Annotation

Красавица Ванда Шонберн на своем первом балу вальсирует с прекрасным незнакомцем в маске. Волшебные звуки вальса увлекают их к мечте. Очарование юности и наивное восхищение светом привлекают к девушке восторженные взоры.

Ричарду Мелтону приказано изображать русского царя на венском костюмированном балу. Там он знакомится с красивой девушкой в маске. Волшебные звуки вальса увлекают молодых людей к прекрасной мечте. Но обоим есть что скрывать…

При венском дворе политические интриги переплетаются с любовными, и Ванду неумолимо затягивает в их сети. Внимание высочайших особ навлекает на нее неприятности, а вспыхнувшее между молодыми людьми взаимное чувство вызывает яростную ревность влиятельной княгини, которая решает погубить девушку…

- Барбара Картленд

- ГЛАВА I

- ГЛАВА II

- ГЛАВА III

- ГЛАВА IV

- ГЛАВА V

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII

- ГЛАВА VIII

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА X

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII

- ГЛАВА XIII

- ГЛАВА XIV

- ГЛАВА XV

Барбара Картленд

Чарующий вальс

ГЛАВА I

— Это невыносимо! — Князь Меттерних с такой силой стукнул кулаком по столу, что золотой письменный прибор зазвенел.

— Но вы ведь предполагали, что с царем будет непросто, дорогой, — мягко заметила его жена.

— Да, конечно, но не до такой же степени. Он ненормальный. Он… — И князь замолчал, подыскивая нужное слово.

— Не такой, как его отец? — спросила княгиня.

— Нет, не настолько. — Князь большими шагами пересек комнату, слегка наклонив вперед красивую голову, как обычно в минуты глубоких раздумий. — Не могу объяснить, что происходит с царем. Временами кажется, что в нем живут два человека.

Княгиня воскликнула:

— Как удивительно, что вы говорите об этом, Клеменс! Не далее как вчера мы обсуждали такую возможность, и княгиня Лихтенштейн сказала, что наши медицинские светила сейчас разрабатывают именно такую теорию о двойственности личности — в человеке могут уживаться и Бог, и дьявол одновременно.

— Их первым пациентом должен стать царь, — резко заметил Меттерних. — В какой-то момент он видит себя властелином мира, высшей силой в Европе, а в следующий — добрым христианином, благодетелем, раздающим милости человечеству.

Княгиня вздохнула. В голосе мужа явно чувствовалось раздражение. Она знала, что он и не ждет от нее участия в разговоре. Обычно в доверительных беседах ему было важно высказаться, внести ясность в свои мысли.

— И это еще не все, — продолжал князь. — Тем, как он ведет свои собственные дела, Александр разваливает работу конгресса. Было же решено: пусть монархи развлекаются, тогда, как их полномочным представителям надлежит заниматься настоящим делом. Царь нарушает все правила игры и настаивает на личных переговорах со мной и Каслри. Граф Нессельроде, бедняга, едва ли знает, что происходит изо дня в день.

— Я понимаю, мой дорогой, как все это раздражает, — сказала княгиня.

— Раздражает? — воскликнул Меттерних. — Это невыносимо. Так не может больше продолжаться. Необходимо что-то предпринять, но что?

Взмах его утонченных выразительных рук был полон отчаяния. Князь стоял спиной к окну. Глядя, как скупое зимнее солнце ореолом освещает его, Элеонора, в который уже раз после их свадьбы, вновь подумала о том, что ее муж самый красивый из всех когда-либо виденных ею мужчин.

И дело не в том, что его черты отличались классической красотой. Это был настоящий аристократ с таким необычным запоминающимся лицом, с такими искрящимися глазами и таким соблазнительным изгибом губ, что даже самая лживая карикатура или рисунок не могли скрыть этих достоинств. Княгиня была уверена, что вряд ли найдется женщина, которая сумеет устоять перед ним, и почувствовала, как тревожно сжалось сердце.

— Что же делать? Что? — в волнении спрашивал князь. — Если мы ничего не предпримем, конгресс окажется под угрозой. Недаром последняя острота — что «танец» конгресса затянулся, повсюду преследует меня. Мои враги утверждают, что это станет самым большим поражением в моей карьере, и они будут правы — да, правы, Элеонора, — если только каким-нибудь чудом мне не удастся остановить царя, разрушающего все на своем пути.

— Чудом? Не слишком ли вы искушаете судьбу? — заметила княгиня со слабой улыбкой.

— Если не оно, мы погибли, — мрачно произнес ее муж.

Он вновь прошелся по прекрасному обюсонскому ковру ручной работы. Дворец и его убранство были творением рук самого князя. Он назвал его «Вилла на Реннвег», на что император Франц, смеясь, заявил, что изменит его на «Хофбург».

Меттерних лично следил за разбивкой парка вокруг своего изысканного дворца, размечал посадки редких пород деревьев и кустов. Вилла стала не только местом празднеств, но и центром притяжения дипломатов и послов всего мира, съехавшихся на конгресс, потому что главным действующим лицом на этой сцене оказался сам имперский министр, князь Клеменс Меттерних.

Никто, кроме его жены и секретарей, не знал, с каким напряжением он работает; он по-прежнему прекрасно держался, был остроумен и очаровывал своими манерами многочисленных именитых гостей, съехавшихся в Вену.

Несомненна, этой осенью князь Меттерних затмил всех, несмотря на их могущество и великолепие. Российский император Александр приехал с огромной свитой. Он жаждал рукоплесканий толпы, уверенный в том, что каждый должен признать его как единственного победителя Наполеона.

В Вену прибыли король Пруссии Фридрих Вильгельм III, короли Дании, Баварии и Вюртемберга, виконт Каслри как личный представитель принца-регента Англии. Ради них съехались сюда самые красивые женщины, собрался высший свет Европы. Но среди всех императоров, королей, князей, государственных деятелей, политиков, придворных, знатных дам и куртизанок, собравшихся в Вене, все-таки особое место принадлежало князю Клеменсу Меттерниху. Забывались балы и маскарады, парады и приемы, и только пронзительные голубые глаза, брови вразлет, орлиный нос, аристократическая бледность и слегка насмешливый рот князя Меттерниха надолго оставались в памяти.

Его выдающийся политический гений породил многочисленных врагов, только и ждущих его поражения в новом 1815 году.

— Чудо, — повторил он снова, — отыщите мне чудо, Элеонора.

В его низком голосе был призыв, против которого она никогда не могла устоять.

— Если бы я могла помочь вам, — вздохнула жена. Подойдя ближе, князь положил руку на ее плечо.

— Вы всегда помогаете мне.

От этих простых слов, сказанных с такой нежностью, на глаза княгини навернулись слезы. Она поспешила отвернуться, чтобы не показать охвативших ее чувств.

— Благодарю вас, — прошептала она.

Он отошел, сосредоточенно сдвинув брови, весь в мучительных раздумьях над своими политическими проблемами. Внимание его отвлек слуга. Стоя в дверях, он ожидал разрешения заговорить.

— Что там еще?

— Здесь леди, ваша светлость. Ей необходимо видеть вас.

— Леди? Кто она?

— Она не назвалась, но умоляет о встрече. Она приехала в столицу из провинции.

— Я не принимаю без предварительной договоренности, — вспылил князь.

— Да, ваша светлость. Я объяснил ей порядок. Но юная леди очень настаивает и уверена, что вы согласитесь принять ее.

— Скажите ей, что она должна подать прошение в общем порядке. Сейчас я занят.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Слуга удалился, а князь продолжал вышагивать по комнате.

— Я не могу позволить суверенной Польше оказаться под пятой России, — сказал Меттерних, как, бы размышляя вслух. — Влияние царя в Европе будет таким, каким не обладал и Наполеон. Но Александр одержим этой идеей, да и Фридрих Вильгельм склонен согласиться с ним хотя бы только для того, чтобы досадить мне и англичанам. Я полагаю, мне остается лишь… — Он остановился на полуслове, так как в комнате снова появился слуга.

— Леди просит передать вам вот это.

Слуга протянул золотой поднос, на котором лежал кулон из бирюзы, украшенный бриллиантами.

«Прелестная безделица, но, в сущности, недорогая», — некоторое время князь пристально смотрел на кулон.

Память воскресила прекрасное тело, белеющее в лунном свете, мягкие, теплые губы, трепетную грудь под его рукой. Казалось, он вновь слышал, как стучала кровь в висках, как громко бились рядом два любящих сердца.

Клеменс медленно протянул руку и взял кулон с подноса.

— Проводите леди ко мне.

Княгиня поднялась со стула.

— Пойду, отдохну перед балом.

Она улыбнулась, и никто, не говоря уж о муже, не мог бы предположить, какой внезапный страх охватил ее душу. Князь прошел вперед, чтобы отворить дверь жене, и, когда она вышла из комнаты, медленно побрел к камину. На его раскрытой ладони ярко синела бирюза, переливались окружавшие ее бриллианты.

Он узнал этот кулон — он сам подарил его Карлотте. В те годы Клеменс с трудом мог позволить себе такую роскошь, но никогда не жалел об этих деньгах. Он до сих пор помнил ночи, напоенные свежестью сирени, и их встречи в маленькой лесной часовне. После стольких лет в его сердце жили эти волшебные минуты. А ведь, сколько их было потом, уже совсем других, но по-своему прекрасных мгновений. Как молоды и безрассудны они были, рискуя всем ради тех тайных пылких поцелуев.

Князь неожиданно вздохнул. Карлотте, наверное, уже около сорока. Как жаль, что встреча с ней после стольких лет может нарушить прелесть его воспоминаний! Но все женщины, увы, одинаковы: не могут довольствоваться тем, что есть, и не ворошить прошлого.

Дверь отворилась. Князь выпрямился и ждал. Его легкая улыбка исчезла, и изменилось выражение глаз. Это была не Карлотта, а незнакомая ему девушка. Он никогда не встречал ее прежде.

Она приближалась к нему столь грациозно, что, казалось, плыла по ковру. Одета она была в дорожную накидку из зеленого бархата поверх белого муслинового платья; ее золотистую головку украшала крохотная шляпка с зелеными перьями. Из-под темных ресниц на князя смотрели синие глаза, такие же синие, как и у него.

Она подошла и склонилась в глубоком реверансе.

— Благодарю за то, что вы приняли меня, ваша светлость.

Перед ним было изящное лицо со вздернутым носиком, пухлыми, яркими губами. Но удивительнее всего были синие глаза.

— Кто вы?

— Меня зовут Ванда Шонберн. Моя мать сказала, что вы, должно быть, помните ее. Она написала вам.

Девушка держала конверт. Даже по прошествии долгих лет он сразу же узнал почерк графини Карлотты Шонберн. Не отрывая взгляда от девушки, князь, молча взял письмо. Он видел ее нежную, словно персик, кожу, легкий румянец на щеках, гордую посадку головы, изгибы тела под плотно прилегающим корсажем платья.

— Да, я помню вашу мать. — Клеменс с трудом узнал свой голос: чужой и далекий.

Затем он открыл конверт и принялся читать письмо:

«Я очень больна. Доктора сказали, что дни мои сочтены, и тогда Ванду отправят жить в Баварию к сестрам моего покойного мужа. Они старые и деспотичные, не понимают молодых людей. Позвольте ей почувствовать себя хоть немного счастливой, повеселиться, послушать музыку перед ее отъездом. Простите, что прошу вас об этом, но думаю, когда вы увидите Ванду, вы поймете меня.

Карлотта».

Князь сложил письмо.

— Ваша мать умерла?

— Да, мамы не стало в начале лета. Вы… вы помните ее?

— Да, конечно, помню.

Внезапная улыбка осветила ее лицо, как лучик солнца, пробившийся сквозь апрельские тучи.

— Я так рада. Ведь я была почти уверена в том, что мама ошибается. У больных людей зачастую разыгрывается воображение, а мама болела очень долго.

— Конечно же, я не забыл ее, — повторил князь. Затем, пристально глядя в синие глаза, окаймленные темными ресницами, он неожиданно резко спросил: — Сколько вам лет?

— Будет восемнадцать в следующем месяце.

— В следующем, — прошептал князь, — и нарекли вас Вандой?

— Полное имя — Ванда Мария Клементина. — Девушка улыбнулась.

О Господи! Если нужны доказательства, вот же они. Имя Клементина дано в его честь. И вновь воспоминания о тех встречах в часовне захлестнули его настолько, что Ванда исчезла на какой-то миг. Уже Карлотта протягивала к нему руки, теплые губы ждут поцелуя, их тела трепещут от желания и счастья. Только у Карлотты серые глаза, а у Ванды синие — такие же синие, как и у него.

С трудом князь вырвался из плена воспоминаний, осознав, что девушка ждет его ответа. Он вспомнил, почему она здесь: он должен решить, останется она здесь или нет, сможет ли он подарить ей праздник.

— Итак, вы должны ехать в Баварию. — Он тянул время, стараясь собраться с мыслями.

— Так велела мама. Я стараюсь не думать о том, как будет плохо там без нее. Но мне некуда больше деваться. Ах, мне ненавистна даже мысль об этом. — В чистом юном голосе звучала страсть.

— Вам не нравятся ваши родственники?

— Я бы не сказала, они достаточно добры ко мне. Но я должна оставить здесь все, что мне близко и дорого, и потом… Австрия — моя родина…

— Вы любите Австрию?

— Конечно.

И как бывало раньше в момент озарения, ему показалось, что неожиданная вспышка осветила нужный ему квадрат и позицию пешек, которые он двигал на сложной шахматной доске жизни. Чудо, о котором он молил, было рядом.

— Вы говорите, что любите свою родину. В таком случае сможете ли вы сделать что-нибудь для нее?

— Конечно, все, что угодно.

— Вы уверены?

— Неужели я должна это объяснять? Поручите мне дело, и я выполню его, каким бы трудным оно ни оказалось. Я обещаю вам.

— Я верю, — князь помедлил, — а сейчас, прежде чем мы продолжим нашу беседу, хотел бы попросить у вас прощения за то, что забыл правила хорошего тона. Вы, конечно, утомлены и голодны после такого долгого путешествия.

— Нет, нет, не беспокойтесь, — живо ответила Ванда. — Я остановилась на постоялом дворе на окраине Вены. Мне хотелось привести себя в порядок перед визитом к вам.

Милая кокетливость девушки позабавила князя, и в то же время он одобрил ее разумное поведение. Она хотела произвести на него хорошее впечатление. Многое зависело от их первой встречи, поэтому она не позволила себе сразу предстать перед ним, не стряхнув дорожную пыль. Ванда переоделась и даже пообедала. Меттерних, как никто другой, ценил предусмотрительность. Что ж, она унаследовала не только синеву его глаз…

— Могу я хотя бы предложить вам сесть? — спросил князь с улыбкой, которая могла покорить любую женщину.

Ванда грациозно присела в кресло и замерла, в глазах — волнение и ожидание.

— Перед вашим приездом я молил о чуде, что поможет мне. Вы здесь, и это ответ на мою молитву.

— Что я могу сделать?

— Об этом мы сейчас поговорим, но — предупреждаю — от вас потребуются смелость и разум, а главное — осмотрительность.

— Я не боюсь.

— Прекрасно. Я постараюсь как можно проще объяснить, что мне хотелось бы от вас. Как вы, наверное, уже знаете, в Вене проходит конгресс великих держав. Его задача — длительный мир в Европе. Я думаю, мира можно достичь, но только при относительном равенстве в статусе и позиции России, Пруссии, Австрии и Франции. Другими словами, необходимо политическое равновесие.

— Я понимаю.

— Как видите, я стараюсь быть предельно кратким и доходчивым.

— Благодарю вас.

— Российский царь — император Александр — намерен прибрать к рукам суверенную Польшу. Австрия не может согласиться с этим, так же как Англия и Франция. У царя тяжелый характер; он очень противоречив: иногда кажется идеалистом, а порой хитроумным и расчетливым интриганом.

— Это звучит пугающе.

— В подобной ситуации самое трудное — опередить противника. А для этого нужно знать, каковы его намерения. Пока все понятно?

— Конечно.

— Один из самых легких способов предугадать поведение противников — узнать об их планах от окружающих людей. А кому доверяет мужчина со времен сотворения мира? — Женщине.

— Я должна помочь вам именно так?

Ванда была совершенно спокойна, и князю понравилось, что ее не смутил его пронизывающий взгляд.

— Да, я прошу вас об этом. Вы новый человек в Вене. Вы прекрасны. Никто о вас ничего не узнает.

— Но царь… — Девушка удивленно всплеснула руками. — А если я не понравлюсь ему, не заинтересую его?

— Время покажет. Царь питает слабость к хорошеньким женщинам, но вы не должны его бояться. Простите мою откровенность, но вам лучше знать все. У него уже много лет есть любовница — госпожа Мария Нарышкина. Но чтобы не ставить в неловкое положение императрицу Елизавету, госпоже Нарышкиной пришлось остановиться на окраине Вены. Она обладает безграничной властью над царем. Запутавшись в бесконечных любовных интригах, она, тем не менее, требует от него абсолютной преданности. Мои агенты докладывают, что он следует этому правилу если не по существу, то хотя бы внешне. Александр любит женщин, флиртует с ними, они вызывают в нем жгучее любопытство, но это все. Я понятно говорю?

— Абсолютно. Но как я встречусь с царем? С чего начать?

— Все будет подготовлено. Единственное, что вам останется сделать, — это воспользоваться возможностью, когда она представится, а дальше — слушать, слушать все, что он скажет. Все любят поговорить: будь то император или слуга, принц или нищий. Они начинают болтать с женщинами, как только почувствуют хоть малейшее поощрение и сочувствие с их стороны.

— А потом?

— Вы расскажете мне обо всем, что говорилось. Мы должны быть очень осмотрительны, вы и я.

— Но каким образом? — поинтересовалась Ванда.

— Вена сейчас живет слухами. Происходящее в одном доме или дворце тут же становится достоянием соседнего дома, и даже стены имеют уши. Если вы собираетесь взяться за эту трудную работу ради Австрии, совершенно необходимо сохранить ее в тайне.

— Да, это понятно.

— Прекрасно, вы не знаете меня, вы со мной не связаны, вы никогда меня не встречали. Я устрою так, что вы остановитесь у очень уважаемых людей, которые помогут вам войти в избранное общество и присутствовать на самых изысканных балах и приемах. Вы будете представлены как дочь Карлотты Шонберн. Лишь немногие знают, что мы были дружны с вашей матерью, и ни один не должен догадаться, что мы с вами хотя бы просто знакомы.

— Но я ведь еще увижу вас?

Горячность ее вопроса вызвала улыбку у Меттерниха. — Мы будем видеться очень часто, при всех и наедине, но не забывайте об осторожности. Моя маленькая девочка, вы сможете сделать это для меня? Я прошу поступить так потому, что я в отчаянии.

Глаза Ванды потеплели.

— Я сделаю для вас все, что угодно. Мама так часто вспоминала вас, говорила, какой вы прекрасный человек. От нее и других людей я узнала, что Европа многим обязана вам.

Князь не мог сдержать улыбку, услышав восхищение в ее голосе.

— Пожив подольше в Вене, вы услышите много самых разных историй. Господин Каслри, например, называет меня «политическим Арлекино».

— Как он смеет!

— Он имеет право на свое собственное мнение. Но вы не должны так открыто демонстрировать свою приверженность делу. Вы уверены, что действительно не боитесь? Если предпочтете отказаться, я вполне пойму вас и позабочусь о том, чтобы вам было хорошо в Вене, чтобы вы посетили балы и самые большие торжества, и забудем о нашем разговоре.

Ванда быстро встала и взяла князя за руку.

— Я думаю, вы не совсем меня поняли. Я была искренна, говоря о своей любви к Австрии. Я готова умереть за свою родину, если потребуется. И если я могу быть хоть чем-нибудь полезной, то я горжусь честью быть избранной.

Князь сжал ее маленькие пальцы. Они были теплые и трепетные. На щеках горел румянец от переполнявших ее чувств.

— Я горжусь вами, — мягко сказал князь и увидел, какой радостью осветилось ее лицо. Она была так хороша в этот момент, что захватывало дух. — А сейчас вам пора ехать, — добавил он. — Ни к чему вашему экипажу задерживаться здесь. Не скрывайте, что были у меня, дожидались аудиенции, но я не смог вас принять. Если кто-нибудь спросит, почему вы сразу поехали сюда, объясните, что вы считали долгом вежливости нанести мне визит по приезде в Вену. Сейчас вы поедете к баронессе Валузен. Она дальняя родственница моей жены, и ей следует доверять. Но даже ей постарайтесь говорить как можно меньше. Позже мы договоримся, как нам связаться. Первое, что вы должны сделать, приехав к баронессе, — это отдохнуть перед сегодняшним маскарадом.

— Маскарадом?

— Да, конгресс знаменит своими костюмированными балами. На них гости Австрии: монархи, князья, государственные деятели и важные персоны из разных стран — свободно растворяются в толпе. Каждый танцует с кем хочет. Все в масках и костюмах, но я постараюсь, чтобы еще до маскарада вы узнали, как отличить царя.

— Я буду танцевать с ним?

— Да, постарайтесь. Случайная встреча всегда более интересна, чем официальное представление, особенно для такого подозрительного человека, как Александр.

— Я не могу поверить, что все это возможно! Ванда почти задыхалась от волнения. Это было невероятно!

Она почти простонала:

— О, это так прекрасно! Благодарю вас, благодарю!

Она склонилась и припала к руке князя. Когда она вновь посмотрела ему в лицо, он заметил, что глаза ее горят, словно звезды.

— Я была так напугана, когда приехала, боялась, что вы отошлете меня обратно, а теперь все изменилось. Я так счастлива, что мне не хватает слов высказать это и отблагодарить вас.

— Слова не нужны. — Князь приподнял ее подбородок, чтобы поближе взглянуть на лицо. — Вы не очень похожи на свою мать.

— И еще меньше на своего отца, — совершенно безыскусно добавила Ванда.

— Нет?

Это был вопрос, но Ванда не поняла его.

Князь опустил руку и пошел к письменному столу. Сел, быстро набросал несколько строк и подошел к камину, где стояла Ванда, наблюдая за ним.

— Это письмо для баронессы Валузен, — сказал он. — Вы остановитесь у нее, и я попрошу ее купить все, что вам необходимо из одежды. Я обещаю, что Вена не покажется вам скучной.

Ванда счастливо рассмеялась.

— Скучной? — воскликнула она. — Я не боюсь этого. Она взяла письмо, направилась к двери и вдруг остановилась.

— Еще одно. Могу я получить назад кулон? Это мамина вещь.

— Конечно. — Князь достал кулон из кармана и протянул его девушке.

— Мама завещала мне всегда хранить его. Он был подарен ей человеком, которого она очень любила.

— Она сказала вам, кто он?

— Нет, но я догадываюсь.

Их одинаково синие глаза встретились. Князь склонил голову и поцеловал крохотные пальчики, сжимавшие украшение.

— Я счастлив, что ваша мать не забыла меня, — с нежностью сказал он.

— Разве можно вас забыть?

ГЛАВА II

Княгиня Екатерина подняла над головой холеные руки, потянулась и с изысканной грацией встала с постели.

Хотя вечер еще не наступил, ставни уже были закрыты, и ее большая, обшитая голубыми панелями спальня в Хофбурге была ярко освещена. Повсюду стояли, тяжелые золотые канделябры, украшенные купидонами.

Она остановилась посреди комнаты. Складки ее прозрачного одеяния подчеркивали удивительное совершенство тела, напоминавшего греческую статую.

— Прекрасный обнаженный ангел…

Княгиня быстро обернулась, услышав этот низкий голос.

— Кто вам сказал, что меня так называют? Мужчина, наблюдавший за ней, улыбнулся.

— Кто? Это известно всей Вене. Только дайте припомнить, кто же говорил об этом последним… Император? Кардинал? Или… возможно, сам несравненный князь Меттерних?

Она рассмеялась, но глаза оставались серьезными.

— Нет, не он. Я думаю, он забыл. Ведь это было так давно.

— Неужели возможно вас забыть?

— А вы полагаете, невозможно?

Екатерина подошла к кровати и присела рядом с ним. Мужчина лениво откинулся на подушки; его бронзовое загорелое тело четко выделялось на кружевном белье. Чувствовалось, что он не любитель модных салонов, ему больше по душе вольный ветер, быстрая езда и риск.

Княгиня протянула руку к его щеке, но он схватил ее ладонь и стал жадно целовать, так страстно и ненасытно, как целуют только в юности.

— Вы прелестны. Меттерних был прав.

— Почему вы постоянно напоминаете мне о прошлом?

— Я говорю лишь о том, что вижу того же прекрасного обнаженного ангела, что и он.

— А я вспоминаю, как молода и счастлива была тогда, такая же юная, как вы сейчас.

— Вы не могли быть так же счастливы, как сейчас, — отвечал он между поцелуями.

— Но я была. — Она откинула голову назад, полузакрыв глаза, а мысли унесли ее в прошлое. — Я никогда не забуду тот день. Что-то не ладилось, и я была сердита. Я бросилась в дипломатическую миссию в карете, а подъехав, выскочила, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцы, и стала звонить что есть сил. Я помню, как стояла, притопывая ногами, щеки пылали от ярости. Слуга открыл дверь, но звонки мои были так настойчивы, что сам министр поднялся из-за стола и вышел в переднюю узнать, что происходит. Потом он сказал, что ожидал увидеть одного из имперских курьеров. Но вместо этого в просвете двери увидел меня, озаренную лучами солнца, а я… увидела его. Мы смотрели друг на друга, не шелохнувшись. Вдруг то, что окружало нас, куда-то исчезло, я не могла вспомнить — почему я там нахожусь. Знала лишь одно: мужчина передо мной — это Аполлон, сошедший с небес. Клеменс сказал, что мой наряд, сшитый по последней моде, был совершенно, прозрачным в солнечных лучах, и назвал меня прекрасным обнаженным ангелом. Помню, как он смотрел на меня, а сердце подсказывало мне, что именно этого мига я и ждала всю жизнь.

Голос Екатерины дрожал и замирал. Слушая ее, Ричард Мэлтон ощутил аромат той восточной таинственности, которая жила в ней. Он неожиданно встал, опустил руки ей на плечи и легонько встряхнул ее.

— Забудьте прошлое. Я с вами. Ни в вашем прошлом, ни в настоящем нет места для других мужчин. Вы понимаете меня?

Она рассмеялась над его ревностью и опустила глаза, на мгновение показавшись застенчивой и беспомощной, а когда вновь подняла взгляд, в глубине его было столько страсти, что Ричард почувствовал, как его затягивает неумолимый водоворот.

Он ощущал ее мягкую шелковистую кожу, его губы прикасались к нежной шее, где билась жилка. Желание, словно костер, поглотило их…

Позже, много позже, Екатерина поднялась и направилась к туалетному столику.

— Вам пора одеваться, — заметила она. — В тот день, когда я впервые увидела Клеменса, на нем была шелковая сорочка с открытым воротом и шелковый халат пурпурного цвета, отороченный соболем, и он был настолько поражен моим видом, что забыл попросить разрешения переодеться в более подобающее платье.

— А он не забыл спросить, зачем вы пожаловали? — поинтересовался Ричард.

— Я же сказала, у меня тогда вылетело все из головы, а сейчас я тем более не помню.

— Смею уверить вас, царь может напомнить. Или князь Волконский найдет нужное досье. Что и говорить, императорская секретная служба славится своей памятью.

Сарказм явно звучал в голосе Ричарда. Екатерина повернулась к нему, держа в руках щетку для волос, украшенную драгоценными камнями.

— Почему вы против секретной службы? Вы никогда не упускаете возможности высказать свою неприязнь к ней.

— Я против всей системы, — ответил он. — Мне отвратительна даже мысль о слежке. И тем более что вы связаны с этим.

— Кто вам это сказал?

— Сам царь ненароком упомянул. Он отозвался о вас как о своем самом красивом и опытном агенте.

Екатерина пожала плечами.

— Из-за чего волноваться? Я же сказала — все в прошлом.

— Да, до тех пор, пока вы не понадобитесь ему снова.

— Не сейчас. Его злейший враг — Меттерних, а здесь я помочь уже не могу.

— Женщин нужно держать подальше от политики и дипломатии. Это слишком грязная игра.

Волшебный смех Екатерины зазвенел в ответ.

— В вас говорит англичанин. Я бы сразу догадалась, что эти слова принадлежат вашему соотечественнику, на каком бы языке они ни прозвучали.

Ричард поднялся и пересек комнату. На нем был искусно сшитый бархатный халат цвета сапфира. Екатерина сидела перед туалетным столиком и, глядя в большое зеркало в серебряной раме, с улыбкой наблюдала, как он приближается.

— Вы еще такой мальчик, Ричард, — сказала она, кокетливо сложив губы.

— Перед Рождеством мне исполняется двадцать пять.

Я уже многое повидал, а жизнь не всегда баловала меня. Я уже выслан из страны. Разве этого недостаточно? Она вновь засмеялась. Он стоял позади нее, и ее голова покоилась на его груди.

— С вами я чувствую себя молодой, и этого достаточно, — прошептала княгиня.

Ричард потянулся к ней, но Екатерина оттолкнула его.

— Нет, вы должны быть умницей. Мне уже пора одеваться к обеду. Царь ожидает и вас. Вы ведь знаете, что он очень раздражается, когда на какое-то время упускает нас из поля зрения.

— Я могу сказать ему, где мы были, если хотите.

— Мой дорогой, он уже знает об этом. Люди князя Волконского доложили царю, что вас видели входящим в мою комнату. Будьте уверены, они доложат, когда вы изволите покинуть ее.

— К дьяволу этого наглеца Волконского! В один прекрасный день я сверну ему голову.

— И тогда будете высланы уже из России.

— Остается еще с полдюжины стран, где я могу найти убежище; но мне не хочется расставаться с вами, поэтому Волконский может быть спокоен за свою жизнь.

— Что ж, ему остается поблагодарить вас. Ричард поцеловал ее обнаженное плечо.

— Мне не хочется уходить, но в коридоре сквозит, и агенту императорской секретной службы холодно.

Не сказав больше ни слова, он рванул дверь и с шумом закрыл ее за собой.

Княгиня вздохнула. Ричард слишком англичанин, чтобы легко воспринимать чужой образ жизни. Они часто спорили из-за этого, и Екатерина пускала в ход всю свою выдержку, чтобы умерить его пыл. Он был готов избить любого, кто следил за ними или подслушивал под дверью.

Она давно привыкла к такой жизни: Россия кишела шпионами. Она помнила, что ее муж, князь Петр Багратион, который впоследствии погиб в сражении, также презирал агентов, постоянно преследовавших его.

В Австрии было то же самое. Хорошо известно, что императору Францу ежедневно докладывали все подробности происходящего в Хофбурге, и вся Вена была под неусыпным оком барона Хагера.

Действительно, Екатерина была агентом тайной службы России. Русское правительство поручило ей завлечь в свои сети самого австрийского князя Клеменса Меттерниха. И то, что Екатерина сама совершенно отчаянно влюбилась в него, сделало эту задачу только более легкой и приятной. Они честно и преданно служили своим высоким покровителям. Приверженность к своему делу не отдалила их друг от друга, а любовь стала еще сильнее.

Екатерина, несмотря на свой юный вид, была очень разумна. И, кроме того, она со всем жаром своих восточных предков свято верила в величие России, ее особую роль в грядущих событиях.

Как-то влюбленные обедали в будуаре Екатерины. Она сидела в розовом прозрачном пеньюаре на ручке его кресла. Беседуя, они медленно потягивали ликеры, которые подали слуги, перед тем как незаметно удалиться. Клеменс задумчиво смотрел на свою рюмку, и Екатерина знала по выражению его лица, что на время забыта любовь и его мысли заняты политикой. И, словно почувствовав ее молчаливый призыв, он повернул голову.

Она смотрела на него сверху вниз, рукой нежно обвив его. Постепенно ее зрачки расширялись, темнели. Екатерина наклонилась поцеловать его. В объятиях друг друга они забыли об интригах, России, Австрии, обо всем. Осталась лишь страсть. Но Екатерина вдруг прошептала:

— Клеменс, будет ужасно, если между Россией и Австрией вспыхнет война. Мы окажемся по разные стороны, и я не переживу этого! Хотя из-за чего, собственно, беспокоиться? Вряд ли кто-то осмелится воевать с государством, чье правительство вы имеете честь представлять.

Князь рассмеялся, и некоторое время спустя, все еще в объятиях друг друга, они снова говорили и спорили о политике. Екатерина, как ни одна женщина, обладала способностью удивительно быстро перестраиваться бесконечная нежность и страсть сменялись проницательностью умного собеседника.

Какое это было счастье! Княгиня Екатерина вздохнула, вспомнив ночи любви и споров, когда страсть и политика неразделимо сливались. Как летело время!

Разве способен Ричард Мэлтон или другой мужчина понять, что значит любить и быть любимой князем Меттернихом? Он навсегда останется в ее сердце, хотя, несомненно, будут и другие в ее жизни: ведь она все еще прекрасна и желанна.

Ричард один из них. Что-то в нем влечет ее неодолимо, заставляет сердце учащенно биться, как только он приближается к ней. Надо быть с ним поласковее сегодня. Думая об этом, она наклонилась к зеркалу и увидела еле заметные морщинки у края глаз — первое предупреждение о том, что молодость проходит, а красота меркнет. Сейчас они почти не видны, но придет день…

Екатерина невольно поежилась, затем настойчиво позвонила в колокольчик. Ей нужен массаж, ванна, искусный грим, чтобы уверенно и хорошо себя чувствовать вечером на балу.

Вернувшись в свою комнату, Ричард неторопливо переоделся во фрачную пару. Его наряд из Лондона, от Вестона, вызывал зависть всей венской знати. Правда, плечи Ричарда были несколько широки для элегантно-томного стиля одежды, что был в моде при дворе Георга IV. Но вот слуга закончил его туалет и повязал шейный платок. Теперь, когда лицо Ричарда приняло приличествующее случаю усталое выражение щеголя, который побывал всюду и видел все, он остался вполне доволен собой. Он собирался положить часы в карман жилета, как вдруг в дверь громко постучали.

Его слуга, маленький кривоногий простолюдин, с лицом, покрытым рубцами, поспешил отворить дверь. На пороге в ослепительном мундире стоял адъютант государя.

— Его величество, император российский, просит пожаловать господина Мэлтона к нему, — произнес, он на высокопарном английском.

— Хорошо. Скажи, что господин Мэлтон сейчас будет, — ответил слуга и захлопнул дверь.

— Важная персона требует вас. Боже мой, у вас совсем нет времени для себя, господин.

— Да, Гарри, ты прав. Но, увы, нищим не приходится выбирать.

— Пожалуйста, мой господин, не нужно так называть себя. Мы еще не настолько пали.

— Да, пока мы здесь. И не стоит забывать, за чей счет мы сейчас живем.

— Я помню, господин. Но меня бесит, как эти хитроглазые ищейки все время болтаются здесь, вынюхивают. Доведись мне терпеть такое отношение от кого-то другого, я бы убил его.

— Я не сомневаюсь, — раздраженно заметил Ричард. — Но, если ты не хочешь подыскивать нам новое жилище, оставь эти мысли при себе.

— Господин, я понял, мой рот на замке, — бодро согласился Гарри, а потом тихонько спросил: — А у вас нет вестей из Англии?

— Только то, что мой кузен пользуется милостью при дворе. На прошлой неделе он обедал с регентом в Карлтоне.

— Будь он проклят! Хоть бы обед застрял у него в горле.

— С этим я полностью согласен, — вздохнул Ричард. — Но, к сожалению, я думаю, мой высокочтимый кузен прекрасно провел время.

— Вы сами должны увидеться с принцем, господин, и сказать ему правду.

— Гарри, сколько можно об этом! Ты же знаешь, никто не послушает меня. Я был один возле несчастного истекающего кровью господина Дэнби. А они, все трое, поклялись, что я убил его.

— Но ведь вы не ссорились с этим джентльменом, господин.

— А они поклялись, что я ссорился. Нет, Гарри, бывают моменты в жизни, которые нужно принять как неизбежное, и это именно тот случай. В конце концов, маркиз оплатил мои долги и дал пять тысяч фунтов на путешествие.

— Да, благородный поступок, ничего не скажешь, — с сарказмом сказал слуга. — Жирная свинья, придет день — и он получит свое.

Ричарду только оставалось надеяться, что предсказание старого слуги сбудется. Естественно, он не испытывал нежных чувств к своему кузену, маркизу Гленкаррону. Он до сих пор помнил его потемневшее от злости лицо, когда тот вышел из библиотеки дома Мэлтонов прямо в сад, залитый лунным светом. Как проклинал себя Ричард за то, что оказался глупцом, придя за помощью к кузену в столь поздний час. Но кредиторы осаждали его, и, убедившись, что маркиз уже покинул клуб, он поехал к нему домой.

Стоило лишь взглянуть на маленький мощеный сад, чтобы понять, что произошло.

Чарльз Дэнби лежал раскинувшись на траве, и кровь темным пятном растекалась по его сорочке чуть выше сердца. По выражению лиц тех, кто был с кузеном, Ричард понял, что они смущены и напуганы его неожиданным появлением. Затем он вспомнил, как еще месяц назад принц-регент предупредил маркиза, что больше не собирается терпеть его дуэлей.

Такому блестящему дуэлянту, как маркиз, с его бешеным характером, было трудно сдерживать себя — поединки давно стали частью его жизни. Но мать его последней жертвы очень осложнила жизнь маркиза, придя в Карлтон к принцу-регенту. И вот месяц маркиз жил под страхом, что следующая дуэль станет последней в его жизни.

Они молча стояли, глядя друг на друга. Маркиз вдруг что-то тихо сказал одному из своих людей. Заметив коварство, промелькнувшее в глазах этого человека, Ричард уже понял, что ему предложат. В общем, он поступил правильно. Другого выхода из его финансового положения не было. Он согласился на то, что маркиз оплатит все его долги, даст пять тысяч фунтов, а Ричард отправится в добровольное изгнание. Это было лучше, чем предстать перед судом присяжных и быть приговоренным за дуэль, в которой не участвовал.

— Мам повезло, что мы смогли хоть куда-то уехать, — сказал он задумчиво. Не слушая очередного наплыва болтовни Гарри, он вышел из комнаты и пошел по коридору.

Лучшие апартаменты Хофбурга были предоставлены пяти монархам и их окружению. А поскольку русский двор был самым многочисленным, ему была отдана большая часть дворца. Комната, которую выбрал царь для своей гостиной, выходила прямо в парк и была обставлена дорогой старинной мебелью. На стенах богатейшая коллекция картин. Потолки и панели, расписанные золотом, огромные сверкающие канделябры являли достойный фон для такого человека, как Александр I.

Царю было тридцать семь, но выглядел он значительно моложе. Его красивые правильные черты лица, прекрасная кожа, высокая величественная фигура, золотистые волосы, уложенные как на камеях или античных медальонах, словно предназначались для царской короны. И, как заметил один из его критиков, роль монарха он исполнял идеально.

Увидев Ричарда, Александр радостно приветствовал его и с каким-то мальчишеским задором воскликнул:

— Ричард, у меня идея!

— Идея, ваше величество?

— Да, это касается сегодняшнего вечера. Если вы помните, сегодня бал-маскарад. Так вот, я хочу, чтобы вы были мною.

— Вами? Боюсь, я не очень понимаю.

— Да, именно мною, ведь это так легко. Мы будем в костюмах и масках, но монархов всегда можно узнать.

В прошлый раз я прикрыл маскарадным костюмом все мои награды, кроме Шведской Шпаги. Сегодня вы сделаете то же самое вместо меня. Я же буду обыкновенным дворянином.

— Все ясно, ваше величество. Но сможем ли мы обмануть публику?

— Почему бы и нет? Вы забыли, что мы родственники?

— Да, очень дальние, ваше величество. Действительно, моя прабабушка была из семьи Багратионов, но я полагал, что всегда выгляжу как занудливый англичанин.

Царь взял Ричарда за руку и подвел к камину, украшенному зеркалом в золоченой раме. Но отражению мешала ваза из прекрасного севрского фарфора, и царь нетерпеливо смахнул ее. Ричард еле успел спасти вазу у самого края мраморной полки.

— Взгляните в зеркало, — воскликнул царь.

Действительно, они были очень похожи. Оба светловолосые, одного роста, статные, только Ричард более широкоплечий. Похожи были упрямые подбородки, хорошо очерченные губы и изящные точеные носы. И лишь выражение лица и глаз выдавало несходство. Александр выглядел мечтателем и самодержцем, тогда как Ричард казался человеком, равнодушно относящимся к жизни.

— Теперь вы понимаете, что я имел в виду? Остается изменить только прическу! Я пришлю к вам моего парикмахера Бутинского, наденете маску, и никто не догадается, что вы не царь. Моя кожа немного светлее вашей, но здесь поможет грим. А когда вы войдете в зал с другими монархами, никто не заподозрит, что Шведская Шпага украшает вашу грудь, а не мою.

— А как же вы, ваше величество? — улыбнулся Ричард.

— Сегодня я буду вольной птицей, буду танцевать с кем хочу, услышу правду, которой мне не узнать от вышколенного окружения. Я хочу знать, Ричард, что простые венцы думают о моих польских притязаниях, о моей роли в спасении Европы от Наполеона.

— Боюсь, это не кончится добром, ваше величество, — сухо сказал Ричард. — Но если это доставит вам удовольствие, я сыграю в эту игру.

— Я знал, что вы не подведете меня, и с нетерпением жду этой ночи. День был трудный: Меттерних мешает больше обычного. Кажется невероятным, что среди такого огромного количества людей я должен быть единственным носителем идеалов и принципов христианского либерализма.

Искренность Александра говорила о том, что он всерьез верит в свои слова. Но, зная властолюбивые и самодержавные устремления русского двора, было трудно представить, что именно так рассматривает его роль конгресс.

— Посвящена ли в ваши планы императрица? — спросил Ричард, стараясь увести царя от разглагольствований о Польше, которые стали утомительными.

Царь нахмурился.

— Конечно, нет. Никто не должен знать, даже Екатерина.

— Сомневаюсь в своей способности сыграть роль императора так же мастерски, как ту, которую выбрали вы, но я сделаю все возможное.

Царь насмешливо взглянул на него.

— Да, сегодня понадобится пудра. Я знаю, что в Англии это немодно, но здесь это пока общепринятое правило. Не забудьте осветлить кожу. Интересно, мне пойдет загар?

— Дамы в Вене утверждают, что вас невозможно сделать еще лучше.

Александр довольно улыбнулся.

— Ах, дамы, они всегда льстят! Кстати, Ричард, вам приходилось видеть такое множество прелестных женщин сразу в одном месте?

— Никогда, ваше величество, — честно признался Мэлтон.

— Станы их подобны пальмовым стволам, а грудь, что гроздья винограда, — процитировал Александр.

Ричард старался подавить улыбку. Он привык к тому, что царь оживлял свои беседы цитатами из Библии, но на сей раз это была лишь подделка.

— Да, хотя бы в этом конгресс превзошел все ожидания, — продолжал Александр. — А сегодня я встретил женщину, красивее которой еще не видел в жизни.

— Кто же она? — спросил Ричард.

— Я назвал ее небесной красавицей. Это графиня Юлия Зичи. Я должен снова увидеть ее. Непременно! И надо расспросить все о ней у Волконского, он должен знать. Он ведь знает все.

— Что ж, посмотрим, что ему удастся узнать о сегодняшнем бале, — сказал Ричард.

Царь хлопнул в ладоши.

— А это идея, Ричард, мы проверим его. Вот что я придумал: когда закончится банкет, я поднимусь наверх. Вы последуете за мной, наденете мою накидку, маску и покинете мою комнату вместо меня. Затем присоединитесь к императрице, которая будет дожидаться вас внизу.

— Я уверен, ее величество узнает меня, как только я заговорю.

— А вам и не нужно с ней разговаривать, — заметил царь. — Вы лишь пройдете с ней в зал. Вы опоздаете, и все с нетерпением будут ждать вас. Появившись перед публикой, вы тут же затеряетесь среди танцующих.

— Я вижу, вы продумали каждую деталь, ваше величество.

— Даже небольшая схватка на войне требует тщательной подготовки, — высокопарно произнес царь.

— На войне? — переспросил Ричард.

— Ив мирное время тоже, — быстро ответил царь. — Сегодня я вступаю в бой с таинственностью и одиночеством, на которые обречены мы, государи. Сегодня ночью я, как пророк, отправляюсь на поиски истины.

— А я, с вашего благословения, отправляюсь на поиски приключений, — засмеялся Ричард.

ГЛАВА III

К тому времени, когда Ванда подъехала к дому баронессы Валузен, она почувствовала, что восторг и волнение, которые она испытывала в присутствии князя Меттерниха, постепенно проходят.

Солнце зашло, и над Веной сгустились сумерки. Они медленно ехали по петляющим улочкам, забитым самыми разными экипажами и каретами. Ванда вдруг ощутила себя очень маленькой, совсем юной, но очень важной.

Неужели у нее хватило смелости одной совершить такое путешествие в Вену и появиться здесь, на этом огромном форуме, без сопровождения? Она подумала о платьях, сложенных в кожаные чемоданы ее служанкой, пожилой, слабой женщиной, которая не смогла сопровождать ее. Конечно, они не подойдут для предстоящих событий.

Ванда выдержала отчаянную борьбу с сестрами отца, которые не предрекали ничего хорошего, отправляя ее в Вену. Они не отпустили бы ее ни за что на свете, но волей покойной матери пренебречь не могли и, каркая, как старые вороны, мрачно проводили в дорогу.

Сейчас Ванда размышляла о том, что действительно все не так просто и, возможно, тетушки были в чем-то правы. В Вене она не знала ни души, кроме князя, и, по правде говоря, он оказался добрее, чем она смела надеяться. Ее приятно волновала мысль о том, что он не только ласково принял ее, но и попросил помочь ему и Австрии. До чего же легкой и простой представлялась его просьба во время их беседы! Но теперь, наедине с собой, Ванда почувствовала, как страх сжимает горло и энтузиазм ее улетучивается.

Клеменсу Меттерниху ничего не стоило предложить ей познакомиться с Александром, потанцевать, побеседовать с ним. Но как это сделать, когда рядом нет князя?! Она не знала, какой дом у баронессы, как ее примут. А вдруг баронесса будет против ее поездки на бал?

И что она наденет вечером? Ведь для женщины эта проблема — одна из важнейших! Ванду охватила паника — она была готова приказать кучеру возвращаться домой, где ей спокойно, где все знакомо и легко. Но она вспомнила бледное и измученное страданием лицо матери, ее глаза, в которых еще вспыхивали последние отблески ушедшей молодости, и ее слова:

— Девочка моя, я хочу, чтобы твоя юность была такой же веселой и беззаботной, как моя, — танцуй, будь счастлива и… люби.

— Разве здесь это возможно? — смеясь, спросила Ванда.

Она любила свой дом на склоне холма, за много миль от города. Но бывало, они месяцами видели лишь крестьян, которые работали в поместье.

— Нет, здесь тебя ничего не ждет, — в конце концов, ответила Карлотта. Глаза ее устало закрылись, она откинулась на подушки, словно изнемогая от своих мыслей, и уснула.

Прошло несколько дней, и глаза Карлотты вновь оживились. Однажды утром она позвала дочь.

— Ванда, мне нужно поговорить с тобой. Войди и закрой дверь.

Девушка в недоумении подошла к постели. Карлотта придвинулась к ней и взяла за руку.

— Послушай, Ванда, что я придумала. Я узнала о предстоящем конгрессе в Вене!

— Мама, об этом знают все. Там будут обсуждаться условия прочного мира.

— Будем надеяться, что конгресс сделает свое дело, — продолжала ее мать. — Но понимаешь ли ты, что еще это означает? Ведь Вена — это танцы, парады, балы, музыка, веселье! Ты поедешь туда.

— Но это невозможно! Как я поеду?!

— Все можно устроить, — ответила графиня. — Просто необходимо устроить!

Карлотта была одержима этой идеей в свои предсмертные дни. Последние ее силы ушли на то, чтобы заставить золовок отпустить и собрать Ванду в столицу, дать ей необходимые наставления, написать письмо князю Меттерниху. Затем, достав из тайника бирюзовый кулон, она вложила его в руку дочери.

— Вручи сама мое письмо князю. Не доверяй его никому. Я знаю, как относятся слуги и секретари к таким вещам, даже теряют их. Если он не примет тебя, передай ему этот кулон. Он узнает его.

Но когда князь на самом деле отказался принять ее, Ванда очень испугалась и, в отчаянии сняв кулон, опустила его на золотой поднос. Надменный слуга подозрительно покосился на него. В этот момент девушка поняла, что чувствует игрок, поставив на карту все.

Она закрыла глаза, вспомнив, как радостно забилось сердце, когда слуга сообщил, что князь примет ее. Она вспомнила, как он поцеловал ее руку, ощутила прикосновение его губ на своих пальцах. Разве она могла подвести его сейчас, испугаться и все бросить, когда уже сколького достигла? Она сцепила пальцы, чтобы унять дрожь, и в этот момент увидела, что карета въезжает на полукруглую площадку перед замком.

В темноте серая громадина с башнями казалась мрачной и неприветливой. Входные двери открылись, Ванда усилием воли заставила себя выйти из кареты.

Пока она поднималась по ступеням и входила в мраморный зал, слуги удивленно смотрели на уставшего и грязного кучера, чем еще больше расстроили Ванду.

— У меня письмо для баронессы Валузен. Будьте любезны, передайте его, — обратилась она к одному из лакеев в напудренных париках.

Второй проводил ее в приемную и торопливо зажег свечи. В камине не было огня, и Ванда поежилась, от холода. А если баронесса не захочет ее видеть и она не сможет переночевать здесь? Как ей быть? Возвращаться в здание канцелярии или попытаться найти гостиницу?

Ей говорили, что Вена сейчас переполнена, забит каждый угол. Нежданные гости были вынуждены ночевать в каретах. А те, кто победнее, довольствовались местом на лужайке в знаменитом Пратере.

Ванда дрожала, ей стало безразлично, как все сложится. Теперь она чувствовала огромную усталость и голод. Разве она обедала, как сказала князю? Она лишь заставила себя что-то проглотить: ее волнение было сильнее голода и холода. Сейчас совсем другое дело. Ожидание стало невыносимым, но, к счастью, в дверях появился слуга.

Он проводил ее через зал, затем вдоль длинной галереи, увешанной портретами, и наконец, Ванда оказалась в ярко освещенной гостиной.

Более странной комнаты она никогда не видела. Здесь было столько мебели, фарфора, статуэток, хрусталя и серебра, что трудно было сделать шаг, не натолкнувшись на что-нибудь. Несмотря на обилие ценностей, комната казалась пустой, но через минуту Ванда увидела, что у камина сидит пожилая дама. Лицо ее было в морщинах, а седые волосы собраны в высокую прическу, модную в конце XVIII века. Вопреки возрасту баронесса держалась очень прямо и подтянуто. Ее шея и запястья были увешаны драгоценностями. Она протянула Ванде руку, сверкающую множеством колец.

— Так значит, вы дитя Карлотты Шонберн, — сказала баронесса низким, скрипучим голосом, который мог бы принадлежать какой-нибудь экзотической птице.

В ее облике и вправду было что-то птичье: от поворота головы до взгляда ярких любознательных глаз, казавшихся слишком молодыми на этом лице.

— Да, мадам, — ответила Ванда, сделав реверанс.

— Вы так же прелестны. Я помню вашу мать, когда она вышла замуж. Трудно представить, что она могла быть счастлива — ваш отец был слишком стар и ужасно занудлив.

Девушка не знала, что ответить, поэтому стояла молча; Она лишь старалась отвести глаза от множества драгоценностей, сверкающих и позвякивающих при каждом движении баронессы.

— Вы совсем не похожи на него, — задумчиво произнесла баронесса Валузен. — И ваши синие глаза… Удивительно, просто удивительно!

— Что удивительно, мадам? — поинтересовалась Ванда.

— Я говорила вслух? — резко спросила баронесса. — Эту неприятную привычку я приобрела от одиночества.

Вы мне поможете избавиться от нее, Ванда, ибо, насколько я понимаю, какое-то время мы будем жить вместе.

— Если вы позволите, мадам. Баронесса усмехнулась.

— Такова воля князя Меттерниха. Стоит ему лишь захотеть… И Вена всегда безропотно подчиняется. Вы очень скоро поймете это. А сейчас вам необходимо отдохнуть: ночью мы едем на бал-маскарад.

— Вы тоже едете?

— Конечно. А вы намерены оставить меня одну? Возможно, я стара, но не настолько, чтобы позволить себе пропустить такое зрелище. У меня будет предостаточно времени для отдыха, когда я покину этот бренный мир. Идите, дитя мое, и постарайтесь уснуть. У вас мало времени.

— Но… мадам… что же я надену?!

В ответ баронесса поднесла к глазам лорнет в бриллиантовой оправе и стала перечитывать письмо.

— Князь приказывает позаботиться о вашем наряде. Мужчины есть мужчины! Интересно, где я могу раздобыть подходящее платье в столь поздний час?

— Я взяла с собой два бальных платья, мадам… — нерешительно прошептала девушка. — Одно из белой кисеи с бирюзовыми лентами… Оно казалось таким милым, когда его шили… Но здесь, в Вене… Я не уверена, что оно подойдет.

— Ваша мать выбирала его?

— Да, мадам.

— У Карлотты всегда был прекрасный вкус. Думаю, оно вполне подойдет; если же нет, наденете домино. Маска для вас найдется.

— Как мне благодарить вас? Я чувствую, что должна сказать так много, но не знаю, как это сделать.

— Слова ни к чему, девочка. Чем больше я могу сделать для князя, тем лучше. Да и жизнь моя такова, что очень приятно видеть рядом юное создание. Сильнее всего старит одиночество.

— Благодарю вас, баронесса.

Через некоторое время, облачившись в белое платье, стянутое под грудью бирюзовыми лентами, Ванда поняла, что напрасно беспокоилась. Простое и непритязательное, оно удивительно шло ей. Ванда надела кулон матери, перчатки в тон ему и с высоко поднятой головой смело спустилась в гостиную.

Несколько часов крепкого безмятежного, как в детстве, сна — и глаза ее вновь засияли; золотистые волосы, уложенные камеристкой баронессы, казалось, отражали свет всех свечей и хрустальных граней канделябров.

Если с первой минуты встречи Ванда была поражена фантастической внешностью баронессы Валузен, то сейчас у нее просто перехватило дыхание от ее вида. На ней было сшитое по последней парижской моде зеленое атласное платье с большим декольте, открывавшим увядшую грудь, тонкие, покрытые голубыми прожилками руки и худые плечи. Но шея и корсаж баронессы несли непомерный груз сказочно, баснословно красивых бриллиантов; высокая сверкающая диадема украшала ее седые волосы. Ванда, пораженная таким великолепием, даже забыла на мгновение, что пришла показаться ей и выслушать приговор по поводу своего скромного наряда.

— Вы прекрасно выглядите, моя дорогая, — сказала баронесса удивительно мягко, но тут же со смешком добавила: — И это даст им пищу для болтовни: Весна и Зима рука об руку!

— Мы возьмем маски, не так ли?

— Что касается меня, маска мне вряд ли поможет, — сухо ответила баронесса. — А в вашем возрасте хочется побольше приоткрыть лицо. Увидите, что сегодня самыми неузнаваемыми будут дамы постарше, надеясь заполучить в свои руки тех, кто и не взглянул бы в их сторону при других обстоятельствах. Шутовской наряд нужен тем, у кого серьезные намерения. А вы возьмите вот эту маску.

Баронесса протянула ей маленькую бархатную маску. Это была скорее полоска ткани с двумя большими отверстиями для глаз, и, надев ее, Ванда поняла, как выгодно она оттеняет свежесть лица и пышность золотых волос. Маска, казалось, не соответствовала своему назначению: она не скрывала, а подчеркивала еще больше красоту девушки.

— А теперь пора обедать, — сказала баронесса и первой вошла в огромную столовую, где слуги в красных с золотом ливреях уже ждали их появления.

В представлении Ванды о такой еде можно было лишь прочесть в книгах, но в жизни… Изысканные блюда и соусы не вызывали сомнений в искусстве повара. К каждому из блюд подавалось свое вино.

Баронесса ела с удовольствием, смакуя пищу, и Ванда догадалась, что здесь так принято готовить и подавать каждый день, одна баронесса Валузен садится за стол или с гостями. Сейчас можно было лишь с улыбкой вспомнить ту простую пищу, которой все были довольны в доме Ванды и которую она считала хорошей. О сравнении не могло быть и речи.

Когда они, наконец, поднялись из-за стола, было уже около девяти. Подали экипаж, и они сразу же отправились в Хофбург, где должен был состояться бал-маскарад.

Едва они присоединились к единому потоку карет и экипажей, направляющихся ко дворцу, Ванда почувствовала растущее волнение. Словно в театре поднимается занавес, и ей предстоит играть сегодня главную роль.

Она не стала объяснять баронессе главную причину, по которой она должна быть на балу, — пусть это будет только праздник. Но баронесса слишком проницательна: ведь неспроста князь Меттерних желает ввести Ванду в свет. Ничего не скроешь от ее острого взгляда. Подъезжая к Хофбургу, она вдруг сказала:

— Не бойся, девочка. От трусости нет пользы, побеждает смелость.

— Я уже не боюсь. Только перед приездом к вам я на миг испугалась и хотела сбежать.

— Но ведь не сбежала?

— Конечно, нет.

— Вот это-то и важно. Кто говорит, что ничего не боится, — лжет.

Продолжать разговор было некогда, так как лакей уже спускал лесенку их экипажа и открывал дверцы.

Изнутри Хофбург поражал многоцветием и разноголосицей. Древняя резиденция австрийских королей не зря была избрана местом маскарадов, где под масками и домино скрывались тайны и интриги, переполнявшие столицу.

Перед Вандой был огромный, ярко освещенный зал, искусно украшенный гирляндами цветов, со множеством дверей, ведущих в комнаты с сервированными для ужина столами. Гости уже расположились на красных, отделанных золотом сиденьях амфитеатра и наблюдали за танцующими. Маскарадные костюмы смешались с экстравагантными платьями.

Несколько оркестров исполняли вальсы и полонезы, а в прилегающих залах звучали менуэты. Маски на лицах гостей творили чудеса: куда исчезли помпезность и церемонность? В зале царили свобода и веселье. Дамы звонко смеялись над тем, как их кавалеры пытались отгадать, кто же перед ними: благородные леди или просто куртизанки. Кавалеры не отставали: каждый мог оказаться императором или подмастерьем, дворянином или мошенником.

Нескончаемая музыка словно проникала в кровь, ударяла в голову. Впервые в жизни Ванда видела, с каким упоением танцуют люди, и в этом чудилось что-то почти языческое.

Баронесса двигалась через зал, лавируя между танцующими. Она оказалась права: ее сразу узнавали даже в зеленой атласной маске в тон платья. К ней обращались со всех сторон. Одни с почтением, другие с нотой некоторой фамильярности: их долголетнее знакомство давало им на то право.

— Я только что сказал о том, что Вена — панорама Европы, а какая панорама будет полной без вас, дорогая баронесса! — заметил один из придворных, подмигивая своим друзьям.

— Никогда не поймешь, кто вы — умница или льстец, мой дорогой граф, — безапелляционно ответила баронесса и двинулась дальше, прежде чем смущенный остряк смог найти ответ.

В конце концов, баронесса решила отдохнуть и присела с дамами своего круга. Ванде не терпелось узнать, здесь ли уже монархи, но дама в желтом домино опередила ее, задав этот вопрос.

— Мне кажется, они как раз приближаются, — ответил высокий человек, которого было легко узнать по рыжей бороде.

— Откуда вы знаете?

— Они желают раствориться в этом многолюдий, но манеры выдают их с головой. Взгляните на короля Пруссии. У него такой самоуверенный вид, как у быка, входящего в стадо коров.

— Тихо! — прошипела дама в желтом. — Тихо!

И вдруг Ванда услышала шепот прямо над ухом:

— Царь одет в черный плащ, расшитый звездами, поверх белого мундира, а на груди лишь один орден — Шведская Шпага.

А вдруг ей это послышалось? Голос был таким тихим, что она едва поверила своим ушам. Незаметно оглядевшись, она увидела, что от нее поспешно отходит человек в маске обезьяны и исчезает в толпе. Это был мужчина. Баронесса, к счастью, ничего не слышала.

— А это герцогиня Ольденбургская, — указала баронесса на даму, проплывающую в танце мимо них, — сестра русского царя. Она думает, что ее никто не узнает, но разве можно спутать ее жемчуга: они просто сказочны!

— Значит ли это, что царь здесь? — спросила Ванда.

— Думаю, да, — последовал спокойный ответ. Вдруг перед девушкой появилась яркая маска клоуна и низко склонилась перед ней.

— Прекрасная нимфа! Окажите честь протанцевать со мной хоть один такт. Если вы не согласитесь, я умру!

Не спрашивая разрешения баронессы, Ванда приняла приглашение. Ей хотелось найти царя; правда, она не представляла, что будет делать дальше.

Она кружилась в плавном полонезе и вдруг увидела его: плащ с серебряными звездами, слегка откинутый назад, и сверкание бриллиантов на белоснежном мундире.

Изумившись собственной ловкости, Ванда выскользнула из рук партнера, затерялась среди масок и направилась туда, где в одиночестве стоял царь, разглядывая толпу.

Ричард был сердит, чувствовал себя неуютно. Одежда царя была несколько узковата для него, и он пожалел, что согласился на этот маскарад. Даже прекрасный обед и изысканное вино не принесли ему радости.

Император Франц был, несомненно, щедрым хозяином. Конгресс и приемы обходились ему невероятно дорого, ибо все расходы гостей Хофбурга оплачивал он. На протяжении нескольких месяцев он развлекал пятерых монархов, более двухсот именитых семейств, не говоря уже о князьях, послах, посланниках и их прихлебателях. Почти каждый день накрывалось сорок столов.

Во время таких празднеств здесь ели и пили не только постоянные обитатели дворца — на банкет, который давался перед каждым балом, приглашалось множество других гостей. Ричард никогда не любил шумных сборищ, и сегодняшний маскарад не был исключением. Настроение его было испорчено еще и тем, что ему не удалось во время обеда сесть рядом с Екатериной. Он оказался между двумя фрейлинами, совершенно его не интересовавшими. Угощение не принесло удовольствия, а то, что императрица России удостоила его потом своей беседой, нисколько не оживило его. Ричард в душе жалел императрицу Елизавету, зная, что Александр игнорирует ее, но почему-то сейчас он был на стороне не слишком преданного супруга.

Даже в молодости, когда она только обвенчалась с императором, в ней не было притягательности княгини Марии Нарышкиной, а сейчас об этом и говорить не приходилось. Она очень раздалась, лицо покрылось прыщами и бородавками. Умом она не блистала и даже не пыталась скрыть этого, хотя бы в силу своего положения императрицы. Несомненно, она была очень одинока, но при этом не прилагала усилий, чтобы завоевать популярность, и обычно даже по обязанности старалась не посещать балы и приемы.

Мрачное настроение Ричарда несколько развеялось, когда он обнаружил, как изменилось отношение окружающих при виде его формы и ордена. Ему салютовала стража; идя по коридорам, он еле успевал взглянуть на тех, кто почтительно склонял перед ним голову. Они были уверены, что перед ними государь российский.

Увидев свое отражение в зеркалах, Ричард должен был признать, что парикмахер Бутинский поработал на славу, а плащ с серебряными звездами и маска прекрасно довершили его внешность.

«Интересно, сколько времени я должен буду терпеть этот спектакль?» — думал он, входя в зал. Уйти раньше Александра он не имел права. И вряд ли царь услышит от него то, на что надеется.

Ричард решил не танцевать и пошел в одну из буфетных комнат. Вдруг он почувствовал чье-то легкое прикосновение к его руке и услышал тихий, прерывающийся от волнения голос:

— Простите, пожалуйста, но вы сломаете мой веер! О! Он у вас под ногами!

Действительно, он на что-то наступил и, присмотревшись, понял, что раздавил пополам перламутровую пластинку разрисованного веера. Ом поднял его и, выпрямившись, увидел перед собой изящное лицо, ясные синие глаза, сияющие в прорезях маленькой бархатной маски, золотистые волосы. Эту девушку он видел впервые.

— Боюсь, ваш веер сломан.

— Жаль, я его так любила!

— Я починю его вам.

— По-моему, это уже не удастся сделать.

— Не беспокойтесь. В городе есть мастер, который способен починить все, кроме разбитого сердца, конечно.

Девушка улыбнулась, и он заметил прелестную ямочку на ее левой щеке.

— Давайте выберемся из шумной толпы и обсудим, как это сделать. Или вы хотите танцевать? — спросил он.

— О, если вы не против…

— Конечно, будем танцевать.

Ричард обнял ее за талию. Девушка показалась ему воздушной. Оркестр исполнял вальс, и Ричарду вспомнилось, какое удовольствие он испытывал раньше, танцуя вальс. Они кружились по залу; девушка молчала, и это очень нравилось ему. Когда прозвучал последний аккорд, они очутились напротив небольшой комнаты, уставленной цветами и огромными папоротниками, — казалось, они попали в уголок благоухающего сада. Свет слабо пробивался сквозь растения. Увидев сиденья среди зелени, Ричард предложил отдохнуть здесь.

Она согласилась. Ее опущенные ресницы поведали ему, как она смущена.

— Расскажите что-нибудь о себе, — мягко попросил он. — Кто вы?

— Меня зовут Ванда. Я думаю, не стоит называть полное имя на маскараде.

— Да, конечно, — согласился он, помня о том, что и его имя должно остаться в тайне.

— Тогда скажите, почему раньше я никогда не видел вас?

— На это просто ответить: я приехала в Вену сегодня вечером.

— Сегодня?! Значит, это ваше первое знакомство с конгрессом?

— Да, первое.

— И каково ваше впечатление?

— Я слишком мало видела за столь короткое время и не берусь судить.

— Все зависит от того, как вы ориентируетесь: быстро или медленно. Что касается моих первых впечатлений, они чаще всего и бывают самыми правильными.

— Надеюсь, мои тоже.

— И все-таки как он вам показался?

— Сегодня ночью, мне кажется, — это чарующий вальс, — задумчиво сказала Ванда.

— Прекрасно сказано!

Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Слова казались лишними. Да, это был волшебный вальс для них. Для них двоих.

— Ванда… Какое чудесное у вас имя! Не припомню, чтобы я знал кого-нибудь по имени Ванда, — размышлял Ричард.

— Я нередко задумываюсь над тем, что каждый человек привыкает к своему имени и воспринимает его обыденно. Для меня в каждом имени есть что-то особенное.

— Мне бы тоже хотелось назвать свое имя, но не сегодня.

— Не сегодня, — повторила Ванда, и Ричард заметил ее взгляд, скользнувший по бриллиантам Шведской Шпаги, что сверкали из-под складок плаща.

Он вдруг подумал о том, что она принимает его за царя Александра. Что-то внутри подсказывало ему вести себя соответственно, поступать так, как поступал бы император. Ричард взял девушку за руку.

— Вы очаровательны, маленькая Ванда. Я первый говорю вам об этом в Вене? — Он почувствовал, как дрогнули ее пальцы.

— Да, — прошептала девушка.

— А не кажется ли вам, что мы должны отпраздновать ваш первый вечер в столице?

— Что вы имеете в виду?

Какая же она еще юная! Рядом с ней хотелось думать о весне, желтых нарциссах в саду у дома, о птицах, поющих в кустах рододендрона. Неожиданно ему вспомнилось лицо Екатерины, как она смотрела на него, лежащего в ее постели. Только сейчас он осознал, что она уже далеко не молода. На миг он заколебался, а затем под влиянием какого-то неясного чувства предложил:

— А почему бы нам не исчезнуть и не поужинать где-нибудь вдвоем?

Он увидел, что она в нерешительности, а ее неспокойные пальцы выдавали испуг.

— Я привезу вас сюда обратно. Я обещаю.

— Обещаете?

Это был наивный вопрос ребенка, который ждал, что кто-то развеет его страх темноты.

— Конечно, я обещаю, — повторил он.

ГЛАВА IV

Ричард нанял экипаж прямо возле дворца, и они поехали в один из маленьких ресторанчиков неподалеку от Пратера. Он иногда бывал в этом месте, тихом и уютном, и знал, что здесь они не привлекут любопытных взглядов. Вообще говоря, Вену в эти дни трудно было чем-либо удивить.

Однако Ричард прекрасно понимал, что меры предосторожности все-таки необходимы. Пока Ванда искала накидку, он решил поменять свой плащ со звездами на что-нибудь другое.

В одной из галерей он заметил спящего мужчину. Слишком увлекшись вином, он, видимо, не рассчитал свои силы и теперь уютно пристроился на одном из золоченых парчовых диванов, стоящих в ряд под портретами членов императорской семьи.

Быстро развязав темно-синюю накидку спящего кутилы, сняв его шляпу, украшенную перьями, Ричард торопливо переоделся. Еще мгновение, и он уже прятал плащ царя под подушку пустого кресла.

Накидка, которую он позаимствовал, оказалась достаточно широкой и прикрывала большую часть мундира. Орден пришлось снять и спрятать в кармане. Когда появилась Ванда, он двинулся ей навстречу. Вначале она не узнала его и растерялась, но затем радостно улыбнулась.

— Совсем не нужно, чтобы кто-нибудь догадался о нашем «побеге», — тихо объяснил Ричард.

— Конечно, — ответила Ванда, вспомнив о баронессе. Что она подумает, не увидев рядом своей подопечной.

— Мы ведь не задержимся? — немного настороженно спросила девушка.

— Доверьтесь мне и не бойтесь.

Ричард подхватил ее под руку и повел по коридору к дверям дворца, куда все еще подъезжали гости.

Как и предполагал Ричард, в ресторанчике было немноголюдно. Публику невозможно было рассмотреть, так как столики стояли в нишах, украшенных искусственной виноградной лозой. Никто не докучал посетителям. Играл небольшой оркестр, музыканты были в национальных костюмах. Уют и тепло этого местечка так приятно поразили Ванду, что, присев к столику, она воскликнула:

— Как здесь славно! Как называется это место?

— «Золотая лоза», — объяснил Ричард. — Сейчас я прикажу принести еду и необыкновенное вино, которыми славится этот ресторанчик.

Ему нравилось, как она спокойно относится ко всему, что он делал, заказывал, говорил. И когда отошел официант, он обратился к ней с просьбой:

— Снимите, пожалуйста, маску. Мне хочется увидеть вас.

Она послушно потянулась к крошечной маске, прикрывавшей глаза, сняла ее — и свет свечей на столе озарил юное лицо.

Ричард не сомневался в том, что она хороша, но настолько… Синие, как летнее небо над Англией, глаза казались огромными на ее личике; неожиданное сочетание ярко-золотистых волос, синевы глаз и темных ресниц лишили его на мгновение дара речи. Пораженный ее красотой, он силился вспомнить, встречал ли он когда-нибудь в жизни такую свежесть и притягательность. Чувствуя его пристальный взгляд, Ванда очень смутилась, и руки сами собой прикоснулись к щекам.

— Почему вы так смотрите на меня? — неуверенно спросила она.

— Я подумал, как вы отличаетесь от всех, кого я встречал.

— Могу я принять ваши слова как комплимент?

— Да, конечно. А вы хотите быть другой?

— Я никогда не задумывалась над этим. Боюсь, что я слишком мало знаю жизнь и людей. Я ведь говорила вам, что только что приехала.

— А, собственно, почему вы приехали сюда?

— Моя мама перед смертью хотела, чтобы я увидела свет, побывала на балах и праздниках, как и другие девушки.

— На одном из них вы уже были. Вам понравилось?

— Это всегда так чудесно?

Он рассмеялся безыскусности ее вопроса.

— Мне бы хотелось ответить утвердительно, но скоро вы устанете от них. Вы поймете, что сегодняшний бал похож на вчерашний, а завтрашний тоже не принесет ничего нового. Это грустно, но все как-то меркнет, когда входит в привычку.

— Все?

— Все. И даже люди, — уверенно повторил Ричард.

— Нет, это неправда! Люди, которых ты любишь, становятся тебе ближе и дороже. Ты начинаешь все больше ценить их. Это чувство не проходит.

— Вам, скорее всего очень повезло с друзьями или… с любовниками!

Его голос прозвучал так неожиданно резко, что Ванда не смогла удержаться от смеха.

— У меня нет любовников. Вы первый мужчина, с кем я отважилась быть наедине, за исключением моего отца и его старых армейских друзей, приезжавших иногда погостить к нам.

— Неужели? — удивился Ричард, думая о женщинах, которых он знал, молодых, веселых модницах Сент-Джеймского двора. Казалось, страсть к флирту они впитали с молоком матери и ждали свою первую любовь уже на пороге классной комнаты.

— Вы должны верить мне. Я всегда говорю правду.

— Всегда?

— Естественно. Лгать плохо и очень неприятно.

— И у вас никогда не было секретов?

Ванда слегка покраснела и отвернулась от него. Она вдруг вспомнила, что впервые в жизни у нее появился секрет, такой важный и пугающий, что, казалось, был написан на ее челе огненными буквами.

Но когда подали вино и заказанные ими блюда, Ванда забыла обо всем и наслаждалась новой обстановкой. Ей было все легче и легче беседовать со своим спутником. Неужели она когда-то думала, что императоры и цари не похожи на обыкновенных людей? Он был сильный и надежный; и девушка чувствовала себя в полной безопасности рядом с ним. По своей наивности она даже не задумывалась над тем, что могло бы произойти, не окажись он именно таким.

Он так и не снял маску. Она знала, что царь не хочет быть узнанным в таком месте, и поэтому не просила его об этом. Что она из себя представляла? Да ничего особенного. И неважно, что и как она делала. Но Ванда заметила, что он не сводит с нее глаз, и впервые в жизни почувствовала себя настоящей женщиной.

Вино было прекрасное. И хотя девушка была не голодна, она заставила себя попробовать все, что он заказал.

— Расскажите еще о себе, — попросил он.

И она вдруг подумала, что больше всего ей нравится легкий акцент, с которым он говорит по-немецки.

— Но мне нечего рассказать вам. Давайте лучше поговорим о вас. Вы спросили, что я думаю о конгрессе. А что вы думаете о нем?

Ей казалось, что его ответ на подобный вопрос мог бы заинтересовать князя Меттерниха. Но ее собеседник только рассмеялся.

— Говорить о Венском конгрессе так же скучно, как о погоде в Англии!

— Неужели все только и говорят о конгрессе?

— Да, почти не переставая, отвлекаясь только на сплетни о любовных приключениях, — с серьезным видом заявил он.

— А разве еще остается время для любви, если все так поглощены конгрессом?

— Господи! Чем же им еще заниматься, как не любовью. Я, конечно, не имею в виду министров и послов, которые действительно работают. Правда, и отдыхают тоже. Но остальные — монархи и их сопровождение — здесь развлекаются, а какое развлечение может быть лучше любви?

Он говорил цинично, даже зло. И лишь взглянув на расстроенное лицо Ванды, остановился.

— Что случилось?

— Я стараюсь понять, — ответила Ванда. — Мне казалось, что любовь — это не игра, о ней нельзя судить так легкомысленно. Я всегда думала… любовь — это что-то святое.

Ричард молчал. Он знал, как это происходит здесь, в Вене. Все без исключения: поэты, картежники, банкиры, депутаты — все, как сумасшедшие, влюблялись, увлекались, интриговали. Это была опьяняющая, азартная игра.

Он и сам был одним из таких игроков. Его отношения с Екатериной были просто чувственным удовлетворением, не больше и не меньше. А эта девочка заставила его посмотреть правде в глаза и на мгновение устыдиться.

Затем в душе он посмеялся над собой. Неужели он так сентиментален, чтобы поверить, что на свете есть нечто лучшее, чем удовольствие, чем поиски его? Любовь, о которой говорила Ванда, существует лишь в сказках. А что касается святости… Он знал многих женщин, но не мог припомнить, чтобы их любовь была святой. Тем не менее, было просто кощунственно разочаровывать девушку.

— А что еще вы думаете о любви? — спросил Ричард. — Я чувствую себя непросвещенным в этом вопросе, как и вы в событиях в Вене.

Она догадалась, что над ней подсмеиваются, и Ричард почувствовал, что она замкнулась и уже больше не раскроется.

— Я не смею больше утомлять вас своей болтовней, — ответила Ванда с достоинством, о каком он даже не догадывался. — Я и вправду ничего не знаю.

Ричард не мог устоять перед ее обаянием.

— Простите меня, — виновато сказал он. — Я вовсе не смеюсь над вами. Это все оттого, что я сам невежда. Мы жили по-разному, и, возможно, ваши представления о жизни и любви более правильны, чем мои.

Он почувствовал, что Ванда смягчилась, но он помнил, что для нее он царь Александр, который так далек от обыденной человеческой жизни.

— Поделитесь своими мыслями, пожалуйста, — попросил он.

— Эго трудно объяснить. — Ванда задумалась. — Я всегда мечтала о том, что в один прекрасный день встречу человека, которого полюблю, и он ответит на мои чувства. Тогда я смогу сделать все, чтобы он был счастлив. Если полюбить по-настоящему, это ведь так просто — забыть себя и думать только о нем.

— Вы думаете, что на свете найдется хоть один мужчина, достойный такой преданной любви?

— Мужчина, которого я полюблю, будет именно таким, или я вообще не буду любить никого. — Она улыбнулась, и Ричарду показалось, что он не видел улыбки прекраснее.

— Что ж, вы почти заставили меня поверить в то, что мечты иногда сбываются.

— Здесь в это легко поверить, — мягко заметила она.

Она посмотрела на Ричарда, и у него перехватило дыхание. Звуки скрипки заполняли комнату, оркестр исполнял вальс, и мелодия захватила их. Что-то чарующее было во всем этом. Он чувствовал безумное желание схватить ее на руки и увезти из Вены как можно дальше от этих людей с их сплетнями и болтовней, оскверняющими все и всех, увезти куда-нибудь далеко, где мир не посмеет посягнуть на них.

Вальс отзвучал, и Ричард вновь очутился на грешной земле; он вспомнил о своем нынешнем положении: без копейки денег, он вынужден был терпеть прихоти русского двора, чтобы выжить, ибо такова доля изгнанника. Он вспомнил свои обязательства перед царем, роль, которую должен играть сегодня. Он знал, что, даже находясь здесь с девушкой, которую привез из Хофбурга, рисковал потерять свое положение фаворита.

— Нам пора возвращаться.

Он с трудом заставил себя подозвать официанта и рассчитаться с ним.

— Уже пора уходить? — спросила Ванда.

— Гости могут обеспокоиться нашим исчезновением.

— Да, я не подумала.

Ванда как-то виновато поднялась, словно никак не могла расстаться с волшебством, которое заставило ее забыть о времени и ответственности. Она надела маску. Ричард прикоснулся к ее руке.

— Мы скоро увидимся, — уверенно сказал он.

— Вы действительно хотите этого?

Ее бесхитростный вопрос разбудил в нем такие чувства, о которых он и не подозревал.

— Я хочу этого больше всего на свете! — ответил он, и собственная искренность поразила его.

— Я остановилась у баронессы Валузен. Нет смысла скрывать мое полное имя — графиня Ванда Шонберн.

— Если удастся, мы увидимся завтра.

Ричард заметил, как заблестели ее глаза, и понял, что она рада, как и он сам. Он по-прежнему держал руку девушки, и сердце его стучало все сильнее и сильнее.

— Разве можно нам забыть сегодняшний вечер, Ванда?!

— Я… не забуду его никогда!

На мгновение они замерли, а потом, когда Ванда опустила глаза, он встал. Молодые люди покинули уютный ресторанчик и заняли тот же самый экипаж, что ждал их. Закрылись дверцы, и, когда они очутились в темноте, Ричард сказал:

— Я тоже никогда не смогу забыть этот вечер.

Он почувствовал, что Ванда затаила дыхание; Ричард наклонился к ней и коснулся ее губ. Такого поцелуя он еще не знал. Что-то необыкновенное было в нем, возвышенное и чистое. Как все переменилось… Куда исчезли настойчивость, даже грубоватость, которая порой доводила прежних подруг Ричарда до исступления?

В мгновение ока экипаж довез их до Хофбурга. Они не успели даже обменяться двумя словами. Лакей отворил дверцы и помог Ванде выйти. Ричард последовал за ней, расплатился с кучером, оглянулся, но девушки уже не было рядом.

Он напрасно обошел сверкающий зал и галереи, ведущие к нему.

Что предпринять? В первый момент он решил отправиться на поиски Ванды. А уговор с царем? Нет, нужно доиграть спектакль. Ричард быстро отыскал кресло, под которое спрятал плащ со звездами. Он немного измялся, но сейчас это уже было неважно. В раздевалке он разгладил фалды и водрузил на место Шведскую Шпагу.

Не торопясь и беспечно глядя по сторонам, он вошел в зал и встал так, чтобы все заметили сверкающий орден.

Позируя перед публикой, он сознавал, что глаза его ищут только Ванду в этом вихре танца и смеха. Веселье заметно усилилось за время их отсутствия. Разгоряченные вином гости не обращали внимания на свой весьма растрепанный вид. Какой-то огромный мужчина в костюме пирата тащил на плечах маленькую Коломбину, которая вряд ли понимала, что была почти раздета. Ричард узнал мужчину — одного из русских посланников. Интересно, а как развлекается царь, глядя на свою свиту? Неожиданно его размышления были прерваны: он услышал голос Екатерины.

— Где вы пропадали, Ричард? Царь искал вас.

— Он еще здесь?

— Он уже у себя и ждет вас.

— Ваше слово — закон, — пошутил Ричард. — Могу я проводить вас, мадам?

Он предложил ей руку с преувеличенным почтением. Она ослепительно выглядела в своем синем платье, плотно облегающем стройную фигуру. Волосы ее украшал полумесяц, усыпанный бриллиантами. Темные таинственные глаза Екатерины всегда наводили Ричарда на мысль о том, что в ней очень много восточного. Смущала лишь белоснежная кожа.

— Вас так долго не было, — сказала она, когда они достаточно удалились от суетной толпы.

— А как вы узнали, что я не царь?

— Разве может мужчина обмануть любящую его женщину?

— Наверняка вам кто-то сообщил. Я не верю, что вы догадались сами! Царь ошибся, надеясь избежать окружающей его неизменной бдительности!

— Об этом знаю я и еще Бутинский, — быстро ответила Екатерина.

— Бутинский? — повторил Ричард. — Кто такой?

И тут же вспомнил: парикмахер царя. Итак, она следит за каждым шагом своего царственного господина, как и он за ней.

— Вы сердитесь на меня? — мягко и обольстительно спросила Екатерина.

Поднимаясь по широкой лестнице, она потянулась рукой к его щеке, но Ричард отвернулся.

— Вы ведь знаете, я не люблю этих жестов.

— Дорогой, из вас получился великолепный император!

Ричард не ответил. Они подошли к покоям царя и остановились там, где их не могли услышать.

— Вы идете со мной?

— Нет, я иду к себе в спальню, но… спать я не хочу. Ее глаза и губы звали Ричарда.

— Царь может задержать меня, — напряженно ответил он и, повернувшись, направился к двери, которую охраняла стража.

Екатерина обожгла Ричарда взглядом, только подтвердив его догадку.

Едва войдя в танцевальный зал, Ванда бросилась к амфитеатру, где оставила баронессу. Девушку охватила паника, когда она не нашла ее там. Неужели она рассердилась и уехала домой одна? Затем Ванда поняла, что самым подходящим местом для баронессы в это время может быть банкетный зал. Она поспешно шла по круглой галерее, заглядывая во все комнаты, и наконец, ее поиски увенчались успехом.

Баронесса заканчивала ужин за одним из больших столов в окружении своих именитых друзей. Когда Ванда остановилась возле нее, в глазах баронессы было явное любопытство, но ее вопрос к Ванде прозвучал совсем обыденно:

— Вам нравится здесь?

— Очень, мадам!

— Не пора ли нам домой?

— Да, мадам.

— Прекрасно. Тогда дайте мне вашу руку.

Ванда помогла баронессе подняться. Она прекрасно понимала, как, впрочем, и баронесса, с каким любопытством все смотрели им вслед: ее ведь не представляли официально. Поддерживая под руку свою спутницу, Ванда вышла из банкетного зала, и они медленно спустились по лестнице к выходу. Только в экипаже, откинувшись на мягкие сиденья, баронесса заговорила.

— Я заметила, ты танцевала с царем. Он понравился тебе?

— Да, он был очень добр. Но как вы узнали его?

— За кого же ты меня принимаешь? Ведь это Александр. Каждый в Вене знает его.

Тактичность баронессы Валузен взяла верх над любопытством, и больше вопросов не последовало.

Но когда они вошли в замок и направились в свои спальни, Ванда услышала тихий вздох баронессы.

— Ты так молода… слишком молода для таких игр!

Горничная помогла Ванде раздеться. Только оставшись одна, она, наконец, позволила себе прикоснуться пальцами к губам, где, казалось, до сих пор жил волшебный поцелуй. Воспоминания захватили и унесли ее воображение туда, где она была так счастлива.

Боже! Он поцеловал ее! Она чувствовала прикосновение его губ. Время остановилось. Душа Ванды рвалась к нему, трепеща от радости, о какой она и не смела мечтать.

Конечно же, он поцеловал ее! Ни о чем другом сейчас она не могла думать. Это случилось так неожиданно, и вместе с тем весь вечер теперь казался необыкновенной прелюдией этого поцелуя!

Постепенно она успокоилась; чему способствовала и обстановка незнакомой комнаты, где ей предстояло провести ночь. Ванда не сомневалась, что это был настоящий царь, российский император, а она позволяет себе относиться к нему как к обычному человеку. У него есть жена и любовница. Не сошла ли она с ума, чтобы вести себя таким образом, даже если того требуют интересы Австрии?

С внезапным отвращением Ванда резко провела рукой по губам, как будто хотела стереть начисто совсем недавно волновавший ее поцелуй. Ей было велено танцевать с царем, постараться узнать его поближе, разобраться в его мыслях. Но ведь он не сказал ничего, что представляло бы хоть малейший интерес для кого-то, кроме нее самой!

Баронесса права: она еще очень молода и неопытна для подобных дел. Зачастую чувства и эмоции преобладают в ней над разумом. Ванда знала, чего ждет от нее Меттерних, и должна помнить только о приказе князя.

Становилось прохладно. Ванда погасила свечи и улеглась на роскошную кровать.

Сон не шел к ней. Напрасно она пыталась оживить те высокие благородные чувства, которые захватили ее во время встречи с князем. Еще недавно она готова была с радостью умереть за свою родину, а теперь… В темноте ей виделись лишь глаза под маской и губы, и они будили в ней доселе неведомые желания.

ГЛАВА V

Ричард проснулся с ощущением, что он не спал, а мечтал. Когда постепенно глаза привыкли к знакомым предметам, он увидел на туалетном столике веер Ванды.

Лучи бледного солнца, проникающие сквозь незанавешенное окно, падали на перламутровые обломки. Вчера ночью он распахнул ставни, отодвинул тяжелые парчовые занавеси и долго смотрел на усыпанное звездами небо, слушая едва различимые звуки музыки.

Ванда назвала конгресс волшебным вальсом, но это скорее относилось к вечеру, который они провели вдвоем. Неужели мыслимо, чтобы девушка, с которой он случайно познакомился в танцевальном зале Хофбурга, могла так увлечь его?

Ему казалось, что он всю жизнь волочился за женщинами и победы над ними приносили ему одни разочарования. Красивые оказывались глупыми до раздражения, а в умных он чувствовал нечто такое, что удерживало его от дальнейших отношений.

В Ванде все было очень гармонично: и ее светлая радость, и неожиданный смех. А ведь он почти ее не знал!

Ричард вспомнил Лондон. В то время самым модным и общепринятым в поведении молодых людей было умение выглядеть разочарованными и безразличными ко всему. Его друзья изо всех сил притворялись пресыщенными знатоками жизни и клялись, что даже настоящие красавицы нагоняют на них смертную тоску. Он привык к неискренности и скучным, вечно недовольным лицам.

В Австрии все было по-другому: иностранцы чувствовали себя непринужденно, и жизнь от этого становилась значительно интереснее. Находясь в Вене, Ричард проводил все свободное время в обществе капризной и своевольной княгини Екатерины. Она доставляла ему много удовольствия, и он был бы последним негодяем, не признав этого. Никого еще не осыпала Екатерина такими щедротами любви. И все же, что скрывать, это было лишь еще одним его любовным приключением.

То, что он испытал накануне вечером, было чем-то совсем другим, никак не вписывалось в его привычную жизнь. Это было так необыкновенно, что сейчас, при свете ясного утра, все казалось вымыслом.

Он позвонил в колокольчик у постели, но прошло несколько минут, прежде чем появился Гарри.

— Как рано вы проснулись, господин, — весело сказал он.

— Который час? — спросил Ричард.

— Еще рано, около половины одиннадцатого. Я сказал, что мой господин соизволит открыть свои ясные очи не раньше полудня, провалиться мне на этом месте.

Он начал приводить в порядок одежду, брошенную Ричардом на стул после бала.

— Удивительно, вы трезвы как стеклышко, мой господин.

— Ну, хватит, Гарри! Долго я буду терпеть твою наглость?!

— Сейчас я принесу горячую воду, — ухмыльнулся Гарри. — Ее величество Екатерина ждет вас к завтраку, и выглядеть вам нужно наилучшим образом.

Он вышел из комнаты, и Ричард слышал, как он, насвистывая, шагал по коридору. Нужно быть построже с Гарри. Но разве это возможно?! Губы Ричарда невольно расплылись в улыбке. Ведь Гарри не просто слуга, и тут уж ничего не поделаешь.

Когда-то Ричард взял его к себе конюхом: в те времена у него была завидная конюшня и полдюжины слуг ухаживали за лошадьми. Но времена изменились, пришлось распустить всех слуг, кроме Гарри. И он совершенно спокойно выполнял всю работу один, был и поваром, и дворецким и никогда не сердился, если ему не платили жалованье по нескольку месяцев.

Гарри легко брался за любое дело, а главное, трогательно любил своего хозяина, был ему очень предан, а этого не купишь ни за какое золото в мире. У него была особенность: он всегда говорил то, что думал, и остановить его было невозможно. Гарри не любил Екатерину — нельзя сказать, что в ней было что-то особенно неприятное для него, а просто он ревновал Ричарда ко всем дамам его сердца. Может быть, имело значение и то, что она была русская. С тех пор как пришлось жить в окружении царского двора, Гарри начал испытывать отвращение ко всем русским.

Ричард всегда опасался, что в один прекрасный день он обнаружит Гарри с перерезанным горлом или с ножом в спине. И в то же время это огромное счастье, что он отправился в ссылку за Ричардом. Что ни говори, Гарри был единственной ниточкой, которая связывала его с родной Англией — единственным местом, где бы он хотел жить и куда путь был закрыт для него, возможно, навсегда.

При мысли о будущем Ричарда охватывало отчаяние. Неужели ему придется скитаться по столицам чужих стран всю оставшуюся жизнь? Обедневший дворянин, он должен унижаться перед знатью, жить с нелюбимыми женщинами, чтобы прокормиться; или, на худой конец, обчистить карманы незадачливого юнца, прожигающего отцовские деньги!

Мысль была столь неутешительна, что внезапная тоска по родным заставила его встать. Ричард решил отвлечься, выглянув в окно.

Перед ним раскинулся внутренний двор замка, а дальше — дворцовые парки со множеством фонтанов, струи которых переливались в лучах солнца. Великолепные скульптуры расположились вокруг искусственных озер; среди высоких кипарисов виднелся Дельфийский дворец. Но вместо этого великолепия перед мысленным взором Ричарда вставали небрежно подстриженные лужайки возле его дома в Хертфордшире; запущенный парк, спускающийся к ручью, кишащему форелью, и вновь поднимающийся к густому лесу, где водились фазаны.

А, собственно, что он хотел, проводя время на балах и приемах, находясь все время среди дипломатов? Ему бы только почувствовать свист ветра в ушах, вдохнуть запах земли и услышать призыв охотничьего рога!

Его грезы были прерваны стуком двери, которую ногой распахнул Гарри. Он нес кувшин с горячей водой и бритвенные принадлежности.

— В коридоре я встретил одного из раскосых рабов Екатерины, — весело сообщил Гарри. — Вам нужно торопиться, господин. Как говаривала моя матушка, бедняка ноги кормят.

— Тогда быстро побрей меня. И, пожалуйста, поосторожнее. Если, как вчера, у тебя дрогнет рука, головы тебе не носить!

— Это все русская водка, которой они угостили меня, — оправдывался Гарри, — или как там они ее называют. Выглядит как джин, на вкус — дрянь, а через пять минут чувствуешь себя так, словно тебя лягнул мул! Как меня одурачили! Утром голова просто раскалывалась. Я ведь привык к элю, хотя разве здесь достанешь хоть пинту приличного английского эля?

— Гарри, до чего же ты неблагодарный!

— Неблагодарный? Почему?

— Да как ты не понимаешь, что многие люди готовы душу продать дьяволу, лишь бы попасть сейчас в Вену. Здесь весь мир! Вся знать Европы готова отдать состояние за крышу над головой в Вене, какая бы она ни была. А ты живешь в резиденции австрийских королей в Хофбурге и постоянно ворчишь!

Гарри хмыкнул.

— Императоры, короли и князья ведут себя очень важно, а как доходит до дела, они такие же слабаки, как все. Ткнешь их — и так нее кровь течет.

— Сейчас я тебя ткну так, что брызнет твоя кровь, если ты порежешь меня, — прикрикнул Ричард. — Что это у меня на щеке — кровь?

— Ничего подобного, но сидите спокойно, господин; ей не понравится, если ваши щеки будут колоться, как еж.

— Кому это ей? — Ричард почти не вслушивался в болтовню Гарри.

— Ее величеству княгине Екатерине. Ведь вы завтракаете с ней. Или уже забыли?

— Кто сказал?

— Это распоряжение, а отказа она не потерпит. Не забывайте, мой господин, что пять тысяч фунтов когда-нибудь кончатся.

— Черт побери, Гарри! Сколько можно напоминать о моей бедности?! Может быть, впервые за последние годы мы одеты и обуты, вкусно накормлены, и ты получаешь жалованье.

Гарри с грохотом поставил кувшин на стол.

— Вы правы, господин. Но когда все кончится, мы не сможем попасть домой.

— Проклятие! — рассердился Ричард.

Что бы ни происходило в его жизни, всегда было место, куда стремилось сердце, — его дом. Он, конечно, был заброшен: печи требовали ремонта, земли не ухожены, в комнатах скопилась пыль, но это был настоящий дом, и его он искренне любил.

— Да, на сей раз мы не попадем домой, — повторил он, и слова его прозвучали как смертный приговор.

Они замолчали, но молчание было красноречивее слов. Не по вине Ричарда дом находился в таком состоянии. Отец его был отчаянным игроком, и его погубила страсть к картам. Будучи младшим сыном, большим богатством он не обладал; но у него было достаточно средств, чтобы прилично содержать семью и дом. К сожалению, карты оказались важнее семьи и даже его собственной жизни. Он умер как игрок и в наследство Ричарду достались лишь многочисленные долги.

Образы родного дома и леса постепенно исчезли. Настало время посмотреть правде в глаза: сейчас он в Хофбурге благодаря милости русского царя.

Он взял белую шелковую сорочку из рук Гарри, надел длинные узкие брюки от Вестона, которыми восхитился сам принц-регент. Несколько минут ушло на прическу — предмет зависти его клубных друзей в Лондоне.

Глядя на себя в зеркало, Ричард уже не находил прежнего сходства с Александром.

— Приготовь-ка лучше мой костюм для верховой езды. Я хочу размяться перед едой.

— А это, если вам позволят, — не мог угомониться Гарри.

Комната Екатерины утопала в свечах: по дюжине с каждой стороны постели. Ее плечи прикрыты тончайшей розовой тканью, одна из складок которой была обвита вокруг головы.

— Ричард! Я думала, не дождусь вас.

В голосе звучала радость, но губы были надуты. Войдя в комнату, Ричард почувствовал опьяняющий аромат роз: ее любимые цветы были на каждом столике, они окружали ее всегда, летом и зимой, где бы она ни оказалась.

Подходя к ней, он вдруг подумал, что деньги, потраченные на эти розы, могли бы обеспечить ему шикарную жизнь. Он склонился к ее руке.

— Вы так и не пришли ко мне ночью.

— Царь задержал меня допоздна, — солгал он.

— Разве?

— А потом, я подумал, что вы утомлены.

— Вы действительно подумали обо мне? Несмотря на нежность в ее голосе, Ричард смотрел на нее отчужденно.

— Ваш завтрак. — Екатерина указала на стол недалеко от постели. Он с отвращением посмотрел на серебряные приборы и многочисленные бутылки с вином. Ричард чувствовал голод, пока его брил Гарри, но сейчас аппетит, казалось, пропал. Он все-таки надеялся, что к завтраку у Екатерины соберется компания. Но завтрак вдвоем… Что-то смущало его, только он еще не готов был признаться в этом даже самому себе.

В Вене было принято приглашать к завтраку гостей. Это делали не только министры, обсуждающие дела конгресса, а буквально все, лишь бы не пропустить хоть один эпизод праздника. Ради таких утренних приемов гости даже поступались несколькими часами драгоценного сна.

— Здесь очень жарко, — резко сказал Ричард. — Ненавижу завтракать при свечах.

— Я прикажу открыть ставни, — нежно улыбаясь, ответила Екатерина, словно перед ней был капризный маленький мальчик, а не взрослый раздраженный мужчина.

Она потянулась за колокольчиком.

— Я сам справлюсь, — поспешно сказал Ричард. Рывком отодвинув розовые шелковые занавески, он распахнул окно настежь.

Солнце хлынуло в комнату, и все предстало в новом свете: до чего же неестественно, даже театрально, выглядела Екатерина на своей огромной постели с золочеными купидонами и покрывалом из белоснежного горностая!

— Как вы сегодня сердиты. — Ее голос ласкал на расстоянии. — Неужели вас так утомила роль царя?

— Вполне возможно. Знаю, что больше никогда я не стану играть в таких спектаклях, да еще и в чужой одежде.

— Надеюсь, вы не сказали государю, что его мундир тесен для вас. Он очень гордится своей фигурой, и сознание того, что ваши плечи шире, может расстроить его.

— Его не интересовали мои ощущения прошлой ночью. Главное, чтобы ему было хорошо.

— Я думаю, он добился этого.

— Еще бы!

Ричард был просто поражен, как Александр, буквально захлебываясь от волнения, рассказывал о своих впечатлениях. Ему удалось познакомиться с двумя «скромными» особами, которые говорили, что благоговеют перед русским царем и безмерно восхищаются им.

Он с восторгом слушал комплименты в свой адрес, гордился и тешил свое самолюбие — несомненно, вечер был исключительно успешным.

— Ричард, не говорите никому о подмене, пожалуйста, — искренне просил Александр, поведав о своих приключениях. — Ни у кого не возникло даже малейшего подозрения! Я долго наблюдал за вами и уверен, что вы блестяще справились с ролью.

— Я ценю ваше доверие, сир, — сказал Ричард с почтительным поклоном.

— Об этом знает только Бутинский, но он нем как рыба. Он скорее умрет, чем предаст меня!

Ричард чуть было не сказал, что Екатерина тоже знает все и платит Бутинскому, но вовремя промолчал. Пусть шпионят друг за другом, какое ему до этого дело?

Казалось странным, что царь, сам такой подозрительный и непостоянный, доверяет ему, хвастается успехом у двух дешевых продажных женщин своей непревзойденностью. Взгляд Ричарда упал на походную спартанскую кровать Александра, покрытую кожаным матрацем. Он возил ее за собой повсюду. В изголовье лежала Библия, которую он читал по ночам. Вот и попробуй пойми такого человека!

Хватит об этом, сейчас рядом была Екатерина. Ричард посмотрел на нее — она по-прежнему утопала в подушках.

— Наверное, ужасно скучно наблюдать, как я ем, — Ричард нарушил молчание.

— Совсем нет. Надеюсь, после еды вы станете добрее и мягче ко мне.

Он с раздражением отодвинул тарелку.

— Я хочу проехаться верхом сегодня утром.

— О нет, не уезжайте, Ричард!

— Почему бы и вам не присоединиться ко мне?

— Ненавижу ездить верхом. И к тому же… я соскучилась по вас. Вы так и не пришли прошлой ночью.

— Я же сказал, что меня задержал Александр.

— Неправда! Вы ушли от него в десять минут третьего.

Ричард встал из-за стола с такой яростью, что зазвенела посуда и бокал с вином опрокинулся на белую скатерть.

— Вечная ваша слежка! Я не позволю делать этого с собой. Я буду поступать так, как удобно мне! Это становится невыносимо!

Он пересек комнату и встал у окна. Злость кипела в нем, грозя выплеснуться наружу. И вдруг он почувствовал, что сзади подошла Екатерина и прижалась к нему.

На ней была только прозрачная ночная сорочка, и он ощущал теплоту ее тела.

— Дорогой, простите, я не хотела расстроить вас. Вы же знаете, как я ждала вас!

— Простите мою несдержанность, — холодно, превозмогая себя, произнес Ричард.

— Поцелуйте меня… Это будет значить, что вы простили!

Он послушно склонился к ней, но его губы коснулись только щеки. И опять этот экзотический, дурманящий запах роз.

— О, любимый…

Он знал, чего она хочет; и хотя руки его привычно обняли ее стан, не было прежнего огня и желания.

— Люби меня, Ричард, люби! Я умоляю тебя!

Слова были еле слышны, но от них некуда было спрятаться. Глаза Екатерины горели страстью, губы приоткрылись, дыхание сделалось частым, волнующим… Внезапно раздался стук в дверь.

— Что еще там? — резко и раздраженно спросила Екатерина.

— Вам послание от его величества, — раздалось за дверью.

Медленно, нехотя высвободилась княгиня из объятий Ричарда и вернулась на постель. Обложившись поудобнее подушками и укрывшись кружевной простыней, она крикнула:

— Войдите!

Вошел слуга и протянул записку. Она быстро прочла ее.

— Передайте его величеству, что я все исполню.

Слуга низко поклонился и вышел, тихо прикрыв дверь, чем вызвал у Ричарда новую волну раздражения.

— Александр хочет, чтобы я поехала с ним в Пратер перед завтраком.

Екатерина говорила ледяным голосом. Поездка была так некстати.

— Хотите, я провожу вас?

— Нет, лучше поезжайте верхом.

— Я с удовольствием откажусь от этого, зная, что нужен вам.

— Когда я еду с государем, мне не нужен никто!

— Что ж, покидаю вас, чтобы вы могли переодеться. — Прекрасно.

Она позвонила в колокольчик. Целуя ей руку, Ричард почувствовал, как она потянулась к нему.

— Дорогой, зачем нам ссориться? — спросила княгиня дрожащим голосом.

Лицо ее выражало такую боль и отчаяние, которого он не видел раньше. Это потрясло его, как ничто другое, и, смягчившись, он протянул к ней руки. Но в это время вошли камеристки, и ему пришлось уйти.

В своей комнате он торопливо переоделся, словно за ним гнались. Ему опять стало не по себе, и он сорвал раздражение на Гарри. Он чувствовал, что был груб и несправедлив и с Екатериной, и со слугой, хотя объяснить причину этого не мог.

Час в седле не пропал даром: он почти загнал лошадь, но настроение улучшилось.

Трудно было не радоваться такой великолепной лошади, солнцу, бьющему в глаза, легкому морозцу, бодрящему кровь в это декабрьское утро.

Он ускакал далеко в поля и теперь, возвращаясь, ехал вдоль Пратера. Огромные столетние каштаны сбросили последнюю потемневшую листву, а под их ветвями прогуливались, ехали в экипажах и верхом многочисленные гости столицы.

Гордо гарцевал король Пруссии в сопровождении своего адъютанта; лорд Стюарт, эксцентричный английский посол, лихо управлял четверкой лошадей, чем явно бы вызвал одобрение завсегдатаев знаменитого Гайд-парка в Лондоне. За ним в двухместной коляске следовал его молчаливый и сдержанный брат — виконт Каслри со своей блистательной женой, большой ценительницей бриллиантов. Чуть поодаль ехал русский царь, а рядом с ним княгиня Екатерина.

Они одновременно заметили друг друга. Ричард снял шляпу и направился к их элегантной карете. Тут же появился непритязательный фаэтон, в котором восседал император Австрии Франц в сопровождении своей третьей жены Марии-Луизы.

Приближаясь, Ричард понял по взгляду Екатерины, что его грубость забыта и он прощен — она все понимала. Это было прекрасно и страшно. Их отношения для Екатерины были больше, чем того желал Ричард, впервые прикоснувшись к ее губам; кажется, она слишком любила его, чтобы это осталось легким любовным приключением.

— Вы хорошо проехались верхом?

— Я прекрасно проветрился. — Рада за вас.

Она подала ему руку. Улыбки не было на его губах, когда он смотрел вслед их карете. Рачард был так погружен в свои мысли, что не сразу заметил еще один экипаж, проезжавший мимо, а самое главное — кто сидел в нем…

Он лишь мельком увидел, как прямо и напряженно она сидела на краешке скамьи, глаза распахнуты от удивления, на голове зеленая бархатная шляпка, отделанная лебяжьим пухом. Такая же прелестная, как вчера.

Ванда не видела его. Ее внимание привлек шатер цирка, раскинутый прямо на лужайке, где актеры под звуки оркестра выгуливали слонов и лошадей в надежде привлечь публику на вечернее представление.

— У ребенка праздник… — Ричард нечаянно сказал это вслух.

Больше всего на свете он хотел бы повести Ванду в цирк, смотреть на ее восторженное лицо, когда над головами публики — пролетают акробаты, слышать ее смех над шутками клоунов, чувствовать ее дрожь при виде львов.

А почему бы не подарить Ванде этот праздник?

Он непременно нанесет визит баронессе сегодня вечером, в двух словах объяснит, что он был в маскарадном костюме царя. Разве мыслимо из-за прихоти Александра лишить себя радости видеть Ванду?!

Ричард почувствовал, как легко стало на сердце. Он пригласит ее сегодня в цирк! Улыбаясь, он ехал ко дворцу. Знакомые удивлялись любезности, с какой он раскланивался всем подряд. И это-то при его обычной английской сдержанности! Он был благодарен конюху, который отвел его лошадь. Поднимаясь по лестнице дворца, он вспомнил мелодию, что насвистывал утром Гарри.

Переодеваясь, он так весело и беззаботно болтал с Гарри, что тот только диву давался. Когда его господин отправился в банкетный зал, Гарри покачал головой.

— Что только не вытворяют эти женщины! Они играют мужчиной, как обезьяна шестипенсовиком.

Гарри и не предполагал, насколько он был близок к истине. После многолюдного завтрака, когда Ричард уже собрался уехать из Хофбурга и навестить Ванду, он получил записку от царя — тот приглашал его для личной беседы в свою гостиную.

Он помчался к царю, чтобы как-то выгадать время.

Там он нашел и Екатерину, но, прочитав вопрос на его лице, она отвела глаза в сторону.

— Ричард, у меня великолепные новости, — начал Александр.

— На самом деле, сир?

— Екатерина получила информацию величайшей важности. — Царь ласково посмотрел на нее.

Ричард вновь попытался поймать ее взгляд, и неприятное чувство кольнуло его: она намеренно не смотрела на него.

— Интересно, вы имеете представление о том, с кем вы провели вчерашний вечер?

Вопрос был слишком неожиданным.

— Она… она представилась как графиня Ванда Шонберн, — ответил он, наконец.

— Да, все верно, — согласился царь. — Только не добавила, что она новый агент князя Меттерниха!

— Это ложь! Это… неправда! — Ричард удивился странному звучанию своего голоса.

— Имею удовольствие сообщить вам, что это правда, — настаивал царь. — Екатерина со своей блестящей интуицией предположила, что девушка может оказаться не той, за кого себя выдает, и попросила князя Волконского навести справки. Он выяснил, что она является дочерью графини Карлотты Шонберн, которая много лет назад была близким другом Клеменса Меттерниха. Об их связи не было открытых разговоров, не было скандалов, но одну из весен он провел во дворце ее мужа, и у нас есть все основания предполагать, что Карлотта хранила верность князю до самой смерти. Она умерла несколько месяцев назад. Графиня послала свою дочь в Вену, и первым, кого та посетила, был Меттерних.

— Но это же выдумки чистой воды, сир, — горячо возразил Ричард. — Графиня Ванда никогда не встречала князя Меттерниха.

— Я думаю, именно в этом она и уверила вас, — улыбнулся Александр. — Это то, что она должна была сказать вчера, только не вам, а мне! Вы забыли, кем вы были для нее вчера?

— Какие еще доказательства у вас есть?

— Их достаточно. Из канцелярии Меттерних отправил ее во дворец баронессы Валузен, которая ее не ожидала и вообще не знала о ее существовании, но приняла незнакомку, как почетную гостью. Почему? Ответ прост: она выполняла приказ этого «короля интриг» — князя Меттерниха! Она сопровождает девушку на бал-маскарад в Хофбург. И кого же встречает там юная особа? Ну, конечно, русского царя, коего так боится Меттерних и чьи мысли и поступки не дают ему покоя! Меттерниху становится все труднее бороться с императором Александром.

— Ваше величество, более надуманной истории я не слышал еще в своей жизни!

— Боюсь, что не могу согласиться с вами, друг мой. Эта история весьма правдива, и доказательства налицо: Волконский редко ошибается. Графиня Ванда — новейшее орудие Меттерниха против меня. Но больше всего радует то, что никто, кроме присутствующих здесь, не знает, что она познакомилась не с царем Александром, как она думала, а с господином Ричардом Мэлтоном. Она ведь ничего не подозревает?

— Нет, сир.

— Я надеюсь, а теперь — за дело!

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, дорогой Ричард, что вам придется продолжить игру. Это же такая счастливая возможность! Я могу обыграть Меттерниха в его собственной игре. Я могу сказать то, что считаю нужным ему знать, устами его агента.

— Вы хотите, чтобы это делал я?

— Хочу?! Я приказываю вам!.. О нет, Ричард, нет, я совсем забыл, что вы мой гость и друг. Я не могу приказывать вам. Но… вы же знаете, как много ставится на карту здесь, в Вене. Я должен отвоевать суверенитет Польши. Меттерних — мой враг, но еще больший враг для Польши, которая видит во мне своего защитника, даже спасителя. Во имя нашей дружбы я прошу вас помочь мне и уверен — вы не подведете.

Обаяние царя было хорошо известно, но не оно заставило Ричарда согласиться. И даже не то, что его собственное благополучие и безопасность зависели от его поведения. С отчаянием он понял, что не может отказать царю, ибо помнил о том, что, когда он оказался в безвыходном положении и без крыши над головой, Александр протянул ему руку помощи. Чувство долга — вот что вынуждало его уступить. Что ж, долг платежом красен. И все же Ричард пытался уклониться.

— Какой из меня царь, ваше величество! Может быть, лучше вам самому встретиться с графиней Шонберн?

— О нет, ни в коем случае, Ричард! Это все испортит! Наша сила в том, что я могу находиться одновременно в двух местах. Меттерних будет думать, что поймал меня на крючок, а на самом деле мы будем дурачить его! К тому же мне нравится быть хоть иногда свободным, даже слишком нравится. Когда вы будете мной, Я — вами.

— Но согласится ли князь Волконский? — спросил Ричард.

— Он ничего не знает и наивно полагает, что именно я танцевал вчера с графиней Вандой. Пусть так думает и дальше. Только благодаря княгине Екатерине мы узнали правду. Она сразу заподозрила, что девушка не так невинна, как кажется.

— Это делает честь проницательности княгини, — произнес Ричард ледяным голосом.

В отчаянии он огляделся вокруг, как бы стремясь спрятаться, но где?!

— Не думаете ли вы, ваше величество, — сказал он, наконец, — что это возможно сохранить в тайне, надолго? Прошлой ночью я был в маске; Ванда только что приехала и никогда не видела вас — обмануть ее ничего не стоило. А удастся ли это через неделю? В сопровождении баронессы она будет бывать везде: на балах, парадах, приемах — и повсюду будет встречать государя. Сегодня утром, к примеру, она была в Пратере. Без маски я мало похож на вас, и тот, кто довольно близко видел ваше величество, едва ли спутает нас.

— Я обдумал и это, — победно заявил Александр. — При тайных встречах с графиней вы будете всегда в маске, а местом вашего свидания сегодня вечером станет дворец графа Разумовского.

— Русское посольство?! Возможно ли это?

— Я все устрою.

— Вы полагаете, графиня Ванда может приехать туда без сопровождения?

— Я уверен. Князь велел ей познакомиться с царем, а как — ее дело. Она не сможет отказаться от встречи при любых обстоятельствах. — Царь задумался. — Мы должны послать ей записку. Но только не слишком скоро, чтобы не вызвать подозрений Меттерниха. Вы договаривались о какой-нибудь встрече?

— Нет, ваше величество, — твердо ответил Ричард.

— В вашей комнате лежит веер, — впервые заговорила Екатерина. — Это ее?

Ричард посмотрел на княгиню почти с ненавистью.

— Есть ли хоть самая малость, которую можно скрыть от ваших шпионов? — еле слышно спросил Ричард.

— Веер? Прекрасно! Вы можете вернуть его, — предложил царь.

— Он сломан, ваше величество.

— Тогда пошлите другой — чего проще? А с ним — записку без подписи, что за ней заедет экипаж и доставит ее на ужин с тем, кто посылает ей веер.

— Вы все продумали, сир. — Ричард не мог скрыть иронии.

— Да, я горжусь своим воображением, Ричард, но поздравить нужно вас. Вы прекрасно справились с порученной вам ролью, и нам обязательно повезет. Самое большое удовольствие я получу, когда Меттерних попадет в ловушку, которую сам и поставил.

— Вы до сих пор уверены, что это ловушка?

И прежде чем царь успел ответить, Екатерина сказала:

— Будьте уверены, Ричард, Ванда Шонберн — самая последняя и лучшая из его находок, и… мы знаем, как вы «обожаете» шпионов, где бы они вам ни попадались.

ГЛАВА VI

Князь Меттерних положил на письменный стол бумаги, которые только что изучал, и повернулся к жене с видом человека, сбросившего с себя великий груз.

— Кое-что удалось сделать. Пусть и маленькая победа, но она важна, — с радостью сказал он жене.

— Замечательно, наконец-то вы к чему-то пришли. Я начала опасаться, что ваши заседания превратятся в пустой разговор.

— Русские, кажется, уверены, что конгресс будет тянуться сто лет. Сегодня речь шла о Франции и нам удалось договориться с Талейраном. А завтра мы вернемся к польскому вопросу.

— Постарайтесь хоть ненадолго забыть работу. Ее было слишком много, и пора отдохнуть. Вы собираетесь выезжать? — спросила Элеонора.

— Да, необходимо сделать несколько визитов. Надеюсь, они будут полезны и в то же время дадут мне возможность немного расслабиться. В последние недели я совершенно забыл о своих общественных обязанностях.

— Клеменс, все жаждут видеть вас, — заверила княгиня. — Если бы я не обещала заехать к леди Каслри, то могла бы сопровождать вас.

— Встретимся за обедом, Элеонора. — Он поцеловал ей руку, и она вышла из комнаты.

Несколько мгновений Меттерних задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь, затем подошел к зеркалу, стоявшему между окнами в парк, и взглянул на свое отражение. Те же брови, чистые синие глаза, орлиный нос, то же исключительное — как говорили многие — чувство собственного достоинства.

— Тебе уже сорок один, — сказал он своему отражению. — Где твоя юность, где радость жизни? Неужели государственные дела отняли у тебя все?

Он вздохнул и подошел к открытому окну. Несколько часов свободы, а он не знает, что поделать с собой.

Действительно, Клеменс не привык к подобному состоянию. Жизнь всегда кипела в нем: как бы он ни был занят, всегда находилось время для развлечений и для страстных волнующих романов.

Он обладал удивительной способностью влюбляться одновременно в нескольких женщин, любя каждую по-своему и будучи совершенно искренним в своей привязанности, воспринимая каждую, как божественный дар.

И очень часто, хотя никто этому не верил, отношения с женщинами совершенно случайно тесно переплетались с его политическими делами. Влюбляясь, он даже не предполагал, что его новое увлечение может быть так полезно для его карьеры: все происходило само собой. Но сейчас, впервые за многие годы, Клеменс с удивлением обнаружил, что его сердце свободно.

Он стоял у окна, думая о женщине, так много значившей в его жизни, — Констанции де ля Форс. Она была первым юношеским увлечением и оставила неизгладимый след в памяти. Все нравилось в ней: клин волос на чистом лбу — примета, предвещавшая раннее вдовство, аккуратные раковины ушей, звенящий смех. Он обожал ее с такой юношеской чистосердечностью, какой никогда в жизни больше не испытывал.

Клеменс не мог забыть первую ночь, проведенную вместе в ее доме в Страсбурге. Было темно, когда они подъехали к литым воротам, лишь свет фонарей дрожал на кустах цветущей сирени. Дверь отворилась, и он наклонился, чтобы поцеловать ее руку на прощание она дома, в целости и сохранности, можно откланяться. Но Констанция взяла его за руку и повела в холл и дальше вверх по лестнице — в будуар.

«Я сейчас вернусь», — прошептала она, оставив его в полном смятении. Через несколько минут она предстала перед ним, как волшебная фея, в легких валасьенских кружевах, слегка прикрывавших ее чудесную наготу. У Клеменса перехватило дыхание, он не мог поверить в это чудо! Незнакомое чувство трепета и ликования пронзило его, и, вскрикнув, он спрятал лицо у нее на груди.

У Констанции родился ребенок. Двум женщинам отведено особое место в его сердце — Констанции де ля Форс и Карлотте Шонберн, — они подарили ему детей.

Княгиня Екатерина Багратион — еще одна из женщин, которая имела существенное значение в его жизни, она была предметом его любви в течение нескольких лет. Редкое сочетание восточной нежности, андалузской грации, парижской элегантности и блестящего ума завораживало в ней.

Позже его сердце было отдано хрупкой и женственной герцогине Д'Абрант, супруге одного из блестящих генералов Наполеона. Он грустно вздохнул при мысли о ней: до сих пор прелестная Лаура влекла его своими раскосыми, широко поставленными янтарными глазами и нежно очерченным ртом. У нее была высокая грудь, тонкая талия, прелестные узкие бедра, а ее длинная изящная шея будила в Клеменсе целую гамму чувств. С ним герцогиня впервые познала полноту настоящего чувства, испытала то, чего была лишена в браке.

«Крепче, держи меня крепче, — повторяла она. — Мне так одиноко, Клеменс… Хочется стать частичкой тебя».

Он еще крепче сжимал ее в объятиях, смотрел, как в изнеможении она закрывала глаза, и земля убегала из-под ног…

Была еще одна женщина, которой так же, как и герцогине, не следовало появляться сейчас в Вене, Это Каролина Мюрат, королева Неаполя и сестра Наполеона. Высокая, с великолепной внешностью, умница, она засыпала Клеменса письмами, где умоляла позволить ей приехать на конгресс. Отношения с ней были прекрасными и волнующими до того момента, когда в ней неожиданно проявилась ее яростная собственническая натура и необузданная ревность. Ему оставалось только освободиться от нее.

Так же как и Каролине Мюрат, Меттерних запретил появляться на конгрессе другой женщине — очень решительной и очаровательной Вильгельмине, герцогине Саганской, несмотря на то что в момент его политического кризиса она очень помогла ему. Вильгельмина — это мир смеха, легкомыслия и восхитительного тщеславия. Они были вместе весь 1814 год, когда союзные армии продвигались к Франции.

Ее не смущали тяготы походной жизни: она ехала впереди в карете, а Клеменс в серой шинели, в высокой серой шляпе следовал за ней верхом. Это напоминало ему прогулки по Пратеру. Вечером, когда дневной марш был закончен и войска останавливались на отдых, они обедали вместе и уже не расставались до утра.

Герцогиня Саган была незаменимой в дни войны, но сейчас, в мирное время… Пришлось учтиво, но твердо убедить ее в том, что только дела Австрии в ближайшие месяцы могут заполнять его ум и сердце.

Боже, сколько женщин! А теперь он один; один — и ему уже больше сорока. Вдруг он почувствовал тяжесть прожитых лет. Ничего не поделаешь, пройдена половина жизни. Что ждет впереди? Достигнуто немало: благодаря его собственным усилиям и заслугам весь политический мир преклоняется и трепещет перед ним. Но сейчас его жизнь пуста: ушла любовь.

Он никогда не любил Элеонору. Их брак был предопределен и, к счастью, оказался значительно приятнее, чем он смел надеяться. Они стали очень близкими друзьями, и он ценил ее преданность, зная о том, что это значительно важнее, чем увлечения, которые уходят и приходят легко и просто, как времена года.

И все же он не мог жить без любви. Нет, он должен любить: женщины в его жизни — как воздух. Он вновь повернулся к окну и ощутил смятение. Что заставляет человека предчувствовать, что вот-вот произойдет что-то волнующее и прекрасное, что чудесное приключение уже ждет его. Именно такая уверенность появилась у него.

Казалось, скоро, совсем скоро судьба вознаградит его, и он, улыбаясь, вышел из комнаты и спустился к карете, которая уже ждала его.

Первым он решил навестить графа Карла Зичи, одного из самых интересных и радушных людей в столице. Граф предоставил свой дом конгрессу, и теперь здесь кипела своя удивительная жизнь. Лучшие умы собирались на приемы и беседы, самые блестящие люди посещали графа.

Как жаль, подумал князь, что у него не было времени приехать сюда раньше. Он отклонял множество лестных предложений, чтобы успевать работать в канцелярии. Как бы то ни было, нужно оказать почтение графу и постараться задержаться в его доме; потом еще пара визитов — и пора ехать переодеваться к обеду.

Думая о своем, князь Меттерних не заметил, как очутился у дома Зичи. Вся площадка заполнена экипажами: одни подъезжали, другие торопились отъехать. На тротуарах полно зевак, которым очень интересно хоть краешком глаза посмотреть на жизнь великих и сильных мира сего.

Князя узнавали везде. Его появление всегда вызывало бурю восторга среди простых жителей Вены. Что бы там ни говорил царь Александр о своей безграничной популярности, князь Меттерних оставался для них настоящим победителем Наполеона, спасшим Европу от французского тирана. Люди громко приветствовали Клеменса, над головами взлетали шляпы и платки, и, улыбаясь, он видел, нежность в глазах женщин и девушек.

Огромный дом графа был великолепно обставлен. Слуги в желтых бархатных ливреях с серебряными галунами проводили князя в гостиные комнаты, полные народа. Он медленно продвигался в поисках хозяина; поскольку было уже поздно, тот покинул свое место у входа, где раньше сам приветствовал каждого гостя.

Князь не успевал отвечать на многочисленные приветствия: всем хотелось побеседовать с ним, пожать ему руку; иностранцы старались по его взгляду или слову определить отношения князя к ним и их монархам.

И вдруг он увидел ее! Она переходила от одной компании к другой, удаляясь от него в сторону. Она была так ошеломляюще прекрасна, что он следил за каждым ее движением, затаив дыхание.

На ней было серое платье, а сверху изумрудно-зеленый бархатный жакет. Шляпка была, несомненно, из Парижа, и зеленые перья на ней очень удачно подчеркивали ее спокойные серые глаза и совершенство белой кожи. Она была невысокого роста, туфли без каблука в стиле ампир показывали ее еще ниже, чем на самом деле.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, она остановилась, огляделась и увидела его. Казалось, они были одни на разных полюсах земли. Их глаза встретились, и исчезло все вокруг: люди, музыка, разговоры. Еле заметно улыбнувшись, она повернулась и ушла.

На мгновение Клеменсу показалось, что он потерял ее. Непроизвольно Меттерних шагнул вперед, как бы намереваясь последовать за ней.

Сейчас нужно забыть все: условности, дипломатический этикет, даже свою неприступную позу. Он сгорал от желания окликнуть ее, объяснить, что она не должна уходить, что ему нужно немедленно поговорить с ней, что он сойдет с ума в случае отказа. Затем он увидел, как она подошла к графу и что-то сказала, указав на него. Довольно тяжелое лицо Карла Зичи осветилось радостью, и он поспешил навстречу Клеменсу Меттерниху.

— Какая честь, ваша светлость! Добро пожаловать!

— Я должен извиниться перед вами, граф, что не смог раньше принять вашего любезного приглашения. Мне очень приятно бывать у вас.

— Позвольте, князь, представить вам мою невестку.

Наконец-то Клеменс мог прикоснуться губами к ее маленькой руке. Сердце его перевернулось в груди от одного прикосновения к ней, и он понял, что влюбился, безумно влюбился! Ни одна женщина еще не могла привлечь его вот так, с первого взгляда.

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине. Она слегка удивилась настойчивости его тона, но без лишних слов повела его в маленькую гостиную, где им никто не помешает.

Как и другие комнаты, гостиная была отделана с изысканным вкусом, и на фоне легких занавесей каштанового цвета и старинных зеркал его спутница казалась еще прекраснее.

— Кто вы? Почему я никогда вас не встречал? — спросил князь.

— Граф сказал вам, кто я. Мы с мужем приехали в Вену помочь ему принимать гостей. Вы ведь знаете, что граф вдовец.

Ее голос восхитил его. Он был тихий, мягкий и очень ласковый. Голоса всегда имели особую власть над ним, и сейчас, слушая ее, он почувствовал, что понемногу успокаивается, его волнение переходит в какое-то другое, глубокое и тихое, чувство.

— Как вам нравится Вена?

Он задал первый пришедший на ум вопрос, лишь бы смотреть в ее спокойное лицо, серые искренние глаза, слушать ее голос.

Ей понравилась Вена больше, чем она ожидала. Здесь было очень занимательно и весело. Она рассказала, какое огромное удовольствие ей доставило участие в сценках и живых картинах из жизни знаменитостей; в каком восторге она была от оперы «Фиделио» Бетховена, где он сам дирижировал, несмотря на глухоту; с каким нетерпением она ждала предстоящего конкурса, где будут сражаться рыцари в доспехах, чтобы добиться милости двадцати четырех красавиц, которым присвоен титул прекрасных дам.

Она продолжала свой рассказ, описывая то одно торжество, то другое, а князь поймал себя на мысли, что очень давно он не был так спокоен и умиротворен, как сейчас. Это было какое-то новое счастье.

Минут через двадцать графиня поднялась и извинилась перед князем:

— Надеюсь, вы простите меня. Я должна идти к гостям.

Долю секунды он смотрел на нее, затем повернулся и зашагал прочь из дома, как будто во сне.

Он больше никуда не поехал в тот день. Вернувшись домой, Элеонора застала его сидящим у камина.

— Вы уже вернулись! — воскликнула она, входя в комнату, но, взглянув на него внимательнее, испугалась: неужели он нездоров? Он повернулся к ней, и она прочла на его лице то, чего так опасалась последние месяцы.

Ее муж опять влюблен! Она когда-то поклялась себе, что никто, тем более Клеменс, не догадается, как ей тяжело в такие минуты. Каждое его увлечение было, как нож в сердце. Да, она его жена; но, выходя замуж, она знала, что он не любит ее, что пошел на этот брак в интересах своей семьи: Элеонора была одной из самых богатых наследниц в Европе.

Элеонора Кауниц дала согласие на брак с молодым Клеменсом Меттернихом как раз в то время, когда его семья полностью лишилась состояния. Французская армия шла победным маршем по Европе, оккупировав, в частности, и левый берег Рейна, где находился родовой замок Меттернихов с обширными землями. Все было конфисковано во имя великой нации, и отец Клеменса граф Георг Меттерних потерял свои дипломатические посты и оказался нищим.

Клеменс и его родители переехали в Вену. Надеяться можно было только на себя, но родственники не оставили их в беде. В столице жила кузина Клеменса, которая служила экономкой в поместье Кауницев. Она и познакомила молодых людей. В это время графиня Элеонора была уже помолвлена с графом Балфи. Но полюбив Клеменса, она рассталась с графом.

Понимая, что их брак — только путь к восстановлению положения семьи Меттернихов, а вовсе не любовь, Элеонора становится его женой. Ей было все равно — любовь к Клеменсу была сильнее голоса разума.

Элеонора любила безумно, страстно, полностью отдаваясь чувству. Женщина умная и образованная, она знала, что не блещет красотой, и понимала, как трудно будет удержать Клеменса. Потому она терпеливо и неустанно работала над собой, стараясь дать ему все, что могла, но взамен не требовала ничего.

Ее труды не пропали зря: Клеменс не мог обходиться без нее.

Он привык полагаться на нее, поверял ей свои трудности — и не только служебные, но и личные, — был благодарен за то, что во все времена она была рядом, всегда верная, понимающая и терпеливая.

Сердце Элеоноры разрывалось от боли и отчаяния, когда Клеменс рассказывал ей о своем очередном увлечении. Но железная воля и выдержка помогали ей справиться с горем. На ее лице можно было прочесть лишь дружеское понимание.

— Как хорошо, что я могу спокойно рассказывать вам все, Элеонора, — говорил князь. И она не только выслушивала его с понимающей улыбкой, но и помогала найти выход из затруднительного положения. Иногда она могла сделать больше, чем просто слушать. Как-то в Париже он совершенно потерял голову, оказавшись меж двух огней. Его сердцем овладели две женщины, абсолютно разные как внешне, так и по характеру. Одна из них была неаполитанская королева Каролина Мюрат, сестра императора Наполеона, ослепительно прекрасная и такая же своевольная, как брат; другая — Лаура, герцогиня Д'Абрант, нежная и преданная.

Темпераментная, страстная Каролина хотела быть его единственной женщиной и требовала безграничной любви. Но ей помешала прелестная Лаура, заняв его сердце, а главное — его время. Он все чаще навещал ее, их видели вместе на приемах, и однажды своенравная Каролина заявила при всех, что отвоюет Клеменса у Лауры во что бы то ни стало.

Для своих целей Каролина использовала своего лакея Проспера, красавца, который слыл большим повесой среди горничных и перед которым трудно было устоять. Щедро снабженный деньгами своей госпожи, Проспер быстро преуспел в ухаживаниях за Бабеттой, камеристкой герцогини, и через некоторое время в руках Каролины оказалась пачка писем, перетянутая лентой. Оставшись одна, Каролина быстро прочла письма и убедилась, что, как она и предполагала, это были любовные письма Меттерниха.

Каролина поняла, какое убийственное орудие появилось в ее руках, и если его умело использовать, то ее соперница будет повержена. Послав за экипажем, она поспешила во дворец герцогини Д'Абрант. Забыв о достоинстве и гордости, движимая лишь чувством мести, Каролина заявила, что переписка у нее, и процитировала некоторые отрывки из писем Клеменса.

— Я собираюсь опубликовать эти письма, — закончила она. — Они обесчестят не только вас и министра Австрии, но и вашего супруга.

Лаура бросилась к ее ногам.

— Неужели вы можете пойти на такой скандал? Особенно сейчас, когда Клеменс проводит исключительно важные переговоры с императором Франции? Ведь это погубит его!

— Да, я способна, — злобно ответила Каролина.

— Значит, вы не любите его! Нельзя любить и желать зла одновременно. Вы просто ревнуете его! Что ж, я расстанусь с ним.

— Не нужно жертв. Слишком поздно. Сначала я действительно хотела этого, но сейчас, когда прочитала эти письма, хочу заставить страдать вас обоих.

Глаза Каролины метали яростные молнии. Она возвышалась над миниатюрной Лаурой, как некий символ мести. Но герцогиня не испугалась.

— Вам не дано понять, Каролина Мюрат, что такое настоящая любовь, — спокойно сказала она. — Я люблю Клеменса всем сердцем, но ради его чести и спокойствия отрекаюсь от него. Я клянусь, что больше никогда не увижусь с ним, но взамен хочу получить письма.

Ревность переполняла Каролину, поэтому она была глуха к мольбам и уговорам.

— Нет, их скоро прочтут все! — ожесточенно воскликнула она.

Ее ненависть к Лауре была беспредельна. Она чувствовала, что эта хрупкая женщина в чем-то сильнее ее. Дом герцогини она покинула в ярости.

Но Лаура действительно любила Клеменса и пришла к единственному, отчаянному решению — рассказать все княгине Элеоноре.

Княгиня Меттерних внимательно выслушала герцогиню, и ее спокойствие помогло плачущей Лауре взять себя в руки.

— Благодарю вас, герцогиня, за откровенность, — сказала она, когда рассказ был окончен. — Не волнуйтесь, я обещаю все уладить.

Проводив Лауру Д'Абрант, Элеонора тотчас отправилась к неаполитанской королеве. Видя, что Каролина удивлена ее посещением, она не стала терять времени, а сразу перешла к сути своего визита.

— Я знаю, что у вас находятся документы, которые мой муж предназначал только для герцогини Д'Абрант, — спокойно сказала она.

Губы Каролины сжались от злости, но глаза ее были полны изумления.

— Я знаю все о своем муже, — объяснила Элеонора, — между нами нет секретов. Он посвятил меня в свои отношения с вами и герцогиней. Мы прекрасно понимаем друг друга.

— Что ж, вы редкая женщина, — едко бросила Каролина.

— Это мой муж редкий человек. Я не могу допустить, чтобы кто-нибудь навредил ему или смутил его покой. Кажется, именно это вы собираетесь сделать?

— Кто вам сказал?

— Это не имеет значения. Но я поняла, что вы намереваетесь опубликовать его письма к Лауре Д'Абрант. Я не вижу причины, которая могла побудить вас к этому.

— Причина есть, — воскликнула Каролина, — и достаточно веская!

— Я сомневаюсь в этом, — спокойно возразила Элеонора. — Я жена Клеменса, и если я не нахожу его действия оскорбительными, значит, это не оскорбительно и для остальных. Я совершенно спокойно отношусь к тому, что происходит между Клеменсом и герцогиней.

Пытаясь переубедить Каролину, Элеонора, к сожалению своему, заметила, что шок, вызванный ее визитом, прошел и на здравый смысл королевы уповать не стоит. Сейчас Каролина ненавидела Клеменса, и ненависть ее была тем сильнее, что она любила его отчаянно и безнадежно.

Продолжать разговор было бесполезно, и Элеонора решилась на последний шаг. Она приехала в Фонтенбло и попросила аудиенции у самого императора Франции Наполеона Бонапарта. Ее немедленно проводили в его кабинет. Он что-то писал за своим массивным столом, заваленным диаграммами, рапортами, военными документами. Тут же лежала карта России с многочисленными пометками. Император был в темно-зеленом гвардейском мундире с белыми лацканами. Он почтительно встретил Элеонору и спросил:

— Вы хотели видеть меня, мадам Меттерних? Что я могу сделать для вас?

Без малейшего колебания и нисколько не смущаясь, Элеонора рассказала о деликатной ситуации, в какой оказались герцогиня Д'Абрант и его сестра Каролина Мюрат.

— Пока не поздно, необходимо остановить королеву, ваше величество, иначе может разразиться грандиозный скандал. Не нужно объяснять, сир, сколько вреда это принесет вашему императорскому дому, как и министру иностранных дел Австрии. В данный момент положение моего мужа очень серьезно. Многие обвиняют его в том, что он слишком хорошо относится к Франции и очень энергично защищает ее интересы. Скандал, вызванный неаполитанской королевой, может свести на нет все достигнутое между нашими правительствами.

Наполеон слушал очень внимательно. Он был достаточно проницателен, чтобы понять, насколько разумно и деликатно интерпретировала Элеонора ситуацию, но, главное, в ее словах было много правды. Он восхитился ее смелостью, мужеством и откровенностью.

— Вы можете положиться на меня, мадам, я быстро все улажу.

Элеонора горячо поблагодарила его и уже покидала кабинет, когда он на секунду задержал ее.

— И супруг же вам достался! — Его глаза блеснули. — Кажется, он вскружил головы всем моим придворным дамам!

Элеонора тихо вздохнула и улыбнулась.

— Разве их можно винить, сир?! Я не представляю, как можно устоять перед ним…

Дело было не в том, что женщины считали Клеменса неотразимым мужчиной; просто он сам считал каждую женщину неотразимой по-своему. Как была счастлива Элеонора в первые дни конгресса! Никого не было в его сердце. Они много беседовали за ужином о проделанной работе, обсуждали, завтракая вместе, волнующие его вопросы, пытались определить его отношения с царем Александром и другими полномочными представителями…

Но… чему быть, того не миновать. Судьба опять настигла ее. Элеонора не ожидала такого удара, и оттого он был еще более мучительным. Клеменс вновь влюблен! Достаточно взглянуть на его восторженные глаза, странное, отсутствующее выражение лица, улыбку. Он напоминал человека, которому вдруг привиделась чаша Грааля, и теперь он никак не может освободиться от колдовства и вернуться на землю…

Сдержанность, обретенная Элеонорой за долгие годы, позволила ей выглядеть естественной и спокойной, словно не замечая перемены в нем. Подойдя к князю, она протянула к огню руки с тонкими пальцами, унизанными кольцами. Она знала, что ее руки великолепны, и часто сожалела, что Господь не дал ей такого же лица.

— Я была у леди Каслри, — сообщила она. — Она, как всегда, вся в бриллиантах; только, по-моему, в ее доме стало еще больше собак, с тех пор как я была у нее в последний раз. Затем я поехала на прием к князю Эстергази. Там была баронесса Валузен в сопровождении юной особы. Эта девушка покорила меня! Она только приехала в Вену, и все восхищает ее здесь. Очень странно, но она удивительно напоминает мне кого-то знакомого, а кого — не могу понять.

Князь заставил себя прислушаться. Что она сказала?

— Вы говорите, девушке очень нравится Вена?

— Да, она восхищена. Все — даже самые обычные вещи — удивляет ее и приводит в восторг. Она так хороша, Клеменс! Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с ней. Ее зовут Ванда Шонберн.

— Я видел ее.

— Правда, она прелестна?

— Да.

— Я думаю, именно сочетание ее золотистых, ярких волос и синих глаз — почти таких, как у вас, — делает ее столь привлекательной.

Она ждала, что князь поддержит разговор, но он замолчал и отвернулся к камину. Ей так хотелось спросить, о чем он думает, но она сдержалась. Всему свое время. Она прикрыла глаза и почувствовала, как комната поплыла. Ей предстоит узнать еще об одной женщине, думать о ней, завидовать ей. О Боже! Как она завидовала женщинам, которых любил ее муж!

Какая она — высокая или маленькая, темная или светлая, умная или глупая? Невозможно предугадать, куда заведет его страсть. У него не было определенного типа женщин, к которым он испытывал бы привязанность, но единственное, что Элеонора знала наверняка: в ней будет что-то необыкновенное; то, что привлекло его, и чем, к сожалению, она не обладает сама.

Она услышит о ней все — о ее достоинствах, ее привлекательности, ее очаровании. Но сейчас он хочет остаться наедине со своими мыслями, подумать о новой звезде, что сверкнула ему вдали. Он хочет дотронуться до неизвестного тайно и молча.

Взяв со стула меховое манто, Элеонора бесшумно пошла к двери, но он даже не заметил ее ухода.

— Пора переодеваться к обеду, — напомнила она и с отчаянием поняла, что он не слышит ее слов.

ГЛАВА VII

Ричард вышел из Хофбурга в десять часов вечера через потайную неосвещенную дверь. Александр сам позаботился, чтобы его никто не заметил. Широкополая шляпа, низко надвинутая на лоб, и маска скрывали его лицо.

Поверх Ричард надел черный плащ, которым пользовался царь, когда не хотел быть узнанным.

Он прошел мимо стражи, отдавшей ему честь, и поспешил к ожидавшей карете. Внутренний двор был пуст, но Ричард был уверен, что завтра утром император Франц узнает обо всем от верного барона Хагера.

Карета тронулась с места, и Ричард откинулся на мягкую спинку сиденья. На душе было тяжело. Теперь он мог признаться себе, что глубоко потрясен вероломством Ванды. Думая, о ней день и ночь, он не мог понять, как такая юная, чистая девушка может обманывать его.

Он не был настолько глуп, чтобы не знать, что сложная политическая дипломатия не способна обходиться без секретной службы и агентов, но он полагал, что такую работу выполняют люди, нуждающиеся в деньгах или просто склонные к лицемерию по натуре.

Ричард был уверен, что настоящий джентльмен не станет пачкать руки, занимаясь шпионажем, тем более трудно представить в этой роли женщину. Его коробило от мысли, что княгиня Екатерина Багратион была завербована русским правительством, а затем и самим царем и считалась одним из блестящих агентов секретной службы. Она не делала секрета из своей удачливости и даже гордилась своими успехами, как генерал своими военными победами на поле брани.

Но Екатерина — русская, даже, скорее, восточная женщина, а общение с русскими позволило ему понять, что мыслят они отлично от европейцев, не говоря уж об англичанах.

Ванда казалась совсем другой, не испорченной дворцовой жизнью. Он даже не мог объяснить себе, почему за такое короткое время она показалась ему совершенно необыкновенной. Он привык к красивым женщинам, привык к заученное их манер и уловок, их опытности.

Ванда представлялась ему человеком из другого мира. Но теперь он знал, что это была только игра, причем очень искусная игра, и ей удалось одурачить его.

Ричард сжал губы при мысли, что его так легко обмануть. Он мог бы поклясться, что Ванда чиста и искренна: вся ее внешность и поведение говорили об этом. Какими же глупыми становятся мужчины при виде хорошенького личика и как хитро женщины этим пользуются!

Он честно признавался себе в том, что застенчивость и некоторая робость всегда привлекали его в женщинах. Мужчина, как он полагал, становился сильнее и отважнее рядом с прелестным беззащитным существом. Когда он впервые увидел Екатерину, она показалась ему именно такой. Лишь позже он понял, что, опуская перед ним глаза, она отнюдь не смущается, а лишь скрывает свое возбуждение.

Екатерина, в конце концов, ведет честную игру. Если она хочет мужчину, то открыто говорит об этом или ведет себя соответствующим образом. Она шпионка; но когда мужчина, зная о ней все, заключает ее в объятия, он словно открывает ее для себя и она полностью покоряет его.

Ванда же обманщица и лгунья. Как ему хотелось уличить ее, открыто сказать, что он о ней думает, увидеть ее дрогнувшие ресницы и краску стыда на щеках!

Но ему приказано вести себя по-другому. Что ж, он неопытен, но если дело касается состязания умов, то тут, он полагал, справится не хуже других. Придется попробовать и отработать свои деньги. Ричард решил извлечь для себя пользу, перехитрив князя Меттерниха, одного из самых искушенных дипломатов Европы, в его собственной игре.

Карета подъехала ко дворцу графа Разумовского, где Ричарду приходилось бывать и раньше. Несомненно, это одна из красивейших достопримечательностей Вены. Дворец строился около двадцати лет, и граф украсил его всеми сокровищами, какие только можно приобрести благодаря деньгам и влиянию в обществе.

Гостиные залы были самыми элегантными не только в Вене, но и во всей Австрии. Галереи были заполнены шедеврами живописи и скульптуры, а в библиотеке хранились редкие рукописи и книги со всего мира. Поговаривали, что Разумовский потратил почти все свое состояние на этот дворец. Но это маловероятно, ведь он унаследовал много от отца, знаменитого фельдмаршала русской армии, и богатство его было огромно.

Несколько раз во время конгресса Александр заимствовал дворец у своего посла Разумовского для приемов, и по размаху и щедрости они едва ли не превосходили праздники при австрийском дворе.

Но сегодня Ричард объехал парадный вход с позолоченными воротами и огромными мраморными колоннами с другой стороны: таков приказ. Его карета остановилась у маленькой незаметной двери. Пройдя темный коридор, он поднялся по винтовой лестнице и через потайную дверь вошел в небольшую комнату.

Там никого не было; доверенный слуга проводил его только до двери. Ричард осмотрелся. Комната, как и весь дворец, поражала роскошью обстановки. Особенно бросался в глаза ее своеобразный стиль: к примеру, канделябр дрезденского фарфора, в котором мерцали тонкие свечи, был украшен купидонами и амурами; картины на стенах и роспись на потолке изображали Венеру и ее возлюбленных; на шелковых занавесях кораллового цвета — сердца, пронзенные стрелами.

В комнате стоял огромный диван, покрытый коврами; было множество цветов с пьянящим экзотическим ароматом, и откуда-то издалека доносились звуки музыки.

Ричард иронически усмехнулся: Александр умеет создавать соответствующую обстановку для любовных встреч. Как же все в нем уживается: и Библия, которую он трепетно читает по ночам в своей спартанской постели; и откровенный портрет мадам Нарышкиной в виде Афродиты, выходящей из пены морской?

Ричард с трудом заставил себя думать о роли, какую должен играть. Он снял плащ, шляпу, затем, сбросив маску, надел другую, бархатную, оставшуюся после бала, и подошел к зеркалу. Да, они удивительно похожи с Александром.

Бутинский и на сей раз не ударил лицом в грязь, так же тщательно уложив его волосы, но на всякий случай Ричард задул дюжину свечей, и комната погрузилась в таинственный полумрак.

В углу комнаты стоял небольшой стол, богато сервированный изысканными блюдами и редчайшими винами в золотых ведерках со льдом. Он налил бокал вина, прохладного и ароматного, и выпил половину залпом. Вторую половину бокала он уже медленно смаковал, наслаждаясь букетом. Погреб у русского посла богатейший, а безупречность его вкуса не вызывает сомнения.

Поставив бокал на стол, он услышал шаги за дверью. Слуги не доложили о ее приходе — она просто вошла, и двери закрылись.

Ванда выглядела совсем маленькой и очень испуганной. Он уже успел забыть, какая она миниатюрная. Платье из мягкой зеленой ткани с серебристыми лентами под грудью очень шло ей. Ванда была похожа на нимфу, которая случайно выбежала из Венского леса, — и все то же очарование свежести… Он вспомнил, как сравнивал ее с Юностью и Весной.

Поразительно, что она оставалась такой же, будучи агентом князя Меттерниха!

— Итак, вы пришли. Я уже почти не надеялся вас увидеть, — произнес он, подходя к Ванде. Склонившись над ее рукой, Ричард почувствовал, как дрожат ее пальцы.

— Я очень испугалась, когда увидела, что экипаж привез меня к этому дворцу. Я думала, мы встретимся в том маленьком ресторанчике, где ужинали вчера.

— Вчера был маскарад. Вся Вена жила им, и на всех лицах были маски. Сегодня бал кончился, и вы, конечно, понимаете, что меня не должны видеть посторонние.

— Значит, вы действительно… тот, за кого я вас принимаю? — Он не ответил. — Мне показалось, что я ошиблась.

— Почему? — Краткий вопрос показался резким даже ему самому.

— В моем представлении царь… должен быть немного другим.

— И чего же вы ожидали?

— Ну, не совсем обычный смертный… Разве можно так просто говорить с царем, как это делала я?! Я не могу вам этого объяснить… Я все время забывала, кто вы. Ричард поймал себя на том, что с большим волнением прислушивался к ее словам. Но… наверняка это опять игра, ее очередной обман!

— И сейчас вы разочарованы, — насмешливо сказал Ричард.

— О нет, конечно нет! Просто все так странно. Я… никогда не встречала такого человека, как вы.

— Давайте попробуем забыть, кто я, и поговорим как обычные люди, которые приятны друг другу и хотят побыть вместе!

— А разве мы поступаем сейчас иначе? — возразила она.

— Надеюсь, что нет.

— Прежде всего мне хочется поблагодарить вас за чудесный веер. Он много лучше того, что оставила мне мама, а я сломала!

— Не беспокойтесь, ваш веер обязательно починят.

— Благодарю вас! Не сочтите это жадностью, но я хотела бы иметь оба! Я буду беречь ваш — как прекрасный подарок, а мой дорог как воспоминание, и я не хочу с ним расставаться!

— Помните, я рассказывал об одном удивительном мастере? Он непременно починит ваш веер.

— О, благодарю! Вы так добры!

— Интересно, вы всегда будете обо мне такого мнения? — загадочно спросил Ричард. — Не хотите ли немного вина?

— Чуть-чуть, пожалуйста.

Ванда смотрела на него, пока он шел к столу, и тут с изумлением заметила убранство комнаты.

— Какая чудная комната! Мне так понравилась парадная лестница, а еще больше — галереи дворца! Кому он принадлежит?

— Графу Разумовскому, русскому послу в Вене, — ответил Ричард и прищурился: она должна это знать, Меттерних наверняка сообщил ей, чей это дворец.

— Постараюсь запомнить. Сейчас кругом такая суматоха: меня представляют знатным особам, а я боюсь, что перепутала все имена и теперь не помню, кто есть кто. Столько новых лиц…

— Расскажите, чем вы занимаетесь, — попросил Ричард и предложил ей сесть.

Ванда с испугом посмотрела на диван и осторожно опустилась на краешек, подальше от Ричарда.

— Вы боитесь меня? — улыбнулся он.

— О нет, что вы! — Она говорила быстро и, судя по голосу, очень волновалась.

— Почему же вы сели так далеко?

Ее щеки вдруг вспыхнули. Она была гораздо умнее, чем полагал Ричард. Несомненно, это была блестящая игра очень опытной женщины, или… или произошла невероятная, непростительная ошибка. И хотя сомнения не оставляли его, он знал, что ошибки не было. Могла ли невинная девушка приехать сюда одна, без провожатых, получив лишь краткую записку без подписи? Нет, Ванда Шонберн прекрасно знала, что делала.

— Вчера вы не боялись меня, — заметил Ричард.

— Вчера все было по-другому, — возразила она. — Я думаю, эта комната, такая величественная, действует на меня столь угнетающе. Пожалуй, мне не нужно было приезжать сюда.

— И все-таки вы приехали… — жестко сказал он.

— Но я… Я очень хотела увидеть вас.

— Только поэтому?

И кровь вновь прилила к ее щекам, ресницы затрепетали, и она опустила глаза. Ричард вдруг ощутил неведомое дотоле чувство жестокости; ему захотелось помучить ее. Он наклонился и взял ее за руку.

— Могу ли я надеяться, — мягко произнес он, — что нравлюсь вам как обыкновенный человек? Как бы мне хотелось этого!

Она не отвечала, и, глядя на ее опущенные ресницы, он добавил:

— Позвольте мне думать, что это правда!

— Да, это так.

Ванда неожиданно подняла на него удивительно синие глаза.

— Просто как обыкновенный человек, а не император? — настаивал Ричард. — Я так счастлив. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Расскажите, где вы были сегодня, что видели?

— Всего так много, я боюсь утомить вас.

— Меня интересует все, кроме лжи. Он заметил, что она чуть вздрогнула.

— Сегодня мы с баронессой Валузен были в Пратере. Там было очень многолюдно, и мне показалось… мне показалось, что я видела вас!

— Жаль, но я вас не видел. Я был там с княгиней Екатериной Багратион.

— Да, я видела ее. Она так красива! Я еще не встречала такой красивой женщины!

— Многие считают ее красивой, — согласился Ричард. — Я думаю, вы знаете, что много лет ее любил князь Меттерних и она отвечала ему взаимностью.

— Князь Меттерних? — Казалось, голос Ванды дрогнул.

— Да, он пользуется огромным успехом у женщин, вы, наверное, слышали об этом.

— Нет… боюсь, я не слышала…

— Да? Хотя откуда?! Вы говорили, что не встречались с князем, или я ошибаюсь?

— Я и вправду не видела князя. Приехав в Вену, я сразу отправилась в замок баронессы!

— Да, я помню. И как прекрасно, что вашим первым настоящим поклонником в Вене оказался русский царь.

— Не говорите так! — непроизвольно воскликнула Ванда. Опомнившись, она произнесла: — Простите, ваше величество, я не должна так разговаривать с вами!

— Нет причины обращаться ко мне так официально. Когда мы встретились, вы не знали, кто я, а сейчас вы сами сказали, что я понравился просто как обыкновенный человек.

Он снова хотел взять ее за руку, но Ванда вскочила с дивана.

— Мне пора идти.

— Но почему?.. — жестко спросил Ричард. — Ведь вы только что пришли, и мы еще о многом можем побеседовать. Мы еще не обсудили множество тем, которые могут привлечь ваше внимание. Неужели вас не интересует польский вопрос? И мое отношение к нему?

— Вы правы, мне очень интересно, я с удовольствием послушаю.

— Что именно хотите вы узнать?

— Я… я даже не могу сказать точно, потому что совсем в этом не разбираюсь. Может быть, я выгляжу глупой, но когда слышу о польском вопросе, я не совсем понимаю, что это значит.

Ричард сжал губы. Она действительно прекрасная актриса. Нужно быть настороже. Притворяясь, что ни в чем не разбирается, она намеренно вызывает его на откровенность, и его слова будут, конечно, совсем небезынтересны князю Меттерниху и его министрам.

— Наиболее важная проблема конгресса. Это знают все, кроме князя Меттерниха.

— Но князь судит обо всем с точки зрения Австрии, — робко сказала Ванда.

— А я хочу решать этот вопрос с точки зрения Польши. Возможно, в этом и есть главное различие между мной и князем. Он думает лишь об Австрии, ее нуждах, целях, тогда как я совершенно бескорыстно думаю не только о России, но и о Польше.

Произнеся эту фразу, Ричард улыбался про себя. Его тирада достойна Александра! Если Меттерниху передадут все слово в слово, он, без сомнения, почувствует знакомый стиль русского царя.

— Жаль, что я так мало разбираюсь в политике, — вздохнула Ванда. — Мой отец ненавидел политику, и мы никогда дома не говорили на эти темы. Но моя мать утверждала, что князь Меттерних самый талантливый дипломат, которого знала Европа. Мне хочется верить в это ради моей страны.

— А если я скажу, что она была не права? Ванда задумалась.

— Я думаю, это вы ошибаетесь, — ответила она тихо. Неожиданно Ричард рассмеялся. По крайней мере, девушка оказалась смелой. Он-то знал, что не каждый отважится сказать подобное царю.

— Князь совершает роковую ошибку и скоро в этом убедится, — настаивал он.

Да пусть князь делает что хочет! Ричард устал от этой беседы.

— Давайте поговорим о другом. О вас, например. Что еще произошло сегодня?

Когда Ванда начала рассказывать о том, где они были с баронессой, Ричард почувствовал, что ее напряжение спадает. Некоторое время он с удовольствием слушал ее милое щебетание и затем спросил:

— А не показалось баронессе странным, что вы отправились сюда ночью одна?

Смущение Ванды было так велико, что Ричард почти возненавидел себя за то, что все испортил. На ее лице уже не было счастья и покоя, и губы ее дрожали.

— Баронесса… ничего не знает… Это была ложь, причем явная ложь.

— Но ведь очень трудно незаметно исчезнуть из дома без объяснений, не оставив записки. Да и слуги могут рассказать баронессе, что вы куда-то уехали.

— Я не думаю.

— Я бы не советовал вам так обольщаться. У венских слуг есть скверная привычка: они докладывают об всем, что услышали и узнали, до мельчайших подробностей, своим хозяевам или тем, кто им больше заплатит.

— Вы думаете, они шпионят?

— Именно так. Все следят друг за другом, а самый опасный человек — барон Хагер. Вы еще не слышали о нем? Он возглавляет секретную службу Вены и считается правой рукой императора Франца. Ему цены нет на этом конгрессе!

— Но какие важные сведения могут узнать слуги?

— Нельзя быть такой доверчивой, — холодно сказал Ричард. — Представьте, что может сделать шпион барона Хагера, если будет беспрепятственно подслушивать и подглядывать за мной в Хофбурге, знать все, что я говорю, делаю, даже думаю. Это нанесет вред мне и моей стране.

Он заметил, что, слушая его, Ванда нервно сплетала пальцы, отвернувшись в сторону.

— Только не переживайте так, — с притворной бодростью заметил он. — Я принял все меры предосторожности против барона Хагера. Меня окружают только преданные мне люди и друзья, которым я полностью доверяю.

Ванда как-то странно вскрикнула и повернулась к нему. Но, взглянув на его маску, словно что-то вспомнила и опять отвернулась.

— Вы хотели что-то сказать?

— Нет… ничего.

— Вы уверены? Мне казалось, вы хотели мне что-то сообщить.

— Нет, нет, вы ошибаетесь!

— Как глупо с моей стороны что-то выдумывать! Обычно я не бываю столь невнимательным. Хотите еще вина?

— Нет, спасибо. Я действительно должна идти. Она была очень бледна.

— Мне думается, вам не понравился сегодняшний вечер, — тихо сказал Ричард.

— Мне было очень приятно снова увидеть вас.

— Я думал, мы будем счастливы здесь. Слышите музыку? Мне кажется, звучит еще один волшебный вальс.

— Нет, это другой вальс, — решительно возразила она.

— Мелодия или очарование?

— Не знаю. Мне пора. Благодарю за веер и за то, что вы пригласили меня сюда. Разрешите мне уйти.

— А если я не позволю?

Она резко обернулась и с недоумением посмотрела на него. Как ни хотелось побольнее уколоть Ванду, доброе сердце не позволило ему быть жестоким с девушкой.

— Я только хотел сказать, что нам не удалось так хорошо побеседовать, как вчера.

— Это оттого, что сегодня все какое-то другое.

— И мы тоже?

— Не знаю, — жалобно прошептала она. — Может быть, эта комната… А может быть… и мы.

Ричард вдруг понял, что не может позволить ей уйти в таком настроении. Он оправдывал себя тем, что выполнял приказ царя, но он не мог видеть ее такой несчастной и растерянной. Если она и играет сейчас, то это блестящая игра, которая может принести славу любому театру.

— Останьтесь еще на пять минут, — взмолился он. — Доставьте мне эту радость. К тому же ваша карета еще не готова.

Он видел, что она очень хочет верить ему. Она присела, и он, наклонившись к ней, сказал совсем другим тоном:

— У меня очень плохой день сегодня. Я узнал новость, она меня очень огорчила. Мне сообщили, что человек, которому я безоглядно верил, оказался не тем, за кого себя выдавал. Простите, если я заставил вас страдать.

— Мне жаль, что вы так огорчены. Это действительно самое ужасное, когда тебя предают близкие люди.

— Откуда вам это известно?

— Со мной было так однажды, и я никогда не смогу забыть этого.

— Да, вы правы. Разочарование очень больно ранит. Но давайте не будем говорить об этом.

— Тогда о чем же? — спросила Ванда.

— О вас.

— Но мы все время говорили обо мне. Это скучно. Расскажите мне лучше о России.

— Что вы хотите знать? Намерения России в отношении Польши? — В его голосе отчетливо слышалась злость.

Ванда кротко вздохнула.

— Мне кажется, не стоит продолжать. Как вы думаете, карета уже ждет меня? Может быть, позвонить или спросить кого-нибудь?

— Да, сейчас. Когда я снова вас увижу?

— Вы хотите увидеть меня после сегодняшней встречи?

— А что произошло сегодня?

— Я не могу сказать определенно. Просто… все не так. Разве вы не почувствовали этого? Мы словно сердиты друг на друга. Вчера — по-другому. Я думала, что могу считать вас своим другом. Конечно, это было самонадеянно с моей стороны…

— Вы и были моим другом вчера, — согласился Ричард.

— А сегодня?

— И сегодня тоже, — торопливо, но неуверенно сказал он.

Ванда безнадежно развела руками.

— Вы чем-то очень расстроены. А поскольку я не знаю чем, я не могу вам помочь. Может быть, все уладится, когда мы встретимся в следующий раз?

— Когда это будет? — нетерпеливо спросил Ричард.

— Я приду, когда вы позовете меня.

— Потому что вы хотите этого или считаете, что так нужно сделать?

Ричард не мог не задать этого вопроса.

— Потому что я хочу вновь увидеть вас, — быстро и прямо ответила Ванда. — Пожалуйста, поверьте. Вы должны поверить.

Ее синие глаза были полны искренности. Казалось, между Ричардом и Вандой вновь было полное понимание, как и в предыдущий вечер.

— А вы уверены, что захотели бы увидеть меня, окажись я не тем, кем вы думаете?

— О, даже больше, чем прежде, — прошептала она.

Внезапно она наклонилась к нему.

— Вчера мне казалось, что наша встреча значила очень много. Но потом я вспомнила, кто вы, и стала молить Бога, чтобы вы оказались обычным человеком, таким как я, просто тем, с кем можно быть откровенной и кто может быть тебе другом.

— Окажись я таким, вы даже не взглянули бы в мою сторону, — усмехнулся Ричард.

— Мне кажется, это было предопределено. Мы должны были встретиться. Неужели вы не чувствуете этого?

— Мне бы очень хотелось верить в это. Вчера я был благодарен судьбе за сломанный веер. Сегодня такой уверенности нет.

Она вспыхнула и отвернулась.

— В одном вы можете быть твердо уверены: я бы хотела видеть вас вновь, говорить с вами и находиться рядом, если бы вы были самым обыкновенным человеком.

Ричарду так хотелось открыть ей правду, сорвать маску с лица. Но затем он рассмеялся над собой, подумав, что снова дал себя обмануть, как и прежде.

— Я весьма польщен, — сухо сказал он. Она поднялась.

— Доброй ночи, — пожелала Ванда, и он знал, что она вспоминает их вчерашнее прощание. Он хотел поцеловать ее, но что-то удержало его. Вчера их поцелуй был прекрасным обоюдным выражением счастья и радости, захлестнувших их. Сегодня не было ни счастья, ни радости.

Он взял ее руки в свои и поцеловал сначала одну, потом другую.

— Доброй ночи, Ванда, и простите меня.

— За что?

— Я испортил наш вечер. Это моя вина: я ничего не мог с собой поделать!

— Пожалуйста, не огорчайтесь. Я постараюсь понять. Что еще можно сказать в таком случае?

— Ничего, — грустно согласился Ричард.

— Тогда доброй ночи.

Она направилась к двери и хотела ее открыть, но услышала голос Ричарда:

— Ванда!

Она обернулась, и он бросился к ней, забыв подозрения, тревоги, страхи. Она была рядом, в его объятиях. Он целовал с отчаянием человека, который минуту назад мог потерять ее навсегда.

Он снова и снова повторял ее имя. Вдруг Ванда всхлипнула и вырвалась из его объятий. Ричард слышал ее шаги на лестнице, но не посмел бежать за ней.

Еще какое-то время он смотрел на место, где она только что сидела, чувствуя свежий аромат ее, и постепенно его волнение проходило.

Успокоившись, он посмотрел на себя в зеркало и цинично рассмеялся. Затем взял шляпу, плащ и направился к панели в стене, что вела на потайную лестницу.

ГЛАВА VIII

У барона Хагера была неприятная, раздражающая привычка: постукивать моноклем по ладони.

— Мне очень жаль, ваше высочество, но больше нет новостей, — угрюмо доложил барон.

Князь Меттерних швырнул плотно исписанные листы бумаги — его доклад — на стол.

— Больше ничего! — воскликнул он. — Тут вообще ничего нет. Не могу поверить, что императора устраивает такой вздор!

— Его величество не высказал неудовлетворения, — возразил Хагер.

Его усталые, глубоко посаженные глаза остановились на князе.

Оба замолчали, думая об одном и том же. Император Франц был прост и непритязателен, к тому же очень любопытен, поэтому донесения такого рода вполне устраивали его и даже доставляли удовольствие своими деталями.

— И мы платим за эту чепуху? Нет, только послушайте: «Сегодня утром король Пруссии навестил эрцгерцога Чарльза. Вечером он вышел в гражданской одежде и большой шляпе, надвинутой на глаза. Он не вернулся в десять часов вечера!» Это, конечно, самое важное! Интересно, кто из мошенников поставляет вам эту ерунду? А может, вы ее находите, прилежно копаясь каждое утро в корзинах для бумаг?

Барон Хагер просто пожал плечами, не обратив внимания на сарказм князя.

— Какая же трагедия для вас, дорогой барон, — язвительно продолжал Меттерних, — узнать, что лорд Каслри приказал сжигать все содержимое корзин для бумаг в английском посольстве!

— Да, такой приказ был отдан. Его выполняют две горничные. Одной из них платим мы.

— Превосходно! Значит, скоро у нас будет еще больше подобных донесений о передвижениях наших гостей!

Князь с отвращением перелистал еще несколько страниц: «Император России вышел в 7 часов вечера со своим адъютантом. Предполагается, что он отправился с визитами. Каждое утро ему доставляют лед для умывания лица. В десять вечера он покинул Хофбург через запасную дверь и поехал во дворец графа Разумовского. Вошел он в него через потайную дверь».

Меттерних посмотрел на барона.

— Зачем он поехал туда?

— Не имею представления. Он часто бывает у своего посла, в этом нет ничего необычного.

— Один? Через запасную дверь? — Князь задумался.

— Я все узнаю, — пообещал барон.

Он выглядел угрюмым и обиженным; презрительное отношение князя к его докладам задело его. И вдруг он оживился:

— Кто-то еще приезжал вчера к Разумовскому… Дайте вспомнить… Да, это была графиня Ванда Шонберн, которая только появилась в Вене. Кажется, я еще не докладывал вам о ней. На прошедшем маскараде она танцевала с царем, и, говорят, Александр уделил ей особое внимание.

— Так… — Князь улыбнулся.

— Где-то есть донесение о ней, — продолжал барон, перелистывая бумаги. — Она остановилась у баронессы Валузен. Никто не предупреждал о ее приезде, но баронесса повсюду сопровождает ее и представляет как дочь своей давней подруги.

Барон достал один из листков досье и положил на письменный стол.

— Вот, пожалуйста… Графиня Ванда Шонберн приехала во дворец графа Разумовского около десяти часов вечера. Пробыла там три четверти часа и отправилась в замок баронессы Валузен, — доложил барон и вдруг заметил: — Время совпадает.

— Да, действительно. — Князь сделал вид, что удивился.

— Вас это не интересует?

— Пожалуй, нет.

— Я доставлю донесения завтра, — вздохнул барон.

— Пожалуйста, только если они будут стоить этого. Вынужден напомнить вам, что я слишком занят, чтобы терять время на чепуху.

Барон Хагер собрал свои бумаги и откланялся. Меттерних подошел к окну и распахнул его: казалось, он хотел проветрить комнату после посещения барона.

Князь даже не скрывал своего отвращения к Хагеру. Прекрасно зная, что его информация бывает иногда полезной и своевременной, он не мог изменить себя. Ему казалось, что сама работа барона — вынюхивать чужие секреты — наложила отпечаток на его внешность, и один вид его вызывал в нем раздражение.

Все еще стоя у окна, он почувствовал движение за спиной. В комнату вошел слуга с золотым подносом, на котором лежала записка. Всего несколько слов: «Пожалуйста, я должна увидеть вас!»

Князь послал за своим доверенным секретарем, дал ему указания и, подойдя к камину, швырнул записку в огонь. Некоторое время он смотрел на пламя, чтобы убедиться, что от бумаги не осталось и следа.

У него не было другого выхода. Хотелось бы надеяться, что хоть в собственном доме он обезопасил себя от Хагера, однако такой уверенности у князя не было. Даже если император и не давал указаний следить за своим министром, барон будет делать это по собственной инициативе и не упустит случая пополнить свое досье.

Князь также знал и то, что не устраивает барона больше всего — его неинформированность о тайных заседаниях конгресса.

Когда записка сгорела дотла, князь приказал подать лошадь.

День был прекрасный. Яркое солнце и холодный ветер оживляли лица прохожих, заполнивших улицы столицы.

Меттерниха сопровождал только грум, который служил у него всю жизнь и которому князь доверял, как самому себе.

Лошади бежали резво, и вскоре всадники уже не слышали городского шума. Они ехали по пустынным дорожкам зимнего леса. Опавшие листья, как ковер, заглушали стук копыт. Голые ветви потрескивали на морозе. Совсем иные звуки раздаются здесь с весны до осени. Венский лес — место любви, свиданий, встреч и расставаний, он дарит счастье!

Сегодня здесь не было ни души. Наконец они подъехали к маленькой часовне в глубине леса, почти незаметной из-за деревьев, и увидели человека, державшего лошадь за поводья. Князь узнал его.

— Как здоровье, Иосиф?

— Прекрасно. Спасибо, ваше высочество.

— Вы уже служите у баронессы, как я велел?

— Да, ваше высочество. Меня наняли конюхом, а брата — лакеем.

— Отлично. Ваша служба будет оценена по достоинству.

Князь спешился и, оставив лошадь своему слуге, направился по усыпанной листьями тропинке к часовне. Как он и предполагал, Ванда уже ждала его. Она была очаровательна в бархатном зеленом костюме для верховой езды. Увидев князя, она поспешила навстречу.

— Вы очень добры, ваше высочество. Мне не хотелось беспокоить вас, но я должна поговорить с вами.

— Вы хотите что-то сообщить мне? Давайте присядем.

Вокруг часовни стояли деревянные скамейки, где летом влюбленные назначали свидания. Только стены были немыми свидетелями их пылких чувств, сколько имен и тайных знаков было на них!

Ванда присела на скамью и, аккуратнорасправив складки костюма, с нетерпением взглянула на князя.

— Я хотела вас видеть, потому что встречалась с царем, — начала она.

— Да, я знаю. Вы танцевали с ним на празднике, а вчера виделись у графа Разумовского.

— Вы знаете?! — воскликнула она.

— Конечно, — подтвердил он. — Что случилось?

— А я позвала вас, чтобы сказать об этом. — Ванда слегка нахмурилась и отвела взгляд.

— Может быть, царь говорил что-то важное? — Князь попытался подсказать ей.

— Я… не думаю, — чуть запинаясь, проговорила Ванда. — Но я хотела сказать вам о другом… Мне кажется, он доверяет мне и относится как к другу.

— И что же?

— Я хочу объяснить… Разве вы не понимаете, в каком положении я оказалась!

— Что касается вашего положения, то вы достигли очень многого, — улыбнулся Меттерних. — К сожалению, я еще не успел вас поздравить.

— Пожалуйста, не делайте этого, — прервала его Ванда. — Мне нечем гордиться. Я лишь танцевала с царем, как вы хотели. И… он был очень добр!

— Тогда что же произошло? Ванда нерешительно помолчала.

— Мы долго беседовали. Он обещал починить мой веер, из-за которого мы и познакомились: он нечаянно наступил на него и сломал.

— Прекрасный повод для знакомства, — одобрил князь. — Вы умница!

— О нет, не нужно меня хвалить!

— Продолжайте, пожалуйста.

— Вчера вечером мне доставили новый веер и записку без подписи о том, что около десяти за мной приедет карета. Меня привезли во дворец графа Разумовского. Царь ждал меня.

— Где он ждал вас?

— В маленькой гостиной на втором этаже. Дворец так велик, что я даже не ориентируюсь в нем.

— Итак…

— Он словно переменился за один день. Говорил о том, что не может больше никому доверять. Мне кажется, он подозревает меня…

— Глупости! — прервал ее князь. — У него нет ни малейшего предлога!

— Я тоже стараюсь убедить себя в этом, но чувствую себя виноватой и не нахожу себе места. Я не хочу обманывать его.

— Давайте будем откровенны. Царь Александр — наш враг, который борется против Австрии. Если он достигнет своей цели, его власть в Европе будет безгранична и он обретет большее могущество, чем Наполеон.

— Я понимаю, что вы и конгресс должны помешать этому. Но… меня беспокоит другое: он кажется таким одиноким… Это трудно объяснить, но я просто не осознавала раньше, что царь всего лишь обыкновенный человек!

— Да, человек, но обладающий силой и властью императора, — ответил князь. — Что он еще сказал вам? Он говорил вам о Польше, обо мне?

— Мне кажется, что он не очень любит вас, — уклончиво произнесла Ванда.

— Скажу больше: он ненавидит меня! Но я предпочел бы, чтобы он боялся меня. Что-нибудь еще?

— В общем… ничего. Мне только хотелось бы знать: я должна рассказывать вам все или только то, что касается политики? Ведь есть вещи, с ней не связанные.

Князь смотрел на нее с искренним изумлением.

— Что вы хотите этим сказать, дитя мое?

— Только то, что совесть моя неспокойна.

— Запомните, единственно важное — это интересы Австрии! Нужно отбросить все личное и незначительное, когда дело идет о нашей стране. В делах государства надо быть выше симпатий и слабостей. Каждому следует выполнять свой долг. И делая это, необходимо забыть себя, помнить лишь, что нам выпало счастье быть частицей великой и славной нации!

Пока Меттерних говорил, Ванда чувствовала его пронизывающий, гипнотизирующий взгляд. Ей казалось, что тревоги и беспокойство отступили и она вновь ощутила такой же прилив патриотизма, как и в первую их встречу.

— Да, я хочу, я очень хочу быть полезной! Когда вы рядом, все так просто и понятно!

— К сожалению, не все просто и понятно, когда ты имеешь дело с людьми, а тем более иностранцами. Царь очень неординарен, нет нужды это повторять. Моя супруга рассказывает о том, что наши медики исследуют возможность существования двух личностей в одном человеке. Это именно такой случай! Помните, вы знаете его лишь с одной стороны, но есть и другая, которую он никому не показывает.

Ванда вновь вздохнула.

— Мне хочется, чтобы вы узнали его таким, каким его знаю я.

— Боюсь, что я едва ли буду ему сочувствовать, — улыбнулся князь. Какое-то мгновение он колебался, затем добавил: — Должен еще кое-что вам сказать. Что касается конгресса — мы в тупике. Работа началась в сентябре, и за четыре месяца — почти никаких результатов. Я ломаю голову над тем, какой шаг предпринять, поэтому и прошу вашей помощи, Ванда. Мне необходимо знать намерения Александра: будет ли он по-прежнему непреклонен в отношении Польши или это просто грандиозный блеф. Вы ведь поможете мне?

Как и любая женщина, Ванда была не в силах противиться страстной мольбе князя, его проникновенный голос вмиг развеял ее сомнения и колебания.

— Конечно! — порывисто воскликнула она. — Я обещаю вам.

Князь улыбался.

— Продолжайте вашу дружбу с царем. Постарайтесь узнать все, что можете, чаще беседуйте с ним! Он любит пооткровенничать на интересующие его темы.

Князь поднялся.

— Я даже не мог предположить, что вам удастся так много сделать! Надеюсь, вам нравится в Вене. Судя по разговорам, все восхищаются вами, и в этом, конечно, нет ничего удивительного: вы так хороши! Наверняка мужчины уже много раз говорили вам об этом.

— О, у меня не остается времени слушать их.

— Не могу поверить в это, Ванда. Все женщины так любят комплименты и разговоры о любви! Но позвольте предупредить вас — будьте осмотрительны, выбирая поклонников.

Ванда покраснела, чем озадачила князя.

— Уже кто-то занял ваше сердце? — удивился он. — Нет, нет, все это неважно, — запротестовала девушка.

— Я рад, — серьезно сказал он, — вы так нужны мне сейчас. Не хотелось бы отдавать вас другому.

— Я не влюблюсь, — ответила Ванда, и князю показалось, что обещание она дает скорее себе, чем ему.

— Если приходит любовь, от нее нет спасения, — задумчиво произнес князь, уже не думая о Ванде.

— Но… если влюбляешься в того, кого не имеешь права любить?!

— Все равно это любовь… — Словно очнувшись, он повернулся к девушке: — Надеюсь, вы не натворите глупостей. Мне бы хотелось, чтобы ваш избранник был достойным человеком и супругом, и тогда я благословлю вас от всего сердца.

— Надеюсь, что так и будет!

— Именно так, я уверен в этом. Но сейчас ваша главная задача — Александр. Он едва ли сможет покорить ваше сердце. Говорят, еще десяток лет назад он был весьма привлекателен. Но прошли годы, он постарел и стал еще более тщеславен и, по-моему, потерял все свое былое очарование. Пожалуй, это и к лучшему, а то я не был бы так спокоен за вас, моя девочка.

Ванда была уверена, что князю и в голову не может прийти мысль о ее любви к царю. Он со смехом относился к такой возможности, и она вынуждена была улыбаться в ответ. Говорить больше было не о чем, и князь заторопился в Вену.

— До свидания, моя девочка.

Он поднес ее руку к своим губам и повторил то, что ее однажды так вдохновило:

— Я горжусь вами!

Легко вскочив в седло, Клеменс Меттерних в сопровождении грума галопом направился к столице. И только тогда, когда он скрылся из виду, Ванда поняла, что она не получила ничего от этой встречи. Напротив, та ноша, которую он поручил ей, стала еще тяжелее.

Князь Меттерних, приближаясь к Вене, испытывал большое облегчение. Ванда была умницей, что ж, это неудивительно, имея такого отца. И настолько хороша, что в нее с одинаковым успехом мог влюбиться и император, и обыкновенный человек. Царя, несомненно, привлекала ее душевная чистота. Александр — идеалист, его тянет к невинному и чистому созданию, тогда как более искушенная женщина может оставить его равнодушным.

Трудно сказать, чем все это кончится, но Клеменс знал, какую значительную роль может сыграть умная женщина в дипломатии. А если дело касается Александра, необходимо испробовать все, даже малейшие возможности.

Князь был так поглощен своими мыслями, что не заметил, кто проехал мимо него. Но тут всадница обернулась, и он чуть не задохнулся от волнения:

— Графиня Юлия!

— Добрый день, ваше высочество. Думала, что я единственная, кто нарушил эту сказку леса сегодня.

— И я думал так о себе. — Он внимательно изучал графиню. Серый цвет шелковой амазонки оттенял глубину ее спокойных глаз; локоны выбивались из-под шляпы, украшенной голубым павлиньим пером.

Она совершала прогулку на большой вороной кобыле, великолепном животном, явно с примесью арабской крови. Слуга ее свекра в желто-серебристой ливрее следовал за ней.

— Мне бы хотелось поговорить с вами.

— Почему бы и нет? — улыбнулась она.

— Наедине, — настойчиво попросил он, имея в виду, что даже слуги им помешают.

Она колебалась, и князь предложил:

— Налево тропинка, которая приведет нас к маленькому озеру. Летом оно всегда бывает покрыто лилиями. Давайте пройдемся, это недалеко.

Она улыбнулась его умоляющему тону.

— Хорошо! Если вы на пару минут можете забыть о своих делах, почему бы так же не поступить и мне?

Оставив лошадей слугам, они направились к озеру. Ветер затих. Или князю только это казалось, потому что они были рядом?! Он боялся спугнуть тишину и чувство, охватившее его.

Они подошли к озеру. Словно серебряное зеркало, оно отражало плывущие в небе облака. Взглянув на Юлию, Клеменс забыл обо всем, кроме ее бездонных серых глаз.

Увлеченные разговором, они бродили вдоль озера, едва ли сознавая, где находятся. Клеменсу нравилось, как серьезно судит она обо всем, в ней не было и тени кокетства или намека на флирт. Чем больше он смотрел на нее, тем больше она завораживала его своей спокойной улыбкой и светом глаз.

Он не имел понятия, как долго они бродили, и только первые капли дождя вернули их к действительности. Лошади были далеко, и они решили спрятаться от дождя в густой чаще деревьев. Нужно было только встать поближе к стволу, и могучие переплетенные ветви служили надежным убежищем.

Они стояли близко друг к другу, и руки Клеменса потянулись к ней. Юлия словно ждала этого объятия и склонила голову ему на плечо.

Он целовал ее волосы и, не узнавая своего голоса, шептал:

— Я люблю вас, моя бесценная леди! Я полюбил вас, как только увидел в доме графа. Уже тогда я знал, что вы та женщина, которую я ждал всю жизнь. Я не могу объяснить вам это, но подобного не испытывал никогда!

— Как это?

— Взгляните на меня!

Она слегка закинула голову, и когда их губы сомкнулись, он впервые понял, как много может значить один поцелуй. Никогда прежде ни одна женщина не будила еще таких чувств. Не находя слов, он только повторял:

— Я люблю, люблю вас… Юлия мягко отстранилась.

— Я тоже люблю вас, — сказала она, и голос ее был серьезным и нежным. — Любовь пришла ко мне, так же как и к вам, в тот миг, когда я впервые увидела вас.

— Умоляю, повторите еще раз. Я должен поверить, что это правда! О, Юлия…

— Я люблю вас.

Ему казалось, вся красота вселенной была на ее лице, в ее голосе, движениях. Она вдруг сказала:

— Пожалуйста, не трогайте меня пока. Я должна сказать вам кое-что.

— Что, любимая? Боже, как вы прекрасны!

Она прижалась к стволу дерева; ее губы, теплые от поцелуев, ярко алели на бледном лице, глаза сияли. Струи дождя серебряным занавесом отделяли их от всего мира.

— Позвольте поцеловать вас еще раз, — умолял Клеменс.

— Нет, подождите, пока я не скажу то, что должна сказать.

— Что же?

Ему было трудно слушать, когда все его существо стремилось к ней.

— Я люблю вас, — медленно произнесла она, — и верю, что вы тоже любите меня. Но любовь для меня не то, что понимают под этим многие.

— Как вы можете сравнивать мое чувство с чем-то другим?!

— Вы любили очень многих женщин, если верить слухам.

— Я никого не любил до вас по-настоящему. Уверяю, моя любовь к вам совершенно иная, и могу поклясться на Библии, что это правда! Никому раньше я не говорил таких слов, вы первая.

— Я верю вам, дорогой мой. И если вы действительно любите меня, тогда вам будет нетрудно выполнить то, о чем я попрошу.

— Что я должен сделать? Каково бы ни было ваше желание, я выполню его. Как мне хочется обнять вас, убедиться, что вы со мной! Я никогда не хотел этого с другими.

— Я тоже хочу этого. Я хочу принадлежать вам…

— О Боже, Юлия!

Счастье переполнило Клеменса. Он схватил ее на руки, покрыл поцелуями глаза, губы, щеки, шею с пульсирующей жилкой, он целовал ее так, что они почти задыхались!

С трудом освободилась Юлия из его объятий.

— Вы любите меня! — Он повторял эти слова, словно говоря о чуде.

— Да, люблю, но Клеменс, выслушайте меня, пожалуйста!

— Что вы делаете со мной?!

— Я постараюсь быть краткой, — улыбнулась она.

— Тогда спешите! — воскликнул он, не отрывая глаз от ее лица.

— Любовь для меня — слишком большое и прекрасное чувство, чтобы шутить с ней. Я не хочу просто отдаться вам, я хочу, чтобы вам принадлежали мои мысли, душа и сердце. Я не могу легко отдать все это тому, кто легко все примет. Мы оба связаны, обязательствами по отношению к своим супругам — это уже другой вопрос, и ничего изменить здесь нельзя. Но в нашей любви мы свободны. Я отдам вам свою любовь только при одном условии.

— Каком условии, дорогая моя? — спросил он нежно.

— Что вы обещаете мне в ответ такую же любовь и абсолютную преданность, что вы отдадите мне свою душу и сердце, как я свою, вы оставите всех женщин и будете только моим, как я вашей.

ГЛАВА IX

Ванда с изумлением оглядывалась вокруг; Она уже стала привыкать к роскоши и величию венских праздников, но то, что она увидела сегодня на приеме, который давал царь Александр в честь своей сестры, затмило все виденное ранее.

Празднество было устроено во дворце графа Разумовского. Огромный манеж был превращен в танцевальный зал, а из Москвы приехал балет Императорского театра. Все приглашенные, включая Ванду, ожидали чего-то необычного, но великолепный праздник просто поразил их.

Казалось, невозможно превзойти то, что уже было ранее: бал у князя Меттерниха, где гостей пригласили на ужин в рощу апельсиновых деревьев; прием у барона Арнштайна поразил всех обилием цветов, которыми были украшены стены и лестницы; праздник у виконта Каслри, где его светлость исполнял шотландские танцы, а леди Каслри красовалась с орденом Подвязки своего супруга в пышной прическе!

Но граф Разумовский твердо решил, что русский бал должен затмить все предыдущие и стать главным событием в Вене, во всяком случае до тех пор, пока кто-нибудь не придумает еще более фантастическое развлечение.

Гости шептались о том, какие удовольствия их ждут, задолго до этого дня. Баронесса Валузен, ссылаясь на достоверные источники, сообщила, что каждому приглашенному будет приготовлено по блюду вишен из императорского сада, из самого Санкт-Петербурга, и за каждую вишенку заплачено золотом. Из королевских садов Англии была доставлена клубника, виноград — из Бургундии, трюфели из Перич, устрицы — из Остенде, а апельсины — из Палермо.

Общество так много и подробно обсуждало предстоящее торжество, что, казалось, сам бал разочарует их. Но как ни пресыщены они были подобными развлечениями, действительность превзошла их ожидания. Давно европейская знать не видела подобных праздников! Ванда очень волновалась, пока не пришло приглашение для баронессы и для нее.

— Я боялась, что обо мне забудут, — призналась она, рассматривая внушительную пригласительную карточку.

— Я полагаю, вам не стоило бояться, — сухо ответила старая дама.

— Я не была уверена. — Ванда старалась говорить спокойно, хотя сердце просто рвалось из груди от радости, что он не забыл ее!

От него не было вестей с прошлой недели, а дни тянулись так медленно и казались такими длинными. Ей все чаще вспоминались его жаркие поцелуи, которыми он осыпал ее, и как она вырвалась из его объятий и бежала, рыдая, по коридорам дворца.

Почему в последний раз они все время ссорились? Тысячу раз Ванда задавала себе этот вопрос.

Неужели виновата она? Ванда не могла найти ответа, она просто не понимала, что же все-таки произошло. Почему ей казалось, что в его голосе иногда проскальзывало подозрение, недоверие? Ведь их первая встреча была совсем другой!

Будучи еще совсем юной, Ванда тем не менее чисто по-женски чувствовала, как их тянет друг к другу, причем взаимная симпатия так сильна и очевидна, что нет смысла выражать ее словами. Нет, она не могла ошибиться!

Едва оказавшись рядом с ним, она уже чувствовала и даже слышала, как в унисон бьются их сердца. Почему тогда все было так странно и непонятно? Чем она огорчила его? Почему иногда в его голосе слышалось чуть ли не отвращение?!

А его молчание? Вот что оказалось труднее всего выдержать! Сколько раз бессонными ночами она пыталась найти хоть какое-то объяснение. Ей было невыносимо даже подумать о том, что он забыл ее и вычеркнул из своей жизни.

До этих пор она не представляла себе, что можно так страдать и что страдание может причинять такую боль! С трудом ей удавалось скрывать свои чувства, хотя временами казалось, что баронесса догадывается о ее тайне.

— Нет, ты не забыта, девочка, — сдержанно продолжала старая дама. — Только не нужно питать надежду на привязанность сильных мира сего. Они дышат другим воздухом в отличие от нас, простых смертных, а их всемогущество позволяет им игнорировать любые нормы цивилизованного поведения.

— Нет, не все же они одинаковы, я уверена!

— Откуда мы можем знать? — пожала плечами баронесса. — И разве это так важно для нас, живущих совсем другой жизнью?

Баронесса старалась как-то предостеречь девушку, но Ванда заставляла себя не слушать, не вдумываться в ее слова, хотя сердце и подсказывало ей, что баронесса права.

— Кстати, Ванда, тобой интересуются молодые люди из очень приличных семейств. Когда я вчера разговаривала с графом де ля Гард-Шамбона, он только и говорил о тебе, а граф де Рошшуар спрашивал, не согласишься ли ты проехаться с ним верхом завтра утром. Он племянник самого герцога Ришелье. Надеюсь, ты понимаешь, какая это выгодная партия, пожалуй лучшая из всех возможных.

— Он ужасно тщеславный и такой зануда, — тихо ответила Ванда.

Баронесса покачала головой.

— Все мужчины одинаковы, когда узнаешь их получше; но это не причина, чтобы отвергать преимущества выгодного брака.

Ванда засмеялась:

— Не верю, мадам, что вы так циничны, как хотите показаться.

Лицо баронессы смягчилось. Она с удовольствием смотрела на сияющие, озорные глаза Ванды, ее пухлый улыбающийся ротик, ярко освещенные полуденным солнцем волосы.

— Боюсь, что тебя поведет по жизни сердце, а не холодный рассудок. Только внимательно следи, куда оно тебя позовет.

— Вы понимаете меня, мадам. — Ванда была счастлива.

Ванда убедилась в том, что баронесса ее действительно понимает, когда почувствовала, с каким участием и заботой она помогала Ванде в приготовлениях к балу, где она, несомненно, должна была выглядеть лучше прежнего. Ванда была необыкновенна в этот вечер в кружевном платье с пышными рукавами, перчатках с серебряной отделкой. В прическу была вплетена гирлянда белых лилий, а зеленые листья были в тон перчаток.

В руке Ванда держала прелестно разрисованный веер, полученный в подарок от царя.

— Ты будешь сегодня самой прекрасной, — задумчиво сказала баронесса.

— Нет, первой красавицей будет княгиня Екатерина Багратион, — ответила Ванда и почувствовала первые уколы ревности.

Она постоянно видела Екатерину в сопровождении царя, а два дня назад они были вместе в опере. И красота зрелой женщины с загадочными восточными глазами убивала недавно приобретенную уверенность в себе.

Нет, никогда она не сможет соперничать с грациозной и элегантной княгиней Екатериной, так ошеломляюще и бесподобно красивой!

Слушая оперу, Ванда не могла увидеть все, что происходило в ложе царя, но ей показалось, что он был весел и счастлив, оживленно беседуя с Екатериной.

Она проплакала тогда всю ночь, убеждая себя, что причина кроется в ее одиночестве и тоске по дому, но от правды никуда не уйти…

На следующий день она присутствовала на военном параде. Стоя в толпе зрителей, Ванда наблюдала, как монархи верхом на лошадях приветствовали народ. Александр в зеленом мундире со всеми орденами и наградами вызвал бурю восторгов.

Глаза Ванды покалывало от слез. Он был так прекрасен, так благороден, что она поверила в слова баронессы о том, что он и вправду живет в другом мире.

Ей не хотелось даже ненадолго покидать дворец баронессы: вдруг в ее отсутствие придет какое-нибудь известие от него? Но проходили дни, и в ней усиливался страх, что он ее забыл. Но сегодня… На балу она будет опять рядом с ним!

Ее не интересовал русский балет, которым открылся бал, и даже входившая в моду лотерея, обещавшая роскошные призы для обладателей счастливых билетов.

Ванда смотрела на царя, не отрываясь. Ей хотелось думать, что среди тысячи нарядных людей, заполнивших огромный зал, он тоже ищет ее. Высокий рост Александра и белоснежный мундир, украшенный многочисленными наградами, сразу выделяли его в толпе. Она видела, как он переходил от одной группы гостей к другой, но ей никак не удавалось хоть на шаг приблизиться к нему.

Она даже хотела обратиться за помощью к баронессе, но та уже нашла несколько пожилых приятельниц, и они устроились у двери в танцевальный зад, наблюдая за танцующими и обсуждая все должным образом.

У Ванды было уже много знакомых в Вене, и она не испытывала недостатка в партнерах. Где бы она ни появлялась с баронессой, ее красота, искренность и очарование приносили ей мгновенный успех. Граф де Рошшуар, известный светский лев, не отходил от нее ни на шаг. Но, танцуя с ним, Ванда едва ли слышала, о чем он говорил, она смотрела в другой конец зала, туда, где был царь.

Ей казалось, что время остановилось. Появились артисты балета в цыганских костюмах, и публика пришла в восторг от их экзотических страстных танцев. Ванда видела, как Александр аплодировал им, а рядом с ним стояла княгиня Багратион. На сей раз ее главным украшением была диадема из роз, а не из драгоценных камней, как у остальных дам, и это делало ее неотразимо прекрасной.

Девушка не могла больше выносить этого зрелища. Царь не интересовался ею, даже не смотрел на нее, и на душе стало тяжело. В отчаянии Ванда отвернулась от танцоров и направилась в конец зала, вдали от ярко освещенной сцены, в ту сторону, где были небольшие ниши, украшенные цветами. Там при желании можно было уединиться, никого не видеть.

Ванда чувствовала себя несчастной и опустошенной, ей просто было необходимо успокоиться и побыть одной.

Казалось, никто не заметил ее ухода, все были поглощены зажигательным вихрем танца. Взявшись за занавес ниши, она задержалась на мгновение и обернулась, ко царя уже не было. Внезапно она почувствовала, как кто-то схватил ее за руку и резко втянул в нишу. Она испуганно вскрикнула, Занавес упал, и Ванда очутилась в темноте.

Остро пахло только что погашенными свечами, но когда сильные пальцы сдавили ее запястье, она перестала бояться. Она знала, кто рядом с ней находится.

— Пожалуйста, тише, — послышался его голос. — Я думаю, вы не хотите, чтобы вас пришли спасать.

— Значит, вы видели меня!

— Я смотрел на вас целый вечер, — ответил он.

— Это неправда… Но как я рада, что вы не забыли меня!

— Неужели вы думали, что я смогу забыть?!

— Я так надеялась, так мечтала получить хоть какое-нибудь известие от вас… О дорогой, я не должна говорить вам этого, но я не хочу притворяться!

— Мне бы тоже не хотелось, — ответил он. — До чего глупо мы вели себя в последний раз!

— Давайте не будем об этом вспоминать, — попросила Ванда.

Он был совсем рядом, но не прикасался к ней. Когда глаза привыкли к темноте, Ванда могла видеть его неясный силуэт, очертания его широких плеч, гордую посадку головы. Они молчали и только чувствовали прерывистое дыхание друг друга.

— Вы чудесно выглядите, — хрипло сказал он.

— Я хотела так выглядеть!

— Для меня?

— Вы же знаете.

В ответ ей послышался звук, похожий на стон.

— Дорогая моя, вы сводите меня с ума! Куда бы я ни шел, я ловлю себя на мысли о том, что повсюду ищу вас. Хочу видеть ваше милое лицо, ваши глаза цвета синего неба над Англией, ваши губы. Вы помните наш последний поцелуй? Почему вы так поспешно покинули меня?

Ванда крепко стиснула пальцы.

— Все было не так в тот вечер. Вы сердились на меня или были раздражены. Я не знаю, что это было, но я слышала ваш голос и не понимала, что с вами происходит.

— Да, я знаю… Я старался возненавидеть вас, но не смог.

— Возненавидеть меня? Но… за что?! — изумилась Ванда.

— Сейчас я не могу объяснить: мне пора идти, нам нельзя оставаться здесь.

— Вы должны вернуться к своим гостям… Я понимаю.

— Правда?! О Ванда, мне хотелось бы так много сказать вам, но… я не имею права!

В его голосе звучало отчаяние, и она не могла понять его. Он обнял ее, но не посмел поцеловать. Он прижался щекой к ее щеке, и, хотя Ванда была счастлива, что они опять рядом, она почувствовала, что он очень страдает.

— Что случилось? Пожалуйста, скажите мне! — умоляла она.

— Я не могу… Не говорите ничего сейчас. Если бы вы знали, что это значит — вот так обнимать вас! Как долго я мечтал об этом! Сам не знаю, что произошло со мной, но я не могу не думать о вас. Ванда!.. Девочка моя любимая!

Он сжал ее в объятиях, его губы искали ее. Впервые она ответила на его поцелуй и почувствовала, как восторг переполняет ее, как неведомое раньше желание загорается в ней.

Он еще крепче обнял ее, и его поцелуи стали более страстными, ненасытными…

— Ванда, Ванда! — исступленно повторял он ее имя, Любовь переполняла их.

Рядом раздались голоса, звуки шагов, оркестр заиграл мазурку.

— Я должен идти.

Было невыносимо трудно оторваться от нее, но остаться было сумасшествием. Он еще раз поцеловал ее на прощание, быстро и страстно.

— Возвращайтесь в зал. Я уйду другим путем.

— Я увижу вас еще?

— Скоро, очень скоро, я обещаю.

Она послушно прижалась к нему на мгновение, а затем приподняла занавеску и вошла в залитый светом зал. Ричард какое-то время оставался в темноте, затем повернулся, чтобы выйти через дверь. Но вдруг раздался голос:

— Очень трогательно. Надеюсь, царя не будет в зале, когда она вернется, иначе ему это не понравится.

— Екатерина! — воскликнул Ричард.

— Да, Екатерина, — подтвердила она с усмешкой.

— Как долго вы были здесь?

— Достаточно долго. Я видела, как вы заспешили сюда, и пошла за вами.

— Надеюсь, не напрасно…

— Я была в восторге! Ведь вы всегда говорили, что ненавидите интриги.

— Да, особенно когда мне их навязывают.

— Ну что ж, теперь, по крайней мере, ясно, что маскарад пришелся вам по душе!

— А это, если позволите так выразиться, мое личное дело, — ответил Ричард.

— В самом деле? — Даже в темноте он чувствовал, что она улыбается. — А я полагала, это касается и меня.

— Послушайте, Екатерина, — раздраженно сказал Ричард. — Очень жаль, что вы все видели и слышали, и я понимаю, что выгляжу не лучшим образом. Однако я не виноват в том, что царя устраивает этот маскарад и он сам попросил меня об этом.

— Она очень хороша, эта новая шпионка Меттерниха, — едко усмехнулась Екатерина. — Но кого же она любит — вас или царя, от которого ей нужна информация?

— Давайте не будем обсуждать это.

— Ах, как официально.

Екатерина вплотную подошла к нему. Он чувствовал, что она стоит рядом, ощущал запах ее духов, запах роз, который был неотделим от нее.

— Ричард, вы все еще сердитесь на меня? — нежно спросила она. — Я не виновата в том, что она агент Меттерниха. Да, я узнала об этом. А вы предпочли бы остаться в неведении? Не понимаю, почему вы сердитесь: ведь единственное, что я делаю, — это люблю вас.

Теперь она была совсем рядом и ее голос дрожал.

— Мне очень жаль, Екатерина, — быстро сказал он, — но вы знаете, как я отношусь к этой интриге. Она выводит меня из себя, и я бы не хотел иметь никакого дела.

— И вместе с тем вы, похоже, не очень сердитесь на графиню — ту женщину, которая готова целовать вас лишь как царя! Почему бы не поцеловать того, кто любит просто потому, что вы — это вы?

Ее руки обвили его шею; теплые и мягкие, они казались ему железными оковами.

— Екатерина, нам пора на ужин, — поспешно сказал он. — Царь заметит, что нас нет.

— А разве это важно?

Ричард знал, что она ищет его губы; повернув голову, он почувствовал, как она укусила мочку его уха: она сгорала от страсти и желания. Ее тело обволакивало его, и он ждал, что ответная волна захлестнет и его.

— Мой Ричард! — шептала она. — Неужели вы забыли, что мы значили друг для друга?

Казалось, еще миг — и он поддастся чарам Екатерины. И вдруг, к своему удивлению, он обнаружил, что совершенно холодно и спокойно принимает ее ласки. Он понял, что это свобода, полная свобода от Екатерины, от власти ее таинственной красоты.

— Я хочу вас, Ричард!

Странно, каким чужим стал еще недавно так волновавший его голос. Очень осторожно он разжал ее руки и отодвинулся.

— Нам пора, Екатерина. Ты прекрасно знаешь: царь будет недоволен, не увидев нас за ужином.

Не говоря ни слова, княгиня вышла из ниши. Занавес качнулся, и стали слышны ее удаляющиеся шаги. Ричард вздохнул с облегчением, но лишь на миг. Он знал, что их разговор был только началом: никогда Екатерина не простит ему отношений с Вандой, в этом он был твердо уверен.

Александр, к счастью, не заметил отсутствия Ричарда и Екатерины за огромным обеденным столом в банкетном зале, установленном для царского приема. Он был занят собой и своей дамой. Каждое место за этим столом было распределено заранее, но государь мог позволить себе нарушить любые планы, и рядом с ним, к общему удивлению, оказалась графиня Юлия Зичи.

В этот вечер она изумительно выглядела в воздушном платье розовато-лилового цвета, отделанном бархатными лентами. Дополнением служили бриллиантовые диадема и ожерелье.

— Вы похожи на королеву, — сказал Александр. — Да вы и есть королева сегодняшнего бала и моего сердца!

Юлия улыбнулась, услышав столь явную лесть.

— Я назвал вас небесной красавицей. Вы знаете об этом? — продолжал царь.

— Сир, вам стоит сказать лишь слово, и в следующий миг его повторяет вся Вена.

— Тогда сегодня я провозглашу вас королевой моего бала, а завтра столица поймет, почему я это сделал.

Его красивая голова склонилась в ее сторону, но графиня отвела взгляд.

— Прошу вас, не ставьте меня в неловкое положение, сир, — тихо сказала Юлия.

— Неужели вам неловко знать, что я восхищен вами, как ни одной женщиной прежде?!

— Вы очень добры, ваше величество, но я бы не хотела, чтобы все слышали о вашем расположении ко мне; это могут неправильно понять.

— Что мне до того! Вы мне действительно нравитесь, и я прошу вас быть милостивой ко мне.

Графиня быстро взглянула на негр и вновь отвела взор в сторону. Она правильно поняла Александра, но все это было так неожиданно… Юлия предпочла переменить тему разговора.

— Удивительно вкусная стерлядь! Я слышала, ее привезли с Волги.

— Я брошу к вашим ногам все сокровища России, только будьте добры ко мне! — высокопарно ответил царь.

— Добра? — Юлия удивленно взглянула на него холодными серыми глазами.

— Нужно ли объяснять еще откровеннее? Я влюбился в вас с первого взгляда. Ваше имя всегда в моем сердце!

Юлия улыбнулась и покачала головой.

— Быть этого не может. Вы ошибаетесь, сир. В вашем сердце, возможно, найдется место для многих других имен, но не для моего. Кроме того, хочу поделиться с вами своей тайной — я влюблена в другого.

Она почувствовала, как Александр внутренне замер. Графиня намеренно вела себя таким образом, чтобы он не мог питать никаких иллюзий об их возможных отношениях. Она много слышала и хорошо знала о том, как дорого обходится милость сильных мира сего, и твердо решила сразу расставить все точки над «i».

— Вы влюблены в другого? — удивился царь.

Он ошеломленно повторял эти слова, словно не мог осознать, что это правда.

— Да, сир, — радостно подтвердила Юлия. Казалось, вся она освещена изнутри большим чувством, которое может выплеснуться в любой момент. — Я отношусь очень серьезно к любви, сир. По сути, любовь для меня — это жизнь.

— Кто же этот счастливец? — поинтересовался царь.

— Простите, ваше величество, у меня есть веские причины не называть его имени, и, думаю, вы поймете меня.

— Не могу поверить! — В его голосе послышалось раздражение.

— Но это правда, — ответила Юлия. — Зная ваше великодушие, о котором ходят легенды, я надеюсь, вы пожелаете мне счастья.

Увидев, как нахмурился царь, она поняла, что зашла слишком далеко, осмелясь на такие речи. Ужин еще не закончился, но она поднялась из-за стола, сославшись на то, что обещала следующий вальс королю Пруссии.

Юлия склонилась в низком реверансе и направилась в танцевальный зал. Александр в оцепенении смотрел ей вслед, и лишь пальцы его барабанили по столу. Сидевшая справа от него императрица Австрии повернулась, чтобы поговорить с ним, но он, даже не извинившись, вскочил из-за стола и быстро пошел через зал.

Увидев князя Волконского, он кивнул ему, и тот последовал за государем. Они вошли в маленькую пустую гостиную, и князь плотно прикрыл дверь. На Александра было страшно смотреть: лицо перекошено от гнева, покрасневшие уши, безумные глаза.

Он повернулся к князю и закричал:

— В кого она влюблена? Почему мне ничего неизвестно? Какого черта я плачу вам деньги?! Я должен знать все и обо всем! Неужели у вас не хватает ума понять, что мне нужна полная информация о каждом, даже о тех, кому я симпатизирую?

— Я думаю, что речь идет о графине Юлии Зичи, не так ли, ваше величество? — осведомился князь.

— Вы глупец, простофиля! Надо быть последним идиотом, чтобы не понять этого, — неистовствовал Александр.

У него была настоящая истерика, но князь Волконский оставался спокоен: за много лет он ко всему привык, и то, что пугало других до полусмерти, его просто слегка огорчало.

— Прошу прощения, государь, но вы никогда не упоминали, что интересуетесь графиней. Если бы я знал это — вся информация была бы в вашем распоряжении.

— Так говорите, говорите же скорее, кто этот человек, в которого она, как воображает, влюблена! Кто смог преуспеть там, где я потерпел фиаско?! Говорите!

— Я уверяю, ваше величество, что на этот вопрос ответить очень просто, — успокоил его Волконский. — Хотя новая привязанность появилась у графини совсем недавно; она действительно страстно влюблена и очень серьезно относится к чувствам такого рода. Судя по моим донесениям, для нее это не минутное легкомысленное увлечение, к каким мы здесь привыкли.

— Прекратите этот лепет, отвечайте на мой вопрос! Князь Волконский колебался. Он знал, что известие станет смертельным ударом для царя, но выхода не было.

— Графиня любит князя Меттерниха, — тихо сказал он.

— Врешь, пес паршивый! — Лицо Александра залилось краской.

— Это правда, ваше величество.

— Меттерних! Опять Меттерних! Он мешает мне на каждом шагу, и ни один из вас ничего не может сделать с ним. Слышите?! Никто и ничего не может сделать для меня!

— Боюсь, ваше величество, здесь мы бессильны.

— Меттерних… Она любит Меттерниха!

Царь схватил одну из ваз и яростно швырнул ее об камин. Чудесный севрский фарфор разлетелся на множество осколков…

— Будь он проклят! Он отнимает у меня все — даже женщину, которая тронула мое сердце!

ГЛАВА X

Княгиня Екатерина вошла в спальню царя и остановилась у двери. Он прекрасно знал, что она здесь, но делал вид, что поглощен чтением Библии.

Она наблюдала за ним с легкой усмешкой. Затем направилась к нему, шурша бледно-розовым кружевным пеньюаром. Блики свечей играли в ее светлых волосах и придавали ее припухшим глазам таинственное очарование, которое всегда нравилось Александру. Но сейчас он не был расположен к встрече: давно он не чувствовал себя столь отвратительно.

Князь Волконский сообщил ей о своем разговоре с царем и попросил постараться развеять его дурное настроение.

— Государь теряет свою популярность, — говорил Волконский. — Когда он только прибыл сюда, к нему относились гораздо лучше. Вена бурно аплодировала ему как победителю Наполеона. Кроме того, люди искренне верили в его добросердечие, стремление к миру. Но сейчас он сам все портит своим непредсказуемым поведением.

— Да, он трудный человек, — вздохнула Екатерина.

— Трудный? Ведь я один из самых близких ему людей, он доверяет мне, зная, как преданно я служу ему. И все-таки…

— Конечно, он не может обойтись без вас, — льстиво произнесла княгиня.

— Кто еще представит ему такую достоверную информацию, если не я? Но с ним сейчас что-то происходит — даже я иногда не в силах выдержать такое напряжение.

— Но, согласитесь, князь: Александр бывает временами так обаятелен.

— Да, так дьявольски обаятелен! — добавил князь. Князь произнес это с таким чувством, что Екатерина рассмеялась.

— Что ж, попробую что-нибудь сделать, — пообещала она.

Князь улыбнулся и немного расслабился.

— Он обожает вас, — сказал он. — Клянусь, он действительно вас обожает.

Екатерина пожала плечами:

— Сегодня обожает, а завтра, не задумываясь, сошлет в Сибирь. Да Бог с ним! Будь что будет. Я сделаю, что смогу. Что, снова Меттерних?

— Да, он самый. И дело не в польском вопросе. На сей раз — графиня Юлия Зичи…

— Я так и предполагала, — задумчиво произнесла Екатерина. — Я видела, как поспешно она вышла вчера из-за стола.

— Если бы только это! Сегодня утром он узнал, что Мария Нарышкина изменяет ему с кавалерийским офицером!

— Кто же донес ему? — Голос Екатерины прозвучал неприятно резко.

— На сей раз не я, — откликнулся князь. — Все-таки я стараюсь следить за тем, что ему важно и интересно знать, и сообщаю именно это. Но вы ведь прекрасно знаете, что у него есть и другие источники информации.

— Нарышкина кем была, тем и осталась! — воскликнула Екатерина. — Бессовестная изменница! Подумаешь — новый любовник! Просто время она выбрала очень неподходящее: государь все-таки любит ее.

— Сомневаюсь, скорее… он привык к ней, как привыкают дети к старым, потрепанным игрушкам, — возразил князь.

— Неужели любовь может превратиться просто в скучную привычку? — спросила Екатерина.

— В темноте все кошки серы.

Екатерина засмеялась, откинув голову назад.

— Вы всегда так циничны, князь?

— Что касается вас, княгиня, — никогда! — И, склонившись, он поцеловал ее руку.

Только вечером Екатерине удалось найти время поговорить с Александром наедине: ей доложили, что он уединился в своей спальне. Весь его день прошел в тягостном настроении, которое сказывалось на всех без исключения придворных. Последовали оскорбления, увольнения и всякого рода недовольства. Но, когда Александр угрюмо молчал и мрачно внимал их оправданиям, это делалось совсем невыносимо.

Идя по коридорам дворца и глядя на закрытые двери, Екатерина гадала, сколько влюбленных сейчас уединились за ними. Забыв о своих обязанностях и рискуя навлечь на себя справедливый гнев, они предаются утехам любви, даже не подозревая, что за ними следят.

Пройдет совсем немного времени, и на стол князя Волконского аккуратно стопкой лягут донесения о передвижениях не только главных действующих лиц, но и самых незначительных. Слуги, дворецкие, камеристки, которым платит Волконский, хорошо делают свое дело! Он знал все, что касалось царя.

Когда Екатерина переступила порог царской спальни, она знала, что время это отмечено с точностью до минуты и князю уже доложили, что она выполняет данное ему обещание. Для нее было важно не портить отношения с князем.

Царь лежал на своей узкой походной кровати, прикрытой, однако, соболиным одеялом. Поблескивал его зеленый парчовый халат, а бриллиант на руке отбрасывал блики на окружающие предметы каждый раз, когда он переворачивал страницы своей потрепанной Библии.

Княгиня подошла и, изящно склонившись перед Александром, присела рядом.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, ваше величество.

— О чем? — Вопрос прозвучал довольно резко и отчужденно.

— О вас… Мы так беспокоимся о вас, ваше величество, и мы все так огорчены состоянием вашего духа!

Александр задумчиво перевернул страницу и вслух прочел отрывок о том, что придет время, когда враги будут побеждены.

— Все ваши враги погибнут, только не дайте погибнуть вашим друзьям, — успокаивала его Екатерина.

— О каких друзьях вы говорите? — воскликнул царь. — Я никому не доверяю!

— Может быть, вы требуете слишком многого от тех, кого любите? — мягко заметила Екатерина. — Не забывайте, ваше величество, что им трудно сравниться с вами по силе духа и тела.

— Да, это правда, — согласился царь.

— А женщины вообще, как и я сама, слишком слабы и глупы. Не стоит судить их строго.

— Но есть вещи, которые невозможно дольше терпеть.

Он подумал о Марии Нарышкиной, поняла Екатерина. Необходимо отвлечь его от этих мыслей.

— Графиня Зичи недостойна вашего внимания, государь.

— Она прекрасна, — возразил Александр. — Но… она любит князя Меттерниха! Что же он за человек, если ни одна женщина не может устоять перед ним?! Кстати, и вы, княгиня, говорят, тоже не смогли отвергнуть его?

Екатерина передернула плечами.

— Что ж, в нем было что-то такое в свое время, возможно какая-то особая привлекательность.

— Она любит его, — повторил царь. — Она сама призналась мне в этом.

— Но ведь она не единственная женщина в Вене!

— А кто я, по-вашему? Почему мне достается только то, что уже не интересует его?!

Он отложил Библию и опустил ноги на пол.

— Меттерних преследует меня! Я не могу избавиться от этого чувства: куда бы я ни шел, что бы я ни делал, он, как дьявол, держит в руках мою душу. Я хотел быть с Юлией, хотел ее для себя… А почему бы и нет?! Я свободен, нет больше клятв, которые я давал Марии Нарышкиной. Она изменяет мне на каждом шагу, а я вновь и вновь должен ее прощать?! Я слишком долго терпел. Больше этого не будет!

В голосе Александра звучали истерические нотки. Он, не останавливаясь, шагал взад и вперед по комнате.

— Ваше величество, выслушайте меня. Я знаю способ, как отомстить обоим — Марии Нарышкиной и Клеменсу Меттерниху.

— Отомстить? — Царь остановился. Екатерина кивнула. — Говорите же, говорите скорее! — с нетерпением потребовал он.

— Не нужно так громко, — оглянувшись, прошептала она. — Кто знает, вдруг нас подслушивают?

Она поднялась и подошла к камину, где пылали дрова.

— Подойдите сюда, ваше величество. Давайте присядем здесь. Никто, кроме вас, не должен слышать то, что я скажу.

Александр повиновался и опустился в кресло. Екатерина пристроилась у его ног.

— В Вене есть кое-кто гораздо красивее графини Зичи, — тихо проговорила Екатерина.

— Сомневаюсь, — возразил царь. — Я сам назвал ее небесной красавицей и считаю самой прелестной из дам, присутствующих на конгрессе. Но что толку думать о ней? Меттерних опередил меня… Меттерних!

— Да, я знаю, — успокоила его Екатерина. — Но Меттерниха интересует еще одна особа — Ванда Шонберн.

— Это та девушка, с которой встречался Ричард? Что она из себя представляет? — поинтересовался царь.

— Значит, вы не видели ее? Она просто очаровательна, и я подозреваю, что она значительно дороже Меттерниху, чем Юлия Зичи или любая другая женщина.

— Меня не интересуют женщины Меттерниха, — раздраженно сказал царь.

— А если я скажу вам, что, используя одну из них, вы сможете нанести такой сокрушительный удар Меттерниху, какого он никогда в жизни не испытывал?

— Что вы имеете в виду?

— Ванда Шонберн — дочь Клеменса Меттерниха, — прошептала Екатерина.

— Вы уверены?

— Как никогда! — ответила Екатерина. — Один из агентов князя Волконского только что вернулся из ее родных мест в горах, где навел все справки. Девятнадцать лет назад Клеменс Меттерних отдыхал в их доме и познакомился с Карлоттой Шонберн. Когда вы увидите глаза Ванды, доказательств вам уже не потребуется.

— И это правда?

— Факты достоверные. Перед смертью ее мать, графиня Карлотта Шонберн, решила послать дочь в Вену. Она говорила окружающим о своей любви и преданности князю Меттерниху, и, хотя они не виделись почти девятнадцать лет, она была уверена, что он обязательно поможет Ванде. Так и случилось. Ванда приехала в Вену и сразу была принята Меттернихом. Она бывает везде и всюду. Как это можно назвать? Дружбой? Или здесь нечто большее?

— А девушка знает об этом?

— Не имею представления, — бросила Екатерина. — Да это и неважно. Важно то, что она влюблена в вас, ваше величество.

— В меня? Но ведь я никогда не встречался с ней!

— Вы забыли, государь, что Ричард был в роли императора.

— И она в него влюбилась?

— Только потому, что была уверена: перед ней — император всея Руси, величайший воин со времен Александра Македонского, победитель, которому аплодировала вся Вена, герой, у ног которого все женщины.

— А она хорошенькая?

— Она прелестна, — воскликнула Екатерина. — Юная и чистая. Никто не прикасался к ней.

— И что же вы предлагаете?

Александр был очень заинтересован и возбужден. Мрачное выражение исчезло с его лица.

— Я хочу, чтобы она заняла место Юлии Зичи. Оставьте графиню Меттерниху, но возьмите у него Ванду.

— Вы думаете, это огорчит его?

— Я полагаю, — Екатерина осторожно подбирала слова, — Меттерних знает о вашей верности Марии Нарышкиной: всей Вене известно, что вы человек чести и слова.

— А откуда у Меттерниха такие подробности моей личной жизни? — злобно спросил царь.

Екатерина улыбнулась.

— Мария Нарышкина, к сожалению, очень хвастлива. Она, похоже, не понимает, каким сокровищем обладала, когда вы дарили ей свою любовь.

Александр сверкнул глазами.

— Она на самом деле не ценит меня! Это ее новое увлечение — кавалерийский офицер, — вы слышали о нем?

— Боюсь, что нет, я просто не общаюсь с такими людьми.

— Понимаете, совершенно невыносимо, когда узнаешь, что тебя променяли на какого-то там капитана, — не мог успокоиться Александр.

— Мария Нарышкина и не подозревает, что вы знаете об этом, — Екатерина старалась еще сильнее распалить его, — она же так привыкла к вашему терпению и великодушию.

Александр вскочил с кресла.

— Я покажу ей великодушие! — закричал он. — Она поймет, кто я такой!

— Вы гложете, показать это и Меттерниху, ваше величество.

— Да, и ему тоже, — повторил царь. — Как все это можно осуществить?

— Я уже подумала об этом. Сегодня мы собирались отобедать здесь. Но вместо этого можно отправить посыльного к графу Разумовскому и предупредить, что ваше величество желает почтить его своим посещением. Необходимо отметить, что мы все будем с вами, включая Ричарда.

— Так, ну и что нее?

— В последний момент вы, ваше величество, извинитесь и отправите всех нас к графу, а сами останетесь здесь, не позволив никому из нас остаться с вами, якобы не желая расстраивать наши планы. Пообедав в одиночестве, вы почувствуете себя лучше и решите присоединиться к нашему обществу. Ночью дворец вы войдете не через парадный вход, а через боковую дверь и по потайной лестнице подниметесь в маленькую гостиную на втором этаже. Только необходимо заранее послать записку Ванде Шонберн и назначить ей встречу — она уже знает где.

— Какой же мне смысл оставаться здесь, а потом оказаться во дворце графа, причем вы все тоже будете там?

— Никто не должен знать, куда вы направляетесь и зачем, — пояснила Екатерина. — У барона Хагера везде шпионы, они следят за каждым вашим шагом. Он будет знать, что вы остались обедать у себя. Конечно, можно предположить, что Ванду кто-то предупредит о вашем отсутствии. Но ведь там будет государыня — кто же сможет возразить или запретить!

Александр был так увлечен сценарием Екатерины, что не заметил некоторой его шаткости и ненадежности. А главное, он не понял истинных причин, подтолкнувших княгиню на этот шаг. Ей нужно было любой ценой удержать Ричарда возле себя в этот вечер, так как чутье подсказывало, что он сделает все возможное, чтобы увидеться с Вандой. Если царь останется в Хофбурге со своей свитой, он тут же найдет предлог, чтобы исчезнуть, и тогда за ним не уследишь. А оказавшись гостем графа Разумовского, он будет вынужден остаться в его доме…

— Вы совершенно правы, княгиня, — решительно сказал царь.

— Но никто не должен знать о ваших намерениях, даже Ричард.

— Разумеется, не беспокойтесь об этом. И все-таки вы уверены, что девушка влюблена в меня?

— Совершенно уверена, государь. Она просто сражена чудесной встречей с вашим императорским величеством. Не забывайте, она каждый день видит вас везде: на параде, на балах, в Пратере. Она молода, неопытна и очень доверчива. Вы только представьте, что значит для нее быть удостоенной внимания самого блистательного и могущественного человека во всем цивилизованном мире.

Царь легонько ущипнул Екатерину за щеку.

— Вы льстите мне, княгиня, но как хорошо мы понимаем друг друга, вы и я!

— Вы так добры ко мне, ваше величество. Можете быть уверены: я сделаю для вас все на свете!

— Я верю вам. Главное — мы доставим неприятность князю Меттерниху, не так ли?

— Конечно, кроме того, я думаю, и Мария Нарышкина едва ли будет чувствовать себя хорошо.

— Да, я представляю, как они будут злы! — воскликнул царь. — А вы уверены, что девушка придет, если я пошлю ей записку?

— Неужели в этом можно сомневаться, ваше величество?

Александр улыбнулся, его дурного настроения как не бывало. Он с удовольствием посмотрел на себя в зеркало над камином.

— Я, пожалуй, надену белый мундир. Мне кажется, он нравится женщинам.

— Важно, какое сердце бьется под этим мундиром! — не преминула польстить княгиня. — Вы не забудете распорядиться насчет обеда у графа Разумовского?

— Сейчас же пошлю туда посыльного. А я, значит, остаюсь здесь один?

— Да, государь, умоляю!.. Сошлитесь в последний момент на головную боль.

— Постараюсь не забыть.

Екатерина почтительно поцеловала его руку и, склонившись в глубоком реверансе, шепнула:

— Эта девушка принесет вам удачу!

Спустя три часа Александр был в том же прекрасном расположении духа. Улыбаясь, он вошел в тайную маленькую гостиную во дворце графа Разумовского. Все шло по плану. Его свита, хотя и была обеспокоена нездоровьем его императорского величества, отбыла из Хофбурга, подчиняясь его желанию остаться одному.

Он пообедал в одиночестве, набросил черный плащ и спустился по боковой лестнице к карете.

Теперь он внимательно рассматривал гостиную. Уютно горел камин, свет не резал глаза, аромат цветов заполнял комнату. Александр с удовольствием подошел к сервированному столику в углу: вина и закуски делали честь хозяину дома.

Посмотрев на себя в зеркало, он остался доволен работой Бутинского: волосы были уложены немного по-другому и очень удачно прикрывали наметившиеся залысины.

Интересно, как далеко зашел Ричард в своих отношениях с Вандой? Екатерина сказала, что девушка любит его, а она понимает в таких делах. Александру не хотелось, чтобы Ванда что-нибудь заподозрила. Тогда ему не удастся скрыть от Меттерниха свою двойную игру. Этого допустить нельзя: Ричард еще не раз может оказаться ему полезным. Он молодец! Нужно взять его в Россию после конгресса…

Александр поправил локон на виске и вдруг услышал легкие шаги — на пороге появилась Ванда. О эти волосы, словно с полотен венецианских живописцев, улыбающиеся губы, глаза небесной синевы, огромные для такого изящного лица, пушистые ресницы… Она бросилась к нему.

— Вы без маски сегодня! Как это прекрасно, как… — голос ее замер на полуслове.

Он инстинктивно протянул к ней руки, но, когда она коснулась их, что-то произошло с ней. Ее только что счастливое лицо вдруг стало растерянным.

— Что случилось? — спросил Александр.

— Вы… и ваш голос…

— Вы не рады видеть меня? Вас что-то беспокоит?

— Я счастлива быть с вами! Весь день я ждала известия от вас, и ваша записка очень обрадовала меня. Но… Так странно… вы совсем другой сегодня. Неужели маска может так сильно изменить человека?

— Я изменился? Кого же вы ожидали увидеть?

— Вас, конечно, вас! — Ванда прикрыла глаза руками. — Но… я не могу объяснить…

— Что-нибудь не так? — спросил царь, обнимая Ванду.

Она не сопротивлялась, но глаза были полны тревоги.

— Как вы хороши! — искренне оценил Александр.

Он притянул ее к себе и, наклонившись, прикоснулся губами к ее губам. В первый миг она ответила на его поцелуй, но неожиданно отпрянула.

— Расскажите, где вы были сегодня. Я думала, увижу вас в Пратере или на концерте, — попросила девушка.

От волнения речь ее стала очень быстрой и сбивчивой.

— Умоляю, не отходите от меня. Ваши губы нежны, как голубиный пух, — сказал царь. — А ваши волосы напоминают мне золотые осенние листья, которые вот-вот унесет холодный ветер.

Он подошел ближе и обнял Ванду. Но девушка оттолкнула его и вскрикнула:

— Нет, пожалуйста, не надо!

— Вы боитесь меня?

— Нет… то есть, да… я не знаю, что случилось… Вы другой сегодня.

— Взгляните на меня. Ничего не произошло. Мы и прежде видели друг друга. Просто сегодня на мне нет маски. Вы смотрите на меня как на императора — поэтому и боитесь меня?

— Нет, не потому, — ответила Ванда.

— Тогда не бойтесь, — воскликнул царь, — я ведь тоже человек!

Он неожиданно схватил ее на руки и понес к широкому дивану. Она пыталась высвободиться, но напрасно. Царь целовал ее, наваливаясь всей своей тяжестью. Ванда пыталась крикнуть, но он плотно прижался к ее губам, лицу, шее, плечам. В какой-то миг ей удалось крикнуть:

— Отпустите, пожалуйста, отпустите меня.

— Отчего? Я люблю вас, а вы меня.

— Неправда… неправда! Отпустите меня!

Он смотрел на нее сверху как на пленницу, как на свою собственность. Казалось, он забавлялся ее беззащитностью. Ужас обуял девушку. Все происходящее представлялось ей кошмарным сном, от которого она никак не могла проснуться. В отчаянии она умоляла отпустить ее, но натыкалась на холодный, отчужденный взгляд, и это пугало еще больше, он вовсе не был ослеплен страстью, а его улыбка казалась зловещей.

— Умоляю, отпустите меня!

— Как же я могу? Ведь я так ждал вас, и теперь моя любимая будет принадлежать мне.

Он снова принялся целовать ее жадными губами, и Ванда чувствовала, что каждый нерв ее отвергает его.

Она не могла понять, что произошло, почему человек, который был так ей дорог, стал вмиг ненавистен. Ванда содрогалась от отвращения, стонала от бессилия, но никак не могла вырваться из его железных рук. Его объятия оскорбляли ее, душили в ней последнюю надежду на спасение.

— Пустите, пустите меня! — отбивалась она, словно птица в силках охотника. — Я буду кричать! Сюда придут люди, они увидят вас!

— Я не дам вам кричать, моя дорогая, — сказал Александр, закрывая ей рот поцелуем.

Александр становился не просто настойчивым, но даже жестким. Она чувствовала на своем теле его жадные руки и услышала, как затрещала ткань разорванного им платья. Все ее существо отчаянно взывало о помощи! И вдруг она услышала какие-то голоса. Из-за двери доносились настойчивые, пронзительные крики. Они насторожили царя. Он прислушался и на миг оторвался от Ванды.

— Пожар! Пожар! — крики звучали все отчетливее, и скоро шум и суматоха послышались возле двери…

Александр оставил Ванду и поспешил к панели, которая прикрывала выход. Испытывая головокружение, девушка попробовала сесть и услышала, как захлопнулась дверь. Притронувшись к губам, она заметила кровь. С огромным трудом она попыталась встать с дивана, но тело не слушалось ее. Она в изнеможении упала и спрятала лицо в ладонях. Ванда поняла, что спасена, он убежал, но остались ужас и отчаяние в ее душе… Силы покидали ее… Пережитые волнения и страх, борьба и страшное разочарование давили на нее все сильнее. Она почувствовала, что проваливается куда-то, и не нашла в себе сил сопротивляться. Темнота обступила ее…

ГЛАВА XI

Ричард весь день не находил себе места. Дело было даже не в злости и ревности Екатерины, которые он ощущал на себе, а в том, что он никак не мог разобраться в своих чувствах к Ванде.

В необъяснимо короткое время она стремительно ворвалась в его жизнь и так быстро изменила все вокруг! Он не мог не думать о ней беспрестанно, ему повсюду виделись ее милое лицо, прекрасные синие глаза… Где бы он ни был, везде его взгляд искал ее маленькую фигурку, он надеялся увидеть ее среди танцующих на балах, бродил по Пратеру. О ней напоминало все: вот он мельком увидел чей-то золотистый локон, там случайно заметил изящный жест маленькой руки, или в толпе чье-то оживленное лицо привлекло его внимание — и вдруг перед ним появлялось ее оживленное, сияющее лицо с непослушным завитком у виска… Временами Ричарду казалось, что она стала частью его самого. И хотя его губы были готовы произнести: «Я люблю вас», холодная логика вновь заставляла его сомневаться. Разумеется, Ричард и прежде бывал увлечен каким-либо хорошеньким личиком; он знал много женщин и находил их привлекательными, но очень быстро разочаровывался и уставал от них. Неужели теперь он встретил женщину, которая не будет похожа на всех других?

Он пытался смеяться над своей любовью, убеждал себя, что Ванда играет с ним, принимая его за царя. Но она так молода. Не может быть, что она пройдет по его жизни так быстро и жестоко. Он забывал голос разума, думая о ее искренности и чистоте. Сердце подсказывало, что это настоящая любовь.

Он не мог уснуть после бала в Хофбурге. Промучившись несколько часов, Ричард оделся и вышел в парк. Падал снег, убирая деревья в сказочные наряды. Любуясь этим чудом, он не переставал думать о Ванде.

Иногда ему казалось, что она пришла из другого мира — оттуда, где тишина, одиночество и чистота. Но вспомнив, как мягки ее губы, как она трепетала в его объятиях, осознавал, что она очень живая, реальная и очень близкая.

Интересно, отличается Ванда от других женщин? Ричард вспомнил, как был увлечен леди Изабель Мэнверс. Она тогда блистала в Лондоне, и все его приятели называли ее несравненной. Однажды она подарила ему поцелуй в парке возле девонширского дома. Что она сделала с ним! Он до сих пор помнил тот восторг, который он испытал, когда ее губы коснулись его. Запах ее волос, прерывистое дыхание и страстный шепот превратили неопытного юнца в мужчину.

— Вы сводите меня с ума! — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим.

— Я уезжаю завтра в Гилдфорд, к лорду Саттону. Поедем со мной? — спросила она.

Он ушел, исполненный благодарности за то, что она пригласила его. Ричард был счастлив. И только приехав в родовое поместье Саттона, он понял, что означало это приглашение. Это дикое распутное сборище не так поразило бы его, если бы он не видел, что Изабель чувствует себя там словно рыба в воде. Он не удивился, узнав, что их с Изабель спальни расположены по соседству. А когда он пришел к ней ночью, она уже ждала его в легком пеньюаре и лишь протянула к нему руки. Та ночь привела его в восторг, но его романтические представления о любви и женщинах развеялись в прах.

Еще дед Ричарда советовал: поцелуй их и беги. Старый негодяй и сам следовал этому правилу, пока не скончался восьмидесяти лет от сердечного приступа, пытаясь догнать на лестнице молоденькую танцовщицу.

Нет, Ванда другая. Она, казалось, излучала чистоту и невинность. Он уверен в том, что первым прикоснулся к ее хрупкому стану, первым поцеловал эти желанные губы. В ней ощущалась милая неопытность, такая же хрупкая и неуловимая, как капля росы, дрожащая на первом весеннем цветке, но совершенно неопровержимая и несомненная.

Ричард бродил по парку до рассвета, потом вернулся к себе и наконец заснул крепко и без сновидений. Встал он около полудня, и ехать к Ванде было уже поздно. Он решил нанести визит баронессе Валузен на следующий день и рассказать девушке всю правду.

Он не может больше притворяться, он не из тех, кто позволит сломать себя и растоптать ради денег. Все эти интриги противны его натуре, его английскому воспитанию. В юности он несколько раз встречался со своими русскими родственниками по линии бабушки, но не обращал внимания на их странное поведение. Только со временем вспомнились ему недомолвки гостей, их напряженные взгляды, фальшь в голосе и неестественные улыбки. Вена открыла ему глаза на правду: царское окружение не могло жить по-другому. Слежка стала частью жизни этих людей.

Теперь Ричард понял, что ему не следовало соглашаться на интриги царя против Меттерниха. Он решил поговорить обо всем с Александром и отказаться от своей унизительной роли двойника. Даже если кончится все плохо, совесть его будет чиста. Но Ванде он признается во веем еще раньше. Ведь это он ее обманул, а теперь просто обязан повиниться перед ней.

Он был уже одет, когда вошел слуга и сообщил, что его ждет царь. Ричард должен был сопровождать его в очередном визите, которые монархи наносили друг другу. Опять одни и те же разговоры, те же ложь и притворство и немного последних сплетен.

Сегодня после обеда предстояло санное катание, где ему также необходимо было присутствовать. Снег пушистым ковром покрыл землю, за ночь подморозило дороги. Огромная толпа народа собралась на площади, где стояли санные повозки. Они были расписаны в яркие цвета и отделаны позолотой. Монархов пригласили в сани, обитые изумрудно-зеленым бархатом, мехами. Серебряная сбруя лошадей, украшенная эмблемами австрийского императорского дома, переливалась на солнце, весело звенели колокольчики. Когда все устроились, раздался барабанный бой и процессия тронулась. Впереди, прокладывая путь, ехал кавалерийский отряд; за ним в огромных санях, которые тащила шестерка лошадей, находились музыканты с литаврами и трубами. Медленно проехав по главным улицам Вены мимо приветствующей толпы, санный поезд направился в Шенбрунн.

В первых санях ехали, укутавшись в меха, император Австрии Франц и русская императрица.

Ричард был почти уверен, что окажется в одних санях с Екатериной, и удивился, увидев рядом с собой графиню Софию Зичи, которая, как упорно утверждала молва, старалась привлечь внимание русского царя. Александр, однако, почти не замечал Софию, она казалась ему скучной после того, как он познакомился с ее золовкой, и звание, каким он наградил ее — земная красавица, — едва ли можно счесть комплиментом после «небесного» титула, каким он одарил Юлию. Ричард обратил внимание на оживленное лицо Софии и даже с удовольствием слушал ее болтовню. Он подумал, что царь напрасно игнорирует девушку и тщетно пытается завоевать Юлию, которая уже отдала свои симпатии Меттерниху.

Постепенно все гости съехались ко дворцу, и санный поезд расположился вокруг замерзшего озера, где было множество конькобежцев, одетых в национальные костюмы народов Северной Европы. Ричард поймал себя на том, что невольно разглядывает толпу гостей в поисках Ванды и рассердился на себя — это уже стало навязчивой идеей. Появились первые слуги, и тех, кто остался в санях, обносили горячими напитками. Графиня София взяла в руки бокал.

— Может быть, выпьем за ваши глубокие мысли? — услышал Ричард ее голос и понял, как грубо он себя ведет.

— Простите, что я так невнимателен к вам. Я задумался о своих несчастьях, вместо того чтобы хоть немного развлечь вас.

— По-моему, вы влюблены. Все признаки налицо.

— Странно, но это действительно как раз то, над чем я думаю, не могу понять — влюблен я или нет.

— Только сердце скажет вам правду.

— Боюсь, я не могу больше доверять ему, — грустно заметил Ричард.

— Тогда поверьте мне, — улыбнулась она. — Моя интуиция говорит, что вы влюблены по-настоящему и, может быть, впервые в жизни.

— Почему вы так уверены?

— Возможно, порой я бываю ясновидящей, — ответила она. — Кроме того, ваш вид говорит об этом, взгляд… Вы очень ждете этой, любви, но боитесь, что она только плод вашего воображения.

Ричард поднял свой бокал.

— Я пью за ваши прекрасные глаза, — сказал он. — Интересно, что принесут мне ваши слова — радость или горе?

Сказанные легким тоном, словно невзначай, слова Софии постоянно звучали в его ушах, и, когда забили барабаны, возвещавшие о конце праздника, и сани повернули к столице, он был уверен в одном — во что бы то ни стало нужно увидеть Ванду.

Он твердо знал, что скажет ей, и надеялся: она поймет его. Сердце нетерпеливо билось и радостно твердило ему о любви, а разум пытался остудить его и вернуть к действительности.

В сумерках лошади резво бежали через заснеженные поля к Вене; весело звенели колокольчики, пьянящий воздух кружил головы закутанных в меха седоков.

— Я тоже влюблена, — вдруг доверительно сказала графиня София.

— Будьте осторожны, — предупредил ее Ричард. — Подумайте, кому вы отдаете свое сердце.

Она рассмеялась.

— Но ведь мы не можем выбирать, кого любить. Любовь просто приходит и все. Неужели вы не знаете этого?

Он кивнул. Да, София была права. Ему вспомнился первый чарующий вальс, лицо Ванды, когда она сняла маску и он увидел синие глаза. Если любовь пришла, от нее уже не уйти.

Когда они вернулись в Хофбург, было довольно поздно, и он не успевал навестить Ванду до обеда. Пока он переодевался и размышлял, удастся ли ему увидеть ее вечером, вошел слуга и сообщил, что царь и весь двор обедают сегодня у графа Разумовского.

— Господин, они словно нарочно занимают вас целыми днями. Вы даже не можете отдохнуть пару часов, — недовольно проворчал Гарри.

— Я уверен, это скоро пройдет, — ответил Ричард.

— Господин, я вижу, как вы устали от бесконечных переодеваний и расшаркиваний, у вас такой измученный вид. Нужно отдохнуть. Денек настоящей охоты за фазанами или лисами был бы вам очень полезен.

— Замолчи ты, черт возьми!

Ричард нечасто покрикивал на Гарри, но сейчас в его голосе звучало отчаяние. Слова слуги вновь пробудили в нем ностальгию, которая была почти невыносима. С острой тоской он вдруг вспомнил пустое, заколоченное здание, которое привык называть своим домом. Хотелось лететь в этот далекий заброшенный угол. Леса, должно быть, полны фазанов; верный пес ждал бы его, беспокойно озираясь по сторонам, прислушиваясь к лаю других собак, откликающихся на призыв охотничьего рога.

Неужели всю жизнь ему предстоит волочиться за женщинами и довольствоваться шампанским и угощением в чужих домах? Хотелось выть от безысходности своего положения! Но он молча закончил свой туалет, усмехнулся, глядя на себя в зеркало, и не торопясь направился в гостиную, где должны собраться все перед отъездом к графу Разумовскому.

Отказ царя от поездки в последний момент был воспринят по-разному. Ричард почувствовал облегчение. Хотя, бывая в хорошем расположении духа, Александр был очень приятным собеседником, все-таки его присутствие вносило оттенок официальности и чопорности, а веселье всегда граничило с напряженностью. Императрица вела себя очень скованно в его присутствии, хотя без него иногда пыталась быть любезной и веселой. Значит, сегодня можно будет несколько расслабиться.

Обед у графа Разумовского прошел очень непринужденно. Изысканное вино и обильное угощение даже немного подняли настроение Ричарда, который с тревогой поглядывал на часы, еще надеясь увидеться с Вандой. Но, по мере того как неумолимо двигались стрелки часов, ему пришлось расстаться с этой мыслью. Стараясь в очередной раз подавить зевок, он увидел, что императрица наконец-то поднялась из-за стола.

— Мы должны поблагодарить вас, граф, за прекрасный вечер, — любезно сказала она.

Разумовский склонился к ее руке. В этот момент раздался странный шум и послышались крики:

— Пожар! Пожар! Горит дворец!

Дверь гостиной распахнулась, и все застыли при виде вбежавшего слуги. На одежде были видны следы огня, лицо и волосы почернели от копоти.

— Мы должны вывести всех женщин! — первым опомнился Ричард.

Он предложил руку императрице, совершенно забыв о том, что командовать здесь должны гости выше его рангом. Но времени для раздумий не было. Спускаясь по мраморной лестнице, Ричард понял, что горит первый этаж: оттуда вырывались клубы дыма и доносился треск горящего дерева. Проводив императрицу и сопровождающих ее дам в парк, он снова бросился во дворец на помощь оставшимся.

Слуги и гости спешно покидали здание через дюжину других дверей; сам граф отдавал распоряжения слугам, пытаясь спасти что-нибудь из сокровищ и мебели.

Ричарда больше всего волновали живые существа, а не шедевры, как бы дорого они ни оценивались. В одной из комнат он случайно увидел трех крохотных собачонок, которые сбились в угол от страха. Не обращая внимания на их попытки вырваться, он схватил обезумевших животных в охапку и быстро выбежал на улицу. Вдруг чья-то рука остановила его: рядом была Екатерина. Глаза полны ужаса.

— Ричард, там царь!

— Что?

— Царь! Он там! — Она указала на пылающий дворец. Густые клубы дыма и языки пламени были отчетливо видны на фоне белоснежных крыш соседних домов. Одно крыло было полностью в огне, и в темном небе зарево пожара казалось нестерпимо ярким. Пока Екатерина говорила, раздался грохот: обвалилась часть стены дома. В открывшемся провале показались картины и скульптуры.

— Царь?! — повторил Ричард. — Но его сегодня нет здесь. Он остался в Хофбурге.

— Он здесь. Он приехал после нас и по потайной лестнице прошел в маленькую гостиную. Вы знаете ее…

Страшное предчувствие пронзило Ричарда.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил он. — Что он там делает? С кем-то встречается?!

Он отчетливо видел лицо Екатерины в пламени пожара. Она молчала. Но глаза ее ясно говорили то, чего не могли произнести губы. Он резко повернулся и без единого слова кинулся ко дворцу.

— Ричард! Ричард! Будьте осторожны!.. — кричала ему вслед Екатерина.

Он слышал отчаянный возглас Екатерины, но, ни на секунду не задержавшись, бросился в здание.

Главный вход был охвачен огнем. Ричард задыхался от дыма, глаза слезились. Но мрамор еще сопротивлялся огню. Ричард несколькими прыжками одолел лестницу и бросился по коридору в ту часть замка, где была маленькая гостиная.

Он лишь однажды был в этой комнате, которую граф Разумовский оборудовал как уютное место встреч для тех, кому нужно было остаться незамеченными. К счастью, Ричард хорошо ориентировался в любом помещении и поэтому довольно быстро добрался до места. Интуиция подсказала ему, что он почти у цели. Огонь ещё не добрался до этой отдаленной и уединенной части дворца.

По пути он распахивал все двери. Вот спальня, вот небольшая комната, украшенная прекрасными полотнами Фрагонара, вот галерея, заполненная скульптурными изображениями, вот опять несколько спален. В отчаянии он открыл еще одну дверь и безошибочно узнал маленькую гостиную.

Вначале она показалась пустой. Но, присмотревшись, он с ужасом увидел Ванду. Девушка лежала на полу. В первый момент ему показалось, что она мертва. Затем, наклонившись, он почувствовал слабое дыхание и понял, что она потеряла сознание. Ванда была очень бледна. Когда он взял ее на руки, ресницы девушки дрогнули. Ванда открыла глаза и несколько мгновений смотрела на него, затем судорожно вскрикнула:

— Вы пришли!.. Вы пришли! Я знала, что вы придете!

Она спрятала лицо на его плече. Он чувствовал, как она дрожит с головы до ног.

— Все хорошо, любимая! — успокаивал он. — Я здесь, я спасу вас!

— Не позволяйте ему… прикасаться ко мне!.. Не позволяйте!

Сначала он не понял, о чем она твердит. Но вот его взгляд упал на разорванное платье, на сбитые покрывала. Он стиснул зубы. От гнева и ненависти лицо его исказилось так, что, казалось, он мог пойти на убийство. Ричард еще крепче прижал к себе Ванду.

— Никто не посмеет дотронуться до вас. Я клянусь!

— Я боюсь… Спасите меня!

Это был крик ребенка, крик смертельно напуганной женщины.

Он осторожно поднялся, держа ее на руках.

— Мы должны торопиться, любимая! Дворец в огне.

— Так вот что за крики я слышала! — прошептала Ванда. — Слава Богу, вы пришли до того, как…

Ее голос дрогнул, и слезы брызнули из глаз. Это были слезы облегчения, слезы, смывающие остроту пережитого ужаса.

Тело Ванды содрогалось от рыданий. Когда он понес ее к двери, она воскликнула:

— Пожалуйста, отпустите меня, отпустите! Ричард повиновался.

— Нужно спешить, Ванда, — сказал он, не решаясь выпустить ее из объятий.

Огромные заплаканные глаза девушки не отрываясь смотрели на него.

— Я не понимаю. Сначала… я думала, что это были вы, но потом поняла, что я ошиблась. Но ведь я видела вас так часто и думала…

— Не нужно об этом сейчас. Я объясню вам все позднее. Во дворце пожар, нам нужно спасаться.

Он хотел взять ее на руки, но Ванда воспротивилась.

— Я пойду сама, — сказала она. — Так будет легче. Объяснения уже не нужны: ведь вы рядом, а только что… это был… кто-то другой…

Ее губы дрожали: Ричард понял, что она никак не может успокоиться. Взяв за руку, он потянул ее за собой.

— Пошли быстрее! — скомандовал он.

Они побежали вдоль коридора, но, увидев клубы дыма, окутавшие площадку лестницы, поняли, что им уже не выбраться этим путем.

— Мы не пройдем здесь!

— А почему не попробовать через дверь за панелью? — вспомнила Ванда.

Ричард покачал головой:

— Если слуга на месте, он выпустит нас. Но скорее всего он ушел вместе со всеми и унес ключи.

— Нужно искать другой выход!

Они побежали обратно, стремясь отыскать боковую деревянную лестницу. Когда они наконец нашли ее, перила были уже в огне.

— Придется рискнуть через главный вход, — решил Ричард. — Вы доверяете мне, Ванда?

Она улыбнулась и этим сказала все. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно им некуда было спешить, словно не было причин для тревоги.

— Я люблю вас, — сказал Ричард. Теперь он был уверен в своем чувстве. — Люблю вас всем сердцем, как никого в жизни.

— Я тоже люблю вас, — сказала Ванда и потянулась ему навстречу.

Целуя ее губы, он вдруг радостно вскрикнул:

— Нет, мы не можем погибнуть сейчас! Идемте, я знаю, что делать!

Он вбежал в ближайшую спальню, сорвал шерстяное одеяло с постели и с помощью кувшина намочил его водой из умывальника. Затем накинул одеяло на головы себе и Ванде и взял ее на руки.

— Держитесь крепче, закройте лицо и молитесь, любимая моя, как никогда в жизни!

Ванда обняла Ричарда крепко за шею, прильнула и его груди. Дым, очень густой на площадке лестницы, немного рассеялся, когда они спустились чуть ниже. Девушка была очень легкой, но Ричард шел медленно, боясь споткнуться и уронить ее в огонь. Пламя не щадило дворец, прекрасные сокровища превращались в пепел на глазах у Ричарда.

Трудно было что-нибудь разглядеть, но по языкам пламени он понял, что парадная дверь открыта, только… пылала со всех сторон! Это была река огня, яркая, сверкающая, и она преграждала им путь к спасению.

Ричард медленно спустился по лестнице. Он знал, что они должны рискнуть: сейчас или никогда. Наверняка во дворце, кроме них, никого не осталось, и помощи ждать неоткуда. Они должны спастись сами или погибнуть.

— Господи, помоги нам! — прошептал он, и это, пожалуй, была самая искренняя молитва в его жизни. Ричард глубоко вздохнул и бросился в огонь. Руки Ванды обхватили его еще крепче. Жар обжигал лицо, ноги, он слышал шипение огня, который перекинулся на мокрую ткань.

Дым застилал глаза и душил. Казалось, это конец. Ричард шел наугад, не видя ничего перед собой, и вдруг понял, что он на улице. Сделав спасительный вдох, он остановился.

Десятки рук потянулись к ним, не дали упасть Ричарду; он слышал голоса вокруг. Кто-то снял с его плеч тяжелое одеяло, кто-то хотел взять Ванду из его рук, но он отстранился.

— Все хорошо. Я справлюсь сам.

Он отнес Ванду подальше от дома, где было не так жарко. Ричард видел гостей, присутствовавших на ужине. Они растерянно стояли там, где он их оставил. Языки пламени играли на их бледных, испуганных лицах. Слуги и дворецкие с трудом сдерживали толпу зрителей, которая росла с каждой минутой.

Люди стекались со всех сторон. Дворец пылал, как факел в ночи, и все сбегались сюда. Только Ванда и Ричард никого не видели. Их тоже никто не замечал. Они устроились под кипарисовым деревом, и мир перестал интересовать их.

Он с нежностью, которой не знал в себе раньше, смотрел на ее растрепавшиеся локоны, на то, как она пыталась привести себя в порядок.

— Мы спасены! — В голосе Ричарда звучала гордость.

— Кто же вы, наконец? — Она не отрывала от него пристального недоумевающего взгляда.

— Меня зовут Ричард Мэлтон, я англичанин.

— Вы лишь притворялись царем?

— Да, я играл роль царя.

— Но почему?

— Потому что вы работали на князя Меттерниха.

Он увидел, как краска залила ее лицо, прежде чем она успела спрятать его в ладонях.

— Вы все знаете? Это что-то меняет? — прошептала она. — Я так глупа. Я должна была сразу понять, что вы обо всем догадаетесь.

— Любимая моя, не мучайтесь! Я ни о чем не догадывался. Забудьте об этом! Есть более важные вещи, которые нужно обсудить.

— Мне очень стыдно перед вами, но я не могла нарушить слово. Мне не позволили сказать вам правду.

— Кто не позволил — князь Меттерних?

— Да. Я обещала ему… Ведь я делала это ради Австрии.

— Что ж, я тоже хотел рассказать вам правду. — Ричард улыбнулся.

— Значит, вы и вправду не царь?! И не его приближенный?

— А вы против?

— Что вы!.. Наоборот! Я рада… я так счастлива!

— Моя любимая! — Ричард обнял Ванду.

Она уткнулась лицом ему в грудь, а когда подняла глаза, прошептала:

— Я люблю вас. Наверное, нехорошо говорить об этом?

— Нехорошо? Что вы! Прекрасно! Повторите, пожалуйста!

Он искал ее губы. Едва наклонившись к ней, он боковым зрением увидел, что кто-то направляется в их сторону. Ричард замер. Ошибки быть не могло. Только он мог идти так величественно, словно на его голове всегда была царская корона.

За секунду все пронеслось в голове Ричарда, перед глазами мелькнули измятые покрывала, и гнев снова охватил его. Невольно он сжал кулаки. Мужчины смотрели друг на друга. И вдруг царь расхохотался:

— Ричард! Друг мой! Вы видели свое лицо? Оно черное, как у негра!

ГЛАВА XII

Ричард чувствовал, как испугалась Ванда, увидев приближающегося царя. Но сейчас, когда его смех раздавался по парку, в ней проснулась злость. Не успели они произнести и слова, как смех стих, выражение его лица изменилось и Александр обратился к ним так, словно перед ним были самые близкие люди. Произошла та удивительная перемена в его настроении, которая часто ставила в тупик не только его врагов, но и друзей.

— Я должен извиниться перед вами, графиня. Покидая вас недавно во дворце, я даже не мог предположить, какая вам грозит опасность. Я думал, это веселятся гости и кто-то решил пошутить. Только вернувшись в Хофбург, я узнал ужасную правду. Поверьте, если бы я действительно знал о пожаре, то сделал бы все возможное, чтобы спасти вас с такой же отвагой, какую, несомненно, проявил мой друг Ричард Мэлтон.

Искренность Александра не вызывала сомнения: все знали о его смелости и храбрости, если дело касалось физических действий. Но если Ванда могла удивиться, что он не расслышал такие громкие крики, то Ричард очень хорошо знал истинную причину.

О том, что царь не слышит на одно ухо, даже при русском дворе знали немногие. Никто не разглашал этой строгой тайны. А случилось это давно. Почти сразу после рождения Александра взяла к себе бабушка, императрица Екатерина Великая, и не позволила матери вмешиваться в его спартанское воспитание. Императрица желала вырастить внука сильным и смелым, достойным государем великой державы.

С детства приучали Александра к суровым тяготам жизни, и многое пошло на пользу. Екатерина старалась приучать его и к грохоту орудий. Для этого она поселила внука в одной из комнат Зимнего дворца, окна которой выходили на Адмиралтейство. Ребенок был вынужден расти под грохот пушек, так как гремели они по любому поводу — ив праздники, и в будни. Хотя Александр и привык к артиллерийскому грохоту, его барабанные перепонки не выдержали постоянного напряжения, и он на всю жизнь оглох на одно ухо. Его тщеславие не позволяло ему признаваться в своем недостатке, и никто из окружающих не смел напоминать ему об этом.

— Прошу вас, графиня, простить меня за то, что покинул вас, — заклинал он Ванду.

Невозможно было равнодушно слышать нотки мольбы и раскаяния в его голосе, видеть выражение его лица. Почти помимо воли Ванда почувствовала, что гнев ее растаял. То, что произошло в маленькой гостиной, казалось гадким, нереальным сном. Разве мог этот человек пытаться изнасиловать ее? Неужели только благодаря пожару во дворце она спасена?

Не успела она ответить царю, как раздался страшный треск. Прогорел и обрушился пол в одной из галерей дворца. Толпа вскрикнула и отшатнулась. В ярком свете огромного пожара было жутко смотреть на эти напряженные лица с широко открытыми глазами.

Пламя не затухало и казалось еще ярче на фоне покрытого снегом парка, запорошенных крыш, замерзших фонтанов, деревьев и кустов.

Прибывшие на помощь военные отчаянно пытались спасти хоть что-то из дворца графа, хотя бы из той его части, куда еще не проникло пламя. Но если удавалось вынести картину или скульптуру, которые не тронул огонь, они могли быть повреждены на улице, где все натыкались друг на друга и во все стороны лились такие потоки воды и грязи, что парк превратился в болото.

Сам император Франц прибыл на пожар с несколькими батальонами пехоты. Паника прошла. Они делали все, что было в их силах, чтобы помешать распространению пожара. Но поднялся ветер, и огонь стал настолько силен, что вряд ли можно будет узнать в груде пепла роскошный дворец графа Разумовского.

Ванда с ужасом смотрела на пожар. Затем, не в силах дольше выносить это зрелище, отвернулась и спрятала лицо на плече Ричарда.

— Графиня очень устала, ваше величество. Позвольте, я провожу ее домой, — обратился он к Александру.

Ричард поднял Ванду на руки. Освещенные отблесками пожара, мужчины смотрели друг на друга. Неважно, каково было их положение в обществе. Сейчас они были обыкновенными мужчинами, и между ними — разделявшая их женщина. Выражение лица Александра было вызывающим: он был обижен и недоволен тем, что его попытка к примирению не вызвала должного отклика.

В какой-то миг Александр позавидовал молодому безденежному англичанину, которого поддерживал и который стал его другом. А если попробовать понять Ричарда, взглянуть на себя его глазами? Александр был очень противоречивой натурой; в нем уживались высокомерие и обаяние, христианская доброта и презрение ко всему и всем. И, как будто испугавшись того, что царь увидел в себе, он вспомнил о своей замечательной способности — искусстве находить общий язык со всеми, очаровывать сердца тех, с кем общался.

Он мягко улыбнулся.

— Безусловно, дорогой Ричард, помогите графине, ей не следует сейчас находиться здесь. Мои сани в вашем распоряжении. А когда она немного придет в себя, передайте ей мою огромную искреннюю радость за то, что она жива и невредима. Я благословляю вас.

Как можно было не принять такого великодушного жеста? Со словами благодарности Ричард быстро понес Ванду к саням. Толпа расступилась перед ним.

Он осторожно усадил девушку на мягкое сиденье, занял место рядом с ней. Их накрыли тяжелыми соболиными пледами, которые царь привез из России, и сани тронулись в путь.

До дворца баронессы было недалеко, но дороги были настолько переполнены людьми, что выехать было почти невозможно.

К этому времени уже вся Вена знала о случившемся, и каждый хотел попасть ко дворцу Разумовского — будь то дворянин или нищий. Величественное зрелище огромного пожара впечатляло больше, чем все виденные до сих пор парады, празднества и гулянья.

Всю дорогу Ричард держал Ванду в своих объятиях. Уже занимался рассвет, когда они подъезжали ко дворцу баронессы, в лишь тогда Ванда подняла голову:

— Вы должны покинуть меня? — прошептала она. Ему казалось, что девушка уснула, и он был счастлив от одной мысли, что она рядом.

— Любимая моя, — нежно произнес он, — я бы хотел остаться с вами навсегда, если бы это было возможно!

— А разве это невозможно? — спросила она так тихо, что он скорее угадал по движению губ ее вопрос, чем услышал его.

— Я люблю вас, Ванда, вы знаете это. Но вы не знаете, каково мое нынешнее положение. Я человек без состояния, без родины — англичанин, который не может вернуться в свою страну.

— Вас выслали из Англии?

Он кивнул: слишком трудно было говорить об этом. Если раньше ему было горько оттого, что он расплачивался за преступление, которое не совершал, то теперь было труднее вдвойне. Он вдруг представил Ванду в своем доме, услышал ее смех в пустых коридорах, звук ее легких шагов на лестнице.

На мгновение он заколебался, но потом решился произнести то, что никогда и никому не говорил.

— Я хотел бы просить вас стать моей женой, — сказал он. — Один лишь Господь знает, как сильно я хочу этого, но боюсь, это невозможно!

В слабом утреннем свете он увидел, как вдруг засияло лицо девушки. Ему было больно смотреть в эти счастливые глаза, и он отвернулся.

— У меня нет дома. Я не имею права просить вас разделить со мной мою судьбу.

— Но… но мы любим друг друга! — Она почти выкрикнула эти слова.

Он резко повернулся к ней.

— Да, я люблю вас, Ванда. Я даже не представлял, что можно так сильно любить. Когда я выносил вас из огня, то думал, что погибнуть вместе не так страшно. Все равно это лучше, чем спастись и расстаться.

— Нет, это невозможно! Мы должны найти выход!

В ее словах было столько пылкой надежды и непоколебимой уверенности, что любые трудности можно преодолеть, столько страстной решимости юного сердца, еще не испытавшего разочарований.

Ричард склонился к ее губам. Чуть не задохнувшись от поцелуя, она отстранилась от него и, сияя, воскликнула:

— Все будет хорошо, я уверена!

Он лишь молча смотрел на нее, не желая разрушать ее радость.

Сани остановились у дома баронессы, и заспанный лакей открыл им дверь. Ричард помог Ванде подняться по только что посыпанным песком каменным ступеням и хотел попрощаться, но она прильнула к его руке.

— Пожалуйста, не уходите.

Она смотрела такими глазами, что он сдался и вошел с ней в дом. Слуги быстро разожгли камин в уютной гостиной, и дворецкий сообщил, что завтрак будет готов через пять минут.

— Я должна показаться баронессе. Вы ведь не уйдете до моего возвращения? — Ее вопросительный тон обезоруживал.

— Я дождусь вас, — пообещал ей Ричард.

Она улыбнулась и легко взлетела по лестнице, словно за спиной у нее выросли крылья. Ричард потребовал горячей воды и, взглянув в зеркало, сразу понял, почему так весело смеялся Александр. Лицо и волосы почернели от копоти, галстук превратился в грязную мятую тряпку.

Судя по всему, слуги баронессы были привычны к любой неожиданности. Когда двадцать минут спустя он вернулся в гостиную, он был умыт и побрит, на нем был повязан безупречно чистый галстук, а его обожженные ноги были перебинтованы.

Завтрак был готов, но Ванда еще не появлялась. Ричард уже хотел приступить к еде или выпить глоток горячего шоколада, когда она вбежала в гостиную.

Она переоделась в белое кисейное платье, ее золотистые, гладко расчесанные волосы свободно спадали на плечи. Казалось, вся она излучала счастье и радость.

Она была так молода, так свежа и так прекрасна, что на время Ричард забыл о всех, своих горестях. Он помнил лишь о том, что любит и любим. Ричард протянул ей навстречу руки, и она прижалась к нему.

— Я боялась, что вы исчезнете. Все никак не могу поверить, что это не сон.

— А разве сон может быть лучше? — спросил он, прикасаясь к ее губам. Он чувствовал, как она трепетала в его объятиях. Несказанный восторг охватил их обоих, и даже комната, казалось, наполнилась их счастьем а радостью.

— Скажите, что вы любите меня! — властно потребовал Ричард, глядя ей прямо в глаза.

™ Я знала, всегда знала, что любовь должна быть именно такой, — ответила Ванда.

Он взял ее ладони и по очереди целовал каждый пальчик, пока она, смеясь, не подтолкнула его к столу.

— Вы, наверное, голодны. Как же долго тянулась эта ночь!

Они уселись за стол бок о бок, и Ричард ел левой рукой: правой он держал руку Ванды.

— Баронесса проснулась. Я рассказала ей, что произошло, и она хочет видеть вас после завтрака.

Ричард всегда помнил о своем финансовом положении и незавидной подмоченной репутации, но когда Ванда находилась рядом, все вылетало из головы.

Он мог думать только об этих крохотных пальчиках, сжимающих его руку, о сияющих глазах, о губах, которые влекли его все больше. Он не замечал, что ел и пил, ему было просто хорошо.

Уже позже, поднимаясь в комнату баронессы, он с ужасом думал, как сумеет объяснить им обеим, баронессе и Ванде, что их любовь обречена с самого начала.

Подойдя к двери, Ванда успокоила его:

— Пожалуйста, не бойтесь ее. Я тоже была напугана поначалу, пока не поняла, как она добра и одинока. Она бывает резковата, но только потому, что не хочет показывать свою слабость и не любит, когда ее жалеют. Баронесса так добра ко мне!

— А разве можно относиться к вам по-другому? Ванда отвела глаза, и ее лицо помрачнело.

— Я не смогла выполнить обещание, данное князю, — сказала она.

— Князю Меттерниху? Он не имеет права заставлять вас шпионить для него.

— Это нужно Австрии, — поправила она его.

— Да хоть силам небесным! Возмутительно было с его стороны просить вас об этом. А с вашей стороны — глупо согласиться на это.

— Князь был в отчаянии, — объясняла Ванда. — А в Вене никто не знал меня, и он подумал, мне повезет там, где он бессилен. Это было безнадежное дело — я ничем не смогла помочь ему.

— И слава Богу! — резко ответил Ричард. — Я скажу при случае князю все, что думаю о нем и его интригах.

— О нет, ни в коем случае! Я не хочу, чтобы вы стали врагами! — поспешно воскликнула Ванда.

Губы Ричарда сжались.

— Тогда мы пойдем к нему вместе. Я не позволю никому пугать вас.

— Я не боюсь его, в самом деле. Но мне очень приятно слышать, что мы пойдем к князю или куда-нибудь еще… вместе.

После таких слов Ричард мог только обнять и расцеловать Ванду, а его сердце с отчаянной радостью выстукивало одно слово: вместе, вместе…

Но их планам не суждено было сбыться: к Меттерниху они не попали. Князь решил воспользоваться затишьем на конгрессе и несколько дней передохнуть. Он не посвящал никого в свои планы, так как знал, что его отъезд вызовет бурный протест в дипломатических кругах, в том числе и самого императора Франца.

Он с таким трудом одержал несколько побед, так много сил вложил в работу конгресса, что чувствовал: если он не отдохнет несколько дней, может потерять и то немногое, чего удалось достичь. Очень сказывалось напряжение последних дней.

Он был измотан не только делами конгресса. Ведь нельзя было забывать и о Наполеоне. День за днем Клеменс проводил в седле, двигаясь с армиями-победительницами. Без какого-либо отдыха или передышки он проводил переговоры в Лондоне, Париже, а сейчас в Вене.

Все навалилось сразу: и обязанности перед императором, и раздражающее упрямство русского царя, и махинации Талейрана, и оппозиция политических сил. К тому же он очень простудился во время похода и чувствовал себя совершенно разбитым. Он знал, что если не отдохнет сейчас, то вскоре совсем выйдет из строя и не сможет служить ни своей стране, ни своим целям.

Последнее слово было за Юлией. Именно она решила, что ему пора отдохнуть. У отца графини Софии было поместье недалеко от Винер-Нойштадта, Это было идеальное место для отдыха, и граф Сеченьи был счастлив принять князя Меттерниха, а главное — Юлия была готова сопровождать его.

Князь Меттерних молча выслушал графиню, но по его лицу она поняла, что он согласен на все. Правда, Клеменс не был уверен в том, что она поедет с ним. Какой же радостью засветились его глаза, когда Юлия сообщила о своем решении.

— Да, я еду с вами, — сказала она, — но как сиделка, чтобы ухаживать за вами, следить за вашим здоровьем. И извольте подчиняться мне.

— А разве я не подчиняюсь вам во всем? — спросил Клеменс и сжал ее пальцы.

Юлия, конечно, видела, как он страдает оттого, что она держала его на почтительном расстоянии, но ей хотелось быть уверенной в его любви и преданности. Она так долго ждала его!

Она с нежностью смотрела на его утомленное лицо, круги под глазами.

— Все будет хорошо, дорогой мой, вот увидите.

Сейчас Клеменсу было достаточно даже этих слов.

Через два дня Юлия и Клеменс покинули заснеженную столицу и направились к югу. Мимо окон их кареты проплывали поместья, небольшие дома, молчаливые леса и серебристые реки. Князь отвык от таких мирных пейзажей, он просто забыл, что Австрия может быть столь спокойной и умиротворенной.

Клеменсу необходимо было успокоиться. Как и в первую встречу с Юлией, он чувствовал, что покой нисходит на его душу и сердце только от одного ее присутствия. Даже несколько часов рядом с ней сотворили чудо: он почувствовал, сколько сил она ему дарила.

Добравшись до Винер-Нойштадта, они пересели в открытые сани. Венгр, которому поручили доставить их в поместье, уже ждал и, укутав путешественников пушистой накидкой из лисьих шкур, быстро погнал лошадей. Сияло солнце, свежий морозный воздух пьянил, как вино.

Заснеженная дорога вела в горы. Какой далекой казалась отсюда суетная жизнь столицы. Кругом были молчаливые холмы и далекие горы, сверкающие ледниками на фоне чистого зимнего неба. Здесь царил мир, и вдруг возникало неожиданное чувство, будто ты вновь родился в этом нетронутом мире.

Наконец Клеменс и Юлия подъехали к поместью графа Сеченьи на берегу озера Нойзидлер, которое было известно тем, что его воды таинственным образом вдруг уходили под землю, и какое-то время — иногда десятилетиями — оно было похоже на пустую чашу. В последний раз вода не появлялась так долго, что крестьяне стали возделывать дно озера, построили несколько домишек. Потом озеро неожиданно наполнилось.

Сейчас оно было покрыто толстым слоем серебристого льда, но, казалось, сохраняло свою волшебную тайну. Слушая звон колокольчиков, щелканье кнута и мерно покачиваясь в санках, Клеменс думал о том, что уготовит им жизнь. Может быть, они с Юлией так же, как эти воды, однажды уйдут, и останется лишь память об их большой любви…

Вскоре показалась охотничья усадьба: одноэтажное здание, довольно крепкое с виду, построенное вокруг центрального двора. Граф Сеченьи встретил гостей и проводил в большую уютную комнату. Огромные поленья пылали в камине, и, кроме того, топились еще изразцовые печи, расставленные по углам. Воздух был сухой и теплый.

Шторы еще не были опущены, и Клеменс подошел к окну. Как пустынно и тихо кругом, словно на многие километры вокруг нет ни души, только снежные долины и горы. Начинало смеркаться. Кое-где внизу виднелись стайки куропаток.

— Господи, наконец — покой, — прошептал Клеменс, боясь поверить в это.

Вдруг его будто укололо воспоминание о Вене. Как там?.. Все что угодно может произойти в его отсутствие, любой кризис может возникнуть — и он не сможет ничему помешать!

Он так задумался, что не заметил, как подошла Юлия. Она тронула его руку, и, обернувшись, он увидел ее улыбку. Граф пригласил их к обеду и объявил, что вынужден покинуть их. Он торопился на объезд своего хозяйства.

— Я думаю, вам не будет скучно без меня, — с хитроватой улыбкой сказал он.

После обеда Юлия и Клеменс немного посидели у камина.

— Вам пора ложиться, — сказала она. — Сегодня был тяжелый день. Дорога утомила вас больше, чем вы думаете. А завтра я покажу вам здешние места. Я люблю этот дом и всегда счастлива здесь.

— Я уже стал забывать, что такое счастье. Вы напомнили мне о нем, — сказал князь.

— Вы слишком много работали, дорогой мой.

— Я люблю работать, — запротестовал он. — И это не просто слова. Но вы со мной, и я безмерно счастлив!

Он взял ее руки в свои, прижал к груди, но она не позволила ему поцеловать себя и отвернулась.

— Вам пора отдыхать, дорогой, — уговаривала она его. — Ведь завтра нам нужно многое обсудить.

Он подчинился, зная, что она права. Но сон не шел к нему: дела конгресса не давали ему покоя. Он вспоминал язвительные губы и хитрые глаза Талейрана; такую холодную беспристрастность Каслри, что временами казалось, будто имеешь дело с глыбой льда, а не человеком. Клеменсу слышались нервные крики Александра, когда в тысячный раз речь заходила о Польше; король Пруссии раздражал его своей непроходимой глупостью, а представитель Испании набивал себе цену, отвергая даже самые разумные доводы…

Клеменс вдруг встряхнул головой и опомнился. Все необходимо забыть! Он здесь, далеко от Вены. Они с Юлией совершенно одни в огромном белом мире.

Он встал с постели, быстро набросил парчовый халат и чуть не бегом направился к ее комнате. Постучав в дверь, он не ожидал ответа: скорее всего, Юлия уже уснула. Но из-за двери раздался ее мягкий голос, и Клеменс вошел. Юлия удобно сидела на постели, устроившись среди груды кружевных подушек, и читала. Комната была освещена тремя свечами, стоявшими на столике возле постели.

Меттерних присел на край кровати:

— Я думал, вы уже спите.

Она улыбнулась ему, покачав головой.

— Мне тоже не спится, хотя я устала. Наверное, сказываются волнения сегодняшней дороги и то, что вы рядом, Клеменс. Я решила немного почитать.

— А меня мучают мысли о конгрессе… Все смешалось в голове!

Она нежно сжала его руки.

— Здесь вы должны выкинуть все из головы! — приказала она. — Перестаньте вспоминать Вену, и вы будете другим: сильным и непобедимым! Разве это не достаточная причина, чтобы исчезнуть из столицы?

— Но это не единственная причина, — сказал он.

— Какие же еще?

— Всего одна: я хотел быть наедине с вами, лучшей женщиной в мире, моим верным другом!

Юлия улыбнулась. В ее взгляде он увидел только нежность и ласку. Он был достаточно опытным мужчиной, чтобы понять, что время еще не пришло. Они оба устали после долгого путешествия, но у них впереди много времени…

Клеменс не мог насмотреться на Юлию. Ее темные волосы тяжелыми волнами ложились на белоснежные плечи, а нежная чистота лица напоминала ему Мадонну с картины в соборе Святого Стефана в Вене.

— О чем вы думаете? — спросил он.

— Я думаю о вас, — ответила она. — Последнее время вы — единственный, о ком я думаю.

— Вы любите меня?

— Вы же знаете. И так сильно, что, мне кажется, в мире есть только моя любовь… и больше ничего. Я ваша, вся-вся.

Будь он другим или просто менее чувствительным, менее тактичных? и нежным человеком, он непременно воспользовался бы ситуацией. Но Клеменс и Юлия стали настолько духовно близки, настолько стали частью друг друга, просто находясь рядом, что физическая близость не была важна для них.

Он долго сидел рядом, наслаждаясь покоем и нежностью, которые излучала Юлия. Она лечила его измученную душу, унося прочь все заботы, трудности и раздражение. Через некоторое время он поднялся, поцеловал ей руку. Он почувствовал, что ее губы, мягкие и теплые, потянулись к нему.

— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептала графиня.

— Спокойной ночи, моя прелесть, любимая, моя! Желание вдруг вновь вспыхнуло в нем, едва она прикоснулась к нему, но разум был сильнее.

Он склонился к ней и нежно поцеловал грудь, прикрытую тонким кружевом. Не оглядываясь, он быстро вышел из комнаты.

Прикоснувшись головой к подушке, Клеменс почувствовал, что спокойные теплые волны сна охватывают его. Он отдал свой разум и тело этому убаюкивающему ритму и крепко уснул до следующего утра.

ГЛАВА XIII

— Ричард Мэлтон… Я, кажется, слышал это имя.

— Неудивительно, ваша светлость. Я уже шесть дней жду вас, надеясь на встречу.

Князь Талейран пожал плечами.

— Но я так занят, молодой человек, и к тому же… популярен.

Он криво ухмыльнулся своими толстыми губами, и стали видны его гниющие темные зубы. Странно было смотреть на него в это солнечное утро в его огромной и богато убранной спальне. Он сидел в постели, два парикмахера занимались его прической, а слуга растирал больную ногу уксусом.

Во дворце Кауница всегда жили какие-то странные люди, но князь Талейран был самым оригинальным из всех. Его долгая дипломатическая карьера складывалась непросто. Сейчас он был в Вене в качестве министра нового французского короля Луи XVIII. С ним приехали повар, два камердинера, два лакея и собственный музыкант. С первых дней пребывания в Вене он превратил свои апартаменты в центр оппозиции. Он собирал вокруг себя всех недовольных, кормил и пойл их, блистал остроумием и поражал их своим дипломатическим искусством. Сейчас он неприязненно и высокомерно разглядывал высокого красивого англичанина маленькими глубоко посаженными глазами.

— Ну и что вы хотите от меня? — спросил он без всякого выражения.

— Должность в Париже, ваша светлость.

— И почему я должен дать ее вам?

— Мой отец, лорд Джон Мэлтон, которого вы, может быть, помните, много лет служил в посольстве в Париже. Однажды вы навещали в Лондоне моего покойного дядю — третьего маркиза Гленкаррона.

— Да-да, я помню, помню обоих. Ваш отец умер?

— Он умер пять лет назад, — ответил Ричард. — И прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как он был в Париже, но я уверен, что многие помнят его.

— К сожалению, у людей короткая память, — уклончиво произнес князь. — А почему вы хотите именно в Париж?

— Я не могу вернуться в Англию.

Талейран удивленно поднял брови.

— На самом деле? Вас выслали?

— Да, ваша светлость.

— За что?

— Дуэль, ваша светлость.

Князь сцепил пальцы.

— Где вы остановились в Вене?

— В Хофбурге. Я гость его императорского величества российского царя.

— Значит, вы поселились в его лагере?

— Царь был добр ко мне, мы подружились. Но меня не интересует конгресс и его отношение к нему, — твердо сказал Ричард.

— Но если царь покровительствует вам здесь, он, может быть, предложит вам пост в Санкт-Петербурге?

— Я бы предпочел Париж, ваше превосходительство.

— Многие хотят туда, — заметил Талейран, — но Париж уже переполнен. Боюсь, молодой человек, ничем не смогу вам помочь.

Ричард откланялся. Еще только увидев это холодное непроницаемое лицо, он знал, что Талейран откажет ему. Да, собственно, чего можно было ожидать от человека, предавшего всех, кому служил раньше. С какой стати он будет добрым к Ричарду, какая ему от него выгода?

Ричард мог бы напомнить Талейрану о том, как его отец, Джон Мэлтон, спас его в самую критическую минуту его карьеры, но сдержался. Не зря же князь сказал, что у людей короткая память.

Он вышел в приемную и огляделся. Посетители ожидали аудиенции, придав лицам равнодушное, скучающее выражение, с каким и сам Ричард просидел здесь целую неделю. Когда он проходил мимо, один из них поднялся и вместе с Ричардом пошел вниз по широкой мраморной лестнице.

— Удачно?

Это был мужчина средних лет с обветренным лицом, видимо военный, для которого настали трудные времена.

— Нет, — горько ответил Ричард.

— Неудивительно. Талейрану проще перерезать собственное горло, чем сказать человеку хоть одно доброе слово. Однажды я слышал, как Наполеон Бонапарт в присутствии всего двора назвал его куском дерьма в шелковых чулках. Он был прав, а князь не изменился.

Идя домой, Ричард посмеялся над таким определением, но утешительного в этом было мало. Хотя и глупо было надеяться, что Талейран из чувства признательности отцу поможет ему, но попытку получить какую-нибудь, пусть незначительную, должность, нужно было сделать. Даже небольшая, плохо оплачиваемая, она позволила бы ему просить руки Вайды. А что он может предложить ей, сейчас — без видов на будущее, не имея ни малейшей возможности постоянного заработка?

После пожара Ричард, оставив Хофбург, переехал жить к баронессе Валузеи, и каждый вечер они втроем обсуждали их будущее, строили планы, но всякий раз приходили к одному и тому же выводу — одной любовью сыт не будешь.

Тогда-то Ричард и подумал о князе Талейране и рассказал баронессе и Ванде о своих намерениях; с высокими надеждами и оптимизмом он отправился во дворец Кауница. Однако, проводя день за днем в ожидании аудиенции и наблюдая за толпой разочарованных посетителей, он понял, что надежды его тщетны. Теперь, после стольких дней ожидания, оказалось, что он не продвинулся ни на шаг в своих чаяниях на удачу, и откровенно рассказал об этом Ванде и баронессе.

— Но мы любим друг друга! — в сотый раз повторяла Ванда.

— Пойми, девочка, любовью не накормить голодного, ею не разожжешь камин и на нее не купишь мужу новое платье взамен изношенного, — убеждала баронесса.

— Так что же нам делать?! — воскликнула Ванда.

Отчаяние на ее милом лице, ее дрожащие губы, слезы в ее синих, глазах — Ричард не мог этого вынести, он пытался придать себе уверенность, которой на самом деле не чувствовал.

— Я что-нибудь придумаю, — обещал он. — Верь мне! Как просто было убедить ее в том, что все образуется! Опять сияли ее огромные глаза, нежный румянец появлялся на щеках… А Ричард продолжал мучаться, искать хоть какую-нибудь зацепку, чтобы спасти их будущее.

Как странно было все в Вене… Звучала музыка, сверкали драгоценности, а что было за этим? Он слышал разговоры баронессы и ее приятельниц о том, что некоторые потратили последние деньги, лишь бы появиться здесь, напомнить о себе. Они блистали на банкетах и приемах, а возвращались спать на заброшенный чердак и голодали до следующего званого обеда. И теперь, размышляя о собственном бедственном положении, он поверил в это, да и многое другое стало для него отчетливо ясно.

Он не мог объяснить баронессе и Ванде, почему он не смеет обратиться за помощью к Александру, который наверняка не оставил бы его в беде. Между ними стояла Екатерина, и они оба знали это.

Ричард видел княгиню на балу, где он был с Вандой и баронессой. Она улыбнулась ему издалека, но поговорить с Екатериной наедине ему не удалось. Как это свойственно мужчинам, он уже начал забывать о том, что было с ними. Казалось, и Ванда приходит в себя после страшных потрясений, пережитых в маленькой гостиной у графа Разумовского. Она была счастлива и весела и боялась лишь одного — разлуки с Ричардом.

Как-то баронесса заметила:

— Вы лишаете Ванду видных кавалеров. Я уже подумывала о двух приличных партиях для нее, но она теперь и слушать не желает о них. Перестала замечать всех, кроме вас.

— Очень рад, что это так! Вы полагаете, во всем виноват я? — спросил Ричард.

Баронесса улыбнулась, взглянув на его красивое лицо:

— Я уже говорила вам однажды: ваша любовь с Вандой — безумие, но я отдала бы все на свете, чтобы быть такой же молодой и такой же сумасшедшей.

Ричард очень привязался к баронессе Валузен. Как и Ванда, он понял, что ее язвительное остроумие — это единственная защита от одиночества: красота ушла, а те, кто любил ее, покинули этот бренный мир.

— Иногда я задумываюсь, что тоже когда-нибудь состарюсь, — прошептала ему однажды Ванда, — но я знаю, что если бы у меня не было вас или хотя бы памяти о вас, я бы предпочла не жить совсем или умереть сейчас в ваших объятиях!

Он целовал ее тогда так неистово и страстно, словно боялся, что судьба может разлучить их завтра. Каждая минута рядом с Вандой была бесконечно дорога, так как скоро им, возможно, придется расстаться.

— Ричард, я так люблю вас! Вы думаете, я боюсь бедности? Я буду готовить для вас, штопать носки и, если Бог будет милостив к нам, растить ваших сыновей.

Она покраснела от своей невинной откровенности и спрятала лицо на его груди. Ричард был в отчаянии, у него не оставалось надежды на то, что им удастся пожениться. Как он сможет содержать жену и детей? Будь они в Англии, он мог бы решиться на этот шаг. Там есть старый дом, крыша над головой, и верные друзья.

А чем он обладает здесь, в Европе? Несколько золотых монет и преданность верного Гарри. Несмотря на отчаяние, Ричард улыбался, думая о нем. Хотя Гарри всегда очень ревниво относился к женщинам Ричарда, считая их недостойными своего хозяина, Ванду он полюбил сразу. Он стал ее преданным рабом. Она с удовольствием слушала его рассказы о прошлом и считала, что у него замечательное чувство юмора.

— Он такой забавный, — то и дело повторяла Ванда баронессе и Ричарду, вытирая слезы, выступившие от смеха после очередной шутки Гарри.

— Он вообще не умеет себя вести, — заявляла баронесса, но глаза ее смеялись. — Он совсем не похож на слугу.

— Мне тоже так кажется, — согласился Ричард. — Он просто наш друг.

Ричард был уверен в одном: если они с Вандой станут мужем и женой, им не обойтись без Гарри. Он будет для них и поваром, и горничной, и даже, если понадобится, няней и все будет делать с присущей ему веселой ловкостью. Но какой толк от слуги, если нет дома, где он может служить?

Ричард шел по заснеженной улице и даже позавидовал тем, кто ехал в каретах или санях. Будь он сейчас в Хофбурге — в его распоряжении были бы такие же роскошные сани. Только перед самым обедом Ричард добрался до дворца баронессы. Ванда ждала его. Прочтя по его лицу все, она не стала задавать глупых вопросов по поводу визита к Талейрану, как это сделала бы другая женщина, а просто обняла его.

Он был расстроен не только своей неудачей, а еще и тем, что ему предстояло рассказать об этом баронессе и Ванде. Но, почувствовав, как девушка искренне обрадовалась его приходу, он крепко стиснул ее в объятиях, и она прошептала:

— Мы что-нибудь придумаем.

— Я не имел права давать вам надежду на будущее! — резко сказал Ричард.

— Никто из нас не собирается сдаваться из-за одной неудачи.

В голосе Ванды звучала решимость. Глядя на нее, Ричард подумал, что она очень повзрослела за последние дни. Любовь сделала ее более мудрой и зрелой, и он даже пожалел на секунду о том, что она уже не тот растерянный ребенок, которого он встретил на маскараде. Но он знал, что именно такой сильной и смелой он хотел бы видеть свою жену, друга на всю жизнь, только такая женщина ему нужна.

— Мы с баронессой ездили на виллу на Реннвег. Сегодня возвращается князь Меттерних, и завтра он примет нас, — сообщила Ванда.

— Это хорошо или плохо?

— Еще не знаю. Иногда мне думается, что он поймет наши чувства, когда я ему все расскажу, а иногда — что он не простит моей неудачи.

Ричард хотел ответить ей, но она приложила руку к его губам и продолжала:

— Нет, пожалуйста, не говорите, что вы думаете об этом. Я знаю, что вы не одобряете моего поступка, но если бы Меттерних не попросил меня об этом, вряд ли мы встретились бы на маскараде. Это судьба, любимый мой, и я не устану повторять это.

— Да, это судьба, — согласился Ричард, целуя ее пальцы. — А теперь она должна помочь мне заработать деньги.

— Я молюсь об этом, дорогой, и верю, что молитвы мои будут услышаны.

Им сообщили, что обед подан, и они направились в столовую. Увидев их озаренные счастьем лица, баронесса вздохнула о своих прошедших юных годах.

После обеда баронесса и Ванда отправились на прием, куда Ричард не был приглашен, и чтобы развеяться, он решил совершить прогулку верхом в Пратер, надеясь встретить среди многочисленных знакомых кого-нибудь, кто сможет помочь ему. Он разговаривал со многими людьми, улыбался и кланялся, был учтив и любезен, но вскоре понял, что это напрасная трата времени. Устав от толпы, он пришпорил лошадь и вскоре оказался за городом в лесу.

Сумерки опускались на лес, поля и дороги, когда после веселой бодрящей скачки по заснеженным дорожкам Ричард возвращался домой. Ванда, должно быть, уже ждет его — они решили провести вечер вдвоем дома.

Так много волнений пришлось ему пережить в последнее время, что, казалось, он утратил способность волноваться и позволил жизни идти своим чередом. И все-таки надежда была, хотя бы на то, что будет новый день, и он обязательно принесет им неожиданную радость.

Подъезжая к дому, он заметил, что насвистывает какую-то мелодию. Да это же вальс! Тот самый, который Ванда назвала чарующим. Их чарующий вальс! Его звуки, как неразрывные узы, связывали их жизни навсегда.

Возле крыльца он спрыгнул с лошади и удивленно огляделся, видя, что Гарри не встретил его. Обычно он поджидал Ричарда с верховой прогулки и следил за лошадью, так как не очень-то доверял местным конюхам. Гарри и сам когда-то был конюхом и говорил, что хорошо знаком с их ленью и неряшливостью, будь то в Вене или в Лондоне.

Дворецкий открыл дверь, из гостиной лился яркий свет. Ричард поднялся по ступеням в холл. Навстречу вышел Гарри и спросил:

— Что случилось, господин? Вы не встретили графиню?

— Кого не встретил? — переспросил Ричард.

— Графиню, — повторил Гарри. — Она получила вашу записку, села в сани и уехала к вам.

— Что ты несешь? Я не писал никакой записки! Когда баронесса и Ванда уехали на прием, я поехал верхом на лошади. Ты ведь сам проводил меня!

— Я знаю, господин. Но час назад, когда они вернулись домой, сюда подъехали сани и какой-то узкоглазый парень передал графине записку. Она сказала, что вы ждете ее в Хофбурге, и сразу же уехала.

— В Хофбург?

— Да, господин.

— Ты уверен?

— Господи, конечно! Я подумал, что вы в конце концов помирились с этими русскими. Правда, не знаю зачем, но решил, что еда есть еда, и неважно, кто за нее платит.

— Прекрати, Гарри, говори по делу, — резко прервал его Ричард.

— Да нечего больше рассказывать. Графиня села в сани и укатила.

Ричард сжал губы. Он не сомневался: это проделки Екатерины. Что она задумала на сей раз?

— Мою лошадь, — отрывисто приказал Ричард.

— Сию минуту, господин.

Гарри исчез, и через минуту лошадь была у подъезда. Она была бодрой и свежей, словно не проскакала много километров. Ричард вскочил в седло и через десять минут уже поднимался по лестнице дворца в Хофбурге. Слуги знали его в лицо и спокойно пропустили. Он решил пойти к Александру и узнать, не посылал ли он за Вандой и что им нужно от нее. Но царя не было, он застал лишь его адъютанта.

— Мне необходимо видеть его императорское величество, — официально потребовал Ричард.

— Боюсь, это невозможно, — ответил адъютант.

— Почему?

— Император занят.

Что-то в манерах этого человека и легком смешке, которым он сопроводил свои слова, заставило Ричарда насторожиться — внезапное подозрение укололо его.

— Кто у него?

— Я не уверен, что вам следует знать об этом, — ухмыльнулся адъютант.

— Немедленно скажите мне! — крикнул Ричард. Адъютант почувствовал недоброе и ответил:

— У него леди.

— Догадываюсь. Кто?

Адъютант оглянулся и тихо сказал:

— Графиня София Зичи. Вы не представляете, что там творится, — взахлеб стал рассказывать адъютант. — Графиня дразнила императора, говоря, что мужчины тщеславнее женщин и у них больше времени уходит на переодевание. Царь возражал, и они поспорили. Она поклялась, что сделает это быстрее, чем он. Они послали за необходимой одеждой в дом графини. Все уже привезли. Теперь царь и графиня в его спальне. Я надеюсь, они расскажут нам, кто победил.

Адъютант хихикал, и Ричард отвернулся от него с отвращением. Не говоря ни слова, он вышел из комнаты и быстро направился в спальню Екатерины. Она лежала на своей богато убранной постели и, казалось, спала. Услышав шаги, она взглянула на дверь:

— Ричард! Какой сюрприз! А я уже не надеялась увидеть вас.

— Где Ванда?

— Какая Ванда? А, вспомнила: эта девушка, которой вы интересовались. Дорогой, откуда мне знать? Я думала, она с вами.

Ричард подошел ближе.

— Что вы сделали с ней? — потребовал он. — Не лгите, я знаю, что вы заманили ее.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — притворялась Екатерина.

Она смотрела на него, светлые волосы рассыпались по кружевной подушке, плечи слегка прикрыты шелковой простыней. Глаза распахнуты, губы приоткрылись.

— Неужели вы забыли меня, Ричард? — нежно спросила она.

— Я задал вам вопрос, извольте ответить на него.

— О, как я устала от этой девчонки! Почему она стоит между нами? Она, бесспорно, хороша, но таких тысячи! Что она может дать вам такого, что вы не получили бы от меня? Она страстная? — Я тоже! Она хочет вас? — Я тоже! Она любит вас? — Но, Ричард, ведь я тоже люблю вас!

Она протянула к нему руки. Простыня упала, приоткрыв ее прекрасную грудь.

— Ричард! Я умоляю! — Голос ее был полон любви, но Ричард грубо схватил ее за запястья рук.

— Отвечайте! Где Ванда?

Она молчала. Он отпустил ее руки и наклонился к ней.

— Послушайте, Екатерина, я в отчаяний. Я потерял женщину, которую люблю. Я смету любого, кто попытается причинить ей зло. Если вы не скажете, куда вы ее отправили, я убью вас!

Он схватил ее за горло. Его руки охватили прекрасную белоснежную шею, которую совсем недавно он страстно целовал.

— Отвечайте! — жестко потребовал он.

Екатерина хотела закричать, но не смогла. Пальцы Ричарда сжимались все сильнее.

— Отвечайте мне!

Ричард был похож на зверя. Екатерина царапалась, пыталась вырваться, но тщетно. Кровь бросилась ей в лицо, она задыхалась. Он немного ослабил свою железную хватку.

— Я… Я скажу… Отпустите… Мне больно…

— Ну же?

— Волконский… он отправил… ее… к графу… Аракчееву… в Грузию.

— Аракчееву! — с ужасом повторил Ричард. — Вас убить мало за это! — зарычал Ричард.

— О, мое горло… — стонала Екатерина.

Губы ее распухли, лицо пошло темными пятнами.

Она снова пыталась закричать, но голос не слушался ее. Тогда Ричард схватил мягкий шарф и завязал ей рот. Он также связал ей за спиной руки носовым платком. Глядя, как она корчится на постели, полураздетая и беспомощная, он сказал:

— Если я не спасу Ванду, я убью вас! Молитесь. Это все, что мне останется сделать.

Он вышел из комнаты и, закрыв за собой дверь, пошел по коридору. Навстречу ему попалась камеристка Екатерины, которая поклонилась, увидев его.

— Ее высочество спит, — сказал он. — Она просила не беспокоить ее в ближайшие час-полтора.

— Понимаю, — ответила девушка и, улыбнувшись, пошла дальше.

Ричард вошел в апартаменты Волконского без стука. Тот несколько удивился, но, увидев выражение лица Ричарда, быстро вскочил из-за стола.

— Добрый вечер, Мэлтон! Какими судьбами… — начал он своим высоким голосом.

Ричард ударил его, оборвав фразу на полуслове, затем, не дав опомниться, он нанес следующий удар. Физически князь выглядел не слабее Ричарда, они были одного роста и веса, но в Лондоне Мэлтон занимался боксом, а роскошная и беззаботная жизнь князя сделала его рыхлым и вялым. Он старался защищаться, пытаясь парировать удары, но под рукой не было пистолета или шпаги, а руками он владел неважно.

Снова и снова Ричард наносил удары, пока мощным аперкотом не отправил князя в нокаут. Дальше было делом секунды заткнуть князю рот его собственным галстуком и связать ему руки и ноги шнуром от шторы. Затем Ричард огляделся в поисках места, куда можно спрятать князя. В комнате стоял большой шкаф, где хранились папки с донесениями. Выкинув часть из них на пол, Ричард втолкнул туда князя, запер дверцу на ключ и вышвырнул его в окно.

Костяшки пальцев Ричарда кровоточили, когда он вышел из комнаты князя и направился к царю. Он был настроен очень решительно и чувствовал, что сейчас и полк солдат не сможет остановить его. Адъютанта не было на месте, вероятно он пошел провожать графиню Софию Зичи.

Ричард открыл дверь в спальню Александра и уже хотел выложить ему все, что думал, но слова застыли у него на устах: он увидел, что тот спит. Царь спокойно лежал в постели в своем парчовом халате, ноги укрыты соболиным покрывалом. Во сне он казался моложе и беззащитнее; на его губах застыла удовлетворенная улыбка.

Ричард смотрел на спящего Александра и судорожно соображал, что делать дальше. Вдруг он увидел что-то блестящее на столике, и вмиг пришло решение.

Он узнал перстень, который царь вручал курьерам, отправлявшимся по его особым поручениям из Вены в Санкт-Петербург. Человек, обладавший этим перстнем, мог рассчитывать на полное содействие, и любые его приказы выполнялись немедленно, так как подразумевалось, что они отдаются от имени императора.

Царь повернулся во сне и что-то пробормотал. Ричард замер. Затем протянул руку, схватил перстень и выбежал из спальни.

ГЛАВА XIV

Торопливо спускаясь по лестнице дворца, он встретил адъютанта, который жаждал поделиться последними новостями.

— Они провели в спальне почти два часа, — ликующе начал он.

— В самом деле? — спокойно спросил Ричард и, холодно кивнув ему, поспешил к выходу, надеясь, что его рассеянный вид не вызовет подозрений.

Через главный зал он вышел в коридор, который вёл в ту часть дворца, где располагались царские конюшни. Александр привез в Вену самых роскошных лошадей, сбрую, экипажи и собственных конюхов. Остальные монархи довольствовались тремя сотнями экипажей, которые любезно предоставил император Франц. В их распоряжении было около полутора тысяч чистопородных немецких лошадей, специально привезенных в Вену для конгресса.

К счастью, Ричард был в прекрасных отношениях с главным конюхом. Они испытывали симпатию друг к другу, так как оба любили лошадей и понимали в них толк. Они сердечно приветствовали друг друга, и Ричард протянул руку с царским перстнем.

— Секретный и срочный приказ его императорского величества, — сказал он тихо.

Главный конюх быстро оглянулся, словно боялся, что их подслушивают.

— Я к вашим услугам, мой господин.

— Сегодня по приказу князя Волконского отсюда были отправлены сани к баронессе Валузен. Они должны были взять там молодую особу и доставить ее к графу Аракчееву в Грузию.

— Да, они отъехали полтора часа назад.

— Его величество передумал. Он приказал мне задержать сани и вернуть девушку сюда, во дворец.

— Понимаю, мой господин.

— Сколько лошадей было в упряжке? — спросил Ричард.

— Два наших лучших арабских скакуна.

— Тогда дайте мне четверку лошадей, — приказал Ричард.

Конюх колебался. Ричард понял, что он размышляет, кого из кучеров можно послать управлять этой четверкой ночью.

— Я сам буду править, — сказал он. — Время не ждет.

Конюх с облегчением улыбнулся.

Говоря это, Ричард поглядывал на освещенные окна дворца, словно опасался, что его может увидеть царь. Его поведение подстегнуло главного конюха, и он стал быстро отдавать приказы.

Всего за пару минут были запряжены удобные, неширокие сани, и вот уже перед Ричардом били копытами четыре прекрасные черные лошади с развевающимися гривами и хвостами.

— Мне понадобится плащ, — потребовал он.

Как по волшебству, появилась дорожная накидка, подбитая соболем. Ему протянули меховую шапку, и он быстро натянул ее на голову.

— Я подобрал двух конюхов на тот случай, если вы устанете. Это мои лучшие конюхи: они хорошо знают свое дело и говорят немного по-немецки.

— Пусть садятся в сани, — махнул Ричард.

Ричард знал, что, как ни хороши русские конюхи, вряд ли они осмелятся лететь по зимней дороге на той скорости, какая ему была нужна. В случае поломки саней или несчастья с лошадью их ждало суровое наказание. Страх перед этим заставлял императорских конюхов быть осторожными, что явно противоречило их широкой русской натуре.

Сани были совсем готовы, и каждая секунда казалась Ричарду вечностью. А вдруг Екатерина или Волконский высвободились из плена и все уже знают о случившемся? Они прекрасно понимают, куда он направляется. И они обязательно будут мстить ему, а это означает одно — смерть.

Насколько было известно Ричарду, никому и никогда еще не удалось оскорбить князя Волконского и остаться в живых. Его власть была огромна, так как он имел большое влияние на царя. Русский двор трепетал перед ним.

Но был еще человек, более могущественный и страшный, чем Волконский: граф Аракчеев. Только сейчас нужно забыть о них: впереди трудная дорога. Ричард держал в одной руке поводья, в другой — длинный кнут и осторожно старался проехать через узкие ворота дворца. Все его внимание сосредоточилось на лошадях, и он не позволял себе думать о чем-либо другом.

К счастью, это была слаженная четверка лошадей, и Ричард прекрасно управлял ими. Недаром он заслужил славу одного из лучших наездников Англии. Даже его враги не могли отрицать, что он был корифеем, когда дело касалось лошадей; и хотя он уже давно не мог позволить себе иметь собственную четверку, его репутация не подвергалась сомнению.

После нескольких шараханий в разные стороны лошади успокоились и перешли на ровный быстрый шаг. Теперь он мог подумать, как спасти Ванду. Прежде всего нельзя допустить, чтобы она попала в руки Аракчеева, а во-вторых, необходимо доставить ее в Вену до того, как Волконский попытается перехватить их.

Ричард был уверен, что пока они в Австрии, Волконский не пойдет на открытый конфликт, но в будущем можно ожидать всего: он способен и на удар ножом в спину, и на выстрел в темноте, если у него не будет возможности отомстить по-другому.

Ричарда ужасала сама мысль, что Ванда может попасть в когти Аракчеева. Солдафон, который не зря приобрел славу злого гения русского царя. Он был жестоким и грубым человеком, которого ненавидели все. Злопамятный, он не имел друзей, вытерпеть его могли лишь самые отъявленные подхалимы. Русские придворные произносили его имя с презрением, стараясь вспоминать как можно реже. Те, у кого было больше смелости и чувство собственного достоинства, открыто говорили о своей ненависти к любимому министру царя. Александр же считал его своим другом и полностью доверял ему.

Аракчеев с гордостью показывал письмо царя из Парижа, которое заканчивалось такими словами:

«Могу честно сказать, что никому не доверяю, как вам. Мне тяжело, оттого что вас нет рядом. На всю жизнь преданный вам ваш друг Александр».

Последние семь лет граф Аракчеев занимал пост военного министра. Его влияние росло с каждым днем. Хитрый, как змея, когда дело касалось интриг, незаметно он стал главным советником, правой рукой царя, его сторожевым псом. Никто из окружения Александра не отважился предупредить его, насколько опасен Аракчеев.

Царь часто наезжал в Грузию, поместье графа Аракчеева. Но Ричард так же, как и весь двор, знал, что во время этих визитов Аракчеев наспех выпроваживал свою любовницу и что набожному Александру никогда не показывали картинную галерею, расположенную в конце парка. Там Аракчеев собрал огромную коллекцию картин определенного содержания. Царь не имел представления о частых порках крепостных и жестоких наказаниях, каким подвергали замужних женщин, которые не могли или не хотели иметь детей.

Шепотом передавали о страшных случаях, происходивших в Грузии. Всего месяц назад Ричарду рассказали о том, что Аракчеев запорол до смерти шестнадцатилетнюю девочку во время очередного приступа садизма, а в это время ее подруги должны были стоять вокруг и молиться об умершей.

Царь также ничего не знал о трагической жизни «колонистов». Это был эксперимент, проводимый Аракчеевым, который явился организатором военных поселений. Тысячи крестьян были призваны в армию, помещены в бараки. Надев военную форму и подчиняясь палочной дисциплине, они возделывали графские угодья.

Александр верил в то, что Аракчеев пытается наладить образцовое хозяйство и его примеру последуют другие: если людям создать нужные условия, дать им хорошее оборудование и семена, они превратятся в примерных крестьян. Откуда было знать царю, что молодые и сильные люди умирали в переполненных бараках, как мухи, от нечеловеческого труда, голода и жестокости. Распадались семьи, а многие бежали в леса или на болота и там все равно погибали.

Ричард сталкивался с Аракчеевым несколько раз, но всегда старался держаться подальше: он боялся, что его инстинкт возьмет верх и он ударит это широкое, коварно ухмыляющееся лицо. Что он мог сделать в качестве почетного гостя царя и его двора? Будучи наслышанным о жестокости и ужасах, происходивших вокруг императорского дома, он как иностранец не имел права даже обсуждать эту тему с кем бы то ни было.

Но сейчас он вспомнил все, что когда-то слышал, все, что оставалось невысказанным, и одна мысль, что Ванда может оказаться в руках такого животного, приводила его в ужас.

Ему казалось непостижимым, что ревность Екатерины, может быть так ужасна. Только сейчас он осознал ту банальную фразу, услышанную как-то в Итоне: «Фурия в аду — ничто в сравнении с брошенной женщиной». Вот и подтверждение тому!

Ричард нещадно гнал лошадей. Казалось, они летели, не касаясь копытами припорошенной снегом дороги. Пассажиров бросало из стороны в сторону, и чудом сани еще не перевернулись. Но Ричард мастерски управлял четверкой, и только дорожные столбы мелькали с обеих сторон. Взошла яркая луна, осветив им путь словно днем.

Дальше, дальше мчались сани. Ричард молил Бога о том, чтобы Ванда осталась жива и здорова. Он понимал, что ее увезли давно, но если они не подозревают о погоне, это поможет Ричарду. По его подсчетам, расстояние между ними должно быстро сокращаться. Страх за Ванду гнал его вперед.

За одно он благодарил судьбу: она не знает, куда и к кому ее везут, и надеется увидеть его. Представив ее милое лицо, доверчивые синие глаза, Ричард поклялся, что будет защищать и оберегать ее всю жизнь.

Она — его, они любят друг друга. Как же он был глуп, что не попросил ее руки сразу! Какое значение имеет бедность? Лучше голодать, но быть вместе. Ведь это ничто по сравнению с разлукой!

Он вспомнил ее слова, сказанные в их первый вечер в «Золотой лозе»: те, кого любишь, становятся с каждым днем дороже. Как она была права! Ванда стала для него самым дорогим существом на свете, и он не мыслил жизни без нее.

— Ванда! Я люблю вас! — кричало его сердце. — Я иду к вам!

Быстрее, быстрее! Лошади обливались потом, но Ричард не щадил их. Вперед, вперед! Луна освещала призрачно темнеющие леса, безмолвные поля. Казалось, вся земля была покрыта саваном.

Вдруг впереди мелькнули огни: это был постоялый двор, первый на пути в Россию. Царские службы позаботились о том, чтобы связь царя с правительством Санкт-Петербурга осуществлялась без сучка и задоринки. Свежие лошади выдавались императорским курьерам по первому требованию. Однако Александр гонял курьеров туда и обратно не только по делам государства, но и по малейшему поводу.

Как-то в Хофбурге адъютант царя доверительно пожаловался Ричарду на то, что Александра, кроме его мундиров, ничего не волнует.

— Не говорите об этом никому, но сегодня я видел, как он примерял восьмую или девятую пару гусарских брюк — все они были или узки, или коротки! Государь был в отчаянии и теперь посылает в Санкт-Петербург за очередной парой. Курьер не сможет доставить их вовремя, даже если полетит на крыльях, но царь не желает слышать возражений.

Теперь Ричарда интересовали только лошади. Повернув к постоялому двору, он молил Бога, чтобы кто-нибудь из таких порученцев не лишил его свежих лошадей. Ведь предыдущие ездоки тоже меняли здесь свою упряжку. А ему нужна четверка самых лучших. К саням подбежали конюхи и слуги с факелами. Никаких вопросов и разговоров. Они быстро распрягли четверку и привели других лошадей. Войдя в помещение, Ричард увидел приготовленную для него горячую еду и вино. Что ни говори, служба у царя поставлена хорошо!

— Здесь недавно проехали сани, в них была молодая особа. Сколько времени прошло с тех пор?

— Да, господин. Сани проехали здесь полчаса назад, но я не видел, кто был в них.

— Не видели? Почему?

— Никто не выходил из саней.

Ричард еле сдерживал гнев. Это могло означать только то, что Ванду не выпускали и никому не показывали — она стала их пленницей. Несомненно, это сделано по приказу Волконского, и сейчас Ричард даже пожалел, что тот легко отделался от него. Можно представить себе, как затекло ее тело, как мучает ее голод…

— Кормили кого-нибудь из пассажиров?

— Не думаю, но сейчас узнаю, мой господин… Ричард не стал ждать. Он схватил что-то из еды, выпил на ходу стакан вина и направился к выходу. Его спутники были недовольны: им хотелось отогреться и заправиться по-настоящему перед дорогой. Но они были хорошо вымуштрованы, да и взгляд Ричарда не предвещал ничего хорошего, и они с разочарованным видом последовали за ним.

Опять вперед! Теперь ехать стало труднее: дорога то убегала на холмы, то спускалась в глубокие долины. Но лошади были замечательные и хорошо отдохнувшие, из тех, что Александр привез из своей императорской конюшни в Санкт-Петербурге.

Быстрее, быстрее! Путь их лежал через леса, темные и зловещие, без признаков человеческого жилья поблизости. Теперь они вынуждены были замедлить скорость, так как лунный свет не проникал сюда.

Медленно продвигаясь в темноте, Ричард чувствовал, как лошади встревожено шарахались от уханья сов, треска сломанных ветвей. Вдруг раздался волчий вой…

Совсем недавно Ванда слышала то же самое. Едва сани въехали в лес, лошади внезапно взвились на дыбы, и только удары кнута заставили их продолжать путь. Ванда не могла понять, что это были за звуки, и только по ужасу лошадей она догадалась о происхождении этого страшного, жуткого воя. Но самое страшное она пережила в тот момент, когда сани пронеслись мимо Хофбурга, где ее ждал Ричард, на окраину города.

Сначала Ванда решила, что это недоразумение, и обратилась к человеку, сидевшему позади:

— Вы сказали, что господин Мэлтон ждет меня в Хофбурге.

Он ничего не ответил, глядя прямо перед собой. Ванда забеспокоилась.

— Разве вы не должны были отвезти меня в Хофбург?

И опять ответом было молчание. Она вдруг ощутила, как ледяной страх сжал ей сердце. Инстинктивно Ванда приподнялась с места, и тут же на ее плечо легла чужая рука и придавила к сиденью. Она едва могла поверить, что слуга посмел прикоснуться к ней. И с внезапной ясностью она все поняла: это была ловушка. Как же глупо она себя вела, поверив, что Ричард мог позвать ее в Хофбург. Несомненно, это царь! Он никогда не простит ей той ночи в маленькой гостиной.

И тут вдруг перед ней возникло лицо княгини Екатерины Багратион… Ну, конечно, это ее рук дело! Сколько ревности было в ее глазах, когда она смотрела на них с Ричардом в опере.

Они были с баронессой Валузен в ее ложе. Царь со своей свитой расположился напротив. Екатерина смотрела на Ричарда, который сидел позади Ванды. Девушка не говорила с ним о Екатерине, возможно из гордости или из ревности, первые уколы которой она почувствовала, но она видела, как княгиня смотрела на него.

Екатерина приковывала к себе взгляды окружающих своей исключительной красотой. На ней было платье с очень глубоким декольте, голову, шею и руки украшали прекрасные изумруды.

Она улыбалась царю, шутила, он засмеялся и, наклонившись, прошептал ей что-то на ухо. В этот момент Ванда поняла, что княгиня увидела и узнала их. Она увидела, как изменилось ее лицо, улыбка пропала, глаза сузились, и появилось такое злобное выражение, что даже красота как-то поблекла, как будто проплывающее облако закрыло солнце.

— Она ненавидит меня, — поняла Ванда. — И я ненавижу ее, — добавила она вызывающе.

Ей было трудно заставить себя следить за тем, что происходило на сцене; она не видела и несравненную сеньориту Битолини в главной роли. Ванда лишь ощущала, какой поток ненависти идет на нее из королевской ложи.

Ванда чувствовала себя так, словно эти темные глаза пронзают ее. Она вспомнила сказки о ведьмах и колдуньях, которые могли на расстоянии причинять вред своим жертвам; с помощью магических клятв и заклинаний уничтожали своих врагов без видимых ран. Им было достаточно взглянуть в глаза, и они приносили смерть. Екатерина смотрела на девушку именно так.

Даже не глядя на нее, Ванда ощущала ее злобу и ненависть, она кожей чувствовала их. Возвращаясь домой в карете, она крепко сжимала руку Ричарда и мысленно бранила себя за нелепые мысли. Он ни единым словом не вспомнил о Екатерине. Что бы ни было между ним и княгиней — это все в прошлом, и просто глупо беспокоиться.

Она украдкой, чтобы не заметила баронесса, наклонила голову в его сторону и потерлась щекой о плечо.

Ей хотелось какой-то уверенности. Он почувствовал это и еще крепче сжал ее маленькие пальчики.

— Вы не устали?

Его нежность заставила ее улыбнуться.

— А мы поедем на бал в зал Аполлона? — спросила Ванда.

Баронесса рассмеялась.

— Неужели вы не устали от бесконечных праздников? Теперь вам хочется еще на народное гулянье?

— Да, сегодня там будут исполняться тирольские, песни. Может быть, послушаем? — предложил Ричард с таким мальчишеским энтузиазмом, что баронесса не устояла.

Ну что с вами делать? Я согласна, — сдалась она.

Гулянье удалость на славу, и баронесса осталась очень довольна. Там было проще и веселее, чем на приемах, где собиралась знать. Люди просто веселились и радовались от души, пели, танцевали. Здесь не было роскошных нарядов и сверкающих драгоценностей. Лучшим украшением были улыбки и сияющие от счастья глаза. И все-таки этот вечер принес Ванде больше радости, чем роскошные балы в Хофбурге и дворце Разумовского.

Она хотела посмотреть все: и китайскую пагоду, и турецкий базар, и лаандскую хижину. Все архитектурные стили были представлены в галереях, окружающих этот огромный зал, а посредине высилась скала с водопадом. Струи воды стекали по цветам и папоротникам в бассейны, полные диковинных рыб.

Баронесса всегда с иронией отзывалась о тех, кто часто бывает здесь, и очень удивилась, увидев много знакомых лиц из высшего света; они прекрасно себя чувствовали в толпе лавочников и музыкантов, флиртовали с девушками, а главное — были уверены, что их никто не узнает.

Ричард и Ванда танцевали, крепко обнявшись. Они могли позволить себе это только здесь, так как никому в зале до них не было дела.

— Я счастлива, я так счастлива, что хочу, чтобы этот танец продолжался вечно, — шептала Ванда.

— Еще один чарующий вальс? Она покачала головой.

— Нет, то был особенный вальс. И вы были чужим. Я боялась вас, хотя вы и понравились мне. А теперь я люблю вас. О Ричард! Я так счастлива, что могу сказать вам это!

— Еще один такой взгляд, Ванда, и я брошусь целовать вас, — предупредил Ричард.

— Я думаю, это никого здесь не удивит… кроме меня, конечно, — лукаво засмеялась Ванда.

— Вы кокетничаете со мной? — поинтересовался Ричард.

— Да, я надеюсь, — отвечала она, — если то, что я делаю, и есть кокетство.

— Именно так, — подтвердил Ричард. — Но если я когда-нибудь замечу, что вы это делаете с другими, предупреждаю — я поколочу вас или задушу поцелуями!

Как много они смеялись! Вечер казался сказочно волнующим, счастливым, радостным! Только поздно ночью, лежа в постели, Ванда вспомнила Екатерину и ее ненавидящие глаза.

Теперь она была уверена, что именно Екатерина заманила ее в ловушку. Они уже были далеко от Вены, и кричать о помощи было бесполезно. Куда несли ее сани? Как ей спастись? Попробовать выпрыгнуть? Но Ванда решила, что это рискованно: она может разбиться на такой скорости. А если и удастся — куда бежать? Ведь ее все равно догонят. К тому же ее закутали в меха, и из них непросто выбраться. Кроме того, она очень боялась людей, которые везли ее. Она всегда боялась русских: они были какие-то особенные; а вспомнив, что Гарри рассказывал о них не очень приятные вещи, она почувствовала настоящий страх. Бесполезно расспрашивать их, куда они везут ее, но почему-то она была уверена, что мчатся они на родину Екатерины.

Предчувствие не обманывало Ванду: ее везли в Россию. Ей хотелось кричать, и не только от страха, но и от негодования. Как это могло случиться с ней, Вандой Шонберн, что ее украли из дома баронессы и увезли из Вены? И все это происходит в девятнадцатом веке в цивилизованном мире! Ванда не могла прийти в себя.

— Нет, мы, оказывается, живем по законам средневековья. Меня похищают, и ничего нельзя сделать, чтобы помешать этому, — прошептала она со злостью.

Затем Ванда вспомнила, что говорил Ричард о русских.

— Мы не можем судить их по европейским меркам, — заметил он. — Они азиаты и живут еще в средневековой цивилизации. Возможно, лет через пятьсот они достигнут нашего уровня, а пока от них нечего ждать: они варвары.

На мгновение Ванда закрыла глаза. Что ее ждет в этой дикой первобытной стране. Ненависть Екатерины, несомненно, хотя она и осталась в Вене; в России Ванду никто и ничто не спасет, там ей не уйти от мести княгини! Последняя ее надежда была на Ричарда. Наверняка Гарри ему все рассказал, ведь он видел, как она уехала.

— Господи! Помоги ему найти и спасти меня, — горячо молилась девушка.

Ванда не заметила огней постоялого двора, она догадалась об этом только тогда, когда сани замедлили ход и остановились на освещенном дворе. С внезапно вспыхнувшей надеждой она попыталась встать. Здесь был шанс спастись, закричать о помощи! Но едва она пошевелилась, как та же тяжелая рука придавила ее вниз.

— Если вы произнесете хоть один звук, я закрываю вам рот рукой, — яростно произнес хриплый гортанный голос.

Ванда не сомневалась, что этот страшный человек выполнит свое обещание. Глядя на его высокие скулы, узкие раскосые глаза, лицо, похожее на языческого идола, она почувствовала такой ужас, какого никогда не испытывала в своей жизни.

Лошадей сменили. Ее стражи по очереди входили в дом пообедать, причем один из них все время оставался у нее за спиной. Ванда догадалась об этом, видя, как, выходя, они вытирали рукавом губы. Ей ничего не было предложено, да она все равно не смогла бы ничего проглотить: страх сковал ей горло. Она ничего не осознавала, кроме тяжелой руки на плече и хриплого голоса, звучавшего в ушах.

Итак, снова в путь. Темнота обступила путников со всех сторон, были слышны только свист ветра и топот копыт. Неожиданно порвалась подпруга, и сани остановились. Ванда обрадовалась: это поможет Ричарду, ведь сейчас дорога каждая минута. Она постоянно оглядывалась на дорогу в надежде увидеть его. Кажется, ее молитвы не помогают…

Дорога была пустынной, упряжь починили, и лошади рванулись вперед. Теперь ехали медленнее; кругом были холмы и глубокие долины.

Неожиданно они въехали в густой лес. Тьма была непроглядная. Русские разговаривали между собой, и хотя Ванда не могла понять ни слова, по их тону она догадалась, что не все в порядке. Вот тогда она и услышала вой волков, и почувствовала, как напуганы лошади. Повозка дергалась, лошади вставали на дыбы. Все сильнее свистел кнут, подгоняя лошадей, и все ближе слышался волчий вой. Ванда оглянулась и увидела, что один из ее охранников достал пистолеты и держал их наготове. Волки приближались, они уже бежали вровень с лошадьми по обеим сторонам дороги. Ночь огласилась ужасным воем.

Лошадей уже не нужно было подстегивать, они бешено мчались вперед — их гнал страх. Ванда затаила дыхание. Стая обгоняла лошадей. Вдруг вожак прыгнул на дорогу, и лошади встали как вкопанные, взвившись на дыбы. Сани затрещали и чуть не перевернулись. Раздался выстрел, за ним другой, третий.

Ванда стояла, крепко вцепившись в сани, русские стреляли в волков, но те упорно атаковали взбесившихся лошадей.

ГЛАВА XV

Ричард услышал выстрелы и погнал лошадей так, что только чудо спасло всех от смерти. Без всяких приказаний конюхи достали пистолеты. Ричард пожалел, что сам ехал без оружия. За следующим поворотом они едва не налетели на сани, стоявшие посередине дороги, вокруг которых метались волки.

Лес здесь был не очень густой, и свет луны пробивался сквозь ветви, позволяя рассмотреть место происшествия. Первая повозка была сломана, испуганные лошади пытались вырваться из упряжки, вставали на дыбы, кучер и конюхи беспорядочно, не целясь, стреляли по мечущимся теням. Ванда, застывшая от ужаса, прижавшись к саням, была хорошо видна в белой шубе из горностая на фойе темного леса. Напуганные подъехавшей повозкой, волки отступили немного к лесу, но далеко не ушли, и из темноты были видны их злобно сверкающие глаза и оскаленные пасти.

Ричарду с трудом удалось остановить свои сани. Пока конюхи сдерживали почуявших опасность лошадей, Ричард бросил вожжи и спрыгнул в снег. Проходя мимо, он взял у одного из них заряженный пистолет и, держа его в правой руке, двинулся к первой повозке.

Он услышал, как Ванда прошептала его имя, но не повернул голову в ее сторону, а обратился к кучеру, который, изумленно глядя на Ричарда, сжимал в руках дымящийся пистолет.

— Его императорское величество приказывает доставить эту леди назад в Вену, — четко заявил Ричард.

— Я выполняю приказ князя Волконского, — ответил человек на ломаном немецком.

— Его величество не интересуют приказы князя, — строго и непреклонно ответил Ричард.

Ричард, разговаривая с конюхом, держал левую руку так, чтобы лунный свет падал на перстень. По лицу человека он понял, что тот узнал это кольцо, но вновь повторил:

— Я слуга князя Волконского и подчиняюсь его приказу отвезти леди в Грузию.

— Приказываю здесь я — от имени его императорского величества! — воскликнул Ричард.

Говоря это, он поднял пистолет и направил его на стоящего перед ним человека. И хотя непроницаемое выражение лица русского не изменилось, Ричард видел, что тот сдался. Пистолеты людей Волконского были пусты, и имя царя тоже сделало свое дело. Ричард понял, что победил. Только теперь он посмотрел на Ванду.

— Позвольте проводить вас в мои сани! — официально произнес Ричард, предлагая ей руку.

Он видел, как Ванда старалась сдержать себя, не броситься ему на шею, не зарыдать от счастья. С чувством достоинства, восхитившим его, она ответила:

— Я готова подчиниться приказу его императорского величества.

Ричард гордился ее выдержкой. Он взял ее дрожащие руки, затем подвел к саням, усадил и укрыл накидкой. Потом обратился к своим конюхам. Одного из них он послал к сломанным саням на помощь людям Волконского, велел ехать им до следующего постоялого двора и там дожидаться приказа. Второй русский развернул повозку Ричарда, прыгнул на ходу в сани, и они помчались в обратный путь.

Только когда они выехали из леса, Ричард немного придержал лошадей:

— Его императорское величество приказал вернуться в Вену иной дорогой, — сказал он. — Никто не должен знать, что леди вернулась. Как нам доехать до южных ворот города?

— Впереди есть поворот налево, мой господин. — Вы знаете эту дорогу?

— Да, я проезжал по ней раз или два.

— Хорошо. Садитесь на мое место.

Конюх взял поводья, а Ричард пересел в сани. Устраиваясь рядом с Вандой, он почувствовал, как она взволнованно затаила дыхание. Затем она повернулась к нему, и в лунном свете он увидел ее сияющее лицо.

— Вы приехали! — прошептала она. — Я молилась, чтобы вы приехали и спасли меня!

— Разве вы сомневались в этом? — спросил Ричард, забыв про свои собственные страхи, что он может опоздать и не спасет ее от ужасов Грузии.

— Нет, я не сомневалась, — ответила Ванда. — Но мне было очень страшно!

— Любимая, это я во всем виноват! Мы должны были пожениться еще неделю назад, после пожара во дворце Разумовского.

— Ричард! Это значит… вы готовы жениться на мне сейчас?

— Как только мы вернемся в Вену! — ответил он. — Я должен иметь право защищать вас.

— О Ричард!.. — Счастье переполняло ее.

Слова любви слетали с уст молодых людей, им нужно было сказать друг другу очень много.

— Когда я увидела вас на дороге, я поняла, что вы самый сильный, храбрый и умный — единственный, кто может найти и спасти меня. А как вы узнали обо всем?

— Гарри сказал мне, что за вами пришла повозка, — ответил Ричард.

— Да, мне сказали, что вы ждете меня в Хофбурге.

— Гарри мне так и передал. Я поехал во дворец и понял, что произошла ошибка.

— Как я могла поступить так глупо? Даже не заподозрить, что это ловушка…

Ванда хотела поделиться своими подозрениями и предположениями в отношении Екатерины, но решила промолчать. Нужно быть осторожной, лучше не упоминать никаких имен. Они говорили шепотом, но вдруг их услышит кучер?

Ванда опять была счастлива. Ричард был с ней, он спас ее — что еще могло иметь значение? А скоро она станет его женой, будет носить его имя и принадлежать только ему.

Она положила голову ему на плечо и мечтала о будущем.

Но Ричарда занимали менее радостные мысли.

— Как только мы обвенчаемся, — медленно, как бы размышляя вслух, произнес он, — мы уедем в Брюссель.

Я немного знаком с английским послом, и, думаю, он нам поможет.

— А почему нужно так срочно покидать Вену? — удивленно спросила Ванда. — Баронесса, мне кажется, будет рада, если мы поживем у нее. Я уверена, она любит нас обоих.

— Нет, Ванда, мы должны уехать из Вены.

Он не хотел тревожить девушку рассказом о том, что произошло на самом деле и какая опасность грозит его жизни. Ей не нужно знать, что, не успев стать его женой, она может оказаться вдовой. Князь Волконский никогда не простит ему такого унижения! Избить его до потери сознания и закрыть в шкаф! Да и Екатерина не останется в долгу.

— Нет, мы должны уехать, — настойчиво повторил Ричард.

В голосе Ричарда была такая решимость, что Ванда не стала продолжать расспросы. Пусть будет так, как он скажет. Для нее не имело большого значения, куда они направятся, лишь бы всегда быть с ним вместе.

— Ах, если бы мы могли вернуться домой! — вдруг воскликнул Ричард.

Ему невыносимо было думать о том, что мирная и безопасная родная Англия недостижима для него. Хорошо англичанам смеяться над иностранцами, над их высокими чувствами, кровной местью, их интригами, тайными заговорами. Он представил себе, как бы посмеялись его друзья в клубе «Сент-Джеймс» над тем, что с ним произошло. Для них было бы дико, что он должен был спасать свою жизнь, оттого что одна русская княгиня любит его, а один русский князь ненавидит.

Они не поверили бы историям, которые он им мог рассказать: о заговорах и контрзаговорах, о похищении людей и о спасении в последнюю минуту, и о том, какие отчаянные меры они должны принимать, чтобы избежать мести. Никто бы в Англии не поверил таким вещам, и тем не менее они случились с Ричардом Мэлтоном, обыкновенным англичанином, и обыкновенной девушкой, которую он любит, по имени Ванда Шонберн.

— Если бы мы только могли уехать в Англию! — Неужели нет надежды? — спросила Ванда.

— Ни малейшей…

Он рассказывал Ванде эту историю со своим кузеном, когда его сделали козлом отпущения за преступление, которого он не совершал.

— А может быть, вам самому стоит пойти к принцу-регенту и рассказать ему всю правду? — предложила она.

— Гарри давно твердит мне об этом, но принц не поверит мне, — с горечью ответил Ричард.

Как все было просто раньше, когда его имя было не запятнано и принц-регент благоволил к нему.

— К черту принцев, королей, императоров! Почему мы должны думать о них, подстраиваться под них? Пусть нас оставят одних, дадут жить спокойно и счастливо!

— Мы уже счастливы, — успокаивала его Ванда. — Наверное, несправедливо иметь все сразу.

Он взглянул на нее, и его мрачные мысли улетучились.

— Да, вы правы, — улыбнулся он. — На самом деле несправедливо иметь вас и все остальное вместе.

— Что-то должно измениться к лучшему, я уверена. Мы так много выстрадали, а теперь снова нашли друг друга и опять вместе.

— Мы всегда будем вместе. Вы обещаете не устать от меня?

— Я никогда не устану, — ответила Ванда. — Боюсь только, что я могу оказаться неопытной и скучной, не такой привлекательной, как те дамы, которых вы знали раньше.

— Даже не сравнивайте себя с ними! — воскликнул он. — Вы совершенно другая — единственная! Я люблю вас и прошу у Бога только одного: чтобы мы были вместе всегда и быть спокойным за вас.

— Мы будем в полной безопасности, как только обвенчаемся, — уверенно сказала Ванда. — Почему вы сомневаетесь в этом?

Он не хотел пугать ее своими сомнениями и ничего не ответил.

— Мы поженимся, как только приедем в Вену, а ночью уедем в Брюссель. Вы доверяете мне, Ванда?

— Конечно, вы же знаете.

— Тогда, пожалуйста, не задавайте мне сейчас никаких вопросов. Как только приедем, мы сразу же отправимся к английскому послу, лорду Стюарту. Нас обвенчают в посольстве.

Ванда молчала, затем тихо спросила:

— Вы не рассердитесь, если я попрошу вас об одолжении?

— Рассердиться?! Конечно нет!

— Тогда… Нельзя ли нам прежде повидаться с князем Меттернихом?

Ричард весь напрягся.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — вы обещали, что не рассердитесь! Князь был очень добр ко мне, и, кроме того, моя мама очень любила его. Потому мне бы хотелось, чтобы он благословил нас. Ну, пожалуйста, Ричард!

Услышав такую мольбу в ее голосе, Ричард сдался.

— Все будет сделано так, как вы хотите, — обещал он. Ванда хотела поблагодарить, но он остановил ее, быстро добавив:

— Не надо благодарить за то, в чем я не имею права отказать вам — иначе вы превратите меня в господина и властелина. Я отдам всю свою жизнь, чтобы вы были счастливы. Просто у меня есть причина — поторопиться с венчанием, поэтому вы должны простить мое нетерпение, любимая!

— Значит, мы встретимся с князем, а затем — сразу в посольство.

— Единственное, чего я хочу, — это быть уверенным в вас, и тогда ничто не сможет нас разлучить!

Крепко прижавшись друг к другу, доверившись, как дети, судьбе, они уснули и проспали до рассвета, когда повозка подъехала к южным воротам Вены.

— Отвезите нас на виллу князя Меттерниха! — скомандовал Ричард, увидев, что сани поворачивают в сторону Хофбурга.

Лошади устали, но конюх хорошо управлял ими: экипаж промчался по прекрасному проспекту и остановился у дворца князя. Навстречу им вышел дворецкий — узнать, что за ранние гости пожаловали к ним.

Ричард обратился к нему со странной просьбой:

— Проследите, чтобы русского кучера покормили, а лошади пусть отдохнут в конюшне. Я не хочу, чтобы они возвращались в Хофбург раньше, чем через несколько часов.

— Хорошо, господин. — Лицо дворецкого оставалось бесстрастным. — Вы условились с его светлостью о встрече?

— Нет, — ответил Ричард, — но, возможно, он согласится принять графиню Шонберн. Передайте, что она здесь и умоляет о встрече.

Ричард помог Ванде выбраться из саней. Она окоченела, ноги не слушались ее, и она бы упала, если бы Ричард не обнял ее, но губы ее улыбались, а глаза сияли от радости. Она рассмеялась и сказала, что была счастлива совершить с ним такое путешествие.

Ричард предпочел не обсуждать вопрос о том, что путешествие могло закончиться иначе: прошлое уже не имело значения. Будущее — вот о чем следовало позаботиться и как можно скорее.

Увидев себя в зеркале, Ванда расстроилась.

— Не могу ли я привести себя в порядок перед встречей с князем? — обратилась она к дворецкому.

К ней вышла экономка в черном шелковом платье и увела ее с собой.

Ричард тоже поспешил умыться, но дворецкий успокоил его:

— Можете не торопиться, его светлость обычно завтракает в восемь тридцать, а сейчас всего семь сорок.

— Тогда мне нужен парикмахер и свежий галстук! — приказал Ричард.

Его позабавила мысль, что он начал привыкать занимать галстуки и бриться в чужих домах. Он вспомнил ночь после пожара, когда ему пришлось отмываться в доме баронессы Валузен, а затем послать за Гарри, чтобы он присоединился к ним.

«Что-то он сейчас делает? Наверное, беспокоится, — подумал Ричард, — а как он обрадуется, узнав о том, что они наконец-то покидают Вену!» Он так и не смог полюбить «самый веселый город Европы».

Когда Ричард переоделся и привел себя в порядок, его проводили в небольшую гостиную, окна которой выходили в сад.

— Его высочеству доложили о графине. Князь спустится через несколько минут, — сообщил дворецкий.

Оставшись один, Ричард подошел к окну и, глядя на заснеженные лужайки, задумался. Он не знал, какова будет реакция князя, когда он узнает о событиях последней недели и о том, что девушка, в которой он заинтересован, потому что когда-то любил ее мать, собирается обвенчаться с неимущим изгнанником — англичанином. Однако эти грустные мысли недолго занимали его, так как в гостиную вошла Ванда. Она была в светлом платье, ее любимый кулон из бирюзы и бриллиантов украшал точеную шею. Волосы были искусно уложены, и она имела такой свежий вид, что трудно было представить, какую, полную ужаса и опасностей, ночь в открытых санях на морозе пережила эта девушка.

Она подбежала к нему, и Ричард прижал ее к груди.

— Я люблю вас. Все остальное неважно, правда? — спросил Ричард.

— Конечно, — улыбнулась Ванда. — Я тоже очень люблю вас, мой дорогой. Простите, у меня даже не было времени поблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь!

Он обнял Ванду еще сильнее, и губы их встретились.

— Сегодня вы станете моей женой… — шептал Ричард.

Они не слышали, как отворилась дверь, но, почувствовав, что они не одни, отпрянули друг от друга и увидели князя Меттерниха.

На нем был голубой бархатный халат, волосы тщательно причесаны, а по его оживленному виду трудно было предположить, что он когда-либо спит.

— Мне доложили, что меня срочно желает видеть графиня Ванда Шонберн, не по этой ли причине? — улыбаясь, намекнул он на их долгий поцелуй.

Вспыхнув, Ванда склонилась в глубоком реверансе.

— Простите, мы не слышали, как вы вошли, — воскликнула она.

— Любовь глуха и скорее всего слепа, — пробормотал князь и взглянул на Ричарда.

— Ричард Мэлтон, к вашим услугам, ваше сиятельство, — представился Ричард.

Князь протянул ему руку.

— Я знал вашего отца, когда он был в Париже, — сказал он и обратился к Ванде: — Так что же вы хотели мне сообщить? Или мне угадать самому?

— Мы пришли сказать, что собираемся обвенчаться сегодня, — сказала Ванда. — Но я хотела, чтобы вы первым узнали об этом. И хотела, чтобы вы познакомились с Ричардом.

— Обвенчаться? — Князь нахмурился.

— Да, — быстро ответила Ванда. — Я люблю его, а Ричард любит меня, но он считает очень важным, чтобы мы обвенчались именно сегодня… сразу же. Видите ли, нам необходимо уехать из Вены.

— На самом деле? Вот так новость! Молодой человек, может быть, вы объясните мне что-нибудь?

— Ваша светлость, мне бы хотелось это сделать с глазу на глаз…

— Нет! — запротестовала Ванда, — Я знаю, вы хотите пощадить меня, не ставить в неловкое положение из-за того, что случилось во дворце графа Разумовского. Но мне нечего стыдиться, и я хочу, чтобы князь знал обо всем!

Она прижалась к Ричарду, и он, улыбнувшись, сказал:

— Что ж, давайте вместе расскажем князю обо всем, — и несколько вызывающе взглянул на князя.

Меттерних внимательно посмотрел на них.

— Думаю, рассказ будет долгим, так что давайте присядем, — предложил он.

Они прошли к камину. Князь занял кресло с высокой спинкой, а Ванда и Ричард устроились напротив него на диване, обшитом золотой парчой. Ричард начал рассказ с первой минуты их знакомства в Хофбурге. Затем изложил всю историю: как он играл роль царя, как он полюбил Ванду и как Екатерина узнала, что Ванда работает на князя. Он рассказал, что случилось во дворце графа Разумовского, о том, что они остались у баронессы Валузен, о том, что случилось вчера вечером, о похищении Ванды Волконским, о погоне и спасении Ванды.

Он говорил просто и сдержанно, и, пока он рассказывал, князь не спускал с него глаз.

— Это все, ваша светлость, — закончил Ричард. — Поэтому я решил: единственное, что мы можем сделать, — обвенчаться сегодня и покинуть Вену. Когда Ванда станет моей женой, я буду иметь право защищать ее. Но я не настолько глуп, чтобы не понимать, что у меня теперь два жестоких врага, и собираюсь сегодня вечером выехать в Брюссель, где попытаюсь получить помощь британского посла.

— Так вас выслали из Англии?

— Да, выслали! — воскликнул Ричард. — За дуэль, на которой я даже не присутствовал, за смерть человека, с которым я даже не ссорился!

— Что же произошло?

Ричард в двух словах объяснил суть дела.

— Я знаю вашего кузена, — сказал князь. — Дуэлянтство у него действительно в крови.

— В то время мне ничего не оставалось делать, как принять его условия, — сказал Ричард.

— Вероятно, вы поступили правильно, — согласился князь. — В тех обстоятельствах выбора у вас не было. Но я вынужден задать вопрос: как вы собираетесь содержать жену?

— Скажу честно: не знаю, — ответил Ричард. — Надеюсь только на судьбу.

— А если она не улыбнется вам? — спросил Меттерних.

И так как Ричард молчал, Ванда бросилась к князю.

— Мы что-нибудь придумаем!.. Мы должны пожениться!.. Я люблю Ричарда и больше всего на свете хочу быть его женой! Благословите нас, пожалуйста!

— А если я откажу в благословении?

— Нет! Вы не сможете поступить так жестоко. Теперь, когда он рассказал вам все, вы должны понять, что мы, значим друг для друга.

— Это все прекрасно, — жестко сказал князь. — Но где вы будете жить, что есть и пить?

— Когда мы приедем в Брюссель, Ричард найдет какую-нибудь работу.

— Ричард, как и я, знает, что джентльмен, воспитанный быть джентльменом, вряд ли сможет работать, — заметил князь.

— Неважно, будет у меня работа или нет! — воскликнул Ричард. — Я женюсь на Ванде сегодня!

Глаза мужчин встретились.

— Я не позволю вам этого!

— А вы имеете право запретить мне?

— Думаю, да, — медленно ответил Меттерних.

— Нет! Нет, вы не можете быть таким жестоким! — вмешалась Ванда, схватив руку князя. — Разве вы не любили по-настоящему? Неужели вы не понимаете нас?

Она замолчала, но князь по-прежнему не смотрел на нее. И вдруг она сказала:

— Вы любили мою мать. Я знаю это. И знаю, что и она любила вас. Я не понимала, что это значит, пока не приехала в Вену. Я слышала разговоры… Видела, как смотрела на меня баронесса, ее странные отрывочные слова… и тогда… я поняла!

Князь повернулся в ее сторону.

— И что же вы поняли?

— Я поняла… или я думаю, что поняла… — Ванда споткнулась. — Я появилась на свет потому, что моя мать и вы очень любили друг друга. Я права?

Она дрожала от собственной отваги. Она боялась ошибиться. Князь приподнял ее подбородок, и синева одних глаз встретила синеву других.

— Да, вы правы… дочь моя.

— Я рада… я так рада! Я думала, что это так, но мне казалось самонадеянным даже мечтать об этом. Но теперь вы сказали мне. Я горжусь!.. Я так горжусь, что могу назвать вас своим отцом!

Князь нагнулся и поцеловал Ванду в лоб. Затем он повернулся к Ричарду.

— Я ответил на ваш вопрос о моем праве?

— Да, но это право неофициальное, — возразил Ричард.

— Согласен с вами, — сказал князь. Он поднялся, обнял Ванду.

— Послушай, девочка, — сказал он, — я должен поразмыслить, какой можно найти выход из этой ситуации. Может быть, ты дашь мне час или около того, чтобы я мог подумать и найти решение, возможно, лучшее, чем предлагает этот молодой человек.

— Лучший выход для нас — обвенчаться! — горячо воскликнула Ванда.

— Лучше будет, если вам не придется нищенствовать по Европе. Единственное, что я прошу, дайте мне время подумать. — Князь взглянул на часы над камином. — Да, к завтраку у меня гости. Я прикажу накрыть стол для вас здесь. Когда я вернусь, вы все узнаете. Вы, надеюсь, доверяете мне?

Ванда взглянула на Ричарда и порывисто повернулась к князю.

— Да, мы подождем, — сказала она. — Но в любом случае мы намерены стать сегодня мужем и женой.

— Дайте мне всего час, — попросил Меттерних. — С одним условием, — сказала Ванда.

— Условием? — Его брови удивленно поднялись.

— Да. Условие такое: когда пройдет час, какое бы решение вы ни приняли… мы ждем вас на свадьбу сегодня.

Князь рассмеялся.

— Я предупреждаю вас, Ричард, — сказал он, — если вы не сумеете совладать с вашей женой, она обведет вас вокруг пальца в два счета, как только что сделала со мной!

— Так вы согласны? Спасибо! Я знала, что вы поймете нас! — радостно воскликнула Ванда.

Она хотела поцеловать руку князя, но он взял ее обе руки и поцеловал в щеку.

— Вы просто маленькая интриганка! — притворно проворчал он. — И откуда только взялись в вас такие таланты!

Ванда довольно рассмеялась.

— Глаза — не единственное, что я унаследовала.

— Ах ты озорница!

Князь еще раз поцеловал дочь и вышел из комнаты. Он не торопился к гостям, которые ждали его за завтраком, а направился в свой кабинет, сел за письменный стол и достал из ящика письмо. Это было длинное письмо, которое он писал почти всю ночь, адресованное графине Юлии Зичи.

Он смотрел на множество исписанных страниц и уже не знал, стоит ли отсылать их. Вчера ночью под влиянием безрассудного порыва он поделился самыми сокровенными мыслями и сомнениями с женщиной, которую любил больше всего на свете, открыв ей всю свою душу и сердце.

Князь думал о Юлии с каким-то отчаянием. У него было странное предчувствие, что их счастье не продлится долго. Время бежит быстро. Вопреки здравому смыслу и логике он знал, что придет день и он потеряет ее. Но не другой мужчина будет стоять у него на пути, ему казалось, что их разлучит ее смерть.

Он боялся этого безумия, боялся своего одиночества, и мысль о том, что вскоре он будет держать в руке горстку золы, оставшуюся от его писем, как напоминание об их любви, не покидала его.

Движимый страхом, князь бросился к столу и дописал письмо. Это была клятва в любви, верности навсегда — та клятва, которую она требовала. Он предлагал ей сердце, душу и тело — всю свою жизнь, лишь бы она ответила на его чувство.

При утреннем свете страх, казалось, отпустил его. И все-таки Клеменс знал, что письмо необходимо послать. Пусть он написал его под влиянием момента, но причины, побудившие его это сделать, были такими же весомыми и неизменными. Он позвонил в колокольчик, и слуга поспешил на его вызов. Ему было велено как можно скорее отвезти письмо графине Юлии Зичи и дождаться ответа.

В это время Ванда и Ричард завтракали вдвоем, сидя друг против друга. Они были очень благодарны за чудесный венский кофе со взбитыми сливками, но ели как-то без аппетита.

Сначала они оживленно разговаривали, но время шло, и Ванда стала все чаще поглядывать на часы. Полчаса, три четверти… Что же не идет князь?!

— Любимая, не волнуйтесь, — успокаивал Ричард, видя ее тревогу.

— Я ужасно беспокоюсь. Я так боюсь, что князь найдет какую-нибудь причину, чтобы мы не стали мужем и женой!

— Нам уже ничто не может помешать, — уверял ее Ричард. — Я уже тысячу раз повторил вам — вы моя, моя навсегда!

Он взял ее за руки и нежно поцеловал.

— Я сыт по горло интригами монархов и вообще всех иностранцев. Сегодня вы станете моей женой. Англичанкой.

Ванда нежно засмеялась.

— Вы уверены, что не совершаете роковой ошибки, собираясь жениться на иностранке?

— Я совершаю единственную ошибку: слишком долго собираюсь это сделать.

Вдруг распахнулась дверь, и вошел князь Меттерних, а за ним — кто-то еще.

— Час еще не истек, но я нашел решение! — воскликнул князь.

Молодые люди замерли.

— Решение? — переспросила Ванда.

— Да, оно касается вашего будущего, — ответил Меттерних.

Он обнял Ванду и повернулся к Ричарду.

— Ричард Мэлтон, вот этот господин совершенно случайно сообщил мне, что уже три дня разыскивает вас.

— Меня? — удивился Ричард.

Он внимательно взглянул на вошедшего и узнал английского посла, лорда Стюарта.

— Мэлтон, вы просто неуловимы, — медленно, растягивая слова, сказал посол, направляясь к Ричарду.

— Прошу прощения, что причинил вам неудобство, милорд. Вы хотели видеть меня?

— Мне сказали, что вы в Вене, — ответил лорд Стюарт, — но я не знал, как найти вас.

— И что же вы хотите мне сообщить?

— У меня новость, которая может вас заинтересовать. Ваш кузен маркиз Гленкаррон умер.

— Умер? — поразился Ричард. — Но как?!

— Дуэль. Он был смертельно ранен, — ответил лорд Стюарт. — Но перед смертью он рассказал всю правду, и теперь ваша репутация безупречна.

— Ах, Ричард! — воскликнула Ванда.

Ричард, казалось, оглох. Он, будто каменный, не отрываясь смотрел на лорда Стюарта.

— Англия ждет вас, — продолжал посол. — Более того, его величество принц-регент повелевает вам прибыть в Карлтон. Я здесь по его приказу, милорд.

Все молчали. Затем с великолепным самообладанием Ричард произнес:

— Благодарю, ваша светлость.

— Ричард, вы можете вернуться на родину! Вы же так мечтали об этом! — радостно воскликнула Ванда.

— Именно об этом, — повторил Ричард, он улыбнулся, ей и снова повернулся к лорду Стюарту. — Ваша милость, могу я обратиться к вам с просьбой помочь нам обвенчаться с графиней Вандой Шонберн перед отъездом в Лондон?

— Минутку! — вмешался Меттерних. — Но вы еще не испросили моего разрешения и моего благословения.

— Надеюсь, вы не откажете нам, ваша светлость? — спросил Ричард.

— Чтобы, напротив — я рад благословить находящуюся под моей опекой Ванду Шонберн на брак с Ричардом Мэлтоном, маркизом Гленкарроном. Я же обещал вам найти решение.

Ванда изумленно смотрела на Ричарда:

— Я не понимаю… Это правда, что вы — маркиз?

— Совершенно верно, — ответил Ричард. — Но разве это что-то меняет?

— Очень многое. — Ванда недовольно надула губы. — Мне так хотелось готовить для вас и чинить ваши носки, а теперь в этом нет надобности — вы богаты.

Не обращая внимания на князя и посла, Ричард крепко обнял Ванду.

— Женщинам не угодишь, — заметил он. — Но теперь поздно что-то менять. Сегодня вы станете моей женой.

Ванда счастливо вздохнула и прижалась к нему. Ричард хотел обратиться к Меттерниху, но заметил, что тот смотрит в другую сторону.

Внимание князя отвлек слуга: на его подносе лежало письмо. Клеменс Меттерних торопливо разорвал конверт, руки его, казалось, дрожали от нетерпения. Письмо состояло из двух слов, написанных изящным женским почерком в центре листа:

«Сегодня вечером!»

Table of Contents

Барбара Картленд Чарующий вальс

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV