гречески дурак; и если ошибусь, решат, что я ее достоин. Мег, ты не позволишь им смеяться над своим отцом?

– Нет, папа, – отвечала она, хмуро глядя на гостей. – Они не будут над тобой смеяться. Мы им покажем, кто дураки.

Они улыбались, заговаривали с ней, и Маргарет отвечала им как можно лучше, сердце ее колотилось, ей было страшно, что она поведет себя, как маленькая девочка, а не юная образованная женщина почти пятилетнего возраста. Ею владела твердая решимость спасти отца от насмешек друзей.

Так что уроки были для нее больше, чем решение простой задачи; она видела в них свое предназначение. Она должна была справляться с ними.

– Нельзя так подолгу сидеть над книгами, – говорила ей мать. – Иди… поиграй с Бесси.

Но если Маргарет играла с Бесси, игра сводилась к учению; она считала, отцу хочется, чтобы все его дочери были умными. Нельзя, чтобы одна была знающей, а другие невеждами.

Однако Маргарет надеялась, что Элизабет и Сесили не смогут учиться так легко, как она, потому что ей хотелось оставаться самой умной из отцовых дочек.

Таким образом она еще в четыре года стала на удивление образованной девочкой.

Как-то отец привел домой девочку ее возраста – маленькую и робкую.

Маргарет услышала его голос и побежала навстречу; обхватила руками его колени; потом с серьезным видом уставилась на девочку, стоящую рядом с ним, держась за его руку.

Отец присел на корточки, и головы всех троих оказались на одном уровне. Обнял обеих девочек.

– Маргарет, – сказал он, – я привел тебе подругу. Дочь хотела ответить, что подруга ей не нужна. Все ее время занято уроками; и у нее есть две сестры, с которыми можно поиграть. Если бы она хотела нового члена семьи, то мальчика, тогда можно было бы доказать отцовым друзьям, что отец прав, говоря, что девочки способны учиться не хуже мальчиков.

Но она понимала, что нельзя заставлять девочку чувствовать себя нежеланной, так как это огорчит отца.

– Ее, – продолжал отец, – тоже зовут Маргарет. Это мое любимое имя.

Тут Мег улыбнулась и с любопытством поглядела на девочку, которую зовут так же.

– Мег, эта Маргарет будет жить с нами.

– Нельзя, чтобы в доме были две Маргарет, – сказала ему дочь. – Ты позовешь меня, а она сочтет, что ее.

– Моя мудрая маленькая дочка! – Он весело рассмеялся, но Маргарет поняла: отец заметил, что она обиделась, и покраснела, так как знала, что огорчит его этим.

– Одной из нас придется дать новое имя, – торопливо сказала она.

– А какие имена еще есть? – спросил он. – Пег. Дейзи. Мег и Маргет. Да, но у нас уже есть Мег и Маргет в нашей Маргарет. Есть Мерси. Одной из вас придется менять имя, так ведь?

– Да, – ответила Маргарет. У нее слегка задрожали губы. Она понимала, чего ждет от нее отец, и знала, что ей будет невыносимо слышать, как отец зовет ее именем другую девочку. Он тоже это знал и поэтому хотел, чтобы она сама отдала свое имя этой девочке.

«Отдавать приятнее, чем получать». Отец часто повторял им это. И не раз говорил ей: «Да, моя Мег, если б люди понимали, что наибольшую радость доставляет бескорыстный поступок, то мир наполнился бы неэгоистичными людьми и, возможно, сама бескорыстность стала бы корыстной».

Он смотрел на нее, и она понимала, что должна принести жертву.

– Я… я буду Дейзи или Мерси. Отец поцеловал ее.

– Моя Мег… моя милая Мег, – произнес он. Девочка подумала, что отец в последний раз назвал ее этим именем и что она навсегда запомнит, как при этом звучал его голос.

– Мерси прекрасное имя, – сказал он, – потому что слово это означает прекраснейшее из всех достоинств.[3]

– Нравится оно тебе? – спросила Маргарет у новой девочки.

– Да, – ответила та. – И Мерси буду я, потому что это твой дом, и ты в нем первая Маргарет.

Тут отец поцеловал обеих и сказал:

– Значит, моя Мег остается со мной, и я привел в дом Мерси.

Фамилия Мерси была Джиггс, девочка осталась сиротой. У нее нет ничего, объяснил отец дочери, кроме доброй души.

– Поэтому, Мег, мы должны взять ее к себе. Я буду ей отцом; твоя мать будет ей матерью; а ты вместе с Элизабет и Сесили будешь ей сестрой.

Вот так у Маргарет появилась новая сестра, соученица и собеседница. Хотя учиться Мег начала раньше, однако скоро почувствовала в Мерси Джиггс соперницу, девочка очень привязалась к приемному отцу и, подобно родной дочери, стремилась заслужить его уважение и одобрение.

Она тоже занималась изо всех сил, желая удивить его своими способностями. Теперь, когда друзья, придя к нему, спросили об успехах Маргарет, перед ними предстали две девчушки; и Мерси Джиггс, сиротка, поразила их даже больше, чем Мег, ведь та была дочерью образованного человека.

– Вот увидите, Мерси непременно докажет мою правоту, – радостно говорил Томас. – Она станет такой же умной, как мои родные дети. Получит вместе с ними наилучших учителей и докажет вам, что женский разум способен впитывать знания, как губка воду.

Мерси краснела, улыбалась и радовалась.

Потом наступило тревожное время. Отец как-то усадил Маргарет на колено и сказал, что должен ненадолго уехать.

Девочка ухватилась за него и закусила губу, чтобы сдержать слезы.

– Я же не насовсем, Мег, – сказал он. – Съезжу в другие страны. Побываю в университетах Парижа и Лувена, навещу друзей, которые навещают меня, приезжая в Лондон; и возможно, Мег, когда-нибудь я увезу туда тебя, маму и твоих сестер. Как ты на это посмотришь?

– Я хочу остаться здесь, хочу, чтобы ты остался тоже.

– Видишь ли, Мег, не всегда получается так, как мы того хотим. Ты станешь заботиться обо всех в доме, правда? И прилежно заниматься, пока меня не будет.

Она кивнула.

– Но почему тебе нужно уезжать? Почему?

– Потому что, возможно, мне скоро потребуется увезти вас во Францию. Однако сперва я хочу поехать туда сам, убедиться, что вам понравится там жить.

– Конечно, понравится, если там будешь ты. Не надо ездить без нас.

Он поцеловал ее и снял с колена.

И тут у Маргарет начались страхи. Не только потому, что отец уехал. По виду слуг, по голосам людей, разговаривающих с матерью, по ее обеспокоенному лицу девочка поняла, что стряслось нечто страшное.

Отец не сказал ей, что именно; и она знала – лишь потому, что она маленькая и не сможет понять.

Маргарет поговорила об этом с Мерси. Та, умная и тихая, тоже заметила что-то неладное и тоже боялась.

Однажды, когда мать пекла на кухне хлеб, Маргарет спросила:

– Мама, когда вернется отец?

– Скоро, дитя мое. Скоро.

– Скоро, – сказала Маргарет, – может оказаться долгим сроком, когда чего-то очень хочется. И коротким, когда чего-то не хочется.

Джейн погладила ее по головке. Маргарет гораздо больше походила на Томаса, чем на нее, гораздо больше походила на него, чем другие дети. При взгляде на свою старшую, ей всякий раз вспоминалось, как вскоре после рождения дочери Томас расхаживал по комнате с ней на руках, успокаивая плачущую малютку, что он умел ее успокаивать, как никто. Вспоминалось, как Томас говорил, что воспитает ее замечательной, благородной женщиной, как не чаял в ней души, как радовался, что родилась дочка, а не сын.

И казалось, Томас обладал предвидением, потому что Маргарет росла именно такой, как ему хотелось. Джейн поражалась ее уму; еще не достигнув пяти лет, девочка стала изучать латынь с греческим и получала от занятий такое удовольствие, как другие дети от игры в волан. Глядя на старшую дочь, Джейн радовалась. Подарив мужу эту умную, серьезную дочку, она его осчастливила.

– Послушай, моя милая, – сказала Джейн, – отца не будет еще несколько недель, и клянусь, он очень скучает по нам. Зато тем больше обрадуешься ему, когда он вернется, потому что сильно соскучишься.

– Больше всего, – сказала Маргарет, – я была бы рада видеть его каждый день.

С этими словами девочка ушла и села за уроки. Ей теперь хотелось поразить отца, когда он приедет.

В конце концов он приехал. Маргарет считала, что должна встретить его первой и, услышав отцовский голос, со всех ног бросилась в большой холл; однако вместе с ней выбежала Мерси.

Они стояли бок о бок, глядя на него.

Он с улыбкой посмотрел в их серьезные личики и поднял обеих на руки. Первой он поцеловал Мерси; но и та и другая знали – это потому, что ему больше всего не терпится поцеловать Маргарет, поскольку она его родная дочь и он никого не может любить так, как ее.

Они сели за большой стол всем домом, и все радовались тому, что он вернулся. Радовались слуги, сидящие за столом вместе с членами семьи; радовались бедные путники, усталые, изможденные, они пришли, так как твердо знали, что в доме Томаса Мора их накормят.

После еды Томас отправился в классную комнату и там приятно удивился успехам дочерей. Даже двухлетняя Сесили начала учиться; и он сказал, что очень этому рад.

– Да, – заявил Томас, – ради удовольствия вернуться к вам стоило уезжать.

Однако несколько дней спустя он повел Маргарет погулять на Гудмен Филдс и усадил рядом с собой на траву; потом сказал ей, что решил покинуть Барку, покинуть Сити и увезти семью во Францию.

– Но… папа, – воскликнула Маргарет, – ты говорил, что любишь Лондон и любой другой город будет для тебя чужим.

– Да, мое дитя. А ты?

– И я его люблю.

– Что бы ты предпочла – жить в чужой стране с отцом или в Англии… в Лондоне… без отца?

– Папа, я лучше буду где угодно с тобой, чем где угодно без тебя.

– Тогда, Маргарет, для тебя это не будет огорчением. «Лучше питаться одной травой там, где есть любовь…», так? И нам придется питаться травой, потому что мы будем бедны.

– Мы будем счастливы, – сказала Маргарет. – Но с какой стати нам уезжать?

– Иногда я думаю, Мег, не слишком ли быстро ты у меня взрослеешь. Просто не терпится увидеть тебя в расцвете. Я хочу, чтобы ты стала моим маленьким товарищем. Хочу обсуждать с тобой все дела. И забыть, что ты ребенок. Хорошо, я скажу, но это будет нашей тайной. Запомнишь?

– Да, папа.

– Ну так слушай. Давно, еще до твоего рождения, до моей женитьбы на твоей матери король обратился в парламент с просьбой о крупной сумме денег. Будучи членом – едва ли не самым младшим – этого парламента, я выступил против желания короля. И отчасти из-за сказанных мною слов король не получил всех денег, на какие рассчитывал.

Маргарет кивнула.

– Когда парламент дает королю деньги, их забирают у народа в виде налогов. Ты не знаешь, что это такое, когда-нибудь объясню. Но их приходится брать у людей… немного у одного… немного у другого… чтобы набрать большую сумму. Повышаются цены на продукты, чтобы часть полученных за них денег досталась королю. Люди заплатили уже много налогов, а король хотел, чтобы они платили еще и еще. Я решил, что нехорошо давать королю столько денег. Решил, что нехорошо обеднять людей еще больше. И сказал об этом.

– Это было нехорошо, папа.

– Моя маленькая Мег, ты понимаешь, почему это было нехорошо, или просто соглашаешься со мной?

– Соглашаюсь с тобой.

– Дочка, не доверяй мне слишком слепо. Я ведь всего-навсего человек. Слушай. Я считал себя правым. Король счел меня – неправым. А короли, как и маленькие девочки… мальчики… даже младенцы, не любят людей, которые не дают им делать то, что хочется. Поэтому… король не любит меня.

– Папа, тебя любят все, – удивленно сказала Маргарет.

– Ты любишь, – произнес он со смехом. – Но все – увы! – не обладают твоей чуткостью. Нет, Мег, король меня не любит. А когда короли не любят кого-то, они стараются причинить этому человеку зло.

Девочка испуганно подскочила, схватила отца за руку и потянула.

– Куда ты меня тащишь, Мег?

– Давай убежим.

– Куда же нам бежать?

– В другую страну, где у нас будет новый король.

– Мег, именно так я и собираюсь поступить. Но бояться тебе нечего и спешить так незачем. Мы должны взять с собой остальных. Потому я и ездил за границу… осмотреться в той стране. Очень скоро ты, я, мама, девочки и кое-кто из слуг уедем отсюда. Как тебе известно, у меня много хороших друзей. В их числе и очень влиятельный джентльмен – винчестерский епископ Фокс. Ты видела его у нас. Он предупредил меня, что король мною недоволен, и сказал, что может помирить меня с ним, если я признаю в парламенте свою ошибку.

– Папа, значит, он помирит тебя с королем?

– Нет, Мег, как я могу сказать, что был неправ, когда считаю себя правым и, доведись, снова поступил бы так же?

– Если епископ Фокс помирит тебя с королем, ты сможешь остаться дома.

– Это правда, Мег. Я люблю Сити. Посмотри на него. Давай подниму тебя. Ни один город в мире не кажется мне таким прекрасным. Вдали от Лондона я часто о нем думаю. И стану тосковать по нему, как по ближайшему другу. Смотри, Мег. Погляди на громадные бастионы нашего Тауэра. Какая мощная крепость! Какие страдания… какие радости… пережиты за этими стенами! Видишь речку? Как спокойно, тихо она течет! Но, Мег, что сказал Сатана Иисусу, когда показал Ему всю красоту мира? То же самое говорит мне внутри негромкий голосок. «Все это может быть твоим, – твердит он. – Всего за несколько слов». Мне нужно только сказать, что король был прав, а я нет. Что он вправе отбирать деньги у подданных, обеднять их и обогащаться сам. Нет, Мег, произнести этих слов я не могу. И они не принесли бы мне покоя. Мой Сити стал бы презирать меня за них; нет, Мег, на это я не пойду. – Томас поцеловал девочку и продолжал: – Забиваю эту маленькую головку такими долгими речами. Ну, Мег, улыбнись. Мы с тобой сможем быть счастливы, где угодно. Знаем тайну этого, правда? В чем она? – Быть вместе, – ответила Маргарет. Томас улыбнулся, кивнул, и они, взявшись за руки, пошли домой дальней дорогой. По Милк-стрит – там стоял дом, где родился Томас; он знал, что Мег любит бывать здесь и представлять отца таким же маленьким, как сама; мимо лавок с домашней птицей и дичью на Поултри, по Сколдинг-элли, где носились рассыльные с птицей, проданной их хозяевами, потому что там ее можно ощипать и опалить; в воздухе стоял запах жженых перьев. Зашли на Большой рынок с лавками, полными мяса и рыбы, с ларьками, где продавались фрукты, цветы, травы, коренья, и пришли домой в Баклерсбери, там приятно пахло специями и мазями. Маргарет казалось, что запахи эти занимают в ее жизни такое же неотъемлемое место, как и дом.

Томас смотрел на все эти места с любовной сосредоточенностью, приглядывался к каждой мелочи, словно хотел вспоминать их, став изгнанником из любимого Сити.

Когда они подходили к дому, он сказал дочери: – Мег, только никому ни слова. Дети перепугаются, мама тоже.

Девочка, гордая доверием отца, крепко сжала его руку.

Но ей было очень страшно, что до их отъезда могущественный король причинит зло ее отцу.

* * *

Народ на улицах волновался; жители Барки испытывали облегчение.

Король умер. С ним умер и страх.

На престол взошел еще не достигший восемнадцатилетия наследник. Отнюдь не скряга, как его отец; и люди с надеждой ожидали великого, славного правления. Семейству Томаса Мора стало незачем думать об отъезде.

По всему Сити звонили колокола. Люди на улицах плясали и пели. Как они могли жалеть о старом, жадном короле, когда венец готовился принять юный красавец?

Все говорили о тяжелых поборах покойного короля через своих подручных Эмпсона и Дадли. По городу носились слухи. Новый король любит свой народ, любит шутки и веселье. Он не похож на отца, ездившего в закрытом экипаже, чтобы не показывать народу свое безобразное лицо. Нет, этот король любит разъезжать открыто, в одежде из парчи и бархата, блистающего драгоценными камнями; любит показывать народу свое красивое лицо и принимать выражения восторга.

– Папа, – спросила Маргарет, – а что будет у нас с приходом нового короля?

– Начнется новая эра, – ответил он. – Жадность прежнего подавляла все, кроме возможности наживаться для немногих. Теперь Англия откроется для ученых. Нашему другу Эразму дадут здесь должность и приличное содержание, чтобы он продолжил занятия. Алчность будет искоренена. Новый король начнет новое славное правление.

– Вернет ли он деньги, которые старый отнял у народа?

Отец положил ладонь ей на голову.

– Вот этого сказать тебе я не могу.

– Но как он сможет понравиться народу, если не начнет с возврата денег?

– Маргарет, иногда ты мыслишь не по возрасту зрело.

Томас поцеловал дочь, показывая, что доволен ею; и она сказала:

– Даже если и нет, бояться уже нечего, правда, папа? Сатана больше не скажет тебе: «Все города мира твои…»

– Правда, Мег, – весело ответил он.

В гости пришел доктор Колет. Даже он отложил на время разговоры о литературе и теологии и принялся обсуждать нового короля.

– Готовится его бракосочетание с испанской инфантой, вдовой Артура, – сказал он. – Мне это не нравится. И, насколько я понимаю, архиепископу Кентерберийскому тоже.

Маргарет прислушивалась; ей хотелось запомнить все, чтобы доставить отцу удовольствие своей понятливостью, когда речь зайдет об этом.

– Потребуется разрешение от Папы, – сказал Томас. – Однако я уверен, что сложностей тут не возникнет.

– Можно ли давать такое разрешение? – спросил Колет. – Вдова его брата! Более того, разве Генрих несколько лет назад не протестовал против этой помолвки?

– Протестовал – по принуждению. На том основании, что инфанта пятью годами старше его и, кажется, цитировал Библию. Говорил, что ничего хорошего не может выйти из этого брака. Но к протесту его принудил отец. Юный Генрих, похоже, всегда питал легкую привязанность к этой испанке; чем отец его был весьма доволен, потому что, как ты помнишь, только половина ее богатого приданого попала к нему в руки, а он стремился получить вторую.

– Знаю, знаю. А когда старый король вздумал жениться на сестре Екатерины, Хуане, то решил, что если отец и сын женятся на сестрах, родственные отношения будут сложными и неприятными. Не сомневаюсь, он счел, что лучше прибрать к рукам богатства Хуаны, чем вторую половину приданого Екатерины.

– Именно. Поэтому юный Генрих, несмотря на свои личные склонности, вынужден был протестовать против помолвки с вдовой брата.

– Но так или иначе, выступил с протестом.

– Пятнадцатилетний мальчик!

– Я слышал, после этого протеста он всерьез увлекся вдовой брата. Ему предложили игрушку; он почти и не думал о ней; и лишь когда попытались отнять ее, решил не отдавать. А теперь заявляет, что никакие силы не удержат его от женитьбы на Екатерине, потому что он любит ее.

– Ну что ж, – сказал Томас. – Екатерина достойная принцесса, притом миловидная. Она станет достойной королевой. Этого будет достаточно.

– Будет, мой друг. Несомненно. Не забывай, что таково желание короля. Это единственный закон в нашей стране. И не стоит забывать, что король, хотя он молод и красив, происходит, как и его отец, из рода Тюдоров.

Маргарет слушала и не понимала, совсем ли прошел ее страх. Король – хоть он молодой и красивый – может не вернуть народу деньги, отнятые отцом, хочет жениться на вдове брата, главным образом потому, что отец не хотел этого. Будет ли он все же хорошим королем? Может ли она быть счастлива? Быть уверена, что ее отец в безопасности?

* * *

В семье Мора произошло событие, казавшееся не менее важным, чем восшествие на престол нового короля.

Родился маленький Джек.

Джейн была счастлива. Наконец-то мальчик! Ей всегда хотелось сына; и она с первого взгляда увидела, что ребенок пошел в Колтов.

У младенца уже был нос ее отца; были ее глаза, и она его очень любила. Однако роды подорвали ее здоровье. Джейн пролежала несколько недель; а когда поднялась, чувствовала себя значительно слабее, чем после прежних родов.

И все же Джейн была счастлива. Пять лет назад она не поверила бы, что сможет быть счастливой в этом старом городе. Лондон стал для нее родным; ей даже нравилось ходить по людному Чипу в сопровождении служанки и делать заказы торговцам. Теперь она не боялась толпы, не боялась и Томаса. Она даже сделала небольшие успехи в латыни и могла участвовать в разговоре детей с отцом.

Иногда Джейн жалела, что никто из дочек не растет немудрящей, как некогда она сама: даже маленькая Сесили обещала со временем стать ученой. «И все же, – думала Джейн, – хорошо, что все они умные. Не будут страдать, как я; да и окажись одна из них бесталанной в окружении таких мозговитых, она сочла бы себя уродом в семье». А этого очень бы не хотелось. Нет, пусть все будут умными; даже если превзойдут свою мать; даже если, повзрослев, станут смотреть на нее, как на простушку.

Только что обвенчанная королевская чета собиралась короноваться; и Лондон жил в предвкушении этого события. Все разговоры только и велись, что о восшествии на престол, о королевском браке, о коронации, люди к предстоящей церемонии украшали свои улицы. Корнхилл-стрит, самая богатая улица Лондона, особенно радовала глаза, как слышала Джейн, вывешенными златоткаными полотнищами; сама она не пошла бы туда из-за слабого здоровья, но пообещала детям повести их посмотреть королевскую процессию. А нарушить обещание она не могла ни под каким видом.

Сопровождать семью Томас не мог; у него были свои обязанности как у члена парламента; и вот в солнечный июньский день, оставив новорожденного под присмотром няни, Джейн взяла за руки Сесили и Элизабет, велела Маргарет и Мерси идти рука об руку, и маленькая компания отправилась смотреть проезд короля с королевой от Тауэра к Вестминстерскому аббатству на коронацию.

Джейн решила, что смотреть процессию лучше всего будет на Корнхилл-стрит, поскольку слухи о красоте этой улицы разнеслись по городу. Более того, им предстояло лишь пересечь Уолбрук и пройти по Большому рынку к перекрестку Корнхилл и Ломбард-стрит.

Но Джейн не подумала о многолюдных толпах. Казалось, все лондонцы решили, что наблюдать шествие лучше всего будет оттуда.

Ее одолевали усталость, слабость, от жары кружилась голова. Захотелось увести детей домой; но взглянув на их возбужденные лица Джейн сочла невозможным разочаровывать детей.

– От меня ни на шаг, – предупредила она. – Маргарет, присматривай за Сесили. Мерси… возьми Бесси за руку. Ну вот… держитесь поближе друг к друг. Господи, какая жарища! И сколько народу!

– Мама, – воскликнула Элизабет, – смотри, какие красивые полотнища! Это настоящее золото? Тут мастерские златокузнецов, так ведь? Значит, должно быть настоящее.

– Да-да, – сказала Джейн – Очень красиво.

Сесили захотелось съесть горячий пирожок, их продавали поблизости. Элизабет заявила, что предпочла бы имбирный пряник.

– Будет, будет вам, – одернула их мать. – А то прозеваете короля.

Эти слова заставили детей забыть о голоде.

Однако процессию пришлось ждать долго. Солнце припекало все сильнее; Джейн, когда ее стиснула толпа, почувствовала дурноту. И со страхом подумала: что случится с детьми в давке, если она потеряет сознание? Испуг, казалось, придал ей сил.

Не простояв и десяти минут, Джейн обнаружила, что лишилась кошелька. Видимо, его стащил парнишка, привалившийся к ней с такой ангельской улыбкой, что она им восхитилась.

Не стоило ей приходить сюда. И нужно было сказать о своем намерении Томасу. А почему не сказала? Видимо, подумала Джейн, потому что иной раз хочется утвердить свою власть в семье, сказать всем: «Я, конечно, умом не блещу, но я мать и хочу принимать решения сама. Хочу отдавать распоряжения и знать, что они будут выполнены».

Как обрадовалась Джейн, когда наконец послышались звуки труб и конский топот, возвещающие о приближении процессии! Люди начали выкрикивать приветствия; дети стояли, как зачарованные. Ликование нарастало, и настроение у Джейн улучшилось. Денег в кошельке было немного, а его пропажа послужит ей уроком. Вспомнились слова Томаса: «Опыт обычно стоит той цены, которой приобретен, как бы велика она ни была».

Появились рыцари, сквайры и лорды, очень красивые в бархатных и парчовых одеяниях. Но красивее всех был сам король. Он ехал верхом, совсем юный, жадно ловящий восхищение подданных, приветливо кивающий, сверкающий драгоценными камнями. Ради такого великолепия стоило пережить легкие неудобства и даже утрату кошелька.

Ехала и королева – она была несколько дней новобрачной, хотя до этого несколько лет пробыла вдовой. Возраст ее уже перевалил за двадцать – слишком старая, говорил кое-кто, для такого крепкого юноши; но того, что она красавица, никто не отрицал. Ее черные волосы, по слухам, спадающие до пят, свисали с ее плеч блестящим плащом; одета королева была в белое атласное платье с красивой вышивкой, головной убор блистал множеством драгоценных камней. Ее разукрашенный паланкин несли две белые лошади; и крики «Боже, благослови короля!» сливались с возгласами «Боже, храни Екатерину!».

Показался хвост процессии, гарцующие лошади так приблизились к толпе зрителей, что она подалась назад. Джейн схватила детей и притянула к себе. Давка все усиливалась. Джейн стало казаться, что лица людей растворяются в голубом небе, а звуки фанфар и труб доносятся очень издалека. Она потеряла сознание.

– Мама… мама! – в тревоге закричала Маргарет. Но Джейн оседала, и ее могли затоптать.

– Стойте… стойте… Прошу вас, остановитесь! Сесили подняла вопль, Элизабет горько заплакала, а Мерси тщетно пыталась сдержать людей своими ручонками.

Внезапно раздался громкий женский голос:

– Назад! Назад! Не видите, что ли? Женщина сомлела!

Маргарет подняла испуганный взгляд на полную тетку. Ее толстые щеки дрожали от негодования, губы были плотно сжаты, глаза обдавали толпу презрением. Она держала за руку маленькую девочку.

Каким-то чудом женщина очистила пространство вокруг Джейн. Обняла ее и пригнула голову вниз. Через несколько секунд, к восторгу Маргарет, лицо матери стало розоветь.

– Из-за жарищи это, – сказала женщина. – Мне самой чуть не стало дурно… но я пересилила себя.

Признательная Маргарет уловила в ее словах упрек матери. И сказала:

– Моя мама еще слаба. У нас только что родился братик.

– Тем более глупо было выходить в такой день! – услышала она в ответ. – Где вы живете?

– На Барке в Баклерсбери.

– Так это рукой подать. Я отведу вас домой. Толпа еще не скоро разойдется.

– Вы очень добры, – поблагодарила Маргарет.

– Надо же! А что остается делать? Бросить сомлевшую женщину на такую малышку, как ты? А, мистресс, вижу, вы водите глазами. Вам стало дурно, вот я и приглядываю за вашими детьми. Стоять можете? Обопритесь на меня. Большие девочки, берите за руки младших и держите покрепче. А ты, Айли, хватайся за мой подол. Я протиснусь через толпу. Пойдемте, мистресс. Держитесь за мою руку. Дети ваши здесь, мы пустим их вперед, чтобы не терялись из виду. До Баклерсбери дойдем в два счета, толпа еще не начнет бесчинствовать.

– Вы очень добры, – сказала Джейн. – Я…

– Поберегите дыхание для ходьбы. Пошли-пошли. Женщина силой прокладывала путь, резко окликая стоящих на дороге:

– Что, не видите? Я веду больную женщину. Посторонитесь, олухи. Дайте пройти.

Как ни странно, все ей повиновались, и под таким уверенным руководством семья вскоре достигла Баклерсбери.

Женщина хмыкнула и презрительно посмотрела вокруг.

– Ну и запах! – громко заявила она. – Хорошо, что мой покойный муж не был аптекарем. В лавке у торговца дорогими тканями пахнет приятно. А здесь… фу!

– Мой муж – юрист, – сказала Джейн.

– Юрист? Хорошая профессия! Ну, вот вы и пришли. Послушайте моего совета – пока что больше не суйтесь в толпу.

– Может, зайдете чуть передохнуть?

Вдова ответила, что не откажется, последовала за ними в парадную залу и села.

Маргарет обратила внимание, что девочка по имени Айли очень хорошенькая и примерно одного возраста с нею и Мерси. Из-под шапочки у нее выбивались золотистые волосы, платье было сшито из лучшей ткани, чем у всех них.

– Скажите мне, как зовут девочек, – попросила вдова. – Хотя нет… пусть скажут сами. Языки у них наверняка есть.

– Конечно, – с достоинством ответила старшая из сестер. Она была признательна вдове за помощь, но ее властный тон девочке не нравился. – Меня зовут Маргарет. Это моя приемная сестра, ее зовут Мерси, поскольку мы с ней тезки, и… мои сестры Элизабет и Сесили.

– А я мистресс Алиса Миддлтон, вдова мастера Джона Миддлтона, он торговал дорогими тканями в Сити и возил товар в Кале. Это моя дочь, тоже Алиса, поэтому ее, как и Мерси, зовут другим именем. О, да вы с ней ровесницы. Вам надо подружиться.

Дети продолжали разглядывать друг друга, а мистресс Миддлтон заговорила с хозяйкой, похвалила медовый напиток и посоветовала класть в него больше меду.

– А теперь отдыхайте, – продолжала она. – Из дому ни ногой, вечером начнутся бесчинства… так оно и должно быть, для страны сегодня праздник, на трон взошел такой красивый король.

Вдова допила напиток, осмотрела дом, высказывая мнения – не всегда одобрительные – о его обстановке, и ушла вместе с дочерью.

– Говорливая женщина, – сказала Джейн, – но, ей-богу, дельная… и очень добрая.

* * *

Для Томаса Мора этот день был счастливым. Тиран умер, и его место занял монарх, сулящий Англии блестящее будущее.

В приподнятом настроении Томас любил браться за перо, и естественно, теперь его труд посвящался новому царствованию.

«Наконец-то, Англия, – писал он стихами по-латыни, – настало время тебе возблагодарить Небеса, наступил счастливый день, достойный мемориального белого камня, достойный быть увековеченным в твоих календарях. Этот день – прекращение нашего рабства, начало свободы, конец печали, источник радости…»

Потом перечислял достоинства юного короля:

«Разве король не возвышается над тысячью благородных приближенных? Жаль, Природа не позволяет наряду с телом видеть выдающееся совершенство его разума! Этот принц унаследовал мудрость отца, доброту матери, безупречную проницательность отцовой матери, благородное сердце материнского отца. Неудивительно, что Англия радуется королю, какого еще не имела!»

Затем Томас принялся расточать похвалы королеве; он писал о ее достоинстве и благочестии, о ее красоте и верности. Наверняка нет женщины, более достойной стать супругой такого короля, и никто, кроме этого короля, не достоин быть супругом такой королевы. Небеса благословляют их союз; несомненно, Генрих и Екатерина будут долго носить свои короны, а затем корона Англии перейдет их внуку и правнуку.

Когда Томас прочел свою поэму Джону Колету, настоятель собора Святого Павла сухо заметил, что достоинства королевских предков можно истолковать по-другому. Например, мудрость Генриха VII назвать алчностью; доброту Елизаветы Йоркской – кротостью из практических соображений; безупречную проницательность Маргариты Ричмондской – честолюбием; благородное сердце Эдуарда IV – распутством и решимостью править любой ценой.

– И все же, – сказал настоятель, – это сочинение нужно показать королю. Его Величество наверняка останется доволен. В королевские уши вливалось немало лести; однако столь изящно изложенной он еще не слышал.

– Лести? – переспросил Томас. – Возможно. Но все-таки, Джон, если человеку показать его лестный портрет, он иногда старается стать достойным этого портрета. Поэтому льстить королям целесообразно.

– Тем не менее люди зачастую льстят, надеясь снискать за это награду. Какой награды добиваешься ты, друг Томас?

Мор задумался.

– А что, если, – сказал он наконец, – мое сочинение – плата за его восшествие на престол? Я стал бы петь пеаны,[4] мой друг, будь у меня голос, потому что теперь мне нет нужды покидать Англию. Награды? Может быть, я ее хочу. Может, хочу жить так, как жил… Здесь, в Лондоне… вместе с семьей. Да, и возможно, если король останется доволен моим подношением, я попрошу у него льгот для Эразма. Хорошо, если Эразм будет снова с нами, правда?

– Разумеется, хорошо. Неси свою поэму. Проси аудиенции. Не сомневаюсь, что ты ее получишь.

И Томас понес свое творение королю.

* * *

В Вестминстерском дворце счастливейшим человеком должен быть король. Никто не знал этого лучше Генриха, и он расстроился, поняв, что дело обстоит не так.

Быть королем замечательно. Повсюду люди приветствовали его, потому что он не просто король, он любимый король. Не превосходи он ростом окружающих, он все равно выглядел бы королем благодаря сверкающим драгоценным камням на одежде. Он самый богатый король в Европе; он лишь теперь понял, как богат, поскольку раньше только догадывался о величине накопленных отцом богатств.

Причиной его недовольства служила королева. Супруга ему нравится. Она старше его на пять лет – но это и хорошо, ему не хочется казаться мальчиком, а Екатерина словно бы прибавляет года к его возрасту.

Но они богаты, они молоды и должны веселиться. Нужны роскошные увеселения; маскарады, турниры, представления живых картин могут длиться, пока не надоедят ему; и на всех этих церемониях он должен находиться в центре внимания. У всех празднеств должна быть одна цель – почтить короля, представить во всем его величии, показать, что король искуснее, отважнее, чем другие короли, как прошлые, так и будущие.

Однако королева разочаровала его. Увы! Она не разделяет его любовь к веселью, его страсть к развлечениям; при испанском дворе ее с детства воспитали слишком серьезной. Екатерина достаточно красива; ему приятно, что он женился на ней, так как тем самым словно бы показал нос призраку отца. Он не хотел унижать покойного, но мучился сознанием, что его заставили отказаться от невесты. Лишь тогда он понял, что она очень красива и желанна ему больше всех других женщин. Тот вынужденный протест ранил его гордость. И сейчас, глядя на королеву, он говорил себе: «Теперь никто не может принудить меня к тому, чего я не желаю и никто никогда не сможет». Такие мысли разжигали его желание, делали более пылким; и тем лучше для Англии, напоминал он себе не без самодовольства, поскольку пылкий человек скорее обзаведется детьми, чем холодный.

И все же королева вызвала у него разочарование.

Произошло это на другой день после коронации, когда торжества были в самом разгаре. Он сидел с Екатериной на застеленном бархатом и парчой помосте во дворе Вестминстерского дворца. Какой прекрасный вид открывался им! Фонтаны выбрасывали струи лучшего вина, вино лилось из пастей каменных зверей. Для развлечения королевской четы было приготовлено много живых картин. Юная красавица, одетая Минервой, представила королеве шестерых своих рыцарей, это явилось данью ее серьезности, поскольку все шестеро были одеты в золотую парчу с зеленым бархатом и изображали ученых. Королеве это должно было понравиться и понравилось. Затем барабаны и трубы возвестили о появлении других рыцарей, те склонились перед королевой и попросили дозволения устроить турнир с рыцарями Минервы.

О, какой спектакль! А турниры длились весь день и всю ночь!

Затем король покинул свое место рядом с королевой, и вскоре перед ней предстал незнатный рыцарь, просящий дозволения померяться силами с победителем. Королева дозволила, и все презрительно смеялись над незнатным рыцарем, покуда он не сбросил ветхого плаща. Под плащом оказался сам Генрих, возвышающийся над всеми в блестящих доспехах. И он не мог оказаться побежденным.

Все это было замечательно.

Но Генрих приготовил для королевы и другие развлечения. Возле дворца был разбит огражденный частоколом парк с искусственными деревьями и кустами; он представлял собой прекрасную сцену для слуг Дианы, за оградой находилось несколько оленей. Внезапно ворота парка распахнулись, и туда пустили борзых. Собаки с лаем носились по искусственному лесу и, к удовольствию всех, кроме королевы, выгнали испуганного оленя, вбежавшего во дворец. А когда травля окончилась, окровавленную и все еще трепещущую добычу положили королеве к ногам.

И как же королева восприняла эту почесть? Содрогнулась и отвела взгляд.

– Такие прекрасные существа и так страдают! Он запротестовал:

– Травля была хорошей. Господи, это прекрасная, достойная потеха!

И в присутствии придворных рассмеялся над ее чувствительностью. Потом с угрожающей ноткой в голосе сказал:

– Тебе, милая, придется привыкать к нашим английским обычаям.

Теперь наедине с королевой, вспомнив этот инцидент, он устремил на нее угрюмый взгляд. Она не приучена выезжать на охоту; ей приятнее проводить время со священниками; и ему не нравилось, что она не ценит развлечений, приготовленных для нее. Если б он ее не любил, то мог бы очень рассердиться.

Ладно, это пустяк, он ее приучит. Да в общем он не так уж и недоволен ею, надо признать, женщина она в высшей степени добродетельная; добродетель ее – свет, падающий на него, а в круговороте развлечений приятно вспоминать о собственной добродетели.

С каждым мигом его недовольство уменьшалось; чтобы утешиться, он устроит новые празднества.

– Я поеду на ристалище, – сказал он королеве. – Схвачусь с Брендоном. Он мне под стать. – И рассмеялся. – А потом закатим бал… маскарад… какого еще не видывали.

– Ты расточаешь отцовскую казну на эти церемонии, – заметила королева. – Они стоят дорого, а даже огромное богатство не вечно.

– Разве не лучше восхищать людей представлениями и веселыми празднествами, чем хранить казну в сундуках? Я предпочту быть самым любимым королем, чем самым богатым.

– Люди роптали на твоего отца. Не лучше ли было бы чем-нибудь порадовать их? Дай людям понять, что ты как-то загладишь отцовские вымогательства. Я уверена, милорд Норфолк и очень умный мастер Вулси придумают, каким образом это сделать.

Король сузил глаза.

– Может быть. Может быть, – раздраженно сказал он. – Однако имей в виду вот что: я тоже знаю… даже лучше Норфолка с Вулси, чего хочет мой народ. А он хочет видеть своего короля, знать, что король сделает Англию веселой страной.

Екатерина опустила глаза. Мальчик, за которого она вышла замуж, упрям; ей становилось ясно, что ему нужно постоянно потакать. Напрасно она выказала отвращение, когда перед ней положили теплое тело оленя; надо выражать удовольствие экстравагантными представлениями, так восхищающими его; надо неизменно притворяться изумленной, когда он предстает перед ней переодетым в Робин Гуда или незнатного рыцаря. Надо помнить, что Генрих молод; он, конечно же, быстро повзрослеет; а пока это еще мальчик, любящий мальчишеские игры. И нельзя забывать, что этот мальчик – самый могущественный человек в стране. Иногда ей кажется, что вложить скипетр в юношеские руки – все равно что дать своенравному, вспыльчивому ребенку меч для игры.

Генрих улыбнулся, и королева едва не содрогнулась, потому что в улыбке его была злобная жестокость, неожиданная на молодом, красивом лице. Хотя королева начала привыкать к такой улыбке, ей стало не по себе.

– Я приготовил для народа удовольствие, которое вознаградит его за все страдания.

– Какое же, Генрих?

– Помнишь, как я распорядился выставить агентов Эмпсона и Дадли к позорному столбу?

– Помню.

– И чем это кончилось?

– Кажется, толпа забила их камнями. Улыбка короля стала шире.

– Теперь я доставлю народу еще большее удовольствие. Да-да. Не бойся, я вознагражу народ за все страдания.

– Отдашь людям то, что твой отец отнял у них?

– У меня лучшая мысль! – ответил Генрих. – Гораздо лучшая. Я отдам им Эмпсона и Дадли. Они были вымогателями. Их казнят на Тауэр-хилле. Уверяю тебя, Кэт, люди приедут отовсюду, чтобы увидеть, как прольется их кровь… и возблагодарят своего короля, отмстившего за причиненное им зло.

Королева с каждым днем набиралась ума и потому промолчала. «Стало быть, – подумала она, – ты предложишь людям казнь ненавистных им слуг твоего отца, но их деньги, вырванные тяжелейшими налогами, истратишь на драгоценные камни, на роскошную одежду, на увеселения».

– Ты молчишь, – нахмурясь, произнес Генрих. – Не нравится мой план?

Да, она начинала понимать человека, за которого вышла замуж.

– Народу это понравится, не сомневаюсь, – спокойно ответила королева.

Генрих засмеялся и крепко обнял ее. Одобрение супруги было ему так же дорого, как пирушка и празднества.

* * *

Лорд Маунтджой находился с королем, когда Томас Мор принес свои стихи, переписанные на пергамент, украшенный белой и алой розами Йорков и Ланкастеров.

Маунтджой был исполнен надежды: король по секрету сказал ему о своем намерении привлечь ко двору ученых, чтобы двор его блистал образованностью. Лорд собирался написать Эразму.

Находился там и королевский духовник, к которому Генрих питал глубокую симпатию и уважение. Красавцем, правда, он не был: лицо его слегка изрябила оспа, левое веко открывалось не полностью. В свои тридцать пять лет он казался королю пожилым. Но король находился под таким впечатлением от рассудительности своего духовника, что решил держать Томаса Вулси при дворе и в ближайшее время пожаловать ему высокое положение в церкви.

А тут еще явился Томас Мор, ученый и писатель, принесший хвалебную поэму.

Король протянул Мору руку для поцелуя. Ему нравилось лицо этого ученого, и он с ласковой улыбкой велел Томасу подняться.

– Я помню вас, – сказал Генрих VIII, – в обществе известного ученого, Эразма. Не в Элтхеме ли мы встречались?

– Да, Ваше Величество, и ваша память о той встрече делает мне большую честь.

– Мы ценим наших поэтов. Наш двор не блещет образованностью. Мы сами чувствуем себя невеждой перед столь образованными людьми.

– Ваше Величество поражает своей образованностью весь мир.

Король улыбнулся, желая произвести благоприятное впечатление на Мора, инстинкт подсказал ему, что скромность понравится этому человеку с любезной складкой губ и проницательными глазами.

– Если и не своей, – сказал Генрих, – то своих подданных. Вы принесли мне стихи. Прочтите их вслух… пусть все слышат, что вы хотите высказать своему королю.

Томас стал читать; король слушал и проникался симпатией к этому человеку. Какие изящные фразы, какое изысканное выражение чувств! Ему нравилось то, что этот человек говорил о нем и его королеве.

– Благодарим вас, Томас Мор, – сказал Генрих, когда чтение окончилось. – Эти стихи мы будем хранить, как сокровище. Маунтджой говорил нам об этом вашем друге… Эразме. Мы должны призвать его сюда. Пусть все знают, что я хочу видеть при своем дворе образованных людей. Жаль, я не относился с большим вниманием к своим учителям. Пожалуй, охота и прочие развлечения чрезмерно увлекали меня.

– Ваше Величество, – ответил Томас, – скромные подданные не ждут, чтобы вы стали ученым, вам нужно управлять государством. Мы просим, чтобы вы оказали образованным людям в нашей стране свою милостивую поддержку.

Король завел с Мором беседу о теологии и астрономии. Королева присоединилась к ней, и Генрих остался этим доволен. Королю некоторые люди нравились независимо от того, стары они или молоды, веселы или серьезны. Теперь эти два человека приближены к нему… два его Томаса. Один Томас Вулси, другой Томас Мор.

* * *

Через два дня после коронации Алиса Миддлтон пришла на Барку с поссетом[5] для Джейн.

Едва она вошла, Маргарет показалось, что гостья первенствует в доме; правда, они с Мерси обрадовались, что вдова привела с собой дочку.

Девочки втроем сели на диван у окна и завели разговор. К изумлению Маргарет и Мерси, маленькая Алиса Миддлтон не изучала латыни.

– Что же ты будешь делать, когда вырастешь? – спросила потрясенная Маргарет. – Неужели, ты не хочешь доставить своему отцу удовольствие?..

И осеклась под взглядом Мерси. Он напомнил ей, что у этой девочки нет отца и поэтому говорить об отцах нельзя.

Она покраснела, в глазах ее появилось сочувствие. И ей и Мерси хотелось быть очень любезными с этой девочкой. Но маленькая Алиса не смутилась.

– Когда вырасту, я выйду замуж, – ответила она. – За богатого.

И принялась вертеть выбивающийся из-под шапочки золотистый локон. Не знающая отцовой ласки, она все же казалась очень довольной жизнью.

Тем временем ее мать громко говорила:

– Место это нездоровое. Готова поклясться, здесь очень сыро. Неудивительно, мистресс Мор, что вы скверно себя чувствуете. Выпейте немного поссета, вам полегчает.

Джейн сказала, что с ее стороны было очень мило прийти, потом принялась благодарить, потому что, твердила она снова и снова, не представляет, как добралась бы домой без помощи мистресс Миддлтон.

– Добрались бы, я в этом не сомневаюсь. Мы должны находить способы добиваться своего… Я всегда так говорю.

И мистресс Миддлтон улыбнулась, словно давая понять: «А раз я что-то говорю, значит, так оно и есть».

Вошел Томас, и Джейн обрадовалась, что он может лично поблагодарить вдову за любезность.

– Томас, – сказала она, – это мистресс Миддлтон, та добрая леди, что привела меня домой.

– Очень рад познакомиться с вами, мистресс Миддлтон. Жена говорила мне о вас много хорошего.

Вдова проницательно поглядела на него. Юрист! Ученый! Она не питала к ученым особого почтения, поскольку сомневалась, что они так же преуспевают, как торговцы тканями.

– Жаль, сэр, что у вас не нашлось времени повести жену с детьми поглядеть на шествие.

– Очень жаль, мадам.

– Томас, – громко спросила Джейн, – король… принял тебя?

Он кивнул.

– Мой муж писатель, – объяснила Джейн.

Губы Алисы Миддлтон искривились в усмешке. Писатель? Пишет слова? Что от них проку? То ли дело кипы хороших тканей. Люди покупают ткань. А кому нужно покупать писанину?

Благодарный вдове, Томас невольно позабавился ее нескрываемым презрением.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – вы не преклоняете колена в храме Литературы.

– Колена я преклоняю в церкви, как все добрые люди, и больше нигде. А литература? Надо же! Что это такое? Можно из нее построить дом? Соткать материю? Может она позаботиться о вашей жене, когда та падает в обморок на улице?

– Литература, мадам, способна подвигнуть мужчину или женщину на постройку дома. Прежде, чем человек начнет строить дом, в нем нужно пробудить желание это сделать. Литература способна заставить человека – или лучше сказать женщину – так захотеть одеться в новое платье, что она примется ткать материю. Теперь о падающей в обморок жене: предположим, некая леди способна прочесть о замечательном зрелище; воображение, усиленное прочитанным, может привести ее к мысли, что нет нужды стоять в давке, смотреть своими глазами на то, что она способна представить усилием воли.

– Ерунда это! – ответила Алиса. – Свои глаза меня вполне устраивают. Ткать я умею отлично, и никакие слова в помощь мне не требуются. Если не могу построить дом, то способна содержать его в чистоте. А что до латыни, на которой ученые разговаривают между собой, то я вполне обхожусь, сэр, родным языком.

– Позвольте заверить вас, мадам, я в этом не сомневаюсь… вы обходитесь им замечательно.

– Но мой муж поэт, – с легким упреком сказала Джейн.

– Стихами хлеба не испечешь. И, как я слышала, не наживешь богатства.

– Кто говорит о богатстве, мадам?

– Я говорю, сэр. Штука это в жизни не лишняя. Что бы вы ни говорили мне, достигается она трудом и бережливостью… а не писанием стихов.

– Истинное богатство принадлежит духу, мадам, и у духа свои способы обогащения. Богатым можно назвать лишь того, кто понимает, как пользоваться богатством. Если человек скапливает громадные деньги, чтобы только пересчитывать их, он похож на пчелу в улье. Она трудится; мед едят другие.

– Я веду речь о деньгах, а не о меде, мастер Мор. Похоже, вы не способны говорить по существу. Улыбайтесь, улыбайтесь. На мой взгляд, это я должна улыбаться.

На щеках Алисы появился легкий румянец. Ей нравился этот человек, потому она и давала ему то, что называла отповедью; на тех, кого считала недостойным этого, она не стала бы тратить слов.

Лицо у него, решила Алиса, приятное, добродушное. Человек умный, но кое в чем беспомощный. Она бы не прочь кормить его своим поссетом, нарастить жирок на адвокатских костях своим маслом. Можно ручаться, он слишком много думает о том, что входит в его голову, и очень мало о том, что в желудок.

– Его стихи посвящены королю, – сказала Джейн. – Король принял их, Томас?

– Да. Взял собственными руками и похвально о них отозвался.

На губах его играла легкая улыбка. Маргарет оставила девочек, подошла и встала возле него. Она радовалась тому, что король любит ее отца. Этого короля им нечего бояться. Взяв отцову руку, девочка крепко ее стиснула.

– Значит, король любит стихи! – произнесла мистресс Миддлтон несколько смягчившимся голосом.

– Да, мадам, – сказал Томас. – Может, то, что король любит сегодня, мистресс Миддлтон полюбит завтра?

– И он принял их… из ваших рук?

– Да, из моих.

Томасу припомнилась эта сцена. Он позволял себе слегка тешить самолюбие тем, что известен, как писатель. И не раз называл художественный талант Божьим даром. Но похвалам особо не радовался. Однако теперь с удовольствием вспоминал восхищение короля его стихами.

Мистресс Миддлтон же смотрела теперь на него с уважением.

Юрист и ученый невысоко стояли в ее глазах; человек, который разговаривал с королем, – гораздо выше.

* * *

Следующие два года оказались у Маргарет насыщенными. Прежде всего, для нее стали очень важны два человека. Оба были гостями в доме; правда, одна жила по соседству и постоянно наведывалась, другой жил с ними, как член семьи.

Первой была Алиса Миддлтон. Маргарет не любила ее, хотя сознавала доброжелательность этой женщины. Вдова искренне считала, что все, кто поступает не так, как она, совершают ошибку. Если какая-то домашняя работа делалась не по ее правилам, значит, никуда не годилась. Она учила Джейн с дочерьми единственному способу печь наилучший хлеб, показывала им, как лучше всего засаливать мясо. Объясняла, как нужно воспитывать детей. Они должны слушаться старших, за упрямство их нужно пороть, их должно быть видно, но не слышно, и они не должны разговаривать на языческих наречиях, которые старшие могут не понимать.

Больше всего беспокоило Маргарет, что отец относился к мистресс Миддлтон не так, как она. Девочка следила за его лицом, пока он выслушивал тирады вдовы, и замечала на губах у него легкую улыбку. Иногда он разговаривал с ней так, словно напрашивался на колкости. Казалось, ему нравится ее грубость и глупость. В этом дочь, берущая почти во всем пример с отца, не могла следовать за ним.

Другим был восторженный Эразм.

На него Маргарет смотрела с благоговением. Он теперь стал более знаменитым, чем был, когда впервые приехал в Англию. Его знали во всем мире как лучшего знатока греческого, и он готовил исправленное издание Нового Завета на греческом языке.

Маргарет могла понять отцову привязанность к этому человеку, Эразм заслуживал его уважения и дружбы, а мадам Алиса не могла и мечтать об этом.

Здоровье Эразма оставляло желать лучшего. Иногда он целыми днями лежал в постели. Тогда Маргарет заботилась о нем, приносила ему нужные книги. Он очень привязался к ней, и девочка была этим весьма довольна, главным образом потому, что это радовало отца. Томас откровенно вымогал похвалы для дочери, хотя ни за что не стал бы делать этого для себя, и Маргарет с нежностью наблюдала его восторг, когда он слышал комплименты, которыми награждал ее Эразм.

Однажды гость сказал:

– Я не верю, что еще хоть одна девочка – да и мальчик – может в этом возрасте писать и говорить по-латыни, как Маргарет.

Отец потом ей говорил:

– Мег, это один из счастливейших дней в моей жизни. Я буду вспоминать его в свой смертный день. Когда смерть встанет рядом, я скажу себе: «Вот так великий Эразм отозвался о моей дочери Мег».

Девочка много размышляла об Эразме. Возможно, он более великий ученый, чем ее отец – хотя она в этом сомневалась, – но определенно не такой смелый. Манеры у него какие-то робкие; это стало ясно в тот день, когда Алиса Миддлтон очень резко заговорила с ним. Она не чтит ученых, и слава Эразма не дошла до ее ушей. Алисе определенно не верилось, что этот мозгляк, которого, по ее словам, порыв ветра может швырнуть на землю, так уж знаменит, как здесь считают. «Ученый! – презрительно фыркала она. – Иностранец!» Вдова уважала мужчин наподобие короля: ростом за шесть футов, плечистых, которые знают, что делать с большим куском мяса, жареным жирным павлином… да и всем, что поставит перед ними хорошая кухарка. Ей не нравился этот озорного вида человек с его хворями и болячками. Величайший ученый в мире! Возможно. Ну так пусть мир и содержит своих ученых!

Маргарет сказала Мерси:

– Нет, он не обладает отцовой смелостью. Он не смог бы встать перед парламентом и выступить против короля.

– Он не обладает отцовой чуткостью, – ответила Мерси. – И чувством юмора.

– Но кто может быть таким, как отец? – воскликнула Мег, и обе рассмеялись.

Эразм целыми днями писал забавную, по его выражению, безделку на потеху хозяина дома, любящему шутки больше всего на свете. И жаловался Маргарет, что устал работать над Новым Заветом. Говорил, что надо усовершенствоваться в греческом, прежде чем браться за такую громадную задачу. Нужно быть уверенным в своих силах. Потому и принялся пока за «Похвальное слово Глупости».

Когда Мор приходил домой, Эразм читал ему вслух; иногда Томас садился у постели друга, усаживал рядом по одну сторону Мег, по другую Мерси, обнимал обеих, а когда он смеялся и хвалил Эразма, отчего бледное лицо гостя заливалось краской удовольствия, Маргарет казалось, что все счастье мира сосредоточено в этой комнате.

Эразм вышучивал всех… даже ученого с болезненным лицом и впалыми щеками; смеялся над охотниками за любовь к убийству, над пилигримами, отправляющимися в паломничество, когда им следовало бы сидеть дома; смеялся над суеверами, платящими большие деньги за пот святых; над учителями, государями, по его выражению, в маленьких царствах юности. Он не щадил никого, даже юристов и писателей, хотя, как заметила Маргарет, относился к последним менее сурово, чем к остальному человечеству.

Написана «Похвала» была с поразительной легкостью, поэтому не только Томасу, но и остальным их друзьям доставляло удовольствие представлять себе Глупость в колпаке с бубенчиками, обращающуюся с трибуны ко всем людям.

Эразм прожил на Варке около года, тем временем Томас стал заместителем шерифа[6] Лондона и высоко ценил оказанную ему честь. Алиса Миддлтон, по-прежнему частая гостья в доме, очень обрадовалась этому повышению. Маргарет слышала, как Томас говорил ей: – Да, приятно купаться в чужих почестях! Не приходится ни заслуживать их, ни оправдывать. Мы греемся в ласковых лучах, а другие тем временем трудятся на жаре. Умеренный климат лучше жаркого. Не так ли, мистресс Миддлтон?

– Не пойму, о чем вы, – резко ответила она. – Так что напрасно тратите слова.

Потом Томас, по своему обыкновению, объяснил Маргарет:

– Мэр и шериф Лондона не юристы, вот им и нужен адвокат, дающий советы по различным юридическим вопросам. Этим, Маргарет, и занимается заместитель шерифа.

Если участники тяжб бывали бедны, Томас отказывался от вознаграждения. Это стало известно всему Сити. И жители Лондона начали проникаться любовью к Мору.

Маргарет в течение этих двух лет была счастлива; она узнала, что такое страх, и этот урок прибавил ей счастья, потому что с ним пришла радость жить без страха. Но ей пришлось усвоить еще один урок: в жизни все переменчиво.

Сперва Эразм уехал в Париж, где надеялся опубликовать «Похвальное слово Глупости»; с его отъездом прекратились приятные чтения и беседы. Потом слегла мать; она снова ослабела, слабость почти не покидала ее после рождения Джека.

Трудно было вообразить, что бы они делали без Алисы Миддлтон. Вдова носилась по дому, словно свежий восточный ветер, журила ленивых слуг, назначала Джейн поссет и клистиры, раздавала оплеухи прислуге и детям, когда находила, что они этого заслуживают.

Добрая мать не поднималась, ее место заняла неутомимая и спорая, но вместе с тем резкая на язык и тяжелая на руку мадам Алиса.

Дети уныло переглядывались.

– Поправится наша мама? – спрашивала четырехлетняя Сесили.

Джек плакал по ночам: – Где мама? Хочу к маме.

– Тише – успокаивала его Маргарет. – А то мистресс Миддлтон услышит и надает тебе оплеух.

Когда Джек падал и обдирал коленки или ранился еще кто-то из детей, накладывала повязки и останавливала кровь им Мерси. Руки у нее были очень нежные, одним лишь поглаживанием девочка могла смягчать головную боль.

– Я хочу изучать медицину, – по секрету сказала она Маргарет. – Думаю, мне она дастся легче, чем тебе. Во всем остальном ты, наверно, превзойдешь меня. Но только не в этой науке.

Мерси принялась выращивать травы позади дома и добилась в этом больших успехов. Томас называл ее «наш маленький врач».

Однако ни травы ее, ни знания не могли вернуть Джейн здоровья.

* * *

Однажды Джейн позвала к себе старшую дочь.

За последние несколько дней больная словно бы стала меньше ростом; в кровати с пологом она выглядела крохотной; кожа ее приобрела цвет желтых нитей в гобеленовом балдахине.

Маргарет внезапно поняла, что жить матери осталось недолго.

– Подойди поближе, – сказала ей Джейн. Девочка подошла.

– Сядь рядом, так, чтобы я тебя видела. Маргарет села на кровать лицом к матери.

– Тебе всего шесть лет, но по уму ты как одиннадцатилетняя. Думаю, что могу поговорить с тобой.

– Да, мама.

– Я скоро умру.

– Нет… не умирай. Как мы будем без тебя? Джейн улыбнулась.

– Рада это слышать, дорогая моя Мег. Я и хочу поговорить о том, как вам быть после моей смерти. До чего хотелось бы пожить еще немного! Через семь лет я спокойно передала бы дом тебе в руки.

– Мама… мама… не говори так. У меня сердце сжимается.

– Ты не хочешь перемен. И все мы не хотим. Заботься об отце, Маргарет. Да, он мужчина, а ты еще ребенок… но тебе понятно, о чем я. Маргарет, я умру со спокойной душой, потому что оставляю отцу тебя.

По щекам девочки заструились слезы. Маргарет пожалела, что мало ласкалась к матери. Она так любила отца, что почти не замечала тихой женщины, занимающей, как теперь стало ясно, очень важное место в их счастливой семье.

– Мама… пожалуйста… – заговорила Маргарет. Джейн как будто поняла.

– Господь с тобой, Мег, самую большую радость мне доставляло видеть, как вы с отцом любите друг друга. Когда мы поженились, я боялась, что недостойна его. Была совсем… необразованной и поначалу чувствовала себя несчастной. Изо всех сил зубрила латынь… и понимала, что никогда не выучу ее так, чтобы он был доволен. А когда родилась ты, мое несчастье кончилось, я поняла, что хоть не могу стать ему идеальной женой, зато подарила дочку, которую он будет любить больше всех на свете. И почувствовала себя счастливой. А, увидев, что ты растешь такой, как ему хочется, стала еще счастливее. Потом родилась Элизабет… за ней Сесили… а теперь Джек. Сейчас, как он выражается, колчан у него полный. А если б не я, никого из вас у него не было бы. Понимая это, я могу умереть спокойно. Так что не упрекай себя, малышка, что любила его больше, чем меня. Любовь не отмеряют. Она изливается. А разве можно запрудить или усилить этот поток? Помни всегда, Маргарет, что, дав ему большое счастье, ты дала его и мне. Поцелуй меня.

Маргарет чмокнула мать в щеку; ее холодная, липкая кожа испугала девочку.

– Мама, – сказала она, – я позову Мерси. Может, она поможет.

– Подожди минутку, милая. Мег… заботься обо всех. Маленький Джеки… он совсем еще младенец. И похож на меня. Боюсь, учение будет даваться ему труднее, чем вам. Заботься о нем… и о маленьких Бесс и Сесили. А утешать отца, Мег, я тебя не прошу, знаю, что его утешит уже одно твое присутствие. Как бы мне хотелось пожить еще… год или два… чтобы моя Маргарет не была таким ребенком. Ты доброе, умное дитя – таких умных детей еще не бывало… была бы ты только на несколько лет постарше.

– Мама… не волнуйся. Я буду все равно что двенадцатилетняя. Клянусь, буду. А ты поправишься. Ты должна поправиться. Как же мы без тебя?

Джейн улыбнулась и закрыла глаза; глядя на нее, Маргарет пришла в ужас.

Она выбежала из комнаты, зовя Мерси; но к умирающей вошла Алиса Миддлтон.

* * *

Спустя неделю Джейн умерла; и всего через месяц после похорон Томас созвал детей и сказал, что им недолго осталось жить без материнского присмотра.

Он хочет жениться на леди, способной позаботиться о них, обладающей многими достоинствами. Она не особо образованная, на несколько лет старше его, однако нет сомнения, что лучше нее мачехи для них не найти.

Звали эту леди Алиса Миддлтон.

Глава третья

Когда Маргарет исполнилось двенадцать, в жизни ее снова появился страх. Казалось, громадная туча все приближается, приближается и грозит окутать дом. Туча в облике человека громадного роста, мощного телосложения, с короной на голове. Маргарет еще в четырехлетнем возрасте научилась бояться королей. Пронесет ли эту тучу, как некогда уже пронесло подобную?

После того, как умерла мать, произошло многое. Семья Моров по-прежнему жила в Баклерсбери, но дом под властью мистресс Алисы стал совсем другим.

Он был, пожалуй, самым чистым в Лондоне; камышовые циновки менялись еженедельно, от них почти не пахло. Когда их выносили, приходилось просто подниматься наверх, а не уходить на весь день, давая слугам возможность убрать грязь. Алиса была в высшей степени практичной. Она точно знала, сколько кусков можно отрезать от бараньего бока и следила, чтобы отрезалось не меньше; слугам приходилось отчитываться за каждую порцию рыбы, за каждую булку. Вела строгий счет гостям, садившимся к обеду. Считала – и ожесточенно скандалила с мужем по этому поводу, – что каждый гость, учитывая стол, постель и отопление, обходится им в два пенса ежедневно. Семье выдавалось на год шесть свечей, и Алиса твердо заявляла, что если кто-то сожжет свою до конца года, то будет сидеть в потемках. Ключи от буфетной находились у нее; она следила, чтобы никто не выпивал больше своей порции эля или медового напитка. И держала весь дом в ежовых рукавицах.

Все попытки Томаса обучать ее латыни провалились.

– Надо же! – возмущалась она. – Хочешь, чтобы я походила на бледного, отощавшего ученого? Уверяю тебя, мастер Мор, от меня больше проку в хозяйственных делах, чем в зубрежке чужих языков. Мне вполне достаточно и английского.

Но за детьми, тем не менее, следила строго.

Томас организовал в доме так называемую «школу», и дети по многу часов просиживали там за уроками. Алиса взяла манеру заглядывать туда в самое неожиданное время, и тех, кого заставала не за книгами, клала животом па стул и задавала хорошую трепку комнатной туфлей.

– Отец дал тебе задание, – говорила Алиса, – а он глава дома. – В его присутствии она бы этого не признала. – Сам он не лупит вас, у него слишком мягкий характер, значит, кому-то надо исполнять за него эту обязанность. А теперь… принимайся за латынь… или греческий… или математику… или что там это за вздор, и если к вечеру не выучишь, отведаешь еще моей туфли.

Главным нарушителем оказывался Джек, у него не было той тяги к ученью, что у девочек. Обычно он тоскливо глядел в окно, особенно если мимо ехали всадники. Ему хотелось уехать из Лондона на природу, лазать по деревьям и ездить верхом. Иногда он подумывал, что мальчику несладко жить с такими умными сестрами.

Айли не особенно любила занятия, но ей не хотелось слишком отставать от сводных сестер. Училась она усердно и поскольку обладала природным умом, то ухитрялась производить впечатление, что знает больше, чем на самом деле. Когда вела себя дурно, мать обычно смотрела в другую сторону, и ей удавалось избегать трепки, хотя заслуживала она ее не меньше Джека. Девочка росла очень хорошенькой, и Алиса не сомневалась, что со временем она очень удачно выйдет замуж.

Алиса требовала, чтобы все девочки учились хозяйственным делам под ее руководством; что толку от всего этого учения, спрашивала она, если, выйдя замуж – даже удачно, если мастер Мор приложит все усилия, – они понятия не будут иметь, как вести дом и держать в повиновении слуг? Поэтому каждая должна помимо уроков отдавать распоряжения слугам, решать, что стряпать и следить за стряпней целую неделю, потом эти обязанности перейдут к следующей. А если что получится не так, пригорит хлеб, пережарится или недожарится мясо, то хозяйкиной туфли отведает не только кухарка.

Алиса не стеснялась отчитывать всех многочисленных жильцов дома. Доставалось даже учителям, хоть они и были люди ученые. Особенно раздражал ее мастер Николас Кретцер, оксфордский преподаватель, поселившийся на Барке, чтобы учить детей астрономии.

Как-то она подняла его на смех.

– Тоже мне ученый… хоть бы научился толком говорить по-английски! Хорошенькое дело. А еще считается образованным!

– Мадам, – ответил Кретцер с робостью, выказываемой всеми этими выдающимися людьми перед Алисой: каждый из них падал духом под ее презрительным взглядом, – я родился в Мюнхене; и пусть на вашем языке говорю плохо, сомневаюсь, что вы хоть как-то говорите на моем.

– Надо же! – заявила Алиса. – А кому это нужно, если можешь изъясняться на обыкновенном английском?

Бедный ученый, к радости Маргарет и Мерси, не нашелся, что ответить; Алиса высказывала свои мнения до того непререкаемым тоном, что в истинности их невозможно было усомниться. Поэтому мастер Кретцер со страхом вернулся к изучению звезд, а Маргарет с Мерси получили по оплеухе – за смех, как заявила Алиса, когда Кретцер вышел, над выдающимся, образованным человеком.

На Барке жил и Ричард Хайрд, большой знаток греческого. Любимой его ученицей была Мерси, поскольку он обладал познаниями и в медицине, а эта наука интересовала девочку больше остальных. Мастер Дру и мастер Ганнел, видные ученые, жили там же, чтобы иметь возможность постоянно наставлять детей.

Доктор Колет и доктор Лили иногда бывали на Барке, но пореже, чем раньше, поскольку все силы и помыслы Колета обратились на построенную им при соборе Святого Павла школу, где он собирался обучать детей всех возрастов, сословий и национальностей. Школа доставляла ему огромную радость; она была его сбывшейся мечтой. Раньше он постоянно твердил, что едва разбогатеет – получит отцовское наследство, и немедленно выстроит такую школу. Теперь он заботился о ней, как мать о ребенке, строил планы, волновался, и она не сходила у него с языка. Лили разделял его энтузиазм и опасения, так как согласился стать ее директором. Томас сказал:

– В Англии нет человека, способного лучше справиться с этой задачей. Однако Лили нужен мне для моих детей.

Колет торжествующе рассмеялся.

– Я опередил тебя, Томас, прибрал его к рукам для своих.

Маргарет, знающей о приближении тучи к дому, часто приходил на ум эпизод о том, как Колет спасся от королевского гнева. Это произошло несколько лет назад, тогда дом его омрачала та же туча, что теперь дом Моров, и они трепетали при мысли об участи, могущей постичь их любимого друга.

Почему эти выдающиеся люди постоянно высказывают свои взгляды, совершенно не заботясь о последствиях? Почему не могут удовлетвориться частной беседой с друзьями и наслаждаться счастливой жизнью, которую создали своими добродетелями? Доктор Колет построил школу – осуществил великую мечту своей жизни, однако когда король замышлял войну с Францией, Колету потребовалось взойти на кафедру и произнести проповедь о бессмысленности и жестокости войны.

Он не мог избежать вызова к рассерженному королю; и чудом сохранил себе жизнь. Чудом ли? Какой замечательный язык у этого человека, как он умеет говорить!

Колет приехал к ним с рассказом о визите в Вестминстерский дворец; и он, и Томас покатывались со смеху; Маргарет даже испугалась, как бы они не разболелись от неумеренного хохота, вызванного отчасти, как она понимала, еще и тем, что Колету удалось выпутаться из этой истории.

– Ваше Величество, – сказал Колет монарху, – это правда, что я читал проповедь против войны. И готов прочесть снова. Я сказал: «В битве мало кто погибает безгрешным, ибо как людям одержать благим образом верх в споре, если доводом является кровь? Нужно следовать за Христом, князем мира… а не за князьями войны». Таковы были мои слова, сир.

– Я знаю ваши слова! – сердито вскричал король. – И мне они не по душе.

– Но Ваше Величество, – последовал ответ, – я ведь выступал против неблагородной войны… несправедливой… и Ваше Величество должны согласиться со мной, что в несправедливой войне не может быть блага.

После этих слов Колетом овладело неудержимое веселье.

– И тут, Томас, король с подозрением уставился на меня своими глазками. Потом вдруг его плотно сжатые губы приоткрылись. Он засмеялся, хлопнул меня по плечу. И сказал: «Понимаю, друг Колет. Ты вел речь не о справедливой войне, которую я веду против врагов Англии. Ты говорил о несправедливых войнах, которые враги ведут против меня!» Я склонил голову из опасения, что он увидит смех у меня в глазах. Видишь ли, Томас, наш король мнит себя самим Богом. Он со всем простодушием и с полной искренностью считает, что не может быть неблагороден и несправедлив. Раз что-то делает он, значит, это деяние благородно. Ну и человек! Ну и король!

– Должно быть, этому королю легко живется, – задумчиво произнес Томас. – Ему нужно лишь приспосабливать свою совесть к своим желаниям.

– Именно. Так он и поступает. Он уверил себя, что доктор Колет осудил не его войну, а несправедливую войну; и он сам мог бы сказать то же самое. Разве он не справедливый король? Он вывел меня из своих покоев под руку. Видел бы ты лица придворных! Они ждали, что я появлюсь между двух алебардщиков. Король обнял меня у них на глазах и воскликнул: «Пусть каждый покровительствует своему доктору. А доктор Колет мой…»

Хоть они и смеялись, такое поведение страшило Маргарет. Не истолкуй король фразу по-своему, Джон Колет мог находиться сейчас не у них в доме.

Эразм все эти годы жил на Барке, и Алиса недолюбливала его больше всех других ученых.

– Чудной человек, – заявляла она, – ковыряется в еде, разговаривает с Томасом по-латыни, смеется вместе с ним. – Алиса отнюдь не была уверена, что смеются они не над ней. – Хорошенькое дело, женщина не понимает, что при ней говорится.

Предел ее терпению настал, когда Эразм уронил кольцо на камышовую циновку, а найдя, посмотрел на него с таким отвращением и вытер платком так старательно прежде, чем надеть его, что Алиса не смогла сдержать негодования.

– Стало быть, мастер Дезидерий Эразм, мой дом для вас недостаточно чист? Брезгуете моими циновками, да, сэр? На это есть один ответ, и я его выскажу. Если мой дом вам не нравится, зачем в нем живете? Возвращайтесь в свою хибарку… в свою страну, где дома до того чисты, что вы задираете свой чужеземный нос, глядя на наши!

И он, и все остальные пытались успокоить Алису, но доводы Эразма ее не трогали. Она недолюбливала его, и все тут. Других образованных – рассеянного мастера Ганнела, мастера Кретцера с гортанным голосом – она кое-как терпела, но ей был невыносим этот болезненный, саркастически улыбающийся Эразм с водянистыми глазами. И вскоре после этого случая ученый действительно покинул Англию. Своей любимице Маргарет Эразм сказал:

– Я слегка устал от Англии, дитя мое, а твоя мачеха устала от меня очень.

Вскоре после того, как великий ученый покинул Англию, в Сити произошло восстание подмастерьев, и Томас Мор, как заместитель шерифа, играл значительную роль в усмирении мятежников. Вспыхнуло оно из-за недовольства иностранцами, они, как утверждали горожане, лишали англичан в их родной стране средств к существованию. Иностранцы везли в Лондон шелка, парчу, прочие товары и продавали дешево. Голландцы привозили лес и кожи, корзины и стулья, столы и седла, притом в таких количествах, что английские ремесленники оставались почти без работы.

Поэтому в апреле люди стали собираться на улицах, они обсуждали положение дел и задавались вопросом, как лучше всего избавиться от чужеземцев. Томас Вулси, теперь уже кардинал, папский легат, архиепископ Йоркский, канцлер Англии и премьер-министр королевства, созвал главных олдерменов[7] Сити и объявил приказ короля, чтобы иностранцев оставили в покое, так как они оживили торговлю в стране; но олдермены, почтительно выслушав его, удалились и порешили, что на первом месте для них стоят интересы жителей Лондона, и если горожане вздумают прогнать чужеземцев – так тому и быть.

Затем наступил «Жестокий майский день». Подмастерья восстали при поддержке народа и бесчинствовали на улицах, грабя и поджигая дома иностранцев.

Томас, будучи заместителем шерифа, сумел восстановить порядок в некоторых районах города. Кардинал, предвидя, как развернутся события, велел войскам окружить Лондон, и несколько мятежников было схвачено.

Этих мужчин и парней осудили, как изменников, но лишь один из них подвергся положенной за измену страшной казни – пытке и четвертованию. Она должна была послужить уроком для лондонцев; остальные же дали королю возможность разыграть небольшой спектакль, до которых он был великий охотник. Предполагалось, что развязка спектакля будет неожиданной, однако ее предвидели все, за исключением самых недалеких.

Генрих, щегольски разодетый, блистающий драгоценными камнями, сидел на высоком помосте в Вестминстер-холле. Туда привели осужденных с веревками на шеях. Королева, сама иностранка, пала перед ним на колени и просила, как о милости для себя лично, снисхождения к преступникам, поскольку многие из них слишком молоды.

Маленький, упрямо сжатый рот короля, слегка утратил упрямость. Генрих поднял королеву и сказал, что ради нее подумает о помиловании этих негодяев.

Затем наступил черед кардинала, величественного в своем алом одеянии, пасть на колени и молить короля о милосердии.

Все должны были смотреть этот спектакль, все должны были знать, что любимая королева, мать принцессы Марии, вынуждена унижаться перед всесильным монархом, как и могущественный кардинал, разъезжающий по городу в таком великолепии, что люди сбегаются смотреть на него; что могущественный канцлер, великий премьер-министр тоже вынужден преклонять колени, прося у короля милости.

В конце концов король позволил себе улыбнуться, смягчить правосудие милосердием, принять униженную благодарность этих несчастных, признательность их матерей и жен, благословляющих его – своего самого милосердного, самого красивого короля, грозного в гневе, но умеющего прощать.

Это была трогательная сцена, началась она очень серьезно, окончилась очень весело. Воспоминание о ней еще долго приводило короля в хорошее настроение.

Не было забыто и то, какую блестящую роль сыграл в усмирении мятежа Томас Мор. Король заметил ее и обсудил с кардиналом. Они решили не терять из виду мастера Мора. Он понравился им обоим.

Однако жизнь состоит из успехов и неудач, из радостей и страхов, она напоминает качание на доске, переброшенной через бревно.

В мае, едва для Томаса забрезжила королевская благожелательность, произошло нечто, сменившее улыбку короля на хмурое недовольство.

Одно из судов Римского Папы вынуждено было зайти в саутгемптонский порт, и король велел его конфисковать.

Через неделю какой-то человек зашел на Барку повидать Томаса, и, когда он ушел, Томас сказал домашним, что согласился быть переводчиком и адвокатом в деле, возбужденном Папой против властей Англии.

– Отлично, – заявила Алиса. – Ты выиграешь дело для короля, а королевская благосклонность не повредит никому.

– Нет, – ответил Томас. – Ты меня не так поняла. Мне поручено отстаивать интересы не короля, а Папы.

Маргарет не издала ни звука, лишь немо смотрела на отца. Увидев выражение глаз дочери, он приободрил ее взглядом.

Но Алиса подняла крик:

– Удивляюсь я, мастер Мор, что кто-то считает тебя умным. Такого дурака я в жизни не встречала. Этот адвокат дает советы тем, кто не желает за них платить. Этот адвокат тратит время, сберегая деньги клиентов, чтобы самому оставаться бедняком. Этот мастер Мор добился королевского расположения в «Жестокий майский день». Но ему это не нравится. Поэтому он должен забыть о своих интересах, выступая против короля за интересы Папы.

– Я не ищу королевского расположения, – ответил Томас. – Я хочу защищать правое дело. Судно не становится собственностью английского короля из-за того, что зашло в английский порт.

– На этой земле все принадлежит королю.

– Мадам, вам надо бы заняться юридической практикой. Король, несомненно, одобрит ваше выдвижение. И я уверен, что вы пожнете большие почести.

– Прошу не насмехаться надо мной, сэр, – сказала Алиса. – Кроме того, прошу не делать глупость и не браться за это дело.

– Моя глупость опередила вашу мудрость, мадам. Я уже дал согласие.

– Тем более глупо! – вскричала Алиса.

Но, как и Маргарет, она боялась. Как и вся семья, она не хотела перемен. Хоть она и резка на язык, хоть и вынуждена вразумлять дураков, это все же любимые дураки.

Неделя тянулась, будто год; туча над домом становилась все темнее.

Маргарет сказала отцу:

– Помню, давным-давно, когда я была еще маленькой, ты говорил, что король на тебя сердит. То был другой король, но мне кажется, что и этот способен рассердиться – может быть, еще сильнее, чем его отец.

– Не исключено, Мег.

– Должен ты так поступать?

– Как я мог отказаться? Дело предложили мне. Я знаю, что правда на стороне Папы. Хотела бы ты, чтобы я отказался из страха, что, защищая правое дело, могу обидеть короля?

– Пусть кто-нибудь другой возьмется за него.

– Уклоняться от опасности, чтобы ее встретил кто-то другой! Или передать дело тем, кто пренебрегает правосудием ради королевской милости! Нет, Мег! Так жить нельзя. А ты… именно ты просишь меня об этом.

– Папа, но я…

– Знаю, Мег. Ты меня любишь. Но буду ли я достоин твоей любви, если спасую перед опасностью? Запомни, Мег, если все идет очень хорошо, значит, близка беда. Фортуна любит сшибать с ног тех, кто наверху, и поднимать тех, кто внизу. Если мы не сумеем отвести беды, то встретим ее с величайшей твердостью.

Маргарет трепетала, и когда отец отправился в суд, обнаружила, что не способна сосредоточиться на занятиях. Элизабет и Сесили тоже не могли, и когда Алиса заглянула к ним и увидела, что Джек сидит верхом на стуле, воображая себя в седле, Айли играет с выбивающимися из-под шапочки локонами, Сесили и Элизабет шепчутся, а Мерси и Маргарет думают не о занятиях, то лишь покачала головой и ничего не сказала. Вид у нее был настороженный, словно она прислушивалась, не раздастся ли стук копыт, возвещающий о возвращении Томаса.

Наконец он вернулся.

– Жена! – послышался его голос. – Дети! Где вы? Все бросились встречать его, посмотреть ему в лицо и увидели, что оно сияет.

– Ну что, мастер Мор? – спросила Алиса.

– Дело выиграно.

– Выиграно? – воскликнула Маргарет.

– Вердикт мог быть вынесен только один, и я его добился.

Томас выиграл дело, хотя оно разбиралось в присутствии великого Вулси. Выиграл для Папы и тем самым разрушил планы короля!

Тут Маргарет поняла, что то прошлое дело было всего лишь бледной тенью этого. Генрих VII своевременно сошел в могилу; новый король молод и здоров.

«Что станется с нами?» – задумалась она.

Рядом появилась Мерси.

– Пошли, Маргарет. Садись сюда.

Усадив Маргарет на стул, она приложила холодную руку к ее лбу.

– Спасибо, Мерси.

– Не пугай малышей, – прошептала та.

– Ты права, – сказала Маргарет, – нельзя их путать. Но, Мерси… Мерси…

Приемная сестра сжала ее руки. Она сохраняла спокойствие, хотя любила главу семьи не меньше Маргарет и видела грозящую ему опасность.

Все они сидели за ужином, когда явился посыльный. И по ливрее поняли, что от короля.

– Король, – объявил он, – желает видеть Томаса Мора в Вестминстерском дворце. Лучше всего, если Томас Мор немедленно сядет в барку.

Маргарет почувствовала, как хлеб застрял у нее в горле. Она встретилась взглядом с Мерси. Глаза у той под безмятежными бровями были полны страха.

* * *

Томаса проводили в королевские покои Вестминстерского дворца, король сидел там вдвоем с канцлером.

Томас подошел, опустился на колени, и к нему протянулась для поцелуя рука, сверкающая бриллиантами, изумрудами и сапфирами.

Почти сразу же отдернув руку, король раздраженно махнул ею.

– Поднимайтесь… поднимайтесь.

Томас поднялся. Сверкающие драгоценными камнями руки короля лежали на обитых бархатом подлокотниках кресла; большое лицо его побагровело, глаза сузились.

– До нас дошли вести, – сказал Генрих VIII, – о вашем поведении в разбирательстве с Папским судном. Поэтому мы и послали за вами, мастер Мор.

Томас быстро глянул в глаза канцлеру, стоящему рядом с королевским креслом. Прочесть мысли кардинала было невозможно, однако Мор уловил в них легкое сочувствие и ободрение. В суде он сознавал, что Вулси его одобряет. Но канцлер мог в отсутствие короля думать одно, а при нем высказывать другое.

– Мастер Мор, – неторопливо продолжал король, – вы чрезмерно тщеславны.

Томас хранил молчание.

– Разве не так? – загремел король – Мы слышали, что сегодня, защищая Римского Папу, вы были весьма словоохотливы. Теперь же, когда вам нужно защищать себя, словно онемели. Как это понять? А?

– Прежде чем приниматься за свою защиту, мне надо знать, сир, в чем заключается обвинение.

– Вы смеете стоять перед нами… своим королем… и делать вид, будто не знаете! Правда ли, мастер Мор, что сегодня вы осознанно выступали против своего короля?

– Нет, сир. Я выступал против несправедливости.

– Вы слышали, Вулси, вы слышали?

– Слышал, Ваше Величество.

– Он выступал против меня… и называет это против несправедливости! Боже Всемогущий, как поступить с таким человеком? Скажите, Вулси. Вы канцлер. Как мне поступить с ним? Упрятать в Тауэр? Знайте, мой друг… знайте: те, кто выступает против короля, являются изменниками. Мастер Мор, вам известно, какая смерть им положена?

– Известно, Ваше Величество.

– Конечно… вы же юрист. Ну-ну, повторите мне, что говорили в суде. Изменник… готовый работать на иностранную державу в ущерб своей стране…

– Ваше Величество, вести это дело мне предложил представитель Его Святейшества. Канцлер подтвердит вам, я делал лишь то, что стал бы делать любой адвокат.

– Вы имеете обыкновение, мастер Мор, использовать свои таланты для защиты неправых дел?

– Нет, сир.

– Если дело, на ваш взгляд, будет неправым, вы откажетесь от него. Могу я быть уверенным в этом?

– Откажусь, Ваше Величество.

Король встал. Подбоченился и качнулся на каблуках. Маленькие глаза его широко раскрылись, и он расхохотался.

– Вот этот человек, Вулси! – вскричал он. – Вот человек, который нам нужен!

Томас в изумлении переводил взгляд с короля на канцлера. Генрих подошел к Мору и положил руку ему на плечо.

– Нас огорчает, – сказал он, – нас очень огорчает, что когда мы находим в своем королевстве честных людей… честных и смелых… они не с нами, а против нас. – Внезапно он поднял руку и дружески хлопнул Томаса по плечу. – А когда мы огорчаемся, мастер Мор, то стремимся изменить положение вещей. Так ведь, мастер Вулси?

Канцлер шагнул вперед.

– Именно так, мой добрый государь.

– Поговорите с ним, Вулси. Скажите этому человеку, как я отозвался о нем.

Томас Вулси заговорил:

– Наш добрейший король в своем милосердии, в своей великой любви к истине и справедливости не разгневан, как вам могло показаться, тем, как вы повели дело в суде. Когда я рассказал Его Величеству, как вы своей ученой речью, своей решимостью отстаивать то, что считаете правым, произвели такое впечатление на суд, что он вынес вердикт против конфискации судна, Его милостивейшее Величество задумался.

– Верно! – перебил его король. – Верно. И сказал канцлеру: «Томас Вулси, мне не по нраву, когда лучшие люди королевства… из честности и смелости… идут не со мной, а против меня». Сказал: «Клянусь Богом, этого человека нужно позвать сюда. Впредь он будет работать в моих интересах, мне по душе этот человек и я приближу его к себе…»

– Не понимаю, Ваше Величество, – сказал Томас.

– Не понимает! – со смехом произнес король. Глаза его доброжелательно поблескивали. – Но поймете. Вы увидите, Томас Мор, что я стремлюсь окружить себя лучшими людьми королевства. Вы нравитесь мне. Хоть и выступали против меня… Я такой человек. Вы осмелились выступить против своего короля, но ваш король ценит вас за это.

Генрих стоял, откинувшись назад, словно мальчик, игрушкам которого все другие завидуют, а он, умный и добрый, делит эти игрушки с менее счастливыми.

– Подите сюда, мой друг. – Он взял Томаса за руку так дружелюбно, что тот даже насторожился. – Не пугайтесь нас, мастер Мор. Успокойтесь. Вчера вы были просто-напросто бедным адвокатом. Сегодня – король ваш друг. И мой дорогой Вулси, мой второй Томас тоже… – Он взял канцлера под руку и пошел с ними по комнате. – У нас есть работа при дворе для такого человека, как вы, мастер Мор. Мы можем возвысить вас. Почтить своими милостями… и почтим. Будете работать с нашим канцлером, так как нравитесь ему. Вы ему полюбились. Правда ведь, Вулси?

– Да, мой добрый повелитель.

– Еще бы. – Король остановился и тепло поглядел на кардинала. – Мало что укрывается от этих проницательных глаз. Теперь своему повелителю будут служить два Томаса… два хороших и честных человека. Что вы скажете на это, мастер Мор?

– Ваше Величество поражает меня. Я не знаю, что сказать.

Король засмеялся.

– Это не хуже спектакля, а, Вулси? Не хуже маскарада! Мастер Мор, доверьтесь своему королю! Ей-богу, мастер Мор, входя сюда, вы полагали, что отправитесь прямиком в темницу. Я в этом не сомневаюсь. Вы не знали, что найдете у короля теплую заботу и монаршее благоволение.

– Ваше Величество, – сказал Томас. – Я знаю, что вы справедливый король. И не думал, что вы осудите подданного за то, что он действовал по совести.

– Хорошо сказано, – рассудительно заметил Генрих. – И успех ваш несомненен. Теперь вы будете преуспевать на службе у канцлера.

– Ваше Величество, я… у меня есть адвокатские обязанности…

Король и Вулси приподняли брови, однако Томас смело продолжал:

– И обязанности заместителя шерифа…

– Хватит! Хватит! – перебил король. – Я предлагаю вам блестящее будущее. Взгляните на этого человека. Он был моим духовником, а я сделал его самым значительным человеком в стране… после себя. Мой отец возвысил его… а кем он был до этого? Я скажу… Нет-нет. Не стану! Достаточно сказать, что был незаметным… в высшей степени незаметным, а, мастер Вулси? Но мне нравится этот человек. Он мой друг и советник. Так вот… я возвысил его. И возвышу вас. Вижу… вы поражены.

Шутки ради я решил подразнить вас… сперва испугать, потом обрадовать. Вы разбогатеете, мастер Мор. Фортуна благоволит вам, король протягивает руку дружбы. Теперь идите… и подумайте об открывающейся перед вами великой стезе. Пусть все видят, как я жалую смелых и честных людей… хоть они и не всегда разделяют мои взгляды.

– Ваше Величество…

– Я отпустил вас, мастер Мор, – с улыбкой сказал король. – Выразите свою благодарность как-нибудь в другой раз. Теперь вам надо побыть одному… подумать об этой внезапной перемене в своей судьбе.

Король отвернулся, позвал пажа, и Томас осознал, что пятится к двери.

* * *

Томас медленно шел к реке, где его ждала барка.

Никогда он еще не бывал в таком замешательстве, никогда не сталкивался с такой неожиданностью. Он шел во дворец, готовясь защищаться, а вместо того, чтобы оправдывать свое поведение в суде, столкнулся с гораздо более трудной задачей. Пытался отказаться от назначения ко двору, предложенного самим королем, а отказ определенно рассматривался бы как оскорбление Его Величества.

И все же отказаться надо. Он не желает становиться придворным. Не хочет нарушать спокойного образа жизни. У него есть работа, писательство, ученые занятия, семья. Этого вполне достаточно, ничего больше ему не нужно. Насмешка судьбы, да и только: столько людей мечтает о месте при дворе, стольких снедает честолюбие, а ему навязывают придворную должность, хотя он не искал ее и обязан от нее отказаться.

Когда Томас собирался войти на барку, к берегу подбежал один из слуг кардинала.

Челядь Вулси одевалась не хуже королевской, слуги носили ливреи из малинового бархата, отороченного золотой парчой, даже самые низшие одевались в пурпур с черной бархатной оторочкой.

– Его превосходительство кардинал просит вас переговорить с ним, – сказал слуга. – Не подождете ли у него в покоях, сэр?

– Разумеется, подожду, – ответил Томас, и слуга сопроводил его обратно во дворец.

Томаса провели в покои кардинала, не уступающие роскошью королевским. Ему пришлось пройти через множество комнат в небольшую каморку. Вулси появился там через пять минут.

В алом атласном одеянии с собольим капюшоном он выглядел впечатляюще. О богатстве кардинала ходили легенды. Ему принадлежало несколько роскошных домов, где хранились немалые сокровища. Говорили, что Йорк-хауз и Хэмптон-корт соперничают с дворцами короля. Кардинал жил с большой пышностью в окружении целой армии слуг; у него было два казначея, три гофмаршала, раздатчик милостыни, два телохранителя и два камердинера; были смотрители кухонь, смотритель-эконом и даже смотритель за пряностями; пажам, кухонной прислуге, сторожам и швейцарам он не знал числа; повар его в окружении кухонной челяди важно расхаживал по дворцу, словно маленький царек, в одежде из камчатной ткани, с золотой цепью на шее и, в подражание хозяину, с флаконом духов в кармане.

Поговаривали, что роскошь Вулси превосходит королевскую; а поскольку кардинал выбился из низов, он сталкивался с негодованием знатных, считающих, что среди них ему не место, и завистью худородных, полагающих, что он должен стоять на их ступени. Однако его не трогали нападки ни тех, ни других. Не трогало, что язвительный Скелтон[8] написал стихи, метящие в его образ жизни, и что люди распевают их на улицах:

– Что не бываешь при дворе?

– А при каком?

При королевском

Или Хэмптонском?

Двор короля

Казался чудом всем.

Но Хэмптонский

Затмил его совсем.

Возможно, пелись они, чтобы возбудить гнев короля; но король не гневался на своего фаворита, так как считал, что роскошь, которой окружил себя Вулси, – следствие его королевских щедрот. Он открыл эти фонтаны изобилия и может закрыть их одним лишь словом. В сущности, каждый из них считал себя властелином обоих дворов. Кардинал видел в короле свою марионетку; король же считал своей марионеткой кардинала; никто не догадывался о близорукости другого, и оба были довольны.

Кардинал, несмотря на свое честолюбие, был добрым человеком. Никогда не творил зло ради зла. Им владела одна лишь страсть – честолюбие. К незаметным людям бывал щедр, и слуги очень его любили. Религию он использовал как лестницу к славе и богатству, использовал и людей, а если находил нужным их сокрушить, то не от злобы или внезапного гнева, а только лишь потому, что они становились преградой его честолюбию.

Вулси, как и король, проникся симпатией к Томасу Мору; он видел, что этот человек может быть ему полезен.

Видел он еще и то, чего не заметил король: Томаса Мора не радуют королевские милости. Растерялся Мор не от благодарности; он не знал, как отказаться от почестей, уготованных ему королем. Именно поэтому кардинал и захотел видеть его.

– Рад, что вы вернулись во дворец, – сказал Томасу Вулси. – Нам надо поговорить. Можете быть вполне откровенным, как и я. Не опасайтесь, что ваши слова выйдут из этих стен. Кэвендиш, верный мой слуга, позаботится, чтобы нас никто не подслушал. Так что… давайте высказываться открыто, мастер Мор.

– Что ваше превосходительство хочет мне сказать?

– Лишь одно: вы, я полагаю, обдумываете, как отказаться от королевского предложения?

– Да. Я от него откажусь.

– Не советую.

– Постараюсь вам объяснить. Кардинал поднял холеную руку.

– Не трудитесь. Я понимаю. Вы не честолюбивы. Вы ученый, желающий спокойно предаваться любимому занятию. Мне понятна ваша точка зрения, хоть она и в высшей степени необычна. Я читал ваши литературные произведения и хочу поздравить вас с их совершенством. Вы предпочитаете уединенную жизнь. Однако, если отвергнете дружелюбное предложение короля, совершите глупость. Нет-нет… поймите меня правильно. Если человек не ищет славы, она его не трогает. Но я говорю не о славе… не об успехах, которых вы, несомненно, добьетесь с вашими талантами. Я веду речь о вашей жизни, мастер Мор.

– О моей жизни?

– Она легко может оказаться в опасности.

– Не понимаю вас.

– Потому что не понимаете человека, с которым мы недавно расстались. Вы видите в нем могущественного короля. Не тревожьтесь. Я обещал говорить с вами откровенно, даже о короле. Может, вы сочтете меня неосторожным. Но, мой друг, если вы разгласите то, что услышите сейчас, я откажусь от своих слов. И к тому же, найду средства принудить вас к молчанию. Однако я знаю, что вы неспособны злоупотребить моим доверием. И доверяю вам, как вы доверяете мне. Вы только что стали очевидцем небольшого спектакля в королевских покоях. Очаровательно, правда? Неприметный юрист полагает, что не угодил королю; потом обнаруживает, что король им доволен. Генрих VIII, в сущности, еще мальчик, мастер Мор. Он любит игры, и вы дали ему возможность разыграть премиленькую сцену. Но юный король не всегда так благодушен. Иногда этот хищный звереныш рычит, иногда и набрасывается, я, хоть и очень пристально слежу за ним, не всегда могу спасти жертву от его когтей, даже если и очень хочу этого. Удивляетесь? Послушайте, я питаю к вам симпатию… как и король. Умных и честных людей в королевстве очень мало… прискорбно мало. И найдя такого человека, я не хочу его упускать. Вы мне нужны, мастер Мор, для совместной работы. Могу обещать вам большую карьеру… славу… успех…

– Ваше превосходительство…

– Я знаю, вам они не нужны. Вы хотите жить спокойно. Возвращаться домой к жене и умным детям, так ведь? Беседовать с образованными друзьями. Да, мастер Мор, жизнь прекрасна, когда дает человеку столько, как вам. Но подумайте: ребенок играет и любит свои игрушки, но что он делает, если игрушка ему не нравится? Ломает ее. Мастер Мор, играя сегодня в честного юриста, вы очень рисковали. Но этому ребенку понравился его спектакль, понравилась новая роль. Может, он слышал, что его в последнее время постоянно хвалят. Кто знает? Но вы угодили ему. Вы сыграли свою роль так хорошо, что ведущий актер смог затмить нас обоих. Теперь король будет недоволен, если вы не дадите ему возможность угождать себе, если не дадите показать всему миру, до чего он благожелательный монарх.

– Вы очень смелы, кардинал.

– И вы были смелы сегодня, мастер Мор. Однако нельзя раздражать короля дважды в день. Вам выпала большая удача; не надейтесь, что это повторится. Наш король – могучий лев, еще не сознающий своей силы. Сидящий в клетке… но при этом не видящий прутьев. Я его смотритель. Если он почувствует свою силу, свою власть, мы содрогнемся. Думаю, он даже способен поставить на карту королевство, лишь бы утолить свои аппетиты. Поэтому кормить его нужно с осторожностью. Это долг таких людей, как вы… как я… стремящихся служить своей стране… кто из чести, кто из честолюбия, не все ли равно, если мы служим ей хорошо? Долг таких людей – подавлять его личные желания. В противном случае король станет не улыбаться нам, а хмуриться.

– Вы уверены, что если я откажусь служить при дворе, то навлеку на себя преследования?

– Думаю, именно так и случится. Имейте в виду, мой друг – я называю вас так совершенно искренне, потому что стану вашим другом, если вы станете моим, – я знаю короля. Я служил еще его отцу, и он рос на моих глазах.

– Но у меня нет желания становиться придворным.

– Мастер Мор, у вас нет выбора. Помню, когда я служил Генриху VII, вы были в немилости. Вы привлекаете к себе внимание, хотите того или нет. Будь сейчас жив Генрих VII, вам пришлось бы уехать из Англии, а то и сложить голову. Молодой король не похож на старого; однако, мастер Мор, он не менее опасен.

– Я хочу вести спокойную жизнь со своей семьей.

– Если хотите жить вообще, мастер Мор, не отвергайте королевских щедрот. – Кардинал загадочно улыбнулся. – Теперь идите, мой друг. Больше мне пока нечего сказать. Королю я скажу, что разговаривал с вами, что щедроты, обещанные им, ошеломили вас, лишили дара речи. Скажу, что счастлива та страна, у которой есть честный образованный Мор… и милосердный, изумительно мудрый король.

* * *

Когда Томас вернулся, Маргарет бросилась к нему с объятьями.

– Папа!

Он крепко поцеловал ее.

– Почему у всех печальные лица? Настало время радоваться. Король оказывает мне честь. Он потребовал меня к себе, чтобы поздравить… сказать о своем расположении.

Маргарет, не снимая рук с его шеи, отклонилась назад и пристально вгляделась в лицо отца.

– Но ты взволнован.

– Взволнован! Моя милая, ты еще увидишь своего папу придворным. Я говорил с великим кардиналом, и он тоже почтил меня своей дружбой. Мег, я отягощен этими почестями.

Однако девочка продолжала смотреть на него с беспокойством. Остальные уже стояли вокруг них.

– Что это за вздор? – спросила Алиса.

– Король вызвал меня сказать, что доволен мной.

– Доволен, что ты отдал в чужие руки его судно?

– Судно Папы, мадам!

– И он доволен тобой. Доволен! Опять шутишь?

– Это не шутка, – неторопливо произнес Томас. – Королю понравилось то, что я сделал сегодня, и он осыпал меня щедротами. Мне придется стать придворным. Я буду работать у кардинала Вулси. Алиса, когда я уходил из дому, то был незначительным юристом, теперь я… сам не знаю кто.

Алиса воскликнула:

– Это замечательно. Громадная удача, хотя ты ничем ее не заслужил. Иди к столу. Расскажи все подробней. Место при дворе! Скажите на милость! Я в жизни еще так не радовалась.

Странно, подумала Маргарет, как по-разному воспринимают одну и ту же новость члены одной семьи. Мачеха уже рисует себе розовое будущее, удачные браки для младших; а отец – улыбаясь ради всех них – старается радоваться своему выдвижению, однако не может скрыть от любимой дочери сквозящее во взгляде дурное предчувствие.

* * *

Лето стояло жаркое, сухое, и в Лондоне началась эпидемия малярии.

Томас начинал королевскую службу поездкой с поручением во Фландрию. Жизнь его переменилась, приходилось часто бывать при дворе и проводить много времени с кардиналом. Первой неприятностью в связи с выдвижением стала невозможность бывать дома.

– Лучше б мы были незаметной семьей, – с горячностью сказала Маргарет Мерси. – Держались бы вместе и не привлекали к себе внимания.

– Для этого надо быть необразованной семьей, – напомнила ей Мерси. – А можешь ты представить отца необразованным? Нет, как он говорит, в жизни есть хорошее и плохое; есть плохое в хорошем и хорошее в плохом; надо принимать и то, и другое. Хорошему радоваться, плохое сносить.

– Мерси, как ты мудра!

– Эту мудрость я позаимствовала… у отца.

В тот год Мерси была счастлива, несмотря на вынужденное отсутствие Томаса, причиной этого стал новый член все растущей семьи. Этот молодой, еще не достигший двадцати лет человек, протеже кардинала, носящий имя Джон Клемент, ехал с Томасом во Фландрию как его секретарь и помощник.

Серьезному, хорошо образованному Джону Клементу в доме нового начальника оказали хороший прием. Он быстро стал членом счастливого семейного содружества, но больше всех его интересовала Мерси Джиггс, а не кто-то из Моров.

Джон постоянно искал возможности поговорить с ней. Мерси была на несколько лет младше его, но ему казалось, что столь серьезной, самостоятельной ровесницы он никогда не встречал, пусть она и не столь образованна, как Маргарет, познания ее лежали в той области, которая интересовала его больше остальных. Молодой человек не мог забыть, как восхищенно вспыхнули глаза девушки, когда он сказал ей, что изучал в Оксфорде медицину.

– Вы интересуетесь медициной, мистресс Мерси? – спросил Джон.

– Больше всего на свете.

И у них появился предмет для постоянных разговоров. Томас наблюдал за ними с удовольствием. «Моя маленькая Мерси взрослеет», – думал он. Все взрослеют. Года через два-три нужно будет подыскивать женихов и ей, и Маргарет, да и Айли, хотя она, вне всякого сомнения, способна и сама найти себе жениха.

Это была сбывающаяся мечта, идеал, становящийся ощутимым. Когда он решил оставить монашескую жизнь ради семейной, воображению его рисовался домашний очаг, весьма похожий на нынешний. А мог ли он вообразить такую любовь, какую испытывал к Маргарет? Нет, действительность оказалась лучше, чем ему представлялось. И выйдя замуж, думал он, Мег не должна покидать меня, без нее я не захочу жить. И Мерси так же дорога мне, как родные дети. Была хоть у кого-нибудь такая образованная и любящая дочь, как Маргарет, такие очаровательные дети, как у него? Да и к Алисе, хоть она не умница и не красавица, он очень привязан; знает, что подчас за ее резкими словами кроются добрые намерения. Где можно сыскать лучшую хозяйку? Иной раз его любимых детей нужно наказывать, а разве он может устраивать порку? В таких делах он трус. Чем бы он мог пороть детвору, кроме павлиньего пера? А мистресс Алиса не уклоняется от этой задачи.

Он счастливый человек. Не надо роптать, что жизнь в отдалении от семьи безрадостна. Очень многие мечтают о королевской благосклонности; очень многие почли бы за честь назвать кардинала другом. Он хочет от жизни очень многого. Надо получше приспособиться к своим новым обязанностям, надо отрываться от них как можно чаще, проводить время с книгами, с семьей, надо благодарить Бога за свою хорошую жизнь.

Любили кого-нибудь из людей так сильно? Очевидно, очень немногих. Лишь вчера, когда дети разговаривали о том, чего им больше всего хочется, он, проходя мимо, услышал их. Мерси сказала: «Если бы я могла чего-то пожелать, то пожелала бы быть родной дочерью отца».

Застав ее одну, он сказал:

– Мерси, не надо желать того, чем уже обладаешь. Для меня ты родная дочь.

Девочка покраснела и неуверенно проговорила:

– Папа, я хотела быть такой дочерью, как Маргарет, Элизабет и Сесили.

– Мерси, дитя мое, это не имеет никакого значения. Я вижу в тебе свою дочь – свою родную дочь, такую же, как остальные. Ты мне дорога не меньше их.

– Знаю, папа, – ответила она. – Но…

– Но, Мерси, если любовь между нами так же сильна, как и между детьми от плоти моей, не все ли равно? Ты меня радуешь, Мерси. У тебя есть все, что я хочу видеть в дочерях. Не желай того, чем уже обладаешь… во всех отношениях. Помню, когда ты была маленькой, я сделал тебе выговор за какой-то пустяк, и твое огорчение тронуло меня не меньше, чем огорчение других. Мерси взяла его руку и поцеловала.

– В те дни, – сказала она, – я иногда нарочно совершала проступки, чтобы ты поговорил со мной наедине… хоть и для того, чтобы выразить неудовольствие.

– Бедная маленькая Мерси! Ты чувствовала тогда себя чужой? Приемной дочерью? Тебе хотелось внимания… и ради этого ты притворялась виноватой?

– Да, – ответила она. – Но мне доставляло удовольствие стоять перед тобой и знать, что ты думаешь обо мне… только обо мне. Без Маргарет.

– Мерси, Мерси… не надо быть обо мне столь высокого мнения. Нельзя ведь творить на земле богов.

– Я ничего не творила, – ответила она. – Я подняла глаза и увидела.

Томас рассмеялся.

– Давай поговорим разумно. Тебе хотелось, чтобы ты могла стать моей родной дочерью. Теперь, когда ты знаешь, что в таком желании нет нужды, чего бы ты хотела больше всего, мое дитя? Допустим, в моих руках все богатства мира, я король и готов оказать тебе благосклонность. Что бы ты мне сказала?

Мерси не колебалась ни секунды.

– Попросила бы большой дом, куда могла бы помещать больных, ухаживать за ними и постепенно узнавать все больше и больше, ведь надо уметь не только лечить болезни, но и предотвращать их.

– Это благородное желание, Мерси. Мне хотелось бы стать королем… лишь для того, чтобы его исполнить.

Томас наблюдал за ней с Джоном Клементом и проникался к ним нежностью; ему хотелось, чтобы дочери вышли замуж, имели свои семьи. Он убедился, что семейная жизнь – самая счастливая. И пока шла подготовка к отъезду во Фландрию, Мерси с Джоном Клементом часто бывали вместе и вели разговоры об ужасной болезни, охватившей Сити.

– Просто чудо, – говорила как-то Мерси, – что в Баклерсбери еще никто не заболел.

– На этот счет у меня есть теория, – с готовностью ответил Джон. – Здесь нет такой вони, как на других улицах. Запахи тут приятные… пахнет мускусом, специями, духами и мазями.

– Значит, по-вашему, болезнь возникает от дурных запахов.

– Думаю, не исключено; раз никто на улице не заболел малярией, хотя ее не избежали почти все прочие дома Лондона, значит, в моей теории что-то есть.

Мерси заволновалась. Воскликнула:

– Послушайте, а ведь Эразм, живя здесь, ругал наши дома. Они ему очень не нравились. Говорил, комнаты построены так, что в них душно. Наши окна пропускают свет, но задерживают воздух; а по коридорам гуляют сквозняки. Утверждал, что наш обычай обмазывать полы глиной и покрывать камышовыми циновками вреден – особенно в бедных домах, где циновки не меняются по двадцать лет. Мать очень сердилась, когда он жаловался на наши, хотя они менялись каждую неделю. Он сказал, что нам нужны широко распахивающиеся окна. Что мы едим слишком много солонины. Что грязь наших улиц – позор для страны, считающей себя цивилизованной.

– Похоже, он очень резкий джентльмен.

– Да… в некоторых отношениях. В других очень мягкий. Но я думаю, в том, что он говорил о наших домах, есть какой-то смысл. А вы, мастер Клемент?

– По-моему, несомненно.

– Я очень боюсь, что болезнь придет к нам. И очень рада, что отец покидает Англию именно сейчас. По крайней мере, будет далеко от этих заразных улиц. И вы тоже, мастер Клемент… Но… будет ужасно, если что-то случится здесь… без него. Что мне делать, если кто-то заболеет?

– Со сквозняками и отсутствием хорошего воздуха в комнатах вы ничего поделать, конечно, не можете. Но думаю, если комнаты проветривать – можно уберечься от болезни. Для заболевшего есть очень хорошая смесь: календула, цикорий, осот и паслен – по три пригоршни всего; вскипятите смесь в кварте проточной воды; добавьте немного сахара. Это смягчит кислоту. Пусть больной пьет этот отвар. Больному нужно лечь в постель, как только появится первый пот, и лежать в тепле. Если он одет, пусть остается в одежде; если раздет, оставьте раздетым, но укройте получше. Я знал мужчин и женщин, поправившихся после такого лечения.

– Календула, цикорий, осот и паслен. Запомню.

– Я объясню вам, как готовить философское яйцо. Это превосходное средство от малярии. Его можно сделать заблаговременно и хранить годами. Оно даже улучшается от хранения.

– Буду очень рада. Объясните.

– Берете яйцо; пробиваете отверстие и как можно аккуратнее отделяете желток от белка. Скорлупу заполняете желтком и шафраном; потом закрываете отверстие осколками скорлупы. Положите яйцо в горячие угли и держите до тех пор, пока оно не затвердеет так, чтобы его можно было превратить в мелкий порошок.

Айли подошла к ним и уставилась с озорным видом.

– Чем это вы так увлеклись, что забыли обо всем на свете?

– Мастер Клемент объясняет, как готовить философское яйцо.

– Философское яйцо! Это то, которое превращает обычные металлы в золото и серебро? Мастер Клемент, прошу вас, откройте этот секрет мне.

– Вы не так поняли, – сдержанно ответил Джон Клемент.

– Это яйцо, – объяснила Мерси. – А ты думаешь о философском камне.

– Что же за волшебные силы у этого яйца?

– Оно лечит болезни.

– Я бы предпочла камень, – сказала Айли.

– Не обращайте на нее внимания, – с легким раздражением сказала Мерси. – Она любит подшучивать.

Айли стояла, глядя на них с улыбкой. Джон Клемент продолжал:

– Потребуется белая горчица, толокнянка и подорожник с добавкой ореха; нужно добавить еще дягиля и очного цвета, четыре грана единорожьего рога, если сможете его достать, все это нужно смешать с патокой, пока смесь не начнет липнуть к пестику. Я запишу вам все это. Когда вещество готово, его можно положить в стеклянные банки и хранить годами. У него есть замечательное свойство – чем дольше оно хранится, тем лучше становится.

– Большое спасибо. Я никогда не забуду вашей любезности.

Айли подошла к Сесили и шепнула:

– Смотри, как они подружились.

– Что он отдает ей? – спросила Сесили.

– Любовное письмо, – ответила Айли. – Подумать только, Мерси обзавелась кавалером раньше меня.

– Любовное письмо! Ты ошибаешься. Готова поклясться, это рецепт какого-то лекарства.

– Возможно, моя дорогая Сесили. Но любовные письма бывают самыми разными.

И Айли надула губы, ей не хотелось, чтобы кто-то из девочек заводил кавалера раньше нее. Алиса смеялась над юной парочкой.

– Мастер Мор, какие у тебя странные дочери! Любят латинские стихи больше нарядов и обмениваются рецептами, когда другие в их возрасте обмениваются символами любви.

– Ничего странного, – ответил Томас. – Однако своей семьей – это касается всех ее членов – я доволен.

– Надо же! – заявила Алиса, но сама была не менее ими довольна.

* * *

Из Фландрии Томас писал домой регулярно.

Он просил членов семьи отвечать, потому что скучает без них и радуется, только получая письма из дому. Ему хотелось знать обо всех мелочах; раз они касаются дома, значит, обрадуют его. «Девочкам молчать непростительно, – писал он. – Ведь им всегда есть о чем поболтать? Этого я и хочу от вас, мои дорогие. Беритесь за перья и болтайте со своим отцом».

Если что-то писал и Джек, Томас особо благодарил его. Бедняга, он подрос и уже понимает, как трудно нормальному, здоровому парнишке тягаться с такими выдающимися сестрами. Алиса говорила, что это наказание его отцу от Бога за то, что он постоянно несет чепуху, будто женские мозги не уступают мужским, хотя весь мир считает, что учеными должны быть мужчины. Вот тебе выдающиеся дочери, видимо говорит Бог. А сын твой будет тупицей.

Джек был отнюдь не тупым, просто нормальным. Он терпеть не мог уроки и любил игры на вольном воздухе. Поэтому Томас посылал сыну очень нежные письма, хвалил за усилия с пером, понимая, что не все могут любить учение.

Маргарет Томас писал увлеченно. Это доставляло ему наибольшую радость во время жизни за границей.

Он сообщал старшей дочери, что работает над книгой, которую давно задумал. Она представляет собой воображаемый разговор между ним и человеком из чужой страны под названием «Утопия». В разговорах обсуждаются нравы и обычаи этого государства. Работа над книгой доставляет ему большое удовольствие, и, возвратясь домой, он с радостью прочтет ее своей Мег.

«Маргарет, я показал одно из твоих латинских сочинений замечательному человеку. Это блестящий ученый, ты будешь мне благодарна, узнав, кто он. Реджиналд Поул. Милая моя, он изумился. Сказал, что если бы не мое заверение, ни за что бы не поверил, что девочка или мальчик твоего возраста способны выполнить такую работу без посторонней помощи. Дорогое дитя, как мне передать свою гордость?»

Томас был очень горд. С письмами детей он не расставался, перечитывал их, когда чувствовал себя подавленно и тосковал по дому; не мог удержаться от того, чтобы показать детские работы друзьям, слегка похвастать. Семья доставляла ему большую гордость и радость.

«Дорогие мои, – писал он, – надеюсь, письмо всем вам вы получили в добром здравии и что молитвы отца защитят вас от всех болезней. Сейчас я под проливным дождем на постоянно увязающей в грязи лошади совершаю долгое путешествие и составляю в уме письмо, чтобы порадовать вас. Вы поймете, какие отец питает к вам чувства, насколько дорожит вами – больше, чем зеницей своего ока; ведь грязь, отвратительная погода и необходимость посылать маленькую лошадь в глубокую воду не могут отвлечь от вас мои мысли…»

И продолжал дальше о том, как любит их и мечтает вернуться к ним:

«Сейчас моя любовь усилилась до того, что кажется, будто раньше я совсем вас не любил. Ваши достоинства так радуют мое сердце, так привязывают меня к вам, что отцовство (единственная причина любви многих отцов) кажется вовсе не причиной моей. Поэтому, горячо любимые дети, внушайте своему отцу любовь и дальше… теми же достоинствами, которые наводят меня на мысль, что я не любил вас раньше, внушите мне (вам это по силам), что я не люблю вас в настоящее время…»

И дети ждали возвращения любимого отца, малярия тем временем обходила Баклерсбери стороной.

* * *

Однажды по возвращении, когда семья собралась за столом, Томас сказал всем:

– У меня есть для вас сюрприз. Наш семейный круг увеличится. Надеюсь, вы примете этого человека доброжелательно. Я нахожу его обаятельным и незаурядным. Не сомневаюсь, что вы разделите мое мнение.

– Это мужчина? – спросила Айли, блестя глазами.

– Мужчина, дочка.

– Не седобородый ученый, папа?

– Ученый, только не седобородый. Ему, насколько я понимаю, около двадцати.

– Надеюсь, у него не будет эразмовских чудачеств, – сказала Алиса. – Я больше не хочу иностранцев в доме.

– Нет, Алиса, это не иностранец. Он англичанин; и вряд ли ты сочтешь его чудаком. Человек он, должен сказать вам, из очень хорошей семьи, будет изучать право под моим руководством.

– Папа, – воскликнула Маргарет, – где ты возьмешь время помогать молодому человеку в занятиях, ты ведь загружен адвокатской работой, служишь королю и кардиналу? Мы совсем перестанем тебя видеть.

– Не ворчи, Мег. Уверяю, Ропер тебе понравится. Это серьезный юноша, скромный, так что докучать тебе особо не станет. Думаю, он охотно вольется в нашу семью.

И в доме появился Уильям Ропер, юноша сдержанный, с виду кроткий, однако Мег обратила внимание на упрямую складку его губ. Ей понравилась в нем привязанность к ее отцу. Было совершенно ясно, что молодой человек будет в меру своих сил следовать по стезе Томаса.

Джон Клемент, возвратившийся в дом кардинала, появлялся у Моров при всякой возможности; через несколько месяцев стало ясно, что Уилл Ропер и Джон Клемент смотрят на Барку, как на родной дом.

При появлении Уилла Маргарет было тринадцать, ему двадцать, однако, несмотря на эту разницу, она чувствовала себя ему ровесницей. Джон Клемент искал общества Мерси, Уилл Ропер – общества Мег, и Айли из-за этого слегка дулась. Она самая красивая из троих, однако двое симпатичных молодых людей в доме ищут расположения Маргарет и Мерси.

– Нельзя, конечно, – говорила Айли Сесили, тоже несколько легкомысленной, – считать Джона Клемента и Уилла Ропера мужчинами; один вечно нюхает травы и лекарства, другой сидит, уткнувшись носом в учебники права. Отец сейчас при дворе, может, он приведет в дом настоящих мужчин… для тебя, Сесили, и для меня. Сомневаюсь, что Маргарет или Мерси ими заинтересуются.

Алиса донимала Томаса, когда они оставались вдвоем:

– Раз у тебя есть такие возможности, ты обязан подыскать женихов для девочек.

– Алиса, да ведь впереди еще много лет.

– Не так уж и много. Мерси, Маргарет и моей дочери уже по тринадцать. Через год-другой их будет пора выдавать замуж.

– Тогда можно и подождать с этим год-другой.

– Знаю. Знаю. Но мало ли как может измениться отношение короля к тому времени! Оно, конечно, замечательно быть умным, благородным и болтать по-гречески, только, на мой взгляд, ты был бы умнее и благороднее, если бы хоть немного думал о будущем детей.

Томас задумался, потом внезапно положил руку ей на плечо.

– Придет время, я сделаю все, что положено отцу. То были счастливые, спокойные дни. Семья свыклась с работой Томаса у Вулси. При каждой возможности он приезжал домой, и все смеялись его рассказу, как ему удалось незаметно ускользнуть из дворца.

Настроение портили им тогда лишь мелкие неприятности. Однажды Томас поехал в Эксетер повидать епископа Визи, и вернулся очень расстроенным; за столом он объяснил членам семьи в чем дело:

– У меня были при себе ваши работы… небольшие сочинения всех… притом лучшие. Я не мог упустить возможности показать их епископу и, говоря по правде, находясь с ним, только об этом и думал. При первой же возможности я достал вот это сочинение Маргарет. Епископ прочел его и уставился на меня. «Это написала девочка?!» – изумленно произнес он. «Моя дочь Маргарет», – небрежно ответил я. «Сколько же ей лет?» – «Всего тринадцать». И, дорогая моя, епископ, как и Реджиналд Поул, не поверил бы, если бы я не дал честного слова. Он перечел сочинение несколько раз. Взволнованно заходил по комнате, потом отпер ящик стола и достал вот это.

Все с любопытством окружили его.

– Папа, это что? – спросил Джек.

– Золотая монета, сынок, из Португалии.

– Дорогая?

– Конечно. Епископ сказал: «Передайте ее своей дочери с моими поздравлениями и наилучшими пожеланиями, поскольку я впервые вижу подобную работу человека такого возраста. Пусть она хранит эту монету, поглядывает на нее и готовится стать замечательной ученой. Я знаю, ей это удастся». Я не брал ее. Но чем больше я отказывался, тем сильнее епископ настаивал.

– Папа, а почему ты не хотел ее брать? – спросила Айли.

– Потому что, дочка, я хотел показать ему и работы других. Но как? Он счел бы, что я выпрашиваю у него еще золотых монет. Я редко бывал так разочарован. Мне хотелось сказать: «У меня пять умных дочерей и один умный сын, я хочу, чтобы вы знали, как они умны». Но разве я мог?

Все засмеялись, потому что в эту минуту он походил на ребенка – на маленького мальчишку, лишенного, как сказала Маргарет, удовольствия.

– Ну как, Мег, нравится тебе твоя монета?

– Нет, папа. Глядя на нее, я буду всякий раз вспоминать, что она принесла тебе разочарование. – Девочка обняла его за шею и поцеловала. – Папа, не надо так гордиться своими детьми. Ведь гордыня – один из смертных грехов. Я напишу для тебя стихи – об отце, впавшем в грех гордыни.

– Ладно, Мег, буду ждать их появления. Они загладят разочарование, доставленное мне епископом.

Вечерами они собирались, беседовали и читали, иногда пели. Томас немного научил петь и Алису. Поначалу она противилась. Заявляла, что слишком стара поступать в его школу. Неужели он не способен думать больше ни о чем, кроме учения и преподавания? За латынь она не возьмется. А греческий – так ничего более языческого и представить нельзя.

Томас обнял ее и вкрадчиво попросил:

– Ну-ну, Алиса. Попробуй. Голос у тебя замечательный. Ты станешь нашей певчей птичкой.

– Никогда не слышала такого вздора! – заявила она. Однако принялась напевать за шитьем, пробуя голос; все поняли, что со временем она присоединится к ним; так и вышло.

Маргарет чувствовала, что в течение того года она полюбила отца еще больше – настолько, по ее словам, что, кажется, раньше не испытывала к нему никакой любви.

«Утопия» помогла ей глубже разобраться в отце. Благодаря этой книге девочка поняла его стремление к совершенству.

– Я горжусь тобой, папа, – сказала она, – так же сильно, как ты своими детьми. Кажется, мы оба очень гордые. А больше всего мне нравится твоя веротерпимость. – И процитировала: – «Полководец Утоп объявил нерушимым, что каждому дозволяется следовать какой угодно религии; если же кто-нибудь станет обращать в свою религию также и других, то он может это делать спокойно и рассудительно, с помощью доводов, не злобствуя при этом против прочих религий…» Мне нравятся взгляды Утопа на вопросы веры. Я нахожу их вполне разумными.

– Да, Мег, как прекрасен был бы мир, если б можно было внушить их людям.

Однажды Томас сказал ей:

– Милая дочь, я хочу обсудить с тобой один вопрос. Дело касается только нас. И не надо, чтобы кто-то еще знал о нем.

– Да, папа?

– Мег, ты знаешь, некогда мне хотелось уйти в монастырь, и, как ни странно, монашеская жизнь до сих пор меня привлекает.

– Что? Ты хочешь покинуть нас и поселиться в келье?

– Нет, ни за что! Ты ведь мне дороже всего мира… ты… одна ты – не считая других членов семьи. Когда Колет был моим исповедником, я однажды сказал ему, что жаден. Мне хотелось вести две жизни; видно, Мег, человек я рискованный, потому что хочу жить этими жизнями одновременно. Живя с вами здесь, я счастлив, и все же мне хочется быть монахом. Думаю, мы должны быть счастливы, праведная жизнь не значит печальная, и вместе с тем я придерживаюсь тех обычаев, которым следовал в Чартерхаузе.

Томас расстегнул воротник и распахнул камзол.

– Папа! – прошептала девочка. – Власяница!

– Да, Маргарет. Власяница, она смиряет плоть. Приучает человека к страданию и стойкости. Мег, это наша тайна.

– Я сохраню ее, папа. Он внезапно рассмеялся.

– А не сделаешь ли ты еще кое-что? Не выстираешь ли власяницу… тайком?

– Выстираю, конечно.

– Спасибо, Мег. Я больше никому не мог бы доверить эту тайну с уверенностью, что меня поймут.

– Ты можешь доверять мне все… как и я тебе.

– Твоя мать, благослови ее Бог, не поняла бы. Она бы посмеялась над этим. Так что… спасибо, дочка.

Маргарет, стирая тайком власяницу, плакала при виде на ней пятна отцовской крови. Иногда она удивлялась, видя его веселым и зная, что на нем это причиняющее боль одеяние. Но другим ни словечком не обмолвилась о его мучениях. Если в душе он и был монахом, то очень веселым.

В доме поднялся переполох, когда от Эразма пришло исправленное им издание Нового Завета на греческом. Томас читал его вслух членам семьи. Алиса слушала, хотя ничего не понимала, занимаясь при этом шитьем.

Те дни были счастливыми. Долгое время спустя Маргарет, оглядываясь назад, поняла, что перемена, как обычно, пришла с неожиданной стороны. В тот богатый событиями год немецкий монах Мартин Лютер осудил вослед за Эразмом нравы монахов и католической церкви; однако там, где у Эразма были мягкие упреки, этот человек выступал со смелым и страстным обличением; там, где Эразм прятался за свою ученость и критиковал почти добродушно, критика немецкого монаха была проникнута страстным негодованием; и если Эразм писал для посвященных, то Лютер яростно обращался к массам.

Кульминация наступила, когда Лютер прибил к дверям виттенбергской церкви свои девяносто пять тезисов против торговли индульгенциями. И тем самым произвел первый выстрел в битве Реформации, которой суждено было потрясти Европу, расколоть Церковь и погрузить мир, именующий себя христианским, в кровопролитие и ужас.

Стали образовываться враждебные лагеря, одни люди стояли за Папу, другие – за Лютера. Эразм вновь погрузился в ученые занятия – бойцом этот человек не был. Говорили, что он снес яйцо, которое высидел Лютер, но ему хотелось укрыться от конфликта и спокойно жить со своими книгами.

Маргарет считала, что отец ее совсем не таков, что он человек твердых убеждений. Со многим из того, что писал Эразм, он соглашался, но если дойдет до выбора лагеря, останется на стороне старой веры.

Однако время этому еще не пришло.

Счастливые вечера шли своим чередом, нарушенные лишь вестью о смерти Колета от чумы. Утрату старого друга семьи оплакивали все.

Но Колет, как сказал Томас, прожил свой век счастливо. Он увидел самое заветное свое желание сбывшимся – а чего еще может желать человек? Школа Колета процветала под руководством Уильяма Лили; и жизнь его не была ни пустой, ни короткой.

Маргарет впоследствии удивлялась тому, что не обратила внимания на гул бури, поднимавшейся над Европой. Причиной этому, несомненно, явился Уильям Ропер, он постоянно искал ее общества, просил погулять вдвоем, потому что разговор между двумя людьми может быть намного интереснее наедине, чем при людях.

Произошло еще одно волнующее событие. Однажды в дом явился повидать Томаса очень красивый молодой человек. Этого богатого придворного звали Джайлс Эллингтон. Айли встретила его вместе с матерью, он ей очень понравился, только она не показала ему этого.

При желании Айли становилась совершенно очаровательной. Она была самой хорошенькой из всех девочек, белокурой, голубоглазой, высокой и грациозной. Всеми силами старалась сохранять красоту и вечно гляделась в зеркало. Томас посмеивался над ней, но тщетно. Часто повторял ей те эпиграммы, что переводил вместе с Уильямом Лили. Та, где речь шла о Лаис, отдавшей свое зеркало Венере, являлась деликатным предостережением. «Потому что, – говорила Лаис, – видеть себя, какой есть, я не хочу; какой была – не могу».

– Вот что, дорогая дочка, происходит с женщинами, придающим красоте слишком большое значение, красота сравнима с неверным возлюбленным, уйдет – и уже не вернешь.

Но Айли только смеялась и умильно целовала его.

– Папочка, но ведь ни одна женщина не считает, что ее возлюбленный окажется неверным, покуда он верен; а как ты сам говоришь, зачем беспокоиться о завтрашних бедах? Разве в Библии не сказано: «Достаточно для каждого дня своей заботы»?

Противиться этим льстивым уловкам Томас не мог, и хотя она придавала такое значение удовольствиям, которые ему казались пустыми, он как-то обнаружил, что не в силах противостоять ее женской логике.

Айли постоянно готовила лосьоны и втирала их в кожу, избегала домашней работы, от которой грубеют руки. Алиса делала вид, будто не замечает этого. Ей, конечно, хотелось, чтобы все девочки удачно вышли замуж, однако для Айли она желала самой блестящей партии.

Итак, в доме появился Джайлс Эллингтон, наследник богатого поместья и титула, блистающий придворными манерами и драгоценными камнями на камзоле; этому придворному кавалеру не удавалось скрывать свое восхищение Айли, как ей – свой интерес к нему.

– И где она только научилась своим хитростям? – с завистью сказала Сесили.

– Ну уж не в этом доме, – ответила Элизабет.

– Видимо, некоторые рождаются с таким умением, – заметила Мерси. – Айли из таких.

После визита Джайлса Эллингтона Айли очень оживилась, и хотя земли с титулом привлекали ее больше, чем сам мастер Эллингтон, она с каждым днем хорошела.

– Расцветает, – сказала о ней Сесили, – будто влюбилась.

– Она и на самом деле влюбилась, – ответила Маргарет. – Девушка может влюбиться в богатство точно так же, как в мужчину.

Джайлс Эллингтон часто бывал у них в доме; Айли постоянно вела разговоры с матерью об этом молодом человеке. Алиса радовалась, что их семья приобретает вес в обществе. Томас заслужил благоволение короля и стал значительным человеком. Уилл Ропер, выходец из хорошей семьи, чувствует себя у них в доме, как сын; Джон Клемент, постепенно возвышающийся на службе у кардинала, относится ко всем, будто к родным; а теперь у них стал бывать красивый и богатый Джайлс Эллингтон.

Жизнь их шла таким приятным образом многие месяцы.

Когда король со свитой лордов отправился во Францию для взаимных увеселений с французским монархом и его приближенными – визит этот оказался столь расточительным, что его назвали впоследствии «Поле золотой парчи», – Томас поехал туда вместе с этой компанией по королевским и кардинальским делам.

Пока его не было, Уильям Ропер открылся Маргарет в своих чувствах.

Невысокой, тихой Маргарет уже исполнилось пятнадцать. Девушка знала, что после отца она в семье самая образованная, но всегда считала себя наименее миловидной из всех, хоть отец и придерживался иного мнения.

Айли блещет красотой, Мерси обладает скромной обаятельностью благодаря серьезности, мягкости, добросердечности медика – Маргарет понимала, что эти свойства заманчивы; Элизабет, подрастая, стала отличаться искрометным остроумием, отнюдь не колким, как и у отца, Сесили веселая и хорошенькая, Джек – шумный весельчак. «А я, – размышляла Маргарет, – лишена их привлекательных черт, пишу бойко, а в общении не очень разговорчива, разве что с отцом. У меня, конечно, нет красоты Айли, я скорее скучная, чем веселая, в отличие от Джека, смешащего всех своей наивностью».

В тех случаях, когда мысли Маргарет невольно обращались к этому предмету, ей казалось, что она никогда не выйдет замуж. Ее это не огорчало, потому что она не испытывала такого желания.

А теперь… Уилл Ропер.

Он пригласил ее поговорить, и они отправились на Гудмен Филдс, где Маргарет часто гуляла с отцом.

– В доме, – сказал Уилл, когда они брели по траве, – поговорить непросто.

– Да, семья у нас очень большая.

– Полагаю, Маргарет, самая счастливая в Лондоне. День, когда я влился в нее, был для меня удачным.

– Жаль, отец не слышит тебя.

– Я уверен, он и так знает.

– Уилл, мне приятно это слышать.

– Маргарет… скажи… как ты ко мне относишься?

– Как отношусь? Ну… я рада, что ты живешь с нами, если речь об этом.

– Об этом, Маргарет. Я счастлив слышать эти слова… никто иной не мог бы так осчастливить меня ими.

Она удивилась, и Ропер торопливо продолжал:

– Маргарет, ты странная девушка. Признаюсь, мне за тебя немного тревожно. Греческий и латынь ты знаешь лучше всех девушек в Англии.

Маргарет промолчала. Ей вспомнилась Айли в новом синем платье, восклицающая, когда она сидела над книгами: «Латынь… греческий… астрономия-математика… Жизнь, мистресс Маргарет, может научить большему, чем все эти книжки!»

Айли права. Айли родилась с этим особым знанием.

– Маргарет, – продолжал Уилл, – я… я сейчас не так тревожусь за тебя, как раньше, иногда ты кажешься мне совсем маленькой девочкой.

И с улыбкой повернулся к ней.

– Маргарет, ты знаешь о моих к тебе чувствах?

– Конечно, Уилл. Ты любишь меня… любишь отца… любишь всех нас.

– Но тебя я люблю больше остальных.

– Не больше, чем отца!

– Милая Маргарет, меня радует твоя любовь к отцу. Я восхищаюсь им больше, чем кем бы то ни было, но, Маргарет, – не возмущайся – его дочерью я восхищаюсь еще больше.

Она засмеялась, чтобы скрыть смущение.

– Похоже на отцовский каламбур.

– И я должен сказать об этом ему.

– Нет. Если скажешь… он поймет…

– Мег, неужели ты думаешь, он уже не понял?

– Но… откуда?

– Думаю, о моих чувствах уже знают все, кроме тебя, поэтому нам пора объясниться. Маргарет, я предлагаю тебе руку и сердце.

– Но… я не собираюсь выходить замуж.

– Да, сейчас еще рано. Отец вряд ли сочтет это приличным. Но тебе уже больше четырнадцати… Может, примерно через год…

– Нет, Уилл, я решила не выходить замуж никогда. И ты меня расстроил. Теперь я не смогу относиться к тебе так, как к другим, как к Джону Клементу и Джайлсу Эллингтону.

– Да я и не хочу, чтобы ты относилась ко мне так же, как к ним. Маргарет, ты еще ребенок. Так стремишься стать ученой, что не стала женщиной. А можно быть и той, и другой. Этого я и хочу, Маргарет: чтобы ты стала и той, и другой. Пока больше ничего не говори. Подумай об этом – но немного, не до утомления. Привыкни к мысли о браке. И не считай, что я хочу забрать тебя от отца. Я ни за что этого не сделаю, потому что вижу, как вы любите друг друга. Это редкая любовь. Я понимаю. Нет, я уверен, он захочет, чтобы мы жили под его кровом… как и сейчас. Ты станешь моей женой. Больше ничего не изменится. Прошу тебя, подумай о моем предложении. Обещай, что подумаешь, Маргарет.

– Я… я непременно подумаю… Но вряд ли захочу выходить замуж.

В задумчивости они неторопливо побрели к дому.

* * *

В жизни Маргарет и ее отца год 1521 оказался переломным.

Томас все больше и больше втягивался в придворные дела. От Маргарет он ничего не скрывал и как-то сказал ей:

– Я чувствую себя, как муха в паутине. Возможно, когда-нибудь приложу огромное усилие… вырвусь… но сейчас эти липкие нити держат меня крепко.

– Король хорошо к тебе относится. И он, и кардинал не могут без тебя.

– Ты права, Маргарет, и я скажу тебе то, чего не сказал бы никому другому, и король, и кардинал относятся хорошо только к тем, кто им полезен, и до тех пор, пока полезен. Но это не вечно.

Одна история глубоко потрясла Томаса. Она касалась короля и кардинала, кое-что открыла ему в этих людях, но, оглядываясь назад, он понял, что открыла она ему немного – скорее, утвердила в собственном мнении.

За годы совместной работы кардинал сблизился с Томасом. Нередко бывал с ним откровенен и когда знал, что их не могут подслушать, говорил о короле в таком тоне, что это, дойди до ушей короля, могло бы стоить ему головы. До такой степени он доверял Томасу.

Кардинал отличался чрезмерной гордостью. Он считал себя незаменимым для короля, и, казалось, что это действительно так. Король почти не принимал решений без своего премьер-министра. И спокойно предавался развлечениям, зная, что бразды правления находятся в надежных руках Томаса Вулси.

Никто – исключая короля и леди Тейлбойс – не радовался, как кардинал, когда эта леди родила королю сына. Произошло это года четыре назад, через год после рождения принцессы Марии.

Теперь, в 1521 году, поскольку королеве не удалось родить сына вслед за принцессой, кардинал слегка обеспокоился и открыл Томасу душу.

– Мастер Мор, когда родился этот мальчик, Его Величество радовался, словно ребенок, получивший прекраснейшую игрушку. У него появился сын – а он годами мечтал о сыне. Его удручало, что королева не рожает, поскольку, как вам известно, он очень высокого мнения о своих мужских достоинствах; и хотя король имеет обыкновение в случае чего винить в неудачах других, его мучил страх, что он не способен зачать сына. Элизабет Блаунт – или, если угодно, леди Тейлбойс – развеяла его сомнения, и маленький Генри Фицрой дорог ему, как зеница ока. Я радовался восторгу Его Величества. Но прошли годы, а наследника трона не появилось – не родилось даже еще одной девочки. Король беспокоится, мастер Мор, а королева не становится моложе. Не будь она столь знатной принцессой и не бойся я обидеть испанцев, то предложил бы расторгнуть брак и подыскать для короля другую принцессу – способную родить ему сыновей, как Элизабет Блаунт.

– Но для расторжения брака нет веских причин, – возразил Томас. – Королева в высшей степени добродетельна и… еще способна рожать.

– Я знаю, вы питаете симпатию к Ее Величеству и она благоволит вам. Сам я отношусь к ней с величайшим уважением. Но одно дело благочестие королевы, а другое ее польза для короля и государства. Главная цель королевского брака – родить наследника, а в этом она не добилась заметных успехов.

– Все в руках Божьих. Кардинал цинично улыбнулся.

– Друг мой, если Бог не спешит, королевским министрам иногда приходится действовать самим. Не было бы только у этой дамы таких могущественных родственников! Вообразите… новая королева. Французская принцесса или протеже Карла Испанского? Подумайте только, что я мог бы сделать… держать их в напряжении… в страхе, что возведу на английский трон другую. Думаю, французская принцесса имела бы в данном случае больше преимуществ.

– Милорд кардинал, – сказал Томас, – ваше одеяние свидетельствует, что вы служитель Господа, но ваши слова…

Но Вулси перебил его.

– А мои слова выдают во мне лорда-канцлера, премьер-министра Англии. Я служу ей, поскольку вижу в этом свой долг.

«Нет, – подумал Томас, – ты служишь не Богу и не Англии, ты служишь Томасу Вулси».

Однако Томас Мор понимал кардинала, понимал, что этот заурядный ученый, сын торговца, осознав свой проворный ум, большую ученость и способность очаровать короля, не мог не воспользоваться этими достоинствами. По натуре Вулси не зол, злым его сделало непомерное честолюбие, он радовался своему богатству и гордился тем, что добыл его сам.

Неудивительно, когда такие люди, как Норфолк, Суффолк или Бэкингем легко воспринимают почести, доставшиеся им по наследству, но человек, не имеющий такого наследства, добившийся почестей умом и ловкостью, естественно, дорожит ими больше. А как должен Вулси гордиться, справедливо полагая, что будь эти знатные люди сыновьями ипсвичских торговцев, они так до конца дней и остались бы ипсвичскими торговцами!

Нет, Вулси в душе не зол, он добр к своим слугам, и те любят его. Он лишь требует, чтобы они с почтением относились к его величию, тогда он будет им щедрым отцом, будет заботиться о них, кормить и даже по-своему любить.

У него есть незаконные дети. Нельзя сказать, что он распутник. Его союзу с избранной женщиной недостает лишь законного оформления. Он не гоняется за женщинами без разбора, у него только одна. Решив использовать Церковь как лестницу к славе, Вулси тем самым отверг брак и поэтому обходился без брачной церемонии, однако, будучи нормальным мужчиной, не собирался обходиться без того, что дает жизнь в браке. И установил с женщиной спокойные, постоянные отношения, которые, будь они узаконены, ничем бы не отличались от брачного союза самого Томаса Мора.

Вулси любил своих детей, только любовь его проявлялась иначе, чем у Томаса, однако Томас видел, что разница не так уж велика. Томас стремился дать детям то, что больше всего ценил. Вулси стремился наделить их тем, что ставил выше всего на свете – властью и богатством. Сын его, еще, в сущности, мальчик, уже стал деканом[9] Уэльса, архиепископом Йоркским и Ричмондским, а следовательно, обладателем значительных богатств и власти.

Вулси человек не злой, но поклоняющийся, на взгляд Томаса, ложным идолам. Однако, говоря себе это, Томас сознавал, что Вулси может сказать о нем: «Человек умный, но кое в чем глупец, потому что, видимо, не представляет как сколотить состояние».

Кардинал уже говорил о государственных делах и о том, как просто будет добиться от короля одобрения своих планов. Король поглощен новой любовной историей – его вниманием завладела развязная девица и предъявляет к нему большие требования.

– Дочь Томаса Болейна. Вы, несомненно, его знаете. Так вот, мастер Болейн обязательно удостоится какой-то благосклонности, когда его хорошенькая дочь Мери прошепчет просьбу в королевское ухо. Девица эта попалась на глаза королю в прошлом году, когда мы ездили во Францию. С тех пор он увлечен ею. Мы увидим и возвышение ее брата. Джордж Болейн – смышленый парень. Должно быть, сказывается норфолковская кровь – во всяком случае, я не сомневаюсь, что Норфолк сказал бы именно так. Кажется, у Мери есть еще младшая сестра, сейчас она во Франции. Нужно присматриваться к этой семье, потому что человек вроде Томаса Болейна слишком занесется, если получит большую почесть. Если маленькая Мери станет слишком уж требовательной, нам придется подыскать для Его Величества другую леди. Да, мастер Мор, вам такие разговоры не по душе. Вы воспринимаете домашние дела короля как собственные в Баклерсбери. Но такие семьи, как ваша, можно сосчитать по пальцам. Вот почему я взял на себя труд просветить вас.

Это свидетельство кардинальского расположения обрадовало бы очень многих. У Томаса оно вызвало беспокойство: возникала опасность, что он окажется еще больше втянутым в то, от чего стремился избавиться.

Он разочаровался в молодом короле. Генрих, казалось, накрепко привязался к развлечениям, и значительная часть накопленных его отцом богатств уже истрачена – не только на войну, но и на пустые развлечения, вроде «Поля золотой парчи».

Какая от этого польза? Уже известно, что Англия способна расточать богатство на возвеличивание короля с его двором, что Франция способна делать то же самое для своего молодого и веселого венценосца. Но что из этого? Оба монарха превращались в распутников, их головы занимали любовные похождения, а не выработка мудрой государственной политики.

У Англии есть Вулси, и всем англичанам надо радоваться этому, потому что, несмотря на гордость, честолюбие и любовь к пышности, он великий государственный деятель.

И все же есть люди, которые ненавидят Вулси, да еще как! Томас узнал о скрытых до сих пор ужасных чертах его характера благодаря ненависти, которую герцог Бэкингем не сумел скрыть.

Бэкингему полагалось держать золотую чашу, в которой король мыл руки; и однажды – наверняка в отместку за пренебрежение, выказанное герцогом кардиналу или возникшее в воображении кардинала, – когда Генрих вымыл руки, Вулси окунул в чашу свои и принялся мыть.

Вынести этого благородный герцог не мог, он не забывал, что в его жилах течет королевская кровь, что он родственник Эдуарду IV. И ему держать чашу, чтобы в ней мыл руки сын ипсвичского торговца! Он немедленно выплеснул воду на ноги кардиналу.

Короля позабавил этот инцидент, а Вулси как будто воспринял его равнодушно, однако Бэкингем ранил чрезмерную гордость кардинала, а безнаказанно совершить это не мог никто.

Бэкингем, сделав кардинала своим врагом, забыл о двух обстоятельствах. Положение герцога было шатким, потому что королю не нравилось его родство с Эдуардом IV; зато весьма нравилось его большое состояние. Герцог был одним из богатейших пэров Англии.

Поэтому кардиналу не составило никакого труда произнести на ухо королю несколько продуманных слов. Напомнить, что если Бэкингема казнят по обвинению в государственной измене, его богатство станет королевской собственностью; более того, Бэкингем хвастался своей королевской кровью, и нетрудно подыскать человека, слышавшего заявление надменного герцога, что если король умрет без наследника, он, Бэкингем, окажется первым претендентом на трон.

Король вызвал герцога, тот поехал ко двору с мыслью, что приглашен принять участие в развлечении или турнире. И оказался в Тауэре перед судом пэров – никто из них не посмел признать его невиновным вопреки королевской воле. Старый Норфолк, его друг, был вынужден исполнить ее, хоть и проливал при этом слезы.

Это убийство потрясло Англию, континент и Томаса Мора. Оно показало истинную сущность короля, этого мальчика с красивым лицом, на котором пока не появились следы излишеств и разврата. Красивый мальчик оказался жестоким; грубовато-добродушный король Хел начал карьеру венценосного убийцы, смерти Эмпсона и Дадли были всего лишь прелюдией к ней.

Теперь Томас больше, чем когда бы то ни было, мечтал о жизни в семейном кругу, о беседах с друзьями. Эразм написал ему: «Стало быть, ты покинул общество ученых ради королевского двора. Наш образованный философ превратился в придворного».

– Да, – пробормотал Томас, – но очень неохотно.

Некогда ученые говорили, что тремя самыми образованными в мире людьми являются голландец Эразм, англичанин Мор и француз Бюде, но теперь в этой связи имя Мора не упоминалось, его место занял юный испанец Вивес.

Однако при дворе никто не знал об этой утраченной высоте, так много значившей для Томаса, в нем видели человека, идущего к величию.

– Томас Мор идет в гору, – говорили придворные. Он не мог сказать им, что хочет не идти в гору, а жить своей жизнью.

Тем временем Мартин Лютер опубликовал книгу «Вавилонское пленение Церкви». Папа принял вызов, и Европа разделилась. У кардинала состоялся еще один тайный разговор с Томасом Мором.

– Мастер Мор, Его Величество проявляет к вам в последнее время большой интерес.

– Да? Почему?

– В мире есть два человека, которых он ненавидит и боится, которым завидует и за которыми ревностно следит. Вы, конечно, понимаете, кого я имею в виду?

– Правителей за морем?

– Вы правы. Один из них могущественный император Карл, правящий не только родной Испанией, но и другими землями. И, пожалуй, еще больше, чем Карла, наш король ненавидит монарха Франции. Они хорошо знают друг друга, они ровесники, оба искатели удовольствий и развлечений. Карл и Франциск – слуги Папы. Карл – благочестивейший король, Франциск – христианнейший. У нашего короля нет подобного титула, и это его огорчает. Он думает, что в этом вопросе вы способны помочь ему больше, чем кто бы то ни было.

– Я?

Кардинал положил руку на плечо Томасу.

– Вы недооцениваете себя. Отправляйтесь немедленно к Его Величеству. Он хочет поговорить с вами. Особо не скромничайте. Вам сопутствует удача. Идите… и добивайтесь почестей.

Томас с тревожными мыслями отправился в королевские покои.

* * *

Войдя в приемную короля, Томас застал у него троих друзей и государственных деятелей, герцога Норфолка с сыном, графом Сурреем, и королевского зятя, герцога Суффолка.

Он понял, что быть принятым в таком обществе – большая честь. Король непринужденно разговаривал с друзьями и встретил Мора улыбкой, но, опустясь перед королем на колени, Томас ощутил на себе задумчивые взгляды трех знатных лордов.

Все трое были ему хорошо известны.

Суффолк был не только зятем, но и ближайшим другом короля. Отчаянный, красивый молодой человек, он сопровождал во Францию королевскую сестру Мери, когда она выходила замуж за старого Людовика. Прожив несколько месяцев с жизнерадостной молодой супругой, Людовик скончался, и Суффолк дерзостно женился на ней до их возвращения в Англию. Но Генрих давно простил ему этот неосторожный поступок.

Старый герцог Норфолк, государственный казначей и кавалер ордена Подвязки, был могучим старым воином, гордым главой одного из благороднейших семейств в стране и все еще пожинал плоды своей давней победы на Флодден Филд.

Сын его, граф Суррей, чуть постарше Томаса, смелый боец, пользовался дружеским расположением короля, хотя и был женат на дочери недавно убитого Бэкингема. В то время он забавлял Генриха, а Генрих любил тех, кто его забавляет. Суррей, мрачный, суровый воин, влюбился в прачку своей жены, и при дворе говорилось немало скабрезностей о Суррее и Бесс Холленд.

– Ха, – воскликнул король. – Вот и мастер Мор. Мы разговариваем об этом сумасшедшем, Лютере. Вы, конечно, знакомы с его новым кощунством?

– Знаком, Ваше Величество.

– Клянусь Богом, я намерен ответить ему лично. Вы писатель, и я хотел поговорить с вами на эту тему.

– Ваше Величество оказывает мне честь.

– Мы прочли несколько ваших произведений, и они нам понравились. А гнусное сочинение этого немецкого монаха велим публично сжечь во дворе собора Святого Павла. Епископу Фишеру поручаем прочесть против него проповедь. Этот Лютер, мастер Мор, прислужник дьявола. А теперь, друзья… оставьте нас. Я хочу поговорить о литературных делах наедине с нашим другом.

Трое знатных лордов удалились, и король улыбнулся Томасу.

– Теперь, друг мой, можно перейти к делам. Прочтя этот… этот… как его назвать?… гнусный документ… я воспылал гневом. И услышал Божий глас, призывающий меня к действию. На этот документ нельзя не ответить, мастер Мор; и для ответа нужен человек, чья книга изумит мир. А кто лучше подходит для этой цели, чем король Англии?

– Ваше Величество уже написало эту книгу?

– Нет… пока что. Я сделал наброски… того, что хочу сказать. Они прогремят на всю Европу. Окажись этот Лютер в моем королевстве, он бы погиб смертью изменника. Но его здесь нет. Я не могу покарать этого немецкого монаха телесно, поэтому отвечу словами. Прочтя мое «Суждение о семи таинствах», вы поймете, что я хочу ответить на чудовищный словесный выпад этого нечестивца. Подойдите сюда. Вот что я приготовил. Томас взял протянутые ему записки.

– И в чем же состоит моя обязанность, Ваше Величество?

Генрих махнул рукой.

– Ну… приведите их в порядок… придайте форму… сами решите, какую. Вы писатель. И поймете, что нужно сделать. Я король. На мне лежат государственные дела, но суть этой книги я изложил. Вы… – Король суетливо замахал руками. – Вы понимаете, в чем ваша задача, мастер Мор. Превратите эти наброски в книгу. Я избрал для этого вас из уважения к вам.

– Ваше Величество решило оказать мне честь.

– Я всегда готов оказать честь тем, кто мне нравится… чья образованность прибавляет славы нашему государству. Отныне, мастер Мор, вы будете исполнять свои обязанности в моей маленькой приемной, куда я вас провожу. Вам будет предоставлено все необходимое; и мне хотелось бы, чтобы эта задача была выполнена со всей ответственностью. Не щадите этого грешника. Мы обратимся ко всему миру… также, как и он. Притом на литературном языке, мастер Мор; говорят, вы им прекрасно владеете. От всех прочих обязанностей вы освобождаетесь. Исполните эту задачу как следует, мой друг, и будете вознаграждены. Ну как, довольны?

– Ваше Величество не могло возложить на меня более радостной задачи. Опять взяться за перо, притом ради такого сочинения! Я об этом мечтаю уже давно.

Король хлопнул Томаса по плечу; удар был сильным, однако сила его выражала не только одобрение, но и приязнь. Глаза короля лучились удовольствием, щеки раскраснелись.

– Пойдемте, мастер Мор. Сюда.

Король распахнул дверь маленькой комнаты с роскошными коврами на полу и прекрасными гобеленами на стенах.

Томас увидел молодую женщину, она сидела на диванчике у окна в неловкой позе, подобрав ноги под юбку. На ней было платье с низким вырезом, темные волосы спадали на обнаженные плечи. Его поразило, что при появлении короля она не встала, а игриво улыбнулась.

Генрих остановился и в упор поглядел на нее. Тут, видимо, женщина осознала, что он не один. Подскочила и встала на колени.

– Девушка, что вы здесь делаете? – спросил король.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Я… но… мне казалось… что Вашему Величеству угодно мое присутствие здесь.

– Поднимитесь, – сказал Генрих.

Она поднялась, и Томас узнал в ней Мери Болейн, королевскую любовницу. Она поглядела на Томаса чуть ли не с вызовом. Во взгляде ее сквозила уверенность, что недовольство короля скоро пройдет.

– Можете удалиться, – сказал король.

Мери Болейн сделала реверанс и попятилась к двери. Томас обратил внимание, что король смотрит на нее, приоткрыв рот и блестя глазами.

– Входите, входите, – сказал ему Генрих чуть ли не с недовольством. – Садитесь сюда. Смотрите же, эти наброски должны превратиться в замечательную книгу. Понимаете? Замечательную! Вы умеете писать книги. И должны сделать это для меня.

Король отвел взгляд. Томас понял, что мысли его обратились к темноволосой девице.

– Если вам что-то понадобится, – сказал Генрих, – просите. Принимайтесь за дело немедленно. Посмотрите, что можно сделать с этими набросками… а потом… когда что-то будет готово, принесите мне.

Король улыбался. Настроение его переменилось, мысленно он был уже с девицей, которая только что вышла.

– Потрудитесь как следует, мастер Мор. Вы об этом не пожалеете. Я люблю награждать тех, кто угождает мне…

Генрих вышел, и Томас принялся просматривать наброски.

Сосредоточиться ему было трудно. Он думал о короле и Мери Болейн, о Суррее и Бесс Холленд, думал о резком взгляде Суффолка, хитром – Норфолка и о Томасе Вулси, самом умном из них.

И его, как никогда, потянуло к домашнему покою.

* * *

Приводить в порядок королевские наброски было приятной задачей, да к тому же она отрывала его от семьи на дольше, чем все прежние. Как-то он собрался улизнуть домой в Баклерсбери, но тут явился посланец короля и сообщил, что король спрашивает, почему мастер Мор не появляется.

Генриху нравилось, какой вид обретала работа. Он читал ее, перечитывал и сиял от восторга.

– Ага, – восклицал он, – вот наш ответ мастеру Лютеру. Прочти, Кэт.

Королева читала и тоже восторгалась, потому что ненавидела немецкого монаха даже больше, чем Генрих.

– Будь он здесь… этот монах! – восклицал король. – Он бы принял казнь… за оскорбление моей матери. Моя мать – Церковь. Кэт, вот увидишь, что мы сделаем с этим глашатаем гордыни, клеветы и ереси. Он прислужник дьявола. Подлый негодник. Запомни мои слова. Только безнравственный человек может отвергать таким образом веру отцов. Мы обязаны Папскому престолу. И любые почести ему не окажутся слишком значительными.

– Простите, Ваше Величество, – вмешался Томас, – но сказанные вами слова были бы названы в суде защитой Папской юрисдикции в Англии.

– Что такое?

– Мне пришел на ум, Ваше Величество, закон о наказании за превышение власти церковными органами.

– Ха! – рассмеялся король. – Вот, Кэт, какие нам нужны юристы. Он готов привлечь к суду короля в собственном государстве. Да, Томас Мор, вас по справедливости называют честным. Хорошо, что говорите так перед своим королем. Вы ему этим нравитесь. Однако я скажу вот что: я так люблю папство, что не постою ни перед чем для его защиты. Имейте в виду, мастер Мор: от этого престола мы получаем свою императорскую корону.

– Я вынужден напомнить Вашему Величеству кое о чем, – сказал Томас. – Папа такой же государь, как и вы, он ровня другим государям. Может случиться, что Ваше Величество и Его Святейшество когда-нибудь разойдетесь во мнениях. Поэтому мне кажется, что в этой книге не стоит делать особого ударения на власти Папы.

– А я говорю вам, мастер Мор, мы так обязаны Папскому престолу, что наши почести не могут быть чрезмерными.

– В таком случае я обязан еще раз напомнить Вашему Величеству про закон о превышении власти церковными органами.

– Не волнуйтесь, мастер Мор. Не волнуйтесь. Мы прекрасно умеем управляться с такими делами. И держитесь с нами так же, как всегда. Нам нравится ваша честность.

По мере продвижения работы над книгой, дружба между Томасом и королевской четой все крепла. Ему приходилось есть за королевским столом, прогуливаться с королем по галереям, задерживаться во дворце дотемна, так как до ушей королевы дошло, что он знает о небесных светилах больше, чем кто бы то ни было при дворе, и ей хотелось набраться у него знаний.

– Король и сам не прочь бывать на этих уроках, – сказал Генрих. – Пока он правит королевством на земле, ему хотелось бы узнать кое-что о небесном королевстве.

Поэтому вечера Томас проводил на дворцовых балконах, справа от него стоял король, слева – его супруга, вокруг толпились придворные, и он показывал им созвездия.

– До чего благоволит король к этому человеку! – говорили придворные. – Почти как к самому кардиналу.

Они ловили улыбку королевы, отмечающей, как ярок Орион сегодня вечером, а потом застенчиво спрашивающей, действительно ли эти две яркие точки в западной части неба Близнецы, Кастор и Поллукс, и Процион ли то на западо-юго-западе?

Они слышали громкий, раскатистый смех короля, заявляющего, что созвездие, именуемое Кассиопея, по его мнению, ничуть не похоже на сидящую женщину; замечали, как часто блистающая перстнями рука опускалась на плечо Томаса Мора под темной одеждой.

– Похоже, Плеяды интересуют короля больше, чем Мери Болейн, – шептались дамы, следящие за этими делами, поскольку многие надеялись, что когда-нибудь король отвернется от нынешней любовницы и обратит взор на них.

Когда книга была дописана, когда столь образованные люди, как Фишер, Стефен Гардинер и Булей, прочитав, нашли ее глубокой по смыслу и блестящей по стилю, король на радостях заявил, что на службе у него не будет мастера Мора, что впредь он будет именоваться сэр Томас Мор.

* * *

Король Генрих VIII испытывал глубокое удовлетворение. Книгу бурно приветствовали противники Мартина Лютера во всей Европе. Провозглашали гениальной. Папа не решался пожаловать запрошенный за нее титул, хоть и восторгался своим английским защитником; приходилось считаться с гневом и ненавистью Франциска и Карла, которых он побаивался, но в конце концов взятки и предложения дружбы Генриха одержали верх. Английский король стал известен во всем католическом мире как «Защитник веры».

Однако Мартин Лютер был не таким человеком, чтобы оставить публикацию этой книги без внимания. Он облил презрением ее, а заодно и английского короля. Генрих поручил Томасу Мору написать Лютеру ответ от имени монарха Англии.

Томас получил не только титул, он стал заместителем казначея – казначеем тогда был сам Норфолк – и соответственно важным членом королевского совета. Так носящий власяницу человек превратился в министра, постоянно находящегося в королевской свите.

Лютер письменно выступил с грубыми нападками на Генриха, ответные нападки Томаса были не менее грубы. Маргарет, читая эти ответы, написанные ее отцом от имени короля, нередко ощущала беспокойство. Ей казалось, что отец разительно изменился. Мягкий, любезный человек превратился в мастера брани. Она с содроганием читала: «Преподобный брат, отец, пьяница Лютер, дезертир ордена Святого Августина, урод, загубивший пьянством все способности, необразованный доктор теологии…» Как мог ее ласковый отец написать такие слова? Как мог он говорить, что Лютер созвал всех своих товарищей и отправил учиться всевозможной ругани – кого в игорные дома, кого в кабаки, кого в бордели?

«Что делает двор с моим отцом?» – спрашивала она себя.

Когда он вернулся домой, Маргарет заметила в нем перемену. Какую-то свирепость. Девушка знала, что власяницу, которую она продолжала стирать, отец надевает чаще; знала, что вместо подушки он кладет под голову чурбан, дабы затруднить приход сна. В жизни его появилось совершенно новое чувство – ненависть к еретикам.

Маргарет сочла своим долгом поговорить с ним.

– Отец, – сказала она, – ты переменился.

– Нет, дочка, я такой же, как всегда.

– Я не совсем понимаю, – сказала Мег. – Некогда Эразм и ты говорили о порочности монастырей. Вы хотели исправить кое-что в Церкви. Этот Мартин Лютер… разве он мыслит не так, как вы с Эразмом?

Она подумала об Эразме, ученом до мозга костей. Теперь, когда начатое им дело подхватил другой человек, он устранился, вернулся к письменному столу ученого, к жизни мыслителя, а не деятеля. Маргарет понимала, что такую жизнь предпочел бы и ее отец. Однако король заставил его выйти на переднюю линию борьбы, и это битва короля, и ее отец употреблял те слова, какие употребил бы король. Будь на его месте другой человек, она сочла бы, что он поступил так ради королевских милостей.

– Подход к этим проблемам изменился, Мег, – ответил Томас. – Мы с Эразмом хотели исправить то, что порочно. Этот монах хочет уничтожить Церковь и вместо нее воздвигнуть другую, основанную на ереси.

– Но слова о нем… я… мне даже не верится, что написал их ты.

– Написал их я, Мег. Не сомневайся. Насколько я понимаю, те, кто хочет уничтожить Церковь, представляют собой большее зло, чем те, кто лишь поносил ее. Церковь пока стоит, Мег… светлая католическая Церковь. Уничтожить ее – значит, принести в мир ужас. Зло выйдет из своих пределов. Церковь необходимо сохранить любой ценой. Да, если нужно, давай изгоним порок из монастырей, введем более строгие правила для священников… но тех, кто хочет уничтожить Церковь, надо уничтожить самих. Если Церковь будет уничтожена, восторжествует зло.

– Отец… можешь ли ты всерьез называть этого монаха язычником?

– Могу, Мег, и называю.

Она поглядела на отца и подумала: «Впервые в жизни я подвергаю сомнению его мудрость. Я никогда раньше не знала в нем этой жестокости. Никогда не видела, чтобы он проявлял такой гнев, как сейчас против еретиков».

– Папа, – с беспокойством произнесла Маргарет, – король сказал, что если этот язычник – имелся в виду Лютер, – не отречется от своих заблуждений, его надо сжечь заживо. Заживо, папа! Ты-то так не считаешь? Ты говорил, что надо быть добрым к другим, поступать с ними так, как хотели бы мы, чтобы поступали с нами.

– Мег, если твоя правая рука коснулась яда, который отравит все тело, отрежешь ты ее или нет?

Девушка молчала, но Томас ждал ответа.

– Да, папа.

– Ну, так вот. Телесные страдания ничто в сравнении с вечным проклятием души. Если, разведя огонь под ногами Лютера, мы вновь обратим его душу к Богу, то не лучше ли сжечь его заживо?

– Не знаю.

– Мег, смирять плоть, становиться нечувствительным к боли – великое дело. Такой плоти потом уже ничто не страшно. А раз тех, кто отвергает Бога, ждут вечные страдания, что такое для них несколько минут в огне?

Маргарет закрыла лицо руками. У нее мелькнула мысль: «Мы отдалились друг от друга».

Томас отвел ее руки от лица и улыбнулся; в его глаза вернулась прежняя мягкость.

Маргарет увидела, что он устал, хочет бежать от дворцовой жизни, вернуться к домашним тишине и покою.

Странно оказаться не во всем согласной с ним. И все же как она его любит! Теперь, обнаружив в нем какую-то слабость, даже больше, чем когда любила только за силу.

Девушка теперь жалела, что отец обучал ее так тщательно, приучил мыслить очень логично. Ей хотелось по-прежнему видеть в нем само совершенство.

Он просил ее вернуться к прежним отношениям. Хотел смеяться, веселиться.

– Ты мне все сказала, Маргарет, – заговорил Томас. – Задала массу вопросов, теперь недоуменно смотришь на меня, обдумываешь то, что услышала, и сомневаешься в разумности моих слов. Отлично, моя Мег. Вернемся к этому попозже. А теперь я должен сказать тебе кое-что. Не догадываешься, о чем?

– Нет, папа.

– Об Уилле.

– Уилле Ропере?

– Каком же еще? Он тебе нисколько не нравится? Девушка зарделась, и Томас, увидя это, улыбнулся.

– Нравится, папа.

– А он тебя очень любит. Он говорил мне.

– Лучше бы он не надоедал тебе своими глупыми чувствами.

– Любить тебя глупо? Тогда я глупейший человек на свете.

– Тут другое дело. Ты мой отец, и вполне естественно, что мы любим друг друга.

– И что Уилл любит тебя, тоже естественно. Он хороший человек. Он мне нравится. Очень. И видеть твоим мужем я не желал бы никого иного. Пусть он не так богат и красив, как наш веселый Эллингтон, пусть никогда не сделает тебя леди или герцогиней – от этого он не становится хуже.

– Папа, неужели ты думаешь, мне хочется быть леди или герцогиней? Я не похожа на твою жену, возгордившуюся, став леди Мор.

Томас засмеялся.

– Оставь ей, Мег, ее маленькие радости. Мы прощаем ей ее восхищение этими пустяками, правда? Однако вернемся к Уиллу; я знаю, что он тебе нравится.

– Как и остальные. Для меня он значит не больше, чем… любой из них.

– Мег, но он симпатичный, умный… привлекательный парень. Что ты ищешь в мужчине?

– Мне он кажется слишком юным.

– Уилл на семь лет старше тебя.

– И все же кажется юным. Ему недостает серьезности. Уилл не выдающийся ученый. Если бы он написал что-то вроде «Утопии», что-то, раскрывающее его идеалы, и… Папа, ты приучил нас к высоким меркам. Твоя дочь соизмеряет всех мужчин с тобой и, следовательно, находит в них массу недостатков.

Томас иронически засмеялся над ее словами, однако не смог скрыть удовольствия.

Теперь он вновь стал прежним, веселым, радующимся каждому мигу жизни. Вечером они соберутся все вместе; станут говорить по-латыни, как и раньше, Алиса будет ворчать на них, но беззлобно. Титул стал для нее чем-то вроде яркой побрякушки. Выражение ее лица, когда слуги обращаются к ней «миледи», вызывает у всех улыбку.

Приятно видеть отца снова дома, забыть его озлобленность еретиками, петь и веселиться, как прежде.

* * *

«Очевидно в том, что принимаешь за зло, всегда есть добро», – думала Маргарет. Она с тоской вспоминала те дни, когда отец был незаметным юристом и заместителем шерифа, вспоминала с легкой грустью прогулки по Сити, но взгляды ее разделяли не все члены семьи.

Айли со счастливым блеском в глазах вошла в классную комнату, где Маргарет сидела над книгами.

«Какая красивая, – подумала Мег. – И еще больше похорошела от сознания, что она член столь выдающейся семьи».

Айли стянула с волос сетку, в которую они были уложены. Волосы, рассыпавшись по плечам, спустились до талии.

– Мег, какая новость! Я выхожу замуж. Миледи Эллингтон! Что скажешь?

– Значит, твой жених – Джайлс?

– Я первая в семье нашла себе жениха.

– Меня это не удивляет.

– Честно говоря, Мег, меня тоже. Джайлс говорит, хорошо, что наш отец написал для короля эту книгу и стал при дворе важной персоной. Его отец не мог не дать согласия на союз сына с падчерицей сэра Томаса Мора. Маргарет, разве не восхитительно, какие замечательные события происходят благодаря таким мелочам? Написана какая-то книжица, и я становлюсь леди Эллингтон!

Маргарет рассмеялась. Айли часто смешила своими выходками и ее, и отца. Хоть она эгоистично воображала себя центром мира, это был очаровательный крохотный мирок, и не любить ее, такую хорошенькую, славную, было невозможно.

– Айли, ты уедешь от нас, потому что жить здесь Джайлс не захочет.

– Ему, конечно, придется бывать в своих владениях. Однако я настою на частых визитах к моей любимой семье, не сомневайся.

– Я уверена, что визиты будут частыми. Ты и будучи леди Эллингтон сумеешь добиваться своего не хуже, чем Алисой Миддлтон.

– Поэтому, дорогая Мег, не расстраивайся. Мы будем видеться часто. Я стану рассказывать тебе, что носят дамы, какие танцы танцуют… и обо всех придворных делах, которых отец не замечает. Мег, а затем настанет твоя очередь… твоя или Мерси. Интересно, кто из вас раньше найдет жениха.

Маргарет отвернулась, но Айли лукаво поглядела на нее.

– У нас часто бывает мастер Клемент. Ты обратила внимание, что он первым делом ищет взглядом Мерси? Я не особо удивлюсь, если наша серьезница скажет когда-нибудь, что намерена стать мистресс Клемент.

– Мерси так увлечена своими занятиями, что не думает больше ни о чем.

Айли рассмеялась.

– Мерси увлечена и занятиями, и Джоном Клементом. Они сидят, сблизив головы, и разговаривают о лекарствах, о болезнях. Иногда при виде их я чуть не умираю со смеху. Правда, Мег. Я говорю Джайлсу: «Ты ведешь разговоры о моей красоте… о моих очаровательных манерах… и это наилучший способ ухаживания. Но есть и другие способы, я знаю о них, потому что живу в очень странном доме. Некоторые влюбленные обмениваются не записками, а рецептами, и говорят о внутренних органах больных, а не о ресницах возлюбленных».

– Айли, оставь свои сплетни.

– Не оставлю. Странное дело, Мег, когда девушка находит жениха, она желает того же всем своим близким, как бы ни были они серьезны и образованы, я желаю им тоже найти женихов.

Айли принялась танцевать с воображаемым партнером, запрокинув голову и улыбаясь ему в лицо.

– Мег, это новейший придворный танец. Меня обучил ему Джайлс. О, как мне хочется бывать при дворе, танцевать в больших залах под музыку королевских музыкантов! У меня будут роскошные платья, Мег, драгоценные камни… я стану самой счастливой в мире… и все потому, что отец заслужил уважение короля, иначе, Мег, вряд ли отец Джайлса так легко согласился бы на наш брак.

– Айли, ты думаешь только о себе. Может, отец предпочел бы жить дома.

– Как он мог это предпочесть? Джайлс говорит, король так же привязан к нему, как к мастеру Вулси… а то и больше… потому что кардинал всеми силами старается угодить королю, а отец добивается этого без усилий; кардиналу приходится быть льстецом, а отцу просто самим собой. Нет, Мег, мы возвышаемся. Все больше и больше. Отец добьется еще почестей, и многие будут готовы – нет, будут стремиться обвенчаться с его дочерьми. Но кое-кто из его дочерей, могу поклясться, не желает смотреть дальше своего дома.

Айли хитро поглядела на Маргарет, и та сказала: – Хватит. По-моему, на этой неделе твоя очередь быть домохозяйкой, и не пора ли приступать к своим обязанностям?

– Леди Мор не будет строга к будущей леди Эллингтон. Так что не волнуйся, дорогая Мег. Уилл Ропер, конечно, приятный человек, но сейчас наши дела идут в гору, так что не спеши.

– Не понимаю.

– Что? Ты поглупела? Ты… умнейшая из дочерей своего отца! Послушай, Маргарет: если ты не поглядываешь на Уилла Ропера, то он поглядывает на тебя.

Маргарет собрала книги и поставила на полку; щеки ее горели.

– Ты ошибаешься, Айли, – сказала она, – полагая, что все разделяют твое желание выйти замуж.

Айли рассмеялась и продолжала смеяться, когда исполненная достоинства Маргарет вышла из комнаты.

* * *

Теперь она поневоле постоянно думала об Уилле Ропере. За столом, поднимая глаза, Мег постоянно видела его взгляд. Сидя за книгами, то и дело вспоминала о нем.

Это выводило ее из душевного равновесия.

Потом Мег заметила перемену в Уилле. Нередко, поднимая глаза, она обнаруживала, что он глядит в пространство, а если встречала его взгляд, он вздрагивал и улыбался; и Маргарет понимала, что мысли его заняты далекими от нее делами.

Уилл много времени проводил в одиночестве и, казалось, был очень этим доволен.

«Он передумал, – говорила себе Маргарет. – Он не хочет жениться на мне. Может ли быть, что его воображением завладела другая?»

И удивлялась собственным чувствам. Почему она, не желая выходить замуж за Уилла, не хочет, чтобы он женился на другой? Стала думать, каким окажется дом без него. Отца часто не бывало; что, если не будет и Ропера?

Отец и Уилл! Она стала думать о них нераздельно. И осознала, как всегда бывает довольна, когда отец говорит об Уилле.

Однажды, когда Маргарет сидела одна в классной комнате, вошел Уилл. Под мышкой он держал книгу. Мег сперва подумала, что у него учебник юриспруденции, потом узнала в книге Новый Завет, исправленный Эразмом.

– Маргарет, как хорошо, что ты одна, – сказал Уилл. – Я хочу поговорить с тобой. Нет, не волнуйся… не о браке. Меня волнует другая проблема.

– Расскажи, пожалуйста, какая. Я заметила, в последнее время тебя что-то беспокоит.

– Не знаю, Маргарет, как ты воспримешь эту новость. Я читал Новый Завет и раздумывал над прочитанным.

Прочел еще «Вавилонское пленение Церкви» и пришел к такому выводу: нет истины, кроме той, что идет из Германии.

– Уилл!

– Понимаю, ты встревожена. И теперь возненавидишь меня. Твой отец твердо выразил свои взгляды… и они наверняка не расходятся с твоими. Я должен тебе все сказать. Я не верю, что Мартин Лютер – дурной человек. На мой взгляд, он честный и богобоязненный. По-моему, он ищет для всего мира лучший образ жизни и единственный вышел на истинный путь.

Маргарет уставилась на Уилла: глаза его сверкали, щеки раскраснелись, он совсем не походил на тихого студента-юриста, знакомого ей вот уже три года. Выглядел он решительно и благородно.

«Он знает, – подумала девушка, – что за такое признание его прогонят из этого дома, и все же признается. Знает, что отец отвернется от него, и все же признается. Знает, что отец является одной из ярчайших звезд при дворе, знает, что еретиков в этой стране карают. Однако приходит ко мне и говорит, что станет лютеранином».

«Уилл, – думала она, – глупец ты… глупец!»

Маргарет была тронута его смелостью, хотя из верности отцу считала, что он заблуждается.

Она стала повторять отцовские доводы, чтобы собственные мысли не увели ее невесть куда.

– Этот человек хочет расколоть Церковь.

– А как же Эразм? И твой отец в те дни, когда они писали «Похвальное слово Глупости» и «Утопию»?

– Они, – ответила Маргарет, – обличали некоторые пороки Церкви. Хотели их исправить. Лютер же отрицает Папу и всю Церковь. На ее месте он хочет основать другую.

– Но, Мег, если эта Церковь истинная… разве плохо основать ее на месте ложной?

– Значит, ты хочешь отвергнуть веру отцов?

– Я хочу более простого способа поклоняться Богу. Хочу внимательнее изучить Священное писание. Я не желаю говорить: «Так считали мои отцы, следовательно, так должен считать и я». Мег, я много думал о Мартине Лютере. Ты не станешь отрицать, что он великий человек? Подумай – сын бедных родителей, в раннем возрасте оставшийся сиротой, он побирался и учился… постоянно учился. Мег, он напоминает мне твоего отца, потому что тоже изучал право и тоже жил в монастыре. Живя там, обнаружил много дурного и решил бороться с этим изо всех сил. Подумай, Маргарет. Индульгенции, против которых он восстает, – разве они хороши? Я спрашиваю тебя: могут ли люди покупать за деньги прощение на Небесах? Представь его в тот октябрьский день в Виттенберге смело идущим к церковной двери и прибивающим свои тезисы. Он сознавал грозящую ему опасность. Сознавал, что против него весь католический мир. Но не боялся, Мег, так как знал, что дело его правое. Он великий человек, гениальный, он хороший человек, и я буду следовать его учению.

Маргарет глубоко тронули слова Уилла. В них было много правды. Грубости, которыми перед всей Европой обменивались этот немецкий монах и ее отец от имени короля, глубоко огорчали ее. Как ужасно, когда двое добрых людей, не сойдясь в каких-то частностях, вынуждены забывать о любезности, воспитанности и оскорблять друг друга!

Она сурово произнесла:

– Не знаю, как поступит отец, узнав об этом. – Я тоже не знаю, Мег.

– Он не захочет жить под одним кровом с еретиком.

– Ты права. Маргарет, я люблю тебя. Потому и не мог больше молчать. Я не могу притворяться перед тобой. И управлять своими мыслями тоже. Надеюсь, ты поймешь меня. Не молчи, Маргарет. Скажи, что постараешься понять, как упорно я противился этим мыслям.

– Уилл… не надо им противиться. Во всех мыслях нужно разобраться.

– Маргарет… ты… я знаю, теперь все расскажешь отцу. И мне придется уйти отсюда. Вынести этого я не смогу…

Он повернулся к ней, но она бросилась бегом из комнаты, от него.

* * *

Как хорошо, что в спальне никого не бывает днем. Маргарет легла на кровать, которую делила с Сесили. Задернула шторы… отгородилась от дома… от всего, кроме своих мыслей.

Уилл… еретик! А ее отец ненавидит еретиков! Они пробудили у него свирепость, злобу, которых она в нем не подозревала.

Отец и Уилл стали противниками. Это ужасно – ничего более ужасного произойти не могло.

Ей вспомнились перемены в отце, его лютая ненависть к еретикам, его абсолютная вера в Римскую Церковь.

Он не прав в такой убежденности, подумала она. А Уилл не прав в своей убежденности, что прав Лютер. Почему между людьми должна существовать такая вражда? Почему они не могут любить Бога просто, без спорных догм?

Иисус призывал людей любить друг друга. Но как следовать этой заповеди, когда они так ожесточенно спорят и вместо любви разжигают ненависть?

Любовь должна стать главенствующей страстью в мире. Если ее отец хочет следовать учению Христа, то не должен ненавидеть Мартина Лютера из-за расхождения во взглядах; Лютер тоже не должен ненавидеть отца и короля.

Почему они не могут сказать друг другу: «Ты веруешь так, я иначе. Но давай спокойно идти каждый своим путем. Давай размышлять о занимающих нас предметах, возможно, таким образом мы дойдем до истины, а потом откроем ее миру; только осветим эту истину любовью, а не ненавистью, чтобы ее увидели все».

Маргарет села и приложила ладони к горящим щекам. Ей надо видеть себя так же ясно, как остальных. Надо разобраться в собственных чувствах. Она стоит между двумя мужчинами – Уиллом Ропером и отцом, и пора признать, что любит их больше всех на свете. Любит так, что не сможет жить ни без того, ни без другого. Но между ними встал спорный вопрос, словно уродливый дракон, изрыгающий из ноздрей пламя ненависти.

Она должна обратить эту ненависть в любовь. Ей вдруг стало понятно, что если понадобится, она пойдет на обман ради достижения этой цели.

Маргарет Мор заглянула себе в душу и поняла, что для нее важнее всего на свете сохранить приязнь между Уиллом и отцом, удерживать их обоих возле себя, чтобы они могли быть счастливы все вместе. Кто прав – Римский Папа или Мартин Лютер? Она не знает и внезапно с ужасом поняла, что не сможет признать никого из них ни полностью правым, ни полностью заблуждающимся. Да и сможет ли принять чью-то сторону, если поверит, что один прав, а другой нет?

Она хочет жить в согласии с людьми, которых любит.

* * *

Теперь она поняла себя, и честность не позволяла ей разыгрывать перед собой неведение.

Встав с кровати, Маргарет пошла искать Уилла. Уилл все еще находился в классной комнате. Он стоял у окна, мрачно глядя наружу. Если он и отыскал истину, то походил на человека, растерявшего все, чем дорожил, в ее поисках.

Когда девушка вошла, он обернулся.

– Маргарет!

Она подошла к нему и улыбнулась. Тут Уилл обнял ее.

– Маргарет… милая Мег… Значит, ты любила меня?

– Не знаю, любила или нет, – ответила она. – Знаю только, что люблю.

– Маргарет… после этого?

– Да, после этого! – твердо ответила она. – Потому что, когда мысли к нам, как ты говоришь, приходят, в них нужно разбираться. Уилл, некоторое время назад ты предлагал мне выйти за тебя замуж. Отвечаю тебе теперь: я согласна.

– Но, Маргарет… а отец?

– Он сказал, что рад этому.

Уилл поцеловал ее, и Маргарет подумала: «Как странно! Я уже не Маргарет Мор, маленькая серьезная ученая. Мне нет дела до книжных доводов. Я думаю только о том, что Уилл любит меня и что я могу до конца жизни жить вместе с ним и с отцом».

– Мег, ты смеешься. Ты совершенно изменилась.

– Я счастлива, – ответила она. – Я понимаю это потому, что люблю. Неужели я не нравлюсь тебе такой?

Теперь она кокетничала, как Айли.

– Мег, я люблю тебя и буду любить всегда. Но мне кажется, что это сон и я вот-вот проснусь.

– Это явь… такая же подлинная, какой будет вся наша жизнь.

Уилл подвел ее к диванчику у окошка, не выпуская из объятий.

«Мы будем жить здесь вместе, – твердила она себе. – Жизнь хороша. Она должна быть хорошей. Я сделаю ее хорошей».

– Мег… как я счастлив! Я никогда не думал… Ты казалась отдаленной… слишком умной для меня… а теперь… когда я потерял надежду…

– Никогда не теряй надежды, Уилл. Никогда… никогда.

– Как ты смеешься, Мег! Я ни разу не слышал у тебя такого смеха.

– Это смех от счастья, Уилл. Самый лучший. Нельзя смеяться с издевкой над несчастьем других… нельзя смеяться от облегчения, что эти несчастья миновали тебя; но надо смеяться, когда ты счастлива… счастлива… так как поняла, что жизнь хороша.

– Когда ты решила, что выйдешь за меня?

– Наверно, уже давно, но поняла только после этого разговора. Поняла, что люблю тебя.

– Когда я сказал… когда признался?

– Когда увидела, как ты уверен в своей правоте.

– Тогда ты чувствуешь то же, что и я.

– Я? Я не чувствую ничего, кроме любви. Иногда я думала, что никогда не испытаю ее. Я любила отца и хотела быть умной, чтобы угодить ему. Понимаешь, это была любовь к отцу, а не к учебе. Теперь я знаю, что люблю и тебя. Теперь я люблю вас обоих, и кажется, больше ничему не найдется места в моей жизни.

– Маргарет! Неужели это Маргарет?

– Да, та самая Маргарет. Видимо, она была скрыта под обликом серьезной ученой. Она не знала себя. Видела себя такой, как ее видели другие. Теперь она видит себя такой, какая есть.

Они заговорили о браке. Уилл задал вопрос:

– А что скажет твой отец? Даст он теперь согласие?

Маргарет промолчала, изумляясь себе, тому, что теперь готова обмануть отца, хотя раньше не могла и подумать об этом.

Но она стала женщиной, мыслящей понятиями любви. Главное – чтобы в доме было согласие; чтобы она, женщина, скрепляла семью, поддерживала мир и любовь среди тех, кого любит больше жизни. Поэтому она готова ловчить.

Маргарет сказала себе: «Не надо говорить отцу. У него и так много забот. Незачем беспокоить его делами Уилла. К тому же, Уилл может понять, что еще не обрел истины. Как знать, может, он вскоре придет к заключению, что в учении Лютера истины нет. Тогда окажется, что мы спорили впустую. Я не могу терять ни Уилла, ни отца, поэтому они должны любить друг друга. Будем думать о любви сегодня и надеяться, что завтра не придется думать о чем-то другом».

И сказала Уиллу:

– Отец редко бывает дома. Не хочется беспокоить его твоими сомнениями и склонностями. Тем более что люди меняют свои взгляды. Может быть, переменит их он; может быть, ты. Пока что будем держать это в секрете. Будем обсуждать эти дела наедине… и только наедине.

Она улыбнулась, думая, сможет ли склонить Уилла к отцовскому образу мыслей или отца к уилловскому.

И с нежностью подумала: «Они оба упрямы. Оба смелы и никогда не примут того, что не считают истиной».

Но она подождет.

Маргарет открыла для себя любовь и решила, что это ее чувство пока ничто не должно тревожить.

Глава четвертая

Маргарет вышла замуж в июле того же года. Уилл продолжал жить в доме, и больше всех замужеству дочери радовался Томас. Зятя он считал серьезным молодым человеком – не догадываясь о его религиозных взглядах, – который добьется успехов на избранном поприще; будет преданным мужем и любящим отцом, не захочет становиться придворным; будет доволен семейным окружением. Любимая дочь вышла замуж, но не потеряна для него.

Айли тоже вышла замуж и стала жить в роскошных загородных особняках мужа и в его лондонском доме.

Звезда семьи Моров неуклонно поднималась.

Айли часто наведывалась. Живя в Лондоне, она бывала на Барке постоянно. При всей ее тяге к веселью и развлечениям, она поняла, что семейный круг в Баклерсбери значит для нее больше, чем ей казалось.

– У меня появляются нежные чувства к дому, – призналась она сводным сестрам. – Говоря «дом», я имею в виду этот, потому что нигде не чувствую себя так, как здесь.

Айли была довольна замужеством. Джайлс обожал ее, был готов удовлетворять любой каприз жены, а ей ничто не доставляло большего удовольствия, чем удовлетворение капризов. Тем не менее она иногда заводила речь о сборах старой семьи зимой у огня, а летом во дворе, о мечтах, которые они обсуждали, об историях, которые выдумывали, о песнях, которые пели, и в голосе ее звучала тоска.

Айли радовалась своим прекрасным драгоценным камням; с удовольствием демонстрировала их, бывая дома, и старалась вызвать у девушек зависть; но когда уходила, казалось, она сама слегка им завидует.

Она рассказывала о великолепии поместий своего свекра. Бывала при дворе и даже разговаривала с королем.

Собрав девушек, она рассказывала о короле:

– Такой веселый… так любит балы и маскарады.

– А королева?

Говоря о королеве, Айли корчила легкую гримасу.

– Она старая… и очень серьезная. Старше Его Величества, и, кажется, он слегка этим недоволен. Конечно, его сын, Генри Фицрой, является доказательством, что он не всегда бывал верен королеве и способен зачать сыновей… А сейчас он очень влюблен в Мери Болейн.

Сесили слушала эти рассказы с удовольствием. Она заставляла Айли продолжать, засыпала ее жадными вопросами:

– А как выглядит эта Мери? Очень красивая?

– Не сказала бы. Но в ней есть нечто такое… что нравится мужчинам. Пухленькая, веселая… и король любит ее уже долго… долго для него. – Тут Айли подавляла смех. – Не надо, чтобы эти разговоры слышала Маргарет. Ей кажется, что все люди так же чисты и благородны, как она. А король, моя милая, осыпал титулами отца Мери. Он камергер Тонбриджа… хранитель замка Пенсхерст… и не знаю, кто еще. Джордж… ее брат… тоже не забыт. Он красивый. Очень! А какие пишет стихи! Умеет устраивать веселые кутежи. Король любит Джорджа, как всех, кто его развлекает.

– Так же, как отца? – спросила Сесили.

– Нет, совсем по-другому. С отцом он серьезен. Отец прежде всего государственный деятель, а потом придворный. Джордж Болейн наоборот.

– Но все же они оба поэты.

– Жаль, Сесили, что ты не видела Джорджа. Ты бы в него влюбилась. Уверяю тебя.

И это легкомысленное существо продолжало описывать балы и банкеты, платья и драгоценные камни, давая понять, что наслаждается жизнью, хоть и тоскует по дому.

А Маргарет? Она тоже была счастлива, но к счастью примешивалось беспокойство. Постоянно боялась, что между Уиллом и отцом возникнут разногласия. Она читала вместе с мужем, запасалась доводами, которые могла в случае необходимости выложить отцу. Готовилась и к тем доводам, которые выложит отец Уиллу.

Кто из них прав? Маргарет, изучавшая ради отца и Уилла обе точки зрения, не могла ответить на этот вопрос.

Наступил день, когда Уилл не вернулся домой. Маргарет знала, что он собирался навестить друзей. Это были главным образом торговцы, как англичане, так и немцы из ганзейских портов. Уилл часто посещал дома этих людей, где они собирались, устраивали чтения и обсуждали лютеранские доктрины.

Ужин окончился, однако Уилл не появлялся.

На вопросы членов семьи Маргарет отвечала:

– У него какие-то дела в Сити, я знала, что он задержится.

Однако Мег испугалась, она всегда боялась в подобных случаях, зная, что с тех пор, как король стал «защитником веры», ересь в Англии считается преступлением.

Она пошла в спальню, которую делила теперь с мужем, и просидела у окна всю ночь. Но он не возвращался.

* * *

Томас вошел в маленький потайной кабинет кардинала, примыкающий к его великолепной палате Совета.

Вид у Вулси был серьезным. Он сказал:

– Меня беспокоит ваш зять.

Томас изумился. Как мог кардинал интересоваться незначительными Уиллом Ропером или Джайлсом Эллингтоном?

– Ропер, – пояснил Вулси. – Его застали с еретиками в доме одного лондонского торговца.

– Что? Уилли Ропера… с еретиками!

– Похоже, что так. К тому же, он дерзок. Заявляет, что придерживается веры этих людей и, будь у него такая возможность, он заявил бы о своей вере с кафедры.

– Но мне с трудом верится. Вы… вы знаете это наверняка?

Вулси мрачно кивнул.

– Прискорбное дело. Еретик – зять члена королевского Совета. Нельзя, чтобы это стало известно, мастер Мор.

– Милорд кардинал, я не понимаю. Мне кажется невозможным в это поверить. Где он сейчас?

– Вне всякого сомнения, у вас в доме, куда я его отправил. Друзья вашего зятя понесут наказание… суровое. Но что касается мужа вашей дочери… я отправил его домой и велел впредь быть осторожным.

– То есть… он повинен в ереси так же, как остальные? Вулси кивнул.

– В таком случае, милорд, не следует ли его судить вместе со всеми?

Канцлер-кардинал, столп семейственности, чьи незаконные дети занимали должности, исполнять которые не способны были по возрасту, снисходительно улыбнулся своему помощнику.

– Зятя заместителя казначея! Ни в коем случае!

– И поэтому он останется безнаказанным, а другие пострадают?

– Оставьте, мастер Мор. Мы закроем это дело. Но прошу вас, смотрите, чтобы в будущем не повторилось ничего подобного.

Томас расхаживал взад-вперед по своей комнате. Уилл… еретик! Муж любимой дочери! А он ничего об этом не знал. Знала ли Маргарет?

После словесной битвы с Лютером в жизнь Томаса Мора вошло новое чувство. Он не представлял, что способен на столь жгучую ненависть, какую ощущал к этому монаху и его последователям. И он, и Маргарет изумились глубине этого чувства. Откуда оно у него? Дочь справедливо напомнила ему, что они с Эразмом говорили о пороках церкви, с которыми нужно покончить, справедливо напомнила, что в идеальном государстве он видел свободу мнений. Почему же тогда он так внезапно переменился, потерял свою мягкость, способность понимать других, не разделяющих его взгляды? Верил ли он, что Мартин Лютер, монах, рискнувший жизнью, отдающий свою пламенную энергию реформации старой религии, действительно негодяй?

Когда Томас писал «Утопию», ему представлялось государство, управляемое мудрыми людьми. Но, воображая себе будущее, он не сомневался, что такая решительная перемена, какую предлагал Лютер, может принести только бедствия и кровопролитие, уничтожение института, пусть не идеального, но имеющего корни в праведности. Казалось, Лютер хочет уничтожить католическую церковь, погубив при этом таких столь же решительных людей, как он сам, а затем воздвигнуть на ее месте другое здание, еще не испробованное, и оно, Томас в этом не сомневался, будет обладать всеми недостатками, какие присущи сейчас католической церкви.

Как предотвратить такую опасность? Только уничтожением еретиков, гарантией, что этой перемены не произойдет. Во имя многих, которым большая религиозная война принесет жестокие страдания, надо подвергнуть страданиям немногих из первых приверженцев этого учения. Наказать их в назидание другим. Тех, кто намерен следовать за ними, надо заставить бояться последствий.

Смерть, даже мучения нескольких – малая цена за смерть и мучения многих, за хаос, который, на его взгляд, несомненно, воцарится в мире, если к этому движению относиться терпимо.

Работая над «Утопией», Томас полагал, что в идеальном государстве необходима свобода веры; но прежде чем предоставить эту свободу, надо создать идеальное государство.

Он сам ежедневно терпит физические страдания. Его тело постоянно терзает власяница, а на сей раз он бичевал себя веревкой с узлами; в маленькой комнате, служащей ему спальней, он кладет голову на деревянный чурбан вместо подушки. Он убежден, что страдания тела ничто в сравнении с торжеством духа. Раз он считает, что еретиков нужно карать, то должен карать и себя. Он верит, что те, кто посвящает жизнь духовному делу, придают не больше значения телесным страданиям, чем он сам.

Эти мысли, считал он, пришли к нему как Божественное вдохновение. Он должен сделать все, что в его силах, для сохранения своей католической веры с корнями в Риме; ради этого он использовал в писаниях против Лютера все свои таланты. Он видел себя одним из тех, кто должен возглавить эту борьбу. Он не Эразм, который, бросив камень, разбивший стекло ортодоксальной мысли, убежал и спрятался, чтобы не пораниться осколками.

А теперь один из тех, с кем он должен сражаться – его зять; притом муж той, кого он любит больше всех на свете.

Вулси наблюдал за этим человеком с легкой усмешкой. Они расходились все дальше и дальше – он и заместитель казначея. Мор не одобрял политику кардинала и, не колеблясь, говорил об этом. «Человек он смелый, – думал Вулси, – но заблуждающийся; человек, которого могут высоко вознести его таланты, но чувства его препятствуют этому и несомненно уничтожат, потому что на политической арене надо служить только своим амбициям». А Томас часто думал о Вулси: «Умный человек, проницательный, очень одаренный, однако ставит славу выше чести и скорее будет служить своим амбициям, чем Богу».

А теперь, размышлял кардинал, Мор никак не может решить, должен ли этот Ропер избежать последствий своего поведения лишь потому, что его тесть занимает высокую должность. До каких глубин безрассудства доведет этого человека его идеализм?

Вулси пожал плечами. Он считал, что исполнил свой долг перед другом и собратом-советником, покрыв проступок его близкого родственника. Теперь он умывает руки. Его ум занят более важными проблемами. Папа Лев болен. Долго ли он протянет? А когда среди кардиналов станут искать нового Папу, кто им окажется?

Каким великолепным был бы подъем от Ипсвича к Риму, от незаметного учителя до могущественного Папы. Папа властелин, как и король, он равен Карлу Испанскому, Франциску Французскому и Генриху Английскому.

Почему бы не стать новым Папой кардиналу Вулси?

И поскольку ум его занят столь важными делами, как может он уделять серьезное внимание распутству короля или делу глупого зятя Томаса Мора?

* * *

Томас закрылся в той комнатке, где бичевал свою плоть. Прислонился к запертой двери.

Что делать? Предстоит выбор между Любовью и Долгом. Чему следовать? Он понимал, что Долг велит ему отвергнуть вмешательство кардинала, выгнать из дома Ропера, заявить: «Этот человек – еретик. Он разрушает Церковь и несет стране кровопролитие».

Но Любовь касалась его дочери, Маргарет. Он лишь теперь полностью осознал, что значит она для него. Она любит Ропера, и он, думая об этом, не мог не представлять дочь, истерзанную, измученную, разрывающуюся между ним и мужем. Однако если у него хватает сил мучить себя, он не вынесет страданий Маргарет.

Однако же несправедливо, что одни виновные пострадают, а другие нет.

Но его зять и муж Мег!

Надо первым делом поговорить с ней.

Томас позвал слугу и попросил передать Маргарет, что хочет ее видеть. Она, конечно, поймет, в чем дело, потому что Уилла продержали под арестом день и ночь, он должен сказать жене, почему его отпустили домой. И она догадается, что весть об аресте Уилли достигла ушей отца.

Более того, когда Томас приехал домой, Маргарет его не встретила – наверняка разговаривала с Уиллом в их спальне. Пыталась ли она навязать ему отцовские взгляды? Или же… она тоже еретичка? Томас содрогнулся от этой мысли.

Наконец Маргарет пришла и встала перед ним. Лицо ее побледнело, под глазами появились темные тени. Видя ее перед собой со следами тревоги и страданий на лице, Томас понял – любовь к дочери так сильна, что отвратит его от Долга.

– Что ж, Маргарет, – сказал он, – значит, твой муж – еретик.

– Да, отец.

– Ты знала об этом?

– Знала.

Теперь нужно спросить: «А ты, Маргарет?» Но он не мог задать ей этот вопрос, он боялся ответа.

– Почему не сказала мне? Мы ведь всегда делились друг с другом всем? – И почти сразу же заговорил: – Но он твой муж. И первый твой долг перед ним, а не перед отцом… Ты правильно поступила. Конечно, правильно.

И тут Томас увидел в глазах дочери слезы. Она подошла и обняла его. Он прижался щекой к ее волосам.

– Маргарет, моя милая дочь.

– Отец, – сказала она, – как может кто бы то ни было значить для меня больше, чем ты?

– Дочка, ты не должна так говорить.

Вся его решимость улетучивалась. Томас увидел себя таким же слабым, как другие смертные. Понял недостойное поведение кардинала, осыпающего благодеяниями своих любимых сыновей. Как мог он, так любящий свою дочь, обвинять Вулси за любовь к сыновьям?

– Мы должны быть правдивыми, отец. Мы всегда были правдивы. Я знала еще до замужества, что Уилл склоняется к новой вере. И должна высказать тебе все. Я знала, как мыслишь ты, как мыслит он… и, как ни странно, из-за различия ваших взглядов, из-за страха ссоры между вами поняла, что люблю его так же сильно, как и тебя, что мне больше всего на свете хочется сохранить между вами мир. Поэтому я вышла за Уилла замуж. Я знала, что он встречается с этими торговцами… знала, какие книги читает… и какие у него мысли.

– Его мысли не стали… твоими?

– Отец, ты всегда говорил, что я – твоя умная дочь. Что мой ум равен уму любого мужчины, какого ты только знаешь.

– Я действительно так считаю, Мег.

– Однако здесь мой разум в таком тумане, что боюсь, ты во мне ошибаешься. Слушая Уилла, я вижу резон в его словах; возможно потому, что люблю его. Но я знаю, как мыслишь ты, и в твоих убеждениях тоже вижу резон; может, потому что люблю тебя. Отец, я не верю, что важно, за кем следует человек, за Лютером или за римским первосвященником… лишь бы он соблюдал Христовы заповеди. Я рассмотрела ваши расхождения во взглядах. Расхождения ли это? Ничьи убеждения не отрицают Любви, а Любовь наверняка составляет сущность всего хорошего в жизни, разве не так? Отец, я знаю твои мысли. Ты думаешь, что это расхождение во взглядах приведет к кровопролитию, и, несомненно, прав. Разве в какой-то мере этого уже не происходит? Это была бы ужасная трагедия. Поэтому во всем, что ты говоришь, есть резон, есть любовь к людям. Уилл считает, что все вопросы, поднятые Мартином Лютером, требуют рассмотрения, и если Лютер прав, надо следовать за ним, чего бы это ни стоило. В какой-то мере он прав. Понимаешь, я колеблюсь то в одну сторону, то в другую. И знаю, что самое главное на свете – чтобы люди жили в согласии и любви, без ненависти друг к другу. Знаю, что двое людей, которых я люблю больше всего, определенно должны жить так, и я сделаю все, что в моих силах – поскольку для меня это самое важное, – чтобы добиться этого.

– Ты рассуждаешь по-женски, Мег.

– Знаю. Ты говорил, что между мужчинами и женщинами не должно быть разницы в образовании. Не может ли оказаться, что женские рассуждения в некоторых случаях будут более ясными, более четкими, более истинными, чем мужские?

– Может, Мег.

– Папа, ты должен постараться понять Уилла.

– Маргарет, мы должны попытаться отвратить его от этого безрассудства. Не занимай я высокого места при дворе, Уилла сейчас бы не было с нами.

– Знаю, он бы дожидался в тюрьме приговора.

– Он нарушил законы страны и – как я понимаю – законы Бога.

– Уилл считает, что если он блюдет божьи законы так, как понимает их, то не имеет значения, нарушает ли он законы государства.

– Маргарет, мы не должны принимать этой уступки. Раз он высказывает такие взгляды, то должен быть готов отвечать за них.

– Он готов, отец. Мужества у него достаточно.

– Верно. Это я трус.

– Ты?

– Мег, я так люблю тебя, что не смог отказаться принять от Вулси это одолжение. Когда-то я хотел стать монахом, однако не смог противостоять мечтам о семейной жизни. Теперь я хочу быть честным государственным деятелем и не могу, потому что это навлечет страдания на мою любимую дочь.

Маргарет улыбнулась.

– Отец, не будь святым. Не истязай свое тело бичеванием и власяницей. Ты – это ты. Наш любимый отец. Святой нам не нужен. А если любовь делает тебя слабым, значит, ты гораздо более привлекателен, чем любой святой. Если б ты не был столь решительно настроен делать то, что считаешь правым! Если б ты больше походил на других! Ты писал ответы Лютеру от имени короля. Это мог сделать любой государственный деятель, будь он одарен твоим литературным талантом. И нельзя ли теперь об этом забыть? Какое отношение имеют ереси и религиозные взгляды к нашему счастливому дому?

– Они – часть окружающего нас мира, Мег. Они с нами, как солнце и свет. Можно запереть дверь, но свет все равно будет как-то проникать. Поможешь ты мне отвратить своего мужа от ереси?

– Обещать этого не могу, – ответила Маргарет. – Мне только хочется поощрять любовь между вами, вернуть вас к тому положению, что существовало. Отец, я ничего не могу с собой поделать. Возможно, потому что я женщина. Но мне хочется, чтобы Уилл и ты любили друг друга. Чтобы все были счастливы. Я знаю, что так надо.

Томас нежно обнял дочь. Сказал:

– Я поговорю с твоим мужем и стану молиться за него. Думаю, что вскоре обращу Уилла на путь истинный.

– Я тоже стану молиться за него и за тебя. Чтобы между вами сохранялся лад, и тот, кто прав, наставил другого на истинный путь, чтобы вы – те двое, кого я люблю, – жили в ладу, любви и согласии.

Когда Маргарет ушла, Томас, опустясь на колени, стал молиться за душу Уильяма Ропера и о том, чтобы желания его дочери сбылись.

* * *

Между Уиллом и Томасом велись диспуты и споры. Уилл горячился, Томас неизменно оставался спокойным, это означало, что младший должен выйти из диспутов побежденным.

Доводы Томаса при его знании людей и жизни, при его красноречии звучали более весомо. Томас был опытным юристом, Уилл начинающим. Естественно, Ропер слегка поколебался в своих убеждениях.

Маргарет была довольна этим, она видела, что упрямством отец слегка превосходит мужа, и по-прежнему больше всего на свете желала мира между ними.

Уилл больше не общался с теми торговцами, не посещал противозаконных собраний. Он чувствовал ответственность перед тестем. Если Томас страдал из-за того, что принял уступку кардинала вопреки своей совести, Уилл страдал не меньше. Он не хотел снова ставить тестя в ложное положение, поэтому больше не шел на риск. Он уже не говорил открыто о своих взглядах, читал в одиночестве и разговаривал о своих убеждениях только с Маргарет и ее отцом.

Весь тот год мысли Мег занимал очень серьезный вопрос. Она ждала ребенка.

Теперь Томас жалел больше, чем когда-либо, что не может проводить дома много времени. Однако дела требовали его присутствия при дворе. Вулси был глубоко разочарован, когда вместо него после смерти Льва Папой избрали Адриана, кардинала из Тортосы. Но Адриан болел, вероятность, что Папский престол он занял надолго, была невелика, и Вулси не оставлял помыслов о Риме, его честолюбие разрослось до того, что, казалось, он больше ни о чем не думает.

Маргарет радовалась предстоящему рождению ребенка и тревожилась за отца, становящегося при дворе все более важной персоной. Она не могла забыть того дня, когда узнала, что он вызвал недовольство Генриха VII, помнила и судебный процесс из-за судна Римского Папы. С того дня началось возвышение ее отца, но куда оно приведет? Многие люди, достигнув высшей ступеньки на лестнице, ведущей к славе, попадали на плаху.

Томаса избрали в спикеры парламента.

Англия воевала в тот год с Францией и Шотландией, и Томас добился отсрочивания налогов, введенных Вулси для того, чтобы продолжать войну. Томас выступал против войны, он всегда был противником войн. Что ждет его, если он будет вести себя так постоянно?

Кардинал теперь относился к Томасу с нескрываемой враждебностью. Он горько переживал разочарование, что его не избрали Папой. Ему казалось невероятным, чтобы человек мог быть так глуп, как Томас Мор, так слеп к возможностям возвыситься.

Выходя из парламента, Вулси настолько забыл о своем обычном спокойствии, что пробормотал услышанную кое-кем фразу: «Жаль, мастер Мор, что вы не поехали в Рим до того, как я сделал вас спикером парламента».

Вулси отправился прямо к королю, и через несколько дней Томас узнал, что ему предстоит ехать с королевским поручением в Испанию.

* * *

Как уезжать из Лондона, когда у Маргарет близятся роды?

Томаса мучили страхи. Сколько женщин умерло при родах? Джейн свело в могилу рождение Джека. Он должен быть с Маргарет.

Она сказала ему:

– Отец, надеюсь, ты будешь рядом. Помнишь, когда я была совсем маленькой, боль у меня утихала, когда ты сидел возле кровати, держа меня за руку?

Он ответил:

– Мег, я буду с тобой и теперь.

А тут Испания! Напряжение на королевской службе стало подтачивать его здоровье; он часто испытывал мучительную усталость. И сомневался, что сможет остаться в добром здравии после долгого пребывания в жарком климате. Он думал о долгих, томительных месяцах вдали от семьи. Может, еще не поздно порвать с жизнью придворного, к которой он никогда не стремился?

Набравшись смелости и ничего не говоря семье, Томас попросил у короля аудиенции. И немедленно получил ее, Генриху Томас нравился, ему не раз хотелось покинуть своих легкомысленных друзей и побыть с этим серьезным человеком. Хотелось чувствовать себя серьезным королем, часто веселящимся, но дорожащим и обществом ученого.

Томас просил о разговоре наедине, поэтому король отослал всех приближенных, и когда они остались вдвоем, повернулся к своему протеже с любезной улыбкой.

– Ну, Томас, о чем вы хотели поговорить?

– О поездке в Испанию, Ваше Величество.

– А, да. Вы скоро покинете нас. Мы будем по вам скучать. Но Вулси считает вас лучшим из тех, кого мы можем туда отправить.

– Боюсь, Ваше Величество, что кардинал ошибается.

– Вулси… ошибается! Этого не может быть! Ему известны ваши таланты, мой друг, так же, как и мне.

– Ваше Величество, я чувствую себя неподходящим для этой задачи. Тот климат вреден моему здоровью, и если я заболею, то не смогу исполнить, как надо, поручение Вашего Величества. Если вы пошлете меня туда, то тем самым отправите в могилу. Можете не сомневаться, что там я бы следовал вашим указаниям в полную меру своих сил. Но, сир, я боюсь этой поездки, очень боюсь.

Король устремил пристальный взгляд на сидящего перед ним человека. И увидел, что Томас похудел. Слишком много сидит над книгами. Ест мало хорошей пищи. До ушей короля доходило, что этот человек почти не обращает внимания на еду и совсем не пьет вина. Бедный Томас Мор! Он совсем не умеет жить. И женат на женщине старше себя. При этой мысли король нахмурился, так как вспомнил, что и сам в таком же положении; а это положение с некоторых пор стало раздражать его.

«Бедняга Томас! – подумал король. – У него свои беды… как и у меня. И он не обладает моим хорошим здоровьем».

– Есть и другая причина, сир, – продолжал Томас. – Моя дочь, недавно вышедшая замуж, ждет первого ребенка; я умру от беспокойства, если не буду рядом с ней.

Король хлопнул его по колену.

– Понимаю, друг Томас. – Глаза Генриха увлажнились. – Мне очень по душе эта отцовская привязанность. Будь наша дочь, принцесса Мария, в таком же положении, мы чувствовали бы себя так же. Но ведь у вас в Баклерсбери большая семья, а Томас? Я слышал, у вас есть замечательный сын.

– Да, Ваше Величество. Три дочери, сын, падчерица и приемная дочь.

– Рад это слышать, Томас. Удивит вас, если король скажет, что – в некоторых отношениях – он завидует вам?

– Ваше Величество, вы очень добры. Да, в некоторых отношениях я счастлив.

– Еще бы! Замечательный сын, а? Если б я мог сказать о себе то же самое. А это ваше дитя… эта дочь… Будем надеяться, что она родит замечательного мальчика. – Король подался поближе к Томасу. – И мы считаем, что ее отец должен находиться в Лондоне… быть здесь, когда его внук появится на свет. Отдыхайте спокойно, дорогой друг. Мы отправим с этим поручением в Испанию другого человека.

Ничего большего Томас и не желал.

Однако Маргарет, хоть и радостно восприняла эту новость, но все же обеспокоилась.

Приятно пользоваться расположением короля, но ей казалось, что отец добился его ценой дружбы с кардиналом.

* * *

После родов Маргарет быстро оправилась, и в Баклерсбери в те месяцы жила очень счастливая семья. Томас не мог нарадоваться внуку.

– Поскольку, – сказал он, – мой секретарь, Джон Харрис, живет с нами, и у меня появился внук, этот дом становится тесен, а со временем, когда у меня появится много внуков и внучек, другие девушки тоже повыходят замуж и, надеюсь, тоже не покинут отцовского крова, – нам потребуется дом побольше.

И Томас купил в Сити Кросби-плейс – красивый дом, самый высокий в Лондоне, выстроенный из камня и бревен, расположенный близко к Бишопгейту.

Однажды он повел Маргарет осмотреть его.

Они прошлись по большим комнатам, гораздо более просторным, чем на Барке. Маргарет постояла с отцом в громадном зале, поглядела на сводчатую крышу и попыталась вообразить семью в этом доме.

– Тебе он не нравится? – спросил Томас.

– Папа, ты купил его, и мы, несомненно, обживемся в нем, но…

– Но?

– Не знаю. Может, я глупая. Но он не похож на наш дом.

– Propria domus omnium optima![10]

– Папа, мы должны сделать его своим. Однако… я не могу представить его нашим. Он какой-то мрачный.

– Дочка, ты стала мнительной.

– Да, правда. Конечно, когда вся семья будет здесь, мы будем беседовать или петь, дом станет нашим и совершенно непохожим на нынешний.

– Здесь долгое время жил Ричард III, – сказал Томас. – Может, потому ты испытываешь к нему отвращение. Может, тебе приходит на ум Горбатый Глостер и все его злодеяния.

– Возможно.

Она села у окна и задумчиво посмотрела на отца.

– Маргарет, скажи, что у тебя на уме?

– Что мы сделаем этот дом нашим.

– Ну-ну, будь со мной откровенна.

– Просто глупая мысль. Мы часто говорили о доме, который у нас будет, когда тебя не бывало с нами.

– И он не был похож на этот?

– Как он мог быть похожим? Где найти все то, что мы планировали? Более того, если бы нашелся, нам пришлось бы еженедельно сносить его и перестраивать, потому что мы вечно что-то добавляли, меняли, и он не мог бы простоять неизменным более недели. В нем и Мерси со своей больницей, и библиотека, которую я построила для тебя, и молельня, мать считает, что ей положено быть при всех больших домах. А Джек, разумеется, разместил все это среди зеленых полей.

Томас несколько секунд помолчал. Потом взглянул на дочь.

– Слушай, Мег, – сказал он, – почему я не подумал об этом раньше? Мы построим себе дом. И все примут в этом участие. Построим то, что хотим. Там будет больница Мерси, часовня твоей матери, твоя библиотека для меня и зеленые поля Джека…

– Папа, но ты же купил этот дом.

– Его можно сдать в аренду.

– Мысль чудесная, но можно ли ее осуществить?

– Почему же нет? Разве я не пользуюсь большим расположением короля? У меня есть деньги. Вот и ответ. Не станем жить в этом мрачном доме, полном несчастных призраков. Найдем себе участок земли и построим наш собственный дом, наш идеальный дом.

– Ты еще собирался строить идеальное государство, – напомнила дочь.

– Дом построить легче, Мег, и я не сомневаюсь, что с помощью семьи мне это удастся. – Томас разволновался, как мальчишка. – Там я буду проводить дни в окружении детей и внуков. Моему отцу вскоре придется жить с нами. Он и его жена уже слишком стары. Элизабет, Сесили и Мерси выйдут замуж и наполнят наш новый дом детьми. Он должен стоять за пределами Сити… но недалеко. Нам нужно жить вблизи от Лондона, поскольку я еще служу при дворе. И вот что, Мег. Как только смогу, я брошу эту службу. Вернусь домой. Пойдем. Надо решать, где мы будем жить. Мне просто не терпится поговорить об этом с остальными. Сегодня вечером мы созовем конференцию, затем безотлагательно купим землю, построим идеальный дом и станем жить в нем счастливо многие годы.

Они пошли домой, разговаривая о новом доме.

Томас сдержал слово. Долго не раздумывая, он сдал Кросби-плейс богатому итальянскому торговцу.

Антонио Бонвизи, торговец из Лукки, поселился там, а Томас купил землю в Челси.

* * *

Строительство идеального дома так занимало всю семью, что она почти не замечала происходящего вокруг.

Кардинал опять потерпел разочарование в надеждах стать Папой. После смерти Адриана избрали Джулио де Медичи, названного Климентием VII. Император Карл приехал в Лондон и стал кавалером ордена Подвязки. Томасу приходилось постоянно находиться при дворе, но это рассматривалось скорее как неприятность, чем как факт политической важности.

Больший интерес вызвала дамасская роза, ее привез в Англию доктор Линакр, ныне королевский врач. Ей отвели в саду особое почетное место. С Францией опять шла война, но пока в Челси строился дом, семье Моров она казалась очень далекой.

От Темзы к дому шла через сад дорожка длиной около ста ярдов. Четыре эркера и восемь створных окон открывали на реку прекрасный вид. Центральную часть здания занимала большая зала, в восточном и западном крыльях размещались многочисленные комнаты.

– Мерси, – сказал Томас, – ты говорила, что больше всего хочешь иметь собственную больницу. Теперь она у тебя появится.

Больница появилась, от дома ее отделял частокол, так как Мерси сказала: «А вдруг у меня появятся заразные больные? Нельзя, чтобы они заражали членов семьи».

Показывая свою больницу доктору Клементу, Мерси радовалась, как никогда. Казалось, с появлением этого молодого человека исполнились все ее заветные желания.

Библиотека с молельней разместились в отдельном строении, как и рисовалось воображению Моров.

Элизабет и Сесили распланировали сад, Джек решил, где семья будет выращивать пшеницу, держать коров и поставит молочную. Алиса спроектировала кладовую и кухни; Томас – библиотеку, молельню и галерею, ему помогала Маргарет.

Семье требовался дом, где все, поняв, как быть счастливыми, станут жить вместе, лелея друг друга.

Уилл и его тесть очень сблизились, хотя младший не расстался окончательно с новыми взглядами. Томас молился за него, он молился за Томаса. Колебался Уилл потому, что не представлял, как отец Мег, правый во всех остальных делах, может совершенно заблуждаться в самом важном.

К концу года семья вселилась в новый дом.

Она стала больше, в нее влились отец Томаса, судья сэр Мор, и его жена.

Сэр Джон, несмотря на свое циничное отношение к браку – женился в четвертый раз – с женой ладил. За сына он уже не беспокоился и со смехом вспоминал, как расстраивался, что Томас уделяет больше внимания греческому и латыни, чем изучению законов. И признавал, что был неправ. Тогда он видел в Томасе ничем не выдающегося человека, теперь же, как и все члены семьи, был убежден в обратном.

Ему нравилось на склоне лет спокойно жить в этом большом доме, гулять по саду, наблюдая за работой садовников, обсуждать юридические проблемы с Томасом, сын относился к нему почтительно, как и в студенческие времена. Иногда старик работал в вестминстерских судах, правда, он пользовался большим уважением как отец сэра Томаса Мора, чем как судья.

В этом новом доме в Челси жило очень счастливое семейство.

* * *

Вскоре после переезда Моров сэр Джон Херон, казначей королевских покоев, обратился к Томасу по поводу своего сына Джайлса. Сэр Джон восхищался сэром Томасом Мором и, прослышав, что он выстроил большой дом в деревне Челси, попросил сделать одолжение, взять на время Джайлса к себе, поскольку жить в их семье стало модным.

Алиса, узнав об этом, пришла в возбуждение.

– Хероны! – воскликнула она. – Да ведь это богатейшая семья. Я стану заботиться об этом молодом человеке, как о своем сыне.

– И, несомненно, постараешься превратить его в своего сына, – заметил Томас с кривой улыбкой.

– Я сказала тебе, мастер Мор, что радушно приму этого молодого человека… Он станет по правде моим сыном.

– Не по правде, Алиса… по закону. Ты, в глаза его не видя, решила, что он будет подходящим мужем для одной из девушек.

– Они входят в брачный возраст. Ты не заметил?

– Заметил.

– Вот и нужно поселить у нас еще кого-то вроде мастера Джайлса Херона. Когда-нибудь он унаследует поместья своего отца.

– Это хорошо, поскольку я сомневаюсь, что юный Джайлс сумеет чего-то достичь сам.

– Надо же! Значит, разумно отворачиваться от молодого человека лишь потому, что он станет наследником отцовского богатства? – спросила Алиса.

– Ты, конечно, считаешь, что по этой причине его разумно приветить.

– Мастер Мор, ты постараешься устроить брак между этим молодым человеком и кем-то из своих дочерей?

– Скорее предоставлю возможность устраивать его им самим.

Алиса поцокала языком, побранила тех, кто ничего не смыслит. Но жизнью она была довольна. Ей нравилось жить в большом новом доме, служанок у нее стало больше, чем когда бы то ни было. Дочь удачно вышла замуж, теперь она исполнит свой долг по отношению к падчерицам, позаботится, чтобы они пошли по стопам Айли. И никогда ни на миг не забудет, что она – леди Мор.

Алиса спустилась на кухню, следом за ней ее мартышка. Обезьянка повсюду бегала за хозяйкой. Та ворчала на маленькое существо, но любовно, как и на мужа.

«Хороших мужей всем девушкам, – думала она. – Либо Элизабет, либо Сесили должны выйти за Джайлса Херона, он скоро получит отцовские титул и земли. Скорее всего Элизабет, Сесили с ленцой, любит лежать на солнышке или под деревьями в саду, бродить, собирая дикие цветы, много времени проводит с домашними животными. Да, остроумной Элизабет больше подходит стать леди Херон. К тому же, она постарше, поэтому должна выйти замуж раньше, нехорошо, когда младшие сестры опережают с замужеством старших. А потом, – самодовольно думала Алиса, – нетрудно будет найти жениха для Сесили, дочери человека, пользующегося таким расположением при дворе».

Судьба улыбалась ей.

«Леди Мор».

Алиса шептала эти слова, расхаживая по дому.

* * *

Услышав, что ему придется жить в доме сэра Томаса Мора, Джайлс Херон поначалу отказывался.

Плывя на барке в Челси, он вспоминал отцовские слова:

– У него две дочери. Брачный союз между нашими домами принесет нам серьезные выгоды. Сэр Томас Мор пользуется при дворе большим расположением – кое-кто считает – не меньшим, чем сам кардинал. Ты когда-нибудь станешь владельцем земель и состояния. Я бы хотел, чтобы к ним прибавилось расположение любимого королевского министра.

Все это очень хорошо, но Джайлс не честолюбив. Он радовался бы этому путешествию по реке, если бы мог беспечно плыть по течению, останавливаясь разве что полежать на берегу, попеть песни и поболтать с веселыми друзьями, а потом, устав, повернуть барку обратно. Но он плыл к своему новому дому, а на душе у него кошки скребли.

Кому нужно расположение при дворе? Ему нет. Что оно дает? Постоянную работу, постоянный страх не угодить кому-то из высокопоставленных придворных, а то и самому королю. Насколько приятней часами лежать под лучами солнца.

А потом говорят, что дочери сэра Томаса Мора едва уступают ему ученостью. Чопорные существа, проводящие целые дни за писанием стихов по-латыни. Латинские стихи! Ученые! При этой мысли Джайлс готов был истерически расхохотаться. Он лихорадочно пытался вспомнить хоть одну из фраз, которыми пичкали его учителя, но вся латынь давно уже вылетела у него из головы.

Он видел Айли Эллингтон, это настоящая красавица, похоже, не особо ученая в чем-то, кроме манер и женского обаяния. Но ведь это падчерица – не кровная дочь образованного сэра Томаса Мора. Вряд ли в этом доме найдется еще такая.

И на одной из этих девиц – к счастью, можно делать выбор между двумя – он должен постараться жениться. «Поскольку, – сказал ему отец, – не женишься ты, они достанутся другим. А у них есть нечто большее, чем состояние. Ты богат и сам, но семья Моров способна дать тебе то, чего у тебя нет: внимание самого короля. Женись на одной из этих девушек, и король, я уверен, станет улыбаться тебе. Томас Мор человек честный, выгоды для себя не ищет, но уверен, не откажется замолвить словечко за дочерей, так как, по общему мнению, очень заботится о них».

Можно вообразить себе этих девушек. Явно низкорослые, сиденье над книгами не способствует телесному развитию, бледные и наверняка сутулые, некрасивые и не придающие никакого значения красоте, предпочитающие латынь миловидности и греческий – обаянию.

– О Господи, – взмолился Джайлс Херон, – избавь меня от дочерей сэра Томаса Мора.

Подплыв к частному причалу и предоставив слугам пришвартовать барку и отнести вещи в дом, молодой человек поднялся по ступеням и вошел в калитку.

Джайлс постоял, глядя на живописные отлогие лужайки, клумбы, молодые деревца и на большой дом. Затем медленно пошел к нему. Интересно, где там классная комната. Он слышал об этой комнате, где умнейшие люди Европы учат сына и дочерей сэра Томаса Мора. Молодому человеку представились эти седобородые учителя с постными лицами; к нему они отнесутся с презрением. А девушки? Тоже. Может, так запрезирают, что упросят отца не выдавать их за него. Джайлс по натуре был оптимистом.

До чего красиво было там в тот летний день! Джайлс ощущал запах свежескошенной травы, издали до него доносились голоса. Слышался и смех, его-то молодой человек меньше всего ожидал услышать в этих владениях, но слышался он явно где-то поблизости. Может, смеется кто-то из слуг? Или они такие же серьезные, как члены семьи? Не приходится ли им заниматься помимо домашней работы латынью и греческим?

Джайлс остановился, когда из-за купы деревьев справа появился мальчик. Рубашка его была расстегнута у горла, лицо раскраснелось от бега. Увидя гостя, он застыл на месте. По виду Джайлс дал бы ему лет пятнадцать.

– Добрый день, – сказал молодой человек. – Прав ли я, полагая, что это сад сэра Томаса Мора?

– Добрый день, – ответил мальчик. – Правы. Должно быть, вы Джайлс Херон.

– Да. А можно поинтересоваться, кто ты?

– Джон Мор. Меня все зовут Джеком. Нас беспокоят кролики. Они ведут себя очень странно, сбились в кучку, издают какие-то странные звуки. Я пошел за отцом. Он, наверно, знает, что делать. А вы не… хотите посмотреть на них?

Мальчик без дальнейших церемоний повернулся и побежал. Джайлс пошел за ним к каменной стене, на которой павлин демонстрировал свой великолепный хвост.

Стена окружала маленький садик, где у кроличьих клеток стояла на коленях девушка.

– Что беспокоит тебя, Диоген? – говорила она. – Скажи, маленький. А ты, Пифагор, испуган. Что ты увидел?

– Не видно, что беспокоит их? – спросил Джек.

– Нет.

– Это Джайлс Херон. Я встретил его, он шел от реки.

– Добрый день, – сказала девушка молодому человеку. – Вы понимаете что-нибудь в кроликах? Они у нас недавно. С тех пор, как мы переехали в Челси. Не представляете, что может их так напугать?

Джайлс поглядел на девушку. Лицо ее разрумянилось, светлые волосы выбивались из-под шапочки; в голубых глазах сквозила тревога. Было ясно, что о кроликах она думает больше, чем о госте. Он нашел ее довольно оригинальной в сравнении с юными леди, которых встречал при королевском дворе.

– Возможно, поблизости горностай или ласка, – ответил Джайлс. – Кролики ведут себя так от страха.

– Но где? Я ничего не вижу… А вы?

– Может, собака? – предположил Джайлс.

– Нет, Сократ и Платон любят кроликов. «Диоген, Пифагор, Сократ и Платон! – подумал Джайлс. – Разве этого не стоило ожидать? Даже животных называют греческими именами». Однако девушка с мальчиком понравились ему. Девушка продолжала:

– У нас все животные дружат. Отец говорит – потому что они живут вместе и знают, что бояться друг друга им не нужно. И что в мире не существовало бы страха, если б все понимали друг друга. Так что думаю, испугались они не собак.

Джайлс оглядел обнесенный стеной садик, и его зоркие глаза разглядели пару блестящих глаз в кустах неподалеку от клетки.

– Вот! – крикнул он. – Смотрите.

Девушка и мальчик обратили взгляды в ту же сторону.

– Ласка, – сказал Джайлс. – Этим все объясняется.

– Надо ее прогнать, – сказала девушка. Джайлс ухватил ее за руку.

– Нет. Это опасно. Побудьте здесь.

Тут в садик вбежала большая собака, за ней обезьянка. В кустах послышалось шевеление; собака замерла на миг, потом бросилась к кустам, громко лая и весело подпрыгивая.

Обезьянка последовала за ней. Джайлс все еще держал девушку за руку. От волнения он забыл о придворных манерах и этикете. Все напряженно ждали, как поведут себя животные.

В атаку пошла обезьянка. Она неожиданно прыгнула в кусты. Девушка затаила дыхание. Джайлс крепко стиснул ее руку. В кустах послышались писк и шорох; оттуда появилась обезьянка, она что-то лопотала, глаза ее блестели.

– Ласка убежала! – взволнованно воскликнул Джайлс. – Обезьянка прогнала ее.

– Мармот! – воскликнула девушка. – Ты смелое существо!

Обезьянка подбежала к ней и взобралась на плечо. Собака прыгала вокруг нее, неистово лая.

– А ты, мастер Платон, только поднимал шум. Ты был герольдом, а Мармот – героиней. Она победительница. Нравится вам Мармот, мастер Херон? Ее привез матери один наш друг из другой страны. Летом она очень счастлива здесь, но зимой о ней приходится очень заботиться.

– Существо действительно смелое, – ответил Джайлс. – Но я пока не знаю, как вас зовут.

– Не знаете? Я Сесили Мор.

– О! – воскликнул Джайлс с радостью. – Вы… это правда?

Лицо девушки приняло удивленное выражение.

– Не понимаю. Он улыбнулся.

– Я думал, вы очень маленькая, бледная и сутулая от сидения за книгами.

Сесили рассмеялась.

– И, – продолжал Джайлс, тоже смеясь от громадного облегчения, – засыплете меня вопросами по-латыни.

– У нас в семье самая умная Маргарет. И Мерси. Возможно, вы слышали о них. Маргарет настоящая ученая, но вместе с тем и веселая. Она очень любит писать по-латыни и по-гречески, а Мерси увлекается математикой и медициной. Элизабет, она постарше меня, тоже умная. Бедняга Джек и я не столь уж умны. Правда, Джек?

– Я неуч в семье, – ответил мальчик. – С трудом умею писать по-латыни и понимать их разговоры.

– В сравнении со мной ты покажешься настоящим ученым, – сказал Джайлс.

– Тогда добро пожаловать! – воскликнул мальчик. – Мне будет очень приятно наконец-то ощутить себя образованным.

– Джек, – сказала Сесили, – правда, хорошо принимать в доме человека, не считающего знание латыни и греческого самым важным на свете?

– А что вы, мистресс Сесили, считаете самым важным?

– В настоящую минуту – убедиться, что кролики в безопасности и ласка больше не вернется.

– Не вернется, – заверил Джайлс. – Обезьянка хорошо задала ей жару. Надолго запомнится. У животных иногда бывает долгая память.

– Правда? – сказала Сесили. – Очень рада.

– Значит, вы любите животных? – спросил Джайлс.

– Да. А вы?

– Своих собак и лошадей.

– Я тоже люблю лошадей, собак и маленьких беспомощных существ вроде птиц и кроликов. У нас есть домашняя птица и хорошенькие поросята.

– Так у вас здесь ферма?

– Ну, есть земля и животные. Мы многое выращиваем для себя. Нам очень хотелось этого, пока мы жили в Баклерсбери. Сейчас у нас косят траву. Мне надо бы пойти помочь. И Джеку тоже. Но я увидела, что происходит здесь…

– Не думал, что у вас хватает времени содержать столько животных.

– Семья большая. Животные у всех свои. Отец разрешает заводить каких угодно. Единственное требование – мы должны заботиться о них, кормить и ухаживать. Этот павлин принадлежит Элизабет. Красивый, правда? И очень высокомерный, не берет еды ни у кого, кроме Бесс… разве что очень проголодается. Любит, чтобы им восхищались.

– Тщеславен, как придворный щеголь.

– Придворные щеголи так же тщеславны?

– Некоторые гораздо больше.

– И вы один из них?

– Да, но без своих нарядов. Здесь, среди ученых, я чувствую себя робко. Видели б вы меня при дворе! Там я распускаю свои красивые перья и жду восхищения.

– Хотелось бы видеть вас за этим занятием.

– Как знать, может, и увидите. Однако если я немного поживу здесь, как условились наши отцы, то, вне всякого сомнения, разгляжу себя очень ясно и пойму, что мне нечем хвастаться.

– Я не верю, что вы хвастун, – сказала Сесили, – поскольку суть тщеславия в том, что тщеславные люди его не сознают. Им кажется, их напыщенный вид и есть естественный.

– Вижу, вы очень умны, – сказал Джайлс.

– Чепуха. Смотрите, как Мармот глядит на вас. Вы ей нравитесь.

– Правда? Мне кажется, она смотрит на меня с подозрением.

– С любопытством. Если бы вы ей не нравились, она выражала бы это раздраженными звуками.

– Я рад, что я понравился хоть одному члену семьи.

– Не только ей, – ответила Сесили с обезоруживающей откровенностью. – Но и кое-кому еще.

Она непринужденно сделала легкий реверанс – Джайлс не ожидал такого от маленькой ученой.

– И еще кое-кому, – сказал Джек. – Пойдемте на сенокос. Там надо помочь.

К удивлению Джайлса, сам Томас Мор сидел на лугу у забора, пил из кувшина какой-то напиток, вокруг него расположились дочери.

Неужели это заместитель казначея, друг короля и кардинала?

– Вот и вы! Добро пожаловать! – воскликнул Томас. – Рад, что приехали, когда мы все дома. Сейчас самое время косить, и мне повезло оказаться здесь. Вам, конечно, хочется пить. Подходите к нам. Маргарет, есть у тебя кружка для мастера Херона? И отрежь ему ломоть хлеба.

Джайлса представили членам семьи. Хозяйка дома приняла его очень радушно, и даже мистресс Ропер, старшая дочь, легенды о ее славе ученой дошли до ушей юного Херона, не вызывала у него беспокойства.

Сесили и Джек сели рядом с ним. Рассказали, как обезьянка прогнала ласку.

Очень приятно было лежать в тени забора, подкрепляться, разговаривать и смеяться вместе со всеми.

Потом Джек показал Джайлсу поля, конюшни, плодовый сад, сараи, службы и наконец молочную.

Ужин за длинным столом на возвышении в зале прошел весело. Еда была простой, вместе со всеми сидел новый человек, которого, судя по всему, никто не знал, он появился, когда стали подавать еду, и его усадили за стол.

Разговор велся, пожалуй, слишком умный, звучали фразы по-латыни, классические ссылки, которых Джайлс не понимал, но в таких случаях ему не было необходимости высказываться, а леди Мор всегда была готова подколоть своих ученых и улыбнуться ему, словно говоря: «Самые умные здесь мы».

После ужина сидели на лужайке, потому что жара еще не спала, кое-кто принес лютни, и все пели.

В тот вечер Джайлс Херон был счастлив. Он чувствовал, что оказался не в чуждой или даже враждебной обстановке, а в своей среде.

Джайлс сидел рядом с Сесили, слушая ее приятное пение. Он уже понимал, что, влюбясь в нее и женившись на ней, угодит не только своему отцу, но и себе.

* * *

Когда сэр Джон Херон, казначей королевских покоев, сказал своему другу, сэру Джону Донси, что его сын Джайлс женится на одной из дочерей сэра Томаса Мора, сэр Джон Донси задумался.

Он подумал о своем сыне Уильяме и немедля отыскал его.

С Уильямом можно было говорить откровенно, этот очень честолюбивый юноша хватался за любую благоприятную возможность.

– Я слышал, Джайлс Херон женится на одной из дочерей Мора, – сказал сэр Донси сыну. – Быстро сориентировался. Однако есть еще одна незанятая мистресс Мор.

Уильям кивнул. К чему это сказано, объяснять ему не было нужды. Как не было нужды указывать на выгоды брака с дочерью столь близкого к королю человека.

– Мне надо отправляться в Челси, – сказал он. Отец его одобрительно улыбнулся. Не было нужды говорить: «Не раскрывай слишком своих намерений. Мор странный человек, и дочери его, несомненно, такие же. Тут нужна деликатность».

Уильям сам сообразит. Он достаточно честолюбив, чтобы в любой благоприятной ситуации проявить высшую степень такта и деликатности.

* * *

Лето кончалось. Дороти Колли, служанка Маргарет, играла в плодовом саду с ее сынишкой Уиллом. Неожиданно в траву упало изъеденное осами яблоко, и ребенок пополз к нему.

– Не надо, малыш, – сказала Дороти. – Не трогай его, милый. Фу… бяка!

Малыш загугукал. Дороти подняла его и прижала к груди. Он очень походил на свою мать, а Дороти любила ее. Маргарет обращалась с ней почти как с подругой, научила читать и писать, выказывала уважение и привязанность.

– Счастливый ты, Уилли, – сказала она ребенку. – Здесь, в Челси, мы все счастливые.

И задумалась о доме, без которого не представляла себе жизни.

Когда Дороти входила в дом, ее всякий раз охватывало чувство покоя. Она понимала, что это благодаря влиянию хозяина, рядом с ним все стремились жить по его высоким меркам.

Сейчас до нее доносилась вымученная игра леди Мор на клавесине. Однако даже такие звуки, раздаваясь здесь, казались мелодичными. Они напоминали, что ее милость, не особенно любящая музыку, упражняется в игре на клавесине и лютне, дабы показать мужу, когда он вернется, каких успехов добилась. Даже леди Мор смягчилась под его влиянием.

Правда, кончив играть, она заявит, что хватит зря терять время, для порядка разбранит кого-нибудь на кухне, однако завтра вновь примется осваивать лютню или клавесин.

Сердце Дороти забилось учащенно, потому что в ее сторону шел секретарь сэра Томаса – Джон Харрис.

Этот серьезный молодой человек в полной мере сознавал важность своей работы. Он стремился подражать своему начальнику во всем, даже перенял у него привычку небрежно набрасывать мантию на плечи и поднимать левое плечо чуть выше правого. Дороти обратила на это внимание, и улыбка ее стала приветливее.

Харрис пребывал в глубокой задумчивости и не сразу заметил Дороти.

Она заговорила первой:

– Добрый день, мастер Харрис.

Секретарь улыбнулся, на лице его отразилось удовольствие.

– Добрый день и вам, – сказал он, сел рядом с ней и улыбнулся ребенку. – Как вырос!

– Сестричка почти догнала его. Значит, вы сегодня не при дворе, мастер Харрис?

– Нет. Работаю дома.

– Скажите, правда о хозяине там высокого мнения?

– Да, очень высокого.

Дороти сорвала горсть травы и хмуро посмотрела на нее.

– Вы недовольны этим? – спросил Харрис.

– Я подумала – хотелось бы видеть всех девушек такими же счастливыми в супружеской жизни, как мистресс Ропер. Она вышла замуж, когда хозяин еще не стал столь значительным лицом. Мастер Ропер был рядом… они хорошо узнали друг друга… и в конце концов поженились. По-моему, это наилучший способ.

– Вы думаете об Уильяме Донси?

Дороти кивнула.

– Мистресс Элизабет, кажется, ничего не понимает. Конечно, он очень красив… и очень любезен с ней… но огонек в его глазах говорит, на мой взгляд, о любви к успехам, которые может обеспечить ему сэр Томас Мор, а не к дочери сэра Томаса.

– Дороти, вы проницательная женщина.

– Я их сильно люблю. Служу у них давно. Мистресс Элизабет очень образованна, но не знает жизни. Хорошо бы какой-нибудь тихий молодой джентльмен вроде мастера Ропера стал бы учиться здесь, мистресс Элизабет постепенно бы его узнала. И вышла за него, а не за мастера Донси.

– Дороти, вы служите мистресс Ропер уже давно. Она обучила вас грамоте, сформировала ваши взгляды, и вы считаете, что у нее все образцово. Этот малыш прекрасный ребенок. Мастер Ропер прекрасный муж. А кое-кто счел бы, что мастер Уильям Донси неплохой жених. Его отец занимает при дворе высокую должность. Чего еще можно желать?

– Любви, – ответила она. – Бескорыстной любви. Ой, я сказала лишнее.

– Бояться не надо, Дороти. Но позвольте сказать вот что: когда мистресс Ропер вышла замуж, ее мужа уличили в ереси. Ереси, Дороти! Неужели она предпочтительнее честолюбия?

Женщина задумалась.

– Его ересь, – сказала она, – развилась из поиска истины, решимости избрать тот путь, какой он сочтет лучшим. Честолюбие – такое, как у Донси – проистекает из тщеславия. В этом и есть разница.

– Мистресс Дороти, вы удивительно образованны.

– Моя госпожа научила меня читать, давала мне книги. Приучила составлять собственное мнение – вот и все.

Она подняла ребенка и прижала к себе.

– Иногда мне жаль, что хозяин принят при дворе так хорошо. Я предпочла бы видеть его почаще дома… в окружении хороших людей… вроде вас, Джон Харрис, а не придворных щеголей.

Оставив его, Дороти пошла к дому. «Как здесь спокойно, тихо», – подумала она. Послышались звуки лютни, играла явно не леди Мор. Затем голоса Элизабет и Сесили, поющих балладу.

– Господи, пусть они всегда будут счастливы, – взмолилась Дороти. – Пусть у нас все так и продолжается, покуда мы не отправимся на вечный покой.

К голосам девушек присоединились мужские – Джайлса Херона и Уильяма Донси.

Дороти содрогнулась. Голоса молодых людей напомнили женщине, что жизнь постоянно меняется.

Хозяину досталось слишком много почестей, а почести всегда вызывают зависть, появляются льстецы, ложные друзья, они, как осы, питаются излюбленным плодом, пока он не придет в негодность и не упадет с ветки.

* * *

Зима в том году стояла морозная.

Сохранять в доме тепло не удавалось. Холодные ветры выстуживали все комнаты, река покрылась льдом. По всей стране гуляли вьюги.

Мерси почти не бывала дома, в больнице у нее лежало много пациентов. Маргарет и Элизабет часто помогали ей.

Мерси была очень счастлива. Больница стала главным в ее жизни. Она не сожалела, как остальные, о возвышении сэра Томаса при дворе. Однако получая на королевской службе большие деньги, он не мог выделять ей на больницу сколько требовалось. Но Мерси вела расходы в высшей степени бережливо. Ограничивала себя во всем. Работала много, и труды доставляли ей радость. Она помнила, как Эразм критиковал английские дома, и не клала на пол в больнице камышовых подстилок, окна распахивались, и успешное лечение больных радовало ее.

Мерси нравилось, когда приемный отец приходил поинтересоваться се работой. Томас расхаживал от пациента к пациенту, постоянно шутил с ними. «Смех – одно из лучших лекарств», – говорил он ей, и она бывала довольна его присутствием, хвалил ли он ее труды или критиковал.

Мерси не хотела признаваться себе, что счастье ее неполно. Откровенная во всем остальном, тут она была уклончивой, и сама это сознавала.

Мерси не хотела признаваться себе, что любит доктора Клемента. «Просто все, – твердила она себе, – слишком много говорят о замужестве, и это наводит меня на мысль, стану ли я когда-нибудь невестой. Айли с Маргарет вышли замуж; теперь Сесили готовится выйти за Джайлса Херона, а Элизабет за своего Уильяма Донси; вот я поэтому и думаю о любви».

Разве не всегда было так? Маленькой сестричке-приемышу постоянно казалось, что она не совсем член семьи, хотя все уверяли ее в обратном. Теперь появились два придворных щеголя, стремящихся жениться на дочерях сэра Томаса Мора, но никто не ищет руки его приемной дочери.

Мерси этого и не ждала. Ее смешила мысль, что за какой-то Мерси Джиггс станет ухаживать такой блестящий джентльмен, как Уильям Донси.

Да и нужен ей не придворный щеголь, а доктор Клемент.

Ну а он? С какой стати думать ему о Мерси Джиггс?

Хотя он думает о ней – просто как о знакомой, о девушке, которая интересуется медициной, проводит все время в своей больнице и часто спрашивает его советов.

Не нужно заблуждаться. Она никто. Сиротка, над которой сжалились Моры; этого, несмотря на все их старания, забывать нельзя. А Джон Клемент? Молодой человек из хорошей семьи, занимает высокую должность на службе у великого кардинала, к нему благосклонно относится врач короля доктор Линакр. И думать о Мерси Джиггс Джон может лишь как о знакомой.

«Да, – говорила она себе, слыша все эти разговоры о браке, – я тоже хочу того, что есть у других. Хочу любви мужа, как в детстве хотела любви приемного отца».

К ней в больницу пришли Элизабет и Сесили, правда, все, на что их хватило, – это протащиться по сугробам.

Обе выглядели очень хорошенькими, окруженными каким-то сиянием. Видно, от любви. Мерси подумала, что Сесили, пожалуй, более счастлива, более уверена в своем женихе. Интересно, Элизабет – более сдержанная, чем младшая, – беспокоится ли хоть немного из-за Уильяма Донси? Сознает ли – как остальные, – что он честолюбив и рассчитывает продвинуться с помощью тестя? Бедная Элизабет! Хочет выйти замуж, как и ее сестра-приемыш. Может, она любит сам институт брака больше, чем мужчину, который его осуществит? Мерси безмолвно помолилась за нее. А Сесили будет счастлива с Джайлсом. Джайлс ленив, добродушен и откровенен, не скрывает, что отец хотел женить его на ком-нибудь из двух мистресс Мор, и очень рад, что Сесили пришлась ему по сердцу. У него нет тайного честолюбия Уильяма Донси. «А может и правда, – подумала Мерси, – Донси, как ей кажется, изменился с тех пор, как поселился в этом доме? Не стал ли теперь его смех за общим весельем менее принужденным, чем прежде?»

Обе девушки, смеясь, стряхнули с одежды снег.

– Мерси, ну и денек! Если метель начнется снова, нас занесет до крыши, мы не сможем выйти и… нас некому будет вызволить, – сказала Элизабет.

– И непременно приходи к обеду, – сказала Сесили. – Кое-кто приезжает и будет разочарован, если тебя не окажется.

Мерси покраснела; по быстрому взгляду Сесили на сестру она догадалась, кто должен приехать.

– Если погода такая скверная, ваш гость может не появиться.

– Вряд ли он поплывет на барке. Лед на реке довольно толстый. Ой, Мерси, какой у тебя огонь!

Сесили протянула руки к пламени.

– К счастью, я собрала много утесника и папоротника. Мне помогали выздоравливающие пациенты. Мы считаем, что движение полезно, как и свежий воздух.

– Мы? – с легкой насмешкой произнесла Сесили.

– Очевидно, ты и доктор Клемент, – сказала Элизабет.

– Он сведущ в этих вопросах.

– Отец говорит, – сказала Сесили, – что когда-нибудь король может взять его на службу лично к себе. Доктор Линакр считает его лучшим из молодых знакомых ему врачей. Стало быть, король скоро узнает об этом.

«Да, – подумала Мерси, – все так. Он идет в гору, и со временем какой-нибудь знатный аристократ сочтет его подходящим женихом для своей дочери».

А сам Джон? Он честолюбив на свой манер, как Донси на свой. Хочет открыть новые способы побеждать болезни. Расположение короля может помочь ему в этом.

Элизабет и Сесили не догадывались, что, говоря об уме Джона Клемента и его возможностях при дворе показывают Мерси с небывалой ясностью, как наивны ее мечты.

– Так что, – настоятельно сказала Сесили, – ты должна прийти к обеду, притом пораньше. Тогда сможешь поговорить с ним о новейших лекарствах от сифилиса. Не сомневаюсь, что это будет очень интересная застольная беседа.

– Мы пришли только сообщить тебе эту новость, – сказала Элизабет. – Мать сегодня расходилась вовсю. Бедная Мег! На этой неделе ее очередь вести домашнее хозяйство. Мать носится по кухне, грозит всем, что если мясо будет недостаточно сочным, кое-кому достанется на орехи. Слуги сбиваются с ног… и все потому, что доктор Джон Клемент стал важной персоной. Как-то даже не верится, что впервые он появился у нас чуть ли не мальчишкой, сопровождающим отца во Фландрию. Незаметный секретарь стал знаменитым врачом.

«Да, – подумала Мерси, – слишком знаменитым для меня».

Едва девушки собрались уходить, вошел мальчик. Лицо его побелело, снег набился в волосы, и он походил на изможденного седого старика.

– Что случилось, Нед? – спросила Мерси, узнав в нем одного из жителей деревушки Бленделс Бридж.

– Отец заболел, мистресс Мерси. Лежит на соломе, будто мертвец. Но он живой. Смотрит широко раскрытыми глазами и не может ничего сказать. Мать послала меня к вам попросить, чтобы вы осмотрели его.

– По такой погоде нельзя идти в Бленделс Бридж, – сказала Сесили.

– Он, может быть, очень болен. Я должна.

– Снег глубокий. Тебе не дойти.

– Туда меньше полумили, дошел же Нед сюда. Мерси глянула на его ноги. Мальчик был обут в старые башмаки Джека. Маргарет заботилась о бедняках и раздавала им одежду членов семьи.

– Значит, с нами не идешь?

Мерси покачала головой. Надо преодолеть слабость. Прежде всего она врач. Это ее больница; она должна стать главной любовью ее жизни, потому что доктор Клемент – хотя, может, и очень добрый ее знакомый – не может жениться на ней.

– Тогда пропустишь обед.

– Боюсь, что да. Не знаю, сколько времени придется пробыть там.

– Мерси, – предложила Сесили, – пошли, пообедаешь, а потом отправляйся. Может, Джон Клемент пойдет с тобой.

Это было искушением. Ей представился обед в любимом доме, представилось, как она произносит молитву перед едой, словно в прежние дни, представились интересный разговор, а потом поездка на одной лошади с Джоном Клементом в Бленделс Бридж, представилось, как она выслушивает его диагноз, а потом предлагает собственный.

Но болезнь не ждет. В борьбе с болезнью главное быстрота. Потеря пяти минут, тем более нескольких часов может стоить человеческой жизни.

– Нет, – сказала Мерси. – Надо отправляться сейчас же. Нед, подожди меня. Я только возьму несколько целебных отваров.

Элизабет и Сесили вернулись в дом, а Мерси поплелась по снегу в Бленделс Бридж.

Бушевала метель. Знакомые места казались незнакомыми, все было затянуто толстым белым покрывалом, скрадывающим очертания живых изгородей и коттеджей.

Однако Нед знал дорогу. Мерси слепо шла за ним. Вскоре пальцы ее окоченели, ноги промерзли. Путь – обычно десятиминутный – занял более получаса.

«Значит, я не увижу его, – думала она, – я давно уже его не видела. Он так занят, что приезжает очень редко. А когда это происходит, я не могу находиться там!»

Они пришли к коттеджу. От камышовых матов несло вонью. В помещении было душно и вместе с тем очень холодно. Сидящую на стуле женщину била дрожь. Услышав голос Мерси снаружи, она повеселела.

– Спасибо, что пришли! – воскликнула она, когда Мерси вошла.

Глянув ей в глаза, девушка подумала: «Ее взгляд будет мне воздаянием».

Опустясь на колени возле мужчины, лежащего на грязной соломе, она положила ладонь на его горячий лоб. Мужчина закашлялся.

– Кашляет вот уже несколько часов, – сказала женщина. – Боюсь, кашель его задушит.

– Когда погода улучшится, – сказала Мерси, – его надо доставить ко мне в больницу. Лежать здесь ему нельзя.

Мужчина с мольбой поглядел ей в глаза. Казалось, он просил дать ему здоровье.

Достав из сумки одну из взятых бутылочек, Мерси заставила его выпить содержимое. Душный, холодный воздух комнаты вызывал у нее дрожь, от вони половиков подташнивало.

Она подумала: «Если бы только я могла забрать его отсюда… в одну из моих теплых комнат, уложить на койку под одеяла. Дать ему горячего супа, свежего воздуха, то, может, вылечила бы».

– Что с ним, мистресс Мерси? – спросила женщина.

– Очень болен.

– Он умрет?

Мерси глянула в ее испуганные глаза. Как сказать: «Здесь я ничем не могу ему помочь»? Как сказать: «Выбросьте свои грязные половики»? Беспокоить их сейчас – значит, удвоить опасность. Болезнь зашла не так далеко, чтобы его нельзя было спасти. Будь погода получше, она нашла бы крепких мужчин, носилки, и больного унесли бы из этого вонючего жилья. Но как сделать это в метель?

Мерси, закрыв глаза, стала молиться, чтобы Бог вразумил ее, и тут словно каким-то чудом дверь отворилась, появился сильный, всемогущий доктор Джон Клемент.

– Джон! – радостно воскликнула она. – Ты здесь?

– Как видишь, Мерси. Девушки сказали мне, где ты, и я приехал узнать, могу ли оказать помощь.

– Слава Богу! Моя молитва услышана.

– Как пациент?

Клемент опустился на колени, посмотрел в лицо больному.

– Этот дом… – сказала Мерси, и Джон кивнул. – Если бы только я могла переправить его в больницу, – продолжала она, – ухаживать за ним там, то, думаю, смогла бы поставить на ноги.

Помолчав, Джон сказал:

– Я приехал верхом. Лошадь привязана возле коттеджа. Можно усадить его в седло и отвезти в больницу.

– По снегу?

Джон в ответ поглядел на грязные половики, на сырые, вонючие глинобитные стены.

– Здесь он не выживет.

– А если мы выведем его на холод?

– Случай такой, что нужно рискнуть.

– Ты пойдешь на этот риск, Джон?

– Пойду. А ты?

– Тоже, – ответила Мерси. – Как ты, так и я.

Счастье приходит в самых неожиданных местах, в самое неожиданное время. Ветер со снегом дул Мерси в лицо; она вся промокла и окоченела, однако радость согревала ее.

Редко она бывала так счастлива в жизни, как идя по снегу с Джоном Клементом, между ними находилась лошадь с больным, ее вел под уздцы мальчик.

* * *

Летом состоялись две свадьбы.

Элизабет с Уильямом Донси и Сесили с Джайлсом Хероном венчались в часовне одного из особняков, принадлежащих семейству Эллингтонов.

Айли, теперь леди Эллингтон, была рада встретиться с семьей по такому случаю.

Жила Айли счастливо. Муж обожал ее, у нее рос ребенок, однако она по-прежнему оставалась очаровательной озорницей.

С большим удовольствием она показала матери кухни. Они были более старыми, чем в Челси, и гораздо более роскошными.

Алиса неодобрительно фыркала на то, на другое, изо всех сил старалась найти какие-то недостатки – и поздравляла себя с тем, что удачнее всех вышла замуж ее дочь.

– Мама, видишь, какие потолки? Джайлс очень ими гордится. Посмотри, как искусно расписаны. В современных домах не найдешь ничего подобного. Взгляни на эти картины. Везде представлены сцены каких-то сражений. Только не спрашивай каких, я не знаю. В большой зале у нас висит фламандский гобелен, ничуть не хуже тех, что у милорда кардинала в Титтенхенгере или Хэмптон-корте.

– Надо же! – сказала Алиса. – Что готовится на кухне, поверь мне, гораздо важней картин и гобеленов. А стряпню еще надо попробовать.

Айли поцеловала мать. Ей нравилось дразнить всех: сводных сестер, отчима, мать, мужа. И очень приятно было видеть их всех снова.

Маргарет заговорила с ней об Уильяме Донси.

– Элизабет любит его, но любит ли он ее? Или думает лишь о том, что может сделать для него наш отец?

– Так вот, – сказала Айли, уверенная в собственной очаровательности, – если он ее не любит, она должна заставить его. А если не полюбит…

Она пожала плечами, но, глянув на Маргарет, решила не заканчивать фразы. И заговорила по-другому:

– Да, они будут вполне счастливы, я не сомневаюсь. Мастер Донси еще молодой человек, он далеко пойдет, и поверь, дорогая Мег, быть супругой восходящей звезды очень приятно.

– Вот как? – сказала Маргарет. – Я знаю, каково быть дочерью восходящей звезды и предпочла бы, чтоб на отца менее любезно смотрели при дворе, тогда семья смогла бы смотреть на него почаще.

– Отец! Так он не обычный человек. Он святой!

Тут Айли оставила сестру; она была хлопотливой хозяйкой, и ей предстояло о многом позаботиться, потому что ее особняк в Уиллесдене заполняли весьма знатные гости.

На глаза ей попался милорд Норфолк, недавно граф Суррей, унаследовавший титул после смерти отца около года назад.

Айли сделала перед ним реверанс и сказала, что весьма польщена видеть его в своем доме. Странный человек! Он почти не замечал ее очарования. Смотрел мрачно, словно никогда не думал ни о чем, кроме государственных дел. Трудно было поверить, что жена устраивает ему скандалы из-за своей прачки, Бесс Холленд, к которой этот мрачный человек испытывал неудержимую страсть.

* * *

Норфолк держался отчужденно, полагая, что оказал Эллингтонам большую честь, посетив их дом, сознавая, что он высокородный аристократ, глава одного из знатнейших семейств в стране, и – хотя не смел никому об этом сказать – что Норфолки имеют не меньше прав на трон, чем Тюдоры. Недавняя смерть тестя, Бэкингема, явилась ему грозным предупреждением, напоминанием, что свои мысли следует держать при себе, но это не мешало ему втайне тешиться ими.

Нет, он не приехал бы сюда, если бы не его дружба с сэром Томасом Мором. В июле произошел инцидент, напугавший всех, кто стоит близко к трону, и заставивший их задуматься.

Король спросил кардинала, когда они находились во дворе экстравагантного, роскошного загородного дома – Хэмптон-корта: «Может ли подданный быть столь богатым, чтобы иметь подобный замок?» И кардинал, этот умнейший, проницательнейший из государственных деятелей, вознесшийся благодаря живому уму из безвестности к месту под солнцем, отказался от богатств Хэмптон-корта ответом: «Подданный может оправдать смысл такого роскошного замка, сир, лишь подарив его королю».

Люди больше не могли распевать «Что не бываешь при дворе?». Хэмптон-корт стал королевским. Между королем и кардиналом произошло нечто, зажегшее воинственный огонек в глазах короля, испуганный – в глазах кардинала.

Норфолк, честолюбивый человек, холодный, жестокий интриган – мягкий только с Бесси Холленд, – решил, что расположение, которым так долго пользовался кардинал, пошло на убыль. И это его очень радовало, потому что он ненавидел Вулси. Эту ненависть привил ему отец; вызвала ее не только зависть к расположению короля, которым Вулси пользовался; не только возмущение аристократа выскочкой из низших слоев общества; ее вызвала главным образом та роль, какую отцу герцога пришлось играть на процессе его друга, Бэкингема. Бэкингем, аристократ и родственник Норфолков, был осужден на смерть, поскольку не высказал достаточно почтения к тому, кого отец Норфолка именовал «мясницкой дворняжкой». А одним из судей Бэкингема был старый герцог Норфолк, он со слезами на глазах приговорил подсудимого к смерти, так как знал, что в противном случае лишится головы сам.

Простить этого нельзя. Сколько ни пришлось бы ждать, Вулси должен поплатиться не только за казнь Бэкингема, но и за то, что вынудил Норфолка вынести смертный приговор своему другу и родственнику.

Однако герцог Норфолк был не только мстителен, но и честолюбив. Он понимал, что когда Вулси лишится королевской милости, лишь один человек окажется достаточно умным, чтобы занять его место. С этим человеком имело смысл жить в дружбе. И кривить душой для этого не требовалось. Если кто, помимо Бесс Холленд, и мог смягчить сердце этого сурового человека, то лишь Томас Мор. «Он мне нравится, – думал Норфолк, удивляясь собственным чувствам. – Он мне поистине нравится сам по себе, а не просто потому, что вполне может стать великим».

Таким образом, Норфолк искренне тянулся к Мору. Это было странное чувство – столь же странное, как любовь этого гордого человека к обыкновенной прачке.

Поэтому герцог присутствовал на двойной свадьбе дочерей простого рыцаря[11] и сыновей двух простых рыцарей.

К нему приближался Томас. Глядя на этого человека, никто не подумал бы, что это блестящий ученый с мировой славой, близкий к тому, чтобы стать одним из значительнейших людей Англии. Одет он был проще всех присутствующих и, судя по всему, придавал одежде мало значения. При ходьбе приподнимал одно плечо выше другого – нелепая привычка, подумал Норфолк, делает его похожим на урода.

Томас подошел, и Норфолк ощутил странную смесь приязни и раздражения.

– Сэр Томас, я никогда не видел вас таким веселым.

– Я счастлив, милорд. Сегодня две мои дочери выходят замуж, и я не теряю их, а приобретаю двух сыновей. Они, эти новые сыновья, станут жить со мной, когда не будут находиться при дворе. Теперь все мои дочери замужем, и я не лишился ни одной. Разве, милорд, это не причина для радости?

– Многое зависит от того, сможете ли вы жить в ладу с такой большой семьей.

Глаза Норфолка сузились; он вспомнил свою бурную семейную жизнь с ссорами и взаимными упреками.

– Мы живем в ладу. Как-нибудь, когда ваша барка будет плыть в сторону Челси, вы должны заглянуть к нам, милорд.

– Непременно… Непременно. Я слышал о вашем семействе. Есть выражение: «Vis nunquam tristisesse? Recte viva!» Вы так и достигаете счастья, мастер Мор?

– Мы стремимся жить, как должно. Может, потому у нас счастливая семья.

В глазах у Норфолка появилась задумчивость. Он резко переменил тему разговора.

– При дворе кое-что назревает.

– Милорд?

– Король сделал своего ублюдка Фицроя герцогом Ричмондским и Сомерсетским.

– Он любит мальчика.

– Но такие благородные титулы… ублюдку! Может, Его Величество отчаялся иметь законного сына?

– Королева пережила много разочарований. Бедняжка, она очень страдает.

Приблизясь к Томасу, Норфолк прошептал:

– И, не сомневаюсь, будет страдать еще больше.

Они пошли бок о бок к большому столу, ломящемуся от блюд, способных украсить стол короля или кардинала.

Там стояли говядина, баранина, свинина, жареный кабан, рыба разных пород, дичь и всевозможные пироги. Стояла даже индейка – новейший деликатес, впервые завезенный в Англию в том году.

Стояли всевозможные напитки – вино, красное и белое, мальвазия, мускатель и романея, стояли различные меды.

И пока гости пировали, музыканты на галерее играли веселые мелодии.

После обеда начался бал. Мерси держалась в сторонке и наблюдала за танцующими. К ней подошел доктор Клемент и встал рядом.

– Да, Мерси, – сказал он, – день сегодня, право же, веселый. И ты, должно быть, рада, что твои сестры выходят замуж, они, как и Маргарет, не покинут отцовского крова.

– Это поистине благо. Если бы кто-то из них захотел покинуть дом, отцу это разбило бы сердце. Он очень расстраивался, когда уезжала Айли.

– Мерси, а как бы он воспринял твой отъезд?

– Мой? – Мерси покраснела. – Ну… наверно, так же, как и ее. Она падчерица, я приемная дочь. Он такой добрый, он внушал нам, что любит нас, как родных.

– Я думаю, Мерси, если ты уедешь, он расстроится. Но зачем тебе уезжать? Останешься дома, со своей больницей, а мне придется бывать при дворе. Как и твой отец, я буду хвататься за каждую возможность побыть с тобой.

Мерси не смела взглянуть на него. Не могла поверить своим ушам. В мире не может быть такого счастья. Не может быть у нее любимого отца, семьи, больницы и Джона Клемента одновременно!

Клемент придвинулся к ней и взял за руку.

– Что ты скажешь, Мерси? А?

– Джон…

– Ты как будто удивлена. Неужели не знала, что я люблю тебя? Неужели я слишком самонадеянно возомнил, что ты тоже меня любишь?

– Джон, – сказала она, – неужто… неужто правда… что ты любишь меня?

– Обо мне ты говоришь так, будто я король, а о себе, как о самой незаметной служанке. Мерси, ты же умная, ты добрая, и я люблю тебя. Отбрось, пожалуйста, свою застенчивость и скажи, что выйдешь за меня замуж.

– Я так счастлива, что у меня нет слов.

– Значит, в этой семье скоро будет еще одна свадьба. Какой это был счастливый день! Томас улыбался всем членам семьи поочередно. Жалел ли он, что празднество совершается не в его доме? При виде гордых улыбок Алисы и ее дочери – нет. А Элизабет и Сесили были бы в равной мере счастливы, где бы оно ни совершалось.

Главным были не обед с индейками, не богатые комнаты с разрисованными обоями, не выдающиеся гости, главным было блаженное счастье всех членов семьи. Мерси была счастлива не меньше остальных, рядом с ней стоял Джон Клемент; это могло означать лишь одно.

Веселье продолжалось. Танцоры с колокольчиками на ногах исполняли в маскарадных костюмах шуточные народные танцы; устраивались скачки на пони; величаво танцевали гости. Айли старалась показать, что ее присутствие при дворе не прошло даром, и прием, который она оказывает друзьям – пусть и не столь роскошный, как в королевском дворце, мог бы доставить удовольствие самому королю.

Потом Айли у себя в комнате показывала сестрам, пришедшим туда отдохнуть, свое платье из голубого бархата, сшитое по последней моде. Сквозь разрез виднелась нижняя юбка из светло-розового атласа; лиф был обшит золотистыми лентами.

Айли вертелась и кружилась перед зрительницами.

– Значит, вам нравится? Уверяю, это самая последняя мода. Оно скроено на французский манер. А мои туфли? – Она выставила изящную ступню. – Обратите внимание на серебряную звезду. Это очень модно. А на шее носят бархатные или парчовые ленты. Самая последняя мода. И посмотрите на рукава. Спускаются ниже пальцев. Красиво, правда?

– Красиво. – Сказала Элизабет. – А удобно ли? Мне кажется, они будут мешаться.

– Мистресс Донси, – воскликнула Айли, сурово глядя на сводную сестру, – разве мы одеваемся для удобства? И что из того, если рукава, как ты говоришь, мешаются? Они красивы и должны свисать именно так.

– Мне все равно, – сказала Элизабет, – что это последняя французская мода. Платье, на мой взгляд, в высшей степени неудобное.

– А знаешь ли ты, – произнесла Айли заговорщицким тоном, – кто ввел этот фасон? Хотя откуда тебе! Одна фрейлина. Похоже, она решает, что нам носить, а что нет.

– Тем более глупо, – сказала Сесили. – Позволяете решать это одной женщине.

– Позволяем! Нам больше ничего не остается. Она носит такой рукав, потому что у нее один палец деформирован. Значит, считается, что все другие рукава безобразны. У нее на шее бородавка… некоторые говорят – родинка; вот она и прикрывает ее лентой; вслед за ней ленты надевают все. Она недавно вернулась из Франции. Это Анна, дочь сэра Томаса Болейна. Сестра Мери. Все мужчины восхищаются ею, все женщины ей завидуют, потому что при ней, несмотря на уродливый палец и бородавку на шее, все остальные кажутся некрасивыми и ничтожными.

Маргарет со смехом перебила ее:

– Будет тебе, Айли. Оставь своих легкомысленных фрейлин. Оставь свою офранцуженную Анну Болейн. Давайте поговорим о чем-нибудь интересном.

Глава пятая

В доме было уже несколько малышей. Дочурка Маргарет, младенцы Элизабет и Сесили. Если Элизабет не обрела полного счастья в браке, то вполне могла обрести его в детях.

На улицах люди распевали:

Карпы, индейки, пиво и мед

Прибыли в Англию все в один год.

То был год сильных морозов, год замужества Элизабет и Сесили.

И тот, и следующий Маргарет считала счастливыми. В семейном кругу происходило столько событий, что никто не замечал происходящего вокруг. Никто, кроме Томаса.

Маргарет иногда замечала, что, находясь в окружении семьи, он задумчиво смотрит вдаль. Это случалось и за сбором фруктов в саду, и за столом среди общего веселья.

Однажды она взяла его за руку и шепотом спросила:

– Отец, о чем ты думаешь?

– Обо всем этом, Мег, – ответил он, – о своей семье, о полном довольстве. Умирая – какой бы ни была смерть, – я вспомню этот миг и скажу, что жизнь принесла мне много радостей.

Глаза их встретились, и между ними возникло взаимопонимание, какого Томас не достигал ни с кем.

– Отец, – в страхе воскликнула Маргарет. – Не надо говорить о смерти. Ты меня пугаешь.

– Не бойся, Мег, – ответил он. – Никто не знает, когда придет смерть. Радуйся этому неведению. Ты плакала бы, если б знала, что жить мне осталось месяц. Минуту назад ты смеялась, хотя, может, я не проживу и дня.

– Отец, я жду не дождусь, когда ты покинешь королевский двор.

Тогда Томас сказал с мягкой улыбкой:

– Мег, давай будем счастливы этой минутой. Разве сейчас можно желать чего-то большего?

В течение этих двух лет им было о чем подумать, о чем поговорить. У одного ребенка трудно прорезались зубки, другой много плакал, третий часто простуживался. Конечно, надо было думать о том, что происходит при европейских дворах. Французского короля схватили в Павии и отправили в Мадрид; иностранная политика Вулси стала менее успешной, чем раньше. В придворных кругах много шептались о «тайном королевском деле».

Однако семье в красивом доме на берегу Темзы жилось хорошо. Дети были источником веселья и радости; чтение вслух латинских стихов, сочиненных их матерями, служило прекрасным времяпровождением. Приятно было прогуляться летним вечером по саду, понаблюдать за звездами с мастером Кретцером; язвительные реплики Алисы, когда ее пытались заинтересовать астрономией, забавляли всех.

Весело было кормить животных, наблюдать, как они растут, и учить их разным проделкам; приходилось ухаживать за цветами на клумбах; между Элизабет с ее левкоями и Сесили с ее нарциссами развернулось шутливое соперничество; доставляло удовольствие пробовать новые блюда. Айли привозила новейшие кулинарные рецепты, показывала, как подают павлинов при дворе, как готовят сладкие булочки и марципаны по-королевски. В часы досуга работали над большим гобеленом, собирали на окрестных полях травы. Мерси готовила из них лекарства, Айли приправляла ими блюда.

Мерси вышла замуж за доктора Клемента, но продолжала жить в Челси, деля время между домом и больницей. Томас отдал им в виде свадебного подарка старый дом в Баклерсбери, и женщины трудились над гобеленом для нового дома Мерси; но она жила эти два счастливых года вместе со всеми. Когда она переедет, Маргарет станет проводить больше времени в больнице.

Каждый вечер семья собиралась в часовне на молитву. Библию перед едой читала всегда Мерси. Все обсуждали прочитанное, возникали оживленные споры.

Семейство за эти годы еще увеличилось.

В него влился Генри Патенсон, бедняк, нуждавшийся в помощи. Он был не лишен остроумия и, не зная, какие обязанности возложат на него в доме, вызвался быть шутом сэра Томаса Мора, поскольку всем великим людям, трудящимся в обществе умных, для развлечения в часы досуга нужны дураки.

Таким образом Генри Патенсон стал домочадцем.

В доме появилась Анна Кресейкр, невеста Джека. Бедняжка очень боялась. Жизнь среди образованных людей пугала ее; но, с радостью узнав, что Джек в семье неуч, она стала видеть в нем защитника. Джек сам зачастую неуютно чувствовал себя среди ученых, понимал свою невесту и был способен подбодрить. В результате Анна Кресейкр обнаружила, что хотя семья жениха и путает ее, самого его она не боится.

Более того, леди Мор приняла ее тепло – поскольку она была очень богатой девушкой, но, несмотря на богатство, ей приходилось учиться вести хозяйство и распоряжаться домашними делами по очереди с будущими золовками.

Третьим был художник из Базеля – молодой человек, полный энтузиазма и замыслов, приехавший в Англию на поиски счастья.

Эразм (Томас навещал его, бывая в Европе, и постоянно с ним переписывался) обнаружил этого человека и написал Томасу с просьбой принять его в своем доме. «Зовут его, – писал он, – Ганс Гольбейн, на мой взгляд, он весьма искусен в своем деле. Хочет поехать в Англию, чтобы заработать там денег. Прошу тебя, помоги ему всем, что в твоих силах». На такую просьбу Томас не мог не откликнуться.

Он поселил молодого человека у себя, таким образом, счастливый семейный круг еще увеличился. Сидя за столом, Ганс набрасывал портреты членов семьи, когда позволяло освещение, слушал их разговоры, учился говорить по-английски, радовался тому, что может уловить выражения их лиц и передать в рисунке с любовной тщательностью.

– Этот человек – гений, – сказал Томас Алисе. Та рассмеялась.

– Гений! Вчера уселся на холодном ветру и рисует, рисует. Так можно простудиться до смерти. А потом мне ходить за ним, тратить время, которого и так не хватает, готовить ему поссет. А ты называешь его гением!

Так шла у них жизнь в те счастливые годы.

* * *

Однажды Айли приехала со свежими новостями о происходящем при дворе.

– Какой скандал! Опять мистресс Анна Болейн. Можете себе представить? Обручилась с Генри, лордом Перси. Это старший сын графа Нортумберленда, подумать только! Мистресс Анна Болейн выбрала одного из благороднейших пэров.

– В таком случае, у нее есть голова на плечах, – сказала Алиса. – Почему бы ей не потянуться за лучшей сливой на дереве?

– И он готов свалиться ей в руки, – вскричала Айли, – как перезрелая слива. Незнатная Анна Болейн сочетается с Перси! Поэтому в Лондон приезжает милорд Нортумберленд, и беднягу Перси ругают на все корки. Милорд кардинал сам устроил ему нагоняй. Перси у него на службе. Да еще какой нагоняй! Говорят, бедняга до сих пор плачет. А мистресс Анна? Совсем другое дело. Расхаживала по дворцу, сверкая глазами, клялась, что никому не позволит решать, за кого ей выходить замуж. Но сейчас она уехала в замок Хивер, говорят, пока будет жить там.

– А как у вас теперь с модами? – ехидно спросила Маргарет.

– Анна оставила несколько фасонов. Думаю, нам придется ждать ее возвращения. Кое-кто полагает, что она вернется скоро.

– Пошли, поможешь мне кормить павлинов, – сказала Элизабет. – Впервые слышу столько болтовни о какой-то дуре!

* * *

Весной следующего года король вызвал сэра Томаса Мора к себе. Жил он в новом дворце, Хэмптон-корте, и пригласил Томаса прогуляться, так как слышал, что Томас разбил у себя в Челси хороший сад; Генриху хотелось обсудить свои планы, как видоизменить сады Хэмптон-корта.

Они шли рядом, человек в темной одежде без единого драгоценного камня, поднимающий левое плечо чуть выше правого, и гигант в отороченном горностаевым мехом камзоле из красного бархата, сверкающем изумрудами и рубинами, стоящими целое состояние.

Король говорил о цветнике в пруду, который намеревался создать; о клумбах с розами – алые и белые розы, символы соперничавших домов, Ланкастеров и Йорков, будут расти рядом; их окружат шпалерой, на каменных столбах будут вырезаны розы Тюдоров. Все будут видеть, что розы Йорков и Ланкастеров расцветают и увядают, а вырезанные в камне розы Тюдоров не меняются. Королю нравилось демонстрировать свое пристрастие к аллегориям.

– Ну, друг Томас, что скажете о моем цветнике в пруду? Есть у вас в Челси что-нибудь подобное?

– Нет, сир. Сад у нас простой, ухаживают за ним, в основном, члены моей семьи.

– Какая у вас счастливая семья! – Тяжелая рука короля легла на плечо Томасу; раскрасневшееся лицо приблизилось к его лицу, маленькие губы – к уху. – Я открою вам секрет, Томас, хотя, кажется, вы уже это слышали: я вам завидую. Ваш король завидует вам. Счастливая семья! Сколько у вас уже внуков? Шесть. Есть и мальчики… скоро женится ваш сын и, не сомневаюсь, подарит вам еще внучат. Вы добродетельный человек, Томас Мор, и Бог осыпал вас благодеяниями. Однако, Томас, назовете ли вы своего короля грешником?

Воображению Томаса представилась процессия казненных – во главе с Эмпсоном, Дадли и Бэкингемом; он подумал об Элизабет Блаунт, гордо демонстрирующей приятельницам королевского сына; о распутной Мери Болейн и тихой, многострадальной Екатерине. Грешник ли этот король?

К счастью, Генрих не ждал ответа на столь нелепый, по его мнению, вопрос.

– Нет, Томас, – продолжал он, – я по нескольку раз на день слушаю мессу, я поборник добра, я посвятил жизнь своей стране. Вам ли, советнику, живущему подле меня, этого не знать. И разве не странно, что Бог лишает меня того, чего я желаю больше всего на свете! Не для себя. Нет. Для королевства. Томас, я должен иметь сына. Мне нужен сын. Нужен для Англии.

– Ваше Величество еще молоды.

– Я молод, я в полном расцвете, я способен иметь сыновей, я доказал… я в этом не сомневаюсь. А если мужчина и женщина не могут родить наследника, когда больше всего на свете хотят сына, этому есть лишь одно объяснение, мастер Мор. Они не угодили Всевышнему.

– Ваше Величество, наберитесь терпения. Королева подарила вам здоровую дочь.

– Здоровую дочь! Что толку! Мне нужны сыновья… сыновья… я король Англии, Томас Мор; а королю необходимо дать стране наследника.

Томас не ответил и король нахмурясь, продолжал:

– Кое-что лежит тяжким грузом на моей совести. Королева, как вы знаете, раньше была женой моего брата. Вы образованный человек, мастер Мор. Верующий. Вы читаете Библию. Господь карает тех, кто повинен в грехе кровосмешения. И боюсь, я совершил его, женившись на вдове брата. Все сыновья умирали… все рожденные королевой сыновья умирали. Разве это не знаменательно? Разве не знак, что я жертва Божьей кары? Чем больше я раздумываю над этим, тем больше убеждаюсь, что нарушил своим браком святые Божьи законы.

Томас был глубоко потрясен. До него доходили слухи о тайном королевском деле, и он боялся, что его попросят высказать свое мнение. Ему вспомнилась королева, серьезная, добрая женщина, не обидевшая никого, кроме короля, да и его обидела лишь тем, что старела, теряла привлекательность и не могла родить ему наследника.

Король остановился и повернулся к Томасу. Качнулся на каблуках; на лице его отразилась целая гамма чувств – сентиментальность, жестокость, хитрость, искренность, простота и решимость показать Томасу себя таким, каким видит себя сам.

– Я сперва выступал против этого брака. Помните мой протест?

Томас удивленно посмотрел на Генриха.

– Помню, сир.

– Вот видите, я не хотел вступать в этот брак. В конце концов, она была вдовой моего брата.

Томас не осмелился сказать: «Вы протестовали по приказу отца. И, сделав тот протест, твердо решили жениться на Екатерине».

Томас знал о его эгоистичной жестокости и желании видеть себя добродетельным. Не стоило идти на риск и вызывать своими замечаниями его недовольство. Сердить его теперь было неразумно. Генрих старательно убаюкивал свою совесть. Предположить, что он заботится не о совести, а о вожделении – значило наверняка лишиться головы.

– Но я женился на ней, – продолжал король. – Потому что она была чужестранкой, и ее привезли сюда для брака с наследником престола Англии. Поскольку она стала моей женой, я лелеял и любил ее. Я люблю ее и теперь. Расстаться с ней было б для меня тяжелым ударом. Вы были женаты дважды и жили с женами в ладу, вам это понятно. Я состою в браке с королевой почти двадцать лет. Невозможно без мучений отвергнуть женщину, с которой прожил столько. Однако прежде всего я король. И если, мастер Мор, от меня потребуется отвергнуть эту жену и взять другую, хотя мне будет и очень неприятно, я это сделаю.

– Вашему Величеству не следует жертвовать своим счастием так легко, – сказал Томас, ухватясь за возможность, предоставленную королем. – Если у короля есть долг перед страной, у мужа есть долг перед супругой. И если венчание короля на царство есть в глазах Бога святое таинство, то и бракосочетание тоже. У вас есть дочь, принцесса Мария.

Король раздраженно махнул рукой.

– Это наводит нас на тягостные раздумья. Англия, когда в ней правили женщины, всегда была несчастна. Вам известно это, мастер Мор. Вы верующий человек, посудите сами: может ли быть священным кровосмесительный брак? Может ли он снискать благоволение в глазах Бога? И что сказать о мужчине и женщине, которых тревожит совесть, но они продолжают жить в этом браке? Нет, так продолжаться не может. – Король лукаво улыбнулся. – И мои министры не допустят этого. Архиепископ Уорхем и Вулси, папский легат, втайне заводят против меня судебное дело.

– Судебное дело против Вашего Величества? Король печально кивнул.

– Хорошенький выпад подданных против своего короля. Заметьте, я старался быть честным в этом деле и, хотя сожалею о поступке Вулси и Уорхема, должен признать, действуют они разумно и законно.

«Вот до чего дошло! – подумал Томас. – Он действительно решил бросить жену, раз принудил Уорхема и Вулси обвинить его в кровосмесительстве».

– Понимаете, – сказал Генрих, – я король, осажденный со всех сторон – любовью к жене, требованиями министров, доводами собственной совести. Вы влиятельный член Совета, и многие высоко ценят ваше мнение. У вас немало друзей – в том числе и епископ Фишер. Когда вы обсудите этот вопрос, я предложу вам слушаться своей совести, как я слушаюсь своей. Предложу подать голос не за мужчину Генриха и женщину Екатерину, а за благо страны и за ее будущих наследников.

– Ваше Величество, вы оказываете мне большую честь. Я считаю себя неспособным вмешиваться в такие дела.

– Нет-нет, – сказал король. – Вы недооцениваете свои способности. – Голос его звучал по-прежнему любезно, однако в глазах сверкала угроза. Тема задевала его за живое, и он не желал терпеть никаких возражений. Это был вопрос совести, королевской и больше ничьей, потому что королевская совесть – могучее чудовище, не терпящее вмешательства совести других. – Полно. Вы согласны с людьми, выдвинувшими против меня обвинение, так ведь? Вы знаете, как и они, что ваши король и королева живут в кровосмесительстве. Полно! Полно! Не пугайтесь. Нам дорога истина.

– Если Вашему Величеству дорога истина, мне нужно время, чтобы обдумать этот вопрос.

Глаза короля сузились, губы угрюмо сжались.

– Ну ладно. Ладно. Я даю вам время.

Он резко повернулся, несколько придворных, наблюдавших издали, задались вопросом, чем мог сэр Томас Мор обидеть короля.

* * *

Одним из заслуживающих внимания зрелищ в Сити, сравнимым лишь с шествиями в канун Иванова дня и дня Святого Петра, являлась пышная процессия, сопровождающая великого кардинала во всех поездках. Спереди, сзади и по бокам его двигалась свита приближенных, щегольски разодетых в черный бархат, с золотыми цепями на шеях; младшие слуги привлекали взгляды темно-желтыми ливреями. И в центре всего этого великолепия, предшествуемый носителями его серебряных крестов, двух серебряных столпов, большой печати Англии и кардинальской шапки, ехал сам кардинал, держащий в руке апельсин, внутри его находились пропитанная уксусом губка и другие вещества, обеззараживающие дурной воздух. Сбруя мула была изготовлена из красного бархата, стремена – из меди и золота.

Ехал кардинал торжественно, будто король.

Он переезжал лондонский мост, и люди смотрели на него в угрюмом молчании. Они винили кардинала во всех своих бедах. Кто такой Вулси? Человек низкого происхождения, живущий, благодаря громадной удаче, словно король. Когда налоги бывали слишком высокими – а они всегда слишком высоки, люди винили Вулси. Теперь, когда король решил сменить королеву, они винили в этом Вулси. Да, люди хотели, чтобы на свет появился наследник трона. Однако самые серьезные вспоминали, что королева – тетя Карла Испанского, их не волновало унижение императора тем, что тетя его будет отвергнута, но они страшились его армий. И винили Вулси.

На сей раз он отправлялся во Францию, и в его свите ехал Томас Мор.

Великий кардинал тревожился, как никогда в жизни.

Судьба оборачивалась против него. Не слишком ли высоко он метил, когда домогался папского кресла? Да, окажись он избран вместо Климентия, все его тревоги кончились бы. Там, на вершине славы, он успокоился бы. Там уже никто не мог бы внушать ему страха. Он поднялся на большую высоту и теперь стоит на узкой планке, нужно очень тщательно сохранять равновесие, если он хочет продолжать подъем. Вокруг него щелкают зубами злые, завистливые волки – Суффолк, Норфолк и их сторонники. Лишь один человек может спасти его от этих хищников, но он самый опасный из всех них – король.

Тайный суд, который созвали они с Уорхемом, дабы признать брак короля кровосмесительным, провалился из-за упрямства королевы, она утверждала, что ее брак с Артуром не закончился осуществлением брачных отношений, поэтому оснований для расторжения брака не существует. В результате недальновидной внешней политики Вулси французы и испанцы настроены враждебно к Англии, а теперь Папа, на чью помощь он надеялся в деле о королевском разводе, захвачен в плен во время разграбления Рима и содержится в тюрьме в Испании.

Миссия его во Франции была нелегкой. Он должен поговорить с Франциском, должен сказать о сомнениях Генриха относительно законности своего брака, попытаться устроить брачный союз между принцессой Марией и сыном Франциска, должен осторожно намекнуть, что ищет будущую английскую королеву во Франции. Возможно, это будет Рене, сестра французской королевы. Возможно, сестра Франциска, талантливая Маргарита де Валуа.

Все зависело от успешного завершения тайного дела короля, а дело это в высшей степени сложное, даже для крупного государственного деятеля. Плести интриги в европейской политике одно, добиваться осуществления королевских желаний – другое.

Однако он добился очень многого, добьется и этого. Беспокоила его все нарастающая враждебность Норфолка и особенно Суффолка: Суффолк – зять и ближайший друг короля, король к нему прислушивается; иногда Вулси казалось, что Суффолк не посмел бы обращаться с ним так подло без королевского согласия.

В основе тревог Вулси лежало одно соображение: король уже не беззаботный мальчик, которого можно кормить лакомствами вроде маскарадов, турниров и хорошеньких женщин, пока проницательнейший государственный деятель ведет корабль под названием «Англия». Король понял, что притягательность власти и политики не уступает очередной пирушке или очередной женщине. Он ломал прутья своей клетки, испытывая силы, рычал от гордости собственной славой. И говорил: «Мне будет принадлежать все, я буду королем в полном смысле слова.

Я не брошу своих великолепных развлечений и буду стоять на мостике своего корабля, а если кто попытается встать между мной и моими желаниями, тот проживет недолго».

Пышная, величественная процессия двигалась вперед, в центре ее ехал человек, предчувствующий недоброе.

Томас, неприметный в блестящей толпе, тоже ехал задумчиво. Симпатии его были целиком на стороне королевы. Бедняжка, чем заслужила она такое унижение? Да и хотелось ли ей выходить замуж за Генриха? Мор в этом сомневался. Ему вспомнилось, с каким равнодушным достоинством держалась Екатерина на коронации. Однако участь свою она приняла покорно: старалась любить короля, была ему верной женой; второго следовало ожидать, Екатерина добродетельная женщина; однако любовь к королю, должно быть, подверглась в последние годы тяжким испытаниям.

Теперь Томасу представлялась возможность уйти со своей должности, сказать Генриху напрямик: «Сир, я оставляю свою должность, поскольку Вашему Величеству нужны такие министры, которые помогут добиться этого развода».

Большим облегчением было отдохнуть в Рочестере по пути во Францию, повидаться со старым другом, епископом Фишером.

Друзья сидели в небольшой, обшитой панелями комнате. Поговорили об ужасной беде, постигшей Папу Римского; потом разговор перешел на тайное дело короля.

Как можно совершить этот развод без согласия Папы? И как может Папа, даже если готов так поступить, дать согласие на развод с близкой родственницей человека, который держит его в плену?

– Это серьезное дело, мой друг, – сказал Фишер.

– Весьма серьезное, – ответил Томас, – и я не представляю, чем оно завершится.

На другой день кардинал с Томасом в свите отправился из Кентербери во Францию.

* * *

В Англии опять вспыхнула малярия; она бродила по улицам Лондона словно голодный зверь, питающийся грязью вонючих канав и дурным воздухом жилищ. Мужчины, женщины и дети заболевали, они падали на месте без сил и умирали, если их не удавалось вывести из коматозного состояния. Эта ужасная эпидемия не щадила никого, поражала и нищих, и аристократов.

На улицах люди говорили между собой, что эту болезнь наслал Бог. Он недоволен. А чем? Тайное дело короля уже не было тайной. Все знали, что король хочет развестись с королевой, и никто не опровергал слуха, что он хочет жениться на Анне Болейн, своей любовнице. Кто эта женщина? Дочь рыцаря. Не принцесса королевской крови.

Если раньше люди ненавидели только выскочку Вулси, то теперь их ненависть обернулась и на выскочку Анну Болейн.

Бог прогневался на Англию и таким образом являет свой гнев; вот в чем причина этой ужасной болезни.

Король тоже гневался. Он расстался с любимой женщиной, руки которой желал больше всего на свете. Как она сказала? «Становиться вашей любовницей не хочу; стать женой не могу». Но он должен стать ее любовником, даже если, как она намекала, единственная возможность добиться этого – жениться на ней.

А теперь она покинула двор.

В этом повинен Вулси. Что случилось с кардиналом? Спеси у него поубавилось. Он понял, что король ему не доверяет и что хотя он, Вулси, будет вести переговоры о браке с одной из французских принцесс, король твердо решил, что женится только на Анне Болейн. Вулси понял, что копаться в своей совести короля вынудила главным образом Анна, но осознание этого пришло к нему слишком поздно.

И умный, встревоженный кардинал посоветовал своему царственному повелителю отправить пока что леди Анну домой в Хивер, поскольку люди злы на нее.

Теперь Генрих, одинокий и жалкий, тоскующий по Анне, задавался вопросом, почему никто из окружающих его умнейших на свете людей не может устроить это дело к удовольствию своего монарха.

Из Хивера пришла весть.

Малярии не было дела до гнева и страданий короля. Анна Болейн – ставшая ему дороже короны – слегла с этой ужасной болезнью.

Генрих пришел в ужас. Он плакал, неистовствовал, молился. Почему Бог подверг его возлюбленную опасности? Разве не был он добродетельным королем, добродетельным человеком, всегда стремящимся исполнить Господнюю волю? И разве не ради блага Англии хочет он взять Анну в жены?

Он потребовал к себе своих врачей. При дворе оказался только второй врач, доктор Баттс. Перед срочной отправкой Баттса в Хивер король с угрозами умолял его спасти леди Анну.

Потом сел за стол и со слезами стал писать ей. «Весть о самом страшном, что могло случиться, внезапно дошла до меня ночью…» Король плакал, описывая свои страдания, когда узнал, что его возлюбленная, чьим здоровьем он дорожит, как собственным, ставшая ему дороже всего мира, больна. Писал, что очень хочет ее видеть и что встреча с ней обрадовала бы его больше, чем все драгоценные камни на свете.

Отправив письмо, Генрих принялся расхаживать по комнате, плача, молясь и тоскуя по Анне; он клял разлучившую их судьбу, давал себе обещания наградить тех, кто поможет ему жениться на возлюбленной, и отомстить всем, кто держит их в разлуке.

По двору разнеслась весть: у леди малярия. Это, несомненно, причинит ущерб ее красоте, если даже она поправится. Сможет ли она быть такой же очаровательной, когда вернется ко двору?

В одной из спален замка Хивер вершились важные дела.

* * *

Великая скорбь коснулась дома в Челси. Маргарет понесла одежду деревенским беднякам и, возвратясь домой, выглядела вполне здоровой. Вместе со всеми ужинала, участвовала в разговоре. Потом, встав, неожиданно зашаталась и ухватилась за стол, чтобы не упасть.

– Маргарет! – вскрикнула Мерси в страшной тревоге.

– Что такое? – спросила Алиса.

– Давайте немедленно уложим Мег в постель, – сказала Мерси. – Боюсь, она заболела.

– Заболела! Да ведь она только что уплетала за обе щеки!

– Да, мама, знаю. Но теперь не мешай мне. Уилл! Джек! Папа… помогите.

Уилл отнес Маргарет в комнату. Глаза ее были плотно закрыты, на лице стали выступать капельки пота, она дрожала и вместе с тем горела огнем.

Вошел Томас. Взял вялую руку дочери.

«О, Господи, – безмолвно взмолился он. – Не отнимай Маргарет… Я этого не вынесу».

Уилл от беспокойства был вне себя.

– Мерси, что нам делать? Что можем мы сделать?

– Накрой ее. Пусть лежит в тепле. Нет, раздевать не надо. Попробую лечить ее философским яйцом. Слава Богу, я его приготовила.

Маргарет лежала, непохожая на себя, лицо ее побледнело, по щекам струился пот.

– Пожалуйста, – попросила Мерси, – уйдите все. Вы ничего не можете поделать. Оставьте ее со мной. Нет, Уилл, ты ничем не сможешь помочь. Позаботься, чтобы сюда не входили дети. Отец… прошу тебя, ты ничего… ничего не в силах предпринять. – Она взглянула ему в лицо, и у нее сжало горло. «Как он это перенесет? – подумала Мерси. – Он любит ее больше всех на свете. И она его. Как жить кому-то из них без другого?»

– Папа… милый папа… пожалуйста, уйди. Ты бессилен… бессилен чем-то помочь.

Но Томас оцепенело стоял у двери, словно не слыша.

Маргарет больна малярией! Маргарет умирает!

Элизабет и Сесили закрылись у себя в комнатах. Их мучило собственное бессилие. Если б они могли что-то делать, было бы легче. Но сидеть… ждать… в такой ужасающей бездеятельности. Они с трудом это выносили.

Алиса принялась ворчать.

– Глупая девчонка… ходить по коттеджам в такое время. Соображать надо. Еще говорят, она очень умная!.. А что делает Мерси? Разве она не врач? Почему не лечит нашу Маргарет?

Уилл расхаживал взад и вперед. Никакие слова не шли ему на ум. Маргарет, его любимая жена, такая спокойная, невозмутимая, что, если он ее потеряет? Как жить без Мег?

Джайлс Херон собрался ехать ко двору, сказал, что привезет самого доктора Линакра. Ну и что, если он первый королевский врач? Маргарет – член семьи, в которую он влился, и находится в опасности. Он должен найти лучших врачей. Можно привезти доктора Баттса и доктора Клемента. Он привезет всех лучших врачей Англии.

Донси сказал:

– Ты наживешь себе беды, брат. Ехать из зараженного дома ко двору!

Он сам удивлялся, что так взволнован. Что ему Маргарет? Чем она может помочь его продвижению? Правда, он трепетал, что отец ее заразится и умрет, а с ним и надежда добиться расположения при дворе. Он слегка удивлялся тому, что разделяет терзания семьи. Он привязался к ее членам, полюбил их веселые развлечения, и, как ни странно, сознавал, что любое их горе не оставит безучастным и его. Так что в этом честолюбивом молодом человеке была и сентиментальная жилка.

Томас закрылся в часовне.

Как спасти Маргарет? Чем он может помочь ей, кроме молитв? Она вспоминалась ему младенцем, ребенком, умницей, поражающей всех способностью к учебе. Он мог припомнить ее в сотне любимых обликов, но самой дорогой для него была любящая дочь, самый близкий друг и товарищ, самый родной человек на свете.

– О, Господи, – молился он, – не отнимай у меня дочери. Что угодно… что угодно, только не это.

Томас не уходил из часовни. Он стоял на коленях. Власяница терзала ему кожу, но хотелось, чтобы боль была вдвое сильнее.

Пришел Уилл, и они стали молиться вместе.

– Ну, сын Ропер, – сказал Томас, – какие сейчас между нами религиозные разногласия? Мы просим одного и того же, мы хотим этого больше всего на свете. Она не должна умереть.

– Отец, я не могу представить жизни без нее, – сказал Уилл.

– И я, сын мой.

– Говорят, если она не придет в себя в первый же день, надежды нет.

– День еще не кончился. В каком состоянии ты оставил ее?

– Без сознания. Лежит в забытьи с закрытыми глазами. Я звал ее. Просил: «Маргарет, вернись ко мне и к детям».

– Уилл, прошу, не надо. Не растравляй мне душу. Томас подумал: «Я любил ее слишком сильно, любил больше всего на свете. Появясь на свет, она принесла мне радость, стала смыслом моей жизни. Она и есть смысл моей жизни. Слишком ли сильно любил я ее? Как легко причинять мучения телу, носить власяницу, бичевать плоть, лишать себя телесных радостей. Переносить такую боль нетрудно, но как перенести утрату любимого человека… как жить, когда та, кого ты любил больше своей жизни, больше всего на свете, отнята у тебя?»

– Если… если с ней что-то случится… – заговорил он.

Тут уже Уилл попросил его не продолжать. Он смог лишь покачать головой, по щекам его струились слезы. Но Томас продолжал:

– Я удалюсь от мира. Ничто не будет привязывать меня к этой жизни. Нет, мой сын, я не смогу жить так. Если Маргарет будет отнята у меня, я уже никогда не стану заниматься мирскими делами.

– Отец… прошу вас, не говорите больше об этом. Гоните от себя эти мысли. Она поправится. Должна поправиться. Давайте помолимся вместе.

Оба опустились на колени, стали молиться, и хотя Уилл понимал Бога, как Мартин Лютер, а Томас – как Папа Римский, каждый знал, что молятся они одному Богу.

Томас внезапно встал на ноги. Настроение у него поднялось.

– Уилл, когда Маргарет было всего два года, мы ездили в Нью-Холл к отцу ее матери. Маргарет играла в поле и заблудилась, не могла отыскать калитки, из которой вышла. Она в отчаянии бегала по полю и все не находила. Потом внезапно вспомнила, как я говорил ей, что в трудную минуту надо просить помощи у земного отца или у Отца Небесного. «А раз, папа, – рассказывала она, – я потеряла тебя, то опустилась на колени и спросила у Бога дорогу к дому. Когда поднялась с колен, мне было уже не страшно. Я спокойно шла вокруг поля, пока не увидела калитку». Я уже хватился ее и отправился искать, а она вошла в калитку, подбежала ко мне и сказала: «Папа, Господь указал мне путь к дому». Какая это прекрасная мысль, Уилл. Какая утешительная. Я сейчас стоял на коленях… испуганный… охваченный страхом, как Маргарет. Заблудился и не мог найти калитку к дому… к счастью. «Господи, – молился я, – укажи мне путь».

– Отец, вы переменились. Выглядите… спокойным… словно знаете, что она поправится.

– Кажусь более спокойным? Я действительно более спокоен. Чувствую себя, как она, когда поднялась с колен. Страх прошел. Я знаю, сын Ропер, что Бог укажет мне путь, как указал Маргарет. Мой разум спокоен, мысли уже не мечутся в беспорядке. Пойду в дом, посмотрю, как она. Пошли со мной, Уилл.

Мерси встретила их у двери в комнату.

– Никаких перемен, – сказала она, – я пыталась привести ее в сознание. Если нам это не удастся, она умрет.

– Мерси, поставь ей клистир.

– Папа, она очень плоха.

– До того плоха, что хуже ей уже не будет… разве что наступит смерть. Надо привести ее в чувство, так ведь? Вот от этого она очнется.

– Папа, я боюсь. Маргарет вправду очень плоха.

– Мерси, ты скована страхом. Да, боишься, потому что любишь ее, как и я. Она не пациентка, она твоя сестра. Ты укутала ее, наблюдаешь за ней, но от страха боишься пойти на риск. Я молился. Я почувствовал, Мерси, что вошел в близкую связь с Богом, и мой страх улетучился. Успокойся… забудь, что это наша любимая Маргарет. Если она не очнется, то умрет. Мы должны привести ее в чувство, Мерси. Должны. Ты с этим согласна. Ставь клистир.

– Папа, я сделаю, как ты хочешь, – спокойно сказала Мерси. – Оставь меня с ней.

Через полчаса она вышла из комнаты. Глаза ее сияли.

– Маргарет очнулась. Папа… Уилл… она просила войти вас обоих.

Они вошли и встали на колени по обе стороны кровати. Маргарет, слабая, с трудом узнающая их, переводила взгляд с одного на другого.

* * *

Трое мужчин в течение нескольких дней ликовали. Каждый из них боялся потерять ту, которую любили больше всех на свете, и каждый испытал огромное счастье, видя, что любимая поправляется.

Мужчинами этими были Уильям Ропер, сэр Томас Мор и король Англии.

Маргарет, бледная и похудевшая, поднялась с постели. Отец, казалось, не мог на нее наглядеться.

Они бродили вдвоем по саду и цветникам, иногда он напоминал ей об их общих радостях в дни ее детства; иногда отец и дочь смеялись над этими воспоминаниями, иногда плакали.

Томас говорил с ней о придворных делах откровеннее, чем с остальными; они вдвоем читали исправленный Эразмом Новый Завет.

Выздоравливая, Маргарет пережила немало счастливых часов.

Томас окружал ее всевозможной заботой; приносил из дома шаль, потому что ветер казался слишком сильным; не пускал на траву после дождя, чтобы она не промочила ноги. Радовался, что здоровье возвращается к ней, и она часто плакала, думая о том, какие огорчения принесла семье, особенно Уиллу и отцу, ее болезнь.

Узы между сэром Томасом и дочерью стали еще крепче.

Однажды в жаркий день, когда они сидели в саду, Томас расстегнул воротник мантии, и маленькая Анна Кресейкр, сидящая рядом, увидела его странную нательную рубашку. От удивления девочка округлила глаза, губы ее стали подергиваться. Неужели власяница? Но ведь только монахи носят их, монахи и отшельники. Маленькую Анну, когда она терялась среди этих умных людей, постоянно охватывал неудержимый смех.

Заметив ее взгляд, Маргарет поднялась и сказала:

– Папа, становится прохладно.

Она застегнула ему мантию, сердясь на Анну за ее глупость, за то, что посмела хихикать над великим, святым человеком.

Томас, поняв, что произошло, улыбнулся Анне, та, зная его доброту, устыдилась. Встала и пробормотав, что у нее есть дела на кухне, быстро ушла.

Томас повернулся к дочери, и его улыбка стала очень нежной. Он вспомнил, как Алиса поинтересовалась, что происходит с его рубашками, почему их нет в общей стирке, и как Маргарет ответила за него, чтобы та не узнала правды; Маргарет не смогла бы вынести насмешек, которыми, как знала, осыплет его Алиса. «Мама, папины рубашки стираю я вместе со своими вещами. Так всегда было и всегда будет». «Ну и глупо, – заявила Алиса. – Зачем стирать самой, когда на это есть служанки?» Но Маргарет спокойно ответила, что это ее дело; и в голосе ее звучала такая решительность, что Алиса оставила эту тему.

Он предложил Мег погулять у реки и, когда они отошли, спросил:

– Хотела защитить меня от насмешек юной и беспечной девочки?

– Дурочка! – ответила Маргарет. – Мне хотелось влепить ей затрещину.

– Мег, ты слишком сурова к ней. Она еще совсем ребенок. Нельзя ожидать, что в ее возрасте все будут такими серьезными, как ты. Она хорошая девочка, по-моему, любит Джека, и Джек любит ее. Давай не требовать от нее ничего, кроме любви к нему.

– Папа, это все пустяки. Главное: как дела при дворе?

– События развиваются быстро, Мег.

– Король по-прежнему твердо настроен избавиться от королевы?

– Боюсь, что да.

– А если добьется развода, женится на Анне Болейн?

– Полагаю, что в этом и заключается его намерение. И пожалуй, Мег, твой отец скоро лишится всех почестей и вновь станет незаметным человеком. Ты улыбаешься, Мег. Можно подумать, я сказал тебе, что сколотил состояние.

– Зато ты опять будешь с нами. Займешь прежние должности в Сити…

– Вряд ли это будет легко, Мег.

– Ну и ладно. Я буду счастлива, если ты покинешь двор навсегда.

– Мы очень обеднеем.

– Мы будем богаты счастьем. Тебе не придется ездить в Европу или пропадать при дворе. Ты будешь с нами всегда.

– Каким счастливым будет тот день, когда я приду домой и скажу, что отказался от всех своих почестей!

– Самым счастливым в нашей жизни. А скоро он настанет?

– События, как я сказал, развиваются быстро. Король меня отпустит. Ему известны мои взгляды. Он не предлагал мне изменить их. Дает понять, что относится к ним с уважением. Поэтому думаю, Мег, что когда попрошу отставки, он охотно мне ее даст.

– Я с нетерпением жду этого дня.

– Неприятно, Мег, наблюдать быстрое падение тех, кто достиг больших высот. Я говорю о кардинале.

– Как у него дела, папа?

– Плохо, Мег, это прискорбно видеть, об этом прискорбно думать.

– Король больше не нуждается в нем?

– Маргарет, кардинал воздвиг ложных идолов. Поклоняется пышности, а не чести; путает богатство со славой, достающейся праведными трудами. Бедняга Вулси! У него очень много врагов; король его единственный друг… весьма ненадежный. Кардинал обидел леди Анну. Не допустил желанного брака с Перси; оскорбил в ней родственницу Элеоноры Кери, пытаясь отобрать у той должность аббатисы Уилтона; но самое худшее – она знает, что он убеждал короля жениться на одной из французских принцесс. Это опасные шаги по скользкому пути. Кардинал был слишком уверен в своих силах. «Кто такая Анна Болейн? – думал он. – То же самое, что ее сестра Мери». Потом он обнаружил свою ошибку, но возлюбленная короля становится его врагом. Злейшим, потому что король повинуется ей. Более того, Норфолк с Суффолком ждут, когда Генрих повернется спиной к некогда любимому человеку; тут они и набросятся на кардинала. Он жалкий, больной человек, Мег. Бедняга Вулси!

– Отец, он не был тебе истинным другом.

– Он истинный друг только собственному честолюбию; а теперь, несчастный, убеждается в вероломстве этого друга. Слава! Что в ней? Люди радуются, добившись славы, хоть и пустой; легкомысленно возносятся до небес, забыв о непостоянстве людского мнения. Что слава дает человеку? Пусть его превозносит весь мир, зачем она ему, если у него болит сустав? А у Вулси, Мег, много больных суставов и больное сердце. Его внешняя политика, некогда успешная, теперь терпит провал. Он возбудил против себя ненависть испанского императора, не снискав любви короля Франции. Наш король мало о чем думает, кроме развода с Екатериной и женитьбе на Анне Болейн. У Вулси сейчас одна надежда – удачное завершение процесса, который они с Кампеджо затевают в Лондоне. Если кардинал сможет обеспечить развод, то, вне всякого сомнения, надолго вернет расположение короля. Если нет… король повернется к нему спиной; тогда волки набросятся на милорда кардинала, а они безжалостны. Отомстят за все пренебрежения, припомнят множество обид.

– Что будет потом, папа?

– Потом, Мег, Вулси распростится со своей славой, пышностью и богатством. Больше не сможет величественно разъезжать по улицам Лондона. Дай Бог, чтобы мы не увидели его едущим в Тауэр.

– А что будет с тобой?

– У меня есть выход, Мег. Можешь быть уверена, королю я не особенно нужен. Он знает мои взгляды. И примет мою отставку. Это избавит его от неприятной задачи прогонять меня, потому что, Мег, он прогонит всех, кто не потакает его желаниям.

– Отец, я с нетерпением буду ждать твоей отставки.

– Уверяю тебя, Мег, это произойдет скоро.

* * *

Слава кардинала тускнела. Лучше всех сознавал это он сам. Судьба его определилась, когда Кампеджо, от которого все ждали вердикта, одобряющего развод, поднялся и со свойственной ему нерешительностью отложил заседание суда, предложив вновь созвать его в Риме.

Тогда герцог Суффолк, говоривший, как все знали, с королем в повелительном тоне, вскочил и, свирепо глядя не на Кампеджо, а на Вулси, выкрикнул: «С тех пор, как среди нас появились кардиналы, Англия забыла о веселье!» Все поняли, что это сигнал; король бросил Вулси врагам.

События развивались быстро.

Кардинал со свитой приближенных вернулся в свой вестминстерский дом. Приближенные трепетали вместе с ним, поскольку он всегда был милостивым, добрым повелителем. Все ждали появления Норфолка и Суффолка.

Ждать пришлось недолго.

Они явились и от имени короля потребовали большую печать Англии.

* * *

Король вызвал к себе сэра Томаса Мора. Маргарет проводила отца к барке.

– Можешь не сомневаться, Мег, это означает, что твой отец вернется лишенным всех почестей, я получу отставку вместе с несчастным кардиналом.

– Отец, ты будешь чувствовать себя не так, как Вулси. Ты будешь радоваться. Ты вернешься домой, к семье, счастливым человеком.

Стоя на причале, Маргарет махала ему рукой и улыбалась.

Ни разу еще она не провожала отца так радостно.

* * *

Генрих принял Томаса сурово.

– Мы должны обсудить с вами очень важное дело, – сказал он. – Вы работали бок о бок с Вулси, не так ли?

– Да, Ваше Величество.

Король недовольно хмыкнул и свирепо посмотрел на своего министра. Даже в эту минуту он не мог удержаться от небольшого представления. Хотел встревожить Томаса Мора, а потом сказать то, что собирался.

На должность, только что освобожденную Вулси, подходил лишь один человек. Пост канцлера, наивысший в стране, мог быть предоставлен только достойному. Король обсуждал этот вопрос со своими советниками. Норфолк сказал, что новый канцлер должен разбираться в юридических тонкостях. Должен быть честным, справедливым человеком, которому доверяет вся страна. Советники сошлись в мнении, что для этой должности подходит только Томас Мор. Решение советников повергло короля в раздумье. Церковь благоразумно смотрела на дело о незаконности брака с Екатериной – исключение представлял лишь один епископ, этот болван Фишер. Он роптал, возмущался и бесил короля. Но с какой стати королю расстраиваться из-за непримиримости какого-то епископа? Придет время, и этот человек получит по заслугам.

Генрих не забыл, что сэр Томас Мор противился разводу, поддерживал королеву; однако он понимал, как и его советники: Томас Мор лучше всех подходит для того, чтобы занять место Вулси. Без него не обойтись. Генрих был в этом уверен, были уверены Норфолк, Суффолк и все члены Совета. Сам Вулси, поняв, что придется уйти, сказал, что стать его преемником не способен никто, кроме сэра Томаса Мора.

Мор производил на всех необычное впечатление.

Даже в случае разногласий к нему продолжали относиться с уважением и приязнью.

Король перестал хмуриться. Улыбнулся Томасу.

– У нас приятная новость. Мы всегда питали к вам расположение. И сказали о нем еще при первой нашей встрече. Помните ту историю с Папским судном? – Улыбка короля стала милостивой. – Теперь мы предлагаем вам новую должность. Мы обещали устроить вашу судьбу, так ведь? Она устроена, Томас Мор. Нам по душе ваша добродетельность, честность, уважение во всем мире. Мы ищем, кому пожаловать большую печать, и говорим себе: «Томас Мор! Он тот, кто нам нужен. Он станет нашим лордом-канцлером!»

– Лордом-канцлером, Ваше Величество?

– Вы потрясены, Томас. Понимаю. Это великая честь. Однако мы размышляли над этим вопросом и пришли к выводу, что никто в нашем королевстве не заслуживает ее больше, чем вы. Ваша страна, Томас, нуждается в вас. Ваш король повелевает вам служить своей стране. Совместная работа с Вулси, знание дел, любовь к учению, эрудиция, знание законов. Вы понимаете, не так ли? Понимаете, что если бы я и не испытывал к вам приязни, не уважал, как образованного и достойного человека, то все равно назначил бы вас канцлером.

Томас озабоченно поглядел на сидящего перед ним разряженного мужчину.

– Ваше Величество, – ответил он, – я должен быть с вами откровенен. Я не подхожу для этой должности.

– Чепуха! В королевстве нет никого, подходящего для нее больше. Мы повелеваем вам занять ее, Томас. Другой человек нам не нужен. Ваш долг перед королем и перед страной принять эту должность. Отказа мы не потерпим.

– Ваше милостивейшее Величество, я обязан сказать вам то, что мне велит совесть. Я не могу выступать в поддержку развода.

Глаза короля словно бы исчезли с его мясистого лица. Генрих побагровел и запрокинул голову. Несколько секунд он молчал, словно выбирая, какую из ролей сыграть. Он мог крикнуть: «Отправьте этого изменника в Тауэр!» Или по-прежнему разыгрывать милостивого монарха, уважающего честных людей.

Ему нужен этот человек. Лишь он один подходит для этой должности. В этом сошлись все. Ученость и честность сэра Томаса Мора, уважение, с каким к нему относятся на континенте, необходимы Англии.

Король принял решение.

– Томас, – сказал он, – у вас своя совесть, у меня своя. Клянусь телом Христовым, меня замучили мысли об этом в высшей степени кровосмесительном браке. Мне знакомы муки неспокойной совести. Наши взгляды на этот брак расходятся. Я сожалею об этом, весьма сожалею. Однако как совестливый человек уважаю совестливого человека, даже зная, что он заблуждается. Вы образованный человек, Томас. Сомнений в этом нет. Вы добродетельны, и мы гордимся таким подданным. К вам благоволит Бог. Я знаю о вашей семье в Челси и когда-нибудь побываю у вас в гостях. Хочу дружески расцеловать ваших веселых дочерей, вашу замечательную жену. Да, я сделаю это непременно. Вам повезло в семейной жизни… – Голос его понизился чуть ли не до шепота. – Вы не поймете, до чего одиноким может быть человек – хотя он и король, – у которого нет того, что Бог дал вам щедрой рукой. Томас Мор, некоторые вещи вы понимаете не так, как практичные люди. Это одна из них. Однако я человек широких взглядов. Я понимаю вас, но вы меня не понимаете. Вы, Томас, и никто иной, будете моим канцлером. И это дело, мучающее меня денно и нощно, не встанет барьером между нами. Забудьте о нем, Томас. Оно вас не касается. Приблизьтесь, канцлер Мор. Возьмите большую печать Англии, и король возложит печать дружбы на ваше чело.

Генрих подался вперед и поцеловал Томаса в лоб.

«Незачем канцлеру соваться в дело с разводом, – думал король. – Это задача духовенства». Он возлагал больше надежды на двух своих друзей: Томаса Кранмера и Томаса Кромвеля.

«Кажется, я привязался к этим Томасам», – подумал Генрих и с доброй улыбкой посмотрел в лицо нового лорда-канцлера.

Глава шестая

Маргарет никогда не забудет, как бежала навстречу отцу, когда он вернулся на своей барке. Никогда не забудет веселой улыбки на его лице, однако провести он мог кого угодно, кроме нее.

– Отец?

– Мег, ты не видишь перемены? Сегодня отсюда отплывал заместитель казначея. Сейчас приплыл лорд-канцлер.

– Канцлер, отец… ты?

– Достойный, хоть и незнатный, как говорит милорд Норфолк.

– А… развод короля?

– Я сказал королю, что не могу быть помощником в этом деле, и он, кажется, принял мой отказ так же, как Норфолк – мое незнатное происхождение. А когда столь многие готовы принять столь многое, неприятное для них, я волей-неволей должен был принять то, от чего с радостью отказался бы.

– Тут нет ничего хорошего. Это не повод для шуток.

– Ничего хорошего нет, Мег, поэтому есть смысл шутить, дабы облегчить то, от чего не в силах отказаться.

– Не в силах?

– Я пытался, Мег.

– А был у тебя свободный выбор?

– Я подданный короля и должен повиноваться его повелениям. Пойдем к дому. Уверяю, ты улыбнешься, увидя, как семья воспримет эту новость.

Они медленно пошли, сердце Маргарет переполняли дурные предчувствия.

* * *

Лорд-канцлер!

Семья восприняла эту новость восторженно. Алиса с гордостью поддразнивала Томаса.

– Ну вот, мастер Мор, ты стал великим человеком назло всему.

– Лучше скажи, женушка, меня сделали великим назло мне.

Та поглядела на него, сияя от гордости.

– Подумать только, мой муж стал лордом-канцлером! – Алиса, готов поклясться, ты стала выше на два дюйма. Той было не до обмена шутливыми колкостями.

– Стало быть, нам потребуется больше слуг. Кто знает, каких гостей придется теперь принимать. Может, даже самого короля! – При этой мысли Алиса слегка побледнела. – Слушай, Томас, если Его Величество окажет нам такую честь, мне надо будет знать об этом хотя бы за день.

– Значит, моей первой обязанностью в должности канцлера будет предупредить короля, чтобы он заранее известил леди Мор, если соберется к нам в гости?

– Оставь свои глупости! Что, разве король не бывал в гостях у канцлера? Да ведь он пропадал в домах Вулси, люди даже не могли понять, при чьем они дворе – королевском или кардинальском.

– А теперь кардинальские дома стали королевскими. Ты забыла, что все владения кардинала отошли в королевскую собственность? Тебе не страшно за свою, Алиса? Имей в виду, она теперь принадлежит лорду-канцлеру. Почему новому должно житься лучше, чем прежнему?

– Прекрати свою глупую болтовню.

– Ладно, Алиса, то, что я скажу сейчас, понравится тебе больше. Сегодня к ужину у нас будет гость.

– Гость? Кто такой?

– Его светлость милорд Норфолк.

– Надо же! А уже три часа! Надо же! Что делать? Надо было известить заранее.

– Алиса, но если предупреждение о визите короля тебе нужно за сутки, неужели для герцога недостаточно трех часов? Простолюдины приходят за пять минут до еды, и им находится место за нашим столом.

– Милорд Норфолк! – воскликнула Алиса. Она то краснела, то бледнела.

– Его светлость почтит нас своим визитом. Когда я принял большую печать, он произнес замечательную речь. Перечислил мои добродетели и сказал, они так велики, что он забывает о моем незнатном происхождении.

Алиса рассердилась, но продолжала думать: «Его светлость Норфолк! Первый аристократ Англии… и приедет к нам на ужин. А следующим будет Его Величество король. Наверняка».

– Алиса, дорогая моя, не расстраивайся, – сказал Томас. – Такой посредственный комплимент достоин лишь посредственного ужина. Давай будем держаться с благородным герцогом естественно. Обращаться так, будто он случайный прохожий, заглянувший к нам перекусить. В конце концов, большего он от нас и не ждет – поскольку мы совершенно незнатные люди.

Однако Алиса не слушала. Надо немедленно отправляться на кухню. Позаботиться, чтобы говядина была сочной. Если бы она заранее знала о такой чести, то приготовила бы индейку. Она приготовит свой новый соус с корнями дикого цикория и стрелолиста. Заставит кухарку напечь побольше пирогов. И поставит на стол самые свежие соленья. Она покажет милорду Норфолку!

– Теперь, мастер Мор, не мешай. Раз ты будешь приглашать к ужину знатных аристократов, то давай мне время приготовиться к встрече.

И взволнованная, слегка испуганная, она понеслась на кухню, вдыхая аппетитные запахи.

– Пошевеливайтесь, девчонки, пошевеливайтесь. Дел полно. Милорд канцлер ждет к ужину гостя. Прислуживал хоть кто-то из вас благородному герцогу?

– Нет, миледи.

– Ну так надо научиться этому. Меня не удивит, если со временем мы будем принимать гораздо более высокого гостя, чем герцог Норфолк. Понимаете, кого? А, девчонки?

И шлепнула одну из служанок деревянным черпаком; это был скорее дружеский хлопок, чем удар.

Алисе представилось, как за ее столом сидит рослый разодетый человек и громко говорит ей, что в жизни не пробовал таких вкусных блюд, как за столом своего лорда-канцлера.

– Это надо же! – воскликнула она. – Разве так нужно готовить ужин для его светлости Норфолка?

* * *

Старый судья стоял перед сыном, руки его дрожали, на глазах выступили слезы.

– Томас, сын мой, дорогой мой сын. Томас, лорд-канцлер Англии. Ты держишь в руке большую государственную печать. Ты, мой сын, Томас.

Томас обнял отца.

– Папа, я прежде всего твой сын, а уже потом канцлер.

– А я еще ворчал на тебя за то, что ты плохо учишь законы!

– Папа, к славе ведет много путей.

– И ты нашел короткий, сын мой.

– Я избрал проселочную дорогу. И, признаюсь, все еще удивлен тем, куда она меня вывела.

– Томас, вот бы твоя мать дожила до этого дня. И мой отец… и мой дед. Они бы гордились, очень гордились. Ведь твой дедушка был всего лишь дворецким в гостинице; правда, он распоряжался слугами и вел бухгалтерские книги. Вот бы дожить ему до этого дня, увидеть своего внука лордом-канцлером Англии. Томас, сын мой! Какой радостный день!

Потом Томас сказал Маргарет:

– Видишь, дочка, сколько в этом хорошего. Я рад, что доставил удовольствие твоему дедушке, он уже хилый и, боюсь, долго не проживет. Думаю, он так восхитился мною, как я всегда восхищался тобой. А сын, давший любящему отцу повод для гордости, может считать себя счастливым, правда?

– Если б я любила тебя меньше, – ответила она, – то, наверно, моя гордость была бы мне приятнее.

Томас поцеловал ее.

– Не желай слишком многого в жизни, моя мудрая дочь, желай малого и тогда, получив его, будешь счастлива.

Маргарет казалось, что отцовское возвышение меньше всех изменило самого отца.

Он радовался своей власти лишь когда мог употреблять ее на благо другим. Портреты, которые Ганс Гольбейн сделал с членов его семьи, он показал королю, и они произвели на короля впечатление; поэтому мастер Гольбейн с сожалением покинул дом в Челси и стал жить при дворе как королевский художник с жалованьем в тридцать фунтов в год.

– Это крупная сумма, – сказал Ганс, – а я беден. Возможно, в Хэмптон-корте и Вестминстере я обрету славу, но доставит ли она мне столько радости, как жизнь в Челси?

– С такой кистью, мой друг, – ответил Томас, – выбора у тебя нет. Отправляйся. Служи королю. Я не сомневаюсь, что твое будущее обеспечено.

– Я с не меньшей радостью остался бы здесь. Мне хочется написать портреты членов вашей семьи… и ваших слуг.

– Отправляйся, пиши портреты короля и его слуг. Поселись при дворе и, когда захочешь, приезжай в Челси на скромный обед с нами.

Ганс обнял своего друга и благодетеля, потом со слезами на глазах сказал:

– Подумать только, мне хочется отказаться от королевского предложения. У вас волшебный дом, друг мой, я околдован его чарами.

Да, такие поступки Томас совершал с радостью. Ради них стоило занимать высокую должность.

Но жил он в беспокойстве – гораздо более сильном, чем могли представить члены семьи.

Король проводил все больше времени с Кромвелем и Кранмером; у них он искал помощи в деле с разводом, все прочие дела мало занимали его. Кардинал окончил жизнь в бесчестии, спуск его оказался гораздо более быстрым, чем захватывающий подъем к королевской милости и расположению. Он сперва предстал перед судом по закону об ответственности за превышение власти церковными органами, но Томас Кромвель снял с него обвинение в государственной измене, и кардиналу велели удалиться в Йорк. Однако вскоре ему вновь предъявили прежнее обвинение, и он скончался от сердечного приступа в Лестере по пути в Лондон.

Томас Вулси стал лордом-канцлером, когда ему все благоприятствовало, Томас Мор – когда ему все противостояло. Вулси догадался о грозящей опасности лишь за год до отставки и смерти, Мор знал о ней с той минуты, как принял большую государственную печать.

* * *

Уильям Донси явился к тестю в один из тех редких случаев, когда Томас выкроил время побыть с семьей. В глазах Уильяма горел решительный огонек.

– Итак, сын Донси, ты хочешь поговорить со мной?

– Отец, – сказал молодой человек, – в последнее время я много думал о том, что с тех пор, как вы сменили Вулси на посту канцлера, дела в стране изменились.

– В какую же сторону?

– Когда канцлером был милорд кардинал, близкие к нему люди богатели, попасть к Вулси было трудно, и чтобы изложить ему свои дела, людям приходилось раскошеливаться. Однако к вам может прийти любой человек, изложить свою просьбу и получить решение.

– Сын мой, разве это плохо? Ведь когда государственная печать находилась у милорда кардинала, многие дела оставались невыслушанными, потому что на них не находилось времени. Мне проще. У меня меньше забот, и я юрист до мозга костей. Знаешь, когда я вступил в эту должность, то обнаружил дела, ждущие рассмотрения по десять—двенадцать лет! А теперь, сын мой, я хвастаюсь, но то, чего я добился, меня очень радует, так что прости мою гордость, я вчера потребовал к рассмотрению очередное дело, и мне ответили, что дел больше нет. Я до того возгордился, что сочинил стишок:

Стоило Мору канцлером стать

И не осталось затянутых дел.

Такого вам больше не увидать,

Если Мора минует этот удел.

– Да, отец, – раздраженно сказал Донси после вежливого смешка. – Это хорошо для тех, кто хочет, чтобы их дела рассмотрели, но плохо для близких к канцлеру людей.

– Почему же, сын мой?

– Когда канцлером был Томас Вулси, не только близкие к нему люди, но и швейцары имели большие доходы.

– А, – сказал Томас. – Теперь понятно. Ты считаешь, что дочь нынешнего канцлера должна приносить доход по крайней мере не меньший?

– Доход? – переспросил Донси. – Да ведь доходов никаких нет. Как я могу брать подношения у тех, кого привожу к вам, если они без моей помощи могут добиться того же самого?

– Значит, по-твоему, я поступаю неправильно, принимая всех, кто желает меня видеть?

– Может, это и похвально, – упрямо ответил Донси, – но невыгодно для зятя. Как мне получать вознаграждение от человека за то, чего он может добиться без моей помощи?

– Меня восхищает твоя безупречная порядочность, мой сын.

Томас улыбнулся ему. Молодой человек стремился к успехам. Неплохой по натуре, он в своей решимости возвыситься следовал за отцом, сэром Джоном Донси. Теперь Уильям выглядел удрученным, он не всегда понимал своего тестя. Томас положил руку ему на плечо.

– Сын, если ты хочешь представить мне какое-то дело, если у тебя есть друг, которому ты желаешь помочь, я всегда пойду тебе навстречу. При возможности разберусь с его просьбой в первую очередь. Но запомни вот что – пусть моя вера будет тебе в этом порукой – если бы мой отец вел тяжбу с самим дьяволом и дело дьявола оказалось бы в данном случае правым, я решил бы его в пользу дьявола. Пошли, погуляем в саду. И ты, сын Ропер. Мне приятно ваше общество.

Томас взял Донси под руку, потому что молодой человек выглядел смущенным, и заговорил с ним в высшей степени любезно.

Не его вина, что он воспитан честолюбивым. Более того, со времени приезда в Челси честолюбие его слегка умерилось.

Алиса, не покладая рук, занималась приготовлениями к свадьбе Джека и Анны Кресейкр. Пока что это было вершиной ее достижений: в семье и до того бывали свадьбы, но то выходили замуж дочери Томаса Мора, затем сэра Томаса Мора, теперь должен был жениться сын лорда-канцлера.

Ее слегка разочаровало, что среди гостей не будет короля. Она прислушивалась к разговорам, когда об этом никто не догадывался, слышала реплики, которыми обменивались Томас и Маргарет, слышала несколько намеков герцога Норфолка – к восторгу Алисы, он часто приезжал в гости, – и пришла к выводу, что ее муж, как и следовало ожидать, не использует всех своих возможностей. Он открыто возражает королю, и все потому, что король добивается развода, а Томас против.

«Господи! – думала Алиса. – Мой муженек совершенно безрассудный человек. Должностью своей не дорожит, относится к ней равнодушно, а что касается королевских дел, тут он в высшей степени решителен и неуступчив. Это просто глупое упрямство, и я рада, что милорд Норфолк согласен со мной».

Ну что ж, король на свадьбу не явится, и все же она будет шикарной. Алиса купила молодым переносные часы, это замечательная новинка, год назад их еще не было в Англии. Хорошо, когда есть возможность покупать такие вещи.

Какой пир она закатит! Все поразятся, до чего хороший стол она держит в Челси. Алиса строила планы, меняла то один их пункт, то другой, пока Маргарет в испуге не воскликнула, что свадебный обед не удастся, поскольку она забудет, что приняла и что отвергла.

Алиса пыхтя носилась по кухне, поглядывала на кабана, положенного в уксус с можжевельником, бегала в хлев поглядеть, жиреют ли намеченные к забою свиньи, спускалась в погреб проверить, как подходят меды. Пробовала соленья, которые должны получиться лучшими в ее жизни.

Она ежечасно предупреждала слуг:

– Имейте в виду, это не просто чья-то там свадьба. Женится сын лорда-канцлера Англии.

– Да, миледи. Да, миледи.

«Миледи! – с удовольствием думала она. – Миледи!»

Да, такая жизнь хороша и приятна. Правда, Алиса боялась, как бы Томас чем-то ее не испортил, потому что он не понимает, с каким достоинством нужно держать себя. Пусть себе подшучивает над ней, над ее достоинством. Оно ей необходимо. Она не забудет, что является женой лорда-канцлера, если у него хватит глупости забыть, какое достоинство придает ему должность.

Она заведет в доме строгие порядки. Муж зря принимает здесь всяких бродяг, которые, прослышав, что за столом у сэра Томаса Мора можно вкусно поесть, являются к обеду и к ужину. Зря носит одну и ту же темную одежду. Без единого драгоценного камня! А каким великолепием блистал кардинал, как собирались поглядеть на него толпы людей… тут уж, вздыхала Алиса, поневоле задумаешься, что за человек твой муж. Не ценит ни своей власти, ни своего достоинства.

Недавно Джайлс Херон возбудил судебное дело против какого-то Николаса Миллисанте. Но разве мастер Мор поддержит своего зятя? Нет, конечно. Мастер Джайлс уверенно обратился в суд. Конечно, этот несколько беззаботный молодой человек ожидал, что тесть решит дело в его пользу, но вышло наоборот!

– Вот тебе и на! – ворчала Алиса. – Стало быть, проблемы твоей семьи для тебя ничего не значат? Люди скажут, что у лорда-канцлера нет власти, раз он боится вынести решение в пользу зятя.

– Алиса, какое это имеет значение, если они знают, что законы Англии справедливы?

«Фу-ты», – мысленно произнесла Алиса любимое выражение милорда Норфолка. В отличие от Томаса, она с готовностью перенимала манеры знатных людей.

Томас презирал всякую пышность и блеск. С неделю назад, когда Норфолк внезапно приехал к ним, Томас пел в церковном хоре, одетый в стихарь, как простолюдин. И Алиса не удивилась, что этот неблагородный вид возмутил Норфолка.

– Клянусь телом Христовым! – воскликнул герцог. – Милорд канцлер разыгрывает из себя псаломщика! Фу-ты. Вы бесчестите короля и его канцелярию.

Смутился ли Томас? Ничуть. Лишь неторопливо улыбнулся – до чего несносна эта его улыбка! – и ответил:

– Нет, ваша светлость, не думаю, что король сочтет служение Богу бесчестьем своей канцелярии.

Тут его светлость лишился дара речи, а Томас продолжал невозмутимо улыбаться. Однако этот резкий ответ не рассердил герцога, за обедом и после него, в саду, он держался с Томасом очень дружески.

Но Алиса сама будет помнить о достоинстве, какое дает ему должность, если остальные забудут. И заставит помнить о нем слуг. Она настояла, чтобы ежеутренне после молитв в церкви кто-то из его лакеев подходил к месту, занимаемому женщинами их семейства, и докладывал ей об уходе ее супруга, хотя она без того знала, когда Томас уходит. Лакей с поклоном говорил: «Мадам, милорд ушел».

Алиса кивала и с важным видом благодарила его. Этот ритуал вызывал у остальных улыбку. «Да пусть себе улыбаются», – думала леди Мор. Кто-то должен помнить об авторитете дома.

А тут к ней явилась одна из служанок, сообщила, что у двери стоит бедная женщина и хочет с ней поговорить.

– Надоели эти нищенки! – вскричала Алиса. – Идут сюда попрошайничать, знают, что хозяин велит всех выслушивать. На мой взгляд, нищим здесь оказывается больше чести, чем благородным герцогам.

Но эта женщина уверила леди Мор, что пришла не за милостыней. У нее есть хорошенькая собачка, она слышала, что леди любит этих животных, и привела свою в надежде продать.

Алисе сразу понравилось маленькое привлекательное существо. Она дала женщине монетку и приняла в дом еще одно животное.

* * *

Примерно через неделю после свадьбы из-за этой собачки разгорелся нелепый скандал.

Нищенка, бродя возле дома, увидела, как собачку несет один из слуг, и тут же заявила, что животное у нее украли.

Слуга ответил, что это ложь. Миледи купила собачку. И посоветовал старой нищенке сейчас же уйти, а не то ее привяжут к дереву и зададут порку.

Алиса вознегодовала. «Кто-то смеет говорить, что я украла собачку! Я! Да знает ли эта нищенка, кто я такая? Жена самого лорда-канцлера!»

Однако нищенка не уходила. Она слонялась по берегу реки и однажды, увидя, как с барки сходит сам лорд-канцлер, бросилась к нему.

– Милорд! Справедливости! – воскликнула она. – Справедливости бедной женщине, ставшей жертвой кражи.

Томас остановился.

– Мистресс, – серьезно и любезно сказал он, как говорил и с герцогинями, и с нищенками, – о какой краже идет речь?

– Ваша честь, у меня украли собачку. Я хочу вернуть то, чего лишилась.

– Если животное действительно украдено у вас, вы должны получить его обратно. В чьих руках находится теперь ваша собственность?

– В руках леди Мор, ваша честь.

– Вот как? В таком случае, приходите завтра ко мне в приемную. Я буду рассматривать судебные дела и выслушаю ваши претензии к леди Мор.

Томас, улыбаясь, пошел домой и сказал супруге.

– Алиса, завтра утром ты должна явиться на суд.

– Это что еще за глупая шутка?

– Я говорю всерьез. Тебя обвиняют в краже, женушка, и ты должна ответить на это обвинение.

– Обвиняют в краже… меня?

– В присвоении собачки.

– Так это та нищенка!

– Она говорит, что ее собачка находится у тебя.

– А я говорю, что это моя собачка.

– В суде, Алиса, недостаточно сказать, что животное принадлежит тебе, если его требует кто-то другой. Это надо доказать.

– Неужто ты действительно потребуешь меня в суд по такому делу?

– Потребую, Алиса.

Она рассмеялась мужу в лицо, однако с изумлением поняла, что он и впрямь потребует. Подумала, что лорду-канцлеру в высшей степени неприлично вызывать в суд свою жену да еще на основании слов какой-то нищенки! Они станут всеобщим посмешищем.

Алиса старательно приоделась и, как велел Томас, отправилась вместе с собачкой. Она проявит достоинство, раз его не проявляет муж. Покажет всем, что если Томас не подходит для должности канцлера, то она подходит для положения канцлерской жены.

Милорда канцлера в приемной окружали чиновники.

– Следующее дело, – объявил он, – касается небольшого животного. Давайте разберемся с ним по справедливости. Эта дама заявляет, что собачка у нее украдена и потому принадлежит ей, другая утверждает, что купила собачку и потому она принадлежит ей. Теперь посадите собачку на этот стол. Леди Мор, отойдите в тот конец комнаты; вы, мистресс, в другой. Зовите обе собачку, посмотрим, кого она сочтет своей хозяйкой. Я искренне полагаю, что этот вопрос должна решить сама собачка.

Алиса позвала собачку властно, а нищенка любовно, и маленькая проказница не стала колебаться. Она, как ей и хотелось с самого начала, с веселым лаем бросилась к нищенке.

Нищенка крепко прижала животное к себе, и Алиса поняла, что потерпела поражение. Поняла и что Томас прав, хотя осуждала его неблагородные методы.

Нищенка обратилась к Алисе:

– Леди, собачка за это время потолстела. У вас ей живется лучше. Возьмите ее, заботьтесь о ней, как и раньше. Я вижу, собачке лучше быть вашей.

Алису всегда умиляли животные и те, кто любит их. Она поняла, что старуха искренне привязана к собачке и расстаться с животным для нее немалая жертва. Поколебавшись, Алиса сказала:

– Суд вынес решение в вашу пользу. Собачка принадлежит вам. Но если вы согласны продать ее, то я готова купить.

Таким образом, дело решилось полюбовно к удовольствию обеих сторон, но все же Алиса продолжала размышлять о странных нравах своего мужа.

Великий день, как и предвидела Алиса, наступил.

Король приехал на обед в Челси.

Вся та деятельность, которую она развивала перед приемами благородных герцогов, усугубилась.

Ночами Алиса почти не спала, а когда засыпала, ей снилось, что на стол поданы пережаренное мясо и горелые пироги. От этих мучительных кошмаров она кричала во сне.

О предстоящем великом событии она говорила без умолку.

– Девчонки, вы понимаете, что король приезжает завтра? Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь. А то ничего не успеем сделать.

Потом с улыбкой думала о Его Величестве, сидящем за ее столом и улыбающемся ей.

– Я слышала, Его Величество любит мясо с кровью. Так что пусть никто особенно не крутит вертел. Говорят, сладкие выпечки он любит хорошо подрумяненными…

Слуги совсем сбились с ног. Приготовления начались за четыре дня, и все это время Алиса только о них и говорила. Привлекла к делу Мерси, Маргарет, Элизабет и Сесили. Айли пришлось приехать, жить в Челси, рассказывать все, что ей известно, о придворных манерах и этикете.

– Твой отец, – сказала ей Алиса, – ничего не смыслит в этих делах. Не понимаю, почему его считают умным.

Айли повторяла без устали, как накрывают стол на дворцовых приемах, и Алиса плакала от того, что у нее нет золотых тарелок.

Наконец великий день настал.

Алиса сидела у окна, когда на реке показалась королевская барка.

– Король! – пробормотала она, нервно ощупывая, в порядке ли чепец. – Король приплыл обедать у меня!

Она видела, как он сошел на берег. Кто мог не узнать его даже в окружении блестящих придворных?

Драгоценные камни на его одежде сверкали в солнечных лучах. Какое величие! Какое великолепие!

Алиса расставила в зале всех членов семьи по указаниям Айли. Томас наблюдал за ними с улыбкой, будто находил эту условность смешной. Смешной! Алиса от волнения не знала, что делать. Будет ли мясо прожарено как раз в меру? Как дела на кухне? Ей нужно быть там… и необходимо находиться здесь.

И вот она услышала громкий голос:

– Да, мастер Мор, у вас замечательный дом. Мы о нем немало слышали. Норфолк, когда расточал похвалы вам, расточал и ему.

И вот король появился в зале.

Алиса шагнула вперед и опустилась на колени. Лицо ее побледнело, она дрожала.

– Ну что вы, леди Мор, – сказал Генрих. – Поднимитесь… поднимитесь… добрая женщина. Мы немало слышали о вашем совершенстве. И приехали увидеть собственными глазами, что так часто отрывает нашего канцлера от нашего двора.

Алиса неуверенно поднялась.

– Ваше Величество… – запинаясь, произнесла она. – Ваше… милостивейшее… Величество…

Король рассмеялся, эта женщина ему нравилась. Нравилась ее почтительность. Приятно видеть, как подданные в благоговении стоят перед ним. Он положил ей на плечи свои большие руки и сердечно поцеловал.

– Полно… полно… Мы так же рады приехать к вам, как вы принять нас. Теперь мы хотим познакомиться с вашей семьей.

Члены семьи стали поочередно выходить вперед. Глаза короля потемнели, остановясь на Джеке. Красивый, здоровый парень! Он злился, видя чьих-то красивых, здоровых сыновей. Затем представлялись юные женщины. Король смягчился. Он любил юных женщин. Леди Эллингтон была очаровательным существом, но все женщины, кроме Анны, теперь мало что для него значили, в сравнении с несравненной они почти не занимали его. Он поцеловал леди Эллингтон, отличив ее за красоту, расцеловал и остальных. Дочери Томаса были, пожалуй, не красавицами… но хорошенькими созданиями.

Потом король сидел за столом в окружении семьи; сопровождающие его придворные расселись между ее членами.

Обед ему понравился. Еда была простой, но хорошо приготовленной, он похвалил хозяйку и с удовольствием увидел, что ей это доставило радость.

Разговор велся интересный – тут король мог положиться на Мора; и, естественно, вопрос, становящийся все больше и больше предметом разногласий между ними, в этом обществе не затрагивался.

Мор блистал за своим столом – был весел и остроумен, старался показать, как умны его дети, особенно старшая дочь. Королю нравились шутки и смех, нравился и Томас Мор, хотя подчас он бывал безрассудным.

Генриху доставляло удовольствие видеть себя всесильным королем, привыкшим обедать в пиршественных залах, бывающим в гостях у королей и принцев, однако снисходящим до того, чтобы наслаждаться простой едой за скромным столом доброго подданного.

После еды он попросил Томаса показать ему сад. Придворные, поняв, что он хочет поговорить с канцлером наедине, остались в доме.

Алиса была вне себя от гордости.

Это счастливейший день ее жизни! Она будет рассказывать о нем до конца своих дней.

Теперь ей требовалось покинуть общество – дочери наверняка сумеют занять гостей на какое-то время – и подняться на верхний этаж, откуда виден весь сад, где прогуливались король и канцлер. Алиса едва не расплакалась от радости. На шее канцлера в высшей степени дружелюбно лежала королевская рука.

Этот замечательный визит близился к концу. С какой гордостью Алиса пошла к королевской барке, выслушала его поздравления и сделала глубокий, почтительный реверанс!

– Я до смертного дня запомню похвалу Вашего Величества моему столу, – сказала она.

Король не пожелал уступить ей в любезности.

– Леди Мор, я буду помнить о визите в ваш дом до конца жизни.

От радости Алиса чуть не упала в обморок, и, как ни странно, остальные обрадовались тоже. Покуда королевская барка не скрылась из виду, они почтительно стояли на берегу.

Алиса воскликнула:

– Подумать только, я дожила до этого дня! Случись мне сейчас умереть… я бы умерла счастливой.

– Я рад, Алиса, что ты довольна, – сказал ей Томас. Она повернулась к членам семьи.

– Видели вы их в саду вместе? Король обнимал своей рукой… своей рукой… вашего отца за шею.

– Значит, он любит отца, – сказал Уилл. – По-моему, это знак высшего расположения. Я не слышал, чтобы он обходился с кем-то так, кроме милорда кардинала.

Томас улыбался их волнению, но внезапно лицо его посерьезнело.

Он неторопливо произнес:

– Я благодарю Бога, сын Ропер, что король поистине мой очень добрый повелитель. Ты прав, говоря, что он выказывает мне расположение, как никому из подданных. Однако должен сказать вам вот что: гордиться тут особенно нечем, потому что если бы он мог приобрести замок во Франции ценой моей головы, она тут же бы слетела. Это, мои дорогие, отрезвляющая мысль.

Вся семья немедленно посерьезнела – кроме Алисы, она не могла позволить, чтобы ее счастливый день омрачался такой глупой болтовней.

* * *

Смерть коснулась дома в Челси ранней весной 1532 года.

Зима стояла суровой, и судья Мор слег. Он простудился, и все усилия Мерси не могли его спасти. Старик слабел все больше и однажды перестал узнавать окружающих.

Умер он тихо ранним утром.

Все очень горевали, потому что казалось, ни без кого в семье нельзя обойтись.

Томас заявил, что напрасно отдал дом в Баклерсбери своим сыну и дочери Клементам, живи они в Челси, он видел бы их гораздо чаще. Выражались сожаления, что Ганс Гольбейн покинул дом, а мастер Ганнел постригся в монахи. Семейство было большим, но, как говорил Томас, не могло ни без кого обходиться.

Старика оплакивали несколько недель, а однажды в апреле, гуляя с Маргарет по саду, Томас сказал ей:

– Мег, хватит нам скорбеть, мне кажется, дедушка твой умер счастливым человеком, проживи он еще несколько месяцев, то был бы менее счастлив.

– Почему, отец?

– Он, как и мать, очень гордился моей должностью, а мне, возможно, осталось недолго ее занимать.

– Значит, тебя скоро прогонят?

– Нет, Мег, не думаю. Но, видимо, я смогу подать в отставку. Знаешь, с тех пор, как почти три года назад получил большую печать, я не чувствовал себя счастливее. Тогда я никак не мог отказаться от должности, теперь думаю, что смогу.

– Король отпустит тебя?

– События развиваются, Маргарет, хотя тем, кто далек от двора, может показаться, что слишком медленно. Король четыре года назад объявил нам о том, что хочет развода, и до сих пор его не получил. Для короля это долгое время ждать исполнения своих желаний Он становится нетерпеливым, леди Анна тоже. Помнишь, когда я взял в свои руки большую печать, кардинал, заправлявший делами страны очень долго, лишился королевского расположения, и казалось, его некем заменить. Поэтому меня вынудили принять эту должность. Но теперь дела изменились. У короля под боком двое умных человек, он возлагает на них большие надежды. Любит их, потому что они работают на него… исключительно. У них нет своих взглядов, есть только королевские, нет своей совести, есть только королевская, нет иной воли, кроме его. Они сделали королю два блестящих предложения, и оба так ему понравились, что, наверно, он им последует. Кромвель предложил, чтобы король порвал с Римом и объявил себя высшим главой английской церкви, в таком случае он без труда получит развод. Предложение Кранмера не менее оригинально. Он утверждает, что поскольку брак короля был незаконным, то развод не нужен. Объявить брак недействительным может английский суд. Понимаешь, Мег, эти люди, как выражается король, «попали в точку». А про меня Его Величество скажет, что я попал пальцем в небо.

– Отец, ты, как канцлер, должен согласиться с этими людьми?

– Да, потому и надеюсь, что получу отставку. Один очень способный человек, большой друг короля, охотно стал бы на него работать. Это лорд Одли. Король, несомненно, согласится, чтобы я передал большую печать ему.

– Отец, значит, ты будешь дома, с нами… вернешься опять к юридической практике… и мы станем жить, как в Баклерсбери.

– Нет, Мег. Я останусь членом Совета, юрист не может бросить практику на годы, а потом сразу начать ее заново. К тому же, я уже не так молод.

– Знаю, отец. Я наблюдала за тобой с большим беспокойством. Мы, Мерси и я, будем тебя беречь. Прошу, отдай большую печать. И возвращайся к нам как можно скорее.

– Не беспокойся обо мне, милая Мег, потому что слабое здоровье дает мне необходимый предлог оставить должность канцлера, и король его примет.

– Я буду с нетерпением ждать этого дня.

– А бедность, Мег? Будешь с нетерпением ждать и ее? Ведь мы обеднеем.

– Я бы приняла и бедность. Но она не будет нашим уделом. Уилл преуспевает в своей профессии.

– У нас большой дом, большая семья, Мег. Несмотря на то, что у нас одно хозяйство и мужчины добились хорошего положения, мы будем жить бедно.

– Ты будешь дома… в безопасности. Больше я ничего не прошу.

– Поэтому, Мег, я продолжу свое легкое наставление. Не горюй, что здоровье у меня уже не то, благодаря этому я вернусь домой, к вам. И не горюй по дедушке, он умер отцом лорда-канцлера, а проживи дольше, мог бы умереть отцом незначительного человека.

Маргарет взяла отцовскую руку и поцеловала.

– Папа, я помню, что в жизни всегда есть утешения. Не бойся. И очень обрадуюсь, когда ты покинешь двор, это уже давно мое самое заветное желание.

– Милая Мег, у меня нет хорошего здоровья и королевского расположения, зато есть лучшая на свете дочь.

* * *

Маргарет ждала. Она знала, что произойдет это скоро. Король уже объявил себя высшим главой церкви. Отец пропадал при дворе, и Мег слышала, что епископ Фишер слег от беспокойства.

Как-то утром они были в церкви – прекрасным майским утром, когда птицы радостно пели и воздух был напоен запахом цветущего боярышника.

Служба окончилась, и Маргарет внезапно увидела отца. Он стоял у двери отгороженного места в церкви, занимаемого женщинами семейства. Мег все поняла с первого взгляда.

Томас улыбнулся Алисе, в испуге поднявшейся на ноги, изумленной тем, как муж оказался здесь в это время. Поклонился, как обычно его лакей, и сказал:

– Мадам, милорд ушел. Алиса не поняла.

– Что это за шутка?

Томас не ответил, и все они пошли на свежий весенний воздух.

Маргарет подошла к отцу и взяла его под руку.

– Что это за чепуха? – спросила Алиса, едва выйдя из церкви. – Как это понимать «милорд ушел»?

– Так и понимай, Алиса. Милорд канцлер ушел, тебе остался лишь сэр Томас Мор.

– Но я не могу взять в толк.

– Все очень просто. Я вернул большую печать и уже не канцлер.

– Ты… что сделал?

– Ничего другого не оставалось. Королю нужен канцлер, который будет служить лучше, чем я.

– Значит, ты ушел в отставку? Ты действительно оставил свою должность?

У Алисы пропал дар речи. Ей стало невыносимо это солнечное майское утро. Все ее тщеславие улетучилось. Ее лорд поистине ушел.

Глава седьмая

Вечером вокруг Томаса собрались все, кого он называл дорогими детьми. Из Баклерсбери приехали Мерси и Джон Клемент, потому что новость дошла и до них. Айли тоже узнала о случившемся и приехала в Челси, чтобы быть с отчимом в день его отставки.

– Дети мои, – сказал Томас, когда все были на месте, – я должен обратить ваше внимание на одну вещь. Мы выстроили себе прекрасный дом, у нас много слуг, мы никогда не были так богаты, как некоторые знакомые нам герцоги. – Томас улыбнулся Алисе. – Но жили в достатке. Теперь я лишился должности, с ее потерей ушло все, и вы знаете, что, даже занимая эту должность, я не был столь богат, как мой предшественник.

Томас улыбнулся Донси, намекавшему, что он не пользуется всеми выгодами своего положения. Но молодой человек сидел, потупя взор. Его тесть уже не канцлер, надежды выдвинуться почти не сбылись. Он стал членом парламента, представлял вместе с Джайлсом Хероном Тетфорд, расположенный в графстве Норфолк, Джайлс Эллингтон представлял графство Кембридж, а Уильям Ропер – Брембер, расположенный в графстве Суссекс. Достигли они этого благодаря родству с канцлером, но какой мелочью это казалось в сравнении с милостями, сыпавшимися на голову родственникам Булей! Кроме того, думал Донси, понимают ли эти люди, что нельзя человеку просто уйти от высоких милостей к безвестности, что скорее всего он впадет в немилость?

Донси и Алиса были разочарованы больше остальных, однако сильнее разочарования был страх.

Томас продолжал:

– Дорогие мои, мы уже не богаты. Мы совершенно обеднели.

– Ничего, папа, – поспешила сказать Маргарет, – ты будешь с нами, это благо значит для нас больше, чем те, которые ты подразумеваешь.

Айли сказала:

– Папа, Джайлс и я будем заботиться о вас.

– Спасибо, милая дочь. Но можешь ли ты просить мужа взять мою большую семью под свое крылышко? Нет, у нас грядут перемены.

– Мы постоянно слышали, что ты очень умный, – сказала Алиса. – Разве ты не юрист, и разве у юристов нет так называемой практики?

– Да, Алиса, есть. Но юрист, который оставил практику одиннадцать лет назад, не может вернуться к тому, что имел. И если он уже не многообещающий молодой человек, а старик, которому пришлось оставить свою должность, то вряд ли найдет клиентов.

– Какая чушь! – заявила Алиса. – Я постоянно слышала, что ты пользуешься замечательной репутацией. Ты… сэр Томас Мор… недавний лорд-канцлер!

– Не беспокойся, Алиса. Мы справимся с этими трудностями. Я столовался в Оксфорде, в корпорациях Чансери-Инн и Линколнз-Инн, а также при королевском дворе, то есть поднялся с низшей ступени на высшую. Однако сейчас у меня ежегодный доход чуть больше ста фунтов. Поэтому впредь, если мы хотим жить вместе, нам придется собирать все деньги в один кошелек. Думаю, переходить сразу на самый скудный рацион не нужно. Поэтому спустимся не к оксфордскому рациону, не к рациону Чансери-Инн, а начнем с диеты Линколнз-Инн, в течение года мы сможем себе это позволять. Потом спустимся на одну ступеньку к рациону, которым довольствуются многие честные люди. Если нам это окажется не по средствам, опустимся через год к оксфордскому рациону, если не осилим и его, придется просить милостыню.

– Надоели мне твои шутки! – выкрикнула Алиса. – Ты оставил свою должность, и теперь мы не так богаты. Ты это хочешь сказать, мастер Мор?

– Да, Алиса, именно это.

– Тем хуже. Ты глупец, мастер Мор, и тебе очень повезло – ты смог завоевать расположение короля.

– Или очень не повезло.

– Очень повезло, – твердо повторила Алиса. – И Его Величество добрый человек. Разве я не видела его собственными глазами? Возможно, он не примет твою отставку. Я уверена, что ты ему по душе. Он ведь ходил по саду в обнимку с тобой. И… он снова приедет сюда поужинать с нами, я в этом уверена.

Алисе никто не стал возражать. Пусть тешится мечтами, что в этом плохого. Но все понимали, что Томас больше не нужен королю, те, кто хорошо знал королевский нрав, молились, чтобы король не испытывал ничего, кроме безразличия к своему бывшему министру.

Принесли лютни, Сесили играла на клавесине. Все ощущали себя счастливым семейным кругом. Все – даже Алиса и Донси – чувствовали, что были бы довольны, если бы этот круг мог сохраняться до конца их дней.

Однако они сознавали, что это невозможно. Сознавали это даже слуги, потому что новость дошла и до них.

Прежнего достатка уже не будет. Кое-кому придется уходить, и хотя слугам было понятно, что сэр Томас Мор не вышвырнет их на улицу, что он подыщет им новые места – возможно, у богатых людей, с которыми общался в сытые дни, это служило слабым утешением. Никто, пожив в этом доме, не будет полностью счастлив в другом.

* * *

Прошел год.

Прожили они его бедно. Дом в Челси был большим, с множеством едоков. Однако они были счастливы. В больнице продолжали оказывать помощь больным, избытка в доме не было, но живущие в нем неизменно делились с теми, кто нуждался. За столом всегда находилось место для голодного путника, еда, хоть и более скромная, чем раньше, вполне утоляла голод. Алиса стала еще больше гордиться своей стряпней, она открыла новые способы использовать травы, растущие в полях. Они собирали папоротник, палки, бревна и жгли в больших каминах, собирались погреться у одного огня, прежде чем разойтись по холодным спальням.

И все же то был счастливый год. Если бы так могло продолжаться и дальше, они бы не жаловались.

Аббаты и епископы собирали для Томаса крупные суммы денег. Он много написал, говорили они, церковь ему признательна, а деньги они считали лучшим средством выражения признательности. Томас денег, однако, не принимал. «Я сделал это, – говорил он, – не ради наживы».

Алиса ворчала на него за неуместную, по ее мнению, гордость, и они продолжали жить в скудости.

Шут Патенсон со слезами на глазах ушел работать к лорду-мэру Лондона. Томас, зная, что шут он никудышный и его представления об остроумии сводятся к высмеиванию чьих-то физических недостатков, устроил так, чтобы он переходил от одного лорда-мэра к другому и не страдал от перемены в судьбе своих хозяев.

Некоторые члены семейства успокоились, сочтя, что жизнь будет течь все так же тихо и ровно. Они не сознавали, что Томас играл слишком большую роль в делах страны и не мог оставаться от них в стороне.

Дела при дворе менялись так медленно, что люди, далекие от него, почти не замечали этого. Король провозгласил себя главой английской церкви. Брак его с Екатериной был объявлен недействительным. Вынудила к этому короля беременность Анны Болейн. Он решил, что если Анна родит сына, то не внебрачного, и ему уже надоело ждать.

Маргарет понимала, что тени все приближаются.

Однажды к причалу подошла барка, с нее сошел курьер.

Маргарет увидела его, играя на лужайке с детьми, Уиллом и Мери. Сердце у нее екнуло, в висках застучала кровь. Дети с удивлением посмотрели на нее; она взяла их за руки и заставила себя идти спокойно навстречу приближающемуся курьеру.

Одет он был, к ее громадному облегчению, не в королевскую ливрею.

Увидя Маргарет, курьер низко поклонился.

– Мадам, это дом сэра Томаса Мора?

– Да. Зачем он вам нужен?

– У меня письмо. Велено вручить ему лично.

– От кого?

– От милордов епископов Даремского, Батского и Винчестерского.

У Маргарет отлегло от сердца.

– Пойдемте, – сказала она, – я провожу вас к сэру Томасу.

Томас сидел в библиотеке, где проводил теперь почти все время. «Значит, он может быть счастлив, – думала Мег. – Может оставаться вполне довольным такой жизнью. Наша бедность не играет никакой роли. Он может писать, молиться и смеяться с членами семьи. Большего ему и не нужно. Господи, – безмолвно взмолилась она, ведя курьера к отцу, – пусть все остается, как есть… пусть он всегда будет таким, как сейчас».

– Мег! – воскликнул Томас, увидев дочь. Малыши бросились к нему, они любили его, усаживались ему на колени и просили почитать вслух. Он читал по-латыни и по-гречески, и хотя дети ничего не понимали, им нравилось видеть движения его губ и слышать его голос.

Теперь они ухватили его за полы и засмеялись.

– Дедушка… к тебе пришел человек.

– Отец, – сказала Маргарет, – письмо от епископов.

– А, – произнес Томас. – Добро пожаловать, мой друг. У вас письмо для меня. Пусть маленький Уилл отведет нашего друга на кухню и попросит накормить его чем бог послал. Сможешь сделать это, малыш?

– Да, дедушка, – громко ответил Уилл. – Конечно, смогу.

– Тогда отправляйся.

– Возьми с собой Мери, – сказала Маргарет. Дети пошли к выходу с курьером, и как только они скрылись, Маргарет обратилась к отцу:

– Отец, что там?

– Мег, ты дрожишь?

– Отец, ответь. Вскрой письмо. Давай узнаем самое худшее.

– Или самое лучшее. Я заметил, Мег, что в последнее время ты нервничаешь. Что с тобой, дочка? Чего тебе бояться?

– Отец, меня не так легко успокоить, как остальных. Я знаю… как и ты…

Томас обнял ее.

– Мы знаем, Мег, так ведь? И поэтому не будем расстраиваться. Мы все смертны. Я… ты… даже маленькие Уилл и Мери. Смерть может оказаться даже в воздухе, которым мы дышим. Мег, не бойся.

– Отец, прошу, вскрой письмо. Томас вскрыл его и прочел.

– Маргарет, епископы хотят, чтобы я шел с ними от Тауэра на коронацию. Шлют двадцать фунтов, чтобы я купил себе новую мантию.

– Отец, это начало.

Томас попытался утешить ее.

– Кто знает, Мег? Кто может знать? Кто заметит на этой пышной коронации отсутствие бедного, незначительного человека?

Маргарет поняла, что на коронацию он не пойдет. Ей хотелось, чтобы отец принял предложение епископов и склонился перед волей короля, но она знала – он ни за что не свернет с избранного пути.

* * *

Коронация Анны Болейн праздновалась с невиданным блеском.

В саду Моров слышались далекие звуки торжественной музыки, реку избрали фоном для грандиозной церемонии, устроенной королем в честь женщины, которой он терпеливо дожидался и ради которой отторг свою церковь от церкви отцов.

Многие слуги из Челси отправились насладиться праздничной атмосферой, отведать текущего из труб вина, увидеть новую королеву во всей ее красе и великолепии.

Идти в эту толпу Маргарет не захотела.

В тот прекрасный майский день она сидела дома, в саду. Отец ее находился в часовне. Она догадывалась; он просит у Бога сил достойно встретить час испытаний.

Май – замечательный месяц, и Маргарет казалось, что в саду никогда не бывало такого тихого очарования. На клумбах распустились цветы, зацвели деревья, река искрилась под солнцем. Издали доносились звуки веселья. Мег не прислушивалась к ним. Старалась не думать о них, как о реве надвигающейся бури. Поблизости слышалось жужжанье пчел; пахло цветами и свежевскопанной землей – это родные запахи. Сидя под жарким солнцем, Маргарет напоминала себе, что она дома, вдали от этой суматохи, в тишине своего сонного царства.

«Что королю теперь до сэра Томаса Мора? – успокаивала она себя. – Сейчас он незначительный человек. Кто обратит внимание, что его не было на коронации?»

Ей вспомнилась отцовская встреча с епископами после получения их письма.

– Милорды, – сказал он веселым тоном, – в вашем недавнем письме содержались два требования.

Имелись в виду просьбы принять деньги и приглашение.

– Я с большой охотой, – продолжал Томас, – согласился бы на первое, но с еще большей решительностью отвергаю второе.

Епископы возразили, что уклоняться от коронации неблагоразумно. «Что сделано, то сделано», – говорили они. Своим неучастием в церемонии они не смогут расторгнуть брак короля с Анной Болейн и возвести на трон Екатерину.

Тогда Томас рассказал притчу о некоем императоре: тот распорядился, чтобы за некий проступок карали смертью всех, кроме девственниц, потому что к девственности этот монарх относился с величайшим почтением. Вышло так, что первой этот проступок совершила девственница, император не представлял, как свершить над ней кару, поскольку дал клятву не подвергать девственниц смертной казни. Один из придворных поднялся и сказал: «Стоит ли беспокоиться из-за такого пустяка? Девицу надо сперва лишить невинности, а потом казнить».

– Так что, – добавил Томас, – хотя вы до сих пор и хранили чистейшую невинность в истории с этим браком, постарайтесь хранить ее и впредь. Вас уговорят сперва присутствовать на коронации, потом молиться за королеву, наконец, писать книги, оправдывающие произошедшее перед всем миром, и таким образом лишат невинности, а вскоре после этого и предадут казни. А меня, милорды, казнить могут, но, клянусь Богом, невинности никогда не лишат.

Эти слова многие слышали и запомнили. Как отнесется к ним король? Как он поступит?

Эти вопросы задавала себе Маргарет, греясь на солнце.

«Мы можем быть очень счастливы, – думала она. – И отец уже не лорд-канцлер. Он теперь незначительный человек».

Нет, он всегда будет значительным, пока люди прислушиваются к его словам и под их влиянием меняют свои мнения.

С реки доносились звуки веселья. Маргарет тщетно пыталась не слышать их.

* * *

Удивилась ли она, когда начались преследования? Первое произошло в конце года, когда королевский совет опубликовал девять статей, оправдывающих все, что сделал король, дабы развестись с одной королевой и обзавестись другой.

Томаса обвинили в том, что он написал ответ на эти статьи и отправил для публикации за границу. Но Мор не писал ничего подобного. Он все еще являлся членом королевского Совета и поэтому считал, что обсуждать королевские дела может лишь на Совете.

Доказательств вины Томаса не нашли, и дело закрыли. Однако членам его семьи стало ясно, чего следует ждать.

Король гневался на Мора, как и на всех, кто не соглашался с ним или подвергал сомнению правоту его поступков.

Несколько месяцев прошло спокойно, но Маргарет, слыша в доме незнакомые голоса, всякий раз ощущала, как на лбу выступают капельки пота, и прижимала руки к груди в тщетных попытках унять неистовое сердцебиение.

Потом Томаса обвинили уже в получении взяток.

Те, кто добивался расправы над ним, считали это обвинение надежным, поскольку любой человек на его должности получал какие-то подарки, которые при желании можно назвать взяткой. Найти людей, даривших ему что-то в бытность его лордом-канцлером, оказалось нетрудно, но доказать, что то были взятки или что дарители получали какие-то выгоды, не удалось. Наоборот, припомнилось, как зять Томаса, Джайлс Херон, проиграл дело, которое возбудил сам, и даже, что в нелепой тяжбе из-за собачки решение было вынесено не в пользу леди Мор. Нет, осудить Томаса за взяточничество оказалось невозможно.

Короля крайне раздражало его безрассудство. Он прекрасно знал, что люди в его королевстве высокого мнения о сэре Томасе Море и они могут изменить свое мнение о королевских поступках, если столь уважаемого человека, как Томас Мор, привести к покорности.

Монах Пето из гринвичского францисканского монастыря осмелился произнести проповедь против короля, заявив с кафедры, что если король будет вести себя как Ахав,[12] его постигнет та же участь. Генрих страшился пророчеств, если не мог их опровергнуть, а опровержением слов Пето могла служить только смерть короля.

Картезианцы, у которых с Мором была особая связь, выступали с проповедями против королевского брака.

Вслед за Мором против короля осмелился выступить и Фишер, епископ Рочестерский.

– Клянусь телом Христовым, – сказал как-то Генрих, – я искренне убежден – если бы Мор с присущим ему умом заявил, что во всем поддерживает меня, остальные последовали бы за ним.

Но Мор ничего подобного не сделает, он упрямый глупец.

Если бы доказать, что он не прав… если бы только доказать, что он не прав!

Король не желал быть причастным к расправе над Мором. Он хотел повернуться к нему спиной, как до того к кардиналу, хотел отдать Мора его врагам. Однако Мор не Вулси, врагов у него было мало. Люди любили Мора, они не желали ему зла. Одли, Кранмер, даже Кромвель, чувствовали себя неловко, готовя расправу над ним.

Вот почему Мор, обвиненный во взяточничестве, легко опроверг обвинение своими умными речами и доказательствами.

Так случилось даже с делом лживой кентерберийской монахини.

Элизабет Бартон, простая служанка, по слухам чудесно исцеленная от ужасной болезни, приняла постриг в Кентербери. Приходя в транс, она произносила пророчества, и король, когда Томас был канцлером, отправил его обследовать эту женщину. На Мора произвела впечатление ее святость, и они с Фишером склонялись к мнению, что она не лишена пророческого дара. Потом Элизабет Бартон объявила, что если король женится на Анне Болейн, то через полгода лишится короны. Полгода прошло, однако трон по-прежнему принадлежал Генриху.

Элизабет Бартон оказалась обманщицей, изменницей и заслуживала смертной казни.

Король был доволен, потому что те, кто верил злым речам монахини, оказались повинны в недонесении о государственном преступлении.

– А как рочестерский епископ? – спросил король у преданного Кромвеля. – А наш умный Томас Мор?

Но тут Генрих опять потерпел поражение, потому что юриста Томаса не так просто было поймать в ловушку. Он сумел доказать, что будучи членом королевского совета, всегда отказывался слушать пророчества о королевских делах.

То время для семьи Томаса было тревожным. Теперь она вновь вздохнула с облегчением. В деле кентерберийской монахини против него ничего не удалось доказать, и после разбирательства Томас вернулся домой.

Неудивительно, что члены семьи иногда замечали тревогу друг у друга в глазах, что иногда кое-кто из них напряженно прислушивался, и в доме постепенно воцарялось опять это мучительное беспокойство.

* * *

Король пребывал в раздражении.

Брак не оправдал его надежд. У Генриха появился ребенок, но девочка. Маленькую Елизавету он любил, но хотел сына, от Анны он хотел главным образом сыновей.

К тому же в роли жены она была менее привлекательна, чем в роли любовницы.

Генрих ощущал серьезную необходимость оправдать свой поступок. Он хотел, чтобы весь мир – и прежде всего соотечественники – видел в нем добродетельного человека, который отверг стареющую жену и женился на привлекательной не ради плотских радостей, а во благо страны.

Он очень гневался на сэра Томаса Мора. Мор не совершал против короля ничего такого, за что мог быть осужден по закону, но отказывался выразить одобрение деяниям монарха. Когда Генриху представили список причастных к делу кентерберийской монахини, он не позволил вычеркнуть оттуда имя Томаса.

Но пока больше ничего он сделать не мог. Генрих часто расхаживал в окружении близких друзей по своим покоям.

– Это огорчает меня! – восклицал он. – Очень огорчает. Я оказал этому человеку величайшую честь. Кем он был, пока я не возвысил его? Жалким адвокатом. Я сделал его великим. И чем он отплатил мне? Низкой неблагодарностью! Одно его слово, и эти монахи успокоились бы. Даже самого Фишера могли бы убедить слова старого друга. Однако… Томас Мор отказывается признать меня главой Церкви. Клянусь телом Христовым, это измена! Главой Церкви он по-прежнему считает Папу Римского! Разве не изменник Мор после этого? Существовал ли когда-нибудь слуга более неверный своему господину, более подлый? Или подданный, столь же вероломный, как он? Что я дал ему? Богатство. Власть. Свое расположение. И чем он мне платит? Непокорством! Я хочу от него лишь того же, что и от других слуг. Он лишь должен признать меня главой Церкви. Одли… Кромвель… Норфолк, друзья мои… приходилось ли так страдать хоть одному королю?

Он просил их избавить его от этого человека. Маленькие глаза пылали гневом, но губы были поджаты. Томаса Мора чтила вся Европа. Совесть короля не должна быть задета.

«Заставьте этого человека повиноваться, – вот о чем просили окружающих маленькие глаза. – Неважно… неважно, как вы это сделаете».

* * *

Норфолк приплыл на барке в Челси. Маргарет, бывшая, как всегда, начеку, увидела идущего к дому герцога и побежала навстречу.

– Милорд… свежие новости?

– Нет-нет. Никаких новостей. Где ваш отец? Мне нужно немедленно поговорить с ним.

– Я вас провожу.

Томас увидел Норфолка и вышел приветствовать его.

– В последнее время мы редко удостаиваемся этой чести.

– Я должен поговорить с вами наедине, – сказал герцог, и Маргарет оставила их вдвоем.

– Итак, милорд? – спросил Томас.

– Мастер Мор, вы неразумны.

– Вы приехали от двора, чтобы сказать мне это?

– Да, прямо от короля.

– Каким вы его оставили?

– В гневе на вас.

– Сожалею об этом. Весьма.

– Фу-ты, к чему эти слова? При желании вы можете обратить этот гнев в приязнь.

– Каким образом?

– Фу-ты. И еще раз фу-ты. Вы прекрасно это знаете. Вам нужно лишь признать законными наследниками престола детей Анны Болейн и закон о главенстве английского короля над Церковью. Мастер Мор, когда вас пригласят подписать эти документы, вам следует отбросить свое безрассудство и сделать, что от вас требуется.

– С первым я могу согласиться, так как по законам страны король и Совет могут назначать наследника. Даже если это будет означать отстранение законного наследника ради ублюдка, король и Совет по закону вправе поступать так. Но я никогда не признаю короля главой Церкви.

– Я приехал как друг, мастер Мор, – раздраженно сказал Норфолк. – Приехал от двора предупредить вас. Король не потерпит вашего неповиновения. Он старается поймать вас в ловушку.

– Против меня уже выдвигалось несколько обвинений, но я оправдался во всем.

– Клянусь мессой, мастер Мор, бороться с государями опасно. Поэтому советую вам пойти навстречу королю, ибо, клянусь телом Христовым, indignitio principes mort est.[13]

– Да-да, – ответил с улыбкой Томас. – И негодование этого государя обращено против Томаса Мора.

– Я приехал не ради шуток, – раздраженно ответил герцог. – Прошу вас это запомнить, вот и все.

– И все, милорд? В таком случае, благодарю за визит и должен сказать вам вот что: вся разница между вашей светлостью и мной заключается в том, что я умру сегодня, а вы завтра.

Герцог пришел в такое раздражение, что немедленно распрощался и сердито зашагал к барке, не зайдя в дом.

Алиса была в недоумении, она видела приезд Норфолка, поспешила переменить платье и надеть свой лучший чепец; но спустясь, чтобы встретить благородного гостя, увидела лишь, как он поспешно уходит.

Дом погрузился в уныние. Мерси приехала бледной, встревоженной.

– Как дела, Мег? – спросила она.

– Пошли в сад, там можно уединиться. Здесь я не могу говорить с тобой, боюсь, подслушает мать.

В тишине сада Маргарет сказала:

– Отца снова вызвали на комиссию.

– О Господи, в чем обвиняют его теперь?

– Не знаю.

– Его имя все еще стоит в списке виновных по делу Элизабет Бартон?

– В том-то и беда, Мерси. Он разбил их доводы своими, но это ничего не дало. Его по-прежнему обвиняют. Почему? Я знаю… знаешь и ты. Отца твердо решили осудить. Он невиновен… невиновен… но признавать этого они не хотят.

– Маргарет, им не доказать его вины. Он будет неизменно одерживать верх.

– Мерси, ты пытаешься утешить меня и себя. Я часто вспоминаю счастливые дни… мы косили сено, гуляли по саду, сидели вместе… пели, вышивали… читали вслух свои сочинения. Какими далекими кажутся те времена! Мы уже не можем посидеть в покое. Вечно приходится быть настороже. Плывет по реке барка. Причалит ли она к нашей пристани? На дороге слышен стук копыт. Не посланец ли это от короля… от нового советника, Кромвеля?

– Мег, ты терзаешь себя. Но Маргарет продолжала:

– Отец в особенно радостные минуты говорил: «Перед смертью я вспомню эту минуту, вспомню и скажу, что жил не напрасно…»

Недоговорив, она закрыла лицо руками. Мерси не сказала ничего, лишь крепко стиснула руки – она была готова умереть от горя. Подумала: «Мы с Мег отдаем себе отчет в происходящем. Не умеем закрывать глаза на факты, как остальные. Бесс, Сесили, Джек любят его… но по-другому. Любят как отца… а для нас с Маргарет он не только любимый отец, но и святой».

– Я вспомнила, – неожиданно сказала Мег, – как Айли показывала нам моды. Помнишь? Длинные рукава? Их ввела та женщина… королева. Та женщина!.. Мерси, если бы не она, отец сейчас был бы с нами… может, читал бы нам… может, смеялся… вышучивал нас за что-то в своей остроумной манере. А тут, Мерси, он стоит перед комиссией, мы даже не знаем, зачем, в чем его обвиняют, не знаем, когда он вернется домой… и вернется ли.

– Маргарет, на тебя это не похоже. Ты… такая разумная, рассудительная. Самая умная из нас… поддаешься горю, плачешь из-за того, что еще не случилось.

– Мерси, не притворяйся спокойной! У тебя на глазах слезы. Ты испытываешь тот же страх. Сердце у тебя тоже разрывается.

Мерси поглядела на Мег, и слезы медленно заструились по ее щекам.

– И все из-за какой-то женщины, – воскликнула Маргарет в порыве гнева, – из-за женщины с деформированной рукой и бородавкой на шее, которую нужно прикрывать драгоценным камнем… Из-за красивых рукавов… из-за французских манер… нашему отцу приходится…

Они поглядели друг на друга и медленно пошли к дому.

* * *

После комиссии Томас вернулся домой веселым. Когда Маргарет и Мерси прибежали встретить его, они увидели на барке вместе с ним Уилла.

Томас тепло обнял дочерей. Увидел на их щеках следы слез, но не сказал по этому поводу ни слова.

– Отец… ты вернулся! – сказала Маргарет.

– Да, дочка, твой муж и я вернулись вместе.

– И все хорошо?

– Все хорошо, дочка.

– Тебя больше нет в этом парламентском списке? Тебя больше не обвиняют из-за той кентерберийской монахини?

– Меня вызывали не в связи с ней.

– Тогда зачем же?

– Обвиняли, что я убедил короля написать «Суждение о семи таинствах».

– Но, отец, он же сам начал писать, а потом призвал на помощь тебя.

– Милая дочь, это обвинение ничем не отличается от других, так что, прошу тебя, не возмущайся.

– Они хотят устроить тебе ловушку.

– Невиновного человека в ловушку не поймать.

– В чем тебя, собственно, обвиняли?

– Его Величество решил воздать Папе Римскому честь в своей книге и воздал. Теперь он, видимо, хотел бы обвинить меня в ее написании, но она написана хорошо, и ему не хочется отказываться от похвал. А меня обвиняют, что я убедил Генриха к его бесчестью вложить в руку Папы меч для войны с королем.

– О Господи!

– Не пугайся, Мег. Я разрушил их планы. Разве я не предупреждал короля о риске преступить закон о наказании за превышение власти церковными органами? Я напомнил комиссии об этом и о том, что книгу эту писал король, он сам говорил, что я лишь привел написанное в порядок. Вряд ли они могли осудить меня, если Его Величество ясно сказал, что книгу написал он сам, и к тому же получил за нее титул Защитник веры.

– Если он откажется от авторства, то лишится и этого титула, – сказала Мерси.

– Ты права, дочка. Я сказал: «Милорды, эти запугивания могут подействовать на детей, а не на меня».

Уилл, нахмурясь, произнес:

– Отец, а как с парламентским списком? Вычеркнули оттуда ваше имя?

– Право, сын Ропер, новое обвинение заставило меня забыть об этом.

– Забыть? – От волнения Уилл говорил резко. – А это дело касается вас очень близко и причиняет нам всем беспокойство!

Маргарет переводила встревоженный взгляд с отца на мужа. Томас улыбался; Уилл сердился.

– Не понимаю, сэр, – сказал он, – чему вы так веселитесь?

– В таком случае, Уилл, позволь сказать тебе. Пусть заодно узнают и мои милые дочери. Сегодня я зашел так далеко, что откровенно отчитал допрашивающих меня лордов, и теперь мне будет стыдно взять свои слова назад.

Томас поднял голову и уставился вдаль. Он улыбался, но окружающие почувствовали, что страх их усилился.

* * *

Замечательная погода казалась неуместной. Такого прекрасного апреля никто не мог припомнить. Яркое весеннее солнце раздражало Маргарет. Все делали свои дела молча, вымученно улыбаясь. Они знали, что вскоре Томаса вызовут для подписания недавно созданной присяги новому главе церкви. Как избавиться от этой напасти? Он будет поставлен перед необходимостью ставить свою подпись или нет. Первое будет уступкой королю, второе… Они не знали, не смели думать.

Наступила Пасха, и Томас, посмеиваясь над их страхами, решил отправиться с Уиллом в собор Святого Павла послушать проповедь.

В тот прекрасный весенний день они отплыли на барке.

Томас собирался вернуться в конце дня.

– Я буду рядом с Баклерсбери, – сказал он, – и не могу не заглянуть к сыну и дочери Клементам.

Мерси ждала его с тяжелым сердцем. Видя отца, она всякий раз боялась, что это последний.

– Джон, – обратилась она к мужу, – как я смогу весело приветствовать его? Как?

– Постарайся, – ответил Джон. – Кто знает, может, эта буря пройдет мимо.

Обед ждал Томаса на столе, Мерси шла по Поултри встретить его.

Она повстречала его идущим навстречу с Уиллом Ропером под руку, оба были увлечены разговором – несомненно, обсуждали только что прослушанную проповедь.

Подойдя к Мерси, Томас обнял ее, однако увидел то, чего она не могла скрыть, что видел в лицах всех членов семьи.

– Очень рад тебе, дочка. Ну, как ты? Весела и бодра?

– Весела и бодра, – повторила она. – Весела и бодра, папа.

Томас взял под руку и ее, и они пошли в Баклерсбери, он улыбался, ему было радостно идти с сыном и дочерью, они не были ему родными, но знали, что относится он к ним, как к родным.

Друзья и знакомые приветствовали идущего Томаса. Тепло улыбались ему. Они помнили его заместителем шерифа, помнили неподкупным лордом-канцлером. Но Мерси казалось, во взглядах их сквозят страх, жалость, предостережение.

Несчастье уже наверняка близко.

Маргарет, любящая отца, пожалуй, сильнее остальных, хотела бы, чтобы он подписал присягу, хотела бы, чтобы он пошел на что угодно, лишь бы оставался с ней. Мерси это понимала. Но если бы она, Мерси, могла обратиться к нему с подобной просьбой, то попросила бы поставить под этой присягой подпись?

Она не такая, как Маргарет. Для Мег важнее всего ее любовь. В конце концов, он ее отец, и она готова сохранить его любой ценой. Но Мерси ни за что не попросила бы его пойти против своей совести. Пусть поступает по правде – чего бы ни стоило это ему и семье.

Но это не значит, что страдала она меньше.

Вот и Баклерсбери с приятными аптечными запахами. Вот и старый дом.

– Всякий раз, когда вхожу в него, меня охватывает масса воспоминаний, – сказал Томас.

И Мерси поняла, что он рад снова появиться здесь, пробудить радостные воспоминания и лелеять их до тех пор, пока он не лишится возможности навещать этот дом.

– Пошли, папа, вы наверняка голодны. Давайте сразу примемся за еду.

Они сидели за столом, когда явился посыльный.

Мерси поднялась. Она не была чрезмерно встревожена. Она не ожидала, что к отцу явятся прямо сюда. Должно быть, это приглашение от кого-то из знакомых. Нет? Тогда это, вероятно, посыльный от двора. Очевидно, за Джоном, ведь он теперь один из королевских врачей.

Посыльный подошел. В руке он держал свиток.

– Письмо для меня? – спросил Джон.

– Нет, сэр. Мне поручено отвезти его сэру Томасу Мору в Челси, но я сократил себе путь, узнав, что он здесь.

Томас поднялся и взял свиток у посыльного.

– Благодарю. Вы очень разумно поступили, сократив себе путь.

Он дружелюбно поговорил с посыльным, и когда тот ушел, продолжал держать свиток неразвернутым.

– Папа… – испуганно произнесла Мерси.

– Дочка, давай есть замечательный обед, который ты для нас приготовила.

– Но…

– После, – сказал он. – Нечего спешить.

И заговорил о проповеди, которую слушал с Уиллом в соборе Святого Павла; но его никто не слушал; глаза сидящих постоянно обращались к лежащему на столе свитку.

– Отец, – сердито сказал Уилл, – не держи нас в неведении. Что там написано?

– Не догадался, мой сын? Ручаюсь, это требование предстать перед комиссией и подписать присягу новому главе Церкви.

– Загляните в свиток. Убедитесь.

– Уилл, не волнуйся так. Мы знаем, что это должно случиться.

– Отец, – раздраженно сказал Уилл, – ваше спокойствие сводит меня с ума. Прочтите, умоляю вас.

Томас прочел.

– Да, Уилл, – сказал он, – я должен предстать перед комиссией в Ламбете для принятия присяги.

– Я не смогу этого вынести, – сказал Ропер. – И Маргарет не сможет.

– Не теряй надежды, сын. Пусть тебя не гнетет беспокойство. Если оно долго тянется, выносить его легко. Если трудно, оно тянется недолго.

– Папа, когда ты должен быть в Ламбете? – спросила Мерси.

– Завтра, так что сегодня волноваться мне незачем. Сегодня я сам себе хозяин.

– Надо возвращаться в Челси, – сказал Уилл.

– Зачем?

– Все захотят, чтобы вы побыли с домашними как можно дольше. Маргарет…

– Оставь ее в неведении. Пусть проведет этот день спокойно. Чем раньше она узнает об этом вызове, тем раньше начнет расстраиваться подобно тебе.

– Разве знание, что вызов пришел, хуже страха, что он придет, знания, что он должен прийти?

– Да, Уилл, потому что в неопределенности есть надежда. Оставь пока в неведении Маргарет. Ну, давайте есть, а то Мерси обидится. И она, и слуги трудились, стараясь угодить нам обедом.

Есть? Наслаждаться едой? Как это можно? Их мучила почти невыносимая душевная боль. Лишь сэр Томас Мор был весел.

* * *

Ранним вечером они поплыли обратно в Челси.

– Пока никому ни слова, Уилл, – сказал Томас зятю. – Оставь их в покое… Оставь им этот день.

– Отец, – горестно ответил тот, – я не уверен, что сумею скрыть от них свой страх.

– Уилл, ты страдаешь от страха уже много дней. Улыбнись, сын мой. Они не узнают. Им не придет в голову, что вызов мне могут вручить где-то за пределами дома. Давай в этот вечер повеселимся. Будем петь, рассказывать истории, смеяться и радоваться друг другу, Уилл. В последний раз.

Уилл справился со своим мрачным настроением. Он пел так же громко, как остальные, и чувствовал, что тесть благодарен ему.

В ту ночь, лежа рядом с Маргарет, он не спал, и она тоже.

– Уилл, – прошептала она, – это не может продолжаться долго, правда? Нам осталось немного подобных дней.

Уилл ответил:

– Не может.

Он вспомнил просьбу отца и не сказал: «Таких дней больше не будет. Сегодня последний, потому что завтра отец отправляется в Ламбет».

* * *

Наутро семья поднялась, как обычно. Вид у Томаса был умиротворенный, на что Маргарет обратила внимание: казалось, он радуется этому дню. Алиса тоже обратила внимание на его вид и подумала: «Наверно, он поступит, как того хочет король. Видно все-таки образумился».

После завтрака Томас сказал:

– Давайте сходим в церковь.

Они пошли через поле к сельской церкви, как ходили не раз по утрам. А после службы, когда солнце стояло уже высоко, он положил ладонь на руку Уилла и произнес:

– Уилл, нам пора.

Потом подозвал двух слуг и распорядился:

– Приготовьте барку. Сегодня мне нужно плыть в Ламбет.

Все поняли. Этот день наступил.

Маргарет шагнула к нему, но Томас остановил ее взглядом. «Не здесь, Мег, – говорили его глаза. – Не здесь… не при всех».

«Мне нужно плыть в Ламбет». Эти слова не звучали для других так зловеще, как для Маргарет и Уилла.

Он отправляется туда по парламентским делам, решили остальные. К вечеру вернется.

Но Маргарет понимала, зачем он плывет в Ламбет, понимала и как поступит, оказавшись там. В глазах ее читался немой призыв: «Папа, папа, сделай, как они хотят. Не все ли равно, кто глава Церкви, если ты глава своей семьи и продолжаешь жить с ней в любви и согласии?»

Томас поглядел на нее и сказал:

– Не ходи дальше калитки. Мне нужно отплывать срочно. Прощайте все.

Он расцеловал всех, когда настал черед Маргарет, она прильнула к нему.

– Папа…

– Прощай, моя дочь, моя любимая дочь. Я буду с тобой… вскоре…

И пошел по лужайкам, распахнул калитку, пропустив Уилла, быстро закрыл ее и спустился по ступеням к барке.

Томас бросил взгляд на дом, который построил, дом, где познал полное семейное счастье. Поглядел на блестящие в солнечных лучах окна, павлинов на заборе, цветущие плодовые деревья. «Кто будет собирать фрукты в этом году?» – мелькнула у него мысль.

Последний взгляд на все, что составляло его счастье на земле. Потом Томас повернулся к Уиллу и, когда барка стала медленно отходить от пристани, сказал:

– Я благодарю Бога, сын Ропер, что одержал победу.

* * *

Томаса отправили в Тауэр, и веселье покинуло дом в Челси.

Радости в доме не было. Не было ничего, кроме ожидания в страхе, что произойдет дальше.

Маргарет просила разрешения повидаться с отцом, благодаря влиянию доктора Клемента и Джайлса Эллингтона ей наконец предоставили такую возможность.

Накануне ночью Мег совсем не спала, да и много ночей до того провела без сна. Слегка задремывала и просыпалась с мыслями об отце в неуютной камере. Днями ходила по берегу реки, разглядывая мрачную крепость, ставшую его тюрьмой.

А теперь она увидит отца, теперь, когда можно сесть в барку и спуститься по реке к Тауэру, надо приготовить ему слова утешения. Ни в коем случае не просить его поступать против совести.

Маргарет подплыла к пристани, сошла с барки. Уилл помог ей, он настоял, что проводит ее к Тауэру. И будет ждать возвращения. Милый, добрый Уилл, лучший из всех утешителей, любимейший из всех мужей! Она благословляет тот день, когда отец привел его в дом; надо думать о своих благах, а не о несчастьях.

Как ненавистно ей это строение своими мощью и мрачностью! Маргарет подняла взгляд к круглым башням, к узким прорезям, служащим окнами, к темницам с решетками на прорезях. И здесь, в этом строении томится ее отец, ее любимый отец.

Тюремщик повел ее по винтовой лестнице и отпер толстую дверь. Маргарет оказалась в камере с каменными стенами и каменным полом, а потом забыла обо всем, потому что отец с улыбкой шел ей навстречу.

Мег вгляделась в его лицо и обратила внимание, как отец побледнел, как запали глаза. Он изменился. И все же… сохранил способность улыбаться, притворяться веселым, хотя ему наверняка не весело.

– Мег… родная моя Мег!

– Папа! – Она целовала его, стискивала в объятьях. – Папа, ну как ты? Что они с тобой сделали? Ты похудел, борода свалялась, одежда… Ой, папа-папа… Что мне делать? Что делать?

– Будет тебе, – сказал он. – Садись, Мег. Тюремщик мой – человек добрый. У меня есть табуреты… Ко мне многие добры, дочка. Мой добрый друг Бонвизи… он присылает вина и мяса… и мне позволено делить камеру с моим добрым Джоном Бочонком, он заботится обо мне. Как видишь, обходятся со мной неплохо.

Маргарет попыталась улыбнуться.

– Ну, Мег, а как вы? Ты выглядишь недурно. Слегка загорела. Как мои дорогие сыновья и дочери? Поддерживай у них хорошее настроение, Мег. Ты же умеешь.

– Хорошее настроение! – воскликнула она. – Папа, давай не притворяться. Не будем обманываться, говорить: «Это окончится», так как знаем, что окончиться это может только одним способом, и ты отвергаешь этот способ.

– Милая дочь, давай поговорим о чем-то другом.

– Не могу. Что я скажу детям?

– Возможно, тебе придется говорить с ними о смерти. Тогда представь им смерть прекрасной. Освобождением для красоты, для радости, для счастья, каких нет на земле. Скажи, что человек, мнящий себя в этой жизни богатым, спит, и когда смерть разбудит его, он поймет, как беден. Скажи, что те, кто страдает от несправедливости, должны надеяться. Пусть благотворные надежды смягчат твои страдания, Мег. Человек, ставший стяжателем, которого распирает гордыня, надменно относящийся к своим придворным, не всегда будет таким. Когда-нибудь он сравняется с нищими. А что из даров жизни сравнится со смертью? Ты поймешь, что тот, кто в жизни вызывает страх, в смерти не вызовет ничего, кроме смеха. Мег, Мег, воспрянь духом, не горюй, то, что постигнет меня, ждет нас всех. Мой дух готов покинуть свою оболочку. Не все ли равно, кто ее разобьет? Возможно, король. Возможно, королевские министры. Возможно, королева.

– Папа, не говори о королеве. Когда я слышу о ней, мою душу заполняет ненависть. Я вспоминаю, как мы впервые услышали про нее, тогда она казалась просто легкомысленной девицей. Я тогда не понимала, что она нечестивая распутница, будущая убийца святых.

– Оставь, Мег! Не говори о ней плохо. Лучше пожалеть ее, чем осуждать. Откуда мы знаем, к каким страданиям она, бедняжка, может прийти?

– Папа, я не стану ее жалеть. Ни за что. Если бы не она, ты был бы с нами дома в Челси как раньше. Как я могу жалеть ее? Как могу не проклинать?

– Мег, у тебя должна быть жалость. Я слышал, королева весело танцует при дворе; и может, в этих танцах она будет пинать наши головы, как мячи, но, Мег, возможно, вскоре ее бедная голова покатится в том же танце.

– Папа, какое имеет значение… что угодно, если ты вернешься к нам. Не мог бы ты…

– Нет, Мег, я знаю свой долг.

– Но что случится с тобой?

– Увидим.

– Милорд епископ Рочестерский тоже в Тауэре.

– Тюремщик сказал мне. Я знал, что мой близкий друг Фишер не изменит долгу.

– Папа, монахи из Чартерхауза отказываются признавать короля главой Церкви.

– Мои добрые друзья? Именно этого я и ждал от них.

– Папа, а разве справедливо… законно сажать тебя за это в тюрьму? Что ты совершил? Отказался подписать эту присягу и только. Значит, по закону человека можно лишить за это свободы?

– Закон, Мег, это желание короля. Прискорбно, что христианского государя так бесстыдно развращают лестью и бесхребетный совет, готовый потакать его капризам, и слабое духовенство, лишенное твердости неизменно держаться своего вероучения.

– Папа, но неужели это стоит такой жертвы? Не мог бы ты… принять присягу… и навсегда порвать с придворной жизнью? Жить с нами… с семьей… до конца дней. У тебя есть библиотека… дом… все, что ты любишь. Папа, ты уже не молод. Ты должен быть дома, с сыновьями и дочерьми, с женой.

– Уж не явилась ли ты разыгрывать искусительницу? Нет, мистресс Ева, на эту тему мы говорили не раз и не два. Я сказал тебе, что если б мог удовлетворить короля и вместе с тем не оскорбить Бога, то никто не принял бы этой присяги охотнее, чем я.

– О Господи, – воскликнула Маргарет, – тюремщики идут сказать, что мне пора. Папа… когда я еще увижу твое лицо?

– Не падай духом, Мег. Уверен, что скоро.

Обняв его, она увидела на его щеках слезы. И подумала: «Мой приход не ободрил его, а расстроил».

* * *

Алиса получила дозволение навестить Томаса.

Она приехала более грубой, ворчливой, чем обычно, все потому, что была очень несчастна.

Встав в дверях, Алиса зоркими глазами оглядела камеру во всей ее неприглядной мрачности.

– Хорошенькое дело, мастер Мор! – вскликнула она. – Удивляюсь, что тебя все считали очень умным. Валяешь и здесь дурака по своей привычке. Лежишь в этой тесной, грязной тюрьме, кишащей мышами и крысами, а ведь мог жить на воле, пользоваться расположением короля и его советников. Тебе-то и нужно сделать только то, что сделали епископы и умные люди этого королевства. У тебя же в Челси прекрасный дом, там есть библиотека, галерея, сад, словом все, что нужно, ты мог бы жить в окружении жены и детей, веселиться с ними. Не пойму, Господи, чего ради тебе торчать здесь.

– Алиса… Алиса, я очень рад тебя видеть. Рад слышать твое ворчанье. Подойди, женушка. Садись на этот табурет, принесенный добрым тюремщиком. Нам, Джону Бочонку и мне, живется тут неплохо. Мой добрый друг Бонвизи присылает нам вина и мяса больше, чем нужно. Не бойся.

– Значит, тебе нравится здесь больше, чем дома? Да? Ты это хочешь мне сказать?

– Разве этот дом не так близок к небесам, как мой? – спросил Томас.

– Надо же! Что за чушь ты несешь? Я смотрю, все тюрьмы на свете не изменят тебя.

– Алиса, все же ответь. Разве не так?

– Господи Боже, отстанешь ты от меня?

– Ладно, мистресс Алиса, раз я не ошибаюсь, а тебе это понятно, потому и отвечаешь только «Надо же!», – то и отлично. Не вижу особых причин для радости в своем прекрасном доме или в саду. Ведь если бы я пролежал семь лет в могиле, а потом воскрес и явился туда, кто-то непременно выставил бы меня за ворота, сказал, что все это не мое. Зачем же стремиться в дом, раз он так скоро забудет своего хозяина?

– Фу-ты и еще раз фу-ты! Прекрати эту болтовню. Как у тебя с одеждой? Есть что-нибудь в стирку? До чего же здесь грязно! Что ж мастер Бочонок так плохо заботится о тебе? Похоже, мастер Мор, ты дурак… и вокруг тебя дураки.

Томас делал вид, что не замечает слез, блестящих на ее щеках. Алиса продолжала ворчать и упрашивать его на свой лад вернуться домой с той же настойчивостью, что и Маргарет.

* * *

Айли глядела в парк из окон особняка Эллингтонов. Ожидание и напряжение измучили ее. Вот-вот должны были вернуться лорд Одли и ее муж, а она сказала Джайлсу, чтобы по возвращении он дал ей возможность поговорить с канцлером наедине.

– Господи, помоги мне, – молилась она истовее, чем когда бы то ни было. – Помоги мне устроить это.

Айли надеялась, что лорд Одли откликнется на ее просьбу. Только вот достаточно ли у него власти? Он лорд-канцлер, а когда канцлером был ее отец, к нему многие обращались с прошениями.

Теперь она старалась не думать о доме в Челси. И Маргарет, и Мерси писали ей часто. Но вымученная веселость их писем лишь подчеркивала, как там все переменилось. Неужели это ужасное лето никогда не кончится?

Услышав, как трубят охотничьи рога, она поглядела в венецианское зеркало, мужнин подарок, некогда предмет ее гордости. Глаза ее страдальчески блестели, щеки раскраснелись, губы дрожали.

Взяв себя в руки, Айли сбежала вниз навстречу возвращающимся охотникам.

Одли взволнованно говорил об олене, которого убил в парке. Какое это могло иметь значение? Важно сейчас только одно.

Джайлс нежно, с пониманием улыбнулся жене. И направился к конюшням, куда побежали грумы принимать лошадей. Айли пошла бок о бок с лордом Одли, Джайлс позаботился, чтобы им никто не мешал.

– Лорд Одли, надеюсь, вы хорошо поохотились?

– Да, леди Эллингтон. У вашего мужа замечательные охотничьи угодья.

– Приезжайте к нам на охоту почаще.

– Непременно.

Айли взяла лорда-канцлера за руку и улыбнулась ему.

– При желании вы могли бы сделать кое-что для меня.

– Леди Эллингтон, я с удовольствием сделаю все, что в моих силах, дабы угодить вам.

– Вы очень добры, милорд. Я хочу поговорить о своем отце.

Лорд Одли издал быстрый, хрипловатый смешок.

– Леди Эллингтон, он вполне может помочь себе сам.

– Это не так.

– Простите, что возражаю, но это так. Ему нужно лишь подписать присягу новому главе Церкви, и на другой день он будет свободным человеком.

– Но он не может.

– Не может! Не может расписаться! – рассмеялся лорд Одли. Он с гордостью говорил: «Я не ученый!», следовательно, испытывал к ученым легкое презрение. – Но мы много слышали о его высокой образованности!

– Милорд, он считает это делом совести.

– Ну так пусть урезонит свою совесть. Моя дорогая леди, для вашего отца я готов сделать все, что сделал бы для своего… ради вас, но что я могу? Спасение в его руках. Удивляюсь, что он так упорствует в своем тщеславии.

– Не могли бы вы убедить короля, что в случае с моим отцом можно обойтись без присяги?

– Моя дорогая леди, вам известны нравы парламента.

И канцлер стал рассказывать Айли одну из Эзоповых басен.

– Вы, – сказал он, – дочь столь образованного человека, несомненно, уже слышали ее.

В басне шла речь о мудрецах, пытавшихся править множеством дураков. Многие высекли нескольких.

– Леди Эллингтон, были все же они такими уж мудрыми? Сомневаюсь.

Айли глянула в холодное, надменное лицо идущего рядом и ощутила тяжесть на сердце.

Они подошли к дому, и Айли обогнала своего спутника. Джайлс вышел навстречу и, видя ее состояние, занял гостя разговором, чтобы ей ничто не мешало взбежать наверх, в свою спальню.

По щекам у Айли струились слезы, лицо выражало полнейшую безнадежность.

* * *

Месяц тянулся за месяцем, но визитов в Тауэр больше не было. Наступило Рождество; а Томаса заточили в камеру еще весной.

Как это Рождество не походило не предыдущие! Собрались все, но как они могли радоваться без главы семейства?

Жили они ради приходящих писем. Для обмена письмами им разрешили отправлять в Тауэр служанку. Эти путешествия совершала верная Дороти Колли, она была почти членом семьи, и Томас любил ее. Возвращаясь, она передавала все, что он говорил.

– Ему хочется знать, чем вы занимаетесь, как проводите время. Его интересует любая мелочь. Он с радостью их выслушивает. Спрашивал о последних выражениях детей.

Дороти сказала Маргарет с глазу на глаз:

– Когда я уходила, он поцеловал меня. И велел передать вам, что любит меня, как родную. Сказал: «Дороти, вы еще не поженились с Джоном Харрисом? Советую пожениться. Скажите Маргарет, она поможет вам все устроить. Брак – хорошая вещь, если двое живут в любви и согласии, это самая счастливая жизнь».

Маргарет поцеловала служанку. Она знала, что Джон Харрис ее любит, и понимала, что отец хотел сказать: «Будьте счастливы. Перестаньте горевать. Займитесь обычными делами. Если у вас будет свадьба, празднуйте и веселитесь. Отец с вами, что бы вы ни делали».

– Дороти, я должна повидать его в ближайшее время, – сказала Мег. – Так продолжаться не может.

* * *

В заточении Томас сильно изменился, он похудел, здоровье его ухудшилось. У него были книги, они скрашивали ему жизнь в тюрьме. Он писал сочинение, названное «Утешительный диалог», разговор там велся между двумя венграми, пожилым Антонио и его племянником Винсентом. Они обсуждали предстоящее нашествие турок. Эту аллегорию Маргарет легко поняла – свои писания Томас отправлял ей.

«Я не могу прочесть тебе это вслух, – писал он, – но хочу, как всегда, знать твое мнение».

Маргарет догадалась, кто имелся в виду под Великим Турком. Томас писал: «Ни один природный турок не бывает так жесток к христианским народам, как этот отпавший от веры лжехристианин. Маргарет, любимая моя дочь, я заключен в грязной темнице и все же бываю счастлив, когда беру перо, чтобы написать тебе. Мне лучше быть отцом Маргарет, чем правителем империи».

Рич, главный королевский стряпчий, часто навещал Мора. Томас понимал цель этих визитов, раньше его хотели поймать в ловушку, теперь у него пытались вытянуть отрицание главенства короля над Церковью, но Томас был искушен в юридических тонкостях. Он прекрасно знал, что его нельзя осудить только за отказ подписать присягу. Если он не станет высказывать свои взгляды, то должен считаться невиновным. Закона, по которому можно карать за отказ от подписания какой бы то ни было присяги, не существовало.

Рич тщетно пытался его запутать. Кромвель, Норфолк, Одли, весь королевский совет всеми силами старались состряпать дело против Мора, чтобы услужить королю, но Томас был лучшим юристом, чем все они. Никто из них – даже Кранмер – не мог спровоцировать его на высказывание, дающее основание для обвинительного приговора.

Томас знал, что его друг Фишер находится в Тауэре. Епископ был смелым человеком, но не юристом. Томас писал ему записки, Фишер отвечал, их слуги находили способы обмениваться записками, так как тюремщики старались по возможности облегчить заключение столь праведным людям, как Фишер и Мор.

«Будьте осмотрительны, мой друг, – просил Томас епископа. – Остерегайтесь задаваемых вопросов. Смотрите, как бы не сказать ничего противозаконного. Вы не хотите подписывать присягу. Само по себе это не преступление. Но как следует думайте, что говорите. Отвечая на вопросы, ни в коем случае не касайтесь королевских дел».

Епископ был очень болен, заключение сильно отразилось на его здоровье.

Однажды к Фишеру явился Ричард Рич и, приветливо улыбаясь, заверил его, что это не официальный визит, что пришел он не как главный королевский стряпчий, а как друг.

Измученный болезнью епископ, сильно страдающий от духоты, от жары и холода, пригласил королевского стряпчего войти. Тот заговорил о прискорбности этого дела, об огорчении многих, что столь уважаемые люди, как епископ Фишер и сэр Томас Мор вынуждены томиться в заключении по такому поводу.

– Я только вчера разговаривал с королем, – сказал Рич, – он говорил, его очень огорчает мысль о том, что вы в тюрьме. Что очень уважает вас и что его мучает совесть. Он боится, что был неправ в своем поступке. И в самом деле, где сын, которого Бог даровал бы ему, если бы одобрил его новый брак? У него родилась дочка – ребенок, правда, здоровый, но дочь! Король терзается угрызениями совести, и вы могли бы облегчить их, милорд епископ. Он обещал сохранить все в полной тайне, но ему нужно знать ваше мнение. Говорит: все, что вы, праведный служитель церкви, скажете, он тщательно обдумает. Милорд Фишер, если я поклянусь, что все сказанное вами останется между нами двумя и королем, поделитесь вы со мной своими взглядами?

Фишер ответил:

– По Божеским законам король не может быть главой английской церкви.

Рич кивнул и улыбнулся, он был доволен собой. Именно этого ответа главный королевский стряпчий и добивался.

* * *

По той же причине, что эти двое смелых людей, в Тауэре находились и другие.

Картезианцам предложили подписать присягу. Сделать этого им не позволила совесть, и приора лондонского Чартерхауза тут же отправили в Тауэр вместе с приорами линкольнского и ноттингемпширского монастырей. Остальные быстро последовали за ними.

Король гневался все больше и больше, выходя из себя, он обрушивал гнев на Кромвеля.

– Клянусь телом Христовым, – гремел король, – это Мор укрепляет их непокорство. Надо ему растолковать, что происходит с теми, кто не повинуется королю.

– Сир, мы выдвигали против него всевозможные обвинения, но он сведущ в законах и хитер, как лиса.

– Знаю, знаю, – раздраженно говорил король. – Он умен, а я окружен дураками. Знаю, что вы пытались осудить его, и он всякий раз брал над вами верх. Мор изменник. Запомните это. Но я не хочу видеть, как он страдает. Надо, чтобы он бросил свое безрассудство, подписал присягу и перестал сеять зло среди тех, кто восхищается им. Если бы Мор смягчился, эти монахи последовали бы его примеру. Но нет… нет. Окружающие меня дураки никак не могут взять верх над ним. Мастер Мор оборачивает их доводы против них самих и смеется над всеми нами. Надо напомнить ему, какая казнь ждет изменников. Спросить, таков ли закон этой страны. Поинтересоваться, может ли умный юрист спасти человека от казни, если тот повинен в измене.

Кромвель навестил Мора в камере.

– Сэр Томас, – сказал он, – вы огорчаете короля. Он желает вам добра, несмотря на все неприятности, что вы причинили ему. Он хочет быть милостивым. Хочет снова открыть перед вами весь мир.

– Мастер Кромвель, у меня нет желания ездить по всему миру.

– Король смягчился бы к вам, если бы вы не помогали другим противиться ему. Сейчас в Тауэр заключили этих монахов. Его Величество считает, что будь вы ему добрым другом, то убедили бы их оставить свое безрассудство.

– Я верный королевский подданный и никому не делаю зла. Я не проповедую зла, не мыслю зла и всем желаю добра. Если этого недостаточно, чтобы позволить человеку жить и придерживаться своих убеждений, то жизнь мне не нужна. Поэтому мое жалкое тело к услугам короля.

– Повторяю, король желает вам добра. Он готов оказать вам милость. Но этой милости вы не хотите принять.

– Я бы принял другую. Если бы я смог повидаться со своей дочерью Маргарет Ропер, то почти больше ничего не хотел бы от Его Величества.

Кромвель улыбнулся.

– Сделаю все возможное. Не сомневаюсь, что эта просьба вскоре будет удовлетворена.

Так и вышло.

Маргарет приехала в тот майский день, когда четверо монахов подверглись ужасной казни, к которой их приговорили.

Король с Кромвелем устроили так нарочно. Кромвель сказал, что даже самые смелые люди содрогнутся при мысли о смерти, уготованной этим монахам. Это смерть изменников, и ничто не мешает предать епископа и бывшего канцлера той же казни. Лишь король в своем милосердии может заменить этот ужасный приговор отсечением головы.

Пусть мастер Мор поразмыслит над этим, притом в обществе дочери, поскольку она может своими просьбами помочь королевским министрам.

Маргарет находилась с Томасом, когда под стенами тюрьмы велись приготовления к казни. Их шум доносился до отца с дочерью, и они понимали, что он означает. Повозки привезли во двор, под окно, Томас и Маргарет знали, что этих четверых мужественных людей привяжут к ним и отвезут в Тайберн, там подвесят к столбам, потом срежут и заживо выпотрошат.

Чтобы достойно встретить такую смерть, требуется особое мужество, хотя эти люди и были смелыми.

Маргарет стояла перед ним в ужасе.

– Отец, я не могу этого выносить. Неужели не слышишь? Неужели не знаешь, что делают с этими смелыми монахами?

Он ответил:

– Оставь, Мег, неужели тебе не ясно, что эти благословенные святые отцы поедут на казнь весело, словно женихи на свадьбу?

Но она отвернулась от него со слезами, теряя сознание, стала падать на пол; так что утешения потребовались не ему, а ей.

* * *

Мерси сказала мужу:

– Я должна что-то предпринять. Бездеятельность убивает меня. Боль сжимает мне горло, и кажется, оно вот-вот сомкнется. Подумай, Джон. Мы терпим эту муку уже больше года. Ведь самые изощренные пытки – медленные. Знает ли об этом король? Поэтому то дает нам надежду, то почти лишает ее?

– Мерси, сдаваться не в твоем духе… ты всегда такая выдержанная.

– Больше я не могу быть выдержанной. Во сне я вижу его таким, какой он был, когда привел меня к себе в дом… когда я стояла перед ним, а он объяснял мне какой-то мой пустячный промах. Вспоминаю, как он сказал мне, что я его настоящая дочь. Да, я его дочь. Поэтому должна что-то сделать. А ты, Джон, должен оказать мне помощь.

– Мерси, я сделаю для тебя все что угодно. Ты прекрасно это знаешь.

– Джон, четверых монахов самым варварским образом казнили в Тайберне. А других казнят не так мучительно, но ужасно медленным способом. Они в ньюгейтской тюрьме, и я хочу помочь им.

– Ты? Но как?

– Поеду в Ньюгейт и окажу посильную помощь.

– Тебя не пустят.

– Полагаю, королевский врач сможет посодействовать мне?

– Мерси! Если тебя обнаружат… представляешь, что будет?

– Он сказал – я его настоящая дочь. И я хочу доказать это себе.

– Что именно ты хочешь сделать?

– Тебе известен их приговор. Эти образованные монахи привязаны к столбам в камерах. Они не могут шевельнуться, на них надеты железные ошейники и ножные кандалы. Их так оставили умирать. Это кара за неповиновение королю. Им не дают еды, они не могут двинуться с места. Пробыли там они уже день и ночь. Я войду в тюрьму с едой, водой и мылом… чтобы они не умерли от голода в нечистотах.

– Мерси, это невозможно.

– Возможно, Джон. Я обдумала, как стану действовать. Оденусь молочницей, возьму на голову бадью. В ней будет еда и принадлежности для уборки. А разрешат этой молочнице войти в тюрьму по рекомендации королевского врача. Ты можешь сделать это, Джон. Я умру, если останусь здесь и буду думать, думать… Пойми, только так я и могу жить. Мне будет казаться, что я помогаю ему. Я обязана, Джон, а ты обязан мне помочь.

Муж поцеловал ее и согласился.

На другой день Мерси, одетая молочницей, вошла с бадьей на голове в ньюгейтскую тюрьму, и подкупленный тюремщик отвел ее к монахам.

Она накормила монахов тем, что принесла, и вымыла их.

Такой счастливой Мерси не бывала с тех пор, как отец водил ее к Тауэру.

* * *

Король все больше гневался. И все больше привыкал к тому, что вокруг проливалась кровь. Он изменял королеве и нуждался в утешении, так как это старое Чудовище, совесть, постоянно терзало его.

Папа в надежде спасти Фишера завел речь о предоставлении ему кардинальской шапки.

Узнав об этом, король рассмеялся.

– Тогда Фишеру придется носить ее на плечах, – сказал он, – поскольку головы у него не будет.

В июне епископ Фишер после допроса в Тауэре, на котором вероломный Рич раскрыл его тайное признание, был приговорен к смерти.

Но король проявил великодушие. Не пожелал, учитывая возраст и положение епископа, казнить его уготовленной изменникам смертью. И назначил ему отсечение головы.

Затем настал черед Томаса, и первого июля его привели на суд в Вестминстер-холл.

Там Норфолк, отбросивший любезность, – его раздражало упрямство этого некогда симпатичного ему человека, – сказал ему, что если он раскается в своих взглядах, то может получить королевское помилование.

– Милорд, – ответил Томас, – благодарю вас за доброжелательность. Однако я молю Всемогущего Бога, чтобы Он помог мне сохранить прямодушие до последнего часа.

Затем защищался так искусно, что назначенные судьи испугались, как бы он вновь не оправдался. Допускать этого было нельзя. Судьи страшились предстать перед королем, если Томас Мор выйдет из Вестминстер-холла не осужденным за измену. Тогда изобретательный Рич вышел вперед и объявил, что вел тайный разговор с Мором, как и с Фишером.

– Мастер Рич, – воскликнул Томас, – о вашем лжесвидетельстве я скорблю больше, чем о грозящей мне опасности.

Однако судьи, страшившиеся королевского недовольства, обрадовались возможности признать Мора виновным.

Его вывели из Вестминстер-холла, Маргарет, ждавшая вместе с Джеком и Мерси, оцепенела от горя, увидя отца между алебардщиками.

Джек подбежал и встал на колени у отцовских ног. Маргарет бросилась ему в объятья, лишь Мерси осталась стоять на месте, памятуя даже в этот миг, что она всего лишь приемная дочь.

Маргарет не выпускала отца, сэр Уильям Кингстон, констебль Тауэра, стоял рядом, онемев от переполняющих его чувств.

– Успокойся, Маргарет. Успокойся, моя Мег. Не расстраивайся… – прошептал Томас.

Он высвободился из ее объятий, Маргарет чуть отступила назад, постояла, глядя на него, потом снова бросилась к нему и обняла за шею.

Тут сэр Уильям Кингстон мягко положил руку ей на плечо; Джек обнял ее, но она, потеряв сознание, упала на землю, а трагическая процессия двигалась дальше.

* * *

Король смилостивился. Он не желал подвергать бывшего друга той ужасной казни, которая постигла монахов.

– Король в своем милосердии, – объявил Томасу Мору Кромвель, – заменил вынесенный вам приговор отсечением головы.

– Упаси Бог, – ответил Томас с мрачным юмором, – чтобы подобное милосердие выпало па долю моих близких.

Кромвель сказал, что выдвинуты определенные условия. Перед казнью не должно быть долгих речей. И если Томас повинуется желаниям короля, король милостиво дозволит семье похоронить его тело. Поистине Генрих был милостивым монархом.

* * *

Отсечение головы!

В доме окончательно сгустился мрак. Все члены семьи сидели печальным кружком, и никто не говорил о Томасе. Никакие слова не шли на ум.

То, чего они страшились, случилось. Человек, создавший этот дом таким, какой он есть, сделавший их жизнь полной и радостной, утрачен для них.

Больше они никогда его не увидят.

Донси беззвучно плакал – не по несбывшимся честолюбивым надеждам, они теперь казались мелочью. Он не понимал, что произошло с ним в этом доме. У него были честолюбивые мечты, он заключил выгодный брак, который должен был привести к королевскому расположению, и куда же привел? Будучи Донси, он знал больше остальных. Знал, что королевская ненависть к сэру Томасу Мору распространится и на его семью, знал, что у его родственников будут отобраны имущество и земли, что даже их жизнь может оказаться в опасности. Но его это не волновало. Он отдал бы все свое имущество и земли, отбросил бы честолюбивые мечты о будущем, лишь бы распахнулась дверь, и вновь послышался веселый голос сэра Томаса Мора.

Элизабет улыбнулась мужу. Она понимала его, была ему благодарна, и ей казалось, что в ее черной печали есть светлый проблеск.

Сесили и Джайлс Херон, держась за руки, глядели вдаль и думали о прошлом.

Алиса вспоминала свое ворчанье на Томаса и мечтала, как никогда, поворчать на него теперь.

Дороти Колли вложила руку в ладонь Джона Харриса, и все сидели тихо, пока не послышался приближающийся конский топот.

Посыльный привез письмо для Маргарет.

Она с дрожью взяла отцовское послание, так как знала, что завтра он должен умереть и что это – последнее.

Написано письмо было угольком – у Томаса отобрали сначала книги, а затем и письменные принадлежности.

Маргарет заставила себя читать вслух:

«Да благословит тебя Бог, добрая дочь, и твоего мужа, и твоего сынишку, и всех твоих… и всех моих детей, всех моих крестников, и всех наших близких…»

Затем он перечислял всех поименно, и каждый, слыша свое имя, опускал голову, чтобы скрыть слезы.

Но Маргарет продолжала читать твердым голосом.

Томас просил не оплакивать его. Он должен умереть завтра и не хотел бы, чтобы казнь отложили.

«Ибо завтра канун дня Святого Фомы[14] и потому завтра я хочу предстать перед Господом. Канун дня Святого Фомы! Этот день меня вполне устраивает. Дорогая Мег, твое обращение со мной никогда не радовало меня так, как при последнем поцелуе. Мне по душе, когда дочерняя любовь и сострадание не оглядываются на светские приличия. Прощай, мое дитя, молись за меня, а я буду молиться за тебя и за всех своих близких. Молю Господа, чтобы мы все встретились в раю».

Маргарет дочитала, и среди сидящих воцарилось молчание.

* * *

Рано утром в канун дня Святого Фомы молодой придворный, мастер Поуп, явился к Томасу с сообщением, что сегодня ему предстоит умереть.

В глазах молодого человека стояли слезы, он едва мог говорить от рыданий, и Томасу Мору пришлось успокаивать Томаса Поупа.

– Не расстраивайтесь, мастер Поуп, – сказал он, – я от всего сердца благодарю вас за эту добрую весть.

– Король изъявил желание, чтобы вы не говорили долго перед смертью.

– Хорошо, что предупредили, а то я хотел напоследок выговориться. Прошу вас, мастер Поуп, испросите у короля для моей дочери Маргарет разрешения присутствовать на моих похоронах.

– Король согласится, если перед смертью вы будете сдержанны в словах. Тогда присутствовать дозволят и вашей жене, и всем вашим детям.

– Я признателен Его Величеству за то, что он уделяет моим жалким похоронам столько внимания.

Уходя, молодой придворный не мог ничего сказать, слезы душили его.

– Успокойтесь, мастер Поуп, – сказал Томас, – не расстраивайтесь, я убежден, что мы радостно встретимся в раю, станем жить и любить друг друга в вечном блаженстве.

Незадолго до девяти часов Томас Мор в одеянии из грубой шерстяной ткани, свободно облегающем его исхудалое тело, отправился с красным крестом в руках из тюрьмы на Тауэр-хилл.

На казни из всех членов семьи присутствовала только Мерси. Она стояла в окружившей эшафот толпе и глядела на отца, глядела в последний раз. Потом, на похоронах в церкви Святого Петра, к ней присоединились Маргарет и Дороти Колли.

Стояла Мерси далеко, ей не хотелось, чтобы отец видел ее горе. Нужно радоваться, твердила она себе, что его не подвергают смертной казни, как несчастных монахов в Тайберне. А их закованные в цепи братья гниют в Нью-гейте.

Тюремщик, страшась разоблачения, больше не допускал к ним Мерси, все ее попытки проникнуть к ним не увенчались успехом, и они медленно умирали.

Какой жестокий мир, думала она, окружает, словно бурное море, островок покоя и счастья в Челси. На этом островке они чувствовали себя в безопасности, но теперь беспощадные воды залили его, уничтожили покой и красоту, оставя лишь воспоминания тем, кто жил там и любил эту жизнь.

Томас стал подниматься по лестнице, ведущей на эшафот. Она была сколочена наскоро и слегка пошатывалась.

Улыбнувшись, он сказал одному из помощников шерифа:

– Прошу вас, позаботьтесь, чтобы я благополучно поднялся. А при спуске обойдусь без вашей помощи.

Палач ждал Томаса. Глянув ему в лицо, этот ожесточившийся человек увидел его приветливость, снискавшую симпатии столь многих, торопливо отвернулся и пробормотал:

– Господи, прости меня… Томас похлопал его по руке.

– Соберитесь с духом, друг мой. Не пугайтесь своей обязанности… такова уж она. И ради уважения к себе постарайтесь не рубить вкось. – Потом опустился на колени и стал молиться: – Смилуйся надо мной, Господи, в твоей несказанной доброте…

Когда он поднялся, палач подошел, чтобы завязать ему глаза.

– Я сам, – сказал Томас.

Но сперва он обратился к людям, ждущим его последних слов. Он был очень краток, помня, что недовольство короля может пасть на его родных:

– Друзья мои, молитесь за меня в этом мире, а я стану молиться за вас в ином. Молитесь и за короля, чтобы Бог послал ему хороших советников. Я умираю королевским слугой, но прежде всего Божьим.

Потом он завязал себе глаза, положил голову на плаху и сдвинул бороду вбок со словами:

– Она неповинна в измене. Так пусть избежит топора. Когда топор опустился, на Тауэр-хилле воцарилось глубокое молчание.

Губы Томаса слегка шевельнулись. «Верный королевский слуга… но прежде всего Божий».

* * *

Королю доложили о смерти сэра Томаса Мора.

– Да сгинут все изменники! – воскликнул он. Но в маленьких глазах его таился испуг. Люди на улицах роптали. На большее они не осмеливались. Они видели ужасную смерть картезианцев, а теперь голову Томаса Мора водрузили на шест на лондонском мосту рядом с головой праведного Фишера, епископа Рочестерского.

– Норфолк, скажите, что вы думаете… без утайки. Норфолк был смелым человеком. Он ответил:

– Что это прискорбно, Ваше Величество. Очень талантливый человек оказался таким упрямым… таким заблуждающимся.

– Вы, кажется, жалеете о его смерти.

– Ваше Величество, он был очень привлекательным человеком. Его любили многие, сир.

Его любили многие!

Король сузил глаза. Люди не забудут, что этого человека приговорили к смерти, потому что он повиновался своей совести, а не королю. Верный королевский слуга, но прежде всего Божий.

Король проклял всех мучеников.

Этот человек не должен жить в народной памяти. В нем должны видеть изменника, человека, заслужившего смерть, изменника, чья голова по справедливости глядит с лондонского моста на воды Темзы.

Но Генрих понимал, что люди, проходя мимо, станут смотреть на голову этого человека, бормотать молитвы и просить у него благословения. Очень многим памятны его любезность, благочестие и добродетель.

При жизни он был Томасом Мором, хорошим, добрым человеком, после смерти он станет святым Томасом Мором.

Этого не должно быть.

Разве Мор не утверждал, что распространение враждебных ересей должно пресекаться любой ценой? Пока он был канцлером, нескольких еретиков сожгли. Надо было тогда распустить слух, что этот замечательный, добрый человек готов причинять страдания тем, кто не разделяет его взглядов. Смог бы он тогда пожаловаться на то, как обошелся с ним король?

Некоторые сказали бы: «Приговоры еретикам выносит не канцлер. Это дело духовенства». Но кто стал бы особо в это вникать? Тюдоры и их друзья скрыли множество исторических фактов, они при желании без труда замалчивали их или придавали им желательную окраску.

Королю вспомнилось дело еретика, высеченного по распоряжению Томаса Мора. Тогда это преступление позабавило Генриха, тот человек в церкви подкрадывался к стоящим на коленях женщинам, задирал у них подолы и набрасывал на голову. Порка – справедливое наказание за такой поступок, но этот охальник был еще и еретиком. Легкая обработка слухов о подобных делах – и вот вам Томас Мор, истязатель еретиков.

Король не сомневался, что его добрые друзья без труда обеспечили бы необходимые свидетельства.

«Нам, – думал Генрих, – не нужны в королевстве мученики. Это неудобные люди, мне они не по душе».

Король должен быть всегда прав, и Генрих нервничал, поняв, что и ему нелегко забыть этого человека. Норфолк сказал правду: Мор был привлекательным.

«Он мне нравился, – думал Генрих. – Я с удовольствием возвышал его».

Ему вспомнились их приятные разговоры, когда писалась та книга, вечера на балконе, где рядом с ним стояла прежняя королева, а Томас Мор показывал им в небе звезды; вспомнилась приятная семья в Челси, прогулка по благоухающему саду, когда он обнимал за шею своего канцлера.

– Я любил этого человека, – пробормотал Генрих. – Я… и многие другие. Я не желал его смерти. Бог свидетель, я любил его.

Вошла королева.

Генрих был недоволен ею. Она не дала ему всего, чего он хотел. Она заполнила его сердце ревностью, а разум – опасениями.

Среди ее фрейлин он заметил одну спокойную, белолицую. Зовут ее Джейн Сеймур. Эта молодая женщина, несмотря на свою скромность, дала понять, что ей приятно внимание короля.

При взгляде на королеву король внезапно вышел из себя, к тому ж его переполнял страх, так как убийство этого замечательного, добродетельного человека тяжким бременем лежало на его совести.

– Это твоя вина! – крикнул он королеве. – Твоя. Ты потребовала у меня смерти хорошего человека, и, да простит тебя Бог, я исполнил твое желание.

Глава восьмая

Речную тишину нарушал только плеск весел.

Звезды в июльском небе сверкали словно драгоценные камни на королевском камзоле, и над рекой четко виднелись очертания изгородей.

Показался мост с его страшными реликвиями. Лодка остановилась, а когда Маргарет вышла, Уилл пошел за ней. Обнял ее.

– Мег… Мег… ты по-прежнему настаиваешь? Она кивнула.

– Дорогая моя, это опасно. Не знаю, какое последует наказание, если…

– Я тоже не знаю, – ответила она, – и меня это не волнует.

Они отошли от кромки воды и поднялись на мост.

– Мег… вернись в лодку. Я сам.

– Нет. Это моя обязанность и только моя. Маргарет стояла, крепко сжимая руками шест, и теплый ночной воздух ласкал ей лицо.

– Мег, ты мучаешь себя.

– Нет, – ответила она. – Теперь за дело, Уилл. За дело.

Они вдвоем пригнули шест и сняли надетый на него предмет.

Маргарет бережно завернула его в шаль. Уилл обнял ее и повел обратно к лодке.

Ропер с нежностью глядел на жену и клялся лелеять ее до конца дней. И он, и их дети окружат ее такой любовью, что сам Томас, глядя с Небес, улыбнется и благословит их.

Маргарет глядела прямо перед собой, держа обеими руками шаль со страшной и драгоценной ношей.

Лондонский мост остался позади, они быстро плыли вверх по реке к Челси.

notes

Примечания

1

Ричарда III.

2

Лукиан (120–190 гг.) – греческий писатель-сатирик.

3

Mercy – милосердие (англ.).

4

Пеан – победная или хвалебная песнь (древнегреч.).

5

Поссет – горячий напиток из молока, сахара и пряностей, створоженный вином.

6

Шериф – в Англии главный представитель правительства в графстве или крупном городе.

7

Олдермен – старейшина (англ.).

8

Джон Скелтон (1460–1529) – английский поэт-сатирик, воспитатель Генриха VIII.

9

Духовный сан ниже епископа.

10

Свой дом всегда самый лучший! (лат.).

11

Ненаследуемое дворянское звание с титулом «сэр».

12

Восьмой царь Израиля, нечестивец, развратник и корыстолюбец. Был убит стрелой.

13

Негодование государей грозит смертью (лат.).

14

Английское имя «Томас» соответствует библейскому «Фома».

Table of Contents

Виктория Холт Храм любви при дворе короля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14