Annotation

В первый том Собрания сочинений Димитра Димова – выдающегося болгарского писателя, лауреата Димитровской премии – включены два романа. В одном из них – романе «Поручик Бенц», действие которого развертывается в конце первой мировой войны, разоблачается политика монархистской Болгарии, показано катастрофическое положение страны.

- Димитр Димов

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

Димитр Димов

Поручик Бенц

– Infâme а qui je suis lié

Comme le forзat а la chaоne.

Comme au jeu le joueur têtu,

Comme а la bouteille l'ivrogne,

Comme aux vermines la charogne,

– Maudite, maudite sois-tu![1]

Baudelaire

I

– Господин поручик, машина подана! – Смуглый болгарский санитар с черной как смоль шевелюрой кивнул, показывая на окно.

В широкой парковой аллее, которая вела от улицы к зданию госпиталя, стоял автомобиль немецкого интендантства. Машина находилась в полном распоряжении доктора Бенца, что было одной из его служебных привилегий как немецкого офицера и специалиста. Болгарские врачи обходились простой пролеткой.

Доктор Бенц снял халат и по мрачным длинным коридорам направился к выходу. Он шел неторопливой походкой, присущей человеку атлетического сложения, обладающего крепкими нервами. Стройное мускулистое тело, золотистые волосы и голубые глаза убедительно свидетельствовали о его арийском происхождении. Он. выглядел зрелым мужчиной, а на самом деле был еще молод и, хотя работал ничуть не больше рядовых болгарских врачей, прослыл энергичным и неутомимым. Серо-зеленая форма оттеняла здоровый румянец его загоревшего на южном солнце бодрого лица. Оно отличалось своеобразной красотой, крупные, смелые черты его были будто высечены несколькими ударами резца – без плавных переходов. Твердость, упорство и непреклонность выражения смягчались мечтательным, добрым взглядом голубых глаз. Широкие плечи, уверенная посадка головы усиливали впечатление недюжинной физической силы и выносливости.

Мимоходом он смутил двух дежурных сестер милосердия, которые увлеклись бесконечными и, судя по всему, увлекательными пересудами. Однако Бенц прошел мимо, не сделав им замечания, чтобы лишний раз не смешить их. Он еще очень плохо говорил по-болгарски.

По аллее разгуливали раненые в мятых халатах, исхудалые, осунувшиеся и подавленные. Они тихо переговаривались между собой, смех и восклицания то и дело вспыхивали среди общего уныния и бесследно замирали. Было что-то жалкое и бессмысленное в их вымученных шутках, движениях, голосах, словно все эти люди после пережитых ужасов отупели и впали в детство.

Шофер завел мотор и без надобности оглушительно просигналил, вызвав болезненные гримасы на лицах раненых. Расплывшийся, толстый коротышка померанец с жирным лицом и маленькими, близко сидящими глазками, он был полной противоположностью Бенцу и мог служить живым доказательством гениальной способности германской расы ставить каждого из своих индивидов на то место в огромной военной машине, которое соответствовало их способностям. С первого взгляда было ясно, что этому толстяку уготовано место только тылового шофера.

Машина выкатилась на улицу и помчалась к центру города, оставляя за собой клубы белесой известковой пыли.

Был час вечерней передышки, когда новобранцы возвращаются с учений, полковники и генералы покидают штабные канцелярии, сестры милосердия – госпитали, а почтальоны расходятся по всему городу, разнося письма с фронта, которые будут распечатывать дрожащими пальцами, читать затаив дыхание, целовать или обливать слезами, потому что в них писали о любви, измене или смерти. У дверей домов на нетесаных камнях и низеньких табуретках сидели одетые в черное старухи; они курили самокрутки и покрикивали на грязных, загорелых до черноты ребятишек, копошившихся в уличной пыли. По тротуарам прохаживались девчонки-подростки, которые за военные годы стали не по возрасту самостоятельными. Большинство из них работали на табачных складах, жили впроголодь, хотя еще не скатились на дно. На их лицах блуждала заученная полустыдливая улыбка, они неумело притворялись, будто идут по своим делам и не обращают внимания на заигрывания. Но ухажеров они не отгоняли, нередко соблазняясь солдатской пайкой хлеба. Маленькие оборвыши, озлобленные и крикливые, шли с жестянками в руках к казарме, надеясь получить остатки солдатской трапезы, и с остервенением переругивались меж собой. Их визгливые вопли резали слух.

Солнце скрывалось за горизонтом, огромное, мрачно багровое, словно утопая в крови убитых за день.

Бенц закурил сигарету и жадно затянулся.

Вечерняя прохлада освежала лицо, разгоняла усталость, будила желание развлечься. Бенц находился в состоянии полного душевного покоя, когда все чувства проявляются во всей их полноте. Наверное, поэтому он ощутил необъяснимую грусть, когда подумал о предстоящем вечере, который ничем не будет отличаться от предыдущих. Перед ним возникла знакомая картина: столик, приготовленный для игры в покер, бутылки вермута и грубоватые лица нескольких болгарских офицеров. Было что-то неистребимо печальное в этих суровых и одиноких товарищах Бенца.

Машина, переваливаясь с боку на бок, медленно пробиралась по ухабистой улице, обсаженной с обеих сторон акациями, с которых при каждом дуновении ветерка осыпались желтые листья. Багровая дымка на западе стала нежно-фиолетовой, сквозь нее прорисовывались очертания далеких гор.

Незаметно облик улиц изменился. Исчезло убожество бедняцких окраин, появились признаки иной жизни. На тротуарах попадались фигуры офицеров в белых фуражках и голубых пелеринах. Хорошо одетые молодые женщины торопились домой с заседания какого-нибудь благотворительного комитета, не желая смешиваться с толпой новобранцев и работниц. С нарочитым жеманством они семенили изящной, легкой походкой, оставляя за собой аромат венских духов. Многие из них оглядывались на Бенца и улыбались, и тогда в его памяти оживали эпизоды мимолетного флирта. Но это уже не волновало Бенца. Любовь никогда не доводила его до ослепления, он не ревновал, не презирал женщин и не испытывал даже сочувствия к покинутым. Женщины скользили по поверхности его жизни, не оставляя ни восторгов, ни печали.

Когда автомобиль подъехал к немецкому интендантству, Бенц отпустил шофера и сел за руль. Рванувшись с места, он свернул на улицу, ведущую к софийскому шоссе. Дорога была безлюдной и унылой. Но вскоре из-за поворота показалась колонна солдат. Вероятно, из-за ремонта обрушившегося моста им пришлось сойти с поезда и идти в город пешком. Конец колонны терялся в туче пыли. Солдаты шли молча, поникшие от усталости, исхудалые, озлобленные лишениями, но все еще стянутые цепями уже пошатнувшейся дисциплины. Обтрепанная, вылинявшая одежда, измятые фуражки, дырявые сапоги, запыленные и хмурые лица, враждебно глядевшие на вылизанную машину и свежее, холеное лицо сидевшего за рулем, – все это промелькнуло перед Бенцем, пока колонна шла мимо. И хотя то были болгары, нечто вроде стыда шевельнулось у него в груди; он подумал о своем новом мундире, перетянутом блестящими ремнями, о легкой жизни в тылу и развлечениях. У него отлегло от сердца, когда он перестал ощущать на себе взгляды солдат.

Каждый вечер Бенц совершал по шоссе автомобильные прогулки, выжимая из машины максимальную скорость. В быстрой езде было что-то напоминавшее жгучий вкус выпитого залпом спиртного. Притормозив на извилистом участке пути, он помчался к небольшому возвышению на горизонте, откуда шоссе по прямой спускалось вниз. Прежде чем насладиться бешеной ездой, он, остановив машину, оглядел дорогу. Ни точки не виднелось на светлой ленте шоссе. Бенца охватило тщеславное сознание власти над бездушной мощью мотора, который с безумной скоростью домчит его до кромки горизонта и доставит обратно. Минуту спустя яростный свист ветра в ушах слился с ревом мотора.

Состояние грустного покоя настолько зачаровало Бенца. что он не заметил, как оказался перед средневековым турецким мостом из розового гранита. Под мостом с величественной медлительностью катила свои воды широкая и мутная река, окаймленная ракитами, за которыми простирались рисовые поля. По другую сторону моста, среди деревьев, приютился постоялый дворик, маленький и убогий, но сохранивший в своем уединении наивную прелесть хижины из сказки. Немая тишина царила над равниной, обрамленной горами, очертания которых растворялись в голубоватом пепле наступающих сумерек. Набегал ветерок, теплый и влажный, как женский поцелуй, и замирал в первых шорохах приближающейся ночи. Покойно и грустно было вокруг.

Бенц очень удивился, обнаружив перед постоялым двором роскошный лимузин, и остановился рядом. Это был частный, а возможно, реквизированный автомобиль, который сразу же заинтересовал его. Конечно, у лимузина не было аэродинамических форм наших дней, не было ни электрических фар, ни гидравлических тормозов, но для своего времени он представлял последнее слово техники, и Бенц разглядывал автомобиль с ненасытным любопытством дилетанта. Пассажиров не было видно, они, очевидно, зашли в корчму. Бенц сразу разгадал причину их вынужденной остановки: шофер заклеивал камеру. Никудышные камеры из эрзацев каучука, выпускаемые немцами во время войны, лопались на каждом километре.

Бенц выключил мотор, но не успел выйти из машины, как на пороге дома показалась девушка, а следом за ней – два офицера. Один из них болгарин – смуглый, элегантный, в темно-синей гвардейской форме; другой – белобрысый немец, широколицый и курносый, важно выступавший в своем гусарском мундире. Бенц вспомнил, что виделся с гусаром раньше, когда тот месяца два назад приезжал в город как представитель германского командования в составе голландской миссии Красного Креста, доставившей подарки раненым. Поручик Андерсон! В городе, кроме Бенца, не было немецких офицеров, среди болгар он чувствовал себя одиноким и поэтому искренне обрадовался Андерсону. Он подошел к немцу и протянул ему руку. Андерсон пожал ее со сдержанной вежливостью, по Бенц не заметил его равнодушия, потому что все его внимание было поглощено девушкой.

За несколько секунд Бенц успел разглядеть ее, и ему сразу же бросилось в глаза ее поразительное сходство с болгарским офицером. Очевидно, они были брат и сестра. Второе, что привлекло его, – совершенная гармония ее облика. Только потом он увидел, насколько она красива и элегантна. На ней был серебристо-серый костюм английского покроя, шляпка того же цвета и темные кожаные перчатки. Цвет лица был чуть светлее, чем у брата, и в легких сумерках она показалась Бенцу необычайно красивой.

Андерсон представил Бенца своим друзьям – фрейлейн Петрашевой и ротмистру Петрашеву. Бенц, сохраняя серьезное выражение лица, слегка поклонился, фрейлейн Петрашева с холодной вежливостью протянула ему руку. Очевидно, она была не из тех болгарок, которые мгновенно воодушевляются при виде немецкого офицера. Даже в ее жесте проглядывала надменность, возможно, девушка пыталась скрыть настороженность при встрече с незнакомым мужчиной. Так или иначе – была ли она простодушна или надменна, – маленькую руку она протянула с прямотой воспитанного подростка, без жеманства, которое так вредит многим женщинам.

Покончив с церемонией знакомства, ротмистр, пробормотав извинение, пошел к шоферу. Андерсон с учтивой улыбкой произнес несколько лестных для Бенца слов об отличном впечатлении, которое тот произвел на двух голландских полковников, то есть не поскупился на принятые в подобных обстоятельствах банальности. Извинившись, но не так небрежно, как его спутник, он тоже отошел к машине. Бенц остался наедине с девушкой, неприятно задетый безразличием ее спутников. Она заговорила по-немецки, почти без акцента, и рассказала, что шины лопаются уже четвертый раз и что из-за частых остановок они потеряли много времени. Это весьма неприятно, ибо им надо не позже, чем через час, быть в X. Как он полагает, доберутся ли они 8а час до X? Нет? Какая досада!

– Завидую вам! – сказала она, глядя на неказистый, но добротный штабной автомобиль.

Бенц пояснил, что эта машина – гордость немецкого интендантства в X., а так как немцы прибрали к рукам румынскую нефть, то скупиться на бензин им не приходится. Немного погодя Бенц уже расписывал прелести прогулок на автомобиле, и в таких цветистых выражениях, которые раньше никогда не приходили ему в голову. Рассказывая о своих прогулках, он описал несколько забавных случаев, которые рассмешили фрейлейн Петрашеву. Но в ее смехе не хватало жизнерадостности, он внезапно обрывался, оставляя за собой грустную паузу, и вместе с ним замирало очаровательное движение ее губ. Все же смеяться она умела, у нее смеялись и лицо, и глаза, даже движения становились смешливыми, словно ей хотелось досыта насладиться смехом. Спохватившись, что болтовня его в конце концов надоест фрейлейн Петрашевой, Бенц умолк. Она тоже сразу стала серьезной, и очередная пауза слилась с глубокой тишиной равнины.

Бенц пошел к своей машине. Когда он вернулся, чтобы попрощаться с фрейлейн Петрашевой, она о чем-то советовалась со своими спутниками. То ли они сообща пришли к единой мысли, то ли это была идея только Андерсона, но он тотчас же обратился к Бенцу с просьбой, которая позволяла тому закрепить знакомство с фрейлейн Петрашевой. Кому-нибудь из компании надо было во что бы то ни стало добраться в X. до прихода поезда с юга, и Бенц весьма обязал бы их всех, если бы подвез поручика Андерсона до города.

– Это единственная возможность избавить одного нашего друга от напрасной поездки в Софию, – объяснил Андерсон.

Фрейлейн Петрашева подтвердила эти слова, улыбнувшись глазами.

– Этот человек болен малярией, – добавил ротмистр. – Кроме того, знаете ли, он немец.

Петрашев говорил по-немецки очень плохо – не то, что его сестра. Он путал даже падежи. Но тон его стал светски утонченным. Бенц усмехнулся про себя, отметив эту расчетливую любезность, которая, однако, не выглядела вульгарно. Ротмистр выражал готовность принять услугу, даже не делая вида, что будет чувствовать себя чем-то обязанным.

Прежде чем сесть в машину, Андерсон отвел фрейлейн Петрашеву в сторону, и они заговорили по-французски. Разговор был минутным, но привел Бенца в изумление: фрейлейн Петрашева говорила по-французски в совершенстве! Казалось бы, ничего особенного, но в тот вечер Бенц был в таком настроении, что все вокруг представлялось ему необыкновенным. Он не удержался, чтобы не воскликнуть с восхищением, обращаясь к ротмистру Петрашеву:

– Ваша сестра отлично говорит по-французски!.. Я провел два года в оккупированных областях Франции и могу сказать, что…

– Наша мать была француженка! – поспешно объяснил ротмистр и нахмурился, словно сожалея о своей неуместной откровенности.

– Вот как?… – пробормотал растерянно Бенц.

Темные глаза ротмистра испытующе впились в лицо Бенца, но, не найдя в его выражении даже намека на расовую ненависть, потеплели и сверкнули золотистым огоньком.

– Но я чувствую себя болгарином, – спокойно добавил он. – И моя сестра – тоже.

Фрейлейн Петрашева, закончив разговор с Андерсоном, прикоснулась пальцами к рукаву его мундира, словно пытаясь еще задержать его, но увидела, что Бенц уже сидит за рулем, вопросительно поглядывая на них, и рука ее бессильно опустилась.

Андерсон уселся на переднее сиденье рядом с Бенцем.

Ротмистр Петрашев и его сестра скрылись в вечерней мгле. Они стояли рядом, одинокие, отрешенные от мира…

– Скажите, пожалуйста, – спросил Бенц, когда машина помчалась по шоссе, – что это за люди?

Лицо Андерсона расплылось в широкой улыбке, он подвинулся поближе к Бенцу. Ему хотелось поговорить.

– Очень симпатичные! – сказал он. – Вам, возможно, будет интересно узнать, что они не чистокровные болгары…

– Я уже знаю, – сказал Бенц.

– А!.. – воскликнул Андерсон. – Вам сказал брат?

Он был явно доволен.

Совсем стемнело, и теперь только лучи фар освещали дорогу. Рассчитав, что он вовремя доставит Андерсона в X., Бенц сбавил скорость.

– Они лишь наполовину болгары. В них французская кровь. Отец когда-то был на дипломатической службе в Константинополе. Как будто по военной линии. Там он женился на дочери французского концессионера. Это было еще во времена Абдула Гамида.[2]

Андерсон умолк.

– Приятные люди, – сдержанно заметил Бенц.

– Весьма! – с готовностью подтвердил Андерсон. – Особенно сестра, которая всегда окружена обожателями… Я хотел сказать, что так было до недавних пор…

Он вдруг рассмеялся.

– Надеюсь, меня вы не включите в их число. А я – вас. Но вы успеете получше познакомиться с ней в X.

Бенц с удивлением глянул на поручика. Под отраженным от шоссе светом фар бархатно-зеленые глаза Андерсона улыбались с лукавым добродушием.

– О, они непременно пригласят вас, будьте уверены! У них свой дом в X., и они останутся там недели на две. Сестра во всяком случае – даже если брату из-за визита кайзера придется вернуться в Софию раньше. Я повторяю: вы убедитесь, что они чрезвычайно симпатичны. Что касается сестры, у нее уже сложилось прекрасное мнение о вас. Она только что призналась мне.

– Благодарю, – сказал Бенц. – Не могу удержаться, чтобы не заметить: она необыкновенно красивая женщина.

Андерсон помолчал, словно обдумывая его слова. Не найдя в них никакого скрытого смысла, он произнес ровным голосом:

– Красивых женщин немало. Подлинное очарование исходит от внутреннего огня. Я заурядный человек в мундире и повидал не так уж много, но для меня фрейлейн Петрашева – самая обаятельная женщина на свете.

И Андерсон снова умолк.

Остальную дорогу он говорил мало, прерывая речь долгими паузами, во время которых Бенц ощущал на себе его пристальный взгляд. Автомобиль с глухим гулом скользил по светлой ленте шоссе. Они миновали рисовые поля и неслись по отлого поднимающейся равнине, меж рядов молчаливых пирамидальных тополей. В воздухе разливался запах сена, в кустах звенели цикады, все вокруг окутывал сладостный, грустный покой.

– Да, – продолжал Андерсон прежним спокойным тоном, только чуть тише, – она на редкость интеллигентная женщина и в то же время крайне экспансивна. Вначале она поражает именно этим, а затем раскрывается все ее обаяние. Я испытал это, когда увидел ее впервые. Она была совсем юной, еще не появлялась в обществе, по в ее глазах читалась зрелость, а суждения просто озадачивали…

Андерсон выдержал очередную паузу, во время которой Бенц подумал, не влюблен ли его собеседник во фрейлейн Петрашеву, но, поразмыслив, решил, что нет. Во всяком случае, в речах Андерсона не ощущалось ничего похожего на вульгарную откровенность бесхитростного влюбленного. Правда, Бенца настораживала какая-то преднамеренность, звучавшая в голосе Андерсона.

Вдруг Андерсон подвинулся еще ближе и проговорил почти на ухо Бенцу:

– Она раскроется перед вами за несколько дней или даже часов, пленяя вас своей непосредственностью. Жизнь ее – печальный роман. Надеюсь, вы не окажетесь чрезмерно суровым и не осудите ее. Я взываю к вашему чувству справедливости… Но не слишком ли много я говорю о ней? Иногда приходится злоупотреблять терпением собеседника, особенно когда хочешь спасти человека. В таких случаях нет места эгоизму. И все же я снова спрашиваю себя: не выгляжу ли я сейчас странным или даже назойливым в ваших глазах?

– Нет!.. Ни в коем случае! – пробормотал Бенц, ничего не поняв из разглагольствований Андерсона.

– Бывают случаи, – продолжал Андерсон, – когда чувствуешь на себе огромную ответственность, например характеризуя кого-либо. Вы сами знаете, сколько предательства таится в мире…

Андерсон вдруг замолчал. По щелканью зажигалки Бенц догадался, что тот собирается закурить.

Убедившись, что далеко впереди нет никаких препятствий, Бенц повернулся и пристально поглядел на Андерсона. При свете желтого язычка пламени вырисовалось лицо поручика, напряженное и сосредоточенное; он с нервной торопливостью затягивался сигаретой. В этот миг Андерсон был похож на заговорщика, который вербует сообщников.

– …И как болтливы люди, – закончил Андерсон, выпуская клубы дыма и презрительно поджав свои толстые губы. – Я друг фрейлейн Петрашевой. Но не больше. Могу избавить вас от бесполезных умозаключений: у нее есть жених – австрийский капитан.

Эта неожиданная новость так поразила Бенца, как будто перед машиной поперек шоссе вдруг выросла стена. Андерсон, не дав ему опомниться, продолжал:

– Встреча кайзера задержала его в Софии. Но через несколько дней он приедет. Вы уже догадываетесь, мы все – и капитан, и наш друг, которого мы сейчас встретим, и вы – составим небольшую компанию. Председатель – фрейлейн Петрашева. Скажите, вы общительный человек?

– Не очень, – сказал Бенц, испытывая гнетущую неловкость.

– Все мы плохие весельчаки, – шутливо заявил Андерсон. – Незадолго до нашей встречи фрейлейн Петрашева жаловалась, что в X. опять соберутся те же люди, с теми же мыслями, что и в Софии.

– Вряд ли я внесу большое оживление, – скромно предупредил Бенц.

Андерсон громко расхохотался и положил руку ему на плечо.

– Я думал, что вас будет труднее расшевелить, – сказал он. – Очень рад, что мы снова вместе.

Они уже подъезжали к городу. В стороне от шоссе показались огни костров и походных кухонь. Солдаты, с которыми Бенц встретился, выезжая из города, расположились здесь на ночевку. Составленные в пирамиды винтовки поблескивали при свете костров.

– Я бывал на фронте, но ужасов фронтовой жизни не знаю, – задумчиво промолвил Андерсон. – Полагаю, что и вы тоже. Вам не кажется, что стыдно торчать в тылу, пусть и не по своей воле? Женщины втайне презирают нас, даже самые снисходительные. Любой идиот с крестом на груди кажется им идеалом мужчины.

Он глядел на лагерь до тех пор, пока бивуачные костры и последние часовые с примкнутыми штыками не остались далеко позади.

– Вы чувствуете мрачное величие войны? – снова заговорил Андерсон. – Кровавый призрак, не знающий покоя ни днем ни ночью, расшвыривает миллионы человеческих существ по незнакомым краям, сталкивает между собой, вселяет ужас, сомнения, обнадеживает, уничтожает людей или возрождает их к новой жизни!.. Встречи, которые нам кажутся невозможными, страсти, которых мы в себе не подозревали, немыслимые ранее поступки становятся заурядными в исполинском катаклизме войны…

Огни привокзальной площади прервали его излияния. Андерсон взглянул на часы со светящимся циферблатом и попросил Бенца высадить его. До прибытия поезда оставалось десять минут. Андерсон сказал, что в город он с приятелем доберется на извозчике.

– Быть может, вы увидитесь с ним еще сегодня. Артиллерийский поручик, страдающий малярией. Вряд ли он вам понравится поначалу. Нелюдимый неудачник, взъерошенный, больной, с вечно кислым настроением… В крайнем случае можете не обращать на него внимания.

Андерсон протянул руку.

– Через два часа мы будем в клубе. Если захотите повидаться, подождите нас в столовой.

И статная фигура поручика исчезла в широких дверях вокзала.

II

В начале десятого Бенц вошел в шумную, ярко освещенную столовую клуба. Болгарские офицеры громогласно разговаривали и ели с волчьим аппетитом. Бенц сел на свое обычное место за угловым столиком в глубине зала и заказал ужин.

Он был в слегка приподнятом настроении, словно безрадостная монотонность прежней жизни осталась позади. Если бы Андерсон не позаботился о новой встрече, Бенц сам все равно бы к ней стремился. Разговор в машине оставил у него ощущение необъяснимой настороженности. Бенцу бессознательно хотелось снова увидеть фрейлейн Петрашеву, чтобы утолить тягостное любопытство, возникшее после разговора с Андерсоном по дороге в город.

Ротмистр Петрашев и поручик Андерсон вскоре появились в сопровождении незнакомого немецкого офицера, вероятно того гостя, которого они ждали. Бенца удивила их точность. Остановившись в дверях, они окинули взглядом зал и, увидев его, направились к нему с видом людей, нашедших нужного им человека. Андерсон был в том же мундире, а Петрашев надел летний белый китель, в котором выглядел еще более смуглым. Незнакомец, шедший следом за ними, привлек внимание не только Бенца, но и всех болгар в зале. Прежде всего потому, что он был в шинели, и это было нелепо в такой теплый вечер. Да и сама шинель была длинная, не по росту, узкая и потрепанная. К тому же незнакомец выделялся своей высокой, костлявой фигурой; у него было темное лицо и блестящие зеленые глаза, а узкий орлиный нос придавал ему хищное выражение. На вид ему было около сорока, а может, чуть больше.

Андерсон представил его Бенцу: поручик Гиршфогель. Приезжий щелкнул каблуками и поклонился. Его бескровные губы дрогнули в подобии улыбки, не изменив выражения суровой печали, неотделимой от его облика. Бенц испытал известное разочарование, хотя Гиршфогель не вызывал антипатии. Бенца задело, что Гиршфогель не разделил того воодушевления, с каким Бенц протянул ему руку, как будто присутствие еще одного соотечественника в море болгар не заслуживало особого внимания.

На фоне общего веселья в зале (болгары весь день ликовали, отмечая победу над румынами в Добрудже[3]) Бенц остро почувствовал контраст между поведением болгар и утонченной сдержанностью своих новых знакомых, которые сразу же воздвигли между собой и остальными стену сословных различий. Это впечатление еще более окрепло, когда Бенц увидел, как ротмистр Петрашев с машинальной вежливостью ответил на приветствия нескольких знакомых.

Гиршфогель сел напротив Бенца. Вид у пего был скверный. На лице, загорелом и обветренном, со следами перенесенной болезни, застыло выражение усталости. На мятом мундире, который не мог скрыть угловатую и неуклюжую фигуру, висел железный крест. Наверняка вполне заслуженная награда. Такие люди способны проявлять храбрость не столько из любви к Германии, сколько из ненависти к ее врагам. Он несколько раз испытующе взглянул на Бенца, а затем глаза его с усталым равнодушием заскользили по собравшимся в зале.

Андерсон, наоборот, выглядел бодрым и сосредоточенным. Бенц ощущал его присутствие, как посетитель музея, разглядывая всякие безделушки, не может отделаться от ощущения, что где-то в зале находится интереснейший экспонат, и это ощущение отвлекало его от окружающей обстановки, возбуждая уже знакомую необъяснимую настороженность. Бенц все время чувствовал на себе все тот же взгляд бархатистых глаз, неотступный и будто оценивающий.

Что касается ротмистра Петрашева, то ему, видимо, было очень неловко от того, что он недостаточно свободно владел немецким. Он попытался было сказать, как приятно увидеть на чужбине соотечественника, но запутался и умолк. На его лице, как и на лице Андерсона, лежала тень сосредоточенности и какой-то затаенной мысли.

Все это Бенц отметил про себя во время краткой, но тяжелой паузы, возникшей после первого обмена любезностями. Чтобы нарушить неловкое молчание, Бенц высказал ротмистру Петрашеву свою радость по поводу блестящей победы болгарской конницы в Добрудже. Заговорил он по-болгарски, потому что ему приятно было показать, насколько он преуспел в языке, от трудностей которого многие немцы приходили в отчаяние.

Андерсон удивился.

– Вы давно в Болгарии? – с интересом спросил он тоже по-болгарски.

– Восемь месяцев.

– И вы изучили болгарский за восемь месяцев? – воскликнул ротмистр Петрашев.

Он с восхищением поглядел на Бенца, а тот еще больше насторожился. Было ясно, что чрезмерная любезность Андерсона и Петрашева преследовала какие-то тайные цели. Даже аскетичный Гиршфогель несколько оживился. Бенц прочел в его глазах готовность заговорить – что-то вроде попытки вступить в общение, которая, однако, сулила не так уж много.

И действительно, Гиршфогель вскоре спросил:

– Извините, пожалуйста, вы, кажется, специалист? В какой области?

Учтивый тон не вязался с его грубой внешностью. Бенц был удивлен таким интересом к своей особе. Но особенно поразило его впечатление, которое произвел этот вопрос на ротмистра Петрашева. Ротмистр помрачнел, а затем с выдержкой светского человека постарался овладеть собой, чем еще больше подчеркнул свое волнение. Андерсон вскинул голову, выразительно посмотрел на Гиршфогеля, а затем на Петрашева. Гиршфогель тоже обменялся с ними взглядами – было похоже, что все трое провели какое-то молчаливое совещание. Ротмистр Петрашев опустил голову, словно подавленный своими мыслями. Он как-то сразу сник. Все это было крайне непонятно. Андерсон попытался по-своему истолковать вопрос Гиршфогеля, но вышло весьма неубедительно.

– Поручик Гиршфогель болен малярией и всех расспрашивает о специалистах-медиках.

– Это верно, – поспешно подтвердил Гиршфогель. – Я еду с южного фронта.

Бенц вгляделся в Гиршфогеля; диагноз не вызывал сомнений – меланический пигмент, запавшие глаза, потрескавшиеся губы красноречиво говорили о характере его болезни; вполне допустимы и внутренние осложнения. И все же в словах его сквозила явная двусмысленность. Казалось, он заодно с Андерсоном пытается отвлечь внимание Бенца от горестных мыслей ротмистра Петрашева.

– Я хирург, – ответил Бенц и с готовностью спросил: – Хотите, я вам пропишу что-нибудь?

– Разумеется, – ответил Гиршфогель. – У меня больная печень. Где я смогу найти вас?

– Конечно, в госпитале.

– Я имел в виду неслужебное время, – пояснил Гиршфогель.

– Где угодно, – сказал Бенц, не понимая, почему Гиршфогель не хочет прийти к нему в госпиталь, и добавил шутливо: – Но чаще всего – за карточным столом. Вы, очевидно, догадываетесь, что покер здесь единственное развлечение…

– Как и на фронте, – согласился Гиршфогель.

Воспользовавшись случаем, Гиршфогель пустился описывать жизнь в окопах. Речь его была грубой, но красочной и нравилась слушателям.

– Одно только, – заключил он, – спасает нас от полного безумия в часы безделья в резерве. Это покер… Нас, офицеров, я хочу сказать…

Он замолчал и скорчил гримасу, словно даже воспоминание об этих часах вызывало у него безмерное отвращение. Наступило вежливое молчание – все ожидали продолжения. Но Гиршфогель неожиданно предложил:

– Не хотите ли сыграть партию сегодня же?

Вопрос был адресован Бенцу, будто с Андерсоном и поручиком Петрашевым он договорился заранее. Бенц не раздумывая согласился. Ему хотелось засвидетельствовать уважение своим новым знакомым, и, кроме того, покер мог оказаться удачным предлогом для дальнейшего знакомства.

Ротмистр Петрашев сразу же предложил собраться у них.

– Сестра живет отдельно, – сказал он, обращаясь к Бенцу, – и ничуть не будет нас беспокоить. Моя машина в вашем распоряжении, в любое время вы сможете уехать. Что касается их, – он кивнул в сторону Андерсона и Гиршфогеля, – то мы все живем под одним кровом…

– И надо всеми нами нависло одно подозрение, – с усмешкой подхватил Андерсон. Он повернулся к ротмистру Петрашеву и сказал, кивнув на Бенца: – Когда мы уходили, ваша сестра спросила, не собираемся ли мы его ограбить!

– Да, – подтвердил Петрашев, – было у нас такое намерение. Но я освободил ее от обязанности докучать нам. Так что мы сможем осуществить наш заговор. Ха-ха-ха!.. Конечно, никто не заставляет нас играть в покер. Мы можем и напиться.

Сквозь раскатистый, звучный смех он проговорил, что может порадовать гостей токайским.

– Токайским? – переспросил Гиршфогель, живо заинтересовавшись.

– Токайским!.. Клаудиус заказал вино одному из чиновников посольства, который уезжал в отпуск. Мы были удостоены чести получить целый ящик. Вернее, сестра была удостоена…

– Но ей одной столько не выпить, – сказал Гиршфогель.

– Даже вдвоем, – с наигранным оживлением заметил ротмистр. – Извините! – обратился он к Бенцу. – Речь идет о женихе моей сестры.

– И о его друзьях, – добавил Андерсон. – Разумеется, доставка токайского не единственное его занятие. Но если есть на свете человек, который внушает уважение, даже когда пьет токайское, то это…

Андерсон, миг поколебавшись и взглянув на ротмистра Петрашева, быстро отчеканил:

– Капитан фон Гарцфельд, жених фрейлейн Петрашевой!

Лицо ротмистра Петрашева снова приобрело натянутое и сосредоточенное выражение.

– Именно так, – продолжал Андерсон. – Я ничуть не преувеличиваю. Позавчера я сам слышал, как он выудил у одного цербера из военного министерства кое-что о настроениях в ставке после отвода части нашей пресловутой тяжелой артиллерии. Черт возьми, до сих пор не могу поверить своим ушам!.. Мы собрались в узком кругу. Отменное токайское и виртуозные комплименты Клаудиуса развязали язык одному знающему, но на редкость молчаливому болгарскому полковнику. В тот момент я особенно остро осознал обидное для меня превосходство моего соперника по службе. До конца обеда я переживал собственное ничтожество. Всего лишь днем раньше я напрасно тратил свое жалкое красноречие, надеясь хоть что-нибудь выведать у хитрого старикана…

– И вам не удалось? – удивился Гиршфогель.

– Нет. Зато Клаудиус блестяще справился с делом. Уже на другой день в посольстве получили копию его доклада, который подействовал как холодный душ. Вы знаете, никто не предполагал, что болгары так разозлятся из-за отвода какой-то пары наших пушек.

Ротмистр Петрашев собрался было возразить.

Бенц опасался, что разговор утонет в пересудах военно-политического характера. Но в этот миг Гиршфогель с болезненной гримасой вдруг съежился, как от озноба.

– Вас лихорадит? – спросил Андерсон, положив ему руку на плечо.

Гиршфогель молча кивнул. Он стал бледным как мертвец. Его мрачные, глубоко сидящие глаза сверкали нездоровым блеском, он еле удерживал выражение вежливого внимания. Было видно, что его одолевает гнетущее предчувствие очередного приступа. Ротмистр Петрашев проворно вскочил с места.

– Я вызову по телефону машину, – сказал он. – Так будет лучше. Гиршфогеля отвезут к нам, а мы посидим тут, пока у него не пройдет приступ.

Изящно лавируя между столиками, ротмистр быстро пошел из зала.

– Вы не вылечитесь в этом городе, – сказал Бенц Гиршфогелю. – Здесь жарко и душно.

Гиршфогель опустил голову и ничего не ответил. Он либо не расслышал, либо не хотел отвечать.

– Это я вызвал его сюда, – виновато признался Андерсон. – Не сказал бы, что моя совесть спокойна. Пожалуй, и фрейлейн Петрашева испытывает то же. Но что касается ее, она ни перед кем ни в чем не виновата.

Гиршфогель вскинул голову, и Бенцу показалось, что упоминание о фрейлейн Петрашевой пришлось совсем некстати. Гиршфогель, однако, не выразил никакого удивления. Но то, что он сказал, поразило Бенца.

– Этот человек, – произнес Гиршфогель, указывая на Андерсона, – потомок рыцарей, и он готов встать на защиту любого, даже от справедливого гнева его собственной судьбы.

Бенц взглянул на Андерсона. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, неподвижно уставившись на сизую пелену дыма над столиками, словно созерцая некий потусторонний объект, недоступный взглядам его собеседников. Вдруг он очнулся и изрек тоном скорбного сожаления:

– Фрейлейн Петрашева сама борется со своей судьбой…

Гиршфогель намеревался возразить, но внезапно пробежавшая по телу дрожь вынудила его промолчать. На лице его отразилась жалкая беспомощность.

– Извините, – сказал он. – Пожалуй, будет лучше перетерпеть лихорадку в постели. Мне не дождаться машины.

Он встал. Андерсон побежал вперед и принес из гардероба его убогую шинель – длинную, обтрепанную и полинялую, на которую болгарские офицеры за соседними столиками смотрели с нескрываемым любопытством. Стуча зубами, Гиршфогель оделся и подал Бенцу горячую костлявую руку. Ему очень неприятно!.. Придется поваляться в постели, пока не пройдет проклятая лихорадка. Тем не менее он чрезвычайно доволен. Но чем? Надо полагать, знакомством. Бенц так и не расслышал, потому что последние слова Гиршфогель пробормотал заплетающимся языком. Андерсон спросил, не проводить ли его до дома, но Гиршфогель решительным жестом отказался и поспешил к выходу.

Вернувшийся ротмистр Петрашев сел на место Гиршфогеля. От Бенца не укрылся вопросительный взгляд, который ротмистр кинул на Андерсона. Тот встретил его взгляд подчеркнуто спокойно, словно намекая, что таинственный заговор против Бенца развивается успешно.

– Сильный приступ, – сказал ротмистр Петрашев. – Я встретил Гиршфогеля в коридоре. Думаю, он гораздо выносливее, чем кажется. Он уверяет, что через час мы увидим его в отличном настроении. Сыграем все-таки в покер?

Андерсон пробормотал что-то вроде «разумеется».

Ротмистр Петрашев закурил. Дымок с легким ароматом напомнил Бенцу дамские сигареты. Петрашев объяснил, что не нашел дома других и потому воспользовался сигаретами сестры. Он поднес Бенцу свой серебряный портсигар.

– Вы изнежите свой вкус! – предупредил с улыбкой Андерсон, как будто Бенц решил курить впредь только дамские сигареты.

– Сестра курит, – сказал ротмистр Петрашев, – и это еще не самая скверная ее привычка. Она бывает несносной, когда прикладывается к ликерам или сколачивает партию в покер…

Он язвительно расхохотался, от чего Андерсон поморщился. Петрашев вдруг опять стал серьезным.

– Но именно сегодня она отказалась от игры. Вы знаете, она играет по-мужски. Однажды обобрала нас всех. Я сейчас упросил ее по телефону заменить Гиршфогеля, пока у него приступ. Вы не против? Если она нам надоест, мы ее выставим…

Андерсон снова поморщился. Ротмистр Петрашев, глядя на него, казалось, наслаждался эффектом своих шуток. Конечно, он прекрасно понимал, какое неотразимое впечатление производит красота и обаяние его сестры на Андерсона, а возможно, и на Бенца. Не смеялся ли он над ними?

Наступило продолжительное, тягостное молчание.

Зал постепенно освобождался. Офицеры расходились по домам, некоторые собирались кучками, чтобы идти к женщинам или играть в карты. Они переговаривались так громко, будто ссорились, и, словно в гневе, энергично размахивали руками – простые, грубые, откровенные, как и их солдаты. Громовой смех заставлял Андерсона переводить взгляд с одного столика на другой. Очевидно, он еще не свыкся с нравами офицеров провинциальных гарнизонов. Бенц осведомился, давно ли тот в Болгарии.

– Четыре года, – ответил Андерсон.

Он невозмутимо, безмятежным взглядом окинул удивленного Бенца, затем опустил глаза и небрежно заметил:

– Я на службе в посольстве.

Он объяснил, что в его обязанности входило поддерживать связь между ставкой и посольством. В Софии он с 1914 года, военную форму надел, конечно, позже. Его пребывание в Болгарии до заключения германо-болгарского союза[4] было, можно сказать, засекреченным.

– Я чувствовал себя шпионом, – признался Андерсон. – Неприятное положение: дружить с болгарскими офицерами и стараться выудить у них нужные для дела сведения.

Он усмехнулся, не разжимая губ, и посмотрел на ротмистра Петрашева, который улыбнулся ему в ответ.

– Да, – сказал ротмистр, – но и я испытывал такие же чувства по отношению к нему. Мы всегда прикидывались друг перед другом плохо осведомленными и невинно любопытными. У меня в военном министерстве была такая же мелкокалиберная должность, как у него в посольстве. В сущности, наша игра была вполне джентльменской. Как-то утром я увидел его вместе с одним из его шефов в нашем военном министерстве. Я подумал, что мне померещилось: оба были в болгарской форме. До тех пор, уверяю вас, я даже не подозревал, что они военные. Пол зашатался у меня под ногами. Через пять минут седой генерал объявил во всеуслышание, что мы вступаем в войну на стороне Германии. С того дня я уже не числился в составе министерства.

Он замолчал и закурил новую сигарету. Андерсон воспользовался паузой и равнодушно заметил:

– Ротмистр Петрашев русский воспитанник и русофил.

– Гм… да! – подтвердил ротмистр тоном, к которому совсем не шла вымученная капризно-ироническая улыбка. – Поедемте к нам, если вам угодно?

Бенц поглядел на стенные часы. Одиннадцатый час. Стриженный под машинку солдат с розой за ухом собирал со столиков последние тарелки.

Ротмистр Петрашев и Андерсон дружно встали с решительностью, показавшейся Бенцу роковой.

III

Они вышли из клуба и свернули на пустынную улицу, ведущую к нагорной части города. По обеим сторонам тянулись старые, бесформенные, мрачные дома с разбитыми воротами и просторными, заросшими травой дворами, освещенными луной. Было что-то фантастическое в их очертаниях. Казалось, дома лучились собственным светом.

Ротмистр Петрашев и Андерсон остановились перед высокой черной калиткой из кованого железа. До этого опи прошли добрую сотню шагов вдоль такой же ограды, за которой виднелся большой, уходящий в даль сад. Луна выткала серебристую сеть на листьях самшита, ветвях деревьев и на траве вдоль дорожек. За деревьями проступал фасад двухэтажного особняка со сводчатыми окнами и верандой.

Ротмистр Петрашев толкнул калитку, и она сама закрылась за ними, издав протяжный, печальный звук, надолго врезавшийся Бенцу в память. Калитка была одной из достопримечательностей дома, с которой прежде всего знакомился всякий, кто входил в него.

Они пошли по самшитовой аллее к парадному подъезду. Андерсон распахнул дверь. При лунном свете, проникавшем сквозь окна большого холла, Бенц разглядел кактусы в больших горшках, несколько дверей и деревянную лестницу, ведущую на верхний этаж. Андерсон направился к одной из дверей. Бенц пошел за ним на слух, по звуку шагов, а ротмистр Петрашев поднялся вверх по лестнице. Они прошли сквозь несколько непроглядно темных комнат; Бенц уловил в застоявшемся воздухе запах старой мебели.

Комната Гиршфогеля, просторная и высокая, освещалась одной лишь свечой, которая бросала желтоватые отблески на меланхолическое убранство: низкую кровать, ночной столик и гардероб, потемневшие от времени, обветшалые, но еще сохранившие тяжеловесный уют былых времен. Гиршфогель лежал пластом на кровати, даже не сняв сапог. Кто-то заботливо укутал его двумя одеялами. При свете свечи лицо его выглядело еще более болезненным и желтым, чем в офицерской столовой.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Бенц.

Гиршфогель выпростал руки из-под одеяла и слабым голосом ответил, что жар спал и что он испытывает большую слабость. Он весь взмок от пота, пот стекал по лбу, волосы слиплись, придавая лицу беспомощный, изможденный вид, как у раненого, забытого на поле боя солдата.

Андерсон снял палаш и бросил его вместе с фуражкой на кресло. Бенц вдруг почувствовал себя своим человеком в новой среде. Пока Андерсон расстегивал воротник мундира, а Гиршфогель усердно отирал пот с лица, он успел составить себе некоторое представление о планировке дома. Андерсон сообщил ему, что дом принадлежит Петрашевым и, конечно, был бы реквизирован, если бы не служил подворьем для видных лиц, которые непрестанно снуют между Софией и ставкой. Во всех окрестных домах были расквартированы солдаты, и соседи даже подавали жалобу.

Андерсон вынул из чемодана Гиршфогеля свежее белье, положил ему на постель и предложил Бенцу выйти на веранду. Гиршфогель переоденется и присоединится к ним.

Темными комнатами они вернулись в холл и по деревянной лестнице поднялись наверх. В коридор луна не проникала, там светился лишь небольшой ночник с синим абажуром. И в свете этой скромной лампочки Бенц увидел наконец первый осязаемый след фрейлейн Петрашевой: широкополую соломенную шляпу на вешалке. В шляпе не было ничего примечательного, и ему показалась необъяснимой до нелепости та поразительная отчетливость, с какой он воспринимал все мельчайшие детали, будто сам воздух в этом доме до предела обострял его чувства. Это относилось и к людям, и к предметам, и к событиям.

Веранда оказалась обширнее, чем выглядела снизу. Накрытый белой скатертью стол, ваза с виноградом, десертные тарелки и несколько плетеных стульев около стола говорили о том, что здесь ждали гостей. Керосиновая лампа под кремовым абажуром, вокруг которого вились насекомые, разливала мягкий свет, придавая веранде необыкновенный уют. Бенц почувствовал словно легкое опьянение.

Андерсон хранил молчание, он посматривал на открытое освещенное окно сбоку от веранды, за ветвями деревьев. Очевидно, это было окно комнаты фрейлейн Петрашевой – Бенц слышал ее голос и торопливые, нервные шаги. Она говорила с братом по-болгарски, но из их разговора, видимо резкого и очень важного, Бенц улавливал лишь отдельные, бессвязные слова. Андерсон же с явной заинтересованностью прислушивался к разговору, как свой человек в доме.

– Они пригласят вас завтра к обеду, – сказал он. – Полагаю, что вы не откажетесь, даже если проявления нашей любезности становятся для вас слишком обременительными. Я не знаю, не подумали ли вы, что мы собираемся попросить вас оказать нам какую-то услугу. В сущности, это именно так. Я чувствую себя обязанным предупредить вас. Вначале, клянусь вам, мы руководствовались лишь чувством самой бескорыстной симпатии. Иначе мы не подумали бы о вас. Скажите мне, пожалуйста: вы достаточно широкий специалист?

– Как то есть? – переспросил Бенц, озадаченный в высшей степени.

Андерсон не ответил.

Внезапно появившийся на веранде Гиршфогель помешал разговору. Вряд ли он успел переодеться, очевидно, он так и не сменил белья. Увидев, как он рухнул на ближайший стул, Бенц понял, что подняться по лестнице стоило Гиршфогелю немалых усилий. И все же он пришел, как бы желая показать, сколь изнурительна малярия. Он обратил свое бескровное лицо к луне, будто зачарованный ее сиянием, и немного погодя спросил Андерсона:

– Почему не вызвали ее?

– Она устала, – объяснил Андерсон.

– Устала? – воскликнул Гиршфогель, внезапно оживившись. – Уверяю вас, она способна болтать всю ночь напролет. Сегодня она сказала мне, что только так можно прогнать мрачные мысли. Я чуть было не возомнил о себе, но вовремя вспомнил, что у нее есть привычка беседовать и с собакой фон Гарцфельда. Ха-ха-ха!

Гиршфогель разразился саркастическим смехом. Андерсон молчал, сдерживая себя, но Бенц, желая продолжить разговор, повысив голос, спросил:

– И она со всеми так беседует?

Гиршфогель перестал смеяться.

– Этого я, разумеется, не знаю, – сказал он. – Но мне кажется, что бульдог и я – единственные существа, которые не обожают ее. Все остальные в той или иной мере поклоняются ей. К несчастью, она не только красива, но и умна…

– А вы равнодушны к этим качествам? – недоверчиво спросил Бенц.

– Напротив, именно ради них я и приехал в этот смешной город. По профессии я художник. Что же касается ума, то он забавляет так же, как и махровая глупость. Ха-ха-ха!

Он громко рассмеялся, однако лицо оставалось неподвижным, лишь зеленые глаза фосфорически засверкали при свете луны.

– Она восхитилась бы, слушая вас, – заметил Бенц.

– Я уже не раз восхищал ее, – самоуверенно заявил Гиршфогель. – Но мне кажется, не лишним будет предупредить вас об ее характере. Каждому мужчине, который оказал ей хоть какую-то услугу или просто развлекает ее, она приклеивает ярлык «друг». Я употребляю это слово в самом почтенном его смысле, конечно, – добавил он с коварным беспристрастием. Против ожидания Гиршфогель, не разразился знакомым хохотом, а, скорчив гримасу, продолжал: – Я не могу себе представить ничего более смешного, чем быть другом такой необыкновенной девицы, то есть терпеливо выслушивать дотошный анализ всего, что она совершила или собирается совершить. Она присваивает вас, как вещь, играет вами, пока ей это не надоест, пока не исчерпает все свои возможности удивлять вас. К тому времени, по правде говоря, и она вам изрядно надоедает. Но жизнь ее на самом деле довольно незаурядна. Он вам расскажет. Ведь он ее лучший «друг»!

Гиршфогель насмешливо кивнул в сторону Андерсона. Тот терпеливо слушал его разглагольствования, затаив в уголках губ насмешливую улыбку.

– Мы и так слишком долго занимаем его сегодня разговорами о фрейлейн Петрашевой, – сказал Андерсон. – Что касается ее жизни, то мне бы хотелось, чтобы наш друг узнал о ней прежде всего от меня. Молва цинично искажает факты.

– Молва забавнее и по-своему достовернее, – сказал Гиршфогель. – Я предпочитаю черпать сведения из молвы. Должен предупредить вас, – обратился он к Бенцу, – не надейтесь, что доберетесь до истины, если будете слушать только его.

– И все же я ближе всех к истине, – спокойно заявил Андерсон, – и, к примеру сказать, знаю, что сейчас фрейлейн Петрашева расстроена…

Гиршфогель злорадно ухмыльнулся.

– Я бы сказал, она сама напугана своей виной, – промолвил он после краткого молчания. – Она подумала о… Ого! Вот и они!

Ротмистр Петрашев с сестрой вышли на веранду. Быть может, они слышали последние слова Гиршфогеля.

Гиршфогель невозмутимо и даже вызывающе глянул на них, словно намереваясь злословить и в их присутствии.

Андерсон уступил свое место рядом с Бенцем фрейлейн Петрашевой. На ней была все та же дорожная юбка и тонкая блузка с короткими рукавами. Бенцу показалось, что лакированный пояс слишком стягивает ей талию, потому что, садясь, она поморщилась и инстинктивно взялась за пояс рукой. Недоверчиво взглянув на Гиршфогеля, она перевела взгляд на Бенца.

– Сыграете с нами в покер? – спросила она и взяла со стола сигарету. Но рука ее вдруг замерла и бессильно легла, выпустив сигарету. Очевидно, какая-то мысль заглушила желание курить.

– Закуривайте, закуривайте, – с ехидцей сказал Гиршфогель.

– Нет! – устало ответила она. – Я пришла пригласить господина Бенца на обед завтра. Приходите! – обратилась она к Бенцу. – Быть может, вам все это кажется странным, но – приходите!

– Что ж тут странного? – громко спросил Гиршфогель.

– Да, что странного? – мрачно повторила фрейлейн Петрашева. – История довольно заурядная! Мне подчас хочется, поручик Гиршфогель, относиться к себе и людям, как вы, – с такой же жестокостью.

Ее черные глаза с откровенным вызовом смотрели на Гиршфогеля.

– Это не вернет вам спокойствия, – сказал Гиршфогель. – Лучше оставайтесь, какая вы есть.

– О каком спокойствии вы говорите? – задумчиво спросила она.

Глаза ее со скорбным сожалением снова остановились на нескладной фигуре Гиршфогеля. Показав на него, она обратилась к Бенцу:

– Посмотрите-ка на него! Спросите, зачем он приехал сюда!

Лицо Гиршфогеля сморщилось и стало похожим на измятый пергамент. Нельзя было понять, усмехается он или хмурится.

– Я уже объяснил ему, – твердо сказал Гиршфогель. Фрейлейн Петрашева взглянула на его железный крест.

– Вы безрассудны, – сказала она, покачав головой.

– Вовсе нет, – возразил Гиршфогель.

Высыпав карточные жетоны из коробки, он стал их пересчитывать.

– Нет? – усомнилась фрейлейн Петрашева, – Хотелось бы знать, поручик Гиршфогель, не хотите ли вы прибавить к моим терзаниям новые?

– Нет! – досадливо отмахнулся Гиршфогель. – Почему это вас так беспокоит? И при чем тут я?

С выражением отчаяния она повернулась к Андерсону.

– О, я сама не знаю. Очевидно, я моральный кретин.

– Тоже нет! – сказал Гиршфогель. – И это самое скверное. О, если бы дело было в этом!.. Но мы его совсем запугаем, моя милая… – И он показал на Бенца.

– Да, я уверена, что поручик Бенц редко попадает в подобное окружение. Вам не страшно? – спросила она Бенца. – На самом деле он не такой уж плохой. Он зол только на меня.

Гиршфогель ничего не возразил. Они оба были похожи на противников, которые подбирают слова, чтобы броситься в новую стычку. Но стычки не последовало. Фрейлейн Петрашева с достоинством поднялась с места. Ее природное самообладание светской дамы произвело сильное впечатление на Бенца. Оно облекало фрейлейн Петрашеву броней, от которой отскакивали даже самые острые стрелы Гиршфогеля.

Кроме этой перепалки, в памяти у Бенца остались от этого вечера лишь вкус токайского и моменты игры в покер. Статная черноволосая женщина в белом переднике, femme de chambre, принесла бутылки и исчезла во внутренних покоях. Гиршфогель ловко откупорил бутылки. Через полчаса игра уже была в разгаре. Неужели золотистое вино так взбудоражило всех сидящих за столом? Гиршфогель первым начал удваивать ставки. И ему везло, чертовски везло, словно везение в игре призвано было показать, как он несчастлив в любви.

Встали из-за стола они далеко за полночь. Глядя на пустые бутылки, окурки, разбросанные по скатерти жетоны, Бенц прикинул, что проиграл половину месячного жалованья, задолжав Гиршфогелю и Андерсону. Однако крупный проигрыш ничуть не расстроил его. Гиршфогель вежливо предупредил, что может подождать с долгом, а Андерсону явно было неловко.

Они вышли в коридор. Таинственно светилась синяя лампочка. Бенц поискал глазами шляпку фрейлейн Петрашевой и обнаружил ее на своем месте на вешалке. Нахлынувшее сладостное волнение развеяло неприятные мысли о неминуемом авансе из кассы интендантства.

Ротмистр Петрашев и Андерсон проводили его до калитки. Бенц распрощался и зашагал по пустынным улицам. Луна сияла по-прежнему. Одинокий патруль пересек залитую лунным светом площадь, и блеск штыков погас в тени домов. Со всех сторон доносились ночные звуки, приглушенные, тоскливые, и замирали в безмолвии.

Вспоминая вечер у Петрашевых, Бенц ни на миг не мог отделаться от ощущения, что во всем была заложена какая-то предопределенность. Что-то смутное и властное направляло действия всех за столом, и таилось оно в сокровенных глубинах жизни фрейлейн Петрашевой. Бенц терялся в бесплодных догадках и абсурдных умозаключениях. Неведомое волнение, граничащее с экзальтацией, озаряло события дня ослепительным светом, оставляя многое другое в густой, непроглядной тени.

IV

Улица, на которой жили Петрашевы, носила длинное, трудно произносимое болгарское название, которое Бенц так и не смог запомнить. Зато она находилась в самой здоровой части города, вдали от зараженных дизентерией и тифом окраинных кварталов. Дом был старый, с потемневшим фасадом и сводчатыми окнами. Прогнивший во многих местах забор из штакетника отделял мощенный плитами двор от большого сада, тенистого и запущенного.

Знакомая черноволосая горничная мгновенно распахнула перед ним дверь, словно караулила за ней. Тут же из глубины коридора возник ротмистр Петрашев в темном, обшитом галуном мундире.

– Мы заждались вас, – сказал он, здороваясь с Бенцем. – Все в столовой.

Любезно пропустив гостя вперед, он указал ему на раскрытые настежь двери. Бенц вошел в столовую. На одном из стульев, стоявших вдоль стены, сидел Андерсон. Гиршфогель, спиной к дверям, искал что-то в буфете. Фрейлейн Петрашева вышла из соседней комнаты с вазой роскошных хризантем и поставила ее на стол.

Увидев Бенца, она улыбнулась, показав ровные белоснежные зубы, и в голосе ее зазвучала милая непринужденность.

– Как поживаете? – спросила она, подавая ему руку. – Обобрали они вас вчера?

Она погрозила пальцем Гиршфогелю, который проверял на свет содержимое бутылок. Рукопожатие показалось Бенцу слишком крепким для ее маленькой руки. Минуту спустя она рассадила всех за столом. Бенцу досталось место напротив нее.

Его охватило восхитительное чувство, будто отныне его мысли навеки связаны с ней, что со вчерашнего вечера для него началась новая жизнь, в этом доме, среди этих людей, жизнь, смиренно отданная всецело ей одной. Стоит ли упрекать ее за то, что она, вероятно, была чьей-то любовницей? И в радости и в печали ее образ станет вечным спутником его жизни. Околдованный любовью, Бенц глядел на нее, такую далекую, но такую близкую сердцу, и испытывал безумное желание прикоснуться губами к ее прекрасному матовому лбу.

Гиршфогель принес из буфета бутылку вермута и наполнил бокалы. Фрейлейн Петрашева с завидной легкостью выпила свой бокал. Затем все с аппетитом принялись за еду. Горничная бесшумными, кошачьими движениями подносила блюда и так же бесшумно исчезала. Гиршфогель, к удивлению Бенца, стал рассказывать об интимных приключениях немецкого кронпринца, называя его «наш Вилли». Циничные подробности вызвали смех. Сам Гиршфогель бесстыдно хохотал, не стесняясь фрейлейн Петрашевой, и все более расходился, забывая о приличии. Когда он умолк, чтобы принять какие-то пилюли, разговор перешел на его малярию. Бенц еще раз посоветовал Гиршфогелю вернуться в Германию.

– А вы? – вдруг спросила фрейлейн Петрашева, нарушив установившееся было молчание. – Когда вы вернетесь на родину?

– Не знаю, – ответил Бенц. – Во всяком случае, у меня нет причин торопиться.

– Неужели? – с волнением спросила она. – Разве вас не ждет какая-нибудь Лорелея?

И продолжала еще более настойчиво:

– Скажите, вы когда-нибудь видели Лopeлею?

– Чтобы увидеть Лорелею, надо быть поэтом или безумцем, – ответил Бенц.

Фрейлейн Петрашева оживилась.

– Вот я и была безумной, когда увидела ее, – быстро проговорила она.

– Где же вы увидели Лорелею? – спросил пораженный Бенц.

– О!.. – сказала она и застыла с поднятой в руке вилкой. – Я увидела ее в образе немецкой девушки, которая разыскивала по госпиталям своего любимого. Она приехала в Болгарию одна, в светлом летнем платьице, с маленьким чемоданом. Этот случай не имеет ничего общего с легендой, но я увидела ее однажды перед закатом точно такой, какой я представляла себе Лорелею. Она сидела на скамейке в больничном саду, беспомощная, усталая, освещенная красными лучами заходящего солнца. У нее были белокурые волосы и голубые глаза. Я не стесняясь подошла к ней и спросила, не могу ли я ей чем-нибудь помочь. По правде говоря, мне очень хотелось обнять ее, что я и сделала, когда она согласилась попить со мной чаю. Я как раз успела закончить раздачу одежды… Она осталась у меня ночевать. Не знаю, какие чувства толкнули меня к этой мимолетной дружбе. И я никогда не задумывалась бы об этом, если бы…

Она со сдержанной усмешкой указала на Гиршфогеля и спокойно закончила:

– …его милость не высказал известных подозрений!.. Чтобы избавиться от них, я и рассказываю все как было…

Она тихо рассмеялась и, склонив голову, взглянула на Гиршфогеля исподлобья. Тот скорчил свою обычную гримасу и ничего не сказал.

– Что же стало с девушкой? – спросил Бенц.

– О!.. Она нашла своего любимого очень далеко, в каком-то македонском госпитале. А я потеряла ее. Уверяю вас, я обезумела от любви. Бывали минуты, когда я не отдавала себе отчета в своих поступках. Мы спали с ней на одной широкой кровати, и, проснувшись утром, я осыпала ее лицо поцелуями. Вполне вероятно, что вы, поручик Гиршфогель, когда-нибудь поверите, насколько невинно было все это.

– Возможно, – произнес Гиршфогель с особой ухмылкой, показывающей, что думает он как раз обратное.

– Вы не верите? – спросила она, начиная сердиться.

– Напротив! Верю более, чем кому-либо другому.

И он показал вилкой на Андерсона. Она с усталой улыбкой проследила за его жестом.

– Довольно! – сказала она. – Хотя бы на сегодня. И пусть не из уст Гиршфогеля, – обратилась она к Бенцу, – вы узнаете обо всем, что я пережила. Окажите мне эту любезность, поручик Гиршфогель!

– Я всегда говорю после вас, – почтительно заявил Гиршфогель. – И только когда вы меня спрашиваете.

Горничная подала десерт, и воюющие стороны заключили перемирие.

Пронзительный звук автомобильной сирены помешал Гиршфогелю возобновить военные действия. Все застыли на своих местах. Ротмистр Петрашев вскочил и направился к дверям. Но не успел он выйти, как на пороге показалась горничная с письмом в руке. За ее спиной, в коридоре, стоял шофер в болгарской солдатской форме. Ротмистр Петрашев взял письмо и расписался в разносной книге. Вернувшись к столу, он распечатал письмо. Сестра следила за ним с нетерпеливым любопытством.

– Весьма сожалею, – сказал он, прочитав письмо. – К вечеру я должен быть в Софии.

Делая вид, что не придает новости особого значения, он небрежно бросил:

– Меня прикомандировывают к особе кронпринца. Черт возьми, страшно подумать, что я еле говорю по-немецки!

Из-под напускной небрежности проглядывала тщеславная радость. Ротмистр Петрашев был несказанно рад!.. Наверное, и сестра радовалась не меньше. Бенц с разочарованием подумал, что оба они падки на светские почести.

– Вы получите орден, – сказал Гиршфогель с нарочито вежливой улыбкой.

Ротмистр Петрашев не удостоил его ответом.

Обед закончился под бурные словоизлияния Гиршфогеля.

Но никто не принимал его слов всерьез. Все, что он говорил, производило впечатление игры словами.

После кофе Андерсон ушел в гостиную. Гиршфогель и ротмистр Петрашев почти тотчас последовали за ним. В результате этого деликатного маневра Бенц остался наедине с фрейлейн Петрашевой.

– Рвет и мечет! – сказала она с тихим смехом, показывая на закрывшуюся за ними дверь. – Надеюсь, что Андерсон предупредил вас о его своенравии. Что же касается орденов, то кайзер действительно раздает их пригоршнями. Но у брата есть кресты за храбрость, полученные под Булаиром.[5] Скажите, не слишком ли много Гиршфогель болтает обо мне?

– Он хорошо отзывается о вас, – сказал Бенц.

– Я знаю как. Единственное, что может объяснить его неутолимую ненависть к людям, – его собственная судьба. Он разорен, болен и разочарован в жизни. Судьба бывает милостива ко многим неудачникам, она одаряет их полным бесчувствием, но он в молодости вкусил и славы, и богатства, и любви. Теперь он, как вы знаете, всего лишь выдохшийся художник…

– Знаю, – сказал Бенц, – но он не сказал, рисовал ли он вас.

– И никогда не скажет. Он высокого мнения о себе. Мы с Андерсоном впервые увидели его на выставке в Софии, и, когда заговорили о его картинах, он отнесся к нам с презрительным равнодушием. Мы так бы и разошлись навсегда, если бы не наткнулись на детскую головку, нарисованную пастелью. Под наброском была его подпись. На мой взгляд, это была единственная картина Гиршфогеля, заслуживающая внимания. Все остальные, на военные темы, были банальными и в то же время зловещими. Пастельная головка понравилась и Андерсону. Ему пришло в голову подарить мне рисунок, и мы спросили у Гиршфогеля о цене. Вам, наверное, приходилось слышать о художниках, которые заламывают невероятные цены за свои картины. Но то, что мы услышали от Гиршфогеля, превзошло все наши ожидания. Меня поразила баснословная цена за простой рисунок. Я стала делать Андерсону знаки, подумав, что такую сумму лучше пожертвовать Красному Кресту, и чуть было не сказала об этом Гиршфогелю. Гиршфогель делал вид, что не замечает меня, а быть может, и не притворялся. Но вдруг его ужасные глаза впились в меня с враждебным и нахальным любопытством. Очевидно, он заметил мои знаки Андерсону. Когда тот протянул ему деньги, он отмахнулся и велел опустить их в ящик Красного Креста у входа на выставку. После такого благородного жеста весь мой гнев против его несуразного вымогательства моментально угас. Я была поражена, тронута и восхищена. Ну что ж, в конце концов, мне пришлось расплачиваться за все…

– Каким образом? – с интересом спросил Бенц.

Фрейлейн Петрашева рассмеялась знакомым тихим смехом и с живостью сказала:

– Он пожелал написать меня.

– Полагаю, что вы не удивились. Такая женщина, как вы, знает себе цену.

Она слегка поморщилась.

– Да, цену!.. Мне кажется, что Гиршфогель оценил меня ниже, чем кто-либо. Я всегда сомневалась, видит ли он во мне нечто большее, нежели это злосчастное тело. В тот момент, однако, я не думала о цене и сразу согласилась.

Бенцу показалось, что она невольным движением оглядела себя в зеркале за спиной, на буфете. Потом она перевела глаза на него. Чувственные губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Наступила пауза, и Бенц понял, что она вкладывает в слова «злосчастное тело».

– И видимо, это злосчастное тело заставило его гордость взбунтоваться сильнее, чем вы предполагали?

– Не знаю, – задумчиво промолвила она. – Хорошо, если так. Его надменность вывела меня из терпения, и я неразумно ввязалась в словесную игру. Я сразу же бросила ему перчатку. На следующий день он пришел к нам с холстом и красками. Ради эффекта я предстала перед ним en touette.[6] Я полагала, что буду позировать для большого салонного портрета. «О! – сказал он, увидев меня в бальном платье и с драгоценностями. – Вам не хочется сбросить все это?» Он так и сказал: «сбросить», словно я была платной натурщицей. Через полчаса я стояла перед ним в простом платье. Он был вежлив и дал мне возможность самой выбрать тему для разговора. Я опрометчиво пустилась в рассуждения о человеческих страстях и битых два часа выслушивала его кошмарные суждения о любви и женщинах. Подсознательно я чувствовала, что мои моральные устои поколеблены. И все же мне хотелось видеть его снова и снова. Я боялась признаться себе, что он мне нравится. Он!.. Желчный, больной, старый… Скажите, – с настойчивостью спросила она, – он вам рассказывал что-либо подобное?

– Нет, – сухо ответил Бенц.

– Он написал портрет. И еще несколько. Все до одного неудачные…

Она рассмеялась. Низкий, грудной смех сильнее слов говорил об ее ожесточении, которое на несколько мгновений лишило ее самообладания.

– Я вам сказала, – продолжала она, снова взяв себя в руки, – что он посредственный художник, не бесталанный, но не гениальный. Мне ничего бы не стоило оскорблять его или отвечать с тем же сарказмом, каким оп удостаивал меня. Однако я предпочла терпеть. Мне хотелось проникнуть в его прошлое. Я никогда не допускала столь жестокого любопытства по отношению к другим, по я догадывалась о какой-то трагедии в его жизни. Однако я привыкла к лести и комплиментам, а он ежеминутно унижал меня. Никто из знакомых немецких офицеров ничего не знал о нем. Наконец однажды вечером он сам раскрыл свою тайну: его жена убежала с любовником. Сделал он это признание совершенно неожиданно, безо всякого повода. Просто сказал: «В этот день пятнадцать лет тому назад жена убежала от меня с любовником». Я была потрясена и попросила его рассказать все. К несчастью, в тот вечер он был вдребезги пьян. Он махнул рукой и снова впал в оцепенение, в котором я его застала, когда пришла спросить, не присоединится ли он к гостям. У него сложилась привычка, придя к нам, уединяться в комнате брата и напиваться там. Пьет он ужасно. От пьянства у него даже экзема выступала на руках. На следующий день я спросила, все ли женщины в его глазах подобны той, которую он презирает. «Безусловно!» – ответил он, и вы бы слышали, с какой мрачной уверенностью он это произнес. Затем он добавил с иронией: «Даже самые великодушные». Такое нахальство ошеломило меня. Я сказала, что никогда не терпела его из великодушия. Это была правда, но он не поверил и подозрительно глядел на меня помутневшими глазами. Я даже подумала, не напился ли он до Умопомрачения. Однако голос у него оставался трезвым. «Очень хорошо, – сказал он с отвратительным довольством. – Будь вы великодушны, как вы воображаете, я не стал бы дружить с вами». Я сдуру подумала, что он льстит мне, и спросила, что, собственно, он во мне находит. Помню, что меня очень тронул его удрученный вид. «Все, – сказал он. – Все, что укрепляет ненависть мужчины к женщинам и дает ему удовлетворение от того, что он может презирать их!» Вы слышали что-нибудь подобное? Скажите, чем не безумец? Наверное, я вскрикнула от ужаса. Я не могла ни двинуться, ни произнести хоть слово. Андерсон вывел меня в соседнюю комнату. День был жаркий, но меня знобило, по обнаженным рукам бегали мурашки. Я увидела, до какого предела может дойти ненависть обманутого мужчины. Не знаю, стал ли бы он стрелять в жену, если бы настиг ее. Не знаю даже, не убил ли он ее на самом деле. Но меня поразило, с какой нечеловеческой страстью он разжигал в себе ненависть. Мне хотелось броситься в постель и заплакать, но нельзя было оставить гостей, и я, оцепенев, почти повисла на руках Андерсона. Мне стоило неимоверных усилий вернуться к гостям. Гиршфогель сидел на прежнем месте. «Я вас расстроил? – спросил он, подойдя ко мне. – Мы можем больше не встречаться, если вам угодно. Но неужели вам хотелось бы, чтобы я был другим?» С дьявольской усмешкой он властно спросил меня, буду ли я впредь принимать его у себя, если он нe изменит своих убеждений. «Да!.. – воскликнула я. – Я самая порочная, самая легкомысленная и недостойная изо всех, кого вы знаете. Приходите – вам тоже не найти другой такой, как я!»

Она умолкла и, слегка нахмурившись, опустила взгляд на скатерть. В наступившей паузе прозвучал оживленный голос ротмистра Петрашева и вслед за ним знакомый хохот Гиршфогеля, смех доносился приглушенно, но в звучании его проступал цинизм, неотделимый от облика Гиршфогеля.

– В то время сплетники забрасывали меня камнями. Я к этому привыкла и не очень сердилась. Меня скорее задело стремление Гиршфогеля оскорбить меня, чем его бессмысленные выпады. Я бы не заплакала, если бы в ту минуту не подумала, что он весьма деликатен с теми, кто гораздо хуже меня. Но у них была надежная защита – лицемерие, за ними стояли родители, у них не было репутации девушки, предоставленной самой себе. Вы знаете, нет более страшной репутации. Любой кретин мог бросить мне в лицо самые гнусные обвинения, ведь меня, мол, некому наставить на путь истинный. Все это разом пришло мне в голову, и я разревелась, как девчонка. Гиршфогель мог бы устыдиться, увидев меня. Но когда я подняла голову, рядом со мной стоял Андерсон. Гиршфогель просто вышел из комнаты – и, разумеется, не оттого, что испытал какие-то угрызения. Впоследствии я поняла, что он одинаково презирает всех женщин. Но по отношению к себе я была права: за меня некому было заступиться. Некому, кроме Андерсона… Он дрожал от гнева и спросил, надо ли потребовать от Гиршфогеля объяснений. Я знала, что он неспособен ссориться с кем бы то ни было, и рассмеялась ему в лицо. «Не нужно, – сказала я, – Гиршфогель высказался откровенно. Скажите ему, пусть остается самим собой». Тогда я была чиста, а развлечения, которыми жил мой круг, напоминали мне мутную лужу в пустыне. С омерзеньем, но я пила из нее. Сердце мое было пустыней. Все вокруг было пустыней. Весь мир казался мне пустыней.

Голос ее угасал, затихая до шепота, но сохраняя всю свою пламенность и нежность, а в печальных паузах словно звучал стон ее усталой души, раскрывающей свои тайны. Из-под опущенных ресниц загадочно поблескивали глаза. Черные волосы окружали ореолом матово-смуглое лицо, которое с каждым мигом казалось Бенцу все прекрасней.

– Мне хотелось исчезнуть, – продолжала она. – Я слышала немало историй о девушках, отравившихся вероналом. Но у меня не хватило сил покончить с собой. Лишь один человек мог спасти меня от всего, что случилось в дальнейшем, это…

Бенцу пришлось напрячь слух, чтобы расслышать:

– …Мой отец!

Она вдруг решительно встала, и Бенц машинально последовал за ней. Она вошла в гостиную, где беседовали Гиршфогель с Андерсоном. Дым сигарет, подымаясь над креслами, наполнял комнату ароматом дорогого табака. На стене Бенц увидел портрет полного пожилого мужчины в военной форме с орденами. Портрет в золоченой раме с красивой резьбой был написан маслом, с прорисовкой мельчайших деталей. Андерсон и Гиршфогель мгновенно умолкли из вежливости или от удивления.

Фрейлейн Петрашева молча показала на портрет. Затем она отошла к открытому окну и картинно оперлась на плечо брата. Тот, однако, нарушил прекрасную композицию, поспешно шагнув к двери. Немного погодя со двора донеслись голоса его и шофера.

Фрейлейн Петрашева нетерпеливо прислушивалась к голосам.

– Простите, – обратилась она к Бенцу и Андерсону, – мне надо сказать брату два слова.

– Два слова! – пробормотал Гиршфогель сквозь зубы. – Бьюсь об заклад – куда больше. Она собирается поехать с ним.

– Чтобы увидеть кронпринца? – спросил Бенц.

Беспричинная язвительность Гиршфогеля по отношению к фрейлейн Петрашевой начинала злить Бенца, и он задал свой вопрос громче, чем хотелось.

– Вовсе нет, – серьезно ответил Гиршфогель, – но для того, чтобы ее с братом увидели рядом с кронпринцем. Она весьма тщеславна, вы не замечали этого? – спросил он с ехидцей и назидательно добавил: – Она такая же, как все, по умнее и утонченнее других… Берегитесь таких женщин, юноша!.. Искренне говорю вам, потому что сейчас я на вашей стороне.

Ограничившись этим полушутливым дружеским советом, Гиршфогель торопливо поднялся. Ему надо передохнуть. Проклиная вполголоса малярию, он взял из коробки, стоявшей на столике, горсть сигарет и нетвердыми шагами побрел по ковру. Ни элегантный мундир, ни обутые ради случая лаковые сапоги не могли стереть печать преждевременной старости, жалкого безволия сломленного пьянством человека. И все же, глядя на него, можно было догадаться, что некогда это тело было стройным и сильным, глаза светились воодушевлением, а губы вместо желчных шуток произносили слова любви.

Фрейлейн Петрашева заканчивала у окна разговор с братом.

– Вы нас покидаете? – спросила она с удивлением.

– С вашего позволения, – сказал Гиршфогель, слегка поклонившись.

Он вышел из комнаты, и оставшиеся вздохнули с облегчением.

Фрейлейн Петрашева стояла у окна, и яркие лучи послеполуденного солнца словно высвечивали на ее лице следы бурной жизни и вместе с тем пылкую нежность, которая составляла сильнейшую сторону ее обаяния. Секунду поколебавшись, Бенц встал и подошел к ней. Она дружески улыбнулась, показывая, что тоже хочет продолжить прерванный разговор.

– Для меня он был ангелом-хранителем, – задумчиво сказала она, взглянув на портрет отца, – добрым великаном из сказки. Перед сном он приходил в детскую и спрашивал меня, как прошел день. Он хвалил, но никогда не упрекал. При нем меня не оставлял страх – безупречна я или нет. Я читала о монахинях, которые терзались воображаемыми грехами, и была чем-то похожа на них. Когда отец со своей дивизией уходил на фронт, меня позвали к нему. Взволнованная, я бежала по лестнице, предчувствуя нечто необыкновенное. Отец ждал меня в своем кабинете. Какой-то офицер складывал военные карты. Я подошла к письменному столу, за которым сидел отец, и остановилась. Мне хотелось, как всегда при встрече с ним, поцеловать его, но меня стесняло присутствие незнакомого офицера. Увидев, что я растерялась, отец сам подошел ко мне и взял за плечи. «Я ухожу на войну», – необычно тихо сказал он. Слова эти не произвели на меня особого впечатления. Война в моем представлении была живописным зрелищем, где люди умирали в силу необходимости, но без боли и крови. «Можно мне проводить вас?» – растерянно спросила я. Он взял меня за руку, и мы вышли в сад. У ворот его ждала группа офицеров. Один из них выделялся черной бородой и страшными глазами. Сущий разбойник из детской книжки, но из какой именно, я не могла вспомнить. Все они с суровой почтительностью отдали честь отцу и вскочили на коней. День был пасмурный, моросил дождь, и когда фигуры всадников скрылись в осеннем тумане, меня обуял страх…

Она быстро глянула на Андерсона. Тот кивнул ей из-за облаков табачного дыма, заволакивавших его лицо, но выражая никакого удивления. Кивок головой лишь свидетельствовал о его необыкновенной осведомленности о жизни фрейлейн Петрашевой.

– Страх, – повторила она после краткой паузы, выдававшей ее колебания, – и жгучее, сладостное желание разом порвать с опостылевшим аскетизмом духа. Но какие-то смутные предчувствия сделали меня в первые недели после отъезда отца необыкновенно прилежной. Я слушалась своих домашних учителей и безропотно писала длинные упражнения. Если я когда-либо ощущала все благо душевного спокойствия, это было именно в те безоблачные часы.

Она умолкла. Глаза ее следили за сизыми кругами дыма, которые с изяществом выпускал Андерсон. Они переглянулись, и Бенц понял, что они, не говоря ни слова, обменялись мыслями. Воодушевление сразу покинуло фрейлейн Петрашеву. Переход был разительным. Она бессильно опустилась в кресло и закурила, предоставив вести разговор мужчинам. Полузакрыв глаза, она с ленивой гримасой глотала табачный дым, а потом выдыхала его, отдавшись своим мыслям или удовольствию от курения.

Бенц покинул компанию незадолго до начала своего вечернего дежурства по госпиталю. Мягкий блеск солнца, глубокое лазурное небо, тишина, которой был насыщен воздух, наполняли его душу неясным восторгом. Фасады домов были увешаны длинными связками сохнущего табака, от которого исходило странное, но приятное благоухание. Лиловатые тени и приглушенные пятна кармина придавали окрестным холмам и всему пейзажу акварельную прозрачность.

Бенц зашагал к госпиталю со смутным чувством неизвестности, за которой скрывались либо блаженство, либо печаль.

V

Вечером Бенц отправился в офицерскую столовую, испытывая некоторые сомнения в том, что Андерсон и Гиршфогель захотят продолжить знакомство и зайдут за ним, хотя болезнь Гиршфогеля п карточный долг были достаточным основанием для новой встречи.

Бенц застал их обоих в столовой и приободрился. Они расположились за тем же угловым столиком, за которым сидели в прошлый вечер. Андерсон кивнул ему, а Гиршфогель, желтый и изможденный больше обычного, даже не шевельнулся. Бенц подошел к ним. После взаимных приветствий они пригласили его за свой столик и продолжали прерванный разговор, из которого Бенц узнал о возможном отъезде фрейлейн Петрашевой в Софию. Затем разговор принял более общий характер, но неизменно возвращался к фрейлейн Петрашевой. Собеседники обращались друг к другу на «вы» и говорили только между собой. Запавшие глаза Гиршфогеля равнодушно оглядывали зал. Что-то зловещее сквозило в сердитых нотках его голоса, в блеске глаз, в суетливых движениях, во всей его беспокойной и желчной натуре.

– Вы знаете, она не способна терпеть какие бы то ни было ограничения, – неожиданно громко сказал Гиршфогель. – Она готова ринуться куда угодно очертя голову. Даже полететь, – сказал он, стиснув зубы и обращаясь к Бенцу. – Однажды она призналась мне, что сама не знает, что способна натворить через минуту. По ее словам, она вдруг ощутила себя совершенно зрелой, со сверхэксцентрическими наклонностями, и такой появилась в обществе – на диво всем. Даже Рейхерту, который неплохо разбирался в женщинах…

– И которому все же далеко было до настоящего Дон Жуана, – заметил Андерсон. – Вы были знакомы с Рейхертом? – спросил он Гиршфогеля, не обращая в эту минуту внимания на Бенца.

Гиршфогель лениво покачал головой.

– Нет. Я слишком стар, чтобы водить дружбу с летчиками. Но из того, что я слышал о нем… за время нашего пребывания в этом глупом городишке, гм…

Он не договорил и внезапно счел нужным объяснить Бенцу:

– Это летчик, который ради нее вознамерился превзойти Эшвеге.

– И поплатился за это жизнью, – глухо сказал Андерсон, склонив голову.

Гиршфогель опять скользнул отрешенным взглядом по залу, задержавшись на мгновенье на Бенце.

– Я так и не узнал, при каких обстоятельствах? – спросил он.

Андерсон бесстрастно пояснил:

– При самых трагических. Во время четвертого воздушного боя у него отказал пулемет. На Рейхерта выпустили бывалого английского аса. Конечно, англичанин сбил его. Аппарат не загорелся. Болгарские санитары извлекли Рейхерта из-под обломков. Он был совершенно обезображен, но еще подавал признаки жизни. Через два часа он скончался.

– И все это?… – многозначительно спросил Гиршфогель, не выказывая сострадания.

Андерсон явно понял намек.

– Да, конечно, он пошел на риск не в угоду болгарским фельдфебелям, которые, завидев неприятельские аэропланы, тут же начинают палить по ним из пистолетов. Вы понимаете?

Гиршфогель кивнул.

Бенц во все глаза смотрел на своих сотрапезников, пока дежурный солдат неуклюже накрывал на стол.

– Я читал кое-какие из его писем, – сказал Андерсон, обращаясь на этот раз к Бенцу. – Их стиль не поддается описанию. Но одно несомненно – образ фрейлейн Петрашевой сопровождал его во всех полетах. В то время она уже была наслышана об Эшвеге и воздушных сражениях.

– В ней есть что-то роковое, – сказал Бенц, не в силах сдержать волнение в голосе.

Бархатно-зеленые глаза Андерсона испытующе остановились на нем.

– Как в Кармен, вы думаете?… Ничего подобного! Она никогда не потребует от вас подвига!

Гиршфогель бессильно откинулся на спинку стула и закурил.

– Тем хуже, – сказал он. – В противном случае Рейхерт вовремя понял бы, что не способен на подвиг. Но у вас-то, я думаю, хватит ума, чтобы не жертвовать жизнью!.. А? Я вам говорю! Ха-ха-ха!

Глянув на Андерсона и оборвав смех, он показал дымящейся сигаретой на Бенца.

– Этот парень, – сказал Гиршфогель, – готов защищать ее всегда и везде.

– Не вижу в этом ничего дурного, – отозвался Бенц.

Но Гиршфогель отвернулся и пропустил его слова мимо ушей. Дежурный солдат поставил перед ним тарелку с кислым молоком, а перед Бенцем и Андерсоном – острые болгарские блюда.

– Сегодня вечером вам не понадобится рисковать жизнью, если вы посетите фрейлейн Петрашеву, – с усмешкой обратился Андерсон к Бенцу. – И не беспокойтесь – она поручила нам пригласить вас.

Гиршфогель, поджав губы, утвердительно кивнул. Поморщившись, он велел убрать кислое молоко и закурил новую сигарету. С бодрой язвительностью он продолжал:

– Она будет изнывать от скуки, если ей не с кем будет поболтать. Потому-то она и позвала нас в гости. Надеюсь, вас не смутит, если придет родственник ее папаши – весьма обидчивый старикашка… Потешитесь вместе с нами…

– Вы были знакомы с ее отцом? – спросил Бенц.

Гиршфогель зевнул с ленцой.

– Слышал кое-что о нем… Гениальный стратег, поклонник атак в японском стиле.

– Не знаю, был ли он гениален, – перебил его Андерсон, – но его дивизия нанесла туркам ряд молниеносных ударов. Сам он был олицетворением чудовищной болгарской выносливости. В конце второй балканской войны он скончался от нервного истощения.

– И от подагры, – добавил Гиршфогель. – Но я не понимаю, почему перед смертью ему так захотелось повидать дочь.

Андерсон объяснил:

– Я полагаю, он понимал, какой трагической силой обладает смерть, если перед ее лицом дается какое-либо обещание Дочери шел пятнадцатый год, и она, мне кажется, была уже способна осознать завет отца, а он хотел воспользоваться исключительностью минуты и взять с нее слово всегда держаться безупречно. Ведь на каждом шагу ее подстерегали опасности. Он пожелал видеть ее в полевом лазарете, где от смерти его отделяли считанные часы.

– Хорошо обдуманная военная хитрость, – сказал Гиршфогель с насмешливым восхищением, которое показалось Бенцу наигранным. – Замысел удался бы, – продолжал Гиршфогель, – если бы смерть не поторопилась. Насколько я знаю, фрейлейн Петрашева добралась до лазарета. Путешествие оказалось, по ее словам, переломом в ее жизни. Я не говорю – гибельным, но и не слишком счастливым. В пути она познакомилась с фон Гарцфельдом. Упала в его руки, как спелое яблочко. Ха-ха-ха!..

Лицо Гиршфогеля перекосилось от смеха, придававшего ему сатанинское выражение. Он нервно посасывал сигарету, настроившись высказаться до конца.

– Тем не менее я полагаю, – продолжал он с неубедительным беспристрастием и ядовитым цинизмом, – что, не появись он, она осталась бы грошовой девственницей. Я знаком с ее кузинами, которые вполне безупречны и стоят ничуть не больше.

Андерсон нахмурился. Нарочито быстро глянув на часы, он тем самым молчаливо выразил свое негодование. Гиршфогель, заметив его жест, нахально подмигнул Бенцу.

– Нам пора, – сказал Андерсон.

Он поднялся и направился к выходу из зала. Гиршфогель и Бенц последовали за ним, лавируя, между столиками. Бенц обменялся поклонами с несколькими болгарскими офицерами со странным чувством, будто то были призрачные существа, а настоящей жизнью жили лишь его новые друзья. Шел дождь, и улица была безлюдна. Автомобиль немецкого интендантства ждал Бенца. Все трое молча расселись в машине; даже Гиршфогель, надо полагать, в эту, минуту думал о фрейлейн Петрашевой. Машина тронулась с места. Свет редких уличных фонарей отражался в мутных лужах. Где-то вдали глухо бухтел двигатель электростанции.

Бенц поежился, но не от сырости и холода.

Запахнувшись в шинели, они вышли из машины у знакомой черной калитки, блестящей от дождя. Андерсон прошел вперед и толкнул ее. Когда он приподнял свой электрический фонарик, сноп лучей отбросил их тени на фасад дома. Никто не стал звонить у входа, и Бенц узнал, что горничная уехала в Софию с каким-то поручением от фрейлейн Петрашевой.

Гиршфогель напрасно бился над замком, и Андерсон, вежливо отстранив его, сразу же отпер дверь. Было видно, что он проделывал это не раз. Гиршфогель не знал, что надо было слегка приподнять дверь. Оба они, как у себя дома, расхаживали по темному холлу. Андерсон со своим фонариком сходил куда-то и принес коробку с карбидом и ацетиленовую лампу, которую Гиршфогель проворно разобрал и заправил. Пока они стояли в полумраке, сверху послышались шаги, и хрустальный голос фрейлейн Петрашевой с чарующей простотой сказал по-немецки:

– Благодарю вас, что пришли. Я сейчас спущусь.

Серебристые переливы ее голоса замерли без резонанса. Такова была еще одна особенность дома Петрашевых. Все шумы умирали в нем без отзвука. Ковры глушили малейшее эхо.

Гиршфогель зажег карбидную лампу. Пламя осветило стену, заставленную книгами (то была библиотека и рабочий кабинет), несколько кресел и несколько застекленных шкафов со старинными серебряными, бронзовыми и медными безделушками, потемневшими от времени. Андерсон положил коробки с карбидом на одну из полок, а Гиршфогель, с лампой в руках, прошел в столовую.

– Мне думается, семья проводила здесь несколько месяцев в году, – сказал Андерсон. – Мебель привезена из Франции…

Он посмотрел сквозь открытую дверь на изящные, но продавленные кресла в соседней комнате.

– Ротмистр Петрашев запустил дом, – заметил Гиршфогель. – А его гости считали своим долгом непременно поломать что-нибудь на память.

С лестницы донеслись торопливые шаги. В дверях показалась фрейлейн Петрашева в светлом домашнем платье. Бархатные туфельки на низких каблуках и шелковые чулки облегали ее стройные ноги. Изящная и гибкая, она ступала легким, быстрым, танцующим шагом. Зубы ее блеснули в любезной улыбке, и она сердечно протянула гостям сухую, горячую, нервную руку.

Положив на стол коробку сигарет, она отвела Андерсона в сторону и тихо заговорила с ним.

– Мы не секретничаем, – сказала она Бенцу с обаятельной улыбкой, – ведем деловой разговор, который вам покажется скучным. Поручик Гиршфогель, объясните ему пока, что я кошка, гуляющая сама по себе!

Она снова углубилась в разговор с Андерсоном.

Гиршфогель не пожелал вдаваться в объяснения. Он коротко пробурчал, что фрейлейн Петрашевой надо ехать в Софию.

– И она уедет? – с тревогой спросил Бенц.

Гиршфогель с иронией поглядел на него.

– Думаю, что да… Если на нее нажмут. Я имею в виду родственников.

С озабоченным видом он стал выравнивать пламя ацетиленовой лампы. Бенц, опустив голову, уставился на коробку с сигаретами.

Фрейлейн Петрашева резким восклицанием закончила разговор с Андерсоном и рассмеялась негромким, горьким смехом, в котором не было ни гнева, ни иронии. Усмешка еще не сошла с ее лица, когда она взглянула на Бенца. Потом она решительным шагом подошла к столу и села напротив. Гиршфогель наконец наладил лампу.

– Иногда человек боится самого себя, – задумчиво произнесла она.

Выхватив из коробки сигарету, она стиснула ее губами. Гиршфогель поднес ей зажигалку.

– У меня масса скверных привычек, – обратилась она к Бенцу. – Куренье – одна из них. У нас в доме все курили. Отец, мать, брат, даже моя гувернантка, немка, курила – все как один!.. Вот посмотрите! – И она выставила пожелтевшие кончики пальцев. – Бог знает что! И у брата такие же пальцы. Скажите, пожалуйста, табак очень вреден?

Не дождавшись ответа, она глубоко затянулась и, расширив ноздри, выпустила две струйки дыма.

– Как бы мне хотелось превратиться в пепел! – промолвила она вдруг упавшим голосом. – Вот в такой! – она показала на сигарету.

– Каким образом? – спросил Гиршфогель, не выражая удивления.

– Мне вспомнилась древняя старуха, гречанка, владелица ювелирного магазина в Стамбуле. Ее знал весь город. Она говорила на многих языках и в молодости слыла изумительной красавицей. Были у нее и весьма влиятельные любовники. Но потом она увяла, и мужчины забыли ее. Однажды я зашла к ней с нашей служанкой. Мне хотелось сделать что-нибудь модное из камней и золота старого, вышедшего из моды браслета. Я сказала, что золото можпо переплавить. Гречанка добрых полчаса разглядывала браслет – ее черные глаза сверкали, – а потом спросила, не угодно ли мне продать его. Я отказалась. Тогда она предложила мне в обмен на браслет другие драгоценности в ту же цену и даже дороже. Я догадалась, что браслет представляет для нее особый интерес и попыталась запросить больше, сказав, что посоветуюсь с матерью. «Это разумно, – сказала она, – но браслет стоит не дороже материала, из которого сделан. Я даю двойную цену. Никто другой не даст вам столько. Проверьте и приходите ко мне. Скажу вам прямо – у меня есть клиент, который ищет именно такой браслет». Вещь действительно не стоила больше, и мы вернулись в магазин. Гречанка встретила нас учтивым поклоном, ее иссохшее лицо преобразилось от радости. Такого счастливого лица мне еще не приходилось видеть, оно буквально светилось счастьем… А почему? Из-за выгодной сделки! Наверное, она рассчитывала продать браслет в десять раз дороже. Вспоминая о ней, я размышляю о ее прошлом. Некогда она была богатой, красивой, любимой и всесильной. И от всего этого осталась только жалкая торгашеская жадность. Пусть так, но она была счастлива!.. Даже, быть может, больше, чем в молодости, когда ее терзали любовь, ревность или тщеславие! От молодости остался только пепел!.. Конечно, тогда подобные мысли не приходили мне в голову.

Она многозначительно умолкла.

– Вы не смогли бы торговать браслетами, – заявил Андерсон.

– Но я могла бы дойти до состояния этой забытой всеми гречанки. О, конечно, без ее алчности. Потому что…

– Вы думаете о смерти? – спросил в волнении Бенц. Она с удивлением поглядела на него.

– Нет! Хотя боюсь смерти… Я видела смерть. Как и вы в вашем госпитале. Помню, как умирала мать. Но у меня всегда перед глазами полевой лазарет времен балканской войны. Отец лежал на походной кровати, укутанный одеялом, страшно опухший и страшно неподвижный. «Папа»! – вскричала я, но он не откликнулся. Правда, мне уже сказали, что он умер. Врач в белом халате с состраданием глядел на меня. Стенки палатки проминались под ветром. Мне было тогда лет четырнадцать, и я все понимала. Мне захотелось подойти ближе, но врач запретил. Я не плакала… Не могла плакать. Ужас парализовал меня.

С глубоким вздохом она остановила взгляд на бронзовой пепельнице. Табачный дым – а сигареты были восхитительные, и все курили с наслаждением – смягчал очертания ее лица, несмотря на сильный свет ацетиленовой лампы. Гордое и печальное выражение глаз делало это лицо прекрасным. Порывисто встав, она нарушила молчание.

– Одну минуту!.. Я принесу вина.

Ее присутствие придавало фантастический характер всей обстановке.

Она вышла, но Бенц не сразу пришел в себя.

– И она действительно все это видела? – спросил Гиршфогель своим неизменно скептическим тоном.

– Даже гораздо больше, – сказал Андерсон, опустив веки и откинувшись на спинку стула. – Она видела железнодорожные станции, усеянные трупами умерших от холеры турецких солдат. На их фуражках еще красовались ленты с надписью: «София или смерть». Она умела читать по-турецки, но чувства ее притупились, и она лишь бессмысленно смотрела на все вокруг… И это еще не все. Брат ее внезапно заболел. Чем – неизвестно. Врачи было подумали, что холерой, но ошиблись. Она оказалась в безвыходном положении. Ей не с кем было вернуться в Софию. В пути ее взяла под свое покровительство какая-то американская санитарная миссия. И в это время на сцене появился…

Андерсон умолк, услышав шаги в коридоре. Но Бенц ясно расслышал, как Гиршфогель буркнул:

– Клаудиус фон Гарцфельд!..

Она вошла с бутылкой вина и четырьмя хрустальными бокалами, которые немедля наполнила. Бенц не отрываясь смотрел на ее смуглые руки с розовыми ногтями. Все в ней говорило об утонченном совершенстве, особенно голос. Трудно было себе представить более нежный, напевный, хрустально чистый голос, который бы так волновал и проникал в душу, заставляя ее трепетать непонятной грустью. Слушая ее, хотелось отдать ей все, пойти на смерть, пожертвовать собой ради нее.

Она стала рассказывать о Стамбуле, о его минаретах, кипарисах, живописных нищих, об узких кривых улочках с глухими стенами, где дремлет загадочная тишина и каждый невольно чувствует себя героем приключенческого романа с заговорами и интригами. Рассказывала она с поразительной живостью, и то, о чем она говорила, словно возникало зримо. Слушая ее, Бенц рисовал в воображении девушку, еще не осознавшую свою женственность, девушку, которая в немом изумлении вглядывается в далекие очертания дворцов, минаретов и домов, растворяющихся в сиреневой дымке заката. Поздний час, легкое возбуждение от вина, огонек сигареты, тоска по минувшим дням, сквозившая в ее словах, придавали ее облику невыразимое очарование. Чем дольше он слушал и смотрел на нее, чем больше он узнавал о ее прошлом, о ее среде и печальных обстоятельствах ее жизни, тем сильнее крепло в нем убеждение, что отныне он будет жить только ради нее.

Внезапный звонок вернул его к действительности.

Она глянула в сторону передней с тревожным нетерпением. Андерсон придавил сигарету, а Гиршфогель, сидевший ближе всех к дверям, вышел в коридор. Бенц испытал неприятное ощущение человека, которого вырвали из мира иллюзий.

Послышался шум шагов, прерывистое сопение, бряцание снимаемой шашки, шорох плаща. В открытую дверь Бенц увидел долговязую фигуру Гиршфогеля, вытянувшегося в струнку перед невидимым гостем.

На лицо фрейлейн Петрашевой мгновенно легла тень досады и покорности перед неизбежным. Контраст с недавним его выражением был поразительным – ничего не осталось от очаровательного оживления, от ослепительной улыбки.

– Мой опекун, – сказала она, словно извиняясь. – Вы позволите принять его здесь?

В дверях показался щуплый, юркий старичок в генеральском мундире. Глаза его с недоумением, переходящим в подозрительность, остановились на Бенце. Затем он вопросительно поглядел на фрейлейн Петрашеву. Только тут Бенц вспомнил о военной иерархии и, резко вскочив, опустил руки по швам. Андерсон последовал его примеру, а Гиршфогель, отдав должное чину еще в коридоре, с иронической почтительностью наблюдал за церемонией. Незнакомец, словно подчеркивая огромное превосходство болгарского генерала над немецкими поручиками, пренебрежительно махнул рукой, разрешив всем сесть.

– Добрый вечер! Я застал вас врасплох! Hйlиne, клянусь, что не выдам тебя!

Он подошел к фрейлейн Петрашевой и нахально обнял ее за плечи. Она взглянула на него с терпеливым равнодушием, что отнюдь не охладило его пыл, и он скользнул ладонями по ее обнаженным рукам, задержав ее кисти.

– Развлекаетесь? Я не помешаю? Нет?… Тогда я остаюсь. Ах, Hйlиne, как ты похожа на свою бедную мать: такая ослепительная и такая милая!.. – сказал он с приличествующей скорбью в голосе.

Затем он с нудной обстоятельностью рассказал о причинах своего визита. Он возвращался из ставки, чтобы провести в Софии кратковременный отпуск. Надо успокоить родственников. Только ради этого он и поехал. Ему все известно. Он верит, что его Елена примет благоразумное решение. Он никогда не сомневался в этом!..

Глаза его с тупым упрямством остановились на фрейлейн Петрашевой. Она молча отрицательно покачала головой. Ее прекрасное, гладкое лицо с непреклонным выражением казалось изваянным из мрамора, сверкающие алмазы глаз застыли в строгой неподвижности.

Андерсон и Гиршфогель курили, как автоматы. Не будучи человеком светским, Бенц не смог сразу подавить бушевавшее в душе волнение. Он умел владеть собой, но не привык переключать свои чувства так же мгновенно, как Андерсон и Гиршфогель. Генерал говорил без умолку. Он заявил, что в отчаянии, что ожидал положительного ответа. Он надеялся застать Елену жизнерадостной, полной планов на будущее, а вместо этого…

Генерал со жгучей подозрительностью впился глазами в Бенца.

– Вы не должны ее удерживать, – обратился он к мужчинам. – У нее есть свои обязанности, и свет не простит ей небрежения. Да и дружеские связи… Не так ли?… В противном случае, стоит мне замолвить словечко Шольцу, и я раскидаю вас по всем трем фронтам. Ха-ха-ха!.. Разумеется, я никогда не сделаю этого. Я пошутил!

– Мы не зависим от Шольца, – резко возразил Бенц.

– Вот как? Не будьте так самоуверенны.

Генерал снисходительно похлопал Бенца по плечу. Но ни этот жест, ни фамильярность в обращении не сгладили неприятного впечатления.

– Честное слово, Hйlиne, я не против твоих маленьких флиртов. Этот юноша, наверное, самый свежий новобранец в твоей гвардии…

– Вы ужинали? – перебила она его.

Нет, он не ужинал и голоден как волк. Несколько рюмок в компании с полковником Ладенбургом, пока автомобиль чинили на аэродроме, лишь раздразнили его аппетит.

Фрейлейн Петрашева вышла и принесла поднос с холодным мясом, виноградом и бутылкой вина.

Генерал Д. (Бенц позже узнал его имя) принялся за еду действительно с волчьим аппетитом. Вино развязало ему язык, и он рассказал кое-что о делах ставки, где, по-видимому, играл не последнюю роль. Выражения: «я посоветовал главнокомандующему», «обратил внимание главнокомандующего», «представил главнокомандующему» – сыпались одно за другим. Однако после паузы он снова вернулся к прежней теме, обратившись по-французски к Андерсону:

– Вы должны убедить ее, mon cher.[7] Мне известно, что вы ее доверенный.

Тщательно пережевывая очередной кусок, он поглядывал то на фрейлейн Петрашеву, то на Андерсона своими широко открытыми, круглыми глазами навыкате. Наконец его назойливый взгляд остановился на фрейлейн Петрашевой.

– Никто не имел бы ничего против… – сказал он и повернулся к Андерсону, – если бы вы убедили ее принять благоразумное решение… Ты слышишь, Hélène? Благоразумное решение, от которого зависит твое счастье и счастье тех, кто тебя любит… – торжественно изрек он и погладил Елену по голове рукой, украшенной перстнями.

– Я уже решила, – сказала она, не шелохнувшись.

Бенц впервые отметил для себя чудесную особенность ее голоса, который отличался не только хрустальной чистотой звучания, но и предельно ясно выражал ее чувства. Ничто не могло бы передать ее решение не ехать в Софию лучше, чем твердость и спокойствие, с которыми она произнесла эти слова. Они неприятно поразили опекуна; изобразив на лице глубокое огорчение, он собирался с мыслями, его круглые глаза беспокойно забегали.

– Прощайте!.. – вымолвил он наконец, обхватив рукой свою почтенную бородку. – Через несколько часов я буду в Софии. Прощайте, господа!

К большому облегчению собравшихся, он поднялся из-за стола. Три пары сапог щелкнули каблуками, но никто не пожелал генералу доброго пути. Фрейлейн Петрашева вышла проводить его.

– Один из ее доброжелателей, – сказал Андерсон. – Их много, но генерал ведет дела с нотариусом. Я думаю, что он человек порядочный, несмотря на чрезмерную отеческую нежность…

Появление фрейлейн Петрашевой перебило его на полуслове. Ее лицо еще сохраняло неподвижность.

– Как он вам показался? – спросила она с вымученной усмешкой.

– Великолепный генерал, – неуважительно отозвался Гиршфогель.

– Однако именно под его опекой я почувствовала себя болгаркой…

Он навестил меня через несколько дней после смерти отца и рассказал о его подвигах… Я тогда очень плохо понимала болгарский, и он говорил со мной по-французски. Но я почувствовала гордость от того, что мой отец болгарин. Странное чувство! До тех пор я не чувствовала себя болгаркой, хотя мои французские кузены, когда хотели упрекнуть меня за что-либо, называли меня «la bulgare».

Она задумалась. Бенц уже заметил, что частые паузы свойственны ее речи. Она говорила быстро, с воодушевлением, но вдруг умолкала, словно пораженная какой-то внезапной мыслью.

– Вы рассказывали нам о гробницах султанов, – деликатно напомнил Бенц.

Чуть улыбнувшись, она с легкой укоризной поглядела на него.

– Я совсем забылась!.. Но вы знаете, им я рассказывала об этом уже не раз… – и она указала на Андерсона и Гиршфогеля.

– И всегда с неповторимым чувством романтического! – восторженно воскликнул Андерсон.

Она с ласковой признательностью взглянула на него, сверкнув черными глазами.

– Романтического… Но оно присуще и вам! Уверяю вас, – обратилась она к Бенцу, – этот человек – поэт. Он находит романтику даже в моей жизни. Такие люди, как он, одухотворяют все вокруг. Добрый друг для девушки с моей участью.

VI

Андерсон и Гиршфогель усаживались всегда за одним и тем же угловым, укрытым от нескромных взглядов столиком, где впервые ужинали с Бенцем. Бенц разделял их компанию, но ощущение натянутости в отношениях не оставляло его; все чаще ему казалось, что он жертва какого-то заговора. За их неизменной вежливостью, довольными взглядами, любезными улыбками (даже Гиршфогель, иногда улыбался), сердечными рукопожатиями, изящными манерами салонных завсегдатаев таился какой-то умысел. Когда вся страна была поглощена войной, странно было видеть офицеров, которые не интересовались событиями на фронтах, а всецело углубились в какие-то дела, связанные с неизвестными ему поступками фрейлейн Петрашевой. Бенцу оставалось лишь выжидать и надеяться на время.

Они не читали сводок ставки и бровью не повели, когда однажды вечером Бенц сказал им, что получена телеграмма о гибели Эшвеге. Гиршфогель вскользь заметил, что фрейлейн Петрашева как-то видела его, словно этот факт имел в их глазах большее значение, чем смерть прославленного аса.

– Она была знакома с Эшвеге? – спросил Бенц.

– Нет, – сказал Андерсон. – Видела его издалека. Кто-то показал ей его. Если не ошибаюсь, на каком-то параде… Хрупкий, белокурый и изнеженный Эшвеге не походил на героя. И даже орденов не носил. Вот и все. Никому не известный Рейхерт поразил ее куда больше.

Андерсон переглянулся с Гиршфогелем, и Бенц лишний раз убедился в существовании какой-то тайны, связывающей их. Гиршфогель сразу напустил на себя непроницаемый вид и сказал с сожалением:

– Я никогда его не видел.

– Она нашла в Рейхерте противоположное тому, что ее окружало.

– И она любила его? – спросил Бенц со смутным предчувствием.

Вопрос не удивил Андерсона; он испытующе поглядел на Бенца, лицо которого выражало безразличный интерес. Постепенно Бенц перенимал искусство, с которым его сотрапезники выражали или скрывали свои чувства.

– Не знаю, – ответил Андерсон. – Рейхерт выглядел грубым, неразборчивым в средствах и жестоким, но в сущности был чувствительным и безвольным. Женщины любили его за то, что он вел себя с ними вызывающе. Скорее всего, он просто ошеломил ее… Она оказалась в таком состоянии, что… Я воспользуюсь ее выражением: она употребила французское слово «rut» и назвала себя животным. Должен сказать, что до встречи с Рейхертом она жила как монахиня. Я ничуть не преувеличиваю. Она посещала только родственников, а по вечерам прогуливалась с гувернанткой. Клаудиус, ее брат и я были единственными мужчинами, которых она видела.

– Ей тогда было шестнадцать лет, – пояснил Гиршфогель, сверкнув глазами.

– Она была тоненькой, анемичной и болезненной, с синими кругами под глазами – эфирное создание. Здороваясь с ней, вы не чувствовали прикосновения ее руки.

– Кто не чувствовал? – спросил Гиршфогель, словно нарушая на миг правила игры.

– Я, – сказал Андерсон, – по иногда и Клаудиус, который забивал ее бедную голову своими теориями о роли аристократии. Она многое понимала и по-своему оценивала. И все же я не могу представить себе человека, более обманутого своими иллюзиями, нежели Клаудиус.

– Она славно отомстила ему! – заметил Гиршфогель.

– Бессознательно. Можете представить себе, какое впечатление произвел на нее угрюмый и нелюдимый Рейхерт! Она уже вращалась в свете, но не умела разбираться в людях. Встреча произошла на каком-то благотворительном бале. Изо всех присутствовавших летчиков Рейхерт был наименее знаменитым. Кто-то из подруг показал ей на него. Фрейлейн Петрашева благоволила окинуть его взглядом, и я бы не сказал, что свысока. Рейхерт без малейшего подобострастия, даже с несколько скучающим видом разговаривал с молодой, красивой высокопоставленной дамой. Фрейлейн Петрашева с корзинкой в руках с серьезным видом продавала розы. Но увидев, что он уже разговаривает с Клаудиусом, подошла к ним. Клаудиусу ничего не оставалось, как познакомить их, несмотря на скверные предчувствия. Рейхерт спросил, не обладают ли ее розы волшебным свойством оберегать летчиков от гибели. Клаудиус выразил сомнение, сказав, что цветочница – наполовину союзник, наполовину враг. Рейхерт все же взял одну розу и заявил, что проверит ее свойства в полете через два дня. Они обменялись удивленными взглядами. Я думаю, что Рейхерт не сразу принялся ухаживать за ней. Через неделю его портрет был напечатан в газете в рубрике «Я знаю все». Следовало описание воздушного боя, в котором он отличился. Его наградили орденом. Собственно, с тех пор я стал очевидцем дальнейших событий. Рейхерт проводил все свои отпуска в Софии. Мне кажется, что изо всех его амурных приключений последнее было самым возвышенным. Я не претендую на особую осведомленность, но достоверно знаю, что он хотел жениться на фрейлейн Петрашевой. Он происходил из старинной дворянской семьи. Клаудиус с уважением отзывался о нем. Но Рейхерт был страстный картежник. Только покер и алкоголь отгоняли от него кошмарный призрак объятого пламенем аэроплана. В самом деле, я не представляю себе более страшной смерти. Однажды вечером мы вместе с ним шли от Петрашевых. Он был слегка навеселе. Когда мы прощались, я спросил, почему он пожелал стать летчиком. «Из тщеславия, – с горечью ответил он. – В Карлсруэ я был свидетелем пылких оваций, которыми толпа приветствовала Рихтгофена. Я решил стать таким, как он». Таким, как Рихтгофен! Я думаю, что вскоре он предпочел бы валяться в грязи в окопах. Но летчикам хорошо платят, а женщины окружают их ореолом величия. Суеверие сделало его мрачным, а бедность – надменным. Он свысока глядел на всех, жестоко оскорблял болгарских летчиков. Но все были единодушны, что в храбрости ему не откажешь. Храбрился он из самолюбия, и это стоило ему больших усилий. Я говорил вам, что читал его письма фрейлейн Петрашевой. В них проглядывает ужас, который он испытывал при каждой встрече с неприятелем, при первых выстрелах пулемета. Затем, судя по его словам, он впадал в транс и превращался в жестокого и хладнокровного убийцу. Он безжалостно убивал противника, даже когда мог пощадить его. Сбив восьмой неприятельский аэроплан, он стал страшилищем в своем секторе фронта. Его аппарат всегда стоял наготове и вылетал по первому телефонному звонку. Англичанам пришлось вызвать против него знаменитого капитана Грина. И они добились своего. Что же касается его любви, в ней по-прежнему было что-то роковое. Он появлялся с фрейлейн Петрашевой в самом изысканном обществе, устраивал свидания при любых обстоятельствах. Рейхерт был лишь на три года старше ее. Фрейлейн Петрашева уверяла, что испытывала к нему лишь физическое влечение, но я не верю в это.

– Она никогда не лжет, – задумчиво сказал Гиршфогель, и впервые его голос прозвучал без обычной язвительности. – Если бы она чувствовала нечто большее, она бы вышла за него.

– Он действительно хотел этого, но получил отказ и уехал на фронт. Только богатая жена могла избавить его от унижений вечного безденежья. Жизнь его пошла прахом. Карточные долги росли с каждым днем. Метания между страхом и желанием отличиться, зависть к славе Эшвеге вконец расстроили ему нервы. В письмах к фрейлейн Петрашевой в потоке любовных признаний и проклятий он называл ее сладостной убийцей. В то время английские летчики стали особенно дерзко атаковать его. У него появились явные признаки страха и нерешительности. Несколько раз он позорно оставлял без прикрытия своих ведомых штурмовиков. Вконец истерзанный и униженный, он безрассудно бросился с испорченным пулеметом на капитана Грина… Уже за несколько дней до гибели он не владел собой. Я говорил с механиками на аэродроме, и они подтвердили это. Любовь – разновидность безумия!..

– Но только не для нее, – быстро отозвался Гиршфогель.

Андерсон отправил в рот последнюю ложку десерта и сказал, глядя в упор на Бенца:

– Я уверен, что ее до сих пор терзает совесть.

– И вы верите в это? – почти закричал Гиршфогель.

Андерсон сохранил спокойствие.

– А вы не верите? – спросил он.

– Ни на миг, – твердо ответил Гиршфогель.

На лице Гиршфогеля Бенц заметил первые признаки приближающегося приступа малярии.

VII

Наступили тихие, удивительно теплые, солнечные дни. В сладостном томлении и напрасных надеждах на мир уходила осень. Усталая тишина нарушалась далеким стрекотом учебных пулеметов или рокотом аэропланов в лазурной вышине, которые, как ангелы разрушения, пролетали над городом. Из казармы доносились звуки губных гармоник и грустные народные песни, в которых звучала страстная тоска по далекому оставленному крову, по покинутым женам и невестам. Бесхитростные, трогательные слова замирали вдали. А надо всем высился синий балдахин неба, безмятежный и безоблачный, как будто на земле не было ни смерти, ни голода, ни отчаяния.

Грустная прелесть болгарской осени наполняла душу Бенца неизбывным томлением. Он ясно понимал, что Елена устала, пресыщена и, быть может, разочарована жизнью. О, да!.. Ведь, несмотря на окружающую ее роскошь и светские успехи, она мечтает обратиться в пепел. У него уже вошло в привычку проводить послеобеденный час у Петрашевых. Во время краткой, беззаботной передышки, в суесловии праздных разговоров, Бенц видел Елену во всем многообразии ее облика – возбужденной и безразличной, серьезной или бесшабашно легкомысленной. Они стремительно сближались друг с другом. Бенц отдавался этой нарастающей близости, не смея верить в счастье и испытывая мучительный трепет, настолько сладостный, что он был для него дороже утраченного покоя. Да и сама безнадежность разве могла что-либо прибавить к его любви или отнять у нее?

Однажды в золотистый октябрьский день Бенц, выйдя из госпиталя, шел к Петрашевым по узким безлюдным улочкам, напоенным ароматом сохнущего табака. Тишина в нагорной части города была необыкновенная. Бенц слышал лишь приглушенные звуки собственных шагов и шорох связок табака, развешанных на стенах домов. Этот странный шорох не походил на шелест листвы, колеблемой ветром, – в нем слышалось что-то хриплое и печальное.

Бенц шел мерным, неторопливым шагом, но эта внешняя уравновешенность, не давая выхода волнению, лишь усиливала его. Он подошел к черной кованой калитке и взялся за ручку. Щеколда заскрежетала еще пронзительней, чем он ожидал. Фасад дома с безвкусной лепкой над входом – барельефом из скрещенных сабель, ружей и знамен – ярко блеснул перед ним в красноватых лучах заходящего солнца.

Все та же полная, с восточными чертами лица горничная открыла ему дверь. Ни тени удивления не отразилось на ее смуглом лице. Она кивнула головой в сторону сада и сказала по-французски:

– Mademoiselle est lа-bas![8]

Фрейлейн Петрашева и Гиршфогель сидели в полотняных шезлонгах. Рядом, на траве, валялась неизменная коробка сигарет.

– О!.. Неужели это вы! – радостно воскликнула она, вскакивая навстречу Бенцу.

На ней было легкое кремовое платье – для игры в теннис или для загородной прогулки. Совершенная девичья чистота ее черт напоминала чистоту и четкость алмазных граней. Она поздоровалась с ним, и Бенц, продолжая ощущать прикосновение ее руки, мысленно сравнивал ее с великолепной белой розой. Он сел напротив, удивившись, что нет Андерсона. Гиршфогель не замедлил объяснить, что тот уехал в Софию, и добавил вскользь, что и сам скоро уедет.

– А вы? – спросил Бенц фрейлейн Петрашеву. – Вы что собираетесь делать?

– Я остаюсь здесь, – сказала она.

Ее черные глаза испытующе глядели на него. Заметив его недоумение, она сказала полушутя-полусерьезно:

– Вот так! Останусь здесь. Я нездорова, разве вы не видите?

– Медицина спасет вас, – сказал Гиршфогель, глядя в упор с насмешкой на фрейлейн Петрашеву. По ехидному его тону Бенц заключил, что они только что поссорились.

– Вы можете спасти меня? – обратилась она к Бенцу.

– От чего? – спросил Бенц, все еще не понимая.

– От ужаса, – промолвила она с мрачной убежденностью. – Точнее, от ложного стыда, неодолимого малодушия или же от самой судьбы. Все зависит от вашей точки зрения. Возможно, что и вы посмотрите на меня его глазами.

Она кивнула на Гиршфогеля, который, похоже, был всецело погружен в свои мысли. Однако он внимательно прислушивался к словам фрейлейн Петрашевой.

– Вы спугнете его, – тихо сказал он и рассмеялся.

– Да, – согласилась она с ноткой сожаления. – Этого давно следовало ожидать, – и, обращаясь к Бенцу, продолжала: – Неужели вас порой не охватывает желание бежать от меня, от этого типа, от всего, что вы видите и слышите здесь?

– «Этот тип», как мне кажется, ни в чем не виноват, – заметил Гиршфогель, указывая пальцем на себя.

– Ни в чем, – повторила она после некоторого колебания. – Но почему вы давеча так злились? Вы говорите, что презираете женщин, поручик Гиршфогель, а на самом деле не презираете ли вы только меня?

– Все женщины одинаковы, – пробормотал Гиршфогель.

– Одинаковы?… Но я ведь никого не обманула.

Гиршфогель поморщился и выпустил дым, не успев затянуться. Фрейлейн Петрашева ударила его по больному месту.

– А себя вы не обманываете иногда? – хрипло спросил он.

– Возможно, – промолвила она. – Но в таких случаях я сама и расплачиваюсь за последствия.

– Этого недостаточно, чтобы оправдать вас, – назидательно сказал Гиршфогель.

Он внезапно поднялся и, учтиво раскланявшись, поплелся в своей оборванной шинели к ступенькам парадного входа.

Фрейлейн Петрашева молча проводила его взглядом. Она казалась усталой и даже разбитой, как всегда после разговора с Гиршфогелем.

– Этот человек – моральный самоубийца, – сказала она, нарушив воцарившееся молчание. – Я простила бы ему многое, если бы его влекло ко мне что-нибудь похожее на страсть. Ничего подобного!.. Он ходит за мпой но пятам как призрак и зловеще хихикает. Вы знаете, какой у него смех… Но я-то не развалина, как он. Нет!

– У него злая, мстительная гордость, – снисходительно заметил Бенц.

– Только это и больше ничего! – с ожесточением воскликнула она. – Но его гордость не обуздывает ни возвышенных, ни низменных чувств. Гордость свойственна человеку, а Гиршфогель – тень человека. Его чудовищное высокомерие всегда раздражало меня; порой я теряла самообладание. Мне казалось, я отдала бы все на свете, лишь бы увидеть его униженным и беспомощным перед какой-нибудь женщиной. Как-то вечером мне взбрело на ум разыграть его, и я призналась ему в любви. Боже мой, как безрассудно я поступила!.. Но он не поверил, не захотел поверить, а если и поверил, то отверг мое признание. Думаю, что последнее наиболее вероятно. Глаза у него светились ужасающим злорадством. Он сказал: «Я знаю, что вы проницательны, и не могу понять, зачем вы так глупо ставите под удар свое самолюбие!» «Вы проницательней меня, – закричала я вне себя, схватив его за плечи, – я притворялась, понимаете? Притворялась!» Он оттолкнул мои руки и спокойно сказал: «Это не имеет никакого значения». Взгляд его выражал убийственное удовлетворение. В запальчивости я порвала его погон, и мне тут же пришло в голову, что мой гнев противоречит моим утверждениям. В изнеможении я повалилась на стул. Он проявил некоторую деликатность: налил мне стакан вермута, с презрительной вежливостью поднес к моим губам и сказал: «Благоволите не устраивать сцен!» «Я солгала, – с отчаянием твердила я. – Но не все ли равно?» «Да, все равно», – повторил он почти с участием – ведь я дала ему возможность позлорадствовать над моим унижением. «Я пригласила сегодня вечером вас одного, – продолжала я, отчаянно решившись идти до конца. – Неужели вы не воспользуетесь случаем? Ведь все женщины для вас одинаковы». «О, да!.. – любезно согласился он. – Но у каждого свой вкус». Он улыбался с вежливым безразличием и убивал меня своим взглядом. В тот миг я убедилась в том, что он поверил моему признанию, и почувствовала, как сильно он меня презирает. Меня охватила дрожь. Хотелось сказать ему что-нибудь жестокое, вонзить нож в его старую рану, но слов я не нашла. Жестом я попросила его уйти. Всю ночь я металась в нервном припадке. Мне хотелось убить его, вы представляете себе?… Но такой возможности у меня не было, и я тешила себя, воображая, как он лежит в госпитале, искалеченный, обезображенный, в кровавых бинтах. Мне приходилось видеть таких раненых. И все же в глубине души я восхищалась им. Я сознавала, что если он покинет нас, мне будет не хватать его бесподобной личности. Говорят, что я соблазнительница!.. Большей глупости не придумаешь!

Она рассмеялась громким, резким смехом, наклонилась, чтобы взять сигарету из коробки на траве, и бросила злой взгляд вслед ушедшему Гиршфогелю. Пока она прикуривала от сигареты Бенца, тот очнулся от оцепенения, вызванного ее рассказом.

– Гиршфогель вскружил мне голову своим поступком, – продолжала она разительно непохожим на прежний, ровным голосом. – Но то не была любовь!.. Нет! Поверьте мне. Быть может, вас удивляет, что я рассказываю вам об этом? Во всем, что я говорю вам, во всей истории нашего знакомства есть что-то темное, не правда ли?

Бенц решительно ответил, что отчасти она права. Собраться с мыслями ему стоило огромных усилий, он чувствовал себя униженным и беспомощным. Последние, усталые лучи солнца заливали лицо фрейлейн Петрашевой оранжевым светом, подчеркивая его выразительность.

– Не правда ли? – повторила она, словно удивленная тоном Бенца. – Можно подумать, что я терзаюсь угрызениями совести и всеми силами стараюсь отделаться от них. Да, это именно так. Но не считайте меня безнадежно испорченной. Гиршфогель всегда сгущает краски.

– Гиршфогель? – с удивлением произнес Бенц.

Он хотел было спросить, почему фрейлейн Петрашева связывает имя Гиршфогеля со всем дурным, что он мог услышать о ней.

– Да, Гиршфогель… – поспешно сказала она. – Перед вашим приходом он заявил, что ему тошно смотреть, как я бессовестно пользуюсь вашей добротой. Вас пугает наш разговор?

Пронизывающий взгляд ее черных глаз остановился на Бенце, наполнив его сердце сладким трепетом и заставив забыть все, что она только что рассказывала об игре с Гиршфогелем. Роковая сила соблазна всегда примиряет нас с прошлым женщин, в которых мы влюблены.

– Знали бы вы, как мало он меня занимает, – взволнованно сказал Бенц. – Я имею в виду, как мало меня трогает его отношение ко мне. Зато я никогда не забуду тот первый вечер, когда я увидел вас, помню луну, мрачную физиономию Гиршфогеля, до жути непохожего на Андерсона, и все, что я услышал о вас. У вас был вид заговорщиков.

– А вы были жертвой. Но о чем вы тогда думали?

– Зачем вы спрашиваете? – неохотно возразил Бенц. – В тот вечер я потерял голову. Вам мало этого?

– Мало! – пылко воскликнула она.

– Хорошо, я скажу вам, – вымолвил Бенц, затаив дыхание, – Я думал о вас. Весь вечер и все последующие дни.

Вначале ему показалось, что его признание не произвело на фрейлейн Петрашеву никакого впечатления. Она выслушала его с бесстрастной улыбкой. Но Бенц не испытал и раскаяния от того, что произнес эти слова. Она молчала, и Бенцу казалось, что он слышит, как безумно бьется сердце у него в груди.

– Я верю вам!.. – наконец промолвила она.

Наступившая пауза показалась Бенцу вечностью. На ее лице, обращенном к нему, трепетала таинственная улыбка – воплощение идеальной женственности, бессмертной, прекрасной и гибельной, выходящей за пределы ее личности. То было лицо женщины из печальных повестей о любви и смерти, женщины, которая рождается для того, чтобы ее обожали, ревновали и убивали…

– И вы приходили сюда ради меня! – вдруг сказала она игривым, звонким голосом. – Потому что мне так хотелось! Потому что вы полюбили меня, не правда ли?

Бенц молча кивнул – он был словно под гипнозом, словно одурманен тем, что она заставила его признаться в любви.

– А это имеет для вас хоть какое-то значение? – спросил он наконец.

– Да, и немалое, – сказала она. – Вы знаете, что я помолвлена.

– Знаю, – подтвердил Бенц громче, чем ему хотелось. – Но вам незачем мучить себя. Ваше сострадание трогательно, хотя разумнее было бы не проявлять его.

Она промолчала. В отблесках заката в ее золотисто-черных глазах, устремленных на Бенца, сверкало нечто жуткое и завораживающее, наводящее на мысли о тайнах бытия, о которых человек размышляет, взирая с невольной дрожью на беспредельное звездное небо.

Настроение Бенца упало, он почувствовал себя разбитым и униженным. Само присутствие фрейлейн Петрашевой показалось ему мучительным. Ему захотелось тотчас уйти, остаться наедине с собой. И хотя он понимал, что от этого ему стало бы легче, у него не было сил отвести от нее взгляд. Он смотрел на нее грустно, почти умоляюще. Золотистые блики в ее зрачках исчезали вместе с последними лучами гаснущего дня.

Уже спускалась ночная мгла, и Бенц понял, что ему давно пора идти. Сделав огромное усилие, он встал и чуть не пошатнулся, словно придавленный тяжелым грузом.

– Мне надо идти, – глухо сказал он. – У меня дежурство.

Он не лгал.

– Так рано! – промолвила она изменившимся, усталым голосом.

– Надо, – повторил Бенц, стараясь не выдать отчаяния.

– Не спешите, – чуть слышно попросила она.

Бенцу показалось, что она изнурена не меньше его. Вся ее поза выражала ее состояние, особенно бессильно опущенные руки. Бенц, пробормотав обычное «до свиданья», направился к выходу из сада. О, как близок он был к избавлению! Но в те дни все шло наперекор спасительным силам разума. Бенц внезапно осознал, что фрейлейн Петрашева идет рядом с ним, и почувствовал, как она взяла его под руку. Он чуть было не оттолкнул ее, но краткая вспышка воли погасла в бесконечно сладостном ощущении ее близости. Уже в следующую секунду он стискивал ее пальцы, с отчаянным и безвозвратным решением идти до конца – неужели не сознавал он своей обреченности? – по гибельному пути любви. Их шаги становились все короче, а она все крепче прижималась к его плечу. У Бенца осталась в памяти мягкая трава, по которой они шли, и невероятная близость ее тела. Запомнилась и успокаивающая тишина сумерек. Бенц почувствовал облегчение, когда ее рука шевельнулась, словно пытаясь высвободиться, и он машинально отпустил ее. Но рука фрейлейн Петрашевой вдруг обвилась вокруг его талии; Бенц бессознательно положил ей руку на плечо. Они остановились, и тогда он, подчиняясь могучему порыву, привлек ее к себе. Вначале его смущала мысль, что их могут увидеть, потом яркий блеск карбидной лампы в окне Гиршфогеля. Этот блеск померк у него в глазах, когда она осыпала их теплыми, влажными поцелуями. Бенц потерял представление обо всем на свете. Учащенное, глубокое дыхание Елены отмеряло краткие миги блаженства, неумолимо уходящие в вечность. И в себе и вокруг он ощущал беспредельную тишину, насыщенную тонким благоуханием ее духов, и в этой тишине замерло последнее движение мысли.

Визгливый скрип калитки вернул его к действительности. Он почувствовал, как она легким движением рук уперлась ему в грудь. Он тотчас же отпустил ее и стоял оглушенный, словно упав с огромной высоты. Карбидная лампа в окне Гиршфогеля снова блеснула ему в глаза.

– Это безумие! – прошептала она, поправляя волосы.

– Вы сожалеете? – мрачно спросил Бенц. – Не бойтесь! Еще нет повода для раскаяния.

– Зачем вы пришли? – испуганно спросила она. Голос ее дрожал.

– Сам не знаю! – с иронией ответил он. – Вероятно, по легкомыслию. Теперь мне надо убираться, не так ли?

– Уходите! – прошептала она, борясь с волнением и положив ему руки на плечи. – Оставьте меня, этот дом – все, что недостойно вас.

– А!.. – воскликнул Бенц. – Недостойно? Вы говорите о своей жизни? Но игра в любовь стара как мир, и, как мне кажется, вы всегда увлекались ею. Почему же теперь вы бежите от нее? И зачем вы избрали путь самоуничижения? Быть может, совесть заговорила? Вы сами признались: вы хотели, чтобы я приходил. Такая примитивная чувствительность недостойна вас. Вернитесь в Софию, там вас ждут утонченный флирт и эксцентрические знакомства. Только столица может удовлетворить ваш изощренный вкус и странную склонность к жестоким экспериментам. Или все это настолько вам надоело, что вы в погоне за любовными развлечениями приехали сюда?

– Любовное развлечение! – произнесла она, как в забытьи. – О, дорогой мой! Любовное развлечение – простое и искреннее чувство. Оно избавило бы от терзаний нас обоих.

– Только вас! – гневно возразил Бенц. – Любовное развлечение – ваша прихоть, но оно противно вашему честолюбию. Вы тут же растопчете свое чувство.

Рядом, за самшитовой шпалерой, послышались чьи-то энергичные шаги, и Бенц умолк на полуслове. Стояла непроглядная тьма. Бенц подумал, что это, наверное, горничная – у Гиршфогеля была вялая походка. Но кто бы это ни был, Бенц не хотел делиться с ним своим страданием. Даже фрейлейн Петрашевой он сказал много лишнего. При свете далекой лампы Гиршфогеля он увидел ее искаженное, залитое слезами лицо.

Она плакала. Бенц оставил ее во мраке и, безжалостно ступая по клумбам левкоев и гвоздик, вышел из сада. Возле ступенек парадного входа он заметил силуэт человека, прошедшего за кустами. Незнакомец остановился с явным намерением разглядеть Бенца. По австро-венгерской фуражке, по сверкнувшему из-под козырька моноклю, по безупречной элегантности мундира Бенц догадался, что это был капитан фон Гарцфельд. Разумеется, он. Уверившись в этом, Бенц испытал мрачное удовлетворение.

Он прошел мимо капитана Гарцфельда, даже не козырнув ему.

VIII

Бенц отправился на дежурство в госпиталь. Всю ночь он провалялся на походной кровати, не сняв сапог, измученный, разбитый и в то же время опьяненный слезами Елены. Ему казалось, что подошел конец их отношениям. В ту ночь он еще верил в возможность спасения – верил в силу своих жестоких слов, которые продолжал твердить про себя. Но не было ли это самообманом? Он знал безнадежных морфинистов, которые до последнего вздоха уверяли, что сохранили силу воли, но так и не проявляли ее, чтобы спастись от гибели. Он стал таким же. Любовное исступление сладостно и увлекательно, но, как и всякое другое, подтачивает и неумолимо сокрушает волю. И все же, если выбирать одно из двух: никогда не встретиться с Еленой или же оказаться в теперешнем своем состоянии, – Бенц предпочел бы второе. Даже спустя много времени ему не раз хотелось вновь пережить мучительное напряжение этих дней, исполненных восторга и сомнений, ощущения счастья, пусть недостижимого, омраченного тенями, которые никакой свет не мог разогнать.

В ту ночь Бенц решил не бывать у Петрашевых. Но был ли он в силах забыть Елену? Он не думал об этом. Бунт гордости так же ослепляет, как любовь и ненависть. Бенц шел по гребню меж двух бездн: с одной стороны – дурманящее блаженство обладания Еленой, с другой – невыносимая пустота жизни без нее. С этого пути некуда было свернуть. Даже если бы Елена уехала в Софию.

Пока события шли своим чередом, Бенц непрестанно ощущал какое-то суровое сочувствие со стороны Гиршфогеля. Иначе он не мог объяснить себе его поступок, когда тот внезапно и грубо раскрыл тайну странного поведения его новых знакомых.

Однажды после обеда Гиршфогель заехал к Бенцу в госпиталь и учтиво спросил, не угодно ли тому принять участие в партии в покер у Петрашевых.

– Дом в моем полном распоряжении, – сказал Гиршфогель. – Фрейлейн Петрашева и капитан фон Гарцфельд уехали сегодня утром в Софию.

Обуяла ли Бенца ревность? Из всех гибельных сил, руководивших его поступками, ревность всегда стояла на последнем месте. Какое-то грустное смирение охватило его. Он высказал удивление тем, что фрейлейн Петрашева уехала так неожиданно. Затем спросил, кто будет их партнерами в игре, и узнал, что два немецких офицера, едущих в штаб Шольца. Ему было все равно, согласиться или нет. Он предпочел первое, полагая, что к его страданиям уже нечего прибавить. К тому же его обуревало горькое любопытство – быть может, он узнает, как провела Елена последние дни перед отъездом.

Гиршфогель пояснил:

– Будем играть в покер только час. Потом останемся вдвоем и сможем поболтать за бутылкой вермута. Мои знакомые уезжают вечерним поездом.

Знакомыми Гиршфогеля, а вернее, Андерсона и Петрашевых оказались двое драгунских подпоручиков с опереточной внешностью – стройные, белокурые, хорошо воспитанные молодые люди. Нетрудно было догадаться, что они не раз бывали в компании Елены. Глядя на их жизнерадостные, юношеские лица, Бенц еще больше помрачнел. От их надушенных, с иголочки, мундиров веяло беззаботностью и кукольным фатовством. Побрякушки тщеславия, золотая мишура, прикрывающая кровавые лужи войны, – вот к чему вернулась Елена в Софии.

Бенц играл рассеянно, но выигрывал. Оба подпоручика, несмотря на крупный проигрыш (они предложили несуразно высокие ставки), ровно через час, как истые джентльмены, прекратили игру. Бенц с облегчением швырнул карты на стол. Он выиграл триста марок с лишним, Гиршфогель – намного больше. Драгунские подпоручики расплатились, им явно доставило удовольствие подчеркнуть, что они в силах сделать это не отходя от стола. С тех пор Бенц не виделся с ними. Они исчезли из его жизни бесследно, как и многие другие в ту пору.

– Полагаю, что покер не доставил вам особого удовольствия, – сказал Гиршфогель, когда драгуны ушли.

– Да, – признался Бенц. – Я чувствовал себя чужим в компании этих юношей. Насколько я понял, они из софийского окружения фрейлейн Петрашевой. Они несколько раз упоминали о ней.

– Простого тщеславия ради, – сказал Гиршфогель, наливая Бенцу вермут. – Они часть своры, которая кружит около нее. Каждый из них сдох бы от счастья, если б мог назваться ее любовником. Но она выставляет их, когда ей вздумается. Бедная и порядочная девушка не могла бы позволить себе такую роскошь.

– Порядочная? – спросил Бенц с вежливой укоризной.

– Да, порядочная. Я никогда не утверждал, что фрейлейн Петрашева порядочная девушка. Но я же никогда не говорил, что она, например, невоспитанна или глупа. Эти паяцы в мундирах интересуют ее не больше, чем оловянные солдатики, которыми она играла в детстве.

Бенц безразлично пожал плечами и осушил свой бокал. Он почувствовал, что алкоголь начал действовать. Гиршфогель достал из буфета новую бутылку и продолжал:

– Она слишком интеллигентна, чтобы попасться в руки дураку. Однако это не мешает ей очертя голову гоняться за самыми вульгарными удовольствиями. С Рейхертом…

– Разве Рейхерт был глуп? – спросил Бенц.

Гиршфогель лихим ударом кулака вышиб пробку и налил вермут. Бенц прикинул, что уже, наверное, в пятый или шестой раз. И залпом выпил свой бокал.

– Вовсе нет! – сказал Гиршфогель. – Вернее сказать, он вовремя одумался. Только дураки не мстят, а Рейхерт отомстил.

– Отомстил! – произнес презрительно Бенц. – Но как?…

Он был уверен, что услышит из уст Гиршфогеля очередную несуразицу о Елене.

– Вот так! – сказал Гиршфогель, задетый тоном Бенца, и сделал непристойный жест пальцами. – Фрейлейн Петрашева забеременела.

Выпитое затуманило голову Бенцу, но он мгновенно протрезвел. Он вдруг услышал невыносимую, мучительную тишину, ему стало страшно и показалось, что поза, в которой он сидит, ужасно неудобна и что ее надо переменить. Он шевельнулся с неимоверным усилием, словно спасаясь от опасности, словно некая громада с грохотом рухнула рядом, чуть не задев его. Осознав, что остался жив, он замер на месте, не в силах ни о чем подумать, тупо воспринимая лишь простейшие зрительные впечатления. Он видел льняную скатерть, бокал с вермутом, разноцветные жетоны, разбросанные по столу. Душевное потрясение парализовало его. И среди этой неподвижности, среди мертвенной тишины, окружавшей его, он вдруг увидел, что бокал его наполнен. Возможность совершить хоть какое-то действие была импульсом, восстановившим работу его мысли. Он залпом выпил бокал и только тогда заметил, что Гиршфогель пристально наблюдает за ним. Алкоголь придал Бенцу спасительную самоуверенность, и он не только не смутился, а, наоборот, решил, что Гиршфогель ни о чем не догадывается. Справившись с волнением, Бенц громко расхохотался.

– А! И сделала аборт!.. Ха-ха-ха!..

Он сам содрогнулся от своего циничного смеха.

Лицо Гиршфогеля вытянулось еще больше.

– Нет! – сказал он. – Аборт сделаете вы!

У Бенца хватило выдержки не вскочить со стула и не закричать во весь голос: «Вы с ума сошли!» Впрочем, это вряд ли произвело бы впечатление на Гиршфогеля. Бенца угнетала мысль, что, как бы он ни реагировал, этот человек останется глух и нем, как мумия. Его взбесила внезапная догадка, что ради этого разоблачения Гиршфогель и пригласил его. Мысли Бенца побежали с безумной скоростью и, преодолев хаос растерянности, вернули его к ужасающе ясному восприятию действительности. В памяти прошла вереница событий последних двух недель. Он вспомнил чем-то искусственное знакомство в дороге, лунную ночь на веранде, бесконечные и нарочитые разговоры между Гиршфогелем и Андерсоном о причудливой жизни фрейлейн Петрашевой, вспомнил смутный ужас, который терзал ее. Все встало на свои места с отвратительной ясностью. Он понял, почему они интересовались, хирург ли он, почему так настойчиво заискивали перед ним, понял смысл жестокой комедии их сближения с ним.

Бенц, закрыв глаза, поник, сидя на стуле. Ему казалось, что он тонет в бездне, клокочущей гневом и разочарованием.

Гиршфогель продолжал наблюдать за ним, но Бенц не обращал на него внимания. Лишь щелканье зажигалки, когда Гиршфогель закуривал сигарету, напомнило Бенцу о его присутствии. Бенц встал, налил себе вермуту и молча выпил несколько бокалов подряд.

В какую-то минуту Бенц почувствовал себя вдребезги пьяным. Мысли путались, но стало легче. Его охватило неодолимое желание пить и пить, напиться мертвецки, пока последняя искра сознания не погаснет в липком мраке опьянения.

– Ну и как, сделаете аборт? – спросил Гиршфогель с леденящим спокойствием.

Бенцу захотелось отчаянно крикнуть «да!», броситься вон из комнаты и без оглядки бежать по улицам. Но он не шелохнулся, не промолвил ни слова. Он не думал ни об аморальности поступка, требуемого от него, ни о санкциях уголовного кодекса. Ему лишь мерещился отвратительный блеск уродливых никелированных инструментов. Только и всего.

– Я очень опасаюсь, – продолжал Гиршфогель, напрасно прождав ответа, – что эта недостойная девица в состоянии причинить большее страдание вам, нежели себе. Мне кажется, главная опасность кроется в чувстве, которое она питает к вам.

– У нее нет никаких чувств, – грубо перебил Бенц.

– Вы думаете? – Гиршфогель выглядел крайне пораженным. Потом он недоверчиво поморщился. – Я бы очень желал, чтоб вы уверились в обратном, как и в том, что эти чувства слишком поверхностны для вас.

– А почему вы так боитесь за меня? – вызывающе спросил Бенц. – Фрейлейн Петрашева поручила вам позаботиться обо мне?

Бенц выпил еще один бокал. Гиршфогель критически оглядел его.

– Я говорю от собственного имени, – медленно процедил Гиршфогель, так, как говорят с абсолютно пьяным человеком.

Бенц чувствовал, что надо как-то отреагировать. Связующей нитью в его мыслях оставалось лишь постепенно нарастающее раздражение против Гиршфогеля.

– А зачем говорите? – спросил Бенц с тупым упрямством пьяного.

– Мне вас жаль, – сказал Гиршфогель.

Бенц уже не улавливал оттенков в его голосе и не понял, что прозвучало в нем – презрение или снисходительность.

– Оставьте меня в покое, – грубо отрезал Бенц.

– До чего же вы наивны, – продолжал Гиршфогель с обидным сочувствием, задевшим Бенца. – Через несколько дней Андерсон или ее брат придут к вам просить об услуге, и тогда ничто не избавит вас от опасного заблуждения, будто они поступают против ее воли. Так было бы, если б я вас не предупредил. Теперь вы понимаете меня?

Бенц как будто понимал, но в тот момент ничто не могло разубедить его в том, что она уехала, стремясь сохранить свою тайну. А разве это не доказывало, что она бежала от позора, который, как она могла думать, навсегда оттолкнет от нее Бенца? «Бедная Елена!» – думал Бенц. В нем крепла робкая и грустная уверенность в том, что Елена любит его, что единственное препятствие, их разделяющее, – жестокое отмщение Рейхерта.

– Фрейлейн Петрашева не пожелала ничего сказать мне, – проговорил Бенц. – И если бы не вы, я, быть может, так и не узнал бы.

– Не пожелала! – воскликнул Гиршфогель, – Как бы не так! Ну тогда ваше счастье, что вы узнали это от меня.

– Да, счастье! – сказал Бенц с тихой радостью.

Его вдруг осенило: Гиршфогель оговорил Елену, ослепленный ненавистью к ней и ко всем женщинам, которые разбили ему жизнь.

– Счастье, что я предупредил вас, – настаивал Гиршфогель уже без иронии. – Мне всегда бывает обидно, когда порядочный мужчина становится жертвой своей любви.

Некоторое время он пристально глядел на Бенца, а потом налил себе вермуту. Бенц последовал его примеру. Он не знал, что ответить, а винные пары не давали сосредоточиться. В одном он был твердо убежден: Гиршфогель несправедлив, и ему нельзя верить. Бенц молчал, не мешая Гиршфогелю высказаться до конца.

– Послушайте! – внезапно воскликнул Гиршфогель, отирая свои рыжеватые усы после очередного бокала. – Никакой роман не будет для нее последним.

Бенц подумал, что и Гиршфогель изрядно напился. Пили они поровну, но у Гиршфогеля голова была крепче.

– Пусть даже так, – устало согласился Бенц, опустив глаза.

Громкий хохот Гиршфогеля заставил его встрепенуться. Он подумал, что, наверное, сказал какую-нибудь глупость.

– Гордость не позволит вам примириться с этим, – сказал Гиршфогель.

Сквозь густой табачный дым Бенц увидел, как тот снова побрел к буфету и тут же вернулся с новой бутылкой, которую откупорил привычным ударом кулака.

– Это несовместимо с вашей гордостью, – громко повторил он над ухом Бенца, решив, что тот не расслышал или не понял его.

Бенц с неимоверным трудом уловил смысл его слов и, не думая, тупо пробормотал «конечно». Гиршфогель налил ему, и Бенц тотчас же выпил. Оба идиотски улыбались, глядя друг на друга.

– Что же вы будете делать тогда? – проревел Гиршфогель.

– Когда? – спросил Бенц, покачиваясь с закрытыми глазами.

Бенц был пьян, мертвецки пьян. Еще немного, и он рухнул бы на стол или на пол. Он решил не открывать глаза. И все же голос Гиршфогеля заставил его открыть их. Гиршфогель орал ему в ухо:

– Когда она побежит за другим мужиком, а?

Изо рта Гиршфогеля вылетали брызги слюны. Бенц оттолкнул его, но тот продолжал кричать. Он непременно хотел узнать, что будет делать Бенц, когда эта гадюка, эта гнусная и подлая женщина разобьет ему жизнь.

– Вы пьяны! – воскликнул Бенц, протрезвев на миг. И снова закрыл глаза.

Гиршфогель забегал по комнате, бормоча бессвязные глупости. Бенц услышал звон разбитого бокала, прерывистое дыхание и, сообразив, что Гиршфогель стоит рядом, невольно глянул на него.

Гиршфогель дрожал с головы до пят.

– Ложитесь! – сказал Бенц, не двигаясь с места.

Но Гиршфогель ничего не хотел слушать; собравшись с силами, он дико завопил:

– Неужели вы ее не убьете, а?

Вопль его был ужасен. Бенц вскочил со стула. Гиршфогель вытащил откуда-то свой блестящий офицерский палаш с зазубренным лезвием и подбрасывал его с ловкостью фокусника.

– Убейте ее! – кричал он в исступлении. – Подлую женщину, которая обманывает мужчину, следует убить!.. Вот так!

Он взмахнул палашом и умолк, но лишь чтобы перевести дыхание. Затем новый душераздирающий крик резанул уши Бенца:

– Как я убил свою жену!

И он снова принялся с диким хохотом размахивать палашом, стараясь убедить Бенца, что всякий уважающий себя мужчина должен отомстить женщине, которая ему изменила. Ибо они – женщины – не ценят ни прощения, ни великодушия.

– Вы поступили отвратительно, – воскликнул Бенц и еще раз посоветовал Гиршфогелю идти спать, но тот совсем разбушевался и заорал срывающимся голосом:

– Вот и вы убьете вашу фрейлейн Петрашеву!.. Что? Не убьете? Трус!

Его жалкая фигура нелепо корчилась в приступе безумия. Бенц вдруг почувствовал гнев и омерзение. Улучив момент, он одной рукой схватил палаш, а другой нанес Гиршфогелю сильный удар в лицо. Гиршфогель без чувств повалился на ковер. Бенц оттащил его в соседнюю комнату. Гиршфогель еле дышал, но все же дышал, и у Бенца отлегло от сердца. Тело у Гиршфогеля горело в лихорадке, временами он вздрагивал. Бенц равнодушно констатировал, что припадок вызван скорее малярией, нежели алкоголем. Он не раскаивался в своем поступке. Убить женщину… Это казалось Бенцу подлым, отвратительным. Укутав Гиршфогеля шинелью, он оставил его во власти судорожных кошмаров.

Пламя карбидной лампы мерцало еле заметным синим огоньком. Где-то вдали часы пробили полночь.

Бенц вышел из дома Петрашевых, окончательно убедившись, что жизнь Гиршфогеля вне опасности. Ночная прохлада полностью отрезвила его. Придя в себя, он попытался разобраться в создавшемся положении.

Почему они остановили свой выбор на нем, на незнакомом немце, песчинке германской армии, случайно занесенной в Болгарию? Они узнали, что он хирург, и сочли его достаточно честным, чтобы хранить тайну. Но они упустили из вида лишь одно: что Бенц не автомат, что за его опрометчивой готовностью пойти навстречу кроется не отвлеченное чувство справедливости, а веление человеческого сердца. Желание немедленно помочь Елене превозмогало соображения морали, все его колебания и гордость. Это желание вело его, как слепая, вдохновенная сила, сквозь хаос пережитого, направляя все мысли и поступки. Воплотившись в разум и волю, оно преодолевало трудности, заглушало сомнения.

Бенц решил немедленно ехать в Софию. Потеря каждой минуты казалась ему преступлением. Он пришел в гараж немецкого интендантства, бесцеремонно растолкал дежурного унтер-офицера, велел подать утром машину и только тогда отправился к себе на квартиру. Бенц жил рядом с госпиталем, в доме священника. Сам хозяин в накинутом на плечи пальто открыл ему дверь. Бенц тотчас же извинился за свое позднее возвращение, но священник, подняв над головой керосиновую лампу, сказал:

– Я ждал вас! Вам письмо.

Повесив лампу на гвоздь в коридоре, он вошел за Венцем в комнату. Длинная белая борода придавала ему строгий отеческий вид. Внимательно глядя на Бенца, он вынул из кармана простой синий конверт.

– Письмо оставила молодая женщина, – сказал он, брезгливо поджав губы. – Она хотела повидаться с вами, но в обед вы не пришли, и тогда она написала.

– Благодарю, – сказал Бенц, взяв письмо.

Бенц не стал распечатывать конверт, а положил его на стол, чтобы прочитать, когда хозяин уйдет. Но священник приблизился к Бенцу.

– Я знаю эту женщину, – строго сказал он. – Знал и ее отца, самого славного генерала нашей великой армии. Он прикладывался к моей руке. Но бог прибрал его своей милостью, дабы он не видел бесчестия дочери.

То был суровый и простой болгарский священник. Бенц знал, что он вырос в годы рабства своего отечества, пережил восстания, резню и войны, в которых погибли все его сыновья, и выстоял, как вековой дуб в бури. Его могучий библейский вид внушал Бенцу глубокое почтение. И все же слова священника вызвали у Бенца раздражение.

– Эта женщина – грешница? – с иронией спросил он.

– Вам лучше знать, – ответил священник, сурово поглядев на него, – Мне кажется, вы часто посещаете дом, где она предается блуду со своими любовниками.

Бенц собирался возразить, но священник остановил его властным движением руки.

– Я хотел сказать вам лишь одно, – продолжал он. – Не ждите добра, если эта блудница сама пришла к вам.

Бенц представил себе все, что молва могла донести до священника, и чуть было не рассмеялся. Но тут же подумал о суровой честности священника, о его достойной жизни христианина, наконец, о том, что старик любит его. Поэтому Бенц предпочел не сердить священника, а успокоить его.

– Отче, – вежливо сказал он, – эта женщина хочет, чтобы я оказал ей небольшую услугу. Но она уехала, и я вряд ли еще увижусь с ней.

– Боюсь, как бы она не вернулась, – сказал священник с наивной проницательностью. – Она не из православных. Когда уходила, то прикинулась набожной и пожелала поцеловать мне руку. Потом вынула из сумочки деньги и попросила раздать их бедным. Но я посоветовал отдать их в благотворительный дамский комитет. Туда отдают деньги все, кто спесив, как фарисеи. «Я не фарисейка», – крикнула она и засмеялась как безумная. Бросила деньги мне в лицо и убежала. Истинно говорю вам: в этой женщине нет ни стыда, ни веры. Но нельзя уступать дьяволу ни одного грешника, не попытавшись обратить его на путь покаяния.

Прежде чем уйти, священник опять подошел вплотную к Бенцу и сказал тихо, с почти суеверным ужасом в голосе:

– Эта женщина – дьявол в ангельском обличье. Говорят, что она упивается вином до бесчувствия, а потом мужчины дерутся из-за нее. Берегитесь!

– Отче, – терпеливо ответил Бенц, – благодарю вас за совет и не беспокойтесь обо мне.

Священник ушел, сожалея, что не нашел средства спасти Бенца от дьявольского искушения.

Бенц разорвал конверт. На пожелтевшем листке бумаги, полученном от священника, Елена написала без подписи и обращения несколько слов, которые потрясли Бенца не меньше, чем слова Гиршфогеля: «Не ищите меня. Прошу вас из последних сил». Почерк был крупный, неровный. Бенц еще раз прочитал записку, погасил лампу и улегся, лихорадочно спрашивая себя: «Зачем она мне писала?» В полном мраке и тишине было легче собраться с мыслями. Он пришел к заключению, что содержание записки как-то связано с тем, что он узнал от Гиршфогеля. Елена решила исчезнуть из его жизни, пожертвовать искренней страстью, ибо она уже не верила себе. «Бедная Елена… – думал Бенц, – она знает, что легкомысленна и что увлечение ею гибельно, и потому удаляется, пытаясь спасти меня!..»

Бенц заснул лишь на заре тяжелым сном, прерываемым кошмарными пробуждениями. Ему снилась Елена, окруженная устрашающими хирургическими инструментами. Потом наступал хаос, средь табачного дыма мелькали карточные жетоны, бутылки и немецкие летчики, заливавшиеся диким хохотом.

IX

Унтер-офицер немецкого интендантства был точен. Автомобильный сигнал прервал болезненный сон Бенца ровно в семь часов. По пути на вокзал Бенц велел шоферу заехать к Петрашевым. Он хотел проверить, в каком состоянии Гиршфогель, и узнать у него софийский адрес Петрашевых. Бенц застал его в постели, желтого и изнуренного, вытянувшегося, как покойник.

– Вы спите? – бесцеремонно спросил Бенц, чтобы разбудить его, если тот спит.

События минувшей ночи ожесточили Бенца.

Гиршфогель зашевелился. Бенц заметил у него на щеке синяк от вчерашнего удара кулаком.

– Нет, – ответил Гиршфогель, искоса глянув на Бенца. Потом он спросил: – Как вы себя чувствуете после вчерашнего?

– Лучше, чем вы, – с иронией ответил Бенц.

Гиршфогель поморщился и процедил сквозь зубы:

– Я ничего не помню.

Бенц поднял штору и спросил, где живут Петрашевы в Софии. Гиршфогель с полным равнодушием пробормотал название улицы и номер дома. Алкоголь и малярия так истощили его силы, что Бенц усомнился, доживет ли Гиршфогель до вечера.

– Вы едете в Софию? – презрительно бросил он вслед Бенцу. – Напрасно!.. Она сама разыщет вас!

Кашель перехватил ему горло. Бенц даже не взглянул на Гиршфогеля.

В то время пассажирские поезда подолгу стояли, пропуская нескончаемые воинские эшелоны. Бенц прибыл на софийский вокзал лишь к вечеру и попал в шумную толчею – артиллерийский полк выгружал лошадей и орудия. Форма немецкого офицера избавила его от нудной проверки документов, и он выгадал на этом по крайней мере час. И все же он не находил себе места, думая, что опаздывает.

Софийский дом Петрашевых был намного новее и больше, чем знакомый Бенцу дом в X. Он стоял на небольшой, тихой площади неподалеку от собора Александра Невского. Фасад, как и у многих домов по соседству, был исцарапан осколками аэропланных бомб. Бенц позвонил, полагая, что ему откроет Сильви – пышная черноволосая горничная, которую Петрашевы привезли с собой из Константинополя. Но в дверях появился круглолицый лакей в черном, который проводил Бенца в просторный и светлый холл. Устланная ковром мраморная лестница вела на второй этаж. Сверху доносился разноголосый шум.

Бенцу стало ясно, что надо поскорее убираться отсюда. Неожиданно для него здесь оказалось слишком много гостей. На вешалке красовалось множество фуражек, немецких и болгарских, а очутиться внезапно в среде их владельцев отнюдь не входило в расчеты Бенца. Раздосадованный, он хотел было остановить лакея, который взял у него визитную карточку, но заметил рядом с лестницей небольшую гостиную. В ней никого не было. Бенц вошел туда и сказал:

– Я буду ждать мадемуазель здесь.

Окно гостиной было открыто, и сквозь него виднелись купола собора Александра Невского, ярко сверкавшие в лучах осеннего солнца. Бенц опустился в одно из кресел. Мысль о том, ради чего он приехал, не оставляла его ни на миг. Он вспомнил шумную суету на вокзале и снова погрузился в свои мысли. Он забыл войну и весь мир вокруг. Но его собственный мир, который вращался вокруг Елены, нельзя было вырвать из сердца! То, что он испытывал, не было порывом страсти, стихийным или подвластным разуму. Елена возникала перед ним, как неумолимая судьба, как свет, ослепительно вспыхивающий и исчезающий в непроглядном мраке. Она вселяла в него восторг и ужас. Зачем он пришел в этот дом? Чтобы опозорить честь врача? Его никто не звал, даже Елена. Единственным его побуждением была любовь, которая пронизывала его разум, сердце, нервы. Образ Елены стал постоянным и необходимым элементом его жизни, подобно нравственной идее в жизни аскета. Беда была лишь в том, что он не был аскетом, а Елена являла собой убийственный антипод любой нравственной идеи.

И вот она показалась в дверях в платье из пурпурного крепдешина. Белая роза, как лживый символ утраченной добродетели, золотые браслеты, усыпанные рубинами, вместе с невинным выражением лица несколько смягчали откровенное бесстыдство платья, выставлявшего напоказ оголенные руки и плечи. Бенц горько усмехнулся – очаровательная женщина в глазах немецких офицеров, которые сражаются в покер и проливают не кровь, а шампанское. Она взглянула на него с глубоким, немым удивлением и машинально закрыла за собой дверь. Несколько секунд Бенц молча смотрел на ее изумленное лицо – столь утонченное и столь прелестное определенностью своих черт, невыразимо прекрасное в этот миг оцепенения и подавленного волнения. С затаенной и какой-то успокоительной нежностью она тихо назвала Бенца по имени. Бенц расслышал, но промолчал.

Елена взяла со столика сигарету с золотым обрезом и поспешно закурила. Но, очевидно, она уже успела накуриться с немецкими офицерами, табачный дым вызвал у нее отвращение, и она притушила сигарету в пепельнице.

– Да, это я, – вымолвил Бенц и мрачно прислушался к смеху гостей, которые, наверное, пили чай с пирожными. – Некстати явился? Но должен вам сразу сказать, что я пришел не ради себя.

Она не шевельнулась, пронзительно глядя ему в лицо, и сказала умоляюще:

– Не говорите так!

– Именно так я и должен говорить. И у меня осталась частица того чувства, которое каждый разумный мужчина называет собственным достоинством.

– Вы хотите оскорбить меня?

– Я бы мог засыпать вас горькими словами, но не для этого приехал. Оскорблять вас так же бессмысленно, как и умолять со слезами на глазах. Ничто не может оскорбить или тронуть вас.

Скрестив руки на груди, она опустила голову.

– Я была бы счастлива любой ценой успокоить ваше самолюбие, лишь бы вы не страдали.

– Ах, вы меня жалеете? – воскликнул Бенц, стиснув зубы. – Но вы сами, как и я, избрали дорогу, с которой нет возврата. То, что я перед вами, вызвано обстоятельствами, которые никак не связаны с нашими отношениями, с тем, что уже стало нашим прошлым.

– Нашим прошлым? – повторила она грустным эхо. – О Эйтель, мы хранили любовь в сердцах, как дети.

– Но вы отреклись от любви, – с горечью сказал Бенц, – Вы решили, что она недостойна вас, что это банальное любовное приключение.

Она с нежностью взглянула на него, и в этой нежности было что-то страшное. Да, только этим словом и можно было обозначить бездну страсти, которая открывалась, если заглянуть ей в глаза.

– Почему вы думаете, что великие чувства доступны только вам? – спросила она.

– Самомнение!

– Не шутите, дорогой. Мне очень важно знать, каковы ваши подлинные чувства.

– Я могу испытывать великие чувства, мелкие чувства или вообще никаких. Неужели это имеет для вас хоть какое-то значение?

Она понимающе улыбнулась и примирительно сказала:

– Не будьте злым.

Вряд ли был на свете более нежный и проникновенный голос, в котором к тому же звучала такая терпеливая мольба. Он как паутина опутал сердце Бенца. Но, выведенный из равновесия, Бенц не смог остановиться и продолжал с запальчивостью:

– Вы назвали меня злым? Хотите убедить меня в том, что мои слова как-то задевают вас? Не нужно особой доблести, чтобы признаться в обратном. Зачем вы заманивали меня, льстили, кружили мне голову трогательными исповедями, лживыми признаниями? Неужели вы не поняли, что я способен по-человечески посочувствовать вам, и потому разыграли фальшивые страсти? Неужели вы так зачерствели в своем бессердечии, что не вы, а Гиршфогель первым подумал обо мне?

– Гиршфогель? – спросила она, видимо что-то заподозрив, и глаза ее широко раскрылись.

– Да, Гиршфогель, – со злобой повторил Бенц.

– Не шутите, прошу вас.

– Почему вы думаете, что я шучу?

– Гиршфогель сказал, что уедет на фронт в день моего отъезда.

– Смею вас заверить, – серьезно сказал Бенц, – что вчерашний вечер я провел с Гиршфогелем.

Она опустила глаза, нахмурила тонкие черные брови. Бенцу была знакома эта мина, означавшая напряженное раздумье. «Гиршфогель обещал ей ничего мне не говорить», – понял он. И эта мысль смягчила душевную боль.

– Вы провели вечер с Гиршфогелем, – задумчиво произнесла она, – значит, вы говорили обо мне.

Бенц утвердительно кивнул.

– И что же еще Гиршфогель сказал вам обо мне? – спросила она высокомерно.

– Он посоветовал мне убить вас.

Она непринужденно рассмеялась.

– И вы пришли исполнить его совет?

Бенц с затаенным восторгом смотрел на ее обворожительное подвижное лицо. Ее лукавая серьезность поминутно нарушалась вспышками молодой и сильной жизни, пробегавшими по лицу при каждом движении мысли. Ничто не могло удержать Бенца от искушения продолжать эту игру. Даже в самые трагические минуты он испытывал грустное удовольствие, наблюдая за неустанным кипением ее духа.

– Нет сомнения, – сказал Бенц, – вас стоило бы убить, но память о вас не убьешь. Вы неуязвимы. Вы сама судьба, которая приняла человеческий облик, чтобы сеять несчастья. О, проклятое колдовское видение… Мое отчаяние могло бы подсказать мне тысячи подобных имен, но ни одно из них не подошло бы к вам вполне. Но кто бы вы ни были, ангел или демон, я никогда не забуду ваш человеческий образ…

– Как и собственные чувства, – тихо заметила она.

Позднее осеннее солнце скрылось за золотыми куполами собора Александра Невского, округлый силуэт которого четко выступал в оранжевом свете заката. Бенц сидел возле окна. В густеющем сумраке комнаты гасли один за другим отблески хрустальной люстры. Когда Бенц кончил говорить, Елена содрогалась от плача. Он ожидал подобной реакции, но не думал, что она окажется столь сильной.

– Возьмите себя в руки! – сказал он как можно мягче.

Но она не успокоилась. Всхлипывая, давясь слезами, она повторяла:

– Гиршфогель все рассказал вам!.. Гиршфогель все рассказал вам!

Бенц не выдержал. Рыдания Елены потрясли его до глубины души. Ради любви он готов был на любые жертвы. Он подошел к ней и, повернув лицом к себе, сказал ободряюще:

– Я сделаю для вас все.

Бенц ушел, отнюдь не воспрянув духом – в его любви не было радости, – но зато он был уверен в том, что поступил правильно. Надо было действовать немедля, и это избавляло его от мучительных размышлений об искренности чувств Елены. Предстояло сосредоточиться и думать о настоящем. Они условились, что Елена на следующий день выедет в X. и будет ждать его там. Для тайного аборта это было самое подходящее место.

Бенц пошел к себе в гостиницу, собираясь детально обдумать предстоящую операцию. Она должна во что бы то ни стало закончиться успешно. Даже мысль о возможности другого исхода приводила его в ужас. Он не думал ни о последствиях неудачи, ни о судебном наказании, ни о клятве, принесенной при окончании военно-медицинской академии. Нет!.. Все соображения чести, морали и карьеры меркли перед обаянием этой женщины. Впервые в жизни он безумно отрекался от самого себя. Но мог ли он поступить иначе?

Он перебирал в памяти вероятные осложнения, вспоминал случаи из клинической практики. Удивительна логическая точность мысли, когда воля теряет власть над чувствами! В рассуждениях Бенца была острота мысли преступника, у которого нет пути назад. И странно!.. Вместо того, чтобы опасаться последствий подпольного аборта, он испытывал необыкновенную уверенность в своих силах. И прежде, во время самых сложных операций, он не терял присутствия духа. Но теперь к чувству уверенности присоединялась и какая-то отчаянная, слепая вера в провидение. Переполнявшие его жизненные силы отвергали любое сомнение, и если что-либо и могло противостоять его решению, то это было отнюдь не малодушие.

X

На следующий день ротмистр Петрашев по телефону пригласил Бенца к обеду. С безукоризненной вежливостью он выразил по-французски сожаление по поводу того, что не смог увидеться с ним накануне. Затем он добавил, что независимо от него желание встретиться с Бенцем высказал и генерал Д., опекун сестры. Андерсон рассказывал ему о Бенце много хорошего, а генерал Д. очень любит молодежь, в этом отношении он просто неисправим. Прибавив еще несколько любезностей в том же духе, ротмистр наконец сказал, что сестра утром уехала со своей горничной в X. Притом неожиданно для всех. Впрочем, Елена не первый раз столь вероломно уклоняется от своих светских обязанностей. Эту легкомысленную выходку можно было бы счесть даже остроумной, если бы через полчаса после ее отъезда не нагрянул капитан de Harsi'ield. Вот ведь malchance[9] для них обоих! Впрочем, быть может, они заранее сговорились… Ха-ха-ха!.. Потому что капитан de Harsfield выехал вслед за ней. Ротмистр опять залился смехом, не нашедшим отклика у Бенца, и положил трубку. Бенц вздохнул с облегчением.

Что заставило фон Гарцфельда броситься в X.? Конечно, ревность. Бенц не сомневался в том, что фон Гарцфельд уже знает о нем, однако не испытал злорадства. Ненависть к соперникам вызывают не их поступки, а отношение к ним женщины, которую мы любим. Елена не любила фон Гарцфельда, и этого было достаточно, чтобы Бенц не испытывал к нему ненависти.

Незадолго до обеда, когда Бенц уже собирался покинуть гостиницу, неожиданно нагрянул ротмистр Петрашев, подъехавший на своем автомобиле. Бенца начинала раздражать его навязчивая любезность. Ротмистр Петрашев выглядел весьма эффектно в своем парадном огненно-красном мундире с серебряными аксельбантами, множеством орденов и в роскошной меховой шапке с пером чуть ли не в полметра. Он протянул Бенцу руку и, приятно улыбнувшись, объяснил, что возвращается прямо с парада. Ему удалось вовремя ускользнуть оттуда и скрыться в автомобиле, который ждал его за углом. Когда он глянул на часы, ему пришло в голову заехать в гостиницу за Бенцем. Не обременит ли гостя присутствие генерала Д.? Нет? Он очень рад. Некоторые старики сохранили в душе романтическую любознательность молодости.

Пока они огибали собор Александра Невского, Бенц узнал, каково было ротмистру Петрашеву всю эту неделю конфузиться из-за плохого знания немецкого языка. Бенц вспомнил, что ротмистр был прикомандирован к особе кронпринца, и спросил, каковы его первые впечатления об его высочестве.

– Великолепные, – сказал ротмистр Петрашев и прибавил, подмигнув: – C'est un bohиme de pure qualité.[10]

Свободные манеры, игривость интонаций были вполне непринужденны, и Бенц мог бы улыбаться про себя, если бы не тягостный вопрос: «Зачем меня зовут?» Ответа он ни находил. Неужели его собираются уговаривать? Напрасный труд. Бенц полагал, что Елена сказала родным о его согласии сделать операцию. Тогда зачем лишний раз говорить ему о том, что он уже знает?

Когда они вошли в столовую, в ушах у Бенца еще звучали анекдоты, рассказанные по дороге ротмистром Петрашевым. Все они были о кронпринце, были в меру пикантны и, скорее всего, вымышлены. Ротмистр Петрашев, однако, рассказывал их мастерски, подбирая самые приличные выражения, и анекдоты выглядели правдоподобно.

Откуда-то появился генерал Д., тоже в парадном мундире, но не столь блестящем, как гвардейская форма ротмистра.

Петрашев по-французски представил ему Бенца.

– Le lieutenant Benz,[11] с которым мы познакомились в Х…

– Мы уже знакомы, – сказал генерал Д., милостиво кивнул и обратился к Бенцу: – Ma nièce ma parlé beaucoup de vous.[12] Я очень рад. Попадая в ее среду, я просто молодею.

– Это прекрасно, mon général![13] – ответил с улыбкой Бенц. – Желаю вам, чтоб так было и когда вы действительно состаритесь.

– О, – кисло отозвался генерал, улыбкой показав, что он оценил комплимент Бенца, – вы еще узнаете, что старость не радость.

На столе в самом изысканном порядке были расставлены серебряные приборы, дорогой фарфор, венецианские бокалы и токайское вино, очевидно из пресловутого дара фон Гарцфельда. Лакей обносил всех кушаньями, а разговор стараниями ротмистра Петрашева свелся к метафизическим рассуждениям о старении чувств, что избавило всех от щекотливой темы войны и запутанных отношений между союзниками. Ведь генерал Д. был истым болгарином. Не как Елена или ее брат, который во время беседы с изяществом поедал жаркое.

Затем темой разговора незаметно стал Бенц. Генерал Д. с удивительной ловкостью сумел о многом расспросить его. И был очарован!.. Бенц не раз краснел от похвал, расточаемых генералом, пока назойливая лесть не стала внушать ему беспокойство. Неужели этот почтенный болгарский генерал с золотыми перстнями на самом деле верит, что Бенц подчинится его воле и забудет Елену? Возможно. Восхищаясь достоинствами Бенца, генерал не сводил с него своих круглых сине-зеленых глаз. Бенц начинал уже изнемогать под тяжестью собственных добродетелей.

Наконец обед закончился, и лакей подал кофе. Ротмистр Петрашев, быстро выпив чашку, глянул на часы и поднялся из-за стола.

– Вы меня извините, если я покину вас на полчаса? – спросил он. – У меня неотложное дело в казарме…

Оправив свой парадный красный мундир, он с улыбкой сожаления покинул своих собеседников. Возможно, у него действительно были дела по службе. Но и в противном случае Бенц не рассердился бы. Он уже хорошо изучил повадки ротмистра.

Удивило его лишь заявление генерала:

– А я как раз и хотел поговорить с вами наедине.

– Я к вашим услугам, – учтиво отозвался Бенц со спокойствием человека, приготовившегося к обороне. И он сам удивился, когда сказал: – Я надеюсь, господин генерал, что мое расположение к вам позволит вам говорить откровенно.

– Совершенно верно, – важно ответил генерал. – Ваша готовность и терпение будут оценены должным образом.

Бенц вздрогнул и покраснел, стиснув зубы, как от грубого оскорбления. Уж не на деньги ли намекает генерал? Бенц вспомнил Андерсона и Гиршфогеля. Какой разный подход был у людей, пытающихся склонить его к одному и тому же поступку!

Круглые глаза генерала уставились на Бенца. Выражение их ничего не говорило о впечатлении, которое произвела на генерала реакция Бенца.

– Я говорю о моральной признательности, – сказал генерал ровным, непроницаемым голосом. – Мое положение как опекуна очень затруднительно… весьма затруднительно!.. И его – тоже!

Он кивнул головой на дверь, в которую вышел ротмистр Петрашев.

– Подумайте об ужасе, который я испытал, когда узнал обо всем. Несчастная, невинная Елена – жертва бессовестного…

Погоны Бенца помешали ему закончить начатую фразу словами «…немецкого офицера». Но Бенц ясно представил себе этого «бессовестного» немецкого офицера – мальчика в летной форме, чья юность загублена ужасами войны. В чем виноват Рейхерт? Разве не жестокая соблазнительность Елены заставила его пренебречь своей неопытностью, забыть про изношенный мотор, про испорченный пулемет? Бенц представил себе поросшую травой, забытую могилу где-то в македонских дебрях, вдали от отечества: деревянный крест, к которому признательные болгарские солдаты бросают иногда увядшие цветы.

– Для нас это было страшным ударом, – продолжал генерал. – Оскорблением памяти отца, семейных традиций, духа среды, в которой мы живем. Я получил строгое воспитание, но именно я первый простил ее. Да и в чем, в сущности, состоит ее ошибка, мой дорогой поручик Бенц? В том, что она умна, красива, воспитана, отзывчива к страданию ближних, в том, что она неспособна была грубо оттолкнуть распущенного молодого человека, который не давал ей прохода и которого она терпела только из жалости? Что она могла противопоставить насилию? Нет, она не виновата!.. Пусть все женщины, оказавшиеся в ее положении, будут виноваты, как она. Моего мнения придерживаются не только ее брат, поручик Андерсон и вы (я в этом уверен), но и еще один мужчина, заинтересованный более всех нас, ибо испытанию подверглась его честь – честь австрийского дворянина…

– Капитан фон Гарцфельд!.. – мрачно произнес Бенц.

– Он самый! – торжественно подтвердил генерал. – Но капитан фон Гарцфельд – аристократ. Он выше условностей и мелочной ревности. Ничего удивительного, если принять во внимание исключительно высокие чувства, которые он питает к Елене. Вам хорошо известны и ответные чувства Елены к нему, этому необыкновенному человеку, под интеллектуальным воздействием которого она сложилась как женщина и стала сегодняшней Еленой. Надеюсь, вы кое-что слышали об их отношениях?

– Слышал, – сдержанно ответил Бенц. – Правда, очень немногое.

Генерал Д. испытующе глянул на него своими лукавыми глазками.

– Вы не интересовались? – недоверчиво спросил он.

– Нет, – сухо ответил Бенц.

– Понимаю, – сказал генерал. – Вы идеалист чистейшей воды, как выразился о вас поручик Андерсон. Сколь возвышенна ваша профессия!

– Вы слишком высокого мнения обо мне, господин генерал, – скромно заметил Бенц.

– Знаю, знаю! – перебил генерал покровительственным тоном. – Вы чрезвычайно скромны, но поручик Андерсон многое рассказал мне о вас. Еще раз повторяю: я весьма ценю вас как человека и врача… Елена тоже. Странно, почему она не рассказала вам о своих чувствах к человеку, которого любит… Она обожает его! По крайней мере перед вами она должна бы защитить его от подозрения, будто он идет на компромисс со своей честью. Неужели она ничего не говорила вам о нем? Надо полагать, что вы уже достаточно близки с ней. Не смущайтесь! Я не нахожу в этом ничего предосудительного. Такая близость вполне естественна, даже необходима для той услуги, которая требуется от вас.

Генерал развил целую теорию о дружбе между мужчиной и женщиной, приведя множество примеров из жизни и литературы. Бенца удивило лишь то, что бесспорная начитанность генерала вылилась в столь пошлые формы салонного разговора. Закончив свои излияния, генерал перешел к делу.

– Итак, поручик Бенц, вы добрый друг моей племянницы, не правда ли?

– В том смысле этого слова, господин генерал, который вы благоволите считать уместным.

– Весьма вам благодарен, – сказал генерал с улыбкой восхищения. – Во имя вашей дружбы я обращусь к вам с одной просьбой.

Изобразив некоторое колебание, генерал выдержал торжественную паузу, учащенно моргая глазами.

– Прошу вас, господин генерал, – любезно пришел ему на помощь Бенц.

Бенц уже догадался, откуда ему грозит опасность, и приготовился к отпору. Он знал, что ему предстоит услышать, понял, зачем его пригласили к обеду. За каждой любезностью этих людей всегда кроется жестокий удар. От ничтожного бедняка Бенца зависела блестящая партия и будущее родство богатых, тщеславных людей с захудалым австрийским аристократом. Деньги и титул должны были объединиться, как в романах.

– Я бы хотел, – сказал генерал Д. кротким, непринужденным тоном, – чтобы, когда все благополучно закончится, вы вернулись в Германию.

Наконец-то он раскрыл карты – этот утонченный, молодящийся генерал! Но не рано ли? Ведь у Бенца был сильнейший козырь – любовь Елены. Каково бы ни было ее чувство к Бенцу, было ли оно плотское или возвышенное, оно давало ему неоспоримую власть над ней.

Бенц мог бы ради поддержания разговора спросить генерала о причинах его столь необычного желания и выслушать объяснение – натянутое или остроумное. Но он не стал спрашивать. Игра ему опротивела. Он сказал с сарказмом:

– Это было бы чудесно! Но сейчас война, господин генерал, и мне кажется, вам лучше всех известно, что мужчины не располагают своей судьбой.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал генерал. – Я знаю человека, который сумеет поговорить с Шольцем.

Бенц растерянно посмотрел на генерала.

Генерал Д. улыбался как ни в чем не бывало.

«Невероятно, но факт, – думал Бенц, – иностранец, болгарин, по своей прихоти перемещает в военное время немецкого офицера и ничуть не сомневается в успехе». Генерал болезненно задел его национальные чувства. Бенц ощутил гнев и горькую обиду. Как… Похоронить свою любовь, забыть Елену, уйти с пути фон Гарцфельда! Забиться в нору, как мышь, и околевать с горя! Нет!.. Этот внутренний крик всколыхнул все его существо, больше он не колебался. Какова бы ни была Елена, пусть она даже порочная искательница любовных приключений, она его любит, она предложила ему частицу своей молодости. Нет! Тысячу раз нет!

Бенц усмехнулся и поднялся. Генерал Д. тоже встал.

– Итак, вы мне обещаете, – сказал он, подавая руку, – что исполните мою просьбу. Сегодня же вечером я распоряжусь, чтобы поговорили с Шойбеном или Шольцем…

Он с нескрываемым восхищением смотрел на Бенца. Впрочем, возможно, он восхищался самим собой.

– Господин генерал, – сказал Бенц тоном человека, который перестал шутить, – это невозможно. Я хочу сказать, этого не будет. Но если благодаря высоким связям вам удастся добиться своего, должен предупредить вас, что Елена уедет со мной.

Рука генерала опустилась как подрубленная.

Побледнев от гнева, лишившись дара речи, он глядел на Бенца.

– Прощайте, господин генерал! – сказал Бенц.

– Прощайте… – пробормотал генерал внезапно охрипшим голосом.

XI

Не увлекся ли Бенц в разговоре с генералом? Пожелает ли Елена ехать с ним в Германию? В тот миг он не сомневался в этом. Бенц любил ее, и любовь ослепила его до полной потери чувства реальности: Бенцу некуда было везти ее, разве только к матери. А это значило бы снова жить вдали от нее. Если махинации генерала Д. увенчаются успехом (какой позор для германских штабов в Болгарии!..), то его, очевидно, пошлют на Западный фронт, в какой-нибудь полевой госпиталь в Шампани или Артуа, куда Елена сможет поехать разве только как сестра милосердия. Итак, вместо комфорта, блеска, удовольствий Софии Бенц мог предложить ей на выбор лишь две возможности: остаться наедине со старой, одинокой, возможно, враждебно настроенной женщиной либо вместе с ним ходить за ранеными солдатами. Ну, а потом? Потом, когда война закончится, монотонное существование в каком-нибудь заброшенном немецком гарнизоне в качестве жены полкового врача.

Конечно, Бенц не заходил так далеко в своих мыслях, когда сидел в вагоне на пути в X. В купе второго класса ехало и несколько болгарских офицеров, возвращавшихся после отпуска на фронт. Это сразу было видно по их скверному настроению, по односложным замечаниям, которыми они обменивались, по мрачной отрешенности, свойственной всем, кого ждут окопы. Когда Бенц закуривал, они оглядывались на щелканье зажигалки, окидывали его мимолетными враждебными взглядами и снова погружались в свои мысли. Все они были с сизо-желтыми малярийными лицами, в изношенных мундирах. Когда поезд прибыл в X., Бенц, выходя из купе, отдал честь, но никто ему не ответил. Конец войны приближался, неумолимо приближался…

У Бенца остался горький осадок от встречи с болгарами – с генералом Д., с попутчиками в поезде и с группой солдат, которые ели фрукты, рассевшись по скамейкам на перроне, и тоже не сочли нужным отдать ему честь. Бенц притворился, что не заметил их, и, пожалуй, поступил разумно. Смешно было бы идти к коменданту вокзала и требовать у него объяснений. Сама мысль о такой нелепой выходке говорила о том, насколько он отошел от здравого восприятия событий. А события шли своим чередом, мир кипел, швырял и разбрасывал людей в хаосе войны, не касаясь другого мира – мира Елены, замкнутого в самом себе среди щедрого разнообразия цветов и оттенков любви. Если физическое существование Бенца было оковано железными цепями войны, то дух и нравственные силы его личности были в руках Елены. Такое раздвоение было и мучительным и сладостным.

Пока автомобиль интендантства вез его по узким и кривым улочкам X., Бенц пытался собраться с мыслями или хотя бы приглушить волнение, неустанно сжимавшее его сердце. Солнце клонилось к западу, и вечерние тени тянулись все дальше. Последняя листва в городке уже была окрашена в цвета смерти – золото и пурпур. Под багряными лучами низкого солнца эти цвета казались еще более яркими, даже фантастическими и вносили щемящую поту в меланхолию осени.

Бенц знал, что застанет у Петрашевых фон Гарцфельда, но нимало не тревожился. И действительно, автомобиль фон Гарцфельда с австро-венгерским флажком на радиаторе стоял у ворот. Шофер отдал честь, и его жест, как это ни смешно, польстил самолюбию Бенца: немецкий офицер еще пользовался авторитетом, хотя бы у австрийских солдат.

В саду Бенц заметил, к своему неудовольствию, долговязый силуэт Гиршфогеля. Накинув шинель, он разгуливал меж увядших гвоздик, видимо в ожидании очередного приступа. Он опять походил на мертвеца – бледное лицо, впалые щеки, ввалившиеся глаза, шинель как саван. Бенц знал, что отпуск Гиршфогеля истекает на днях. Почему Гиршфогель провел его в этом знойном, пыльном и нездоровом городе? Чтобы укрепиться в своей ненависти к женщинам? Но у Бенца было достаточно своих забот, чтобы размышлять о том, в своем ли уме Гиршфогель. Тем временем Гиршфогель, проходя по аллее, заметил Бенца и подошел к нему.

– Ну, как? – спросил он.

– Все будет сделано, – сухо ответил Бенц.

– Она ждет вас с утра. Андерсон и фон Гарцфельд сегодня вечером уезжают в ставку.

– А вы? – с досадой спросил Бенц.

Гиршфогель посмотрел на него с холодным огоньком в грустных, суровых глазах.

– Завтра утром, – презрительно пробормотал он.

Была поздняя осень, но дни в X. стояли по-прежнему жаркие и мучительно душные. Освещенное ацетиленовым светом окно комнаты, где расположились Елена, Андерсон и фон Гарцфельд, было поэтому настежь распахнуто. Шум автомобиля и пронзительный скрип калитки, очевидно, предупредили их о приезде Бенца, что его отнюдь не обрадовало. Знакомство с фон Гарцфельдом не сулило Бенцу ничего хорошего при любых обстоятельствах. Но именно поэтому он решительно устремился вперед, чтобы капитан фон Гарцфельд не подумал, что Бенц его боится. Никогда еще Бенц не перешагивал порога дома Петрашевых с таким тяжелым чувством. Увидев знакомую горничную, он велел ей доложить о себе. Она тотчас же вернулась и знаком показала ему, чтобы он поднялся вверх. Сколько раз он взбегал по этой расшатанной деревянной лестнице! Обычно его встречало веселое восклицание Елены. Теперь Бенц медленно поднимался по ступеням, думая о том, в какой тягостной атмосфере предстоит ему очутиться.

Горничная провела его в спальню Елены. Это была простая светлая комната молодой девушки: комод, дивап со множеством подушек, круглый столик посредине и несколько кресел. Бенц с известным усилием отогнал от себя мысль, что фон Гарцфельд провел здесь с Еленой весь день. У него немного отлегло от сердца, когда он увидел Андерсона, удобно расположившегося меж диванных подушек. Елена стояла у окна, глубоко задумавшись. Ответив слабой улыбкой на приветствие Бенца, она показала ему жестом на кресло рядом с собой. Бенц послушно сел и лишь тогда заметил в отдаленном углу комнаты капитана фон Гарцфельда. Он сидел в глубоком кресле с сигарой в зубах. Бенц встал и сдержанно поклонился ему. Фон Гарцфельд кивнул не поднимаясь, подчеркнув различие в чинах. Их представили друг другу. Бенцу показалось, что в напряженной тишине их имена прозвучали острым металлическим скрежетом. Капитан фон Гарцфельд задал Бенцу несколько обычных вопросов о пребывании его в Болгарии. Отвечая капитану, Бенц вглядывался в его бледное лицо аристократа с тонкими, бескровными губами, прямым носом, пепельно-русыми волосами и серыми глазами, один из которых был скрыт моноклем. В выражении этого лица не было и следа легкомыслия и беззаботности ротмистра Петрашева. За холодной медлительностью фон Гарцфельда, в затаенном презрении ко всему вокруг угадывались твердая непреклонность и вместе с тем отталкивающая чувственность, которая сквозила и в голосе, и в манерах, во всей безупречной отточенности его облика, которой так не хватало ротмистру Петрашеву. Бенц с горечью подумал, что эта чувственность и скрытое под маской сластолюбие некогда вскружили голову Елене. Пока Бенц молчал, стараясь казаться равнодушным, фон Гарцфельд и Андерсон затеяли спор о новой линии Гинденбурга, упомянув, что Бенц два года служил в оккупированных областях Франции. Спор этот ничуть не интересовал Бенца. Он сразу разгадал их маневр: затушевать разговор, который шел до его прихода. Комедия, которую разыгрывают перед ним вот уже два месяца, продолжалась. Мало того, что они не уходят, они еще строят из себя великих стратегов! От этого можно было взбеситься! В полном смысле слова!.. Весь день они мучили Елену, а теперь пытаются продемонстрировать ему полную непринужденность своего поведения. Они играют с ним, да еще как дерзко! Чего доброго, расскажут какой-нибудь новый трогательный эпизод из жизни Елены, вставленный в рассуждения о Мантейфеле и Клаузевице. Нелепость этого предположения заставила Бенца улыбнуться. Нет, положительно, он утратил душевное равновесие.

– Что вас рассмешило? – спросила Елена, склонившись к нему.

– Клаузевиц, – с горечью сказал Бенц.

Она снисходительно посмотрела на Андерсона, который с увлечением доказывал фон Гарцфельду неизбежность близкого триумфа Германии.

– Вам хочется, чтобы война закончилась скорее? – многозначительно спросила она с улыбкой, которая всегда придавала иной смысл ее словам.

– Да, – сказал тихо Бенц, – я был бы рад.

– Только вы? А обо мне вы не подумали?

– Сегодня мне заявили, что я не имею права думать о вас.

Неясный смысл его слов озадачил ее. Она с тревогой глянула на Бенца и, чтобы рассеять его подозрения, поспешно сказала:

– Но вы знаете, что вы сейчас для меня – все.

– О да, – мрачно согласился Бенц. – Сейчас – да. Знаю.

Оставаясь у окна, она склонилась над Бенцем с выражением покорного и грустного терпения.

– Вы полагаете, потому что вы хирург? – спросила она шепотом.

Бенц понял, что незаслуженно оскорбил ее, поддавшись минутному ожесточению.

– Не знаю, – устало промолвил он. – В том-то и беда, что не знаю… Хотелось бы понимать ваши поступки так же, как и ваши слова.

– Поступки! – горестно прошептала она. – Но что я сделала?

– Ничего, – сказал Бенц. – Я бы не осмелился задать такой вопрос даже самому себе. Вы знаете, сегодня я не в меру заносчив. Лишь сейчас спохватился…

Она опять ничего не поняла, но посмотрела на него испытующе, с состраданием, как смотрят на душевнобольных. Потом она отошла от окна и в изнеможении села в ближайшее кресло, закрыв лицо руками.

– У меня нет больше сил, – сокрушенно промолвила она с глубоким, тяжким вздохом.

Мог ли Бенц понять ее состояние? Весь день его угнетал тяжелый сплин, и теперь он не способен был испытать к ней даже простого сочувствия. Присутствие фон Гарцфельда беспричинно раздражало его, в душе еще тлело озлобление, оставшееся от разговора с генералом Д. Помимо всего, у Бенца сложилась тягостная уверенность, что между Еленой и фон Гарцфельдом в этот день произошло драматическое объяснение, в котором подверглась испытанию вся сила их прежней связи. И хотя гроза уже миновала и Бенц слышал лишь затихающие раскаты грома, атмосфера все еще была насыщена электричеством.

– У вас? – спросил фон Гарцфельд после паузы. – Мне кажется, запас ваших сил неисчерпаем. Это видно по тому, как вы воюете со всеми. Но зачем вам ссориться и с ним? – и резким движением руки фон Гарцфельд издали показал на Бенца.

Елена инстинктивно повернулась к Андерсону.

– Говорю вам сущую правду, поручик Андерсон, – вымолвила она. – Сейчас даже Гиршфогель мог бы убедиться, насколько мужчины более жестоки, чем женщины.

Андерсон со скорбным сожалением опустил голову и предпочел промолчать.

– Вам не хватает Гиршфогеля? – спросил фон Гарцфельд.

– Гиршфогеля!.. – вскричала она, оглянувшись вокруг, как попавший в капкан зверек, – Где Гиршфогель? Позовите Гиршфогеля! Только его мне не хватает, чтобы совсем сойти с ума!

– О, вы не так слабы! – сказал фон Гарцфельд. – И кроме того, трудно допустить, что вы можете сойти с ума из-за мужчины.

Она беспомощно взглянула на него и погасила только что закуренную сигарету.

Фон Гарцфельд продолжал:

– Я замечаю, фрейлейн Петрашева, что за последнее время вы очень возомнили о себе.

– Да, от чрезмерной лести.

– Вот видите, вы не отрицаете, – заявил фон Гарцфельд, блеснув моноклем в сторону Бенца. – Но вам не кажется странным то, что вы охотно выслушиваете лесть со многих сторон одновременно?

– Я в этом не виновата.

– Разумеется, – процедил фон Гарцфельд с насмешкой. – Кто же виноват? Может быть, вы? – вдруг обратился он к Бенцу.

– Не трогайте господина Бенца, – вспыхнула она. – Вы прекрасно знаете, что он пришел к нам без корыстных побуждений.

– Знаю, – сказал фон Гарцфельд с подчеркнуто почтительным видом, лишив Бенца возможности парировать удар. – Итак, вы не виноваты? – продолжал он, обращаясь к Елене, с улыбкой, которая при других, не столь трагичных для него обстоятельствах выглядела бы шутливой.

– Я имею право если не оправдываться, то хотя бы думать так.

– Женщине, прежде чем оправдываться, надо добиться прощения.

Он выразительно поглядел на нее, но Елена ничего не сказала, и тогда он рассмеялся сдержанным желчным смехом.

– Как вы великодушны! – наконец промолвила она.

– А вы – снисходительны, – сказал фон Гарцфельд, вставая.

Он подошел к Елене и поцеловал ей руку. Андерсон последовал его примеру. Оба вышли из комнаты. Андерсон с измученным видом кивнул Бенцу на прощанье, а фон Гарцфельд даже не обернулся.

Бенц перешел на веранду и сел на плетеный стул. Рокот автомобиля, увозившего Андерсона и фон Гарцфельда, замер вдали. На востоке выплыла бледная, окутанная дымкой луна. Казалось, что сумасбродная тень Гиршфогеля все еще бродит по саду.

Бенц чувствовал себя усталым и раздраженным. Фон Гарцфельд и даже Андерсон откровенно обошлись с ним как с рабочим, которого позвали починить за деньги звонок или кран. Недавний разговор дал ясно понять Бенцу, что его терпят лишь по необходимости, что он ничтожество, случайно попавшее в общество, в которое вхожи лишь они. Ситуация становилась для него мучительной. Он полагал, что Елене следовало бы их выгнать, и, раз она не сделала этого, сам готов был встать и уйти. Но он остался, чтобы как врач дать ей несколько советов.

– Будьте деликатнее, – сказала она, выйдя на веранду и усаживаясь рядом.

Бенц уловил запах ее духов – легкий, тонкий, создающий будоражащее ощущение физической близости, почти как прикосновение.

Бенц взглянул на нее, но ничего не сказал.

– Я ждала вас весь день, – продолжала она с той вибрацией в голосе, которая подчас превращала ее слова в пылающие стрелы. – Одного вашего присутствия было достаточно, чтобы мне стало легче. А вы, не успев появиться, бежите от меня. Но теперь я вас не отпущу, – заявила она, с внезапным порывом взяв его за руку.

Бенц не воспротивился. Всем своим телом он ощутил таинственную силу ее очарования, но у него хватило гордости или благоразумия не выдать себя ответным движением.

– А я не убегу, – сказал Бепц упавшим голосом. – Вы очень хорошо знаете, что мне негде укрыться от вас.

Вы отняли у меня прошлое, отняли все, где я мог бы найти убежище.

– Вам так кажется, – сказала она неуверенно, тоном испуганного ребенка, который пытается оправдаться. – Мне знакомо такое состояние. Но как только вы вернетесь на родину, вы сразу почувствуете несокрушимую силу прежнего. Каждый раз, когда я езжу в Стамбул…

Она остановилась на полуслове. Резким, гневным движением Бенц отшвырнул ее руку с такой силой, что она, ударившись о край стола, бессильно повисла.

Она с недоумением, мольбой и мукой смотрела на него.

– А! – воскликнул Бенц. – Значит, и вы мне даете такой же совет!

– Какой совет? – обиженно спросила она.

– Тот же, который я выслушал сегодня от одного человека, шантажиста, как и вы.

– Шантажиста? – повторила она. – К чему это слово, когда речь идет о наших отношениях?

– Не знаю. Спросите лучше себя.

Она пытливо поглядела на него и усмехнулась.

– Без шуток, Эйтель!.. Вы говорите, один человек…

– Да, один весьма почтенный человек. Когда доживете до его лет, и вы станете бессердечной, как он.

Она растерянно смотрела на него.

– Где же вы его видели? – взволнованно спросила она.

– В Софии. Я имел честь быть приглашенным вместе с ним на обед к вашему брату. Этот воистину чудесный генерал не скупился на мудрые советы, но в отличие от вас он не был столь циничен и не уверял меня, будто старается ради моей пользы.

– Мой опекун! – с изумлением воскликнула она. – Как это случилось?

– Неважно. Вам интереснее было бы знать, что он посоветовал мне через несколько дней убираться ко всем чертям. Это совпадает и с вашим желанием.

– Не мучьте меня, – взмолилась она.

– Мучить вас мне не по силам. Но я бы пошел на это, если б знал, что у вас есть хоть капля чувства.

– Что же еще он вам сказал?

– Сказал, что уладит этот вопрос с генералом Шольцем. Ваш опекун человек с большими связями, к тому же весьма остроумный. Но если он и развлекает после ужина какого-нибудь немецкого генерала игрой в бильярд, то это наверняка не генерал Шольц.

– Не обижайте моего опекуна, – весело возразила она.

– Я реагирую на его намек… Болгары не командуют германской армией. Разве мне не позволительно заметить это?

– Пожалуйста, – пробормотала она. – Но что же было потом? Вы говорили обо мне?

– Говорили. Но кто вы такая в сравнении с благородным, превосходным во всех отношениях, бесценным капитаном фон Гарцфельдом? Позвольте заметить, что этот вопрос возник у меня, пока ваш опекун перечислял достоинства капитана.

– Полагаю, что потом вы смеялись до слез.

– Посмеялся бы и сейчас, если бы вы не повторили его совета. Ваша солидарность поистине трогательна. Побуждения не имеют никакого значения. Ваш опекун считает меня опасным, а вам я надоел – вот и вся разница.

Елена грустно покачала головой.

– Вся беда, Эйтель, в том, что ваша гордость мешает вам видеть мою любовь.

– Вашу любовь?… – повторил Бенц, затаив дыхание.

– Да, сударь! – воскликнула она. В голосе ее трепетало глубокое, рвущееся наружу волнение. – Но даже когда вы получаете доказательства моей любви, вы думаете, что это лишь монета, которой я расплачиваюсь.

– Не знаю, – насмешливо сказал Бенц. – Мне трудно поверить вашим словам. Мне кажется парадоксальным – любить кого-то и уговаривать его убраться с глаз долой.

– Идиот! – прошептала она.

– Это словечко вы можете бросить любому нахалу, который пристает к вам на улице. Меня вы не убедите в том, что я его заслуживаю.

– Как и вы меня в том, что вы не нахал.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом оба расхохотались. О незабываемые мгновения, когда любовь порхает над головами и взмахи ее крыльев разгоняют все последние сомнения!.. И впоследствии, когда Бенц вспоминал эти часы, у него навертывались слезы на глаза.

XII

Бенц сделал операцию. Елена перенесла боль с нечеловеческим терпением. Неожиданно сильное кровотечение привело Бенца в отчаяние. Сильви уничтожила все следы.

Бенц совершил преступление против моральных канонов своей профессии, против человеческих и божественных законов, в которые он верил, и все-таки он не испытывал никаких угрызений. Он безумно обрадовался, когда день и ночь прошли без повышения температуры. Вторую ночь Бенц провел в комнате Гиршфогеля и рано утром поднялся к Елене. Верная Сильви неотлучно сидела у постели. Елена безмятежно спала. Несколько минут Бенц с тихой радостью созерцал ее спокойное, ангельское лицо, на котором еще лежал отпечаток жестокой боли. Он отпустил Сильви и сел на ее место. В тихий час раннего утра, усталый после бессонной ночи, но бесконечно счастливый, зная, что Елена вне опасности, Бенц почувствовал, что она стала частицей его самого, и его охватило невыразимое блаженство. В этом состоянии он провел несколько часов. Легкий шум и слабый вздох нарушили глубокую, сладостную тишину. Он склонился над Еленой, увидел, как медленно поднимаются ее веки, увидел ее неподвижный, еще затуманенный сном взгляд.

– Сильви!.. – прошептала она.

Бенц положил руку ей на лоб. Елена слабо вскрикнула и, увидев его, попыталась спрятать лицо. Бенц велел ей не двигаться.

– Почему вы здесь? – спросила она.

– Надо было сменить Сильви.

Бывают минуты, когда молчание красноречивее слов. Если когда-либо Бенц сознавал, что душа Елены принадлежит ему, то это было в тот час, в ту минуту, когда, взяв его руку, она оросила ее слезами.

Первым осведомился об исходе операции ротмистр Петрашев. Однажды в послеобеденный час он приехал на автомобиле из Софии и тотчас отправился к Бенцу в госпиталь. С некоторым смущением он вошел к нему в кабинет, однако скоро сумел обрести свой обычный светски-непринужденный вид. Бенц оказал его сестре ни с чем не сравнимую, огромную услугу!.. Ротмистр Петрашев никогда не сомневался в Бенце. Он с первой же встречи оценил моральные качества, ставящие Бенца выше узких профессиональных предрассудков. Он намеревался сам откровенно поговорить с ним, но Елена просила его не делать этого – она чрезвычайно чувствительное создание. Она хотела, чтобы ее поняли, прежде чем осуждать или оправдывать. Надо признать, Андерсону и Гиршфогелю удалось создать как нельзя более подходящую атмосферу. Возможно, их знакомство с Бенцем носило несколько преднамеренный характер, но иного выхода у них не было.

Все это было произнесено одним духом по-французски. Ротмистр Петрашев виртуозно играл словами, как жонглер шариками перед удивленной публикой, которая тем не менее прекрасно понимает всю бесполезность его занятного искусства. Бенц терпеливо забавлялся его красноречием, пока какой-то добрый дух не шепнул ротмистру, что пора идти, и ротмистр удалился, так и не уладив дела.

Вечером, когда Бенц пришел навестить Елену. Сильви подала ему конверт, надписанный ротмистром Петрашевым. Бенц вскрыл конверт. Внутри был чек.

– Вот как! – вскричал Бенц и швырнул чек Елене. – Это вы надоумили его?

Елена прочитала чек, задумалась, усмехнулась и разорвала его в клочки.

– Простите его! – умоляюще сказала она. – В сущности, я одна должна расплачиваться за все. Вы увидите, как я это сделаю!.. О мой дорогой, вы увидите…

В последующие дни Бенц достиг такой степени любовного экстаза, что дальнейшие душевные потрясения казались ему невозможными. Самообман всех, кто стремится к счастью, в том, что они верят в зависимость счастья от внешних обстоятельств и от мнимого сходства характеров. Как будто существует действительность, угождающая нашим желаниям, и родственные души, не знающие противоречий. Бенц свыкся с причудливым характером Елены, в котором искренняя страсть переплеталась с лукавством. Зная, что она использует его в своих целях, льстит и скрытничает, он был уверен, что по крайней мере сейчас она любит его. Однако впоследствии он не мог объяснить себе внезапный поворот в их отношениях. Никто не в силах оправдать свои решения, принятые в ослеплении чувством, ибо интимная сущность наших чувств недоступна рассудку. Бенц мог сказать себе, что вспышка его гордости пересилила любовь, но это объяснение не удовлетворяло его. Разве он уже не растоптал в себе гордость? Если же гордость его в тот момент была столь сильна, то почему он не остался верен ей до конца? Не чувствовал ли он свою нарастающую непоследовательность? Не было ли подоплекой его поступка ожесточение, желание помучить и наказать любимое существо за то, что он не мог полностью овладеть его душой?

Осень уходила среди лазурной синевы, прозрачного воздуха и роскошного многоцветья умирающей растительности. Пришелец с севера, Бенц особенно остро ощущал пронзительно грустную красоту поздней осени в южной Болгарии. Жаркие дни миновали, солнце светило не столь ярко, и в его мягких лучах окрестные холмы окутались пурпурно-фиолетовыми тенями. Воздух был напоен ароматом осенних роз, сохнущего табака, зрелых плодов, к которому примешивался запах гнили и миазмов, присущий всем восточным городам. Эта смесь благоухания и вони напоминала Бенцу по странной ассоциации контраст между жизнью и трупным разложением.

Почти каждое воскресенье Бенц с Еленой поднимались на высокий холм над городом, который вместе с другими террасовидными возвышениями образовывал подножье гигантской горной цепи, чьи снежные вершины терялись в голубой дымке на юге. После длительного подъема они добирались до развалин средневековой крепости и подолгу сидели на поросших мохом гранитных глыбах. Перед ними расстилался фантастический вид – сочетание ярких красок, солнечного сияния и синевы. Котловина, в которой лежал город, испещренная пожелтевшими садами и рисовыми полями, напоминала торжественное облачение восточного священника, которое во время молебна слепит своим блеском глаза верующих. Но во всем пейзаже, в пышности умирающих деревьев и трав проглядывала какая-то погребальная торжественность, острая, жгучая печаль, неумолимо давящая душу. Бенц знал, что там, на юге, за нежно-голубым горизонтом, грохочут орудия, трещат пулеметы, разбиваются о землю объятые дымом и пламенем аэропланы. После каждой атаки оттуда прибывали поезда смерти с останками людей, изувеченных снарядами, задушенных газами, сожженных огнеметами, – неописуемое зрелище некогда живых людей, превратившихся в куски обугленного мяса и растопленного жира… Иногда Бенцу казалось, что несвойственная ему ранее обостренность чувств вызвана этим неотступным призраком повсеместного, беспримерного, ужасного человеческого страдания.

Однажды Елена и Бенц, поднявшись на холм, сидели на знакомых развалинах. Несколько минут они молча созерцали огромный пожар осени, красные и желтые языки пламени мертвой листвы, которыми горела котловина. Как всегда, находясь рядом с Еленой, Бенц испытывал чувство грустного умиления. Прислонившись к его плечу и глядя куда-то вдаль, Елена задумчиво разминала в пальцах душистые травки, которые набрала по дороге. Она была в тонком белом платье и широкополой модной соломенной шляпе, цвет которой прекрасно гармонировал с ее смуглым лицом. В приглушенном блеске солнца еще заметнее было его очарование, в котором переливались восточное сладострастие, меланхолия и нега. Но за рассеянной улыбкой, затуманенным взглядом и прелестным овалом лица Бенц впервые уловил странную жестокость, проглядывавшую и в кажущейся мягкости, и в лености интонаций, и в движениях, и во всем ее облике.

– О чем вы думаете, Эйтель? – вдруг спросила она.

– О вашей родословной! – ответил Бенц.

– Во мне смешалось несколько кровей!

– Только две! – возразил Бенц, глядя на синеватые круги под глазами Елены.

Она задумчиво улыбнулась. Действительно, в золотистом мерцании ее глаз сквозила томная чувственность – вековое наследие женщин Востока.

Бенц сказал, что смешение крови порождает жестоких индивидов, и привел в пример мулатов.

– Жестоких?… – повторила она, повернувшись к нему. Глаза ее оставались, как и прежде, загадочными, затуманенными, непроницаемыми. – О мой милый, ну и что ж такого?… Вы будете любить меня еще сильнее!

На этот раз Елена пожелала скорее вернуться домой, потому что Андерсон собирался побывать у них проездом и ей хотелось повидаться с ним.

– Вы думаете, что Клод будет сидеть набрав в рот воды? – сказала она. – Мне хочется услышать последние софийские сплетни обо мне.

– Они интересуют вас? – спросил Бенц.

– Да. Любовь и гнев мужчин – зеркало для женщин, которых они любят.

– Вы хотели бы смотреться в него не отрываясь!

– Все мы, женщины, суетны! Не ревнуйте, дорогой мой! Сейчас мне очень жаль Клода. Он неплохой мальчик, но я его разлюбила…

Пока они медленно спускались по тропинкам в город, она оживилась и заговорила о фон Гарцфельде:

– Вы знаете, он внезапно ворвался в мою жизнь, и моя реакция была первым сознательным проявлением моей воли!..

– Сознательным? – с горечью переспросил Бенц.

– Да, сознательным!.. Даже Гиршфогель не поверил бы мне. По его теории, аморальное начало проявляется у женщин лишь тогда, когда они достигнут известной изощренности ума и зрелости тела, то есть когда приобретают возможность лгать и развратничать безнаказанно.

– Вы хотите меня шокировать?

– Но вы остаетесь совершенно невозмутимым!

– Тогда зачем вам афоризмы Гиршфогеля?

– Простите меня!.. Любви свойственно играть пустыми словами, даже когда она печальна.

– Почему же она печальна?

– Не знаю!.. Сейчас она показалась мне печальной, и мне вдруг захотелось развлечься, вспомнив Гиршфогеля.

– Да, но разговор шел о Гарцфельде!

– О да!.. Я расскажу вам и о нем! Это было четыре года назад. Я ехала из Лозенграда в Софию. Только что потеряла отца. Чувствовала себя безнадежно одинокой. Меня взяла под свое покровительство какая-то американская миссия – несколько старых дев и тощий врач. Они бежали в Софию от холеры. Когда к нам в купе входил какой-нибудь иностранный журналист, они затевали разговор об отце и говорили, показывая на меня: «That's his daughter».[14] Журналисты трагически покачивали головой. Некоторые из них фотографировали меня, как жертву войны. Один англичанин спросил, есть ли у меня близкие, и, когда квакеры сказали ему, что не знают, совершенно серьезно предложил устроить меня за свой счет в какой-то пансион. До чего смешные люди англичане!.. Но все эти разговоры меня ужасно мучили. Мне хотелось уединиться, прочитать молитвы за упокой души отца. В ту пору я была религиозна, и у меня была огромная потребность помолиться. Я ушла в соседнее купе. Там никого не было. Прочитав молитвы, я сжалась в комочек у окна. Мне вдруг стало очень тоскливо. Хотелось плакать, плакать навзрыд. Потом я пришла в себя и стала смотреть в окно. Поезд мчался по опустошенной равнине. Там и сям виднелись сожженные деревни, разбитые орудия, брошенные зарядные ящики. А сколько было трупов!.. Черные, страшные разложившиеся трупы. Иногда они валялись у самого полотна, и я различала мундиры. Солдаты!.. Погибшие от холеры солдаты, которых живые не успевали закапывать. Меня охватил тупой, неописуемый ужас. Я даже перестала думать об отце. Сидела у окна как окаменелая. Мне казалось, стоит обернуться, и я увижу за спиной эти страшные, посинелые лица, застывшие в последних судорогах агонии. Я хотела было вернуться к квакерам, но не могла сдвинуться с места. И тогда в купе кто-то вошел. Я вскрикнула в ужасе…

– И упали в обморок?

– Нет! Я овладела собой. В окно светило солнце, и я ясно увидела, что передо мной стоит не призрак, а живой человек. В то время Клод числился военным наблюдателем и носил австро-венгерскую форму. Вначале его появление не произвело на меня никакого впечатления. В поезде ехали всевозможные атташе, корреспонденты, благотворительные миссии, которые благоразумно бежали из пораженных холерой мест. Я знала это. Мой вскрик застал его врасплох. Он пробормотал: «Pardon, mademoiselle…»[15] – и взял из багажной сетки небольшой саквояж, который я раньше не заметила. «Les cadavres!..»[16] – прошептала я. «Да, это ужасно! – сказал он по-французски. – Но зачем вы смотрите на них?» Я сказала ему, что даже с закрытыми глазами вижу трупы. Он усмехнулся. Мне показалось, что он слишком внимательно смотрит на меня. До сих пор не могу сказать, что выражал его взгляд: проницательность бывалого человека или просто удивление. Вероятно, он спрашивал себя, как я очутилась в этих местах. Я не была ни сестрой милосердия, ни беженкой, ни зрелой женщиной, ни ребенком. До сих пор удивляюсь – почему я осталась в его купе. Осталась сознательно!.. Я знала, что пора вернуться к американцам, но не двинулась с места. Мне вдруг захотелось поговорить с ним, показать, что я уже не маленькая. Все дети страдают такой манией, но во мне уже не оставалось ничего детского. Но прошло и получаса, как он разговаривал со мной, как со взрослой.

– Так начался флирт?

Она улыбнулась и задумалась.

– Флирт? Нет!.. Я испытывала лишь смутное волнение, которое притупило мою скорбь, и так было до конца поездки. Флирт начался через год, когда Клода назначили в посольство. Но это уже банальная история!.. Каждое утро мы играли в теннис. Можете себе представить более глупое занятие? Спокойствие и отсутствие страдания разрушают любовь.

Во время этих долгих загородных прогулок Елена постепенно открывала перед Бенцем свое прошлое. Она делала это с мрачным упорством, заставляя его страдать. Она словно хотела уверить его в том, что ее личности присуще некое таинственное злое начало, которое проявляется против ее воли. С одной стороны, она с настойчивым эгоизмом все крепче опутывала Бенца любовными сетями, с другой – все больше терзалась, жалея его. Она словно предчувствовала, что не сумеет выиграть эту игру, если не пожертвует своей свободой. Не сознавала ли она, что есть только один путь удержать Бенца – стать его женой? Не жалела ли она его? Не пыталась ли его спасти?… Почему так настойчиво внушала ему, что она аморальна и жестока? Почему отпугивала его? Почему ее поведение было таким двойственным? Бенц рассказал ей о своем разговоре с генералом Д. Она обещала Бенцу в случае необходимости последовать за ним в Германию. Но каждый раз, когда Бенц пытался заговорить о будущем конкретнее, она со скучающим и рассеянным видом снова принималась рассказывать о своем легкомыслии и пороках. Да, она отпугивала его!.. Она не верила самой себе и боялась будущего. Не предчувствовала ли она уже тогда интуицией, своим неверным сердцем тот трагический, тот мучительный и для нее час, когда между ней и Бенцем встанет капитан Лафарж? Она не щадила себя, даже рассказывая самые невинные эпизоды своего детства. Она замучила Бенца своими гнетущими исповедями, то под видом шутливой болтовни, то угрызений совести или отвлеченных рассуждений, которые приковывали к себе мысль Бенца на целые дни. В них явно проступало желание разоблачить перед ним свое гибельное легкомыслие и тем оттолкнуть от себя или же предупредить о будущих последствиях. Бенц все яснее ощущал это. Но почему Елена так поступала? Почему, любя его, она думала, что скоро его забудет? Почему она выискивала в любви боль? И не потому ли полюбила она Бенца, что сознавала, как его терзает? Не терзала ли она и себя? Какая злая сила, какой мрачный жребий толкали ее к этой извращенности, к утонченному садизму духа? Эти вопросы мучили Бенца, превращали его ночи в кошмар. Иногда он вдруг находил ей оправдание: не любил ли он сам ее еще больше оттого, что понимал – ей не суждено быть иной. Рассказывая о себе, разве не указывала она на спасительный выход? В своих исповедях она не щадила даже свою любовь, чем унижала и сердила Бенца. Они раскрывали перед ним страшные искушения ее сердца, дикие и хищные порывы страсти, которые разорвали в клочья душу несчастного Рейхерта, они рассказывали о жестокости, о приступах экзальтации, свойственных ее восточной натуре. Они раскрывали перед Бенцем непреодолимую пропасть, разделявшую их жизни. Медленно, но верно, как яд, который превращает любовь в безумие, они подготавливали вспышку его самолюбия со всеми ее гибельными последствиями. Они неумолимо подводили его к аскетизму и одиночеству месяцев, проведенных в П., когда ее образ станет для него еще более пагубно-желанным…

Наконец пришел момент, когда у Бенца должна была наступить реакция. Буря разразилась внезапно.

Стояла теплая осенняя погода, и Елена с Бенцем частенько до поздней ночи просиживали на веранде, покуривая ароматные болгарские сигареты. Иногда из ближней казармы вырывался мощный солдатский бас, его первобытная красота приковывала внимание. Печальные речитативы рассказывали о тяжких муках, о кинжалах, темницах и кровавой мести.

В эти часы покоя Елена громоздила все новые и новые обвинения против себя. Однажды она заговорила о Рейхерте.

– Что же было потом? – спросил Бенц после тягостной паузы.

– Потом?… Нет, я не выглядела как убитая своим поступком девственница. Эту добродетель я давно утратила. Все было лишь мимолетным эпизодом, обычным последствием нараставшей с каждым днем близости. Я знала, что произойдет, хотела этого и ждала. И все же я вырвалась из его объятий смущенная и пристыженная. Я вдруг поняла, какое жестокое насилие совершила над его душой. У него начался нервный припадок. Воздушные бои вконец расстроили ему нервы. Он смеялся, плакал, лепетал глупости. Заставлял меня клясться, что я стану его женой. И я клялась, не раз клялась… Затем ему начинали мерещиться кошмары, а ночью снились погибшие товарищи, которые звали его к себе. Он рассказывал, как аэропланы врезаются в землю и летчики сгорают в обломках. О да, он был обречен!.. Он предчувствовал свою смерть – таков был приговор судьбы, неумолимый и неизбежный!.. Я тоже знала это. Против одного немецкого летчика над Македонией вылетают десять английских. И кроме того, все немецкие аппараты так изношены, ужасно изношены!.. Он называл их летающими гробами. Когда он говорил о своем аэроплане, на него жалко было смотреть. И я жалела его. Я обещала выйти за него замуж. А уходя от него, зарекалась переступать его порог. Но на следующий день снова шла к нему. Ах, Эйтель, как это было странно, ужасно и приятно…

Она умолкла. В саду царила глубокая, таинственная тишина. Грустный голос, каждый вечер разливавшийся над городом, давно угас в ночи. Время от времени тянул ветерок, то навевая, то разгоняя ароматы табака, роз и левкоев. На небе мерцали звезды – глаза беспредельности, в которой тонут все человеческие страдания, ужасы войны, скорбь, блаженство любви. Бенцу стало невыносимо тоскливо.

Елена тем временем продолжала:

– Наконец отпуск у него подошел к концу и ему надо было возвращаться на фронт. Но прежде, чем уехать, ему взбрело в голову объявить о нашей помолвке. Можете себе представить что-нибудь более сумасбродное? Я поняла, сколь опрометчива была в своих обещаниях. На этот раз я решила не обманывать его и велела выкинуть из головы эту мысль. Он устроил мне ужасную сцену. Да и обстановка была хуже некуда… Когда он приезжал в Софию, то снимал номер в убогой гостинице, на лучшую у него не было денег. Он моментально спускал в карты все жалованье и залезал в долги – безумные долги после покера или баккара, которые офицеры выплачивают, занимая деньги под безбожные проценты, или вообще не платят… Не знаю, можете ли вы себе представить эту комнатушку, закопченные стены, жалкую постель и грязную ругань, с которой он набросился на меня. А ведь он был дворянин. Его семья, быть может, владела каким-нибудь родовым замком. Он не мог не понимать всей глубины своего падения. Однажды он вдруг умолк и лицо его искривилось от боли. Видели бы вы это лицо – бледно-сизое, изнуренное алкоголем и воздушными боями! Он рухнул на стул и тихо, с отчаянием сказал: «Вы правы, вам нельзя выходить за меня!.. Меня убьют. Наверняка убьют. Нас по одному против десяти!..» Понурый, жалкий и беспомощный, он смотрел на носки своих сапог. Во всем его облике было нечто душераздирающее. Быть может, он тогда уже думал о зловещей лазури македонского неба, о новых, быстрых машинах английских летчиков… Я никогда не видела человека, который так остро сознавал бы неизбежность гибели, ужасной и близкой смерти. Я подошла к нему и стала уверять, что после войны мы непременно поженимся. Но я обманывала его… Боже мой, как я обманывала его, ибо тоже знала, что он погибнет… Как подло я его обманывала!

Она замолчала и взяла новую сигарету. Звезды по-прежнему мерцали над верандой – далекие, таинственные, недостижимые, говорящие о жуткой беспредельности мира, где две ничтожные человечьи души безумно, как ночные бабочки, кружили вокруг пламени любви. Бенц поглядел на часы – далеко за полночь. Даже летучие мыши уже не носились во мраке и мирно спали в укромных местах. Только странное благоухание табака, цветов и гнили оставалось все таким же сильным и будоражащим.

– На следующий день он уехал на фронт. Тяжко было У меня на душе, я испытывала к себе невыразимое отвращение. Я стала крайне раздражительной, все люди казались мне несносными… Однажды вечером я почувствовала первые признаки того, чего я так боялась… Справилась по книгам и убедилась… Меня охватил неописуемый ужас. Я рассказала все Андерсону, потом брату и Клоду. Помню, что я смеялась и плакала, как Рейхерт, до истерики. Это и избавило меня от их упреков. Клод простил меня и потребовал, чтобы мы с ним немедля обвенчались. Вы способны себе представить более неожиданное великодушие? А может быть, и низость, откуда мне знать?… В ту пору я была почти готова выйти за Клода. Говорю «почти», ибо в тот день, когда мы с вами встретились, я бежала из Софии, чтобы в последний раз все обдумать. Я боролась отчаянно. Искала выхода. Но брат уже рассказал мою историю родственникам. Все настаивали на том, чтобы я вышла за Клода. Оставалось сделать последний шаг!.. Даже Гиршфогель советовал мне это! Я проболталась ему в тот же вечер, когда он приехал с фронта. Разве это не глупо?… А мне хотелось испытать на себе его насмешки, его ожесточение. Я тоже была ожесточена до предела. Мне казалось, что я вышвырнута из общества. Я стала похожа на озлобленную потаскуху и вела себя все более дико… Я хотела ошарашить даже Гиршфогеля!.. Ах, Эйтель, в истории с Рейхертом есть нечто страшное и отвратительное… Страшное – я нарочно говорю – даже для вас!.. Вы слышите?

Но Бенц, казалось, ничего не слышал. Он порывисто встал и подошел к Елене.

– Эйтель! – с испугом прошептала она.

Он схватил ее за плечи. В свете ацетиленовой лампы голубые глаза его сверкали, как сапфиры. Он испытывал желание разорвать ее в клочки, раздавить, задушить…

Елена смотрела ему в лицо с извращенным, подавленным восторгом.

– Я понял!.. – промолвил он наконец.

Он отшвырнул ее к стене и сбежал по лестнице так быстро, как будто за ним гнались. Теперь Бенц понял, о чем предупреждала его Елена. Но сквозь гнев, боль и отчаяние, которые раздирали ему сердце, он смутно догадывался, что это безумное и пропащее существо любит его, что у нее хватило смелости поставить на карту его любовь, лишь бы сохранить честность по отношению к самой себе.

XIII

Однажды в туманное ноябрьское утро Бенц по дороге в госпиталь заехал на машине к Елене, чтобы повидаться с ней в последний раз. Моросил нескончаемый, тоскливый дождик. Холодно и мрачно было вокруг. На оголенных ветвях деревьев в саду желтели последние неопавшие листья. Ему открыла Сильви. Бенц вошел в прихожую и не снял шинели.

– Мадемуазель спит! – сказала Сильви. – Я пойду разбужу ее.

– Не нужно! – поспешно перебил ее Бенц. – Я, вероятно, загляну завтра, если мадемуазель не уедет…

С бесстрастным видом Бенц направился к выходу, но Сильви остановила его.

– Здесь поручик Андерсон! – сообщила она.

– Вот как! – с досадой произнес Бенц. – Когда он приехал?

– Вчера после обеда.

– Скажите ему, что к вечеру я буду в офицерском собрании… Сейчас я спешу в госпиталь.

Но Андерсон уже стоял на пороге столовой и глядел на Бенца.

– Как поживаете? – спросил Бенц беззаботно-веселым тоном, который еще месяц назад мог прозвучать естественно.

Андерсон подошел ближе, и Бенц впервые заметил, что и тот бывает в мрачном настроении.

– Вы не зайдете? – спросил Андерсон.

– Не могу! – отказался Бенц с озабоченным видом. – В восемь часов у меня начинается утренний обход. Скажите фрейлейн Петрашевой, что она вполне здорова и больше не нуждается в моих посещениях. Все прошло благополучно, и она может быть счастлива.

Бенц произнес свои слова как можно равнодушней, тоном врача, который доволен тем, что успешно вылечил своего пациента. Но очевидно, его слова прозвучали как-то необычно, или же Андерсон знал больше, чем Бенц мог предположить, – так или иначе, но Андерсон помрачнел еще заметнее.

– Счастлива?!. – с горечью повторил он.

– Да, счастлива! – подчеркнуто громко повторил Бенц. – Можете передать ей это!

Непреклонный тон Бенца заставил Андерсона умолкнуть. Когда Бенц открывал дверь на лестницу, Андерсон схватил его за руку.

– В чем дело? – спросил Бенц.

– Фрейлейн Петрашева в душе чиста, как ангел, – глухо сказал Андерсон.

– Вполне возможно! – с иронией сказал Бенц.

Андерсон еще крепче сжал его пальцы.

– Вчера вечером она сказала мне, что должна выйти за вас замуж! Она согласна! Вам стоит только пожелать!.. Вы слышите?

Бенц равнодушно оглядел Андерсона. Тот передернул плечами, ощутив осенний холод, хлынувший сквозь открытую дверь.

– Фрейлейн Петрашева согласна! – повторил Андерсон.

– Фрейлейн Петрашева сама себе не верит! – сухо заметил Бенц. – Она забудет меня, а я – ее. У нее есть возможность выйти за кого угодно и когда угодно. Прощайте!

– Прощайте! – пробормотал Андерсон.

Спускаясь по лестнице, Бенц слышал, как Андерсон с гневом захлопнул дверь за его спиной.

Позже, когда Бенц перебирал в памяти цепочку этих событий, ему казалось, что все же бывали моменты, когда он мог пресечь роковую неизбежность дальнейшего, – обманчивая и запоздалая самоуверенность в борьбе с судьбой, которую ничто не в состоянии изменить. Сила, которая могла бы предотвратить его нравственную катастрофу, должна была бы сперва уничтожить Елену.

Почему в тот момент у Бенца хватило воли, чтобы порвать с Еленой, а позже, когда ему надо было возвращаться в Германию, он оказался бессильным? Он сам не смог бы ответить на этот вопрос. Быть может, его гордость к тому времени уже погасла.

Трагичность поведения Бенца в те дни проявлялась в его полной непоследовательности. Сначала он пригрозил генералу Д., что увезет Елену в Германию, теперь он хотел порвать с ней!.. Оскорбленная гордость заставляет нас принимать в ослеплении внезапные и драматические решения, которые мы искупаем ценой самых жестоких страданий – более жестоких, чем компромиссы, которых мы стараемся избегать. Елена любила его. Она даже была готова стать его женой, но полюбить его навсегда она была неспособна. А Бенц жаждал любви на всю жизнь. Полюбить навсегда? Глупо спрашивать женщину, будет ли она любить вас всю жизнь. Она вполне искренне может ответить «да», но когда-нибудь да изменит вам. Бенц не задавал Елене такого вопроса. С ужасающей ясностью он понимал, что она сама не скажет «да», даже сознавая, что любит его.

Решение, которое принял Бенц, хотя и не без горечи, льстило его самолюбию, предчувствие новых терзаний приводило в ожесточение. Так мы приходим к трагическому парадоксу – мучим тех, кого безумно любим. Ничто не могло бы принести ему более полного и горького удовлетворения, чем сознание, что его поступок заставляет Елену страдать, и ничто не могло быть несправедливее и оскорбительнее, чем форма, которую он придал своему поступку. Но у души, которая корчится в судорогах, появляются те же рефлексы мщения, что и у животного, которому мы причинили физическую боль.

Сославшись на первые пришедшие в голову служебные мотивы, Бенц подал рапорт с просьбой перевести его из X. Напрасный труд! По неизвестным ему каналам генерал Д. уже позаботился об его переводе. В тот самый день, когда он отправил рапорт, пришел соответствующий приказ. Бенц прочитал его с мрачным спокойствием человека, которому вынесли смертный приговор после того, как он сам решил покончить с жизнью. И все же настроение у него было не столь безнадежным, как в дни катастрофы 1918 года. Наряду с гневом, ощущением пустоты и отчаянием он испытывал затаенную мстительную радость – он заставил Елену страдать вместе с ним.

В тот же вечер Бенц нашел на своем столе письмо. Нервный, перекошенный почерк вызвал у него жестокую улыбку. Елена писала:

«Вы не приходите, а я нигде не могу найти вас. Даже когда я спросила о вас в госпитале, вы не благоволили выйти ко мне. Это невыносимо. Вчера я узнала от Андерсона, что мой опекун делает все возможное, чтобы выдворить вас из Болгарии. Кажется, такое решение уже принято. Эйтель, бедный мой, неужели вы так обезумели, что не возьмете меня с собой?»

Бенц не ответил на письмо. Через два дня он уехал. Чтобы ожесточить себя еще более, он даже не зашел попрощаться с Еленой.

Бенца перевели в П., небольшой городок на той же железной дороге, которая проходила через X. и была одной из главных артерий, снабжающих Южный фронт. Очевидно, генералу Д. не удалось добиться полного успеха; он хотел выдворить Бенца из Болгарии, но сумел удалить его всего лишь на сотню километров от X. Однако и это удивляло Бенца. Трудно было допустить, что командование пошло навстречу генеральскому капризу. Видимо, опекун Елены сумел как-то обосновать свое требование, и впоследствии Бенц убедился в этом. Как-то вечером в офицерском собрании Бенц стал невольным свидетелем разговора между двумя немецкими офицерами, следовавшими на автомобиле через П. Один из них рассказывал другому пикантную историю о неком поручике Бенце, ловеласе и авантюристе, который собирался похитить болгарскую девушку и увезти ее в Германию.

Месяцы, проведенные в П., остались в памяти Бенца как период медленного распада воли. Его душевные терзания сменились полным отчаянием. Никогда образ Елены не был более всесильным и мрачным властителем его жизни; чувство безысходности мешало ему принять хоть какое-то решение. Забыть Елену, но зачем? Ведь она любила его! Вернуться к ней, но как? Ведь она его унижала! Напрасно он думал, что он хозяин своей судьбы, не зная, что она разом решится в одну ночь, когда его опалит колдовское пламя ее тела.

Взбунтовавшись и отвергнув Елену, Бенц продолжал непрестанно думать о ней, и это было страшно. Образ ее стал таким навязчивым, что он видел Елену повсюду – в госпитале, в офицерском собрании, во время одиноких прогулок по окрестностям города. Он то испытывал приступы безумного желания вернуться к ней, то впадал в безутешное отчаяние. Слишком многое напоминало ему о ней, слишком часто отраженный свет прошлого заставлял о ней думать… Бенц знал, что дом Петрашевых в X. служил пристанищем для всех высокопоставленных проезжих лиц – генералов, полковников, капитанов, шефов благотворительных миссий, военных атташе, корреспондентов, наблюдателей или просто бездельников из союзных и нейтральных стран, которые останавливались в доме, чтобы перекусить или переночевать. Обычно они являлись в сопровождении ротмистра Петрашева. Бенц давно разгадал служебную тайну ротмистра – Петрашев был разведчиком. За кем он шпионил? Конечно, и за немцами. Андерсон жаловался, что болгарам заранее известно, какие немецкие части будут отведены с Южного фронта. Елена артистически подыгрывала брату. Сколько раз она надевала ради гостей изысканные вечерние туалеты, сколько раз посылала Сильви в оранжерею, желая украсить цветами стол. И не раз какой-нибудь спесивый полковник из штаба Шольца становился в ее присутствии не в меру разговорчивым и любезным. Чаще всего она надевала длинное черное бархатное платье с серебряными цветами на плече. Ее быстрая, пламенная речь, белоснежные зубы, сверкавшие сквозь сигаретный дым, щедрые улыбки располагали к доверию. Незаметно для собеседников она узнавала о внезапных отъездах, о тайных встречах. Бенц с немым изумлением смотрел, как видавшие виды, холодные словно камень немецкие офицеры уходили взволнованные, довольствуясь лишь памятью о ее жгучей красоте. И теперь Бенц встречался с этими людьми в П.!.. Те же лица, те же мундиры, те же погоны! Эти люди видели Елену, слышали ее голос, вдыхали благоухание ее духов!.. Они здоровались с Бенцем сдержанно и официально, и все же он ощущал на себе скрытое чувство симпатии и любопытства, побуждавшее их подходить к нему, чтобы перекинуться несколькими словами. Конечно, при первых встречах имя Елены не упоминалось. Офицеры ограничивались вопросами: «Как поживаете?», «Вы, оказывается, здесь?», «Не беспокоят аэропланы?» Но за вежливыми вопросами и ответами Бенц угадывал, что один и тот же образ владеет их мыслями, одно и то же очарование живет в их сердцах. Но разве можно сравнить минутное волнение этих суровых, холодных мужчин с тем, что выпало на долю Бенца?

Не проходило и недели, чтобы Бенцу не попался кто-либо, кого он встречал у Петрашевых, или приезжий из Софии, который мог рассказать ему о Елене. Вначале Бенц боролся с искушением задавать вопросы, но потом сдался и стал расспрашивать приезжих с такой методичностью и ловкостью, которой мог бы позавидовать любой офицер разведки. Сведения, которые он выуживал, говорили о том, что Елена ведет замкнутый и уединенный образ жизни. Ее видели на благотворительном базаре, в приюте для сирот, в обществе пожилых дам из Красного Креста или монахинь какого-то католического ордена. Бенц со злорадством выслушивал их. Елена удалилась от светской жизни!.. Быть может, она страдает! Но, думая об этом, Бенц ощущал гибельные колебания и приходил к мысли, что она сама не знает собственного сердца и, возможно, напрасно боится себя.

Во время одной из таких случайных встреч Бенц узнал о смерти капитана фон Гарцфельда. На этот раз собеседником Бенца в столовой офицерского собрания оказался толстый смуглый венгерский майор, отличавшийся завидным аппетитом и словоохотливостью. Он прибыл в П., чтобы встретиться с какими-то скандинавскими полковниками, которые в сопровождении болгарских и немецких офицеров объезжали Македонию. Майору Бадачу было приказано присоединиться к ним. За полтора часа Бенцу удалось расспросить его обо всем, что имело прямое или косвенное отношение к Елене. Не утерпел он и чтобы не спросить его об уходе капитана фон Гарцфельда с поста офицера связи между посольством и ставкой. Бенц впервые услышал об этом еще два месяца назад. На вопрос, в чем причина перевода, майор Бадач ответил, что таково было личное желание капитана фон Гарцфельда.

Нельзя допускать, сказал Бадач с некоторым сомнением в голосе, чтобы одни офицеры вечно оставались в тылу, а другие – на фронте. Капитана фон Гарцфельда отправили на итальянский фронт. И в день приезда он был убит! Каков перст судьбы!

Майор Бадач отпил за перст судьбы солидный глоток вермута, а Бенц, пораженный внезапной мыслью, невольно спросил:

– Сестра ротмистра Петрашева знает об этом?

– Наверное, – пробормотал майор Бадач, глянув на Бенца и что-то соображая с медлительностью чревоугодника.

Помолчав немного, он с важностью заметил:

– Сестра ротмистра Петрашева чрезвычайно красивая женщина.

Он ожидал, что Бенц поддержит разговор, но, не дождавшись, сонливо зевнул. Болгарские офицеры давно разошлись по домам. Пламя ацетиленовой лампы сникло и стало мигать.

– Как убили капитана фон Гарцфельда? – спросил Бенц, прежде чем распрощаться.

Темные глаза майора Бадача выразили скорбное сожаление.

– Очень глупо, представьте себе! При первой же перестрелке капитан фон Гарцфельд поднялся во весь рост и пошел под пули! Даже новобранец не стал бы этого делать! Сущее самоубийство!..

– Да, самоубийство, – задумчиво повторил Бенц.

XIV

Зима в П. похожа на дождливую весну в северной Германии. Иногда выпадал снег, который тут же таял от теплых ветров с Эгейского моря, и улицы превращались в непроходимые болота. Над городом пролетали аэропланы; увязшие в грязи грузовики закупоривали улицы; бесконечные вереницы голодной и оборванной болгарской пехоты тянулись через город. Звуки войны сливались в непрерывный гул, не прекращавшийся ни днем, ни ночью.

По воскресеньям в хорошую погоду Бенц забирался на какой-нибудь из окрестных холмов. С южной стороны открывался на редкость пустынный и тоскливый вид. Печальные, голые холмы с красноватыми осыпями, где по ночам выли шакалы, постепенно снижались, переходя в бесплодную, каменистую равнину. Из ущелья меж холмами вытекала полноводная, бурная речка, которая, вырвавшись на равнину, разливалась во всю ее ширь заводями и болотами. Ни одно яркое пятно, будь то черепичная крыша или свежая зелень, не оживляло пустынный македонский пейзаж. Только блеск солнца и лазурь неба отличались пронзительной, грустной и жестокой расточительностью красок. Иногда из синего простора на юго-западе выплывали крохотные, еле заметные вначале точки. Они приближались, становились крупнее и, пролетев над городом, исчезали на севере. Аэропланы!.. Ветер доносил глухой натужный рокот моторов.

Весной и летом 1918 года германо-болгарские отношения в вопросах политики, стратегии, снабжения продовольствием усложнились и обострились. Никто не хотел, а по сути дела, и не мог справиться с положением, и это не сулило ничего хорошего. Голод и солдатские бунты приняли угрожающие размеры. Тыл кишел агитаторами, призывающими к миру. Бенц отнюдь не радовался, ибо поражение болгар означало и поражение Германии, но испытывал мрачное удовлетворение оттого, что подписание мира положит конец его невыносимому состоянию. Он вернется в Германию, потеряет следы Елены, и все потонет в забвении. И если он даже снова услышит о ней, то придется смириться, ибо прошлого не вернуть. Все эти трезвые и успокоительные рассуждения могли бы стать явью, если бы Бенц на самом деле был хозяином своей судьбы. Но в те дни все несло на себе отпечаток жестокой неизбежности!

Через П. шли войска – последние болгарские резервы. Жалкая одежда, негодное оружие, голодные лица. Глупо было думать, что такая сомнительная армия может отразить еще одно наступление. Во всем виде солдат таилась скрытая угроза. Солдаты с тоской оглядывались назад, на север – туда, где за заснеженными горами они оставили цветущие деревни, где их ждали жены, зрела пшеница, мирные стада паслись на лугах; воздух там целительный, зелень – свежая, кругом журчат ручьи… А они продолжали свой путь на юг, по знойной, чахлой земле, среди зловонных болот, кишащих комарами, туда, где их ждали пули и смерть.

Однажды в душную сентябрьскую ночь Бенц проснулся от жары и услышал глухой гул орудий. Раздвинув противокомарную сетку, поднялся с постели. Гул стал громче, напоминая рев горной бури, шум потока и грохот рушащихся скал, к нему примешивались раскаты грома и эхо в ущельях. Но пока гул доносился откуда-то издалека, являя странный контраст с молчанием тихой южной ночи.

Бенц сел у открытого окна и закурил. Жара была нестерпимая. С улицы несло зловонием болотных испарений. Мириады комаров пищали за сеткой, пытаясь ворваться в комнату. Грохот орудий, то нарастающий, то замирающий в ночных шумах, не затихал ни на минуту, яростный и зловещий…

И вот наступил день, когда Бенц очутился на станции, среди хаоса, вызванного разгромом болгарской армии. Полки отступали в беспорядке, некоторые командиры пытались вернуть беглецов на позиции. Бенц ждал поезда на X., хотя его могли и отменить. В кармане у Бенца лежала служебная телеграмма, в которой ему предписывалось явиться в некую шестую этапную комендатуру одиннадцатой армии. Бывают телеграммы настолько бессмысленные, что истолковать их может только отправитель. Очевидно, тот задался похвальной целью прикомандировать Бенца к одной из отступающих немецких частей. Однако, к сожалению, отправитель в спешке (или в панике) не указал места, где Бенцу следовало искать комендатуру. После краткого колебания Бенц решил ехать в Софию. Если и другие болгарские части отступали, разумнее всего было добираться именно туда.

Бенц вышел на перрон и увидел жуткую картину – труп болгарского офицера, валявшийся в луже крови. Причину трагедии нетрудно было разгадать. Несчастный пытался, угрожая пистолетом, вернуть убегающих солдат. Последний, бессмысленный подвиг!.. Толпа дезертиров изрешетила его штыками. У Бенца отпало всякое желание прогуливаться по перрону в своей форме немецкого поручика. Взгляды, которые он встречал, отнюдь не светились дружелюбием. В конце концов, именно союз с Германией навлек на болгар все беды, и немудрено, что при малейшем поводе гнев солдат мог обрушиться на Бенца. Поэтому он вернулся в зал ожидания, хотя и понимал, что в обстановке всеобщей неразберихи такая предосторожность детски наивна. Дезертиры могли прикончить его и в зале, охваченные приступом внезапного стадного безумия, жертвой которого обычно становятся самые невинные люди. У него мелькнула мысль укрыться в офицерском собрании, где болгарские офицеры, выставив пулеметы, забаррикадировались мешками с песком. Однако и это не было выходом из положения. Останься он там, и прорыв французских авангардных частей отрежет его от своих.

Но как ни опасно было пребывание Бенца на вокзале или в офицерском собрании, он с равнодушием постороннего смотрел на обе возможности. В зал ожидания он вошел, машинально повинуясь чувству самосохранения, свойственному даже людям, не отдающим себе отчета в своих поступках, ибо в обстановке невероятной, грозной суматохи Бенц действительно не думал о том, что делает. Но причиной этого был вовсе не страх и не безвыходность положения, которую он, впрочем, не осознавал до конца. Среди разбушевавшейся толпы солдат, которые бежали из окопов, грабили склады, убивали своих офицеров, он думал лишь о подробностях предстоящей драматической встречи с Еленой – очевидно, в той же маленькой гостиной, куда он снова войдет, пока лакей будет докладывать о его приходе. Бенц решил отомстить ей за эти десять месяцев, проведенных в П., когда в страшные, одинокие ночи ее образ терзал его гордость, хотя и не мог ее сломить. Он будет держаться со скорбным достоинством. Никаких упреков, никакого ожесточения!.. Он наденет личину холодного, непоколебимого человека без сердца. Он живо представлял себе, как Елена, закрыв лицо руками, заплачет – он видел это не раз – и как он скажет в утешение несколько заученных фраз. Возвышенный пафос предстоящей сцены так вскружил ему голову, что он не заметил, как в пустующем зале появилось несколько болгар. Вероятно, он разговаривал сам с собой или же с высокомерной печалью улыбался своим призрачным видениям, потому что болгары смотрели на него скорее с изумлением, чем с враждой, и даже не выставили за дверь, как подозрительную и невменяемую личность, попавшую вдруг в революционный штаб. А штаб состоял из трех вооруженных прапорщиков, фельдфебеля и солдата в потрепанной гимнастерке, с широкими красными лентами на рукавах. Прапорщики взглянули на Бенца и, больше не обращая на него внимания, углубились в изучение расстеленной на скамье карты. Фельдфебель и солдат, однако, обменялись несколькими словами, очевидно по его адресу. Затем фельдфебель подошел к Бенцу и грубо приказал ему оставить зал. Бенц, ничуть не возмутившись, равнодушно подчинился. Развивающиеся у него на глазах события были чисто болгарским делом[17] и ничуть не интересовали его. Но он понял, что этот странный штаб разглядывает карту с какими-то далеко идущими непонятными ему революционными целями и, бесспорно, обладает властью над толпой, кишащей на перроне, ибо, когда главари вскоре вышли из зала, все вокруг стихло. Солдат забрался на появившийся откуда-то стол и с несомненным ораторским мастерством начал произносить речь. Речь его была яростной и угрожающей. Он говорил о тяготах жизни в окопах, о наживе спекулянтов, о продажности министров, о вероломстве генералов, которые три года обманывали народ, сочиняя басни об освободительной войне. Позор!.. Толпа встретила его слова грозными криками. Тогда оратор заговорил о том, что наступил час расплаты и все должны дружно двинуться на Софию, чтобы наказать всех этих богачей, министров и генералов, которые проливали солдатскую кровь и набивали свои карманы немецким золотом.

Оставаться на этом митинге было крайне неблагоразумно, но Бенц не двинулся с места. Его интересовало, каким образом эти голодные, разъяренные голодранцы собираются добраться до Софии. Скорее всего, поездом. Если так, то вряд ли ему удастся уехать с ними, разве что он прикинется сочувствующим. А почему бы нет? Самое главное – добраться до Софии или до ближайшей к ней станции. В дальнейшем, разумеется, он откажется от чести быть встреченным пением «Интернационала» или залпами юнкеров. Как ни рискованно выглядело такое путешествие, это было лучше, чем попасть в плен к французам или сербам. А те были совсем рядом, потому что артиллерийская канонада грохотала где-то неподалеку. Наверное, это обстоятельство, а также неприятельский аэроплан, подозрительно кружившийся над станцией, охладили пыл оратора и заставили его сократить свою речь.

Собрание закончилось криками и угрозами, как и все подобные стихийные сборища, после чего дезертиры разбежались врассыпную, чтобы не искушать летчика. Бенца все еще никто не трогал, хотя его присутствие выглядело, так сказать, весьма нахально с политической точки зрения. Бенц решил заранее рассеять возможные подозрения, явиться в штаб бунтовщиков и уговорить их посадить его в поезд. Отчего, к примеру, не предложить им свои услуги в качестве врача при революционной армии – не исключено, что это бы их заинтересовало, так как по дороге могли завязаться сражения.

Из разговоров солдат Бенц понял, что поезд с юга не придет. Штаб снова собрался на совещание и, видимо, решил своими силами составить эшелон. Фельдфебель с красной лентой и несколько солдат с примкнутыми штыками повели двух насмерть перепуганных машинистов к маневровому паровозу, дымящему на запасных путях. Через полчаса поезд был готов, и Бенц направился к главарям бунтовщиков, чтобы осуществить свое намерение. Однако когда он шел по перрону, между палисадником и вокзалом, он вдруг услышал, к глубокому своему изумлению, громкий тревожный шепот по-немецки:

– Herr Oberleutnant!.. Herr Oberleutnant![18]

Бенц обернулся. Из-за высоких мальв палисадника высовывалось круглое, красное, как вареный рак, лицо в кепи альпийских стрелков.

– Кто вы такой? – строго спросил Бенц.

– Ефрейтор Лаугвиц, – ответил незнакомец. – Идите скорее к нам!

Не усложнит ли еще больше обстановку присутствие здесь немецких солдат? За Лаугвицем стояли еще двое вооруженных до зубов немцев в касках, с ручными гранатами за поясом и примкнутыми штыками. Но тут Бенц воспрянул духом. Лишний раз он убедился в нерушимом, гранитном единстве, которое во время войны связывало всех немцев на Балканах. Соотечественники не забыли его! Лаугвиц взволнованно объяснил ему, что капитан Гаммерштейн распорядился выслать за Бенцем автомобиль с четырьмя солдатами. В последний момент кто-то вспомнил о немецком враче в П., которого надо спасти от плена или глумлений дезертиров. Самым разумным было бы отправиться по шоссе до X., а оттуда – на Софию. Сам Гаммерштейн утвердил такой маршрут. Колонна под его началом уже движется к Софии, но другой дорогой.

– Да, это самое разумное! – тотчас же согласился Бенц. – Мы намного опередим бунтовщиков.

Торопливо, почти бегом они двинулись к городу. Все новые и новые толпы дезертиров стекались к вокзалу. Над горизонтом стелился дым пожаров: болгары жгли военные склады. Немецкий автомобиль под охраной двух солдат стоял на площади перед офицерским собранием. В здании засело с десяток болгарских офицеров, мрачно выглядывавших из-за дул пулеметов. Они еще надеялись, что бунт лишь местный и вот-вот подойдут регулярные войска. Тягостно было смотреть на офицеров, которые забаррикадировались от своих же солдат. Они, видимо, решили сопротивляться дезертирам до конца и попросили Бенца дать им несколько ручных гранат. Лаугвиц неохотно подчинился приказу Бенца: гранаты могли понадобиться и его солдатам.

Тем временем равнина покрылась толпами дезертиров, которые, разбившись на группы, направлялись в ущелье. Очевидно, в поезде не нашлось места для всех. Бенц подумал, что неплохо бы проехать ущелье до отправления поезда с дезертирами. Зажатые горами, железная дорога и шоссе шли рядом. Бенц представил себе момент, когда их автомобиль поравняется с поездом, и обмен залпами, который может за этим последовать. Это заставило Бенца самого сесть за руль и погнать машину с предельной скоростью. Они настигли и оставили позади несколько групп солдат. Болгары осыпали их ожесточенными криками и непристойной бранью. Но никто не посмел стрелять. При малейшем подозрительном движении альпийские стрелки выразительно поднимали карабины.

Необходимо было любой ценой опередить дезертиров до Софии. В противном случае в столице пришлось бы долго разыскивать хоть какую-нибудь немецкую часть в суматохе уличных сражений, а что такие сражения будут, Бенц ничуть не сомневался. Эти несколько тысяч голодных солдат, распаленные своими агитаторами, устремились на Софию во всеоружии своего разрушительного гнева и жажды мести. Да, сражений не избежать… И жалость к самому себе обуяла Бенца. Он наивно представил себе, как падает, убитый шальной пулей. Правда, в таком случае скорбная сцена, которую так ярко рисовало ему его воображение, никогда не осуществится. Тем лучше! Он умрет, не увидев Елены! Это доставит ей еще больше страданий! О да, он хочет умереть!..

– Не так быстро, Herr Oberleutnant!.. – благоразумно предупредил Лаугвиц.

Бенц вздрогнул и пришел в себя. Он гнал машину с бешеной скоростью и на каком-нибудь крутом повороте мог опрокинуть ее в пропасть. Он сбавил скорость и грустно улыбнулся своим мыслям. Даже самый нарочитый трагизм в игре воображения выражает собой глубокое отчаяние.

XV

Наконец автомобиль вырвался из ущелья, и перед ними раскинулась обширная котловина X. Равнина со скошенными полями была спокойной и грустной, как в тот сентябрьский вечер ровно год назад, когда Бенц впервые увидел Елену. Тот же южный, влажный ветерок тянул по долине реки, то же увядание, то же изобилие мягких, блеклых тонов, в которых переливалась таинственная печаль всего живого на пороге смерти. Одно лишь солнце светило сквозь дымку на западе каким-то странным зловеще багровым светом.

И в настроении Бенца происходили подобные перемены: недавнее возбуждение уступило ровному, притуплённому спокойствию, как у тяжелораненых, которым впрыснули морфий. Почему он так спешил в Софию? Чтобы увидеть Елену? А когда увидит, что дальше? Он оскорбит ее, быть может, заставит плакать. Ну, а потом? Разве он не покинет ее? Не исчезнет навсегда из ее памяти? Кем он был для нее? Представлял ли он для нее нечто большее, чем Рейхерт или фон Гарцфельд, чем те, кто придет после него? Нет, надо уйти с дороги ее страстей именно сейчас, пока гордость его еще не сломлена, сил достаточно и вся жизнь впереди! Так он избежит мук ревности, и у него останется иллюзия, будто он сам отказался от своего счастья.

– Я сам отказался от своего счастья!..

– Прошу прощения? – спросил Лаугвиц.

– Ничего.

Ефрейтор почтительно умолк. Бенц усмехнулся. До чего же он дошел! Говорит сам с собой, безумец. А чем он не безумец? Бросить красивую, как ангел, женщину, которая его любит, бросить только из-за того, что она когда-нибудь ему изменит! Будь проклято самолюбие!.. Даже когда счастье у тебя в руках, ты убиваешь всякую радость. Разве любовь к женщине не подобна христианской любви к ближнему, разве не предполагает она полного отрицания гордыни и готовности к самопожертвованию? Но, вероятно, для него это было не так, по крайней мере в ту минуту, потому что очень скоро мысли Бенца снова закружили по лабиринту его прежних рассуждений. Да, лучше не видеть Елену, лучше суровый аскетизм, на который его обрекала гордость. Он видел какое-то горькое наслаждение даже в жестокости, с которой хотел умертвить свое сердце…

Разум Бенца все еще метался, измученный борением противоположных чувств и решений, когда автомобиль уже катил по улицам X. Бенца поразило, что в городе спокойно. За столиками, выставленными у кофеен, люди шутили, о чем-то разговаривали, покуривали. Пахло пивом, жареным мясом, фруктами, сохнущим табаком – успокоительными провинциальными запахами труда и отдыха. Загудел мотор электростанции, вспыхнули лампы. Какая беззаботность вокруг! А всего лишь в сотне километров отсюда отступала в беспорядке целая армия, горели склады, полыхали бунты; деморализованные полки нависали, как огненная лава, над спокойным, мирным городком.

Бенц намеревался заехать. в немецкое интендантство, если оно еще здесь, и, запасшись бензином, продолжать путь в Софию. Интендантство оказалось на прежнем месте и даже расширилось, заняв несколько бараков, откуда нестерпимо разило овечьими шкурами. Суматоха во дворе и на складах не удивила Бенца. Он узнал от унтер-офицера, что накануне был получен приказ срочно отправить все интендантские запасы в Софию. В невероятной спешке загружали десяток грузовиков. Рассказ Лаугвица насмерть перепугал несчастного унтера. Это был хилый, нервный, угнетенный своей материальной ответственностью унтер-офицер интендантской службы. Разгром болгарской армии, конечно, огорчил его, но не столько из-за опасности, угрожавшей флангу центральных сил, сколько из-за невозможности вовремя вывезти овечьи шкуры… Нет, их невозможно вывезти за одну ночь! Совершенно невозможно! Унтер в отчаянии заломил руки. Затем он угостил проезжих вермутом и поднес Бенцу расходную книгу, в которой тому надлежало расписаться за полученный бензин. Когда Бенц закрывал книгу, ему бросился в глаза корешок квитанции, приколотый булавкой рядом с именем того, кто перед ним получил бензин.

Бенц прочитал это имя и невольно вздрогнул.

Под впечатлением речи оратора, воодушевлявшего дезертиров на вокзале в П., и свежего воспоминания об искромсанном штыками офицере Бенц стал воображать всевозможные ужасы, вроде тех, о которых он слышал в разговорах про события в России. Но все это и даже его собственная судьба в хаосе свирепой болгарской революции совсем не волновали его. Если интендантский унтер-офицер, узнав о катастрофе, думал лишь о том, как отправить в Софию овечьи шкуры и снять с себя бремя ответственности, Бенц походил на него тем, что так же трагически смешно был поглощен безутешными размышлениями о своей любви. Судьба Германии словно перестала существовать для него. Он находился в том состоянии полного безразличия ко всему, что могло случиться, при котором логика поступков сохраняется, но человек действует машинально. Ему даже не пришло в голову, хотя бы из чувства долга перед союзником, предупредить болгарских офицеров о бунте дезертиров… Долг союзника! Ему казалось, что теперь эти слова звучат фальшиво. Если болгарским офицерам в тылу неизвестно, что творится на фронте, тем хуже для них. От всего союза, со всеми его договорами, соглашениями, парадами и речами, ото всей лжи и лицемерия осталось лишь право каждого, и в том числе Бенца, спасать свою шкуру, но теперь его мысли были заняты болгарским ротмистром в темно-синем мундире с галунами, который в тот день расписался в получении бензина в немецком интендантстве.

Первым побуждением Бенца было найти ротмистра Петрашева, если он еще здесь, и предупредить его о том, что на город движутся взбунтовавшиеся солдаты. Но может быть, офицеры гарнизона и ротмистр Петрашев уже знали об этом. Они обязаны были знать. И если, несмотря на известия, они наивно полагали, как и офицеры гарнизона, что речь идет о пустяковых беспорядках, Бенцу незачем было брать на себя роль паникера.

Поддавшись этим мелочным мыслям, Бенц заколебался, стоит ли разыскивать ротмистра Петрашева. И все же он продолжал думать о нем, или, точнее, о брате той, которую любил. Он должен был сказать ротмистру обо всем, что видел на станции П., не ради него, а ради его сестры. Бенц еще раз представил себе труп убитого офицера – подобная участь могла постичь и ротмистра, если бы он наткнулся на дезертиров. Теперь Бенц уже твердо решил во что бы то ни стало найти его и предупредить. Приказав солдатам сесть по местам, он велел Лаугвицу ехать к Петрашевым. Он надеялся застать ротмистра если не дома, то в офицерском собрании. Проезжая по улицам, Бенц хладнокровно размышлял о своем поступке, который казался ему безрассудным. Он был убежден, что надвигаются зловещие события, дезертиры с минуты на минуту могут ворваться на станцию. Бенц даже удивлялся, почему их еще нет. Ведь поезд, вероятно, отправился сразу же за их автомобилем. Бенц вздрагивал от каждого далекого свистка паровоза, от каждого звука, напоминающего выстрел. Он был взбудоражен недавними впечатлениями, и его воображение рисовало уличные сражения, пожары, исступление обезумевшей толпы, разрывы ручных гранат – кошмарные картины гражданской войны, о которых он читал в книгах. И все же решение его оставалось неизменным – отыскать ротмистра Петрашева или же убедиться, что его нет в городе.

Дом Петрашевых выглядел одиноким и заброшенным, в окнах не было света. Мохнатыми пятнами темнели заросли бурьяна в сумраке запущенного сада. Лишь кое-где белели осенние розы и гвоздики, чудом уцелевшие в разгуле дикой растительности. Бенц решил, что ротмистра нет дома. Если он еще не уехал, то автомобиль ждал бы его у ворот, а если отослал машину, то в доме был бы свет, хотя бы в одном из окон. Оставалось попытаться найти его в офицерском собрании или в казармах и попутно предупредить болгарских офицеров о грозящей опасности.

Чтобы окончательно убедиться в том, что дом пуст, Бенц с силой нажал на ручку калитки, ожидая встретить сопротивление замка. Однако калитка распахнулась, и в тишине улицы прозвучал хорошо знакомый пронзительный скрип. Почему калитка не заперта? Очевидно, ротмистр Петрашев впопыхах забыл запереть ее, и Бенц удовлетворился бы этим объяснением, если бы новая мысль, быстрая и ослепительная, как молния, не пришла ему в голову и не пронзила все его существо. В следующую секунду Бенц кинулся к парадному крыльцу так стремительно, что Лаугвиц и солдаты, должно быть, подумали, что они попали под команду свихнувшегося офицера. Бенц бежал по каменным плитам дорожки, и стук его сапог отдавался в тишине сонного сада. Стихийна сила любви: она делает нас то беспомощно глупыми, то необычайно находчивыми; она и туманит и проясняет разум. Все зависит лишь от того, насколько наши мысли совпадают с ее порывами или противоречат им. Когда Бенц въезжал в город и отчаянно зарекался разыскивать Елену в Софии, ему и в голову не приходило, что Елена может оказаться здесь. Когда он думал о дезертирах и воображение рисовало ему всякие ужасы, единственным его желанием было найти ротмистра Петрашева, хотя каждая минута промедления могла стоить ему самому жизни. Любовь привела его к этому дому, – любовь, которую не вытравить ни гордостью, ни проклятьями, ни временем, ни расстоянием. Любовь вдохновляла и вела его за собой. Силой своей удивительной интуиции она внушила ему слова, которые он твердил, задыхаясь от волнения, слова, которые вдруг заполнили всю безмерную пустоту жизни: «Быть может, Елена здесь!..»

XVI

Да, Елена могла оказаться здесь! Правда, это предположение ничем не подтверждалось, не основывалось ни на каких фактах: просто ему страстно хотелось, чтобы она оказалась дома. Он был весь во власти желания снова увидеть ее.

Но тут ли она? Калитка не заперта неспроста. Если это не результат рассеянности ротмистра Петрашева, следовало допустить, что в доме, за темными окнами, кто-то есть. Кто же, кроме Елены и Сильви? Вряд ли это был Андерсон или кто-нибудь из офицеров, удостоенных чести иметь ключ от дома и ночевать там, когда заблагорассудится. Это не мог быть и ротмистр. Все офицеры и солдаты тыловой службы наверняка брошены на отпор дезертирам. Бенц вспомнил, что, въезжая в город, он не видел ни одного болгарина в военной форме. Действительно, глупо было думать, что в тылу не знают о положении на фронте.

Взволнованный до предела, Бенц открыл дверь в холл. Там было темно, но узкий луч света ацетиленовой лампы, пробивавшийся из-под двери библиотеки, подсказал ему, куда идти. Бенц пошел; сердце колотилось, дыханье перехватывало, во всем теле он ощущал предательскую слабость. Уверенность в том, что за дверью он увидит Елену, будоражила его, и это чувство было подобно тому, которое он испытал, увидев ее в первый раз. И эта вновь вспыхнувшая радость от того, что она существует, что она рядом, вселила в его душу тревогу. Бенц с безнадежным отчаянием подумал, что ничто не в силах заставить его уйти от этой женщины, что нет на свете никого более безвольного и неспособного к сопротивлению, чем он.

Бенц бесшумно толкнул неплотно закрытую дверь. Его ослепил яркий свет ацетилена. Комната с книжными полками, с застекленными шкафами, где поблескивали старинные бронзовые и серебряные безделушки, показалась ему после темноты коридора словно высвеченной лучом прожектора. Свет и тени резко контрастировали между собой. Бенц невольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел за слепящим пламенем лампы матовое лицо Елены в ореоле черных волос, лицо, от которого веяло внутренней силой, хотя оно и оставалось неподвижным. Ему показалось, что никогда еще Елена не была столь прекрасна, никогда еще не воплощала в себе столь полно дух вечной женственности со всеми его гибельными соблазнами. Никогда, даже в те дни, когда чистая, как лилия, и свежая, как утренняя роса – хрупкий зародыш будущих несчастий, – она глядела из окна своей комнаты на минареты и кипарисы, тающие в дымке ранних сумерек.

Она сидела за бюро и писала. Услышав шум шагов, она повернулась к двери и насторожилась. От ее сосредоточенности не осталось и следа. В этот тихий час, когда все люди отдыхали, ее душа металась, спасаясь от гонений совести. Не для того ли она взялась за перо, чтобы отогнать призраки Рейхерта, фон Гарцфельда?… В меланхолическом блеске черных глаз таилась скрытая печаль, которой она искупала восторг преходящих страстей.

Наконец чуть слышно она прошептала: «Эйтель!..»

– Что вы здесь делаете? – проговорил Бенц.

– Не знаю, – сказала она, и в голосе ее прозвучала уверенность человека, дающего точный ответ. Она еще не совсем пришла в себя. – А вы?

– Ехал в Софию.

– Кто вам сказал, что я здесь?

– Никто.

Она загадочно улыбнулась, открыв полоску ровных белых зубов. Эта улыбка показалась Бенцу обидной.

– Не подумайте, что я явился по велению чувства, – произнес он серьезно, без всякой язвительности.

– Я и не думаю, – сказала она. – Это значило бы, что ваше чувство пересилило гордость, которая уничтожила все.

– Все?! – невольно повторил Бенц.

– Да, у вас.

– А у вас?

– У меня тоже. Вам это кажется странным?

– Нет, – мрачно ответил Бенц.

Она отбросила перо в сторону и захлопнула бювар. Упорный, неотрывный взгляд смущал Бенца.

– Вы сказали, что вас привело не веление чувств, – сказала она помолчав.

– Разве это вас не успокоило? – желчно спросил Бенц.

– Вы ничем меня не взволновали.

– Вы хотите это подчеркнуть?

– Мне это кажется лишним.

– С каких пор вы стали столь остроумной?

– Скоро год.

– Очевидно, потому, что вам не нужно было изощряться в вежливых ответах глупцам вроде меня.

Шум падающих со стола книг заставил его замолчать. Покраснев, стиснув зубы, она внезапно встала, угрожающе подняв над головой бювар.

Бенц попытался принять вызывающую позу человека, удивленного таким жестом.

– Кидайте, – сказал он невозмутимо. – Но если вам угодно считать, что я вам уже не нужен, предупреждаю – это вам не удастся… Обстоятельства не позволят.

– Обстоятельства? – озадаченно повторила она. – Какие еще обстоятельства?

– Политические и военные.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вы должны запереть дом и немедленно ехать со мной в Софию.

Она с тревогой поглядела на него.

– Боже мой, Эйтель… Говорите по-человечески!

Бенц раздумывал, стоит ли пугать ее своими рассказами и заставлять тревожиться за судьбу брата. Но в конце концов он решил сказать ей все.

– Где ваш брат? – спросил он.

– Только что уехал в Софию.

– Один?

– Нет, с Андерсоном.

– Сказали, зачем едут?

– Нет. Их спешно вызвали по телефону.

Очевидно, ни ротмистр Петрашев, ни Андерсон ничего не знали о надвигающихся событиях. Иначе они взяли бы Елену с собой. Но Бенца успокоило уже то, что они вовремя выехали в Софию.

– Почему вы в таком виде? – спросила она.

Бенц выглядел далеко не элегантно: палаш и пистолет на поясе, тяжелые походные сапоги, белесые от пыли, взлохмаченные волосы и небритое лицо.

– Я еду не с парада. У вас не принято садиться?

– Можно даже поужинать.

Она улыбнулась, полагая, что обстановка разрядилась. Бенц уселся в кресло, пытаясь поддерживать шутливо-капризный тон, которым говорил до сих пор. Он решил объяснить ей ситуацию, избегая при этом пугающих подробностей. Елена потянулась к звонку, чтобы позвать Сильви.

– Оставьте! – остановил ее Бенц. – Для ужина нет времени! Ведь я отвечаю за солдат…

– За каких солдат? – удивленно спросила она.

– У ворот стоят немецкие солдаты.

– Что они здесь делают?

– Ждут меня.

На лице ее снова появилась тревога.

– Эйтель!.. – вскричала она. – Я хочу знать, что случилось.

– Фронт прорван, – с усилием сказал Бенц.

– Фронт прорван… – повторила она равнодушным, отчужденным голосом.

– Да, и на город идут взбунтовавшиеся солдаты.

Бенц в нескольких словах рассказал ей о своих утренних переживаниях, благоразумно не упомянув об убитом офицере. Елена слушала его рассеянно. Мысли ее явно витали где-то далеко. Наконец она как будто поняла, о чем идет речь, и с подчеркнутым удивлением спросила:

– И вы боитесь этих взбунтовавшихся солдат?

– Да, – с гневом ответил Бенц. Ее вопрос задел его. – Мне страшно за вас.

– А мне ничуть не страшно.

Бенц изумленно поглядел на нее.

– Вы не поедете со мной? – спросил он, думая, что надо увезти ее, пусть даже силой.

– Я останусь, – сказала она.

– Зачем?

– Вот именно, зачем? – переспросила она тоном, в котором теперь звучали цинизм, кокетство и нежность.

– Я спрашиваю вас! – настаивал Бенц.

– Ну что ж, – сказала она, – затем, чтоб остались и вы!

Бенц почувствовал себя совершенно растерянным. От его недавней решительности не осталось и следа. Елена стояла за столом, возбужденная, раскрасневшаяся, испуганная собственными словами. Выражение у нее было такое, что Бенц понял – пытаться переубедить ее бессмысленно. Он сознавал, что не в силах сопротивляться мысли, которую прочел в ее глазах. Да, он останется с ней! Он больше не сомневался в этом. Он походил на обреченного. Однажды в Камеруне ему привелось увидеть немецкого ботаника, ужаленного ядовитой змеей, которому осталось несколько часов жизни. До последней минуты ботаник скрывал свой ужас за поразительным внешним хладнокровием. Сейчас Бенц походил на него. За внешним спокойствием и молчанием, которыми он встретил ее слова, таилось предчувствие неотвратимости судьбы, ужаса предстоящего безмерного страдания. За долгие месяцы одиноких размышлений в П. Бенц пришел к убеждению, что любовь этой женщины и те муки, которые она ему причиняла, связаны с какой-то бездонной и непроницаемой тайной самой жизни.

Пока Бенц раздумывал, как ему распорядиться солдатами, она бросила бювар на стол и направилась к дверям.

– Куда вы? – спросил Бенц глухо.

– Принести вам вермут.

– Останьтесь, – умоляюще сказал он, – Не надо мне вермута.

Она послушалась и осталась в комнате.

Вдруг Бенцу стало необыкновенно легко, отпали все мучительные волнения. Вытянув ноги, расслабив тело, он сидел с полузакрытыми глазами. Мягкое кресло, свет лампы, полки с книгами, тусклый блеск безделушек за стеклами шкафов показались ему невыразимо приятными. Он понимал, что ничто не дает ему более полного и глубокого ощущения жизни, ничто не одухотворяет сильнее мертвые предметы, чем присутствие Елены. Ему захотелось, чтобы Елена снова села за бюро, на то же место, где она недавно сидела. Под светом лампы он хотел созерцать ее лицо, все, что было в нем ангельского и демонического. В этот миг лицо ее было точно символ ее постоянной двойственности, возвышенного и низменного, что шло от ее страсти, от тех сил, которые сводили Бенца с ума и грозили ему гибелью. Однако она не вернулась на свое место, а встала позади него, и в следующее мгновение он почувствовал прикосновение ее рук; Елена охватила его голову и медленно привлекла к себе… Бенц откинулся, коснулся упругой и теплой груди – наступили секунды безумного блаженства. В тот миг, когда ее губы коснулись его лба, в коридоре послышались шаги. Бенц повернул голову и поглядел на Елену. Она прошептала:

– Сильви.

В дверях показалась горничная с базарной сумкой. Яркий свет упал на ее грубоватое смуглое лицо с густыми бровями и чересчур яркими губами, застывшее в маске восточной невозмутимости.

– Солдаты спрашивают о господине, – сказала она по-французски.

– Сейчас иду, – поспешно ответил Бенц.

Он поднялся, намереваясь выйти на улицу и отпустить солдат; он сделал это, как пьяница, которого отрывают от бутылки. Солдаты должны ехать дальше, в Софию. Только и всего!

– Значит, уходите? – воскликнула Елена, и Бенц уловил в ее голосе гнев и боль. – Но воля судьбы сильнее вашей гордости и вашего презрения ко мне… Вы слышите?…

– Боже мой, Елена!.. – беспомощно пробормотал он. – Как можете вы думать, что я вас презираю?

Они стояли у дверей. Вдруг она бросилась к нему, стараясь всеми силами оторвать его руку от двери, а слова ее доносились, как показалось Бенцу, из недосягаемой дали:

– Вы не уедете!.. Не сейчас! Не в эту ночь, которая никогда не повторится для вас!.. Никогда, вы слышите, никогда!..

Голос ее звучал все более страстно. И у Бенца снова закружилась голова, словно эта женщина подвела его к краю той пропасти, откуда судьба невидимыми нитями правит жизнью.

Бенц отпустил ручку двери и, изможденный нервным напряжением, опустился в ближайшее кресло. Руки у него дрожали. На миг ему показалось, что и Елена в таком же состоянии. Придя в себя, он вновь услышал шаги в коридоре, на этот раз медленные, тяжелые. Нерешительный бас пророкотал за дверью:

– Herr Oberleutnant!..

Елена открыла дверь.

Изумленный ефрейтор застыл по стойке смирно. Его синие глаза с робкой готовностью смотрели на нее.

– Я остаюсь здесь, Лаугвиц, – поспешно сказал Бенц, – а вы свободны. Можете ехать в Софию.

Ефрейтор часто заморгал глазами и закусил нижнюю губу. Он почтительно глядел на Бенца, но, видимо, ему стоило немалых усилий удержаться от возражений.

– Исполняйте! – строго сказал Бенц. – Отправляйтесь немедленно в Софию. Я остаюсь здесь. Мы не можем ни оставить фрейлейн одну, ни взять ее с собой. Вы меня поняли?

Ефрейтор кивнул.

– Вы свободны, – сказал Бенц.

Но ефрейтор, вместо того чтобы повернуться кругом, по-прежнему стоял, испытующе всматриваясь в лицо Бенца.

– Herr Oberleutnant… – промолвил он, – прошу вашего разрешения остаться с вами.

– Вы не обязаны оставаться здесь, – волнуясь, сказал Бенц.

– Мы тоже должны остаться, – настаивал ефрейтор.

– Чтобы оберегать фрейлейн? – шутливо спросил Бенц.

Ефрейтор поглядел на Елену с немым восхищением.

– Так точно, – подтвердил он серьезно.

Рокочущий бас синеокого великана слегка дрогнул.

Бенц ужинал вместе с солдатами. Когда он выходил из столовой, возникшая откуда-то Сильви прошептала:

– Mademoiselle приглашает вас в свою комнату.

И Бенц пошел. О боже, прости его, он не мог не пойти!.. Это было выше его сил. Он входил в комнату чуть не со смертным ужасом в груди. Елена стояла перед ним в голубом шелковом пеньюаре, вышитом золотыми арабесками. Несколько секунд Бенц оставался посреди комнаты, неподвижный, без мыслей, пока наконец не шагнул к голубой фигуре, которая, вдруг вспыхнув розовым пламенем, поглотила его как бездна.

XVII

В минуту эфемерного проблеска счастья Елена согласилась стать женой Бенца. В глубине души она считала это жертвой, которой искупала свою страсть. Бенц и Елена решили, что они уедут вместе к матери Бенца в Киль и там обвенчаются. До конца войны Елена останется с его матерью. Но хватит ли у Елены сил на такую жизнь? Она соглашалась на все со свойственным ей бездумным легкомыслием. Сможет ли изнеженная женщина ужиться со старухой, воспитанной в строгих традициях солдатской семьи? Как посмотрит будущая свекровь на сигареты снохи, на ее наряды, манеры? Примирится ли она с ее восточной ленью и отвращением к домашним делам и заботам? Не будут ли роскошь и расточительность иностранки претить скромной старой женщине, как не раз претили Бенцу?

Ротмистру Петрашеву с сестрой досталось в наследство большое состояние, позволявшее им не стесняться в средствах. Кроме доходов с нескольких жилых домов в Софии, они получали доходы с отелей деда в Стамбуле. А у Бенца всего-то было, что мундир и более чем скромное жалованье поручика медицинской службы. Богатство Елены, с которым он сталкивался на каждом шагу, наводило его на грустные размышления. Правда, сейчас шла война, и даже самые состоятельные старались жить скромно, не раздражая людей своим богатством на фоне всеобщей скорби и разорения. Исчезли внешний блеск, кутежи и показное мотовство. Но когда война кончится, сможет ли Бенц подняться до привычной Елене среды? Конечно, он уйдет в отставку, станет жить с Еленой в Софии или Стамбуле и будет создавать себе клиентуру. Но сколько ему потребуется терпения, на какие унизительные сделки с совестью придется ему идти, пока он станет модным врачом и начнет зарабатывать достаточно. И потом, сможет ли он заниматься врачебной деятельностью только ради денег? Ах, как много обстоятельств углубляло и без того страшную пропасть, отделявшую его от Елены!..

Бунтовщики не вступили в город ни ночью, ни на следующий день. Они с ходу прошли станцию и двинулись на Софию. Лишь небольшой отряд завернул в город, убив двух попавшихся под руку офицеров, и скрылся. Лаугвиц с солдатами уехали утром. Прощаясь с ефрейтором, Бенц заметил, что тот чем-то расстроен. И на самом деле, нет горше печали, чем унести с собой незабываемый образ женщины, которая никогда не будет твоей. Даже в самых простых и бесхитростных душах красота Елены пробуждала какую-то острую меланхолию – словно, увидев ее, каждый сознавал вдруг, сколь велик контраст между мгновениями, проведенными с нею, и унылой вечностью, в которую канет наша жизнь.

– Как прикажете доложить в Софии? – спросил ефрейтор, прежде чем сесть в машину.

– Скажите, что я остался здесь в ожидании шестой этапной комендатуры.

Лаугвиц нервно покусывал губы. Бенц объяснил ему, что в их действиях нет ничего предосудительного: Лаугвиц получил приказ Гаммерштейна следовать в Софию, а Бенц – телеграмму, в которой ему предписывалось присоединиться к этапной комендатуре. Лаугвиц согласился с его доводами. Для немецкого солдата нет ничего убедительнее приказа, даже самого бессмысленного. Бенц тоже понимал неразумность приказа, если вообще можно было в эти дни говорить о разуме. Нечего удивляться, если в одно прекрасное утро на улицах города появятся французские патрули. Но мог ли он оставить Елену или, что было столь же рискованно, брать ее с собой, не зная, что делается в Софии? В хаосе мыслей настойчиво пробивалась одна – ротмистр Петрашев или генерал Д. не могут не встревожиться и сами пришлют за Еленой в X.

Два дня прошли в полной неизвестности. На третий через город проследовало на юг несколько батальонов болгарских регулярных войск. Это было успокоительным признаком, и Елена с Бенцем в тот же день после обеда даже отправились на прогулку. Безлюдные и сонные улицы томились в ожидании вечерней прохлады. Дул ветерок, принося запахи сохнущего табака, зрелых плодов, зловоние сточных канав, которые с наступлением осенних дождей грозили превратиться в смертоносные рассадники тифа и дизентерии. По дороге то и дело попадались группы сербских военнопленных – жалкие, смертельно замученные тени людей, которых болгарские конвоиры гнали на дорожные работы. Из-под лохмотьев виднелись грязные, исхудалые тела. Бенц вспомнил, что и многие болгарские солдаты были одеты не лучше.

После прогулки Бенц проводил Елену и зашел в офицерское собрание. Офицеры, которых он там застал, обрадовали его, сказав, что бунтовщиков разбили на подступах к столице. Положение обещало окончательно проясниться. Бенц поспешил поделиться новостью с Еленой, но она лишь равнодушно покачала головой. Весь день она была необычайно грустной и рассеянной.

Наконец в город пришла весть о перемирии. На следующий день было восстановлено железнодорожное сообщение и Елена с Бенцем поехали в Софию. Бенц был спокоен, уверен в себе и все-таки не вполне счастлив. Его угнетало душевное состояние Елены. Раздумывая о том, как ему держаться при встрече с ротмистром Петрашевым и генералом Д., Бенц услышал тяжелый вздох, вырвавшийся из ее груди. Они были вдвоем в купе. Бенц обнял Елену, а она склонила голову к нему на плечо. Поезд мчался под уклон, и колеса отбивали частые ритмичные удары. Над темным горизонтом мерцало зарево огней Софии. Елена подняла голову и поглядела на Бенца с грустной, тихой улыбкой.

– Да, Эйтель… – прошептала она.

– Что?

– Я уеду с вами и стану вашей женой.

Бедная Елена!.. Только сейчас она решилась.

Когда они прибыли на софийский вокзал и сошли с поезда, Елена взяла Бенца под руку, и в этом жесте он увидел доверие и первое открытое проявление их новых отношений. Шел дождь. Воздух был насыщен испарениями от мокрых шинелей. Пробиваясь сквозь беспорядочную толпу немецких и болгарских солдат, они направились к выходу. На осунувшихся лицах болгар читалось лихорадочное возбуждение, страх, смятение и в то же время радость, вызванная известием о мире.

Бенц нанял извозчика. Елена молча сжалась на сиденье. Бенц обнял ее. Ему казалось, что нет на свете ничего дороже этого маленького, хрупкого тела, дрожащего в его руках от осеннего холода. Он повернулся к ней и все время пути не сводил с нее глаз. Пролетка катилась, и электрические фонари то освещали лицо Елены, то, оставаясь позади, погружали его во мрак. С горькой решимостью она вглядывалась в темноту, словно там таилось нечто неизвестное, что она, казалось, победила ценой огромных усилий. Время от времени пальцы ее судорожно сжимали руку Бенца. Через четверть часа извозчик доставил их к дому. Холодную и пустынную улицу заливали потоки дождя. Свет фонарей тоскливо отражался на мокрых плитах тротуара. Елена позвонила. Над лестницей вспыхнула лампа, круглолицый лакей открыл дверь. Он поглядел на Елену с испугом и сочувствием.

– Брат здесь? – торопливо спросила она.

Слуга промолчал. На его лице отразились тревога и смущение. Когда он принимал от Бенца шинель и фуражку, Елена повторила свой вопрос. Лакей еще больше смутился, подбородок у него дрогнул. Видимо, он колебался, не зная, что сказать. Окончательно растерявшись, он еле вымолвил:

– Мадемуазель Елена, ваш брат ранен дезертирами.

Елена без чувств упала на руки Бенцу. И пока он нес ее вверх по лестнице, ясная и пронзительная мысль повергла его в отчаяние: Елена не поедет с ним в Германию.

Ту ночь Бенц провел у Петрашевых, пытаясь успокоить Елену и почти не думая о том, что будет дальше. Ротмистра Петрашева тяжело ранили в грудь, и эта рана искупала его тыловую жизнь. Бенцу пришлось употребить немало усилий, убеждая Елену в том, что рана не опасна. Наконец она поверила ему и успокоилась. Тем не менее, когда они спустились в столовую к ужину, Бенц заметил, как сильно осунулась она за эти два часа. Кусок не шел ей в горло. Время от времени она вглядывалась погасшими глазами в Бенца, словно пытаясь отгадать его мысли. Бенц отвечал ей ободряющими взглядами. Наконец она бросила вилку и разрыдалась. Бенц проводил Елену в ее комнату.

– Вы должны простить меня!.. – еле слышно прошептала она.

Бенц с горечью осознал, как она любит брата. Ротмистр Петрашев был, быть может, единственным мужчиной, которого она будет любить всегда.

Бенц прижал ее к себе и сказал твердо:

– Вы останетесь с ним.

Вскоре после ужина пришел Андерсон и рассказал, как ранили ротмистра. В тот вечер, когда Бенц приехал в X., они оба получили по телефону приказ вернуться в Софию. В столице они узнали, что взбунтовавшиеся солдаты арестовали офицеров ставки. На следующий день под Владаей разгорелось настоящее сражение. Пока Бенц слушал рассказ о подвигах пулеметного взвода, которым командовал ротмистр Петрашев, и немецкой батареи, вверенной Андерсону, телефон не умолкал. Высокопоставленные личности и светские дамы любезно осведомлялись о состоянии здоровья раненого. Бенц невольно подумал о тысячах храбрых, но безвестных болгарских офицеров, которые умирали, сжав зубы, в госпиталях Македонии, Сербии и Румынии. О них никто не расспрашивал. Почему Бенца не тронула судьба ротмистра Петрашева, почему не вызвала сочувствия? Бенц знал, что ротмистр участвовал в Балканской войне и имел ордена за храбрость. Знал и то, что ранение избавляло его от безмолвных упреков фронтовых офицеров. Ротмистр Петрашев не был ни трусом, ни подлецом, ни растяпой. И все же сколь необъяснима антипатия! Когда Бенц думал о ротмистре, в его памяти всплывал роскошный огненно-красный мундир, неизменно вежливая улыбка и скрытая ненависть к немцам. Разве не презирал он Бенца, чье ничтожное существование помешало его сестре стать госпожой фон Гарцфельд?…

Эти осенние дни, грустные и незабываемые, Бенц провел в уверенности, что Елена твердо решила стать его женой. Если бы не ранение брата, она была бы готова великодушно пожертвовать своей судьбой. Но Бенц смутно сознавал, что все равно не смог бы удержать ее навсегда. Ее сердце было подобно сказочному фениксу, который сгорает и снова возрождается из пепла.

Неожиданное ранение ротмистра Петрашева помешало Елене уехать с Бенцем, но в то же время давало ему еще одну возможность безболезненно порвать с ней. Бенц упустил и эту последнюю возможность.

Елена должна остаться с братом, Бенц понимал это. Он не позволил себе даже напомнить ей о поездке в Германию. Единственным для него выходом было уехать вместе с отступающими немецкими частями. Ничто иное не приходило ему в голову. Он был удручен, но спокоен. Даже если война против ожидания затянется, Елена сможет приехать в Германию через какую-нибудь нейтральную страну. Своими соображениями он делился с ней.

Согласно условиям перемирия, германские войска должны были покинуть Болгарию за две недели. С помощью знакомого полковника медслужбы Бенц сумел остаться в Софии до последнего дня. Зачем? Так же трудно было объяснить, почему он задержался тогда в X.

Ротмистр Петрашев быстро шел на поправку, и Елена могла больше времени проводить с Бенцем. Она осунулась и побледнела после бессонных ночей, проведенных у постели раненого. Иногда они с Бенцем шли в Борисов парк, который тогда находился за чертой города и не был таким многолюдным. Печальное многоцветье осени, считанные дни, остававшиеся до отъезда Бенца, придавали их любви меланхолическую нежность и откровенность. Они бродили по пустынным аллеям, усыпанным желтыми листьями. Елена старалась приободрить его, говорила, что очень любит его, что всегда будет думать о нем, что будет писать ему длинные письма. Но бывали моменты, когда она начинала невольно анализировать пережитое, и тогда снова всплывал навязчивый мотив – непонятное, гнетущее самоуничижение. Потом она вдруг спохватывалась и с внезапным оптимизмом убеждала его, что верит в их счастье, которому не будет конца. Но мог ли Бенц поверить в это? За последние дни в Софии он видел, как много мужчин ухаживает за Еленой, и впервые ощутил тревогу и опасение, когда думал о том, как она будет проводить время без него. Ради справедливости он должен был признать, что при встречах с молодыми офицерами, навещавшими брата, она не позволяла себе даже намека на флирт. Бенц испытывал не ревность, а страх… Именно страх, потому что ревность связана с известным ожесточением по отношению к любимому существу, а Бенц был еще очень далек от естественного в подобной ситуации раздражения. Страх вызывали не конкретные соперники, поручик X или капитан У, осыпающие ее комплиментами, а затаенное убеждение, что он рано или поздно потеряет ее и его отъезд ускорит катастрофу. И все же он тешил себя надеждой, что надолго сохранит ее любовь. Любовь подобна жизни на пороге смерти: отчаянными усилиями, любыми жертвами мы отстаиваем каждый ее час, каждую минуту…

XVIII

Между тем время летело и день отъезда Бенца неумолимо приближался. Из Македонии прибывали последние немецкие батальоны и батареи. Иногда Бенц останавливался на улице и задумчиво следил за проходящими артиллерийскими колоннами. Громадные понурые лошади, тяжелые орудия, солдаты в сером – медлительный поток стали, животных и людей катился среди враждебного молчания болгар, стоявших на тротуарах. С одной из последних артиллерийских частей прибыл и Гиршфогель.

Андерсон и Гиршфогель уезжали в одном эшелоне и вместе пришли попрощаться. Гиршфогель ничуть не изменил своим манерам, но выглядел окрепшим, даже помолодевшим. Сидя за чаем, оп спросил Елену, может ли он быть уверен, что она не осталась в обиде за мелкие шутки, которые он позволял себе за время их двухлетнего знакомства. И, желая выставить свое извинение как последнюю шутку, он насмешливо поглядел на нее своим пронзительным, ехидным взглядом.

– Ничуть, – произнесла она в раздумье, не обращая внимания на его иронию. – В вас я всегда видела свою совесть.

– Другими словами, – не утерпел Гиршфогель, – я не слишком часто мучил вас.

– Нет, вы мучили меня, – сказала она так же тихо и задумчиво, – вы даже были беспощадны. Но поверьте, от этого я становилась лучше.

Гиршфогель поклонился с двусмысленным выражением, но ничего не сказал.

– Я стала лучше, – продолжала она. – Возможно, вы подумаете, что я придаю драматический характер заурядным отношениям. Не знаю! Быть может, только я воспринимала их так. Но это правда – я стала лучше.

Гиршфогель с трудом выдерживал мину польщенной скромности, еле удерживаясь от смеха, но Елена не рассердилась.

– Смейтесь! – тихо сказала она, ни к кому не обращаясь.

Некоторое время все четверо молча пили чай. Елена, отодвинув свою чашку, облокотилась на стол. Грустным, пристальным взглядом она по очереди окинула мужчин. И снова прозвучал ее голос:

– Мне жаль расставаться со всеми вами. В те часы, которые я проводила с вами, мне казалось, что жизнь моя полна. Я отчаивалась, надеялась, защищалась, нападала. Но каждый из вас был убежден, что прежде, чем осудить, меня надо понять. Благодарю вас за это. Теперь ваши приговоры произнесены…

– И обвиняемая отпущена на свободу, – закончил Гиршфогель.

– На свободу? – повторила она дрогнувшим голосом, уставившись на середину стола.

– Думаю, вы ее получите, – сказал Гиршфогель.

– Вы знаете, что я не могу быть свободной, – с улыбкой промолвила она.

– Откуда мне знать? – спросил Гиршфогель, который не любил оставлять ее намеки без ответа.

Елена хотела что-то сказать, но раздумала.

Бенц мысленно одобрил ее молчание.

Гиршфогель усмехнулся с видом человека, который не допускает и мысли, что в такую минуту речь может идти о серьезных вещах. Однако лицо Андерсона застыло в выражении безмерной печали. Еще раз Елена с оскорбительным равнодушием прошла мимо его любви. И все же не был ли он менее несчастлив, чем Бенц?…

Андерсон квартировал неподалеку от военного министерства в старом одноэтажном доме Петрашевых, где до него располагался фон Гарцфельд. Как только Андерсон уехал, Елена предложила Бенцу перебраться из гостиницы в этот дом. Бенц без колебаний согласился. Любовь всегда стремится к спокойствию и уединению.

В доме было несколько комнат по обеим сторонам широкого темного коридора. Одна из комнат была убрана в турецком стиле: с диванами, подушками, кальяном и жаровней. Елена ввела в нее Бенца с некоторой торжественностью. С артистичной изысканностью она собрала здесь все, что располагало бы к восточной неге и сладострастию. На диванах, застланных старинными ковриками тонкой работы, были разбросаны вышитые шелком атласные подушки. Низкий столик черного дерева посреди комнаты был заставлен серебряной посудой. Все вещи отличались изяществом, красотой, достойными музея, и, конечно, стоили немалых денег, но не привели Бенца в восторг. Уже с порога на него повеяло пряным запахом ее духов, пропитавшим все вокруг, и ему стало душно. Он невольно подумал о часах, которые Елена провела здесь с фон Гарцфельдом. Бенц не выразил восхищения, и Елена посмотрела на него разочарованно, однако поняла причину его сдержанности и молча вышла из комнаты.

Эта немая сцена не омрачила последних дней их любви. Незаметно Елена вовлекала Бенца в тягучее восточное безделье, сладостно притупляющее волю. Бенц перенял ее ориентальскую привычку лежать по целым дням, куря сигарету за сигаретой. Почему именно здесь нежная красота этой юной смуглой женщины излучала мягкое, золотистое сияние, волновавшее его душу сильнее, чем бурные вспышки страсти в X.? Осень, ясное, лазурное небо, угасающее солнечное тепло, бесконечные колонны разоруженных болгарских солдат, тянущиеся по улицам с фронта, молчаливое отчаяние побежденного народа, чья участь ждет и Германию, – все это во время ежедневных свиданий с Еленой переполняло Бенца неизбывной печалью.

Иногда наедине с нею его вдруг охватывало подсознательное беспокойство, которое вторгается в душу даже в минуты полного счастья как предчувствие его мимолетности. Сознательно или инстинктивно, любовь Елены в эти последние дни становилась все более нежной. И все же всякий раз, проводив ее и оставшись в опустевшем доме, Бенц тревожился и мучился. Сон бежал от него, ночь превращалась в зияющую, черную пустоту, в которой слышался глухой гул сомнений и ревности.

Что будет с Еленой, когда он уедет?

Он догадывался о скрытых, неведомых страстях, дремавших в ее душе, но у него были и другие, чисто внешние поводы для сомнений. Вслед за покидающей Софию немецкой армией в город вступят войска Антанты. Светская жизнь, без которой Елена не мыслит существования, снова закружит ее в своем водовороте. Бенц представлял себе Елену в кругу французских офицеров, неминуемое сближение с ними, когда в ней заговорит французская кровь… А он в это время будет думать о ней в каком-нибудь полевом госпитале, в тяжелой духоте, пропитанной запахом крови и лекарств, и терзаться каждым ложным слухом о мире.

Так в бессонные ночи Бенц неотвратимо приближался к страшному часу, когда ему суждено было пожертвовать тем, что он даже не помышлял потерять.

Когда именно впервые осенила Бенца роковая мысль остаться в Болгарии? Это не так уж важно. Многие решения медленно и незаметно зреют в глубинах подсознания. Когда же они завладевают нами и мы приступаем к их исполнению, оказывается, что они построены по той же логике, которой мы пользуемся сознательно, возникают доводы, которые удивляют нас своей четкостью. Бенц любил Елену страстной, исступленной любовью; она сама разжигала в нем это чувство, ослепленная иллюзией, будто сможет пойти ради него на жертву. Он любил ее до самозабвения, с тоской надеясь, что, погубив свою душу, спасет любовь. Никакая сила не была в состоянии оторвать его от Елены; никакие колебания не могли заставить его отказаться от борьбы за нее. Оставить Елену одну среди своры вражеских офицеров!.. Оставить ее на брата, который еще легкомысленней, чем она!.. Быть вдалеке и знать, что столько мужчин окружают ее, льстят ей, ухаживают за ней! Ежечасно воображать, как призраки в ненавистных мундирах целуют ей руки, подносят зажигалки, ловят на лету каждое ее слово!.. Нет, это невыносимо! Отдаваясь своим мучительным мыслям, Бенц удивлялся тому, что они возникают у него именно в те дни, когда каждый поступок Елены приносил ему доказательства ее любви. Но ревность, даже когда у нее нет объекта и она не приводит к ожесточению, все же интуитивно открывает опасности, в которых разум убеждается гораздо позже.

Бенц ужасался тупому безразличию, с которым он рассуждал о последствиях своего поступка. Словно чья-то зловещая рука разом порвала все нити, которые связывали его ум и сердце с агонизирующей великой Германией 1918 года, В прошлом Бенца не было ничего, что позволяло бы думать, будто рассудительный и холодный поручик медицинской службы когда-либо станет дезертиром. Строгость отца, воспитание в германской школе и казарме приучили Бенца к суровой, размеренной жизни. Никогда Бенц не был мечтателем, никогда не стремился к исключительным переживаниям. Он был заурядным, добросовестным немецким врачом, довольствовался повседневными радостями жизни, и его карьера катилась бы и дальше по гладким, привычным рельсам, как у тысяч других военных врачей. Да, таким был Бенц!.. Он и сам не допускал, что может быть другим. Как мало знал он о сокровенных глубинах своей души, о скрытом механизме своего внутреннего «я», который управляет всеми нашими поступками под обманчивой видимостью внешнего детерминизма!

Как только Бенц пришел к мысли о том, что, если он хочет сохранить Елену, он должен остаться в Болгарии, эта мысль обрела форму решения. Ничто не могло теперь его разубедить. Последующие бессонные ночи уже были не порой борьбы и колебаний, а порой кошмарных рассуждений, которые лишь укрепляли его решение. Бенц знал, что жертвует честью и карьерой, что его объявят дезертиром, что он никогда не увидит Германии. Знал, что даже мать будет презирать его, эта убитая горем седая женщина с печальным лицом, в неизменном трауре по старшему сыну Венцелю, который погиб в Скагерраке. Если славная смерть Венцеля была для матери горьким утешением, то каким ударом станет для нее несмываемый позор Эйтеля!

День, когда последний немецкий эшелон отправлялся из Софии, был для Бенца особенно мучительным. Поезд уходил поздно вечером, Бенц решил сесть в вагон на софийском вокзале, незаметно сойти на первой же небольшой станции и вернуться в Софию. Тогда его не скоро хватятся. Все утро он провел в приготовлениях к побегу. Он взял из банка несколько тысяч немецких марок, сбереженных за время пребывания в Болгарии, и обменял их на левы. На вокзале он уточнил время отправления, от железнодорожника узнал, где и когда поезд сделает первую остановку. Затем нашел шофера, который согласился ждать его с машиной в деревне возле этой станции, и дал ему щедрый задаток. Все это Бенц проделал методично, невозмутимо, хотя его не оставляло ощущение тупого ужаса, который сопровождает действия даже самых закоренелых преступников.

В полдень Бенц отправился к Петрашевым. Елена хотела, чтобы они в последний раз пообедали вместе. Он не без усилия согласился, страдая от того, что должен скрывать от нее свой замысел. Он сознавал все безумие своего поступка и понимал, что Елена будет в ужасе, узнав о нем. Он не хотел, чтобы она разубеждала и просила его. Даже в этот роковой час, когда он жертвовал своей честью, он не хотел мучить ее и ставить перед жестоким выбором – либо он, либо брат.

За стол они сели вдвоем. Ротмистр Петрашев еще не вставал с постели. Время от времени Елена смотрела на Бенца с нежным сочувствием, пыталась улыбкой ободрить его. С долгими паузами они говорили о будущем. Она советовала ему быть твердым, терпеливо переносить разлуку, помнить о ее любви. Елена верила своим словам так же безрассудно, как верил им порой Бенц!..

После кофе они пошли в комнату ротмистра. Петрашев встретил Бенца своей обычной вежливой улыбкой. Он сказал несколько красивых фраз о чувствах, которые он неизменно питает к немцам. Союз погиб, но моральное единство нерушимо. Он надеется, что Бенц будет вспоминать о них с сестрой. Было бы очень мило, если б он нашел время снова посетить Болгарию. Все это он продекламировал самым непринужденным, любезным тоном. Слушая его, Бенц с горькой иронией думал, что ротмистр в душе рад, что еще один навязчивый обожатель оставит сестру в покое.

Всю вторую половину дня Бенц провел с Еленой в одноэтажном домике, где его вскоре настигли роковые события. Воспоминание об этих последних печальных часах его любви поддерживало в нем убеждение, что до встречи с капитаном Лафаржем Елена действительно любила его. Это убеждение жило в нем, ибо в эти часы он ощутил, что между ними установилось наконец полное душевное согласие. Близость ее тела, тонкий, всюду проникающий аромат ее духов, ее слова, столь обманчивые и в то же время искренние, – все это вместе с надеждой остаться с ней приводило Бенца в лихорадочное возбуждение. Бой часов напомнил ему, что пора ехать на вокзал. Невероятным усилием воли он освободился из ее объятий, долгих и страстных, способных задержать его навсегда, – мысль о том, что он должен сделать еще один, последний шаг на пути к своему призрачному счастью, помогла ему.

Через полчаса Елена с Бенцем были на вокзале. Низкие тучи мчались по небу; порывы холодного ветра гнали по платформам клубы пара и черного дыма. Из вагонов третьего класса выглядывали бесцветные лица альпийских стрелков с трубками в зубах. Охрипший от крика немецкий офицер сновал по перрону и сердито отдавал последние распоряжения.

За несколько минут до отхода поезда Елена, улучив момент, в последний раз прильнула губами к его губам.

XIX

Вагон для офицеров был почти пуст, и вряд ли кто-нибудь мог бы заметить отсутствие Бенца после первой остановки.

Однако вскоре к нему в купе вошел подпоручик авиации, худой сутуловатый молодой человек с измученным лицом и грустными карими глазами. Он попытался завязать разговор, но Бенц отвечал холодно и односложно, и подпоручик вышел в коридор. Бенц снова оказался один.

С момента отправления поезда прошло около двадцати минут. Дождь усилился. За стеклами окон, изборожденных дождевыми каплями, простиралась черная, пустынная равнина, где лишь в отдалении мерцали огоньки. Бенц посмотрел на часы. До станции оставалось около четверти часа. С мрачным удовлетворением он ощущал, что у него хватит твердости выстоять до конца. И вместе с тем он мучительно боролся с дорогими и милыми ему видениями Германии, они словно пытались его спасти. Перед его мысленным взором возникали свинцовый блеск Северного моря, старый домик в Киле, родители… Представлял он себе и Венцеля, его строгое, суровое лицо в дождливый вечер, когда тот уходил в море на подводной лодке и Бенц видел его в последний раз. Лицо брата проступало во тьме с четкостью галлюцинации, в таинственном ореоле, который озаряет в нашей памяти образы покойных. Оно заслонило собой все иные картины, оно умоляло, угрожало, проклинало…

Бенц очнулся и вздрогнул, почувствовав, что поезд замедляет ход. Он вышел из купе. Летчик стоял у окна в проходе, уставившись в холодный мрак за стеклом. Не чудились ли и ему призраки прошлого? Он ехал на Западный фронт, где численное превосходство неприятеля было еще больше, а сражения – еще ожесточеннее. Не думал ли он о треске пулеметов, о внезапной тишине заглохшего мотора, об адском ужасе, когда пламя и черный дым окутывают машину?… Наверное, да, ибо Бенц видел, как лицо пилота застыло в тупой неподвижности смертника. Быть может, не пройдет и недели, и там, высоко над опустошенной землей, он превратится в горящий факел, а через минуту – в обугленный труп. И все же он возвращался в Германию, он не был дезертиром!.. Несколько секунд Бенц, потрясенный и пристыженный, всматривался в лицо летчика.

– Станция! – с деланным удивлением сказал тот и повернулся к Бенцу с последней надеждой завязать разговор.

– Далеко? – глухо спросил Бенц.

– Нет, совсем близко.

Бенц опустил окно и выглянул. Поезд описывал большую плавную дугу. Вдали блеснул свет семафора, а за ним – разрозненные тусклые огоньки деревни.

Впоследствии Бенц не раз удивлялся, с какой зловещей, мгновенной находчивостью он исполнял свой замысел. Пока поезд тормозил, он перешел в солдатский вагон, чтобы стоящий в проходе летчик не заметил, как он сойдет на станции. Если же солдаты и обратят на него внимание, то подумают, что он успеет сесть на ходу в офицерский вагон. Темнота, дождь, всеобщее уныние в вагонах были на руку Бенцу. Никто не заметил, как он спрыгнул с подножки и скрылся в темном лабиринте между составами.

Бенц шел на огни деревни, как будто по лугу или по огороду, потому что вскоре на подметки сапог налипли тяжелые комья грязи. Он старался идти по прямой. Не колеблясь перешел вброд ручей, пересек сжатые поля и оказался на шоссе. Это уже был ориентир. Он обернулся и поглядел в сторону станции: длинная светлая лента медленно ползла на запад – поезд тронулся. Бенц пошел по шоссе, не обращая внимания на ветер и дождь, немилосердно хлеставший в лицо. Деревня оказалась гораздо дальше, чем он предполагал. Он долго плутал по улицам под яростный лай собак, пока наконец не оказался на сельской площади и не вздохнул с облегчением: перед корчмой стоял закрытый автомобиль.

Несмотря на риск, Бенц вошел в корчму, чтобы обогреться и счистить с сапог пласты липкой глины. Он промок до костей и дрожал от холода. На его счастье, крестьяне в корчме и шофер приняли его за офицера немецкого интендантства, который ездит по деревням, скупая зерно для армии. Две порции подогретой ракии, которые он выпил по совету шофера, немного успокоили взбудораженные нервы. Однако он не мог больше терять времени. Надо было поспеть в Софию до подхода первых французских частей. Бенц расплатился и приказал шоферу трогаться.

Пока автомобиль мчался сквозь бурную осеннюю ночь, Бенц лихорадочно раздумывал, когда и как сообщить Елене, что он вернулся. Если он сразу появится в особняке, прислуга ничего не заподозрит – она подумает, что поезд уходит поздно ночью и Бенц еще не уехал. Однако появляться сейчас на улице в немецком мундире опасно. Оставался еще один выход – дом Петрашевых, где он провел последние дни. Оттуда можно будет известить Елену на следующий день, когда французы уже будут в городе, хотя, правда, только по телефону. Но, к несчастью, телефон в старом доме Петрашевых принадлежал немецкой комендатуре и немецкие техники сняли его сразу же после отъезда Андерсона. Бенц так и не решил, как поступить.

Разумнее всего было бы по прибытии в Софию отпустить машину и под прикрытием дождя и темноты пробраться по безлюдным улицам в старый дом Петрашевых. Прежде чем уйти с Еленой на вокзал, он оставил черный ход незапертым. На месте он уже спокойно обдумает положение.

Вскоре вдали возникло огромное мерцающее сияние Софии. Пелена дождя по-прежнему застилала горизонт. Затем машину долго швыряло по непролазной грязи и ухабам неосвещенных окраин. При каждом толчке шофер сыпал ругательствами. Наконец они выехали на мощеную улицу.

– Куда вас отвезти? – спросил шофер, притормозив.

Бенц назвал ему небольшую, обычно пустую улочку по соседству с особняком Петрашевых. Улочку эту Бенц назвал неспроста. Если странное путешествие наведет шофеpa на подозрения и он вздумает выследить Бенца, ему придется оставить машину и идти за ним по ступенькам на Московскую улицу. Вряд ли это возможно.

Автомобиль остановился в указанном месте, и Бенц пошел вверх по темной лестнице, внимательно оглядываясь по сторонам. Дождь лил не переставая. Выйдя на Московскую, Бенц быстро зашагал к особняку Петрашевых. Но как сообщить Елене, минуя ротмистра Петрашева и прислугу? Нет, все же самое разумное было не терять времени и поскорей добраться до домика Петрашевых близ Военного министерства, тем более что в городе был введен комендантский час. Минута промедления могла привести к опасным объяснениям в комендатуре. Бенц повернул обратно, но, проходя мимо здания русского посольства, услышал сквозь шум дождя и своих шагов мелодию, которая пригвоздила его к месту. Многоголосый хор, дробь барабанов – гордый, вдохновенный марш. «Марсельеза»!.. Первый французский отряд вступал в Софию под звуки «Марсельезы»! Бенц напряженно вслушивался – песня звучала все ясней. Машинально рука его легла на кожаную кобуру револьвера. Спохватившись, он горько усмехнулся – бессмысленное и автоматическое движение говорило лишь о том, насколько чужда ему мысль сдаться французам и как он наперекор всему остается немцем. Звуки «Марсельезы» замерли вдали.

Бенц двинулся дальше. Нервы его были так напряжены, что любой подозрительный шум заставлял его останавливаться и озираться по сторонам. Наконец он добрался до знакомого дома. Парадная дверь была заперта, и ключ, как он помнил, остался у Елены. После недолгого колебания Бенц, взобравшись на каменную кладку, перемахнул через невысокую железную ограду. Он свалился в мокрые, колючие кусты, ободрав себе руки, и в довершение всего угодил в глубокую лужу. Почти ощупью сквозь непроглядный мрак Бенц направился к черному ходу, дверь которого оставил отпертой. Через кухню и коридорчик вошел в столовую. Зажечь электричество он не решился. При свете уличного фонаря, который еле рассеивал тьму, Бенц открыл буфет и торопливо выпил несколько рюмок коньяку. Затем он устало опустился на стоявший у стола стул и подпер голову рукой. Бутылку он оставил рядом.

Безысходная удрученность вдруг овладела всем его существом.

Вслед за преступлением обычно приходит мрачное отупение, а за ним – ужас от сознания содеянного и панический страх перед возмездием. Бенц не мог предусмотреть всех последствий своего поступка, а некоторые только смутно предугадывал. Теперь они угрожающе надвигались на него со всех сторон. Как ему жить в стране, оккупированной Антантой? Он видел лишь два выхода: скрываться ото всех, кроме Елены, и прожить с ней до конца войны в каком-нибудь укромном, безопасном месте, например в X. Достаточно было переодеться в штатское и избегать людей, знавших его в лицо. Этот вариант был связан с огромным риском. Если французам станет известно, что он немецкий офицер, его немедленно арестуют, и как тогда доказать, что он не шпион?

Второй, более безопасный вариант – явиться во французскую комендатуру и заявить, что он дезертир. Но это казалось ему унизительным, невозможным. Сдаться французам, как последний трус!.. Так низко он никогда не падет! К тому же его все равно не оставили бы на свободе. Он окажется в плену, только и всего. В своем ослеплении он зашел так далеко, что не смог предугадать даже первых и самых очевидных опасностей, вставших на его пути. Бенц пришел бы в отчаяние, если бы не думал о Елене. Что бы с ним ни случилось, в нем жила уверенность, что он борется за свою любовь.

Поздно ночью Бенц прилег, не раздеваясь, на кушетку. Коньяк и сигареты притупили его сознание. Он заснул тяжелым сном, перемежающимся полудремотой, когда он слышал бой часов и непрестанный шум дождя. Проснулся он на заре, с нестерпимой головной болью, стуча зубами от холода, и остро почувствовал, что надо действовать. Ничто не пробуждает более полно инстинкт самосохранения, ничто не внушает более сильно волю к жизни, чем образ любимой женщины. При сером, тусклом свете, медленно заполнявшем комнату, Бенц привел в порядок свои вещи, разбросанные с вечера. Фуражку и шинель он отнес на чердак. Там, в лабиринте старых сундуков и обветшалой мебели, можно было надежно спрятаться, если появятся люди, которых он не знал или опасался. Укладывая в карманы сигареты и пистолет, Бенц подумал, что положение не такое уж безвыходное, как ему казалось накануне. Оставалось решить, как связаться с Еленой. Телефон в доме снят, а выйти на улицу в немецком мундире было бы безумием. Единственный выход – дождаться Сильви, которая приходила по утрам убирать комнаты. Но придет ли Сильви сегодня? Если она приходила вчера после его отъезда, она заперла бы за собой черный ход. Значит, Сильви придет сегодня непременно. Что касается дальнейшего, Бенц не сомневался. Он не допускал, что Сильви может его выдать, Елена привезла ее из Стамбула и вполне доверяла ей.

Однако дождь лил, не переставая, и было маловероятно, чтобы кто-нибудь явился в такую погоду, поэтому Бенц пошел на кухню и вскипятил себе чай. Он отыскал примус, спирт, сахар, кофе, даже несколько коробок печенья, оставленных старательным ординарцем Андерсона. Два порошка аспирина, выпитые с чаем, утихомирили головную боль, и настроение Бенца даже поднялось. Этот дом, как и дом в X., заставлял его забывать о грозящей опасности. Все вещи, которые Елена видела или трогала, вызывали у него необъяснимое волнение, словно присутствие ее оставило на них ощутимые следы.

Три дня прошли в напрасном ожидании. Сильви словно забыла о существовании второго дома. На четвертый день утром перед парадным входом остановился человек в плаще и кепке. Бенц сразу узнал лакея Петрашевых и успел вовремя подняться на чердак, Я первый миг тревога пересилила разочарование, а затем Бенца охватило отчаяние: убирать дом поручено не Сильви, а лакею. Лакея Бенц почти не знал и ни в коем случае не мог ему довериться. Плутоватое круглое лицо с подобострастной улыбочкой с одного взгляда вызывало антипатию. Бенц было успокоился, подумав, что слуга пришел с каким-нибудь пустяковым поручением, но затем услышал шум передвигаемых кресел. Сквозь слуховое окно он увидел, как лакей вынес на задний двор ковры и принялся их выбивать. Если Сильви не придет, до каких пор он будет сидеть взаперти в этом доме? Что делать? Самому предупредить Елену или Сильви, но как? В который раз он проклинал свою глупую осторожность, помешавшую ему купить штатскую одежду. Тогда он полагал, что попасться в руки французам лучше в мундире, чем в штатском. Но сейчас штатская одежда была нужна позарез!

Он присел между большим пыльным зеркалом и сундуками. Разглядывая чердачный хлам, он подумал, что в каком-нибудь из сундуков может оказаться одежда. Как только слуга уйдет, надо будет заняться поисками. Но слуга как ни в чем не бывало занимался своим делом до обеда. К чему эта генеральная уборка? А вдруг ротмистр Детрашев вошел в контакт с французскими офицерами и уступил им дом? Милое соседство!.. В этом предположении не было ничего невероятного, и Бенц лишний раз пришел к мысли, что пора действовать. Вся надежда осталась на сундуки. Если не найдется штатского костюма, возможно, подойдет какая-нибудь болгарская военная форма. Выход далеко не безопасный, но иного нет. Надо лишь на полчаса отлучиться из дому и позвонить Елене из какой-нибудь кофейни или ресторана.

Как только лакей ушел, Бенц принялся за сундуки – старые, окованные железом, с многочисленными наклейками, свидетельствовавшими об их долгих странствиях за границей. С помощью ржавой кавалерийской сабли Бенцу удалось взломать самый большой из них. Но, увы, он оказался битком набитым книгами и фотографиями!

Любопытство ко всему, связанному с Еленой, не оставляло его даже в эту минуту. Он стал разглядывать фотографии, в большинстве своем старые семейные снимки, но среди них попадались и портреты Елены, которые необычайно его взволновали. Вот Елена младенец, пораженный открывшимся перед ним миром. Елена – дитя, хрупкое создание, девочка из сказки. Елена четырнадцати лет; она в матросском костюмчике, но с уже осознаваемым кокетством в позе. Елена в муслиновом платье и широкополой соломенной шляпе, с вопрошающим взглядом, в котором сквозят первые грезы любви… Все это было так дорого Бенцу, что на глаза его невольно навернулись слезы. Более часа он с невыразимым восторгом снова и снова перебирал и разглядывал фотографии.

Внезапный шум захлопнувшейся парадной двери заставил его вздрогнуть. Он прислушался, но ничего больше не услышал. Как будто кто-то вошел в дом, хотя это трудно было допустить. Когда лакей уходил, Бенц видел его из слухового окошка – тот запер парадную дверь и взял ключ с собой. И все-таки дверь хлопнула, в этом не было никакого сомнения. Знакомый звук он различил бы среди тысяч других.

XX

Несколько секунд Бенц стоял не шелохнувшись, затаив дыхание и обратившись в слух. По-прежнему в доме царила тишина. Только маятник стенных часов внизу, в коридоре, невозмутимо отсчитывал секунды. Не слышалось ни звука шагов, ни щелканья замка, абсолютно ничего. Вскоре он окончательно убедился, что в доме никого нет и что тот, кто захлопнул дверь, выходил из дома. Значит, пока он разглядывал портреты, внизу кто-то побывал. Бенц теперь не сомневался в этом. Но кто это мог быть? Вернулся лакей, забыв что-нибудь?… Однако слуга вел себя шумно и развязно: он пел, насвистывал, громко хлопал дверьми. Бенц подумал о Сильви. Но если в доме порядок, ей незачем приходить. Что касается Елены, вероятность была еще меньше. Что могла здесь делать Елена? Не желая больше заниматься бесплодными догадками, Бенц вскрыл второй сундук, пытаясь внушить себе, что он ослышался.

Во втором сундуке были сложены болгарские военные мундиры прошлого века: завернутые в полотно и пересыпанные нафталином долгополые мундиры с огромными золотыми аксельбантами, ярко-синие брюки с красными лампасами, каракулевые папахи, белые, шитые парчой пояса. Они годились разве только для маскарада. Усталый и разочарованный, Бенц закрыл сундук. Но он не терял надежды – оставалось еще три. Он и принялся бы за них, если бы голод не напомнил ему о печенье, остававшемся на кухне.

Бенц осторожно спустился вниз. Прежде чем открыть дверь в прихожую, еще раз внимательно прислушался.

Тишина.

Бывают факты настолько очевидные, что не должны бы вызывать сомнений, но, когда они застают нас врасплох, мы отвергаем их как невероятные.

Когда Бенц вошел в прихожую, ему бросилась в глаза открытая дверь в турецкую комнату. На придвинутом к дивану столике черного дерева стоял букет белых роз. В изумлении он несколько секунд глядел на букет и затем чуть было не вскричал от радости – розы предвещали скорое появление Елены. Да, именно Елены!.. Только у нее была привычка уединяться среди книг и цветов.

«Елена придет!» – подумал Бенц с радостной уверенностью и с огромным облегчением. Все его заботы и тревоги разом рассеялись как по волшебству. Сами по себе розы, свежие и прекрасные, не произвели на него впечатления: он привык постоянно видеть их возле Елены. Тем не менее он чуть не вошел в турецкую комнату, чтобы с восторгом прикоснуться к цветам лицом, как он делал не раз, если бы его внимание не привлекла распахнутая настежь дверь в столовую.

Перемены, которые он увидел в столовой, показались ему совершенно загадочными. На столе ореховый торт, тарелки с бутербродами и два чайных прибора. В углу поблескивал новенький не включенный электрический чайник, которого Бенц раньше не видел. Уютная, изысканная обстановка и два чайных прибора говорили о предстоящей встрече «tкte а tкte».[19]

Бенц, ошеломленный, присел на стул и попытался рассуждать здраво. Когда слуга утром приходил убирать дом, в руках у него ничего не было. Бенц это заметил и запомнил. Сейчас, однако, он видел вещи, которые, стало быть, принес кто-то другой. Видимо, пока он рылся в сундуках на чердаке, приходила Сильви, принесла торт, чайник, букет, приготовила бутерброды и накрыла на стол. Все это она, очевидно, проделала столь бесшумно, как это умела только она, и ушла. Но упущенная возможность поговорить с ней теперь потеряла для Бенца всякое значение. Он думал о предстоящем приходе Елены и еще кого-то. Он не сомневался в том, что они придут, и весь напрягся в ожидании. Кто же тот, другой? Вот вопрос, перед которым все остальные отступили на задний план.

Внезапно Бенц ощутил нарастающую мрачную тревогу.

Бенц еще несколько минут сосредоточенно раздумывал, пока эта тревога, вызванная отнюдь не страхом за себя, не стала обретать черты смутного подозрения. Догадка, неуловимая тень в ясном потоке мыслей могла, мелькнув, исчезнуть, если бы не реальный факт – второй прибор, который упорно наталкивал Бенца все на тот же вопрос. Для кого приготовлен второй прибор? Бенц тщетно старался уверить себя, что не Елена, а ротмистр Петрашев придет сюда. Но ротмистр Петрашев встанет с постели не раньше, чем через две недели. И для кого, как не для Елены, принесены розы? И почему букет поставлен именно в турецкой комнате? Нет, предстоящая встреча будет явно интимной!

Непривычная слабость вдруг охватила Бенца. Он подумал, что причиной этому усталость, голод, бессонница, все бесконечные вопросы и ответы, которыми он изнурял мозг все последние дни. Захотелось расслабить нервы, ни о чем не думать. Он попытался, но не смог. Рассудок продолжал работать с неумолимой настойчивостью.

Прежде чем прийти к какому-нибудь жестокому для нас заключению, наша мысль бессознательно кружит рядом, стараясь обойти его или хотя бы выиграть время. Бенц как раз и был поглощен этой отчаянной борьбой с фактами. Было ясно, что Елена либо придет с кем-то вдвоем, либо будет здесь кого-то ждать. Но если она решила просто провести вечер с кем бы то ни было, то зачем приглашать гостя сюда? Всеми силами Бенцу хотелось опровергнуть мысль об интимности предстоящего свидания. Он допускал, что Елена склонна к легкомысленным приключениям, но не через три же дня после его отъезда. Нет!.. В силу некоего отчаянного противодействия, которое мы продолжаем оказывать фактам даже в минуты полной безнадежности, он по-прежнему старался оправдать Елену, доказать себе беспочвенность своих подозрений. Тщетные усилия!.. Мысль его запутывалась в беспомощных доводах, в невероятных заключениях.

Лихорадочное возбуждение, от которого его бросало в дрожь, немного улеглось, когда он сообразил, что скоро все выяснится.

Ему захотелось выпить. В буфете стояли ликеры. Достав бутылку шартреза, он отхлебнул из горлышка. В зеркале буфета он увидел свое лицо – смертельно бледное, осунувшееся, обросшее густой медно-красной бородой, с помутневшими, расширившимися глазами и жестокими складками возле губ.

Бенц вздрогнул: это было лицо убийцы!

Если ревность, столкнувшись с непреложными фактами, убивает нас или приводит к убийству, сомнение – это жестокий и подлый мучитель, действующий исподтишка.

Пусть Елена назначила свидание. Но почему тот, с кем она задумала провести вечер, непременно ее любовник? Хотя Бенц находился уже на грани безумия, он все-таки понимал, что ясных и веских доказательств ее измепы у него нет. Оставалось только ждать, как ни тягостно было ожидание. Неимоверным напряжением он пытался сохранить ясность мысли и не давать воли бушевавшему в груди чувству мести. Внезапно ему пришло в голову осмотреть другие комнаты.

Сначала он зашел в турецкую комнату. Шторы опущены; в полутьме к знакомому дурманящему запаху Елениных духов примешивался легкий аромат роз. Бенца передернуло от отвращения. Знакомые диван, ковры, подушки, посуда на низком столике, этажерки с кальяном. Возбуждающее, сладострастное сочетание красных и желтых тонов, золотых и серебряных отблесков, хотя и приглушенных полумраком, слепило глаза. Бенцу стало так тяжко, что он чуть было не расшвырял и не перекорежил все в этой ненавистной комнате. Но он сдержался. Дом был чужой. Весь его гнев и отвращение выразились в стремительном движении, когда он, повернувшись к выходу из комнаты, что-то опрокинул со столика.

Бенц оглянулся. Оказывается, он уронил на ковер букет роз. Только теперь он заметил, что цветы стояли в камышовой корзиночке с ручкой, перевитой широкой шелковой лентой. Бенц даже не подумал собирать рассыпавшиеся по ковру розы, но вдруг среди цветов он увидел визитную карточку. Бенц наклонился и поднял ее. Несколько секунд он глядел на карточку с поразительным и ясным ощущением, что жизнь уходит от него, что возвращение к жизни уже невозможно. Пальцы у него задрожали, карточка выпала из рук. Теперь Бенц знал, с кем Елена собралась провести вечер.

На карточке значилось:

LAFARGE PIERRE JEAN

Capitaine de 148-иme de spahis.

Машинально, не слыша звука своих шагов, Бенц прошел в столовую и встал за шторой у окна, выходившего на улицу. Несколько бледных лучей низкого октябрьского солнца проникали в комнату, как последние проблески Жизни.

Долго ждать ему не пришлось.

Когда Елена и капитан Лафарж остановились перед парадной дверью, Бенц судорожно схватился за пистолет.

XXI

Убить обоих!.. Вот решение, которое в тот миг всецело захватило Бенца. От всех процессов в сознании остался лишь импульс – нажать на спуск пистолета. Еще полминуты, и это почти инстинктивное побуждение превратится в беспорядочные выстрелы. Впоследствии Бенц не мог вспомнить себя с момента, когда он увидел любовников перед дверью – а что они любовники, в этом он уже не сомневался, – до их первых шагов в прихожей. То были минуты полного отключения сознания. Он так и не понял, какой-то психологический механизм или воля провидения вмешались именно в этот миг, когда оп готов был выйти в прихожую и стрелять, но так или иначе он положил пистолет на стол и устало опустился в кресло. Возможно, его остановил возникший по неведомой ассоциации образ Гиршфогеля. Бенц вспомнил искаженное и жуткое лицо в ту кошмарную ночь год назад, когда Гиршфогель в приступе лихорадки предсказывал, что Бенц убьет Елену. «Как я убил свою жену!» – кричал Гиршфогель. Зловещий крик пронзил теперь совесть Бенца, он вспомпил свое тогдашнее омерзение. Лишить жизни двух людей, которые пришли, не подозревая, что он здесь!.. Выскочить, как из засады, и, стреляя, читать в их глазах немой ужас перед смертью, видеть, как они последним движением вскидывают руки, тщетно заслоняясь от убийцы! Чем не адская пытка смотреть, как прекрасное тело Елены, которое он не раз сжимал в объятьях, корчится на полу в луже крови? Вечностью покажутся секунды, пока последнюю пулю не пошлешь в свое сердце!.. А если он решил убить себя, зачем убивать ее?

Бенцу стало стыдно за слабость духа, толкавшего его на жестокое и бессмысленное преступление. Насколько легче убить провинившуюся женщину, чем оставить ее в живых! И насколько больше нравственных сил нужно, чтобы проглотить унижение и простить измену, чем жить, как Гиршфогель, упиваясь торжеством отмщенной гордыни!..

Пока Бенц, потрясенный и разбитый, сидел в столовой, испытывая облегчение от того, что не осуществил своего намерения, Елена с капитаном Лафаржем вошли в гостиную, смежную с турецкой комнатой. Дверь в столовую была полуоткрыта, и Бенц слышал их голоса. О, как ясно понимал он любовную игру голосов, страстное прикосновение душ – прелюдию дальнейшей близости! Не пережил ли он с Еленой такие же часы, когда каждый следующий миг был новым откровением для его любви? Тот же плавный поток слов, прерываемый паузами, усиливавшими магию речи, те же внезапные повышения голоса, те же порывистые восклицания, которые восстанавливали в его памяти блеск ее глаз, милые сердцу жесты!.. Бенцу казалось, что он вспоминает далекий, полузабытый сон…

Бушевавшая жажда мести оставила после себя опустошенность. Пустота, ледяной мрак сгущался, поглощая призрачную картину жизни. Среди этого мрака и отрешенности его вдруг осенил странный покой. Словно сама вечность дохнула на него своей таинственностью, полной печали, но ласковой и манящей. Все пришло к своему естественному завершению, осталось протянуть руку к небольшому вороненому, стальному предмету на столе. До чего легко и просто! Но рука опустилась. Отвергнув кровавое зрелище для себя, он не хотел создавать его для других. Нужно ждать. Ждать!.. Но и эта мысль была невыносимой. Он снова потянулся к пистолету, и снова ему пришлось опустить руку. В коридоре послышались торопливые шаги Елены, направлявшейся в столовую.

Когда она появилась на пороге и увидела его, Бенц подумал, что она упадет в обморок. Подобные случаи были не редкостью в госпитале: внезапно побелевшее лицо, расширенные глаза с бездумным стеклянным блеском – как будто человек поражен молнией. Но она не упала, а застыла, как оледенелая, охваченная немым ужасом перед невозможным, нереальным. Дыхание у нее перехватило. Потом она глубоко вздохнула и отпрянула, словно перед ней стоял призрак. Елена была в темно-сером костюме излюбленного английского покроя, подчеркивавшего ее стройную фигуру. Бенц не мог не обратить внимания на ее внешность, ибо он тоже впился в нее глазами, испытывая (не странно ли?) знакомое восхищение ее красотой.

– Эйтель!.. – прошептала она, как шепнула бы во сне, увидев кошмарное видение.

Бенц промолчал, не спуская с нее пристального, неподвижного взгляда. Он вдруг понял, что у него пет сил ненавидеть ее. В его душе жила только любовь к этой женщине, любовь, которая наполняла его душу грустным восторгом.

– Вы здесь? – бездумно спросила она.

Ведь она проводила его на вокзал, видела, как тронулся поезд, смотрела вслед, пока последний вагон не скрылся вдали. Не было ничего более невозможного, чем увидеть его снова. И вот он перед ней! Она глядела на него с почти суеверным ужасом.

– Я уехал, – пробормотал он упавшим голосом, – но вернулся. Не ждали, не правда ли?

– Нет!.. – так же бездумно ответила она.

– А я думал – ждали, – продолжал Бенц из последних сил. – Вы были для меня всем; вы знали, что я не могу уехать без вас…

Она еще не пришла в себя и не поняла смысла его нелепых трагических слов – слов, которые тысячи мужчин напрасно твердили на руинах своей жизни, разрушенной губительной красотой женщины.

– Зачем вы вернулись? – глухо спросила она.

Затянувшееся оцепенение, с которым она стояла перед ним, как перед злым духом, не понимая его страданий, вдруг ожесточило Бенца.

– Зачем?! – с яростью воскликнул он. – Откуда мне было знать, что у вас свидание?

Бенц видел, как пульсировали жилки у нее на висках, как вздрагивали щеки. Бессвязные, беспомощные вопросы выдавали ее смятение и усилия, которые она прилагала, чтобы сосредоточиться и справиться с потрясением. Да, перед ней не кто иной, как Бенц! Теперь она смотрела на него с испуганной, блуждающей улыбкой, как внезапно разбуженный лунатик.

– Почему вы не предупредили меня?

– Я не сомневался в вашей порядочности.

– Боже мой, Эйтель!.. – воскликнула она, словно впервые осознав весь ужас положения.

Это был стоя отчаяния, полный безнадежности. Никогда в жизни ее не заставали врасплох, никогда еще она не чувствовала себя столь виноватой и униженной. А Бенца словно прорвало: его ревность и гнев обрушились на нее потоком грубых и жестоких слов. Он закричал, и она вздрогнула. Охваченная ужасом, она вскинула руку, прося его говорить потише, и прикрыла дверь. Конечно, Лафарж давно прислушивался к разговору, хотя они и говорили по-немецки.

– Не бойтесь, – вполголоса с горечью сказал Бенц. – Я не испорчу вам роман.

– В соседней комнате французский офицер, – прошептала она.

– Французский! – саркастически расхохотался Бенц. – А здесь, перед вами, немецкий, а до немецкого был австрийский…

Из груди у нее вырвался долгий, мучительный вздох.

– Я вас оскорбил? – злобно спросил Бенц. – Быть может, вы хотите убедить меня в этом?

По ее телу пробежала судорога, которая могла вот-вот перейти в безудержные рыдания. Сжатой в кулак рукой она придавила губы.

– Он не должен знать, что вы здесь, – пробормотала она сквозь слезы.

– Разумеется, – презрительно заметил Бенц. – Именно поэтому я попрошу вас закрыть дверь гостиной. Я поднимусь на чердак.

– На чердак?…

– Да, там моя шинель и фуражка.

– Что вы задумали?

– Не будь вы столь циничны, вы бы не спрашивали.

Она смотрела на него широко открытыми глазами.

– Не бойтесь, – сказал Бенц. – Я уйду отсюда.

– Но вы в военной форме!..

– К счастью, да.

Она озадаченно поглядела на него. Теперь она уже могла рассуждать, и истинное положение вещей постепенно доходило до ее сознания.

– Что это значит? – испуганно спросила она.

– Вы слишком ограниченны, чтобы понять.

Наступило молчание.

Сомкнув брови, она в раздумье уставилась на ковер.

– Ограниченна?… – прошептала она, медленно подняв глаза.

Бенцу показалось, что он увидел в них сочувствие – сочувствие, нежное и полное отчаяния, и он невольно раскаялся в своих словах. Но если она наконец догадалась, что он дезертир, поняла ли она, какая участь ждет его?

Бенц встал и подошел к столу налить себе ликеру. Только алкоголь мог заглушить невыносимую боль пережитого.

Сдавленный вскрик, тихий и оборвавшийся – крик существа, глянувшего в лицо смерти, – заставил его вздрогнуть и обернуться к Елене. С застывшим, побелевшим лицом она смотрела на лежащий на столе пистолет. Бенц видел, как ужас снова охватывает ее. Очевидно, она так испугалась, что на лице ее не осталось и следа от сочувствия, а лишь отвращение и страх. Она поняла, на какую жертву он шел ради нее, поняла, что за коварную измену ее ждет месть. Осознавала ли она низменность своих страстей, беспредельный эгоизм, которые разбивали еще одну человеческую жизнь? Час возмездия настал!.. Так, наверно, думала она, и панический страх охватывал ее все сильнее…

– Вы не имеете права убивать его! – еле вымолвила она.

– Конечно, – с готовностью согласился Бенц. – И вас тоже.

Бенц не сделал даже движения, чтобы положить пистолет в карман. Он чувствовал, что в этот напряженный миг лучше не трогать оружие и не доводить ее до безумия.

– Не имеете права!.. Не имеете права!.. – твердила она, задыхаясь и словно призывая на помощь какую-то высшую, неземную справедливость.

Полное бездействие Бенца – он даже не налил себе ликера – в какой-то степени вернуло ей самообладание. Как всякое живое существо, попавшее в смертельную опасность, она попыталась бороться, искать какой-то выход. Но увы! Она сперва подумала о Лафарже, не о себе!.. С внезапной самоуверенностью, которая не насторожила Бенца, потому что он увидел в ней порыв воли к жизни, Елена прибегла к хитрости.

– Вы думаете, что этот человек мой любовник?… – проговорила она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Разве нет? – презрительно спросил Бенц.

Он находился в состоянии полной безнадежности, когда всякое усилие мысли, чтобы оправдать Елену, казалось ему тщетным.

Обескураженная тем, как он встретил ее слова, она благоразумно отступила, поспешно сказав:

– Пока нет.

Сказала ли она правду? Французы вступили в Софию всего три дня назад. Казалось невероятным, чтобы за это время Елена и Лафарж сблизились настолько, что сегодняшнее свидание было уже не первым. Впрочем, что из того, если обстоятельства, а не сердце сдерживали ее перед порогом измены! И даже если это мимолетное увлечение, разве сохранит она прежнюю любовь? Неужели в ней не заговорит совесть?

Бенц молчал.

Осмелев, она подошла к нему и обвила его шею руками. О, как ясно почувствовал Бенц усилие, с которым она прижалась к его лицу, ощутил холод ее рук, коварство ласки, за которой прятался жалкий, подлый страх, и вместе с тем ту извечную власть женского тела, которая чуть было не сломила его сопротивление, не будь притворство Елены столь оскорбительным.

Бенц грубо оттолкнул ее и ударил по щеке. Ударил п устыдился, словно обидел слабого, беспомощного ребенка.

Елена отшатнулась с криком изумления и схватилась за щеку. Лицо ее загорелось гневом – тяжелым азиатским гневом, который, если не вспыхивает тут же, вскоре принимает облик вероломного мщения. Губы ее сжались, ноздри вздрагивали… Бенц никогда бы не подумал, что эти прекрасные глаза с мягкими золотистыми бликами могут так сузиться в злобном прищуре. И даже в эту роковую минуту он не мог не восхититься ею: нежная, как ангел, или злая, как фурия, она оставалась прекрасной.

Бенц понимал: теперь между ними все кончено. Перед ним стояла неведомая ему Елена. Страх ее исчез, глаза светились отчуждением и угрожающей решимостью. Что она собиралась предпринять? Пока Бенц раздумывал, мог ли Лафарж услышать ее вскрик, гнев Елены переплавлялся в холодную, рассудочную ненависть. Бенц, удрученный и пассивный, лишь наблюдал за ней и пытался рассуждать. Он понимал, что она в приступе гнева подыскивает слова, готовясь перейти к действию, чтобы тотчас отомстить за пощечину. Глаза ее словно примерялись к Расстояниям в комнате. Но Бенц понял, что другое, более возвышенное чувство удерживает ее. Она боялась за Лафаржа!.. Она полагала, что Бенцем руководит логика ревности, и была уверена, что жизнь Лафаржа в опасности. Она искала выход, искала возможность спасти Лафаржа и готова была ради этого обратить всю ненависть Бенца на себя. Не была ли она уверена, что приносит в жертву свою собственную жизнь? Да, в этой женщине было нечто такое, думал Бенц, перед чем земная справедливость бессильна осудить ее или оправдать.

Бенц потянулся к пистолету с единственной целью убрать его со стола и положить в карман, чтобы у нее перед глазами не маячил призрак убийства. Но едва он успел взять пистолет, как она с отчаянным криком бросилась к двери, заперла ее и, вытащив ключ, швырнула его в противоположный угол комнаты. Бенц был ошеломлен стремительностью ее действий и не сразу понял смысл ее поступка. Но в следующий миг понял.

XXII

Елена изо всех сил забарабанила кулаками в дверь, крича во весь голос по-французски:

– Жан!.. Жан!.. Немедленно уходите отсюда! Здесь немецкий офицер!.. Дезертир!.. Убийца!

Она даже не заметила, как Бенц опустил пистолет в карман. От ее пронзительных криков у него застучало в висках, он ужаснулся, будто уже совершил убийство. Несколько секунд он простоял неподвижно, лихорадочно размышляя – что же делать? Потом крики прекратились и Бенц увидел, как Елена, беспомощно качнувшись, рухнула на пол.

Первое, что пришло ему в голову, – отпереть дверь и позвать Лафаржа. Но в этом не было нужды. Дверь уже трещала под напористыми и сильными ударами – Лафарж рвался в комнату. Действительно, глупо было думать, как это вообразила Елена, что Лафарж, услыша ее крики, убежит из дома.

Бенц громко и отчетливо крикнул по-французски:

– Пройдите через соседнюю комнату! Мне некогда искать ключ!

Он поднял Елену и посадил ее в кресло. Руки у нее были холодные, лицо бескровное и неподвижное. Даже в беспамятстве оно выражало отвращение к Бенцу. Он понял, что Елена возненавидела его, оставив ему безнадежность и отчаяние. Вот чем отвечала она на его жертву. А Бенц продолжал любить ее, даже больше, чем прежде, ибо ничто так для нас не желанно, как то, что мы потеряли.

Растирая Елене руки, Бенц вспомнил, что в соседней комнате есть аптечка, где он видел пузырек с нашатырным спиртом. Он пошел за ним.

Лафарж, очевидно, последовал его совету, хотя и не без опаски, потому что, когда они столкнулись в соседней комнате лицом к лицу, Бенц увидел дуло пистолета, направленное ему в грудь. Он поднял руки, показывая, что у него нет оружия. В руках у него был лишь пузырек с нашатырным спиртом.

– Она в обмороке, – сказал Бенц, – надо привести ее в чувство.

И он показал на пузырек.

Лафарж, не опуская пистолета, последовал за ним в столовую. Он разглядывал Бенца с напряженным любопытством, но без особого удивления. Вероятно, он слышал его разговор с Еленой.

У Бенца не было времени разглядывать Лафаржа. Склонившись, он поднес пузырек к лицу Елены. Через несколько минут она начала приходить в себя.

Когда Бенц встал с колен, вороненое дуло пистолета опять уставилось ему в грудь. Бенц усмехнулся.

– Она не должна больше видеть меня, – сказал он вполголоса. – Пройдемте в соседнюю комнату.

Лафарж кивнул.

Бенц поднял Елену с кресла и перенес в спальню. Она открыла глаза и скользнула по нему усталым, блуждающим взглядом.

Лафарж внимательно следил за каждым движением Бенца.

Бенц ничуть не сомневался, что Лафарж слышал часть их разговора с Еленой, но что он понял? Впрочем, это не имело значения. Застарелая вражда между французами и немцами была так сильна, что теперь, когда они столкнулись лицом к лицу, Лафарж имел все основания не доверять Бенцу, независимо от того, знал он или нет, что Бенц полчаса назад готов был его убить. Естественно, что, как только они вошли в гостиную, оп сразу же сурово спросил Бенца, есть ли у того оружие.

– Есть, – сказал Бенц.

– Положите на стол! – приказал Лафарж.

Бенц не выполнил приказа, и дуло пистолета уставилось ему в лицо. Бенца это ничуть не смутило. Те минуты, что ему оставалось жить, были словно последними минутами раскаявшегося преступника, стоявшего перед виселицей и убежденного в том, что смерть – это избавление, и, покончив с ним, она покончит и со всем ужасом его жизни. О, если бы Лафарж нажал на спуск своего браунинга!.. Он стал бы его спасителем, посланным самим провидением, чтобы вернуть честь несчастному немецкому офицеру. И в списках 202-го уланского полка в таком случае никогда не появилась бы запись о том, что поручик Эйтель Бенц – дезертир и самоубийца. Нет!.. Имя Бенца тогда вошло бы, хотя и незаслуженно, в скорбный список имен двух миллионов немцев, павших за свое отечество… Недостойный обман, глумление над памятью мертвых!.. Но если Бенц ценой своей жизни готов был прибегнуть к такому обману, не делал ли он это потому, что любил Германию не меньше, чем они!

Несколько мгновений Бенц ждал, что Лафарж выстрелит. Ведь Лафарж ничего не знал о намерениях Бенца. Он мог думать, что стоит ему на миг отвести смертоносное дуло, и немец набросится на него. Взгляды их встретились, и в этот напряженный миг Бенц прочитал в глазах Лафаржа не ожесточение человека, готового убить другого, а изумление и замешательство. Лафарж не понимал поведения немца. Все преимущества были на стороне Лафаржа, при малейшем подозрительном движении Бенца он мог изрешетить его пулями. Бенцу же нечего было и думать о нападении. Несмотря на это, он намеренно упускал свой последний шанс – обмануть противника замедленными движениями. Он мог, например, сделать вид, что не торопясь вынимает пистолет, чтобы положить его на стол, и, внезапно направив его на Лафаржа, выстрелить. Такой маневр занял бы секунду, даже доли секунды. И если Бенц проявил упорство отчаяния, отказавшись отдать оружие, почему он упускал эту последнюю возможность и хотел заставить Лафаржа стрелять? Почему?… В поведении Бенца было нечто странное, алогичное. Он вел себя как человек, который сам хочет смерти. Бенцу показалось, что Лафарж разгадал его мысли. Но если Бенц так настойчиво хотел умереть, были ли у Лафаржа основания бояться его и стрелять без промедления?

Так, должно быть, рассуждал Лафарж, пока они стояли лицом к лицу. Теперь Бенц мог лучше разглядеть соперника. Лафарж был высок, строен, подтянут. Лицо у него было бледное, продолговатое, с запавшими щеками и темно-карими глазами, волосы – каштановые. Он не был красавцем в том смысле, в каком это слово обычно понимают женщины, то есть не выглядел обворожительно веселым и милым. Но в облике его сквозили интеллигентность, спокойная сила, ясность и проницательность ума – все то, что Бенц мгновенно оцепил как высокие достоинства человека, рожденного быть солдатом. Есть люди, чьи дух и плоть так подходят к их профессии, что посторонний даже с первого взгляда приписывает им все достоинства или недостатки, связанные с этой профессией.

Бенц понял, что Лафарж колеблется и не станет бездумно стрелять, хотя дуло пистолета по-прежнему с угрожающей твердостью направлено ему в грудь. Догадался ли Лафарж, что за внезапным появлением Бенца в доме Елены, после того как немцы оставили город, кроется какая-то трагедия? А если догадывался, способен ли он все понять?

Лафарж опустил пистолет.

– Неужели вы хотите еще раз напугать эту женщину? – с упреком спросил он.

При мысли о Елене Бенц вздрогнул.

– Боже мой, – прошептал он. – Вы должны немедленно увести ее отсюда.

Лафарж скептически оглядел его. Он, казалось, усомнился в здравом уме Бенца. Предположение, что он может поступить так опрометчиво, заставило его улыбнуться. Он с иронией заметил, что, к сожалению, не имеет права оставить Бенца одного.

Наступило молчание.

Лафарж внимательно разглядывал Бенца – мундир, погоны, лицо. В глазах его он прочел полную безнадежность, верх отчаяния человека, потерявшего все.

Немного погодя Лафарж спросил с ноткой сочувствия:

– Как вы попали сюда?

– Это долгая история, – устало ответил Бенц.

Лафарж, не дождавшись объяснений, жестко заметил:

– Вы находитесь в стране, оккупированной французскими войсками.

– Неужели вам этого не достаточно, чтоб убрать пистолет? – вежливо осведомился Бенц.

– Нет! – ответил Лафарж.

– Если мадемуазель Петрашева войдет, она снова упадет в обморок.

– За вас она не испугается.

– Вы правы! – мрачно подтвердил Бенц.

Оба стояли в напряженных позах друг против друга. Бенц вдруг понял, что так не может продолжаться долго. Лафарж требовал его пистолет, Бенц отказывался его отдать. У Лафаржа оставались две возможности: либо попытаться разоружить Бенца силой, что было опасно, так как в борьбе он мог потерять свое преимущество, либо немедля стрелять в Бенца.

– Вы отдадите оружие? – нетерпеливо спросил Лафарж. Голос его чуть дрогнул.

– Нет, – сказал Бенц.

– Зачем вам оно?

Бенц не ответил. Он был абсолютно спокоен. Это как будто заставило Лафаржа усомниться в той мысли, которая перед тем мелькнула у него. В самом деле, если Бенц хочет умереть, то почему он так невозмутим? Не собирается ли он схитрить?

Лафарж бросил быстрый взгляд на свой пистолет, словно вдруг усомнился в его исправности. Лицо у него заметно побледнело и осунулось. Он приготовился стрелять. Ничего иного и не желал Бенц. Он даже не думал о потрясении, которое испытает Елена. Он лишь видел, как самообладание покидает Лафаржа, как в его глазах разгорается огонек холодной, бессознательной жестокости – безличной ненависти солдата, готового стрелять в неприятеля. И все же Лафарж медлил, ужасно медлил со спасительным выстрелом, который должен был вернуть Бенцу его честь. Бенца обуяло мгновенное искушение броситься на Лафаржа и тем самым вынудить его стрелять. Но он не сделал этого. Шорох, донесшийся из соседней комнаты, напомнил ему о Елене.

Вероятно, этот же шорох остановил и Лафаржа.

Не напугает ли он Елену, если выстрелит? И потом, как тяжко стрелять в безоружного человека, не помышляющего о нападении!

Бенц понял, что Лафарж снова заколебался.

Опять наступила краткая, мучительная пауза.

– Почему вы остались в Болгарии? – спросил Лафарж.

Вопрос, совершенно неуместный в столь напряженные секунды, должен был как-то оправдать его медлительность. Бенц понял это. Как все военные, Лафарж привык к быстрым решениям, и его колебания сейчас заставляли его искать выход в словах.

– Вспышка безумия, – мрачно сказал Бенц. – Но между прочим, и потому, что ожидал встречи с вами.

– Со мной?

– Или с кем-либо другим, все равно.

– Я вас не понимаю.

– И не нужно.

Лафарж сделал презрительную гримасу, затем лицо его снова вытянулось.

– Предупреждаю: мне придется стрелять, – сказал он.

– Ничего разумнее вам не придумать. Но если вам так хочется знать, почему я остался в Болгарии, скажу: ради мадемуазель Петрашевой.

– В каких вы с ней отношениях?

– В самых интимных, если вас это не раздражает.

Лафарж стиснул зубы. Некоторое время он, казалось, со скрытым негодованием обдумывал слова Бенца.

– Меня раздражает только ваше нахальство, – сказал он немного погодя.

– В то время как я проявил чрезмерную снисходительность к вашему.

– Вот как? Когда же?

– Когда вы входили сюда.

– Вы, очевидно, воображаете, что, узнав о вас, я повернул бы обратно?

– По крайней мере, не вошли бы один.

Лафарж презрительно покачал головой. Он пропустил мимо ушей намек на трусость, и Бенц еще раз почувствовал, что перед ним настоящий солдат.

– Вы ничего не слышали обо мне? – миролюбиво спросил Бенц.

– Нет.

– Я думал, что мадемуазель Петрашева кое-что рассказала вам.

Лафарж посмотрел на Бенца с обидным сожалением. В презрительной улыбке сквозило самодовольство.

– Вы слишком высокого мнения о себе, – сказал он с досадой.

– Возможно, – согласился Бенц, – но тогда она, наверное, рассказывала вам о человеке с забавным, сатанинским характером по имени Гиршфогель.

– О поручике Гиршфогеле? – с внезапным любопытством переспросил Лафарж.

– Да, о поручике Гиршфогеле! Она очень любит говорить о нем. Другие женщины замалчивают свои поражения, а она рассказывает о них в цветистом стиле.

– Какое значение имеет стиль? – спросил Лафарж.

– Огромное, – сказал Бенц. – Он выгодно оттеняет прочие ее достоинства. Она говорит о прошлом из любви к настоящему. Она не рассказывала вам о немецком летчике Рейхерте?

– Нет, – сухо ответил Лафарж.

– А об австрийском капитане по имени фон Гарцфельд?

– Полагаю, все они схожи с вами по манере речи.

– Они уже ничего не говорят. Они покойники.

– Покойники?

– Да, покойники.

– Почему это должно меня интересовать?

– Должно бы. Так или иначе, она была причиной их смерти. Хотя опять-таки это долгая история.

– Вы ошибаетесь, если думаете своими россказнями выиграть время.

– Тогда смею заметить, что вы крайне слабохарактерны, ибо уже полчаса слушаете меня вопреки своим намерениям.

Лицо Лафаржа гневно передернулось, но он овладел собой и спокойно произнес:

– Я делаю это только ради мадемуазель Петрашевой.

– Ничто вам не мешает увести ее из дома, а потом действовать, как вам будет угодно.

По лицу Лафаржа пробежала тень подозрения.

– Вы сказали, что остались в Болгарии только ради мадемуазель Петрашевой, – сухо заметил он.

– Да.

В наступившей паузе взгляд Лафаржа стал злобно ироничным.

– А не шпион ли вы? – вдруг спросил он.

– Шпион? – удивленно переспросил Бенц.

– Да, шпион.

– Искренне сожалею, но нет.

Некоторое время они молча обменивались взглядами. Бенц вдруг потерял всякий интерес к разговору, ко всему, что может подумать Лафарж.

– Я дезертир, – просто сказал Бенц.

XXIII

На некоторое время Лафарж словно перестал думать об опасности, которая могла исходить от Бенца, – тот мог взбунтоваться против уставленного ему в грудь дула пистолета, проявить ревность и попробовать вырваться из-под его власти. Лафарж будто забыл, что перед ним немецкий офицер, в кармане которого лежит пистолет. Он даже перестал наблюдать за руками Бенца, за которыми он еще недавно так внимательно следил. Бенц равнодушно подумал, что сейчас ему ничего не стоило бы наброситься на Лафаржа, отобрать у него пистолет или же выхватить свой. Разумеется, он не двинулся с места.

Лафарж встрепенулся, лишь когда Бенц уселся в ближайшее кресло. Вороненое дуло браунинга чуть отклонилось, оставляя Бенца под прицелом. Нет, Лафарж не хотел верить, что немец может стать дезертиром из-за женщины!.. Согласно ходячему представлению о германских офицерах, они лишены способности чувствовать и страдать, испытывать восторг или умирать от горя. Словно у всех этих одинаковых холодных, железно-серых субъектов, которых под мундиром не различить даже по возрасту, нет ни сердца, ни страстей, ни желаний, словно они – бездушные механизмы, которых лишь дисциплина обязывает думать и действовать, скрывая от них бесчисленные соблазны любви. И все это потому, что они немцы, потому что они скрывают душевные порывы под обманчивой видимостью холодности и бесстрастия, которые превращаются в неотъемлемые и обязательные качества их нации. Как будто немцы не подвержены любви, в то время как французы готовы ради нее пойти на все!..

Однако вряд ли Лафарж сейчас сознавал все это. То ли ввиду исключительной напряженности ситуации, то ли бездумно следуя трафарету французского мышления, он видел в Бенце только пруссака – холодного, бесстрастного, который никогда не пожертвует ради любви ни жизнью, ни даже карьерой. Вероятно, к этой логике сейчас присоединялась и тревога, вызванная прошлыми загадочными связями Бенца с Еленой.

– Вы шпион! – повторил он, злобно прищурившись.

– Я не шпион, хотя мне безразлично, поверите вы мне или нет, – невозмутимо сказал Бенц.

– Нет, вы шпион!.. Вы шпион! – твердил Лафарж.

Лафарж кипятился, и Бенцу стало смешно. Бенц понимал, что иначе Лафарж не мог объяснить себе присутствие немецкого офицера в этом доме.

– Шпионы не ходят в мундире, – с досадой заметил Бенц.

– Когда надо, надевают.

– И не ждут смерти, сложа руки.

Лафарж оглядел его с ироническим любопытством.

– Вот как? Что же они тогда делают?

– Вовремя стреляют! – презрительно ответил Бенц.

Лицо Лафаржа преобразилось. Оно перекосилось, как от удара хлыстом, затем разгладилось и застыло словно в каменной неподвижности. Бенцу показалось, что ему стоило неимоверных усилий овладеть собой. Лафарж мысленно пытался представить себе все, что пережил Бенц до их встречи. Конечно, Бенц мог застрелить его… В этом нет никакого сомнения. Кем бы ни был Бенц, шпионом или дезертиром, какие бы чувства ревности или ненависти к Лафаржу ни кипели у него в груди, он мог стрелять, чтобы спастись или хотя бы отомстить, но не сделал этого… Почему? Вопрос этот поставил Лафаржа в тупик. Удрученный сознанием своей несправедливости, грубости и, быть может, жестокости, он пребывал в немом оцепенении человека, неожиданно увидевшего жуткую и печальную агонию другого человека, которому он ничем не может помочь, То, что было смутной догадкой, превратилось в уверенность. Да, Бенц ждал смерти именно сложа руки, и даже более того – он жаждал смерти!.. Лафарж, вероятно, видел на фронте, как сгорают летчики вместе со своими аэропланами, как разрывы тяжелых снарядов превращают в кровавое месиво и заживо засыпают по двадцать человек сразу, как падают целые цепи пехоты, скошенные фланговым пулеметным огнем. Но там трагедия была не столь зловещей, ибо гибли тела, а души, хоть и обезумевшие, до последнего мига тянулись к жизни. И вот теперь, когда пожар войны угасает и так страстно желаемый миллионами мир уже стоит на пороге, когда мертвых поглощает забвение, а живые возрождаются к новой жизни, перед ним терзается предсмертной мукой человек – дезертир, немецкий офицер, который хочет умереть, чтобы спасти свою честь. Наконец-то эта истина блеснула в сознании Лафаржа. По его лицу пробежала тень, рука с пистолетом опустилась.

– Да, вы правы!.. – хрипло пробормотал он. – Они стреляют вовремя.

Бенц с любопытством наблюдал за ним: Лафарж, видимо, не сразу осознал всю унизительность положения; неожиданно резким движением он положил пистолет в карман и сел в кресло рядом с Бенцем. Вынув портсигар, он протянул его Бенцу. Тот машинально взял сигарету и в свою очередь достал зажигалку и поднес огонек Лафаржу. Все произошло неожиданно и вместе с тем словно по обоюдному согласию. Они курили, не нарушая странного примирительного молчания, воцарившегося между ними.

Слабый шорох заставил их обернуться. На пороге стояла Елена. Бенц сообразил, что у нее было достаточно времени, чтобы прийти в себя, и что, может быть, она даже слышала их разговор. Он досадливо поморщился. Но как бы то ни было, она не ожидала увидеть их, миролюбиво сидящих рядом, будто в кафе. Она смотрела на них изумленным, недоумевающим взглядом.

– Выйдите! – отрывисто приказал Лафарж.

В смятении она попятилась к двери.

Снова прозвучал голос Лафаржа – четкий, с металлическими нотками:

– Закройте дверь! И не выходите из дома без меня!

Елена закрыла за собой дверь.

Бенцу показалось, что она осталась в коридоре, и это вызвало у него досаду. Ее присутствие словно нарушило их спокойное, проникновенное молчание.

Тем временем вечерний сумрак медленно наплывал из темных углов комнаты. Прошло, наверное, около часа с тех пор, как Елена с Лафаржем вошли в дом. Пока Бенц с раздражением гадал, стоит ли Елена за дверью, Лафарж поднялся и принялся расхаживать по комнате.

– Дезертир! – произнес он, и в голосе его прозвучало сочувствие.

Бенц мрачно усмехнулся.

– Ради этой женщины?

– Вас это удивляет?

– Нет, – тихо сказал Лафарж.

Стемнело, по Бенц еще различал обострившиеся черты Лафаржа.

– Что вы намерены делать? – вдруг спросил Лафарж.

Бенц вопросительно поглядел на него и нахмурился.

Несколько минут прошли в молчании. Лафарж продолжал шагать из угла в угол.

– Вам не свойственно позерство!.. – снова заговорил Лафарж. – Вы не станете мстить, не попытаетесь даже успокоить свою совесть раскаявшегося солдата, убив нескольких французов, прежде чем они убьют вас…

Бенц рассеянно прислушивался к его словам.

– Но если вы простили другим, то почему не простите и себе? – взволнованно спросил Лафарж.

Он остановился посреди комнаты с таким видом, словно нашел выход из драмы, вот уже час разыгрывавшейся у него на глазах. Его наивность показалась Бенцу смешной.

– Почему не простите и себе? – возбужденно настаивал Лафарж. – Сотни офицеров попадают по ошибке в плен и не стреляются.

– Смотря какая ошибка.

– Любую ошибку можно простить, если провинившийся не предатель и не трус.

– Да, но военный суд не прощает.

Лафарж опустился в кресло и ничего не возразил.

Снова наступила пауза. В комнате стало совсем темно. Бенц видел только силуэт Лафаржа и кончик горящей сигареты, который при каждой затяжке озарял багровым светом нижнюю часть его лица.

Бенц почувствовал, что пора прекратить разговор. Оп встал и сказал твердо:

– Уведите мадемуазель Петрашеву из дома!

Лафарж не двинулся с места.

– Давайте поговорим еще, – предложил он.

Бенц с досадой промолчал.

Лафарж медленно поднялся, подошел к двери и зажег электричество. Ослепительный свет залил комнату. В ярком блеске хрустальной люстры и зеркал Бенц увидел прояснившееся, спокойное лицо Лафаржа. Постояв у двери, Лафарж уселся в свое кресло, устремив взгляд на переливавшиеся всеми цветами радуги хрустальные подвески люстры. Он как будто сосредоточенно что-то обдумывал. Все это тяготило Беица.

– Военный суд! – задумчиво произнес Лафарж. – А что, если вы опередите военный суд?

Бенц устало поднял голову.

– Если вы вернетесь в Германию до конца войны?

Бенц поглядел на него с тупым безразличием и закурил новую сигарету. Оп воспринял слова Лафаржа как насмешку, но слишком устал, чтобы реагировать.

– Что вы хотите этим сказать? – мрачно спросил он.

– Есть способ исправить вашу ошибку.

Венца взволновали не слова Лафаржа, а его загоревшиеся вдохновением глаза – предвестник слов и мыслей. Хотя Бенц еще не имел ясного представления о замысле Лафаржа, он почувствовал, что тот задумал нечто невероятное по смелости. Бенц видел, что Лафарж сочувствует ему – и потому, что он порядочный человек, и потому, что в вопросах чести существует некая солидарность, которую мундир создает между офицерами, даже если они враги. Понял он и то, что Лафарж предпринимает самые искренние усилия, чтобы отвести его, как тот думал, от неизбежного конца. Но то, что Лафарж произнесет слова, которые Бенцу предстояло услышать, было невероятно, уму непостижимо. Проявление такого великодушия со стороны француза к немцу, в то время как их народы сражались в гигантской битве не на жизнь, а на смерть, сбивало его с толку.

Лафарж сказал, что есть способ исправить ошибку! Сказал тогда, когда убедился, что Бенц не видит иного искупления, кроме смерти. Он упомянул о возвращении в Германию! И произнес эти слова обдуманно и оценив все возможности. Бенц не допускал, что Лафарж способен обмануть его пустыми надеждами, лживыми посулами, еще более жестокими, чем поступок Елены. Он встрепенулся.

– Как? – спросил он, почти не в силах выдержать напряжение.

– Вернувшись в Германию через какую-нибудь нейтральную страну. С болгарским паспортом. Вы понимаете?

У Бенца перехватило дыхание, потом сердце вдруг забилось с безумной силой. Боже мой, как не понять?… Но он все еще не верил своим ушам. Неужели это не коварная, жестокая шутка?

– Паспорт я вам достану, – продолжал Лафарж. – Это в моих силах. А также штатскую одежду. Вы вернетесь в свой полк, придумаете какую-нибудь причину опоздания и, разумеется, понесете известное наказание… Но вы дадите мне честное слово офицера, что по дороге не будете проявлять никакого интереса ни к чему, что касается армий Антанты.

Слова его, спокойные и ясные, были словами честного человека. Нервы Бенца были натянуты до предела, его охватило неописуемое ощущение жгучей радости и головокружительного облегчения, какое испытывает человек, вновь обретающий самое дорогое, безнадежно потерянное. Германия, Германия!.. Бенц понял, что, какое бы безумие ни владело им последний год, кат; бы мало он ни думал о родине, она продолжала существовать в нем, в его крови и духе, как нерушимое наследие веков, которое никакие страсти не могли подавить. Теперь родина поднималась над пепелищем его любви и, как нежная мать, которая все прощает, снова звала его к себе. Звала кровь Германии, ее страдания, звали раненые солдаты в ее госпиталях!.. Все незримые узы, соединявшие его с родиной, которые казались ему навек разорванными, возрождались и будили в душе жажду жизни. Он был так взволнован, что на некоторое время потерял способность рассуждать о чем бы то ни было. Он был ошеломлен, совершенно ошеломлен и не мог вымолвить ни слова. Внезапное возвращение к жизни вызывает у смертника почти такое же потрясение, как и нежданный призрак смерти, вдруг возникший среди радости и веселья.

Когда Бенц очнулся, он заметил, что Лафарж внимательно наблюдает за ним.

– Вы с ума сошли, – еле выдавил из себя Бенц.

– Возможно, – сказал Лафарж, – но в меньшей степени, чем вы.

Он снова предложил Бенцу сигарету. Бенц закурил и с торопливостью невменяемого зашагал по комнате.

– Вы не имеете права так поступать!.. – с горячностью заявил он, словно открывая Лафаржу глаза на неизвестную ему истину.

– Знаю, – сказал Лафарж.

– А я – соглашаться с риском, который вы берете на себя.

– Не беспокойтесь обо мне.

– Но если меня задержат?

– От этого ваше положение не станет хуже.

– А ваше?

– У меня достаточно власти, чтобы объяснить все, как я сочту нужным.

Оба очень удивились, когда, выйдя из комнаты, обнаружили, что Елена исчезла.

Лафарж обошел весь дом, но не нашел ее.

– Она ушла!.. – с изумлением сказал он.

– Вы ее отыщете, – сказал Бенц с горькой усмешкой.

– Да, но почему она ушла?

– Из страха.

– Не может быть. Она видела, как мы разговариваем. Ей нечего было бояться…

Лафарж еще раз обошел все комнаты, зажигая лампы и вглядываясь в каждый угол. Когда он вернулся, лицо его выражало затаенную тревогу.

– Я приду завтра вечером, – сказал он быстро, надевая плащ. – Паспорт и визы будут готовы не позже чем послезавтра. А пока…

Он протянул руку и взглянул на Бенца.

– Дайте мне честное слово, что не прибегнете к другим решениям!

– Даю, – сказал Бенц.

– А я вам – мое.

Они обменялись рукопожатием. Глаза их встретились. Оба почувствовали, что в этот миг они забыли про ненависть, которая движила миллионами немцев и французов, еще продолжавших сражаться. Встретились две человеческие души, между которыми проскочила искра сочувствия – таинственный, милосердный свет, единственный, который мерцает иногда во мраке безысходности и отчаяния.

Лафарж Пьер Жан!.. Почему это имя так глубоко отозвалось в сердце Бенца? Как будто судьба, сведя его с Еленой и с Лафаржем, хотела одновременно показать ему крайности ненависти и великодушия!

Можно ли верить Лафаржу? Вот вопрос, который задал себе Бенц тотчас же после его ухода. Происшедшее казалось ему столь невероятным, что, оставшись один, Бенц в первые минуты усомнился в выполнимости обещания Лафаржа. Однако неоспоримые факты говорили в пользу капитана. Лафарж, положившись на слово Бенца, предоставил ему полную свободу действий – вплоть до бегства. Он явно сочувствует Бенцу. И наконец, Лафарж – офицер и дал ему честное слово. У офицеров своя мораль, которая сурово осуждает измену, подлость, вероломство. Если Лафарж почему-либо намеревался выдать Бенца, неужели он прибег бы к такому чудовищному лицемерию, давая Бенцу свое обещание?

Все эти соображения успокоили Бенца. Возвращение к жизни людей, примирившихся было с необходимостью умереть, подобно второму рождению. Стихает мучительная душевная боль, мысль работает трезво, воля готова к действию. Дух возрождается, и люди скоро создают себе новые иллюзии или незаметно возвращаются к старым. Бенц переживал именно такой подъем жизненных сил. Он потерял Елену, но все еще любил ее. И это чувство, так же как и возможность спасти свою честь, снова привязывало его к жизни. Когда Бенц увидел Елену впервые, он и думать не смел, что она станет его любовницей. Разве не смирился он тогда со своей скромной участью, разве не был счастлив, как Андерсон, просто от того, что дышит одним с ней воздухом? Чем же это состояние отличалось от его теперешнего и от того, которое было ему уготовано в будущем? Имел ли он право осуждать и ненавидеть Елену? Ах, как жестоко раскаивался сейчас Бенц, как сожалел о пощечине!.. Он мечтал вновь встретиться с ней, целовать ей руки, умолять о прощении. С грустным смирением его любовь оживала и, как побитая, униженная собака, была готова переносить новые обиды…

Бенц съел оставшиеся в столовой бутерброды. Голод – удивительная сила, которая заявляет о своих правах даже в самые возвышенные моменты. Бенц в конце концов успокоился или, точнее, смирился с судьбой. Внезапный и полный разрыв с Еленой имел ту хорошую сторону, что избавлял его от мучительных сомнений, которые он испытывал бы, если бы слухи об ее отношениях с Лафаржем доходили до него со стороны. Нет ничего бесплоднее и мучительнее размышлений ревнивца, которые питаются лишь смутными подозрениями. Бенцу было знакомо это состояние и он находил горькое утешение в том, что строил планы своей будущей жизни уже без Елены… Да, он будет жить мыслью о ней и в бесплотной дружбе с ее призраком будет ждать старости. Он будет издали следить за ее жизнью и будет приходить ей на помощь всегда, когда ей понадобится его готовность отдать ей все…

Резкий звонок прервал его мысли.

Бенц вздрогнул и насторожился. Кто это? Елена, Лафарж или кто-нибудь из прислуги? Пока он терялся в догадках, звонок повторился, длинный и настойчивый. Бенц спохватился, что забыл погасить в гостиной свет. Звонивший был уверен, что в доме кто-то есть.

Бенц решил выждать.

Если это Лафарж или Елена, они смогли бы предупредить его, например, тихим окликом. Затем эта мысль показалась ему нелепой. Мог ли он допустить, что после случившегося Елена придет первой? А Лафарж ушел всего четверть часа назад. Зачем ему так поспешно возвращаться?

Скорее всего, звонил кто-нибудь из прислуги. Но в таком случае они могли отпереть дверь своим ключом. Действительно, они могли подумать, что, раз никто не открывает, значит, Елена и Лафарж ушли, забыв выключить свет. Хорошо было бы, если бы это звонила Сильви. Бенц по-прежнему доверял ей. А если лакей? Это предположение заставило Бенца вспомнить об унылом и неприглядном убежище на чердаке.

Пока Бенц колебался, послышался еще звонок, а за ним – торопливые, сильные удары в дверь. Такие же, но более глухие удары донеслись со стороны черного хода. Затем послышался треск взламываемой двери.

События развивались стремительно и неожиданно.

Бенц не успел принять никакого решения. Несколько секунд он простоял в оцепенении, потом, инстинктивно сунув руку в карман, где лежал пистолет, направился в прихожую с тем, чтобы подняться на чердак. В эту минуту он уже не мог рассуждать и подчинялся лишь безотчетному инстинкту.

Когда он вышел из темной столовой, яркий свет из открытой двери гостиной, проникавший в прихожую, ослепил его, и несколько мгновений он ничего не различал. Потом глаза его свыклись со светом, и он увидел, что перед ним стоят зуавы. Они были в красных кепи и голубоватых шинелях, яркие белки глаз придавали их наглым физиономиям зловещую выразительность.

Несколько мгновений окаменевший и ничего не соображающий Бенц смотрел на направленные ему в грудь дула карабинов. Затем он машинальным движением выхватил и вскинул пистолет. В какое-то невероятно напряженное мгновение Бенц успел заметить, как глаза зуавов широко раскрылись. Потом грянул оглушительный залп, и Бенц рухнул на пол.

Зуавы ворвались в прихожую. Один из них наклонился и поднял Бенцу голову.

Глаза Бенца с загадочным синим блеском смотрели неподвижно.

Потом по телу его прошла судорога, руки вытянулись, изо рта медленно потекла струйка крови.

Зуавы молча наблюдали за агонией.

Они с удивлением заметили, что лицо этого рослого, стройного «боша» за несколько мгновений до смерти застыло в странной, почти счастливой улыбке.

Поздно вечером капитан Пьер Жан Лафарж вошел в кабинет полковника Монталу, начальника разведки при штабе генерала Кретьена. Бледный, осунувшийся, взволнованный только что услышанной новостью, Лафарж остановился перед письменным столом, за которым сидел полковник, и глухо спросил:

– Господин полковник, лицо, предавшее немецкого офицера, – женщина?

Полковник Монталу недовольно поднял свою лысую голову. Случай, по его мнению, был маловажный, и Лафарж мог бы навести справки на следующий день, в отведенное для доклада время. Но он не рассердился – Лафарж был лучшим его офицером.

– Молодая, очень красивая женщина? – повторил Лафарж, затаив дыхание.

– Да, молодая и очень красивая женщина, – подтвердил полковник.

И он поглядел на Лафаржа, ожидая услышать нечто интересное.

Но Лафарж отвернулся к окну и устало глядел сквозь темные стекла в черную осеннюю ночь.

С брезгливостью и грустью думал он о Елене…

notes

Примечания

1

– Чудовище, с кем связан я,

Как горький пьяница с бутылкой,

Как вечный каторжник с ядром,

Как падаль с червяком могильным, —

Тебя в неистовстве бессильном Кляну и ночью я и днем!

Бодлер (Перевод М. Донского)

2

Абдул Гамид II (1842–1918) – последний турецкий султан, находившийся у власти с 1876 по 1909 г.

3

По Бухарестскому мирному договору 1913 г. Южная Добруджа после Первой Балканской войны была передана Румынии; здесь имеются в виду события 1918 года, когда вся территория Добруджи была занята болгарскими и немецкими войсками.

4

Имеется в виду четверной союз, который сложился после присоединения Турции в 1914 г. и Болгарии в 1915 г. к блоку Германии и Австро-Венгрии. Блок этот противостоял в первую мировую войну 1914–1918 гг. странам Антанты (Франции, Англии, России) и ее союзникам.

5

Булаир – городок на Голлипольском полуострове (Турция), к северу от которого болгарская 7 дивизия в январе 1913 года разбила превосходящие силы турецких войск.

6

В (парадном) наряде (франц.).

7

Мой дорогой (франц.).

8

Мадемуазель там! (франц.)

9

Неудача (франц.).

10

Он самый настоящий повеса (франц.).

11

Лейтенант Бенц (франц.).

12

Моя племянница много говорила мне о вас (франц.).

13

Генерал (франц.).

14

Это его дочь (англ.).

15

Извините, мадемуазель… (франц.)

16

Трупы!.. (франц.)

17

Речь идет о Владайском восстании, вспыхнувшем в сентябре 1918 г. на Салоникском фронте среди болгарских солдат в знак протеста против антинародной империалистической войны и буржуазно-монархического режима. К концу сентября около 30 тысяч восставших подошли к селу Владая неподалеку от Софии. Они направлялись в столицу с требованием уничтожить монархию. Опираясь на поддержку иностранных войск, правящим кругам удалось не допустить восставших в столицу и подавить революционное выступление. Владайское восстание оставило глубокий след в сознании болгарского народа как первая попытка болгарских трудящихся свергнуть ненавистный гнет буржуазно-монархической клики, основательно подорвавшая устои монархического режима и предопределившая отречение от престола царя Фердинанда и его бегство из Болгарии. О классовом характере восстания и классовом протесте говорит в романе выступающий на митинге оратор. «Он говорил, – пишет Д. Димов, – о тяготах жизни в окопах, о наживе спекулянтов, о продажности министров и вероломстве генералов, которые три года обманывали народ, сочиняя басни об освободительной войне. Позор!..» Эти и последующие критические высказывания оратора были сняты болгарской цензурой в первом издании романа. Машинописный текст страницы с цензорскими купюрами Д. Димов передал автору этих строк в 1955 г. Впервые в восстановленной редакции эти места были даны в болгарском издании 1974 г., по которому и дается настоящий перевод.

18

Господин поручик!.. Господин поручик!.. (нем.)

19

С глазу на глаз (франц.).

Table of Contents

Димитр Димов Поручик Бенц

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19