Annotation

Иван Михайлович Шевцов участник Великой Отечественной войны, полковник в отставке, автор 20 книг, среди которых получившие известность произведения "Тля","Бородинское поле", "Семя грядущего", "Среди долины ровныя" и др.

Роман "Лесные дали", посвященный вопросам охраны природы, поднимает острые экологические проблемы, воспевает рачительное, бережное отношение людей к дарам земли. Роман отличают острота и актуальность социальных конфликтов, внимание к духовному миру нашего современника.

- Иван Михайлович Шевцов

- ПРОЛОГ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗИМА

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЕСНА

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЛЕТО

- ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОСЕНЬ

- ЭПИЛОГ

Иван Михайлович Шевцов

Лесные дали

ПРОЛОГ

Репродукция картины Ивана Ивановича Шишкина "Лесные дали" висит в квартире Серегиных с тех пор, как Ярослав помнит себя. Без нее Ярослав не представляет своей семьи, как не представляет ее без папы, мамы, сестренки. Может не быть дивана, на котором он спит, - подумаешь, и на раскладушке неплохо спать, может не быть письменного стола, за которым он делает уроки (ну и что - и за обеденным можно решать задачки и писать упражнения по русскому языку), и даже без радиоприемника можно обойтись, а вот чтоб без "Лесных далей" - нет уж. Тогда это будет не их дом, а совсем чужой. Хотела как-то мама перенести эту картину к себе в спальню, а на ее место, чтоб гвоздь зря не торчал, повесить другую - "детскую", с названием "Опять двойка", на которой были изображены девочка-отличница, мальчик-шалопай, принесший из школы двойку, и их мама. И Ярослав так расплакался, так разрыдался, как никогда еще не плакал за все свои школьные годы - а он уже как-никак в третьем классе учился. Мама очень удивилась и даже напугалась, поведение сына показалось ей странным. Нет, это совсем неестественно, ненормально, чтоб ребенок до истерики убивался из-за какой-то картины.

- Да что ж с тобой такое, Славочка? - успокаивала его не на шутку встревоженная мама. - Ну, не буду, не буду перевешивать, все останется, как было.

И она торопливо водрузила "Лесные дали" на старое место напротив дивана, а репродукцию картины Федора Решетникова унесла в спальню. Сначала она не понимала, в чем тут дело, но потом ее осенила догадка: мальчику не нравится картина "Опять двойка", она ему что-то напоминает. И когда Слава успокоился, мама, гладя его мягкие светло-русые волосы, ласково приговаривала:

- Я ж думала, как лучше. Я ж не знала, что она тебе так не нравится.

Но ответ сына был для нее неожиданным:

- Та мне тоже нравится, - проговорил, утирая слезы, мальчик. - Только моя лучше. Моя мне больше нравится. - И, помолчав, добавил: - Ты, мамочка, дай мне слово, что мою картину не будешь больше трогать. Хорошо?

- Не буду, не буду, - поспешно ответила мама.

- И папа не будет. И никто не будет. Это моя картина, - настаивал Слава.

И как бы ни было чутко материнское сердце, оно не могло до конца проникнуть в смысл простой фразы "моя картина", добраться до сути, не могло постичь того, чем были для мальчика шишкинские "Лесные дали". Не знала мама, что в этой картине была частица жизни ее сына, что в синеющих лесных далях, в голубом заозерье, созданном кистью великого художника, в этом волшебном царстве русской природы странствовали детские грезы, создавая свой мир, наполненный реальным и фантастическим. Еще в раннем детстве Славик Серегин часто, отвлекшись от игрушек, останавливал завороженный взгляд на "Лесных далях", долго всматривался серыми изумленными глазами в неведомый ему мир, который, словно магнит, привлекал сердце, обещая раскрыть нечто необыкновенное и самое-самое дорогое. Для него это был мир не только красок, но и звуков, живой, настоящий, существующий не в золоченой раме, а вполне реальный. Он давал простор детскому воображению, и фантазия мальчика с каждым годом становилась все богаче и затейливей. Глядя на картину, Ярослав спрашивал: а что в том лесу? Ягоды, грибы? Птицы и звери? А какие? А в озере что? Рыбы? И лодки, а возможно, и катера настоящие плавают. И парусники. Вода в нем чистая и теплая, там можно купаться и потом загорать на бережку на солнышке. А что там дальше, за манящими синими далями?

И тогда рисовались ему картины, от которых сердце замирало и мир окружающий раздвигал горизонты.

Однажды, вглядываясь в картину, он вдруг задумался не над тем, что изобразил художник, а над тем, как он этого достиг. Его поразило волшебство кисти живописца. И тогда рядом с восторгом родилось удивление. Он попросил отца:

- Папа, купи мне краски. Только не акварель, а настоящие, в тюбиках. И кисти.

Отец пообещал. В школе от учителя рисования Ярослав узнал, что кроме красок нужен растворитель, который называется "Пинен", нужна палитра, нужен холст, либо специальный картон, или по крайней мере фанера. Отец купил краски, растворитель и кисти. Палитру Ярослав сделал сам из куска фанеры. Нашелся и картон - не специальный, грунтованный, а обыкновенный: переплеты от старых книг.

И однажды, придя из школы, когда сестра ушла во двор гулять и дома больше никого не было, Ярослав снял со стены картину, поставил ее на диван, а на стул вместо мольберта водрузил картон и стал копировать "Лесные дали". Уже первые мазки обескуражили начинающего художника: ничего похожего на Шишкина не получалось. Неудача огорчила, но не повергла в отчаяние; напротив, она усилила удивление и преклонение перед большим талантом живописца. Вместе с тем рождалось глубокое уважение к чародейке-кисти и краскам, а где-то в душе теплился огонек надежды. Палитру он не швырнул, а бережно отложил в сторону. Картину повесил на свое место и посматривал на нее теперь с завистью и смущением.

Как-то внимание его привлекла стоящая на подоконнике герань с розовым бутоном. Тогда он взял чистый картон и стал осторожно накладывать зеленые мазки-листья. Получалось что-то похожее и непохожее. Он лучше присмотрелся к цветку и вдруг обнаружил, что зеленые листья имеют неодинаковые оттенки. Те, что в тени, - темные, а со стороны окна - совсем светлые. Это было открытие, в котором ему виделся ключ к заветным тайнам. Он попробовал смешивать краски, чтоб получить полутона, Это оказалось не так просто. Даже розовый бутон - думалось, чего проще: смешай красную с белилами, - и тот не давался сразу.

Ярослав увлекся. Он воочию увидел, как оживают краски, и эта их удивительная способность вызывала восторг, пожалуй, не меньший, чем тот, когда они всем классом ходили в Третьяковскую галерею. Но там он был просто ошеломлен, растерян и повержен громадой впечатлений. Там он не мог сосредоточиться на чем-то одном, глаза разбегались, мысли рассеивались. Здесь же его чувство и мысль были собраны в фокус, направленный в одну точку, на то, что называется творчеством. В тог день он сделал еще одно приятное для себя открытие: оказывается, куда интересней, хотя и трудно, рисовать и писать с натуры, копировать самое живую природу.

Жизнь в большом городе отдаляет от природы. Городские парки и скверы не заменят леса. А Ярослав жаждал увидеть лесные дали в натуре. В школьные годы десяток раз он выезжал с классом за город в дачное Подмосковье. И хотя во время этих выездов ему так и не довелось увидеть звонкие синие дали, все же это были приятные встречи с природой; белые симфонии берез, голубые зеркала прудов и рек, облака над зеленым шумом, лесные тропинки и разноцветье лугов радовали глаз и пьянили душу.

Но однажды - это было недели через две после получения Ярославом аттестата зрелости - школьный товарищ предложил Серегину поехать за город. За рулем сидел старший брат товарища, студент-дипломник. Ехали они по шоссе в сторону Нового Иерусалима и, не доезжая до города Истры, свернули влево на бетонку. Душный летний день клонился к исходу, в открытые окна машины теплые потоки воздуха вливали запахи свежего сена, березовых листьев и еще чего-то духмяного. По сторонам шоссе мелькали рощи, спеющие хлеба, колхозные фермы, стада коров. И эта стремительно бегущая невесть куда природа не ласкала, не радовала, а утомляла и раздражала Ярослава, которому хотелось выйти из машины, остановить летящие рощи и поля, остаться наедине с миром. Но студента интересовала не природа, а автомобильная гонка. Что ж, как говорят в таких случаях, каждому свое. И вот, когда машина выскочила на взгорье, неожиданно Ярослав торопливо проговорил:

- Остановитесь!.. Пожалуйста…

И если в первом слове его звучала тревога, то второе - "пожалуйста" он произнес мягко, стеснительно, извиняясь за свою просьбу, мол, будьте снисходительны, сделайте одолжение.

Одолжение студент, разумеется, сделал, глядя на Ярослава вопросительно и не без недоуменного любопытства, которое Ярослав не спешил удовлетворить. Он неторопливо вышел из машины и устремил зачарованный взгляд на далекий сиреневый окоем, до которого было, возможно, километров двадцать. Перед Ярославом открылась красочная панорама родных просторов, волнующая какой-то дивной внутренней гармонией, где каждый клочок земли, каждый отрезок пространства был обязателен, неотделим от общей картины. Справа внизу из-за березовых ветвей скромно выглядывали крыши деревни Манихино, впереди, петляя, извивалась река, а дальше мягкими перекатами, с преобладанием зеленого и голубого, полнозвучная и многокрасочная ткань уходила в немыслимо манящую лесную даль. Нет, это не были шишкинские "Лесные дали", то была иная, мало похожая на шишкинскую картина. Но, как и та, она была своя, родная, завораживающая, от которой дух захватывает.

- Ты что увидел? - спугнул Ярослава школьный товарищ.

- Красотища какая! - выдохнул Ярослав.

- Река Истра. Мелкая, искупаться негде. И рыбешка - тоже мелюзга, - пояснил авторитетно студент с нотками недовольства. Мол, стоило из-за такой чепухи останавливать машину.

- Я не в том смысле, - мягко, извиняющимся тоном обронил Ярослав и добавил: - Красиво. Простор и лесные дали…

- Ты на Кавказе или в Крыму бывал? - тоном подчеркнутого превосходства спросил студент. Ярослав молча покачал головой, прикованно глядя в синеющую даль. - Вот там есть на что посмотреть: пальмы, кипарисы, олеандры и море. И горы, между прочим.

Ярослав не слушал студента; он смотрел на мир широко раскрытыми изумленными глазами и всем существом своим постигал красоту родной земли.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗИМА

Глава первая

Подло, низко, чудовищно! И это называется - любовь. Пустое, ветреное слово, бросовое, как осенний лист. Клятвы, обещания, вздохи, нежные взгляды, трепетный шепот - и все слова, слова. Только слова, которым верилось, а они, оказывается, пустой звук. Вот и верь после этого человеку.

Человеку? Но ведь ты, Ярослав Серегин, тоже человек. Так что ж, выходит, и тебе веры нет?

Ярослав достал из-за комода написанный на картоне масляными красками этюд и поставил его на старый, с вытертой обивкой диван. На переднем плане фигура девушки, обращенная спиной к зрителю, лицом к светло-розовой, величавой глыбе Арарата, вознесшейся в зеленовато-голубую высь. Светлой, чистой юностью веет от всей композиции, незатейливой, но подкупающей искренней непосредственностью. Ярослав писал этот этюд там, на границе, у берегов бурного Аракса в свободное от службы время. Писал не в один, не в два, а в несколько сеансов, потому что это был не обычный этюд любителя-самоучки, а особый, предназначенный для той, единственной, желанной, оставшейся в далекой Москве ждать своего солдата. Той, для которой по заявке пограничника Ярослава Серегина звучали в эфире слова его любимой песни:

Вы солдаты, мы ваши солдатки,

Вы служите, мы вас подождем.

Служите, а мы подождем. Это в песне все складно и трогательно. А на деле? Аня вышла замуж, не дождавшись возвращения Ярослава со службы. Трех месяцев не стала ждать. И даже не предупредила. Просто перестала отвечать на его письма. Он понял, что что-то неладно: написал ее подруге, и та сообщила правду.

С Аней Пименовой Ярослав учился в одной школе: он в десятом классе, она - в восьмом. Он увлекался живописью, она писала стихи. Дружили. Объяснились в любви. После окончания школы Ярослав попытался поступить в художественный институт, но не набрал баллы и был призван в армию. Аня же, получив аттестат зрелости, поступила в медицинский институт. Первые два года пока Аня училась в школе, каждую неделю от нее шло письмо на далекую пограничную заставу. Письма ее волновали солдата. Затем письма стали приходить реже. Аня объясняла это занятостью: выпускные экзамены в школе, потом вступительные экзамены в институт. Ярослав верил. Но и после поступления Ани в институт письма от нее приходили не чаще, пожалуй, даже реже. А главное - что-то улетучилось из них - то самое, что прежде грело солдатскую душу.

Вот тебе и любовь. И верность. А может, и не было ее, может, только одни слова. Или разлюбила. С глаз долой - из сердца вон. И опять на память приходила песня, которую пели пограничники под аккомпанемент гитары:

Знай, дорогая,

Солдатское сердце не камень:

Женская верность

Солдату в разлуке нужна.

Цена женской верности… Он готов был ругать весь род людской, по крайней мере, его женскую половину, для которой и любовь и верность всего лишь пустые слова. Понимал он и свою неправоту, пробовал спорить с самим собой, предостерегал самого себя от крайностей, несправедливых обобщений: в конце концов, как среди мужчин, так и среди женщин разные есть - и легкомысленные, и неверные… Но есть и другие - цельные и прекрасные. Просто тебе, Ярослав, не повезло в твоей первой любви. Ну что ж, утешь себя надеждой, что повезет во второй.

Ярослав не находил для Ани оправданий и не желал ее объяснений, твердо решив не звонить ей, не искать встречи. Он был оскорблен и не хотел прощать вероломства. Временами в нем вспыхивало тайное желание увидеть того, кому Аня отдала предпочтение, но он тут же гасил в себе эту слабость и пытался заставить себя как можно скорей и навсегда вырубить из памяти и сердца ее имя.

Но что делать с этим этюдом, который так нравился всем пограничникам заставы, а сам Ярослав считал его лучшим из всего, что он написал? Он собирался подарить его Ане в день возвращения со службы. Ему казалось, что стоящая на переднем плане девушка и есть его невеста, хоть рисовал он эту фигуру по памяти, и, должно быть, потому она не вписалась в пейзаж, не вошла в него органически в живописном отношении - не было единства красок и светотеней между фигурой девушки и пейзажем. Но это несоответствие, этот профессиональный промах Ярослав по-настоящему видел лишь сейчас. Там, на заставе, он не замечал его. Да, конечно, все смотрелось бы по-другому, напиши он и фигуру с натуры.

Неожиданно для него этот, казалось лучший, этюд теперь терял всякую ценность. Ярослав сунул картон за комод, даже не завернув его в газету: пусть пылится - невелика беда. Точно этим самым он высказывал свое отношение не к собственному произведению, а к нарушившей слово верности девушке. Слишком крепко он свыкся с мыслью, что на пейзаже изображена именно Аня, которую, ему казалось, он уже ненавидит. Подумал: а верно - от любви до ненависти один шаг.

Первая неделя в родном доме после демобилизации пролетела как в тумане. Ну ладно, что случилось, того не поправишь. Нужно было определяться. Надо готовиться на будущий год - и опять в художественный. Он уверен, что живопись - его стезя, его призвание и судьба. Отец советует отдохнуть месячишко, а за это время можно подыскать немудреную работенку до будущей осени, так, чтоб оставалось время для занятий. Работы везде невпроворот, были бы руки да голова на плечах.

Сегодня Ярослав понял, что оставаться в Москве он не может, понял, когда проходил мимо своей школы, потом сидел на скамеечке у бронзового Лермонтова, гулял в Сокольниках. Там все напоминало Аню, вернее, уже не ее, а мечту, юношеские грезы, и теперь бередило душу до физической боли. Он понял, что только время и расстояние помогут ему все забыть.

Вначале Ярослав решил было уехать на Север, в Сибирь или на Дальний Восток, куда угодно, на Сахалин, на Камчатку, к черту на кулички. Потом вспомнил старого лесника Рожнова Афанасия Васильевича, с которым познакомился в прошлом году в поезде. Старик возвращался к себе домой от сына, а Ярослав ехал в краткосрочный отпуск в Москву. Разговорились под стук вагонных колес. Лесник интересно, с увлечением рассказывал о своем заповедном крае, где так много водится всякой лесной живности, да грибы, да ягоды, да красота неземная лесных опушек, полян, прудов. Приглашая Ярослава в гости, когда выйдет срок службы, адрес свой оставил, растолковал, как ехать. О приезде просил телеграммой известить, чтобы, значит, встретить мог как положено, честь по чести.

И подумалось Ярославу: а в самом деле - зачем на край света бежать от кручины, когда можно спрятаться в заповедных владениях Афанасия Васильевича. Старик одинок, и, стало быть, скучно ему в лесной сторожке - так представлял себе Ярослав жилье Рожнова. И еще вспомнил Серегин, что у лесника есть лошадь и собака - мечта многих мальчишек, которую Ярослав сохранил в себе. Настоящая, осознанная любовь к лошадям и собакам перешла в страсть на пограничной заставе, где он впервые сел верхом на коня. "Собака и конь, - рассуждал он теперь, - вот верные, преданные друзья человека".

Вечером за ужином, когда собралась вся семья - отец, мать, сестренка, Ярослав объявил о своем отъезде к леснику, добавил при этом: "На отдых".

Конечно, такое сообщение прозвучало как гром среди ясного неба.

- Торопиться-то ни к чему, я так считаю, - сказал озабоченно отец.

- Да слушай ты его - он шутит, - не поверила мать. - Где это видано: три года не был в родном дому - и уехать к чужому человеку. Как это можно? Шутит он.

Но отец и сестра понимали, что Ярослав решил всерьез и твердо и не отступит от своего.

- Отдохнуть, конечно, надо. Три года послужи-ка на границе. Что говорить, - рассуждал отец. - Только оно, того… маловато дома-то побыл. А с другой стороны, что тут за отдых - слоняться по городу. А там, может, и рыбалка, и грибы, и ягоды. И воздух к тому же.

- Воздух! Тоже сказал, как будто дома воздуха мало, - вспылила мать. - А что твои грибы? Одними грибами сыт не будешь. А ягод и в Москве - сколько душе твоей угодно. Чего он там не видел? Лес он и есть лес. И лесник этот еще неизвестно, что за человек. И кто там им готовить будет, если он бобылем живет? Да что без толку пустое молоть! И не выдумывай, Слава, никуда ты не поедешь.

- Поеду, мама… - мягко, но твердо сказал Ярослав, и ясная улыбка осветила его смуглое от южного загара лицо. - Я не надолго, а спешу потому, что грибы скоро отойдут, к тому ж охота в разгаре. Постреляю немного.

- Да что ж ты, сынок, такое говоришь! Не настрелялся на границе?.. А грибы и под Москвой можно собирать. Бери лукошко, садись в электричку и поезжай километров за пятьдесят. Везут люди, сама видела, и белые и подосиновики.

Ярослав молча и все с той же тихой улыбкой покачал головой, а отец сказал, чтоб прекратить ненужные уговоры:

- Ладно, мать, не надо, пускай съездит. Это полезно. Отдохнет малость и вернется. Никуда не денется.

На том и порешили.

Глава вторая

Снег падал хлопьями лебяжьего пуха на деревья, еще не успевшие сбросить листву, на густо-зеленые поляны, на темные шатры елок - девственно-белый, ранний снег. От его первозданной белизны листья ирги и жимолости алели яркими кровяными пятнами, трава на поляне становилась изумрудно-свежей, вершины елей - черными, а жухлая листва дубов обретала какие-то мягкие, почти акварельные тона и уже не казалась жестяно-ржавой и неприятной для глаза. Всего за несколько минут снег создал совсем новую, неожиданную по сочетанию цветов картину, резко контрастную, без полутоновых переходов, в которой больше всего поражало вызывающее неестественное соседство ослепительно-белого и зеленого,, и Ярослав Серегин пожалел, что не взял с собой этюдник. Написать это было бы здорово - снег и листва на деревьях, начало зимы. Он даже подумал, что впервые в своей двадцатидвухлетней жизни видит вот такое явление: еще не осыпались листья, а уже выпал снег, застал деревья врасплох, и они как будто растерялись, изумленно смотрели на несметные стаи крупных белых хлопьев.

Это хорошо, когда снег ложится на землю, еще не схваченную крепкими морозами, звенящую под кованым копытом Байкала - гнедого длинногривого мерина. Значит, уцелеют, не померзнут молодые посадки сосны, ели, кедра и лиственницы, такие чуткие и к заморозкам и к солнцепеку, - так говорил Ярославу Афанасий Васильевич Рожнов, в прошлом месяце ушедший на пенсию и уступивший свой участок Серегину. На двадцатигектарную делянку молодняка и держит путь молодой лесник Ярослав Серегин.

В лесники Ярослав попал случайно, никогда раньше не думал избирать эту службу делом своей жизни.

Месяц назад Ярослав нежданно-негаданно нагрянул к Афанасию Васильевичу в гости. Даже телеграммы не давал. Старик обрадовался, встретил как родного, отвел для него лучшую комнату в доме. По случаю приезда гостя зажарил молодого петуха. А после сытного обеда показал свое хозяйство - ленивого добродушного Байкала и мохнатую южнорусскую овчарку по кличке Лель.

С Байкалом Ярослав подружился, что называется, с первой встречи. Сложнее было с Лелем. Недоверчивый, злобный пес подозрительно посматривал на гостя спрятанными в длинной седой шерсти глазами и угрожающе ворчал. Ярослав попробовал было угостить его петушиной шейкой, но Лель подачки не принял и с презрением отвернулся от брошенного на пол лакомства.

- Возьми, Лель, ну! Я разрешаю, - приказал Афанасий Васильевич, и Лель не посмел ослушаться хозяина: лениво, через силу потянулся к косточкам и начал хрустеть неторопливо, с показным нежеланием.

- Ишь тварь какая - выкобенивается, не желает тебя признавать, - старик с лукавой улыбкой кивнул на собаку и затем добавил: - Ничего, признает. Обвыкнется. А ведь умная бестия - все понимает. Говорить вот только не обучена. Не дано, значит. Зато глаза говорят лучше всяких слов.

Лель привыкал к Ярославу трудно, постепенно. Все присматривался, словно оценивал: а много ли ты стоишь и можно ли тебе доверять? И лишь через неделю снисходительно признал в нем постояльца, но не друга.

Ярославу понравились здешние места. Впервые по-настоящему он разглядел красоту природы на границе, в Армении. Погранзастава их стояла на самом берегу Аракса, и он в свободное от службы время делал карандашом зарисовки непривычного для москвича пейзажа, но больше всего любил писать масляными красками могучий и величавый Арарат.

Три его рисунка были напечатаны в военной многотиражке. Это придало Ярославу больше уверенности, укрепило его мечту: никогда в жизни, как бы судьба ни распорядилась им, не бросать живопись.

Природа Армении поражала, будила воображение, рождала любопытство и удивляла резкими контрастами, особенно в погожие дни. Она не располагала к безмятежному покою, как лесная звень среднерусской полосы, вот эти задумчиво-мягкие певучие владения Афанасия Васильевича Рожнова, по которым бродил Ярослав, ловя краски золотисто-багряной осени.

Однажды - это было вечером второго дня пребывания его у Рожнова - в одиннадцатом часу, прослушав по радио последние известия, старик оделся, забросил за спину ружьишко, сунул в карман фонарик и объявил:

- Ты ложись отдыхай, а я дозором пройдусь, службу свою справлю. Ночь - она самое время для этих, как их по-вашему, по-пограничному называют?

- Нарушителей, - подсказал Ярослав.

- Во-во, нарушителей. Слово какое - прямо в точку, - проговорил старик.

- А можно мне с вами?

- Почему нельзя? У нас все можно, - ответил Афанасий Васильевич, точно он ждал такого вопроса.

Ночь была теплая, темная, без звезд и без ветра. Овчарка ожидала их у калитки, по-волчьи сверкая зелеными огоньками глаз, но Афанасий Васильевич сказал ласково и внушительно, как человеку:

- Нет-нет, Лель, ты останешься дома.

Лель был умный пес, понимал, что спорить с хозяином неразумно и бесполезно. Он провожал Афанасия Васильевича и его гостя настороженным взглядом, пока их не поглотила густая темень ночи, затем неторопливо обошел вдоль забора весь участок, огороженный высоким, двухметровым частоколом, и лег на крыльцо.

Ярослав и Афанасий Васильевич шли молча, не спеша, на ощупь, часто останавливались, прислушивались, не раздастся ли где стук топора или глухой визг пилы. Фонариком не светили, и Ярослав подумал: как на границе. Шли километра три почти до самой окраины совхозного поселка, к которому густой стеной подступал молодой ельник, или по профессионально-лесному - жердняк. Именно там чаще всего совершались недозволенные, воровские порубки. На этот раз все было тихо. Постояли, прислонясь к деревьям.

Старик закурил, перед тем как возвращаться назад, сказал вполголоса:

- Обыкновенно рубят в дождливую ночь.

- Понятно, нарушители тоже предпочитают ненастную погоду, - с оттенком досады отозвался Ярослав. Он снова почувствовал себя пограничником.

Обратно шли еще медленней. Старик опирался на палку, делал частые остановки. Пояснил с тихой грустью:

- Отходили мои ноги, не слушаются. Мотор еще бы ничего, а ноги не годятся. Да пора уж. И так сверх нормы поработали. Семь десятков без отдыха на ногах. Полвека в лесниках.

- И все пешком?.. А как же лошади? - осторожно и участливо спросил Ярослав.

- Бывали и лошади. Это когда я объездчиком работал. А как снова в лесники перешел - опять на своих двоих. Байкал у меня недавно, всего шесть годов. Да ночью-то с ним одна морока. Стар он. И хозяин стар и конь. Ему тоже пора на отдых. До меня он в колхозе работал. Там его выбраковали по негодности. Я пристал к председателю: "Продайте". Кузьма Никитич человек добрый. "Что ж, говорит, Василич, деньги-то с тебя брать за эту клячу Как-то даже неудобно. Бери его задаром Пользы от него никакой, только фураж переводит"

Домой воротились под утро. Но спать не сразу легли Беседа текла сама собой, и казалось, конца ей не будет. Собственно, эта ночь и решила судьбу Ярослава. Когда он вполне искренне обронил фразу: "Хорошо здесь у вас", старик поймал его на слове:

- Нравится, говоришь? Это верно. Места тут отменные, многим нравились. В былые годы у меня частенько живал писатель Цымбалов Николай Мартынович. Земляк наш. Знаменитый человек. Тут он свою последнюю книгу писал. - Старик хотел было показать Ярославу роман Николая Мартыновича с дарственной надписью - ему, Афанасию Васильевичу, да передумал: не все сразу. Сказал, остановившись посреди комнаты: - А коль нравится, так и оставайся тут. Бери мою должность и живи у меня. Дом пустой, места нам обоим хватит, и мне веселей будет.

Уже на другой день Рожнов и Серегин сидели перед лесничим Погорельцевым, и Афанасий Васильевич давал горячую рекомендацию новому кандидату в лесники:

- Парень что надо - по всем статьям нашенский. Лес любит и душой понимает. Серьезный, пограничную службу прошел, не с такими супротивниками дело имел. Так что сумеет любого Сойкина выследить.

Чем-то озабоченный, лесничий слушал старика рассеянно и нетерпеливо, воспользовавшись паузой, снисходительно отозвался:

- Надо бы листок по учету кадров заполнить.

- Анкетку, что ль? - быстро переспросил Рожнов. - Так он уже заполнил у меня. Полный порядок. Парень деловой, работящий.

Слова Рожнова смутили Серегина: никакой анкеты он не заполнял.

- Извините, - тихо и медленно сказал Ярослав, обращаясь к лесничему. - Афанасий Васильевич немножко сочиняет. Никаких листков я не заполнял.

- Как не заполнял? - всполошился старик. - Ты у меня обедал? Обедал. А это лучше всякой анкеты. Как раньше хозяин работника нанимал? Посадит за стол - ешь, А сам смотрит. Справно ест человек, быстро - значит, и в работе будет быстер. Вот и весь листок по учету кадров.

Посмеялись.

- Ну что ж, я тебе верю, Василич, - великодушно решил лесничий. И лесничий был, разумеется, рад, что демобилизованный пограничник Серегин пошел в лесники. Правда, в лесном деле он еще не очень разбирался, но это придет с годами, да и Афанасий Васильевич обещал помочь пареньку освоить лесную азбуку.

Так Ярослав стал лесником. Произошло это в конце сентября. А сейчас шел октябрь. Мягкие крупные снежинки ложились на черную гриву ко всему равнодушного Байкала. И вдруг справа от себя, вдалеке Ярослав услыхал рокот мотора бензопилы. Захлебывающийся, как пулеметная дробь, он доносился со стороны Синей поляны, на которой еще несколько дней тому назад Ярослав сделал два, как он считал, отличных этюда. Сама поляна в здешних местах была чудом природы. Большой правильный круг метров сто с лишним в диаметре со всех сторон замыкала березовая роща, светлая, звучная, задорная, как хоровод. А в самом центре поляны, образуя уже совсем маленький кружок-беседку, стояли девять приземистых густокудрых сосен. Их бронзовые стволы ярко сверкали на солнце, а кроны плотно сплелись друг с другом, создавая своеобразный шатер, под которым хорошо было прятаться от дождя и от летнего зноя, наслаждаясь густым терпким ароматом хвои. Поляна называлась Синей, потому что летом синела от колокольчиков вся сплошь, от опушки до опушки, и казалось, в ней, как в круглом зеркале, отражается купол знойного неба. Ярославу не довелось видеть поляну синей: в сентябре она была зеленой, с редкими желтыми точками поздней куриной слепоты. Но сосны, звенящие литой бронзой, такие нарядные, с тучными вершинами, поражали и завораживали. Им было, по словам Афанасия Васильевича, лет по сто. Росшие в затишье, в изобилии солнца и света, они не тянулись ввысь, как их собратья в густом бору, а раздавались вширь, горделиво выставляя свои пышные кроны. Несомненно, сосны эти посадила рука человека для украшения земли, потому что невдалеке, сразу за березовой рощицей, шла излучина реки с высоким песчаным берегом, а за рекой, за ее широкой поймой, лежало большое старинное село Словени с белой церковью на горке и старыми липами, среди которых когда-то стоял господский дом. Это на одном конце села. А на другом конце весело сверкало большими окнами трехэтажное здание средней школы. Летом на Синей поляне в праздники устраивались массовки, народные гулянья. Весной и осенью сюда приходили шумные стайки школьников. Душными вечерами под шатром сосен-сестер молодые голоса шептали слова первого признания, и добрые сосны хранили все тайны.

Синяя поляна входила в участок Серегина. Ярослав повернул коня в ту сторону. Чем ближе подъезжал к ней Ярослав, тем сильнее и отчетливей трещал мотор, и вскоре уже можно было расслышать визг пилы.

В лесничестве были всего две бензомоторные пилы. На участке Серегина в этом году не намечалось никаких плановых рубок, во всяком случае без ведома лесника не может быть срублено ни одно деревце. Лесник - хозяин на своем участке. Он несет ответственность за каждую ветку. И деревья, отобранные под рубку, должны быть помечены клеймом за год до самой рубки, и клеймо это ставит собственноручно лесник. Таков закон леса, таков незыблемый порядок, и Ярослав усвоил его как одну из первых заповедей. И теперь вызывающий скрежет пилы заставил его насторожиться. Он все что угодно мог предположить, только не то, что открылось ему, как только он выехал на Синюю поляну, которая сверкала теперь белизной. Поляна была мертва: столетие сторожившие ее покой красавицы сосны лежали, как трупы подкошенных и обезглавленных врагом воинов. Возле них суетились два человека. Один бензопилой обрезал толстые сучья, второй обрубал топором тонкие. В первом Ярослав еще издали узнал рабочего лесничества Чупрова. Второй, плотный, среднего роста, в шляпе, в резиновых сапогах и рыжей кожаной куртке с меховым воротником, кого-то напоминал Ярославу.

Картина порубки ошеломила Серегина. Он стеганул Байкала и на рыси подъехал к порубщикам. Он не верил глазам. Перед ним совершалось преступление, которое он уже не мог предотвратить. Сосны лежали безжизненно, и их уже никто, никакая сила не могла оживить.

Пила умолкла. Чупров бросил на Ярослава сочувственный короткий взгляд и, ничего не сказав, виновато отвел глаза. Решительный вид юноши смутил его. Второй вонзил топор в золотистый ствол, поднял полное розовое лицо и проговорил:

- А-а, лесник. Приветствуем тебя. Здоровеньки булы.

- Что вы наделали? - негромко, но с болью, спросил Ярослав, не слезая с лошади. - Кто разрешил? Я вас спрашиваю, Чупров? - голос его дрогнул и сорвался

- Валентин Георгиевич, - не глядя на Серегина, смущенно буркнул Чупров, снял кепку, деловито стряхнул с нее снег и неприязненно добавил, кивнув в сторону розоволицего: - Вот для них

- Так точно, сам лесничий товарищ Погорельцев распорядился, - весело подхватил розоволицый. - Так что, друг, не беспокойся, тут полный ажур. Ваш товар, наши денежки. А вот и квитанция, если желаете.

Залихватским жестом он дернул вниз молнию куртки, извлек из кармана квитанцию, подал ее Ярославу. В квитанции значилось, что гражданин Кобрин уплатил 6 рублей и 30 копеек за пять кубометров дров. Ярослав мельком взглянул на квитанцию, сунул ее в карман и с горьким презрением произнес:

- Да, гражданин Кобрин, прославили вы свое имя. На всю округу. Запомнят люди, что некий Кобрин за шесть целковых погубил такую красоту.

Теперь он вспомнил: встречал Кобрина в кабинете лесничего. Пенсионер Кобрин Николай Николаевич поселился в Словенях четыре года тому назад.

На глаза Ярослава навертывались слезы. Он еще раз взглянул на растерзанные деревья, дернул поводья и помчался в лесничество. Злость, обида, возмущение - все перемешалось в душе Серегина, и мысли, острые и тяжелые, как камни, толкались и перебивали одна другую, то и дело возвращаясь к главному вопросу: как мог лесничий пойти на такое беззаконие? Почему он пустил на дрова эти сосны и загубил несказанную красоту? Даже с формальной точки зрения он нарушил элементарный порядок: сосны не были клеймены. Почему не поставлен в известность лесник? Наконец, и Чупров не имел права валить эти деревья без ведома и в отсутствие лесника. Выходит, эта незаконная "операция" проводилась воровским путем, все делалось в тайне. Но Погорельцев-то зачем так поступил? И вдруг мелькнула догадка: а может, без ведома лесничего? Тогда Ярослав быстро достал квитанцию и, не останавливая лошадь, теперь уже перешедшую с галопа на рысь, еще раз и внимательно посмотрел. Нет, все было, как положено. Почерк лесничего и его подпись.

Минут через пятнадцать, привязав во дворе лесничества мокрого не столько от пота, сколько от снега коня и отряхнув с себя тающий снег, Ярослав, высокий и тонкий, в легкой осенней куртке и сапогах, решительный и злой, вошел в лесничество. В первой проходной комнате, уткнувшись в бумаги, что-то писала Екатерина Михайловна - помощник лесничего, а напротив, за столом уехавшего в банк бухгалтера, сидела незнакомая Серегину молодая женщина. Ярослав вошел в кабинет лесничего.

Валентин Георгиевич Погорельцев - кругленький блеклый человек - сидел за письменным столом и щупал свою переносицу. Он ее щупал всегда, когда надо было решать что-нибудь не очень приятное. Напротив на краю стула непрочно примостился готовый в один миг сорваться и убежать лесник Чур - долговязый, всегда неумытый и только в первой половине дня трезвый. Поскольку шел всего лишь двенадцатый час, Чур был еще трезв, на начальство смотрел виновато, смиренно и подобострастно. Уже не впервой лесничий вел с ним разговор "в последний раз", и не однажды Чур давал слово исправиться и, стуча себя в грудь, клятвенно говорил:

- Если нарушу, гоните меня, Валентин Георгиевич, грязной метлой с работы, и чтоб моей ноги тут не было. Вот истинный бог, в последний раз. Я теперь понял, что водка - зло окаянное.

Это продолжалось уже не один год, а Погорельцев никак не мог расстаться с лесником-пьянчужкой: некем было заменить.

- Все, Чур, хватит. Долго я с тобой нянчился, - не отрывая от бумаги маленьких заплывших глаз, говорил лесничий торопливо, но настойчиво. - Получишь расчет и валяй на все четыре.

Однако Чур не очень верил, что лесничий всерьез решил его уволить, сидел молча и как будто чего-то еще ожидал. Погорельцев поднял на Ярослава глаза.

Ярослав подал ему квитанцию Кобрина.

- Это не фальшивка?

Погорельцев посмотрел квитанцию на свет, как рассматривают деньги, чтоб определить, не фальшивы ли они, положил ее на стол и глуховато спросил, не глядя на Серегина:

- А что вас смущает? Это я выписал пенсионеру дрова.

- Да вы знаете, что этот Кобрин срубил на дрова? - еще кое-как сдерживая волнение, негромко выдавил из себя Ярослав.

- Знаю. Неделовые сосны на Синей поляне, - спокойно ответил Погорельцев, изучающе глядя на Ярослава. Возбужденный вид лесника несколько озадачил лесничего.

- Неделовые сосны, - сокрушенно повторил Ярослав. - Загубить такую красоту! Да это же варварство, возмутительное безобразие… И, наконец, беззаконие, произвол.

У Ярослава дрожали озябшие розовые пальцы, и верхняя губа тоже вздрагивала, а серые глаза округлились. Он задыхался от гнева.

- Ого, сколько страшных слов ты мне нашвырял, - невозмутимо и даже с добродушной ленцой, за которой стояло совсем не скрываемое сознание своего превосходства, отозвался Погорельцев. - Может, ты уточнишь, в чем заключается беззаконие и произвол? - и поднял презрительно-добродушный взгляд.

- Может, ты предложишь мне сесть? - Ярослав, не отличавшийся большой терпимостью, нарочито подчеркнул это "ты".

- А-а, садитесь, пожалуйста, товарищ Серегин, прошу вас. - Погорельцев показал Ярославу на старый, с продавленной пружиной диван. Тон Ярослава и это нарочитое, подчеркнутое "ты" обескуражили лесничего. Он зло взглянул на хихикнувшего Чура и сказал:

- Все, Чур, можете идти.

- Я что, я уйду, раз гоните, - Чур нехотя поднялся и с деланным сочувствием посмотрел на лесничего. - А только кого вы возьмете на мое место, хотел бы я посмотреть. Вот такого цыпленка, который будет поучать, тыкать и стучать ногами?

Чур явно желал угодить начальству. Погорельцев поморщился, хотел что-то сказать, но Ярослав опередил его.

- Зато, Чур, такие, как я, лес уберегут. А вы пропьете все, до последней сосенки. Лет за пять спустите.

- Ну-ну, давай, давай, кукарекай, - Чур плюнул на пол и наконец вышел.

Прикрыв дверь за Чуром, Погорельцев сел в свое деревянное жесткое и очень старое кресло и, не глядя на Ярослава, как бы мимоходом пробурчал тоном доброжелательного простодушного начальника:

- А вам не стоило бы с ним связываться. Зачем наживать лишних врагов? Надо уметь ладить с коллективом, в котором работаешь.

- Да разве Чур коллектив? - отозвался Ярослав. - И потом, вы его увольняете.

- Уволить такого проще всего. А у него семья. Жить человеку надо? Или, по-вашему… - Лесничий не договорил. Мрачно потер свою переносицу, насупился, что-то взвешивая, и прибавил: - Лучше уж такой, по крайней мере стреляный воробей, чем какой-нибудь выскочка-петушок, возомнивший себя орлом.

Намек был явный, и Ярослав принял его как оскорбление. Вспылил, решительно поднявшись с дивана:

- Хорошо! Я вас отлично понял. Вам нравятся такие, как Чур. Холуи вам нравятся. С ними спокойно. Я уйду по собственному желанию. Сегодня подам заявление. Но видеть равнодушие и молчать я не намерен. Нет! Не буду молчать!

- Да погодите вы. Давайте спокойно разберемся, - очень сдержанно и без малейшей неприязни перебил его Погорельцев, снова зачем-то взял в руки квитанцию Кобрина. - Вы присядьте. Написать заявление об уходе, фыркнуть и бежать проще простого. Только лично я не советую вам таким манером начинать свою трудовую биографию. Летунов сейчас нигде не жалуют.

Спокойный тон лесничего обезоруживал. Ярослав снова опустился на диван, чувствуя, как пылает лицо.

- Вот вы говорите о законах. - Погорельцев явно избегал взгляда Серегина и делал вид, что он изучает им же выписанную квитанцию на рубку девяти сосен. - А известно ли вам, что бывают исключения из правил? Вы без году неделя на работе и уже показываете свой характер, вместо того чтобы слушать старших и выполнять их указания. В конце концов я отвечаю за лес и за эти сосны, которым грош цена. Не я придумал поговорку: лес рубят - щепки летят. Так вот, эти девять сосен и есть те самые щепки. И никакого тут беззакония я не вижу.

- А я вижу, - громко и сердито сказал Серегин. ("Не горячись, не срывайся, - мысленно наставлял себя Ярослав. - Разговаривай спокойно, уверенно. Это придаст тебе солидность и поднимет в глазах других". Так учил его отец.)

- В чем? О каком беззаконии вы говорите? - Лесничий спокоен, слишком даже спокоен и хочет, чтобы Серегин заметил его спокойствие и принял к сведению.

- Прежде всего об этих соснах, - отчетливо произнося каждое слово, начал Ярослав. - Зачем спилили именно их, изуродовали поляну, которой все любовались? Люди радовались, отдыхая там. Что, разве нет у нас на дрова сухостоя, бурелома?

- Вот тоже заладил: красоту, красоту. Будто только он один и способен разбираться в красоте. А мы сидим здесь, дураки с дипломами, и ничего не соображаем. Надо же понимать, что и надо мной есть начальство. Как и вообще у всех людей. Так заведено в мире: каждый кому-то подчиняется. Начальство приказывает - подчиненный выполняет. Нам иногда кажется: неправильное распоряжение, незаконное. А начальству с вышки видней. Я не обязан перед тобой отчитываться, но, поскольку человек ты молодой и, вижу, любишь лес, я скажу тебе: мне приказали, звонок был, и я только выполнил распоряжение. - Неподвижное лицо лесничего порозовело.

- Чье? - сорвалось у Ярослава. Он уже не обращал внимания, что Погорельцев снова перешел на "ты" - оно прозвучало доверительно.

- Какая разница!

- Да ведь этот Кобрин…

- Ну вот, опять, - перебил Погорельцев. - Мне он тоже не очень-то нравится. Но черт с ним. Мне он никто - ни сват, ни брат.

- Значит, он все же чей-то сват и брат?

- Совсем не значит, - с досадой поморщился Погорельцев. Напористость лесника ему надоела. - И вовсе не дрова ему нужны. Сарай он строит. Поросенок, корова и прочая там живность. Надо ж помочь человеку. И я разрешил неделовую, перезревшую древесину. Человек воевал. Неужели он не заслужил…

- Но почему именно эти сосны? - настойчиво перебил Ярослав. - Почему не подумали о красоте? О жителях Словенец, о школьниках, которые ходят на поляну…

- И пусть ходят на здоровье. Поляна как стояла, так и стоит, и никто на нее не покушается. Без сосен она еще лучше. Простору больше. - Погорельцев был склонен пошутить.

"Неужели он настолько туп? - подумал Ярослав о лесничем. - Нет, скорее притворяется".

- Вы это серьезно?

- Вполне. - Погорельцев невинно пожал круглыми плечами. - И никакого беззакония я тут не нахожу. Переспелые деревья подлежат вырубке. А поляну эту, к вашему сведению, на будущий год мы засадим кедром. Кедром и лиственницей.

"Формально он прав, - подумал Ярослав. - Земля лесхоза не должна пустовать. Судьба поляны решена. Ну, а сосны?" Нет, Ярослав не хотел сдаваться.

- Насколько мне известно, - взяв себя в руки, твердо и спокойно сказал Серегин и поглядел в окно, где хлопья снега ложились на слеги забора, - сосны эти, прежде чем рубить, надо было заклеймить. И делать это не в обход лесника, который несет ответственность за каждое срубленное дерево. Разве это не беззаконие? И Чупров не имел права без моего ведома…

- Правильно. Я сказал Чупрову разыскать вас.

По тону, по выражению глаз Ярослав видел, что лесничий изворачивается, отводит разговор в сторону от "беззакония".

- А что касается красоты, то это, дорогой мой Ярослав, как вас по батюшке?

- Андреевич.

- Ярослав Андреевич, это все эмоции. А нам с вами надо делом заниматься. Говорят, вы картинки рисуете. Это хорошо. Я тоже люблю картинки. Наверно, помните: мишки в сосновом бору. Шишкин рисовал. Красиво оно на картинке. А в лесу, в действительности, за такую картинку нас с вами бить бы надо. Бурелом необходимо убирать, чтоб не разводилась в нем всякая зараза. Бурелом - это порох, пожары.

Ярослав понимал, что Погорельцев нарочито уводит разговор от главного, старается не допустить конфликта и все замять. Ну, нет уж!

- Скажите, Валентин Георгиевич, кто хозяин в лесу? - Ярослав охватил Погорельцева цепким и честным взглядом. И добавил, требуя прямого ответа: - На своем участке?

- Ну, лесник, конечно… И лесничий, если вам угодно.

- Так почему же вы срубили эти сосны без ведома лесника? Разве это законно?

Он считал что окончательно припер лесничего к стенке, опрокинул, и теперь ожидал, как будет тот выкручиваться. Очевидно, прикрикнет, стукнет кулаком, мол, не тебе меня учить, как это уже не раз бывало с другими лесниками в присутствии Серегина. Но Погорельцев не повысил, а даже понизил голос - не хотел, чтоб слышали их разговор сидящие в передней комнате за тонкой тесовой перегородкой две женщины:

- Вы, Ярослав… Андреевич, плохо знаете жизнь. Вы только-только начинаете жить, а я уже тут шесть лет лесничим работаю. Нельзя к закону подходить формально. Вы вот приехали сюда на лошади. Да? А вы знаете, кому она принадлежит, чья это лошадь, знаете?

- Афанасия Васильевича, - ответил Ярослав, соображая, к чему клонится этот вопрос.

- Фактически - да. А известно ли вам, что по существующим у нас законам частное лицо не имеет права владеть лошадью?

- Первый раз слышу, - признался Ярослав.

- Вот так-то, - продолжал Погорельцев. - Мы, лесничество, не можем всех лесников обеспечить казенными лошадьми. А лошадь леснику нужна - сам небось убедился. Попробуй походи пешком километры, и каждый день. Молодому и то нелегко, а такому, как Афанасий Васильевич? Куда б он без лошади, да с его больными ногами? Так что ж, из-за этого ему увольняться, бросать дело, которое он душой любит, можно сказать, всю жизнь он лесу отдал?.. А мне лишаться лучшего лесника? Вот и выдал я Афанасию Васильевичу справку, что, мол, конь этот принадлежит лесничеству. Беззаконие это или что? С моей стороны?.. Ну, что ж вы молчите, Ярослав Андреевич, товарищ Серегин?

Ярослав растерялся. Лесничий сразил его наповал.

- Так что ж вы мне посоветуете теперь сделать: отобрать у вас липовую справку и лишить теперь уже не Афанасия Васильевича, а вас, товарищ Серегин, лошади?

Для Ярослава эти слова были внезапным ударом. Он встал, закусил губу, щурясь в голубой проем окна, где кружились несметные стаи белых мотыльков. Погорельцев отлично понимал его. Валентин Георгиевич обладал особым чутьем на людей. Увидел и разгадал он и Серегина. Честность, прямота, бескомпромиссность, излишняя горячность и преувеличенное самолюбие Ярослава не нравились лесничему. "Больно беспокойный подчиненный. Хлебнешь с ним горя, - думал Погорельцев. - Конечно, от такою лучше бы избавиться сразу, пока он еще не пустил глубоко корни и не напортил мне крови. Но с другой стороны - деловой, стервец. И лес чувствует и любит как художник. А это для нашего брата великое благо. Он под стать своему предшественнику Афанасию Васильевичу. С тем тоже не легко было ладить".

Сам Погорельцев, суховатый, пожалуй даже черствый, лесное дело знал хорошо, но леса не любил, должностью своей тяготился и мечтал перейти на преподавательскую работу в лесной техникум. Первая стычка с Ярославом - он знал, что рано или поздно она должна произойти, но думал, что это случится позже, - оставила в нем неприятный осадок. История с соснами на Синей поляне действительно была скверной. Погорельцев сознавал свою вину и уже ненавидел Кобрина, а в душе ругал себя за то, что позволил этому пройдохе так провести себя. Не сосен было жалко Валентину Георгиевичу - плевать ему на сосны, - вот только поляну придется теперь засадить, хотя раньше это и не планировалось, мысль такая пришла внезапно во время разговора с Серегиным как оправдание глупого и необдуманного поступка. Было обидно, что он, опытный руководитель - именно таким считал себя Погорельцев, - легко клюнул на дешевую приманку.

С Кобриным они были земляки, учились когда-то в одной школе; правда, когда Кобрин кончил седьмой класс, Погорельцев поступал только в первый. Между ними никогда не было ни дружбы, ни вражды. Позже жизненные пути их не скрещивались. Но вот однажды в лесничестве появился розовощекий молодцеватый, пышущий избытком сил и энергии гражданин и весело сказал:

- Приветствую земляка. Рад видеть в добром здравии и на ответственном посту. Зашел поприветствовать и пригласить к себе в гости.

Они встречались несколько раз. Последняя встреча была случайной. Кобрин затащил лесничего к себе, снова показал свою усадьбу, которую он дешево купил у бывшего председателя колхоза, затем завел в дом - добротный, рубленый, обшитый тесом, и угостил ароматной водкой, настоянной на почках черной смородины. Выпив, Погорельцев подобрел и не устоял перед стремительным натиском хлебосольного хозяина, пообещал ему эти девять сосен. Конечно, Серегин может поднять шум разговорами о том, как срубили в нарушение формальностей девять сосен, да еще красоту загубили. Сейчас это было особенно нежелательно, потому что, как намекнул ему директор лесхоза, вопрос о переводе Валентина Георгиевича на преподавательскую работу начал принимать какие-то практические формы. Поэтому нежелательно было идти на конфликт с молодым лесником. Куда лучше вежливо, уверенно охладить пыл юноши и в то же время не обидеть его. И Валентин Георгиевич сделал это великолепно и остался доволен собой. У Серегина все смешалось в голове, утонуло в каком-то тумане - и сосны, которые уже не поднимешь и не оживишь, и Синяя поляна, которую теперь засадят; все это отошло в сторону, на задний план, все оттеснил и затмил Байкал, к которому Ярослав уже привык и не мыслил без лошади своей службы. В смятении он шагнул через порог и, не обращая внимания на две пары внимательных, любопытных женских глаз, устремленных на него, вышел во двор.

После жарко натопленного помещения приятная свежесть с тонким запахом снега дохнула в лицо. Снег все еще падал, но уже не хлопьями, а мелкими пушинками, и не таял. Похоже, что начало подмораживать. Байкал, почуяв молодого хозяина, покосился красным глазом и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Видно, ему не доставляло удовольствия стоять во дворе под открытым небом, сыпавшим на землю белые хлопья. Ярослав подтянул подпругу, как учил его Афанасий Васильевич, смахнул рукавом с седла снег и стал отвязывать повод. Расплывшиеся было мысли стали приобретать более ясные очертания.

Вел он себя нелепо и смешно. Но сейчас главное было не в этом, главное - даст лесничий липовую справку на лошадь ему, Серегину, или не даст?

Он положил руку на луку седла, только было приготовился вставить ногу в стремя, как его окликнул по имени и отчеству женский голос. Молодая женщина, что сидела напротив Екатерины Михайловны и слышала весь его разговор с лесничим, стояла в двух шагах от него и поправляла выбивающиеся из-под платка темно-русые волосы. Была она высокая, стройная, розоволицая, с задорными, насмешливыми, будто даже зазывающими глазами. Эта-то зазывность и не понравилась Ярославу. Он посмотрел на незнакомку недружелюбно.

- У меня к вам просьба, Ярослав Андреевич, - повторила она, голосом подчеркнув его имя и отчество. Она явно не торопилась и не хотела, чтобы он спешил. Смотрела на него все так же улыбчиво, влажные губы едва заметно шевелились. - Вы сейчас так хорошо и правильно говорили о Синей поляне, о соснах. Это ж возмутительно, это безобразие!

Но Ярослав был так взвинчен, что это доброе участие показалось ему оскорбительной жалостью. И он спросил грубо:

- А вы, простите, кто такая? И что у вас за просьба ко мне?

- Я учительница. Преподаю природоведение в Словенской средней школе. Зовут меня Алла. Для школьников Алла Петровна. А просьба, Ярослав Андреевич, у нас такая: провести в школе с ребятами беседу о лесе. На школьном вечере. У нас многие выступали: милиционер, председатель колхоза, зоотехник и даже писатель из Москвы.

Только теперь, слушая ее не очень стройную речь, Ярослав понял, что женщина волнуется.

- Почему именно я? - уже смягчаясь, удивился Ярослав. - У нас в школе о лесе говорил учитель природоведения.

- Это так, - согласилась Алла. - Но одно дело учитель, а другое - лесник.

- Нет, я не гожусь в учителя, - категорично отрубил Ярослав и вскочил в седло. - Пусть лесничий. Его пригласите.

- У вас должно получиться гораздо лучше… Вы ведь не просто лесник, вы, оказывается, и художник, певец леса.

- Лесничий вам тоже споет. Заслушаешься!

Ярослав тронул лошадь.

- Жаль, - услышал он голос Аллы.

Ему стало неловко за свой недружелюбный тон.

- Нет, в самом деле, обратитесь к лесничему, - проговорил он.

- Так лесничий - мой муж, - вдруг выпалила Алла вслед уезжающему и рассмеялась. В ее словах и смехе не было и тени обиды.

Глава третья

Дом Афанасия Васильевича - рубленый пятистенок - теплый, хотя и не новый, крытый дранкой, вот уже около полусотни лет стоит на большой поляне, под старыми лиственницами, на месте, где когда-то, еще при царе, размещалось лесничество. В гражданскую войну все постройки лесничества сгорели дотла, новое, уже советское лесничество обосновалось в другом месте, в селе, и тогда только что женившийся молодой лесник Афанасий Рожнов построил себе дом на пожарище. Нравилось ему это уединенное место с глубоким оврагом, где зимой и летом под густыми кустами черемухи журчал студеный родник. Здесь всегда было тихо. Даже в самую ветреную погоду, когда кругом гудели вершины деревьев и ошалело метались разорванные тучи.

В доме добротные сени с чуланом и три комнаты; в передней печь; когда-то была большая, русская, занимавшая четвертую часть комнаты, потом, после смерти хозяйки, она была заменена аккуратной "шведкой", в три раза меньше прежней, лучше согревающей дом, но полежать на ней, погреть стариковские кости было невозможно. Впрочем, Афанасий Васильевич пристроил свою высокую никелированную кровать возле самой печки, вплотную, и в зимнее время с наслаждением прислонял усталое тело к теплым белоснежным изразцам. Вторая половина дома разделена глухой двойной тесовой перегородкой на две разные комнаты. Они были аккуратно прибраны - старик любил чистоту и порядок - и, в сущности, пустовали. Раз в год, а иногда и реже к леснику наведывался немолодой уже московский писатель Николай Мартынович Цымбалов - уроженец этих мест, автор широко известного романа о советских ученых. Гостю тогда отводились эти две комнаты, а для лесника наступала счастливая, хотя и недолгая пора: Николая Мартыновича он искренне любил и относился к нему с трогательным уважением, и очень тосковал, когда писатель, пожив недельки две, а иной раз и целый месяц, возвращался в столицу. Теперь же его место в горнице занимал Ярослав.

У Афанасия Васильевича было два сына и дочь. Старший погиб на фронте. Второй сын, кандидат наук, со своей семьей жил в Саратове, а дочь - младшая в семье, врач сельской больницы, - жила в соседнем районе, в шестидесяти километрах отсюда. Оба, и сын и дочь, приглашали отца не только в гости, но и насовсем. В гости он изредка наведывался, а на приглашение жить у них обычно отвечал:

- Уйду на пенсию - там видно будет.

Мысль навсегда расстаться со своим домом, с садом, в котором под старыми антоновками стояли четыре пчелиных улья, была для него неприятной и в общем-то неприемлемой. Старика можно было понять.

Когда Ярослав, поставив в конюшню Байкала, расстроенный первой стычкой с лесничим, вошел в дом, Афанасий Васильевич задумчиво сидел во второй комнате за круглым столом. Перед ним лежали вскрытый конверт и листок исписанной бумаги. Старик был настолько обременен своими заботами, что не обратил внимания на опечаленный вид Ярослава и, потрогав письмо, сказал, подняв блеклые глаза:

- От Степы. Зовет к себе. Насовсем. Новую квартиру получил. Из трех комнат. Одну, значит, для меня. Персонально. Повысили его - в доктора произвели. Это что ж, стало быть, он теперь вроде бы профессор?

- Да, примерно, - подтвердил Ярослав, не вдаваясь в тонкости, так как сам был не совсем сведущ, и присел к столу. Письмо его встревожило, ему хотелось узнать решение старика. Но Афанасий Васильевич не спешил.

- Чудно как: первый профессор в нашем роду. - Глаза лесника под прямыми в льняную ниточку бровями осветили смуглое, в грубых бороздах лицо, - Профессор Рожнов Степан Афанасьевич. Во как! На всю Россию, значит. - И затем, понизив голос, прибавил с досадой: - Жаль, старуха моя, Антиповна, не дожила до такой чести. Ее любимец. И в мать Степка-то пошел. Она у меня умная была. В школу не ходила, а грамоте сама выучилась. Самостоятельно, никто не помогал. И читать и писать умела

Обедали вместе - ели грибной суп из сушеных боровиков, жареную картошку с луком. На закуску огурцы и соленые опята. Запивали ядреным искристым квасом, который Афанасий Васильевич делал из хлебных корок и меда. Пил и похваливал:

- В квасе молодость и сила. В старые времена вся трудовая Россия только и держалась на квасе.

Ярослав рассказал Афанасию Васильевичу о загубленных соснах и стычке с лесничим, все подробно доложил. Старик расстроился и осерчал. Метался по дому, бросал ядовитые слова по адресу Кобрина:

- И откуда только он взялся на нашу голову? Землячок лесничего. Ну, погодите! У меня с ним в прошлом году целая история получилась: до райкома дело дошло. Как поселилась эта Кобра у нас, так и начала в лесу безобразничать. Поймал я его - предупредил. Протокол, говорю лесничему, составить надо. А он мне: "Давай, Василич, простим на первый раз: человек новый, порядка не знает". Простили. И что вы думаете - не прошло и месяца, как спять застаю его в лесу: нарубил жердевых елок. Я говорю: сукин сын, нахал ты этакий, теперь ты не вывернешься. Он меня матюком обложил и топором пригрозил. Я без ружьишка был, но на его угрозу ответил: поймаю, говорю, в третий раз - пристрелю; бандит такой - топором грозит мне. Да я, говорю, не таких видал. И что вы думаете - вызывает меня лесничий и говорит: из райкома прислали на меня жалобу, будто я груб с населением, хотел выстрелить в пенсионера Кобрина. В общем, пришла цидуля. А я коммунист. Я тридцать лет в партии состою. Как же так, говорю, - давайте разберемся. Пошел в райком, к первому секретарю. Разобрались и поверили мне, а не ему. Потому что я в жизни своей никогда не солгал. И напраслину на человека возводить не стану. Валентин-то Георгиевич советовал: "Не связывайся ты, Василич, с этим Кобриным, человек он беспокойный и, кроме неприятностей, ничего не добьешься". Я говорю, нет, дудки, как это так "не связывайся". Он, значит, будет лес изничтожать, а я ходи да помалкивай? Во-первых, оформили протокол на шесть жердинок. И в райкоме ему намылили шею и предупредили строго. Помогло. После того не появлялся в лесу ни с топором, ни без топора. Потому как без топора ему в лесу делать нечего. И вот теперь, значит, прослышал, что я уже не лесник, и опять за свое. И лесничий, скажу тебе, тоже хорош. Не лесовод, а лесогуб. Это ж надо - с поганым землячком пропил такое диво-дивное. Не сажал, не растил, а на бутылку променял. Ну, погоди же. Думаешь, Рожнов на пенсии - и нет Рожнова! Теперь можно безобразничать! А Рожнов коммунист, тридцать лет в партии состою. Меня весь район знает…

- Успокойтесь, Афанасий Васильевич, - пробовал увещевать Ярослав. - Что ж теперь поделаешь: сосен не вернешь. А нервы трепать что толку?..

- Как что толку?! - шумел старый лесник и колол Серегина ожесточенным взглядом. - Молчать? Прощать? Так он еще не то вытворять станет.

Расстроенный, взъерошив остатки льняных волос, с трудом переставляя больные ноги, старик вышел в сени. Через несколько минут возвратился притихший, мягкий, розоволицый и какой-то маленький. Только волосы по-прежнему упрямыми пучками щетинились во все стороны. Положил узловатую, в черных крапинках руку на стол, заговорил совсем спокойно, даже ласково, будто прося извинения за свою недавнюю вспышку:

- Ты с ним старайся не ссориться. Сначала приживись. Я сам с ним поговорю. У меня для него давненько припасены ядреные слова… А вот учителке отказал напрасно. И Николай Мартынович у них в школе бывал. Еще в прошлом году она и меня просила поговорить с ребятишками про лес. Да из меня какой говорун: не обучен ораторскому ремеслу. Или от рождения способности в этом самом деле нет. Иной, посмотришь, гвоздя толком вколотить не может, ель от березы не отличит, а речист. Как начнет языком шевелить, и потекли слова из него, как вода из родниковой трубы - конца не видать. А другой и неглупый совсем, даже башковитый, с друзьями-приятелями разговаривает и гладко и толково и за словом в карман не лезет. А выпусти его на люди, перед народом, да хоть и перед ребятишками - и двух слов не свяжет. Отчего это так? От рождения или от тренировки?

Он спрашивал вполне искренне, доверчиво глядя на Ярослава. Ярослав пожал острыми худыми плечами, сказал нерешительно:

- Талант, значит.

- Талант не талант, а с ребятишками тебе поговорить надо, - неожиданно повернул старик. - Лекция не лекция, а, говоря по правде, обыкновенная беседа. Николай Мартынович тоже поначалу не хотел. А потом уступил, сдался. Раз Алла Петровна просит - надо уважить. Она женщина положительная и, говоря между нами, умная.

Ярослав задумался. И не над тем, что в самом деле ему следовало бы побеседовать со школьниками как леснику, а над тем, что он не очень вежливо разговаривал с этой "умной и положительной" учительницей. Он принял ее за легкомысленную девчонку, а тут, извольте видеть, - замужняя женщина, жена его непосредственного начальника, да к тому же положительная и умная. И еще - старик этого не говорил, но Ярослав уже знал - симпатичная. Он почувствовал себя неловко, и это его состояние, как бывает у честных и бесхитростных натур, в тот же миг отразилось в глазах. Афанасий Васильевич заметил его досаду, но расценил ее по-своему и сказал неожиданно для себя:

- Вот! Надумал. Ты им о пограничниках расскажи. Ребятишкам такое всласть. Хлебом не корми, а подай про шпионов да про войну. Ты, значит, им и расскажи - сначала про пограничников, а потом про лес.

Старик довольно хлопал ладонями себя по бедрам, встряхивал нечесаной маленькой головой и откровенно, до восторга радовался своей находчивости.

- Про пограничников - ладно, это я могу, - согласился Ярослав. - А что про лес?

- Как что? - удивился старый лесник и вытянулся, как солдат, по стойке "смирно", выпятив грудь, обтянутую, словно доспехами, меховой телогрейкой. - А то, что людям без лесу нельзя. И вообще, без лесу на земле жизни быть не может. Потому как лес - это и воздух, и здоровье, и царство живности всякой, окромя строительного материала и разной там продукции. Ты все это им расскажи и то, что каждое деревце свою жизнь имеет, свое начало и конец, как и все живое на земле, судьбу, значит, свою. А все зачем? А затем, чтоб они сызмальства научились любить лес и беречь. Понимать его красоту и пользу. Про птиц, про зверей, про жучков расскажи, которые полезные, а которые вредные.

- Так ведь я не знаю.

- А ты узнай. Это твой долг: знать. Из книг узнай. Вон их сколько у меня и, считай, добрая половина про лес.

Афанасии Васильевич резким жестом указал на старую, еще довоенную этажерку, заставленную книгами, и сам пошел к ней, тяжело ступая мягкими, подшитыми войлоком валенками, приговаривая:

- Сам покупал, а больше Степа, сын, одаривал отца лесными книгами. Все хотел сделать из меня ученого лесника. А и то правда - человек при деле должен свое дело знать не хуже профессора. Если ты бочкарь, то знай, из какого дерева какая кленка на что годится А так же и лесник. И Николай Мартынович тоже привозил мне лесные книги. - Он извлек из библиотеки два томика: один толстый, другой потоньше, повернулся лицом к Ярославу: - Во, "Русский лес" называется. Леонид Леонов написал. Роман. Николай Мартынович подарил. Он с этим Леонидом Леоновым, вот как мы с тобой, разговаривают и чаи пьют. А это сочинение самого Николая Мартыновича. Называется: "Сердитая книга". - Он протянул Ярославу второй томик. На титульном листе стояла надпись: "Лесному чародею, моему доброму исцелителю А. В. Рожнову - великому труженику земли русской и редкой души человеку - с благодарностью за приют и ласку. Ник. Цымбалов". Ярослав вслух прочитал надпись и видел: старику приятно. Спросил, как понимать "исцелителю"? Афанасий Васильевич охотно пояснил:

- Так ведь он больной, Николай Мартынович. И нестар еще, а больной. На фронте был - ну, это само собой, считай, весь народ через войну прошел. А потом, работа его писательская, как я посмотрел, ох и несладкая. Вот эту книгу он шесть лет писал. А человек он не каменный, и нервы у него, и сердце, и душа. У нас тут в прошлом году случай был: директора гортопа ни за что ни про что в газете пропечатали. Клевета на него. А он чист был, безгрешен. Так расстроился человек, что на другой день скорополительно скончался.

Ярослав улыбнулся этому скорополительно, но смолчал, а старик продолжал:

- А доктора что, доктора душу не лечат. Отдых и покой прописали. Приехал он в наши края. На родину свою, выходит. Какой тут покой, сам видишь. Бывают дни, что и Лель ни разу не гавкнет - не на кого. А без причины умная собака брехать не должна. Правда, весной дело было: птицы шумели - днем дрозды, зяблики, иволга кричала, кукушка, а по ночам - соловей. Тут они в черемухе над оврагом поселение имеют. Ежегодно. Придет пора - услышишь. Только они Николаю Мартыновичу не помеха, а самое что ни есть успокоение для души. Ну, а потом лес - это целая аптека. Что ни дерево, то лекарство, безвредное и пользительное, пей его и денно и нощно, сколько твоей душе угодно. Фитонциды называются, слыхал такое слово? Они и есть это самое древесное лекарство, которым мы дышим. От разных болезней. А самое сильное и пользительное в наших краях - дуб. Потом ягоды, грибы. Мед. Э-э, мед - это, скажу тебе, самое главное лекарство. Я и медком майским Николая Мартыновича поправлял. И маточным молочком. Слыхал про такое? - Ярослав отрицательно покачал головой. - Ну, брат, это же сила! Хотя тебе еще рано, ты молодой, и так здоровый.

На другой день Ярослав поехал на делянку, где шла рубка ухода.

Снег сыпал весь день спорый, густой. Он обильно покрыл землю, укутал деревья, не успевшие сбросить листву. Похоже было, что зима наступила сразу и всерьез, без обычных слякотей и ростепелей. К вечеру подморозило, и, когда снег перестал падать, на небе высыпали беспокойные звезды. Они искрились, дрожали, точно кем-то потревоженные, а может, только так казалось Ярославу, потому что тревога поселилась в нем самом, поселилась еще с утра и не покидала его и теперь, когда в потемках верхом на лошади возвращался в дом Афанасия Васильевича, который еще вчера казался ему и его домом, а сегодня… Сегодня все спуталось, смешалось в голове Ярослава, как моток проволоки, где много концов, да трудно вытянуть нужный кусок. И первопричиной всей этой неразберихи он считал Кобрина, для которого нет ничего святого в этом мире, а существует только он один со своим единственным стремлением - поживиться чем только можно, прибрать к рукам все, что плохо лежит. О Погорельцеве Ярослав еще не составил определенного мнения, а просто был зол на него за девять сосен, за непонимание красоты природы и даже за то, что у него симпатичная жена. "А ведь она не обиделась на меня", - почему-то вспомнил Ярослав веселый добродушный смех ее и такой же тон, когда она призналась, что лесничий - ее муж. И она не одобряет своего мужа и разделяет гнев и возмущение Ярослава. Вот и думай-гадай. И что за человек этот Валентин Георгиевич? Месяц тому назад Афанасий Васильевич о нем отзывался неплохо: мол, дело знает, хозяйственный и к людям внимателен. Бывает грубоват, да с иным без крепкого слова и не договоришься. Интересно, поедет Афанасий Васильевич к сыну или нет? А если поедет, то когда и надолго ли, думал Ярослав, подъезжая к дому. Залаял Лель - добродушно, беззлобно: просто сообщил хозяину, что появились свои, а не чужие.

Во второй половине верхний свет был выключен - это Ярослав заметил, еще подъезжая к воротам. Афанасий Васильевич в темной рубахе, подпоясанной ремешком, и не в старых, ватных, а в новых, выходных брюках и черных катанках, которые он носил с калошами, сидел у телевизора и смотрел концерт коллективов художественной самодеятельности. По его одежде Ярослав понял, что старик куда-то ходил: должно быть, в лесничество. И с досадой подумал: "Как же я не догадался оставить ему лошадь. С больными-то ногами - пять километров туда да пять обратно". Стало неловко. А старик, не отрываясь от телевизора, спросил, скорее для проформы:

- Ты на делянке был?

- Ага, - ответил Ярослав и, подсев к Афанасию Васильевичу, сказал: - Деревья падали, как люди на войне. У меня душа кровью обливалась. Жалко смотреть.

- Это ничего. И рубить надо, и сажать. Только с умом.

- Я понимаю - рубили законно, спелый лес. Все как положено. Но я не могу смотреть спокойно, когда такую красоту губят.

- Ну, а это - глянь, разве не красота? - старик многозначительно кивнул на экран телевизора. Там скрипач играл Шопена.

- Тут другое дело, - неопределенно отозвался Ярослав, не понимая, что хотел сказать старик.

- И совсем не другое. Скрипка, она из чего сделана? Из ели. Вон она какая певунья, наша северная ель. Выходит дело, и срубили ее не напрасно. Для пользы человеческой. И красоту не загубили. Потому что в жизни так устроено: природа и человек могут и должны жить в мире и согласии. Помогать друг другу. А то, что душа, говоришь, болит - это по молодости. Я вот тоже, помню, мальчонкой был. Больно любил цветы. Возле нашего села луг весь в цветах. Ну такая красотища! Заберешься в траву, ляжешь на спину среди ромашек да разных колокольчиков, смотришь в небо, а кругом такая благодать, что невольно плакать хочется от радости и полноты. А потом в июне выйдут косари и всю мою красоту подстригут под корень. Жалко. Да как ни жалей, а красота эта опять же на пользу пошла: скотине корм на всю зиму.

Старик умолк и задумался. Немного погодя Ярослав спросил:

- Вы, никак, выходили, Афанасий Васильевич?

- Прошелся маленько… по первопутку. С ружьецом. Думал, косого встречу, - схитрил старик.

- Какая обида! Я-то, голова садовая, Байкала угнал, - сокрушался Ярослав.

- На что мне Байкал? Он теперь твой. Законный. Так что ты не сумлевайся насчет справки. С Валентином Георгиевичем все обговорено - честь по чести. А тебе придется теперь уважить просьбу Аллы Петровны - я слово дал.

"Настойчивая, однако", - подумал с возрастающим любопытством Ярослав и спросил:

- Вы ее видели?

- Дома у них был. Чаевничали. О тебе говорили, - не глядя на Ярослава, с преднамеренным безразличием ответил старик.

Подложив в печь три березовых полена и приглушив звук телевизора, продолжал, не отрывая взгляда от экрана:

- Все расспрашивала: много ли картин нарисовал. Оно, конечно, новый человек появился - интересно знать, что да кто. Так уж заведено.

Ярослав так и не понял, к чему все это говорилось. Одно было для него совершенно ясно: беседу со школьниками придется проводить, и эта неизбежная необходимость (старик слово дал) ложилась не просто обременительным, а даже очень беспокойным грузом. Беспокойным и странным, потому что его охватило то двойственное чувство, когда и хочется, и боязно.

Афанасий Васильевич показался Ярославу каким-то новым в этот вечер, чем-то озадаченным. Леля в дом впустил, побаловал кусочком сахара. Седой мохнатый пес с глазами, спрятанными в длинной густой шерсти, доверчиво и преданно улегся у ног старика возле телевизора, не проявляя никакого интереса к голубому экрану. Он тоже был задумчив и, как показалось Ярославу, печален. Перед самым сном, ласково проводив Леля за дверь, Афанасий Васильевич сообщил, что он решил уехать к сыну теперь, не откладывая, так, чтобы встретить Новый год с внучатами, а когда вернется - не знает, возможно, по весне, как настанет время открывать пчел. Значит, всю зиму Ярославу предстоит жить здесь одному, опекать Байкала и Леля, содержать в порядке дом, как содержал его сам хозяин. И, конечно, готовить себе пищу. И не забывать о пище для птиц. Под окнами к двум старым березам прикреплены кормушки. Туда с первых морозов старик подсыпал хлебные крошки, ягоды, иногда крупу. Большие синицы, гаички, поползни стаями водились у дома лесника. Сорок и соек, норовивших поживиться в кормушках, Афанасий Васильевич не любил, ворчливо отгонял со двора, иной раз, рассердясь, постреливал. Их он считал вредными, хищными врагами мелкой пичужки, и никакие доводы ученых о якобы полезности сорок не убеждали его, потому что за свою жизнь он насмотрелся, как во время гнездовья сороки беспощадно пожирают яйца и птенцов пеночек, славок, дроздов, овсянок и прочей певчей мелюзги. Из зимней птицы он особое предпочтение отдавал поползню, большой синице и гаичке.

- Лучшие друзья леса, - с любовью говорил он о них, - потому как работают круглый год. И пожирают разных лесных вредителей видимо-невидимо. Каждое деревце так обработают, так очистят-выхолят, что не всякая мать за своим дитем так ухаживает. Птице главное - корм. При хорошей кормушке им никакие холода-морозы не страшны. И улетают на зиму от нас птицы не потому, что им холодно, а потому, что жратвы для них нет. Сегодня целую стаю дроздов видел. Снег выпал, а они не улетают. А в прошлом году задолго до холодов улетели. А почему? Потому что рябины не было. А нонче посмотри: весь лес красный от рябины. Кумачом полыхает. А для них рябина - царственная еда. И не улетят, пока всю не склюют.

Много разного наказывал Ярославу старик. С ружьишком быть поосторожней, как бы сгоряча человека не подстрелить. И не скучать. Потому что, как говорит Афанасий Васильевич, скука - для бездельников, лентяев и малодушных. Настоящие же люди скуки не знают.

Глава четвертая

Ярослав не был ни бездельником, ни лентяем. А вот скуку познал в первые дни после отъезда Афанасия Васильевича. Это была еще незнакомая, никогда прежде неведомая ему тоска одиночества, и настигала она его обычно долгими вечерами, когда усталый он возвращался в пустой дом, заброшенный в лесную глушь, где на пять километров вокруг нет никакого жилья, и, случись беда - никто тебя не услышит и не поможет. Эта неожиданная тоска усугублялась странным поведением Леля. Прежде доверчивый и дружелюбный к Ярославу, он вдруг повел себя отчужденно, с почти нескрываемой неприязнью: молодой, обходительный человек, поселившийся в их доме, был виноват во внезапном отъезде его старого хозяина. Вначале Лель не обращал на Ярослава никакого внимания, будто дом был пуст после отъезда старика. Три дня он не притрагивался к пище, даже не соблазнился душистой костью, извлеченной Ярославом из щей. На зов Ярослава не откликался и глазом не повел в его сторону. Лежал на снегу возле будки задумчивый и отрешенный и, казалось, дремал. Ярослав бросил кость прямо у его морды, но пес по-прежнему оставался безучастным.

И Байкал не давался седлать, а выйдя из конюшни, сразу направлялся к крыльцу дома, тыкался мордой в дверь и не хотел выходить за ворота. Ярослав понимал животных, был с ними ласков и внимателен. Вечером позвал Леля в дом, тот поколебался, потом, словно делая уступку новому хозяину, вошел с независимым видом, не спеша обследовал все комнаты и, не найдя Афанасия Васильевича, возвратился к выходу, молча остановился у двери. Но Ярослав не спешил выпустить собаку, делал вид, что не замечает желания Леля выйти, взял кусочек сахару и сел на стул возле телевизора, где обычно сидел Афанасий Васильевич. Минут пять постоял Лель, ожидая, когда ж наконец ему откроют дверь, и, не дождавшись, лег у порога.

- Лель, поди ко мне, - ласково позвал Ярослав. Пес пошевелил ушами. - Ну, поди, поди, - попросил Ярослав, и Лель сдался, неторопливо встал, подошел к телевизору. Ярослав дал ему сахару, приговаривая: - Хорошо, Лель, хорошо. Все будет хорошо.

Лель съел сахар и улегся у ног молодого лесника. С этой минуты между ними установились новые отношения доверия и дружбы. Пес смирился с отсутствием старика, которому верно служил девять лет, и признал нового хозяина.

На голубом экране мелькнула надпись: "Конец фильма". Ярослав выключил телевизор и поднялся. Из окошка настенных ходиков выскочила кукушка, похожая на маленького серого мышонка, и прокуковала восемь раз. Встал и Лель, поднял глаза: мол, ну а дальше что? Ярослав понял этот взгляд, сказал:

- Сейчас пойдем в наряд. На службу пойдем. На границу. Пойдем на границу, Лель?

Пес оживленно вильнул хвостом, выражая свою готовность. Ярослав надел присланные позавчера отцом куртку на меху с цигейковым воротником и цигейковую ушанку, сунул в карман фонарик и четыре патрона, взял ружье.

На дворе стояла хрупкая звездная тишина. Мороз слегка пощипывал уши. Ярослав стал на лыжи и несколько минут колебался: брать или не брать собаку с собой в обход. Лель нетерпеливо поджидал у калитки. Небо светилось зеленоватым светом, отраженным от снежной белизны, и от этого дрожащего хрусткого сияния, разлитого в морозном воздухе, от ярко мерцающих звезд в небе и от снега на земле было не то чтобы светло, но видно на расстоянии десятка шагов. И зоркие, привыкшие на границе к ночной темноте глаза Ярослава без особого напряжения различали лыжню, по которой он ходил позавчера, вчера и сегодня.

Утром Погорельцев собрал лесников и еще раз напомнил об усилении бдительности, особенно в предвечернее и вечернее время: до Нового года остались считанные дни, начинается трудное для лесников время - полоса хищнического истребления молодых елок. Лесники галдели: и когда это кончится! Каждый новый год губят миллионы молодых елок.

- А и без елки нельзя: что ни говори, а ребятишкам радость, - рассуждал степенно Филипп Хмелько.

- Для детей можно в школе делать, в детсадах, в клубах, во Дворцах культуры, - отвечала ему Екатерина Михайловна, и потом, обратясь к Ярославу: - Вам, Серегин, надо особенно смотреть за участком у шоссейной дороги. Там обычно рубят приезжие.

Именно к шоссейной дороге и шел сейчас Ярослав. Легко скользят лыжи по проторенному следу. Лель лениво семенит сзади, ломая лапами непрочную лыжню. До шоссе около пяти километров. Идти хорошо и приятно в новой теплой куртке, только заброшенное за спину длинноствольное ружье немного мешает. Куда удобней карабин или автомат. Думалось о доме: его ждали к Новому году, а он написал, что никак не сможет. В посылке вместе с теплыми вещами - елочные украшения. Ярослав понимает: сестренка положила. Елка у него стоит не в комнате, а во дворе - прямо перед крыльцом, живая, постоянная голубая ель. И у всех работников лесничества, и прежде всего у Погорельцева, возле дома растут новогодние елки. Их посадили четыре года тому назад по указанию самого лесничего, а точнее - по предложению его жены. "Давайте создадим новую традицию, - обратился Валентин Георгиевич к своим сослуживцам. - Не будем рубить новогодние елки, нарядим их живыми, на воле". Его поддержали. Этот почин подхватили в Словенях, и прежде всего председатель колхоза Кузьма Никитич, для которого любое начинание Погорельцевой было чуть ли не гениальным, потому что в его глазах Алла Петровна была самой умной и самой красивой женщиной на всем белом свете. Теперь во дворе каждого колхозника на почетном месте росла новогодняя елка. "Танечкина посылка кстати, - с благодарностью думал о сестре Ярослав. - Елку наряжу, как все".

Вдоль шоссе тянулся смешанный доспевающий мягколиственный лес. Среди пятидесятилетних берез и осин, под их защитным покровом, бурно шел подрост - молодой ельник, готовый через какие-нибудь пятнадцать - двадцать лет прийти на смену этой звонкой веселой березовой роще. Именно здесь, в этой роще, Ярослав услышал от Афанасия Васильевича об удивительной закономерности в жизни леса - смене пород.

- Сеять елку в открытом поле - дело трудное и почти безнадежное, - объяснял тогда ему старик. - Молодая ель, она больно нежная, всего боится: и осенних заморозков, и летней жары, и высокой травы, и ветра. Гибнет. А вот когда самосевом среди взрослых берез и осин - чувствует себя великолепно. Еще бы, под крылышком таких клуш! Погляди, какой еловый подрост идет. Потому как и мороз в лесу умеренный, и жары нет, и затишь, и трава не глушит. А потом - почва. Лесная подстилка - это особая статья. Лес сам себе почву создает - такую, какая ему нужна. Гнилые листья, сучки, пни, корни - это ж ценнейшее питание для дерева. Через двадцать лет тут будет шуметь темный бор… если его не растащат браконьеры.

Рожнов признался своему молодому преемнику, что целую неделю перед Новым годом днюет и ночует в лесу. Это был деликатный совет, и Ярослав запомнил его и без напоминания помощника лесничего собирался в предновогодние дни дежурить на наиболее уязвимых участках.

Шоссе не было магистральным, и в этот вечерний час машины шли редко. Ярослав остановился на опушке, прислушался. Вдали, над темной громадой леса, неяркой короной сияло зарево: там был город со стотысячным населением, добрая половина которого работала на крупных заводах всесоюзного значения. Город не спал. Город трудился. Город готовился к встрече Нового года. И вспомнилась Москва, уютная квартира, мама с Таней, наряжающие елку.

Яркие лучи автомобильных фар издалека полоснул стылую темноту и спугнули невеселые мысли Ярослава. С мягким шипением прошуршала "Волга". И снова тишина, снова те же мысли: а не написать ли в газету о новогодних елках, о начинании Аллы Погорельцевой, поддержанном жителями села Словени. Так и написать: по инициативе жены лесничего… Нет, лучше - учительницы Словенской средней школы Аллы Петровны Погорельцевой. Чем плохой новогодний подарок для нее? Можно было бы в стихах. Только стихов он никогда не писал. А почему это он думает о человеке, которого видел всего один раз, да и то мельком, и которому, кажется, нагрубил? Новогодний подарок! Спустись на землю. Посмотри, как вонзаются в морозную темень два огненных меча. Стоп: свет фар погас и мотор заглох. Странно. Любопытно.

Ярослав быстро пошел вдоль шоссе, туда, где погасли огни автомобиля. Прежде чем увидеть стоящий на дороге самосвал, он услышал стук топора. Пошел по следу, с трудом различимому в темноте. Ружье повесил на шею, Лелю приказал идти сзади. Ярослава охватило знакомое по службе на границе волнение. Он снова в наряде, на страже интересов народа. Перед ним нарушитель законности, браконьер-порубщик, злейший враг природы. Сейчас для Ярослава этот нарушитель мало чем отличался от тех, которые пытаются перейти линию государственной границы.

Ярослав достал фонарик и направил луч на порубщика. Стук топора умолк, но вместо этого послышался, густой самоуверенный бас:

- Ну, ты, чего светишь? Ослеп, что ли? Надень очки!..

Этот грубый надменный тон бросил Ярослава в дрожь. Он даже хотел было сначала выстрелить вверх, чтоб охладить нарушителя, а потом уже с ним разговаривать. Но вспомнил наказ Афанасия Васильевича: "С ружьишком не балуй. Ты молод, горяч, как бы беды не накликать". Да и Лель выручил: он решительно шагнул вперед, дважды гавкнул злобным, предостерегающим басом. Ярослав, не выключая фонарика, на какой-то миг скользнул лучом по Лелю, чтобы показать порубщику, с кем он будет иметь дело, а затем направил луч и на самого браконьера, негромко приговаривая: "Спокойно, Лель, спокойно… Ко мне. Рядом". Пес, злобно щетинясь, не очень охотно подошел к хозяину и стал рядом, продолжая рычать. Здоровенный детина в десяти метрах от Ярослава стоял с топором, широко расставив ноги, обутые в валенки, и жмурился от света. Подле него лежала срубленная пушистая елочка. Лель взволнованно подался немного назад и пролаял в сторону шоссе Ярослав услыхал шаги сзади себя, быстро бросил к шоссе луч фонарика и увидел человека, идущего от машины. В голове сверкнула мысль: "Их двое - я один. Впрочем, не один". Лель напомнил о себе свирепым рычанием.

Южнорусские овчарки отличаются выносливостью, злобностью и недоверчивостью к посторонним. Всеми этими качествами обладал и Лель. К тому же это был рослый и сильный пес, и Ярослав опасался, что он может выйти из повиновения и наброситься на людей.

- Бросьте топор, - не приказным, но достаточно твердым тоном сказал Ярослав, - собака волнуется. - Он воткнул палки в снег, открепил лыжи, снял ружье с шеи.

- Да мы ведь ничего, мы вот елочку хотели к Новому году, - уже совсем другим, виноватым голосом проговорил порубщик, разведя в стороны руками. Лель снова зарычал и сделал движение вперед.

- Еще раз говорю: бросьте топор, я не могу удержать собаку.

А вы кто будете? - Порубщик явно тянул время, поджидая своего товарища, идущего от машины

- Я лесник, черт возьми! Вы понимаете русский язык?

Он понял русский язык, когда Лель изготовился для прыжка. Опустил топор в снег.

- Лель, ко мне! - строго приказал Ярослав. Собака, рыча, попятилась к хозяину и вдруг повернулась в обратную сторону, откуда раздался голос человека, запыхавшегося от быстрой ходьбы:

- В чем дело? Что случилось?

Но, увидев человека с ружьем и мохнатого зверя, настроенного явно недружелюбно, спросил как-то уж очень ласково:

- Собака не укусит?

- Не только укусит - разорвет. Идите к машине. Оба идите. Топор я подыму и принесу. Лель, спокойно, спокойно, - и придержал собаку за ошейник, пропуская впереди себя порубщика. Затем взял топор, лыжи, ружье снова повесил на шею и пошел по следу к шоссе. Но только он дошел до обочины, как мотор заревел и самосвал с ходу рванул с места и умчался в сторону городских огней. Ярослав даже номера не успел разглядеть: с веселым недоумением и досадой смотрел он вслед умчавшейся машине, держа в руках чужой, ненужный ему топор, и думал о срубленной елочке, оставшейся в лесу. "А может, взять ее, бросить на дорогу, кто-нибудь подберет: ведь все равно уж загублено дерево, - необдуманно мелькнула первая мысль, но он тут же погасил ее: - Ни в коем случае! К черту. Нет уж - пусть привыкают встречать Новый год без елок". Он не чувствовал комичности своей угрозы - просто было обидно и горько, что браконьер срубил прекрасное молодое дерево и ушел безнаказанно.

Ярослав стал на лыжи и несколько раз прошелся по опушке леса вдоль шоссе. Проходили редкие машины, но не останавливались. Лес был таинствен в этот ночной час, наполнен причудливыми фигурами. Одетые в белые одежды, казались живыми все эти гномы, медведи, мамонты, кардиналы, тюлени, орлы, монахи. И огромная голова витязя - точно из "Руслана и Людмилы" - возвышалась на поляне. А кусты орешника, опушенные снегом, напоминали цветущий сад. Лес не спал - затаив дыхание он прислушивался чутко к тому, что беззвучно творилось в его владениях.

Потом с запада потянул ветерок, робкий и неуверенный, точно вздох, нечаянно погасил звезды. Запахло влагой, а через несколько минут пошел снег, но не хлопьями, не медленными пушинками, а косой, мелкий, крупчато-острый. Снежные шапки на вершинах сосен и елей росли и тяжелели. Возвращаясь домой через сосновый бор, Ярослав увидел непривычную для него картину: тонкие высокие сосны под тяжестью снежных глыб склоняли увенчанные головы; изогнувшись дугой, почтительно кланялись кому-то невидимому и всесильному.

В эту ночь Ярослав лег спать почти под утро: писал статью о новогодних елках. Писал вдохновенно, легко, будто выплеснул на бумагу свежие, еще не остывшие мысли, соображения. И конечно же упомянул имя учительницы Аллы Погорельцевой и председателя колхоза Кузьмы Никитича. А утром, наскоро позавтракав отварной картошкой и квашеной капустой, оседлал Байкала и первым делом отвез статью на почту. Затем заехал в лесничество, рассказал Погорельцеву о вчерашнем случае на шоссе. Валентин Георгиевич выслушал его с покровительственной ленцой, а едва заметная улыбка его говорила: "Это что, бывает и не такое. Погоди - узнаешь". И неожиданно спросил:

- Вы в сосновом бору за трассой сегодня не были?

- Нет. А что? Что-нибудь случилось? - забеспокоился Ярослав.

- Возможно. Всю ночь шел влажный снег. А сейчас чуть-чуть подморозило. Кое-где начался снеголом. Нужно проверить. Думаю, что за эту ночь мы недосчитались не девяти неделовых сосен, а всех девяноста. Но тут я уже не виноват: стихия. - Сделав этот булавочный укол, не глядя на Ярослава, Валентин Георгиевич вздохнул и повторил уже заботливо: - Стихия, черт бы ее побрал.

- Да, наломало дров. Хоть бы ветерок, что ли, может бы, сдул понемногу ледяшки, - ввернул находящийся в кабинете лесник Хмелько. - Я восемь сосен насчитал. Прямо пополам переломаны. Вот беда.

Ярославу показалось, что слова Хмелько совсем пустые, неискренние, что за ними - никаких мыслей и чувств, никакой беды для Хмелько не случилось, а, пожалуй, наоборот - он радовался, потому что восемь поломанных сосен может с выгодой "пустить в дело". Это о нем, о Филиппе Хмелько, Афанасий Васильевич говорил: "Кулак. Душа кулацкая. Только для себя. На скотине живет. И в лесники пошел, чтобы, значит, сено иметь Для своих коров. Из-за сена".

И вдруг подумалось: а может, Рожнов не прав, и я, поверив ему, ошибаюсь в Хмелько и уже предвзято, неверно понимаю его слова? Не надо спешить в оценке людей. Человек - сложная машина, как говорил начальник погранзаставы капитан Алексей Никаноров, - в нем много разных винтиков, шестеренок и прочих деталей, и нельзя по одной детали судить о человеке. Никаноров разбирался в людях. А Рожнов, при всей своей честности и прямоте, мог ошибаться.

На дворе мела поземка, косой снег хлестал в лицо, Байкал дурой выгибал шею, подставляя ветру густую челку, и не хотел идти рысью. А Ярослав чувствовал себя хорошо. Да что поземка, и этот снег в лицо, и жгучий ветер, когда ты в свои двадцать с небольшим лет - хозяин вот этих лесов, страж и хранитель богатства и красоты родной земли! Когда глаза твои способны видеть огромный мир. Когда у тебя есть светлая и ясная мечта. Есть будущее, в котором ждет тебя самое святое, что есть в этом мире, - любовь.

Никому не дано знать, что ждет его в жизни. А вдруг эта жизнь согнет в дугу или сломает, как вот эти молодые высокие и тонкие сосны? Но ведь не все гнутся-ломаются Вон дубы - стоят себе, молодые и старые, с одинаково-горделивой осанкой, и никакие бури-ураганы не в состоянии ни согнуть, ни сломать их. И люди, как и деревья, разные.

Глава пятая

Утро тридцать первого декабря выдалось мягкое и пряное от слабого теплого ветерка, разносившего тонкие и чистые запахи хвои, слегка подтаивающего снега и еще чего-то неопределенного, едва уловимого, возможно исходящего от низких спокойных, неторопливых в своем движении туч, а может, и от прилетевшего с далекого юга влажного и хмельного воздуха. Рыхлый пушистый снег слегка подтаивал и уплотнялся. С деревьев не падал, а еще крепче прилипал к оголенным веткам берез, к отяжелевшим крыльям сосен и слей влажный снег.

Ярослав проснулся еще до света, умылся холодной, натаявшей из снега водой, затопил печь и поставил на плиту чайник. Подбросил в ясли Байкала охапку душистого, пахнущего июлем, сена, налил Лелю миску вчерашнего картофельного супа, насыпал корму синицам и начал готовить свой нехитрый завтрак - жаренную на свином сале картошку. Он любил ее есть с квашеной капустой, холодной, хрустяще-ледяной, приправленной подсолнечным маслом и репчатым луком.

Потом водил Байкала на водопой к незамерзающему даже в лютые морозы источнику, где из стальной вцементированной трубы падала в озеро светлая струя. К источнику ехал верхом без седла, насвистывал, как учил Афанасий Васильевич, пока Байкал с наслаждением пил не очень холодную родниковую воду, содержащую серебро, йод и кальций и издавна называемую в народе "святой". Возвращаясь с водопоя, наводил в доме порядок - мыл посуду, подметал пол, затем седлал Байкала и с этюдником через плечо объезжал свой участок, проверяя, не было ли за ночь порубок. Зимой в этом отношении хорошо - не то что летом: порубщика можно найти по следам на снегу.

С каждым днем он открывал для себя новое в красоте окружающего мира.

Ничто так не располагает к весомым, серьезным раздумьям, как природа, когда человек остается с ней один на один. Человек спокоен, вокруг простор и свобода. Память воскрешала многое, прочитанное в книгах и услышанное от людей и не оставившее тогда заметного следа. Теперь он заново все осмысливал, анализировал, раскрывал и вдруг обнаруживал то главное, что прежде проскочило мимо сознания. "Без лесу на земле жизни быть не может". Это сказал старый лесник Афанасий Васильевич. "Россия крепка березой. Истребят леса, пропадет земля русская". Эти слова Достоевского написаны ровным почерком Николая Мартыновича Цымбалова на фотографии березовой рощи. Фотография эта, вставленная в рамочку, висит на стене на самом видном месте, под портретом Ленина, в горнице Афанасия Васильевича. Слова совсем не мудреные, простые, обыденные, а наводят Ярослава на грустные размышления. Со свойственной молодости категоричностью он убежден: люди, так нещадно, варварски истребляющие леса, совсем не представляют возможных последствий. Ему кажется, что не только Кобрин, но и Погорельцев не понимает значения леса в жизни людей. Для Погорельцева лес ценен как древесина. А тридцатилетний кедр, расправивший свои мохнатые крылья над крышей дома лесника Рожнова, не представляет никакого интереса. И сосны на Синей поляне он разрешил срубить, поскольку они неделовые. А вот жена его, Алла Петровна, та понимает. В ее приглашении рассказать школьникам о лесе Ярослав видит глубокий смысл. Он считает, что все люди, все граждане от мала до велика должны сызмальства понять значение леса, постичь его смысл в жизни нашей планеты, полюбить его нерукотворную красоту. И тогда не будет равнодушных к лесу, а будут радовать людей синие, голубые, зеленые, розовые поляны, окруженные пахучими кедрами, прозрачной белизной берез, звонким янтарем сосен, стреловидными шатрами елей. И вот эта маленькая елочка, похожая на снегурочку, не будет срублена зря. Она будет стоять восемьдесят, сто и сто двадцать лет, пока не придет ее черед превратиться в так называемую деловую древесину, чтоб затем в новом качестве служить людям еще сто, а то и двести лет.

Ярослав привязал Байкала к кусту орешника, разложил этюдник и начал писать елочку-снегурочку, поразившую его необыкновенными очертаниями и игрой красок. Елочка стояла на фоне ярко-красных гроздей рябины. У него уже накопилась добрая дюжина осенних и зимних этюдов - часть из них он вставил в сделанные им же березовые рамочки и развешал на стенах горницы. Однако захваченные из дому краски и картон были на исходе, и он в письме просил сестру купить и выслать ему.

После обеда он наряжал во дворе голубую новогоднюю елку, навешал на нее бумажных игрушек, серпантина и золотистой мишуры и пожалел, что нет разноцветных лампочек.

Ярослав решил встретить Новый год один. Как и положено, он готовил новогодний стол, бутылку шампанского купил. Только приготовленная им еда не соответствовала вину. Тут были грибы трех видов: маринованные маслята, соленые опята, жареные боровики из домашних консервов, вилок квашеной капусты, соленые огурцы, отварная картошка и душистый мед. Все это из запасов Афанасия Васильевича. Да ко всему этому - свежая нежирная свинина. Одним словом, Ярослав считал, что стол у него получился по-настоящему праздничным, и с некоторой грустью подумал, что за таким столом сидеть бы ему вдвоем с любимой девушкой.

Круглый стол в горнице был накрыт. Ярослав включил телевизор. Передавали веселый новогодний концерт, и не было Ярославу ни грустно, ни одиноко. "А ведь я не один, - подумалось ему. - И наши дома, наверное, в эту минуту смотрят вот этот же концерт, и Афанасий Васильевич, и Алла Петровна".

Телевизор ускорил бег времени, и Ярослав не заметил, как часовая стрелка перешла цифру 11. Увлекшись концертом, он не сразу услыхал неистовый лай Леля.

Луч фонарика сверкнул за окном у калитки. Ярослава охватила тревога: он никого не ожидал. Набросив на голову ушанку, он взял фонарик и без куртки вышел в сени. Сквозь собачий лай он услышал мужской и женский голоса. Заметались в догадке мысли: что за сюрприз? Он вышел на крыльцо и первое, что увидел у ворот за забором, - запряженную в легкие санки лошадь и силуэты мужчины и двух женщин. Одна веселая, бойкая, кричала звонко, шутливо, как старому знакомому:

- Хозяин! Открывай пошире ворота, встречай непрошеных гостей!

Да это ж Алла Петровна! Подумалось восторженно: "Как во сне, как в сказке". А с ней - Погорельцев? Нет, Кузьма Никитич, председатель колхоза. Высокий, статный, в черном полушубке. Он подает Ярославу крепкую горячую руку и представляет незнакомую женщину:

- Знакомься, Ярослав Андреич, - наш зоотехник и самая веселая женщина в районе, Роза Александровна. Или просто - наша милая Розочка. Ну, а мы, - он взял Аллу под руку и прижал к себе, - уже известные тебе и с твоей помощью всей области герои твоей сегодняшней статьи "Новогодние думы лесника".

Так вот оно что! Оказывается, статья его напечатана в сегодняшнем номере областной газеты, и, быть может, именно она и привела к нему гостей, которым он был бесконечно рад.

Шумно вошли в дом, отряхнув в сенях снег. В передней комнате Кузьма Никитич объявил:

- Мы не раздеваемся! Мы за тобой, Ярослав Андреевич.

- Хотим вас похитить, - сверкая озорными светлыми глазами, говорила Розочка, круглолицая курносая блондинка, и прибавила, задорно смеясь: - Раньше был обычай невест похищать. А теперь все наоборот.

- Верно, Роза, хватай жениха, пока он не испортился, - гремел трубный голос председателя колхоза. А из горницы доносились восторженные восклицания Аллы Петровны:

- Това-а-ри-щи-и! Скорее сюда! Вы посмотрите, что здесь!

Ее веселый взгляд бегал по стенам, на которых были Развешаны этюды. Однако Кузьма Никитич обратил внимание не на эти этюды, а на накрытый стол.

- Отлично! - сказал он.

- Прошу вас, разденьтесь, пожалуйста, будьте гостями… Я очень рад… - впервые с начала встречи заговорил Ярослав и помог Погорельцевой снять шубку.

Она кивнула на приготовленный стол:

- Вы кого-то ждали?

- Вас, - тихо сорвалось у Ярослава и поразило его самого такой неожиданной смелостью. Его слова можно было понимать по-разному: ждал ее одну или всю компанию. Алла слегка смутилась, заговорила торопливо, поправляя красивые волосы, уложенные высокой копной:

- Роза, Кузьма Никитич! Ярослав Андреевич предлагает нам встретить Новый год у него. Кто за? - И, поймав недоуменный взгляд Розы, прибавила: - Нет, правда. Все равно мы уже не успеем к двенадцати вернуться в село.

- А что?! Это мысль! - охотно поддержал ее председатель колхоза. - Голосую. Кто за предложение Аллы?.. Трое. А ты, Роза, против или воздержалась?

- Я тоже за, - ответила Роза. - Только как на это посмотрят Валентин Георгиевич и Оля? Мне-то что, я свободная птаха, где хочу, там летаю, а ваше дело семейное.

- А за нас ты не беспокойся, как-нибудь отчитаемся. Верно, Аллочка?

Алла Петровна ничего не ответила, мельком взглянула на Ярослава и тотчас же отвернулась. Кузьма Никитич сел за стол.

Всего второй или третий раз видел Ярослав председателя колхоза. Сегодня Кузьма Никитич показался ему совсем не строгим и не грубоватым, как раньше: напротив, он был веселым, общительным, этот статный широкоплечий, рано облысевший мужчина. Он брил голову и при своем свежем, розоватом, без морщин лице казался гораздо моложе своих сорока четырех лет.

Кузьма Никитич обратил внимание на женщин, которые не садились за стол, а рассматривав развешанные по стенам этюды. Тогда и он встал из-за стола и спросил их вполголоса:

- Кто все это рисовал?

- Ярослав Андреевич, надо полагать, - сказала Погорельцева.

- Да ну?! - с искренним удивлением протянул Кузьма Никитич, - Так вы еще и художник?! И журналист! Ярослав Андреевич, для меня приятное открытие… Друзья! Прошу вас, у меня тост будет, если позволите? - Я предлагаю выпить за талант, за художника, за руки, которые нарисовали вот эту красоту, за наше знакомство, за вас, Ярослав Андреевич.

Женщины дружно поддержали. Потом пили за старый год, за то, что был он в общем неплохой старик, принес людям много добрых свершений. Роза сидела рядом с Ярославом - бойкая, веселая, румянолицая, с черными бровями и ресницами, оттенявшими ее светлые, прямые, с шелковистым отливом волосы. Она не была ни красивой, ни дурной, но умела обращать на себя внимание. Едва заметный пушок над губой придавал ее лицу капризное выражение, а ровный открытый лоб - упрямство и настойчивость. Ярослав обратил внимание на ее маленькие и не по-женски сильные руки, которые почему-то часто сжимались в кулачки, что тоже должно было свидетельствовать о властном, крутом характере. Она была в нарядном синем платье, на руке браслет из жемчуга.

Ярослав почему-то представил это платье на Алле и решил, что ей бы оно лучше подошло. Впрочем, и в своем строгом наряде - белой гипюровой кофточке с открытым воротом, обнажавшим ее высокую тонкую шею, и черной юбке, облегавшей круглые, точеные бедра, Алла была очаровательна. Небольшой квадратик изумруда украшал ее тонкий палец, и два таких же квадратика впивались в розовые мочки маленьких ушей.

Она сидела напротив Ярослава и, слегка захмелевшая и необыкновенно возбужденная, не обращала никакого внимания на слова, которые говорил ей Кузьма Никитич, ее давнишний поклонник, бросала короткие взгляды на Ярослава.

Он приглянулся ей с самой первой встречи в лесничестве, в день первого снега. Каждая подробность того дня казалась ей значительной. Помнила, как он вошел в лесничество, решительный, розовощекий, как смело, с достоинством разговаривал он с Погорельцевым. И, главное, умно, справедливо. Она разделяла его возмущение по поводу загубленных сосен на Синей поляне. И когда Валентин Георгиевич пришел с работы домой, Алла не замедлила затеять с ним острый разговор. В резких словах, чего прежде с ней не бывало, она упрекала мужа в бюрократизме, в черствости, в консервативности, в неумении нормально разговаривать с умными людьми. Более того - она обвиняла Погорельцева в равнодушии к лесу, а следовательно, в халатном отношении к своему служебному долгу. И это, последнее, прозвучало для Валентина Георгиевича громовым аккордом, повергло его в состояние крайнего недоумения и даже растерянности. "Что это с ней?" - мысленно спрашивал Погорельцев, оторопело глядя на жену. А она еще и сама толком не понимала, что с ней. Случай разбудил ее, встряхнул, и Алла скорее интуицией, чем рассудком, поняла, что как-то не так она живет, что она не может мириться с несправедливостью, что она должна протестовать вот так же, как протестовал сегодня Ярослав Серегин, сторону которого она решительно заняла, еще не догадываясь, что заняла она сторону лесника не только потому, что не прав был лесничий, но и потому, что ей неожиданно понравился молодой человек, умеющий отстаивать свою правоту. И, может быть, потому, что сама она до сего времени не пыталась спорить с Погорельцевым, даже когда чувствовала в его словах и поступках неправду.

- С чего это ты вдруг? - Валентин Георгиевич смотрел на жену одеревенело.

- И совсем не вдруг, - с вызовом отозвалась Алла. - Я давно это видела, только молчала. Изуродовать Синюю поляну!.. Да за такое судить надо твоего Кобрина. И того, кто ему потворствует. А как ты с лесниками разговариваешь? Тот же Чур - он тебе в отцы годится, а ты…

- Чур - алкаш и бродяга, и его давно следовало выгнать к чертовой матери.

- Ну и что, и уволил бы, не выгнал, а уволил бы, если он того заслуживает, но зачем унижать, оскорблять человека?

- Что-что?.. Что ты сказала? - Такого тона и упреков таких Погорельцев никак не ожидал. - Это кого же я унизил и оскорбил? Кто это у нас униженный и оскорбленный, как у того Гоголя?

- Не у Гоголя, а у Достоевского, - поправила Алла. Она уже не хотела, да и не могла себя сдерживать. - Чура уволишь, а кого возьмешь на его место? С порядочными людьми ты не можешь работать.

Погорельцев не сразу нашелся с ответом: он был тугодум и сухарь, взрываться не умел - и теперь неторопливо искал ответ на свой вопрос: "С чего это вдруг?" Ничего не придумав, он решил показать характер. Ведь бабы есть бабы: им только раз уступи - и тогда все пойдет по-ихнему, рассудил Погорельцев и сказал строго и внушительно:

- Вот что, дорогая, давай раз и навсегда договоримся: в служебные дела не вмешиваться. Ты занимайся своим Достоевским, а я буду заниматься своим лесом.

- А лес не твой. Он всенародный. Значит, и мой… И Достоевский с Гоголем - тоже. И путать их не пристало даже лесничему.

Погорельцев ушел в другую комнату и уткнулся в первую попавшуюся, недельной давности газету.

Ночью наступило примирение, и немалой для Валентина Георгиевича ценой: пришлось согласиться, что он был во всем не прав.

О Серегине Алла теперь часто думала. Их вторая встреча произошла лишь под Новый год.

Ровно в полночь, чокаясь с Аллой, Ярослав уже смело глядел ей в глаза.

***

В хоромах Кобрина встречала Новый год довольно большая компания. Очерк Ярослава Серегина читали вслух и говорили об авторе, о том, что он молод, холост, талантлив, нелюдим, заносчив, груб, принципиален, застенчив, горяч и тому подобное; что он в одиночестве встречает Новый год. Все высказывали о нем свое мнение, хотя никто еще по-настоящему его не знал. Сошлись на одном: пригласить его в свою компанию, сейчас же, немедленно.

Ехать удобней всего героям дня, Алле Петровне и Кузьме Никитичу. Все согласились, кроме супруги председателя колхоза и лесничего. Но они не успели высказать своих возражений, как их опередила Алла Петровна.

- С нами поедет Розочка! - объявила она.

На том и порешили.

***

Выйдя замуж по любви, Алла вскоре поняла, что Валентин Георгиевич совсем не тот, каким она его себе представляла. Нет, она не могла сказать ничего худого о нем, но у них не было духовной связи, они жили как бы каждый сам по себе. Она иногда даже корила себя за свою излишнюю придирчивость к мужу и считала, что будь у них дети - и все было бы хорошо. Но у них не было детей. Погорельцев был деловой, практичный человек, неглупый и трудолюбивый. Алла уважала в нем эти качества и вначале, в первые годы замужества, готова была смириться и считать свой брак удачным, а себя счастливой, надеясь, что со временем все образуется.

- Девушки, а ведь нам, пожалуй, пора, нас ждут, как верно заметила Розочка, мужья и жены. Одевайтесь, Ярослав, едем с нами, - словно вдруг опомнившись, заторопился предколхоза.

Алла молча и неподвижно стояла у зимнего этюда: заснеженная елочка на фоне ярко-алой рябины. Ярослав подошел к ней и стал за спиной, совсем близко, так, что она чувствовала его дыхание.

- Нравится? - тихо, почти шепотом спросил Ярослав.

- Очень, - ответила она, быстро повернув в его сторону пунцовое лицо, освещенное не серыми, как обычно, а темно-синими, как осенние тучи, глазами. Ярослав боялся показаться нескромным, но наконец решился, прошептал почти на ухо:

- Хотите? Я вам подарю. Только, может, выберете что-нибудь получше? Эта как-то не получилась.

- Ой, что вы, разве можно, - искренне запротестовала она, сделав шаг назад.

- Выбирайте, - не сказал, а выдохнул он.

- Эту… снегурочку, - сказала она и дотронулась тонким пальцем до елочки.

Ярослав снял этюд. Так и подмывало написать на нем: "Милой Снегурочке", но рука выводила другое: "Алле Петровне - другу и защитнику русских лесов - с глубокой признательностью". Он готов был подарить ей весь мир. Как сквозь сон, он услышал слова Розы:

- Вы всем дарите?

- Только тем, кому нравятся мои работы, - нарочито громко ответил Ярослав.

- Мы будем рады получить, - пробасил Кузьма Никитич. - На память о Новом годе.

- Выбирайте, - предложил Ярослав.

Одевались быстро, подгоняемые восклицаниями непоседливого Кузьмы Никитича. Он опасался, что жена его рассердится и уйдет от Кобриных домой, тогда обязательно быть скандалу. А он больше всего боялся семейных ссор.

- Поехали, поехали! - торопил Кузьма Никитич, загоняя всех в свои маленькие, игрушечно-разукрашенные санки.

- Все не поместимся, - высказал сомнение Ярослав и стал разворачивать свои розвальни.

- Как бы не так! - гремел председатель колхоза. - Бывало, и по шесть человек вмещались.

Но Ярослав не послушал его и положил охапку сена в розвальни. Его заботило, как он будет возвращаться.

Кузьма Никитич молча помог Ярославу запрячь Байкала, при этом шепнул:

- Послушай, друг, ты Розу возьми к себе. Хорошо?

В голосе его звучала доверительная просьба.

- Как она захочет, - буркнул Ярослав.

Роза села к Ярославу. Байкал не мог тягаться с резвой кобылицей председателя колхоза, и они сразу отстали. Роза - задумчивая и отчужденная - полулежала на пушистом сене, покусывая стебелек. Ярослав стоял на коленях рядом и подстегивал Байкала, швыряющего комья снега. Молчали. Слегка подмораживало, и Ярослав поднял воротник. Когда кончился лес и выехали на опушку, впереди разноцветными огнями сверкнуло село Словени.

- Тебе нравится Алла? - нарушив молчание, спросила Роза. - Везет бабе. - Что-то неприязненное в голосе Розы больно отозвалось в сердце Ярослава.

- Разве в этом везение? - отозвался он и, не дожидаясь ее слов, прибавил с грустью: - А по-моему, ей в жизни не повезло.

- В чем? - отозвалась Роза.

Он не знал в чем, он просто чувствовал это интуитивно. Роза по-своему поняла молчание Ярослава.

- Что детей нет?.. Можно усыновить детдомовского.

- Как у вас все просто - "усыновить детдомовского", - после долгого молчания обронил Ярослав.

Село встречало Новый год разноцветными огнями елок, стоящих во дворе. Плясала молодежь, гремела музыка; громкоголосые гармошки сельских парней забивали транзисторы. Из ярко освещенных окон домов раздаваясь песни. По заснеженной улице бродила молодежь парами, стайками. Не спали и дети. Село веселилось.

Дом Кобрина - на другом конце. Роза села поудобней, выпрямилась, вдруг заговорила проникновенно:

- Ты обо мне плохо подумал?

- Почему?

- Я не права в отношении Аллы, несправедлива. Наговорила чепухи. Что-то нашло на меня, сама не знаю. Ты ее верно понял: она чудная. У нас ее все любят. И Кузьму всерьез не принимай. Ухаживания его. Ничего у них не было и не будет. Он ее любит. И пусть. Любить никому не запрещено. Никому от его любви худа не будет.

- А Валентин Георгиевич знает?

- Скорей всего нет. А если б и знал? Там все честно и чисто. Я знаю Аллу. И Кузьму знаю. У него это скоро пройдет… Погоди, не погоняй, скоро мой дом: я к Кобриным не поеду.

Ярослав удивился:

- Там будут ждать,

- Нет. Меня там никто не ждет. Потом, честно говоря, не люблю я этого хапугу Кобрина.

- Тогда зачем ты согласилась встречать в его компании Новый год?

- Кузьма уговорил.

- А он что, дружит с Кобриным?

- Погорельцев дружит.

- А Кузьма?

- Стой, приехали, - быстро сказала она, взявшись за вожжи, остановила лошадь. - Вот мой дом.

- Ты мне не ответила!

- Какой ты непонятливый, - с досадой ответила Роза, слезла с саней и протянула ему свою маленькую, крепкую руку: - Ну, спасибо тебе. Я очень рада, что мы вот так встретили Новый год, познакомились. Будет скучно - заходи в гости. Дом наш - вот. Свет горит, хозяева мои еще не спят.

Он пожал ее руку, чувствуя себя в чем-то виноватым, сказал с теплотой:

- Спасибо и вам всем. Я тоже очень, очень рад.

- Знаешь, где Кобрин живет? - спросила, не выпуская его руки.

- А я туда не поеду. Я домой.

- Смотри! - И по лицу ее, освещенному матовым светом луны и елочных огней, скользнула одобрительная улыбка.

Обратно Байкал бежал мелкой ленивой рысцой, и Ярослав ни разу не окликнул его, даже вожжами не дернул. Уткнувшись в теплое сено, он лежал на боку, подставив спину ветру, и думал о людях, с которыми случайно встретил Новый год. Он им сочувствовал, понимал их; спрашивал себя: "А что я? Удачлив?" На душе было и грустно, и радостно, и тепло.

Дорога пошла лесом, скрылись праздничные огни Словеней. Запорошенные снегом деревья в молчаливом изумлении провожали одинокие розвальни, нарушившие ночной покой леса скрипом полозьев. Грустно становилось от мысли, что недолговечна красота заснеженного леса. Пусть бы вот так - всю зиму в убранстве. А может, и у деревьев есть свои будни и праздники?

Глава шестая

За зиму Ярослав прижился в лесничестве, или, как говорится, вошел в коллектив, притерся, поближе познакомился с лесниками, хотя на короткую ногу ни с кем не сошелся, был он там самым молодым.

Иван Чупров - в январе его назначили лесником - был старше Ярослава на десять лет. Честный работяга, хозяин в хорошем смысле этого слова, исполнительный, добросовестный, он не был в чести у Погорельцева из-за прямого характера. А прямота - этот вид добродетели - ценится часто лишь теоретически.

Ярославу Чупров нравился. Другое дело Чур. Суетливый, бесшабашный, пристрастившийся к спиртному - опустившийся человек, которому все на свете трын-трава. И вид у него всегда неряшливый, как и у его собачонки Сильвы, всегда и везде с адъютантской преданностью сопровождавшей своего тщедушного хозяина. Невзрачная, как и сам Чур, помесь дворняжки с пуделем, а возможно, с самим чертом, Сильва была недоверчива к посторонним, на незнакомых сердито щетинилась и рычала, но без нужды не лаяла, а лесников признавала своими.

Кроме собаки у Чура была еще гармошка, старенькая, видавшая виды трехрядка, на которой лесник играл "по случаю". Искусством Чур не блистал, и репертуар его не отличался широтой и многообразием: несколько популярных песенок - про Катюшу да про то, что "шоферы верные друзья", старинный вальс да краковяк. Трезвый, никогда не прикасался к гармошке, говорил, что играет только "под настроение". Часто единственной слушательницей его была Сильва. Впрочем, не просто слушательницей - она бывала солисткой, участницей не совсем обыкновенных его концертов. Она пела под гармошку. Да, да, пела, по-своему, по-собачьи. И могла соперничать со многими поп-певцами. Когда Чур брал гармошку и небрежно привычным жестом забрасывал на хилое острое плечо ремень, Сильва радостно садилась напротив хозяина, насторожив уши, буквально впивалась в него сосредоточенным взглядом н ждала первого аккорда. В такие минуты и сам Чур был достаточно серьезен, хмурил маленькое смуглое лицо, щурил кофейные круглые глаза, подмигивал собаке и громко командовал:

- Ну, приготовились! Раз, два - начали!

И, лихо ударив не очень проворными короткими пальцами по клавишам, с маху растягивал мехи. Тогда Сильва, запрокинув голову и смешно, по-петушиному, закатив глаза, начинала завывать в такт мелодии. Выла старательно, самозабвенно, с чувством. И было в ее собачьем, таком неестественном пении что-то смешное и жутковатое, как дерзкий вызов самой природе. Казалось, еще одно усилие, и она запоет уже человеческим голосом. Лесники подсмеивались:

- Тебе бы с ней в Москву, в цирк.

- На телявивденье, на ка-вэ-нэ, - говорил Афанасий Васильевич, мастер коверкать слова.

- А то нет, - подхватывал Иван Чупров. - Да хоть куда, хоть на ка-вэ-нэ, хоть в цирк: не подкачает.

- Не человек, тварь ведь, а все понимает. А? - удивлялся Хмелько. - Вот откуда такое понятие? Кто ее научил? Сама ведь догадалась. Значит, умна. То-то и оно. - И заключал: - Что собака, что лошадь - самые умные животные.

Чур их не слушал, он был серьезен, артистически важен. Таким он нравился Ярославу.

Филипп Хмелько Серегину казался человеком добрым, покладистым, но каким-то бесхребетным, слабохарактерным, хоть и одаренным так называемой мужицкой хитрецой, которую часто путают с практичностью эгоистичного приспособленца. В приспособленце всегда живет лакей с его угодливостью и алчностью. Было что-то холуйское и в характере Филиппа Хмелько, но эту черту Ярослав обнаружил в нем несколько позже.

Что же касается лесничего, то о нем у Ярослава еще не сложилось определенного мнения. Было в нем что-то неуловимое, неустойчивое.

Воскресное утро в конце февраля выдалось ясное, звонкое; иней нарядил лес в сверкающие одежды, нежно-розовые, прозрачные на солнце. Ветра не было, мороз небольшой - градусов восемь. Снег лежал прочным настом, и по ночам по нему можно было ходить, не проваливаясь, даже без лыж. А на лыжах и днем катись где душе угодно по гладкой сверкающей поверхности серебристого панциря.

Ярослав сразу после завтрака взял этюдник, два листа картона, стал на лыжи и помчался в сторону Словеней с намерением написать березовую аллею, что в полутора километрах от села.

Не часто бывает такой наст, иной год продержится лишь неделю-другую. Легко скользят лыжи по крепкому снежному панцирю, оставляя едва заметный сверкающий след. Суетятся синицы, справляют свадьбы, тенькают, насвистывают свой несложный мотив. Они первыми из птиц оповещают: солнце - на лето, зима - на мороз. Еще будут февральские морозы и мартовские метели, но на солнце уже пахнет весной.

А вот и березовая аллея - проторенный санный путь, по которому колхозники из Словеней ездят к стогам сена. Высокие стройные березы стоят лебедями. Под ними палевый на горбинке, голубой в санной колее снег; над ним синее-синее, необыкновенной чистоты небо и на фоне его кружева березовых ветвей. Они сверкают и переливаются розовым блеском. Ярослав останавливается и, опершись на лыжные палки, с восторгом смотрит на березы, на небо, на дорогу и чистое поле. Снега - тоже разные: желтоватые, розовые, голубые и даже синие - в тени. Стволы берез - розовые, в черных пятнах. Кроны - сверкающий нимб. Как их написать, этот ажурный искристый блеск? А солнце поднимается все выше, самые верхушки берез начинают таять, медленно, со звоном роняя хрусталики. Обнаженные ветки - сиреневого цвета. Надо спешить.

Ярослав снимает лыжи, расставляет этюдник, пробует краски. Сначала - березы и дорогу, небо и снега - потом. Легкий и быстрый рисунок. Нет, нужен фон, цветовое соотношение. Ложатся белила на нижнюю половину картона, а вверху синее-синее небо и четкая линия горизонта между ними. Какой простор! Оживают краски. Березовый ствол, снега, дорога, небо. Это нелегко, это очень сложно - передать, чтоб вот так, от одного взгляда дух захватывало. Но самое трудное - хрустальная крона. Она создает настроение, она - гвоздь картины. Но она не дается. Никак. Значит, нет остроты глаз, утонченного чувства цвета и света. Или опыта нет? Спокойно, не все сразу - опыт дело наживное, со временем придет. И пишешь ты для себя, для души, потому что тебе это нравится.

А солнце все выше и выше, и снега меняют оттенки, и все больше оголяются кроны. Гляди, а там, в стороне села, на дороге - что за цветное пятно? Да это, кажется, человек на лыжах, похоже, девушка. И все ближе, ближе. Красные брюки, красная шапочка, белый с черным орнаментом свитер и красные точки - варежки. Ее появление кстати - это оживит этюд. Спеши, Ярослав, набросай общий силуэт. А вот и она - раскрасневшаяся, улыбчивая.

- Здравствуйте, Роза! - Ярослав рад ее видеть.

- Вы? - она делает удивленные глаза. - Где вы пропадаете? Почему не кажетесь? А мы подумали было, что вас волки съели на вашем глухом хуторе.

- Кто это "мы"? - Ярослав смотрит на девушку - она кажется ему гораздо интересней, чем тогда, в первую встречу под Новый год.

- Мы - это значит я, Алла Петровна и председатель.

- С Кузьмой Никитичем мы недавно виделись. Он что-то ничего не говорил насчет волков.

- Он-то да, а вот мы с Аллой по вас в самом деле соскучились.

Что-то дрогнуло, всколыхнулось в нем тревожное и приятное, имя это сладким замирающим эхом отозвалось в душе - Алла… соскучилась. Неужто правда? Да, они не встречались с той новогодней ночи. Он с благодарностью смотрит на неожиданного курьера доброй вести, а Роза, обойдя вокруг, уже рассматривает этюд, восторгаясь вслух:

- Ой, какое чудо! Первый раз вижу, как рисуют А вы художник, настоящий. Вы что кончали?

- Среднюю школу.

- И все?

- И все. Если не считать трех лет службы на пограничной заставе

- Значит, у вас талант. От бога.

Он не отвечает. Он немножко растерян. Не знает, что ему делать, как вести себя: продолжать писать этюд и разговаривать с девушкой? А она бойко:

- Что вы не спросите, как я живу?

- Еще не успел. Рассказывайте. А я, с вашего позволения, буду писать. Хорошо?

- О чем рассказывать? - она смотрит на него в упор хитрющими глазами.

- Как живете, например.

- А-а-а. Живу, как видите. Все так же - одиноко.

- Скучаете?

- Редко. Времени нет. А вы?

- Временами.

И опять неловкое молчание. Потом она:

- Что вы не спросите, далеко ли я путь держу?

Он уже настроил себя на полуиронический, шутливый тон:

- Не все сразу. Так далеко ли?

- К вам на хутор. Лично к вам.

- Польщен, хотя и не очень верю.

- Нет, правда, честное пионерское.

Ярослав неторопливо кладет мазки. Медленно, растягивая фразу, говорит, не отрывая взгляда от работы:

- Что ж, я рад, что вы меня не забыли. Поедемте, гостьей будете.

Она весело и добродушно рассмеялась, приговаривая:

- Теперь уже - нет. Я приглашаю вас к нам в клуб на праздничный вечер.

- По случаю?..

- Как? Вы забыли? А еще солдат… Ведь завтра День Советской Армии.

- Да, действительно, забыл, каюсь.

- Совсем одичали, Ярослав Андреевич, в своей берлоге.

"А что, она, пожалуй, права - одичал, - подумал Ярослав. - А вечер - это хорошо, надо пойти. Там, возможно, будет Алла". Спросил, все так же не поворачивая головы:

- Когда вечер?

Сегодня, в шесть начало. Артисты приезжают московские. Эстрадный ансамбль.

- Ого! - воскликнул Ярослав. - Что ж, спасибо. Приду.

Ярослав попытался было еще раз пригласить ее к себе в гости, а то, мол, как-то нескладно получается: шла и вернулась с полдороги. Но Роза, не сводя с него насмешливого взгляда, молча отрицательно качала головой.

- А то пойдемте, угощу вас грибами, мочеными яблоками.

Она продолжала качать головой, не сводя с него оценивающего, сложного взгляда, и взгляд этот смущал Ярослава. Наконец пообещала:

- Потом как-нибудь, в другой раз. Нагряну к вам внезапно… Так мы вас ждем. Смотрите, не опаздывайте.

Взмахнула палками и сразу всем своим крепким телом рванулась вперед по целине.

Поднявшееся солнце растопило иней, у берез был стыдливый вид, точно их раздели и они стояли теперь обнаженными, зябко ежась на морозе. Ярослав не спеша побрел домой. Он не то чтобы волновался, но испытывал тревожное любопытство перед новой встречей с Аллой.

За эти два месяца Роза несколько раз порывалась встретиться с Ярославом. Но случайно это не выходило, а идти к нему домой было неудобно. Как-то она предложила Алле: "Давай навестим нашего художника", но та, предчувствуя опасность встречи, отказалась.

Но вчера, узнав о концерте московских артистов в колхозном клубе, Алла сказала Розе: "А давай пригласим Серегина: он же солдат", - и смутилась.

Приезд в колхоз столичных артистов - всегда событие. В Словенях с нетерпением ждали воскресенья 22 февраля. Ждали этого вечера и в доме лесничего. Валентин Георгиевич месяцем раньше стал замечать, что на жену его "напала хандра", как он выразился, она стала рассеянной и раздражительной. Лесничий надеялся, что концерт развеет ее грусть-тоску.

Алла ждала концерта с волнением. Вечер был необычный для нее, и поэтому выглядеть ей хотелось необычно, одеться лучше всех. Алла решила надеть серый костюм джерси. Но такой же костюм был и у жены председателя колхоза.

После обеда Алла все-таки примерила костюм и, разглядывая себя в зеркало, вдруг обнаружила, что она сегодня как никогда плохо выглядит - лицо серое и глаза невыразительные, да к тому же волосы не уложены так, как хотелось бы. А это могли сделать только в районной парикмахерской. Все вместе так расстроило Аллу, что за час до начала вечера она ошарашила мужа:

- Ты иди один в клуб, я не пойду!

Валентин Георгиевич даже не поверил, принял за шутку.

- Это почему же?

- Так, я что-то неважно себя чувствую.

Ее расстроенный вид встревожил Погорельцева.

Алла поняла, что сейчас пойдут расспросы, советы, и добавила капризно:

- Да и надеть мне нечего…

- Как это нечего? Побойся бога - это у тебя-то нечего надеть. - Погорельцев принял ее слова за упрек, он считал, что у жены предостаточно нарядов. Он не мог понять, что это - плохое самочувствие жены или каприз. Сказал весело:

- И не выдумывай! Да ты всегда лучше всех одета.

Ярослав опоздал к началу концерта: он вошел в переполненный зал, когда куплетист - маленький, кругленький - уже сидел за пианино и под собственный аккомпанемент безголосо напевал. Пробираясь поближе к сцене и зорко вглядываясь в зрительный зал, Ярослав увидел Аллу: она сидела во втором ряду и шепталась с Розой. По другую руку сидел ее муж, устремив на сцену застывший, деревянный взгляд. Рядом с Розой свободный стул. Ярослав догадался - припасли для него.

Куплетиста сменила певица Лиля Субач - разбитная, мужеподобная девица, самоуверенная и властная. У нее был твердый сержантский шаг, крепкая рука, в которой она держала микрофон, и низкий, грубоватый голос. Она величалась исполнительницей русских народных песен. Зал замер в приятном ожидании: здесь любили народные песни, здесь их знали и умели петь.

Ярослав слушал рассеянно: Алла была здесь, почти рядом. Роза очень кстати сидела между ними, иначе Ярослав чувствовал бы себя неловко в присутствии Погорельцева. Алла была заметно оживлена.

Идя на концерт, Алла опасалась, что Ярослав покажется ей совсем не таким, как в две первые встречи.

Но Ярослав говорил мало, стеснительно, бросая на Аллу короткие взгляды, но от Аллы не могли ускользнуть ни нежность в его глазах, ни ласка в голосе. Именно в этом, и только в этом, хотела она сегодня убедиться и была довольна им, довольна собой, концертом и вообще всем вечером. Теперь она знала, что будет искать новых встреч с Ярославом, встреч, которые принесут ей много радостных, а может быть, и счастливых минут, часов, возможно, дней. Ей было уже безразлично, какой ценой придется платить за минуты счастья. Она хотела, чтоб об этом догадался Ярослав.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЕСНА

Глава первая

Быстро, незаметно и благополучно, без порубок, пролетела для Ярослава зима. Уже в начале апреля талый, рыжий от иголок снег лежал только в хвойном лесу, куда с трудом проникали солнечные лучи, а в березовых рощах он сошел как-то даже незримо, враз, когда легкий, терпкий пар пополудни курился над серой, плотно прижатой к земле пленкой из прошлогодней листвы. На кустах орешника появились скромные, неброские сережки, пошел березовый сок, и среди осин сиреневыми звездочками зацвело волчье лыко. Лес постепенно наполнился певчей птицей. Кроме зимовавших здесь синиц и поползней, шумных, крикливых, прилетели дрозды и зяблики и огласили мир своими звонкими, неистовыми трелями. Зяблики-самцы, нарядившись в свадебное, яркое оперенье, целыми днями перелетали с дерева на дерево, горланили бойкие, хотя и однообразные песни, развлекая своих подруг, которые в это время хлопотливо и неустанно вили гнезда. Нелегкий физический труд хитрые женихи оставляли покладистым подругам, которых они радовали и вдохновляли пением. Другое дело у дроздов: днем они оба - и самец и самка - трудятся над созданием гнезда, а под вечер самец забирается на вершину самого высокого дерева и, глядя на алую хрупкую зорю, начинает петь гимн любви. Он свистит, щелкает, журчит, звонко, раскатисто, выхваляется перед подругой и перед другими дроздами, оглушающими лес звучными трелями. Старые дрозды, слышавшие прошлым летом соловья, стараются подражать маленькому голосистому чародею, молодые учатся у старших. Иногда картавят, срываются. Но ничего - пройдет день, Другой, минет неделя, самка сядет на яйца, и тогда они станут услаждать ее слух пением весь день, от зари до зари, со временем голоса их окрепнут. А там и соловей прилетит, удивит и очарует.

Как и многие горожане, Ярослав не знал птиц, не мог отличить зяблика от дрозда не только по голосу, но и по внешнему виду, не говоря уже о разных пеночках славках, овсянках и прочей певчей птахе, обитающей в лесах. Очарованный, ходил он по лесу, пил большими глотками хмельной весенний настой воздуха и наслаждался птичьим оркестром. Сердцем он чувствовал, как оживает природа, интуитивно, но почти физически ощущал в ней таинственное и благостное движение - в набухающих почках, в зеленеющей траве, в цветении подснежников, ивы и волчьего лыка, в хрустальных каплях березового сока, в неистовом оживлении пернатых, чей шальной восторг передавался и ему самому.

Зорким глазом художника он видел богатство цветовой гаммы, замечал, как ежедневно меняются тона, краски и оттенки, как амфитеатр березовой рощи из сиреневого становится розоватым, потом на нем появляется бледно-зеленый, какой-то зыбкий, подвижный отлив. Видел, как глянцево-изумрудно лоснится кора осин, как ель выбрасывает нежные светло-зеленые кисточки молодых побегов, которые с удовольствием жует Лель; как голубой марлей покрываются шапки сосен. И он находил ежедневно час для живописи. К досаде своей, замечал, как меняются тона - не только от перемены погоды и освещения. Просто весна ежедневно накладывала на окружающий мир все новые и новые краски. И когда писал, неизменно думал об Алле Петровне. Он не виделся с ней с того февральского концерта, жаждал встречи, но не искал, а даже избегал ее.

И вот они встретились случайно на улице Словеней под вечер, в самый разгул весны, когда шумно лопаются почки черемухи, а длиннохвостые дрозды начинают воздавать хвалу уходящему дню. У Аллы окончился последний урок, и она торопилась домой, Ярослав возвращался из магазина и никуда не спешил. Алла была в легкой светлой куртке из мягкого кожемита, в синем мохеровом платке, из-под которого на лоб выбивалась красивая каштановая челка. Они оба внутренне ахнули, пораженные неожиданной, но такой желанной встречей. Лицо Ярослава залил румянец смущения, серые глаза Аллы заискрились.

- Не виделись целую вечность… - пробормотал Ярослав. - Я хотел вам сказать… Я готов исполнить вашу просьбу…

- Мою просьбу? - удивленно нацелилась она широко раскрытыми глазами и деликатно высвободила свою руку из его горячей ладони.

- А помните - беседа со школьниками о лесе? Забыли? - Ярослав улыбнулся.

- Ах да! Только я совсем не забыла. Вы сами назначили время - май. Я сказала ребятам, они ждут.

- Ну что ж, я готов, - быстро перебил он. - В любое время. Приказывайте. Я - солдат.

- Очень рада. Давайте назначим день и час.

- Может, все-таки, в самом деле, в мае, когда станет совсем тепло и зелено? Пойдем с ребятами в лес и поговорим на природе. Чтоб наглядные пособия иметь под рукой.

- Ну конечно же только так! - живо подхватила она.

Они стояли на улице, и окна домов со всех сторон пялили на них любопытные стекла. Много ли скажешь под такими пристальными взглядами? И как часто бывает, они говорили совсем не о том, о чем надо бы сказать за эти короткие минуты.

- Как ваши рисунки? - поинтересовалась Алла. - Много нового?

- Кое-что есть. Весенние, - с обычной своей застенчивостью ответил Ярослав. Он понимал, что живопись его в профессиональном отношении слаба, и занимался ею исключительно для себя, для души.

- Жаль, что я не могу посмотреть, - сказала Алла.

- А почему? Пожалуйста, заходите, буду рад, - вырвалось у Ярослава.

- Что вы, разве можно? Замужняя женщина идет в дом к холостому одинокому парню. Что скажет свет?

Ярослав об этом не подумал. Проговорил в замешательстве:

- Да нет, вы, пожалуйста, с Валентином Георгиевичем… Потом, на днях приезжает Афанасий Васильевич, и я уже не буду одиноким.

Алла посмотрела на него долгим взглядом и отрицательно покачала головой, ничего не сказав.

Они расстались со словами, в которых было много надежды и тайного смысла.

- Значит, в мае, в лесу?

- В теплый солнечный день.

К вечеру слегка подмораживало, воздух становился прозрачней, голоса птиц звонче, а на западе загорался закат во все небо, один из тех закатов, которые встречаются в здешних местах довольно редко и только по ранней весне в ясную погоду, когда природа, проснувшись от зимней спячки, изумленно и зачарованно смотрит на мир, будто видит его впервые. Поглощенный впечатлениями от встречи, Ярослав миновал околицу села и вдруг замер, потрясенный необыкновенным видением: небо во всю необъятную ширь горизонта зацвело сиренево-алыми полосами, переливчато дрожащими и как бы исторгающими не только величавые, праздничные густые краски, но и торжественные звуки. Вся западная половина неба полыхала пламенем вселенского пожара, и чем ниже опускалось солнце, тем багровей и гуще наливался закат и плыл по горизонту на север и юг, и потоки его, слившись на востоке, густели и ширились, поднимаясь к зениту, где на серо-голубом фоне, точно вещее знамя, металось подожженное тревожными сполохами облачко. Краски плавились, переливчато менялись от ярко-алого до лилового и своим отсветом красили косогор, березовую рощу, дальние строения и даже вершины соснового бора. От невиданного зрелища у Ярослава захватило дух. Ощущение бесконечности мироздания, таинств вселенной, неразгаданных явлений нашей планеты - все это разом нахлынуло на него, заполнило сердце и разум. Он стоял завороженный и растерянно смотрел на горизонт, потом бросил взгляд на село и мысленно обратился к Погорельцевой, призывая ее разделить с ним восторг перед редкостным явлением природы. Уже потом, спустя несколько минут, у него появилось желание сохранить эту картину на холсте, но тут же он осознал тщетность такого желания, потому что не в силах был передать все, что видел и чувствовал, и, быть может, впервые так явственно ощутил свою беспомощность как художника и одновременно понял могучую силу таланта. "Ведь тут, пожалуй, важно не скопировать природу, а передать ее состояние, донести до зрителя свое настроение и заставить его так же волноваться, как и ты, увидеть мир твоими глазами - вот что главное", - обрадовался Ярослав неожиданно найденной мысли и медленно побрел проселочной, мало наезженной дорогой, уходившей в лес.

Закат догорал золотистым огнем, на его фоне четко рисовались черные линии безлистых веток, а впереди, в лесу, разноголосо неистовствовали дрозды. Потом сразу все исчезло, как только он услышал вкрадчивые, приглушенные звуки пилы. Они то утихали на несколько минут, то с явственной торопливостью возникали вновь. Нетрудно было догадаться, что человек пилит воровато, с опаской. Ярослав мгновенно повернул туда. Бесшумно и незаметно он подобрался к порубщику с тыла и остановился метрах в пяти, разглядывая щупленького, моложавого человечка в кепке и черном поношенном морском бушлате. Он пилил высокую и тонкую елку обычной пилой-ножовкой. Под бушлатом, как успел заметить Ярослав, болтался маленький топорик. Невдалеке лежали еще две такие же длинные и тонкие елки, спиленные только что, - пенечки их были присыпаны прошлогодней листвой. Порубщик, видно, опытный. И топориком не пользовался - так меньше шуму.

Вот упала, мягко задевая лапами кусты орешника, и третья елка. Человек выпрямился и оглянулся. Встретившись с суровым взглядом Ярослава, он нисколько не смутился и не растерялся. Сказал, дурашливо скаля зубы:

- Привет леснику.

- Делаете хорошую мину при плохой игре? - ответил Ярослав, подходя поближе. - Ну-ну.

- Ай-яй, как нехорошо, - продолжая юродствовать, отозвался порубщик. - Невежливо обращаетесь с трудящимся классом. И чему только учит вас товарищ Погорельцев.

- Давайте знакомиться в таком случае, я здешний лесник. Фамилия моя Серегин.

- Фамилия не ахти, но для такой должности ничего, сойдет. А меня зовут Пашка.

- Живете в Словенях, - умышленно утвердительно сказал Ярослав.

- Каждый живет там, где ему нравится. Тебе, к примеру, у Рожнова понравилось. А вот я ни за что на свете не стал бы там жить. Один в лесу - жутко. И прихлопнуть могут. Запросто. Подстерегут в лесу, обушком по черепу - и привет. Землей присыплют, листом да лапником прикроют, и никакая собака никогда не найдет. У нас народ такой - палец в рот не клади. Люди тут всякие. С ними надо по-хорошему. Или, как говорится, с волками жить - по волчьи выть.

- Это у вас так говорят. А у нас по-другому: волков бояться - в лес не ходить. Вот так-то, Пташка. Вас, кажется, так кличут, если не ошибаюсь. Вы - Сойкин?

Наглый, задиристый тон Сойкина, о котором Ярослав много слышал и от Рожнова и от Погорельцева как о злостном порубщике, и даже его явная угроза не вывели из равновесия: Ярослав давно ждал этой встречи.

- Точно - Сойкин, - удивленно и как будто даже обрадованно воскликнул Пашка. - Смотри-ка, не артист, не космонавт, а все узнают. Значит, личность я. С личностью надо считаться.

- Сочтемся. В суде, - заметил Ярослав, продолжая внимательно наблюдать за Сойкиным и соображая, как с ним сейчас следует поступить.

- Не спеши, парень: до суда тысяча верст. Там, милок, требуют точные факты и свидетелей. А у тебя их нет и никогда не будет. Пташка не дурак. За что ты будешь меня судить? За эти три жердины? А я их не возьму. Чем ты докажешь, что я их спилил? А ежели б ты был сознательный лесник, как, предположим, к примеру, Филипп Хмелько, ты б так рассудил: лес - народное богатство, и пользоваться им должен народ, а не какие-то там жулики. Народ - это я, трудящийся класс. Я ж не просто так, для потехи, спилил, как некоторые туристы. Сарай мне нужен? Или нет? Где курей держать, поросенка? В сарае. Жерди для крыши нужны? Или, ты думаешь, животные могут под открытым небом… Ну и слеги, само собой, потому как без забора и двор не двор. А где их взять? Это тебе и любой пионер скажет - в лесу. А ты говоришь - суд.

Ярослав знал, что на Сойкина уже дважды составляли протокол, передавали дело в суд, но оба раза лесничество проигрывало, так как ответчик умел выкрутиться по формальным мотивам. Один раз диаметр пня спиленной сосны оказался больше, на несколько миллиметров диаметра комля бревна, обнаруженного во дворе Сойкина. Оказывается, предусмотрительный Пашка отпилил кругляк от комля, расколол на дрова и сжег. Вот и возьми его голыми руками. И, конечно, с этими тремя елками Сойкина не поймаешь, и Пашка это отлично понимал, потому и вел себя вызывающе. Однако Ярослав все же решил его подкараулить. Ведь вор. Жалеет несколько рублей, чтоб по закону оформить, купить. Не сказав ни слова Сойкину, он направился домой, слабо надеясь, что Пашка все же возьмет эти жерди именно сейчас, убедившись, что лесник ушел. А дойдет до дома, оседлает Байкала и нагонит Сойкина в селе, со свидетелями составит акт, обмерит елки, пни и все, что полагается.

Возвращаясь в сумерках домой, Ярослав увидел в окнах свет и догадался, что приехал Афанасий Васильевич. И Лель не встречал его, как обычно, у калитки. Соскучившись по прежнему хозяину, верный пес смиренно лежал у ног старика, на вошедшего Ярослава взглянул мельком и с подчеркнутым равнодушием, а когда Ярослав размашисто двинулся вперед, намереваясь обнять Афанасия Васильевича, Лель так грозно зарычал и посмотрел с такой злобой, что пришлось сначала выпроводить его за порог, а потом уже здороваться.

У собак хорошая память. И Лель помнил, что до приезда Ярослава хозяин его никогда не отлучался из дому на такой длительный срок, и потому считал Ярослава виновником долгого отсутствия Афанасия Васильевича и теперь опасался, как бы этот молодой хозяин снова не выпроводил старого из дому. Южнорусские овчарки агрессивны и злопамятны. Живя в семье, они, как правило, признают и слушаются только хозяина, к остальным членам семьи относятся в лучшем случае терпимо, и то, что Лель относительно быстро привык к Ярославу после отъезда Афанасия Васильевича, было скорее исключением из правила. Неожиданная вспышка злобного рычания обеспокоила не столько Ярослава, сколько старика, который лучше знал недоверчивый и свирепый характер своего пса и боялся, как бы он из ревности или мести не покусал парня. И потому посоветовал Ярославу проявить максимум осторожности, миролюбия и доброжелательности к Лелю.

- Постарайся задобрить его. Я вот его выгнал из хаты, поругал, а ты позови, приласкай.

Ярослав вышел во двор, позвал пса, впустил в дом, дал плитку печенья. Лель иронически взглянул на Ярослава, и взгляд этот говорил: "Понимаю - ублажаешь", неохотно, словно делая одолжение, взял печенье и стал лениво, через силу жевать, посматривая на старика.

- Ну будет, будет, - весело и довольно сказал собаке Афанасий Васильевич. - Помирились. Нечего характер свой показывать. Я и не таких волосатиков видал. У сына тоже есть образина. Каратом кличут. А я его Кондратом звал, так удобней. Представляешь, Ярослав, кобель на черта похож. Хвост - труба, наполовину отрубленный, морда, как у моржа, бороденка козлиная, а шерсть - не поверишь, будто из проволоки сделана - коротенькая и жесткая-жесткая.

- А назначение его какое? - поинтересовался Ярослав. В собаках он не очень разбирался.

- Назначение? А какое ему назначение - сахар жрать, вот и все назначение. Дашь, значит, ему кусочек - съест и еще просит. А не дашь - сердится. И не лает. Принципиально. Вот какая зараза. С характером.

- Сахар - это каждый может. Вон и Байкал, только дай, - улыбнулся Ярослав.

- Байкал другая статья, - возразил старик. - Конь свои обязанности имеет, он при деле. От собаки же в городской квартире пользы никакой. А сахар жрет.

И тут только Ярослав вспомнил о Сойкине, о том, что ему нужно седлать Байкала и скакать в Словени. Он рассказал об этом Афанасию Васильевичу. Старик горестно покачал головой и выругался. Зная повадки Пашки, ехать в село не советовал - был уверен, что ни сегодня, ни завтра Сойкин не возьмет эти елки. Пташка хоть и наглая, но осторожная и скользкая, как пескарь.

- Один выход - застать на месте преступления при двух свидетелях, - сказал старик. - Иначе немыслимое дело: уйдет.

Старик вздохнул и затем начал расспрашивать о местных новостях. Видно было, что соскучился по дому. Да и сам признался:

- В гостях хорошо, а дома все же лучше. Что ни говори - сам себе король. Да и делов тьма. Самое время. И так я уже запоздал. Пчел-то надобно выставлять. Медосбор начался.

- Откуда же, Афанасий Васильевич? Еще ничто не цветет.

- Как не цветет? Сколько угодно: орешник, ольха, ива, волчье лыко, верба, клен, медуница. Черемуха скоро пойдет, потом крыжовник. Самый мед. И лекарства самое время заготовлять. Вот, скажем, волчье лыко: ядовито, как змея. А полезно. Кору его сейчас, по весне, когда сок пошел, содрать, на спирту настоять, и такой лексир получится, что ни в одной аптеке не найдешь. От ревматизма - раз, от опухоли - два, от нарыва - три, от золотухи - четыре. И ягода его - красненькая такая, тоже пользительна как наружное снадобье. Не вовнутрь - нет. Вовнутрь - отрава, яд. Или возьми листья брусники - их сейчас собирать надо, до того, как зацветет. Сделать отвар. И пить. При болях желудка, печени, камни когда у кого в почках - тоже хорошо. Чагу тоже надобно весной собирать. Может, встречал на старых березах нарост такой? Чагой называют. Ее и осенью можно, но весной лучше. Брать надо только те, у которых нутро коричневое. С сухих и гнилых деревьев не бери - бесполезна она. Сушить надо на воздухе в тени. Два дня настаивают в кипяченой воде. Потом настойку эту пьют. По три стакана в день, у кого язва желудка и вообще…

Поужинали. И все говорили, говорили без конца, вернее, больше говорил старик, неожиданно меняя темы, то рассказывал о сыне, то о городе, в котором он живет. То ругал невестку, с которой не поладил, то хвалил внуков, из которых выйдет толк. Но о чем бы ни говорил, что б ни рассказывал, глаза его возбужденно блестели той самой рассеянной, порхающей радостью, которая навещает человека, возвратившегося к родным пенатам. Ярослав слушал его внимательно и вместе с тем не мог, да и не хотел отделаться от мысли о Сойкине Все время перед глазами стояло это мелкое масленое личико с шутовским оскалом и его ядовитые, гнилые слова, в которых смешались цинизм демагога и наглость жулика. А откровенная угроза, присыпанная подленькой улыбочкой, поднимала в душе бурю и, звала к действию. Ярослав чувствовал, как не утихает, а, напротив, возрастает в нем гнев на Сойкина, и уже знал, что не успокоится до тех пор, пока не убедится, что спиленные елки лежат на месте. И, несмотря на уговоры старика, он все-таки оделся, взял фонарик, оседлал Байкала и рысцой помчался лесом в сторону Словеней. За день просохшая, а теперь слегка подмороженная земля звенела под коваными копытами, разнося по лесу гулкое эхо. "Демаскирует", - с досадой подумал Ярослав и, натянув повод, осадил Байкала на шаг. До спиленных елок оставалось с полкилометра. Он запомнил поворот: шагах в десяти от гнилого толстого пня. Потом через овраг метров сто вправо. Но попробуй найти этот гнилой пень, когда в трех шагах ничего не видно. Он достал фонарь и хотел было посветить, но одумался: если Сойкин в лесу, увидит свет, догадается и уйдет. Прикинул время: получилось, что, если Сойкин сразу же пошел в село, с елками или без них, все равно давно должен быть дома. Старик был прав, нет смысла ночью искать в лесу эти елки. О поездке не жалел: это его служба, своего рода дозор

Возвращаться так быстро домой не хотелось. Решил доехать до Словеней - тут недалеко, километра два с небольшим. Рысцой за десять минут проскочишь. Дал шенкеля, но Байкал, будто это его не касалось, продолжал идти шагом. Сегодня неохотно выходил со двора: должно быть, и на него влиял приезд старого хозяина. Тогда Ярослав сильно хлестнул лошадь и ослабил повод.

В село влетел птицей, с ветерком. Возле канцелярии колхоза стояло несколько человек. Ярко горел уличный фонарь, и в его свете Ярослав увидел статную фигуру председателя. Кузьма Никитич вышел навстречу.

- Что-нибудь случилось? - спросил вполголоса.

- Все одно и то же - рубят лес. Воруют.

- Это не ново. Хотя и великое свинство, - ответил Кузьма Никитич, явно разочарованный сообщением. Но тут же спросил: - Поймал?

- Застал.

- Наши, словенские?

- Ваши.

- Кто?

- Сойкин.

- Хей! - Кузьма Никитич махнул рукой и повернулся в сторону. - Ему и сам бог велел. А вам поделом. Наказали б хоть раз сотни на две, и все как рукой сняло бы.

- Не так просто. Хитрая бестия.

- Для кого? Кто это говорит? От кого слышу? От пограничника! - подзадоривая, бойко и напористо заговорил председатель. - А ты будь хитрей. Хочешь, я дам дельный совет? И Пташка сразу будет в клетке. Ну, хочешь?

- Пожалуйста. Вы же друг леса.

Эта последняя фраза, сказанная Ярославом без всякой задней мысли, уколола председателя. Он прищурил глаза, ухмыльнулся полными подвижными губами, обронил вполголоса и доверительно:

- Не столько леса, сколько лесничего.

- Этого я не знал, - сказал Ярослав и смутился.

- Ну ладно, неважно - лесничего или его жены. Так вот мой совет против сойкиных. Фотоаппарат. Понял? Сфотографируй в момент преступления. Вот тебе и свидетель. Фотография - это убедительный документ.

- А что? Неплохая идея, - раздумчиво сказал Ярослав. - В следующую получку покупаю.

- Зачем покупать: возьми у меня, - предложил председатель. - Отличный "Зенит", зеркальная наводка. Валяется без надобности.

И с присущей ему энергией потащил Ярослава к себе домой и вручил фотоаппарат с набором пленки.

В полночь Ярослав возвращался домой Байкал попытался было перейти на рысь, но и на этот раз его желание не совпадало с настроением седока: Ярослав не спешил. Ему хотелось слушать весенний лес, наслаждаться запахами пробуждающейся природы, отдаваться во власть собственных мыслей и чувств. Птицы молчали, но их присутствие в лесу он чувствовал каждой клеточкой своего тела. Он даже с точностью мог сказать, что вот в этом темном кусту, именно в этом, а не в каком-нибудь другом, притаилась птица. И он был прав. Он думал, что слушает лес, а на самом деле слушал голос своего сердца и разума, в котором вопросы перемешались с ответами, ясного было больше, чем непонятного, зато непонятное, безответное казалось куда более значительным и важным, чем бесспорное и продуманное. Враги леса, кто они такие, эти сойкины, кобрины, так сказать, розничные истребители народного богатства? Объяснить их мораль и психологию не стоило большого труда: живу, мол, для себя, а на остальное наплевать. Планета погибнет? Ну и черт с ней, с планетой, пусть гибнет, был бы цел мой забор и сарай за забором. Какое дело утке, что мир утонул. Так рассуждают сойкины, эти розничные хищники.

…Теперь мысли его перешли всецело к той, ради кого он согласился выступить перед ребятами, а для этого прочитал много книг и статей. Ему приятно думать, что все, что он делает, - для нее, ради нее. И весь мир, который теперь казался ему несказанно прекрасным, не мог существовать без нее. Он не думал и не хотел думать о будущем, потому что был счастлив в настоящем, не строил никаких планов и надежд, опасаясь, что они заслонят или вовсе разрушат настоящее. Он просто любил ее тайно от нее и от всего мира. На минуту он останавливал лошадь, прислушивался к лесу и, казалось, слышал, как текут по деревьям весенние соки.

Это весна бродила в его молодой горячей крови.

Глава вторая

На большой светлой террасе, нагретой весенним солнцем, было тепло. Посреди террасы стол для настольного тенниса, заваленный газетами и журналами, а за столом расселись лесники и терпеливо ожидали Погорельцева, созвавшего их на экстренное совещание, балагурили. Ярослав сидел с газетой в руках, прислушиваясь к общему разговору. Его молчаливость одним лесникам нравилась, у других возбуждала любопытство, третьих настораживала. Когда к нему обращались, он отвечал вежливо и обстоятельно. Спросили о Рожнове и, услышав, что он вернулся, обрадовались, говорили о старике уважительно.

Длинный, нескладный, костлявый Чур курил и наблюдал за Ярославом изучающе и выжидательно с таким видом, будто он знает о нем что-то, да ждет момента, чтобы всех огорошить. На самом же деле он давно собирался попросить у Ярослава трешку взаймы и, конечно, без отдачи, потому как другие ему уже не давали ни трешки, ни полтрешки, ни даже двугривенного. И не решался, потому что этот новенький горожанин-лесник казался ему парнем себе на уме, человеком другой породы, невесть как и почему очутившимся здесь, среди своих.

Ярослав рассказал о встрече с Сойкиным в лесу и о Пашкиной угрозе.

- Пугает, пугает. Не обращай внимания, - протараторил Чупров. - Ты его собакой, собакой проучи. И не будешь отвечать. Без свидетелей. Пусть попробует докажет, что твоя собака. И не докажет. Нет, не докажет.

- А, брось, Иван, ерунду городишь, - поморщившись, возразил Чупрову Хмелько и отмахнулся, как от мухи. - Пашка известный разбойник, и с ним лучше не связываться. Хлопот не оберешься. Он потом и собаку может отравить, и дом сжечь. А по пьянке и подкараулит в потемках. Ему что - он дурной. А с дурня какой спрос.

- Пашка-то? - отозвался Чупров и чиркнул спичкой. Поднес к сигарете огонек, затянулся. Все ждали его последующих слов. Продолжил: - не надо напраслину на человека возводить. Никакой он не разбойник. Он грызун. Заяц.

- Тоже сравнил: Сойкин - заяц. А то мы не знаем Пташки, - важно протянул Хмелько.

- А я говорю - грызун, - упорствовал Чупров. Он любил поспорить с Хмелько. - Понимать надо. Заяц - он кто? Он относится к семейству грызунов, потому что, как и Пашка, грызет все подчистую.

- Потому-потому, - передразнил Чур, который нередко выпивал с Сойкиным и недолюбливал Чупрова. - А может и не потому. Вон у Рожнова кобель - попадись ему один на один, он тебя до смерти загрызет. А семейства у него, считай, никакого. Как по-твоему - грызун он или кто?.. Или возьми, к примеру, жену мою. Грызет не хуже того кобеля, а мы, брат, с ней как-никак одного семейства. - И, сплюнув на пол, под хохот лесников проворчал: - Ученый нашелся. Верно я говорю, Ярослав?

Серегин кивнул. А словоохотливым Чур, довольный тем что его слушают, с подъемом спешил высказаться:

- Вон я в газете читал: в каком-то американском государстве море выбросило на берег такую хреновину, что самые мудрые ученые не могут определить, что оно такое: к какому семейству принадлежит - зверь не зверь, опять же рыба не рыба. Шесть метров в длину, два метра в ширину, а весит целых две тонны. Во как! А передние плавники - вроде бы человеческие руки, и на них по пять пальцев и с ногтями. Вот честное слово - своими глазами читал, и не кто-нибудь там сочинил про это, а там ТАСС подписал. Значит, правда, а вы говорите - семейство. Сами ученые не могут определить.

- Так уж и не могут, - усомнился Чупров. Он безраздельно верил в силу науки. - Дай срок, время дай - определят. У них приборы, электроника. Теперь, брат, точно могут. Непременно найдется ученый, который определит. А то нет? Ученые - они все должны знать в своей области. Как, скажем, лесник. Хороший лесник знает свой участок как свои пять пальцев. Чтоб каждое дерево - в лицо, тогда ты лесник. - И вдруг, точно ошпаренный, хлопнул себя по щеке: - Гляди-ка комар чертов. Откуда? Рано еще.

- Первый комар кусать не должен, - авторитетно изрек Чур.

- Это почему же не должен?.. - спросил Хмелько недоверчиво.

- Потому как разведчик. Служба у него такая, устав, - ответил на полном серьезе Чур.

- Глупости, антинаучно, - блеснул эрудицией Чупров. - Кусает только самка. Самец совсем смирный. А самка - тварь кровожадная.

- Одним словом - баба, - весело подхватил Чур.

- И совсем сомнительно ты говоришь, - недоверчиво отнесся Хмелько к словам Чупрова. - Что ж он, самец-то, святым духом питается?

- Не знаю, не поинтересовался. Может, травой, может, он вегетарианец.

- Это где ж ты не поинтересовался? - любопытствовал Хмелько.

- А помнишь, ученый профессор приезжал? У Кобрина останавливался. Насекомую тварь изучал. Так он, не поверите, вот спец был: различал, который из них комар, а которая комариха. Запросто. А то нет? Ты вот скажи - как? По мне они все одинаковые. А он знал, потому что это его участок, хлеб его. Сядет бывало, ему на руку комар, вопьется. Он не сгонит, не раздавит его, нет. Возьмет маленькие ножнички и аккуратненько чик комарику зад. Отрежет, как хирург, да так, что комар и внимания не обратит на такую операцию. Сидит себе как ни в чем не бывало и посасывает профессорскую кровь. А она из отрезанного зада так и течет, так и капает. И пять и десять минут - все течет, течет, а комар все не может насытиться, потому как утроба у него дырявая. Не будь дыры - комар бы напился и улетел себе. А тут нет утробы - вот он и сосет, как пожарная машина. А профессор дивится - аппарат, говорит, какой мощный. Сложный, говорит, механизм даже у такой ничтожной твари.

- Врешь, - усомнился Хмелько. - Ты сам все такое видел?

- Нет, зачем, Кобрин рассказывал.

- Враки, - уже твердо сказал Хмелько. - Пустое. И Кобрин пустой.

- Нет, Кобрин - голова, - возразил Чур.

- А что голова? Не всяк умен, кто с головою. Правду говорят: голова без ума, что фонарь без лампочки, - ответил Хмелько. Кобрина он не любил.

Разговор тянулся без системы, забывали, с чего начали. И, только посмотрев на рассеянно-задумчивого Ярослава, Чупров вспомнил Сойкина, похлопал Ярослава по плечу:

- Пташки не бойся: он трус. С ним надо посмелей да построже.

- Верно говорят: на смелого собака лает, а трусливого кусает, - не совсем к месту ввернул Хмелько - любитель посудачить.

- Только если ты Леля на него напустишь - непременно покусает.

- В лесу не покусает, - замотал головой Чур. - Пташка на дерево сиганет с испугу.

- С испугу куда хошь сиганешь, - подтвердил Хмель. - Я однажды мыша в доме гонял. Кочергой под кроватью, под столом шурую проклятого, а он, чтоб вы думали? И не поверите - как сиганет от моей кочерги - и под кошку. Она на половике лежала. Так он под нее спрятался. Ей-богу: какой-то хитрющий мышонок оказался.

- Не мышонок хитрый - кошка дура, - резюмировал Чур.

- Так уж и дура, - не согласился Чупров. - А может, они союзники, почем знаешь - может, у них такой уговор есть - друг другу помогать. А то нет?

- Не, с испугу она. Всякая тварь по-своему защищается - философствовал Хмелько. - Возьми обыкновенного дрозда. На сороку или на ворону, когда те у них яйца или птенцов воруют, как они набрасываются? Всем миром, потому как в одиночку дрозду с сорокой не справиться. Так они стаей. Со всех сторон налетят, как эти истребители на бомбардировщика, и давай на лету клевать. Только пух от сороки летит.

- Дрозд хитер, - включился Чур. - Он и с нашим братом, с человеком, ловко воюет. Пометом хлещет. Когда у дроздов гнезда - в лес не ходи либо подальше от гнезд держись, а то обгадят всего с головы до ног. Летит он на тебя, окаянный, что твой штурмовик, и, значит, бреющим… пометом.

Появление лесничего прервало разговор. Погорельцев, подтянутый, важный, начальнически оглядел всех, улыбнулся, в тон сказал шутливо:

- Веселые байки рассказываете? Кто главный закоперщик?

- Чур у нас специалист… по басням, - ввернул Чупров. - Главспец со стажем.

Погорельцев покровительственно улыбнулся, показывая всем, что настроение у него отличное и собрал он лесников и рабочих, чтоб сообщить им нечто приятное и порадовать. Расспросив лесников, как на их участках перезимовали посадки и есть ли порубки, он сообщил, что недельки через две начнут выделять делянки под сенокосы, а до этого всему лесничеству предстоит выполнить чрезвычайно ответственную и почетную задачу. Сказав это, он сделал внушительную паузу, подогревая нетерпение, и повторил:

- Да, именно почетную и ответственную. Это слова Петра Владимировича Виноградова, директора нашего лесхоза.

И снова пауза, интригующая, важная. Валентин Георгиевич сделал строгое лицо и продолжал:

- С завтрашнего дня весь личный состав нашего лесничества, то есть лесники и рабочие, направляются в район на целую неделю… на строительство жилого дома, который строится для сотрудников лесхоза.

Все четырнадцать человек одновременно издали удивленный возглас, и сразу наступила звонкая, струнно-натянутая тишина. Погорельцев продолжал:

- Это приказ директора, и касается не только нашего лесничества. После нас пойдут работать на неделю Каменское лесничество, затем Климентовское. Я считаю, что наша неделя удачная - никаких особых дел в это время у нас нет. Нас хотели было на июнь, но мне удалось уговорить Петра Владимировича… Сами понимаете - в июне начнутся сенокосы.

- Оно конечно… лучше сейчас, чем в июне, - отозвался Хмелько и вздохнул.

Тогда поднялся Чур - он сидел возле окна, - посмотрел почему-то на свои заляпанные грязью сапоги и, упираясь рукой в подоконник, сказал:

- Как это, Валентин Георгиевич, никаких особых делов нет? А огороды?.. Земля смотри как сохнет.

- Успеем, за неделю ничего не случится, - махнул рукой Хмелько. - Лучше прогреется.

- Это у тебя, Филипп, низина, - заговорил Чупров. - А у меня, к примеру, и у Чура - песок. Хоть завтра паши. А к тому же прикинь: всего четыре лошади. Пока до тебя очередь дойдет…

- Товарищи, товарищи, не будем торговаться. - Погорельцев поднял руку. - Приказ есть приказ. Какие могут быть разговоры: песок, глина. Успеем. Все успеете. Не в этом дело. Я хочу предупредить вас: работать на совесть, поработать эту неделю так, чтоб мне не пришлось за вас краснеть перед начальством. Особенно я обращаю внимание товарища Чура. Никаких чекушек, чтобы ни единой капли, ни глотка: по одному человеку будут судить о целом коллективе. Предупреждаю, никаких поблажек, и скидок никому не будет. Дело ответственное и почетное. И чтоб без выговоров и разных взысканий, - закончил он решительно и сурово. - Может, есть вопросы?

- Выговор - не хвороба. С выговором да с чужой женой можно всю жизнь прожить, - в шутку отозвался Чупров.

Лесничий уже хотел было на этом и точку поставить, но…

- У меня вопрос, - сказал Ярослав. Погорельцев впился в Серегина острым, предостерегающим взглядом. - Я понял вас, Валентин Георгиевич: сейчас у нас, у лесников, никаких особых дел нет, и поэтому нас бросают на строительство какого-то дома.

- Не какого-то, товарищ Серегин, а жилого дома для работников нашего лесхоза, - с выражением подчеркнутого недовольства перебил Погорельцев.

- Это не важно, - ответил Ярослав. - Во всяком случае, никто из сотрудников нашего лесничества не будет жить в том доме. Но не в этом дело. Вы сказали, что у нас нет сейчас особых дел. А лес, охрана леса - разве это не особое для нас дело, не главная забота лесника?.. Мы получаем зарплату за то, что охраняем лес, бережем его, ухаживаем за ним. И вдруг оказывается, что это второстепенное. Главное же - сенокос, огороды и, наконец, строительство дома. Но у лесника есть главная его обязанность - беречь лес. И особенно сейчас, когда сошел снег и начались самовольные порубки. Я вам уже докладывал о Сойкине.

- Да что Сойкин, - поморщился Погорельцев. - Я вообще отказываюсь вас понимать. Вы только что демобилизовались, а дисциплины элементарной не знаете. Уважения у вас нет.

- Насколько я понимаю, здесь не армия, - сдержанно сказал Ярослав. Лицо его уже пылало. - И восстаю я не против дисциплины, а против беспорядка. Да, да, против произвола и беззакония! А если уж вы сослались на воинские порядки, то вот вам аналогия: часовой стоит на посту, и вдруг какой-то командир Виноградов или Винокуров говорит: бросай пост и иди строить дом. Возможно ли такое? Вы допускаете?

Он смотрел Погорельцеву прямо в глаза. Лесничий произнес вполголоса, но угрожающе:

- Не "какой-то Виноградов". Наш непосредственный начальник, который несет ответственность за лес так же, как и вы, и я, и еще в десять раз большую.

- За свой участок отвечаю я, - не совладав с собой, вдруг резко произнес Ярослав. - И считаю незаконной, антигосударственной практикой отвлекать лесников на посторонние работы.

Все замерли, затаились в ожидании раскатов грома. Но громовержец-лесничий сказал очень тихо, спокойно, не глядя на Ярослава:

- Хорошо, Серегин, вы не пойдете завтра на стройку, я освобождаю вас от участия в ответственном мероприятии, потому что с таким настроением можно зябликов считать, картинки рисовать, а не серьезное дело делать.

Никто из лесников даже не улыбнулся, и Ярослав ответил уже несколько задиристо:

- Своего настроения я не скрываю. У меня есть желание вот сейчас же сесть за стол и написать в "Правду" и нашему министру. Я убежден, что не министр такое придумал, а сам товарищ Виноградов.

- Это ваше частное дело - пишите хоть в Совет Безопасности. Бумага все стерпит, - с напускным хладнокровием ответил Погорельцев. - Писать - не дом строить.

Погорельцев назначил Хмелько старшим группы и ушел в кабинет, злой и растерянный. Он сразу поверил, что Ярослав напишет и в "Правду", и министру, а так как распоряжение директора лесхоза и Погорельцев считал неправильным, то неприятности не миновать. Прежде всего неприятность обрушится на Виноградова, а от него рикошетом ударит по Погорельцеву. Тот же Петр Владимирович упрекнет: "Это ты расплодил у себя кляузников. Не мог вовремя пресечь". А как его пресечь? Ничем не припугнешь. А не лучше ли позвонить Виноградову и рассказать все, как есть. Если что, потом можно будет сказать: "Я ж вам докладывал, Петр Владимирович, предупреждал".

И он снял телефонную трубку. Виноградов выслушал Погорельцева внимательно, не перебивая. Задал несколько вопросов о Серегине; кто он, откуда, и что за птица, и в заключение сказал:

- А ты его пришли ко мне… Сегодня, сейчас. Я сам с ним поговорю.

Погорельцев с облегчением вздохнул и крикнул в открытую дверь:

- Екатерина Михайловна! Позовите ко мне Серегина.

В то время как Погорельцев разговаривал по телефону с директором лесхоза, терраса конторы лесничества напоминала пчелиный улей, выставленный по весне в сад. Первым поддержал Ярослава Чур, и вовсе не потому, что собирался попросить у него трешку.

- Я за справедливость! - шумел он, мотая тяжелой головой. - Летом от темна до темна сено косим. А для кого? Сами не знаем, потому как нам не говорят - скрывают.

- Для подсобного хозяйства, - пытался урезонить его Филипп Хмелько.

- Что еще за подсобное? Кому оно подсобляет? - не унимался Чур. - Нет таких законов, чтобы заставлять меня работать неизвестно на кого. И правду Ярослав говорит: лесник на то и лесник, чтобы за лесом присматривать, а не дома строить и не сено подсобникам заготавливать. Верно, Иван, я прав?

Он уставился мутными глазами на Чупрова.

- А то нет?! - подтвердил Чупров, суетливо мечась взад-вперед. - Лето, сушь, пожары, опять же самые порубки, потравы на делянках молодняка - лесник должен из леса не выходить и денно и нощно, а его отстраняют. Кому-то сено понадобилось.

- Кому надо, тот пусть и косит. Мы не батраки. Верно, Филипп? Нет, ты скажи, правду я говорю? - приставал Чур, но Хмелько только мычал что-то невнятное, осторожно, боязливо поглядывая на Ярослава, поступок которого никак не укладывался в его понятии. Разве можно выступать против начальства? И так смело. А этот Чур, ну чего он пристал? - Молчишь, Филипп? Знаем, почему молчишь. Потому что сам в батраках ходишь. У Погорельцева!

Хмелько метнулся было в сторону, потом к двери, будто хотел уйти от беды, да опомнился, вернулся: еще, чего доброго, подумают, что пошел начальству ябедничать. Ведь он понял, из-за чего Чур так его назвал. А Чупров уточнил, для Серегина специально пояснил:

- Батрак, Филипп, А то нет?! Сено для Погорельцева косишь? Каждый год. И ты, и сын твой. А он тебе за это платил? А? Скажи - платил?

- Не твое дело. Может, и платил, - отмахнулся Хмелько. "Что за люди - и какое им дело?.. Оно конечно - труды. И для своих коров накоси, и для коровы лесничего накоси. И для какого-то подсобного хозяйства накоси. А годы не те. Попробуй-ка, отмахай косой. Руки всю ночь ломит, и спина гудит, как телеграфный столб. Хорошо, сын помогает".

- А тетя Феня на кого батрачит? - наступал Чупров.

- Нас это не касается, - отмахнулся Хмелько.

- Вона как, - подхватил Чур. - Его не касается А кого должно касаться. Меня? Чупрова? Ярослава? Екатерины Михайловны? Погорельцева? Скажи - кого? - Он поднялся, нескладный, высокий, длиннорукий, голосом с хрипотцой говорил уже Ярославу: - Тетю Феню знаешь?

- Уборщица наша? - ответил Ярослав, внимательно слушая Чура.

- А по штату числится лесником. Что, не знал? Зарплату получает как лесник. А уборщица так, для виду. Подметет, протопит и уйдет, потому как дома у нее главное хозяйство. Две коровы: своя да Погорельцева, два кабана - свой да опять же Погорельцева. За ними уход нужен. А кто будет ухаживать? Сам Валентин Георгиевич? Или супруга его? Так ей некогда, она при деле - учителка. Вот и батрачит тетя Феня.

- Она что, жалуется? Кто ее заставляет? - петушком подбежал Хмелько.

- Зачем жаловаться? Ей неплохо, - спокойно посмотрел на него сверху вниз Чур и скаламбурил: - Будешь жаловаться - не будет жалованья.

При появлении Екатерины Михайловны все умолкли.

- Ярослав Андреевич, вас просит Валентин Георгиевич, - сказала она многозначительным тоном и скрылась за дверью.

Серегин возвратился от лесничего через три минуты, встреченный молчаливым вопросом лесников, в глазах которых он теперь, окончательно утвердился как человек большой справедливости, честный и смелый. Объявил весело:

- Товарищ Виноградов желает со мной лично познакомиться. Еду в город.

Чур свистнул, подняв взор к потолку, а Хмелько то ли с сочувствием, то ли с укором покачал головой, приговаривая неопределенно:

- Вот так-то, значит,

- И ничего не значит. Не пугай - не на того напал, - скороговоркой отчитал Чупров. - Ты, Серегин, держи линию твердо, как солдат. За тобой правда. А то нет?

- Передай этому самому Виноградову, что лесники не пойдут на его особое задание, - сказал Чур, размахивая длинными кулакастыми руками, и прибавил, взглянув ехидно на Хмелько: - Все, окромя батраков.

- Это вы уж сами скажите.

- И скажем. А то нет? - горячился Чупров. - Вот пойдем к Погорельцеву и скажем.

Все были на стороне Серегина, только Хмелько метался по террасе и никак не мог определиться. Пожимая плечами, ахал, вздыхал, приговаривая:

- Дела-а-а, братцы. - Он как будто и Ярославу сочувствовал, советовал сердечно: - Ты уж большое начальство не звери, лучше по-хорошему. Начальство, оно, сам знаешь, не любит, когда ему перечат.

- Да вы за меня не беспокойтесь, Филипп Зосимович, - улыбнулся Ярослав. - Недалеко от лесхоза горком партии. Разберемся, кто прав, а кто ошибается.

- А то нет?! - подбежал Чупров. - Из лесхоза иди в горком. К первому секретарю. Непременно. И про все расскажи: и про сенокосы, и про коров, и про тетю Феню.

От лесничества Ярослав пешком пошел по шоссе, чтоб сесть на пригородный автобус, который ходит здесь с интервалами в тридцать минут. Где-то в вышине, осененный голубым небом, неумолчно переливался серебристый ручеек жаворонка, чистая, прозрачная, как воздух и синь, мелодия его. Неутомимые жаворонки, ослепительное солнце, синее-синее небо, сладковатый воздух, от которого кружилась голова и сильнее стучало сердце, отвлекали Ярослава, и он перестал думать о Виноградове, о Погорельцеве, но твердо решил доказать свою правоту во что бы то ни стало. Нет, он не хлопнет дверью и не напишет заявление с просьбой уволить по собственному желанию, потому что такое означало бы расписаться в своем малодушии. И лес он уже не оставит, потому что должность лесника его вполне устраивает. Зачитываясь книгами о лесе, он понял, что это и есть его настоящее призвание: не живопись, а именно лес, сочетающий в себе и поэзию, и живопись, и музыку. И тогда он решил готовиться поступать в институт лесного хозяйства.

Асфальт шоссе, сухой и теплый, казался каким-то легким, веселым. По нему хотелось бежать. Ярослав пошел до автобусной остановки, распахнув полы куртки и сбив на затылок серую кепку. Вдруг с проселочной дороги на шоссе не выскочила, а медленно выползла машина "Москвич". За рулем сидел Кобрин, а рядом с ним Пашка Сойкин. Ярослав узнал их, и они узнали его. "Москвич" дал газ и вскоре скрылся за бугром.

Мысли копошились в голове Ярослава, как весенние муравьи. Выходит, тетя Феня батрачит у Погорельцева. Ну, так получается. Вдвоем живут, оба работают. У них корова, кабан. Зачем им это? Жадность? Неужели и Алла Петровна?.. Нет-нет, этого быть не может. Просто она не знает, что тетя Феня числится по штату лесником… Да, но она не может не знать, что у них есть и корова, и свинья, и что кто-то посторонний - не сами же! - ухаживает за этой скотиной. А может, Валентин Георгиевич обманывает ее, говорит, что платит тете Фене? Да. Наверно. Только так. Иначе что же?..

Пока Ярослав дожидался автобуса, события развивались совершенно неожиданным для него образом. Афанасию Васильевичу не сиделось дома. Пчелы были выставлены в сад, коры волчьего лыка и листьев брусники он заготовил достаточно. Посадил вдоль забора три рябины, две лиственницы и четыре куста ирги. Все это было сделано еще вчера. А сегодня, соскучившись по людям, решил навестить своих знакомых. Оседлал Байкала и мелкой рысцой затрусил к лесничеству. Ярослава не застал, зато попал в разбуженный муравейник лесников. Они окружили старика, со всеми подробностями выложили ему все, что тут происходит. Он забеспокоился, как бы парень сгоряча дров не наломал. Надо что-то предпринять.

- Ты, Василич, теперь на пенсии, вроде как депутат. Ты должен свое слово сказать начальству, - продолжал Чупров. - А то нет? Должен, непременно.

- И скажу, - ответил подогретый общим настроением старик. - До горкома дойду, к первому секретарю и к министру, если на то пошло.

- Дойди, непременно дойди. И Серегин тоже в горком собирался. Там и повстречаетесь, - подбивал Чупров.

Взволнованный Афанасий Васильевич вошел в кабинет Погорельцева. Поздоровались. Валентин Георгиевич предложил сесть, при этом буркнул недовольно, не скрывая своего состояния.

- Что такой сердитый? - спросил Рожнов, будто ничего не зная о происшедшем, и сел не на диван, а возле стола, за которым сидел лесничий.

Погорельцев вздохнул и, уставившись налитыми глазами в бумаги, пробубнил:

- Всучил ты мне работничка. Век буду благодарить.

- Ярослава-то? - все так же невинно проговорил старик. - Ну вот видишь. А ты не верил. Я ж тебе сразу сказал - парень правильный, честнейший и дело любит. Дай бог таких побольше.

Погорельцев поднял на Рожнова колючий, тяжелый взгляд:

- Сволочь он порядочная. Паршивец.

- Ого, слова-то какие? Это как понимать?

- А так и понимай. На твоей совести он.

- Ну, ты мою совесть не трожь - она чиста, - рассердился старик. - А слово "сволочь" не к месту сказал. При себе его оставь - по справедливости. А мне позволь телефоном воспользоваться. - И, не дожидаясь разрешения, потянулся к телефонной трубке. Погорельцев сделал недовольную гримасу, но Рожнов уже говорил в трубку: - Девушка, будь ласкова, красавица, позвони в Словени председателю колхоза… Правление? Ты, Никитич? Здорово живешь. Это я. Рожнов… Вернулся, а то как же. У меня к тебе дело есть… Государственное. Где мне тебя поймать? Сейчас, конечно, сейчас - экстренно. В горком? Ну что - хорошо. А я из лесничества. Будешь ехать по пути - останови на минутку. Я буду ждать. Ну и ладно. - И положил трубку. Решительный вид и ершистость старика насторожили Погорельцева. Он понял, что старик в курсе событий и разговор его с председателем колхоза тоже, очевидно, имеет отношение к делу.

А Рожнов хитрил. Встал, этак тяжело кряхтя, собираясь уходить, сказал с каким-то намеком:

- Ну да ладно: бог не выдаст - свинья не съест, - и повернулся к двери.

- Уже уходишь? - остановил его вопросом Погорельцев. - Что ж не расскажешь, как гостилось у сына?

- Да что тебе до моих рассказов, у тебя своих забот полон рот. Можно сказать, сущий бунт устроил.

- Не я устроил, а твой Серегин, - совсем миролюбиво отозвался Погорельцев.

- Разберутся - дело нехитрое.

И опять тайный смысл уловил в его словах Погорельцев и что-то обидное для себя. Не сомневался, что старик держит сторону Серегина, старый ворон даром не каркнет. Затем и приехал. Не вытерпел, полюбопытствовал:

- А что у тебя за государственное дело к Кузьме Никитичу? Может, я помогу? Или тайна?

"Ишь, учуял", - подумал Рожнов о лесничем, а вслух сказал:

- Да ты уж помогай Виноградову. А я себе найду помощников понадежней. - И, внушительно помолчав, вдруг выпалил: - В горкоме.

Погорельцев кисло поморщился: какого черта они пугают? Но тут же его осенила мысль: Кузьма Никитич член бюро горкома, авторитетный человек в районе и в городе, председатель колхоза-миллионера, депутат Верховного Совета. Так вот зачем его хочет видеть Рожнов. Сжав в кулак свой круглый мягкий подбородок, сказал устало и дружелюбно:

- Горком в наши дела не вмешивается. У него своих хлопот хватает.

- Вот и плохо, что не вмешивается, - бойко подхватил старик. - Партия вмешивается, партии до всего дело есть, некоторые работники горкома нашего, выходит, в стороне стоят. В лесу живут, а леса не видят. Ждут, когда в их скверике срубят последние лиственницы и клены. А заодно и голубые елки. Под Новый год. Вот было бы весело.

Погорельцев сокрушенно усмехнулся. Он видел и понимал справедливость доводов старого лесника, но сказал противоположное:

- Зря ты, Афанасий Васильевич, лезешь в это дело. Без тебя разберемся. Зачем нервы трепать? Получаешь пенсию, обеспечен всем. Живи себе на здоровье, отдыхай. Ты заслужил свой отдых. Государство о тебе позаботилось…

- Вот-вот, - быстро вставил Рожнов. - И я хочу о государстве позаботиться. Потому как лес у нас государственный. - И, услыхав за окном шум мотора, решил, что это Кузьма Никитич подъехал, не простясь, торопливо вышел.

Председатель колхоза появился минут через десять. Они тихо разговаривали, стоя возле машины, оба серьезные и озабоченные. Никто не слыхал, о чем они говорили, - ни Погорельцев, посматривавший на них из окна своего кабинета, ни лесники. Потом "газик" председателя укатил в сторону города, а Рожнов, кряхтя взобравшись в седло, поехал домой.

У Виноградова шло совещание, и Ярославу пришлось с полчаса ждать. Затем его пригласили в кабинет директора лесхоза. Седой, чернобровый человек с отличной выправкой спортсмена и моложавым лицом молча, кивком головы, поздоровался с Ярославом, энергичным жестом предложил сесть. С минуту Виноградов молча смотрел на Ярослава, точно хотел загипнотизировать его. Не спросил, а сказал:

- Противитесь, молодой человек! А, собственно, что вам не нравится? Работа? Должность вас не устраивает?

- Вполне устраивает должность, - немножко волнуясь, ответил Ярослав. На него действовали внушительный вид директора лесхоза и нарядная обстановка кабинета, стены и потолок которого были обшиты золотистым тесом. - А по работе ко мне претензий нет, я свои обязанности выполняю как положено.

- Вот даже как! - наигранно удивился Виноградов. - Очевидно, произошло тут какое-то недоразумение. Не вы, а кто-то другой отказался выполнять распоряжение своих руководителей и сагитировал еще полтора десятка людей не выходить на работу. Это что, по-вашему? - Казалось, вопрос этот все еще звучит в теплом, уютном кабинете и даже тесовые стены не могут потушить металлический звон директорских слов.

- Я ждал серьезного разговора, товарищ Виноградов, - решительно сказал Ярослав, и лицо его сразу сделалось непроницаемым, а в глазах появился холодный блеск.

- Вы где прежде работали, до лесничества?

- Служил на пограничной заставе.

- О, это интересно, - неожиданно оживился директор лесхоза. - И даже странно. Не могли же вас там учить грубости. А вы грубите местным жителям. Угрожаете. Так дело не пойдет. Вы еще и года не работаете, а на вас уже поступила масса жалоб от граждан.

"Жалобы, угрозы, грубость", - промелькнуло в сознании Ярослава.

- Я вас не понимаю, товарищ Виноградов. Я впервые от вас слышу о жалобах. Прошу вас - объясните.

- Назову хотя бы Кобрина. Почтенный гражданин, общественник. Он жаловался на вас. Потом еще, - Виноградов посмотрел на запись в настольном календаре, - товарищ Сойкин.

В это время зазвонил телефон. Директор взял трубку.

- Виноградов слушает. Добрый день, Николай Григорьевич, добрый день.

Уже по первым словам Ярослав определил, что Виноградову звонит начальство. А вот кто? Он прислушался. Имени первого секретаря горкома партии он не знал, а это он, секретарь горкома, звонил директору лесхоза после своего разговора с Кузьмой Никитичем.

- Как у вас дела, товарищ Виноградов, с охраной лесов?

- Охраняем.

- Самовольных порубок много?

- Случаются.

- И по делянкам скот пасут? Губят молодняк?

- Бывает и такое, - отвечал Виноградов, торопливо соображая, к чему секретарь клонит этот разговор. И, воспользовавшись случаем, решил пожаловаться: - Милиция и суд нам не помогают, Николай Григорьевич.

- Не помогают? - повторил секретарь горкома строгим голосом.

- Нарушители, как правило, уходят от материальной ответственности.

- Уходят, значит?.. Ну, а лесники куда смотрят, чем они у вас занимаются? Или тоже уходят от материальной ответственности?

Это уже был явный намек. Виноградов не хотел в присутствии Ярослава произносить слово "лесники" и вообще старался отвечать односложно, так, чтобы Серегин не мог догадаться, о чем идет разговор. А секретарь горкома, не дожидаясь его ответа, продолжал:

- Или у вас лесники освобождены от охраны леса? Весной и осенью на стройках работают, летом на сенокосе. А для кого, между прочим, сено заготавливаете?

- По разнорядке области.

- Ваш министр об этом знает?

- Думаю, что да. А впрочем, не уверен.

- Ну хорошо, это мы выясним. Я вижу, у вас есть вопросы, которые, быть может, лучше решать нам сообща, с помощью партийных и общественных организаций. Мы вот тут посоветовались с товарищами и решили на одном из бюро горкома заслушать ваш отчет о состоянии лесного хозяйства и о мерах по усилению охраны природы.

Теперь Виноградов был убежден, что в горкоме уже знают о случае в лесничестве Погорельцева и, кажется, поддерживают сидящего напротив юнца. И все же решил полюбопытствовать, чтобы убедиться в своем предположении:

- Позвольте спросить, Николай Григорьевич, а в связи с чем вы хотите заслушать нас на бюро?

- А какая вам связь нужна, товарищ Виноградов? О работе торговых предприятий стоял вопрос на бюро, комбинат бытового обслуживания слушали, милицию слушали, и не один раз, а лес, вопросы охраны природы, прошу прощения, тут наша вина, не удосужились. Вы сколько работаете директором лесхоза? Восемь лет? Хоть раз вас слушали на бюро горкома? Нет. Нормально ли это? А ведь лес - это государственное, всенародное дело, и беспорядков, откровенно говоря, у вас больше, нем… ну, скажем, чем на железнодорожном транспорте или в торговле. Так что готовьтесь.

- Хорошо, Николай Григорьевич, я вас понял.

- А чтоб до конца поняли, я хочу дать еще один совет: хоть вы и хозяин леса, все же постарайтесь не наломать дров с лесниками Погорельцева.

- Понимаю вас, Николай Григорьевич. До свидания.

Виноградов, порозовевший и смущенный, положил трубку и, посмотрев на Ярослава совсем уже другим, приветливым взглядом, сказал не своим голосом, мягким, даже сладеньким:

- Прошу прощения, отвлекли нас. Итак, на чем мы с вами остановились? Ах да, служба на границе. Вам лично приходилось задерживать шпионов?

- Нет, - ответил Ярослав, немного удивленный такой резкой переменой в поведении директора лесхоза.

- Да, конечно. Я где-то читал, что в наше время вражеская агентура идет, так сказать, легальными путями: моряки, туристы и прочее. Ну что ж, товарищ Серегин, я надеюсь на вашу помощь бывалого пограничника Погорельцеву прежде всего. Вы сменили кого?

- Афанасия Васильевича.

- Рожнова? Замечательный был работник, ветеран наш, лесник заслуженный. Вы у него сейчас живете?

- Да.

- Что ж, это очень хорошо. Я желаю вам быть достойным учеником Афанасия Васильевича. Он любит и знает лес. И строг старик. Упрям, но честен. Между прочим, читал вашу статью в газете. Мне понравилась. Вообще, проблем у нас много и нерешенных вопросов хватает. Вот вы смотрели после зимы молодняк, подрост. Сохнет ведь, верно? А причина? Лоси. Порасплодилось лосей больше, чем надо. Прежде это соотношение в природе регулировали волки. Теперь человек истребил волка, должен бы и регулировать сам. А выходит, что мы плохо регулируем. Лосей излишек, а отстрел недостаточен. У самих энтузиастов - любителей природы много дискуссионного, нет единой точки зрения. Мы убираем сухостой, пускаем на дрова погибшие деревья. Вдруг приходит ко мне представитель общества по охране природы, человек эрудированный и, видно, серьезный, буквально кричит: "Что вы делаете! Зачем валите дуплистые деревья? Там гнезда белок, птиц, летучих мышей. Вы же губите своих друзей и помощников!" Или возьмите полезащитные лесополосы…

Он говорил с проникновенностью убежденного, кровно болеющего за свое дело человека и как-то подкупил Ярослава тем, что разговаривал, как равный с равным. Затем встал, высокий, поджарый, в сером костюме и синей шерстяной рубашке, вышел из-за стола, протянул Ярославу руку и пожелал всего хорошего.

Ярослав пожал ему руку в некоторой растерянности.

- Да, кстати, там у вас недоразумение с помощью нашим строителям. Товарищи спутали: мы привлекаем рабочих лесничества, не занятых в лесу, а лесников это не касается. Вы там скажите. Да я позвоню Погорельцеву.

В веселом смятении вышел Ярослав на улицу. Виноградов показался ему каким-то странным, непонятным человеком, как будто в тесовом кабинете сидело два Виноградовых, совсем не похожих друг на друга. Ведь начал же он явно "за упокой", а закончил, без сомнения, "за здравие". После телефонного разговора - а вот с кем? - его словно подменили.

Не знал Ярослав, что, когда Виноградов разговаривал по телефону, рядом с первым секретарем горкома сидел Кузьма Никитич, доложивший по просьбе Рожнова о том, что произошло в лесничестве Погорельцева.

Глава третья

В саду Афанасия Васильевича на березах четыре птичьих домика. Вернее, пять, потому что дуплянка, сделанная из соснового чурбака, двухэтажная. На первом этаже живет большая синица, поселившаяся там еще в конце марта, на втором - горихвостка, беспокойная, неуживчивая, драчливая соседка, постоянно учиняющая скандалы с жильцами первого этажа. В двух других домиках жили скворцы, и в четвертом - мухоловка-пеструшка, маленькая неутомимая певунья, обычно начинающая свою звонкую трель на восходе солнца. С ее песней просыпался Ярослав и бежал за ворота к родниковому ручью босиком, и не по стежке, а прямиком по лужайке, оставляя за собой четкий след на росе. В ручье вода прозрачная, но совсем не обжигающая, и он умывался ею по пояс весело, с наслаждением. Однажды увидел во время умывания в пяти шагах от себя маленькую серую птичку, она смотрела на него почти с человеческим удивлением, сбочив голову от любопытства, и не улетала. И лишь когда взгляды их встретились, птичка вспорхнула, перелетела на другую ветку и запела. А у Ярослава мелькнула мысль: "Думаешь, что здесь, в лесной чаще, ты один-одинешенек, а, оказывается, за тобой наблюдают чьи-то глаза".

От родника из кустов Ярослав любовался садом. Сад цвел буйно, неистово. Дважды пытался Ярослав написать этот белый, на изумрудном постаменте монумент, воздвигнутый среди берез, дубов, сосен и елей, и не смог, в отчаянии уходил в лес.

Вблизи усадьба Афанасия Васильевича была еще лучше, особенно в пору майского цветения. По утрам старик вставал рано, вслед за Ярославом, и весь день хлопотал в саду и на огороде. Предмет его особой заботы и страсти составляли пчелы. Старик уверял Ярослава, что самые разумные на земле существа после человека вовсе не собаки, не лошади и даже не дельфины, а, конечно, пчелы, потому что кроме смекалки, или ума, как выражался старый лесник, они обладают двумя ценнейшими качествами, которые отсутствуют даже у некоторых людей, - трудолюбием и благородством.

О пчелах он говорил с благоговением: все их поступки, весь уклад их жизни он считал верхом совершенства, начиная от устройства сот и кончая целебным свойством меда. А маточное молочко - этот загадочный, еще не до конца открывшийся ученым эликсир жизни! Его восхищал культ матки - для пчел она была творцом жизни, хозяйкой и повелительницей. Недаром зимой в умирающем от недостатка пищи улье последняя пчела последнюю каплю меда отдает матке.

- Для пчел матка - все равно что для человека мать, - философствовал старый лесник. - Без матки у них и никакой жизни нет. Жива матка - живы и пчелы, Так и у людей.

- У людей бывает по-разному, - мягко возражал Ярослав. - Некоторые и без родины… могут.

- Э-э-э! Я про людей говорю, а ты про "некоторых". У этих "некоторых" тоже есть своя матка - деньги. Рублю они и поклоняются, как богу. Деньги - их бог и царь и высшая власть.

Встреча Ярослава со школьниками была назначена на одиннадцать часов. Условились, что Ярослав будет ждать ребят на Синей поляне: он сам избрал это место - и не случайно.

Несколько дней уже стояла хотя и теплая, но пасмурная погода, и Ярослав опасался, как бы она не испортила встречу, к которой он так тщательно готовился. К вечеру небо на западе прояснилось, перед самым заходом появилось улыбчивое солнце, на четверть часа позолотило сосновый бор, затем, чистое и спокойное, утонуло в сиреневом мареве далекого леса и подожгло ярким и широким сполохом западный горизонт, да окрасило в пурпур стаи высоких облаков в зените. Афанасий Васильевич сказал, что завтра будет ясный день. Ярослав решил не ходить к роднику слушать соловья, лег спать пораньше, открыв на ночь одну створку окна. Собственно, пение недавно поселившегося соловья было слышно и в доме при открытом окне, но на этот раз соловей почему-то долго молчал и запел лишь в полночь, когда Ярослав начал дремать. Проснулся в обычное время, но, к удивлению, услыхал не мелодичную трель славки, а картавое щелканье и свист скворца. Взглянул в окно и расстроился: утро было серое, туманное и как будто даже моросил мелкий дождь. "Так и знал. И вообще, я невезучий", - подумал с досадой и, набросив на шею полотенце, вышел на крыльцо. Сначала ему показалось, что горит лес: вся поляна, их сад и огород, все кругом было погружено в густое, плотное серое облако и ничего кругом - ни леса, окружавшего поляну, ни поющего на березе скворца, ни даже калитки - не было видно. А земля под ногами сухая и теплая. Не изменяя своей привычке, Ярослав побежал к роднику, долго и с удовольствием умывался, а когда возвращался назад, туман значительно опустился, прижался ниже к земле, обнажив верхушки деревьев. Часам к девяти от него осталась лишь буйная роса на траве и кустах, а в чистом, умытом небе ярко светило солнце. Ярослав забросил за спину приготовленный с вечера этюдник и лесом не спеша побрел к Синей поляне. Он так долго ждал этой встречи, что уж и не знал, рад он или не рад, что она наконец состоится.

Ярослав видел лес и вчера и позавчера, но лишь сегодня понял как-то вдруг и неожиданно, что лес совсем не тот, каким был еще полмесяца тому назад, когда, голый и безлистый, он просматривался насквозь. Теперь же, непроницаемо густой и ярко-зеленый, он был наполнен несметным числом живых существ, населяющих каждое дерево и каждый куст, - голосистых и безмолвных, беспокойно-шумливых и совершенно незаметных и невидимых для неискушенного глаза. И у всех у них - у птиц и букашек, видимых и невидимых - были свои хлопоты и заботы, своя сложная жизнь, как, впрочем, и у деревьев, одетых в яркий наряд, отчего весь лес выглядел свежим и молодым. От полноты счастья он пел гимны жизни, красоте земли, пел песни любви, и эта музыка звучала в очарованной душе Ярослава, которому весь мир казался звонким, хрустальным и зеленым, как этот майский, окропленный густой росой лес. Он смотрел на муравьев, соорудивших высокий, в пол человеческого роста стог из миллионов хвойных иголок, и думал о людях, сооружавших египетские пирамиды. Сравнение напрашивалось само собой, как вдруг… Невысокого роста полная толстоногая пожилая женщина ходила валкой, утиной походкой, палкой ворошила муравьиные стога и собирала в стеклянную бутылку белую крупу муравьиных яиц. На подошедшего к ней Ярослава не обратила никакого внимания и продолжала невозмутимо делать, должно быть, привычное для нее дело. Лирическое настроение лесника растаяло, как сегодняшний густой утренний туман.

- Зачем вы это? - окликнул Ярослав женщину. - Вы понимаете, что делаете?

Женщина не удостоила его взглядом и, продолжая собирать в баночку яйца, ответила довольно недружелюбно:

- А коли б не понимала, то и не делала бы.

И все же он чувствовал, что она не понимает, и попытался было объяснить ей, что муравьи - друзья леса, что они истребляют миллиарды вредных насекомых, что разорять их гнезда запрещено, что, напротив, инструкция рекомендует разводить муравьев, что он, лесник, не позволит безобразничать. Она выслушала его молча, с некоторым удивлением и, пожалуй, даже с любопытством. Затем отошла от муравьиной кучи в сторонку и заговорила, ничуть не оправдываясь, и в словах ее звучало не столько раздражение и обида, сколько тихий, скорбный упрек:

- Послушала я тебя, твою правду, а теперь ты мою выслушай. Я женщина хворая, и никакие доктора со своими лекарствами мне помочь не могут. А только вот этими самыми яйцами и лечусь. Я что - я не как другие, муравьев твоих в бутылку не заманиваю, не изничтожаю их. Я ж только яички ихние собираю.

- Но из яичек рождаются муравьи. Без яичек и цыплят не бывает, - сказал Ярослав уже совсем нестрого. Страдальческий вид женщины, ее слова и тон, которым она говорила, вызвал в нем чувство жалости и некоторой неловкости. А она на его последнее замечание ответила, сокрушенно сбочив голову:

- Так тебе кто ж дороже: козявки эти или человек? - И, вздохнув, прибавила: - Ты молод - разве поймешь.

Ничего не сказал ей Ярослав, даже не спросил, чем она больна, хотя после и пожалел об этом, только махнул рукой и пошел своей дорогой. В ушах его скорбным упреком звучал вопрос хворой женщины: тебе кто дороже, человек или козявка? - и вызывал в нем стыд и смущение.

Из-под ног выпорхнул дрозд, так неожиданно и, главное, так близко, перед самым лицом, что Ярослав даже вздрогнул и остановился. На низеньком гнилом пенечке в гнезде лежало два зеленоватых с крапинками яичка. Чуть было не наступил. Странно: Афанасий Васильевич говорил, что дрозды вьют гнезда на деревьях, чаще всего на молодых елках, примерно на высоте двух метров. А тут, можно сказать, на земле. Должно быть, это был молодой, еще неопытный дрозд. Теперь они оба - и самка и самец - с кошачьим визгом метались невдалеке.

Дрозды отвлекли от неприятных мыслей, навеянных встречей с больной женщиной. Но не доходя с километр до Синей поляны, в густом старом еловом лесу - вот уж чего не ожидал! - Ярослав, что называется, лоб в лоб столкнулся с Кобриным. Николай Николаевич малой солдатской лопаткой срезал под деревьями так называемую лесную подстилку - ценнейший для питания растений перегной - и ссыпал его в прислоненный к ели мешок. Бросит в него две-три лопатки, утрамбует крепкими мускулистыми руками и снова срезает лопаткой верхний слой, да так, что даже корни елей оголяет. Второй, уже полный мешок лежал на низенькой двухосной тележке. Завидев лесника, Кобрин дотронулся пальцем до шляпы и как ни в чем не бывало первым поздоровался. Ярослав в ответ кивнул и уставился на Кобрина требовательным вопросительным взглядом. Но тот сделал вид, что не понял этого взгляда и с деланной наивностью спросил:

- Идете рисовать? - Не дав ответить, без передышки продолжал заискивающе и сладенько: - Вы пойдите в сухой овраг, вот где красота! Там, знаете, буря повалила куст старых берез - целых шесть штук - и через овраг. Вот что попробуйте нарисовать. Я видел вашу картинку у Валентина Георгиевича, ту, что вы на Новый год Алле Петровне подарили. А знаете, она всем понравилась. И мне тоже очень понравилось ваше художество.

- А мне, представьте, совсем не нравится, - мрачно перебил его Ярослав и, кивнув на мешки, прибавил: - Ваше художество.

- Напрасно. Это вы зря: отличнейшая подкормка под огурцы, под помидоры, под яблони. Подо что угодно. И под цветы тоже, - с иронией ответил Кобрин.

- Да, но эта отличная подкормка предназначена не для ваших огурцов, а для вот этих деревьев, которые принадлежат не вам и не мне, а государству.

- Опять за свое. - Толстые губы Кобрина скривились в пренебрежительную улыбку. - Непонятный вы человек, Серегин. Тяжелый.

- Смотря для кого.

- Для людей.

- Для таких лесогубов, как вы и Сойкин, не только тяжелый - вредный. Мешаю вам лес истреблять. Но ничего не поделаешь - служба у меня такая. Так что попрошу вас, гражданин Кобрин, вернуть похищенные вами ценности их законным владельцам.

- Да ты что, шутишь? - круглое розовое лицо Кобрина посерело, темные брови сдвинулись в линию, от большого рта к толстым раздувающимся ноздрям пролегли две глубокие борозды. - Как ты смеешь, мальчишка, обвинять меня, фронтовика, в хищении ценностей?! Что я похитил? У кого?! - Он широко открывал свой большой, бегемотов рот, обнажая крепкие зубы.

- Корм похитил. У деревьев. Им и верни, - строго и спокойно ответил Ярослав.

- А больше ты ничего не хочешь? - теперь глазки Кобрина колюче смотрели сквозь узенькие сощуренные амбразуры. - Ничего не выйдет у тебя, Серегин. Ты плохо знаешь законы. Где сказано, что гражданин Советского Союза не имеет права накопать в лесу два мешка земли? Ну?

- Для начала мы составим протокол. А потом поговорим о законах, - твердо сказал Ярослав и, уходя в сторону Словеней, прибавил: - Я буду с понятыми ожидать вас в селе, возле вашего дома.

И быстро зашагал в чащу. Когда деревья скрыли его от глаз Кобрина, Ярослав свернул вправо и пошел к Синей поляне: не срывать же встречу со школьниками из-за наглого браконьера, которого и в самом деле к ответственности не привлечешь. Но Ярослав был почти убежден, что, опасаясь скандала, Кобрин возвратится домой порожняком.

Он пришел на Синюю поляну минут за сорок до назначенного срока и, остановившись там, где некогда стояли красавицы сосны, начал писать опушку березовой рощи, стараясь забыть и муравьев и Кобрина.

Ребята пришли вовремя, шумные и голосистые, как стая свиристелей, окружили Ярослава, но любопытство их привлекал не столько лесник, сколько художник, вернее, его сырой, еще незаконченный этюд. Толпились, обсуждали вслух, довольные, что сам Серегин не мешал им - разговаривал с учительницей. Алла Петровна спросила сразу, как только поздоровались, тихо и проникновенно:

- Волнуетесь?

- Вам случайно Кобрин сегодня не встретился? - спросил Ярослав вместо ответа.

- Встретился. - Чаичья бровь Аллы взметнулась. - С тележкой. Из леса шел. Но тележка пустая. А что? Случилось что-нибудь?

- Да нет. Просто мы с ним в лесу обменялись любезностями.

- Вы не можете простить ему эти сосны? Я вас понимаю. - Алла посмотрела на стоящие кольцом толстые смолистые пни, похожие на табуретки, тяжелым горестным взглядом.

- Я-то, быть может, и простил бы, а вот они… - Ярослав посмотрел на ребят. - Они не простят. Не должны.

- Может, именно с этих сосен и начнем беседу? - угадывая его мысли, предложила Алла.

Ярослав кивнул. Учительница хлопнула в ладоши и позвала ребят. Ярослав вспоминал первые слова. Круглолицый, курносый, выгоревший на солнце крепыш, до смешного хмурый и серьезный, насупив льняные брови, спросил Ярослава, почему он не нарисует озеро или речку. Ярослав улыбнулся и спросил имя мальчика.

- Миша Гусляров, - ответила за Мишу девочка.

- И озеро и речку я нарисую, обязательно, Миша. А сегодня я хотел написать сосны на Синей поляне. Помните их?

- Помним. Мы летом сюда приходили. Здесь много колокольчиков. И ромашки, - разом заговорили школьники.

- Красивые были сосны. Да видите, что от них осталось. Пни, - продолжал Ярослав.

- Это Пташка спилил, - сказала синеглазая девочка.

- И совсем не Пташка, - угрюмо возразил Миша. - Много ты знаешь. Их Кобрин спилил.

Так началась эта беседа.

Много нового узнали ребята от молодого лесника. И сколько лет какое дерево живет, и почему летом в еловом лесу сухо, а в лиственном сыро, и о том, что береза и осина плодоносят ежегодно, ель и сосна - через три-четыре года, а дуб, например, в здешних краях дает желуди только через шесть-семь лет, а вот в Белоруссии - через два-три года. Узнали и о том, что лиственница, сосна, ель - морозостойкие, что ясень и береза любят свет, а ель, пихта и липа предпочитают тень; что одинокие, стоящие на солнце деревья, поспевают на десять, а то и на двадцать лет быстрей, чем те, которые растут в густом лесу. Рассказал Ярослав о друзьях и врагах леса не только среди людей, но и среди животных, насекомых. Конечно, ребята знали, что почти все пернатые обитатели леса полезны, поскольку они истребляют вредителей деревьев, разных там жучков, червячков, мышеи. Но оказалось, что одна и та же птица может приносить и пользу и вред. Вот даже дятел - этот неутомимый хирург. Казалось бы, он-то, обследующий каждое деревце, ищущий под корой и древесиной разную вредную погань, он-то самый что ни на есть полезный. Ан нет. Иногда и он переусердствует, увлечется долбежкой, наделает чрезмерные дупла и таким образом ускорит гибель дерева. Да к тому же он пожирает много семян сосны. И не только дятел: семенами хвойных охотно питаются сойки, клесты и даже зяблики. Правда, обрабатывая шишки, перетаскивая их с места на место, они разносят их семена, выполняют обязанности сеятелей. Ребят это очень удивляло: как же так - добро и зло рядом, и даже уживаются в одном? Обыкновенный крот, этот подземный проходчик, полезен в старом лесу, поскольку проделывает в почве каналы для влаги, а молодым посадкам, еще не окрепшим деревцам его подземное хождение наносит вред. Оказывается, шустрая лесная белочка тоже приносит известный вред лесу, потому как питается семенами. Или мыши: обыкновенная мышь - вредит деревьям как грызун, а летучая мышь - отличный друг леса, поскольку она истребляет вредных насекомых. С врагами леса борются его друзья и защитники. Еж и лиса поедают мышей. Слизни и янтарки - эти маленькие улитки - самые заурядные вредители. Ну а шелкопряды - это уже нечто сродни лесной эпидемии. Непарный шелкопряд и листовертка в самую летнюю пору наголо раздевают красивые дубравы, пожирая, подчистую листья дубов. А шелкопряд-монашенка, тот хвою жрет, сосны оголяет. А молодую сосну под корень истребляет - кто бы вы думали? - личинка майского жука. Но и у них, у этих лесных паразитов, есть свои враги, которые в то же время являются друзьями леса. Жучки-жужелицы истребляют гусениц; жучки - карапузики, верблюдики уничтожают короедов, божьи коровки пожирают тлю. И иволга и кукушка охотно питаются гусеницами. Вот как все устроено в природе. Даже черви, обыкновенные дождевые черви, оказывается, очень полезны для лесной почвы, которую они обогащают, создают структуру. Ведь они, как мясорубки, пропускают сквозь себя гнилые листья, перетирают их.

Ярослав рассказал ребятам об удивительном дереве-великане секвойе, родиной которого считается Калифорния. Живет оно не сотни, а тысячи лет и достигает ста и больше метров в высоту и шести метров в толщину. Древесина розового цвета, легкая, прочная, не гниет. Ребята представили себе бор из таких деревьев-гигантов. Но это где-то далеко, за океаном. А вот бы у нас…

- И у нас есть, - сказал Ярослав, как бы отвечая на молчаливый вопрос ребят. - Да, да, у нас в Советском Союзе, в Сочинском лесхозе есть целая роща секвой площадью в пять га. Одно дерево уже достигло высоты восьмидесяти метров.

И зашумели, оживились ребята: попробовать бы у нас выращивать эти великаны! А вдруг приживутся. Едва ли, мороза боится это теплолюбивое дерево. Акклиматизировать. И черешня раньше считалась южным деревом, а теперь и у нас растет. Почему б не попробовать. А может, получится новая порода - северная секвойя. Вот было бы здорово!

Задавали вопросы, разные - наивные и заковыристые, хором и в одиночку, не стеснялись, быстро освоились и прониклись уважением к художнику-леснику. И он отвечал серьезно, обстоятельно. Он был в ударе, потому что видел, душой чувствовал: довольны не только ребята. Довольна им и Алла. Волнение Ярослава быстро прошло, сменилось вдохновением художника, влюбленного в природу. Он говорил о птицах, и Алле Петровне казалось, что сам он напоминает поющего до самозабвения соловья, который по ночам песней своей завлекает подругу. Они стояли теперь на опушке березовой рощи в царстве пернатых.

- Какая самая быстрая птица? - спрашивал Ярослав.

- Стриж! - отвечали ребята.

- А какая скорость его полета? Ну, кто знает? - Ребята молчали. Один сказал:

- Миша Гусляров знает. Он у нас по птицам спец.

Все смотрели на Мишу, а он угрюмо молчал: про стрижей он не знал.

- Сто семьдесят километров в час, - ответил Ярослав. - За сутки во время кормления птенцов он делает и тысячу километров. Интересно: без пищи взрослый стриж и двух дней не проживет, а птенцы его могут по неделе жить без всякой еды. А вот самка гаги, когда сидит на яйцах, по месяцу обходится без питания, а самец страуса эму - и по два месяца. Или возьмите бурокрылую ржанку. Она летит над морем три тысячи километров без отдыха и без пищи. А это два раза в году: осенью летит на зимовку в теплые края, весной возвращается на родину. Хоть трудно сказать, где у птиц родина, а где чужбина: там, где они проводят зиму, или где выводят птенцов. Например, наша черноголовая славка: вон она, смотрите, смотрите. Видите? - Ярослав указал глазами на порхающую маленькую птичку. - Так вот, эта славка-черноголовка у нас живет всего три месяца да три месяца проводит в полете. Остальные шесть месяцев - на зимовке.

Ребята с интересом наблюдали за птичкой. А Миша Гусляров сказал:

- И совсем это не черноголовка. Это певчая славка.

Он сказал с твердым убеждением, так что Ярослав, знавший птиц больше по книгам, теоретически, даже смутился. Но не растерялся. Внимательно всмотревшись в птичку, он проговорил авторитетно:

- Ну нет уж, скорее мухоловка-пеструшка: у нас в саду в дуплянке такая живет.

Теперь он уже сам сомневался, эта птичка была совсем похожа на мухоловку-пеструшку: сама серая, голова черная. Но Миша стоял на своем.

- У мухоловки-пеструшки головка, хвост и спина черные, пузо белое и на крылышках белые полоски, - уверенно говорил мальчик.

- Значит, это славка-черноголовка, - решил Ярослав.

- Певчая это славка, - угрюмо настаивал Миша.

Ему не верили. Серая птичка, о которой спорили, была действительно черноголовой. Но Миша упрямо утверждал, что у певчей славки в отличие от черноголовки на хвосте две ярко-белые полосы. И он был прав. Ярослав же и все другие ребята не знали таких тонкостей. И зяблика от вьюрка с трудом могли отличить только по голосу, но не по окраске. Птичка упорхнула. "Возможно, Миша прав", - подумал с огорчением Ярослав и спросил:

- А вы слышали про розовых скворцов?

- Книжка такая есть - "Розовый скворец", - ответила девочка.

- У нас их не бывает. Где-то на юге, - сказал Миша.

- Верно, Миша, - поощрил мальчика Ярослав. - Розовый скворец водится в Средней Азии, а синий соловей - на Дальнем Востоке.

Ребята не слышали про синего соловья. Расспрашивали, как он поет. Алла Петровна тоже поинтересовалась:

- А не его ли в народе называют синей птицей, приносящей счастье?

Ярослав улыбнулся тепло и мягко. Сказал, припоминая вычитанное:

- Вообще, синих птиц много. Есть синий каменный дрозд, синяя мухоловка. Есть редкостная синяя птица. Водится в горных ущельях Средней Азии. Говорят, красиво поет. Но я ее не слышал и не видел.

Над головой в зеленых кудрях березы залилась веселым колокольчиком птичья трель - тонкая, мелодичная, нежная. У Аллы Петровны сорвался вопрос:

- Кто это? Что за птичка?

- Спросим Мишу, он должен знать, - дипломатично сказал Ярослав. Он не знал этой птички. Он вообще немногих птиц отличал, особенно по голосам. В книге можно прочитать описание птицы, посмотреть рисунок. Но голос, мелодию, пение словами и рисунком не передашь.

- Пеночка-теньковка, - ответил Миша не задумываясь.

- А каких ты еще знаешь пеночек? - спросил Ярослав, положив мальчику руку на плечо.

- Еще есть пепочка-веснянка, пеночка-трещотка. Вот слышите? - Миша сощурил глаза. - Трещит, как стрекоза. Это пеночка-трещотка… Коричневые брови и пузо белое.

- Молодец, Миша, - похвалил Ярослав. - Ты будешь хозяином леса. Настоящим другом природы. Как, хочешь быть лесником?

Миша молча покачал головой.

- Не хочешь? А кем же ты будешь?

Миша молчал. За него ответила все та же бойкая девчушка:

- Комбайнером будет. У него папа комбайнер, а Миша помощник.

- Верно, верно, - подтвердила Алла Петровна. - Летом Миша работает на комбайне. Помощником у отца своего.

- Ну все равно, - махнул рукой Ярослав. - Это не важно. Каждый сознательный, честный и порядочный человек, где бы он ни работал, должен быть другом леса, любить природу, беречь ее красоту. А Миша любит природу и знает ее, понимает. И я хочу ему за это подарить пейзаж. Не этот - этот не закончен. А другой. Дома у меня есть. Ты заходи ко мне - и я тебе подарю. Хорошо? - Миша кивнул и тихо, еле слышно сказал спасибо. - Ты знаешь, где я живу?

Миша молча кивнул. Должно быть, особое к нему расположение Ярослава смутило его и растрогало.

Потом долго ходили по лесу, фотографировались. Ярослав теперь всегда носил с собой аппарат. На маленьких лужайках собирали цветы. Поляны пестрели от яркой зелени, солнца и цветов, светили и пьяняще пахли. Алла и Ярослав теперь были рядом и тоже собирали цветы. Им хотелось разговаривать, но нужных слов не находилось, и им казалось, что мешают дети. На самом деле дети их выручали. То и дело звенели голоса:

- Алла Петровна, посмотрите, я белую фиалку нашла. Вот какая!..

- Алла Петровна, как называется этот цветок?

- А правда, что ландыш ядовит?

- Ярослав Андреевич, мы гнездо нашли, в нем четыре птенчика. И есть просят.

- Миша говорит, что это гнездо овсянки.

"Что будет потом - не знаю. Не хочу думать-загадывать. Пусть само, как сложится, так и будет. Но я уже не могу не думать о нем, мне постоянно хочется видеть его, говорить с ним… Почему же мы молчим?"

- Как хорошо вы проучили своих начальников, - заговорила Алла. - Сенокос, строительство - все, что угодно, а лес охранять некому. Погорельцев вначале на вас обиделся… Потом понял, что вы правы.

Ярославу не очень приятен этот разговор.

- Валентин Георгиевич ни при чем тут, вина Виноградова.

- Не оправдывайте Погорельцева. Я его лучше знаю.

- Так ли? - он посмотрел на нее с любопытством и сомнением. Она поняла его взгляд. Нет, Ярослав не хотел ей говорить, это произошло как-то неожиданно.

- Что вы хотите сказать? Что я плохо знаю мужа? Вы что-то знаете о нем, чего не знаю я? Ну что ж вы молчите?

- Да нет, я сказал это вообще… - неумело замялся Ярослав и еще больше усилил ее подозрение.

- Сейчас вы говорите неправду… Не ожидала.

Как это нехорошо у него сорвалось, зачем? - казнил он себя, сгорая и ежась под ее требовательным взглядом. Затем он услышал дрогнувший, перешедший на шепот голос:

- Вы обязаны сказать. Вы мне друг… Слышите?.

Это прозвучало как признание, ошеломило его. Он понял, что обязан ответить прямо, не кривя душой. Перед ней ничего нельзя утаить. Ну говори же, вздох ни, и тебе станет легче.

- Может, это не мое дело. Но обидно за вас. Люди в лесничестве говорят…

Он говорил с трудом, точно выталкивал тяжелые и угловатые слова.

- О чем говорят? - тихо и отрывисто спросила она, опасаясь детских ушей.

- Да разное… Извините меня, но вы знаете, что тетя Феня, которая ухаживает за вашими коровой и свиньей, числится в штате лесником?

- Феня - лесник? - глаза Аллы удивленно расширились, крутая бровь взметнулась, а на порозовевшее лицо легла тень напряженного ожидания. - Она уборщица, насколько мне известно!

- Да, но зарплату получает как лесник… за то, что ухаживает…

- Понимаю, - перебила Алла и, насупившись, после паузы выдохнула: - Какая мерзость!

- Потом сено для коровы. Косили Филипп Хмелько с сыном. Сам-то Филипп помалкивает, а сын говорит, что больше не будет батрачить бесплатно на лесничего, - продолжал Ярослав, не глядя на Аллу. Но вот он поднял на нее глаза и ужаснулся: лицо учительницы стало серым, в глазах отчаяние и растерянность, а руки, которыми он так восхищался, бессознательно мяли букет ландышей и фиалок. Смяли и бросили. Она закрыла лицо руками и остановилась.

"Зачем я сказал, зачем испортил такой день? Сделал больно любимому человеку! - казнил себя Ярослав. - Никогда себе не прощу этого".

- Алла Петровна! Извините меня… Я не должен был вам этого говорить.

- Что с вами? - она с тревогой посмотрела на него. - О чем вы жалеете? Боитесь Погорельцева?

- Я должен был это сказать ему или Виноградову, но не вам.

- Нет-нет, именно мне. И я вам очень признательна. Ведь это касается и меня… Будь она проклята - машина. Погорельцев мечтает о машине. Стоит на очереди. Как же - у Кобрина машина…

Померкли краски на поляне, пеленой затянуло и небо, и лес, и сочные травы, хотя по-прежнему ярко светило солнце над головой, в синей вышине стоял безмятежный, улыбчивый покой, а где-то справа в густой чаще свистела и по-кошачьи визжала иволга. Алла не слышала иволги, не видела сияния неба. Девочка подала ей бледно-розоватый цветок, сказала:

- Как хорошо пахнет! Правда, это султанка?

Алла поднесла цветок к лицу, но запаха не ощутила и ничего не ответила девочке. Миша Гусляров незаметно оказался возле Ярослава, спросил, кивая в сторону свиста:

- А вы ее когда-нибудь видели? Близко?

- Кого? - словно очнувшись, отозвался Ярослав.

- Иволгу.

- Вообще не видел. Говорят, она очень осторожная.

- Хе! Ерунда. Хотите, я ее позову - и она прилетит? Только надо всем притаиться.

- Давай, зови, - с любопытством согласился Ярослав. - Алла Петровна, вы иволгу когда-нибудь видели?

- Конечно, - миролюбиво отозвалась Алла и взглянула на него. Оба они чувствовали себя виноватыми и хотели друг перед другом загладить свою вину и вернуть хорошее настроение, которым начался сегодняшний день.

- А я, представьте, никогда не видел. Миша вот хочет показать мне. Посмотрим?

- Не возражаю. Только как это он покажет?

- Обещает, - ответил Ярослав, довольный дружелюбным тоном Аллы. - Миша все может.

Они пошли следом за Мишей на голос иволги. Остановились под густой старой елью. Миша засвистел, подражая иволге. Свист его был поразительно похож на свист птицы - и тембр, и клокочущий перелив. Затем мальчик издал точно такой же неприятный раздирающий уши визг. Иволга откликнулась. Миша отозвался. И опять откликнулась птица, но уже где-то правей и ближе. Это был самец, и он принимал вызов своего дерзкого соперника. И снова Миша засвистел, прячась за дерево. Громкий чистый ответ прозвучал совсем близко, и Ярослав увидел сквозь зеленый узор листвы большую ярко-нарядную птицу, одетую как бы в золотую парчу с черной отделкой. Контраст желтого и черного оперенья поражал своей броскостью. Ярослав прошептал Алле:

- Вон она, вон… Видите?

Золотая птица поняла обман, молнией сорвалась с дерева и исчезла в лесной чаще. Миша безнадежно просвистел два раза, но иволга ему больше не отвечала.

- Красивая! - сказала Алла с восхищением, и Ярослав понял, что она успокоилась.

Алла поблагодарила его за интересный день, посмотрела на часы и стала собирать ребят.

Проверили, не потерялся ли кто, и неторопливо отправились в село. Ярослав пошел проводить их до озера.

Они шли позади ребят, по говорить приходилось вполголоса.

- Алла Петровна, - сказал он и запнулся. - Возьмите на память… о хорошем дне. - Он протянул ей букет ландышей. - Ведь вы свой из-за меня обронили.

- Спасибо… - проговорила она растроганно и даже немножко растерялась. - Я действительно свой… Но не надо то вспоминать. Хорошо? Мы ведь друзья?

Она нагнулась и сорвала стебелек ландыша без листьев. Он тоже увидел ландыш, сорвал и подал ей.

- Счастье… - заговорила она с серьезной задумчивостью. - Люди часто бездумно бросаются этим словом. А что такое счастье?.. Вы, Ярослав, знаете? Ведь это так трудно объяснить. Сами вы счастливы?

Она ждала его ответа с напряженным волнением. Она пыталась прочитать ответ в его глазах. Он сказал то, что думал и чувствовал:

- Сегодня - да. Очень.

- А вчера?

Он ответил не сразу.

- Вчера?.. Не совсем.

Он опасался, что она спросит: что же сделало его счастливым сегодня. Но она только подумала: "Милый".

Теперь они шли вдоль оврага, густо поросшего кустами орешника, жимолости, лозы и бересклета. Справа внизу в кустах прохладой дышал тихий, высыхающий летом ручей, слева тянулась стена темного леса.

- Тут бывает много черники. Я люблю ее собирать. А вы?

Он ответил с готовностью:

- Я буду приходить помогать вам.

- Но сначала поспеет земляника. Там, на маленьких полянках, где ландыши… А потом пойдут грибы. Вы умеете собирать грибы?

- Научусь… У вас.

Сверкнуло голубизной озеро. Школьники их поджидали, столпившись у берега.

- Здесь мы расстанемся, - сказала она печально. Пойдемте, проститесь с ребятами.

"С ребятами и с ней… Почему бы не проститься здесь, с глазу на глаз И как же назначить следующую встречу?"

- Помните, Ярослав, вы обещали этюд Мише Гуслярову?

- Обязательно, - рассеянно и торопливо ответил он.

Встреча должна быть. И скоро.

- Останьтесь, не уходите, - сорвалось у него, и собственный голос показался Ярославу незнакомым, чужим.

Алла поняла его состояние и обрадовалась. Посмотрела на него долгим взглядом и сказала ласково:

- Сегодня нельзя. Я поведу ребят в школу.

- А когда? - Он захмелел от счастья.

- Помните, что говорил Миша Гусляров? Если иволгу позвать - она прилетит. На зов.

- Иволгу можно обмануть.

- Когда иволга поймет обман, она улетит.

Глаза у Аллы озорные. Ей нравилась бесхитростность Ярослава, его угловатость и мальчишеская робость, Ее улыбка обещает многое. И Ярослав решительно предлагает:

- Завтра. Встретимся завтра.

- В шесть вечера, - добавляет она, доверчиво глядя ему в лицо. - Там, на солнечной поляне, где встретили иволгу. - И потом громко зовет школьников: - Ребята, Ярослав Андреевич уходит. Поблагодарим его за отличную беседу.

- Спасибо! - прозвучал дружный хор, а она подала ему руку. Глаза ее и рука сказали ему в тысячу раз больше, чем сказали бы слова.

Как пьяный возвращался Ярослав к тем полянам, на которых рвали цветы. Каждый куст, каждое дерево, каждый цветок шептали ему о ней, воскрешали в памяти ее слова, жесты. Память сохранила все до мельчайших деталей, она вела его к самому заветному - к букету, который она обронила. Ярослав опустился на траву и бережно взял цветы, сорванные ее рукой. Фиалки были смешаны с ландышами. У многих стебельки были надломлены, смяты. Не спеша он перебрал цветы, отделив фиалки от ландышей и выбросив помятые. Получилось два небольших букетика. Значит, завтра, здесь. В шесть часов. Зачем так долго - больше суток?

По пути домой он решил взглянуть на молодые посадки, что на окраине поселка. Возле поселка проходил глубокий овраг, поросший ольхой, а на косогорах, примыкающих к оврагу, обычно пасся скот жителей. Земли эти принадлежали лесхозу и, в сущности, пустовали Как пастбище они не представляли ценности - запущенная целина, трава на ней росла чахлая, да и то лишь по весне. Не однажды Афанасий Васильевич предлагал Погорельцеву посадить там настоящий лес. Валентин Георгиевич соглашался, но всякий раз отступал под напором владельцев коров. Старику объяснял: я-то, мол, за, лес сажать надо, пустует наша лесхозовская земля, но вот Петр Владимирович Виноградов не советует, ссылается на постановление правительства о развитии животноводства. И тогда Рожнов сам пошел к Виноградову и доказал ему, что эта пустующая земля приносит животноводству столько же пользы, сколько бабке Федоре ее козел. Тогда на косогорах вдоль оврага на двадцати шести гектарах были посажены вперемежку кедр, лиственница и сосна. Всходы получились сверх всякого ожидания. Два лета подряд Афанасий Васильевич оберегал их, как мать дитя свое, и Ярославу наказывал не давать спуску пастухам и почаще заглядывать на эту делянку, хоть до нее и неблизок путь. И почти ежедневно старик, как бы между прочим, спрашивал его:

"А как там кедры на окраине поселка себя чувствуют? Хороший лес будет, если сохраним. Я не увижу, а ты - ты будешь любоваться и меня вспоминать".

И Ярослав ежедневно наведывался сюда. Пока что все было в порядке: молодые деревца радовали глаз.

Выйдя на дорогу, откуда хорошо виден и овраг, и эти посадки, Ярослав в ужасе остановился. Прямо в середине делянки паслось стадо коров. На какую-то минуту он даже не поверил глазам своим. "Это невероятно! Может, мне кажется?" И бегом помчался к стаду, на ходу обдумывая, что предпринять.

Нет, глаза не обманули его: коровы паслись на делянке, пастух, лохматый розоволицый детина, положив под голову ватник, преспокойно спал под кустом ольхи. Ярослав хотел было закричать на весь мир, но тут же сообразил: нужно сфотографировать спящего пастуха и коров. Он сделал четыре кадра. Затем закричал на пастуха. Но тот не сразу проснулся: он был пьян. Приоткрыл один глаз, бездумно, непонимающе уставился на лесника и недовольно нахмурился, затем открылся второй глаз - красный, затекший. Сидя, он выпрямился, соображая, где он и что. Ярослав сделал еще один кадр и гневно проговорил:

- Мерзавец… Это тебе так не пройдет…

И, сломав ольховую хворостинку, начал прогонять скот с посадок.

Отличный день был испорчен. Вот тебе и счастье. В нем клокотал гнев. Разве это человек? Он хуже скотины. Жалеть? Нет, к черту жалость. Он не жалеет. Ни меня, ни Афанасия Васильевича, ни своих детей, которым этот лес принесет радость. Никакой пощады таким.

Афанасию Васильевичу решил не говорить об этом чудовищном случае. Зачем волновать старика? Пообедает, поставит в воду цветы и пойдет в лесничество: надо оформлять протокол и передавать дело в суд.

Афанасий Васильевич увидел в руках Ярослава цветы и, взглянув на его лицо, освещенное блуждающим светом глаз, все понял. Спросил:

- Что-то долго ты? Ай не состоялась?

- Нет, все в порядке, - рассеянно ответил Ярослав и прошел в дом. Быстро отыскал две стеклянные банки, в одну поставил ландыши, в другую - фиалки. Ландыши отнес в свою комнату, фиалки оставил в горнице на столе.

Через несколько минут старик вошел в комнату, кивнул на цветы:

- Сам собирал или, может… детишки?

Заминка была нарочитой, Ярослав это понял. Преувеличенно бойко ответил:

- Хочу написать их. Ландыши отдельно, фиалки отдельно. Красиво, правда? Никогда не писал таких цветов. Сирень и черемуху пробовал. Не ахти как получилось. А эти - не знаю. Как думаете, получится? - он преднамеренно говорил так долго, чтобы уйти от прямого ответа

- Получится. И хорошо должно получиться, - сказал старик и хитро прибавил: - По глазам вижу… Больно ты полюбил… цветы.

Ох эти многозначительные паузы. "Неужели догадывается? Как бы я не хотел! Милый, добрый Афанасий Васильевич. Не надо. Не думайте обо мне плохо. Да, я люблю ее. Что в этом плохого?" Догадывался-то Рожнов, предположим, давно, после того, как Ярослав рассказал о встрече Нового года. Как бы продолжая разговор, старик сказал:

- А тебе надо полюбить девушку. Сколько их тоскует но женихам, молодых и славных невест. Знай выбирай. Вон Роза, зоотехник, чем не невеста?

Ярослав понял намек, а также то, что старик его щадит.

- Верю вам, Афанасий Васильевич: Роза и правда видная невеста и своего жениха найдет.

- Да уж непременно. Так оно и бывает: один находит, другой теряет.

- Кто любит, тот не потеряет. Я так считаю, Афанасий Васильевич.

Старик взглянул на него, сокрушенно вздохнул, сказал, тяжело подымаясь со стула:

- Ну-ну. Оно конечно, когда душа не лежит - сердцу не прикажешь. - И уже без всякой связи: - А ты про пограничников ребятишкам рассказал?

- Не успел. Да и не кстати было. Мы начали сразу с Синей поляны, с Кобрина. Тема-то вон какая огромная, а я не спец, растянул про деревья, про букашек да про птиц.

- Разволновался. Это со всяким бывает. Потом, в другой раз расскажешь.

И ушел в сад - задумчивый, озадаченный и весь начиненный колючками.

Ярослав наскоро пообедал и поехал верхом в лесничество.

Погорельцев только что возвратился из города бюро горкома слушало отчет Виноградова. Досталось всем - и директору лесхоза и лесничим. Говорилось о том, что лес захламлен, не очищается от бурелома и сухостоя, что много незаконных порубок, что за молодыми посадками плохо ухаживают. Виноградов выступил довольно самокритично, зато выступление Погорельцева, пытавшегося все свалить на обстоятельства, вызвало неодобрение членов бюро. После бюро Виноградов приказал:

- Завтра к четырем часам соберите у себя всех лесников. Я приеду.

"Дело плохо, - решил Погорельцев. - Попал в немилость к начальству. И все из-за этого Серегина. Все лесничество взбаламутил".

За такими размышлениями и застал Ярослав Погорельцева в лесничестве. Валентин Георгиевич посмотрел на вошедшего мрачно, кивком головы предложил сесть. Сообщение о коровах на делянке выслушал молча, нервически потирая лоб, сказал, что надо ему вместе с Екатериной Михайловной сегодня же пойти на место происшествия, разобраться и составить акт.

Надо бы еще в понятые кого-то взять, - сказала помощник лесничего.

- У меня фотографии. Это же документ. Разве не видно?

- А вдруг пленка засвечена или еще что-нибудь. Лучше б, конечно, понятого. Да где его возьмешь?

- Как где? Да в поселке. Я сейчас сбегаю, мигом, - горячился Ярослав.

- Пустое дело, - безнадежно махнула рукой помощник лесничего. - Поселковые не пойдут. Даже если и видели, даже если и своей коровы не имеют, все равно не пойдут. А вообще, не верю я в этот лес, - погубят его, не убережешь. Тут выгон. Скот гонят на пастбище и домой два раза в день. Две-три коровы обязательно зайдут, как бы пастух ни смотрел.

- А если изгородь поставить? - Ярослав не допускал и мысли, что этот лес невозможно уберечь.

Екатерина Михайловна вздохнула, подумала: чудак - изгородь сломают.

- Так что же с понятым? - спросил Ярослав, глядя в сторону, где за делянкой тарахтел мотор землеройной машины. В кабине сидели два солдата. Военные, подземный кабель прокладывают. Чем не свидетели. - Постойте, Екатерина Михайловна! Да ведь солдаты видели. Я мигом.

И он умчался к землеройной машине.

Солдат с солдатом быстро находят общий язык. Ярослава отлично поняли.

- Да мы тоже возмущались, когда стадо увидели на делянке, - сочувственно говорил сержант. - И тебя видели. Ты фотографировал.

- Точно. Для суда. Как неопровержимый документ.

- Тогда зачем тебе свидетели? - сказал сержант.

- Порядок такой.

Сержант в нерешительности замялся: он не знал, положено ли им, военнослужащим, свидетельствовать в этих сугубо гражданских делах. И вдруг Ярослав воскликнул, словно миллион выиграл:

- Ребята! Мысль! Я думал изгородь соорудить у выгона вдоль делянки! Но это долго и ненадежно. А что, если вы поможете нам? Ради леса, во имя охраны природы. А, ребята? Что вам стоит траншею прорыть?! При вашей-то технике! Раз плюнуть. Я заплачу.

- Нет, друг, видно, забыл ты военную службу, - укорил его сержант. - Благодетель какой нашелся. Ты считаешь, что только ты один хороший, один душой болеешь за общее дело? А все остальные вроде твоего пастуха?

- Да нет же, ребята, вы меня не так поняли… - взмолился Ярослав.

- Ладно, - сказал сержант и, сняв фуражку, посмотрел на делянку, посреди которой ходила Екатерина Михайловна и поправляла поврежденные копытами деревца. - Никаких нам денег не надо. И в свидетели не пойдем. А траншею мы проложим. Слово гвардейца. И ни одна корова уже не пройдет на твои посадки.

Воины сдержали слово: глубокая траншея пролегла на двести метров в длину вдоль молодых кедров, сосен и лиственниц.

Глава четвертая

В этот день Алла не задерживалась в школе. На вопросы учителей, как прошла встреча с лесником отвечала, краснея: ей казалось, что всем все известно. А собственно, что все? Что она такое постыдное совершила, чтоб ей краснеть перед людьми? Встреча лесника со школьниками - явление обычное, ребята остались довольны. Чувства ее к Ярославу - это ее личная глубокая тайна, ее святая святых, в которую посторонним вход строго запрещен. В конце концов, никому не дано права вмешиваться в наши чувства. И все же Алла испытывала странное угрызение совести, но не за прошлое, не за то, что было, потому что, в общем-то, ничего предосудительного и не было; ее беспокоило и волновало будущее, которое ей казалось неотвратимым. Даже завтрашний день. Зачем она согласилась на свидание, корила себя Алла. Что он может подумать о ней? Но ведь Ярослав сам предложил это свидание, она просто не смогла отказать ему, легкомысленно согласилась. Впрочем, встреча их может не состояться: просто она не пойдет на поляну в назначенное время, и делу конец. Но как же он? Она обещала, условились, он будет ждать, волноваться. Алла помнит, как волновался он сегодня, пожалуй, больше, чем она сама.

Нехотя, украдкой, словно повинуясь голосу совести, она задавала себе вопросы: зачем это свидание, тайное от мужа и от всего белого света, что она скажет Ярославу, что скажет он ей и, вообще, к чему вся эта затея? Но она не пыталась искать ответа и быстро гнала неприятные вопросы. Сегодня ей было хорошо с Ярославом. Он не такой, как другие. С ним легко говорить. Даже молчать.

Дома она не находила себе места: бралась за всякую работу и не доводила ее до конца. Убрала в квартире, вышла во двор. Перед домом пышно цвели пионы - их крепкий аромат густо висел в воздухе. Бутоны роз не сегодня-завтра должны распуститься. Пионы и розы были гордостью Аллы. Она любила цветы, ухаживать за ними ей доставляло большое удовольствие.

Возле роз пошла трава, и Алла начала аккуратно выпалывать ее. Вспомнила, что муж обещал сегодня прийти пораньше - хотел красить дом. Надо что-то приготовить ему поесть - придет голодный, а значит, и злой. А ей так не хотелось видеть мужа злым. И вообще ей не хотелось его сегодня видеть. Вспомнила о Хмелько, который косит для них сено, о Фене, которая числится по штату лесником, и снова ее охватил стыд: она должна разделять с мужем его бесчестие. "Какой позор. И я, слепая дура, ничего не видела, не знала".

Погорельцев, как она и предполагала, пришел раньше обычного. Вид у него был сумрачный. Догадалась не в духе, значит, что-то стряслось. Молча снял форменную куртку, повесил на спинку стула, фуражку бросил на вешалку, пошел к умывальнику. Алла поставила на плиту сковородку с салом, разбила три яйца, накрыла стол. И все делала тоже молча, ожидала, чтоб он заговорил первым. И он спросил, садясь за стол:

- Ну, как встречались с Серегиным?

И посмотрел на нее, как показалось Алле, по-особому, не так, как всегда. Она вспыхнула и отвела взгляд, пошла за солью, обронив без особого желания:

- Да, беседовал.

- И как? - почему-то поинтересовался он, и этот вопрос тоже показался ей подозрительным. "Неужто догадывается? Или знает?" Ответила как можно равнодушней:

- Ничего. Ребята слушали с интересом. - И вдруг решилась: - А ты что такой сердитый?

- Да разные неприятности. А все из-за него. - Погорельцев резко ткнул вилкой в шкварку и, обжигаясь, начал звучно жевать.

"Как некрасиво он ест. Однако кто ж его так взвинтил, на кого он злится?"

Поинтересовалась:

- Из-за кого это?

- Из-за твоего Серегина, - жуя, ответил Погорельцев, мрачно и раздраженно.

Она вздрогнула: неужто он что-то узнал? От кого? И что именно? Какой ненавистью он весь пышет! И к кому - к Ярославу. Да как он смеет!

Алла быстро овладела собой.

- С каких это пор он мой?

Вопрос прозвучал стремительно и строго - нужно было сразу внести ясность.

Алла смотрела на Погорельцева настойчивым, требовательным взглядом, в котором, быть может вопреки ее желаниям, сверкали искорки гнева, способные зажечь пожар. И этот новый, непривычный взгляд, и тон, которым она спросила, сделав ударение на слове "мой", озадачил и даже смутил Погорельцева. "Твой" он сказал без всякого намека, просто так. Но вот эта ее неожиданная вспышка, ее тон, такой необычный, раздраженный я вызывающий, напряженный и решительный взгляд, сухой блеск глаз насторожили Погорельцева.

- Тебе видней, с каких пор, - загадочно ухмыльнувшись, ответил Погорельцев и прибавил скорей из озорства: - Возможно, с Нового года.

В другое время Алла и внимания не обратила бы на это, приняла бы как безобидную шутку.

Но и сейчас она не сорвалась с ответом, она умела себя сдерживать в подобные минуты. Она беспечно рассмеялась:

- Вот оно, где собака зарыта. А я все гадаю: почему ты такой злой? Оказывается, ревнуешь!

И если б Погорельцев был наблюдателен, он непременно обратил бы внимание на лицо жены, неожиданно вспыхнувшее густым румянцем. Но он был далек от серьезных подозрений и объяснился просто: именно из-за Серегина в конечном счете на сегодняшнем бюро горкома сильно досталось всем лесным деятелям и, пожалуй, больше всех Виноградову. И теперь директор лесхоза весь свой гнев из-за Серегина обрушит на Погорельцева. И это, верней всего, произойдет завтра на совещании в лесничестве в присутствии всех лесников. Такое объяснение успокоило Аллу, но враждебное, агрессивное настроение мужа по отношению к Ярославу вызывало досаду.

- Занозистый мальчишка, решивший наводить свои порядки. Возомнил из себя… деятеля, всезнайку… - бурчал муж.

Алла не ответила ему ни единым словом, убрала со стола и ушла в кухню. Она не стала защищать Ярослава вслух. Она спорила с мужем мысленно, спорила горячо, ожесточенно, как спорят с недругом, и не замечала, как в этом споре в ней зарождается неприязнь к Погорельцеву. Он был ей неприятен в своей неправоте и несправедливости по отношению к Ярославу. Ограниченный человек, до чего примитивны его разглагольствования, и даже голос какой-то неприятный, и речь сумбурная, лишенная логики.

Вымыв посуду, Алла вышла во двор. Погорельцев, переодевшись в какую-то рвань, красил дом в розовый цвет. Не в розовый, а в какой-то вишнево-малиновый.

"Ужасно! - с досадой подумала Алла, хотя раньше, узнав, что муж хочет купить такую краску, она равнодушно согласилась. - И почему он выбрал такой кричащий цвет? Впрочем, у него никогда не было вкуса. Ни на что". И тут ее внимание привлекла одежда мужа. В другой раз она и не заметила бы, во что одет маляр. В самом деле, не в парадном же мундире красить дом. Но на этот раз одежда Погорельцева ее рассмешила. "Боже мой, какой же он… нескладный".

Валентин Георгиевич красил дом. Вообще он любил возиться по хозяйству, а забота о доме была для него главной. То поправит крыльцо, то зацементирует дорожку от крыльца до сарая, то заменит подгнившую штакетину. Но особое удовольствие ему доставляло малярничанье. Каждый год он что-нибудь да красил. Эта работа его успокаивала. И сегодня, взвинченный и расстроенный, он с охотой принялся красить дом. Мысли плыли теперь спокойно, медленно, как редкие облака в безветренную погоду. Думалось, конечно, о завтрашнем приезде Виноградова. Будет ругать, и за дело - тут нечего душой кривить: недостатки есть. А у кого и где их нет? На то она и жизнь. Разумеется, неприятно, когда начальство тебя ругает. Одно дело - недовольный подчиненный. Тот, что июльский комар: зудит над ухом, а не кусает. Другое дело - недовольный начальник: от него всякого можно ожидать - не заметишь, как кресло из-под тебя выбьют. А какое там кресло? Стул, обыкновенный шаткий стул, того и гляди развалится. Работы прорва, ответственность большая, за каждое дерево ты в ответе. Да лучше пойти преподавателем в лесотехникум. Там ты отчитал положенные тебе часы - и хоть трава не расти ни в лесу, ни в поле.

Алла вернулась в дом в состоянии душевного разлада, осмотрела горницу, будто видела ее впервые, заново замечая издавна расставленные вещи: телевизор с медным подсвечником на нем, письменный стол у окна, мягкие кресла и диван, бамбуковую этажерку, сервант с узорчатым стеклом, за которым сверкали хрусталь и фарфор. Но все это прошло мимо ее внимания. Взгляд ее сосредоточился на синей вазе с ландышами. На душе сразу потеплело, дурное настроение улетучилось вмиг. Алла подошла к серванту, бережно наклонила лицо к свежим стебелькам ландышей. Приятная нежная прохлада коснулась щек. Алла прикрыла глаза и глубоко вдохнула резкий пряный запах майского цветка, словно хотела вобрать в себя весь аромат весны, надышаться на всю жизнь. Это не простые цветы, а особые, необыкновенные, потому что подарил их ОН; он сам собирал, его руки срывали вот эти стебельки, унизанные нежно-белыми звонкими колокольчиками. Собирал для нее. Мысль эта кружила голову, хмельно туманила разум. Хотелось знать, что он делает в эту минуту, о чем думает.

А Ярослав в это время писал букет ландышей, тех самых, что обронила Алла. Писал и думал о завтрашней встрече с пей. Думал с волнением: успеет ли? Ведь совещание может затянуться, что тогда? Не пойти на совещание, придумав какую-нибудь "уважительную" причину? Нет, такое исключено, на совещании он обязан присутствовать. И на свидание, на свое первое тайное свидание, назначенное им же самим, он не может не пойти.

Ярослав чувствовал, что начинает нервничать, так и этюд можно испортить. И действительно: слишком густым получился зеленый рефлекс на белых колокольчиках. Переборщил, получилось неестественно. Пришлось переписать. Попробовал одними белилами, вообще без рефлекса. Как будто ничего, смотрится. Трудней было написать стеклянную банку, на две трети заполненную водой; зеленые стебли в воде, зеленоватое стекло. Сколько тут разных оттенков в этой зелени, от густого, как осенняя рамень, до белесо-бирюзового.

Закат угасал, на террасе тускнели тени, букет заметно менял краски. Писать становилось трудно, Ярослав поставил в угол картон лицевой стороной к стенке, вычистил кисти и палитру, вышел за калитку. Над лесом висело небо, теплое и мягкое, озаренное лучами уже невидимого, канувшего за горизонт солнца. Поляна дымилась легким туманом, в котором медово плавали сладкие ароматы цветущей благоухающей земли. Где-то за соловьиным родником заливалась зарянка - бойко и торопливо. Она спешила излить свою радость до того, как запоет соловей. С началом соловьиных концертов все остальные птицы умолкали. Но соловей еще выжидал своего часа.

Ярослав ушел в лес, вслушиваясь в тишину вечера. Лес по-прежнему был полон птиц. Они сидели, притаясь, казалось, на каждом дереве и кусте, с шумом срывались буквально из-под рук Ярослава, решившего с вечера пройти в дальний угол своего участка, где наиболее вероятны именно ночные порубки. Но думы его были совсем не о лесе, не о птицах и даже не о соловьином концерте, который должен начаться с минуты на минуту. Его по-прежнему и со все нарастающей силой занимал завтрашний день. До сегодняшнего дня он умел сдерживать себя, отдавал предпочтение разуму перед сердцем, таился своей любви, не решаясь переступить порог робости, и чего-то выжидал с опаской и любопытством. Он знал о своей застенчивости, осуждая ее, даже казнил самого себя, но это не делало его более решительным. Напротив, инстинкт осторожности в нем возрастал по мере того, как возрастало чувство. И вдруг сегодня сразу что-то оборвалось в нем, сломались какие-то сдерживающие его тормоза, и Ярослав понял одно, самое главное в жизни - понял, что он влюблен и, кроме этой любви, для него не существует ничего на свете. Понял и то, что за эту любовь он будет бороться.

И вот тут-то мысль его неожиданно споткнулась о встречный, невесть откуда появившийся вопрос: а пожелает ли Алла разделить с ним счастье?.. Попросту - любит ли она его? В том, что Алла не любит Погорельцева, Ярослав почему-то не сомневался. Завтра он узнает отношение Аллы к себе самому, завтрашний день все прояснит.

Долю не наступал этот день, невероятно медленно, томительно он шел к Ярославу. Сначала ночь, соловьиная, обычно короткая, на этот раз умерила, остепенила свой бег. С обхода Ярослав вернулся, когда начали гаснуть звезды и засветлел восточный край неба. У родника неистовствовал соловей. Ярослав услыхал его из дальней дали, по голосу признал: наш, мол, рожновский. И шел на этот голос долго, может целый час, и все думал о красоте земли, величии и гармонии природы, о жизни, в которой человек - хозяин и творец - создает счастье.

Уснул он быстро под соловьиный свист, но был это не сон, а какая-то сладостная полудрема, сквозь которую он явственно слышал соловьиное пение и в то же время видел необыкновенные розовые сны. Такое состояние он испытывал впервые и боялся потерять его с пробуждением. Проснулся, как всегда, в семь часов, в приподнятом настроении. Начинался самый долгий, как путь до Луны, день в ею жизни. Еще до завтрака вместо зарядки он выстирал новейшую свою рубаху, светло-синюю, с двумя накладными карманами на груди и медными сверкающими пуговицами. Выутюжил костюм, до блеска начистил полуботинки. Но все это он наденет не сейчас, а после обеда, когда отравится в лесничество на совещание.

Афанасий Васильевич угостил свежим медом в сотах. Подкладывая Ярославу янтарный душистый ломоть, приговаривал:

- Кушай, не стесняйся. Майский мед самый что ни на есть полезный, потому как в нем содержатся все соки земли, от всех болезней лекарства.

При последних словах старик хитро подмигнул, и знак этот Ярослав принял за тайный намек: мол, лекарство от любви. "Врешь, старик, такою не бывает, потому как любовь не болезнь, а, напротив, само здоровье". Его мысли перебил Афанасий Васильевич, говоря с легким упреком:

- Скрытный ты парень, не доверяешь мне.

Ярослав покраснел, смутился. А Рожнов продолжал:

- Канавой делянку мою огородил. От других узнаю. А от тебя ни слова. На пастуха в суд подал - тоже молчок. Нехорошо так, хлопче. Не обижай старика. Не враг же я тебе, верно?

У Ярослава отлегло от сердца. Он поднял на Рожнова ясный преданный взгляд:

- Что вы, Афанасий Васильевич. Разве я могу вас обидеть? О пастухе не сказал потому, что не хотел вас волновать. О траншее - сам не знаю, почему не сказал. Забыл, наверное, простите. - И улыбнулся неловкой обезоруживающей улыбкой. Старик вздохнул, но непонятно было, к чему относился этот вздох.

- За что ж прощать? Парень ты… да ладно, - с облегчением махнул рукой: - Не перехвалить бы. Но я горжусь…

Лесники собрались в половине четвертого. На Ярослава обратили внимание.

- Вырядился как на парад, - сказал Чупров, дружески обняв Ярослава.

- Для начальства, значит, - добавил Чур, не то с подначкой, не то с явным осуждением: сам он, впрочем, как и все остальные лесники, был одет в обычную повседневную, видавшую виды одежду. И Погорельцев обратил внимание на опрятный праздничный вид Ярослава; тоже решил, что нарядился тот по случаю приезда директора лесхоза. Похвалил молодого лесника, даже в пример другим поставил. В душе Ярослав посмеивался: получилось нечто вроде естественной маскировки. Лишь один Афанасий Васильевич понимал, что не для Виноградова Ярослав с таким усердием с утра пораньше занимался стиркой, утюжкой, чисткой, не для директора лесхоза больше обыкновенного прихорашивался у зеркала. Наблюдательный и чуткий старик умел понимать не только деревья и лесных обитателей - он и людей видел насквозь. Давно уже догадался - замешана тут женщина, и знал ее имя. Выбор Ярослава не радовал старика: замужняя она, вот в чем беда-то. Да что поделаешь - сердцу не прикажешь, особенно чужому. Оно и вмешиваться в сердечные дела как-то негоже, не пристало ему на старости лет подавать советы в любовных делах. Но и предостеречь не мешает. Да ведь не послушает же, нет, не внемлет. Влюбленный, он что вепрь раненый - напролом идет.

Виноградов опоздал, и совещание началось в половине пятого. Ярослав намеренно занял место у самого выхода. Он уже беспокоился. Передние места пустовали, как это часто бывает на подобных собраниях и совещаниях, и Виноградов, сидя за председательским столом, попросил:

- Давайте, товарищи, поближе усаживайтесь. Товарищ Серегин, прошу поближе. Вот здесь свободные места. - И указал рукой на стул.

Розовый от волнения Ярослав сделал было неловкое движение, но вовремя опомнился - остался сидеть у двери, Чупров прошел вперед. Совещание открыл Погорельцев. Он сильно волновался, делал какие-то странные движения, говорил минут десять сбивчиво, запинаясь, часто заглядывал в заранее приготовленную бумажку и, вконец измучившись, предоставил слово директору лесхоза.

Виноградов начал с сообщения о вчерашнем решении бюро горкома. Ярослав посмотрел на часы: было без четверти пять. Подумал: "Сколько он будет говорить? Не меньше часа. Если сразу после его выступления выйти и бежать бегом, то можно успеть".

Виноградов остановился на недостатках в работе лесничества и, в частности, лесников, приводил примеры, он говорил о любви к лесу, об ответственности, о принципиальности лесников. Помянул добрым словом Афанасия Васильевича Рожнова, назвал имя Серегина как серьезного, подающего надежды лесника и принципиального инициативного товарища. Ярослав сидел как на иголках и в мыслях торопил директора лесхоза: скорей, скорей закругляйся, и так все ясно. А Виноградов продолжал говорить спокойно, размеренно, точно нарочито хотел затянуть время. Ярослав посмотрел на часы: четверть шестого. "Что-то надо придумать, найти какой-то выход", - лихорадочно стучало в голове. Не прийти на свидание?! Исключается. Но что же делать, что делать? Хоть бы перерыв устроили - он просто скрылся бы без всяких объяснений. А Виноградов все говорит. Двадцать минут шестого. И неожиданная мысль: "А что, если мои часы отстают?"

Еще пять минут, и он выйдет, никому ничего не сказав. Объяснится потом, завтра.

Виноградов кончил внезапно, без предварительных закруглений. Двадцать пять шестого. "По-божески, говорил меньше часа", - мысленно похвалил его Ярослав. А Погорельцев поднялся, спрашивает:

- У кого какие вопросы к Владимиру Петровичу?

- Все ясно, вопросов нет, - негромко, но четко прозвучал голос Ярослава. Он даже сам удивился своим словам и особенно поспешности, и присутствующих удивил. Пожалел, что сорвалось необдуманно. Попробуй теперь уйди, и все поймут: куда-то торопится.

- Может, послушаем товарищей? - переводя взгляд с лесничего на лесников, предлагает Виноградов. - Вот и начнем с товарища Серегина… - Он что-то спросил у Погорельцева и продолжал: - Пожалуйста, Ярослав Андреевич…

Все пошло кругом: Ярослав не готовился выступать. Дали бы время собраться с мыслями, ну хотя бы пять минут. Но так неожиданно, вдруг… А его ждут, смотрят на него с нетерпеливым любопытством и товарищи-коллеги и начальство. И тут произошло то, что уже не однажды с ним бывало: Ярослав взял себя в руки, сказал самому себе: "Спокойно, Серегин. Разве тебе нечего сказать? Разве мало ты думал, бродя по лесу? Скажи об этом вслух". И он сказал:

- Я не думал, что тут придется выступать… Это для меня неожиданно, и, может, скажу что-нибудь не совсем так… - Внешне он был спокоен и собран, глядя на него со стороны, можно было подумать, что человек этот - профессиональный лектор или пропагандист. Ярослав не был ни тем, ни другим. Выступать ему приходилось нечасто - на комсомольских собраниях в школе да на заставе, перед товарищами. Но ведь здесь тоже были его товарищи. Что же касается начальства, то к нему Ярослав никогда не питал ни подобострастия или робости, ни неприязни или неуважения. Присутствие директора не могло ему помешать. - Я бы мог подписаться подо всем, что сказал тут товарищ Виноградов. Правильно сказал о наших недостатках. - По залу прокатилось веселое оживление. Заулыбался и Погорельцев. Кто-то сказал: "Хи-те-е-ер". Но это не смутило Ярослава. - Но, по-моему, товарищ Виноградов не назвал причины этих недостатков, вернее, не все причины вскрыл, поэтому я и хотел бы дополнить его.

- Давайте, давайте, для этого мы и собрались, - подбодрил Виноградов, желая создать атмосферу непринужденного, откровенного разговора.

- Прежде всего, как мне кажется, нам, лесникам, не полностью доверяют, - продолжал Ярослав. - Ограничивают нас, не дают самостоятельности. А где нет доверия, нет самостоятельности, там и ответственность снижается. Я так считаю. Лесник - хозяин на своем участке.

- Требуется пояснение, - покачав большой круглой головой, бросил Виноградов.

- Поясню, - ответил Ярослав. - Вот смотрите, вы сказали: лес захламлен, много сухостоя, бурелома, валежника, которого мы, лесники, и лесничество своими силами не можем вывезти. Мы едва справляемся с рубкой ухода. Гортопу тоже невыгодно бродить по лесу, по оврагам, собирать по полену. Они предпочитают делянки, где идет прореживание. Как быть? Дайте право леснику самому договориться с колхозом, с колхозником - дрова-то им нужны и лошади у них есть, так что никакие овраги не страшны, по первому снегу на санях вывезут.

- Верно говорит! - воскликнул Чур.

- А кто кому будет платить за те дрова: колхоз - лесничеству или лесничество - колхозу? - с нескрываемым ехидством спросил Погорельцев.

Ярослав ответил не сразу, хотя этих слов он ожидал и ответ у него был приготовлен. Ярослав прислушался к настороженной, полной любопытного внимания тишине. Ответил подчеркнуто спокойно:

- Валентин Георгиевич, а кто платит: дятел лесничеству за то, что мы ему позволяем питаться короедом и прочими лесными вредителями, или лесничество дятлу за то, что он очищает лес от вредителей?

В зале громко и весело рассмеялись. Смеялся и Виноградов. Смущенный Погорельцев, не ожидавший такого подвоха, размахивая рукой перед своим покрасневшим лицом, говорил:

- Ну, большая разница.

Но Ярослав не счел нужным спорить с лесничим и продолжал:

- Когда я говорю о большей самостоятельности лесника, я что имею в виду? Чтобы мы, как поденщики, не являлись в обязательном порядке каждое утро в лесничество за получением на день руководящего наряда. Достаточно собираться, скажем, раз в неделю. Но не на час, а может, на весь день. Поговорить, отчитаться, получить задание. И, быть может, послушать хорошую лекцию. Да, да, товарищи. Лекцию о нашем деле, о лесе, об охране природы.

- О международном положении, - подсказал Чупров.

- И о международном положении, - согласился Ярослав. - Почему не пригласить лектора? Пока что мы живем оторванно, изолированно, а так и одичать недолго.

- А то нет? - снова послышался голос Чупрова. Погорельцев осуждающе покачал головой.

Ярослав замолчал. Он вдруг вспомнил о времени, совершенно не зная, сколько минут он говорил.

Было без семнадцати минут шесть. Надо что-то делать, притом немедленно, не теряя ни одной минуты. До поляны - полчаса быстрой ходьбы, он это помнил. А Погорельцев уже встал из-за стола и спрашивал, глядя умоляюще в зал:

- Кто следующий будет говорить?.. Давайте, товарищи. Начало положено.

- И хорошее начало, дельное, - похвалил Виноградов Ярослава, который сидел сейчас словно на горячих угольях.

- Товарищ Чур хотел что-то сказать, - взывал Погорельцев. - Или Филипп Зосимович? Вы что-то о зарплате, о стимулах говорили. Пожалуйста, скажите.

- Мы между собой часто об этом говорим: ответственность у лесника велика, а зарплата мала, - поднялся со своего места Чур.

Самый удобный момент, решил Ярослав, и, - будь что будет - тихо согнувшись, чтоб не шуметь, шмыгнул за дверь. Его уход заметили только Виноградов с Погорельцевым, да тетя Феня, сидевшая, как и Ярослав, в последнем ряду у двери.

Солнце стояло еще высоко, и дню, казалось, конца не будет. Это было первое и единственное, на что обратил внимание Ярослав, выйдя из лесничества. Он не остановился, не задержался ни на секунду. Он боялся, как бы его не окликнули, не вернули. Едва очутившись в лесу, он побежал.

Алла немножко запаздывала. Волновалась очень: еще бы - первое тайное от мужа свидание. Тревожило ее больше всего то, как бы это тайное сразу же не стало явным, а это немудрено - достаточно кому-нибудь из знакомых встретить их вместе в лесу. "Ну и пусть", - успокоив себя таким решительным образом, она сорвала несколько колокольчиков и только что появившихся первых ромашек. Она любила это сочетание: колокольчики - ромашки. Но их пора впереди, они - краса июня.

А вот и поляна. Где-то здесь, возможно вон за тем кустом, Ярослав ожидает ее, волнуется и в душе корит за опоздание. Ну что ж, он простит ее, он добрый.

Розовая от волнения, она остановилась на том месте, где они условились, и улыбчиво осмотрелась вокруг, ожидая его появления. "Небось спрятался, чтоб засвистеть иволгой. Боже, как же здесь хорошо".

Но иволга молчала, и Ярослав не появлялся. Взглянула на часы: да, одиннадцать минут. Значит, не дождался. Ушел. И сразу стало тревожно и досадно. Не может быть, чтоб ушел, не мог он уйти, не мог, не мог… Скорей место перепутал, на Синюю поляну пошел. Да, да, так оно и есть, - он, наверное, ждет ее на Синей поляне. Надо идти туда, немедленно, пока он не ушел… А собственно, почему на Синей поляне, когда она хорошо помнит - договаривались встретиться здесь, где ландыши, где фиалки, где иволга? Возможно, случилось что-нибудь. Заболел? Боже мой, он и в самом деле мог заболеть. Уже вчера было заметно, что его лихорадит. Ну как же так - больной, с температурой и один - старик не в счет - в глуши, без всякой помощи. Надо срочно врача вызвать.

Теперь ей все стало ясно: и почему он не пришел и что нужно предпринять. Идти к нему, сейчас же, узнать, проведать, помочь, если в этом будет нужда. К тревоге и волнению теперь прибавилась решительность, осторожность и осмотрительность начисто отметались.

Стоя на краю поляны, Алла старалась определить, как ей лучше выйти к дому старого лесника. Она не часто бывала в этой стороне леса и потому твердо не знала, какая тропинка куда ведет. Та, что выбегает из-за кустов, кажется, идет к лесничеству.

Но как только Алла двинулась, на крутой тропе показался человек. Он шел быстро, почти бежал. Это был Ярослав.

"Вот бы пришла к Рожнову навестить больного", - улыбнулась Алла своим мыслям и этой же улыбкой встретила запыхавшегося Ярослава, не дала ему ничего сказать, перебив бойко и весело:

- Догадываюсь: вас Погорельцев задержал.

- Точно… Убежал с совещания. Оно еще не кончилось. Бежал и все-таки опоздал. Как вы догадались?..

- Я все знаю, все-все! У меня дар ясновидения.

- Знаете, о чем говорил Виноградов?

- Это знать совсем нетрудно. - Пародируя речь директора лесхоза, Алла продолжала: - "Мы еще не научились работать с полной отдачей… У лесников притупилось чувство ответственности за порученное государственной важности дело. Лес - народное достояние, и за него мы ответственны перед народом".

- Все правильно, - рассмеялся Ярослав. - Ну, а я, о чем я говорил - расскажите.

- Вы говорили очень хорошо. Вы дело говорили. И всем понравилась ваша спокойная убежденность. В общем, вы правильно выступили. - Это говорилось так серьезно, что и впрямь можно было подумать, что Алла незримо присутствовала на совещании.

Ярославу понравилась ее невинная игра, и он сказал:

- А вы действительно ясновидица.

- Или по-простонародному - колдунья, - улыбаясь, добавила Алла.

- Да, именно колдунья, - сказал Ярослав уже другим тоном. - Околдовали вы меня…

Произнеси Ярослав эти слова полушутя, с улыбкой, и Алла отозвалась бы так же. Но в дрогнувшем голосе Ярослава и во взгляде, открытом и честном, Алла увидела страх, мольбу, решимость. Его вдруг побледневшее лицо было напряжено, и от этого напряжения вздрагивала верхняя губа. Полагаясь на свое чутье и на его такт, Алла подошла к нему, положила свою руку ему на плечо, тихо покачивая головой, будто говоря: нет, это не колдовство, это что-то другое. Ее горячая рука жгла его плечо, и этот огонь разливался по всему телу. Он ощутил, как неумолимая сила влечет его к ней и он уже не в состоянии проявиться Ему хотелось коснуться ее руки, лица, волос, ее легкого платья, которое вызывающе обтягивало стройную фигуру. Только коснуться.

Осторожно он дотронулся до букета фиалок, который Алла держала в опущенной руке, затем бережно взял ее руку и поднес к своему лицу, будто хотел испить аромата цветов, и робко коснулся губами ее пальцев. Алла не отстранила руку от его губ, не сняла руку с его плеча, она погрузилась в какой-то туман, когда взбудораженные чувства жаждут сладкого безумия. Она положила голову ему на плечо, и Ярослав ощутил запах ее волос, которые касались его лица, глаз, ресниц. Он слышал ее частое дыхание и тихие, нежные, как лепестки цветов, ее слова:

- Милый… Не нужно… Мы теряем голову. Не нужно, Слава…

Она впервые назвала его так. Ярослава точно бил озноб. Ему казалось, что все это дивный сон, и он боялся пробуждения. Алла незаметно отстранила свои руки…

Они медленно шли по лесу рядом, так что руки их соприкасались, и это прикосновение волновало обоих. Ярослав боялся обидеть ее не то что недостойным, легкомысленным поступком, но даже словом, жестом; для него Алла была воплощением чистоты, и такое сокровище принадлежит Погорельцеву - это нелепо, несправедливо.

- Завтра лесничий спросит меня, почему я сбежал с совещания.

- И что ты ему ответишь?

- Скажу, что спешил на свидание… с Аллой Петровной.

- Ты с ума сошел! - воскликнула Алла, делая серьезное лицо.

- А как же быть? - Ярослав остановился и посмотрел ей в лицо долгим тающим взглядом. - Лгать?.. Противно. Неужели нельзя жить без лжи!

- Есть святая ложь. Ты слышал о такой? - Алла опять коснулась его руки и точно током ударила Ярослава. "Святая, - мысленно произнес он, не сводя с нее глаз. - Это ты святая, чудесная, несравненная". А вслух сказал:

- Ложь есть ложь, грешная она или святая, - как их различить? Противно. Но ничего не поделаешь: жизнь, она всему научит.

Алла почувствовала неловкость и терзалась от того, что он ее не совсем правильно понял. Она вовсе не толкала его на ложь, зная, что его гордая душа не терпит никакой фальши. Слова Ярослава показались ей обидными. Она хотела сказать, что сама поговорит с Погорельцевым, если будет необходимость. Она забылась в путаных мыслях, шла, задумчивая и отрешенная, мучаясь укором совести. Ярослав уловил перемену настроения.

- Ты расстроена?

- Нет… Мне хорошо. Мне кажется, я только-только начинаю жить, видеть мир, видеть и понимать прекрасное. Странно. А если б я тебя не встретила?.. Странно… Ты понимаешь, Слава, этого нельзя объяснить. Вот живет человек, что-то делает, ходит на работу, готовит пищу, смотрит телевизор, читает газеты, книги. Чувствует, что где-то есть другая жизнь, не такая, интересная. До того интересная, что даже не верится. А раз не верится, то и желания нет, мечты о другой жизни нет. Понимаешь? Как будто все хорошо - ровно, гладко. Крыша над головой, в доме все необходимое или даже достаток. Муж не алкоголик, не лют, скандалов не устраивает, уважает тебя, а возможно, и любит по-своему. Живешь так, по принципу - день до вечера. В будни ждешь праздников. А приходят праздники, я уже не говорю о выходных, которые - те же будни, так вот, приходят праздники, и ты их не чувствуешь. Гулянки, концерты, гости - это все внешние атрибуты, видимость, формальные приметы праздника. А на душе - будни.

- Не у всех же так, - осторожно заметил Ярослав.

- Я говорю о себе. У всех по-разному складывается жизнь, и каждый по-своему ее воспринимает. А вот скажи, Слава, можно так, чтоб на душе всегда был праздник? И в самые что ни есть будничные будни?

- Нужно. Так должно быть. Это и есть жизнь, - ответил он глухо.

- Праздник - это, наверно, когда душа поет, когда веришь людям и разделяешь их радость и горе, когда рядом с тобой человек, друг, без которого ты не можешь жить… Наверно, это и есть счастье. Так?

Она остановилась, и вновь их руки соприкоснулись. Сейчас перед ним была не строгая учительница, а девчонка, сбежавшая с выпускного школьного бала. И он уже не робел перед ней.

А весна буйствовала на небе и на земле, она стремительно шла к своей вершине, и лето готовилось принять от нее эстафету. Алла и Ярослав сердцами слушали и тонко понимали музыку весны, наслаждаясь извечным праздником, которого они наконец дождались.

Они вышли к делянке молодого сосняка; на фоне густо зеленеющей, почти темной рамени сосны отливали голубым лоснящимся цветом. Терпко пахло хвоей и солнцем. Деревья дремали в предвечерней истоме. В чаще верещал зяблик.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЛЕТО

Глава первая

Цвела рожь. Сизые, как оперенье голубя, волны плавно катились вдаль, к голубой опушке молодого сосняка, и не разбивались с ходу, а тихо гасли, исчезая бесследно в мохнатой хвойной пучине. Сверху, над муаровой зыбью, сверкая в солнечных отблесках и колыхаясь, висела сиреневая дымка пыльцы, пахнущей летними грозами и теплыми дождями. Все двигалось ритмично и слаженно, рождая в душе музыку, раздольную и проникновенную, как Первая симфония Калинникова.

Пожалуй, ничто так не напоминает море, как цветущая рожь.

Открытый лесхозовский "газик" неторопливо бежал по опушке леса, и сидевшему рядом с шофером Виноградову волнистая рожь напомнила крымский берег и дом отдыха, в котором он собирался провести свой отпуск. Он все еще не мог успокоиться после недавнего бюро горкома, где его критиковали сильно и в решении записали: указать директору лесхоза на слабый контроль с его стороны за работой лесничих. Виноградов мрачнел, вспоминая выступления членов бюро, острые и едкие слова, брошенные в адрес лесного хозяйства. "Виноградов в лесу не бывает и потому не знает, что там творится". Кто это сказал? Кажется, председатель горсовета. "Волков боится - в лес не ходит", - бросил тогда председатель Словенского колхоза. И вообще этот Кузьма вел себя на бюро активней всех, бросал злые и колючие слова, выступал резко. Виноградов даже спросил Погорельцева после бюро: "Что вы с Кузьмой не поделили?." "А черт его знает, какая шлея ему под хвост попала", - ответил тогда Валентин Георгиевич, а про себя подумал: может, из-за Аллы? До него доходили слухи, что Кузьма Никитич неравнодушен к его жене. Петру Владимировичу запомнились ехидные слова Кузьмы: "Вот здесь товарищ Виноградов научно рассказал нам о естественной смене пород, о том, какой прекрасный подрост идет в рамени, а по-простому, в старом еловом лесу за поселком, и в березовой роще, что по ту сторону шоссе. По-моему, товарищ Виноградов располагает неверными сведениями, так сказать, сам введен в заблуждение своими подчиненными и вводит в заблуждение нас. Потому что на самом деле весь лиственный подрост в еловом лесу съели козы. а молодые елочки в березняке наполовину вырублены под Новый год". Петр Владимирович не знал, что на это ответить, потому что и в самом деле не был ни в том, ни в другом лесу. На бюро он вел себя смирно, сдержанно, покладисто, критику принимал, клятвенно обещал исправиться, "руководить конкретно", чаще бывать в лесничествах и вот теперь начал объезд с лесных владений Погорельцева. Кузьма Никитич и секретарь горкома отметили инициативную работу молодого лесника Серегина. И сегодня в лесничестве Виноградов сказал Погорельцеву:

- Хочу видеть твоего Серегина. Мне этот парень нравится: были бы все такие лесники - нам бы веселей работалось… - И добавил: - И тебя я мог бы отпустить на преподавательскую работу. Аллах с тобой: все равно ты лес не любишь.

Погорельцев тогда молча проглотил эти обидные слова: но ему нужно было время, чтоб подумать над неожиданным и столь категоричным заявлением своего начальника. Еще была надежда. Уже в машине, наклонившись к Виноградову, он сказал тоном незаслуженно обиженного человека:

- А ведь вы обещали отпустить меня нынче летом.

- А ты обещал мне навести порядок в своем лесничестве, - парировал Виноградов и нахмурился.

Погорельцев опять смолчал, выжидая более подходящего момента. Лишь спросил:

- Сейчас куда поедем? К Серегину?

- К Серегину потом, сначала на опытные семенники. Посмотрим, что получилось из колдовства ученых.

Опытные делянки были как раз там, где голубые сосны, в которых исчезали волны цветущей ржи. Для закладки питомников хвойных пород нужны семена, много семян. Значит, нужны сосновые и еловые шишки. Сосна и ель плодоносят через три-четыре года. К тому же в хвойных шишках нередко встречаются бесплодные семена. Сложен сбор сосновых шишек. Как достать их с высоченного дерева? Ждать, когда они сами упадут? Но, увы - шишки сосны раскрываются на дереве, сбрасывая на землю семена, а затем уже падают сами пустыми. Выходит, что достать спелую шишку можно только с низкорослой сосны, и она должна быть полноценной, здоровой. Но молодые сосны не плодоносят. А если их заставить? Известно, что поврежденное дерево начинает усиленно плодоносить. Таков удивительный закон природы: умирающее дерево спешит оставить после себя потомство. Ученые решили заставить сосны плодоносить в том возрасте, когда до шишки можно дотянуться длинным шестом. Семенные опытные сосны посадили необыкновенно редко, так, чтобы деревья не заслоняли друг друга от солнца и росли не ввысь, а вширь. Тогда крона получается ветвистой, пышной, сроки созревания во много раз сокращаются. Когда эти опытные семенные сосны достигли высоты старой яблони, у них срезали макушки. Рассчитывали, что дерево пойдет куститься вширь и быстро даст плоды. Это один метод.

Другой метод хотя и исходил из подобного же принципа, но сильно отличался от первого. К молодой, в человеческий рост сосенке прививалась ветка старой, плодоносящей сосны. По замыслу ученых, эти молодые сосны должны уже на второй или на третий год после прививки дать семенные шишки. Их можно будет доставать руками, тут и шест не потребуется. Обе эти делянки и были заложены в лесничестве Погорельцева. К ним и ехали директор лесхоза и лесничий, притом Виноградов - в первый раз. "Газик" проскочил по опушке мимо этих сосен. Погорельцев не был здесь уже два года и теперь никак не мог узнать делянку сосен со срезанными верхушками. А дело в том, что за эти два года сосны направили вверх ближние к вершине сучья, самые мощные из которых и образовали верхушки. Погорельцев беспокойно вертелся из стороны в сторону, сопел, глядя вперед, где уже кончалась опытная делянка и начинался старый бор. Виноградов думал о Черном море и не замечал беспокойства лесничего, только когда миновали опытную делянку, спросил, не поворачивая головы:

- Далеко еще? - И в голосе его сквозило нетерпение.

- Да нет, - неопределенно ответил Погорельцев и с тревогой подумал: "Что за наваждение? Как будто правильно едем, где-то здесь должны быть сосны. Не могли же они бесследно исчезнуть. Остались бы пни. Повезу-ка я его ко второй делянке, она должна быть за этим леском, слева у болотца. Это я точно помню".

Где-то впереди, должно быть в осиннике возле болотца, трижды прокуковала кукушка и умолкла.

- А, проклятая, почему бы не позади, - с шутливой досадой сказал Погорельцев.

- Не все ли равно, - нехотя отозвался Виноградов.

- Примета такая, - натянуто улыбнулся Погорельцев. - Если кукушку услышишь впереди, то все несчастья и беды у тебя впереди. А если позади, значит, все в прошлом.

- Это когда слышишь ее первый раз в году. А я уже раз десять в этом сезоне слышал, - сказал Виноградов. И немного подумав, добавил: - Но, как я убедился на опыте, кукушки, как и гадалки, врут. Не верь им и полагайся больше на самого себя.

Неожиданно Виноградов приказал шоферу остановиться и рывком легко выскочил из машины. Он заметил в лесу между толстых елей небольшое стадо коз, которые привычно пожирали молодые побеги клена, рябины и орешника. Виноградов недовольно взглянул на Погорельцева и проговорил с упреком:

- Полюбуйся. Можно сказать, успешно выполняем решение бюро горкома. Чьи козы?

- Гей! Пастух! Алло! - вместо ответа гулко прокричал Погорельцев. Грудной надтреснутый голос лесничего путался и затихал тут же в двадцати шагах в густом орешнике и мохнатых елях. Никто не отозвался. Виноградов нахмурился и строго спросил:

- Чей участок?

- Филиппа Хмелько.

- Он где?

- Должно быть, где-нибудь в лесу. Старик уже, скоро на пенсию. - Последнее Погорельцев прибавил, чтоб смягчить гнев начальника. Виноградов выругался, решительно пошел к машине и на ходу крикнул шоферу:

- Поехали! - Затем, резко хлопнув, обернулся назад и сказал Погорельцеву: - Указывай дорогу к семенникам.

- Прямо по опушке. Слева будет болотце - и за ним делянка. - Подумал с досадой: "Черт бы их побрал, этих коз: всю обедню испортили. Говорил же я Филиппу. Разгильдяй несчастный!"

Конечно, в такой ситуации неуместно продолжать разговор о переводе в техникум, думал Погорельцев, глядя на разбросанные по небу хлопья белых облаков и вспоминая, как Виноградов спросил его: "Какие это облака?" "Обыкновенные", - ответил Погорельцев. Виноградов весело рассмеялся и сказал: "Есть перистые, кучевые… и так далее. Так это какие?" "Грозовые", - ответил лесничий. "Не слыхал таких. Тучи - да, тучи бывают грозовые. Ну, а кого они тебе напоминают? По форме, по своему очертанию?" - "Да как вам сказать… облака и напоминают. Нет, пожалуй, удобрение, что свалено возле железнодорожного пути у станции". "А вдруг снова спросит, кого напоминают вот эти медленно плывущие одинокие облака, - не тучи, а облака? - подумал Погорельцев и решил: - Диких гусей. Белые гуси улетают на юг".

А вот и болотце; начало лета, а оно уже сухое, пестрое от цветов. От болотца навстречу машине быстро семенил легкий на помине Филипп Хмелько. "Вот и хорошо, голубчик, отлично", - подумал Погорельцев и попросил остановить машину. Лесник машинально дотронулся до картуза, приветствуя начальство. Вид у него был удрученный и злой. Он первым заговорил, обращаясь к Погорельцеву с претензией:

- Что ж это получается, Валентин Георгиевич? Делянка под сенокос моя. А погляди, что от нее осталось. Начисто потравили. Я отказываюсь. Давайте мне другую. Это незаконно. Мне положено. Или пусть пастух деньги платит. Подавайте в суд. А я без сена не могу - у меня коровы…

- А вы кто такой? - начальственно перебил его сумбурную скороговорку Виноградов и строго уставился на лесника.

- Это и есть Филипп Зосимович Хмелько, - ответил Погорельцев.

Виноградов осмотрел лесника даже с некоторым любопытством, потом, не сводя с него колючего взгляда, спросил с явной иронией:

- Значит, вас жестоко ограбили, товарищ Хмелько, сенокос ваш потравили?

- Точно так. Стадо паслось на моей делянке, - отозвался Хмелько, жестикулируя узловатыми корявыми руками. - И вон, посмотрите, что от нее осталось.

- Стадо, говорите? - продолжал Виноградов - Стадо коз, что ли? Мы вон там встретили в ельнике. И без пастуха? Вы о них говорите? О козах?

- Козы? Нет, что вы, товарищ директор. Козы, они не такие зловредные. Коров стадо прошло, - с младенческой откровенностью отвечал Хмелько, ожидая, что вот сейчас начальство распорядится выделить ему новый участок для сенокоса. Он был огорчен и расстроен из-за потравы своего сенокоса и совсем не понимал иронии Виноградова. Козы в лесу казались ему пустяком.

- Выходит, товарищ Хмелько, что прошедшее здесь стадо коров больше принесло вреда, чем стадо коз, которое постоянно пасется в лесу. Я так вас понял? - говорил Виноградов.

Хмелько, опомнившись, внимательно посмотрел на Погорельцева и прочитал на его иронически скорбном лице примерно такое сурово-безнадежное выражение: "Ну и дурак же ты, Филипп Зосимович. Набитый дурень". Но ярость на пастуха и злость на начальников, которые не желают понять его беды, которым нет дела до его сена, взяли в нем верх, и он распетушился:

- А что козы? Пускай пасутся. Они ж не дикие, хозяин и у них есть. Жить людям надо. - Он помахал руками, затем быстро спрятал их за спину.

- Вам известно постановление, категорически запрещающее пасти коз в лесу? - продолжал Виноградов с трудом сдерживаясь.

- И что, что постановление! Ну, съест ветку - на будущий год новая вырастет. На то она коза - тоже скотина, - не задумываясь, ответил Хмелько. - Постановление было, чтобы, значит, больше скота разводить. А коза - тоже скотина. Не всякий корову может. Иному и коза хороша.

Виноградов поморщился, отвернулся от Хмелько и сокрушенно спросил Погорельцева:

- И много у вас таких лесников?

- Хмелько неплохой лесник, я не понимаю, что с ним сегодня. Несет всякую ахинею.

Слово "ахинея" оскорбило Хмелько, и он совсем вышел из себя:

- Посмотрел бы я на тебя, Валентин Георгиевич, какую б ты ахинею понес, если б, к примеру, твой сенокос стравили. Чем бы стал ты кормить свою буренку?!

Погорельцев внимательно посмотрел на Хмелько и неожиданно поймал в его маленьких карих глазах, всегда выражающих подобострастие и покорную готовность, необычное ожесточение, решимость и злость. И это тот Хмелько, который был опорой лесничего, его беспрекословным единомышленником. Что же с ним произошло? Неужто влияние Серегина?

Погорельцев постарался замять этот неприятный разговор и повел Виноградова на семенную делянку. Привитые к молодым сосенкам черенки старых сосен хорошо выделялись своей голубизной и, к удивлению Виноградова, плодоносили. На маленькой, в человеческий рост сосенке уже было несколько шишек.

- А посмотри-ка, опыт удался, - уже восхищенно приговаривал Виноградов, весело шествуя между рядами и трогая то одну, то другую шишку. - Вот что значит наука.

Погорельцев думал о Хмелько и о том, что Виноградов внезапной отменой своего распоряжения и непонятной поблажкой Серегину подорвал и свой авторитет, и еще больше - авторитет лесничего.

Шофер спросил, куда дальше ехать.

- Прямо, - сказал Погорельцев и пожалел, что забыл спросить о другой семенной делянке у Хмелько. Снова подъехали ко ржи. Погорельцев попросил остановиться и, растерянно озираясь, признался:

- Ничего не понимаю. Где-то здесь должны быть те сосны, отлично помню. - На смущенном лице его выступил пот. И вдруг он мотнул головой, хлопнул ладонью себя по лбу: - Да вот же они, вот! Они и есть! - И суетливо нырнул в пахучий хвойный омут.

- Что-то неладное происходит в нашем лесхозе, - не то в шутку, не то всерьез заметил Виноградов, запрокинув голову и осматривая опытные семенные сосны. - Лесничий в трех соснах заблудился, а лесник коз в лесу пасет. - И уже совсем серьезно заключил: - Я считаю тот метод прививки перспективней. А тут что? Есть несколько шишек. Но их нелегко достать.

Бюро горкома как-то встряхнуло Виноградова. Собственно говоря, ничего нового или неожиданного для него там не было сказано. Все свои огрехи, все упущения и слабины в лесном хозяйстве он знал, но как-то свыкся с ними, смирился. На открытом месте многие молодые посадки погибли от заморозков и от жары. Виноградов считал, что гораздо выгодней и легче сохранять подрост при выборочных рубках. Знал он, что много леса губят порубщики и скот, некоторые лесники вообще не занимаются охраной леса. Не везде проводятся рубки ухода, поэтому некоторые лесные участки засорены больными, усохшими и подгнившими деревьями, буреломом и сухостоем. И это ценное топливо не вывозится из леса, гниет, в то время как на дрова вырубаются десятки и сотни тысяч здоровых деревьев, из которых можно было бы в свое время получать пиловочник, строительные бревна, телеграфные столбы, шпальные тюльки, подтоварник, рудничные и вагонные стойки и другой ценный промышленный материал. Знал Виноградов и о том, что некоторые лесники, да и лесничие, не любят леса. От них, конечно, нужно было бы избавляться. Но где найдешь замену им? Молодой лесник Серегин понравился ему, Виноградов осуждал Погорельцева, который не сумел оценить и поддержать инициативного молодого лесника.

Серегина они застали на так называемой рубке прореживания. Ярослав и еще три человека из Словеней прорежали густую березовую рощу. Вырубали молодую хилую осину, слабую подпорченную березу, ольху, лозу. Оставляли здоровую березу, дуб, хорошие экземпляры осины, клен и подрост хвойных. Когда Виноградов и Погорельцев подъезжали к делянке, Ярослав стоял на лесной тропе и растолковывал случайному прохожему необходимость рубок прореживания, ухода, которые улучшают условия роста деревьев. Прохожий не соглашался, спорил, доказывал свое. Это был речистый человек, любитель словесных баталий. Шофер затормозил "газик" возле спорящих. Виноградов весело спросил:

- О чем дискуссия, товарищ Серегин?

- Да вот товарищ возмущается, говорит, что мы - варвары, лес истребляем, - ответил Ярослав, кивая на пожилого человека с рюкзаком за спиной.

- Значит, товарищ не турист, если так говорит, - бойко сказал Виноградов. - Туристы, к сожалению, иногда вредят лесу

Гражданин с рюкзаком остановил его взглядом, полным понимания, сказал внушительно:

- Турист - он ведь тоже человек, а следовательно, разный бывает. Скажем, с гитарой, с транзистором, с девицей, с поллитровкой - это уже не турист. Тот смотрит на природу как на удобную ночлежку. Такие после себя оставляют вытоптанную землю. Они оскверняют и природу, и красоту, и все такое прочее.

- Нет-нет, вы не турист, - перебил его Виноградов, желая поскорей отделаться от словоохотливого человека. - Вы скорее странник.

- Согласен, я странник. Но позвольте вам возразить насчет туристов. Потому что настоящий турист - он не враг, как вы сказали, а друг природы. Он любит природу, понимает и ценит ее. И нельзя путать подлинных туристов и мнимых. - Прохожий говорил без передышки, точно боялся, что слушатели воспользуются паузой и уйдут.

- За это вам спасибо. Жму вашу руку, - с явным желанием отделаться от словоохотливого человека сказал Виноградов, протянул прохожему руку и быстро направился к лесорубам. Сделав несколько замечаний по поводу прореживания, он пригласил Ярослава в машину, попросил показать знаменитый рожновский кедровник.

- А вы бы лучше, товарищ начальник, о туристах подумали, позаботились. Вон, как это делают в Прибалтике, - бросил им вдогонку турист.

В машине Виноградов оживился, расспрашивал Серегина о работе, о нуждах, попросил показать рисунки, решив заодно навестить старика Рожнова - заслуженного лесника и беспокойного пенсионера. Возле оврага и молоденьких кедров вышли из машины. Погорельцев изрек древнюю как мир истину:

- И все-таки жаль, что мы, лесоводы, не можем любоваться плодами своих рук. Представляю, каким будет этот бор через полсотни лет! А Рожнов его не увидит. Жаль.

- Серегин увидит, - уверенно сказал Виноградов и обратился к Ярославу: - С канавой ты отлично придумал! Как пастух, доволен?

- Грозят нанять бульдозер и зарыть траншею, - ответил Ярослав.

Афанасий Васильевич обрадовался нежданным гостям. Леля на этот случай запер в чулан: пес почему-то сильно недолюбливал лесничего, должно быть, считал, что его хозяином-повелителем никто не может повелевать. Пока гости в доме рассматривали этюды Ярослава, старик накрыл столик во дворе под тремя молодыми пушистыми кедрами: мед в сотах, жареные подберезовики, зеленый лук…

Виноградову понравилась живопись Ярослава. "Этот парень любит лес", - размышлял он про себя, рассматривая яркие, хотя и незатейливые, пейзажи. Неожиданно появилась настораживающая мысль: "А ведь это требует времени. Как строить дом, так не трожьте нас, не мешайте исполнять прямые служебные обязанности". Поинтересовался, сколько времени уходит на этюд.

- Как когда. Час, иногда два, - ответил Ярослав, и Виноградову стало совестно за свои подозрения. Чтобы загладить неловкость, сказал поощрительно:

- Надо, чтоб вот так каждый лесник…

Погорельцев неправильно понял мысль, деликатно возразил:

- Невозможно это. Разве Рожнов плохой лесник? А рисовать он же не может. Таланту нет.

- Я не об этом. Я говорю: надо, чтоб каждый лесник вот так лес любил. А не любишь - ищи работу в другом месте.

Погорельцев принял упрек на себя, покраснел и сказал обиженно:

- И уходят. В прошлом году Быков ушел на завод. Работает от и до. Два выходных в неделю. Зарабатывает в два раза больше, чем у нас.

- Значит, твой Быков лес не любил, - категорично бросил Виноградов. - Вроде этого Хмелько.

- И Хмелько уйдет, - сказал Погорельцев.

- Никуда Хмелько не уйдет, - возразил Ярослав. - Лес он не любит, это верно. Зато коров своих ценит. А где еще он будет иметь такой сенокос?

Разговор принял нежелательный для Погорельцева оборот, и он стал восхищаться картинами Ярослава, заметив совсем не между прочим, что Петр Владимирович любитель живописи. Бесхитростный Серегин не понял намека, и Погорельцев шепнул ему:

- Подари Петру Владимировичу картинку, не жадничай.

Ярослав смутился: он не жадничал, он не находил удобным предлагать свои работы в подарок.

- Пожалуйста, выбирайте, я с удовольствием, - вполголоса ответил он.

- Петр Владимирович, Ярослав Андреевич предлагает нам на выбор по картинке.

Виноградов не ожидал этого и сказал, переведя взгляд на Погорельцева:

- А это не будет грабеж с нашей стороны?

- Да что вы, - краснея, ответил Ярослав. - Пожалуйста, вам какой нравится?

Глаза у Виноградова разбежались по стенам. Остановились на одном этюде: сосновый бор освещен заходящим солнцем. На фоне темной зелени сверкает червонное золото стволов.

- Люблю сосны, - пояснил свой выбор Виноградов. - В них есть что-то благородное, высокое и вечное. Да, да, именно вечное.

Ярослав не ожидал от Виноградова таких высоких слов. Директор лесхоза ему определенно нравился. А вот Погорельцева он сегодня увидел совсем другим. Куда девались его апломб, невозмутимая самоуверенность, выдержка и медлительная важность! Даже ростом сегодня он казался меньше рядом со своим начальством

Для себя Погорельцев выбрал этюд, написанный Ярославом совсем недавно, - зеленая опушка березовой рощи. На переднем плане - пестрая, в цветении поляна. Но Ярослав втайне дарил не Валентину Георгиевичу, а его жене. Ему хотелось своим подарком напомнить Алле о том, что их связывало.

- Пейзаж мой у вас уже есть. Возьмите лучше цветы. - Он снял со стены написанный букет ландышей. Замена пришлась по душе Валентину Георгиевичу.

- Хороши. А? Как живые, - восторгался лесничий. - Жене моей понравится. Она у меня любит цветы. И эти, как их, ландыши. Представьте себе, давно стоит в вазе букет. Уже завяли - высохли. Я говорю, выбрось их, замени другими. Нет, не делает. Любит ландыши.

- Вот и хорошо: эти не завянут, - сказал Ярослав.

Афанасий Васильевич приглашал гостей к столу.

Алла давно жила такой временной жизнью, в ожидании больших перемен, которые представляла себе лишь смутно. Но это не было будущее Погорельцева, видевшего себя за баранкой собственного "Москвича". Будущий "Москвич" не волновал и не радовал Аллу. Она думала о нем с безразличием человека, которому все равно, в каком доме жить - в деревянном, кирпичном или блочном, - была бы крыша над головой. Потому и к перспективе переехать в город, где муж будет преподавать в лесном техникуме, она относилась равнодушно. И, пожалуй, единственное, чего ей недоставало в жизни, - это ребенка. Прошло пять лет их супружеской жизни, а детей не было. Врачи успокаивали, говорили, что со временем все образуется и дети у них будут. И если и позволяла Алла себе о чем-либо мечтать, так это о ребенке, который придаст ее жизни новый смысл и совсем иной интерес.

С Погорельцевым у Аллы установились те странные отношения супружеского долга, обязанностей, которые еще встречаются в иных семьях и выражаются неновой и немудреной формулой: "Любовь проходит, остается уважение".

Валентин Погорельцев когда-то любил свою жену, гордился ее красотой, искал ее нежности и ласки и, не получив их, довольствовался долгом и уважением. В первые годы замужества Алла, пожалуй, больше чем уважала своего мужа, быть может, даже и любила той недолгой любовью, которая с необъяснимой поспешностью переходит в уважение, как превращается в уксус неумело хранимое вино. Ювелир безошибочно отличает подлинный алмаз от фальшивого. Но не было и нет на свете такого ювелира, который бы мог с точностью сказать: вот это любовь, а это - просто увлечение. Человечество еще не изобрело электронно-вычислительного аппарата, который мог бы с гарантийной точностью отличить настоящую любовь от мнимой.

Встреча с Ярославом словно разбудила Аллу, вывела ее из состояния покойного безразличия. Она сама толком не понимала, что с ней происходит, только твердо знала, что она уже не та, какой была все годы своего замужества. Все свои лучшие представления об идеальном мужчине она воплотила в Ярославе, посланном ей самой судьбой. Не насилуя своих чувств и не думая о последствиях, она не к ужасу и не к удивлению своему, а скорее к радости, поняла, что любит, как никогда никого не любила. Она не боялась этой любви, но остерегалась огласки. Это их святая тайна, и о ней никто не должен знать. Чтобы не выдать себя и не вызвать подозрений, она не стала упрекать Погорельцева в том, что Хмелько для них сено косит, а тетя Феня ухаживает за их скотом. Она оставила этот разговор на потом.

Все дни после свидания с Ярославом Алла жила как в ином мире. Дома ничего не замечала, кроме засохшего букета ландышей и "Елочки-снегурочки" на стене. Погорельцев однажды заметил:

- Ты стала раздражительная. С тобой что-то происходит. В школе, может, какие неприятности?

- Я себя плохо чувствую. У меня бессонница и вообще - не знаю, нервы не в порядке.

Она мучилась оттого, что приходилось притворяться; иногда у нее появлялось чувство безнадежности, безысходности, и тогда она становилась дерзкой с мужем, который уже вызывал у нее непреодолимое отвращение, и стелила себе на диване.

Погорельцев стал ей сразу чужим.

Алла ждала нового свидания и страшилась этой встречи Страшилась и в то же время жаждала видеть его, точно искала приюта. Устав от ожидания, обессиленная, она пошла в лесничество с надеждой случайно встретить его там. Но, представив, что, если увидит его на людях, не сможет совладать с собой, поставит и Ярослава, и Погорельцева, и себя в неловкое положение, воротилась с полдороги.

…От лесничества до дома Погорельцева рукой подать. Алла вернулась, но домой не пошла. Ее манили ландышевые поляны - так она называла теперь те ясные полянки, где с Ярославом и школьниками собирала цветы. День был солнечный и нежаркий, дул теплый, пахнущий солнцем, хвоей и травами ветер, такой нужный хлеборобам, потому что в полях цвела рожь и он, игривый южный ветер, должен был разносить пыльцу от колоса к колосу. Он гулял на просторе над ржаными волнами, а здесь, за плотной стеной леса, стояли покой и певучая раздольная тишина, лишь монотонно и бесконечно над цветущим клевером звенели пчелы и шмели. На душе было хорошо и тревожно. Как в туманном детстве, Алла срывала розовые шарики клевера, выдергивала белоногую щепотку цветков и сосала нектар, девственно свежий и ароматный. Так делал ее отец, агроном совхоза в соседнем районе. Он говорил, что нектар полезней меда, что он обладает магическими целебными свойствами. Мачеха над ним посмеивалась, утверждала, что это сказки, придуманные самим отцом, в которые он и сам не верит, Алла не любила мачеху, даже мысль о ней оставляла неприятный осадок. Неожиданно к ней пришла нехорошая мысль, что именно из-за мачехи она вышла замуж за Погорельцева, хотя глубоко внутри оставалось понимание, что мачеха была здесь ни при чем.

Она решила, что сегодня обязательно выскажет мужу все, что накопилось у нее к нему, - о тете Фене и Хмелько, скажет резко, честно и прямо, потому что не желает позора. Уж что-что, но до сих пор мужа своего она считала честным. Теперь Валентин Георгиевич уже виделся ей в ином свете. Ее стала точить мысль, что не все в ее жизни сложилось благополучно, не все гладки и терпимо, как она раньше считала, повторяя про себя мудрость: "Могло быть и хуже". Теперь она понимала, что могло быть и лучше и что человек должен бороться за лучшее, и такие, как Ярослав, борются, а она довольствовалась тем, что есть. Встреча с Ярославом встревожила ее, она ярче стала ощущать прекрасное и сделалась нетерпимой к фальши. Вот и раньше она видела бархатистые пахучие и звенящие клевера, слышала флейтовый свист иволги и напевные трели пеночек, ощущала вечерний аромат березовой листвы, любовалась свежестью алых зорь, с наслаждением окуналась в прохладу озера и затем, выйдя на берег, из белого фаянсового кувшина обливалась обжигающей водой минерального источника. Но сейчас ей казалось, что до сих пор она не умела ценить щедрот родной природы, что пользовалась она ими машинально, привычно и почти равнодушно. Теперь же все вокруг виделось ей новым, необыкновенным, полным романтики и очарования. Она как бы дарила все это Ярославу и смотрела его глазами.

На ландышевых полянах, по-прежнему пестрых от цветов, но уже других - ярких и броских вроде иван-да-марьи, было тепло и безветренно. Алла сняла туфли и шла босиком по мягкой высокой траве. Колокольчиков ландыша уже не было, лишь зеленые глянцевые листья их напоминали о счастливой встрече. Но зато цвела земляника.

А лето набирало силу. Земля вступала в пору полного расцвета, когда все кругом сверкает, дышит блаженством и красотой, когда лист на деревьях зелен и чист, а трава сочна и духмяна, когда все кругом, от голубенькой, неброской, но знающей себе цену незабудки и божьей коровки, поедающей тлю, до терпкого жасмина и молодой четы лосей, купается в солнечных лучах; когда солнце отдыхает всего каких-нибудь пять часов, а остальное время ласкает и нежит землю, когда соловьи заканчивают свои ночные концерты, а из дуплянок вылетают птенцы, когда поздними вечерами уже не поют дрозды и над лощинами курятся ядреные туманы, а по утрам зацелованный неугомонным солнцем хвойный лес дышит мягким, уютно-ласкающим теплом, когда бархатистые синеокие ночи полны томных вздохов и горячих поцелуев, а душный полдень вдруг засинеет у горизонта, чиркнет спичкой, добродушно проворчит, брызнув теплым душем по звенящей пчелами гречихе и затем снова улыбнется молодым и задорным солнцем.

Ох этот июнь - ослепительно-игристая пора благодати и полноты, надежд и свершений!

Валентин Георгиевич пришел домой позже обычного. Алла сидела возле калитки своего деревянного с игрушечным резным крылечком дома под молодыми, готовящимися скоро зацвести липами, держала на коленях толстую книгу Болеслава Пруса. Она думала о себе и о Ярославе. Очень много мыслей, острых и неясных, тревожных и безысходных, нахлынуло на нее.

Солнце еще не зашло. Оно долго и как будто неподвижно висело над дальней темнеющей стеной леса, из-за которой четким силуэтом торчали луковицы старинной церкви. И лес, и колокольня показались театральной декорацией. Лишь вокруг главного креста был еще заметен дрожащий нимб. Это солнце отражалось в золоте.

Погорельцев явился розовый от выпитой у Рожнова многотравной настойки, с завернутым в газету этюдом. Остановился возле жены, отдышался и, кивнув на книгу, сказал:

- Дочитываешь?

- Да, - несколько суховато ответила Алла и снова устремила глаза на далекую колокольню. Погорельцев не заметил ни одухотворенного выражения на лице жены, освещенном предвечерними лучами, ни необычности и глубины взгляда.

- А я весь день с Петром Владимировичем по лесам мотался. Начали с Чура и закончили в доме Рожнова, - сообщил Погорельцев и сел на скамейку подле жены. Не спеша развернул этюд, подал жене. - Нравится? Серегин преподнес и мне и Петру Владимировичу. Ничего? Теперь тот букет можно выбросить: эти не завянут.

Как преобразилась Алла! Она легко поднялась со скамейки, выхватила у мужа этюд и, прислонив картон к калитке, стала рассматривать. Лицо ее засияло.

- Какая прелесть! - шептала она. "Значит, помнит, любит, думает обо мне", - билась тревожная мысль.

Алла кивнула мужу:

- Спасибо. Ты, наверное, есть хочешь? Благодарность относилась к художнику, а прозаический вопрос - к мужу.

- Нет, у Рожнова перекусили. На ночь, пожалуй, молока попью, - ответил Погорельцев.

Напоминание о молоке неприятно кольнуло Аллу. Она пошла в дом и долго искала, куда повесить дорогой подарок. Сняв аляповатый офорт, который Валентин Георгиевич подарил ей на Восьмое марта, на его место перевесила свой портрет, а над сервантом, чуть повыше вазочки с засохшим букетом, расцвели ландыши.

Погорельцев сидел на диване и с умилением наблюдал женой Сегодня она казалась ему особенно привлекательной, и он подумал было: пусть бы Ярослав нарисовал ее портрет - во весь рост, и вот в этой желтой юбке и белой кофточке. Сумеет ли? Что-то он не видел у него людей - все пейзажи да цветы.

- Петру Владимировичу нравится, - сказал Погорельцев.

- Кто, что? Художник или его картины?

- И то и другое. Представь, позавчера у Серегина на участке березу спилили, а пень присыпали. Что ты думаешь- взял своего Леля - этого лохматого дьявола, и по следу, как сыщик, пришел в поселок и прямо в дом к Булкину. Есть там такой, вроде Пташки словенского. Научил собаку научил след брать. А прошло со времени порубки ни много ни мало шесть часов. Вот тебе пограничник!

- Не знаю что в нем лучше - лесник или художник, но ландыши эти мне нравятся, - сдержанно заметила Алла.

Погорельцев решил похвалиться перед женой, сказал:

- Петр Владимирович себе сосны выбрал. А мне эти цветы больше понравились. Вспомнил, что ты ландыши любишь, - слукавил Погорельцев, надеясь этой невинной ложью заслужить потерянное расположение жены.

- Ты выпросил? - спросила она. - Зачем же? Может, это его любимые.

- Нет он сам предложил, - запутался Погорельцев.

- Тебя не поймешь: то ты выпросил, то он сам предложил.

"Какое это имеет значение: сам предложил или не сам", - подумал он, вовсе не подозревая, что для Аллы это имело большое значение.

- Не люблю, когда лгут, даже по мелочам, без всякой надобности.

- Ну зачем же так, Аллочка, и совсем я не лгу, - он обнял жену и дотронулся рукой до ее щеки. Она поморщилась, как от оскомины, и отстранила его.

- Не нужно, ты не мыл руки, когда пришел. И потом, от тебя водкой несет. Ты же знаешь - я этого не люблю. К тому же ты совсем заврался.

- Да говорю ж тебе: мне понравились цветы - и он подарил то, что гостю понравилось.

"Пусть будет так. Самое подходящее время начать неприятный разговор", - трезво рассудила она. Заговорила глухо, отрывисто:

- Самое ужасное, когда от тебя скрывают то, что касается именно тебя. И не кто другой, а твой муж. - Она запнулась на этом слове, преодолела барьер и добавила: - Который считается самым близким человеком.

Погорельцев слушал, приоткрыв рот. Он был поражен таким резким переходом. Он все еще думал, что речь идет об этой злополучной картинке, он решил покаяться и попросить прощения.

- Ну, хорошо, Аллочка. Я виноват, получилось глупо… Сам не знаю, почему сказал неправду. Все было вот как…

Рассказал, ничего не переиначивая, и конечно же порадовал ее: значит, выбрал сам Ярослав. Но она ничем не выдала своей радости.

- Заодно, может, расскажешь, почему тетя Феня ухаживает за нашим скотом, а Хмелько с сыном косят нам сено? Почему они добровольно батрачат на нас? За какие такие твои милости?

Это было так неожиданно и сказано с таким необычным для Аллы негодованием, что он не сразу нашелся, что ответить. А она продолжала швырять угловато-острые слова:

- Мне стыдно перед людьми, что из-за какой-то машины, будь она трижды проклята, ты готов идти на преступление.

- Что с тобой, Аллочка, опомнись! - наконец отозвался он, вставая. - О каком преступлении ты говоришь?

- Кем у тебя тетя Феня по штату числится? - она тоже встала и смотрела на него в упор.

- Уборщицей, - ответил он и, сообразив, что опять сказал неправду, быстро добавил: - Какое это имеет значение? Я даже не помню: по штату она проведена, кажется, как лесник. Если не ошибаюсь.

- Ты слишком часто, Валентин, ошибаешься. И однажды это может дурно кончиться. А я не хочу, чтобы люди о нас плохо говорили или думали.

- Люди говорят из зависти. Черная зависть гложет людей ограниченных и злых. Неудачников.

- Черная? - Алла снова резко повернулась к мужу. Погорельцев еще никогда не видел жену вот такой. - Люди не хотят простить тебе и Синюю поляну, которую ты загубил вместе со своим проходимцем Кобриным.

- Да какой он мой? Зачем ты, Алла? Что, собственно, произошло, я никак не могу понять? Чего ты от меня хочешь? - голос его сорвался, взвился на высокой ноте.

- Чего я хочу? - резко и четко произнесла она. - Очень немногого. Я хочу и требую… Да, да, требую, чтоб ты немедленно ликвидировал корову, теленка и свиней. Чтоб рассчитался с Феней и с Хмелько за их услуги. А насчет штатных дел, кто там уборщица, а кто лесник, сам решишь. Меня это не касается. Хотя, в общем-то, если грянет неприятность, и меня коснется. Ты мне не посторонний. И, пожалуйста, на меня не обижайся. Я высказала тебе то, что должна была сказать в глаза, потому что другие говорят это же самое, только за глаза. И я не хочу быть соучастницей твоих неблаговидных дел.

Нелегко ей было все это сказать в лицо человеку, с которым прожила пять лет мирно, ровно, без ссор. Сказать впервые и с таким ожесточением, которое уже граничит с ненавистью. Она не подбирала слов заранее. Все зрело в ней само собой, помимо ее воли, и теперь прорвалось. Нелегко было сказать, но не сказать она уже не могла, иначе она перестала бы себя уважать. А теперь с нее словно камень тяжелый сняли, от бремени освободили. Сказала и ушла в сад. Погорельцев стоял посреди комнаты растерянный и смущенный.

Погорельцев не мог притворяться перед самим собой и понимал: Алла права. "Она не желает быть соучастницей…" Только от одной этой фразы он почувствовал себя одиноким и заброшенным. Неожиданно его осенила догадка: вот, оказывается, где причина странного поведения жены в последнее время, ее повышенная нервозность, отчужденность и даже враждебность к нему. А он полагал, что во всем виноват Кузьма Никитич, который не умеет скрыть своего неравнодушия к Алле, и она, чего доброго, могла увлечься этим деятельным, энергичным здоровяком, широкая натура которого, говорят, нравится женщинам. Потерянное было доверие к жене стало возвращаться, все казалось логичным и ясным.

"…Она требует… Но почему так резко, так жестоко? Хотя, в общем-то, она, может, и права… Пожалуй, что права. Дойдет до Виноградова или, еще хуже, до горкома… Нет, она, конечно, права, и я ее понимаю. Но она смотрела на меня, как на врага. В ее глазах было презрение".

Солнце погасло. В синем окне метнулась тень птицы. Они легли в разных комнатах и долго не могли заснуть. Алла чувствовала себя опустошенной, обессиленной. Но сожаления не было. Она поступила так, как должна была поступить.

Глава вторая

На лесных полянах отводятся сенокосы для лесников. Это по закону. Как правило, каждый работник лесничества держит домашнюю скотину: коров, свиней, некоторые - овец. Кормов, во всяком случае сена, - достаточно. Афанасий Васильевич когда-то тоже держал корову, когда жива была жена. А затем продал: ни к чему она стала одинокому леснику. А сенокос свой имел, ведь у него была лошадь. Рожновская делянка сенокоса - постоянная, раз и навсегда облюбованная им самим и закрепленная приказом лесничего, лежала возле так называемого Белого пруда, в стороне от людных мест и недалеко от дома лесника. Пруд был небольшой, круглый, метров сто в диаметре, обсажен двумя рядами кедров и берез. Когда-то, еще в прошлом веке, там был монастырь, выкопали этот пруд монахи, дно выложили белым известняком, оттого и назвали пруд Белым. Монастырь давным-давно был закрыт, от здания не осталось и следа, но пруд с кедрами и березами сохранился. Правда, названию своему он уже не соответствовал, так как белокаменное дно затянуло илом, берега с трех сторон поросли лилиями, осокой и камышом, из шестидесяти кедров только восемь были здоровы и невредимы, остальные болели, и ни один из них не плодоносил. Зато березы, старые, согнувшиеся под тяжестью лет, тянулись своими длинными косами к бирюзовой воде, точно хотели умыться и утолить жажду.

Этот тихий, уединенный уголок любил Афанасий Васильевич, любил посидеть под березой на высоком обрыве, смотреть в задумчивую бездонь воды, а в былые годы знойной порой искупаться в чистой бодрящей прохладной воде. Свою привязанность к этому уголку он передал Ярославу, который неожиданно обнаружил, что Белый пруд поэтичней и красивей даже Синей поляны и большого озера и что вообще в здешних краях это самое заповедное место. По одну сторону от пруда лежала ровная поляна - рожновский сенокос, - окруженная кудрявым лиственным подлеском, а по другую сторону, где когда-то стоял монастырь, на полкилометра покато бежал вниз зеленый ковер питомника и круто упирался в беломраморную стену старой березовой рощи.

После недели теплых грибных дождей установилась хорошая погода - как раз пора сенокоса. Накануне днем Афанасий Васильевич отбивал косы, а наутро, когда над вершинами деревьев дрогнул первый луч и обильная роса густо пала на буйные травы. Рожнов и Серегин с косами пришли на свою делянку к Белому пруду. Ярослав впервые держал косу в руках, если не считать вчерашней пробы вдоль забора, когда старик показывал ему технику этого нехитрого, но и нелегкого труда.

Пруд сонно дымился голубоватой дымкой, березы и кедры над ним нежились в сладкой утренней дреме, на свинцово-изумрудной росе отчетливо виднелся торопливый след раннего грибника, да где-то за питомником в березовой роще заканчивала свои последние песни иволга. На земле еще лежали покой и прохлада, а в небе, синем, глубоком и чистом, не виделось, не слышалось, а скорее чувствовалось какое-то игристое оживление, точно гигантских, космических размеров оркестр настраивал свои инструменты, перед тем как взмахнет дирижерская палочка. Трава, сочная и густая, усыпанная бриллиантами росы, стояла выпрямившись, с горделивой невозмутимостью и торжественно ждала, точно чувствовала свой последний час.

Афанасий Васильевич сбросил пиджак и кепку, погрузил косу в траву, поплевал на руки и со словами: "Что ж, начнем" - сделал первый ловкий взмах.

Трудно было Ярославу тягаться со стариком, но и отставать как-то неловко. И он старался изо всех сил. Через час сделали небольшой отдых. Ярослав сбросил майку. Потом снова свистели, передразнивая друг друга, косы. И опять отдых. Ярослав хотел окунуться в пруду, старик запротестовал: опасно, мол, ты запалился. Проработав три часа, старик сказал: "На сегодня шабаш" - и начал разбивать покосы. Ярослав с облегчением стал делать то же самое. Только сейчас он почувствовал сильную усталость, болели руки, ныла спина. И все-таки было приятно: отличная зарядка. Вот теперь можно было окунуться. Но старик опять за свое:

- А может, погодишь? Пойдем позавтракаем, обсохнешь маленько. А когда вернемся сено ворошить - тогда искупаешься, в самый раз будет.

"Может, старик и прав", - подумал Ярослав и сказал:

- Хорошо, будь по-вашему, только сено ворошить я один приду. Вдвоем тут делать нечего.

- Ладно, небось управишься, - согласился старик. - А завтра и остальное доконаем.

После завтрака Ярослав, захватив этюдник, уже один возвратился к Белому пруду, чтобы ворошить сохнущую на солнце траву. Жаркие лучи растопили дымку над прудом. Зеркало воды, обрамленное лилиями, было удивительно спокойно; проснувшиеся кедры и березы завороженно гляделись в него и не узнавали своего отражения. Засмотрелся на них и Ярослав. Отраженные в воде деревья создавали впечатление неимоверной, океанской глубины, и синее небо в пруду казалось далеким недосягаемым дном. Эффект глубины был настолько явственным, что у Ярослава захватывало дух и кружилась голова. Там, в просторной пучине, ему виделся другой мир, чем-то похожий и непохожий на окружающий его земной, в нем переплетались картины реальные и фантастические, создавали сказочное, феерическое видение. Опрокинутые в бездну кроны мохнатых кедров и кудрявых берез, и в их кудрях бутоны белых лилий. Эту чарующую красоту схватил цепкий глаз художника.

Ярослав открыл этюдник, выдавил на палитру краски и поставил картон. Поставил сначала по вертикали, рассчитывая композиционно разбить этюд на две половины: верхняя - реальная, с деревьями и небом, и нижняя - их отражение в воде. А в центре - царственные лилии. Они сюжетный и композиционный центр. Все остальное - вокруг них, при них, ради них. Он уже нанес было первые мазки подмалевка, как вдруг понял, что избранная им композиция не позволит передать то необыкновенное, что он почувствовал и увидел, она развеет фантастическое видение глубины. И тогда он поставил лист картона по горизонтали и стал писать только водную гладь с четким отражением в ней деревьев и неба и лебяжьи лилии на этом отражении. Он писал долго, увлеченно, в самозабвении, не ощущая времени И чем больше он всматривался в тот иллюзорный, сказочный мир, погруженный в бездну пруда, тем сильнее укреплялась в нем вера в реальность этого мира. И тогда убедительней и ярче проступали на картоне сказочные и спокойно лежащие на поверхности лилии, еще больше увеличивали ощущение пространства, беспредельной глубины и объемности.

Он смотрел на чистоту лилий и думал об Алле. Она виделась ему среди этих цветов, сказочная и непостижимая. Нестерпимо захотелось ее видеть, подарить ей и эти вот лилии, березы, кедры, бирюзовый пруд и тот феерический мир, погруженный в его бездну. Две недели минуло с последней их встречи, две недели мучительною ожидания и надежд.

Никогда еще с таким вдохновением не писал он, никогда так явственно не чувствовал волшебную силу красок, как в этот раз, и, наверное, впервые без застенчивости поверил в себя как художника. Это была редкая вспышка вдохновения, при которой даже заурядный талант может создать шедевр. Ярослав сам удивился своему творению, так непохожему на все его предыдущие живописные опыты. Тут все было иное - смелое, свободное, самостоятельное, свое - от прозрачных красок до уверенного мазка. И главное, что удалось ему, - это вложить в картину свое волнение.

Необъяснимая сила тянула его в эту пучину, он был уже не в силах ей противиться. Как наваждение, она манила и влекла, обещая открыть ему там, в бесконечности опрокинутого неба, некую тайну. Он отложил кисти, разделся и с обрыва бросился вниз. Но прошли секунды, и руки его коснулись твердого дна. Он стал на него ногами, оттолкнулся и вынырнул на поверхность, наслаждаясь свежестью воды. Лег на спину, подставил слепящему солнцу уже бронзовое лицо, прикрыл глаза и, едва шевеля ногами и руками, медленно поплыл пока не почувствовал головой чье-то прикосновение. Перевернулся. Перед ним были лилии. Хотел сорвать один цветок, но раздумал, пожалел. Вышел из воды и снова продолжал писать.

Когда были сделаны последние мазки, он очнулся и высвободил себя от самозабвенного состояния, в котором находился около двух часов, и сразу почувствовал тревогу, будто он здесь не один. Он резко обернулся и вздрогнул. За спиной его в трех шагах стояла Алла, держа в руках банку спелой земляники.

Ярослав растерялся, смутился и тут же потянулся к ней, такой радостной, озорной. Как и в прошлый раз, она обвила его шею руками. А он молчал, не мог слова произнести от счастья, лишь уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие солнцем, лесом, цветами и спелой земляникой.

- Не ждал? - тихо спросила она.

- Ждал… - прошептал он. - Все дни, все ночи ждал, думал, с ума сойду. - Он обнял ее крепко обеими руками и стал целовать губы, глаза, шею, неистово, жарко, безумно. Она прильнула к нему всем телом, забыв обо всем на свете, отдалась в его власть. Они опустились на свежее пахучее сено, отбросив всякие предосторожности и страхи. Им казалось, что в мире существуют только они вдвоем, с их страстной, самоотверженной и преданной любовью. Потом, сидя у пруда, он говорил ей с непреклонной решимостью:

- Ты уйдешь от Погорельцева. Мы будем вместе. Навсегда. Не говори "нет". Все равно ты будешь моей. Мы уедем отсюда. Куда хочешь, хоть на край света. Будем работать. Работу везде найдем.

Она слушала его, глядя на пруд сияющими и одновременно грустными глазами. Сказала:

- А это - пруд, лес, озеро, наши поляны - оставим? Мы будем скучать без них. Я люблю наши края, и теперь, когда ты мне открыл такую красоту, оставить?..

- Ну хорошо, как ты хочешь. Мы останемся здесь. Но Погорельцев…

- Он уедет в город, преподавателем в лесной техникум. Он давно мечтает. - Она встала, подошла к этюду, опустилась перед ним на колени. - Дивно. Ты настоящий художник… Да, ты меня так порадовал… ландышами. Что со мной было!

Она вернулась и села рядом, взяла его руку и посмотрела на него блестящими влажными глазами.

- Я рад, - проговорил он. - Это ведь твои цветы. Я тогда вернулся на поляну, подобрал букет, который ты обронила, и вернул его тебе… в другом виде, - признался Ярослав.

Это еще больше тронуло Аллу.

- Спасибо тебе, спасибо… У тебя дивные глаза. Я ни у кого не видела таких глаз.

Он очарованно смотрел на Аллу и не слушал ее слов. Произнес, как молитву:

- Какая ж ты красивая… Зачем ты такая? В тебя, наверно, все влюбляются.

- Обыкновенная. И у тебя не любовь. Увлечение. Временное. Пройдет потом.

- Не говори, не надо.

- Столько девушек. Красивых, молодых…

- Ты самая красивая и самая молодая.

Алла протянула руку в сторону, взяла банку с земляникой.

- Видишь? Это с нашей поляны. Ты уже забыл?

Нет, он ничего не забыл. Обоим им думалось, что знают они друг друга бесконечно давно, они в этом были убеждены. Алла протянула землянику, насыпала ему целую пригоршню.

Земляника таяла во рту, обдавала приятно прохладой. Что может сравниться по аромату с королевой русских ягод - с земляникой, вызревшей на лесной полянке? Нет ей соперниц, нет равных во всем свете. Она первая приходит к людям, первая из всех ягод созревает в здешних местах. Потом будут черника, малина, будут крыжовник и смородина, будут сливы и вишни, но вкус этой первой ягоды запомнится ярче и сильнее всех последующих, на всю жизнь.

Выросший в городе, Ярослав, можно сказать, впервые отведал земляники. Нет, конечно, он и раньше ел землянику садовую, называемую в обиходе клубникой. Но разве можно было сравнить ее с этой, выросшей на свободе, среди разнотравья и многоцветья солнечной поляны, впитавшей в себя все лучшее, здоровое и ценное, чем богат русский лес и природа средней полосы! А потом - эта земляника была собрана руками Аллы. Он сказал:

- Афанасий Васильевич утверждает, что земляника - эликсир жизни, что она больных делает здоровыми, стариков - молодыми.

- Тогда тебе она не нужна.

- Почему?

- Ты молод и здоров. - И потом, без всякого перехода: - А что, если б нас увидел хозяин этого сена!..

- Хозяин видел, - ответил Ярослав.

- Как? - спохватилась она. - Кто?

- Я. Это наше сено.

- Вы обзавелись скотиной?

- А как же, у нас Байкал.

- Зато мы покончили с сенокосом, - сообщила она. - Все - корову, теленка, свиней, - все продали. - Немного помолчав, она добавила: - С Погорельцевым у нас состоялся суровый разговор, и теперь наши отношения, как говорится, оставляют желать лучшего.

- Не надо. Я прошу тебя, - перебил он.

- О чем ты?

- Не надо желать лучшего… Ты все скажешь ему, что мы решили. А хочешь, я с ним поговорю?

- Нет-нет, ни в коем случае, - испуганно запротестовала она. - Я сама. Погоди, не будем спешить. Давай лучше ворошить сено. У тебя одни грабли? Сделай деревянные вилы, быстро. У тебя есть нож?

Да, у него был нож, и он быстро вырезал из орешника деревянные вилы. За четверть часа они перевернули сохнущее сено, не могли надышаться.

- Пахнет детством, - сказала она. - Я люблю этот запах больше всего, он тревожит воображение. И еще знаешь, какие запахи я люблю? Дыма от костра, печеной картошки, березовых веников и… ты только не смейся - запах парного молока. Еще ненадоенного. Вечером, когда стадо коров возвращается домой, так хорошо пахнет парным молоком. А тебе? Что ты любишь?

Что-то детское было в ее вопросах и в выражении глаз.

- Тебе нравятся запахи, знакомые с детства, а мне то, что я узнал впервые здесь: запах кедра и пихты, терпкий, густой аромат хвои. Может, не такой тонкий, но сильный. Хочешь, сорву кедровую ветку?

Он быстро пошел к пруду, легко взобрался на дерево и сломал пушистую кисть. Алла поднесла к лицу длинные мягкие иголки, вдохнула и согласилась:

- Да, ты прав - это сильней всяких роз.

Потом они снова сидели на берегу пруда, пожалели, что Алла не взяла с собой купальник. Говорили о прелести этого уголка, созданного руками человека, о том, что природа здесь лишь заложила основы, а человек завершил ее работу. И так надо везде. Человек должен вмешиваться, помогать природе создавать красоту. Проектировали, где и что нужно сделать, мечтали. За Словенями с северной стороны следует посадить вдоль села аллею в три ряда: центральный ряд - березы, а по сторонам два ряда - кедры. И потом от села к аллее сделать три такие же, перпендикулярные. А у реки вырубить орешник, заменить его черемухой, сосной и лиственницей. И вдоль дорог насадить зеленые полосы.

- Я бы посадила иргу и вишню, - говорила Алла.

- И яблони-дички. Или лиственницы и клены, - вставил Ярослав.

- А лучше всего березу. Традиционную русскую березу. Она хороша во все времена года. - Алла болтала весело и беспечно и вдруг спохватилась, встала, жмурясь на солнце. - Мне пора домой.

- Я провожу тебя? - Ярослав тоже поднялся и расправил плечи. Она кивнула в знак согласия, неторопливо и задумчиво сняла с него стебельки сена, и они пошли лесом, сквозь молодой березняк. Она первой нашла крепкий молоденький подберезовик на толстой серой ножке и с темной небольшой шляпкой. Потом еще сразу два подберезовика, белоногих, сросшихся вместе. Ярослав нанизал их на тонкий и ровный ореховый прутик. Это для Аллы. Они увлеклись грибами. Под старой березой с опущенными космами ветвей, пахнущих вениками, Алла нашла два белых. На грибы ей определенно везло: она умела их искать.

А солнце по-прежнему светило щедро, и тропа, по которой они шли, нагретая и обласканная солнцем, привела их к оврагу, светлому, открытому, поросшему высокой травой, среди которой маячили цветы: сиреневые - иван-чая, белые - донника, желто-синие - иван-да-марьи. Это сенокос Погорельцева. Интересно, кому теперь отдаст свою делянку Валентин Георгиевич, только было подумал Ярослав, как в тот же миг увидел идущего им навстречу по тропе Кобрина. Он был в своей неизменной широкополой шляпе, военных галифе и хромовых сапогах. Гладкое, загорелое лицо его блестело. Поздоровался, по своему обыкновению коснувшись толстыми пальцами шляпы, важно, с видом обремененного делами человека произнес:

- Добрый день.

- Здравствуйте, Николай Николаевич, - приветливо ответила Алла, а Ярослав уловил в ее голосе странную смесь расположения, независимости и тревоги. Кобрин прошел было мимо, но вдруг остановился и вежливо спросил:

- Не знаете, Алла Петровна, кому Валентин Георгиевич отдаст эти покосы? - Он кивнул на травянистый овраг. Алла не совсем поняла смысл его вопроса, так как не знала, что сенокос в этом овраге принадлежал Погорельцевым. За нее ответил Ярослав, быстро сообразив, каков меркантильный смысл вопроса Кобрина:

- Мне.

- Но у вас же - у Белого пруда, - в некотором недоумении замялся Кобрин.

- У пруда - Афанасия Васильевича. А это - мое.

- Хороший сенокос, отличный. Донника много, - проговорил Кобрин и пошел своей дорогой. А Ярослав пояснил Алле смысл разговора.

- И ты будешь косить здесь сено? Зачем тебе? -спросила она серьезно.

- Да нет же! Я пошутил, чтоб умерить его аппетит.

Теперь они оба одновременно подумали о том, что Кобрин может рассказать Погорельцеву, что встретил его жену вдвоем с Ярославом в лесу. Или пустить сплетню. Впрочем, Аллу эта мысль не очень беспокоила: а пусть говорят люди, все равно - днем раньше, днем позже, а узнают. Ее прежняя осторожность и осмотрительность сменилась легкомыслием. Ей хорошо было сейчас, она еще не успела испить до дна чашу радости. Она лишь не хотела спешить и забегать вперед. Там видно будет.

Теперь они шли тропинкой вдоль оврага уже по противоположной стороне, поросшей густым ельником. Ярослав остановился и кивнул на узкий и глубокий участок оврага:

- Видишь это ущелье? Если перегородить его плотиной, то весенние воды представляешь какое озеро образуют? Лесное озеро уникальной красоты.

- Пруд, - сказала она, довольная тем, что разговор их, прерванный внезапным появлением Кобрина, возобновляется. - Большой пруд.

Пусть пруд, - задумчиво согласился он. - На полкилометра в длину. И рыбу запустить в него.

Он не договорил. Сзади послышался торопливый топот. Оба они вздрогнули и обернулись. Перед ними стоял с высунутым языком запыхавшийся Лель и явно недружелюбно посматривал скрытыми под седыми космами глазами на Аллу. Неожиданное появление собаки здесь, километрах в трех от дома, немало удивило Ярослава, но еще больше он был удивлен, увидав свернутую в трубочку и прикрепленную к ошейнику бумажку. Удивлен и встревожен. Что-нибудь с Афанасием Васильевичем?

- Лель, славный седой старикан, - ласково проговорил Ярослав, поглаживая пса. - Да ты с депешей! Ну-ка, дай посмотрим, что там стряслось. Спокойно, друг, спокойно, не волнуйся, это свои. Тут нет чужих. Все свои. - И, развернув бумажку, прочитал вслух: "Приехал Николай Мартынович Цымбалов. Ждем тебя к обеду. Поторапливайся".

- Приятная новость, - весело отозвалась Алла. - Значит, завтра начнется настоящий грибосбор, раз Николай Мартынович приехал. Ты незнаком с ним?

- Нет. Книги его читал.

- Что книги! Человек он интересный. А грибник! Мастер всесоюзной категории. Но он собирает только четыре вида грибов: трюфели, белые, подгрузди и опята. - И, протянув Ярославу низанку подберезовиков, добавила: - А это возьми. Угости гостя свеженькими. И не возражай. Сейчас придешь пожаришь.

Ярослав взял грибы, опустил на землю этюдник, открыл его. Белые лилии плавали в опрокинутом в пруду небе. Этюд ему по-прежнему нравился. Алла тихо проговорила:

- Чудесно… Необычно.

- Я бы с радостью подарил тебе его, - проговорил Ярослав, глядя грустновато на этюд, - да не знаю, как отнесется к этому мой непосредственный начальник.

- Почему не-пос-редственный? Даже очень посредственный, - ответила Алла и затем прибавила: - Ладно, не будем его дразнить раньше времени. Пусть и у тебя останутся цветы, у меня ландыши, а у тебя лилии. Пусть напоминают о сегодняшнем дне. Ну, до следующей встречи.

Лель забеспокоился, встрепенулся, и, если б Ярослав помедлил еще секунду, он схватил бы ее за руку. Ярослав повелительно крикнул на пса и удержал его за ошейник.

- Ты что! Не понимаешь, что ли! Я ж тебе сказал: свои. Понял? Свои. Запомни. Навсегда. А сейчас - домой. Иди домой. Иди, иди.

Лель нерешительно посмотрел на него и нехотя пошел назад по тропе. Сквозь мохнатую шерсть Алла рассмотрела один собачий глаз, и ей показалось, что пес ухмылялся. Сказала полушутя:

- Он не одобряет наших встреч.

- Он-то смирится, он добрый, хотя и злой. Когда же она произойдет, эта следующая встреча? - сказал он, не отпуская ее руки.

- Кто знает! - произнесла она. - Я сама тебя разыщу.

Ярослав опечалился. Подумал: Алла избегает встречи. Алла прочла на его лице все, поняла и попыталась успокоить:

- Не надо, родной. Мы скоро встретимся. Я найду тебя. Я приду…

Писателя Цымбалова Ярослав представлял себе несколько другим - более суровым и важным и почему-то, думалось, тучным. Он оказался гораздо проще и общительней и был совсем не склонен к полноте. Сутулый и худощавый, с остатками седых волос, он вышел из-за стола, встретил Ярослава дружеской улыбкой внимательных серых глаз, прикрытых большими очками.

Стол был накрыт, но обед еще на начинали, ждали Ярослава.

- Ожидая вас, мы с Афанасием Васильевичем обсуждали весьма важную современную проблему: психологически-нравственные корни порубщиков, вернее, вообще браконьеров. Как вы смотрите на это? - улыбнулся Ярославу.

- Я хотел бы знать, к чему пришли вы с Афанасием Васильевичем, - ответил Ярослав. - Полезно сначала послушать мнение старших.

- Старшие решают эту проблему довольно примитивно, прямолинейно и безоговорочно. Психология браконьера - это психология собственника и эгоиста, который живет для самого себя. На всех других ему наплевать. И что будет завтра с нашей планетой - это его также не интересует. Он живет по принципу: после меня хоть потоп. Борьба с браконьерами всех сортов и мастей есть и будет нелегкая, и даже жестокая.

Они еще не закончили обедать, как Лель своим неистовым лаем оповестил о прибытии лесничего. Собачий лай заглушил пулеметный треск мотоцикла. Ярослав быстро поднялся и пошел встречать своего начальника. Его охватила стремительно разраставшаяся тревога: по какому поводу приехал Погорельцев?

Погорельцев поставил мотоцикл у калитки и крикнул через забор:

- Запри собаку! Ну его к дьяволу.

Ярослав взял Леля за ошейник и повел в сарай. Погорельцев прошел в дом. "Только бы не при свидетелях", - подумал Ярослав

Когда Ярослав вошел в комнату, Погорельцев, уже сидящий за столом, так многозначительно посмотрел на него, что Ярослав покраснел, затем лицо его стало каменным от напряжения.

- Ну как сенцо? - Ярослав уловил довольно прозрачный намек. "С главного начинает". И ответил равнодушно и скучно:

- Сохнет.

- Что ж, товарищ писатель вовремя подъехал: поможет сено убрать, - опять загадочно проговорил Погорельцев.

"Знает, все знает. Кто-то видел нас сегодня на сене и донес. Определенно. Ну зачем такая прелюдия? Говорил бы сразу".

Цымбалов внимательно осматривал комнату, бросая короткие скользящие взгляды на Ярослава. Потом глаза его остановились на стоящем у порога этюднике. Полюбопытствовал:

- Вы сегодня что-нибудь писали?

- Да, писал, - коротко ответил Ярослав.

- Позвольте взглянуть, - попросил Цымбалов.

- Ничего особенного, - замялся Ярослав.

- Давай, давай, показывай. Знаем мы твою скромность, - опять с явной подначкой уколол Погорельцев.

Постепенно к Ярославу возвращались выдержка и хладнокровие. Он не спеша вышел из-за стола, достал картон, прислонил его к стене. Все смотрели с глубоким интересом, а Николай Мартынович даже вышел из-за стола и, склоняя голову то на одну, то на другую сторону, внимательно всматривался в бездонную глубину отражения. Рожнов и Погорельцев молчали, ждали, что скажет писатель. И он заговорил своим ровным и твердым голосом, не глядя на художника:

- Когда до вашего прихода я смотрел развешанные здесь этюды, они показались мне довольно заурядными. Заметно отсутствие школы, так сказать, профессиональной культуры, техники живописи. Прошу на меня не обижаться. И наверно, не ваша вина, виноваты в этом какие-то обстоятельства. Но вот то, что мы видим сейчас, - это великолепно. Это на уровне хорошего, опытного профессионала. У вас есть вкус и талант. Но как художник вы опоздали родиться этак лет на двадцать. Или поспешили. Теперь так не пишут…

Он крепко пожал Ярославу руку и, не выпуская ее, сказал, глядя ему в глаза:

- Берегите русский лес. Это наше великое благо. - И снова проговорил восхищенно: - А лилии ваши прелестны. Отличная находка.

Польщенный словами Цымбалова, Ярослав на какое-то время забыл о Погорельцеве. Но он поспешил о себе напомнить. Когда все снова уселись за стол, он сказал, глядя прищуренными глазками на Ярослава:

- Ну что ж нам с вами делать, товарищ Серегин?

- Я думаю, нам удобней было бы говорить с глазу на глаз, - ледяным голосом отозвался Ярослав и встал, как солдат, готовый к сражению.

- А почему? - Погорельцев искренне изумился.

- Что-нибудь произошло? - спросил Афанасий Васильевич. - Нет, говорите при нас, тут все свои. Вместе рассудим.

Ярослав сел и сжался, как пружина. Чуть торжественно прозвучали слова Погорельцева:

- Ситуация вот какая. В Болгарию едет наша делегация работников лесного хозяйства. В ее состав входят и несколько лесников. Директор нашего лесхоза принял решение включить в делегацию Ярослава Андреевича. Конечно, не время сейчас разъезжать, да ничего не попишешь: воля начальства - закон для подчиненного.

Ярослав прикрыл глаза. На лбу выступил пот.

- И когда ехать? - через силу улыбнулся Ярослав.

- Завтра.

Очнувшись от шока, Ярослав посмотрел на Погорельцева и весело рассмеялся.

- Ты чего? - улыбаясь, спросил Погорельцев. - Рад или не рад - не пойму тебя?

- Как в сказке. Москва, Болгария, - сказал Ярослав, вставая из-за стола. - Валентин Георгиевич! Вы так меня обрадовали!

Глава третья

Николай Мартынович решил, что за два летних месяца здесь, в доме Рожнова, сидя за письменным столом хотя бы по три часа в день, он сможет вчерне закончить книгу о Сергии Радонежском. Но прежде он должен съездить к себе на родину в село Любиничи, что в десяти километрах отсюда. В Любиничах прошло его детство и отрочество. В последний раз он был там в 1951 году. Родных никого не застал, знакомых тоже немного нашлось: одни умерли, другие не вернулись с фронта, третьих время раскидало по белу свету. На всем селе лежала жестокая печать последствий войны, и для Николая Мартыновича встреча с ним оказалась гнетущей. С тех пор много лет он не решался снова заглянуть в Любиничи, хотя бывал по соседству у лесника Рожнова. Новое желание посетить родину у Цымбалова вспыхнуло в больничной палате. Сильно, одержимо. Если в прежние годы, живя у Афанасия Васильевича иногда по целому месяцу, он не испытывал ни малейшей потребности побывать в Любиничах, то теперь ему казалось необъяснимым прежнее равнодушие.

Утром следующего дня он оседлал Байкала и направился в Любиничи. То шагом, то мелкой рысцой семенил по лесной опушке, через поля спеющих хлебов, по забытой пыльной дороге; вглядывался в окрестности, ища в них давние приметы. И, к огорчению своему, не находил. Только солнце было, как и прежде, ослепительно ярким и ласковым, да в дымчатом голубом просторе, как в звонком детстве, многоголосо звучали бубенцы невидимых жаворонков. И эти бубенцы будили в душе такое родное, невозвратно ушедшее, от чего перехватывало дыхание и глаза становились влажными. Он знал, что его никто не ждет. Да и Любиничи не те, которые он помнил с детства. Тогда были хутора, разбросанные вдоль небольшой безымянной речушки. Потом, незадолго до войны, когда Цымбаловы жили в городе, эти хутора свезли в одно место, и получилось большое село, которое Николай Мартынович видел всего лишь раз - в трудное время послевоенной разрухи.

Оно открылось все сразу, как только Байкал устало взбежал на гребень холма, - большое, зеленое, сверкающее белым шифером двухэтажного здания школы, выстроенного в последние годы в центре села. А на дальнем конце, среди таких же шиферных крыш животноводческих ферм, маячила водонапорная башня. Ее тоже раньше не было. До села еще оставалось километра два проселочной дороги, пыльной, раскатанной автомашинами. Кругом, куда ни глянь, лежали массивы спеющих тучных хлебов, цветущего картофеля, льна. "Хороший урожай", - с удовлетворением отметил Цымбалов. Он помнит, как в былые годы здешние земли плохо родили. Четырнадцать центнеров ячменя с гектара считалось рекордом. Кое-кто поговаривал, что-де все, конец, истощилась землица, кончилась кормилица. Оказывается, нет, плодородие почвы можно восстановить.

Дорога круто спускалась под гору к песчаному берегу.

С косогора к речке шел пожилой мужчина. Поздоровался, сказал:

- Коня поили?

Густо загорелое, худощавое лицо, большие глаза к крепкие белые зубы показались Цымбалову знакомыми, но он не мог вспомнить имени этого человека. Сказал:

- Где-то здесь раньше были родники.

- А правда - были ключи. Да затерялись. Давно то было. В землю ушли ключи, я так думаю. А вы помните? - Мужчина внимательно всматривается в лицо Цымбалова. - Вы, значит, бывали в наших местах.

Цымбалов снял очки:

- Лицо ваше мне знакомо, а вот припомнить, кто вы - не могу.

- Мефодов я… Гаврила.

- Цымбалов, Николай, - в тон произнес Цымбалов и протянул земляку руку. Тот крепко сжал ее и потряс восторженно.

- Мартынов сын?! Это который писатель, в Москве? Ну, как же - вот теперь и я вас узнал. В книге портрет ваш видел… А ведь мы с вами в школу вместе ходили. Не помните? Я в первый класс, а вы в третьем или, кажись, в четвертом были. Я моложе вас. Выходит, так. Мне уже пятьдесят восемь исполнилось. А вам?

- Седьмой десяток недавно разменял.

- Вот видите, время как летит. Ох, время-времечко.. А конь-то чей?

- У лесников одолжил. В Словенях.

- Так это вы из Словеней? Верхом? А что ж, машин у них нет? Подвезти не могли?

- На лошади интересней. Вездеход.

- Оно, конечно, так, только вам небось с непривычки не того…

Мефодов размахивал длинными руками и все говорил, говорил:

- А я на пожню собрался хлопца подменить, да вижу, на лошади кто-то незнакомый. А это вы. И надолго к нам?

- Да нет, посмотреть хочу. Детство вспомнилось - в родные места потянуло.

- Что вы-ы! Не говорите, родина - она что магнит, так и тянет. Я вот на фронте был всю войну. И поверите, так манило на родину. Ну никакого спасу нет. Хотя б на часок, хотя б одним глазом взглянуть. Мы об вас, поверите или нет, только вчерась говорили. Книгу вашу Петр Терещенко прочитал. И все хвалил. Петра-то Терещенко вы должны знать: одногодки и оба первые на деревне заводилы были.

- Как же, как же, Петра помню. Но ведь он, мне говорили, где-то в городе работал.

- Правильно, в городе. Учительствовал. А теперь ему пенсия вышла, переехал в село, на родину. Тоже, как и вы, говорит, потянуло домой. Партийным секретарем он у нас в колхозе. Да вы к нему поезжайте, он, кажись, дома. Вот обрадуется Петр Демьянович. Дом его вон, смотрите, - Мефодов протянул семафором длинную руку в сторону села. - Высокая антенна телевизора вроде корабельной мачты - это, значит, Павел Скибин, вы его не знаете, он поселился у нас после войны, на комбайне работает. Так вот считайте вправо - раз, два, четыре - пятый дом. Высокая крыша - это и есть Петр Демьянович. Ну, счастливенько вам. Да не спешите домой, погостите у нас денек-другой.

Гаврила Мефодов протянул Цымбалову крепкую загорелую руку и торопливо зашагал по тропинке вдоль пересохшей речки.

Цымбалов не спешил в малознакомое соло. Родное и бесконечно дорогое воспоминаниями было не там, в селе, а здесь, у этой речки, ключи которой ушли в землю, затерялись. Хорошее название для повести - "Потерянные ключи", сверкнула мысль. Он знал село 20 - 30-х годов, сегодняшнего села он не знает. Вот тот овраг - малиновый - принадлежал его деду. И березовая рощица возле оврага. В ней бывало много грибов - в маленькой березовой роще. Теперь ее нет. Даже пней от берез не осталось. И старенькой избы тоже нет. Там, где стоял их дом, вернее, дом деда, густо колосился серебристый овес. На дворище он резко выделялся темно-зеленым квадратом.

Да, знакомое и незнакомое, исхоженные тропки, буйные росы по утрам, спелая земляника. Сверстники, друзья-товарищи, где они? "Их многих нет теперь в живых, тогда веселых, молодых". Узнает ли его Петя Терещенко?

Лог золотился лютиками. На берегу речки когда-то стояла дедова баня. От нее не осталось и следа. Он вспомнил: за баней на бровке косогора рос чабрец. Цымбалов медленно побрел к тому месту. Отбиваясь от оводов и слепней, Байкал шел за ним лениво и нехотя. Поведение ездока, должно быть, казалось ему странным. Взойдя на пригорок, Цымбалов обрадовался: чабрец по-прежнему рос здесь, его резкий запах пьянил. Нагнулся, сорвал несколько цветущих мелкими сиреневыми блестками стебельков, глубоко вдохнул аромат и положил их в карман.

В село въехал верхом. Порадовало обилие зелени возле каждого дома: шумели березы и клены, наливались гроздья рябины. В садах рдели вишни, спели яблоки.

Терещенко не оказалось дома. Пожилая женщина - вероятно, жена Терещенко - сказала, что Петр Демьянович только что вышел, наверно, к Тарасенковым, там какие-то битники приехали - то ли московские, то ли иностранные. Битники? Это любопытно.

- Вы подождите, я сейчас за ним схожу, это недалеко, - сказала женщина, с любопытством рассматривая Николая Мартыновича. - Если не ошибаюсь, вы Цымбалов будете? - она узнала его по портретам в книгах.

- Да, вы не ошиблись: именно я, Николай Мартынович. - Он протянул женщине руку. - Но вы не беспокойтесь, я сам за ним схожу, заодно и на битников посмотрю, - и улыбнулся дружески. - Вы мне позволите оставить у вас лошадь?

- Пожалуйста, ради бога, - засуетилась женщина. - Петя будет рад вам.

У дома Тарасенковых стояла запыленная "Волга", из распахнутых настежь окон вырывались мужские голоса, преувеличенно бойкие, громкие, хмельные. Возле машины хлопотали два парня - один чернобородый, сверкающий крепкими белыми зубами, в пестрой, не застегнутой распашонке, с открытой волосатой грудью. Другой высокий, худой, веснушчатый, блеклоглазый и сам какой-то весь блеклый, выгоревший: и лицо, и глаза, и светлые волосы, спереди постриженные под скобу, а на затылке вовсе нестриженые. В Москве да и в других крупных городах такие экземпляры не в диковину, а здесь, в селе, они были явлением редким, потому и рассматривали их толпящиеся сельские ребятишки во все смеющиеся глаза. Ну еще бы: таких они видели в кино да на рисунках журнала "Крокодил". Впрочем, эти двое не обращали внимания на глазеющих аборигенов, у них были свои заботы, они укладывали в багажник какую-то рухлядь, густо покрытую стародавней пылью и плесенью: бронзовые часы без стрелок, фарфоровое блюдо с отколотым краем, тусклый портрет какого-то вельможи, написанный в прошлом, а может, и позапрошлом веке; самовар, подсвечник, прялку, лапти и иконы, написанные на досках, с серебряными окладами и без окладов, в рамках и без рамок. Тут же подле машины валялся пустой ящик из-под водки. "Собиратели старины" рассчитывались со своими клиентами не деньгами, а водкой.

У крыльца стоял плотный приземистый человек в берете и пыхтел трубкой. Смуглое лоснящееся лицо его было непроницаемо. Перед ним, спиной к Цымбалову, стоял мужчина и раздраженно бросал гневные слова в каменное, невозмутимое лицо человека с трубкой.

- У нас горячая пора, работа, а вы отвлекаете людей от дела. Спаиваете народ.

Человек с трубкой - он был главным "коллекционером" старины - никак не реагировал на эти слова.

…Хлопнула дверца, и "Волга", подняв над селом густой хвост пыли, умчалась восвояси.

- Вона как! - произнес с сарказмом Терещенко. - Жулики ведь, а, Николай Мартынович? Как вы считаете? Аферисты.

- Не совсем, - ответил Цымбалов. - Конечно, никакой это не музей и никакого отношения к Министерству культуры они не имеют. Частные дельцы-предприниматели. Но не в них дело. Сейчас много бродит подобных шаромыжников по всей России. С ними ничего не поделаешь: состава преступления нет. Меня другое поражает: люди вещи на водку меняют, а за деньги не продают. Почему так?

- Да слушай ты его, врет ведь. Им самим выгодно на водку. Вон старик бронзовые часы отдал за три поллитровки. А часы-то антикварные. Им, может, цены нет. А три бутылки - что ж: сегодня суббота, завтра воскресенье - и бутылки пусты. Даже на похмел не останется.

- Пьют? - с грустью спросил Цымбалов.

- Пьют, Коля, - Терещенко вздохнул.

Помолчали… Терещенко был возбужден дискуссией с неожиданно заявившимися "коллекционерами" старины, возмущен и расстроен. Сказал:

- Ты прости меня, Николай Мартынович, вывели из равновесия.

- Не будем о них - их уже и след простыл, - посоветовал Цымбалов.

- Да ведь еще заявятся. Им, видите ли, здешние места нравятся. Девственный уголок рая. Я слышал, как они договаривались с одним нашим прощелыгой: мол, ты нам приготовь реликвии, а мы через месячишко-другой заскочим… - Махнул рукой: - Ну, черт с ними. Пойдем ко мне, поговорим, сколько лет-то не виделись. Жена обрадуется. Мы часто тебя вспоминаем. Твои книги вся семья моя прочитала.

- А может, сначала я но селу пройду? Поклонюсь родным местам.

- Ты как хочешь? Один или со мной?

- Лучше один. Ты своим делом занимайся. Я через часок-другой подойду.

Так и порешили.

Цымбалов шел по центральной улице села и не узнавал его. Время то ли стерло в памяти отдельные штрихи. то ли внесло поправки в действительность: знакомое и дорогое, как память детства, исчезло, а на его месте появилось новое. Навстречу Николаю Мартыновичу попадались люди, здоровались, глядя на него с откровенным любопытством. К его огорчению, он никого не узнавал даже из пожилых своих сверстников. И это вызывало досаду и горечь. Тогда он свернул на стежку к реке. Стежка бежала среди спеющего ячменя, засоренного осотом. И ячмень и осот были знакомы, и гвоздика у кромки ячменя, ярко алеющая рубиновыми лепестками. Цымбалов постоял у края поля, посмотрел в сторону новых кирпичных домов, построенных, должно быть, совсем недавно на окраине села. Решил пройти туда. У домов был какой-то необжитой вид - возле них посажены, очевидно, этой весной деревца-прутики. Когда-то сразу за селом начинался грибной лес. Теперь там зеленело картофельное поле.

Потом он сидел в уютном доме Петра Демьяновича Терещенко и слушал искренне довольного их встречей хозяина, с гордостью рассказывавшего о переменах в селе, произошедших за последние годы.

- А ты видел наш новый поселок? - восторженно вопрошал Терещенко. - Сорок шесть кирпичных домов построили. На каждую семью трехкомнатный дом со всеми удобствами. И газ привозной. Представляешь, в нашей глуши - газ?

- И кто в том поселке живет? - полюбопытствовал Цымбалов.

- Да любой колхозник может, плати четыре тысячи - не сразу, конечно, в рассрочку - и живи. А может, переедешь к нам? Как, Николай Мартынович? Давай поселяйся. Воздух у нас - не то что в городе: дыши не надышишься. И роман напишешь. Про нас. Все как есть изобразишь - и хорошее и плохое. И оно, брат, еще водится, и плохое. К сожалению нашему.

- Вижу, есть, - отозвался Цымбалов. - В молоке купаетесь, а воды нет. Искупаться в такую жару негде.

- Да что искупаться… - сказал Терещенко. - Я, как ты знаешь, здесь тоже недавно. Спорю с председателем, плотину, говорю, надо на речке строить безотлагательно. Соглашается, надо, говорит, построим, только не безотлагательно. В будущем. Сам он агроном, толковый хозяйственник, а вот некоторых вещей не понимает. И упрям. Не может себя побороть. Вода - это еще куда ни шло, дело разрешимое, плотину мы, конечно, построим. Возможно, даже в этом году. Написал бы о нас, о наших радостях и бедах. А Сергий твой Радонежский, ты извини меня, мог бы и повременить.

- Сергия ты не трожь. Историю забывать нельзя. Пушкину не давала покоя тень Святослава. - Цымбалов снял очки и начал их протирать.

- Не спорю, не спорю, дорогой Николай Мартынович. Да и не могу. Ты не забывай - я ведь историк, учитель истории. Всю жизнь историей занимался. А по-настоящему, мне кажется, только вот теперь, когда ушел на пенсию, добрался до самой истории.

В комнате было душно и накурено, несмотря на открытое окно. Терещенко вытер полотенцем розовое лицо и широкую лысину, сказал жене:

- Лизонька, не откажи в любезности, открой дверь, создай нам сквознячок…

О многом они переговорили за этот вечер, вспоминали школьные годы, сверстников. Мало кто остался в живых.

Глава четвертая

Больше полумесяца не был Ярослав в своем лесхозе. Мать, отец уговаривали погостить еще денек-другой: куда спешишь - цел он будет, лес твой, никуда не денется. А он заупрямился - ни в какую, ни одного лишнего дня. А тут еще сестренка встревает:

- Не видите разве - весь истосковался. Ждут его там.

Не слова, а шпильки, и в глазах хитрющих колючий смешок.

- Да кто же его там ждет? - отозвалась мать. А сестренка опять:

- Откуда нам знать: какая-нибудь березка или рябина.

- Начальство ждет, - оправдывался Ярослав. - Директор знает, что делегация вернулась.

- Ну, коль так у вас строго, тогда что ж - поезжай, - согласился отец и добавил: - Оно конечно, порядок везде должен быть. Без дисциплины хоть в лесу, хоть на заводе - нельзя.

От Москвы до лесхоза поезд идет три с половиной часа. И все это время Ярослав лежал на верхней полке вагона, листал свой путевой блокнот, вспоминал Болгарию и думал об Алле. Мысленно рассказывал ей о прекрасной стране.

Из Москвы Ярослав отправил телеграмму Погорельцеву: мол, задерживаюсь на одни сутки, приеду такого-то числа. Надобности в такой телеграмме не было, но ему хотелось сообщить Алле о дне своего приезда. Это было не очень благоразумно. Но он соскучился по Алле предельно, все думал: как-то она его встретит? Самому казалось все просто: приедет - и Алла перейдет жить к нему в дом Рожнова. Как посмотрит на это Афанасий Васильевич, что скажут в лесничестве и, главное, как будет реагировать Погорельцев, Ярослав просто не думал. Его занимало одно: лишь бы Алла не передумала.

Валентин Георгиевич, получив телеграмму, удивился: экая дисциплинированность - в Москве сам бог велел погостить у родных. Можно было и подольше. "А может, таким образом намекает, что б я его на своем мотоцикле встретил? - подумал Погорельцев и ухмыльнулся иронически: много, мол, чести. - Не хватало еще, чтоб начальник встречал своего подчиненного". Он бросил телеграмму в корзину. "А ведь надо бы его встретить, - размышлял Погорельцев. - Человек как-никак из-за границы возвращается". Близких у Ярослава в лесничестве не было, разве что Рожнов. Жены - тоже. Подумав о жене, Погорельцев запнулся. Он вспомнил, как однажды Кобрин сказал ему, что встретил Аллу Петровну в лесу вдвоем с Серегиным. Мол, грибы собирали. "А ведь ты сущая кобра", - подумал тогда с неприязнью Погорельцев и почему-то спросил:

- Откуда у тебя такая фамилия, Николай Николаевич?

- Думаешь, от кобры? - деланная улыбка обнажила крепкие зубы Кобрина. - Совсем нет. От города. В Белоруссии город такой есть - Кобрин.

Конечно, со стороны Кобрина была подлость. Погорельцев это понимал, но не придать этому никакого значения он не смог. Зерно подозрения было брошено. Валентин Георгиевич точно не помнил, когда в его семейной жизни началось охлаждение. Но после крупного разговора с Аллой в тот день, когда он пришел домой с этюдом с ландышами, отношения с женой и вовсе перестали быть нормальными.

Алла то придиралась к нему по мелочам, то вовсе не замечала мужа. С раздражением отклоняла все его упреки, просьбы и подозрения, жаловалась на свое плохое самочувствие, говорила, что она тяжело больна, и, возможно, очень серьезной болезнью.

Валентин Георгиевич, замкнувшись и насторожившись, стал размышлять, наблюдать и анализировать. Для него не было секретом, что жена его нравится мужчинам. А какая хорошенькая женщина не нравится? Поклонению Кузьмы Никитича он не придавал значения. Сообщение Кобрина и его намек озадачили. Мысль, что Алла могла увлечься Ярославом, ему казалась совсем неправдоподобной. Что из себя представляет этот лесник? В лучшем случае - Рожнов в молодости. Ведь он даже высшего образования не имеет. Что она в нем могла найти? Молодость? Да ведь и я не стар. Картинки рисует… Ну, подумаешь - картинки, толку-то что от них: все равно лесник, а не художник, денег ему за них не платят.

И вдруг подумалось ему с неприязнью, что картины Ярослава не просто нравятся Алле, а что она преклоняется перед художником, но не афиширует этого. Сейчас Погорельцев чувствовал это нутром. И вот теперь его телеграмма. Все дни, когда Серегин был в Болгарии, Алла была грустная, рассеянная.

"А может, встретить его на мотоцикле?" - еще раз подумал Погорельцев, выходя из лесничества. Рабочий день окончен, домой идти не хотелось. В последнее время он начал выпивать и под хмельком пробовал разобраться в своей семейной жизни. Ответа не находил, а жена смотрела презрительно и говорила одно и то же:

- Опять напился! Ну-ну, далеко пойдешь.

"А может, и правда поехать завтра на вокзал? - снова думал Погорельцев, идя домой пыльной дорогой между лесом и сочной отавой. - Телеграмму зачем-то дал. А может, не для меня эта телеграмма? Может, это для нее? Что, если сказать ей? Вот ведь неблагодарная. Я, можно сказать, из нее человека сделал, пришел к ней и протянул руку в трудную минуту жизни, когда ее мачеха из дома выгнала. И вот получай теперь, Валентин, в знак глубокой признательности".

Дома он сказал жене как бы между прочим, что завтра возвращается Ярослав. Алла ничего не ответила, но лицо ее зарделось, и она отвернулась. Спал в эту ночь плохо, одолеваемый нелегкими думами. Знал, что поезд прибывает в три часа дня. В два часа он приехал домой обедать. Жену дома не застал и решил, что она поехала на вокзал.

В половине третьего Погорельцев завел мотоцикл и помчался в город. К прибытию поезда он немного опоздал; пассажиры уже вышли из вагонов, с чемоданами, сумками и свертками толпились на суматошной привокзальной площади у такси и автобусов. Ярослава Погорельцев увидел, когда тот садился в такси. Никто, конечно, его не встречал, и Валентину Георгиевичу стало не по себе от своих подозрений. Он развернул мотоцикл и поехал в лесхоз к Виноградову.

Утром, проводив мужа на работу, Алла собралась по грибы. Она надела белую блузку и алую юбку, взяла небольшую корзину, охотничий нож и пошла в лес. Она любила собирать грибы, считала это лучшим видом отдыха, предпочитала ходить в одиночку…

Алла вошла в чащу густого молодого осинника. Пустынность и тишина сегодня не успокаивали ее, и она шла дальше, без обычного азарта срезала подберезовики. Несмотря на сухое лето, большинство подберезовиков были червивы. Птицы уже не пели. Они просто порхали по веткам, предупреждая друг друга об опасности коротким визгом. Тяжелые дрозды с шумом и трескотней вылетали иногда прямо из-под ног и увесисто, как камни, падали в золотистую зелень листвы. Где-то недалеко ровно и монотонно тарахтел мотор. "Очевидно, убирают рожь", - подумала Алла и вышла на опушку.

Ржаная река стояла в покорном безмолвии, наклонив колосья навстречу плывущему комбайну, который, уже дважды пройдя вдоль опушки, набросал на свежую, пахнущую зерном стерню охапки соломы. Алла остановилась и ждала, она любила наблюдать за работой комбайна. Издали он напоминал корабль, а вблизи какое-то алчное ненасытное чудовище.

Когда комбайн подошел ближе, она увидела за штурвалом маленького человечка, возбудившего в ней живое любопытство. "Ребенок за штурвалом. Не может быть, нет, это мне показалось". Она подошла по стерне ближе ко ржи и, когда комбайн поравнялся с ней, узнала в стоящем за штурвалом комбайнере своего ученика Мишу Гуслярова. Он был один, без отца. Это было так неожиданно, что она замахала руками, приветствуя юного механизатора, но Миша не понял ее жеста и остановил комбайн. Чумазый, запыленный, с выгоревшими волосами, Миша смотрел на учительницу вопросительно, и в то же время в его взгляде, во всей фигуре чувствовалась горделивая уверенность и достоинство.

- Гусляров? Тебе доверили машину?

Она увидела, что вопрос смутил Мишу.

- Папа заболел. Температура у него, - ответил Миша.

А по опушке леса от Словеней мчался председательский "газик". Кузьма Никитич, в соломенной шляпе и в белом полотняном костюме, на ходу соскочил с машины и, молча подав руку Алле, быстрый, решительный, строго обратился к парнишке:

- Ну-ка слезай… Иди сюда. - И уже к Алле: - Видали, какие фокусы выкидывают ваши птенцы!..

Из "газика" вышли шофер и долговязый парень в пестрой тенниске, молча кивнули Алле и, улыбаясь. наблюдали за разгневанным председателем и несовершеннолетним помощником комбайнера.

Миша подошел, виноватый, растерянный, готовый расплакаться, и смотрел на председателя ясными синими глазами, похожими на это утреннее небо.

- Кто тебе разрешил взять комбайн? - строго спросил Кузьма Никитич.

- Папа заболел. У него грипп.

- Это мне известно. Я спрашиваю, кто тебе разрешил выезжать в поле? Отец разрешил? - Председатель знал, что отец велел Мише сообщить бригадиру о своей болезни. И только.

Миша опустил глаза и, не поднимая головы, - ему было неловко оттого, что этот разговор происходит при учительнице, - ответил:

- Папа мне разрешал стоять за штурвалом.

- При нем. В его присутствии. А самостоятельно он тебе разрешал? - голос председателя несколько смягчился. - Я тебя спрашиваю?

Миша молчал. Алла сказала:

- Нехорошо, Гусляров. Ты же мог загубить машину. Ты еще… - Она хотела сказать "ребенок", но решила заменить это слово другим: - Не взрослый.

- Как я ее мог загубить? - Миша поднял вдруг оживившийся взгляд на учительницу. - Я прошлым летом работал помощником комбайнера. И папа мне разрешает… - он запнулся, отвел взгляд и прибавил: - Когда с ним…

- Вот именно, когда с ним, - сказал Кузьма Никитич и кивнул парню в пестрой тенниске: - Давай, Толя. - Парень пошел к комбайну, а председатель продолжал смотреть на мальчонку: - Ну, что прикажешь с тобой делать, товарищ Гусляров-младший? Снять с работы за самовольство?

Миша молчал, опустив белую с пшеничной желтизной голову. Слезы уже переполнили его глаза.

- Вы его простите на первый раз, Кузьма Никитич. Он понял и больше не будет, - попросила Алла.

Председатель поднял руку в сторону уже тронувшегося с места комбайна. Шофер окликнул: "Толя!" - и комбайн снова остановился.

- Иди. Да смотри, чтоб этого больше не было, - сказал Кузьма Никитич и заулыбался вслед убегающему Мише. Потом обратился к Алле: - Как он учится?

- Средне, - ответила Алла.

- Прирожденный механизатор. Техника для него все. Сутками может на тракторе или на комбайне сидеть. Я его понимаю. Я сам в детстве вот так же коней любил. Конь для меня был дороже всего на свете. А сейчас, как видишь, променял коня на тарахтелку. Разве что зимой по санному пути промчать со снежком. Помнишь, как в Новый год от Рожнова возвращались? Забыла?

Она с задумчивой грустью покачала головой:

- Нет, не забыла.

- Что, Валентин был недоволен? - Она не ответила. - А мне Оля до сих пор напоминает. Не верит, что между нами ничего не было.

- И не могло быть, - как бы с вызовом добавила Алла.

- Вот это и обидно.

"Газик" председателя умчался вдоль опушки, Алла снова углубилась в лес.

Сегодня лес се не успокаивал, и грибы она искала рассеянно и была смущена, наступив на молодой крепкий подосиновик. "Поезд прибывает в три. В четыре он будет дома. И я его увижу. Я не могу не видеть его".

Пошла новым, еще нехоженым путем. Чтобы выйти к Белому пруду, нужно было пересечь тот самый овраг, в котором Ярослав мечтает создать большой лесной пруд. Не хотелось идти тропой, на которой повстречал их тогда Кобрин. В старом еловом лесу от солнца и безветрия густо пахло хвоей, смолой и папоротником. Тепло шло со всех сторон: сверху, от плотного лапникового потолка, прогретого солнцем, от земли, устланной плотным слоем сухих, опавших иголок, и от толстых стволов спелых елей. Второй год подряд стояло сухое жаркое лето, а две последние зимы были отмечены крепкими, постоянными морозами, без оттепелей и слякоти.

Глубокий овраг, заросший мелким кустарником и высокой травой, предстал перед ней сразу и поразил необыкновенным зрелищем. Через весь овраг был переброшен необычный навесной мост из пяти старых берез, росших единым, общим кустом. Весенний паводок подмыл корневища, а сильная буря довершила судьбу кудрявых сестер, и теперь они лежали среди душной тишины над высохшим ручьем, при этом две - параллельно друг другу и на одном уровне, образуя удобный мост для пешехода, а другие служили отличными перилами. Алла свободно пошла по этим березам и присела отдохнуть над самой серединой оврага. За ее спиной открывалась узкая, сжатая с двух сторон стеной старого леса щель оврага. Старые березы тихо шевелили опущенными плетями ветвей, точно оплакивали нелепую гибель пятерых. Ели стояли темной стеной в безмолвном карауле. Алла представила, какую картину можно было бы написать здесь. Надо показать Ярославу, прийти с ним вдвоем к этим погибшим березам.

Так она сидела минут пять, представляя себе будущую картину, и с грустью подумала, что скоро кончается ее отдых, и начнутся занятия в школе, тогда уж едва ли она сможет прийти сюда вдвоем с Ярославом.

По ту сторону оврага неожиданно набрела на заросли малины. Ягоды были крупные, сочные и даже переспелые. Стоит дотронуться до них рукой, как они сами падают на ладонь. Малины было много, и Алла с наслаждением лакомилась ею. Ела и вспоминала свое сиротское детство.

Алла не знала своей матери, умершей, когда единственной дочке и двух лет не исполнилось. Через год отец женился, и у маленькой Аллы появилась мама Саша, властная, самовлюбленная женщина, которая довольно быстро подчинила себе доброго, слабохарактерного отца. Они переехали жить в районный центр - небольшой поселок с одной центральной улицей, которую пересекали десятка полтора улочек и переулков, упиравшихся в огороды. За огородами по одну сторону сразу шел лес, по другую - река, а за рекой - луг и поле. Не очень опекаемая мачехой, предоставленная самой себе, Алла любила ходить с ребятами и в лес, и на реку, и за реку в поле.

У Аллы был дедушка, отец ее родной матери, жил он в своей деревне, где и родилась Алла, в пятнадцати километрах от районного центра, но сиротку-внучку не видел с тех пор, как отец второй раз женился, потому что мачеха запретила своему мужу всякие связи с родственниками первой жены. Она говорила, что ревнует его даже к покойнице безрассудной ревностью. Она заставила мужа уничтожить все письма и даже фотографии Аллочкиной мамы, потому что "ребенок должен одну маму знать - маму Сашу".

Мама Саша не любила Аллу, и девочка это почувствовала, когда появилась младшая сестренка - Риточка.

В пять лет Алла, грязная, нечесаная, в порванном платьице, играла с девчонками на улице, своими же сверстницами-соседями, И одна из девочек вдруг сказала ей:

- А твоя мама умерла. Вот, я знаю. Моей бабушке тетя Вера говорила.

- А вот и неправда, - ответила Алла. - Моя мама дома. Она стирает и обед готовит. Сейчас папа придет обедать.

- Нет, правда. Я сама слышала, как бабушка говорила, что у этой бедной девчонки мама умерла.

Аллочка с минуту молча смотрела на подружку, потом сразу разрыдалась и побежала домой со всех ног. Она влетела в квартиру вся в слезах, взволнованная и перепуганная, и, увидев у плиты маму Сашу живой и невредимой, бросилась к ней, обняла ее и стала целовать, приговаривая сквозь истерику:

- Мамочка, миленькая, ты не умерла… ты жива… Это Зойка все наврала… Она сказала…

Словом, в тот же вечер отец зашел к соседям и выговорил за столь неосторожный, бестактный разговор. Аллочку успокоили, и она вскоре забыла об этом случае. Забыла о нем и Зойка, которую бабушка убедила, что тетя Вера тогда сказала неправду, по ошибке, значит. Но отношение мачехи к неродной дочке оставалось прежним. И каким-то подсознательным детским чутьем Аллочка догадывалась, что мама Саша не любит ее; вскоре она почувствовала себя чужим, лишним человеком в доме. В четырнадцать лет Аллочка пережила первую душевную драму, которая оставила след на всю жизнь.

Однажды Алла рассматривала витрину универмага. Ей нравилось светло-синее пальто с белым песцовым воротником и такой же опушкой по борту и подолу. Алла долго любовалась им и не замечала, как внимательно смотрит на нее стоящая рядом пожилая женщина, одетая по-деревенски в темную плюшевую куртку и темный с цветочками платок. И вот их взгляды столкнулись. Лицо у женщины было доброе, простое, с тихой грустью и любопытством в глазах. Она заговорила первой:

- Гляжу я на тебя, милка, и думаю: а не Петра Рыбакова ты дочь?

- Откуда вы узнали? - удивилась Алла. - Вы знаете моего папу?

- А то как же. Он же из нашего села, из Сосновки. И ты у нас в Сосновке родилась, и дедушка твой, Харитон, еще жив. Вот диво какое: смотрю и думаю - дочка Петра Рыбакова, Непременно она.

- А разве я похожа на папу? - спросила Алла и смутно начала что-то припоминать о дедушке Харитоне, которого она не знала.

- Нет, не на папу. Ты на свою мать-покойницу похожа. Вылитая Надя. И глаза, и лицо, и вся такая красавица. - Сказав это по простоте душевной, женщина увидела, как исказилось лицо девочки в испуге, в немом вопросе, в застывшем крике, и осеклась. Она ведь и не подозревала, что Алла до сих пор ничего не знает ни о своей матери, ни о дедушке.

То, о чем Алла в последние годы лишь догадывалась, вдруг открылось ей страшной правдой. Девочка вначале было шарахнулась, хотела бежать, но потом прильнула к этой женщине, потянула ее в скверик, усадила на скамейку и попросила рассказать все как есть на самом деле. И женщина рассказала.

Алла была потрясена и, чтоб вдоволь выплакаться, пошла в лес и пробыла там до самого вечера. Милый, добрый, ласковый лес отвечал ей на вопросы, и многое, очень многое доселе неясное и странное в поведении отца и мамы Саши теперь становилось понятным и объяснимым. Ей не хотелось возвращаться домой, не хотелось видеть мачеху, которую она решила больше не называть мамой. Ей очень хотелось знать, какая была ее мама Надя, об этом ока с особым пристрастием расспрашивала женщину из Сосновки. "Вылитая ты. Красавица и дюже добрая, сердечная, жалостливая такая была. И могилка ее там, на сельском кладбище, есть. И портрет ее на могилке".

Придя домой, усталая и разбитая, она не стала ужинать, а, когда мачеха вышла во двор, посмотрела в глаза отцу совсем по-взрослому и спросила новым, непривычным голосом, уверенным и твердым:

- Папа, у тебя есть фотография мамы? Не Александры Сергеевны, а моей мамы? Настоящей? Есть? Или письма, или еще какие-нибудь ее вещи?

Отец смотрел на дочь оторопело и не мог совладать с собой.

- Видишь ли, доченька, мы ведь тогда не здесь жили.. - невнятно пробормотал он.

- Я знаю, в Сосновке.

- Да, в Сосновке, - удивленно подтвердил отец. - Откуда ты это все знаешь?

- Это не важно, знаю.

- Ну хорошо, - вполголоса, пугливо проговорил он, услыхав шаги за дверью, и затем громко сказал вошедшей жене: - Сашенька, мы с Аллой выйдем погуляем.

- Ты б лучше с Ритулькой погулял, - недовольно отозвалась мачеха и попрекнула: - Совсем никакого внимания ребенку не уделяешь.

- Нам с дочкой надо поговорить, - оправдался отец и, когда они вышли на улицу, продолжал все еще растерянным тоном: - Видишь ли… Значит в Сосновке. Ну, там и остались все ее вещи.

- У дедушки Харитона?

- Да… А ты виделась с дедушкой? - в голосе отца послышался испуг.

- Нет еще.

Она хотела спросить: как же так, ты не оставил ни одной фотографии мамы? Ну хотя бы для меня! Но догадалась, что это мачеха ему не позволила, ей стало жаль отца, и она больше ни о чем его не спрашивала. Она захотела поехать в Сосновку к дедушке и сходить на могилку мамы. Отец не сумел ее понять и не советовал ехать, потому что будто бы дедушка ее, Харитон Степанович, не обрадуется ее неожиданному появлению, а главное, маме Саше это все будет неприятно. Мама Саша будет недовольна. Алла ни в чем не виновата, винить надо глупую бабу из Сосновки, но все же Алла не должна дома и вида подавать и быть более внимательной к маме Саше, воспитавшей и взраставшей ее.

Алла не спорила, не возражала, слушала отца молча, но для себя твердо решила, что не позже как завтра пойдет в Сосновку. И пошла. Пешком. Пятнадцатикилометровый путь показался долгим, но не утомительным. Еще не доходя до Сосновки - большого, пожалуй, такого же, как их районный центр, села с высокой колокольней на площади, Алла увидела за огородами старую березовую рощу. И поняла - там кладбище. Туда сразу и направилась Алла, потому что для нее было важнее всего побывать на маминой могилке. Она никогда здесь не была, но твердо верила, что могилу найдет безошибочно. Она медленно шла мимо деревянных и железных крестов над зелеными холмиками, бегло скользила глазами по редким дощечкам с надписями - на большинстве крестов никаких надписей не было - и все дальше, дальше, к левому уголку, где темнел куст старой сирени. Не куда-нибудь, а именно туда тянуло ее что-то и звало, и она шла, повинуясь этой славой и необъяснимой силе.

Наконец стремительный взгляд ее пробежал по холмикам и остановился на одном. Только теперь в ее сознании всплыло, что на могилке ее матери к кресту прикреплена фотография. Они попадались ей и раньше, но она шла мимо них прямо к этому кресту с фотографией, к этому холмику, неогороженному, поросшему, как и большинство других, невысокой густой травой. Фотография была испорчена дождями, морозами, солнцем и временем. Все стерлось, осталась лишь белая с рыжим заплывом бумажка в застекленной рамочке. Даже невозможно определить, кто похоронен здесь, мужчина или женщина, но Алла сразу уверилась, что это могила ее мамы.

Почему она вспомнила об этом сейчас - через десять с лишком лет, когда, отведав спелой малины, она неторопливо шла в сторону Белого пруда? Здесь совсем не грибное место. Но она идет туда, подчиняясь властному зову, которому она не в состоянии противиться. Вот так же было и тогда, на кладбище. И через полчаса, войдя в Сосновку и не зная никаких примет дедушкиного дома, она не стала никого спрашивать, где живет Харитон Рыбаков, а просто неторопливо шла по улице, пристально вглядываясь в дома, смотревшие на нее любопытно резными наличниками. Ни в какой другой дом не постучала, а направилась сразу в старую, уже ветхую избу Харитона Рыбакова, ровесницу самого хозяина, который в это время поправлял прогнившие ступени у крыльца. Был он очень стар и лыс, с кудлатой, пышной, но совсем неухоженной белой бородой. На девчонку, несмело переступившую порог калитки, посмотрел подслеповато и встревоженно.

- Здравствуйте, дедушка… Харитон, - ласково поздоровалась Алла.

- Здравствуй… внучка, - не очень решительно ответил старик. Так они с минуту глядели друг на друга изучающе. У старика перехватило дыхание и заколотилось сердце: в девочке он узнал свою покойную дочь и теперь не мог произнести слова. Стоял, смотрел и ждал.

- Вы меня не узнаете, дедушка? Вы Харитон Степанович? Рыбаков вы?

Алла не подумала, что дедушка в последний раз видел ее маленьким двухлетним ребенком. Как же он мог теперь узнать ее, четырнадцатилетнего подростка? А вот уже узнал, сердцем почувствовал - внучка, дочь Надежды.

Потом вдвоем сидели они в неуютной дедушкиной избе, и Алла, рассказывая старику про свое житье-бытье, все смотрела и не могла наглядеться на единственную фотографию мамы.

- Остальное все отец твой забрал, - говорил дедушка.

- Нет, он сказал, что здесь остались и письма, и вещи, - утверждала внучка.

- Напраслину говорит. Эх, Петька, Петька. - Старик вздохнул. - А все Санька. Она его оседлала и теперь едет.

Два дня гостила Алла у дедушки, познакомилась с маминой сестрой - сельской учительницей. Вместе с дедушкой и тетей ходила на могилку - на ту, которую безошибочно узнала сама. Сидели, роняя вполголоса скупые слова и слезы. А когда домой вернулась, поняла, что не будет ей житья в отцовском доме. Грозной тучей двигалась мачеха по дому и теперь уже не скрывала своей неприязни к падчерице. Эта неприязнь вскоре вылилась в открытую вражду, и в семье Петра Рыбакова началась война, которая и окончилась уходом старшей дочери Аллы в Сосновку. Осенью Алла поступила учиться в педучилище, на летние каникулы приезжала в Сосновку к дедушке и тете. Дедушка оказался совсем не таким, каким изображал его отец. И тетя, мамина сестра, не задумываясь предложила племяннице жить у себя.

В Сосновке Алла и познакомилась со студентом последнего курса лесного института Валентином Погорельцевым и в год окончания техникума стала его женой.

…Мимо солнечных полян, на которых уже не цвели цветы и жухла трава, мимо Белого пруда, в котором отцвели лилии, но по-прежнему в бездонной лазоревой глубине плавали вершины кедров и берез, она шла к дороге, по которой от шоссе скоро должен возвращаться домой Ярослав. Она встретит его на дороге, прильнет к нему и больше не вернется в дом Погорельцева, как не вернулась тогда, четырнадцатилетняя, в дом мачехи. Она испугалась этой неожиданной мысли, ее безрассудства и крайности. Так шла она неторопливо вдоль дороги, вспоминая прошлое, прожитое, и жадно мечтая о будущем, без охоты брала попадавшиеся грибы и клала их в уже почти полную корзину. Неожиданно под старой березой, окруженной молодыми елками, предстал перед ней во всем своем великолепии гигантский царь грибов боровик весом не меньше килограмма. Такого великана Алле никогда в жизни не приходилось видеть. Ей так хотелось показать этого богатыря Ярославу! Рядом с ним, чуть поодаль, рос его младший брат - поменьше размером, в темно-коричневой с сизым бархатистым отливом шляпке, мясистой и крепкой. Он стоял прочно и твердо на толстой серой ножке. А под елочками Алла нашла еще восемь боровиков среднего размера. Пришлось все содержимое корзины высыпать у дороги - авось кто-нибудь подберет - и освободить место для белых грибов. "Добрая примета. Подарок Ярославу. Будет отказываться, сама домой отнесу. И Афанасия Васильевича не постесняюсь".

Солнце давно перевалило за полдень, а Ярослава все не было, и Алла решила, что он прошел другим путем от лесничества. Определенно - заехал сначала в лесничество и оттуда домой.

Она пошла к дому Рожнова. И когда подошла к родниковому ручью, в котором Ярослав по утрам умывался, услыхала слабый рокот мотора и в тот же миг сквозь ветки кустов увидела, как промчалось такси.

Лель встретил машину свирепым лаем, но, увидав Ярослава, обрадовался, заскулил, бросился целоваться. На лай вышел Афанасий Васильевич. Расплатившись с шофером, Ярослав заметил пасущегося на поляне Байкала. Заметил и Байкал своего хозяина, радостно заржал, замахал хвостом и, прыгая на спутанных ногах, стал приближаться к дому.

- Видал, как все по тебе соскучились, и Лель и Байкал, а я больше всех, - весело сказал Афанасий Васильевич.

Ярослав был рад. Достал из кармана два кусочка сахара, дал один Лелю.

- А теперь пойду с Байкалом поздороваюсь.

- Иди, здоровайся. А как же.

Афанасий Васильевич взял оба чемодана и понес их в дом, а Ярослав, угостив лошадь сахаром, ласково прижался щекой к горячей шелковистой шее. Байкал отвечал негромким ржанием.

- Ну хорошо, хорошо, дружок. Соскучился. Понимаю тебя. Я, брат, тоже соскучился. Вот немножко передохну, поговорим со стариком, а тогда с тобой сделаем прогулочку по участку. А теперь гуляй, гуляй.

И похлопал коня по широкому крупу.

Ярослав подошел уже к калитке, как снова залаял Лель и бросился к забору: Алла, смущенно и радостно улыбаясь, шла навстречу. Без слов они бросились друг к другу, замерли в долгом поцелуе, и ничто уже не сдерживало их - даже окно, в которое смотрел Афанасий Васильевич, услыхав лай собаки; не мог бы остановить и Погорельцев, окажись он здесь… Ярослав слышал только ее мягкие, теплые, как дыхание, слова: "Совсем заждалась…" - да губами ощущал ее слезы.

Потом она спрашивала что-то о поездке, он отвечал односложно, невпопад, не сводя с нее жадных влюбленных глаз, и с надеждой думал: "Значит, решилась" Он взял из ее рук корзину, восхищался грибом-великаном который можно в Москву на выставку отправить, но прежде надо обязательно показать Афанасию Васильевичу. А для Аллы гриб был достаточным предлогом, чтобы войти в дом. И она вошла. На Афанасия Васильевича гриб произвел впечатление, но старик уже знал, что дело конечно, не в грибе. Любовь трудно скрыть. Влюбленных с головою выдают глаза, лицо и голос.

"Однако дело далеко зашло, как бы не было худо", - с тревогой подумал старый лесник, сказал:

- Вот, не дождался тебя Николай Мартынович. Понравился ты ему.

Алла подарила Афанасию Васильевичу грибы, потом заторопилась, стала быстро прощаться. Ярослав пошел ее провожать. Шли лесом, избегая дорог и троп. Солнце висело низко над горизонтом, и лучи его уже не пробивали толщу деревьев. В лесу сгущались легкие сумерки и бродили первые волны прохлады. Ярослав рассказывал о Болгарии. Потом вдруг спросил:

- Ты придешь домой с пустой корзиной. Что подумает Валентин Георгиевич?

- Мне все равно, что он подумает, - ответил Алла.

И опять обожгла мысль: "Значит, решила". Спросил:

- Ты случайно оказалась возле нашего дома?

Она молча покачала головой.

- Я знала, что ты сегодня приезжаешь.

- Откуда?

- Погорельцев сказал. Думаю, нарочно. И все понял. Я не могла скрыть, не умею притворяться. Он догадывается.

Что-то большое и нежное разрасталось в нем стремительно и несокрушимо. Нет, больше нельзя тянуть, нужно решать. Остановился, посмотрел на нее в упор блестящими глазами, сказал дрожащим голосом:

Алла… - И запнулся, ему не хватало воздуха.

Что? - тепло выдохнула она.

Я так спешил сюда… И так рад. Я счастлив сегодня… Я самый счастливый на земле человек…

Оба они остановились перед покинутым горе-туристами "стойбищем". Похоже было, что проведшие здесь сутки, а может и больше, дикари обитали в большом шестиугольном шалаше, сооруженном из молодых жердевых елок и лапника. Остовом, к которому приколачивались жерди, служили шесть старых елей. Внутри шалаша горел костер, головешки от которого валялись тут же вперемешку с битой стеклянной посудой и пустыми консервными банками. Стволы и хвоя всех шести елок были опалены огнем. Рыжие почти до самых вершин, они производили жалкое впечатление. Казалось, вопиют и взывают о помощи. Уходя, туристы подожгли свой шалаш, устроив своеобразный прощальный костер.

- Нет, это не люди, - как стон, вырвалось у Ярослава. - Откуда такие берутся?

- Мог быть большой лесной пожар.

- И я об этом же. Диву даюсь, что помещало огню пойти дальше.

Ярослав представил себе встречу лесников с этими преступниками. Филипп Хмелько прошел бы мимо, сделав вид, что ничего не заметил: мол, лучше не связываться. А Чур? Чур, пожалуй, подошел бы, поругал и попросил бы на чекушку. А Рожнов? Как бы он повел себя? Подошел бы Афанасий Васильевич - обязательно с Лелем - и всю эту компанию доставил бы в лесничество. Нет, от Рожнова преступники не смогли бы уйти.

Но факт оставался фактом: загублено шесть спелых елок да штук шесть молодняка. Произошло это в его отсутствие, но Ярославу от этого не легче, потому что не легче от этого лесу - великому многострадальному молчальнику.

Алла уловила на его лице напряженную работу мысли с оттенками досады и огорчения. Она хотела спросить, о чем он думает в эту минуту, но вместо вопроса сказала, протягивая руку:

- Мне пора. Дальше не провожай. Афанасий Васильевич заждался тебя. Что он подумает о нас?

- Он догадывается… И ничего плохого не подумает. Он добрый. Все поймет правильно, как надо. Я с ним сегодня поговорю. Ты перейдешь в его дом? Да? Перейдешь? Мы так решили?.. Ты молчишь? Ну скажи "да"…

- Да… - тихо сказала она. - Да, Слава. Я больше не могу… там, с ним… Понимаешь - лгать не могу… И сказать не решаюсь… Мне жалко его. Он пропадет без меня, сопьется. И грех этот ляжет на мою душу.

Что сказать ей на это, чем утешить? Ярослав не знал. Молчал, думал. После долгой паузы, произнес:

- Этот грех мы разделим пополам. Все будем делить пополам, счастье, радость, грех и печаль… Сегодня ты скажешь ему?

Она не спешила с ответом. Она определенно не знает, но сердцем чувствует, что ей еще нужно время.

- Не знаю… Ты сначала договорись с Афанасием Васильевичем. Это важно - где нам жить

- Хорошо, я сегодня же… Ты такая нерешительная. Что тебя держит?

- Сомнения, сомнения, - проговорила она. - А что, если это просто вспышка, фейерверк? Пройдет немного времени - и все погаснет. Для меня это будет конец.

- Ну зачем, Алла, - с болью сказал он. - Не надо. Никакая не вспышка. Это навсегда. Не веришь?

- Хочу верить… И боюсь… На меня это не похоже. Я всегда была решительной. И я решила. Слышишь, Слава, решила! Только дай срок. Лучше узнаем друг друга, хорошо?

- Как знаешь - я подчиненный, - ответил он упавшим тоном.

Они вышли на дорогу, идущую к селу. Она была освещена косыми лучами предвечернего солнца. Сзади послышался шум мотора: вздымая пыль, мчалась "Волга". Шофер резко затормозил. Из машины раздался бойкий голос председателя колхоза:

- Привет грибникам! Да что-то у вас в корзине пусто? Не везет?

- Кому в грибах не везет, тому в карты везет, - пошутила Роза. - Далеко ли путь держите?

- В Словени.

- Тогда садитесь, живо! - скомандовал Кузьма Никитич.

- У вас одно свободное место. Садитесь, Алла Петровна, - сказал Ярослав.

- Садитесь оба. Места хватит. Машина у нас резиновая. В тесноте, да не в обиде, - тоном приказа заговорил председатель, и Ярославу ничего не оставалось делать, как втиснуться вместе с Аллой на заднее сиденье. В пути Кузьма Никитич полюбопытствовал:

- У тебя что за дела в Словенях?

- А я до Чура. Дело есть.

Кузьма Никитич не умел молчать. Спрашивал Ярослава:

- Ну как поездка? Хороша страна Болгария?

- А Россия лучше всех, - отвечала за него Алла.

- Ты откуда знаешь? - ворчал председатель. - Болгария - страна интересная. Народ боевой, героический и трудолюбивый. Я бывал у них, тоже с делегацией колхозников ездили. - И вдруг без перехода, но с явным намеком: - Погорельцев тут без тебя скучал. Верно, Алла Петровна? Подтверди - скучал ведь…

- Что-то не замечала, - с некоторой неловкостью отозвалась Алла.

- Невнимательна, значит, - резюмировал с подначкой председатель. - Надо быть повнимательней к мужу.

Его слова неприятно жалили.. Это чувствовала не только Алла, но н Роза и Ярослав. Роза опасалась, что увлекшийся Кузьма Никитич и дальше будет разбрасывать свои колючки, шепнула Алле:

- Может, сойдем здесь, пройдемся. Им ведь направо к Чуру.

- Остановите, пожалуйста, - сказала Алла, и они вышли перед селом у речушки.

О том, что Алла встречается с Ярославом, Роза догадывалась. Однажды председатель колхоза сказал ей:

- Я смотрю, этот молодой лесник не такой уж тихоня. А на вид - скромный, стеснительный.

- Ты это к чему, Кузьма Никитич? - насторожилась тогда Роза.

- А к тому, что придется нашему лесничему вместо шапки лосиную корону носить.

- Тебе-то что, завидно? Или ревнуешь? - отбрила его тогда Роза.

Когда подруги остались вдвоем, Роза поинтересовалась, далеко ли Алла ходила и почему пустая корзина, когда нынче грибное лето.

- Отдала… Леснику Рожнову отдала, - ответила Алла скороговоркой. Настороженная в последнее время до предела, она в каждом слове, во взгляде и жесте готова была видеть намек в свой адрес, даже когда его и не было. Но Роза неспроста задала свой вопрос, Алла догадывалась, что это только начало неприятного для нее разговора, и уже пожалела, что вышла из машины вместе с Розой. Ей не хотелось ни перед кем отчитываться, кроме как перед своей совестью, а тут каждый почему-то норовит залезть к тебе в душу в тот самый момент, когда душа наглухо закрыта от постороннего взгляда. Роза почувствовала нежелание Аллы касаться этой щекотливой темы и тем более выслушивать советы и наставления. И все же она не остановила себя. Ей казалось, что ее прямой долг, обязанность предостеречь, наконец, спасти подругу. И она начала напрямую:

- Алка, что с тобой происходит? - Она обняла подругу, сочувственно заглянула ей в глаза. Но Алла ответила отчужденно:

- Не надо. Роза. Это мое, личное.

- Да я ведь к тебе по-хорошему: люди же говорят.

- Люди?..

- Видели вас с Ярославом… Вдвоем. Считают, что у вас роман. - Роза старалась найти слова поделикатней, но ей как-то это не давалось.

- Роман… Слово-то какое. - Алла усмехнулась. - Романы в книжных лавках да в библиотеках. А у нас с Ярославом любовь. Понятно? Любовь…

В голосе Аллы был дерзкий вызов. Роза была поражена. Думала, что Алла отделается шуткой, станет отрицать. А тут на тебе - любовь.

- Алла, что ты говоришь?.. Ты шутишь?

- Этим не шутят, - уже как-то мягче, спокойней ответила Алла. - Любовь человеку дается однажды.

- Господи! Да как же это? - Роза всерьез встревожилась. - А Валентин? Ведь он узнает.

- И разойдемся.

- Ты думаешь, это так просто? Нет, Алла, ты легкомысленная.

- Не спорю: давно известно - все влюбленные легкомысленные, слепые и глухие, - согласилась Алла. - Ладно, Розик, не будем об этом, философ из меня не получится. Я говорю тебе серьезно: люблю и не могу без него жить. А там будь что будет. Что кто скажет, мне плевать… Валентина иногда жалко. Любви у нас с ним не было. Так, обвыклись и жили. - Она горько усмехнулась. - На что я ему? Был бы телевизор. Да машину купит. А больше ему ничего и не надо.

Роза сгорала от любопытства, но Алла отрезала все пути:

- Не задавай мне вопросов, и - прошу тебя - пусть пока все останется между нами. До поры до времени. А теперь - до свидания и не осуждай меня. Я ни в чем и ни перед кем не виновата.

Запыленная председательская "Волга" остановилась у избы лесника Чура. Хозяин сидел на толстом бревне, приваленном к частоколу, босой, без рубахи, подставляя уже нежгучему заходящему солнцу бронзовую грудь, и под собственный аккомпанемент пел:

От жары, от злого зноя

Гимнастерки на плечах повыгорали.

Свое знамя боевое

От врагов солдаты сердцем заслоняли.

Сегодня в конце дня Тимофей Чур распил на двоих поллитровку и теперь предавался воспоминаниям давно минувших лет, когда он был молод, служил в гвардии, участвовал в боях, был дважды ранен. Сильва сидела рядом, задорно виляла хвостом, вострила уши, но не пела, потому что пел сам хозяин, а петь дуэтом она не была обучена. На подкатившую "Волгу" Сильва дважды гавкнула, не сходя с места, а Чур, рывком растянув мехи, воскликнул, тоже не вставая:

- Пламенный гвардейский привет начальству. Прошу садиться. Я вам сейчас сыграю чего пожелаете. Про дорогу хотите? - И запел:

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян.

- Не хотите про дороги? И не надо: потому как по нашим дорогам далеко не уедешь. Сейчас на них пыль, а скоро будет грязь и туман. Верно говорю, начальник?

Ярослав присел на бревно, а Кузьма Никитич продолжал стоять, с улыбкой говоря:

- Да ты, Чур, оказывается, не человек, а произведение искусства. Тебя бы вмонтировать в раму - и в Третьяковку, в Москву.

- А что? Можно и в Москву. Чем плохой экспонат? В ремесельном морячок один рисовал, - заговорил словоохотливый Чур. - Ворону чайкой звал, комнату - каютой, а козырек у кепки - форштевнем. Чудак был. А рисовать умел. У него талант, вроде как у Ярослава. Только Ярослав - человек. Это совесть человеческая. - Он обнял Ярослава одной рукой и продолжал, мотая лохматой головой: - Мы тебя любим и ценим. Ты солдат и честный человек. Критикуешь начальство - и правильно делаешь. Умный начальник не должен бояться критики, а должен бояться подхалима, елки-палки. А Погорельцев наш так глуп, что сам своей глупости понять не может.

- Это почему же… - начал Кузьма Никитич, и Чур не дал ему закончить:

- А потому, что все норовит других уму-разуму учить. Это первая примета глупости. Умный любит учиться, а глупый - других учить.

Ярослав обратил внимание на его шрамы, кивнул на грудь:

- Я вижу, вас не только моряк расписывал…

- И фашист. Вот это под Мценском осенью сорок первого. А это на Днепре в сорок третьем… Орден Славы получил.

- Эх, Тимофей, Тимофей, - заговорил Кузьма Никитич. - Гляжу я на тебя и думаю: человек-то ты хороший, да сгубила тебя проклятая водка.

Ярослав слушал старого солдата и видел совсем другого человека, непохожего на того, каким он знал его до сего дня. Тимофей Чур снова независимо растянул мехи и запел:

Враги сожгли родную ха-а-ту-у,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь пойти солда-а-ту-у,

Кому нести печаль свою?..

Пел самозабвенно, и на багровом лице его, освещенном косыми лучами, отражалась вся скорбь ветерана Великой Отечественной, та испепеляющая душу скорбь, которую не властны погасить годы. Пропев два куплета, он умолк и сказал, вытирая рукой глаза:

- Мотив мне не нравится. Зато слова… Уу-х! Все нутро выворачивают. Вот бы Чайковский воскрес - он бы такой мотив к словам сочинил… Уу-хх!

И снова лихо рванул мехи:

- Давай веселей.

Запел надтреснутым сухим голосом:

Вьется дорога длинная,

Здравствуй, земля целинная,

Здравствуй, простор широкий,

Весну и молодость встречай свою.

Проходящие с поля женщины спешили домой, не останавливаясь, лишь роняли безобидные слова:

- Во дает. И радио не надо.

- И телевизор ни к чему. Можно продавать.

Мужчины останавливались, подшучивали, ребятня толпилась вокруг. Но вот пришла с работы жена его, разбитная женщина с худым усталым лицом, взяла за руку, сказала властно:

- Ну хватит горло надрывать. Сборище устроил. Пошли в дом.

И увела его, оборвав недопетые песни. Люди расходились по домам. И только Алла пожалела, что так быстро оборвались песни Тимофея Чура, колышущие покой мягкого августовского вечера.

Подходя к дому, она увидела на крыше Погорельцева и Саню Хмелько, поправлявших телевизионную антенну. Неделю назад полосой прошла буря, потрясла яблони в садах, поломала подгнившие деревья, кое-где порвала рубероид и толь на крышах, а у них повалила антенну. А без телевизора скучно жить Валентину Георгиевичу, телевизор - его слабость, его любовь, университет, отдых, одним еловом, вторая жизнь.

И оттого, что Погорельцеву помогал сын Филиппа Хмелько и что Погорельцев не может и дня жить без телевизора, Алла почувствовала какую-то унизительную неприязнь к мужу и подумала: "Нет, не будет он переживать мой уход. В телевизоре найдет забвение и покой".

Она вошла в дом и вдруг ощутила беспредельную тупую усталость. Нужно было готовить ужин, а она опустилась на тахту и уставилась неподвижным взглядом в ландыши на стене. Они казались живыми, даже как будто пахли. Эти ландыши, написанные Ярославом, ее ландыши, никогда не завянут, они вечны, они навсегда.

Вошли Погорельцев и Хмелько, включили телевизор. Передавали футбольный матч.

- Порядок! - восторженно воскликнул Погорельцев. - Мы с тобой, Саня, будем смотреть футбол. Аллочка, у тебя найдется чего-нибудь закусить? - Голос мирный, а взгляд даже как будто виноватый.

- Будете ужинать, - сухо сказала Алла и вышла на кухню. Ей хотелось тишины, пусть даже непрочной, той, которая бывает перед грозой.

Алла почистила молодой картошки, поставила отваривать на плиту, разделала селедку, достала малосольных огурцов. Потом сделала салат из помидоров и репчатого лука, приправила укропом и петрушкой, залила подсолнечным маслом. И стала ждать, когда сварится картошка. А Погорельцеву не терпелось: он даже от футбола отвлекся, заглянул на кухню:

- Ну как? - И, увидав закуску, воскликнул: - Порядок. Саня, можно начинать! Мы где будем, на кухне или там? - вопрос относился к жене.

- Где хотите.

- А ты? Я не буду.

- Ну, как знаешь. В таком случае мы здесь, на кухне, устроимся.

Алла переключила телевизор на другую программу. Певица в длинном платье заканчивала старинную песню:

Не корите меня, не браните:

Мне и так тяжело, тяжело.

Алла выключила телевизор. Заныло сердце, защемило, словно для одной Аллы была пропета эта песня.

Алла набросила на плечи белый пуховый платок и вышла за калитку, мысленно повторяя: "Не корите меня, не браните, мне и так тяжело, тяжело". Солнце уж зашло, и все звуки четко слышались в чистом прозрачном воздухе. В просторном шелковистом небе медленно плыло алое облако, похожее на парус. Скорей бы развязка. Будет ли Ярослав говорить сегодня с Рожновым и что он ему ответит?

Ярослав вернулся домой уже затемно, но Афанасий Васильевич еще не спал, Ярослава встретил недовольным взглядом. Ярослав начал с ходу рассказывать о стойбище горе-туристов.

- Знаю, - со вздохом обронил старый лесник. - А что с такими сделаешь? Новый закон приняли против нарушителей порядка и разных уголовников. А преступления все равно есть. Отчего, думаешь? Законы плохи? Нет, законы у нас неплохи.

Разговор о хулиганах уводил в сторону от главного, смягчил недовольный настрой старика. Ярослав понимал: главная тема - впереди, объяснений не избежать. Да он и не собирался. Афанасий Васильевич посмотрел на Ярослава в упор и спросил без обиняков:

- С Аллой-то Петровной у вас что? Шуры-муры?

Ярослав ответил с достоинством:

- Любовь, Афанасий Васильевич… Дело у нас серьезное, - он смотрел на старика открыто и честно, и тот все понял, сказал:

- Да уж куда серьезнее, коли любовь.

Помолчали. Ярослав ждал. Пусть старик спрашивает. Афанасий Васильевич думал, уставившись в угол. Узловатые руки его лежали на коленях. Ярослав заметил, что пальцы вздрагивают: волнуется. Старик заговорил без напряжения и дружелюбно:

- Беда мне с тобой, парень. И вроде бы неглупый, и расторопный, а вот поди же - нашел топор под лавкой. Так только лентяи поступают - берут, что под рукой окажется. Поискать им лень.

Ярослав молча покачал головой, дескать, не тот случай. Старик живо сказал:

- Что? Не согласен? Не прав я?

- Мы любим… - глухо выдохнул Ярослав.

- Так ведь замужняя она! - уже воскликнул Рожнов, раздосадованный непонятливостью Ярослава. - Девчат у нас мало, что ли, которые в невестах скучают?

Ярослав снова покачал головой, и мягкая ласковая улыбка чуть-чуть скользнула по его лицу.

- Сердце, значит, не лежит, - резюмировал старик. - Оно конечно, сердцу не прикажешь. Алла Петровна - она красивая. Только ведь не зря говорят: на красивую глядеть хорошо, а с умной жить легко.

- Она умная, - сказал Ярослав.

- Да знаю, есть ум. Все при ней. Про нее не скажешь: красна ягодка, да на вкус горька… Что ж, получается, что с Валентином-то они не в ладах… Это верно: на что клад, коли в семье лад. А там, значит, ладу нет. Ну гляди, я тебе не судья и не советчик. Сам заварил кашу, тебе и расхлебывать. Скажу только: не теряй голову, она у тебя одна и не пуста. Думай перед тем, как сделать, а не тогда, когда сделаешь. Вот и весь мой тебе сказ.

- Я думал, Афанасий Васильевич, много думал.

- Ну и как же вы? Жить где собираетесь? Или об этом не думали?

"Да, значит, отказ. Дело осложняется", - решил Ярослав.

- Почему же? Думали. Снимать будем, пока своим жильем не обзаведемся.

- Я не об этом, - уточнил старик. - Выходит, тут останетесь? У нас? Али куда в отъезд подадитесь?

- Желательно здесь. Привыкли. Мне у вас нравится, Алле Петровне - тоже.

- Оно конечно, добро не искать надо по белу свету, а создавать там, где ты есть, - одобрил Афанасий Васильевич. Решение Ярослава оставаться здесь пришлось ему по душе. - В таком разе и снимать незачем. Живите тут у меня. Места хватает.

Ярослав весь засиял, встрепенулся.

- Спасибо, Афанасий Васильевич.

Но тот никаких восторгов не изъявлял, напротив, был озабочен.

- Родители-то как, одобряют?

Ярослав стушевался.

- Родители? - повторил он ненужно, не зная, как ответить. - Честно говоря, они не знают. Окончательно мы решили только сегодня. Ну а раньше я не хотел им говорить. Пришлось бы сообщить, что замужняя… Старики мои без предрассудков, но все-таки…

- Так-то оно так, да выходит и этак: замужняя невеста. То-то и оно. Только я вот о чем мозгую - не погубил бы ты бабу. - Он смотрел на Ярослава внимательно, вопрошающе, как добрый друг и старший товарищ.

- Я вас не понимаю, Афанасий Васильевич.

- Любовь, она что водка - разум мутит. Когда молод - тебе все нипочем. А ну как разлюбишь? Что тогда? Погибель. Не для тебя, а для нее, для Аллы Петровны. Потому как ты себе другую найдешь, помоложе? А она? К Погорельцеву возвращаться? Не примет. А хоть бы и принял - сама не пойдет: гордая она.

- О чем вы говорите, Афанасий Васильевич? Никакая другая мне не нужна - ни сегодня, ни через двадцать лет.

- В молодости все так говорят. Не зарекайся.

Уже когда погасили свет и легли спать, Ярослав неожиданно спросил:

- А вы изменяли своей жене?

Старик не удивился и не обиделся. Ответил вполне серьезно:

- Кто об этом знает? Про такое никто не должен знать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОСЕНЬ

Глава первая

Вот и кончилось лето.

Отпели птицы, отгремели грозы, отцвели на лугах и полянах цветы, пожухла на солнцепеках трава. Ребята пошли в школу. Длинными и прохладными стали вечера. В кудрях берез появились первые золотистые пряди.

Афанасий Васильевич снял с яблонь спелые плоды штрейфлинга, анисовки и коричной. Осталась только антоновка. Пусть еще повисит недельку-другую. Старик последний месяц никуда не ходил, кроме как по двору: болели ноги. На ночь он натирался настоями разных лечебных трав. Немного помогало, но облегчение приходило ненадолго. "Должно быть, отходили свое", - подумал он и решил истопить баню, хорошенько пропарить ноги. Утром Ярослава предупредил, чтоб не задерживался сегодня, - мол, будет баня. Баню Ярослав полюбил уже здесь, в лесничестве, и так к ней пристрастился, что сам удивлялся, как это в Москве он жил без бани, довольствуясь ванной.

Последние дни Ярослав проводил либо на посадках деревьев, либо у лесного оврага, где под руководством Кузьмы Никитича колхозная молодежь сооружала плотину. Посадок этой осенью было много: добрая половина саженцев из питомника от Белого пруда переселилась на Синюю поляну и за село Словени. На Синей поляне посадку производило лесничество, кедровые же аллеи возле Словеней делали школьники с Аллой Петровной во главе.

Время шло, а Алла все еще не решалась открыться мужу. Сомнения точили ее: это был голос разума, беспокойный, тревожный, пугающий. С Ярославом Алла встречалась по-прежнему, хотя встречи их теперь стали реже, с Погорельцевым не ссорилась, но держалась отчужденно, по принципу мирного сосуществования под одной крышей. Ярослав страдал от ее нерешительности и терпеливо ждал.

От Афанасия Васильевича своих отношений с Аллой не скрывал.

Баня Афанасия Васильевича - рубленая, с небольшим предбанником, стояла на отшибе, возле родникового ручья, в сотне метров от дома. Еловые дрова прогорели - Афанасий Васильевич считал, что только еловые дрова дают легкий пар, хотя некоторые придерживались другого мнения, предпочитая для бани березу и ольху. Старик приготовил свежее белье - мыло, веники и шайки постоянно находились в бане - и поджидал Ярослава. "Обещал быть вовремя. Хлопец он аккуратный: значит, что-то важное задержало его", - рассуждал Афанасий Васильевич, сидя на скамеечке возле бани и глядя на белые нити паутины, натянутые на кусты репея, иван-чая и шиповника. Подумал с тревогой и горечью: "Небось с Аллой Петровной свидание. Дурит хлопец, теряет голову. Предположим, как он говорит, у них любовь, первая любовь. Ну, а дальше что? К чему приведет их любовь? Конец-то должен быть хоть какой-никакой. А говорить с ним, что-либо советовать - бесполезно, все равно что слепому радугу показывать. А Ярослав слеп. Ослепила. Эх-хе-хе. - Старик сокрушенно вздохнул. - Проходит, все проходит, и даже любовь. Куда только девается. Было - и как не было. И у него пройдет, а с ней пройдет и слепота. Что ж останется? А ничего. Останется только то, что ты сделал для людей. Лес посадил - это останется".

Но не Алла была причиной задержки Ярослава. Случилось другое. От Синей поляны Ярослав направился домой и решил по пути заглянуть на строящуюся плотину, где осуществлялась его идея - создать большой лесной пруд. Идеей этой загорелся Кузьма Никитич, и вот теперь, когда в колхозе закончилась летняя горячая страда, взялись за ее воплощение. Уже была насыпана земляная перемычка пятиметровой высоты, и теперь yкpeпляли плотину. Кузьма Никитич говорил Ярославу, что уже будущей весной он запустит в этот пруд несколько тысяч мальков карася.

- Для карася тут рай будет, а не жизнь.

В это время к ним подошел запыхавшийся мальчонка и многозначительно посмотрел на Ярослава, затем на председателя.

- Ну, что ты? - спросил Кузьма Никитич. - Ко мне?

- Нет, - парнишка угрюмо покачал головой. Лицо его было розовое и серьезное. - К Ярославу Андреевичу.

- Пожалуйста, я слушаю, - сказал Ярослав. Но мальчик недоверчиво исподлобья посматривал на председателя и молчал. - У тебя секретный разговор? - Мальчик кивнул и отошел в сторону. Ярослав подмигнул Кузьме Никитичу и пошел вслед за пареньком. - Ну, выкладывай.

- Пташка с топором в лес пошел, - вполголоса проговорил мальчик, волнуясь. - Мишка Гусляров пошел за ним следом, Петька побежал к вам домой, Толя - на Синюю поляну, думали, там вы, а я - сюда.

- Тебя как зовут?

- Коля.

- Ну, Коля, спасибо. А теперь - в погоню? Как мы его найдем?

- Найдем, я знаю. Мы договорились с Мишей. Условный сигнал есть.

Коля шел уверенно и быстро, и Ярослав еле поспевал за ним. Минут через двадцать они вышли на лесную дорогу. Коля остановился, прислушался. Взгляд у него настороженный, как у настоящего разведчика. Попросил Ярослава отойти с дороги в лес и сам тоже стал за дерево. Вдруг четыре раза прокуковал кукушкой, да так ловко, что Ярослав ахнул от удивления: ну точно, кукушка! И подумал: "А кукушка-то уже, должно быть, улетела в теплые края". Хотел сказать об этом Коле, но тот сосредоточенно прислушивался. И вот вдали раздался свист и визжание иволги. Коля прошептал:

- Это Миша. Значит, все в порядке: он наблюдает за Пташкой. - И прокуковал теперь шесть раз, что означало: "Я тебя слышал и понял".

Этот шепот, условные сигналы снова напомнили Ярославу пограничную службу. Есть что-то общее в службе солдат-пограничников и лесников. Так почему бы ребятам, отслужившим срочную службу на погранзаставах, после демобилизации не идти в лесники? Ведь в каждом лесничестве не хватает лесников, настоящих, любящих лес и природу вообще. Если б знали ребята, какая это интересная и благородная служба! А не написать ли об этом на заставу, размышлял он, осторожно, без шума идя вслед за Колей. Как всегда, при нем был фотоаппарат.

Коля остановился навострив уши.

- Слышите? Рубит, - произнес шепотом.

Да Ярослав и сам уже слышал стук топора и теперь пошел быстрее, обгоняя Колю. Вскоре они увидели Мишу Гуслярова. Он стоял посреди дороги и поджидал их. Коля не удержался - побежал бегом.

- Там. Клен рубит, - сказал вполголоса Миша. Ярослав потрогал его светлые волосы и, дружески улыбаясь, прошептал:

- Спасибо. А теперь вам лучше уйти. Я уж один справлюсь.

И бесшумно, пружиня на носках, нырнул в чащу на стук топора. Сойкин торопился.

Ярослав подкрался к нему незаметно метров на десять и притаился за толстым деревом. Клен вот-вот должен упасть. Каких-нибудь пяток ударов топора, и дерево рухнет. Ярослав поставил диафрагму, выдержку и нажал на спуск в момент удара топора, так что Пташка не мог слышать щелчка фотоаппарата. Потом сделал еще два кадра и стал ждать. Вот упало дерево. Сойкин выпрямился, бегло осмотрелся кругом, вытер рукавом с лица пот и принялся рубить дерево пополам. Ярослав сделал еще один кадр. Потом Пташка очистил от сучьев комлевую половину и с немалым трудом взвалил ее на плечо, согнувшись под тяжестью. Вот этого заключительного кадра и ожидал Ярослав: теперь, уже не прячась, он щелкнул затвором фотоаппарата раз, другой на глазах у оторопелого Сойкина. И, не сказав ему ни единого слова, поспешил домой, вспомнив, что там его ждет Афанасий Васильевич в натопленной бане.

Еще издали Ярослав увидел сидящего на скамеечке возле бани старика. И Афанасий Васильевич заметил его издалека и, чтоб не терять времени, скрылся в предбаннике. Ярослав застал старика на верхней полке. В бане клубился жаркий пар, тугой струей устремлялся в открытое оконце. Ярослав сразу же рассказал о причине своей задержки.

- Теперь Пташка прочно сидит в клетке. Не выкрутится.

- Дай бог. Проучить хоть одного, чтоб другим неповадно было, - отозвался старик и начал нахлестывать себя веником.

Пар был еще суховат, люто обжигал и схватывал дыхание. Ярослав мочил свой веник в ведре с холодной водой и тряс над головой, чтобы смягчить воздух. Казалось, волосы трещат от жары, и Ярослав окунул голову в ведро и нахлестывал веником порозовевшее мокрое тело. Было и жарко, и приятно, и боязно. Он отодвинулся к самой стенке, подальше от печки, возле которой, кряхтя от удовольствия, нахлестывал себя Афанасий Васильевич. Жара была ему нипочем. Сначала старик парился сидя. Потом лег на спину, попросил Ярослава поддать еще маненько и стал обрабатывать свои больные ревматические ноги. Ярослав уже не мог сидеть на верхней полке - спустился на среднюю. Но и там было жарко. Как это старик терпит, как выдерживает его сердце такую жару? Сам Афанасий Васильевич отвечал коротко:

- Привычка, голубь, привычка. И ты привыкнешь.

Баню Афанасий Васильевич считал самым лучшим санаторием.

- В старину деревенские люди никаких докторов не знали, а жили до ста лет, - говорил он. - Ты вот заметь: после бани человек чувствует себя помолодевшим, легким становишься, будто с тебя сто пудов сбросили.

Вспоминая эти его слова, всякий раз Ярослав убеждался, что старик прав, и задумывался: отчего бы это? Афанасий Васильевич, до фанатизма убежденный в целебных свойствах растений, объяснял так:

- В березе огромная сила земли. Возьми сок березовый. Лекарство. Раньше многие хворобы чем лечились? Березовым соком. Опять-таки - чага. Теперь и доктора признают ее как лекарство. А она только на березе пользительная. Скажем, на осине тоже есть такие наросты Но от них никакого толку. Но самая сила - в березовом листе. От каких только хвороб он не помогает! Скажем, зубы - чем лечат? Березовым листом. Ты думаешь, почему люди парятся в бане березовым веником? Потому что лекарство в нем. Чувствуешь, как пахнет? Эти самые фитонциды. Вовнутрь идут, через распаренную кожу прямо в кровь.

Старик сам сочинил эту примитивную теорию и верил в нее. Он действительно никогда ничем не болел, и только на старости лет подкачали ноги. Настиг его ярый ревматизм, не уберегся он от него. И вот теперь, спустившись с верхней полки вниз, он сидел на лавочке и с грустью сообщил Ярославу, что ноги его серьезно беспокоят и что, если дело не пойдет на поправку, придется до октябрьских праздников поехать на всю зиму к Степке, к сыну. И опять Ярослав останется один. А может, и не один. Коль уж порешили - так и быть - пусть женятся.

- А дом я на тебя перепишу. Мне он совсем ни к чему. А ты живи и службу мою продолжай. И женись.

- За дом, Афанасий Васильевич, большое спасибо. И я постараюсь, чтоб не безвозмездно.

- На счет этого и не старайся, - решительно перебил старик. - И слушать не хочу… Капиталист какой нашелся.

- Да ведь дом-то денег стоит. Не даром он вам достался.

- А что такое деньги? Ты думаешь, деньги - это все. А в жизни есть много такого, что цены не имеет и ни за какие деньги не продается. К примеру, уважение к человеку. Может, я хочу память оставить. Может, я делаю это не для тебя, а для леса, потому что верю в тебя и знаю: коль ты тут будешь жить, и лес будет в полном порядке. А что мне твои деньги… Дверь приоткрой маненько, чистого воздуху напусти. А этот, отработанный, пусть выйдет.

Ярослав был окончательно смущен и благодарил старика за доверие и щедрость. Открыл дверь в предбанник.

Старик молча намылил себе голову, взбил пену, фырча, смыл теплой водой, сказал, будто и не было иного разговора:

- Полезем на второй заход. Закрывай дверь и плесни кружки две. Малость остудилось.

На втором заходе пар казался мягче, был не такой жгучий и даже как будто стал ароматней. И дышалось легче. Старик лег на живот, подал Ярославу свой веник, попросил:

- Ну-ка поясницу мне обработай. В пояснице вся хвороба прячется… От так, так, а ну еще, бей - не жалей. Веников много. Еще навяжем. От так, так… Хвати повыше, попарь лопатки… Вот спасибочко тебе - ублажил старика. Давай веник: ноги я сам достану.

А когда спустились вниз, Афанасий Васильевич опять возвратился к старому:

- Оно конечно, любовь - штука серьезная, только ненадежная: приходит, уходит и снова возвращается. Ты вот говоришь, любит тебя. А Валентина, выходит разлюбила. А ну как и тебя разлюбит? Или ты ее. Встретишь другую, получше да помоложе, и про Аллу совсем забудешь.

- Исключено, Афанасий Васильевич. Погорельцева она не любила. А замуж вышла в силу обстоятельств. Судьба у ней тяжелая. Мачеха… Одним словом, у нас первая любовь - самая сильная и самая верная. Она на всю жизнь остается.

- А ты почем знаешь? Ты вот доживи до старости, испробуй и первую, и вторую, и пятую любовь, а потом и толкуй. Это только так говорится - первая любовь. А на деле кто их разберет, где первая, где вторая и какая из них лучше, какая хуже.

После ужина старик лег спать, даже телевизор не стал смотреть. А Ярослав сел за стол и начал писать обращение к солдатам-пограничникам, уходящим в запас.

Осень шла своим чередом неотвратимо, со стужами, моросящими дождями, стылыми туманами над вечерним прудом, рекой и озером. Когда возвращались из бани, Афанасий Васильевич задержался у калитки, посмотрел на небо, прислушался. Ветра не было, и окрестный лес, погруженный в предвечернюю тишину, казалось, дремал. Но чутьем старого наблюдательного природоведа старик угадывал, что там, в небе, что-то происходит, готовится перемена погоды - об этом говорили ему тревожная напряженность в атмосфере и выжидательная настороженность в природе всего живого. Острее чувствовалась боль в суставах. А это - явный признак перемены погоды.

В полночь яростный ветер разбудил лес. Внезапно проснувшийся, он зарычал по-звериному свирепо и устрашающе, зашумел листвой, загудел вершинами сосен. В саду лесника ветер, словно хищник, срывал и швырял наземь антоновские яблоки, тяжелые, как камни, колошматил кудри кедра и клена, затем резко, с остервенением, хлестнул по окнам и железной крыше крупным дождем. И вдруг что-то вспыхнуло ярко, и на какой-то миг в доме стало светло, потом сразу грохнуло гулко и раскатисто. Недалеко, должно быть у Белого пруда, ударил гром.

Только что задремавший Ярослав и давно уснувший Афанасий Васильевич проснулись одновременно. "Никак, гроза? - с изумлением подумал старик, ощущая резкую боль в ногах. - Вот диво, в сентябре - гроза. Хотя что ж, помнится, давно это было: в начале октября прошла сильная гроза". "Что это, дождь? Или град? - подумал Ярослав, прислушиваясь, как звонко барабанят по стеклам капли дождя. - И гроза. Странно. Почему так вдруг испортилась погода? На завтра назначена ревизия у Хмелько. Придется весь день мокнуть в лесу".

Ярослав услышал, что Афанасий Васильевич за стенкой шебуршит, проснулся, значит. Он встал, включил свет.

- Кажись, гроза, - отозвался из передней на свет Афанасий Васильевич. - Что-то неладное творится в природе.

- Недавно в газетах писали: на солнце были сильные взрывы. Так сказать, внеочередные, - ответил Ярослав одеваясь.

Вышел во двор и через несколько минут возвратился. Сообщил:

- Погодка, скажу вам, - самая лучшая для нарушителя. Границу только в такую погоду и переходят. Да и порубщикам благодать. Лесники спят по домам а об остальных прочих и говорить нечего, - После такого предисловия надел куртку, черный дождевик и взял ружье.

- Ты что? - спросил старик. - Решил дозором пройти?

- Проехать. Хочу Байкала оседлать.

- Ну-ну. И Леля возьми. Поезжай по дороге на Словени, - посоветовал старик.

- В бор, что возле шоссе, надо заглянуть. Там могут на машине воровать. И возле поселка.

Опять сверкнула молния и ударил гром. Старик сказал:

- А ружьишко оставь. При собаке оно без надобности. Лель надежней всякого ружья.

Ярослав согласился.

Буря продолжалась два-три часа - победили массы холодного воздуха, и дождь прекратился. Утром упругий холодный ветер разметал по низкому стылому небу клочья рваных облаков: они неслись, как стая напуганных птиц, с востока на запад, то и дело заслоняя низкое, плохо греющее солнце. Термометр на крыльце рожновского дома показывал плюс четыре. В огороде огуречные плети безжизненно опустили почерневшие листья, a на огурцах появились ржавые пятнышки.

- Морозцем прихватило, - сказал Афанасий Васильевич, кивнув на огурцы, и пошел собирать сорванные ветром яблоки, а Ярослав наскоро перекусил, запряг Байкала, наложил в дрожки сена и поехал в лесничество где условились встретиться с Екатериной Михайловной и Филиппом Хмелько. На этих же дрожках все втроем ехали ревизовать лес Хмелько. Ярослав похлестывал вожжами по гладкой лоснящейся спине лошади, и Байкал бежал рысцой, встряхивая мощной гривастой головой. Хмелько сидел, свесив ноги, обутые в старые яловые сапоги, - иной обуви он не признавал, кроме сапог и валенок, - с деланной завистью приговаривал:

- Тебе, Ярослав, лафа, потому как у тебя конь. С конем в нашем деле благодать.

- Возьмите и вы себе, - сказала помощник лесничего. - И у вас будет лошадь.

- Это каким таким манером взять? - спросил Хмелько.

- Обыкновенным: существует порядок, по которому лесничество при необходимости обеспечивает лесников лошадьми.

- Что, в самом деле есть такой порядок? - переспросил Ярослав.

- В самом деле, - подтвердила Екатерина Михайловна, поняв недоумение Серегина: она слышала острый разговор Ярослава с Погорельцевым год тому назад, когда лесничий сделал вид, что в нарушение закона облагодетельствовал Серегина, выдал ему липовую справку.

- И давно существует такой порядок? - переспросил Ярослав.

- Давно. Я понимаю ваш вопрос. Валентин Георгиевич здесь не прав. Он не любит лошадей и считает, что чем меньше их будет в лесничестве, тем меньше хлопот.

Она была женщина прямая и еще год тому назад упрекнула Погорельцева: "Зачем ты неправду Серегину насчет лошади сказал?" "А пусть не хорохорится. Больно прыткий. Героя из себя корчит", - ответил тогда ей лесничий.

Для Ярослава это была неожиданность. Оказывается, никакой проблемы и нет, а лошади, по мнению Ярослава, каждому леснику нужны позарез. С этим они столкнулись в тот же день. На участке Хмелько обнаружили много бурелома и сухостоя. И когда Екатерина Михайловна сказала, что лес немыслимо захламлен, что сухостой можно было давно оклеймить и убрать вместе с буреломом, пустить на дрова, что он гниет без всякой пользы и только плодит паразитов-вредителей, Хмелько начал горячо возражать и оправдываться:

- Как его уберешь, на чем отсюда вывезешь из этих оврагов? Тут сам черт голову сломает.

- На лошади! - сказал Ярослав. Хмелько сердито проворчал:

- Тебе хорошо говорить: у тебя конь. А у меня?

- В лесничестве есть лошади, - сказала Екатерина Михайловна. - Вы когда-нибудь просили, Филипп Зосимович? Нет. Разве что для обработки огорода. А лес вас, я вижу, не очень волнует. Не любите вы его.

Ярослав поддержал Екатерину Михайловну. Сколько раз она и Погорельцев ему говорили! Не слушается. Участок Хмелько был не только захламлен. Ревизоры без особого труда нашли восемнадцать свежих еловых и березовых пней, для маскировки посыпанных илом и мохом.

- Если весь участок внимательно осмотреть, я думаю, до сотни таких пней наберется, - проговорил Ярослав.

- А ты думаешь, у тебя меньше? - вспылил Хмелько.

- Не думаю, а убежден, - ответил Ярослав. - Впрочем, ревизия покажет.

- Это какие ревизоры тебе попадутся, - буркнул Хмелько.

- Сам лесничий и Чур будут делать ревизию у Серегина, - сообщила Екатерина Михайловна.

Хмелько гадал: запишут в акт ревизии порубки или скроют, как делали в минувшие годы. И он сделал вид что удручен.

- От злодеи. Это ж не люди, а бандюги. И все ночью, Екатерина Михайловна, ночью воровали. Днем - нет, днем бы я увидел.

- Лесу от этого не легче, - сердито ответила помощник лесничего. - Вы отвечаете за него и днем и ночью.

Полногрудая крупная женщина в резиновых ботах и теплом платке, она шагала впереди двух мужчин недовольная и раздосадованная. Екатерина Михайловна ежегодно участвовала в ревизиях, но Хмелько ревизовала в первый раз, и недостатки превзошли все ее ожидания.

- Я слышала, что у Хмелько разворовывают лес, но не думала, что дошло до таких размеров. Этак мы лет за десять весь лес изведем. Нет, с либерализмом пора нам кончать, пора, товарищи, пора. Пока нас всех не прогнали.

Она обмеряла пни каждого срубленного дерева и записывала в тетрадь. Слово "прогнали" неприятно кольнуло Хмелько. "Прогонят, как пить дать прогонят, если все запишет в акт ревизии. И не подступишься к ней никак - больно строга".

Домой уже ехали, а Екатерина Михайловна все никак не могла успокоиться, роняла, как дерево листья, сухие недовольные слова:

- Не ожидала я от вас, Филипп Зосимович, такой службы…

- Как могу, так и служу, - огрызался Хмелько. - А другие лучше, что ль?

- Хуже быть не может. Хуже некуда. В таком случае надо прямо и говорить: не могу, увольняйте.

- И увольняйте, - сорвалось горячее слово у Хмелько. - Я где хоть зароблю… В том же колхозе. По двести пятьдесят люди зарабатывают у Кузьмы.

- Да, только там вы не сможете двух коров держать, - сказал Ярослав. - И бесплатное обмундирование не будете получать.

Филиппа Хмелько высадили возле его дома и поехали в лесничество. Екатерина Михайловна спросила:

- Что покажем в акте?

Вопрос ее удивил и даже обескуражил Ярослава.

- Что есть на самом деле, то и покажем.

- После такого акта Хмелько нужно увольнять.

- Это надо было сделать лет пять или десять тому назад, - сказал Ярослав.

Екатерина Михайловна ответила не сразу. Щуря от встречного ветра серые суровые глаза, проговорила, как бы рассуждая сама с собой:

- Оно конечно, какой Хмелько лесник. В лучшем случае - сторож. Плохой, нерадивый охранник. Образование у него четыре класса. У Чура - шесть. Что они знают о лесе? Ровным счетом ничего. Березу от осины отличат. А вот на какой почве лучше сажать сосну и на какой ель, это уже для них высшая математика. Или как бороться с вредителями леса, если и знают, так понаслышке. Книг не читают. Другое дело - Рожнов. Он лесник по призванию. Для него лес - это его жизнь, частица его самого. Или вот вы - всего год работаете лесником. Никаких специальных школ не кончали…

- И это плохо, - перебил ее Ярослав. - Плохо, что у нас нет ни школ, ни даже курсов по подготовке лесников.

- Согласна: плохо, конечно. Но я хочу сказать, что кроме образования требуется еще и призвание. А вообще-то, надо бы нам лучше организовать производственную учебу с лесниками. Все планируем, да времени не хватает.

Она слезла с дрожек, зябко поежилась, взглянув на стаи белых льдин в синем океане неба, сказала:

- Неужто похолодало всерьез? Бабьего лета в этом году так и не было, а уже сентябрь на исходе.

В акте ревизии по участку Хмелько они ничего не утаили, и сам Филипп Зосимович без слов поставил свою подпись под актом. Но хитрец решил не сдаваться. Через день была ревизия у Чура, которого ревизовали техник - молодой парень, работающий в лесничестве всего три месяца, и Хмелько. Тут уж Филипп Зосимович продемонстрировал свое прилежание, изо всех сил старался как можно больше выявить на участке Чура непорядков и главным образом порубок. А они были, хотя и гораздо меньше, чем в прежние годы. В этом году Тимофей Чур работал на совесть, во всяком случае - старался. И тем не менее ревизия нашла на его участке пятнадцать самовольно срубленных и не замеченных лесником деревьев. Зато лес у Чура был чище, чем у Хмелько. Тимофей разрешал местным жителям вывозить на дрова бурелом, валежник и сухостой. Из-за сухостоя между ним и Хмелько и разгорелся ожесточенный спор. Филипп требовал записать в акт пять стволов елей, срубленных в этом году.

- Так то ж сушняк, - кричал Чур. - Или ты сухого от сырого отличить не можешь? Гляди: сучья - сушняк.

- А ты на меня не ори, - рассердился Хмелько и начальнически нахмурился. - Не оскорбляй, потому как я при исполнении.

- Чихал я на твое исполнение. Любой пионер скажет, что спилен сухостой, а ты, елки-палки…

- И я говорю, что сухостой, - поучающе отвечает Хмелько. - А почему без разрешения? Где клеймо? Нет клейма. Может, ты продал - почем я знаю.

Когда техник попытался его урезонить, Хмелько и на него набросился:

- Вы его не покрывайте. Не надо нам сынков и пасынков. Мы все равны. Мне восемнадцать пней записали. Там тоже сухостой был. Я за справедливость. У меня Серегин каждое деревце засчитал. А ты его будешь ревизовать - не давай спуску. Отвечать - так всем вместе. Штрафовать будут - пусть всех, сымать - тоже всех.

Тут только Чур понял коварный ход Хмелько - всем отвечать, у всех, мол, плохо.

Погорельцев остался недоволен двумя первыми актами ревизии и высказал это Екатерине Михайловне:

- Вы представляете, как мы будем выглядеть перед лесхозом?

- Но ведь это объективные показатели, Валентин Георгиевич. Положение действительно неприглядное. Хмелько в лесу не бывает.

- Вы не то говорите, не то. Как вы не понимаете, что такие акты - скандал на весь район, на всю область? Да после этого нам с вами здесь нечего делать.

- Почему же? Как раз есть. Надо выправлять положение.

- Как выправлять? Что вы предлагаете, Екатерина Михайловна?

- Надо освобождаться от негодных лесников и заменять их молодыми толковыми ребятами, которые любят лес, желают работать в нашей системе. Таких, как Серегин.

Погорельцев поморщился, подумал: "Одного Ярослава нам хватит за глаза, сыты по горло", - но ничего не сказал. На другой день он вместе с Чуром должен был произвести ревизию на участке Ярослава, и ему не терпелось развеять миф о Серегине, созданный то ли Кузьмой Никитичем, то ли Виноградовым, то ли самим Серегиным при помощи картинок и статьи в газете.

Прохладным ветреным днем Погорельцев, Чур и Серегин ходили по суборью, дубровам и рощам бывшего рожновского участка. Участок был сложный, иссеченный проселочными дорогами, оврагами, полянами и полями, разрезанный магистральным шоссе и линией высоковольтной передачи. Уже с первых минут встречи с ревизорами Ярослав понял, что лесничий настроен недоброжелательно. Зато Чур вел себя с беспечным благодушием и открыто возражал Погорельцеву, когда тот явно придирался.

- Вот этот дубок надо убрать: он мешает сосне. Не дает ей ходу, - сказал Погорельцев, упершись рукой в двадцатилетний дубок, росший рядом с сосной. Дубки здесь были разбросаны довольно часто, их, пожалуй, было не меньше, чем сосен.

- Странное соседство, не правда ли? - проговорил Ярослав. - Дуб любит богатую почву, сосна - бедную. А вот же, уживаются.

- Тут нужно будет в будущем году, а лучше всего зимой, произвести рубку ухода, - распорядился Погорельцев.

- Дубки вырубать? - удивился Серегин.

- И дубки, - подтвердил категорично Погорельцев. - Какой от них толк? Фитонциды? К вашему сведению, хвойные леса в два раза больше выделяют фитонцидов, чем лиственные.

Теперь улыбнулся Ярослав: лесничий демонстрировал свои познания. И не только озорства ради Серегин парировал:

- А вот Петр Первый совсем по-другому к дубу относился. Он посылал своих людей, Нестерова и Кудрявцева, осмотреть дубовые леса по реке Волге и Оке и указом повелевал оные хранить. А в окрестностях Петербурга приказал высеять дубовые желуди и запретил даже помещикам на их собственных землях рубить дубовый лес без позволения смотрителя Адмиралтейской коллегии.

- Вы не прячьтесь за спину царя, - сказал Погорельцев.

Остановились у сломанных снегом гибких сосенок. Уже клейменные, они стояли без мохнатых шапок, с торчащими острыми обломками среди своих здоровых, не пострадавших сестер, жалкие и обреченные, ожидая, когда придут лесорубы и спилят их, скорей всего на дрова. Погорельцев тщательно проверил, на всех ли стоит клеймо, потом спросил начальнически-строго:

- А где от них макушки?

- Сжег. Снес в одну кучу и сжег, - ответил Ярослав.

- Но там были и такие, которые можно было пустить на дрова, - сказал Погорельцев.

- Были.

- Они где?

- На дрова пошли.

- Кому отдал? - Это уже похоже было на допрос. Ярослав криво усмехнулся. Улыбнулся и Чур.

- Афанасию Васильевичу Рожнову. - И затем язвительно прибавил: - Деньги он еще не внес. Я напомню ему.

"Что это я, в самом деле? Как глупо", - подумал Погорельцев и не покраснел, а побледнел от неловкости, но неприязнь к Ярославу не проходила. И тогда Погорельцев прибег к своему давнишнему приему, который он уже много лет подряд применял во время ежегодных осенних ревизий, - стал экзаменовать Ярослава:

- Скажите, почему здесь, в рамени, почва сухая, а в бору, где мы только что были, более влажная?

Вопрос элементарный. И Ярослав ответил спокойно и серьезно:

- Ель задерживает на кронах около сорока процентов осадков, в то время как сосна - всего двадцать процентов.

- А какой лес больше других задерживает осадков?

- Пихтовый. Свыше восьмидесяти процентов, - не задумываясь ответил Ярослав. Вопросы лесничего его забавляли, но Погорельцев невозмутимо продолжал:

- А как по-вашему, сколько единиц молодняка бывает на площади в один гектар?

- До десяти тысяч.

- А в спелом возрасте?

- До пятисот штук.

- Верно. В двадцать раз меньше, - подтвердил Погорельцев. - Вот интересно, почему так получается?

Ярославу стала надоедать эта примитивная игра.

Где-то в вышине, над вершиной леса, и в открытом поле гулял пронизывающий восточный ветер, а здесь, в темной еловой чаще, было тихо и тепло. Пахло грибами, смолой и прелой хвоей. "Вот он, микроклимат леса", - подумал Ярослав и почему-то решил, что Погорельцев сейчас обязательно спросит его о микроклимате леса, о его значении для развития деревьев. Но Погорельцев спросил о другом:

- Это что за пень? Свежий. Точно, свежий!

- Совершенно верно, свежий. Кленовый. Дерево срублено в этом месяце. Павлом Сойкиным. Материалы переданы в суд, - четко, по-военному ответил Ярослав.

- А-а, с фотографиями, - оживился Погорельцев. - судья сказал, что улики бесспорные, доказательства веские и мы выиграем дело.

- Я уже получил повестку, - коротко сообщил Ярослав.

Потом они набрели на недавнее стойбище "туристов", повредивших сильным костром старые ели. Погорельцев, засунув руки в карманы плаща, толкал ногой консервные банки и концы несгоревших поленьев, осматривал рыжие обгоревшие сучья елей, качал головой. Ярослав пояснил:

- Я вам уже докладывал: в мое отсутствие… Когда я находился в командировке.

- И при тебе могли. Сколько хочешь, - мотнул головой Чур.

- Как сказать, - возразил Ярослав. - Во всяком случае, безнаказанно не прошло б им.

После ревизии участка Серегина Погорельцев испытывал острую досаду. И оттого, что слишком явно придирался к человеку, который исправно несет свою службу. И оттого, что у Ярослава оказался образцовый порядок. И еще оттого, что в конце осмотра не похвалил лесника, а промолчал. Досадовал на Ярослава, на Чура, на Екатерину Михайловну и на себя.

Глава вторая

Холодный восточный циклон буйствовал недолго, но дело свое сделал: за какую-то неделю позолотил и обагрил леса, надел на них новый наряд. В конце сентября с юга пришло тепло: установилась тихая, солнечная, нежаркая погода. Екатерина Михайловна говорила, что природа послала людям, хоть и с большим запозданием, бабье лето. Афанасий Васильевич целыми днями сидел на скамеечке возле дома, грел обутые в валенки ревматические ноги и, глядя на сверкающий бронзой наряд леса, следил за неторопливым и грустным хороводом дум, воскрешавших в памяти картины прожитого и пережитого. И удивительно: прошлое вовсе не казалось ему мрачным и безрадостным. Роясь в памяти, в далеком и близком былом, он находил столько отрадного, завидно доброго, что казалось, жизнь его, прожитая не напрасно, состояла из одних удач. Лихо не помнилось, время стерло и вытравило его из памяти. Вся его жизнь, в сущности, была связана с лесом, которому он отдал себя безраздельно. И теперь, глядя на березы и клены, пригретые ласковым тихим солнцем, на червонную звень успокоившихся осин, на потемневшие мрачные и нелюдимые шатры елей - деревья были его ровесниками, - он вспомнил, как в детстве, в далеком розовом детстве, ходил сюда с мальчишками по ягоды. Здесь, где теперь плавились золотом березы и полыхали осины тогда была большая поляна, покрытая еловыми пнями, между которыми дружно поднималась молодая поросль берез.

Лель лежал у ног и, пригретый солнцем, чутко дремал. "А ведь небось чувствует нашу скорую разлуку", - думал старик о собаке, и та, словно в ответ на его мысли, приоткрыла и устремила на хозяина встревоженные и, кажется, печальные глаза. Высоко в небе проплыли клином журавли. На юг. "И мне пора лететь на юг, к сыну, к внучатам. Нечего откладывать. Пока тепло, надо сыматься вслед за журавлями. Журавли… А почему не курлычут?"

Он напряг слух и замер, улавливая невнятный, скорее угадываемый, чем слышимый, крик журавлей. "Опять нелады у меня со слухом, надо лечиться. Сегодня же, не откладывая. А то там, в городе, доктора разве вылечат? Пропишут аппарат - и таскай его на себе, а провод в ухе. Куда это годится? Нет, этот недуг я сам вылечу"

Лет десять тому назад у Афанасия Васильевича случилась такая же история: плохо стал слышать. Вылечили его пчелы: ужалили несколько раз, и слух восстановился. А посоветовал ему знакомый. Он считал, что пчелиный яд помогает от всех недугов.

Лель тревожно повел ушами, потом сразу подхватился, как спугнутый тетерев, с лаем метнулся к забору. От опушки шла пожилая женщина-грибник: в одной руке корзина, в другой посошок. Шла мимо рожновского дома, остановилась у калитки, крикнула через забор:

- Доброго здоровья, Васильевич. Ай не признал?

Старик вышел за калитку:

- Здравствуй, Марфа. Как не узнать тебя. Ты все молодеешь. А грибов-то сколько! Смотри-ка, нонче грибное лето выдалось. - Кивнул на скамеечку возле калитки: - Сядь, отдохни. Расскажи, как живешь.

Марфа поставила возле забора корзину, присела на скамейку рядом с Афанасием Васильевичем, оперлась на посошок. Когда-то они были. соседи, и в молодости Рожнов ухаживал за старшей Марфиной сестрой - Александрой. Ухаживать ухаживал, да женился на другой, из соседней деревни. А ежели откровенно говорить, так младшая - вот эта самая Марфа - тогда ему больше нравилась. Только больно молода была. Совсем девчонка. А теперь вот и она старуха. Так-то расправляется жизнь с человеком.

- Как живу, спрашиваешь? - сказала Марфа в пространство и выпрямилась. - По-всякому живу. Только похвалиться особенно нечем…

- Живешь-то одна или с сынами?

- То-то и оно: в своем доме живу. С младшим сыном. Растила его. Ничего, хороший хлопец был. И в армии служил справно, награды получал. Почет ему был. Ну, вернулся домой, женился. Не наша, не словенская. Из города привез. И где только такую откопал! Окрутила, охмурила хлопца. Сестрой милосердной работает в сельской больнице. А мне от ее милосердия хоть на целину убегай, житья никакого нет. Когда ухаживал, уж какой голубкой прикидывалась, а поженились - и все вверх дном опрокинулось. Коготки свои выпустила, и слова ей не скажи. Все фырчит и никакого уважения. Уж ладно бы ко мне, я свекровь. Так и к мужу без уважения, кричит на него, как на батрака. А он что, он, как телок, глаза отведет да помалкивает. Раньше, в старину, ты ж сам знаешь, жен били. И потому послушание было и порядок в дому. Разве не так?

- Не знаю. Лично мне не приходилось. Пальцем не тронул покойницу, царство ей небесное.

- Ты не бил, а другие били. Хоть моего возьми: придет домой пьяный - бьет. Трезвый - тоже бьет. А теперь попробуй тронь ее - тут и сельсовет, и милиция, и суд. Набаловали, вот они и бегают от дома. А куда бегают, известно: за чужими штанами.

- Что-то не так, Марфа, не дело ты говоришь, - возразил старик. - Как раньше жили - не вспоминай и не жалей. Плохо жили мужики. Это тебе каждый скажет.

- Оно конечно, теперь лучше, что говорить. Я только про невестку баю, - согласилась Марфа.

- А невестки - они тоже люди, и всякие среди них есть. Раньше тоже иные за чужими штанами бегали. Это жизнь, и никуда от нее не денешься. Главное, чтоб согласие было промеж всех. Тогда, само собой, придет и мир, и порядок. А без согласия что ж получается: невестка слово скажет, а свекровь - два. Да небось поучать норовишь: это не так, то не этак. А она ведь тоже человек, свой ум имеет, и, может, не твоему ровня, потому как мы с тобой необразованные…

- Ну и что, что необразованные, - бойко возразила Марфа, и лицо ее стало суровым. - Выходит, что мы, старые, без понятиев. Ты к тому баишь, что ли?

- Понятия разные: у нас свои, а у них свои. И каждый живет по своему разумению.

- А на что мне ее разумение? У меня своего хватает. Только я ж ему мать, сыну-то своему, чай, родная мать. И меня он уважать должон, а не волком глядеть. Я ж с ним и совсем не ссорилась. И про нее, про невестку, тоже ничего такого не сказала. Разве что потаскухой назвала. Ну так и что с того, - я ж не чужой ей человек.

Афанасий Васильевич заливисто расхохотался, приговаривая:

- Вот так Марфа, ну и баба: ничего обидного невестке не сказала - только этой самой… обозвала…

Марфа поняла, что поддержки ей тут не найти, обиделась. Помолчала, насупившись. Спросила приличия ради:

- Ну, а ты как живешь? Говорят, квартирант у тебя?

- Хозяин. Наследник мой.

- Это как же так? Я что-то не пойму.

- А так и понимай. Я свое отслужил. Ноги мои отказывают. Государство пенсию положило. Вот на днях собираюсь к сыну, к Степану. И наверное, уже насовсем. Тоже с невесткой придется сосуществовать. Да я человек смирный, в их дела не вмешиваюсь. И не перечу. Велит перед сном ноги мыть - мою. Хоть они и чистые. Потому как в чужой монастырь со своей молитвой не ходят.

- А дом, значит, ему?

- Значит, ему… - Он понимал ход мыслей Марфы и сердился.

- И за сколько же? - спросила она после натянутой паузы.

- Что за сколько?

- Дом-то?

Афанасий Васильевич хотел было ответить так, как есть на самом деле, мол, ни за сколько, даром оставляю. Но решил поддразнить соседку:

- За десять тысяч.

- Десять тысяч! - изумленно протянула Марфа. - Да откуда ж у него такие деньги?

- Отец дал. Он у него большой начальник. Лопатой деньгу загребает.

- Да ты шутишь небось. Дом-то и половины не стоит

- Это как на него смотреть. Другой бы его, может, и даром не взял. А наследнику моему он позарез нужен,

- И куда ж ты столько денег будешь девать? - всерьез поинтересовалась Марфа.

- Половину невестке отдам, чтоб, значит, задобрить ее, а другую половину подарю наследнику моему, чтоб, значит, лес хорошо берег.

- А-а-а, - сообразила Марфа, - выходит, за пять тысяч. И то скажу тебе - добрая цена.

Так и понесла она на село весть о том, что Рожнов-то дом свой продал за пять тысяч! Старый дом, а такие деньги получил. Вот повезло человеку. Пять тысяч! Насчет невестки он, пожалуй, пошутил. А может, и правда - отдаст. Жить-то у них будет, на всем готовом. Вот и плати. А то как же? Бесплатно ты никому не нужен.

А старик перешел на скамеечку к дому, что под сиренью, сидел и посмеивался, представляя, как Марфа рассказывает бабам новость. Пусть посудачат.

Вскоре возвратился из города и Ярослав. Судили Пашку Сойкина.

- Ну и чем кончилось? - был первый вопрос старика.

- Присудили шестьдесят восемь рублей. В общем, Пташке на сей раз не удалось ускользнуть.

Старик задумался.

- Может, присмиреет. И другим наука… Обедать будешь?

- Нет. В городе перекусил.

Ярослав пошел в сад, сорвал антоновское яблоко. Аппетитно хрустел им, сочным и ароматным.

Короткий день тихо догорал. С востока медленно поднималась огромная, во весь горизонт синяя туча. Дошла верхним краем почти до зенита и остановилась, словно дальше ей что-то преградило дорогу. Две старые лиственницы у родника, прозрачно-желтые, шелковистые, красиво рисовались на фоне угрюмой синевы тучи. Глядя на них, Ярослав представил себе, как красива сейчас березовая роща, что возле Белого пруда. Больше всех времен года он любил осень с ее яркой пестротой красок. Ему захотелось написать освещенную предвечерним солнцем багряно-золотистую рощу на фоне зловещей синей тучи, охватившей полнеба. Он взял этюдник и, сказав Афанасию Васильевичу, что идет писать к Белому пруду, направился к калитке. Лель - за ним, торопливо обогнал Ярослава и остановился у самой калитки, преградив ему путь. Лель любил гулять с Ярославом по лесу и прежде, когда Ярослав собирался уходить, вот так же, опережая его, подходил к калитке и терпеливо ждал: возьмет или не возьмет. Ярослав, когда брал с собой собаку, говорил всегда одну и ту же фразу: "Пойдем, Лель". И пес дрожал от нетерпения и радости. Когда же Ярослав говорил: "Нет, нет, ты будешь дома", - Лель с поникшей головой отходил от калитки. На этот раз Ярослав сказал:

- Нет, нет, Лель, оставайся дома.

Но пес не опустил голову и не отошел от калитки. Он продолжал сидеть на месте, преграждая путь, просяще скулил и смотрел на Ярослава с такой мольбой, что даже Афанасий Васильевич сказал:

- Ну возьми его, снизойди. Вишь, как любит тебя.

- Не могу: он будет мне мешать, - ответил Ярослав. - А потом, отменять решение - значит портить собаку. Сказал "нет", значит нельзя. Ну, пусти меня, Лель, уйди.

Лель нехотя уступил дорогу, вздохнул как-то совсем не по-собачьи, лег на крыльце и украдкой, приоткрывая один глаз, посматривал вслед Ярославу.

Когда Ярослав поднялся на косогор, перед ним открылась совершенно сказочная картина. Березовая роща контрастно сияла на фоне тучи, по которой белым дымом плыли низкие облака, отчего небо приобретало зловещий, тревожный вид. Но не это было главным и неожиданным: через весь небосвод по синему простору тучи взметнулась необыкновенно яркая, переливчатая радуга, как царственная корона, торжественно-величавый убор владычицы-природы. Четкие концы радуги упирались в огненные вершины берез и осин. Все притихло, замерло… Мир казался огромным, беспредельным. Впервые в жизни своей видел Ярослав такую гигантскую, поистине космических масштабов и такую необыкновенно красочную радугу. Ее тревожные краски, казалось, исторгали музыку органа; и золото берез тоже излучало музыку, и мелодии, мужественные, сильные и вечные, звучали в душе очарованного художника той музыкой, которая в нас самих, которую слушают не уши, а глаза, сердце, душа, каждая клеточка нашего тела. Он стоял, осененный и растерянный, смотрел на восток и старался запомнить, зарубить себе в памяти, чтоб не сейчас, не здесь, а потом воспроизвести на холсте величавое видение. Сейчас наслаждался, насыщая душу, сердце, память, глаза. Ему верилось и не верилось, что все видимое им сейчас - реальность, явь.

Серебристое облачко надвигалось на солнце, радуга медленно затухала, краски ее меркли; они блекли с обоих концов, упиравшихся в лес, дуга становилась с каждой секундой короче и наконец растаяла совсем. Как заколдованный стоял Ярослав еще несколько минут, потом оглянулся: это тучи скрыли солнце и похитили радугу; только золото берез все еще звенело.

Вдруг Ярослав увидел за Белым прудом, на противоположной его стороне, дым от костра. Перебросив этюдник через плечо, он пошел на костер.

Да, на берегу Белого пруда разбила свой бивуак группа молодых людей. Они поставили брезентовую палатку, срубили у пруда молодой красавец кедр, из душистых ароматных ветвей его настелили в палатке постель. Они уже успели поужинать. Хрипел транзистор, подвешенный на березовом суку, - его никто не слушал. На самом берегу пруда, на срубленном и общипанном стволе кедра, сидела пара. Чернобородый парень в черном свитере лениво бренчал на гитаре, ему подпевала хриплым голосом большеглазая девица. У входа в палатку валялась обувь, видно, там был кто-то еще. Тлел костер. В сторонке была заготовлена большая куча сухого хвороста: должно быть, для ночного костра.

Ярослав уже пожалел, что не взял с собой Леля. Он даже хотел, прежде чем разговаривать с ними, сходить за собакой. Он подошел к тем, что сидели на берегу. Гитара умолкла. Две пары пьяных глаз уставились на Ярослава.

- Вы срубили кедр? - с трудом сдерживая гнев, спросил Ярослав, глядя на бородатого.

Тот резко ударил по струнам гитары, презрительно оттопырив алую губу, осмотрел Ярослава снизу вверх. Прогнусавил:

- О ком вы, гражданин, толкуете?

- Не о ком, а о чем. О срубленном кедре я вас спрашиваю.

- О кедре? Ася, ты не знаешь, что такое кедр? -дурашливо кривлялся бородач, скаля крепкие ровные зубы.

- Кедр - это дерево, на котором вы сидите.

- Ася, оказывается, эта ароматная дубина называется кедром. А мы и не знали. Почему ж, в таком случае на нем не было орешков? Или были? Ника! - прокричал он в сторону палатки. - Глянь-ка! На кедровых ореха лежите.

- У вас совесть есть? - голос Ярослава дрогнул. Он понимал, что разговаривать здесь с ними не имеет смысла. И все же не мог вот так молча повернуться и уйти.

- Совесть? - Бородач лениво поднялся, кривляясь, засунул обе руки в карманы штанов, будто что-то искал там, и снова крикнул уже куда-то в пространство: - Ленька! Ты не брал мою совесть? Вот гражданин художник требует нашу совесть.

- Я лесник. И вы на моем участке совершили преступление: срубили кедр. Понимаете, кедр загубили, - проговорил Ярослав.

- Ника, Лень! Вы слышите? - снова дурашливо заорал бородатый. - Местное начальство объявляет нас преступниками, врагами природы.

Подошел вразвалку вышедший из кустов длиннорукий блондин, блеклоглазый, с редкими зубами, мутно посмотрел на Ярослава, процедил:

- Искупаться в этой луже желаешь? - кивнул на пруд, к которому стоял спиной, и уперся в лицо Ярослава тупым бычьим взглядом. Ярослав принял вызов, выдержал его взгляд. Проглотив сухой комок, подступивший к горлу, он хотел быстро повернуться и уйти, но представил себе их издевательское улюлюканье вслед, ответил:

- Не пугай. Не таких видел.

Он стоял между двумя бездельниками, у которых чесались руки. Им нужен был хотя бы маленький предлог, чтобы пустить, в ход кулаки. Леня - так звали блеклоглазого - бесцеремонно и неторопливо взялся за ремень этюдника, висящего через левое плечо, и попытался сорвать его силой. Он не ожидал сопротивления. Ярослав, не говоря ни слова, ударом в челюсть опрокинул его в пруд. Они, наверно, не ожидали такой быстрой реакции тихого на вид лесника: бородач сначала отшатнулся, но, когда его приятель уже барахтался в воде, с возгласом: "Ника! Наших бьют!" - он бросился на Ярослава, как баран, выставив вперед черную волосатую голову и рассчитывая на помощь приятеля в палатке. Но тот не спешил. Ярослав хотел таким же манером опрокинуть бородатого и бежать домой, потому что силы были неравны. Но бородатый нагнул голову, и кулак Ярослава угодил ему в нос. Тот отшатнулся, но не упал, а только схватился рукой за лицо и вдруг ужаснулся, увидев на руке свою кровь. Крови было много, густой и липкой. Она текла по усам и бороде, капала на свитер, и ему показалось, что он вообще истекает кровью. Тогда он в ужасе взревел, раненым зверем метнулся к палатке, схватил ружье и с расстояния полсотни метров выстрелил в быстро уходящего Ярослава. Ружье было заряжено мелкой дробью, и Ярослав упал между кедром и березой.

Глава третья

Цымбалов заканчивал последнюю главу романа о Сергии Радонежском. Работа шла медленно - две, а то и одна страничка в день. Он сам поражался: впервые за творческую жизнь он охладел к почти готовому своему произведению. И совсем не усталость была тому причиной, а поездка на родину, встреча и долгий разговор с Петром Терещенко. Он садился за письменный стол, и вместо скита под Радонежем, князей и бояр ему виделись двадцатые годы, огонь гражданской войны, комиссары в кожанках, партийные съезды, неутомимый Ильич. Виделись ему и враги Советской власти, люто ненавидящие трудовой народ, идеи коммунизма, и неоднократно прошедшие через литературу, театр, кино белогвардейцы, интервенты, кулаки, с их мятежами, заговорами, восстаниями, виселицами. "Конечно, Терещенков прав - тут, в этом океане страстей, в горниле битв, решавших судьбы народов, можно найти много трагедийных, драматических ситуаций, сильные и сложные характеры, яркие образы. Какая тема - и не одна - для исторического романа!"

Дочь пришла из института раньше обычного, в два часа. Надежда Антоновна обрадовалась: не придется второй раз обед разогревать. В руках Катя держала письмо, только что извлеченное из почтового ящика.

- Отцу? - спросила Надежда Антоновна. К читательским письмам здесь привыкли: они шли почти ежедневно. Катя кивнула и прокричала:

- Тебе, папа.

Почерк был Цымбалову незнаком, но обратный адрес на конверте и фамилия "Рожнов А. В." насторожили, и настороженность эта быстро превратилась в волнение, тревогу, предчувствие беды. Он взял письмо и пошел в кабинет, удивляясь своему волнению. Руки его дрожали.

Да, слепое предчувствие не обмануло.

Старый лесник сообщал о тяжелом ранении Ярослава. Цымбалов читал письмо стоя. Неровные строки расплывались, точно в тумане, и входили в сознание лишь отдельными фразами: "Стреляли, изверги… Они молодой кедр загубили…" Предполагают, что это "приезжие, те, что иконы в селе скупали".

Цымбалов сел в кресло и снова перечитал письмо. Перед глазами стояли слова: "…изверги… иконы в селе скупали…"

Вошла дочь, позвала обедать. Он смотрел на нее рассеянным, отрешенным взглядом, держа в руке письмо. Казалось, он не понимает, чего от него хотят. Катя обратила внимание на его странный взгляд, спросила:

- Интересное письмо?

Он позволял дочери и жене просматривать письма читателей, адресованные ему.

- Страшное, Катюша… В человека стреляли, в лесника. Понимаешь, Катюша?

Он встал, отдал дочери письмо и пошел в кухню: там они обедали.

Ел без аппетита. Надежда Антоновна охала, возмущалась:

- Да что ж это за люди - убить человека ни за что ни про что.

- А их найдут? - спрашивала Катя.

- Непременно. Должны найти, - уверенно отвечал Николай Мартынович. - Борис Васильевич говорит, что нераскрытых преступлений сейчас бывает ничтожно мало. Рано или поздно - уголовный розыск находит преступника.

Борис Васильевич Николаев - генерал милиции, давнишний товарищ и поклонник таланта Цымбалова, работал в Министерстве внутренних дел.

Цымбалов съел полтарелки грибного супа, запил кружкой ядреного хлебного кваса, который постоянно делала Надежда Антоновна. От второго блюда отказался, но из-за стола не выходил, пока не закончат обед жена и дочь. Мысли его витали по лесным полянам где-то там, откуда только что пришла печальная весть.

Думы о трагедии у Белого пруда наседали, окружая его плотным кольцом, надсадные, как бессонница, от них нельзя было отмахнуться, и Цымбалов питал единственную надежду - избавиться бегством, которое позволит ему отвлечь себя, чем-нибудь иным занять мозг. Он стоял у окна спиной к дочери, окно выходило в тихий переулок, в котором помещалась старинная, недавно реставрированная как архитектурный памятник церквушка. Цымбалов любовался изяществом строгих линий и пытался представить себе зодчего и мастеров-каменщиков того далекого времени. Серебристая луковица купола, увенчанная крестом, купалась в небесной синеве, сверкая на солнце. Купола напомнили ему другие церквушки, тоже недавно реставрированные, - у гостиницы "Россия". Тогда он неожиданно предложил дочери, не оборачиваясь от окна:

- Катя, сегодня суббота, верно? У тебя какие планы на ближайшие два-три часа?

- А что, папа? Ты собираешься что-нибудь предложить?..

- Погода сегодня дивная. Напоминает бабье лето.

- Да, на улице хорошо: скорей золотая осень, чем бабье лето. Ну и что?

Цымбалов повернулся лицом к дочери, посмотрел на нее ласково и тепло, ответил:

- Было бы неплохо, если б ты села за баранку и показала отцу своему Москву. Я давно об этом мечтаю.

- И маму возьмем?

- На этот раз нет: хочу побыть один. Совершенно один. Ты не в счет, ты извозчик.

Через полчаса они уже были возле гостиницы "Россия". Цымбалов попросил дочь ожидать его у подъезда гостиницы, а сам пошел пешочком вокруг огромнейшего здания, легкого и светлого, несмотря на многоэтажность.

Стоял один из тех последних дней осени, когда небо, сквозное и прозрачное, излучает на землю легкость и покой, когда лучи солнца не столько греют, сколько ласкают, когда воздух неподвижен и чист и в нем бродят особые, присущие только осени запахи увядания; когда деревья, исключая разве зеленые еще тополя, принарядясь в яркий багрянец, затаились в торжественном ожидании, чтобы в последний раз блеснуть перед тем, как золотая вьюга разметет их праздничный убор.

Хороша Москва в такие дни, великолепна. Цымбалов любил столицу именно в пору золотой осени. Стоя у гранитного парапета набережной Москвы-реки, он любовался величавостью Кремля и звонкой строгостью и радушием гостиницы "Россия", так легко и быстро вписавшейся в общий ансамбль центра столицы. Охватившие ее полукольцом древние церквушки, подновленные, чистенькие, сверкая золотом маковок, казались Цымбалову то сторожевыми заставами, напоминающими башни Кремля, то гостями из древней Руси, пришедшими навестить своих далеких потомков. Как хорошо, что их не сломали, сохранили как реликвии прошлого. Само название гостиницы - "Россия" - требовало свидетелей минувших времен. Здесь, как нигде более, царствовала гармония единства старины и современности, преемственность традиций. И золотистые березки на изумрудной мураве косогора между церквушкой и парадным входом в гостиницу таили в себе глубокий смысл как символ России

Старое, захламленное Зарядье превратилось в прекрасный уголок Москвы - всегда многолюдный и светлый, и центр столицы с Кремлем и Красной площадью приобрел своеобразную архитектурную завершенность. Цымбалов вспомнил: сколько было споров по поводу застройки Зарядья - высказывались всевозможные опасения, что новое здание гостиницы нарушит кремлевский ансамбль, испортит вид. К счастью, этого не случилось: у зодчих "России" хватило такта, вкуса и умения, чего Цымбалов не мог сказать о тех, кто соорудил стеклянную коробку по другую сторону Кремля, - гостиницу "Интурист".

Ненадолго отошедшие думы о Ярославе Серегине снова возвращались, неожиданно врываясь в плавный поток спокойно-созерцательных размышлений. "А ведь он пограничник - смелый, мужественный юноша. Кто же все-таки поднял на него руку? Как это все произошло?" Теперь ему вспомнились строки письма Рожнова, на которые час тому назад не обратил внимания: "А по ночам стало болеть сердце. Боюсь один оставаться дома. Умрешь - и никто знать не будет". А ведь прежде старик никогда не жаловался на сердце: ноги его беспокоили, а сердце не подводило. Значит, выстрел в Ярослава так на него подействовал.

Он повернулся лицом к реке. Вдали в зеркале воды отражалась громада высотного дома на Котельнической набережной. Между ним и гостиницей сверкало всегда нарядное старинное здание Военной академии имени Дзержинского. "Когда-нибудь, - с убежденностью подумал Николай Мартынович, - вдоль гранитной набережной из конца в конец, от Андроникова монастыря и до Донского, по обе стороны Москвы-реки вырастут величественные здания, такие, как гостиница "Россия".

Из кинотеатра "Зарядье" прямо на набережную хлынул людской поток: кончился сеанс. Николай Мартынович пошел к машине. Катя, русоволосая, большеглазая, стройная и тонкая в талии, как молодая березка, что на зеленом косогоре у подъезда гостиницы, стояла возле своей машины и смотрела на Кремль. Сказала с восторженным удивлением:

- Я раньше не видела Кремль со стороны Василия Блаженного. Красиво, папа, правда?

- Величаво, - ответил Цымбалов, садясь в машину.

Потом через центр по желанию Николая Мартыновича выехали на проспект Калинина. Легкие высокие здания, похожие на раскрытые книги, смотрели весело и празднично на поток людей, текущий двумя ручьями по широким тротуарам. Простор нового, самого молодого проспекта столицы радовал душу.

Пересекли Садовое кольцо, за ним Москву-реку. Встреченные махиной гостиницы "Украина" и бронзовой глыбой памятника Тарасу Шевченко, въехали на Кутузовский проспект, который всем своим обликом резко отличался от Калининского. "И это хорошо, - подумал Цымбалов, - каждый проспект должен иметь свой индивидуальный, ярко выраженный стиль. Только б не окрошка, не винегрет".

Миновали Бородинскую панораму и Триумфальную арку. Здесь все напоминало героическую историю русского народа, над всем проспектом, над его прочными массивными зданиями витал дух Бородина. Грустные думы о трагедии у Белого пруда оттеснялись на время, уступая место горделивому душевному настрою. Потом они появлялись снова и снова, вызывая душевную боль. Они требовали каких-то действий, вмешательства. Николай Мартынович попросил дочь остановиться возле будки телефона-автомата. Позвонил в Министерство внутренних дел и сразу услыхал знакомый голос генерала милиции Николаева.

- Борис Васильевич, ты не мог бы меня принять. Есть разговор консультативного порядка.

- Да что за вопрос, Николай Мартынович. Всегда рад тебя видеть. Ты когда хочешь?

- Сейчас. Через полчаса могу быть у тебя.

- Жду. Заказываю пропуск, - ответил Николаев.

Сел в машину возбужденный, сказал дочери:

- Теперь поехали к Центральному телеграфу, на улицу Огарева.

У подъезда МВД сказал:

- Ты поезжай. Катюша, не жди меня. Я у Бориса Васильевича могу задержаться.

Она не спросила, зачем, догадываясь, что в связи с выстрелом в лесника.

ЭПИЛОГ

"Дорогой Николай Мартынович!

Здравствуйте…

Спасибо вам за доброе, умное письмо, за слова, от которых теплеет на душе и верится в жизнь, в Человека и хочется работать и работать.

Да, Вы были совершенно правы: преступники ловко пытались замести следы. Видно, опытные, вышколенные негодяи. Правильно Вы писали: следствию пришлось здорово потрудиться, чтоб размотать этот грязный клубок.

Выездной суд шел два дня. Колхозный клуб был полон народу. Со всего района приезжали люди. У меня нет слов, чтоб передать вам всю атмосферу суда, рассказать, как реагировали люди в зале, простые советские люди, колхозники. Сколько было ненависти и презрения ко всем этим выродкам. И все-таки они воспитывались у нас, среди наших людей, не будем на это закрывать глаза и обманывать самих себя. И дело не только в том, что они совершили, даже не в тяжести и жестокости самого преступления. Уголовники в нашем обществе, к сожалению, есть и, наверное, еще долго будут. А тут же не просто уголовники, нет, Николай Мартынович, это что-то совсем другое, более страшное. Ведь у этих своя идеология, чуждая нашему строю, враждебная Советской власти душа. Вот что страшно. И они считают себя "обществом", а на нас смотрят свысока, с презрением. Откуда такие взялись? Я спрашиваю Вас, инженера человеческих душ. Не мы же, педагоги, в этом повинны, нет, не мы. Выходит, у них были другие учителя. Какие и кто? Мы здесь не знаем. А вы-то должны знать, обязаны.

Решение суда Вы, очевидно, уже знаете: преступник получил пять лет, в отношении других суд вынес частное определение.

Вы удивлены? Возмущены мягкостью приговора? Зал негодовал. Нельзя допускать, чтоб подобные изверги ходили по нашей земле. Ведь он же случайно не убил!

А защитник доказывал, что он не думал убивать, что хотел только припугнуть, что он не предполагал, что ружье заряжено.

Здоровье Ярослава налаживается медленно. Ранение тяжелое, но надеемся на его молодой организм, на его силу воли. Я бываю у него в больнице два раза в неделю.

С этой осени мы завели в школе такой порядок: приходит в первый класс новичок и вместе с родителями сажает в сельском парке пять деревцев. И в течение всех десяти лет учебы школьник должен ухаживать за своими деревьями. Представляете - через десять лет юноша оканчивает школу, а его деревья выросли, шумят, провожают его в большую жизнь. Хорошо? Одобряете? Это на радость Ярославу. И новогодние елки посадили у себя во дворе те колхозники, у кого их раньше не было. Во всех окрестных селах. У каждого дома будет под Новый год наряжена живая елочка.

Ваше письмо я читала Ярославу. Он благодарит Вас и шлет привет. Да, у нас теперь новый лесничий. Валентин Георгиевич уехал в город: преподает в лесном техникуме.

Не забывайте нас, Николай Мартынович, почаще заглядывайте на свою родину.

Желаю Вам всяческих успехов и с нетерпением жду Ваших новых книг.

Алла".

"Уважаемая Алла Петровна!

Хорошую традицию вы установили с первоклашками. Это самый верный и действенный способ - прививать с детства людям любовь к лесу, к природе. Мне думается, вашу инициативу следовало б распространить на всю страну, на все школы - и городские тоже. В каждом городе, большом и малом, есть парки. Пусть же их создают юные граждане этого города. Я точно не знаю, но, кажется, у древних греков был такой обычай: родится, ребенок - и родители обязаны посадить и вырастить определенное количество деревьев, и не всяких, а именно маслин. Если же кто уклонялся от такого порядка, то их детям городской голова отказывал в разрешении вступать в брак. Строго, даже жестоко, верно? Но в результате в стране появились рощи маслин.

Или вот еще пример: есть у меня друг - Дмитрий Попов. Как-то зашел у нас с ним разговор об охране природы, и в частности о лесе. И вот какую он мне историю рассказал. Давно это было - в начале тридцатых годов В большом селе Славянском, затерявшемся где-то среди выжженных солнцем южных степей, жили да были комсомольские вожаки Митя Попов и Миша Бубнов. Надумали ребята силами молодежи озеленить свое село. Разбились на пары, и каждая пара должна была на определенном участке улицы посадить пять тополей и пять груш. Бубнов был в паре с Поповым. И начали они с того, что вырыли ямки для саженцев, положили в них перегноя. Две ямки напротив избы вдовы Бережной. И вот вышла эта Бережная и давай ребят ругать: "Ах вы такие-разэтакие, зачем ямки выкопали, хотите, чтоб я ноги себе сломала?" Но ребята все же посадили положенные им пять груш и пять тополей. Шли годы, разлетелись славянские комсомольцы в разные края, а посаженные ими деревья росли, набирали силу. Потом война пришла, фашисты, как Вы знаете, никого и ничего не щадили. Много груш и тополей в селе Славянском было спилено на дрова. Однажды после войны генерал Михаил Бубнов предложил своему другу детства, ныне работающему в Москве, Дмитрию Попову поехать вместе в отпуск в родное село. Тот согласился. Приехали. Встретились с родными, знакомыми. На другой день Попов сказал Бубнову: "А давай, Миша, пойдем посмотрим наши тополя и груши". Пошли. И вот что увидели: из десяти ими посаженных деревьев уцелели всего лишь два тополя. И представьте себе, один возле избы Бережной. Тополь могучий, с кудрявой кроной. Под ним скамеечка в тени. День был знойный, солнце палило. Друзья присели на скамеечку и начали вспоминать былое. Скрипнула калитка, на улицу вышла дряхлая, почти столетняя старуха. Они узнали ее - хозяйку избы, ту самую, что когда-то ругала их. Вышла, поздоровалась и тоже присела на скамейку. Она, конечно, не узнала в двух солидных мужах тех юнцов, которые лет тридцать с лишним тому назад сажали на сельской улице деревья. И рассказала старая незнакомым приезжим людям историю своего тополя. И ребят, посадивших тополь, по имени назвала. Помнила. "А как же я их ругала, как ругала Мишку да Митьку. Дура я, дура была. А теперь вот часто в тенечке сижу и их добрым словом поминаю". Переглянулись друзья, заулыбались. И потом открылись ей: мол, перед вами и есть те самые Миша Бубнов да Митя Попов. Что тут было!.. Ахнула старуха, всплакнула, давай их целовать, в дом зазвала как самых дорогих гостей, петуха зарубила, зажарила. И все говорила: "Спасибо вам за тополь, за радость". Понимаете, Алла Петровна, глубину благодарности человеческой?

Насчет новогодних елок я с Вами совершенно согласен. Я об этом уже как-то говорил лесному министру. Он со мной не согласен, не могу, говорит, представить себе Новый год без елки. И тут же сообщил, что у него возле дачи срубили под Новый год прекрасную голубую ель. Возмущался, конечно, ругал браконьеров, но со мной не соглашался. Между прочим, о голубых елях. Возле нашей поликлиники растет их с десяток, голубых, молоденьких. Так вот, главный врач рассказывал мне, что он целую неделю перед Новым годом ставит возле этих елочек сторожа. Ведь это позор! Вы посчитайте, сколько миллионов елок вырубается под Новый год! Целые леса! Рубить елочки - это значит топтать красоту природы, Люди должны это понять. И я думаю, когда-нибудь поймут.

Вы, наверное, читали недавно обнародованный закон о лесе. Уверен, что этот замечательный документ окажет большую помощь нашему зеленому океану и его верным стражам и хранителям.

Народ наш сохранит и убережет красоту родной земли. В это я верю. Мудрость народная не позволит надругательства над природой, а, напротив, ум и дело человека, таких людей, как Ярослав Серегин, украсят и отблагодарят природу. Потому что, как говорил Достоевский, "красота есть нормальность, здоровье. Красота полезна потому, что она красота, потому что в человечестве - всегдашняя потребность красоты и высшего идеала ее. Если в народе сохраняется идеал красоты и потребность ее, значит, есть и потребность здоровья, нормы, а следственно тем самым гарантировано и высшее развитие этого народа".

Великолепные слова, глубокая мысль!..

Золотыми словами Достоевского я и хочу закончить свое и так уж растянутое письмо.

Желаю Вам, уважаемая Алла Петровна, всяческих благ. Будьте счастливы.

Ник. Цымбалов".

Table of Contents

Иван Михайлович Шевцов Лесные дали

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗИМА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЕСНА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЛЕТО

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОСЕНЬ

ЭПИЛОГ